Андрей Шляхов

Доктор Вишневская: Клинический случай

Хотя не имеет смысла, деревья еще растут.

Их можно увидеть в окне, но лучше издалека.

И воздух почти скандал, ибо так раздут,

что нетрудно принять Боинг за мотылька.

Мы только живем не там, где родились — а так

все остальное на месте и лишено судьбы…

Иосиф Бродский, «Новая Англия»

Автор настоятельно просит многоуважаемых читателей не заострять внимание на совпадениях, поскольку все совпадения случайны, не искать подтекста, потому что бессмысленно искать того, чего нет, и не быть слишком пристрастными. Доцент Анна Андреевна Вишневская — живой человек, а не светлый образ, созданный неугомонным воображением автора. Приятного чтения!

Консультация

Доцента Конычева убила невысокая, худенькая, очень элегантно одетая женщина средних лет. Подстерегла у лифта, шагнула навстречу и с размаха плеснула в лицо соляной кислотой. Кислотой по живому — это очень больно. Конычев умер на месте, не выдержало сердце. Женщина стояла над ним и жадно наблюдала, прямо-таки впитывала глазами происходящее. Конычев курировал лечение ее мужа. Лечение не помогло, уж больно был запущен процесс, а расплачиваться пришлось Борису Тельмановичу.

«Мстительницу» признали вменяемой и осудили на пять лет. Minimum minimorum[1] за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшего за собой смерть потерпевшего. Пожалели вдову.

Два года прошло, даже два с половиной, самого Конычева, можно сказать, забыли, тем более что покойник был из тех, кто после смерти попадает в категорию aut nihil,[2] но на всех незнакомых, подстерегающих, подкарауливающих, ожидающих возле лифта, в коридоре или, например, у входа в институт, Анна реагировала плохо. Шарахалась и, если сумка была при ней, совала руку в сумку за баллончиком со слезоточивым газом. Баллончик всегда лежал в отдельном кармашке, чтобы не пришлось долго шарить по всей сумке в его поисках. Всего два предмета удостоились такой высокой чести, вторым был мобильный телефон.

У незнакомки был такой тоскливо-затравленный взгляд, что с ней сразу все стало ясно, еще до того, как та открыла рот.

— Извините, пожалуйста, доктор, это вы консультировали Кузнецова из пятой палаты?

Если не очень хочется повторять все заново, то можно бросить на ходу «Обращайтесь к лечащему врачу» и пойти дальше. Но таких, которые с тоскливым взором, Анне всегда было жаль. Не то чтобы хотелось сострадать, кручиниться или вместе, обнявшись, лить слезы, а просто понимала — плохо человеку. Ну а если человеку плохо, то лучше остановиться и ответить на традиционный набор вопросов, обычно начинающийся с того, какой у пациента диагноз, и заканчивающийся на том, какие у него перспективы. Разумеется, ответить так, чтобы не нажить неприятностей — не разгласить врачебную тайну и не нажить врага в лице лечащего врача. Лечащие врачи очень не любят, когда коллеги-консультанты «распускают хвост» перед пациентами. Правда, с лечащим врачом Кузнецова отношения уже, кажется, испорчены… Короче говоря, вне зависимости от прочих факторов и обстоятельств говорить в такой ситуации надо мало, тщательно фильтруя сказанное, диагноз не озвучивать, в конкретику не вдаваться, ограничиться общими фразами, непременно сказать что-нибудь ободряющее. Спрашивают ведь главным образом для того, чтобы услышать что-либо ободряющее.

— Да, я консультировала.

— Я жена его… — Собеседница потеребила изрядно растянутую горловину своего лилового свитера («Лиловый — цвет вдовый», — вспомнила Анна расхожую присказку) и добавила: —…бывшая. Первая.

— Если бывшая, то, извините…

— Вы мне только скажите — рак подтвердился?! — взмолилась собеседница. — Только это — и все! Даже не скажите, а намекните. Мне очень важно знать. Мы расстались совсем недавно…

Бывшая жена Кузнецова частила так, что слова не вставишь.

— Он встретил другую. Вы такая молодая, вам это может показаться смешным, нет, извините, не то я говорю. Мне просто знать, чтобы помочь, ведь его нынешняя жена даже передачи ему не приносит. Я приносила, но от моих он отказывается…

Ничего страшного, подумала Анна, пусть поголодает. При росте где-то в метр семьдесят, Кузнецов весил не меньше ста, а то и ста десяти килограммов. Скинет за время пребывания в больнице немного жира — только лучше себя чувствовать будет.

— …он и общаться со мной отказывается, вбил себе в голову, что я хочу унизить его своей заботой, то есть — возвыситься, показать, какая я хорошая, а ведь на самом деле все не так. Двадцать шесть лет из жизни не вычеркнешь…

Анна вскинула запястье выше, чем требовалось, чуть ли не к самым глазам, и посмотрела на часы. Собеседница сразу же умолкла. Две женщины в белых халатах поверх хирургической формы вышли из отделения урологии и свернули к лестнице. Одна из них на ходу мазнула взглядом по Анне.

— Ничего страшного нет, — сказала Анна. — Кажется, это вообще не тот случай, когда стоит расстраиваться. Все будет хорошо.

— Но Дмитрий Григорьевич…

— Извините, я спешу. Все, что относится к Дмитрию Григорьевичу, лучше обсуждать непосредственно с ним.

Лечащий врач Кузнецова Дмитрий Григорьевич был хитрован, мастер раскрутки на пустом месте. Сказать, что Анна таких не любила, означало не сказать ничего. Врач должен диагностировать и лечить («исцелять» — это слишком пафосно, да и не всегда верно), а не придумывать страшные диагнозы для того, чтобы раскрутить пациента на бабло. И не должен втягивать в этот процесс коллег. Анна не любила, когда ее пытались «использовать втемную» и прикладывала максимум усилий для того, чтобы желающим впредь было неповадно.

Поначалу, во время телефонного разговора, Дмитрий Григорьевич произвел хорошее впечатление — деловитостью, пониманием того, что у доцента кафедры, помимо консультаций на стороне, могут быть и другие дела, а также фразой «Дорожные расходы будут возмещены». Фраза понравилась Анне больше всего. Не хамское «Разумеется — не бесплатно» (Почему «разумеется»? Разные бывают консультации, разные бывают пациенты, разные бывают обстоятельства) и не оскорбительное «Какая у вас такса?» (на это она обычно отвечала: «Это у бл…ей такса, а у меня — гонорар»), а «дорожные расходы будут возмещены». Тонкий намек на важные обстоятельства.

Встретил Дмитрий Григорьевич тоже хорошо, по-джентльменски. Дал перевести дух (шутка ли рулить по пробкам через пол-Москвы, с улицы Маршала Бирюзова до Открытого шоссе, нет, надо было все-таки по кольцу ехать), угостил кофе, рассказал анекдот… А то к некоторым в ординаторскую войти не успеешь, как они выходят тебе навстречу и ведут в палату. Ничего особенного, все понятно — работают люди, берегут каждую минутку, но… Ах, сколько же в жизни этих «но», если на каждое внимание обращать, то жить некогда станет.

После ознакомления с историей болезни возникло недоумение, но тут Дмитрий Григорьевич сплоховал — вместо того чтобы дать объяснения в ординаторской, потащил Анну к пациенту, бубня себе под нос на ходу нечто невнятно-бессвязное про иммуносупрессию, иммунорегуляторный индекс, иммунологический дисбаланс и ПСА.[3] Наверное, испугался, что Анна посмеется и уйдет, а ему придется «терять лицо» перед пациентом, ведь это пациент просил пригласить на консультацию доцента Вишневскую, нахвалил, значит, кто-то, постарался.

Сам напросился — вместо мелкой, если так можно выразиться, потери лица, потерял его целиком и надолго. Перед всеми четырьмя своими пациентами из пятой палаты. Потому что дурак, аферист, да еще и самонадеянный. У постели больного снова начал бубнить про ПСА и про иммунологический дисбаланс, мешая Анне расспросить пациента. Ну и огреб по полной, как фельдмаршал Паулюс под Сталинградом.

— Простатспецифический антиген, Дмитрий Григорьевич, может повышаться не только при опухолях простаты, но и при воспалительном процессе, при доброкачественной гиперплазии…

Дмитрий Григорьевич, образно выражаясь, «сполз ниже плинтуса». На вопрос о том, почему сразу не была проведена биопсия, он ответил:

— Не хотели лишний раз трогать, вдруг опухолевой процесс.

«Потому что ничего бы такого она не показала», — перевела Анна.

— И как же вы намеревались обойтись без биопсии? — Анна смерила уничижительным взглядом коренастого, но невысокого Дмитрия Григорьевича.

— Нет, мы собирались, но позднее… — заюлил тот.

На прощанье пациент попытался сунуть Анне в карман халата конвертик.

— Это лишнее. — Анна ловко увернулась, и рука с конвертом зависла в воздухе. — Действительно — лишнее.

— Но вы же работали…

— Вы еще не обследованы настолько, чтобы вас консультировать, — ответила Анна. — Надо сделать биопсию. А там видно будет… Не исключено, что моя консультация вообще не понадобится.

— Тогда возьмите мою визитку, Анна Андреевна…

Взмах рукой, и в ней вместо конверта появляется обильно позолоченная визитная карточка. ЗАО «Бест Технострой групп», генеральный директор.

— …все виды ремонтно-строительных работ. Что угодно в лучшем виде за очень вменяемую цену.

— Спасибо. — Анна спрятала карточку в карман халата, выданного ей Дмитрием Григорьевичем. — Как соберусь баню строить — позвоню.

Про баню было сказано просто так, из вежливости. Анна никогда не пользовалась подобными контактами. И не потому, что была нерачительна или стеснительна. Просто не хотела становиться кому-то обязанной. Тем более что, если верить коллегам, половина пациентов (если не все семьдесят пять процентов) «не узнают» и «не припоминают» врачей, к которым когда-то по собственному почину набивались с услугами. Напрасное унижение втрое хуже ненапрасного, утверждает заведующая учебной частью кафедры доцент Хрулева.

— Зря вы от денег отказались, — «посочувствовал» в коридоре Дмитрий Григорьевич.

«Сочувствие» оказалось последней каплей. В ординаторской, где теперь сидели и торопливо, если не стремительно, писали дневники два врача, Дмитрий Григорьевич получил выволочку. Анна поинтересовалась, на что он надеется и чего он добивается, «притягивая» (причем — неумело) онкологию там, где ее нет? Хочет ли он удалить более-менее здоровую предстательную железу и заработать на этом, или же намерен передать пациента какому-нибудь шарлатану от онкологии для «лечения» и последующего чудесного «исцеления»? И зачем, пусть даже и с подачи пациента, надо было звать ее на совершенно бессмысленную консультацию?

И все это было сказано в ее манере — спокойным ледяным голосом плюс взгляд в глаза. Коллеги Дмитрия Григорьевича, с которыми он Анну не успел (да и навряд ли пожелал бы) познакомить, бросили строчить дневники и с интересом наблюдали бесплатное шоу.

— Вам же хотели заплатить! — укорил побагровевший Дмитрий Григорьевич.

— Вы путаете меня с клоуном. Это клоунам платят за то, что они развлекают публику, а я кон-суль-ти-ру-ю. Вы вообще улавливаете разницу?

Один из урологов, носатый брюнет, чьи курчавые волосы так и выбивались из-под колпака, незаметно для остальных показал Анне опущенный книзу большой палец правой руки и подмигнул — добивай, не жалей!

Вякнул бы еще что-нибудь — точно бы добила, но Дмитрий Григорьевич ничего не ответил. Молча принял у Анны халат (вместе с кузнецовской визитной карточкой) и так же молча поспешил закрыть дверь, которую Анна, оставила открытой. Если тебя одолевает искушение громко хлопнуть дверью на прощанье, то двери лучше совсем не касаться. А то вдруг…

Обычно ходьба успокаивала, особенно — быстрая. Сегодня же с каждым шагом ярость вскипала все сильнее. «Ну что за люди!» — восклицала в подобных ситуациях покойная мать, вздымая руки кверху. Потом замирала на секунду с поднятыми руками, словно ожидая ответа с неба на свой вопрос. Так и не дождавшись, резко опускала руки и заключала: «Бессовестные». В отличие от матери Анна не злоупотребляла таким понятием, как «совесть». Даже больше — могла заявить (и не раз заявляла) прилюдно, что к болезни под названием «совесть» у нее иммунитет. Подобное заявление часто помогает расставить точки над i. По многим вопросам, начиная с того, кто возьмет сегодня группу «тэушников»,[4] про которую почему-то забыла заведующая учебной частью кафедры, и заканчивая тем, кому выпадет «честь» (точнее — кто не сможет отбазариться от такой «чести») вычитывать очередную монографию заведующего кафедрой. С учетом того, что книги для шефа большей частью пишет несколько человек, благородно не претендующих на авторство, там в одних несостыковках можно утонуть, не говоря уже о прочих ляпах.

Но совесть совестью, а какие-то понятия о порядочности надо же иметь! Напугать пациента, что называется, «до усрачки» и вытрясти из него все деньги до последней копейки (или, как вариант, сколько получится) — это уже ни в какие человеческие рамки не укладывается. А в профессиональные — тем более! Уважающий себя врач до такого не опустится.

Сама Анна тоже хороша — надо было попросить выслать ей информацию по пациенту или хотя бы поподробнее расспросить Дмитрия Григорьевича. Это проклятая тактичность всему виной — как же, разве можно обижать коллег, задавая им элементарные вопросы? Оказывается, что не только можно, но и нужно! Все, решено — отныне и впредь она сначала дотошно выяснит, что, как, зачем и почему, и только после этого поедет консультировать. Это не из отделения в отделение выйти, это по всей Москве мотаться, а иной раз и по Подмосковью! Хотя, что греха таить, это приятно. Приятно, что тебя уважают, ценят, приглашают на консультации, прислушиваются к твоему мнению. Можно считать, что с профессиональной точки зрения в жизни пока все идет более-менее нормально. Еще бы с докторской к тридцати пяти успеть… А чего бы не успеть?

Мысли о диссертации подействовали успокаивающе, но сразу же по выходе за больничные ворота, Анну ждал неприятный сюрприз. Какой-то кретин (впрочем, не исключено, что это была кретинка) запарковал свой красный «Рено Логан» вплотную к переду графитовой «шестерки» Анны. На вопрос о марке ее автомобиля, Анна небрежно отвечала «шестерка», не уточняя, что «шестерка» эта «маздовская», а не «вазовская».

Серия энергичных пинков по колесам вкупе с не менее энергичными толчками корпуса «Логана» не включили сигнализацию. Выругавшись в пространство, Анна оценила расстояние между ее машиной и стоявшей сзади «Волгой», после чего села за руль и начала елозить туда-сюда, пытаясь вырваться из плена. Елозила долго, филигранно и, в конце концов, выехала на дорогу, никому ничего не оторвав и не поцарапав, в том числе и своей машинке. Хотя поцарапать хотелось, и не только поцарапать, но и проткнуть. Если бы в бардачке у Анны лежало шило, или, на крайняк, толстый гвоздь (желательно — ржавый, так приятнее), то красному «Рено» определенно бы не поздоровилось. Но, увы или к счастью, ни шила, ни гвоздя в бардачке не было. Лежали там запасные очки в твердом, надежном очечнике, лежали «зимние» замшевые перчатки, забытые с зимы и прижившиеся, лежали несколько одноразовых стаканчиков (прямо из бутылок Анна пить не любила), и открывалка. Если постараться, то можно поцарапать машину и открывалкой, благо та была частично металлической, но долго придется возиться и удовольствия никакого. То ли дело — шило. Им за какие-то секунды можно написать на капоте «паркуйся вдумчиво» или еще что-нибудь такое же, поучительное и назидательное.

Анна не успела переключиться на третью передачу, как в сумке пискнул телефон, кто-то прислал сообщение. Пришлось останавливаться и лезть в сумку, так быстрее, чем одной рукой извлекать мобильник, а другой держать руль, да и безопаснее.

«Великий Ерофеев писал: „Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора, и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину“».

— Козел! — вслух выругалась Анна. — Романтик недоделанный!

А что еще можно сказать о человеке, который вот уже второй месяц после окончания нудноватого, вялотекущего, изначально обреченного романа, шлет тебе тупые, псевдоромантические сообщения? «Дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину», как бы не так! Дайте мне жилетку, в которую я смогу рыдать ежедневно, — вот так будет больше похоже на правду. Вокруг столько женщин, которые только и мечтают о том, чтобы кого-то выслушать, утешить, приголубить, приободрить, понять, простить, наконец. Какой смысл пытаться возобновить отношения с «черствой бездушной женщиной», которую при расставании обозвал Снежной Королевой. И совсем не на красоту намекал дружок-пирожок (Снежная Королева, кажется была красивой), а на холодность и бесчувствие… А теперь надоедает дурацкими сообщениями. Звонить — не звонит, потому что знает, куда ему сразу же посоветуют отправиться. Конечно, можно было бы внести номер дружка-пирожка в черный список, но это бы означало признаться самой себе в том, что он ее достал, вынудил обороняться. Много чести будет. А цитатка, кстати, хорошая, незаезженная. Надо запомнить и как-нибудь вставить к месту на кафедральном собрании. «Аркадий Вениаминович, дайте мне забор, о который я могла бы почесать свою усталую спину!». Или нет, Вениаминыч еще поймет превратно, ну его, старого ловеласа… Не стоит будить лихо, пока оно тихо, не надо вносить лишней напряженности в отношения. Знаем мы этих спокойных уравновешенных дядечек с сединой в бороде.

Как бес им в ребро вступит, только держись. Профессор Плужинецкий, декан педиатрического факультета и заведующий кафедрой педиатрии домогался взаимности у одной из своих лаборанток больше года. Лаборантка попалась уперто-принципиальная, домогательства отвергала, а на другую кафедру перевестись не догадывалась. А, может, и не хотела, может — наслаждалась ситуацией. Сцены, говорят, Плужинецкий устраивал такие бурные, куда там Шекспиру! Причем прилюдно, где застанет, там и устроит. Больше года, да, потом пыл начал иссякать. Что самое интересное — так и работают вместе, на одной кафедре, лаборантка уже защититься успела. Правильный мужик Плужинецкий, респект ему за то, что не стал опускаться до мелкой мести. Хотя, не исключено, что он еще надеется. Перешел, так сказать, от лобовых атак к долговременной осаде…

Убирать телефон обратно в сумку Анна не стала — положила (точнее — почти швырнула) на переднее пассажирское сиденье. Ехать далеко и долго, пусть лучше лежит под рукой, на всякий случай.

Анна Андреевна Вишневская, доцент

— Здравствуйте! Вставать не обязательно, мы не в школе. Меня зовут Анна Андреевна Вишневская, я доцент кафедры…

Первый день недели, первый день месяца, первый день учебного года, первый день сертификационного цикла по клинической иммунологии и аллергологии… Сколько всего первого. Может, начать новую жизнь? Пробежки по утрам, независимо от погоды и настроения, вечером — полтора часа в бассейне, кофе — не больше трех чашек в день, один выходной в неделю целиком посвящать работе над диссертацией, обзавестись… Какой устрашающе длинный список получился…

— Давайте знакомиться. Абаргина… Гарибян… Евдокимов… Жигалов… Задворная… Коровин…

По рассадке в кабинете можно сразу и практически безошибочно судить о том, кто намерен заниматься, а кто — отбывать время. Первые два ряда парт занимаются сознательными, задний — не вполне сознательными. Ах уж эти «не вполне сознательные»! Они еще не поняли, в чьи руки они попали. Они еще не знают, что такое доцент Вишневская, и рассказать им еще никто не успел.

— Маниш… Мирзоева… Набойкин… Савченков… Хомутова… Шрамко… Сейчас я раздам вам вопросы. Тест несложный, для студентов пятых курсов…

Большинство курсантов воспринимают сертификационные циклы как приятную смену обстановки, что-то вроде оплачиваемого отпуска, возможность отдохнуть от работы и «послушать, что там нового расскажут». «Послушать» — это, пожалуйста, в оперу. Там слушают, а здесь учатся.

Когда-то она пыталась увлечь, убедить, пробудить… Черта с два! Нет, половина курсантов реально учится. Проблема в том, как мотивировать к учебе вторую половину? Взрослых людей так тяжело растормошить… А некоторые считают, что тормошить незачем. Чем меньше вопросов, тем меньше устаешь. Прийти, отбубнить положенное, поболтать немного «за жизнь» и уйти. Зачем тогда все это? Ради ритуала? Месяц блаженства, свежий сертификат в зубы и досвидос? Нет, учиться — так учиться.

Практика показала, что хорошо работает только один-единственный вариант — шоковая терапия. Дать студенческий тест и хорошенько проехаться по ошибкам во время разбора ответов. Сформировать установку, что быть незнающим стыдно. Если регулярно подливать масла в огонь, то огонь будет гореть до окончания цикла. Или, на худой конец, угли будут тлеть.

Пока курсанты отвечали на вопросы, Анна еще раз прошлась глазами по списку, запоминая, кто где работает. На ответы полагалось пять минут. Тест небольшой, всего двадцать вопросов.

Жигалов, высокий прилизанный блондин, аллерголог клинико-диагностического центра при сто семидесятой больнице, закончил первым. Встал, подошел к преподавательскому столу, положил листы и, не говоря ни слова, направился к двери.

— Мы еще не закончили, Геннадий Валерьевич.

— Я покурить, — обернулся Жигалов. — Пока время…

— Вернитесь, пожалуйста, на свое место. Время уже вышло, сейчас начнется самое интересное — оценка результатов…

«Знаю я ваше интересное», было написано на физиономии обломавшегося в надежде на перекур Жигалова. С него-то Анна и начала. Посмотрела ответы, подняла брови, округлила глаза, сокрушенно покачала головой и сказала, нет, не сказала, а выдохнула:

— Ужас!

Следующий тест.

— Еще хуже!

Третий…

— Без комментариев!

Четвертый…

— Хуже быть не может. Марина Васильевна вы не дали ни одного правильного ответа!

— Не может быть! — полная рыхлая Задворная возмущенно заколыхалась. — Как это я, иммунолог с двадцатилетним стажем, могу неправильно ответить на такие простые вопросы? Проверьте еще раз, пожалуйста!

Вопросы только казались простыми, а на самом деле… На самом деле Анна долго корпела над ними, добиваясь нужного результата. К каждому вопросу прилагалось четыре варианта ответов, из которых правильным был только один. А три остальных были очень на него похожи… Составив новый тест (менялись они регулярно, каждые полгода), Анна подсовывала их коллегам на апробацию. Даже ассистент Маркузин, зануда и эрудит, засыпался на двух-трех вопросах.

— Никак не привыкну к твоим подлянкам, — разводил он руками, когда Анна указывала ему на ошибки. — Жениться на тебе, что ли?

— Зачем? — традиционно удивлялась Анна. — Я же тебе, Паша, жизнь испорчу.

Маркузину за его доброту и порядочность, выражавшуюся в полном отсутствии склонности к интригам, прощалось многое — и фривольные шуточки, и «что ли» в сочетании с «жениться на тебе», и любовь к чесноку. Парадоксально, но иммунолог Маркузин, ассистент кафедры, кандидат медицинских наук и «потенциальный Нобелевский лауреат», как иногда дразнилась Анна, верил в то, что чеснок это не только многолетнее травянистое растение семейства луковых, но и лекарство почти от всех болезней, можно сказать — панацея. Дискутировать с Маркузиным на эту тему было очень опасно, потому что дискуссия могла растянуться надолго и бессмысленно, потому что переубедить Маркузина не удавалось никому, в том числе и заведующему кафедрой профессору Белкину. Грозный шеф однажды, услышав очередной панегирик чесноку, рассвирепел и пригрозил Маркузину увольнением за несоответствие занимаемой должности.

— Только после аттестации, Аркадий Вениаминович, — смущенно, в своем стиле, улыбнулся Маркузин. — И учтите, что я не курсантам про чеснок рассказываю, а коллегам. В частном порядке, а не в рамках служебных обязанностей…

Закончив просмотр ответов, Анна вернула их курсантам, а сама написала на доске правильные варианты, выждала минуту и поинтересовалась:

— У кого-то есть вопросы?

— Тест несуразный, — сказал Жигалов. — Запутанный.

— А вы бы хотели перечислить типы псевдоаллергических реакций или рассказать нам патогенез атопического дерматита? — Анна понимающе улыбнулась. — Или же вы хотите напомнить нам диагностические критерии ревматоидного артрита?

— Почему бы и нет? — Жигалов пошел в атаку. — В моей работе диагностические критерии ревматоидного артрита нужны каждый день, а вот…

— Я вас поняла, Геннадий Валерьевич, — кивнула Анна. — Диагностические критерии ревматоидного артрита — это настоящее, это для работы нужно. А хелперами «тэ-семнадцать» голову можно не забивать, верно? Верно?

— Голову надо забивать тем, что нужно для работы, Анна Андреевна. — Жигалов пер напролом. — Разве не так?

— Ну, скажем, для охранника, который дежурит в одном и том же месте по раз и навсегда установленному регламенту, это утверждение верно. Но для вас, врача, ежедневно принимающего новых пациентов, лишних профессиональных знаний быть не должно! Разве вы можете знать, кто и с чем явится к вам завтра?

Нагловато-самодовольная маска сползла с лица Жигалова. Молодец, уже сообразил, что его выбрали в мальчики для битья, точнее — для показательной порки.

— Ах, кажется, я догадываюсь… Все, что выходит за рамки знакомых вам диагностических критериев вы отправляете на консультацию… — Анна сделала вид, что призадумалась, — …небось прямо в институт иммунологии? Или же у вас несколько любимых мест, в которые вы направляете по очереди, чтобы никто не сказал бы: «Что-то от доктора Жигалова прямо косяком идут пациенты! Такое впечатление, что он совсем работать не хочет или не может». Я угадала?

Жигалов покачал головой.

— Значит, всех в одно место. — Анна перевела взгляд на Задворную. — Марина Васильевна, вы уже успели убедиться, что на самом деле ни на один вопрос не дали правильного ответа?

— Успела, — буркнула Задворная.

— Тест оказался слишком сложным для вас? Какой у вас стаж, можно полюбопытствовать?

— С восемьдесят седьмого года работаю…

«Старая гвардия», как и Жигалов. Первого сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года Анна пошла в пятый класс. Голова кружилась от сознания собственной взрослости, как же, уже совсем большая девочка — учится в «большой» школе, а не в «началке». День запомнился на всю жизнь. Во-первых, благодаря огромным белым бантам, с которыми утром долго возилась мама. Ни у кого в школе не было таких красивых бантов! Во-вторых, из-за неприятного происшествия с главным хулиганом класса Сережкой Приходько. Во время линейки он протянул свою никогда не знавшую мыла (такое, во всяком случае, создавалось впечатление) руку к левому банту и тут же получил портфелем по голове. А в портфеле том были учебники за прошлый год, которые Анна не успела сдать в библиотеку перед началом каникул, потому что болела ангиной. В июне, после растянувшегося на три недели выздоровления, она дважды приходила в школу, но заведующую библиотекой так и не застала. Формально та считалась на работе, но на самом деле уже отдыхала от трудов праведных, появляясь в школе раз в неделю. И верно — кому летом нужна школьная библиотека?

Хулиган Приходько закатил глаза и рухнул на асфальт, не перенеся удара портфелем, просто битком набитом знаниями. Знания и головы хулиганов вещь несовместимая. Линейка была сорвана — новая, еще никому не знакомая, классная руководительница вместе с учителем физкультуры оттащили Приходько в тень и начали реанимировать — классная побрызгала на него водой из принесенного кем-то стакана, а физрук дал пару звонких оплеух. Странно — но эти совершенно безграмотные мероприятия завершились успехом. Приходько открыл глаза и, к радости всех школьников, наблевал на польские джинсы физрука. Физрука в школе не любили за истеричный и мстительный характер. Мстительность сказалась и на этот раз — еще не успев толком отряхнуть штаны, физрук вызвал «Скорую помощь» и Сережку увезли в больницу. Все ученики были уверены, что это месть за испачканные, если не испорченные, джинсы. Что может быть страшнее уколов, которые в больницах делают по нескольку раз в день?

Избавившись от Сережки (и явно облегченно вздохнув) педагоги обрушились на Анну. «Как не стыдно!». «А еще девочка!». «За такое вообще-то и исключить можно!». «Ты же могла его убить!». В общем — стандартный набор глупостей. Почему должно быть стыдно, если Сережка начал первый? А что — девочка не имеет права дать сдачи? Так и половину школы исключить недолго — все портфелями дерутся, кроме десятиклассников, у которых с прошлого года вдруг стало модным ходить в школу с тонкими папочками. Убить Сережку Приходько? Многие, знаете ли, пытались, ни у кого не получилось. Но самую большую глупость ляпнула новая классная Жанна Артуровна. «Мальчик же может теперь лишиться умственных способностей», — сказала она и никак не могла понять, почему в ответ рассмеялись не только дети, но и кое-кто из преподавателей «началки». Умственные способности у Сережки Приходько? Да легче снег в пустыне Сахара найти!

По окончании восьмого класса, навсегда прощаясь со школой, Приходько признался Анне в любви, причем сказал, что любит ее с того самого злополучного дня, когда столь неудачно покусился на банты. Анна предложила выбить любовь тем же способом, вспомнив поговорку «клин клином вышибают». Сережка как-то по-взрослому вздохнул и ушел.

— У самого Воробьева начинала! — с гордостью добавила Задворная. — На кафедре.

— А сейчас работаете в Матусеевской ЦРБ, — не заглядывая в «шпаргалку» сказала Анна.

— Да, в Матусеевском районе Свердловской области! И очень довольна. Полторы ставки, надбавки, премия ежемесячно, благоустроенное жилье…

— И как же вы работаете, с такими-то знаниями? Не ответить ни на один вопрос из двадцати — это же суперрезультат!

— Знаете что! — Задворная насупилась и заколыхалась пуще прежнего. — Не для того я сюда приехала, чтобы выслушивать оскорбления! У меня вся трудовая книжка в благодарностях, вот как! Мне к юбилею губернаторскую грамоту обещали дать! Меня весь район знает! Я приехала повышать квалификацию — так повышайте, нечего ерничать!

На доцента Вишневскую заведующему кафедрой курсанты жаловались часто. Смысл всех жалоб сводился к одному — грубиянка, унижает, придирается. Аркадий Вениаминович в подробности не вникал, считая «все эти мелкие дрязги» слишком малозначительными для своей персоны. Просил изложить в письменном виде, угощал чаем и прятал заявление в стол. Жалобщики уходили довольными. Логика их была проста — письменная жалоба непременно повлечет за собой неприятные для доцента-задаваки последствия. Так и уезжали с затаенной радостью во взоре. Знали бы они, что шеф подшивает заявления в красную папку с надписью «Вишневская» на корешке, не давая им никакого хода, ну, разве что иногда, под настроение, мог в шутку пообещать «прихлопнуть как муху вашим же собственным компроматом».

— Хорошо, — не стала спорить Анна. — Будем повышать. Я так понимаю, что прописные истины вам напоминать нет необходимости, можно сразу переходить к сути. Давайте поговорим о том, как влияет у больных бронхиальной астмой смешанного типа стандартная патогенетическая терапия на сывороточный уровень растворимых антигенов…

Поговорили хорошо, качественно. Заодно и определили троих аутсайдеров — Задворную, Абаргину и Шрамко, которые не только не принимали участия в обсуждении, но и вообще с трудом понимали, о чем идет речь. Тактика Анны была простой — задать вопрос и, если ответа не последовало, переадресовать вопрос кому-то другому. Все познается в сравнении, если ты не знаешь того, что знают твои коллеги, то выводы напрашиваются сами собой.

В двенадцать часов Анна объявила перерыв.

Посидела немного в кабинете, втайне надеясь, что три «грации» — аутсайдеры подойдут и хотя бы спросят с глазу на глаз, что она порекомендует им почитать для умственного развития. Зря потратила время — «грациям» (все они объемами были под стать друг другу) было не до умственного развития, небось стоят сейчас на лестничной площадке, дымят прямо под грозной табличкой «не курить» и сетуют на то, какие сволочные попадаются преподавательницы. Ничего, зато будет что вспомнить, о чем рассказать дома.

В ассистентской старший лаборант Долгуновская изливала душу ассистенту Куюкиной. Дамы сидели за своими столами, обложившись папками на случай срочной имитации деятельности, если вдруг войдет шеф. И говорили не очень громко, во всяком случае так, что в коридоре их слышно не было. Анна села на диван, откинулась на спинку, запрокинула голову, прикрыла глаза и попробовала расслабиться. Под чей-то пустопорожний треп расслабляться у нее получалось прекрасно.

Долгуновская — вечная искательница приключений на свою кругленькую попку. То с каким-то бандитом роман закрутит, и он ее бешено, до синяков, ревнует, то с девятнадцатилетним студентом свяжется (потом от его матери все никак отвязаться не могла), то влюбится в испанца и соберется эмигрировать, но испанец не оправдает возложенных на него надежд… Насыщеннейшая сверх всякой меры личная жизнь, прямо хоть сериал снимай.

— …хватилась — нет кошелька. Перепугалась, а потом вспомнила, что на работе его забыла. Борисовна две тысячи взаймы попросила, я кошелек из сумки достала и убрала на автопилоте в карман халата. А когда Юрка за мной приехал, заторопилась на радостях, халат в шкаф, ветровку с сумкой в руки, да так и убежала.

— Хорошо, что не свистнули. — Куюкина, флегматичная мать-одиночка, во всем старалась искать хорошее.

— А если бы и свистнули, — Долгуновская скривилась, наморщив свой вздернутый кверху носик. — Там всего ничего денег было, две пятисотенные и мелкими рублей триста. Да что деньги, Рит, когда у меня — трагедия. Я ему говорю: «Юра, я деньги на работе оставила, дай мне на маршрутку и метро». Он дает мне четыре пятирублевые монеты и говорит: «Я тебя до метро подброшу». Представляешь?

— Все правильно, Маш. Двадцать рублей, а на метро билет девятнадцать стоит.

— Рит, ты чего?! — Долгуновская возмущенно покрутила у виска указательным пальцем. — Четыре пятирублевые монеты! Ровно на билет! Нормальный мужик дал бы хотя бы стольник! Нет — нормальный дал бы пятьсот! Может, мне сигареты купить надо или булочку захочется схомячить. А тут — ровно столько, сколько надо. Ненавижу такое жлобство!

— Может, у него тоже денег не было, Маш.

— Были! Сама видела! — Долгуновская снова подняла правую руку и развела сантиметра на три указательный палец с большим. — Вот такая пачкенция тысячных купюр! А любимой женщине — двадцать рублей монетками!

— Что просила — то и получила, — прокомментировала Анна, не открывая глаз. — Надо четко формулировать. Хочешь тысячу — так и говори.

— Да не хотела я никакой тысячи! — взвилась Долгуновская. — Хотела стрельнуть денег на проезд, а заодно узнала истинную сущность человека!

— У мужиков одна сущность, — вздохнула Куюкина. — Все они эгоисты.

— Все мы в какой-то мере эгоисты, но пределы должны же быть… Я ему подарила та-а-акую ночь, — Долгуновская зажмурилась. Покачалась на стуле и поцокала языком. — А он, скотина бесстыжая, монетки мне…

— Значит, надо было за секс заплатить, — по-прежнему не раскрывая глаз и не меняя позы, сказала Анна. — Ты, Мария Максимовна, новых эвфемизмов не изобретай, пользуйся классическим: «на булавки». Если мужчина интеллигентный, то должен понять!

— Эх вы! А еще считается, что медики — сострадательный народ. Я вам душу открыла, а вы мне туда…

— Плюнули? — предположила Анна.

Дразнить Долгуновскую было очень приятно и весело. Она обычно не лезла за словом в карман и никогда не обижалась. Но сегодня Мария Максимовна, кажется, была не в ударе.

— Хуже! — нахмурилась Долгуновская. — Только из вежливости уточнять не буду.

— Маш, а что с Юрой? — поинтересовалась Куюкина.

— Если хотя бы половина моих пожеланий сбылась, то он, я надеюсь, просит сейчас подаяние на Курском вокзале!

— Какая ты жестокая! — укоризненно ахнула Куюкина.

— Как наждачка, — добавила Анна.

— Мы расстались! Я швырнула ему в лицо его жалкие пятирублевки и ушла!

— Без денег!

— Да, Рит, без денег! До метро шла пешком, потому и опоздала.

— А в метро?

— Да что там трудного в метро бесплатно пройти? — Долгуновская игриво повела плечами. — Посмотрела в глаза сержанту, улыбнулась во все тридцать два зуба и прямо на его глазах через турникет и перепрыгнула. Отошла, обернулась, а он так все и стоял под впечатлением. А Юрка, подонок, уже три раза звонил. Пусть звонит…

Дверь с громким стуком распахнулась.

— Вот вы где, Анна Андреевна! — обрадовался запыхавшийся ассистент Виньков. — Вас срочно хочет видеть Аркадий Вениаминович! Он, кажется, не в духе.

Виньков был недалек и честолюбив — оптимальное сочетание качеств для добровольного помощника руководителя. Ролью Мальчика На Побегушках и Главного Подхалима Виньков не ограничивался — как можно так мелко плавать? Он был — Незаменимым и Единственным. Встречал и провожал не только шефа, но и его супругу, присматривал за реконструкцией дачи (из скромного двухэтажного особнячка в помпезные хоромы в псевдогреческом стиле), организовывал квартирный ремонт, возил шефа когда тот не хотел или не мог садиться за руль… Разве что только не спал с ним, но вся кафедра твердо была уверена в том, что если только Аркадий Вениаминович пожелает сменить ориентацию, то с виньковской стороны отказа он не встретит. Только полное понимание и горячее одобрение.

Взаимообразно Виньков имел покровительство шефа — публикации, приятные командировки, «созревающую потихоньку», как он сам выражался, докторскую диссертацию, льготный график (а как же все успеть-то?) и разные прочие поблажки. Коллеги относились к Винькову с иронией, но без симпатии.

— Иду!

Анна позволила себе только контрольный взгляд в зеркало. «Он, кажется, не в духе» на языке Винькова означало нечто среднее между «рвет и мечет» и «готов всех поубивать». Насчет причины можно было не утруждаться догадками — Задворная нажаловалась, других вариантов нет, потому что просто быть не может. Интересно, что она наговорила шефу, что он пришел в ярость. Хотя могло ведь просто одно наложиться на другое. С утра, например, обострился геморрой, потом подскочило давление, а тут еще и на доцента Вишневскую снова жалуются. Как не прийти в ярость? Ладно, придется потерпеть, Аркадий Вениаминович свиреп, да отходчив. Пометает свои громы и молнии минут десять, а там и остынет, чаем угостит, глядишь, что-то интересное расскажет или даже, предложит… А не предложит — самой намекнуть можно, чтобы не упускать подходящий момент. Всласть наоравшись, отведя душеньку, шеф начинает чувствовать себя неловко. Интеллигентный человек, заведующий кафедрой, доктор наук, профессор и член-корреспондент, а снова позволил себе такое буйство. В этот момент он покладист и сговорчив. К тому же, дав обещание, Аркадий Вениаминович, может потянуть с его выполнением, но назад его никогда и ни за что не возьмет. Мужик сказал — мужик сделал.

Аркадий Вениаминович был красен лицом, а еще он раздувал щеки и слегка подрагивал левым глазом. «Что она ему наболтала?» — подумала Анна, садясь за стол для совещаний подальше от шефа. Мера предосторожности — в гневе Аркадий Вениаминович брызгал слюной, иногда прямо фонтанировал ею.

— Умеешь ты удивить, Анна Андреевна, да еще как умеешь…

Разгон брался медленно, с тихого обычного голоса. Громкость и гнев нарастали постепенно. И, конечно же, неотвратимо.

— Мне недавно звонил главврач сто пятьдесят четвертой больницы, как его там… Вячеслав Владимирович, что ли?

— Я с ним не знакома.

Про консультацию недельной давности Анна уже почти забыла и потому искренне удивилась тому, какое отношение к ней может иметь главврач сто пятьдесят четвертой.

— Ты у них там консультировала в урологии в прошлый понедельник?

— Консультировала, — подтвердила Анна. — Там был не совсем обычный случай.

— Еще бы! — хмыкнул Аркадий Вениаминович. — Совсем необычный! Жалоба в министерство, судебный иск и шум на всю Москву!

— Поделом, — улыбнулась Анна.

— Поделом? — кустистые седые брови шефа поползли вверх.

— Поделом, поделом. Дмитрий Григорьевич — настоящий гад, и если на него подали в суд, то я здесь ни при чем…

— Какой Дмитрий Григорьевич? Что ты несешь? Жалобу написали на тебя и судиться тоже собираются с тобой!

— Со мной?!

— Ну не со мной же! Я за всю свою жизнь ни одной врачебной тайны не разгласил!

— Я, кажется, тоже…

— Это только кажется! Как ты…

— Аркадий Вениаминович! — Анна прижала обе руки к груди. — Объясните сначала, за что ругаете, а потом уж ругайте сколько захочется. Какая тайна? Кому?

Аркадий Вениаминович шумно выдохнул воздух, ослабил узел на галстуке и, не удовлетворившись этим, расстегнул халат, ослепительный в своей белоснежности, но уже успевший промокнуть под мышками.

— Ты разгласила информацию о состоянии пациента какой-то посторонней гражданке. Есть две свидетельницы — старшая сестра из урологии и сестра-хозяйка, тоже из урологии. Пациент, которого ты консультировала, написал жалобу на тебя в министерство, оцени, насколько грамотно…

Анна оценила. Грамотно, да. В департамент здравоохранения писать не стал, потому что она работает на кафедре университета, который подчиняется министерству. Не иначе как Дмитрий Григорьевич посоветовал.

— …и намерен подать против тебя иск! Или в прокуратуру заявление написать, он как-то так обтекаемо выразился, все больше на слово «суд» напирал…

— Посторонней гражданке? Два свидетеля? Иск? Заявление в прокуратуру? Да, на выходе из отделения меня остановила бывшая жена пациента и поинтересовалась, есть ли у него онкология? Я ответила, что расстраиваться не стоит, и переадресовала ее к лечащему врачу. Ни диагноза, ни информации о состоянии, ни каких-то других сведений, составляющих врачебную тайну, я не сообщала. А что касается свидетельниц, то — да, проходили мимо две какие-то тетки, но разговора нашего они слышать не могли.

— Но разговор все-таки имел место?

— Имел. Аркадий Вениаминович, а с какой это радости вам стал звонить их главный врач? Просто предупредить хотел, заботу проявил? Или что-то другое…

— Предупредить, высказать свое неодобрение твоим поступком и намекнуть, что лучше бы до крайностей не доводить, попробовать замять этот скандал.

— Ему-то какая печаль?

— Ну, никакому же руководителю не хочется даже боком быть замешанным в скандале! — Аркадий Вениаминович в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Мне, думаешь, приятно сознавать, что доцент моей кафедры может угодить на скамью подсудимых?!

— Вроде бы за разглашение врачебной тайны ответственность гражданская, а не уголовная…

— Все равно неприятно! Какого черта ты точишь лясы с какими-то левыми тетками?! Зачем ты вообще ей что-то говорила?! Нельзя просто мимо пройти?! Ты же не только сама подставилась, но и всех нас подставила, запятнала репутацию кафедры!..

Через десять минут они уже пили чай, заваренный секретаршей шефа Елизаветой. Двадцатипятилетняя голенастая и нескладная Елизавета по совместительству приходилась Аркадию Вениаминовичу племянницей. Она отзывалась только на полное имя и то и дело напоминала окружающим, что она не простой секретарь-референт, а секретарь-референт со знанием английского языка и дипломом МГУ.

К концу чаепития шеф окончательно отмяк душой и пообещал Анне хорошую характеристику для суда.

— Но ты не сиди сложа руки, — сказал он. — Попробуй нивелировать…

«Интересно как?» — подумала Анна.

— И прекрати ты, пожалуйста, курсантам на первом занятии экзамены устраивать. Сколько можно говорить!

— Одна приходила жаловаться или трое? — усмехнулась Анна.

— Одна, — Аркадий Вениаминович развел руки в стороны, показывая габариты жалобщицы. — Такая тетя Мотя поперек себя толще… И еще пожаловалась, что ты заведомо плохо настроена в отношении провинциальных врачей. Ну, чего ты улыбаешься, Вишневская? Другая бы на твоем месте плакала бы, а ты улыбаешься.

— Я умею плакать невидимыми миру слезами, — пошутила Анна и, взглянув на часы, сорвалась с места. — У меня же занятие, Аркадий Вениаминович, а я тут чаи гоняю…

Штопаная душа

Дмитрий Григорьевич снял трубку сам. Тем лучше.

— Урология.

— Не вздумайте давать отбой! — не здороваясь, предупредила Анна. — Не вынуждайте меня на крайние меры…

Под «крайними мерами» подразумевался ее приезд в урологию сто пятьдесят четвертой больницы.

— Здравствуйте, Анна Андреевна. — Нехороший человек не удивился и не испугался, говорил обычным будничным тоном. — Чем обязан?

— Вы прекрасно знаете чем! Я звоню, чтобы…

— Поблагодарить меня за то, что я не стал подавать на вас в суд за оскорбление чести и достоинства, а ограничился…

— Чести и достоинства?! — От возмущения Анна чуть не выронила трубку (разговаривала она из своего кабинета по городской линии). — Это у вас — честь и достоинство?! Да кто это вам так польстил?!

— Я могу и передумать, — негромко, но с угрозой сказал Дмитрий Григорьевич. — Если у вас есть, что сказать по делу, — говорите, если нет — до свидания. Я, как вам известно, в отделении работаю, а не на кафедре баклуши бью, мне время дорого.

— Ах по делу?.. — Мысль о том, что разговор может записываться (а что — от такого типа всего можно ожидать) удержала Анну от кое-каких слов и выражений. — Ладно, давайте по делу. Вы думаете, что сумеете выйти сухим из воды? Ошибаетесь! Я постараюсь сделать так, что вас не только в Москве, но и в Мухосранске каком-нибудь на работу не возьмут!

— Давайте без угроз? — спокойно попросил Дмитрий Григорьевич. — И потом, нет такого города — Мухосранск. У вас все, Анна Андреевна, а то мне к больным надо?

Непрошибаемая какая сволочь! Небось ждал этого разговора, готовился, укреплялся духом, репетировал разные варианты. А может, он просто такой мерзавец, что ничему не удивляется и ни на что не обижается? Думает, что ничем его не возьмешь? Посмотрим…

— Нет не все! Я хочу вам сказать… — «А что, собственно, я хочу ему сказать», — подумала Анна, — …я хочу предупредить, что это вам просто так с рук не сойдет!

— Что именно?

Такое впечатление, что разговариваешь с автоответчиком. Ноль эмоций!

— Вся эта ваша затея! Она вам аукнется!

— Я ничего не затевал, Анна Андреевна. Я не оскорблял коллег при свидетелях, я не разглашал врачебных тайн при свидетелях, я не звоню никому с угрозами. Что мне должно аукнуться?

— Не делайте из меня дуру! Вы прекрасно понимаете…

«А зачем, я, вообще звоню? — вдруг подумала Анна. — Выплеснуть наболевшее? Что это даст?» Мотив для звонка был, разумеется, скорее эмоциональным, нежели практическим, но и доля практического тоже присутствовала. Хотелось не только высказать Дмитрию Григорьевичу все, что она о нем думает, но и предупредить, что, давая объяснения где угодно, хоть в министерстве, хоть в суде, замалчивать его грехи она ни в коем случае не будет. Наоборот, выложит все, как есть. Навряд ли Дмитрий Григорьевич заинтересован в привлечении внимания к своей особе со стороны департамента здравоохранения, министерства и, тем более, людей в погонах. Людям в погонах с таким «анамнезом» только на заметку попадись — очень скоро станешь фигурантом оперативной разработки, а от фигуранта до подсудимого рукой подать. Был шанс, что Дмитрий Григорьевич пойдет на попятный, небольшой, но был, а шансами, пусть и небольшими, пренебрегать не стоит. Интересно, с чего это Дмитрий Григорьевич такой спокойный? Тупой и не понимает? Или — крутой и не боится? Скорее всего, тупой, был бы крутым давно ушел бы в какое-нибудь место получше, а не сидел в не самой лучшей московской больнице. Хотя здесь мог крыться свой расчет, весьма прозаический — лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе. Какой смысл уходить оттуда, где у тебя все схвачено?

Однокурсник Анны Гена Просвирников (одно время он даже кандидатом в женихи числился, правда, недолго — месяца два, потом переключился на более доступный объект) по окончании клинической ординатуры удивил всех. Не остался в Институте хирургии, а уехал «на периферию», правда, не очень-то далеко — в одну из больниц ближнего Подмосковья. В «рядовых» врачах Просвирников проходил недолго — не прошло и двух лет, как его назначили заведующим отделением…

В тридцать лет Просвирников стал главным врачом ЦРБ, районным, так сказать, министром здравоохранения. В институте он так быстро бы не «взлетел», что да, то да. Глядишь, лет через десять при таких темпах областным здравоохранением рулить станет. Да нет, какие там десять? Лет через пять-шесть.

— Я прекрасно понимаю, что вы на меня сердитесь, — мягко перебил Дмитрий Григорьевич. — Но не я же виноват в случившемся. Я никого не оскорблял и ничего не разглашал.

Анна представила, как сидит он сейчас весь такой из себя самодовольный в ординаторской, лыбится, перемигивается с коллегами и наслаждается моментом, как кот, забавляющийся с мышкой. Обольщайся, противный, пока тебе обольщается, только смотри, как бы твоя мышка не оказалась бы скорпионом. Зодиакальный знак, как-никак, ведь родилась Анна шестнадцатого ноября.

Что ж — разговор не получился. Бывает, ничего страшного. Последнее слово за собой можно и не оставлять, это по большому счету ничего не значит, но так хотелось сказать Дмитрию Григорьевичу что-нибудь нехорошее…

— Вы — штопаная душа! — неожиданно вырвалось у Анны.

Так нехорошего человека вряд ли кто-то обзывал. Анна и сама не слышала никогда такого выражения. Оно родилось случайно, путем извлечения из длинной вертевшейся в уме нецензурной фразы двух цензурных слов. С переводом прилагательного из мужского рода в женский и изменением падежа существительного с винительного на именительный, чтобы слова сочетались гармонично.

Дмитрий Григорьевич помолчал несколько секунд, осмысливая услышанное (давать отбой Анна не стала, чтобы он ненароком не подумал, что сумел довести ее до истерики) и сказал:

— Это еще Довлатов писал, что в разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы, взываешь к логике и здравому смыслу, но неожиданно для себя обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса.

— Мне противен не только звук вашего голоса, но и ваш вид, — подхватила Анна. — Мне противно сознавать, что кто-то может назвать нас словом «коллеги». Мне вообще противно. Очень надеюсь, что это наш последний разговор.

— Вряд ли, Анна Андреевна. Скорее всего, нам еще предстоит встречаться и не раз…

«В министерстве или в суде» Дмитрий Григорьевич уточнять не стал, и так ясно, что не в ночном клубе.

— Я постараюсь сделать так, чтобы вам запомнились эти встречи! — Анна сначала пообещала и только потом поняла, что обещание звучит несколько двусмысленно, но сказанного не воротить. — У меня все.

Вот теперь можно дать отбой. «У меня все» и отбой — это, конечно, выглядит высокомерно, но в данной ситуации вполне уместно.

— Не сладился разговор, — пожаловалась Анна Однофамильцу.

