Лукина Лилия

Судьбе наперекор...

Лилия Лукина

Судьбе наперекор...

С самыми искренними пожеланиями

крепкого здоровья и долгих лет жизни

посвящаю эту книгу моей дорогой

и бесконечно любимой маме.

По тихой окраинной улочке маленького южного курортного городка, утопавшей в буйстве майских садов, чьи деревья, еще сохранившие кое-где нежные бело-розовые цветы, перевешивались через невысокие заборчики так,что для прохода оставалась лишь узкая тропинка, неторопливо шел неприметный, просто одетый мужчина средних лет с потертой спортивной сумкой на плече и глубоко,с видимым удовольствием вдыхал напоенный дивным ароматом воздух. Подойдя к калитке одного из домов, он, несмотря на грозную надпись: «Осторожно! Злая собака!»,спокойно толкнул ее и вошел во двор. На дорожке прямо напротив калитки стоял огромный «кавказец», который при виде вошедшего бешено закрутил хвостом, плюхнулся от избытка чувств на спину, мотая в воздухе массивными лапами и подставляя под ласку живот, а потом вскочил,отряхнулся и со скоростью пушечного ядра бросился облизывать дорогого гостя, который, заранее предвидя такой прием, предусмотрительно прислонился спиной к калитке.

— Ну, Бублик? Как тебе тут на новом месте? — спросил мужчина, почесывая пса за ухом и даже не пытаясь увернуться от восторженно, по-щенячьи повизгивающей овчарки.

— Это кто это мне здесь собаку портит? — с шутливой угрозой в голосе спросил привлеченный шумом пожилой мужчина в старых, пузырящихся на коленях брюках, выцветшей на солнце рубашке и соломенной шляпе.

— Я, дядя Петя,— отозвался гость и, сняв с плеч собачьи лапы, подошел и обнялся с хозяином.

— Хорошо, что ты приехал, Ванюша... — начал было хозяин, но гость обиженно перебил его:

— Как же я мог не приехать, если вы позвали? — и его лицо мгновенно превратилось из радостно-добро-душного в каменно-спокойное.— У вас возникли проблемы? — осторожно спросил он,

— Потом поговорим, сынок,— отозвался хозяин, увидев шедшую от дома жену, которая, всплеснув мокрыми руками, быстренько вытерла их о фартук, обняла гостя, наклонив, как всегда, его голову и поцеловав по своему обыкновению в макушку, и вместо приветствия спросила:

— Ты ел ли чего, сынок? — ей всегда казалось, что он ходит голодным, и хотелось накормить его домашненьким до отвала.

— Ты, Настена, думай, что говоришь! — возмутился хозяин.— Где он тебе поесть-то мог? В самолете, что ль? Иль в автобусе?

Несмотря на крупные габариты, Настасья крутанулась на месте так, что только юбки взлетели, и бросилась в дом готовить на скорую руку чего-нибудь перекусить, а мужчины пошли в сад и устроились за простым дощатым столом под яблоней.

— Так что случилось-то, дядя Петя? — осторожно

спросил Иван.

— Дурость случилась, Ванюша! — сердито бросил хозяин.— Моя дурость. Тут ко мне Гиена приезжал...

Услышав презрительную кличку, которой дядя Петя когда-то наградил Аркадия Анатольевича Коновалова, своего советника, теперь уже, конечно, бывшего, Иван брезгливо поморщился, и хозяин согласно кивнул головой.

— Да знаю я, что он гнида последняя и предатель по самой сущности своей, но гнида он очень умная и очень осторожная и служил мне верой-правдой, ходил по одной половице и в сторону даже смотреть боялся, потому как я все его грехи наперечет знаю и, выдай я его на расправу, помер бы он смертью долгой, позорной и мучительной. Так что, пока я жив, он эту плеть, над его головой занесенную, каждую минуту чует и против меня ни в жизнь ни слова не вякнет. А приезжал он ко мне за помощью, а точнее, за тобой. Дело ему одно провернуть надо, й клиент совершенно сумасшедшие деньги за него заплатить готов — видно, приспичило мужику. А дело-то такое, что только тебе под силу,— убрать надо директора Баратовского судоремонтного завода, его сына и зятя. Да не просто убрать, а еще и с выкрутасами. Вот он мне прямо сходу в ноги и повалился. Представляешь? Прямо на дорожке. Рухнул на колени, ноги мои обнял и Христа ради заклинал, чтобы я с тобой переговорил. Я от такого аж опешил. Ну и пообещал поговорить. Сдуру! — и дядя Петя зло сплюнул.— А я, сам знаешь, свое слово всегда держу. Даже такой гниде даденное. Вот и пришлось тебя вызывать.

— А документы он привез? — немного подумав, спросил Иван, в чьем голосе послышалось явственное облегчение от того, что этим дорогим для него людям ничего не грозит.

— А как же! Он же знает, что я без этого тебя беспокоить не буду. И документы привез, и проблему обрисовал. Ну, я все это, естественно, перепроверил, и точно — мразь на мрази и мразью погоняет... Все трое... Даже читать о них противно было.

— Ну уж коль я приехал, то покажите-ка мне документы, дядя Петя,— попросил Иван.— Может, я за это дело и возьмусь.

— Да зачем тебе это, сынок? — удивился тот.— Денег-то тебе с мальчишками до конца жизни хватит. Тем более что они у тебя уже все образование получили, на своих ногах стоят, сами зарабатывают. Биографии у всех вас чистые, под своими настоящими именами никто нигде не засветился. Тебя самого в лицо сейчас только Стас да мы с Настасьей знаем. Остальные-то ребятишки полегли, царствие им небесное! — и он набожно перекрестился, а потом подмигнул Ивану.— Подлизываюсь, чтобы мне там в свое время сковороду поновее выделили да чертовок посимпатичнее! Шучу! — и уже серьезно продолжил: — Вам же теперь только жить да жить! Дети-то у тебя где? Здесь? Или уже на Кипр отправил? А то зачем же я помогал вам и дом там купить, и гражданство получить?

— Там они. Со Стасом на новом месте обживаются. А я пока еще здесь — трудно мне вот так взять и из России уехать, и Лешка при мне, чтобы скучно не было,— отозвался Иван.— А здорово вы тогда, дядя Петя, придумали «рабочие» документы для всех нас на одно и то же имя сделать.

— А ты думал!— самодовольно усмехнулся тот.— Твои же дети не отморозки одноразового использования, а ребята штучной работы! Твоей работы! — И, увидев, как помрачнел Иван, тут же добавил: — То не твоя вина, Ванюша, что так карта легла. Это судьба, сынок! Ее не объедешь! Я, может, тоже в детстве мечтал капитаном дальнего плавания стать, страны чужие посмотреть... А стал? Сам знаешь, кем я стал! — сказал он и, явно желая сменить тему, поднялся, со скамьи.—Пойду документы принесу.

Внимательнейшим образом просмотрев все бумаги, Иван долго молчал, глядя в землю; а потом задумчиво сказал:

— Я возьмусь за это, дядя Петя. Сам. Хотя Лешка,

конечно, возражать будет, что это его очередь,.— сами знаете, как у ребят с этим строго. Пусть это будет наше последнее дело в России, а потом мы с Лешкой к своим на Кипр уедем новую жизнь начинать.— И, возвращая документы, спросил: Как мне с Гиеной связаться, чтобы кое-какие нюансы уточнить?

— Не надо бы тебе с ним встречаться, Ванюша,— серьезно сказал хозяин.— Я же говорил тебе, что он предатель по самой сути своей.

— Да не волнуйтесь вы за меня, дядя Петя! — улыбнулся ему Иван.—Сами же не раз говорили, что я могу других осторожности учить.

— Ладно ! — вздохнул тот.—Объясню я тебе, как его найти. Но только, Ванюша, пусть они деньги на мой счет переводят, а уж я их потом на твой перекину, чтобы тебе самому нигде не засветиться.

— Хорошо,— согласился Иван.

В этот момент на ведущей от дома дорожке, держа в руках большую сковороду фыркающей и шкворчащей жаренной на сале яичницы-глазуньи, появилась Настасья. Увидев в руках у мужа какие-то бумаги, она с грохотом опустила сковороду на стол и, упершись руками в бока, грозно спросила:

— Ты на что это, старый, ребятенка подбиваешь?

— Какой «старый»? Какого «ребятенка»? — возмущенно закричали в один голос мужчины.

— Да ты меня никак, старый, за дуру держишь?— спросила Настасья таким приторно-ласковым голосом, что тут же стало понятно, что ее мужу грозы не миновать.

— Тетя Настя,— жалобно сказал Иван,— а молочка у вас не найдется? Настоящего? Деревенского?

— Конечно, найдется, сынок! — воскликнула она и бросилась в дом. А дядя Петя, глядя ей вслед, негромко спросил: — А, может, не надо тебе за это дело браться? А, Ванюша?

Иван внимательно посмотрел на него и ничего не. ответил, и тот понял, что он своего решения не изменит.

А вечером они втроем сидели за этим же столом и чаевничали. Заходящее солнце окрасило сад в розоватый цвет, мирно шумел самовар, привлеченные наступившей прохладой, вышли на охоту комары, Бублик лежал неподалеку, опустив лобастую голову на лапы, и только иногда вскидывался, чтобы поймать в своей непролазной шерсти какую-нибудь особенно наглую блоху, а они разговаривали потихоньку обо всем понемногу. И ни один посторонний человек, глядя на эту идиллическую картину дружной семьи, никогда не догадался бы, что за люди сидят перед ним. А это был бывший глава всего уголовного мира России, вор в законе Петр Петрович Ковалев, по немудреной кличке Коваль, который полгода назад после серьезного сердечного приступа решил уйти на покой, испросил и получил разрешение обвенчаться со своей давней зазнобой* как ее называли другие, а на самом деле — с первой и единственной в своей жизни любовью Анастасией и, передав дела преемнику, уехал лечить застарелые болячки на юг, где был принят местными авторитетами со всем возможным почетом и уважением, какие и подобают настоящему вору в законе, коронованному еще во времена Советского Союза. Человек же, ласково называемый Ковалевыми Ванюшей и сынком, был его личным, не признающим невозможного, киллером, с помощью которого Коваль держал в узде самых неуправляемых беспредельщиков, фигура, обросшая такими жуткими легендами и леденящими душу историями, что, когда Петр Петрович заявил, что отходит от дел, то очень и очень многие истово перекрестились и не одну свечу в церкви поставили, узнав, что эта страшная черная тень, много лет стоявшая за Ковалем, им больше не грозит.

Провожая Ивана на следующее утро обратно в Москву, Ковалевы стояли в своей калитке до тех пор, пока его фигура не скрылась за поворотом, а уже в доме Настасья совершенно серьезно сказала мужу:

— Если по твоей милости с Ванюшей чего случится, я тебя паразита, собственными руками удавлю!

— Не успеешь!— мрачно ответил ей Коваль.—Я раньше сам застрелюсь!

И он был совершенно искренен, потому что Иван, когда-то внезапно появившийся в его жизни, давно и прочно занял в его душе то место, которое у обычных людей предназначено для единственного и горячо любимого сыночка. Кровиночки!

Мужчина лет сорока пяти, презрительно названный Ковалем Гиеной, внешность имел самую импозантную, а выражение его лица носило печать настолько вызывающе откровенного благородства, что невольно возникала мысль: «А не законченный ли это подлец?». В то утро он ехал на работу за рулем своего шестисотого мерседеса и, нервно пощипывая волосы на большой черной родинке над верхней губой, думал, что время поджимает, а от того единственного человека, который только и может ему помочь, ни слуху ни духу. Чтобы сократить дорогу, он свернул на одну из тихих московских улочек и тут же услышал за спиной чей-то бесцветный голос:

— Остановитесь здесь. Лучшего места для разговора нам не найти.

Гиена послушно затормозил и, сняв руки с руля, постарался незаметно вытереть свои мгновенно взмокшие ладони о брюки, чувствуя, как между лопатками пробежал ручеек холодного пота. Он сидел не шевелясь и даже дышать старался незаметно, но ничего страшного не происходило, и тогда он отважился посмотреть в зеркало заднего вида и увидел позади себя блондинку в больших зеркальных очках.

— П-п-простите?..— несмело спросил он.

— Я Иван,— спокойно ответила блондинка и даже не улыбнулась при этом.

Придя в себя, Гиена прошептал:

— Мне говорили, что вы творите чудеса, но чтобы такие! Но как вы в машину попали? Она же на сигнализации! Да еще и на охраняемой стоянке была!

— Вас это действительно интересует? — невозмутимо спросил Иван, и мужчина, зябко поежившись, отрицательно помотал головой.- Я просмотрел документы и, поняв, что хочет ваш клиент, задался вполне естественным вопросом: он вменяем?

— Я никогда его не видел, хотя веду с ним дела уже много лет,— осторожно ответил Гиена.— До сих пор он производил впечатление совершенно нормального, хотя и очень тяжелого в общении человека, и я не знаю, какая муха его укусила, что ему в голову пришла вдруг такая идея.

— А как зовут этого садиста-теоретика? — безразлично спросил Иван, но что-то в его тоне прозвучало такое, что начисто исключало возможность не ответить на его вопрос или солгать, и мужчина, в нарушение всех профессиональных тайн, ответил.

Но, видимо, это имя ничего Ивану не сказало, потому что он никак на него не отреагировал, а просто произнес:

— Я берусь за это дело. Всю оговоренную сумму вы переведете на счет Петра Петровича. Вы еще не забыли его номер?

— Как можно забыть этого необыкновенного человека?! — воскликнул Гиена с таким искренним возмущением, что можно было бы подумать, будто он ничего не знает о том презрительном прозвище, которым наградил его бывший хозяин.— А что? У него проблемы? — осторожно поинтересовался он с затаенной радостью, что у страстно ненавидимого им Коваля возникли какие-то осложнения, но, почувствовав, как сзади на него тут же повеяло могильным холодом, замер и извиняющимся тоном залепетал: — Простите! Я позволил себе лишнее. Это, конечно, не мое дело. Простите великодушно! — и, помолчав немного, продолжил: — Скажите, пожалуйста, как я смогу связаться с вами в случае необходимости — дело-то неординарное? Конечно, о развитии событий меня будет постоянно информировать мой человек, который находится на месте, а я в свою очередь буду держать в курсе моего клиента — он требует, чтобы я докладывал ему все самым подробным образом. Видимо, есть какие-то нюансы, о которых он мне не сказал— его право! — Гиена осторожно пожал плечами, опасливо покосившись на Ивана — не воспримет ли он этот жест как что-то угрожающее или неуважительное:

Самое главное, чтобы первый этап был закончен до 11 июня, тогда, бог даст, и ко второму переходить не придется. Так как я смогу с вами связаться?

— Вы сейчас оформите на свое имя сотовый телефон с федеральным номером и отдадите мне. А по окончании дела я его просто выброшу.

Когда они вышли из магазина, Иван велел мужчине подвезти его к одному дому и подождать, а если он через пятнадцать минут не выйдет, то уезжать, после чего, забрав большой яркий пакет, ушел. Он скрылся в подъезде, а мужчина остался в машине. Глядя вслед невысокой стройной фигурке на высоких каблучках, он подумал: «Черт побери! Так это и есть легендарный Иван! Да-а-а... Недаром ему Коваль бешеные деньги платил!» — и расхохотался, вспомнив, как при передаче дел преемник Коваля Мартын попросил, чтобы тот свел его со своим киллером, но получил твердый и категоричный отказ.

Раздосадованный Мартын в подпитии позволил себе в узкой компании высказать некоторые оскорбительные предположения по поводу связывающих Коваля и Ивана отношений. Доброжелатели, естественно, нашлись и донесли. Той же ночью Мартын очнулся в собственной спальне собственного, самым тщательным образом охраняемого, дома связанным и с кляпом во рту, после чего был беспощадно выпорот собственным же ремнем. А на прощание кто-то тихонько шепнул ему на ухо: «Еще раз что-нибудь ляпнешь — убью, а если попытаешься что-нибудь сделать, то убью мучительно». Наутро обеспокоенная столь долгим сном хозяина охрана вошла в его спальню и застала картину маслом во всей ее немыслимой красе. Сложив два и два, Мартын понес свою повинную голову к Ковалю, был прощен, выпил с хозяином мировую и произнес историческую фразу: «Да! Такого человека только ты и мог в руках держать! Мне этот фрукт не по зубам!».

Занятый этими воспоминаниями мужчина, тем не менее постоянно поглядывал на часы и, когда после ухода Ивана прошло уже двадцать минут, собрался было уехать, но потом решил все-таки рискнуть и посмотреть в подъезде — вдруг он сумеет понять, куда этот невероятный человек со своим пакетом пошел. Когда он открыл дверь, то первое, что он увидел, был солнечный свет, проникавший в подъезд через открытые двери напротив,— подъезд был сквозным. Мужчина расхохотался, подумав: «Ну и стервец! Ну и профессионал!»,— и отправился на работу. Но он еще больше удивился бы, если бы узнал, что «блондинке» потребовалось не более двух минут, чтобы превратиться в самого обыкновенного, затрапезно одетого, неприметного мужичонку средних лет в больших, дешевых пластмассовых черных очках, который, выйдя из подъезда, поправил на плече потрепанную спортивную сумку и направился к метро.

Немного позже Иван, сидя около окна в вагоне подмосковной электрички, начал было читать в газете репортаж об очередной попытке американцев найти Усаму Бен Ладена, но очень скоро в раздражении бросил газету на скамью, буркнув: «Сопляки! Младшая ясельная группа!»,— и стал смотреть в окно. Сначала он подбирал весомые аргументы для того, чтобы объяснить Лешке, почему это дело он будет выполнять сам, а потом решил, что они поедут в Баратов вместе — пусть парень город посмотрит.

Ранним июньским утром, когда небо еще не приобрело своего пронзительно-голубого цвета, а первые солнечные лучи только угадывались за чуть порозовевшим горизонтом, из грязной, темно-зеленой воды, которая лениво колыхалась около бетонной причальной стенки баратовского судоремонтного завода, вынырнул в акваланге Иван и прислушался — все было спокойно. Он оставил аппарат за полностью находящимся в воде нижним кранцем, захватил с собой заполненный чем-то водонепроницаемый мешок и вылез по цепи на причал, заваленный кучами хлама, проржавевшими остовами небольших речных судов и просто различными железяками так, что по нему и пройти-то нормально было сложно. Спрятавшись на всякий случай за тем, что когда-то давно было морским контейнером, он достал из мешка полотенце, вытерся, убрал его обратно, постоял немного на ветерке, чтобы обсохнуть окончательно, и направился к административному корпусу.

Это трехэтажное, в готическом стиле здание с метровой толщины стенами, в которых были утоплены больше похожие на бойницы окна, и причудливыми маленькими, увенчанными флюгерами башенками на крыше было некогда выстроено крупным баратовским промышленником бароном фон Лорингом. Тогда здесь находилась его контора, занимавшаяся перевозками по Волге людей и грузов, а вокруг нее располагались многочисленные склады. Потом Лоринг стал заниматься еще и ремонтом пароходов, и к складам постепенно добавились цеха. Так что история у завода была длинная, только к концу она подходила — одно название от него только и осталось.

Со стороны действия Ивана напоминали работу хорошо отлаженного автомата — ни одного лишнего движения. Он достал из мешка и надел кожаные перчатки, потом металлический крюк с привязанным к нему тонким тросом, который забросил на подоконник,крайнего из четырех окон второго этажа в торце здания, а мешок закрепил на спине наподобие рюкзака. Поднявшись, он, стоя на подоконнике, достал присоски, прилепил и вырезал стеклорезом приличных размеров кусок стекла сначала из наружной, а потом и из внутренней рамы. Засунув голову внутрь, oн бесшумно отодвинул в сторону вертикальные пластиковые жалюзи, внимательно прислушался и, не обнаружив ничего настораживающего, влез внутрь, оказавшись в примыкавшей к кабинету комнате отдыха директора завода. Забрав с собой крюк с тросом, он снял мешок, достал из него прозрачный скотч и закрепил им стекла, предварительно поставив их на место. Только после этого он огляделся: и комната отдыха, и кабинет были обставлены итальянской мебелью из дорогих пород дерева, кресла были обиты натуральной кожей, под четырехметровой высоты потолком висели стильные светильники, и везде, где только можно, были расставлены многочисленные и безумно дорогие безделушки из тех, что придают помещению особый шик. «Ну ты и сволочь! — подумал Иван.— Завод последние дни доживает, а ты жируешь!». Он быстро нашел место на верху высокого, массивного шифоньера, стоящего в комнате для отдыха, где он мог бы спрятаться и дождаться подходящего момента, подпрыгнул, как мячик, ухватился руками за край шкафа, подтянулся, залез и, устроившись поудобнее, задремал — с нервами у него всегда было все в порядке.

Его разбудил шум в кабинете, откуда раздавались голоса,— начиналась обычная, проводимая по понедельникам директорская планерка.

— Ну, давай! Что у нас по деньгам? — судя по хамским интонациям в голосе, это говорил директор завода Виктор Петрович Богданов.

— А что у нас может измениться? Как лежали на боку, так и лежим. Лучше уже не будет,— ответил ему чей-то усталый безразличный голос.— Свет, воду и телефоны включат только после погашения долгов, а денег и на текущие платежи нет. И не будет. Мы еще старые кредиты не вернули, так что новых нам никто не даст. Да и вообще с нами никто теперь дело иметь не хочет. Шарахаются, как от прокаженных.

— А что «Содружество»? Они же у нас акционеры, вместе эту кашу заваривали, так пусть и расхлебывать помогают! — возмутился Богданов.

— А директор филиала банка со мной даже по телефону разговаривать не захотел. Точно ведь знаю, что он на месте, а секретарша отвечает, что его нет. Лучше вам самому с ним встретиться, может чего и выйдет.

— Этот хряк, что здесь сидит, без команды из Москвы даже чихнуть боится — туда надо ехать. Ладно, подумаю. А ты пока, когда на второе полугодие будешь договоры на стоянку судов пролонгировать, арендную плату подними и авансовый платеж включи — пусть раскошеливаются. Прикинь, сколько можно набавить, чтобы нам первоочередные дыры заткнуть, а скоро, сам знаешь, ситуация переменится.

— Петрович, а с кем ты договоры продлевать-то собираешься? — вступил в разговор третий голос, в котором слышалась откровенная злость.— В субботу еще все снялись и ушли. У причальной только твой катер один и болтается, как... цветок в проруби.

— Фомич, ты чего несешь? Куда они от меня денутся? Где они еще такое место найдут? — директор хрипло рассмеялся.— Они же над своими яхтами, как дети малые, дрожат, не дай бог, царапина какая-нибудь, так чуть ли не в драку лезут.

— А чего им искать? Уже нашли. К Станиславичу все перебрались. Акватория у него, конечно, поменьше будет, зато спокойно. В тесноте, да не в обиде. Да и я к нему перехожу. Вот мое заявление. Подписывай! — и Фомич, видимо, протянул директору лист бумаги.— Караванным он меня берет. Наконец-то делом настоящим буду заниматься, а не дурака валять.

— Да я тебя... — начал было Богданов, но Фомич перебил его:

— А ты меня головорезами своими не пугай! Грош им цена в большой базарный день, если они твоих родных уберечь не смогли. Только думаю я, что это тебе за Иваныча кара свыше. Мы же с ним вместе сюда мальцами пришли, здесь вся наша жизнь прошла. А ты завод развалил и до такого паскудства довел, что стыдно сказать, где работаю. А ведь парнишкой-то ты сюда нормальным пришел, да скурвился... Подписывай давай!

— Да на! И пошел ты в... И чтоб сегодня же духу твоего здесь не было! — крикнул директор.

— Спасибо на добром слове,— ехидно сказал Фомич.—Давненько я там не был. Знал я, что плохого ты мне не пожелаешь.

Хлопнула дверь — это Фомич вышел из кабинета.

— Пошли вон! Все! — яростно заорал директор.— Толку от вас! Скорее от козла молока дождешься! Колька, Мишка и ты, Федька, останьтесь.

Послышался шум отодвигаемых стульев, шаги, звук закрываемой двери.

— Ну, Колька!—раздался бешеный голос директора.—Ты что мне обещал, когда уговаривал Никитина с завода выгнать?! Что сможешь этот проект сам до конца довести! Так до какого конца?! До этого?! Ты именно такой конец имел в виду?!

Ему ответил молодой заискивающий голос:

— Папа, все было бы нормально, но когда все это началось... Ну, я про Тольку...

— Я тебе не папа,—зашипел Богданов.—Был папа, да весь вышел. Ты мне ответь, ради кого я завод по миру пустил? Людей, которые здесь десятилетиями работали, разогнал? Мне что, три жизни отпущено? Я для кого старался? Для себя? Я о семье думал, от которой сейчас только ты, урод, один и остался? Или ты думаешь, что я на тот свет все с собой заберу?!

В кабинете что-то загремело и покатилось с оглушительным грохотом, а потом наступила мертвая тишина.

— Да-а-а,— протянул через некоторое время директор.— Все прахом пойдет! Коту под хвост! — с горечью в голосе сказал он, а потом уже другим тоном спросил: — Мишка, Федька, работнички ножа и топора, чего нарыли? Чьих рук это дело? Не смогу я спокойно умереть, не узнав, кого мне на том свете искать, кому в глотку за смерть сына, жены и дочери с внучками вцепиться. Давай, Федька! Что нового?

Когда Иван услышал о насильственной смерти женщин и детей, о которой ничего не знал, его лицо на какое-то мгновение окаменело, но тут же . приобрело свое обычное невозмутимое выражение, и он стал слушать дальше.

— Ничего, Виктор Петрович,— почтительно произнес между тем низкий хриплый голос.— Серьезных залетных в нашем городе не было, а баратовские против вас никогда в жизни не пойдут. Вот и Панфилов, с которым я сумел накоротке переговорить, тоже считает, что баратовские здесь не при делах. Да и нет у нас в городе специалистов такого класса, чтобы после них никаких следов не оставалось.

— Слышь, Федька, а не может это быть сам Матвей? В смысле — его люди? У него-то специалистов каких хочешь найти можно,— задумчиво спросил директор.

— Совершенно определенно — нет,— твердо заявил Федор.— Он первым никогда в жизни не нападает. Ни-ког-да! Его удар всегда второй, но тут уж, дай бог, ноги живым унести. А мы с ним нигде не пересекались. А понадобись ему вдруг завод, так он наши долги выкупил бы и схарчил, даже косточками не похрустевши.

— Что же получается?! Что всех моих родных дух святой на тот свет отправил!? Это ведь только после него никаких следов не остается! — взъярился Богданов.

— Дух не дух,— с сомнением в голосе сказал Федор,— а вот в спецслужбах профессионалы такого класса могут быть. Только непонятно, зачем против вас такие силы задействовать. Это же, извините, все равно, что из пушки по воробьям.

— Ну, по спецслужбам у нас Мишка специалист. Что скажешь? — спросил Богданов.

— То же, что и Федор Семенович,— раздался спокойный уверенный голос.— Что спецслужбами здесь и не пахнет.

— Пахнет! Не пахнет! — яростно заорал Богданов.— Вы мне дурака не валяйте! Вы носом не нюхайте, а землю ройте! Мне результат нужен! Ясно? Работайте, черт бы вас всех побрал! А то у меня ведь разговор короткий — по миру пущу! — и уже немного спокойнее сказал: — Ладно, ступайте, отдохнуть мне надо. Шурке скажите, чтобы до одиннадцати ко мне никого не пускала, и дверь за собой захлопните.

— Папа,— раздался заискивающий голос Николая.— А может поучить Фомича, как себя вести надо? Чтобы не наглел?

— Оставь его в покое! — рявкнул директор.— Слава богу, хоть один нормальный мужик смог мне в глаза правду сказать. Не чета вам, подхалимам и лизоблюдам! Вон отсюда!

Щёлкнул замок внутренней двери, потом наружной — это Николай, Михаил и Федор тихонько вышли в приемную и закрыли за собой двери.

Лежа на шифоньере, Иван, услышав шаркающие, старческие шаги, подобрался к краю шкафа и посмотрел вниз — в комнату отдыха вошел директор. Иван видел его только на фотографиях и знал, что ему пятьдесят пять лет, но сейчас перед ним был старик с мокрыми от пота, поредевшими седыми волосами, черными кругами под глазами, ввалившимися висками и желтым, изможденным лицом. Его лоб был обильно усеян мелкими капельками испарины, а в глазах застыло выражение смертельной тоски и безнадежности. Он подошел к бару, открыл, подумал немного и налил себе полный стакан водки, который выпил в один прием, а потом рухнул в кресло, согнулся, обхватив голову руками, и сквозь зубы застонал:

— Господи-и-и! Зачем жил?! Зачем?!

Но Иван не собирался выслушивать его причитания — с легкостью и изяществом кошки он спрыгнул на пол. Услышав шум, директор поднял голову, и на секунду их глаза встретились.

— Господи, прости мою душу грешную! — было последнее, что успел прошептать в своей жизни директор, прежде чем потерял сознание от резкого удара ребром ладони по основанию шеи.

Иван легко подхватил его, перенес обратно в кабинет и усадил в кресло за рабочим столом. Достав все из того же мешка ножны, он вынул из них короткий, заточенный до бритвенной остроты старинный меч и, придерживая голову директора левой рукой, чтобы не упала, правой, даже без особого замаха, ударил по его шее, и меч рассек ее, как горячий нож масло. Аккуратно и бережно вытерев меч полотенцем, Иван снова убрал его в ножны, а потом обошел кресло, из-за его спинки, чтобы не испачкаться кровью, взял голову директора за волосы и перенес на стол для заседаний, где установил точно в центре, лицом к двери.

В комнате для отдыха он отлепил скотч, снял вырезанные куски стекла и осторожно выглянул — вокруг никого не было. Он вылез на подоконник, снова закрепил скотчем стёкла и тенью соскользнул по стене вниз. Перебегая пригнувшись, от одной кучи хлама к другой, он мгновенно добрался до причальной стенки, где по цепи быстро и бесшумно спустился в воду, нашел акваланг, надел, нырнул и исчез.

Вынырнул он около самого маленького из островков, тянущихся цепочкой почти посередине Волги, где в ожидании его сидел с удочкой Лешка. Иван снял акваланг и распорядился:

— Собирайся! Сегодня же в Москву возвращаемся! И ближайшим рейсом ты улетишь к остальным на Кипр!

— Но, папа,— возразил ему парень лет двадцати пяти -двадцати шести на вид, удивленно вытаращив свои серые глазищи.— Мы же договорились, что улетим вместе, когда все закончится.

— Все отменяется, Леша,—твердо сказал Иван.—Ты улетишь один. Так надо!

Алексей, знавший, что, когда папа говорит таким тоном, спорить с ним бесполезно, начал собирать вещи, а Иван, взяв сотовый телефон, отошел с ним подальше и набрал номер.

— Ты, Гиена, надо мной никак подшутить вздумал? — услышав ответ, спросил он таким ледяным тоном, что его собеседник почувствовал себя уже покойником.— Ты, гнида, знал, что я никогда не трону женщин и детей и поручил их ликвидацию кому-то другому. Так?

— Господин Иван! — заорал тот, захлебываясь словами.— Богом клянусь! Здоровьем клянусь! Да я самой жизнью своей вам клянусь, что я здесь ни при чем! Ну поверьте мне! — почти рыдал он.— Моему клиенту совершенно не нужны эти смерти! Наоборот! Они нам все карты спутали! И теперь придется всю схему менять! Поэтому прошу вас, пожалуйста, не предпринимайте больше ничего.

— Значит, я возвращаю тебе треть суммы, и мы расстаемся,— решительно заявил Иван.

— Нет-нет! Что вы! Не надо! Бог с ней! — умолял его Гиена.—Тем более что нам может опять потребоваться ваша помощь. Поэтому, пожалуйста, не выбрасывайте телефон, как вы собирались.

— Хорошо! — немного подумав, ответил Иван.— Но! Первое, ты мои принципы знаешь...

— Знаю,— торопливо подтвердил Гиена.— То есть слышал.

— И второе. Ты, насколько мне известно, сам из Баратова, значит, и связи у тебя здесь должны были остаться. Так вот, ты этого подонка, который женщин и детей убил, сам найдешь и мне сдашь. Понял?.

— Найду! — твердо заявил Гиена, вытирая пот, льющийся со лба от чувства величайшего облегчения, что грозу пронесло стороной.— Может, не сразу, но найду!

Услышав в трубке короткие гудки, он обессиленно обмяк в кресле, словно из него воздух выпустили, лотом, выпив рюмку коньяка, понемногу отдышался и, собравшись с силами, набрал номер своего клиента, но говорил он с ним уже своим обычным, хорошо поставленным, вальяжным голосом человека, знающего себе цену.

— Ситуация практически вышла из-под контроля, но я нашел выход из положения, так что первая часть вашего задания успешно выполнена, и я жду от вас оставшуюся сумму. А ко второй части мы с вами перейдем через шесть месяцев. Но я по-прежнему буду держать ситуацию под контролем, а вас в курсе дела.

— Благодарю вас — и сегодня же деньги переведу. Я попрошу вас величайшую осторожность соблюдать, ничто не должно на мою заинтересованность в этом деле указывать,—его собеседник четко и твердо выговаривал русские слова.

— Так вы же мне за это и платите! — не моргнувши глазом соврал Гиена, словно это и не он назвал Ивану его имя.- Только я не понимаю, в чем здесь ваш интерес?

— А разве я вам плачу за то, чтобы вы свое любопытство удовлетворить смогли? — тут же получил он в ответ.

—Извините,—Гиена тут же пошел на попятную.— Значит, я жду деньги...

— А я информацию от вас ожидаю, самую подробную. Что-то может незначительным для вас показаться, а мне очень многое сказать может. Желаю удачи.

Гиена отключил телефон и задумался: в чем же все-таки действительный интерес его странного клиента к этому практически разорившемуся заводу.

Секретарша директора Александра Тимофеевна — уставшая седая женщина — стояла на страже директорского кабинета насмерть. Собравшиеся в приемной люди, которым она пообещала, что директор будет принимать после одиннадцати, требовательно гудели, подсовывая ей под нос часы, и уговаривали заглянуть в кабинет.

— Не пойду! — твердо заявила она.— Вы что, хотите, чтобы меня с работы выгнали? Мне до пенсии всего два месяца осталось, дайте доработать спокойно. Идите за Наумовым, если он решится, то пусть сам и идет.

Все понимающе молчали; если Богданов и раньше кротостью характера не отличался, то теперь вообще словно с цепи сорвался: мог обругать последними словами, а мог и выгнать по любой статье, которая ему только на ум взбредет, кого угодно, хоть собственного заместителя. Кто-то из наиболее нетерпеливых отправился за директорским зятем Николаем Сергеевичем Наумовым который с недавних пор стал его первым заместителем. А тот, не желая рисковать в одиночку, прихватил с собой зама по общим вопросам Федора Семеновича Солдатова, бывшего начальника Пролетарского райотдела милиции, и зама по вопросам безопасности Михаила Владимировича Чарова, бывшего капитана ФСБ.

Когда эта троица появилась в приемной, все замолчали — не любили на заводе, где люди работали из поколения в поколение, пришлых, тем более директорских прихвостней, нахватавшихся всех возможных благ за счет простых работяг.

— Шура, ты в кабинет заходила? — спросил Наумов.

— Нет, Николай Сергеевич, и не пойду. А ключи от кабинета вот,— и она положила на стол кольцо с ключами.

Замы переглянулись.

— А вдруг ему плохо стало? С сердцем? Он же понервничал, вот мы и беспокоимся,— предположил Солдатов.

— А мы действительно беспокоимся! — заявил Наумов и стал открывать двери;— Папа? — негромко позвал он, чуть приоткрыв внутреннюю.— Папа, как вы себя чувствуете? — он открыл дверь до конца и, увидев на столе для заседаний голову Богданова с всклокоченными волосами, визгливо, как женщина, заверещал.

Солдатов отбросил Наумова в сторону и шагнул в кабинет. Его трудно было чем-то пронять — всякого за свою службу насмотрелся, поэтому он только хмыкнул, покачал головой и достал сотовый. Чаров тоже вошел и встал рядом с Федором Семеновичем, он побледнел, но истерик не закатывал.

— Прокопов,— сказал Солдатов, обращаясь к своему преемнику.— Подъезжай-ка ты на судоремонт с ребятишками, со всей командой... Чего-чего?! Барина грохнули, вот чего! Добрались все-таки!

Отключив телефон, он повернулся к Наумову, который, согнувшись в три погибели, опирался рукой о стену — его неудержимо рвало.

— Пошли, Николай Сергеевич,— предложил он, дождавшись, когда тот немного придет в себя, и беря его под руку.— Примем по сто грамм для поправки здоровья.

Когда они повернулись к двери, то увидели в проеме лица дожидавшихся приема людей — выражения были самые разные: торжествующие, злорадные, ехидные, но ни в одном не было ни сочувствия, ни жалости, ни сострадания — и, как оплеванные, прошли эти трое через молчаливую, раздавшуюся перед ними толпу.

Приехали криминалисты, эксперты, районный прокурор, все ходили, смотрели, фотографировали, расспрашивали, допрашивали. Только результаты этой работы были опять неутешительные — никаких следов не было.

В то время, когда милиция осматривала труп Виктора Петровича, Александра Тимофеевна лежала в обмороке, а те немногочисленные рабочие, которые еще оставались на заводе, активно обсуждали, чего им теперь ждать — плохого или хорошего, по проселочной дороге, ведущей от одной из маленьких, стоящих на левом берегу Волги деревушек, в которой остались только доживающие свой век старики, в направлении федеральной трассы на Москву пылил старенький, неоднократно битый «Москвич». За рулем сидел Алексей, а устроившийся на заднем сиденье Иван безрадостно думал о том, что не таким ему когда-то виделось будущее этого мальчика, как, впрочем, и всех остальных детей. Он тяжело откинулся на спинку сиденья, и его мысли невольно вернулись к тому самому летнему дню 96-го года, с которого все это и началось.

ГЛАВА 1

Уже который час Иван бродил по Москве, не выбирая дороги. Его спокойное, бесстрастное лицо, как обычно, ничего не выражало, только губы, едва шевелясь, почти неслышно шептали раз за разом одно и то же:

— Сволочи! Сволочи! Сволочи!

Наконец он, устав, набрел на небольшой садик и сел на скамейку, уставившись на растущий напротив какой-то цветущий куст, но он его не видел — перед глазами стояло окаменевшее от страданий Ромкино лицо. Того самого Ромки, старшего из всех детей, которого они чуть больше года назад проводили в армию. Тогда он, веселый и здоровый, легко вспрыгнул во дворе райвоенкомата в грузовик и, улыбаясь, махал им, оставшимся, рукой до тех пор, пока машина не свернула в переулок. Из его писем, которые приходили сначала из учебки, а потом из Чечни, получалось, что армия — это совсем не так страшно, как расписывали в газетах, можно сказать даже, весело. А они ждали эти письма, читали и перечитывали их, считая дни до его возвращения. А десять дней назад из Ростова-на-Дону пришел казенный конверт с изложенным сухим и деловым языком предложением забрать Ромку из госпиталя. Деньги на билеты Лешке с Колькой, которые, как самые старшие из детей, решили поехать за ним, собирали всем поселком. И они привезли его. Иван был готов ко всему, но то, что он увидел, потрясло его: Ромка был парализован, только руки его еще слушались, но врач в госпитале предупредил ребят, что это ненадолго.

— Мальчики,—сказал он им.—Если в ближайшее время вашему другу не сделают операцию на позвоночнике, ему грозит полная неподвижность. А ее может сделать только один человек, но за деньги. За очень большие деньги! Вот, возьмите,— он протянул им листок бумаги.— Этот хирург творит чудеса, но даром он не вынет даже занозы. Редкостная сволочь! Может быть, чем черт не шутит, вам удастся найти людей, которые помогут вам деньгами. Тогда ваш друг будет спасен.

Выслушав ребят, Иван взял Ромкины документы и поехал к Смирнову, тому самому знаменитому хирургу, который внимательно просмотрел бумаги и холодно заявил, окинув презрительным взглядом его старенький костюм:

— Хоть завтра. И через месяц ваш парень будет танцевать вприсядку. Но! Это, уважаемый, будет стоить — с лекарствами, уходом и всем остальным — пятнадцать тысяч долларов.

Иван смотрел в равнодушное ко всему, кроме денег, безразличное лицо Смирнова и понимал, что никакие слова о врачебном долге, жалости к ближнему, сострадании до того не дойдут, а, скорее, вызовут просто ироничную ухмылку. Но охватившая его жгучая ненависть к этому высокомерному, самодовольному мерзавцу никак не отразилась на его лице — сказалась старая выучка. Поэтому Иван только спокойно спросил:

— Сколько у меня есть времени? Когда могут произойти те необратимые изменения, после которых операция станет бесполезна?

Смирнов еще раз взглянул на его потрепанный костюм и, не выдержав, расхохотался, но все же ответил:

— Полтора-два месяца. Думаю, этого времени вам хватит, чтобы собрать деньги.

Иван мог убить его одним движением пальца и уйти никем не замеченным, но... Этот негодяй нужен был ему живым, ведь только он мог помочь Ромке, и Иван, вежливо попрощавшись, ушел.

Вернувшись в тот день домой, он сказал детям, сколько стоит операция, и они мгновенно сникли — даже если продать старенький домик, доставшийся Ивану в наследство от одинокой старушки, у которой он когда-то снимал угол, этих денег им было не набрать. Но гораздо хуже было другое: они тогда еще не знали, что Ромка практически не спит и слышит их разговор. И только чудом можно считать то, что, войдя на следующий день в дом за инструментами, Иван застал Ромку, когда тот, скрипя от бессилия зубами, подтягивал на руках свое некогда сильное и тренированное, а теперь ставшее непослушным и неповоротливым тело, ползя на кухню за ножом, чтобы раз и навсегда покончить с этой жизнью, ставшей для него невыносимой. С совершенно неожиданной силой невысокий и худощавый Иван взвалил себе на плечо Ромку и отнес его на раскладушку — тот не выдержал и разрыдался. Впервые с того дня, как вернулся домой.

— Зачем ты меня остановил, папа?— захлебываясь слезами, говорил он.— Зачем? Я же все слышал... Уж лучше так, чем быть вам обузой... Ведь ты же знаешь, что надежды нет... Я буду валяться здесь полутрупом, а вы будете отрывать от себя последнее мне на лекарства... Я не хочу... Я не могу быть вам в тягость...

Иван слушал его, не прерывая, давая высказаться и выплакаться. И только когда Ромка немного успокоился, он спросил:

— Скажи, я когда-нибудь обманул кого-то из вас? Я когда-нибудь давал обещание, которое потом не выполнил?

— Нет,— сказал Ромка, отводя глаза.

— У нас есть время, Роман. Целых два месяца. Я обещаю тебе, что найду деньги на операцию. Ты мне веришь? Посмотри мне в глаза и ответь — ты мне веришь?

— Но, папа, это же невозможно! — простонал Ромка.

— Я не это просил тебя сказать,—Иван спокойно и твердо смотрел Ромке в глаза.— Я просил тебя ответить «да» или «нет».

— Да, папа. Я тебе верю,— с трудом выдавил из себя парень и тут же тоскливо добавил: — Только это все равно невозможно.

— А вот это решать уже мне. Дай слово, что ничего, подобного сегодняшнему, никогда больше не повторится. Мне нужно многое обдумать, многое решить, а. для этого я должен быть спокоен. За тебя спокоен. Ну? Чего молчишь?

— Хорошо, папа,— прямо глядя в глаза Ивану, сказал Роман.—Я даю слово, что не буду делать глупостей. Но если ты вдруг не сможешь найти деньги...

— А вот теперь я тебе скажу: «Это невозможно».

Но, несмотря на Ромкино обещание, с того дня рядом с ним постоянно находился кто-то из ребят. Они читали ему книги и газеты, играли в карты, шахматы и шашки, а в хорошую погоду вытаскивали его вместе с раскладушкой в сад.

Иван же постоянно ломал голову над тем, как достать деньги. Как оказалось, те, кого он называл своими детьми, тоже об этом думали, и когда он случайно подслушал, как именно они собираются это сделать, то впервые за много лет повысил на них голос.

— Так! — четко и раздельно говорил он.— Я для чего вас учил? Чтобы вы могли себя и близких своих защитить. А вы собрались инкассаторов ограбить. Вы что думаете, они вам добровольно деньги отдадут? Нет! Значит, вам придется их убить. Да, вы лучше подготовлены, вы знаете и умеете много такого, чего не знают они. Но ответьте мне: чем они, их жены и дети виноваты в том несчастье, которое случилось с Ромкой. Почему вы считаете возможным, спасая жизнь одного, обрекать на смерть и несчастье других? Кто дал вам это право?

Мальчишки молчали, опустив головы, и только Лешка, сверкнув на Ивана своими серыми глазищами, отважился возразить:

— Папа, но ведь деньги все равно нужно как-то найти.

— А они уже есть,— спокойно сказал Иван.

— Где?! — изумились мальчишки.

— Здесь, в доме. Правда, выглядят они пока немного иначе, но это деньги.

— Папа! Ты решил продать свой меч?! — первым догадался Юрка, который, несмотря на свои шестнадцать лет, был самым в житейском отношении смышленым из ребят.— Но ты же говорил, что это твой талисман! И потом... Неужели ты думаешь, что он будет столько стоить?

— Да, Юрий, ты прав. Этот меч действительно не раз спасал мне жизнь. А теперь он спасет жизнь Ромке! — и, немного помолчав, Иван спросил: — Как вы думаете, чей план лучше: мой или ваш?

— Твой, папа,—дружно ответили мальчишки.

— Вот и хорошо, дети! — решительно сказал он, подводя черту под этим разговором.—Я завтра съезжу в Москву, пройдусь по антикварным магазинам и посмотрю, что сколько стоит. Но Ромке об этом — ни слова!

Сейчас же, сидя на скамейке заброшенного садика, Иван вспоминал, как в одном из магазинов на Старом Арбате — а он обошел их все, внимательно разглядывая выставленное для продажи оружие, но так и не найдя ничего похожего на свой меч,— к нему подошли три накачанных братка и один из них небрежно спросил, растягивая на блатной манер слова:

— Ну? Чего бродишь, мужик? Ищешь чего или сам предложить можешь?

— Могу, Что дальше? — в тон ему ответил Иван.

— Ну, так выйдем... Побазарим...

В ближайшей подворотне, где они остановились, все тот же парень спросил:

— Что имеешь?

— Японский меч, пятнадцатый век.

Братки переглянулись.

— Что хочешь?

— Пятнадцать тысяч долларов,— спокойно ответил Иван.

Парни заржали:

— Ну, дядя, ты даешь! Штука! То есть, по-твоему, тысяча. И то только из уважения к твоему возрасту.

— Нет,—покачал головой Иван.—Мне нужно пятнадцать.

— Не,, мужик не въехал! — сказал один парень другому и снова повернул голову к Ивану.— Ну куда ты с ним сунешься? Документов на него у тебя нет? Нет! Как ты докажешь, что он не ворованный? Или не поддельный?

— А у вас, значит, документы на него будут?

— Какие угодно, дядя! — заржал третий парень.— У нас все схвачено!

Иван смотрел на эти самодовольные сытые морды и чувствовал, что теряет контроль над собой. «Мерзавцы! — думал он.— Такие, как вы, в Чечню не попадают! Такие, как вы, не подрываются там на фугасах! Вы жируете здесь, в то время как мальчишки, которые в сотни, нет, в тысячи раз лучше вас, гибнут на этой бессмысленной бойне!». Он с огромным трудом взял себя в руки и, поворачиваясь, чтобы уйти, бросил:

— Значит, не сторговались!

— Да куда ты от нас денешься, дядя?!— захохотал один из парней и положил Ивану руку на плечо, чтобы остановить его.

А вот это парень сделал зря! До предела скрученная пружина, с которой только и можно было сравнить состояние Ивана, резко разжалась, и когда он через минуту вышел из подворотни, там на земле остались лежать три парня, которым предстояло не один месяц провести на больничной койке, а потом до конца жизни в инвалидных колясках. Вот только проблем Ивана это никоим образом не решило.

— Что ж! — сказал он сам себе, вставая со скамейки.—Вы не оставили мне выхода, значит, я найду его сам. Но у Ромки будут деньги на операцию, и никто из остальных детей не попадет в армию. Никогда! Я не могу защитить всех, но этих я спасу. Иначе не стоило и затеваться.

Теперь ему предстояло обдумать чисто практические вопросы, и он снова отправился бродить по улицам — ему всегда хорошо думалось находу. Бредя тихим переулком старой Москвы, он, заворачивая за угол, неожиданно налетел на группу мужчин, направлявшихся к машинам, и наступил самому пожилому из них на ногу.

— Извините,— бросил он, не останавливаясь, и пошел дальше.

— Ну наглец! — услышал он сзади чей-то голос, а потом и торопливые шаги двух человек, спешивших за ним следом, один из которых крикнул привыкшим командовать тоном:

— Подождите!

«Тьфу ты, черт, как не вовремя!» — мелькнуло в голове Ивана, который и не думал останавливаться, продолжая неторопливо идти.

Тем временем к пожилому мужчине подскочил другой, значительно моложе, и взволнованно попросил:

— Петр Петрович, остановите их!

— Зачем, Стас? — удивился тот.—Ты что думаешь, они его убивать будут? Просто вернут, чтобы он нормально извинился.

—Да я не за него... Я за них боюсь,— негромко произнес Стас.

Иван же, почувствовав, что его преследователи в одном шаге позади него, резко остановился, и тем ничего не оставалось делать, как, немного изменив направление, сделать этот самый последний шаг и оказаться по обе стороны от него. Два неуловимых движения пальцами им в бока — и они безмолвно рухнули на землю.

— Черт! — воскликнул ошеломленный Петр Петрович.— Это как же он такое может?

— Он все может,— все так же негромко и твердо сказал Стас.— Все!

—Больше, чем ты?

— В былые времена я бы продержался против него минуты три,— Стас немного подумал и поправил себя, вру, от силы две. А сейчас?.. Нет! Лучше не позориться.

А к Ивану уже бежали другие мужчины, и он повернулся к ним лицом — схватка была молниеносной и столь же результативной. Оглядев лежащих на земле в самых невероятных позах людей, Иван перевел холодный спокойный взгляд на Петра Петровича и Стаса, потом повернулся и неторопливо пошел дальше своей дорогой.

— Стас, ты его знаешь? — потрясённо спросил Петр Петрович.

— Да! Я ему жизнью обязан. Если бы не он, точнее, не они, то... — и Стас вздохнул.

— Кто они, Стас? Кто?! — нетерпеливо воскликнул Петр Петрович.

— Я не знаю, но они подчинялись кому-то на самом верху,— и он показал глазами на небо.

— Стас, я тебя прошу, очень прошу, верни его! Делай, что хочешь! Обещай все, что только в голову придет: виллу в Ницце, счет в Швейцарии, луну с неба... Все! Потому что этому человеку нет цены! Он должен у меня работать. Ну иди же, Стас, иди! — крикнул Петр Петрович и подтолкнул того в спину.

— Попробую, но не ручаюсь... — пожал плечами Стас и быстрыми шагами пошел за Иваном.— Привет, Тень,— сказал он, нагнав его.

— Привет, Стас,— равнодушно ответил тот.

— А говорили, что весь ваш отряд погиб,— негромко сказал Стас.

Услышав это, Иван остановился, застыл, закрыв глаза, его лицо окаменело. Потом он с трудом выдавил из себя:

— Когда? Где?

— То есть как «когда, где»? — удивился Стас.— Да в Афгане же, недалеко от Мазари-Шерифа... В январе 89-го... — растерянно сказал он.— Когда ваша машина ночью в пропасть сорвалась... Врали, выходит... Вы, оказывается, живы...

— Не «вы», а я,— прервал его Иван.— Я с мая 85-го в покойниках числюсь... — он горько усмехнулся.—Так получилось... В Африке дело было. Мы там после одной операции к «вертушке» своей возвращались да на засаду напоролись. Серьезную. Кто-то должен был остаться, чтобы отход остальных прикрыть. Остался я. Выбрался чудом. Раненый, контуженый, но выбрался. Помотался по свету, а потом сюда, в Россию, вернулся... Не получилось у меня нигде больше жить... — и, немного помолчав, спросил: — Стас, а больше ты об отряде ничего не слышал?

— Нет. Как тогда в Анголе в 84-м пересеклись, так с тех пор ни слуху ни духу. Я и о том, что вы, то есть что они погибли, услышал-то совершенно случайно, когда нас самих разгоняли.,. — и, резко меняя тему, сказал: — А здорово вы нас тогда выручили! Мы думали, нам уже не выбраться... Вы же нам на голову как с неба свалились...

— Просто мы тогда после очередного задания улететь не успели, вот нас вам на подмогу и кинули,— буднично сказал Иван, а потом, когда до него дошел смысл слов Стаса, резко повернулся к нему и потрясенно спросил: — То есть как это вас разогнали?

— Как? — Стас невесело рассмеялся, помотав головой, и повторил: — Как... — он кивнул на стоящие под тентом столики летнего кафе и предложил: — Давай присядем, возьмем что-нибудь. Чего на ходу-то разговаривать?

— Давай,— согласился Тень и тут же добавил: — Только, понимаешь... Я... Несколько ограниченно платежеспособен. Так что просто посижу за компанию.

— Но угостить-то я тебя могу? — возмутился Стас, который уже заметил и старенький костюм Ивана, и его неоднократно самостоятельно чиненые туфли.—В честь встречи?

— Ну, тогда возьми мне бутылку простой воды,— согласился Иван.— И все.

— Ладно,—сказал Стас и буквально через минуту вернулся к столику с двумя бутылками минералки.— Раз ты так, то и я так,— он открыл только что купленную пачку сигарет, объяснив: — Редко курю... Только когда на душе особенно погано... — и начал рассказывать: — Ну, что мы собой представляли, ты знаешь — сорвиголовы. Хотя до вас нам, конечно, далеко. Ну ладно, не об этом сейчас... В общем, в девяностом совместные учения проводились: американский спецотряд по борьбе с террористами, французский и наш, то есть мы. Нужно было с вертолета высадиться на условно захваченный корабль, перебить террористов и освободить заложников. Погода была хуже некуда: шторм, ветер, дождь... Французы отказались сразу — не захотели рисковать своими людьми. Американцы попробовали, но не смогли... А мы —смогли! — его голос сорвался и зазвенел.— Смогли! Наш Старшой... Ты его помнишь? — Иван кивнул.— Он нам сказал: «Давайте, ребята, на нас сейчас Родина смотрит! Надо!». Ну, мы и... — Стас разъяренно ткнул сигаретой в жестяную, стоящую на столике пепельницу с такой силой, что она, соскользнув, упала на землю. Он поднял ее, повертел в руках и, немного успокоившись, продолжил.—Так нам потом и американцы, и французы стоя аплодировали, говорили: «Фантастика! Невероятно! За гранью человеческих возможностей!». Мы в Россию героями вернулись. А как же! Мы доказали, что мы лучшие, утерли всем остальным нос. Нас поздравили и... расформировали! — почти крикнул Стас.— Понимаешь?! Рас-фор-ми-ро-ва-ли! Как оказалось, по требованию тех же американцев. А действительно? Зачем им, чтобы у нас такие отряды были? А наши тогда перед американцами стелились так, что вспомнить противно! Да и сейчас стелятся не хуже... а может, и лучше!

Стас замолчал, переводя дыхание, закурил новую сигарету и продолжил:

— Раскидали нас кого куда. Меня, например, вообще собрались на Магадан перевести. Ты представляешь этот идиотизм? Ну я из армии и ушел. Попробовал на гражданке устроиться в охранное агентство. Но посмотрел на рожи клиентов, послушал, как они нас за холуев считают, и не смог. Жена выгнала — торгаша себе нашла. Зачем ей нищий ? Собрала мне чемоданчик и честно говорит: «Не доводи до греха, уходи по-хорошему... Посажу ведь...». Посмотрел я ей в глаза и понял: посадит. Подговорит своих подруженек, и они такое на меня навесят, что вовек не расхлебать. А куда мне деваться? Хорошо хоть денег с собой немного дала... благоверная моя,— Стас криво ухмыльнулся.— Снял я на окраине угол в халупе-развалюхе у старушки одной и пошел вагоны разгружать... В магазине ящики таскал... За бутылку работал. Чтобы выпить и отключиться, чтобы не думать ни о чем, не... — его голос сорвался, он немного помолчал и продолжил уже спокойнее.— Ну и начал потихоньку спиваться... Загибался уже. Так и погиб бы где-нибудь, если бы не сел. А потом... Может, сболтнул чего по пьянке, не знаю... Только помню: вырубился я в халупе этой на матрасе, что прямо на полу лежал, а очнулся в больнице. Палата отдельная, все вокруг чистенькое, беленькое, а на стуле рядом с кроватью Петр сидит. Долго мы с ним тогда разговаривали... Вот с тех пор я ему спину и прикрываю... Почти четыре года уже... Все у меня есть: и квартира, и машина, и деньги... Жена бывшая в ногах валяется, просит, чтобы простил,— он немного помолчал и грустно добавил: — Только пусто мне как-то...

— А Петр — это тот самый, что рядом с тобой стоял? Командир твой? Ну и как тебе с ним? — спросил Иван.

— Командир? — переспросил Стас и хмыкнул.— Да не деликатничай ты! Другое ты хотел сказать — хозяин.

— Ну, в общем-то да,— согласился Иван.

— Вот и говорил бы: «хозяин». Только я тебе, Тень, так скажу: хозяин хозяину рознь. А Петр Петрович — это с большой буквы хозяин. Мы его шефом зовем.

— Повезло тебе, значит... А с рукой у тебя что?

— А что, заметно? — удивился Стас.

— Мне заметно,— чуть улыбнулся Иван.

— А это в марте было. Мы из загородного дома в Москву ехали, а на развилке нас с гранатометом ждали. Ну и саданули... А не зря нас все-таки учили! — усмехнулся Стас.— Успел я Петра выкинуть, недалеко правда, пока машина не взорвалась, а сам сверху его закрыл. Тут и рвануло... Очнулся я в машине охраны, что за нами ехала и ее не зацепило,— ничего не соображаю, ничего не слышу, только боль в руке дикая... Посмотрел туда, а рука в локте на ниточке висит,— он нервно засмеялся.— Все, думаю, кранты! А шеф рядом сидит и по здоровой руке меня похлопывает — успокаивает. Приехали в больницу — есть тут в Москве одна частная, врач там, Смирнов, чудеса творит. Вот он и сотворил мне, можно сказать, новую руку. А как после операции меня в обычную палату перевели, смотрю, меня там мама с отцом уже дожидаются (они у меня вообще-то на Украине живут), так Петр их привезти велел, чтобы мне... Ну... Легче выздоравливать было... Стас замолчал, а потом, покачивая головой, сказал: — Вот и думай после этого, как мне с ним... и кому мы нужны... — он резко тряхнул головой, прогоняя безрадостные мысли, и спросил: — А ты как живешь?

Но Иван не стал ему отвечать, а сам спросил:

— А ты знаешь, что твой хозяин сидит сейчас, в машине и нас с тобой рассматривает?

Стас обернулся и действительно увидел мерседес шефа, но за его тонированными стеклами ничего разглядеть было невозможно.

— Да,— растерянно сказал он.— Это его машина, но...

— Все очень просто,—чуть усмехнулся Иван.—Номера. У одной из тех машин, к которым вы направлялись, когда я на вас налетел, были эти же номера. А тебе уж извини, такая персональная машина с водителем не по чину — не сама же она сюда приехала, ведь, когда мы за столик садились, ее не было. А понадобись ты своему шефу, он бы тебя по телефону вызвал,— и Иван показал глазами на висящий на запястье Стаса сотовый.— Получается, что ему нужен я. Зачем?

Стар опустил глаза. Он просто не мог выговорить то, ради чего его и посылал Петр Петрович. И Иван это понял.

— Не мучайся, Стас. Если он хочет со мной поговорить, то я не против. Зови.

— Спасибо, Тень,— Стас с благодарностью посмотрел на Ивана и, поднявшись, направился к машине. При его приближении стекло в дверце опустилось, Стас, нагнувшись, о чем-то поговорил с сидящими внутри, дверца открылась, и из машины высыпали охранники, а за ними вышел и сам шеф.

— Вот, Петр Петрович, познакомьтесь,— сказал Стас, когда они подошли, а Иван поднялся им навстречу.— Это мой армейский товарищ,— тут он замялся — ведь именито он не знал, не будешь же говорить: Тень. Но Иван, поняв его замешательство, представился сам:

— Иван.

— Очень приятно,—улыбнулся Петр Петрович и предложил: — Вы не пообедаете со мной?

— Сыт,— кратко ответил Иван.

— Тогда, может быть, кофе? — Петр Петрович, зная человеческую психологию отнюдь не в теории, все прекрасно понял.

— Я не пью кофе,— равнодушно сказал Иван.— Но, думаю, это не помешает нам поговорить. Вы ведь именно этого хотите?

— Да,— тут же согласился тот.— И очень хочу надеяться, что этот разговор будет для вас так же интересен.

Они уселись под тентом, и Петр Петрович, кивнув охранникам, чтобы они отошли подальше,— Стас благоразумно отошел сам — довольно долго молчал, не зная, как начать разговор. Потом он не выдержал:

— Иван, посмотрите на того мужчину, что в сером костюме,— это, между прочим, «краповый берет». В прошлом, конечно. Тот, что рядом с ним,— бывший «альфовец». Блондин, что сидит нога на ногу,— из спецназа, а черненький, у которого рукав порван, раньше в президентской охране работал. Я иногда смотрю, как они тренируются. Впечатляет! А вы их,— он восхищенно помотал головой,— как котят! — А потом, немного помолчав, печально сказал: — У всех у них судьба примерно одна. Такая же, как у Стаса,— вышибли за ненадобностью. Когда женщина предает — плохо, когда друг — вдвойне плохо, а уж если страна, которой ты верой и правдой служил, ради которой жизни не жалел,— то это совсем погано. Я, Иван, не святой, меня таким и лучший друг не назвал бы, если бы он, конечно, был, но я русский, и мне обидно... За всех вот этих ребят обидно... — он кивнул на свою охрану.— Так вот, стране своей они оказались не нужны, а мне — нужны. И работают они у меня не за звездочку или медалюшку, а за деньги. За очень большие деньги. И знают, что, случись что с ними, я лечение оплачу, а если погибнут, то семьи их заботами не оставлю. Были такие случаи...

— Ну, а я-то вам тогда зачем? — равнодушно спросил Иван.

— А затем, что такого, что вы недавно вытворяли, я вообще никогда в жизни не видел. А видел я, поверьте, многое... Очень многое... — и Петр Петрович решительно сказал: — Но вы правы. Давайте перейдем к делу. Я, Иван, являюсь руководителем определенного сообщества, причем всероссийского. Мы живем по своим законам, старым законам. Но есть среди нас такие, которые считают, что им закон не писан, и этим вносят в нашу жизнь беспорядок, создают проблемы. Они нам мешают, сильно мешают. И тогда, когда их не удается убедить словами, приходится прибегать к более жестким мерам. Надеюсь, вы понимаете, к каким. Но они и сами люди далеко не безобидные и беззащитные, поэтому справиться с ними иногда сложновато... Бывает, что своих людей теряем... Хороших, правильных людей... — Петр Петрович перегнулся через стол поближе к Ивану и негромко сказал: — Я не знаю, кто вы, и не собираюсь это выяснять. Мне достаточно того, что вы армейский друг Стаса, и того, что я видел. Я предлагаю вам работу. Я уже понял, что у вас никогда не поднимется рука на порядочного человека, хотя нет более расплывчатого понятия, чем порядочность, но твердо обещаю, что те, кем я попрошу вас заняться, к этому понятию не имеют никакого отношения. Они даже не подозревают о его существовании.

Услышав это, Иван нимало не изменился в лице, оставаясь по-прежнему совершенно бесстрастным, только на секунду прикрыл глаза, а Петр Петрович, ободренный его молчанием, продолжил:

— Поймите, на любую работу существуют свои расценки. Их не печатают на первых полосах газет, но те, кому надо, их знают. Так вот, цену за свою работу вы будете назначать сами. Простите за грубость, но вы этого стоите. Что скажете?

— Я подумаю,— Иван поднялся.

— А я и не ждал, что вы сразу же согласитесь,— Петр Петрович тоже встал со стула и достал визитную карточку.— Вот, возьмите. Звоните или приходите в любое время. По этому телефону можно говорить совершенно свободно.

Иван мельком глянул на визитку и сказал:

— Я запомнил,— он взял со стола недопитую бутылку минералки, не прощаясь, повернулся и спокойно пошел дальше по улице, как будто и не было никакого разговора.

Стас подошел к Петру Петровичу, который смотрел в спину неторопливо удаляющегося Ивана, и тот, почувствовав его рядом, спросил:

— Как ты думаешь, он согласится?

— Не знаю,— негромко сказал Стас.

— Согласится,—уверенно сказал Петр Петрович.— Что-то у него случилось... Он держится на нервах и ненависти... Я это кожей чувствую.

— А я -нет,— удивился Стас.

— А вот для этого, спаситель ты мой, другую жизнь надо было прожить. Ладно,— Петр Петрович обнял Стаса за плечи.— Как рука?

— Нормально.

— Это хорошо, но ты с ней все равно поаккуратнее, не перетруждай. Однако, и пообедать бы не мешало,— он направился к машине.— Как думаешь, когда он позвонит? — Стас только пожал плечами.— А давай поспорим?

— Ну уж нет. С вами спорить, шеф,—себе дороже выходит.

— Жаль,— искренне вздохнул Петр Петрович и попросил: — Ну хоть на щелбан?

— Ни ва вто! — подражая артисту Яковлеву из известной комедии, решительно заявил Стас, и они оба рассмеялись.

А вот Ивану, когда он, убедившись, что за ним не следят, сел на низенькую лавочку под грибком на какой-то детской площадке в проходном дворе, было не до смеха. Ему предстояло решить — соглашаться на это предложение или нет. С одной стороны, были бы решены все проблемы: и с операцией для Ромки, и с оплатой обучения в институтах для остальных детей. А с другой , уж очень не хотелось ему возвращаться в прошлое, которое многие годы преследовало его в. кошмарных снах, когда, как в калейдоскопе, перед ним мелькали лица людей, единственная вина которых состояла в том, что они не хотели жить по правилам, навязанным им «старшим братом».

«А есть ли у меня другой выход? — думал он, поднимаясь и снова отправляясь бродить по Москве.— А нет у меня другого выхода! Ну что ж, будем зарвавшихся беспредельщиков мочить. Это все-таки лучше, чем инкассаторов грабить. К тому же Петр Петрович может помочь с документами. Нормальными документами, а не теми, которые я когда-то украл у пьяного мужичка и по которым можно жить только в такой патриархальной глуши, где я и прозябаю сейчас. Надо соглашаться! — наконец решил он.— Но, черт побери, как же не хочется! Но надо!».

Его размышления были прерваны выскочившей прямо у него под носом из телефонной будки девушкой с монеткой в руке, которая весело сообщила ожидавшей ее подружке:

— А он без денег работает!

Девушки засмеялись и пошли дальше по своим делам, не обратив внимания на совершенно неприметного мужчину, для которого оказались настоящими вестницами судьбы, потому что Иван счел бесплатный телефонный звонок добрым знаком. Он вошел в будку, набрал номер Петра Петровича и, когда тот ответил, кратко сказал:

— Я согласен. Это будет стоить пятнадцать тысяч долларов.

На другом конце провода возникло секундное замешательство, и Петр Петрович, откашлявшись, ответил:

— Ванюша... Ты не обижайся, что я так тебя называю, но ведь по возрасту ты мне в сыновья годишься. Видишь ли, я очень надеюсь, что, если бог даст мне здоровье, наша работа продлится не один месяц и даже не один год, поэтому я не хочу начинать ее с обмана. Дело в том, что то, о чем я хочу тебя попросить, стоит никак не меньше ста тысяч, а пятьдесят ты получишь в качестве аванса, помимо денег на расходы. Когда ты сможешь ко мне подойти?

Услышав эту цифру' Иван на секунду онемел, но тут же взял себя в руки и совершенно спокойно пообещал:

— Днями зайду.

— Адрес не забыл? — спросил Петр Петрович.

— Я никогда ничего не забываю,— по-прежнему спокойно обронил Иван и, повесив трубку, мысленно добавил: «К сожалению».

Он не собирался откладывать этот визит, решив зайти тем же вечером. Судя по адресу на визитке, Петр Петрович жил в отдельном доме, так что никаких сложностей возникнуть не должно было. А пока, устроившись поудобнее на скамейке в тени какого-то пыльного дерева, он, прихлебывая теплую, чуть солоноватую минералку уже без газа, решил позволить себе маленькую, совсем крошечную слабость — помечтать о будущем детей. Операция Ромке — это, конечно же, первое, а потом его в медицинский — он так хочет быть врачом. Юрке — компьютер, пусть уже сейчас, проныра, учится. Иван старательно делал вид, что не знает, откуда брались деньги, когда им всем приходилось совсем туго,— это Юрка придумал воровать подсолнухи, шелушить, жарить и оптом продавать бабушкам, которые потом в райцентре ими торговали,— так что ему прямая дорога в экономический. Шурке, самому младшему, которому только недавно исполнилось четырнадцать,— гитару хорошую, пусть поет на здоровье, а там и до консерватории рукой подать. Колька, обстоятельный и немногословный паренек, который в свои семнадцать лет взвалил на себя их, пусть и небольшое, хозяйство, обязательно на какого-нибудь менеджера должен учиться. А Славка непременно художником станет — пятнадцать лет всего мальчишке, а рисует так, что Юрка, который его маленькие пейзажики барыгам на Старый Арбат отвозит, говорит, что их чуть ли не с руками отрывают. Лешка... Интересно, а где-нибудь на Самоделкиных учат? Золотые у парня руки! Может починить даже то, что в принципе невозможно починить. Эх, Лешка, Лешка... Тебе же восемнадцать уже... Нет, решил для себя Иван, костьми лягу, но в армию ты у меня не пойдешь. За этими неспешными, почти стариковскими мечтаниями Иван не заметил, как подкрался вечер. Он поднялся и неторопливо отправился искать дом Петра Петровича.

А тот тем временем, устроившись в кабинете на своем любимом месте — в кресле напротив не зажженного из-за установившейся в городе жары камина, сквозь легкую полудрему думал, что ему несказанно повезло, что с таким человеком, как Иван, если найти к нему правильный подход, можно великие дела делать. Под эти мысли Петр Петрович и уснул. Разбудило его негромкое покашливание, и он недовольно поморщился — все в доме знали, что беспокоить его в такие минуты можно только в случае каких-то очень важных вестей.

— Ну что там еще стряслось? — не открывая глаз, спросил он, но ответа не услышал. Тогда он выпрямился в кресле и посмотрел туда, откуда шел звук,— в соседнем кресле, по другую сторону небольшого столика, сидел Иван и вертел в руках крошечный Вальтер, с которым Петр Петрович никогда не расставался и которому сейчас полагалось мирно лежать в кармане его брюк. Петр Петрович хлопнул себя по карману — тот был пуст.— Ну силен ты, парень! — с искренним восхищением сказал он и предложил, показывая на столик: — Выпьешь что-нибудь? Выбирай! А может, поужинать хочешь?

— Дома поем,—спокойно отозвался Иван.—Давайте ближе к делу.

— Хорошо,— согласился Петр Петрович.— Тебе нужно будет вылететь в Приморье...

— Не получится,— прервал его Иван.— Не те у меня документы, чтобы самолетом летать.

— Пусть это будет твоя самая большая печаль, Ванюша,— отмахнулся Петр Петрович.— Сделай два комплекта фотографий для обычного и загранпаспорта, отдай мне и скажи, на какие имена тебе документы нужны, остальное уже не твоя забота — будут готовы самое позднее на второй день. Одни тебе будут для жизни, а вторые — для работы. Так вот, давай к делу. Есть в Приморье такой вконец оборзевший авторитет, погоняло его Шип...

Спокойно выслушав все, что ему рассказал Петр Петрович, Иван задал несколько уточняющих вопросов:

— Сроки?

— Не горит, но и тянуть с этим тоже не хотелось бы.

— В течение двух недель устроит?

— Более чем.

— Хорошо,—Иван кивнул.—А как убрать? В этом смысле какие-то пожелания есть?

Вот тут Петр Петрович задумался: с одной стороны, очень лестно было бы, чтобы все понимали — пошел против него, так получи что-то особенное, что ни с чем другим не спутаешь, чтобы знали — это он наказывает за непослушание. А с другой стороны — врагов и так немерено, к чему их число увеличивать? Но победило тщеславие.

— А у тебя есть какой-нибудь фирменный стиль? — спросил Петр Петрович и получил в ответ взгляд, которым шеф-повар дорогого ресторана смотрит на клиента, поинтересовавшегося, а сможет ли тот приготовить яичницу-глазунью.— Да... — хмыкнул он.— Кажется, я что-то не то спросил...

— Да нет, Петр Петрович,— спокойно сказал Иван.— Просто вы, видимо, еще не решили для себя, что для вас важнее: быть или казаться. Но у вас еще есть время — документов-то у меня пока нет. Поэтому подумайте и заказывайте, что вы конкретно хотите.

— А ты что, действительно, как говорил Стас, все сможешь? — с некоторым недоверием спросил Петр Петрович, но, взглянув в совершенно пустые, холодные глаза Ивана, осекся.—Извини, Ванюша. Старею... Говорю не то... Прости... Давай так договоримся: ты привези мне фотографии, а, пока паспорта будут делать, я и подумаю. А сейчас возьми деньги и... Ты ведь, наверное, не один живешь? Вот я и хочу твоим гостинцы передать.— Иван хотел возразить, но Петр Петрович остановил его: — Не обижай старика — от души предлагаю. Ты думаешь, я не понял, что не для себя тебе деньги нужны? Понял. Беда у тебя, вот поэтому ты и согласился мне помочь. Ради себя самого ты бы на это не пошел. Я ведь всех, кто хоть что-то в этом деле умеет, знаю, так что не остался бы ты незамеченным, даже если бы хоть раз засветился. Прости, если о чем-то неприятном напомнил, только не хочу я, чтобы между нами недомолвки были. Не обиделся?

— Нет,— задумчиво сказал Иван.— И спасибо.

— Вот и хорошо,— Петр Петрович улыбнулся.— Пошли на кухню, сейчас Настена твоим гостинцы соберет. То-то мои орлы удивятся, нас вдвоем увидев! Как же ты все-таки сюда проскользнул, а? — Иван только чуть улыбнулся.— Ну, не хочешь — не говори.

Увидев хозяина, выходящего из кабинета вместе с Иваном, который по-прежнему держал в руках Вальтер, сидящий около дверей мужчина чуть сознание не потерял.

— Шеф ! — ошеломленно вскрикнул он.— Да как же?..

— Все нормально,—успокоил тот охранника, забирая назад свой пистолет и опуская его в карман.— Выше головы не прыгнешь! Вам с ним не тягаться! И не старайтесь!

На кухне хозяйничала крупная, уж немолодая женщина самого грозного вида, которая некогда была настоящей красавицей, не растерявшая с годами свою привлекательность.

— Настасья! — позвал ее Петр Петрович.— Собери-ка для хороших людей чего повкуснее! Да побольше! Побольше!

Женщина оглянулась и на мгновение встретилась глазами с Иваном. В ее лице ничего не изменилось, но она тут же поставила на стол блюдо с пирожками и, кивнув на него Ивану, приказным тоном сказала:

— Пока не съешь, никуда не пойдешь! — и, повернувшись к Петру Петровичу, бесстрашно заявила: — И ты хорош — гостей голодом моришь! И чаю ему налей!

— Я не голоден,— попытался отказаться Иван, но она в ответ только хмыкнула:

— Ага! Уже вижу! Это так заметно, что прямо в глаза бросается! Сядь и ешь!

— Садись, Ванюша! — рассмеялся Петр Петрович.— Спорить с ней бесполезно!

— И опасно! — добавила она, доставая из шкафа большую сумку и направляясь с ней к огромному холодильнику.

Что-то дрогнуло в лице Ивана, и он, покорно сев к столу, стал пить чай с пирожками вместе с присоединившимся к нему хозяином дома. Когда сумка была набита доверху, Петр Петрович, застегивая на ней молнию, сказал:

— Ну, на первое время хватит. Значит, жду тебя с фотографиями. Только... — тут он не выдержал и расхохотался.—Очень тебя прошу, входи в следующий раз в двери, не развивай в моих людях комплекс неполноценности.

— А заодно оставить свою фотографию на память всем тем, кто за этим домом наблюдает? — спокойно поинтересовался Иван.— Или вы думаете, что вас без присмотра оставили?

— Какой же ты умница, Ванюша! — сразу став серьезным, сказал Петр Петрович.—Ты прав! Тебе это ни к чему! Входи и выходи так, как тебе удобно, а там мы что-нибудь придумаем. Только сейчас-то ты как выйдешь? С такой тяжестью? — он кивнул на сумку.

— А давайте я его отвезу? — предложил стоящий в дверях кухни Стас.— Он в гараже на заднее сиденье машины ляжет, там его никто и не заметит.

— Хорошо,— кивнул головой Иван.

В гараже он поставил сумку, действительно тяжести почти неподъемной, на заднее сиденье и там же прилег сам. Машина выехала из ворот и начала петлять по переулкам. Когда она остановилась, Стас сказал:

— Все, можно перебираться вперед,—и Иван, не выходя из машины, ужом проскользнул на переднее сиденье.— Куда ехать?

— Долго ехать придется,— предупредил его Иван.

— Так и ночь впереди не короткая.

— Ну, тогда двигай по Ярославке.

— По Ярославке, так по Ярославке,— согласился Стас.

Километры Ярославского шоссе наматывались на колеса машины, а сидящие в ней мужчины изредка перебрасывались короткими фразами.

— Слушай, Стас,— неожиданно спросил Иван,— а тебя кошмары никогда не мучили? Никогда не вспоминалось все это?

— Знаешь, Тень... Не просто так я запил... Не только из-за бывшей жены-стервы и того, что стране своей, да и вообще никому, ненужным оказался... Но... Давай не будем это дерьмо ворошить, а?

— Хорошо,— согласился Иван:

— Но ты так и не сказал, где ты, что ты, чего ты? — спросил Стас.

— Я? — переспросил Иван.— Я работаю в детском доме, в Батьково — есть такой маленький поселок почти на границе с Ярославской областью. Зимой в котельной, снег убираю, лед колю... Летом подметаю, крашу, ремонтирую... В общем, мастер на все руки.

— А что у тебя случилось-то? Для чего деньги понадобились?

— Да парнишку одного хорошего, очень хорошего, из Чечни инвалидом привезли. Операцию ему надо срочно делать, а она бешеных денег стоит. Ладно, теперь это вопрос решенный. Слушай, ты меня там Иваном называй, хорошо?

— Договорились. А откуда мы друг друга знаем? — спросил Стас, который, следуя указаниям Тени, осторожно ехал по разбитой грунтовой дороге по направлению к видневшимся вдалеке огонькам небольшого поселка.

— А в армии вместе служили. Пойдет?

— Запросто. Полностью меня зовут Станислав Никифорович Приходько.

— А меня Иван Иванович Кузнецов,— представился Тень.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Ну вот и познакомились!

Заждавшиеся Ивана ребята сидели вокруг Ромкиной раскладушки и, как могли, старались развеселить его, а он, чтобы подыграть им, старательно улыбался, да вот только глаза у него были тоскливые. Услышав звук открываемой двери, мальчишки подскочили и бросились навстречу Ивану.

— Папа, ты чего как поздно?.. Мы волновались... Мы думали, ты сегодня уже не приедешь... Последняя электричка давно уже прошла... Все уже остыло... — говорили они, не заметив еще, что он не один.

— Тихо, тихо,— успокоил их Иван.— Вот познакомьтесь, мой армейский друг Стас,— и, подходя к Ромке, сказал:— Ну все, лежебока, завтра в больницу поедем. Чинить тебя будем.

У Ромки задрожали губы, глаза налились слезами, он пытался что-то сказать, но не мог. Наконец, он прошептал:

— Правда, папа?.. Это правда?..

— А почему ты удивляешься? Ты что, забыл наш разговор? Я же сказал тебе, что достану деньги на операцию. Ты что же, мне тогда так и не поверил? — укоризненно глядя на Романа, спросил Иван.

— Папа! Папа! Папа! — рыдал Роман, закрыв лицо руками, но внезапно замолчал и, с тревогой глядя на Ивана, спросил: — А вдруг операция окажется неудачной и деньги пропадут зря?

— Стас, иди сюда,— позвал Иван и, когда тот подошел, попросил: — Слушай, расскажи вот этому недоверчивому, как тебе тот же хирург, что его будет оперировать, руку спас:

— А чего рассказывать? Я лучше покажу,—тот закатал рукав, обнажая исполосованную шрамами руку.— Вот, Роман, смотри,— и начал сгибать и разгибать ее в локте.— А ведь на ниточке висела.

И у Романа в глазах появилась такая отчаянная, такая безумная надежда, что Стас, не выдержав, присел рядом с ним на корточки и, похлопав по плечу, сказал:

— Не бойся, парень. У вас есть такой человек, как Иван. А с ним ничего не страшно, поверь,— выпрямившись, он оглядел притихших ребят и жалобно заскулил: — Есть хочу! Я с самого обеда ничего не ел! А вы гостей голодом морите! Хозяин, у тебя совесть есть или нет?

Ребята сначала заулыбались, но, спохватившись, что угощать-то нечем, начали смущенно переглядываться. А Иван, видя это, направился к двери, бросив на ходу:

— Совесть есть! Но она в твоей машине.

Когда из большой сумки на стол, как из рога изобилия, посыпались продукты, о которых ребята даже не слышали, не говоря о том, чтобы попробовать, они были потрясены и только периодически спрашивали: «А это что?», а услышав от Стаса название, которое им все равно ничего не говорило, кивали головой, чтобы с новым интересом уставиться на очередную яркую коробочку. Один только Юрка, чья коммерсантская душа не могла вынести столь бездарного разбазаривания денег на разные деликатесы вместо того, чтобы купить нормального мяса, запасти картошки, лука, отложить денег на черный день, а часть, наоборот, пустить в дело, не выдержал и, подойдя к Ивану, спросил:

— Папа, за сколько же ты договорился продать меч, если хватило и Ромке на операцию, и на эти продукты?

— А я его не собираюсь продавать,— спокойно ответил Иван.—.Я в Москве старого друга встретил, посидели, поговорили... Вот он мне в долг и дал. А это,— он кивнул на стол,— вообще от него подарок.

— Это вы папе в долг дали? — Юрка повернулся к Стасу.— А когда нужно возвращать?

— Юра! — изумленно сказал тот, мгновенно почувствовав, как из армейского друга их папы он превращается в кредитора, а этих людей никто, нигде и никогда не любит, и как от ребят словно холодом повеяло.— Я похож на человека, у которого есть такие деньги?! Ты мне льстишь!

— Стас здесь совершенно ни при чем,— успокоил ребят Иван.— Мне их дал совсем другой человек, а отдавать можно не торопиться.

Степенный и хозяйственный Колька, быстро разобравшись во всей наваленной на стол снеди, тут же распределил, что нужно съесть в первую очередь, а что может полежать, и с помощью Славки и Шурки накрыл на стол, который ради такого случая перетащили к Ромкиной раскладушке.

Стас смотрел на счастливые лица ребят, на их горящие глаза, на спокойный умиротворенный взгляд Тени, которым он окидывал своих детей, и понимал, что перед ним настоящая семья, хоть все они друг другу по крови и чужие. Он видел, как каждый кусок чего бы то ни было делится ровно на восемь частей по количеству человек за столом, с какой любовью и заботой все относятся друг к другу, и чувствовал, что на душе становится теплее, что тает тот лед, который сковывал ее все последние годы.

Выйдя после ужина во двор, Стас спросил у Тени:

— Так ты к Смирнову Ромку повезешь?

— К нему самому. Хоть и противно мне его рожу самодовольную видеть, но, говорят, он лучший.

— А это действительно так — Петр плохих не держит. Да-да,— покивал головой Стас удивленному Ивану.— Смирнов у него на окладе, он всех наших чинит, если что. Поэтому если Ромку завтра я к нему привезу, то тебе эта операция может гораздо дешевле обойтись. Сколько он с тебя запросил?

— Пятнадцать тысяч.

— Ну а мне он скостит штуки три, не меньше. И платить будешь не до операции, а после.

— Спасибо, Стас, но не надо. Не хочу я детей сюда впутывать. Пусть ничего не знают. Пусть нормальной жизнью живут. Чувствую я, что шеф твой меня без работы не оставит, так что нищета нам не грозит. Только.... Стас, если со мной что... Ты за ребятами пригляди.

— Типун тебе на язык, во-первых, а во-вторых, мог бы и не говорить,— Стас помолчал, а потом задумчиво сказал: — Тень... А ведь они со временем все равно узнают... Как ты им объяснишь, откуда деньги берутся? Опять кто-то дал в долг, который возвращать не надо? Но я уверен, что они правильно все поймут. А вот вранье могут и не простить. И еще. Съезжать вам отсюда надо. Подозрительно твоим соседям покажется, что у вас вдруг невесть откуда деньги появились, разговоры ненужные пойдут. Если ты в саму Москву переезжать не хочешь, так можно будет где-нибудь в области, совсем в другом районе, хороший дом присмотреть, туда и переберетесь... — и, резко меняя тему разговора, категорично заявил:

— Так что я завтра Ромку сам отвезу. Сиденье разложим, и доедет он, как барин. Знаешь,— Стас улыбнулся,— завидую я тебе, такие парни у тебя замечательные... Надо же, шесть человек...

— Ну вообще-то их гораздо больше,— Иван кивнул на виднеющееся неподалеку большое старое здание.— Просто получилось так, что эти стали для меня самыми близкими и родными, ты же сам слышал, как они меня папой зовут, остальные-то — дядей Ваней,— он немного помолчал и задумчиво сказал: — Вот ты говоришь перебираться куда-нибудь... А как я их оставлю? Тех,— он снова кивнул на детдом.— Да и дети этот переезд вряд ли поймут — они же все вместе столько всего пережили! — и решительно заявил: — Нет! Мы тут останемся. Тем более что детдом грозятся скоро расформировать — здание-то аварийным признали, и раскидают ребятишек тогда кого куда. Нет! — еще раз решительно заявил он.— Пусть уж они, сколько получится, все вместе побудут, а с деньгами я что-нибудь придумаю.

Они могли бы еще многое друг другу сказать, но тут подошел Колька и озадаченно спросил у Ивана:

— Папа, а где мы дядю Стаса положим? — и он повернулся к гостю.— Вы извините, но со спальными местами у нас не очень-то...

— Не волнуйся, Коля,—успокоил его Стас.—Я в машине лягу.

— Так вам же там неудобно будет... С вашим-то ростом... — удивился тот.

Стас с Тенью переглянулись — они почти одновременно вспомнили все те совершенно нечеловеческие условия, в которых им приходилось и жить сутками, и ночевать, и сидеть в засадах. Сначала они улыбнулись, а потом, не выдержав, расхохотались, выпуская копившееся годами нервное напряжение. Они смеялись и никак не могли остановиться, чувствуя, что из их жизни уходит холодное тоскливое одиночество, когда не с кем откровенно поговорить по душам, что теперь все наладится, что их стало двое, а это значило, что отныне им обоим будет намного легче жить.

— Вы чего? — Колька переводил недоуменный взгляд с одного на другого, понимая, что, смеются они не над ним.

Выскочившие из дома на шум другие ребята изумленно смотрели на смеющегося Ивана и были счастливы, что ему весело — им практически никогда не доводилось видеть его таким: радостным и неожиданно помолодевшим. И они готовы были всем сердцем полюбить этого пока малознакомого им дядю Стаса только за то, что папе рядом с ним так хорошо.

На следующий день Стас сдал Ромку с рук на руки Смирнову, который, узнав его, действительно без звука скинул три тысячи, пообещав, что уход за ним будет ничуть не хуже, чем в свое время за самим Стасом. Иван же, которого они высадили по дороге, тем временем успел сфотографироваться и даже получить снимки. Он положил их в конверт вместе с листком бумаги, на котором были его имена: старое, которое хоть и было для него чужим, но к которому он успел привыкнуть за эти годы и решил оставить для работы, и новое, а точнее, родное.

— Возьми и передай своему шефу, Стас,— сказал. Иван, протягивая ему конверт.— И еще скажи, что я предлагаю держать связь через тебя — не надо мне там лишний раз появляться. Вот только тебе придется в такую даль мотаться.

— Тебе виднее, Тень,— сказал тот, пряча конверт во внутренний карман ветровки.—А насчет того, что мотаться... Так для бешеной собаки сто верст не крюк, зато мальчишек лишний раз повидаю. Запали они мне в сердце... — и, по-доброму усмехнувшись, с нежностью в голосе добавил: — Чертенята...

Больше Иван сам в Москву не ездил, зато мальчишки наведывались к Ромке каждый день. Когда же они сказали, что того успешно прооперировали и окончательное выздоровление теперь —дело времени, Тень взял свои новые документы для работы на имя Кузнецова, которые Стас немногим ранее привез ему в запечатанном конверте вместе с краткой запиской от Петра Петровича, где было всего три слова: «На твое усмотрение», собрал детей и, вручив поделенные пополам оставшиеся деньги Юрке и Кольке, сказал:

— Мне нужно будет на несколько дней уехать. Это деньги на всяческие расходы. Тратьте с умом. Дядя Стас будет вас навещать. Если что-нибудь случится... Ну, в общем... Разное в жизни бывает... Прислушивайтесь к нему, он очень хороший человек и плохого не посоветует. Ну, я пошел.

Он взял заранее собранную сумку и собрался уходить, когда его остановил звенящий от волнения Лешкин голос:

— Папа, а ты можешь не ехать?

— Нет, Алексей, не могу. Должен.

В дверях он обернулся, но лучше бы он этого не делал, его дети стояли, плотно сжав губы, но если у старших—Лешки, Юрки и Николая— глаза были сухие, только боль в них стояла невыносимая, то младшие, Славка с Шуркой, молча глотали слезы, которые, как они ни крепились, так и не смогли сдержать. Такими они и стояли у него перед глазами, пока он ехал в электричке в Москву, а потом в аэропорт.

«Как же просто было когда-то уходить,— думал он,— когда я отвечал только за самого себя... А сейчас есть дети, которые любят, ждут и беспредельно мне верят. И ради них я сделаю все! И дай-то бог, чтобы они меня поняли... Правильно поняли!».

Когда через неделю он вернулся домой, первым, кого он увидел, был лежащий в саду в гипсовом корсете на раскладушке обложенный книжками Ромка.

— Ты что, сбежал из больницы? — удивленно спросил Иван.— Там было так плохо?

— Папа! — радостно заорал Ромка.— Папа приехал!

На этот крик выскочили остальные дети и бросились к нему. Они облепили его, хотя подобные нежности у них были не в ходу, и в обращенных на него глазах снова были, слезы, на этот раз слезы радости. Иван почувствовал, что у него самого защипало глаза, а в горле появился комок, которого никогда раньше за все тридцать четыре года его жизни, даже в самые тяжелые, невыносимо тяжелые минуты, не было. Он с трудом взял себя в руки и как можно спокойнее сказал:

— Не понял? Я что, с войны вернулся? И почему Ромка здесь, а не в больнице?

— А мне там надоело,— отводя глаза, пробормотал тот, поднявшись с помощью Лешки и Кольки с раскладушки.—Скучно там. Мы все лекарства взяли, я их и здесь могу пить, и уколы я сам себе научился делать. А дядя Стас, между прочим, который меня сюда привез, согласился с тем, что здесь я быстрее поправлюсь. А ты, как говорят, сам предупреждал, что он плохого не посоветует.

— Ох и разберусь я с этим самым дядей Стасом! — пригрозил Иван.— Пусть только появится! Кстати, а кормить меня собираются? — спросил он.

— А как же, папа! — возмутился Николай.— Мы тебя каждый день ждали. А тебя все нет и нет... Мы здесь уже чего только не передумали...

Сидя за столом, за которым собралась вся семья, Иван удивленно посмотрел на их обычный нехитрый обед, немного приукрашенный консервами из той самой сумки, и удивленно спросил:

— Вы что же, умудрились уже все деньги потратить?

— Нет, папа,— солидно ответил Колька.— Просто мы так рассудили, что чего их попусту транжирить? Их же возвращать надо,— и он повернулся к Юрке.

— Понимаешь, папа,— смущенно начал тот.— У меня тут одна мыслишка появилась, как их крутануть, чтобы заработать немного... Тогда и ты долг сможешь вернуть, и нам еще останется. Ты не против?

«Вот и наступил тот момент, когда нужно им все как-то объяснить,— тоскливо подумал Тень.— Но как?! Как?!»

— Дети,—медленно начал он, понимая, что рискует сейчас абсолютно всем: их любовью, их доверием.— Дело в том, что эти деньги не нужно возвращать... Я их заработал... И, если так можно сказать, заработал честно...— Тень смотрел прямо в лицо своим детям. Он не имел права опустить перед ними глаза, он должен был сразу ясно и четко понять, как они ко всему этому отнесутся.— И это еще не все деньги. Теперь мы все сможем нормально жить, вы все сможете учиться там, где захотите, сможете заниматься тем, чем захотите. Это наши деньги.

Ребята, мгновенно став серьезными, переглянулись, но никто из них не отвел глаза, встретив его выжидающий взгляд, никто не отвернулся, не встал из-за стола, не ушел.

— Папа,—Лешка смотрел ему прямо в глаза.-Ну мы, в общем-то, что-то в этом роде и подумали, когда дядя Стас никак не мог ответить, куда и зачем ты поехал.

— Папа,— спросил Ромка дрогнувшим голосом.— Ты сделал это из-за меня?

— Нет! — твердо заявил Тень, который не мог допустить, чтобы Роман хоть на секунду почувствовал себя виноватым в том, что произошло.— Вы все — это единственное дорогое, что у меня есть в жизни, и это я сделал ради вас всех!

Дети снова переглянулись.

