Владимир Петров-Одинец

Нечаянный колдун

«…Может, силой времен до тебя донесло

Древних предков-шаманов седых ремесло?»

М. Горлова

Пролог

… июня 200… года. Россия. Москва. Кабинет министра обороны.

Министр начинал терять терпение. Седой маршал со множеством наградных планок на кителе зачитывал отчет по бумажке. Текст явно написан не им — слишком неуклюже звучали термины в длинных фразах:

— …интенсивные поиски природных уплотнений магического поля, как уже используемое в Сибири… подготовка боеспособной группы… два, как минимум, взвода боевых колдунов… эффективно действовать в нестандартных условиях…

Хозяин кабинета не сдержал пренебрежительную усмешку:

— Что сможет ваша группа, чего не может Альфа, скажем?

— Американцы проверили своего мага на террористе. Тот его с десяти метров обездвижил. Имей мы колдунов к Норд-Осту… — глава ФСБ сделал уместную паузу и закончил: — Не зря Агентство Национальной Безопасности свою группу форсирует.

Палец министра указал на доклад:

— Насколько этому стоит верить?

— Самые свежие данные.

Глава ФСБ надеялся, что говорит не впустую. «Заклятые друзья» опережали Россию. Их подразделение боевых магов приступило к тренировкам квартал назад, а теоретики создали методику «накачки магической силы». Их мобильный индикатор позволял измерять концентрацию магического поля. По сути, американцы уже способны обнаруживать колдуна по ауре! Как действовать на их территории, если «нашего» они увидят издалека? Министр должен понимать, чем чревато отставание — дураки на высокие посты не назначаются.

— А почему наши колдуны находятся в ведении ФАПСИ, э… — оговорился министр, — космической связи? Какое отношение?

— Прошлый президент перевёл, — коротко объяснил глава ФСБ, зная уважительное отношение министра к таким решениям. И продолжил о группе теоретиков магической науки, намеренно оставленных вместе со всяческими паранормами в гражданском НИИ психотехнологий. Реальная, а потому закрытая и строго секретная лаборатория психодинамики колдовства заканчивала доводку рабочего генератора магического поля. Министр не поверил, тогда в разговор вовлекли четвертого участника, сухощавого мужчину средних лет, типичного ученого. Тот рассказал о лаборатории, старательно применяя жесты уверенности, адресованные министру, но воздействующие и на остальных. К сожалению, это не сработало.

— Бумага всё стерпит, — палец хозяина кабинета вновь указал на брошюру доклада, — а показать мне возможности настоящего колдуна? Только не зовите на полигон, там вы подготовитесь… Вот застигли его здесь, допустим. Как он будет отбиваться? Ну, где ваш колдун? Вызывайте, я подожду.

Интонация недоверия подействовала на всех. Маршал побагровел, глава ФСБ побледнел, и оба уставились на учёного. Тот с некоторой робостью сказал, что не уверен, получится ли. Получив жесткий приказ, сложил ладони горстями вместе, опустил голову и замер. Министр вопросительно поднял брови, но ладони учёного стали раскрываться. Маленький яркий огонёк лежал на правой руке. Глаза учёного метнулись вправо-влево, и глава ФСБ понял, что тот разыскивает. Кожаная папочка с надписью «Для доклада» встала вертикально, огонек бросился к ней, разбился и погас, выдав серую струйку дыма.

Рассматривая горелое пятно, закрывшее «ок» на серебристой строчке, министр дослушал:

— …мы методику психозондирования применили раньше, и двух осведомителей вычислили сразу. Удалять не стали. Они продолжают в фальшивой группе, тренируются на Севере, вместе со слабыми колдунами, с упором на хрональную составляющую магического поля. Мы для той группы термин специально упростили — хрональное поле. А реальные успехи американцам неизвестны, пока…

— Пока! Начнете тренировки боевых колдунов, и американцы вас индикатором вычислят, — хозяин кабинета понял, что отставать нельзя. — Пора создавать магический род войск. Для проведения спецопераций. Финансирование будет.

* * *

… июля 200… года. США. Вашингтон. Белый дом.

В овальном кабинете заслушивался отчёт подразделения космической разведки АНБ по необычному вопросу. Сутулый учёный пересказывал своими словами последнюю страницу доклада. Помощник по национальной безопасности сидел, распустив галстук, откинувшись на спинку стула. Министр обороны с надеждой смотрел на обитателей Форт-Мида, которые выбрались из своей штаб-квартиры, чтобы убедить главу государства. Пока это получалось слабо, судя по кислой мине президента.

— … они разместили генератор магического поля. Весьма вероятно, что именно в Сибири русские гэбисты готовят боевых магов… изучение хронального эффекта магического поля… создание машины времени…

Президент не выдержал, повернулся к помощнику:

— Джон, ты веришь в этот бред? Маги, колдуны, факиры! Прости, пожалуйста, но выпускник университета должен понимать разницу между сказками и реальностью. Вы полагаете, мне нравится Гарри Поттер? Волдеморт скрывается в России! Смех, да и только. Покажите мне хоть одного реального мага!

Второй представитель Агентства Национальной Безопасности, иссиня-чёрный мужчина, по плечам костюма которого вольготно рассыпались многочисленные косички, поднялся из-за стола и сверкнул улыбкой:

— Господин президент, что в этом кабинете вам не жаль? Любую вещь?

Со скептической улыбкой хозяин Овального кабинета указал пальцем на изящный телефон. Косичковолосый сложил ладони рупором, наклонился над столом, несильно дунул в направлении аппарата. Сорвавшись с места, телефон оборвал шнур и пробил в окне дыру. Несколько листочков, подхваченных воздушным потоком, улетели следом. Ошеломленный президент вскочил, подошел к пробоине, потрогал пальцем край стекла:

— Куда он улетел? — Но тут же поправился: — И многие это умеют? Я должен посмотреть лично, Джон. Вы меня почти убедили…

1

— …Борт 312 вызывает Нижний Шергеш. Диспетчер, ответь 312-тому, ответь… Борт 312 — Нижнему Шергешу. Потерял связь у перевала в квадрате… Да твою ж радиомать!

— Юрий Алексеич, что случилось? — Просунулся в кабину врач, лет тридцати крепкий мужчина.

— Матвеич, иди ты! — Отшил пассажира первый пилот.

Второй пилот, в силу молодого возраста, снизошел:

— Связь потеряли, Александр Матвеевич!

Тот попятился, усаживаясь на прежнее место. За десять лет работы в Сибири он привык к санавиации, как городской врач — к машинам «Скорой помощи». Связь над глухой тайгой, особенно в горах, частенько пропадала и всегда восстанавливалась. Но сегодня день был слишком неудачный. Двигатель заглох, а матюги усилились.

Так прошло несколько тягостных минут. Самолет падал, не перебравшись через хребет. Облачность приняла крылатую машину, скрыла в молочной белизне. Потом туманная муть закончилась, открыв тусклую перспективу с далекой полоской тайги. Гул мотора уже выветрился из ушей, и посвист воздушных струй казался громче.

— Матвеич! Пристегнись! Сейчас…

Сложно подыскать эвфемизмы для предложений, звучащих в такой момент. Предупреждение, что они «слишком жестко приземлятся», сменилось энергичными глагольными формами. Первый пилот слыл мастером непечатного слова, оригинальные перлы которого заинтересовали бы самого Даля, но сейчас в речи отсутствовала легкость. Под крылом мелькали крутые осыпи и нагромождения валунов — курумники. Врач не вслушивался, в каких словах выражалось экспрессивное несогласие пилота с будущим. Он ожидал соприкосновения с землей, в смертной тоске глядя в мутный пластик иллюминатора. На фоне красочных воспоминаний о виденных жертвах всевозможных аварий метались нелепые мысли. Нелепые и жалкие: счет за телефон не оплатил; кому достанется его квартира; машину так и не купил; хорошо, что щенка не взял — выть по хозяину не будет…

Опыт вынужденной посадки на сцементированный илом галечник усохшего Шергеша навсегда впечатался в память врача. Тогда обошлось синяками, а сейчас такой отмели не предвиделось. В монолог пилота вклинился напарник:

— Глухо, Алексеич! Они нас не слышат…

Совсем близко внизу проплыли серые глыбы. Пилот чуть довернул, взял штурвал на себя. Наступила невесомость, самолет накренился, под ложечкой противно сжалось. Врач обхватил голову руками, как видел в американских фильмах. В последний выкрик пилотов вломились, трамбуясь в краткое мгновение, сразу все звуки, чувства и ощущения:

удар снизу…

скрип металла…

свет, хлынувший в распоротый бок фюзеляжа…

рывок ремня поперек живота…

напряжение мышц, растягиваемых инерцией…

костяной стук затылка обо что-то твердое…

Мрак.

2

Дик доказывал свою правоту:

— Это церковь или колокольня, факт! Нетипично для староверов, так? Значит, есть смысл проверить! Если найдем интересное, незачем тратить время на пустяки. Покажем находки, снова дадут деньги. Вторую экспедицию начнем раньше, тогда и обследуем окрестности. А если не найдем ничего внутри, то продолжим снаружи…

— Ты, Шлиман! Авантюрист и разрушитель! Такие только вред наносят, — протестовали буквоедки Сэнди и Венди.

Арнольд, Валентин, Елена и Егор Васильевич слушали перепалку американцев, не вмешиваясь. Егор, как формальный руководитель экспедиции, предупредил ребят заранее — раз деньги дали американцы, то понятно, кто заказывает музыку… Так что российская часть группы работать будет по стандартной схеме. А ежели америкосы полезут вне плана, препятствий им чинить никто не станет. Но и помогать — тоже.

Вертолет прилетит перед заморозками, примерно через месяц — полтора. Два археолога и один историк из П-ого университета намеревались с помощью сибирских коллег основательно порыться в развалинах скита. Скит лежал метрах в пятидесяти выше по склону горы. Срубленный невесть когда из толстенных бревен, он еще сохранял формы и производил сильное впечатление. Могучие стены, полукольцом окружающие внутренние строения, уцелели. Только ворота свалились и проросли густым подлеском. Внутрь заглянуть невозможно, так плотно стояли деревца и кустарник, но поверх них просматривались конек крыши, несколько верхних венцов сруба и многогранное навершие. Точнее, небольшой куполок — он выступал предметом ожесточенного спора.

— Если вы не согласны, то я один проберусь и начну осмотр, — подытожил Дик, отмахнувшись от оппоненток: — Дел-то, дорожку прорубить. Ребята, кто поможет? Арни, пойдем сейчас!

Его напор был заразителен настолько, что Арнольд встал. Егор Васильевич поправил накомарник, остановил энтузиаста:

— Не дури, — и уже на английском, для всех, объявил: — завтра начинаем расчистку подходов к воротам. Валентин с Еленой наверх, с горы фотографируете и делаете зарисовку, Арнольд и Сэнди — съемка снаружи, разбиваете участок. Венди — планы площадки и обед, мы с Диком занимаемся вырубкой. После обеда обсуждение и составление плана работы. Сегодня в скит не ходить! И вообще, по одному за пределы лагеря не выходить. Пока не обживемся, не распугаем живность, особенно крупную, рисковать не стоит…

3

Когда стемнело, все разбрелись по палаткам, отдыхать. Арнольд с Валентином сидели под навесом, рядом с негромко постукивающим японским генератором. Комары пытались пробиться к лицам, но репеллент отвращал кровососов, так что курили спокойно, вспоминая студенческие экспедиции. Дик присоединился, отчего ребята вынуждены были перейти на английский. Послушав их, американец вздохнул:

— Как я вам завидую! Парни, у нас в стране совсем нет истории. Вы даже не представляете, каково это, знать, что за твоей спиной всего пять, от силы семь поколений предков. И мы ездим по миру, изучаем чужую историю, копаемся в чужих домах, сравниваем чужие религии, — он показал пальцем за спину, — пытаемся найти и понять чужую духовность. Вот ваши старообрядцы, скажем. Я был на Цайдаме в Тибете, в Уругвае, в Ла-Питанге, у семейских в Забайкалье — это же удивительные люди! Причем все без исключения, и бедные, и богатые! Я почему выбрал русских староверов? Они самые ортодоксальные, дальше некуда! Я ведь агностик, мать — католичка, а биологический отец примкнул к баптистам. Вроде бы, тоже христианин, да? Но какая разница с протестантами, лютеранами! Хорошо, что мир сейчас лояльнее к оттенкам чужой веры. А раньше? Помните ночь длинных ножей и гугенотов…

— Дик, какой интерес в староверах? Они свое отжили, и давно рассеялись. Что в них такого? Лет через триста станут строкой в энциклопедии, — подначил Валентин.

— Э, нет! Они отпечаток второй половины семнадцатого века! Той культуры! Той ментальности! Представляешь, наступит время, и плоды всех изысканий — исторических, археологических, и всех мыслимых, других, не знаю даже каких, но собранные вместе, позволят ученым воссоздать сознание человека конкретного времени. В компьютере, представляешь? И это сознание будет отвечать на все вопросы, относящиеся к тому времени!

— Какие вопросы? — Это уже Арнольд.

— Ну, например, какие церковные праздники, почему и как отмечали…

—..какой тост говорили, — в тон продолжил Валентин, и оба русских хохотнули:

— У нас всегда один — давайте выпьем!

Понимающе улыбнувшись за компанию, Дик продолжил:

— Нет, правда, представьте, это будет синтетическое знание того времени, всех реалий. Это фактически житель того времени, понимаете! Мы сегодня не знаем даже точную дату рождения Христа, так? Не представляем, как относились к чиновникам, как молились. Даже не знаем, как выглядела древняя синагога, не говоря уж о Втором Храме иудеев. Сегодняшние правоверные иудеи-харедим, не только в поведении, даже в одежде копируют недавних европейцев, чуть ли не польско-литовских разночинцев и горожан. А нам бы узнать о тех временах, о зарождении христианства! Вот прикиньте, вводим информацию современника плотника Иосифа, всю, которую имеем, и он устами компьютера рассказывает уличные версии зачатия Христа и бегства Марии с младенцем от Ирода. Интересно?

Валентин фыркнул:

— Бред!

Дик горячился, как и в споре с соотечественницами, энергично жестикулировал, обращался то к одному собеседнику, то ко второму. Его волнистые длинные волосы, собранные слабой резинкой в объемистый хвост, растрепались. Длинные прядки, мешавшие глазам, он отбрасывал резкими движениями и восклицал:

— Хорошо, зарождение христианства для вас слишком давно. А ваши старообрядцы, староверы? Двести, триста лет, это совсем ничего, согласны? Пусть Никон их гнал, истреблял, но ведь они сохранили память тех времен. Неужели вам не интересно услышать слова современника, о том, как выглядел кинг Алексей, или Питер Фёст?

Арнольд согласился:

— Интересно. Только я думаю, что твоя идея будет реализована не скоро. А если и будет реализована, то мы не вдруг поймем, что говорит нам собеседник. Ты знаешь, как отличаются языки, даже близкие? Я с трудом понимаю белоруса или поляка даже на слух, твой старославянский вообще не смогу расшифровать. А произносить по современному, и вовсе…

— Ерунда, Дик наш акцент понимает, а мы его…

— Да, йяа плёха коворит рюски, — подтвердил собеседник, собирая рассыпавшиеся волосы в пучок, и дискуссия завершилась дружным смехом.

4

Тегенюр, третий кам рода ойротов, младший шаман, да еще и полукровка, всегда старался оправдать свой статус. У него лучше всех получалось лечение, он дальше всех видел, а духи подчинялись ему гораздо охотнее, нежели старшим. И неудивительно! Кто использовал каждое дежурство у Кызыл-таг для камлания? Непосильное дело для стариков, и Тегенюру давалось с усилием, конечно, но давалось же! Он уставал чертовски, однако упорно накачивал не только душевные, а еще и физические силы. Ежедневные пробежки, отжимания и подтягивания сделали тело мускулистым.

Младший кам не курил, ел ровно столько, чтобы не затечь салом, не округлиться шарообразно, подобно старшему. Зато много и усердно учился у всех, из любого рода. Старики посмеивались — недостойно для зрелого шамана признаваться в незнании чего-либо. Но молодой кам репутацию не берег. И слишком прост был, охотно готовил амулеты для сородичей. Вот и шли к нему люди. Как при любой тренировке, незаметно шлифовались навыки, прибавлялась колдовская сила, открывалось дальнее зрение. Он уже влегкую обнаруживал шаманские самострелы, обильно настороженные в астрале. Видать, много обиженных камов скончалось тут, пылая жаждой мести к более сильным коллегам!

Тегенюр не пытался обезвреживать их. Достаточно, что наловчился проходить, не подвергаясь опасности. Это просто — выставляешь впереди себя колотушку с бубном и отклоняешь стрелу вверх, когда автор самострела ниже тебя или в сторону, когда выше. Не по статусу, по силе выше. Всё чаще Тегенюр оказывался сильнее. Особенно здесь, рядом с главной ценностью предков, где энергия наполняла его мгновенно, делая легким и стремительным.

Удивительное состояние, когда мысль подчиняла себе духа верхнего мира, и тот брал основной вес камова тела на себя — пришло к Тегенюру впервые именно здесь. А вчера, камлая у ритуального костра, чтобы отправиться в дежурный осмотр окрестностей, третий кам вдруг высоко подпрыгнул и взмыл в воздух метра на четыре. Его шаманские одеяния, весом без малого килограммов под тридцать, широко распахнули полы, зазвенели нашивками, когда он приземлился на вершину Кызыл-таг. Трое сородичей-охранников утратили дар речи.

Так младший кам воспринял помощь верхнего духа, усердно мчащего временного хозяина к чертогам Ульгена. И бубен-тунгур, верный конь, отбивал ритм галопа под пальцами хозяина без единого сбоя, приближаясь к седьмым вратам. Но помешали! И Тегенюр с сожалением повернул назад. Рассмотреть близких пришельцев, оценить силу, вычислить мощь! Быстрее, быстрее! Родовой реликвии может угрожать опасность, если чужой почует ее. И, судя по цвету джулы, один причастен к магии. Значит, представлял опасность.

Разведав основное, младший кам вернулся в тело, за которым присматривала небольшая часть сознания. Здесь, у священной горы Кызыл-таг, у алтаря Небесного марала, удивительная для непосвященных способность камов-шаманов находиться сразу в двух местах — в теле и в любом из трех сущих Миров, была невероятно сильна. Для Тегенюра, во всяком случае. Поэтому он успел внимательно рассмотреть чужака. И, даже вернувшись из транса и целиком войдя в собственное тело, он помнил — жесткое, острое сознание принадлежало женщине. Злой женщине. Но, по счастью, очень слабой шаманке.

5

После обеда Дик схватил бензопилу и топор.

— Ты куда?

— Внутрь пойду. Моё право, — отмахнулся тот от Егора.

Но начальник экспедиции был дока. Ответственности за иностранную часть экспедиции с него никто не снимал, а беззащитным «козлом отпущения» он становиться не собирался. Обеспечить достаточное оправдание — несложно, если умеешь манипулировать людьми. Ну-ка, американец, покажи свой строптивый нрав, да при свидетелях:

— Кроме права, у тебя есть еще и обязанности. Сначала вырубим весь подлесок вдоль стен, расчистим вход, потом уже начнется твое личное время…

Дик послушно «повелся» на подначку:

— Я не обязан подчиняться тебе! Финансирование экспедиции, это моя собственная заслуга, так что командуй своими, и вот этими, — кивок на подружек, — если им нравится! Парни, кто со мной?

Все отмолчались, Венди и Сэнди синхронно показали оттопыренные средние пальцы, после чего Дик гордо направился к просвету в стене. Загудела мотопила, сметая кустарник и жидкие стволики. Тайга остановилась метрах в ста от стен, выбросив десант жидких елочек в заболоченный осинник. Лагерь разбит компромиссно — между тайгой и скитом. Егор с Диком сегодня расчистили широкую просеку к стене, и полосу вдоль нее, до скалы. Подлесок из облепихи, волчьей ягоды, калины, малинового непролаза на бугорках и смородины — в углублениях, неопрятным валом лежал обочь.

Дик, остервенело размахивая пилой, делал узенький проход, что оказалось ошибкой. Сталкивать спиленные стволики, а особенно, кусты, стало некуда. Они загораживали проход, путались под ногами, и злили все сильнее, сильнее, сильнее, пока зажатая в пропиле пила не захлебнулась. Не помня себя от бешенства, Дик заорал нечто гневное, ругательное, выплескивая накопившуюся злость.

От скита пришел ответный крик, точно повторивший конец его ругательства. Эхо? Так близко? Дик прислушался. Звон крупных комаров, штурмовавших пропитанную репеллентом сетку, свисавшую со шляпы, заглушал все, кроме дыхания.

Впереди, метрах в двух, уже виднелся воротный проем. А за ним, как в глубине сцены, стояла задником разновысокая растительность. Вертикальные катеты живых осинок, гипотенузы умерших, замшелые и поросшие белым древесным грибом — упавших наземь… Безмолвные бледнозеленые кроны с вкраплениями осенних листьев… Высокие травянистые кочки… Сумеречный оттенок воздуха, вследствие тени от горы — добавлял пейзажу театральности, нарочитости, наполнял ожиданием, что из кулисы выскочит некто, чтобы испугать или прикинуться напуганным, как Братец Кролик…

Дыхание успокоилось. Дик начал выдирать пилу из захвата. Деревце не отпускало. Он вернулся на несколько шагов, поднял топор, рубанул, как учил Егор. Острый клин металла рассек стволик до земли. Косой разруб соскользнул вниз, ствол дрогнул, медленно перегнулся в месте распила. Крона поползла из дружеского окружения вниз, разлохмаченная древесина раскрылась, выронила пилу. Осинка словно опустилась на колени. Прощальный шорох, как вздох, и у ног Дика распростерлось упрямое дерево.

Листья вокруг зашелестели разом, затрепетали, высказывая свое неодобрение, протест, или страх? Будто предупреждают, предостерегают от чего, сказать хотят, ан, языка не ведают, вот и трепещут, жестикулируя листьями, единственным подвижным органом растения… Сколько стоял он, зачарованно вслушиваясь в осиновый шум, кто знает? Очнулся, окликнутый Егором:

— Ну, что, баламут? Намаялся? Давай назад, завтра все вместе пойдем.

6

Похмельный шум в черепе гулко пульсировал, а свет сквозь веки воспринимался розовым. Матвеич открыл глаза. Обстановка незнакомая. Дышалось часто и со свистом. Понятно, откуда головная боль — углекислота вымылась из крови… Опустил веки, начал придерживать выдохи и вдохи, привычно перехватив приказы дыхательного центра. Вскоре голова очистилась от пульсации, одышка унялась.

На первый план вышло сдавление в районе живота. Он висел вниз головой. Вспомнил — ребятам надо помочь! Адреналиновая волна придала сил, рука рванула пряжку, а тело извернулось для приземления на дно, которым стал противоположный борт. Сознание восприняло боль в спине, в затылке, в плече и локте — но терпимую, и отодвинуло сигналы на второй план.

Фюзеляж, точнее, основная часть, лежал на боку, крыла не было, остатки другого торчали в небо. На корточках просунулся в кабину, посмотрел. Помогать некому. Кровь забрызгала весь пилотский отсек. Он не сможет достать ребят, чтобы похоронить, так их зажало. Скверно…

Слегка замутило. От увиденного? Или сотрясение мозга? Затылком его приложило неслабо, если сознание потерял… Кстати, сколько был в отключке? Отметить время перед падением хладнокровия не хватило, но тишина наступила в 10:42. Значит: минуты три, ну, чуть больше, они болтались в воздухе. Минут пять приходил в себя, а сейчас 11:15. Минут двадцать? Нет, вряд ли… Но все равно, неделю под капельницей, и таблетки пригоршнями…

Таблетки! Сумка! Где сумка? Она была на коленях, когда грохнулись!

Медицинская сумка-укладка нашлась под камнями, рядом с оторванным хвостом самолета. Пенопластовая крошка сыпалась из лопнувшего шва. Половина ампул погибла. Шприцы, вата и перчатки с бинтами не пострадали. Пинцеты, зажимы и шовный материал со скобками — целы.

Перекладывая лекарский скарб, врач приводил и мысли в порядок. Сейчас недели на две-три зарядит дождь, обложной, осенний. Самолет под облачностью не видно. Где упали? Никто не знает. Искать начнут по площади. Пока дадут разрешение вертолетам, да пока те сюда доберутся, и доберутся ли! Ждать поисковую группу — себе дороже. Ноги уцелели. Если по хребту пройти километров двадцать на запад, там спуск до приличного притока Шергеша, около семидесяти. Срубить плот, пара дней по воде и жилуха. На все, про все неделя с запасом. Без спешки.

Надо идти. Оставить записку с кроками, и вперед. Если найдут ребят, на вертушке его догонят в полчаса.

Приняв решение, начал собираться в путь. Через полчаса методичного осмотра нашлась двустволка 12 калибра. Коробка разномастных патронов набралась с трудом. Многие валялись глубоко меж валунов, недоступные руке. Зато отыскалась его собственная кепка. Топор оказался в ящике под сиденьем. Удобный, острый, плотницкий, на хорошем топорище, да еще и в чехле. Второй — тупой, ярко-красный и с клевцом на обушке. Явно с пожарного щита. Им прорубил перегородку. За сиденьем пилота нашлась сумка. Полпачки сахара, залитого водкой, пакет чая, помятые эмалированные кружки и тупой столовый нож. Последний его огорчил. Сменные лезвия скальпеля и декоративный японский ножичек для заточки карандашей — слабая замена настоящему ножу. Ладно, лучше такой, чем никакого.

На этом находки исчерпались. Пришла пора приспосабливаться к ситуации. Вместо фляжки снял бачок для питьевой воды. Для котелка пригодился отодранный лист обшивки. Расчертил его, согнул четыре угла по два навстречу, оставив квадратное дно. Усмехнулся: — «Оригами, однако!» Пропустил проволочную дужку сквозь сложенные углы.

Самая неприятная работа осталась напоследок. Забрался под сплющенную кабину, прикинул место, где врубаться, и вскрывал алюминий, пока не смог расшнуровать и стащить с ног первого пилота ботинки. Размер он помнил, подходящий, сорок третий.

«Прости, Алексеич, в моих кроссовках идти нельзя, подошва на правом оторвалась», — врач понимал, что разувает труп, однако извинился и за то, что забрал носки. Путь предстоял долгий, пеший.

Брезентовый лоскут шесть на четыре метра взял целиком, сделав подобие солдатской скатки. Толстенной капроновой веревки валялось метров двадцать — смотал, пригодится плот вязать. Нарисовал схему маршрута, описал происшествие, объяснил, почему уходит, что взял с собой. Засунул листок в уцелевший зажим перед пилотом, такой же листок положил на сиденье. Плотно примотал ремнем, вбил в сиденье клевец пожарного топора. Теперь точно увидят! Вышел, посидел минутку, поклонился ребятам, и двинулся вверх, на хребет.

— «За оставшиеся четыре светлых часа пройти бы километров десять».

7

В кабинете генерала Казакова шло совещание. Звучала музыка Вагнера, к которому музыкально образованный (училище по классу баяна) генерал питал симпатию. Ну, нравилась ему эта мощь, а политические взгляды композитора — так это дела давно минувших дней! Сейчас «Полёт валькирий» чуть не в каждом втором фильме звучит, а диски с записью «Кольца Нибелунгов» — свободно продаются. Так думал генерал, с сожалением уменьшая громкость. Шторы на окнах полностью перекрывали свет, и спутниковая фотография на экране была отчетлива видна всем. В луче эпидиаскопа роились невидимые обычно пылинки и струйки табачного дыма. Скрытые в маленьких углублениях за дубовыми панелями новомодные слабые светодиоды не мешали, но оживляли потолок синеватым оттенком.

— Так зачем они приперлись изучать скит? Определили, что здесь секретный объект! Но как? Наши спутники в этом районе ничего не видят! — Вопрос генерала был риторическим, однако один из офицеров решил ответить:

— Техника у них помощнее.

— О! Мудрое наблюдение! — ласковым голосом похвалил его Казаков, отчего все втянули голову в плечи. «Черт дернул тебя, Кашин, вылезти!» Генерал продолжил:

— А вы, товарищ полковник, не просветите нас, сирых и убогих, умом обделенных? Что за чудо-техника сделала снимочек?

Пауза грозно зависла. Чтобы не тянуть, Кашин качнул головой. И генерал разъяснил, что за американскую технику есть кому побеспокоиться. А вот за работу здесь присутствующих — беспокоиться надо именно сидящим здесь! Почему полковник не знает, кто из штатовской троицы — искомый спец? С каких пор демократия нужна, чтобы иностранный разведчик получил зеленую улицу, отработал в России и получил награду? Почему у археологов на ФСБ работает только начальник экспедиции?

— Ах, ученые, сложный народ? Ну, да! Как же я забыл, вам так сложно работать с агентурой, время такое, никто не хочет Родине помогать!

Генерал изливал гнев на подчиненных, поскольку выволочку сам ожидал нешуточную. Расположенная напротив скита, через отрог хребта, километров пять напрямую, секретная лаборатория — курировалась сверху, напрямую из Москвы. Кто уж там ей занимался, хрен знает, но своих людей они привозили своими вертолетами, своими летчиками. И вот на тебе! По мнению Москвы, лаборатория раскрыта американцами. Иначе, зачем затевать экспедицию в сгнивший, сто лет никому не нужный скит?

Москва спохватилась с опозданием. Доклад ушел наверх своевременно, да там не сразу обратили внимания на злосчастный спутниковый снимок. Казаков знал, что его вины здесь нет. Район никто не закрывал, допусков не требовалось. Этот раскольничий скит никого и никогда не интересовал. Расположенный в типичном «медвежьем углу», где ни дорог, ни ягод, ни ореха, ни зверя, ни птицы, он и был заброшен, скорее всего, из-за неудачного места. Давнишние геологические изыскания показали полную бесперспективность этого отрога Саянского хребта. Пешие туристы предпочитали красивые маршруты, а «водники» сплавлялись западней, по настоящим порогам. Земли, где стоял скит, принадлежали мараловодческому совхозу.

Гостей сибиряки «отработали» по стандарту, ведь поначалу сомнений их мирные намерения не вызывали. И теперь наверстать упущенное уже невозможно. Обыщи их в тайге! Москва грозно требовала результатов. Куратор прилетал ночью, а внятных ответов у генерала не было.

— А вы что молчите? — Казаков уделил внимание остальным офицерам. — Терехин, кто наш клиент?

— Вероятнее всего, Сэнди Вильямс. Наружным наблюдением зафиксирован один контакт — Алиса Задорожная, 30 лет, артистка краевого театра, личность яркая…

— И что? Ты что, билеты распространяешь на спектакль?

— Нет, но она активистка общества уфологов и лиги сенсетивов, ездила на семинары в США, сейчас пропагандирует Монро и Ньютона…

— Физика, что ли? — фыркнул генерал.

— Майкла Ньютона, психоаналитика. В контакте получила от Вильямс книгу Монро, изданную в России. Книга подлинная…

— Доклад готов? Все свободны до 19:00. Работать!

Подчиненные протопотали наружу, а генерал опустился в кресло и снова стал разглядывать снимок, сделанный американским спутником. Ричард Бронсон, для краткости — Дик, инициатор экспедиции в скит, и не подозревал, сколько переполоха вызвал этот снимок. Дик преспокойно оставил его в университете, где бдительный майор Терехин и снял копию, на всякий случай. Скит обведен кружком, но не к нему прикован взгляд Казакова. На север от скита располагался секретный объект. Лаборатория. Её на снимке не видно. А если отметить, как скит, кружочком, то светлое пятно на темном фоне тайги выглядело бы пуговицей с двумя дырочками. Снимок сделан в неизвестном диапазоне. В каком?

Такие загадки во вверенном ему округе раздражали Казакова гораздо сильнее, чем шпионы, которых всегда хватало. С теми всё понятно, люди своё дело делают, мы — своё. Но когда враг показывает явное техническое превосходство — «за Державу обидно» становится.

8

Тегенюр следил за разбивкой лагеря. Пришлых оказалось много. На ритуальную сопку никто не полез, в пещеры тоже, но лагерь разбили перед проклятым местом — остатками скита. Это могло помешать, поскольку древние заклятия староверов никак не удавалось снять. Костью поперек горла они торчали, вызывая прилив желчи у старшего кама рода, у Анатолия. Второй шаман, Эльчин, тоже негодовал на бессилие, однако самому Тегенюру ничто не мешало приближаться к могучим стенам.

Он, правда, не говорил о самовольных походах старшим. Но любопытство и желание проверить собственные силы несколько раз заставили пролезть в чащу осиновых стволов до первого, самого высокого сруба. И ничего. Хотя в контрольных полетах здания скита светились нестерпимо голубым, словно в них до сих пор жили сильномогучие камы.

От воспоминаний отвлек раскатистый выстрел. Ритуальная сопка Кызал-таг стояла в полукольце горы, и эхо каталось вокруг, возвращая любой звук через несколько мгновений. Ружье бухнуло второй раз, удвоив гул. Тегенюр недовольно потряс головой — пришлый убил мелкую пичугу, негодную в пищу! Как можно? Они стреляли даже в землеройку! Такое поведение еще в первый день стерло у Тегенюра всякие сомнения в правильности действий предков. Недостойны общения с реликвией эти ничтожества. Их даже в жертву приносить нельзя, они лишь осквернят алтарь.

Ну, где старший кам, почему его до сих пор нет? Глумление над тайгой продолжалось, лагерь почти разбит. Завтра, судя по всему, большинство пришлых уйдет восвояси, останется человек семь-восемь, из основного состава. Тогда намерения чужаков выяснятся, интересы проявятся. Наступит время действовать. А старшего кама до сих пор нет!

9

Небо обложило тучами, но дождя пока не было. Дик забился в свою палатку, что-то писал. Арнольд взял ружье, решил до темноты пробежаться вдоль ручья, присмотреться к потенциальной добыче. Егор скептически хмыкнул — рабочие в дни обустройства лагеря стреляли по любой живности. Вряд ли хоть мышь согласится вернуться в такое опасное место. Но перечить не стал. Сам же старался пугать американцев хищниками. Для порядка!

Обе американки, Елена и Валентин сидели в штабной палатке, дополняя карту скита. Что значит компьютер с качественной программой! Внесенные на координатную сетку цифровые фотографии превратились в условные обозначения и вышли из принтера в виде готовой карты. Расхватав тепленькие листочки, народ разбрелся отдыхать.

Наутро ринулись доделывать начатое. Вырубка оказалась более быстрым делом, нежели предполагалось, поэтому мужики сосредоточились на ней. Дик, не простивший пиле предательское поведение (завязла в жалкой осинке!), с радостью уступил ее Арнольду. Тот в полчаса выкосил напротив воротного проема огромную поляну, куда стали сволакивать древесные трупы.

— Поминальный костер соорудим, когда подсохнут! — пояснил Егор.

Перешли внутрь скита. Здесь оказалось потруднее. То ли стены удерживали воду, то ли много родников пробилось в этом месте, но горное болото было качественным. Неглубоким, всего по щиколотку, зато обильно проросшим высокими травяными кочками. Идти трудно, нога оскальзывалась, выворачивалась, а опираться на кочку — опасно. Плотный пучок травы прогибался, предательски уходя в сторону. Егор построил всех клином, взял себе первый уступ, врубился на метр, укладывая за собой сеченые стволики, следом двинулся Арнольд, через метр Дик, и наступление на заросли началось.

Работа согревала, скоро пыхтение слышалось сквозь сырое тюканье и шелест укладываемых крон. Спустя час Егор распрямился и скомандовал:

— Перекур!

Отступив чуть назад, сгрудив стволики в одно место, они вчетвером забрались на них, развалились, давая отдых натруженным спинам. Единственный некурящий, Дик, смотрел в сплошную облачность в надежде найти просинь, хоть в слабом разрыве. Тщетно. Комки серости отличались лишь оттенком, переваливаясь через склон горы молчаливым потоком. Он вспомнил свой вчерашний позорный поход — тогда тишины не было. Звенели комары, шелестела листва. Дик приподнялся. Его накомарник был давно откинут, в отличие от остальных.

— Эй, парни, — окликнул он, — а где комары?

— Верно, — отозвался начальник экспедиции, — нет комара. С чего бы? А ведь сначала был?

— И много, — подтвердили остальные, содрав шляпы, — …вот бы всегда так. Не париться в штормовках… Раздеться по пояс, на ветерке — классно!

— Ага, и простыть! Хватит, что без накомарника! — Окоротил мечты Егор.

К вечеру скит просматривался метров на двадцать вглубь, а куча будущего хвороста разрослась. Снова в просторной палатке, армейской УСТ, собрались все. Было чем похвастаться! Над скитом обнаружились глубокие пещеры, со следами жизни человека. У большого сруба обнаружился родничок, проходящий под стену в виде оканавленного ручейка, и купель из лиственных бревен, приличной сохранности. В центре вырубки установили репер, лазерным дальномером «привязали» здания. Карта скита наполнялась подробностями.

Комары брали реванш за упущенный день, ведь в пределах скита ни один кровосос не появлялся. Зато здесь, в палатке, вопреки всем патентованным ультразвуковым и химическим отпугивателям, они нагло зудели под ухом, настойчиво погружали хоботки в одежду, ища свой шанс и дожидаясь своего глотка крови.

Дик заметил повышенное внимание Валентина к Венди. Тот старательно ухаживал за нею, подавал чай, отмахивал комаров тонкой веточкой — в общем, токовал глухарем, надеясь усердием превозмочь равнодушие. Вотще! Взявшись за руки, американки ушли спать в свою палатку. Огорченный парень проводил их до выхода, поправил кисейный намет, перекрывающий проем тамбура, и вернулся к столу. Посидел, угрюмо глядя на зеленые огоньки заряжающихся раций, включил радио, поймал эстрадную музыку. Добавил громкости, начал подпевать.

— Блин, Валя! — обратился к нему Егор Васильевич. — Ну, найди что-нибудь не наше! Достали вы меня своей попсой!

Ожил старый спор, где стороны поочередно козыряли Цоем, Макаревичем, Пугачёвой, Тальковым, обзывали Сосо безголосым фуфлом, в отличие от Пенкина, которому завидует даже Басков.

— Инглиш, плиз, — вмешался Дик, — мы же договорились!

— Учи русский, — буркнул Валентин, — вдруг попадешь, где тебя не поймут!

— Все знают английский, — парировал американец.

— Задрали вы меня, спесивые янки! — Валентин зло отмахнулся от Егора, шикнувшего было. — А я не обязан у себя дома угождать и делать реверансы. И не хрен мне рот затыкать! Я не на работе, у меня время отдыха, — и уже на русском закончил: — Как хочу, так и дрочу!

Дик не оскорбился:

— Я знаю, ты зол из-за Венди! И зря. Они пара.

— Лесбиянки? — Изумился Егор.

Лена и Арнольд, молча следившие за перепалкой из своего угла, где описывали фотографии, тоже подняли головы.

— Да, еще с колледжа.

— Я все равно попробую! — Не сдался Валентин.

На удивление всем, новость его не расстроила, напротив. Он выключил радио, походил немного по палатке, мурлыча какую-то мелодию, потом подошел к Дику, протянул руку:

— Извини, ты был прав, а я погорячился. Но русский — учи!

— Пустяки, — радостно ответил рукопожатием американец.

Валентин что-то вполголоса спросил, не привлекая внимания остальных, Дик коротко кивнул. Потом отрицательно мотнул головой на следующий вопрос, и оба громко рассмеялись.

— Чего ржете? — осведомился Егор Васильевич, закрывая компьютер.

— Так, о бабах… Скучно живем, начальник, — посетовал Валентин, доставая сигаретку. — Давай вечер отдыха сотворим, что ли?

Американцы, привыкшие к комфорту, настояли на газовой плите и концентратах быстрого приготовления, так что варварский обычай кострового кашеварства не практиковался. Но хворост оказался неподалеку. Пока костер набирал силу, команда обустраивалась вокруг него. Валентин подстроил гитару, для распевки замурлыкал «Вальс-Бостон». Лена принесла чайник, приткнула к огню. Спустя минуту принесла пустой фруктовый ящик, застелила бумажной скатеркой. Материализовались кружки, конфеты, печенье. Егор притащил бутылку водки:

— Грог сделаю.

Дик завороженно следил за струением оранжевых языков, гибкими веретенцами рвущихся вверх. Увидеть бы саламандру, описанную Леонардо Винчи! Потрескивание сжираемых огнем веток, слабый гул накаленного воздуха, редкие искорки — сплетались с чуть дикарским, резким мотивом песни, с непонятной страстью исполняемой русскими:

— «…прощайте, писать не обещайте,

Но обещайте помнить, и не гасить костры!

До после восхождения, до будущей горы!»

Егор плеснул в каждую кружку водки, Лена долила черного в таком свете чая. Раздали каждому.

— Абстинент! — отказался Дик.

— Слушай, Ричард, — проникновенно начал Валентин, — я не понимаю вас, американцев…

— Я не пью спиртного, — пояснил приверженец здорового образа жизни, но ему рассказали про экспедиционные обычаи, выдали лозунг «не пьем, а лечимся», пояснили разницу между мужчинами и женщинами, практически истребленную в его стране, и убедили. Дик поднес кружку к носу. Пахло спиртным, но не тошнотворно, как от виски, а остро, бодряще. Сквозь знакомый аромат бергамота легким диссонансом проступал смородиновый, на фоне густого, немного мятного, сладковатого запаха. Он сделал глоток.

Горячий напиток щипнул язык, разогрел слизистую рта, легко прокатился по пищеводу. Во рту осталось послевкусие, как после ингаляции, которые делала мама при простудах. На выдохе часть аромата остро прошлась по носоглотке, вызвав легкую слезу. Напиток оказался приятным, волна из желудка разбежалось по всему телу. Излучение костра причудливо смешивалось с внутренним теплом, вызывая приятные волны истомы. Дик прилег на землю, пренебрегая ее сыростью.

— Э, нет, так не пойдет! Простынешь, земля — штука коварная, — подставила стул Елена.

— Нет, что ты, не надо, — начал было отказываться он, как вдруг заметил, что позади компании стоит еще один свободный, кроме тех, на котором сидела она и который предлагала ему.

«Господи, когда она все успевает?» — подивился он про себя, усаживаясь поудобнее. Дик почти не обращал внимания на самую незаметную участницу экспедиции. Она всегда наособицу, хотя Арнольд заметно выделял ее и постоянно старался расположиться рядом. Елена передвигалась быстро и тихо, на совещаниях выбирала отдаленные уголки, мало говорила, в отличие от громкоголосых американок. Вот и сейчас, подружки шумно заявили о себе, задавая вопросы о содержании исполняемой песни.

Переводчиком вызвался Егор. Валентин стал петь выспренно, будто плохой шансонье. Усмехнувшись, («безнадежно, парень, я же говорил!») Дик обратил внимание на Елену. Короткая русая коса перехвачена декоративной резинкой. Правильное лицо временами озарялось улыбкой, обнажавшей ровные зубы. Ровные полукружия бровей подчеркивали синеву больших глаз, особенно заметную днем. Девушка была хороша. Даже без косметики.

Елена перехватила взгляд, улыбнулась. Дальше поглядывать в ее сторону показалось неудобно. Дик перевел глаза на скалу над скитом, заслонив свет ладонью. Темная масса горы выделялась на фоне неба. По мере привыкания глаз к мраку, очертания сруба проступали над подлеском. Вдруг на том уровне появились две светлых точки. Красных. Пропали, вспыхнули снова, рядом зажглись две зеленых.

— Что это? — стул Дика отлетел в сторону.

Вся компания уставилась по направлению руки. Опытные — Егор и Арнольд, отскочили в сторону, заслонились от костра, всматривались. Сэнди последовала их примеру. Остальные бессмысленно пялились засвеченными глазами. Точки погасли, снова вспыхнули, переместились в сторону. Исчезли совсем.

— Волки? — Предположил Егор.

— Лиса, скорее, — возразил Арнольд, — но не рысь, и не медведь.

— Завтра пойдешь с Леной, возьмешь карабин. Проверь пещеры.

Арнольд возликовал, Лена обиженно фыркнула:

— Егор Васильевич, я ведь просила с ним в пару не ставить!

— Без капризов, — оборвал начальник.

Лена демонстративно повернулась, и ушла, пожелав всем спокойной ночи. Следом ушел Арнольд. На этом вечер и закончился. Затоптав огонь, разбрелись и быстро заснули, без снов.

10

Гонец Тегенюра ровным шагом подходил к последнему распадку. Еще полдня пути до маральего загона. Там он отыщет бригадира, попросит передать сообщение в правление колхоза. Пусть сегодня это называется по другому — ЗАО. Акционерное общество. Власть и отношения остались прежними: номинальный глава — директор, но решает старший кам, как председатель профсоюза. Род ойротов избран, отмечен богами. Поэтому камы ойротов никогда не опускались вровень с шаманами других племен. Им не приходилось работать, чтобы прокормить семьи, нет. Род содержал камов, а те охраняли старую богиню.

Один из тех, кто помогал макам в охране, и нес тревожное известие старшему из них. Имя охранника не имело никакого значения. Ойрот, избранный охранником, получал имя духа Нижнего Мира, с которым был связан теперь до самой смерти. Называть имя духа нельзя, накличешь на свою голову! Посвящение давало силу и упрочняло душу. Эрлик мог бы совратить обычного ойрота на кражу, на измену, но душа, переданная в руки самого божества, позволяла противостоять его же искусу. А искус для непосвященных был велик, не зря родовая традиция велела убивать любого, видевшего реликвию, воплощение богини! Или не убивать, но провести через посвящение.

Если Орлик не заполз в глаза — можно спасти человека, посвятив его Ульгену, богу Верхнего мира. Или человек сдастся Эрлику, станет маком. Но такого пока не случалось ни разу. Слишком силен искус. Вот и мчался посланец, спешил сообщить старшему маку рода, что приблизились к реликвии чужаки, пора принимать решение. Решение подскажут боги, когда старший кам обратится к ним. А для этого следует немедленно идти на священную сопку Кызыл-таг. Или в пещеру, к родовой богине. Очень тревожное и очень срочное известие нес посланец, пока младший кам с двумя оставшимися охранниками наблюдал за обустройством чужаков. Те разбили стан в опасной близости от алтаря и капища. Пока все интересы касались скита, но если они полезут в заповедную пещеру?

Старший кам не появлялся и не присылал указаний. Время уходило. Богиню можно было сто раз перенести в другое место. Или пришлых истребить. Третий кам перестал воспринимать столь чуждых тайге существ, как разумных людей. Перебить их, словно комаров, несколькими точными шлепками. Эх, сколько удобных моментов подворачивалось! Но Тегенюр ждал. Он не имел права принимать решение.

11

Три слоя брезента — плохая замена пуховому спальнику и пенопластовому коврику. Сумка с ботинками, подложенные вниз, защитили тело от переохлаждения, но выспаться не удалось. Чуть Матвеич забывался, как сползал на камни, которые прожигали мерзким холодом. Выпутавшись из брезента, и немедленно задрожав, врач прикинул маршрут, пошагал дальше. Низкое солнце не грело, зато жестоко слепило. Эх, тёмные очки бы! Щурясь и натягивая козырек кепки почти на нос, он промокал платком набегающие слезы.

Следовало еще денек пройти по гребню, пока тот не понизится до границы растительности. Даже с учетом осторожного передвижения (не приведи господи, сломаешь ногу!) по камням двигаться легче, чем по тайге.

Продвигаясь по краю почти километрового цирка, врач мимолетно подумал, что смерть пилотов развязала ему руки. Ребятам не повезло. Приземлились, точнее, упали на кур умник с небольшой высоты. Всё решило пресловутое «чуть-чуть»! Не ударься самолет о глубины, и хоть один пилот остался бы живым. А если — раненым? Тогда предстояло спускать его вниз, разбивать лагерь, добывать еду… С перспективой потерять раненого от любой из множества причин. Понятно, что выхаживал бы безропотно. Но собственные шансы на выживание в таком случае те еще… Хотя, кто знает, ведь и вертушка вовремя прилетает порой.

От таких мыслей в голове начинался жар, желудок подступал к горлу. Подташнивает усиливалось при повороте лицом на запад, по ходу гребня. Похоже, травма сильнее, чем ожидал. Подозрения ничего не меняли в планах — двигаться надо. Не подыхать же здесь?