Однофамилец по своему обыкновению ничего не ответил. Не Хогвартс, какой-нибудь, чтобы портреты разговаривали, а Российский государственный медицинский университет последипломного образования, сокращенно — РГМУПО. «Эргэмупо — Лимпопо», как иногда шутят сотрудники. Зато Однофамилец был прекрасным слушателем. Смотрел строго, но в то же время приветливо, словно хотел сказать: «Отвлекаешь ты меня, Анька — от важных дел». Дела были важными по определению, у основоположников и корифеев неважных дел, наверное, не бывает. «Дедушка?» — узнавали или догадывались коллеги, впервые оказавшись в кабинете доцента Вишневской. «Однофамилец», — коротко отвечала Анна. Некоторые не верили, думали, что скромничает, а что тут скромничать. Был бы дедушка, так бы и говорила. Мало ли на белом свете Вишневских? В Польше эта фамилия вообще третья по распространенности.

Портрет Однофамильца Анне подарили на двадцатилетие однокурсники. Не исключено, что сперли с одной из хирургических кафедр, где еще в наше время найдешь такой раритет. Слегка потрескавшуюся деревянную раму Анна трогать не стала, хотя была мысль пройтись по ней морилкой, так и повесила. Сначала Однофамилец висел дома, над «художественным» рабочим столом, а когда Анна дослужилась до кабинета, переехал сюда, на кафедру клинической иммунологии и аллергологии.

Однажды случилось прикольное. Занесло Анну на консультацию в шестьдесят пятую больницу. Вообще-то ее туда частенько заносило, раза четыре в год как минимум, но в тот день все сложилось как-то непредсказуемо, неудобно и несуразно, в результате чего Анна явилась в отделение кардиологии около семи часов вечера. Лечащий врач уже ушел, заведующий отделением тоже ушел, а из-за каких-то сбоев в графике (кто-то на дежурство не вышел, что ли, — такой уж выдался день), отделение оставили под наблюдение врачу-терапевту приемного отделения. Прибежал улыбчивый ясноглазый доктор, по лицу видно, что добряк из безотказных, из таких, на которых все ездят, по возрасту — примерно Аннин ровесник. Представился Алексеем Ивановичем, а услышав «Очень приятно, доцент Вишневская, Анна Андреевна», просиял и выдал: «А я — Боткин». Шуточек насчет фамилии Анна не любила, а шапочно знакомым вообще не позволяла себя вышучивать, поэтому иронично приподняла левую бровь и уже совсем собралась сказать: «Хорошо, что не Склифософский!» (хотя, если вдуматься, то разницы никакой), но успела прочесть на бейджике коллеги его фамилию. Действительно — оказался Боткин. «Только Склифосовского нам не хватает», — пошутила Анна, довольная, что не успела сказать колкость.

— Но если он думает…

Однофамилец молчал, но молчал как требовалось — понимающе и сочувственно. С понимающим собеседником разговаривать очень удобно, потому что можно обходиться без долгих объяснений. Можно не договаривать до конца, можно пропускать середину, как, например, сейчас.

— …то обломается! Я его…

Больше всего хотелось залепить Дмитрию Григорьевичу увесистую оплеуху. От всей, как говорится, души, так, чтобы рука потом долго болела. Но это неинтеллигентно, к тому же чревато последствиями. Сколько там обещает Уголовный кодекс за оплеухи? Это легкое телесное повреждение или моральная травма средней тяжести? Нет, она не будет давать в руки негодяя лишний козырь, она его морально уничтожит. Ишь ты, еще Довлатова цитирует. Да Довлатов с таким мерзавцем в одном поле… Ладно, не надо отвлекаться, не на Довлатова этот хорек полоскучий клевещет, а на доцента Вишневскую. Ну так доцент Вишневская ему покажет! Так покажет, что мало не покажется!

Не откладывая в долгий ящик, Анна решила заняться поисками адвоката. Когда принесут повестку (или как там вызывают в суд?) искать адвоката будет уже поздно. Анна посмотрела на часы. Срочных дел нет, уходить домой рановато. Всякий раз с началом учебного года Аркадий Вениаминович переживал очередной приступ ХДБ, то есть хронической дисциплинарной болезни и две-три недели отслеживал приходы и уходы подчиненных, требуя «отбывать» на кафедре положенное время до минуты. Потом приступ проходил, до следующего учебного года шеф успокаивался, а сотрудники возвращались в прежний режим «сделал дело — вали домой смело».

В очередной раз отругав себя за то, что до сих пор не удосужилась на всякий пожарный случай обзавестись своим адвокатом, Анна шевельнула мышкой, выводя компьютер из ждущего режима. Собирать информацию по знакомым не хотелось. Толка будет мало, каждый станет взахлеб нахваливать того, кто ему симпатичен или того, кто с ним делится. Сарафанное радио работает или на симпатии, или на выгоде, а Анне нужен настоящий профессионал, настоящий волк от юриспруденции, съевший сотни собак, то есть — выигравший сотни процессов. Короче говоря — что-то вроде Мистера Вульфа из «Криминального чтива», человека, который решает любые проблемы. По нынешней жизни практикующему врачу без личного адвоката никак нельзя. Пациент нынче пошел грамотный, прекрасно знающий свои права и чужие обязанности. Это правильно, а как же иначе? Попадешь в руки такого афериста, как уролог Дмитрий Григорьевич, или такой дуры, как кардиолог Нателла Петровна, поневоле вспомнишь про права и обязанности. Вспомнив Нателлу Петровну, Анна едва не застонала…

Кардиолог Нателла Петровна Хотькова была уникумом, своего рода достопримечательностью двадцать пятой больницы, незаслуженным наказанием заведующего кардиологическим отделением, вечной головной болью заместителя главного врача по медицинской части и камнем на шее главного врача. Подобно сказочному дурачку Хотькова отличалась завидным усердием при совершенно незавидном отсутствии ума. Только вот дурачкам к концу сказки положено умнеть, а в реальности они, оправдывая народную мудрость «горбатого только могила исправит», так дураками и помирают. Нателла Петровна недавно вошла в «ягодный» женский сорокапятилетний возраст и даже самые отчаянные оптимисты, такие, например, как заведующий лабораторией Чечин, не надеялись на то, что доктор Хотькова поумнеет.

С медициной Нателла Петровна («Я — На-тел-ла, а не Наталья, прошу запомнить! И тем более не Наталия!») связала свою жизнь сразу же по окончании десятого класса (тогда еще учились десять лет, а не одиннадцать). Подала документы в медицинское училище (на институт сразу замахнуться не решилась), не поступила, получив двойку на первом же экзамене по биологии, отсанитарила год в приемном отделении, подала снова, только уже не на сестринское, а на фельдшерское отделение, чудом поступила (как «своей» — санитарка все-таки — пошли навстречу), окончила, устроилась на скорую помощь и почти сразу же ушла в декретный отпуск. Рожала Нателла Петровна продуманно — через два года на третий, поэтому просидела дома пять лет с сохранением стажа. Забыла, конечно, все, чему ее учили, но, одновременно, осознала, что вожделенное некогда фельдшерство ее уже не устраивает. Надо становиться врачом и только врачом!

Попытка поступить на лечебный факультет «с наскока» («Я уже десять лет в медицине!») не увенчалась успехом. Для поступления надо иметь соответствующие знания или, как утверждают злые языки, явно из числа не поступивших, соответствующие суммы денег. Ни того, ни другого у Нателлы Петровны не было. Совсем. Пьяница-муж ушел к другой женщине, «понятливой», с которой, по его выражению, «можно было выпить без головной боли», и Нателла Петровна тянула двоих детей на одну фельдшерскую зарплату. Ну — почти на две, потому что работала чуть ли не сутки через сутки, благо с детьми сидела ее мать, но все равно на жизнь хватало с трудом. Потратишься на одно, к примеру — на зимнюю одежду и обувь детям, так приходится экономить на другом — в который уже раз чинить свои зимние сапоги вместо того, чтобы купить новые. Такое житье можно сравнить с коротким одеялом. Ноги укрыты — так спине холодно, а, если натянуть на спину — ноги мерзнут.

Поступить в институт хотелось, даже очень. Другая бы на месте Нателлы Петровны сдалась, смирилась, осталась бы на всю жизнь в фельдшерах, но то другая… Энергии у Нателлы Петровны было хоть отбавляй, и настойчивости тоже. Да и ум имелся, точнее не ум, а природная крестьянская смекалка. Нателла Петровна написала письмо министру здравоохранения. Мать-одиночка, двое детей, фельдшер со стажем, с младых, можно сказать, ногтей в медицине, очень хочу быть врачом, помогите, пожалуйста! Терпеливо выждала месяц, но ответа так и не получила. Другая бы… впрочем, это уже было сказано. Нателла Петровна изменила жизненный режим. Теперь после дежурства она спешила не домой, чтобы отоспаться, а на Неглинную улицу, в министерство здравоохранения. Подобно воде, просачивающейся в любую щелочку, она проникала в высокие кабинеты, а то и перехватывала их обитателей в коридорах (можно сказать — в коридорах власти перехватывала) и хорошо поставленным голосом заводила свою скорбную песнь. Мать-одиночка, двое детей, фельдшер со стажем… и т. д. Дважды ее выводил из министерского здания наряд милиции. Оба раза заканчивались одинаково — тронутые слезами и горем, милиционеры довозили Нателлу Петровну до станции метро «Кузнецкий мост», где отпускали без составления протокола. Странно, но суровые, огрубевшие сердцами, милиционеры, оказывались более чуткими, нежели высокопоставленные министерские чиновники.

Но пробил час — и настал тот день благословенный, когда один из не самых главных заместителей министра дрогнул и сдался. То ли Нателла Петровна начала являться ему в страшных снах, то ли у него просто было настолько хорошее настроение, что хотелось делать добрые дела, то ли в министерстве ждали каких-нибудь важных гостей и буйно-слезоточивая просительница была совсем некстати… Да в и мотивах ли дело? Главное, как известно, — результат. Большой человек записал данные Нателлы Петровны («Не секретутке своей поручил, а сам, лично, записал!»), дал ей глянцево-гербовую визитную карточку и велел позвонить через неделю. Нателла Петровна, обезумев от радости, запечатлела на щеке замминистра мокрый поцелуй (вот уж, небось, было радости-то!) и ушла настолько окрыленная в своей радости, что, забыв о метро, пошла в родное Выхино (тогда еще район назывался Волгоградским, а станция метро — «Ждановской») пешком. К Таганской площади пришла в себя (дождик помог) и спустилась в метро. Дело было в апреле, а первого сентября сияющая Нателла Петровна, поступившая на вечернее отделение лечебного факультета, держала в руке свой студенческий билет, открывала, закрывала, даже нюхала его и млела, млела, млела от счастья. Кто долго шел к звездам, продираясь через тернии, тот поймет.

Учиться было легко, ибо опыт уже наработался. Институтские преподы оказались куда более податливыми, нежели министерские чины, к тому же Нателлу Петровну (не красавицу, но вполне симпатичную женщину) молва зачислила в любовницы того самого заместителя министра, поэтому ей охотно шли навстречу. Опять же — мать-одиночка, двое детей, параллельно с учебой дежурит на «Скорой помощи»… Да и вообще к «вечерникам» относятся более либерально. До слез и мольб на зачетах дело никогда не доходило, довольно было завести песнь про жизненные трудности, как в ответ звучало: «Ну ладно, давайте зачетку». Когда со вздохом, когда — без.

Окончив институт, Нателла Петровна по инерции недолго поработала на «Скорой», но вскоре возжелала стать Настоящим Клиницистом и устроилась на работу в приемное отделение сто сороковой городской больницы (в другие, так сказать, «клинические» отделения ее не взяли). Через три месяца заведующий отделением предложил ей «уйти по-хорошему» и был послан по самому известному адресу. На следующий день то же самое предложила Нателле Петровне заместитель главного врача по медицинской части. Ее Нателла Петровна посылать не стала, просто выбежала из кабинета и ворвалась в другой кабинет, к главному врачу, где потребовала защиты и справедливости. Главный врач был понятлив (непонятливые люди главврачами не становятся), поэтому в ходе пятнадцатиминутных переговоров обе стороны пришли к взаимоприятному соглашению. Больница отправляла Нателлу Петровну переучиваться на кардиолога, а взамен Нателла Петровна обязалась уволиться по собственному желанию сразу же по окончании учебы. Залогом послужило написанное ею заявление без даты с просьбой об увольнении, которое главный врач спрятал в свой сейф на случай. Так в мире стало одним кардиологом больше. Кто-то из Рокфеллеров утверждал, что главное для успеха — это настойчивость, и, конечно же, был прав.

Во второе кардиологическое отделение двадцать пятой больницы Нателла Петровна перешла из такого же кардиологического отделения восемьдесят восьмой больницы, где несколько лет происходило ее становление клиницистом-кардиологом. Процесс шел не очень гладко, коллеги и администрация считали, что Нателле Петровне не хватает знаний в частности и ума вообще, а сама Нателла Петровна была уверена, что со знаниями и прочим у нее все в порядке, надо только клинического опыта поднабраться. Поднабравшись, она решила, что клиницисту не следует работать там, где происходило его становление, дабы былые огрехи не накладывались на нынешний авторитет, и устроилась в двадцать пятую больницу. Главврач восемьдесят восьмой, не чаявший избавиться от такого «чуда», дал Нателле Петровне столь лестную характеристику, что в двадцать пятой ее поначалу (в течение двух первых рабочих дней) прочили в заведующие отделением, вместо скоро уходящей на пенсию. Потом поняли, заценили все качества, в том числе и вздорно-скандальный характер вкупе с привычкой чуть что бить во все колокола и обращаться во все инстанции, да уже было поздно. Так и терпели — днем Хотькову бдительно контролировал заведующий отделением, а по дежурству — кто-то из других дежурных врачей. Анна испытывала к Нателле Петровне стойкую неприязнь, потому что вообще не любила дураков, а особенно тех, кто имел гипертрофированное самомнение, Нателла Петровна платила Анне той же монетой, поскольку не любила вообще всех кафедральных сотрудников, выскочек и воображал. «Классовые» противоречия подчас обострялись во время совместных обходов (или сразу же после них), вызывая бурные дискуссии, из которых Анна неизменно выходила победительницей.

Примечательно, но на Нателлу Петровну никогда не жаловались ни пациенты, ни их родственники, не говоря уже о том, чтобы с ней судиться. Коллеги пожимали плечами, презрительно кривили губы и говорили: «Какой спрос может быть с дурака?».

Двадцать минут блужданий по сайтам юридических контор и отдельных юристов, обернулись двумя столбиками имен в блокноте. В первом, под буквой «О», то есть «опытные» стояло пять фамилий с адресами, во втором, под «Н», «начинающие» — две. Анна не раз видела, как во время клинических разборов или на обходах молодые, «свежеиспеченные», толковые врачи «утирали носы» своим опытным, излишне самонадеянным коллегам. Если такое имеет место быть среди врачей, то почему ему не быть среди юристов?

Мораторий

После посещения третьего по счету офиса начала вырисовываться система.

Маститые адвокаты имели офисы в центре Москвы, неподалеку от станций метро. Сдохнешь, пока доедешь, и хрен припаркуешься. На Пятницкой так пришлось в каком-то дворе машину оставить под недовольное жужжание местных старух.

Маститые адвокаты имели роскошные офисы и вышколенный персонал, но на кофе экономили не по-детски. Дрянной кофе — это ужасно, но дрянной кофе в стильной фарфоровой чашке ужасен вдвойне.

Маститые адвокаты вели себя точно так же, как маститые профессора-врачи. Достоинство, бьющее из всех пор организма, ни слова в простоте, демонстрация своей великой занятости. И «грузили» клиента не хуже, разворачивая перед ним пугающие картины.

— Мне часто приходится сталкиваться с подобными обвинениями, и я понимаю, что обвинение в разглашении врачебной тайны может обернуться крахом карьеры…

— Мало что грозит врачу такими неприятными последствиями…

— Два свидетеля? Это очень плохо. Готовьтесь к худшему, но помните, что последствия могут быть разными. Может быть очень плохо, а может — и не очень. Я, со своей стороны, приложу все усилия…

Маститые адвокаты оценивали (причем оценивали предварительно, с оговоркой, что окончательная сумма будет больше) свои услуги столь дорого, словно брались вытащить сухим из юридических вод серийного убийцу. И при этом добавляли, что сами они ужасно заняты, работают по двести часов в неделю (Анна умножала семь на двадцать четыре, но с уточнениями не лезла), поэтому делом Анны будет заниматься кто-то другой — ассистент или младший партнер. Разумеется — под неусыпным и неустанным контролем босса.

Честно говоря, чего-то вроде этого Анна и ожидала, поэтому и записала координаты парочки молодых адвокатов. «Юридического» опыта у нее пока еще не было, Бог миловал, но не первый день, все же, жила на свете, понимала что к чему.

В пробке на Волгоградке Анна подумала о том, что, будучи палатным врачом, она, как и многие ее коллеги, никогда не интересовалась документами, подтверждающими родство, при общении с людьми, представлявшимися родственниками пациентов. Всегда уточняла у больных, кому можно давать информацию об их состоянии, но этим дело и ограничивалось. А могла бы и налететь. Но вот парадокс — пока вела палаты, будучи ординатором, аспирантом и ассистентом кафедры, ничего подобного не случалось. Случилось сейчас, когда с родственниками пациентов практически перестала общаться. Жизнь бьет неожиданно и совсем не с той стороны, откуда можно было бы ждать удара.

На втором году клинической ординатуры Анна Вишневская считала себя состоявшимся врачом и, честно говоря, считала не без оснований. Во время обходов в ее палатах заведующий отделением, тот еще придира и буквоед, кивал головой и со всем соглашался. Если говорил: «а не сделать ли нам…», то слышал в ответ: «Уже сделано, Александр Станиславович…». Профессор Гишпурин, человек буйного нрава и необузданных страстей, любивший в гневе рвать истории болезней в мелкие клочья, Анне благоволил и ставил в пример не только ординаторам, но и тем, кто ординатуру окончил давно. Насчет рвать истории в клочья, это не преувеличение, Гишпурину, человеку со связями, и не такое с рук сходило. Однажды в прямом смысле слова вышиб из палаты студента-пятикурсника, дерзнувшего переговорить с соседом во время профессорской речи. Подошел, взял за шкирку, отволок к двери, распахнул ее свободной рукой и дал коленом под зад. Потом закрыл дверь и продолжил обход в абсолютной тишине, которую принято называть звенящей. Обиженный студент ходил жаловаться в ректорат, но Гишпурину все было нипочем, как с гуся вода.

Так вот, считала себя Анна состоявшимся врачом и состоявшиеся врачи с ней считались, но подобная гармония противоречила всем известным и еще не открытым законам подлости. Подлость обернулась строгим выговором с занесением в личное дело, да, вдобавок, выговор был не «местный», а «городской» — за подписью самого руководителя департамента здравоохранения Целышевского. Неплохо так огрести на втором году клинической ординатуры, да еще ни за что.

Все наказанные обычно считают, что их, таких хороших и красивых, наказали без достаточных оснований или вообще без оснований. У Анны был как раз тот случай, когда «вообще».

Привезла «Скорая» бабушку, тихую, маленькую, седую. Про таких еще говорят — божий одуванчик. Из дома привезла, в домашнем халате и тапочках. Родственники, то есть единственный сын-алкаш, бабушку не навещали. Анна покупала ей со своей небольшой ординаторской стипендии питьевую воду, чтобы не приходилось пить отдававшую ржавчиной водопроводную, соседки по палате делились передачами. В положенные сроки — на третий день после поступления, определились с бабушкиным диагнозом, который оказался онкологическим и собрались переводить «по профилю» — в городской онкодиспансер. Собрались да обломались — в суете сборов бабушка прихватила из дома предметы первой необходимости, а вот паспорт и полис обязательного медицинского страхования забыла. Ну по «Скорой»-то можно без полиса и без паспорта, а вот для перевода они нужны. Больная теребила звонками сына, тот обещал принести, да все не нес. Анна попыталась уговорить заведующего отделением из онкодиспансера принять больную без документов, но тот отказался. Анна позвонила бабкиному сыну, высказала ему все, что о нем думает, и потребовала немедленно привезти документы матери в больницу. Сын поклялся, что завтра с утра «все будет», но так ничего и не привез. После работы Анна отправилась за документами сама. Караулила «объект» в подъезде у дверей квартиры до половины двенадцатого, перезнакомилась со всеми соседями (информации про бабушкины дела, кстати говоря, не разглашала, просто говорила, что прислали из больницы за документами), дождалась, высказала еще раз, пожестче прежнего, забрала документы и уехала довольная собой, ну, то есть своим героическим подвигом.

Наутро выслушала похвалу от заведующего отделением, получила «добро» на перевод, вызвала перевозку, написала переводной эпикриз, пожелала больной всего хорошего (шансы определенные там были) и на этом сочла дело законченным. Но сказано же — «не обольщайтесь!». Спустя две недели Анну срочно вызвала к себе заместитель главного врача по медицинской части Тамара Семеновна, женщина, существовавшая отдельно от своего почти шестидесятилетнего возраста. Тамара Семеновна любила кислотные цвета, обильную яркую косметику (в тех объемах, когда ее уже называют не косметикой, а «штукатуркой») и обувь на высоченнейших каблуках. В медицине она разбиралась неплохо, характер имела спокойный, почти нордический.

На сей раз никакого нордического спокойствия не было и в помине. На Анну сразу же обрушился поток эмоциональных, не слишком-то связанных между собой восклицаний, весь смысл которых сводился к тому, что произошло нечто ужасное. В понимании руководителей всех рангов «ужасное» начинается с перспективы лишения своего руководящего поста. Минут через пять Анна поняла, в чем дело, — кто-то в онкодиспансере, главный врач или его заместитель, возмутился «задержкой» с переводом бездокументной бабушки и накляузничал в департамент здравоохранения. Из чистой незамутненной вредности или, может, были какие-то свои счеты с администрацией сто седьмой городской больницы, в которой Анна проходила ординатуру. Если уж начистоту — то совсем не тот был случай, чтобы прямо сразу и в департамент.

Анна за собой вины не чувствовала. На сына больной надеялась недолго, несколько дней, в истории болезни оставляла записи: «сыну пациентки передана просьба срочно привезти документы матери», в итоге съездила за паспортом и полисом сама, хоть и не было такого в ее должностных обязанностях. А если онкодиспансер так за больных радеет, то могли бы в порядке исключения и без документов принять. Так и Тамаре Семеновне объяснила, и главному врачу и какой-то шишке в департаменте здравоохранения. Итог ударил как обухом — строгий выговор с занесением. Кто из клинических ординаторов мог бы похвастаться чем-то подобным? Практически никто. Во-первых, большинство клинических ординаторов подчиняются не департаменту, а министерству (это у Анны была целевая городская ординатура, от департамента), а, во-вторых, как-то не принято делать виновными тех, кто пока еще учится. Клиническая ординатура есть не что иное, как высшая форма профессиональной подготовки врачей-специалистов, основанная на принципе индивидуального обучения, вот как.

Сказать, что Анна расстроилась, это не сказать ничего. Главное — грызла обида. «Ни за что ни про что, полна жопа огурцов» так говорила в подобных случаях кузина Вероника, непутевая, но удачливая дочь родной сестры Анниной матери, тети Оли. Заведующий отделением утешал: «Ничего страшного — через месяц все про это забудут, через год — снимут выговор, и будешь ты чиста и невинна, Андреевна. А еще знай, что жизнь она такая, сбалансированная, сейчас ни за что получила по полной программе, а в другой раз за что-то ничего тебе не будет». Заведующему тоже дали выговор, как непосредственно отвечающему за все происходящее в отделении, но он уже был к этим подаркам судьбы привычный и, в отличие от Анны, не расстраивался.

Первый из двух молодых юристов, экономя на офисе, забился в какую-то запредельную дыру примерно посередине между Волгоградским и Рязанским проспектами. Завод, автосервис, гаражи, склады, автосервис, снова гаражи, три автосервиса подряд, и вот он — четырехэтажный офисный центр «Караганове Плаза». Плазе вообще-то полагается быть торговой, но здесь кроме офисов ничего не было. Зато была огромная, с самым, что ни на есть оптимистичным прицелом на будущее, парковка и — совершенно пустая, если не считать двух автомобилей в дальнем углу.

И охранник в просторном псевдомраморном холле оказался не занудливым. Вместо обычного «вы к кому… Позвольте ваш паспорт… Возьмите пропуск и не забудьте отметить его на выходе», сказал, едва Анна успела войти:

— Адвокат Ушаков на втором этаже. Первая дверь.

— А как вы догадались, что мне нужен именно он? — удивилась Анна. — Или он у вас тут единственный арендатор?

— К нам все больше прорабы ездят, — ответил местный Шерлок. — У нас же одни стройматериалы. Если приезжает кто-то не похожий на прораба, значит — к Саше. Без вариантов.

Анне не очень понравилось, что адвоката запросто называет Сашей охранник. Что ни говори, а адвокатам не следует панибратствовать с окружающими. Надо держать марку, знамя своей профессии. «Будь проще — и к тебе потянутся люди» — это не про адвокатов. И не про врачей, и не про педагогов, и уж, тем более, не про тех, кто только начинает. Это корифеям можно иногда «быть проще», в эти моменты получаются очень трогательные, поистине незабываемые, фотографии.

Лестница поражала воображение расставленными по углам огромными пластиковыми вазами с пластиковыми же цветами.

— Ле жарден де Люксембург![5] — вслух «одобрила» Анна.

Сразу же вспомнилась одноименная песня Джо Дассена, не пропитанная лирической грустью, а прямо-таки вымоченная в ней. Прошел еще один день без любви, ля-ля, дождливый день ля-ля, жизнь без тебя мне не мила, успех это еще не самое главное… Сплошной декаданс, сопли-опли.

Анна тряхнула головой, прогоняя грустные мысли. Вот она, зашпонированная под дуб дверь со скромной табличкой «Адвокат Александр Оскарович Ушаков». Табличка была скромна не только по содержанию, но и по исполнению — лист формата A4, приклеенный четырьмя полосочками тонкого скотча, одна из которых уже успела отклеиться и некрасиво топорщилась.

Анна открыла дверь только благодаря привычке доводить начатое до конца. Ясное дело — молодой, на старте, но уж пятьсот рублей на табличку наскрести по-любому можно. Театр начинается с вешалки, а контора — с вывески. Если провести аналогию с врачами, то можно сказать, что молодой врач может приезжать на работу на метро или на велосипеде, одеваться «с рынка», но вот халат у него просто обязан быть не только опрятным, но и не заношенным и руки ухоженными, без траурной каймы под ногтями. Хоть бы бумажку поаккуратнее на дверь наклеил, Александр Оскарович! Интересно, какая у него мебель?

Мебель была обычной, икеевской. Стол, кресло, два шкафа, пять стульев. Больше ничего в маленькой комнатке и не поместилось бы. Щуплый, лопоухий, очкастый и местами прыщавый Александр Оскарович («мужчинка минус третьей категории», по классификации кузины Вероники) оказался явным неврастеником, потому что во время разговора постоянно вертел что-нибудь в руках. Если не вертел, то теребил, а то начинал разминать свои длинные, уставшие от постоянной работы, пальцы и делал это очень усердно, до хруста в суставах. Хрустели суставы звучно, казалось, что сейчас Александр Оскарович переломает себе все пальцы. Анну все это почти не напрягало, потому что ей было важно не то, что делал руками адвокат, а что он при этом говорил. А говорил Александр Оскарович дельно и совершенно не «грузил», то есть — не пугал. Даже наоборот — успокаивал.

— Давайте подумаем, какую выгоду могла извлечь для себя бывшая жена вашего пациента даже при условии получения исчерпывающей на тот момент информации… А какой ущерб пациенту могла она нанести, используя эту информацию… Диагноз еще не был установлен, я вас правильно понял, Анна Андреевна?

— Диагноз уточнялся. Предварительный уже был. Нельзя лежать в стационаре без диагноза.

— Да, конечно, — кивнул Александр Оскарович. — Без диагноза непонятно, в какое отделение класть и надо ли класть вообще. То есть — толком вы ничего разгласить не могли?

— Дело не в том, что я могла или не могла, а в том, что я ничего не разглашала! — немного раздраженно ответила Анна, утомленная долгой поездкой по юристам.

На часах было без двадцати семь, а начала она свой «вояж» в два часа, бессовестно удрав с работы много раньше положенного.

— Врачебную тайну составляют… — Александр Оскарович сдернул с хрящеватого носа очки, завертел их, закрутил, а сам уставился в потолок, словно вспоминая. — Информация о факте обращения за медицинской помощью… Это вы уже не могли разгласить, опоздали. Информация о диагнозе заболевания… Эту информацию разглашать было рано, раз не было диагноза…

— Диагноз был, — поправила Анна, — я же уже говорила…

— Да-да, — спохватился невнимательный адвокат, не отводя взора от потолка. — Далее идет информация о состоянии здоровья гражданина, но это должна быть информация, а не короткие отговорки. Тем более что фразы типа: «все о’кей» или «все будет хорошо», трактовать как разглашение врачебной тайны… Нет, это абсурд. Ну и последнее — это прочие сведения, полученные при обследовании и лечении гражданина. Сюда на первый взгляд можно отнести все… Скажите, Анна Андреевна, а эта ваша собеседница была адекватна, вменяема? Вот вы, как врач, не могли заподозрить?

— Я не психиатр! Я — иммунолог, — свою специальность Анна тоже уже называла. — Но даже психиатр не смог бы поставить диагноз, даже предварительный, на основании минутной беседы.

— Так, так, так… — Адвокат обернулся к Анне, нацепил очки, вытащил из стоявшего на столе органайзера ручку и начал забавляться с ней. — Знаете, я пытаюсь уловить смысл и суть и никак не могу это сделать. Вы уверены, что вас действительно хотят привлечь в качестве ответчика?

— Конечно же, нет! Но мне озвучили такую возможность!

— Раньше бандитами пугали, сейчас — судом. Ваше дело, если его можно назвать «делом», не стоит и выеденного яйца! Скорее всего, вас просто запугивают, действуют вам на нервы. Не исключено, что ваши противники могут оказывать давление на потенциального истца, он же их пациент. Но одного желания судиться мало, судья должен принять исковое заявление… А все то, что вы мне рассказали, это, извините, не повод, далеко не повод, совсем не повод. Для того чтобы потрепать нервы угрозами, эта история вполне годится, для суда — нет. Если, конечно… Вы меня простите великодушно, Анна Андреевна, но я должен это сказать. Если, конечно, все было именно так, как вы мне рассказали.

— Ну, может, какое-то словцо я забыла, но суть передала точно.

— Хорошо, это хорошо. Угроза подачи иска — это очень распространенный способ выбить из человека энную сумму денег. И довольно безопасный. Люди платят, чтобы их оставили в покое. Вы не исключаете, что вас хотят запугать, чтобы вы раскошелились?

— Навряд ли, — подобного варианта Анна и в мыслях не допускала. — Нервы потрепать, подавить, это — да, но вряд ли кто-то мог допустить, что я раскошелюсь.

— Жаль, — неожиданно огорчился Александр Оскарович. — Очень жаль.

— Почему?

— Потому что тогда бы мы могли бы обратиться в ОБЭП. Вымогательство доказывается элементарно. Аудиозапись, видеозапись, изъятие в присутствии понятых… Там любят такие дела. Но если вам намекнут насчет денег…

— То я сразу же дам знать вам, — Анна достала из сумки кошелек. — Сколько я должна вам за консультацию, Александр Оскарович?

Александр Оскарович заслуживал платы. Он вникал, рассуждал, делал выводы, а не просто декларировал, что готов взяться за дело и называл стоимость своих услуг, как другие. О деньгах он вообще не заикнулся. Удивительный альтруизм.

— За такие консультации я денег не беру, — Александр Оскарович улыбнулся, демонстрируя щербатые зубы. — Вы же не берете денег за диагностику?

— Я как раз за диагностику и беру, — улыбнулась в ответ Анна. — Так сколько же?

— Нисколько. Я привел неудачный пример, у вас принципиально иная диагностика. Вот если дело дойдет до суда или хотя бы до переговоров, тогда мы обсудим денежный вопрос. Могу сразу сказать, что мои услуги обойдутся вам недорого. По самому крупному счету не больше пятнадцати тысяч…

«Табличкой нормальной не обзавелся, а запрашивает больше других!» — подумала Анна, мысленно вычеркивая жадного адвоката из списка людей, с которыми можно иметь дело. Но, чисто из природной дотошности, уточнила:

— В евро или в долларах?

— Исключительно в рублях. Можно наличными, можно перевести на счет. Как вам удобнее. Постойте… Анна Андреевна, вы что решили, что я вам сумму в баксах или евро назвал? То-то я смотрю у вас выражение лица изменилось. В рублях. За первое судебное заседание я беру пятнадцать тысяч рублей, сюда же входит и знакомство с делом, а за последующие — по семь. Но ваше дело, если оно, конечно, станет делом, «отсудится» за один раз, я уверен. Переговоры стоят дешевле. У меня в офисе — пять тысяч за встречу, с выездом — семь. Тут тоже долго рассусоливать не придется. Как только я упомяну о привлечении к ответственности за клевету, претензии сразу же сдуются… Можно узнать, почему вы улыбаетесь?

— Вы какой-то странный адвокат, Александр Оскарович, — сказала Анна, убирая кошелек обратно. — Вам, наоборот, надо внушать мне, что дело архисложное, дорогое…

— Так вы же в это не поверите, сразу же поймете, что вас пытаются раскрутить.

— Знаете, до вас я посетила троих ваших коллег, и все они пытались внушить мне, насколько сильно я влипла.

— И в итоге вы приехали ко мне, Анна Андреевна, — не без удовлетворения констатировал адвокат. — Надеюсь, я сделал все для того, чтобы вы сейчас не поехали к пятому по счету…

— Я бы в любом случае не поехала бы, — Анна посмотрела в окно, а потом — на часы. — Уже поздно. Но вы единственный, кому удалось произвести на меня хорошее впечатление, что правда, то правда. Хотя ваша вывеска поначалу меня чуть не оттолкнула…

— Я понимаю, — закивал адвокат. — Вы ожидали увидеть нечто медное, тяжелое…

— Хотя бы пластиковое, — улыбнулась Анна, — но не бумажку…

— Эх, — Александр Оскарович вздохнул, словно собираясь с духом. — Так уж и быть, Анна Андреевна, открою вам тайну. Я нарочно не заказываю вывеску и не слишком обживаю свой офис, чтобы арендодатель не поднял мне плату. Здешний хозяин такой жучила — любит набавлять чуть ли не ежемесячно. Вот я и декларирую, что я здесь временно и могу съехать в любой момент. Снести в машину комп, принтер и папки — минутное дело.

— Помогает?

— Седьмой месяц здесь сижу, а плата пока ни разу не повышалась. Могу представить, как арендодатель меня ненавидит…

— Вам знакомо выражение: «Oderint dum metuant»?

Анна не была уверена в том, что в юридических вузах изучают латынь, но не исключала такой возможности.

— Пусть ненавидят, лишь бы боялись, — тут же перевел Александр Оскарович. — Любимое изречение императора Калигулы, между прочим. Возьмите мою визитку и, как только получите повестку или вам позвонят, короче говоря — как только будут новости, сразу же сообщайте мне. А звонящих можете просто перенаправлять. «Свяжитесь с моим адвокатом!» — любимая фраза в Голливуде.

При чем тут Голливуд, Анна не поняла, но с удовольствием посмеялась вместе с Александром Оскаровичем, представив, как кто-нибудь из ее противников будет ожидать встречи с каким-нибудь важным Адвокатом с большой буквы, а нарвется на Оскарыча.

Почти всех симпатичных ей людей Анна про себя называла только по отчеству, да и то не по полному, а фамильярно сокращенному. Выходило по-свойски, по-родственному.

Виноградово-Южное

Карточная игра под названием ломбер канула в Лету, оставив свое имя небольшому столу для игры в карты. Классический ломберный стол должен быть складным и прямоугольным. Анне достался овальный, колченогий и не складывающийся. Уму непостижимо, но такую драгоценность выкинули на помойку. Что называется — и ума не хватило, и рука поднялась. Хорошо еще, что не зашвырнули далеко в бункер, где его сразу же засыпало бы мусором, а оставили сбоку — берите, люди добрые, пользуйтесь, нам не жалко. Все четыре гнутые ножки, хоть и шатались, хоть и имели разную длину (две как будто обкусили снизу), хоть и были ободраны, но были, были, имелись в наличии! Это ли не счастье? Самое настоящее.

В машину столик не влезал, ни боком, ни таком. Припарковаться возле подъезда и вернуться к помойке за находкой было рискованно — а ну кто уведет прямо из-под носа? Анна оставила машину у бункера (машину-то увести немного труднее) и потащила столик домой. Дома не утерпела — рассмотрела попристальнее и обрадовалась тому, что ножки легко и без ущерба можно было отделить от столешницы. Руки сладко зачесались в предвкушении работы.

Значит, не придется просить кого-то из знакомых обладателей вместительных автомобилей отвезти ценную находку на дачу и долго ждать оказии. Значит, уже в эти выходные можно будет заняться столиком вплотную. Знакомые, кроме того, что их надо просить, плохи своими шуточками. Пока везут какой-нибудь комодик до Виноградова, сто раз пошутят насчет того, что такой рухляди место только на свалке. Ага, на свалке… Это они просто не поднимались на второй этаж и не видели, что можно сделать из этой самой «рухляди». Но второй этаж был своим, интимным, не для всех. Сейчас, например, туда допускалась только двоюродная сестра Виктория. Виктории красота отреставрированной и расписанной мебели была недоступна. Все красивое и восхитительное в ее понимании должно было быть выставлено в респектабельных антикварных магазинах, желательно — лондонских («Только в Англии можно найти настоящую старину!») и иметь ценник с умопомрачительным количеством нолей. Тогда можно ходить вокруг, цокать языком, охать, ахать, восхищенно заламывать руки, а потом капризно топнуть ножкой и сказать своему мужу: «Гарусинский, если не можешь купить, то хотя бы сфотографируй нас вместе! Хоть какая-то память останется…». Реставрация — это хобби, давнее, душевное, в смысле — для души, но иногда так хочется, чтобы кто-то понимающий восхитился, оценил, похвалил. Можно было, конечно, завести себе блог и выкладывать туда фотографии, но такой вариант Анне не нравился — слишком уж он публичный. Похвастаться коллегам? Анна однажды принесла из дома маленькую шкатулочку, которую собрала буквально из щепок и очень долго расписывала в стиле шинуазри, европейской стилизации под Китай. Шинуазри привлекало Анну своей вольностью, можно было экспериментировать, отступать от классических и очень строгих китайских канонов, идти на поводу у своего вдохновения, то есть, образно говоря, творить не в узких, а в широких рамках.

— Какая прелесть! — восхитилась Долгуновская, увидев шкатулку. — Обожаю такой жопанистический китч! С Измайловского вернисажа штучка?

— Жопанистический? — машинально переспросила Анна.

— Ну да, под Японию. — Долгуновская удивленно посмотрела на Анну: «Доцент, а таких простых вещей не знаешь!».

Следующим, кто заметил шкатулку, был Виньков.

— И почем такие в Коптево? — спросил он.

— Почему в Коптево?

Этот район Москвы у Анны ассоциировался только со стадионом «Наука». Но оказалось, что там еще есть вьетнамский рынок.

Анна вполуха выслушала сравнительный анализ выгод и преимуществ различных московских рынков и, как только Виньков ушел, спрятала шкатулку в ящик стола, а вечером унесла домой. Ничего особенного, подумаешь — спросили не в тему несведущие люди, но неприятный осадок остался надолго. Как тут не вспомнить общеизвестное: «Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими».[6]

Но когда-нибудь (ах, сколько хорошего тонет в этом стремном водовороте под названием «когда-нибудь»!) можно будет устроить выставку. Во всяком случае, Анна лелеяла эту мысль где-то в потаенных глубинах своей души. Для узкого круга. Не в какой-то там галерее, а прямо здесь, на даче. Совместить с шашлыками или барбекю, сделать такой веселый междусобойчик, гибрид пикника с вернисажем…

В Московской области есть два Виноградова, на севере и на юге. Недалеко от Долгопрудного и в Воскресенском районе. Виноград что там, что здесь растет, если посадить, но до нужной спелости не вызревает, остается мелким и зеленым. В Вологодской области, кстати, тоже есть свое Виноградово и тоже без винограда.

«Свое» Виноградово Анна, верная привычке к ясности и точности, называла Виноградовом-Южным. Дача у нее была наследственная, доставшаяся от деда-профессора, очень авторитетного специалиста в области термической обработки металлов. Дед работал в каком-то «почтовом ящике», то есть — засекреченном учреждении, у которого вместо адреса указывался только номер почтового ящика. Мать Анны выросла, встречаясь со своим отцом лишь изредка, по большим праздникам, потому что дед не неделями, а целыми месяцами пропадал на работе. Авралы, испытания, заседания… Дед жил послезавтрашним днем, оттого и умер рано — в шестьдесят два года.

Дача по нынешним меркам скромная до убогости — деревянный двухэтажный дом на двенадцати сотках, когда-то, если верить рассказам матери, считалась о-го-го какой. Тогда большинству давали участки в шесть соток и не разрешали строить капитальных домов — только летние дощатые домики. Приходилось изворачиваться — ставили деревянный сруб, а поверху обшивали его досками. А тут — бревенчатый дом в два полноценных этажа, чердак, по которому можно разгуливать пригнувшись, и все радости жизни прямо в доме — водопровод, канализация, магистральный газ. Про электричество и упоминать нечего, электричество на всех дачных участках есть по определению…

Yuppa tuppa ta ta

Yuppa tuppa chic ta

Do thang, do thang

Do tuppa thang cho…[7]

Песня под названием «Делай это» как нельзя лучше подходила для монотонной кропотливой работы. Самое неинтересное — это очищать, удалять пыль, грязь, остатки лака и краски. Нет, не «самое», а единственно неинтересное. Все остальное так захватывает, что можно забыть не только про неприятности, но и про еду и сон.

Rikki te tatar

Те teen tar

De dow dow

Ha, ha, ha, ha

Ha, ha, ha, ha…

Лучше всего, конечно, орудовать кисточкой, но не всякая грязь кисточке «по зубам», то есть — по щетине. В резных канавках на ножках и по краям столешницы засохла вековая, без преувеличения, грязь. Навскидку, не углубляясь в тему, скорее интуитивно, Анна отнесла столик к началу девятнадцатого века, но не исключено, что она ошиблась. Но, во всяком случае, уж сотню лет столик разменял — здесь не было никаких сомнений, и быть не могло.

Несмотря на холодную, промозглую погоду, Анна уселась работать на террасе, на свежем воздухе, рассудив, что лучше одеться потеплее и, время от времени согреваться горячим чаем, чем сидеть в мастерской в «наморднике», то есть — с респиратором. Жидкости-то приходится использовать одна душистей другой — ацетон, щавелевая кислота, нашатырный спирт. Вот крыть лаком — это только в помещении, чтобы пыль не садилась, тогда уж без респиратора не обойтись, а очищать все равно где.

Термос с чаем, в который по случаю «особых условий труда» был добавлен коньяк, стоял под рукой. По навесу мерно барабанил дождик, впереди было два свободных дня, соседи, любившие устраивать у себя на даче шумные сборища, в этот раз не приехали… Красота!

Анна работала, слушала «Доорз» и попутно развлекалась тем, что составляла в уме свою анкету. Составляла и комментировала.

«Анна Андреевна Вишневская, 32 года…»

Боже мой! Скоро — тридцать три, возраст Христа. Лермонтов прожил неполных двадцать семь лет, а успел стать классиком отечественной литературы… Наполеон в тридцать лет совершил государственный переворот и стал первым консулом Франции… Правда, кончили они оба плохо, что Наполеон, что Лермонтов. Лермонтову повезло больше — жил без особых забот и умер быстро. А Наполеон интриговал, правил, воевал, падал, взлетал, снова падал… И умирал долго, мучительно. Нет, если выбирать, то лучше уж как Лермонтов… Он, кстати, и по характеру близок Анне. Его считали вредным ехидным насмешником — и об Анне сложилось примерно такое же мнение, которое полностью укладывается в емкое слово «стерва». Да, доцент Вишневская — стерва. «Та еще стерва», — как говорят некоторые, с придыханием. Доцент Вишневская не комплексует по этому поводу, не стыдится. Более того — она этим гордится. Только аморфные бесхребетные создания нравятся всем или почти всем. Яркие успешные личности в первую очередь будят в окружающих зависть… Если мир несовершенен, то как может быть совершенством доцент Вишневская? Впрочем, у шефа слово «стерва» однажды прозвучало как комплимент. «Ты стерва, но не сука, — сказал он после случая с Цегенько. — За то и терплю». В этом он весь, Аркадий Вениаминович, вроде обос…т, а в то же время похвалит. Дипломат Дипломатович, мастер кнута и пряника…

«Образование — самое, что ни на есть высшее…». «Я настолько умна, что учу других за деньги», — иногда шутила Анна. То, что она шутит, понимали далеко не все.

«Семейное положение — одинокая, незамужняя…» Можно сразу продолжить: «независимая, не страдаю». Был у Анны «в анамнезе», как выражаются врачи, мимолетный неудачный брак. Впрочем, слово «неудачный» можно выбросить, если вспомнить второе значение слово «брак». Недаром умные люди утверждают, что хорошую вещь «браком» не назовут.

Получилось по древней студенческой поговорке: «Сдал сопромат — можешь жениться». Только вот Анна уже не была студенткой и не сопромат она сдала (да и что представляет собой тот сопромат по сравнению с нормальной анатомией?), а защитила кандидатскую диссертацию. Тут-то ей в голову и ударило. Захотелось любви, обожания, понимания… Длинный, в общем-то, список, незачем оглашать его целиком. И подвернулся под руку (под руку всегда подворачивается не то, что нужно) Сеньор Офицер, перспективный банковский деятель, руководитель офиса «Вельтштайзенбанка» на Якиманке. Прозвище он получил от английского названия своей должности — «Senior officer». Очень импозантно, хочешь — как «руководитель офиса» понимай, хочешь — как «старший офицер». Мон женераль, ха-ха…

Сеньор Офицер был неплохим человеком и, кажется, любил Анну. «Брак двух круглых сирот просто обречен на счастье, — говорила двоюродная сестра Вероника. — У тебя нет свекрови, у твоего мужа — тещи. Некому разрушать ваше счастье и пить вашу кровь». У самой Вероники тоже не было свекрови, но ее муж, если верить рассказам, пил Вероникину кровь в три горла — за себя и за покойных родителей.

Анне тоже казалось, что она любит, но через полгода она поняла, что ошибалась. Не стала рубить сплеча, три месяца прислушивалась к себе, а вдруг как шелохнется в душе что-то, вдруг отзовется, но не шелохнулось и не отозвалось. Пришлось объявить мужу о том, что она считает их брак ошибкой и что им лучше расстаться. К объяснению готовилась неделю, предвкушала очень тяжелый разговор, даже запаслась седативными препаратами, но вышло как в плохой итальянской комедии. Услышав горестную весть, Сеньор Офицер и глазом не моргнул и вопроса не задал. Допил свой чай и пошел собирать вещи (жили они у Анны, а его трешку на Кропоткинской очень выгодно сдавали). Анна очень удивилась, но решила подождать. Дождалась — минут через сорок Сеньор Офицер появился на кухне, сообщил, что сборы закончены и предложил «трахнуться напоследок». Вот тут-то Анна поняла, что зря выжидала три месяца, да и вообще зря выходила замуж. Сеньор Офицер уже уехал, а она все сидела и смеялась. Отдышится — и давай по новой. Если уж истерить, то — смеясь, а не плача.

«Если он свалил так сразу, значит — у него была другая баба!» — сказала мудрая Вероника во время празднования Анниного развода. Анна пригласила на праздник и Сеньора Офицера (общий ведь праздник), но тот отказался, сославшись на занятость. А жаль — можно было бы к свадебным фотографиям добавить несколько «разводных». Всю эту матримониальную авантюру Анна называла «мой мимолетный скоротечный брак». Послевкусие? Ну, как будто грецких орехов объелась — сытно, малость горько и ничего больше не хочется. Анна допускала, что когда-нибудь… Но «когда-нибудь» это «когда-нибудь», а не «сейчас»…

Стоматологическим зондом (очень удобный инструмент) Анна аккуратно удалила окаменевшую грязь, умудрившись не повредить резьбу, еще раз протерла столешницу и ножки нашатырем и решила отдохнуть, а, заодно и подумать, как лучше «вылечить» колченогость. Спилить длинные ножки вровень с укороченными или же смоделировать, нарастить короткие с помощью массы собственного изобретения, состоящей из эпоксидного клея, древесной муки и опилок. Однофамилец придумал мазь для лечения ран, а Анна — массу для моделирования. Suum cuique — каждому свое.

«Внешность…» В оценке собственной внешности Анна старалась быть максимально объективной, поэтому начинала с решительного «не красавица», как в холодную воду с трамплина прыгала. И сразу же — «но». Но симпатичная — высокие скулы, большие и очень выразительные глаза, точеный нос, крупные, четко очерченные губы… Сеньор Офицер однажды сравнил ее с Одри Хепберн, правда, сама Анна больше склонялась к другой Одри, той, которая Тоту. Но изящная — при натуральном бескаблучном росте один метр семьдесят семь сантиметров вес — шестьдесят килограммов без ста пятидесяти граммов, согласно утреннему контрольному взвешиванию. Но утонченная — здесь комментарии излишни. К тому же интеллектуалка — тоже без комментариев, врачебная профессия обязывает и специальность. Работа иммунолога-аллерголога — это вечный диагностический поиск, поиски ответов на сотни тысяч «почему». Опять же, Анна не простой врач, а кандидат наук, доцент кафедры и вроде как неплохой диагност. А также мерзкая скандалистка и подлая разгласительница (неужели сама слово новое придумала?) чужих тайн…

За спиной у Анны начали шептаться. Да и не только за спиной. Главный врач позавчера появился на пятиминутке. Все очень удивились, некоторые так просто прибалдели. Очень уж редко Евгений Алексеевич до пятиминуток снисходит, не царское это дело историями болезни трясти. На то заместитель по медицинской части есть, Надежда Даниловна Бандура. А тут вдруг пришел, да сердитый-пресердитый. Как только дежурные врачи отчитались, главный встал и начал говорить о врачебной тайне и неукоснительном ее соблюдении. В общем, так — отныне и впредь в истории болезни должны вклеиваться собственноручно написанные заявления больных с перечислением людей, которым может быть предоставлена информация об их состоянии. Полностью — фамилия, имя, отчество, год рождения, место жительства, степень родства… разве что группу крови указывать не надо, но это пока только начало. В историях болезни делать отметки о том, когда и кому из указанных в списке давать информацию. У всех, разумеется, проверять паспорта. На вопрос: «А как быть с теми, кто в реанимации без сознания?» главный врач ответил: «Так уж и быть — давайте минимум информации родственникам первой степени». «Значит, мужьям и женам ничего не говорить?» — уточнила заведующая эндокринологией Коровина. Полина Андроновна она такая, в каждую дырку затычка, дай только повод. Главный подвигал бровями и разрешил давать информацию и супругам. Теперь жди начальственного обхода в эндокринологии.

Хуже всего, что во время своей речи, главный все время смотрел на Анну, просто не сводил с нее глаз. А две дуры — Хотькова и Буякевич из неврологии, заклятые подруги, в коридоре начали громко возмущаться тем, что кто-то мнит из себя невесть что, а нормальным людям от этого лишние хлопоты. Это Хотькова и Буякевич — нормальные люди? Ха-ха-ха! Ладно, как говорила бабушка: «Войну пережили, и это переживем». Вишневская — дама с характером!