— Папа,— взволнованно сказал обычно флегматичный и уравновешенный Колька, и в его голосе слышались слезы — Папа! Мы самые счастливые люди на Земле, потому что у нас есть ты, наш папа! И мы хотим, чтобы ты знал: мы с тобой! Мы все с тобой! До конца! Каким бы он ни был! Поверь нам, папа! Самое дорогое, что у нас есть на свете,— это наша семья, которой без тебя никогда бы не было, да и вообще у нас ничего бы не было! Мы хотим быть с тобой! Мы не хотим, чтобы ты нес этот груз один! Мы разделим его с тобой, папа!

— Нет! — покачал головой Тень, снова чувствуя в горле этот неизвестный ему раньше комок.— Я не хочу, чтобы это вас коснулось. Я не хочу для вас этой жизни. Я не для того взял на себя когда-то ответственность за вас, чтобы вы окунулись в эту грязь. И, пока я жив, я этого не допущу! Нет, этой судьбы я для вас не хочу!

— Ты не прав, папа! — серьезно сказал как-то разом повзрослевший Шурка.— Эту судьбу мы выбрали для себя сами! И Колька правильно сказал: мы с тобой! До конца с тобой!

— Папа,—тихонько попросил Лешка, кивая на его левое предплечье, где они не раз видели татуировку осы.— А расскажи нам про ваш отряд,— и, увидев, как внезапно сузились глаза Ивана, смущенно сказал: — Ты не сердись на дядю Стаса, у него случайно вырвалось, что ты был в нем самым лучшим.

— Папа, а действительно расскажи, а? — поддержал Лешку Роман, да и остальные дети смотрели на Ивана с жадным любопытством, ведь он никогда ничего не говорил им о своем прошлом.

— Хорошо,—немного подумав, согласился тот. «А что? Скрывать мне больше уже нечего,—думал Иван.—Тем более что теперь это никому не повредит: В живых остался только я один. А когда-то нас было восемь человек»,— и перед его мысленным взором одно за другим стали появляться лица его боевых друзей, которых он уже никогда больше не увидит.

— Добродушный здоровяк Лапша,— начал он рассказывать.— Обычный русский парень, из тех, на кого всегда можно положиться в трудную минуту, который не подведет и не предаст.

— Это Ромка,— воскликнул Колька.— Точно. Это Ромка. Мы теперь будем звать его Лапша.

— Хитрюга Бакс, который мог найти, как минимум, два выхода из самого безвыходного положения и обернуть в нашу пользу самую паршивую ситуацию,—продолжал Иван.

— А вот это Юрка,— уверенно заявил Ромка-Лапша.— Самый из нас всех оборотистый. Ты теперь, Юрка, Баксом будешь.

— Сол. Это сокращенно от Соловей. Был у нас такой парень. Всегда что-то напевал...

— Это Шурка,— тут же вставил Лешка.— Все, Шурка, ты теперь Солом будешь.

— Тиль,— чуть усмехаясь и слегка оттаяв, сказал Иван, увидев, как радуются ребята.— Немногословный, хозяйственный, обстоятельный, флегматичный и белобрысый...

— Колька, больше некому,— засмеялся Юрка-Бакс.

— Грач,— продолжал Иван.— Ну, тут все и так понятно: смуглый, черноволосый и черноглазый. Он-то нам эти татуировки и наколол.

— Так это же Славка! Вот он-то нам такие же наколки и сделает,— деловито предложил Колька-Тиль.

— Ага,— поддержал его Юрка-Бакс и ехидно добавил: — Оно дешевле и выйдет.

Но Лешка цыкнул на них, и они замолчали.

— Единственная девушка в нашем отряде, Ханум... —

дрогнувшим голосом сказал Иван.

— Но у нас девушек нет! — перебил его Ромка-Лапша,

— Да и не нужны они нам!

— Ты прав, Ромка,—грустно поддержал его Иван.— Не женское это занятие... Да и не найдем мы вторую такую, как она. Нет таких больше на свете...— и он невольно вздохнул.— Командира нашего звали Бан.

— Значит, мы теперь тебя будем Баном звать? — спросил Шурка-Сол.

— Нет, не надо,— покачал головой Иван.— Зовите меня по-прежнему папой. Мне это дороже всего,— он на секунду задумался, а потом сказал: — А восьмым был я.

— Как же тебя звали, папа? — Лешкины глаза блестели от нетерпеливого ожидания, ведь получилось так, что ему предстоит носить папино имя, и он был заранее согласен на любое — ведь это же имя папы.

— Меня звали Тень,— просто сказал он, глядя в Лешкины серые глазищи.— А теперь так будут звать тебя.

Лешка-Трнь даже покраснел от радостного смущения под взглядами остальных ребят. Но все было честно — ведь они сами себе все выбрали, а ему досталось то, что осталось. И он не виноват, что это оказалось папино имя.

— Вот и все,— спокойно закончил Иван.

— Как все?! — изумились ребята.

— Да, все,— спокойно сказал теперь уже бывший Тень.— Все, что можно рассказать. Потому что о том, чем мы занимались, я говорить не имею права — военная тайна,— чуть усмехнувшись, добавил он.— И к дяде Стасу с расспросами лезть не советую, он вам тоже ничего сказать не сможет, и по этой же причине.

Ребята переглянулись и разочарованно вздохнули — они-то надеялись совсем на другое. Но нет так нет, ничего не поделаешь — раз папа так сказал, значит, так надо.

ГЛАВА 2

«Боже мой, как люблю, как люблю я домой возвращаться...» — тихонько напевала я, спускаясь по трапу. Десять дней на Кипре пролетели незаметно, и теперь вечерний Баратов встретил меня запахами накалившегося за день асфальта, авиационного керосина и жарящихся где-то недалеко чебуреков. Едва я вышла из калитки в сквер, разделяющий летное поле и здание аэропорта, как ко мне подошел молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым, взял, улыбаясь, у меня из рук сумку и приветливо сказал:

— С возвращением вас, Елена Васильевна. Пойдемте, принимайте свою «Ладушку». Мы ее вам подправили, отрегулировали... Ездите на здоровье.

На автомобильной стоянке действительно стояла моя «девятка», выглядевшая так, словно только что сошла с конвейера. Парень еще раз мне улыбнулся, отдал ключи и ушел.

«Так это же один из охранников Матвея,— вспомнила я.— Я же свою “девятку” у него в усадьбе перед отъездом оставила. Ну, в таком случае могли бы машину и к трапу подать» — мелькнула у меня нахальная мысль, которую я ни в коем случае не решилась бы озвучить, как, впрочем, и назвать вслух Матвеем самого богатого человека нашей области и ее фактического хозяина — графа Павла Андреевича Матвеева. Он — его. сиятельство, а я — просто бывший капитан милиции, а ныне частный детектив Елена Васильевна Лукова. Правда, в благодарность за работу он не только очень щедро мне заплатил, но и предложил считать его своим другом и обращаться по имени и на ты. Да вот только память у таких людей, как мне кажется, крепостью не отличается, ну да и бог и с ней, и с ним самим. Машину отладили, и ладно. Вряд ли мне с ним еще когда-нибудь столкнуться придется — уж на слишком разных уровнях мы вращаемся».

За этими размышлениями я не заметила, как подъехала к дому, и, оставив машину на стоянке, взяла сумку и пошла к своему подъезду. Первым делом я, естественно, посмотрела на окна квартиры живущей на первом этаже одинокой пенсионерки Варвары Тихоновны и рассмеялась — я так и знала, что мой кот Васька, оставленный ей на время отъезда, будет сидеть в форточке. Он, полный охотничьего азарта, весь напружинившись, внимательно следил за воробьями, устроившими шумную возню в ветках растущего рядом с крыльцом куста сирени.

— Вася! Васенька! — позвала я, но он только ухом повел в мою сторону, не в силах оторваться от вида столь близкой, но, увы,— форточка была затянута сеткой — недосягаемой добычи.

«Ах ты, бессовестный!» — подумала я и покачала ветки — воробьи тут же вспорхнули, и Васька дернулся им вслед, налетев на сетку. Он возмущенно посмотрел в мою сторону, узнал, но не простил, потому что отвернулся и сделал вид, что меня на свете вовсе не существует. Придется перевоспитывать, поняла я, вот сейчас сумку брошу, заберу его и тут же, с места в карьер, начну объяснять моей любимой зверюшке, кто в доме хозяин.

«Господи! Ну, откуда же столько пыли,— изумилась я, войдя в квартиру,— ведь самым тщательным образом перед отъездом все закрыла. Ладно, это все потом».

Я повесила, на место мой талисман — брелок-козочку: «Вот мы и дома, Снежинка»,— и отправилась забирать свою родную скотинку.

Увидев меня, Варвара Тихоновна засуетилась:

-Сейчас-сейчас. Я только Васеньку кашкой покормлю...

— Чем?! — не поняла я.

— А кашкой манной. Он ее очень хорошо кушает. Я ему ее жиденькую на молочке готовлю, сладенькую, с маслицем... — и она позвала: — Васенька! Сыночек! Иди к маме! Будем кашку кушать.

Раздалось оглушительное «Бум!» — я поняла, что это Васька соскочил из форточки на подоконник, потом второе «Бум!» — это, надо понимать, уже на пол, и в кухню влетел Василис. Разглядев его, как следует, я онемела — мало того, что он сейчас весил уже никак не меньше шести килограммов, так он был еще и до невозможности холеный: шерстка блестела и казалась шелковой, видимо, она его вычесывала.

— Кушай, мое солнышко! Кушай, мой маленький! — приговаривала Варвара Тихоновна, с умилением глядя на Ваську, который, не торопясь, словно смакуя, аккуратно ел кашу.

Та-а-ак! Ну и что прикажете мне с ним теперь делать? Персональные обеды готовить? Так я и себе их не готовлю. Его же теперь консервами не накормишь — будет нос воротить. А она-то с Васькой как носится! Словно с ребенком малым. Да, тоскливо ей теперь без него придется. Ладно, будем выходить из положения с наименьшими потерями.

— Варвара Тихоновна, спасибо вам большое за хлопоты.

— Да разве ж это хлопоты? Мне ж такое счастье было с ним возиться! — возразила она.

— А вы знаете, у меня вот мысль одна возникла. Понимаете, работа у меня суматошная. Бывает, уйду рано, а вернусь за полночь. Так вы не будете против, если я вам Ваську буду утром заносить, а вечером забирать, а то он, бедняжка, иногда целыми днями голодный сидит, да и скучно ему. А я вам за это платить буду и деньги на продукты для него давать. Выручите меня, пожалуйста.

У нее глаза налились слезами, она пыталась мне что-то ответить, но губы ее не слушались. Наконец она справилась с собой и прошептала:

— Правда? и, поняв, что я не шучу, затараторила: — Вы даже не представляете себе, какой он умный! Он же все, как человек, понимает! Мы здесь с ним так дружно жили!

— Вот и хорошо, что мы договорились,—и я ей улыбнулась.

Она улыбнулась мне в ответ, но вдруг нахмурилась и спросила:

— А вы сами-то чего-нибудь с дороги ели? — и, поняв, что нет, тут же категорически заявила: — А ну, садитесь за стол! Я вам сейчас картошечки поджарю, да с лучком, да с котлеткой рыбной.

Она так аппетитно это говорила, что я засмеялась и не смогла отказаться. После ужина мы всей гурьбой отправились водворять Ваську на родную жилплощадь.

— А батюшки! — не смогла удержаться, войдя, Варвара Тихоновна.— Пыли-то, пыли! Вы вот что, Елена Васильевна, —предложила она,—Если вам по дому что сделать надо: убраться там, постирать, сготовить чего — так говорите. Мне это еще, слава богу, нетрудно. Сама себя обслуживаю, да и вам еще помочь в силах.

— А сколько вам лет, Варвара Тихоновна, простите за бестактность?

— А шестьдесят два мне,— она грустно усмехнулась.— А вы-то, небось, думали, что много больше?

— Да нет! — постаралась как можно честнее сказать я.— Это я так спросила.

Варвара Тихоновна снова грустно усмехнулась и махнула рукой:

— Да ладно уж вам! — и заторопилась.— Ну, вы отдыхайте с дороги. А утром, значит, Васеньку и принесете? Или, может, мне самой за ним зайти?

— Я принесу, Варвара Тихоновна. Я его сама вам принесу,—и, закрыв за ней дверь, пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе.

«А что,— размышляла я, следя за поднимающейся над туркой шапкой пены,—это вполне разумный выход из положения — переложить все бытовые проблемы на, как оказалось, еще совсем нестарые плечи Варвары Тихоновны — я ведь искренне считала, что ей хорошо за семьдесят — ну, видно, жизнь ее не баловала. Я ее не один год знаю, женщина она простая, честная и очень аккуратная. Ей не помешают лишние деньги, а надо мной не будет постоянно маячить дамоклов меч домашних дел. Все, решено, завтра же утром с ней об этом поговорю».

Я оглянулась на Ваську — он грустно лежал в своем персональном кресле на кухне, и я его хорошо понимала: во-первых, с моего пятого этажа воробьев не разглядишь, а во-вторых, Варвара Тихоновна обращала на него гораздо больше внимания.

— Ничего, Василис,—утешила я его, подхватывая под мышку, чтобы забрать с собой в комнату.— Скоро привыкнешь жить на два дома, тебе это даже понравится.

Устроившись с кофе и сигаретами в кресле и положив Ваську к себе на колени, на что он только тяжело вздохнул и, словно по обязанности, замурчал, я. включила телевизор, чтобы узнать, что новенького произошло в городе, пока меня не было: по времени сейчас как раз должна была начаться баратовская воскресная информационно-аналитическая программа на одном из центральных каналов. Ее нельзя было назвать полностью объективной и независимой, но откровенного вранья и славословия в ней было все-таки поменьше.

Прозвучала музыкальная заставка: «Есть на Волге утес» на фоне картины того самого утеса, и на экране появился ведущий, который изо всех сил старался походить на всех московских комментаторов сразу. В результате же получился потешный гибрид, в котором, как в кривом зеркале, отразилась внешность Познера, манеры Киселева и шуточки Шендеровича. Но меня это мало волновало, так же как и подробности развернувшихся на всех фронтах информационных баталий политических деятелей местного пошиба,— не было никогда среди моих клиентов политиков и не будет. Я лучше лестницы пойду мыть, чем с ними свяжусь! Я ждала, когда ведущий перейдет к криминальной хронике, а дождавшись, чуть сигаретой не подавилась. Ну и дела-а-а!

— Весь город потрясло жестокое, демонстративное, совершенное с невиданным доселе в городе профессионализмом убийство директора судоремонтного завода Виктора Петровича Богданова, произошедшее 9 июня в его рабочем кабинете. В свете этого убийства стали вызывать сомнение и причины смерти его близких родственников: сына Анатолия — 2 июня от сердечного приступа, жены Маргариты Харитоновны — 4 июня от пищевого отравления, ею дочери Ларисы и двух ее дочек, 6 июня утонувших в бассейне на территории их загородного дома. Единственный оставшийся в живых, пока,— выделил ведущий это слово,— член семьи — это зять Богданова Николай Сергеевич Наумов, который последние полгода являлся на заводе его первым заместителем.

На экране появилась картинка знакомого каждому баратовцу здания завода.

— Господин Наумов,— продолжал ведущий,— категорически отказался встретиться с журналистами нашей телекомпании. Но мы не стали исключением. Точно так же он отказался хоть как-то прокомментировать ситуацию всем, кто к нему обратился. Другие руководители завода тоже хранят молчание, чего нельзя сказать о рабочих, ставших невольными свидетелями событий. Нашему корреспонденту удалось поговорить с некоторыми из них. Предлагаем эти кадры вашему вниманию. Однако в связи с крайне нездоровой обстановкой на заводе эти люди просили не снимать их лица.

Камера показала молодого парнишку с микрофоном в руке и чьи-то спины. Судя по тому, что говорили рабочие, покойничка на заводе, мягко говоря, не любили: перебивая друг друга, они делились воспоминаниями, как они ждали в приемной, как наконец пришли «директорские холуи» и открыли дверь, как они увидели на столе голову Богданова, и не было в их голосах ни жалости, ни печали.

— Мы попросили начальника Пролетарского райотдела милиции подполковника Прокопова рассказать нам, как продвигается расследование этого убийства, с момента которого прошла уже почти неделя, но он отказался с нами встретиться, сославшись на тайну следствия,— сказал ведущий.— И совершенно неясной остается судьба самого судоремонтного завода, ведь в связи со смертью господина Богданова намеченное на 11 июня собрание акционеров перенесено на декабрь,— заключил он.— А сейчас приглашенный в нашу студию начальник областной санэпидстанции расскажет о том, как...

А вот это мне было уже совсем неинтересно, и я выключила телевизор.

«Бог им всем судья,— подумала я,— но нужно будет у моего давнего друга Николая Егорова спросить, что же это за падеж на богдановское семейство напал. Уж он-то, работая в информационно-аналитическом центре областного управления милиции, должен точно все знать. Интересно же, с какого такого перепугу их выкашивать начали? И почему именно сейчас? И так кучно? Крайне сомнительно, чтобы это было случайно».

Я переложила Ваську в кресло и стала разбирать свою сумку. Хотя «разбирать» — это громко сказано: я просто вывалила все свои тряпки в ванной в корзину для грязного белья, и дело с концом, ведь все это теперь, бог даст, меня уже касаться не будет.

Тут зазвонил телефон. А это еще кто по мою душу? Кому это так не терпится со мной пообщаться? Звонил Владимир Чаров. Бывший некогда ведущим артистом нашего драмтеатра, он был изгнан оттуда за пьянку, потом жена с ним развелась, и он, живя в коммуналке, работал дворником, иногда помогая мне в моих делах, и довольно успешно. Но благодаря участию в моем последнем расследовании с женой он снова сошелся, да и работу я ему по специальности нашла, порекомендовав троюродному брату Матвея, а по совместительству — одному из самых известных артистов России Александру Павловичу Власову. Что же такого страшного могло у него случиться, что я ему так спешно понадобилась?

— Лена! С приездом тебя! Как отдохнула? — Его голос звучал радостно, но... как-то напряженно.

— Здравствуй, Володя. Отдохнула хорошо. А ты как? Что с работой?

— Ой, Лена! — голос Чарова тут же приобрел уже знакомое мне звучание — он просто задыхался от избытка чувств.— Тут такое! Но я тебе при встрече все расскажу. А сейчас я вот зачем звоню... — его голос опять потускнел.— Ты пока вроде как в отпуске?

— Ну и так можно это назвать. А что? — Вообще-то гонорар за последнее дело был таков, что я могла бы продлить свой отдых годика на два, ни в чем себе при этом не отказывая.

— Я хочу пригласить тебя в гости, чтобы познакомить с Надюшей и сыном. Я им столько о тебе рассказывал... Как ты мне помогла... Как меня, человека совершенно тебе постороннего, к жизни нормальной вернула... Они очень хотят с тобой встретиться. Если у тебя на завтрашний вечер никаких своих планов нет, то давай я зайду за тобой часиков в пять.

— Ну, во-первых, благодарить меня не надо, потому что я сама когда-то в таком положении была, что света белого не видела. И меня так же, как я тебя, из беды, словно морковку из грядки, совершенно чужой в тот момент для меня человек выдернул. Так что это я в память о нем стараюсь другим помочь. А, во-вторых, куда именно ты меня пригласить хочешь? В свою коммуналку или?..

— Или! — радостно сообщил Чаров, поняв, что я согласна.— Мы теперь с Надюшей вместе живем. Ты пироги с какой начинкой любишь?

— С любой, главное, чтобы не мне их печь пришлось,— засмеявшись, ответила я и услышала, как Володя куда-то в сторону сказал:

— Говорит, с любой,— и уже мне: — Вот и славно! Значит, завтра в пять я за тобой захожу? — осторожно спросил он.

— Жду! — сказала я и положила трубку.

Ну вот два и два и сложились, поняла я. Володин сын Михаил, насколько я помнила, работает замдиректора на судоремонтном заводе, а там убийство за убийством — вот я и понадобилась. Хотя.., сомнительно это, ведь я, будучи частным детективом, избегала браться за такие кровавые дела, и Володя об этом знает. Тогда зачем? Зачем потребовалось звонить мне в день приезда и тут же приглашать в гости, чтобы познакомить с семьей, а точнее, с сыном, если не по этому делу. Не для того же, чтобы предложить дружить домами. Нет! Все-таки, хоть дерись, но с этими убийствами это как-то связано. Сын попросил Володю, вернувшегося после многолетнего перерыва в семью, пригласить меня. Тот, естественно, не мог отказаться и позвонил, но вот чувствовал он себя при этом не очень удобно, отсюда и неуверенность в его голосе. Да еще и жена Володина интересуется, с какой начинкой я пироги люблю. Нет, неспроста все это. Уж не влип ли их дражайший Михайлик в какую-нибудь историю? Да ладно, пусть с ним! Пойду! Хоть узнаю, что это за странная эпидемия смертей на Богдановых напала.

Утром я попыталась накормить Ваську вареной рыбой, а он, злодей, как я поняла, лишь для того, чтобы сделать мне приятное, а еще точнее, не нарываться на неприятности, съел несколько кусочков, после чего, запрыгнув в свое кресло, начал умываться так долго и старательно, как будто только что позавтракал целым быком.

— Не хочешь? Как хочешь! — возмутилась я.— Пусть тебя теперь Варвара Тихоновна кормит. А от меня ты больше ничего не получишь!

Тут раздался телефонный звонок, и я, фырча и булькая, как закипевший чайник, буркнула в трубку:

— Да!

— Елена Васильевна? — раздался знакомый женский голос, только я никак не могла определить, кому он принадлежит, и, видимо, поняв мое затруднение, женщина представилась: — Это Лидия Сергеевна Печерская.

Оп-па! Это же приемная мать Матвея.

— Доброе утро,. Лидия Сергеевна,— осторожно поздоровалась я.— Извините, что сразу не узнала.

— Да и не удивительно, Леночка! — рассмеялась она, а у меня от неожиданности — надо же — «Леночка!» — даже коленки подкосились, и я рухнула в кресло.— Мы с вами и разговаривали-то всего несколько раз. Я звоню, чтобы пригласить вас к нам в «Сосенки» на домашний праздник. Он в эту субботу состоится, и нам всем очень хотелось бы, чтобы вы разделили его с нами.

— Вечернее платье готовить? — поинтересовалась я: в графский дом ведь еду.

— Ну что вы, Леночка, никаких вечерних туалетов. Скромный домашний праздник, но по очень важному поводу. Оденьтесь так, чтобы вам было удобно: джинсы, шорты, ну, в общем, по вашему выбору. И еще нам с Павлом очень хотелось бы, чтобы вы у нас погостили. Ведь вы сделали для всех нас такое необыкновенно важное, жизненно важное дело, что стали просто членом нашей семьи.

— А по какому поводу праздник-то, Лидия Сергеевна? — попробовала я прозондировать почву.— Я спрашиваю, чтобы мой подарок уместным был.

— Не скажу! — Печерская засмеялась.— Это пока тайна для всех! А подарка никакого не надо. То, что вы сделали для нашей семьи, и так самый дорогой для нас всех подарок.

— Заинтриговали вы меня, Лидия Сергеевна. Ладно, буду дожидаться субботы. В какое время лучше подъехать?

— В любое, Леночка. Комнату вам приготовят еще в пятницу, поэтому выбор за вами: или вечером в пятницу, или утром в субботу. Самое главное, чтобы в половине первого вы были уже здесь.

— Я обязательно буду, Лидия Сергеевна,—твердо пообещала я.

Но, положив трубку, я, как та ворона, призадумалась: во-первых, приглашение на семейный праздник говорило о том, что Матвей действительно ничего не забыл и включил меня в круг своей Семьи, что, конечно же, лестно, престижно и просто выгодно, но вот во-вторых... Ох, как бы мне с подарком не опростоволоситься! Что бы там ни говорила Печерская, а с пустыми руками я не приеду! Но вот только что, скажите на милость, можно подарить людям, у которых абсолютно все есть? Ладно! Буду думать! И тут мне в голову пришла интересная мысль: попросить Ирочку, милую девчушку из областного архива загса, покопаться в старых документах — они ведь в архиве сто лет хранятся. Вдруг она найдет что-нибудь интересное о семье Матвеевых? Вот это будет для них настоящий подарок!

— Ай да Ленка! Ай да молодец! — похвалила я сама себя вслух и довольно рассмеялась.—До такого подарка точно никто не додумается! Главное, чтобы Ирочка была на месте.

И тут мне в голову пришла еще одна очень неплохая идея. «Продуктивный день у меня сегодня получается!» — подумала я. Идея была смелая до наглости и совершенно завиральная, но... Чем черт не шутит! Дело в том, что я вспомнила свой разговор с начальником службы безопасности Матвея, полковником милиции в отставке Владимиром Ивановичем Панфиловым, который жаловался, что Павел никак себе настоящую девушку найти не может, потому как времени у него, вишь ты, нет. Все содержанками, бедолага, перебивается.

«Так,— начала прикидывать я.— Очередная пассия Матвея уже вроде бы съехать должна, так что он сейчас мужчина свободный. А Ирочка... — я невольно улыбнулась, вспомнив это хрупкое очаровательное создание, ее роскошные пепельные волосы и ярко-серые глазищи в пол-лица.—Ну, если она не настоящая девушка, то тогда я, ваше сиятельство, уж и не знаю, какого рожна вам надо! А то, что она не из Ротшильдов, так и вы, дорогой мой, по матери не голубых кровей! Да и четыре года в “малолетке” за убийство тоже за вами, уважаемый, числятся!» — почему-то вдруг рассердилась я и, быстро собрав Васькины пожитки, решила, что нужно будет сегодня же купить второй комплект, чтобы не таскаться с узлами, и отправилась на первый этаж.

— Этот паршивец ничего не ел,— сказала я Варваре Тихоновне, спуская у нее в коридоре с рук Ваську.

— А и ничего страшного,— успокоила она меня.— У меня все уже готово,— и запела: — А где мой Васенька? А кто тут кушать хочет?

На что Василис, даже не повернувшись в мою сторону, тут же бодрой рысцой отправился на кухню. Та-а-ак, кажется, я осталась без кота, поняла я.

— Варвара Тихоновна,— сказала я, наблюдая за набивающей себе брюшко неблагодарной скотинкой.—Я обдумала ваше вчерашнее предложение. Ну, насчет уборок, . стирок и так далее, и хочу сделать вам встречное: вы не

пойдете ли ко мне домработницей? Я не очень хорошо знаю, сколько за это платят, но думаю, что не меньше двух-трех тысяч в месяц. Так как?

— Сколько?! — испуганно-недоверчиво спросила Варвара Тихоновна, и я повторила.— Пойду,— все еще недоверчиво сказала она.—Да я и за тысячу пойду,—она всплеснула руками.— Да что ж это такое делается? За эту ерунду такие деньги платят?

— Платят, платят,— успокоила я ее, пообещав точно выяснить, что нынче почем, и оставив ее все еще удивляться и разводить руками, отправилась в областной архив загса.

Приехав туда, я сообразила, что не знаю Ирочкиной фамилии. Ну да ничего, решила я, сейчас выясню, и поднялась в кабинет директрисы, которая меня, оказывается, не забыла.

— Светлана Николаевна, как бы мне Ирочку найти. Она мне очень нужна!

— Елена Васильевна, а Ирочка-то у нас больше не работает, в областной архив перешла. Уж как я ее уговаривала этого не делать! Не послушалась. И ведь понимает, что там труднее будет, но зарплата на сто рублей больше, а для них с мамой это большие деньги.

— А почему там труднее? Что, работы больше?.Или условия хуже? — спросила я.

Светлана Николаевна горестно покачала головой.

— Как месяц назад директор сменился, так и побежали оттуда люди, у которых хоть какая-то возможность есть в другом месте устроиться. Остались те, кому деваться некуда или до пенсии всего-ничего осталось, сцепили зубы и терпят. Я Ирочке сказала, что в случае чего всегда ее обратно возьму... Ведь девочка-то какая солнечная... Светлая, доверчивая... Боюсь я за нее.

— Да что у них там, тюрьма, что ли? — удивилась я.

— Почти, Елена Васильевна,— вздохнула директриса.— Я тут на работу одну женщину взяла, уборщицей пока, хотя у нее высшее образование,— она московский историко-архивный в свое время закончила, а у меня скоро одна из женщин в декрет пойдёт, тогда я ее на нормальную работу переведу. Так вот она и рассказала о том, что там творится. Я Ирочку специально позвала, чтобы послушала, а она одно твердит, что им с мамой деньги нужны.

— Ну и ну! Спасибо, что предупредили, Светлана Николаевна. Я уж постараюсь Ирочку там поаккуратнее найти, чтобы не подвести ненароком. А как Ирочкина фамилия?

— Бодрова она. Ирина Максимовна Бодрова, 86-го года рождения. Ребенок совсем,—печально сказала директриса.

— Светлана Николаевна, а где бы мне найти ту женщину, что вы на работу уборщицей приняли? Поговорить мне с ней хочется.

— Так это она только числится уборщицей, а на самом деле вы ее на втором этаже в картотеке найдете. Анна Ильинична Федорова ее зовут. Поговорите, если хотите. Что ж не поговорить? А я вот как подумаю, что выгонят меня на пенсию, а сюда такого же зверя назначат, и так горько и обидно становится, просто до слез! — и на глазах Светланы Николаевны действительно появились слезы.

— Ну, раньше времени расстраиваться тоже не надо,— попыталась я ее утешить и пошла к Федоровой узнавать, что же такого страшного творится в областном архиве.

— Понимаете, Анна Ильинична,— объяснила я ей,— мне там нужно Иру Бодрову найти. Так я теперь и идти туда боюсь.

При упоминании об архиве глаза Анны Ильиничны вспыхнули от гнева, и я, поняв, что разговор предстоит долгий и непростой, предложила:

— Знаете, мне Ирочка здесь одно место показала, где курить можно. Может быть, мы с вами туда пойдем, и вы мне все расскажете?

— Хорошо,—согласилась Федорова.—Тогда я тоже сигареты возьму.

Устроившись поудобнее на подоконнике лестничной площадки около ящика с песком, мы закурили и приготовились: она — рассказывать, а я — слушать.

Месяц назад директора архива, прекрасного, по словам Анны Ильиничны, человека, но уже пенсионного возраста, пригласили в один высокий кабинет и предложили написать заявление по собственному желанию, выдвинув в качестве альтернативы на случай его отказа другое предложение — быть уволенным по статье. На все его попытки выяснить, чем же он так не угодил власть предержащим, ему ответили просто: сам нажился на торговле документами, дай и другим пожить. А на его вопрос, есть ли у них доказательства таким обвинениям, ему ответили еще проще: надо — будут. Заявление он, конечно, написал. Куда ему, интеллигенту, с хамами тягаться! А вернувшись на работу, он собрал всех в конференц-зале и рассказал, что с ним произошло и каким ему видится будущее архива.

— Знаете, не поверили мы ему тогда, думали, преувеличивает, а оказалось — преуменьшает. Так и появились у нас новая директриса Инна Ивановна Кострова и ее заместитель Тихонов, а через недельку — секретарша Курицына, и началось такое, что в страшном сне не приснится.

Первым делом в архиве только один телефонный номер оставили и три аппарата: один у вахтера, второй у секретарши и третий у Костровой. Ни мы позвонить не можем, ни нам — все под контролем, причем Курицына всегда трубку брала и слушала, о чем говорят, совершенно не стесняясь. Пробовали мы ей сказать, что неприлично это — чужие разговоры подслушивать, а она в ответ — а вы не разговаривайте. А потом начались эти ужасные совместные чаепития! — при воспоминании о них Анна

Ильинична стиснула зубы и ее глаза яростно блеснули.

Да, картина вырисовывалась безрадостная. По заведенным Костровой порядкам каждый день в обед все работники архива должны были собираться в конференц-зале, откуда убрали кресла и, составив вместе несколько столов, накрыли их клеенкой и поставили вокруг стулья. В пять минут второго все должны были быть на месте, а отпускала их Инна Ивановна без пяти минут два. Для того чтобы пропустить это мероприятие, у человека должны были быть очень веские основания, причем, насколько они уважительные, решала сама Кострова, потому что нужно было прийти к ней и отпроситься.

— Понимаете, Елена Васильевна, сама она сидит в кабинете, как паук в центре паутины, а Курица и Мухомор, как мы их прозвали, снуют по зданию и, где что услышат, сообщают ей. А ведь все мы живые люди: у кого с мужем проблемы, у кого с детьми или со свекровью... Привыкли за столько-то лет и радостями и горестями делиться. Ну, пусть даже помочь никто не сможет, так хоть посочувствуют искренне. А с началом этих чаепитий все наши проблемы она стала публично обсуждать и комментировать, да с такой издевкой, что... Просто садистка какая-то! Удовольствие ей доставляет, что она может человека унизить, размазать, как кашу по столу. Ей такое понятие, как человеческое достоинство, ненавистно. Ну и перестали мы вообще о чём-то на работе разговаривать, только по делу. А она злится. Тогда она новое издевательство придумала: вызовет кого-нибудь и заставляет в приемной ждать часами.

— Ну, это, я думаю, не самое страшное испытание,— возразила я.

— Да? А вы знаете, что приемная три на три метра? А вы когда-нибудь пробовали просидеть несколько часов рядом с женщиной, которая не моется, ну, может, если не месяцами, так неделями точно, и при этом воняет потом так, что глаза щиплет. Правда, Мухомору это даже нравится, они свои отношения и не скрывают особо.

— Это Курицына что ли?

— Она самая. Окно приемной как раз на ворота и вход в архив выходит, так она от него не отлипает. Кто за кем пришел или приехал, кто кого встречает, во что одет и что в руках держит. Мразь... — выдохнула Федорова, видимо, чем-то эта вонючка ее сильно подвела.

— А вы не пробовали жаловаться? Написали бы коллективное письмо...

— А мы с этого начали, только попало оно в тот самый кабинет, где нашего бывшего директора мордовали. Ей дали его прочитать, а она нам после объяснила, что о нас думает, да в таких выражениях, что вспомнить стыдно. Мы потом стороной узнали, что она, Мухомор и. Курица в женской колонии работали, и был там страшный скандал года три назад, после которого их оттуда, да и вообще из органов, убрали якобы по состоянию здоровья. Но связи у них, видимо, какие-то сохранились, потому что чувствуют они себя очень вольготно.

— В смысле? -не поняла я.

— А в том самом смысле, что раньше получить разрешение на работу с архивными документами было достаточно сложно, а сейчас с их легкой руки там проходной двор. Придут, заглянут к ней, пошушукаются — и пожалуйста. А когда дела возвращают, там то одного, то другого документа нет. Мы ей об этом сказали, а она нам: вы сами этими документами и торгуете. Вот и все.

— Да уж,-— протянула я.— Ничего себе история.

— Скажите, Елена Васильевна, а Ирочка — это такая девочка милая, сероглазенькая?

— Да, Анна Ильинична, а что? — насторожилась я.

— Понимаете, склонности у Костровой несколько... — она замялась,— нестандартные для женщины.

— То есть? — я похолодела.

— То и есть. Любит она к себе в кабинет молодых женщин приглашать. Но, правда, только тех, кому уже восемнадцать исполнилось,— Федорова передернулась от отвращения.— Для дружеской беседы якобы,— с издевкой добавила она.— Они потом плакали и рассказывали, что она их то по голове погладит, то по попке, то по груди и смотрит при этом масляными глазами. Видимо, подругу себе новую ищет, Курица ей, наверное, уже надоела.

Раньше-то они то и дело целовались и мурлыкали, а последнее время что-то охладели друг к другу.

— Так что?— удивилась я.—Эта многостаночница и с ней, и с Мухомором?

— Действительно, правильно вы ее назвали, именно многостаночница, потому что во весь голос еще и о своей необыкновенной любви к мужу кричит.

— Интересно, а он догадывается о такой многогранной деятельности своей жены?

— Нет, конечно. Видела я его как-то издалека, когда он за ней приезжал. Обыкновенный нормальный мужик,— пожала плечами Федорова.

— Ну, спасибо вам за рассказ, Анна Ильинична. Честно скажу, всего, чего угодно, я ожидала, но чтобы такое! Теперь буду думать, как оттуда Ирочку вытаскивать, не место ей там. Совсем не место. А где там конференц-зал находится?

— На первом этаже. Как войдете, слева — будка с вахтером, точнее, вахтершей, а сразу за ней по левой стене двустворчатые двери — это и есть бывший конференц-зал. Таблички там нет, да вы не перепутаете. Перед вами будет вертушка, а напротив дверей конференц-зала — дверь на лестницу,— подробно объяснила мне она.

Я посмотрела на часы — вообще-то, если поторопиться, я могла еще успеть к концу их чаепития, потому что ждать шести часов я не могла, ведь в пять за мной обещал зайти Чаров. Я так гнала машину к областному архиву, что приехала даже на пять минут раньше, и в голове у меня все время вертелась единственная мысль: слава богу, что Ирочке еще нет восемнадцати лет. Уже не торопясь, я вышла из машины. Около ворот, ведущих во двор архива, сидела интеллигентного вида пожилая женщина в платочке и темных очках и торговала жареным арахисом, заранее расфасованным в маленькие бумажные кулечки. Орешки выглядели так привлекательно, что я не выдержала и купила — они оказались не только симпатичными, но и необыкновенно вкусными. Я улыбнулась продавщице, и она улыбнулась мне в ответ:

— Кушайте на здоровье.

Что-то знакомое послышалось мне в ее голосе, и я присмотрелась повнимательнее. Да, я ее определенно где-то раньше видела, только где? А, неважно! Да сколько сейчас таких, как она, старающихся хоть как-то подработать к своей нищенской пенсии! Вот они, сгорая от  стыда, кто бутылки собирает, кто подъезды моет, кто семечками торгует, и стараются при этом одеться так, чтобы, не дай бог, знакомые, если увидят, не узнали. И мои мысли тут же переключились на вещи, волновавшие меня гораздо сильнее.

Внутри архива я быстро сориентировалась и поняла, что успела,—за неплотно прикрытыми двустворчатыми дверями раздавался шум отодвигаемых стульев, женские голоса и чей-то плач. Двери открылись, и выплыла Кострова. Я никогда раньше ее не видела, но сразу же поняла, что это может быть только она: невысокая, коренастая, коротконогая, ширококостная крашеная брюнетка, с грубым обрюзгшим лицом, презрительной складкой около вульгарно накрашенного ярко-красной помадой рта, больше напоминавшего пасть, и тяжелым взглядом черных навыкате глаз, сейчас довольно блестевших,— это была настоящая бандерша. А за ней, как почетный эскорт, шел маленький плюгавый худой мужичонка, весь какой-то рыжий — что волосы, что глаза, и даже кожа лица напоминала цветом перепелиное яйцо, и баба, именно баба, а не женщина, одетая в дешевый самопальный костюм, вся какая-то масляная, лоснящаяся, от которой даже до меня дошла вонь давно немытого тела. Кострова приостановилась и уставилась на меня, и я ей улыбнулась,— я тоже неплохо умею показать зубы, когда надо. Эти трое удалились в сторону лестницы, и только после этого из дверей стали выходить женщины в жутких, грязно-серо-синих рабочих халатах. Их понурый вид говорил сам за себя, и я окончательно взбесилась. Наконец показалась Ирочка.

— Ирина. Максимовна,— позвала я.— Можно вас на минутку?

Главное — не подвести ее, думала я. Сначала нужно найти ей работу, а потом она здесь и дня не задержится.

— Ой, Елена Васильевна! — искренне обрадовалась мне она.— Здравствуйте! Какая вы загоревшая! Отдыхали, наверное, где-нибудь?

— Да, только вчера вернулась. Пойдем выйдем на крыльцо, поговорить надо. У тебя ведь до конца обеда еще есть несколько минут?

— Есть,— сказала Ирочка.— Только до шести часов вертушка не работает. Ее баба Оля по сигналу точного времени открывает, когда у нас рабочий день заканчивается,— и она улыбнулась вахтерше, которая стояла рядом с нами, заинтересованно прислушиваясь.

Я поняла, что еще немного, и я взорвусь. Поверх своих очков с дымчатыми стеклами я «ласково» посмотрела на вахтершу и спокойно сказала:

— Открой.

Видимо, та сообразила, что жизнь у нее все-таки одна и здоровьем лучше не рисковать, потому что просунула руку через окно стеклянной перегородки, что-то внутри сделала, вертушка дернулась, и я вытащила Ирочку на крыльцо.

— Ты сколько здесь работаешь? — начала я с места в карьер.

— Уже неделю.

— С фондами немного познакомилась?

— Да! — затараторила Ирочка.—Здесь столько интересного!

— Подожди, все потом. Слушай внимательно. Поговори с теми, кто здесь давно работает, может быть, они тебе помогут. В архиве обязательно должны быть документы, связанные с семьей Матвеевых и их усадьбой «Сосенки». Постарайся к пятнице найти хоть что-нибудь, потому что в субботу я приглашена в усадьбу на праздник, вот и хотела бы сделать ему такой приятный подарок. Не знаю, смогу ли я Павла Андреевича чем-нибудь удивить, но такое внимание к истории его рода будет ему очень приятно. Понимаешь? Если найдешь что-нибудь, то перепиши, отксерокопируй, перечерти... Ну не знаю... Скопируй, одним словом! Сделаешь?

— Хорошо, я поищу,— она немного подумала и радостно сказала.— Ой! А я даже знаю, где это может быть.

— Договорились. Дальше. Вот тебе моя визитная карточка. Если вдруг, не приведи господи, с тобой случится что-то плохое... Обидит кто-нибудь, например... Немедленно, понимаешь, немедленно звони мне или приезжай. Поняла? Вне зависимости от того, найдешь ты что-нибудь или нет. Ясно? Если найдешь, то тут же позвони. Вот это,— я ткнула пальцем в визитку,— номер моего сотового, федеральный. Он у меня всегда с собой. Даже если я буду находиться в другом городе, ты легко сможешь со мной связаться. Для тебя звонок бесплатный. А у тебя дома телефон есть?

— Нет, у соседей только. У мамы папа с войны не вернулся, поэтому она в льготной очереди стоит, только там такие сложности... — она горестно махнула рукой.— Мы с соседями, конечно, дружим, но неудобно людей часто беспокоить, поэтому только в крайних случаях обращаемся..

— Все равно диктуй, и свой домашний адрес тоже,— потребовала я.

— Да зачем вам, Елена Васильевна? — растерялась она.

— На всякий случай. Вдруг мне потребуется срочно с тобой встретиться,— но, глядя на ее озадаченное лицо, я объяснила.— Ты что, собираешься всю жизнь в этом архиве проработать, на такой зарплате и с таким начальством? Я хочу кое с кем переговорить, и найдем мы тебе работу интересную, если хочешь, тоже в архиве, но с нормальными, человеческими условиями и совсем за другие деньги.

— Ага,— кивнула головой Ирочка и продиктовала мне телефон и адрес.

— Ну все, беги и помни, что я тебе сказала. В случае чего немедленно звони. А о нашем разговоре молчи. Поняла?

Ирочка снова мне покивала и скрылась в дверях, а я направилась к машине. «Господи! — думала я.— Какой же светлой душой должен обладать этот ребенок, чтобы сохранять оптимизм в этой колонии строгого режима». Мне навстречу шла распродавшая, наверное, все свои орешки женщина, у нее в руках был складной парусиновый стульчик и пластиковый ящик из-под бутылок. Да она же их здесь оставляет, чтобы с собой не таскать, поняла я, вспомнив, что на столе вахтерши стояла тарелочка с такими же орешками, которые я купила сама.

По дороге домой я заехала в цветочный магазин и после недолгих размышлений выбрала большой элегантный букет для жены Чарова, а потом в магазине «Кошкин дом» купила, как и собиралась, второй комплект причиндалов для Васьки.

Едва войдя, я сразу же позвонила Николаю Егорову.

— Мыкола, це я.

— Привет, Ленка,— полузадушенным голосом сказал он.— Где ты пропадала?

— Отдыхать ездила, только вчера вернулась. А почему ты каким странным голосом разговариваешь? Ты как, жив-здоров?

— Относительно здоров и условно жив, но состояние нестабильное, склоняющееся к критическому с перспективой печального исхода. Ты уж, будь добра, приди отдать последний долг своему верному другу,— заунывно попросил Колька.

— Слушай, а это, случайно, не по поводу богдановской истории ты в такую меланхолию впал? Я вчера послушала по телевизору...

Но Егоров перебил меня:

— Ленка, разговаривать со мной на эту тему опасно для жизни, предупреждаю заранее.

— Ну вот, а я хотела у тебя поинтересоваться...

— Муся! — грозным голосом опять перебил меня Мыкола.— Ты меня озлобляешь!

— Все! Молчу, молчу, молчу! А на другие темы с тобой можно разговаривать?

— С соблюдением должной техники безопасности не возбраняется.

— Тогда договоримся так. Сегодняшний вечер у меня занят, так что материализуйся-ка ты у меня завтра после работы, и мы с тобой вполне сможем спокойно посидеть и поговорить о делах наших скорбных. Я тут с Кипра бутылочку «Муската» привезла...

— Ленка,— устало сказал Николай.— Ну какие у тебя дела скорбные могут быть, а? Лично я о Кипре знаю только из школьного учебника географии и «Клуба путешественников». Чтоб я так жил, как ты страдаешь!

— Вот завтра мы с тобой об этом и поговорим, а пока подумай, куда можно устроить на работу очаровательную девушку, студентку-вечерницу с истфака, которая, ты только не смейся, мечтает работать в архиве. У тебя в вашем ведомственном вроде бы какие-то связи налажены... Попробуй узнать.

— Мать!.. Тереза... — возмущенно воскликнул Егоров.— Ты что, очередного бездомного котенка подобрала?

— Издеваешься? Вот познакомлю я вас, и ты сам увидишь, какое это чудо.

— С косичками? — ехидно спросил Колька.

— Егурец! — возмутилась я.— Тебе что, трудно позвонить и поинтересоваться?

— Угомонись, позвоню, сегодня же позвоню. А по поводу завтрашнего дня... Ленка, ты знаешь, что такое пожар в бардаке?

— Если верить анекдоту, что кино — это бардак, то пожар в бардаке — это телевидение,—растерялась я, а потом сообразила: — А-а-а, это. ты про обстановку в Управе?

— Ну-у-у, в Управе гудят все тревоги сразу: газовая, химическая, водяная, атомная, вплоть до психической. Это я про наш аналитический центр. Тут пока объявлено только штормовое предупреждение, но работаем мы уже в порядке аврала, так что если ситуация не прояснится, то смоет нас всех отсюда к еловой бабушке. Это я тебе, подруга, о расширении производства намекаю, поняла?

— Коля, ты же знаешь, что мое плечо у тебя всегда рядом, так что намеки неуместны. Ты мне лучше скажи: у тебя язва пока еще не обострилась от жизни такой?

— Нет, Ленка, я с ней по-доброму договорился: или мы вместе выживем, или вместе сдохнем. Вот она и притихла,- печально сказал Николай.

— Слушай, ты себя загнал! Так нельзя! Дай отдых мозгам, свалишься же. А не хочешь «Мускат», так я тебе коньячку налью. А?

— Ленка, ты искусительница! — обречено вздохнул Егоров.

— Если это от слова кусаться, то по вторникам я мирная.

— Ладно. Завтра вечером обязательно приду и насчет работы расскажу, если узнаю что-нибудь стоящее.

— Целую, Муся! — сказала я, как обычно, и, положив трубку, задумалась: ну и ну, видимо, дело настолько сложное, что вся Управа на ушах стоит — не знают, с какого бока к нему подойти.

Но надо было еще решить вопрос с Варварой Тихоновной, и я, найдя в бесплатной рекламной газете, которую каждые выходные нам бросали в почтовый ящик, телефон службы «Помощница», позвонила и спросила, сколько сейчас платят приходящей домработнице за необходимый минимум услуг. Как оказалось, я была почти права —100 долларов в месяц. Вот и чудесно, решила я — свобода стоит дорого, но она того стоит! А уж свобода от домашних дел — тем более!

Приехавший за мной Чаров потряс меня своим видом: вальяжный, элегантный, он распространял вокруг себя запах дорогого мужского парфюма и хорошего табака — чудеса творит с человеком спокойная жизнь.

— Леночка, твой должник прибыл! — сказал он, целуя мне руку.— Поехали, и машину свою оставь здесь, тебя потом водитель Михаила отвезет. А то если ты за рулем будешь, то и выпить не сможешь: А сегодня такой праздник! Такой праздник!

— Какой же? — что-то праздники косяком пошли.

— А вот приедем — и расскажу,— загадочно улыбнулся Володя.

— Слушай, подскажи адресок, где живая вода водится,— попросила я, когда мы уже ехали в машине.— Я тоже, как и ты, хочу на десять лет моложе выглядеть.

— Запросто! — засмеялся он.— В театре! Я ведь туда вернулся! Ты представляешь?! Я вернулся в театр! Это такое счастье!

— Так сегодня по этому поводу гуляем? — спросила я, внимательно следя за его реакцией.

— Не только. Официальный повод — знакомство с тобой, а остальное — после,— опять загадочно улыбнулся он, и я почувствовала, что на его действительно искреннюю радость словно тень какая-то падает, но решила пока не форсировать ситуацию и притворно возмутилась:

— Ах ты, интриган!

Чаров рассмеялся, но, приглядевшись ко мне, вдруг с беспокойством спросил:

— Лена, у тебя ничего не случилось? Что-то вид у тебя встревоженный?

— Не обращай внимания, Володя. Есть одна проблема... Но не надо сейчас об этом, не порть себе праздник.

— Лена, ты что-то не понимаешь,— серьезно сказал он.— Твои проблемы — это теперь и мои проблемы. Я могу тебе помочь? Или Надя? Или Миша?

— А вот теперь я тебе скажу: давай поговорим об этом позже.

— Ну и кто из нас интриган? — вздохнул Чаров.

Его жена, Надежда Юрьевна, оказалась милейшей женщиной и суетилась вокруг меня, не зная, как угодить.

В их симпатичной трехкомнатной квартире было необыкновенно уютно. Интересно, подумала я, а смогла бы я сама стать такой же женой и хозяйкой, как она, если бы моя жизнь сложилась по-другому? Может быть, и смогла бы, если бы Игорь был жив, но он погиб. Эх, Игорь, Игорь! Но мне не дали долго грустить и пригласили к столу. Взглянув на него, я тихонько застонала — чего там только не было, и все уставились на меня.

— Если я попробую всего этого хотя бы по кусочку, то меня придется выносить отсюда на руках, а домой везти на грузовом такси.

— Не проблема,—сказал сын Чарова Михаил, невысокий худощавый мужчина с ранними залысинами, выглядевший значительно старше своих тридцати лет.

Он, его жена и дочка держались несколько стесненно, видимо еще не до конца привыкнув к присутствию в их жизни Владимира Сергеевича. Наверное, он и сам временами чувствовал себя скованно, но ему как артисту было легче притворяться, что у него все в порядке.

— Вот и Александр Павлович сказал что-то похожее, когда мы его в первый раз обедать позвали,— улыбнулся Володя, накладывая мне салат.

— А что, Власов у вас в гостях был? — удивилась я.

— Ну, не в гостях, а работали они здесь,— с уважением глядя на мужа, сказала Надежда Юрьевна.

— Понимаешь, Лена, мы с Александром Павловичем сначала решили в «Сосенках» поработать,— жестикулируя вилкой, начал рассказывать Чаров.— Он хочет действие фильма, который вот-вот начнет снимать, сюда перенести, чтобы побольше с семьей видеться, вот и нужно исправления в сценарий внести. А уж натуру подыскать, статистов подобрать и все прочие подобные дела — это все на мне. Работы!..— Чаров тяжело вздохнул.— Веришь? Суток не хватает! — Володя явно кокетничал своей загруженностью, немного рисуясь перед женой и семьей сына.— Но не получилось.

— Что так? Условия неподходящие?

— Леночка, условия сказочные, но внуки!..—он горестно закатил глаза.— Они же не понимают, что такое творческий процесс. Им говорят, что дедушка работает, а они влетают, как стрижи, и требуют, чтобы дедушка отдохнул и поиграл с ними. Они его просто на куски рвут, а он им ни в чем отказать не может. Тогда мы попробовали в моей коммуналке некое подобие творческой мастерской устроить.

— Но это уже я пресекла,— солидно заявила Надежда Юрьевна.— Они же там целыми днями только кофе пили и курили без конца,— пожаловалась она.— Вот мы здесь и сделали для Володи кабинет, чтобы они могли спокойно своим делом заниматься. А я их и покормлю, и кофе сделаю, когда попросят.

Да и тебе спокойнее, подумала я, когда муж все время на глазах, а то в его новом положении, да еще с отдельной комнатой, мало ли какие мысли ему в голову могут прийти.

— Лена, а что у тебя все-таки случилось? — спросил Чаров, пока его жена и сноха накрывали стол для чая с пирогами.

— Да нужно одну девушку срочно на работу устроить, а то место, где она сейчас работает, такое, что, врагу не пожелаю.

— Не проблема,— повторил слова сына Володя.— Хоть с завтрашнего дня. Зарплата там не очень большая, но для пересидки, пока она ничего лучше не подберет, пожалуйста.

— И куда же?

— А помощником режиссера.

— Ну уж нет! Придумал тоже! Знаем мы этих режиссеров! — возмутилась я.

— Знаешь-знаешь. И неплохо,— загадочно сказал Чаров.

— Опять интригуешь? Ты на кого намекаешь, на себя?

— Нет, .конечно. Какой из меня режиссер? — таинственно улыбнулся Володя.

— Слушай, Владимир Сергеевич, ты стал совершенно невозможен,—устало сказала я.—Ты можешь говорить нормально?

— Вот сейчас все соберутся за столом, я и скажу.

Когда все наконец снова расселись, Чаров, все так же таинственно улыбаясь, пошел на кухню и принес бутылку шампанского — все непонимающе переглянулись. Надежда Юрьевна вскочила и достала фужеры, а Володя отдал бутылку сыну и попросил:

— Откроешь, когда скажу,— он откашлялся и начал,— Дорогие мои, все вы знаете, что Александр Павлович будет снимать здесь фильм. Так вот,— его голос дрогнул.— Я утвержден на главную роль. Открывай, Миша.

Хлопнула пробка, и в подставленные бокалы, пенясь, полилось вино. Оно стекало через край и капало на скатерть, но никто не обращал на это внимания. А Надежда Юрьевна с восхищением смотрела на мужа повлажневшими глазами.

— Так ты ее хочешь к Власову устроить? — догадалась я.

— Ну, конечно! — сказал он, и я подумала: «А что, вполне приемлемый вариант».

Немного погодя, отвалившись от стола в отчаянии от полного бессилия съесть еще хотя бы кусочек совершенно изумительного пирога, я поинтересовалась, а что теперь Володя собирается делать со своей комнатой.

— Пусть будет,—задумчиво произнес он.— Мало ли как жизнь сложится? Вдруг пригодится.

В глазах Надежды Юрьевны появилось паническое выражение, и я под столом показала Чарову кулак.

— Да нет! — махнул он рукой.— Ты не так поняла! Надюша! — обратился он к жене.— Ты не сделаешь ли нам кофейку, а мы в кабинете посидим, поговорим.

Кабинетом оказалась маленькая комната, судя по рисунку на обоях — бывшая детская.

— А где сейчас живет Михаил с семьей? Тоже здесь? — недоуменно спросила я.—Как же вы здесь все помещаетесь?

— Нет, они сейчас у сватьев живут, пока те на даче. А вот потом... — Чаров вздохнул.— Наверное, придется эту квартиру продавать и нам с Надюшей в мою коммуналку перебираться, чтобы Миша мог с заводом расплатиться. Ты знаешь, что там происходит?

Итак, застолье было организовано не столько для того, чтобы отметить получение главной роли, сколько, а точнее, именно для того, чтобы повесить на меня проблемы Михаила. Как говорит в таких случаях Мыкола: «Ты так права, что даже противно становится!».

— Слышала вчера по телевизору, что директора в кабинете убили, а еще раньше все его родные умерли. И есть подозрение, что их тоже убили. Только я не понимаю, при чем здесь Михаил?

— А при том, что он на заводе ссуду беспроцентную на строительство дома на два года взял, этим-то его со службы и сманил одноклассник его бывший, который там в то время работал. Ведь квартиру получить у Миши никаких шансов не было — их с Надюшей здесь четверо, да и метраж достаточный. Вот он и соблазнился, думал, что успеет дом выстроить, переедут они туда всей семьей, а эту квартиру продадут. Да завис со строительством, а ссуду скоро возвращать надо. Что делать? Денег на продолжение строительства нет — цены растут как на дрожжах. Дом недостроенный тоже хорошо не продашь, да и жалко — сколько сил в него вложено было. Если бы директор был жив, Михаил с ним как-нибудь договорился бы. А сейчас там зять всем заправляет. Вот он и заявил, что если Миша и еще там один зам есть, из бывших милицейских... Солдатов Федор Семенович...

— Пончик? — невольно вырвалось у меня.— Так это же мой бывший начальник. Я же в Пролетарском райотделе ни много ни мало восемь лет проработала.

— Да, он. Миша его Семенычем зовет, он тоже ссуду брал, и ему ее тоже возвращать надо, да нечем. Вот этот зять и заявил, что если они ему убийцу найдут, то он им ссуду простит. Я к чему это все веду, может быть, поговоришь ты с Мишей? Я ему, ты только не сердись, рассказал кое-что из последнего твоего дела. Поговори, а? Может посоветуешь что-то, подскажешь? Со стороны же всегда виднее. А две головы все-таки не одна.

Я видела, что ему очень неудобно меня просить, понимала, что он чувствует себя виноватым перед сыном, который в общем-то и вырос без него, и хочет хоть как-то помочь ему. Все видела, все понимала, но вот не нравился мне его ненаглядный Михайлик. Хоть дерись, не нравился и все тут, но и Володе я очень хотела помочь и поэтому согласилась.

— Ладно, Володя, давай поговорю. Хотя, честно тебе признаюсь, не хотелось бы мне влезать в это дело. Никаких симпатий эта семейка у меня не вызывает,— покачав головой, сказала я.

— Да ты и не влезай! Ты только выслушай. Вдруг у тебя какая-нибудь светлая мысль появится?

— А у меня все мысли светлые,— нахально заявила я и сама от этого рассмеялась.

— Вот и хорошо! Сейчас я Мишу позову, он заодно и кофе принесет,— и Чаров торопливо вышел из комнаты.

«Ну, сейчас я этого сыночка разложу на составляющие! — злорадно пообещала я самой себе.—Светлые мысли мои ему, видите ли, понадобились! Не волнуйся, насыплю полное лукошко!». Едва услышав о том, что Володя рассказывал сыну о моем последнем деле, связанном как раз с родственниками Матвея, я тут же поняла, о чём именно собирается просить меня этот строитель-неудачник. И словно в ответ на мои мысли в кабинет вошел Михаил, в одной руке у него была большая турка, от которой исходил чудный аромат хорошего кофе, а в другой — два бокала.

— Извините, Елена Васильевна, что не сервиз,— сказал он, ставя их на стол и разливая кофе.— Только, как мне показалось, вам так будет удобнее и привычнее.

— Да, я действительно не люблю китайские церемонии,— согласилась я, внимательно приглядываясь к нему.

— Я тоже,— кивнул Михаил, усаживаясь боком к стоящему около окна письменному столу лицом ко мне, а я осталась сидеть в кресле.

— Хороший кабинет у Владимира Сергеевича получился, уютный. Радостно ему здесь, наверное, работалось, жаль, что недолго. Ну да комната у него в коммуналке большая и соседи неплохие. Когда переезжать будете? — я сознательно ставила его на место. Если я вынужденно ушла из милиции в никуда, то он-то погнался за красивой жизнью, так вот пусть и получает по полной программе.— Ну, впрочем, вы это сами решите. Кстати, а ваши мама и жена уже знают о грядущих светлых временах, или это будет для них приятным сюрпризом?

— Ничего они не знают,— Михаил пошел красными пятнами.— Пока не знают. Они обе были категорически против того, чтобы я переходил на завод, и были, как оказалось, правы. А сейчас? Ну что, скажите мне, изменится от того, что они обе будут и день и ночь мне повторять: «А ведь мы тебя предупреждали!». Вы думаете, я от хорошей жизни за помощью к вам обратился?

— В таком случае мне бы очень хотелось получить честный ответ на прямой вопрос: зачем я вам понадобилась? — я специально нажимала на него, чтобы вынудить сказать правду.—Вы профессионал, да и Солдатов, как бы я ни относилась к нему как к человеку,— ведь это из-за него и Богданова я ушла из органов — свое дело прекрасно знает. А инспирированные вами рассуждения Владимира Сергеевича о том, что я могу вам помочь, звучат убедительно только для него самого,— я закурила и требовательно уставилась на Михаила.— Итак?

— Ну и хваточка у вас, Елена Васильевна! — он заставил себя улыбнуться.— Только если верить тому, что о вас рассказывал папа, то зря вы думаете, что не сможете дать нам с Семенычем дельный совет. Кстати, Солдатов тоже говорит, что из вас мог бы хороший следователь получиться.

— Михаил Владимирович, увертюру можно было бы опустить. А ваша мама накормила меня так, что лапша с ушей на завтрак мне тоже не понадобится. Учтите, сама я вру только в случае крайней необходимости и терпеть не могу тех, кто занимается этим из любви к искусству.

— И все-таки, Елена Васильевна, я повторю, что, судя по тому как вы смогли так быстро разобраться с вашим последним делом, с аналитическими способностями у вас...

— У меня все в порядке,— перебила я его, поняв, что правды от него не дождешься.— Поэтому несложно догадаться, что вам не я нужна, а Павел Андреевич Матвеев. Вы решили, что если я возьмусь за это дело, то он. и его люди будут помогать мне хотя бы из благодарности за то, что я для них сделала? Так? Вы действительно считаете, что у него возможностей больше, чем у двух областных управлений?

— Да,— серьезно сказал Михаил.— Поверьте, я знаю, что говорю. Просто вы о них еще даже не догадываетесь.

— Может быть,— согласилась я.— Только это еще не повод для того, чтобы обращаться ко мне с подобными предложениями. Или у вас с Семенычем сложилась настолько острая ситуация, что выбирать не приходится? Все средства хороши?

— Да, положение у нас с ним безрадостное,— подтвердил он.

— Из-за ссуды?

— Из-за нее.

— Все ясно. Послушав отцовские рассказы, вы решили привлечь меня к расследованию, и Солдатов эту идею поддержал. И вот вы с ним на два голоса напели Наумову в уши, что придет Лукова, за которой стоят Матвей и Панфилов, и на раз-два такта найдет супостата. А поскольку Семеныч ко мне ни за какие коврижки и близко не подошел бы, то вы взяли переговорную миссию на себя и попросили отца пригласить меня в гости, чтобы в камерной обстановке да с его помощью, да под пироги уговорить заняться этим делом. Так во сколько же вы завтра обещали привести меня к Наумову? Надеюсь, не очень рано? Я успею выспаться? — добивала я его. Ничего, потерпишь. Пошел в попы — служи и панихиды.

— Вы совершенно правы, Елена Васильевна, я действительно пообещал привезти вас на завод к одиннадцати часам. И очень надеюсь, что вы согласитесь встретиться с Николаем Сергеевичем.— Терять ему было совершенно нечего, и он пристально смотрел мне прямо в глаза.

— Гипнозом балуетесь? Зря! Со мной такие вещи не проходят. Во-первых, мне категорически не нравится тот способ, которым вы пытались, используя родителей, склонить меня заниматься этим делом. А во-вторых, мне крайне несимпатична вся эта семейка Богдановых, поэтому я просто-напросто не хочу заниматься этим делом.

— Понимаю, Елена Васильевна, и все-таки прошу вас встретиться с Наумовым. Он очень пакостный человечек, о таких поляки говорят: «С хама пана не зробишь». И если вы будете разговаривать с ним тоном, хотя бы отдаленно напоминающим тот, каким вы говорите сейчас,— причем вам для этого даже стараться не придется, он вас сам на это спровоцирует,— то он взбесится и никакого разговор не получится, но мои обязательства перед ним будут выполнены.

Я с интересом рассматривала Михаила. Отец и сын, а два совершенно разных человека. Насколько мне был близок и симпатичен Владимир, настолько же неприятен Михаил.

— Хорошо! — наконец сказала я.— Я приеду завтра на завод. Но сделаю это только ради вашего отца. И только это. Я понятно выразилась? А теперь расскажите мне, что же все-таки произошло?

— А что вы уже знаете об этой истории? — видно было, что у него камень с души свалился.

— Только то, что было во вчерашней передаче. И скажите сразу: их что — всех действительно убили, как намекал ведущий?

— Да. В этой истории так много непонятного, что рассказ займет очень много времени. А вкратце... Поражают несколько моментов: полное отсутствие следов, что говорит о невероятном, на грани фантастики мастерстве исполнителя, совершенно неизвестные доселе способы некоторых убийств, сроки, в которые они произошли, и, самое главное, мотивы. До всего остального можно все-таки как-то докопаться, если имеешь представление о мотивах, но мы перебрали все возможные и не нашли ни одного стоящего,— задумчиво сказал Михаил.

— Личная неприязнь? Ведь семейка-то та еще. Может быть, сами того не зная, перешли дорогу кому-то очень серьезному?

— Отработал. За то время, что я на заводе, не было такого. А полтора года — это вполне достаточный срок, чтобы смогло вылезти даже то, что было раньше. Да и не стали бы в этом случае вырезать всю семью, а здесь одного за другим, как орехи, перещелкали.

—Чья-то материальная заинтересованность?

— Да чья? — щурясь от сигаретного дыма, спросил он.— Все давным-давно поделено, все роли распределены. Да и будущее у завода было не таким уж плачевным, каким его расписали. Правда, не в качестве завода уже — его собирались в центр развлечений превратить — место же хорошее, на Волге, но акционеры не возражали.

— А может быть, кому-нибудь очень сильно не хотелось, чтобы это будущее наступило?

— Кому? — он с интересом уставился на меня.— Если рабочим, то их мнение в расчет, как вы понимаете, не принималось. А возможности как оплатить, так и организовать настолько высокопрофессиональные убийства у них нет. Кому-то со стороны? Но завод — именно как завод — не представляет сейчас никакой ценности. Земля под застройку? Тоже нет. Ведь для этого придется сносить все корпуса, а это же немцы строили, по старинке, добротно, на яйцах раствор замешивали.Скорее полберега снесет, чем в такой стене хоть трещина появится. Я документацию видел: заводские здания еще века простоят. Поэтому с этой точки, зрения преступления просто экономически невыгодны. Золотыми новые строения получатся.

— А если предположить, что кто-то захочет на этих площадях новое производство развернуть?

— Нет, не проходит. Во-первых, при существующем порядке вещей производство вообще занятие малоприбыльное, а во-вторых, гораздо проще было бы просто скупить долги завода и прибрать его к рукам официальным путем. Кстати, эта мысль уже высказывалась, когда Богданов подумал, что за всеми этими убийствами стоит Матвеев.

— Вот уж глупость несусветная! — возмутилась я и, немного помолчав, добавила: — Да. Вот так, навскидку, трудно предложить что-то рациональное. Но если подумать; в детали вникнуть, протоколы почитать, с людьми поговорить... А по поводу исполнителя какие-то предположения есть? — я чувствовала, что против своей воли все глубже влезаю в это дело, настолько оно было интересным.

— Нет! Словно из воздуха появляется и там же исчезает, вот как дым этот,— сказал Михаил, показывая на форточку, через которую на улицу вытекал сизый воздух. Да, надымили мы с ним здесь изрядно.

— Не примите за насмешку, но я вам даже немного завидую, настолько это необычное и загадочное дело,— поднимаясь из кресла, сказала я.

Как я ни отбивалась, но мне все-таки вручили большую коробку из-под торта с разнообразными пирожками — оказывается, Надежда Юрьевна их тоже напекла, но на них ни у кого просто сил не осталось.

— Вот вы на завтрак их и попробуете,— сказала она.

— Да здесь и на обед, и на ужин хватит,— возразила я, чувствуя тяжесть коробки.— Это уже просто какая-то диверсия против моей фигуры получается,

— Володя говорит, что вы готовить не очень любите, так что побалуйте себя. А излишняя полнота вам при вашей работе и вовсе не грозит. Так что берите и ешьте на здоровье.

Зайдя по дороге домой к Варваре Тихоновне, я застала там идиллическую картину: разомлевший от блаженства Васька, не в силах даже мурчать, лежал у нее на коленях, а она его вычесывала, приговаривая: «Васенька у нас пушистый! Васенька у нас шелковый!».

Бедная женщина, подумала я, как же ей одиноко!

— Угощайтесь, Варвара Тихоновна,— предложила я, открывая коробку.

Она достала пирожок, откусила и стала жевать, задумчиво глядя на потолок, а потом вынесла свой вердикт:

— Неплохо! Но можно было и по-другому сделать. Опустить капусту в кипящее молоко, дать ему снова закипеть, потом капусту откинуть на дуршлаг...

— Не надо! — взмолилась я.— Я в этом все равно ничего не понимаю! Давайте лучше о деле. Я выяснила, сколько сейчас платят таким, как вы, домработницам — три тысячи в месяц.— Я не стала уточнять, что тем, кто умеет пользоваться современной сложной бытовой техникой, платят пятьсот долларов.

— Это что же это получается? — она застыла с пирожком в руке.— Это же сто рублей в день получается! Это же сколько всего купить-то можно! И сырок, и колбаску, и сметанку... — она бы перечисляла еще и еще, но не выдержала и заплакала: — Да я вам за эти деньги все что угодно делать буду!

— Все что угодно не надо. Забирайте Ваську и пойдемте ко мне, чтобы на месте определить, чем вы будете заниматься.

Обойдя мою квартиру и внимательно ее оглядев, Варвара Тихоновна сказала:

— Ну, я все поняла. Не волнуйтесь, Елена Васильевна, довольны будете.

Вручив ей ключи от квартиры и деньги на расходы и предупредив, чтобы особо не экономила, я закрыла за ней дверь и повернулась к Василису:

— Вот и все, зверюшка. Теперь мы с тобой будем сытые, довольные и счастливые, а Варвара Тихоновна — при деле и при деньгах.

Засовывая коробку с пирожками в звенящий от пустоты холодильник, я рассмеялась: завтра придет Николай, и от пирожков в этой коробке останется только запах. Ни за что не поверю, что богдановская история отбила у него аппетит.

ГЛАВА 3

Проснулась я от идущего из кухни непонятного, но очень вкусного запаха — там что-то жарилось. Накинув халат, я заглянула туда: около плиты стояла Варвара Тихоновна и переворачивала что-то на сковороде, а в своем кресле сидел Васька и старательно умывался, значит, уже поел. Обернувшись на мои шаги, она, улыбаясь, сказала:

— Вот и хорошо! Вот и славно! Сейчас вы их горяченькими и поедите.

— Чего? — не поняла я.

— А блинчики с творожком. Я уже и в магазин сходила, и на базар, и Васеньку покормила,— отчитывалась она.

А я смотрела на ее светящееся радостью лицо и думала: «А ведь она это все искренне, от души... Ей, как и любому из нас, надо для счастья не так уж много. И самое главное в этом — быть нужной. По-настоящему, по большому счету, а не из корысти, неважно какой: мелкой или крупной». И я улыбнулась ей в ответ:

— Доброе утро, Варвара Тихоновна. Как же давно я не ела домашних блинчиков с творогом!

Оставив машину на стоянке около судоремонтного завода, я подошла к дверям административного корпуса и увидела прикрепленный скотчем к стеклу большой лист бумаги, на котором крупными буквами от руки было написано объявление, что заводу требуются на работу береговые матросы с окладом 600 рублей в месяц.

Что за чудеса? Ведь матрос— это всегда что-то, связанное с водой, никак не с берегом, да и зачем заводу, который на ладан дышит, кого-то на работу приглашать, пусть и на такой мизерный оклад? Ну да меня это не касается, решила я и вошла в вестибюль. Меня уже ждали — около турникета стоял Михаил.

— Добрый день, Елена Васильевна. Спасибо, что приехали.

— Что? — язвительно поинтересовалась я.— Вышеозначенный уже бьет копытом от нетерпения?

— Я рад, что у вас такой боевой настрой,— улыбнулся он.

Да, что бы ни говорили, а ФСБ — контора серьезная: ни дураки, ни слабаки там не водятся.

— Пошли, Михаил Владимирович. Как говорят бывалые люди: «Раньше сядешь, раньше выйдешь, и отсидишь не хуже других». Хочется поскорее развязаться с этой историей. Кстати, ничего нового не произошло?

— Нет,— ответил он, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж.— И я даже не знаю, хорошо это или плохо.

В коридоре около дверей приемной стояли два здоровых парня, при взгляде на которых становилось ясно, что недостаток серого вещества с избытком компенсируется у них мышечной массой. Еще двое таких же находились в приемной, где за столом сидело нечто в приличных организациях совершенно невозможное: очень коротко стриженная молоденькая брюнетка в крошечных шортиках и таком же топике, в пупке которой переливалась всеми цветами радуги стекляшка, развалясь в кресле, рукой с невероятной длины ярко-зелеными ногтями лениво листала каталог «Отто». Я не смогла сдержаться и хмыкнула.

— Зато Николаю нравится,— жеманно произнесла она и, переведя взгляд на Чарова, томно спросила: — Миша, а ты говорил обо мне с папой? Ты не забыл, о чем я тебя просила? Я так мечтаю сниматься в кино... Все говорят, что у меня это изумительно получится.

- Конечно, Анжелочка. Разве я могу забыть просьбу такой очаровательной девушки, как ты? Как только начнутся пробы, я сам тебя к нему отвезу,— не моргнув глазом, соврал тот.

— Ах, я так мечтаю познакомиться с Власовым! — от полноты чувств она закатила глаза и глубоко вздохнула тем местом, где у нормальных женщин обычно находится грудь.

Глядя на все это, я развеселилась. Если я и ехала сюда с неприятным чувством, что мне придется делать что-то против своего желания, то теперь я была даже благодарна Михаилу , ну, где я еще смогла бы увидеть такой балаган? К сожалению, он быстро закончился.

— Мы с тобой чуть попозже обязательно поговорим об этом подробнее, а сейчас нам к Николаю Сергеевичу надо. Он один? — лучезарно улыбнулся Чаров.

— Семеныч у него,— презрительно поджав губы, сказала девица.— И как только его Николай терпит? Не представляю.

Мы с Михаилом вошли в кабинет, и я искренне порадовалась, что за дымчатыми стеклами моих очков сидящий за столом мужчина не сможет увидеть выражение моих глаз. Ну и рожа! Не дожидаясь приглашения, я прошла и села на стул рядом с длинным столом для заседаний, стоящим вдоль стены.

— Николай Сергеевич, это... — начал Михаил.

Но Наумов перебил его:

— Уже понял. Между прочим, могла бы, войдя, и поздороваться.

— Могла бы, если бы ты поднялся мне навстречу,— спокойно ответила я.

Наумов откинулся на спинку кресла и, пристально глядя на меня, ехидно сказал:

— А папенькина голова, кстати, именно на этом столе и стояла.

— Знаю. Жаль, не сообразила цветочков купить — возложила бы с превеликим удовольствием,— с не меньшим ехидством ответила я.

Я вовсе не собиралась начинать разговор с такого откровенного хамства, но говорить вежливо с этим человеком было свыше моих сил, настолько он был омерзителен. Удав Каа из мультфильма о Маугли был просто красавец по сравнению с ним. А Наумов был действительно похож на змею: крошечные злые глубокосидящие бледно-голубые глазки под тяжелыми надбровными дугами и низким лбом, переходящим в раннюю лысину, выпирающие скулы, маленький приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и острый подбородок, и все это в бледно-серых тонах: что кожа, что брови, что остатки волос.

— Что, любуешься? — издевательски спросил он.

— Да уж! Красота тебя не сгубит! Что, у Богданова ни на кого более симпатичного денег не хватило? — поинтересовалась я, закуривая.

— Да кто бы еще согласился с этой шалавой связаться, с ее дочками дебильными?— вскочил с кресла Наумов, напоминавший змею даже фигурой.

— Подробности можешь опустить. Как говорит один мой знакомый: «Не стыдно продаться, стыдно продаться дешево»,— процитировала я Панфилова.— Ну и как ты сам считаешь: продешевил или нет, когда на ней женился?

— А я не на ней женился, а на заводе! — огрызнулся он.— Кто же знал, что так повернется?

— Ладно, время — деньги, а мое время стоит очень дорого. Что тебе от меня надо?

— Хочу предложить тебе этим делом заняться. О деньгах не беспокойся: заплачу, сколько скажешь. Этих двух дармоедов тебе в помощь дам — пусть хоть на побегушках свои долги отрабатывают. Ну и мальчиков, конечно, чтобы самой руки не пачкать. Как?

— А зачем тебе это? Ты что, местью пылаешь или думаешь, что сам в списке следующий?

— Какой местью?! Скажешь тоже, местью! Я боюсь! Понимаешь? Боюсь! — крикнул он.— Я не знаю, откуда в этой истории ноги растут! Я не знаю, чего мне ждать и ждать ли вообще! Я не понимаю, что происходит! Если бы предъява какая-нибудь была, наезд, то все ясно, разрулили бы. Так ведь нет ничего, вот что страшно-то!

— А чего ты боишься? У тебя мордоворотов, как грязи.

— А ты думаешь, у папеньки меньше было?! — взорвался он.— И ведь, главное, не дали этой вонючке своей смертью сдохнуть, а ему и оставалось-то всего ничего.

— Это о ком это ты так ласково?

— О Богданове, о ком же еще! Он же от рака загибался, ему больше месяца ни один врач не давал. Он же гнил заживо, а уж смердел!..— при воспоминании об этом Наумов передернулся.— Поэтому мы и с собранием акционеров поторопились, чтобы все успеть оформить.

— Что оформить?

— Да то, что он уходит и меня вместо себя оставляет,— отмахнулся он — не это его сейчас волновало.— Ну что, возьмешься?

При одной мысли о том, что нужно будет копаться в истории этой семейки, я сама передернулась не хуже Наумова и, поднимаясь, сказала:

— Нет. У меня на ближайшее будущее совсем другие планы.

— Катитесь отсюда! — рявкнул он на Чарова и Солдатова, которые все время нашего разговора тихо, как мышки, просидели в уголке.—.Слушай,— сказал он, дождавшись, когда они выйдут,—все говорят,—тут он кивнул на то место, где они сидели,—что ты человек прямой. Скажи, может за всей этой историей Матвей стоять? Понимаешь, хоть Мишка и талдычит, что таких специалистов не существует, но не с Луны же они свалились? А у Матвея, если хорошенько в закромах покопаться, все что угодно найти можно. Может, перетерла бы ты с Матвеем, если это, конечно, он, чего ему от меня надо,— все же знают, что ты с ним по корешам.

— Я Чарову уже говорила, но, если надо, могу и тебе повторить — Павел Андреевич здесь ни при чем. Что еще?

— А чего тут еще? — вздохнул Наумов, и на какую-то секунду мне стало его жалко — такой испуганный был у него вид, но это чувство быстро прошло.— Мне, конечно, и так на безбедную жизнь хватит, но и наследство упускать не хочется. Мне бы только эти полгода до декабря продержаться, а там... Свинтил бы я отсюда подальше, да с концами... И гори оно все синим пламенем — мне жизнь дороже.

— Полгода? — задумчиво сказала я.— Ну, тогда напиши завещание и укажи в нем, что все, что у тебя уже есть, и то, что тебе еще только предстоит от твоих в бозе почивших родственничков унаследовать, ты оставляешь государству. И рассказывай об этом всем, кто спросит и не спросит. Если дело только в деньгах, если это не что-то личное, то люди будут знать, что ничего от твоей смерти не выиграют, а значит, и смысла связываться с тобой у них не будет. Вот тогда, может, сам в живых и останешься.

Наумов задумался, что-то прикинул в уме и расхохотался.

— Слушай, а ведь эти дармоеды правы оказались, когда говорили, что ты можешь дать дельный совет. Не зря я их все-таки кормлю,— и радостно заявил: — Ты с меня имеешь! А если мальчики нужны будут для какой-нибудь работы — позвони, дам.

Полная отвращения к самой себе от совершенного только что для этого мерзавца доброго дела, я вышла из кабинета и увидела дожидавшихся меня в приемной Чарова и Солдатова.

— Михаил Владимирович, проводите меня до машины, если вас не затруднит,— сказала я, делая вид, что не замечаю Пончика, с которого это было, как с гуся вода, потому что он приветливо ко мне обратился.

— Что ж вы, Елена Васильевна, старых знакомых не узнаете? — говорил он, шагая рядом со мной вниз по лестнице.

— А если не хочу узнавать, тогда что? — не глядя на него, спросила я.

— Тогда зря! — убежденно сказал он.— Ведь если бы вы тогда не ушли, то и ковырялись бы в мелкой бытовухе по сей день. И ни Кипра, ни «девяточки» новенькой, ни часиков таких,— он кивнул на мои «Картье»,— у вас не было бы. Жить-то вы на вольных хлебах гораздо лучше стали? Или я не прав?

— Может, мне вас еще и поблагодарить надо? — я остановилась и повернулась к нему.

— А вот и не мешало бы. Может быть, я еще в те годы в вас ваше истинное призвание разглядел.

Тут уж я не выдержала и рассмеялась:

— Старый лис из любой ловушки выход найдет!

— Ну, не такой уж и старый! — возразил Солдатов.— Мы с Панфиловым, между прочим, с одного года,— и предложил: — А не выпить ли нам мировую у меня в кабинете?

«А можно,— подумала я.— Заодно и узнаю, что же это за убийства такие необыкновенные»,— и сказала: — Я за рулем, поэтому мне только кофе.

Но Федор Семенович, извиняясь, развел руками.

— Электричества на заводе нет, так что кофе не будет:

Солдатов, или Пончик, как его звали за глаза в райотделе, был невысоким, каким-то кругленьким человеком с конопушистым простяцким лицом и небольшими хитрыми голубыми глазками, которые, когда он злился, становились большими и круглыми. Обнаружив однажды, что от некогда буйной шевелюры остался лишь небольшой венчик седых волос, он решил бороться с лысиной радикально, то есть просто побрил голову, и с тех пор вызывающе блестел своей совершенно гладкой головой, что, вкупе с его фигурой, и послужило причиной появления такого прозвища — Пончик.

Наученный жизнью Федор Семенович, и раньше всегда знавший, с кем и как надо ладить, подготовился к нашей встрече заранее, потому что скатерть-самобранка была уже раскинута, но мне после плотного завтрака есть совсем не хотелось, и я ограничилась соком.

— Могу вас обрадовать,— сказала я.— Наумов признал, что не зря вас кормит. Так что, может, для вас все еще и обойдется. Но! С вас причитается!

Они недоуменно переглянулись.

— Для непонятливых объясняю: хочу послушать эту таинственную историю.

— Если с самого начала, Елена Васильевна, то я сейчас кого-нибудь за раскладушкой сгоняю, потому что это не на один день разговор,— предупредил меня Солдатов.

— Федор Семенович, да прекрасно вы меня поняли. Меня только убийства интересуют.

Они снова переглянулись.

— Ладно,— сказал Солдатов.— Слушай. Только давай уж по-старому: я тебя Еленой, а ты меня Семенычем,— раз мир у нас.

Я, соглашаясь, кивнула, и он начал рассказывать: — Первым, как ты уже знаешь, был Толька. Он мало того, что пил беспробудно, так еще и на иглу подсел. Лечили его, конечно, и не раз, но все без толку. Отец его отселил, чтобы эту рожу кривую каждый день не видеть, купил ему хорошую квартиру в доме с охраной в нашем же районе. Я этих парней сам инструктировал, да и доплачивали мы им, чтобы они, в случае чего, нам отзванивались. Так вот. Тольку поздно вечером 1 июня, крепко хваченного, водитель домой отвез. А утром... — Семеныч повел шеей и хрустнул пальцами — я этот жест еще со времен райотдела помнила, значит, неприятное что-то он сказать собирался.—А утром отец ему звонит, а трубку не берет никто, он — охране. Те говорят, что дома он, не выходил никуда. Ну, мы поехали — может, передоз у него. Квартира изнутри заперта, да так, что снаружи не открыть. Взломали дверь... А он перед орущим во всю мочь телевизором в кресле сидит. Уже холодный. И с дырой во лбу. Думали сначала, что застрелили его, а после вскрытия у него в башке стрелку металлическую нашли. Небольшую такую, сантиметров десять, не больше. Я таких и не видел никогда. Она туда полностью вошла, и из мозгов каша получилась, а отпечатков на ней никаких нет. Специалисты вычислили, что стреляли, хоть и непонятно из чего, с чердака напротив. А поскольку у Тольки окно открыто было, то никто, естественно, ничего и не слышал. А на чердаке тоже никаких следов не нашли. Как тебе?

— Семеныч, так не бывает! — растерялась я.— Это фантастика какая-то! А с остальными что было?

— Что было? Что было? — чуть не взорвался он.— Ритка же спилась начисто, и ее с территории дома, что там, в «Дворянском гнезде», построили, никуда не выпускали с тех пор, как она повадилась по соседям шастать, чтобы бутылкой разжиться.

Я поняла: так называли большой поселок коттеджей, расположенный на Волге под Баратовом,но охрана там, по слухам, такая, что и муха без пропуска не пролетит.

— Позору было! — Пончик покачал головой.— Да и в сад-то выпускать начали только после того, как забор двухметровый поставили, чтобы стыдобу эту никто не видел. Ладно! - он махнул рукой.— Не об этом сейчас. Так вот. В саду ее и нашли. В дальнем закуточке. Шнуром шелковым удавленную. И снова никаких следов. А в пятницу Лариску с детьми грохнули. Девчонок-то пожалели, просто скрутили им головы, как цыплятам, а вот над Лариской просто какой-то псих потрудился,— он невольно передернулся.— Ее.,.

— Нет, Семеныч, хватит. С меня достаточно! — остановила я его.

За время службы в милиции мне немало пришлось трупов насмотреться, попадались и довольно живописные, особенно после бытовых разборок по пьянке, но от таких жутких подробностей у меня невольно мороз по коже пошел и выпитый сок начал потихоньку нашептывать мне, что ему внутри совсем не нравится и он не прочь бы выйти обратно. Я сглотнула слюну, и Солдатов, поняв меня без слов, плеснул в бокал коньяк и протянул мне:

— На! За рулем не за рулем, а от таких новостей, один черт, не опьянеешь.

От выпитого коньяка я почувствовала себя немного бодрее и рискнула спросить:

— А как богдановская голова на столе оказалась? Я по телевизору видела, как ваши же рабочие об этом рассказывали.

— А потому, что отрезали ее,—буднично заметил он, но тут же взъярился.— Ты можешь себе представить, чтобы в разгар рабочего дня директору отрезали голову в его собственном кабинете, а никто ничего не заметил: ни как зашел убийца, ни как вышел. То есть путь, которым он прошел, понятен — через окно. Но следов-то опять никаких, и совершенно непонятно, чем с одного удара можно снести башку. Не топор же он с собой притащил? —Солдатов удрученно развел руками,— Ну, Елена, как тебе загадочки?

Услышав все эти подробности, я от неожиданности, сама того не заметив, обратилась к Чарову на ты:

— Кажется, я вчера погорячилась, сказав, что завидую тебе. Такого я не ожидала. Это просто фильм ужасов какой-то. Мое мнение: пока не станут известны мотивы, это дело дохлое. Но если поковыряться в истории этой милой семейки, то их наберется на любой вкус, цвет и фасон столько, что выбирай — не хочу. Так что на несколько лет вперед работой вы обеспечены,-и я поднялась со стула.

— Спасибо, благодетельница, утешила,—чуть не хором сказали они, но, несмотря на шутливый тон, лица у них были безрадостные.

По дороге домой я сама с собой договорилась, что не задам Егорову ни одного вопроса об этих убийствах. Мое вечное любопытство, услышав кровавые подробности этого дела, испугалось, отползло в самую глубокую и дальнюю норку, свернулось калачиком и, не знаю, надолго ли, но затихло.

Дома меня ждали умопомрачительные запахи готового обеда, завешанный моими выстиранными вещами балкон, раскисшая от рыданий Варвара Тихоновна и залитый ее слезами ничего не понимающий Васька.

На мой растерянный вопрос: «Что случилось?» — она, шумно шмыгая носом, ответила:

— Да как же он, подлец, мог такую женщину бросить?

Все ясно, тут же успокоилась я, очередной сериал — я же сама ей показала перед уходом, как с моим «Панасоником» обращаться.

— Варвара Тихоновна, а что, ваш телевизор не работает?

— Да уж года два как сломался. Звук есть, а изображения нет.

Так, поняла я, надо спасаться, а то жизни не будет.

— Все! — решительно заявила я.— Сейчас пообедаю и займусь вашим телевизором. И еще, ужин,, пожалуйста, на двоих приготовьте — у меня вечером гость будет.

Я ела и чувствовала себя, как в далеком детстве, когда приходила в гости к бабушке Зое, маминой маме. И пусть салат был самый простой, без украшений и финтифлюшек, борщ обычный домашний, пахнущие чесноком котлеты размером с ладонь, а жареная картошка нарезана отнюдь не соломкой, но все это было приготовлено с душой и любовью, с искренним желанием вкусно накормить дорогого человека. И только безумец предпочел бы этому самые изысканные ресторанные выкрутасы.

Поблаженствовав немного с кофе и сигаретой в кресле, я отправилась в комиссионный магазин электроники и купила довольно приличный «Orson» и комнатную антенну с усилителем. Установив и наладив все это в квартире Варвары Тихоновны, я совершенно серьезно ей сказала:

— Содержание сериалов будете с Васькой обсуждать, потому что я их терпеть не могу. Кстати, я завтра рано утром поеду в деревню родителей навестить, так что вы его прямо сейчас забирайте, чтобы мне вас не будить.

Вечером появился Мыкола. Похудевший, осунувшийся, с покрасневшими от постоянного сидения перед компьютером глазами, выглядел он ужасно.

— Ты привидений боишься? — спросил он вместо приветствия.

— Нет, а что?

— А я вот боялся! Когда живой был,— с горестным вздохом заявил он.

— Коля, мне сегодня Пончик кое-что рассказал об этой истории, поэтому хочу тебя сразу успокоить: никаких вопросов я тебе задавать не буду.

— Слава богу! А то я, честно говоря, опасался, что ты можешь из-за своего любопытства неуемного еще и сюда вдряпаться. Погубит оно тебя когда-нибудь, Ленка, как ту кошку, и мяукнуть не успеешь!

Как ни вымотан был Мыкола, но запах разогреваемых в духовке пирожков и жареного мяса начал потихоньку доходить до его сознания, и он с подозрением уставился на меня.

— Не понял?! С каких это пор в твоем Доме человеческой едой пахнет? Ты там на Кипре, часом, не перегрелась?

— А тем, которые такие ехидные, я могла бы по старой памяти отварить пельменей, только они у меня в доме больше не водятся.

— Да?! — потрясенно воскликнул Колька и, чуть не сметя меня с дороги, пролетел в кухню.

— Подожди! — пыталась я оторвать его от духовки.— Дай пирожкам как следует прогреться. Дойдет и до них очередь.

— Ты ничего не понимаешь! — ответил он мне с набитым ртом.— Холодные даже вкуснее! — и потянулся за следующим, но я хлопнула его по руке.

Я с интересом наблюдала обратно пропорциональную зависимость — кажется, так это называется в математике,— как по мере уменьшения еды на тарелке, а потом и пирожков Колькино лицо приобретало все более человеческое и осмысленное выражение. Наконец он обессиленно отвалился от стола и расслабленно сказал:

— Теперь я знаю, что такое счастье! Но кто сотворил все эти чудеса? Какой волшебник?

— Проглот! Тебя легче убить, чем прокормить! — радуясь, что он немного ожил, сказала я.— Не волшебник, а волшебница. У меня теперь Варвара Тихоновна работает, да и Васька теперь большей Частью у нее обретается. И как я раньше не додумалась домработницу взять? Ну что, коньяк или «Мускат»?

— И пиво тоже,— сытым, довольным голосом сказал Мыкола и закурил.

— Ладно. Перебирайся в комнату, сам знаешь, где что стоит, а я пока кофе сделаю.

Когда мы устроились в креслах, я начала рассказывать, как я отдыхала, что собираюсь завтра поехать к родителям, а в субботу — в гости к Матвею, старательно избегая любых упоминаний о том деле, которым он был занят.

— Кстати, дорогой, ты насчет работы что-нибудь узнал? Или, замотанный, забыл, по своему обыкновению?

— Обижаешь? — его умиротворенная физиономия тут же приобрела оскорбленный вид.— Уже обидела! — укоризненно вздохнул он.— Нет у нас в архиве мест. Можно будет попробовать ее немного попозже к нам пристроить, но это в том случае, если мы сами усидим, что проблематично, и если она компьютер знает. Но тут ее придется через райотдел какой-нибудь проводить. А почему такая срочность?

— А потому, что она в областном архиве у Костровой работает. Дальше объяснять или не надо?

— Эк ее угораздило! Да, не место это для молодой девчонки,— согласился со мной Колька.

— А ты, случаем, не в курсе, что это за история была года три назад, после которой она со службы полетела?

— Знаю, конечно. Она и Тихонов в женской колонии работали, оба аттестованные, а бабенка еще одна, фамилию не помню...

— Курицына? — спросила я.

— Может быть. Говорю же, не помню. Та — из вольнонаемных, в канцелярии работала. А у Костровой, хоть она и дочь имеет, правда никто, в том числе и она сама, не знает, от кого, замашки несколько специфические.

— Значит, из-за этого? — спросила я, вспомнив рассказ Анны Ильиничны.

— Ага. А среди заключенных там девчонка была одна очень красивая, вот Кострова и стала к ней приступаться, чтобы, образно выражаясь, свои порочные склонности к ней на практике применить,— раньше-то такие вещи ей с рук сходили. Девчонка, естественно, отбивалась изо всех сил, а подружка ее, девчонки этой, вступилась за нее и высказала Костровой все, что она о ней думает, да, как говорили, в таких выражениях, что стены покраснели. Инка на нее с кулаками, а та ее в ответ приложила. На Инкин крик вертухаи прибежали, в том числе и Тихонов, повалили эту подружку на пол, и Кострова с Тихоновым отходили ее ногами так, что в больницу пришлось везти, операцию делать. Сактировали ее потом по здоровью. Скандал замять не удалось, полетели они с работы, но, как видишь, не пропали.