Обедать не стал, проглотил пригоршню сахара, запил противной водой из бачка. Полежал на брезенте, разувшись и задрав ноги. Ботинки были впору, однако хранили форму чужих ног, а потому в некоторых местах уже намяли припухлости и красноту. Не спасли и двойные носки. Но мозолей пока не было. Лохмы облачности неслись почти сплошняком, встрепываясь по ветру и закручиваясь снова. Ветерок плотный, пронизывающий. Тучи шли рядом, не доставая до места его отдыха десятка два метров. Впадинку впереди, километрах в трёх, туман заливал целиком. Придется обходить снизу, терять время. Жаль! Обулся, двинул вперед в привычном темпе. Некстати вспомнилась роженица, к которой и летели. Как там она с температурой, что за воспаление? Додумаются давать антибиотики, нет? Вот ведь нерпуха бабе…

К впадинке добрался за час. Серые облака сейчас разошлись, открыв соблазнительно чистый гребешок. Рискнуть? Там, внизу, мелкий кустарник, хорошо знакомый по прежним временам — в пол голени, прочный, колючий. Замаешься продираться.

Врач пошел по гребню. Так можно выиграть не меньше часа. Вот и обрыв. Горный воздух скрадывал расстояние. Казалось, дальний край цирка отстоит метров на шестьсот, но опыт подсказывал иное. Километра два, если не дальше. Белая туша облака ползла навстречу. Быстро идти не получилось, вот и не успел. Видимость сократилась до вытянутой руки. Матвеич вспомнил о жидкостном компасе производства (восточной еще!) Германии и запустил руку в недра сумки. Со студенческих времен тот сопровождал «доктора Тырю» — так сократилось слово «хирург» в туристской среде.

Навыки спортивного ориентирования не забываются. Подкрутил рифленый блин, совмещая «норд» со стрелкой, взял азимут, как помнил — чуть в сторону от обрыва. Обтер повисшие на ресницах капли. Чертов туман! Осторожно пошел по скользким камням. Минут через десять резко похолодало. Крупными хлопьями полетел снег. Лицо залепило. Матвеича охватила паника. Представилось, как снегопад зарядит надолго, а он поскользнется, сломает ногу, замерзнет!

Бред! Встряхнулся, размотал брезент, выбрал глыбу повыше. Вроде за ней затирок? Завернулся с головой, сел на сумку, подоткнул углы под себя. Начал согреваться. В щелочку было видно, как снегопад загустел до полной непрозрачности, потом измельчал, перешел в дождь. Посветлело. Матвеич встал, глянул вперед, назад. Туман уползал, оставив тающий снежок. Поспешно скрутив задубевший брезент, пристроил хомутом на шею. Рванул вверх, убегая от следующей тучи.

Через три часа гребень решительно пошел под уклон, в туман… Еще через два часа тайга сомкнулась над пологим отрогом. В животе ощутимо суетился голод, настойчивыми спазмами скручивая желудок. Сутки без еды при таком темпе ходьбы — это слишком! Надо поесть горячего, да и поспать в тепле не помешает. Взведя курки, врач шел, выбирая путь по безопаснее. В тайге ветер не ощущался, и казалось теплее, даже в мелкой мороси, висящей вокруг.

Ели расступились, образовав продолговатую полянку, в конце которой шумно вспорхнула крупная птица. Сдерживая нетерпение, Матвеич подвел мушку примерно между крыльев, чуть завысил прицел, потянул курок. Раскатистое «ба-а-ах» хлестнуло по ушам. После него стало слышно хлопанье крыльев, уже на земле, ура! Аккуратно перешагнув через поваленные стволы, добрался к добыче. Желтые ненавидящие глаза и крепкий клюв петуха ждали его. Глухарь не мог уйти — крыло висело тряпкой, застряв в кусте. Но и умирать не собирался. Добивать пришлось прикладом. Это оказалось трудно и неприятно. Чтобы дважды не тратить время, достал топор, разрубил грудку, выпотрошил, ободрал кожу с перьями, отсек лапы и голову. Что значит острый топор, и нож не нужен! Тушку завернул в брезент и взгромоздил на шею, как удобнее.

Ниже нашлось подходящее место. От обрыва до леса метров шесть чистой земли. Скоро рядом со скалой горел небольшой костерок, в пламени которого варился бульон из двух глухариных ног. Котелок умастился на плоских камнях, как проще. Не тратить же время на треногу? Из бачка на суп хватило, но питьевую воду следовало искать сейчас, при свете. Быстро свалив две тушины, Матвеич обеспечил спокойное горение костру, и отправился на поиски. Метрах в двадцати ниже по склону влетел ногой в болото. Еще один глухарь с шумом взлетел, ушел между деревьями. Стрелять незачем — куда девать еще десять килограммов мяса?

Глухарь здесь кормился. Полянка усыпана голубикой. Быстро вырезав топором квадратное углубление в земле и вычерпав кружкой грязную жижу, врач принялся за ягоду. Наевшись всласть, пару пригоршней набрал в кепку. Вода осветилась, стало видно, как снизу бьют маленькие ключи. Зачерпнул, в стороне ополоснул кружку от грязи, с удовольствием выпил холодную, до зубной ломоты, воду. Потихонечку, чтобы не мутить, начертал в бачок. Рядом нашелся бугорок с малинником, усыпанным засохшей ягодой. Темные комочки ягод не раскисли и держались прочно. Тоже нащипал в кепку, затем углядел на валуне зеленые перышки дикого лука, срезал, пожевал жесткие травинки — горько! Прихватил с собой.

Когда вернулся, уже смеркалось. Пасмурное небо крало у дня не меньше часа светлого времени, что следовало учесть на будущее. Одежда пропиталась сыростью и от костра стала заметно исходить паром. Китайская голубая ветровка высохла первой и отправилась ждать ночлега под брезент. Брюки утратили стрелки и растянулись пузырями на коленях. В городе придется выбросить. Толстая, как фланель, ковбойка сохла на теле спереди, а на спине и плечах так и оставалась сырой. Снял, попробовал высушить всю и не озябнуть. Не удалось. Редкий на высокогорье комар доставил заботу отмахиваться от него. Пришлось одеться.

Матвеич сгреб часть углей на место будущего ночлега, прижал между двумя бревнышками. Донью сооружать не стал, не зима. Земля прогреется, и хватит! Потыкал заостренной веточкой в глухаря тину. Нарубил лапника для будущего ложа, опять проверил мясо. Жесткое. Есть хотелось неимоверно. Ягоды только растравили аппетит.

Снял котелок, слил бульон в помятые кружки, мясо наколол на длинные прутья, пристроил жариться. Сгреб почти сгоревшие головни в костер, застелил прогретое место лапником, накрыл сложенным вдвое брезентом. Уселся, подставил теплу разутые, наконец, ступни. Выпил две кружки жирного, но невкусного бульона. Чуть полегчало. Просушил носки, и очень осторожно, чтоб не испортить — ботинки. Сгрыз поджаренный глухариный окорок, запил остатками бульона. Второй окорок вместе с сумкой, глухарем и продуктами примостил под голову. Спрятал подсохшие обувки и носки между слоями брезента. Обнял ружье, запахнулся с головой. Уснул мгновенно.

12

Генерал Казаков смотрел, как московский эксперт изучал докладные записки, делая пометки на полях. Этот невысокий лысоватый очкарик был в звании подполковника, и занимал должность зам начальника отдела спецопераций. Больше никаких сведений о нем получить не удалось. По первому впечатлению Кирилл Игоревич Ив лев выглядел кандидатом, доктором наук. Гостя следовало опасаться. Или приручить.

— Коньячку примем? От простуды?

— Нет, спасибо. Я, вообще, стараюсь не принимать спиртного без нужды. Ослабляет умственные способности, знаете ли… А вот на заседаниях урологов или сенситивный у вас был кто-нибудь? Рапортичек бы посмотреть…

— Нет пока. А вот отчеты их имеем. Тогда, кофе? Они ежемесячный бюллетень издают — посмотрите?

— Обязательно, — кивнул эксперт, — а чаю можно?

Пока Казаков заказывал кипяток и заваривал ароматные травки собственного сбора в литровом чайнике, Ив лев закончил с бумагами. Откинувшись на спинку стула, осмотрел кабинет, демонстративно крутя головой. Генерал снял свернутое вчетверо полотенце с горячего фаянса, плеснул желтую жидкость в чашку, снял крышку и слил чай в чайник. По кабинету поплыл сладковатый аромат.

— Ух, ты, специальный сбор, с душицей и земляничным листом?

«Разбирается в травах. Учуял и распознал душицу, травку чисто сибирскую, — отметил генерал. — И сахаром портить вкус не стал»!

— А что же без сладкого? Ну, конфеты возьмите. Угощайтесь!

— Не люблю. А скажите, мне на их сборище попасть можно?

— Майор позаботится. Уфологии по квартирам собирании проводят, а эти — семинары устраивают. Недавно «иранисты» съезд проводили, там много сенсетивов было. Кстати, почему они себя стали так навеличивать, а не паранормами, вы не знаете?

Эксперт усмехнулся:

— Для важности. Девяносто процентов — больные, девять — шарлатаны, а один — истинные специалисты. Так вот больным и шарлатанам важна облатка попышнее, чтобы окружающим свою значимость подчеркнуть. Скажи сверхчувственное восприятие — и к тебе никто не пойдет, а — экстрасенс или сенсетив?

Казаков согласился. Проштудированная к приезду москвича литература оставила в нем двойственное чувство — ерунда это все! С другой стороны, Москва зря ничего не делает. Гукнул селектор на столе, и сказал голосом секретарши:

— Константин Романович, Терехин в приемной.

Майор пришел с бумагами по уфологам. Эксперт заинтересовался, и генерал с радостью сбыл его из кабинета. Были кроме этой заморочки и настоящие дела.

13

Утром противно заморосило. Лазить в мокрени по окрестностям — увольте! Поэтому все, кроме Лены и Арнольда, отправились на расчистку внутреннего двора. Валентин штыковой лопатой подрубил кочки, сделав широкий проход. Следом Дик — низко, у самой земли, опилил косые пеньки. Гибрид просеки с дренажной канавой продлили за пределы скита. Веселый ручеек ощутимо журчал, уводя болотную и дождевую воду. Американки таскали кустарник, ветки, стволы в большую кучу, расчищая вырубку.

После обеда добрались ко входу в высокое здание. Деревца и кочки не дошли сюда, оставив свободное место. Одна широкая ступенька, крыльцо длиной с метр и порог. Всё это, как и почерневшие от времени бревна нижних венцов, бог знает сколько лет не видевшие солнца — скрыты толстым рыхлым слоем сопревших листьев и травы. Вместо окон на высоте в два человеческих роста пропилены редкие и узкие вертикальные щели, шириной в ладонь. Тяжелая дверь в косяке из тесаных плах должна была открываться внутрь. Но не открылась. Глухо отозвалась на удар. Темная лиственная плаха дверного полотна топору поддавалась плохо. Оставив много отметин, но отколов всего пару щепок, Валентин предложил:

— Японкой пропилим?

Егор засомневался:

— Сломаем. Смотри, как плотно подогнано. Щелки нет, куда пилу запустить. А вдруг железная оковка изнутри?

— Я лом принесу!

Вбив острие в угол, между косяком и дверью, они с Диком налегли. Дверные плахи со скрипом перекосило.

— Держите так, — скомандовал Егор и с разбегу ударил плечом. Плахи страдальчески крякнули. Еще удар! Что-то тяжелое грохнулось внутри, следом ввалилась дверь, рассыпаясь на части. Дик рухнул у порога на колени, удержав лом, но столкнув Валентина назад на крыльцо, спиной в натоптанную грязь. Любопытство моментально вернуло того в вертикальное положение. Вся орава сунулась внутрь, в долгожданное и таинственное пространство. Густая пыль клубилась над дверными плахами, брусом засова и сгнившей железной скобой.

— Опа, Васильич, а закрылись-то они изнутри? Как тебе?

— А вон там второй выход. Нет? — Подметил Егор темный проем в дальнем конце помещения.

Изнутри высота и длина здания казалась больше. На взгляд до балок перекрытия метров пять, да двускатная крыша добавляла еще три, не меньше. Широкий зал тянулся метров на двадцать, и заканчивался стеной с двумя дверями. Вдоль стен по всему периметру тянулись сиденья или нары. Странно, что не дощатые, а из ровных жердей. Под ними стояли какие-то сундуки, в центре помещения валялась плохо различимая куча чего-то. Пол, внешне прочный, разлинован сдвоенными хребтиками залежей помета, под каждой балкой. Гнезда усеивали балки сплошной полосой. Бархатным ковром затянула все обильная многолетняя пыль с листьями, перышками, парашютиками семян и прочей неизбежной дрянью — красноречивое свидетельство безлюдия. Но не было следов воды, как и прорех в крыше. Что-то темное виднелось на уровне второго этажа, около вертикальных просветов, где тоже тянулись широкие нары.

— Бойницы, — догадался Валентин — Это острог, по сути…

— Форт, — согласился Дик.

— Так, — опомнился руководитель экспедиции, — начинаем работу. Быстро за инструментарием. Ричард, Валентин — съемка, план. Сэнди, Венди — идёте от этого угла. Арни и Лену отзываю.

Лена на вызов рации откликнулась немедленно:

— Да, Егор Васильевич, идем поверху. Одну прошли до конца, пустая, вторая с писанкой. Явно люди жили, но не первобытные. Сейчас заглянем в третью…

— Возвращайтесь. Пещеры от нас не уйдут. Начнем со скита, мы молельный дом или, как его звать — открыли.

— Хорошо, идем, — согласилась Лена, — через часок будем.

Скоро помещение осветилось галогеновыми лампами от генератора, и работа закипела. Для начала расчистили тропинку по периметру, быстро отхлопали крест-накрест шнурком с синькой метровую координатную сетку, а дальше разбрелись по углам, методично разгребая пыль столетий.

14

Работали жадно, торопясь подобраться к вещам. Прометая пол, собранный из лиственных тесаных плах, нашли деревянную и костяные пуговицы, с мясом вырванные из одежды. И несколько стрел, чьи перья и жилки давно сопрели вместе с клеем, но наконечники еще торчали из пола.

— А здесь битва была, Васильич, — заметил Валентин.

— Знать бы, кто победил…

— Ну, не староверы же? Дверь закрыта изнутри. Да и после победы они прибрались бы, а тут полный бардак, — аспирант развел рукой.

— В скитах бардака не было, это не город, — шутливо заметил начальник, оборачиваясь на шум.

Американки добрались до первого ларя, или сундука, и сейчас осторожно вытаскивали его на оперативный простор, чтобы открыть. Дик бросил свой угол, Егор с Валентином тоже поспешили на помощь. Ларь был простой, скромно окованный по углам полоской железа, почти не проржавевшей. Замка не было, крышка пошла вверх. Многократно сфотографированный снаружи, ларь стал доступен изнутри.

Мягкая рухлядь — полусгнившие шкурки. Ниже — одежды, расшитые канителью. Все они ложились на расстеленную бумагу, получали наклейку с номером, вносились в список. Ничего интересного! Так обработали три ларя с одинаковым содержимым. Мужчины вернулись на свои места, удовлетворив любопытство. Рутина — вот обычное определение для работы археологов. Кропотливая методичная обработка площадей, лишь изредка озаряемая интересными находками.

Пискнула рация:

— Егор Васильевич! Мы тут аборигенов встретили, идем к лагерю вместе. Каких, каких… местных! Кто они, буряты или телеуты, я не знаю…

— А спросить?

— Так неловко, на их земле, и не знаем, чьих они, — оправдывалась Лена.

— Ладно, сколько гостей?

— Пятеро. Старик и четыре парня. Или не парня, я возраст не умею определять… Так нам в лагере ждать или к вам идти? Мы уже подходим, Егор Васильевич, так куда?

— Жди в лагере, чаек поставь, минут через десять буду…

Контакты с населением Егор старался поддерживать. От водки еще никто не отказался, зато потом охотники мясцо подбрасывали, а при случае и шкурку по дешевке удавалось купить. Во всяком случае, угощенные аборигены не пакостили во время работы, хотя потом, бывало, нещадно грабили и губили раскопки.

— Заканчиваем, завтра поутру продолжим. Дик, Валя — закройте вход, девочки, пошли!

15

Заканчивался третий день. Дождь не шел, он заполнил воздух. Брезент, сложенный кульком, надежно защищал от сырости голову с туловищем и горб, где скрывалось все имущество. Матвеич не стал мудрить, сплел сетчатый мешок из веревки, пожертвовал полосу брезента на лямки, зато тащить сумку, мясо, бачок и котелок стало намного удобнее. Теперь в одной руке была надежная дубинка-посох с острым концом, а в другой ружье. Но дичь не попадалась.

Тайга вымерла. Ни единого звериного или птичьего следа не попалось на глаза, хотя несколько раз открывались песчаные карманчики в заводях вдоль ручья, и чистенькие языки глинистых потеков, нанесенных временными ручейками со склонов. Склоны выполаживались, расходились в стороны. И деревья набирали силу, поднимаясь выше, толстея с каждым километром спуска. Пробираться по ручью стало легко. Если бы не болезненная пульсация в черепе и подташнивание, врач считал бы себя совсем здоровым. Но идти приходилось, чуть наклонив и повернув в сторону голову, держа ее не по ходу — тогда тошнота ослабевала.

К вечеру нашлось приличное место для ночлега. Поодаль от веселого ручья могучая ель вытеснила березняк, раскинув лапы. Быстро обрубив до ствола ветки с одной стороны и натянув полог из половины брезентового полотнища, Александр получил уютный шалаш. В нем развел маленький огонек, бросил в котелок часть грудки. Вытащил тупой столовый нож, начал точить о плоский камень. Для проверки остроты приготовил глухаря, чтобы дело шло с пользой. Надо срезать мясо с костей, так объем и вес меньше станет. Начал с пупка, который забыл отбить. Камнем основательно расплющил мускулистый комок, разрезал. Среди желтовато — коричневой трухи оказался белый окатыш с пятнышком, как глазик, и обычные камушки. Окатыш ополоснул, положил рядом с костром, ободрал пупок изнутри, спустил в кипяток. Голый скелет глухаря забросил на другой берег ручья, зверью на радость. Мясо увязал в узел и занялся изготовлением ложки.

Топором вытесал грубую заготовку, вытащил из костра уголек. Приложив к месту будущего углубления, начал дуть. Затлевшее дерево заготовки выскоблил. Снова раздул. Десяток раз — и углубление сделано. Теперь отрезать лишнее снаружи. Мучиться с тупым ножом не захотелось, достал из сумки узенький японский, со сменными лезвиями. Вот ведь хитрый народ! Казалось, что особенного — пластиковая полая ручка, и ползун внутри, выдвигающий тонюсенькую, бритвенной остроты пластинку с насечками через каждый сантиметр! А ведь никто, кроме них, не додумался!

Два сегмента лезвия все же отломились в процессе. Конечно, такой слабой стальной полоской только карандаши затачивать. Но тупой нож и скальпели с одноразовыми сменными лезвиями — еще хуже. Ложка почти готова. Сунув ее в огонь, проследил, чтобы зарумянилась равномерно. Потом оскоблил обушком столового ножа и протер брезентом.

Тут и варево подоспело. Перекидывая горячее мясо с руки на руку, Матвеич снова пожалел, что нет соли. Лучком перетрем! Мясо улеглось на угол брезента, а лук с забавным названием «слезун» заблагоухал, измельченный донельзя. Располовинив остывшую грудку в этом крошеве, он быстро сжевал безвкусное мягкое мясо. С удовольствием выхлебал бульон, хоть ложка пованивала горелым деревом.

Досушив одежду и носки, он внимательно осмотрел ноги. Намокшие ли ботинки обмялись, ноги ли привыкли, но мозоли не проступили. Вот и славно! Сметя зашипевшие остатки костра в реку, Матвеич набросал на их место толстый слой лапника, накрыл брезентом, улегся. Поворочался минуты три, умащиваясь и убирая надоедливые выступы веточек, затем начал расслабляться в густом потоке тепла с прогретой земли. Странно, тошноты во время еды он не ощутил. Да и сейчас в голове было только ощущение несвободы, ничуть не похожее на то, противное до желчи чувство. «Выздоравливаю!» — проползла мысль. Дождь шуршал, бессильно стекая по нижней веревке. Противно жужжали комары, отыскивая пути к коже лица, рук и ног, спрятанных под брезентом. Разноголосо взбулькивала струя. До настоящей воды оставалось совсем немного.

16

— …посмотрите, у них это место отмечено, как геомагнитная аномалия. По наблюдениям, в том районе травы вызревают раньше, и деревья выше, чем соседние. Причем, вот случайный снимок этого места, видите? Сосны выступают, как шапка, среди соседей. А по зверью нет никаких наблюдений. Зверя там почти нет. Поэтому никто из охотников район не посещает. Вот и все, что я нарыл в отчетах уфологов!

Москвич раздраженно шваркнул пачкой бумаг по столу. Терехин молча ждал. Встречу с несколькими сенсетивами он сумел организовать изящно. Обратившись к знаменитой целительнице на прием, вовлек Ивлева в разговор, в котором старушка открыла в подполковнике экстрасенсорные задатки. Дальше началась череда знакомств, в которых настоящие и фальшивые — кто их разберет? — сенсетивы хвастались успехами, поучали новичка, не интересуясь, откуда тот появился и кто его привел. Но встречи ничего не дали. Зацепок не было, хотя, честно говоря, майор не понимал, что искал москвич.

— Скажите мне, Алеша, — эксперт к молодежи обращался по имени, но строго на «Вы», — скажите мне, к шаманам народ обращается?

— Да черт их знает, наверное. Раньше это было запрещено, а сейчас во всех газетах объявления, мы и не отслеживаем…

— Я имею в виду настоящих шаманов, которые живут в тайге, — уточнил Кирилл Игоревич, пожевывая нижнюю губу.

— Не знаю, тут были афиши, шаман Какой-то Оол, из Тувы, кажется.

— Узнайте. Откуда, куда, с кем, чем знаменит, короче — все.

Пожав плечами, майор отправился выполнять приказ.

17

— Здравствуй, начальник! — Протянул руку пожилой абориген. — Меня Анатолий Иженерович зовут.

— Инженерович? Какое интересное отчество, — удивился Егор Васильевич, приглашая гостей в палатку.

— ИЖЕ-нерович, — поправил его собеседник.

— Очень приятно! Егор Васильевич, начальник археолого-этнографической экспедиции. Вот, скит будем изучать, уже начали работать…

— Ага, видели сверху. — Узкие щелочки глаз совсем сомкнулись, сладкая улыбка обнажила желтые крепкие зубы. Абориген невозмутимо смотрел, как Егор выставляет водку, командует Елене разогреть банку тушенки, открывает консервированные огурчики.

— Что у вас за род, Анатолий?

— Ойроты.

— Ойроты намного южнее осели, рядом с Монголией, разве нет? — Удивился Егор, неплохо знакомый с результатом Чингизовых начинаний. Кроме Руси, этот деятельный монгол и Сибирь активно проверил на прочность.

— Давно живем. Охота, пушнина, панты — маралов разводим. Раньше совхоз был, теперь сами себе хозяева.

Выпили по первой, зажевали горячей говяжьей тушенкой, похрустели огурчиками, повторили.

— Куда направляетесь, Анатолий?

— А есть у нас тут родовое капище, — ошеломил термином Егора пожилой ойрот, — так мы его посетим, подправим, покараулим, чтоб никто не напакостил и не разграбил.

В голосе гостя нет угрозы, но признание — пять вооруженных стрелков рядом с лагерем, это серьезный вызов. Тайга по-прежнему оставалась тайгой, где бесследно исчезнуть могли, да что могли — исчезали, и не такие экспедиции. Сердце Егора Васильевича дрогнуло.

— А где капище-то? Скажи, чтобы я своим запретил туда лазить, молодежь ведь, попрутся сдуру, осквернят…

— Не осквернят. Ты просто за пределы лагеря не ходи, на гору не лазь…

— Шутишь, Анатолий? Скит к горе примыкает, как нам не ходить, это же работа наша. Тем более, что у меня трое американцев, не только русские.

— Ну, начальник, вам в ските работы до морозов хватит, — Анатолий Иженерович снова улыбнулся.

Такой доброй, широкой была его улыбка, что все россказни о лукавых и жестоких азиатах — китайцах, японцах и прочих представителях желтой расы, всплыли в памяти Егора. Да такой узкоглазый улыбаючись соврет, недорого возьмет, и горло перережет с той же милой улыбкой!

Допили водку. Ойрот соскоблил остатки тушенки, подтер жир со сковородки кусочком хлеба, встал:

— Так мы договорились, Егор Васильевич?

Водка ли, эйфория ли от находок сегодняшнего дня тому виной, но сорвался Егор, пригрозил этому чингизиду недоделаному:

— Зря пугаешь, Анатолий. Тут интерес государственный, за нас тебя вместе с родом в порошок сотрут. Шел бы ты со своими сторожами назад. Обещаю, что капище ваше не тронем, даже не войдем, ты только покажи, где оно. А вот сидеть, как в тюрьме, мы не будем. Я сегодня дам знать о твоих угрозах, и завтра вертушка с милицией здесь будет. Ну, что ты против автоматов сделаешь?

Сказал, хотя и не хотелось. Ничего археологи охотникам не сделают. И вертолёт не прилетит. И они оба, Егор и ойрот, это знают. И даже знают о том, что каждый из них это знает — не прилетит! — но куда денешься? Надо играть роль, предписанную должностью.

— Вот ведь ты, какой упрямый, начальник, — с акцентом, явно придуриваясь, изумился ойрот, прикрыв глаза. — Я разве слово грозное сказал, пугал разве? А капище родовое я тебе показывать не могу, оно тайное, испокон веку. Не зря ведь земля эта наша, за совхозом записана, а ты, к тому же, и разрешения на археологические работы у нас не спрашивал…

— Мне край разрешение дал! Я еще только по стойбищам вашим за разрешениями бегать буду, дождетесь, ага, — начал дожимать гостя Егор, приняв последние слова за отступление.

— А мы бы и не разрешили, — обрезал ойрот. Дойдя до кисейного полога, обернулся:

— Так не ходите на гору-то. Дважды предупредил я, однако!

— Э, нет, Анатолий, разговор не окончен, — тормознул его Егор Васильевич, доставая еще одну бутылку. — Давай думать, как миром разойтись. Что это мы, на одной земле, да договориться не сумеем?

Переговоры завершились согласием со стороны экспедиции — не лазить на гору. Ойроты обещали уйти с глаз долой, не маячить с оружием и в скит не заходить. Хватило и половины «Столичной», хотя Анатолий оказался на диво устойчивым. Ушел на своих ногах, даже не пошатываясь.

18

Тайга молчала, слышалось только чавканье под ногами, да постукивание капель по капюшону. Дождь серой кисеей завесил перспективу, и глаза смотрели вперед метров на пять, не дальше. Монотонная ходьба превратила тело в автомат, тупо переставляющий ноги с учетом данных зрительного анализатора. Матвеич внутренне усмехнулся наукообразной формулировке. Освобожденное от рутинной работы сознание работало сразу на нескольких уровнях: сверху и часто шли воспоминания о катастрофе, ниже прорисовывались варианты будущего плота, подзабытые навыки водного туризма. Еще глубже перетирались воспоминания о застольях (как не помечтать о жизни сытой и беспечной!), в них подмешивалась грусть о семейной неудаче (скучно жить в одиночку). Множество мыслей и мыслишек крутились в общем комке, как белье в стиральной машине, вдруг выворачивась наружу какой-то одной.

Ручей выскочил на открытое место. В мутной от мороси перспективе, плотным комком ваты стоял туман, как привязанный. Странный туман. Да мало ли в тайге странностей? Матвеич уважал ее секреты и остерегался совать нос не в свое дело. Охотником не был, но ружьишком баловался. Однако предпочитал «тихую охоту», благо грибов, рыбы, ягоды и орехов тайга плодила в изобилии. Себя считал частью природы, поэтому зверья особо не боялся и руководствовался инстинктами. У зверя своих забот предостаточно, чтобы тратить время на стычки с человеком. Не мешай, и тебя не тронут. Медведям дорогу уступал всегда, волков шугал криком или выстрелами. Единожды врезал палкой по морде наглой росомахе, поволокшей рыбу вместе с мешком. Отнял зайца у рыси. Но это были обычные обитатели тайги, а вот лешие, водяные да кикиморы не встречались.

Хотя их появлению он тоже не удивился бы. В непознанное и даже в принципиально непознаваемое ему верилось. Но, в отличие от многих, Александр не боялся ни барабашек, ни привидений. Однако талисман-оберег всегда хотелось иметь. Была даже задумка сделать себе «самопальный». Жаль, вчера в темноте смахнул в ручей тот симпатичный камешек-глазок. Отполировать, просверлить и носить на шее. На всякий случай. Разные они бывают, случаи-то…

Вспомнилось, как месяца три назад пришел к бывшей жене забрать почту, что накопилась. Анастасия потащила в комнату, где порыкивал и светился зелеными глазами игрушечный тигр. Совершенно без батареек, чем и напугал ее до полусмерти. В руках Матвеича игрушка замолкла. Положил на место — начала светиться. Заинтересовался. В ходе эксперимента со всей батареечной бытовой электроникой, выяснилось, что в том именно месте был некий энергетический узел, диаметром с полметра. Там пел Ванечкин музыкальный горшок и китайский игрушечный телефон, засветилась спиралька электрического пробника. Но это была чистейшей воды физика, без чертовщины и пришельцев… Скрестилось несколько электромагнитных потоков, велика загадка! Он, в бытность ординатором нефрологического онкоотделения, подобные штуки проделывал для облучения опухолей. С рентгеновскими лучами.

В тот раз, глядя на сиротливое детское креслице, чуть не предложил Анастасии вернуть прошлое. Хорошо, что пришел ее ухажер. Ах, Настя, дура ты, дура набитая! «Да и сам хорош», — одернул себя врач, — «не смог уговорить на второго…»

Мысли о смерти сына сплелись с картиной смерти пилотов, потускнели, ушли в глубину. Под ноги с чавканьем ложились метры пути к цивилизации…

19

Группа выслушала приказ: из лагеря не выходить, в конфликт с аборигенами не вступать. Егор не стал скрывать свои тревожные соображения. Но разговор принял неожиданный оборот. Заводилой выступил Дик:

— Очень хорошо, давайте сосредоточимся на самом ските!

— И то, внутри есть, чем заняться, — поддержал Арнольд.

— Под крышей приятней, — согласился Валентин.

— Так чего генератор зазря электричество вырабатывает? — поддержали остальные, и гурьбой вернулись в молитвенное помещение. Назвать его церковью не решились, хотя восьмигранный куполок торчал по центру, а примыкающий к скале торец здания за перегородкой явно был алтарным приделом.

Егор дождался ухода коллег, включил рацию, и связался с дежурным оператором Николаевского узла связи. Потом, через вторые руки, достучался до проректора по научной работе:

— Ефим Аркадьевич, как здоровье?

— Не дождетесь, ироды, я вас всех переживу, — древней присказкой отшутился проректор, — докладывай, чего откопали? Не так же просто звонишь?

— Ну, скит вскрыли, есть добро внутри, похоже, никто его не грабил Сохранность — великолепная. Но возникла проблемка…

— Небось, передрались твои пацаны, так? Кого из американок не поделили? Или не угадал я, все хуже, Егор Васильич? — зачастил голос.

— Неприятный визит был. Аборигены заявили права на эту землю, говорят, они разрешения не давали…

— Тебя учить, что ли, Егор Васильевич? Или водка кончилась?

— Да поил уже и посылал! Без толку… Они заявляют, что тут их родовое капище, угрожают, чтобы не смели за пределы стана выходить, — начальник экспедиции докладывал и понимал, как смешно воспринимаются его тревоги там, в большом светлом городе. Где людей с винтовками видят только любители вестернов, где «Скорая» и милиция приедут по телефонному вызову через несколько минут. Теоретически, конечно, через несколько, но все же — приедут.

От этого голос слабел и терял убедительность, что хорошо чувствовал проректор, наверняка сидевший у телевизора после вкусного ужина. Не зря же Ефим Аркадьевич стал ироничным:

— Егор, чего ты хочешь от меня? Чтоб я поверил? Да они тебя на прочность проверяют! Ты хочешь, чтобы я тоже испугался? Привезти милицию по дурацкому вызову? Не смеши мои тапочки! Что с тобой сделают твои буряты, я не знаю, а что ректор за панику, представляешь, да? Оно тебе надо? Успокойся, поговори с аборигенами еще разок, пусть упьются до чертиков. А уж если впрямь станет опасно, тогда ОМОН вызовем. Ну, все, кончай деньги тратить. Кстати, как американцы, довольны?

— Довольны. Вот за них я и беспокоюсь…

— Ну и славно! Удачи, — связь прервалась.

Егор посидел, пытаясь собрать вместе пьяные мысли. Черт, выпивка по обязанности — это нонсенс! Никакого удовольствия. И всё же надо определиться, звонить ли в милицию, через голову проректора? А, собственно, зачем? С Анатолием договорились, ребята согласны ограничиться работой в ските.

— «Не буду»!

20

Кирилл Игоревич настаивал:

— Мне надо переговорить с начальником экспедиции. Я убежден, что у американцев есть прибор для регистрации полевых форм…

— Да мы сразу все осмотрели, — защищался майор Терехин, красный от возбуждения.

— А по карманам, по сумкам? Мобильные телефоны, фотоаппараты, авторучки, брелки, наконец?

— Нет, — потупился майор: — вот это не удалось. Они в баньку не пошли, а других возможностей не было.

Эксперт обратился к генералу:

— Вы видите, Константин Романович! Идеально, если бы мне туда случайно попасть, как охотнику…

— Без щетины, в свежей одежде? Они вас тут же вычислят! Возьмите группу и…

— Связь, немедленно. А вертолет завтра! И я — один.

Ивлев не хотел слышать возражений. Казаков пожал плечами. Вольному воля. Предложения местных безопасников отвергнуты, вместо нормальной операции по захвату шпиона эксперт замудрил черте-что! Сутки убил на чтение бумаг и знакомства с экстрасенсами. Зачем тянуть время, миндальничать с врагом? Вблизи от секретной лаборатории? Нет, здесь явно есть второй план, о котором ему, Казакову, говорить не считают нужным. Ну, он сыграет роль мавра, сделает свое дело. А дальше посмотрим. Хочет москвич разбиться при высадке, и пусть себе летит. Хочет поговорить с начальником экспедиции — пожалуйста! Вечером, точнее, через шесть часов с четвертью, тот выйдет в эфир.

— Терехин! Обеспечь связь. Экипируй Кирилла Игоревича и обеспечь вылет завтра в 14:00.

— Так погода…

— Это забота летчиков.

— Есть!

21

За день перебрали имущество, найденное в ларях большой комнаты. Пыль, сметенная к центру, скучилась рядом со скелетами, облаченными в истлевшее тряпье. С ними разбираться не стали, оставили на потом. Третий скелет сняли с верхнего ряда, где тот лежал в обнимку с ружьем.

Похоже, зал использовался как каптерка, или же имущество перенесли сюда в критический момент. Обувь, одежда сопрели и погублены кожеедом. Обнаружились две сабли в ножнах и кинжал с богато украшенной серебряной рукоятью. Вынуть его из ножен не удалось. Видимо, ржавчина намертво расклинила клинок. Егор щедро напрыскал внутрь патентованную смазку, по слухам, облегчающую отвинчивание безнадежных винтовых соединений, и отложил кинжал в ящик под своей кроватью.

Наконец, вошли в маленькое помещение с двумя входами, названное алтарным приделом. Длины кабеля хватило, чтобы генератор оставить на крылечке и не поганить выхлопом воздух внутри. Всем не терпелось приступить к работе, ведь каждый не раз заглядывал внутрь, подсвечивая маленьким фонарем. Валентин выставил неподалеку от входа первую переноску на треноге, осветив большой зал, а Егор внес вторую в маленький.

Там ждали своего часа шесть ларей и стол с книгами. Через лавку перевешивалась тряпка, в которой валялись кости еще одного скелета. Череп беззубо лежал рядом. Тени между ларями и под столом стали бледными, но темные бревна стен «съедали» освещенность. Встречно повесили светильники на гвозди, высоко вбитые в короткие стены. Видимость стала отменной. Приступили к разметке. На широкой стене висели деревянные иконы, вызвавшие у Дика приступ ажиотажа. Едва дождавшись конца разметки, американец бросился в ближайшему ларю, забрался на него, долго фотографировал каждую из икон, рассматривал через лупу. Попытался снять, чуть не уронил тяжеленную доску, и лишь после перебранки с Егором оставил ее в покое.

Арнольд разбирался со скелетом. Судя по позвонкам и ребрам в тряпке, переброшенной через лавку, покойный почил в бозе, стоя на коленях перед иконостасом. Испустил дух в молитве, да так и истлел. На столе лежала большая стопа церковных книг, невесть когда напечатанных, с гравюрами. Последняя книга, открытая на странице, выцветшей до желтизны, так и вовсе оказалась рукописной. Пересохший и раскрошившийся лист рассыпался от прикосновения, но предыдущие были вполне читаемы.

— Это бухгалтерская ведомость. Приходно-расходная книга, — сказал Валентин, сдув бумажный прах загубленной странички, и вчитавшись в карандашный текст следующей.

— Шутишь! — не поверил Егор Васильевич.

— Честное слово! Вот, — чтец бережно поддел широкой линейкой лист, перевернул, поддел второй, третий, с каждым разом все смелее, пролистнул несколько страниц вперед, где записи были отчетливей:

— Мед, четыре кади, воск, полпуда. Или раньше, вот, рыба вяленая, три плетенки…

— Смотри, какой учет, а? — восхитился начальник.

— Плетенка, это что? Корзина, что ли? — уточнила Елена.

— Кто ее знает, — отмахнулся Валентин, подставляя развернутую книгу для фотографирования.

Раздался скрежет. Дик с Арнольдом выдвигали самый короткий ларь на середину комнаты, для удобства осмотра. Сэнди метнулась туда, по просьбе подружки фотографируя содержимое. Ее фотоаппарат был предметом зависти Валентина, обожавшего технику. Тот несколько раз просил дать ему в руки это чудо зарубежной техники. Но американка категорически отказывала в просьбах, не доверяя аппарат чужим рукам, якобы, способным сбить настройку. И, действительно, кнопочек, рычажков и регуляторов на фотоаппарате было несчитано. Больше того, всеми ими Сэнди активно манипулировала. Вот и сейчас сделала несколько снимков, потом сменила настройку, повторила снимки с другой точки.

Егор спохватился, что вместо методической работы идет беспорядочное потрошение, решил навести порядок, и несколько раз хлопнул в ладоши:

— Стоп, друзья! Я прошу остановиться! Надо все-таки работать по правилам…

— Егор! Мы уже начали, стоит ли отыгрывать назад? — снова выступил возмутителем спокойствия Дик.

— Мы продолжим разборку ларей, хорошо? — вступили Сэнди и Венди.

— Ну, как можно, ведь даже описание не сделано, план не снят!

— Есть фотографии общего плана, есть детальные, потом сделаем промеры и привяжем, чего ты волнуешься? Пусть Лена начнет описание, а мы пока посмотрим, — не хотели сдаваться американцы.

Егор махнул рукой:

— Да черт с вами! Потрошите! Наглость второе счастье, глядишь, и впрямь найдете что интересное…

Пристроился к книгам, и вместе с Валентином стал перебирать их, методично просматривая. Работать в ярком электрическом свете приятно, и он подумал — за все надо платить. За комфорт, привезенный американцами, приходилось расплачиваться утратой реальной власти.

— «В конце концов, не пирамиду раскапываем, и не Чингизов курган. Ну, будут маленькие неточности» — успокаивал он себя, всматриваясь в текст «Псалтиря». Валентин открыл книгу, окованную по углам медью:

— Егор Васильевич, глянь, пергамент! И не сгнил за эти годы…

— Сухо, вот и не сгнил, — отобрал фолиант начальник, раскрывая посередине, где из грязно-желтого обреза свисал плоский шнурок закладки. Листы на развороте были заполнены убористым почерком. Он пролистнул страничку вперед, вторую, и разочарованно протянул:

— Старый текст смыт. Эх, варвары!

— Дай, я прочитаю, — Валентин потащил книгу на себя, — эге! Да это их летопись, шеф! Дневниковые записи! У них свой Нестор — летописец был. Вот это я понимаю, вот это порядочек, Егор Васильич!

Начальник наклонился, вчитываясь в убористые строки. Сзади снова раздался скрежет. Американки выдвигали ларь к центру комнаты, под свет. Валентин резво подскочил, встал рядом с Венди. Один угол сдвинулся от стены, образовав щель. Арнольд втиснулся, уперся в стену спиной:

— Тяжелый, гад! А ну, — и поднажал, выпрямляя руки.

С треском раскрылась темная дыра за его спиной.

— Ты где? Живой? — лег животом на ларь Валентин.

— Братцы, тут какой-то ход, — донеслось к столпившимся зрителям.

Над ларем возникла обескураженная физиономия автора переполоха:

— Обалдеть! Егор Васильич, глянь!

Мужчины совместными усилиями сдвинули ларь окончательно. Открылось зияющее отверстие, точнее, щель в скале, шириной сантиметров восемьдесят. Доски, имитирующие бревна, были собраны в щит, точно подогнанный к проему в бревнах. Но гвозди съела ржа. Убрав остатки щита к противоположной стене, начали обсуждать открытие.

— Точно, тайный ход! Прорубили раскольники, чтобы удрать, если что…

— А что же не удрали?

— Может, все ушли, а эти четверо прикрывали отход…

— Нет, не прорубали, похоже на естественный, — возразил Валентин. — Я, пока спелеологией занимался, таких ходов насмотрелся! Мягкая порода, ее вымыло. Да вот, трещина вверх…

Тем временем Венди подняла крышку ларя. Сэнди тоже переключилась на его содержимое. Пока Арнольд протискивался внутрь щели, американки потрошили ларь, фотографируя каждую тряпку. Здесь хранились богато расшитые церковные одеяния и головной убор, похожий на котелок, некогда красного цвета и украшенный золотой нитью. Венди вскрикнула:

— Что это?

Валентин метнулся в ее сторону, и заглянул в ларь:

— Опа! Чем дальше, тем страньше! — восторженно процитировал он «Алису в стране чудес».

— Что? — Егор направился к ним.

— Мешок, шеф! Тяжелющий! Дай нож, а?

— Нет, тащи целиком, — возразил начальник.

— Не могу. В нем килограммов тридцать, не меньше, — отказался Валентин, уже запрыгнувший внутрь ларя.

Вылезший из хода Арнольд заменил слабака, в два приема поднял кожаный мешок, покрытый белым плесневым налетом, и выставил на борт ларя. Егор с Валентином приняли тяжесть, опустили на пол.

— Ну, вскрывай! — приказал начальник.

Завязка поддалась рукам Арнольда, и устье мешка раскрылось.

— …, — эмоционально прокоментировал Валентин.

— …, — подтвердил Егор.

— ……., — более пространно высказался Арнольд.

— А без мата никак? — возмутилась Лена, подходя к ошалевшим археологам. За ней придвинулся Дик.

— Гольд, — подвел он итоги осмотра.

В мешке лежали кусочки золота, утопая в золотом же песке. Галогеновый свет подчеркивал чистоту, красиво образуя тени на неровностях самородков. Сэнди зачерпнула пригоршню, подняла ладошку. Золотое колечко на пальце блеснуло рифлением того же цвета. Заструились искорки, образуя маленькие горки.

— Теперь мы богаты, — обернулась она к подруге.

— Мы все богаты, — возразил Дик, тоже запуская руку в мешок.

Несколько крупинок упали на пол, и тут Егор пришел в себя.

— Так, — голос сорвался на хрип, и он откашлялся, — верните все на место. Это государственное достояние. Мы должны сдать его…

— Как это? — синхронно возмутились американки и Дик. — Но мы нашли его, оно наше!

— …нашедшим причитается четверть клада, — Егор цитировал инструкцию.

Стараясь не замечать злобы в глазах Сэнди, начальник признавал ее правоту. Да если бы он один нашел этот мешок, хрен бы государство увидело хоть грамм! Даже вдвоем, он бы договорился! Но здесь слишком много участников, чтобы рисковать. Один сдаст или проколется на сбыте и все. Таких случаев известно предостаточно.

— А там еще три мешка, — вмешался Арнольд, — неслабо на всех, а?

Дик помог вытащить остальные, их тоже вскрыли. Полюбовались на содержимое и оттащили в дальний угол, снова завязав, но уже свежей веревкой. Егор накинул на них принесенный из лагеря кусок брезента, обернул, собрал в пучок и опломбировал.

На этом страсти утихли. Вернулись к обсуждению вопроса о потайном ходе. Его стоило проверить, и как можно быстрее. В открытом проеме ощутимо тянуло сквознячком. Идти вызвался Валентин, козырнув худобой, ростом и опытом спелеолога. Счастливый поисковик примотал липкой лентой к голове фонарик, чтобы высвободить руки для передвижения в тесноте штрека и ящерицей скользнул в узкую щель.

22

— Почему не группой? — Маршал пытался понять предложение Ивлева. — Не доверяешь местным, возьми у Ханова ребят, из лаборатории…

— Боюсь, при силовом захвате агент уничтожит прибор. И тогда всё напрасно!

Маршал задумался. Сведения о портативном приборе, выявляющем даже следы магического поля, дошли до Спецсвязи России месяц назад. И кто мог ожидать, что американцы рискнут отправить агента в район, граничащий с лабораторией? Только бдительность Николаевских эфэсбэшников позволила, совершенно случайно, причём! — вычислить направление поиска конкурентов. Но опоздали, позорно опоздали ребятишки, не определили, где замаскирован прибор, не изъяли его под видом вульгарной кражи! А ценность такого индикатора переоценить невозможно. Заполучив его в руки, наши Левши сумеют разобраться и доработать в нужном направлении. Ивлев прав — появление вооруженных людей в расположении экспедиции мгновенно насторожит агента, и тот уничтожит прибор.

— Возьми местного оперативника, подождет в тайге, подстрахует, — приказал маршал.

Ивлев его прекрасно понимал, сам о последствиях задумывался. Сломай он ногу, даже просто заблудись, и некому заменить его. К сожалению, в составе лаборатории пока не было равных ему по подготовке. Группа охраны во главе с Хановым совершенно не понимала смысла магических манипуляций. А колдуны абсолютно немотивированны, чтобы обезвредить американского агента ради ценного прибора.

Вот и получалось, что кроме него, заведующего лабораторией психодинамики колдовства, идти в скит некому. Да и то, если агент разглядит в прибор его, Ивлева, индивидуальное магическое поле — последствия предсказать трудно. Троица американцев вполне может оказаться спецгруппой. Тогда они положат всю экспедицию рядом с ним, Ивлевым, под обвал, или куда там еще, а сами уйдут через монгольскую границу.

Но рискнуть стоило. Подойти одному, усталому, интеллигентному, попроситься на ночлег, присмотреться и на месте решить. Если что, оперативник поможет. Или группа из лаборатории прибудет. Десантироваться в скит — десяти минут хватит.

— «Черт, как эта непогода мешает!»

23

Не работалось. Всех занимал таинственный поземный ход. Арнольд даже не стал делать занятой вид. Уселся на лавку, недавно занятую скелетом, закурил и негромко окликнул начальника:

— Васильевич, я что тебе сказать хотел… — а когда тот поднял голову от книги, закончил: — Мы ведь с Ленкой сопочку рассмотрели в бинокль. От пещер видно, там менгир стоит. Или дольмен развалился… Надо бы сбегать, глянуть втихаря…

— Ага. Ойроты тебя пристрелят, а я отвечай? Нет уж, сначала со скитом закончим, а туда перед отлетом завернем, — раздавил в зародыше опасное намерение Егор, но потом не удержался: — А как хоть выглядит?

— Да сравнить не с чем, там же лысо, ни одного деревца. Я так, примерно, оцениваю метра в два-три высотой. Толстенный плоский камень, кверху заостренный. Почти гладкий, понимаешь, и торчит вертикально. Останцем быть не может, зуб даю!

Они еще поговорили, посетовали, что дождь застит, не разглядишь. Поспорили тихонько, не привлекая внимания, и сошлись на мнении, что лезть к менгиру не стоит, опасно. Кончится дождь, тогда его можно и телевиком снять отсюда, из-под купола. Ойроты не узнают, а по фотографии сообразить, что за сооружение и под охраной ли, гораздо проще.