Кстати о характере. Иногда встречается в анкетах просьба описать свой характер несколькими словами. Что ж — прагматична, сдержанна (но если хорошо довести — срывается и буйствует), склонна манипулировать людьми, но никому не позволяет манипулировать собой, цинична, не признает авторитетов, не любит дураков. Длинновато, но это еще не все. Интроверт, близких подруг нет. Вот теперь, кажется, все. «Близких подруг нет» — это не констатация факта, это черта характера. Ах, сюда же, наверное, надо включить и хобби. Хобби редкое — реставрация и роспись старой мебели и мелочей типа шкатулок. Кому это надо? Какая разница — просто процесс приятный, увлекает.

В десятом классе Анна написала в своем сочинении на тему «Мое заветное желание»: «Заветное желание — пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что, встретить того, не знаю кого, и жить так, как мне хочется». Получила двойку. Русичка с историческим именем Анна Ярославовна (была у Ярослава Мудрого дочь Анна, ставшая королевой Франции, только в наше время мало кто про нее помнит) охала и приговаривала: «Если краткость — сестра таланта, то ты, Вишневская — гений». Острила, умишко свой куцый показывала. Больше всего ее разозлило «жить так, как мне хочется». Завелась на полчаса. Жизнь прожить — не поле перейти, только эгоисты живут так, как им хочется, что надо считаться с другими… Анна подняла руку и поинтересовалась, а считалась ли Анна Ярославовна с географичкой Дорой Яковлевной, когда увела у нее мужа. Немножко повеселила одноклассников, имела беседу у директора, получила по ушам дома от матери и, как ни старалась, до конца школы по русскому и литературе ни одной пятерки больше не получила. А старалась знатно, ох как старалась! Сейчас обо всем этом вспоминать смешно… Зато стрессоустойчивость в себе воспитала. Очень ценное для преподавателя качество. На днях, во время блужданий по Сети, Анна увидела объявление какого-то медицинского колледжа. «Требуются преподаватели терапии. Требования к соискателям: высшее профессиональное образование, опыт работы от трех лет, умение работать на персональном компьютере, знание офисных программ, стрессоустойчивость». Тут со взрослыми солидными людьми работаешь, и то часто бесишься, а каково с молодежью?

Где-то в доме еле слышно пикнул телефон, но Анна даже не подумала встать. Явно очередная эсэмэска от отставного бойфренда Эдика. Никогда бы не подумала, что сорокалетний заведующий неврологическим отделением может оказаться таким несерьезным и вроде как с претензией на романтичность. Вчера, например, он прислал эсэмэску с отрывком из Бродского:

Сначала в бездну свалился стул,

потом — упала кровать,

потом — мой стол. Я его столкнул

сам. Не хочу скрывать.

Потом — учебник «Родная речь»,

фото, где вся моя семья.

Потом четыре стены и печь.

Остались пальто и я.

Прощай, дорогая. Сними кольцо,

выпиши вестник мод.

И можешь плюнуть тому в лицо,

кто место мое займет.

«Прощай, дорогая» порадовало. Анна с удовольствием освежила в памяти подзабытые стихи (Бродского она любила, чего стоит одно только «Ни тоски, ни любви, ни печали, ни тревоги, ни боли в груди. Будто целая жизнь за плечами и всего полчаса впереди») и решила, что все — финита ля комедия телефоника. Больше эсэмэсок не будет. Еще, уже не в первый раз, порадовалась тому, что работает с отставным бойфрендом в разных стационарах. Так куда спокойнее, а то он бы еще и записки под дверь подсовывал бы или на пятиминутках обстреливал томно-печальными взглядами. Нет, все же Сеньор Офицер поступил правильнее — сразу взял и свалил. Далеко и навсегда. Так, конечно, обиднее, но зато нет постоянного раздражения от этих вот «приветов из прошлого». «Если это снова он — напишу ему что-то гадкое-прегадкое, чтобы он оскорбился и больше не доставал, — решила Анна. — Что-то вроде: „Мы с моим новым другом так тащимся от твоих сообщений, прямо угораем“. По идее он после этого здороваться со мной не станет, не то чтобы звонить или сообщения слать». Нехорошо, конечно, так, ножиком по живому, но что поделать? Операции такого рода под наркозом не проводятся… Что за жизнь? Столько вложить в человека — научить его правильно заваривать чай, приучить пить коньяк маленькими глоточками, отучить задавать идиотский вопрос: «милая, тебе было хорошо?», а теперь не знать, как от него отвязаться! А ведь было время (правда всего две недели, но было), когда Анна присматривалась и раздумывала насчет того, не перевести ли Эдика из временных кадров в постоянные, даже к отчествам «Эдуардович» и «Эдуардовна» примеривалась, подходящие имена подбирала. Ничего не подобрала, потому что времени было мало. Успела только придумать подходящее имя-отчество для логопеда — Аристарх Эдуардович. Кто смог выговорить правильно, тот на занятия больше может не приходить. Это же как сбрендить надо было, вспомнить страшно!

Чай в термосе закончился, сырости в воздухе прибавилось, пора и в дом. Затопить в мастерской камин (каминов было два, второй находился в гостиной), скинуть куртку и начать грунтовать столик. Тут Анна вспомнила о том, что так и не определилась с дальнейшей судьбой ножек. А что там определяться — если отпилить, то столик выйдет низковат, он и сейчас-то невысок. Значит, придется наставлять, моделировать поврежденные участки. Анна в два этапа перебралась в мастерскую, и разыскала на длинном, во всю стену стеллаже, плотный бумажный пакет с гипсом, упаковку самозатвердевающей массы для лепки, полимерную смолу-компаунд для изготовления форм, эпоксидку, отвердитель для компаунда, отвердитель для эпоксидки, опилки — мельчайшие и покрупнее… Не нашла только масло, которым нужно смазывать форму, чтобы не прилипали отливки, но масло можно взять и подсолнечное из продуктовых запасов.

Моделирование — долгий процесс. Сначала аккуратно отпиливаются лобзиком (ручным, естественно, электрический слишком груб для такой работы, им только фанеру резать) неровные изломанные края, спилу рашпилем придается шероховатость, чтобы лучше схватывалось, затем из массы лепятся «болванки-макеты», по ним отливаются формы и уже по формам отливаются «протезы» для ножек… К ужину намеченный объем реставрационных работ был выполнен. Столик, уже не колченогий и покрытый слоем грунта стоял в углу и сох. Только теперь Анна взяла телефон, чтобы прочесть пришедшее сегодня сообщение, втайне надеясь, что его прислал не отставной бойфренд, а кто-то другой. Надежды оправдались, это явно, стопудово, был не Эдик. Даже в приступе ярости он не мог бы написать Анне: «Это только начало, дальше будет хуже». Не его стиль.

Перебороть приступ нервного озноба помог хороший глоток коньяка. Анна, хоть и понимала, что это глупо, что сюда, на дачу, к ней никто из недругов не заявится, но все же заперла входную дверь не только на задвижку, но и на оба замка, а для пущего спокойствия позакрывала все ставни на первом этаже. Ольховые ставни были кондовыми, но прочными, с металлическими, а не деревянными засовами.

— An Englishman’s home is his castle![8] — удовлетворенно сказала Анна, вставив в пазы последний засов.

Победа энергии над разумом

Человек может иметь множество самых великолепных достоинств и один-единственный недостаток, перечеркивающий эти достоинства. А может и не иметь. А может иметь кучу недостатков и одно достоинство, которое позволит не обращать на недостатки внимания. Или, если обращать, то редко-редко.

Двоюродная сестра Анны Виктория (самой Виктории больше нравилось слово «кузина») была взбалмошной сумасбродной особой с повадками рыси и глазами раненой газели. Виктория гордилась своими плохими манерами (она вообще гордилась своей самобытностью), Виктория постоянно давала Анне советы и пыталась «устроить» ее «неудавшуюся» личную жизнь, Виктория быстро принимала решения и так же быстро их меняла. А еще она привыкла находиться в центре внимания, и никого больше в этот центр не пускала. Появившись с ней на людях, следовало держаться в тени и «не отсвечивать», как выражалась сама Виктория. Лексикон у нее был тот еще.

Виктория трижды выходила замуж и всякий раз удачливее прежнего. Разумеется, удачливее в собственном понимании. Третий ее муж, Леонид Гарусинский, владел сетью магазинов, торгующих товарами для животных. Он был намного старше Виктории (по ее собственному и не совсем верному определению — «втрое») и, насколько понимала Анна, очень любил свою жену. Именно — очень, иначе давно бы убил или хотя бы развелся. При таком характере, как у Виктории, кукольная красота мало что значила. Впрочем, многим мужчинам нравятся женщины крайне буйного темперамента. А есть еще и мазохисты, скрытые и явные.

Но было у Виктории одно великое достоинство. Случись что — она сразу же примчится на помощь, и если даже помочь не сможет, то настроение точно поднимет. За это Анна прощала ей все, даже попытки вмешательства в свою личную жизнь.

Утром в воскресенье Анна проснулась в тоске и каком-то ощущении растерянности. Подобное состояние метко охарактеризовал когда-то Аркадий Гайдар: «И вроде все хорошо, а что-то нехорошо…».

Сильнее всего в последнее время Анну напрягала угроза судебного разбирательства. Успокоенная адвокатом Александром Оскаровичем, она не то чтобы совсем успокоилась, но, образно говоря, перестала постоянно «дергаться» по этому поводу. Жалоба в министерство — это полбеды, министерство не любит выносить сор из избы, а вот суд — это совсем другое. Журналисты, статейки с броскими заголовками, резонанс и, как результат, капитальная порча репутации. А репутация была дорога Анне по двум причинам. Во-первых, неприятно чувствовать себя облитой грязью, а, во-вторых, плохая репутация губительно сказывается на престиже врача.

Если коллеги и пациенты относятся к тебе с недоверием, то остается только одно — идти в медицинские статистики. Цифрам плевать на твою репутацию.

Спокоен тот, кому нечего терять. Анне было что. Репутация хорошего диагноста окупается всегда и везде. Порой ее приглашали на консультацию не столько ради уточнения каких-то иммунологических вопросов, а для того, чтобы направить диагностический поиск в нужную сторону. Анна направляла, ее благодарили. Благодарность от коллег большей частью имела официальный характер, хотя случалось всякое, благодарность от пациентов была «свободно конвертируемой» — дали тебе конверт с деньгами и делай с ним что хочешь. По поводу конвертов Анна не комплексовала, дают — бери, врач тоже человек, а не какое-то бесплотное существо. Есть, пить, одеваться надо, дачу содержать, квартиру ремонтировать, выезжать отдыхать… Но не позволяла себе делить пациентов на «платных», которым все делается в лучшем виде и «бесплатных», от которых чем быстрее отвяжешься, тем лучше. Подобную дискриминацию Анна считала не только аморальной, но и непрофессиональной. Мастер отличается от подмастерья не столько тем, что у него не бывает ошибок и сбоев (от ошибок, в конце концов, никто не застрахован), сколько тем, что никогда не позволяет себе халатности и небрежности. «Делай, как следует, или вообще не берись» — этому принципу Анна следовала всю свою жизнь, иногда в шутку называя себя «чокнутой перфекционисткой». То же самое советовала и коллегам, могла резковато высмеять тех, у кого не получалось «как следует». Язык у Анны был острый, и попадала она в самые уязвимые места. Можно представить, с каким упоением станут пачкать репутацию Анны все, считавшие себя обиженными ею. Может такая волна подняться, что просто держись.

Вялый неторопливый завтрак, часовое сидение с карандашом в руках над чистым листом бумаги (собиралась нарисовать эскиз росписи), бессмысленное сидение перед телевизором. Бессмысленное, потому что не следишь за происходящим на экране (можно даже и не включать телевизор), а думаешь о своем.

«Это только начало, дальше будет хуже». Сообщение с неизвестного номера. Да явно номер какой-то левый, с правого никто подобных эсэмэсок слать не будет. «Это только начало…». Да вроде как ничего еще не случилось, даже по жалобе никуда не дергали, видимо не прошла она еще всех положенных инстанций. Что же тогда? Пока она здесь, на даче, у нее в квартире устроили погром? Навряд ли, тогда бы сработала сигнализация, приехал наряд и ей бы непременно позвонили. А звонков за весь день не было ни одного, только паскудное сообщение пришло.

Анна позвонила соседке по лестничной площадке Элеоноре Васильевне, вездесущей и всеведущей старой деве, преподавателю английского языка с пятидесятилетним стажем. Элеонора Васильевна сказала, что весь вчерашний день провела дома («Я в дождь, Анечка, стараюсь на улицу носа не высовывать, у меня же бронхи») и что за стенкой, в Анниной квартире, было тихо и сейчас тоже тихо. Соседка даже вышла на лестничную площадку, чтобы проверить — заперта ли Аннина дверь. Оказалось, что заперта.

В полдень Анна позвонила Виктории. Ответила «Знаю», на недовольное: «Анька, чучундра ты морская, ты на часы вообще смотришь? Который сейчас час знаешь?» и попросила приехать к ней на дачу. Виктория всполошилась, засыпала вопросами, но Анна ответила, что все расскажет при встрече, и отключилась.

Виктория примчалась на своем красном «Лексусе» в половине второго. Суперрезультат — Анна не ждала ее раньше четырех. Вылезание из постели, ванна, макияж, выбор одежды…

— Ты еще и в магазин успела заехать? — ахнула Анна, помогая сестре вытаскивать из багажника тяжелые пакеты с едой и питьем. — Куда столько?

— Дома по сусекам пошарила, — сусеки у Виктории были знатные. — А столько, потому что я собираюсь остаться у тебя на ночь. Утром вместе тронемся в Москву. Ты — на работу, я — досыпать недоспанное.

— Везуха тебе, — опрометчиво позавидовала Анна и сразу же спохватилась.

Но — поздно. Пробка была вынута, и джинн справедливого негодования вырвался на свободу. Вырвался и, как и положено, немедленно разбушевался.

— Завидовать мне?!! — Если бы трава была сухой, то Виктория швырнула бы пакеты на землю, чтобы всласть пожестикулировать, а так всего лишь передернула плечами. — Мне?!! Несчастной женщине, над которой издевается садист и тиран?!!

Кто над кем издевается — это еще надо было посмотреть. Два года назад, когда семейная жизнь еще казалась медом, муж Виктории перевел на ее имя изрядно недвижимости. «Небольшой особнячок на Дмитровке» (особнячок действительно слегка уступал в размерах дворцу князей Белосельских-Белозерских на Невском проспекте), квартира в Болье-сюр-Мер на Лазурном берегу, квартира в Раменках, «дачный» дом в Завидово. Бизнес переживал не самые лучшие времена, вот Гарусинский и «подстраховался от полного разорения». Ага, «подстраховался», дал Виктории основания чувствовать себя финансово независимой…

Они уже сидели в креслах у камина в уютной гостиной, обитой не вагонкой, как обычно, а широкими досками, но джинн все не желал или просто не мог угомониться.

— Я ему так и говорю — Гарусинский, ты недоолигарх, недомерок, недоумок, недомужик, недочеловек! Ты сплошное «недо», Гарусинский, и никакой банковский счет не в силах это компенсировать! Абсолютное ничтожество! Ты бы видела его в постели!

— А может, не надо? — традиционно усомнилась Анна.

— Лучше не видеть, чтобы не расстраиваться! — столь же традиционно ответила Виктория. — И этому человеку я посвятила стихи!

— Ты?! — изумилась Анна. — Стихи? Свои?

— Нет — Пушкина! — огрызнулась Виктория. — Конечно же, свои.

— Ты пишешь стихи! — восхитилась Анна. — И давно? Почему я об этом ничего не знаю?

— Это был первый опыт, — призналась кузина. — Под настроение. Но получилось неплохо, Гарусинский слушал, раскрыв рот. Вот, послушай сама.

Виктория проворно вскочила на ноги, изогнулась вопросительным знаком, левой рукой уперлась в бок, правой манерно прикрыла глаза и томным голосом, которому позавидовал бы любой умирающий лебедь, продекламировала:

Конец никогда не начало,

Как бы я ни кончала,

И как бы я ни кричала,

Конец всегда связан с печалью.

Надежды уже не чаю,

На письма не отвечаю,

Начало моей печали

Там же, где и твоей…

Закончив декламацию, она замерла в той же манерной позе, наверное, в ожидании аплодисментов, но так их и не дождалась.

— Вика, ты не Пушкин, — констатировала Анна, когда сестра снова уселась в кресло. — И не Лермонтов.

— И не Лев Толстой! — фыркнула Виктория, слегка обидевшись. — Я всего лишь Виктория Вениаминовна Гарусинская, жена недоолигарха и домашнего тирана. Нет — не жена, а невинная жертва! Женщина, о которую вытирают ноги…

— Так уж и ноги? — не поверила Анна.

— Ноги! — глаза Виктории увлажнились, но слезы из них так и не закапали, потому что плакать хорошо, когда знаешь, что тебя начнут утешать, а утешительница из Анны всегда была никудышная. — Со мной не считаются! Я — никто и зовут меня никак! Представляешь, Гарусинский умотал куда-то на неделю с очередной своей профурой, а мне даже не соизволил позвонить! Я ждала его каждый день, как полная дура ночевала дома, одна, а его не было целую неделю! А потом явился с букетом вонючих орхидей! «Ах, извини, дорогая, срочно пришлось вылететь в Харьков, бизнес, а мобильный в офисе забыл, ну ты же понимаешь, кручусь как белка в колесе…» Так заработался, сукин сын, что ниоткуда позвонить не мог! Сказал бы, что уезжает на неделю, так я бы не ловила ворон, а составила культурную программу. Знаешь, меня один кла-а-асный мальчик приглашал в Амстердам. Там так здо-о-орово… Все так хва-а-алят, — Виктория восхищенно покачала головой. — И мальчик славный, тако-о-ое солнышко, самый крутой стилист в «Плезант эстетик». Ах, если бы я только знала, что мой мучитель свалил на неделю! А он нарочно, нарочно не предупредил! Я ему говорю — Гарусинский ты ничтожество с потными ладошками и маленькой пиписькой! Ты, говорю, хоть сознаешь, что недостоин не только обладать такой женщиной, как я, но даже смотреть на меня. А он рассмеялся, представляешь?

— Мог бы и обидеться.

— Гарусинский?! На меня?! Обидеться?! Да мне стоит только пошевелить пальцем, и он будет ползать у моих ног и умолять, чтобы…

— А что у тебя здесь? — Анна указала пальцем на левую скулу кузины, где через слой тонального крема проступал кровоподтек.

— Синячок? — Виктория не стала смотреть в зеркало, а сразу догадалась, о чем идет речь. — Видно, да? А я уж мазала-замазывала… Это мы с Гарусинским играли в «И-го-го моя лошадка», и он немного увлекся. Заехал мне своей дубовой головой по лицу так, что аж искры из глаз посыпались. Нет бы что другое дубовым было. Я ему говорю — Гарусинский, ты что творишь, гад? Смерти моей хочешь? А он смеется и за хвост меня дергает…

— За хвост??? — Анне показалось, что она ослышалась или сестра оговорилась.

— Ань, ты что, никогда в «лошадку» не играла? — в свою очередь, удивилась Виктория. — И даже не слышала? Ну ты даешь, а еще врач…

«Ну я ведь не психиатр», — чуть было не вырвалось у Анны.

— Слушай, нельзя так себя обделять! Жизнь должна быть полноценной и разносторонней, в том числе и сексуальная жизнь! Чуть не забыла — у тебя ведь день рождения скоро. Теперь я знаю, что тебе подарить!

— Нет-нет-нет! — подкрепляя свой отказ, Анна затрясла головой и замахала руками. — Викусь, я просто спросила. Умоляю, не надо мне дарить какую-нибудь кожаную БДСМ-сбрую, с заклепками и шипами. Мне это невкусно. Лучше подари мне…

— Очередной набор для реставрации мебели, чтобы было чем занять долгие зимние вечера, да? — Виктория презрительно скривилась. — В наши годы вечера должны пролетать незаметно, в искрометном веселье, в упоении страстей! На старости лет успеешь натешиться со своей мебелью…

— А сейчас лучше в «лошадку» играть, так? — не без сарказма закончила фразу Анна.

— Можно не только в «лошадку»… — Виктория пожала плечами. — Игр великое множество, а если ни одна не нравится, то можно придумать свою. Была бы только охота, ну и с кем играть… Слушай, а давай ты устроишь небольшой прием, пригласишь пару хануриков посимпатичнее из своего института, а я приведу… да хоть и Марата из «Плезант эстетик»! Для любимой двоюродной сестры мне ничего не жалко! Съездишь с ним в Амстердам…

— Спасибо, Вика! — прочувственно поблагодарила Анна, приложив правую руку к груди. — Но мне… я не могу принять такую жертву. Я ее недостойна. Я не умею устраивать приемы и не представляю, что я буду делать с твоим стилистом…

— Делать будет он! — Виктория показала указательным пальцем правой руки куда-то себе за спину. — Он разбудит в тебе женщину, окружит тебя…

— …аурой любви, создаст мне новый обольстительный образ и пригласит в Амстердам. Я угадала?

— Или в Лондон. У него там, кажется, есть родственники. Дальние. Он — потомственный аристократ, не то что мой благоверный. Одна фамилия чего стоит — Новлянский-Оболенский. Марат Новлянский-Оболенский, звучит, а?

— Это он по бейджику Новлянский-Оболенский, а по паспорту Пупко или Сидоров, — усмехнулась Анна.

— Не хочешь — как хочешь! — поняв, что Анна не одобрила предложенную идею, Виктория моментально потеряла к ней интерес. — Человека нельзя сделать счастливым против его воли. Вот например, Гарусинский. Судьба послала ему эксклюзивный подарок…

— Какой?! — ехидно поинтересовалась Анна, хотя и так было ясно.

— Ну ты даешь, кузина! — Виктория всплеснула руками. — Меня! Посмотри — разве я не подарок?

Она снова вскочила, потянулась, повернулась, огладила себя руками по бокам, тряхнула бюстом, выпятила попку и в завершение демонстрации поставила ногу, обутую в сапог, на велюровый подлокотник кресла.

— Сапог бы сняла, — сказала Анна.

— Не занудствуй, чистюля. — Вика убрала ногу и рукой отряхнула подлокотник. — Лучше скажи — я классный подарок, правда?

— Спроси об этом у своего мужа, — посоветовала Анна. — Ему лучше знать, подарок ты или Божье наказание.

— Он никогда и никому в этом не признается! — сузив глаза, прошипела Виктория. — Потому что он неблагородная тварь! То есть я хотела сказать — неблагодарная. Ну и неблагородная тоже. Ха! Увешал весь кабинет генеалогическими деревьями, целый парк развел, а у самого один прадед был ломовым извозчиком в Николаеве, а другой — портным в Бердичеве.

— А два остальных? — спросила дотошная Анна.

— Что — два остальных?

— У человека обычно четверо прадедов.

— Ой, откуда мне знать! Я своих-то прадедов не знаю, буду я еще интересоваться предками Гарусинского! Но если бы хоть кто-то из них был бы князем, да что там князем — самым занюханным дворянином был, уж я бы об этом знала еще до свадьбы. Ты не представляешь, какой он хвастун. Хлебом не корми — дай побахвалиться! Напьется и начинает. Например, вопит, что он — миллиардер. Я ему говорю — Гарусинский, вали в Минск или в Ташкент! Там ты сможешь считаться миллиардером в пересчете на ихние валюты…

«Ихние» привычно покоробило Анну. Слушая Викторию, трудно было предположить, что она закончила филологический факультет. Не в МГУ училась, а в каком-то не так давно появившемся университете, причем училась заочно, но все же… Однажды Виктория довела Анну до рыданий, заявив, что роман «Мать» написал Чехов. А еще она путала братьев Гримм (тех, которые сказочники и пишутся с двумя «м» на конце) с братьями Карамазовыми.

— …да и то с большой натяжкой! Ты, говорю, хотя бы в «зелени» десять миллионов собери, и тогда уже хвастайся…

— Скажи, пожалуйста, — перебила Анна, — а как вообще можно жить с человеком, которого ты постоянно унижаешь? Извини за столь нескромный вопрос, но я давно хотела спросить и только сейчас решилась.

— Я разве унижаю? — Виктория растерянно огляделась по сторонам, словно ища поддержки у кого-то неведомого. — Я просто ставлю его на место, чтобы он не задавался, не строил из себя благодетеля. Ты знаешь, что он недавно отмочил? Купил диск «Зе Манкис»,[9] вроде как моя любимая группа и все такое, и повадился после каждой нашей ссоры врубать вот эту песню:

«I said

I'm not your stepping stone

I'm not your stepping stone

Not your stepping stone

Not your stepping stone…»[10]

Пела Виктория хорошо, голос у нее был приятный, немного тяжеловатое сопрано.

— When I first met you girl you didn't have no shoes, — подхватила Анна, тоже любившая «Зе Манкис». — Now you’re walking 'round like you’re front page news. You’ve been awful careful 'bout the friends you choose…

Последнюю строку спели на пределе громкости:

— But you won’t find my name in your book of Who’s Who![11]

— Что можно сказать о человеке, представляющимся великим знатоком рока и в то же время путающим «Арктик Манкис»[12] с «Зе Манкис»? — переведя дыхание, продолжила Виктория.

Благодаря первому мужу, широко известному в узких кругах музыканту, солисту группы с длинноватым, но запоминающимся названием «Подвал сержанта Пупера», в роке Виктория разбиралась превосходно.

— Я ему говорю: Гарусинский, кто тебя надоумил? Кто тебе рассказал, что «манки» поют такую песню? Неужели ты сам додумался до такого умного подкола?.. Ань, а что это мы сидим просто так — не пьем и не закусывем? Ждем кого-то? И расскажи, наконец, что у тебя случилось, хватит отмалчиваться. Вызвала меня — так колись, в чем тут дело.

— Сначала поедим, — ответила Анна, не любившая вести серьезные разговоры во время еды. — Дела подождут.

— То — «приезжай срочно», то — «дела подождут», — проворчала Вика, но спорить не стала.

Стол накрыли так, как нравилось Виктории, то есть — не выкладывая ничего из банок, упаковок и лотков на тарелки. Эстетствующая Анна такой способ сервировки не одобряла, но желание гостьи уважила.

— Зачем мыть лишнюю посуду? — рассуждала Вика, уплетая ветчину с оливками. — Не у английской королевы обедаем…

К «лишней посуде» она относила и вилки, потому ела руками, время от времени облизывая пальцы. Незаметно распили бутылку вина.

После обеда Анна рассказала о своих проблемах. По въевшейся уже преподавательской привычке излагать суть, не отвлекаясь на эмоции, уложилась в десять минут. Виктория слушала, не перебивая, только ахала время от времени. К тому моменту, когда Анна закончила свой рассказ, в хорошенькой и тщательно ухоженной головке кузины уже успел созреть первый план.

— Грохнуть его — и все!

Энергичный удар кулачка по подлокотнику прозвучал как выстрел из пистолета с навернутым глушителем.

Анна не удивилась и ничего не ответила. Чего-то такого в качестве первой реакции Виктории она и ожидала.

— Грохнуть! — повторила Виктория. — Мертвые не создают проблем.

— Как ты себе этот представляешь? — поинтересовалась Анна.

— Пристрелить… Выбросить из окна… — Виктория наморщила лоб. — Или устроить «автошку», например — тормозной шланг перерезать.

— Извини, но это несерьезно.

— Это очень серьезно! Лучшее из решений. Нет человека — нет проблемы.

— Увы, я не умею стрелять, и у меня нет оружия. А выбросить его в окно я не смогу при всем желании, потому что он в четыре раза тяжелее меня.

— Анька, не будь дурой! Такие дела самостоятельно не делаются! Есть специальные люди. Я сегодня же… — Тут Виктория вспомнила, что она уже пила вино и поправилась: — Я завтра же возьму у Гарусинского телефон и…

— Твой муж имеет дело с киллерами?! — ужаснулась Анна. — Неужели?!

— Ну я точно не знаю… — замялась Виктория, — но он же бизнесмен, а у любого уважающего себя бизнесмена должен быть свой персональный адвокат, свой человек в высших эшелонах власти и свой киллер. Иначе как решать неразрешимые вопросы. Ты не волнуйся, мы поступим умно — передадим заказ через Гарусинского. А сами будем ни при чем!

Виктория, с каждой минутой все больше и больше увлекаемая своей дурацкой идеей, выпорхнула из кресла и закружилась по гостиной, подражая Дуремару из фильма про Буратино.

— А мы здесь ни при чем, совсем мы ни при чем, мы просто ни при чем, мы не знаем ни о чем…

— Вика, перестань, пожалуйста, нести чушь и сядь! — потребовала Анна. — Можешь предложить что-то серьезное — предлагай, нет — давай поговорим на другую тему, чтобы мне не казалось, что ты надо мной издеваешься.

— Я не издеваюсь, а предлагаю решение! — Вика вернулась в кресло. — Оставь свой гуманизм, он только мешает…

— Еще. Варианты. Есть? — перебила Анна.

— Дай подумать… — подперев голову рукой, Вика уселась в позу, отдаленно напоминающую позу роденовского Мыслителя и просидела так пару минут. — Я занимаюсь аквааэробикой с женой какого-то крутого перца из вашего министерства…

Анна отрицательно покачала головой, знаю, мол, этих перцев. Они и пальцем не пошевельнут просто так, а для серьезных разговоров такого «шапочного» контакта мало.

— А давай мы сделаем проще! — Виктория аж подпрыгнула в кресле. — Я охмурю этого твоего Дмитрия Горыныча! Увлеку, завлеку и скажу, что не уступлю ему до тех пор, пока он…

— Детский сад! — отвергла идею Анна.

— Лучше, конечно, уступить сразу, а потом заявить, что он меня изнасиловал, но тогда…

— Виктория Вениаминовна!

— Я уже семнадцать лет Виктория Вениаминовна! И что?

— Ну, мне-то можешь не врать, — укорила Анна. — Я прекрасно помню, сколько тебе лет…

— Умеешь ты так вот сразу человека лицом в лужу ткнуть, — обиженно сказала Виктория. — Спасибо, сестра. Я прекрасно помню, что мне тридцать четыре года, ну и что? Ну, погоди же, припомню я тебе… Я тут сижу, стараюсь, прямо из кожи вон лезу, так помочь хочу, примчалась к тебе по первому свистку ни свет, ни заря. Да — я старая, и если я еще не расползлась и не обвисла, так это только благодаря моим великим стараниям…

Лечить депрессию у двоюродной сестры Анна умела. Это у самой себя, почему-то, не получалось. Обняла, зацеловала, призналась, что просто изнывает от зависти, глядя на Викторию, всю такую совершенную в своей неземной красоте. От «такой совершенной в своей неземной красоте» кузина прибалдела, протащилась и, в итоге, сменила гнев на милость.

Остаток дня прошел мирно. Болтали на отвлеченные темы, посмотрели «Криминальное чтиво» (ну нашла вдруг такая блажь), похвалили понравившийся обоим «свежачок» — «Сукияки вестерн Джанго», прогулялись немного по мокрым окрестностям (дождь то переставал, то принимался идти снова, хорошо хоть ветра не было), немного попререкались на тему сравнительных достоинств «Мазды» и «Лексуса», а около полуночи легли спать, потому что вставать надо было рано, в половине шестого, чтобы оказаться в Москве до того, как «встанет» Новорязанское шоссе.

Подлог как средство борьбы с ложью

«Хочу рассказать об одном случае, произошедшем в нашем отделении. Имен называть не стану, чтобы не подумали, что я пытаюсь свести счеты. Официальную бумагу в министерство я уже написал, а здесь просто хочу поделиться с коллегами, высказаться. Очень хочется высказаться. Тот, кто дочитает до конца, тот меня поймет.

Случилось так, что мой пациент попросил пригласить на консультацию одну дамочку, доцента В. Она работала в другой больнице, то есть — работала-то она на кафедре, которая базировалась в другой больнице, и к нам никакого отношения не имела. Но пациент очень просил (кто-то ему нахвалил ее), поэтому я организовал консультацию. Кстати говоря, согласилась она приехать только после того, как я сказал, что пациент ей заплатит!!! Это несмотря на то, что у нашей больницы есть договор с ее кафедрой, на основании которого все консультации оплачиваются официально. Но хочется же больше, верно? Но это неважно — все мы люди, понимаем. Но вести себя тоже надо по-людски, а не так, как доцент В.

Она пришла чем-то недовольная и сразу же начала скандалить. Обвинила нас в недостаточно полном обследовании, очень прозрачно намекнула на то, что мы пытаемся не вылечить больного, а ободрать его как липку, употребляла не очень-то уместные в культурном разговоре слова, затем пошла в палату, там вела себя немного сдержаннее, но все равно оторвалась по полной программе, дала всем понять, что только одна она умная, а потом, когда мы вернулись в ординаторскую… Вот тут началось главное. Слов нет, что там творилось. Меня (и моих коллег во главе с заведующим отделением) смешали с грязью, опустили ниже плинтуса, размазали по стенам и пытались выставить полными идиотами и мерзавцами. Не буду приводить здесь всю эту грязь, приведу парочку самых „корректных“ выражений: „безмозглые кретины“ и „жопой думающие“. Оправдываться было бесполезно — видно было, что женщина не в себе. Наконец, она ушла, но история на этом не заканчивается. У дверей отделения в разговоре с совершенно посторонним человеком, не сотрудником больницы, она повторила все, что говорила в ординаторской, и добавила к этому конфиденциальную информацию о пациенте. Мы, то есть я и мои коллеги, до сих пор в шоке. Я не хочу сказать, что мы какие-то там снобы, которые без специального ножа рыбу есть не садятся, но мы привыкли к совершенно другому стилю общения, тем более — с коллегами. Если ты не уважаешь своих коллег, то разве они будут уважать тебя? Да никогда в жизни! Какой привет — такой и ответ! Если твой дедушка или прадедушка придумал мазь, которую назвали его именем, это еще не дает тебе права считать себя выше других! Мой дед, между прочим, Москву защищал от фашистов, а потом дошел до Вены, но это его заслуга, а не моя.

Я не называю ничьих имен, кроме своего собственного, чтобы все, что я написал, не выглядело анонимной клеветой.

Тихонов Дмитрий Григорьевич — врач урологического отделения ГКБ № 154».

«Если твой дедушка или прадедушка придумал мазь, которую назвали его именем, это еще не дает тебе права считать себя выше других!» — это было здорово! Зачет по коварству можно спокойно поставить Дмитрию Григорьевичу. Имен он, видите ли, называть не хочет, ах-ах-ах! с такими намеками можно и без имен обойтись. И при чем тут дедушка с прадедушкой? Анна, кажется, никогда не выдавала себя за родственницу Однофамильца? Вали все в одну кучу, потом разберемся? И сам подписался не из врожденного благородства (откуда ему там взяться, благородству-то?), а лишь для того, чтобы недалекие, не понявшие кристально прозрачного намека, могли бы позвонить и поинтересоваться, о ком, собственно, идет речь.

И какой прыткий юноша этот Дмитрий Григорьевич! Потрудился на славу, не покладая пухлых ручонок — разместил свою запись не на одном врачебном форуме, а на доброй дюжине сайтов! Чтобы весь медицинский мир, да и немедицинский тоже, узнал, возмутился, посочувствовал.

Народ возмущался, народ сочувствовал, народ требовал не оставлять случившегося без справедливого возмездия. Отдельные светлые головы уже писали письма на рабочий мэйл доцента Вишневской, который где только не был «засвечен». Собственно, от первого «справедливо возмущавшегося» анонима Анна и узнала про этот пасквиль, появившийся в Сети еще в пятницу вечером.

Вот, значит, о каком «начале» говорилось в эсэмэске. Ясно, ясно… Нехорошо начинаете, уважаемый Дмитрий Григорьевич, как бы не пришлось кончить еще хуже. Однако, как его задело-то, все угомониться не может. Нет, скорее всего, боится того, что все узнают, какой он есть мерзавец в белом халате, вот и наносит предупредительные удары. А ведь больно… Анна вздохнула, создала папку «Моя проблема» и сохранила там не только все ссылки на порочащие ее записи, но и несколько сохранных скриншотов. Может пригодиться для дела, а если не пригодится, то пускай останется на память. Себе в поучение, потомкам в назидание.

Сейчас бы на море. Как хорошо уходить без спутников на прогулки по берегу, хорошо до одурения плескаться в соленой морской воде (реки и озера с их пресной водой не дают и десятой части такого кайфа), перемежая купания с долгими сиденьями на горячем песке. Сидеть, правда, приходилось большей частью в тени, потому что белокожая Анна обгорала очень быстро, но какая разница — главное, что тепло, даже жарко, что проблемы, пусть и на время остаются где-то далеко, а море вот оно, рядом.

Анна настолько погрузилась в воспоминания, что уже слышала мерный плеск волн, но очень скоро плеск перешел в стук.

Стучали в дверь. Робко, потому что тихо, и нервно, потому что дробно-непрерывно.

— Входите! — немного раздраженно разрешила Анна, раздражение не было вызвано тем, что кто-то отвлекает ее от дум, просто она еще не совсем пришла в себя после чтения опуса доктора Тихонова.

Дверь деликатно приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить внутрь гостью — врача пульмонологического отделения Ирину Игоревну Пардус, худую, сутулую, длинношеюю и длинноносую, очень похожую на цаплю. Цаплю с гнездом из кудряшек на голове. Унылая внешность странным образом сочеталась с неиссякаемым оптимизмом, казалось бы, совершенно неожиданным и необоснованным для многократно битой жизнью матери-одиночки, воспитывающей двоих детей. Несмотря на то, что дети уже учились в школе (сын — в шестом классе, дочь в третьем), Ирина Игоревна называла их не иначе как «малышами». Под стеклом на ее столе в ординаторской, там, где обычно лежат списки телефонных номеров, графики и прочие нужные деловые бумаги, была устроена фотовыставка «я и мои малыши», обновляемая чуть ли не еженедельно. Вся больница знала — хочешь чего-то от Пардус (например — упросить взять к себе в палату переводом беспаспортного бомжа), поговори с ней о детях. Ирина Игоревна разомлеет и не только возьмет бомжа, но и не будет считать, что ей за это обязаны.

— Анна Андреевна, помогите!

Пардус упала на стул, умоляюще посмотрела на Анну, даже руки ненадолго сложила в молитвенном жесте.

— Помогу чем смогу, — ответила Анна, решив, что Пардус пришла занять денег.

Она не раз одалживала Ирине Игоревне небольшие суммы до получки, которая та исправно возвращала.

— Помните Моханцеву из третьей палаты?!

Анна призадумалась, вспоминая.

— Ну эту… — Ирина Игоревна скорчила противную рожу: — Бабу-ягу, которая с палочкой ходила.

— A-а, в халате с розами! — вспомнила Анна.

— Вот-вот, она самая.

— Что, снова поступила и опять к вам? Сочувствую.

— Хуже, Анна Андреевна! Она жалобу на нас с Юлией Юрьевной написала!..

Юлией Юрьевной (для своих просто Юю) звали заведующую пульмонологией Гаршину.

— …Будто мы ее, чуть ли не насильно выпихнули из больницы! На самом деле ушла она самовольно, после скандала с постовой медсестрой, послав меня на три буквы прямо в коридоре…

Летом уйти из больницы легко, потому что не приходится ждать, когда из комнаты хранения принесут верхнюю одежду и обувь. Соответственно и персонал о своем желании уйти (в комнату хранения за вещами обычно ходит сестра-хозяйка по распоряжению лечащего врача или заведующего отделением) тоже не надо предупреждать. Собрался, подпоясался, выгреб имущество из тумбочки и — скатертью дорога!

— …И знаете, почему поскандалила? А теперь — жалуется! От нас затребовали объяснительные! Анна Андреевна, вы нас не поддержите?

— Как?

— Ну, мы с Юлией Юрьевной написали в истории, что больной разъяснена необходимость продолжения стационарного лечения, тра-та-та и все такое, как положено, но вот расписки от нее самой в истории нет, и наши объяснения выглядят… бледновато. И мы…

— И вы решили, что неплохо бы было притянуть сюда и доцента Вишневскую? Для солидности?

— Да, — кивнула Пардус. — Извините, если… Но это не Юлия Юрьевна, это я подумала…

— Ирина Игоревна, вы уже сколько лет работаете врачом? — Вопрос был риторическим, поскольку Анна знала приблизительный ответ — около пятнадцати лет за вычетом двух декретных отпусков.

— Давно, — выдохнула Ирина Игоревна и вскочила, словно подброшенная пружиной. — Извините за беспокойство! Я пойду…

— Я еще не закончила, — строго сказала Анна. — Сядьте и дослушайте!

Пардус села.

— Если давно, так должны понимать, что ничьи свидетельства не заменят вам расписки пациента. Если у вас нет расписки, то, значит, вы никого ни о чем не предупреждали! Во всяком случае, любая комиссия, любой проверяющий будет рассуждать только так. Согласны?

— Согласна, — Ирина Игоревна исторгла вздох, больше смахивающий на стенание. — Это строгий выговор, а, значит, год без премии.

С премиями в двадцать пятой больнице, как, впрочем, и повсюду, дело обстояло сурово. Имеющие взыскания премий не получали. Никаких. Ни ежемесячных, которые, несмотря на свое название, выплачивались далеко не каждый месяц, ни квартальных, ни «праздничных» — к дню медика и Новому году. В принципе логично — провинились, так какие вам премии? — но сурово. Для той же Ирины Игоревны премии были существенным подспорьем. Пульмонология — не урология и не гинекология, там врачей особо не благодарят. Принесут раз в неделю коробку поседевших от времени конфет, а то и не принесут.

— Целый год! — Пардус закатила глаза. — Из-за какой-то сволочи! Ушла же сама! А с сестрой постовой она знаете по какому поводу поскандалила? Та, видите ли, не разрешила ей днем, когда обходы идут, телевизор в холле врубить на полную громкость! Вот баба-яга, так баба-яга, только ступы с метлой не хватает!

— Сколько эта «баба-яга» у вас пролежала, Ирина Игоревна?

— Двенадцать дней.

— Выписку она не забирала?

— Нет.

— История у кого? В архиве или уже у Надежды Даниловны?

— У Юлии Юрьевны, она ее забрала…

— Так несите ее скорее ко мне! — распорядилась Анна.

— Зачем? — удивилась Пардус.

— Давайте рассуждать логично. Расписки у вас нет, верно?

— Нет.

— Написать вы расписку не можете, верно?

— Верно.

— А без нее вам выговор?

— Выговор.

— Значит, надо переписать историю болезни.

Ирина Игоревна вздрогнула от неожиданности. Не ожидала услышать такой совет от доцента Вишневской. «У меня репутация слишком правильной девочки», — усмехнулась про себя Анна.

— Как переписать, Анна Андреевна? Зачем?

— Переписать так, будто вы выписали ее в плановом порядке.

— Но ей же по стандартам положено отбыть двадцать дней!

Стандарты оказания медицинской помощи предусматривают не только как обследовать больных и чем их лечить, но и то, сколько суток им следует провести в стационаре.

— Ну, если мы напишем, что обострение было вызвано несоблюдением режима амбулаторного лечения, что, начав регулярно принимать препараты, она тут же нормализовалась, то выписка на двенадцатый день будет выглядеть более-менее нормально. И никаких записей про скандалы и самовольные уходы. Пролечили, выписали, забыла выписку, чего-то там себе придумала. Старческая деменция это вам не шутка, иногда люди такие странные жалобы пишут… Одно дело, когда жалоба совпадает с историей болезни, пусть и не на все сто процентов, но все же совпадает, и другое — когда есть диаметральные, так сказать, расхождения. Так что переписывайте дневники и обходы. Накануне выписки впишите в обход и меня, тем более что я ее смотрела на самом деле. Максимум, что вы получите по итогам разбирательства, это рекомендацию впредь соблюдать сроки строго по стандартам.

— Хорошо, Анна Андреевна, — просияла Пардус, никак не ожидавшая подобного оборота. — Так действительно будет лучше. Это называется…

— Это называется — подлог, — перебила Анна. — Нехорошо, конечно, но вас ведь тоже обвинили в том, чего вы не совершали.

«Тоже» относилось к подлогу, Анна хотела сказать, что ложная история станет ответом на ложную жалобу, но Ирина Игоревна поняла ее иначе, отнеся «тоже» к неприятной истории с Анной.

— Анна Андреевна, мы все, то есть — никто из нас, — затараторила она, прижав руки к груди в подтверждение своей искренности, — никто-никто не сомневается том, что на вас возвели напраслину. Ну, мы же вас знаем, Анна Андреевна. Вы не такая…

— А какая же? — улыбнулась Анна. — Только не делайте из меня ангела, все равно не поверю.

— Ангел, не ангел, а вот пришла я к вам со своей проблемой, которая вас совершенно не касается, так вы же сразу вошли в положение, помогли, хотя оно вам совсем не надо. А приди я с этим к Завернадской или Хрулевой? Да я к ним и не пошла бы…

— Спасибо, Ирина Игоревна, — перебила Анна и, все-таки не удержалась от вопроса, который по уму вряд ли стоило задавать: — А что говорят про мой конфликт с урологами из сто пятьдесят четвертой в больнице?

— Говорят, что они идиоты! Говорят, что они еще пожалеют! Некоторые, правда, злорадствуют.

— Хороший вы человек, Ирина Игоревна, деликатный, — совершенно искренне, нисколько не кривя душой, похвалила Анна. — Я представляю, сколько народа злорадствует по моему поводу. «Некоторые» — это щадяще, весьма щадяще.

— Именно что некоторые! — Пардус тряхнула своими разнокалиберными кудряшками. — Имен называть я, конечно, не стану, не в моих это правилах, но поверьте — злорадствуют считаные единицы. Придурки есть везде. А наша старшая сестра сказала, что попадись ей этот уролог в глухом брянском лесу… В общем, пострадал бы он нешуточно.

— Эх, жаль далеко они — брянские леса… Ладно, не будем терять времени. Несите историю…

— Да я в ординаторской перепишу, Анна Андреевна…

— Или запритесь в кабинете заведующей, Ирина Игоревна, или приходите сюда. Переписывать историю болезни в ординаторской, на глазах у всех, не годится. Подлог — это слишком интимно, а интимные дела надо делать в уединении.

— А Надежда Даниловна… — Пардус вспомнила о заместителе главного врача по медицинской части. — Что она скажет на это?

— Сделает вид, что так оно и было, — уверенно ответила Анна. — Ей же в первую очередь хочется, чтобы к больнице было как можно меньше замечаний. Только вы, Ирина Игоревна, не рассказывайте по всей больнице об этой правке. Пусть это, как принято говорить, останется нашей с вами тайной.

Предупреждение было не лишним. Ирина Игоревна — человек общительный, даже очень. Выболтает за милую душу.

— Ну что вы, Анна Андреевна, — Пардус даже немного обиделась. — Я же не дура, думаю, что говорю, и вас с Юлией Юрьевной под монастырь не подведу. Так вы считаете, что двенадцать дней пребывания прокатит без выговора?

— Конечно прокатит, — заверила Анна, — к тому же у вас отделение вечно переполнено, как ни зайдешь, двое-трое в коридорах лежат. Напишите, что в связи со стабильным состоянием и перегруженностью отделения… Ну это уж не мне вас учить. А если она еще когда-нибудь к вам ляжет…

— Да не дай Бог! — ужаснулась Ирина Игоревна.

— …то не забудьте показать ее психиатру. Это подстрахует вас.

— Подстрахуй, не подстрахуй… — рассмеялась Пардус. — Спасибо, Анна Андреевна. Вы до скольки сегодня на месте?

— До четырех точно. Успеете историю на подпись дать?

— Конечно! Я за час управлюсь. Сяду у Юлии Юрьевны, там удобнее, да и кабинет всегда свободен.

Заведующая пульмонологическим отделением любила находиться в гуще народа и потому постоянно сидела в ординаторской, где у нее был свой стол, а в кабинет заходила только для того, чтобы переодеться.

Пришить бы вас, да возиться некогда!

«Московский сплетник» Анне принесла Елизавета, секретарь-племянница шефа. Аркадий Вениаминович не только сложил газету нужной статьей кверху, но и подчеркнул заголовок красным маркером. Он вообще обожал подчеркивать и править красным — маркером или ручкой.

— Вот! — сказала Елизавета, кладя газету на стол перед Анной.

Взгляд у нее при этом был слегка смущенный. Нехарактерно для Елизаветы.

Заголовок интриговал, можно сказать — манил. «Пришить бы вас, да возиться некогда!». Броско. Впрочем, в «Московском сплетнике» неброских заголовков не было, не тот стиль, не тот жанр, не тот читатель.

«„Пришить бы вас, да возиться некогда!“ — говорил своим коллегам-преступникам небезызвестный Доцент из „Джентльменов удачи“. Но то был вымышленный персонаж и к тому же уголовник, а вот героиня этого очерка — настоящий, реальный доцент, работающий на одной из кафедр одного из московских институтов, носительница славной фамилии, известной любому врачу. Было бы не совсем корректно называть ее имя, потому что инцидент, о котором пойдет речь, пока ждет оценки в Министерстве здравоохранения и социального развития РФ и, кроме того, может стать предметом судебного разбирательства. Назовем ее тоже Доцентом. Но имена всех остальных участников Инцидента, за исключением имени пациента, которое по общепонятным причинам раскрывать нельзя, не изменены. Это все же документальный очерк, а не художественный рассказ.

ГКБ № 154 знают многие москвичи и гости столицы. Больница как больница, не из крутых, но и не из последних. И врачи здесь самые обычные трудяги в белых халатах…»

«„Трудяги“ применительно к врачам — оригинально, — подумала Анна. — Трудяги, работяги, грузчики… Проникновенно пишет товарищ». Она посмотрела в конец статьи, желая узнать имя автора. «А. Шметьков» было набрано жирным шрифтом в самом низу.

«Они работают — спасают, исцеляют, облегчают. Люди делают свое дело на своем месте. Каждый из них когда-то стоял перед своими товарищами и произносил священные для каждого врача слова: „Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигеей и Панакеей…“. Это начало клятвы Гиппократа, клятвы, которая дается один раз и на всю жизнь…»

— А ты редкостное му-му, Ашметьков! — вслух сказала Анна, объединяя фамилию с инициалом. — Это сколько же твоим трудягам лет, если они клялись клятвой Гиппократа? А-я-яй, нагнетаешь пафосу, будучи не в теме. Нынче совсем другие клятвы в ходу. И какие, хотела бы я знать, клятвы, даются многократно. Бросить пить? Перестать изменять жене? Хотя бы слегка врубаться в тему перед написанием материала? А слог-то у тебя каков! «Люди делают свое дело на своем месте». Да за такую корявую фразу в школе оценку на балл снижают!

«Иногда врачи не могут справиться сами, врачи — они люди, а не боги, и зовут на помощь коллег. Это нормально, это делается везде. Консилиумы, коллоквиумы, консультации…»

— Коллоквиум — это собеседование учителя с учениками, с целью проверки их знаний, — Анна сокрушенно покачала головой. — Такая облегченная форма экзамена. Красивое слово, на «ко» начинается, я все понимаю. А почему ты, Ашметьков, про коллоиды и коллатерали не упомянул? Незачет!

«Увы, случается так, что консультации оборачиваются скандалом, а вместо помощи врачи получают потоки оскорблений.

Рассказывает врач урологического отделения Дмитрий Григорьевич Тихонов: „Недавно в нашем отделении произошел возмутительный случай. Мы пригласили на консультацию к нашему пациенту доцента кафедры иммунологии и аллергологии одного из столичных институтов…“».

Горькая история униженных и оскорбленных в изложении Дмитрия Григорьевича растянулась почти на два столбца. Ничего интересного и нового, и о том, что Анна позволила себе обсуждать пациента, к которому ее пригласили, с совершенно посторонними людьми тоже сказано. Второй врач Вячеслав Васильевич Носовицкий полностью подтвердил слова доктора Тихонова.