— Кто же с такой мразью дело иметь захочет? — удивилась я.— Я так поняла, что покровители у нее какие-то есть?

— Я думаю, что это ее за старые заслуги отблагодарили. Ее же всем проверяющим, кто к нам приезжал, подкладывали. А она и рада стараться начальству услужить,— брезгливо сказал Колька.

— Господи, как же их должны были перед этим напоить, чтобы они при виде ее сразу же не протрезвели? — я в недоумении пожала плечами.— Вот уж, воистину, не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки.

— А как там Пончик? Все такой же бодрый? — Егоров сменил тему.

— Да не совсем, оптимизмом он, во всяком случае, не брызжет. У него и у сына Володи Чарова, ну, ты знаешь, о ком я... большие неприятности из-за этих убийств могут быть.

— И не у них одних,— грустно сказал Мыкола.— Понимаешь, Ленка, мы сейчас ковыряемся во всех нераскрытых делах по стране за последние пять лет, пытаемся найти хоть что-то похожее, чтобы можно было сравнить, с людьми встретиться, поговорить. Сама же знаешь, что в деле не все отражается, может быть, у кого-то какие-то свои соображения были, а подтверждения они не нашли, вот при человеке и остались.

—- А почему только в нераскрытых? Ты что, сам не знаешь, как дела закрывают? Нашли кого-то сиделого или бомжа и навесили. Уж если вы всерьез за это взялись, а не для галочки, то и занимайтесь основательно.

— Спасибо, родная,— сидя в кресле, Колька иронически поклонился мне, согнувшись до колен.— Успокоила, называется. А может быть, и придется этим заняться,— печально сказал он.— Если сейчас ничего не найдем.

Колька встал, потянулся, устало поглядел на меня и вздохнул:

— Ладно, пойду я. То-то моя боевая подруга удивится, что я в человеческое время домой вернулся, да еще и сытым. Василию Трофимовичу и Зинаиде Константиновне привет от меня передавай. А если что-нибудь вкусное привезешь,— голосом кота Матроскина уже около двери продолжил он,— то мы коты всеядные, не только пирожками, но и свининкой питаемся... Мдам-м-м... Копчененькой... Солененькой...

— Сырой... — тем же голосом продолжила я.

— Нет, мы коты цивилизованные, окультуренные...

— Дрессированные...,

— А вот те шиш! — уже нормальным голосом заявил Мыкола.— Мы сами по себе гуляем!

— Ага! — согласилась я.— А некоторые даже и догулялись уже,— намекая на его не слишком счастливую семейную жизнь.

— Фу, Елена Васильевна! Бить ниже пояса — это так неспортивно! — укоризненно покачал он головой.

— А ты никогда не думал, что мне тоже иногда бывает за тебя обидно, а? Ладно, Колька, будь!

— А куда я, на фиг, денусь? — безрадостно отозвался он и, не дожидаясь лифта, начал спускаться по лестнице, сопровождаемый моим обычным «Целую, Муся!».

Того, как стареют родители, никогда не замечаешь, если видишь их каждый день, а когда бываешь у них такими партизанскими набегами, как я, то посмотришь, и сердце сжимается. Хотя и маме, и папе до шестидесяти еще далеко — они у меня ровесники, с детства друг друга знали, жили по соседству, в одном классе учились, потому так рано и поженились,— а все равно возраст свое берет.

Папе я привезла в подарок хороший шерстяной джемпер, маме — итальянские туфли из тонкой и мягкой кожи, чтобы ноги так сильно не уставали,— она ведь с утра до вечера по дому и двору, как челнок, снует, и бутылку легкого итальянского вина, которую мы за ужином и открыли. Сидели мы на веранде, поэтому я не стала выходить в сад, а просто пересела поближе к окну и закурила — с этой моей привычкой отец уже давно смирился и если ворчал, то больше по инерции.

— Слушай, Елена,— начал он.— Мы тут с матерью подумали и решили серьезно с тобой поговорить.

Ха! Они решили! Как же! Это отец решил, а мама, как всегда, молча согласилась.

— Папа,— я прекрасно знала, что он хочет сказать, и постаралась увильнуть.— Ведь бесполезный же разговор получится. Мы столько не виделись, может, о чем-нибудь другом поговорим?

Мне очень хотелось у них немного погостить. Неужели завтра же придется уезжать?

— Нет, Елена, об этом,— настойчиво сказал отец.— Сама виновата. Если бы ты тогда глупость не сделала, то нашему внуку сейчас уже пятнадцать лет было бы.

— Или внучке,— тихонько вставила мама.

— Или внучке,— согласился папа.— Ты на наш дом посмотри, на хозяйство... Для кого мы все это создавали? Кому все это достанется? Для кого мы и день и ночь горбатимся? — все больше разгорячаясь, вопрошал он.— Ты себе на жизнь с лихвой зарабатываешь. Думаешь, если мы в деревне живем, так не знаем, сколько такие туфли, что ты матери привезла, стоят? Знаем.

Папа достал из моей пачки сигарету и закурил, что бывало с ним очень нечасто, только когда он сильно волновался.

— Я тебе еще когда деньги предлагал, чтобы ты себе квартиру новую большую купила, отремонтировала, обставила, а там, глядишь, и мужа хорошего нашла. Так нет же, все в своем курятнике однокомнатном живешь! На машину новую, как ее? — он повернулся к маме.— Ну, как ее?.. Ее еще все время по телевизору показывают?

— Не помню я, отец, эти названия,—беспомощно сказала она.

— Ладно, это неважно. Так ты тоже отказалась. Вот и объясни мне, старому, для кого мы с матерью живем?

— Папа, ты же знаешь, что второго такого, как Игорь, на свете нет, а выходить замуж просто потому, что так положено, я не хочу. Характер у меня, сам знаешь, какой, да и хозяйка я плохая. Зачем же я и себе, и другому человеку буду жизнь портить? Мне и одной неплохо. Кстати, я себе домработницу завела — соседку-пенсионерку из нашего же подъезда.

— Вот это ты правильно, Елена,— одобрительно сказал папа.— Ты ведь теперь, ни на что не отвлекаясь, работать сможешь.

И я было обрадовалась, что он переключился на другую тему, ведь подобный разговор велся у нас уже не в первый раз, и я наизусть знала все его аргументы, а он — мои. Только рано я обрадовалась.

— А кто тебе говорит, чтобы ты замуж выходила? Ты найди мужика поумнее да покрасивее, да и роди от него. Не бойся, свою жизнь ты ничем не обременишь, а мы с матерью тебе его поднимем, воспитаем. Будет у нас по дому карапуз бегать,—мечтательно сказал папа.—Солнышко в нашей жизни появится, смысл. Будет для кого стараться. А ты работай себе на здоровье.

Тут я оторопела — это было что-то новенькое. Это сколько же медведей в лесу сдохнуть должно, чтобы мой отец так заговорил?

— Папа, вот ты сказал, что я тогда глупость сделала,— начала я издалека.

— Ну, сказал и снова могу повторить,— чего-чего, а характера моему папе не занимать.

— Так вот, глупость эта для меня без последствий не прошла. В общем, вряд ли у меня когда-нибудь дети будут.

Честно говоря, я ожидала взрыва, но отец только покачал головой:

— А ты что думаешь, я этого не знаю? Да мать мне давным-давно все сказала, только молчал я до поры. Я тут журналы почитал и выяснил: лечится все это, все эти ваши болячки женские, собственной дуростью заработанные, а уж за деньгами дело не станет. Нужно будет — и за границу поедешь, куда скажут, и на лекарства самые дорогие у нас хватит. Пойдешь в Баратове к врачам, пусть скажут тебе, что делать надо, и с Богом.

— Как это у тебя, папа, все легко получается! За меня решать! А ты знаешь, что в моем возрасте это может быть опасно для здоровья? И не только моего? — нет, видимо, придется все-таки завтра уезжать.

— А в Америке, я читал,— папа был непреклонен,— одна артистка двойню родила, а ей поболе тебя годков было, и ничего. И дети здоровые, и сама снова снимается.

— Но там и врачи, и лекарства, и медицина другие, как ты не поймешь?

— Значит, туда и поедешь! — решительно сказал папа.

— Отец! — мама попыталась разрядить ситуацию.— Леночка устала, да и время позднее. Пойдем, доченька! Пойдем, родная! Отдохни!

Папа негодующе фыркнул, но протестовать не стал, наверное, решил завтра к этой теме вернуться, подумала я.

— Мама, чего это он вдруг? — спросила я, когда мы с ней остались одни.

— Да, понимаешь, с Федором он вдрызг разругался — Это наш какой-то дальний родственник пo отцу, живущий в этой же деревне.— Ольга его, как ее с завода сократили, на лоток торговать пошла, хорошо хоть к русскому. Ну и родила от него. Там же разговор короткий: не дала — так пошла вон. Вот и привезла ребеночка сюда, к родителям. Федька от стыда не знал сначала, куда глаза девать, да и отец хорош, смолчать не мог. Только Федька-то за словом в карман лазить не привык: «У меня,— говорит,— внучка есть, а у тебя кто? Если Ольга,— говорит,— еще одного привезет, то я с тобой, так и быть, поделюсь по-родственному, чтобы узнал ты, какое это счастье — с внуками возиться». Отец-то наш хлопнул дверью и ушел. Вот с тех пор с этой мыслью и носится. Ты бы подумала, доченька, может и вправду родить тебе, а я бы тебе его вынянчила.

— Я подумаю, мама, подумаю. А сейчас, ты извини, я спать очень хочу,— сказала я только для того, чтобы она ушла, не травила мне душу.

— Ну спи, доченька,— и она тихонько вышла из комнаты.

А я лежала, смотрела в потолок, и передо мной, как живое, встало лицо Игоря. Вот от кого я была бы счастлива родить хоть десяток ребятишек, чтобы они смотрели на меня его смеющимися, веселыми голубыми глазами, и сердце снова защемило от того, что он погиб, что я никогда больше его не увижу. Я разревелась и сама не заметила, как уснула.

В четверг отец больше не возвращался к этому разговору, но посматривал на меня очень недовольно. А вечером мне на сотовый позвонила Ирочка и радостно сообщила, что нашла и перерисовала старый план усадьбы, и я предложила ей поехать в «Сосенки» вместе со мной, потому что она лучше, чем я, сможет рассказать хозяину, что и где было раньше. Мы с ней договорились, что я заеду за ней в субботу в восемь часов утра. Вот так они, как бы между прочим, и познакомятся, решила я и тут же перезвонила Печерской.

— Лидия Сергеевна, я вот тут подумала и решила, что без подарка все-таки приходить неудобно.

— Не выдумывайте, Леночка! Но если под подарком вы подразумеваете себя, то это, на мой взгляд, соответствует действительности.

— Правду говорите, Лидия Сергеевна,— засмеялась я.— Если верить моим родителям, то я тот еще подарочек. Но я о другом. Просто по моей просьбе одна девушка нашла в областном архиве старый план усадьбы и перечертила его. Вот я и хочу вместе с ней приехать, чтобы она Павлу на месте все показать и рассказать смогла. Можно? Только вы ему, пожалуйста, ничего пока не говорите, пусть это ему сюрприз будет.

— Леночка! — радостно воскликнула она.— Конечно, можно, приезжайте! Вы даже не представляете, как он будет рад! Ведь он, когда «Сосенки» начал восстанавливать, никаких документов найти не смог. Вот уж у кого двойной праздник получится, так это у него. Мы все будем ждать вас с большим нетерпением.

Узнав, что я собираюсь уехать вечером в пятницу, мама заметно расстроилась — она надеялась, что я погощу подольше, и засуетилась, начала собирать сумки с продуктами, побежала по соседям договариваться насчет сметаны, масла, яиц, ягод.

А я смотрела на нее и ругала себя последними словами. Ну что же это за характер у меня такой дурацкий? Не могу спокойно жить, вечно мне больше всех надо, а на самых дорогих и любимых людей у меня никогда времени не хватает, и сама расстроилась до слез, так что маме же пришлось меня еще и утешать.

А когда на следующий день отец загрузил мне сумками багажник, то единственное, что он сказал:

— Если не будешь очень сильно занята работой или какими другими делами, то на похороны-то приезжай. Не знаю уж чьи, мои или матери, вперед будут, но приезжай,— и, подумав немного, добавил: — А не приедешь, так мы тоже поймем и не обидимся.— И ушел в дом.

Я ожидала, что он стукнет дверью от обиды, но он прикрыл ее за собой так тихо и аккуратно, что лучше бы уж хлопнул.

— Езжай с богом, доченька,—сказал мама.— Не думай ни о чем и не расстраивайся. Значит, на роду тебе написано одной быть. Видно, семью иметь тебе не судьба,— и перекрестила меня.

Появилось у меня на секунду искушение рассказать ей о том, как старая цыганка нагадала мне, что этим летом я не только встречу похожего на Игоря человека, но и полюблю его, но я промолчала — ерунда все это. Игоря мне никто и никогда не заменит, так что любовь — это теперь не для меня.

Субботним утром я заглянула к Варваре Тихоновне предупредить, что Василис отдается ей в длительное пользование, выслушала ее почти родительские напутствия: много не купаться, много не загорать и так далее, вышла к своей так и не успевшей остыть за ночь машине и посмотрела на небо — ни облачка и, судя по уже сейчас нещадно палившему солнцу, день обещал быть жарким.

Ирочка с мамой жили в старой пятиэтажной «хрущевке» недалеко от центра, и я легко нашла их дом. Выйдя из машины, я огляделась — углом к их дому стояла другая «хрущевка», значившаяся уже по другой улице, в которой жила моя знакомая писательница Юлия Волжская, в быту Зульфия Касымовна Уразбаева,— воистину, тесен мир. Однокомнатная квартира Бодровых окнами на север находилась на первом этаже.

— Проходите, Елена Васильевна,— сказала мне открывшая дверь Ирочка, на которой было простенькое ситцевое платье, но очень интересного фасона и расцветки — наверняка сама шила.— Моя мама хочет с вами познакомиться.

Я вошла — после улицы мне показалось у них в квартире даже холодно — и огляделась. Вокруг царила нескрываемая, но очень опрятная бедность. Старенькие занавески были выстираны и накрахмалены так, что могли бы стоять на полу совершенно самостоятельно. Нигде ни пылинки, окна и зеркала, хоть и с темными от времени пятнами, сияли чистотой. Стоящий боком большой старомодный зеркальный шифоньер делил комнату на две половины, и в той, что посветлее, судя по письменному столу с книжками и старенькой настольной лампой, жила Ирочка.

— Здравствуйте, Елена Васильевна,— услышала я сзади приятный женский голос и повернулась — из кухни вышла невысокая пожилая седая женщина со следами былой красоты на лице.— Я мама вот этой стрекозы. Она мне все уши про вас прожужжала. Меня Ниной Максимовной зовут.

— Очень приятно. А Ирочка сказала вам, куда и зачем мы едем?

— Конечно. Она мне все всегда рассказывает. А когда вы вернуться собираетесь?

— Во сколько скажете, во столько я ее вам и привезу в целости и сохранности. Часов в одиннадцать не поздно будет? А если мы вдруг задержимся — пробка на дороге или еще что-то,— я вам обязательно позвоню, мне Ирочка телефон ваших соседей дала. А я вам свою визитку оставлю, позвоните мне на сотовый, если нужно будет,— постаралась я предусмотреть все возможные осложнения.

— Ой, Елена Васильевна, вы только, пожалуйста, соседям не звоните. Они рано спать ложатся, и вообще...

— Нина Максимовна, а кто вы по профессии?

— Педиатр,—улыбнулась она.—Я всю свою жизнь врачом в детском доме проработала, у меня в трудовой книжке одна только запись и есть.

— Ага. А соседи которые? Это у них дверь железная навороченная? — она кивнула.— А они вас ночь-полночь не стесняются беспокоить, чтобы укол сделать или давление померить?

— Елена Васильевна, ну не умею я отказывать, если  людям моя помощь требуется: и характер, и воспитание не те.

— Хорошо, звонить я вам, а точнее им, не буду, только уж и вы себя не накручивайте, если мы вдруг задержимся. Договорились?

— Договорились,— она кивнула мне и снова улыбнулась.— Знаете... — она замялась.— Вряд ли Павел Андреевич меня помнит, но вы все равно его поблагодарите от моего имени — это ведь он мне помог в свое время на работе остаться. Несколько лет назад меня — я ведь работающая пенсионерка — уволить хотели, а тут он с подарками для детей в очередной раз приехал, увидел лицо мое заплаканное, спросил, чем я так расстроена, ну и попросил директрису, чтобы меня оставили. Так меня, даже когда сокращение большое у нас было, не тронули. А то как бы мы с Иришкой на одну пенсию жили?

— Обязательно передам,— пообещала я и повернулась к Ирочке.—Ты купальник взяла? На целый день ведь едем. Там бассейн есть, поплещешься, позагораешь...

— А что, можно? — обрадовалась она.— Сейчас надену,— и шмыгнула в ванную, а вернувшись, бросилась в кухню.

— Ирочка, ты чего затеяла? — удивилась я, услышав хлопок дверцы холодильника.

— Так вы же, Елена Васильевна, сами сказали, что мы на целый день едем,— отозвалась она.— Вот я сейчас бутерброды быстренько сделаю и яички сварю.

Чувствуя, что на меня нападает безудержный смех, я быстренько повернулась к окну и постаралась успокоиться, созерцая привычную взгляду картину: переполненные мусорные баки во дворе. Потом, ошибочно решив, что уже в силах продолжать этот нелепый разговор, я повернулась и серьезно спросила:

— Ирочка! Ну и как ты себе это представляешь? Две гостьи графа Матвеева будут где-нибудь под кустом в парке давиться сухомяткой или, в лучшем случае, запивать ее водой из фонтана,

— На плане фонтана не было,— растерянно сказала она, появляясь в дверях.

— Теперь есть! — заверила я ее.

— Тогда я сейчас чай заварю и в бутылку перелью... — начала было она, и я, не выдержав, расхохоталась.

— Ирочка! Милый ты мой ребенок! Да после этого меня в «Сосенках» на порог не пустят! Подумай, как оскорбятся хозяева, если к ним гости со своими бутербродами придут?

— Но ведь это вы едете в гости,—возразила она.— А я...

— А ты, дорогая, свой завтрак, обед и ужин честно заработала! Ты копалась в бумагах! Ты нашла для Павла Андреевича документ, о котором он даже не подозревал! Да ты ему такой подарок сделала, что он будет на седьмом небе от счастья! А ты его обидеть хочешь! Со своей закусью прийти! Ты думай, что говоришь-то! Так что забирай с собой этот план, и больше ничего не надо.

— А я об этом как-то не подумала... — Ирочка смущенно потупилась и достала перетянутый черной аптечной резинкой свернутый в рулон лист ватмана.

— Зато я подумала! И об этом и о кое-чем еще! Не хочу пугать тебя заранее, но я собираюсь познакомить тебя с Александром Власовым.

— Каким? Артистом? — и Ирочка, и ее мама, переглянувшись, уставились на меня широко открытыми глазами.

— С ним самым. Он будет у нас здесь фильм снимать, и ему нужен помощник режиссера. В деньгах ты, если и выиграешь, то немного, но, пока ничего лучшего нет, хоть поработаешь среди нормальных людей.

— Спасибо вам большое, Елена Васильевна,— сказала Нина Максимовна.— Только, знаете,— она подбирала слова поделикатнее,— нравы в этой среде несколько своеобразные.

— Не волнуйтесь. За ней Александр Павлович с Чаровым — это артист один — присмотрят, так что бояться за нее не надо. А вот из архива, поверьте мне на слово, ей лучше уйти. И потом — это же не навсегда, а пока что-нибудь получше не подвернется. Вы подумайте об этом, а мы потом еще раз все обсудим.

Уже когда мы ехали в машине, я ее спросила:

— Ты что, маме ничего про архив не рассказываешь?

— Нет, конечно. Она же волноваться будет, переживать.

Ирочка наслаждалась поездкой, ветер из окна трепал ее волосы, она улыбалась ему, подставляя лицо под ласковые и теплые струи воздуха, и тихонько по-французски подпевала Патрисии Каас, кассету с песнями которой я поставила в магнитофон.

— Ирочка, ты что, французский в школе учила?

— Вообще-то английский, но у нас учительница очень хорошая была, Вера Николаевна. Она предложила тем, кто хочет, еще и французский учить, совершенно бесплатно. Сначала нас много набралось, а потом все как-то отсеялись, остались только я и еще одна девочка. Но она все равно продолжала с нами все годы заниматься. Она говорила, что у меня способности к языкам есть,— смущенно, словно извиняясь, сказала Ирочка.

Вот ведь, думала я поглядывая на нее, не побоялась Нина Максимовна родить без мужа в таком солидном возрасте — ей ведь сейчас точно за шестьдесят,— и ничего. И хотя дом их достатком, мягко говоря, не блещет, с первого взгляда понятно, что живут они дружно, любят друг друга, и их бедность им в этом не мешает. Ну да, бог даст, все к лучшему переменится, если, тьфу-тьфу-тьфу, мой план осуществится.

— Ирочка!— сказала я, выключив магнитофон.— Я хочу тебе вкратце рассказать кто есть кто в «Сосенках», чтобы тебе было легче сориентироваться,— и, мельком глянув на внимательно уставившуюся на меня девушку, продолжила: — О Павле Андреевиче, я думаю, говорить ничего не надо. Здесь и так все ясно. Его приемная мать Лидия Сергеевна Печерская...

— Как? — удивленно перебила меня Ирочка.— Он приемный ребенок?

— Не совсем. Просто у него было очень непростое детство: его отец рано умер, а мать была женщина крайне... легкомысленная,—я, как мне кажется, подобрала самое мягкое выражение для этой шалавы-алкоголички.— Вот Лидия Сергеевна и взяла его в свою семью, заменив родную мать. Любит ее Павел беспредельно и мамулей зовет. Он даже яхту свою ее именем назвал. Вот так-то! — я посмотрела на притихшую от этих никому не известных подробностей Ирочку и решила быстренько сменить тему, пока она от сочувствия к Павлу не начала носом шмыгать.— А сейчас в усадьбе живет Александр Павлович Власов, жених Лидии Сергеевны. Ну, о нем и так вся Россия знает. Дальше идут их дети...

— Подождите, Елена Васильевна,— растерянно спросила Ирочка.— Если он еще только ее жених, то дети-то откуда?

— Понимаешь, Ирочка, Печерская и Власов давным-давно, еще когда студентами были, встретились как-то в Москве. Она была для него одной из многих, а вот он стал для нее не только первой, но и единственной любовью на всю жизнь. Когда они расставались, он сказал ей: «Если нам судьба, то мы обязательно встретимся». Она вернулась в Баратов и, узнав, что беременна, не стала делать аборт и родила сыновей-близнецов — Сашу и Лешу, ничего ему не сообщив. И только тогда, когда у него единственная дочь в автокатастрофе погибла, послала ему фотографию, чтобы как-то утешить и поддержать в трудную минуту. Власов решил найти своих детей и обратился ко мне. Ну, я и нашла. Александр Павлович приехал, встретился с Лидией Сергеевной, детьми и внуками... Ну, дальше и так понятно.

— Как это здорово! — мечтательно воскликнула она.— Вот так полюбить! Один раз и на всю жизнь!

— В жизни, Ирочка, все бывает,— сказала я, вздохнув и подумав в этот момент о себе и Игоре.— И такое тоже. Только редко. Ладно! — тряхнув головой и отогнав грустные воспоминания, бодрым голосом продолжила я.— Слушай дальше! Дети выросли, стали военными летчиками. Правда, фамилия у них теперь Репнины, потому что Александр Павлович, когда паспорт получал, взял фамилию матери и стал Власовым, а вот отец у него был Репнин.

— Это из тех Репниных? Да? — потрясенно спросила Ирочка.

— Их тех самых, которые графы,— усмехнувшись, подтвердила я.— Потом они женились на сестрах. Александр, его по родинке на щеке легко узнать,— на Наталье, она в очках, и у них мальчики-близнецы — Павлик и Сережа, а Алексей — на Татьяне, у них девочки-близнецы — Милочка и Ниночка. Всем четверым, если я не ошибаюсь, где-то лет по шесть. Вот и все. Теперь ты обо всех все знаешь и не запутаешься.

— Какая прелесть! — восторженно завопила Ирочка так, что у меня даже в ушах зазвенело.— Близнецы! Две пары! Как здорово! А поиграть с ними можно будет? — спросила она, заглядывая мне в лицо и ерзая на сиденье от нетерпеливого любопытства.

— Наверное,— я пожала плечами.— Если их няня Галина протестовать не будет. Между прочим, сущая медведица на вид, а на самом деле — добрейшее существо. По крайней мере, по отношению к детям уж точно.

Въехав в открывшиеся перед нами ворота усадьбы, я загнала свою «девятку» на стоянку и объяснила подошедшему охраннику, что Ирочка со мной.

— Нас предупредили,— ответил мне парень и взял мою сумку.— Вы сейчас в свою комнату пойдете?

— Нет, я бы хотела сначала Лидию Сергеевну увидеть. Где она?

— Они с Александром Павловичем в столовой с малышами воюют,— он улыбнулся.— Тогда я вашу сумку горничной отдам, а она уже потом вам вашу комнату покажет.

В столовой действительно шел бой. Предчувствуя праздничное застолье, приготовления к которому не могли пройти мимо них незамеченными, малыши категорически отказывалась завтракать.

— А я видела, а я видела, какой торт пекли! — это, конечно же, была неугомонная Милочка.

— Я тоже видела,—потупив глазки, сказала Ниночка.— Если мы сейчас позавтракаем, то потом ни кусочка попробовать не сможем. Обидно же!

Мальчишки не опускались до споров, а просто сидели, болтая ногами, и безучастно рассматривали натюрморт на стене. Уговоры, угрозы не пустить их на яхту до самого конца отцовского отпуска, обещания отвезти их в парк покататься на аттракционах на детей не действовали. Печерская, Власов и Галина, одетая, несмотря на жару, в платье с длинным рукавом, переглядывались, не зная, что делить.

— Доброе утро! — громко поздоровалась я, чтобы привлечь к нам внимание, и все повернулись в нашу сторону.

— Ой, Леночка! — сказала Лидия Сергеевна, подходя к нам.— Я так рада вас видеть.

— И я,— улыбнулся Власов.

— Это Ирочка, о которой я вам говорила. А где Павел?

— Он в кабинете — дела какие-то, но скоро обещал спуститься. Может быть, он сумеет с этими разбойниками справиться. Прямо голодовку какую-то объявили!

— А можно я попробую? — неожиданно предложила Ирочка.— Я вообще-то умею с детьми ладить.

— Можно... — растерянно сказала Печерская.

Ирочка подошла к малышам, села рядом с ними,

улыбнулась и сказала:

— Привет! Возьмите меня в свою компанию, а то я здесь никого не знаю, мне страшно. Помогите мне, а?

Малыши ее серьезно оглядели и великодушно согласились.

— Ладно. А во что ты играть умеешь? — спросил Павлик.

— Во все. Только вам играть нельзя. Вам сейчас нужно будет лечь и лежать, а еще лучше спать.

— Почему это? — озадаченно спросила Милочка.

— Потому что вы не поели,— серьезно ответила Ирочка.— Ведь если в машинку бензин не залить, она же не поедет, а если залить мало, то он быстро кончится и она остановится. Вот и вы, если не позавтракаете, то играть не сможете, а если плохо поедите, то быстро устанете и упадете. Поэтому пойдемте, вы ляжете, а я вам сказку почитаю, чтобы вы скорее уснули. А когда праздник начнется, вас разбудят. Пошли?

Малыши переглянулись.

— А мы что, действительно упадем? — испуганно спросила Ниночка.

— Наверное, упадем... — задумчиво сказал Сережа.— Ты помнишь, как старлей дядя Миша тогда на последних каплях до аэродрома дотянул? — спросил он у Павлика, на которого уставились все малыши.

Павлик задумался, осознавая всю меру возложенной на него ответственности , не иначе как он сам и был инициатором этой затеи. Наконец он вздохнул и принял нелегкое решение:

— Надо позавтракать. Только ты тоже с нами покушай,—сказал он Ирочке,-—а то вдруг ты сама упадешь, а мы теперь за тебя отвечаем.

На все уверения Ирочки, что она уже ела, ответ был один: «Мы этого не видели и без тебя кушать не будем». Обрадованная Галина засуетилась, а малыши начали есть, причем Павлик бдительно следил за всеми, в том числе и за Ирочкой, приговаривая: «Ты ешь, ешь, а то упадешь!».

— Саша,— тихонько сказала я Власову.— Мне Чаров сказал, что тебе на время съемок помощник режиссера потребуется. Ты не возьмешь Ирочку? Ей нужно срочно на другую работу перейти — она сейчас в таком аду работает.

— Возьму, конечно. Странные ты вопросы задаешь! Только место ей на сцене. Ты даже не можешь себе представить, какая это будет Офелия! Мечта! — восторженным шепотом сказал он.

— И думать не моги! Это же только на время, пока я ей другую работу не найду.

— Лена, я с тобой полностью согласен,— раздался сзади тихий голос Матвея.— Ей на сцене действительно не место.

От неожиданности мы с Власовым вздрогнули.

— Павел, ты чего людей пугаешь? — возмутился он, а я спросила:

— Давно стоишь?

— С самого начала,—ответил Матвей, не отрывая от Ирочки восхищенного взгляда.

— Мы с ней тебе сюрприз приготовили, сейчас они позавтракают, и она...

— Наивная! — по-прежнему глядя на Ирочку, рассмеялся Матвей.—Да они же ее теперь от себя не отпустят.

Силой не оторвешь. Раз Павлик ее под свое крыло взял, все, она уже член его стаи.

Я посмотрела на весело щебечущую с малышами Ирочку, на горящие взгляды Власова и Матвея, на обращенную ко мне всепонимающую и благодарную улыбку Лидии Сергеевны и совершенно и окончательно успокоилась за Ирочкино будущее.

— Павел, ее мама, Нина Максимовна, врачом в детдоме работает! Она просила поблагодарить тебя. Ты ей когда-то очень помог,— выполнила я свое обещание.

— Да? Может быть... — он меня не слышал — смотрел, как Ирочка и малыши, оживленно обсуждая, во что они будут играть, встают из-за стола и собираются идти в парк.

— Ирочка! — позвала я, и дети с подозрением на меня воззрились — не собираюсь ли я увести их новую подружку? — Подойди сюда, пожалуйста,—она успокаивающе покивала малышне и подошла.— Познакомьтесь, это Павел Андреевич Матвеев, а это-Ирина Максимовна Бодрова. Ирочка, покажи, что ты в архиве нашла.

— Павел Андреевич, мне Елена Васильевна сказала, что у вас сегодня праздник, вот мы вам подарок и приготовили. Я старый план усадьбы нашла и перечертила. Хотела еще что-нибудь найти, но выяснила только, что все документы еще до войны Злобнов, директор детдома, который тогда здесь находился, для работы брал и не вернул. Только это и осталось,— и она, развернув, протянула Матвею лист ватмана, на котором были аккуратно выведены различные кружочки, прямоугольники, линии, а под ними подписи, сделанные старательным круглым почерком.— Я просто скопировала, ничего в метры переводить не стала и названия переписала, как были. Вам ведь так интереснее будет, правда? — она вопросительно посмотрела на Матвея своими серыми глазищами.

— Правда, Ирочка. Только... — он посмотрел на малышей, которые начали проявлять нетерпение — уж очень долго, по их мнению, взрослые разговаривали.— Не поможете ли вы мне во всем этом разобраться? Давайте пойдем в парк, и вы мне все на месте покажете, хорошо?

— Конечно, Павел Андреевич. Меня Елена Васильевна поэтому сюда и привезла, чтобы я вам все объяснить смогла,— простодушно ответила Ирочка, и теперь наступила моя очередь рассматривать натюрморт.

Мы все вышли в парк. Ирочка и Матвей шли по дорожке рядом, он держал в руках план, и они то и дело останавливались, чтобы обсудить что-то. Мгновенно оценившая ситуацию Галина уговорила малышей пойти к бассейну, пообещав, что Ирочка обязательно придет к ним, как только освободится.

— Где ты взяла это чудо? — тихонько спросил меня неслышно подошедший сзади Панфилов.

— Да что у вас в «Сосенках» за манера появилась — сзади подкрадываться и людей пугать? — возмутилась я.— То Павел, то вы. В областном архиве я ее нашла, где же еще такая прелесть может сохраниться? Между прочим,— сказала я, взглянув на него со значением,— там Кострова Инна Ивановна директорствует.

— Помню такую,— кивнул ой головой.— Ее сотоварищи из органов на лопате вынесли,— и, правильно оценив мой взгляд, снова кивнул: понял, мол.

Ну, все. Моя миссия выполнена. Ирочкино будущее в надежных руках: захочет пойти к Власову — пожалуйста, а не захочет, так ее и в архиве теперь никто не тронет. А по поводу взглядов, которые на нее Матвей бросал, вообще двух мнений быть не может.

— Владимир Иванович, а по какому поводу праздник? Теперь-то можно сказать?

— Нет, Елена, и не проси. Потерпи — ждать-то недолго осталось,—засмеялся Пан.—А пока занимайся, чем хочешь.

Сумку, что ли, пока разобрать, подумала я, а потом, решив, что еще успеется, попробовала подъехать к Пану с другого бока.

— Владимир Иванович! А программу праздника узнать можно? Уж если сам повод держится в тайне, то хоть это-то можно сказать?

— Да какая программа? — он пожал плечами.— Торжественный обед, а вечером — шашлык на Комарином. А все остальное на ваше усмотрение: гидроциклы, яхта, бассейн, в общем, все, что в голову придет.

По дорожке к нам возвращались Ирочка и Матвей.

— Павел Андреевич,—сказала она.—Если я вам больше не нужна, то я пойду с малышами поиграю? Хорошо? — и, едва дождавшись его кивка, Ирочка побежала в ту сторону, откуда раздавались звонкие крики детей.

Мы двинулись вслед за ней.

— Ну, что скажешь, Павел? По поводу плана, конечно,— поспешила добавить я, поймав его взгляд.— Только по поводу плана. А ты что подумал?

— Спасибо тебе, Лена. За план, конечно. Только за план,— он посмотрел на меня, и я увидела, что у него в глазах просто черти хоровод водят, такие они были хитрые и довольные.

— Э-э-э, Павел. Если ты сам не понял, то должна тебе внятно сказать, что это не содержанка очередная,— встревожилась я.— И если у тебя по этому поводу другое мнение, то мы с ней немедленно уезжаем.

— Володя,— Матвей повернул голову к Панфилову.— Я утром брился, но ничего не заметил. У меня что, действительно вид непроходимого дурака, если Лена мне такие вещи говорит?

— Павел,— Владимир Иванович бросил в сторону Матвея короткий взгляд.— Сколько лет живу, еще ни разу не встретил человека, который бы от любви поумнел. Не волнуйся, Лена,— он приобнял меня за талию.— Все будет хорошо. Я тебе обещаю.

Когда мы подошли к бассейну, Ирочка уже успела снять платье и спускалась по лесенке к малышам в воду. Глядя на нее, мы все залюбовались ее точеной фигуркой в простеньком купальнике, который она тоже, наверное, сама шила,— просто японская статуэтка, а не девушка. Но едва она оказалась рядом с детьми, как вода вспенилась и началась такая возня, словно там резвилась стая молодых, полных неуемной энергии дельфинят, и все это сопровождалось их радостными воплями. Малыши, безусловно, любили всех своих родных, но Ирочка была единственной из взрослых, кто мог принимать участие в их забавах на равных, и они спешили этим воспользоваться.

Все мы расположились кто за столиками с легкой закуской и фруктами возле бассейна, кто в шезлонгах — лезть в эту кипящую от страстей воду, где мелькали детские пятки, макушки и попки, было бы безумием. Около бортика стояла Галина и, посматривая на часы, бдительно следила за происходящим. Когда, по ее мнению, малыши уже достаточно нарезвились в воде, она начала их оттуда выманивать, сначала безуспешно, но присоединившаяся к ней Ирочка смогла их уговорить, объяснив, что если они замерзнут и начнут чихать, то их за стол не пустят. Малыши, подумав, решили, что это серьезный аргумент, и вылезли. Галина и Ирочка завели их в стоящий рядом с бассейном павильон и начали в четыре руки вытирать и переодевать.

— Где же это ты, Ирочка, так ловко научилась с детьми возиться? — донесся оттуда ласково урчащий голос медведицы Галины.— Словно всю жизнь с ними дело имела!

Ей, да и всем остальным, ничего не надо было объяснять — ясно же, что это будущая хозяйка «Сосенок» появилась. Вот Галина и наводила мосты, чтобы получше узнать, что она собой представляет.

— А в детдоме, где моя мама работает,— охотно ответила Ирочка.— Я, еще когда в школе училась, на каникулах там нянечкой подрабатывала, когда они в отпуска уходили. С детьми так интересно! Они такие забавные!

— А ты чего же не переодеваешься? — спросила Галина.— Так и будешь в мокром ходить? Смотри, застудишься. Как рожать-то будешь, когда замуж выйдешь?

— А я замуж не выйду и рожать не буду,— раздался беспечный Ирочкин голосок.— Мне нельзя.

— Это еще почему? — удивилась няня.

— Так я же у мамы приемная, она меня из детдома взяла. Вдруг у меня плохая наследственность, а я ее своим детям передам, и будут они из-за моей безответственности страдать,— серьезно сказала она и мечтательно продолжила.— Вот я университет закончу, пойду работать, возьму себе из детдома ребеночка и воспитывать буду, как мама меня. Она рассказывала, что, как только увидела меня, ее словно мягкой лапой кто-то за сердце взял, и она сразу же почувствовала, что я ее, родная. Вот и я себе такого же малыша найду.

— Ох ты, господи, беда-то какая! — растерянно сказала Галина.

И в ее голосе послышалась искренняя боль от того, что эта светлая девочка просто промелькнет в жизни усадьбы солнечным лучиком и исчезнет, что не придется ей, как она размечталась, сероглазых малышей понянчить. Но она, прекрасно зная характер своего хозяина, быстро оправилась, решив, что он, не желая смириться с такой потерей, что-нибудь да придумает.

— Знаешь, Ирочка, не загадывай-ка ты раньше времени. Жизнь по-всякому повернуться может. Так что переодевайся.

— А не во что, тетя Галя! Да купальник быстро высохнет.

— Я тебе покажу, высохнет! — грозно сказала Галина,— Вот, завернись и к малышам на солнышко ступай! Отогревайтесь! Моржата непослушные!

Из павильона вышла завернутая в простынь Ирочка с распущенными мокрыми волосами и, смущенно глянув на нас, поспешила к расположившимся на большом, расстеленном на лужайке ковре детям. Они радостно заверещали, облепили ее и тут же потребовали сказку. Ирочка устроилась поудобнее и начала:

Жил-был поп,

Толоконный лоб.

Пошел поп по базару

Посмотреть кой-какого товару.

Она так выразительно читала наизусть эту сказку Пушкина, что восторженно смотревшие на нее малыши покатывались от смеха, а все мы, сидевшие возле бассейна и слышавшие этот разговор, очень расстроились. В глазах Матвея появилась совершенно несвойственная ему растерянность, но они очень быстро приобрели свое обычное спокойное выражение. Нет, он не отступится, поняла я, он все для себя решил, и его ничто не остановит, он свой выбор сделал. На ковре между тем воцарилась тишина: спали привалившиеся к Ирочке малыши, спала и она сама. Матвей поднялся, подошел к ним поближе и остановился, глядя на Ирочку. Я тоже подошла и встала рядом.

— Павел,— тихонько сказала я.— Я не знала, что она приемная. Думала, что Нина Максимовна просто очень поздно ее родила.

— Для меня это ничего не меняет,— совершенно спокойно заявил он.— Знаешь, Лена, я всю жизнь о такой, как она, мечтал. Разве ты не заметила, как она на мамулю похожа? Это мое! Понимаешь? Мое! И она будет моей женой! Даже если для этого мне придется свернуть горы! — его глаза решительно блеснули.

— Горы, Павел, это для тебя ерунда... А вот она сама... — задумчиво сказала я.— Ты что, не видишь, что у этого ребенка за ее детскостью и улыбчивостью скрывается железный характер. Может быть, она еще сама этого не понимает, но только ее переубедить будет гораздо сложнее, чем горы ворочать.

— А я работы никогда не боялся,— улыбнулся он, посмотрел на часы и, кивнув Панфилову, чтобы тот шел за ним, направился к дому.

Александр с Алексеем подхватили своих детей и тоже пошли в дом, а Галина осторожно потрогала Ирочку за плечо и с нескрываемой нежностью в голосе сказала:

— Вставай, малышка! Скоро праздник начнется. Тебе переодеться надо.

Та, проснувшись, недоуменно огляделась, не сразу сообразив, где она, но увидела меня и все вспомнила.

— Пошли, Ирочка,—позвала я ее.—У меня здесь комната есть, надо же нам с тобой себя в порядок привести.

В доме нас встретила миловидная горничная и провела в приготовленную для меня комнату, по дороге объяснив, кто где живет.

— А Анастасия Владимировна где? — спросила я, имея в виду мать Власова — интересно же, как у Лидии Сергеевны со свекровью отношения складываются.

— А она почти все время у Людмилы Алексеевны — это мать Лидии Сергеевны — проводит,— словоохотливо объясняла горничная.— Сидят на балконе, разговаривают, ведь им обеим очень трудно ходить,— и, открыв перед нами дверь, предложила: — Ну вот, располагайтесь, отдыхайте, а к часу дня выходите в парк, обедать сегодня там будут.

И действительно, когда мы спустились туда, около беседки под навесом был накрыт окруженный стульями большущий стол, вокруг которого, оживленно переговариваясь, стояли все обитатели усадьбы, включая нарядно одетых и аккуратно причесанных малышей, не было только самого Матвея. Близнецы были в военной форме, причем оба выглядели так, словно сами удивлялись, зачем они ее, собственно говоря, надели.

Мы с Ирочкой подошли к Лидии Сергеевне, и я спросила:

— Ну, когда же наконец мы узнаем, что за повод

у этого торжества? — и шутливо пригрозила: — Вот мы сейчас умрем от любопытства, и наша смерть будет на вашей совести.

— Леночка, остались считанные минуты, потерпите,— Печерская светилась от радостного возбуждения, не отрывая глаз от идущей к беседке от фонтана дорожки.— Да вот же они.

Я повернулась и почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног, и, чтобы не упасть, ухватилась за Ирочку.

— Что с вами, Елена Васильевна, вам плохо? — забеспокоилась она.

В ответ я смогла только покачать головой. Я не верила своим глазам. По дорожке к нам приближался Матвей, а рядом с ним шел Игорь.

ГЛАВА 4

— Батя приехал! — раздался у меня за спиной радостный возглас одного из близнецов, и я немного пришла в себя.

— Дядя Батя! Дядя Батя! — заверещали малыши и стремительно, действительно как стрижи, бросились навстречу высокому, довольно молодому военному, идущему рядом с Матвеем.

Они окружили его и если бы не их нарядные платьица и костюмчики, то, чего доброго, стали бы карабкаться на него, как мартышки на пальму. Матвей и Батя остановились с ними буквально на минутку, но и этого времени хватило мне, чтобы понять, как я ошиблась, но Батя действительно был издали очень похож на Игоря. Я быстро огляделась: кажется, моей слабости не заметил никто, кроме Ирочки, которая продолжала встревоженно глядеть на меня.

— Не волнуйся, все нормально,— успокоила я ее и даже постаралась улыбнуться. Потом посмотрела на Лидию Сергеевну, и она, мельком глянув на меня, объяснила:

— Это командир полка, где Саша с Лешей служат.

Матвей и Батя подошли к нам, близнецы, улыбаясь, шагнули к своему командиру, и все трое обнялись. Потом Батя отступил на несколько шагов, засунул руки в карманы брюк и принялся разглядывать Сашу и Лешу, только что вокруг не обошел, горестно вздыхая:

— И это гордость нашего полка... Ать-Два? Вы когда на себя последний раз в зеркало глядели? Разгильдяи! — начал он их распекать.—Разъелись! Животы отрастили! «Шоколадники»! И здесь остановиться не можете? С полетов сниму! Павел, ты только на них посмотри! Разве же это военные летчики?! Капитаны?!

— Полностью с тобой, Батя, согласен. Ну какие из них капитаны? — улыбаясь, ответил Матвей, тоже стоявший, держа руки в карманах брюк.

Близнецы недоуменно, растерянно переглядывались.

— Да-а-а... Уж никак не капитаны! — Батя подмигнул Матвею, они одновременно выдернули руки из карманов, шагнули к близнецам и положили им на плечи новые погоны,— Поздравляю вас майорами, Ать-Два!

Саша с Лешей на мгновение застыли, а потом у них на лицах появилось выражение такого детского, безграничного счастья, что все засмеялись. Лидия Сергеевна вытирала глаза, а Власов светился от гордости собственным светом, и его глаза тоже подозрительно поблескивали.

— А почему он их шоколадниками назвал? — тихонько спросила меня Ирочка.

— Тем, кто на реактивных самолетах летает, 15 граммов шоколада в день положено, поэтому их так и зовут,— объяснила я.

— А откуда вы это знаете? — она удивленно посмотрела на меня.

— Потом, Ирочка, потом,—сказала я и обратилась к Печерской.— А Ать-Два их в полку прозвали? Потому что близнецы?

— Нет, Леночка, это еще в Суворовском началось.

Близнецы так крепко держали в руках свои новые погоны, боясь выпустить их даже для того, чтобы Ната с Татой могли пристегнуть их на место, капитанских, что Бате и Матвею пришлось чуть не силой их отбирать и пристегивать самим.

Потом начался ритуал знакомства, слава богу, что не с меня, поэтому мне хватило времени, чтобы окончательно прийти в себя. Наконец Батя оказался передо мной. Вблизи его сходство с Игорем было гораздо меньше, да еще и глаза... У Игоря они были веселые, смеющиеся, добрые, а у Бати, хоть и тоже голубые, но какие-то дерзкие, просто наглые. Представляю себе, как должны теряться под его взглядом женщины. Только для меня это... Как там в немецкой грамматике? Давным-давно прошедшее время.

— Гвардии полковник Орлов Владислав Николаевич,— Батя небрежно бросил руку к козырьку и, уточнив: — Не граф,—добавил: — Летаю на всем, на чем только возможно.

— Елена Васильевна Лукова,— представилась я и ехидно поинтересовалась: — Что, и на помеле?

— Как можно, мадам?! — притворно изумился он.— Отбирать у женщин их родное транспортное средство? Это не по-джентельменски,— и тут же поинтересовался.— А фамилия ваша от какого лука происходит? От того, от которого плачут? Или от того, от которого умирают?

— Злые языки, господин полковник, утверждают, что вообще от лукавого,— парировала я.

— Воистину,— серьезно согласился он.— Глас народа — глас божий.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и обоим стало ясно, что эта встреча для нас просто так не закончится. Ну что ж, подумала я, именно такие отношения, не задевающие ни ума, ни души, ни сердца, с некоторых пор и стали для меня единственно возможными. Правильно Мыкола сказал, что я живу по принципу: эмоции выше пояса не пускать.

«Это просто лекарство,— мысленно обратилась я к Игорю.— Это только лекарство».

За столом пили за новоиспеченных майоров, за женщин — лучшую половину человечества, потом поднялся Батя:

— Тост номер три,— он немного помолчал и сказал: — Мы пьем за тех, кого сегодня нет рядом, но они по-прежнему с нами, потому что они живы, пока мы помним о них. А помнить о них мы будем всегда. За вечно живых!

— За тебя, Игорь,— тихонько сказала я.— Для меня ты навсегда живой.

— Владислав Николаевич,— спросила у Бати Печерская.— Что же все-таки такое случилось у Саши в марте с самолетом? Он сам не рассказывает, к вам отсылает.

— Лидия Сергеевна, если вам не очень трудно, называйте меня, пожалуйста, по имени или Батей, а то я себя неловко чувствую. А в марте... Да ничего особенного, просто метеослужба прошляпила и не дала отбой по погоде, вот он и сел очень жестко. Но — Слава советским сталеварам! — все обошлось. Я еще по связи слышал,— он усмехнулся,— как Ать, помянув ее нелестным словом, удивился: «И чего морякам так земля нравится?».

— Елена Васильевна, а причем тут советские сталевары и моряки? — шепотом спросила меня сидящая рядом Ирочка.

— О сталеварах говорят, если при жесткой посадке корпус самолета выдерживает. А моряки... Для них же дом на земле, вот они туда и стремятся.

— И откуда вы все это знаете? — опять удивилась Ирочка, глядя на меня с уважением.

— Владислав, тогда, может быть, вы еще один секрет откроете,— продолжала любопытствовать Печерская.— Откуда вдруг шкура белого медведя взялась? Они же в Красную книгу занесены, я надеюсь, что мальчики не...

— Ну что вы! — перебил ее Батя.— Медведи, бывает, и своей смертью умирают. Поэтому пусть совесть вас не мучает. Все нормально.

После обеда все разбрелись кто куда: близнецы пошли к бабушкам хвалиться новыми погонами, малыши навалились на Батю, по которому успели ужасно соскучиться, и отправились с ним в его комнату помогать устраиваться, а па самом деле не иначе, как за подарками. Мы же с Ирочкой устроились в беседке.

— Как здесь хорошо! — восторгалась она.— Красиво! И семья такая дружная, добрая, а малыши вообще прелесть. Вы не думайте, что они избалованные, нет. Просто они очень энергичные, а там, на Севере, где их папы служат, им играть негде и не с кем, вот они здесь и шалят. Но они очень умненькие, и с ними можно договориться.

Поняв, что она влюбилась в маленьких Репниных и может говорить о них часами, я прервала ее.

— Ирочка, ты меня прости за вопрос, но только как ты в детдом попала?

— Не знаю, Елена Васильевна,— спокойно, холодно и отстраненно сказала Ирочка — ну вот, как я и говорила Матвею, характер у нее имеется.

— А хочешь, я твоих настоящих родителей найду? Я же слышала, как ты сказала, что боишься собственных детей завести, потому что наследственности своей не знаешь. А так будешь знать. Может быть, страхи твои совершенно напрасны.

— Нет! — твердо заявила она.— Если они меня бросили, то и я о них ничего знать не хочу.

— Ну, нет так нет,— поспешила согласиться я и искренне обрадовалась, что в это время к нам подошли Ната с Татой.

— Ирочка,—сказала Наташа.—Мы все немного попозже на остров жарить шашлыки поедем, а там комары.

Они же тебя искусают. Пойдем, мы тебе что-нибудь более подходящее подберем, чтобы ноги были закрыты.

— Да не беспокойтесь,— смутилась Ирочка, мгновенно становясь прежней, и посмотрела на меня.— Не надо.

— Иди-иди,— отправила я ее.— А то вместо того, чтобы удовольствие получать, будешь сидеть и хлопать себя везде, где достанешь.

— Хорошо,— согласилась Ирочка.— Только я потом все сама постираю и вам верну.

Ната с Татой и я переглянулись.

— Да,— хмыкнула я.— Постирать здесь, действительно, больше некому! — и скомандовала: — Отправляйся и не тяни время!

На острове к нашему прибытию было все подготовлено: рядом с мангалом стоял бак с замоченным мясом и большая сумка-холодильник с напитками, сложены дрова для костра, установлена палатка, чтобы можно было переодеться. На расстеленной на траве скатерти стояла посуда, был разложен заранее нарезанный хлеб, овощи, фрукты и прочая всякая всячина, а около совсем недавно, судя по свежим доскам, устроенного причала качались на легкой волне гидроциклы.

Мы почувствовали себя как дети, оставшиеся без присмотра взрослых. Со всех, включая и Матвея с Батей, слетела солидность, и началась такая кутерьма, что малыши, по сравнению с нами, казались благовоспитанными ангелочками. Мы, разбившись на пары: близнецы с женами, Матвей с Ирочкой и Батя со мной, устроили гонки на гидроциклах, играли в волейбол, резвились в теплой и неожиданно прозрачной воде заводи под почти достающими до воды ветвями старой ивы, где, по словам одного из охранников, жил очень старый сом, чьи всплески были слышны тихой ночью даже в усадьбе. Солнце зашло, от воды потянуло свежестью, стало прохладно, мы разожгли костер, и появились гитары. Мы поочередно ныряли в палатку, чтобы одеться потеплее. Наконец и Ирочка вышла то ли в Наташиных, то ли в Таниных брюках, которые ей были велики, и которые, чтобы они не спадали, собрали на поясе ремешком, от чего они стали походить на шаровары. Саша с Лешей и их жены относились к Ирочке, как к младшей сестренке, любовно и по-доброму над ней подшучивая.

— Ирочка, осторожно, у штанишек парусность большая...

— Ирочка, бери поправку на ветер, а то с курса собьешься...

В ответ на это она только радостно смеялась, но старалась держаться все же поближе ко мне.

— Ребята, а вы какое училище заканчивали? — спросила я у близнецов.

— Тамбовское, имени Марины Расковой,— ответил Саша.— Хороший у нас выпуск был, дружный — мы же крайние были. Чего мы только не вытворяли! — он рассмеялся.

— Ротный у нас был вредный, как та Ульянка из мультфильма, хуже керосина, и зубами на лошадь похож, так мы ему на дом журнал по коневодству выписали,— продолжил Леша.—А у преподавателя истории, совершенно неохватного, не меньше метра в диаметре...

— Да больше, больше... — подражая Михаилу Евдокимову, махнул рукой Саша.

— Так мы у него, бедолаги, с шинели хлястик срезали. Расстраивался он ужасно — ему же при таких габаритах все приходилось на заказ шить. А какая же шинель без хлястика? Но мы потом ему подбросили. А после выпуска уже...

— Расскажи-расскажи,— стал подначивать брата Саша,— как ты Марине Михайловне губы накрасил...

— Между прочим, некоторые товарищи, не будем показывать пальцем, кто именно, в это время караулили, а потом ей черной тушью глаза подводили... — ехидно заметил Леша.

— Но тут уже ты караулил,— рассмеялся Саша.

— Интересно, а какую монету сейчас на выпуске на колено кладут? — задумался Леша.— Мы сто рублей клали. А вот какая мелочь у нас на дождик шла, я уже и не помню.

— Мы в 83-м металлический рубль клали — приличные деньги тогда были, а дождик у нас из копеек был,— вспоминал Батя.— Встаешь с колена, а рубль падает, звенит. Дети подбирать рвутся, между ногами шныряют,— он сидел, прислонившись к дереву, лениво перебирая струны гитары.

— Так вот куда шли деньги, которые я потом и кровью зарабатывал! — горестно воскликнул Матвей, как будто в первый раз услышав эти истории, но глаза его смеялись.— На журналы и прочую ерунду. Вот оно, когда правда наружу выходит!

— Да ладно тебе, Павел,— сказал Батя.— Зато им есть что вспомнить и детям рассказать,— и обратился к близнецам.— Ну что, Ать-Два, давайте наши, что ли...

И около костра зазвучали песни, которые обычно поют, собравшись, летчики: «На летном поле мало козыряют, у летчиков все звания равны, у летчиков и маршалы летают», «Серега Санин идет по бровке» — о летчике, спасшем город ценой своей жизни и, конечно же, «Кожаные куртки».

— «Лысые романтики, воздушные бродяги, наша жизнь мальчишеские вечные года...» — пел Батя.

А я смотрела на пламя костра и видела Игоря. Мальчишка мой любимый, как же ты гордился своей новой формой командира корабля — черной, с золотыми шевронами на рукавах! Мальчишка... Ты так и не повзрослел... Не успел...

Но тут гитару взял Матвей. Его бархатный, сильный, чарующий голос окутал и нас, и костер... Он стелился над водой, заполняя все вокруг... Матвей глядел на Ирочку и пел:

— You are my destiny...

А «его судьба» только теснее прижалась ко мне и замерла. Я глянула на Ирочку, и мне стало спокойно и немного грустно — она смотрела на Матвея с таким восторгом и обожанием, такими влюбленными глазами, какими я уже никогда и ни на кого не смогу посмотреть — ушло мое время... Время... О, господи! Я же обещала Ирочку к одиннадцати часам привезти домой!

— У кого часы есть? Сколько сейчас?

— Половина одиннадцатого, а что? — ответил мне Батя, глянув на свои «Командирские».

— Нам с Ирочкой пора, а то опоздаем. Нина Максимовна волноваться будет. Павел, дай нам машину, а то я выпила и за руль садиться не хочу.

— Так позвонить же можно и предупредить,— удивился Матвей.

Я махнула рукой и в двух словах объяснила, что позвонить нельзя.

— Ирочка,— спросил он.— Хотите на яхте домой вернуться? — Красавица «Лидия» покачивалась около причала усадьбы.—А на Набережной нас машина будет ждать, и мы с Леной вас домой отвезем? — От избытка чувств у нее не было сил что-то сказать, и она просто кивнула головой.— Кто еще с нами? Батя, поехали? — предложил Матвей.

— Поехали,— согласился тот, одним движением поднимаясь с травы.

На яхте, которая изнутри была не менее прекрасна, чем снаружи, Матвей провел нас по всем помещениям, объясняя, что, почему, зачем и как на ней расположено. Ирочка, ростом даже не достававшая ему до плеча, с боязливым интересом все рассматривала, то и дело восторженно глядя на Матвея своими серыми глазищами. А он обращался с ней так бережно-трепетно и смотрел с такой нежностью, какую вряд ли можно было предположить в этом много пережившем человеке.

Мы поднялись на палубу. Мимо проплывали дачные поселки, где в некоторых домиках горел свет; с какой-то чудом сохранившейся турбазы раздавались музыка и веселые голоса — там были танцы; кое-где на воде виднелись лодки рыбаков, их согнутые фигуры и еле видимые полоски удочек.

— Вот и нашел Артур Грей свою Ассоль,— тихонько сказал мне на ухо Батя.

— Любишь Грина? — так же тихо спросила я.

— Читал мальчишкой. Но любить?.. Нет, не люблю! Он заставляет верить в то доброе и светлое, которого нет на свете, и поэтому жесток.

Я посмотрела на него — сейчас его взгляд не был ни дерзким, ни наглым. Он был как будто обращен внутрь, к своим неизвестным мне мыслям, наверное нерадостным.

Прямо на Набережной стоял белый «Линкольн» Матвея, в который мы поспешили забраться — на палубе было довольно прохладно,— внутри пахло табаком, кожей от сидений и дорогим мужским одеколоном, а самое главное, было тепло. В салоне чуть слышно играла музыка, и согревшаяся Ирочка привалилась ко мне и заснула.

Когда мы подъехали к ее дому и я собралась разбудить ее, Матвей остановил меня:

— Не надо! Пусть спит! Я ее так отнесу.

И он настолько осторожно, словно маленького ребенка, взял ее на руки, что она не проснулась, и аккуратно вышел из машины вслед за мной, а Батя остался внутри.

Дверь Ирочкиной квартиры распахнулась прежде, чем я успела позвонить, и в проеме появилась встревоженная Нина Максимовна — наверное, она около окна сидела и нас высматривала.

— Все в порядке, Ирочка просто спит,—тихонько успокоила я ее.

— Проходите-проходите,— облегченно вздохнув, шепотом пригласила нас она, но, разглядев шагнувшего в квартиру вслед за мной Матвея, застыла на месте, а он с Ирочкой на руках — перед ней.

— Куда ее положить? — спросила я, чтобы прервать эту немую сцену.

— А вот сюда, на диванчик,— очнулась Нина Максимовна.

Матвей бережно уложил Ирочку, она засопела, заворочалась, как ребенок, устроилась поудобнее, глубоко вздохнула и уснула уже по-настоящему.

— Иди! Ну иди же! — я потянула Матвея за рукав, поняв, что он может так стоять и смотреть на Ирочку бесконечно.— Подожди меня в машине.

Он непонимающе посмотрел на меня, но потом до него дошло, что я ему сказала, потому что он кивнул и молча вышел из квартиры.

— Нина Максимовна,— начала я,— извините, что мы все-таки немного задержались — так получилось. Ирочка не пьяная, она просто очень устала и от впечатлений, а их у нее было очень много, и от того, что мы и купались, и играли, и вообще ходили на голове. А вещи, что на Ирочке, стирать не надо, ее уговорили все это надеть, чтобы вечером комары не покусали, а ее собственные все целые, я их завтра привезу. И вот еще что. Вы Ирочку чаем с малиной напоите, что ли? Как бы она не простудилась,— все-таки вечер прохладный был. Хорошо?

— Спасибо вам, Елена Васильевна,— сказала она, грустно улыбнувшись.— У Ирочки так мало праздников было в жизни. И я очень рада, что она немного повеселилась... Спасибо вам!

Добравшись наконец до своей комнаты, я приняла душ и, совершенно обессиленная, рухнула на кровать, но спать мне совершенно не хотелось — у меня сегодня тоже было слишком много впечатлений. И, когда раздался тихий стук в мою дверь, я ни секунды не сомневалась, кто за ней. И не ошиблась — это был Батя.

— Мадам! — притворно испуганным шепотом заговорил он, заглядывая мне в лицо своими дерзкими бесшабашными глазами.— Мне так страшно одному в комнате. Шорохи какие-то слышатся. Половицы скрипят. Ветер за окном завывает. Можно, я у вас здесь в уголочке калачиком на ковре свернусь и до утра подремлю?

Ну, по-другому и быть не могло, подумала я, рассмеявшись, и открыла пошире дверь, а когда увидела, что он кладет на прикроватную тумбочку маленький квадратик из фольги, взяла его и положила ему обратно в карман:

— Если ты беспокоишься обо мне, то не надо. Мне бояться нечего, я свое уже отбоялась.

— Как скажете, мадам,— он улыбнулся и обнял меня.

Когда мы угомонились и я устраивалась поудобнее у него на плече, чтобы заснуть, он спросил:

— Приличия соблюдать будем?

— А как же? — удивилась я.— Это же семейный дом, а не общежитие для холостых офицеров.

— Жаль! — искренне вздохнул Батя.— В отпуске, рано утром, когда самый сон, мелкими перебежками, как индеец, пробираться к себе в комнату... Но чего не сделаешь ради женщины? Спи, Аленка.

На следующее утро мы с Батей по отдельности спустились к завтраку, и все старательно сделали вид, что никто ничего не понял. После завтрака я собрала, чтобы отвезти, Ирочкины вещи, и Батя решил поехать вместе со мной, чтобы потом посмотреть город.

— Батя,— шутливо спросила я его по дороге.— Ты что, весь свой отпуск собираешься в форме проходить? У тебя что, гражданского вообще ничего нет?

Но он ответил мне предельно серьезно.

— Я, Аленка, своих погон не стыдился даже тогда, когда всякая мразь нашу армию из помойного ведра поливала в угоду всяческим проходимцам, которые появились в смутные времена, сделали свое грязное дело и или за бугор свалили, или нахапали свое, а точнее, чужое, и на дно залегли. Я их не в подарок получил и не по блату. Здесь каждая звездочка мной честно заработана. А если тебе неудобно в городе рядом с военным показываться, то останови машину, я обратно пешком вернусь.

— Батя, прости,— я не ожидала такого отпора и растерялась.— Но я совсем не это имела в виду. Просто Саша с Лешей не ходят же по усадьбе в форме.

— Я, как ты могла заметить, тоже не хожу. А в город они в чем ездят? — спросил он.

— Не знаю, не видела.

— То-то же. Не сомневайся, тоже в форме,—он усмехнулся.— Тем более в новых погонах.

У Бодровых нас ждала нерадостная весть — Ирочка заболела: Она сидела на диване несчастная, сопливая, с красными глазами и грустила.

— Простите меня, Нина Максимовна, что я за ней недоглядела,— покаянно сказала я.— Вы врача вызывали? — но, тут же сообразив, что она сама врач, только махнула рукой.— Не обращайте внимания, это я от расстройства такая несообразительная,— но, подумав немного, предложила: — Знаете, а врача вы лучше все-таки вызовите. Пусть он Ирочке больничный даст и посидит она дома с недельку, а потом и на новую работу выйдет. Поверьте, что ей из архива лучше уйти. А если что-нибудь понадобится, вы позвоните мне, хорошо?

Выйдя на улицу, я тут же набрала номер Матвея и сказала, что Ирочка простудилась. Как я и ожидала, он очень расстроился и стал винить в этом себя.

— Не надо было нам на палубе стоять! — сокрушался он.— Как ты думаешь, удобно будет, если я к ним заеду?

— А что в этом особенного? — приободрила я его.— Навестить больную сам бог велел.

Батя с интересом прислушивался к нашему разговору и улыбался.

— Слушай, Аленка,—сказал он, когда я отключила телефон.— Пригласи меня в гости. Очень интересно посмотреть, как ты живешь.

— Любопытствуешь? — я пожала плечами.— Поехали. Только ничего особенного там нет.

Когда мы подъехали к дому, Васьки в форточке не было — наверное, у него был второй завтрак. Войдя в мою квартиру, Батя удивленно кивнул на прибитую к косяку когтедралку.

— Это специально, чтобы Василис здесь когти точил, а не на мебели,— объяснила я.

— А что это за кличка такая интересная — Василис? Первый раз такую слышу.

— Да ничего странного. Просто, когда Васька совсем маленький был, его первая хозяйка из-за его невероятной пушистости никак не могла определить, кто это — кот или кошка. Решила, что это девочка и назвала Василиса, а потом выяснилось, что это Василис.

— А где он сейчас?

— У домработницы моей, Варвары Тихоновны, она здесь же на первом этаже живет.

— Ах ты, батюшки! — иронично покачал головой Батя.— Мы себе домработницу позволить можем! Только, по-моему, ты ей зря платишь,— сказал он после того, как, пройдя в комнату, провел пальцем по журнальному столику и показал на оставшийся на нем след.

— Ничего и не зря! — обиделась я.— Она женщина очень аккуратная и исполнительная. А ты, чем издеваться, лучше бы сказал, если такой умный, откуда здесь при плотно закрытых окнах пыль берется?

— Интересный вопрос! — по-прежнему иронично заявил он.— Ты когда последний раз ремонт делала?

— Перед тем как въехать... В мае 96-го. А что?

— Вот тебе и ответ, откуда пыль берется. Ремонт тебе сделать надо, вот и все.

— Делать мне больше нечего — собак из речки таскать! — возмутилась я.— Придумал тоже, ремонт!

— Поехали, лентяйка! Где тут у вас большие хозяйственные магазины, которые по воскресеньям обычно работают,— сказал Батя, направляясь к двери.— И покажи мне, пожалуйста, своего Василиса — очень интересно посмотреть, что это за чудо-юдо такое.

— Ты чего задумал? — я заторопилась вслед за ним.— Ты что, собрался у меня ремонт делать?

— Ну должен же от летчика и на земле какой-то прок быть,— пожал он плечами.

— И охота тебе свой отпуск на такие вещи тратить? — удивлялась я, нажимая звонок в квартиру Варвары Тихоновны.

— Значит, охота,— серьезно ответил Батя и собрался было еще что-то сказать, но при виде выскочившего на звонок Васьки замолчал, а потом убежденно заявил: — Нет, это не кот! Это теленок какой-то! — и, присев на корточки, протянул в его сторону открытые ладони и предложил: — Ну, Василий, давай знакомиться!

Васька медленно подошел к рукам Бати, не спуская глаз с его лица, осторожно их понюхал и потом робко о них потерся. А мы с Варварой Тихоновной с удивлением за всем этим наблюдали, поняв, что Васька испугался Батю, но, с другой стороны, не мог не подойти, чтобы поздороваться. Что за чудеса?

— Не бойся, Василий,— сказал между тем, поднимаясь, Батя.— Не такой уж я и страшный,— и повернулся ко мне: — Ну, Аленка, поехали.

В магазине он отправил меня выбирать обои, пообещав, что всем остальным займется сам. Все еще продолжая удивляться всем странностям вчерашнего и сегодняшнего дней, я вошла в отдел обоев и застряла там надолго, потому что никак не могла решить, какие выбрать. Из затруднения меня вывел опять-таки Батя. Он подошел, понял мои мучения и, немного подумав, сказал продавцу, показывая на те, которые мне и в голову не пришло бы купить.

— Вот эти. Они тебе в комнату пойдут,— объяснил он мне,— а вон те — в коридор.

— Батя, да ты посмотри на них внимательно. Это же караул, а не обои. Ты во что мою квартиру хочешь превратить? — изумилась я.

— Много ты понимаешь! В деле они будут прекрасно смотреться. И спорить со мной не рекомендую. Вопросы? — он глянул на меня сверху вниз.

— Без, командир! — я поднесла руку к виску.

— К пустой голове руку не прикладывают,— произнес он, улыбаясь, заезженную фразу и совершенно по-мальчишески мне подмигнул.— Все будет хорошо.

Дома я первым делом сняла с крючочка Снежинку, попутно объяснив Бате, что это мой талисман, и, чтобы, не дай бог, не повредить ее во время ремонта, убрала брелок в шкатулку в бар. Глядя на это, Батя понимающе кивнул — летчики и подводники самые суеверные из всех военных — и со знанием дела, очень основательно взялся за мою квартиру, умудрившись настолько заразить меня своим энтузиазмом, что я охотно ему помогала.

— Подмастерье! — кричал он, и я тут же бежала чтобы принести или подать то, что ему требовалось.

В понедельник вечером мне на сотовый позвонила Ирочка и радостно-растерянным голосом сказала:

— А нам телефон поставили. Наконец-то наша очередь подошла. Запишите, пожалуйста, его номер. Вдруг я вам для чего-нибудь понадоблюсь, вот вы мне и позвоните. Хорошо?

Она продиктовала мне номер, и я, мысленно посмеиваясь, послушно его записала. Какая там очередь?! Это, конечно же, устроил Матвей, о чем Ирочке и ее маме знать совершенно не полагалось.

Когда затеянный Батей в моей квартире ремонт был в самом разгаре — он клеил обои в комнате, а я отмывала заляпанный кафель на кухне,— неожиданно зазвонил телефон. Чтобы не испачкать трубку грязными руками, я ткнула пальцем в кнопку громкой связи. Это был Егоров, и начал он торжественно:

— Чисть рога, о мудрая коза, я с лавровым венком еду! — но тут же перешел на наш обычный стиль разговора.— Ведьма ты, Ленка, как в воду глядела.

— Что, Мыкола, я оказалась права? — обрадовалась я.

— Ага. Сейчас приеду и все расскажу.

— Тогда, о многомудрая обезьяна, когда будешь перескакивать с ветки на ветку, притормози хвостом у магазина и купи хлеб. Целую, Муся!

Когда я, снова ткнув пальцем в кнопку, отключила телефон и повернулась к Бате, у него, слышавшего весь наш разговор, глаза сияли от восторга.

— Ну и ну! Почему это ты коза Муся, а он обезьяна и к тому же Мыкола. Он что, хохол?

— Все очень просто. Я родилась в год Козы, а Мыкола — в год Обезьяны, а Муся — это так, для прикола. И совсем он не украинец, просто это из анекдота.

— Расскажи,— потребовал Батя.

— Да старый это анекдот. Знаешь ты его, просто забыл. «Что говорят женщины разных национальностей мужу, когда он их застает в постели с любовником? Американка: “Джон, не мешай мне делать мой маленький бизнес”. Француженка: “Поль, прыгай к нам, здесь так весело”. Русская: “Ваня, если будешь бить, то только не по лицу”. Хохлушка: “Мыкола, це ты? А це ж хто? Ой, я така затуркана, така затуркана”.

Батя расхохотался, а потом спросил:

— А кем он тебе приходится? Этот Мыкола? Родственник какой-нибудь?

Я призадумалась. А действительно, как объяснить постороннему человеку, кем мне приходится Егоров.

— Сложный ты мне вопрос задал, но я попробую ответить,— я пыталась почетче сформулировать свою мысль.— Значит, так. Я для него друг, а он для меня подружка. Ты что-нибудь понял? — я задрала голову, чтобы посмотреть на Батю, который в это время клеил бордюр по верхней границе обоев.

— И чего было напрягаться? И мыслительный процесс симулировать? — он смотрел на меня сверху своим бесшабашным наглым взглядом.- Могла бы и проще объяснить — бывший любовник. И вообще, при твоем характере тебе с мужчинами гораздо легче ладить, чем с женщинами. Я прав?

— Ты прав,— я молитвенно сложила свои грязные руки,— о мудрейший из мудрых! Кстати, а в каком году ты родился?

— В 61-м,— не оборачиваясь, ответил мне Батя.— Интересно, а это какой год?

— Это... год Быка,— вспомнила я, и он, повернувшись ко мне, наклонил голову и, грозно насупившись, сказал:

— Му-у-у...

Я сделала вид, что страшно перепугалась, и поспешила ретироваться на кухню. Появившийся вскоре неожиданно посвежевший и загоревший Мыкола оглядел ремонтный разгром в коридоре и, пройдя вслед за мной в кухню, начал громко возмущаться:

— Ленка! Ты думай, что делаешь, когда ремонт затеваешь! В Америке торнадо за торнадо, в Азии землетрясения, в Канаде леса горят, в Перу морозы, в Лондоне жара. Прекращай немедленно! А то ты своим неуемным порывом энтузиазма всю планету погубишь. Жила себе спокойно, сметала паутинку с потолка два раза в год — на Рождество и Пасху да подметала перед другими церковными праздниками, и никаких катаклизмов на Земле не наблюдалось. А тут разбушевалась, понимаете ли...

— Стоп! Ты хлеб купил? — перебила я его.

— Как ты можешь во мне сомневаться? — оскорбился он.— Я к тебе так торопился, так торопился, что чуть хвост не сломал. А ты?! — но тут же переключился на более интересовавшую его тему.— А в холодильнике что-нибудь есть? Ну, в смысле, ты же от родителей всегда чего-нибудь вкусненькое привозишь... Свининку, например.

В дверях кухни появился иронически улыбающийся Батя и с большим интересом спросил:

— Аленка, в каких джунглях ты нашла питающуюся мясом обезьяну? Лично мне о таких даже слышать никогда не приходилось, а уж видеть — тем более.

От неожиданности Колька застыл с полуоткрытым ртом, глядя на меня во все глаза.

— Познакомьтесь, пожалуйста,— сказала я, разворачивая Егорова за плечи в сторону Бати, но Николай не дал мне продолжить.

— Игорь?! — потрясенно вскрикнул он, но тут же с облегчением сказал.— Фу, черт! Так и до инфаркта недолго!

Чтобы разрядить обстановку, Батя представился сам.

— Гвардии полковник Орлов Владислав Николаевич.

— Майор милиции Егоров Николай Владимирович.

— Коля,— я сочла нужным внести некоторые пояснения.— Владислав Николаевич — командир полка, где служат сыновья Власова.

— А-а-а... Так вы военный летчик? — Колька все еще никак не мог прийти в себя.

— Николай Владимирович, а вы кем в милиции работаете? — Батя всем своим видом выражал искренний интерес. Но глаза... Ох уж эти его глаза! Да глазоньки мои на них не глядели бы!

— В информационно-аналитическом центре областного управления, а что?

— Да нет-нет! Ничего,— притворно скромно ответил Батя.— Вам действительно нет необходимости разбираться в родах войск. Просто моя фуражка в коридоре на вешалке висит.

От такого щелчка Колька мгновенно пришел в себя и встрепенулся, готовясь достойно ответить на этот выпад, но тут вмешалась я и стала их выпроваживать.

— Мыкола, отправляйся в комнату, помоги Владиславу Николаевичу закончить с обоями, и пикируйтесь там, сколько хотите, только мебель не крушите. А я пока тут домою и накрою на стол.

Быстренько прибравшись на кухне, я пошла за мужчинами и увидела их около бара, причем при виде меня они оба тут же стали похожи на застуканных на месте преступления котят, только что нагадивших в хозяйские тапочки.

— Э-э-эх,—только и смогла сказать я, укоризненно качая головой.— Не могли подождать, когда за стол сядем, уже хлопнули за знакомство. И ты хорош! — обратилась я к Николаю.— Где мой лавровый венок? Триумфаторша я или нет, елки-палки?

— А зачем тебе лавровый венок, если ты все равно ничего не готовишь? — обрадовался Егоров, что я не ругаюсь.— Я тебе буду лучше дифирамбы петь и величать отныне и навеки Еленой Премудрой.

— А я — Еленой Прекрасной,— поддержал его Батя.

— Кажется, одной вы не ограничились,— с подозрением глядя на них, сказала я.— Ладно, забирайте, что там осталось, и пошли. Вообще-то, Коля, мы обедаем у Варвары Тихоновны — так что я там нарезала, что было. И учти, Мыкола, что я жажду подробностей.

Посмеиваясь, я глядела, как они, урча от удовольствия, поглощают копченое мясо — оно у папы всегда очень удачно получается — и обмениваются впечатлениями:

— Ох, как с горчичкой-то хорошо! — мечтательно закатывая глаза, говорил Батя.

— А и с хренком тоже неплохо,— поддержал его Колька.

— Эй, уважаемые! Вы так скоро заливного поросенка потребуете, а здесь, между прочим, не ресторан, а Варвара Тихоновна не шеф-повар,— охладила я их восторги и потребовала: — Колька, хватит чревоугодничать, колись, пока я от любопытства не умерла, а то сейчас тарелку отберу.

С Егорова слетела вся напускная веселость.

— А чего говорить, Ленка? Права ты оказалась. Тебе же Пончик, это начальник наш бывший,— объяснил он Бате,— подробности убийств рассказывал. Так вот...

— Подожди,—перебил его Батя.— Аленка, а ты кем работаешь?

— Вообще-то я раньше в милиции работала, а с 99-го года у меня лицензия частного детектива,— скромно ответила я.

От удивления Батя присвистнул.

— Ничего себе, однако. Первый раз в жизни вижу частного детектива.

— Командир, все в жизни когда-то бывает впервые,— философски заметила я и обратилась к Егорову.— Не отвлекайся давай! Что дальше-то?

— Ну, пока мы нашли два случая, причем оба относятся к криминальным разборкам среди очень, ну очень серьезных людей. Первый произошел в Приморье, в июле 1996 года, когда грохнули одного криминального авторитета по кличке Шип, который совсем оборзел и захотел себе от соседей приличный кусочек бизнеса оттяпать в нарушение всех их предварительных договоренностей, что, как ты знаешь, у них очень даже не приветствуется. Урезонить его мирным путем не удалось. Жил покойничек в загородном доме, и охраняли его, как Форт Нокс, а если и слабее, то очень ненамного. А шлепнули его, когда он на балконе сидел и закатом любовался, тем же манером, что и Анатолия Богданова. Но... Мыкола сделал многозначительную паузу и закурил.

— Недалеко от того дома речка протекает, вот там на бережку дня за два до убийства и появился неприметный мужичонка, рыбку ловил и никакого внимания на дом не обращал. Охрана Шипа на мужичонку этого в бинокль поглядела и решила, что он тварь безвредная, а сразу же после убийства мужичонка исчез. Кинулись его искать, но не нашли. Тогда они вспомнили, что в то же время на берегу какие-то туристы, что по реке на лодках путешествовали, привал устраивали и мужика того видели. Ну, этих-то они быстренько отыскали, благо те местными оказались, потрясли, как следует, и один из них сказал, что у мужика этого на левом предплечье была татуировка то ли осы, то ли пчелы, то ли шмеля — в общем, чего-то такого. Убийство, исключительно ради галочки, списали на бомжа, который около того дома, естественно, и близко не был. Уголовники тоже поняли, что бомж тут ни при чем, и начали искать сами. Попервости они дружно рвали на груди нижнее белье и грозились, что они, мол, за Шипа всех, как капусту, пошинкуют. Однако почему-то быстренько угомонились, и наступила в Приморье тишь, гладь и божья благодать. Вот такие дела, Елена Премудрая.

— Выяснить-то вы выяснили, но как это сможет вам сегодня пригодиться, я не знаю,— пожала я плечами.— А что со вторым делом?

— А со вторым еще интереснее, потому что оно, с одной стороны, есть, а с другой — вроде как и нет,— задумчиво сказал Колька и попросил Батю, обратившись к нему, к моему немалому удивлению, на ты.— Влад, плесни чуток, а то ведь от Ленки не дождешься.

Тот взялся за бутылку, и я возмутилась.

— Это от меня-то не дождешься? Ах ты, бессовестный! — но, приглядевшись к Егорову повнимательнее, спросила: — Что, Мыкола, совсем погано?

— Ага,— согласно кивнул он головой.— Сейчас сама все услышишь. Ну, давайте, что ли! За то, чтобы в этой истории хоть что-то наконец прояснилось.

Мы дружно выпили, закусили, закурили — Колька все молчал.

— Егурец, не мотай мне нервы! Говори, черт бы тебя побрал! — потребовала я.

— Ладно, слушай. Один крупный московский криминальный авторитет по кличке Кадет отгрохал себе виллу прямо на берегу Черного моря. Охрана, конечно, будь-будь, что с суши, что с воды. И очень даже резонно он за свою жизнь опасался, потому что не хуже Шипа оборзел и беспредельничать начал. Летом на него в Москве два покушения было: один раз стреляли из снайперской, но только ранили, второй раз машину взорвали, но тоже неудачно. То есть взорвали-то удачно, только его в тот момент в машине не было. Вот он и свалил из Москвы от греха подальше, чтобы страсти улеглись, а дело было в сентябре прошлого года.

Батя сидел, откинувшись на спинку стула, курил и с большим интересом слушал Николая. Оно и понятно — ему же о таких делах только в книжках читать и доводилось.

— Кадет даже в море не купался — боялся аквалангистов, только в бассейне. Вот тем самым утром вышел он раненько, чтобы поплескаться от души. Потом уселся в кресло передохнуть и больше никогда из него не поднялся — там-то его из снайперской и сняли. Когда его охрана чухнулась, что хозяин дуба дал, то пара ребятишек около него осталась, а остальные кинулись туда, откуда, как они поняли, стреляли — а это гора небольшая, что приблизительно в километре от дома стоит, только склоны у нее практически отвесные. Охрана в свое время решила, что забраться на нее невозможно, вот в расчет и не приняла. А зря, потому что именно там потом винтовку снайперскую с оптическим прицелом и нашли, отпечатков, правда, на ней никаких не было. Начальник охраны у Кадета не растерялся и сразу же в милицию позвонил, попросил, чтобы всех подряд вокруг этой горы задерживали, за соответствующую мзду разумеется. А с другой стороны горы дорога грунтовая — самый короткий путь между поселками, шоссе-то намного дальше проходит. Вот два мента на грунтовке парнишку чернявенького, лет двадцати, на велосипеде и увидели.— Тут Колькин тон резко изменился и приобрел былинные слог и напевность.— И возрадовался дух их, ибо решили они, что раскрыли это дело по горячим следам, а то, что парнишка мог быть совсем ни при чем, им было до лампады, потому как грели их души мысли неправедные о том, что благодарность их ждет от начальства, а от братвы тоже благодарность, но уже не устная и не в приказе. Догнали этого они мальчишечку и задержать решили. И нет чтобы подойти к нему с любовью да лаской, что, мол, задумка-мечта у них есть парнишечку того конфеткой сладенькой угостить, да вот незадача-то — конфетки в отделении остались, так не поедет ли мальчишечка с ними вместе, чтобы вкусненьким побаловаться. Нет! Подошли они к нему грубо, неласково, наручниками размахивая и крича слова непотребные, и попытались было мальчишечку скрутить. Удивился мальчишечка и не иначе как от того удивления великого отвалтузил ментов так, что Шао-Линь отдыхает. А потом сел на велосипед и дальше поехал. Очнулись менты и пригорюнились, потому как мальчишечка этот их наручниками их же собственными сковал не без юмора: положил он их, горемычных, на землю, рученьки их белые вокруг колес их же собственного «УАЗика» обвил и там под днищем и защелкнул. Вот и лежали они, бедолаги, на пузе, мордой в пыли: один правое колесо обнимает, как жену любимую, ненаглядную, а второй — левое. И даже душеньку не могли они отвести словами матерными, потому как пыль легкая дорожная от малейшего движения тут же поднималась и носы с глотками им забивала.

У меня от хохота уже болели щеки, Батя умывался слезами, рыдая от смеха, а Егоров сидел, пригорюнившись, подпирая кулаком подбородок и, глядя вдаль, вдохновенно повествовал:

— Быстро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Однако, минут через пятнадцать явилось им спасение в виде мужика местного, который на своем драндулете по собственным надобностям пылил. Увидел он картину эту срамную, честь мундира порочащую, и возрадовался, ибо неоднократно и безвинно претерпевал от милиции не токмо что обиды несправедливые, а прямо-таки муки адовы за свою Бахусу приверженность. И хотел он было как-нибудь мимо проехать, да взмолились менты голосами скорбными да слабыми о помощи его великодушной, и смилостивился он. Да вот только ключей от наручников он, как ни искал, а найти не смог, как, впрочем, и ключа от зажигания и оружия табельного — их мальчишечка, как потом выяснилось, все от того же удивления великого по кустам раскидал. Достал тогда мужик струмент из багажника, но по причине лет преклонных под машину лезть отказался, и пришлось ментам на пузе на девяносто градусов поворачиваться, пыль глотая, тут уж он им кольцо на наручниках и перекусил. Вскочили менты на резвы ноженьки, и запели они песню вечную, мужицкую, да с такими словами неприличными и оборотами непотребными, что птицы смолкли — заслушались, и ветер стих, внимая обещаниям их несбыточным о том, что они с этим мальчишечкой сделают, когда он им в руки попадется. И только охолонув немного, бросились они к рации, чтобы предупредить всех о супостате злокозненном, на вверенной их заботам территории бесчинствующем, ан не работала рация, лиходеем испорченная. Остался тогда один мент добро их отыскивать, а второй слезно умолил мужика в отделение его отвезти, чтобы мог он людей добрых да друзей своих верных предупредить о том, что к этому дьяволу в обличии человеческом подходить никак нельзя, а стрелять надо сразу же, и желательно наповал. Ан не сбылись намерения их благородные...

Хохочущий Батя пододвинул Кольке налитую рюмку коньяка со словами:

— Горло промочи! Сказитель! Охрипнешь же ведь!

А Егоров настолько вошел в роль, что и ему, поклонившись, ответил велеречиво:

— Благодарствуйте вам! — и,- выпив, закурил и стал рассказывать дальше с того же места, где остановился: — Потому как на беду свою догнали они мальчишечку, когда тот, на обочину съехав, пережидал, пока стадо пройдет. Взыграло у мента сердце ретивое, вспомнил он обиды свои горькие да позор несмываемый, да и мужик, не подумавши, ляпнул удивленно, как такой стручок субтильный мог двух богатырей заломать, и бросился мент на врага своего ненавистного, позабыв, что к тому и подходить-то нельзя. Да и мужик рядом с ним потрусил, подсобить обещая. Опечалился мальчишечка заметно, что придется ему опять этому недоумку великовозрастному мозги вправлять, и, велосипед свой бросив, к быку подскочил, который, как и положено, во главе стада шел. Подлетел это, значится, он к быку да с разворота ему ногой в нос и залепил, а потом на ближайшую буренку запрыгнул и дальше по коровьим спинам до конца стада пробежал, соскочил и был таков. Бык же, таким обращением непочтительным да непотребным премного разъяренный, потому как перед женщинами своими не токмо что унижен, а прямо-таки опущен был, недолго думая, на врагов, что прямо перед его битым носом суетились, и попер. Мент с мужиком в машину мухами влетели, заперлись, словно бык мог двери открыть, стекла подняли, ветошью прикинулись и прижухли. Ан не помогло им смирение это, потому что бык драндулет рогом поддел и на попа поставил, а потом еще долго вокруг него ходил и жутко матерился на своем бычачьем языке.

— А вот это, Мыкола, ерунда полнейшая! — сквозь хохот сказала я.— Ты стадо коровье хоть раз в жизни видел? Это же тебе не сельди в банке, которые впритирочку, спинка к спинке, лежат.

— Стадо коровье я, Елена Премудрая, в жизни видал,— покорно согласился Егоров.— И то, что они, коровы, строем не ходят, мне тоже ведомо. Да вот только и пастух, и мент с мужиком в один голос твердили и божились, что именно так оно и было. И не перебивай меня, царевна, а то я мысль светлую да нить путеводную потеряю,— с ласковой укоризной в голосе сказал Колька и продолжил: — И многие поругания от хозяина машины претерпев, добрался-таки мент до отделения и все как есть начальнику своему грозному вылепил. И взревел тут начальник его страшным голосом, и бросился он к рации, и повелел он всем, до кого доораться смог, задержать этого висельника чернявого, ирода треклятого, но уже с применением оружия. А мальчишечка тем временем добрался до того дома, где остановился, вещички неспешно собрал, а и было-то их не великое множество, со старушкой-хозяйкой попрощался, объяснив, что его злые дяди ни за что ни про что обидели, да и впредь забижать собираются, и оставил ей деньги за потерянный, велосипед, на которые, однако, и мотоцикл купить можно. Всплакнула старушка добрая, перекрестила мальца и ватрушечку ему в дорогу дала. И пошел он, душа светлая, безгрешная, походкой легкой по-над морем, и пришел он на берег синя моря-окияна, и раздеваться стал. Уже и туфельки-то он снял, и рубашечку-то снял... Вот тут-то его участковый из соседнего поселка, что на мотоцикле мимо проезжал, и приметил. И, глядя на мальца, этот олух царя небесного, дубина эта стоеросовая, которую ростом да силой природа не обидела, да вот беда-то — боженька умишком обделил, решила подвиг геройский совершить и на мальца-то и бросилась. Опечалился сильно парнишечка, что нет ему покоя в уголке этом райском, и от печали своей великой завязал недотепу морским узлом, чтобы уразумел тот, что не прав был. А потом он и штанишки — последнее, что на нем оставалось, когда его от занятия его мирного отвлекли,— снял и все свои вещички в мешок водонепроницаемый аккуратненько положил. И как божился потом этот придурок участковый, мальчишечка ручкой ему помахал, улыбнулся улыбкой светлой, печальной, вошел в море, поплыл и... пропал. А через некоторое время нашли утопленника, провели якобы опознатушки и объявили его убивцем. И закрыли они дело это кровавое в связи со смертью супостата. Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец! — торжественно закончил Колька, сам плеснул себе коньяка и залпом выпил.

— Так это не парнишка был утопленником? — спросил Батя.

— А! — раздраженно махнул рукой Колька, возвращаясь к своему обычному тону.— Конечно, нет. Видимо, у парня в том месте акваланг был припрятан, вот он с его помощью и ушел.

— Ничего себе,—только и смогла сказать я, хотя мне хотелось выразиться гораздо эмоциональнее, но присутствие Бати сдержало.— Только я не поняла, какая связь между этими делами? Там сплошная экзотика, а здесь просто снайпер. Хотя, судя по его подготовке, он, несмотря на возраст, уже, конечно, профессионал экстра-класса.

— А я разве не сказал? — притворно удивился Николай.— Сейчас объясню. Дело-то хоть и закрыли, но менты решили этого парня все-таки найти, чтобы по-свойски поквитаться. Прошерстили они все побережье в этом районе и выяснили, что парень этот у одной старушки из рыбачьего поселка в сарае устроился, объяснив, что купаться по ночам любит, вот и не хочет никому мешать. Платил он ей, однако, как за комнату,— она и рада. Она у него и документы-то не посмотрела, Ванюшей звала, как он ей и представился. Вот она-то и вспомнила, что у парнишки на левом предплечье татуировка осы была, что, кстати, и тот участковый, которого он на берегу для просушки разложил, подтвердил. А вышли мы на эту историю, когда одна дама из нашего же центра, которая весной на море в тех краях отдыхала, вспомнила рассказы местных об этом деле. Мы им тут же запрос, а они нам в ответ: «Какой такой павлин-мавлин? Не было такого!». И они правы: официально дело-то закрыто, а у утопленника никакой татуировки не было. Да и нет ни у кого никакой уверенности, что именно этот парнишка Кадета шлепнул, как, впрочем, и в первом случае, насчет того мужика в Приморье. Вот меня и отправили на месте разобраться.

— Там-то ты и загорел? — догадалась я.

— Там, Ленка. Там. Хоть вспомнил, как море выглядит, да и искупался несколько раз,— подтвердил Колька.— Вот так-то, Елена Премудрая. Кстати, люди Кадета не хуже, чем люди Шипа, поначалу бурлили, но очень быстро успокоились, словно ничего и не было. Вернулся я в Баратов и прямо с поезда — к начальству. Доложился, а оно, пригорюнившись, репку почесало, решило, видать, что нам только таких суперменов для полного счастья и не хватает, и велело мне написать задним числом заявление на неделю отпуска по семейным обстоятельствам, а об истории этой крепко-накрепко забыть и, упаси боже, никому ничего не болтать. Так что я вам ничего не рассказывал, и вся эта сказка, подруга, в этой кухне должна и остаться.— Он повернулся к Бате.— Влад?

— Я, Николай, человек военный, и этим все сказано,— даже удивившись от самого такого предположения, ответил тот.

— Ну, а меня о таких вещах ты мог бы и не предупреждать! — обиделась я.— Но вот интересно, кто же эти два киллера с одинаковыми татуировками?

— Погоди! — остановил меня Егоров.— Во-первых, мы не можем утверждать, что они киллеры,— они просто находились поблизости от места преступления, а во-вторых, кто сказал, что татуировки у них одинаковые? Мы можем все это только предполагать.

— Хорошо,— отмахнулась я.— Будем предполагать. Так кто же они? ОПГ? Семья?

— Ты думай, что говоришь! — Батя выразительно постучал себя по лбу костяшками пальцев.— Какой нормальный отец, занимаясь таким делом, захочет, чтобы его сын по этому же пути пошел?

И Колька поддержал его.

— Нет, Ленка! Это вряд ли. И потом, отец — бесцветный мужичонка, а сын — чернявый?

— А может быть, мать была брюнеткой и это ее доминантные признаки вылезли? — возразила я.

— Глупости! — решительно заявил Колька.— Это тогда какая-то династия наемных убийц получается! Отец экзотикой балуется, а сын современную технику освоил! Нет, Ленка! Это для сериалов версия хоть куда, а в жизни так не бывает.

А ночью Батя спросил меня:

— Аленка, а что это за убийства такие жуткие у вас в городе произошли?