Тут все бросились к щели. Вернулся злой и перепачканный пылью Валентин. Распрямившись, полез в карман. Выпутал фонарь с разбитым стеклом и лампочкой, досадливо бросил на стол:

— Гадство! Разбил в самом конце. Короче, так. Это ход по золотой жиле. Сто процентов! Гнезда самородного золота выработаны полностью, остались редкие крошки. Я проверил, вот образец, — Валентин предъявил ладонь, где лежала крупинка желтого металла: — Местами высота и ширина доходит до полутора метров, а в основном я полз или шел на карачках. В самом конце штрека есть полочка, а потом бордюр. Там начинается расширение, естественная пещера, ниже бордюра метра на два. Вот я туда заглянул, а фонарик сорвался с головы, стал падать. Я попробовал поймать, и об стену его…

Егор уже исследовал крошку, легко разрезав ножом.

— И что в пещере?

— Не знаю, но у стены стоят какие-то предметы. Похоже на тайный склад наших раскольников. Да если бы не фонарь…

Валентин рассказывал страстно, темпераментно, описывал повороты, возвышения, карманы, в которые заглядывал, и где можно развернуться для возвращения, а закончил совсем жизнерадостным заявлением:

— Ползти можно спокойно, змей нет, я проверил.

Все воодушевились. Егор не стал возражать, и группа — американцы и он сам, поползла в темноту штрека. Предусмотрительный начальник заставил Дика взять с собой веревку, и отправил первым. Сам пошел замыкающим, прихватив карабин. Возмущенные требования парней допустить их к разведке, и молчаливый упрек Лены — проигнорировал.

Штрек оказался неровным. Ползти, держа в руке фонарь, а в другой — винтовку, оказалось делом трудным. Однако американку Егор нагнал. Луч уперся в круглый зад, где сквозь ткань эластичных джинсов проступали контуры трусиков. Смотреть, как неуклюже, высоко поднимая зад, двигается Венди, не хотелось, поэтому начальник выключил фонарь. Свет с ее стороны просачивался, когда она ударялась спиной в потолок хода, вскрикивала и опускалась на живот.

— Ты ноги растопырь в стороны! Ползи, изгибаясь туловищем, — попытался подсказать Егор, но девушка предпочитала нелепую позу.

В одном месте высота сократилась до сантиметров сорока, там американка поползла. Воздух протягивало ощутимо, почти сквозняком, и дышать было легко, но от усилий пот прошиб начальника экспедиции минуте на десятой. Это движение казалось бесконечным, а самое страшное, что появились признаки усталости. В голову пришли мысли, что развернуться в узком лазе невозможно, а пятиться, значит, задрать одежды на голову и заклиниться…

Впереди раздался радостный клич Дика:

— Йес!

Чуть позже присоединился восторженный женский визг. Ноги Венди уползли вбок. Исчезла за каменным бортиком ее голова, отцепились пальцы рук. Визг удвоился. Егор навалился грудью на бортик. Щель, из которой они выползали в пещеру, открывалась высоко под потолком. Он протащил карабин вперед, осторожно опустил, придерживая ствол пальцами. Длины руки и карабина хватило как раз. Рывком повернувшись, соскользнул на пол, глянул вверх. Бортик скрыл лаз, замаскировал под естественные складки потолка и стен. Не зная места, найти его можно только случайно. Затем, сдерживая нетерпение, Егор шагнул вперед.

В свете фонарей тускло блестела сделанная из желтого металла баба, размером и формами схожая с каменными изваяниями, одиноко стоящими во многих местах Сибири. Непропорционально короткие ноги и длинное туловище. Длинный плоский нос, припухшие глаза, оставляющие узенькую щелочку глаз, черные точки зрачков. Узкие плечи и округлый, как у беременной, живот. Руки, полусогнутые в локтях, держат ребенка, прижимая его к небольшой груди.

— «Мадонна, один в один!» — отметил Егор, еще не придя в себя от шока. Отступил к стене, присел на корточки, всматриваясь, впитывая в себя момент открытия. Такого восторга, как раскрепощенные американцы, он себе не позволил. Но в нем вскипала волна, не поддающаяся описанию. Двухсотметровый вал цунами лишь слабо может проиллюстрировать буйство эмоций кандидата наук, открывшего легендарную статую. Все смыто и разрушено, до основания. А пережившие стихию люди теряют дар речи. Вот и Егор смотрел молча. Трое американцев издавали возгласы восхищения, похожие на «Вау!», «Адмирабль!» или на ругань. Они неосмысленно сновали вкруг фигуры, напоминая муравьиную суету.

Егор встал, шагнул вперед, поближе. Вблизи стала понятна причина непропорциональности. Фигура сидела на кресле или троне, тоже из желтого металла, но гораздо более тонкой работы. Трон стоял на массивной каменной плите, высотой почти полметра. Настоящий постамент. Дик восхищенно цокал языком. Сэнди снова защелкала фотоаппаратом. Венди щупала скульптуру.

— Это Золотая женщина, которая у манси? — Переспросил Дик.

Начальник экспедиции царапнул ножом внутреннюю часть трона. Стружка завилась и упала в подставленную ладонь. Попробовал статую — лезвие не оставило и следа: — «Уж не бронза ли? Хотя, кто знает, какой прочности золотые сплавы умели делать в древности! Вот его обручальное кольцо тоже невозможно поцарапать. А как по весу, не полая?» — Егор налёг на трон, пытаясь наклонить его, но тот даже не колыхнулся.

Вот оно — сокровище ойротов. Совсем не капище они охранять пришли. Врал Анатолий Иженерович, хитрил, теперь понятно, зачем… Его бойцы вряд ли знают о скульптуре. Тайну нельзя доверять многим, но сам глава рода, а кем еще он мог быть? — наверняка в курсе. Коли так, то стоит подумать, как выгоднее поступить. Если «Баба» перейдет в руки государства, то исчезнет для него, Егора Бувлева, даже долю за клад не дадут. Максимум, публикация или «дис» — вот и вся его выгода от находки. В мыслях возникло видение: огромная белая яхта, на борту которой «Ягуар» и полуторалитровый «Харлей» с позолоченными выхлопными трубами:

— «К черту экспедиции, к черту работу, распилить этот клад, увезти в Москву, продать по кусочкам сумасшедшим миллионерам! Здесь много, хватит всем, а впрочем… Кто сказал, что надо делиться? Этих троих пристукнуть здесь, пока не вернулись в скит, ход присыпать… С собой взять кусок, чтобы денег хватило на вездеход, и зимой вернуться. Если сперва пристрелить Дика, то и девки не успеют убежать. А потом прикончить ойротов, тела спрятать, америкосов списать на узкоглазых… А своих?» — мелькнула тревожная мысль, но пугливо скрылась, задавленная желанием немедленно начать действия по защите богатства от конкурентов…

Егор обошел американцев сбоку, делая вид, что осматривается. В свете всех фонарей, поставленных позади и впереди «Золотой бабы», пещера была видна полностью. Увеличенная банка из под кильки, косо стоящая — вот правильное описание пустоты, окружающей статую. Ну, пустота, скажем, не совсем корректное название для множества вещей, валяющихся по периметру. Из полумрака проступали шлемы, панцири, двуручные мечи и кривые сабли, кожаные мешки с неизвестным содержанием, медвежьи, волчьи, рысьи шкуры по стенам, и много всего прочего. Но Егор не обращал на окружающее внимания. Он зашел на высокую сторону пещеры, откуда видно всех, оттянул затвор, увидел желтизну патрона. Догнал его, прикинул, как стрелять.

Дик. Почти скрыт за мощным золотым торсом, поэтому стоило выждать для верности. Успокоится, отойдет от «Бабы». Егор наклонился к ближайшему мешку, толкнул носком сапога. Жестко. Заинтересованно потянул завязку, закрепленную бурятским узлом. Сыромятный ремешок не поддался. Прислонив карабин к стене, оперся о мешок коленом, достал нож, полоснул по обороту ременной полоски. В мешке лежали самородки. Такие же, как остались в ските. Вот это да! Зачерпнув пригоршню, начальник экспедиции невольно ссыпал ее в карман. Потянулся за второй, но колено соскользнуло. Выпустив золото, он едва успел выставить руки вперед, чтоб не удариться лицом о мешок.

И тут на его спину обрушился удар.

24

Лезвие ятагана, невесть сколько пролежавшего в пещере, оказалось тупым. Ребра хрустнули. Боль вышибла дыхание. Кувыркнувшись, Егор увидел Сэнди, поднимавшую оружие для второго удара. Пока она делала шаг к нему, успел извернуться. Под руки попала какая-то палка, выставил ее перед собой, парировал удар, увел влево. Ятаган уперся гардой, соскользнул до железного кольца — палка оказалась бердышем. Егор оттолкнул клинок. Сэнди потеряла равновесие. Егор перехватил бердыш ближе к острию, ткнул острием, попал американке в грудь. Та вскрикнула, осела. Ударил ее вторым концом рукояти по голове. Удачно — обмякла, растянулась по полу.

Послышался лязг с другой стороны статуи. Егор отшвырнул бердыш, сделал два шага к карабину, наощупь подхватил, не поворачиваясь к Сэнди спиной. Сумасшедшая девка лежала неподвижно… Истошный крик и визг заставили быстро оглянуться. Дик, с окровавленным лицом, прижал Венди к стенке пещеры, заломив руки за спину.

Секунда — оттолкнуть ногой ятаган в сторону, для проверки пнуть Сэнди в бок. Та не шевелилась. Егор подошел к бьющейся головой в шкуры второй американке, поискал веревку, сдернул несколько обрывков со статуи, отбросил — гнилье! Отстегнул ремень от карабина. С трудом завел петлю узла на ее локти, затянул. Боль в спине разрасталась, парализуя левую руку.

— Веревку, свяжи кисти!

Дик бросился искать, отпустив Венди. Для верности Егор перехватил сзади тонкую шею и с наслаждением сжал пальцы, вминая мышцы до позвонков. Визг перешел в стон и скулеж, Венди перестала биться, подогнула коленки, пытаясь уйти от боли. Он успел обернуться, глянуть на Сэнди. Та не шевелилась. Дик отыскал брошенную под лазом веревку, и торопливо намотал ей на запястья целый кокон, словно паук. Егор спросил:

— Они сдурели, что ли?

— Золотая лихорадка, — ответил Дик. — Тебе сильно досталось?

Егор не ответил. Его мозг, только что занятый разработкой плана убийства всей троицы, словно продуло ветром. Чужое сумасшествие излечило, боль привела в чувство, и мечты о богатстве стали восприниматься критически. Нет, Егор точно знал, что пару мешков россыпного золота припрячет и подскажет остальным, как это сделать. Но убивать уже не собирался.

А эти паразитки! Не потеряй он равновесие, Сэнди развалила бы череп. И ведь ему поручали следить за этой американкой, вспомнил он. «Чекисты знали, что она сумасшедшая? И не сказали, сволочи!» — пронеслось в разгоряченной голове, пока Дик вязал ноги вопящей девке:

— Слушай, в ушах звенит! Заткнуть бы рот, а?

Дик свернул лоскут шерстью внутрь, впихнул. Визг сменился шипением. Мужики оставили её, оглянулись. Сэнди лежала, подвернув по себя руку. Дик поискал пульс на шее, опустился на одно колено, прислушиваясь:

— Не дышит. Ой, кровь! Чем ты ее?

Егор показал на бердыш. Дик обтер о штаны ладонь, которой вляпался в лужу, натекшую из раны на груди Сэнди. Встал, чуть толкнув тело. Голова качнулась на другой бок, открыв висок со ссадиной на виске. Егор ужаснулся. Суд, тюрьма! Мысли о золоте совсем исчезли.

— Ты не виноват, она первая напала, я видел. Дай посмотрю, что с тобой… О, черт! Такой рубец! Тебе бы лечь, а?

Боль кривила Егора влево. Дышать трудно, сзади — хруст на вдохе.

— Ага! А потом я вообще не встану. Давай уж, фотографируй трупы. Вместе оправдываться будем, — распорядился Егор, тихонько двигаясь к карабину, так и стоящему у стенки.

Дик споро защелкал аппаратом Сэнди, озаряя вспышками пещеру, где всего несколько минут назад готовилось смертоубийство. Венди извивалась у ног, издавая непонятные звуки.

— Ты не задохнулась? — Та мотнула головой, яростно сверкнув глазами.

В этот момент шкура в верхней части пещеры отлетела в сторону, пропустив одного из ойротов. В руке блеснул нож, в другой фонарик. Егор направил ствол в ту сторону и выстрелил, не успев поднять приклад к плечу. Ойрот запрокинулся, расплескав мозги на опускавшуюся шкуру, пуля попала в голову. Дик ошалело посмотрел на труп охранника, отступил к стене и сел на мешок:

— Эта скульптура принадлежит аборигенам? И мы убили одного…

— В порядке самозащиты. А то нож уже торчал бы в тебе.

Егор мутило от боли. Ситуация обрисовалась во всей неприглядности. Ойроты нарушили свои обещания и никуда не ушли. Археологи тоже влезли, куда не должны были, пусть и не нарочно. Но это еще предстоит доказать Анатолию Иженеровичу. И большой вопрос, поверит ли тот? Понятно, что пещера имеет выход на горе, над скитом. Наверное та, что не успели обследовать Лена с Арнольдом. Ойроты живут в ней, скорей всего у входа. Если этот услышал и прибежал на шум — тогда они совсем близко. Опасно? Да. Но ситуацию придется разруливать! Деваться некуда, даже уйди они сейчас тихонько. Ойроты обследуют пещеру и разоблачат. Да и не уйти уже! Ползком по узкой щели, волоча за собой два трупа и Венди? Невозможно. Даже с помощью Дика. Значит, к проходу, там объясниться с Анатолием Иженеровичем и вызвать милицию с прокуратурой.

Прокачав ситуацию, Егор не стал делиться соображениями с Диком. Объяснил, что надо переговорить с Анатолием. Подчеркнул, что Венди должна идти с ними, на привязи, чтобы не убежала и не сбросилась со скалы. С нее станется! Дик засунул фотоаппарат в кофр, подобрал нож Егора, содрал две шкуры со стены, набросил на трупы ойрота и американки. Сделал это, стараясь не глядеть на кровь. Потом развязал ноги соотечественнице.

Растрепанная девица зашипела, пытаясь высказаться, но после толчка двинулась в указанном направлении. Свет фонарей недолго упирался в повороты стен естественного происхождения. На стенах появились многочисленные следы от кирки. Видимо, проход расширяли. Навстречу пробивался свет. Он усиливался, однако признаков человеческого присутствия не появлялось. До светлого пятна выхода оставалось совсем ничего, как сзади раздались проклятия Венди. Она вытолкнула кляп.

У входа мелькнули две фигуры, грянули выстрелы. Вопли прервались. Егор бросился наземь, вскрикнул от боли, выставил карабин перед собой, нажал на курок, проклиная этот день, эту экспедицию, эту тайгу, эту страну, этих американцев, эту долбаную жизнь…

25

— Не выходит он на связь, Кирилл Игоревич! — оправдывался Саша, начальник связистов.

— Вызывайте! — настаивал рассерженный московский эксперт.

Его бесила бесполезность потраченного времени. За два дня он перелопатил горы пустопорожней макулатуры придурочных уфологов, встретился с десятком экстрасенсов, прочел свыше сотни рапортов. Что он искал, не находилось, а раздражение накапливалось и вот прорвалось.

В комнату связи вошел генерал. Саша вскочил:

— Нет связи. Он сегодня не выходил.

— Да сядь ты, — придавил его плечо Казаков. — Что, почему?

— Нет в эфире, совсем.

Они понимали друг друга. В рацию экспедиции встроен маячок, который в пассивном режиме сообщал о себе, а в активном «сливал» все разговоры. Нет маячка, значит, его уничтожили. Вместе с рацией. Вариант не радовал. А ну как шпион уже выполнил свою задачу и уходит? Теперь погода оказалась нелетной и для военных вертолетов. Чертов эксперт, не разрешил сразу действовать, вот и протелился! Так бы все решилось гораздо проще: высадить спецгруппу, «выкосить» всех присутствующих и повесить инцидент на шпиона. Зачем всех? Чтобы не рассекретить. Хрен знает, кто там еще на врага работает. Если шпиона удастся схватить — хорошо. Не удастся? Всё равно, это лучшее из всех решений. По головке не погладят? Да. Зато погоны не сорвут!

Безобидное сначала, это дело усилиями московского визитера, естественно, приобретало черты провала. Кого в центре интересует, что сибиряки начинали вслепую, не представляя, куда нацелились американцы?

— Кирилл Игоревич, пройдемте ко мне. Обговорим нюансы. А Саша пусть ждет.

За чашкой ароматного чая москвич предложил своё решение:

— Хорошо, Константин Романович. Если вертолет не может сесть, сбросьте меня с группой на парашютах. Завтра утром. Годится?

— Вполне, — Казаков не исключал, что при таком ветре эксперта и бойцов расшибет вдребезги в момент приземления, но полагал, что тот соображает, на какой риск идет.

И потом, многое можно списать на погибшего.

26

Матвеич перешел ручей по камням. Вброд уже страшновато, могло сбить потоком. По берегу шла звериная тропка, вполне пригодная для ходьбы. Правда, отводить ветки приходилось довольно часто. Деревья и кустарник становились гуще. А поток набирал мощь.

К концу дня русло лишь изредка вспарывалось большим валуном. Это хорошо, на Шергеше перекатов будет меньше. Плохо, что в голове возникло гудение. Неладно. Словно в центре черепа, где прежде гнездилась тошнота, образовался плотный комок. «Все-таки сотрясение не прошло даром. Скорее всего, кровоизлияние. Но как странно, без выпадения функций… Надо торопиться, пока неврология не прорезалась. Доберусь, сделаю томографию. Если успею…» — крепло убеждение, что жить осталось немного.

Распадок начал сужаться, заставляя прижиматься к скале. Продвижение замедлилось. Приличное место для ночлега все не попадалось. Матвеич приглядывал кусочек ровного бережка, чтобы не ютиться на камнях. Уже в настоящих сумерках ручей ушел влево, широко раскатившись по склону. Штриховка дождя не давала путем рассмотреть перспективу. Видно было, что ниже водопадики сливались, русло делало крюк, возвращаясь к хребту. Тот, разбитый на ступеньки, высотой по несколько метров, отступал полукруглым изгибом в расплывчатость. Слева из тайги смутно виднелась конусообразная сопка с каменной верхушкой, высотой всего-то метров пятьдесят. Вот ее и огибал ручей. Темнел деревянный городок за высоким забором. Настоящий острог Бийской казачьей линии, реставрацию которого Матвеич видел в детстве. А напротив — несколько больших палаток, маленькие, навес. Одним словом, стан.

Темнело быстро, но в палатках экспедиционного лагеря еще не было света. И людей не заметно. Наверняка, что-то случилось при полевых работах, вот все и убежали туда. Вывихи, переломы, порубы топором, самострелы, укусы змей, поножовщина. Чего только не бывало у чудиков! Зато крыша над головой, еда и связь — гарантированы. Может, и вертушку здесь дождаться?

Уже в темноте Матвеич спускался по скользкому склону, сдерживая нетерпение. Травмироваться сейчас — верх глупости! Внизу потащился сквозь чащобу березняка и малинника в сторону прорубленного вдоль забора прохода. Его он приметил в последнем свете и запомнил направление. Сверху низинка показалось легко преодолимой, но сейчас он вспотел, продираясь через эти несколько метров. Судя по всему, здесь лет десять-пятнадцать назад погулял пожар, пощадивший стены острога и тайгу за ручьем, и начисто спаливший все зрелые деревья здесь и на сопке.

Ну, вот и просека! Темнота была не абсолютной, но острые скосы невысоких пеньков почти не видны. Напарываться на них совсем не хотелось, поэтому Матвеич брел неторопливо, вглядываясь вниз и прощупывая дорогу ногами. Большой массив мрака ощущался впереди, но не гора, вроде? Опять опустил глаза, пытаясь рассмотреть путь. Тропинка расширилась, опасные пеньки кончились.

— Стой, — негромко сказали спереди. — Руки вверх.

Страх окатил врача: — «Вот это я попал!» Однако справился с собой, отозвался немудреной шуткой, давая понять, что не опасен…

27

Выстрелы стихли. Егор, не вставая, поднял голову. Когда ойроты открыли огонь, он палил в ответ не целясь. Но, похоже, одного подстрелил. Тот с хрипом корчился, силясь отползти, а может, агонизируя. Сзади молчали. Вбивая новую обойму, окликнул:

— Дик!

— Егор, они убили Венди, — в спину зашептал американец.

«Сметливый парнишка», — мелькнула злая мысль, — «за мной прятался». Затем все вытеснила боль. Черт, даже шевелиться трудно! Подстреленный ойрот перестал биться, затих. Карабин его лежал в сторону пещеры. Егор вспомнил, что он начальник экспедиции. Мысли о богатстве съежились. Зато страх смерти вырос до гигантских масштабов, диктуя линию поведения. Выжить в этой заварухе можно только вместе, значит, надо сохранить всех. Дику — быстро в скит, предупредить. И обязательно принести туда оружие, вот это, трофейное.

— Дик, сможешь схватить оружие? Надо, иначе нас всех убьют!

— Боюсь, — американец с тоской посмотрел на Егора. — Я стрелять не умею. Я не служил в армии! Я не смогу! Пусть они возьмут нас в заложники, правительство освободит, пожалуйста? Я прошу, давай сдадимся…

Егор, которого корчило от боли, с презрением слушал скулеж. У парня начиналась истерика, еще минута, и он рванется к выходу. Ойроты уложат штатовского болвана с первого же выстрела, не дав тому слова сказать. Тогда прощай алиби, прощай свобода, да вообще — прощай жизнь! Одному до лагеря не добраться, да и не выжить. Поэтому, с зубовным скрипом, едва сдерживая стон, Егор махнул рукой, залепив смачную пощечину. Дик схватился за щеку, отшатнулся. Очень своевременно, поскольку пуля срикошетила рядом, запорошив глаза. Егор припал на колено, ожидая штурма. Выждав минуту, негромко сказал:

— Иженерыч, послушай! Давай добром договоримся, — переждал молчание, повторил.

И еще, уже погромче, кривясь от боли в ребрах. Молчание. Не хочет ойрот отвечать. Ой, скверно! В голове начальника экспедиции сложилась цельная картина происходящего. Обнаружив капище, они подписали смертный приговор всей экспедиции. Зачем Анатолию выпускать секрет на волю? Будет караулить и ждать, пока он с Диком не подохнет с голоду. А то еще проще. Сколько их, ойротов, было — пятеро? Осталось трое. Одного они оставят здесь, а двое пойдут караулить у скита. Конечно, Валентин с Арнольдом понесут генератор, а Лена пойдет следом. Перестреляют их, пока те будут идти к палаткам. Потом ойроты найдут ход, пролезут по нему сюда, и кранты Егору.

Надо срочно ребят предупредить чтобы не высовывались, отстреливались изнутри! Чем? Из оружия только его карабин, который нужен здесь. А в ските ничего. Значит, правильно он сообразил, нужно забрать этот. Егор начал убеждать Дика, последовательно, как учитель второгодника:

— …дурья твоя башка! Зачем заложники, если здесь золота на миллиард? Представь, ты скажешь об этом всему миру — разве они его смогут сохранить? Вот потому им надо нас убить. Причем всех: тебя, меня, Арни, Валентина и Лену, всех! Значит, нас с тобой не выпустят. Ну, слава богу, понял! Теперь дальше: если они втроем забегут сюда, то я смогу подстрелить одного, а они из трех стволов — сколько? Каждого из нас, и целых полтора раза. Ты же арифметику учил, да? Но если ты возьмешь тот карабин, шансы на спасение возрастут в два раза. А с учетом того, что им со света нас видно плохо, а нам их — как раз хорошо, шансы почти равны…

Силы Егора иссякали, дыхания не хватало. Слабость такая, что закрыть бы глаза, привалиться лбом к стенке. Но расслабляться нельзя. И он врал Дику, чтобы замотивировать того на смертельно опасный трюк. Американец справедливо усомнился:

— Они ждут, когда я к винтовке брошусь. Меня убьют!

Егор представил ойротов, терпеливых, как смерть, спокойно лежащих и давно нацелившихся на карабин. Да, подстрелят мгновенно. А если их отвлечь?

— Сними куртку с Венди. Сверни потуже. Сделаем так. На счет «три» — бросаешь куртку в другую сторону от карабина, сам хватаешь его и назад. Я в этот момент выстрелю, чтобы их отвлечь. Понял?

Дик кивнул. Егор набрал воздуха в легкие — так боль была меньше, встал и прижал карабин к щеке.

— …три!

Куртка ударилась о потолок у входа, развернулась, опадая. Две пули ударили в нее. Егор качнулся из-за стены наружу и выстрелил. Неприцельно, для шума. Дик прыгнул на карабин, откатился назад. Ойроты опоздали.

— Я сумел!

— Молодец, геройский парень… Теперь проверь, есть в нем патроны? Вот так, запоминай. Целиться будешь так, усвоил?

Обучение закончилось быстро. Егора стала колотить дрожь, хотелось пить. Ждать дальше он уже не мог, боялся ослабеть окончательно, поэтому заставил Дика громко кричать «Анатолий, давай поговорим!». В ответ прилетела пуля, отколовшая кусок камня. Переговоров не будет, ясно!

— Почему ты не хочешь возвращаться со мной?

— Я не смогу ползти. Мне больно дышать, — объяснил Егор, помня свои страдания с того раза, когда сломал все ребра. Институтский грузовик притер его к стене здания. Спать три недели сидя на табурете, в специальной сбруе, пропущенной подмышками — и врагу не пожелаешь. Дошло до Дика или нет, Егор не узнал. У входа в пещеру появилась тень, в которую американец немедленно выстрелил.

— Идиот! — Хрипло воскликнул начальник экспедиции. — Зачем? Они же проверить хотели! А вдруг мы ушли? Это обманка, а ты? Надо стрелять, когда не промажешь, вблизи. Хотя, — Егору пришла в голову здравая мысль, — теперь они знают, что мы не ушли. И пойдут штурмовать скит.

Сам Егор отошел вниз, за труп Венди, сел поудобнее, плечом к стене. В такой позе боль была меньше, или просто притерпелся? Но мучила не только и даже не столько физическая боль. Он не мог поверить, что только что, того не желая, убил трех человек. Оказывается, жизнь держится в теле очень непрочно. Удар в грудь и в висок — труп. Нелепый выстрел от бедра, еще труп. Выстрел с закрытыми глазами — опять труп! Разные мысли бродили в его голове, то недоуменные: — «Как это могло случиться?», то агрессивные и обиженные: — «Сам виноват, придурок сентиментальный, перестрелял бы америкосов сразу, остался бы целым и невредимым!», то идиотски оптимистичные: — «Выкрутимся, тогда и золотишко все-таки украду, поживу в свое удовольствие!», то нормальные: — «Как там молодежь, успеет ли Дик, сообразит ли Арнольд остаться внутри молельного помещения до темноты», а то совсем уже бредовые, о формах использования предстоящего богатства…

28

Вымазанный в крови и пыли Дик выполз в алтарный придел.

— Что с тобой?

— Почему ты один?

— Ой, мамочка, кровь!

Три восклицания слились в одно. Запыхавшийся американец отвел руку Лены, схватил фляжку Валентина, жадно осушил, по-киношному заливая грудь. Сел на лавку, перевел дух, зачастил:

— Егор один остался в пещере. Там ойроты стреляли в нас. Сэнди и Венди убиты. Егор один, ранен, надо его забирать, он не дойдет, ребра сломаны. А у выхода Анатоль стреляет. Он и вас может убить. Не выходите, Егор сказал тут ждать его…

Арнольд сообразил раньше всех:

— Вы попали в их капище? Штрек вывел вас туда?

— Нет, не в капище. Там пещера с «Золотой женщиной», понимаете? Из золота, вот девушки и сошли с ума. Сэнди саблей ранила Егора, а на крик Венди прибежал ойрот. Егор его застрелил, чтобы меня спасти…

Дик не замечал, что говорит бессвязно. Шок от случившегося, гордость за себя, схватившего винтовку под обстрелом, всколыхнули душу маменькиного сынка. Он спешил поведать историю безумия и смертоубийства, непроизвольно очищая и возвышая себя с Егором, оставшихся в живых…

Арнольд осторожно выпростал карабин из судорожной хватки американца, проверил патроны, подошел в дверному проему, осмотрелся, не высовываясь. Залез на полати второго этажа, осмотрел окрестности оттуда. Движения не заметил, спустился к группе. Лена все же добилась своего, уже протирала лоб Дика гигиенической салфеткой, удаляя засохшие потеки крови с длинной царапины.

— Чем это тебя так?

— Венди промахнулась. Она целилась в затылок саблей, а я начал поворачиваться, увидел. Нырнул под локоть золотой статуи, оттуда прошел в ноги, на уровне колен, как в футболе. Сбил и связал…

Он рассказывал и рассказывал, ловя похвалу за геройскую добычу оружия, пока не выплеснул из себя всё эмоции. Наконец встал, обращаясь к мужчинам:

— Парни, надо выручать. Пошли…

Арнольд перебил:

— Пойдете с Валентином. Сбейте сейчас волокушу, две доски от щита. Шефа на ней притащите. Я остаюсь здесь. Буду смотреть, чтобы не подкрались. В гробу я такие подвиги видел, с чурками воевать. Эти буряты белку в глаз бьют, а уж нас перещелкают в два счета…

— Они не буряты, — возразила Лена.

— Какая, на хрен, разница! Все, парни, пошли, пошли, мухой! Жаль, что токмены через камень не берут, но попробуйте связаться с нами, ладно?

Когда шум стих в узком лазе, Лена спросила:

— Ты чего раскомандовался?

— Я вэдэвэшник, ты же знаешь, старшина запаса. Единственный, кто умеет воевать, — с ноткой хвастовства пояснил Арнольд. — Десантник, это навсегда, понятно? Я солдат, отвечаю сейчас за всех. И вообще, хватит меня доставать. Может, помиримся? Ты же знаешь, я тебя люблю. Ну, сглупил, так другая на твоем месте давно простила бы, а?

Девушка молча смотрела ему в глаза. Здоровенный парень стушевался, опустил голову:

— Пойду посмотрю, как снаружи. Ты сиди здесь, не высовывайся и к окнам не подходи. Вдруг у них оптика есть… Подстрелят, и вся недолга!

Лена скривилась в нервной улыбке. Было заметно, что она испугана, но проявлений истерики Арнольд пока не замечал. Это его радовало, всё проблем меньше. Перед девушкой-то можно хвастаться, но себе врать — последнее дело. Командирского опыта у него не было, охрана блок-поста в составе взвода ничему особо и не научила. Ну, умел стрелять, мог передвигаться тихонько, да рукопашные навыки еще не забыл.

«Ладно, чем богаты… У остальных и такого опыта нет», — утешил он себя, забираясь на верхний ярус, почти под купол, где на четыре стороны выходили узенькие прорубы. Встав на перекрестие балок, начал осматриваться. С горы в скит без веревки не спуститься, в бойницы не пролезть, узко. С юга чащоба, бесшумно не подойти. Переместился, осматривая восток, где лежал их лагерь. Горестно охнул и выругался. На тревожный вопрос Лена ответил:

— Косоглазый из штабной палатки выбежал… Нет, отсюда его не взять, гадство, — и гневно зарычал, пытаясь пристроиться для выстрела.

Пространство куполка не вмещало карабин. Десантник закинул его за спину, сполз с балок, раскачался, спрыгнул на нижний ряд. Едва сохранив равновесие, пробежал до стены, спрыгнул на верхние полати, у бойниц. Сдернул оружие, быстро глянул в ближайшее оконце:

— И отсюда дохлый номер! Включи токмен. Вызови кого-нибудь. Похоже, рации хана! Ну же! Проверь! Вызывай!

Лена давила на кнопку, безответно звала. Ей, знающей войну по кино, все казалось дурным сном. Она не понимала логику ойротов, напавших на экспедицию, еще меньше — логику Арнольда, мгновенно преобразившегося в воина, готового стрелять в человека. Но ощущение беды не давало заплакать. Она искала объяснение в знакомых фактах:

— Ермак и Кучум, ну да, похоже… Арик?

— Чего? — Арнольд курил, держа ствол в направлении входа. — А то ты не поняла! Чурки собрались нас грохнуть, и все дела! Если у тебя дома видик с телевизором украдут, ты расстроишься?

— Ну, наверное, да… — пожала плечами Лена.

— А баба подороже будет, — произнес десантник. — Знаешь, я понял, почему скит заброшен, и откуда золотишко в сундуке. Они у ойротов стырили. Перебили охрану, а новые пришли и кого перестреляли, кого голодом поморили.

Повернувшись, заинтересованно спросил:

— Ты же старославянский рукописный знаешь? Летопись! Ну, помнишь, Егор обещал ее перевести? Я думаю, там есть о Золотой бабе…

29

Анатолий Иженерович курил трубку. Ему не нравились папиросы и сигареты, зато табак старого сорта «Нептун» он потреблял с наслаждением. Курить, как и кушать, да, впрочем, как каждое дело, следует обстоятельно. Суета губительна для удовольствий. Что приятного в затяжке сигаретой во время ходьбы? Дыхание короткое, дым проникает в грудь неглубоко, вызывая только раздражение. А вот медленное вдыхание ароматного дыма, с выпусканием небольшого клуба через нос, чтобы остро вкусить аромат, а потом задержать дыхание, и поймать живительную волну, похожую на приятное головокружение — о! это настоящее удовольствие!

Огонек костра грел стареющее тело, уютно потрескивал, и помогал думать. Он, главный шаман рода и фактический хозяин совхоза, он отвечает за сохранение секрета. О старой богине никто не должен знать. Только его род, и то не весь, а в лице трех камов имел право лицезреть ее, оставлять ей дары и спрашивать волю. Еще главные шаманы близких родов могли приводить преемников для посвящения. А чужих следовало убивать, немедленно. Чтобы и следа от них не осталось. Так заведено предками. Так и получалось раньше.

Но времена меняются. Иногда начинают разыскивать и единственного человека, что же говорить про такую экспедицию? Начальник ее показался Анатолию разумным человеком. Если бы его люди отработали в ските и убрались домой, это был бы лучший расклад. Все живы, никто никого не разыскивает, никаких хлопот. Русские ушли, а богиня спокойно переселилась бы на другое место.

Однако всё пошло не так. Лагерь обустраивало много народу, и убирать всех — слишком неразумно. Поэтому Иженерович и не спешил. В прошлый раз, когда он был мальчонкой, и Алтын Кыз стояла в другом месте, отец поступил хитро. Он спокойно дождался, пока не ушли все рабочие, а потом аккуратно обставил гибель геологов, как от медведя-людоеда. Тогда и перенесли реликвию в эту пещеру, напротив Кызыл Таг. Отец сказал, что скит никому не интересен, староверов власть не любит, и оказался прав. Тридцать пять лет был прав. А теперь придется уходить и отсюда. Чужие нашли пещеру богини. Они вошли к ней через свой ход! Убили одного из охранников, еще не подготовленного парнишку. Потом убили второго. Иженерович уже не мог отрядить никого за подкреплением, потому, как один в поле не воин, говорится у русских. И это верно.

Русские, вообще, толковые люди в некоторых моментах. И грамотные, потому многого и добились. Не зря отец велел у них учиться, а не в местной школе. Анатолий слыл образованным человеком, начитанным, с широким кругозором. Отец готовил его на совесть, передавая будущему главному шаману рода все наследственные навыки и знания. А учеба в высшей партийной школе и долгий статус секретаря парторганизации, а теперь профорга совхоза, подтвердили, что «шибко вумные» живут мало и бедно. Зато хитрые всегда становятся начальниками. Значит, живут долго и хорошо.

Стал и Анатолий начальником, смену себе толковую подготовил, жил хорошо, с удовольствием. Некстати вспомнилась последняя ночь перед тревожным известием, и молоденькая девчоночка, которую благословил на учебу в университете. Анатолий любил такие моменты, и никогда не торопился. Чтобы вырваться из рода, эти девчушки готовы были в постели творить чудеса, и — творили, на радость старшему шаману, на зависть младшим.

Отбросил воспоминания. Время пришло. Надо отрабатывать, возвращать долг роду, богине; пора самому, без отца, как старшему шаману принимать решение. Богиня оскорблена, вопиет о мщении! Не просто так ведь болит его голова, словно разрывает ее изнутри. Отлежаться бы, поголодать, потом отвар мухоморов выпить для вдохновения, а тогда уж и камлать! Ах, было бы время, так и сделал бы! Через неделю придет смена, во главе со вторым камом, но ждать нельзя. Поспешил Анатолий, поспешил! Не следовало отпускать Тегенюра с его тремя помощниками. И было бы их сегодня уже вдвое больше!

Кам сплюнул, выбил трубку, подозвал стража, выслушал. Все участники экспедиции собрались внутри здания скита, работают, там свет горит. Генератор стоит на крыльце. В окна не пролезть, но дверь открыта. Если перебить всех сегодня, то — пусть даже успеют поднять тревогу по рации, вертолет по беспогодью не прилетит еще неделю.

Анатолий Иженерович приободрился. Шансы на успех были. Рация, когда он договаривался с начальником экспедиции, стояла в палатке. Не успели они ничего сообщить. И не успеют. Все можно зачистить, свалить на зверье, а то вообще трупы убрать подальше. Угадай, почему исчезла экспедиция. Глядишь, новый Бермудский треугольник готов…

— Разбей им рацию. Потом следи за скитом. Когда выйдут, убивай всех.

Охранник умчался выполнять. Анатолий велел второму готовить ритуальный костер, начал одеваться. Камлать предстояло не у алтаря Небесного марала, а здесь, рядом с реликвией. И звать духов Нижнего Мира!

30

— Кирилл Игоревич, ситуация изменилась.

Тон генерала сух и официален. Подполковник вскочил в ожидании приказа, и не ошибся.

— У них сработал аварийный маяк. Крайисполком зафиксировал вызов, направляет эмчээсников. Вы уже не успеваете. Заброску на парашютах отменяю. Придаю майора Терехина. Пойдете в группе спасателей, скорей всего, по воде. Оттуда сообщите, если нужна группа.

Ивлев сел за стол, машинально перелистывая последнюю сводку, принесенную майором. Похоже, американский разведчик не был ни колдуном, ни паранормом, если не сумел избежать такого прокола. Неважно, что там случилось, теперь внимание уже привлечено. А кому из настоящих профессионалов это нужно? Значит, дилетант из привлеченных, которого нет в картотеке. Уже легче. Ладно, на месте пощупаем!

Перелистнул последнюю страницу. Ну, вот, пожалуйста! То, что искал! Великий шаман Оюн-Оол, приехавший из республики Тыва, зачем-то гостил в мараловодческом совхозе ойротов, целых четыре дня. Да не один, на пару с Айгун-Оолом, тоже тувинцем. Вместо того, чтобы гастролировать по краю, собирая немалые деньги. Судя по отчету, тувинец действительно имел силу для лечения, врачи подтверждают реальность почти 80 % исцелений. А скит как раз на земле совхоза!

У эксперта не осталось сомнений. Американцы знали об аномалии хронально-магического поля по агентурным данным, из открытой печати, а снимок лишь убедил их в необходимости проверки на месте. Агент, Сэнди Вильямс, четко прошла в нужный квадрат, и спокойно поработала там. Прибор, скорее всего, в фотоаппарате. Поле, конечно, обнаружено, характеристики сняты. Её могли «застукать», заподозрить. Прикрытие стало ненужным, она прикончила всех и ушла к лаборатории. Там отследила смену, сняла параметры колдунов. И могла передать сведения. Пакетным импульсом через китайский спутник. А вдруг не успела?

Черт подери, что там произошло?

31

Книга нашлась не сразу. Пока девушка методично пересматривала все места, где могли спрятать объемистый фолиант, Арнольд стучал топором в большой комнате, потом двигал лари. Укутанная в прокладочную гофрированную бумагу, книга лежала на куче церковных одеяний в третьем ящике. Лена аккуратно вынула ее, перенесла на стол, начала бережно перелистывать. Минут через двадцать появился раскрасневшийся десантник, бросил топор в угол и сказал:

— Ну вот, теперь и на горшок сходить без страха можно! Я очко прорубил и закуток выгородил, — и пояснил, с улыбкой глядя в ее лицо: — Ну, туалет сделал! Наружу-то соваться опасно, ты что, не въезжаешь? Я дверь подпёр, не вдруг ворвутся!

Осознавшая, наконец, над чем трудился десантник, Лена пожала плечами, и опустила глаза. Пергаментные листы перегибались со скрипом и шуршанием, закрывались со стуком, выражая недовольство. Лена открыла страницу с закладкой. Плетеный плоский льняной шнурок скользил в сухих пальцах девушки. Просмотрев страниц пять назад, Лена начала читать:

— …деянием сим покрыв себя славою. Языческий божок обретался в келье каменной. Следы магических действ округ божка, имевшего вид сидячей жонки, понудили сестру Наталию кропить оного божка и келью его святой водицей, Великой Агиасмой, с пением псалмов по Иерусалимскому уставу и хождением вкруг посолонь…»

— Ну, видишь!

Радостный возглас Арнольда перебило шумом из штрека. Первым показался ползущий задом Валентин. Вдвоем они потянули веревку, подтаскивая волокушу с Егором Васильевичем, впавшим в забытье. Осторожно отвязав начальника, Арнольд переложил его на лари рядом с алтарем, застеленные одеждой, которую в несколько мгновений успела вытащить из ларя и постелить Лена. Валентин сматывал веревку, когда из щели показалась женская голова.

— Венди?

— Она, голубушка! Ее оглушило пулей, содрало кусок скальпа, а Дик принял рану за смертельную. Когда мы шефа стали поднимать, он там сомлел, рядом с ее телом, тогда эта крыса очухалась! — Валентин неодобрительно сплюнул в сторону, и проворчал: — Делает вид, что ничего не помнит, все спрашивает, где Сэнди…

— Да, а вы ее куда дели? — Говоря это, Лена уже понимала, что не хочет ответа, но он все же прозвучал:

— Пока там оставили, в сторонку отнесли, и завернули в шкуры. Она, — кивок в сторону американки, — ничего не заметила.

В этот момент американка подняла лицо, и Лена содрогнулась. Выше левого виска в волосах Венди была кровавая полоса, длиной сантиметров десять, свободная от волос. Этот страшный «пробор» был заполнен струпом. Кровь запеклась и на всей левой стороне лица.

— Хай! Элен, Арни! Вы Сэнди не видели?

— Ой, мама! — ужаснулась Лена, — я сбегаю за аптечкой, надо перевязать, да и Егору Васильевичу…

— Ему отлежаться бы, — неуверенно предложил Валентин.

— Куда ушла Сэнди? Она не в лагере? — твердила американка.

Венди была явно не в себе, на одном месте не стояла, ходила мелкими шажками по кругу, заглядывая каждому в лицо. Все синхронно покачали головами. Как и что врать, еще не договорились, а сказать правду никто не рискнул. Тем временем Егор Васильевич пришел в себя:

— Помогите сесть, ироды, — и раскашлялся, болезненно кривясь.

Из штрека выполз Дик, и с помощью Валентина стал закрывать проход щитом. Их остановил Егор:

— Не так. Надо забаррикадировать. Если эти полезут, чтобы не смогли сразу ворваться. Придавите ларем, что-ли…

— А как придавливать? — спросил Дик, не очень понимающий ситуацию.

— Ой, ужас какой, что с вами сделали! Нет, я немедленно бегу за аптечкой, — ужаснулась Лена, увидев спину начальника.

— Где Сэнди? — снова вмешалась американка, ногтями сколупывая кровь со щеки.

— Куда ты, чтобы подстрелили? — Остановил Лену десантник. — Кстати, Васильич, рации «трындец», похоже. Я видел одного, когда он выбежал из штабной палатки. И не волнуйся напрасно, не пойдут они штреком, это же грохоту будет, отодвигать! — Арнольд был сама уверенность.

— Кто знает, куда ушла Сэнди? — Настаивала Венди. — Мне кажется, с ней что-то случилось! Я посмотрю в лагере.

— Да вот эти два ларя сдвинем, — показал Валентин Ричарду, для убедительности пнув последовательно оба, — они как раз до стены встанут…

— Я пошла, — объявила Венди.

— Ленка, ну что ты молчишь, поговори с ней, объясни. Она сейчас попрется наружу, и ойроты ее подстрелят, — прикрикнул Арнольд, не уступающий Егору Васильевичу командирские полномочия.

И тут Дик впервые увидел на лице девушки эмоции. Отповедь прозвучала на русском:

— Послушай, ты, десантник! Здесь тебе не армия, научись сначала о последствиях думать! Ты соображаешь, как она воспримет смерть подруги? Что я ей скажу? Что слышала от Ричарда, как он присутствовал при убийстве Сэнди? Чтобы она стала расспрашивать его, потом набросилась на Егора Васильевича? Ты так это себе представляешь, психолог чертов? А не доходит, что лучше соврать, кто ее убил? И вообще, не женское это дело. Вон, Валентин вокруг нее увивался. Так пусть и расскажет, глядишь, она и обопрется на мужское плечо!

Глаза девушки пылали гневом, она понизила голос, говорила настолько страстно и убежденно, что Арнольд сразу скис. Вмешался Дик, шепотом попросил:

— Вы спорите, как сказать о Сэнди? У меня есть идея. Я в университете брал факультативный курс психологической помощи, я сумею сказать ей об этом мягко, не травмируя. Я скажу, не Егор, а те, сверху. И ее тоже они ранили, годится?

Егор и Арнольд одобрили, Лена пожала плечами. Она была против, но кто бы ее стал слушать!

32

Сдвинув лари, Арнольд с Валентином подперли щит. Действительно, баррикада получилась на совесть. Лари разделили комнату пополам. Арнольд занял пост с карабином в руках напротив дверного проема. Во второй половине по кругу ходили Венди и Ричард. Негромко и проникновенно, голосом проповедника, Дик обрабатывал слушательницу:

— …и мы нашли золотого идола, ты же помнишь, Сэнди делала фотографии, помнишь? Но тут ворвался чужой человек, плохой парень, и стал стрелять…. Никто не знает, зачем. Он застрелил Сэнди, ранил тебя и Егора. Ты понимаешь, что тебя ранили? Вот сюда, в голову! И ты потеряла сознание… Ты видела на входе в пещеру кровь? Это Егор вынужден был застрелить плохого парня. Ты видела кровь? Ну вот, видела… А Сэнди осталась там, где ее убил плохой парень, в пещере…

— Она жива, я знаю, он не мог ее убить! — встрепенулась американка.

— Мне жаль, но она мертва, — продолжал успокаивать ее Дик.

— Она жива, она осталась там, вы ее бросили, — начала заводиться Венди.

— Мы должны были вытащить раненых, но живых. За ней мы вернемся завтра. Сейчас опасно…

— Вы ее бросили умирать! — завизжала Венди, отталкивая Дика.

— Успокойся, все под контролем, мы завтра достанем ее тело, — Дик попытался обнять ее за плечи, но получил такой толчок в грудь, что с трудом устоял на ногах.

— Не трогай меня! Вы все грязные ублюдки, для вас ваши яйца и поганый член дороже всего на свете! Вы бросили ее умирать, ради спасения своих задниц! Я знала, я знала, что никому из мужиков нельзя доверить ничего! Я сама ее спасу, я принесу ее, — Венди завопила в голос, пытаясь сдвинуть лари с места, и это ей удавалось, настолько неистовым был порыв.

Парни перепрыгнули на ее сторону и бросились унимать, но исступленная американка отбивалась от троих сразу, пока рассвирепевший Арнольд резким ударом в живот не заставил ее согнуться. Тут руки ей связали за спиной, а потом, набросив на голову прелую рясу, из валявшихся на полу, спеленали другой рясой, как смирительной рубашкой. Венди продолжала биться, приглушенно воя из-под тряпки.

— Вот зараза, когтищи, что у рыси, — неодобрительно выругался Валентин, пытаясь остановить кровь из длинной царапины на щеке.

— Это у нее второй приступ, — тихонько сказал Дик, — в пещере она так же визжала, и царапалась…

— Ну, ты и успокоил ее, парень! — хохотнул Арнольд, — Классный психолог!

— У нее шок, а ты бил её, как не стыдно! — Лена, испуганно стоявшая в стороне во время схватки, пришла в себя. — Какая ты все же сволочь!

— Ленка, сопли каждому вытирать некогда, поняла? Это война, дорогуша. Доходит? — Арнольд добавил в голос старшинского металла. — Тебя бы в армию, на месячишко, ты бы меня уже не сволочила. Знаешь, что такое воспитание через коллектив?

— Лена, он прав, — прохрипел Егор Васильевич. — Да хрен с ней, давайте о деле. Надо бы маяк включать. Он в складской палатке, ты помнишь, Арнольд, там в углу справа.