«…Нам обоим было больно и стыдно. Больно, потому что нас незаслуженно унизили и стыдно перед пациентами нашего отделения, которые слышали эти безобразные вопли. Стыдно за профессию, в которой встречаются такие вот Доценты».

Хорошо хоть за державу обидно не было, а то ведь такого груза можно и не вынести.

Кончалась статья шаблонно и предсказуемо призывом «гнать поганой метлой с работы и из профессии таких людей, как Доцент». Чтобы, значит, не позорили они высокое звание врача, не пачкали белых халатов и вообще место им, по мнению А. Шметькова, было на базаре.

Анна представила себя за прилавком, подумала, чем бы таким торговать, что не портится и не пачкает рук и решила, что лучше всего, наверное, продавать специи. Завести себе малюсенький деревянный стаканчик емкостью в полтора наперстка и стать принцессой специй на каком-нибудь рынке. Специи, кстати, очень удобный товар. Вдруг принесет случай, известный шутник, к прилавку Дмитрия Григорьевича (лучше бы, конечно — в паре с Ашметьковым), а под рукой целый мешок жгучего перца, черпай горстями да швыряй в морду бесстыжую. Или — в морды. За последние дни Анна стала такой… кровожадной, что ли, что сама себе удивлялась. Допекла, называется, жизнь, едрить ее разъедрить! Чуть ли не ежедневно подкидывает интересное чтение, и все на одну и ту же тему.

Настежь распахнутое окно не только пропитало кабинет осенней сыростью, но и освежило, помогло успокоиться. Анна еще раз прочитала статью, выискивая фразы, к которым можно было бы придраться и потребовать опровержения, но ничего не нашла. Автор явно набил руку на подобных статьях. Да и что толку в том опровержении. Через месяц напишут пару строк самым мелким текстом внизу последней страницы. Кто их прочтет, кроме выпускающего редактора?

На столе запищал мобильник. «Вика» высветилось на дисплее. Явно что-то срочное, потому что Анна не любила, чтобы ее в рабочее время беспокоили по пустякам, и Виктория это прекрасно усвоила. Обожглась предварительно пару раз, не без этого, но «просто поболтать» в будние дни звонила исключительно по вечерам.

— Ань, привет! Извини, что отрываю от дела, но подвернулась уникальная возможность встретить Новый год на Ямайке…

— Извини, я — пас, — не дав Виктории договорить, отказалась Анна.

С нее хватило одного раза. Неделя, проведенная в Лондоне в компании Виктории, вспоминалась как страшный сон, несмотря на то, что прошло уже три года. Что самое обидное — Лондона Анна практически не увидела — днем кузина рыскала по магазинам, вечером заваливалась в очередной ночной клуб и всюду таскала Анну с собой. Если Анна пыталась возражать — Виктория истерила. «Ну вот, мы приехали вместе, а ты хочешь бросить меня одну в чужом незнакомом городе! Я даже английского толком не знаю!». Нужен ей был этот английский! Ткнет пальцем в понравившуюся шмотку — ее несут на кассу, ткнет пальцем в бутылку — бармен из нее наливает, сунет таксисту под нос визитку отеля — такси туда едет. Но все равно, Анна — сестра, советчица, переводчик и похметолог — всегда должна быть рядом.

— Если дело в деньгах, то не парься…

— Дело не в деньгах.

— Ну, смотри… — разочарованно протянула Виктория. — Передумаешь — поздно будет локти кусать. Слушай, а что это у тебя голос такой, будто я тебе миллион должна и десять лет не отдаю?

— Ты к этому не имеешь никакого отношения, — уже мягче ответила Анна. — Просто я злая.

— Что так вдруг?

— Купи сегодняшний номер «Московского сплетника» и прочти на третьей странице статью: «Пришить бы вас, да возиться некогда!», поймешь почему.

— Тебя «склоняют» в прессе?

— Склоняют, склоняют. Все, пока, у меня заседание. Вечером поговорим…

Сегодняшняя повестка заседания кафедры иммунологии и аллергологии включала три вопроса.

Доклад заведующего кафедрой по окончательным итогам реализации образовательной программы в прошлом учебном году.

Перераспределение учебной нагрузки.

Вопросы реализации научных проектов.

Значит, первые пятнадцать минут будет скучно, а потом сразу станет весело, потому что перераспределить учебную нагрузку, не затронув ничьих интересов, невозможно, точно так же, как и решать вопросы реализации научных проектов. Научные проекты — дело тонкое, деликатное. Научные проекты очень непохожи друг на друга. И пользу они приносят разную. Сегодня Аркадий Вениаминович должен официально озвучить имена счастливчиков, которые будут заниматься апробацией новых иммуномодуляторов,[13] синтезированных фармацевтической фирмой «Фартинг-Хау», постоянного партнера-работодателя кафедры.

Апробация нового препарата — дело приятное, как для руководителя, так и для исполнителей. Труды оплачиваются (и неплохо оплачиваются), по результатам будет написано несколько научных статей (каждая статья — это «плюс» научному работнику), непременно будут выезды на конференции и симпозиумы в Западную Европу, США или Канаду («Фартинг-Хау» — серьезный международный холдинг, оплачивающий достойные гостиницы и выдающий нехилые «командировочные»), сам процесс не представляет особой сложности. Дело здесь не столько в организации процесса, сколько в репутации кафедры. Результатам, полученной на солидной, хорошо зарекомендовавшей себя в научном мире, кафедре, доверяют все — и врачи, и фармацевты, и пациенты. Считается, что ученые, дорожащие своей репутацией, не станут подтасовывать итоговые результаты, «прогибаясь» под заказчика. В общем-то верно, но разные, разные бывают ситуации. И результаты бывают разными.

Свою позицию Анна определила сразу, еще в бытность ассистентом кафедры. Надо поработать интенсивно, без отрыва от учебного процесса, обрабатывать результаты в свободное время? Нет вопросов! Надо «поработать» над результатами, сделать их такими, какими хочет видеть заказчик? Надо сделать сомнительное условным, а условное — подтвержденным? Это не ко мне, пусть, даже, и денег больше заплатят!

Так и сложилось — «творческие» исследования курировала доцент Хрулева, а доценту Вишневской доставались исследования обычные. Определение «творческие» ввел в негласный обиход Аркадий Вениаминович, которого от слова «липовые» сильно коробило. Формально руководил всеми исследованиями заведующий кафедрой (кто же откажется от такого заработка?) но на деле их вели трое — профессор Завернадская, доцент Хрулева и доцент Вишневская. Нина Ефимовна Завернадская в конце августа, перед самым началом учебного года, крайне неудачно упала с велосипеда, причем не просто упала, а упала в канаву, на какие-то камни или обломки кирпичей. Ушивание разрыва мениска — не самая сложная операция. Выполняется она путем артроскопии, делается несколько небольших разрезов, через которые в полость сустава вводят хирургические инструменты и артроскоп — видеокамеру, под контролем которой выполняют операцию. Час-полтора, и мениск ушит, но вот на костылях потом приходится ходить пять-шесть недель, потому что заживает мениск долго.

Заказ от «Фартинг-Хау» шеф обещал Анне, потому что Хрулева и так была загружена под завязку — учебный процесс, научная работа, клинические исследования, подготовка к защите докторской диссертации (близилось предварительное рассмотрение в диссертационном совете). Так-то все так, но Инга Кирилловна — тетка вздорная. Глаза завидущие, руки загребущие, язык без костей — это про нее. Может выступить, возмутиться, покачать права. То, что она утром улыбнулась Анне и не просто поздоровалась, но и спросила «Как дела?», ничего не значит. Даже наоборот — должно настораживать.

Перераспределение учебной нагрузки — непременно вызовет пререкания, тут уж, как говорится, и к гадалке не ходи. Заседание обещало затянуться надолго.

Анна вернула газету Елизавете (не на память же ее оставлять, еще чего!) и прошла в кабинет шефа. Оказалось, что все уже собрались и ждали только ее.

— Кто последний, тот моет посуду, — «пошутил» заведующий кафедрой.

Хрулева и Виньков верноподданно улыбнулись.

— Я, кажется, не опоздала. — Анна сравнила время на своих наручных часах с показаниями часов, висевших в кабинете шефа. — Еще три минуты до начала.

— Я, кажется, никого ни в чем не упрекаю, — передразнил Аркадий Вениаминович. — С повесткой дня все знакомы?

Сотрудники закивали.

— Может, кто чего добавить хочет?

Аркадий Вениаминович не выносил, когда в конце заседания кто-то из подчиненных пытался подкинуть для обсуждения какой-нибудь «срочноживотрепещущий» вопрос и требовал вносить добавления в самом начале.

Все, так же молча, помотали головами — нечего добавить.

— Тогда позвольте мне подвести итоги нашей работы…

Шеф монотонно отбубнил свой доклад (только Виньков изображал на рыхлой физиономии интерес, все остальные откровенно скучали), а в завершение выдал новость.

— В декабре нас ждет очередной аудит.

Аудиты проводил институтский Центр оценки качества образования. Центр представлял собой не что иное, как инструмент, с помощью которого ректорат укрощал строптивых, поощрял верноподданных и копал под неугодных. На тех кафедрах, заведующие которыми пользовались ректорским благоволением, аудит был сугубо формальным. Аркадий Вениаминович ладил с руководством, поэтому новость восприняли спокойно.

Учебная нагрузка у Анны была максимальной, поэтому перераспределение ее не занимало — все равно больше не дадут. Пока коллеги мерялись и считались (особенно сильно возмущался старший лаборант Подосенков), Анна думала о своем, наболевшем. Прокручивала в уме сегодняшнюю статью, вспоминала, что Дмитрий Григорьевич разместил в Интернете, переживала, негодовала, но старалась, чтобы эмоции не отражались на лице.

Очень скоро накал страстей достиг такой высоты, что думать о своем стало невозможно.

— Может, мне и жить переехать на кафедру?! — стонал Подосенков. — Ну разве можно так? Я понимаю, что молодым положено пахать и пахать, но всему же есть предел!

— Я, к вашему сведению, Сергей Львович, когда была лаборантом, тянула куда большую нагрузку и трагедии из этого не устраивала! — заметила Хрулева. — Вы на себя в зеркало посмотрите! Такой здоровяк, можно сказать — красавец мужчина, орел, а ноете как моя свекровь!

Насчет «красавца» она льстила. Лицо у Подосенкова было простоватое, с грубыми чертами, его даже симпатичным нельзя было назвать.

— Спасибо за комплимент, Инга Кирилловна! — огрызнулся Подосенков. — Только я не ною, а справедливо возмущаюсь. И не сравнивайте меня, пожалуйста, с вашей свекровью! Давайте говорить по существу! У меня получается тридцать пять учебных часов в неделю…

— Ах, не морочьте нам голову вашими часами! — отмахнулась Хрулева. — Это же ваши часы, а не наши! Ничего страшного, не перетрудитесь, еще и на статьи время останется. Сколько их у вас уже? Около десяти?

Год назад Подосенков написал в заявке на участие в конкурсе на получение какого-то гранта, который он так и не получил, «имею около восьми научных статей» и на некоторое время стал кафедральной достопримечательностью. Можно иметь около ста, или, хотя бы, около пятидесяти статей, большие количества располагают к округлению, но «около восьми» звучит смешно. Подосенкова буквально затравили просьбами уточнить сколько именно у него статей. Семь с половиной? Семь целых семь десятых? Шесть? Пять? Сначала Подосенков отшучивался, со временем начал огрызаться, а потом об этом забыли.

Кто-то забыл, а кто-то и помнил. Подосенков, и без того взвинченный, пылающий ушами, отреагировал на слова Хрулевой резко.

— Я попрошу не издеваться надо мной, Инга Кирилловна! Звание доцента еще не дает вам права безнаказанно оскорблять других!

Все, включая и Хрулеву с Подосенковым, посмотрели на Анну. Большинство — мельком, как бы случайно, а Хрулева глядела дольше всех, словно укоряя: «Видишь, из-за тебя и мне достается».

У Анны от злости перехватило дыхание. Дожила — стала притчей во языцех. И не в хорошем смысле, а в плохом. Ладно бы шеф с глазу на глаз позволил себе подобный намек, а то — Подосенков. Лаборант, блин, старший, амбиций до небес, а знаний как после медучилища. Иммунолог недоделанный, в прямом смысле этого слова. Сколько раз прибегал за помощью — не сосчитать и не вспомнить, а тут клюнуть осмелился. Или у широких масс уже сложилось впечатление, что доцента Вишневскую можно безнаказанно пнуть? Походя так, для настроения… Это мы еще посмотрим.

— Кончайте пререкания! — Аркадий Вениаминович, до сих пор демократично не участвовавший в прениях подчиненных, почувствовал, что пора вмешаться. — Интеллигентные люди, а устроили балаган! Простой вопрос не можете решить самостоятельно, полюбовно. Только когда я распишу часы, не вздумайте прибегать с претензиями!

Под неприязненным, едва ли не испепеляющим, взглядом Анны Подосенков покраснел пуще прежнего и заерзал на стуле. Возмездие должно было обрушиться на его не по возрасту плешивую голову очень скоро. Не исключено, что он уже догадался об этом и начал переживать и раскаиваться. «Покаяние без страдания ничего не стоит», — мстительно подумала Анна, предвкушая расправу. А вот владеть собой взрослая женщина должна уметь лучше. Что это такое? Услышала пакость и сразу же возбудилась. Щеки загорелись, сердце забилось быстрее. Никуда не годится.

Аркадий Вениаминович собирался привлечь к испытаниям нового препарата «Фартинг-Хау» Вишневскую, Маркузина и Подосенкова. Анна об этом знала, возможно, остальным шеф тоже успел намекнуть до заседания, во всяком случае ни Маркузин, ни Подосенков не выказали удивления или каких-то других чувств (наиболее уместным была бы радость), услышав свои фамилии.

— Я считаю, что Сергея Львовича лучше не привлекать! — стараясь, чтобы голос звучал как можно нейтральнее, бесстрастнее, сказала Анна. — Во-первых, он, как недавно было сказано, чрезвычайно загружен. Во-вторых, будем уж говорить начистоту, все мы здесь свои люди, уровень подготовки Сергея Львовича в некотором смысле оставляет желать лучшего. Прошу понять меня правильно, я далека от того, чтобы навешивать ярлыки. Сергей Львович совсем недавно пришел на кафедру, он еще так молод, все у него впереди, он еще покажет нам, на что способен, но сейчас бы я хотела работать с Марией Максимовной. Если, конечно, Мария Максимовна не возражает.

— Я согласна! — тотчас же отозвалась Долгуновская, переводя взгляд с Анны на заведующего кафедрой.

Кто бы не согласился? Подобрать пациентов, выдать им препарат и наблюдать за их состоянием, посещая в палатах или приглашая к себе на осмотр после выписки, не так уж и хлопотно. Три или четыре часа в неделю займет эта деятельность, ну самое многое — шесть. А платят около двенадцати тысяч в месяц, да сверх того можно рассчитывать на итоговый бонус тысяч в шестьдесят, да две-три публикации, да халявная поездка куда-нибудь в Мюнхен или в Брюссель… Вон, как сердито косится на Анну Подосенков, переживает скотина! Раньше надо было переживать, дружочек, думать что несешь. Язык, он, как известно, без мозгов и без костей, а голова тебе зачем? Шапку носить?

— Хорошо, пусть будет Мария Максимовна, — согласился шеф, которому по большому счету было все равно, кто именно займется исследованием. — А вы, Сергей Львович, примите критику к сведению. Анна Андреевна зря говорить не будет. Подтянитесь, вы же не просто старший лаборант, вы научный работник, молодой ученый. И обязаны соответствовать. Вы согласны со мной?

Разумеется, соглашаться с Аркадием Вениаминовичем было совсем не обязательно. Спокойно можно было бы не согласиться, возразить что-нибудь, но сказав такое «А», надо было бы сразу же сказать соответствующее «Б», то есть — валить с кафедры на все четыре стороны и, желательно поскорее, пока жернова судьбы не стерли тебя в мелкую пыль.

— Согласен, — выдавил из себя Подосенков, разглядывая свое отражение в полированной столешнице. — Надо соответствовать, Аркадий Вениаминович. Буду стараться.

— Старайтесь, а то как бы не пришлось нам с вами расстаться, — добил шеф и обвел взглядом подчиненных. — У кого еще есть замечания или вопросы?

— У меня, если позволите! — откликнулась Хрулева.

— К чему эти церемонии, Инга Кирилловна? — недовольно поморщился шеф. — Я же сам спрашиваю, зачем это «если позволите»?

— Извините, Аркадий Вениаминович, машинально выскочило. Я хочу сказать, что если вдруг потребуется мое содействие, то я готова включиться в это исследование на любой стадии. «Фартинг-Хау» — наш самый главный партнер…

«Куда ты лезешь, Инга? — подумала Анна. — И, главное, зачем? Сознательность свою показываешь? Так ни для кого не секрет, что ты сознательная и ответственная. Или в мой огород камень кинуть решила? С чего бы?».

— Спасибо, я учту, — перебил шеф. — Давайте тогда на этом и закончим. Анна Андреевна, задержитесь пожалуйста.

Когда все вышли, заведующий кафедрой попросил Елизавету принести два стакана чая, а Анне жестом предложил пересесть поближе.

— Мне уже звонили, — глядя в сторону, сказал он, не уточняя, кто именно и откуда звонил, — интересовались, почему я так распускаю своих сотрудников, что они… Ну, понимаешь.

— Детский сад, — кратко высказалась Анна, почувствовав, что ее оставили совсем не для того, чтобы распекать и поучать.

— Взрослые игры, — буркнул в ответ шеф и замолчал, по-прежнему не глядя на Анну.

— Что-то серьезное, Аркадий Вениаминович?

— Серьезное, — подтвердил шеф. — Только учти — это огромный секрет, никому, ясное дело, ничего не говорил — только тебе. Мы с тобой рискуем оказаться товарищами по несчастью, поэтому нам лучше объединить свои усилия.

Теперь шеф смотрел Анне в глаза.

— Ничего не понимаю! — призналась Анна. — Вы что, тоже кого-то унизили?

— Ты думаешь, аудит в декабре — это просто так? — Аркадий Вениаминович частенько отвечал вопросом на вопрос.

— А, что — нет?

Шеф отрицательно покачал головой.

— Под вас копают?

— Под меня.

Анна не поверила своим ушам.

— Но зачем?

Шестьдесят два года — не возраст для заведующего кафедрой. Формально, конечно, можно отправить на пенсию, но у нас сплошь и рядом семидесятилетние кафедрами руководят — и ничего. Некоторые и в восемьдесят справляются, особенно если их заменить некем. Неужели… неужели Хрулева настолько оборзела, что еще не став доктором наук, начала «расчищать» себе место? Так ведь можно и того… не защититься вовсе.

Профессора Завернадскую Анна в происках не заподозрила. Нина Ефимовна на три года старше шефа и по натуре не карьеристка. Профессорская должность для нее предел желаний.

— Нашелся, значит, претендент, — сказал шеф. — Со стороны.

— Кто такой или секрет?

— Не секрет. Снопков, заместитель директора института микробиологии. Им там тесно стало, двум медведям в одной берлоге, вот Снопков и приискал себе кафедру… думает, что приискал, — поправился шеф. — Он молодой, пятидесяти лет нет, кажется, активный, хваткий. И еще — двоюродный брат начальницы аналитического департамента нашего министерства. Серьезный конкурент.

— Но и вы тоже не мальчик-одуванчик, Аркадий Вениаминович.

Иногда Анна позволяла себе немного фамильярности в общении с шефом. Самую чуточку, в качестве приправы.

— Конечно — не мальчик! — удовлетворенно хмыкнул шеф. — Мальчика они давно бы сожрали и не подавились бы. А на меня копят материал, чтобы потом ка-а-ак дать залпом из всех орудий. Аудит почему? Потому что какая-то дура, проходившая у нас в прошлом году, осталась недовольна качеством учебного процесса и пожаловалась в министерство. Ты помнишь, чтобы хоть раз курсанты писали такие жалобы?

— Не помню.

— И я не помню. На преподавателей, например на тебя, жаловались, — не преминул кольнуть шеф, — а на качество учебного процесса — нет. Кому это надо, да и может ли курсант в должной мере оценить это качество. А там такая жалоба… не жалоба, а песня. Сам бы захотел, лучше не написал бы.

— А кто автор?

— Федотова или Федосова. Из шестьдесят пятой больницы.

Елизавета принесла чай и вазочки с сахаром и печеньем, но Аркадию Вениаминовичу и Анне было не до чая.

— Федосеева, январский цикл! — вспомнила Анна.

— Точно — Федосеева, — подтвердил Аркадий Вениаминович.

— Федосеева осталась недовольна качеством обучения?! Не смешите меня, Аркадий Вениаминович. Да она же в специальности едва-едва, несмотря на десять лет стажа. Это просто установка такая — пришел, отсидел положенные часы, значит, прошел цикл, получай сертификат, а если конкретную проверку знаний устроить, то ее, по-хорошему, не только сертификата, но и диплома лишить надо. Я еще понимаю, кто-нибудь из умных людей остался бы неудовлетворен учебным процессом, но Федосеева!

— Но тем не менее — жалоба такая есть. И на тебя жалоба есть. То мне звонили сообщить, что будут жаловаться, а сегодня звонили из министерства. И статья в газете про кого? Это тетя Маша, которая на рынке картошкой торгует, не поймет, о ком идет речь, а в нашем болоте все уже все знают. Я не собирался с тобой откровенничать на эту тему, но меня вынуждают обстоятельства. Мы же с тобой вроде неплохо сработались, хотелось бы и дальше так продолжить. А тебе хотелось бы?

— Да, конечно, — искренне ответила Анна.

При всех своих недостатках, Аркадий Вениаминович был неплохим начальником. К тому же она к нему давно привыкла, давно изучила его характер и с точностью до девяноста процентов могла предсказывать его реакцию на свои действия. Опять же, Аркадий Вениаминович мужик себе на уме, но не подлый. Тоже плюс.

— Тогда постарайся не подкидывать больше никому поводов для жалоб, а, когда от тебя потребуют объяснений, согласись, что погорячилась, покайся и не ерепенься. А то знаю я тебя, ты, оправдываясь, можешь такого наговорить, что ой-ой-ой! — шеф покачал головой. — Сильно не быкуй, там все-таки два человека против тебя свидетельствуют.

— Как это хорошо звучит в адрес женщины: «Сильно не быкуй»! — восхитилась Анна.

— Вот и я об этом, — кивнул шеф. — Оправдывайся, пожалуйста, так, чтобы новых вопросов к тебе не появилось.

— Не появится! — запальчиво пообещала Анна. — Я, может, еще одного свидетеля представлю. Там же трое их было в ординаторской, а жалобу подписали всего двое!

— Бог в помощь, — с оттенком скептицизма пожелал шеф.

— А газетку выбросьте в урну, — посоветовала Анна. — Ну привиделся урологам с бодуна какой-то призрак, кто в этом виноват? Намекать и недоговаривать они могут сколько угодно, ну и что с того? Там же прямо не написано, что это я, Анна Андреевна Вишневская, семьдесят второго года рождения… Так что пусть каждый воображает все, что ему заблагорассудится!

— А как ты Солдатика-то нашего сегодня!

За молодость, приверженность к короткой стрижке а-ля полубокс, исполнительность и некоторую туповатость в лице Подосенкова прозвали Стойким Оловянным Солдатиком. Очень быстро неудобное прозвище сократилось до Солдатика.

— Я действовала исключительно в интересах кафедры, Аркадий Вениаминович! — Анна улыбнулась самой обворожительной из своих улыбок. — Ничего личного — только рабочие соображения. Скажите, а может, я подобью свою нынешнюю группу написать в министерство позитивное письмо? Превозносящее наш учебный процесс до небес?

— И кто его там будет читать, скажи, пожалуйста? — горько улыбнулся шеф, дергая щекой. — Там же читают только то, что хотят прочесть. Старайся, чтобы никто не написал ничего плохого. Чем меньше камней летит в меня, тем легче мне удержать свои позиции. Я, в конце концов, намеревался оставить кафедру когда мне стукнет шестьдесят пять, с окончанием нынешнего трудового договора, и я не хочу давать ученому совету повод переизбрать меня досрочно. Вот им!

Пальцы правой руки шефа сложились в кукиш, который, кроме как Анне, показывать было некому.

— Я вас поняла, — Анна встала.

— Поняла, так иди, — не стал дольше задерживать ее шеф. — Только не распространяйся…

— Аркадий Вениаминович, вы меня с кем-то путаете! — укорила Анна.

— Это я так, для порядка, — махнул рукой шеф и пододвинул ближе к себе вазочку с печеньем.

«Завтра же попробую вытащить на разговор третьего уролога, — решила Анна по дороге к себе в кабинет. — Маша мне поможет…»

Умеющий говорить не допускает ошибок[14]

Долгуновская даже не стала задавать вопросов. Надо — значит надо.

Позвонила в ординаторскую урологического отделения сто пятьдесят четвертой больницы и немного дребезжащим заполошным голосом начала:

— Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, мне нужен доктор… Он имя с отчеством называл, а я забыла. Старость не радость…

Анна выпятила нижнюю губу и показала Долгуновской оттопыренный большой палец — высший класс!

Тут самое главное что? Не дать собеседнику или собеседнице опомниться. А то начнут спрашивать — кто да что, да в какой палате лежит ваш родственник…

— Знаю, что много, как не знать, но он такой один. Представительный брюнет, кучерявый, нос у него еще… Пантелеймонов? А, Пантелиди. А зовут, зовут-то как? Константин Христофорович? Точно — вот сейчас вспомнила! А позовите мне его к трубочке… А что значит дежурант — практикант, что ли? Не практикант? А когда он на работе бывает? После четырех по графику… Сегодня? Ну спасибо, спасибо, дай Бог здоровья вам…

Долгуновская положила трубку и вопросительно посмотрела на Анну.

— Маша! Ты талант! — искренне восхитилась Анна. — Так сыграть! Голос, интонация… Тебе на сцену надо!

— На сцене таких, как я, — пруд пруди, — усмехнулась Долгуновская. — Да и потом поздно мне уже. Записать успели?

На людях, в присутствии курсантов или больничных врачей, они были между собой на «вы», как и положено по кафедральному этикету. Между собой переходили на «ты», но иногда Долгуновская машинально «выкала» Анне.

— И записала, и запомнила. Редкая фамилия, запомнить нетрудно.

— Имя с отчеством тоже нечастые. Константин Христофорович — это профессорское имя.

— Почему?

— Представительное и звучит…

Константину Христофоровичу Анна позвонила сама. Что тут темнить — если он не захочет с ней разговаривать, то пусть лучше скажет об этом сразу, по телефону. Другое дело — позвонить в ординаторскую, чтобы узнать, как зовут кучерявого брюнета и нарваться на Дмитрия Григорьевича. Тут уж действительно без посторонней помощи не обойтись.

— Дежурный уролог слушает.

Говорил Константин Христофорович с небольшим акцентом, произнося слова немного жестче положенного. «Наверное, он из Абхазии, там много греков», — подумала Анна.

— Здравствуйте, Константин Христофорович! Меня зовут Анна Андреевна, а фамилия моя…

— Вишневская. День добрый, Анна Андреевна. Слушаю вас.

— А как вы меня узнали? — удивилась Анна.

Голос у нее был обычный, без каких-либо «особых примет».

— У меня хороший слух и неплохая память, да еще и столько про вас говорят…

— Я представляю, что обо мне говорят, — о, как хорошо Анна это представляла! — Ничего хорошего не говорят.

Константин Христофорович деликатно промолчал. Анна набралась решительности (надо же, четвертый десяток разменяла, а свидания малознакомым мужчинам назначать никогда не приходилось) и выпалила:

— Константин Христофорович, а мы с вами могли бы встретиться?

— Встретиться? — Константин Христофорович снова выдержал паузу, будто обдумывал предложение. — Можно вообще-то, но зачем? Хочется знать, на какую тему мы станем разговаривать? Я догадываюсь, конечно…

— Я хочу разобраться в ситуации. Есть кое-какие вопросы.

— Хм… — обилие пауз в разговоре начало раздражать Анну, тормоз какой-то этот доктор Пантелиди. — А почему именно со мной? Почему бы не задать вопросы Тихонову или Носовицкому?

— Ответьте, пожалуйста, сами на этот вопрос! — тугодум или издевается? — Если не хотите со мной встречаться — так и скажите, я как-нибудь переживу.

— Не сказать, чтобы хочу, но и не хотеть причин нет. Давайте встретимся. Где и когда?

— Ну, скажем, завтра, сразу после вашего дежурства?

— Можно, но встречаться нам придется в метро и разговаривать в вагоне. Только так, потому что я должен быстро ехать с одной работы на другую…

— А куда, если не секрет вы едете?

— Почему секрет? В двадцать восьмую больницу на Ижорскую улицу. Завтра же суббота, дежурство с девяти. Я и так опаздываю…

Довольно распространенная в наше время практика — не отдыхать после дежурства, а выходить на другое. Многие врачи, желая заработать побольше, и по трое суток подряд дежурят. Сама Анна не представляла, как можно дежурить трое суток подряд.

— Давайте сделаем так, Константин Христофорович, — предложила Анна. — Я заберу вас на машине из одной больницы и отвезу в другую. В субботу пробок почти нет, доедете быстрее, чем на метро с двумя пересадками. Заодно и поговорим по пути. Устроит вас такой вариант? Разговор у меня недолгий, времени хватит.

— Устроит, конечно. Это называется — нечаянная радость. Вместо метро — прогулка на автомобиле в компании с очаровательной женщиной.

Возможно, Константин Христофорович просто привык говорить дамам комплименты, а легкий флирт давно стал стилем его общения. Возможно, что ему что-то там надумалось. Возможно, что в душе он был Казановой. Вариантов могло быть бесконечное множество, но вне зависимости от мотивов Анна никому не позволяла флиртовать с собой. Даже намеков на флирт не выносила.

— У нас сугубо деловая встреча, — резковато и суховато напомнила Анна. — Не воспаряйте на крыльях дешевой романтики, больно будет падать.

— Я женат. — Константин Христофорович вроде бы не обиделся, разговаривал, во всяком случае, прежним нейтрально-спокойным тоном. — У меня трое детей и несколько работ. При таком раскладе…

— Я поняла, — перебила Анна. — Вы — самый примерный семьянин современности. Тогда прошу меня простить, не знала. Когда вы заканчиваете и где именно вас ждать?

— В восемь пятнадцать-восемь двадцать будьте у главных ворот. У вас машина какая?

— Шестерка, — по обыкновению ответила Анна. — «Мазда», черный цвет. Но я не люблю ждать в машине, я стану прогуливаться у ворот.

— Договорились, только не опаздывайте, а то тогда вам придется…

— Не опоздаю, Константин Христофорович. Вы мне только скажите, во что вы будете одеты.

— Черная куртка, черные джинсы. Меня некоторые так и зовут — Черный Доктор! — хохотнул Константин Христофорович. — Такое вино еще есть…

Вино Анна помнила. Запивали им как-то с Сеньором Офицером телячью вырезку. Сеньор Офицер чмокал губами, изображая великого дегустатора и сетовал на то, что раньше вино было лучше. У него вообще прошлое доминировало над настоящим, как у какого-то столетнего деда. И вино раньше было вкуснее, и мороженое, и лимонада такого, как в детстве, уже не купишь… Помнила Анна и лимонад из детства. Ничего особенного, такая же приторная дрянь, как и все современные газировки. «Черный Доктор» больше запомнился стилем подачи. Сидели они в обычной московской ресторации на Пролетарской, далеко не самой понтовой, по интерьеру и прочим признакам больше смахивающей на кафе, а вино приносил особый официант, изображающий из себя сомелье. Священнодействуя (иначе и не скажешь), открывал бутылку, давал попробовать и рассказывал про «бесподобный, богатый оттенками вкус». Все как в лучших местах Лондона. Сущность — ничто, ритуал все.

Анна подъехала к больничным воротам ровно в восемь — выключила двигатель под слова: «В Москве восемь часов. С вами…». Имени Анна уже не услышала. Ходить прямо перед воротами не хотелось — а ну как встретишь Дмитрия Григорьевича, спешащего на субботнее дежурство. Есть риск сорваться и устроить безобразную сцену на улице. Не исключено, что Дмитрий Григорьевич решит, что она пришла мириться или умолять… Умолять? Его? Ну, впрочем, такие самодовольные мерзкие типы ничего другого и не подумают. Сидение в стоявшей машине Анну напрягало, было до невозможности скучно сидеть за рулем и ничего не делать.

От дерева до дерева — пять шагов, от дерева до входа в магазин — восемь шагов, от угла магазина до аптеки — двенадцать шагов. Анна изображала идиотку, прогуливающуюся ранним субботним утром по странному замкнутому маршруту, и не сводила глаз с ворот. В восемь шестнадцать она увидела доктора Пантелиди. Весь в черном, как и было обещано, с черной сумкой на плече. Он прошел через ворота, остановился, начал озираться по сторонам и почти сразу же встретился взглядом с Анной.

Разговор начал Константин Христофорович. Дождался, пока Анна вырулит на «большую дорогу» и сказал:

— Я, чтоб вы знали, во всей этой свистопляске не участвую принципиально. Дима меня обрабатывал, чтобы я тоже написал на вас докладную и подписался под его жалобой, но я его послал. Сначала сказал «нет», а потом послал. Он иногда очень настойчивым становится, до невозможности. Покатилов, наш заведующий, вызывал меня, интересовался, почему я иду против своих коллег. Я не стал говорить того, что думаю, а просто сказал, что как человек, работающий на птичьих правах, не хочу привлекать к себе внимания. Он подумал и согласился со мной. Почему вы улыбаетесь, Анна Андреевна? Разве я сказал что-то смешное?

— Нет, ничего смешного вы не сказали, Константин Христофорович. Просто вы очень хороший дипломат. Сразу же расставили точки над «и» и определили границы нашего взаимодействия. Респект вам!

— Поневоле станешь тут дипломатом, когда надо кормить столько ртов и попутно выплачивать ипотеку. Вы не подумайте, что я жалуюсь, я просто объясняю, почему я заведующему не сказал: «Сан Саныч, а вали-ка ты со своими уговорами следом за Димой!». Я тогда не одну работу потеряю, а сразу три. Потому что врачи это вообще одна мафия, а урология — это мафия в мафии. Пойдут разговоры, что я невменяемый, меня отовсюду выгонят. Ну одна работенка-то всегда останется…

— Сколько же их у вас? — ахнула Анна.

— Четыре. Дежурю в трех стационарах и по скользящему графику двенадцать дней в месяц веду в одной клинике амбулаторный прием. По будням дням, когда на дежурство надо выходить к четырем часам.

— Как вы успеваете?

— Так и успеваю — бегаю с работы на работу. Пару раз в неделю заезжаю на несколько часов домой, повидаться и переодеться. Все собираюсь машину купить, но только накоплю близко к тому, так непременно что-то случается, какие-то непредвиденные траты возникают. Но вы, наверное, не жалобы старого больного грека собрались слушать, а информацию хотите получить.

На старого больного грека жилистый и энергичный Константин Христофорович похож не был. На вид ему было лет сорок пять, не больше, волосы густые, черные, без примеси седины. Только лицо осунувшееся, да мешки под глазами, но при такой жизни это неудивительно. Дежурство в трех стационарах, да еще дюжина дней приема… Мама дорогая, это же всего полтора суток свободных в месяц, что ли?

Анна уважительно покосилась на коллегу, но уточнять насчет количества свободных часов не стала. Константин Христофорович истолковал ее взгляд по-своему.

— Спрашивайте, что вам надо, — подбодрил он. — Врать не буду, расскажу все как есть. Только не под какой-нибудь протокол, а в рамках частной беседы. Неофициально.

— Я поняла, — кивнула Анна, — да мне под протокол не надо. Я хочу понять, почему вдруг Дмитрий Григорьевич так на меня взъелся и ополчился? Он такой обидчивый?..

— Он боится, — перебил Пантелиди. — Боится комиссий, проверок. Боится привлекать к себе внимание.

Он последние две недели из архива не вылезал — «дорабатывал», так сказать, старые истории болезни. Не все, конечно, а самые стремные. У него после вашего выступления в ординаторской была натуральная истерика, а как только он успокоился, то сразу замандражил — как бы вы на него кого-то не натравили.

— И решил, что атака — лучший способ защиты.

— Да, совершенно верно. Он решил как следует потрепать вам нервы, Анна Андреевна. С одной стороны, чтобы отбить охоту с ним связываться, а с другой, сами понимаете, ваша «контржалоба» уже не будет иметь такого веса. Все решат, что вы просто хотите свести счеты.

— Логично. А вы не намекнете, чего там такого стремного? Раз уж сказали «А»…

— То, конечно, скажу и «Б». Ничего экстраординарного у нас не происходит — работает стандартный конвейер по вышибанию денег из пациентов. Я дежурю в трех стационарах — везде одно и то же, разве что в сто пятьдесят четвертой работают более небрежно и более нагло.

— Почему? — заинтересовалась Анна.

— У Сан Саныча, заведующего отделением, есть какой-то кореш в департаменте здравоохранения. Они с ним очень близки, — для наглядности Константин Христофорович потер друг о друга указательные пальцы. — Настолько близки, что Сан Саныч чувствует себя независимым от главного врача и его заместителей. Никто из администрации не суется в урологические дела. Соответственно народ распустился, обоснования диагнозов и назначений пишутся кое-как, через пень-колоду. Могут вклеить липовый хороший анализ или написать заключение УЗИ от фонаря и выписать больного на амбулаторное лечение, если он даром койку занимает, в карман ничего не сует. У того, кто платит, могут найти то, чего нет и тянуть с него деньги. Дима сам говорит, что умный врач должен уметь подгонять диагноз под платежеспособность. Так вот и работают.

— Ясно. А по поводу разглашения врачебной тайны…

— О, там такая история была! — оживился Константин Христофорович. — У больного, которого вы консультировали, две жены. То есть — сейчас он женился вторично, на какой-то молоденькой и смазливой, но бывшая жена все равно о нем беспокоилась и даже носила передачи. Через пару дней после вашего визита обе жены столкнулись у дверей отделения и новая устроила скандал Сан Санычу и Диме, что это они вообще у посторонних берут передачи, вдруг, говорит, она его отравить вздумает, чтобы мое счастье порушить…

— Ух ты! — вырвалось у Анны.

— Я сам не видел, но медсестры рассказывали, что скандал был знатный, стекла дрожали. Еле-еле ее погасили, у бывшей жены передачи принимать запретили, а старшая сестра Мальцева по ходу вспомнила, что видела вас беседующей со старой женой больного. Дима подогрелся и решил из этой мухи раздуть ба-а-льшого слона. Даже больного обрабатывал насчет того, чтобы тот на вас жалобу написал, но, кажется, ничего у него не вышло, тот нормальным мужиком оказался, не стал в эти грязные игры играть и новой жене запретил. Так что про это разглашение врачебной тайны можете забыть.

— А про то, что я оскорбляла моих коллег…

— Это Тихонов и Носовицкий якобы видели своими глазами и слышали своими ушами.

— А вы?

— Анна Андреевна, ну я же вам объяснил мою ситуацию… — Тон у Константина Христофоровича был немного виноватым.

— Да, да, я помню.

«Не мужик, а тряпка какая-то! — раздраженно подумала Анна. — И хорошим хочет казаться, и правду рассказать боится!». Но буквально сразу же Анне стало стыдно за свою резкость. Да, будучи материально независимой, имея квартиру в Москве и не имея на шее кучу иждивенцев, можно не сильно считаться с начальством. Нормальный мужик Константин Христофорович, ответственный, в первую очередь о семье думает, зря она его так… И не поддержал этих двух мерзавцев Тихонова и Носовицкого… Но, может, у него просто манера такая — чуть что семьей прикрываться, универсальная палочка-выручалочка на все случаи жизни… А какая разница? Спасибо и на том, что слегка прояснил ситуацию.

— Они хорошо подготовились, составили что-то вроде конспекта вашей речи и выучили его наизусть, чтобы не было разночтений. И старшая сестра тоже якобы заходила по делам в ординаторскую и слышала, как вы выражались.

— Ваша старшая сестра — прямо универсальный свидетель на все случаи жизни!

— «Рука руку моет». Слышали такое выражение?

— Слышала. И вторую половину тоже слышала: «Вор вора кроет».

— Да все они — одна шайка, — согласился Константин Христофорович. — Вы не замечали, Анна Андреевна, что настоящая коллективная взаимовыручка имеет место быть только там, где есть какой-то криминал или, скажем, левые дела?

— Замечала, но думать на эту тему не думала. Других забот хватает.

Разговор прервался, исчерпав себя. Вроде бы все сказано, тем больше нет.

— А вам не проще бы было работать в одном месте? — спросила Анна.

— Больше полутора ставок в одном месте не возьмешь, но я с удовольствием променял бы четыре работы на две при той же загруженности. Деньги те же, а беготни меньше.

— Я могу узнать в нашей, двадцать пятой, — без всякой задней мысли предложила Анна.

— Подкупаете? — сверкнул крупными белыми зубами собеседник.

— Просто спросила, — Анна тоже улыбнулась. — Подкупать надо чем-то более весомым.

— У меня сложная ситуация, Анна Андреевна…

— Вы уже говорили.

— Не только то, что говорил. Есть и другие моменты, о которых мне бы не хотелось распространяться. Спасибо, не надо ничего узнавать, пока так поработаю, а там или места получше найду или ипотеку закончу платить — все легче будет.

По мнению Анны, моментов «о которых не хотелось бы распространяться» могло быть три — неснятая судимость, «липовое» российское гражданство, какие-то проблемы с дипломом или, скорее всего, с сертификатом. Хотя, если Константин Христофорович дежурит в урологии, то, значит, назначает по дежурству наркотические и сильнодействующие препараты, а, стало быть, проверен наркоконтролем[15] на предмет допуска. Но проверка может быть чисто формальной… Впрочем, сколько бы не было вариантов, лезть к Константину Христофоровичу с уточняющими вопросами было неудобно — совсем не та степень знакомства.

— Анна Андреевна, а как вы относитесь к непрошеным советам? — вдруг спросил Константин Христофорович.

— Как и все — резко отрицательно. Но ваше мнение по предмету нашего разговора мне очень интересно. Короче — давайте ваш совет.

— Не пытайтесь наладить отношения с Димой, он от этого только больше раззадорится. Характер у него поганый, это он и сам признает. Да, говорит, такая я поганка и только горжусь этим. Вы тихо переждите, он успокоится, а все плохое быстро забудется. Не обращайте внимания, будьте выше всего этого.

— Совет хороший, — оценила Анна. — Спасибо. Были бы живы мои родители, я уверена — посоветовали то же самое. Только вот, увы, есть вещи, на которые невозможно не обращать внимания. Особенно, когда ты попадаешь в такую ситуацию, где мечешься, как белка в колесе, а изменить ничего не можешь. Он же и жалобу написал в министерство, и в Интернете гадости про меня пишет, и статью в «Московском сплетнике» организовал…

— Я в курсе.

— Да, разумеется. Он же, наверное, постоянно хвастается своими подвигами в ординаторской.

— И за ее пределами тоже.

— А вы говорите — не обращать внимания.

— А что вы с ним можете сделать?

— Погнать на него такую же мутную волну. Подкинуть журналистам какой-нибудь высосанный из пальца материал. Накидать записей в Интернет…

— Во-первых, такого толстого бегемота, как Дима, вы этим не проймете. Во-вторых, вы — доцент кафедры, известная во врачебных кругах личность. Ваша репутация чего-то стоит? А какая у Димы репутация? Кто его знает? Кому он нужен? Рядовой врач в захолустной московской больнице. Сидит, «окучивает» свою грядку… Он ее так и будет окучивать, пока Сан Саныч отделением заведует…

— Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей…

— Вроде того. Не к киллеру же обращаться…

— Знаете, Константин Христофорович… — Анна на секунду призадумалась, но все же решила сказать. — Как врач, я осуждаю любое убийство и не приемлю его, но как женщина, которую какой-то мерзавец…

— Тогда тем более надо подождать, чтобы это, — на последнем слове Константин Христофорович сделал ударение, — не связали с вами. Подождать, пока все забудется…

— Вы что? — Анна чуть не выпустила из рук руль. — Вы меня не так поняли! Я хотела сказать, что если бы Тихонова кто-то грохнул, то я этого человека могла бы понять! И, возможно, время от времени отправляла бы ему передачи!

— Как он вас достал, однако, — Константин Христофорович покачал головой. — Вам знакомо выражение: «умеющий говорить не совершает ошибок»?

— Это что-то из даосизма? Хотеть и не хотеть, уметь и не уметь?

— Да, примерно так. Я хотел немного пофилософствовать, но скажу просто — не берите в голову, Анна Андреевна. Делайте хотя бы вид, что вы выше всего этого и тогда существенного вреда вашей репутации он не нанесет. У вас басни Крылова дома есть?

— Есть, — не очень уверенно ответила Анна. — Только я их со школьной поры не открывала.

— И зря. Читайте перед сном «Слона и Моську». Вслух или про себя — без разницы, главное — чтобы прочли.

— И поможет? — улыбнулась Анна, на мгновение переводя взгляд с пустой дороги на своего собеседника.

— Непременно, — уверенно ответил Константин Христофорович. — Главное — проникнуться мудростью.

Расстались как хорошие знакомые, пожелав друг другу успехов и обменявшись номерами мобильных телефонов. На всякий случай. Константин Христофорович улыбнулся на прощанье, интеллигентно закрыл дверь, а не хлопнул ею со всего размаху (тоже, кстати, показатель и немаловажный), сунул в рот сигарету, прикурил, развернувшись спиной к ветру, и заспешил легкой рысью по территории двадцать восьмой больницы к длинному семиэтажному хирургическому корпусу, брату-близнецу корпуса терапевтического. «Бедняга, — посочувствовала Анна, глядя ему вслед. — Живет на работе, к собственной семье в гости приходит. Москвичам в Москве непросто, а приезжим еще хуже. Да еще — ипотека».

Дальше мысли пошли не туда, куда следовало, — вдруг подумалось, что лучше уж к собственной семье в гости, чем совсем без семьи. Приевшийся постулат о том, что все еще впереди вдруг аукнулся цифрой «тридцать два». Детородный возраст все продлевается да продлевается, прогресс. Нынче и сорокапятилетняя роженица не такая уж редкая редкость, но если дотянуть с этим делом до сорока пяти, то ребенок окончит школу, а тебе уже пойдет седьмой десяток. Тут «тридцать два» звучит не очень-то, а «шестьдесят два» — так вообще ужасно. «Это твоя бабушка?». — «Нет, это моя мама»…

Анна уже почти успокоилась, во всяком случае — глаза уже высохли и руки перестали дрожать, когда в окно требовательно постучали. Анна на два пальца приспустила стекло и услышала:

— Ты, чё, совсем того, да? Проезжай давай, здесь тебе не стоянка!

Остановилась она по обыкновению интеллигентно — ни въезд в ворота не перегородила, ни проезжую часть. Непонятно, с чего так рассвирепел пузатый мордач в мятой черной форме охранника.

— А повежливее разве нельзя? — поинтересовалась Анна, включая зажигание.

— Нельзя! — ответил хам. — Проезжай!

Стоял он очень удачно — если резко открыть дверцу, то можно сбить с ног. Но после секундного размышления Анна отказалась от столь радикального воспитательного метода. Вдруг охранник со зла устроит какую-нибудь гадость Константину Христофоровичу? Видел же, скорее всего, кого она привезла.

Поэтому Анна приоткрыла стекло еще немного и вежливо спросила:

— Скажите, пожалуйста, а ваша мама жива?

— Жива, — почти человеческим тоном ответил растерявшийся охранник. — А вы что, с ней знакомы?

— К сожалению, нет, — Анна виновато улыбнулась. — Поэтому вы уж сами передайте ей от меня, что она сделала очень большую ошибку, когда не абортнула вас к чертям собачьим. На свете и без вас хватает говнюков.

И резко, с ревом, рванула с места. Не собиралась, а добилась своего — от неожиданности охранник отскочил, споткнулся и приземлился на пятую точку, жаль, что не в лужу. Странно, но он не потрясал кулаками и ничего не орал вслед Анниной машине, просто сидел и смотрел. Все-таки недаром говорят, что вежливое оскорбление действует сильнее.

От сентиментальной меланхолии не осталось и следа. По-хорошему, следовало бы заехать в ближайший магазин, купить не менее чем литровую бутылку водки и вернуться с ней к охраннику. Отблагодарить человека, так сказать, за подъем настроения. Но вместо этого Анна прибавила газу и включила музыку. Из шестнадцати гигабайт музыки, которая была на флешке, умное устройство выбрало самую подходящую к моменту песню «Доорз»:

Yeah, keep your eyes on the road, your hands upon the wheel

Keep your eyes on the road, your hands upon the wheel

Yeah, we’re goin’ to the Roadhouse

We’re gonna have a real[16]

Good time…

Если смотреть на дорогу, не поворачивая головы, то вполне можно представить (вообразить, подумать), что справа на пассажирском сиденье сидит кто-то похожий на Джима Моррисона и поет:

Let it roll, baby, roll

Let it roll, baby, roll

Let it roll, baby, roll

Let it roll, all night long

Do it, honey, do it…[17]

Чтобы не выбиваться из образа, Анна даже заехала в «Макавто» и съела под кофе целых три чизбургера. Хотела еще взять ванильный коктейль, но решила, что это будет уж слишком.

Иммунитет и интуиция

Начмед[18] Надежда Даниловна приходила к Анне редко, большей частью звонила. И идти ей было далековато — из одного корпуса в другой, и времени начмедам вечно не хватает. Хлопотно отвечать за организацию лечебной работы в большой больнице, очень хлопотно. Тысяча четыреста коек, через которые за год «проходит» более сорока тысяч пациентов — это вам не кот начхал!

Приход Надежды Даниловны мог означать только одно — где-то, в каком-то из отделений, лежит не просто «непонятный» больной, которому никак не поставят правильный диагноз (тогда бы звонили или приходили бы с историей лечащие врачи, как вариант — заведующие отделениями), а Большой Человек, Чей-то Родственник или Махровый Скандалист. То есть больной, заслуживающий крайне бережного отношения и максимального внимания.

Анна предпочитала Чьих-то Родственников или Больших Человеков. Они при любом раскладе были приятнее и удобнее Махровых Скандалистов. Удобнее, потому что у большинства скандалистов не удавалось даже анамнеза собрать толком, потому что те не столько рассказывали о своих болячках, сколько предъявляли претензии. А толком не расспросив пациента, диагноза ему не поставишь. Лучше самого больного никто о его болезни рассказать не может, только надо уметь расспрашивать и слушать. Ну и понимать, что тебе говорят.

Понимать — это без преувеличения. У тощего бледного сорокалетнего автослесаря, рассказывавшего классическую, как по учебнику, клинику узелкового периартериита, и имевшему все симптомы этого заболевания, в четвертом терапевтическом отделении две недели усердно искали онкологию. Не находили, удивлялись и продолжали поиски. Резко похудел? Температурит? Кровь в моче? Вперед — ищите и обрящете! Искали втроем — лечащий врач, заведующий отделением и ассистент кафедры терапии. Искали до тех пор, пока Надежда Даниловна не возмутилась на пятиминутке. Заведующий четвертой терапией Дробышев начал оправдываться, в ходе возникшей дискуссии прозвучала кое-какая информация о больном. Анне этой информации хватило. «Об узелковом периартериите не думали, Вадим Денисович?», — спросила она Дробышева. В ответ услышала ироничное: «Спасибо, теперь непременно подумаю». Дело было в четверг, а в понедельник Надежда Даниловна пропела очередной дифирамб доценту Вишневской. При этом часть врачей в аудитории смотрела на Анну не восхищенно, а с неприязнью. Никак не могли забыть, как их тоже вот так «уедала» доцент Вишневская. Дробышев тоже паскуда, нет бы спасибо сказать, начал ерничать, сравнивая Анну с доктором Хаусом из одноименного американского сериала, который тоже иногда ставил диагнозы, не видя больного. Анна в долгу не осталась — громко, на весь зал, посоветовала Дробышеву вечерами вместо просмотра сериалов читать учебник по внутренним болезням. «Поищите в библиотеке Сметнева и Кукеса, — добавила она. — Учебник хоть и не новый, но написан простым доходчивым языком». Дробышев побагровел, набычился, но ничего не ответил, отвернулся. Здороваться с тех пор перестал, конечно. И ассистент Гуляева, которая была третьей, упустившей узелковый периартериит, тоже больше с Анной не здоровается. Значит, правду болтают, что у нее с Дробышевым роман, тщательно скрываемый от посторонних глаз. Два сапога — пара, иначе про них не скажешь.