— Жуткие, Батя,— сладко позевывая, сказала я,— это когда два алкаша-собутыльника по пьяни бытовую разборку учинят, выясняя с помощью домашней утвари, кто кого уважает, а кто кого — нет. Или в заводском общежитии в день получки сиделые начинают права качать. Вот тогда зрелище действительно жуткое, после которого даже потолки надо перебеливать, чтобы кровь смыть. А это была очень аккуратненькая, чистенькая и высокопрофессиональная заказуха. Кстати, мне предлагали подключиться к этому расследованию, но я отказалась.

— Слава богу,— совершенно искренне сказал он.— Будем надеяться, что тебе и впредь никогда больше ничем подобным заниматься не придется.

— А вот это, Батя, уж как пойдет! — пробормотала я, засыпая и совершенно не вникая в смысл его слов.

На следующий день, оставив меня отмывать квартиру, Батя отправился навестить своего бывшего сослуживца, живущего теперь в Баратове, но вернулся довольно быстро, сказав, что того не было дома, и снова включился в ремонт.

Дни пролетали незаметно. Совместными усилиями мы привели в порядок мою квартиру и наслаждались бездельем. Мне казалось, что нас с Батей связывают приятельские отношения, которые пройдут вместе с окончанием его отпуска, и мне было рядом с ним хорошо и спокойно. А потом он в один из дней пришел, как обычно, вечером ко мне в комнату и поставил на столик бутылку шампанского.

— О-о-о! — воскликнула я.— А по какому поводу, Батя, гуляем?

— Аленка,— совершенно неожиданно спросил он,— а почему ты меня никогда не называешь по имени? Всегда только Батя или Командир? Как будто отгораживаешься от меня.

— Извини, Влад, но я никак не ожидала, что тебе это неприятно. Думала, наоборот, тебе это льстит,— удивилась я.— Больше не буду, конечно, но почему ты мне раньше не сказал, что тебе это не нравится?

— Надеялся, что сама догадаешься,— он смотрел на меня серьезным, задумчивым взглядом, а потом вдруг попросил: — Аленка, расскажи мне об Игоре.

Меня как будто холодным душем окатили, и я ответила гораздо резче, чем следовало бы:

— Влад, я никогда и ни с кем не обсуждала эту тему и впредь не собираюсь!

— Даже со мной? — казалось, он искренне этому удивился.

— А чем?..— начала было я и осеклась, увидев, что у него в глазах появилась совершенно несвойственная ему растерянность, но длилось это какую-то секунду, а потом взгляд его стал, как обычно, дерзким и бесшабашным.

— Что же ты замолчала? — насмешливо спросил он.— Продолжай! Ты хотела сказать: чем я лучше других? Не так ли? — он усмехнулся.— А я думал, что ты относишься ко мне так же серьезно, как и я к тебе.

— Ты намекаешь на трам-пам-пам? — я фальшиво напела первые такты «Свадебного марша» Мендельсона.

— Да! — кивнул он.

— Влад! — я подбирала слова самым тщательным образом.— Не обижайся, пожалуйста! Просто у меня никогда и ни с кем не будет серьезных отношений, потому что после гибели Игоря у меня в душе все выгорело дотла. Нет там ничего, понимаешь? Ни в душе, ни за душой. Есть люди, которые подходят к отношениям с другими с позиции, что смогут от них получить, а я — что я могу человеку дать. А дать-то мне нечего! Зачем же я буду делать кого-то несчастным? Это, Влад, с моей стороны будет подлостью, а я их никогда не совершала! Так что давай больше никогда не возвращаться к этой теме.

Все время, что я говорила, Батя рассматривал меня ироничным взглядом, а потом поднялся и со словами: — Хорошо. Я действительно больше не вернусь,— направился к двери, но прежде, чем открыть ее, остановился, оглянулся, негромко рассмеялся, покачав головой, и вышел.

Так вот зачем Батя принес шампанское, поняла я. Мне было его очень жалко, но что поделать, если я его не любила. Права была старая цыганка, и человека я встретила, и на Игоря он похож, а вот любви к нему у меня нет.

Собираясь утром на завтрак, я увидела около двери на полу листок бумаги, подняла, прочитала, и мне стало внезапно так пусто, холодно и одиноко, что захотелось разреветься. Там было всего несколько слов: «Спасибо за все. Особенно за откровенность. Совсем разными мы с тобой людьми оказались. Батя». Я бросилась в столовую — его за столом не было, и пустым был только мой стул. При виде меня все отвели глаза и замолчали. Наконец Лидия Сергеевна, по-прежнему не глядя на меня, тихо сказала:

— Владислав Николаевич сегодня утром улетел первым рейсом.

Я повернулась и медленно пошла к себе в комнату, чтобы собрать вещи,— после всего, что произошло, оставаться здесь я не могла. Я присела на кровать. На столике все так же стояла бутылка шампанского, а рядом с ней лежала записка. Я уткнулась лицом в подушку, еще хранившую запах Бати, вдохнула его и совершенно неожиданно для самой себя разрыдалась. Я плакала и никак не могла успокоиться, когда услышала тихий стук в дверь. С мыслью, что это вернулся Батя, я ринулась к ней, распахнула — там стоял Матвей.

— Можно? — спросил он.

— Заходи,— отворачивая от него лицо, пригласила я.

— Хочешь уехать?

— Да, Павел. Делать мне здесь больше нечего. И так натворила столько, что сама себе по шее надавала бы. Не надо было мне с Батей связываться, но кто мог знать, что это у него так далеко зайдет. Я рассчитывала на легкий романчик, а получилось... — и я горестно махнула рукой.— Вот ты в людях хорошо разбираешься — на собственном опыте в этом убедилась. Ты мог предположить, что это так закончится?

— Лена, дело в том, что ты о нем ничего не знаешь — он же совершенно необыкновенный человек! Как же ты не смогла его понять и оценить?! Ну почему ты ему отказала? — Матвей грустно смотрел на меня.

— Потому, Павел, что в моей жизни есть другой человек.

— Он был, Лена. Понимаешь? Был!

Господи, как же я устала! Ну почему никто не хочет меня понять? У меня было единственное желание: забиться в какое-нибудь тихое место, чтобы меня никто не трогал, а вместо этого приходилось объясняться, но я знала, что можно ответить Матвею так, чтобы он от меня отстал..

— Павел! Лидию Сергеевну, как мне говорили, неоднократно звали замуж. Она отказывала. Ты же ее не принуждал к замужеству?

— Лена, она хранила верность живому, а ты? — возразил он.

— А для меня, Павел, Игорь живой. Прости меня, но мне сейчас очень плохо. Я соберу сумку и поеду домой.

— Поезжай, если хочешь, только помни, что я все равно твой друг. Договорились?

Моих сил хватило только на то, чтобы кивнуть.

Забрав у Варвары Тихоновны Ваську, я поднялась к себе, и, когда оглядела свою чистенькую, неожиданно ставшую уютной квартиру, где в каждой складке портьер, в блеске отмытых окон, в красках беспощадно выбитого во дворе ковра чувствовалась Батина рука, на меня навалилась такая тоска, что хоть вой, хоть руки на себя накладывай. Да еще и Васька ходил по квартире осторожно, словно по битому стеклу, недоверчиво принюхиваясь к совершенно чужим запахам, и поминутно тоскливо на меня оглядываясь — ему явно хотелось назад, к Варваре Тихоновне, где все привычное и родное. И я бросилась звонить Егорову — единственному человеку, который был способен меня понять и утешить.

— Мыкола, привет, это я.

— Привет, Ленка,— безрадостно сказал он.— Я уже все знаю — мне Влад утром звонил, чтобы попрощаться. Что же ты, дуреха, наделала?

— Молчи, Коля, прошу, молчи... Мне сейчас так плохо, что...

— Верю, Ленка, верю,— все так же безрадостно сказал Николай.—Ты уж продержись до вечера, а я после работы к тебе подъеду. Но с каким бы удовольствием,— неожиданно прошипел он сквозь зубы,— я бы надавал тебе таких плюх, чтобы ты до конца жизни запомнила! — и бросил трубку.

Я заварила себе кофе и устроилась с сигаретой в своем любимом кресле, но не могла усидеть на месте. Вскочив, я начала мерить комнату шагами, сама с собой вслух разговаривая:

— Так, Елена Васильевна, давай разберемся. Эмоции задвигаем подальше и будем рассуждать только логически. Что было бы, если бы ты согласилась выйти замуж за Орлова? А то, что тебе пришлось бы бросить здесь все и ехать с ним на Север, потому что он командир полка и в отставку явно не собирается. Так? Так. А что бы ты там, Елена Васильевна, делала? А нет там для тебя работы! Пришлось бы тебе стоять у плиты, стирать, гладить, убирать, шить, вязать, обсуждать с полковыми дамами, каждая вторая из которых, если не первая, мечтала видеть на твоем месте свою дочь, племянницу, золовку или кого-то еще, последние сплетни: кто кому с кем изменяет, кому какое звание или должность светят и почему. А то и того хуже — делиться впечатлениями от последней серии какой-нибудь очередной латиноамериканской ерунды. Бр-р-р!

Остановившись напротив зеркала, я посмотрела на свое отражение и поразилась — какая невыносимая боль стояла в моих глазах! — и я, поспешно отвернувшись, спросила саму себя:

— Смогла бы ты? — и покачала головой.— Крайне сомнительно! Хорошо... А если бы у тебя вдруг... Хм, откуда бы это?.. Но вдруг была бы интересная работа и плюс к этому еще и домработница, смогла бы ты смириться с тем, что всю оставшуюся жизнь будешь играть при муже вторую роль? Тебя ведь саму бог характером не обидел, но и Батя лидер, и у него такая сила воли, что он кого угодно сможет под себя подмять. Даже Васька это почувствовал. Кстати, где зверюшка?

А Василис сидел на пуфике в коридоре и тоскливо смотрел на дверь — все ясно, он ждал Варвару Тихоновну. Я взяла кота на руки, прижала, начала гладить и тихонько попросила:

— Васенька, я понимаю, что она тебя вкуснее кормит, больше с тобой возится и разговаривает, только мне сейчас ужасно плохо. Помоги мне, пожалуйста!

А Васька на это серьезно взглянул мне в глаза, потом уткнулся мордочкой мне в шею и замурчал.

— Ну вот и хорошо! — я сама прижалась щекой к его голове и обратилась к козочке: — И ты, Снежинка, тоже помоги мне. Ради Игоря, ради памяти о нем,—я осторожно погладила ее завиточек на лбу.— Ты помнишь Игоря? Нет? А я вот помню!

Тут раздался звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, и вошла Варвара Тихоновна. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что случилось что-то нехорошее.

— А Владенька где? — осторожно спросила она.

— Он уехал,— постаралась как можно спокойнее ответить я.— Точнее, улетел. Совсем. Он не вернется.

— Он вас бросил? — она с ужасом глядела на меня.

— Да нет... Ну, в общем, это неважно.,.

— Значит, сами прогнали,— поняла Варвара Тихоновна и, как-то сникнув, пошла в кухню.

Когда я через некоторое время вошла туда же, чтобы сделать себе очередную порцию кофе, она сидела за столом и чистила овощи, время от времени промокая слезы тыльной стороной ладони, а Васька сидел рядом с ней и тревожно заглядывал ей в глаза.

— Вы чего, Варвара Тихоновна? — удивилась я.

— Владеньку мне жалко, да и вас тоже. Смотрела я на вас с ним и думала: вот будут они жить да радоваться. Ан не вышло. Почему?

— Потому что я его не люблю,— твердо ответила я.

— Любовь, Елена Васильевна, разная бывает... Такая случается, что лучше бы ее вообще не было... Да и проходит она... А вот тепло душевное, если оно есть, если его специально сапожищами грязными не растопчут, навсегда остается. А ведь вам рядом с Владенькой тепло было... — говорила она, не поднимая глаз.— Не знаете вы, что такое одиночество. А я знаю, очень хорошо знаю... Если бы не вы да Васенька... Эх, да что уж там!.. Не дай вам бог под старость лет одной остаться, без близкого человека рядом... Не дай вам бог...

Каждое ее слово било по моим натянутым нервам наотмашь, и я сдерживалась из последних сил.

— Давайте не будем это обсуждать, Варвара Тихоновна,—решительно сказала я.—Я ничего есть не хочу. Вы приготовьте что-нибудь на вечер — Николай после работы придет,— и, повернувшись, ушла в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Я достала подушку, легкий плед, потом щедрой рукой плеснула в фужер коньяк, сказав при этом: «Это лекарство!», выпила, почувствовав, как по телу разливается тепло и спадает нервное напряжение последних часов, и, устроившись поудобнее, приказала самой себе: «Спать! Спать! Спать!».

Меня разбудил звонок в дверь — Егоров, поняла я. В коридоре я огляделась — Варвара Тихоновна уже ушла и забрала с собой Ваську.

— Ну как ты? — хмуро спросил Николай.

— Уже лучше,— честно ответила я.— Пошли, я тебя покормлю, да и сама заодно поем. Коньяк будешь?

— Нет, ничего не хочу,— безрадостно сказал Колька, прошел в комнату, сел в кресло и с горестным видом, подперев голову рукой, попросил:

— Ленка, объясни мне, почему ты отказала Владу? Ведь я, когда тебя с ним увидел, честное слово, обрадовался — у тебя же глаза снова живые были. Ты хоть понимаешь, что счастлива с ним была? И могла бы до конца жизни такой остаться, если бы не дурь твоя.

В ответ на это я просто пересказала ему те выводы, к которым пришла, пока металась, разговаривая сама с собой по комнате, на что Колька грустно хмыкнул.

— Насчет двух медведей в одной берлоге, ты, Лена, не обольщайся. Ты по сравнению с ним шарик воздушный, и не более того. И своими логическими построениями ты мне голову не морочь. Из-за Игоря ты ему отказала. Я тебя, Ленка, черт-те сколько лет знаю, но, честно говоря, так и не смог понять, что Батя в тебе нашел.

— И я, представь себе, не знаю и гадать об этом не собираюсь. А вот что я очень хочу знать, так это от кого Батя про Игоря услышал? Не ты ли был тем самым сослуживцем, которого он проведать ходил? Не ты ли ему все рассказал? И фотографию, наверное, показал, когда я вас около бара застукала? Зачем?

— Я! — твердо заявил Мыкола.—И раскаиваться в этом не собираюсь. Потому что видел, что не из пустого любопытства он спрашивает, что у него к тебе серьезный интерес. Не ты ли всегда о сильном человеке мечтала, а? Так теперь можешь больше не мечтать, потому что он в твоей жизни уже был. Понимаешь, б ы л. И больше не будет. Такие, как Влад, на старое пепелище не возвращаются!

— А почему это только один? Ты что же, Игоря сильным человеком не считаешь?

— Да нет, силы ему было не занимать,— покачал головой Колька.— Да только Игоря уже давно в живых нет. А уж коль ты считать собралась, то тогда и Матвея с Панфиловым сюда приплюсуй, да и Власова до кучи. Они ведь тоже, можно сказать, в твоей жизни есть. А вот ты-то сама в их жизни есть? По большому счету, всерьез? Ну? Молчишь? Тогда я тебе скажу — нет тебя в их жизни! Случись что-нибудь, они тебе, безусловно, помогут и с днем рождения поздравить не забудут, и с Восьмым марта, но вот чтобы помнить о тебе ежедневно, ежеминутно, твоей жизнью жить — этого нет! У них своя жизнь! Свои проблемы!

Взбешенный Колька гневно бросал мне в лицо все эти слова, а я смотрела на него и не могла ничего на это возразить — он был прав. От первого до последнего слова прав.

— Ленка, а ты как? Ты вообще-то до конца понимаешь, что ты наделала? Ты же свое собственное будущее в канализацию спустила! До тебя это дошло или нет?

— Коля, но даже если Орлов меня любит, то я-то его не люблю! Понимаешь? Не люб-лю! — решительно и по складам заявила я.

— Врешь, Ленка! Нагло врешь! Причем самой себе, что хуже всего,— Колька грустно посмотрел мне в глаза, и я отвела взгляд.— То-то же. Зацепил тебя Влад, и крепко зацепил. Иначе не стала бы ты метаться и коньяк в одиночку пить — запах-то в карман не спрячешь.

— Нет, Коля, нет. Ну просто привязалась я к нему за эти дни, привыкла как-то,— старательно глядя в сторону, оправдывалась я.

— И опять врешь! Ты к нему, конечно, привыкла, но еще больше к тому, что рядом глыба, монолит, стена железобетонная, за которой никакие бури не страшны... Что рядом мужик из настоящих, каких теперь днем с огнем не найдешь... Который за тебя все решит и все сделает, рядом с которым ты слабой можешь быть. За-щи-щен-ной, о чем ты всегда мечтала! Только ты по собственной глупости сама свое счастье разрушила. И я тебе только одно совершенно искренне желаю: чтобы ты никогда не поняла, какую же непоправимую ошибку ты совершила, когда отказалась от человека, которому была по-настоящему нужна.

Он поднялся из кресла и пошел в коридор, а я за ним.

— Ладно, Ленка, пойду я,— уже в дверях он повернулся ко мне и попросил: — Посмотри в зеркало, на глаза свои посмотри.

Я посмотрела, но лучше бы я этого не делала — глаза снова были пустые, равнодушные, безжизненные — одним словом, мертвые, и я, закусив губу, отвернулась.

— Вот то-то и оно-то! И самое главное, что Игорь, если бы вдруг мог узнать, что ты натворила, не понял бы тебя, не одобрил и сказал бы то же, что и я: дура ты, Ленка! — Николай грустно вздохнул.— И вот еще что... Не звони мне больше... Никогда... — он, скривившись, отрицательно покачал головой.— Не интересно мне как-то с дураками общаться! Уж извини! — и он очень аккуратно закрыл за собой дверь.

— Вот и все, Снежинка,— сказала я, глядя на козочку.— Вот и не стало у меня друга Николая Егорова, да и Васьки, можно сказать, уже нет. Только ты одна и осталась... Хоть ты меня не бросай... В память об Игоре. Он ведь подарил мне тебя на счастье, так помоги мне обрести хотя бы душевный покой.

Я вернулась в комнату и рухнула на диван, обхватив голову руками. Ну за что, за что на меня все это свалилось? Ведь я никому не мешаю жить, своих правил не навязываю, стараюсь людей из беды выручить, того же Кольку сколько раз утешала, когда ему трудно приходилось. Почему же все норовят залезть в мою жизнь и повернуть ее так, как они считают нужным? Почему мне диктуют, как я должна жить? Почему не хотят принимать меня такой, какая я есть? Почему даже сейчас, когда мне так плохо, не нашлось ни одного человека, который бы меня понял. И мне стало так горько и обидно, что я разрыдалась, как в детстве, всхлипывая и размазывая слезы по лицу. Мне так захотелось прижаться к сильному плечу Игоря, чтобы он обнял меня, погладил по голове и успокоил: «Не плачь, Аленушка, все будет хорошо», и я достала его фотографию.

— Игоречек, хороший мой, неужели я действительно такая дура? Помоги мне, Игорь, научи, что делать.

Я металась по квартире, не находя себе места, и тут мне на память пришли слова папы, сказанные, когда я, сама полуживая, отлеживалась после гибели Игоря у родителей в деревне: «У тебя, Елена, голова должна быть работой занята, только это тебе помочь сможет». Я тут же достала визитку Солдатова и набрала его номер.

— Здравствуй, Семеныч,— сказала я, когда он мне ответил.— Твое начальство еще заинтересовано в моей работе?

— Привет, Елена, и не только оно,— радостно заверил он меня.

— Ну тогда я завтра к девяти подъеду. Нормально будет?

— Ждем. Кабинет готовить?

— Обойдусь.

Вот и кончился мой отпуск, думала я, ложась спать. Расследование, судя по всему, будет не из легких, и ни сил, ни времени на всяческие переживания у меня просто не останется, а там и забудется все. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон, и все вернется на круги своя.

А ночью меня мучили кошмары. Мне снился лежащий на дороге, весь в крови Игорь. Вокруг него стояли люди. Расталкивая их, я пробилась к нему, упала на колени, приподняла, обняв за плечи, вглядывалась в лицо и просила: «Не уходи! Не оставляй меня! Что я буду без тебя делать?». А он открыл глаза и сказал: «Жить, Аленушка. Это же такое счастье — просто жить», и из последних сил добавил: «И не противься судьбе». Его глаза закрылись, тело обмякло в моих руках, и я поняла, что он умер. Я прижала его лицо к своей груди и зарыдала, а когда посмотрела на него снова, то это был уже Батя. «Нет! — кричала я.— Нет! Только не это! Нет!».

Я проснулась от собственного крика вся в слезах и посмотрела на стоящую на столике рядом с диваном фотографию Игоря — в едва проникавшем в комнату слабом свете уличных фонарей его лицо казалось печальным, а глаза грустными.

— Спасибо тебе, Игоречек, я все поняла. Раз ты приказал мне жить и не противиться судьбе, значит, так и будет. Я сделаю все, как ты хочешь. Не переживай, родной, я ничем не огорчу твою душу. Ведь я люблю тебя, Игорь.

ГЛАВА 5

Зайдя на следующий день утром на кухню, я подошла к уже хлопотавшей там Варваре Тихоновне, обняла ее за плечи и очень серьезно попросила:

— Не надо за меня переживать! Что было — то прошло, и вспоминать об этом мы не будем, хорошо? Мне предстоит работа, очень тяжелая и ответственная, и поэтому нервы у меня должны быть спокойны, а если я буду постоянно ваши грустные глаза видеть, то какой же тут покой? — Она понятливо закивала.— Вот и славно! Не знаю, смогу ли я приезжать обедать, так что вы особо не затевайтесь. Главное, чтобы к ужину что-нибудь было. Договорились?

Она мне опять покивала и испуганно спросила:

— А работа опасная?

— Не знаю,— я пожала плечами.— Как пойдет...

Собираясь на завод, я по привычке стала проверять

сумку — вроде все на месте,— положила туда еще диктофон с чистой кассетой — вдруг пригодится, а потом появилось ощущение, что там чего-то не хватает, я покопалась в ней еще раз и поняла: очки, мои очки с дымчатыми стеклами, оказывается, я их уже давно не надевала. Начала искать — как сквозь землю провалились. Присмотрелась к своим глазам — они были красные, зареванные, несчастные. Но вот мертвыми они больше не были.

Уже уходя; я, как всегда перед началом нового дела, чтобы не спугнуть удачу, погладила козочку:

— Мы отбодаемся, Снежинка! Мы назло всем возьмем и отбодаемся! — решительно заявила я, в глубине души чувствуя, что совсем в этом не уверена.

По дороге у меня появилось искушение заехать в фирменный магазин, где за считанные минуты можно было бы подобрать себе новые очки, но я остановила саму себя — не надо. Игорь велел мне жить — значит, буду жить.

На заводе Пончик, подхватив меня под руку, тут же поволок к себе в кабинет, где уже был Михаил, усадил в кресло и радостно заявил:

— Ну, нашего полку прибыло! Теперь мы...

— Сбросимся,— тут же предложила я,— поедем на рынок и купим много-много шапок, чтобы убийцу закидать, когда найдем.

Мужчины рассмеялись.

— Господа хорошие! А может быть, мне свой первый день стоит начать с визита к Наумову? Как вы думаете?

— Обязательно сходишь, когда и если он появится,— скривился Солдатов.

— Не поняла?

— А чего тут непонятного? Пьет зятек, и с радости, что сам себе отныне хозяин, и от страха. Заперся в доме с Манькой и в город выезжает только по острой необходимости. Хотя сегодня появиться вроде бы должен. Я ему вчера позвонил и сказал, что ты согласна за работу взяться.

— А Манька — это...

— Да видела ты ее, секретарша его.

— Так вы же, Михаил Владимирович, ее Анжелой называли? — я повернулась к Чарову.

— Елена Васильевна, если уж вы с Федором Семеновичем так запросто, то, может быть, и меня будете по имени называть,— попросил он.— А то я себя чувствую каким-то чужеродным элементом.

— Почему нет, Михаил? Давай на ты. Кто знает, сколько нам вместе придется работать? — согласилась я.— Так как же она в Маньку-то превратилась?

— А она по документам Мария, но представляется всем, как Анжела,— грустно усмехнулся Михаил.— Они теперь с Наумовым за меня вдвоем взялись, чтобы я ее для начала с папой познакомил, а там и с Власовым.

— Да бог с ней, пусть хоть царицей Савской себя называет. Только мне от Наумова доверенность на представление интересов завода нужна и, простите за грубый материализм, аванс.

— Успокойся, Елена, как только он приедет, мне тут же свистнут,— успокоил меня Солдатов.

— Ладно. Тогда давайте к делу. А дело-то в том, господа хорошие, что я чисто случайно кое-что кое о чем знаю, и поэтому могу вам совершенно ответственно заявить, что исполнителя мы не найдем никогда. Поверьте мне на слово.— Мужчины недоуменно переглянулись и уставились на меня во все глаза.—Да-да! — покивала я головой.— Никогда! Но! Нам с вами вполне по силам вычислить заказчика, что гораздо важнее. Вот этим-то я и предлагаю заняться. А теперь давайте думать, с чего начинать будем. Вы уже что-то знаете, кого-то подозреваете, а я же не знаю практически ничего. Что вы уже отработали так, чтобы к этому не возвращаться?

— Елена, а не начать ли нам всем вместе с самого начала? А ты у нас свежей головой будешь. Уж я-то твою въедливость хорошо помню,— предложил Семеныч.

— То есть с Богданова,— Михаил поднялся и снял пиджак, повесив его на спинку стула.

— Вы думаете, что эти убийства как-то связаны с его личной жизнью?

— Трудно сказать, но я предлагаю назначить его печкой, от которой мы начнем танцевать,— Пончик открыл сейф, достал обычную канцелярскую папку с завязками и торжественно сказал: — Ну-с, приступим, благословясь.

— Семеныч, вы, наверное, здесь уже все наизусть знаете. Дай-ка мне, я ее быстренько просмотрю и, если что непонятно, спрошу.

— Держи,—он протянул мне папку.—Увлекательнейшее чтение, я тебе доложу.

Я развязала тесемки и начала просматривать бумаги. Так, Богданов Виктор Петрович, 48-го года рождения... деревня Выселки. Ну и название! Баратовский политехнический, понятно. Ну, как в наше время директора заводов кандидатские с докторскими пишут, никому объяснять не надо.

— Семеныч, да у него же шесть братьев и сестер! — удивилась я.

— Это ты по поводу наследства, что ли? — Солдатов тоже снял пиджак и приспустил галстук, расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке.

— Естественно.

— Все они официально от него отказались,— успокоил он меня.— Кто же из них рискнет с Наумовым связываться?!

Уже легче. Дальше. Жена Маргарита Харитоновна Проськина на девять лет его старше, а женился он в 68-м. Чего ж так рано? Сын Анатолий тоже 68-го года рождения и дочь Лариса 78-го года. Внучки: Маргарита, это, видимо, в честь бабки, 93-го и Эльвира 95-го года рождения. Ну и имена! Ладно, пусть с ними. Только чего это вдруг Лариска в пятнадцать лет рожать вздумала, могли бы и аборт ей организовать. А папочка у девочек? О-ля-ля. Морда! Иначе говоря, Мордовии Никанор Пантелеевич, полный отморозок, который, вернувшись из армии, сколотил банду таких же, как он сам, и стал куролесить: рэкет и все прочее. Сумел подняться и подмял под себя половину Пролетарского района. Вот это да! Ну и зятька себе Богданов подобрал! Или его самого подобрали?

— Семеныч, Морду же вроде грохнули год назад? Помнится мне, что их тогда человек пять разом положили. Я ничего не путаю? — я вспомнила о кровавом побоище в сауне — убийц тогда так и не нашли.

— Не путаешь,— подтвердил он.— Вот тогда Богданов Наумова к себе и взял. Тот у Морды на подхвате был. Вообще-то Николай к Мордовину еще мальчишкой прибился, когда сиротой остался — его родители паленой водкой насмерть отравились, а других родственников у него нет.

Я кивнула и стала смотреть дальше. Пришел Богданов на завод в 70-м. Так, мастер, замначальника цеха, начальник, замдиректора по производству. Ага, а вот он и в директора просвистел в 93-м. Ну что ж, общая картина ясна. Будем уточнять.

— Семеныч, давай по семье в двух словах.

— Давай. Поехал Богданов со стройотрядом, схлестнулся с продавщицей из сельпо, она на него повесила беременность неизвестно от кого и почти что силком окрутила. Толька через четыре месяца после свадьбы родился. А Лариска уже его собственная, но шалава! Вся в мать! Ей четырнадцать было, когда она с Мордой спуталась, от него девок-то и родила. Только он мало того что психопат был, так еще и пил, и кололся. Вот девчонки дебильные и получились. И кажется мне, что не без помощи Морды Толька на иглу подсел.

— Ну, с этим ясно. Любовницы, внебрачные дети у Богданова имелись?

— Бабы у него не переводились, но обычные девки,— Семеныч поморщился.— Отношения: деньги — товар, так что насчет детей — сомнительно.

— Поскольку он Лариску за Наумова пристроил, то месть со стороны людей Морды исключается? — спросила я.

— Исключается,— подтвердил Семеныч.— Они все теперь на Николая работают. Кстати, ты знаешь, как Морда Наумова звал? — я только пожала плечами.— Гадюка.

— А что? Похож,— я передернулась, вспомнив внешность зятька.— А личные враги? Крайне сомнительно, чтобы Богданов за всю свою жизнь никому мозоли не оттоптал. Может быть, теперь, после смерти Морды, ему кто-то захотел отомстить?

— А зачем для этого было целый год ждать? — удивился Семеныч.— А потом, люди Морды-то остались. А насчет того, что мозоли оттоптал... Знаешь, он многим здорово жизнь попортил, но отомстить вот так у этих людей ни денег, ни возможностей нет,— уверенно заявил он.

— Не скажи,— протянула я, вспомнив одно дело из своей практики.— Бывает такая ненависть, что изнутри человека сжигает: ему жизнь не в жизнь, он ни есть, ни пить, ни спать спокойно не может. Такой человек готов последнее с себя продать, но наскрести деньги, чтобы отомстить и вздохнуть свободно.

— Имеешь в виду — смертельный враг? — Семеныч задумчиво посмотрел в окно и начал поглаживать свою бритую голову — ему кто-то когда-то сказал, что массаж головы помогает думать. С тех пор он в трудную минуту начинал гладить себя по голове, чем вызывал у несведущих людей нездоровое любопытство и перешептывание.— Ну, если под таким углом смотреть, то есть такой человек. Свиридов Антон Иванович.

— Это бывший директор завода? — вспомнила я.

Но Солдатов молчал, потом закурил, забыв, что в пепельнице дымится его недокуренная сигарета.

— Да,— сказал он наконец.— Богданов же всегда в директорское кресло стремился влезть. Он ведь из грязи в князи вылез, из деревни глухой. Вот и рвался к жирному, сладкому куску. Только Иваныч место свое никому уступать не собирался, завод при нем хорошо жил. Он его через все мели и рифы провел и в самые нелегкие времена на плаву удержал. Рабочие в нем души не чаяли. У него и охраны-то никогда в жизни не было, водитель один. А Петровичу такая удача подвалила, что дочка с Мордой спуталась. Вот тот для отца своей любовницы и постарался. Для начала Иваныча в подъезде собственного дома крепко избили и сказали, чтобы с завода уходил. А он уперся —для него завод родной был, он здесь всю жизнь с мальчишек провел. Тогда они дочку Иваныча, Софочку, подловили и... Ну, поняла. Слава богу, выжила девчушка. Знали мы, чьих рук дело, а доказать ничего не смогли. А она у них с Сарой Исааковной одна, поздняя. Тут Иваныч сдался, и уехали они все в Израиль, куда их давно уже родственники звали. Вот это действительно единственный человек, который бы на все пошел, чтобы отомстить и за завод, и за себя, и за дочь.

— А сколько девочке сейчас? — спросила я.

— Дай подумать... В 93-м ей восемнадцать было, значит, 28 лет.

Мы с Михаилом переглянулись.

— Нет, Елена,— сказал он.— Я об этом первый раз слышу,— он задумался.— А что? Может быть...

— Вы о чем это? — очнулся от своих мыслей Солдатов.

— Семеныч, а как там Свиридов с семьей живет? Кто-то что-то об этом знает?

— Фомич должен знать. Это наш бывший караванный,— объяснил он мне.— Он сейчас у Станиславича работает.

— А если по-русски? А то абракадабра какая-то получается!

— Фомичев Сергей Петрович — он на сестре Свиридова женат. Они недавно туда погостить ездили и в конце мая вернулись. Он с Иванычем с детства дружил, в одном дворе выросли. А работал он у нас караванным капитаном и уволился как раз в тот день, когда Петровича, как барана, прирезали.

— А кто такой Станиславич? — продолжала расспрашивать я.

— Алексей Станиславович Кольцов, начальник Баратовского района водных путей и судоходства. А зачем тебе Фомич понадобился? — заинтересовался Семеныч.

— Затем, чтобы выяснить кое-что. Очень меня интересует, а не вышла ли там Софа замуж, и за кого? И кем и где сам Свиридов там работает? Так что с Фомичем мне и встретиться, и переговорить надо. Согласись, Михаил, что эго вполне реальная версия.

— Согласен,— кивнул он.— Но очень сомневаюсь, что Фомич будет с тобой вообще разговаривать. А уж о Свиридове тем более. Он, наверное, не один стакан на радостях принял, узнав, что Богданову башку снесли.

— Придумаю что-нибудь,— пообещала я.— А теперь вот что, уважаемые, кем бы ни был исполнитель, но он откуда-то очень хорошо знал, что и где на заводе расположено. Откуда?

— Елена, ты, видимо, не представляешь себе реального положения дел, но я тебе объясню. Внятно! — предельно серьезно заявил Солдатов.— Рабочие Богданова ненавидели. Люто! Неистово! Страстно! При Свиридове здесь около двух тысяч человек работало, а Богданов завод развалил и людей разогнал. Рабочие Свиридова уважительно Иванычем звали, а Богданова — барином. Чувствуешь разницу? Сейчас от тех двух тысяч меньше ста человек осталось. А ты знаешь, сколько человек спилось, без работы оставшись? Сколько людей руки на себя наложило от безысходности? Не знаешь? Вот то-то же! Когда стало известно, что Богданова грохнули, весь район праздновал так, как раньше и на Первомай не гуляли. Поняла? Нас с Михаилом на заводе не любят, крепко не любят, но, зная нашу историю со ссудами, понимают, что суетимся мы по долгу службы, а вот ты совсем со стороны пришла, чтобы за деньги найти того, кто за всех них отомстил, и вот этого люди уже совсем не поймут. Так что помощи нам, Елена, ждать не от кого. Даже если кто-то что-то знает, то никогда нам ни слова не скажет. А вот убийцу будут выгораживать как спасителя, освободителя и национального героя. Учти на будущее. А теперь, в свете всего вышесказанного, подумай, сколько человек, и очень охотно,— подчеркнул он,— могли объяснить убийце, где директорский кабинет расположен? И как туда ловчее попасть?

— Э-э-э, нет! — возразила я, оставляя без внимания его страстную и пространную речь — я и сама знала, что Богданов был редкостной сволочыо.— Серьезный человек на чужие рассказы полагаться не будет! Он должен был все сам осмотреть! Отсюда-вопрос: из новых людей на заводе никто не появлялся?

— Елена, о чем ты? Какие новые люди? Этим-то нечем зарплату платить,—засмеялся Михаил.

— А я, когда в прошлый раз приезжала, объявление странное видела: какие-то береговые матросы на завод требовались,— вспомнила я.

— А-а-а... — усмехнулся он.— Так они всегда требуются. Это такая должность, что охотников на нее мало.

— Так что, и не приходил никто? — я продолжала настаивать.

— Вряд ли,— пожал плечами Семеныч.— Но можно проверить. Пошли в отдел кадров, поточнее узнаем. А если Наумов приедет, нас позовут.

Мы все вместе прошли через турникет снова в вестибюль и зашли в маленькую комнатушку, окно которой, выходившее на Волгу, было сплошь заклеено от солнца старыми газетами. Там сидели пожилая женщина и молоденькая, пухленькая, какая-то вся очень уютная и домашняя девушка, почти девочка.

— Тамара,— обратился Солдатов к женщине.— Это Елена Васильевна. На все ее вопросы отвечать, как на наши, и даже подробнее. А это,— он кивнул на девчушку,— Оля Фомичева, Фомича внучка,— и спросил у нее: — Ты у нас сегодня последний день работаешь? — она только молча покивала головой.— Тоже к Станиславичу уходит,— объяснил он мне.

— Тамара, это вы вывешивали объявление, что на завод береговые матросы нужны? — спросила я, взглянула на разваливающийся стул, но все-таки рискнула и села.— Ну и что, приходил кто-нибудь?

— Да, как ни странно,— она кивнула головой.— 6-го числа, сразу же после обеда. Я его паспорт посмотрела и к Фомичеву отправила — береговые же в его подчинении.

— А как он выглядел, о чем и как говорил, чем интересовался, устроился он на работу или нет, и если нет, то почему? Иначе говоря, меня интересует абсолютно все,— спросила я, донельзя довольная, что оказалась права.

— Нет, устраиваться он не пришел. А выглядел он... Ну, лет двадцать пять -двадцать шесть, светленький. Я даже не знаю, как его описать. Он совершенно обыкновенный... Правда, вот только глаза у него красивые: серые-серые... А сказал он, что приехал погостить к своему товарищу, ему здесь понравилось, потому что он реку очень любит. Вот и хотел бы, пока тепло, временно у нас поработать.

— А пропуск ему выписывали? — вот сейчас все и прояснится, подумала я.

— Нет,— она смутилась.— Я просто вышла вместе с ним и на вертушке сказала, что это к Фомичу, его и пропустили.

Чаров недовольно хмыкнул, и я сердито глянула в его сторону, чтобы он не мешал — успеет еще порядок в своем хозяйстве навести.

— А паспорт старый или новый? И может, вы случайно что-нибудь запомнили?

— Знаете, запомнила, ведь к нам уже давно никто устраиваться не приходил. Кузнецов Иван Иванович, паспорт у него старого образца, а выдан был в Москве.

— Скажите, Тамара,— осторожно спросила я.— А вы внимательно документы посмотрели? Не было ли в них чего-нибудь странного?

— Вы имеете в виду, не поддельные ли они были? — улыбнулась она, а я кивнула.— Нет, Елена Васильевна,— уверенно заявила она.— Я всю свою жизнь в кадрах проработала и много чего повидала, поэтому заявляю вам совершенно определенно — паспорт был настоящий.

Тут в дверь заглянул какой-то парень.

— Федор Семенович, вы велели сказать, когда Николай Сергеевич приедет.

— Спасибо большое, Тамара,— сказала я, поднимаясь.

В дверях я повернулась, чтобы попрощаться, и увидела обращенный на меня серьезный, совершенно недетский, даже враждебный взгляд Оли Фомичевой.

— Ну вот и новый фигурант у нас появился! — спокойно сказала я, не собираясь сыпать соль на их раны.

— Да ни при чем здесь этот парень! — отмахнулся от меня Солдатов.

— Ты судишь по тому, что раз Тамара о нем рассказала, то не он убийца? Нет уж! Будем проверять, раз уж на него натолкнулись! — решительно заявила я и попросила Чарова: — Михаил, ты на нее кобелей не спускай, что она этого парня на территорию провела,— я бы за бесплатно тоже выкладываться не стала, тем более что, вопреки вашим прогнозам, держалась она довольно приветливо. А вот Оля Фомичева, в силу возраста, эмоции свои скрывать еще не научилась и смотрела на меня, в отличие от Тамары, как на классового врага, родовую вражду лелея.

— Брось ты, Елена,— махнул рукой Пончик.— Лелька и сердиться-то не умеет. Это же ватрушка, а не девчонка. Ей бы приготовить что-нибудь вкусненькое да пожевать. Когда Фомич свой день рождения на заводе отмечал, она такой стол накрывала, что закачаешься. Оторваться невозможно было.

— А у нее что, родителей нет? — спросила я.

— Почему это нет? — удивился он.— Есть, конечно, только они уже много лет за границей по контракту работают. А она здесь при бабке с дедом выросла. Хорошая девчонка, неиспорченная,— и улыбнулся: — Повезет кому-то!

Около двери в приемную по-прежнему стояли двое парней, и еще двое сидели внутри на диване. Манька-Анжела, должно быть, напропалую экспериментировала со своей внешностью, потому что волосы у нее сегодня были зеленые с несколькими желтыми прядями, а ногти — синие. При виде Чарова она обиженно поджала губы и отвернулась, а сам Михаил скривился, как от зубной боли.

— Один? — спросил Солдатов у нее, кивнув на дверь.

Манька даже ответить не соизволила и, демонстрируя крайнюю степень негодования, только небрежно повела пальчиком в сторону двери — идите, мол.

В кабинете расплывшийся в кресле пьяный Наумов старательно пытался придать себе трезвый вид. Увидев меня, он заулыбался.

— А-а-а, передумала?

— Да,— сказала я, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.— Но могу передумать еще раз. Хочешь?

Он с трудом оторвал руку от подлокотника и помотал ею, видимо, это должно было означать — нет.

— Сколько? — он имел в виду мой гонорар.

Я не собиралась посвящать Михаила с Семенычем в свои дела, поэтому подошла к столу, написала цифру в долларах на листке бумаги, показала Наумову и сказала:

— Аванс.

Он сосредоточился, разобрал сумму и кивнул. С трудом поднявшись, он ушел в комнату отдыха, повозился там и, вернувшись, протянул мне сложенную вчетверо газету. Я приоткрыла ее и провела ногтем по краю банковской упаковки — вроде все нормально.

— Не доверяешь? — Наумов хотел укоризненно покачать головой и чуть не свалился, но удержался на ногах.— И правильно! — неожиданно заключил он.— Чего тебе еще надо?

— Доверенность на представление интересов завода.— Да... Таких клиентов у меня еще не было.

Наумов, успевший добраться до кресла, снова кивнул и сказал:

— Мишка, подготовь, чего надо.— Чаров пошел к двери, но тут Наумов окликнул его: — Мишка, ты когда Маньку к Власову отвезешь? Она мне уже плешь проела со своими истериками,— и пьяно пожаловался мне: — Бью — не помогает! — и он снова обратился к Чарову.— Ты ему скажи, что я заплачу. А не хочет по-доброму, так мы и по-другому можем.

— Между прочим, Власов — брат Матвея,— небрежно бросила я, глядя на Наумова и делая рукой знак Михаилу, чтобы он шел заниматься делами.— Ты хочешь с Матвеем бодаться? Из-за Маньки?

— Ты что, серьезно? — от такой новости он даже заметно протрезвел.— Не-е-е, обойдется. Что я, дурак, что ли? — и бросил Солдатову: — Позови, кто там из мальчиков в приемной. Пусть зайдут.

В кабинет вошли двое сидевших в приемной охранников.

— О! — тыча в них пальцем, сказал Наумов.— То, что надо. Это Малыш и Карлсон,— объяснил он мне и обратился к ним, тыча пальцем уже в меня.— В ее распоряжение. Будете делать, что скажет, и джип возьмите, чтобы не хуже, чем у других, было.— Те молча кивнули, посмотрели на меня и вышли.

Он что же, Матвею собирается подражать, подумала я, села около стола для заседаний, закурила, стала присматриваться к Наумову, и оказалось, что он не так пьян, как притворяется. Думать мне никто не мешал — Солдатов тихонько сидел на стуле, а Наумов якобы задремал.

А что я знаю о Николае Сергеевиче Наумове? Ведь в папке о нем ничего нет. Судя по тому что Морда держал его при себе, он не дурак — таких у Морды не водилось. Да и сам Мордовин, несмотря на то что действительно был психопат и наркоман, дураком не был, иначе не смог бы подмять под себя все мелкие группировки и контролировать потом половину самого большого в Баратове района. И райотдел такое положение вещей, откровенно говоря, устраивало: лучше иметь двух постоянно конкурирующих между собой авторитетов, каждый из которых не прочь подставить соперника, проще говоря просто сдать при случае, чтобы выторговать себе некоторые временные поблажки, чем одного крупного, который станет настоящим хозяином района. Семеныч сказал, что Гадюка был у Морды на подхвате. А если хорошенько вдуматься в смысл этого слова, то Наумов действительно после смерти Морды подхватил и группировку, и шалаву Лариску с девчонками, а теперь и все, что осталось после богдановской семьи, а директорчик нахапал для своей семейки немало. Не его ли рук это дело? И то побоище в сауне — ведь змеям чувство благодарности неведомо,— и все многочисленные трупы сейчас? Нужно будет о нем все как следует выяснить. Может быть, мы с Михаилом и Пончиком за деревьями леса не видим? С самим Наумовым разговаривать бесполезно... Пан? Но соваться к нему сейчас не следует. Ладно, подожду.

Тут появился с отпечатанной доверенностью Чаров, Наумов подписал ее, шлепнул печать, и мы вернулись в кабинет к Солдатову.

— Уважаемые! Интересные мысли мне в голову пришли. Не желаете выслушать? — и я рассказала им о своих предположениях.

Солдатов крепко задумался, гладя себя по голове, и по его виду было видно, что он размышляет — говорить или не говорить, но потом он решился:

— Насчет Морды и роли Наумова в группировке ты, Елена, права. На подхвате не на подхвате, но последнее время руководил группировкой именно Гадюка, потому что Морда был уже совсем, как теперь говорят, неадекватный.

Делал он это потихоньку, в глаза не лез, не наглел, а когда все ниточки к рукам прибрал, то договорился с Дьяком. Знаешь, кто это? — он посмотрел на меня, и я кивнула головой — это был второй авторитет, контролировавший Пролетарский район.— Пообещал ему, что в легальный бизнес уйдет, а район ему оставит. Дьяк исполнителей из Казани вызвал, они-то Морду с ближним окружением и расстреляли тогда в сауне и в тот же вечер уехали. Но к убийствам Богдановых он, я думаю, да и Михаил, наверное, со мной согласится, непричастен — невыгодно ему это. Ты же слышала, что Петрович на ладан дышал и собирался официально все оформить, чтобы Наумова вместо себя оставить, а Ритка, Лариска и Толька никогда бы в заводские дела вмешиваться не стали, вот и получалось, что заводом командовал бы Николай. А теперь ему нужно полгода ждать, чтобы в права наследования вступить. Да и скандал вокруг завода такой поднялся, что не скоро утихнет и вполне может отпугнуть тех очень-очень солидных людей из Москвы, которые собирались сюда вложиться. И потом, зачем ему тогда было тебя приглашать? Это во-первых. А во-вторых, чего же он тогда сейчас сам от страха трясется?

— Да, прав ты,— согласилась я.— И я сюда как-то не вписываюсь, и мотив не просматривается. Значит, пока у нас есть только Свиридов и Кузнецов и благодаря последнему повод встретиться с Фомичем — парнишка-то с ним то ли разговаривал, то ли нет, а тема для беседы имеется, а там постараюсь и на Иваныча свернуть,— сказала я и посмотрела на часы.

— Давайте пообедаем, что ли? — предложил Семеныч, правильно поняв мой взгляд.— Тут недалеко кафешка приличная есть, готовят неплохо. Поехали!

Когда я вышла на улицу, около моей «девятки» стоял черный джип «Мерседес», а рядом с ним — два парня, которых приставил ко мне Наумов.

— Елена Васильевна,— обратился ко мне тот, что постарше, когда я подошла.— Меня зовут Карлсон, а это,— он показал на молодого здоровущего верзилу,— Малыш. Перепутать сложно, правда? — он улыбнулся.— Вы будете на своей машине ездить, а мы за вами, или в нашей машине? Как вам удобнее?

— Ребята, честно говоря, мне удобнее вообще без вас. Не привыкла я, чтобы около меня посторонние крутились, когда я делом занята. Может быть, так договоримся: я вам позвоню, когда вы мне понадобитесь, и вы подъедете. Как? — попробовала я отбиться от них.

Они дружно замотали головами.

— У нас приказ, поймите правильно,— сказал Карлсон.— А насчет того, что мы крутиться будем, так еще неизвестно, с чем вам столкнуться придется, может, мы вам еще очень даже пригодимся.

— Ладно. Тогда будете ездить за мной. А я постараюсь абстрагироваться...

— Абстра... чего? — спросил Малыш.

— Абстра... того,— ответила я ему и рассмеялась.— Постараюсь представить, что за мной никто не следит.

— Вы ошибаетесь, Елена Васильевна,— опять улыбнулся Карлсон.— Мы вас охранять приставлены, и не более того.

В таких случаях я привыкла иронично смотреть на собеседника поверх очков, но сейчас их на мне не было и вид мой показался им, наверное, донельзя глупым. Что ж, буду переучиваться жить, надо же когда-то начинать, вот пусть сегодняшний день и будет первым.

В кафе действительно готовили неплохо. Мы втроем сидели за одним столиком, а парни — за другим, неподалеку. Обсуждали мы, естественно, объединившее нас дело.

— Михаил, а не попробовать ли тебе через своих бывших коллег выяснить, как там Свиридовы в Израиле живут, а? На тот случай, если вдруг завтра Фомич пошлет меня по широко известному адресу,— предложила я.

Чаров согласно кивнул, а Солдатов подумал и сказал:

— А направлю-ка я людей в тот двор, где Иваныч жил. Может, они с кем-то из соседей переписываются? Да и с женой Фомича тоже поговорить не помешало бы.

— Кстати, а вы заметили, что все убийства совершенно бесшумные: все эти стрелки, удавки, секир-башка? — я посмотрела на мужчин.— Перестрелять-то их было намного проще.

Чаров с Солдатовым переглянулись.

— Вы чего? — удивилась я.

— Да это мы насчет бесшумности,— сказал Семеныч.

— То есть? Я что, не права?

— Понимаешь,—помявшись, сказал Чаров.— Лариску-то как раз очень громко убрали.

— Так что же вы молчали? Рассказывайте! — потребовала я, но они в один голос отказались.

— Тебе обед понравился?

— Да, все было довольно вкусно. Но при чем здесь это?

— А при том,— совершенно серьезно сказал Солдатов,— что пусть он на месте и остается.

— Да что я вам, кисейная барышня, что ли? Семеныч, ты случайно не забыл, что я у тебя же в райотделе восемь лет проработала и крайне сомнительно, что меня теперь чем-то удивить можно. Так что не выдумывайте и говорите! — возмутилась я.

— Лена,— нагнувшись ко мне, тихонько сказал Чаров.— На всякий случай туалет вон там — дверь за колонной видишь? Если будет плохо, то вскакивай и беги туда.

— Да вы что, до мата меня хотите довести? — чуть не заорала я.— Вы будете говорить или нет?

— Что делать, если на тещу напал тигр? — спросил Михаил у Солдатова.

И Семеныч тут же ответил:

— Сам напал, пусть сам и выкручивается! — Он откашлялся и, пригнувшись ко мне, сказал: — В общем, так. Ее сначала оглушили, а потом эргэдешку в нее вогнали и взорвали, она потом еще два часа жила. Но, кто это сделал, она не видела — сзади ударили.

Я представила себе эту картину и... Когда я сине-зеленая вернулась из туалета, они только молча отвели глаза. А я выпила немного минералки, закурила и, почувствовав, что немного успокоилась, сказала:

— Иваныч. Хоть дерись, это он. Больше некому. Не своими руками, конечно, но он — все же с Лариски началось. Если бы она с Мордой не связалась, то жили бы Свиридовы себе в Баратове и горя не мыкали. Видимо, Фомич приехал к ним в гости, рассказал, до чего Богданов завод довел, вот в Иваныче и взыграло ретивое. Как?

— Причастность Свиридова к этим убийствам не есть факт,— покачал головой Михаил.— Случаев, аналогичных Ларискиному, было несколько. В том числе и в нашей области. Приехал один контрактник из Чечни, ну и привез несколько сувениров на память. А как узнал, что его жена здесь погуливала, так и обошелся с ней аналогичным манером. Поэтому насчет Свиридова — вилами по воде писано. Хотя исключать такое тоже нельзя.

— Послушайте, а Лариска от Наумова гуляла? Чем черт не шутит, может быть, мы ищем сложности там, где их нет.

— Что значит «гуляла»! — возмутился Семеныч.— Она по-другому жить вообще не могла! Это при Морде она не рискнула бы мотаться. А Наумов для нее был существо чисто декоративное, вроде оборочки на платье.

— Так, может, это кто-то из ее любовников с ней так за измену расквитался?

— Следы! — почти пропел Михаил.— А точнее, то, что их нет. Совсем и никаких. Как и во всех остальных случаях. Или ты думаешь, что у нее в любовниках какой-нибудь Бэтмен или Человек-паук подвизался, который сумел на территорию их дома сначала незаметно проникнуть, а потом так же исчезнуть? Нет, Лена, во всех этих делах чувствуется рука специалиста экстра-класса, который прошел такую школу, что я даже представить себе не могу, где таких готовят. Вот так-то.

— Кстати,— сказала я, поднимаясь.— Семеныч, а дал бы ты мне для начала протоколы почитать. Вдруг действительно что-нибудь свежим взглядом увижу.

— Без проблем,— он хмыкнул.— Я тебе ксерокопии дам, чтобы ты дома на ночь глядя почитала. Ох и сны тебе потом сниться будут!

Я хотела ему на это достойно ответить, но не успела — зазвонил мой сотовый. Это была Ирочка.

— Елена Васильевна, мне очень неудобно вас просить, но не могли бы вы ко мне в архив приехать? Мне так надо с вами поговорить, посоветоваться. Мне просто больше не с кем... Пожалуйста... — ее голос дрожал от волнения.

Я посмотрела на часы — без двадцати минут час. Что же там такое могло случиться? Если это Матвей что-то натворил, придушу своими руками!

— Еду! — коротко ответила я и повернулась к мужчинам.— Михаил, Семеныч! Судя по всему меня сегодня уже не будет. Завтра я с утра к Фомичу, а потом на завод. Номера мои вы знаете, нужна буду — найдете. Целую, Муся!

Я прыгнула в машину и в зеркале заднего вида увидела, как вслед за мной срывается с места черный джип. Как назло, мы попали в пробку и из-за этого я подъехала к архиву, около ворот которого по-прежнему сидела продававшая орешки женщина, в начале второго. Я вошла и остановилась около вертушки. Видимо, вахтерша хорошо меня запомнила, потому что отвернулась и сделала вид, что меня здесь вообще нет.

— Эй, уважаемая! — окликнула я ее.— Что, ритуальное чаепитие уже началось? Все там?

Она, чувствуя себя в полной безопасности, ведь сейчас ее от меня закрывала стеклянная перегородка, притворилась, что ничего не слышит, и уткнулась в какую-то затрепанную книжонку в мягком переплете с полуобнаженной красоткой на обложке, а я задумалась, как же мне Ирочку вызвать, и посмотрела на дверь бывшего конференц-зала — она была чуть приоткрыта. Может быть, заорать погромче? Все равно она со дня на день отсюда уйдет, так что терять ей нечего. Но тут я услышала, как там какая-то женщина низким хриплым голосом громко издевается над кем-то:

— Что, опять ревела, что твой недоумок по бабам пошел? И правильно делает! Ты на себя посмотри! Корова коровой! Что мордой, что фигурой. Разожралась и еще любви хочешь! Да не рыдай ты! Кому он нужен? Прибежит обратно, как миленький. Где он еще такую дуру найдет, которая его за копейки обслуживать будет? Эх, бабы! Из вас уже песок сыпется, а ума не нажили. Вон с кого пример берите, с Ирки Бодровой.

Как только я услышала Ирочкину фамилию, я тут же достала из сумки диктофон и включила его. Ну, погоди, Пан, думала я, если это теперь называется «не волнуйся, все будет хорошо», то грош цена твоему слову.

— Зачем же с меня пример брать, Инна Ивановна? — раздался Ирочкин голосок.

— Эх, девка, девка! — мечтательно сказала, как я уже поняла, Кострова.— Не было в мое время таких орлов, как Матвей, а то и я бы не хуже тебя устроилась.

— А при чем здесь Павел Андреевич? — удивилась Ирочка.

— Ты дурочку-то из себя не строй! Знаю я, как он тебя в «Русское поле» обедать возил, из «Линкольна» своего на руках выносил. А теперь, говорят, в кино собирается пристроить. Так скоро и сниматься начнешь, звездой станешь. Только, смотри, не продешеви. У него денег немерено. Пусть квартиру хорошую тебе купит, оденет, обует, по миру повозит.

— Инна Ивановна, зачем вы так говорите? Мы с ним просто дружим. И к кино Павел Андреевич никакого отношения не имеет. Это Александр Павлович хочет меня помощником взять,— объяснила Ирочка.

Кострова расхохоталась.

— Дружат они! Это теперь так называется! В ресторане-то, небось, в отдельном кабинете сидели? Ну и как? Там диван был? Или он тебя на столе разложил? Не жестко показалось?

— Инна Ивановна, во-первых, мы сидели в общем зале, а во-вторых, почему вы думаете о нем так плохо? Он очень хороший и порядочный человек,— вопреки моим ожиданиям голос Ирочки не дрожал и не срывался, она говорила очень спокойно и серьезно.— Почему вы всегда в людях только плохое видите?

— Хороший, порядочный! Да что ты о нем знаешь? Уголовник твой Павел Андреевич, вот и все! Все знают, что сидел он, и не абы за что, а за убийство. Ты дурой не будь! Нашла кого защищать! Влюбилась, что ли? Тогда точно дура! Мужиков нельзя любить, ими пользоваться надо! Только тогда чего-нибудь в жизни добьешься. С меня пример бери! Мне бог твоей красоты не отпустил, а я все равно не пропала. Что хотела от жизни получить, то и взяла!

— Инна Ивановна,— раздался вдруг мужской голос.— Давайте мы о чем-нибудь другом поговорим.

Вот! Вот! — торжествующе воскликнула Кострова.— Смотри, что собой мужики представляют. Услышал про Матвея и задрожал, как заячий хвост. У тебя, Тихонов, штаны-то сухие или уже нет? Нашел кого бояться! Да грош цена Матвею без Панфилова, который ему за сладкий кусок, как цепной пес, верно служит. Только он мужик наш, милицейский, в обиду не даст.

— Инна Ивановна,— послышался сладкий до приторности женский голос.— А давайте действительно о чем-нибудь другом. Что мы все о Бодровой да о Бодровой, как будто на ней свет клином сошелся. Ну, не хочет она говорить, стесняется по молодости. А может, и не получилось у них ничего. Как будто вы сами не знаете, как бывает: с виду — мужик, а на деле — пустое место.

— Как же мне вас жалко! — я даже сразу не поняла, что это говорит Ирочка,— столько спокойного, холодного презрения было у нее в голосе.— Несчастные вы люди!

— Это я-то несчастная? — заорала Кострова.

— Конечно. Вы все злые, а счастливые люди злыми не бывают,— Ирочка роняла слова с восхитившей меня небрежностью, словно оказывала им милость, объясняя это.

— Ах ты, барыня какая! — судя по голосу Кострова уже не владела собой.— Ты чего это о себе возомнила, девка детдомовская? Думаешь, что один раз под мужиком растопырилась, так тебе уже все можно? Думаешь, Матвей на тебя как на порядочную смотрит? Как же! Размечталась! Да он для таких, как ты, специально в городе квартиру купил, чтобы в родной дом всякую грязь не тащить! Там после той, что до тебя была, еще постель не остыла, а он ей уже замену ищет. Только та-то девка умная была, все, что можно, от него получила, а ты дура влюбленная! Он на тебя и тратиться-то не станет, а попользуется и выгонит. На вокзале проституткой жизнь закончишь!

В ответ Ирочка только рассмеялась, как королева, наблюдающая за возней шутов у подножия своего трона.

— Да я тебя сейчас своими руками на куски порву! — истерически завопила, услышав этот смех, Кострова.

В зале послышался шум падающих стульев, крики женщин и звуки пощечин.

— Открой немедленно! — рявкнула я на вахтершу. Меня трясло от ярости, и я искренне пожалела, что у меня нет при себе пистолета.

Но она заметалась, не зная, что делать, а я, выбежав на крыльцо, махнула сидящим в джипе парням и снова заскочила внутрь. Малыш и Карлсон почти сразу же влетели вслед за мной. Мои зубы были стиснуты намертво, поэтому я только кивнула им на дверь, из-за которой продолжали раздаваться шум и крики. Они одним махом перескочили через вертушку и бросились туда. Вообще-то дверь открывалась в коридор, но они это проигнорировали и открыли ее внутрь. Вахтерша наконец сообразила, что меня лучше пропустить добровольно, не дожидаясь, когда очередь дойдет до нее, и я тоже ворвалась в зал.

Парни стояли перед Ирочкой, закрывая ее собой от беснующейся Костровой, на которой повисли Курицына и Тихонов, безуспешно пытаясь ее успокоить, а та орала, брызжа слюной, что-то уже совсем неразборчивое. Ирочка стояла совершенно спокойно и смотрела на нее с легкой улыбкой.

— Какая же вы нелепая и смешная женщина! — она пожала плечами.

— А-а-а,— взвыла Кострова, пытаясь вырваться, и Тихонов отпустил ей две звонкие пощечины. Так это он ее и тогда пытался таким образом в чувство привести, поняла я и успокоилась, что Ирочка здесь ни при чем.

А Кострова явно ненормальная, промелькнуло у меня в голове, когда я, выключив диктофон, убирала его в сумку,— вон у нее на губах и пена уже появилась.

— Ирочка,— я осторожно тронула ее за руку.— Ты хотела со мной о чем-то поговорить? Вот и пойдем. Где твоя сумка? Я думаю, что ты сюда уже никогда не вернешься, поэтому забери все свои вещи и пойдем,— я тихонько выводила ее из зала, ласково приговаривая: — Пойдем, Ирочка... Пойдем.— А парни шли за нами.

— Да, Елена Васильевна, да. Пойдемте,— она медленно шла, глядя себе под ноги, говорила медленно и была какая-то заторможенная.

— Где твои вещи, Ирочка?

— Здесь, в зале.

Я глянула на Карлсона, и он тут же повернул обратно.

— Эй! — послышался его нарочито гнусавый и протяжный голос, каким обычно разговаривают блатные, небось, и распальцовку как флаг вывесил, чтобы пострашнее было, подумала я.— Где ее сумка? — наверное, ее ему протянули, потому что он сказал: — Это все? Я спрашиваю, это все?

Должно быть, это было действительно все, потому что он вернулся к нам, неся сумочку, которая была в моде во времена молодости Нины Максимовны.

Вертушка была по-прежнему открыта, но вахтерши в будке видно не было, не иначе, как под стол спряталась, а рядом с будкой стояла продавщица орешков и держалась за сердце. Да и неудивительно: шум стоял — хоть святых выноси.

На улице я усадила Ирочку в машину и повернулась к ребятам.

— Спасибо! Выручили вы меня! Здорово выручили!

— Ну вот,— улыбнулся Карлсон.— А вы нас прогнать хотели. Вы сейчас куда собрались?

— Домой, и вряд ли куда-нибудь еще сегодня отправлюсь. Так что, если хотите, проводите меня и можете быть свободны.

Я действительно собиралась отвезти Ирочку к себе, потому что показывать ее сейчас Нине Максимовне было нельзя. У нее с минуты на минуту могла начаться реакция на такое нервное перенапряжение, и было бы преступлением пугать ее маму этим зрелищем. Тем более что, как я догадывалась, у них, может быть, впервые в жизни наметились какие-то разногласия, и, видимо, из-за Матвея. Я села за руль и аккуратно тронулась с места.

— Вот приедем мы ко мне, Ирочка, чаю попьем и поговорим с тобой, хорошо? Сейчас я около магазина приторможу, куплю чего-нибудь вкусненького,— я разговаривала с ней, как будто маленького ребенка успокаивала, каким она, в общем-то, и была.— Что ты к чаю хочешь? Тортик или пирожные?

Она только кивала мне в ответ головой и говорила: «Да», «Да».

Я быстро выскочила около кондитерской и купила самый большой и красивый торт, какой там был, а вернувшись к машине, застала около нее Малыша и Карлсона, которые ее бдительно охраняли.

— Вы чего? — удивилась я и запоздало поинтересовалась.— Кстати, ребята, а как вы поняли, что защищать нужно именно Ирочку?

Они недоуменно на меня посмотрели.

— Так весь город знает, что это девушка Матвея, а вы их и познакомили.

Да, оторвалась я от жизни, думала я, влезая в машину, и посмотрела на Ирочку, которая сидела, опустив глаза, и о чем-то напряженно думала.

— Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо,— все так же заторможенно ответила она.— Только мне обидно... Мне так обидно... Мне до слез обидно,— сказала она и действительно тихонько заплакала.

Прямо из машины я вызвала на свой адрес «скорую помощь», объяснив, что девушка только что пережила сильное нервное потрясение.

В окне Варвары Тихоновны, как всегда, торчал Васька, а потом и она выглянула на шум подъехавших машин. Увидев меня, плачущую Ирочку и двух здоровых парней, она всплеснула руками. В нашем подъезде, словно нарочно, начали ремонтировать лифт. Но Малыш — а ребята вошли вместе со мной, объяснив, что охранять так охранять,— тут же подхватил Ирочку на руки и через две ступеньки понес ее наверх, и мы с Карлсоном еле поспевали за ним.

Около дверей квартиры я решительно заявила:

—- Ну, ребята, теперь окончательно все. Гуляйте.

Не успела я уложить Ирочку на диван и укрыть пледом, как послышался звук открываемой двери и в комнату в обнимку с Васькой вошла запыхавшаяся Варвара Тихоновна.

— Вот, деточка! Вот! — говорила она, протягивая Ирочке кота.— Поиграй с ним, его Васенькой зовут. А я сейчас, я мигом,— и она заторопилась на кухню.— Сейчас я вам блинчиков напеку.

— Ой! — Ирочка прижала к себе Ваську и через силу улыбнулась.— Какой ты красивый! — она начала его гладить, и он довольно замурчал.

— Да не беспокойтесь вы, Варвара Тихоновна, не надо никаких блинчиков, я торт купила,— попробовала я остановить ее.

— Ай! — отмахнулась она от меня.— Знаю я ваше покупное: вид есть, а вкуса нет.

— Ну, как знаете,— сказала я и повернулась к Ирочке.— Сейчас мы с тобой будем пить чай с блинчиками или с тортом. Что ты больше хочешь?

— Блинчики,— смущенно ответила Ирочка, зарываясь лицом в Васькину шерсть.

— Ах, так вы заговор блиноедов против меня устроили?! — притворно возмутилась я, стараясь развеселить ее, и радовалась, что она хоть и с трудом, но улыбается.

Не прошло и пятнадцати минут, как из кухни появилась раскрасневшаяся Варвара Тихоновна и поставила на журнальный столик рядом с диваном тарелку с блинчиками и разные баночки.

— Вот, покушайте горяченьких. Хотите с медком, а хотите с вареньем клубничным. А вот и сметанка есть,— приговаривала она.— А я сейчас чаек принесу.

— А откуда у меня в доме мед с вареньем? — я недоуменно посмотрела на Варвару Тихоновну, но она только отмахнулась.

Да, надо будет почаще в холодильник заглядывать, решила я, оказывается, там можно найти много интересного. Но где же эти чертовы врачи? Наконец они приехали.

— Ну что можно сказать? — прощаясь со мной в коридоре, сказали они.— Стресс, конечно. Но у девочки потрясающе крепкая нервная система и психика. Можно было, откровенно говоря, обойтись и без нас: дать ей прореветься и напоить валерьянкой. Укольчик успокаивающий мы ей сделали, пусть поспит. И на всякий случай желательно, чтобы в ближайшее время не было никаких раздражителей.

Провожая врачей, я открыла дверь и увидела, как по ступенькам взбегают, тяжело дыша, Матвей и Пан. Владимир Иванович тут же уцепился за врачей, а Матвей бросился ко мне.

— Что с Ирочкой?

Но я молчала, боясь расплескать бушевавшую во мне злость, меня переполняло чувство такой неистовой ярости, что я готова была задушить их обоих голыми руками. Тем временем Пан, выслушав все, что говорили ему врачи, подошел к нам — я все так же продолжала стоять в дверях, загораживая вход в квартиру — и похлопал Матвея по плечу: мол, все в порядке.

— Вот и чудненько! — улыбнулась я им улыбкой гиены.— Теперь вы успокоились, знаете, что с ней ничего плохого не произошло, и можете катиться отсюда к чертовой матери! — я источала яд всем своим существом и шипела, как змея, которой прищемили хвост.—Я помню, что замки в моей двери для ваших людей, Владимир Иванович,— я ощерилась в его сторону,— сложности не представляют, но стрелять я еще не разучилась и с предохранителя снять не забуду,— тут я с не меньшей издевкой посмотрела в сторону Матвея.— Все! Целую, Муся!

— Лена! Леночка! — уговаривал меня Матвей.— Я прошу тебя, успокойся. Я готов выслушать все, что ты скажешь, и согласиться с этим. Но только объясни сначала, что там произошло. Володя выдернул меня с круглого стола у губернатора, чего он никогда не стал бы делать по пустякам, но он и сам ничего толком не знает.

— Лена, мне позвонили и сказали, что ты увезла Ирочку из архива почти без сознания,— объяснил Пан.

— Кто доложился? — ехидно поинтересовалась я.

— Ну какая разница? — он смотрел на меня, устало покачивая головой.— Мы понимаем, что тебе пришлось за последнее время пережить очень многое, что нервы у тебя вздернутые... Если тебе станет от этого легче, можешь наорать на нас или даже попробовать побить.— Тут я не выдержала и хмыкнула — интересно, что бы после этого от меня осталось? В лучшем случае — ровное мокрое место.— Но только сначала расскажи, что там случилось.

— А ведь кто-то мне обещал, что «все будет хорошо»,— выпустила я последнюю парфянскую стрелу, на что Пан только вздохнул.— Ладно, пусть с вами, идите на кухню, и чтоб вас не было ни видно, ни слышно — Ирочке волноваться нельзя.

Я пропустила их в квартиру, и они на цыпочках прошли в кухню — презабавное было зрелище, в другой раз я бы обязательно над ними посмеялась. Мывшая посуду Варвара Тихоновна изумленно на них посмотрела, но я быстренько отправила ее домой, пообещав, что домою сама. Я достала диктофон, поставила на стол и включила:

— Наслаждайтесь! — и ушла в комнату к Ирочке.

Она лежала на диване, прижимая к себе Ваську, и хотя еще не успела уснуть, но глаза уже слипались. Я поправила подушку и плед и присела с краю.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, спасибо,— говорила она сонным голосом.— Вы самый добрый человек на свете после моей мамы.

— Спи, малявка,— я начала легонько гладить ее по голове.— Спи.

— Я не малявка, я манявка.

— Хорошо,— я тихонько рассмеялась.— Пусть будет манявка. А еще ты кто?

— Топотуха,— она глубоко, со всхлипом вздохнула и уснула.

Я вернулась на кухню — диктофон был уже выключен.

— Павел,— с искренним восхищением сказал домывший посуду Владимир Иванович, вытирая руки.— Какая это будет графиня Матвеева!

— Ну, помечтайте, помечтайте! — остудила я их пыл.— Насколько я помню, она и раньше замуж не рвалась, а уж после сегодняшнего тем более. А ведь я вас, Пан, предупреждала, говорила, где Ирочка работает. Что ж вы так небрежно к этому отнеслись?

Матвей сидел и молчал. Его обычно ярко-синие глаза, как с ним это всегда бывает в минуты гнева, потемнели, став аж угольно-черными, он сидел, уставившись в одну точку на стене, а сжатые в кулаки руки побелели от напряжения. От него исходили просто физически ощутимые волны неистовой, бешеной ярости, которые бились о стены моей маленькой кухни, отскакивали от них, сталкивались друг с другом и снова отлетали к стенам, отчего воздух сгустился так, что трудно было дышать. И молчание Матвея было еще страшнее, чем если бы он кричал и бросался всем, что попадет ему под руку. Намного страшнее. Поэтому, когда он заговорил, лично я испытала огромное облегчение.

— Кому вы поручили охрану Ирочки, Владимир Иванович? — спросил он таким тоном, что у меня, хотя этот вопрос ко мне и не относился, пробежал по спине холодок.

— Сидору,— сразу став серьезным, ответил тот, садясь в Васькино кресло, и недоуменно пожал плечами.— Что за чертовщина с ним приключилась? Ведь до сих пор нормально работал.

— Вы ошиблись в нем, Владимир Иванович,— Матвей продолжал смотреть в одну точку.— Да и всем остальным не следовало так себя вести по отношению к Ирочке.

— Я все понял, Павел Андреевич,— кивнул головой Пан, чье лицо оставалось при этом совершенно спокойным, даже безразличным.

Я смотрела на них и понимала, что Кострову с компанией ждет что-то очень-очень нехорошее. Постепенно глаза Матвея приобрели свой естественный синий цвет — видимо, он немного успокоился.

— Давайте чай пить, что ли? — я осмелилась подать голос.— Имеется замечательный торт, немного блинчиков и для особо нервных — коньяк. Кому что?

— Всем и все,— сказал Матвей, поднимаясь со стула и направляясь к двери в комнату.

— Ты куда? — цыкнула я.— Ей раздражители противопоказаны.

— Да я только из дверей хотел посмотреть, как она спит,—начал он оправдываться.—Я тихонько — только гляну и назад.

— Ну если так, то можно,— милостиво согласилась я и, посмеиваясь про себя, стала смотреть, как человек, держащий в руках всю нашу область, осторожно крадется, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Ирочку, которая ходит в ситцевых платьях со старенькой маминой сумочкой, потому что в этой бедной девочке отныне и навсегда заключалось счастье всей его жизни.

Вернувшись в кухню, Матвей радостно сообщил нам:

— Спит и улыбается, наверное, ей что-нибудь хорошее снится.

Как ни больно мне было спускать его с небес на землю, но приходилось.

— Павел, а ты знаешь, почему я сегодня вообще в архиве оказалась? — Он отрицательно покачал головой.— Меня Ирочка попросила приехать, и голосок у нее от радости не звенел.

Матвей сразу посмурнел.

— Понимаешь, Лена. Нина Максимовна категорически против наших с Ирочкой отношений. Хотя их и отношениями-то назвать нельзя. В общем, она мне сказала, что мы с Ирочкой не пара. Я граф Матвеев, а она... Сама знаешь... Да и старше я ее чуть ли не вдвое.

— И ее можно понять — она боится за свою дочь. А вот что сама Ирочка на это говорит? Кстати, она знает, что ты в «малолетке» четыре года был?

— Да. Я ей еще в самом начале все о себе рассказал и объяснил, чтобы для нее эта новость потрясением не стала, если ей кто-нибудь другой об этом скажет. Как видишь, так и получилось,— Матвей метнул в сторону Пана сердитый взгляд.— А говорит? А что она может говорить? Она уже тогда в усадьбе все сказала. Спасибо, что не прогоняет. Ходим с ней в театры, на концерты. А теперь еще эта история. Если Нина Максимовна о ней узнает, то выгонит меня взашей и будет права.

Говоря все это, он ковырял ложечкой кусок торта, превратив его в крошево. Взглянув на дело своих рук,он смутился.

— Веришь, Лена, первый раз в жизни со мной такое,— он горестно вздохнул.

— Ох, Павел, сказала бы я тебе кое-что, да ладно! Успокойся! Если бы Ирочка все для себя решила, то не позвала бы меня, чтобы посоветоваться. Значит, шансы у тебя есть. Точнее, были,— я посмотрела на часы — без десяти пять.— Надо Нину Максимовну предупредить, что Ирочка у меня ночевать останется, нельзя ее сегодня домой отпускать. Что бы придумать такое, правдоподобное?

Я посмотрела на Матвея и увидела, что он бледнеет у меня на глазах, неотрывно глядя на дверь. Я обернулась — там с опущенной головой стояла Ирочка, которая со сна еще плохо соображала и облизывала пересохшие губы, а об ее ноги терся Васька.

— Елена Васильевна, а водички можно попить?

— Конечно. А может быть, чаю хочешь? —я встала и попыталась как-то заслонить Матвея, чтобы она его не увидела, но у меня, естественно, ничего не вышло — я же не ширма.

— Нет,— она помотала головой.— Водички.

— Иди, иди! — стала я ее выпроваживать.— Я тебе сейчас принесу.

— Не надо., я сама,— видно было, что она просыпается.— Вы и так со мной возитесь, как с маленькой. А который час? Мне же домой надо, а то мама волноваться будет.

Она подняла голову, похлопала своими глазищами и увидела Матвея. Сон слетел с нее моментально, глаза чуть прищурились и холодно блеснули, и она спокойно и равнодушно, как совершенно постороннему человеку, сказала:

— Добрый день, Павел Андреевич,— потом перевела взгляд на Панфилова.— Здравствуйте, Владимир Иванович. Извините, что помешала. Я сейчас уйду.

— Ирочка! — простонал Матвей, вскочив со стула так резко, что тот с грохотом опрокинулся и насмерть перепуганный Васька шмыгнул под кресло.— Ирочка, подожди!

Но она так глянула на Матвея, что у него безвольно опустились руки. Не знаю уж, как это у нее получилось, но она, будучи больше чем на голову ниже его, умудрилась посмотреть на него свысока, словно не мужик под два метра ростом стоял перед ней, а Васька у ее ног крутился. И тут и ему, и всем нам стало ясно, что нет больше девочки Ирочки, а есть Ирина Максимовна Бодрова. И извольте соответствовать.

— Ирина Максимовна,— с трудом пропихивая слова сквозь перехваченное волнением горло, сказал Матвей.— Я прошу вас простить меня за все, что вам пришлось сегодня из-за меня пережить, и позволить объясниться.

— Благодарю вас, Павел Андреевич, но не стоит. Мне уже все объяснили в очень доступной форме. Извините, но ваших ожиданий я оправдать не смогу — я не гожусь на роль содержанки,— спокойно, холодно, отчужденно произнесла она с таким достоинством, что я невольно восхитилась.

— И все-таки, Ирина Максимовна, я очень прошу вас меня выслушать! И Матвей решительно, словно прыгая в ледяную воду, выпалил: — Я люблю вас и хочу, чтобы вы стали моей женой. Женой, а не содержанкой! Понимаете? Графиней Матвеевой и хозяйкой «Сосенок», где вас все без исключения любят, а я больше всех! — и совершенно неожиданно закончил как-то неуверенно: — Вот!

— Женой?! — на какой-то момент Ирочка растерялась, но тут же справилась с собой и твердо заявила: — Нет!

— Как «Нет»? Почему «Нет»? — На Матвея больно было смотреть.

У Ирочки подозрительно заблестели глаза, но она все так же твердо объяснила:

— Потому, Павел Андреевич, что детдомовская девчонка без роду и племени не может быть ни вашей женой, ни графиней Матвеевой.

— Но я же рассказывал тебе... — он осекся под ее холодным взглядом и поправился: — Простите, вам, что представляла собой моя родная мать! — Матвей изо всех сил пытался переубедить ее.

— Да, рассказывали,— кивнула головой Ирочка.— Но она не была женой вашего отца!

— О, господи! — заорал Матвей, ломая все выставленные ею барьеры.— Да нет мне никакого дела до так называемого общественного мнения! Я люблю тебя! Понимаешь? Люблю!

Ирочкины глаза налились слезами, ее сотрясал нервный озноб, который она изо всех сил старалась сдержать, и я, видя это, с ужасом ждала, что она вот-вот сорвется. Но она справилась с собой и, решительно покачав головой, твердо заявила:

— Нет!

Но тут нервы у нее не выдержали, и она бросилась в комнату. Матвей ринулся за ней, а я, естественно, следом. Ирочка упала на диван, зарылась головой под подушку, а сверху еще и плед натянула и наконец разрыдалась — ну сколько же можно наваливать на ребенка в один день! Матвей упал рядом с диваном на колени, протянул руки, чтобы убрать плед, но не решался дотронуться до Ирочки и только, беспомощно разводя руками, сам чуть не плакал.

— Воды принеси! — шепотом рявкнула я на него.

Матвей рванул за водой и, вернувшись, явно намеревался остаться, но под моим испепеляющим взглядом покорно вышел из комнаты, правда, дверь до конца не закрыл, наверное, решил подслушивать. Ну и пусть с ним!

— Ирочка, попей водички,—тихонько позвала я.— Ты ведь пить хотела. Ну повернись ко мне. Давай-давай, поворачивайся. Ты же моя манявка! Ты же моя топотуха! — ласково приговаривала я.

Она доверчиво повернула ко мне свое залитое слезами лицо и уставилась, словно силясь что-то вспомнить, и, видимо, вспомнила, потому что удивленно спросила:

— А откуда вы эти слова знаете? Так меня только папа называл.

— Да ведь ты же мне сама их сказала. Где-то у тебя в памяти они сохранились, а под действием укола проявились. Может быть, со временем еще что-нибудь вспомнишь. Давай водички попьем,—я поднесла бокал к ее губам.

Всхлипывая, она сделала несколько глотков и, видимо, немного успокоилась, потому что постаралась устроиться поудобнее — раньше ей было просто не до этого. И я, видя это, решила, что она уже в состоянии не только выслушать меня, но и понять то, что я собиралась ей сказать.

— Ирочка,— осторожно начала я, ласково поглаживая ее по руке.— В мире, к сожалению, очень много злых и завистливых людей, способных своими словами испортить жизнь слабому человеку. Но ты ведь сильная. Я слышала все, что происходило в конференц-зале, и искренне восхищалась тобой. Не уверена, смогла бы я сама выстоять на твоем месте, а вот ты смогла. Ты молодец, Ирочка! — я улыбнулась ей.— Но вот отказывать Павлу Андреевичу и ломать свою судьбу только потому, что психопатка Кострова наговорила тебе гадостей, неразумно. Поверь мне.

— Я не поэтому,— отводя взгляд, прошептала Ирочка.

— А почему же?

— Потому что я ему не пара! — тихо, но очень твердо заявила она.— И потом... Как я могу иметь детей, если не знаю, кто мои настоящие родители! А вдруг они какие-нибудь негодяи или больные?

— И это единственное, что тебя останавливает?! — потрясенно спросила я.— И только поэтому ты отказываешься выйти за Павла замуж?! Я поняла бы, если бы ты сказала, что не любишь его! Но из-за этого?!

— Да как же его можно не любить?! — изумилась Ирочка.— Он же такой! Такой! — она искала и не могла найти подходящих слов, чтобы выразить бушевавшие в ней чувства.

— Дите ты мое маленькое! — с облегчением рассмеялась я.— Так вот из-за чего весь сыр-бор! Успокойся, ребенок! Ты придаешь этому вопросу слишком большое значение. Ты что же, никогда не слышала, как у совершенно здоровых родителей рождается больной ребенок, у матери-алкоголички вырастает потрясающий сын, умный и талантливый, а в семье честных, порядочных, законопослушных людей появляется сын-преступник? Если нет, то поверь мне на слово, потому что я не раз и не два с такими случаями сталкивалась. По поводу же того, что твои родители негодяи, это, извини, полная ерунда! Ну подумай сама, разве же негодяй будет звать свою дочку манявкой и топотухой? Да никогда в жизни! Так что эту мысль можешь немедленно и смело выкинуть из головы. А если ты каких-то наследственных болезней боишься, то ведь и обследоваться можно.

— Я знаю,—она серьезно кивнула головой.—Только это очень дорого.

Тут уж я не выдержала и расхохоталась в голос.

— Ирочка! Если это единственное препятствие к браку, то Павел организует тебе обследование на молекулярном уровне. Неужели ты еще не поняла, что он для тебя готов звезду с неба достать и на ладошке принести? Он же любит тебя, девочка! Очень любит! А ты любишь его! И вы обязательно! Обязательно будете очень счастливы вместе!

С этими словами я поднялась и пошла из комнаты, нарочито громко топая, чтобы Матвей успел отодвинуться и не получил дверью по лбу, но он, как оказалось, стоял в коридоре около двери, прислонившись к стене и закрыв глаза, и на лице у него застыла такая блаженно-глупая улыбка, что мне стало даже немного стыдно, что я увидела его в таком размякшем состоянии, и я легонько подергала его за рукав, а когда он открыл глаза, кивнула на дверь и шепнула:

— Вторая смена!

Он благодарно улыбнулся мне и со словами:

— Ирочка! Девочка моя! Родная моя! Как же я тебя люблю! — шагнул в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

А я пошла на кухню, где меня встретил вопрошающий взгляд Панфилова, сидевшего в кресле с Васькой на руках.

— Слава богу, все обошлось,—сказала я ему.—Но с вас, Пан, бакшиш.

— Само собой! В каком виде получить желаешь? — рассмеялся он.

— В информационном.— Он удивленно вскинул брови.— Да-да, в нем в самом. Вы ведь уже поняли, что я убийствами богдановской семейки занялась, и в связи с этим меня очень сильно интересует, что вы обо всей этой истории думаете?

Если бы я не пообещала Кольке, что буду молчать о том, что он рассказал нам с Батей, то обязательно спросила бы у Пана, не слышал ли он когда-нибудь о киллерах с татуировкой осы, но... Слово есть слово, я его дала, и нарушать его не в моих правилах, хоть Егоров мне больше и не друг.

— Чаю налей,— попросил он и, откинувшись на спинку кресла, стал внимательно меня разглядывать.

— Время на обдумывание берете? — усмехнулась я, пододвигая ему чашку.

— Влезла ты в эту историю, Елена, совершенно зря. Почему влезла, я понимаю, но все равно зря. Лучше бы ты куда-нибудь отдохнуть поехала, чтобы отвлечься. В ту же Канаду, к примеру. Там же целое поместье пустует, да и дом в Торонто к твоим услугам. Может, передумаешь? Слетаешь туда? Поживешь? Развеешься?

— Нет, Пан,— я кисло улыбнулась.— Наотдыхалась уже. Да и аванс взяла.

— Ну, аванс и вернуть можно, если это единственная причина,—он выжидающе на меня смотрел.—Поверь, это не проблема.

— Нет, Владимир Иванович,—твердо заявила я.— Мне лучше делом заняться, тем более что оно очень интересное.

— Ну, смотри... — покачал он головой.— Только думать я, Елена, об этой истории ничего не думаю — неинтересна она мне. Тут своих проблем выше крыши, и сыплются причем, подлые, оттуда, откуда и не ждешь. Но точно могу сказать только одно: местные в ней не замешаны — уж об этом то я бы знал.— Пан достал из моей пачки сигарету, прикурил и стал рассматривать пейзаж на висящем на стене календаре.

— Владимир Иванович,— отважилась спросить я.— А что будет с Костровой и остальными?

— Ты так переживаешь за этих милых людей? — удивился он.

— Да уж, милых! — язвительно бросила я.— Рассказали мне, почему они все три года назад из органов...

— А-а-а... — перебил меня Пан.— А тебе, случайно, не говорили, что за два года до этого одна девушка, за которую заступиться было некому, повесилась, доведенная этими «милыми» людьми до самоубийства?

— Владимир Иванович! — потрясенно воскликнула я.

— Вот тебе и Владимир Иванович! — буркнул он.— И потом, чего ты волнуешься? Сама же видишь: я сижу здесь, никуда не бегу, не звоню, кота глажу...

— Ну с этим-то как раз все понятно,— сказала я, тоже закуривая.— После сегодняшнего скандала, резонно опасаясь серьезных неприятностей, Кострова с компанией бросятся за защитой к тому самому Сидору, а он, соответственно, обратится к вам. Зачем же напрягаться, если мышки сами к коту придут? Нужно только подождать. Видимо, они пока еще этого Сидора или не нашли, или не успели переговорить — по телефону же они такие вещи обсуждать не будут. Вот и все.

— Лена,— неожиданно предложил мне он.— А ты не хочешь пойти ко мне работать? В смысле к Павлу, конечно, но в мое подчинение.

— Нет, Владимир Иванович,— не раздумывая, ответила я.— Я привыкла быть сама себе хозяйка. За столько-то лет! При всем моем уважении к вам и к Павлу я ничьей власти над собой не хочу. А за предложение спасибо.

— Как знаешь. Но ты все-таки подумай. Не пожалеешь.

— Хорошо, подумаю,— сказала я только для того, чтобы закрыть эту тему.

Пока мы с Владимиром Ивановичем разговаривали, Матвей в комнате время даром не терял, потому что оттуда до нас порой доносился Ирочкин смех.

— Все равно, Павел Андреевич, ничего не получится, я даже и пробовать не буду,— говорила она.

Это еще что за новости?! На что это он ее уговаривает, всполошилась я, чуть-чуть приоткрыла дверь, заглянула и успокоилась: Ирочка, завернувшись в плед, сидела с ногами на диване, а напротив нее на полу, обхватив себя за колени, сидел Матвей и ласково ее просил:

— Ну, скажи, «Павлик, Павлуша». Представь себе на моем месте Сашкиного сына и скажи. Ну, давай попробуем.

Ирочка добросовестно закрыла глаза и сказала:

— Павлик, Павлуша.

— Вот и замечательно,— обрадовался Матвей.— А теперь скажи это же, но с открытыми глазами.

Посмеиваясь, я закрыла дверь и вернулась в кухню.

— Дети! — сказала я в ответ на вопросительный взгляд Пана, но тут зазвонил его сотовый, и я услышала, как он отвечает своему собеседнику:

— Слушаю тебя, Сидор.

Я бросилась к нему и, презрев все возможные приличия, почти вплотную прижалась к его руке, державшей телефон. Владимир Иванович усмехнулся и немного повернул кисть так, чтобы мне было слышнее.

— Пан, тут история дурацкая вышла,— говорил тот пьяным голосом.— Инка с новой хозяйской девкой поцапалась. Инка баба наша, правильная, сам знаешь, а та стала ставить из себя невесть что. И под хозяином-то без году неделя, а выпендривается, как законная. Ты б разрулил? А?

У меня от такой наглости аж в глазах потемнело, а Владимир Иванович выслушал все это совершенно спокойно и сказал:

— Давай, Сидор, по телефону такие вещи обсуждать не будем. Ты сейчас где?

— Да у Инки в архиве... Сидим, успокаиваемся.

— Забирай их всех и двигай на базу, я попозже сам туда подъеду, там и поговорим,— приказал Пан и, закончив этот разговор, тут же позвонил кому-то еще.— Это я. Скоро должен Сидор с теплой компанией подъехать, прими со всем радушием, а я буду, как освобожусь.

Он отключил телефон, допил остывший чай и ровным голосом сказал:

— Вот и все, девочка.

— Знаете, Пан,— тихо сказала я, глядя в сторону.— А мне их всех совсем не жалко... — потом посмотрела ему в глаза и спросила: — А Сидор?

— Лена, ты играешь в преферанс? — Владимир Иванович задал мне совершенно неуместный в данный момент вопрос.

— Играю, конечно,— удивленно ответила я.

— Так вот, девочка. Когда люди садятся играть, они договариваются о правилах: что играют, до скольки и почем за вист. Когда я взял Сидора, то очень четко и ясно рассказал о наших правилах игры, первое из которых— абсолютная лояльность по отношению к Павлу и всем членам его семьи, а второе — держать рот на замке. Он же вместо этого разболтал Костровой то, что ей знать совсем не полагалось. А самое главное, я велел ему сказать этой мрази, чтобы она в сторону Ирочки даже смотреть не смела,— на улице-то мы ее незаметно охраняли. Но вот то, что опасность ей может в самом архиве угрожать, мне, после всех предпринятых мер безопасности, даже в голову прийти не могло. Так что это один из моих людей мне отзвонился и сказал, что случилось что-то непонятное, но крайне неприятное. Те же Малыш с Карлсоном, которые, как я понял, здорово тебя выручили, хоть и работают на Наумова, но своим умом дошли и накрепко усвоили, что Ирочка — лицо неприкосновенное и ее нужно всеми силами защищать. А вот Сидору это было открытым текстом сказано. Выводы делай сама.

— Ну что я на это могу сказать? В каждой избушке свои игрушки, а в чужой монастырь я, как уже говорила, лезть не собираюсь,— и я, встав, подошла к двери в комнату и прислушалась.

— Вот исполнится тебе восемнадцать лет, и мы поженимся,— донесся до меня голос Матвея.

— Но это в том случае, если все будет нормально,— поправила его Ирочка.

— Будет! — твердо заявил он.— Я в этом ни секунды не сомневаюсь. А пока давай подумаем, на какое число назначить помолвку,— надо же всем со всеми перезнакомиться. А потом о ней напишут во всех газетах, и больше никто и никогда не посмеет говорить о тебе всякие гадости, потому что ты будешь моя невеста. Самая лучшая на свете невеста! Ну а если ты вдруг разлюбишь меня, то всегда сможешь разорвать нашу помолвку,— серьезно сказал он, но по тону чувствовалось, что уж чего-чего, а этого он никогда в жизни не допустит.

— Не может быть такого «если»! — тихим счастливым голосом сказала Ирочка, и они рассмеялись.

Дай-то бог, чтобы вам была судьба, подумала я, тихонько отходя от двери. А между тем шел уже седьмой час, и, по-хорошему, Ирочке, которая уже совершенно оправилась от всех пережитых за день потрясений, надо было бы ехать домой, чтобы Нина Максимовна не волновалась, но мне очень не хотелось нарушать их уединение и напоминать ей об этом, вот я и продолжала сидеть на кухне. Пан тоже сидел молча и, машинально поглаживая Ваську, обдумывал свои дела. И тут зазвонил его сотовый. Он слушал то, что ему говорят, и только односложно отвечал: «Да», «Да», а потом спросил:

— Это случайно не ты с опережением графика сработал?

Его собеседник начал что-то очень эмоционально отвечать, потому что даже я услышала его возбужденный голос. Наконец Пан отключил телефон и озадаченно уставился на календарь.

— Владимир Иванович, что-то случилось? — осторожно спросила я.— Что-то пошло не так?

Но он не успел мне ответить, потому что в это время из комнаты в ванную проскользнула Ирочка, а потом вышел и направился к нам просто неприлично сияющий от счастья Матвей, который, увидев озадаченное лицо Панфилова, мгновенно стал серьезным и обеспокоено спросил:

— Что стряслось, Володя?

— Потом доложу,— кратко ответил Пан, увидев подходящую к нам Ирочку.