— Оставьте меня в покое, — тихонько заплакала Лена.

Мужчинам стало не по себе. Они вдруг вспомнили, что эта, самая тихая из девушек экспедиции, стала незаменимой за минувшие дни. По вечерам приводила в порядок записи, съемки, обмеры, занося их в «кондуит» и компьютер, упорядочивая доставленные сведения, делая пригодными для общего пользования. И все это без афиширования, без капризов. Да и сегодня весь день она держалась молодцом, без единой истерики.

Валентин сообразил, что Лена и Арнольд не знают практически ничего о Золотой бабе, которую остальные успели и рассмотреть и пофотографировать. Он сам улучил момент в пещере, пощелкал цифровой камерой Сэнди, пока Егор дух переводил, перед тем, как отправляться в обратный путь. Вытащив камеру из кофра, Валентин подсел в Лене поближе:

— Я же хотел тебе Золотую бабу показать. Смотри, вот она!

Сначала Лена покачала головой, утирая слезы, затем интерес возобладал, и она взяла фотоаппарат. На широком цветном экране менялись кадры, снятые то крупным, то общим планом, представляющие для обозрения блестящие бока, лицо, руки, трон скульптуры. Зрелище было захватывающее. Она увлеклась, негромко спрашивая Валентина о некоторых деталях. Арнольд подсел к начальнику поближе:

— Егор Васильевич, расскажи ты мне, что за хрень с вами случилось. Ты и вправду двоих завалил?

— Ты знаешь, это было, как в дурном сне. Одним махом врагов побивахом! Добрыня Никитич отдыхает… Я в жизни снайпером не был, а тут каждый выстрел — в цель! Тошно мне, Арнольд, хоть подыхай. Понимаешь, я и вдруг убийца! Меня чуть не вывернуло, когда я голову того парнишки увидел, мозги нараспашку, — Егора скрутила мучительная судорога рвоты, он застонал, зажал рот руками.

Арнольд схватил какую-то одежину из кучи, сунул в руки начальника. Уткнувшись в нее, тот глухо выбулькал все, прокашлялся, завернул промокшую тряпку в комок:

— Извини! Выбрось, пожалуйста.

Дик, Лена и Валентин посмотрели на них, убедились, что помощь не нужна, отвлеклись.

— Дик сказал, эти сучки на вас напали, — Арнольд явно не понял Егора. — Да ладно тебе, я тоже такой нежный был до Чечни. Тут уж, Васильич, принцип простой, не ты, значит, тебя. Иначе нельзя, уроют! Спасибо скажи, что жив остался, а не валяешься жмуриком вместо них…

— Если б ты знал… — Егор спохватился, сообразил, что лучше помалкивать о собственных мыслях, всё-таки на нём три трупа! — но обида на нелепый поворот судьбы прорвалась:

— Мне что, благодарственный акафист заказать? Покойной Сэнди и ойротам, за науку?! Вместе с поминальной молитовкой?

Никто не слушал их тихий разговор. Егора опять тянуло рассказать Арнольду о случившемся, оправдаться. Если про свой приступ «золотой лихорадки» умолчать, то он предстает жертвой, на которого напала сумасшедшая девка! Он уже открыл рот, как вдруг Лена вскрикнула и отбросила фотоаппарат в сторону.

— Ты чего? — поразился Валентин.

— Ужас, там этот, мертвый…

На кадре был труп охранника. Это фото Дик сделал, чтобы иметь доказательства, как и снимок убитой Сэнди, идущий следующим.

Лена заплакала. И тут погас свет.

33

Генератор замолчал. Скорее всего, кончился бензин. Арнольд соскочил с ларя, пошел было к подпертой двери молельного зала, грубо сколоченной в прошлый раз из обломков старой. Обернулся на группу. Венди затихала. Егор Васильевич, похоже, снова потерял сознание. Дик покачивался с закрытыми глазами, медитируя или молясь, кто его поймет. Валентин отошел от Лены, сидел у стены, держа руку на карабине. А затвор не взведен.

— «Командочка та еще! Только с охотниками воевать, ага! Кроме меня, никто боевого опыта не имеет. Да и я не тот, что в Чечне. И, вообще, что за война — без автомата, без гранат, без бронежилета, без бинокля, без приборов ночного видения. Смех, да и только. Добраться бы и включить этот, как его, КАСПАС, кажется? Прилетят спасатели с милицией, кончится кошмар», — Арнольд тихонько приблизился к двери, прислушался. Припал глазом к щелке. Долго всматривался в темноту, движения не заметил. Убрал подпорку.

— «Продержаться в ските можно. Вряд ли чурки на штурм пойдут. Пока они от двери бежать будут, я их перещелкаю. А если у них гранаты? В учебке говорили: входить надо вдвоем, сначала граната, потом и ты. В принципе, на нас хватит одной. В бойницу алтарного придела бросят, и — со святыми упокой… Бред, откуда у них гранаты! Поджечь стены? Мокрое дерево, не смогут. Костер на горе, и столкнуть горящие головни на крышу? Крыша еще мокрее, да и головешки просто осыплются по ее скатам в болото. Нет, поджог пока невозможен. Значит, шансы есть…» — мысли успокаивали.

Стволом медленно открыл дверь, оставаясь за стеной. Снял с себя куртку, нацепил на ствол, медленно выдвинул плечом в проем — вроде выглядывает неосторожный человек.

Тишина. Минут через пять сам выдвинулся вперед, сделал несколько шагов, резко дернулся в сторону, потом в другую. Вернулся, переставил лампу в самый дальний угол алтарного придела, на пол. Велел не высовываться:

— Я пошел. Вернусь, окликну. Валентин, взведи затвор. Если услышишь шаги, стреляй в дверной проем.

Вдоль стенки дошел до открытой двери, посмотрел назад — свет в алтарном приделе почти не виден. Подождал несколько минут, чтоб привыкли глаза, взял карабин наизготовку, шагнул в темноту. Он надеялся на дождь, который шумел, делая ночь еще беспросветнее. Надеялся, что у врагов нет приборов ночного видения, что ойрот не караулит, лежа напротив воротного проема. Его реальный боевой опыт говорил, что враг, даже самый смелый и сильный, все равно мерзнет, мокнет и устает, как обычный человек. Не мог ойрот держать на мушке дверь в течение четырех часов, лёжа под дождем.

«Это не под силу человеку. Руки замерзнут, а сейчас и темнота мешает прицелу, да мало ли причин для промаха. Иначе бы духи всю армию перебили, а они сами гибли, как миленькие», — успокаивал себя Арнольд, стараясь неслышно двигаться.

34

Кам крутился вокруг костра, негромко завывая и колотя в бубен. Лисьи хвосты болтались при скачках, делая старика похожим на лохматое бесформенное чудище. Двое помощников сидели на корточках вдоль стены пещеры, остекленелыми глазами пялясь на старика. Противная густая жидкость, выпитая каждым из них перед началом обряда, уже начала действовать. Они слушали гулкие удары бубна, и визгливые звуки входили в уши, уползая по нервам вглубь мозга в такт колотушки, ускоряющей темп. Неважно, что ни единого слова понять не смог никто, даже сам шаман, даже его пра-пра- и так далее предки.

Задание, диктуемое камом, становилось потаенным желанием каждого охранника, прочно-напрочно записанным в подсознании. Перед глазами их роились смутные образы, оплывающие мохнатыми фигурами. Шаман исполнял ритуальный обряд — наговор обращения человека в росомаху. Отвар мухомора давно уже дал сил полету, сойки подняли его джулу, а посыльный богов дал согласие. Сейчас Эрлик, Владыка Нижнего Мира, радостно смеясь, прихлопывал ладонями в такт его бубна, и охотно наделял звериной сутью двух подопечных старого Анатолия.

Никогда и никто в их роду не видел людей, переживших такой обряд. Сам Анатолий Иженерович тоже не видел, но принимал участие в нем, еще совсем мальчишкой и недавно, вместе с Оюл-Оолом. Вроде, по словам отца, после исполнения задания, росомахи уходили в лес, и мирно доживали век обычными зверями. Двое стражей, пришедших с тувинцем, остались здесь, и честно отработали, тихо и чисто убрав всех диких старателей из района. Больше десятка человек, судя по сводкам МВД. А потом исчезли сами. Бесследно и навсегда.

Легенды рода рассказывали, что и бестелесные духи служат богине, обретая покой с приходом смены. А прадед говорил, что хранители никогда не уходят, они бессмертны. Как духи тайги и гор, обращенные умеют покидать непригодное тело и вселяться в любое, даже в звериное, даже в тело убитого врага! Много чего рассказывали, но сейчас шаман вливал свою волю в жилистые тела двух молодых мужчин, придавая им силу и ловкость росомахи, заряжая на беспощадное истребление экспедиции. Неважно, что смысл звуков, не понимал никто — они действовали. Так было всегда, так будет и сейчас.

Многочисленные наговоры, все тридцать семь, все до единого — на приворот, отворот, на невидимость, на выздоровление, на болезнь, на смерть, на силу и на слабость, на оживление, передал Анатолию отец. Десять лет учебы, заучивание и повторение, процедура приготовления снадобий, сбор и хранение трав, время и место колдовства, приемы камлания и пассы… Как только человеческая память может выдержать такое количество знаний?

Здесь, рядом с богиней, сбоев в колдовстве не случалось. Отец завещал не уходить с этого распадка, а колдовство вершить в пещерах или на сопке Кызыл-таг, где каменистая вершинка свободна от растительности. По его словам, именно здесь в незапамятные времена боги охотились на небесного марала, да уронили с неба копье, которое пробило землю насквозь. Каменное лезвие копья нашли ойроты и оставили на вершине. Когда новые камы приходили сюда, в последний день обряда посвящения, они выносили реликвию из пещеры, ставили к лезвию. Духи помогали нести ее, и — неподъёмно тяжелая обычно, она становилась легкой, что всегда поражало новичков. Обряд шел ночью, пламя костра согревало богиню. Она щедро наделяла камов силой…

Здесь не надо приносить кровавые жертвы богам в обмен на силы — постоянно сочится невидимая, но ведомая шаманам, кровь земли наружу, только умей ее зачерпнуть, да в запас с собой взять. Отец умел, долго мог силу в себе хранить. Тувинский шаман тоже умело силу вбирал. Анатолий вполовину хуже делал, разленился. Рядом с силой сидючи, кто силу впрок копить будет? Её так много здесь, что на всё хватит…

Вот и сейчас, он сгонял, сгребал широко разлитую силу земли к двум помощникам, вливал ее в них, наматывал ее слоями, строил вокруг них оболочку, которая будет рисовать в глазах жертв огромную и хищную тварь. Зря он велел караулить у скита, не высунулись русские. Полдня потеряно напрасно. Но, может, это и к лучшему. В темноте проще ворваться в помещение и орудовать ножом. Главное, чтобы сами бойцы верили, что они стали зверями, тогда и врагам передадут свою уверенность. Бил бубен, вливался в беспамятных ойротов колдовской наговор, завершая их безвозвратное превращение в нечеловеческие уже души, подхваченные призванным демоном Нижнего Мира…

35

— Это я, Валя, не стреляй, — Арнольд появился тихо. — Пока ойротов нет. Дик, Лена, за мной, молча. В складской палатке ищите на ощупь, не светите. Потом к штабной проходите. Я буду со стороны горы. Валентин, ты здесь. Если что, стреляй, как я сказал.

Арнольд исчез из виду мгновенно. Лена с Диком быстро дошлепали до лагеря, опасливо оглядываясь, но ничего не видя и не слыша в этой кромешной влаге. Лена отправилась в складскую, а Дик свернул в палатку американок. Минут десять Лена копалась в коробках и ящиках, по памяти отыскивая нужное. С аптечкой, запасной одеждой и обувью вошла в штабную палатку, тихонько окликая американца. Беспросветная тишина. Даже зеленые огоньки рации не светились. Лена наощупь добралась до стола, и тихонько ахнула, наступив на похрустывающие обломки. Арнольд был прав. Она включила свое, уже бесполезное переговорное устройство. Вспыхнул тусклый зеленый свет экранчика. Подсвечивая им, нашла журнал. Вздрогнула, услышав треск ткани, спешно зажала экран рукой.

— Ленка, это ты тут шаришься? — Успокоил знакомый голос. Арнольд вполз снизу, с задней стороны, оторвав полотнище, прибитое к дощатому настилу.

— Вроде никого не видел и не слышал. Скорей всего, они за подмогой пошли. Лягте все на пол, я проверю… Ты одна? А Дик где? Ладно, ложись вот в тот угол, вдруг стрелять будут, чтоб не задели.

Он включил фонарь, направив его так, чтобы запасная куртка Егора отбрасывала четкую тень, а сам снова выскользнул наружу тем же путем, как и вошел. Минут через десять вернулся, погасил фонарь:

— Нету их. Иначе бы выстрелили. Так что, погнали в темпе! Надо забрать жрачку, воду, спальники, одеяла, аптечку, ну, сама знаешь, что. Маяк я включил. Отсидимся за стенами, пока вертолет прилетит. Где Дик? Урод, пендосяра, блин, и где его черти носят! Сгребай консервы и концентраты в рюкзак, водку захвати, у Егора под койкой, а я пробегусь по лагерю. Быстрее же ты, копуша!

Лена не обиделась — тоже ощущала тревогу. Десантник ушел, дождь все тем же белым шумом глушил звуки. Стало нарастать томительное ожидание, что вот ворвется с диким индейским воплем ойрот, замахнется томагавком. Это взрослый страх использовал детские воспоминания от наивных вестернов, она понимала, но страх не уходил. Чтобы отвлечься, Елена собрала, бережно увернула четыре кастрюли и сковородку в одежду начальника. Кружки и тарелки, ложки с вилками, «вечный» хлеб — набралось два полноценных рюкзака. Газовый баллон и плиту рассоединила, сдернув шланг. Зашуршал полог. Сердце заколотилось. Она вжалась в угол между кроватью начальника и столом, присев так, чтобы скрыться от взгляда. Темная фигура вошла, чуть заметно выделяясь большей густотой тьмы.

— Элен?

— Тьфу на тебя, Дик! — в сердцах вымолвила перепуганная девушка.

— Сорри?

— А сказать, что это ты лезешь в палатку, можно было? — уже на английском отчитала его Лена, — Тебя Арни пошел искать, вы встретились?

— Да, он велел забрать вещи в форт. Где они?

— Вот, — мстительно направила она зеленый свет экранчика на рюкзаки.

Дик присвистнул, потом сел на пол, влез руками в лямки первого, подтащил к себе второй, и нацепил его спереди, удерживая на коленях. С кряхтением привстал на одну ногу, потом на вторую, ухватился за угол стола и — распрямил обе ноги. Лена подхватила аптечку, несколько бутылок водки, стоявших в ящике под кроватью, и связку одеял. Нагруженные выше головы, они с трудом дотащились до скита. Валентин отложил карабин, помог разгрузиться и сам помчался в лагерь, поручив охрану Дику. Лена, промокшая до костей, побрела следом. У палатки встретился Валентин, с баллоном и плитой.

— Забери остальное, я на столе сложил!

«Остальное» было одеялами, двумя керосиновыми фонарями, здоровенной упаковкой свечей и коробкой с патронами. С этим она пошла назад. Чавканье шагов заставило торопиться, ужас вернулся, пеньки под ногами мешали, и крик стоял в горле, когда негромкий окрик настиг ее:

— Да не беги, это я, Арнольд!

— Господи, я чуть не умерла со страху, что вы всегда молчком, — снова, который уже раз за этот чудовищно длинный и нелепый день заплакала она.

— Тс-с! Стой тихо, — прошипел Арнольд, и шагнул вперед.

Издалека, от забора, слышались глухие за шумом дождя звуки. Живое существо продралось сквозь кустарник, выбралось на просеченную тропу. Гость смотрел под ноги и почти уткнулся в Арнольда.

— Стой. Руки вверх, — негромко приказал тот.

— Ну вот, пришел, называется! Здравствуйте, девочки! — встревожено и слегка иронично ответил незнакомец, явно какой-то цитатой.

36

В квартире проректора по науке раздался звонок.

— Диспетчер крайисполкома Селиванов. Мне нужен Ефим Аркадьевич. Здравствуйте. Скажите, у вас в верховьях Шергеша есть экспедиция? Ага, записываю, совместная. Российско-американская… Сработал маяк системы КАСПАС. Вы когда связывались с ними? Три дня назад? Все нормально? Вызвать не можем, а маяк включился. Они по пьянке не могли?

— Как вы можете? Это ученые! Какие пьянки! — Возмутился проректор, и печень тоненько заныла, обещая ночной приступ.

— Не скажите, бывает! Вышлем вертолет, а они пьянее вина…

— Это исключено! А что, вертолет обязательно высылать?

— Да ничего не можем, погода не дает. Будем ждать до рассвета. Если начальник экспедиции дозвонится, немедленно сообщите. Телефон знаете? Нет, не МЧС. К нам, в крайисполком, — неласковый голос продиктовал номера.

Проректор обессиленно сел в кресло. Не зря он ждал неприятностей. Не зря! Чего они напортачили, кто попал в лапы медведя, кого придавило бревном, или укусила змея?

«Господи ты боже мой, — возмутился Ефим Аркадьевич, — не надо было посылать Егора руководителем, он молод и горяч, не сумел приструнить щенков, теперь расхлебывай эту кашу». А спрос будет с него, с проректора! И больше американцы не приедут сюда!

«Если вертолет, это какие же деньжищи, вай мэй! Стоп, стоп, стоп! А кто сказал, что платит университет? Идея и финансирование чьи? Вот пусть Америка и платит», — подумал членкор.

Волнение отзывалось шумом в висках. Он походил по комнате, как рекомендовал кардиолог, вернулся в кресло, замерил давление. Высокое. Принял таблетку «скорой помощи», снова походил. Минут через десять убедился, что лекарство подействовало. Попросил у жены бутербродик, принял печеночное лекарство, запил бескофеиновым чаем. Еще раз мысленно обругал Егора и лег в постель. Промучавшись около часа, принял снотворное. Уснул заполночь, проклиная совместную экспедицию.

37

Выкрикнув последние слова заговора, кам без чувств упал рядом с костром, рдеющим углями. Пламя опало. Две согбенные фигуры у стены, на коленях, в позе, похожей на земной поклон правоверного муслима, не шевелились. Минут через двадцать, когда пепел стал покрывать уголья, они разогнулись, легко вскочили на ноги, осмотрелись, настороженно крутя головами.

Жуть охватила бы стороннего наблюдателя, увидь он момент, когда коричневой шерстью вдруг покрылись их тела, крупные клыки блеснули в хищных пастях, и кривые когти увенчали уже не руки, могучие лапы. Два крупных зверя обнюхали беспамятного старика, скользнули вглубь пещеры, минут через пять вернулись. Легким прыжком перемахнули остатки костра, спрыгнули вниз, исчезли в темном дождливом пространстве. Забывшийся во сне, до пустоты выложившийся старший кам, две винтовки, оставшиеся на полу пещеры — хранили молчание.

Все три Мира занимались своими делами. Ульген не собирался смотреть на суету людей. Эльрик заботился о порядке Нижнего Мира, а мелким духам не интересен лежащий в обмороке кам. Они частенько встречались с ним, то в астрале, то на просторах Сибири, разгуливая летом в виде легких вихорьков на пыльных местах, зимой селясь в трещинах древесных стволов. С камами эти духи частенько играли в прятки, забираясь в человечью душу. Тогда Анатолий плясал ради их развлечения, выманивая к себе, к костру, возле которого задорно бил в бубен и разноголосо завывал. Духи делали вид, что подчиняются его воле, хотя старший кам рода ойротов был откровенно слабым повелителем. Бесталанный и ленивый, он ничтожно выглядел в астрале, даже насторожки отцовского самострела не смог сдвинуть.

Но сегодня Анатолию удалось достичь желаемого результата, страх помог создать крепкое заклинание. Тот же страх пробудил его от беспамятства. Страх — подвести род, не справиться. Старший кам рода ойротов пошевельнулся. Сил подняться не было. Так и лежал, перемалывая с голове сомнения в правильности его предыдущего решения. Наверное, зря он воздержался тогда от переноса богини в другую пещеру. Отец предупреждал, что времена меняются быстро, что от опасного соседства надо избавляться, как только оно обнаружится. Два года назад на другой стороне хребта, где была только одна обрушенная пещера, военные огородили большой участок и объявили запретной зоной. Быстро построили что-то под землей, но не ракетную шахту, уж в таких делах ойроты разбирались.

Большой вертолет два раза в месяц привозил смену, человек двадцать. И всё. Смена наружу не выходила. Несколько раз ойроты пробовали войти в огороженную зону. Их встречали вооруженные мужчины, поясняли, здесь частные владения богатея, «нового русского». Били проверяльщикам морды. Это выглядело слишком необычно. Военные не станут просто так маскироваться под гражданских людей. Если секретничают, значит, посторонним по округе шастать не позволят. И Анатолий посчитал соседство выгодным. Сейчас стало очевидно — ошибся.

38

— Знакомьтесь, врач Александр Матвеевич! — Арнольд подтолкнул нелепую фигуру в брезентовом балахоне вперед.

Врач сбросил брезент, жестким коробом опавший на пол. За плечами у него горбом висела сетка с имуществом, сбоку болтался плоский бачок бежевого цвета с инвентарным номером. Через плечо висела аккуратно собранная в моток толстая веревка, в руке зажата обшарпанная двустволка. Среднего роста, крепкий. Нормальное славянское лицо, лет тридцать с небольшим. Щетина, следы от большого синяка почти посередине лба, немного выше переносицы. Коротко стриженные волосы слиплись под кепкой. Цвет глаз не разглядишь, вроде светлые. Грязная голубая ветровка с наполовину расстегнутой молнией. Теплая рубаха в крупную клетку тоже была грязной. Мокрые брюки нависали на черные ботинки. Даже в свете керосинового фонаря врач выглядел непрезентабельно. Но стеснения на его лице не было. Он успел осмотреть помещение, а потом начал вглядываться в присутствующих.

Валентин протянул руку, представился, отметив для себя, что смотанная веревка закреплена не вульгарным узлом, а ровной маркой[1]. Врач имел понятие об альпинизме или горном туризме, не иначе. Представились и остальные:

— Ричард Бронсон, найс митн ю. Меня зовут Лена. Егор Васильевич, начальник экспедиции. Как вас сюда занесло?

Матвеич каждому пожал руку, а лежачему ответил вопросом:

— Егор Васильевич, куда вещички положить?

Приставив ружье к стене, освободил плечи от лямок, выпростал из сетки медицинскую укладку, свернул брезент. Всё это проделал деловито, без суеты, по-свойски. Потом обернулся, обстоятельно осмотрел всё помещение, освещаемое двумя керосиновыми фонарями. А почему ими? Входя, он заметил на крыльце генератор и провод, идущий сюда через большое помещение, там же у двери — светильник на треноге. Здесь тоже висели светильники, но не горели. С чего бы экспедиционники предпочитали полумрак? Последнего человека, сидящего у стены, закрытого с головой темным одеянием, никто представлять врачу не стал. Какие-то непонятки…

Помещение, в которое Матвеича отконвоировал Арнольд, самый рослый из парней, больше всего походило на сарай или церковь из старого фильма «Вий». Высокие бревенчатые стены, теряющийся в тусклом свете потолок или крыша, грубый деревянный пол, и несколько громадных сундуков шириной с метр и длиной метра в два. В центре этой длинной и узкой комнаты два таких сундука стояли от стены до стены, почти перегораживая ее. На стене — метра два от пола, в ряд висели унылые, тусклые деревянные иконы, без окладов. Очень старые или подделки, решил Матвеич, видевший похожие в музеях.

Высокий иностранец сидел на лавке у стола. Валентин, тонкий, как подросток, вернулся к газовой плите, плеснул себе из чайника кипятку, опустил пакетик чая, потянулся за сахаром. Матвеичу тоже захотелось. Вообще, принято сначала накормить, напоить, а уже за едой расспрашивать. Поужинать бы не помешало. Несоленый глухарь порядком надоел. Попросить, что ли, если сами не предлагают? Вот эта девушка с правильными чертами лица, Лена, наверняка не откажет в куске хлеба и тарелке супа. Она вместе с Арнольдом встретила Матвеича снаружи, а сейчас всматривалась в лицо доктора, будто вспоминая старого знакомого.

Но он не рискнул затевать разговор о еде. «Неча лезть в чужой монастырь со своим уставом». Придется жить по их правилам. Тем более, что здесь не всё складно и чисто. То ли беспокойные глаза, то ли суетливость выдавала состояние хозяев, Матвеич не понимал, но воспринимал. А себе доверять он научился давно. В тайге консультироваться не с кем, кроме как с шестым, или каким там, чувством. Тоску навевали не иконы и помещение. Лица людей несли отпечаток тревоги. Только Арнольд среди всех смотрелся этаким гусаром, но и он был настороже — постоянно прислушивался, поглядывал в большую комнату. Карабин из рук не выпускал.

— Как вы здесь очутились? — Егор Васильевич дышал с хрипом, сидел кривовато, вдохи делал, страдальчески морщась. Выглядел он ровесником Матвеича, ну, чуть постарше, погрузнее.

— Разбился наш самолет, пилоты погибли, я уцелел. Упали почти на перевале. Шел, чтобы сплавиться по Шергешу до жилья. Что с вами?

— А спасатели?

— Погода, — пожал плечами Матвеич.

Если человек не понимает, что такое нелетная погода, как объяснишь? Так, впрочем, и всегда: доказывать очевидное человеку, непонимающему с первого раза — напрасный труд. «Умный поймет», говаривала мама, наказывая, но не читая нотаций. Егор был умным, согласно кивнул:

— Ясно. Вы настоящий врач?

— Надеюсь, — пожал плечами Матвеич, не собираясь разыскивать удостоверение, которое уже, черт знает сколько лет, валялось в каком-то из кармашков сумки.

— Посмотрите, что со мной, — начальник экспедиции со стоном повернулся спиной, стянул с себя куртку.

Длинный багровый кровоподтек тянулся через всю спину с левой стороны, по обе стороны от осадненной полосы кожи. Легонько потрогав, врач вынул фонендоскоп, прослушал, осторожно простучал пальцами некоторые места. Снова послушал, попросил сделать глубокий вдох. Похрустывание слышалось даже на расстоянии.

— А у вас лекарства есть, доктор? — с надеждой спросила Лена.

— Егор Васильевич, вы мочились сегодня? Какой цвет? Лекарства принимали? Полагаю, ребер пять сломано, крепитация сильная. Легкое уцелело. Ушиб почки. Сейчас поставлю укол, — соврал врач, прекрасно помнящий, что истинных обезболивающих у него не было, — выпейте водки, тогда эффект усилится, сразу почувствуете себя легче.

Идиотская система здравоохранения, не доверяющая врачу экстренной помощи наркотические препараты, осталась в неприкосновенности с коммунистических времен. Но страждущему человеку даже обман пойдет на пользу — Матвеич это знал, и плацебо использовал часто. Внутривенно ввел анальгетик и снотворное, которым пользовался при абортах или простеньких операциях. Полчаса сна Егору обеспечены, а то и больше.

По просьбе Лены Матвеич переключился на безмолвно сидящую женщину, которую ему до сих пор не представили — Венди. Та стала отбиваться. Ей с трудом удалось ввести ампулированный аминазин, уцелевший в сумке. Когда американка затихла, врач приступил к ране на её голове. Ему всё сильнее не нравилась ситуация и хотелось быстро определиться в поведении, чтоб не попасть впросак.

— Пуля, говорите? — переспросил, заливая обработанную рану клеем из баллончика. — Ойроты напали? Странно. Они народ совсем не воинственный. Чего-то вы натворили…

Тягостное молчание повисло в воздухе. Матвеич понял — не скажут, попытался сгладить неловкость:

— Впрочем, меня это не касается. Мне бы рацией воспользоваться, с краем связаться, сказать, где… А утром пойду.

— Нет рации, — нехотя отозвался Арнольд и пояснил, — разбили.

Врач испугался ещё сильнее, до дрожи в руках. Странная тут собралась компания. Двое иностранцев. Здоровенный настороженный мордоворот с замашками бандита, умело держащий в руках карабин. Второй парень, внешне интеллигентный, но тоже с винтовкой в руках. Очень подозрительный ушиб спины у начальника экспедиции. Касательное пулевое ранение головы у иностранки. Вооруженный конфликт с ойротами, руководители совхоза которых были ему хорошо знакомы. Нежелание допустить его до рации. Все это слишком накручено для мирной экспедиции!

— Поужинай сперва, доктор, до утра далеко, — ответил Арнольд.

Матвеич запаниковал. Помощь оказана, надобность во враче отпала — прикончат его, ненужного свидетеля, как пить дать! Он дорого бы дал, чтобы уйти отсюда живым. Драться, киношно раскидывая противников ногами и руками, с геройскими выкриками в стиле Чака Норриса — это надо уметь, да и по плечу ли такой подвиг даже Чаку? Против двух винтовок? Помнил Матвеич один неглупый американский фильм. Там старенький полковник с винчестером перестрелял всех ниндзя. Ухарей в масках, сигавших на него с мечами под бравые вопли, невзрачный, но меткий стрелок сбивал картечью, влёт. Тут не силой, а хитростью надо. Плюнуть на все, убежать? Три дня до жилья можно и не жрамши! Топор на поясе, стоит попробовать. Выйти наружу, а там дать деру! По ручью и в темноте пройдешь…

— У вас туалет где? — обратился врач к Арнольду, но парень отвел в соседнее помещение, и призрачный шанс растаял. Ополаскивая руки, обескураженный врач поглядывал по сторонам. Мысли его, наверное, отразились на лице, потому, что Лена сказала:

— Александр Матвеевич, не бойтесь, мы настоящая экспедиция, никакие не бандиты. Это чудовищная и нелепая случайность, недоразумение. Я думаю, мы с ойротами завтра помиримся. Они поймут, они же нормальные люди! Мы извинимся, что нечаянно в их капище попали. Не уходите от нас. Егору Васильевичу без медицинской помощи нельзя. Не уходите, пожалуйста…

Остальные молчали. Врач еще раз осмотрелся. На газовой плите стояла кастрюля, несомненно, с едой. Из сковороды пахло остывшей говяжьей тушенкой, опротивевшей в свое время донельзя, но сейчас аппетитной. Опять набежала слюна. Поужинать стоило, в любом случае.

— А рацию нам ойроты разбили, сгоряча, — выкладывала «секреты» Лена.

Пожалуй, одна эта девушка производила впечатление нормального человека, но была сильно напугана. Может, он зря паникует? Люди в шоковом состоянии ведут себя еще более странно, чем эти мирные ученые. Сам-то он тоже бы перепугался, если бы в него стали стрелять или с ножом набросились. И вообще, утро вечера мудрее.

39

Умяв остатки тушенки с картофельным пюре, Матвеич запил ужин чаем. Лена прибрала посуду, села на край ларя у стены. Врач взобрался рядом, поправил топор, чуть не соскочивший с ремня.

— Да снимите вы его, Александр Матвеевич, — предложила Лена.

Матвеич отшутился, но отстегнул, пристроив рядышком:

— По чину не положено без топора ходить. Он у таежника, как кортик у моряка — всегда на поясе!

— Доктор, а ты молодец, — Арнольд добродушно улыбнулся, — не испугался, когда я тебе приказал руки поднять, даже пошутил. Кстати, что ты там сказал, я не помню, про девушек, да?

— Это старый анекдот, про слепого и одноглазого. Ну, короче: слепой все хотел в бордель сходить, да боялся заблудиться. Попросил одноглазого довести до девочек. Тот согласился, взял за руку, повел короткой дорогой, через лес, так быстрее было. Да второпях наткнулся на сучок и последний глазик выколол. В сердцах и говорит — ну вот, пришли! А слепой на радостях — здрасьте, девочки!

Врач настолько живо рассказал немудрящий анекдот, точно изобразил восторг слепого, что мужчины засмеялись. Даже Дик, которому Валентин вкратце пересказал историю, улыбнулся. Лена, напротив, нахмурилась:

— Не смешно! Не потому, что с бородой, нет! Человек ослеп, а вы — смеетесь над его бедой!

— Ну, приехали, что называется! Это не реальность, а выдумка, так о какой беде идет речь? Писатели в своих трагедиях убивают персонажей десятками, чего же вы их читаете, того же Гамлета, — попробовал отшутиться врач, но встретил ехидный отпор и начал оправдываться, — что вы, я с Шекспиром себя не сравниваю. Согласен, неудачный анекдот… Но медики, в силу своей профессии — циники. И вообще, это дело вкуса. Знаете, Лена, у каждого человека с годами наступает профессиональная деформация. У кого психики, у кого скелета. Вы, небось, читали, что самые веселые люди, это гробовщики, читали ведь?

— Ну, читала! — С вызовом ответила девушка.

— Так не верьте. Самые веселые, это судебно-медицинские эксперты. Они точно знают, что человек состоит из трупа, — врач заметил, как поморщилась Лена, исправился, — назовем его биороботом, и души. Чаще всего им приходится иметь дело с биороботом или его останками, поэтому к душе относятся с большим пиететом, ублажают собственную и берегут чужую.

— И к чему вы мне это рассказываете?

— Да я о профессиональной деформации. Я насмотрелся на чужую боль, и перестал тратить нервы на пустую жалость. Многим это кажется жестокостью, поскольку я причиняю страдание, чтобы избавить от большего страдания…

— И получаете удовольствие от этого!

— Я не садист, и не получаю удовольствие. Ладно, давайте о другом. Мой коллега, судмедэксперт, никогда и никого не осуждает за поступки. Для него люди равны, пока живые. Он не делит людей на плохих и хороших. У него такая теория — любая душа приходит сверху в этот мир, с конкретным заданием. И когда она выполняет свой долг, то человеческие критерии добра и зла для нее не имеют значения…

— По-вашему получается, что цель оправдывает средства?

— Отнюдь! Да при чем здесь иезуитский лозунг? Речь о том, что человеческие критерии слишком зыбки и субъективны. Вот, например, вы увидите, как мужчина хлестнул женщину по щеке. Что подумаете о мужчине? А вот и не подонок! Он прихлопнул комара на ее щеке, и женщина ему благодарна…

— Александр Матвеевич, это все демагогия. Зло и добро, понятия, выработанные в социуме за тысячи лет существования цивилизации, и не вам их отменять!

— Я и не собираюсь отменять. Вы меня в философские дебри завели, где я не специалист… — Врач посмотрел на Лену и улыбнулся. — Но точно знаю, что нет абсолютных истин… Да, вы правы, добро и зло — одинаково для всех людей. Но я ничего не запутываю…. Кроме черного и белого, есть масса полутонов, даже если не хотите их видеть…

— Серых полутонов! Конечно, это удобное оправдание беспринципности!

— Лена, не следует судить сгоряча, — мягко возразил врач. — Трудно понять что-либо, не владея всей информацией. Я где-то встретил притчу о мудрецах и рыбках. Один говорит — смотри, как весело рыбкам. Второй — откуда ты, не будучи рыбкой, знаешь, что им весело? Первый — откуда ты, не будучи мною, знаешь, что я не знаю, что им весело?

Арнольд хмыкнул, Валентин одобрительно показал большой палец. Парни молчали, прислушиваясь к спору, но не участвуя. Дик тоже помалкивал, теребя Валентина за рукав, когда тот запаздывал с переводом. Матвеич подумал, что непринужденная беседа вдруг стала подозрительно похожей на напряженную дискуссию.

— Опять многослойная демагогия! — отмахнулась девушка.

— Нет, это уже мировоззрение. Многовариантность истины… Все в мире относительно. Люди — плохие и хорошие одновременно, неоднозначные. Поступки зависят от обстоятельств, есть право на ошибку. Поэтому следует сомневаться в существовании абсолютной истины, — врач потер подбородок, поросший рыжей щетиной, усмехнулся: — Я не люблю героизм и с подозрением отношусь к подвижникам. Их уверенность в правоте, радикализм при убеждении оппонентов, вплоть до физического устранения… Страшно. Они смертельно опасны, что большевики у нас, что Пол Пот у кхмеров…

— Да что вы говорите? — С иронией улыбнулась Лена. — А я вот считаю, что только героические личности движут историю. Они не щадят себя, приносят себя в жертву…

— Это естественно, в вашем возрасте мечтать о беспорочном герое…

— Ну, не о сереньком обывателе же! — возмутилась девушка.

— Я на героя не тяну, живу по принципу — делай, что должен, и будь, что будет… Да, возможно, он скучный и пошлый, но уж какой есть, — закрыл тему Матвеич, неприятно задетый упреком.

Досадуя, что не удержался, перевел разговор на себя, представившись обывателем, врач все же отметил, как красива гневная девушка. Даже сердце защемило, так захотелось, чтобы с такой же страстью она говорила о нем, а не о неведомом герое. Давно забытое за ненадобностью атавистическое мужское желание: заявить свои права на самку, взять под защиту, объявить своей собственностью — полыхнуло в нем.

И сразу все стало ясным и простым. Дурень! Это не спор на заданную тему! Анекдот послужил поводом, и только. Издерганная девушка просто сорвалась, выплеснув эмоции. Не колотить же ей кулаками в стену? А он, как теленок на веревке, послушно бежал за ней, позволяя стегать словами.

С другой стороны — ей, наверняка, стало легче после перепалки, и она должна чувствовать неловкость за свою запальчивость. Надо снять эту неловкость, озвучить свое понимание причин спора. Лена будет благодарна… Эмоциональный маятник качнется в другую сторону, и он, Александр Матвеевич, покажется хорошим человеком.

Придя к такому выводу, врач повернулся к ней, и сказал:

— Вы не воспринимайте этот бредовый спор всерьез, это лишь выпуск перегретого пара. Договорились?

— Я хотела сказать то же самое. Только подумала, а вы — сказали. Странно…

— Не странно. У нас размерность мышления похожая, — возликовал врач, видя искренность собеседницы.

Они замолчали, еще раз переглянулись, и улыбнулись друг другу. Приятно, когда понимание с симпатичным тебе человеком наступает без слов.

Возникла тишина, в которой шелест дождя по крыше начал приятно убаюкивать. Врач откинулся назад, прислонился в стене. Сытость и усталость одолевали, заставляя отложить на потом смену мокрых носков, все равно костра нет, просушить негде. Слегка подташнивало, но в меру, видимо, последствия сотрясения начали второй виток, уже на более высоком уровне. Веки опустились. Рядом шевельнулась Лена, поудобнее умостилась, затихла. Шумно и трудно дышал начальник экспедиции. Характерно зашуршала пачка сигарет, Арнольд попросил у Валентина огоньку. Щелкнула зажигалка. Запах сигаретного дымка поплыл по комнате.

40

От грохота все вздрогнули. Что-то большое и деревянное шумно рассыпалось на пол в молельном зале. Донесся мягкий топот нескольких ног. Арнольд, сидящий в проходе, успел вскочить и выстрелить. В следующее мгновение отступил в сторону, передергивая затвор. В проем алтарного придела ворвались существа, стремительные и плохо различимые во мраке.

Лена увидела, как мелькнула лохматая тень, и на встающего Дика набросился зверь. Крупные зубы сверкнули у самого горла, но Арнольд успел среагировать, и без замаха подбил прикладом оскаленную пасть вверх. Зубы клацнули впустую. Лена тихонько вскрикнула от ужаса. Зверь, похожий на огромную росомаху, повернулся к десантнику, оттолкнулся от Дика — американец врезался затылком в стену. Арнольд перехватил передние лапы, и повалился на спину, ногами перебрасывая хищника через себя. Никто, кроме них, не двигался. Слишком быстро мирная обстановка стала схваткой. Карабин глухо лязгнул рядом с Валентином.

Девушке казалось, что она видит фильм ужасов, так медленно тянулись мгновения, во время которых события набирали темп. Второй темный силуэт взвился высоко, в прыжке перемахнул падающего за Арнольдом первого зверя. Метнулся вглубь, сбил стопку церковных книг, опрокинул Валентина навзничь мощным ударом в грудь. Следующим движением когтистая лапа чиркнула по шее и разорвала беззащитное горло.

Матвеич и Лена едва успели вскочить в своем углу. Им все еще казалось, что время растянулось в одно бесконечное мгновение. Врач поймал взглядом быструю человеческую фигуру, убившую молодого парня одним движением, когда керосиновая лампа повалилась набок, разбрасывая осколки стекла. Фитиль вспыхнул ярче, горящие капли стали растекаться по доскам. В этом мятущемся, широком пламени, кровь выглядела дегтярным ручейком, пробивающимся через прижатые к горлу руки Валентина, откуда кашель выплескивал обильные брызги.

Лена вновь вскрикнула, но уже гневно, приходя в себя. Сковородка взлетела над головой, чтобы отбить нападение. Но следующей жертвой стал Егор Васильевич. Одурманенный алкоголем, на шум он среагировал быстро и неправильно — соскочил с ларя, ища рукой карабин, которого не было. Удар росомахи в бок — вскрик. Голова запрокинулась, блеснуло лезвие, и второй человек начал умирать на их глазах. Лена онемела от удивления. Зверь пользовался ножом?

Врач тоже вышел из оцепенения. Только что на его глазах незнакомые люди, оба невысокого роста, убили беззащитных! Но у него есть, чем встретить нападающих! Правая рука схватила топорик, и шла снизу в замах, навстречу собравшемуся для прыжка черноволосому, нечеловечески подвижному человеку. Левой отодвинул девушку, освобождая место перед собой. Лена откачнулась, но сковородку не выпустила, метясь в оскаленную морду. Зверь летел в прыжке на Матвеича. Шкура окутана красноватым свечением.

Отстраненное сознание врача отметило странность в движении нападающего — руки с ножом были не вытянуты вперед, а поджаты под грудь, как лапы у собаки, берущей барьер. Топор набрал скорость, поднялся на уровень плеча. Черноволосый заметил, начал уклоняться, но в голову ударила сковородка. Лена видела — росомаха на миг отвлеклась, и Матвеич успел. Зачехленное острие соприкоснулось с головой зверя. Никакого сопротивления не почувствовалось, и девушка начала слабеть от страшной мысли: это неуязвимые монстры?! Но тут топор с хрустом вошел в череп и застрял. Туша, утрачивая собранность, по инерции ткнулась врачу в плечо, развернула его, пролетела до стены, с глухим шмяком приложилась к бревнам и опала безвольным мешком. Матвеич выдирал свое оружие, от чего труп шевелился.

На той стороне алтарного придела Венди и Дик лежали без движения. Лена видела, что Арнольд свился в плотный неразличимый клубок с первым зверем. Воодушевление толкнуло ее вперед, но врач успел первым, начал замах… Однако десантник уже поднимался с колен, зажимая окровавленную кисть левой рукой.

Лена обернулась на первого убитого зверя. Образ росомахи со светящейся шерстью истаивал, и сквозь него проступал человеческий. Это было жуткое зрелище. Шерсть и когти, клыки и встопорщенные вибриссы усов, багровый цвет — опадали складками, впитываясь в человеческое тело. Так усталый воздушный шар после полета медленно сдувается, становясь плоской тряпкой на рельефе поля. Поверженный Арнольдом тоже возвращался в человеческий облик. Молодой ойрот с неестественно вывернутой шеей.

— Ой, мамочка, да что же это такое, — запричитала Лена, опустившись в Валентину. Кровь из раны текла слабеющей тонкой струйкой, руки безвольно опали, и последние усилия умирающего тела шли на попытки вдохнуть. Подергивания мышц еще можно было принять за осознанные движения, но Матвеич видел — перед ним труп. Пульс отсутствовал.

Врач отпустил скользкую руку Валентина, повернулся к Егору Васильевичу. Нож пробил сердце вместе с легким, и вся кровь за считанные мгновения выплеснулась в грудную клетку. Матвеич прикрыл глаза Егора, и вдруг заметил, что до сих пор держит в руке топор. Недоуменно повернув к себе окровавленную железку, осмотрел прорубленный чехол, который воротником завернулся вверх. Дрожащими руками сдернул окровавленный пластик, обтер какой-то тряпкой топорище, избегая прикосновения к железу, где черные волосы налипли на грязную кровавую кашицу. Даже смотреть не захотел, закрыл глаза. Боялся смотреть. Боялся думать. Боялся понять, что убил человека.

— Доктор, — напомнил о себе десантник.

Матвеич стряхнул одурение. Он врач, в его помощи нуждается раненый. И Дик валяется неподвижно. Венди скрючилась у стены. Посмотрел того и другого, оценил состояние. Оба живые, дышат. Ранений не видно. Подождут. Привычные действия дали опору, руки перестали трястись, принялся за Арнольда. Так, что мы имеем? Полторы фаланги правого мизинца откушены. Остаток косточки, почти у сустава, торчал из обрывков кожи и завитков сухожилий. Кровь остановилась, но рана нуждалась в обработке.

— Лена, помоги!

Та быстро поставила керосиновую лампу без стекла на ближайший к ним ларь. Матвеич про себя удивился ее проворству. Пока он приходил в себя, Лена успела затоптать огонь, поднять винтовку Арнольда, а сейчас несла врачебную сумку из угла, где стояли недомытые чашки.

— Дай мне чистую тряпку! Мыло, воду! Слей на руки, — Матвеич командовал, словно операционной сестре, и Лена выполняла безукоризненно.

Обсушив руки, протер ладони и ногтевые ложа ваткой с йодированным спиртом — особо размываться было некогда, да и негде. Застонал американец. Глаза Дик открыл, держится за голову. Подождет, тут травма серьёзнее! Так, кожи для нормальной культи не хватит, косточку опилить нечем. Чертова военно-полевая хирургия, сухожилия сшить некогда! Ладно, в городе исправят, так что, вылущиваем обломок и сводим, что можно, вместе.

Быстро перетянув жгутиком остаток пальца и обколов его новокаином, цыкнул на шипящего Арнольда. Для порядка цыкнул. Понятно, что больно. А будет еще больнее, когда анестезия пройдет. Обрезал лохмотья ножницами, отделил остаток фаланги, собрал кожу и закрепил скобками. Перерезал марлевый жгутик, посмотрел, как из шва проступает кровь. Промокнул, подождал. Нормально. Забинтовав культю, Матвеич перешел к Дику.

Лена стояла рядом с американцем, поила водой. Опять слила на руки Матвеичу. Кроме шишки на затылке, травм у американца не было. Венди с трудом открыла глаза. Команды врача, переводимые Леной — Матвеич не владел английским, американка выполняла послушно, но на вопросы не отвечала. Похоже, проспала под аминазином всю баталию, и до конца еще не проснулась.

— Счастливая. Арнольд, а водка у вас есть? Надо бы по стакану принять, как противошоковое, чтоб завтра быть в норме.

— Ладно, только сначала надо хоть немного прибраться. Дик, давай, трупы в угол перенесем. Бери вон того, от стены, — и десантник поволок труп человека-росомахи со свороченной шеей вон из алтарного придела. Травмированной рукой работал, как здоровой. Значит, боль еще не пришла, отметил Матвеич.

Дик, притихший при виде такого количества крови, послушно взял за ноги второго, с разбитым черепом. Жирный сначала след крови быстро закончился, оставляя лишь отдельные сгустки.

— «Свернулась очень быстро, странно», — подумал врач, закрывая сумку.

Операция и перевязка вернули его в прежнее философское состояние. Никаких терзаний не ощущалось. Ну, убил. И что? А тот — двоих, и не собирался останавливаться! В таком ракурсе истребленный враг воспринимался наравне с чумой или со злокачественной опухолью. Не уничтожишь микроба или раковые клетки, значит, погубишь пациента. Врач обязан защищать себя и пациента, даже жестокими на первый взгляд средствами: дезинфекцией, иссечением пораженных тканей, облучением, химиотерапией. Вот он и устранил болезнетворный агент, как опухоль удалил. Только не скальпелем, а топором…

41

Мужики отнесли Валентина к дальней стене. Взялись за Егора. Врач смотрел на труп и думал, что так и не выяснил, кто на них напал, и зачем. И, вообще, кто это? Неужели мирные ойроты?

— Лена, — тихонько спросил он у девушки, — вы этих людей раньше видели?

— Доктор, вы про зверей? — тоже вполголоса переспросила она.

— Каких зверей? Я говорю о нападавших, быстрые такие ребятишки. Это ойроты, те самые?

— Сейчас они люди, а вначале казались хищниками! Такие лохматые, почти с медведя.

— Да нет же, это сразу были люди, только очень быстрые…

Девушка пожала плечами, удивилась. Вмешался Арнольд:

— Натуральные росомахи. Потом сквозь них человечина прорезалась…

— Ты видел то же, что и я? А я уж думала, что мне показалось… Это наваждение, да? Или как его — морок?