— Я к вам, Анна Андреевна! — объявила с порога начмед. — Вы не очень заняты?

Ее вечное «я к вам» всякий раз удивляло Анну. Раз пришла в мой кабинет, то, значит, ко мне. Нужен был бы заведующий кафедрой — надо было идти к нему.

— Ну вы же не чайку попить пришли, Надежда Даниловна. — Анна отложила в сторону черновик статьи Маркузина, которую тот дал ей на вычитку. — Здесь поговорим или сразу пойдем в отделение? Куда мы сегодня?

— Во вторую нефрологию. — Надежда Даниловна села на стул, взяла со стола Анны свежий номер журнала «Иммунология» и начала им обмахиваться. — Запыхалась, пока шла.

Лишнего веса у Надежды Даниловны было не меньше сорока килограммов и к тому же она не умела ходить медленно.

Анна протянула гостье пустую пластиковую папку, обмахиваться которой было удобнее, чем толстоватым журналом, и предложила:

— Открыть окно?

— Нет, что вы! — испугалась Надежда Даниловна, меняя «веер». — Меня тогда сразу продует! Ох, в гроб сведет меня эта работа.

— Тяжелый случай?

— А вы как думали?! Мамаша начальника окружного управления! Сама она как человек ничего, не проблемная, а вот с диагнозом застопорилось. С понедельника лежит, четвертый день уже. Привезли по «Скорой» с жалобами на общее недомогание, температуру, боли в пояснице. В анамнезе обычный набор — атеросклероз, гипертония, тромбофлебит. Гломерулонефрит отрицает, хотя почки толком никогда не проверяла. Она вообще не из любителей лечиться, несмотря на наличие сына с большими возможностями. Съездила в Архангельск на могилу мужа, там простыла и пошло-поехало… Сын очень беспокоится.

— Это хорошо, когда дети переживают за родителей. Так и должно быть.

— Анна Андреевна, я же вам сказала, кем он работает!

— Так вам-то что, Надежда Даниловна? Наша больница, кажется, городского подчинения?

— Это сейчас городского. А завтра могут объединить со «Скорой» и передать в подчинение округу! Разве вы не знаете, как у нас любят кроить, да перекраивать? Или сын Кротовой в департамент перейдет. Так или иначе — придет день? и все вспомнят. Евгений Алексеевич мне так и сказал: «Не тяни резину — тащи к Кротовой Вишневскую».

С ближайшим окружением главный врач разговаривал запросто, по-свойски. Такая уж у него была привычка, поэтому Анна и не подумала обижаться на грубоватое «тащи». Но на кое-что намекнула полупрозрачно:

— Как прижмет — так к Вишневской, а когда все спокойно, то…

— Ах, не берите в голову, Анна Андреевна! — заколыхалась начмед. — Евгений Алексеевич зла не помнит!

— И добра тоже! — усмехнулась Анна. — Давайте, Надежда Даниловна, тащите меня к вашей Кротовой.

— Только у меня просьба. С учетом ее родственного анамнеза, не говорите ничего в палате. А то она три раза в день дает сыну полный отчет, кто у нее был, да что сказал. Чтобы ничего крамольного не прозвучало…

— Надежда Даниловна, оставьте, пожалуйста, ваш эзопов язык! Нас же никто не слышит. Скажите прямо — не критиковать действия лечащего врача!

— Ну… — замялась начмед.

— Вы же знаете, что я никогда не начинаю первой. Но если мне принародно рискнуть сказать, что я говорю чепуху, или, как выразилась Мазуркина, «несу пургу», то я так же принародно и отвечу.

Начмед отдышалась и в переходе из пятого корпуса, где располагалась кафедра иммунологии и аллергологии в третий, нефрологический, развила спринтерскую скорость.

— А что кафедра нефрологии? — спросила Анна.

В больнице базировалась кафедра нефрологии медицинской академии. Эта кафедра, как и Аннина, занималась последипломным образованием.

— Разводят руками, но нефрологическую патологию исключают!

Подобный подход злил Анну немерено. Ну совсем как в автосервисе — один вмятины выправляет, другой электрику чинит, третий по ходовой части мастак. Но здесь все-таки не с машинами дело имеем, а с людьми. Хороши коллеги с дружественно-враждебной кафедры! Исключили нефрологическую патологию и умыли руки. Узкие специалисты, мать-перемать!

Больная Кротова оказалась на редкость приятной пожилой дамой. В здравом уме, чистоплотна, сыном не хвасталась, претензий не предъявляла, мученицу безгрешную из себя не строила, говорила немного, строго по существу, позволив себе всего одно отклонение от темы:

— Муж мой покойный, к которому я ездила в Архангельск, — («Чудная фраза!», — восхитилась Анна) — был директором НИИ рыбного хозяйства и океанографии! Его сам Брежнев знал, Леонид Ильич.

Хотя какие там претензии, если лежишь одна в двухкоечной палате с телевизором и холодильником и все вокруг тебя бегают на цыпочках?

Лечащий врач попробовала было доложить анамнез сама, но Анна не дала этого сделать и сама расспросила больную. И не зря ведь старалась, выяснила, что с марта прошлого года, после перенесенного гриппа, Кротова стала очень бурно реагировать на переохлаждения. С температурой, слабостью, болями по всему телу. «Все тело болит» — это, конечно, преувеличение. Хотя бы потому, что ногти и волосы болеть не могут. Но, с другой стороны, болеть может в одном месте, а ощущаться по всему телу. Смотря где болит и как болит. Заведующая второй нефрологией Маргарита Владимировна Смирницкая постаралась на совесть — сделала все обследования, которые считала необходимыми, и проконсультировала непонятную больную у невропатолога, инфекциониста, ревматолога, эндокринолога и гинеколога. Имелся и совместный осмотр с заведующей кафедрой нефрологии Лейкиной. Потому была спокойна и к идее начмеда пригласить к Кротовой доцента Вишневскую отнеслась спокойно. Не верила, что Анна сможет чем-то помочь, но понимала, что утопающий и за соломинку схватится в отчаянии. А вот лечащая врач Стокинова, прозванная медсестрами «Доктором Стакановой» не за одно лишь созвучие фамилий, на Анну смотрела неприязненно. «Приперлась тут, ум свой показывать», — читалось в ее глазах. Стокинову можно было простить — ее задергали-замучили-затр…хали с этой Кротовой.

Когда Анна попросила Кротову лечь на спину и согнуть ноги в коленях, Стокинова фыркнула. Нечего, мол, устраивать показательное выступление по пальпации селезенки! Закончив пальпировать, Анна попросила Кротову, полежать в том же положении еще немного, встала и пригласила Смирницкую, стоявшую у нее за спиной, повторить исследование. Та без особой охоты начала пальпировать, но затем слегка изменилась в лице, зарозовела щеками и, поймав взгляд Анны, кивнула — да, увеличена.

Печень пальпируют все врачи, а вот о трудно доступной пальпации селезенке часто забывают. Отговариваются тем, что толком ее не прощупаешь (особенно у полных), а увеличение будет видно при ультразвуковом исследовании. Да, будет, если врач УЗИ посмотрит пациента вдумчиво, не торопясь. А то ведь нагрузка у «узистов» в стационарах огромная, иной раз просто нет времени на дотошность и скрупулезность.

— Так, значит, на переохлаждения стали плохо реагировать, Елизавета Митрофановна? — Анна снова села на стул, приставленный к койке.

— Да, как озябну, так и болею.

— А моча раньше не темнела?

— Да я-то на нее особо внимания не обращала, — Кротова виновато улыбнулась. — Сходила в туалет, да и все. Это когда доктор из поликлиники назначила мне анализы, вот тут-то я и заметила. А что, все-таки почки?

— Пока точно сказать не возьмусь, надо дообследоваться. Спасибо вам за терпение, мы пойдем. Отдыхайте, Елизавета Митрофановна.

— Это вам спасибо, что столько со мной возитесь. Наша медицина, чтобы там ни говорили, лучшая в мире, потому что у нас отношение другое, человечное.

«Был бы твой сын школьным учителем или водителем автобуса, ты бы так не рассуждала, — подумала Анна. — Особенно если бы поступила в „перегруз“ и пролежала бы дня три в терапии, в коридоре. Возле туалета и на сквозняке. Тогда бы выводы были диаметрально противоположными».

Совещаться решили не в ординаторской, а в кабинете заведующей отделением, чтобы меньше отвлекаться. Маргарита Владимировна уступила место за своим столом Надежде Даниловне, а сама села на диван рядом со Стокиновой. Анне на диване было неудобно, поэтому она села на стул напротив. Получилось совсем как на суде. Начмед в роли судьи, Анна — прокурор, нефрологи — адвокаты.

— Ну что скажете, Анна Андреевна? — открыла совещание Надежда Даниловна.

— Селезенку мы, конечно, упустили! — встряла Смирнитская. — Наш грех…

— Анна Андреевна нюхом чует, — вроде бы одобрительно, но в то же время с долей издевки, протянула Стокинова. — Иммунолог!

— Вы путаете иммунитет с интуицией, Тамара Николаевна! — парировала Анна. — Иммунитет, да будет вам известно, это невосприимчивость организма к различным инфекционным агентам, а также продуктам их жизнедеятельности, веществам и тканям, которые обладают чужеродными свойствами…

— Давайте по существу, — перебила Надежда Даниловна. — Есть какие-то мысли?

— Есть предварительный диагноз, который несложно будет подтвердить! — Анна выдержала небольшую паузу, но никто не рискнул сунуться с догадками и предположениями. — Болезнь холодовых агглютининов[19] никому не приходила в голову?

— Болезнь холодовых агглютининов? — удивилась Стокинова.

— Гемоглобин в моче, — Анна начала загибать пальцы на правой руке, — спленомегалия,[20] печень, кстати, тоже увеличена…

— Но немного, — уточнила Смирницкая.

— Но увеличена. Дальше мы имеем классический синдром Рейно,[21] и стенокардия у нее усилилась, что в общем-то укладывается в общую картину…

— Но откуда? — делано удивилась Стокинова.

«От верблюда!» — захотелось ответить Анне, но вместо этого она напомнила, что в прошлом году пациентка переболела гриппом, а вирусные инфекции могут стать пусковым фактором для данной болезни.

— Учитесь! — начмед погрозила нефрологам пальцем. — Учитесь у Анны Андреевны. Пришла, увидела, диагностировала! А вы почему не справились?

— Чем лучше обследован пациент, тем легче ставить диагноз! — заявила Смирнитская.

— Таким обследованиям, как ваши, Маргарита Владимировна, грош цена! — Анна улыбнулась, постаравшись, чтобы улыбка выглядела как можно более снисходительной. — Не по уму все делаете, а для галочки. Тут-то всего-ничего надо было — толком расспросить да осмотреть, как положено. Я, конечно, понимаю, что вы нефролог и почки для вас на первом месте, но у больных есть много других органов. Поэтому-то на лечебном факультете и изучают все болезни. Ах, простите, я забыла, что вы санфак заканчивали. Но вы же потом переучивались?

И не хотела лишний раз глаза колоть, а пришлось. Это уже стало традицией, куда ни придешь на консультацию, всюду пытаются на тебя наехать. Это вместо благодарности, чтобы полечить свое уязвленное самолюбие. Разумеется — приходится отвечать. А потом говорят: «Была Вишневская, помогла разобраться, обос…ла и ушла. Как обычно». А вы не начинайте, вам и не достанется. Смирнитской с ее послужным списком не отделением заведовать, а в приемном отделении работать. Окончила санитарно-гигиенический факультет в Ашхабаде, в начале девяностых переехала в Москву, переучилась на терапевта, устроилась в двадцать пятую врачом приемного отделения, зарекомендовала себя с хорошей стороны — безотказная и исполнительная, переучилась на нефролога (раньше, в прошлом, двадцатом веке, скакать из специальности в специальность было гораздо легче, чем сейчас), дослужилась до заведующей отделением. Хорошая заведующая Маргарита Владимировна. Приходит на работу к восьми утра, раньше, чем в семь вечера не уходит, все знает, за всем следит, держит, что называется, руку на пульсе отделения, из дома по выходным звонит, интересуется, дырки в графике затыкает своим коренастым телом, в прошлом году отпуска не брала, потому что не на кого было отделение оставить, но… Но не семи пядей во лбу, однозначно. И даже не пяти. Так — две или три, не больше. В специальности своей разбирается плохо, выезжает за счет кафедры и изредка за счет Анны. Так молчала бы себе в тряпочку, помалкивала. Нет — надо выступить!

— УЗИ селезенки повторить…

— Лучше — томограф! — перебила Анну начмед.

— Надежда Даниловна, УЗИ вполне достаточно, — возразила Анна. — Если, конечно, смотреть нормально, а не медитировать на экран.

— Томограф! — повторила начмед и прихлопнула ладонью по столу, давая понять, что возражений не потерпит.

— Но почему? Объясните, Надежда Даниловна! — потребовала Анна.

— Доктор из вас, Анна Андреевна, прекрасный, а вот административного мышления у вас нет. Кротову уже один раз возили на УЗИ органов брюшной полости. Если повезем снова туда же, к тому же врачу — а вы не забыли, что она все подробно рассказывает сыну? — то может возникнуть вопрос. А так мы повторим исследование на более высоком уровне, опять же — просто неудобно не прогнать маму такого сына через томограф. Не было бы еще своего, а то, ведь есть. Так что — на томограф! Я ответила на ваш вопрос, Анна Андреевна?

— Исчерпывающе! — улыбнулась Анна и посмотрела на Смирницкую. — Я вам свой осмотр на отдельном листе напишу, Маргарита Владимировна, потом вклеите…

Какой смысл писать в историю болезни, если все равно ее будут «перелицовывать». Не исключено, что начиная с записи врача приемного покоя. Иначе нескладно выйдет — вчера еще была селезенка нормального размера, а тут вдруг раздулась. И заключение УЗИ перепишут. История болезни должна быть гармоничной.

— …Обоснование диагноза напишите сами, а я его подтвержу.

Доцент Вишневская — стерва, это да. Но «топить» она никого не собирается и писать о том, что, дескать, пришла я такая умная, перечеркнула все, что до меня было сделано и поставила правильный диагноз, не станет. Коллеги, как и положено умным врачам (а что, разве бывают глупые врачи?), заподозрили болезнь холодовых агглютининов и пригласили иммунолога для подтверждения диагноза. Иммунолог пришла и подтвердила — все правильно, верной дорогой идете, товарищи! Двадцать пятая клиническая больница — это вам не какая-нибудь «кузница здоровья», а современное лечебное учреждение, оснащенное превосходной аппаратурой и не менее превосходными кадрами.

— Анна Андреевна, я, наверное, попрошу вас прочитать нашим врачам несколько лекций, — вдруг надумала Надежда Даниловна. — Освежить знания никогда не мешает.

— Не вопрос, Надежда Даниловна. Любое количество, которое только больница в состоянии оплатить, хоть весь курс клинической иммунологии. — Читать лекции даром было не в правилах Анны, тем более, что она именно читала лекции, а не зачитывала главы из руководств и учебников. — Готовьте договор, как подпишем — так сразу и начнем. Только с одним условием — чтобы посещение было сугубо добровольным, из-под палки никого не загонять. У меня сердце разрывается, когда я вижу, как кто-то мается на моих занятиях.

Смирницкая и Стокинова переглянулись. У Вишневской есть сердце? Вот так новость! Да оно еще и разрывается?! Ох, да в это просто поверить невозможно!

— Да, конечно, учиться из-под палки нельзя, — согласилась Надежда Даниловна.

— Еще как можно! — возразила Стокинова. — Я, например, мечтала стать актрисой, бредила театром, ходила в студию при Центральном детском театре, в ту самую, где Андрей Миронов когда-то учился, а отцу моему хотелось, чтобы я пошла по его стопам. Уж как меня дома обрабатывали — вспомнить страшно! Актерство — это богема, алкоголизм, разбитые судьбы. Я сдалась и поступила на лечфак третьего меда. Училась из-под палки, «через не могу» и «не хочу», а потом втянулась понемногу. Диплом без троек!

«Лучше бы все-таки было пойти в актрисы, — подумала Анна. — Плохой актер может настроение ненадолго испортить, не более того, а такой врач, как ты, Тамара, угробит и не поймет, где ошибся».

— Я непременно скажу ее сыну, что правильный диагноз в первую очередь установлен благодаря вам, Анна Андреевна, — пообещала начмед, когда они с Анной вышли из отделения.

— Не утруждайтесь, — нисколько не кокетничая, ответила Анна. — Что мне проку с начальника окружной медицины. Был бы он заместителем министра — тогда другое дело.

— Так, может, еще станет. Он молодой, сорок два года, кажется.

— Пока станет — сто раз забудет.

— Это так, — Надежда Даниловна вздохнула глубоко и прочувственно. — Добра вообще никто не помнит.

— А зачем? — едва заметно, уголками губ, улыбнулась Анна. — Хватит и того, что добрые дела улучшают карму или хотя бы настроение тому, кто их делает.

Обходные маневры

Обходы доцента Вишневской заведующий кафедрой иногда называл «летучками», намекая на то, что проходили они крайне быстро, на лету, а иногда «обскоками». Прыг да скок, вот и весь обскок, то есть — обход.

Сам Аркадий Вениаминович, выходя раз-другой в месяц на свой профессорский обход (своим посещением он удостаивал только «самое профильное» аллергологическое отделение, во все остальные нога его ни ступала никогда), обставлял это дело с присущей своему статусу солидностью.

С родной кафедры забирались все курсанты и большинство сотрудников, у которых не было «крайне срочных дел», иначе говоря — благовидного предлога. Шли в отделение. Аркадий Вениаминович, важно выступая впереди, рассказывал на ходу нечто познавательное — говорил об исследованиях, проводимых на кафедре, вспоминал какие-то эпизоды из своей практики, под очень хорошее настроение мог рассказать анекдот-другой.

В аллергологии к свите добавлялись заведующая отделением, все врачи и все ординаторы. «Разве профессорский обход вам не интересен?!», — картинно удивлялся Аркадий Вениаминович, если кто-то из отделенческих докторов, не понимая собственного счастья, пытался увильнуть.

Разумеется, ни в одной из палат, такая кодла, то есть — свита, не помещалась. Голова втягивалась внутрь, а хвост оставался в коридоре. В этот момент можно было тихонько улизнуть по своим делам на час-полтора. Потом рекомендовалось возвращаться, поскольку Аркадий Вениаминович в конце устраивал в коридоре нечто вроде брифинга, во время которого попутно сверял количество народа в свите. Горе было тем, кого он уличал в манкировании своим обходом! Обычно это рисковали делать отделенческие врачи и ординаторы, кафедральные сотрудники, вместе с курсантами, доблестно отбывали от первого мгновенья обхода до последнего. Аркадий Вениаминович запоминал «сачков» надолго и при каждом удобном случае, будь то заседание КИЛИ[22] или обычная утренняя конференция, на которую вдруг вздумалось ему прийти, выговаривал, «топил», задавал каверзные вопросы, короче — отыгрывался. И непременно вставлял свое коронное, укоризненно-снисходительное: «Вот если бы вы посещали мои обходы, то знали бы…». Если бы, да кабы, да во рту росли грибы, тогда бы был не рот, а настоящий огород. Научиться чему-нибудь на обходах Аркадия Вениаминовича было тяжело хотя бы потому, что нечему там было учиться.

Усевшись возле кровати больного, Аркадий Вениаминович обстоятельно и как-то вкусно представлялся, перечисляя все свои регалии, а затем просил всех выключить мобильные телефоны, а лечащего врача «доложить историю». «Докладывать» в представлении Аркадия Вениаминовича означало зачитать всю историю болезни, от корки до корки, ну, может какие-то похожие друг на друга ежедневные записи дозволялось пропустить. Где-то на десятой минуте чтения все, кроме докладчика и самого Аркадия Вениаминовича впадали в сонное оцепенение. Больные, так просто начинали похрапывать, с них-то какой спрос? Аркадий Вениаминович слушал внимательно, время от времени поднимая кверху указательный палец и говоря: «О!». Это случалось как во время доклада анамнеза, так и во время зачитывания анализов или чтения записей, оставленных консультантами. Никто, кроме, разумеется, Аркадия Вениаминовича, не понимал, почему именно здесь надо сказать «О!». Никто не понимал, но никто и не спрашивал. Какая разница? Главное, чтобы обход скорее заканчивался.

По окончании доклада свита немного оживлялась (близок, близок конец!), а Аркадий Вениаминович приступал к расспросу больного. Поговорить он любил и оттого интересовался всем, а не только тем, что имело отношение к болезни. С другой стороны — а кто знает, что имеет отношение к болезни, а что нет. Поговоришь с человеком вдумчиво, не торопясь, и узнаешь, что-то такое, что может быть полезно. Вдоволь наговорившись и наслушавшись, Аркадий Вениаминович просил больного (или больную) раздеться и внимательно выслушивал сердце и легкие. Только сердце и легкие, живот он никогда не пальпировал, в горло не заглядывал, зрачками не интересовался. Сердце и легкие — ничего больше.

Наконец-то наступала кульминация. Аркадий Вениаминович прятал фонендоскоп в карман халата и давал рекомендации по лечению. В целом и главном непременно одобрял, но один препарат из второстепенных всегда рекомендовал заменить каким-нибудь аналогом. Ясное дело — профессору положено что-нибудь исправить или улучшить, зря он, что ли, приходил?

В финале Аркадий Вениаминович выводил свиту из отделения и в коридоре возле лифтов подводил итоги. Напоминал «свитским», какой интересный случай (профессора к «неинтересным» больным, к вашему сведению, никогда не ходят) они только что видели, советовал почитать литературу по теме (одной из трех-четырех рекомендованных книг была какая-нибудь, написанная «под руководством профессора Белкина А. В.»), сетовал на то, что занятость не позволяет ему совершать обходы ежедневно (при этом все «свитские» слегка бледнели, представляя подобную перспективу и искренне ей ужасаясь) и, наконец-то, разрешал разойтись.

Анну участие в обходах шефа выбивало из рабочей колеи на весь день. И непременно вспоминалось из «Евгения Онегина»: «Мне дорог день, мне дорог час, а я в напрасной скуке трачу судьбой отсчитанные дни». Пользуясь тем, что у нее постоянно находилась на вычитке какая-нибудь книга или какая-нибудь статья из тех, что «под руководством профессора Белкина А. В.», Анна на обходы старалась не ходить. Зачем спать стоя в толпе «себе подобных» сонных коллег, если это можно сделать хотя бы сидя в своем уютном кабинетике или вообще дома?

Больным, кстати говоря, Аркадий Вениаминович нравился едва ли не до потери пульса. «Внимательный» одобрительно говорили счастливчики, удостоенные чести быть «обойденными» профессором Белкиным. «Внимательный», завистливо соглашались те, кого Аркадий Вениаминович обошел не в переносном, а в прямом смысле этого слова, то есть — прошел мимо.

Как-то раз разгорелся нешуточный скандал, когда Аркадий Вениаминович узнал, что один из палатных врачей постфактум стребовал с больного пять тысяч рублей за профессорский обход. Профессор к вам приходил? Разбирался с вами больше часа? Вы что думаете, что это даром? За красивые глаза? Извините, у нас — такса. Почему раньше не предупредили? Ну, бывает.

Сдали соседи по палате. Соседи часто сдают. Сразу двое возжелали профессорской консультации и с интервалом в час подослали на кафедру жен. Договариваться. Те и рассказали.

Невысокий, толстенький Аркадий Вениаминович, очень похожий на мультяшного бегемотика, явился в ординаторскую, где устрашающе и в то же время потешно потопал ногами, побрызгал слюной и потребовал сатисфакции. Не дуэли, конечно, не те нынче времена, а публичных извинений. Извинения он получил, ушлого врача на следующий день в отделении уже не было и никому больше подобная инициатива в голову не приходила.

— Пять тысяч рублей! — долго еще вспоминал Аркадий Вениаминович. — Надо же! Вот подлец!

Сам он за платную консультацию брал от трехсот долларов и выше. В рублях или в свободно конвертируемом эквиваленте. Но это с «посторонних», тех, кто пришел со стороны. Не с улицы, конечно, а по чьей-то рекомендации или просьбе.

Анна строила свои обходы совершенно иначе. К «неинтересным» больным группы не водила, потому что не видела в том никакого смысла? Например — совершенно обычная бронхиальная астма, с ясным течением и каноническим лечением. Что там такого познавательного? Особенно для врачей, повышающих свою квалификацию? Да ничего! Подобные случаи можно показывать студентам четвертых-пятых курсов. Им будет полезно.

А вот случай аутоиммунной гемолитической анемии, да еще в той форме, при которой гемолиз[23] происходит не внутри клеток-«пожирателей», именуемых фагоцитами, а прямо в сосудистом русле, может быть интересным. Заодно можно обсудить современный подход к диагнозу аутоиммунной гемолитической анемии, а то некоторые деятели ни на что, кроме появления билирубина в моче, не ориентируются.

Или, например, продемонстрировать больного с синдромом псевдоопухоли головного мозга, вызванного повышением внутричерепного давления при системной красной волчанке. Очаговой неврологической симптоматики нет, но есть заторможенность, есть выраженные головные боли, тошнота, рвота, головокружение. Можно еще кого-нибудь из толковых невропатологов попросить подойти, прокомментировать со своей, чисто неврологической точки зрения.

Иногда, правда, вот как сегодня, от собственных принципов приходилось отступать. Заведующая пульмонологией попросила проконсультировать двух пациенток — одну для подстраховки, уж больно много претензий предъявляла врачам ее дочь (такие обычно сразу же после выписки жалобы пишут), а вторую — для ускорения выписки. Пролежала в отделении тридцать четыре дня (за превышение стандартных сроков нахождения больного в стационаре врачам достается «на орехи» не меньше, чем если больной «недолежал») и никак не соглашалась уходить домой. Каждый день придумывала новые жалобы, симулировала не хуже любого призывника, а соседкам по палате втихаря откровенно признавалась, что хочет «вылежать» в отделении не меньше двух полных месяцев. Не чистого мазохизма ради, а для того, чтобы сэкономить на питании и на оплате воды и электричества. У каждого свои резоны.

«Симулянтка» долежалась до того, что к ней явилась сама Надежда Даниловна. Заместители главных врачей по медицинской части обходят подведомственные им отделения регулярно, но больных не осматривают — осматривают отделения в целом на предмет соответствия, соблюдения и выполнения. А тут пришла, послушала-пощупала-поговорила и в ординаторской вынесла вердикт:

— Завтра покажите кому-нибудь из доцентов и гоните прочь!

«Кому-нибудь из доцентов» означало — доценту Вишневской. С доцентом Хрулевой о консультации надо было договариваться как минимум за три дня. Инга Кирилловна обожала изображать «очень занятого человека», делала это с упоением и на просьбы (а пусть даже и мольбы!) о срочных консультациях неизменно отвечала отказом. Ей почему-то казалось, что такое поведение вызывает у окружающих уважение, плавно переходящее в почтение. Результат был несколько иным — недоумение, переходящее в стойкую личную неприязнь. Все мы работаем, все мы заняты, но зачем же так усердно себе цену набивать? Увы, Инга Кирилловна вела себя как умела и менять линию поведения не собиралась. «Вот такое я г…о и горжусь этим!», — говорили ее водянисто-серые глазки.

— Сегодня у нас обход! — сообщила курсантам Анна. — Посмотрим двоих больных. Кому неохота идти в отделение, может остаться здесь. Только прошу сидеть тихо, не шуметь, и, конечно же, не курить в учебном помещении.

«Не курить в учебном помещении» относилось к Жигалову и Задворной, которые не далее как вчера были застигнуты Анной in flagrante delicto, то есть — во время совершения преступления. Высунувшись в окно, парочка упоенно дымила, о чем-то тихо переговариваясь. Они были так увлечены своим занятием, что не услышали, как открылась дверь и вошла Анна. Велик был соблазн гаркнуть во всю глотку: «А что это вы здесь делаете?», но Анна сдержалась. А ну как Жигалов с перепугу вывалится в окно? Шестой этаж как-никак, хоть и кустики какие-то внизу растут, а падать все равно будет больно и опасно для жизни. Насчет Задворной Анна не беспокоилась — с таким знатным «противовесом» ниже талии риска вывалиться в окно не было никакого. Так же, как и выпрыгнуть. А вот Жигалов — да. Он такой резвый и прыткий… Очень резвый и очень прыткий — недавно попробовал соблазнить Анну. В рамках приличия, конечно, иначе бы ему не поздоровилось. Смотрел томно, глазами-вишенками в сторону поводил, а после занятий задержался и поинтересовался, как Анна проводит свой досуг. Анна вежливо улыбнулась и посоветовала Казанове «выпустить пар», попутно заметив, что у него напрочь отсутствует качество, которое она ценит в мужчинах. Жигалов, разумеется, спросил какое. Анна предложила угадать — слово из двух букв, первая буква «у», вторая «м». Жигалов обиделся и исчез, не попрощавшись. Обидно, понимаешь, — как мальчишку сопливого отшили.

Демократический подход привел к тому, что на обход с Анной отправились всего пятеро курсантов. Зато, можно сказать, отборная публика, те, кому интересно.

— Как выпихиваете залежавшихся на амбулаторное лечение? — спросила по дороге Анна. — Есть какие-то секреты, наработки, ноу-хау?

Все пятеро были из стационаров. «Хвардейцы».

— Я предпочитаю просто объяснить, — сказала Аида Гарибян, аллерголог из госпиталя для ветеранов войн номер четыре. — Чаще всего доходит.

— А если не доходит?

— Тогда заведующая объяснит. Ее слова до всех доходят.

— Лучший способ — подложить в палату «приятного» соседа или «приятную» соседку! — хохотнул Савченков из сто двадцатой. — Желательно — из бомжей.

— Это неспортивно, — возразила Анна. — Не наш метод. Кто еще хочет поделиться сокровенным?

— Можно еще первый стол назначить, — не очень уверенно сказала Полина Маниш и уточнила. — Первый «а».

Первый «а» стол назначается при обострении язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки, при остром гастрите или гастродуодените, короче говоря — в тех случаях, когда надо щадить желудок. Разрешаются только жидкие или кашеобразные блюда из отварных, паровых или протертых продуктов в крайне умеренных количествах. Это вам не полноценные обеды из трех блюд с компотом из сухофруктов. Первый «а» стол — это сурово. Но иногда иначе никак нельзя.

— Полина, а вы где работаете?

— В девяносто четвертой, Анна Андреевна.

— Странно! У меня такое впечатление, что в концлагере. Пытка голодом — страшное дело…

— Да там и до голода не дойдет! — встрял аллерголог Коровин из шестьдесят седьмой больницы. — Соседи подкормят.

— Разбежался! — хмыкнула Маниш. — Разок дадут печеньица, а потом скажут — все, баста ла виста! Каждый сам за себя.

— Иногда такие кадры попадаются, — вздохнула малоразговорчивая врач Хомутова. — В день выписки закатывают истерику с гипертоническим кризом, хочешь не хочешь приходится оставлять еще на три-пять дней. А там все по новой… Или проще делают — отдают ключи от дома родственникам или знакомым, и все дела. Без ключей и сопровождения перевозка не берет.

Если у больного на руках нет ключей и за ним никто не приехал, то как его можно выписать? Куда? Никак нельзя, этим-то знающие люди и пользуются.

— Можно взять больничную машину и на ней отвезти! — предложил Коровин.

— Хорошо, Саша, привезли, а там что?

— А там — посадили на лестнице возле двери и уехали!

— Попробуй сам так сделать, — посоветовала Маниш, — тебе потом следователь объяснит, где ты был неправ.

— Мой бывший заведующий любил пугать тем, что оформит дальнейшее лечение, как платное, — молчунья Хомутова что-то разговорилась сегодня. — Несколько раз сработало, а потом та-а-акую жалобу написали…

— Все с вами ясно, — подвела итог Анна. — Нет ни у кого действенного метода.

— А вы как поступаете, Анна Андреевна? — спросил Коровин.

— Я никак не поступаю, я только консультирую. А доктора наши любят пригрозить переводом в терапию. Терапии народ традиционно боится. Там вечные перегрузы, койки в коридорах, беспокойно… Но правильнее всего было бы сделать так, чтобы за «перележивание» платили бы сами пациенты, ведь страховые компании «лишние» дни больницам не оплачивают. Вы согласны?

Никто не возразил.

Больная, не желавшая выписываться, оказалась из «начитанных». Знала не только свои права, но и многое другое, в том числе и касательно медицины. И к тому же врала самым бессовестным образом.

— Я живу на первом этаже, квартира сырая, совсем не солнечная, на стенах плесень, — стонала она. — Это здесь мне хорошо, а как домой вернусь, то сразу же начну задыхаться. Ну не мне же вам объяснять, доктора вы мои дорогие, насколько опасны споры плесени для нас, астматиков…

Анна прочла адрес, написанный на титульном листе истории болезни и уточнила:

— Живете по месту прописки, Марина Федоровна?

— Да, — не чувствуя подвоха ответила та.

— Тогда объясните, пожалуйста нам, что у вас за дом с квартирой номер двенадцать на первом этаже? Барак гостиничного типа? Что-то не припомню таких домов на Маршала Бирюзова…

— Ну третий этаж у меня, — нехотя призналась Марина Федоровна. — Третий. Но очень низкий, совсем как первый. И сырой.

Анне еще удалось сохранить на лице серьезное выражение, а вот курсанты откровенно заулыбались. Больная недовольно собрала губы в куриную гузку и проворчала.

— Думаете управы на вас нет! Ничего, ничего…

Свой осмотр в историю болезни Анна писала долго — минут сорок, время от времени отвлекаясь на комментарии, предназначенные курсантам. Писала подробнейшим образом, поскольку девять шансов из десяти было за то, что сразу же после выписки Марина Федоровна примется строчить жалобы во все инстанции. Закончив, еще раз перечитала вчерашний обход заместителя главного врача и спросила у заведующей пульмонологией (дело было в ординаторской, сейчас буквально забитой народом — заведующая, два врача и Анна со своими «гавриками»):

— Юлия Юрьевна, а что вы будете делать, если она все-таки завтра ухудшится? Дурное дело нехитрое…

Для астматика и впрямь нехитрое. Достаточно просаботировать вечерний и утренний приемы таблеток, как это сразу же отразится на дыхании.

— Не ухудшится! — уверенно заявила Юлия Юрьевна. — Во-первых, лечение у нее адекватное, во-вторых, таблетки она принимает в присутствии медсестры, как положено…

Так действительно положено. Медсестра должна не просто выдавать таблетки, но и убедиться, что они «съедены». Правда, на соблюдение этого правила не всегда хватает времени, но уж если надо, то соблюдут.

— …в-третьих, на ночь я назначила ей феназепам. Выписка — это тоже же стресс, не меньший, чем поступление. Пусть спит. И я завтра не уйду домой до тех пор, пока ее перевозка не заберет. Буду все держать под контролем. Я для острастки намекнула, что могу перевести ее в терапию, но она прекрасно понимает, что никто мне не разрешит этого сделать.

«Ужас! — с тоской подумала Анна. — Какой только фигней не приходится заниматься! Вот что я тут сижу? На обход пришла? Консультировать? Черта с два! Я пришла подстраховывать, обеспечивать тылы. Эту обосновала на выписку, сейчас пойду обосновывать правильное лечение у другой. Не обход, а какие-то обходные маневры. Чувствуешь себя полной дурой».

Настроение, с утра бывшее хорошим, даже малость приподнятым из-за хорошей погоды (бабье лето хоть и запоздало, но все же вступило в свои права), постепенно и вроде как незаметно испортилось. «Суету ради суеты» и прочие бессмысленные, но почему-то считающиеся нужными действия Анна не любила.

Ко второй больной пошли вместе с заведующей отделением. В палате пробыли недолго. Все ясно — диагноз соответствует, лечение соответствует, положительный эффект от терапии отмечают не только врачи, но и сама больная, а вот дочери неймется — каждый раз, приходя навестить свою мать (хорошо еще, что случается это дважды в неделю, не чаще), к чему-нибудь придирается, выговаривает, иногда даже скандалит. То ей не нравится, как мама дышит, то как она ходит, то суточная задержка стула приводит ее в неистовство. И чего? Ходит мама как может, дышит как получается, а чем по поводу запора свирепствовать, лучше купить маме полкило чернослива. Хорошего чернослива, желательно без косточек, чтобы мама не подавилась ненароком. Деньги небольшие — рублей двести (это вам не полкило черной икры), а радости, полезного для организма калия и не менее полезных витаминов сколько! И никаких запоров, что самое главное.

— Такое впечатление, что дочурка состоит на учете в ПНД, — сказала Юлия Юрьевна, вернувшись в ординаторскую. — Уж больно она неадекватная.

— У матери не спрашивали? — поинтересовалась Анна.

— Спрашивала. — Юлия Юрьевна многозначительно повела бровями. — Но она отвернулась и ничего мне не ответила. Скорее всего я угадала. Но какая разница? На нас с Еленой Эдуардовной одна шизофреничка написала жалобу два года назад. Ни слова правды — одни бессвязные эмоции! Я пыталась объясниться, говорила, что все это бред, что она в ПНД состоит на учете, а мне сказали: «Это неважно. Правами она пользуется такими, как и все остальные». Так и получили по выговору.

— Одно хорошо, — доктор Губанова была худа и невысока, но голос имела зычный и громкий, — что она к нам больше не ложится. Наверное, боится, что усыпим!

— Так она же подмосковная, — сказала Юлия Юрьевна, — у себя небось и лечится. К нам-то она с улицы попала, приехала в Москву и начала задыхаться от нашего чистого воздуха.

— Можно подумать, что в Подмосковье он лучше, — скривилась Губанова.

— В Мытищах — навряд ли, — ответила заведующая, — а вот сестра моя живет в Ивантеевке, так там хорошо… только работать негде…

Отпустив курсантов на лекцию Аркадия Вениаминовича, Анна решила немного поработать над диссертацией, но сегодня был явно не диссертационный день. Позвонили из института и попросили срочно приехать на внеочередное заседание координационного совета по развитию чего-то там. Анна давно забыла полное название совета и то, что она в нем состоит, а вот про нее не забыли.

— Должен приехать кто-то из правительства, — ректорская секретарша возбужденно-волнительно придыхала после каждого второго слова. — Валерий Никитович сказал, чтобы были все, и живые и мертвые…

— Мертвых уже обзвонили? — полюбопытствовала Анна.

— Ну это он образно… — укоризненно протянула секретарша и закончила на бодрой ноте: — Начало в пять часов. Валерий Никитович лично проведет перекличку!

— Зашибись! — сказала в пространство Анна, кладя мобильник на стол. — Зашибись! Расшибись! Отшибись! Ушибись! Взрослые люди, а ведут себя как пыльным мешком ушибленные! Ректор института будет считать по головам своих сотрудников. Детский сад в рамках одного отдельно взятого института. И все это ради того, чтобы часок покемарить под речь какого-нибудь седьмого помощника шестого замминистра о каких-то там перспективах развития… Поубивала бы!

В раздраженном состоянии (наложилось, называется, одно на другое) работать над диссертацией бессмысленно — только ошибок наделаешь. Анна полезла в Интернет. Первым делом поискала — не написал ли про нее чего-нибудь нового в Сети Дмитрий Григорьевич, летописец наш драгоценный? Оказалось, что не написал. Ждет, наверное, когда окончательно возбудится министерство.

Министерство молчало. Кроме звонка Аркадию Вениаминовичу, никаких других признаков активности не было. Но Анна не обольщалась и не думала, что про нее забыли. Тучи сгущались. Они всегда так сгущаются-сгущаются, а потом ка-а-к ударят молнией… Вздохнув, Анна прекратила поиски и поинтересовалась пробками.

Яндекс-пробки привычно «порадовали». Они прочертили красным весь путь от больницы до института и недвусмысленно советовали отправляться на заседание совета на метро, бросив «шестерку» на больничном дворе. После минутного раздумья, Анна решила, что машину здесь на ночь оставлять не станет, вон в прошлом году со «шкоды» Винькова, после активного и многократного (на кафедре и в отделениях) отмечания дня медика заночевавшего у себя в кабинете, ночью сняли аккумулятор. Виньков грешил на охранников, сильно грешил, но аккумулятора так и не нашел. Ушло — так навсегда.

Пробки — это хорошо. Пробки — это даже на руку. Если пририсовать к минусу черточку, то минус превратится в плюс.

Без десяти пять Анна припарковалась возле своего подъезда и, не выходя из машины, позвонила в ректорат.

— Это Вишневская, доцент кафедры иммунологии. Передайте, пожалуйста, Валерию Никитовичу, что я намертво застряла в пробке и к началу не успею.

— Все что-то в пробках застряли, — недовольно пробурчала секретарша.

— Москва, — ответила Анна и выключила мобильный совсем.

Дерганый бестолковый день следует заканчивать тихим домашним вечером, неспешным, даже вялым, и наедине с самой собой, без гостей, звонков и переписки в Сети.

Проверено. Помогает.

Откуда-то из такого далекого уже детства всплыло:

Глупцы, героев строя, бросаются вперед,

Нормальные герои всегда наоборот,

Нормальные герои всегда идут в обход…

И мы с пути кривого ни разу не свернем,

А надо будет — снова пойдем кривым путем…[24]

Старая задорная комедия запомнилась Анне не только замечательной песней, которую пели совершенно не страшные разбойники, но и не менее замечательной фразой из другой песни: «Это даже хорошо, что пока нам плохо».

То, что обходной путь нередко бывает удобнее и эффективнее прямого, Анна поняла еще в школе. Одноклассницы и одноклассники, не слишком усердные в учебе, получали пятерки благодаря особенному отношению учителей. Особенное отношение достигалось двумя путями. Можно (а по мнению некоторых — и нужно) было ябедничать, учителя обожали знать все по всех, а можно было дарить подарки. Подарки учителя любили даже больше, чем сплетни. Все это, подарки и ябедничество, называлось «быть на хорошем счету». Сама Анна, несмотря на почти отличную учебу (а чего бы не учиться на «пятерки», если схватываешь все на лету?), на хорошем счету не числилась. Мешало поведение. Накостылять однокласснику, решившему поиграть в футбол ее портфелем, наговорить дерзостей учительнице в ответ на «ваше дело — слушать, что я говорю и делать, как я говорю!», на спор пройтись колесом по коридору во время большой перемены на глазах у директора (ну что тут такого, если в спортзале можно, то почему в коридоре нельзя, школа ведь одна и та же?). Короче говоря — не складывалось у Анны с педагогами, как-то так. Разумеется, Анна не могла этого не замечать, разумеется, замечая, она не могла не анализировать, анализируя, она не могла делать выводы, которые поначалу казались парадоксальными. Но только поначалу, потому что по мере осмысления парадоксальное превращалось в логичное. Думать ведь тоже надо правильно, исходя из правильных предпосылок. Правильно начнешь — правильно закончишь. А как же иначе?

«Летальная» комиссия

— Можно узнать, а чем вы зарабатываете на жизнь?

— Преимущественно журналистикой.

— Пятая колонка! Политика? Спорт? Криминал?

— Я пишу о загадках старины глубокой.

— Вы — сказочник! Пишете о том, чего никогда не было. Паранормальные явления, эзотерика, астрал, шляпа Мерлина… Вы ведь стопудово верите в то, что мы не одни во Вселенной?

— Да, наверное.

— Мечтали найти Святой Грааль в студенческие годы?

— Нет.

— Мечтали, мечтали, по глазам вижу! А летающие тарелки в небе не высматриваете?

— Исключительно при ясной погоде. В пасмурную общаюсь с духами дождя…

Собираться на работу под болтовню из телевизора, перемежаемую попсовыми клипами, веселее, чем в тишине. Особенно, если врубить звук погромче. Бодрит, подгоняет. Конечно, несут с экранов всякую чушь, и поют тоже такую же чушь, но с утра пораньше ничего другого и слушать нельзя. Попробуй под сборы вникнуть в рассказ о недавно найденных берестяных грамотах и сделанных по ним исторических открытиях или о животном мире саванны. Такие передачи хорошо смотреть и слушать вечером, после ужина, в спокойной обстановке. А то, что показывают сейчас, сейчас как раз и к месту.

Особенно Анна любила слушать экстрасенсов, знахарей, природных лекарей и всяких там глашатаев нетрадиционной медицины. Когда-то это ее злило — ну как же, мол, в наш-то просвещенный двадцать первый век, время нанотехнологий и унифицированных гамбургеров, можно скатываться к такому невежеству? «Привяжите чистой полотняной тряпицей сушеный горицвет к голове, выйдите рано утром на улицу, омойте лицо росой, поклонитесь трижды на восток и скажите: „Поди прочь лихоманка, головная боль…“». Двадцать первый век, а?

Немного погодя притерпелась ко всей этой белиберде и даже приучилась выбирать из нее особо лакомые кусочки и наслаждаться ими, как гурманы наслаждаются каким-нибудь там суфле с трюфелями. В конце концов, каждый выбирает сам, во что ему верить. Хочешь верить в полнейшую белиберду и абсолютную чушь — верь на здоровье. Снижай сахар крови посредством ножных ванн с горчицей, массируй подушечки больших пальцев вместо приема гипотензивных препаратов — авось давление и снизится, лечись от бесплодия настойкой из корня петрушки и цветков резеды… Чем бы люди не тешились, лишь бы им самим было хорошо, а другим не обидно.

А вот когда пациенты вдруг начинали нести чушь, превознося до небес антиаллергические свойства настоя из одуванчиков, или, скажем, антиастматические свойства ежедневного стояния на одной ноге, то тут уж Анна никому не давала спуска. Советовала определиться и решить, чем все-таки хочется лечиться, какой медицине отдаться — традиционной или нетрадиционной. Двоякого здесь ничего быть не может, точно так же, как нельзя быть немножко беременным. Или — или.

— Мефодий, расскажите, как вам удалось излечиться от сахарного диабета? Он у вас был врожденный, не так ли?

— Да, врожденный. Мне с самого рождения кололи инсулин по три раза в день. Восемь лет, ни одного дня перерыва. А потом мама отвела меня к травнику, был у нас во Ржеве очень известный травник. Приезжали к нему даже из Европы…

На вид белобородому Мефодию, магу, целителю и кудеснику, было не менее пятидесяти лет, следовательно детство его должно было приходиться на доперестроечные социалистические времена. Кто тогда мог ездить к травнику из Европы через железный занавес, ведь даже жителям «братских социалистических стран» для поездок в другую «братскую социалистическую страну» надо было покупать, то есть — доставать, дефицитную туристическую путевку, или же иметь на руках официальное приглашение по рабочим делам — командировка, симпозиум и т. п. Пургу гонит Мефодий…

— Настойка плодов лимонника смешивается в равных пропорциях с настойкой коры дуба и отваром ландыша. Принимайте по чайной ложке этого средства утром и вечером после еды и вы забудете про инсулин…

Вот это было уже не прикольно, а страшновато. А вдруг найдутся легковерные диабетики, которые прекратят делать инъекции инсулина и перейдут на это чудное «средство»? Так ведь и до комы недалеко. С летальным исходом. Взять бы этого Мефодия, да вместе с ведущим…

Ведущий словно прочел Аннины мысли, потому что остановил на минутку плавную речь Мефодия и сказал:

— Дорогие телезрители, прежде чем начинать лечение по методу магистра Мефодия, непременно проконсультируйтесь с лечащим врачом.

— Ну хоть что-то, — сказала Анна и выключила телевизор.

Красилась она в машине, так давно привыкла. И «машинный» запас косметики ничем не уступал домашнему, употребляемому в те дни, когда Анна не садилась за руль. А что — ведь удобно же. Садишься в машину и быстро «рисуешь лицо». Зимой можно совмещать с прогреванием. Тихо, спокойно, никто не мешает, зеркало удобное, поворачивай как хочешь. Освещение? Нормальное освещение, а если темно, то можно свет в салоне включить. Опять же выскочишь из дома впопыхах не накрашенной, так возвращаться не придется. Анна, собственно, так и пришла к макияжу в салоне автомобиля — раз вернулась домой, два вернулась, а потом набила бардачок косметикой. Правда всех-всех-всех проблем это не решало, потому что можно было сесть в машину, доехать до больницы, подняться в свой кабинет и уже там понять… Но как же можно иметь косметику дома и в машине и не иметь косметику в служебном кабинете? Нонсенс парадоксальный.

На два часа дня было назначено заседание больничной комиссии по изучению летальных исходов. Вообще-то комиссия была больничной и состояла из заместителя главного врача по медицинской части, заведующих отделениями и избранных врачей, но на заседания традиционно собирали (некоторые говорили «сгоняли») всех докторов и хотя бы по одному представителю от каждой кафедры. Если предстоял разбор случая из аллергологического или пульмонологического отделения, то на заседание мог прийти и сам Аркадий Вениаминович, да не один, а в сопровождении нескольких своих подчиненных. Сегодня предстояло «отдуваться» неврологии и второй хирургии, поэтому на заседание отправилась Анна. Больше некому было — шеф умотал на какую-то встречу (не исключено, что просто по амурным делам, водилось за ним и такое), профессор Завернадская продолжала «сращивать кости», доцент Хрулева уехала в институт по каким-то делам, касающимся учебного процесса, свободные от занятий ассистенты, пользуясь отсутствием Аркадия Вениаминовича и Инги Кирилловны, куда-то подевались, а несвободные — отпустили курсантов пораньше и тоже исчезли. Не Долгуновскую же посылать. Несолидно, от других кафедр профессора с доцентами явятся.

Комиссии по изучению летальных исходов (сокращенно — КИЛИ) занимаются обсуждением и анализом качества лечебно-диагностического процесса при летальных исходах. О каком качестве можно говорить, если пациент умер? Ну по-разному же бывает… Не все болезни поддаются лечению и, рано или поздно, увы…

КИЛИ дает ответ на вопрос: «что это было?». Обстоятельства непреодолимой силы, с которыми невозможно справиться или врачебная ошибка? Своевременно и верно ли диагностировали? Адекватно ли лечили? Сделали все возможное или работали спустя рукава? Качественно ли велась медицинская документация?

Причины выявляются и анализируются. Во избежание повторения.

Если прижизненный, клинический и посмертный, патологоанатомический диагнозы совпадают, то разбор случая носит чисто формальный характер. Bene dignoscitur, bene curatur — хорошо диагностируется, хорошо лечится. Изредка могут быть замечания по лечению, но обычно обходится без них. Диагностировали, лечили, но…

Если не совпадают, тогда очень плохо. Классическая ситуация из медицинского анекдота — лечили от одного заболевания, а умер больной от другого. Но и в этом случае громы и молнии обрушиваются на головы виновных не сразу. Бывают же (и нередко, надо сказать, бывают!) такие ситуации, когда у врачей нет времени или возможности установить правильный диагноз. Например — привезла «Скорая помощь» больного без сознания в реанимационное отделение, а он там через пятнадцать минут выдал остановку дыхания. Полчаса реанимировали, но безуспешно. В таком случае при направлении на вскрытие пишется наиболее вероятный диагноз, и в случае несовпадения никто врачей обвинять на станет. Ясно же, что за такой короткий срок ничего толком не сделать.