— Елена Васильевна,— сказала она, глядя на меня с такой благодарностью, что мне стало неловко.— Спасибо вам большое. Вы для меня, как родная старшая сестра. Правда! И я вас очень-очень люблю,— она поцеловала меня в щеку.

— Да, Лена,— поддержал ее Матвей и, склонившись, поцеловал мне руку, от чего я просто опешила.— Спасибо тебе за все, что ты сделала для нашей семьи. И для той, что уже есть, и для той, что будет,— он обнял Ирочку за плечи, а она, смутившись, спряталась ему куда-то под мышку.— Господи, какое же счастье, что у нас с Ирочкой есть такой друг, как ты!

У меня от волнения перехватило горло, и я только покивала ему в ответ, а Матвей повернулся к Ирочке и сказал:

— Пойдем, манявка, я тебя домой отвезу.

Услышав это обращение, она подняла на него взгляд и улыбнулась такой счастливой, радостной, сияющей улыбкой, что у меня слезы навернулись на глаза, а сам Матвей смотрел на нее. Господи-и-и! Как же он на нее смотрел!

Они пошли в коридор, а меня, когда я двинулась вслед за ними, Владимир Иванович придержал за руку и тихонько предложил:

— Лена, а не съездишь ли ты со мной кое-куда?

Мою сентиментальную расслабленность тут же как рукой сняло, и я спросила:

— Это касается Ирочки?

— Не знаю,— задумчиво сказал он, а потом повторил: — Пока не знаю.

Но я поняла, что это все-таки каким-то образом ее касается.

— Поеду,— решительно заявила я и пошла переодеваться.

На улице Ирочка с Матвеем сели, естественно, в «Линкольн», а мы с Владимиром Ивановичем — в уже знакомый мне джип. Дождавшись, когда они в сопровождении охраны тронутся с места, Пан развернулся, и мы понеслись в буквальном смысле этого слова в сторону усадьбы.

— Владимир Иванович, ну теперь-то можно сказать, что случилось?

— А то, что машина Сидора сгорела на Пионерском шоссе. Вот такие дела!

— Да-а-а... — растерянно протянула я.—Дела!..

ГЛАВА 6

Видя, что Панфилову не до разговоров, я сидела и молча курила. Мы проскочили КП ГАИ и помчались по Пионерскому шоссе, проехали поворот на «Сосенки», вот и последние особняки промелькнули, где-то там впереди находились заброшенные пионерские лагеря. Увидев огни машин и милицейские мигалки, Пан остановился и сказал:

— Вылезай, приехали,— и предупредил: — Слушай и молчи. Свои соображения, если появятся, мне потом выскажешь. Поняла?

Я молча кивнула. К нам подошли несколько человек, среди которых были не только охранники Матвея и гаишники, но уже и оперативники.

— Здравствуй, Владимир Иванович, давненько не виделись,— начал один из них, в форме майора.— Только этот случай — не тот повод, по которому хотелось бы встретиться. Пошли, покажу, что от Сидора с компанией осталось,— сказал он и направился в ту сторону, откуда доносился тошнотворный запах горелого мяса.— Грамотно подстроено. Кому-то Сидор здорово дорогу перешел, но это уже тебе виднее, он же вроде у тебя работать стал. А это кто с тобой? — майор заинтересованно посмотрел на меня и потом снова перевел взгляд на Пана.— Все ясно! Только жена за порог, как ты... — он хмыкнул.— Ну, извини, что я тебя с серьезного мероприятия сорвал, только, сам видишь, причина более, чем уважительная.

— А тебе какая разница, кто со мной? Ты сначала расскажи, что приключилось, а потом уже думать будем, уважительная причина или нет,— голос Владимира Ивановича был спокоен и безразличен, и я в очередной раз восхитилась его выдержкой.

— Тоже правильно,— тут же согласился оперативник.— Значит, картинка у нас получается следующая. Сидор на своей «Ауди» проехал КП, а за ним впритирочку «Нива» темно-синяя прошла. Судя по тому, что она с ним вот здесь личико в личико встретилась, водитель, зная, что дорога ремонтируется и движение в одну полосу, из-за чего приходится встречных пропускать, на грунтовку свернул, которая параллельно шоссе идет. Быстренько Сидора обогнал и вон там,— майор показал рукой куда-то вперед,— на шоссе вернулся и навстречу Сидору двинулся. Причем рассчитал все, что твой калькулятор, глазомер у него, дай бог каждому.

Мы вышли на небольшой мостик над глубоким оврагом, ограждение которого было сбито, и внизу лежали две искореженные огнем машины.

— Смотри,— продолжал майор.— На этом мосточке два машины свободно расходятся. Значит «Нива» шла сначала нормально, а потом резко взяла влево в лоб Сидору, отчего тот совершенно автоматически захотел отвернуть в сторону, пробил ограждение и вылетел вниз в овраг, а «Нива» вслед за ним и сверху грохнулась. Остальное сам видишь.

— Да-а-а,— протянул Пан.— А гаишники не заметили, кто за рулем «Нивы» был?

— Нет, не было повода приглядываться. Ну, что думаешь, Владимир Иванович, уважительная причина или нет?

— А с кем Сидор ехал опознать не удалось? Может, это и не против него все затевалось? А то ты уже на него решил всех собак навешать,— Пан совершенно спокойно смотрел вниз.

— Да покопались мы там, выяснили,— при воспоминании об этом майор поморщился и передернулся.— Это Кострова с Тихоновым и эта еще, ну, Курицына. Удивляюсь, они, что, в городе не могли себе место для развлечений найти, что их сюда, на природу понесло?

— Значит, водитель «Нивы» в живых остался,— Владимир Иванович поднял на нас с майором задумчивый взгляд.— Выпрыгнул, получается, в самый последний момент. И как же он в город собирался вернуться? Автобусы здесь не ходят уже лет десять как. Пешком?

— А черт его знает? — развел руками майор.— Вообще-то, в двух километрах отсюда Куликовский тракт проходит, мог туда мотануть и попутку до города поймать.

— «Нива», конечно, в угоне? — полуутвердительно спросил Пан.

— Естественно. Владелец только от нас узнал, что без машины остался.

— Да,— сочувственно произнес Владимир Иванович.— Гнилое дело тебе подвалило, майор. Ладно, работай. Если узнаю что-нибудь для тебя полезное, то сообщу. Но и ты тоже меня в курсе держи.

Мы с Паном вернулись в машину — он сел за руль, а я рядом с ним — и поехали в сторону города, но, когда мы доехали до поворота на «Сосенки», он остановился и, не оборачиваясь, спросил:

— Ну?

Внезапно сзади меня раздался мужской голос, я даже вздрогнула от неожиданности и сначала дернулась, чтобы посмотреть, кто там, но потом решила, что этого лучше не делать.

— Ну... Вы позвонили и мы стали Сидора ждать. Ждем-ждем, а его все нет. А тут один из наших огонь в стороне шоссе увидел. Мы рванули туда, а там костер настоящий в овраге и крик просто нечеловеческий стоит. Я людей туда не пустил — ведь в любой момент рвануть могло. Позвонил на КП, а они уже ментов вызвали. Вот и все,— закончил свой доклад чей-то бесстрастный голос.

— На дороге или около что-нибудь подозрительное или необычное было? — все также, не поворачивая головы, спросил Владимир Иванович.

— Нет. Никого и ничего,—лаконично ответили сзади.

— Вот что, пройдитесь-ка вдоль грунтовки, с людьми поговорите, может быть кто-то что-то видел. Любую информацию, какой бы незначительной она ни показалась, докладывать немедленно. Все понял?

— Ясно,— и сзади послышался хлопок закрываемой дверцы.

— Что скажешь? — спросил меня, трогаясь с места, Пан.

— Только одно — Ирочка ко всему этому непричастна. С того момента, как я ее из архива забрала, она никому ничего не говорила и ни с кем не встречалась,— твердо заявила я.— И вряд ли это кто-то из работников архива... Если бы так, то они гораздо раньше Костровой что-то похожее на это аутодафе устроили... Ой, Владимир Иванович, а это не могут быть Малыш с Карлсоном?

Вдруг они по собственной инициативе решили за справедливость бороться?

— Никогда,— уверенно сказал Панфилов.— Они никогда ничего не сделают без приказа Наумова. А тот, учти это на будущее, хоть и косит под недоумка и пьяницу, умен, как бес, и никогда, даже из самых лучших побуждений, не сделает ничего по отношению к Семье, не согласовав это со мной, потому что знает, чем это для него может закончиться. Поняла? Здесь кто-то другой поработал. Видимо, действительно все дело в Сидоре... Что же он, недоумок, такое сотворил, что с ним так расправились? Ох, и выскажет мне Павел кое-что и кое о чем!

Всю оставшуюся дорогу мы молчали, думая каждый о своем. Дома у меня не хватило сил даже на то, чтобы разложить диван, и я свалилась на него, не раздеваясь, с мыслью, что, если первый день после отдыха прошел столь бурно, то какими же будут следующие.

Состояние, в котором я проснулась, не назвал бы бодрым и самый отъявленный оптимист. На часах было девять. На столе в кухне стоял накрытый чистенькими салфеточками завтрак — сама Варвара Тихоновна уже ушла и Васьки тоже не было видно. Делать нечего — нужно быстренько собираться и ехать к Фомичу. Интересно, как он меня встретит?

На улице меня уже дожидались сидящие в джипе Малыш с Карлсоном, которых мне после вчерашнего происшествия почему-то совсем расхотелось прогонять — действительно, мало ли с чем мне придется столкнуться. Пусть будут, решила я и отправилась в их сопровождении в Баратовский район водных путей и судоходства, который находился в старом кирпичном двухэтажном здании на самом берегу Волги, но в совершенно противоположной от завода стороне, гораздо выше по течению. Я вошла внутрь, а ребята остались на улице. На проходной сидела старенькая вахтерша, которая в ответ на мое: «Я к Фомичеву», только кивнула головой и опять уткнулась в свое вязание.

Проходя по пустому коридору второго этажа я через открытые для сквозняка двери видела сидящих за столами людей, каждый из которых был занят своим делом, праздношатающихся видно не было. В приемной начальника секретарша, которая явно собиралась в декретный отпуск, передавала дела сидевшей' рядом с ней Оле Фомичевой, которая при виде меня опустила глаза и насупилась. Ну и ладно, мне с ней детей не крестить, решила я и спросила секретаршу, где мне найти Сергея Петровича.

— А вот сейчас совещание закончится, он и выйдет. Вы его в лицо знаете? — приветливо ответила она.

— Никогда не видела.

— Ну тогда я вам его покажу. Они скоро уже закончат.

Я подошла к открытому окну, выходившему на Волгу, и стала наблюдать за тем, что происходило во дворе, а там, в отличии от судоремонтного завода, кипела жизнь: откуда-то доносился скрип лебедки, двое рабочих тащили какой-то ящик, где-то кто-то кого-то распекал, используя для этого все богатство флотского фольклора. Вдалеке виднелись яхты. Внимательно приглядевшись, я различила среди них «Лидию». Господи, как недавно и одновременно, как же давно все было: Комариный, яхта, Батя...

Но тут за спиной у меня послышался звук открываемой двери и из кабинета стали выходить люди, кто в синем кителе речника, кто — в гражданском. Я смотрела на секретаршу, но та только периодически отрицательно покачивала головой — не он. Все разошлись, а Фомич так пока и не появился. За неплотно прикрытой дверью кабинета продолжался, между тем, разговор, к которому я, от нечего делать, прислушалась.

— Фомич, ты пошто сиротинушку обидел? — раздался мальчишеский, немного напевный голос.— Ты пошто хвостатую на самый край загнал?

— Это ты про кого, про «Безумную русалку», что ли?

— Про нее, про горемычную. Гордеев звонил, жаловался...

— Ты меня, Станиславич, к грубым словам не понуждай! — сердито ответил Фомич.— Ты капитана гордеевского видал? Морской волк с паромной переправы! Тьфу! Ты видал, как он швартовится? Задерет нос и чешет, как по коренной. Всю стенку буруном зальет, чисто, как на палубе, и приборки не надо. Привык на судреме, там-то есть где разгуляться. А здесь?

— Ну, может, ты ему все-таки другую стоянку подберешь?

— Щас! — разъярился Фомич.— Чтобы он другие яхты поуродовал? Ты чего, думаешь, он жалится? А то, что с краю-то качка большей частью не килевая, а бортовая. Вот он по ночам неудобство и ощущает, когда гостей принимает. Глаза бы мои на этих девок не глядели! Его жена за постоянные блудоходы из дома выгнала, так он на яхте пока живет, а уж, куда зимой денется — то не мое дело.

Я слушала эту перепалку и веселилась от души. Вдруг со стороны двора послышался грохот и я повернулась к окну.

— Кочерыжкина мать! — услышала я из кабинета возмущенный вопль Фомича.— Ты глянь, что он делает! Да я его!..

Я быстро обернулась, но опоздала — мимо меня пулей пролетел кто-то невысокий в тельняшке, раздался дробный стук каблуков по ступеням лестницы и гневные крики раздались уже со двора.

— Это Сергей Петрович был,— запоздало пояснила мне секретарша.— Вам теперь его на территории искать придется,— и успокоила.— Да у нас хозяйство небольшое, найдете.

Я вышла во двор и огляделась, а точнее прислушалась — мне казалось, что голос Фомича раздается со всех сторон сразу, видимо, он, инспектируя свое хозяйство, перекатывался, как шарик ртути, или, разделившись на несколько маленьких Фомичей, пребывал одновременно в нескольких местах. Я стала высматривать какое-нибудь место повыше, чтобы оттуда отследить перемещения караванного и попытаться или поймать его на месте, или перехватить по дороге, и увидела на огороженной сеткой-рабицей площадке под жестяным навесом несколько больших ящиков. Дверь из такой же сетки была открыта, я зашла на площадку и забралась на самый высокий ящик, откуда все территория просматривалась, как на ладони. Фомич действительно сновал по двору, как челнок, и я выжидала момент, когда он остановится где-нибудь подольше, чтобы успеть спуститься и поймать его. От этого занятия меня отвлек мальчишеский голос.

— Эй, а вы кто такая?

— Вражеский лазутчик,— ответила я и оторвала свой взгляд от Фомича только на секунду, чтобы мельком глянуть вниз на стоящего около калитки парнишку в обычных брюках из светлой плащевки и бежевой рубашке с коротким рукавом, но и этого хватило, чтобы потерять караванного из виду. Ну и где его теперь искать прикажете?

— А вражеские лазутчики по-русски читать умеют? — не отставал от меня парень.

— Умеют-умеют,— успокоила я его.

— Ой, как здорово! — обрадовался парень.— А документ об этом у вас есть?

— Есть! — огрызнулась я, рассматривая сверху двор в надежде, что Фомич где-нибудь проявится.

— Совсем замечательно! — парень от радости только что в ладоши не захлопал.— Значит и отвечать за вас не придется.

— В каком это смысле? — я удивленно повернулась к нему.

— В самом прямом, если вас током ударит — вы же на трансформаторную площадку зашли и стоите сейчас как раз неподалеку от фидера,— он кивнул на какие-то провода и потом задумчиво произнес: — Вряд ли, конечно... Но, вообще-то, шарахнуть может.

Я в ужасе замела на месте. Черт знает что! Это могло быть как правдой, так и розыгрышем. Говорят, флотские очень любят подобные развлечения.

— Тогда помогите мне отсюда спуститься,— сказала я, стараясь не показать, как мне страшно.— Я же не знала, что здесь так опасно, тем более, что дверь сюда была открыта.

В этот момент к парню подбежал рабочий в замасленной спецовке и при виде меня остолбенел.

— Еф-тать! Это как же вы туда попали?

— Что ж ты, детинушка, калитку-то не притулил, когда уходил? — сказал ему парень и обратился ко мне.— А что вы там, вообще, делаете?

— Фомичева высматриваю,— ответила я, чувствую себя до невозможности глупо.

— Так с крана же удобнее было бы,— предельно серьезно сказал парень, только глаза у него весело поблескивали, и кивнул на работающее неподалеку непонятное сооружение.— Может вам туда перебраться?

— Вы снимете меня отсюда или нет? — возмутилась я.— Или мне самой слезать? С риском для жизни?

— Да снимем-снимем. Не волнуйтесь,— сказал парень и они действительно сволокли меня с ящика, потому что ни величественным, ни грациозным мой спуск назвать было нельзя.

— Девочки! — крикнул парень куда-то наверх, и, когда в окне появилось лицо секретарши, сказал: — Вызови по громкой Фомича к трансформаторной, его здесь с риском для жизни вражеский лазутчик дожидается,— он глянул в мою сторону.— А то кабы беды не приключилось... Вдруг, действительно, на кран полезет. Как оттуда-то снимать будем?—он с горестным недоумением пожал плечами, только в глазах по-прежнему мелькали веселые искорки, повернулся и пошел дальше по своим делам.

— Кто это был? — ошеломленно спросила я у рабочего.

— Станиславич,— ответил тот, удивляясь, что я этого не знаю.

— Так ведь он же мальчишка совсем! — растерялась я.

— Мальчишка,— охотно согласился со мной рабочий и тут же с искренним уважением добавил.— Но хозяин!

Подлетевший ко мне Фомич был так откровенно зол, что его оторвали от любимой работы, что тут же поняла, что никакого разговора о Свиридове у нас не получится, о Кузнецове бы успеть спросить.

— Ну помню я, подходил ко мне парень, было дело,— говорил-то Фомич мне, а сам в это время бдительно оглядывал двор, порываясь бежать во всех направлениях сразу.— Я его предупредил, что сам уходить собираюсь, и в медпункт послал.

— Сергей Петрович, а вы не удивились, что он к вам потом не вернулся?

— Не удивился! — отрезал Фомич.— Вы в нашем медпункте были?

— Нет, конечно. Зачем мне? — удивилась я.

— А вы зайдите, тогда и вопросы глупые задавать не будете! — тут он заметил какой-то с его точки зрения непорядок, потому что, кинув мне на ходу,— Извините, мне некогда,— с криком: — Кочерыжкина мать! — бросился куда-то вглубь двора.

Когда, приехав на завод, я рассказывала о своих приключениях Пончику и Михаилу, они от души хохотали.

— Что ты хочешь, Лена? — Солдатов вытирал выступившие от смеха слезы.— Это Фомич!

— А что это за история с медпунктом? — спросила я.

Мужчины скривились и Михаил брезгливо сказал:

— Сходи, посмотри, если интересно. Фамилия врача Трухин. Зрелище, я тебя уверяю, то еще. Может, именно поэтому парень устраиваться и не пришел.

Мне было не только любопытно, а просто необходимо поговорить с еще одним видевшим Кузнецова человеком, и я вышла в коридор, где меня дожидались Малыш и Карлсон.

— Ребята, где здесь медпункт? Мне порекомендовали на Трухина посмотреть.

Они скривились не хуже Михаила.

— Пойдемте, Елена Васильевна, раз надо.

В медпункте на кушетке, прямо на старой вытертой и растрескавшейся клеенке, бывшей когда-то давно зеленого цвета, спал, распространяя вокруг себя жуткую вонь застарелого перегара, какой-то мужчина в медицинском халате, даже отдаленно не напоминавшем цветом белый.

— Трухин,— кивнул в его сторону Карлсон.

Я подошла поближе и заглянула в лицо спящего мужчины: жирные, какие-то пегие волосы, грязная сальная кожа в крупных порах, дряблые мешки под глазами, нос в сизых прожилках — да уж, картинка на любителя. Я повернулась к ребятам.

— Как бы его очеловечить?

— Елена Васильевна, а, может, ну его? Не будем с ним связываться? — просительно произнес Карлсон.

— Ребята, это что, священная корова, которую нельзя трогать? — удивилась я.

— Да нет,— поморщился Карлсон.— Трогать можно, но уж больно противно.

— Верю! Но надо! Так что придумайте что-нибудь.

Парни переглянулись, Малыш вышел из комнаты и очень скоро вернулся с двумя ведрами, судя по цвету, волжской воды. Они, наклонив кушетку, свалили Трухина на пол и облили водой из одного ведра — тот что-то забормотал и начал шевелиться. Тогда Малыш, чье лицо, обычно не выражавшее никаких эмоций, скривилось от омерзения, уцепил Трухина сзади за воротник и одним рывком поставил на ноги около стола, по-прежнему держа за ворот. А Карлсон, поднявший тем временем на стол второе ведро, засунул туда голову Трухина, подержал немного, потом отпустил и, когда тот вынырнул оттуда, обалдело хлопая глазами и хватая ртом воздух, отвесил ему несколько хлестких пощечин. Критически посмотрев на дело своих рук, Карлсон решил, что этого недостаточно, и повторил процедуру еще несколько раз. Наконец, в глазах Трухина появилось осмысленное выражение и парни, брезгливо вытирая руки, отошли в сторону. Трухин достал из кармана халата чудом не разбившиеся очки, нацепил их трясущимися руками на нос, правда только со второй попытки, и увидел парней.

— Ой! Мальчики пришли,—радостно залопотал он тоном, не оставлявшем сомнений в его сексуальной ориентации, и мне стало ясно, почему Малыш и Карлсон так не хотели с ним заниматься.

— Вот ей,— Карлсон показал Трухину на меня,— ответишь на все вопросы. Понял? — Тот согласно закивал.— Ну, мы пойдем тогда? — просительно сказал он, глядя на меня — видимо, им было невмоготу находиться с этим отребьем в одной комнате.

— Идите, конечно! — кивнула я и спросила Трухина, раздельно и отчетливо выговаривая слова, чтобы он все понял с первого раза: — К вам в пятницу, 6-го июня, после обеда приходил молодой человек. Что вы о нем помните?

— Помню, конечно,—слащаво заулыбался он.—Такой славный мальчик, ладненький, крепенький. И кожица такая гладенькая, чистенькая... — Я почувствовала, что у меня комок подкатывает к горлу от его слюнявых восторгов.— Только глупенький он еще...

— Почему?

— Да разве ж можно было такую кожицу портить! — он всплеснул руками.

— Чем? — невольно насторожилась я.

— Татуировкой.

— Какой татуировкой? Где? Да говорите вы, черт бы вас побрал! Что мне из вас все приходится по слову выдавливать! — взорвалась я.

— Вот здесь,— Трухин показал на свое левое предплечье.— У него здесь пчелка была.

— Что?! — невольно вскрикнула я и переспросила: — Пчела? Именно пчела, а не оса?

— А что, между ними есть разница? — удивленно спросил Трухин.— Ну, может, и оса. Я не знаю.

Вылетев из медпункта, я, чуть не сбив с ног парней, почти бегом ринулась к кабинету Пончика, но вовремя затормозила — рассказать-то я Солдатову с Чаровым ничего не могла, не подведя Кольку. Под удивленными взглядами взиравших на мои метания парней я остановилась около окна и уставилась на улицу. «А что, собственно, произошло? — подумала я.— Ведь, судя по рассказу Егорова, это были именно “Осы” и я просто получила тому еще одно подтверждение. А вот Семенычу с Михаилом об этом знать совершенно необязательно, потому что мы не исполнителя ищем, которого «вся королевская конница и вся королевская рать» поймать не смогли, а заказчика вычисляем. Так что нечего горячку пороть!». Немного успокоившись, я решила посмотреть, а можно ли постороннему человеку на взгляд определить, где находится директорский кабинет, и в сопровождении недоуменно переглядывавшихся Малыша с Карлсоном вышла во двор. С большим трудом продравшись через кучи хлама,я добралась почти до берега и посмотрела на здание. Елки-палки! Да тут и расспрашивать никого ни о чем не надо было: на грязном и облупившемся торце только три окна на втором этаже вызывающе сверкали новыми стеклопакетами с зеркальными стеклами, а четвертое было таким же обшарпанным, как и все остальные. Все ясно: старое окно находилось в приемной, а остальные три в кабинете и комнате отдыха.

— Впечатление у меня, господа хорошие, такое, что без кофе мне не обойтись,— заявила, вернувшись в кабинет Семеныча и предложила: — А поехали-ка в то кафе, где вчера были. Кофе там совсем неплохой. Как?

— Принимается,—дружно ответили они.

Отпустив водителей Чарова и Солдатова пообедать, мы на моей «девятке» отправились в кафе. Малыш и Карлсон следовали за нами, как приклеенные, но я к этому уже привыкла.

— Послушайте! Объясните мне, почему на заводе держат такого субъекта, как Трухин? Ведь омерзительнейшая личность! — спросила я по дороге.

— А потому,— объяснил Семеныч,— что он когда-то был очень хорошим венерологом, а потом Богданов оплатил ему специализацию на нарколога и стал Трухин чем-то вроде придворного врача, и вся семейка у него дружно лечилась, кто от чего. Вот и держали под рукой, и платили по-царски, а человек он слабый оказался и скатился до такого скотского состояния. А насчет склонностей его необычных, так он всегда ими отличался. Хочешь анекдот на эту тему?

— Давай,— согласилась я.

— Встречаются два мужика, один другому гордо так говорит: «Я гей», а второй его спрашивает: «А пиджак от “Версаче” у тебя есть? “Мерседес”? Квартира в престижном районе навороченная?». Первый ему: «Нет». «Ну тогда,— говорит ему второй,— ты не гей! Ты пидор!» Вот так, Лена. Был когда-то Трухин гей, а стал пидор.

Я исключительно из вежливости хихикнула — не люблю я такого сорта анекдоты, и, когда мы уселись за столик и сделали заказ, спросила у Чарова, что он успел узнать.

— Должен тебя разочаровать,— невесело усмехнулся Михаил.— Свиридов здесь совершенно ни при чем: Софа в Израиле вышла замуж за врача, тоже эмигранта из России, а сам Иваныч работает инженером-механиком в небольшой транспортной компании на побережье. И оба они, то есть Свиридов и его зять, к МОССАДу, о чем мы с тобой подумали, никакого отношения не имеют. Жизнью своей в Израиле семья довольна и, хоть и больно Иванычу было узнать, во что теперь завод превратился, но... — он, извиняясь, развел руками.

— Что же у нас тогда получается? — стала я рассуждать.— Свиридов в качестве заказчика отпадает. Кузнецов, как выяснилось, тоже совершенно ни при чем — с самым честным видом соврала я.— Так что вернулись мы с вами, уважаемые, опять к самому началу. Будем искать мотивы, а поймем их, так и на заказчика выйдем.

— Ну, нам-то с Михаилом это не впервой,— невесело усмехнулся Солдатов.— Только ответь ты мне, старому сыскарю, какого черта понадобилось натравливать на Богдановых профессионалов такого уровня, что после них ни одного следочка, ни одной зацепочки не остается? Коль возникла такая нужда, то убрали бы их своими силами — простенько и без затей. Морда Мордой, но и на него управа в конце концов нашлась, а у Наумова, откровенно говоря, авторитет среди деловых не тот, чтобы с ним всерьез считались. У нас в области и своих уголовников хватает, зачем же было совершенно сумасшедшие деньги на каких-то варягов выбрасывать? Да еще с выкрутасами со всякими? А?

И тут до меня дошло.

— Вот именно, Семеныч! Вот именно! С выкрутасами! Чтобы не перепутали с обычными разборками. Господи! Как же я раньше этого не поняла! Судите сами: их всех могли шлепнуть, например, из снайперской или подорвать! Элементарно! Но это было бы обычно! Ведь их всех по отдельности мог заказать кто угодно. А эти убийства своей необычностью должны были оказать на всех еще и психологический эффект: показать, что Богдановых преднамеренно и срочно, обратите внимание, именно срочно, выкашивает фирменным почерком кто-то один, чтобы запугать остальных. А кто эти остальные? Только Наумов и акционеры завода. Вот и получается, что заказчика нужно искать именно здесь. Наумов отпадает, остаются акционеры, один из которых этого киллера и нанял. Но за каким чертом ему это потребовалось?

— Вот мы, Елена, и вернулись туда же — нет мотивов,— подытожил Михаил — Первый закон криминалистики гласит — «Кому это выгодно?». А в данном случае это было невыгодно абсолютно всем акционерам — я же тебе говорил.

— Откуда ты это знаешь? — возразила я.— Они, что, тебе письменную гарантию давали? Кто-то для вида мог соглашаться, а на самом деле был против. Что, не бывает так? Я сама в хозяйственных делах ничего не понимаю, поэтому скажите, есть у вас на заводе специалист по этим вопросам или нужно на стороне кого-то искать, чтобы проконсультироваться?

— Да есть, есть,— успокоил меня Солдатов.— Котлов Александр Иванович. Он раньше главным бухгалтером был, а сейчас начальник отдела ценных бумаг, правда, подчиненных у него уже не осталось, один сидит. Кстати, я тебе обещанные ксерокопии приготовил.

— Спасибо, Семеныч. Почитаю вечерком. Вдруг на какую-нибудь дельную мысль набреду.

Когда мы после обеда вернулись на завод, меня отвели к Котлову и попросили его максимально доходчиво рассказать мне, как обстоят дела с акциями и акционерами. Александр Иванович, мужчина лет семидесяти с солидным хвостиком, был на удивление бодр, энергичен и доброжелателен. Он радушно усадил меня, налил из термоса заваренный на смородиновых листьях чай и спросил:

— А вы во всем этом хоть что-то понимаете?

— Полный профан,— откровенно призналась я.

— И ничего страшного в этом нет, я вам все объясню.— Должно быть ему было очень скучно сидеть в одиночестве в этом кабинете, рассчитанном, по крайней мере, на пять человек, потому что он уцепился за меня, как черт за грешную душу.— Мало ли с чем вам в будущем столкнуться придется, вот и будете в этих вопросах разбираться не хуже профессионала. Знания ведь никогда лишними не бывают. Вы согласны?

Не иначе, как затмение какое-то на меня нашло, потому что я с ним согласилась. И очень скоро об этом пожалела — от всех этих непонятных терминов у меня тут же начала кружиться голова и я попросила:

— Александр Иванович, давайте оставим теорию до лучших времен и рассмотрим все это на примере завода. Может быть, так до меня быстрее дойдет.

— Хорошо,— охотно согласился он.— Давайте.

Он достал из допотопного сейфа несколько папок, положил их на стол и у него вдруг стал такой несчастный и потерянный вид, что я, посмотрев на его разом постаревшее лицо, на котором от былой оживленности не сталось и следа, невольно сочувственно спросила:

— Неужели на заводе так плохо дела обстоят, Александр Иванович?

— Не плохо, Леночка, а очень плохо,— он немного помолчал и добавил: — Знаете, как мне горько и обидно все это видеть? Я ведь на заводе самый старый работник, и по возрасту и по стажу. Здесь мои дед и отец работали: дед — управляющим, а папа — бухгалтером,— Котлов грустно мне улыбнулся.— Вот и пойду я, как капитан, на дно вместе с этим кораблем — ждать-то недолго осталось.— Он безнадежно махнул рукой и сказал: — Ладно, Леночка. Слушайте, как это все было.

И он, периодически подсовывая мне различные документы, начал рассказывать, как цинично ограбили и завод, и рабочих.

— В ноябре 93-го, когда Богданов уже директором был, завод приватизировали. Акции распределили между работниками и тут же начали их скупать. А время-то, сами помните, какое было, вот люди их и продавали. А в декабре появилась инвестиционная компания «Доверие» и предложила за эти акции более высокую цену. Богданов тут же предупредил, что любой, продавший акции завода на сторону, будет немедленно уволен. Это подействовало, но ненадолго, потому что массовые сокращения начались. Вот и пошли люди, которым уже нечего было терять, косяком именно в «Доверие». И потому, что цена выше, и просто в отместку Богданову.

— Да,— хмыкнула я.— Никогда не сомневалась, что покойник был светлой личностью. Но чтобы настолько! Не по заслугам повезло ему, что мгновенно умер. Не такой уж я жестокий человек, но по мне пусть бы он лежал, от рака загибаясь, и жизнь свою, как четки, перебирал в ожидании мучительной смерти. Александр Иванович, а вы не помните случайно, что с ворами в аду делают?

— Кажется, они горящие угли из огня таскают.

— А-а-а... Так это как раз для него самое подходящее занятие. Бог даст, ему придется вечно этим заниматься. Ладно, пусть с ним! Заберите-ка от меня, Александр Иванович, эти бумаги и очень доступно и наглядно, как для первоклассницы, объясните мне, кто сейчас на заводе хозяин? Без всяких там процентов, дробных и всяких прочих акций. Можно на счетных палочках.

— На счетных палочках? — переспросил меня Котлов и задумчиво побарабанил пальцами по столу.— На счетных палочках, Леночка, не получится. А вот наглядно... — Тут он взял лист бумаги и, нарисовав круг, разделил его на восемь разной величины секторов.— Вот, смотрите.— Он заштриховал четыре из них, занимавшие немногим больше половины круга, и сказал: — Это та часть, которая принадлежала самому Богданову, его жене, сыну и дочери...

— И которую должен унаследовать Наумов,— продолжила я.

— Да, в декабре,— уточнил Котлов и заштриховал еще один, примыкавший к тем четырем, так что темными стали уже две трети круга.—Это доля самого Николая Сергеевича. Юридически она принадлежит оформленной на подставное лицо фирме «Якорь», но фактически хозяин там он.

— Ничего себе, кусочек увесистый получается,— присвистнула я.— А остальные три?

— Вот этот,— Александр Иванович ткнул ручкой в один из оставшихся секторов,— находится у «Содружества». Это название банка, который до всех недавних трагических событий работал с Богдановым рука об руку. Через него должны были прийти деньги на преобразование завода в центр развлечений. Вы слышали об этом проекте?

— Да, мне говорили. Так что, завод, вообще, должен был исчезнуть? А людей, значит, на улицу? — спросила я.

— Именно так, Леночка,— грустно подтвердил Александр Иванович.— Именно так.

— Я, с вашего позволения, воздержусь от комментариев, потому что приличных слов для Этого у меня нет, а ругаться в вашем присутствии не хотелось бы. Но, по крайне мере, ясно, что банк во всех этих смертях не замешан — ведь он был заинтересован только в благоприятном развитии событий и сложности со скандалами ему не нужны. Так. А это что за огрызок? — я показала на самый маленький сектор.

— Этот, как вы выражаетесь, «огрызок»,— усмехнулся Котлов,— выделили при увольнении бывшему заместителю директора Никитину.

— Да-а-а? — удивилась я.— С чего это Богданов так расщедрился? С какого такого перепугу? Что-то на него это мало похоже.

— Ничем я вам, Леночка, в этом вопросе не помогу,— развел руками Александр Иванович.— Вы об этом лучше у Чарова спросите. Ведь это Никитин его на завод привел.

— Ладно, поинтересуюсь. А последний у нас кто? — я имела ввиду самый большой сектор.

— Та самая компания «Доверие».

— Ого! Немало они насобирали с бору по сосенке. Вот только с тем, что будет в декабре у Наумова им все равно не сравняться.

— Зря вы так думаете. Ведь, если им удастся каким-то образом приобрести еще совсем немного, то у них в руках будет блокирующий пакет.

— Да? А это что за зверь?

— А это, Леночка, такой зверь, который заставит Наумова очень и очень с ними считаться и который не позволит ему стать здесь полновластным хозяином. Это, Леночка, очень серьезный зверь.

— О, господи! Дай мне силы во всем этом разобраться! — взмолилась я и, подумав немного, спросила: — Значит, получается, что «Доверие» представляет для Наумова серьезную угрозу, также, как раньше, для Богданова? Почему же у них до сих пор не отобрали эти акции? Они же в этой теплой и тесной компании элемент совершенно чужеродный. Болтаются, как свекла в компоте. Ведь мерзавец Богданов, не тем будь помянут, насколько мне известно, никакими методами не побрезговал бы? А?

В ответ Котлов только пожал плечами:

— Не знаю. Меня в эти тонкости не посвящали.

— А кто еще в городе в курсе всех этих пертурбаций с акциями?

— Регистрационный центр, разумеется. По закону у них тоже должен находиться реестр акционеров.

Нужно будет туда обязательно съездить и поговорить, решила я.

— Спасибо вам большое, Александр Иванович,— я посмотрела на часы.— Ой, да уже седьмой час. Простите, пожалуйста, что я вас так задержала. Вы разрешите к вам обратиться, если мне еще что-нибудь понять потребуется?

— Конечно, Леночка,— он улыбнулся.— А извиняться не надо. Знаете, как приятно ощущать, что от тебя еще какая-то польза может быть, что еще кому-то нужен? Не знаете? Ну и, дай вам бог, подольше этого не знать.

В кабинет Солдатова я вошла, неся свою голову осторожненько-осторожненько, так, как горянки носят на голове кувшин, чтобы не расплескать всю эту информацию.

— Уважаемые, у меня к вам масса вопросов, так что давайте по горячим следам кое в чем разберемся,— и я тоскливо вздохнула: — Черт, как же мне кофе не хватает! Изверги вы! Ей-богу, завтра же куплю керосинку и сюда привезу, если уж вы сами до сих пор до этого не додумались.

— И в мыслях не держи! — замахал руками Пончик.— Противопожарная безопасность в моем лице не дремлет, а очень даже бдит. Не у тебя первой на заводе такая мысль возникла. Потерпи до завтра, а? Я тебе целый термос кофе привезу, пей — не хочу!

— Ладно уж, помучаюсь, так и быть,— согласилась я, уселась поудобнее, закурила и попросила.— А расскажи мне тогда, Михаил, что собой представляет господин Никитин, бывший заместитель Богданова. Очень меня интересует, почему его при увольнении акциями наградили. Мне сказали, что это он тебя сюда привел, вот и повествуй.

— Лена,— не задумываясь, ответил Чаров.— Он здесь совершенно не при чем.

— Ты сначала расскажи, а потом будем думать, при чем он здесь или нет,— потребовала я.

— Ладно,—пожал плечами Михаил.—Мы с ним с первого класса вместе учились. Семья у него очень небогатая, так что одет он был всегда черте как. Да и внешне не Ален Делон: невысокий, худенький такой, невзрачный и застенчивый. Комплексовал он из-за всего этого здорово и стремился учебой выделиться — а парень он умный и, самое главное, упорный, как черт: с золотой медалью школу закончил, в экономический поступил и кандидатскую начал писать, еще когда студентом был, как раз по приватизации. Защитился с блеском. А руководитель у него из Питера был. Он-то ему рекламу в городе и сделал. Вот Богданов и предложил Никитину к нему заместителем пойти. А Борька... Никитина Борисом зовут,— объяснил Михаил,— на Гальке, нашей же однокласснице женился. Была у нас такая первая красавица, но характер жуткий, вечно все у нее с издевкой да подковыркой, но к Борьке снизошла — ему же большое будущее прочили. Он-то ее действительно любил, а она об него только что ноги не вытирала, даже со стороны смотреть больно было. Да и погуливала, говорят, а он все терпел. Сказал он ей с дураков, что его на завод зовут, вот она его сюда скандалами и загнала — уж очень ей не терпелось к красивой жизни приобщиться. А на заводе уже, когда у него деньги серьезные появились, то все для нее: шубки, колечки, поездки то во Францию, то в Италию... А сам... — Михаил горестно махнул рукой.— Короче. Никитин здесь вторым человеком после Богданова стал. А учился он в институте вместе с Тимошенко, директором баратовского филиала «Содружества». Вот они вдвоем и разработали этот проект по реорганизации завода в центр развлечений. А банк обещал и сам в этом поучаствовать, и серьезных инвесторов привлечь.

— Понятно, только проект-то подловатенький, тебе не кажется? — не удержалась я.

— Во-первых, Лена, не я этот проект разрабатывал, так что вопрос не ко мне,— парировал Чаров.— А, во-вторых, ты посмотри, что вокруг творится. Так что проект как раз в духе времени.

— А почему же он не стал его до конца доводить?

— Понимаешь, Лена, когда Богданов Лариску за Наумова пристроил, то Николай стал тестя уговаривать, чтобы его на место Никитина поставили, что он сам со всем справится. Богданов подумал-подумал, да и решил, что дело действительно на мази и теперь гораздо лучше иметь рядом родственника, чем чужого человека, вот и объяснил Борьке, что тому здесь делать больше нечего. Напился Борис в тот день крепко, а потом решил начать все сначала — он-то со своей головой нигде не пропадет — и уехал в Питер. Разговаривал я с ним недавно, говорит, что неплохо живет, у своего бывшего научного руководителя работает. Обещал меня к себе забрать, когда окончательно устроится — он же виноватым себя чувствует, что сорвал меня с работы, а потом в этом гадючнике бросил. Мне бы только со ссудой этой развязаться, а там...

— Что ж ты себе в Баратове не сможешь другую работу найти? Зачем уезжать-то? — удивилась я.

— Где? — горько усмехнулся Чаров.— Я из-за Богданова с его поручениями идиотскими со всеми своими друзьями разругался.

— А ты в Контору не пробовал вернуться?

— Разговаривал... — глядя в сторону, ответил Михаил.— Знаешь, что мне генерал сказал? «Предавший единожды, кто поверит тебе?». Вот и весь разговор.

— Ладно! — решительно заявила я.— Давайте вернемся к нашим баранам. А акции ему почему выделили?

— Чтобы отношения окончательно не портить, естественно. Вот и кинули на бедность. Работать-то через «Содружество» собирались, а у Борьки с Тимошенко свои дела какие-то есть. Так что, если бы он захотел, то смог бы здорово заводу напакостить.

— Слушай, Михаил,— предложила я.— Позвони-ка ты прямо сейчас Никитину. Очень меня интересует, а не просили ли его продать эти акции. А, если просили, то, кто именно?

— Не проблема,— произнес Чаров свое любимое выражение и взял сотовый.

Я не прислушивалась к тому, о чем говорил Михаил со своим бывшим одноклассником, размышляя о том, что Никитин, кажется, действительно ни при чем. Если бы он захотел отомстить Богдановым, то ему было бы проще перекрыть им кислород через банк.

— Права ты, Лена, оказалась,— сказал Чаров, отключая телефон.— «Доверие» обращалось к нему с такой просьбой. Но только акций этих у Борьки уже нет, он их, оказывается, сразу же на Гальку переписал, да и, вообще, все ей оставил — он же в Питер с одним чемоданом уехал. Она решила, что он ее надежд не оправдал, развелась с ним и здесь осталась.

— Значит, звони ей и узнавай, где эти акции. Только чегой-то мине мнится, что их у нее уже нет.

— Ох, Лена, знала бы ты, как я не хочу ей звонить,— говорил Чаров, набирая номер.— Жена встретила ее в городе недели две назад, так та ни о чем больше говорить не может, кроме как о том, что негодяй Никитин бросил ее без копейки, голую и босую, что ей, несчастной, даже работать пришлось пойти. В общем, рыдает и Борьку проклинает. Редкостная дрянь! — Михаил скривился, но тут же приветливо сказал в трубку: — Галочка? Это Миша Чаров. Как у тебя дела?

В течение следующих десяти минут он только то и дело восклицал: «Да ты что?», «Не может быть!», «Да что ты говоришь?», пока, наконец, не смог вставить вопрос об акциях. Выслушав ответ, он быстренько свернул разговор и, отключив телефон, грустно на меня посмотрел.

— Ну, что молчишь? — не выдержала я.

— А чего говорить? — он вздохнул.— У «Доверия» теперь эти акции. К ней еще в середине июня Самойлов подкатился и уговорил продать. Хоть и крутит она, и ничего толком не говорит, но чувствуется, что заплатил он ей немало.

— Та-а-ак. Ну тогда скажите мне, что собой представляет это самое «Доверие» и почему у него до сих пор не озаботились акции выдрать? Оно же, как я поняла, всеми силами пытается блокирующий пакет получить. Что ж никто не шевелится в этом направлении?

Солдатов с Чаровым переглянулись и выражение их лиц мне очень сильно не понравилось.

— Понимаешь, Лена,— начал очень осторожно Пончик.— Директором там Самойлов Глеб Васильевич, но это просто вывеска, за которой скрывается,— он непроизвольно понизил голос,— Филин.

Я оторопела. Я ожидала всего, чего угодно, но только не этого. Вот это новость! Это же смотрящий по Баратовской области, вор в законе Григорий Иванович Сергеев.

— Слушайте,— я все еще не могла прийти в себя.— А на кой черт ему эти акции сдались?

Мужчины только пожали плечами. А я сидела, курила и, хоть дерись, не могла сложить воедино все фрагменты этой картины — ерунда получалась.

— Нет, ребята,— категорично заявила я, наконец.— Сомнительно все это, крайне сомнительно. Что-то здесь не вяжется. Даже если вдруг Сергеев захотел бы иметь эти акции, ему достаточно было дать знать Морде или Наумову и ему их принесли бы на блюдечке с голубой каемочкой. А «Доверие» собирало свои чуть ли не поштучно. Нет, здесь что-то другое. Но что? — и я решительно потребовала.— А ну давайте все подробно, что собой Самойлов представляет.

— Подробно не получится,— сказал Михаил.— Самойлов приехал из Москвы, снял здесь квартиру, зарегистрировал компанию, открыл счет. Когда он начал акции перехватывать, причем только нашего завода, Богданов сказал Морде, чтобы тот с ним разобрался. А Самойлов в ответ открытым текстом — по всем вопросам обращайтесь к Сергееву. Морда рискнул, сунулся к Филину, а тот говорит: оставьте мужика в покое. Вот и оставили. На собраниях Самойлов ни во что не вмешивался, просто сидел и слушал. Мы же говорили тебе, что он — просто вывеска.

Я поднялась, взяла сумку, положила туда ксерокопии и решительно заявила:

— Вот что, господа хорошие, а давайте-ка мы по домам, что ли? А то на меня сегодня столько всего навалилось, что голова пухнет. Покручу-ка я всю эту историю, как тот кубик Рубика, может чего и выйдет. Целую, Муся!

Обеспокоенная моим долгим отсутствием Варвара Тихоновна в обнимку с Васькой сидела около окна и, увидев, что я подъехала, заторопилась меня покормить. Она суетилась около плиты:

— Сейчас, Елена Васильевна, еще минуточку. Кто же знал, что вы так задержитесь? Кабы я знала, что вы сегодня попозже будете, так и приготовила бы к вашему приезду горяченькое. А то теперь же разогревать надо!

А я слушала эти нехитрые слова, смотрела на нее, на лежащего в кресле и с интересом наблюдающего за происходящим Ваську и, хоть и совершенно по-дурацки это звучит, чувствовала себя по-настоящему дома, то есть там, где тебя ждут и где тебе рады — это было давно забытое и очень приятное ощущение. Вымыв после ужина посуду, Варвара Тихоновна ушла к себе, Васька завалился на кухне спать, а я заварила большую турку кофе и, усевшись в свое любимое кресло, стала раскладывать по полочкам все, что успела сегодня узнать. Особенно меня волновала компания «Доверие», за которой стоит сам Филин, и очень большой, но уже чисто академический интерес, представляли для меня «Осы», да и дела уголовные надо было посмотреть.

Итак, фирма «Доверие». Ее создали почти сразу же после приватизации судоремонтного завода и она тут же начала скупать только его акции. Вот и у бывшей жены Никитина их перехватила. А Филин... Сергеев недаром такую кличку получил, мужик он очень даже неглупый. Но, если ему вдруг зачем-то нужен завод, то ему стоило только бровью повести и от богдановской семейки следа бы не осталось. Прав Солдатов, в области своих уголовников хватает, зачем же чужих приглашать? Хотя, если Филин не хотел, чтобы из этой истории его уши торчали, то мог кого-нибудь вызвать. Но тратить деньги общака на спецов такого класса, когда можно обойтись чем-нибудь подешевле и без всяких выкрутасов и спецэффектов... Зачем? Значит, и Филин здесь не при чем. Но почему же он тогда за «Доверием» стоит? Может быть, попросил его кто-то этой компании «крышу» дать, но с такой просьбой к нему мог обратиться только какой-то очень серьезный или очень близкий человек, а вот, кто и зачем, может сказать только он. Но мне к нему не попасть. Да, если даже у меня и получится с ним встретиться, то он в лучшем случае пошлет меня куда подальше, а в худшем... Но к ночи об этом лучше не думать. А вот с Паном он может согласиться поговорить... Попробую-ка я уговорить Владимира Ивановича мне помочь, авось получится.

А, может быть, имеет смысл попробовать поговорить с самим Самойловым? Вдруг смогу выяснить что-нибудь полезное? Интересно, а другие акционеры получали предложение продать свои акции? Например, местное «Содружества» и «Якорь»? Надо будет туда завтра же заехать и узнать. А еще нужно съездить в регистрационный центр и созвониться с Паном по поводу Филина. «Да, денечек мне предстоит насыщенный!» — подумала я и взялась за протоколы.

Господи! Сколько же мне пришлось перелопатить таких же за те восемь лет, что я в милиции отпахала. Начала я в хронологическом порядке с убийства Анатолия Богданова. Ну, что тут скажешь? Действительно зацепиться совершенно не за что, словно призрак действовал. А вот, когда я просмотрела дело Маргариты, то у меня возникла очень неожиданная мысль — а зачем ее было так убивать? Если от нее хотели просто избавиться, то могли бы имитировать самоубийство. Например, повесить ее в том же саду на какой-нибудь ветке на поясе от собственного халата, что ни у кого бы не вызвало никаких подозрений — ну, мало ли что могло взбрести в голову допившейся до белой горячке женщине? Так нет же, ее шелковым шнурком удавили и на месте его оставили. Зачем? Следов, правда, опять никаких, но зачем?

Дело Лариски я читала, сцепивши зубы. Ну, пусть девчонки были умственно неполноценные, но их-то зачем было убивать? Они-то кому помешали? Они же в силу своего возраста еще недееспособные. Да, даже и будь они совершеннолетними, они все равно никакой угрозы для бизнеса из-за своей дебильности не представляли, потому что их опять же любая экспертиза недееспособными сочтет. Правда, здесь возникал вопрос опекунства, так что их убийство тоже объяснимо. А Лариска? Ну, пусть шалава; пусть гулящая... Но расправляться с ней таким изуверским способом! Это какой же нелюдью надо быть! Да тебя, Кузнецов, нужно, как бешеную собаку пристрелить! Тварь! Мразь! Подонок! Но следов этот изверг опять-таки никаких не оставил.

Чувствуя, что у меня сдают нервы, я пошла в кухню сварить себе новую порцию кофе и искренне умилилась, увидев знакомую до боли картину: крышка со сковороды с котлетами, которую я оставила на плите, чтобы убрать в холодильник, когда она остынет, была аккуратно снята и стояла на соседней конфорке. От котлет же на сковороде не осталось и следа и ее донышко стыдливо белело застывшим жиром. Все ясно! Васькины фокусы! Я посмотрела на кресло — сам ворюга лежал и старательно делал вид, что спит, только что не похрапывал, но настороженные уши, повернутые в мою сторону, выдавали его с головой.

— Ах, ты бандит! — нежно пропела я, делая шаг в его сторону, и кота, словно ветром сдуло, а, точнее, задуло под кресло — знал же, паршивец, что я за ним туда не полезу.— В тебе же, проглоте, уже шесть килограммов! Тебя же Варвара Тихоновна словно на убой вкусненьким кормит, а ты еще и котлеты таскаешь! Вот уж действительно: «От домашнего вора нет запора!».

Василис стыдливо молчал и носа из-под кресла не высовывал, а я, немного отвлекшись от только что прочитанных ужасов, сварила себе, как и собиралась, кофе и вернулась в комнату, где взялась за последнее дело об убийстве самого Богданова. Что говорить? Опять никаких следов. Отложив бумаги, я откинулась на спинку кресла и задумалась: вертелась у меня в голове какая-то мысль, которую я никак не могла ухватить за кончик хвоста, и я начала анализировать эти убийства с самого начала по второму кругу. И тут меня осенило: время! Время убийства Лариски! Я снова схватила ее дело — точно! Судя по протоколам, Лариску убили где-то между четырнадцатью и пятнадцатью часами — примем, как вариант, около половины третьего дня, а Кузнецов был на заводе в начале второго. Прикинув расстояние от «Дворянского гнезда» до завода, я поняла, что успеть он туда к этому времени никак не мог. Так вот почему Солдатов сказал, что парень здесь ни при чем. Прав Семеныч оказался! Прав! А вот я погорячилась это убийство на Кузнецова повесить.

Но кто же эти неуловимые «Осы»? Точно не ОПГ, потому что, во-первых, невозможно себе представить группировку, состоящую из наемных убийц такого класса — те обычно поодиночке держатся. Безопаснее это. Да и что бы ни говорили и ни писали о нашей милиции, но и честные люди, и профессионалы в ней еще не перевелись, да и агентура, если с ней по-умному обращаться, работает исправно. Так что вычислили бы их, как пить дать. Учитель и ученики, которых он, чтобы привязать их к себе, вяжет кровью? Тоже сомнительно. Среди учеников обязательно существует борьба за лидерство, за место поближе к учителю, стремление попасть к нему в любимчики, а там, где бушуют такие страсти, хваткий оперативник всегда сумеет внести раскол и, сыграв на низменных человеческих чувствах: тщеславии, ревности, зависти, узнать все, что ему надо. Значит, остается только одно — семейный подряд, хоть Колька над этим и посмеялся. Но, если, как в сказке, было у отца два сына: один пошел в мать, а второй в него, то эта версия вполне прокатит, а, поскольку в семье двух сыновей Иванами называть не станут, значит, документы у нашего Кузнецова были все-таки липовые, но с родной фотографией. А это говорит уже об очень многом, в том числе и о серьезной подготовке этих киллеров. Так. Предположим, отец когда-то где-то кем-то служил и приобрел вот такие супернавыки, которые потом передал своим детям. Но... Прав был Батя: не захочет нормальный, вменяемый отец, чтобы оба сына пошли по его стопам. Это получается какой-то выродок, а не отец. Уж коль он профессионал такого уровня, то мог бы и сам на жизнь семьи зарабатывать, а детей сюда не впутывать, дать им нормальное образование, поставить на ноги... Или он смену себе готовит, к семейному бизнесу детей приучает? Или он думает, что образование образованием, но и дело какое-то в руках надо иметь? Одни учат своих детей на портных, парикмахеров, массажистов, чтобы они в случае нужды могли себе своими собственными руками на кусок хлеба заработать, а он — на киллеров. Чушь полнейшая! Значит, и не семья это. Но то, что они не отморозки, которым бы только кровь пролить — это точно. Ведь тот чернявый Ванюша, что в Краснодарском крае проявился, мог ментов из их же табельного оружия пострелять, да и участкового на тот свет отправить, но не стал. Значит, край эти «Осы» видят и работают строго по заказу, хотя и рискуют при этом крупно — подстрелить ведь парня могли запросто. Так кто же они такие? Ладно, не буду себе голову этим забивать, мне не за это деньги платят. Все, зарядка для хвоста закончена, переходим к делам насущным, иначе говоря, кто же убил Лариску с девочками, если не «Кузнецов»?

Я сидела, настолько погруженная в свои размышления, что когда мне в ногу что-то ткнулось, вскочила и от неожиданности невольно вскрикнула, но это оказался Васька, который пришел ко мне с повинной, но, встреченный так неласково, тут же пустился наутек.

— Васька! Васенька! — позвала я его.— Ну, прости меня, зверюшка моя маленькая, что я тебя так напугала! — Его бело-бежевая пушистая мордочка выглянула из-за косяка.— Иди ко мне, хороший мой! — уговаривала я его.— Иди ко мне, ворюга домашний! Иди ко мне!

Василис смилостивился, подошел, запрыгнул ко мне на колени, устроился поудобнее и замурчал. Я гладила его, а, между тем, у меня в голове постоянно вертелось: «Вор домашний! Вор домашний!». И в конце концов вся эта история предстала передо мной во всей своей немыслимой подлости.

Итак, первым был Толька, которого убили способом весьма экзотическим. Стрелка в лоб — уж куда экзотичнее! Но эта смерть навела Гадюку, который сам сгоряча проболтался, что женился не на Лариске, а на заводе, на мысль о том, каким образом он, не вызывая никаких подозрений, сможет стать его практически единоличным хозяином — ведь убийство тещи и его жены с ее дочками, если их убьют каким-нибудь экзотическим образом, припишут тому же человеку, который ликвидировал Тольку. Сам же Богданов был Гадюке не опасен, поскольку последние дни доживал, да и нужен был еще, чтобы все официально на него оформить. Да вот только представления об экзотике у Гадюки весьма своеобразными оказались и поэтому на свет божий появились шелковый шнурок и эргэдешка. Исполнителем, конечно, был не он сам, а кто-то очень доверенный из его людей, но не человек Морды, потому что у того на Лариску и девчонок рука бы не поднялась. И искать этого исполнителя нужно среди охранников их дома в «Дворянском гнезде» — вот он, тот самый «домашний вор». Чего ж удивляться, что эксперты никаких следов не нашли — они же искали следы постороннего человека! А поскольку стереотип мышления вещь серьезная, то расчет Гадюки оправдался и все убийства приписали тому же киллеру, что Тольку убил. Но вот когда Петровичу башку снесли, тут Наумов и заволновался, и задергался, и позвал меня, будучи уверен, что я до него не докопаюсь. И я, действительно, ни о чем не догадалась бы, если бы «Кузнецов» не был на заводе именно в то время, когда убивали Лариску — я ведь тоже человек и стереотип мышления мне тоже присущ.

Но почему до сих пор жив сам Гадюка? Ведь убрать его таким профессионалам, как «Осы», раз плюнуть. А потому, немного поразмыслив, поняла я, что он живым нужен. Родственников у него нет, наследовать ему некому, и, значит, случись что с ним, акции, как выморочное имущество, отходят в собственность государства, которое может сделать с ними все, что угодно, и совсем необязательно, что выставит на торги, где «Доверие» сможет их приобрести. Правда, не исключен тот вариант, что Наумов написал-таки завещание в пользу государства, но и в этом случае, если он умрет, «Доверию» тоже ничего не светит. Нет, тот, кто руководит Самойловым, рисковать не будет, а это значит, что Наумову, как это ни печально, пока ничего не грозит.

Таким образом, можно предположить следующее: некто заказал Тольку, Богданова и Наумова, чтобы потом легко договориться с Риткой и Лариской, которым, судя по их образу жизни, заводские дела были до лампочки. Так. Тольку ликвидировали, но тут Гадюка подсуетился и руками какого-то своего отморозка убрал Ритку и Лариску с девочками. Киллер, предположительно... Да что там предположительно! Точно «Кузнецов» убрал Богданова и тут его остановили, чтобы было с кем договариваться, вот Наумов и остался в живых. Вроде все логично, но вот что мне теперь со всеми этими знаниями делать? Рассказывать о них Солдатову с Чаровым нельзя — во-первых, здесь фигурируют «Осы», о которых я обещала молчать, а во-вторых, они с Наумовым ссудой повязаны и поэтому непредсказуемы. Ладно, подождем. До декабря времени вагон и маленькая тележка и еще много всякого разного произойти может. Но кто этот некто? Кто реальный заказчик? И, самое главное, зачем? Ну зачем ему потребовался этот разоренный завод? Вот в чем вопрос.

ГЛАВА 7

Утром, попивая после завтрака в кресле кофе, я обдумывала, что и в какой последовательности мне нужно сделать, когда звонок Панфилова внес в мои планы свои коррективы.

— Лена, у меня к тебе просьба...

— Ой, Владимир Иванович, как хорошо, что вы позвонили! — обрадовалась я.— Потому что у меня к вам тоже просьба и я очень надеюсь на вашу помощь.

— Хорошо. Встретимся — обсудим. Дело в том, что сегодня похороны. Вот я и хочу, чтобы ты вместе со мной на кладбище съездила, посмотрела по сторонам повнимательнее, может, заметишь что-нибудь необычное.

— Это Костровой? — уточнила я.

— Да. Понимаю, что занятие не из приятных, но надо. Я в десять за тобой заеду.

— Хорошо,— сказала я и отправилась на кухню, где Варвара Тихоновна возилась с фаршем — на обед или на ужин, уж как получится — планировались пельмени.

— Знаете, баба Варя... Ничего, если я буду вас так звать?

— Ой, да, конечно! — обрадовалась она и глаза у нее подозрительно заблестели.— Зовите. Это ж так по-доброму звучит... Почти по родному...

— Вот и хорошо. Вы меня тоже тогда Леной зовите. Так вот, я вам сегодня самый простой сотовый телефон куплю, чтобы он у вас всегда с собой был...

— Не надо! — испугалась она.— Он же бешеных денег стоит, а я его сломаю. Обязательно сломаю. Я таких вещей боюсь.

— Не бойтесь! — успокоила я ее.— Вы же с телевизором разобрались? А телефон еще проще. Зато я всегда смогу вас предупредить, что задерживаюсь, чтобы больше не получилось, как вчера, да и вы мне позвонить сможете, если что-нибудь случится. Ну, хозяйничайте! — и я отправилась на улицу.

Увидев, как я сажусь в джип Панфилова, Малыш с Карлсоном переглянулись, и не решились ехать вслед за нами. А я, устроившись на уже ставшее для меня даже привычным место рядом с Паном, поинтересовалась:

— Владимир Иванович, ну как? Какая-то ясность появилась?

Вместо ответа он спросил меня:

— Лена, ты в чертей веришь?

— Шутите?

— Почти. Просто нашли мы одну бабульку, которая видела ту «Ниву», и она категорически утверждает, что вел ее черт: черный, лысый, с горящими глазами.

— Все ясно,— тут же догадалась я.— Черный чулок на голове, перчатки и темные зеркальные очки.

— Правильно, Лена. Так что, как видишь, ясности пока никакой,— и, немного помолчав, он спросил: — Слушай, а что это за старушка у тебя была?

— Домработница моя, Варвара Тихоновна, в нашем же подъезде на первом этаже живет, а что?

— Да, понимаешь, блинчики у нее уж очень вкусные получаются. А, вообще, домработница — это удобно? Я же сейчас один, благоверная моя к нашей дочке в Ирландию укатила, вот и думаю, как быть.

— Владимир Иванович, да я просто свет белый увидела,— засмеялась я, поняв, куда делись все остававшиеся блинчики.— Ни хлопот, ни забот. Одно сплошное «Bounty».

— Да?! — Пан заинтересованно глянул в мою сторону.— Ну тогда надо будет и мне что-то такое придумать.

Оставив машину на стоянке возле боковых ворот кладбища, мы с ним подошли к маленькой часовенке, около которой стояла неожиданно большая толпа нарядно одетых женщин, которые оживленно что-то обсуждали. Через несколько минут к воротам подъехал белый «Мерседес», из очень недешевых, и из него вышла цыганка Галя Прохорова, по прозвищу Певунья, чья бабушка предсказала мне встречу с Батей, а за ней с ребенком на руках Ксана Острожная, ученица и приемная внучка Евдокии Андреевны Семеновой или, по-простому, бабы Дуси, знаменитой на всю Россию травницы, которая живет в одной из деревень нашей области. Увидев их, женщины радостно загалдели и, окружив, стали любоваться малышом. Я тоже протиснулась поближе и спросила у Ксаны, кивая на ребенка:

— Тезка?

— Тезка,— улыбаясь, подтвердила она.— Баба Дуся просила привет тебе передать, если встречу. Слышали мы уже, что все благополучно закончилось.

— Как она там?

— Все слава богу. Живем потихоньку,— сказала она, укачивая завозившуюся малышку.

Галина обернулась на наши голоса, узнала меня и, приветливо поздоровавшись, сказала:

— После того, как ты тогда ушла, бабушка проснулась и говорит: «Не уйти ей от своей судьбы! Покориться ей надо, принять, что на роду написано. А не то такую беду накличет, что жизни будет не рада». Запомни это. Бабушка никогда не ошибается.

Но пока она все это говорила ее тон постепенно менялся от радостно-оживленного до тревожно-напряженного, да и взгляд стал другим, каким-то настороженным. Я хотела у нее спросить, не случилось ли чего-нибудь, но не успела, потому что в это время к воротам подъехал автобус с черной полосой и из него вышли несколько женщин, а потом четверо парней вытащили закрытый гроб и понесли его вглубь кладбища — мы все двинулись за ними. Около открытой могилы парни поставили гроб на холмик земли и один из них предложил попрощаться с покойной. Женщины замолчали и все, как одна, повернулись в нашу сторону. Ксана выпрямилась, ее лицо приобрело уже знакомое мне жесткое выражение и она, по-прежнему держа на руках ребенка, первой бестрепетно подошла к гробу и плюнула на него, за ней пошла Галина и все остальные. И я поняла, кто были те две подружки, о которых рассказывал Егоров.

Стоявшая около гроба молодая женщина, казавшаяся вульгарной даже в черном траурном платье, с такими же грубыми и тяжелыми чертами лица, как и у Костровой, чьей дочерью она несомненно была, при первом плевке дернулась было, чтобы броситься на Ксану, но ее остановила стоявшая вокруг враждебная тишина, в которой слышались только шаги женщин, звуки падавших на крышку гроба плевков и шорох осыпавшегося в яму песка. Она только как-то сжалась и временами вздрагивала. А женщины, по-своему воздав должное покойнице, молча собрались и двинулись в сторону часовни.

«Ох, и погуляют же они сегодня на радостях!» — подумала я.

— Вот это да! — услышала я сзади знакомый женский голос и обернулась — за моей спиной стояла Уразбаева.

У/ себя дома, куда я обычно, купив ее новую книгу, приезжала к ней за автографом, она всегда ходила в национальной одежде, под которой невозможно было разглядеть фигуру, и сейчас в джинсах и футболке выглядела бы просто девчонкой, если бы не намечавшиеся морщинки под глазами и около губ. Она держала в руке пакет, из которого торчали ручки кисточек, и, покачивая головой, с напряженным интересом наблюдала за происходящим. Почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне, узнала и тихонько сказала:

— Помнишь, Лена, ты когда-то предлагала мне сюжеты для книг, а я тебе ответила, что они на каждом шагу встречаются. Вот! — она указала глазами на гроб.— Из одной этой сцены может целый роман получиться. Ты случайно не в курсе, откуда такой вулкан страстей взялся?

— Более-менее. Если хочешь, расскажу как-нибудь.— Она кивнула, соглашаясь, и тут к нам подошел Пан.— Кстати, познакомься,— сказала я, представляя его.— Это мой хороший знакомый Владимир Иванович Панфилов, а это Зульфия Касымовна Уразбаева, наша баратовская писательница. Правда, пишет она под псевдонимом Юлия Волжская.

— А что делает мусульманка на православном кладбище? — тут же спросил он.

— Ну по маме-то я русская,— засмеялась Юлия, которая действительно пошла в мать и внешность имела самую среднерусскую, и объяснила.— У соседки здесь родители похоронены. Вот она и попросила памятники покрасить, а то она уже пожилая и ей самой трудно. Вывозилась, как черт,— она показала свои заляпанные краской руки.

При слове «черт» Владимир Иванович невольно скривился.

— Давайте отойдем, что ли,— предложила я, когда ветерком до нас донесло тошнотворную смесь запахов горелого мяса и формалина, которая чувствовалась даже из-под закрытой крышки гроба,— И как они решились туда подойти? — я имела ввиду женщин.— Вонь ведь жуткая!

— А у нас говорят,— медленно сказала Юлия: — «Труп врага всегда хорошо пахнет».

— Если вы сейчас в город, Зульфия Касымовна, то мы можем вас подвезти,— предложил Пан, когда мы подошли к его джипу.

— Да я же вам всю машину краской провоняю,— начала отказываться она, но Владимир Иванович ее перебил:

— Ничего, проветрим. Садитесь, а я сейчас вернусь,— и он зачем-то снова пошел на кладбище.

Увидев, что Певунья с Ксаной собираются сесть в «Мерседес», я подошла к ним попрощаться.

— Галя,— попросила я.— Передай бабушке, что я и сама решила не противиться больше судьбе. Пусть будет, что будет.

— Поздно, Лена,— отводя глаза, сказала она.— Ты уже сделала ошибку и исправить ее будет очень сложно, а, может быть, и невозможно.

— Откуда ты знаешь? — пристально глядя на нее, спросила я.— У тебя, что, тоже есть такие способности?

— Так. Немного. Здесь способностей мало, учиться надо было вовремя, а я... Сейчас пытаюсь наверстать упущенное. Только успею ли? — грустно сказала она.— Но то, что ты наперекор своей судьбе пошла, ясно вижу... Только не проси, чтобы я тебе объяснила, как я это поняла — не смогу. Я и сама не знаю, как это у меня получается.

Я на минуту задумалась, а потом решила проверить: действительно она что-то в этом понимает или нет и, показывая ей глазами на Юлию, спросила:

— А что ты скажешь вот об этой женщине?

Галина проследила за мои взглядом и, чуть прищурившись, стала внимательно рассматривать Уразбаеву, а потом неожиданно сказала:

— Произошла у нее в молодости страшная трагедия, которая всю ее жизнь перевернула, но не сломила. Такие, как она, не ломаются, сколько ни гни.

Я внимательно присмотрелась к Юлии — она, безмятежная и благополучная, стояла, улыбаясь солнышку, и казалась совершенно довольной жизнью. Нет, решила я, ничего Певунья в предсказаниях не понимает. Может быть и есть у нее какие-то таланты, например, петь и плясать, но этого точно не водится. Вернувшийся тем временем Пан махнул мне рукой и я, простившись с девушками, пошла к джипу.

— Зульфия Касымовна, а почему вы себе машину не купите? — спросил Владимир Иванович по дороге в город.— Не самое бесполезное человеческое изобретение, между прочим.

— Никогда! — решительно заявила Уразбаева.— У меня ярко выраженный технический антиталант и я ее все равно не смогу освоить. Мне уже сколько раз показывали, как прокладки в кране менять, а я так и не поняла, что к чему и за чем крепится. Я даже компьютером пользуюсь только в режиме пишущей машинки, хотя, как говорят, там уйма всяких возможностей. Так что я уж лучше на автобусе, а, в крайнем случае, на такси буду ездить. Да и денег на машину у меня нет.

— А что,— удивился Пан,— литературный труд так плохо оплачивается?

— Платят действительно не так уж много, но... Знаете, есть люди, которым всегда мало денег, а есть те, кому хватает того, что у них есть. Так вот, мне — хватает.

— Юля,— я повернулась к ней, потому что она села сзади.— Я обещала рассказать тебе историю того, что ты на кладбище видела. Давай как-нибудь подъеду к тебе, когда с делами немного разберусь,— предложила я.

— Только не в ближайшее время,— запротестовала она.— Мне нужно книгу закончить, а то отвлекусь, будут посторонние мысли в голову лезть, а я не умею сразу о нескольких вещах думать. Созвонимся попозже, там и решим.

Тем временем, мы подъехали к ее дому. Она легко выпрыгнула из машины, улыбнувшись, помахала нам рукой от дверей своего подъезда и ушла, а Панфилов серьезно и задумчиво смотрел ей вслед.

— Ну, Владимир Иванович, как вам наша баратовская Агата Кристи? — спросила я.

— Не богема,— все так же задумчиво ответил он и кому-то позвонил.— Что выяснил? — он молча слушал своего собеседника, а потом, отключив сотовый и трогаясь, сказал: — Ну, кажется, она здесь не при чем.

— Кто? Уразбаева? — изумилась я.—Да вы что, Владимир Иванович?!

— Да вы то, Елена Васильевна! Работа у меня такая! На кладбище действительно есть два свежепокрашенных памятника — муж и жена Кудряшовы, Николай Никифорович и Агния Федоровна, а их дочь, сама довольно пожилая особа, живет с Уразбаевой в соседней квартире. И водительских прав, как и машины, у Зульфии нет.

— Ну, Пан! — я все еще не могла успокоиться.— Как вам это в голову-то пришло?

— А так! Потому что проверять все привык. Уразбаева Зульфия Касымовна родилась 8 июня 1963 года в Таджикистане, в маленьком городке, название которого я ни запомнить, ни выговорить не в состоянии. Закончила исторический факультет Ташкентского университета, в Баратов приехала в августе 89-го. Сначала снимала в этом доме квартиру, а потом купила. С Сидором, Костровой и остальными не знакома.

— Так она таджичка? — удивилась я.— А я всегда считала, что она узбечка, раз из Ташкента приехала. Хотя, в общем-то, какая разница?

— Ты права, Лена, для нас разницы действительно никакой.

— Подождите, Владимир Иванович, это что же получается? За то время, что мы сюда от кладбища ехали, ваши люди успели все это выяснить? — запоздало удивилась я.— Оперативно! Ничего не скажешь! Кстати, по поводу моей просьбы... Вы только сразу не ругайтесь... В общем, мне с Филином встретиться надо.

— Чего?! — заорал Панфилов и резко затормозил, прижавшись к бордюру.— Ты в своем уме?! А на «сходняке» ты побывать не хочешь?! Или на «толковище»?! Да, как тебе такое, вообще, в голову пришло?! — вид Пана меня, честно признаться, испугал и я даже отодвинулась поближе к дверце — вдруг выскакивать придется.— Быстро, ясно, четко отвечай, зачем тебе это понадобилось и что ты уже успела натворить. Ну! — рявкнул он так, что у меня уши заложило.

С опаской поглядывая на него — мог ведь и подзатыльник, чего доброго, отвесить, с него станется — я постаралась как можно толковее изложить то, о чем размышляла накануне, а Пан внимательно меня слушал. Когда я замолчала, он, подумав немного, спросил:

— Короче, тебя интересует, почему он «крышует» «Доверие»? — Я кивнула.— Самого Филина сейчас в городе нет, а, как вернется, попробую узнать. Но... — Владимир Иванович посмотрел на меня с нешуточной угрозой.— Если ты вздумаешь самодеятельностью заниматься и возле этой компании крутиться, то я тебя серьезно предупреждаю, что с лицензией ты распрощаешься раз и навсегда. Я тебе говорил, чтобы ты мне проблемы не создавала? — Я снова кивнула.— Больше на эту тему у нас с тобой разговора не будет, учти. Это предупреждение первое — оно же последнее,— сказал он, заводя машину.— Тебя куда отвезти?

— Домой,— сказала я, опустив глаза и обиженно сопя — давненько меня так никто не отчитывал.

Когда я вылезала из машины — ну не получается у меня с такой высоты грациозно, как Юлия, спускаться — Пан протянул мне конверт.

— Чуть не забыл. Держи. Это фотографии, что тогда на Комарином делали. И хватит дуться. Признайся честно, ведь заслужила взбучку?

— Но я же ничего сделать не успела, только думала, как бы мне это все выяснить, а вы сразу на меня набросились,- я засовывала конверт в сумку и не смотрела на него, а, когда подняла глаза, то увидела, что он усмехается.

— Девочка, да если бы ты хоть что-нибудь сделала, то я, несмотря на твой возраст, выпорол бы тебя без зазрения совести.

— Владимир Иванович, а вам никогда не говорили, что вы тиран? — спросила я и он захохотал, запрокидывая по своему обыкновению голову.

— А также диктатор и узурпатор. Ладно, Лена, что нужно будет — звони,— и он уехал.

А я села в свою машину (ребят возле моего дома уже не было) и отправилась в регистрационный центр, где, увидев доверенность от завода, мне подтвердили, что госпожа Никитина продала свои акции «Доверию», и пообещали сообщить, если произойдет что-то новенькое. И я поехала в баратовский филиал «Содружества».

Своей шикарной отделкой офис банка призван был вызывать у клиентов, как действительных, так и потенциальных уважение и доверие, меня же священный трепет почему-то не охватил. Наверное, потому, что я очень хорошо помнила жуткие очереди вкладчиков около баратовских филиалов крупных московских банков в 98-м году, когда люди, прельстившиеся в свое время высокими процентами и обманутые постоянной рекламой, мечтали вернуть хоть часть своих денег. Среди тех, кто с ночи занимал очередь и писал номер на руке, были и мои родители, потерявшие тогда все свои сбережения. Не забыла я также и тех холеных, надменных, в белоснежных рубашках, мальчиков-мажоров, которые до дефолта с ужасно деловым видом сновали по коридорам этих самых банков, по делу и без постоянно разговаривая по сотовому телефону, и были уверены в том, что это навсегда, что они хозяева жизни и впереди у них безоблачное будущее, а, оказавшись вдруг не у дел, попросту говоря, на улице, растерялись, небитые, жизнью неученые. Как же так? Их мир рухнул! Их обманули! И нет больше бешеных окладов в зелененьких, приятно хрустящих бумажках, которые они получали, наивно полагая, что по заслугам. Так что, нет у меня к банковским работникам никакой любви, уж извините!

В роскошно обставленной приемной директора филиала вышколенная длинноногая секретарша вежливо поинтересовалась, что меня к ним привело, а, узнав, заметно поскучнела и заявила, что господин Тимошенко очень занят и вряд ли сможет уделить мне время.

— Милейшая! — сказала я с самой обаятельной своей улыбкой.— Я не прошу вас строить догадки, примет меня ваш шеф или нет. Я прошу зайти к нему и сказать, что частный детектив Лукова с доверенностью от судоремонтного завода жаждет задать ему всего лишь два коротеньких вопроса. И, если он не хочет увидеть завтра в местной скандальной прессе статью о том, какое участие ваш банк и лично господин Тимошенко собирались принять в преобразовании завода в центр развлечений, то, будьте уверены, что он очень охотно согласится со мной побеседовать. Так что оторвите ваш филей от кресла и вперед!

Непривычная к такому обращению девица поджала губы, но в кабинет вошла, а я, несмотря на грозную надпись «У нас не курят», уселась в кресло и закурила, чтобы наглядно продемонстрировать как свой скверный характер, так и ужасные привычки — ну не люблю я банковских служащих. Не люблю, и все! Хоть дерись!

Вернувшаяся из кабинета пунцовая секретарша сообщила мне, что господин Тимошенко примет меня через десять минут. Все ясно, поняла я, звонит в Москву, чтобы проконсультироваться, что делать с такой нахалкой, как я. А девица, видать, получила по первое число, что не смогла меня спровадить. Ничего, пусть терпит — ей же за это деньги платят и, судя по ее платью и туфлям, немалые.

Когда я, наконец-то, была удостоена чести лицезреть директора филиала, то при виде этой туши не удержалась и хмыкнула — надо же так разожраться. Я подошла к его столу, села без приглашения в стоящее рядом кресло и с места в карьер сказала:

— Вопрос первый: поступало ли вам предложение продать принадлежащие банку акции судоремонтного завода? Вопрос второй: если поступало, то от кого? — и я ободряюще ему улыбнулась.

Видимо, четко следуя полученным по телефону инструкциям, он, бегая заплывшими жиром глазками за толстыми стеклами очков, заявил, что не располагает полномочиями давать какую-либо информацию о деятельности банка.

— Чудненько! — сказала я, продолжая улыбаться.— Тогда третий вопрос: кто в Москве может ответить мне на первые два?

— Председатель совета директоров господин Кондратьев,— заученно ответил он, вытирая обильно выступивший на лице пот.

— Ну вот и все, а вы боялись,— я поднялась, пошла к двери, но приостановилась и попросила: — Вы разрешите один вопрос личного порядка? — он кивнул.— Что вы едите? Дело в том, что мои родители в деревне кабанчиков откармливают, но таких впечатляющих результатов добиться так и не смогли. Откройте секрет, как вы смогли такой вес набрать? — глядя на то, как он прямо на глазах багровеет, я испугалась, не хватил бы его удар, и, лучезарно улыбнувшись, поспешила добавить: — Понимаю — понимаю! Фамильный секрет!

Выйдя из банка, я отправилась на завод, по дороге размышляя, как бы мне подъехать к господину Кондратьеву. Видимо, придется идти официальным путем — послать письмо с уверениями в совершеннейшем почтении и так далее. Интуиция мне подсказывала, что банк получил предложение продать свои акции, но они почему-то не хотят об этом говорить. У меня оставался еще «Якорь». Надо съездить туда и поговорить с директором, решила я, может, ситуация и прояснится. Но, поскольку он человек Наумова, то для пущей важности надо прихватить Малыша с Карлсоном.

Парни сидели в машине около завода и слушали то, что у современной молодежи считается музыкой — стреляла б таких композиторов!

— Ребята,— сказала я, подойдя к «Мерседесу» и тщетно пытаясь перекричать доносившийся из машины грохот, хорошо, что они меня увидели и убавили звук.— Меняйте приятное занятие на полезное,— и в ответ на их недоуменные взгляды объяснила: — Поехали в «Якорь».

Директором там оказался молодой парень, который, как я и ожидала, увидев мою охрану, тут же проникся и охотно рассказал, что «Доверие» действительно просило его продать акции.

— А ты что? — спросила я.

— А че я? Сказал Гадю... — но он тут же поправился.— То есть Николаю Сергеевичу.

— А он что? — вытягивала из него я чуть ли не клещами.

— Велел послать,— он пожал плечами.

— А ты?

— Послал, конечно,— он снова пожал плечами.

— Ясно. Куда, не спрашиваю,— я повернулась к ребятам.— Поехали на завод.

В кабинете Семеныча меня действительно ждал почти непочатый термос кофе, за который я радостно ухватилась.

— Ну, хвались, Елена, чего надумала,— потребовал Солдатов.— А то кофе отберу.

— А ничего нового. Получилось у меня, уважаемые, то же самое, что я уже говорила — все дело в заводе и в акциях. Все личные мотивы можно смело отметать. Мое твердое убеждение, что за всей этой историей стоит «Доверие», которое не мытьем, так катанием собирает блокирующий пакет. Тимошенко молчит, но чую я, что предложение продать акции он получил, так же, как и директор «Якоря». А, исходя из того, что все убийства произошли накануне собрания акционеров, уготовленное заводу будущее чем-то «Доверие» не устраивает. Нужно будет послать в Москву в банк письмо, чтобы уж точно убедиться в том, что «Доверие» к ним обращалось.

— Логично,— согласился со мной Михаил.— Только зачем «Доверию» завод? Что оно с ним делать будет?

— Спроси, что попроще,— попросила я.— И вот что, друзья мои, не верю я, что у Сергеева к заводу какой-то интерес есть. Просто попросил его кто-то «Доверию» «крышу» дать. Но Филина сейчас в Баратове нет, не узнать у него ничего. Надо ждать, когда вернется,— задумчиво сказала я.— Но, вообще-то, до декабря время терпит.

— Так ты что? — округлившиеся глаза Пончика смотрели на меня откуда-то чуть ли не с затылка — так он был потрясен.— Ты что, с ним встретиться собираешься?

— Не знаю... Как пойдет... Но мне пообещали поговорить с ним.

— Кто? Панфилов? — перебил меня Семеныч.

— Ну какая тебе разница, кто именно? —я пожала плечами.

— Лена,— умильно глядя на меня, попросил Солдатов.— Когда этот завод гавкнется, возьми меня к себе помощником.

— Да ладно тебе издеваться! — огрызнулась я.— Давайте лучше думать, как нам об этой компании сведения собрать. Была у меня мысль с Самойловым встретиться, но мне категорически запретили к нему даже близко подходить. Хоть вы мне расскажите, что он собой представляет. Я же его даже в глаза никогда не видела.

— Счастья своего ты не понимаешь! — совершенно серьезно сказал Пончик.— Ты, если соберешься с ним встретиться, запасайся этими новомодными таблетками от тошноты. Ручаюсь — пригодятся.

— Уговорил,— согласилась я.— Буду смотреть в сторону. Миша,— я повернулась к Чарову,— попробуй по своим каналам выяснить хотя бы, куда этот Самойлов звонит, факсы отправляет, может, и в компьютер к нему, смогут влезт... Если он специально из Москвы в Баратов приехал, значит, он перед кем-то там отчитываться должен.

— Попробую,— пообещал Михаил.— Ведь, если мы узнаем, кто этого Самойлова из первопрестольной за ниточки дергает, то, глядишь, и до мотивов доберемся.

— Вот и я о том же. А пока давайте сочинять письмо султану, в смысле Кондратьеву. Я думаю, не имеет смысла скрывать, что вся богдановская семейка не своей смертью померла, может, он от страха пооткровенней станет.

— Ох, Лена! Спесь ты московскую не знаешь... — вздохнул Солдатов.— Они же там себя черт знает кем считают, словно на другой планете живут. Погоди-погоди,— и он полез куда-то в стол.— Тут у меня рекламный проспект их банка был, так там фотография этого Кондратьева чуть ли не в полный рост. Вот,— и он вынырнул с журналом в руке и развернул его на середине.— Смотри.

Картина была впечатляющая: с первого взгляда указанный господин казался не просто интересным, а очень красивым мужчиной, но выражение его надменного лица, полуприкрытых глаз настолько откровенно говорило о том, что всех вокруг он считает крайне недалеким быдлом, не стоящим его даже презрительного внимания, что со второго взгляда его уже нельзя было воспринимать иначе, как урода.

— Этот господинчик,— продолжал Солдатов,— в свое время в «Памире» подвязался. Помнишь такую финансовую пирамиду? — я кивнула.— Вот там-то он себе первоначальный капиталец и сколотил. Ободрал людей, как липку, и на чужом несчастье поднялся. На, грубо говоря, ворованные деньги банк создал и теперь уже, футы-нуты, солидный банкир, а не вор, которым по сути своей является.

— Ну, тогда понятно почему у него такая высокомерная морда,— глядя на эту фотографию, сказала я.— Знаете, он же все равно не поверит, что из председателя совета директоров получается точно такой же труп, как и из бомжа, так что черт с ним. Не надо его ни о чем предупреждать, не снизойдет он до нас,— я посмотрела на Чарова.— Слушай, позвони-ка ты снова Никитину. Может, он свяжется с Тимошенко. Нам ведь важно выяснить точно только одно — было предложение продать акции или нет.

Михаил молча взял телефон и стал набирать номер, а Солдатов тем временем наклонился ко мне и тихонько спросил:

— Так это все-таки Панфилов обещал с Филином переговорить?

— Семеныч, ты любопытен, как женщина,— я укоризненно покачала головой.— Я отвечу, если ты мне объяснишь, почему это тебя так интересует.

— Я, Лена, любопытен, как старый опер. А спрашиваю потому, что Панфилову Филин точно все расскажет. Тот же его много лет назад, когда Гришка еще некоронованный был, из-под «вышки» выдернул. Давно это дело было,— начал вспоминать он.— Гришку взяли за разбой. А в то время в Управе несколько «висяков» было по «мокрым» делам, вот и решили их на Гришку списать — он-то уже неоднократно судимый был и срок ему светил серьезный, а уж, если еще и эти трупы ему приплюсовать, то «вышка» точно ему светила, к бабке не ходи. Дело Панфилов вел, вот он и уперся: «Не Сергеева это,— говорит,— рук дело. Ему своего девать некуда и лишнего не надо. Пусть получает, что заслужил, но не больше». Так и отбил. Так что Филин Пану жизнью обязан, и поэтому...

— Лена,— прервал нас Чаров.— Было такое предложение. Приходил Самойлов к Тимошенко и тот его письмо в Москву переправил. А ответ Самойлов получил тоже На банк, позавчера — отказ, естественно. Причем в таких выражениях, что и кирпич бы обиделся

— Что и требовалось доказать,— вздохнув, сказала я.— Если сейчас грохнут кого-то из московского «Содружества» или директора «Якоря», то, ежу понятно, что это из-за отказа продать акции. А нам Самойлову и предъявить-то нечего,— я повернулась к Солдатову.— Семеныч, поспрошал бы ты в райотделе, как там у Самойлова насчет алиби, вдруг сможем к чему-нибудь прицепиться и поприжать, а?

— Спросить-то можно,— поглаживая по своему обыкновению голову, сказал Пончик.— Чего ж не спросить? Съезжу-ка я к Прокопову, поговорю... Да они, я думаю, Самойловым-то и не интересовались вообще.

— Ну, что? Тогда разъезжаемся? — сказала я, вставая.— Семеныч — в райотдел, ты,— я посмотрела на Чарова,— к своим бывшим коллегам, а вот мне-то что делать?

— Думать! — чуть не хором заявили они.

По дороге домой я купила и подключила, как и собиралась, самый большой и простой сотовый телефон для Варвары Тихоновны и, приехав, потратила все время, пока варились пельмени, на то, чтобы научить ее им пользоваться. Смотреть, как она опасливо нажимает кнопки, а потом ненатурально громко говорит, поворачивая телефон так, чтобы микрофон был у ее губ, было и смешно, и грустно. Но экзамен она сдала, то есть смогла позвонить мне сначала на сотовый, а потом и на обычный телефон.

Только, когда баба Варя ушла, я уселась рассматривать фотографии — не хотелось ее расстраивать, она ведь действительно здорово привязалась к Бате, чего ж ей душу-то травить? Я перебирала снимки и не верила своим глазам — неужели это я? Счастливая, смеющаяся, с горящим взглядом... Теперь я понимала, почему Колька так на меня вызверился — уж слишком резким был контраст между той Ленкой, которую он привык видеть последнее время, и этой. А Батя действительно хорош, глядя на него отстраненным взглядом, подумала я. Но он мне сказал, что не вернется, значит, нечего себе голову ерундой забивать. Я прислушалась к себе — жалею я о том, что случилось, или нет? И решила, что все-таки нет, я поступила так, как должна была поступить. А фотографии эти вместе с Батиной запиской и той бутылкой шампанского лучше всего убрать подальше, чтобы глаза не мозолили. Но, если мне все равно, то, по идее, не должны эти вещи мне на нервы действовать? А, если действуют, значит... Что это значит? Что мне не все равно?

От этих размышлений меня оторвал телефонный звонок.

— Лена,— это была Уразбаева.— Ты знаешь, не идет у меня из головы эта история... Ну та, с кладбища... Не расскажешь мне, в чем там все-таки дело было?

Я просто неприлично обрадовалась, что появилась возможность отвлечься от неприятных мыслей, и тут же пригласила Юлию к себе, пообещав накормить чудными домашними пельменями и угостить кофе, какого она еще никогда не пробовала. Но на кухне я засомневалась — ведь фарш-то со свининой, а она все-таки мусульманка, так не посчитает ли она это оскорблением. Появившаяся вскоре с пакетом дорогого зернового кофе, который она пообещала приготовить по своему рецепту, Юлия только посмеялась над моими опасениями.

— За то время, что живу в России, я научилась есть все подряд.

Мы поужинали, причем я совершенно не могла понять, почему Юлия смотрит на меня с таким уважением, и только, когда она с искренним удивлением спросила, как у меня хватает времени при моей работе еще и домашними делами заниматься, я все поняла и расхохоталась.

— Юля, не надо думать обо мне так хорошо. Это не у меня, это у моей домработницы бабы Вари хватает времени, сил и умения, чтобы домашним хозяйством заниматься. Я же умею только зарабатывать деньги.

— Так ты такая же, как и я! — поняла она.

И все еще подсмеиваясь над тем, как похож наш образ жизни, она, пока я мыла посуду, сварила кофе и мы перебрались в комнату — кофе у нее получился превосходный.

— Можно? — кивнула Юлия на фотографии, которые я не успела убрать.

— Смотри, конечно. На острове снимали, когда шашлыки жарили,— объяснила я.

Юлия перебирала фотографии, время от времени спрашивая: «А это кто?». Отложив их, она грустно сказала:

— Счастливая ты.

— Я?!

— Ты, конечно,— она показала на Батю.— Красивый мужчина, сильный и надежный. Повезло тебе, что такого встретила.

— Юля, давай не будем об этом,— и я перевела разговор на Кострову, начав пересказывать то, что в свое время услышала от Егорова и Панфилова.— Вот и все,— закончила я.— Если захочешь узнать эту историю в подробностях, то можно спросить Владимира Ивановича, который ее гораздо лучше знает!

— Это тот, который на кладбище был? Седой, голубоглазый?

— Да. Он же полковник милиции в отставке. Вот уж у кого сюжетов, хоть пруд пруди.

— А-а-а,— понимающе улыбнулась Юлия.— Так это у тебя с ним роман?

— Да нет, не с ним. И, вообще, ни с кем. Так уж у меня получилось.

— Ладно, не хочешь — не говори,— она оглядела комнату и спросила: — Тогда скажи хоть, кто тебе такой ремонт сделал. Мне бы тоже нужно было квартиру в порядок привести — дозрела я до ремонта. Тянула-тянула, а теперь самой на нее смотреть противно. Дай телефон мастеров.

Я только поморщилась.

— Да не мастера мне ремонт делали. Вот он,— я кивнула на фотографии.— А я ему помогала.

— Так у него еще и руки на месте? — изумилась она.— Чем же он тебя не устраивает?

— Юля, меня, вообще, устраивал один-единственный мужчина на свете, но его больше нет. Он полтора года назад погиб,— я отвела глаза.

— Ой, Лена, прости... — она искренне расстроилась.— Если тебе от этого легче станет, то расскажи... Вместе поплачем...

Я задумалась — судя по ее книгам, с логическим мышлением у нее все нормально, может быть она сможет мне объяснить, что со мной происходит. Против моей воли слова Галины, что я сделала ошибку, не выходили у меня из головы и я решила проверить — если в жизни Юлии действительно было что-то страшное, что смогла увидеть Певунья, то вдруг и в моем случае она не ошиблась. Но, если хочешь, чтобы с тобой были откровенны, будь откровенной сама. И я рискнула.

— Знаешь, Юля, когда у психотерапевтов возникают проблемы, то они не берутся решать их сами, а обращаются к другими врачам. Вот и у меня сейчас такой случай.

— Так давно известно: «Чужую беду рукой отведу, а к своей ума не приложу». Не знаю, смогу ли я дать тебе дельный совет, но твердо обещаю — все, что ты скажешь, здесь и останется.

— Хорошо. Только у меня потом будет к тебе один вопрос. Пообещай, что честно ответишь,— Она кивнула, соглашаясь, а я встала и достала фотографию Игоря.— Вот. Это тот самый человек.

Впервые я была так откровенна с кем-то посторонним — Егоров не считается — и рассказала абсолютно все: об Игоре, о Бате, о предсказании старой цыганки, о словах Галины и о том, что не могу разобраться в себе. А под конец, собравшись с духом, даже прочитала стихотворение (первое и, наверное, последнее в моей жизни — я ведь даже девчонкой их не писала), которое у меня само собой сложилось на смерть Игоря:

Когда из жизни грубо вырван смысл,

Меня, вмиг помертвевшую душою,

Смогла спасти одна простая мысль:

Настанет день — мы встретимся с тобою.

Что нам года, века и даже вечность?

Если средь черно-звездной пустоты

Однажды состоится наша встреча,

Которую так ждем и я, и ты.

Где б ни был ты: в садах цветущих рая

Иль непроглядном адовом дыму,

Я все равно найду тебя, узнаю

И, подлетев, прижмусь и обниму.

Зачем слова, когда лицо в слезах?

Любые будут неуместно грубы.