Врач задумался: — «Если они оба правы, и это морок, иллюзия, то… Их заставили видеть зверей вместо людей! Но как? Это же чудовищная сила внушения! А я не видел, не поддаюсь гипнозу? Не исключено… Но красноватый ореол почудился и мне!»

Воспоминания всплыли в нем, тело вспомнило, когда ладони загорелись жаром, как в детской комнате, где работали пустые игрушки с чипами. Врач нервно потер руки, поднял глаза, и вдруг попятился, показывая пальцем за спину возвращающихся мужиков. Оба обернулись.

Валентин и Егор поднимались, слепо поводя головами. Распрямились. Рана на горле Валентина раскрылась, алея, словно улыбка второго, большого рта. Мышца с одной стороны была рассечена, и голова склонилась набок, что выглядело еще страшнее. Повернулись на скулеж Венди, потом распахнули глаза, и бросились на парней, на Дика и Арнольда.

Лена тоже повернулась на вскрик, чтобы с ужасом увидеть, как из угла, на ходу окутываясь темным, на грани багровой черноты зверовидным обликом, опять вставали две гигантские росомахи. Но теперь вид был не такой натуральный, да и движения не настолько быстрые, как у первых.

Матвеич уже привычно схватил топор, бросился на помощь. Арнольд успел встретить своего соперника, Егора, прямым ударом ноги в грудь. Хруст был явственным, но труп извернулся, вцепился зубами в плечо. Дик промедлил с ударом. Склоненная набок голова Валентина снова качнулась, кулак американца прошел в пустоте, оба рухнули под ноги врачу и Лене.

Девушка отпрянула, видя, что Матвеич опустил на голову нового врага топор. Зажмурилась, ожидая треска расколотого черепа, но удар попал в шею, раздался сырой «чмяк». Зверь начал опадать. Тем временем Арнольд левой рукой наносил удары по шее своего противника, явно не справляясь. Врач, опасаясь промахнуться, ударил обухом сзади. Лена заворожено смотрела, как топор хряснул между округлых, коричневых ушей росомахи. Это не помогло.

— В спину, док! — заорал десантник. — Да бей же, блин!

Матвеич с силой рубанул поперек позвоночника. Хрясь! Ноги егорова трупа ослабели. Арнольд сделал шаг назад, срывая чужую руку со своей шеи. Врач рванул другую, зомби рухнул, увлекая за собой десантника. Второй удар развалил череп врага. Лена перевела дух. Морок исчез. Оба зомби лежали неподвижно. Спихнув труп Валентина с рассеченной до позвоночника шеей, врач с Леной помогли Дику. Левая рука висела плетью. Арнольд встал сам. Разорванный рукав обнажал рану на правом бицепсе. Зомби прихватил и почти сорвал зубами солидный клок кожи.

— Да когда же это кончится! — возмутился врач.

— Никогда, — прошептала Лена, — мы забрались в запретное место. Нам не простят, нас не оставят, пока не убьют всех…

— Это ты брось, — возразил Матвеич, — не вечные же у них ресурсы. Смотри, они даже наших покойников заколдовали, значит, все, это конец. Давай быстро, прилепи кожу на место, держи, пока скобками не прихвачу… Так, теперь бинтуй, а я Ричарду помогу.

У Дика был вывих плеча. Места и времени для сложного вправления не было, Матвеич уложил американца на пол, снял ботинок, упер пятку подмышку, с силой потянул поврежденную руку на себя. Дик завопил, начал выдираться из захвата.

— Арнольд, скажи ему! Пусть потерпит, а то потом отечет — хуже будет!

Раздался тупой удар, Дик вскрикнул, выслушал короткую речь десантника, крикнул: «Ноу, ай донт…», получил еще пинок.

— Ну, вот и все! Дай руке покой, — Матвеич прервал благодарности, задрал одну полу рубашки американца вверх, закрепил ее, обездвижив согнутый локоть.

40

Второе нападение сломало отчужденность между врачом и остальными. Он перестал чувствовать себя пленником. Грань сместилась в другую плоскость, отделив живых от мертвых. Как все, Матвеич перешел на «ты», не заметив этого. Тем временем Лена достала водку, вместе с Арнольдом влила полстакана в Дика, выпила сама и поднесла врачу. Всё — молча. Проглотив противную жидкость залпом, Матвеич сел на скамью, стал расспрашивать десантника:

— Ты уверен, что мы правильно здесь прячемся? Может, завести генератор и направить свет на дверь. Тогда нам их будет видно, а…

— Не учи ученого, — отверг предложение Арнольд. — Противников уже нет, кончились. Да и генератор не работает.

— Ну хоть лампу туда выставить, а самим залечь за ларями, — попробовал убедить того врач. Ему казалось опаснее всего сидеть в закутке. Для боя нужен оперативный простор, а тут? Но как спорить с человеком, прошедшим Чечню? Пожал плечами, согласился. Карабин Валентина проверил, положил на стол. Арнольда тем временем растащило на разговор. Он подробно пересказал историю конфликта с ойротами, открытия лаза в пещеру, войны, которую развязал Егор. Выслушав рассказ, Матвеич покачал головой:

— А почему вы решили, что — золотая?

— Так фотографии! И будут они за простую воевать? — возмутился Арнольд.

— Если символ религии, почему нет? Да запросто! Вон, у мусульман — камень в Мекке, у христиан мощи, кусочки ковчега, щепки гроба господня. За них голову сорвут без золота. Это не аргумент.

— Подождите, Егор Васильевич говорил, в кармане стружка от статуи, — вмешалась Лена.

— Сейчас посмотрим, — врач подошел, обшарил карманы трупа. Припомнилось, что испытывал угрызения совести, снимая ботинки с ног трупа. Совсем недавно, а как смешны те переживания! Вернувшись на место, разложил находки по полу. Лампа без стекла сильно коптила. Свет голого фитиля был тусклым, но даже в нем выделялась короткая толстая стружка, сиротливо лежащая между россыпью самородков. Сравнив цвет, прикинув тяжесть и внимательно присмотревшись к срезу, Матвеич признал одинаковость металла. Арнольду изучил стружку, передал Лене. Та повертела в пальцах, присмотрелась, вернула врачу. Помолчали. Венди шептала под нос что-то невнятное, наверное, молилась. Дик, утратив интерес ко всему, даже не просил говорить на английском, просто смотрел на русскую троицу, молча переводя взгляд с одного на другого. Лена спросила его:

— Статуя была золотой, да? Это от нее Егор пробу взял?

— Я не видел, — вяло ответил Дик, но стружку тоже осмотрел.

— Куда их? — Врач сгрёб самородки в пригоршню, протянул Арнольду. Тот не ответил, оборачиваясь назад. За стеной слышалось шуршание. Здоровенный ларь начал сдвигаться. Арнольд вскочил на ноги, уперся в него, пытаясь остановить:

— Блин, да помогите же!

Врач с Леной опоздали. Мощный удар отбросил ларь на середину, и вышиб щит, закрывающий штрек. «Опять морок!» — горестно ахнул Матвеич, увидев красноватый ореол. Но колдовство на этот раз было слабенькое, даже Арнольд с Леной внутри зверовидного морока, выпрыгнувшего на свет, опознали женщину:

— Сэнди! — Три голоса слились, и вторая американка, прервав причитания, бросилась к подруге.

— Стоп, дура!

Дик и Арнольд запоздали. Венди распахнула объятья:

— Как я рада, любимая, а они говорили, что тебя убили эти…

Зомби вцепился в шею живой подружки. Матвеич успел ударить прикладом, смял голову Сэнди, но зубы она не разжала. Прокушенные сосуды на шее Венди струей извергли кровь. Бросив карабин, врач шагнул к американке, прижал артерию:

— Не двигайся!

Венди оттолкнула его. Матвеич заломил ее руку назад, второй обхватил за поясницу:

— Да помогите же, а то истечет!

Арнольд отставил карабин в сторону, сильно ударил американку в солнечное сплетение и в висок, вскрикнув от боли. Венди расслабленно обвисла. Лена подоспела на помощь. Вдвоем с врачом они уложили американку. Матвеич снова нащупал сосуд, прижал, ворча:

— Да что же они кусаться начали, совсем озверели, скоро на четвереньках поскачут, выть начнут, царапаться… Лена, дай руку, — подтащил девичьи пальцы к нужным местам, придавил, велел держать прочно, побежал за сумкой. Поймал артерию, вену, наложил зажимы. Мелкие сосудики поискал третьим зажимом, отказался — кровь почти остановилась. Достал стерильную нить с иглой, попробовал прошить и обвязать артерию. В темноте, не считать же фитилек керосинки светом? — промахнулся несколько раз. Забинтовал шею прямо с зажимами.

— Так и оставите все?

— Да, Лена, утром уже по свету обработаю, зашью. Не вижу ничего, да и руки трясутся. Дурдом какой-то, убитые оживают! Сколько это может продолжаться, Арнольд, как ты думаешь?

— А хрен знает. Все наши будут.

Голос звучал спокойно, буднично, как у работяги, привыкшего к повседневной ломовой работе. Даже дважды травмированная рука не изменила его. Матвеич проникся уважением. Этот хамоватый парень вел себя достойно, страдание одной части тела не влияло на весь организм. Арнольд был бойцом, прошедшим настоящую войну. В отличие от него и от американца, впавшего в ступор после нападения Сэнди. Дик сидел, обхватив колени. Взгляд упирался в беспамятную Венди.

41

Врач вздохнул:

— Если они сразу с двух сторон полезут, то передушат нас, как цыплят. Давай переберемся в большую комнату, засядем в углу, за ларями. Лампу поставим к стене у входа, чтобы их видеть, когда вбегут? Всё сподручнее!

— Нет. По мне — тут надежнее. Не скулил бы ты, Матвеич, а? Мне тоже страшно, — признался десантник, — но когда ноешь, еще хуже становится.

— Да ты что? — изумился врач. — Тоже боишься? Никогда бы не подумал!

— Ну, так подумай, — меланхолично отозвался Арнольд. — Выпить бы… Лена, у нас есть еще водяра?

Лена, притулившаяся возле них, покорно встала, покопалась в углу, принесла бутылку, протянула десантнику. Тот взял, примерился к донышку ладонью, словно намереваясь выбить пробку. Передумал, повертел в руке, зубами зацепил винтовую пробку, скрутил, и сплюнул ее в ладонь.

— Из ствола будешь?

Матвеич отрицательно покрутил головой.

— Слаб доктор! А еще говорят, что вы спиртягу только так хлещете! Учись, пока я жив, — запрокинув голову, Арнольд раскрутил жидкость в бутылке и залил ровную струю в рот.

Глоток получился громадный. Вытирая слезы, десантник передал бутылку врачу. Тот поставил ее рядом с собой и завинтил пробку. Увиденное зрелище требовало похвалы, Матвеич выдал ее в полной мере:

— Круто! А зачем ты ее раскручивал?

— Ровнее льется. В середине отверстие, воздух проходит внутрь, и бульков нет, понятно? Чё не пьешь? Чё ты, как баба? Ленке дай! Тоже не будешь?

Пожав плечами, Арнольд в несколько приемов опустошил бутылку. Закончив, достал сигаретку, выпустил дымок кверху:

— Зря отказался, доктор! А я расслабон ловить буду. Эх, красота… Прав великий вождь — жить стало легче, жить стало веселее. Еще бы фемину на колени, для комплекта, и полный кайф… Ленк, иди ко мне, уважь мужа, а?

Девушка не отозвалась. Матвеич скосил глаза, та сидела ровно, с напряженной спиной, в пол-оборота к ним. Арнольд не унимался:

— И напрасно, дорогая. Жизнь имеет тенденцию проходить, к твоему сведению. Еще пара лет, состаришься. И всё, не дождешься принца. Замуж тебя без проверки не возьмут, а ты опять не согласишься. Так и помрешь, не познав прелестей секса и оргазма! Хоть вибратор купи… Ну и пусть я скотина… А ты дура идейная. Вот сегодня бы доктор тебя не защитил — кстати, красиво так бошки разрубаешь, Матвеич… И скончалась бы, Ленок, не исполнив своего женского предназначения…

Врач почувствовал себя неловко при этом, вне всякого сомнения, старом споре. Хамство десантника требовало вмешательства:

— Арнольд! Прекрати! Нашел тему…

— Не встревай, доктор. Это супружеская ссора, а ты не при делах.

Может, он был прав, но, чтобы разговор перевести на другие рельсы, Матвеич предложил убрать трупы, однако не преуспел.

— Тащи. Мне не мешает, — отказал десантник.

Врач стиснул зубы. Ну, погавкается он сейчас с Арнольдом, выскажет еще своё мнение по организации обороны, по хамскому поведению, пьянке, и что? Десантник ему не подчинится, зато их маленькая команда совсем развалится. Он опять почувствовал себя чужим, пришлым. Молча встал, оттащил тела. Задвинул ларями потайной ход. Умылся из ведра, осушил лицо и руки полотенцем. Негодование улеглось. Ушел в угол, сел рядом с Леной, карабин положил на колени, стволом ко входу. Спросил Арнольда:

— Какие планы на завтра?

— Я включил аварийку. Нас спутник уже отследил, передаст координаты, и спасатели прилетят.

— По такой погоде нескоро. Это еще недели на полторы, не меньше. Лучше уйти, пока живы…

— Нет, будем ждать здесь! — отрубил Арнольд, и снова переключился на девушку: — Пока Ленка не согласится ко мне прийти…

Та игнорировала слова пьяного парня. Матвеич видел, как напряжение отпускало десантника, расслабляя мышцы лица, делая взор менее жестким, речь менее внятной, а жестикуляцию размашистой. Не пуская разговор в опасную сторону, опять спросил:

— Арнольд, ты спецназовец, да? Ловко действуешь. Венди красиво отключил, одним ударом. У нас это называли греческим наркозом… Почему? А у них обезболивающего не было, так они деревянной колотушкой били по голове, чтобы отключить. Лучшим анестезиологом был тот, кто вырубал надолго. Я думаю, тебя бы взяли без конкурса…

— Да уж, на такие дела он спец! — с горечью и сарказмом вмешалась Лена.

Арнольд посмурнел. Замолчал. Повисла тягостная тишина. Команда всё же распалась на отдельные единицы, что никуда не годилось. Пробуя снять напряжение, врач задал вопрос, который его действительно интересовал:

— А вы заметили на них багровое свечение? На первых и, — он замялся, не зная, как назвать мертвых, которые вдруг ожили, — …и на Егоре с Валентином?

— Какое? — удивился Арнольд.

— Ну, этот морок, который вы воспринимали, как внешний вид росомахи — он не просто наложен был, у него было багровое свечение. Так лампочка неоновая в пробнике светится. Я сразу это не отметил, а когда вы рассказали — вспомнил. Только у этих это свечение было гуще и не мигало…

— Не заметил!

— Я думала, что мне показалось, — проронила Лена.

— Нет, было, было, — настоял врач. — Самое густое у первых. А у всех последующих уже пожиже и тусклее. У дамочки, так и вовсе бледное…

— Это колдовство? — задала вопрос девушка, опередив врача.

— Боюсь, что оно самое. Знаешь, у меня на полтергейст, на барабашек этих, всегда реакция — ладони гореть начинают. Так в этот раз перед оживлением наших зомби ладони жгло, словно огнем… Совсем недавно, в Николаевске со мной был удивительный случай, когда электрические игрушки без батареек заработали. Ну, там понято, было место пересечения электромагнитных полей, в городе я могу это представить, там масса источников, а здесь? И потом, я не понимаю, как можно колдовать…

— Это злая энергия, колдовство ваше, — пальцем указал на трупы Арнольд. — Ведьмы наводят порчу, делают сглаз. И выбирают себе места, как у нас, в пещере!

— А энергию надо взять сначала. Откуда она в тайге? — усомнился врач.

— Геомагнитная аномалия, разлом какой-какой-нибудьвыброс энергии в виде поля, магнитного, электромагнитного, да любого, — пожала плечами Лена. Видно было, что ей не хочется говорить с Арнольдом, а врачу она отвечала вполне доброжелательно. Десантник тоже старательно избегал прямого обращения к ней. Матвеич оказался в непривычной для него роли посредника, и делал все, чтобы сохранить хрупкое перемирие:

— Ага, по вашей версии, колдовство идет из энергии, направленной волей колдунов? А как они ее направляют, как концентрируют? Вот ты или я, можем разве направить поле?

— Да мы и не пробовали. Вдруг получится?

— Точно, док! Поколдуй, чтобы у меня рука зажила. Болеть начинает, мочи нет терпеть! — Арнольд страдальчески поморщился.

Матвеич не успел ответить, как десантник добавил:

— Ну его на хрен, колдовство, дай лучше обезболивающее!

— Да нету у меня ничего, кроме анальгина и пенталгина! А они тебе не помогут, — в сердцах вырвалось у врача, о чем он сразу пожалел, ведь даже раствор лидокаина мог бы облегчить страдания, если подать его, как сильное лекарство. Надо же, в этой сумасшедшей мясорубке у него совсем «съехала крыша», если отработанный до блеска штамп с «плацебо» вылетел из головы!

— Эх, сейчас бы «ляпочку» и уксусу, такое обезболивание забабахал бы! — мечтательно зажмурился Арнольд и ответил Матвеичу. — Не, я не баловался наркотой… В Чечне пару раз ширнулся. После ни разу. И не буду. А вот косячок забить… Вместе и попыхали бы…

Матвеич покачал головой. Подрабатывая медбратом в наркологии, он насмотрелся на ломки. Но разговор надо поддерживать, чтобы Арнольд опять не стал задирать Лену. Поэтому возразил, попробовал обосновать, почему дурман порой годится, как лекарство, а вообще — вреден, даже табак. Начал было, что наркотики для поднятия боевого духа не годятся, что ассасин только в легендах крут, а в реальной жизни с обкуренным и ребенок справится…

— Это мы поглядим, кто победит, — оборвал Арнольд, — да и все равно, ничего у нас нет.

Матвеич хотел возразить, что глядеть уже поздно. Люди — Егор и Валентин, погибли не потому, что «росомахи» такие шустрые. А потому, что не так организована оборона. Даже его, обычного врача, учили на военной кафедре, что атаковать невыгодно — потери всегда больше, чем при обороне. Встретить бы двух ойротов перед входной дверью в скит, а не ждать внутри комнатки — и всё, кранты «росомахам»! Однако боец, прошедший Чечню, дважды отверг его предложение. А сейчас со спокойной душой выжрал поллитровку.

— «Хреновый ты командир, десантник! Может, взбунтоваться, взять власть в свои руки?»

Но привычка к подчинению, вбитая с детсадовского возраста, добавленная в институте и на работе — удержала. И врач смолчал. В углу посапывал Дик. Распластавшаяся на полу Венди ровно дышала. Лена собралась в клубок, обхватила коленки, положила голову на них, и посматривала перед собой на грязный пол. Лампа, коптя, выбрасывала колеблющийся язычок пламени на разную высоту — то выше, то ниже, отчего все тени двигались и жили своей, отличной от оригиналов, жизнью. Снаружи стояла шуршащая мелким дождем тишина. Чуть сквозило.

42

Силы возвращались. Анатолий со стоном перевернулся на спину. Сколько же он пролежал так, если весь бок затек, не чувствует? Болезненные мурашки побежали по онемевшему месту, отмечая ожившие ткани. Ой-ей, плечо, надо размять… После энергичного помахивания движения восстановились, мурашки исчезли. Кам закрыл глаза, набил трубку, закурил, пытаясь отыскать следы своих росомах. В голове не возникало отзывов, хотя обычно присутствие своих бойцов он слышал, как собачий лай в голове. Ритмично, словно лайка подает голос на белку или соболя.

Это что, им не удалось? Такого никогда не бывало! Анатолий еще раз набил трубку, пробежал мысленно по все округе — никого. А в ските были живые люди, он воспринимал их, как сова — мышь. Тоненькое такое, противное, как тошнота от переедания, пищание, доносилось из угрюмого пятна скита. Проклятый скит!

Отец подробно, с деталями, однажды передал рассказ деда, в котором последние обитатели огороженной усадьбы оказались настолько сильными шаманами, что заборонили все в пределах ограды от пожара и от тления. Ойроты уморили врагов голодом, но не смогли ни спалить, ни сломать стены. Их не взяла даже взрывчатка, сброшенная сверху. А сделать подкоп не получалось. Сил хватало на минуту, хорошо — на две. А потом охранник падал без чувств и умирал. Отец в молодости решил выжечь этот участок таежным пожаром — пламя сожрало лес, но не тронуло стены. А пока камлал, направляя огонь к скиту, чуть не умер в голубом пламени. Скит высасывал силы даже из шаманов.

И чем больше силы берешь с собой, тем сильнее бьет тебя старое шаманство, спрятанное в ските. Значит, слишком мало бойцов пошло, на всех не хватило. Или слишком много сил дал им Анатолий — выжег огонь лишней силы бойцам нутро, и не справились они с задачей. Придется идти самому, надо добить оставшихся…

Заклятье невидимости или облик зверя? Думай, кам, думай. Ошибаться нельзя. И старший кам рода ойротов, натворивший столько глупостей за последние дни, набил трубку в третий раз…

43

Врач глянул на часы. Десять вечера. Не спится. Потрясенный событиями ум никак не успокаивался, заново перемалывая впечатления и пересматривая их в сослагательном наклонении. Толку-то? Добавка «бы» ничего уже не могла изменить. Он вздохнул. Украдкой посмотрел на остальных. Не спят. Арнольд заметил его движение:

— Слышь, доктор, ты сечешь в психологии?

— Немного, как учили. Это ведь темный лес, людская психика. Есть утверждение, что абсолютно нормальных людей нет, все мы немного сдвинутые, тем и интересны окружающим…

— Ну, все равно, больше меня. Честно, доктор, боюсь, что нас эти чурки все-таки достанут, — ошарашил Матвеича десантник. — Лучше, конечно, исповедаться, да попа под рукой нету. Вот так всегда! Самого нужного и не хватает. Бля, Россия-матушка, в Чечне не сдох, так в родной Сибири ласты склею!

Врачу признание пьяного вояки не понравилось. Встал, прошел к темному проёму, выглянул в большую комнату. Там царила непроглядная темнота. Страшная. Да, один он здесь караулить не рискнет. Ладно, сейчас надо убедить десантника перебраться сюда всем, а лампу поставить в алтарном приделе, как приманку. Обернулся. Стало заметно, что Арнольда сильно развезло. Черты лица сгладились, губы словно стекли вниз:

— …хочу перед богом предстать с честными глазами. Мы здесь втроем, эти, — он кивнул на американцев, — не в счет. Для Ленки я и так вражина до гроба. А ты врач, обязан мою тайну сохранить, если выживем. Короче, слушай! Мы ведь были жених с невестой! Любовь — морковь, заявление в ЗАГС, делов-то оставалось на рыбью ногу, уже билеты заказали на свадебное путешествие, понимаешь? Пора уже вместе жить, да? А она — только после свадьбы, только после свадьбы… Думаю, с чего бы это, может, дефект есть? Или болеет? Спросил по честному — сколько можно жениха динамить? Она: я зарок дала, достанусь мужу непорочной, у меня один мужчина на всю жизнь, я не буду, как моя мать… Пургу гонит, думаю. Кто поверит, что в двадцать два года невеста — еще девственница? После мальчишника зашел, под градусом, естественно. Пообнимались, и я не удержался. Разок по печени, и стал мужем по полной программе. Потом извинился, но день же всего до свадьбы! А эта дура, эта дура… Меня бросила!

Арнольд рассказывал, и в голосе его звенела настоящая боль, боль оскорбленного и любящего мужчины. Но насколько гадко выглядел он в этой истории, что нестерпимо захотелось обозвать его подонком, а лучше — съездить по роже. Матвеич растерялся. Насколько он понимал, исповедник должен быть сдержанным, давать оценку поступку, а не человеку. Потом, кто знает, какие отношения были между этой парой. И кто он такой, чтобы сейчас бросаться на защиту девушки, если это все произошло гораздо раньше? Врач искоса глянул на Лену, но та сидела, не шелохнувшись.

— И вот из-за ее принципиальности она не замужем и я не женат. Главное, никто же ничего не понял, она молчит, я тоже. Народ с ума сходит — почему она меня бросила?! Скажи, доктор, ну, не дура она, а?

От необходимости отвечать Матвеича избавила застонавшая Венди. Она приподнялась, схватилась за шею, шалым взором обвела комнату и задержалась на Сэнди. Подползла к ее телу, обхватила изуродованную голову подруги, прижала к груди. Раскачиваясь, что-то негромко замычала, словно песню пела с закрытым ртом. Глаза всех живых обратились на нее, но никто не сдвинулся и не произнес ни слова.

Арнольд снова спросил:

— Так скажи мне, Ленка — нормальная?

— А ты сам как думаешь?

— Доктор, ты что, как еврей, вопросом на вопрос отвечаешь?

— Тебе что, сложно? — не уступил Матвеич.

Героем, этаким рыцарем без страха и упрека, он себя не воспринимал никогда, тем более теперь. Легко и просто осуждать людей, находясь от них в отдалении. А как быть сейчас, когда он с десантником в «одной лодке», против общего врага? Тем более, что Арнольд себя уже исказнил и без оценок Матвеича, это заметно. Понятно, что начав говорить о наболевшем, десантник не остановится. Кричать «заткнись» — бесполезно. Попробовать помочь?

Почему нет? Врач знает больше рядового человека. Когда-то на экзамене по психиатрии попался вопрос о маниакально-депрессивном состоянии. Экзаменатор, мудрый профессор Каминский, доброжелательно посмотрел на пунцового студента и провел сеанс мгновенной психотерапии: — «Молодой человек, конечно, в моей памяти хранится больше знаний, да! Но ваши близко, а мои далеко. И язык у вас подвешен нормально. Вы просто не верите, что знаете ответ, но не зря же я вас учил. Начните говорить по теме, ответ придет!» И оказался прав.

Матвеич вспомнил, как бывшая жена упрекала его за мягкотелость, бесхарактерность. А что толку в бесконечных войнах, которые она вела с мусорящими в подъезде соседями, с пацанами-футболистами, вопящими под окнами до ночи? Себе и другим нервы трепать? Нет, он всегда старался свести конфликт к мирному решению. Попробовать и сейчас? Если считать десантника пациентом, то как подвести его к ответу, который тот скрывал от себя? Конечно, заставить отвечать на вопросы!

— Ты на нее внимание когда обратил? И почему?

— Как на кафедру пришла. Она особенная, — Арнольд, после короткого молчания, повторил: — Она сразу была особенная. Я потому и увлекся, что на шею не стала вешаться… Да, отшила с предложением дискотеки. Но она же не дура! Нет, с чего ты взял — Дон Жуан? Тоже, сказал… Не, ну никто не отказывал… И замуж многие просились. Потом же она согласилась на дискотеку, через месяц, примерно…

Матвеича интересовала реакция Лены, и он встал, будто за водой, стоявшей поодаль в большой пластиковой бутылке. Девушка сидела, склонив голову, не шевелясь. Судя по напряженной позе, исповедь Арнольда ее задевала. А тот продолжал описывать, как ухаживал за невестой, держа себя в рамках рыцарства, не заходя дальше поцелуев и деликатных объятий:

— …опустился на колено, предложил руку и сердце. У нее глаза загорелись, она руку протянула, я приложился губами. Самому понравилось, не поверишь! Но я же понимал, ну, тешил самолюбие красивой девушки, играл роль, как положено… Но это всего лишь игра, доктор, всю жизнь так жить невозможно, это же каждый понимает! Но пора ведь и повзрослеть, доктор, она же не четырнадцатилетняя дура!

— Не дура, в смысле психического заболевания — ты это имеешь в виду. Скажи, среди твоих армейских друзей были наркоманы? А вот ты устоял, не стал колоться после Чечни. Почему? — продолжал врач.

— Я себе зарок дал, вернусь живым — пойду учиться. Как родители хотели. Меня же со второго курса выперли за прогулы. Я восстановился после дембеля. Короче, слово дал. А мое слово закон!

— Ты свое слово уважаешь, как я понял, — с подначкой уточнил Матвеич.

Десантник побагровел:

— Доктор, я не дурак, и прекрасно понимаю, к чему ты клонишь! Да, она дала себе слово, но я-то спрашиваю, она нормальная или нет? Давать такие зароки, это ж до какой степени шизануться надо! Я ведь муж ей, не чужой человек, и она меня хотела, уж такие вещи я могу почувствовать! Так почему, почему? Ведь один день до свадьбы остался, чистая формальность, а она все перечеркнула? Что я такого сделал? Да каждая целка так начинает, ломается, чтобы вроде не по своей воле, так что не она первая!! Им это нужно для самооправдания, а ей-то зачем? — Арнольд почти кричал: — Ты пойми, сутки оставались до официальной брачной ночи, доктор, сутки!!! А ты меня лечишь, будто я придурок!

Матвеич не удержал «докторский» тон, тоже заорал:

— Царевну-Лягушку помнишь?! Не тобой дано, не тебе брать!

И подумал, что хреновый он психолог, не справился с антипатией. Десантник напрочь утратил ореол героя, каким абсолютно гражданский Матвеич наделял «афганцев» и «чеченцев». В Арнольде и раньше мелькало нечто неприятное, словно горечь в рыбе при неаккуратном удалении желчного пузыря. То ли слова тот применял не те, то ли интонацию. Так неуловимый запах немытого тела — портит впечатление при встрече с красивой девушкой. Так капля кофе, пролитая в буфете на рубашку — отравляет все настроение от спектакля. Но раньше неприязнь оставляла ощущение неловкости. А теперь всё сложилось вместе, и получился подонок по жизни, да никакой защитник. Врач встал, отложил карабин, оглянулся в поисках второй керосиновой лампы, пошел к ней, доставая спички. Не фиг сидеть тут, надо самому охранять вход.

Арнольд молчал. Красивое лицо исказилось гримасой боли. Да, этот парень мог быть властителем девичьих грез. Даже в полумраке это видно. Ямочка на четко обрисованном подбородке, большие глаза, опушенные завидно густыми ресницами, и прекрасная фигура. Совершенно голливудский тип. Питер О-Тул, только более широкий в плечах. Десантник встал, шагнул к бутылке с водой. Не поворачивая головы, буркнул:

— Ладно, понял. Потом договорим, а сейчас башка гудеть начала…

Шевельнул забинтованной рукой, застонал от боли, прислонил ствол к стене и взял кружку в здоровую руку.

44

Никто не видел, как вслед за человеком, а для кого — за крупным зверем, тихонько крадущимся к алтарному приделу, светлыми струйками взвихривался воздух. Свидетель, если бы оказался такой, мог увидеть и почувствовать, как ощутимо потянуло сквозняком сквозь проем у входа. Медленно зашевелилось старое тряпье, лежащее в центре комнаты. Пыль, сметенная археологами с обследованных квадратов к центру, начала спиральное движение, светясь в струйках набирающего силу синего света, и стягиваясь к дальнему входу в алтарный придел, где древние канонические лики с деревянных икон двуперстно воздевали руки. Помещение заполнил едва слышный гудящий звук.

Зверо-человек, багрово отсвечивающий и для кого даже обросший густой шерстью, заглянул в проем двери, собрался в комок. Наклонившийся за водой Арнольд прозевал прыжок. Обрушившись, две фигуры разметали книги, стопкой лежавшие на столе, а затем распались надвое. Нападавший поднялся, перешагнул через бьющееся в агонии тело десантника. Врач уронил спички, подхватил проверенный «в деле» топор, приготовился встретить бросок врага. Попутно отметил бесполезность Дика, тупо взирающего на зверя. В приделе стало светло, словно луна высеребрила воздух. Гудение больно ввинчивалось в уши. Набирая силу, свет сливался в мутный синий столб, туго скрученный из пылевых жгутов разной толщины. Свет тянулся из двери, из стен, из икон, набирая интенсивность, затем наклонил к себе огонек лампы, и сошелся на звере, бегущем к американцу. Словно луч прожектора вспыхнул.

Лена знала, что должна видеть человека, но это была все же крупная росомаха. В холодном сиянии (люминисцентная лампа, и все тут!) движения зверя замедлились, он поднял голову вверх, развел лапы. Но столб засветился вовсе нестерпимо, и высасывал, сдирал звериную личину. Появился силуэт, просвечивая сквозь тающую лохматую оболочку. Словно муха в густом сиропе, человек пытался дергаться, но синева уже не гудела, выла реактивной турбиной, вбирая в себя багровый цвет морока.

Врач, Лена и даже Дик зажали уши, спасаясь от боли. Фигура стала окончательно человеческой, перестала сопротивляться. Синева ослабела, посветлела и сошла на нет. Мусор и пыль, только что наполнявшие световой столб, опадали разнокалиберным снежком на пол, куда рухнул пожилой мужчина.

— Это их старший, — опознала Лена.

Врач осторожно потрогал тело ногой, держа топор наготове. Мужчина слабо застонал, повернул голову.

— Иженерыч! Ты откуда здесь? — изумился врач, опускаясь на колено.

— М-м-мен чурекым агырчир, — чуть слышно шепнул Анатолий Иженерович.

— … сердце болит? — Приподнял его голову врач.

— Не… успел… ваш… бог… сильнее… — хрипло выдохнул ойрот остатки воздуха, с кровавой пеной на губах.

— Так, еще один труп, — констатировал Матвеич, опуская голову покойника на пол.

Последние судороги Арнольда отвлекли его. Иженерович ударил десантника в шею, распоров артерию. Матвеич нагнулся, поискал пульс, поднял веко, убедился в смерти, поднял глаза на Лену. Та стояла возле десантника на коленях. Сухие глаза, без единой слезинки, не дрогнув, в упор встретили взгляд врача:

— Теперь моя очередь умирать, да? Не хочу, чтобы так страшно, как они, — девушка кивнула в сторону трупов, лицо было искажено. — Господи, да что же творится!

— С чего ты взяла? Выбрось дурь из головы! Надо определиться с Арнольдом, — врач понимал, что бередит душевную рану, но не хотел брать грех на себя одного, — он оживет сейчас, как те! Что делать? Он нас убьет…

— «Чего мудрить, бей!» — кричал инстинкт самосохранения, постигший, что только целый труп опасен. Но рука не поднималась — ни на Арнольда, ни на Анатолия Иженеровича. Почти полчаса врач с Леной стояли настороже. Шепотом обменивались догадками и соображениями, пока не поверили в безопасность. Дик продолжал сидеть в той же позе, только бормотать перестал. Судя по поведению, впал в прострацию. Венди со стоном перевернулась лицом вниз, скрестив руки под грудью. Она не видела последнего нападения, и, судя по всему, не собиралась приходить в сознание.

Матвеич вытащил трупы из комнаты. Коптящую лампу выставил в большую комнату, справил нужду в дыру за ларями. Деликатно постоял у стены возле двери, прислушиваясь к шороху дождя, пока Дик, подгоняемый Леной, тоже не посетил это укромное местечко. Потом перебрался в угол алтарного придела, напротив проема. Поставил скамью, примостил на нее карабин. Огонек скрывался за ларем, но освещал дальний вход. Пока врач проверял, сподручно ли хватать топор и вскакивать, если придется биться, Лена перебралась к нему:

— Не помешаю? Я боюсь одна.

— Спи, — предложил девушке Матвеич.

Та кивнула, прижалась к плечу. Врач откинулся на стену поудобнее, и стал наслаждаться теплом, идущим от Лены. Чуть позже она отодвинулась, свернулась клубочком, положив голову на его бедро. Дик неровно вздыхал. Ночь продолжалась…

45

Ефим Аркадьевич стоял навытяжку, плотно прижимая трубку к уху. Вместо голоса диспетчера Селиванова в голову всверливался противный, из-за начальственных ноток, тенорок заместителя губернатора:

— …стоило бы подумать о безопасности, обратиться к специалистам! Вас ведь предупреждали?

Проректор поежился. Холодок предчувствия пробежал между лопаток. Прежняя свобода общения с иностранцами приказала долго жить с приходом президента Путина, о чем «чекист» с нескрываемым удовольствием сообщил Ефиму Аркадьевичу во время второго чаепития, сопровождающего беседы. Потом с проректором общался уже только майор Терехин.

В последний раз проректору было недвусмысленно предложено включать в состав любой совместной экспедиции работника спецслужбы. Почему, не объяснили, но сам факт длительного получения допусков и разрешений на некоторые археологические изыскания в их крае, однозначно сигналил о близости к стратегическим объектам. Хотя на эту, совместную, никаких допусков не потребовалось. И никого от ФСБ не навязывали. Присутствие лишнего, да еще и не специалиста, слишком бы бросалось в глаза, так что майор переговорил с Егором, проинструктировал, как обычно. Но Ефим Аркадьевич не забыл, как легко из учёных получаются «козлы отпущения»…

— …если окажется, что по вашей халатности секретные данные уйдут за рубеж, всем не поздоровится! — визгливый тенор Владимира Васильевича возвысился до трагических интонаций.

Опустив трубку, проректор сел в кресло. Версия, нарисованная заместителем губернатора, была безумной: трое американцев, замаскированных под ученых, пробрались к военному объекту, разведали все, и сбежали с секретными данными! Бред, бред, бред!!!

Но ведь сказал Бор (или не Бор?), что «недостаточно безумная теория не может быть истинной»? А вдруг? Ефим Аркадьевич схватился за седую голову, переживая ужасы, ждущие его впереди…

46

Светло. Врач испуганно открыл глаза. Карабин мирно грелся у правой руки. Встал, сделал несколько осторожных шагов, выглянул из алтарного помещения. Ствол повернул к дальнему дверному проему, где пасмурно зеленел день. Обернулся. Когда Лена успела сползти на пол, она же сидела рядом?

Матвеич осмотрелся. В ровном свете, проникающем через бойницы, поле ночного боя выглядело отвратительно. Такого не было никогда даже на месте катастроф. Трупы, уложенные у стены длинным рядком, смотрелись декорацией фильма ужасов, только вместо алого кетчупа на них запеклась настоящая бурая кровь. Дойдя до ларей, Матвеич постоял, метко попадая в центр отверстия. Застегивая ширинку, спохватился и уже не выпускал из виду светлый прямоугольник входа.

Снаружи все так же непрестанно, отвесными струями, шуршал дождь. Видимость кончалась метрах в ста. Голая вершинка сопки казалась нерезкой черно-белой фотографией. Сквозь воротный проем забора виднелась большая палатка лагеря. Если забыть о том, что за спиной трупы, обстановка совсем мирная. Сидеть бы сейчас в охотничьей заимке, прихлебывать чаек, и читать новую книжку…

Когда он отступил и вернулся к алтарю, Дик, Лена и Венди все еще лежали неподвижно, неотличимые от покойников. Что это они? Сколько можно спать! Да и спят ли? Врач с надеждой окликнул:

— Эй, сони?

Лена подняла голову, Дик со стоном повернулся на бок. С души Матвеича отлегло — остаток ночи прошел мирно. Он снова вернулся к проему. Нельзя зевать. Вчера собирался дежурить, и вот на тебе, разоспался! Надо же, как сморила усталость. Сзади зашуршало. Врач резко обернулся. Лена брела к туалетному углу, смущенно улыбаясь. Даже сейчас, растрепанная и в брызгах засохшей крови на лице, она выглядела поразительно красивой. Матвеич решил, что достаточно осмотрел окрестности, и вышел наружу, к воротам. Ручей в канаве, по которой можно идти среди кочек, оказался глубоким, ноги промокли. Лагерь был пуст. Постояв минут пять, Матвеич ознобился, вернулся назад.

Дик расческой продирал густые локоны, ниспадавшие до плеч, расспрашивал Лену. Та негромко отвечала, обтирая лицо салфеткой из детской гигиенической упаковки. Венди все еще лежала молча, лицом вниз. Слишком неподвижно! Матвеич отодвинул американца, белозубо сказавшего «Хай!», наклонился к американке. Рука той была еще гибкая, слегка теплая, но безжизненно вялая. Отложив карабин, врач перевернул тело, открыл веко. Глаз остался неподвижен, радужка не среагировала. Опущенное веко неохотно закрылось до половины. Бинт на шее успел зачерстветь, кровь запекшейся лужей растеклась, пропитала всю одежду спереди. Матвеич проверил рукой, так и есть! Посмотрел по сторонам, потянулся чуть в сторону, поднял оба зажима.

— Сорвала ночью…

— Ну что же вы так перевязали плохо ее перевязали? — Возмутилась Лена, а Дик осуждающе покачал головой.

Врач поднялся с колен, отряхнул зачем-то брюки. От всей души, не глядя, швырнул зажимы в угол, где они звонко тренькнули о стену. В душе поднялась буря негодования. Он, столько сил потративший на попытки оказать помощь этим раненым людям, в конечном итоге видит бессмысленность своего труда — сплошные трупы, трупы, трупы! Сначала его здесь задержали, потом подвергли смертельной опасности, заставили стать убийцей ойротов, а теперь и оставили наедине с двумя абсолютно бесполезными идиотами! Да эти идиоты еще и упрекают! Он не нанимался нести за них ответственность, он вообще случайный прохожий, и видел эту войну с аборигенами на разных частях тела! Ему все это уже остоюбилело!

Матвеич не мог остановиться, орал и размахивал руками, использовал обороты, которых в другой обстановке даже не смог бы выдумать. Он не понимал, что происходит, почему крик рвется из души, минуя голову, с брызгами слюны? Наконец, основной запал кончился, но остатки эмоций еще потряхивали, стремясь вырваться наружу. Слушатели молчали. Кажется, впечатлились выступлением. Или настолько испугались?

— Короче, я немедленно ухожу отсюда. Сплавлюсь до жилья, а там уж вызову милицию и прокуратуру… Это ваш лагерь, ваша экспедиция, ваши неприятности…

— Вы не имеете права нас бросать! Вы давали клятву…

— Правда? Вот спасибо, что напомнили, а я совсем забыл! Это, голубушка, перебор. Сейчас, слава богу, среди вас нет раненых и больных, — Матвеич понимал, что делает глупость, однако истерика продолжалась, слова выплёскивались без остановки, — врачебная клятва меня не обязывает, если вы ее имели в виду, — всё это было правдой, но почему так мерзко на душе?

Где-то глубоко, в крошечном уголке сознания с этой истерикой сражался тот, прежний, рассудительный врач Горлов, умеющий владеть собой:

— «Что происходит? Почему ты несёшь эту чушь, вместо того, чтобы сказать, что до ужаса страшишься нового нападения мирных дотоле ойротов, — но новый Горлов, ещё не выздоровевший после авиакатастрофы, и насмерть перепуганный смертями в ските, кричал:

— Я обязан доложить о катастрофе и гибели пилотов, чтобы зря не искали, не тратили время и силы…

Лена совсем растерялась, и жалость к ней пробилась через собственный ужас Матвеича — ей ведь страшно ничуть не меньше, чем ему, даже сильнее, как впечатлительной женщине. Что же он делает, зачем отталкивает её, когда надо вместе спасаться? Не оставлять ее среди трупов, чтобы сошла с ума от ужаса, а забрать, немедленно!

— Лена, надо бежать отсюда! А Дик пусть охраняет лагерь. Винтовка есть, еды навалом. Когда сообщим милиции, сюда придут, прилетят. Руку я ему вправил, подумаешь, немножко болит! Ты идешь, чтобы доложить о случившемся, а он пусть ждет, тут еды на полгода, пусть имущество охраняет!

— Александр Матвеевич, они же его убьют.

Врач недовольно поморщился: — «Главное, чтобы нас не грохнули! Тебя одну я смогу вывести, а двоих — хрен знает! Как трудно с молодежью! Ну, понимаешь ситуацию, так и понимай ее молча, не озвучивай для других. Совесть ходячая!»

Он давно перестал даже предлагать, не то, что навязывать свою помощь другим. Попросят, другое дело. Отвечать за симпатичную девушку, да, согласен. Но тащить с собой этого неженку, да еще не понимающего русский язык? Чемодан без ручки! Кто его в Сибирь гнал? Хотя, Лена права, в ее положении бросать этого придурка здесь нельзя. Придется спасать:

— Пусть сам решает. Если пойдет, то полностью подчиняется приказам. Навьючу, как лошадь. Переведи!

Дик выслушал, кивнул головой, с жаром зачастил. Когда американец и девушка бросились собирать вещи, Матвеич зажал лицо руками, опустил глаза. Стыд залил и без того пылающие щеки горячей краской. Как врач, он понимал, что с ним произошло — шок, нервный срыв, сдали нервы. Но не мог взять в толк, почему он, нормальный человек, настолько не по-мужски себя повёл? Позор! Закатил бабскую истерику! Вопил в голос! Только что на пол не упал и ножками не задрыгал!

Что с ним происходит?

47

Проклятая непогода! Владимир Васильевич Михайлов стоял у окна, и с ненавистью смотрел, как Ленинский проспект тускло блестит влагой, беспрерывно выпадавшей из низких сплошных туч. Абсолютно нелетная погода для малой авиации. Замгубернатора стиснул зубы, чтобы не выругаться. Со дня повышения он незыблемо придерживался правила — не произносить в этих стенах ни единого слова, могущего бросить на него тень. Не было сомнения, что кабинет, телефоны и служебная машина прослушиваются. Уж он-то, на месте губернатора, поступил бы так! А считать своего ненавистного начальника, полубурята, полурусского — доверчивым дурачком, не было никаких оснований.

Эти чертовы ученые! Аварийный вызов маяка работал вторые сутки, а связи с придурками не было. И ни единого шанса прорваться сквозь непогоду! Низкая облачность, не препятствующая «Боингам», парализовала вертолеты. А другого транспорта, способного быстро добраться за семьсот километров, не существовало.

Мягкий сигнал интеркома заставил вздрогнуть:

— Владимир Васильевич, сводка за сутки.

Выслушав и отпустив дежурного диспетчера, Михайлов тупо уставился на первый лист отчета. Красный шрифт жег глаза — «аварийный вызов КАСПАС». Второй день! Опять докладывать губернатору! Всплыла в памяти бумажка с надписью «Без вазелина не входить!», прицепленная первоапрельскими шутниками к самой главной двери. Начальник жесток, когда жизнь заставляет принимать ответственные решения. Вздохнув, заместитель поднял трубку:

— Наташа, «чекиста» мне! — Следовало подготовить информацию об возможностях спасения экспедиции.

48

Через час троица ушла по ручью, не оставив даже записку. Матвеич повертел пальцем у виска, когда Лена предложила указать, куда направились. Объяснил, что ойроты тоже в школе учились, читать умеют. Даст бог, по следам не вычислят! Дверной проем заколотил, чтобы зверье не растащило трупы. Хоронить отказался:

— Смысл? Дня через три-четыре вернемся на «вертушке» с милицией и экспертами, так хоть эксгумацией не заниматься.

Взяли кастрюлю, чайник, легкую палатку и концентратов на неделю. Завонявшие остатки глухаря Матвеич выкинул. Вместо ружьишка он нес карабин. Рассудил так: еды хватит, охотиться не надо, а вот отстреливаться — сподручнее будет. Самородки и стружку упаковал с большим фотоаппаратом, «вахтенным журналом» и документами погибших. Археологи взяли еще несколько книг из скита и что-то из находок, не тяжелое — Матвеич проверил по весу. Хорошие плащи и штаны из клеенки надежно защищали от воды, все так же льющей с небес. Жаль, сапог для себя он не нашел.

Полиэтиленовая пленка, которая валялась в углу складской палатки совершенно невостребованной, оказалась кстати. С сожалением прикинув вес рулона, врач отмерил метров двадцать этой плотной трубы. Из шести топоров только один оказался удобным и острым. Его он обернул и спрятал в рюкзак. Проволоки было мало, витков десять строительной вязальной, зато полная катушка капронового репшнура, который (если память не подводила), выдерживал пару тонн на разрыв. Ни стамесок, ни долота, ни коловорота найти не удалось. Подумав, обломил наполовину лезвие самого широкого кухонного ножа, и поставил Дика косо затачивать место перелома. Тот сумел с грехом пополам сделать подобие острого угла.

Двуручной пилы в хозяйстве экспедиции не оказалось, зато была ладная и легкая бензопила. Матвеич в свое время наловчился работать тяжеленной «Дружбой», поэтому произведение страны восходящего солнца оценил по достоинству. Захватив чемоданчик с запчастями и пятилитровую канистру с горючим, закончил сборы.

49

Ученые шли за Матвеичем, сразу набравшим высокий темп. Мутный поток скакал рядом, порой заливая всю лощину. Тогда приходилось лезть вверх по крутому склону, оскальзываясь на камнях, обдирая руки о корявые стволы. Дик временами вскрикивал от боли при нагрузке на руку, но не жаловался.