Или же, например, в сельскую участковую больницу четвертой категории… Ничего обидного в четвертой категории нет. Четвертая категория означает, что в больнице не больше двадцати пяти коек и только трех профилей — терапевтические, хирургические и акушерские, никаких вам узких специализаций. Так вот, в в сельскую участковую больницу четвертой категории может поступить тяжелый больной со сложным диагнозом, для установления которого требуется, как говорят некоторые, «широкое» обследование, вплоть до компьютерной томографии. Если возможность обследования отсутствовала (а перевести в более крупный стационар не успели или состояние было крайне тяжелым и совсем не транспортабельным), то какой тут с врача спрос?

А вот если было время и были возможности, но не хватило профессионализма, то это совсем другое дело — виноваты, получите. Но и тут есть свои нюансы. Если бы и при правильной диагностике больной все равно бы умер (как грубый пример — лечили от пневмонии, а оказался рак легких в терминальной стадии), то это одно. Если бы выжил, то совсем другое.

Причины расхождения прижизненного и посмертного диагнозов делятся на три категории. Первая категория устанавливается (или можно сказать — выставляется), когда в данном лечебном учреждении правильный диагноз был невозможен. Вторая категория — когда установить правильный диагноз было можно, но диагностическая ошибка существенно не повлияла на исход заболевания. Третья и самая чреватая последствиями категория означает, что правильный диагноз в данном лечебном учреждении был возможен и диагностическая ошибка привела к смерти пациента.

За время, прошедшее с «пятиминутки», больничный конференц-зал украсили огромным транспарантом, на котором золотом по синему было написано из Библии: «Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, и от Вышнего — врачевание, и от царя получает он дар. Знание врача возвысит его голову, и между вельможами он будет в почете».[25]

Анна удивилась тому, что транспарант повесили в конференц-зале, где собирались сотрудники. Получается, что транспарант призывал медсестер уважать врачей, иначе кому он был адресован? По ее мнению, подобные цитаты следовало бы вешать на глазах у пациентов и их родственников. А то некоторые совсем уже охамевают — «тыкают», угрожают, матом обкладывают. Гинеколога Пионтковскую в палате «старой сукой» обозвали. Попросила, видите ли, не держать сметану и колбасу в тумбочке, а отнести в холодильник.

— Пусть я сука, согласна! — смеялась на пятиминутке Пионтковская. — Но разве двадцать восемь лет — это старость? И кто же меня так обозвал? Думаете какая-нибудь асоциальная алкашка? Школьная завуч! Интеллигенция, можно сказать!

Это хорошо, если характер такой легкий, как у Пионтковской. Ей как с гуся вода. А вот невропатолога Есину после общения с одним брутальным пациентом в кардиореанимацию срочно госпитализировать пришлось. С нестабильной стенокардией. Разные люди по-разному реагируют на грубость. Хотькова из кардиологии на малейший «наезд» дает такой свирепый отпор, что «наезжающие» сразу же поджимают хвосты и начинают объяснять, что их не так поняли, да совсем не то они имели в виду. Хотькова, конечно, дура, но здесь права на все сто процентов — нечего народ распускать. Болезнь — это еще не повод хамить врачу. Саму Анну раздражали не столько хамы (уж чего-чего, а поставить на место она могла любого), сколько мысли о несовершенстве мира, навеваемые общением с ними. Ведь это так просто — вести себя вежливо, корректно. И не только просто, но и полезно, потому что подобное поведение избавляет человека от множества проблем. И не только полезно, но и приятно, потому что в ответ на позитив, идет позитив. «Как аукнется, так и уакнется», — говорила в детстве Анна. «Уакать» — это аукать наоборот. Детское словотворчество.

— Лид, а какая у нас сегодня программа? — спросила Анна у сидящей рядом Федорович, заведующей ревматологическим отделением.

Вообще-то о случаях, подлежащих разбору на КИЛИ, извещают заранее, даже копии историй болезни можно получить для ознакомления, но Анна идти на заседание не собиралась, оттого и была «не в теме».

— Один другого хуже, — округлила глаза Федорович. — Два случая, и по обоим получается третья категория. Вторая хирургия мезентериальный тромбоз своевременно не диагностировала, а Олеся Константиновна с тетей Зиной на фоне нарушения[26] ТЭЛА[27] как бронхит лечили.

Олеся Константиновна Шпак заведовала первой неврологией, чаще называемой не «первой», а «сосудистой» по своему профилю — нарушениям мозгового кровообращения. «Тетей Зиной» ласково-уважительно называли старейшего врача этого отделения, да и всей больницы, Зинаиду Матвеевну Сидорову, в прошлом году отметившую семидесятипятилетний юбилей.

— Пропустили тромбоэмболию? — удивилась Анна.

— Такого давно не помню, чтобы две летальности — и обе по третьей категории, — повторила Федорович. — Чувствую — достанется всем сегодня от Надежды Даниловны…

Лидия Дмитриевна Федорович была толстой, доброй и все понимающей. В ее необъятных размеров вязаную жилетку, всегда носимую под халатом, приходили плакаться со всей больницы.

— А где, кстати, наш зам по хирургии? — Анна оглядела зал. — Или он в отпуске?

— Здесь Петр Михайлович, — Федорович указала глазами на кресло в первом ряду, где сидел заместитель главного врача по хирургической помощи Рогов.

Заместителя главного врача по терапии в двадцать пятой больнице не было, терапевтами занималась начмед Надежда Даниловна и она же, как заместитель главного врача по медицинской части, руководила и хирургами, правда, через Рогова.

Петра Михайловича Анна недолюбливала. Вроде и не конфликтовали никогда, а какое-то неприязненное чувство испытывала к нему. Впрочем, Рогова недолюбливала почти вся больница, за исключением нескольких приближенных, таких, например, как заведующий вторым хирургическим отделением Золотарев. Уж слишком себе на уме был Петр Михайлович, а из-за его показной вежливости временами проглядывало столько высокомерия, сколько и у министров, наверное, не бывает. А на вид был такой толстый добрый дядечка, улыбчивый, розовощекий, с отполированной колпаком лысиной. Душа-человек, только взгляд малость холодноват.

Последней, как и положено председателю комиссии, явилась Надежда Даниловна. Уселась за стол президиума, жестом пригласила Рогова сесть рядом, но тот отрицательно мотнул головой, мол, мне и здесь хорошо. Надежда Даниловна пожала плечами и начала высматривать жертву на роль секретаря, вести протокол. Жертве полагалось иметь относительно молодой возраст и хороший почерк.

— Ася Викторовна, прошу!

Доктор Валюзина, бойкая скуластая брюнетка, за которой безуспешно увивался ее непосредственный начальник, заведующий четвертой терапией Дробышев, уселась по левую руку от начмеда.

— Начнем с хирургии, — объявила Надежда Даниловна.

Заведующий патологоанатомическим отделением Амелин вышел за кафедральную стойку и стал докладывать.

Семидесятилетняя женщина поступила по «Скорой помощи» с жалобами на внезапно начавшиеся сильные боли в животе и диагнозом «острый панкреатит». В приемном отделении дежурный хирург, доктор Сахновский из второй хирургии, «снял» хирургический диагноз и отправил больную в терапию. Дело было вечером в субботу. Утром, еще до окончания смены, Сахновского вызвали в первую терапию к этой же больной. Он снова написал в истории болезни, что «данных за острую хирургическую патологию нет», списав боли на обострение хронического колита. Больная осталась в первой терапии под наблюдением дежурного врача Панич и пролежала там до утра понедельника. Заведующая первым терапевтическим отделением Сафарова, выслушав доклад дежурного врача, осмотрела больную еще до утренней конференции и тут же позвонила заведующему второй хирургией Золотареву. Тот прибежал, пощупал живот больной, нецензурно обругал Сахновского и санкционировал экстренный перевод в свое отделение. Запоздавшая на сутки с гаком операция закончилась плачевно — больная умерла на столе. Мезентериальный тромбоз — закупорка основного ствола верхней брыжеечной артерии — привел к распространенному некрозу кишечника.

Дело было в июле, а в конце августа доктор Сахновский уволился по собственному желанию, так что отдуваться пришлось Золотареву, как заведующему отделением. Он, конечно, попытался оправдаться, сказав, что сам срочно взял больную на стол и что дежурный терапевт в течение воскресного дня могла бы еще раз вызвать хирурга, но тут вскочила эмоциональная Сафарова, заводившаяся с полоборота и возмущенно завопила:

— Ну сколько можно валить с больной головы на здоровую, а?! Дважды смотрел хирург, дважды! Вас же по выходным не дозваться, замучаешься умолять да унижаться! Аристократы! Так себя высоко поставили, что лишний раз побеспокоить страшно! Два осмотра хирурга есть — кто станет в третий раз вызывать?!

— Так вы же вызвали, Алиса Адамовна, — попытался возразить Золотарев.

— Я на следующий день вызвала, когда там полный п…ц настал! — в возбужденном состоянии Сафарова не только не лезла за словом в карман, но и не утруждала себя выбором слов. — А вы мне, Юрий Палыч что сначала сказали? «После обеда приду», — сказали! Да после обеда…

— Алиса Адамовна! — гаркнула начмед и для усиления эффекта трижды хлопнула ладонью о стол. — Успокойтесь, пожалуйста, и сядьте! Вас никто ни в чем не обвиняет…

— Как это — никто?! — всплеснула руками Сафарова. — Разве Юрий Палыч не меня обвиняет?! А мне в свою защиту уже слова нельзя сказать?! Привыкли, что терапия всегда крайняя…

— Алиса Адамовна! — Голос начмеда зазвучал на пределе, как иерихонская труба.

— Я уже пятьдесят три года Алиса Адамовна, скоро пенсию оформлять, — проворчала Сафарова, но все же села и, уже сидя, энергично погрозила кулаком Золотареву, впрочем, погрозила уже почти беззлобно, так, больше для порядка.

Администрация лечебных учреждений совершенно обоснованно не любит расхождений диагнозов третьей категории и всячески старается их избегать, но здесь деваться было некуда. Третья категория, в чистейшем виде. Ошибка в диагнозе — запоздавшая операция — летальный исход.

— Ваше счастье, что у больной не скандальные родственники, — сказала Золотареву Надежда Даниловна. — А то…

«А то…» прозвучало зловеще. Шум мог обернуться судимостью.

— А я тут при чем?! — вскинулся Золотарев, прекрасно понявший недосказанное начмедом. — Судить меня за этот случай нельзя, и на том спасибо! Родственники могут отыграться на Сахновском, флаг им в руки! Я, конечно, формально отвечаю за всех своих сотрудников, но что ж мне теперь — поселиться в кабинете и постоянно их контролировать?! Я же тоже живой человек — и на дачу хочу в выходной съездить, и шашлык приготовить, и водки выпить!

— Вы, Юрий Павлович, в первую очередь заведующий отделением, а потом уже человек! — вырвалось у Надежды Даниловны.

Под громкий смех аудитории Золотарев сокрушенно развел руками и сел, не найдя что сказать в ответ.

— Давайте работать! — призвала Надежда Даниловна. — Раньше начнем, раньше закончим! Геннадий Александрович, доложите нам второй случай, пожалуйста.

— А вот сейчас начнется вынос мозга, — шепнула Анне заведующая ревматологией.

— Какие-то подводные камни? — так же шепотом спросила Анна. — Я, признаться, не в курсе…

— Да вы что, не слышали новость?! — ахнула Федорович. — Олесю Константиновну департамент включил в резерв на заместителя по медицинской части.

— Разве есть такой резерв? — про то, что в самом департаменте есть кадровый резерв, Анна знала, но никогда не слышала, чтобы свои резервы были в стационарах.

— Ну, может, не официальный, а негласный, но есть. Не исключено, что просто какой-то список. Но что-то есть, потому что две последние недели Бандура просто ополчилась на сосудистую неврологию. Сама с обходом была, главную сестру посылала…

Главная медсестра Инна Владимировна Ежевичкина славилась умением повсюду и везде находить поводы для придирок. Оно и верно — приказов с инструкциями великое множество, что-нибудь да всегда нарушается. За въедливость и чрезмерную суровость Инну Владимировну за глаза звали Крокодиловной. «Иду премии снимать!», — объявляла она, собираясь на обход в какое-нибудь из отделений.

— …замечаний миллион, а тут еще и этот случай.

Лидия Дмитриевна замолчала, давая Анне возможность послушать доклад заведующего патанатомией.

Случай не являлся каким-то уж уникальным, но трактовать его можно было двояко. Пациент с острым нарушением мозгового кровообращения поступил по «Скорой помощи» из дома в состоянии средней тяжести. Помимо неврологической симптоматики отмечалась температура с подъемами не выше тридцати восьми градусов и сухой кашель. На рентгеновском снимке легких данных за пневмонию не было. С учетом более чем тридцатилетнего курения сам собой напрашивался диагноз обострения хронического бронхита. Ничего страшного, решили лечащий врач с заведующей отделением и назначили стандартную терапию — антибиотики плюс отхаркивающие.

На третий день больной пожаловался на острую боль в левой половине грудной клетки, в самом низу, что лечащий врач Зинаида Матвеевна расценила как обострение хронического панкреатита (пациент не только курил, но и злоупотреблял спиртным). Назначив дополнительное обследование (УЗИ органов брюшной полости, общий и биохимический анализы крови) и спазмолитики, Зинаида Матвеевна ушла домой, оставив пациента под наблюдение дежурного врача.

В одиннадцатом часу вечера пациент пожаловался медсестре на нарастающую одышку. Прибежавший дежурный врач сразу же вызвал кардиореаниматолога, но его пациент уже не дождался. Реанимационные мероприятия, несмотря на то, что проводились они в четыре руки (дежурный невропатолог, дежурный кардиореаниматолог, две постовые медсестры), оказались неэффективными.

На вскрытии была выявлена массивная рецидивирующая тромбоэмболия легочной артерии с геморрагическими инфарктами в нижних долях обоих легких. Тромбоэмболия легочной артерии — очень серьезное заболевание, тем более — массивная, при которой летальность близится к ста процентам.

Но тромбоэмболия была рецидивирующей, то есть поначалу совсем не массивной. Теоретически можно было бы допустить, что своевременно начатая терапия могла бы помочь избежать летального исхода. С оговорками, поправками, учетом имевшегося нарушения мозгового кровообращения, но можно было бы допустить. А, значит, проводимое лечение можно было назвать неадекватным. Не диагностировали, неправильно лечили, вот и умер пациент.

А можно сконцентрировать внимание на массивной тромбоэмболии, которая в конце концов наступила, и развести руками — простите, все произошло столь быстро, что помочь было невозможно.

Связывать массивную и немассивную тромбоэмболии или нет? Рассматривать в совокупности или по отдельности? По отдельности про немассивную тромбоэмболию вообще можно забыть и не вспоминать.

Олесю Константиновну «топили» по заранее написанному и утвержденному Надеждой Даниловной (кому бы еще это понадобилось?) сценарию.

— Вне всяких сомнений, коллеги, основным дефектом оказания помощи явилась несвоевременная диагностика тромбоэмболии легочной артерии на раннем этапе…

— Раз тромбоз не был диагностирован, то и антикоагулянты[28] не назначались, и строгий постельный режим он у вас не соблюдал…

В качестве тяжелой артиллерии выступила доцент кафедры неврологии Алимпиева, перечислившая за десять минут (Надежда Даниловна, не выносившая долгих выступлений «с места», слушала не перебивая) все былые грехи сосудистой неврологии начиная аж с двухтысячного года. Выводов Алимпиева тактично делать не стала, но эти самые выводы напрашивались сами собой. Точнее, всего один вывод — Олеся Константиновна не справляется с заведованием и, если это до сих пор не сильно бросалось в глаза, так только лишь благодаря поддержке и опеке со стороны кафедры.

Олеся Константиновна не оправдывалась — сидела уткнувшись взглядом в свои колени. Бледная, под глазами черные круги, тонкие губы дрожат и нижнюю иногда приходится закусывать. Зинаида Матвеевна, в отличие от заведующей не бледная, а красная, как помидор, смотрела на Алимпиеву и время от времени морщилась, словно от боли.

«Суки, — подумала Анна, разглядывая сурово-отстраненное лицо Надежды Даниловны, — устроили, понимаешь, экзекуцию. Даже если, то что с того? Плох тот завотделением, который не мечтает стать начмедом».

Хотелось встать и высказать свое мнение о происходящем, выложить все начистоту. Но что это даст? Порчу отношений с начмедом (чего-чего, а уж такого Надежда Даниловна никогда ей не забудет) и новые нападки на сосудистую неврологию? Надо бы высказаться подипломатичнее, но высказаться надо.

Алимпиева еще опускалась в кресло, а Анна уже стояла и говорила. Начала она с реверанса в сторону предыдущей ораторши:

— После такого обстоятельного выступления Евгении Исаевны по существу и добавить нечего. Сюда бы парочку журналистов из числа тех, кто считает, что врачи всегда покрывают друг друга — пусть бы убедились, насколько мы бываем объективны. Только почему-то все забыли о том, что в рассматриваемом нами случае имелись существенные трудности в своевременной постановке основного диагноза. Отсутствие рентгенологических и электрокардиографических признаков, свидетельствующих о развитии немассивной тромбоэмболии, курение в анамнезе… не каждый из нас, положа руку на сердце, в подобной ситуации поставил бы правильный диагноз.

— Но это не означает… — строгим тоном начала Надежда Даниловна.

— Да-да, — закивала Анна, — это ни в коем случае не означает, что надо останавливаться на самом подходящем на первый взгляд диагнозе. Ко всему надо относиться критично… Все, наверное, помнят анекдот насчет того, что разница между интерном и опытным врачом заключается в том, что первый считает, будто лечит ту болезнь, которая есть у пациента, а второй уверен, что у пациента есть та болезнь, которую он лечит.

В зале раздались редкие недружные смешки.

— Простите, что отвлеклась от темы, — «спохватилась» Анна. — Я хотела бы обратить внимание на два обстоятельства. Как бы мы не извращались в своих умозаключениях, но прямой причинно-следственной связи между немассивной тромбоэмболией и той, что привела к летальному исходу, нет. Это раз.

— Что-то я вас не понимаю, Анна Андреевна! — недовольно сказала Надежда Даниловна. — Как это «нет»? Ведь одно следует из другого…

— Когда сердечная недостаточность приводит к отеку легких, тут уж сомнений нет — одно является следствием другого. Но разве не видели мы летальных тромбоэмболий без каких-либо предвестников? Видели и не раз. Поэтому я не была бы столь категорична.

Механизм тромбообразования — дело тонкое, до конца еще не изученное. Мы знаем «как», но далеко не всегда можем ответить на вопрос «почему». И давайте уж будем строго объективны — ничего угрожающего жизни пациента в кашле с температурой не было, рентген и ЭКГ ничего настораживающего не показали, тромбофлебита у покойника не было. Не было же, Геннадий Александрович, верно?

— Не было, — подтвердил заведующий патологоанатомией.

— Так откуда же, исходя из каких предпосылок, Олеся Константиновна с Зинаидой Матвеевной могли заподозрить тромбоэмболию? Это два. И я бы на месте уважаемых членов комиссии не стала бы вообще упоминать по отношению к данному случаю третью категорию. Хотя бы потому, чтобы не создавать прецедента. Это может случиться в любом из отделений, разве не так?

Кто-то в зале согласно покивал — может, еще как может.

— Вторая? — Анна сделала небольшую паузу, словно приглашая зал подумать вместе. — А есть ли вообще здесь расхождение? Если считать, что тромбоэмболия мелких ветвей и магистральная закупорка впрямую друг с другом не связаны, то все вопросы снимаются. Знаете, я просто восхищена тем, насколько объективно и вдумчиво мы разбираем этот летальный случай, но не перегибаем ли мы тем самым палку? И не ударит ли эта палка по другим отделениям, когда там произойдет нечто подобное? А вообще, если хотите знать мое мнение, оценка качества лечебно-диагностической работы по расхождениям диагнозов, может, и была хороша восемьдесят лет назад, когда ее и предлагал Давыдовский, но в наше время она себя изжила, только лишние жалобы и судебные дела порождает.

— Но как мы сможем работать и взаимодействовать с вами без объективных критериев? — удивился заведующий патологоанатомией. — Не понимаю…

— Вам, конечно, так работать проще. Сравнили клинический и патологоанатомический диагнозы, установили категорию расхождения и все. А задуматься над правильной трактовкой результатов, полученных на вскрытии? Вникнуть в историю поглубже? Жизнь не стоит на месте, а вы прямо закоснели в своих категориях…

— Анна Андреевна права — надо вникать в историю болезни! — поддержала заведующая пульмонологией. — А то ведь как часто бывает? Ходит человек в поликлинику, ходит, а потом доходит до ручки, срочно госпитализируется, попадает к нам и на второй день умирает. В результате отдуваемся мы, а по уму должна бы отдуваться поликлиника. Это к ним он ходил полгода, а не к нам.

В итоге комиссия остановилась на второй категории. Олеся Константиновна и Зинаида Матвеевна догнали Анну в коридоре, «зажали» в угол и принялись сбивчиво благодарить. Закончив с благодарностями, начали звать к себе в отделение на чай с «настоящим киевским тортом», но Анна сослалась на занятость и ушла к себе. Тортов она вообще старалась не есть, а с киевским были связаны кое-какие неприятные воспоминания личного характера. Давние, но из числа тех, что не забываются.

Деревянная лошадка

«А чему вы удивляетесь, больной? У вас прекрасный наличный синдром. Сказать вам по секрету, мы с недавнего времени приступили к госпитализации даже тех, у кого — на поверхностный взгляд — нет в наличии ни единого симптома психического расстройства. Но ведь мы не должны забывать о способности этих больных к непроизвольной или хорошо обдуманной диссимуляции. Эти люди, как правило, до конца своей жизни не совершают ни одного антисоциального поступка, ни одного преступного деяния, ни даже малейшего намека на нервную неуравновешенность. Но вот именно этим-то они и опасны и должны подлежать лечению. Хотя бы по причине их внутренней несклонности к социальной адаптации…»[29]

Венедикта Ерофеева Анна любила. За четкость формулировок (прямо бери всего и растаскивай на цитаты), за подтекст, которого у Венички было больше, чем текста, за независимость суждений, за качество, которое сама определяла, как «душевность». Душевность не в смысле сюсей-пусей и розовых соплей, а потому что затрагивал в душе какие-то струны, да так, что щемило. Иногда щемило очень сильно, как, например, от последних строк поэмы «Москва — Петушки»: «Я не знал, что есть на свете такая боль, и скрючился от муки, густая, красная буква „ю“ распласталась у меня в глазах и задрожала. И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Не приходил и никогда не приду — вроде бы и не очень складно, а как пронзительно.

Сегодня Анне хотелось апатичного ничегонеделания. Валяться и читать, валяться и слушать музыку, валяться перед телевизором, валяться с бутербродом в руках. Ключевое слово: «валяться». Вялый день.

Ревизия морщин, крайне придирчивая по причине меланхоличного настроения и избытка свободного времени, неожиданно порадовала. Морщин не прибавилось, вроде даже наоборот… По поводу «наоборот» Анна радоваться не стала. Чего там радоваться, просто морда лица опухла от долгого контакта с подушкой, кожа натянулась и чуток разгладилась местами. К среде все вернется на круги своя, обязательно вернется.

Все никак у людей — в дождливую погоду тянет на дачу, в сырую прохладу, а в погожий денек, подарок бабьего лета, не хочется и носу из квартиры высовывать. Хочется слушать Билли Холидэй и холить-лелеять свою меланхолию.

Willow weep for me

Willow weep for me

Bend your branches green along the stream that runs to sea

Listen to my plea

Hear me willow and weep for me…[30]

Ann Ronell,

«Willow Weep for Me»

Под музыку Анна выпила кофе, привычно пожалела о том, что так и не выучилась играть на фортепиано (для себя, не на публику, в такие вот дни, как сегодня), а затем достала из книжного шкафа том Диккенса и завалилась с ним в кровать. Меланхолия совершенно не гармонировала с электронной читалкой, меланхолии требовался шелест перелистываемых страниц, причем лучше бы пожелтевших, старых. Тридцатитомное собрание сочинений английского классика, изданное полвека назад и доставшееся Анне по наследству от родителей, соответствовало как нельзя лучше.

«А на даче уже папоротник порыжел, — подумала Анна, на середине второй главы. — Может, собраться (имелась в виду мобилизация внутренних резервов, а не сборы как таковые) и съездить?».

Хорошая погода обещала наплыв соседей, но у любого явления есть как плохие, так и хорошие стороны. Чем больше приедет народа, тем больше вероятность встречи с кем-нибудь из приятных соседей с перспективой вечернего шашлычка под красное вино.

Борьба с собственной ленью растянулась на час. Половину этого времени Анна провела в постели, а другую половину — у окна, втайне надеясь на то, что созерцание солнечных дворовых пейзажей придаст ей решимости. Решимость и впрямь появилась. Захотелось открыть бутылку красного из скудных домашних запасов (из этой самой одной-единственной бутылки и состоявших) и выпить полбокала, лишив себя тем самым возможности садиться за руль. Меньше возможностей — меньше искушений, недаром же кто-то из знаменитых, кажется Довлатов, сказал: «С утра выпил — весь день свободен!».

Кульминационный момент близился, Анна уже мыла закуску — три бархатных персика и одну крупную, замечательно желтую грушу, как из ванны донеслась надсадная трель мобильного телефона. Восприятие телефонного звонка зависит от настроения и обстоятельств. Одна и та же мелодия может быть и приятной музыкой, и надсадной трелю. Когда ты с мокрыми руками возишься в раковине, приятной музыкой прозвучит только какой-нибудь долгожданный звонок.

Суббота, двенадцать часов пять минут. Вариантов ответа на вопрос: «кто звонит?» было всего два. Кузина Виктория (значит — жди ее в гости или иди с ней в люди) или шеф Аркадий Вениаминович с известием о том, что доцент Хрулева внезапно застрелилась (внезапно эмигрировала в Канаду, внезапно влюбилась и столь же внезапно переехала к любимому в Хабаровск, внезапно заболела пятнистой лихорадкой Скалистых гор и т. п.), в результате чего ее нагрузка переходит к Анне, которой надо «срочно подъехать», «разобраться», «впрячься и тянуть». Нет, пусть только это будет не Аркадий Вениаминович, лучше уж с Викой на шопинг в качестве консультанта. Только бы не шеф…

Незнакомый номер, судя по коду — мобильный. Приподнято-оживленный мужской голос.

— Анна Андреевна, добрый день! Не обеспокоил?

По легкому грассированию Анна сразу же узнала Панферова, ведущего научного сотрудника из Новосибирского института клинической иммунологии. Насколько она помнила, Панферов занимался экспериментальной иммунотерапией. Познакомились они давно, лет пять назад на конференции в Петербурге. Однажды вечером даже прошлись по Невскому, причем Панферову удалось поразить начитанную Анну своей эрудицией. Так, например, она не знала, что существовала, оказывается, некая схема раскраски домов на Невском проспекте, во многом дошедшая до наших дней, была составлена не «от балды», а в соответствии с теорией цвета, сформулированной художником Матюшиным, одним из лидеров русского авангарда первой половины двадцатого века. Дальше прогулки дело не пошло, хотя по взглядам, которые иногда ловила Анна, чувствовалось, что Панферов, как говорится, «не прочь». Познакомившись, они встречались на конференциях и симпозиумах один-два раза в год, обсуждали новости, могли поболтать на отвлеченные темы. Панферов все сокрушался, что множественные научные дела (он был трудоголик и карьерист) никак не позволяют ему устроить личную жизнь, а Анна шутила, что до пятидесяти лет сокрушаться по этому поводу не стоит. Панферов был немного старше ее, во всяком случае институт он окончил на три года раньше.

— Добрый день, Михаил Александрович, — церемонно ответила Анна, несмотря на то, что они с Панферовым были между собой на «ты» и по именам, без отчеств. — Вы в Москве?

— Да, приехал вот на несколько дней по делам. Очень хотелось бы встретиться. Вы сегодня вечером не заняты?

— Нет, — ответила Анна, хотя, наверное, полагалось ответить что-то вроде: «Подождите, пожалуйста, я посмотрю в своем органайзере».

— Так, может быть, поужинаем вместе? Или лучше пообедаем, а то многие дамы не едят ничего после шести…

— …а только пьют, а потом их бренные останки приходится транспортировать домой, — пошутила Анна. — Я ем после шести, так что давайте поужинаем. Где?

Почему бы не поужинать с приятным интеллигентным мужчиной, да еще и коллегой-ученым?

— Я в московских ресторанах разбираюсь плохо, — признался Панферов, — так что полностью полагаюсь на ваш выбор.

— А где вы остановились?

— В «Космосе».

— Тогда давайте встретимся… в семь вечера на «Сухаревской» в тупике…

— …и поужинаем в буфете института Склифософского! — рассмеялся Панферов.

— Нет, в чебуречной напротив института, — поддержала шутку Анна.

— Я, конечно, небогат, но не настолько, чтобы угощать вас чебуреками.

— Угощать? — удивилась Анна. — А я думала, что каждый платит за себя.

— У нас в сибирской глуши эти европейские новшества еще не прижились, — отшутился Панферов.

— Но мы-то не в сибирской глуши…

Шутливая перепалка растянулась на целых десять минут. Попутно перешли на «ты». Панферов мельком упомянул о том, что в столицу его привели «радужные перспективы», но развивать эту тему не стал, не иначе как побоялся сглазить раньше времени. Под конец разговора докатились до откровенных фривольностей. Панферов принялся сыпать комплиментами, а Анна предложила познакомить его с кем-нибудь из свободных кафедральных дам, находящихся, как сейчас принято говорить, «в поиске». Если бы Панферов согласился, то пришлось бы знакомить его с Долгуновской, больше не с кем.

Закончив разговор, Анна съела грушу и отправилась в ванну — приводить себя в порядок. На все про все вместе с ароматической ванной ушло два часа. Сглупила — надо было хотя бы в среду записаться к косметологу, знала ведь, что выходные будут относительно свободными и не записалась. Теперь уже и звонить бесполезно, потому что косметолог Жанна была не абы кем, а профи из востребованных и к пятнице, если не к четвергу, ее «выходной» график был забит плотно, под самую завязку.

Когда никуда не торопишься, одежду можно выбирать бесконечно долго. Выбирать Анна умела и любила, потому что в выборах, поисках наилучшего варианта из всех возможных, находила отраду ее перфекционистская душа. Да и увлекателен этот процесс.

Выбирай не выбирай, а все равно остановишься на чем-то практичном и не очень броском. В конце концов, это не званый вечер в Кремлевском дворце, а всего лишь ужин с знакомым в совершенно не пафосном месте. Был у Анны на Сретенке любимый кабачок, точнее — не на самой Сретенке, а в Даевом переулке. Недорогой, по центровым московским меркам, конечно, уютный, со «сборной» русско-европейско-кавказской кухней. Недавно, не иначе как из желания идти в ногу со временем и соответствовать модным тенденциям, в меню заведения включили суши с роллами. Эстетствующие ценители незамутненного стиля страдальчески поморщились бы и бежали прочь, даже не потрудившись захлопнуть меню, но Анна напротив находила определенное удовольствие в том, чтобы после солянки по-архиерейски съесть толму, политую смесью мацони с чесноком, а на десерт взять профитроли со сливочным кремом и клубникой. Странно, но в опровержение постулата, гласящего, что ни один повар не может одинаково хорошо готовить блюда разных кухонь, местному повару удавалось все, даже суши с роллами у него были кондиционными, а не какими-то там колобками из полусырого риса и мелко порубленных крабовых палочек. Суши ценны в первую очередь своим изысканным минимализмом, но минимализм не имеет ничего общего с минимизацией затрат, столь любимой столичными рестораторами, да и нестоличными тоже.

А еще в кабачке была мощная вентиляция, ввиду чего дым из курящей зоны не доходил до зоны некурящей, и не было живой музыки с традиционным для общепита репертуаром, надрывающим душу и выносящим мозг. Упоминание о тающих лучах забытого заката, о девушке Прасковье из Подмосковья или о подаренном любящей матерью вязаном жакете, отбивали у Анны не только аппетит, но и само желание развлекаться. Первое же место по антипатиям стойко удерживала «Москва златоглавая», не столько из-за текста или музыки, сколько из-за принятого повсеместно оглушительнейшего исполнения и дикого топота, призванного изображать не то бег залетных коней, не то грациозное сбивание снега с каблуков гимназистками. Ну и публика в кабачок ходила соответствующая — тихая и сдержанная, в основном парочки от тридцати и старше.

Анна остановила выбор на потертых стрейчевых джинсах и свободного кроя красном пуловере с рельефным узором, стилизованным под кольчугу. Тогда можно будет надеть светло-коричневую замшевую куртку и такого же цвета «мартенсы». И сумка с бахромой есть коричневая, только малость темнее куртки и ботинок. Кэжуал стайл. Удобство ради удобства.

Ювелирка под этот прикид подходила всего одна, но, зато идеально — тонкой работы серебряный гарнитур с искрящимся авантюрином. Серьги, подвеска, колечко — и все такое ажурное, невесомое.

Белье, изгаляясь в иронии над собой, выбрала самое соблазнительное, еще ни разу не надеванное.

— Не на всякий случай, а просто потому что мне идет! — сказала Анна, глядя в зеркало на себя, такую красивую и возбуждающе чувственную в прозрачной эфемерности кружев. — А раз идет, то что бы себя не порадовать?

От утренней меланхолии не осталось и следа. Правильно говорит Виктория, что светская жизнь — лучшее лекарство от скуки. А кто разбирается в лекарствах от скуки лучше неработающих бездетных женщин? Разве что только охранники.

Панферову заведение понравилось или просто сказалось хорошее воспитание.

— Классное местечко, — похвалил он еще на улице, поняв, что Анна ведет его именно сюда. — Притягательное.

— Нет швейцара с бородой и галунами! — было сказано в вестибюле. — Отдельный плюс.

— Здесь даже гардеробщика нет, — похвасталась Анна. — Напольные вешалки стоят прямо в зале. И антураж простецкий, стилизован под старые каменные стены.

Анна вспомнила китайский ресторан с вычурным названием — не то «Жемчужина красного дракона», не то «Красный дракон у жемчужной реки» — в который ее затащила Виктория. «Та-а-акое изысканное место, Ань, прям умереть — не встать! Получишь незабываемые впечатления!».

Оказалось не столько изысканно, сколько роскошно. Тяжелые вызолоченные двери, внутри все красно-золотое, горит, слепит. Сопровождаемые метрдотелем и двумя официантами (по уму вполне хватило бы одного), они проследовали через огромный зал, прошли по узкому, изобилующему поворотами, коридору и очутились в большой комнате, в центре которой стоял прямоугольный стол, а по его бокам, вдоль стен, были расставлены плетеные ротанговые стулья. Над стульями висело несколько картин, изображающих эпизоды из китайской истории или же из какого-то знаменитого китайского классического романа, может из «Сна в Красном тереме» или «Троецарствия». Один из официантов, стоило клиентам только усесться, уточнил, какой чай они предпочитают, и ушел за чайником. Другой священнодействовал, настраивая кондиционер, висящий на стене. Метрдотель с поклоном подал каждому меню и почтительно замер в ожидании заказа… Чай оказался паршивым, еда невкусной, а из горки маринованной капусты на стол важно выполз упитанный таракан… незабываемые впечатления, Виктория не обманула.

— Это вообще здорово! — восхитился Панферов. — А то очень неудобно вытряхивать все из карманов в гардеробе. Вам, женщинам, удобнее…

Помогая Анне снять куртку, Панферов мягко и словно невзначай коснулся пальцами ее шеи. На какое-то мгновение, но Анну будто током ударило. «Жуть!» — смущенно подумала она, не желая даже вспоминать, сколько времени она не была с мужчиной. И в ресторане, и вообще.

С мужчинами, несмотря на их кажущееся изобилие, дело обстояло не лучшим образом. Избранник должен был подходить по ряду критериев, установившихся давно, в самом начале студенчества. Критериев было немного, по пальцам пересчитать, но ни одним из них Анна не могла и не собиралась поступиться.

Он должен был быть умным. С дураками скучно. Это раз.

Он должен был быть опрятным чистюлей. «Настоящий мужик могуч, вонюч и так далее» — это из другой оперы. Для других. Это два.

Он не должен был быть сквалыгой и крохобором, причем крохоборство рассматривалось глобально, как опора или подпорка жизненной позиции. Швыряние деньгами Анна тоже не приветствовала. Золотая середина — относиться к деньгам разумно, бережно, но без дрожи в руках и прерывистого дыхания. Это три.

Он должен был быть свободным. Женатики (как гражданские, так и юридические) Анну не вдохновляли. Проблематично, неудобно и противно до омерзения. Это четыре.

Он должен был быть приятным. Сюда входила совокупность качеств — от симпатичной, располагающей, внешности, до нежности в постели. Это пять.

Панферов, кстати, был симпатичным. Голубоглазый блондин скандинавско-поморского типа с хорошей фигурой. Глянешь и сразу ясно, что в спортзал и бассейн человек ходит регулярно, а не полтора раза в три месяца, как, например, это делала Анна. Только нос уточкой и маленький, не под стать всему лицу, подбородок слегка портили впечатление. Но ненамного, можно сказать, что и не портили вовсе.

Всего пять критериев. Если считать по пальцам, то можно обойтись одной рукой. А вот поди же, найди кого-нибудь подходящего по всем пяти.

— Сестренка, ты все усложняешь! — учила жизни Виктория. — Надо жить проще. Увидела подходящего мужика — хватай и пользуйся.

— Пользуются вибратором, — поправляла Анна, — а с мужчинами вступают в отношения.

— Чтобы ими пользоваться! — подхватывала двоюродная сестра. — Кому нахрен нужны отношения, от которых нет пользы?

Напоминать, что пользу каждый человек представляет по-своему, было опасно. Виктория ярилась и выливала на Анну столько цинизма, что хотелось немедля бежать и вымыться с мочалкой под обжигающе горячим душем. Выговорившись, Виктория добрела и предлагала по-родственному:

— Хочешь любого из моих мужиков, кроме Гарусинского, конечно?

Виктория была классной родственницей — чуткой, доброй, отзывчивой, щедрой, незлопамятной… Только мозги слегка набекрень. Разумеется, двоюродная сестра была об Анне того же мнения.

Рекомендаций по выбору блюд Анна давать не стала. Заказала себе салат с брынзой и запеченное филе судака с цветной капустой. Оголодавший Панферов выбрал сытное — «купеческий» салат (тот же оливье, только с утиной грудкой) и телятину в горшочке. С грибами. Пить решили красное вино.

— Бордо, Шато, Шантарель, Кьянти… — Официант перечислял марки, уставившись в потолок, словно считывал их оттуда.

Панферов выжидательно посмотрел на Анну. Анна пожала плечами. Панферов дослушал перечень до конца и заказал «кадарку».

— Вкус, знакомый с детства, — прокомментировал он.

— Веселое, наверное, было детство, — улыбнулась Анна.

— Режимное! — хмыкнул Панферов. — Единственный ребенок в академической семье, причем поздний. Папа — профессор, мама — старший научный сотрудник, бабушка — отставной директор лучшей в городе школы…

— Бедняжка, — улыбнулась Анна. — Искренне сочувствую.

— Мне обычно завидовали, — рассмеялся Панферов. — Прочили грандиозное будущее. Как же, такая семья, такие связи. А будущее не заладилось… Но это грустная тема, лучше не начинать.

— Лучше не юродствовать, — посоветовала Анна. — Можно понять гастарбайтера, который жалуется, что у него не заладилось, но тебе, по-моему, просто грешно…

— Это только так кажется, — тоном бывалого, все повидавшего и все испробовавшего человека, сказал Панферов и столько минора прозвучало в сказанном, что Анна сразу же пожалела о своей оплошности; не стоило развивать эту тему. — Стартовал я неплохо, это так, но потом забуксовал. Ведущий сотрудник — хорошо, как этап биографии, но ужасно, как ее итог.

— Какие твои годы?

— Да уж немалые, пора лабораторией заведовать или еще чем-нибудь… У нас не то, что у вас. У нас все по-другому…

«У нас не то, что у вас» — излюбленная тема немосквичей. У вас — кисельные реки, а у нас и молочных берегов нет. У вас — широкие перспективы, а у нас — убогое прозябание. У вас — все, а у нас — почти ничего. И так далее, и тому подобное, и прочая, и прочая… Панферов, надо отдать ему должное, красок чрезмерно не сгущал, коллег и начальство грязью не поливал, только сетовал на стагнацию и отсутствие перспектив для роста.

— Я считаю, что карьеру надо делать, а не «высиживать»! Сидеть и ждать, пока твой руководитель помрет и освободит место, — это аморально. Да и неэффективно, можно двадцать лет прождать…

Заграница? Заграница хороша только пока смотришь на нее отсюда. Лабораторию там никто мне не даст. Буду опять старшим мальчиком на побегушках, но уже совсем без перспектив. Наши научные кадры там ценятся, но никто не задается вопросом — почему? Потому что согласны пахать за половинные тамошние оклады. Экономика должна быть экономной!..

Смешно признаваться, но уж так и быть — скажу. На первом курсе института я разработал жизненную программу. Так согласно ей в сорок лет мне полагалось быть членкором. И то я думал: «Сорок — это очень долго, я к тридцати пяти управлюсь». Ан нет, не успел…

Молодежь приходит никакая. Из тех, для кого СКВ — это свободно конвертируемая валюта, а не системная красная волчанка. А ТТП соответственно — не тромботическая тромбоцитопеническая пурпура, а трамвайно-троллейбусный парк? Такое впечатление, что в институтах учить перестали…

К тому моменту, как принесли горячее, Анна заскучала. Видимо скука, помимо ее воли, как-то отразилась на лице, потому что Панферов оборвал себя на полуслове и начал задавать вопросы про кафедру и столичную научную жизнь вообще. Нет бы совсем тему сменить. Про научную жизнь и так все ясно, а про кафедру тем более. Впрочем, кафедральными делами Парфенов интересовался вскользь, как бы между прочим. И еще уловила Анна в его поведении некоторую напряженность, как будто Панферов ожидал от их встречи чего-то или к чему-то важному готовился. Важному? У каждого свои представления о важном. Он и занудствовал сегодня, скорее всего, потому, что чувствовал себя неловко. В прежние встречи Анна за Панферовым никакого занудства не замечала.

«Смешной, — подумала Анна, проникаясь к Панферову. — Другой бы просто спросил бы, вставая из-за стола: „Поедем к тебе или ко мне?“». Нахрапистость в мужчинах Анна ценила, но только не в любовных делах. Тем более что все нахрапистые обычно быстро выдыхались да и было с ними не очень интересно, как-то спортивно, что ли. На старт — внимание — марш — бережем дыхание — работаем, работаем — выходим на финишную прямую — финишируем — кто не кончил, я не виноват.

В качестве поощрения Панферов получил одну из самых душевных улыбок, на которые была способна Анна и комплимент своему галстуку в абстрактных разводах, прекрасно оживлявшему строгий темно-синий костюм.

— Не люблю разъезжать с большим багажом, — улыбнулся Панферов, — вот и беру один костюм и к нему три-четыре галстука, на разные случаи.

— Хорошо вам, мужчинам, — откровенно позавидовала Анна. — Всего одна деталь — и совсем другое впечатление.

— Я к этой детали, если честно, никак не привыкну, — пользуясь удобным моментом, Панферов потянул за галстук, слегка ослабляя его и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. — Но что поделать — статус.

— А забить не пробовал? — поддела Анна.

— Я не знаю, как у вас, а у нас в Японии, все, кто позволяет себе выбиться из «официозного» стиля, тут же зачисляются в алкаши или чокнутые. Мне такой славы не надо.

— Сурово там у вас.

— Не то слово. Я, кстати…

Панферов умолк, не желая продолжать при официанте, который принес им кофе. Анна заказывала двойной эспрессо без сахара, а Панферов — капуччино, но официант, привыкший к тому, что капуччино предпочитают дамы, поставил его перед Анной, а Панферову, соответственно, достался эспрессо.

— Наоборот, — сказала Анна.

Официант, что называется, «затупил» — вместо того, чтобы поменять чашки местами, повернул Аннину чашку так, чтобы ручка оказалась слева.

— Проще поменяться местами, — прокомментировал Панферов.

До официанта наконец-то дошло. Переставив чашки он быстро ушел и так же быстро (Панферов еще и заговорить не успел, только ковырнул ложечкой молочную шапку) вернулся с вазочкой на подносе.

— Комплимент от заведения, — важно сказал он, переставляя вазочку в центр стола.

В вазочке оказалось довольно неплохое печенье. Разноцветное, похожее на цветочные лепестки и буквально рассыпающееся во рту.

— Я, кстати, подумываю о переезде в Москву, — начал Панферов. — Давно подумываю, даже к недвижимости прицениваюсь. Если продать обе мои квартиры и дачу, то на приличное жилье в Москве хватит.

— Ой ли? — усомнилась Анна.

— Хватит, — уверенно заявил Панферов. — Родительская квартира — это четырехкомнатные хоромы в самом центре, на Красном проспекте. Две минуты пешком от площади Ленина… Да и моя двушка не на окраине. На окраине — родительская дача, она можно сказать — уже в черте города.

— Тоже хоромы? — улыбнулась Анна.

— Не Фонтенбло, конечно, — скромно улыбнулся в ответ Панферов, — но по нашим провинциальным меркам очень достойно. Главное, даже не дом, а участок — на ровном месте, все коммуникации, дорога асфальтированная, в соседях академики с профессорами. Так что, насчет жилья я не переживаю. А вот насчет работы…

Многозначительная пауза побуждала Анну что-нибудь сказать или спросить.

— Я могу спросить… — начала она, но Панферов улыбнулся и махнул рукой, мол — спрашивал уже.

— А помочь можешь? — спросил он.

— Конечно, — что бы не помочь человеку — узнать о вакансии или, скажем, словечко замолвить. — Ты уже определился с приоритетами? В смысле — куда тебе больше хочется.

— Я не только с приоритетами определился, но и с местом работы и с будущим начальством, — в голосе Панферова отчетливо зазвучали самодовольные нотки. — И к тебе, Анна, у меня есть серьезный разговор.

— Если серьезный, то давай поговорим на улице, — предложила Анна. — Хочется пройтись немного…

— На свежем воздухе и соображается лучше, — поддержал Панферов, взмахом руки подзывая официанта.

Расплатиться за себя Анне не удалось. Увидев в ее руке кошелек, Панферов округлил глаза в притворном ужасе, и попросил:

— Не обижай.

Не обижать, так не обижать. Анна убрала кошелек обратно. Тем более что наели и напили они не на много — меньше тысячи с носа, и это уже с учетом чаевых. С вином, кстати говоря, Панферов угадал — выбрал хоть и недорогое, но приятное.

Направления не выбирали — как-то так получилось, что по обоюдному интуитивному согласию прошли немного прямо, затем повернули направо и по узкому Костянскому переулку двинулись к Сретенскому бульвару. Шли по середине проезжей части, потому что тротуары с обеих сторон были сплошь заставлены автомобилями.

— Хочется переехать так, чтобы сразу же пустить корни, — начал Панферов. — Чтобы продолжать, а не начинать заново… С жильем после переезда проблем не будет, уже плюс, вот бы еще с работой удалось…

— Так что там с работой? — подбодрила Анна.

— Сложно все… — вздохнул Панферов. — М-м-м… Неоднозначно…

Так до бульвара вздыхал и мекал, а там предложил:

— Давай присядем, а то на ходу мысли путаются.

Присели.

«Потрясающая какая-то робость, — думала Анна, разглядывая вблизи профиль Панферова. — Ну прямо, как восьмиклассник. Интересно, что у него там за проблема? Фиктивный брак для постоянной регистрации нужен? Навряд ли — в купленную квартиру зарегистрируется. Или он воспылал не фиктивными чувствами? Нет — по нему не скажешь. Да и потом романтическое объяснение требует если не букетика, то хотя бы одной розочки. Для создания антуража. Да нет, глупости. Протекция и поддержка ему нужны. Только я ведь не завкафедрой и не ректор…».

— Я, знаешь ли, собираюсь работать на той же кафедре, что и ты, — наконец-то признался Панферов и улыбнулся. — Нет возражений?

— Нет, отчего же? Только вот мечты о быстрой карьере придется оставить. У нас не та кафедра, которая может стать стартовой площадкой.

— Дело не в кафедре, — Панферов несогласно мотнул головой, — дело в людях.

— Свести тебя с Белкиным? — полуспросила — полупредложила Анна. — Мне это нетрудно.

Это было совсем нетрудно, потому что Аркадий Вениаминович никогда не играл в недоступность, тем более с коллегами.

— Не нужно, — отказался Парфенов. — Белкин — битая карта, от которой надо поскорее избавиться.

Около минуты Анна осмысливала услышанное. Белкин? Это Белкин — битая карта? Это Белкин — битая карта, от которой надо поскорее избавиться? Аркадий Вениаминович?

— Дело нелегкое, но перспективное, — так и не дождавшись ответа, сказал Панферов. — Новый заведующий был бы признателен тебе за помощь.

— А новый заведующий — это ты? — вырвалось у Анны.

Глупость, конечно, спросила. Ну какой из Панферова заведующий кафедрой? Ему для начала надо защитить докторскую, хотя бы годик проходить в профессорах, а потом уже замахиваться на заведование. Только замахиваться, а не становиться.

— Ну что ты? — польщенно улыбнулся Панферов. — Нет, конечно. Заведовать будет Снопков, Борис Георгиевич, заместитель…

— Знаю, — кивнула Анна, — заместитель директора института микробиологии.

— Он самый.

— А ты при нем кто? — поинтересовалась Анна, стараясь скрыть волнение.

— Будущий доцент с прицелом на профессорство. Хочешь вместе со мной?

Панферов протянул Анне правую руку ладонью кверху, словно приглашая скрепить союз рукопожатием. Анна притворилась, что не заметила руки, несмотря на то, что та была у нее, что называется, «под носом».

— И чего же вы со Снопковым от меня ждете? — спросила Анна, чувствуя, как вскипает внутри благородная, именно что — благородная, ярость. — Какого рода помощь вам от меня нужна?

— Помощь нужна существенная. Ты сама прекрасно понимаешь, что Белкина просто так уйти не заставишь. Нужен веский повод, лучше — несколько. Тебе, как сотруднику кафедры, все ваши грехи видны изнутри, значит, тебе и карты в руки, — не получив от Анны отпора, вероятность которого он явно не исключал, Панферов воспрянул духом, просветлел лицом, заблестел глазами и заговорил гладко, не сбиваясь; причем в голосе его зазвучал командный металл. — Ты собираешь весь компромат, который только сможешь найти, и передаешь его мне, а мы с Борисгеоргиевичем…

Мы с Борисгеоргиевичем! Ужас, летящий на крыльях ночного мрака. Мы с Борисгеоргиевичем! Панферов — одно крыло, а Борисгеоргиевич — другое. Взмахнули и полетели. Курлы-курлы! «Ёклмн», оно же — «прцт»! А кто-то кружевное белье нацепил… Вот дура, так всем дурам дура! Совсем уж того… дошла в своем воздержании до ручки, романтики ей захотелось. Да уж лучше с Виньковым, хоть от него и тошнит, чем с этим белокурым уродом, корчащим из себя бестию! Мы с Борисгеоргиевичем — опаньки!

— …распорядимся материалом с наибольшей пользой. Втопчем Белкина в грязь, так, чтобы он уже не поднялся.

— А разве так можно, Миша? — упавшим голосом спросила Анна. — Незнакомого человека, который не сделал тебе ничего плохого, — и в грязь?