Сплетутся руки, встретятся глаза

И в поцелуе вновь сольются губы.

Она молча, ни разу не перебив, слушала меня и рас- . сматривала фотографии Игоря и Бати, держа их рядом. Когда же я закончила, она подняла на меня глаза и сказала:

— Ну и удивила ты меня, Лена! Да вся эта ситуация проста, как апельсин, и яйца выеденного не стоит!

— Ты думаешь?

— Уверена! — рассмеялась она.— Ну вот давай расфасуемся.

— Чего? — удивилась я.

— Расфасуемся. Есть у меня такое выражение. Ну, в смысле, разложим все по своим местам.

— Иначе говоря, мухи отдельно, котлеты отдельно?

— Вот-вот,— кивнула она.

Я встала и пошла к бару.

— Юля, у меня есть чудный коньяк. Давай по капелюшечке?

— Давай,— согласилась она.— За то, чтобы ты успокоилась и перестала забивать себе голову неразумными мыслями.

Коньяк обжигающим шариком прокатился по горлу, я отпила кофе, закурила и предложила:

— Давай расфасовываться!

— Давай! — рассмеялась Юлия.— Для начала скажу, что стихотворение мне понравилось, не ожидала я, что

ты, при твоем-то характере, способна на такое. Но это так, реплика в сторону,— она тоже закурила, тряхнула головой и, подумав немного, сказала: — Вот представь себе, Лена, такую ситуацию. Девочку, которая любит и умеет шить, родители запихнули в педагогический институт, а ей там не нравится. Не интересно ей там. Она бросает институт и идет в портнихи. Отец хватается за лысину, мать — за сердце, и они в один голос твердят ей, что она сделала ошибку. А она сама считает, что ошибкой было бы терять время в институте. Кто прав, по-твоему?

— Конечно, девочка,— не раздумывая, сказала я.— Лучше быть классной портнихой, к которой клиентки в очередь записываются, чем весьма посредственной учительницей, которая будет ненавидеть свою работу и сделает несчастными своих учеников.

— Вот ты ответила на свой же вопрос. С точки зрения этой цыганки ты сделала ошибку, а со своей собственной... Ты не жалеешь о том, что так поступила?

— Нет,— твердо ответила я.

— То есть, если бы сейчас раздался звонок в дверь, вошел Орлов и повторил свое предложение, ты ответила бы так же? — уточнила она.

— Да! — подтвердила я.

— Вот и все! — она развела руками.— И нечего метаться. Ты выбрала свою дорогу одинокой бизнес-леди, успешного частного детектива, вместо того, чтобы стать плохой женой.

— Почему это плохой? — деланно возмутилась я, хотя сама прекрасно знала, что жена из меня никакая.

— А потому, Лена, что брак тебе противопоказан. Причем любой. Ты, дорогая, лидер по натуре, по складу характера, по воспитанию и, если свяжешь свою жизнь со слабым человеком, который будет, сидя у тебя под каблуком, по-собачьи преданно заглядывать в глаза, все терпеть и все прощать, то будешь презирать его за то, что он позволяет так с собой обращаться, и тяготиться им. Но и выкинуть его из своей жизни у тебя сразу, как только ты в нем разберешься, рука не поднимется — жалко же бедолагу, пропадет. Финал этой истории предрешен: в конце концов ты возненавидишь и его за его слабость, и себя за свою жалость к нему и выгонишь его. Так к чему все это начинать и трепать себе нервы? Проще просто не затеваться. А с сильным человеком у тебя будут постоянные междуусобные войны, которые уже ему быстренько надоедят и он, хлопнув дверью, уйдет.

— Между прочим, Юля, Игорь был очень сильным человеком, но он почему-то не ушел? — возразила я.

— А откуда ему было уходить, если вы с ним виделись набегами-наскоками? — Юлия удивленно уставилась на меня.— Вы успевали соскучиться за время разлуки, а поскольку встречи ваши были короткими, то не успевали надоесть друг другу и проявить свой настоящий характер. А вот поживи ты с ним вместе год-другой, еще неизвестно, чем бы ваши отношения закончились — вы же с ним совершенно разные люди, как и с Орловым. Они же люди неба, что Игорь, что Владислав — я таких «летящими» называю. А ты человек земли. И не по гороскопам каким-то, а по жизни, по сути своей. И, выйди ты за кого-нибудь из них замуж, пришлось бы тебе, Лена, или к ним наверх подниматься, чего ты никогда бы не сделала, потому что покорность отнюдь не твоем характере, или их к себе вниз спускать, а это тебе не под силу. Так что Орлов совершенно искренне написал, что благодарен тебе за откровенность — ты же его от ошибки удержала. Ему ведь совершенно другая жена нужна: любящая, заботливая, для которой он весь свет в окошке будет, а не мужик в юбке,— и увидев, как я вскинулась, она грустно усмехнулась.— Не обижайся, неужели ты еще не поняла, что я и сама такая же.

— Ты считаешь, что я могла бы сломать ему жизнь? — обиженно спросила я.

— Не обольщайся, Лена! Он относится к тем мужчинам, которых женщине не сломать,— улыбнулась Юлия и, подумав немного, спросила: — Хочешь совет?

— Давай! — кивнула я.

— Возьми-ка ты эти фотографии с запиской, порви, брось в унитаз и сыграй незатейливую мелодию сливного бачка, а шампанское отдай кому-нибудь или вылей, или выпей — одним словом, избавься ты от этой памяти в доме, чтобы ничто тебе об Орлове не напоминало, тогда и мысли дурные тебе в голову больше лезть не будут. Ну, представь себе, что ты опоздала на поезд и он ушел без тебя. И теперь ты уже никогда не узнаешь, что тебя там ждало: интересное знакомство или нападение какого-нибудь пьяного хулигана. Этот поезд ушел от тебя навсегда. Понимаешь? Помаши же ему вслед рукой и садись в следующий. Не понимаю,— она пожала плечами,— чем тебя не устраивает твоя жизнь? Молодая, симпатичная, успешная... Ездишь отдыхать... Пользуешься мужчинами...

— Юля,— укоризненно сказала я и поправила ее.— Встречаюсь с мужчинами.

— Не морочь мне голову, Елена! — скривившись, попросила она.— Ты ими пользуешься по принципу: «Сделал дело — слезай с тела».

— Ну и выражения у вас, мадам писательница! — рассмеялась я.

— Мадемуазель! — уточнила она.— Зато точные! И попрошу оратора не перебивать! Так какого же ангела тебе не хватает? Живи, как жила, и радуйся жизни! Твоя связь с Орловым прошла без последствий? — осторожно спросила она.

— Без! У меня не может быть детей! — спокойно ответила я.

— Господи! — всплеснула руками Юлия.— И в этом мы с тобой похожи! — и она подытожила: — Так что угомонись и не бери в голову.

— Но почему все-таки Галина сказала, что я сделала ошибку, пойдя наперекор своей судьбе? — все еще не могла успокоиться я.

— Лыко-мочало, начинай сначала! — уже раздраженно заявила Юлия.— Пойми, Елена, любое предсказание — это одновременно и своеобразное программирование человека на определенные поступки. Представь себе какую-нибудь девчонку, которой нагадали, что она будет счастлива во втором браке. И вот эта дурочка выскакивает замуж за первого встречного-поперечного, чтобы поскорее развестись и начать дожидаться обещанного принца на белом коне. Да вот только не факт, что этот второй, даже если он и появится, окажется действительно принцем, в то время, как ее первый муж мог быть действительно любящим ее человеком, который искренне хотел сделать ее счастливой. Вот так-то, Елена! Каждый человек сам кузнец своего несчастья и только он сам вправе решать, как ему поступить. Даже бог дал нам свободную волю и право выбора! А ты сейчас, к моему величайшему и очень неприятному удивлению, мучаешься из-за того, что поступила так, как сочла нужным, а не пошла, как какая-нибудь скотина из стада, тем путем, который тебе навязал пастух! — ее зеленые глаза яростно сверкнули и она недоуменно спросила: — Или, может быть, я заблуждаюсь на твой счет? И ты только кажешься сильным человеком, а на самом деле способна прогнуться под обстоятельствами и поплыть по течению, как...? Ну, ты поняла о чем я!

— Ну уж нет! — усмехнулась я.— Прогибаться не научена! Не тот у меня характер! Да и воспитание не то!

— Так какого же черта?! — воскликнула она, сердито глядя на меня, и закурила.— Вот скажи мне, Лена, ты после отъезда Орлова хоть раз о нем с тоской вспомнила?

Я задумалась, хорошенько все проанализировала и ответила честно:

— В первый день, когда он только уехал, мне было здорово паршиво, а потом... Потом как-то не до него уже стало. Тут сразу столько всего навалилось! А сейчас как-то тревожно у меня на душе. Неспокойно.

— Вот в том-то и дело,— удовлетворенно заявила Юлия,— что дергаться ты начала только после того, как эту самую свою цыганку встретила и фотографии увидела! Поэтому я и говорю тебе: выкинь ты все это к черту, забудь и живи спокойно!

— Все-все-все! — я подняла руки, показывая, что сдаюсь.— Порву, выкину, вылью! — и, берясь за бутылку коньяка, предложила: — Эх! Гулять, так гулять, Юля! Давай еще по одной за наше радостное и счастливое будущее.

— У нас в таких случаях говорят: «Все в руках Аллаха, милостивого и милосердного»,— глядя через рюмку на свет, сказала она.

— А у нас говорят: «Бог, Бог, да и сам не будь плох». Давай, Юля!

— Давай! — согласилась она, поднимая рюмку.— А о чем ты меня хотела спросить?

— Подожди, я сейчас по-своему кофе сделаю,— и я пошла на кухню, а она осталась сидеть в кресле и стала снова рассматривать фотографии.

Когда я вернулась в комнату, она задумчиво разглядывала Ирочкину фотографию.

— Красивая девочка,— откладывая снимок, сказала она.— Так о чем ты хотела меня спросить?

— Юля,— аккуратно начала я, понимая, что ссылаться в данном случае на слова Галины-Певуньи не стоит.— Прости за бестактность, но мне уже давно кажется, что у тебя в прошлом произошла какая-то страшная трагедия, которая наложила отпечаток на всю твою жизнь. Это действительно так?

— Зачем тебе это, Лена? — грустно усмехнулась она.— Но, раз обещала, отвечу. Было.

— И это было связано с мужчиной? Я потому так думаю, что ты ведь одна живешь..

— Ну, можно и так сказать. У меня, Лена, история совсем другая. Я ведь в Таджикистане, в маленьком городке родилась. А мама у папы вторая жена, он на ней, когда овдовел, женился. Старше он ее был намного, но там этим никого не удивить —другой мир, другие законы... — она говорила все это медленно, тихо и в ее голосе послышалась застарелая, но еще не изжитая боль.— Вот мы с братом и родились, он меня на год старше. Я в маму пошла, а Тимур — в папу. Голос у него необыкновенный... Просто заслушаться можно... После школы мы учиться поехали: он в консерваторию, а я в университет, на исторический. Уж как мама папу уговаривала, чтобы он нас отпустил! Где же это видано, чтобы мужчина себе на жизнь пением зарабатывал? Да и женщине, как папа считал, высшее образование тоже совсем ни к чему. Но смогла, уговорила-таки. А случилось это в 82-м, летом, когда мы на каникулы приехали... — она закурила и замолчала, глядя на струйку дыма, а потом продолжила: — В наших местах охота очень хорошая. Частенько из Душанбе всякое начальство приезжало. Вот тем летом и приехал племянник одного из секретарей ЦК с друзьями. Я днем от школьной подружки возвращалась, а они, обкуренные, мимо ехали. Здесь-то тогда этой гадости еще не было. А, если и была, то немного. В общем, хоть и отбивалась я, как могла, но их-то больше было. Навалились они на меня всем скопом, скрутили, в машину затолкали, отвезли в охотничий домик и...

— Подожди,— перебила я ее.— Ты же сама сказала, что это днем было. Что же, никто за тебя не вступился?

— Лена! — она горько рассмеялась.— Это Восток, понимать надо... Кто бы отважился против таких людей выступить? Это же такие ба-а-альшие люди! — она усмехнулась.— До сих пор не знаю, как я выжила... А очнулась я уже в больнице... Оказалось, что, когда люди пришли к папе и сказали, что эти подонки меня увезли, он со старшими сыновьями, ну, которые от первой жены, за мной в тот охотничий домик, где обычно начальство останавливалось, поехали. А, когда увидели, что со мной сделали, то... Словом, перебили они там всех, а домик подожгли... Потом из Душанбе понаехали... Стали разбираться... И, естественно, на отца со старшими братьями подумали. А они все женатые, дети у них... Вот на семейном совете и решили, чтобы Тимур вину на себя взял — он-то один, неженатый, ни за кого не отвечает... Ну, а мне после всего этого дома совсем невозможно стало оставаться... После такого-то позора!.. Кто же меня замуж возьмет? Вот и перевелась я в Ташкент... А потом сюда перебралась... Вот и все! — сказала она и криво усмехнулась.— Вся моя история.

— А почему именно в Баратов?

— А мне было все равно куда. Просто в группе у нас девочка одна была — у нее отец военный и они здесь долго жили, прежде чем его в Узбекистан перевели. Наслушалась я от нее, какой это хороший город, вот и приехала.

— А брат твой где сейчас?

— Брат? — переспросила она и непонимающе на меня посмотрела, а потом, немного помолчав, ответила.— Наша семья тогда все, что только можно было, собрала, чтобы судьям заплатить... Чтобы Тимуру срок дали... Любой, но срок... Чтобы жизнь ему оставили... Не помогло... Расстреляли его... А папа, когда узнал об этом, в тот же день умер... От инфаркта... Не смог пережить, что сам собственного сына на смерть отправил...

— О, боже! — только и смогла произнести я.— И, что же, ты туда больше никогда не приезжала?

— Почему же, приезжаю иногда... Маму проведать,— она выпрямилась в кресле, глубоко вздохнула и постаралась улыбнуться.— Нагнали мы с тобой друг на друга тоску... Давай лучше о чем-нибудь веселом... Или просто о другом, а?

— Ой, Юленька! Какой ужас! Да по сравнению с тобой все мои переживания просто детский лепет! И у тебя никогда никого не было? Совсем? — она покачала головой.— Господи, кошмар какой! — я снова разлила коньяк и пододвинула ей рюмку.— Конечно, давай о чем-нибудь другом, только о чем? Может, о твоей новой книге?

Тут зазвонил телефон — это была Ирочка.

— Елена Васильевна, можно я к вам сейчас зайду? Я на минуточку,— попросила она и объяснила.— Я у вас тогда заколку для волос забыла, а это мамин подарок.

— Можно, конечно. Жду,— я положила трубку и, доставая из шкафа найденную мной на полочке в ванной простенькую пластмассовую заколку, объяснила вопросительно глядевшей на меня Юлии.— Это Ирочка,— и кивнула на фотографии.

— А я не помешаю? Может, мне лучше уйти? — она стала подниматься.

— Да брось ты, Юля. Все нормально.

Открывая дверь появившейся на удивление быстро Ирочке, я увидела на площадке какого-то незнакомого парня, который на меня глянул вроде бы мельком, но словно сфотографировал. Это еще что за новости?

— Ну, устраивайся, манявка,— сказала я ей, протягивая заколку и кивая на кресло.— Да, познакомься, Ирочка, это писательница Зульфия Касымовна Уразбаева, иначе говоря, Юлия Волжская.

— Ой! — Ирочкины глазищи, и так-то немаленькие, раскрылись еще больше, хотя, казалось бы, больше и некуда.— Это вы написали «Меч Ланг-Темира» и «Одинокий воин пустыни»?

— Она-она! И еще очень много чего. Ты кофе будешь? — я безуспешно пыталась привлечь к себе внимание, но Ирочка продолжала восторженно смотреть на Юлию.

— А я только эти две вещи читала, потому что в библиотеке больше нет. Скажите, а как это у вас получается? Вот так писать?

— Ирочка,—не выдержала я.—Зульфия Касымовна живет с тобой в соседнем доме и, если захочет и у нее будет время, то расскажет тебе, как она пишет книги. А, может быть, и почитать что-нибудь даст. А сейчас скажи, как у тебя дела? Ты из архива ушла?

— Нет, теперь ведь уже не надо. Говорят, к нам старый директор вернется.

— Вот и хорошо — тебе же эта работа гораздо больше нравится. А с Павлом у тебя как?

— Мы в тот день приехали,— обстоятельно докладывала Ирочка.— И Павел так хорошо с мамой поговорил, все-все ей объяснил: и что любит меня, и что хочет на мне жениться, когда мне восемнадцать исполнится.

— Ну и на какое число помолвку назначили?

— А пока ни на какое. Сначала Лидия Сергеевна с Павлом к нам приедут,— она, ужасно покраснев, смущенно выговорила,— моей руки просить. А уже потом мы с мамой в «Сосенки» поедем со всеми остальными знакомиться.

— Я рада, манявка, что у вас с ним все так хорошо складывается! — улыбнулась я.

— А Павел меня теперь тоже манявкой и топотухой зовет. У него это так смешно получается! — и она тихонько засмеялась.

— Ты счастлива, Ирочка? — неожиданно спросила Юлия.— Ты любишь его?

Ирочка улыбнулась, ее глаза вспыхнули таким радостным светом, что никакого другого ответа уже не потребовалось.

— Ну я пойду, а то я вам помешала,— сказала она и поднялась из кресла.

— Подожди, Ирочка, я с тобой,— и Юлия тоже встала.— Время уже позднее, не следует девочке одной разгуливать. Защитница из меня никакая, но двое — все же не одна.

— Если вы только из-за этого, Зульфия Касымовна, то не надо, потому что Павел теперь ко мне машину и охрану приставил. А, если вам действительно пора, то мы вас подвезем. Хотите?

— Что-то меня последнее время часто подвозить стали! Как бы не привыкнуть! — засмеялась Юлия.— Хочу!

Открыв дверь, я увидела, как при виде Ирочки парень тут же вызвал лифт, и поняла, что это и есть охрана. Из окна я посмотрела на улицу — Ирочка с Юлией и парень вышли из подъезда и сели в какую-то темную машину.

Так, стала размышлять я, Галина, посмотрев на Юлию, сказала только о трагедии, но не о ее подробностях. А ведь, если хорошенько вдуматься, то у любого человека к сорока годам в жизни случалась хоть одна трагедия: разлюбил близкий и дорогой человек, муж бросил, ребенок умер... Да мало ли что это может быть? Так что теперь можно только гадать, поняла ли Галина действительно что-нибудь или только вид сделала. И таким образом в свете всего вышеизложенного, как пишут обычно в докладах, наверное, не стоит мне так уж зацикливаться на ее словах. И потом, права Юлия, это только с их точки зрения я совершила ошибку, а я сама считаю, что поступила абсолютно правильно. Но совершенно неожиданно для самой себя я почему-то не почувствовала от этой мысли никакой радости и мне стало ужасно стыдно. И, вопреки своему обещанию все выбросить, я сложила в один пакет шампанское и конверт с фотографиями и запиской и убрала его на самую верхнюю полку шкафа — пусть лежит... Все-таки память...

ГЛАВА 8

— Ну, братья-разбойники,— сказала я, заходя на следующий день утром в кабинет Солдатова и с интересам высматривая термос с кофе — неужели и сегодня принес? — Что мы с вами имеем на текущий момент?

— Шиш мы имеем! — зло сказал Пончик, доставая из стола термос.— Еле-еле отбил вот у этого гражданина в штатском,— он кивнул на Михаила.— Тоже покушался на кофе.

— То есть как шиш? — я взяла налитый бокал, закурила и с недоумением посмотрела на мужчин.— То есть совсем шиш? Даже без масла?

— Да, Лена. Голый шиш,— безрадостно буркнул Михаил.

Он стоял возле окна, засунув руки в карманы брюк и раскачивался с носка на пятку.

— А подробности можно? — попросила я и сварливо сказала Чарову: — Ты бы сел, Миша, а то, прости, на нервы действуешь... У меня и так настроение на нулях, а тут еще ты маятник из себя изображаешь.

Он пожал плечами, присел к столу и машинально тоже налил себе кофе, на что Солдатов только покачал головой, а Михаил, заметив это, тут же раздраженно заявил:

— Да принесу я завтра! Жена приготовила утром, а я забыл взять... — и повернулся ко мне.— Подробности говоришь? Сейчас будут тебе подробности,— он закурил, прищурился на дым.— Ну, слушай... Рекомый господин снимает однокомнатную квартиру, адрес, если интересно, могу дать. Платит за нес аккуратнейшим образом. Ни с домашнего, ни с рабочего телефонов никаких междугородних разговоров не ведет и факсов не отправляет, компьютера и, соответственно, электронной почты ни дома, ни на работе не имеет, в гости к себе никого не водит, машины у него нет. Под офис снимает комнату в бывшем НИИ социальных проблем, второй этаж, кабинет номер семь, да там вывеска есть. Сидит там с девяти до шести, как приклеенный, и газеты читает. Обедать ходит в одно и то же кафе, где его уже все знают. После работы сразу же домой. Все.

— Ну прямо разведчик в тылу врага! — восхитилась я.— А женщины? Может быть к нему с этой стороны можно подобраться?

— Мимо! — развел руками Чаров и пояснил.— Женщинами не интересуется, что наводит на определенные подозрения, но и в противоестественных склонностях он тоже не замечен. Как тебе?

— Да уж... — протянула я.— Словно специально ведет себя так, чтобы к нему ни с одной стороны невозможно было прицепиться.

— Да не «словно»,— поправил меня Солдатов,— а именно «специально». Я с Прокоповым поговорил, а он со своими ребятишками... В общем, как я и думал, они на Самойлова даже внимания не обратили. Походят они за ним, посмотрят... Только, чувствую я, что бесполезно это — сама слышала, как он себя ведет.

— Значит, связь с Москвой у него может быть только по сотовому,— заключила я.

— Вот именно,— согласился со мной Михаил.— Но сомневаюсь я, что мы до него добраться сможем. Ведь взял он его скорее всего в Москве, очень может быть, что и не на свое имя, и номер у него наверняка федеральный.

— Но я все равно считаю, что ситуация не безнадежная. Дождемся, когда вернется Филин и, если он, паче чаяния, ничего не захочет сказать, то у нас останется московский адрес Самойлова и мы попробуем действовать оттуда. А пока давайте подумаем, что мы с вами пропустили.

И мы самым добросовестным образом просеяли всю имеющуюся у нас информацию и только руками развели — ничего.

Я ненадолго вышла из кабинета, а, когда вернулась, то, открыв дверь, застыла. И было от чего: Пончик выставлял на стол всегда имевшиеся у него в запасе (я это еще по временам райотдела помню) бутылку водки и банку консервов, а Чаров тем временем рассказывал ему, что он думает об окружающей его действительности, но в таких выражениях, что все живущие в Баратове боцманы с сапожниками померли бы от зависти, доведись им его услышать. Причем мое появление Михаила не остановило — замолчал он только, когда окончательно выдохся.

— А что? — сказала я, входя.—Тоже неплохо стресс снимает. Только не поняла пока, по какому поводу такой бурный всплеск красноречия.

— Сейчас поймешь,— хмуро пообещал мне Солдатов, разливая водку, и, подняв рюмку, сказал: — Давайте по русскому обычаю, не чокаясь, помянем раба божьего Кондратьева, помершего вчера вечером от сердечного приступа,— и выплеснул в себя водку.

На несколько мгновений я застыла, потом нервно захихикала, чувствуя, что сваливаюсь в истерику, что на меня вот-вот нападет приступ идиотского смеха, но ничего не могла с собой поделать — количество вывалившегося за последние дни на мою голову негатива превысило все допустимые пределы и уже зашкаливало. Видя это, Пончик поставил пустую рюмку, подошел ко мне и, недолго рассуждая, деловито влепил правой рукой такую пощечину, что у меня зазвенело в ушах.

— Полегчало? — спокойно спросил он.—Или?— и он показал глазами на поднятую для второго удара левую руку.

— Хватит. Спасибо, Семеныч. Все уже нормально,— и я действительно успокоилась.

— Глянь-ка! — удивленно сказал он.— Оказывается, в тебе что-то женское есть. Вот бы не подумал!

— Это я только с виду Железный Дровосек,— огрызнулась я.— А тут еще навалилось на меня со всех сторон черт знает что,— устало сказала я, беря рюмку.— Ну, земля ему пухом... На «светлую память» он, мне кажется, не тянет.

Я выпила водку, закусила шпротиной, уселась на свое место, отхлебнула остывший кофе, закурила и, потирая горящую щеку, сказала:

— Вот вам и логическое завершение этой истории. И как оперативно, мерзавцы, действуют! Миша, а ты случайно не рассказывал Никитину, какой смертью недоброй памяти богдановское семейство преставилось?

— Рассказывал. И не случайно. Должен же был Борька хоть моральное удовлетворение получить после того, что с ним сделали? — тут же ответил Чаров.

— Ясно. Никитин сказал Тимошенко, с которым у них общие дела, а тот тут же доложился по инстанции.

Значит, в Москве тоже знают, как их всех укокошили. Имею предположение: никакого сердечного приступа не было, Кондратьева убили каким-то экзотическим способом, чтобы сразу было ясно за что: отказался продать акции — так получи фашист гранату. Надо бы к Тимошенко съездить. Хотя... Он может и не знать подробностей. Но! Если я права, то он или уже получил, или должен вот-вот получить команду продать акции «Доверию». Логично? Ведь тот, кто после Кондратьева там на хозяйстве остался, вряд ли мечтает разделить его участь и тянуть с продажей не будет.

— Я так думаю, Елена, что ты права, и к Тимошенко съездить надо,— задумчиво сказал Солдатов.— Только ты уж посиди, охолонись, кофейку попей. А то ты там в банке таких дров наломаешь, что только ой. Да и не пустим мы тебя туда одну.

— Ладно, заботничек,—хмуро согласилась я, потирая щеку, и тут же задумалась.— Интересно, каким же способом Кондратьева грохнули? Как бы это поточнее выяснить? Слушай, Семеныч,— предложила я,— а позвони-ка ты Егорову. У него связь с Москвой хорошо налажена, для него это узнать — дело пяти минут. Позвони, а? — и я продиктовала Солдатову телефон Николая.

— Так тебе самой-то еще легче? Вы же с ним друзья — не разлей вода,— удивился он..

— Это, Семеныч, в прошлом. Так что не говори, что я здесь.

— Ну, смотрите... Вы люди взрослые, сами разберетесь... — набирая номер, Пончик недоуменно пожал плечами.— Но мое мнение, что зря вы так.

А я, пока он разговаривал с Егоровым, думала: «Эх, Мыкола! Как же ты мог после практически шапочного знакомства с Батей, не колеблясь, Предпочесть его мне, грубо говоря, просто предать? Что же ты увидел в нем такого, чего не разглядела я? Или не поняла? Но хватит об этом, нечего себе голову ломать. Я такая, какая я есть, и меняться мне поздно, да и не хочется, да и незачем».

— Сейчас перезвонит,— громко сказал Солдатов, отключив телефон.

И я, обрадовавшись, что он отвлек меня от грустных мыслей, стала рассуждать:

— Так. Теперь, по идее, они должны вплотную заняться «Якорем». А, может, и нет, ведь если они у банка акции купят, то блокирующий у них, считай, в кармане. Только одно не могу понять: если они хотят иметь этот центр развлечений в собственности, то должны держать в запасе крупных инвесторов — расходы-то предстоят ой-ой какие. Но после таких скандалов сюда вряд ли кто-нибудь приличный решится сунуться, а неприличный побоится засвечиваться. А, если они не хотят, чтобы этот центр создавался, то на кой ляд им сдался завод?

— Мотивы ищешь? — Михаил посмотрел на меня тоскливыми глазами.— Ищи! — пожал он плечами.— Бог тебе на помощь, потому что мне ничего стоящего в голову уже давно не приходит.

— И мне тоже,— поддержал его Солдатов, включая телефон — звонил, как я поняла, Егоров.

Пончик слушал, его не перебивая, потом поблагодарил, отключил телефон, снова разлил водку — все это так неторопливо, плавно, в темпе вальса — словно и не видел наших с Чаровым горящих от нетерпения глаз. Первым не выдержал Михаил.

— Семеныч, у тебя совесть есть?

— А тебе много надо? — невозмутимо откликнулся Солдатов.—И когда вернешь?

— Семеныч, а может мне твой передовой опыт перенять и таким же манером тебя попользовать, как ты меня недавно? Если ты в ступоре? — поинтересовалась я.— Рука не дрогнет,— и, видя, что и это на него не действует, заорала: — Да мать твою!

— Не позорься, Елена,— поморщился он.— Не умеешь — не берись! Тоже мне... Мастер разговорного жанра. Учитесь, молодежь, пока я живой.

И тут Солдатов начал выдавать такое, чего мне, вообще, никогда слышать не приходилось, хотя после работы в милиции и ежедневного общения с нелучшими представителями человечества я по наивности считала, что словарный запас даже самого искусного матершинника все-таки имеет некоторые пределы. Так вот — я ошибалась.

— Все, Семеныч! Все! — я подняла руки вверх.— Мы сдаемся и признаем, что ты мэтр, а мы, так, погулять вышли. Только все-таки рассказал бы ты, что тебе Егоров поведал.

Солдатов на это горестно вздохнул:

— Не дала ты мне, Елена, душеньку отвести... Грубая ты, как шкурка-нулевка... Ну нет в тебе никакого сострадания к ближнему...

— Ну, извини! — я развела руками.— А насчет грубости... Если ты будешь нам и дальше нервы мотать, то я тебе ее на практике продемонстрирую, а Михаил меня в этом поддержит,— и я посмотрела на Чарова, который согласно закивав:

— Еще как поддержу!

— Нет у вас почтения к возрасту, к сединам... — снова начал было свою песню наголо бритый Солдатов и я приподнялась со стула, делая Михаилу знак, чтобы он заходил с другой стороны. Увидев это, Семеныч вздохнул и грустно сказал: — Хулиганье! Ладно, сами напросились... Значит так. Шлепнули Кондратьева в казино «Бон шанс» — дороже и престижнее, говорят, в Москве сейчас нет — куда покойничек, будучи еще живым, со своей очередной пассией прибыл. Он ведь неженат был и одним из самых завидных женихов в Москве считался. Охрана в казино совершенно немыслимая: металлоискателями, датчиками и камерами оборудовано все, что можно и нельзя. Пошел, значит, Кондратьев, будучи в очень сильно приподнятом настроении, а, попросту говоря, едва на ногах держась, благоустройство посетить, в сопровождении охраны, разумеется. Как же иначе? Иначе нельзя. А то уважать не будут. А в туалете, когда он дверь кабинки открыл, на него какой-то мужик налетел, пьяный, по словам охранника, в хлам, но при полном прикиде: Версаче и далее по тексту. Извинился и дальше пошел, а Кондратьев в кабинку ввалился. И все.

— Что все? — почти одновременно спросили мы с Михаилом.

— Жмурик,— пожал Солдатов плечами.— Охранник клянется старушкой мамой и боевым прошлым, что у мужика в руках ничего не было и Кондратьев в кабинку хоть и ввалился, но совершенно самостоятельно, а там уже рухнул и, не при даме будет сказано, башкой в унитаз угодил.— При этих словах я только хмыкнула — можно подумать, что это не они здесь совсем недавно соловьями заливались, пар выпуская.— На шум охранник подбежал, видит — хозяин лежит с разбитой башкой. Врачи, то да се... Стали разбираться, с чего бы это вдруг здоровый мужик ласты склеил? И выяснилось, что у него сердце остановилось. Представляете? Совершенно здоровое сердце просто остановилось и все, хотя он никогда на него не жаловался и, вообще, следил за собой самым тщательным образом. Только вот синячок у него нашли..» Махонький такой! Прижизненный! Но сведущие люди говорят, что в таком месте, куда ткни, умеючи да знаючи — и человека на тот свет отправить, как нечего делать. Короче, эти супермены еще раз продемонстрировали на что способны,— высказав все это, Семеныч выпил еще одну рюмку, закурил и как-то внезапно постарел лицом.

— Да... — отрешенно сказал Чаров.— Профессионалы... Откуда только такие берутся?

— Ну что, поехали к Тимошенко,—предложила я, вставая.— Надо же выяснить судьбу акций.

— Поехали,— Солдатов тоже поднялся со стула.— Только я тебя, Елена, за руль сейчас не пущу. Не в том ты состоянии, чтобы машину вести.

— Это от рюмки-то водки? — изумилась я.

— Это от нервов,— пояснил он.— Хоть ты всю жизнь и корчишь из себя мужика, а природа-то у тебя все-таки женская, ее не обманешь. И не спорь! — решительно сказал он, видя, что я собираюсь возразить.— Ты в зеркало на себя посмотри!

Я послушалась и посмотрела — да уж! Перекосило меня.

В банке, куда мы все вместе приехали на служебной «Волге» Чарова, нас на удивление легко пропустили в кабинет Тимошенко. Старательно избегая смотреть в мою сторону, он предложил нам присесть и вежливо поинтересовался, что нас к нему привело. Как мы договорились раньше, разговор вел Михаил, который не менее вежливо спросил, что банк собирается делать с акциями в свете недавно произошедших событий.

— Помилуйте! — недоуменно вскинув жиденькие бровки, фальшиво удивился Тимошенко.— Каких событий?! Конечно, безвременная кончина господина Кондратьева — это страшная трагедия для всех нас. Кто бы мог подумать, что у него такое слабое сердце? Но он ведь работал на износ, не жалея себя. Ах, это был такой прекрасный человек! Чуткий, отзывчивый! Широкой, щедрой души человек!

— Да-да,— грустно покивал головой Михаил.— Смерть всегда выбирает лучших. Это такая несправедливость. Но мы не будем злоупотреблять вашим вниманием и, с вашего позволения, вернемся к приведшей нас сюда проблеме. Так, что же банк собирается сделать с этими акциями?

— Ах, Михаил Владимирович, вы просите у меня невозможного,— с извиняющейся интонацией воскликнул Тимошенко и даже пухленькими ручонками всплеснул.— Подумайте сами, как же я могу разглашать такие сведения? Извините, но ответить я вам не смогу. Но как же приятно разговаривать с интеллигентным человеком! Ведь ваш отец, если я не ошибаюсь, артист Чаров, не так ли?

— Да, и мама тоже актриса.

— Я всегда считал, что происхождение и семейное воспитание — это самое главное в формировании ребенка,— убежденно сказал Тимошенко.— Согласитесь, что ваши родители могли дать вам в детстве гораздо больше, чем какие-нибудь свинарка и пастух, например.

При этих словах Солдатов уцепил меня под столом за руку и крепко сжал, поняв, что я, учитывая мое состояние, вполне могу, уж, если не вцепиться Тимошенко в горло, то высказаться по полной программе запросто. Я вырвала руку и очень заинтересованно спросила:

— А вы, господин Тимошенко, у нас, что же, голубых кровей? — и тут же с сомнением в голосе задумчиво сказала: — Хотя вряд ли... Есть среди моих друзей потомственные аристократы, но это стройные, подтянутые люди, а не такие туши. За нищее голодное детство отъедаетесь? — и я нахально уставилась на разъезжающуюся на его необъятном брюхе рубашку.— Смотрите не похудейте. А то будете трястись от страха и всю солидность растеряете.

— Меня глубоко трогает ваша забота о моем здоровье, но никаких оснований трястись от страха у меня нет,— глядя на меня с ненавистью, прошипел Тимошенко.— Потому что есть четкое указание продать акции «Доверию». Завтра же.

— Ну вот видишь, Миша, как все просто,— я повернулась к Чарову.— Грубо, цинично, но крайне эффективно и быстро. И никаких тебе реверансов и просьб об одолжении. Сам по собственной воле вылепил все, что нам надо,— и я лучезарно улыбнулась Тимошенко.

А он в ответ, устрашающе побагровев, только хватал ртом воздух.

— Ну что? — спросила я мужчин, когда мы уже возвращались на завод.— Заедем в «Якорь»?

— Зачем? — откликнулся с переднего сидения Чаров.— Где-где, а там никаких неожиданностей быть не должно.

— Ты что же думаешь, что парнишка свою голову за Наумова положить готов? Что-то ты слишком хорошего мнения об этих людях,— засомневалась я.

— Так куда ехать-то? — спросил водитель Чарова.

— На завод,— распорядился Михаил.

В уже ставшем для меня чуть ли не родным кабинете Солдатова я расслабленно уселась и сказала:

— Что бы вы ни говорили, а есть у меня предчувствие, что мальчонка этот, директор «Якоря», скинет-таки Самойлову акции и свинтит из Баратова подальше. Потому что деваться бедолаге некуда.

— Никогда! Наумов же ему за это башку отвернет,— возразил мне Семеныч.

— Если ему самому ее раньше не отвернут... Или не снесут... Что равноценно,— безразлично сказал Михаил.

— Нет, я твердо уверена, что до декабря с Наумовым ничего не случится,— возразила я.— А вот, когда он в права наследования вступит, то «Доверие» вежливо так попросит его продать акции. И, если он будет ерепениться, то попугают его, конечно, здорово, но не пришибут, потому что, если он, как я ему советовала, написал завещание в пользу государства, то в случае его смерти «Доверие» рискует остаться с носом — мало ли что нашей местной администрации в голову придет с этим заводом сделать. Так что за жизнь свою ему бояться нечего. А вот нам-то что теперь делать, а?

— А что мы можем сделать? — тут же поинтересовался Солдатов.— Ну, давай, предложи что-нибудь рациональное.

— Да нечего мне вам предложить,— развела я руками.— Сами знаете, «Доверие» действует в рамках закона, прицепиться нам не к чему. Будем ждать.

На следующий день «Доверие» действительно приобрело акции банка, а еще через два дня мне позвонили из регистрационного центра и сообщили, что Самойлов купил акции и у «Якоря».

Когда мы втроем влетели в офис этой фирмы, директора на месте, естественно, не было. Зажатая в угол секретарша, рыдая, сказала нам, что пьяный Наумов, к которому перепуганный смертью Кондратьева директор поехал с просьбой как-то решить вопрос с акциями, просто выгнал его, и тому ничего другого не оставалось делать. Ну, что ж, парня можно понять.

Шли дни, а мы все так же топтались на месте. Я дисциплинированно приезжала на завод, мы сидели в кабинете Пончика, пили кофе и ждали у моря погоды, а, точнее, когда вернется Филин, потому что наблюдение на Самойловым ничего не дало. Вынужденное бездействие выматывало больше, чем самая напряженная работа, и нам стоило большого труда не огрызаться друг на друга по пустякам. Поэтому звонок Панфилова был встречен, если не радостными воплями, то с чувством огромного облегчения — наконец-то появится ясность.

— Слушай внимательно, Лена,— говорил Владимир Иванович, когда мы с ним ехали на встречу с Сергеевым.— Будешь сидеть, молчать, эмоций не проявлять и не вздумай курить. Скажут, чтобы ушла — уйдешь. Одним словом, ты там для мебели. Поняла?

— Так, может, я лучше в машине подожду? При таком-то раскладе?

— Не может! Мало ли, как жизнь повернется, а мне нужно, чтобы тебя там знали,— твердо сказал Пан.

— Владимир Иванович, вы, что, еще не оставили мысль, чтобы я у вас работала?

— Прости за грубость, Лена, только куда ты денешься? — он мельком глянул на меня и усмехнулся.— Сама со временем поймешь, что теперь навсегда с Семьей связана, что не чужие они тебе. Ты вон как Ирочку защищать кинулась, а еще раньше, не раздумывая, бросилась Лидию Сергеевну спасать,— он свернул в какой-то переулок и сказал: — Ну все, приехали. Помнишь, что я тебе говорил? Ты мебель.

— Ладно, замаскируюсь под табуретку,— пообещала я.

Мы остановились перед большими железными воротами в высоком глухом заборе, которые открылись, когда Пан посигналил, и мы заехали во двор. Я вылезла из машины и огляделась — все вокруг было до обидного обычным.

— Здравствуй, гражданин начальник,— сказал подошедший к нам парень и вопросительно посмотрел на Панфилова, кивая в мою сторону.

— Со мной,— коротко ответил Пан.— Хлопот не доставит.

— Да кто бы ей дал! — рассмеялся тот.— Пойдемте, Григорий Иванович вас в саду ждет.

На вид Филин показался мне самым обычным пожилым мужчиной, который вышел погожим летним днем посидеть и отдохнуть в саду. На коленях у него лежал пузом вверх щенок, радостно повизгивающий, когда Филин щекотал его, и пытающийся лапами поймать его синюю от татуировок руку. Но, когда он поднял на нас глаза, это впечатление мгновенно испарилось — перед нами сидел матерый волк с тяжелым, давящим, просто пригибающим к земле взглядом, и, когда он перевел его на меня, я почувствовала, что внутри у меня все заледенело, но я собралась с силами и, хотя мне ужасно хотелось опустить глаза, выдержала его. И только я сама знаю, чего мне это стоило.

— С нее будет толк,— неожиданно сказал Филин Владимиру Ивановичу.— Ну садитесь или, точнее, присаживайтесь,— едко усмехнулся он.— Чего стряслось-то? Все по делу приезжаешь, Пан... Нет, чтобы просто так в гости заглянуть... Посидели бы, чайку попили, молодость вспомнили...

— Здравствуй, Григорий,— Панфилов сам сел на скамью и кивнул мне, чтобы я села рядом.— Как бог грехи-то терпит? Вот,— Владимир Иванович достал из кармана бумажный пакет и протянул его Филину.— Трава. Баба Дуся тебе передала. Как заваривать, знаешь.

— Святая женщина! — с искренним уважением сказал тот.— Дай ей бог здоровья! Да и Ксана, что у нее живет, тоже со временем не хуже будет. А грехи мои... Да, какие у меня теперь могут быть грехи? Так... Шалости...

— Угу,— хмыкнул Панфилов.— Детские... Ладно. Ты, Григорий, человек занятый. Как приехал, небось, со всем своим хозяйством еще не разобрался, да и я от безделья не маюсь. Поэтому давай-ка к делу. Ты, говорят, бизнесом решил заняться, к судоремонтному заводу интерес имеешь.

— Да на что ж он мне сдался-то? — рассмеялся Филин.— Ты, Пан, не хитри, прямо спрашивай... Не у чужих...

— Прямо, так прямо,— невозмутимо согласился Владимир Иванович.— Вот ты говоришь, что интереса у тебя к заводу нет, а «Доверие» «крышуешь»? Или попросил кто?

— Ты бы намекнул мне, что это за «Доверие» такое. Или думаешь, что я сам все помню?

— Ой-ой-ой,— покачал головой Пан.— Не притворяйся, Григорий. У тебя же голова, как Дом Советов, и все ты прекрасно помнишь. Иначе не был бы тем, кто ты есть.

— А тебе-то какой в этом интерес? Или хозяин велел узнать? — прищурился Филин, отчего его глаза стали напоминать два наведенных на Владимира Ивановича пистолета.

— Так, Григорий... — протянул Пан, на которого этот взгляд совершенно не подействовал.— Видно, кто-то серьезный тебя об этом попросил, если ты ответить не хочешь.

Они сидели, меряя друг друга взглядами, а я, пользуясь случаем, разглядывала Филина. Присмотревшись к нему, я поняла, что он чем-то серьезно болен — нездоровый цвет лица не мог скрыть даже загар. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне и спросил:

— Не боишься меня?

Хоть я и обещала Владимиру Ивановичу, что буду молчать, но на прямо поставленный вопрос нельзя было не ответить, и я решилась:

— Нет! — Брови Филина удивленно поползли вверх и я пояснила: — Тигр может раздавить муравья. Походя. Но гоняться за ним специально?! Никогда! Джунгли будут смеяться!

Филин расхохотался, но закашлялся и долго не мог остановиться, а когда успокоился, то опять сказал Панфилову:

— С нее будет толк,— и повернулся ко мне.— Иди погуляй, сад посмотри.

— Я лучше в машину пойду,— я посмотрела на Пана и он мне кивнул.

Сев в машину, я тут же закурила и увидела, как дрожат мои пальцы. Да-а-а,.. Ничего себе встрясочка для нервов, так и заикаться можно начать, и я, чтобы отвлечься, включила музыку. Владимир Иванович вернулся минут через пятнадцать очень озабоченный. Мы выехали за ворота, проехали половину дороги, а он все молчал. А я, видя его напряженное лицо, не решалась начать разговор сама,

— Тебя куда? — спросил он, наконец.

— К дому, мне машину надо забрать.

Когда мы подъехали, он, задумчиво разглядывая свои ногти, сказал:

— Так, Лена. Эта история не просто плохо пахнет — она смердит! И поскольку судоремонтный завод в сферу интересов Семьи не входит, влезать в нее я не буду. Извини.

— Пан, но ведь вы можете мне помочь просто как частное лицо,— возразила я.

— Нет, Лена, как частное лицо я уже много лет не существую. И все это прекрасно знают. Пойми, Семья — это Семья, где мы все друг за друга отвечаем. И подвергать риску их всех только потому, что ты не смогла разобраться в своих с Орловым отношениях и, чтобы отвлечься, влезла в эту историю, я не имею права. Это, девочка, будет безответственно. Да и тебе от этого дела нужно будет отойти. Деньги, чтобы вернуть аванс, я тебе дам.

— Владимир Иванович! Да ведь я уже почти все выяснила! Осталось только узнать, кто стоит за «Доверием» и все! — возмутилась я.

— Достаточно того, что это знаю я! — отрезал Панфилов.

— Но я еще никогда не бросала начатого дела! — продолжала бушевать я.

— Все в жизни когда-то бывает впервые,— спокойно обронил Пан.— А, чтобы ты от безделья не маялась, я тебе другую работу предложу. Уж на ней-то, обещаю, тебе, вообще, никакие посторонние мысли в голову приходить не будут.

— Какую? — я невольно сбавила обороты и заинтересовалась.

— Дело в том, что Павел решил создать детективное агентство и хочет поставить тебя директором, потому что к нему толпой идут со своими проблемами люди, у которых нет денег на частного детектива вроде тебя, а в милиции их делами заниматься не будут — во-первых, мелочевка неподсудная, а, во-вторых — своих хватает. Ну, представь себе, что у старушки ее единственное утешение — собачку соседские хулиганы украли. Или старуху мать дети со свету сживают. Куда им идти? Вот они к нему и обращаются за защитой и помощью. Так что, если согласишься, то и ты, и штат, который ты себе подберешь, будете на зарплате. Помещение, технику и все прочее я вам обеспечу. Подумай об этом, Елена!

— Подумаю,— растерянно пообещала я, но тут же спохватилась: — А завод?

— Забудь, как дурной сон,— буркнул он и уехал.

Оглоушенная таким предложением я вместо того, чтобы отправиться на завод, как собиралась, просто позвонила Семенычу и сказала, что пока ничего узнать не смогла, а потом поднялась домой,

Баба Варя, как обычно, возилась на кухне и я, заварив себе кофе и уцепив Ваську, перебралась в комнату и, сев в кресло, стала размышлять, что же такое происходит. Но, как ни ломала я голову, так и не смогла понять, какому же настолько серьезному человеку, с которым не хочет связываться даже Панфилов, а, самое главное, для чего нужен этот погрязший в долгах завод с его устаревшим оборудованием. Но больше всего меня занимала мысль — в какую же такую жуткую историю я умудрилась вляпаться и чем она мне может грозить, если я откажусь отойти от этого дела.

«Так, Елена Васильевна! — рассуждала я, автоматически поедая один за другим только что испеченные бабой Варей пирожки, тарелку с которыми она мне принесла прямо в комнату.— Что мы имеем с гуся? А имеем мы очень паршивую ситуацию. С одной стороны, я, видимо, рискую жизнью, занимаясь этим делом — не думаю, чтобы Панфилов блефовал, а с другой? А с другой я стесняюсь отказаться от него. Нет, Ленка, не ври сама себе! Не стесняешься ты, а боишься, что люди подумают, что ты испугалась. А кто эти люди? Солдатов и Чаров, которым ты нужна, как зайцу звонок, и которые, оказавшись в безвыходном положении, решили просто использовать тебя? Или Наумов, о котором, вообще, говорить не приходится — на его счету и Морда, и Маргарита, и Лариска с дочками. И ты, Ленка, боишься того, что они о тебе подумают? И из-за этого ты готова свою голову под удар подставлять? Ну тогда ты, Ленка, дура, каких мало! А что будет, если я приму предложение Панфилова, а точнее, Матвея? С одной стороны я теряю свободу, но с другой — становлюсь частью системы, Семьи, и тогда мои проблемы станут их проблемами, да и я буду чувствовать себя в этой жизни более уверенно. Я буду защищенной, а для женщины это главное! Но это нужно, как следует, обдумать, потому что пути назад у меня не будет уже никогда. Если с ними — то до конца».

И постепенно, взвешивая все «за» и «против», я пришла к мысли, что для меня во всех отношениях будет лучше работать у Матвея, но чувствовала я себя при этом препоганейшим образом — ведь мне впервые в жизни предстояло публично расписаться в собственной слабости. Но решение было принято и я, не теряя времени, поехала в офис Матвея. Неоднократно видевшие меня охранники пропустили меня без звука, и я поднялась наверх, где в приемной сидел также знакомый мне секретарь Вадим, который тут же доложил о моем приходе, и, выслушав распоряжение шефа, распахнул передо мной дверь. В кабинете кроме самого хозяина был еще и Панфилов, что мне было только на руку — не будет же Матвей сам мою работу контролировать, ясно же, что под Владимира Ивановича отдаст, вот и обсудим все сразу.

— Я по объявлению,— попыталась пошутить я.— Вам требуется директор детективного агентства?

— Требуется! — рассмеялся Матвей, как всегда, поднимаясь мне навстречу, хотя и я была уже почти его подчиненной, и показывая на кресло около окна.— Только, что это вид у тебя такой невеселый?

— А чего веселиться? — отмахнулась я.— Я привыкла всегда держать свое слово и доводить начатое дело до конца. Никогда не отворачивала, а сейчас приходится. Думаете, Павел Андреевич, так легко свой характер ломать? — В официальной обстановке Панфилов с Матвеем всегда обращались друг к другу по имени-отчестве, вот и я стала поступать так же.

— Это ты про завод? — спросил он и я кивнула.— Знаешь, Лена,— немного подумав, сказал он.— Давай сделаем так: сейчас принесут кофе и ты расскажешь нам с Владимиром Ивановичем все с самого начала и в мельчайших подробностях. И о своих предположениях тоже.

Прихлебывая кофе по-дьявольски, который я, как ни старалась, так и не смогла освоить, я, не упуская ни малейшей детали, рассказала абсолютно все, о чем точно знала или только догадывалась, умолчав только об «Осах» — не моя это тайна.

Матвей слушал меня, не перебивая, а, когда я закончила, сказал:

— Подожди, пожалуйста, в приемной. Нам с Владимиром Ивановичем кое-что обсудить надо.

Недоумевая, я покорно вышла и устроилась в кресле рядом со столиком, на котором лежала свежая пресса. Прошло пять минут, десять, пятнадцать и я уже начала нервничать, когда открылась дверь и в приемную вышел Панфилов. Едва взглянув на его недовольный вид, я поняла, что разговор был не из легких. Он на ходу кивнул мне, чтобы я шла за ним, и я, заинтригованная, поспешила следом.

— Павел распорядился помочь тебе,— сердито бросил он.— Не ждал я от него такого решения! Никак не ждал!

Ладно, делать нечего... — он совсем неласково глянул на меня и сказал: — Тебе надо будет поехать в Москву. Когда сможешь отправиться и где там жить будешь?

— Завтра, чего тянуть-то? А остановлюсь в «России». Я ее по старым временем, как свои пять пальцев, знаю.

— Хорошо,— медленно, уже что-то обдумывая свое, говорил Владимир Иванович.— Поедешь с Малышом и Карлсоном. На их машине. Пусть тоже в «России» остановятся. А сейчас ступай и возвращайся сюда часика через два — мне к серьезному разговору с тобой подготовить кое-что надо,— и угрюмо повторил: — Прямо тебе скажу — не ожидал я от Павла такого... Совсем не ожидал...

Из офиса, который я теперь могла назвать почти своим, я поехала на Набережную и, оставив машину на стоянке, пошла в небольшое кафе, расположенное на берегу прямо над Волгой. «Вот и все,—думала я, глядя на медленно текущую мимо, ужасно грязную и полную мусора речную воду.— Вот и кончилась твоя, Елена Васильевна, вольница. Будешь ходить, как все, на работу, получать зарплату, слушать разгоны начальства, только уволиться оттуда ты уже никогда не сможешь. Ты купила билет в один конец, не жалеешь об этом? — и честно созналась самой себе: — Нет! Не жалею!».

Когда я снова приехала в офис и вошла в кабинет Панфилова, он перво-наперво предупредил меня:

— Все, что я тебе сейчас скажу, должно остаться здесь. Ни Солдатову, ни Чарову, ни кому-нибудь другому ты не скажешь ни слова. Поняла?

— Пан, даю честное слово. А я eгo еще никогда не нарушала. Ну... Кроме тех случаев, когда обещала бросить курить,— попыталась я несколько разрядить обстановку, чтобы приободрить себя — все-таки мне было несколько не по себе.

— Ты свои хохмочки, Елена, для дружеских посиделок оставь! Здесь им не место! — резко оборвал меня Пан.— И слушай меня внимательно. Был когда-то в Баратове один хоть и молодой, но уже очень ловкий адвокат по уголовным делам Аркадий Анатольевич Коновалов, подонок и гнида, который не брезговал ничем, вплоть до консультаций уголовников, которые на него прямо-таки молились, и прямой наводки.

— Что-то вроде «черного» адвоката? — спросила я.

— Да,— кивнул Панфилов.— А зимой 89-го было совершено ограбление инкассаторов, дерзкое и наглое. Мужиков убили: один-то уже в возрасте был, а второй — совсем мальчишка. Взяли крупную сумму денег и их оружие. Двух случайных свидетелей, мужа с женой, тоже убили. Но! Она на месте умерла, а он — уже позже в больнице и успел кое-что нам сказать, только запротоколировать его показания мы не успели. Но с его слов мы поняли, что это дело рук Лопаты, то есть Лопатина Семена Ивановича, который работал всегда один и никогда не оставлял свидетелей, кем бы они ни были, хоть ребенок, хоть старуха древняя — ему все едино было. Стали мы его разрабатывать, ночей не спали... — Пан встал и стал расхаживать по кабинету, продолжая рассказывать: — Только ничего мы против Лопаты нарыть не смогли. Обыски провели и у него, и у всех его родственников и знакомых — деньги и оружие искали — да не нашли. А потом выяснили мы через агентуру, что у него с Коноваловым в последнее время какие-то дела общие были. Стали мы к тому подбираться, и оказалось, что Аркаша валютой балуется, а в то время, хоть прежних строгостей уже и не было, но при желании за это могли приличный срок навесить. А желание у нас было, причем очень сильное. Организовали мы Аркаше подставу и взяли на горячем. Я с ним лично задушевную беседу провел и сдал он мне Лопату, как миленький, но, естественно, в обмен на свободу. Огреб тогда Лопата срок приличный, но, как мы ни старались, не «вышку», а Коновалов, от греха подальше, из Баратова уехал и в Москве обосновался. И начал он там сначала работать на одного очень-очень серьезного человека, имя которого тебе знать совершенно необязательно, но именно этот человек в свое время Филину по поводу местного «Доверия» и звонил. Потом Аркаша, с позволения хозяина естественно, и свою консультационную фирму основал. Тоже «Доверие» называется — с фантазией у него небогато. Хозяин его с полгода назад от дел отошел, но расстались они по-хорошему, потому что от этого человека по-плохому можно уйти только ногами вперед.

— А Лопата уже освободился?

— Да, к сожалению. Правозащитнички, мать их... — скрипнул зубами Пан.—Лезут туда, где ни черта не смыслят.

— Так. А если Лопата узнает, что его Коновалов сдал, то, что будет?

— То и будет! Можешь не сомневаться, еще как будет! — заверил меня Панфилов.— Особенно если он пленку послушает, на которую я тогда свою беседу с Коноваловым записал. Только Аркаша сейчас так высоко взлетел и, работая на хозяина, такими связями оброс, что, чую я, Лопату скорее уберут, чем он успеет с Коноваловым даже поговорить. Так что это тоже не вариант.

— Что же тогда делать? — озадаченно спросила я.— Ведь получается, что мы под козырной отбой попали?

Владимир Иванович молчал, глядя куда-то сквозь меня, а потом, очнувшись сказал:

— Ну не совсем под козырной... Есть у нас кое-что в рукаве... — он достал из ящика стола конверт и протянул его мне.— На, посмотри... Тот, что постарше, Коновалов.

На фотографии, которую я достала из конверта, были сняты двое обнаженных мужчин в позе, не имеющей двойного толкования. Причем, партнером Коновалова был какой-то совсем молодой парнишка.

— Впечатляет? — спросил Пан, увидев мое скривившееся от отвращения лицо.— Этот парнишка — сын,— тут он назвал фамилию, услышав которую, я совершенно непроизвольно открыла рот.— Да-да, того самого. Он тогда в Баратове работал, а сейчас в Москве на очень приличной должности обретается. Как ты думаешь, что сделает отец, узнав, из-за кого его сын по этой дорожке пошел?

— Я не знаю, что он сделает,— я все еще не могла прийти в себя от услышанного.— Но Коновалову после этого в России не жить.

— Правильно,— кивнул Владимир Иванович.— И к серьезным людям он за защитой не сунется, потому что они такими, как он, брезгуют и дел с ними не имеют. Так что, стань это,— он кивнул на фотографию,— известно, окажется Аркаша в чистом поле с голой... Ну, ты поняла.

— Ясно. Но почему же они в нем за столько лет не разобрались? Такие вещи, как ни старайся, не скроешь, как мне кажется? — все еще удивлялась я.

— Коновалов бисексуал. А это, сама понимаешь, в глаза не бросается.

— А если все-таки послать такую фотографию, например...

— Это не фотография, Елена,— перебил меня Пан.— Это кадр с видеокассеты. Любил Аркаша свои шалости снимать, чтобы потом посмаковать на досуге. Но посылать ее никому не стоит, потому что скинуть такой козырь можно только один раз, а держать Коновалова в узде — всегда. Но ты можешь ему этим пригрозить, если по-другому договориться не получится.

— Владимир Иванович, а почему вы сразу не могли мне эту фотографию дать, что в ней такого для Семьи опасного?

— А Коновалов знает, что эта видеокассета есть только у меня. Мы же тогда, его наклонности зная, подставили ему с валютой очень смазливого паренька, чтобы он разнюнился и домой его привел, а тут и мы ворвались. Вот во время обыска я целую кучу таких кассет и нашел. Мы их, конечно, уничтожили, а эту я себе оставил, потому что знал, чей это сын, и чувствовал, что столкнет нас с Аркашей судьба когда-нибудь лоб в лоб, и потребуется мне против него сильное оружие.

— Вы думаете, он будет мстить?

— Уверен,— твердо и безрадостно сказал Пан.— Но не впрямую сначала, а исподтишка, чтобы на него не подумали. И проявится он только в том случае, если удар для Семьи будет смертельный, чтобы в полной мере своим триумфом насладиться, чтобы мы почувствовали, что этого его рук дело. Он очень самолюбивый человек и такого унижения не простит.

— Крайне сомнительно, что он сейчас будет этим заниматься,— уверенно сказала я.— Он еще не довел свое дело до конца и не станет рисковать.

— А ты знаешь, где конец этого дела? В чем он заключается? Или ты считаешь, что жить на пороховой бочке очень удобно? — взъярился Панфилов.

— Владимир Иванович, а может быть его просто убрать и все? — сказала я и сама поразилась тому, как легко я смогла это произнести.

— Кровожадная ты дама, Елена! — усмехнулся он.— Павел никогда не нападает первым, заруби себе это на носу. Тем более что Коновалов нам пока еще ничего плохого не сделал. И, если бы не твое идиотское упрямство, то не пришлось бы мне сейчас ужом вертеться,— зло сказал Пан.— Или ты думаешь, я не понял, что ты специально с Павлом этот разговор завела и спровоцировала его на такое решение? Учти, Лена, что когда-нибудь твое стремление обязательно добиться своего, сыграет с тобой очень невеселую шутку.

— Владимир Иванович! Я не собиралась провоцировать Павла на это решение, а просто объяснила ему, как другу, почему у меня невеселый вид,— я старалась говорить как можно увереннее, но в глубине души сознавала, что он, конечно же, прав.— И я не виновата, что он принял это так близко к сердцу. А характер мой вам давно и хорошо известен, так что, предлагая мне работать у вас, вы не кота в мешке покупали, а знали уже, что я собой представляю. Чего же теперь на меня злиться?

— Ладно, Елена. Дай-то бог, чтобы когда-нибудь этот твой характер Семье на пользу пошел,— сказал Панфилов и протянул мне листок бумаги.— Вот тебе телефон Коновалова. Позвонишь ему и передашь привет от дражайшего Владимира Ивановича, как он меня во время той нашей беседы величал. Хорошенько подумай, как разговор строить будешь, и запомни — это очень умный и опасный человек. Так что, нервы — в комок, волю — в кулак, и на провокации не поддавайся. Есть у него такая манера: если с человеком не удается договориться по-доброму он начинает специально злить своего собеседника в надежде, что тот может о чем-нибудь важном проговориться. Еще что-нибудь надо?

— Да все вроде. Я позвоню в случае чего, можно?

— Не задавай глупых вопросов! Нужно! И помни — никому ни слова! — еще раз сказал мне на прощание Пан.

— Ну что? — в один голос воскликнули Чаров с Солдатовым, когда я почти под конец рабочего дня появилась на заводе.

— Еду в Москву,—лаконично ответила я и, предупреждая все последующие вопросы, отрезала.— Куда и к кому, говорить не имею права, поймите меня правильно.

Они переглянулись и Пончик сказал:

— Понимаем и вопросов не задаем. Ты, главное, с результатом возвращайся.

— А вот это, как пойдет,—сказала я и отправилась искать Малыша с Карлсоном.

Они, по своему обыкновению, сидели в машине и слушали музыку.

— Кончилось ваше безделье, ребята, в Москву едем.

— Когда? Надолго? — обрадовались они.

— Завтра. А надолго ли? — я пожала плечами.— Не знаю пока. Как пойдет. Так что готовьте машину, заправляйтесь и утречком, пораньше, благословясь, на вашем джипе и тронемся. Позавтракайте поплотнее и в дорогу с собой что-нибудь захватите.

— Хорошо. Я маме скажу и она нам с собой что-нибудь вкусненькое соберет,— сказал к моему удивлению обычно молчавший Малыш и это слово «мама», да еще произнесенное этим верзилой таким домашним голосом, прозвучало настолько неожиданно, что я не выдержала и улыбнулась.

— Вы не смейтесь, Елена Васильевна,— обиделся он.— Вы знаете, какие она пирожки печет? Объедение.

— Да верю, верю. То-то ты такой вымахал.

— Елена Васильевна,— осторожно спросил Карлсон.— У вас оружие есть? Я имею ввиду законное, с разрешением?

— Есть, конечно. А что, думаешь, пригодится?

— Думаю, что вам его лучше с собой взять,— все также осторожно сказал он.— Мало ли в какую передрягу попадем? Нелишним будет.

— Ладно, возьму,— согласилась я и поехала домой.

Баба Варя, узнав, что я уезжаю, да еще и далеко, да еще и на машине, страшно переполошилась и, причитая, начала меня собирать, как на зимовку на Северный полюс — мало ли что в дороге может случиться. От шерстяных носков мне еще удалось отбиться, а вот от теплой кофты — нет, тут она была непреклонна.

Она полночи провозилась на кухне и рано утром, еще и светать толком не начало, не только накормила меня до отвала, но и вручила увесистый кулек с продуктами и еще горячими пирожками: «В дорожке поедите». Поэтому в машину я села, благоухая свежей выпечкой, и, бережно укладывая пакет на сидение, на недоуменные взгляды ребят смогла ответить только одно:

— Не один ты, Малыш, пирожки любишь.

В «России» я взяла себе одноместный номер окнами во двор, чтобы потише было, да и воздух не такой загазованный, а ребятам — двухместный по соседству. Когда мы разместились, я предложила нормально поесть — пирожки мамы Малыша были восхитительны, хотя испеченные бабой Варей мне понравились больше, но хотелось бы чего-нибудь более существенного.

— Елена Васильевна, а «Макдональдс» еще открыт? Может быть туда поедем? — смущенно спросил Малыш.

Я не выдержала и улыбнулась.

— Должен быть открыт, они, вообще-то, поздно закрывают. А ты что, там никогда не был?

Он покраснел и помотал головой.

— Я, вообще, в Москве первый раз.

— А ты? — я повернулась к Карлсону.

— Приходилось бывать. По делам. Но там тоже не был,— лаконично ответил он.

— Ну, что ж, тогда поехали на Пушкинскую площадь, там самый первый в Москве «Макдональдс» открыли то ли в 89-м, то ли в 90-м, уже не помню,— предложила я.

Когда мы сидели за столиком, я смотрела на них, набравших себе всего, что там было: и двойную порцию картофеля, и гамбургеры с чизбургерами, и пирожки, и мороженое, и кока-колу, и чувствовала себя мамой, выведшей своих детей на воскресную прогулку. А они, с горящими глазами, позабыв обо всем, оживленно делились впечатлениями от съеденного.

— Малыш, а сколько тебе лет? — не выдержала и спросила я.

— Двадцать, а что?

— Да нет, ничего. А тебе, Карлсон?

— Двадцать пять. А почему вы спрашиваете?

— Потому что, глядя на вас, можно подумать, что вы сюда с уроков сбежали. Да вы ешьте, не смущайтесь. Я помню, какие здесь в первое время после открытия очереди стояли, причем из солидных, взрослых людей. Только пирожки, Малыш, что у твоей мамы, что у бабы Вари, все равно вкуснее. Кстати, а как тебя зовут, а то все «Малыш», да «Малыш»?

— Сережа,— по-детски ответил он.

— А тебя? — я посмотрела на Карлсона.

— Да ну, Елена Васильевна,— потупился он.— Зовите Карлсоном. Я привык.

— А все-таки? — и я кивком показала на его лицо.— У тебя кетчуп на подбородке.

— Ну, Вячеслав я,—сказал он, собираясь стереть его рукой.

— Салфетку возьми,— поправила его я.— Значит, Сережа и Слава. Ну, что? Наелись? Отвели душу? А теперь инструктаж,— они сразу же стали серьезными и деловитыми.— Завтра мне нужно будет, предварительно созвонившись, встретиться с одним человеком. Я не думаю, что мне может что-то угрожать, но... Ушки держать на макушке. Ясно?

— Елена Васильевна,— решительно сказал Карлсон.— Вы тогда пистолет мне отдайте. На всякий случай,— пояснил он.

— Нет. Мы не дома, Слава. Там-то мы отбодались бы, если б тебя с чужим стволом взяли, а здесь не Баратов.

— А вы завтра долго заняты будете? — осторожно поинтересовался Сергей и посмотрел на Славу.

— Как пойдет,— я пожала плечами и, присмотревшись к ним, засмеялась.— Только не говорите мне, что вы хотите в зоопарк сходить.

Они дружно смутились и я поняла, что догадалась правильно.

— Хорошо,— все еще смеясь, сказала я.— Если я рано освобожусь, то отпущу вас в зоопарк, но с условием: много мороженого не есть, в фонтане не купаться, в клетки к зверям не лезть и, вообще, вести себя, как взрослые люди. Обещаете?

— Да, ладно вам, Елена Васильевна. Что мы, маленькие что ли? — обиделись они.

— Большие, большие,— успокоила я их и поднялась.— Поехали в гостиницу, выспаться надо. Мне завтра ясная голова нужна.

Набрав на следующее утро данный мне Панфиловым номер, я попросила соединить меня с Аркадием Анатольевичем.

— Как вас представить? — вежливо поинтересовалась секретарша.

— Моя фамилия ему ничего не скажет. Просто доложите, что я приехала из Баратова и привезла привет от нашего общего знакомого.

И почти тут же в трубке зазвучал хорошо поставленный, вальяжный голос.

— Доброе утро, голубушка. У меня в Баратове осталось очень много хороших знакомых и даже, можно сказать, друзей. Кто же из них мне привет передает?

— Дражайший Владимир Иванович. Помните такого?

— Конечно,— в тоне Коновалова ничего не изменилось.— Как же можно забыть такого прекрасного человека ка? Я с огромным удовольствием встречусь с вами прямо сейчас. Мне так не терпится узнать, как он поживает. Вы уже завтракали?

— Нет, и, если вы хотите составить мне компанию, то я предлагаю «Русское бистро», что рядом с гостиницей «Россия». Я буду на втором этаже, в темно-зеленом костюме. Не думаю, что там сейчас много народа и мы сможем потеряться. Через полчаса вас устроит?

— Уже бегу, голубушка! Уже бегу!

Да, силен мужик, поняла я, вешая трубку — такой удар словил и даже не дрогнул. Ничего, обломаем. И я отправилась к ребятам.

— Ну? Как последствия вчерашнего пиршества? Не икалась вам заморская закусь? — спросила я, входя в их номер.— Сегодня для разнообразия будем завтракать в русском стиле здесь неподалеку, так что машину брать не надо.

В «Бистро», как я и думала, почти никого не было.

— Ну, набирайте,— сказала я ребятам, кивая на стойку, и получила истинное удовольствие, наблюдая, как они перечисляют весь список имевшихся на тот момент в продаже пирожков и салатов.— Ой, лопнете вы, как есть лопнете! — сказала я им, когда мы поднялись на второй этаж.

Я села отдельно, подальше от них — не стоит вводить людей в искушение, а то вдруг им захочется подслушать, о чем я с Коноваловым говорить буду. А вот и он, легок на помине. Я сразу же узнала его по фотографии и описанию Владимира Ивановича: «Такой приторно-благообразный, что просто в морду дать хочется». Коновалов увидел меня, радостно улыбаясь, подошел, вручил большой и явно очень дорогой букет и заворковал:

— Здравствуйте, голубушка. Как вас звать-величать?

— Елена Васильевна. И очень вас прошу, не называйте меня «голубушкой», не люблю я этого.

— Как скажете, как скажете! — тут же согласился он и с большим интересом спросил: — Ну, как там Владимир Иванович?

— Неплохо, очень неплохо. Если хотите, я могу дать вам его номер телефона и вы сами сможете все у него узнать. Но вы человек, как я поняла, очень занятый и мне не хотелось бы злоупотреблять вашим временем, да и вопрос у меня совсем короткий и простой: кто поручил вам скупать акции баратовского судоремонтного завода и зачем они ему понадобились.

— О чем вы говорите? Какие акции? — Коновалов так искренне изумился, что, не будь я совершенно твердо уверена в его причастности к этому делу, могла бы и усомниться.

— Давайте не будем Ваньку валять, Аркадий Анатольевич. Тот давний ваш разговор Панфилов записал на пленку. Лопата освободился и о вашей роли в печальном течении его жизненного пути пока,— я подчеркнула,— не догадывается, но, послушав указанную пленку, может и прозреть. Вы неглупый человек, чего ж мне объяснять вам, что будет, если он вдруг правду узнает.

Пока я все это говорила Коновалов смотрел на меня, пощипывая волосы на большой черной родинке над верхней губой, и откровенно развлекался..

— Это шантаж, Елена Васильевна!

— Да! — охотно и радостно согласилась я.— Самый неприкрытый и откровенный!

— Вы позволите вопрос? — спросил он и я кивнула.— Кто вы? Почему вы занимаетесь этим делом? У вас существует какой-то свой интерес к этому заводу?

— Я частный детектив и это дело для меня точно такое же, как и любое другое, так что своего интереса к заводу у меня нет. Вы что-то еще хотите спросить?

— Да. В какую сумму вы оцените ваш отказ от этого дела?

— Аркадий Анатольевич, такого в моей практике еще не было и ваш случай первым не станет, могу вас твердо в этом заверить. Поэтому не будем толочь воду в ступе. Так кто же ваш клиент?

— А где гарантии, что, даже если я буду откровенным, вы не выполните ваши угрозы?

— Мое слово. Я думаю, вы уже поняли, что ему можно верить.

— Елена Васильевна, вы уж извините меня за прямоту, но... — он рассмеялся.— До чего же обманчива бывает внешность! Вы ведь производите впечатление гораздо более умной женщины. Неужели вы сами не понимаете, что говорите вещи совершенно несерьезные.

— А это вещь серьезная? — я приоткрыла заранее положенный рядом ежедневник так, чтобы он увидел фотографию.

Его лицо окаменело, он задумался, пожевал губами, что-то для себя решая и просчитывая, и в конце концов сказал:

— Примите мои поздравления, это сильный ход. Я даже не спрашиваю, что вы с ней будете делать. И так ясно, что эту карту вы разыграете по полной программе.

— Только в том случае, если вы меня к этому вынудите — я не сторонница крайних мер. Вас наняли, чтобы выполнить одну работу, меня — чтобы другую. Карты легли так, что у меня более крупный козырь, и пересдачи не будет.

— Ну, что ж, я рад, что в вас не обманулся. Значит, я еще не разучился разбираться в людях. Вы достойный соперник. Умно построили разговор...

— Все ясно — вербовка в темпе presto,— усмехнулась я.

— Ну зачем вы так? — поморщился он.— Я же понимаю, что это будет пустой тратой сил. Но меня гораздо больше интересует другое: почему Панфилов, вообще, дал вам эту фотографию?

— По-моему, здесь и гадать нечего. Из чувства личной симпатии, конечно,— сказала я, решив, что уж если по моей вине над Семьей нависла угроза, то я должна постараться отвести ее, как можно дальше, или, в крайнем случае, перевести на себя.

— Абсолютно исключено,— уверенно заявил Коновалов.— У Владимира Ивановича традиционная сексуальная ориентация.

— Но это только подтверждает мои слова.

— Елена Васильевна, это начисто опровергает их. В вас от женщины — только запись о поле в паспорте и не более,— отмахнулся он от меня.

— Ну во-о-от,— разочарованно протянула я.— А я действительно было решила, что вы разбираетесь в людях.

— Именно потому, что я в них разбираюсь, я так и говорю. Вы не женщина, и сами об этом прекрасно знаете.

— К счастью для меня не все мужчины разделяют ваше совершенно ошибочное мнение,— рассмеялась я, хотя мне было совершенно не до смеха.

— Смотря какие мужчины. Если вы имеете ввиду тех, кто сам норовит под женский каблук залезть, то они такая же ошибка природы, как и вы,— невозмутимо произнес он.

— А-а-а... Хотите отыграться за пережитое унижение и высказаться? Валяйте! — предложила я, поняв, почему Пан предупредил меня, чтобы я держала себя в руках.

— Вам это действительно интересно, голубушка? — вскинул брови Коновалов.— Тогда я это сделаю с превеликим удовольствием. Воспитан так, что не могу ни в чем отказать женщине. Даже такой, как вы,— он, как бы извиняясь, развел руками.— Так вот, голубушка... Вы кажетесь загадочной особой только самой себе. А для наблюдательного человека с жизненным опытом понять и просчитать вас — дело несложное.

— Это вы о себе? — уточнила я.

— Конечно, о себе. Я ложной скромностью не страдаю. Вы, голубушка, или единственный ребенок в семье, или старшая дочь, но, скорее, первое. Батюшка ваш, человек властный, громогласный и всех и все подавляющий, мечтал о сыне, наследнике, но не получилось. Вот он и воспитал вас по своему образу и подобию: учил драться, лазить по деревьям, стрелять, всегда добиваться своего, одним словом, быть лидером, а, еще проще говоря, мужиком. И любимая ваша игра в детстве была «казаки-разбойники», уж никак не «дочки-матери», что для девочки было бы естественно. А матушка ваша — существо забитое, бессловесное... И любите вы ее эдакой чуть пренебрежительной, снисходительной любовью, а вот отцом, хоть и спорите с ним постоянно, восхищаетесь. Детей у вас нет — это ваш осознанный выбор, потому что они стеснили бы вашу свободу. Шить, вязать, готовить вы не то, чтобы не любите, а просто не умеете. Отношение к мужчинам чисто потребительское, как к гормонотерапевтам. У вас нет ни подруг, ни друзей — ведь вам кажутся смешными и нелепыми обычные чисто женские интересы и занятия, но только и мужчины вас к себе не приняли — вы же, хоть и мужик, но в юбке. Вот и получилось, что от одних вы ушли, а к другим не пришли. Вы очень одиноки, но совершенно от этого не страдаете, потому что для вас на первом месте — работа. Зарабатываете вы,— тут он оценивающе окинул меня взглядом,— очень неплохо. А самое главное — вы счастливы непониманием того, как же вы несчастны. Хватит? Или еще что-нибудь добавить?

Все время, пока он говорил, я улыбалась, хотя внутри у меня все клокотало и я с трудом сдерживалась, чтобы не плеснуть ему кофе в лицо. Но он увидел во мне серьезного противника и я не собиралась его разочаровывать.

— Конечно, добавить! Мне очень интересно вас слушать!

— А вы, Елена Васильевна, действительно непробиваемы,— покачал головой Коновалов.— У другой бы хоть взгляд изменился, а вы только улыбаетесь, как будто я и не о вас говорил.

— Ну, если вам больше нечего добавить, то давайте вернемся к моему вопросу. Кто же дал вам такое поручение?

— Жаль, что здесь нельзя курить,— сказал Коновалов и я тут же постаралась отплатить ему той же монетой.

— Я сама курю и поэтому вполне понимаю муки заядлого курильщика, особенно, когда он нервничает — ведь сигарета так успокаивает в трудную минуту. Не правда ли? — я мило ему улыбнулась и вопрошающе взглянула прямо в глаза.— Если бы я заранее знала, что наш разговор вас так взволнует, то назначила бы встречу где-нибудь в другом месте, чтобы вы чувствовали себя более комфортно.

— Вы редкостная стерва, голубушка,— серьезно сказал Коновалов.— Только зачем вам пинать лежачего? Самоутверждаться за его счет? Лишних врагов наживать? Учтите, человек может простить проигрыш, но унижение своего достоинства — никогда,— и, совершенно неожиданно для меня, искренне добавил: — Жаль, что мы не в одной команде.

— А я, Аркадий Анатольевич, вообще, ни в чьей команде не состою и состоять не буду. Я сама по себе. Мне слишком дорога моя свобода. Как же вы этого не заметили? При вашей-то наблюдательности и знании жизни? — язвительно сказала я, поняв, как лучше всего отвести угрозу от Семьи.

— Так почему же тогда Панфилов дал вам эту фотографию? Если вы не играете на его стороне? — чуть не заорал Коновалов и я поняла, что его это действительно очень беспокоит.

— Дело в том, что я оказала очень, понимаете, очень серьезную услугу лично ему, и это,— я показала глазами на ежедневник,— плата за нее.

— Подождите, подождите,—сузившиеся глаза Коновалова впились в мне в лицо.— Значит... Так... Но это же совершенно меняет дело!

— Аркадий Анатольевич,— поторопилась я остудить его пыл.— Надеюсь, вы понимаете, что, случись что со мной, точно такая же фотография ляжет на стол... Мне назвать фамилию отца этого мальчика? Или не надо?

— Кажется, я не давал вам повода считать меня идиотом! — огрызнулся он.— Причем здесь вы? На вашем месте мог быть кто угодно. Важны не персоналии. Важен поступок.

Я тут же успокоилась — он заглотнул наживку и решил, что Пан самовольно дал мне этот снимок, не согласовав это предварительно с Матвеем, что давало Коновалову некоторый простор для маневра и возможность контратаковать. Ну, что ж, пусть старается! Его ждет очень серьезное разочарование. Но это уже его проблемы.

— Хорошо,— сказал, наконец, он, наверное, что-то решив для себя.— Моим клиентом является колумбийская экспортно-импортная фирмы «HFL».

— Колумбия? — я от удивления даже растерялась.— А зачем им эти акции?

— Я не задаю таких вопросов своим клиентам, иначе бы их у меня не было. Мне дали поручение на конфиденциальное приобретение акций этого завода, я провел определенную работу и в настоящее время инвестиционная компания «Доверие» является его единственным совладельцем. А, когда господин Наумов вступит в права наследства, мы обратимся к нему с предложением продать свой пакет. Думаю, он согласится,— уверенно заявил Коновалов.— Таким образом, завод будет принадлежать «HFL». А захотят они стать его официальными владельцами или нет, значения не имеет.

Я задумалась — то, что он мне сказал, никоим образом не приближало меня к разгадке.

— Понимаю, Аркадий Анатольевич. Только вам не кажется, что эта, так называемая, «определенная работа» дурно пахнет?

— Помилуйте, Елена Васильевна! — от удивления он только что руками не всплеснул.— Что же в ней дурного? Люди получили предложение продать свои акции по очень приличной цене, вот они и продали.

— Согласна. Особенно, если под ценой подразумевается жизнь,— усмехнулась я.

— Извини, Елена Васильевна, но я вас не понимаю,— Коновалов удивился так искренне, что, не знай я правду, могла бы и поверить.— О чем вы?

— О том, что в результате вашей «определенной работы» в Баратове трупы устали считать. Кто же этот супермен, который ее провел? — задавая этот вопрос, я ничем не рисковала, потому что ответа на него, естественно, не ждала — мне просто хотелось посмотреть на реакцию Коновалова.

— Ах, вот вы о чем! — воскликнул он и горестно вздохнул.— Да-да! Глеб звонил мне и говорил об этих убийствах. Но я не понимаю, о каком супермене вы говорите? Касающимися завода делами у меня в Баратове кроме Глеба никого не занимается, а называть его суперменом можно только с очень большой долей иронии, которую он, пожалуй, воспримет как издевательство. Вы же его, наверное, никогда не видели?

— Не видела,— согласилась я.— Но обязательно посмотрю, чтобы понять, способен ли он с одного удара снести человеку голову.

— О, вы ему обязательно понравитесь! — покивал головой Коновалов и издевательски рассмеялся: — Он любит сильных и решительных мужчин! — и, мгновенно став серьезным, продолжил: — Елена Васильевна! Я не знаю и не хочу знать, зачем «HFL» этот завод. Я понимаю, что они безусловно не будут в восторге, если вы обратитесь к ним за разъяснениями, и предъявят мне вполне обоснованные претензии, но и они, и я это как-нибудь переживем. Да, вы можете очень сильно осложнить мне жизнь, не спорю. Но! Если мне станет совсем уж неуютно в России — а о приближении безрадостных времен я, поверьте, узнаю заранее — то я смогу, пусть и с потерями, свернуть свои дела и уехать. И, будьте уверены, что с кое-какими деньгами, своими связями в определенных кругах, знанием нашей гнусной российской действительности и всех прорех нашего законодательства, я за границей не пропаду. Я, голубушка, буду здравствовать и благоденствовать, хотя бы только потому, что знаю, когда, где, кому и что можно говорить, а о чем лучше промолчать. А вот вы, несмотря на вполне солидный возраст, об этом и представления не имеете.

Он говорил все это спокойно, серьезно и вроде бы равнодушно, но в его глаза, впервые за время нашего разговора, я увидела страх.

— А ведь вы, Аркадий Анатольевич, этого человека боитесь,— медленно сказала я, глядя ему в лицо.— Интересно, а вот того, что я свое обещание возьму и не выполню, а?

После всех гадостей, которые вы мне наговорили? Возьму и не сдержу свое слово. Этого вы не боитесь?

— Нет, этого я как раз не боюсь,— сразу успокоившись, усмехнулся он.— Вы никогда не нарушите данного слова, потому что это будет не по-мужски,— в его голосе зазвучали издевательские нотки.— Вы же воспитаны так, что отворачивать не умеете! Вы же после этого себя уважать перестанете! Да вам, голубушка, ни один враг не сможет причинить столько зла, сколько вы сами себе натворите. Вбив себе однажды что-то в голову, вы будете упорно идти ложным путем, где-то там, далеко внутри, понимая, что он ложный, но ваша гордыня, а это, между прочим, худший из грехов, никогда не позволит вам сознаться в этом. Особенно самой себе. Но наступит момент, когда вы поймете, как ошибались, и на вас обрушится такая тоска, такая безысходность, что все, об кого вы когда-то сладострастно вытирали ноги, как сегодня об меня, почувствуют себя отомщенными! — не без пафоса закончил он.

— Какой великий артист в вас пропал! — восхитилась я и тут же предложила.— Аркадий Анатольевич, я понимаю — возраст уже не тот, но, может быть, все-таки попробуете? У меня есть хорошие друзья в театральном мире, могу составить протекцию. Я серьезно!

Коновалов встал и, глядя на меня с испепеляющей ненавистью, прошипел:

— Не вводите людей в заблуждение, носите штаны. Они вам больше подходят!

С этими словами он повернулся и пошел к лестнице, сопровождаемый моим беззаботным смехом, но, как только я поняла, что он ушел, силы оставили меня и я расплылась по стулу, как кусок теста, а внутри у меня все дрожало мелкой дрожью. Подскочили ребята и Слава, с тревогой глядя на меня, спросил:

— Вам плохо, Елена Васильевна? Вы идти-то сможете?

А Сергей, простая душа, тут же предложил:

— Елена Васильевна, может я его догоню и накостыляю, чтобы маленьких не обижал?

— Все нормально, ребята,— постаралась я их успокоить, переводя дыхание.— Сейчас все пройдет. Я выяснила главное, теперь мне будет легче во всем разобраться.

— Вы бы все-таки поели, Елена Васильевна, а то так ни до чего и не дотронулись,— оглядев стол, сказал Сергей.

— Не хочу, ничего не хочу. Пошли в гостиницу, мне в себя прийти надо,— сказала я, поднимаясь.

В номере я прилегла на кровать, закурила, чтобы немного успокоиться, а потом, найдя в своем еженедельнике список телефонных номеров посольств, позвонила в Колумбийское и договорилась о встрече с работником торгового отдела.

— Ребята,— сказала я, войдя в номер Сергея и Славы.— Ситуация следующая: я сейчас еду по делам на метро — так быстрее будет, а вы свободны. Можете идти хоть в зоопарк, хоть в парк Горького, только убедительная просьба — ни во что не ввязываться. Помните, что вы не в Баратове, и на старайтесь доказать всем и каждому, какие вы пробивные. Договорились?

— Нет, Елена Васильевна,— твердо заявил Слава.— Мы вас одну не отпустим, а то грохнетесь где-нибудь. Вид у вас, скажем прямо, далеко не цветущий, да и не поели толком.

— Заодно и посмотрим, какое оно, московское метро,— добавил Сергей.

Я сдалась, поняв, что мне от них не отвязаться, и мы отправились на улицу Бурденко. Оставив ребят около ворот, я вошла и, найдя синьора Энрике, с которым говорила по телефону, предъявила ему доверенность от завода и рассказала вполне правдоподобную историю, что завод получил предложение о сотрудничестве от колумбийской фирмы «HFL» и мне поручено выяснить, что эта фирма собой представляет. Обрадованный синьор Энрике, который, как я поняла, целыми днями маялся от безделья, тут же засыпал меня кучей сведений о балансе фирмы, импортируемых и экспортируемых ею товарах, стабильном финансовом положении и тому подобном, и я с трудом вклинилась в этот словесный поток со своим вопросом:

— Простите, синьор Энрике, а как расшифровывается название этой фирмы? — спросила я.

— О, синьора! Название фирмы составлено из первых букв имени ее основателя Гуго фон Лоринга. А сейчас ею владеет его сын Готтфрид. Очень уважаемый в Картахене человек!

Услышав такое, я не поверила собственным ушам и переспросила. Нет, оказывается, я не ослышалась. Но эту новость еще предстояло хорошенько осмыслить, не торопясь, в тишине, а не под стрекот дорвавшегося до слушателя синьора Энрике, который и не собирался останавливаться, расписывая выгоды сотрудничества с колумбийскими фирмами и подсовывая мне все новые и новые рекламные буклеты. Когда я, наконец, вырвалась на свободу, понимай, на улицу, увидевшие меня ребята только спросили:

— Елена Васильевна, что с вами там делали? На вас лица нет.

— Не подначивайте, мальчики, мне и так паршиво,— огрызнулась я, но тут же извинилась..— Простите, ребята — нервы. Я еду в гостиницу, а вы...

— А мы едем с вами, Елена Васильевна,— решительно перебил меня Слава.— Потому что вид у вас такой, что в обморок вы в любую минуту хлопнуться можете. А нам, если с вами что-нибудь случится, головы поотрывают. Не знаю, как Малыш, а я свою люблю. Привык я к ней как-то.

Сергей промолчал, но смотрел на меня очень внимательно, готовый подхватить, если мне действительно станет плохо.

В гостинице, оставшись одна в номере — ребята ушли к себе, сказав, что развлекаться они передумали — я одела халат и рухнула на кровать. Что за ерунда, думала я, с чего бы это вдруг на меня такое навалилась? И в более серьезных переделках приходилось бывать и ничего. А сейчас от какой-то чепухи разнюнилась, как девчонка.

Как девчонка... Папа всегда говорил именно эти слова, когда я плакала от боли или от обиды, когда я была чем-то расстроена, и они заставляли меня взять себя в руки, сцепить зубы и идти дальше. Что же ты сделал со мной, папа? Кем ты меня вырастил?

А память услужливо подсовывала мне сценки из детства. Вот мы сидим с мамой и перебираем лоскутки, собираясь шить платье для новой большой куклы, которую мне подарила бабушка Зоя. Появляется папа и, взглянув на наше занятие, пренебрежительно бросает: «Да что ты, Елена, как девчонка, в куклы играешь? Пойдем, посмотришь, какой лук я тебе смастерил! Все мальчишки умрут от зависти!». Подхватывает меня на руки и уносит, а я смотрю через его плечо на маму, которая потерянно сидит, опустив голову, потом поднимает лицо и глаза у нее такие грустные-грустные. Она пытается мне улыбнуться дрожащими губами, только плохо у нее это получается.

А вот я сижу с разбитой коленкой — играла с мальчишками в футбол и упала, мне так больно, что я плачу.

Тут подходит папа и укоризненно говорит: «Да что ты, как девчонка, слезы льешь? Подумаешь, коленку оцарапала».

Нет, нет, нет — и я помотала головой, прогоняя эти воспоминания — сейчас не время распускаться. Делом надо заниматься, Елена Васильевна, делом, а не в прошлом ковыряться. Его все равно не изменить, не вернуть, да и себя мне уже не переделать. Все!

И, постепенно успокоившись, я начала обдумывать услышанную сегодня ошеломляющую новость — за компанией «Доверие» в конечном счете стоит ни кто иной, как родственник дореволюционного владельца завода. А это наводило на очень интересные размышления. Например, почему он не стал выступать от своего имени? Почему он обратился к такому сомнительному типу, как Коновалов? Ведь в России много солидных компаний с устойчивой репутацией, которые не отказались бы помочь ему приобрести завод законным путем — через банкротство. Может быть, потому, что подобные методы приобретения акций планировались изначально? Крайне сомнительно, ведь десять лет все было тихо, спокойно и законопослушно. Выходит, что необходимость подобных грубых действий возникла именно сейчас. Но что ее могло вызвать? Пока в голову приходит только одна причина — не допустить собрания акционеров. Получается, что Лоринг не хочет, чтобы из завода сделали, грубо говоря, бардак.

Но зачем ему самому завод? Причем в единоличную собственность. Предположим, он дорог ему, как память о тех временах, когда его семья жила в России. Куплю себе этот заводик, думал он, назову его своим именем и снова будет, как когда-то, судоремонтный завод Лоринга. Восстановлю, так сказать, status quo. Вот такой он сентиментальный! Но фирма у него экспортно-импортная, ремонтом судов он не занимается, что это такое и с чем его едят, представления не имеет. Будет набирать специалистов? Но сначала нужно все долги завода погасить, оборудование модернизировать, обучить людей на нем работать. А это и время, и деньги, причем очень немаленькие. Предположим, для него это не проблема, во всяком случае на оплату киллера у него нашлось. Но, где Колумбия, а где Россия? Как он собирается руководить заводом? Он, что же, собирается бросить свою фирму там и переехать в Баратов? Он, что, дурак? Сомнительно.

Выход один — засесть, вернувшись домой, в архиве и хорошенько покопаться в истории завода и этой семьи. Что-то же этому чертовому Лорингу на заводе нужно, раз он такие деньги выбрасывает? И старается при этом сам не засветиться.

Все, с этим я определилась, а теперь и пообедать бы не мешало, если уж позавтракать не получилось. Я встала, переоделась и пошла к ребятам. Они сидели и увлеченно смотрели телевизор, где какая-то совершенно безголосая девица, которую назвать певицей не поворачивался язык, потрясая скудным одеянием и чуть не облизывая микрофон, жаловалась, что на свете нет любви.

— Мальчики, есть предложение пообедать нормально, по-настоящему. А потом пойдем погуляем. Давно я в Москве не была, соскучилась... Да и вам интересно будет... Все, что можно было здесь сделать, мы сделали и завтра поутряночке домой отправимся. Пошли!

Мы поели в ресторане гостиницы и отправились пешком по центру города, начав с Красной площади. Ребята крутили головами во все стороны и жалели, что не взяли фотоаппарат. А я смотрела на них и думала, какие они еще, в сущности, дети, особенно Сергей. И занесла же его нелегкая к Наумову! Панфилов сказал, что штат я буду набирать сама, поэтому не мешало бы, как следует, приглядеться к нему. Мальчишка он, судя по всему, еще неиспорченный, в грязи вываляться не успел, вот и надо его от Гадюки вытаскивать, пока не втянули ни во что. Да и к Славе присмотреться повнимательнее не мешало бы. Нужно будет с Паном поговорить, решила я, он-то наверняка о них больше знает.

В гостиницу мы вернулись только вечером и, поужинав, поднялись на этаж.

— Спать, спать, спать, ребята. Потому что выезжать мы будем ни свет, ни заря,— сказала я им около двери номера.

— «Ох, рано встает охрана...» — тоненьким грустным голосом пропел Слава и я от удивления даже глаза вытаращила. Ну и ну! Кажется, мое общество действует на них разлагающе, Наумов мне за это спасибо явно не скажет.

Я легла спать, но сна не было, хотя специально затеянная мной прогулка по Москве должна была вымотать меня так, чтобы никакие мысли в голову не лезли.