Через час спуск выположился, а потом открылась долина солидного притока Шергеша, в мутный поток которого под прямым углом врезался их безымянный ручей. Полоса воды шириной метров тридцать, зажатая между обрывистыми берегами, неслась почти вровень с ними. Буруны покрывали ее, сливались, наиболее сильные расталкивали мелочь, отшвыривая на берега.

Ничтожно малая — по сравнению с основным течением — масса воды из ручья все же оказывала некоторое влияние, сбивая в сторону часть светлокоричневого потока. Стоячая волна в месте пересечения, высотой метра три, покорила Дика, произвела неизгладимое впечатление. Открыв рот, американец слушал низкий рев взбесившейся воды. Матвеич дернул его за рукав:

— Пошли работать!

— Вот? — переспросил Дик.

Вдоль берега тянулся высоченный осинник, доживающий свой срок. Несколько сушин, навалившихся на подружек, и длинная, чистая от коры лесина, застрявшая в кустарнике с весеннего половодья — вполне годились на плот. Чуть дальше, на возвышении, дружно столпились сосны. Одна сигналила рыжим флагом хвои о наступившей смерти, вторая еще цеплялась за жизнь, но всего двумя ветвями, так что на плот годилась. По прикидке, из каждой осины получалось одно бревно, а из сосен даже по два. Лена добросовестно перевела распоряжения Матвеича. Дик принялся за работу, рубить и зачищать тонкие осинки, для катков под будущий плот. Завыла мотопила. Через час четыре бревна лежали на катках. Лена позвала обедать. Дик быстро управился со своей порцией и спросил, какое дерево и куда валить. Матвеич спросил через девушку, умеет ли тот работать с пилой, удовлетворился подтверждением, что — да, показал на сухую осину. Не прошло и минуты, как пила жалобно скисла.

Раскрасневшийся американец стоял, растерянно глядя на врача. Пила надежно заклинилась в пропиле.

— Лена, почему этот кретин сделал все наоборот? Он что, совсем ничего не понимает? Куда наклонен ствол? Где растянут? — Матвеич не кричал, а отчетливо выговаривал слова. — Так почему ты, придурок, пилишь в месте сжатия, а не растяжения?

— Александр Матвеевич, он не понимает. Я сейчас переведу…

— Или начнешь понимать, или останешься здесь, пришибленный стволом! — закончил врач.

Американец испуганно кивнул. Этот русский мужик, сперва казавшийся доброжелательным, вдруг стал необъяснимо жестким. Сам тон — низкий, угрожающий, сулил неприятности. И Лена, та тоже говорила сухим, неприязненным голосом. Почему? Неужели они не видят, как больно шевелить рукой? Что стало с замечательными людьми, окружавшими его совсем недавно? Неужели чудовищно нелепые события минувших суток, поразивших его в самую душу, содрали маскировку, обнажили черствость и бесчувственность русских? И вообще, почему замечательно начавшаяся экспедиция привела его сюда, на берег бешено ревущей реки?

Мысли эти легко читались, так что Матвеич вдруг успокоился:

— Лена, скажи, чтобы делал, как я покажу. Надо отклонить ствол в сторону. Он сумеет залезть и закрепить веревку?

Это пришлось делать врачу — подняв руку вверх, Дик взвыл от боли. Когда совместными усилиями им удалось наклонить ствол, Лена выдернула пилу из щели. Дик зааплодировал, отпустив веревку. Осина спружинила, сдернув с места Матвеича, и лопнула по всей длине, наискось. Верхняя часть рухнула, чуть не задев Лену. Выматерившись, врач выгнал американца рубить дрова.

Еще два ствола легли на катки. Сухая лесина пошла в середину. Матвеич показал Дику, как обрубать сучки, чтобы не рассечь ногу на отскоке топора. С этим гордый американец справился, даже приволок к костру охапку дров.

50

Совещание у губернатора получилось неожиданно коротким. Выслушав доклад, Умар Трофимович спросил:

— А у вояк помощи просили?

Зам победно глянул на полковника Кашина:

— Чекисты против, но я все же посоветовался с армейцами. Есть вариант с судном на воздушной подушке. Они считают, что по высокой воде удастся пройти пороги и по притоку подняться до Казыра. Там останется пара часов до лагеря пешком, и…

— С кем говорили? — ревниво перебил губернатор.

— На своем уровне, с начальником штаба округа, — скромно ответил Владимир Васильевич. Его план срабатывал полностью. Сейчас губернатор должен вальяжно пожурить за робость, связаться с округом и напрямую договориться с генерал-лейтенантом. В случае успеха лавры пожнут все, а за проволочку, в случае чего плохого — спрос с «чекистов». В протоколе заседания «чрезвычайки» и здесь, на совещании — их позиция четко отмечена.

— Смелее надо, Владимир Васильевич! Что вы вечно с заместителями общаетесь? Самого командующего надо ставить по стойке смирно! Армия находится на нашей земле, следует постоянно им напоминать, подчеркивать их подчиненное положение. А ну, где тут у нас округ? — губернатор снял трубку телефона прямой связи.

— Господин генерал-лейтенант! Добрый, добрый день, а как же! Ну, и как я это должен понимать? Что значит вы не в курсе, о чем? Нерадивые у вас подчиненные, если не доложили… А вот начальника штаба и спросите, он знает от моего зама, да помогать не захотел…

Заместитель стиснул зубы. Всех слов, накопленных за годы вынужденного молчания, не хватило бы выразить злобу, поднятую лживыми словами начальника. Так умело обгадить хорошие отношения со штабом округа, одной фразой! Злость быстро схлынула, оставив искреннее восхищение талантом этого интригана. Да, у него еще учиться и учиться… Ну, ничего, наступишь и ты на заботливо разбрасываемые грабли!

— …вот и дайте нам возможность провести спасательную операцию! Важно, и весьма… Да, вполне достаточно троих… От нас? Минутку…

Губернатор требовательно пошевелил пальцами в воздухе. Зам сунул в руку подготовленный листок.

— …врач, следователь, милиционер и эксперт. А тех… — пальцы взвились вверх и поднесли к глазам второй услужливо вставленный в них лист: — …семь человек, включая трех граждан Соединенных Штатов… Нет, вот этого нам не надо! Оставьте свою шпиономанию, Николай Семенович, оставьте! А то я не знаю, ага! Договорились… Спасибо вам… Детали согласуют «че-эсники»… Штаб работает всегда… Ну, что вы! Отвлекать по пустякам? И вам всего доброго!

Опустив трубку, довольный губернатор широким жестом сдвинул ненужные листы на край широченного стола:

— Вот так нужно работать, Владимир Васильевич! Ну, вперед, дожимайте вопрос до конца. Чтобы утром группа была в пути. И подсуетитесь, пока журналисты не разнюхали!

51

Восемь пятиметровых бревен легли в ряд, стянутые веревкой. Свет от костра был достаточен для грубой работы, а при разметке и пропиливании пазов Матвеич ставил Дика вместо канделябра. Американец послушно светил с обеих рук хорошими аккумуляторными фонарями. Команды врача он исполнял, понимая то ли интуитивно, то ли по жестам, но поводов для рычания не давал. Лена сидела спиной к костру, глядя на суету вокруг плота. Скалывая тупым подобием долота дерево из трапециевидных поперечных пропилов, врач вдруг услышал:

— А где вы всему этому научились?

— Лена, обращайся на ты, так проще! Или — Саша. Эх, черт, бензин кончается! И что я в бутылки не набрал, еще бы литра два…

— Я не могу, вы старше, и вообще… А что, без бензина никак?

— Осталось чуточка, но вдруг потом не хватит? Лен, на воде развыкиваться некогда, надо кричать, коротко и по существу. Сделай усилие, скажи мне — ты, ну!

— Ты… где этому научились, Александр Матвеевич? — с трудом выдавила девушка.

— В походах, — охотно ответил врач. — Я со школы был заядлым туристом, потом все шесть лет института шарахался по сложным маршрутам, даже горным туризмом увлекался. Вот и насобачился…

— В смысле — насобачился?

— Собаку съел, и не одну. На ездовую упряжку хватит, однако!

Девушка улыбнулась:

— Вы странный врач, необычный…

— Ты, — поправил Матвеич, осторожно заколачивая в первое бревно подготовленную жердину.

— Ты, — согласилась Лена, вместе с Диком прижимая второе бревно.

Две грубовато затесанные поперечины довольно плотно вошли в чисто запиленный «ласточкин хвост». Для прочности Матвеич сделал на каждое бревно скрутки из «самолетной» веревки, а в особо важных креплениях — вязальной проволокой. Треноги для передней и задней греби туго вколотил в заготовленные места, связал вверху репшнуром, оставив свободные концы для узла. Для вещей сделал по центру узкий полутораметровый помостик, собрав его из прямых стволиков, «костром» уложенных и привязанных шнуром к четырем внутренним колышкам, глубоко вбитых между бревнами.

Уже в первом часу ночи закончил работу. Еще раз прислушался, нет ли поблизости ойротов — ничего не обнаружил. Американец давно спал, но девушка сидела у костра, сжавшись под плащом.

— Лена, пора спать, пошли!

— Вы… ты мне поможешь? — робко спросила она. — Я боюсь.

Тут врач, кажется, понял причину, и растерялся, не зная, как сказать об этом. Повисло неловкое молчание, в котором шум ревущего потока стал слышен отчетливо.

— Давай, я поставлю фонарь вон там, а второй повешу здесь, чтобы свет был в две стороны. Сам стану лицом к свету. Мне ничего не будет видно. Годится?

Лена кивнула. Создав необходимые условия для интимного занятия, Матвеич демонстративно взял в руки карабин, повернулся в укромному уголку спиной и стал ждать. Минут через пять сквозь шум нескончаемого стука капель по капюшону и рев потока послышался голос:

— Спасибо, и — извините.

— Лен, послушай, — негромко сказал Матвеич, словно Дик мог их услышать, — не надо извиняться. Я врач, понимаешь, ВРАЧ! Меня ничем не удивишь и не смутишь. Для меня нет ничего удивительного или позорного в физиологии. Я не только обязан заглядывать к больному во все отверстия, но еще и должен исследовать его выделения. Кстати, если у тебя менструация, могу дать тампоны. У меня есть в укладке. Как и туалетная бумага. А чтобы ты не смущалась, признаюсь тебе, что тоже какаю и писаю… От страха иногда даже и в штаны…

Девушка фыркнула. Ободренный врач продолжил:

— Знаешь старый анекдот, как обучали чукчанок трусы носить и туалетом пользоваться? Это, дескать, тепло — простывать не будете, и гигиенично — кучки повсюду не валяются. Вот одна попробовала, надела. Идет, и тут ее приспичило. Она в туалет заскочила, кухлянку задрала, меховые штаны скинула, и облегчилась. Встает, оглядывается, кучки нет. Выходит и говорит встречной подруге: а правы врачи, и впрямь — тепло и гигиенично!

— Не смешно, — огорчила Матвеича девушка, — неэстетичный анекдот.

— Леночка, но я не могу так серьезно относиться к этим вопросам, мы же говорили о профессиональной деформации…

— Пойдемте спать…

— Ты, — напомнил врач.

— Пойдем, — согласилась Лена и шмыгнула в палатку.

Врач отошел в сторонку, постоял у кустика, вздохнул. Ладно, хоть разговаривает. Были случаи, когда любовницы после посещения его врачебного кабинета переставали видеть в нем мужчину. Он относился к таким поворотам философски — женщин много, будет у него другая. Но эта девушка слишком нравилась ему…

52

Тегенюр смотрел в окно, где обложной дождь косо штриховал тайгу. Два дня, как старший кам ушел. Плохо, что нельзя применять рацию для переговоров. Никто не должен знать о чужаках. Только он и второй кам, Эльчин. Ну, охранники, само собой. Пятнадцать человек, проверенных и закаленных. Считая тех, что с Анатолием. Остальные ждут, отдыхают. Дела у людей, отоспаться надо, отдохнуть.

Только Тегенюру не отдыхается. Лезут в голову тревожные мысли. Слишком поздно спохватился старший кам, слишком поздно! Хоть и не имел права третий кам критиковать Анатолия, однако подумать — кто помешает? А думы получались очень нехорошие. Заелся Анатолий, забыл о долге! Хоть и потомственный кам, из старинного шаманского рода, а вот разленился! Как можно было проводить время с молоденькой девчушкой, когда беда стучится в двери? И еще нехорошая мысль мелькнула — в таком возрасте и с таким пузом чего уж на девчонку лезть? Для этого молодые парни гораздо лучше сгодятся. Уж Тегенюр бы свое не упустил! Мелькнула мысль и пропала. Негоже о женщинах помышлять в такое тревожное время.

Однако сзади зашуршала одеждой жена и желание захотелось реализовать уже с ней, а не с той молоденькой девчушкой, которая вчера уехала на учебу в университет. Жена подчинилась, и на час с небольшим тоскливое ожидание было скрашено. А потом Тегенюр снова смотрел в окно на косо заштрихованные дождем сопки и тайгу. В темноте прибежал посыльный от второго кама. Дурную весть принес охранник Анатолия. Второй кам забирал всех, спешил на подкрепление, а Тегенюру поручил вызвать тувинского шамана. Дождавшись, бежать следом.

Дело принимало скверный оборот…

53

— Подъем, Леночка, — шершавая ладонь коснулась ее щеки.

— Уже? — удивилась она, потягиваясь внутри спального мешка.

— Да, время дорого. Вы пока укладывайтесь, а я весла вырублю, — и врач переместился левее, тормоша Дика.

Через несколько минут застучал топор. Натягивая носки и обуваясь, Лена подивилась энергии этого неказистого на первый взгляд человека. Почти одного роста с нею, ну, может, чуть выше, Александр Матвеевич на поверку оказался очень сильным человеком. Он с легкостью поднимал и таскал бревна, которые с трудом двигал Дик. А ведь высокий американец лишь немного уступил в армрестлинге Арнольду, первому силачу института. И еще, рядом с Матвеичем было уютно, не страшно. Он производил впечатление человека, умеющего все: и срубить плот, и развести костер, и спилить дерево, и вылечить человека, и… — Лена сделала усилие, честно вспомнив прошлую ночь, — …и убить человека.

Отойдя от палатки под непрестанным дождём, она подумала, что вчера врач не стал смеяться над ее страхами, а деликатно помог разрешить ту проблему, которая сейчас, при свете, и проблемой-то не стала. Дура, какая дура! Не поняла, что анекдот был нужен, чтобы снять возникшую неловкость. И никакой он не пошлый, тот анекдот. И нет у Саши профессиональной деформации, ерунда это все! Подойдя к реке, Лена ужаснулась скорости потока и его силе. Вода, грязно-коричневая вблизи, неслась по руслу, вздымаясь горбами высоких волн. Порой в волнах проносились стволы вывернутых с корнем деревьев. Это безумие — плыть на жалком плоту! Самоубийство! Нет, она должна сказать!

Дик неумело скатывал палатку. Матвеич прилаживал весло, вытесанное из цельного березового ствола, к треноге. Второе весло уже торчало на другом торце плота. Врач поднял голову, радостно улыбнулся:

— Здорово вода поднялась, да? Домчимся дня за два, я думаю. Главное, Сторожевые пороги залило, камни не страшны, пролетим, как на крыльях!

Заготовленная речь Лены испарилась от теплоты и искренности улыбки. Чего бояться, ведь Саша знает, куда и как плыть. Она бросилась собирать имущество. Минут за двадцать все было готово. Матвеич дал всем в руки длинные сосновые жерди, заставил взойти на плот.

— Лена, слушай и переводи: это шест, им надо оттолкнуться от берега, потом уложить сбоку плота, если успеете. Нет — бросайте, есть запасные. А это гребь, рулевое весло, правило. С ударением на второй слог. Им правят в потоке. Я стою на носу, впереди. Если развернет, немедленно меняемся местами. Дик, понял?

Американец кивнул.

— Вы вдвоем на корме. Грести надо так, — врач налег на весло, поднимая лопасть, занося и делая гребок. — Суетиться и рвать изо всех сил не надо. Резкие движения сломают правило, а запасное ставить некогда. И всего две команды: вправо и влево. Потренируйтесь!

Матвеич заставил их ворочать веслом. Дик сначала не мог приноровиться, плечо болело, потом стал наваливаться животом, щадя руку. Минут через пять оба пыхтели, от них валил пар. На робкое сомнение Лены, дескать, сил не хватит, последовал ответ:

— Зато не замерзнете. Не паникуй, на воде будет легче, — и врач ушел в чащу, где вскоре свалилась еще лесина.

Запасное весло и шест легли у краев плота, под завязки. Отрезки полиэтиленовой трубы приняли имущество сплавщиков. Врач сам собрал немногочисленное имущество, обернув острые углы одеждой и спальниками. Концы пластика перевязал шнуром, стянул вместе. Получившиеся упаковки бережно уложил вязками вниз.

Поддевая хвостовую часть шестами, втроем дотолкали конструкцию до уреза воды. Переставить пришлось три осиновых бревнышка, на которых плот довольно легко ехал, даже по мокрой земле. Спустив плот в поток до половины, остановились. Матвеич обернул самую толстую веревку вокруг ближайшего дерева, продел один конец между бревнами, закрепил на поперечине. Второй конец тоже продел, но завязал хитрым узлом, с торчащим хвостиком:

— Смотрите. Этот узел распускается одним движением. Я все, что надо быстро схватить, привязываю так. Дернул, и все! Усекли?

Матвеич уложил полиэтиленовые мешки в центре плота, в узкую городушку из жердей. Закрепил репшнуром. Уместилось все — чемоданчик с пилой, канистра, веревка, медицинская сумка, второй топор и карабин.

— Ну, с богом! — Шагнул на конец плота, захлестываемый потоком почти на полметра. Схватил гребь, занес, налег. Плот шевельнулся. Еще гребок, еще. С каждым движением его конец плота все дальше выходил в поток, который радостно рвал бревна на себя, стаскивая их с берега.

— Лена, — закричал Матвеич, — когда нас снимет с берега совсем, распусти узел, толкнитесь от берега шестами, бросьте их и начинайте грести на глубину, поняла? Потом, когда скажу, собери веревку! Ах, черт, забыл показать, как! Ладно, просто собери кольцами, брось к центру. Ну, готовы? Держись!

Его последний гребок сдернул плот с уклона. Дик и Лена едва устояли на ногах, так силен оказался рывок, когда веревка натянулась.

— Гребём влево! — крикнул врач.

Лена потянула мокрый хвостик веревки. Пальцы соскользнули. Она крепче ухватила и дернула изо всех сил. Кончик вырвался из рук и стремительно шмыгнул в воду.

— Шестись! Гребь взяли!

Ободранные руки Лены помогали Дику надавить на весло, задрав лопасть, занести в сторону, и потянуть на себя, ощутимо отодвигая плот от берега. Они уже неслись почти по центру потока, который захлестывал их до пояса. Ледяная вода залилась в сапоги, пропитала одежду до пояса, но думать о ней было некогда.

— Держи ровно! Молодцы!

Лена смогла перевести дух. Плот летел в бешеной воде с такой же бешеной скоростью. Тайга мелькала по берегам, неразличимо мрачная в серой штриховке дождя.

— Веревка! Собери кольцами!

Она спохватилась, нашла узел, отступила назад и стала вытаскивать, пытаясь укладывать кольцом. Плот мотало на волнах, веревка ложилась как попало, и все не заканчивалась. Матвеич подруливал, постоянно взмахивая гребью то вправо, то влево, отчего бревна под ногами шевелились. Лене стало страшно. Показалось, что плот сейчас рассыплется на части, и они упадут в воду, и их разнесет потоком в разные стороны, и они никогда не найдут друг друга и утонут…

— Греби вправо! Вправо!

Наступив на недовытащенную веревку, Лена вцепилась в правило. Дик запутался в командах и сделал гребок влево.

— …твою мать, Дик! Вправо! — Закричал Матвеич. — Ту райт!

Лена с Диком успели сделать еще два гребка, когда слева вплотную к ним промчалась скала, накрыв с головой высокой отбойной волной. И началось! Они судорожно уклонялись то вправо, то влево, уходя от встреч с коварными берегами, так внезапно выросшими в высоту. Сколько времени длился этот водный слалом, Лена не поняла, но скалы расступились, волны опали, раскатившись на широкий плес. Скорость резко упала. Матвеич бросил свое весло и подошел к ним.

— Господи, я так испугался! — Дик радостно сверкнул зубами в своей прежней фирменной американской улыбке. — Неужели вы, русские, получаете удовольствие от такого экстремального туризма? Это самоубийство! Саша, ты гениальный лоцман, респект!

Лена перевела. Врач хмыкнул:

— Кстати, как плечо? Терпимо, говоришь? Молодец! Вот и работай гребью быстрее. Еще раз ошибешься, вмажет нас в скалу, и будет полный экстрим. А пока нормально, вторая — третья категория сложности… Я думаю, при такой скорости мы к вечеру до Шергеша домчим. А там будет спокойнее. Сторожевой порог проскочим, и в селе заночуем.

— Какое село? — едва успела спросить Лена, как Матвеич метнулся к веслу.

— Влево! Раз! Влево! Раз! Мутное! Раз! Ты его знаешь? Раз!

— Нет! А большое? — начавшие было замерзать в мокрой насквозь одежде, они быстро разогрелись в гребле.

— Было семей двадцать, сейчас — не знаю! Вправо! Раз! Раз! Прямо!

Миновав два поворота, снова начали замерзать на плесе. Затем разогрелись в очередной скальной трубе. День длился, не давая скучать…

54

Малый катер на воздушной подушке летел вверх по Шергешу, вздымая водяную пыль. Гул моторов не давал говорить, поэтому все шесть пассажиров молчали. Милиционер дремал. Неделя выдалась трудной, опергруппа выезжала на три «мокрухи». Вызовы приходили ближе к полуночи, так что время для сна он набирал, где только можно. Под этот шум спалось особенно хорошо. Жаль, сидеть жестко, и не приляжешь…

Помпрокурора тоже дремал. Похмелье медленно покидало его большое тело. Что поделаешь, если алкоголь так хорошо депонируется в жирах! Зато и пьянел он медленно, славясь поразительной стойкостью и умением выпивать бутылку, почти без закуси…

Врач проклинал свое невезение: надо же, в такую нелетную погоду, и вызов! Работа в поисково-спасательной службе была, с одной стороны, выгоднее обычной: зарплата повыше, командировочные, выслуга лет. Но невозможность спланировать не только неделю, даже день свободного времени, раздражала…

Эксперт строил планы. Если лагерь экспедиции попадал на край аномалии магического (оно же хрональное) поля, то попробовать стоит. Никто, даже майор Терехин, о сути поля не знает. Уйти в сторонку и поманипулировать, понастраиваться по-настоящему, без свидетелей. Вдруг колдовские способности полностью раскроются именно в уединении? И хорошо бы американский индикатор захватить целеньким…

Двое в равных званиях майоров соображали, как взять верх в предстоящем расследовании. Эфэсбэшник имел четкие инструкции от своего генерала, а армейский разведчик от своего. За грушником была немалая сила — два пилота, поэтому «чекист» намеревался привлечь на свою сторону помпрокурора и врача. Сыскарь уголовки был человеком строптивым и независимым, приручению не поддавался, поэтому в раскладе сил не учитывался, как и московский эксперт.

Вопреки приказу губернатора, катер вышел только во второй половине дня. Собрать весь состав утром не удалось — воскресенье, народ разбежался отдыхать. Помпрокурора словили на заимке, где он отсыпался после охоты, выродившейся в обычную пьянку. Врача отыскали на садовом участке, а милиционер возился на месте происшествия — под утро вызвали по разбойному нападению в старом городе.

Когда команда добралась до штаба округа, начались проволочки со стороны военных. Эксперту дали добро, как гражданскому специалисту, а вот эфэсбешного майора не хотели пускать без приказа «самого». Пока утрясали этот вопрос, шла возня с заправкой горючим, с получением боезапаса, продовольствия и еще какой-то жутко важной для поездки ерунды.

Только в два часа дня ворота ангара распахнулись, один за другим взвыли моторы, катер надул юбку, привстал, дополз до нескольких рядов колючки возле бетонированного спуска в воду. Минут десять ждали солдат, которые с трудом освободили проход. Лишь сползя в воду, катер заревел во всю мощь, и резво рванул вверх по течению. Часов в пять пилоты включили прожектора, высвечивающие воду впереди и далекий берег. В семь стало совсем темно, и катер потащился вдоль берега, отыскивая место для ночлега.

Выбравшись на пологий берег, пилоты подползли в стене леса, и заглушили двигатели. За десять минут совместными усилиями была накрыта неплохая «поляна». Домашние запасы на первый день у всех были почти одинаковые — яйца, луковка, кусок курицы или шмат сала, но выпивка оказалась разнообразной. Добавив несколько банок тушенки и буханку чуть теплого хлеба из армейского пайка, знакомство начали с прокурорского «Белого Аиста».

55

На очередном плесе Матвеич поменялся с Диком местами. Погнали плот вправо, к берегу. Оказалось, что скорость вовсе не такая уж маленькая. Деревья мелькали, но вот показалась прогалина.

— Держись крепче! Когда остановимся, подними гребь! — зачем-то крикнул врач девушке, хотя поток вовсе не шумел.

Встал на край плота, который вот-вот должен был удариться о берег. Уловив этот момент, спрыгнул, держа в руках веревку, побежал под углом к плоту, немного отставая. Лена смотрела со страхом, как вода сносит ее вниз, с каждым мгновением удаляя от Матвеича. Вот их разделила толстая сосна. Врач успел развернуться, откинулся, натягивая веревку. Его сильно рвануло вперед, к стволу. Веревка, только что безвольно плывшая, натянулась, плот потащило к берегу, плотно притерло боком. Он зацепился за что-то и остановился. Перед Леной вскипел бурун, волна залила до пояса — руки соскользнули с греби. Потеряв равновесие, она с маху упала в полуприседе на бревно, ударилась копчиком, отчего тело пронзило невыносимой болью, аж потемнело в глазах и вырвался страдальческий вскрик.

«Весло!» — поставленная задача прорвалась сквозь боль. Девушка вскочила, бросилась вперед. Поток уже разворачивал гребь поперек. Хрустнула тренога, ближняя к берегу стойка жалко повисла, удерживаемая обвязкой, рукоять играючи сбила Лену ударом в бок, отшвырнула на край плота. Сильные руки подняли ее, понесли на берег. Там врач осторожно опустил девушку на травку, заглянул в глаза, потрогал за руки, посчитал пульс.

— Ты как? Сильно ударило? — Матвеич был взволнован не на шутку.

— Нормально, — девушка с трудом вдохнула, но хотела успокоить его, хотя комок боли от копчика огнем растекался по нижней половине тела.

— Точно? Не стой на месте, бегай, согревайся!

И убежал. Лена встала на четвереньки, потом поднялась полностью. Осмотрелась, отошла, спряталась за кустиками. С трудом распрямляясь, ухватилась за ствол, который дважды обвивала веревка. Небольшой лужок в другом конце заканчивался крутым скальным откосом. Они едва успели остановиться, поняла Лена и похолодела — а если бы веревка оборвалась? Как бы они с Диком без Саши? Слава богу, обошлось…

Бегать не было мочи, а холод пробрался внутрь, начал встряхивать сначала мелкой, потом все более крупной дрожью. Она вышла к реке. Под яростный крик «взяли!» Дик с врачом немного вздернули передний конец плота на плоский бережок. И вовремя. Ствол выворотня ударил в угол, шумно развернулся в потоке, соскользнул и помчался дальше. Матвеич убедился, что всё — дальше не поднять, быстро отвязал гребь, выбросил на берег. Зачерпнул ведром воду, подтащил к ровному месту, поставил поодаль. Вернулся отвязать имущество, захлестываемое беспорядочными валами.

— Минутку потерпи, Лен, я быстро. На-ка вот, выпей. Надо, а то простынешь! — И заставил сделать несколько глотков из фляжки.

Проглотив холодную и безвкусную жидкость, Лена ничего не ощутила. Только удивилась, когда он успел захватить водку, да еще и перелить во фляжку? А Матвеич продолжал стремительно перемещаться. Схватив мешок с палаткой и одеждой, отнес на ровное место. Узел не распускался, рванул его зубами, открыл с одной стороны, расправил, полез внутрь. Полиэтилен защитил вещи от воды. Расстелив палатку, врач заправил внутрь матрасные коврики, спальные мешки, положил свою сумку. Вылез, бросил сверху мешок с колышками и стойками, вытащил еду, занялся костром. Навострившийся было переодеться в сухое, Дик был безжалостно остановлен:

— Палатку сперва, обормот!

Парень понял, без понуканий поставил палатку, куда Матвеич загнал Лену:

— Не стой на дожде! Ляг в спальник! Да, скажи ему, чтобы взял из ведра воду на еду и чай — она уже отстоялась. Закипит, пену снимет пусть…

Передав указание Дику, девушка согнулась и протиснулась мимо центральной стойки. Сесть не решилась, оперлась на костяшки пальцев, как шимпанзе, стала искать удобное положение, которое не находилось. Боль в копчике разрасталась. Ушибленный бок тоже добавлял свое. Она стиснула зубы, опустилась на четвереньки и, тихонько взвывая от резких движений, стянула полные водой сапоги. Хорошо, что Саша не слышал ее.

— Уже поставил воду? Молодец, Дик! Теперь можешь переодеваться, — смилостивился Матвеич, и вслед за американцем сунулся в палатку: — Лена! Ты чего ждешь? А ты, давай скидывай с себя всё, быстро! Завернись в спальник. Потом позовешь, посмотрю ушиб…

Врач вылез из палатки, забрав второй спальный мешок. Дик вынул сухую одежду, тоже выбрался наружу. Лена, которую трясло крупной дрожью, принялась расстегивать промокшую рубашку. Пальцы задубели, плохо слушались, мокрые брюки липли к ногам, да еще эта пронзающая боль! Она сдерживала стон, стаскивая штанины — шевелиться было невыносимо. Оставила на себе плавки и лифчик, потому, что майка, свитер и куртка промокли до подмышек, несмотря на плащ, прикрывавший от дождя. Только сейчас Лена поняла, какой бурный поток мчал их.

— Саша, я готова.

Тот влез, держа в руках скрученный мешок. Оставив у порога плащ, прополз на коленках до сжавшейся в клубочек девушки, и отбросил верх спальника. Быстрым взглядом оценив ушибленный бок, заставил распрямиться:

— На, погрейся! — и раскатал принесенный с собой спальник, оказавшийся неожиданно теплым, местами даже горячим. — Оттаешь, горячего поешь, тогда осмотрю. Синяк будет, это точно вижу, а остальное пока проверять бесполезно, у нас у всех холодовая анестезия…

56

Дик стоял у костра, загораживая себя от жгучего тепла мокрыми штанами, которые даже под непрестанным дождем исходили паром, просыхая на глазах. Сухая одежда на теле, прикрытая от мороси плащом, вернула ему хорошее настроение. Если бы не кашель, начавшийся недавно! Сырые ботинки — мелочь, не заслуживающая внимания.

Он отдыхал, успокаивался после бушующего потока и огромных скал, так часто мелькавших впритирку к плечам. Кастрюля начинала бурлить, пора заваривать суп. Пакет с концентратом Дик опорожнил в центр воронки, раскрутив её длинной ложкой. Вот так же крутилась вода у второй скалы, где их ударило кормой, аж щепки полетели! Стоя спиной к движению, Дик не видел, куда мчит жалкий плот, поэтому сначала и не боялся. Но после столкновения понял, как близка гибель, и старался не перепутать команды, которые кричал Алекс. А водопад, когда их едва не утопила громадная струя воды, напугал до невозможности.

Дома, в спокойной обстановке, Дик любил посмотреть географический канал, где показывались захватывающей красоты фильмы о путешествиях и спусках по горным рекам. Но там были надувные плоты, головы гребцов закрывали прочные пластиковые каски, и всегда светило ласковое солнце! Такого примитивизма в оснащении, как сейчас, такой промозглой в своем однообразии, всепроникающей сырости, никогда не показывали!

Понятно, почему русские страшат весь мир — они же ничего не боятся. И то, после такого спуска по бушующий воде американский экстрим покажется детской забавой. Будет что рассказать друзьям, когда вернется…

Он вдруг сообразил, что находится посреди незнакомого, дикого леса, совсем не похожего на ухоженные сосновые боры и эвкалиптовые рощи Северной Америки. Вспомнились недавние, неужели правда? — события, но без трагизма, обыденно, как давно отгремевшие битвы вспоминаются ветерану.

Дик подивился себе. Прошлая ночь была заполнена бесконечным кошмаром: сценами убийства, их простотой и легкостью. Как непохожа реальная смерть на фильмы ужасов, где жертвы долго визжат, дожидаясь своей очереди. Егор, затем Арни и этот Алекс — убивали людей просто, словно выполняли неприятную будничную работу. И умерли так же просто. Все, кроме Алекса.

Этот странный Алекс… Со стороны казался мирным и покладистым. А оказался жестким и безжалостным. Как равнодушно отстриг обломок кости на пальце Арни! Или вправил вывих плеча ему, Дику! Спокойно, несуетливо и непреклонно, один в один — трактор, идущий медленно, но безостановочно. Вот и сейчас, пока закипала вода и варился суп, врач успел забраться в чащобу, вырубить кол взамен сломанного на кормовом конце плота. Сейчас затесывал его, ловко снимая длинную стружку своим неразлучным топором. Надо же, даже на плоту держал его на поясе, завязав разорванный чехол шнурком!

Суп загустел. Дик отвел перекладину в сторону, осторожно снял кастрюлю, поставил в сторонку. Сейчас, на берегу, возле тепла, плечо болело сильно, и целиком. А на плоту — когда резко вытягивал руку вперед. Странно!

Стараясь экономить движения, начал работать в основном здоровой рукой. Получалось плохо. Банку ветчины задвинул в огонь, вскрыл упаковку «вечного» хлеба, разрезал вдоль, подержал над огнем, как учили. Ветерок, налетевший невесть откуда, повернул белый хвост дыма на него. Сразу потекли слезы, кашель усилился. Увернулся, но ветер сменил направление, опять напахнул. Щурясь, Дик разлил суп по тарелкам, отнес одну Лене. Глянул в костер — банка обгорела. Торопливо выдвинул ее из огня, зажал рукавицей, дернул кольцо. Горячий сок брызнул, чуть не попав в глаза. Закипела вода для чая. Снял, сыпанул полпачки, нашел крышку.

Тарелка немного остыла, попробовал суп. Можно есть. Стоять под дождем не хотелось, задвинулся в палатку, прихватив хлеб, ветчину, миску для Алекса. Уперся спиной в ноги Лены:

— Сорри!

— Я подвинусь, — откликнулась девушка, заворошилась и простонала.

— Ты что? — испугался Дик.

— Нет, нет, я в порядке, — встречно испугалась Лена.

Подошел Алекс. Сдернул плащ, влез в палатку до половины, уселся, выставив ноги наружу. Он все еще был в мокрой одежде. Плащом укрыл ноги, схватил миску с супом, потянулся за своей странной деревянной ложкой. Дик видел похожие в декоративных подарочных наборах, только те светились красками и золотым лаком, а эта была совсем голая.

— Where you have taken it?

— Где ты ее взял? — перевела Лена.

— Сделал, — пожал плечами Матвеич, пробуя горячее варево.

— Itself has made? Improbably! — понял и восхитился Дик.

— Он изумлен, — пояснила девушка, отставив пустую тарелку.

Дик наколол ножом кусок ветчины, протянул ей. Доел суп, взял кусок себе. Только теперь стала чувствоваться сытость. Врач быстро дохлебал густой грибной суп, облизал ложку.

— Спасибо нашим поварам, за то, что вкусно варят нам! — процитировал он для поднятия командного духа детсадовскую кричалку сына.

Никто не откликнулся на шутку. Конечно, Дик не понял, а почему Лена отмолчалась? Матвеич обернулся. Девушка лежала, прикусив губу и зажмурив глаза. Слезы блестящими дорожками катились по щекам.

— Уйдите! — хриплым, срывающимся голосом попросила она.

Выставив миску с куском недоеденной ветчины, врач подтолкнул любопытствующего Дика в спину, дескать, выйди! Американец послушно вылез наружу.

— Так, Леночка, быстро говори, что и где? Бок? Внутри? Да говори же!

— Оставь ты меня…

— Лена, я — врач, если ты не забыла! Не скажешь сама, буду осматривать с помощью Дика, силой, как коновал смотрит корову. Ну, не дури, Леночка, прошу. Женское что? Ну, не молчи же, — Матвеич уговаривал девушку, ласково поглаживая по лбу, а та молча плакала, пытаясь сдержать стоны.

Стыд! Это чувство жгло сильнее боли. Она никогда не обращалась к гинекологу, никогда не обнажала перед другим человеком интимные места. Никогда с тех пор, как увидела пьяную мать в постели сразу с тремя дружками. И сейчас сильнее боли был страх показать свой ушибленный копчик, снять плавки перед знакомым мужчиной! Да как ему потом в глаза смотреть?

— Ты ушибла живот? Лена, если это внутреннее кровоизлияние, надо мчать вниз на всех парах, иначе ты умрешь. Я не полостник, да и где делать операцию, не здесь же? Лена, не молчи, Лена!

— Копчик, — выдавила она из себя признание и зарыдала.

В плаче вырывались наружу так долго сдерживаемая боль, стыд и облегчение. Врач помог ей повернуться, захватив рукой сзади внутреннюю часть бедра, легонько потянул плавочки вниз, сдернув с одной ноги. Его теплые руки что-то трогали на ее попе, осторожно надавливая, и приближались к болезненной зоне. Лена не сдерживала слез, слабо постанывая от пульсирующей боли, затопившей всю промежность и верхнюю часть бедер.

— Скажи, где начнется боль, — пальцы начали вминаться в кожу вдоль позвоночника, спускаясь вниз.

— Ой!

— Так, теперь дальше… А сейчас чуть ниже… И еще вот тут, — руки врача деликатно определили границы болезненности в самой интимной зоне, закончили исследование, вернули трусики на прежнее место, осторожно укрыли спальником.

Лена не поднимала головы, пока Матвеич копался в своей сумке, вытаскивал что-то, готовил, хрустел ампулами. Сил на стыд уже не оставалось, да и чего стыдиться, если его руки ощупали тебя всю, как никто и никогда не трогал. То мерзкое ощущение близости, испытанное с Арнольдом, было сродни катанию в детстве на раме взрослого велосипеда или на карусельной лошадке позади седла — жестко и немного больно. А Саша трогал бережно, и, даже причиняя боль, не вызывал отвращения.

— Надеюсь, перелома нет. Но ушиб сильнейший. Сегодня отлежишься, утром разомну немного, чтобы стоять могла, и поплывем дальше. Что ж ты так долго молчала, партизанка? Стыдно было признаться? Взрослая женщина, а какой ерундой страдаешь! Нет у человека запретных или постыдных органов. Задница, она такой же полноправный орган, как язык или глаз, чего ее стыдиться? А уж прятать свой анус или гениталии от врача — полный бред! Ты прости меня, Леночка, но кто тебя так изуродовал, неужели Арнольд, царствие ему небесное? Ты же красивая женщина, тебе об этом говорили, а? Да какая красивая, я таких еще не встречал…

Матвеич говорил и говорил, отвлекая болтовней девушку, накладывая жгут на ее руку, для внутривенного введения самбревина: — Ну вот, а теперь спокойно, — только и успел сказать, как снотворное сработало, глаза Лены закрылись.

Врач снова перевернул ее на живот, сдвинул трусики. Уже не боясь причинить боль, пропальпировал второй раз, затем натянул перчатку, изнутри прощупал место ушиба, убедившись в своей правоте: — «Без перелома, слава богу, хотя тоже не мед. Бедная девчонка! Ведь ей еще рожать предстоит, вот хватанет боли, бедолага!»

Уложил голову девушки набок, чтобы не храпела. Укрыл потеплее. Вылез наружу, осмотрелся. Дик сушил рубашку, поэтому стоял согнувшись, закрывая ее от дождя своим телом. Спросил «уот?» и закашлялся.

— Да все нормально, окей. — Врач выбросил в угли перчатку.

Вспомнил, что сам все еще в мокром, принес репшнур, запасной кусок пленки, сделал узлы на камешках, заложенных в углы. Получился тент, который прикрыл от дождя достаточную площадь рядом с костром. Дик повесил рубашку на сучок, помог. Сообразил, что стоять не обязательно, перевернул ведро, сел. Матвеич переоделся в спортивный костюм, найденный в вещах Егора. Развесил одежду на высоких кольях с перекладинками, этакой сушилке. Дик одобрительно показал большой палец, начал что-то говорить и зашелся в кашле.

— Ты чего? Ю а… — тут врач растерялся, закончил по-немецки, — хустен, варум? Нихт гезунд?

Дик непонимающе уставился, и снова сухо, лающе кашлянул несколько раз. Матвеич перешел на детский метод разговора:

— Вот так почему делаешь? Кха-кха?

— Нет хорошо?

— Еще как плохо! Дай-ка лоб пощупать! Твою мать, этого только мне не хватало! Что же ты такой дохлый, парень!

Лоб был горячий. Но это ничего не значило. Мог и у костра нагреться, а замерить нечем, термометр не пережил катастрофы. Вот кашель Матвеичу категорически не нравился — похоже, начиналась пневмония. Раздевать парнишку и слушать врач не стал, негде, да и непринципиально, простуда или бронхит. Лечить почти нечем. Набрал из сумки пригоршню таблеток, скормил Дику все, что годилось — ударную дозу антибиотиков, аспирин, витамины, димедрол и даже парацетамол. Он был слишком расстроен, чтобы жалеть чью-то печень.

Ушиб Лены рушил планы. Как минимум сутки предстояло ей отлеживаться, чтобы выдержать следующий день сплава. Не грести, а просто стоять. А если расклеится американец, хана сплаву! Одному с плотом не совладать. Значит, будем открывать лазарет здесь. Ладно, хоть еды достаточно, и вода не прибывает. Слишком низкий берег приютил их, достаточно на полметра подняться и — приплыли! Точнее, поплыли. С одной гребью? Хотя это не намного хуже того, что уже перенесли. Дик безъязыкий до сих пор «право» с «лево» путает, какой из него сплавщик?

Американец сделал героическое лицо, запил таблетки, спросил:

— Нет хорошо?

— А ты другие слова знаешь?

— «Греби», «взяли», «давай» — я понимать хорошо!

— Недостаточно, Дик. Я тебе жестами мало, что сумею передать. А уж спросить, так и вовсе. И вообще, надо бы уважать страну, куда приехал…

Дик гордо распрямился:

— The intellectual should speak in English!

— Вай ю донт волк ту зе хел, — буркнул уязвленный врач, считающий себя интеллигентом во втором поколении.

— You know English! — Обличающе ткнул пальцем американец.

Его торжество было так забавно, что у врача исчезла без следа вся злость на гражданина слишком обеспеченной, изнежившейся страны:

— Если бы, а то — онли эбьюз, — отверг подозрения Матвеич, а затем добавил из чистого озорства:

— Унд ду вайс дойч?

Ошарашенный Дик распознал немецкий в сибирском исполнении, но лишь покачал головой.

— Значит, зер шлехт, — подытожил врач. — Ну, и чем ты лучше меня, если не говоришь на немецком? А китайский, чайниз? Спэниш, португезе?

Американец сник. Наверное, подумал, что Матвеич владеет всеми этими языками. Врач решил успокоить его:

— Энд ай донт спик на всех этих языках. Кроме немецкого. Его я со школы помню, а вот хренов интернет требует английского. Так я читать еще насобачился с пятого на десятое, а говорить — нет, не с кем. Понял? А понял, так давай чай пить. Ту дринк ти, верно? Уже пил? Тогда ищи дрова, и побольше. Мы здесь ночуем. Ту слип до тумороу.

Дик утащился в заросли. Кастрюля с чаем была горячей. Матвеич с удовольствием доел остывшую ветчину, запивая горьким чаем. Лена еще спала, можно заняться нешумной мелочевкой. Врач достал из упаковки карабин, проверил, протер, уложил назад. Взялся за кинжал, найденный в вещах Егора. Клинок не выходил из ножен. Приржавел. Матвеич поднял промокшую рукавицу, протянул ножны к огню. Скоро ткань нагрелась, стала припекать кисть. Послюнил палец, тронул ножны. Зашипело. Осторожно постучал кончиком ножен о деревяшку. Повернул второй стороной к огню, снова нагрел. На третьем цикле клинок сдвинулся. В ржавой трухе из ножен выползли потемневшие деревянные вкладыши, прикипевшие к металлу. Их пришлось отслаивать ножом. Наконец, освободилась лезвие, проросшее крупинками ржави. Плоская шершавая каменюка нашлась у скального обрыва. Дик с любопытством наблюдал за процессом.

— На, потрудись, — предложил Матвеич.

Пока американец, покашливая, усердно оскабливал лезвие, врач заглянул в палатку. Лена спала. Снотворное действовало около получаса, но усталость и баралгин держали ее в забытьи. «И слава богу», — подумал врач, тихонечко пятясь назад. Пора и самому ложиться спать. Голова, кажется, стала успокаиваться, Комок в центре мозга, который вызывал подташнивание, стал понемногу уменьшаться в размерах, причиняя все меньше беспокойства. Глядишь, все и обойдется? Так не хочется подохнуть от лопнувшего в мозгу сосуда, или от сдавления важной его части случайной гематомой. Особенно сейчас, когда рядом такая красивая девушка… И намечаются перспективы закончить одинокую жизнь… Ой, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

57

После настоянной на кедровых скорлупках самогонки настал черед обычной водки. Два майора уже выяснили отношения, дружно отматерив своих козлов-начальников, и жаловались на бытовую неустроенность. Оба одинаково не верили друг другу, одинаково подозревали друг в хитрости, одинаково считали себя умнее соперника и были довольны собой. Эфэсбешник похвастался эрудицией:

— А ты знаешь, как называли штатских прежде? Нет, не статские. Шпаки и штафирки. Это я вычитал у Куприна…

— Круто! — согласился армеец, — так им и надо. У нас полкан над партизанами прикалывался тоже — если вы такие умные, почему строем не ходите?

— А давай выпьем за нас с вами и за хрен с ними!

— С кем — с ними?

— Со шпаками. Господа офицерА! — скомандовал майор, вставая. — Это приватный тост, без штафирок! Без шпаков!

Оба пилота, армеец, прокурор и следователь поднялись из-за стола.

— Мужики, вы что, шутите? — удивился врач с чеховской бородкой на полном лице.

— Кто шутит, мы? — ответно изумился эфэсбешник. — Ты же в армии не служил, дорогая штафирка, а офицерский тост пьют только офицеры!

— Не надо меня так называть, — уже без улыбки попросил врач.

— Это почему? Так офицеры, да и все вообще военнослужащие называют штатских, а ты — он и есть, — «чекиста» несло, он не реагировал на подергивания за рукав со стороны грушника.

— Тогда ты солдафон! Так штатские называют офицеров, и вообще всех военнослужащих, — парировал толстячок.

— А вот это уже оскорбление! Твое счастье, что ты — гражданское лицо, а не офицер. Прав Куприн! Штафирка и есть штафирка, его даже на дуэль не вызовешь. Был бы ты офицером, мы бы сейчас стрелялись!

— Давай дуэль! — согласился задетый за живое врач.

— Кончайте, мужики, — стали утихомиривать задир остальные, но эти уже решали вопрос оружия:

— Стреляться из Макара!

— Вот хрен тебе, шпак, я с тобой — из табельного оружия?! Нет уж, лучше давай бросаться камнями! А то на палках, а?

— На кулаках, в три удара, до первой крови или до падения, — выкрикнул армеец, надеясь, что тренированный «чекист» свалит пузана бескровно и чисто.

— Это не вполне честно…, — начал врач, но его зашикали.

Эфэсбешник начал сдирать с себя камуфляжку, уже предвкушая, как заломит руку противнику и воткнет мордой в мокрую землю. Толстяк пожал плечами, и тоже спрыгнул на травку под дождик. Они стали лицом к лицу. «Чекист» принял стойку, подождал. Врач слегка поднял руки перед собой, даже не сжав кулаки. Сделав обманное движение корпусом вправо, эфэсбешник крутнулся на пятке и провел удар в корпус, чтобы сбить врача. Вопреки ожиданию, нога прошла мимо, зато в глаз доворачивающегося «чекиста» влетел кулак. Нога встала нетвердо, потому и блок не удался. Второй удар пришелся в челюсть и сбил дезориентированного дуэлянта на мокрую траву.