— Так нужно! — сверкнул глазами Панферов. — Только так и нужно! Бить — так сплеча и наповал!

— Но…

— Никаких но, Анюта! — Панферов ободряюще похлопал Анну по плечу, легко похлопал, можно сказать — погладил. — Это жизнь, детка! Твой Белкин виноват тем, что Борисгеоргиевичу хочется занять его место. Помнишь, как у Крылова: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»…

Вообще-то Анна намеревалась узнать, каким это образом Панферов, живя в Новосибирске, снюхался со своим ненаглядным Борисгеоргиевичем. Любопытно было. Но услышав покровительственно-простецкое «Анюта», да еще в сочетании с фамильярными прикосновениями, она дала волю переполнявшей ее ярости.

И как дала! Вскочила, развернулась, размахнулась и, подкрепляя движение руки поворотом корпуса, залепила Панферову замечательнейшую оплеуху, которую было слышно небось и на Трубной площади. Правда, Панферов, собака, все же усидел на месте, не свалился со скамейки.

— Извини! Ты учил сплеча и наповал! — орала ему в лицо Анна. — Наповал не получилось! Повторять не хочу! Рук марать!

Ладонь жгло, словно огнем. Душу тоже. Дышалось как-то тяжеловато, руки заметно дрожали. Хотелось рвать, метать, топтать и размазывать. Ну и кричать, разумеется. Громко-громко.

— Анюта?! Я тебе не Анюта! Сукин ты сын! И Борис Григорьевич твой тоже! У-y, тварь! Вербовать меня решил?! А я-то думала! Приятный вечер! Сэнк ю вери мач, факинг джерк!

Последняя фраза на инглише закатилась в подсознание из какого-то голливудского фильма и вот, пришлась вполне к месту.

Если бы «факинг джерк» попробовал бы что-то вякнуть или, того хуже, — пустить в ход свои холеные грабли, он бы стопудово огреб бы еще. Возможно, не только оплеух, но и пинков. Но Панферов, подобно кузнечику из детской песенки, никак не ожидавший, такого вот завершения вербовочной встречи, застыл на скамейке с полуоткрытым ртом и безвольно опущенными руками. Только глазами зыркал туда-сюда. То ли искал кого-то, чтобы помогли, оттащили прочь бесновавшуюся Анну, то ли не хотел позориться при свидетелях.

— Чтобы больше — никогда-никогда! — предупредила Анна, размахивая рукой перед лицом Панферова. — А то!!!

Понимать это надо было так: «Чтобы больше никогда ты не смел не то, чтобы заговаривать со мной, но даже приближаться ко мне. А то отделаю, как Бог черепаху, сволочь ты бессовестная!». Судя по выражению глаз Панферова, он понял все правильно. Не дурак, и на том спасибо!

Анна развернулась и зашагала прочь в направлении Рождественского бульвара, хотя по уму надо было идти в обратную сторону, к Чистым прудам, так куда ближе до метро.

Отойдя немного, вспомнила про должок. Остановилась, полезла в сумку за кошельком, достала из него тысячу рублей, убрала кошелек и пошла обратно, на ходу скомкав купюру в тугой шарик.

Панферов как раз зашевелился и начал вставать, но, увидев, что Анна возвращается, опустился обратно на скамейку. Стоит он или сидит, Анне было без разницы.

— Получи должок, Мишаня!

«Мишаня» был мелкой женской местью за «Анюту». Ну и пусть мелкая, не все же по-крупному мстить.

Тысячерублевый шарик угодил Панферову прямо в переносицу, отскочил, откатился и замер в метре от его ног.

— Мишка, Мишка, где твоя улыбка? — спросила Анна и, не дожидаясь ответа, ушла.

Теперь — в правильную сторону, к Чистым прудам. Настроение было какое-то мутное — смесь гнева, довольства собой, сожаления по поводу потраченного впустую времени, иронии (обновила бельишко, ничего не скажешь), удивления (ну надо же, а?), беспокойства (обложили бедного шефа со всех сторон) и разочарования. Не самое лучшее, короче говоря, настроение, но с проблесками позитива.

Разочарование — это, конечно, хуже всего. Невосполнимая утрата. Иногда легче похоронить и помнить, чем разочароваться и пытаться забыть. Как писал граф Толстой, который Алексей Николаевич: «Что может быть грустнее, когда увидишь вдруг, что рыцарский конь — деревянная лошадка?»[31]

Лишь падая, ты независим…

В Трудовом кодексе существует целая глава, посвященная режиму рабочего времени. Номер шестнадцать, если кому-то захочется проверить. А другая глава, номер восемнадцать, посвящена перерывам в работе и выходным дням. Некоторые люди не без оснований считают эти главы самыми важными. Трудовой кодекс устанавливает для медицинских работников сокращенную продолжительность рабочего времени, не более тридцати девяти часов в неделю. А еще есть постановление правительства, в котором говорится, сколько часов в неделю положено трудиться представителям отдельных специальностей.

Меньше всего, двадцать четыре часа в неделю, работают те, кто входит в непосредственный контакт с гамма-излучением, например — рентгенологи. Сотрудники противотуберкулезных учреждений и патологоанатомы с судмедэкспертами работают немного больше — тридцать часов в неделю. Недельная «выработка» стоматологов на три часа больше. Куча народа, начиная с инфекционистов и заканчивая психиатрами должна отрабатывать тридцать шесть часов в неделю. Самые «невезучие» медицинские работники, отрабатывают «по кодексу» те самые тридцать девять часов в неделю, о которых говорилось выше.

Вопрос рабочего времени — один из самых болезненных для любой администрации. Когда-то в двадцать пятой больнице два «обязательных» врачебных дежурства не оплачивались и совершались как бы за счет рабочего времени, в результате чего рабочее время сокращалось примерно на час в день. В три часа палатные врачи с чистой совестью валили домой. Затем дежурства сделали платными («обязательными» они так и остались — двое суток в месяц вынь, да положь на алтарь родного учреждения, а сверх того уже по желанию) и рабочий день увеличился на час с лишним. В девять начало, в шестнадцать двадцать — конец. Тех, кто по старой памяти пробовал уходить домой в три часа или около того (к хорошему быстро привыкаешь) больничная администрация отлавливала на выходе с территории, высматривала из окон своих кабинетов и показательно возвращала обратно. Работай, раб, солнце еще высоко!

Это изменение касалось не всех сотрудников двадцать пятой клинической больницы, а только врачей отделений. У медсестер свой график, у врачей-дежурантов тоже свой, а заведующие отделениями и кафедральные сотрудники обычно не дежурят. Следующее же коснулось всей больницы. Очередная строгая и взыскательная комиссия указала главному врачу на то, что он ежедневно и систематически (именно так было сказано в акте) нарушает права своих сотрудников, не предоставляя им положенного обеденного перерыва.

С обеденным перерывом в больницах сложно. Это на заводе легко, прозвучал гудок — все рванули в столовую, прозвучал другой — вернулись к станкам. В больнице кто-то на операции, кто-то реанимирует, кто-то на обходе задержался, к кому-то нового больного привезли… Медики давным-давно привыкли есть в свободную минутку, на ходу, на бегу, на лету, а то и вообще не есть. Говорят же французы, что могилу каждый роет себе своими зубами.

А тут, значит, перерыв. Сорок пять минут. Регламент. Закон. Трудовой кодекс. Каждому в график, каждому в зубы. А если в график вставить сорокапятиминутный перерыв, в рабочее время не входящий, то уходить с работы придется на сорок пять минут позже.

— В гробу я видела этот обед! — свирепствовала в ординаторской кардиолог Хотькова. — Я, может, вообще не обедаю!..

Это была чистая правда, потому что она и впрямь никогда не обедала на работе. Только пила чай «с чем-нибудь» три раза в день — после утренней конференции, после обхода и незадолго до ухода домой.

— …Может, я из-за этого обеда на вторую работу опаздывать стану!

— Вы работаете на двух работах, Натэлла Петровна? — удивился заведующий отделением.

Хотькова была скрытной и о себе рассказывала скупо. Зато подноготную своих пациентов обсуждала подолгу и со смаком.

— Да, Алексей Иванович, на двух! — гордо ответила Хотькова. — С одной работы в наше время не прожить!

— И где же? — не отставал заведующий.

— Консультирую в частной клинике, — с достоинством ответила Хотькова и уточнила. — В крупной частной клинике.

Заведующий отделением, как ни старался, но так и не смог представить, что за консультацию Хотьковой кто-то может платить деньги.

Недовольны были все. Половина недовольных высказывала свое недовольство громко, никого не стесняясь (а лучше всего так, чтобы главный врач слышал), другая половина благоразумно помалкивала или шипела по углам — в сестринских комнатах, в ординаторских, по раздевалкам. А вот третье терапевтическое отделение отличилось, подложило родной администрации свинью, да какую!

Началось с того, что заведующая третьей терапией Карамова приболела. Ничего страшного — банальный радикулит, но с ним на работу не походишь. Исполнять обязанности заведующей, как обычно, стала доктор Дымкова, в сложной натуре которой преобладали склочность и потребность в постоянном качании прав. Кроме нее, передать полномочия было некому — один склонен к запоям, другая работает второй год после интернатуры, а третья — пенсионерка, опытная, непьющая, но не желающая даже слышать о временном заведовании.

Дымковой, несмотря на то, что на других работах она не работала, на электричках с пересадками, подстраиваясь под их сочетание, не ездила (жила рядом с больницей и ходила на работу пешком) и вообще часто засиживалась на работе сверх положенного, потому что дома ее никто не ждал, этот обеденный перерыв был как заноза в одном месте. Как это можно — включили и никого не спросили? Разве это правильно? Трудовой кодекс? Ах, не смешите меня!

Во время очередного пароксизма негодования, Дымкову осенило. Чего ради метать икру? Бессовестное начальство все равно ничем не проймешь! Можно сделать проще — так, чтобы и условные волки были сыты, и условные овцы целы. Перенести обеденный перерыв на конец рабочего дня и спокойно уходить домой, чтобы сегодня уже в больницу не возвращаться. На то, что подобная практика противоречит трудовому законодательству, Дымкова внимания не обратила.

Решено — сделано. В один прекрасный день, для администрации ставший кошмарным, Дымкова позвонила в четвертую терапию, убедилась, что дежурящая сегодня (один врач дежурил на два-три отделения) врач Валюзина на месте, и разрешила своим временным подчиненным уходить домой. За пятьдесят минут раньше положенного. Пока переоденутся, будет как раз «время икс». Сама, подавая пример, унеслась домой первой. Впрочем, другие тоже не заставили себя ждать. У кого-то горели вечным иссушающим огнем внутренние трубы организма, у кого-то вечером было важное и весьма перспективное свидание, кому-то надо было в парикмахерскую.

Минут через пять после ухода врачей в отделение явилась дочь поступившей сегодня пациентки по фамилии Мохань. Принесла маме кое-какие вещички, минералку, любимое печенье и, заодно, решила пообщаться с врачами. Вполне закономерное желание.

Услышав, что лечащий врач уже ушел, дочь захотела пообщаться с заведующей отделением. Услышав, что та тоже ушла, поинтересовалась, где находится дежурный врач. Медсестры ответили, что дежурный врач сидит этажом выше. Дочь была не очень хорошо знакома с особенностями врачебных дежурств, как в отдельно взятых клиниках, так и в целом. В ее представлении в каждом отделении непременно должен был находиться врач. Хоть какой, но должен. Вдобавок дочь работала на одном из центральных каналов помощником выпускающего редактора новостной программы и умела сделать из любой мухи такого слона, что мама не горюй.

Запыхавшись от быстрой ходьбы, ворвалась она в кабинет Надежды Даниловны, только-только решившей побаловать себя чайком, и устроила шоу в жанре хоррор. Славы жаждут все или почти все, но слава славе рознь. Стать главной героиней специального репортажа, который покажут вечером всей стране — это очень заманчиво. Только вот уже послезавтра можно (и нужно) будет искать новое место работы. Что-нибудь попроще — не главным врачом и не замом, а, скажем, участковым терапевтом в поликлинике. Туда берут всех — сирых, убогих, отверженных, униженных, оскорбленных, разжалованных и снятых с высоких должностей. Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекой, а бегать с сумкой на плече по участку еще лучше, но Надежде Даниловне было хорошо на своем месте. Привыкла уже руководить — десятый год пошел.

Обошлось без специального репортажа, но в департамент скандальная особа все же нажаловалась. Департамент отреагировал буквально на следующий день (видимо, там тоже не хотели ненужной славы). Главный врач и заместитель по медицинской части получили «самое последнее предупреждение». Обиднее всего было то, что до сих пор никаких предупреждений они не получали, и вдруг на тебе — самое последнее.

Если бы врачей в третьей терапии было много, то главный врач скорее всего прибегнул бы к децимации,[32] столь сильно он был разгневан. Все четверо «дезертиров» получили по строгому выговору и неофициальное предупреждение «не ждать ничего хорошего». Дымкова, считавшая себя незаслуженно обиженной (а есть ли они вообще, заслуженно обиженные люди?), во время утренней конференции начала вопить (да, именно вопить) о том, что их вот, бесправных больничных врачей, «прессуют как хотят», а сотрудники кафедр работают в лучшем случае до часу дня и никто не обращает на это внимания. В качестве примера она привела доцента Вишневскую.

— В четверг позвонила в два часа на кафедру, хотела проконсультировать больного, так мне ответили, что Анна Андреевна давно уже ушла. Вот почему им можно, а нам нельзя?! Чем они лучше нас?!

«Чем они лучше нас?» и «Чем мы хуже их?» — это очень опасные фразы. Сказанные к месту и вовремя, они могут привести к самым ужасным последствиям, вплоть до революции. Послав мысленно Дымковой луч поноса, Анна встала и не выходя «на сцену» громко поинтересовалась Дымковой:

— С каких это пор, уважаемая Раиса Федоровна, в ваши должностные обязанности входит контроль за сотрудниками кафедр? Номер соответствующего приказа не подскажете?

— А мне для этого приказы не нужны! — осклабилась в глумливой улыбке Дымкова. — Справедливость приказов не требует!

Треть аудитории, наиболее радеющая за справедливость, согласно закивала и одобрительно посмотрела на Дымкову. Остальные две трети, в том числе и Надежда Даниловна, ждали продолжения. Надежда Даниловна могла бы (а по идее — и должна была бы) вмешаться, одернув Дымкову, но решила этого не делать. Скорее всего, таким образом она мстила Анне за недавнее выступление на КИЛИ.

— Я могла бы послать вас с вашими понятиями о справедливости по всем известным в России адресам, — Анна грубила намеренно, осознанно, зная, что так до Дымковой дойдет лучше, — но на первый раз воздержусь. А для того, чтобы закрыть эту тему, хочу напомнить, что по работе мне приходится выезжать на консультации, время от времени бывать на защитах и предзащитах, ездить в университет, посещать семинары, собрания и так далее. Поэтому меня часто нельзя найти на кафедре. Кроме того, я много работаю с информацией — пишу статьи, редактирую, рецензирую. Эта работа требует сосредоточенности, и заведующий нашей кафедрой не возражает против того, чтобы я делала ее дома, ведь с таким же успехом я могу на совершенно законных основаниях делать ее в университетской библиотеке. И обратите внимание, Раиса Федоровна, на то, что палат я не веду и в срочном порядке никого консультировать не обязана. Мои консультации — сугубо плановые, для экстренных случаев есть другие консультанты. Мы закрыли эту тему?

— Нет, не закрыли! — ответила Дымкова. — Я вот тоже могу из дома по телефону назначения делать и выписки дома могу писать! Но меня за преждевременный уход склоняют и наклоняют, а вам, значит, можно?

В таком духе можно дискутировать бесконечно. Демагоги, собственно, тем и неприятны, что разумный диалог с ними невозможен. Было немного странно, что Дымкова прицепилась именно к Анне, ведь конфликтов между ними раньше не было.

— Да, мне можно! — громко сказала Анна и села.

Противопоставлять себя коллективу не рекомендуется, но как можно не противопоставлять себя таким, как Дымкова?

— Вы считаете, что вам все можно! Вы нас, простых врачей, за людей не считаете, оскорбляете почем зря! Интересное дело…

Простые врачи…

Простые люди…

Простота хуже воровства…

Проще станешь — люди к тебе потянутся…

«И в мире нет людей бесслезней, надменнее и проще нас», — писала другая Анна — Ахматова.

Анна сидела и слушала. Уже и Надежда Даниловна цыкнула на Дымкову, а та все не унималась. Сидела и бухтела, обращаясь к своей соседке, врачу-эндокринологу Гоцалюк.

— Обидно, Кристина. Одним вершки — а другим корешки…

«Вот как приду в следующий раз на консультацию, так сразу же покажу тебе пирожки!», — мстительно подумала Анна.

Нервы расшатались изрядно, настолько, что Анна едва не разрыдалась на людях, что было для нее несвойственно. Она вообще редко когда «пробивалась на слезу», а тут разобрало, да так сильно… Еще бы — при каждом удобном случае тебе норовят «вспомнить все», и это уже входит в систему! Завтра любая дискуссия, любой спор будет начинаться с «вам не привыкать оскорблять и унижать». Однако, как удачно «попал в струю» подлый Дмитрий Григорьевич со своим поклепом! Наглядная иллюстрация на вечную тему Великого противостояния между сотрудниками кафедр и «простыми врачами». На самом деле никакого противостояния нет, тем более — великого, но многим, не обремененным избытком ума, кажется, что оно есть. Умные склонны искать объединяющие факторы, а дуракам свойственно противопоставляться. Каждому — свое. Кому надо, кому выгодно, кому приятно — тот подхватит и понесет.

Анна как могла прикрыла верхнюю часть лица ладонью (вариант позы мыслителя) и быстро-быстро поморгала глазами, сгоняя слезы. Одновременно прикусила изнутри нижнюю губу, совсем незаметно, но очень действенно, потому что губа сразу же перестала подрагивать, и сделала несколько глубоких вдохов. Помогло, но до срыва оставалось совсем чуть-чуть. Вот бы возрадовалась Дымкова, доведя до слез доцента Вишневскую! А завтра кто-нибудь, например та же Хотькова, сказала бы: «Вот вы нас, простых врачей, почем зря оскорбляете, а потом слезы крокодильи льете». Чем дальше в лес, тем толще бревна. Если вести себя неправильно, то ведь затравят, как пить дать затравят. Взрослые в этом отношении еще хуже детей — их хлебом не корми, только дай кого-нибудь погнобить. Разумеется, в рамках приличий, но ведь от этого не легче. Начнешь мстить и отыгрываться — только масла в огонь подольешь. И себя доведешь до ручки. В лучшем случае — до клиники неврозов, в худшем — до отделения для лечения острых форм психических расстройств. А что, были ведь прецеденты, вспомнить хотя бы профессора Тройко с кафедры гастроэнтерологии. Служебные неприятности (раздоры с заведующей кафедрой) наложились на домашние проблемы (развод с мужем плюс дележка совместно нажитого имущества) и свой пятидесятилетний юбилей Тройко встретила в психиатрической больнице. Все имеет свой предел, и внутренние психические резервы в том числе.

Пятиминутка еще не закончилась, а Анна пообещала себе впредь на идиотские выпады внимания не обращать, на провокации не поддаваться и не срываться на грубость. Ледяное презрение — вот наилучший ответ. Поговорят — и забудут, повыступают — и надоест. Но, разумеется, никаких огрехов той же Дымковой она в следующий раз покрывать не станет. Увидит, что кого-то из больных лечат совсем не от той болезни, советами, рекомендациями и «вправлением мозгов» в узком кругу ограничиваться не станет — напишет официальную бумаженцию на имя главного врача. Как говорит Виктория: «Я мстю, и мстя моя страшна».

На кафедре Анну ждал сюрприз — вызов в министерство. К заместителю начальника отдела послевузовского профессионального образования Э. Я. Петерсон. Вызов торжественно вручил заведующий кафедрой. Мог бы, конечно, и через Елизавету передать.

— Подготовься как следует, — по-свойски посоветовал Аркадий Вениаминович. — Смотри не сорвись, проблем потом не оберешься. Это тебе не Дымкова…

— Откуда вы знаете про Дымкову? — удивилась Анна. — Пятиминутка закончилась пять минут назад.

— Из астрала, — хохотнул шеф.

«Знаю я этот астрал, — подумала Анна. — Зовут его Владимиром Антоновичем, а фамилия — Виньков. Рысью несется новости рассказывать».

— Ты учти, что проблемы будут не только у тебя, но и у меня. — Аркадий Вениаминович мгновенно стал серьезным и, даже, строгим. — Я хоть и имею кое-какую поддержку, но подставляться лишний раз не хочу. Короче говоря — надеюсь на понимание. Глазки опустить, язычок прикусить…

— …снять трусы и принять коленно-локтевое положение!

— Анна Андреевна! — прикрикнул шеф. — Не забывайтесь! Я пока еще ваш непосредственный начальник…

— И я просто мечтаю, чтобы вы оставались им как можно дольше, — нисколько не кривя душой, сказала Анна. — Вы, конечно, не подарок, но я к вам привыкла.

— Скажи еще — притерпелась, — проворчал Аркадий Вениаминович.

— Лучше — пристрадалась, — поправила Анна. — Не уверена, что есть такое слово, но оно подходит на все сто процентов.

— Иди работать, — Аркадий Вениаминович барственно взмахнул рукой, не то благословляя на свершения и подвиги, не то выгоняя. — И помни о соблюдении трудовой дисциплины, а то вон уже на пятиминутках тебя в пример ставят. А завтра кто-то напишет…

«Послать бы все подальше и уехать в какой-нибудь Малый Волочок или Вышнюю Вишеру, — с тоской и раздражением подумала Анна. — Работать единственным врачом в сельской больнице, иметь далекое начальство в виду, не более того, ставить диагнозы, лечить, ходить на работу пешком, ходить по грибы, ходить по росе босиком, пить парное молоко, есть огурцы с грядки… Что там еще положено делать пейзанам? Виды на урожай обсуждать? Навряд ли — сейчас никто не сеет и не пашет. А — еще из колодца студеную воду пить! Ну это уж непременно! А раз в год встречать какую-нибудь комиссию, поить ее самогоном до невменяемости, и сразу же выпроваживать. Вот это жизнь. Собаку, наконец, сподоблюсь завести и буду уходить с ней на долгие прогулки куда глаза глядят…».

Мечтать о несбыточном очень полезно. Доступный и эффективный способ психотерапии. Анна прекрасно знала, что ни в какую глушь она никогда не поедет и в сельской больнице никогда работать не станет, но отчего же не помечтать? А если уж очень припрет, то можно отпроситься у шефа на пятницу и три долгих дня провести на даче, корпя над какой-нибудь рухлядью. А в перерывах читать Бродского или Шелли. Нет, лучше Бродского, потому что у Шелли нет таких строк:

В горах продвигайся медленно; нужно ползти — ползи.

Величественные издалека, бессмысленные вблизи,

горы есть форма поверхности, поставленной на попа,

и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа

в сущности вертикальна. Лежа в горах — стоишь,

стоя — лежишь, доказывая, что, лишь

падая, ты независим. Так побеждают страх,

головокруженье над пропастью либо восторг в горах.[33]

— Лишь падая, ты независим… — вслух сказала Анна, закрыв за собой дверь кабинета Аркадия Вениаминовича.

Елизавета оторвалась от монитора и спросила:

— Что, простите?

— Это я так, про себя, — улыбнулась Анна. — Елизавета Витальевна, а вы случайно не знаете такую Э. Я. Петерсон из министерства?

— Нет, — печально взмахнула длиннющими ресницами Елизавета. — Не знаю…

Выглядела она польщенной. Как же — и по отчеству назвали и про кого-то в министерстве спросили.

— Но Аркадий Вениаминович должен…

— У него я боюсь спрашивать, — призналась Анна. — И потом он все равно скажет что-то вроде: «Вот придете — и узнаете». А хотелось бы иметь представление о человеке, который будет меня терзать и мучить.

— Ой, скажете тоже — «терзать и мучить»! — тоном бывалой канцелярской крысы сказала Елизавета. — В министерстве никого не мучают, так — покричат, ножками потопают и все! Представьте, что вас к директору школы вызвали. Вас, Анна Андреевна, вызывали к директору школы?

— Несчетное количество раз, — честно ответила Анна. — Одну, с родителями, с соучастниками по шалостям.

— Значит, у вас должен быть иммунитет! — сверкнула жемчужными зубами Елизавета.

— К этим делам иммунитет нестерильный, — пошутила Анна. — При долгом отсутствии инфекционного начала он начинает слабеть и исчезает. Страшно вспомнить, сколько лет назад меня в последний раз вызывали к директору…

Слабость как сила

— Многодетная итальянка дает интервью репортеру. «У меня, хвала Мадонне, десять детей! Все — мальчики, и всех их я назвала Марчелло, в честь синьора Мастроянни, моего любимого актера!». «Всех одним именем?! Бесподобно!» — восторгается репортер. — «Но как синьора различает их?». «Очень просто, — отвечает мамаша. — Я их зову по фамилиям!».

Рассказав анекдот, Виньков запрокидывал голову и ржал как застоявшийся жеребец. Одновременно косил глазами — все ли смеются. Анекдотов он знал много, очень много. Анна подозревала, что кроме сборников анекдотов Виньков ничего не читал.

— А вот еще… Приходит к кардиологу пациент с жалобами на сердце. Врач с ним беседует, осматривает, снимает кардиограмму, а когда пациент уходит, тяжело вздыхает и говорит медсестре: «Такого безнадежного случая в моей практике еще не было». «Совсем-совсем безнадежный? — удивляется сестра. — А на вид здоровяк здоровяком». «В том-то и дело, — отвечает врач. — Полная безнадега. Бабок у него куры не клюют, и при этом сердце в полном порядке».

— А почему к кардиологу? — спросила порядком захмелевшая Долгуновская. — Почему именно сердце?

Долгуновская вообще хмелела быстро, а сегодня еще и отлакировала шампанское коньяком. На правах — именинницы. Под хоровое исполнение «Happy Birthday to you!» пила шампанское, а после — коньяк, на очередной, неизвестно какой уже по счету, брудершафт с Подосенковым. Лишь бы повод был выпить да поцеловаться.

— Пусть будет — к проктологу, — легко согласился Виньков.

Он был занят серьезным делом. Пододвинул к себе тарелку с пирожками, испеченными главным кафедральным кулинаром Куюкиной, и методично уминал один за другим.

— А почему к проктологу? — не унималась Долгуновская.

— Ай-яй-яй! — покачал головой Подосенков. — Такая юная и уже такая зануда! Сколько тебе исполнилось!

— Отныне и впредь — девятнадцать! — объявила Долгуновская, театрально взмахивая руками. — В жизни раз бывает восемнадцать лет, а девятнадцать — каждый год!

— А все-таки? — настаивал Подосенков.

— Ну и мужики пошли! — возмутилась Куюкина, от шампанского сделавшаяся разговорчивой и бойкой. — Один у дамы возраст выпытывает, другой пирожки жрет, а похвалить не догадывается! Отдавай пирожки, Маша их еще не пробовала!

— Ты что, Рита! — испугалась именинница. — Они ж калорийные, а я на диете!

— Ты в зеркало на себя посмотри! — посоветовала Куюкина. — Наглядное анатомическое пособие…

— Ненаглядное! — поправил Подосенков, пытаясь обнять Долгуновскую.

— Мы с тобой на брудершафт не для этого пили, Сережа, — Долгуновская отвела руку Подосенкова. — И вообще «брудер» означает «брат». Так что веди себя по-братски.

— Я не умею по-братски, — Подосенков довольно правдоподобно изобразил растерянность.

— А ты учись! Учиться никогда не поздно. Для начала налей-ка мне еще шампанского…

— И мне! — Куюкина протянула свой «бокал». — Гулять — так гулять!

В роли бокалов выступали пластиковые стаканчики. Удобно, практично, только вот чокаться не получается. Маркузин старался следовать канону — говорил дребезжащее «дзынь», касаясь чужих стаканчиков своим.

Дни рождения сотрудников на кафедре отмечали по-разному. У шефа получалось небольшое собрание по подведению итогов. Сначала сотрудники поздравляли Аркадия Вениаминовича, дарили подарок (чаще всего что-нибудь из любимого шефом малахита — шкатулку, статуэтку, вазу, однажды подарили шахматы) и говорили о нем хорошие слова, перечисляя, чего добилась кафедра под его руководством. Затем шеф говорил хорошее о каждом из поздравлявших и приглашал к столу, накрытому в его кабинете. Застолье было недолгим — не дольше часа.

Анна отмечала дни рождения спокойно, без излишнего пафоса. Торты, фрукты, вино, поболтать на разные темы. У Хрулевой все было очень чинно и чопорно, только тарелки пластиковые, одноразовые, а не какой-нибудь севрский фарфор. Но, непременно, множество салатов (магазинных, не самодельных), обилие всяческой нарезки, непременная красная икра и цветистые тосты в псевдовосточном стиле. Ну попробовал бы кто-то из коллег назвать Анну «розой, поражающей воображение и заставляющей сердца биться быстрее» (адреналиновая,[34] что ли, роза-то?) или «феей отечественной иммунологии». Убила бы на месте, не задумываясь. Оба перла принадлежали Винькову, сладкоречивому до приторности.

Профессор Завернадская дней рождения вообще не праздновала. Говорила, что не тот уже у нее возраст, чтобы лишний раз напоминать о его увеличении еще на один год. Виньков тоже не праздновал. Ссылался на забывчивость или занятость, но на самом деле жаба душила накрыть коллегам хиленькую поляну. Куюкина натаскивала всяких наливок, разносолов, салатов, непременно — буженины, пирожков, беляшей, эклеров; разумеется, собственного приготовления, только хлеб был покупной. Ее, безмашинную, забирал и отвозил в этот день кто-то из коллег, своим ходом она и седьмой части не смогла бы привезти. Маркузин и Подосенков поступали без затей, по-мужски — покупали водки, вина, мясной нарезки, маринованных огурцов, хлеба и пару тортов. Имелась на кафедре еще одна сотрудница — старший лаборант Киселева-Ланько, находившаяся в декретном отпуске, но она «вписаться» в традицию не успела, потому что один свой день рождения проболела, а второй пропустила по беременности.

Пользуясь тем, что про пирожки все забыли, Виньков вновь завладел тарелкой. Когда шампанское закончилось, Подосенков вознамерился «сбегать за добавкой», но Анна, на которой, как на старшей по званию, согласно кафедральной традиции лежала ответственность за благопристойное окончание празднества, сказала, что пора не за добавкой бежать, а разбегаться. Долгуновская попробовала было пригласить всех к себе домой и там продолжить банкет, но эта идея не нашла понимания. Во-первых, ехать далеко — в Гольяново, не к черту на кулички, конечно, но и не ближний свет. Во-вторых, по Долгуновской и ее настроению было ясно, во что выльется это продолжение — в шумную безбашенную попойку, поддержать которую мог разве что Подосенков. В-третьих, продолжения хороши в пятницу, когда назавтра не надо идти на работу, а не в среду.

Под комментарии «не пропадать же добру!» Долгуновская и Подосенков допили остававшийся в бутылке коньяк. Маркузин, помогавший Анне разбирать со стола (Куюкина мыла ту посуду, которую нельзя было выбросить), посмотрел на враз обмякшую сладкую парочку и сказал:

— Надо обеспечить репатриацию останков.

— Надо, — согласилась Анна.

Когда-то давно Анна тогда еще не была доцентом — перебравшие оставались ночевать на кафедре. Для таких случаев в шкафу, что стоял в ассистентской, даже имелись подушки с одеялами. Постельное белье одалживалось по-родственному в пульмонологии, если, конечно, остающиеся ночевать были способны сходить за ним и, вообще, заморачивались такими изысками.

Потом случилось чепе. Линейный контроль департамента здравоохранения, нагрянувший с проверкой около полуночи (вот уж поистине недремлющее око!) «накрыл» в ординаторской второй терапии двух врачей этого отделения, находившихся в том состоянии, которое реаниматологи называют «spirans cadaver» — «дышащий труп». Стойкое спиртовое амбре, пропитавшее ординаторскую, не позволяло списать беспробудное состояние на великую рабочую усталость. Контролеры (их было двое) пригласили ответственного дежурного врача по больнице, заведующего кардиологическим отделением Большакова, который, разумеется, не смог дать никаких объяснений, потому что о пьянках-гулянках на рабочем месте ответственным дежурным сообщать не принято. Разве что только в случае приглашения присоединяться. Выслушав нелицеприятное, ответственный дежурный врач ушел исполнять свои непосредственные обязанности — организовывать работу по своевременному и качественному оказанию лечебно-профилактической помощи больным и соблюдению правил внутреннего трудового распорядка больницы. Линейный контроль продолжил исполнять свои. Нечистая сила (а кому же еще?) привела контролеров в отделение эндокринологии, где был обнаружен еще один «spirans cadaver», на сей раз не в ординаторской, и даже не в сестринской, а в процедурном кабинете. Пьяный доктор (пусть и в свободное от работы время) в ординаторской — это дисциплинарное нарушение. Пьяная медсестра в процедурном кабинете нарушает не только дисциплину, но и санитарно-эпидемиологический режим. А уж то, что медсестра находится на дежурстве и ей положено сидеть на посту, а не валяться в процедурке, только добавляло пикантности случившемуся.

Конечно же, на следующий день состоялся «разбор полетов». Медсестра, поскольку напилась на дежурстве, была уволена «по статье», то есть — в принудительном порядке. Строгие выговоры получили терапевты из второго отделения, чтобы впредь неповадно было напиваться и спать на работе, а за компанию с ними Большаков, чтобы поответственнее в другой раз дежурил, и заведующие «провинившимися» отделениями. Распустили, понимаешь, народ, так получайте. Под страхом немедленного и позорного увольнения («вылетите отсюда с таким треском, что вас ни в одном Мухосранске даже полы мыть не возьмут!») главный врач строго-настрого запретил своим подчиненным ночевать в больнице, если, конечно, они не дежурят. Что примечательно — насчет употребления алкоголя он не сказал ничего, понимал, что нельзя требовать от людей заведомо невыполнимого. Кафедрам, базировавшимся в больнице, главный врач приказывать не мог, поскольку они ему не подчинялись. Кафедральных сотрудников попросили «соблюдать» и «не подставлять».

Просьбы надо уважать, тем более, если они разумные. Тем более, если просит сам главный врач, от которого многое зависит. Выставить вон какую-нибудь из кафедр, ни один главный врач, разумеется, не в силах, не тот у него уровень, чтобы такие вопросы решать. Но вот перевести с этажа на этаж, отобрать одну учебную комнату или, скажем, дать две, это главный врач может. А еще он может приструнить заведующих отделениями, которые склонны считать, что кафедральные сотрудники со своими вечными студентами или курсантами мешают нормальной работе отделения. Ха-ха! Небось как понадобится застраховать себя от грядущих неприятностей, так сразу прибегают. Проконсультируйте… Напишите… Поддержите… По дружбе. А когда все хорошо — так и дружбе конец. До следующего геморроя.

Аркадий Вениаминович подкрепил просьбу главного врача своей, после чего состоялся торжественный вынос подушек и одеял из ассистентской с передачей их в пульмонологическое отделение, за которым они и числились. «А если по работе придется остаться на ночь?» — спросила Куюкина. «По работе работать надо, а не спать!», — резковато ответил Аркадий Вениаминович, и больше вопросов не было. По негласной договоренности контрольным временем, до наступления которого празднующим и отмечающим следовало покинуть кафедру, назначили девять часов вечера, но правила хорошего тона требовали уходить раньше, не позже восьми.

— Кого берешь? — спросил Маркузин.

— Без разницы.

— Тяжела наша доля, — вздохнул Маркузин, имея в виду тех, кто за рулем. — И выпить нельзя, и развозить по домам приходится.

— Не хочешь — не развози! — обиделась именинница. — Лучше сходи за добавкой и выпей с нами!

— Маша! — строго одернула Анна.

— У меня все под контролем и все продумано! — заявила Долгуновская. — Выпьем мы здесь, а спать пойдем к Павлику в машину!

— Нет, лучше спать дома, — возразил Подосенков.

— И я того же мнения, — поддержал Маркузин.

— Предатель! — Долгуновская звучно хлопнула его по макушке. — Все вы, мужики, такие! Один сожрал Риткины пирожки и ушел, другой выпил весь коньяк и собрался спать дома! А у меня — день рождения! Праздник, который только раз в году! Может, у меня депрессия начинается? Тридц… Девятнадцать лет — это же все-таки возраст! А в твою раздолбанную таратайку, Павлик, я больше никогда не сяду! Хоть на коленях передо мной ползай!

Маркузин покачал головой, выражая удивление и неодобрение. Наверное, никто еще не называл его новенькую «нексию» «таратайкой», да еще и раздолбанной. Эх, Долгуновская, Долгуновская, язык твой — враг твой.

— А в мою сядешь? — спросила Анна.

— С превеликим удовольствием! — церемонно ответила Долгуновская.

— Тогда десять минут тебе на сборы и приведение себя в порядок!

Сборы растянулись на полчаса, потому что после освежения холодной водой Долгуновская не пожелала «выходить на люди» ненакрашенной и начала «наводить красоту» дрожащими руками. Наконец, Анне надоело ждать, и она буквально за шиворот выволокла именинницу на улицу и впихнула в свою «шестерку».

— Женщина не может позволять себе расслабляться, — ныла Долгуновская. — Особенно в моем возрасте. А вдруг вот сейчас я выйду из машины, а навстречу мне — Он?! Тот самый, который единственный мой! А у меня один глаз накрашен, а другой…

— Поверь, дорогая моя, что тому самому, который твой единственный, совершенно безразлично накрашены ли у тебя оба глаза, побриты ли обе ноги и не облупился ли лак на ногтях. Потому что ты для него тоже единственная. Так что не переживай и пристегнись, сейчас поедем. Тебя не тошнит, я надеюсь? А то лучше здесь…

— Меня никогда не тошнит, сколько бы я не выпила! — гордо сказала Долгуновская.

— Один из признаков алкоголика, кстати говоря. — Анна дернула за ремень безопасности, проверяя, нормально ли пристегнулась пассажирка и тронула машину с места.

Долгуновская, явно обидевшись на «один из признаков алкоголика», — молчала. Анне стало неловко.

— Не бери в голову, Маша, — извиняющимся тоном сказала она. — Ты просто не напиваешься до того, чтобы тебя рвало, вот и все. Я же пошутить хотела, а не обидеть.

— Меня так легко обидеть, — отстраненно сказала Долгуновская. — Я одинокая, немолодая, непрактичная… Я не умею защищаться, и у меня нет никого, кто бы меня защищал и поддерживал… Сейчас я приеду домой и лягу спать. Одна…

— Я тоже лягу спать одна! — сказала Анна, раздражаясь не на Долгуновскую, а на то, что ее нытье в некоторой мере оказалось созвучным, что-то такое затронуло внутри. — Но я не стану делать из этого трагедии вселенского масштаба! Если я захочу, то лягу спать не одна, и ты, если захочешь…

— Не одна — это спокойно, — согласилась Долгуновская. — Только свистни — и набегут.

— Тогда в чем же дело?

— Во мне. Мне уже давно хочется, чтобы рядом спал не кто попало, а тот, кого я люблю.

— А ты кого-то любишь? Или это так, абстрактно?

— Люблю, не люблю… Какая разница? Главное, что я сплю одна, даже в свой день рождения!

— Так свистни… — посоветовала Анна, намереваясь положить конец неприятному разговору.

— И набегут вроде Подосенкова! Спасибо!

— Пожалуйста!

Не очень хорошо, когда человеку грустно в день рождения. Анна по собственному опыту знала, что в этот вроде как знаменательный день, горечь горчит сильнее. Поэтому мысленно похоронила сегодняшний вечер (а ведь намеревалась поработать над статьей, причем не белкинской, а своей собственной) и предложила:

— Поехали ко мне? Комедию какую-нибудь посмотрим, о жизни поговорим в спокойной обстановке.

— Если бы я знала тебя хуже, то навоображала бы незнамо что, — Долгуновская покосилась на Анну и прыснула в ладонь. — Но лучше отвези меня домой, тем более, что столько проехали. А за приглашение спасибо. Ты, Аня, — человек, хоть и выглядишь как айсберг…

Спьяну Долгуновская становилась излишне фамильярной со всеми, не только с Анной. Однажды даже шефа назвала Аркашей Вениаминычем. Потом бегала извиняться и две недели ходила сама не своя, боялась увольнения.

— …но под твоим ледяным панцирем прячется добрая душа.

— Маш, давай без лишней патетики, а? — попросила Анна. — И панциря ледяного у меня нет, и доброты особой я за собой никогда не замечала.

— Зато я ее замечаю! Вот хотя бы сейчас! Ты везешь меня домой, хотя нам совсем не по пути.

— Это не доброта, а расчет. Ты в таком состоянии, что без приключений не обойдешься, а если ты, к примеру, сломаешь ногу…

— Тьфу-тьфу-тьфу! — за неимением дерева Долгуновской пришлось стучать по пластиковой «торпеде». — Не дай Бог! Хватит с нас одной Завернадской!

— …то моя нагрузка сильно возрастет. Оно мне надо? Не надо. Поэтому проще отвезти тебя домой и проводить до квартиры.

— А потом раздеть, искупать и кормить манной кашей с ложечки…

— Это ты уж сама, — усмехнулась Анна. — Взрослая девочка…

— Взрослая, — согласилась Долгуновская, явно зациклившаяся на теме своего возраста.

Анна ничего не ответила. Долгуновская тоже не стала развивать грустную тему по новой. Некоторое время ехали молча, ведь иногда действительно лучше молчать, чем говорить. Затянувшееся молчание выглядело неловко, поэтому Анна включила музыку.

— Что это за деятели? — поинтересовалась Долгуновская. — На белорусском, что ли, поют?

— На польском. Группа «Rare Bird». Конец шестидесятых — начало семидесятых.

— Действительно редкая птица, никогда их не слышала. Ничего так… Эми, правда, лучше поет.

— Как можно сравнивать несопоставимое? — удивилась Анна. — То одно, это другое. Все равно что Винькова с Маркузиным сравнивать.

— Веник — сволочь! — с чувством высказалась Долгуновская. — Так и ищет, где бы вам с Кирилловной ножку половчее подставить. Засиделся в ассистентах…

Анна не стала поддерживать разговор. То, что Виньков, мягко говоря, не отягощен добродетелями, ни для кого не секрет. То, что он с удовольствием и превеликой охотой сделает пакость любому из доцентов кафедры, в надежде занять освободившееся место, тоже не секрет.

Анна склонна была подозревать, что угодничеством перед Аркадием Вениаминовичем Виньков не ограничивается. Явно еще «стучит» кому-то в ректорате, зарабатывая покровительство и там. Типы, подобные Винькову никогда не складывают все яйца в одну корзину, не в их привычках поступать подобным образом. Аркадий Вениаминович когда-нибудь поймет, что непрост Владимир Антонович, ох как непрост, с двойным дном человек, да будет уже поздно. С двойным? Навряд ли — с семерным, не меньше. Мать честная, и это — перспективные научные кадры? Виньков — ученый? Надувать щеки и распускать хвост он умеет, спору нет, но это же далеко не все…

На Щелковском шоссе попали в пробку. Сначала Анна думала, что они просто догнали «хвост» Большой Вечерней Пробки, но оказалось, что в заторе виновата «Газель» въехавшая в бок рейсовому автобусу на перекрестке у метро «Щелковская».

Долгуновская, порядком протрезвевшая по дороге, порывалась выйти, говоря, что отсюда она доберется до дома без проблем и что ей неудобно, и вообще… Анна посоветовала беспокойной пассажирке не суетиться, раз уж обещала довезти домой, то высаживать не станет. Во-первых, и ехать осталось всего-ничего, а, во-вторых, на улице Долгуновская могла добавить пива или купить какой-нибудь алкогольный коктейль для поддержания веселого настроения, и уж тогда ее бы развезло, что называется «в хлам».

— А где подарок? — всполошилась Долгуновская. — Я его брала или не брала. Он же в ассистентской остался, под столом! Я сама его туда поставила, чтобы не мешал…

Долгуновской подарили кухонный комбайн. Как она заказывала, то есть — прозрачно намекала.

— Где поставила, там и найдешь, — утешила Анна. — Не пропадет же!

— Не в этом дело! Перед людьми неудобно. Получается, что мне ваш подарок настолько не дорог, что я про него забыла.

— Не переживай, вали все на меня. Скажи: утащила меня Вишневская в машину, я и глазом моргнуть не успела, не то, чтобы подарок взять.

— А я-то думала завтра утром морковки себе натереть на новом комбайне…

— Маш! — рявкнула Анна, устав от разного по тематике, но единого по сути нытья Долгуновской. — Ты вспомни, сколько сегодня выпила и что с чем мешала! Завтракать рассолом будешь, больше ничего тебе не захочется! Слушать тошно — все ноешь и ноешь. Моей соседке, тете Норе без малого восемьдесят, но она так не распускается! Ути-пути-а-та-тути. И спать не с кем, и жизнь не задалась, и комбайн свой на работе забыла… По дороге хозяйственный магазин будет? Чтоб еще работал?

— Будет. А зачем?

— За веревкой заедем. Вешаться надо на новой красивой веревке, чтобы самой приятно было, а не на каких-то там обрывках. Лучше на капроновой, ее и мылить не надо!

— Ну вы скажете, Анна Андреевна! — рассмеялась Долгуновская, мгновенно переходя от фамильярности к церемониям. — Не надо в хозяйственный, у меня дома веревок много. Причем таких, крепких, не бельевых. Память о юности.

— Юность была такой депрессивной? — понимающе спросила Анна.

— Бог с вами! Я в походы ходила, по таежным рекам сплавлялась. У меня, между прочим, разряд по туризму! Я в чемпионатах участвовала…

— И никому об этом не рассказывала? — удивилась Анна.

— А что рассказывать — все в прошлом. Это так, к слову. А вы, Анна Андреевна, молодец, умеете меланхолию полечить.

— На себе руку набивала, — усмехнулась Анна.

— Вот уж не поверю! — Долгуновская затрясла головой. — Чтобы вы… Да ну… Это вы нарочно, чтобы меня подбодрить.

— Я?! Подбодрить?! — делано удивилась Анна. — Вы меня с кем-то путаете, Мария Максимовна. Я оскорбляю и унижаю, такое уж у меня жизненное кредо. Мной скоро будут студентов пугать, и интернов с ординаторами тоже. «Если будете плохо учиться, то придется вам звать на консультации Вишневскую. Тогда узнаете, почем фунт лиха…».

— Да скажете тоже — пугать! Вы придаете слишком много значения…

— Я?

— Вы…

— Да ну! Я ничего не придаю. Это другие придают.

— Только идиоты придают! Потому что завидуют. Всем так хочется — прийти, посмотреть на больного, заглянуть в историю болезни и выдать правильный диагноз. И доцентом стать тоже хочется, и вообще…

Долгуновская расхваливала Анну до конца пути. Возле своего дома она резво выпорхнула из машины, будто и не пила сегодня ничего, крепче чая и сказала:

— Спасибо, Анна Андреевна! Дай вам Бог мужа богатого и чтоб круглого сироту! Нет, нет, провожать меня не надо, я в полном порядке. Смотрите!

Захлопнув дверцу, Долгуновская раскинула руки в стороны для равновесия, крутанулась на каблуках вокруг своей оси и, махнув рукой на прощанье, скрылась в подъезде.

«Интересный человек наша Маша, — подумала Анна, разворачивая „шестерку“. — Надо же».

До сегодняшнего дня она считала Долгуновскую легкомысленной и, в общем-то, пустой особой. Таким ярким мотыльком, беззаботно порхающим по жизни. А мотылек-то, оказывается, по таежным рекам сплавлялся, и вообще… и как смешно сказала: «мужа богатого и круглого сироту». Был уже такой — Сеньор Офицер. Небедный и круглый сирота, как и Анна. Надо же — никто из родственников не лез в их жизнь, не было материальных тягот, которые озлобляют и чаще вместо того, чтобы сплачивать, разъединяют, разводят, а, однако, не заладилось у них. Совсем. Наверное, потому что любви не было? Или все же была она, любовь, но не успела или не смогла перерасти во что-то качественно новое, новое и качественное? Нет, Долгуновская определенно заразила своей меланхолией.

Анна приспустила на ладонь оконное стекло, чтобы освежающий ветерок дул в лицо, а за время первой остановки у светофора, успела отыскать на своей «многосодержательной» и многострадальной флешке папку с песнями «королевы диско» Донны Саммер. Самое то для борьбы с меланхолией.

What would I have to do

To get you to notice me too

Do I

Stand in line

One of a million

Admiring eyes…[35]

Donna Summer,

«This Time I Know It's For Real»

Контрольная дата

В министерство Анна поехала на метро. Еще неизвестно, в каком состоянии она выйдет оттуда, сможет ли вообще сесть за руль, и вообще забираться в центр Москвы на машине она не любила. Пробки, непременно где-то да будет перекопано (на окраинах тоже много где копают, но там это не воспринимается столь фатально, потому что всегда можно найти объездной путь), а когда доедешь, то полчаса будешь нарезать круги, выискивая просвет для парковки, и непременно найдешь его не менее чем в километре от нужного места. Лучше уж на метро, тем более что погода хорошая и место такое, любимое с детства. Класса до седьмого Анна просто болела цирком и никак не могла разобраться, кто же ей больше нравится — клоуны, дрессировщики или акробаты? «Третий раз на ту же самую программу? — удивлялась мама. — Аня, давай лучше на „Принцессу Турандот“ сходим». Однажды сходили. Анна так и не врубилась, в чем там суть и почему этот спектакль не сходит со сцены так долго. Ну выделывается принцесса со своими загадками, ну выйдет она в конце концов замуж за принца. Мама принялась вдохновенно и многословно объяснять — оригинальная трактовка, символы, фееричность, легендарный спектакль… Анна внимательно слушала, почти все поняла, но осталась при своем мнении. Для нее всегда было важно оставаться при своем мнении. Это потом можно подумать спокойно, взвесить все «за» и «против», посмотреть с другой стороны и самой изменить это мнение. Самостоятельно изменить, после обдумывания, а не тогда, когда убеждают и ждут немедленного согласия. Странно устроены люди — обожают, чтобы с ними соглашались. Какая разница — согласен с тобой собеседник или нет? Сколько людей, столько и мнений. Не могут же, в конце концов, все думать одинаково.

Анна успела застать социализм во всей его предзакатной красе. Детство у нее было пионерским, с собраниями, сбором макулатуры, коллективной перепиской с «далекими зарубежными друзьями», знаменами, барабанами и вдохновенными речами старшей пионервожатой Иры о новом мышлении, новом курсе, верности идеалам и всем таком прочем. После пятого класса мама рискнула отправить Анну в пионерский лагерь. Куда-то под Рузой, в ведомственный лагерь научно-исследовательского института с непроизносимым названием. Путевку «достала» (тогда еще это слово означало «добыть», а не «надоесть до смерти») мамина подруга, работавшая в этом самом институте. Анна съездила, добросовестно отбыла смену, радуя вожатых и воспитателей примерным поведением, а, вернувшись домой, объявила, что больше она ни в какие пионерские лагеря не поедет. Родители переполошились, весь вечер допытывались до причин и никак не могли поверить в то, что в лагере было просто скучно. Скучно — это не когда нечего делать. Скучно — это когда кто-то другой решил за тебя, чем тебе надо заниматься. Мама звонила подруге, подруга звонила сослуживцу, профсоюзному активисту, который был директором лагеря. Лишь после того, как он подтвердил, что с Анной никаких проблем и чрезвычайных происшествий не было, ее оставили в покое. Весной следующего года мама начала заговаривать о крутом по тогдашним понятиям лагере «Орленок» под Туапсе (видимо, на крымский Артек, самый крутой лагерь Советского Союза, ее возможности не распространялись), но Анна твердо сказала «нет» и большую часть лета провела на даче, а две недели с родителями в Питере, тогда еще — Ленинграде.