Что же мне осталось сделать, думала я, устроившись с сигаретой около открытого окна, когда поняла, наконец, что все равно не смогу заснуть. Да всего-ничего: выяснить, зачем Лорингу завод и все. Черт! Как же я не подумала! Ведь, если Коновалов из Баратова, то совершенно не исключено, что кое-какие связи у него в. нашей администрации вполне могут быть, а это значит, что даже завещанные государству акции все равно смогут попасть к «Доверию». Да, выходя у Гадюки нет! Значит, как только он вступил в права наследования, ему нужно немедленно продавать свои акции «Доверию», если он, конечно, не хочет ускорить собственную встречу со своими, по его же инициативе, убитыми родственниками, чего я ему искренне желаю. Ладно, пусть с ним!

Вот вернусь в Баратов, размышляла я, машинально закуривая вторую сигарету, разберусь до конца с заводом... Да, нужно будет Пану подробно рассказать о разговоре с Коноваловым — вдруг он из него что-нибудь полезное выжать сможет... И займусь вплотную агентством. Штат? Легко сказать — штат набирать... Не так-то много людей, которым я верю...

Малыш, он же Сережа, я непроизвольно улыбнулась, чудный ребенок. Если выяснится, что он ни в чем серьезном не замешан, то, как водителя на первых порах, его можно использовать, а там посмотрим... Слава... Это парень тертый, мог бы он мне пригодиться. Я ведь приблизительно представляю, в какой манере работать придется — довольно жесткой... Ведь эта шантрапа несовершеннолетняя, да и прочие подонки творят мелкие, с точки зрения закона, пакости, а окружающим от них сплошная головная боль и слезы — ведь статьи за подлость в нашем УПК не предусмотрено. А жаль! А Вячеслав мог бы на них страху нагнать, у него получилось бы, да и на одном языке с ними поговорить... Юрист нужен обязательно. Есть у меня на примете одна девочка, до того дотошная, что, если бы не скромность ее и застенчивость, далеко могла бы пойти. Психотерапевты потребуются... Как минимум, двое... Ведь, если я сама буду все эти душещипательные истории выслушивать, то через неделю с ума сойду. Я же их все через себя пропускать буду, а с нервами у меня в последнее время не очень. Егоров... Вот, кто смог бы мне пригодиться, но... Эх, Колька, Колька! Как же ты мог меня предать? Всю нашу многолетнюю дружбу перечеркнуть? И ради кого? Ради человека, которого практически не знал.

Что же я не сумела разглядеть в тебе, Владислав? Или не захотела? Эх, да что теперь об этом! Я вспомнила, как Матвей сказал мне однажды, что сильному человеку я не нужна, потому что он не захочет расходовать свои силы на бои местного значения за лидерство в семье. Но Батя, который может быть в семье только лидером, звал же меня замуж? И ведь он знал об Игоре, понимал, что я его постоянно с ним сравнивать буду, но не побоялся этого. Что же получается? Что он или не разобрался во мне поначалу и только потом до него дошло, что я собой представляю, и именно поэтому он поблагодарил меня за откровенность и написал, что мы разные люди, или же он чувствовал в себе такие силы, что все мои попытки одержать над ним верх его просто веселили бы? И я, в конце концов, смирилась бы с тем, что он главный?

Так, Елена Васильевна, давай разберемся или, как говорит Юлия, расфасуемся. Еще совсем недавно ты отстаивала свою независимость и не хотела иметь над собой никакого начальства, а сейчас сама пришла к выводу, что тебе лучше работать в команде Матвея, чтобы быть защищенной, хотя ясно же, что Пан начальник не из ласковых — вон как оборвал тебя у себя в кабинете. Значит, то же может однажды произойти и в твоей личной жизни. Наступит момент и ты поймешь, что сделала ошибку, о которой сказала Галина. Может быть, именно об этом и говорил Коновалов, пророча тебе нерадостные времена? Может быть, они уже наступили? Ох, Игорь, Игорь! Как же мне не хватает тебя! Твоей доброй силы, улыбки, глаз веселых, смеющихся! Я подняла голову и тихонько сказала, глядя на маленькую звездочку в начинающем светлеть небе:

— Игорь, любимый, ты осудил бы меня, выйди я за Батю? Или порадовался, поняв, что за меня можно больше не волноваться? Ты не обижайся, что я не пришла к тебе, хорошо? Просто я не хочу почувствовать холод мрамора, а не тепло твоего плеча, я боюсь увидеть буквы на памятнике, из которых складывается твое любимое имя. Мне незачем куда-то идти, чтобы встретиться с тобой — ведь ты всегда рядом. Я люблю тебя, Игорь, помню о тебе и мне без тебя очень плохо. Помоги мне, подскажи, я, что, действительно совершила ошибку? Как мне теперь быть? Что делать? — я вытерла слезы, которые всегда появлялись у меня на глазах, когда я разговаривала с ним, и горестно вздохнула: — Эх, Игоречек! Ты был единственным человеком, который меня до конца понимал, и, понимая, жалел...

Я поднялась и пошла умыться, чтобы успокоиться.

— Ну, Лена,— сказала я самой себе, глядя в зеркало.— И зачем тебе теперь знать сделала ты ошибку или нет? Батя все равно не вернется, так что нечего себе душу травить. Права Юлия — самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это постараться забыть о нем, как можно скорее. Если получится.

Я посмотрела на часы — ну что ж, можно бы и собираться начинать, а там и выезжать — дорога-то неблизкая. И я пошла будить ребят.

За руль сел Сергей, бодрый и свежий, как молодой огурчик, и также, как тот, весь покрытый мелким пупырышком. Ведь он, глядя на то, как Слава облились под душем холодной водой, решил последовать его примеру, и потом сказал, что самым трудным было не заорать во весь голос, чтобы не разбудить всю гостиницу. Рядом с ним, откинув сидение, дремал Вячеслав, которому предстояло попозже сменить Сергея. А меня, поняв, что я так и не спала этой ночью, уговорили прилечь на заднем сидении, и я задремала.

Но лучше бы я этого не делала, потому что мои измочаленные в клочья нервы вовсе и не собирались успокаиваться: мне снилось равнодушное холодное лицо Бати, его безразличный взгляд, укоризненно качающий головой печальный Игорь, который говорил: «Что же ты наделала, Аленушка?», грустные глаза Гали-Певуньи, ее слова: «Ты уже сделала ошибку и исправить ее будет очень сложно, а, может быть, и невозможно», и торжествующе хохочущий Коновалов: «Это только начало, голубушка! Дальше будет еще хуже!». Эти образы мелькали у меня в голове, сменяя друг друга, как в калейдоскопе, и мне стоило немалого труда вырваться из этого кошмара. Но, когда я очнулась и села, то попала в другой кошмар — меня тошнило, причем так, как никогда в жизни. Я почувствовала, что еще секунда, и я не смогу сдержаться, и, даже не пытаясь понять, кто сидит за рулем, крикнула:

— Стой!

Когда машина остановилась, я, ломая ногти, открыла дверцу и вывалилась на дорогу. Едва я успела заскочить за джип и ухватиться за запасное колесо, как меня тут же начало выворачивать наизнанку. Взволнованные ребята выпрыгнули вслед за мной, и от того, что они видят мою слабость, мне стало еще хуже, но сил прогнать их у меня не было, я, вообще, не могла произнести ни слова. Когда меня немного отпустило, я поняла, что все это время меня кто-то поддерживал сзади за талию, оказалось — Сережа, а Слава держал наготове носовой платок и бутылку минеральной воды.

— Попейте, Елена Васильевна,— сказал он, протягивая ее мне.

Старательно избегая смотреть ему в глаза, я послушно попробовала напиться, но вода хлынула обратно. Я прополоскала рот, намочила платок, протерла лицо и обессилено прислонилась к машине.

— Елена Васильевна, если это отравление, то уголька бы вам выпить не мешало, таблеточки четыре, как минимум, а то и шесть. Я сейчас достану,— сказал Сережа.— Мне мама всегда с собой дает на всякий случай.

— Отстань,— устало попросила я его.— Какое отравление? Все ели одно и то же. И потом, чего добро переводить? Сам же видел, что я даже воду выпить не могу.

— А может быть у вас давление подскочило? — спросил Сергей.— Я знаю, у моей бабушки так бывает.

— Только вот инвалида из меня делать не надо! — огрызнулась я.— Рановато еще.

— А причем здесь инвалид? — недоуменно поглядел на меня Слава.— Обычные женские заморочки.

— Ну, все! — немного погодя, отдышавшись, сказала я.— Мне уже лучше. Поехали!

В машине я попробовала прилечь, но меня снова начало тошнить и я села. Глядя на мои мучения, Слава не выдержал и спросил:

— Елена Васильевна, как у нас с деньгами?

С какими именно?

— С рублями, естественно. Не буду же я гаишников «зеленью» кормить.

— Собираешься правила нарушать? — укоризненно сказала я, на что он только хмыкнул:

— А как иначе вас живую довезти, а? Подскажите, если знаете. Вам же лежать и то невмоготу. Да и вам, как побыстрее поедем, должно полегче стать. Так что приготовьтесь платить.

— Ты, самое главное, не впишись, куда не надо. А заплатить — заплатим.

— Ничего! — уверенно заявил он, поменявшись с Сергеем местами.— Навыки кое-какие есть! Не бойтесь!

Он устроился поудобнее и решительно прибавил газ. Как ни удивительно, но мне действительно стало легче. Иногда мы останавливались, чтобы выйти и размять ноги, но, в общем и целом, передвигались в сторону Баратова довольно быстро.

Когда поздно вечером я, полуживая, вышла из машины около своего подъезда, и Слава, подхватив мою сумку, пошел проводить меня до двери, то я на прощанье, пристально глядя на него, очень серьезно спросила:

— Вячеслав, вопрос неприятный, но я должна знать точно. На тебе кровь есть?

— Нет! — он прямо смотрел мне в лицо.— Крови нет. Морды бил, было. А этого нет.

— А на Сергее?

У него от удивления даже глаза на лоб полезли.

— Да вы что, Елена Васильевна! Да как вам, вообще, такое в голову могло прийти? Я же его всего несколько месяцев назад привел, когда он из армии вернулся, а Гадюка уже на заводе был и от старых дел отошел.

— Ну и слава богу! — облегченно вздохнула я.

— А почему вы вдруг такие странные вопросы задаете? — подозрительно спросил он.

— Потому что Матвеев собирается открыть детективное агентство и я, после того, как я с заводом разберусь, буду его директором. Вот и начинаю потихонечку о работниках думать. И появилась у меня мысль, что, если ничего серьезного за вами нет, то вполне бы вы мне...

— Елена Васильевна,— перебил меня страшно побледневший Вячеслав.— Вы серьезно? Вы не шутите? — и поняв, что я действительно говорю серьезно, сдавленным голосом сказал: — Хоть завтра. Я и за себя, и за Серегу говорю. Ведь вот как,— он чиркнул рукой по горлу,— надоело, что на нас, как на мразь какую-то смотрят. А куда деваться-то? Где она, работа? К Дьяку идти? Так там тут же кровью повяжут и обратного хода уже не будет.

— Да знаю я это, Слава, прекрасно знаю. Но сам понимаешь, что все кандидатуры будут согласовываться с Панфиловым, поэтому пока об этом никому ни звука, ни ползвука, даже Сергею. Понял?

— Так точно,— четко ответил он.

— Тогда у меня последний вопрос. Фамилия мне не нужна, ответь только «да» или «нет»: Лариску с девчонками и ее мать убрали по приказу Наумова?

Вячеслав пристально посмотрел мне в глаза, а потом, отведя их в сторону, негромко сказал:

— Был такой слушок.

— Все! — решительно заявила я.— Всем отдыхать! И завтра тоже.

Слава дождался, когда я закрою за собой дверь, и только потом ушел. А я, войдя, в полной мере поняла смысл слов «дома и стены помогают», потому что смогла даже разложить диван. Кажется, я еще не коснулась головой подушки, как провалилась в сон, к счастью, без сновидений.

ГЛАВА 9

Проснулась я, когда день был в полном разгаре, совершенно разбитая. Дверь в комнату была закрыта — значит, баба Варя уже хозяйничает на кухне. А под боком у меня, свернувшись клубочком, сладко спал Васька. Надо же, удивилась я, с чего бы это вдруг в нем такая нежность проснулась, и стала тихонько дуть ему на ухо, которое тут же задергалось. Но я продолжала дуть и он, проснувшись, поднял на меня свою заспанную мордочку: «Мрр?»

— Ты, чего это, Василис, о хозяйке вспомнил? Почувствовал, что мне плохо? Да, зверюшка?

Васька встал, сладко, с удовольствием потянулся, а потом улегся корабликом мне под мышку и требовательно произнес: «Мрр!» Я стала его гладить, приговаривая: «Васька, Васенька», и он замурчал, как маленький трактор.

Услышав мой голос, в комнату заглянула Варвара Тихоновна.

— Проснулись? Вот и хорошо. А я уж было испугалась — все спите и спите, да еще и стонали во сне... Сейчас я вам оладушек напеку, у меня уж все готово...

— Баба Варя, подождите, не пеките — что-то у меня с желудком не то. Сделайте мне что-нибудь полегче. Кстати, это вы мне Ваську подложили?

— Сам! — твердо заявила она.— Он сам! — и тут же обеспокоено спросила: — А что с желудком-то?

— Еще не знаю,— сказала я, с трудом отлепившись от дивана.

Ничего, уговаривала я себя, сейчас приму душ, выпью кофе, и все будет нормально. Но то ощущение бодрости, которое я почувствовала после контрастного душа, мигом испарилось, когда я попробовала выпить кофе — первый же глоток решительно пошел обратно.

Что за ерунда со мной творится, думала я, разглядывая себя в зеркале в ванной. Неужели допрыгалась до гастрита? Хотя чему удивляться — я же многие годы питалась кое-как. Ничего не поделаешь — надо идти к врачу, пусть прописывает какие-нибудь таблетки, уколы. Уж очень мне хотелось поскорее развязаться с заводом и заняться организацией агентства. Ведь, если я свалюсь, и с тем и с другим придется подождать, что нежелательно — и так мысли дурацкие в голову лезут, а, если придется целыми днями дома или, что еще хуже, в больнице валяться, то я, вообще, взвою.

Все, решила я, сейчас же поеду к врачу, а на завод просто позвоню.

— Семеныч, привет тебе.

— О, наша путешественница вернулась! Ну как? Ясность появилась?

— В некотором роде. Как я и говорила, до декабря Наумову бояться нечего, так что ты его успокой. А я, как со здоровьем своим разберусь, приеду и сама ему все объясню. Договорились? Я тут, кажется, себе гастрит, а, может, уже и язву заработала, что-то не то у меня с желудком творится.

— Так, может, тебе с врачами помочь надо? Я неплохих специалистов знаю,— забеспокоился он.

— Спасибо, Семеныч. Если потребуется, обязательно тебе позвоню. Михаилу привет. Целую, Муся.

Баба Варя, следившая за моими мучениями со слезами на глазах, почти со скандалом впихнула в меня два яйца всмятку и крепкий сладкий чай с сухариками.

— Ну, нельзя же совсем голодной из дома выходить... Да еще в таком состоянии... Не приведи господи, свалитесь где-нибудь или в аварию попадете,— причитала она и тихонько перекрестила меня, когда я выходила из дома. Почти, как мама.

Картина, которую я увидела в нашей районной поликлинике, взгляд не ласкала — жуткая очередь к одному-единственному терапевту в конце полутемного коридора могла навеять тоску на кого угодно. В регистратуре мою карточку, конечно же, не нашли, да и что могла найти эта полусонная тетка, неспособная разглядеть даже то, что лежит у нее под самым носом. Пришлось заводить новую, благо паспорт и медицинский страховой полис были у меня с собой. Мои попытки объяснить, что мне, Вообще-то, нужен гастроэнтеролог, натолкнулись на ее тупое бормотание, что к нему может направить только терапевт, но, когда она узнала, что у меня нет ни результата флюорографии, ни осмотра гинеколога, это бормотание переросло в возмущенное бульканье, что без этого мне и к терапевту лучше не соваться. Пришлось идти на первый этаж. С флюорографией проблем не было, а вот в женской консультации царило нездоровое оживление: на телефоне висела пожилая крашеная блондинка с высоченной башней на голове — ну, что ж, о вкусах не спорят, может быть, она приверженка здорового консерватизма — которая пронзительно верещала в трубку:

— Бросай все и беги сюда... Воробьиху выгнали и вместо нее пока Боровская принимать будет... А по сумкам наших же врачей лазила. На кого мы только ни думали: и на санитарок, и на гардеробщицу новую, а оказалось — Воробьиха. А тут ее прямо за руку поймали, представляешь?.. Нет, по собственному желанию, кому же скандал нужен?.. Ну все, мне еще кое-кому позвонить надо... Не можешь сегодня, говори на какое число тебя записать... Все, уже записала, на среду на половину второго...

Пока она говорила, я посмотрела расписание врачей и поняла, что Боровская завконсультацией. Ну что ж, уж если я сюда попала, то хоть посмотрит меня знающий врач, иначе не стала бы регистраторша своих знакомых обзванивать. Та, тем временем, собралась набирать новый номер, но я ее остановила.

— Будьте добры, найдите мне карточку,— и я продиктовала фамилию и адрес.

Женщина скривилась, но карточку нашла.

— К Спиридоновой пойдете, третий кабинет.

— Почему это к Спиридоновой? Я на участке Воробейчик была, а вместо нее, как я слышала Боровская принимать будет. Так что несите к Боровской,— женщина собралась мне возразить и я поднажала.— Региональный центр страховой медицины здесь недалеко. Мне туда сходить?

Женщина возмущенно фыркнула, но пошла в пятый кабинет, а я за ней. Перед кабинетом сидела только одна молоденькая девчушка, сосредоточенно обхватив свой животик, и я села рядом с ней. Из-за двери доносился ласковый немолодой голос.

— Ну почему же ты такая непослушная? Ведь говорили же тебе — нельзя много водички пить. Говорили? А ты?

В ответ молоденький голос начал лепетать что-то в свое оправдание.

— Алла Викентьевна такая добрая, такая внимательная,— тихонько сказала мне девчушка.— Как хорошо, что Воробейчик выгнали... Я, когда в прошлый раз у нее была, такого наслушалась: и грудь у меня не такая, и живот не такой...

— Да,— кивнула я в ответ.— Мерзкая баба.

И нимало не покривила душой. Воробьиха, как ее звали за глаза, была неохватной бабищей с тумбообразными ногами, которая славилась, как своей полной профнепригодностью, так и отвратительным характером, и своим вечно презрительно сжатым ротиком могла вылепить женщине такое, что навсегда отбивало охоту к ней обращаться. Все те, кому не повезло жить на ее участке, всячески стремились попасть к другим врачам, а к ней приходили только в случае крайней нужды. Держали же ее здесь, как я краем уха слышала, только потому, что ее муж, забитый подкаблучник, занимал в нашей мэрии какой-то приличный пост. Можно не сомневаться, что он ее куда-нибудь пристроит, кому-то еще такое счастье подвалит. Пока ее снова за руку не поймают.

Из кабинета вышла счастливо улыбающаяся девушка, и моя соседка торопливо шмыгнула внутрь.

— Ну, проходи, девочка,— послышалось оттуда.— Показывай, как мы растем.

Есть же на свете, оказывается, нормальные врачи, подумала я. Хотя не такой уж у меня большой опыт общения с ними — бог миловал — но что-то не припомню я, чтобы мне встречались такие душевные. Поэтому, когда подошла моя очередь, я совершенно спокойно объяснила, что проблем у меня никаких нет, а пришла я только потому, что иначе к терапевту не попасть.

— Вот и хорошо, что у вас проблем нет,— улыбнулась мне не во возрасту стройная пожилая седая женщина с грустными, уставшими глазами.—Дай бог, чтобы и дальше их не было. Давайте я вас посмотрю.

Закончив осмотр, она спросила меня:

— А зачем вы к терапевту собрались, на что жалуетесь?

— Да, понимаете, работа у меня нервная, питание нерегулярное... Вот желудок и прихватило.

— Что? Тошнота, рвота? Нервы разгулялись? Слезливость по причине и без?

— Да... — удивилась я.— А вы откуда знаете?

— Не грешите вы на ваш желудок. Может, и есть у вас гастрит, а у кого его сейчас нет? Только причина в другом — вы беременны,— спокойно объяснила мне она.

От этих словах я на несколько минут просто онемела, но потом дар речи ко мне вернулся и я потрясенно забормотала:.

— Как беременна? Этого не может быть! Я шестнадцать лет назад сделала аборт и мне ясно сказали, что детей у меня никогда не будет.

— Я бы тех специалистов, что берутся вот такие вещи столь категорично утверждать, диплома лишала,— Алла Викентьевна сердито нахмурилась.

А я недоверчиво переспросила:

— Это точно? Вдруг это опухоль какая-нибудь? Или что-то еще? У меня ведь абсолютно все в порядке.

— Не такой уж это редкий случай, можете мне поверить. Ну да ничего страшного. Женщина вы, я вижу, состоятельная, поэтому я рекомендую вам центр «Здоровье». Работают они неплохо, осложнений не бывает. Хотите — под местным обезболиванием сделают, хотите — под общим наркозом. Это уже по вашему выбору.

— Подождите,— я непонимающе глядела на нее.— О чем вы говорите?

— Об аборте, естественно. Вы же не будете сохранять беременность?

— То есть, как не буду? Конечно, буду! — возмутилась я.

Услышав это, Боровская помрачнела и, немного помолчав, сказала:

— Вам,— она посмотрела на обложку моей карточки,— Елена Васильевна, в декабре будет тридцать шесть лет и это будут ваши первые роды, что в таком возрасте небезопасно, иначе говоря, бесследно для вас эти роды не пройдут. Вы, я смотрю, предпочитаете шпильки, а это значит, что у вас и позвоночник деформирован, и вены уже барахлят. К тому же вы курите, и много. Вы ведь хрипите уже, только сами не замечаете этого. И я уверена, что вы с самого момента зачатия ребенка и пили, и курили, и нервничали, и перенапрягались. Так? — Невольно я кивнула.— Вот видите! Сами же это понимаете. Поэтому не принимайте скоропалительных решений, а посоветуйтесь с мужем...

— Я не замужем, Алла Викентьевна, и советоваться мне не с кем,— перебила ее я.

— Ах, вот что! Значит, вы хотите родить ребеночка, как сейчас модно выражаться, «для себя». Я правильно вас поняла? — в ее голосе явственно зазвучали гневные нотки.

— Да, и не вижу в этом ничего предосудительного.

— С вашей точки зрения — да. Но подумайте о том, что через двадцать пять лет вам будет шестьдесят один год и все ваши болячки вылезут наружу. Ну и как вы себе представляете жизнь своего ребенка? Если он будет сидеть возле вас и ухаживать за вами, то вас замучают угрызения совести за то, что вы не даете ему нормально жить. А если он не будет этого делать, вы будете стенать и жаловаться, обвиняя его в неблагодарности. Так, какое же будущее вы желаете своему ребенку? Первое или второе?

— Алла Викентьевна, я совершенно твердо для себя все решила. Я буду рожать! Он мне нужен! — стараясь держать себя в руках, говорила я.

— Да что это за эгоизм?! «Он мне нужен!» — передразнила она меня.— Поймите, все в этой жизни нужно делать вовремя, в том числе и рожать! — гневно сверкая глазами, почти выкрикнула она, но увидев мое решительное выражение лица, поняла, что переубедить меня невозможно, и сказала: — Завтра утром будет принимать Васильева, идите к ней, она будет вас вести. А ко мне прошу больше не приходить,— и когда я была уже в дверях, неожиданно спросила: — А кем вы работаете?

— Я частный детектив,— сцепив зубы, чтобы не разреветься, ответила я.

— Ах, частный детектив! — иронически протянула она.— Ну так вот, частный детектив, пойдите и поищите у себя совесть! Только вряд ли найдете! — сказала она, как плюнула.

Я выскочила из кабинета и прислонилась к стене — ноги меня не держали. И окончательно добило меня то, как Боровская ласково обратилась к вошедшей после меня молоденькой девушке.

— А почему у нас такие глазки испуганные? Что у нас случилось?

О том, чтобы в таком состоянии сесть за руль, не могло быть и речи. Мне нужно было найти какой-нибудь укромный уголок, чтобы успокоиться, а точнее, прореветься. Я нашла перевернутое ведро за старым шкафом в самом конце тускло освещенного коридора и забилась туда, дав волю слезам.

— Ты чего это, дочка? — услышала я над головой негромкий женский голос.— Иль венерическое чего подцепила? Да не плачь! Лечится это все! Лечится!

Я посмотрела наверх и увидела маленькую худенькую старушку, которая опиралась на швабру — санитарка, поняла я.

— Да нет, не это, бабушка,—мне было абсолютно все равно кому выговориться, хоть той же швабре, чтобы выплеснуть все, что клокотало у меня внутри.— Беременная я, а Боровская мне разных гадостей наговорила. И зачем она только работает? Сидела бы себе на пенсии и внуков нянчила, вместо того, чтобы чужое место занимать. Ну, какое она имеет право решать, кому можно рожать, а кому нет? Ну и что, что я уже не девочка молоденькая! И не замужем!

— Эх, дочка,— грустно сказала старушка.— Какая пенсия, если ей и пятидесяти еще нет. А насчет права?.. Имеет она право, дочка, еще как имеет. Не дай бог тебе ее жизнь прожить.— Она немного помолчала и неожиданно предложила.— У меня здесь закуточек есть, пойдем, милая, я тебя чаем напою. Ты и успокоишься.

И столько сердечной доброты послышалось в ее голосе, что я поднялась и пошла за ней. В маленьком чуланчике, освещаемом слабенькой лампочкой под потолком и заваленном всяким хозяйственным барахлом, стоял стол, старенькая кушетка, у которой вместо ножек были подложены кирпичи, и колченогий стул.

— Садись, дочка, где тебе удобно,— предложила старушка.— Меня баба Поля звать, а тебя как?

— Лена,— сказала я и осторожно присела на кушетку.

— Леночка, значит. Красивое имя... Вот я сейчас чайник включу, чайку заварю, ты тепленького попьешь и легче тебе станет,— приговаривая все это, баба Поля достала из-под чистенькой тряпочки две чашки, сахар в банке и самый дешевый чай в пакетиках.

Несмотря на то, что воздух в чулане был спертый, немного пованивало хлоркой и мокрыми тряпками, я почувствовала себя очень уютно — таким душевным теплом веяло от это старушки.

— Вот ты на Аллочку сердишься,— говорила баба Поля, раскладывая по чашкам пакетики и заливая их кипятком.— А того понять не можешь, что пожалеть ее надо. Какие внуки, когда у нее и деток-то нет. Я же ее почти с детства знаю. Ее мама с нашей бывшей заведующей, Татьяной Борисовной, на одной лестничной площадке жила. Софья Викентьевна, это мама Аллочки, она 17-го года, из очень непростой семьи была. А как в 37-м ее родителей расстреляли, так и испугалась она на всю оставшуюся жизнь. Пришибло ее. В университете она училась, а тут выгнали. Хорошо, что люди добрые нашлись, не побоялись ее на работу взять, хоть библиотекаршей смогла устроиться. Зарплата, конечно, нищенская. А красивая была! Уже немолодой я ее видела, но все равно еще красивая! Только боялась она всего, одна держалась — ни родственников, ни друзей, ни подруг. С Татьяной Борисовной по-соседски общалась, а так все одна и одна. Ну, вот и заварилось, пей на здоровье.

Я взяла чашку и попробовала пахнущий сеном чай, который, как ни странно, благополучно попал по назначению, не вызвав никаких отрицательных эмоций у моего желудка. Нужно будет потом бабе Поле чаю хорошего подарить и еще что-нибудь вкусненького, подумала я, а старушка продолжала рассказывать.

— Замужем-то Софья не была никогда, а после 53-го, как Сталина не стало, решила она родить, для себя. А какое у нее здоровье могло быть, если она и смерть родителей, и войну, и голод, и все прочие беды пережила? Родить-то она родила, да вот только сама после этого чуть живая осталась. Кто у Аллочки отец, Софья не говорила никогда, да и лицом-то Аллочка в нее пошла. Вот так они вдвоем и стали жить. Софья-то после родов очень болезная стала и сильно переживала, что до Аллочкиного совершеннолетия может не дожить и попадет ее дочка в детдом. А еще за Аллочку она очень боялась, все ей мерещилось, что той опасность угрожает. Вот она и не пускала ее никуда, сторожила. У Аллочки-то и подруг никогда не было — позовут ее куда-нибудь, а Софья плачет: не ходи, а то я волновать буду.

— Но ведь это же эгоизм,— не выдержала я.— Из-за своих страхов и нервов дочь нормальной жизни лишать.

— Как посмотреть, Леночка,— возразила баба Поля.— Вот сама матерью станешь, тогда на себе все и узнаешь, каково это — ребеночка поднимать. Только подросла Аллочка. А уж красавица выросла! Денег им не хватало, конечно. Так Татьяна Борисовна Аллочку к нам санитаркой устроила, еще когда она школьницей была, да и потом она здесь подрабатывала, когда уже в институте медицинском училась, тоже ей Татьяна Борисовна туда поступить помогла. И на работу ее к нам взяла, а, как на пенсию пошла, добилась, чтобы вместо нее Аллочку поставили.

— А она замужем? Алла Викентьевна?

— Что ты, Леночка? О каком замужестве говорить можно, если она всю жизнь к матери больной прикованная провела. Только и знала одну дорогу: дом — работа, работа — дом. Жалела она мать... А, кто ж еще пожалеет, если не дочь родная? А Софья-то все это понимала и мучилась страшно, что жизни нормальной дочку лишает.

— Так вот почему Алла Викентьевна на меня так напустилась? Подумала, что и со мной такое же случиться может,— поняла я и вся моя злость на эту несчастную женщину тут же прошла.— Но неужели у нее в жизни ничего светлого так и не было? Ну хоть чего-нибудь? — я заглянула в глаза бабы Поли и поразилась, какая там стояла боль.

— Светлого? — горько усмехнулась она.— Было в ее жизни светлое... Было... — она внимательно посмотрела на меня, словно решая, рассказывать или нет.— Сорок ей тогда как раз исполнилось. Хоть и говорят, что нельзя этот день рождения праздновать, а она все равно решила отметить. Оно и понятно — мало в ее жизни радости было, почитай, что и не было вовсе. А где-то через неделю, она еще заведующей не была, мужчина один... Красивый... На артиста американского похож... Ну, который все со своей сестрой ругается...

— Эрик Робертс?

— Вот-вот. Привез он сюда женщину молодую, как раз к Аллочке на прием. А она потом вместе с ней в вестибюль и вышла. А я как раз на гардеробе стояла, и вижу... — у бабы Поли слезы на глазах появились.— Встретилась Аллочка взглядом с мужчиной этим и словно искра между ними проскочила. Смутилась она, ушла... А мужчина тот постоял, расписание посмотрел и уехали они. А как Аллочке домой идти, смотрю, снова он в вестибюле стоит. Подошел к ней и говорит, объясните мне, мол, как у падчерицы со здоровьем, может, нужно ей чего. А Аллочка-то непривычная к такому, покраснела, мне, говорит, домой надо. А он — я подвезу вас, вы мне дорогой все и объясните. Поколебалась Аллочка, да согласилась. Потом он каждый день ее встречать начал и домой отвозить. Расцвела она, глазоньки заблестели, улыбаться начала, смотрела я на нее и радовалась, а потом тишком ей ключ дала от комнатки моей, здесь же во дворе у нас... Чего, говорю, вам в машине-то обжиматься?

Баба Поля замолчала, зажав свои натруженные руки между колен и уставившись в стол. И я поняла, что конец у этой истории очень печальный.

— Только жена Михаила этого — Аллочка его Мишенькой звала — узнала откуда-то, что встречаются они и скандалить сюда прибежала. Аллочка-то ко мне в чуланчик забилась, а я бабу эту со шваброй встретила. Мне-то что? Я санитарка, какой с меня спрос? Вот и рассказала мне Аллочка, что Михаил-то оказывается военный был, хоть я его в форме никогда и не видела. А женился он мальчишкой совсем на вдове командира своего погибшего, пожалел ее, и того не понял, что стерва она редкая, а потом ему деваться уже некуда было. А тут начала его жена по начальству ходить, мужа позорить. Слава богу, что партию отменили уже, но все равно неприятности у него были большие. А раз терять ему уже нечего стало, он с женой и развелся. Получил он назначение новое и предложил Аллочке пожениться и вместе с ним поехать. А куда Аллочка от матери-то денется? На кого она ее больную оставит, когда у них родственников-то никого нет? — баба Поля замолчала и только слезы у нее из глаз, как горох, посыпались... Беззвучные, горькие слезы...

— Баба Поля, не надо, успокойтесь,— попыталась утешить ее я.— Не расстраивайтесь, ничего же уже не воротишь...

— Вот именно, что не воротишь,— баба Поля горестно вздохнула.— В общем, как сейчас помню, пришла Аллочка в тот день на работу причесанная, накрашенная, улыбается мне: «Пусть,— говорит,— он меня красивой запомнит», а в глазах — тоска смертельная, как у собаки умирающей. Смотрю я на нее, вижу, что все уже она для себя решила, и говорю тихонько: «Я вам там чистенькое постелила, потешьтесь напоследок», а у самой сердце кровью обливается. Сижу я у соседки, жду, когда они уйдут, чтобы в комнатку свою вернуться, а они все там.

А время уже к одиннадцати, спать пора... Испугалась я — не случилось ли чего? Пошла. А тут и Мишенька мне навстречу идет. «Прощайте,— говорит,— баба Поля. Спасибо вам за все,— и деньги мне в руку сует.— Вот, купите себе что-нибудь на память обо мне,— и рукой махнул.— Эх,— говорит,— судьба у меня по фамилии, такая же горькая!»,— и ушел. А я в комнату зашла, за столом Аллочка сидит, голову на руки положила и рыдает. Как же она плакала! Словно сердце у нее разрывалось! Душа с телом расставалась! — старушка не выдержала и тихонько застонала.

— Ну, не надо, баба Поля, не надо. Вам же плохо будет! — пыталась я успокоить ее, гладя по голове, по руке.— Ну вот чаю попейте, вы же не пили его совсем,— я поднесла чашку к ее губам и она немного отпила.

Постепенно она успокоилась, вытерла слезы, выпила еще немного чая. Я ждала продолжения рассказа, но она молчала. Наконец, я не выдержала.

— Баба Поля, так чем же это все закончилось?

— А чем это могло закончиться, дочка? Затихла Аллочка, посидела еще немного, а потом подняла голову, заглянула я ей в лицо и сердце у меня зашлось — сникла она, погасла, как будто кто свечу, что все это время у нее в душе горела, задул. Умылась — у меня в уголке рукомойничек висит, причесалась, улыбнулась мне горько и говорит: «Вот и побыла я счастливой. Будет, что на старости лет вспомнить!». И не стало больше Аллочки. Исчезла она, умерла. А на смену ей Алла Викентьевна появилась — старая, поникшая женщина, с глазами потухшими, только с виду живая. С тех пор уж, почитай, восемь лет прошло, а она все вот так и живет... А вроде и не живет... Махнула она на себя рукой... Стороной ее счастье прошло... Правильно говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Вот так-то, Леночка!

— А мать ее жива еще?

— Нет, год назад умерла. Вот Аллочка теперь одна и живет, а, скорее, доживает. А ты, дочка, на нее обиделась! — и старушка укоризненно покачала головой.— Не суди, не зная, Леночка... Ох, не суди!

— Спасибо за чай, баба Поля,— сказала я, поднимаясь.— Вы здесь еще побудете?

— А я целыми днями здесь, домой только спать хожу. Что мне там делать-то? Здесь я на людях, хоть какая-то польза от меня есть. Вот с тобой посидела, поговорила, утешила, чем могла. А дома? Я ведь, дочка, одна, как перст одна,— и она, испугавшись, что я подумаю, будто она жалуется, постаралась улыбнуться.— Ты ступай себе, дай-то бог, чтобы у тебя все хорошо в жизни сладилось.

— Тогда я погожу прощаться, я сейчас вернусь.

— Ты чего это задумала? — всполошилась баба Поля, но я уже шла по коридору к выходу на улицу.

В ближайшем гастрономе я купила большую жестяную банку цейлонского чай, килограмм разных шоколадных конфет и большой торт. Увидев все это, старушка всплеснула руками.

— Да зачем же ты это, дочка?

— А это за здоровье моего ребенка,— твердо заявила я.— От этого вы отказаться не можете.

Она в ответ перекрестила меня.

— Храни тебя бог, Леночка, а ребеночка твоего особо.

Снова проходя коридором, я через выходящее во двор окно увидела на крыльце запасного выхода Боровскую. Она курила и задумчиво смотрела на стоящий во дворе длинный одноэтажный дом, и я поняла, что именно там, в одной из маленьких комнатушек с рукомойничком в уголке навсегда похоронено ее короткое и единственное в жизни счастье.

Я села в машину и задумалась. Вот она, та нечаянная радость, о которой говорила старая цыганка — у меня будет ребенок, ребенок от Бати. А радость ли это для меня? Может быть, я погорячилась, сказав, что хочу сохранить ребенка? Хочу ли я его? Да, поразмыслив, решила я, хочу! Очень хочу! Наверное, не только в память об Игоре я стараюсь помогать другим людям, но и потому, что мой нереализованный материнский инстинкт требует выхода: согреть, приласкать, утешить... Мама с папой... Да они будут несказанно счастливы получить долгожданного внука, заберут его к себе и с рук не спустят, хорошо, если хоть иногда дадут на него посмотреть... Так что, прав папа, не придется мне отказываться от своей привычной жизни. Но это в том случае, если все будет нормально, а если нет? Если я уже непоправимо навредила своему ребенку, ведь, действительно, и выпивала, и курила, а о нервотрепке и говорить нечего. А я сама? Как на мне скажется рождение ребенка? Вдруг это подкосит меня настолько, что я стану инвалидом? Пока живы родители, бояться нечего ни мне, ни ему. А потом?

Нет, все это надо как следует обдумать, обследоваться на молекулярном уровне и только потом решать, имею ли я право давать жизнь новому человечку. И, если есть хоть малейший риск, что он может родиться неполноценным или я сама могу превратиться в развалину... Нет, это будет безответственно. По отношению к моему ребенку безответственно. И тогда, как ни страшно об этом думать, но придется... Но я не хочу этого! Я хочу ребенка! Голубоглазого светленького малыша... На глаза навернулись слезы, а в горле появился тугой комок, который я никак не могла проглотить. Я хочу ребенка! И не отдам я его родителям, я сама буду с ним возиться, смотреть, как он растет, говорит первые слова... И я все-таки разрыдалась. Ну почему жизнь такая несправедливая? Почему мы не можем быть умными вовремя? Почему понимание истинных ценностей приходит так поздно?

С трудом успокоившись, я стала думать, что же мне теперь делать. Шпильки долой, сигареты — само собой. И, главное, нормально питаться — фрукты, овощи, витамины там всякие — ведь мой маленький кушать хочет, и я почувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка. Вот именно, он хочет кушать, а его дура мама думает черт знает о чем. Не волнуйся, малыш, сейчас мама купит тебе много-много вкусных вещей.

Я завела машину и поехала на рынок, по дороге разговаривая со своим ребенком: «Ты только не волнуйся, маленький, твоя мама найдет самого лучшего в городе специалиста, который точно нам скажет, как себя вести, чтобы мы с тобой оба были здоровенькие. Ты прости меня, что я так плохо себя вела, но ведь ты мне вовремя не сказал, что ты у меня уже есть».

Я ходила по рядам рынка и прислушивалась к малышу, пытаясь понять, что он хочет, потому что я сама не хотела ничего — один вид разложенных на прилавках продуктов вызывал у меня отвращение. Наконец, я увидела старушку со стареньким, со всех сторон обитым, но чистеньким эмалированным бидончиком с привязанной к дужке крышечкой, заглянула туда и мой рот непроизвольно наполнился слюной — там лежали соленые помидоры. Вот оно, поняла я, вот оно, что мне так сейчас необходимо.

— Сколько? — спросила я, заранее готовая заплатить любую цену.

— Пятьдесят рублей кило,— сама пугаясь произнесенной цифры, сказала старушка.

— А сколько здесь?

— Два кило. Только пакетика у меня нет,— она засуетилась, сама не веря тому, что кому-то среди лета понадобились ее сморщенные, чудом сохранившиеся помидоры.

Я достала двести рублей, подумала и добавила еще сто.

— Вот, бабушка, я вместе с бидончиком возьму, а вы уж себе новый купите. Хорошо?

— Так много же,— испугалась она.— Бидончик-то столько не стоит.

— Значит два купите,— решительно сказала я и схватилась за дужку.— Так я беру?

— Кушайте на здоровье,— пролепетала ошеломленная старушка, и я бросилась в угол к пустовавшим прилавкам, чтобы начать есть немедленно — сил дотерпеть до машины у меня не было.

Отвернувшись ото всех, я залезла рукой в рассол, выловила помидор, запихнула его целиком в рот и почувствовала себя такой счастливой, как еще никогда в жизни. Я глотала помидоры один за другим и не могла остановиться.

— Иринка, отдай мне сумку, тебе же тяжело,— неожиданно сказал сзади какой-то мужчина.

— Да нет, Витюша, мне совсем не тяжело,— ответил ему показавшийся мне знакомым женский голос.

Я осторожно обернулась — не хватало еще, чтобы кто-то из знакомых застукал меня за таким неприличным занятием, да еще и помидорным соком вымазанную. Сзади стояла Ирина Валентиновна, дежурная по этажу из отеля «Приют странника», в одной руке у нее был пластиковый пакет, в котором угадывался какая-то одинокая коробка, а в другой — листок бумаги, не иначе, как список покупок. Рядом с ней стоял крупный мужчина, очень похожий на артиста Вадима Спиридонова, красивый той же истинно мужской, жестокой, даже немного злой красотой, и держал в руках две большие набитые продуктами сумки.

— А я говорю — тяжело,— опять сказал он и Ирина Валентиновна, оторвавшись от списка, подняла на него глаза и собралась что-то возразить, но тут увидела меня.

— Елена Васильевна! — обрадовалась она.— Как хорошо, что я вас встретила! Вы знаете, ведь Власов тогда мне букет подарил и автограф такой милый оста... — тут до нее дошло, чем я занята, она тут же все поняла и тихонько рассмеялась.— Да вы ешьте, ешьте! Со мной, когда старшим ходила, еще и не такое было! Вы не смущайтесь! — но, как следует приглядевшись ко мне, она, наверное, увидела на моем лице следы недавних слез и переживаний, и осторожно спросила: — У вас что-то не так?

Ко мне мигом вернулись все мои сомнения, я опустила глаза и невольно закусила губу.

— Витюша,— непреклонным тоном сказала она.— Отнеси это все в машину. Что осталось, потом докупим. А мы с Еленой Васильевной в кафе посидим, нам с ней поговорить надо. Ой,— спохватилась она,— это мой муж, Виктор Леонидович Кобзев.

Мужчина молча кивнул мне головой, повернулся и пошел к выходу, а мы двинулись за ним.

— С первого взгляда становится ясно, кто в доме хозяин,— тихонько пошутила я.— Эк вы им командуете!

— Я?! — изумилась Ирина Валентиновна.— Да вы что?! Это он так, поиграться мне позволяет. Командуете! — удивленно сказала она.— Надо же! Нет, Елена Васильевна, главный у нас он,— и она, ласково улыбаясь, посмотрела в спину мужа, который свернул к стоянке, а мы пошли через дорогу к летнему кафе.— Всегда так было, и всегда будет... Витюша мой! Мы уже и серебряную свадьбу отметили, внуки у нас, а я иногда посмотрю на него, как бы со стороны, и сама себе не верю, счастью своему не верю: неужели это мой муж? И сердце замирает, как тогда, когда я к нему на самое первое свидание бежала,— у нее на губах продолжала блуждать легкая улыбка.— Я за деревом спряталась и смотрю, а он стоит в форме, серьезный такой, и в руках у него астры, что с соседней клумбы нарвал. А я любуюсь им и поверить не могу, что это он меня ждет, а не раскрасавицу какую-нибудь. У меня же специальность, только вы не смейтесь,— говорила она, когда мы усаживались за столик,— итальянский язык и литература, меня в аспирантуру приглашали, а я вышла за него и началась у нас гарнизонная жизнь. Куда нас только судьба не забрасывала? Кем мне только работать не приходилось? Из Афганистана ждала. Из Чечни ждала. Ночей не спала, подушка от слез не просыхала. Но никогда, ни разу ни о чем не пожалела!

Я смотрела на ее сияющее лицо, спокойный умиротворенный свет в ее глазах и видела перед собой по-настоящему счастливую женщину.

— Ирина Валентиновна, мне за последнее время пришлось выслушать столько печальных, горьких историй, что, глядя на вас, я сейчас душой отдыхаю,— искренне сказала я.— А то я уже сомневаться начала, есть ли на свете счастливые люди.

— А счастливыми себя мы только сами можем сделать! — убежденно сказала она.— За нас или насильно этого никто сделать не сможет,— и она, как подсолнух за солнцем, поворачивала голову, следя за мужем, который еще издалека увидев, что у нас на столике ничего нет, пошел, купил нам мороженое, поставил и все так же молча сел неподалеку, уткнувшись в «Спорт-экспресс».

— Ирина Валентиновна, а в каких войсках служил ваш муж? — поинтересовалась я, как следует разглядев Кобзева — в нем чувствовалась такая же спокойная сила, уверенность, невозмутимость, что и в Матвее, Панфилове и Бате.

— Знаете... — она потупилась.— О них как-то не принято говорить.

— Все. Молчу. Поняла,— улыбнулась я.— Хотя могла бы и сама догадаться, что ракетчика или танкиста не поставят начальником службы безопасности такого отеля, как «Приют странника».

— Так что же у вас случилось? — спросила она, возвращаясь к самому началу нашего разговора, и заглянула мне в глаза.— У вас такой вид встревоженный.

В ее взгляде, мягком прикосновении к моей руке, а, самое главное, в тоне слышалось искреннее желание помочь или, хотя бы, успокоить.

— Я не знаю, что мне делать, Ирина Валентиновна, и мне впервые в жизни страшно, по-настоящему страшно,— откровенно призналась я и в поисках утешения, которое мне было так необходимо, рассказала ей все и о неожиданной своей беременности, и о мучающих меня сомнениях, порожденных безрадостными прогнозами Боровской относительно нашего с ребенком будущего.

— Это ужасно! — воскликнула Ирина Валентиновна.—Она не должна была так говорить! Это просто!..— она не находила слов, чтобы выразить свое возмущение.

— Успокойтесь, не надо так! Она имеет на это право. На такие слова,— твердо заявила я.— Я не в обиде на нее.

Она такую жизнь прожила, что ее только пожалеть можно. Вот вы говорили, что счастливыми мы себя делаем сами, а бывает, что обстоятельства сильнее человека. Вот как бы вы поступили, окажись на ее месте? — и я рассказала Ирине Валентиновне историю Аллы Викентьевны, не называя, конечно, ее фамилию.

— А как фамилия этого Михаила? — неожиданно спросил меня Кобзев, впервые подав голос, когда я закончила.

— Не знаю,— я пожала плечами.— Баба Поля говорила, что он на Эрика Робертса похож... Да! — вспомнила я.— Он сказал ей напоследок, что судьба у него такая же горькая, как фамилия.

— Угу,— кивнул головой Виктор Леонидович и снова уткнулся в газету.

А Ирина Валентиновна сидела и молчала, печально качая головой, а потом задумчиво сказала:

— Бедная женщина! Да, в чем-то ее слова справедливы. И вы теперь испугались и за себя, и за ребенка. Да... — она еще немного помолчала, а потом предложила: — Вот что, Елена Васильевна, есть у меня подруга, Валя, мы служили вместе,— сказала она так, как будто и она, и ее подруга сами носили погоны.— Она не кандидат, не доктор, не профессор, она просто очень хороший врач, опытный и внимательный. Она в нашей гарнизонной поликлинике работает. Давайте съездим к ней и послушаем, что она вам скажет. И, говорю вам это с полной ответственностью, ей можно верить. Если она увидит, что вам или малышу действительно что-то нехорошее грозит, то скажет об этом прямо. Она не из тех, кто ради денег будет в глаза врать. А, если захотите, то сможете там и на учет встать — есть там и хозрасчетные услуги, и аппаратура самая современная. Поехали?

— Но тогда нужно или цветы, или конфеты купить. Не с пустыми же руками ехать? — сказала я, вставая, и только сейчас заметила, что за нашим разговором совершенно незаметно для себя съела мороженое и оно благополучно попало по назначению — значит малыш уже сейчас его любит, поняла я. Ну, что ж, будем действовать методом проб и ошибок.

— Не выдумывайте, Елена Васильевна! — отмахнулась Ирина Валентиновна.— Вы со мной, поэтому ничего не надо. Витюша... — начала она, но муж перебил ее.

— Я следом поеду.

Валя оказалась стройной, черноглазой, коротко стриженой брюнеткой одних лет с Ириной Валентиновной, очень приветливой и доброжелательной, и я почувствовала, что попала в надежные руки.

— Что я могу вам сказать, Леночка,— ободряюще улыбнулась она, выслушав и осмотрев меня.— Не все так гладко, как хотелось бы. Да это сейчас и у молодых редко бывает. Но, если вы настроены решительно, то я предлагаю бороться за вашего малыша вместе. У нас с вами еще есть время для того, чтобы хорошенько во всем разобраться и постараться исправить, что возможно. Со своей стороны я могу твердо пообещать, что, если в развитии плода обнаружится серьезная патология, то я честно скажу вам об этом. А решать, что делать, вы будете уже сами. Договорились?

Я кивнула, и она, взяв лист бумаги, стала рассказывать, как мне отныне жить, но, поскольку она записывала все, что говорила, то я не очень вслушивалась, а совсем как моя недавняя соседка в женской консультации, обняла свой пока не существующий живот и про себя ласково говорила малышу: «Не бойся, маленький, мама все правильно сделает. Ты обязательно родишься крепеньким и здоровеньким, и мы с тобой будем счастливы вместе. Слышишь, маленький? Я люблю тебя, кроха моя голубоглазая. Я тебя очень-очень люблю!».

Договорившись с Валей, что на следующий день утром я приеду к ней оформляться на учет и сдавать анализы, мы с Ириной Валентиновной вышли на улицу.

— Вот мой домашний телефон,— сказала она, протягивая мне листок бумаги.— Если вам какая-нибудь помощь потребуется, совет или еще что-нибудь в этом духе, то звоните, не стесняясь. Я двух сыновей вырастила, опыт кое-какой есть. Чем смогу — помогу.

Она села в их машину, помахала мне рукой и они уехали, а я смотрела им вслед и думала, какая же она счастливая, что у нее такой чудесный муж. И у меня мелькнула мысль, что и Батя был бы таким же, но я поторопилась ее прогнать — что ушло, то ушло, и вспоминать об этом не надо. «Ничего, маленький,— сказала я, обращаясь к малышу.— Самое главное, чтобы все нормально обошлось, а там мы с тобой и вдвоем не пропадем. Я тебя буду за двоих любить: и за папу, и за маму». И я отправилась решать самую легкую из всех стоящих передо мной проблем — покупать туфли на низком каблуке, а потом, снова вернувшись на рынок, набрала кучу разнообразных фруктов, овощей и соков и поехала домой.

Открыв дверь своей квартиры, я услышала, как баба Варя выговаривает Ваське:

— Ты свои фокусы и капризы, Васенька, брось! Хозяйка у нас заболела, поэтому ты носом-то не крути, а будь с ней поласковее да повнимательнее. Она тебя в свое время от смерти спасла, так что характер свой ты ей не показывай. Не положено коту такой нрав иметь, хотя бы и сибирскому,— тут она увидела меня и обрадовалась.— А я вам, Лена, куриный бульончик готовлю с фрикадельками куриными — то самое, что при больном желудке надо.

Но я, войдя в кухню и вдохнув запах варящейся курицы, едва успела поставить на стол бидончик и пакеты с покупками и тут же рванула в ванную. Выйдя оттуда, я прошла в комнату и прилегла на диван. Вошедшая за мной следом баба Варя с открытым бидончиком в руках, не в силах произнести ни слова, только безмолвно показывала на лежащие в нем помидоры и глядела на меня растерянными глазами.

— Ну да! — сказала я.— Ну и что здесь особенного? Что я, не женщина что ли?

Она обессилено присела в кресло и все еще растерянно спросила:

— Ребеночек-то Владенькин?

— А то еще чей же? — и я, предупреждая ее последующие вопросы, твердо заявила: — Сообщать я ему ничего не собираюсь! И, вообще, это мое и только мое, поэтому очень вас прошу никому ни слова. Договорились?

— Как скажете, Елена Васильевна,— тихонько сказала она и собралась подняться из кресла, но я ее остановила.

— Баба Варя, ну не надо так. Рассудите здраво — знакомы мы с Владиславом были без году неделя. Сначала я его предупредила, что мне бояться нечего, потом замуж за него отказалась выйти, а теперь вдруг заявлю, что у меня от него ребенок. Как я после этого выглядеть буду? А потом он может и не поверить, что это его ребенок. Как вы думаете, сколько женщин за его жизнь пытались ему своих детей навязать? Наверное, немало. Так что, пусть лучше живет себе и ничего не знает, чем узнает и ответит мне, что никакого отношения к ребенку не имеет. Что здесь непонятного?

Насмотревшаяся сериалов баба Варя подумала, покачала головой и согласилась:

— Может такое быть! — и уже совершенно другим тоном спросила: — Чем же мне вас кормить-то теперь, Леночка?

— Да если б я сама знала! — отозвалась я.

— Ну я сейчас что-нибудь придумаю,— пообещала она и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, которая буквально через минуту снова открылась и в комнату вброшенный ее твердой рукой влетел Васька — дверь снова закрылась. Я не выдержала и рассмеялась:

— Иди сюда, Василис. Утешать меня будешь.

Непривычный к такому обращению Васька некоторое время растерянно постоял, а потом, видимо, решил, что в таких непонятных случаях лучше держаться к хозяйке поближе — оно как-то спокойнее, и запрыгнул ко мне на диван.

Теперь, в тишине, я, наконец-то, могла спокойно осмыслить произошедшую в моей жизни перемену — у меня будет ребенок, ребенок от Бати. А, все-таки интересно, что сказал бы он, если бы узнал об этом? Поверил бы, что это его ребенок или нет? А может быть, у него уже и есть где-то дети... Ведь мы с ним, в сущности, ничего друг о друге толком не знаем. Как бы там ни было, а я ничего ему сообщать не собираюсь — ушел, так ушел. Скатертью дорога! Но вот только где-то в глубине мой внутренний голос робко пискнул: «А, может быть, ты действительно совершила ошибку, пойдя наперекор своей судьбе? Как бы тебе, Елена Васильевна, твое упрямство боком не вышло! Может, еще не поздно все исправить?». Но я цыкнула на него и он испуганно смолк.

— Вот видишь, Игорек, как жизнь поворачивается! — тихонько сказала я, достав его фотографию и глядя на нее.— У меня будет малыш, неизвестно пока: мальчик или девочка. Но я уверена, что он обязательно будет похож на Батю, а, значит, и на тебя, такой же голубоглазый и светловолосый. У него будет счастливой радостное детство и поэтому взгляд станет таким же веселым и смеющимся, как у тебя. Если будет мальчик, я назову его твоим именем и ты вернешься ко мне, родной. Навсегда вернешься.

Если бы кто-нибудь проводил соревнования по кормлению людей, то баба Варя несомненно стала бы чемпионкой, но мне на следующее утро удалось от нее ускользнуть под тем предлогом, что анализы сдаются натощак, и я поехала в поликлинику, сопровождаемая ее охами и вздохами, что я упаду в голодный обморок, и категоричным требованием сразу же вернуться домой, чтобы позавтракать.

Но мне совершенно не хотелось есть и я, выйдя от Вали, тут же позвонила Пану.

— Разрешите отчитаться, Владимир Иванович?

— Разрешаю,— ответил он.— Подъезжай и поднимайся сразу к Павлу Андреевичу.

В кабинете Матвея я вернула Панфилову конверт с фотографией и только было собралась начать рассказывать, как Владимир Иванович остановил меня.

— Знаешь, Лена, я себе уже голову сломал, все никак не мог вспомнить, какую же такую серьезную услугу ты мне оказала? — его глаза смеялись.— Так что не надо нам рассказывать, как ты стрелки с Семьи на себя и на меня переводила, мы уже в курсе,— и он, запрокинув голову расхохотался.

— Та-а-ак... — укоризненно глядя на них, сказала я.— Наблюдали, значит?

— А ты как думала? Что я тебя без присмотра отпущу? — удивился Пан, а Матвей попросил:

— Ты лучше расскажи, что в посольстве сумела узнать.

Все еще немного обиженная таким недоверием я рассказала им о Лоринге и своих предположениях. Пан молчал, поглядывая на Матвея, который задумчиво смотрел в окно.

— Да, странная история,— сказал Матвей, наконец.— И мне она мне все больше и больше не нравится. Я дам задание узнать все, что возможно об этой фирме и ее владельце. Совершенно непонятно, что же такое этому Ло-рингу надо, что он ни перед чем не останавливается и, самое главное, сам засвечиваться не хочет.

— А я, Павел Андреевич, хочу в областном архиве с документами поработать, в истории завода и этой семьи покопаться. Кажется мне, что причину такого пристального интереса нужно в прошлом искать.

— Вполне может быть,— согласился он.— Хорошо. Копайся! Тем более, что и помещение еще не готово, и документы до конца не оформлены.

— Кстати, Павел Андреевич, Владимир Иванович сказал мне, что штат я сама буду набирать. Кое-кто на примете у меня уже есть, вот я и хотела спросить: можно будет Славу и Сережу взять? Они говорят, что ничего серьезного за ними нет, но я хочу знать, как вы на это посмотрите?

— Ах, так они уже Слава и Сережа? — засмеялся Панфилов.

— Да, Вячеслав и Сергей,— нахмурилась я.— Чего же в этом странного? Они со мной, когда мне плохо было, знаете как возились?

Но Матвей только плечами пожал и кивнул на Пана:

— Эти вопросы ты, Лена, с Владимиром Ивановичем обсуждай. Я, как ты понимаешь, всех этих людей знать просто не могу.

А Панфилов, немного помолчав, сказал:

— Бери. Но тебе еще заместитель потребуется.

— Зачем? — удивилась я.

— А затем, Елена, что ты пока весь объем работы себе еще даже не представляешь. Что ты по поводу Солдатова думаешь?

— Ничего хорошего,— я поджала губы.

— Ты на него все из-за той истории злишься, когда Толька Богданов человека насмерть сбил, а ты дело отказалась закрыть?

— Да! Из-за нее!

— Зря ты так, Елена,— серьезно сказал Панфилов.— Не знаешь ты, как ему тогда руки выкручивали — катерочки-то с яхточками у новых русских где стояли? А на судреме! Вот Богданов на все кнопки и нажал! А Солдатов, между прочим, горло драл, тебя защищая, и отстоял. Тебя же, вообще, требовали из милиции убрать, а он добился, чтобы на работу с трудными подростками перевели. Временно. А уж то, что ты сама рапорт написала, так он в этом не виноват. Могла бы и потерпеть немного. Так что зря на мужика не греши.

— А я ничего этого не знала,— растерялась я.— Он мне ничего не говорил.

— А ты чего от него ожидала? Что он перед тобой хвалиться будет, что своих людей в обиду не дает? — удивился он.— Плохо же ты его знаешь!

— Да, получается, что действительно плохо,— согласилась я.— Ну тогда я, конечно, не возражаю.

— Лена,— подключился к нашему разговору Матвей.— А почему ты не предложила на эту должность Михаила Чарова? Ты собираешься его к себе брать?

— Нет, Павел Андреевич,— твердо сказала я и, глядя на его удивленно вскинувшиеся брови, объяснила.— Он, если со ссудой развяжется, то в Питер к Никитину уедет. И потом... Правильно ему генерал сказал: «Предавший единожды, кто поверит тебе».

— Ты права, Лена,— согласился со мной Матвей.— Я рад, что ты тоже так думаешь.

— Как генерал?

— Нет! Как я! — жестко сказал он и поднялся из кресла.— Все. Заканчивай дела на заводе и прямо завтра же отправляйся в архив — там, кого надо, предупредят и разрешение будет уже у директора. Пусть это будет твое первое задание.

— Хорошо,— я тоже встала.— Только, знаете, Павел Андреевич, я думаю, что мне лучше пока поработать там как бы от завода — вдруг на что-нибудь взрывоопасное натолкнусь. Вот и не хочу, чтобы меня пока с Семьей связывали.

Матвей и Пан переглянулись и рассмеялись.

— Кажется, ты излишне перестраховываешься!

— О, нет! — я протестующе подняла руки.— Только зачем искать приключений там, где без этого можно обойтись?

Они снова переглянулись и Матвей согласился:

— Хорошо. Пусть будет так. Но лично директора все равно предупредят. А пока,— тут он хитро улыбнулся, взял со стола большой красивый конверт и протянул его мне,— позвольте, глубокоуважаемая Елена Васильевна, пригласить вас на торжественную помолвку Ирины Максимовны Бодровой и вашего покорного слуги, которая состоится в эту субботу в усадьбе «Сосенки». Вам, как свахе, там отводится самое почетное место. Ибо, если бы не вы, глубокоуважаемая Елена Васильевна, то куковать бы мне бобылем до скончания дней.

— Павел Андреевич,— осторожно начала я, не решаясь взять конверт, словно он мог обжечь мне руки.— Помолвка — праздник семейный и я там буду не к месту... Как и, вообще, в «Сосенках»... Не думаю, чтобы меня там добром вспоминали...

— Ерунду изволите говорить, глубокоуважаемая Елена Васильевна,— жестким голосом перебил меня Матвей, сразу став серьезным.— Иначе говоря, Лена, дурь несешь! Моя семья обязана тебе очень и очень многим, а если кто об этом забыл, так я напомню! Так напомню, что мало не покажется! Ты из-за Бати волнуешься?

Я кивнула, старательно не глядя ему в глаза.

— Зря! — твердо сказал Матвей.— Совершенно зря! Конечно, сначала всем было обидно, но по здравом размышлении... — он вздохнул.— Разные вы с Батей... Совсем разные... Так что приказываю: попусту не переживать и в субботу присутствовать! Ясно? — с шутливой угрозой спросил он.

Я взяла конверт и, старательно подыгрывая ему, с шутливым, правда, только отчасти, испугом, воскликнула:

— Есть присутствовать! — и откозыряла конвертом.

Когда мы с Владимиром Ивановичем спускались по лестнице, он, думая уже о чем-то другом, сказал:

— Иди, ковыряйся в бумажках.. Что могла, ты уже сделала. И не совсем глупо, заметим. В случае чего — немедленно звони, в любое время. А уж, если ты мне понадобишься или новости появятся, то я тебя сам найду.— Тут он поднял на меня' очень серьезный взгляд и совершенно неожиданно сказал: — Кстати, близнецы сразу же после помолвки к себе в полк возвращаются. Так что, если ты хочешь что-нибудь Бате передать, то поторопись.

— Да нечего мне ему передавать, Владимир Иванович,— я пожала плечами.— Суду и так все ясно.

— Смотри, Лена. Тебе виднее,— неодобрительно хмыкнул он и ушел.

А я смотрела ему вслед и думала: «Матвей понимает, что мы с Батей разные и не осуждает меня, а Панфилов почему-то злится. Хоть бы уж в одну дуду дудели, а то один — в лес, а другой — по дрова».

На заводе Солдатов и Чаров искренне обрадовались моему появлению.

— Садись, Елена, я тебе сейчас кофе налью,— радушно предложил Пончик.

— Нет, Семеныч, я больше кофе не пью,— отказалась я и, мысленно посмеиваясь над его озадаченным видом, объяснила: — Сердце. Кардиограмма плохая, так что курить я тоже бросила. Вы уж будьте добры, не дымите при мне, не травите душеньку.

Я врала без зазрения совести, потому что с того момента, как узнала, что беременна, курить мне не хотелось совсем и табачный дым начал вызывать даже отвращение, а кофе Валя мне категорически запретила, но я и от этого не страдала.

— Да, Елена, загнала ты себя,— сочувственно пробормотал Солдатов.

— А с желудком у тебя что? — спросил Чаров.

— Так давно же известно, что все болезни от нервов,— я пожала плечами.— Вот гастрит и обострился. Да ничего страшного,— успокоила я их.— Я с завтрашнего дня в архив переселяюсь, буду в бумажках копаться, а это занятие мирное, можно даже сказать, успокаивающее. Надо мне кое-что до конца в этой истории прояснить.

Эти слова вернули их к нашей проблеме и они почти в один голос воскликнули:

— Ну, что тебе узнать удалось?

— Практически все, кроме... Чур, не смеяться! Мотивов. И предупреждаю сразу — рассказать ничего не смогу, не обижайтесь. Кстати, Семеныч, ты сказал Наумову, что ему бояться до декабря нечего?

— Сказал, конечно, но он жаждет подробностей.

— А что? Имеет право, да вот только всего я ему тоже сказать не могу, так что вы в этом отношении не одиноки и поводов для смертельной обиды у вас нет. Где он сейчас?

— Здесь. Он уже несколько дней, как целыми днями на заводе торчит,— хмыкнул Солдатов.

— Да-а-а? — удивилась я.— С чего бы это?

Мужчины только переглянулись и Чаров сказал:

— Сходи сама посмотри. Лучше один раз увидеть...

— Ну, вы меня заинтриговали,—сказала я, поднимаясь.— Хорошо, пойду доложусь.

В коридоре меня дожидались Слава, чей взгляд светился яростной надеждой, и Сергей.

— Ребята,— начала я.— Вопрос решился положительно...

— Какой вопрос? — удивленно спросил Сергей.

— Это тебе потом Вячеслав объяснит,— отмахнулась от него я.— Но! Это будет не завтра и даже не послезавтра. Поэтому требование у меня к вам пока только одно — держаться в рамочках и ни во что не встревать. Потому что, если вы чего-нибудь устряпаете, то... Сами понимаете, не маленькие. Ясно?

— Ясно, Елена Васильевна,— хриплым голосом ответил Слава и, прочистив горло — тут я поняла, как он до этого волновался — спросил: — А вы будете продолжать этим делом заниматься?

— Да. Сейчас расскажу кое-что Наумову, а с завтрашнего дня засяду в архиве. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне очень сильно рожа того мужика в «Русском бистро» не понравилась и я предлагаю сказать Николаю Сергеевичу, что вам в Москве угрожали и вам по-прежнему нужна охрана,— твердо глядя мне в глаза, сказал он.— И мы будем при деле, и вам спокойнее.

— Хорошо,— согласилась я.— Только я это по-своему сформулирую: мне будет спокойнее, что вы при мне,— я посмотрела на Сережу, который непонимающе переводил глаза с меня на Славу и обратно, улыбнулась и сказала: — Ну, теперь можешь рассказать Сергею в чем дело, но помните, что до того момента, как вы официально отсюда уйдете, никому ни слова и постарайтесь здесь без крайней необходимости не показываться.

Они закивали головами: Слава — понимающе, а Сергей — наоборот, совершенно растерянно, а я пошла к директорскому кабинету и услышала за спиной, как Вячеслав говорит Сергею:

— Пойдем на улице поговорим.

Около дверей приемной все также стояли двое охранников, да еще двое таких же были внутри, а вот за столом секретарши вместо клоуноподобной Маньки сидела вполне симпатичная молоденькая блондиночка в длинной черной юбке и белоснежной блузке, из косметики на лице — только необходимый минимум.

— Здравствуйте, я Лукова. Николай Сергеевич один? — спросила я и была очень удивлена, услышав знакомый Манькин голос.

— Да, Елена Васильевна, проходите, пожалуйста.

Я внимательно присмотрелась к девочке и глазам своим не поверила — это действительно была Мария, она же Анжела. Ничего себе! Кажется я пропустила много интересного!

— Спасибо, Маша,— растерянно сказала я, но, войдя в кабинет и взглянув на Наумова, растерялась еще больше.

Внешность свою он, конечно же, изменить не мог, но вот облагообразить ее с помощью стрижки, небольших аккуратных усов и удачно подобранных очков ему вполне удалось — над ним явно потрудился очень недешевый стилист, даже его глистообразная фигура стала смотреться в строгом светлом костюме более солидно.

— Здравствуйте, Елена Васильевна,— произнес он, поднимаясь из кресла мне навстречу.— Как съездили? Надеюсь, успешно?

— Съездила не без пользы, Николай Сергеевич,— ответила я, понемногу приходя в себя и снова обретая способность соображать.— А вот сейчас, глядя на вас и Марию, понимаю, что ваши планы претерпели значительные изменения и вы уже не собираетесь, получив наследство, тут же уезжать из города. Я права? Что произошло?

— Мы поговорим с вами об этом немного позже,— сказал Наумов, делая рукой приглашающий жест в сторону кресел.— А для начала мне хотелось бы послушать, что вам удалось узнать.

— То, что за компанией «Доверие» стоит родственник дореволюционного хозяина завода Готтфрид фон Лоринг, проживающий сейчас в Колумбии, в Картахене. Именно он является заказчиком всех совершенных убийств,— сказала я, мысленно добавив: «Кроме тех, что организовал ты сам».— А действующий по его поручению в России человек собирается предложить вам продать ваши акции,, когда вы вступите в права наследования.

— А кто исполнитель? — спросил Наумов, крутя обручальное кольцо на безымянном пальце, но уже левой руки, как, впрочем, вдовцу и положено — он явно стремился быть респектабельным.

— Он недосягаем,— твердо ответила я.

— Значит завод нужен Лорингу,— медленно сказал Наумов.— Зачем? Что может его здесь так сильно привлекать? У вас есть на этот счет какие-то соображения?

— Я думала об этом и хочу засесть в архиве, чтобы попробовать это выяснить. Но, Николай Сергеевич, даже если мы будем совершенно точно знать, что ему здесь надо, мы все равно не сможем ему противостоять, точнее тому, кто на него работает. Вы понимаете, о ком я,— я намекала на киллера.

— Я с вами не согласен, Елена Васильевна,— покачал головой Наумов.— Если мы будем точно знать, что его здесь привлекает, то нам вполне по силам сделать эту вещь для него совершенно непривлекательной. И для этого у нас еще есть в запасе время. Тогда он потеряет интерес к заводу и, соответственно, не станет выбрасывать деньги на ветер, оплачивая услуги того, кого вы имеете ввиду. А искать причину его столь пристального интереса, как вы правильно решили, следует в прошлом завода,— он немного подумал.— Или Лоринга. Что вам для этого надо?

Я смотрела на Наумова и поражалась произошедшей в нем перемене, хотя перемене ли? Это ведь только внешне он изменился, а голова его как была при нем, так и осталась. Да, не зря его Морда Гадюкой звал. Если он в этой истории уцелеет, то далеко пойдет. А жаль!

— Письмо от завода на имя директора архива с просьбой разрешить мне поработать с документами и Малыш с Карлсоном. Если после моей встречи в Москве, которая прошла в отнюдь не теплой и дружественной обстановке, я еще начну копаться в прошлом — а это, согласитесь, вполне может выплыть наружу — мне потребуется охрана. Конечно, от того, вы понимаете, о ком я говорю, не спасет никто и ничто, но мне все-таки будет спокойнее. Кстати, вы написали завещание в пользу государства, как я вам советовала? — поинтересовалась я.

— Конечно,— он кивнул головой.— Еще летом. Ну, хорошо,— сказал он, собираясь подняться из кресла.— Письмо будет готово через пять минут, а ребята будут в вашем распоряжении столько, сколько потребуется. Что-то еще?

— Сейчас не знаю, в случае чего позвоню. А пока скажите мне все-таки, почему вы изменили свои планы?

— Потому что ко мне обратились с весьма выгодными предложениями очень серьезные иностранцы, готовые вложить в завод немалые деньги. И, если, бог даст, я в декабре стану хозяином контрольного пакета, то с их помощью смогу расплатиться с долгами, а там и завод к жизни вернуть. Так что никаких казино, стриптиз-баров и аква-парков! Здесь будет нормальное производство,— с этими словами Наумов встал, давая мне понять, что разговор окончен.

Так-так-так, думала я по дороге в кабинет Солдатова, значит, мы теперь не блатата, а солидные бизнесмены и имидж у нас должен быть соответствующий. Пусть с вами! Но какой гад Баратовский судоремонтный завод медом вымазал, что иностранцев сюда так потянуло. Сначала Лоринг попер напролом, теперь еще какие-то появились. Кто-нибудь может мне объяснить, на кой ляд иностранцам Баратов? Ведь ниже нас по Волге наверняка есть судоремонтные заводы. Сомнительно, чтобы они были так загружены работой, что уже и до нас очередь дошла. Нет, хоть дерись, но что-то здесь не стыкуется. Неужели Наумов не понимает, что неспроста это? Да нет, скорее всего он очень хорошо все понимает, а это значит, что у всей этой истории есть, как у медали, обратная сторона. Вот только, что на ней нарисовано? Ну да ничего, со временем узнаю.

— А скажите-ка мне, люди добрые, что это за иностранцы такие здесь появились, из-за которых Манька с Гадюкой такой светский лоск обрели, что просто глаза слепит,— спросила я у Чарова с Пончиком, входя в кабинет.— А попутно просветите меня, темную, что, в России только один этот судоремонтный завод остался, который еще не совсем загнулся? Остальные что, уже не существуют? Или, наоборот, от заказов устали отбиваться?

— Иностранцы! — невесело усмехнулся Михаил.— Это паспорта у них турецкие, а на самом деле наши они, точнее, бывшие наши. А, почему они именно сюда приехали, мы тоже понять не можем.

— Семеныч,— подумав, спросила я.— Ты, по идее, должен знать — ниже нас по Волге судоремонтные заводы есть?

— А как же? — удивился тот.— В Астрахани специализированный судоремонтно-судостроительный для кораблей класса «Река-море», а в Волгограде РОП — ремонтноотстойный пункт.

— А ты там с кем-нибудь знаком?,—Пончик кивнул.— А можешь у них узнать, как они? Нормально живут или тоже еле-еле концы с концами сводят? Позвони, поговори с людьми.

— Да мне и звонить не надо,— пожал он плечами.— Я и так знаю, что они нормально живут. Но от новых контрактов отказываться не стали бы. В наше-то время!

— Слушайте, я никогда в это особенно не вникала. А сколько, вообще, завод должен? — спросила я и, услышав названную Чаровым цифру, произнесла несколько единственно уместных в этой ситуации слов.

Видя мою реакцию, Михаил ухмыльнулся и добавил:

— А, если учесть, что оборудование давным-давно морально устарело и подлежит практически полной замене, то этим «туркам» — издевательским тоном произнес он,— проще выстроить на пустом месте новый завод, чем этот реанимировать.

— Так чего же они сюда лезут? — изумилась я, но мужчины только пожали плечами. — Ладно,— махнула я рукой.— Пусть у них самих об этом голова болит. А как у вас, простите за бестактность, со ссудами дела обстоят? Что Наумов говорит?

— Сказал, что в декабре видно будет,— отвернувшись, сказал Чаров.

— Мы с женой уже прикидывали и так, и эдак, как выкрутиться, да толку... — Пончик обречено гладил свою бритую голову.—У Михаила хоть дом недостроенный за сколько-нибудь продать можно, а я? Мне же для сына деньги нужны были — столярное производство у него. И ведь говорил дураку,— он шарахнул себя кулаком по колену,— чтобы без документов ничего не делал! Так нет же! Позарился, что ему ночью за полцены, пока хозяин не видит, доску высушат. А ее передержали так, что только на дрова стала пригодна. Вот и пришлось мне тогда к Богданову идти — он же беспроцентную ссуду мне давал. Неужели ты думаешь, что я бы по своей воле сюда пошел? В общем, радости у нас мало, Лена.

— Да, невесело. Ну, что ж, давайте все-таки надеяться на лучшее ...

— Ага,— перебил меня Чаров.— А готовиться к худшему.

— А кому сейчас легко? — сказав эту избитую фразу, я поднялась и стала прощаться.— Я с завтрашнего дня, как уже говорила, в архиве засяду, а вы, если вдруг что-нибудь новенькое узнаете, то звоните,— при этих словах я очень значительно посмотрела в глаза Пончику, отчего он сначала удивленно вскинул брови, а потом чуть прикрыл глаза, показывая, что понял.— Ну, счастливо оставаться. Целую, Муся!

Я зашла к Маньке забрать письмо и вышла на улицу — около моей «девятки» стояли Слава с Сережей и оживленно что-то обсуждали.

— Что за совет в Филях? — подойдя, спросила я.— Прикидываете, как круговую оборону организовать?

— Вы не смейтесь, Елена Васильевна,— серьезно сказал Вячеслав.— Я в Чечне сначала срочную отслужил, а потом по контракту. А что живой и невредимый вернулся, так это потому, что у меня чутье на опасность крысиное. Поэтому предлагаю — ездить вы теперь будете только на джипе. Я в частном доме живу и машину на ночь во дворе ставлю, а там к ней никто не подойдет.

— Слава, не обольщайся, кому надо — подойдут,— попробовала я остудить его пыл.

— Ну, если жизнь недорога, то могут попробовать. У меня «кавказец» во дворе, а это не зверь, это оружие. Сережка у меня в соседнем доме живет,— продолжал он,— и вашу «девятку» мы у него во дворе поставим. Телефоны у обоих есть, так что в любое время дня и ночи отвезем, куда надо. И не возражайте! — решительно закончил он.

— Слава, мне нравится твой подход к делу, но давай не будем забывать, что директор все-таки я. Поэтому забудь о том, что все бабы — дуры, и объясни мне толком, чего конкретно ты опасаешься, а уж я, недалекая, постараюсь понять.

— Вы себя к дурам не причисляйте, не надо!— огрызнулся он.— Только к собственной безопасности вы относитесь небрежно. А мне почему-то хочется с нормальными людьми да с нормальным начальником поработать подольше. Вот такая блажь на меня накатила! Вы, что, думаете, я не знаю, как Тольку с отцом угрохали? Прекрасно знаю! А я не мальчик нецелованный! Я на войне был и очень хорошо представляю, как этот киллер гребаный подготовлен. Вы из этого дела, как я понял, выйти не хотите, будете и дальше копать и, что думаете, эти сволочи вас в покое оставят? Позволят безнаказанно им мешать? А что они могут предпринять одному богу известно, у них, я смотрю, на все случаи жизни какая-нибудь гадость подготовлена. Поэтому конкретно я вам ничего сказать не могу, просто нужно жить и оглядываться, причем постоянно. Ясно, госпожа директор? — яростно сверкая глазами, спросил он.

— Успокойся, Слава,— я похлопала его по руке.— Ты можешь себе представить сумму в «зеленых» со многими-многими нулями, которую такие ребята берут за свою работу? Сомнительно, чтобы я таких денег стоила.

— Сами по себе не стоите! — злясь на мою непонятливость, согласился он.— Но вы стоите у них на пути, а они ни перед чем не останавливаются — сметут вас и не заметят. Одним больше, одним меньше — им уже без разницы.

— Ясно, Вячеслав,— устало сказала я.— Прав ты, конечно. Извини, что я погорячилась. Только от снайпера или еще чего-нибудь подобного вы меня все равно не спасете, а вот голову свою вполне можете подставить. Значит, лучше всего вам держаться от меня подальше.

— Ничего не получится,— неожиданно подал голос Сергей.— У нас приказ Наумова вас охранять, а мы пока работаем у него, он нам зарплату платит. Так что придется вам нас терпеть.

В ответ я только вздохнула и отдала ему ключи от своей машины, а воодушевленный его поддержкой и своей маленькой победой Слава тут же стал развивать свою мысль дальше.

— Правильно, Елена Васильевна. Чего попусту рисковать? Ведь, если вдуматься, то не так уж это и сложно: дома шторы на окнах не раздвигать, чужим дверь не открывать, одной нигде не появляться.

— Погоди, Слава. Ты что, забыл, что у меня домработница есть, баба Варя. Ее ты тоже собираешься проинструктировать, кому дверь открывать, а кому нет. Как ты себе все это представляешь?

— Не волнуйтесь, Елена Васильевна, ничего я не забыл. Нас с Сергеем двое и с вашей «девяткой» у нас две машины. Пока я буду вас около архива караулить, Сережка — вы только на него доверенность оформите — с Варварой Тихоновной куда надо съездит и обратно ее привезет.

— А... — начала было я, но Вячеслав ожег меня взглядом так, что я осеклась, и растерянно спросила: — Ты чего?

— Елена Васильевна, вы, вообще-то, понимаете, что вам в вашем положении такой легкомысленной быть просто нельзя? — от гнева он сцепил зубы так, что у него даже желваки заходили..

— В каком положении? — я постаралась выглядеть естественно удивленной.

— В том самом. Я же говорил, что из детского возраста давно вышел и знаю, почему и когда женщину вот так, как вас выворачивает,— глядя в сторону, сказал он.

— Я очень надеюсь, что ты и Сергей еще ни с кем не успели поделиться этой новостью? — как можно спокойнее спросила я.

— Да не говорили мы никому и ничего,— он все еще не глядел в мою сторону.— Только поберечься вам не мешало бы... Уж, если не ради себя, то хотя бы ради ребеночка. Вряд ли ему на пользу ваши приключения пойдут.

У меня мгновенно так ослабели колени, что я прислонилась к джипу, щеки заполыхали от стыда и я горько заплакала. Господи, какая же я дура! Какие к черту Наумовы, Лоринги, заводы, турки! Вот оно, то единственное, о чем мне сейчас думать надо! И напоминает мне об этом совершенно посторонний человек. Нет, Ленка, ты не женщина, вынуждена была я признаться самой себе, ты действительно мужик. Другая бы на твоем месте только о ребенке и думала, а у тебя в голове исключительно умозаключения и логические построения.

— Да будет вам, Елена Васильевна,— тихонько сказал Слава.— В один день себя не переделаешь. Трудно вам, конечно, перестраиваться, жизнь свою менять... Но уж, если решили, то старайтесь, а иначе и затеваться с этим не стоило...

Мое лицо горело так, как будто он этими несколькими словами надавал мне звонких пощечин, причем совершенно заслуженных. Я вытерла глаза и покаянно сказала:

— Спасибо, Славик. Ты прав, ты во всем прав. Я только сейчас благодаря тебе до конца поняла, что больше не имею права на риск, что сама себе я уже не принадлежу. Ты уж останавливай меня, если я заиграюсь. Хорошо?

— Хорошо, Елена Васильевна. Только и вы не обижайтесь на меня, если я вам что-нибудь резкое скажу. У меня характер... — он замялся,— не очень легкий. А может быть,— он прямо глянул мне в глаза,— вам все-таки отказаться от этого дела?

И у меня в голове мгновенно сама собой выстроилась цепочка: если после сегодняшнего разговора я отказываюсь от дела, то Матвей, естественно, спрашивает: «Почему?» — я говорю, что беременна, потому что врать ему нельзя, иначе он никогда в жизни больше мне ни в чем не поверит — затем, выяснить срок и, соответственно, отца, для него дело нескольких минут — узнав, что это Батя, они сообщают об этом ему. А вот, что тот предпримет в ответ на это, совершенно непонятно: может согласиться с этим, может — нет. Но, если он согласится, то тут начнется прессинг по всему полю, чтобы мы зарегистрировали брак. Нет, решила я, права Боровская, все нужно делать вовремя. Одно дело выходить замуж, когда тебя зовут из любви к тебе, и совсем другое, когда по обязанности. Мне по обязанности не надо — вот это я знаю совершенно точно. Поэтому, если уж они все и должны узнать, что у меня будет ребенок, пусть это произойдет, как можно позже.

— Нет, Слава,— твердо сказала я.— От этого дела я не откажусь, но обещаю, что буду вести себя очень осторожно и прислушиваться к твоим советам. Но я очень прошу вас обоих никому не говорить о том, что у меня будет ребенок. Это мое и только мое. Договорились?

— Вам виднее, Елена Васильевна,— ребята переглянулись.— Раз надо, будем молчать.

ГЛАВА 10

Как ни странно, но баба Варя отнеслась к новым условиям нашего существования гораздо спокойнее, чем я предполагала. Она внимательнейшим образом выслушала Вячеслава и со всем согласилась — раз так надо, то пусть так и будет, и даже обрадовалась, что будет теперь кому ей сумки таскать. Вячеслав же взялся охранять меня. Правда, на следующий же день выяснилось, что охраняет меня не только он.

— Пасут нас, Елена Васильевна. Причем внаглую,— сказал Слава, взглянув в зеркало заднего вида.— Вон та белая «Нива» за нами, как приклеенная, держится. Я сначала думал, что они просто тем же маршрутом едут, а потом решил проверить и начал петлять, а они прилипли к нам так, что легко их с хвоста не сбросишь. Надо Сергея вызывать!

— Слава! Не надо сюда ребенка впутывать. Я сейчас Панфилову позвоню,— я перепугалась насмерть и начала дрожащими пальцами набирать на сотовом его номер, но все время ошибалась.

— Ребенка? — воскликнул тем временем Вячеслав.— Вы не смотрите, что он с виду такой безобидный. Серега кандидат в мастера спорта по пятиборью и я бы очень сильно не советовал кому-нибудь его злить. Если бы вы тогда в Москве разрешили ему с тем мужиком разобраться, то от того, поверьте, мало бы что осталось.

— Не все так просто, Слава! — отрезвила я его.— Все очень-очень непросто! — и, услышав, наконец, в трубке голос Панфилова, почти заорала: — Владимир Иванович! За мной следят!

— Белая «Нива»? — тут же спросил он.

— Да... — растерялась я.

— Это охрана, Лена! У «Нивы» задача ездить за тобой, не таясь особо, но есть еще и вторая машина, которую ты можешь даже не пытаться искать — не найдешь. Неужели ты думаешь, что мы стали бы рисковать твоей жизнью?

— А предупредить меня заранее можно было? — я взвизгнула так, как сама от себя не ожидала.— Или вы считаете, что у меня нервы железные?

— Лена! Леночка! Упокойся! — начал оправдываться Пан.— Ну замотался я! Не успел! Кто же думал, что ты их засечешь?

— Это не я, а Вячеслав,— уже спокойнее заявила я.

— Вячеслав? Толковый парень! — одобрительно заметил Панфилов и попросил: — Ну, извини старика! Не сердись!

— Ладно! — буркнула я, отключив телефон, и объяснила Славе, как обстоят дела.

Он тут же воодушевился и решительно заявил:

— Ха! Пусть не надеются, что я эту вторую машину не определю! Вычислю, как миленьких! — Но у него это так и не получилось — видимо, специалисты там сидели классные.

Подъехав к областному архиву, я собралась было купить у сидевшей там всегда старушки жареный арахис, чтобы погрызть за работой, но ее не было — наверное, более прибыльное место себе нашла, подумала я и решила впредь запасаться чем-нибудь подобным заранее — скучно же целый день сидеть и в бумагах ковыряться. Работники архива относились ко мне почти как к, если не национальной, то уж героине местного масштаба точно, считая освободительницей от ненавистной всем Костровой и ее компании — на мой взгляд совершенно незаслуженно, но все равно приятно. Директор архива оказался милейшим и интеллигентнейшим человеком, который так настоятельно просил обращаться к нему в случае малейших затруднений, что я поняла — с ним обо мне разговаривали. Мне выделили персональный стол, халат и я с головой влезла в историю появления в нашем Заволжье первых немецких колонистов.

Во время торжеств в «Сосенках» по случаю помолвки, куда я вынуждена была поехать и где, несмотря на все искренние заверения в любви, дружбе и благодарности, чувствовала себя очень неуютно (еще более неуютно чувствовала себя, наверное, только Нина Максимовна), Пан передал мне справку о фирме «HFL». Просмотрев ее уже дома, я ни на шаг не приблизилась к разгадке этой истории.

Ну и что, что Гуго фон Лоринг родился в Баратове в 1899-м году, что он выпускник Берлинского университета, что закончил войну в чине капитана инженерных войск на Западном фронте, что американцы, в чью оккупационную зону он попал, не сочли его военным преступником и он смог уехать сначала в Аргентину, потом в Колумбию, где женился на Дорис Визель и умер в 1981-ом году. В наркоторговле, которая всегда ассоциируется с Колумбией, ни он, ни его сын Готтфрид, ни единственный ребенок последнего, дочь Марлен, не замечены — обычные законопослушные граждане, честные, причем очень богатые, налогоплательщики. Ну и зачем Готтфриду завод, спрашивается, думала я, рассматривая фотографии Лорингов — ничего особенного, обычные, ничем не примечательные люди: светло-рыжие волосы, зеленоватые водянистые глаза, вялые, безвольные подбородки — было в их лицах что-то очень неприятное, непонятно что, но было. Да-а-а... Вырождается немецкая аристократия!

Директор архива отрабатывал свое возвращение на прежнюю должность, которое произошло, как я подозреваю, не без участия Матвея, на совесть — меня завалили документами. Причем, поняв, что одной мне не справиться, он дал мне в помощь Ирочку, для которой копаться в старых бумагах было истинным наслаждением.

Валя настоятельно порекомендовала мне как можно больше гулять и каждый вечер я в сопровождении ребят, которые шли по бокам от меня, внимательно посматривая по сторонам, отправлялась на Набережную подышать свежим воздухом, а заодно обдумать то, что мне удавалось узнать за день — иногда много, иногда совсем чуть-чуть. Но информация о том, кто из Лорингов когда родился, женился, умер, приобрел какую-то недвижимость и так далее, никак не проясняла столь пристальный и настойчивый интерес Готтфрида к заводу. Матвей меня не торопил — ведь он со слов Ирочки знал, как обстоят дела, зато Наумов проявлял все большее и большее нетерпение. И его легко было понять — от этого зависела его жизнь, его будущее. Да еще и Солдатов, правильно понявший мой намек и позвонивший мне тем же вечером, заметно нервничал — уж очень ему не терпелось вернуться к привычной работе, пусть даже в качестве моего заместителя.

Баба Варя все так же крутилась по дому, стремясь повкуснее накормить меня, Васька толстел и становился все более и более ленивым. Валя, которой я, несмотря на все ее возражения, все равно доплачивала сверх официально оговоренных расценок, самым внимательным образом следила за нашим с малышом здоровьем, не находя, слава богу, ничего настораживающего, а я прятала свой подрастающий животик под просторным кардиганом, так что ни Ирочка, ни Юлия, которая иногда забегала ко мне в гости, ничего не заметили.

В последнюю пятницу ноября, когда в архиве не осталось уже ни одного не просмотренного клочка бумаги, на котором могло быть хотя бы косвенное упоминание имени Лорингов, я приехала на завод и, войдя в кабинет Наумова, могла сказать только одно слово:

— Ничего. В архиве, Николай Сергеевич, нет абсолютно ничего, что могло бы пролить свет на эту историю. Хотите — верьте, хотите — нет.

— Я знаю,— хмуро обронил он и, в ответ на мой недоуменный взгляд, объяснил: — Мне уже доложили. За деньги, Елена Васильевна, и черти пляшут, а уж работники архива с их нищенской зарплатой — тем более. Надеюсь, вы не будете в обиде, что я вас некоторым образом контролировал. Когда на карту поставлены такие серьезные вещи, глупая доверчивость или вера в чужую порядочность, если вам так больше нравится, становятся непозволительной роскошью.

— Дело житейское,— немного обиженно сказала я и спросила: — И что же вы теперь собираетесь делать?

— Не знаю,— все так же хмуро сказал он, глядя в окно.— Еще не решил.

За то время, что я его не видела, Наумов здорово сдал — не было в нем уже того лоска и самоуверенности, что во время нашей предыдущей встречи.

— Но вы выполнили свою работу,— сказал он, переводя на меня взгляд.— И выполнили добросовестно. Я полагаю, вас удовлетворит окончательный расчет в той же сумме, что и аванс? — сказал он, протягивая мне конверт.

— Вполне, Николай Сергеевич,— я взяла конверт и попрощалась, а он только молча кивнул мне в ответ и снова отвернулся к окну.

Зайдя к Солдатову, я очень обрадовалась, застав его одного.

— Ну, с заводом все и теперь я могу вплотную заняться агентством. Ты не передумал?

— Не шути святыми вещами, Елена! — закричал он.— Жду не дождусь.

— А как у тебя со ссудой? Что-нибудь прояснилось?

— Ничего,—скривившись, покачал головой Солдатов.— Наумов скоро в права наследования вступит, тогда и пойду к нему разговаривать. Как ты думаешь, продаст он акции? — я только пожала плечами.— Ведь если он их продавать будет, то ему нет никакого смысла нас с Михаилом топить — может и простить ссуду. А вот если он все-таки решит здесь хозяином остаться, то тогда другое дело, тогда нам худо придется. Михаил сейчас покупателя на свой дом ищет. Может, найдет... Хотя таким делом лучше по весне заниматься, не сезон сейчас, как мне кажется...

— Ладно, Семеныч. Не грусти и держи меня в курсе, может, посоветую что-нибудь. Михаилу привет. Целую, Муся!

На улице около моей «девятки» стояли ребята.

— Все, Елена Васильевна,— сказал, улыбаясь, Слава.— Ключи от джипа сдали, в трудовых книжках печати поставили и теперь свободны, как ветер.

— Вот и хорошо,— улыбнулась я ему в ответ.— Отдыхайте, а в понедельник дружно начнем новую жизнь.

— А вы чем заниматься будете? — спросил Сергей.

— На выходные к родителям в деревню съезжу — у папы день рожденья недавно был, но я из-за работы поехать не смогла, вот и...

Вячеслав не дал мне закончить:

— А где это?

— Пятьдесят километров на север от Калашова,— пояснила я.

— И вы что же это, сами собрались за руль сесть? — подозрительно спросил он.

— Да. А что? — удивилась я.

— Да вы что себе думаете? — гневно воскликнул он.

— Подожди,— попыталась я остановить его.— С заводом я разобралась, значит опасности для меня уже никакой нет и охранять меня не надо.

— Да вас, Елена Васильевна, от самой себя охранять надо, чтобы вы глупостей не наделали! — не выдержал Слава.

— По-моему, ты забываешься! — я невольно повысила голос.

— А вы уже забылись! — рявкнул он.— По такой-то дороге, да в вашем положении! Сколько часов туда ехать?