Тост за «крутых штафирок» сраженный «солдафон» пропустил. Зато хорошо расслышал, как врач скромно пояснил:

— Алаверды! Я сразу хотел сказать, что был мастером спорта по боксу в среднем весе. Но вы меня не слушали. За прочистку ушей, господа офицеры!

58

Всю ночь врач слушал сухой, лающий кашель Дика и более редкое покашливание девушки. Утром Матвеич помог Лене одеться, поднял, сопроводил от палатки до кустиков и назад. Запретив Дику соваться в палатку, пока не будет готов завтрак, попросил девушку не кричать громко, и начал массаж. Получасовая пытка для него и для Лены закончилась благополучно.

Одетая в спортивный костюм, два свитера, двое брюк, девушка вышла к костру, держась неестественно прямо. Быстро съев надоевшую ветчину, запив ее чаем, они собрались. Лена стояла в центре плота, держась за связанные вместе толстые жердины, под наклоном вбитые между центральными бревнами. Для страховки Матвеич еще и сильно притянул их репшнуром, оставив петлю для руки.

— Здесь стой, и не бегай. Если что, будешь переводить команды. Дик, взяли! Еще, взяли! Теперь по команде распускай узел. Давай!

Поток подхватил, шарахнул о скальный выход в конце их лужка, потом сразу вздыбился и скакнул в ущелье. Минут двадцать их мотало по стоячим валам, прижимало то к одному, то к другому берегу, но стремнина кончилась, выкинув плот в более спокойное русло широкой реки.

— Шергеш! Теперь уже близко. Собери веревку, Лен!

59

Лена выпростала руку из петли. Зрелище, увиденное в эти минуты, покорило ее. Оказывается, пассажиром быть всего интереснее. Она крутила головой, успевая заметить и высоту волн, и направление струй, и деревья на вершинах сжимающих скал, и множество деталей, вчера ускользнувших от нее в запарке гребли. Сегодня она оценила скорость, с которой Саша успевал наметить маршрут прохождения. Он с Диком согласованными гребками перемещали плот за мгновение до того, как струя успевала бросить их на скалу.

Сматывая веревку, как он показал утром, Лена снова испытала благодарность к этому деликатному человеку, сделавшему обыденное чудо. Массаж вернул ей подвижность. Да, стоять больно. Копчик и бок отзывались на каждое движение, но вполне терпимо. Странно, почему совсем не стыдно, что он видел ее тело и мял руками, проникая в такие места…

Нет, немножко стыдно еще! Но не так, как прежде. И не того она стыдится, что он ее трогал и видел, а вовсе даже… Ой, боже ты мой, о чем она думает. Да он после того, что рассказал Арнольд, даже и не взглянет на нее, как женщину. Нет уж, об этом не стоит…

Шергеш спокойно тащил плот на своем мутном горбу, оплескивая сплавщиков уже не до пояса, а лишь по колено. Врач изредка взмахивал гребью, всматриваясь вперед. Но мутная пелена бесконечного дождя скрывала перспективу. В душу Матвеича заползала тревога — а верно ли он рассчитал? Этот участок гор ему помнился плохо, можно и ошибиться с притоком. Если село оказалось выше, предстояло плыть километров сто до приличного поселка с районной больницей. При такой скорости потока — часов пять, не больше. Но мокрым и замерзшим даже часа не выдержать. К тому же, пассажиры сдавали на глазах. Дик кашлял сухо и надсадно, лицо горело пунцовым огнем, и все норовил присесть. Лена, наоборот, стояла прямо, страдальчески морщась и тихонько вскрикивая, когда волна заставляла покачнуться. И, самое страшное, вот эти признаки переохлаждения — красные носы и синие губы. Матвеича и самого начинала колотить дрожь. Нет, пора на берег, к костру!

Из мороси появилась темная точка. Шум мотора нарастал спереди. Навстречу летел большой катер темного цвета. Дик и Лена приветственно замахали руками. В клубах водяной пыли катер промчался мимо. Сквозь скудно застекленную кабину в их сторону глянули военные. Катер сделал оборот, вернулся. На борт, вцепившись в леер, вышел человек в камуфляже, что-то прокричал вопросительно. Рев моторов делал разговор невозможным. Матвеич пробежал к Дику, схватил смотанную веревку, поднял, раскрутил над головой, показал на берег, швырнул. Военный кивнул, успел схватить несколько витков на лету, закрепил, махнул рукой, обернувшись к проходу.

Через несколько минут катер подтащил плот к берегу, заревел громче, разбрасывая грязь, ветки, мелкие камушки, и выбрался на сушу. Плот прижало течением. Наученный вчерашним происшествием, Дик предусмотрительно поднял гребь, и занес лопасть на берег. Рев затих, катер осел. С него сошли несколько человек. Матвеич подхватил Лену и помог подняться на берег. Кажется, их путешествие окончилось…

60

— Нет, допрашивать буду я! — Прокурор закусил удила.

Грушник с «чекистом» переглянулись. Толстый дурак мог своей гражданской манерой общения с подозреваемыми спутать все карты. Расколоть этих троих можно быстро, пока они в тайге, пока они грязные и мокрые, но «колоть» надо умеючи! В крайнем случае можно американца вербануть, без протокола, под нажимом, «взяв на голос». Но «прокурорский» настаивал, пришлось согласиться.

— Меня зовут Дмитрий Валентинович Реутов, я старший советник юстиции, заместитель городского прокурора. Вы допрашиваетесь по факту срабатывания аварийного маяка системы Каспас, зарегистрированного за археологической экспедицией К…. го университета. Назовите свое имя, отчество, фамилию, должность, место работы и жительства.

— Вон на столе мое удостоверение, — пожал плечами врач. — Правда, оно просрочено. Александр Матвеевич Горлов, врач краевого отделения «Санавиации», улица Луговая 12. Как попал в район экспедиции? Так с этого надо начинать! Я полчаса прошу передать в штаб санавиации, где это! Наш самолет разбился, оба пилота погибли, а вы допросы устраиваете! Там ребят обглодали, хоронить нечего будет!

— Не надо кричать, все своим чередом. Как попали в расположение экспедиции? — Прокурор старательно записывал ответы на линованной бумаге.

Матвеич спешил рассказать, не понимая, что происходит. Пять человек сидели с ним в кабине пилотов, и пялились в упор. Особенно неприятными были двое — смуглый офицер без погон, но с пистолетом на поясе, сияющий свежим багровым синяком под глазом, и белобрысый в майорских погонах. Эти были в камуфляже, а прокурор с милиционером в мундирах. Пятый, сухощавый, лысый, с темными умными глазами, поблескивающими из-за дымчатых очков, внимательно слушал.

— Меня задержал Арнольд, отвел в здание скита. Там я встретился с членами экспедиции, оказал медицинскую помощь, узнал о стычке с ойротами, жертвой которой пали трое человек.

«Чешет, как по писаному. Выучил версию назубок» — отметили военнослужащие. Прокурору думать было некогда, он вел допрос:

— Что значит — вооруженная стычка?

— Со слов мало что понял. Лена знает точно, да и Дик тоже, он там был. Вроде археологи влезли в святое место ойротов, а там стали обороняться и кого-то убили. Егор Васильевич, начальник экспедиции, был ранен в спину. Ребра сломаны и почка. Потом его убили. А он ожил, и пришлось убить второй раз…

«Спятил? Убить ожившего мертвеца — чистые сказки. Крышу сорвало у мужика, перебил археологов, и дал деру…» — нарисовалась версия у вояк. Милиционер подался вперед, глянул на лицо Горлова. Эксперт саркастически хмыкнул. Прокурор заволновался:

— Не спешите! С кем встретились в расположении экспедиции?

— Да передайте вы в штаб! Там же люди с ума сходят. Начнут поисковые работы по площадям, у нас же связь пропала перед падением! — возмутился врач, еще не понимающий своего положения.

По приказу армейца пилот запросил санавиацию. Те обрадовались, что хоть Горлов жив. Но прокурор не смягчился, тряс мешочком с самородками, спрашивал, зачем все паспорта в одном пакете. Матвеич пытался объяснить:

— …погибшие позже Арнольд, Валентин и Егор Васильевич, начальник… молодая женщина, кажется Венди, раненая в голову…

Тут вошел ещё один штатский, плотный и невысокий. Он выглядел совершенным интеллигентом из-за чеховской бородки и произвел на Матвеича впечатление коллеги. Верное, как выяснилось с первых его слов:

— У женщины несколько сильнейших ушибов, перелом двух ребер, и пиелонефрит. У мужчины растяжение связок, вправленный вывих плеча, несколько царапин, мелкие ушибы трехдневной давности. Похоже, пневмония или тяжеленный бронхит. Дал лекарство…

Оба майора крикнули:

— Тебя просили?

Невысокий «Чехов» спокойно парировал:

— И просить не надо, сам знаю, что давать. Так вот, оба нуждаются в срочной госпитализации.

Помпрокурора махнул рукой, и продолжил допрос. Матвеич пояснил:

— …похоже на огнестрельное, касательное. Вот здесь. Кусок скальпа, как наждаком, до кости. Обрабатывать не стал, выстриг, залил струп клеем.

«Чехов» с уважением глянул на Матвеича.

— Дальше? — спросил прокурор.

— Оказал помощь, поел, как человек. А потом напали люди, замаскированные под гигантских росомах. Они убили… Нет, не в костюмах… Как наваждение, массовый гипноз, что ли… Я знаю? — Матвеич начал понимать, что ему не верят, а потому лукавил, применял слова Лены и Арнольда. — Потом, когда их убили, гипноз рассеялся, стали видны люди, ойроты. А пока живые, настоящие лохматые зверюги, вот с такими когтями и зубами…

Прокурор Реутов не выдержал, сорвался, повысил голос:

— А может, хватит сказки рассказывать, Александр Матвеевич? Давайте, мы все сказанное раньше отбросим, а? Начните с правды, для разнообразия!

Матвеич встал (оба майора и милиционер придвинулись, но это лишь придало ему духу), набрал в грудь воздуха, осмотрелся. Лены нигде не видно, хорошо, можно не сдерживаться. Для начала предложил прокурору вместе с прочими скептиками прогуляться по широко известному пешеходному маршруту. То бишь, по мужским половым органам с заходом в женские. Странно, насколько легко нашла применение давненько не используемая уличная терминология. Память оказалась на диво цепкой, запас покойного Юрия Алексеевича тоже пошел в ход, так что речь удалась. Допрос на этом окончился, хотя из вредности Горлов попросил внести его слова в протокол. С чего бы это прокурор отказался, да еще и обиженно покраснел?

Машинное отделение представляло собой тесный проход вдоль мощного мотора. Пилот предложил Матвеичу устраиваться поудобнее и ушел. Врач осмотрелся. Вещей не было, значит, их свалили у второго мотора. А здесь, стало быть, карцер, где держат арестованных. М-да, хреноватое место, ни сесть, ни лечь. Впрочем, почему не лечь? Врач присел, потрогал пол — толстая губчатая резина.

Что примиряло с узилищем, это тепло, шедшее от двигателя. Ему не дали переодеться перед допросом, поэтому сырая одежда неприятно липла к телу. Сел на пол, разулся, попробовал выжать носки. Не получилось, разложил их на горячем кожухе. Разлегся на полу, задрал ноги, пристроил ступни. Белая разопревшая кожа ног вздохнула с облегчением, как показалось Матвеичу.

«Сколько уже дней в мокрой обуви? Пятый? Обалдеть! Так и обезножить можно… Хотя, походов не предвидится. Если этот боров-переросток вообще ходить разрешит. Чего я на него взъелся? Похоже, крышу у меня сорвало, совсем страх потерял. Ну, правильно. Невроз, реактивное состояние, потом паранойя, и привет, дурдом, «я твой тонкий колосок»… А что там с Леной? Тоже допрашивают девчонку. Отлежаться бы ей, еще массаж принять, чтобы отек спал. Господи, какая она красивая, а тело роскошное, упругое и нежное…» — мысли врача потекли по странному, несообразному его положению подозреваемого, руслу. Но в полном соответствии с чаяниями оголодавшего по женской ласке мужика. А что? Тепло, лежать удобно, отдохнувшие ноги пришли в норму.

Приятное томление в паху, тишина и горизонтальное положение сделали свое дело — врач уснул.

61

Айгун-оол прибыл с крепкими парнями. Тегенюр кратко описал ситуацию, добавив свое понимание сложностей. Выпивать не стали, только перекусили на скорую руку. Утром выступили в путь. Дождь немного замедлял движение, но в двое суток они должны уложиться. Тегенюр знал, что Айгун прошел посвящение здесь, у Кызыл-таг. В дороге разговор зашел о профессиональных делах. Как более сильный кам, Айгун счел своим долгом рассказать о некоторых особых приемах. Он, оказывается, доходил до девятых ворот!

А тунгур свой сделал из шкуры черного жеребца! И вообще, у него было три бубна, для каждого вида камлания — особый. Черный использовался для полетов в Нижний Мир. Вот тут у Тегенюра возникли возражения, о чем он не преминул высказаться. Айгун отверг дурацкое мнение младшего кама ойротов и настоял на своем. Спор тянулся долго, чуть не закончился дракой. Уже перед сном Айгун счел нужным помириться, что следовало отметить хорошим разговором.

Проговорили почти до утра. Им стало легче общаться, когда ругачка закончилась, сменившись на обоюдное уважение. Больше того, Айгун признал, что версия Тегенюра имеет право на существование, поскольку тот полукровка и принадлежит сразу к двум шаманским линиям. Известно же, что буряты иногда предпочитают использовать для полетов своего ворона, племенной тотем. Или принесенного в жертву жеребца. А эвенки и якуты — оленя. Так почему Тегенюру не оседлать марала?

Чуть рассвело, двинулись вперед. В мутной пелене видимости почти не было. К вечеру пришлось сбавить ход, осторожно всматриваться, вслушиваться. До самой лысинки Кызыл-таг ничего подозрительного не встретили. Высовываться из тайги Тегенюр не разрешил, велел остановиться. Напеременку с Айгуном осмотрел в бинокль, хотя это ничего не дало — дождь! Крадучись обошел окрестности. Стемнело совсем. Все тихо. Но это ничего не значило. Торопливость — пагубна. Следовало при свете проверить все еще раз.

Тегенюр увёл группу назад, километра за полтора от скита. Там, в длинной расщелине, которая скрывала пламя любого костра, они устроились на ночлег.

62

— Вставайте, Александр Матвеевич, вставайте! Сейчас двинемся в путь. В десантном отсеке и то голова звенит, а здесь сразу оглохнете. Вставайте, пора уже!

Сухощавый очкарик настойчиво теребил врача за ногу. Матвеич вспомнил, где находится, моментально собрался, с удовольствием натянув сухие носки. Одежда тоже подсохла, кроме спины. Сухощавый тем временем крепил отношения:

— Ну, вы здоровы спать! Храпели за троих! Неужели так намучились?

Врач слышал в интонациях этого типа фальшивые нотки, но не понимал, какие. Вроде бы всё говорит правильно, и с участием, а вот, поди ж ты, не верится! Но виду подавать нельзя, стоп-сигналом светилась в голове мысль:

— «Это все одна шайка-лейка, вместе прибыли, вместе и думают. Ни слова лишнего, ни шага без обдумывания. В плохого и хорошего следователя играют, без сомнения! Ну, так играйте сами, я возьму роль тупого буки…»

В отсеке, где его допрашивали вчера, шел спор. Толстяк в бородке гневно наступал на прокурора:

— …категорически настаиваю. А нет, так сообщу о покушении на убийство! Их немедленно надо в стационар, он и так чудом держится, а девушка настолько серьезно травмирована, что может потерять сознание в любую минуту! Немедленно, понимаете?

Привели Дика и Лену. Американец был плох — заходился в непрерывном кашле, в редкие паузы между приступами виновато улыбался. Пилот попробовал усадить девушку, но после категорического отказа разрешил встать в проходе у кабины. Она оттуда улыбнулась Матвеичу, помахала рукой, и получила ответную улыбку. Прокурор неприязненно взглянул на него:

— Американца и Кичигину мы отправляем в больницу, а вы с нами, в качестве задержанного. Попрошу без разрешения не вставать, не пытаться выйти, иначе наденем наручники… Документ о задержании? Нет нужды. Это не арест, а задержание, разницу понимаете? В целях следствия.

Матвеич пожал плечами. Лена подошла ближе:

— Саша, что происходит? Тебя арестовали?

— Нет, везут назад, чтобы показал, как и где это произошло…

— Не ври мне, я слышала! — Глаза наполнились слезами, она вдруг порывисто обвила шею Матвеича руками, неумело чмокнула в губы, прижалась всем телом.

Он ответил на объятие, нежно прикоснувшись к девушке — место ушиба помнил точно. Прокурор испакостил приятные мгновения:

— Да, мы задержали Горлова, как подозреваемого. Кстати, вы и Ричард Бронсон тоже находитесь под подозрением, так что попрошу отойти на прежнее место, и прекратить разговор.

Лена возмущенно вскинулась: — Конечно, вам дай волю, всех попересажаете, особенно невиновных! Нашли, кого подозревать! — Потом добавила, обращаясь к Матвеичу. — Саша, я в универе, на археологии, Елена Кичигина. А ты Горлов, я запомнила.

63

Минут двадцать вниз по течению, потом полчаса по болотистому лугу, и машина присела напротив районной больницы. Дик ослабел настолько, что понадобились носилки. Сдав больных в приемный покой, толстенький «Чехов» с милиционером вернулись на свои места. Полет продолжился. Матвеич с удивлением смотрел, как массивная машина с легкостью прошла против течения по всем теснинам и порогам. Еще засветло они выгрузились на том же месте, откуда стартовал его плот.

Оставив одного пилота в машине, спасатели отправились к скиту. Кажется, рассказам выживших поверили. Военные налегке шли впереди и позади цепочки, с автоматами наизготовку. Остальные в середине, зато несли инвентарь, рюкзаки. Матвеича нагрузили тоже. Он шел, прислушиваясь и приглядываясь. Беспрестанный стук капель по капюшону плаща и мутная штриховка дождя только усиливали страх перед ойротами.

Лагеря не было. Выгоревший круг на месте кучи кустарника. Мокрый пепел, несгоревшие остатки веток и всяких металлических предметов, вот и все. Квадраты увядшей травы показывали, где стояли палатки.

— Ну, и как это понимать? — Прокурор был зол. — Сожгли лагерь, чтобы замести следы. Это и козе понятно. Может, расскажете правду, наконец?

Матвеич вздохнул:

— Я уже рассказал. Сколько надо, чтобы вы запомнили? Я готов. Пишите.

Майоры с милиционером копались в пепле, высматривая детали. Несгоревших остатков было много, даже знакомые банки с ветчиной попадались на глаза в свете таежных сумерек. Сухощавый вытащил большой фотоаппарат, который принадлежал американцам, направил в сторону горы, пощелкал. Чего уж там можно заснять в темноте, невольно подивился Горлов, предложил:

— Пойдемте в скит, под крышу, чего мокнуть. Под ноги смотрите, пеньки острые.

Дверь, заколоченная им самим, была выбита. Плахи валялись внутри. Сильные лучи фонарей высветили дальнюю стену. Пусто, только лари. С недобрым предчувствием, принюхиваясь (должно пованивать тлением!), он повел спасателей к алтарному приделу. Тела отсутствовали. Следы крови, разбитая лампа, выгоревший круг на полу, несгоревшие остатки церковных одеяний, книги. Газовая плита, раскиданная утварь… Погром.

— Вот тут лежали трупы, — потянулся Матвеич показать, но милиционер остановил. Толстенький врач попробовал пальцем засохшую на полу кровь, растер сгусток на перчатке (и когда успел надеть?), подтвердил:

— Кровь. Принадлежность определять будем?

Получив указание от прокурора, раскрыл сумку, начал шурудить флакончиками, пипетками и полосками бумаги. Матвеичу дали фонарь, чтоб светил сверху. Сухощавый стоял рядом. Милиционер с майорами лазили в открытый штрек, проверяли содержимое ларей. Потом все собрались.

— Ну, по старшинству. Вы, майор, — начал прокурор.

— Судя по всему, проход завален или взорван. Золота, про которое говорит Горлов, не обнаружено. Но оно здесь было, вот, — майор в погонах показал на ладони несколько крупинок, — присохли к крови.

Матвеич вспомнил, как просыпал их, когда лазил в карман Егора. Там была целая пригоршня самородков и песка. Второй майор, с синяком, взболтнул бачок лампы, добавил:

— Судя по обгорелому кругу, разлили горючее вещество, пытались устроить поджог. Керосин отсюда, потом в пламя бросили тряпки, книги, и ушли. А пожара не получилось.

Милиционер был обстоятельнее:

— Здесь произошло убийство человек пяти, не меньше. Есть капли разбрызганные, это раненые двигались, есть лужи, из лежащего тела. Есть обрывки кожи и прядки окровавленных волос. Судя по расположению небольших пятен у той стены, Горлов прав, там трупы и лежали, в рядок. Есть размазанные следы, направление именно туда.

«Чехов», по фамилии Чаркин, кратко пояснил:

— Кровь принадлежит как минимум трем лицам. Навскидку, по массивности кровопотери — трупы были.

Сухощавый промолчал. Прокурор подвел итог:

— Значит, ни хрена у нас нет. Ни трупов, ни лагеря, ни доказательств. Молодец, Горлов, толково устроил. Только с пожаром просчитался. Следы остались. И золотишко мы тоже найдем, далеко ты его спрятать не мог. Не хочешь помочь следствию? Ну, надумал говорить?

— Надумал, помогу. Только с козой познакомьте.

— С какой? — Опешил прокурор.

— Которой все понятно. Ну, вы сами сказали — даже козе понятно! А я популярно перескажу. Ничего не утаю. — Матвеич с удовольствием увидел улыбки на лицах окружающих.

64

— Пока ничего страшного. Прибор у меня. Нет, агента сдали в больницу, село Мутное… Ричард Бронсон… Да, Виктор Иванович, это ваша работа… Да, с местной службой побуду здесь дня два. Есть основания полагать, что мы успели. Конец связи.

Ивлев распрощался с начальником охраны лаборатории, довольно улыбаясь. Главное дело сделано, он получил индикатор магического поля, а что там хранители секретов сделают с американцем и девушкой — его не касается. Генерал Казаков вопросов москвичу не задавал. Выслушал и потребовал доклад от майора.

Терёхин нервничал, пока Ивлев не ушел. Сказал условную фразу, что не один, и тянул время. Без свидетелей быстро изложил суть дела. У него не было уверенности, что всё в таком уж порядке. Американец не выглядел самостоятельным агентом. Так, стажер, «подай-принеси», не больше. Прибор, в виде «навороченного» фотоаппарата, изначально находился в руках Сэнди Вильямс, которая бесследно исчезла из расположения лагеря. Вполне может быть, что она задание выполнила и «слиняла», нарочно оставив Дика для задуривания ФСБ.

Это майор высказал сухо, в форме доклада. А передавать генералу, что его тревожит, он не стал. Кому интересны эмоции, недостойные офицера ФСБ? Ох, как участие в спасательной экспедиции связывало руки! Будь его воля, он максимально жестко допросил бы эту троицу с плота, прямо на месте. Начать с девицы, чтобы мужики от страха признались. А дальше только раскручивай! И ликвидировать всех, скажем, при попытке к бегству.

Этот эксперт, даром что учёный, громоздит одну глупость на другую. Долбаный прокурор не дал возможности нормально допросить свидетелей, сдал их в больницу. Под присмотр сельского мента? От него только безногий не сбежит! Что, сложно было привезти их сюда, подсунуть гадской «штафирке» Чаркину нужную ампулу, чтобы все три пленника мирно скончались? (Кстати, списать их смерти потом на врачебную ошибку, чтоб знал, «шпак» долбаный, как на офицера руку поднимать!) И всё, цель достигнута, прокол заглажен! Генерал Казаков, похоже, думал примерно так, поскольку завершил разговор напутствием:

— Завтра днем прибудет наша группа. А ты за Горловым внимательно наблюдай. Любую попытку к бегству пресекай, жесточайшим образом. Радикально, не ограничивая себя в средствах. И выясни, о каком золоте идет речь.

«Терехин еще не дорос, не дозрел до того состояния, когда правильные решения принимаются автоматически, без колебаний, — думал Казаков. — Майор, молодой еще, в приказах нуждается.»

Точно такой же приказ: не ограничивать себя в средствах, получить исчерпывающие показания — получили опытный оперативник и надежный специалист краевой больницы, отправленные в село Мутное. Если завтра распогодится, операция пройдет быстро и по сценарию генерала.

65

Ужинали всухомятку. Милиционер принес в обгорелых ведрах воду из ручья, бросил таблетки, размешал, муть осела. Галеты и консервированные сосиски запили холодной водой. Отдыхать устроились на полу, каждый в своём спальнике. Матвеич слушал шуршание дождя по крыше, и вспоминал, как Лена спала на его плече:

— «Неужели это было здесь и недавно? Даже не верится… Как она меня обняла! Искренне, как небезразличного ей мужчину. Сбежать бы к ней в больницу, хоть пару дней побыть рядом… Успеть, пока не лопнула гематома, что опять давит изнутри… Так вот почему мне не страшен прокурор! Если ждешь скорой смерти изнутри, будущее снаружи — не пугает…»

Чей-то храп могуче перекрыл наружние шумы. Матвеич поворочался — жестковато. Страха перед появлением монстров не было. Тот военный, в камуфляже без погон, остался на карауле в большой комнате. С автоматом.

«А ведь устроился в дальнем углу, где покойный Арнольд не захотел. Да, серьезный парень, этот майор с синяком. Следит за мной, как прицеливается. Жутковато от такого взгляда…» — бродили вялые мысли под монотонное шуршание, возвращаясь к недавнему прошлому:

— «Почему, нет — зачем со мной случилось это? Фантасмагория… Выжить, когда пилоты погибли, можно и случайно, да. А уцелеть в мясорубке с ойротами? А сплав, где у меня нет даже пустяшной царапины? Скольких я пережил? Егор, Арнольд, Валентин, Иженерович, два ойрота, американки…»

Вторую неделю не выпускает тайга. Упорно возвращает в скит. Из давней памяти выплыло представление о предопределенности жизни, о Нострадамусе, предвидениях Ванги:

— «Судьба? Ведь не может это быть случайностью, никак не может… Нервы, вернее, психика — ни к чёрту… Не просто так ведь закатил истерику… И рабская покорность улетучилась… Хрен бы я сегодня с Арнольдом согласился… И всех бы спас от ойротов… И за Лену лупанул по морде… Плевать, что он десантник и ростом выше… Кольт уравняет шансы», — с улыбкой припомнилась американская поговорка.

Усталость брала свое. Дремота размывала реальность. Так натекает поверх заиндевелого льда вода, выжатая из перемороженного ручья. Курится парок, слой движется все медленнее, пока не схватится окончательно, образовав очередную ступеньку…

Опасность!

Сознание мгновенно вернулось. Но шевелиться и, тем более, вскакивать Матвеич не стал. Медленно приоткрыл веки, оценил обстановку. Странное дело! Всё вокруг — в слабых тонах, но вполне отчетливо — различалось. Так, по уверениям ученых, видят мир кошки. Но раньше такого не было. Да что раньше! Ложась спать, он совершенно точно не видел ничегошеньки подобного. А сейчас, в три часа ночи (вон, циферблат, на руке прокурора!) — пожалуйста!

Почему не спится? Прислушался к звукам. Прислушался к себе. Вроде всё спокойно. Давление в центре головы, там, внутри — да, пульсирует. Но это привычное дело, тут ничего не изменишь. Сколько отмерено жизни, столько и проживешь… Мысль зацепилась за эту сентенцию, сменила ракурс:

— «Остаток жизни… День, год? Его ведь надо прожить… А как? Раньше — всё просто: делай, что должен, когда и должен-то всего ничего! Не быть последней сволочью… И не предпоследней… А сейчас? Как он выглядит, долг? И чего хочет судьба? Пора с ней разобраться…»

Матвеич принялся ворошить события с падения, а потом отступил, на месяц. Затем дальше, дальше, пока не убедился, что первые признаки непорядка в теле начались в бывшей комнате покойного сына. С энергетической аномалии. События улеглись в логичную цепочку. Пришлось признать — есть скверная привычка отсеивать, забывать, не замечать всё, что мешает спокойной жизни. Однако теперь-то вспомнилось отсеянное! И выходит, жжение в ладонях появлялось трижды:

— при полтергейсте (Страшно, да. Но провел же эксперимент?);

— при стычках со зверьём (Страх пересилить можно. Та рысь — сама перепугалась, зайца бросила);

— с оборотнями-ойротами (Жутко. Но справился. Победил).

Сейчас жгло чувствительно. Кисти светилось, как биополе в описании экстрасенсов. Он повернул ладони к себе, ковшиком, будто зачерпывая воду. Голубое пламя ладоней удвоилось, стало сгущаться.

«А качнуть туда силы?» — мелькнул образ: мчит энергия по большим и маленьким сосудам, вливается, увеличивая, подпитывая сияние. И впрямь, шар стал ярче. Матвеич наддал, уж больно интересно оказалось ставить опыты на себе. Руки горели без боли, давая обратную связь — много силы накопилось, мол! Энергетический шар пружинил в ладонях, не давая сомкнуть их на плотной структуре сияния. Наверное, так выглядят описанные в фэнтези файрболы.

«Метнуть, как предписывают? Вроде, снежок?» — Рука чесалась швырнуть, но осторожность не покинула голову: — «Ни к чему. Друзей здесь нет. А другим и знать не надо».

Вспомнилось, с каким эффектным грохотом прекратила свое существование шаровая молния, при нем отслоившаяся от линейной мамашки. Молния выпала из туч, ослепительно вплелась в трубу и с сухим оглушительным бабахом впиталась в землю, расплавив медную плетенку заземления, оказавшуюся рядом. Осиротевший шарик полетал секунд несколько, не зная, на что решиться. Потрескивая, подплыл к кабелю снижения от коллективной антенны и лопнул. Погибли все телевизоры подъезда. Этот ослепительный шар раза с два больше. Вот уж гроханет! А если забрать энергию обратно? Матвеич представил, как греет озябшие ладони у костра. Яркость слабела, но гораздо медленнее, чем собиралась. Зато в теле появилась легкость и нечто похожее на чувство опьянения. Забавно… Мысли вернулись к ночи побоища:

— «Иженеровича убил голубой свет. Как этот, что на ладонях. Кстати, стал совсем слабым. А на ойротах багровое свечение… На зомби — совсем слабое… Как этот красноватый отсвет в дальнем углу… Сухощавый, Кирилл! Опа, приплыли…»

Нахлынула тревога. Багровый цвет! Значит, потенциально опасен, готов прирезать. Как ойрот. Одно дело — ждать, когда сосуд в голове лопнет, другое — когда лезвием по горлу чиркнут! С чего бы это сухощавый «засветился»? Выглядел нормально и вдруг побагровел?

— «Неужели у меня повысилась восприимчивость? Какая восприимчивость, что за бред! Я что, колдун, экстрасенс? А почему нет? Голубое свечение рук — было? Может, цвет меняется при агрессии? Попробовать самому, чтобы покраснеть, пусть даже от стыда за дурь собственную? А попробую…» — любопытство раздирало врача.

Усвоенная энергия дала такую бодрость, что сна ни в одном глазу. Но настроить себя на убийство не удалось. Категорически не хотелось никому причинять вред. Собственно, даже тех ойротов он бы не тронул, разве что оглушил. Нет, это вряд ли — слишком быстры… Вот одурманить бы их, обездвижить, связать и сдать милиции…

Припомнилось, как тетка Лида, травница и ворожея делала наговоры. Пришептывала какие-то стишата в заунывном размере, усиленно двигала ручонками с краев к центру, словно взбивала подушку. Вдруг ожил спокойный было комок в мозгу, начал пульсировать, распространяя легкую тошноту. Вернулось чувство обреченности, скорой смерти. Мелькнуло и ушло, оставив злость и упрямство — так просто не сдохну! Как дед Фишка из прочитанных в детстве книг, чьих? Мельникова-Печерского, или Шишкова? «Угрюм-река»? Раздражение нарастало. Захотелось из принципа, из упрямства, доказать себе, что могу, еще могу! А что именно? Ни одной здравой мысли не пришло. Зато проскочила идиотская:

— «Наколдую зрение сквозь стену. Значит, так: сочиняю стих, сгребаю руками в кучку энергию, чтобы направить ее в глаза, для восприимчивости ко всем диапазонам… К каким диапазонам, Горлов? Ты что, вовсе дурак, забыл устройство глаза? Кроме тех лучей, что преломляются через хрусталик, и могут быть восприняты сетчаткой, палочками и колбочками, никакие другие до мозга не дойдут. Ты их не сможешь почувствовать, нечем!»

Идея умерла, не получив шанса на реализацию. А вот следующая показалась разумной — настроить мозг на враждебное присутствие, как на багровый цвет. Если эмпатия и антипатия существует, типа особой связи матери с детьми, то эту волну, только с отрицательным знаком, можно поймать.

Матвеич поворочался в спальнике, сменил позу, чтобы отлёжаные места не мешали. Приложил ладони к вискам, начал тихонько бормотать, стараясь уложиться в размер. Получалось мешанина, ничуть не хуже, чем у стихоплетов. Стесняться некого и шепот лился без затруднений:

— «Как ветер таежный, лети дух тревожный,

как тучи по небу, как птица по ветру.

Кто смерти желает, убить нас мечтает,

проведай и быстро примчися назад…»

Этот речитатив Матвеич повторял, представляя, как из головы вылетает поисковый луч, словно из радара. Кто б знал, что в памяти застрянет картинка с армейских сборов, когда «партизаны» отогревались в кунге локаторщиков? Так вот, луч смещается в сторону, описывая полный круг. И…

И ничего. Зато понял, что, лежа на боку, он занимается ерундой, обшаривает небо. Пришлось повторить круговой поиск сидя. И сразу почудилось, будто есть некто справа. Повернул лицо к недругу, открыл глаза. Явно не «свои», спящие, и не дежурный майор с синяком. Тот воспринимался отдельно, но дружественно, что интересно! Враг имел другой… другой… цвет? Очертание? Вкус? Запах? Текстуру?

«Господи, да что же это за чувство?» — Поразился Горлов. Закрыл глаза еще раз. В голове неприятной щекоткой, словно похмельным подташниванием копошилось восприятие. Смутное, но однозначное. Просто не освоился, не привык к ощущениям, но они есть, безусловно!

Вдруг навалилась слабость, темнота… Последним угас слух…

66

Первый день в больнице для Лены прошел незаметно. Жар, навалившийся, как только ее уложили в постель, полностью стер воспоминания о нём. Глаза открывались для того, чтобы позволить ей добрести до санитарной комнаты, в нескольких метрах от кровати. Судно она отвергла. Кто-то в белом заставлял сжать руку на холодной блестящей стойке и катать её за собой. Кажется, там висел прозрачный мешочек с трубками. Наверное, ей вливали лекарство в вену, но сгиб руки даже не щипало. И уколов она не помнила…

Вернувшись в постель, она проваливалась, выпадала в гулкую и жаркую пустоту, где пульсировало всё. Долгое и болезненное биение в боку утихло первым, а затем прошло и биение в нижней части спины, прожигающее огнём. В гулкой жаре бегали красные звери — росомахи, но Саша никак не приходил к ней на помощь, хотя она его звала. Может, голос был слаб? Лена стеснялась кричать громко — вдруг услышат красные росомахи?

Однажды Саша откликнулся, негромко так, по-домашнему. Он улыбался ей, протягивал руку, но никак не получалось дотянуться. Не хватало нескольких сантиметров, потом между ними пробежал кто-то непонятный. Она отпрянула молча — те события в ските приучили затаиваться, хранить тишину. Лицо Саши, обросшего бородой, с большим синяком, в брызгах чужой крови — не пугало ее, но кровать, где лежала Лена, внезапно оказалась на склоне горы. Она покатилась, упала набок, стала переворачиваться. Лена закричала в страхе, вцепилась в края — иначе инерция выбросит ее! Но бревна оказались такими мокрыми и скользкими, ей пришлось лечь на них вниз лицом. Тут она поняла, что плот оторвется и уплывет вместе с ней и Диком, а Саша останется на той отмели! Оттолкнулась от мокрых бревен, чтобы выпрыгнуть на берег и — проснулась в ужасе.

Мокрая от пота, сбившаяся простыня, комковатый матрац, проваленная сетка кровати и растрескавшийся известковый набел над головой — угрюмая обстановка захолустной сельской больнички. Тумбочка, застеленная чистой, но старой накидкой, деревянный пол, растоптанный у двери до заметной ямки, неприятный запах медикаментов. Лена посмотрела на систему для переливания, жалко приютившуюся возле кровати с левой стороны, на ситцевую больничную сорочку, безразмерно окутавшую тело, и беззвучно заплакала, осознав масштаб потери.

На следующий день сознание не уходило, а придирчиво просматривало всё тело изнутри, независимо от разума. Лена словно вылетела из тела, поднялась к потолку и сверху рассматривала себя, лежащую в постели. Это так удивило, ведь она считала, что разум и есть сознание. Но сейчас субстанция, ревизующая тело, работала отдельно от мозга. Готовые сведения, да, поступали в мозг, но лишь для запоминания, а не осмысления. Поняв это, Лена не удивилась. Там, в ските, Саша говорил о душе и биороботе, а она ему не поверила. Зато теперь убедилась, что он прав. Хотя биоробот лежит без сил, душа вполне бодра и абсолютно самодостаточна.

Ревизия закончилась, показав, что ребра треснули, а копчик — ушиблен. Та, верхняя Лена, попыталась ускорить выздоровление. Оказалось, сосуды подчиняются приказу, если передавать его не через разум, а напрямую мозгу. Для этого оказалось достаточно представить нужное место и картинку того, что желаешь сделать. Лена представила, что ребра заживают, отёки уменьшаются. И сдавление там, внизу, стало уменьшаться, пока не сошло на нет.

Когда тело уснуло, верхняя Лена перелетела в соседнюю, мужскую палату, где обнаружила Дика. Его тело тоже подчинилось приказам, и неприятная по виду жидкость, затопившая нижнюю часть легких, стала понемногу исчезать. Всё бы хорошо, но теперь тревога за Сашу вышла на первый план. И душа отправилась разыскивать его…

67

Утром в тайге нашлась свежая могила. Её отыскали, когда двинулись по вытоптанным в траве следам. Рухнувшая сосна подняла корнями почву, образовала глубокую яму. Запах тления уловили сразу. Там все и отыскались, кроме ойротов. Приволокли начавшие пованивать тела в скит, разложили на полу в большом зале, неподалёку от входа, где светлее.

Врач Чаркин высмеял прокурора за предположение, что участие Горлова во вскрытии — позволит уничтожить улики. Следы с покойников не сможет удалить даже господь бог, а работать в одиночку? Пусть сам прокурор и вскрывает тогда! Аргументируя, Чаркин пристроил на стену два фонаря, чтобы свет падал сверху, и приступил. Прокурор заткнулся.

Горлов помогал, послушно выполняя команды анатома. Секционный зал, конечно, подкачал! Инструментов — кот наплакал. Большой да реберный ножи, два зажима и крючок с пинцетом. Работали, склоняясь над низким столом из алтарного придела. Первой подняли американку с разбитой головой. Матвеич помнил, как саданул её прикладом. Прокурор быстро позеленел, но добросовестно записывал:

— … длинники повреждений на туловище и правом плече составляют одну линию. Колотая рана…

— Это начальник экспедиции ударил, — сообразил Горлов.

Так, комментируя и восстанавливая по ходу механизм нанесения повреждений, они работали с трупами. Чаркин общался с коллегой по-дружески, в отличие от майоров и помпрокурора.

— На Александра Матвеевича, надо сказать, ты не тянешь, молод еще, чтобы я тебя навеличивал, тебе же лет тридцать, не больше, да? Ну, баранки гну! Чего ты на меня ощетинился? Мы с тобой коллеги, а на этого деятеля, — врач сделал кивок в сторону прокурора, — внимания не обращай. Ему по чину положено всех подозревать! Зови меня Константин Исаевич, так проще будет. Ты, как я понял, вскрытий не делал, так? Вот, а мне частенько достается, я из эмчээс, там все надо уметь, и лечить, и вскрывать. Сейчас мы с тобой главное дело сделаем, самые точные диагнозы поставим, абсолютно по песне, помнишь: патанатом лучший диагност. И подтвердим твой рассказ. А как ты думал? Нет, я-то тебе верю, но факты должны совпасть. То есть, механизм возникновения травм, несовместимых с жизнью, прижизненность и прочая херопупия, которая кажется бредом, а в жизни является самой настоящей реальностью…

За отсутствием инструментов Горлов руками разводил рассеченные Чаркиным ткани. Помогал, морща нос под маской, которая защищала от брызг, но не от вонищи. Снаружи привычная погода сменилась на крепнущий ураган. Но гора надежно прикрывала скит, так что зловоние не разбавлялось сквозняком.

Спасатели и один пилот появились к обеду. Усталые, мокрые и злые. Милиционер попросил Горлова вспомнить, где находилась та самая пещера. Когда Матвеич пожал плечами, майор с синяком рявкнул:

— Хорош врать! Нет в тех пещерах ничего! Говори, куда золото спрятал?

Константин Исаевич встал между Александром и эфэсбэшником, негромко высказался:

— Мне, как представителю шпаков и штафирок, придется напомнить вам, майор Терехин, о недопустимости давления на подозреваемого. Еще раз повысите голос — я подам рапорт. Или на дуэль вызову. По вашему выбору…

Милиционер поддержал:

— И правда, майор, не лезли бы. Подозрения прокуратуры пока не подтверждаются оперативными данными. Да и не в золоте дело. Видно же, что в пещерах недавно костер жгли. Две гильзы нашли, опять же, следы крови. Горлов что, супермен, повсюду успеть? Одному таких троп не набить. Здесь человек десять носилось, не меньше…

Поддержки от сухощавого очкарика Терехин не получил. У Матвеича поднялось настроение, все-таки двое из шести ему верили, да еще один — держал нейтралитет! Обед прошел в молчании. Оставив врачей и прокурора в ските, военные с милиционером отправились разыскивать следы ойротов. Сухощавый увязался с ними.

68

— Вот видишь, Саша, твои слова подтверждаются, — заявил Константин Исаевич после вскрытия тела десантника. — Будь ты маньяком, то всех убивал бы одинаково, а тут мы что имеем? Разнообразие орудий убийства, посмертные повреждения, и всё в полном соответствии с твоими показаниями. Кстати, на майора Терехина не обижайся, он мужик нормальный, просто слишком молодой и амбициозный. За что в пятак и получил…

История дуэли солдафона и штафирки Матвеича развеселила. Он даже ненадолго забыл про вонь, которая густела с каждым часом. Работа была настолько утомительной, что «прозекторы» едва держались, когда грохнул далёкий взрыв, потом еще один. Чуть слышно донеслась автоматная очередь, одиночные выстрелы. Дождь смазывал звуки, утишал, но не узнать эти, знакомые любому мужчине? Матвеич вздрогнул, прокурор лапнулся за кобуру, а Константин Исаевич, которого вроде бы ничто не пронимало — поднял голову:

— Ну вот, началось в колхозе утро, закричали петухи…

— Так, заканчивайте, заканчивайте!

Прокурор засунул листки протокола вскрытия в свою необъятную сумку-портфель, неуклюже побежал с нею в сторону алтарного придела. Константин Исаевич пожал плечами, встал с колен, с кряхтением распрямился:

— Пойдем, ополоснёмся! Я бы и перекусил, за одним.

Навстречу им, крадучись, вышел прокурор. Пистолет в его пухлой руке выглядел смешной игрушкой. Испуганное и злое выражение толстощекой физиономии компенсировало комичность туши, ну никак не похожей на вояку. Толстый пупс смахивал на копилки, рядком стоявшие перед Трусом в «Приключениях Шурика». Константин Исаевич проводил взглядом «защитника», двигающегося к дверному проему, и фыркнул:

— Бляха, откуда столько мужества?

Отойдя в угол, слили друг другу, вымыли лица и руки. Открыли консервированные сосиски, разломили немного зачерствевшие с обеда остатки буханки и славно пополдничали. Дожевывая, Константин Исаевич спросил, как бы мимоходом:

— А в тот раз ойроты тоже исподтишка напали?

— И впечатление, что они допинг приняли. Стремительные, глаз не успевал! Потому и смогли убить сразу двоих, — объяснил Горлов, но волнение прорвалось, спросил: — Кого там наши отыскали, если гранатами?

— Почем ты знаешь, что это они, может, их? Ничего, вернутся, расскажут. Ты знаешь, мне невдомек, как ты уцелел. Тот парень, здоровенный…

— Арнольд, — вставил Матвеич.

— … был десантником, и погиб. Это нескладно, обычно такие переживают всех. Именно поэтому тебя подозревают…

— Константин Исаевич, не поверите, но я их, ойротов, заранее чувствую!

Матвеич спешил высказаться. Слишком долго ему не верили, слишком давно он молчал, скрывал свое удивительное чутье, сомневаясь в нем. Но то, ночное прозрение, открывшаяся локация, умение видеть ореол — заронили в его атеистическую душу веру в мистические возможности и вероятности. Это случилось внезапно, подобно вере дикаря в чудесные свойства небесной стрелы-молнии, расколовшей перед ним дерево и давшей огонь:

— …ладони зудят, когда они близко подходят. Я научился видеть не глазами, а всем телом, шкурой, нутром, как собака, воспринимать! Ночью я их заслышал, в голове, внутри, словно в гипоталамусе. А потом они исчезли. И сейчас их не воспринимаю, а ведь стреляли же наши? Не в воздух небось?

— А попробуй в другом диапазоне, — на полном серьезе подсказал коллега.

— В каком диапазоне? — сбился Матвеич.

— Смотри, это просто, — начал объяснять Константин Исаевич, — представь, что организм человека работает радиопередатчиком. Он излучает всем телом, словно клубок проводов, если сосуды брать равными проводам разного диаметра. Помнишь, движение электролита — кровь электролит, не забыл? — вызывает электродвижущую силу…

Матвеич кивнул. Смутные и давно позабытые представления об основах физики и физиологии слилось в его мозгу в причудливый конгломерат, в центре которого запульсировала условная фигурка человека, выбрасывающая в эфир радио — и всякие другие волны.

— …но если подняться в черепушку, то мозг имеет гораздо больше возможностей генерировать организованные, упорядоченные волны и поля, так? Представь, ты собрал неким образом свои многочисленные сигналы, постоянно бродящие по нейронам, и разом — как плюхнул в едином импульсе! Сигнал будет сильным, да?

Очередной кивок получился автоматически. Бесхитростные и образные слова коллеги запустили процесс, лавинообразно нарастающий в Матвеиче уже без поддержки сознания. Его захватил странный паралич, где все звуки, идущие снаружи, стали тусклее, а восприятие собственного тела раздвоилось. Участвуя в беседе с Константином Исаевичем, Матвеич внутренним зрением воспринимал в собственной голове нечто похожее на индукционную катушку. Точнее, катушку зажигания, в которую импульсом рванулся слабенький ток нейронов, а наружу хлынул могучий «высоковольтный» разряд. Разряд умчался, кольцеобразно приминая слабенькие импульсы окружающих живых существ — так взрывная волна гнула траву в документальном фильме об испытаниях ядерного оружия.

Вдали четко выступили очертания крупного объекта и целой россыпи мелких, проступили на краткий миг, затем «трава» распрямилась. Уже привычным движением Матвеич «взял пеленг», а затем, вернувшись в полное сознание, сказал Чаркину:

— Вон там они, человек десять и главный, начальник, я полагаю.

Рука его указывала в сторону лысой сопки. Коллега уважительно причмокнул:

— Ты не экстрасенс? У тебя аж волосы дыбом стали, на миг…

— Нет, Константин Исаич. Я тут, в ските, впервые за собой такую особенность заметил. Со страху, наверное.

— Ну, не знаю! Со страху другие рефлексы работают. Пойдем, прокурору скажем, пусть свяжется, скажет, откуда по нашу душу идут…

— Они не поверят, — усомнился Матвеич, но Чаркин настоял:

— Еще как поверят! Пошли!

Прокурор стоял у стены, держа пистолет в опущенной руке и громко разговаривая по рации:

— Не вижу! Нет, наружу я не пойду!

— «Надо их отвлечь, пока мы раненого донесем…»

— Это ваши проблемы!

— «Тогда вышли Чаркина и Горлова, пусть помогут! Ты что, вовсе ничего не понимаешь? Нам не отбиться, руки заняты, идиот! Мы у ручья на нижней тропе, откуда заходили. А ты прикрой их, у забора встань, увидишь кого, стреляй, шум создашь, понял?»