Постояв немного возле выходящего из автомобиля Никулина (памятники без постамента куда лучше, человечнее), Анна двинулась дальше. Прошла мимо любимого магазина с дисками, пообещав себе на обратном пути непременно заглянуть сюда, перешла бульвар, полюбопытствовала, что нового приготовила зрителям «Школа современной пьесы» («Москва. Психо», да еще и драйв-вечеринка, это соблазнительно) и тут, спохватившись, ускорила шаг. Опаздывать вообще не в ее стиле, а опаздывать к высокому министерскому начальству еще и чревато дополнительными осложнениями. Дополнительными, потому что без осложнений не обойдется. Если уж тебя вызвала «на ковер» заместитель начальника отдела послевузовского профессионального образования, то готовься получить не только на орехи, но и на пряники с конфетами.

Анна продумала не только свое поведение, проиграв в уме разные варианты развития беседы, но и свой облик. С укладкой волос изгаляться не стала, расчесала на пробор и спрыснула лаком. Тронула губы помадой, слегка подтенила глаза, вдела в уши мамины «счастливые» золотые сережки — вот и все украшения. Блузку надела белую, строжайшую из строгих, которую можно было спокойно перепутать с мужской сорочкой, настолько она была безыскусна. Костюм выбрала «траурный». Нормальный костюм белорусского производства, темно-синий, простой, без наворотов. Двубортный приталенный жакет с квадратным вырезом, прямая длинная юбка. Неброский такой образец чиновничьего делового стиля. Костюм был куплен к похоронам Конычева, планировался к ношению на подобных же мероприятиях, оттого и назывался траурным. Перебрала плащи и в итоге остановилась на умеренно поношенной черной кожаной куртке, используемой обычно для загородных прогулок. Сдуру чуть было не вышла из дома с повседневной сумкой, но вовремя опомнилась и взяла вместо нее портфель.

Перед выходом привычно посмотрелась в зеркало и осталась довольна. Настоящий Доцент, блеклая унылая мымра. В метро чуть не заржала в голос, когда парень лет двадцати уступил ей место. Ржать было бы неуместно, это вышло бы за рамки образа. Пришлось церемонно кивнуть и сесть. Вот умора-то!

Выписка пропуска и ритуал прохождения с ним мимо двух бдительных стражников, охранявших вход в святая святых отечественного здравоохранения, заняла почти четверть часа, так что к дверям кабинета, в который ее вызвали, Анна подошла за минуту до назначенного времени.

Пока шла коридорами власти вспомнила Виктора Цоя, горячо обожаемого в бунтарском подростковом возрасте:

Здесь камни похожи на мыло,

А сталь похожа на жесть,

И слабость, как сила,

И правда, как лесть.

И не ясно, где мешок, а где шило,

И не ясно, где обида, а где месть.

И мне не нравится то, что здесь было,

И мне не нравится то, что здесь есть.

Виктор Цой. «Нам с тобой»

Платинововолосая секретарша, недоступная в своем величии, молча кивнула в ответ на «здравствуйте» и указала рукой на ряд свободных стульев, протянувшийся вдоль стены. Анна по собственному почину сняла куртку и шарф, повесила их на напольную вешалку, стоявшую в углу и только после этого села. Словно дожидаясь этого момента, на столе тренькнул один из телефонных аппаратов. По тому, как молниеносно секретарша схватила трубку, Анна поняла, что звонит Хозяйка.

Хозяйка, повелительница судеб и властительница надежд по имени Эмилия Яковлевна, оказалась маленькой, сухопарой («выцветшая телом женщина», писал о таких Иван Гончаров), сильно пожилой и весьма противной на вид особой. Колючий взгляд глубоко посаженных глазок, выпяченная нижняя губа, гордая посадка головы, очки в круглой оправе. Настоящая Бастинда из старого-старого кукольного мультфильма про Изумрудный город. И голос был под стать всему остальному — скрипучий, временами с подвизгом.

Кабинет у Эмили Яковлевны был небольшим, квадратным, без каких-либо излишеств в виде гардин с портьерами, лепнины на потолке, комфортабельных диванов, напольных часов с боем и т. п. Скромно, серо, блекло. Сестра Виктория, погрязшая в роскоши и снобизме, назвала бы это помещение «отстойным чуланчиком». В сказке у Бастинды интерьеры были поавантажнее.

Анна мобилизовала все внутренние психические резервы, еще раз напомнила себе о том, что под Аркадия Вениаминовича подкапываются, что нельзя давать никому лишних поводов для наезда на родную кафедру, и приготовилась достойно противостоять. То есть — противосидеть, потому что сесть ей все же предложили. И на том спасибо. В былые времена, вызывая кого-то для разборок, сначала приказывали подвесить его на цепях, а к ногам подсыпать горячих угольков, и только после этого начинали разговор. Нет, что ни говори, а жизнь потихоньку меняется к лучшему.

— Прочтите!

Анна взяла протянутые ей листы не сию секунду, а чуть позже. За это время Эмилия Яковлевна дважды встряхнула листами — давай, мол, пошевеливайся, не тормози.

Ничего нового Анна не узнала. Подивилась только деликатности авторов письма, которые вместо нецензурных слов ставили буковки с многоточием. Это давало поводы для толкований. Разве можно допускать подобное в жалобе, влекущей за собой принятие каких-то мер? Ведь меры принимаются исходя из тяжести содеянного. Например — «тупые м…», что это может быть? «Тупые медики» — не слишком лицеприятно, но вполне в рамках. А вот «тупые медвежата» даже очень мило. Но «тупые мерзавцы» — уже перебор, не говоря о других, более резких словах на букву «м».

Вернув листы Эмилии Яковлевне, Анна посмотрела на нее, ожидая продолжения. The show must go on, разве не так?

Must, еще как must.

— Нечасто врачи жалуются на врачей, — заскрипела Эмилия Яковлевна. — А уж чтобы практики жаловались на научных работников, такого я не припомню! Прежде чем принять решение, я хочу услышать ваши объяснения, Анна э-э-э… Андреевна.

Невозможно было поверить, что она не запомнила Анниного отчества. Как бы не так! Психологический прием, призванный подчеркнуть незначительность собеседника, указать ему или ей на предпоследнее с конца место. На самое последнее указывать невежливо.

— Все написанное — ложь, за исключением того, что я действительно приезжала в этот день на консультацию, — ответила Анна. — Ознакомилась с историей болезни, побеседовала с лечащим врачом Тихоновым, осмотрела больного и осталась крайне недовольна тем, что обследование велось однобоко, а меня пригласили на консультацию не подготовившись…

— Что вы имеете в виду под «не подготовившись»?

— Обычно проводят более-менее полное обследование и уже потом приглашают консультантов.

— Что означает «обследование велось однобоко»?

— Обычно диагностический поиск ведется с целью постановки правильного диагноза, а не подгоняется под диагноз, выгодный врачу.

— Что означает «диагноз, выгодный врачу»?

Машина, самая настоящая машина для разбора жалоб, а не человек. Смотрит в глаза немигающим взглядом и ровным, лишенным всяких интонаций, голосом, задает уточняющие вопросы. Что это? Выработанная за многие годы манера общения или же один из способов вывести собеседника из себя, заставить его раскрыться? Скорее всего — и то, и другое, решила Анна.

— У меня сложилось впечатление, которое я не могу подтвердить документально, что в отделении урологии сто пятьдесят четвертой больницы пациентам выставляются заведомо сложные, пугающие, подлежащие оперативному вмешательству диагнозы. Поскольку ничто просто так не делается, я склонна предполагать, что мотивы здесь корыстные.

— Но это же только ваши домыслы!

— Если бы я могла их подтвердить, я написала бы об этом по меньшей мере в департамент здравоохранения.

— А по большей?

— В прокуратуру.

— Но вместо этого вы решили оскорбить ваших коллег.

— Я высказала им свое мнение и сделала это совсем не в той форме, которая изложена в письме.

— Но правдивость изложенного в письме подтверждают три человека, два врача и старшая медсестра отделения Мальцева.

— И эта же Мальцева якобы слышала, как я, едва выйдя из отделения, начала разглашать врачебные тайны. Они сговорились и врут.

— Все врут?

— Все врут!

— Какой им смысл?

— Боятся, что я выведу их на чистую воду, вот и пытаются отбить у меня всякое желание сделать это.

— Вы все переворачиваете вверх ногами, Анна Андреевна.

— Наоборот — я ставлю с головы на ноги. Вы, Эмилия Яковлевна, пригласили меня для того, чтобы выслушать, разве не так?

— Прежде, чем будет принято решение, должны высказаться обе стороны. Вы говорите одно, три человека говорят другое. Кому я, по-вашему, должна верить?

— Мне, — уверенно-безапелляционно заявила Анна, сопроводив слова кивком. — Потому что я говорю правду, а они врут.

— Но три свидетельства все же перевешивают одно.

— Это хорошо спланированная провокация, не более того, — Анна вздохнула, давая понять, что уже устала оправдываться. — Чем мне только не угрожали. Гражданским иском от имени пациента, недовольного тем, что я чего-то там про него разгласила, порчей репутации… Кстати, люди, которые написали вам эту вот… — кратковременное замешательство было, конечно, наигранным, — …кляузу, пишут обо мне гадости в Интернете и, даже, нашли корреспондента, который написал с их слов статью, порочащую меня. То есть — не меня, а женщину, выведенную под именем «Доцент»…

Анна почти подобралась к главному, еще одна-две фразы и можно будет выдать домашнюю заготовку. Она даже кодовое название придумала в лучших шпионско-разведывательных традициях — «Операция „Осиное гнездо“». Почему «осиное»? Да потому что не надо ворошить, связано с риском для здоровья и еще кое-чего.

Анна рассудила так — любой чиновник в первую очередь нацелен на сохранение своего статуса и дальнейшее продвижение по карьерной лестнице. Даже Эмилия Яковлевна, начинавшая еще при Сталине, явно мечтает пересесть в кресло начальника отдела, а то и куда повыше. Сказано же: «Dum spiro, spero» — «Пока дышу, надеюсь».

Анна тоже надеялась, что выйдет сухой из всей этой мутной воды. Ясное дело, что оправдаться ей не дадут, это не принято. В вопросах жалоб, кляуз и причисленных к ним наветов, работает железное правило «презумпции абсолютной виновности». Если на тебя нажаловались, то, значит, поделом и заслуженно. Дыма без огня не бывает, было бы все хорошо, никто бы не стал тратить время на жалобы. Оправдываться можно только в надежде на смягчение наказания, замены расстрела пожизненным заключением или, что более часто встречается, увольнения по инициативе администрации строгим выговором. Уйти от наказания, когда над твоей головой уже занесен карающий ведомственный меч, практически невозможно. Но попытаться-то стоит? Хотя бы для того, чтобы после ни о чем не жалеть.

Единственный, по мнению Анны, выход был таким — дать понять министерской начальнице, что такое простое на первый взгляд дело может обернуться грандиозным скандалом. Грандиозные скандалы любят актеры, художники, писатели, музыканты и все остальные прочие, которым пиар, пусть даже и черный, идет на пользу, способствует раскрутке. Для любого чиновника скандалы, тем более — грандиозные, сродни апокалипсису, ибо приводят к поискам крайних и примерно-показательному их наказанию. В случае с Анной крайней оказывалась Эмилия Яковлевна, чей пенсионный возраст играл на руку Анне и увеличивал шансы на успех задуманного. Пенсионеры сильнее дрожат за свои места, потому что их легче и проще уволить. Если в корректной форме, ни в коей мере не затрагивающей самолюбия Эмилии Яковлевны (уязвленное самолюбие нередко доминирует над инстинктом самосохранения), так вот если в корректной форме дать ей понять, что она может оказаться крайней, то Эмилия Яковлевна передаст, то есть сплавит, «скандальноопасное» дело от себя подальше. С глаз долой — на душе спокойнее. А кому она его может сплавить? Ректору Российского государственного медицинского университета последипломного образования, руководителю учреждения в котором работает Анна. С ректором, даже с учетом всех имеющихся обстоятельств, то есть подкопа под заведующего кафедрой иммунологии и аллергологии, поладить будет проще. Да и «получить по ушам» от ректора, это не то, что от министерства. Резонанс меньший и звенеть в ушах будет не так уж долго. А, скорее всего, шефу удастся выцарапать это дело к себе, для разбора на кафедральном заседании и принятии мер кафедрального масштаба. Тут уж, не заходя к гадалке, можно быть уверенной, что ограничится Аркадий Вениаминович замечанием. Погрозит пальцем, обзовет как-нибудь необидно и на этом дело закончится. Тихо и мирно. А если припечатают со всего размаху в министерстве, то это может долго аукаться. На интересную и перспективную конференцию пошлют вместо Анны кого-то другого, от перспективных клинических исследований «ототрут», повышением обойдут, работу, при желании, на более лучшую сменить не удастся. Это добрая слава лежит на месте, а плохая распространяется со скоростью звука, если не со скоростью света.

— …Я терпела. Мне было больно, обидно, но я терпела. Плакала по ночам, когда никто не видит, в подушку… Я шла сегодня к вам и надеялась на то, что меня здесь, в министерстве, поймут. Я верю, что вы разберетесь… Кому же, если не вам?

В нужный момент дрогнуть голосом или подпустить немного надрыва умеет практически любая женщина. Если три вечера подряд тренироваться перед зеркалом хотя бы по часу, результат будет поистине ошеломляющим. Просто великолепным в своей естественности будет результат! Еще бы очки, чтобы срывать их нервно с лица, протирать стекла платком, а потом возвращать очки на место, а платок долго теребить нервными пальцами. Жаль, не было в Аннином реквизите очков с простыми стеклами без диоптрий. Это надо же — большую часть жизни провести, уткнувшись носом в книжку или, как нынче, — в электронную читалку, и не испортить глаза! Неужели помог рыбий жир, которым до седьмого класса Анну пичкали дома? Вот уж была мерзость, так мерзость, самый распространенный иммуностимулятор Советского Союза, панацея. И добро бы в капсулах выпускали, так нет же — из ложки приходилось пить. Бр-р-р!

Пауза. Вздох. И взгляд вот так, в сторону. Как будто тяжело смотреть в глаза собеседнице. Смотреть тяжело, а говорить надо.

— На вас вся надежда, — тут главное не переиграть, не пересолить. — Но если и вы мне не поверите, я все равно добьюсь справедливости.

— Каким образом? — заглотнула наживку Эмилия Яковлевна.

— Обращусь к министру, найду журналиста, который мне поверит, попрошу поддержки у людей, которые меня хорошо знают. Если эти действия плохо скажутся на моей работе, то я готова уйти в какую-то из частных клиник, лишь бы руки не были бы связаны! Знаете, Эмилия Яковлевна, есть такое слово «принцип»?

— Знаю, — Эмилия Яковлевна поджала губы. — И вы уверены, что добьетесь желаемого? Уверены, что вам удастся доказать свою правоту?

— Уверена, — выдохнула Анна. — Справедливость всегда торжествует. Вопрос времени…

— Напишите свои объяснения! — перебила Эмилия Яковлевна, протягивая Анне тоненькую пачечку чистых листов. — Не торопитесь, постарайтесь, чтобы было разборчиво. Ох уж мне эти врачебные почерки!

«Что, надо обдумать ситуацию?! — возликовала в душе Анна, храня серьезное, немного скорбное выражение лица. — Думай, думай…»

Писать ей разрешили прямо здесь, в кабинете. Аккуратно выводя буковку за буковкой, Анна провозилась минут десять-двенадцать. За это время Эмилия Яковлевна ответила на два телефонных звонка, велела секретарше перенести какого-то Воронова на «шестнадцать тридцать» (Анна живо представила, как платиноголовая, сгибаясь от непосильной ноши, тащит на плечах огромного черного, как смоль, ворона по огромному, размером со стадион, циферблату) и долго просидела с каким-то листком в руках, делая вид, что читает. Но Анна заметила, что глаза Эмилии Яковлевны не бегают по строкам, а смотрят в одну точку.

Прочитав написанное Анной, Эмилия Яковлевна подколола скрепкой объяснительную к жалобе и с таким видом, будто оказывала Анне великую милость, сказала:

— Я отправлю это Валерию Никитовичу. В университете вас знают, пусть вот и разбираются. Им и карты в руки.

— Я могу передать, — Анна с готовностью протянула руку за бумагами (играть простодушную особу, так уж до конца).

— Спасибо, но я лучше отправлю официальным путем. Можете идти, Анна Андреевна. И будьте впредь сдержаннее.

— Буду! — пообещала Анна. — До свидания, Эмилия Яковлевна!

— Прощайте! И пропуск не забудьте отметить у секретаря…

Здесь отмечали пропуск не простым проставлением времени убытия, но и ставили рядом печать. Передавая пропуск Анне, платиноголовая испачкала палец штемпельной краской и тихо, но вполне отчетливо, сказала непечатное слово, совершенно не вяжущееся с ее гламурным обликом. Даже тем, кто обитает в министерских приемных, не чуждо ничто человеческое.

На обратном пути Анне пришлось себя сдерживать. Сначала захотелось пройтись по коридору вприпрыжку, а на лестнице вдруг нахлынуло желание съехать вниз по перилам. Вот уж удивила бы чопорных в своей солидности чинуш.

На улице Анна позволила себе немного «оторваться», шла по Неглинке, размахивая портфелем и тихонько напевала:

The time to hesitate is through

No time to wallow in the mire

Try now we can only lose

And our love become a funeral pyre…[36]

Две встречные бабульки, тащившие в руках увесистые пакеты с логотипом супермаркета «Фикси» шарахнулись от Анны в сторону. Не иначе как за наркоманку приняли. Серьезным дамам не положено идти нараспашку (пусть, даже, и в погожий осенний день), размахивать портфелем и петь непонятные песни. Вот если бы Анна чеканила шаг и распевала: «Нам песня строить и жить помогает, она как друг и зовет и ведет…»,[37] то ей, возможно, поаплодировали. Но хотелось петь именно то, что звучало внутри.

Come on baby, light my fire

Come on baby, light my fire

Try to set the night on fire, yeah…[38]

Аркадий Вениаминович вошел в положение и освободил на целый день. В министерство Анну вызвали к одиннадцати часам, как говорится — ни туда, ни сюда. Не успеешь приехать на работу, как уже пора уезжать, а вернешься уже к концу рабочего дня. Благодаря гуманности шефа в распоряжении Анны оказался целый день. Полдень — это не середина дня, а только его начало. Позабыв о том, что собиралась прикупить себе новых (и старых) фильмов, Анна решила потратить свободное время наилучшим образом — бесцельно пошататься по центру Москвы, поесть где-нибудь мороженого, выпить кофе или, под настроение, пива, только непременно темного. Очень важно — чтобы бесцельно, чтобы ни о чем не думать, не следовать никаким планам, никуда не спешить. Короче говоря, провести несколько часов в свободном полете, вне времени и обязанностей. И что очень важно — в одиночку, потому что любые спутники, даже самые-самые-самые приятные, превращают свободный полет в несвободный.

Ни о чем не думать, ничего не вспоминать, ни к чему не стремиться, ничем себя не ограничивать…

Хотя бы раз в несколько лет.

Хотя бы на несколько часов.

Око за зуб

Анну редко будили ранними звонками, настолько редко, что она никогда не отключала телефоны на ночь. Доцент кафедры иммунологии и аллергологии мало кому требуется срочно-срочно. Вот, если бы Анна, к примеру, заведовала бы отделением травматологии или неотложной кардиологии, тогда другое дело.

На определителе высветился неизвестный номер. Скорее всего, кто-то просто ошибся, но если уж проснулась, то почему бы не ответить?

— Анна! Доброе утро! Извините, что так рано, но у меня большая проблема…

Анна не сразу поняла, что ей звонит Гарусинский, муж Виктории, подумала, что это развлекается кто-то из пациентов.

— Если у вас срочные проблемы, то вызывайте «Скорую помощь», — перебила она. — Не теряйте время. Если же срочного ничего нет, то перезвоните мне хотя бы в девять часов.

Будильник, он же радиоприемник, стоявший на прикроватной тумбочке, показывал четверть пятого. Самое подходящее время для звонков.

— Зачем в «Скорую»? — удивился собеседник. — «Скорая» мне не поможет. Анна, вы меня не узнали? Это Леонид.

— Какой Леонид?

— Гарусинский, — немного обиженно ответила трубка. — Мне всегда казалось, что у меня довольно редкое имя.

— Что с Викторией?! — Анна проснулась окончательно. — Что случилось?!

— Это я хотел узнать у вас, — туманно ответил Гарусинский. — Анна, я конечно, понимаю, что сейчас не самое подходящее время для визитов, но я хотел бы приехать…

— Приезжайте, конечно! — разрешила Анна. — Только скажите — что?! Что с ней?! Она хоть жива?!

— Не знаю. — Сердце Анны мгновенно провалилось куда-то, а стены спальной поплыли перед глазами. — Я пришел домой, Вики нет, а есть записка: «Исчезаю на несколько дней. Не ищи и не волнуйся»…

Сердце вернулось на место и забилось вдвое чаще обычного. Усилием воли Анне удалось отогнать дурноту и мобилизоваться. Главное — Вика жива.

— Я очень волнуюсь! Она так никогда не поступала! Последнюю неделю мы даже не поссорились ни разу! Никаких предпосылок. Я места себе не нахожу, можно я к вам приеду? Есть вопросы…

— Приезжайте, Леонид! — Анна тоже предпочла бы пообщаться с Гарусинским тет-а-тет, а не по телефону. — Адрес напомнить?

Первое — просто так люди никуда не исчезают. Второе — что-то сильно волнуется Гарусинский, позвонил ни свет ни заря. Поздновато он, кстати говоря, домой с работы возвращается… Третье — как-то это не похоже на Викторию, хитрюгу и мастерицу подстраховок. Не нашла подходящего повода для оправдания своего отсутствия? Это Виктория-то? Смешно. Странно. Страшно…

— Спасибо не надо, я же был у вас. Через полчаса приеду.

По ранним пустым дорогам Гарусинский домчался за двадцать пять минут. «Летчик», — подумала Анна, открывая ему дверь. Выглядел «летчик» неважно — глаза красные, физиономия какая-то снулая, руки трясутся. Даже глянцевая лысина и та потускнела. Пальто снял так, что оторвал одну пуговицу, да не повесил его, а просто отшвырнул от себя и, не дожидаясь приглашения прошел на кухню.

— Кофе? — предложила Анна.

— Яду мне, яду! — возопил Гарусинский, швыряя на стол лист бумаги и припечатывая его сверху своей короткопалой ладонью. — А лучше объясните мне вот это!

Он убрал руку, сел на угловой диванчик и выжидающе уставился на Анну.

Почерк, во всяком случае, был Викин, размашистый, с закорючками. Полностью текст был таков: «Лелик! Исчезаю на несколько дней. Очень срочное дело. Не ищи меня и не волнуйся, это совсем не то, что ты себе навыдумываешь. Твоя Викуля-красотуля-погремуля».

— Звонить бесполезно, — сказал Гарусинский, предвосхищая вопрос Анны. — Записка была прижата Викиным мобильником.

Виктория уехала без мобильного телефона? Поверить в такое было невозможно…

— А машина?

— Стоит в гараже.

— А что она взяла с собой? Какие вещи исчезли?

Кажется, сыщики в фильмах начинают именно с этого, чтобы сделать вывод о том, куда направляется беглец…

— Господи! — страдальчески вздохнул Гарусинский. — Кто ж, кроме нее, ответит на этот вопрос?

— А кто-то ее видел? У вас же, кажется, есть охрана?

— Есть, да какой от нее прок? — Гарусинский махнул рукой. — Видели ее охранники. Сказали, что около полудня видели ее уходящей с большой сумкой через плечо. Одну.

— А потом?

— А потом — суп с котом! — Гарусинский потянул за конец галстука, ослабляя его еще больше. — Анна, я знаю, что от вас у Вики нет и не было секретов…

— Вы ошибаетесь, Леонид, — перебила Анна. — Если вы думаете, что я хоть что-то знаю о причинах и мотивах такого поступка, то очень ошибаетесь. Это я вас хотела спросить — а не произошло ли в последнее время между вами чего-то такого, что могло вынудить Викторию…

— Не знаю! — вскинулся Гарусинский. — Не могу вспомнить ничего такого! По поведению Вики нельзя было предположить, что у нее кто-то появился, — по лицу Гарусинского пробежала судорога, — или у нее что-то случилось. Да и что могло у нее случиться?

— Ну хоть какие-то предположения должны у вас быть? — спросила Анна. — Или версия?

— Версия у меня одна и очень плохая — кто-то обманом выманил Вику из дома, чтобы… Нет, я даже предположить не могу!

Вид Гарусинского окончательно перестал нравиться Анне. Побагровел, лицо цветом сравнялось со свеклой, трясется весь, того и гляди кондрашка хватит.

— Хотите успокоительного, Леонид? — предложила Анна.

— Да, хочу! Водка у вас есть? — наткнувшись на недоуменный взгляд Анны, Гарусинский пояснил: — Я с водителем.

Анна достала из холодильника початую невесть когда «гостевую» бутылку, поставила ее на стол и полезла в шкафы за посудой — рюмкой и тарелками для закусок. Когда она обернулась к Гарусинскому, то увидела, что он пьет прямо из бутылки, даже не пьет, а запрокинул голову и льет водку себе в открытый рот.

Анна невольно засмотрелась, потому что подобного способа ей никогда не доводилось видеть. Закончив пить (водка в бутылке еще оставалась), Гарусинский вытер губы тыльной стороной ладони, удовлетворенно хмыкнул и сказал:

— Спасибо. Закуски не надо и водки больше тоже.

Трястись, однако, перестал и вообще выглядел уже не таким взвинченным. Анна убрала посуду обратно, а бутылку на всякий случай оставила на столе.

— Давайте вспоминать вместе, — сказала она, садясь за стол напротив обмякающего на глазах Гарусинского. — Возьмем последнюю неделю или даже две недели…

Увы, «реконструкция событий» ничего не дала. Гарусинский божился, что никаких размолвок и ссор между ним и Викторией в последнее время не происходило. И ничего непонятного тоже не происходило. И ни про что такое, из ряда вон выходящее, Виктория не рассказывала и никакими переживаниями не делилась.

В итоге сошлись на том, что с Викой все в порядке, не иначе как чудит она, точнее — каждый попытался убедить другого в этом. Потом Гарусинский уехал «подключать» кого-то из знакомых к негласным поискам Виктории, а Анна отправилась на работу, гадая, что же такое могло произойти с кузиной. Впрочем, от такой взбалмошной особы всего можно ожидать. Небось нагрянул в Москву кто-то из давних друзей, а времени на «выстраивание» полноценного алиби с участием кого-то из подруг не было. Другое дело, если бы сестра исчезла, не оставив записки. Записка обнадеживала и успокаивала. Анне немного повезло — в отличие от Гарусинского ее не терзала ревность. А Гарусинский ревновал и ревновал нешуточно, потому что в речах его на фоне «Где она?» и «Как она могла?» часто звучало: «С кем она, интересно, сейчас?». Анна, в конце концов, поверила, что Гарусинский ничего не знает об обстоятельствах, подвигнувших Викторию на такой шаг. А вот Гарусинский ей, кажется, так до конца и не поверил…

Сестра объявилась вечером следующего дня. Анна уже успела доехать домой и поужинать, как запищал мобильный, который она забыла по приходу выложить из сумки.

— Вика! — заорала Анна, предупрежденная определителем о том, кто ей звонит. — Ты где?!

Вопрос был идиотским, ведь Гарусинский сказал, что Вика оставила свой мобильный дома.

— Отмокаю в ванне, — ответила Виктория. — Отдыхаю, а, заодно, очищаюсь от скверны, то есть отмываюсь.

— Мы с твоим Гарусинским так волновались!

— Я в курсе. Охрана стукнула ему, как только я вернулась. Мы уже пообщались. Он сказал, что приедет и убьет меня сразу же, как только закончатся какие-то там переговоры. Вот — готовлюсь. Умирать надо чистой.

По голосу было ясно, что с Викторией все нормально. У Анны, что называется, отлегло от сердца. Она прошла в гостиную, плюхнулась в кресло, задрала ноги на стол и приготовилась выслушать Викину исповедь или, хотя бы, рассказ о приключениях. Но не тут-то было — сестра намертво вцепилась в нить разговора и сама забросала Анну вопросами.

— А что ты подумала, когда узнала?

— Ты волновалась?

— Гарусинский приехал к тебе? Зачем?

— Он буйствовал?

— Он тебя не обижал?

— Слушай, сестренка, а он случайно не искал утешения в твоих объятьях?

По поводу объятий и утешения Анна высказалась более чем резко. Виктория поспешила заверить ее, что все в порядке, это у нее так, к слову не совсем удачно пришлось и перевела разговор на день рождения Анны, до которого оставалось два дня.

— Как и где будешь праздновать?

— Как обычно, — ответила Анна. — Устрою небольшое застолье на кафедре, плавно перетекающее в вечеринку…

В этом году день рождения очень удачно выпал на пятницу.

— А где и когда я смогу тебя поздравить?

— Давай в субботу ближе к вечеру, — предложила Анна. — А где…

— В пять у тебя дома устроит? Тортик я привезу. И мартини.

Виктория пила любые алкогольные напитки (от «сангрии до текилы», как выражалась она сама), но сладкое запивала исключительно мартини, белым.

— Ань, если не хочешь мыть посуду, то можем закатиться куда-нибудь… Тебе как вообще самой хочется — сменить обстановку или дома в тишине посидеть?

— Дома, но не в тишине, а под музыку.

— Хай будэ так.

— Ты что, в Киев ездила? — поинтересовалась Анна.

— Нет, а что?

— По-украински вдруг заговорила, вот я и подумала…

— Нет, ни в какой Киев я не ездила.

— А где же ты все-таки была?

— Вот встретимся — и узнаешь! Только не гадай — все равно угадать не получится. Ты же любишь сюрпризы, верно?

— Хорошие люблю, плохие — нет.

— Это будет такой сюрприз, что ты язык проглотишь от удивления! — пообещала Виктория и свернула разговор. — Ладно, Ань, давай прощаться, а то меня скоро убивать придут, а я совсем не готова. Так Гарусинский к тебе точно не приставал?

— Вика, ну как тебе не стыдно! — не выдержала Анна. — Человек переживал, испугался, не знал, что и думать! На нем лица не было! Я его водкой отпаивала, а ты заладила «приставал» — «не приставал»! Нельзя же быть такой бездушной! Я тоже волновалась и было мне совсем не до объятий…

— Ладно, ладно, извини, — пошла на попятный Виктория. — Я не хотела никого обидеть. Просто представила себе, как он рыдает у тебя на груди, а сам все ручонками шарит…

— Вика!

— Ой, опять занесло! Ты же знаешь, Ань, когда у меня хорошее настроение, меня всегда заносит. Слушай, а он что в самом деле водку пил?

— Водку. Из горлышка, прямо как воду.

— Наверное, и впрямь переживал, он же кроме шывасрыгала с гленвельветом ничего не пьет. Надо же! Так уж и быть — за это разрешу ему убивать меня сегодня как он пожелает…

— Не переусердствуйте, — попросила Анна и отключилась.

Теперь, когда непутевая кузина целой и, судя по всему, невредимой вернулась домой, Анна уже не сомневалось, что причиной двухдневного отсутствия послужила какая-то спонтанная, скоропалительная интрижка с каким-нибудь визажистом-массажистом-суперменом-бизнесменом. В который уже раз удивившись про себя Викиному авантюризму и легкости, с которой двоюродная сестра смотрела на жизнь, Анна приготовилась выслушать очередной рассказ о красавце-мужчине быстро соблазнившем Викторию и еще быстрее ее разочаровавшем. Быстро разочаровавшем — это стопудово, иначе не вернулась бы Виктория домой так скоро, отрывалась бы в объятьях нового любовника еще не меньше недели. Какой там сюрприз, когда и так все ясно.

Анна ошиблась — сюрприз и впрямь оказался таким, что хоть стой, хоть падай. Приехав в гости с опозданием на час, Виктория вручила Анне обещанные тортик с бутылкой мартини и подарок — два довольно изящных и в то же время увесистых чеканных серебряных кубка («Новодел, конечно, Ань, врать не стану, но если долго не чистить, будут выглядеть как антикварные»), расцеловала, попробовала подергать за уши, а едва усевшись за праздничный стол в гостиной, потребовала:

— Садись, сестра, чтобы не упасть! Расскажу чего.

«Новый кандидат в мужья, — подумала Анна. — Точно. Так вот почему Гарусинский так распереживался».

— Столько терпела, потерпи еще две минуты, — ответила Анна. — Сейчас принесу салаты и сок…

— Я тебе помогу! — сорвалась с места Виктория.

Салату из баклажанов и цукини повезло. В руках Анны он благополучно добрался до стола. Салату из филе судака с яблоками и грецкими орехами повезло меньше. Виктория несла его весело, с песнями и плясками (нечто вроде твиста под «Хэппи бездей») и выронила из рук в метре от стола. Фарфоровая салатница уцелела, потому что упала содержимым вниз, а наложено в нее было изрядно, с горкой. Пол был чист, но брезгливая Анна (несмотря на горячие протесты кузины) все же отправила салат в мусорное ведро. Разве можно было подавать его на стол? Виктория ликвидировала последствия, вытерев пол чистым кухонным полотенцем и со словами «Чем меньше еды, тем лучше для здоровья», села за стол. Анна сделала еще один рейд к холодильнику за соками. Виктория всполошилась, что забыла купить свечи. Анна успокоила ее, сказав, что свечи у нее есть, еще с прошлого «бездея» остались. Успокоившаяся Виктория разделила содержимое салатницы между собой и Анной («Замучаешься каждую минуту подкладывать!»), заявила, что мартини с баклажанами может пить только Гарусинский и поинтересовалась, нет ли у Анны красного вина, желательно — сухого. Вино нашлось. Когда бокалы были наполнены, Виктория подняла свой и неожиданно, вместо ожидаемого и традиционного «Поздравляюсднемрожденьяжелаюсчастьявличнойжизни!», сказала совсем другой тост:

— За благополучное завершение нашего с тобой дела!

— Какого? — удивилась Анна, не затевавшая никаких дел вместе с Викторией.

— Сначала выпьем! — распорядилась сестра и залпом осушила свой бокал.

Анна отпила немного из своего и выжидательно посмотрела на Викторию — давай, выкладывай свой сюрприз, пора уже.

— Ты, Ань, теперь можешь спать спокойно! — не сказала, а торжественно объявила Виктория. — Твой враг повержен! Я за тебя отомстила!

— Какой враг? — не поняла Анна.

— Хм! У тебя их разве несколько? — удивилась кузина. — Если что, то я имею в виду Тихонова Дмитрия Григорьевича, врача отделения урологии сто пятьдесят четвертой клинической больницы. Кстати, давно хотела спросить — что означает слово «клиническая»? И так же ясно, что больница — это клиника.

— Означает, что в больнице есть кафедры… — смысл сказанного был столь глубок, что доходил до Анны постепенно. — Вика, ты что его…

Не найдя в себе силы для произнесения страшного слова, Анна провела большим пальцем поперек шеи.

— Стану я обо всякое дерьмо, не за столом будь сказано, руки пачкать! — возмутилась Виктория. — Я его не того, — она повторила жест Анны, — а вот чего!

Обильные кольцами, пальцы Виктории сложились в решетку и на несколько секунд замерли в таком положении.

— Ты его посадила?

— Во всяком случае — подвела под уголовное дело о взяточничестве. Взяли голубчика с поличным, так что пусть теперь попляшет…

— К-как подвела? — ахнула Анна. — Ты дала ему взятку и…

— О, это была целая операция в духе Джеймса Бонда! — Виктория подцепила вилкой немного салата и отправила в рот. — М-м, ничего, только перца можно побольше. Ань, ты не сиди как памятник, разливай винцо, за дело наше выпили, пора бы и за тебя выпить!

— Вика, что ты сделала? — Анна продолжала сидеть, как сидела.

— Чо-чо, — передразнила Виктория, продолжая есть. — Подкатилась к этому гаду с жалобами на почки, пообещала отблагодарить по полной программе, лишь бы обследовал и спас от неминучей смерти. Договорилась, что как только он меня к себе положит, так сразу с меня и получит, а потом стукнула в ОБЭП Восточного округа.

— Стукнула в ОБЭП?

— Слушай, а там такие мужики попадаются, я тебе скажу…

— О мужиках после! — перебила Анна. — Расскажи про Тихонова и подробно!

— Ну какая же ты зануда! — вздохнула сестра, кладя вилку с ножом на тарелку. — Подробно? Ладно, желание именинницы — закон. Все началось с того, что мне стало тебя жаль. Даже не как сестру, а чисто по человечески, ну, хотя и как сестру тоже, у меня же кроме тебя никаких сестер больше нет. Сижу я утром, кофе пью, а слезы так в кружку и капают. Даже Гарусинский, на что уж ирод бесчувственный, а заметил: «Что случилось?». Я его, конечно, отшила, но легче мне от этого не стало. Как представлю, что тебя ни за что, ни про что… В общем, хреново мне было, и стала я искать выход из этого положения. И тут пришла ко мне в голову очередная гениальная мысль… Знаешь, Ань, ты как хочешь, а я выпью!

Виктория разлила вино по бокалам (немного досталось и скатерти), подняла свой, посмотрела на Анну, сидевшую в прежней позе (спина прямая, руки на столе), покачала головой и сделала пару глотков.

— Хорошее вино! — одобрила она. — Откуда?

— Из магазина, — ответила Анна и попросила: — Вика, ты рассказывай, не отвлекайся.

— Как его зовут и где он работает, я знала. Оделась похуже, накрасилась как девица с трассы и пришла к нему якобы на консультацию. Своим ходом пришла, для конспирации. Пожаловалась на боли в пояснице, сказала, что пришла по рекомендации подруги, у которой он когда-то лечил родную тетку… Заболтала, короче. Он, правда, не столько на мою поясницу смотрел, сколько на сиськи с коленками. Но не домогался и намеков не делал, чего не было, того не было. Вежливый, обходительный, этого у него не отнимешь. Похвалил за то, что обратилась к врачу быстро, рассказал страшилку про какую-то молодую бабу, которая в прошлом месяце умерла от запущенного рака почки и спасти ее было нельзя. Короче, договорились мы, что я ему плачу для начала пятнадцать тысяч, а он меня укладывает к себе в палату и в два-три дня проводит полное обследование, вплоть до томографа, если понадобится. За томограф, правда, плата отдельная, сверх этих пятнадцати. Деньги вперед, никаких обещаний. Я прикинулась недоверчивой дурочкой и сказала, что вперед платить не привыкла. Ну так, для пущего правдоподобия. Договорились так, что платить я буду после того, как он меня уложит в отделение и начнет мной заниматься, чтобы я понимала, за что свои кровные отдаю. Я от него вышла, села в такси и поехала в ОБЭП, заявлять…

— Ну ты даешь, Вика!

— Слушай дальше. Заявила, получила инструкции, дала номер мобилы…

— Разве твой мобильный не дома остался? — удивилась Анна.

— Так то основной, а у меня есть еще и секретный, никак со мной не связанный, его мне бывшая домработница Снежанка на свой паспорт покупала. Для особых случаев. Пришлая. Значит, в понедельник к трем часам, как он и велел, оформили меня как самохода…

— Самотек.

— Ну да — самотек. Оформили, значит, привели в палату к трем бабкам — жуть, но чего не сделаешь ради любимой сестренки! — предупредили насчет анализов, ну, чтобы утром не ела, выдали баночки для мочи… В общем — все, как у вас полагается. Доктор потом заглянул, вроде как проверить, нормально ли я устроилась, а сам смотрел на меня так пристально-пристально и глазами на дверь показывал. Вышли в коридор, я сказала, что муж мне обещал до полудня деньги подвезти, договорились на час-полвторого в ординаторской. Он меня по плечу погладил, как бы ободряюще… Видел бы Гарусинский, как он меня гладил! Я, конечно, продолжила прикидываться дурой — «ах, доктор, я волнуюсь», улыбаюсь, дышу неровно, типа авансы ему делаю… Он даже пообещал постараться меня в одноместную палату перевести, когда та освободится… Ань, ты мне скажи, что это за отделение, в котором всего две одноместные палаты — одна мужская и одна женская?

— Во многих отделениях и того нет. Ты еще семиместных или, того хуже, двадцатиместных палат не видела.

— Так в двадцатиместной лучше, чем в четырехместной! Там хоть одна нормальная коза найдется, с которой поболтать можно, анекдоты потравить, душу отвести… Плохо же в больнице без компании. Знаешь, так разбирало позвонить тебе и попросить угадать, где я нахожусь, но я сдержалась!

— Ты рассказывай, что дальше было.

— Ну а дальше все было быстро и просто. Я позвонила майору, который руководил всей этой затеей, мы договорились, что он под видом мужа с «заряженными» деньгами приедет ко мне в половине первого. А потом было самое страшное — ночь в палате с тремя соседками, из которых двое храпели, одна с присвистом, а другая — как мотоцикл без глушителя, а третья пердела так, что слезы из глаз… Пришлось мне уйти на диванчик в коридор и подремать там сидя. Нет, ты хоть оцениваешь глубину моего самопожертвования?!

— Оцениваю. Оцениваю и поражаюсь!

— То-то же! Утром я сдала анализы, потом Тихонов с заведующим делали обход, а в полдвенадцатого ко мне приехал «муж» с двумя «кумовьями» в штатском. Прицепили мне на халат микрофон и камеру… Представляешь, камера такая — с горошинку, как в кино! Проговорили еще раз детали, сказали, чтобы я не волновалась, а вела себя как можно естественнее. Я, конечно, волновалась, но старалась держать себя в руках и все прошло гладко. «Дмитрий Григорьевич, вот деньги, здесь вся сумма — пятнадцать тысяч…». Он не просто взял у меня конверт, а сразу вытащил из него деньги и пересчитал. «Во избежание недоразумений», — сказал. Сидел за столом такой вальяжный, а как обэповцев увидел, белый стал, белее халата своего…

— Вика! Ну как же ты все-таки могла?! Он, конечно, гад, но… — Анна неодобрительно покачала головой; до столь радикальных мер ее ненависть к Дмитрию Григорьевичу не простиралась. — Ну, Вика…

— Я, вообще-то, рассчитывала на немножечко другую реакцию! — обиделась Виктория. — «Не как ты могла?», а «Вау! Круто! Вика, ты умничка и молодец!». Кто-то должен был положить конец этим издевательствам! Он бы так и продолжал поливать тебя грязью. А сейчас ему будет не до этого. К тому же то, что его взяли с поличным, подтверждает твою правоту! Ты же говорила, что он аферист — теперь это доказано! И разве можно оставлять зло безнаказанным? Нет, сестренка, нельзя! Недаром же люди говорят «око за зуб»! Разбудил лихо — получай с процентами! Или ты считаешь, что я не права? Только попробуй так сказать…

Глаза Виктории сузились, крылья носа начали раздуваться.

Сделано — так сделано. И вообще-то поделом.

— Наверное, права, — после некоторой паузы признала Анна. — Но как ты могла решиться на такое и провернуть эту операцию без сучка и задоринки…

— Я еще и не то могу! — заявила Виктория, снова наполняя свой бокал. — Кто еще будет наезжать — обращайся. Во мне пропала великая актриса, ну и фиг с ней, мне и так хорошо. Давай, Ань, за тебя, именинница ты моя ненаглядная. У нашей Анечки сегодня аманины, ей снова стукнуло семнадцать полных лет!

Чокнулись так, что бокалы зазвенели как колокольчики.

— Вика, а как ты объяснила мужу свое исчезновение?

— Так же, как и тебе! Чего ради я стану врать? Я ему сказала — Гарусинский, знай — со мной шутки плохи! Я непредсказуема в своем гневе и безжалостна в своей мести! Ты думаешь он мне поверил? Не насчет гнева и мести, а насчет того, что я провела ночь в больнице?

— Не поверил?

— Нет. Сказал, что проверит и уж тогда мне не поздоровится…

— Проверил?

— Проверил! Вот!

Виктория вытянула вперед левую руку с оттопыренным указательным пальцем, на который было надето массивное платиновое кольцо с тремя крупными бриллиантами. В драгоценных камнях Анна разбиралась плохо, на глаз характеристики, в том числе количество каратов, определять не могла, но кольцо однозначно было из дорогих.

— Это штраф! Ему еще пришлось изрядно меня поуговаривать. Когда мне надоело слушать его бубнеж, я сказала: «Гарусинский — ты судишь о людях по себе, а я не такая!». Кольцо взяла, но ночевал он все равно в своем кабинете…

В понедельник, прямо с утра, еще до начала занятий, к Анне в кабинет заглянул заведующий кафедрой. Не вызвал к себе, а явился сам, что было не совсем в его стиле. Одно дело — контрольный обход, другое дело — такой вот визит. Вошел, закрыл за собой дверь, сел, почесал у себя за ухом. По одному из толкований, почесывание шеи, в том числе и за ухом, свидетельствует о сомнении или нерешительности.

— Я тебя всегда уважал, Вишневская, — взгляд у Аркадия Вениаминовича при этом был особый, проникновенно-многозначительный. — А теперь зауважал еще больше.

— Вы о чем, Аркадий Вениаминович? — Анна, конечно, догадывалась, что имеет в виду шеф, но лучше пусть уж он сам скажет.

— Я об уважении, — изящно ушел от ответа Аркадий Вениаминович. — Молодец ты, Андреевна. Только просьба у меня к тебе будет…

Заведующий кафедрой замолчал, то ли подбирая нужные слова, то ли подчеркивая паузой важность просьбы.

— Я вас внимательно слушаю, Аркадий Вениаминович.

— Если на кафедре возникнут какие проблемы, ты без меня ничего не делай, ладно? Приди, скажи — всегда решим любой вопрос. Договорились?

— Договорились, — улыбнулась Анна. — Я, в общем-то, так всегда и поступаю, не лезу через вашу голову и за спиной у вас ничего не предпринимаю.

— За то и люблю, — заведующий кафедрой упер руки в колени и медленно, совсем по-стариковски, поднялся, разве что не закряхтел. — Но что-что, а удивить ты умеешь.

— Я сама себе иногда удивляюсь, Аркадий Вениаминович.

Шеф грозно сдвинул брови и погрозил Анне пальцем — гляди, мол, у меня, — но взгляд его при этом был совсем не строгим.

«Котировка моих акций поднялась, — подумала Анна. — Вике полагается бонус».

Примечания

1

«Наименьшее», «самое малое» — лат.

2

Aut nihil — «или ничего» имеется в виду латинское выражение: De mortius aut bene, aut nihil — «О мертвых либо хорошо, либо ничего».

3

ПСА — простатспецифический антиген.

4

«Тэушник» — от аббревиатуры ТУ — врач лечебной специальности, проходящий тематическое усовершенствование на кафедре. «Оушник» — от ОУ — врач «профильной» специальности, проходящий на кафедре общее усовершенствование. «Сэушник» — от СУ — врач «профильной» специальности, проходящий на кафедре сертификационное усовершенствование, иначе еще называемое повышением квалификации, которое врачи должны проходить раз в пять лет.

5

Люксембургский сад — франц.

6

Матф. 7:6.

7

The Doors, «Do it»

8

«Дом англичанина — это его замок», выражение аналогичное по смыслу русскому «Мой дом — моя крепость».

9

The Monkees — американский поп-рок-квартет, выступавший с концертами в 1966–1971 годах и не раз воссоединявшийся впоследствии.

10

«(I'm Not Your) Steppin' Stone» — песня Tommy Boyce and Bobby Hart, написанная ими для группы The Monkees.

11

«Я сказал, что не хочу вести тебя к успеху,

Не хочу вести тебя к успеху,

Не хочу,

Не хочу.

Когда я встретил тебя, девочка, ты ходила босой,

А теперь ты разгуливаешь, как важная особа.

Ты была очень разборчивой в выборе друзей,

Но моего имени в своей записной книжке ты не найдешь…»

12

Arctic Monkeys — британская рок-группа, сформированная в 2002 году.

13

Иммуномодуляторы — вещества, оказывающие регулирующее действие на иммунную систему. По характеру их влияния на иммунную систему подразделяются на иммуностимулирующие и иммуносупрессивные, по происхождению на природные и синтетические.

14

Лao Цзы, «Дао дэ Цзин», Перевод Ян Хин-Шуна.

15

Наркоконтроль — жаргонное название Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков, сокр. ФСКН России.

16

The Doors, «Roadhouse Blues».

17

Гляди на дорогу, держи руль,

Гляди на дорогу, держи руль.

Мы едем в придорожную закусочную

Мы собираемся хорошо

Провести время…

Пусть она едет, детка, едет

Пусть она едет, детка, едет

Пусть она едет, детка, едет

Пусть она едет всю ночь напролет.

Веди ее, милая, веди…

18

Начмед — неофициальное, обиходное название заместителя главного врача по медицинской части.

19

При болезни холодовых агглютининов эритроциты начинают разрушаться прямо в кровеносных сосудах при переохлаждении под воздействием особых иммуноглобулинов.

20

Спленомегалия — увеличение размеров селезенки.

21

Синдром Рейно — состояние, проявляющееся преходящим сужением кровеносных сосудов пальцев рук или ног при охлаждении, что приводит к недостаточности кровоснабжения.

22

КИЛИ — комиссия по исследованию летальных исходов, дающая оценку правильности диагностики и лечения больных, умерших в стационаре.

23

Гемолиз — разрушение эритроцитов, сопровождающееся выходом из них гемоглобина.

24

В. Н. Коростылев. «Нормальные герои всегда идут в обход».

25

Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова 38:1–7.

26

Имеется в виду острое нарушение мозгового кровообращения.

27

ТЭЛА — тромбоэмболия легочной артерии.

28

Антикоагулянты — препараты, снижающие свертываемость крови.

29

Венедикт Ерофеев. «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора».

30

Ивы, плачьте обо мне,

Ивы, плачьте обо мне,

Протяните ваши ветви над ручьем, бегущим к морю,

Услышьте мою просьбу.

Услышьте меня, ивы, и плачьте обо мне…

31

А. Н. Толстой. «Хождение по мукам», книга первая «Сестры».

32

Децимация — казнь каждого десятого по жребию. Эта мера наказания была распространена в Древнем Риме, но применялась и позднее, например в частях Красной армии во время Гражданской войны.

33

И. Бродский, «Назидание».

34

Адреналин вызывает усиление и учащение сердечных сокращений.

35

Что мне сделать,

Чтобы ты заметила меня?

Надо ли мне

Стоять в толпе

Восхищенных поклонников?

36

The Doors, «Light my fire»

37

В. Лебедев-Кумач. «Марш веселых ребят».

38

Время сомнений прошло

Не стоит валяться в грязи.

Добиваясь чего-то сейчас, мы лишь потеряем все,

Зажжем погребальный костер нашей любви.

Давай же, детка, раскочегарь меня

Давай же, детка, раскочегарь меня

Зажги эту ночь…

Content

Андрей Шляхов
Доктор Вишневская: Клинический случай

Консультация

Анна Андреевна Вишневская, доцент

Штопаная душа

Мораторий

Виноградово-Южное

Победа энергии над разумом

Подлог как средство борьбы с ложью

Пришить бы вас, да возиться некогда!

Умеющий говорить не допускает ошибок

Иммунитет и интуиция

Обходные маневры

«Летальная» комиссия

Деревянная лошадка

Лишь падая, ты независим…

Слабость как сила

Контрольная дата

Око за зуб

Примечания