— Летом я за четыре часа доезжаю,— сказала я, отводя взгляд.

— А сейчас не меньше шести понадобится! — немного тише, но все еще раздраженно заявил он.— Вы за рулем столько высидите?

— Ребята, но вы и так все эти месяцы из-за меня без выходных работали. Совесть-то у меня все-таки есть или нет? — попробовала оправдаться я.

— Значит, по отношению к нам у вас совесть есть, а по отношению к собственному ребеночку — нет! Я вас правильно понял? — Вячеслав сверлил меня взглядом.

— Сдаюсь,— я вздохнула.— Что ты предлагаешь?

— Поехать туда всем вместе. Не бойтесь, ваших родителей мы не объедим, свое что-нибудь возьмем. Туда отправимся завтра утром, а обратно — в воскресенье пораньше, чтобы в понедельник нам на работе быть,— предложил он.

— Хорошо,— согласилась я.— Только очень прошу — ничего с собой не берите, а то папа такое устроит, что мало не покажется.

Когда я в субботу вылезала из машины во дворе дома моих родителей, то не могла не признаться Вячеславу с покаянным видом:

— Ты был прав. Я бы сама не доехала.

Он на это только пожал плечами и вытащил из багажника сумки, а Сергей подхватил их и понес в дом.

— Что-то я не понял, Елена? — заявил появившийся на крыльце папа.— Ты в голодный край приехала? Или к чужим? Ты чего с узлами? И кто это с тобой?

— Это Вячеслав и Сергей. Они у меня работать будут. Я ведь, папа, со следующей недели директор детективного агентства.

— Ленка! — заорал папа.— Ленка! Я всегда знал, что ты у меня молодец! Я горжусь тобой, Ленка! — и он обхватил меня и, как в детстве, поднял в воздух.

— Папа, папа, осторожно,— взмолилась я, потому что он надавил мне на живот.

— Ты чего? — удивился он.

— Ноги отсидела и поясница отваливается,— отговорилась я — не объясняться же прямо во дворе.

— Сейчас баню сочиним,— тут же заявил он, но я его остановила:

— А кормить нас, что, не будут?

— Тьфу на тебя! Да, пока баня истопится, быка зажарить можно,— и он отправился к стоящей в углу двора бане.

— Ты здорова ли, доченька? — спросила мама, тревожно вглядываясь мне в лицо.

— Потом, мама. Все потом.— Я успела только снять дубленки и сапоги, достать подарки и большой пирог, который я поставила в центр стола, как вернулся папа и мы все сели за стол.

— Это тебе, папа, баба Варя испекла к дню рождения. А это,— я показала на две лежащие в кресле цигейковые душегрейки,— тебе мой подарок, а маме — за компанию.

Мама вовсю угощала ребят:

— Кушайте, кушайте, в городе вы такого не попробуете.

Встав из-за стола, я пересела в кресло и положила ноги на стул — они у меня ужасно отекали. Папа, увидев это, не сдержался:

— Может, ты еще на стол ноги положишь?

Я не успела ничего сказать, потому что мама подхватила меня и стала уводить из комнаты, приговаривая: «Пойдем, доченька, пойдем. Ты действительно плохо выглядишь. Приляжешь, отдохнешь». Папа недовольно хмыкнул, но тут Слава, не выдержав, сказал:

— Зря вы так, Василий Трофимович... В положении Елена Васильевна... Понимать же надо.

Обернувшись через плечо, я увидела застывшее лицо папы, его обалделый взгляд, полуоткрытый от удивления рот и замершую руку с наклоненной бутылкой, водка из которой уже давно перелилась через край рюмки и заливала скатерть.

Уложив меня, мама села рядом и тихонько поглаживая по руке, стала выспрашивать:

— Что врачи говорят, кто будет-то? Девочка или мальчик?

— Сын,—невольно улыбаясь, сказала я.—Если все будет хорошо, то в марте.

— А папа-то кто? Хороший человек?

— Хороший, мама. Очень хороший. Надеюсь, сынуля в него пойдет.

— Женатый?

— Нет, мама. Он не женат.

— Леночка,— осторожно спросила она.— А, если он узнает, что маленький будет, то, может, женится на тебе?

— Он меня, мама, и без этого замуж звал. Только... Не хочу я замуж.

— Леночка, мальчику-то отец нужен... Как же он без мужской руки-то вырастет?

— Не нужен! — С этим криком в комнату влетел папа — не иначе, как под дверью подслушивал.— Никакой зять нам не нужен! Еще чего? «Без мужской руки он не вырастет» — передразнил он маму.— Да Ленка у нас двух мужиков стоит!

От этих слов у меня дыхание перехватило и в глазах потемнело. Опять!

— Папа, я не мужик! — стараясь говорить как можно спокойнее, хотя меня начало трясти от злости, сказала я.— Понимаешь, папа? Я не мужик!

— Конечно, не мужик! — удивился он, так ничего и не поняв.— Мужики рожать не могут. А вот другого мужика нам в доме не надо! Сами справимся! Я еще и сам в силах внука поднять. Луков будет! — папа радостно улыбался.— Васька Луков!

— Игорь Луков,— поправила я его.— Моего сына будут звать Игорь.

Папа недовольно хмыкнул, повел шеей и сказал:

— Ладно, пусть будет Игорь Васильевич.

— Владиславович,— снова поправила я папу, который, услышав такое, побагровел и с трудом держал себя в руках.

— Хорошо,— немного успокоившись, процедил он сквозь зубы.— Там решим. Не завтра крестить,— наверное, он надеялся, что сумеет переубедить меня.— Значит, говоришь, в марте,— папа уселся, по своему обыкновению, упираясь ладонями в колени.— Так. У нас тут армяне на стройке работают. Хорошо работают. На совесть. Переговорю-ка я завтра с их старшим, с Арамом. Пристраиваться, бабка, надо,— он посмотрел на маму, на что она только воскликнула:

— Да какая же я бабка! Погоди! Сглазишь же, отец!

— Нет, бабка! — решительно заявил он.— Ленка нашей породы, луковской! У нее хватка, как у всех нас, мертвая — своего не упустит,— при этих словах мама только тяжело вздохнула и опустила пониже голову, но папа этого не заметил и продолжал рассуждать вслух: — А внуку своя комната нужна, а то и две. Оглянуться не успеем, как вырастет. А там друзья-приятели пойдут, мальчишки-девчонки... Нечего парню по чужим домам ошиваться, когда свой есть. Пусть уж здесь собираются...

Да что же он, в конце концов, издевается надо мной, что ли? Я еле удержалась, чтобы не разреветься. Сначала заявил, что я двух мужиков стою, а теперь, что у меня хватка мертвая. Нет! Пусть он мне жизнь исковеркал — тут уж ничего не поделаешь, но сына своего я ему не отдам. Не дождется! И я прекрасно зная, что за этим последует, все равно, твердо глядя на папу, решительно заявила:

— Мой сын Игорь не будет жить в деревне.

Несколько минут стояла мертвая тишина. Папа сидел молча, закрыв глаза и только желваки у него ходили, да ноздри подрагивали, потом он несколько раз глубоко вздохнул и, наконец, спросил:

— Ну и где же будет жить мой внук Игорь? — и, чуть сощурившись, зло поглядел на меня.

— Мой сын Игорь будет жить в Баратове,— спокойно ответила я, не отведя глаз — уж если я взгляд Филина выдержать смогла, то его тем более.

— Где именно? Могу я, как дед, поинтересоваться? — как ни старался он сдерживаться, но голос все равно отдавал металлом.— Где именно будет жить мой внук? В твоем курятнике однокомнатном? И где же ты ему там кроватку поставишь? На кухне? На балконе? В коридоре?

— Кроватка Игоря будет стоять в моей комнате, а к тому времени, когда он подрастет, я уж постараюсь на большую квартиру заработать.

— Так! — папа стукнул кулаком по колену.— Значит, у меня взять деньги на большую квартиру ты не могла?! Сама решила зарабатывать! Ну-ну! А как же ты собираешься это делать, если с дитем сидеть будешь?! А?! Или нянькам отдашь?! В чужие руки?! Вместо того, чтобы родной матери его доверить?! Ты бы подумала своей дурной башкой, что ребенку воздух свежий нужен и продукты свои, а не базарные, черте где выращенные. А здесь,— он развел в сторону руки,— все свое, чистенькое... Мы этих кабанчиков сдадим и больше брать не будем, а корову заведем и кур, чтобы ребенок здоровым рос. Тут тебе и молочко с творожком, и яички. Да и огородом своим с садом надо будет заняться, что бы по соседям не бегать.

— Я уже все сказала! — решительно заявила я и мой голос тоже не напоминал воркование голубки.— Мой сын в деревне жить не будет!

— Да я!..— взревел было папа, но его перебил Сергей — ребята стояли в дверях и что-то жевали.

— Бросьте, Василий Трофимович. Вы Елену Васильевну все равно не переспорите. Уж мы-то ее характер знаем! Я вот тут подумал, может вам посмотреть дом двухэтажный, что у нас в пригороде продается. Чаровский,— пояснил он мне,— а при нем участок большой. С одной стороны, и от города недалеко, а с другой — деревни неподалеку есть, так что с продуктами тоже проблем не будет.

— Ну-ка, ну-ка, Сергунька,— заинтересовался папа и, увлекая за собой ребят, вышел из комнаты, а мама со словами: «Ты отдыхай, доченька!» — вслед за ними.

На следующий день за завтраком папа был, к моему величайшему удивлению, улыбчив и радостен.

— Ты, бабка, вещи свои собирай —с Ленкой в город поедешь, да там и останешься — нельзя ее сейчас без присмотра оставлять. То, что там Варвара есть, это хорошо, но свой пригляд надежнее. А я, как кабанчиков и дом на Федьку оставлю, так днями тоже подъеду — надо же посмотреть, что это за коттедж такой. Прицениться, поторговаться... Ох, придется мне покрутиться, как черту в рукомойнике! Ну да для семьи, для внука долгожданного ничего не трудно.

Ваське моя мама определенно понравилась — он старательно полировал ей ноги и умильно заглядывал в глаза. А баба Варя, предупрежденная мной по телефону, что я приеду не одна, засуетилась накрывать на стол — накормить нас с дороги. Ребята передвинули мебель, чтобы можно было раскладывать кресло-кровать для мамы, и, нагруженные деревенскими гостинцами, поехали по домам.

Пообедав, я оставила маму и бабу Варю на кухне знакомиться, как следует, и, не раздеваясь, прилегла на диван, как думала, на минутку, но уснула и проснулась только утром. Мамино кресло было уже собрано, Варвара Тихоновна хлопотала у плиты, а мама сидела в Васькином кресле с котом на руках, и они что-то оживленно обсуждали.

—Ну, я уже поняла, что скучно вам не будет. Только вы бы еще попутно стенку разобрали, чтобы ты, мама, могла туда свои вещи положить,— и, услышав звонок в дверь — это за мной пришли ребята, сказала: — Мне пора, у меня сегодня первый день на новой работе, так что опаздывать нельзя. Целую, Муся!

Приехав в офис Матвея, я сразу же почувствовала — что-то случилось: Пан-то был спокоен, а вот сам Матвей посмотрел на меня совсем неласково потемневшими от гнева глазами и кивком показал на кресло. Дождавшись, когда я сяду, он уселся за свой стол и довольно резко меня спросил:

— С каких пор я все узнаю в последнюю очередь?

Все ясно — новость о моей беременности как-то сумела сюда просочиться, только вот от кого?

— Павел Андреевич, во-первых, о том, что у меня будет ребенок, мои родители сами узнали только в эти выходные, а они мне, извините, несколько ближе, чем вы. А во-вторых, моя беременность — мое сугубо личное дело. Если вы опасаетесь, что она помешает мне работать, то это не так. В Баратове теперь будет постоянно жить моя мама, которая возьмет заботу о ребенке на себя. А в то время, что я буду нетрудоспособна, надеюсь, что очень недолго, меня вполне сможет заменить Солдатов. Так что деятельность агентства от этого не пострадает.

Пока я все это говорила, Матвей вскочил из-за стола и начал, злой, как сто чертей, ходить по кабинету. Когда я закончила, он, немного помолчав, полуутвердительно спросил:

— Это ребенок Орлова?

— Павел Андреевич, кто бы ни был отцом моего сына, это в первую очередь мой ребенок. Кроме того, вы же сами прекрасно знаете, что мы с Владиславом Николаевичем совершенно разные люди, так что еще неизвестно, что из нашего с ним брака получилось бы,— я старалась говорить все это как можно спокойнее и рассудительнее.

— Лена,— Матвей тоже старался держать себя в руках.— Вы с ним можете быть какими угодно разными, но сейчас есть ребенок! И он не должен страдать от того, что у его родителей коса нашла на камень!

—- То есть вы считаете, что ребенок может быть счастлив в семье, где родители не ладят между собой? Я вас правильно поняла?

— Ты чего добиваешься?! — не выдержав, заорал Матвей.— Чтобы Батя к тебе первый пришел?! Может, еще и на колени встал?! — он схватил стоявшую на специальной подставке сказочно красивую вазу из тончайшего бледно-розового стекла с явным желанием куда-нибудь ею запустить.

— Венецианское стекло, шестнадцатый век,— тихонько сказал сидевший в соседнем со мной кресле Пан.— В мире таких осталось только три. Или уже две?

Словно очнувшись, Матвей повертел вазу в руках и поставил обратно.

— Так чего же ты добиваешься? — устало спросил он, присев на краешек своего стола.

О, господи! Опять объясняться придется!

— Павел Андреевич, постарайтесь понять меня правильно. Моя беременность была совершенно неожиданной для меня самой — мне же давным-давно сказали, что детей у меня не будет никогда. И исходя именно из этого я строила свои отношения с Батей... Ну, вы понимаете, о чем я... Претензий к Владиславу у меня нет. И я ничего не добиваюсь ни от него, ни от кого другого. Совсем ничего,— не менее устало честно ответила я.— Есть такая вещь — судьба! Вот, если судьба нам с Батей, то все само собой получится, а если нет, то не стоит и затеваться. Но это только время покажет... Может, не будем его торопить?

— Ну и что с ней делать, Володя? — забыв, что он в кабинете, по-домашнему спросил, вздохнув, Матвей.

— Да ничего, Павел,—пожал плечами Пан.—Давай действительно подождем, что время покажет.

— Ладно,—опять вздохнув, сказал Матвей.—Занимайся агентством, но только уж будь поаккуратнее. Побереги себя! — он повернулся к Панфилову.— Забирай ее, Володя. Да не забудь с Олежкой как следует познакомить. Ступай! Скандалистка!

— Пан,— спросила я, выйдя из кабинета.— Кто раскололся?

— А какая тебе разница? — хмыкнул он.— Иди работай... Директриса!

Следующие дни были заняты очень приятными хлопотами по обживанию в находящемся недалеко от офиса Матвея, свежеотремонтированном домике, распределением обязанностей между сотрудниками, знакомством их между собой и стиранием неизбежных в таких случаях внезапно возникающих антипатий и противоречий, настройкой компьютеров и всеми другими вещами, связанными с организацией новой фирмы, будь она и детективным агентством. С тех пор, как я официально стала работать на Матвея, охрану с меня сняли, оставив только Сергея и Вячеслава, которые еще в первый день вытащили меня на улицу, чтобы показать выделенный им новенький огромный джип «Мицубиси», вокруг которого они ходили, как дети вокруг новогодней елки, только что не хороводом.

Приехавший к выходным папа повез нас всех посмотреть на новый дом, но я никак не могла себе представить, как я буду здесь жить,— ходила и смотрела, словно на экскурсии. Зато полный энтузиазма папа гордо водил нас и объяснял, что где будет — самая большая и солнечная комната на втором этаже предназначалась, конечно же, для внука. Присутствовавший тут же Михаил отозвал меня в сторону:

— Лена, ты с заводом окончательно разобралась?

— Да, а что?

— Постарайся держаться от него подальше и от Наумова особенно,— и тихонько на ухо пояснил: — Твердых доказательств нет, но есть очень серьезное подозрение, что эти так называемые «турки» с наркотиками связаны. Причем, по крупному. Поняла?

— Спасибо, Миша,—сказала я, подумав: «Так вот она — вторая сторона медали, вот чем решил заняться Гадюка!», и спросила: — А сам-то ты что собираешься делать?

— К Никитину в Питер поеду — я же теперь со ссудой смогу расплатиться. Конечно, тех денег, на которые я рассчитывал, мне твой отец не дал, но... Мама с папой обещали добавить, да и тесть с тещей тоже. А в Питере Борис на первых порах с жильем поможет. Так что после Нового Года я съезжаю. Захочешь прийти попрощаться — милости просим,— и он отошел к папе, чтобы что-то ему объяснить.

— Ох, и замаешься ты, Зинаида, все это убирать,— горестно вздохнула баба Варя.

— А вот ты ей, Варвара, и поможешь,— заявил папа.— Здесь всем место найдется, даже коту, хоть он меня и не любит.

А Васька, действительно, совершенно не переносил папу, боялся его до ужаса и при одном его виде старался куда-нибудь забиться.

А в понедельник в мой — ого! уже мой! — офис приехал Панфилов и привез с собой Крысу, то есть Олега Александровича Кошечкина, человека очень непростой судьбы, блестящего аналитика, не только знавшего все и обо всех в нашем городе, а, может, и области, но и извлекавшего из своих знаний весьма и весьма неплохие доходы.

— Представлять вас друг другу не надо, уже знакомы,— сказал, посмеиваясь, Пан.— Так что, если тебе, Елена, какая-нибудь информация для работы потребуется, то обращайся к Олегу напрямую. Вы теперь в одной команде, матвеевской! — и уехал.

Некоторое время мы посидели молча, причем я — довольно растерянно, а вот Кошечкин — приветливо улыбаясь, словно демонстрируя готовность немедленно выложить передо мной все известные ему секреты. Наконец, я не выдержала:

— Знаете, Олег Александрович, я, в общем-то, предполагала, что вы с Павлом Андреевичем как-то связаны, но вот чтобы настолько близко!

— Да, вы правы, довольно близко,— охотно подтвердил он.—Дело в том, что прадед мой, Семен Александрович, у графов Матвеевых в «Сосенках» дворецким был. Он единственный, кто в 17-м году их не бросил, а до самого конца, до самого их отъезда с ними оставался. Вот и получается, что я у Павла Андреевича самый старый служащий. Ну, теперь вы все знаете,— он поднялся.— Так что обращайтесь в любое время и по любым вопросам,— и тоже ушел.

Как интересно складывается жизнь, подумала я — это надо же, через поколения пронести верность своим господам. Хотя вот и Котлов Александр Иванович говорил, что он на заводе самый старый работник. У него ведь и отец, и дед там работали и тоже, наверное, хранили верность своим хозяевам. Стоп! — остановила я себя, так вот кто мне сможет лучше, чем любой архив, о Лорингах рассказать, ведь он, наверняка, слышал от своих родственников об этой семье такое, чего ни в одном документе не найти. Надо будет обязательно к нему съездить — вдруг он знает, почему Лоринг так стремится себе завод вернуть.

Утром, когда я собиралась уходить, мама осторожно сказала:

— Леночка, я наверху в шкафу пакет нашла, там шампанское, записка и фотографии... Ты не сердись, пожалуйста, я же не знала, что там, когда открывала... Просто я хотела твои летние вещи убрать, чтобы не мешали...

Ох, права была Юлия, выкинуть надо было все это. Хотя... Все равно баба Варя маме все уже рассказала.

— Не надо, мама, не оправдывайся. Все нормально. Так, что ты хотела спросить?

— Леночка, это Владислав, папа Игорька, да?

— Да, мама. Это отец Игоря,— против своей воли я чувствовала, что начинаю злиться.— Что дальше?

— Ничего, доченька, ничего,— вздохнув, сказала она.— Просто понравился он мне: красивый человек и видно, что добрый.

Чтобы не сорваться на маму — она-то чем виновата? — я быстренько выскочила из дома, даже не попрощавшись — хорошо, что с вечера положила в сумку связанные с Лорингами записи, а то пришлось бы откладывать поездку. В результате такой моей взвинченности день прошел кувырком и на судоремонтный завод к Котлову я выбралась только ближе к вечеру.

— Здравствуйте, Леночка,— грустно приветствовал он меня и показал на разложенные на стульях и столах бумаги.— Вот, разбираю. Готовлюсь на всякий случай — Николай Сергеевич ведь завтра в права наследования вступает.

— Да бросьте вы это дело, Александр Иванович. Ус-пеется еще,— улыбнулась я старику.— А я ведь к вам с интересным разговором приехала. Налейте-ка мне вашего чаю со смородиновыми листьями, если остался, и давайте «поговорим о старине».

— Что же вас так заинтересовало, Леночка, «в делах давно минувших дней», а? — улыбнулся он.

— Лоринги, Александр Иванович. Ведь вам наверняка и дедушка, и отец много чего о них рассказывали.

— А зачем это вам, Леночка? — спросил он, мгновенно преобразившись из милого старичка в очень серьезного и отнюдь не добродушного пожилого мужчину, совершенно не настроенного делиться своими воспоминаниями без веских к тому оснований.— Почему у вас возник такой интерес к этой семье?

— Потому, Александр Иванович, что за компанией «Доверие» и всеми смертями,— Ну, зачем старику знать лишнее? — стоит Готтфрид фон Лоринг. Это ему нужен завод. Сейчас он живет в Колумбии, в Картахене, и владеет экспортно-импортной фирмой «HFL»,— и в ответ на его недоуменный взгляд объяснила: — Это расшифровывается, как Гуго фон Лоринг — его отца, основавшего эту фирму, так звали.

Котлов немного помолчал и, видимо, что-то для себя решив, сказал:

— Леночка, если вы располагаете временем, то я приглашаю вас к себе в гости. Разносолов не обещаю, но чай у меня неплохой. Не возражаете?

Я, естественно не возражала.

В одноэтажном добротном кирпичном особнячке, стоявшем в одном из сбегавших к Волге переулков прямо рядом с заводом, все дышало стариной: дубовая мебель, даже не тронутая жучком, потертая бархатная обивка на массивных и тяжелых креслах, картины, подсвечники, посуда — все это пришло по крайней мере из середины девятнадцатого века.

— Проходите, Леночка,— пригласил Котлов и помог мне снять дубленку.— Сейчас моя жена нам поужинать соберет и чайку заварит. А я вам пока одну вещь покажу.

Я прошла вслед за ним в заставленную книжными шкафами комнату, вероятно, что-то вроде кабинета, где он, слегка поклонившись большому, висящему на стене портрету, торжественно сказал:

— Это барон Генрих фон Лоринг, последний владелец судоремонтного завода. Мой отец спас этот портрет, когда его из заводоуправления выбросили и сжечь хотели.

Изображенный на портрете мужчина лет тридцати пяти был очень симпатичным, если не сказать красивым человеком: светлые коротко подстриженные волосы, бакенбарды и усы, составляющие единое целое с небольшой аккуратной бородкой, но главное — это были, как будто освещавшие лицо, ясные серые глаза. На среднем пальце его опиравшейся на трость правой руки был четко выписан художником массивный золотой перстень с баронской короной.

— Подождите, Александр Иванович,— сказала я, достав из сумки полученную в свое время от Пана справку, и показала на фотографии колумбийских Лорингов.— А это тогда кто?

Он мельком глянул на бумагу в моих руках и невесело усмехнулся.

— А это, Леночка, очень долгая и довольно грустная история. Вы уверены, что все еще хотите ее выслушать?

— Теперь больше, чем когда либо,— твердо ответила я.

Немного попозже, после ужина, стараясь поудобнее устроиться в большом старинном кресле, я наблюдала, как Александр Иванович бережно достал из шкафа потемневшую от времени серебряную шкатулку, поставил ее на стол рядом с зажженной лампой, потушил верхний свет, присел к столу и довольно долго смотрел в темноту за окном. А потом, словно очнувшись от каких-то своих то ли мыслей, то ли сомнений, задумчиво произнес:

— Лоринги...

И слова за словом передо мной начала разворачиваться непростая история этой семьи. Многое я уже знала, благодаря работе в архиве, и теперь рассказ о тех чувствах, которые испытывали эти люди, о страстях, бушевавших в этой семье, ложился на официальную хронику, как вышивка на канву.

Барон Гуго фон Лоринг с женой Анной и детьми появился в Баратовской губернии в конце восемнадцатого века, когда в Заволжье уже были первые поселки немцев-колонистов. Промотавший свое немалое состояние, а потом и приданное жены в веселых кварталах Гамбурга и за карточным столом он приехал сюда в надежде, что его титул и солидная родословная сами собой откроют перед ним блестящие перспективы, но увы... Здесь все это ничего не стоило — здесь надо было работать, причем работать руками, а он это мало того, что не умел, но и не захотел чему-то учиться. Убедившись, что его таланты мастерски раздавать карты, красиво поднимать бокал и рассказывать забавные истории здесь никому не нужны, Гуго сник, затосковал, ища утешения в вине, и стал опускаться все ниже и ниже. Все жизненные тяготы легли на плечи Анны и их старшего сына Генриха, которые, позабыв о титуле и родовой чести, о которых постоянно напоминал им Гуго, особенно яростно в пьяном виде, изо всех сил старались хоть как-то поддерживать сносное существование семьи, берясь за любую работу, которую им предлагали. Рано повзрослевшие в этой борьбе за выживание младшие дети, жалея мать, тоже стремились хоть чем-то помочь старшим. Но не Гуго, который, когда ему не давали денег на выпивку, часами просиживал в кабачке, в ожидании, что его кто-нибудь угостит.

Выросший рядом с Северным морем Генрих, всей душой любивший его на первый взгляд неприветливые свинцово-серые воды, очень тосковал по нему, живя в степи с ее засушливыми жаркими летними ветрами и суровыми вьюжными зимами. Когда же ему удавалось побывать на Волге, он радостно вдыхал свежий влажный воздух и мечтал о том, что когда-нибудь их семья сможет перебраться поближе к реке. Но нужно было работать и он снова возвращался в ненавистную степь.

Все резко изменилось в один момент, когда из Германии пришло известие о доставшемся Гуго небольшом наследстве после какого-то дальнего родственника. Все оживились — ведь появилась возможность хоть немного подправить свое полунищенское существование, но Гуго, впервые за многие годы почувствовав себя хозяином положения, быстро всех отрезвил и, желая отыграться за все пережитые от Анны и Генриха унижения, когда они отказывали ему в деньгах на вино, презрительно смеясь, заявил, что, уехав в Германию за наследством, возвращаться в Россию не собирается.

— Вы не имеете права так поступить, отец,— твердо глядя ему в глаза, заявил Генрих.— Ведь мы оказались здесь, на чужбине, по вашей вине и, если в вас осталась хоть капля не пропитой вами родовой чести, о которой вы неустанно твердили нам с матушкой, пьянствуя, между прочим, на заработанные нами же деньги, то вы обязаны или сюда вернуться, или сейчас взять нас с собой.

В ответ на это Гуго расхохотался ему в лицо:

— Посмотри на себя, щенок! Посмотри на свои руки, на руки своей матери! Этими руками теперь можно камни обтесывать. Ваше место здесь, в навозе! А я найду для своих денег лучшее применение — девочки Гамбурга соскучились по мне,— он, полюбовавшись на свои ни одного дня не знавшие работы руки, поправил на пальце массивный золотой перстень с баронской короной — единственное, что уцелело от доставшегося ему когда-то от предков состояния.

Генрих ничего ему на это не ответил, он обнял за плечи плачущую мать, стремительно постаревшую за эти нелегкие годы, посмотрел на младших братьев и сестер, испуганно сбившихся и кучу, и поднял на отца свои ясные серые глаза, которые сейчас потемнели и напоминали цветом волны столь любимого им моря. Потом достал из кошелька монету и, бросив ее стол, сказал:

— Ну, что ж, отпразднуйте свою вновь обретенную свободу, господин барон,— и повернулся, чтобы выйти из дома.

— Да, свободу! — торжествующе заявил Гуго ему вслед, беря монету.— Свободу от нищеты, от ваших вечных рассуждений, Где взять денег, от этих голодных глаз,— он кинул в сторону детей,— от этой старухи...

Генрих приостановился в дверях, но не оглянулся и ничего отцу не сказал, и вышел. А поздним вечером того же дня соседи Лорингов принесли в их дом тело Гуго и один из них, отводя глаза, сказал:

— Фрау Анна, ваш муж... Одним словом, он выпил сегодня лишнего... В общем, он, видно, упал по дороге домой и головой о камень сильно ударился... Гуго умер, фрау Анна.

Когда Анна услышала это и увидела тело мужа, она только облегченно вздохнула и на ее губах появилась гордая и счастливая улыбка. Она сама сняла с руки мертвого Гуго перстень и надела его на палец Генриха:

— Отныне, сын мой, ты глава нашей семьи.

На что тот молча склонился к ее изуродованной тяжким трудом руке и нежно поцеловал, а она, прижав его голову к своей груди, тихонько шепнула ему на ухо:

— Я горжусь тобой, Генрих! — и, когда они остались одни, Анна очень серьезно его попросила: - Пообещай мне, что больше ни один фон Лоринг не будет носить это проклятое Богом имя — Гуго.

— Я клянусь вам, матушка, что ни один достойный представитель нашего рода не будет носить имя Гуго,— торжественно пообещал он ей.

Оформив документы, новый барон поехал в Германию, чтобы получить наследство, а вот вернулся он уже не один, а с женой Марией, которая была его на пять лет старше, двумя ее дочками от первого брака — ее муж, капитан торгового судна, погиб во время шторма двумя годами ранее — и вдовым тестем Отто фон Зайницем, приехавшим познакомиться со своими новыми родственниками.

Отто фон Зайниц, купивший титул незадолго до этого, еще не привык к своему новому положению, да и странно было бы ожидать от состоятельного судовладельца, поднявшегося на вершину богатства из простого мальчишки, начинавшего на верфях помощником плотника, дворянских замашек. Все еще крепкий и высокий шестидесятилетний мужчина, добившийся всего своими собственными руками, он не был поначалу в восторге от нового зятя, но серые глаза Генриха сразили Марию наповал. Правда, неизвестно — любил ли сам Генрих Марию, но он был ей хорошим мужем. А позднее, когда Отто повнимательнее пригляделся к нему, то решил, что при правильном подходе из парня получится толк, и стал относиться к нему серьезнее.

Наконец-то, Генрих смог осуществить свою мечту — жить рядом с рекой. На полученные в наследство деньги и приданное Марии Генрих купил в Баратове дом и занялся перевозкой грузов по Волге. Отто, досконально знавший это дело, щедро делился с ним своим опытом, радуясь, что есть кому его передать — своих сыновей у него не было. Зайниц с небольшими перерывами прожил в Баратове несколько лет и окончательно уехал только тогда, когда убедился, что Генрих твердо стоит на ногах, и дождавшись внука Фридриха. Но уезжал Отто не один, с ним уехала Анна, на которой он женился, по достоинству оценив эту необыкновенную женщину, воспитанную в лучших дворянских традициях и сумевшую, когда это потребовалось, работать ради своих детей и прачкой, и кухаркой, и ее младшими детьми.

— Запомни, что я тебе скажу, сынок,— говорил Зайниц Генриху на прощанье.— Твердо запомни и детям и внукам своим передай: у немцев есть только одна Родина — Германия. Россия же — это просто то место, где ты зарабатываешь деньги для того, чтобы твоя семья могла достойно жить у себя дома. Помни о том, что ты никогда не станешь здесь своим, помни о том, что ты немец, что женщины твоей семьи должны выходить замуж в Германию, что жены для мужчин из твоей семьи должны быть родом из Германии, потому что лучших жен на свете нет — это ты и сам по своей матери знаешь, что твои дети и внуки должны учиться в Германии. Твоя связь с родиной должна быть также неразрывна, как у матери и ее дитя. И самое главное — у мужчины должно быть в руках дело, какое-то мастерство, умение: ткач, портной, столяр, плотник, механик, хоть сапожник, все, что угодно, но оно должно быть. У человека можно отобрать титул, деньги, но, если он умеет что-то делать руками, то он всегда сможет прокормить свою семью и не пойдет скитаться с котомкой по дорогам, хоть Германии, хоть России! — с тем Отто и уехал.

То ли потому, что послушался советов тестя, то ли потому, что сам был такого же мнения, но и своих падчериц, и всех своих родных детей Генрих, когда пришла пора, отправил в Германию, оставив при себе только старшего сына Фридриха, которому после окончания тем Геттингенского университета, нашел жену в Германии же, и стал потихоньку передавать дела. С тех пор так и повелось: в России с родителями оставался только старший сын — преемник, а остальные уезжали в Германию.

Сын Фридриха, Фердинанд женился на очень родовитой и богатой, девушке, но вот беда — у них рождались только девочки. Барон, что в таких домах было, в общем-то, не редкостью, пошаливал с горничными, на что его супруга смотрела сквозь пальцы, принимая это как неизбежные издержки семейной жизни. Но вот, когда одна из девушек, Пелагея Савельева, родила от него мальчика и Фердинанд вознамерился усыновить его, разразился настоящий скандал. На призыв баронессы из Германии съехались многочисленные Лоринги и после длительных препирательств было решено, что торопиться с этим не следует, потому что баронесса еще сама вполне способна подарить мужу законного наследника, но до тех пор мальчик должен воспитываться в доме так, как полагается ребенку из хорошей семьи, чтобы, если другого сына не появится, он со временем смог стать истинным представителем древнего и славного рода.

Маленький Генрих, необыкновенно похожий на своего отца, рос, ни в чем не зная отказа, а его мать Пелегея, находясь в доме на особом положении, стала даже изредка позволять себе кривые ухмылочки и косые взгляды в сторону баронессы, когда та в 1875 году родила сына.

— Друг мой,— сказала она Фердинанду.— Мы назовем нашего мальчика Генрих, чтобы вам не пришлось привыкать к новому имени. Вы не против?

Тому ничего не оставалось делать, как согласиться. Да и попробовал бы он отказаться, когда все прибывшие в гости по такому торжественному случаю родственники дружно восхищались мужеством баронессы, которой в то время было уже сорок два года, а самому Фердинанду сорок пять.

Пелагее купили хороший дом, назначили содержание, а бывшего Генриха, которому было уже пять лет, быстренько окрестили Геннадием — единственно потому, что имена похожи, фамилию дали по матери — Савельев, а отчество — Федорович. Фердинанд не забывал его: навещал, оплатил обучение в гимназии, затем в Московском университете — не в Германию же его было посылать, а потом дал хорошую работу у себя на заводе. Пелагея-то понимала, что получила с ребенком столько, сколько какой-нибудь другой на ее месте и не снилось, а вот Геннадий...

Генрих между тем вырос и, закончив, как и все его предки, Геттингенский университет, вернулся в Россию с восемнадцатилетней красавицей женой Шарлоттой, к сожалению, наполовину француженкой, которая приехала со своей младшей сводной сестрой Ангеликой. А Баратов к тому времени уже превратился в большой город, в котором при желании можно было весело провести время, чем Шарлотта и поспешила воспользоваться, порхая по гостиным, салонам и балам.

Томный красавчик Андрэ Кирсанов, к которому благоволила женская половина местного светского общества, но которому мужчины избегали подавать руку, при виде нового женского личика сделал стойку и повел осаду по всем правилам науки страсти нежной. И крепость пала, к сожалению, не без последствий. Генриху достаточно было одного взгляда на рыжеволосого зеленоглазого младенца, чтобы понять, что он не имеет к его появлению на свет никакого отношения. О разводе не могло быть и речи — такого позора Лоринги не могли допустить, поэтому Шарлотта была просто немедленно отправлена в Германию, якобы на лечение, с жестким приказом никогда не появляться в России под страхом лишения пусть и небольшого, но постоянного содержания, которое выделил ей Генрих. А мальчика, названного Гуго, потому что более ненавистного имени у Лорингов не было, барон оставил в Баратове — как ни крути, это его единственный наследник. Кирсанова же нашли с пулей во лбу в небольшом лесочке под Баратовом — Генрих в Геттингене сполна отдал должное всем буйным студенческим развлечениям, которыми славился этот университет, в том числе и дуэлям. Ангелика, как это частенько бывает, влюбленная в мужа своей старшей сестры, слезно умолила Генриха разрешить ей остаться, объясняя, что будет заботиться о племяннике. И Лоринг согласился.

Милая, кроткая, добрая Лика, как звали ее в доме, тихонько жила, не привлекая к себе внимания, занималась с Гуго, училась сама... Генрих не очень-то обращал внимание, как на нее, так и на сына. Он старался как можно меньше бывать дома, занятый заводом и другими делами, требовавшими разъездов, как по России, так и за границей.

Когда же однажды, вернувшись после долгого отсутствия в Баратов, он увидел во время завтрака за одним с ним столом очаровательную голубоглазую блондинку с трогательными локонами около маленьких розовых ушек, смотревшую на него немного испуганными влюбленными глазами, то почувствовал, что стремительно краснеет, что совершенно теряется под этим ясным и честным взглядом. В ту ночь, ворочаясь без сна в своей одинокой постели, Генрих тоскливо думал о том, что годы уходят, что нельзя жить только работой, что он, черт побери, еще может быть счастлив, что он хочет быть счастлив, но как? Ценой счастья этой светлой девочки, которой он не может дать того, чего хочет любая нормальная женщина—законного брака, законных детей? И на следующий день, в очередной раз оставив завод на отца и сына Котловых, Порфирия Павловича и Ивана Порфирьевича, которым целиком и полностью доверял, он снова надолго уехал.

А вернувшись через полгода, был просто убит, когда Лика, осторожно постучав, вошла в его кабинет и попросила разрешения уехать. Она той самой, доставшейся всем женщинам в наследство от праматери Евы интуицией поняла, что это из-за нее он в тот раз уехал, что это из-за нее он не может жить в Баратове. Выслушав его категорическое: «Никогда!», она спросила: «Почему?». «А потому...» — начал он и осекся — обручальное кольцо на его левой руке жгло его больнее самого яростного пламени, он был бы счастлив лишиться не только этого пальца, но и всей руки, лишь бы только это кольцо навсегда исчезло из его жизни, но... И он опустил голову.

Тогда Лика подошла к нему, заглянула снизу вверх ему в глаза и очень просто сказала:

— Я люблю вас, Генрих. Я вас очень люблю.

Можно ли скрыть что-нибудь в большом доме, полном прислуги? Ничего и никогда. Их связь очень скоро стала всем известна. Гуго бесился — для него не было секретом, что не Генрих его родной отец, и он боялся, что появление у Лоринга и Лики мальчика сможет помешать ему стать единственным наследником, но у Лики родилась очаровательная девочка, которую назвали Анной, и Гуго успокоился. Генрих, который следуя традициям семьи, всегда держал большую часть своего состояния за границей, но вопреки советам родственников не в Германии, а в Швейцарии, позаботился обеспечить будущее своей дочери, поместив в банковский сейф весьма приличную сумму золотом. Но, когда он брал дочку на руки и смотрел в ее серые глаза, у него сердце кровью обливалось — она была незаконнорожденной. Можно было бы чисто формально выдать Лику замуж — за деньгами он бы не постоял и желающие нашлись бы, да и не один, но сама мысль о том, что его девочка будет носить чужую фамилию, была для него ненавистна.

Погруженный в мир своих переживании, Лоринг спокойно воспринимал новости с фронтов Первой мировой войны — она его никак не затронула, так же, как поначалу и Февральская, а потом и Октябрьская революция, ведь рабочие и служащие, пусть теперь и бывшего его завода, любили своего хозяина не только за то, что он честно и справедливо вел себя по отношению к ним, не только за существовавшие при заводе школу и больничку, но и за то, что он сам был мастером, что, если попадался сложный ремонт, мог, скинув дорогой костюм, вместе с рабочими собственными руками разобраться в любом механизме. Но вода камень точит, и постоянные выпады в его адрес мутивших рабочих агитаторов, называвших его эксплуататором и врагом трудового народа, в конце концов сделали свое дело — Лоринг стал замечать бросаемые в его сторону косые и очень недобрые взгляды и, все правильно поняв, начал готовиться к отъезду, а, если точнее, то к бегству, но тут выяснилось, что Лика беременна, и они вынуждены были остаться. Беспорядки в городе все усиливались и однажды вечером возбужденная, пьяная толпа городской голытьбы, подстрекаемая выпущенными Керенским уголовниками, начала бить стекла в доме Ло-ринга и рваться внутрь, чтобы разгромить и разграбить его. Генрих, Гуго и Лика с Анхен чудом сумели выскочить черным ходом в сад и дальше через боковую калитку на соседнюю улицу. Генрих успел схватить только шкатулку с документами, драгоценностями и деньгами, а из оружия — стилет, подаренный ему одним из его деловых партнеров, на котором был изображен герб рода Лорингов — приготовившийся к прыжку волк на фоне трех языков пламени костра. Они тайком пробрались к Котловым, которые приняли их, как родных:

— Добро пожаловать, господин барон! — торжественно приветствовал Генриха Порфирий Павлович.— Здесь вы у себя. Ведь именно этот дом выстроил для своей семьи ваш дед. Это уже потом ваш отец после переезда в новый особняк подарил его мне на свадьбу. Так что вы здесь дома.

И Лоринги, наконец, почувствовали себя в относительной безопасности, но они все равно вынуждены были целыми днями сидеть в отдаленной комнате, дверь в которую была заставлена массивным шкафом со снятой задней стенкой, так что и входить туда и выходить оттуда им приходилось пробираясь между висящими платьями. Только вечером, когда становилось совсем темно, они могли выйти в небольшой садик, чтобы подышать свежим воздухом. Труднее всех приходилось Лике в ее положении, но она никогда не жаловалась, стойко перенося все трудности, а Анхен, словно чувствуя серьезность момента, тоже вела себя спокойно и не капризничала, тихонько играя в уголке и мурлыча что-то себе под нос. Но это не совсем удобное, но все-таки мирное существование было прервано осенью 18-го года внезапным приходом Геннадия Савельева, который умудрился выдвинуться в это неспокойное время, играя на несчастной судьбе своей матери, опозоренной подлым Фердинандом фон Лорингом, из-за чего он, бедняжка, вынужден всю свою жизнь носить клеймо байстрюка и даже жениться не смог — кто же за него пойдет? Он появился поздним вечером, один, и сразу же потребовал у Котловых позвать Генриха, заявив, что тому больше спрятаться негде, и пригрозив, что, в случае отказа, приведет к ним такую толпу, которая от их дома не оставит камня на камне. Он говорил громко, почти кричал, и слышавшему его Генриху ничего не оставалось, как выйти — он не имел права рисковать, как жизнью Лики и дочки, так и благополучием Котловых.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он, входя в комнату.

— А, братишка! — нагло- ухмыльнулся Геннадий.— А борода-то, борода! Ну совсем как у отшельника! Как, удобно тебе в крысиной норе сидеть?

— Ты звал меня именно за этим? Это единственное, что ты хочешь мне сказать? — спокойно поинтересовался Генрих.

— Нет,— сразу став серьезным сказал Савельев.— Дело есть! Пойдем поговорим, брат Генрих! Надеюсь, до тебя доходит, что сейчас нам, Лорингам, какую бы фамилию мы не носили, надо держаться вместе.

Генрих не поверил ни одному его слову, но вынужден был подчиниться и выйти вслед за Геннадием в сад. Вернувшись, он сначала ничего Котловым не сказал, поцеловал Лику с Анхен, положил во внутренний карман пиджака стилет и позвал с собой Гуго. Уже в дверях он обнял Порфирия Павловича и тихонько попросил:

— Если я не вернусь, позаботьтесь о Лике и моей дочери. Вы сами все делали и все знаете, поэтому, когда этот кошмар кончится, отправьте их в Швейцарию,— и вышел вслед за Гуго.

Но утром Генрих с Гуго вернулись, уставшие, молчаливые и сосредоточенные. И первое, что сделал, войдя, Генрих — попросил бритву и сбрил свою бороду, которую носил вовсе не потому, что ему так нравилось, а чтобы подчеркнуть свое отличие от Савельева — ведь Генрих тоже был очень похож на своего отца.

— Если я правильно понимаю, господин барон, то Геннадия Савельева больше нет? — спросил Порфирий Павлович, на что Генрих покачал головой.

— Нет, это Генриха фон Лоринга больше нет. А Геннадий Федорович Савельев совсем наоборот — есть. Только теперь это я,— он немного помолчал и решительно добавил: — Надо собрать Гуго в дорогу — он сегодня вечером уезжает. Одному ему будет проще добраться до Германии.

Вечером, когда Генрих, Гуго и Иван Порфирьевич пробрались на берег и нашли подходящую лодку, в которой нерадивый хозяин забыл весла, Генрих достал стилет, лезвие которого было почему-то отломано, и, немного повозившись в замке на цепи, которой лодка крепилась к столбу на причале, открыл его.

— Вот и все,— сказал он, снял с шеи тоненький кожаный ремешок, на котором висел фамильный перстень фон Лорингов и протянул его Гуго.— На том берегу, в Мариендорфе покажешь это пастору Иоганну, ты помнишь его? — Гуго кивнул.— Он найдет возможность отправить тебя к матери. Когда все утихнет, ты знаешь, что и где искать. Ты все запомнил? — тот опять кивнул.— Ну, что ж, я заплатил по всем счетам и никому ничего не должен. Отныне я принадлежу только самому себе, а это значит, что я могу жениться на Лике и удочерить Анхен,— и тут в голосе Генриха впервые за все годы прорвалась едкая насмешка: — Прощай, барон Гуго фон Лоринг!

— Отец,— тот впервые подал голос и попросил: — Отдайте мне этот стилет на память!

— Возьми,— хмыкнул Генрих, протягивая ему стилет рукояткой вперед, но Гуго перехватил его руку и вонзил острие ему в грудь.

—Получай! — крикнул он.— За мою мать, за мое несчастное детство, за... — но продолжить он не успел, потому что Иван Порфирьевич бросился на помощь Генриху и изо всех сил ударил Гуго в лицо, отчего тот упал в воду — стилет, к счастью, остался в ране.

— Будь ты проклят, Гуго... — прошептал Генрих, оседая на доски причала.

Котлов бросился к нему, поднял на руки и понес домой. Оставив его на попечение отца и женщин, Иван Порфирьевич побежал за ближайшим врачом. Тот, войдя, бросил удивленный взгляд на Генриха и сказал:

— Вот уж не думал, что вы так дружны с Савельевым, что принесете его в свой дом.

— Не по-божески это — человека в беде оставлять,— с постным выражением лица ответил ему Порфирий Павлович.— Годы мои солидные, много разного в жизни было, так что пора уж и о душе подумать... Грехи, какие можно, замолить... Авось, зачтется мне, что не дал рабу божьему погибнуть... Ухаживать-то за ним некому, Пелагея померла, царствие ей небесное,— Котлов воздел очи горе.— А жениться-то Геннадий так и не женился. Бобылем живет.

Увидев в ране стилет с хорошо известным всем баратовцам гербом, врач только головой покачал:

— Ну что за звери! Уж и так человеку судьбу сломали, навек опозорили, так мало им этого показалось — решили еще и жизни лишить.

На следующий день весь Баратов знал, что Лоринги мало того, что сбежали и бедную Ангелику беременной бросили, да с ребенком никому не нужным на руках, так еще и Савельева, которого раньше не признавали и на порог не пускали, решили убить, мстя непонятно за что — уж он-то им никакого зла не делал.

Генрих поправлялся медленно и трудно. Когда это стало возможно, его перевезли в дом Геннадия — он же стал Савельевым, а Лика и Анечка, как ее теперь звали на русский лад, переехали вместе с ним. А весной, когда Ангелика, окрестившись, стала Ангелиной, они поженились, что всеми было воспринято с пониманием: сам он незаконнорожденный, да и она с двумя незаконными детьми на руках — у нее к тому времени родился Алешенька — вот судьба их и свела. Соседи сначала поудивлялись на то, как Геннадий характером изменился, а потом решили, что человека, одной ногой на том свете побывавшего, еще и не так перевернуть может. Судоремонтный завод, на котором раньше работал Савельев, стоял, а когда его решили снова запустить, Генрих, ссылаясь на плохое здоровье, возвращаться туда отказался. Так они и жили совершенно незаметно: он чинил людям все, что имеет обыкновение ломаться, а Ангелина возилась по дому и с детьми. Так же незаметно они продали дом и уехали из Баратова одним погожим летним днем 1921 года.

Слушая эту историю, я рассматривала фотографии и документы, которые Котлов доставал из шкатулки, объяснив, что она оставлена Генрихом его семье на хранение.

— А что, Александр Иванович, Савельевы так больше никогда и не давали о себе знать? — спросила я, поняв, что его рассказ закончен.

— Нет, Леночка. Никогда... — грустно ответил он.— Они же пароходом вверх по Волге уезжали... Отец говорил, что, прощаясь, Генрих сказал: «Если нам судьба, то мы обязательно встретимся». Где они осели, что с ними стало? В России остались или эмигрировали? Хотелось бы, ох, как хотелось бы знать, что у них все сложилось хорошо.

— Все это, конечно, очень увлекательно, Александр Иванович, но мало, что объясняет. Ясно только одно, Геннадий, Генрих и Гуго в ту ночь что-то спрятали, что должно было пригодиться семье, когда все утихнет. И ударил этот выродок отца ножом совсем не потому, что хотел за себя и мать отомстить, а для того, чтобы одному владеть этой тайной. Но что же это могло быть? Ведь именно это сейчас пытается получить Готтфрид, совсем, как оказалось, не Лоринг.

Я смотрела на Котлова и видела, что он что-то знает, но раздумывает — говорить или нет, также хорошо я понимала, что давить на него бесполезно — нужно ждать. Наконец, он решился:

— Дело в том, Леночка, что большевики сложили все конфискованные в банках и у населения ценности в восемь железных ящиков и поместили их в подвал конторы судоремонтного завода. Дело же, как вы помните, осенью 18-го было, навигация уже заканчивалась, и они со дня на день последний пароход ждали, чтобы в Нижний все это отправить. Время было неспокойное, вот они и решили, что по воде-то надежнее будет. Безопаснее. Да только, когда пароход пришел, опечатанную дверь в подвал открыли — замки были целые, охрана около двери надежная... Но не оказалось там этих ящиков. Пустой был подвал.

— Вот оно что! — не удержавшись, воскликнула я.— Значит туда есть ход откуда-то снаружи! Александр Иванович, миленький, ну неужели вам родные ничего об этом не говорили?

Он только покачал головой и усмехнулся:

— Леночка, такие вещи, если и передаются, то только от отца к сыну... Видимо, Фердинанд на что-то такое Геннадию намекал, раз тот прямиком к Генриху пришел — ведь тому-то отец обязан был все сказать... Тайну семейную передать. А Котловы, хоть и доверенными людьми были, но не Лоринги же.

— Так, так, так... — я схватилась руками за голову.— Подождите... Теперь я понимаю, почему Готтфрид не мог от своего имени выступать — он же не знал, что здесь в те годы произошло, и боялся, что пропажу ценностей с завода могли как-то связать с Лорингами. И, если бы он сейчас объявился, то вдруг бы нашлись те, кто, как вы, может что-то помнить и понять, что именно он здесь ищет. А завод в единоличную собственность ему нужен, чтобы без помех и посторонних глаз здесь покопаться. Та-а-ак... А планы завода, чертежи какие-то... Это сохранилось?

— Сохранилось. Только учтите, что после того, как на Волге ГЭС понастроили, вода-то поднялась и некоторые постройки, что самом берегу стояли, затопило, и они, конечно же, развалились, да и мусора на дне около завода столько навалено, что теперь и следа их не найти.

— Подождите, Александр Иванович... — у меня в голове вертелась одна мысль, которую нужно было додумать до конца.— Подождите... — и тут меня осенило: — Все, Александр Иванович! Я все поняла! — и я с облегчением вздохнула.— В том наборе документов, который вы акционерам к предстоящему собранию рассылали, был план реконструкции завода в центр развлечений? Подробный, с описанием, где и что собираются делать? Да?

— Вы умная девочка, Леночка... — Котлов смотрел на меня, чуть покачивая головой.— Да. И там было очень четко расписано: что в административном корпусе после капитального ремонта будут кегельбан, кабачок в пиратском стиле, стриптиз-бар и все такое. А в акватории, после тщательной очистки дна, устроят аквапарк с горками, скутерами и всякими прочими новомодными развлечениями...

— Вот вам и ответ, почему Готтфрид сорвал собрание акционеров и устроил всю эту кровавую баню. Заблокировать принятие решения о реконструкции он еще не мог, но не мог также и допустить, чтобы на заводе проводились такие работы, при которых могли найти тайник или ход к нему. Все ясно,— сказала я, поднимаясь.— Только что мне теперь с этой информацией делать, я не знаю... Хоть дерись, не знаю!

Искренне поблагодарив Александра Ивановича за помощь, я вышла на улицу, где меня в машине ждали ребята.

— Куда, Елена Васильевна? — спросил сидевший за рулем Сергей.

— Пока никуда, мне подумать надо. Давайте здесь постоим.

— Ну, что ж, начальству виднее,— сказал он и я встрепенулась:

— Сережа, ты гений,— воскликнула я и схватилась за телефон — действительно, зачем мне самой голову ломать, когда у меня есть начальство. Но тут же остановила себя: «Не спеши!».

«Так,— начала размышлять я.— Если я сейчас доложу обо всем Матвею, то он, разозленный тем, что у него под носом действует какой-то неуловимый киллер, конечно же распорядится, чтобы я все рассказала Наумову. Тот, узнав о ценностях, абсолютно точно откажется продавать акции, подписав себе этим смертный приговор. А поскольку и Матвей это прекрасно понимает, то он в свою очередь прикажет организовать охрану Гадюки, как свою собственную, чтобы поймать киллера «на живца». И в результате всего этого Наумов может остаться в живых, а вот «Кузнецов» попадет в ловушку. Конечно, он, учитывая его профессионализм, может из нее и вырваться, но положит при этом кучу ни в чем повинных ребят. А хочу ли я этого? Нет! Я хочу прямо противоположного: чтобы Наумов, наконец-то, ответил и за все смерти, и за то, что собрался с наркотиками связаться, а вот «Кузнецов», наоборот, не пострадал, потому что он, на мой взгляд, куда порядочнее Гадюки. Так что же мне делать? Предположим, Наумова грохнут и акции отойдут государству. Коновалов подсуетится и они попадут к «Доверию», сделав тем самым Лоринга единоличным владельцем завода. Вот тут-то я и расскажу все Матвею, чтобы он вмешался и не позволил Лорингу вывезти припрятанные ценности, за которыми тот, несомненно, сам приедет в Баратов — никому другому он этого дела не доверит. Вроде все логично». Конечно, мне было страшновато вести за спиной Матвея свою собственную игру, но я не видела другой возможности наказать Наумова — ни улик, ни доказательств его вины у меня не было. И я решилась.

— Ребята! Вы знаете, где Наумов живет? — В ответ они только удивленно на меня посмотрели — а как же, мол.— Замечательно! А теперь запомните хорошенько, что я вам скажу! Если хоть одна живая душа узнает о том, что я была у Котлова и у Наумова, куда мы сейчас с вами поедем, у меня будут очень большие неприятности. Ясно? — четко и жестко сказала я и они дружно кивнули головой.— Не подведете? — Судя по их укоризненным взглядам, они восприняли этот вопрос, как оскорбление, и только чувство благодарности удержало из от того, чтобы высказать мне вслух все, что они при этом подумали. Я это поняла и поэтому просто сказала: — Ну, тогда поехали к Гадюке.

Как выяснилось, добраться до бывшего богдановского дома оказалось очень непросто: от охраны в поселке было не протолкнуться, начиная с самого въезда в него, но, в конце концов, мы очутились перед воротами искомого дома и Вячеслав, выйдя из машины, подошел к ним и позвонил. Через некоторое время к нему вышел в наброшенной на плечи куртке громила, который,увидев его, молча открыл ворота и мы въехали во двор. Там-то я, выйдя из машины и разглядев этого мужика, как следует, поняла, что очень сильно не хотела бы встретиться с подобным типом не то что в темном, глухом переулке, но и среди бела дня на центральной площади города — редко мне приходилось видеть такие тяжелые лица и глаза, полные ненависти ко всем без различия окружающим.

— Скажите Николая Сергеевичу, что Лукова просит его выйти во двор для очень! Подчеркните, очень важного разговора! И немедленно! — властно приказала я.

Громила, чей взгляд мало чем уступал взгляду Филина, некоторое время, по-прежнему молча, рассматривал меня, а потом кивнул и ушел.

— Что это за красавчик? — спросила я у Славы.

— Машкин брат,— неохотно отозвался тот, глядя в сторону.— Его ребята между собой Быком кличут.

Что-то такое проскользнуло в его голосе, что я невольно пристально уставилась на него, а он, мельком глянув на меня, стал смотреть в небо — не иначе как звезды считать собрался — и я поняла, чьими руками Гадюка отправил на тот свет своих родственников. Тем временем, к нам вышел довольно пьяный Наумов, но я уже знала, что здраво соображать это ему не мешает, и поэтому оттащила его за рукав с сторону и тихонько сказала:

—- Я выяснила, что нужно Логингу на заводе.

Наумов ошеломленно уставился на меня, а потом, буркнув:

— Я сейчас! — шагнул в сторону и, захватив двумя руками снег, погрузил в него лицо и немного так постоял, потом с силой растер лицо мокрыми руками, встряхнулся и, несколько раз глубоко вдохнув холодный воздух, заявил: — Теперь нормально! Так что ему надо?

И я рассказала ему о ящиках с ценностями. Наумов преобразился мгновенно, в глазах появился азарт, и он, впившись в меня глазами, переспросил:

— Восемь ящиков? Это сколько же будет? — В ответ я только развела руками, а он, покусывая губы, начал описывать вокруг меня круги — видимо, что-то прикидывал и подсчитывал в уме, а потом, согнув в локте правую руку, сделал хорошо известный жест и решительно заявил: — Вот им завод! — и расхохотался. Немного успокоившись, он спросил меня, опять переходя на «ты»: — Кто еще об этом знает, кроме нас с тобой?

— Человек, от которого я это услышала, но он не в курсе происходящего и для него это просто забавный эпизод баратовской истории,— Котлова, разумеется, следовало вывести из-под удара, чтобы у Наумова не появилось искушения заставить того замолчать навсегда,— и, естественно, Матвеев. Но ему это совсем не интересно и он разрешил рассказать все тебе. Неужели ты думаешь, что я приехала бы сюда и разговаривала с тобой без его ведома? — зная подлую натуру Гадюки, эта подстраховка была отнюдь не лишней.

— Матвей в это точно не будет вмешиваться? — уставившись мне в глаза, переспросил Наумов, зная, что гораздо безопаснее стоять на пути у мчащегося на полной скорости тепловоза, чем у Матвея — там-то есть хоть какой-то шанс уцелеть, в сторону отскочив, а здесь — даже тысячной доли процента на спасение нет.

— Точно! — ответила я ему с самым честным видом.

— Верю! — немного подумав, сказал Наумов и спросил: — Сколько я тебе за эту новость должен?

— Прости ссуды Солдатову с Чаровым и мы в расчете,— предложила я.

— Облагодетельствовать их решила? — издевательски спросил он, а потом сказал: — Ладно! Черт с ними! Все равно эти деньги погоды не сделают. Для меня! — ухмыльнувшись, уточнил он.— А уж в свете того, что, оказывается, на заводе спрятано, тем более!

— Ну, что ж, Николай! Это твое решение! Ты мальчик большой, все знаешь, все понимаешь...

— Это ты о киллере, что ли? — спросил он и я кивнула.— Риск, конечно, есть, но и дело, согласись, того стоит. И потом, я тоже не первый день замужем. Поставлю всех под ружье, займу круговую оборону и ко мне даже муха не подлетит.

— Мое дело предупредить,— сказала я, а сама подумала: «Муха-то, может, и не подлетит, а вот «Осы»?».— Но учти: меня здесь не было, я тебе ничего не говорила и ни о каких ценностях я ничего не знаю. У меня своя работа, свои дела и проблемы, и чужих мне не надо. Понял?

— Понял, не дурак! — негромко сказал Наумов, думая уже о чем-то своем, и я, бросив ему на прощанье:

— Желаю удачи! — села в машину, а, когда мы с ребятами выехали за ворота и направились в город, очень серьезно их предупредила: — Мальчики! Извините за напоминание, но вы обещали мне обо всем молчать. Чтобы не получилось, как с моей беременностью, когда кто-то из вас проболтался. Здесь-то вопрос гораздо более серьезный.

Сергей резко затормозил и они одновременно повернулись ко мне.

— Елена Васильевна! — сдавленным голосом воскликнул Вячеслав.— Вы что же на нас с Серегой думаете? Хорошего же вы о нас мнения! Лучше бы уж ударили, чем такое говорить! — с горечью в голосе сказал он.

— Так это не вы? — удивилась я, видя, что они предельно искренни.

— Это не мы, Елена Васильевна! — твердо и определенно заявил Сергей.

— Ну тогда, ребята, простите! — покаянным тоном сказала я.— Значит, это баба Варя кому-то сказанула! А ведь я так просила ее никому ничего не говорить! Эх! — я горестно махнула рукой, а ребята сочувственно мне покивали.

А через день после этого разговора у меня в кабинете появился сияющий Солдатов, с порога заявивший:

— Спасибо тебе, Елена! Спасла ты нас с Михаилом! Просто спасла! Как Наумов сказал, что по твоей просьбе нам с ним ссуды прощает, так, веришь, я впервые за последнее время свободно вздохнуть смог, человеком нормальным себя почувствовал.

— Ладно, Семеныч,— отмахнулась я.— Свои люди, сочтемся. Я же ведь не знала, что ты тогда меня защитить пытался, из-под удара вывести.

— Панфилов рассказал,— догадался Солдатов и спросил, возвращаясь к дню сегодняшнему.— Ну и как мне тебя теперь называть?

— Так я, вроде, имя не меняла, а что?

— Так ты же теперь мое начальство. Я же с сегодняшнего дня здесь твоим заместителем, как бы, работаю,— Пончик только что руки не потирал от избытка энтузиазма.

Вспомнив о том, что в рабочей обстановке Матвей и Пан всегда обращались друг к другу по имени-отчеству, я решила, что и мне так следует поступить, и сказала:

— «Как бы», Федор Семенович, не получится. А вот «работать» — это да. Присаживайтесь, наливайте себе сок — кофе здесь пока не водится — и давайте разбираться с документами. Мое положение, Федор Семенович, сами видите, еще немного и агентство на вас оставлю. Работы у нас с каждым днем становится все больше и больше, так что на легкую жизнь не надейтесь.

— А мне к работе не привыкать, Елена Васильевна,— все правильно поняв и нимало не обидевшись, отозвался он и мы с ним зарылись в бумаги.

Накануне моего дня рождения мама вечером спросила меня:

— Леночка, отец звонил, велел тебя поздравить и предупредил, что приехать не сможет — дела у него какие-то. А как мы отмечать-то будем? Сколько человек нам ждать?

— Никого, мама. Совсем никого. Ну, может, только Юлия заскочит на огонек, если вспомнит, что у меня день рождения. А так посидим вечерком, попьем чаю с пирогами — вот и весь праздник. Да и что праздновать-то? То, что я стала на год старше?

— А Коля? — удивилась мама.— Он, что же, тоже не придет? Да и, вообще, странно как-то, что он тебе за все это время ни разу даже не позвонил.

— О ком ты, мама? — спросила я, хотя прекрасно ее поняла.

— О Коле, о Егорове,— она недоуменно посмотрела на меня.

— Ты что-то путаешь, мама. У меня нет знакомых с такой фамилией.

Она тихо охнула и тут же ушла на кухню, где начала о чем-то шушукаться с бабой Варей, а я, грустно усмехнувшись, подумала: «Как же прав был мерзавец Коновалов! Один-единственный друг был у меня, да и тот предал! Ладно! Пережили голод — переживем и изобилие!».

А на следующее утро, несмотря на то, что это было воскресенье, мне позвонил Матвей и извиняющимся голосом попросил приехать в «Сосенки».

— Понимаешь, Лена, у меня только сейчас время свободное выдалось, чтобы обсудить с тобой, как там в агентстве дела идут. Панфилов мне докладывает, конечно, но хотелось бы узнать все подробности непосредственно от тебя — ты же там командуешь. Не сердишься, что в день рождения тебя беспокою?

— Павел! Ну о чем ты говоришь! Конечно, приеду!

— Ну, тогда я высылаю машину!

Я искренне обрадовалась, что мне нашлось, чем заняться, потому что мне совсем не улыбалось провести этот день дома, где меня будут одолевать не самые подходящие в праздник, безрадостные мысли о том, что у других людей в такой день телефон не смолкает, а сама именинница мечется по дому, как угорелая, готовясь к приходу гостей. А вот меня никто кроме родных не поздравит — ведь я действительно одна — ни друзей, ни подруг. Ох, как прав был подлец Коновалов! Ох, как прав! Да только не изменить теперь уже ничего! «Что выросло — то выросло!».

— Куда это ты собралась? — спросила мама, увидев мои сборы.

— Павел Андреевич вызывает,— ответила я, ожидая, что она начет возмущаться, что мне и в день рождения покою не дают, но она только головой понимающе покивала и сказала:

— Что ж поделать, если у тебя работа такая!

Ну вот, удовлетворенно подумала я, наконец-то моя мама поняла, чем я занимаюсь, и смирилась с этим.

В «Сосенках» — я даже ни с кем поздороваться не успела — меня сразу же провели в кабинет Матвея. Эта большая комната на втором этаже, всегда в отсутствии хозяина запертая на ключ, была святая святых дома, куда и домашние-то не отваживались заходить без крайней необходимости, а уж гости, которых сюда приводили, как и меня летом, на экскурсию, опасливо озирались, не решаясь ни до чего дотронуться. И не удивительно, потому что здесь умудрялись органично сосуществовать что-то непонятное со множеством экранов, очень напоминающее аппаратуру в Центре управления космическими полетами, и дорогие антикварные вещицы, о реальной стоимости которых вряд ли догадывался даже сам хозяин дома.

— Присаживайся, Лена,— пригласил меня Матвей, кивая на кресло около журнального столика, на котором стоял графин со свежевыжатым гранатовым соком,— угощайся — витамины тебе сейчас жизненно необходимы — и рассказывай, как вы там работаете и какие у вас проблемы.

Он слушал внимательно, задавал вопросы, давал советы, делал какие-то пометки в своем блокноте — словом, это был нормальный отчет подчиненного начальству.

— Ну, что ж,— сказал он, когда я закончила.— Я рад, что ты смогла так хорошо организовать работу агентства и вы понемногу встаете на ноги. А теперь пошли пообедаем.

Я попыталась было отказаться, но он не хотел слушать никаких возражений и, подхватив меня под руку, повел в столовую. Открыв передо мной дверь, он пропустил меня вперед и, едва я появилась на пороге, как оттуда грянуло: «С днем рождения!». От неожиданности я в первый момент просто опешила, а, когда разглядела, что там кроме обитателей усадьбы собрались моя мама, баба Варя, Панфилов, Уразбаева, Ирочка с Ниной Максимовной, Чаров, Солдатов и даже Васька крутился неподалеку, не выдержала и расплакалась, впервые поняв, что именно имел ввиду Владимир Иванович, когда говорил, что я стала членом Семьи Матвея. Все бросились ко мне с поздравлениями и подарками и я, сквозь слезы улыбалась, благодарила, восторгалась и чувствовала себя самым счастливым человеком на свете, потому что у меня, что бы ни говорил там Колька, появилось множество людей, в жизни которых я действительно, по большому счету была. Это было новое и очень приятное ощущение, никогда ранее мне не знакомое. Сначала я чувствовала себя несколько скованно от всеобщего внимания, но постепенно освоилась и, когда внесли неохватный именинный торт со свечами, в категорической форме потребовала вентилятор, потому что задуть тридцать шесть свечей мне одной было не под силу, но мне помогла мама, сказавшая, что тоже имеет к этому празднику некоторое отношение

Вечер прошел замечательно: Матвей пел и играл на гитаре, Чаров с Власовым рассказывали байки из актерской жизни и мы все покатывались от смеха. Солдатов, впервые попавший в «Сосенки» и светившийся от оказанной ему чести собственным светом, решил не оставаться в долгу и тоже рассказал несколько настолько забавных случаев из своего милицейского прошлого, что все хохотали (кстати, рассказывал он мастерски, чего я от него никак не ожидала). А я сидела с Васькой на руках, счастливая, довольная и пьяная вовсе не от одного-един-ственного бокала красного сухого вина, а от ощущения своего первого в жизни вот такого праздника и царящего вокруг меня веселья. Заметив, что Юлия с Панфиловым о чем-то таинственно переговаривались, я искренне обрадовалась, что там что-то намечается, и, поймав ее взгляд, заговорщицки ей подмигнула, на что она сказала:

— Я к тебе зайду завтра, хорошо? — и я, соглашаясь, кивнула головой.

Домой я вернулась переполненная впечатлениями этого невероятного дня, но, едва я взглянула на телефон, как вся моя веселость мгновенно улетучилась, потому что я вспомнила, как в этот самый день ровно два года назад задыхалась от счастья, положив трубку после своего самого последнего в жизни разговора с Игорем.

— Нет, Игорек! — сказала я самой себе.— Ты не погиб! Ты по-прежнему жив в моей памяти! А теперь у меня появится маленький Игорь и ты будешь смотреть из-за какого-нибудь облака своими голубыми смеющимися глазами, как он растет и шалит.

Садясь на следующий день утром в машину, я на вопросительный взгляд Вячеслава сказала:

— В церковь,— ребята удивленно переглянулись, но ничего говорить не стали.

В маленькой старой — она даже в советские времена была открыта — намоленой церкви служба уже закончилась. Я купила самую большую свечу и поставила ее «за упокой» души Игоря.

— Сегодня два года, как тебя нет,— мысленно говорила я ему, глядя на пламя.— Но ты по-прежнему здесь, рядом... Ты всегда понимал меня лучше, чем я сама себя. Ты хотел видеть меня счастливой, ты желал мне счастья...Так подскажи, что мне делать, Игорек. Как поступить? Неужели я действительно совершила ошибку?

Пламя свечи бесшумно колыхалось, а я стояла и смотрела на него, словно ждала ответа. Наконец, фитилек дрогнул в последний раз и погас. Ну, что ж, поняла я, надо решать самой. Этот выбор за меня никто не сделает — это моя ноша и мне ее нести.

Приехавшая вечером Юлия чувствовала себя довольно неловко. «Наверное, хочет поговорить со мной о Панфилове»,— решила я. После ужина она предложила:

— Пойдем погуляем,— и успокоила мою маму: — Мы здесь недалеко, прямо под окнами. Сейчас снег идет — такая красота, как в сказке! И тихо-тихо.

— Ну, начинай, Юля,— предложила я, когда мы оказались на улице.— Хотя я и так могу сказать, что рада за вас.

— Ты о чем, Лена? — удивилась она.

— О тебе и Владимире Ивановиче — я же видела, как вы вчера любезничали.

Она только невесело рассмеялась:

— Да мы о тебе говорили.

— Вот как? — насторожилась я.— И что именно?

— Лена,— медленно и веско начала Юлия.— Тебе надо сообщить Орлову, что у тебя будет от него ребенок.

— Юля,— возразила я.— Мы с тобой тогда все обсудили и, надо отдать тебе должное, ты была очень убедительна, когда говорила мне о том, что каждый волен выбирать свой путь в жизни. Я его выбрала. Ты хочешь отказаться от своих слов?

— Нет,— она тряхнула головой.— Но ты могла совершенно свободно распоряжаться своей жизнью, пока была одна, а сейчас есть малыш. Тьфу-тьфу-тьфу! — она поплевала через левое плечо.— Скажи, кто дал тебе право решать — иметь ему родного отца или нет? Представь себе, что он вырастет и спросит у тебя... Нет, не «Кто мой отец?». Это он и так будет знать — ведь ты же не уедешь из Баратова. Он спросит: «Почему ты лишила меня отца? О чем ты думала, когда решала мою судьбу, обрекая меня на безотцовщину? Почему твой эгоизм перевесил любовь к собственному ребенку? Почему ты искалечила мне жизнь?». Что ты ему на это ответишь? Что рожала его для себя? А он не игрушка, он живой человек и приносить его жизнь, его судьбу в жертву своим эмоциям — подло! Тогда честнее было бы сделать аборт!

Я посмотрела на ее горящие гневом зеленые глаза и, даже не пытаясь сдержаться, взорвалась:

— Юля, а не ты ли мне говорила, что этот поезд для меня уже ушел — я цитирую дословно. А ты уверена, что я Орлову по-прежнему нужна? И мой сын? А, может быть, у него уже какая-нибудь кошечка-мурлыка под боком устроилась, а не мужик в юбке вроде меня? Кстати, это тоже твои слова. Ты что думаешь, ему не сообщили, что у меня будет от него ребенок? Можешь не сомневаться — сообщили. Панфилов с Павлом узнали об этом две недели назад. Ну, и где от него хоть какой-нибудь ответ?

— Во-первых, это они сообщили, а не ты! А, во-вторых, кто говорит о тебе и Владиславе? Не хочешь замуж — так тебя никто и не неволит. Да, будь у Орлова под боком хоть целый гарем из кошечек-мурлык, речь-то сейчас идет о ребенке, которому нужен законный отец, и только о нем. Напиши Орлову! Он прилетит и усыновит Игорька! И будет у малыша отец, которым гордиться можно. Ты только постарайся понять, как это для мальчика важно — иметь такого отца! Ну, переломи ты свою гордость и напиши! — уговаривала она меня.— Вот я тебе и адрес его принесла,— она достала из сумочки листок бумаги и почти насильно засунула его мне в карман дубленки.

— Ни-ког-да! — окончательно взбесившись, выкрикнула я.— Орлова оскорбило то, что я за него замуж отказалась выйти, и он заявил, что больше не вернется. Я его самолюбие, видите ли, задела! А потом написал, что мы с ним оказались разными людьми! Ну и черт с ним! А сейчас вы все хотите меня перед ним на колени поставить! Чтобы я к нему сама, первой прибежала! Не дождетесь! Так что пусть Владислав Николаевич живет и здравствует, а мы с сыном как-нибудь и без него не пропадем.

— Вот-вот, Лена,— грустно покачала она головой.— О сыне-то ты и подумай! Хорошенько подумай! И о том, что он тебе скажет, когда подрастет. И о том, что ты ему ответишь.

— А мне и думать не надо! Скажу, что его отец, узнав о моей беременности, хранил гордое молчание, холя и нежа свое ущемленное самолюбие! И мой сын меня поймет!

— А, если нет? — она спокойно и серьезно смотрела мне в глаза.— Как ты потом с этим жить будешь?

Вот на это мне ответить ей было совершенно нечего, я повернулась и пошла назад, к дому, а она, догнав меня, пошла молча рядом.

— Да-а-а, Юля,— сказала я, наконец.— А я-то думала, что разговор о вас с Панфиловым пойдет, а ты вон куда вырулила.

— А о чем здесь можно разговаривать? — грустно ответила она.— Он очень хороший человек, но он женат.

— А то, что он тебя на пятнадцать лет старше, это ничего? — удивилась я.

— Лена,— Юлия засмеялась.— Мой папа был старше мамы почти на тридцать лет и ты даже не можешь себе представить, как они хорошо жили,— она подняла на меня сияющие глаза.— Первую жену ему родители нашли, а вот на маме он сам решил жениться, не побоялся, что русская... Знаешь, вот... Воспоминание такое детское...

Мы с братом играем, папа в кресле сидит, а мама на подлокотнике устроилась, обняла его за шею и рассказывает что-то веселое, а он улыбается и смотрит на нее, как... — Юлия внезапно замолчала, видимо, волнением горло перехватило, и я продолжила за нее:

— Как тигр на бабочку?

Она повернула ко мне лицо и я увидела у нее в глазах слезы:

— Да, Лена, как тигр на бабочку,— она подняла лицо к небу и оседающие снежинки начали таять у нее на щеках, оставляя мокрые следы. Она несколько раз глубоко вздохнула и, видимо, успокоившись, объяснила: — Зато слез не видно.

— Жаль! Очень жаль, если у вас с Владимиром Ивановичем ничего не получится. Я же вижу, что вас с ним тянет друг к другу.

— Не надо об этом, Лена,— печально сказала она.— Не надо!

Тем временем мы подошли к подъезду.

— Поднимешься? — спросила я.

— Да нет, пойду, поздно уже,—отказалась она и попросила: — Ты все-таки подумай о том, что я тебе говорила. Хорошо?

— Хорошо,— согласилась я.

Мелькнула у меня мысль пригласить ее 20-го декабря в гости — ведь это будет пятая годовщина моей встречи с Игорем, которую я считаю своим настоящим днем рождения. Но, поразмыслив, я решила, что не стоит: не поймет она меня. И тут меня словно током ударило: а сама себя я понимаю? Юлия, между тем, пошла в сторону остановки, но обернулась и, помахав мне рукой, крикнула:

— Подумай хорошенько о сыне!

Дома я достала фотографии Владислава и Игоря и стала их рассматривать, одновременно размышляя о том, что мне сказала Юля. Права она, конечно. Кто знает, не будет ли потом мой сын упрекать меня в том, что вырос без отца, что в школе его дразнят безотцовщиной. Поймет ли он, что я не смогла переломить себя и унижаться даже ради него? А если действительно не поймет? Ночью мне приснились Игорь и Батя. Они шли по дорожке парка, а между ними, держа их за руки, вприпрыжку шел маленький мальчик. Я присела перед ним на корточки и спросила:

— Как тебя зовут, малыш?

А он поднял голову и, глядя мне в лицо своими голубыми глазами, гордо сказал:

— Игой Вадисааич Аалов.

Я проснулась, как от толчка, и губы сами собой зашептали: «Игорь... Игорь... Ты даже с того света меня жалеешь и помогаешь мне. Спасибо тебе, родной!».

Услышав, что я не сплю, мама подошла и присела рядом со мной.

— Что с тобой, доченька? Нездоровится?

Я взяла ее за руку — господи, сколько же лет я этого не делала?! — и спросила:

— Мама, хочешь я расскажу тебе о Владиславе? — и, не дожидаясь ее согласия, начала говорить. Я не утаивала ничего: ни предсказания старой цыганки, ни того, почему я, вообще, связалась с Орловым, ни того, что мне говорили Колька, Галя-Певунья и Юлия, ни тех чувств и сомнений, которые терзали меня сейчас.— Что мне делать, мама? — спросила я, закончив.— Умом я все понимаю, но пересилить себя не могу. Что мне делать?

— Написать! Но только ты все равно этого не сделаешь... Эх, Леночка, Леночка! Девочка ты моя бедная! Как же тебе трудно живется с таким характером!

Мама плакала и гладила меня по голове. А у меня болела душа... Как же она болела! Но вот слез не было... Их уже не было.

Шли дни. От Бати не было ни звука, но и я не могла заставить себя написать ему, хотя понимала, что это необходимо. А потом произошло то, что решило эту проблему без всякого моего участия, одним махом резко изменив мою жизнь: обычным утром обычного рабочего дня — мы только завтракать сели — раздался звонок в дверь и я очень удивилась, кто бы это мог быть — у бабы Вари был свой ключ, а для ребят, которые приезжали за мной, чтобы отвезти в офис, было еще рановато. Мама пошла открывать и я, услышав в коридоре мужские голоса, крикнула из кухни:

— Кто там, мама? — и, словно в ответ на мой вопрос, увидела Матвея и Пана и их вид мне совершенно не понравился.—Здравствуйте, проходите! — сказала я и, первой пройдя в комнату, села на диван.— Что-то случилось?

— Лена, тебе нужно немедленно вылететь к Орлову, чтобы зарегистрировать брак,— твердо и спокойно, как о деле совершенно решенном сказал Матвей.— Собирайся! Билеты до Москвы и до Мурманска уже есть, все везде предупреждены: и встретят, и проводят.

— С какой стати? — ехидно поинтересовалась я.— Как я понимаю, вашими стараниями Орлов должен был сам прилететь в Баратов, чтобы усыновить Игорька. К чему же сейчас такая спешка?

— Он так и собирался сделать, Лена,— с трудом сдерживаясь, чтобы не рявкнуть на меня от души, сказал Матвей и я только сейчас заметила, как у него потемнели глаза — верный признак того, что он здорово злится.— Но обстоятельства изменились. Резко изменились.

— Что? — от нехорошего предчувствия у меня внутри все оборвалось и я с трудом выговорила мгновенно онемевшими губами: — Что случилось?

— Случилось,— резко сказал Матвей.—У него в полку на складе ГСМ пожар был. Все бросились тушить, но не смогли... Не успели... Был взрыв. Сашку с Лешкой Владислав отпихнуть успел, а его... Его самого взрывной волной отбросило и он позвоночником сильно ударился. Положение у него очень серьезное и он может просто не успеть усыновить Игоря. Он сейчас у себя в полку в медсанчасти лежит. Так что собирайся, Лена!

Я в ужасе закрыла глаза и обхватила живот руками, словно стремясь защитить сына от этой страшной картины. Вот оно, то самое предсказание старой цыганки! Вот они те огонь, кровь и крики, о которых она говорила! Вот он, мой сон, в котором я видела лежащего на земле окровавленного Батю! Хоть и с трудом, но я взяла себя в руки.

— А он знает о том, что у меня будет ребенок? — только и смогла сказать я.

— Да, конечно,— сказал как-то разом постаревший и осунувшийся Панфилов.— Я узнал об этом в тот же день, что и ты. Мне Кобзев доложил — это же наш отель «Приют странника». А Павлу я специально ничего не говорил до поры, потому что он бы давить на тебя начал, а ты из упрямства своего ненормального могла бы тогда и аборт сделать. А вот Владиславу я все сообщил. Он думал, что ты ему сама об этом напишешь или позвонишь, но ты молчала. Оно и понятно — не нужен тебе Орлов, и мы это знаем, и он сам. Вот тогда-то он и решил прилететь, чтобы ребенку свою фамилию дать — малыш-то ни в чем не виноват. А тут, видишь, какое несчастье приключилось!

Ну вот, как-то отстранено, наверное, еще не до конца осознав весь ужас услышанного, подумала я. Я на бабу Варю грешила, а Пан все от Кобзева узнал, потому-то и спросил меня тогда, не собираюсь ли я что-нибудь передать Бате, потому и Солдатова ко мне в заместители пристроил, чтобы было кому меня заменить на время декретного отпуска. Я сидела, оглушенная этими новостями, не в силах произнести ни слова и из этого состояния меня вывел голос мамы, которая со слезами на глазах, быстро и мелко крестилась и дрожащими губами постоянно тихонько повторяла:

— Господи! Не дай беды! Господи! Не дай беды!

— И вот теперь, Лена,— жестко заявил Матвей,— ты должна сама лететь туда, чтобы зарегистрировать брак. Ты должна сделать это ради ребенка, как собирался поступить сам Орлов. Так что собирайся, Лена. Ну? Чего молчишь?

А что я могла сказать, если вдруг поняла, что оказалась по отношению к собственному ребенку законченной эгоисткой и редкостной сволочью, что я плевка Батиного не стою — ведь он, даже зная, что не нужен мне, готов был прилететь, чтобы дать ребенку свое имя. И Колька, и Юлия, и моя мама были правы — Батя красивый, сильный, добрый, надежный и необыкновенно порядочный человек. И я собиралась лишить ребенка такого отца! Господи, какая же я дура! Тут я не выдержала и разрыдалась.

Мама подошла и присела рядом со мной, обняв за плечи.

— Езжай, доченька! Езжай! Так надо. Поверь мне. Так надо! — она положила свою добрую, теплую руку мне на живот и слегка погладила его.—Ты хочешь к папе, Игорек?

И, словно действительно услышав ее, сынуля так стукнул меня кулачком, что я сморщилась и тихонько застонала.

— Вот видишь? — сказала она и, поднявшись, спросила: — Ты что оденешь, доченька, шубу или дубленку? Я думаю, лучше шубу, она попросторнее, тебе в ней удобнее будет.

— Шубу,— ответила я тихо — Я одену шубу, мама.

— Вот и хорошо,—поняв, что я согласна, сказал Матвей.— Билет на твое имя забронирован в кассе, а немного попозже подъедет Володя и отвезет тебя в аэропорт.

— Не надо! — глухо сказала я, все еще под впечатлением всего услышанного и прочувствованного.— У него и так дел полно. Меня Слава с Сережей отвезут.

В аэропорту мы с ребятами стояли в сквере в ожидании посадки — в зале было очень душно — и молчали. Чувствовала я себя препогано: уж слишком много горьких новостей и неприятных открытий свалилось на меня сразу — не до разговоров мне было. Да и они тоже думали о чем-то своем и тоже, видимо, безрадостном.

— Елена Васильевна,— сказал, наконец, Слава.— А вы надолго уезжаете?

— Не думаю,— очнувшись от своих мыслей, ответила я.— А что? — я посмотрела на него и только сейчас заметила, что вид у парней весьма озадаченный и взволнованный.—Так! А ну быстро колитесь, что произошло? И не врать! Я вас уже достаточно изучила и пойму это мгновенно. Ну? Что натворили?

Они помялись, а потом Вячеслав, решившись, сказал:

— Мне сегодня утром Генка позвонил... Ну... Один из тех, кто у Наумова работал, и сказал, что Гадюку с Быком этой ночыо грохнули.

— Как? — невольно воскликнула я, ощутив неприятный холодок в кончиках пальцев.— Как грохнули? Кто? — Они только пожали плечами и я решительно потребовала: — А ну давайте все порядку!

— На следующий день, после того как вы к нему ездили,—начал Слава,— Наумов вместе с Машкой и Быком на завод жить переехал. Всех до единого работников в отпуск за свой счет отправил и там только его люди остались. Генка говорил, что он прямо круговую оборону вокруг административного корпуса организовал. Сам он с Машкой в комнате для отдыха, что рядом с кабинетом, жить устроился, а Бык — в приемной на диване. Гадюка целыми днями в кабинете сидел и все бумаги какие-то изучал. Никуда не выходил и даже из своих людей к себе только самых доверенных допускал. А сегодня утром ребята к нему сунулись, а Быка в приемной нет. Они — в кабинет, а там тоже никого. Тогда они в комнату. В общем... — Слава отвернулся и, покусывая губы, тихо сказал: — Померли они смертью страшной. Генка говорит, даже смотреть невмоготу было.— Он немного помолчал, шумно сглотнул и, дернув головой, продолжил: — А как именно, я вам, Елена Васильевна, не скажу. Лучше вам этого не знать — в вашем-то положении.

— А Маша? — испуганно спросила я.— Она-то жива?

— Да,— Слава кивнул.— Жива. Ее в туалете, что к комнате примыкал, связанную и с кляпом во рту нашли. А как в чувство привели, рассказала она, что спать они с Наумовым легли нормально, а очнулась она от холода — пол-то в туалете кафельный, а она голышом. И слышала она голос какой-то... Бесцветный, как она его описала. И произнес он только: «Женщин и детей трогать нельзя». Но т а к он это сказал, что она от ужаса сознание потеряла и больше ничего не слышала. А кто это был? Черт его знает! Следов после себя, кроме двух трупов, он не оставил. Вот и все, Елена Васильевна!

«Есть бог на свете! — удовлетворенно подумала я.— Есть! Хотя... Называть «Кузнецова» богом — это уже перебор. Скорее уж — дьяволом. Но край он действительно видит и кровь льет с большим разбором. Значит, правильно я тогда решила ничего Матвею не говорить! Получили-таки Гадюка с Быком по заслугам! Но как «Кузнецов» смог выяснить, что те убийства именно их рук дело? А, впрочем, чего гадать? Я этого все равно никогда не узнаю. Ну вот и все, Елена Васильевна! Вот и закончено дело о загадочных убийствах семьи Богдановых-Наумовых. Теперь остается только по возвращении рассказать всю правду Матвею, а там он пусть делает то, что сам сочтет нужным — меня же эта история больше никаким боком не касается. Будем надеяться, что Матвей меня за такую самодеятельность не пришибет на месте, а ограничится словесным внушением, но это уж я как-нибудь переживу»,— решила я и спросила у ребят:

— Ну, а вы-то чего такие хмурые? Или Гадюку с Быком пожалели?

— Ну вы и скажете тоже, Елена Васильевна! — покачав головой, хмыкнул Слава.— Нет, конечно! Тут другое,— он замялся.— Понимаете, там... Ну, в общем, у Наумова, несколько хороших, ни в чем пока не замаранных ребят осталось. Если их сейчас оттуда не вытащить, их же Дьяк подберет — деваться-то им некуда. Так, может?..

— Значит, именно поэтому ты меня и спрашивал, надолго ли я уезжаю?Он кивнул.— Ладно. Мы сейчас этот вопрос по-другому решим,— я взяла сотовый и позвонила Солдатову.— Семеныч...

— Ой, Елена! — радостно заорал он.— Мне Панфилов уже сказал, что ты замуж выходить едешь. Поздравляю! Ну, наконец-то, ты себе мужа нашла! Видать, орел-мужик, если не побоялся на тебе, при твоем-то характере жениться! Познакомь потом, я ему от всей души руку пожму за отчаянность такую! А тебе, Елена, желаю счастья и, вообще, всего самого хорошего, что только есть на свете! Ты уж домой-то не спеши! Свадьба есть свадьба! Ее, как положено, отгулять надо!

— Спасибо за поздравление, Семеныч,— безрадостно поблагодарила я.— Только вряд ли я там надолго застряну. Но я тебе сейчас по другому поводу звоню. Ты ведь, наверное, уже знаешь, что Наумова грохнули?

— А-а-а... И тебе уже сообщили,— он потускнел голосом.— Знаю, Елена. И то знаю, что из Москвы комиссия едет — кончилось у них там терпение на баратовский беспредел смотреть. Ох и головы полетят!

— Ну вот пусть в Управе у людей о своем будущем голова и болит! — отмахнулась я.— Меня другое волнует. Тут Вячеслав сказал, что среди наумовских ребят парни неплохие есть, вот я и думаю, что не мешало бы тебе с ними поговорить и, если они действительно ни в чем криминальном не замешаны, то взять к нам, после консультации с Владимиром Ивановичем, естественно. Сделаешь?

— Есть там стоящие ребятишки,— согласился он.— Ты скажи Вячеславу, чтобы он с ними к нам в офис подошел завтра часикам к десяти. Планерка как раз кончится, вот я ними и поговорю! — и уже другим тоном заявил: — А ты, невеста, делами себе больше голову не дури! Тебе сейчас о своем, о женском думать надо! Ну, езжай с богом и ни о чем не волнуйся!

Поблагодарив Солдатова, я отключила телефон и передала его слова Вячеславу, который, услышав это, застыл, закрыв глаза, и молчал, не в силах сказать ни слова, а Сергей, глядя на меня просто с обожанием, проникновенно, совершенно искренне сказал:

— Вы святая женщина, Елена Васильевна! Вы словно мать нам! Если вам когда-нибудь что-нибудь потребуется, то вы только скажите. Мы для вас все сделаем!

— Спасибо, Сережа! — я улыбнулась парню, который даже не мог представить, как согрели мне душу его слова — значит, не такая уж я законченная дрянь, какой считала себе еще несколько минут назад.— Спасибо!

Тут объявили, что заканчивается регистрация пассажиров рейса «Баратов — Москва», и мы двинулись к сектору. Пройдя через металлоискатель, я взяла свою сумку и документы, помахала ребятам рукой, крикнув: «Надолго не прощаюсь!», и пошла на посадку.

* * *

Когда все пассажиры рейса вышли из автобуса и подошли к самолету, стоящая у трапа стюардесса громко спросила:

— Кто из вас Елена Васильевна Лукова? Подойдите сюда, пожалуйста!

— Я! — удивленно отозвалась я, приближаясь к ней.— А что случилось?

— Нет-нет! Ничего не случилось! — заулыбалась девушка.— Просто нам приказали особо о вас позаботиться. Проходите, пожалуйста, вперед на первый ряд.

Я поднялась по трапу и, усаживаясь в кресло, подумала, что Матвей с Паном даже это предусмотрели и позаботились обо мне, хоть и лететь-то всего чуть больше часа — вот она сила Семьи в действии. Когда мы взлетели, я, глядя в иллюминатор на облепившие самолет со всех сторон облака, мысленно позвала:

— Игорь! Игорек! Я же чувствую, что ты сейчас где-то здесь, рядом. Ответь мне! Дай знак, что слышишь меня! Мне сейчас так нужна твоя поддержка!

И вдруг через плотную белую толщу, найдя какую-то крошечную щелку между облаками, ко мне пробился тоненький лучик солнца — как дружеская улыбка... Как добрый взгляд веселых, смеющихся глаз... Как благословение...

— Игорь! Игорь! — слезы покатились сами собой.— Спасибо тебе! Я так и знала, что ты меня поймешь, как понимал всегда. Не волнуйся, Игорек! Я никогда тебя не забуду! Ты веришь мне? — и солнечный лучик, словно услышав меня, подмигнул мне и исчез.

И я, успокоенная, откинулась на спинку кресла, вытерла слезы и стала думать о том, что ждет меня в конце этого путешествия. Как меня встретит Орлов? Что скажет и что я ему отвечу? Как-то у нас с ним все сложится? Но, как я ни проигрывала в уме различные ситуации, все они почему-то получались натянутыми и ненатуральными, словно взятыми напрокат из очередного, наспех сляпанного сериала, которыми сейчас забиты все каналы. В конце концов я бросила это бесполезное занятие — нечего себе голову морочить: как пойдет, так и пойдет, и достала из сумочки свой талисман, брелок-козочку. Осторожно погладив ее завиточек на лбу, я поцеловала ее и тихонько спросила:

— Ты ведь поможешь мне, Снежинка, как помогала всегда? Правда?

А козочка серьезно посмотрела на меня своими большими голубыми глазами из-под длинных нарисованных ресниц, словно хотела сказать:

— А разве может быть иначе? Тем более, что теперь нас уже трое: Игорь-маленький, ты и я. И вместе нам ничего не страшно: мы от всего отбодаемся и со всем справимся.

— Ты права, Снежинка! — прошептала я, поцеловав ее еще раз и убирая обратно в сумку.— Мы обязательно справимся. Ведь нас теперь снова стало трое: Игорь, ты и я.

Content

Лукина Лилия Судьбе наперекор...

Лилия Лукина  Судьбе наперекор...

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10