— Так, мы пошли, — Константин Исаевич, шагнул вперед, локтем попав прокурору в пузо.

— Э, э! — возмутился тот. — Куда? Вам, Горлов, нельзя!

— Да пошел ты, — отмахнулся от него Матвеич, чувствуя в себе дурацкую удаль, конфликтующую с осторожностью («Там стреляют, идиотина! — Да и хрен с ней, со стрельбой!»).

Ветер на просторе гулял вольготно, выжимая слезы ударами дождинок в раскрытые глаза. Вслед за Константином Исаевичем, неожиданно подвижным и ловким, несмотря на округлые формы, Матвеич добежал до ручья, где двое волокли третьего. Собственно, нёс сухощавый, на спине. Он удерживал милиционера, двумя руками вцепившись в его поясной ремень, задравшийся до подмышек. Майор с синяком шел боком, оглядываясь, выставив назад автомат. Константин Исаевич подставил своё плечо, перехватил ремень, а Горлов взял тело за ноги, зажав сгибами локтей.

Милиционер, грузный и неудобный, провис. Чаркин оступился, упал на одно колено:

— Черт! Чашечку ушиб. Вот блин, обезножел!

— Подожди, постой так, я перехвачусь!

Матвеич опустил ноги милиционера, на четвереньках подсунулся под его туловище, ухватил ремень правой рукой, а левой потащил себя вверх, вцепившись в плечо Чаркина. Тот устоял под дополнительной тяжестью. Крякнув от усилия, Матвеич распрямился и пошел к скиту на полусогнутых. Милицейское тело колыхалось на плечах, словно мешок с картошкой, хотя он безжалостно согнул его вдвое. Удачно миновав все пеньки, втиснулся в полумрак, протащил тело до алтаря, и лишь там сгрузил на ларь, распрямив, наконец, налитую свинцовой усталостью спину.

Вернулся к входному проему. Чаркин ковылял по раздрызганной тропе замыкающим, позади сухощавого и майора. До скита оставалось метров десять, но он споткнулся, рухнул лицом вниз. Плашмя, не выбросив вперед руки, как делает каждый человек. Прямо на пеньки. И донесся выстрел, негромкий в посвисте разлютовавшегося урагана.

— Стой! — Рванувшего наружу Матвеича перехватил за плечо сухощавый. Вывернувшись, врач отшвырнул москвича и прокурора, однако подоспевший майор сбил его ударом ноги под колено.

— Ему не поможешь, так падают убитые в голову. Тебя в момент подстрелят! — увещевал москвич.

— Да пустите меня, трусы! Скоты, уроды, как вы можете, он же за вами пошел без оглядки! Ну, пустите, пустите! Я его заберу, а вдруг он только ранен? Пустите меня, гады, ну же! Вашу мать, ну нельзя же так, это подло! Нельзя его там бросать! — выкрикивались из врача то ли вопли, то ли рыдания, непередаваемые на бумаге, но таящиеся в каждом человеке, обожженном раскаленным липким маслом внезапной утраты.

69

Матвеич бился в опытных руках, скрутивших его, искал утешение в боли заломленных суставов, перерастянутых сухожилий, понимая, что они правы, правы, правы, но так не должно быть, чтобы человек, который стал мало-мальски близким — погибал, а он, проклятый везунчик Горлов, опять оставался живым и невредимым!!!

С ним справились, перекрыли кислород, зажав локтевым сгибом горло. Темнота пала на глаза. Очнулся Матвеич лицом вниз, руки застегнуты позади, а из горла вылетают непонятные самому угрозы. Потом наступило угрюмое спокойствие. Истерзанная двумя неделями чудовищных в своей нелепости событий, душа перекроила фатализм на иной лад:

— «Значит, так нужно, чтобы никого рядом. Кто был-то: родители, сын, и начинались отношения с Леной, да с врачом? Все, больше ни к одной душе на свете я не привязан. И что? Стариков нет в живых, Ванечка умер, Константина Исаича немедленно убили. Лена заболела, потому и осталась жива, если вообще жива. Вернусь (когда и если?), найду ее и расстанусь, чтобы не подвергать опасности. Все, конченый я человек, если так судьба ломает меня. Судьба? Ну, что же, поиграю с ней, в ее игры…»

— Снимите наручники, я в норме, — попросил он, осознав, что на спине сидит сухощавый и караулит.

Выслушали, поверили, сняли. Растирая запястья, Матвеич задержал дыхание, представил, как все импульсы в мозгу одномоментно сделали паузу, и резко «отпустил тормоза». Снова кольцевая волна прошлась по округе, высветив крупный объект и с десяток мелких в направлении сопки, но гораздо ближе и в одном месте.

— «Совещаются».

Матвеич взял саквояж Константина Исаевича, раскрыл его и начал изучать содержимое. Жизнь продолжалась, и рядом стонал раненый милиционер. Лекарств в укладке немного, зато все ампулированные и гораздо мощнее по действию. Даже обезболивающее в изобилии, ну да — Министерство по чрезвычайным ситуациям! Как им без обезболивающего!

Рана в живот выглядела безобидно — небольшая дырочка, и слабый потек крови. Пуля прошла насквозь. Но без немедленной операции милиционеру оставалось жить час, ну, от силы три. Кровь из обеих отверстий, входного и выходного, шла одинаково нехорошая, черная. Явно с желчью. Вторая рана, в шею, была пустяком. Подумаешь, трапецевидную мышцу пробило!

Найдя промедол, Матвеич вколол его и доложил майору, намеренно игнорируя прокурора:

— Срочно надо в больницу, оперировать. Печенка насквозь, живот тугой, перитонит начинается.

— Ага! Тут попробуй высунься! Они нас специально заманили — наследили и засаду сделали.

Майор вызвал амфибию. Пилот выслушал информацию о потерях, распоряжение о вызове подкрепления. Подтвердил, что понял, ответил, что немедленно свяжется со штабом, отключился. Прокурор потребовал от майора подробного рассказа. Невольный слушатель Горлов не нашел ничего удивительного в гибели двух военных и милиционера (себе-то чего врать, не жилец тот, не жилец!). Душа зачерствела, стала жесткой, словно корка хлеба, которую они с погибшим Константином Исаичем разделили в обед.

Дождь почти унялся. Ясно просматривалась лысая сопка на фоне чернохвойной тайги дальнего отрога. Там буря лютовала вовсю, но в ските было тихо. Матвеич успел мельком глянуть в проём, когда сухощавый припряг его двигать лари. Спасатели строили оборонительный редут. Получилась сдвоенная цепочка, перекрывающая половину молельного зала.

Перед редутом смердели вскрытые трупы, позади, ближе к майору, воняло отхожее место. Матвеич притерпелся к атмосфере, хотя остальные морщились. В алтарном пристрое зловония оказалось меньше. Милиционер лежал тихонько, даже не стонал. Присев, врач потрогал запястье, поискал пульс на шее. Открыл саквояж Чаркина, фонендоскопом послушал сердце. Приподнял веко и констатировал смерть.

— Видать, пока несли, порастрясли беднягу. Болевой шок или кровопотеря, — высказал об этом майору, глядя тому в еще припухший глаз.

Это опять напомнило о «Чехове» — Чаркине, авторе синяка. Чтобы скрыть навернувшуюся слёзу, Матвеич направился в алтарный придел, отмахнувшись от прокурора:

— Что мне здесь делать? Я там полежу, пока вы воевать будете. Глядишь, мне верить начнете…

— Зачем наручники? Он прав насчет ойротов. Скорей всего, и в остальном тоже, — неожиданно заступился майор, и сухощавый присоединился к нему:

— Лучше дать ему ствол.

Однако поколебать подозрительность прокурора не удалось:

— Наручники, чтобы не убежал! Это приказ! Он сам признался, что зарубил топором начальника экспедиции и второго…

— Они зомби были, уже мертвые! — выкрикнул Матвеич.

Майор защелкнул браслет на правой руке, свободнее, чем в первый раз. Левую заламывать не стал, подвел к нарам, померял несколько жердей, выбрал подходящую по диаметру, закрыл второй браслет на ней. Матвеич попробовал сесть на пол. Рука на весу быстро заболела от острого края, врезавшегося в косточку запястья. Обхватил жердь двумя руками. Так было терпимо, но руки устали. Тогда он забрался на нары, лег плашмя, положив правую на жердь чуть впереди. Так и лежал, пока не заболели ребра. Все-таки нары из жердей — извращение! Дощатые надо делать. Или матрац давать. Сел, принял почти позу лотоса, закрыл глаза, чтобы не видеть этих поганцев, выживших вопреки справедливости. А такой человек, как Исаич, умеющий двумя словами сформулировать самые сложные действия — погиб! Спросить бы его, как надо колдовать, чтобы оживить убитого, да уже не спросишь…

70

Мысли текли ровно и безостановочно, увлекая одна другую, вторая третью, складываясь в запрос самому себе — как должно выглядеть колдовство? С точки зрения просвещенного человека, имеющего понятие о физике, химии и многих иных вещах, неведомых древнему, наивному предку? Кстати вспомнился друг, искренне уверовавший в свой литературный талант. Тот самый, писавший скучные многословные романы о мужественных космолетчиках. Как все неофиты, завел страничку в интернете, раскидывал писанину по сетевым конкурсам. Представители точных наук, входящие в жюри, с наслаждением долбили новичка за незнание физических реалий и законов. Заклеванный графоман огрызался, находя колоритный бред критиканов, несведущих в медицине и физиологии.

Утешая друга, Матвеич привык соотносить фантастические допущения с «разрешенной» естественнонаучной реальностью. Стать бы невидимкой, убежать отсюда! Со времен «Человека-невидимки» в памяти остались требования — свет либо поглощается, либо отражается. Вот фотоны долетают до него, потом разлетаются в разные стороны. Им предстоит проникнуть в роговицу, в хрусталик, шлепнуться на сетчатку, возбудить импульсы. А те — медленно поволокутся по нервным волокнам от глаз, смешаются в перекрестке, попадут в полушария. Будут сравниваться, оцениваться, и в самом конце выдадут сознанию сигнал — это человек, мужчина по внешнему виду.

— «Искать управу на физические частицы? Ну их к черту, эти фотоны! А вот помешать работе нервных волокон, и аналитической системе — очень даже можно! Это в легкую, ведь все знакомо. Путь от сетчатки, скажем. Что стоит перекрыть поступление сигналов в правое полушарие? Пустяк! Однако левое воспримет их и пошлет запрос в правое — эй, а вы там человека видите?

А мы сигнал затормозим. Тогда левое засомневается и замнется — как быть с неподтвержденными пустяками? И запросит подсознание: этот тип вроде бы есть в одном глазу, и вроде нет — в другом? Так что с ним делать, а? Подсознание спросит — двигается? Если нет, отложит задачу на потом — подвижное заведомо опаснее! И доклад сознанию пойдет без ссылки на ерунду. Вот и стал объект невидимкой.

Но, стоп! А если наблюдатель одноглазый? Тогда — помешать опознанию. Стать непохожим на человека. Ну да, это же принципы маскировки или мимикрии! Надо толкнуть подсознание «под руку» в тот момент, когда идет сравнение с образцами из памяти. Блин, так вот как сработал морок, выдавший ойротов за росомах! Арнольду и Лене подсунули готовый образ, ну, конечно! Не гориллу же им предъявлять, и не льва. Росомаха или рысь — в самый раз!»

Матвеича знобило. Возник зуд в ладонях — колдовское присутствие? Он растянулся на нарах плашмя и стал представлять, как сортирует сигналы чужого зрительного анализатора, отгораживая те, что пытаются пройти в правое полушарие. Вторая ладонь мешала запросам на идентификацию длинной тряпки, валяющейся на нарах у стены.

— «Да, я тряпка, ничем не примечательная, неподвижная, лежу себе на нарах, никого не интересую, никого не трогаю. Меня не надо видеть, меня не надо сравнивать, меня следует игнорировать», — рефреном гонял мысль Матвеич, представляя, как ребром ладони разграничивает сигналы, идущие от сетчатки правого глаза.

— Э, а Горлов где? — удивленно спросил москвич.

Прокурор оглянулся:

— Вот гад! Открыл наручники и уполз втихаря. Ну, выйти не сможет — выход у нас на прицеле. Сидит, небось, в задней комнате. Майор… Нет, оставайтесь, я сам проверю…

В этот момент через бойницы и в открытый проем входа влетели снаряды, в виде свертков, испускающих бело-желтый дым. Если поджечь старый, слежавшийся стог, или пласты соломы, остающиеся после уборки, тот дым — точно такой. Тяжелый, он стелется понизу, и вызывает слезы с кашлем. Зал начал заволакиваться мутью, несмотря на то, что эксперт с майором успели затоптать два примитивных дымогенератора. Оставшихся хватило. Движения растерянных защитников ускорили перемешивание воздуха, и вскоре муть скрыла их до пояса. Лари баррикады смотрелись вершинами гор из облаков.

Знакомым маршрутом прилетели новые гостинцы, ярко горящие белые свитки. Один упал рядом с Матвеичем, завонял знакомо. Береста! Нагретый воздух потащил муть вверх, выстраивая фонтаны. За берестой последовали очередные дымогенераторы. Задумка стала понятной — выкурить обороняющихся.

Дым поднялся до лица, потекли слезы, хотя кашель еще удавалось сдерживать мелкими вдохами-выдохами. Не думая о невидимости, Матвеич сполз на пол, улегся, насколько позволяла прикованная кисть, задрал ноги, нащупал пятками жердь и напрягся, выдавливая ее вверх. Длины ног хватило, а тренированные мышцы бедра (спасибо, спортзал!) справились с креплением. Скрипнув, жердь сдалась. Он потянул ее вниз, вывернул окончательно, и стал быстро протаскивать браслет к ближнему концу. Второпях вдохнул больше, чем хотел, зашелся в кашле. Пришлось остановить дыхание. Вот и конец, но там гвоздь! Матвеич согнул его, как сумел, начал сильно двигать браслет туда-сюда. Воздух кончился. Пришлось сделать еще вдох, заполненный горьким дымом. Голова закружилась, кашель стучался изнутри, слезы текли ручьем. Рывок! Браслет проскочил.

Матвеич быстро содрал куртку, затем рубашку, больно ударив себя по лицу свободным наручником. Плотная фланель впитала мочу, и сразу отсекла почти всю горечь дыма. Вот и пригодился чужой опыт! Для верности — вдвое сложить, и плотнее ко рту, не через нос. Врач брел к алтарному приделу на ощупь, левой рукой касаясь нар. Это проход, теперь до дальней стенки… Ага, вот ведро! Рубашка окунулась в воду и вернулась к лицу. Можно вдохнуть полностью и даже прислушаться. В молельном зале — кашель. Один только? Странно… А остальные? Точно, кашляет один… Значит, двоим царствие небесное! Что же делать ему, Горлову? Перед глазами встал внутренний вид молельного зала. Там, где его приковали, начинался второй этаж нар. До них можно дотянуться с нижних. Наверняка, дым туда не дошел. Имеет смысл забраться. Не лезть же наружу?

Найдя выломанную им жердь, Матвеич отнял рубашку от лица, и на миг раскрыл глаза. Дым скрывал с головой, а кашель слышался почти в центре. Это хорошо! Встав на ребро подпорки нар, снова раскрыл слезящиеся глаза, глянул вверх. Ага, совсем рядом! Подвинулся, сделал вдох, обмотал рубаху вкруг шеи, поднял руки, и подпрыгнул. Зацепился за край, кратко глянул еще раз — правильно! И сделал подъем переворотом. Получилось. Вдохнул сквозь рубашку, раскрыл глаза.

Основной дым клубился внизу. Здесь, на высоте трех метров, только отдельные клубочки сиротливо проплывали в сквознячке, струившемся от бойниц его ряда. А совсем рядом, на расстоянии его роста, из стены торчала балка нижнего ряда, уводящая к балкам второго ряда и стропилам совсем рядом с куполом. Идея оформилась мгновенно, вся и целиком — будто знаменитый сон Менделеева о таблице. Лечь на балку в темном месте и повторить прием с невидимостью. Сработал один раз, сработает и с ойротами!

71

— … и всех, кого обнаружите. Это зачистка.

Офицеры кивнули — понятно.

— На первом борту группа Кашина. На втором — Рябинин. Малахов начинает с периметра. Вылет в 5:00. Все свободны.

Генерал надеялся, что они успеют. Стратегически, с точки зрения государственных интересов, всё правильно. Малахов в прошлый раз за пределы кольца никого крупнее мыши не выпустил. Будет сужать спираль, пока Кашин с Рябининым на месте работают. Ураган стихал, а дождь, когда он мешал военным вертолетчикам? Высадят, и там — разберемся с непонятками. Пропавшая археологи, пропавшие спасатели… Хорошенько поискать — все найдутся! Армейцы хотели прочесать сами, погибли-то их офицеры, да епархия не та! ФСБ не нужны полномасштабные войсковые операции, здесь надо действовать быстро, сильно, но изящно.

Москвич и майор Терехин на связь не выходили. С одной стороны, это хорошо. Будет, на кого списать проколы. Ивлев крепко помешал работе. Если бы не он, группа давно обработала экспедицию, а шпионка бы язык смозолила, выкладывая секреты. Так нет, дотянул, пока чертовщина не началась. Теперь надо допросить свидетелей. Если они знают о лаборатории — плохо. И ему, Казакову, придется брать грех на свою душу. Дай бог, чтобы только ими обошлось. Вот если и впрямь ойроты на эту Вильямс работали, то счет пойдёт на десятки…

С другой стороны, за исчезновение московского эксперта придется ответить. Всё-таки, отдел спецопераций, космическая разведка. ФАПСИ так и оставалась особой конторой, даже войдя в состав ФСБ. Это волновало генерала Казакова, который дорожил репутацией хорошего служаки. Уснуть удалось лишь под утро.

Рябинин и Малахов себя раздумьями не терзали. Они привыкли добросовестно выполнять свою работу. Кого они завтра застигнут, того и сдадут специалистам. Желательно, целыми и живыми, но это зависит от поведения задержанных. Поэтому младшие офицеры поставили задачи рядовому составу, успокоились и заснули без сновидений…

Полковник Кашин мыслил более масштабно. Он закончил училище, как пехотный лейтенант, и был прирожденным тактиком. В его представлении ситуация выглядела предельно просто. В ските действует вражеская группировка. Возможно, прикрывает агента. Погибло несколько наших людей. Оперативник Терехин не справился. Следовательно, нужно взять территорию в кольцо и прочесать. Проверка на месте даст отчетливый ответ. Не зря говорится — войну выигрывает пехота.

Дома полковник с удовольствием накатил стопочку холодной водки, потом еще две, пока не догнал дозу до стакана. Это не грозило похмельем, зато обещало хороший сон. Ночью ему снилось, как расставлял снайперов по высоткам, мудро командовал, без потерь выбивал тяжеловооруженного противника из укреплений. Его ребята точно попадали в самые неудобные цели, а неприятель только и делал, что промахивался. И уже в конце операции президент высадился с вертолета, прикрепил к запачканному кровью врагов камуфляжу Звезду Героя России, вручил погоны сразу генерал-лейтенанта и направил командовать Дальневосточным округом. Такой вот фантастически реальный сон. Хорошо, что Кашин его не запомнил. Обидно понимать, что так здорово и справедливо — а всего лишь приснилось!

72

Дым понемногу вытекал наружу. Матвеич лежал на первой балке рядом со входом и жалел, что он не рысь. Ширины балки не хватало. Баланс был шаткий, двадцати сантиметров для лежания маловато. Но думать приходилось об отводе глаз ойротов, которые вот-вот нагрянут. Ладони горели сильно, Матвеич почесывал их о шероховатую балку. Слава богу, что она тесаная, а не пиленая, иначе заноз не обобрался бы!

В центре зала обозначилось движение. Это двигался человек. По габаритам (полумрак, дымно, однако фигура отличается) явно не прокурор и не майор. Сухощавый. Значит, сумел справиться с кашлем? В таком-то дыму? Без противогаза? Чудеса…

Сухощавый добрёл к стене, забрался на нары. Там отнял руки от лица, осмотрелся, отбросил тряпку. «Ты смотри, тоже догадался! Полная уважуха, господин Сообразительный! В отличие от коллег — недоумков, Вы наружу не выбежали, и еще живы. Но как будете выкручиваться, когда ойроты войдут? Сухощавый тем временем задрал голову вверх. Ко мне полезет? Совсем бы не надо! Мстители подсчитают, поймут, что двое спрятались, начнут обыскивать, или просто полезут проверять все уголки методом тыка… И чем мне поможет невидимость, если она вообще есть?»

Сомнения закрались в душу Матвеича. Его невидимость — лишь предположение, основанное на словах прокурора. Где гарантия, что нехитрый механизм снова действует? Он, Матвеич, разве имеет колдовские способности? Разволновавшись, врач перестал повторять наработанное получасом назад.

— «Соображает!» — с огорчением отметил Матвеич, когда непрошеный сосед полез на балки нижнего ряда. Неуклюже двинулся. Покачнулся. Едва удержал равновесие, затем сел верхом на балку, и начал рывками перескакивать по ней, как мальчишка. Уже совсем близко от Матвеича сухощавый вдруг остановился. Сунул руку в карман, пытаясь выпростать зацепившийся пистолет.

— Тихо! Это я, Горлов, — шепнул врач, не очень надеясь на безошибочное опознание.

— Как вы здесь оказались, Александр Матвеич? — шепотком ответил сухощавый, протирая свободной рукой глаза.

— Давно сижу, — автоматически отреагировал врач, а память задним числом ухмыльнулась: «Белое солнце пустыни», аксакалы рядом с динамитом.

Не напрасно врач предполагал хорошую сообразительность у мужика. Так и вышло. Сухощавый сложил «два плюс два» — пропажу прикованного Матвеича и нынешнее позднее обнаружение:

— Не может быть… Но я вас не видел… Вы владеете техникой невидимости? Чудесно! А меня прикроете? С вашей мощью это пустяки, потом вместе выберемся…

73

Утром второго дня в палату вошёл вальяжный мужчина в тесном халате. Его сопровождали врач больницы и медсестра. Холодной рукой потрогав Лену, вальяжный просмотрел историю болезни и отдал распоряжения. Попытка врача оспорить назначение была пресечена грубо:

— Не соображаете, так и не спорьте. Диплом не жалко?

При свете дня исчезло новое умение души — летать отдельно. Наверное, для такого полёта тело должно спать, но как тут уснёшь? Пришли посетители к двум соседкам по кроватям, те начали угощать домашней едой, от которой не откажешься. Есть больничное варево — неимоверно жирные щи из вонючей капусты и комковатую перловку — оказалось невозможно. Диетическое питание, прописанное Лене и Дику, выражалось в чуть менее тошнотворной гречке и курином бульоне.

Медсестра поставила новую капельницу, от которой Лена сразу уснула. Этим душа воспользовалась и улетела искать Сашу. Поиск оказался делом трудным. Мир выглядел настолько огромным, что она успела осмотреть совсем немного.

К обеду её разбудили. Следователь, невзрачный мужчина в возрасте, долго расспрашивал о том, чем занималась экспедиция, с чего начался конфликт с ойротами и так измучил Лену, что она снова уснула после его ухода. Расставшись с разумом, душа обратила внимание, что слишком много вопросов касалось поведения американцев и Горлова. Насчёт Саши — понятно, прокурор хочет повесить все убийства на него, чтобы виновников не искать! Уж такие вещи способен понять любой. А Лена, хоть и не любила «мыльные» детективы, но некоторые «Улицы разбитых фонарей» смотрела.

Но зачем следователю Дик с девушками? Как они виноваты в трагедии с экспедицией? Душа заглянула в палату к Дику, возле которого неутомимый следователь заполнял многочисленные листы протокола. Лена пыталась прислушаться, но тревогу забило тело. У её постели стоял вальяжный врач, а в палате никого не было. Игла тоненького шприца вонзилась в трубочку капельницы. Прозрачная жидкость прозрачными вихорьками клубилась в трубочке, смешиваясь с физраствором. Вальяжный быстро сдвинул зажим регулятора, увеличив поток лекарства, втекающего в вену. И вышел.

Страшное подозрение родилось в Лене. Зачем он сделал это тайно? Пусть она и неправа, но проверять на себе не станет! Душа пыталась разбудить тело, заставить поднять руку, выдернуть иглу из вены, но времени не хватало. А столбик отравленной жидкости опускался к голубой жилке на левом локтевом сгибе. И тогда душа пережала беззащитный сосудик по всей длине, выдавив кровь из него, сделав вену тугой и непроходимой! Поток жидкости остановился.

От боли, скрутившей руку, тело проснулось. Еще непослушные после сна пальцы правой руки ухватили трубку, дернули вверх. Прозрачная трубочка выскочила из канюли иглы и оросила струёй прикроватный половичок. Он впитал остаток жидкости, которая промыла трубочку от яда. Когда вытекли последние капли, Лена вставила её назад в иглу. Откуда у неё появилась мысль схитрить? Да имело ли это значение! Теперь она не хотела верить никому. Надо спешить, применять новое умение души — лечить себя и Дика, самостоятельно, как можно быстрее. И убираться отсюда!

74

Дождь ослабел, сменил постоянство на разнообразие. Порой небеса прекращали сеять морось, швыряли крупные редкие капли, но ветер безжалостно рвал верхушки деревьев. Найдя малейший просвет, падал в него. Тогда вся мокрень, не стекшая еще с дерева, горизонтально летела вперемешку с хвоинками, мелкими веточками и прочей гадостью, чтобы непременно хлестануть по самым чувствительным местам — глазам или губам.

Матвеич не убирал ладонь с лица, просматривая путь сквозь сближенные пальцы. Тропа была знакомой, даже в темноте он предугадывал камни и повороты. Который уже раз приходится идти, третий? Дай бог, чтобы последний! Сухощавый, которого звали Ивлев Кирилл Игоревич, плелся позади, и не очень успешно, судя по звуку падения.

Матвеич остановился, подождал. Ивлев оглядывался, пытался прислушиваться. Пистолет, перепачканный грязью, так и торчал в руке.

— Да спрячьте оружие, Кирилл Игоревич, на кой оно? — опрометчиво ляпнул врач.

— Откуда вы знаете? Чувствуете их на расстоянии?

— «Ага, сейчас расскажу, разбежался!» — недоверчивость не прошла и после совместного избавления от смерти.

Пересидев торопливых проверяющих — десяток ойротов и шамана, они рискнули спуститься вниз. Матвеич за время лежания на балке так вымотался, что молча побрел в алтарный пристрой. Там жадно сгрыз пачку галет, сожрал две банки консервированных сосисок вместе с жидкостью. Причем не стоя, не сидя, а полулежа на полу — настолько плохо себя чувствовал. Ивлев молча наблюдал за ним, временами осторожно выглядывая в большой зал.

Отлежавшись с полчаса, Матвеич отважился снова завести «припев о невидимости». А там и стемнело. Почти наощупь выдвинулись они из скита, обождали минут пять у забора, осторожно миновали гигантское кострище. Ступая только по исхоженным, натоптанным местам, ушли вниз. Ни единой души им не встретилось. И трупов не было. Ни старых, ни новых. Куда их унесли ойроты?

Сейчас тропа должна выйти к реке. Дай бог, чтобы катер их ждал. А если нет? В темноте скита он даже топор не стал искать. У Ивлева только перочинный нож. Хотя, тут Матвеич проверил свободной рукой, в кармане болталась памятная вещичка — наручники. Ивлев расстегнул кольцо еще на балке, крутанувши ключиком из связки. Сволочь запасливая! Стоп, что это?

Даже в мокрой, продуваемой насквозь темноте, темная масса катера выделялась неподвижностью очертаний. Она не колыхалась, не меняла формы под напором урагана. Наклонившись навстречу ветру, врач пытался пробиться к машине, без особого успеха. Впрочем, тело быстро сообразило, что сделать, когда наклон стал слишком большим, а сцепление с травой слишком маленьким. На четвереньках врач обрел должную устойчивость. Ивлев вновь продемонстрировал сообразительность, и, не чинясь, двигался в той же позе. Десантный люк оказался открыт. Внутри гулял сквозняк.

— Ничего не слышите, Александр Матвеевич? — Ивлев почти бесшумно (ну да, в посвисте урагана — бесшумно!) вполз внутрь.

— Похоже, никого, — больше для себя бормотнул Матвеич, сообразив, что ойроты убрали пилота!

Ивлев протиснулся вперед, задев железякой пистолета. Обход завершился быстро. Задраенные люки оборвали сквозняк, стало потише. Сев на место пилота, Ивлев спросил:

— Вы, случаем, водить такую технику не умеете? Я тоже профан полный… А запустить мотор, рацию включить?

— Давайте свет поищем, — прервал отрицательные качания головой озябший Матвеич, — чего впотьмах сидеть. Я бы в сухое переоделся…

Они долго шарили по приборной панели, пока не отыскали ключ запуска — во всяком случае, эта ерундовина поворачивалась направо, как в легковом автомобиле. Но стартер не зарычал. Вероятно, отключена кнопка массы? Полезли под панель управления, щупая руками в направлении и в пределах досягаемости ног пилотов. Повезло Ивлеву. Негромкий щелчок разом улучшил ситуацию и вселил надежду. Вспыхнул свет над головой, засветились контрольные лампочки. Удачливые поисковики не смогли удержаться от улыбок. Видочек был тот еще! Сказать, грязные — значит, не сказать ничего. Свинья из подсыхающей лужи сошла бы образцом чистоты рядом с ними.

— Я только легковушки водил, а вы?

— На «Кировце» резвился, — признался врач, — а летать не пришлось.

— Ну, попробуем? — Ивлев потянулся к ключу стартера.

— Есть хочу, сил нет, — остановил его Матвеич.

75

Опять искали, теперь еду. Большая военная машина имеет столько закутков, емкостей, ниш, которые расположены в таких местах, что непривычному человеку и невдомёк! Инструкция не прочитана, матчасть не освоена, остается тупой перебор. Слава богу, метод не подвел — под очередной застежкой сиденья нашлись пакеты с надписью «НЗ». Консервы, галеты — голые калории, без намеков на вкус. Прожевывая эту гадость, Матвеич подумал о правильном применении рациона: «Диета от Минобороны!» Даже ему, проголодавшемуся до трясущихся рук, эта еда противна. А солдатам?

Запив такой же противной водой из большой фляги, закончили ужин. Врач смел в ладонь и проглотил даже крошки. Его тревожила внезапная прожорливость. Повышенный расход энергии при колдовстве? Пожалуй. Он помнил ощущение дичайшего голода, терзавшее его, спортивного подростка, когда организм наращивал мышечную массу.

Когда Матвеич кончил жевать, Ивлев вернулся к вопросу:

— Александр Матвеевич, надо делать ноги. Они и до нас доберутся, ваши ойроты. Что до помощи, то вспомните подлодку «Минск»… Я не хочу в такую статистику. У нас тут есть база. С другой стороны хребта. Надо-то всего ничего! Сползти в воду и проплыть километров пять. Рискнем?

Врач услышал за разумным предложением панический страх.

— «Ишь, как напугали, готов драпать без оглядки! А мне не верил. Конечно, — скользнула мысль, — ты намерен жить долго. Это я скоро сдохну… Черт, как достал комок в голове, гадство! Зудит нестерпимо… Сунуть бы палец и почесать…»

Прочитали надписи пульта, обменялись соображениями. Согласились, что приборы по центру обязаны быть главными, а это — двигатели, ходовые и которые надувают юбку. Рулить вправо-влево, конечно, вхолостую, без гидроусилителей, попробовали. Газ добавлялся не ногой — спаренными рычажками. Сейчас они стояли в положении «вверх», добавлять предстояло «вниз». Или наоборот? Договорились прогреть двигатели, потом сползти в воду, и дрейфовать вдоль правого берега. Почему договорились? А помнили, что в реве двигателей говорить невозможно.

— Кирилл Игоревич, дизель умеете заводить? Сначала поверните ключ наполовину, чтобы зажужжал мотор масляного насоса, секунд на десять. Потом доверните. Как зарычит — отпускайте. С богом!

На удивление, первый двигатель схватился сразу. Рычание перешло в ровный рокот. Запустили второй. Прослушали размеренную работу дизелей, присмотрелись к приборам. Красных лампочек не видно. Запустили ходовой двигатель, который завел свою песню тоном выше. Выждали. Звук стал ровнее, появился свист. Матвеич нашел тумблеры фар и поискового прожектора, включил, поймал взгляд Ивлева и оценил поднятый большой палец. Рычажок, меняющий угол атаки винтов, двинулся вперед, катер шевельнулся.

— «Газу!» — крикнул Матвеич и показал жестом: — «Давай!»

Моторы заревели, катер привстал, начал боком сползать по склону. Врачу стало страшно, но москвич добавил оборотов, попробовал повернуть катер. Неторопливо, с грацией перекормленного борова, машина стала поворачиваться, набирая ход. Свет выхватил быструю воду. Машина дернулась, понеслась вниз, немного обгоняя поток. Самодеятельные пилоты перевели дух. Первая часть сумасшедшего плана удалась.

Осталось проплыть километра три-четыре, желательно, не утопив катер и не разбив о скалы, разглядеть в непроглядной тьме приток справа, выбраться на берег из офигенно стремительного потока, и — все. Совершенно обыденные вещи, если ты ни разу не пробовал сделать их сам! А коли пробовал хоть что-то, тогда понимаешь — практически неисполнимые. Разве что — чудо произойдет, или Господь сподобит. По слухам, он дуракам и пьяницам благоволит…

76

Утром вальяжный врач обескуражено расспрашивал Лену о самочувствии, подтвердив её подозрения. Он, видимо, рассчитывал увидеть их с Диком уже в морге. Девушку так и подмывало в холёное лицо — да, отравитель, я успела спасти американца! Еле удержалась, не выдала себя. После обхода выяснила, что это за врач, зачем приезжал. Успокоенная его отъездом, заснула и позволила душе продолжить лечение тела. Вечером заглянула к Дику, проверила новое умение на нём. Назавтра оба выписалась из Мутненской районной больницы — валяться на сельской койке не было никакого желания.

Объяснив врачу невозможность прожить на болтушке для свиней еще хоть день, Лена заняла у него денег на билеты в Николаевск. Предупрежденный по телефону проректор встретил на автовокзале, сразу увез в отделение ургентной терапии, где настоящие врачи начали настоящее лечение. И всё же девушка проверяла лекарства, надеясь вовремя обнаружить яд. Но тревожилась она напрасно. И еда оказалась съедобной. Место постоянных страхов и безумящего чувства голода постепенно заняли иные, более приятные мысли.

Одно из них касалось не совсем обычного человека — врача Горлова. Появился ниоткуда, принял активное участие в битве, защитил ее, Лену, спас, вывел из тайги, потом исчез. Сплав по бушующей горной реке на жалком плоту выглядел сном, а появление военной машины, арест Саши — кошмарным сном.

Но особо часто возвращались воспоминания об — тут она краснела, хотя никто не видел ее мыслей — осмотре травмированного места при постановке диагноза. Руки, шершавые и сильные руки врача прошлись по ее телу, словно впечатав ощущения в кожу. Она просыпалась, когда воспринимала ладонь на своей спине, медленно и нежно скользящую вниз. А ладонь исчезала вслед за сном, оставляя обиду, невесть на что.

Назавтра подошли вежливые молодые люди с вопросами о случившемся. Она потребовала сведений о Горлове. Люди отмолчались, зато подробно опросили ее и Дика, записав рассказы на диктофон. Самое неприятное, что напоследок чекисты заставили подписать бумажку о неразглашении, так что проректору она была вынуждена отказать в продолжении рассказа. Ребята из органов не догадались, что пятнадцать минут езды — даже замешанных на кашле и стонах пассажиров — вполне достаточно для описания гибели экспедиции. Если рассказчики и слушатель этого хотят, конечно.

Через день пришел интеллигентный сухощавый мужчина из группы, забравшей Сашу, и подробно расспрашивал о схватке с ойротами. Лена ощутила его скрытое желание вызнать про новое умение души и старательно уворачивалось от хитрых вопросов. Мужчина тоже отмолчался, когда она спросила про Горлова.

Лена вышла на работу, написала краткий отчет о гибели группы в результате невыясненных обстоятельств — как рекомендовали чекисты. Несколько раз навестила Дика, пошедшего на поправку, поговорила с ним, вспоминая невероятный сплав на хлипком плоту, похвалила его за мужество. Потом вдруг к Дику в больницу приехал американский консул, недолго поговорил и забрал парня с собой, даже попрощаться не дал.

В городской прокуратуре Реутова не оказалось — тот еще не вернулся из командировки. Сообщил об этом такой же пупс в синем мундире. Прототип или клон, подумала Лена, возвращаясь в университет. Александр Матвеевич Горлов не объявлялся. Адресное бюро помогло, но квартира его оказалась закрыта, и корреспонденция торчала из ящика плотным комом. Вспомнив, что воры на такие признаки обращают внимание, Лена вынула все письма, медицинский журнал и прочий бумажный хлам. Вместо них положила записку со своим телефоном и адресом. Вернется — увидит. Тогда и получит все сразу.

Прошла неделя. В краевом отделении санавиации ответили, что Горлов спасен бригадой МЧС и находится в ее, бригады, распоряжении, как врач и специалист. Но адреса или телефона — не дали.

Лена начала беспокоиться.

77

— Какого черта? — прорычал Матвеич, сбрасывая руку с плеча. Второй раз этот неприятный тип нарушает его сон!

— Вставайте, Александр Матвеевич, вставайте! Вставайте, пора уже!

Сухощавый настойчиво теребил врача:

— Ну, вы здоровы спать! Храпели за троих!

— «Дежавю. Точно был уже этот разговор, и ситуация была. Сейчас прокурор Реутов будет меня задерживать… А Лена где?»

Невыспавшийся мозг выкарабкивается из сладкого забытья в реальность. Медленно, тяжело. Так в детстве, «на спор», с крутого бережка занырнешь глубоко, а потом выплываешь постепенно на поверхность с раскрытыми глазами. Расплывчато все, нерезко, и гул в ушах вместо звуков. Идешь наверх и отмечаешь — светлее, светлее становится вокруг, пока не вынырнешь высоко, когда останется вся вода внизу, освободив глаза и уши для четких образов и звуков.

Сознание вернулось, отметив — нет Лены, в больнице она, а тело твое, доктор Горлов, валяется в моторном отсеке армейской амфибии, где вчера вырубилось, оставшись без сил. Матвеич вспомнил, где находится, собрался. Надо же, ночью у него хватило сил раздеться и разуться! Одежда подсохла, кроме куртки, на которой спал.

— «Дежавю, точно. Как в прошлый раз. Разве что носки сейчас жестче, на бумеранг сгодятся.»

Сухощавый Ивлев тем временем крепил отношения:

— Вы как, в порядке? Все же пять часов поспали!

Матвеич отмолчался, почесываясь: — «Рубашка — мало, что дымом, так еще и в мочой провоняла… И кому объяснишь, что для спасения собственной жизни хоть в помои окунешься… Ну и душок от меня, наверное! Эх, баньку бы, да бельишко простирнуть — липкое все, влажное. Так и завшиветь можно…»

Снаружи свистел все тот же ураган, но почти без дождя. Половину обзора закрывал ствол с ободранной корой и ветви с длинной хвоей. Выбираясь вчера на берег, Ивлев с маху саданул в мощную сосну. Катер стоял криво. Но хоть не убились, и то ладно! Чудо состоялось, они в ночи разглядели приток — стоячая волна подсказала. А москвич на таком газу рванулся в его русло, что даже скала бы не устояла, чего уж говорить о подлеске!

Десантный люк открывался в воду, поэтому выбрались через кабину. Матвеич захватил два сухпайка и воду. Этот распадок был теснее, ручей занял его полностью. С трудом преодолели метров триста, где по колено, а то и глубже, затем нашли путь посуху. На скальном теле обозначились выветренные слои, образовавшие почти тропинки, шириной местами до полуметра. Ветер напирал в спину, прижимая к скале. Даже захоти упасть, не пустит! Так и пошли, перебираясь по слоям то вверх, то вниз. А затем складки скал разошлись, образовав широкую овальную долину — словно кто ложкой вычерпнул содержимое.

Зелень, даже на взгляд сочная, ободок сосняка, с краю корявый и разлаписто-могучий, а дальше — ровный, совершенно мачтовых кондиций. Ближе к правому склону небольшим пятном выделялся бугорок, похожий на лысую сопочку возле скита, только совсем маленький. Идиллия! В таком месте дом отдыха ставить, а лучше — охотничью заимку. Нечто похожее на сказочный рубленый теремок и стояло ниже бугорка, ближе к скальному откосу. Чуть дальше стоял большой гараж или склад, весь неразличимо зеленый.

Матвеич так загляделся, что налетел животом на колючую проволоку, двумя ниточками преградившую путь. Она не отслеживалась в гуще травы внизу, но на каменистом склоне была видна. Присмотревшись, Матвеич заметил ее же достаточно далеко, километра за полтора, где та снова спускалась в долину.

— Я вперед! — Взбодрился Ивлев, перешагивая через «колючку». Они продолжили тащиться по скальной полочке, то и дело оскальзываясь на каменной крошке, падая на бок или на колено; отталкиваясь от скалы рукой, когда очередной ураганный порыв приваливал к ней; хрипло дыша от избыточных усилий, когда исчезающе малая ширина полочки вынуждала вскарабкиваться на верхнюю; бессильно матерясь, когда верхняя оказывалась недостижимой, и приходилось на заду сползать к нижней — и так не меньше часа, а то и двух…

Лысый бугорок оказался напротив. Ивлев повернулся к Матвеичу:

— Какого черта нас вверх занесло…

— А сказать, что ниже надо? Занесло! — не сдержался Матвеич, тоже порядком уставший. Это при его спортивной форме? «Качалка» три-четыре раза в неделю, да еще и утренние пробежки! Хотя здесь, в тайге, если не брать пешие и водный день, он сидел, в основном. Плюс ушибы и постоянное давление «комка» в голове! Ожидание неминуемой смерти прорвалось и таким злом плеснуло наружу, врач едва «успел стравить пар», прошипев:

— «Сусанин хренов! И так ноги до копчика стерлись…»

По счастью, спуск отыскался. Точнее — подъем. Восходить по нему было бы просто, а вот слазить пришлось, нащупывая опору ногами, сползая на пузе и придерживаясь руками за корешки, кустики и выступы камней. Ветер снова подстраховал. Мощная ладонь урагана прижимала к скале. И все же пятьдесят метров вниз дались нелегко.

От теремка, красивого охотничьего дома, давно подошли и ожидали их четверо крепких мужчин. В руке первого угрожающе чернело оружие. Спуск закончился рядом с небольшим скальным козырьком. Под ним дверь в скале, совершенно деревенская по виду, как на погребе. Декоративные петли-навесы, и глазок в центре. Остаток бетона некрасивой плюхой рядом со входом.

Бессильно распластавшись на камне, Матвеич наблюдал, как Ивлев унимает кровь из разбитого носа: — «Так тебе и надо! Дурная голова ногам покоя не дает! В следующим раз подумаешь, прежде, чем в гору лезть.»

В голове усилилась пульсация: — «Небось, багровый ореол у вас, ребята» — привычно интерпретировал ощущение врач, но вдруг восприятие изменилось, тошнота ослабела.

— Кирилл Игоревич! Мы вас не признали, — воскликнул тот, что ждал Ивлева: — А ну, парни, быстро!

Сильные руки подхватили врача, вслед за Ивлевым буквально внесли в двери теремка. Через пять минут, не больше, струи воды смывали с усталого тела обильную пену. Матвеич остервенело намыливался, драл кожу грубой мочалкой. Рядом, за перегородкой, плескался Ивлев.

Отмытый, посвежевший, врач вылез из-под душа, завернул краны, и побрел к зеркалу, оставляя мокрые следы. На призеркальной тумбочке защитного цвета — понятно, армия! — двумя стопками лежали: стерильные медицинские салфетки в стандартной упаковке, одноразовые бритвы, тюбики с гелем для бритья, ножницы и кусачки для ногтей. Роль лосьона после бритья играл флакон без этикетки, чуть ли не «Шипр», по запаху.

Матвеич посмотрел на свою заросшую физиономию. Выражение лица, если эту угрюмую морду можно так назвать, не понравилось ему категорически. Мироед из фильма советских времен, или душман — из современных, типа «Блокпоста». Насупленные брови, продольные морщины на лбу, поперечно перечеркнутые у переносицы. Диверсант, озабоченно высматривающий объект для уничтожения. Не удивительно, что покойный прокурор заподозрил преступника. Ламброзо рулит! Вот кретин, создал себе внешность! Так, надо менять имидж…

Бритва снесла щетину, обнажив еще одну деталь изменившегося лица — опущенные уголки губ. Раньше здесь была полуулыбка, а теперь царила мрачная серьезность. Прежняя пухлогубость осталась, но изменился абрис, что дало новый нюанс. Погримасничав, Матвеич примерно запомнил, как следует строить нейтральную морду, приветливую, внимательную, и откровенно лживую — такая тоже пригодится!

Грязные отросшие ногти пришлось состричь коротко до предела. Не помогло. Отпарил еще раз, отскоблил кончиком ножниц въевшуюся черноту. Городской человек и не поверит, что грязь въедается так быстро! К этому времени из душа выбрался и москвич. Закончив «санитарную обработку», они оделись в салатного цвета ситцевые куртки и штаны, наподобие хирургических. На выходе из душа Матвеича остановил охранник:

— Вы задержаны. Пройдёмте со мной.

Ивлев возмутился:

— Кто распорядился? Виктор Иванович? — И отправился хлопотать за Горлова, если Матвеич правильно его понял.

Охранник отконвоировал врача в небольшую комнату с надписью «изолятор». Матвеич с любопытством разглядывал обстановку, пытаясь понять, куда в этот раз его забросила судьба.

78

Генерал Казаков читал рапорт о завершении операции «Скит» и делал пометки. Кашин писал кратко, это — «не есть хорошо»! Упущены выгодные моменты. Вот, например — не сказано, что бойцы провели зачистку быстро и тщательно. Из кольца никто не вышел. Обнаруженные оказали сопротивление, обязательно отметить, подробно. Снайперы удачно прикрыли продвижение авангарда, своевременно заметили и положили всех, кроме одного, устроившего засаду. Если бы связь не пропала, засекли бы с вертолета, биодетектором. Но — что было, с тем и работали! Подчеркнуть, что последний ойрот оказался метким и несуетливым, стрелял уверенно и быстро. Ранил одного, в руку, поскольку о бронежилетах догадался не сразу. Не успел догадаться, но это не для доклада…

Обязательно указать, выпукло — зачистку провели методично, обстоятельно, даже овчарку не поленились пустить. Однако никаких следов погибших — не отыскали. Зато выкурили чучело в диковинных одеждах.

Генерал задумался, вспоминая:

— «Да, промашку допустили! Шаман оказался обкуренным, сопротивлялся. Ну, бойцы, огорченные ранением друга — тунгур с колотушкой отняли, а ойроту «бубну выбили», слегка….»

Обязательно указать, отдельно и подробно, все действия, сделанные по распоряжениям Ивлева. Московский эксперт не погиб, добрался до лаборатории. Утром связался, когда операция уже началась. И прилетел проверять результаты, со своими бойцами. Шамана осмотрел, сфотографировал, присутствовал при допросе, всё про «Золотую бабу» интересовался. Приказал отправить пленника спецрейсом в Москву, как захватили, со всеми причиндалами. Посетовал, что бубен порвали. Надо указать — в пылу задержания! Не писать же, что шкурка не выдержала, пока ребята развлекались, барабаня.

Отметить, что двое свидетелей, Кичигина и Бронсон, допрошены непосредственно в больнице. Трижды. Сначала местными оперативными работниками, затем Ивлевым. Третий свидетель, Горлов, задержан охраной секретного объекта. Квартиры Кичигиной и Горлова осмотрены, подозрительного не обнаружено. Согласие Ивлева на устранение свидетелей не получено. Это — особо обозначить, поскольку ответственность за такие решения надо однозначно вешать на московского эксперта. История будет иметь продолжение, генерал Казаков такие вещи чувствовал. Рапорт не раз перечитают в поисках упущений.

И упущения найдутся, кто бы сомневался! Хотя в целом местные работники ФСБ отработали хорошо и выглядели достойно. Вовремя вычислили американского шпиона, доложили. Московского эксперта приняли, сопроводили, дали информацию — очень не хило! Тот, с помощью местного специалиста получил целехоньким ценный трофей. Шпионка ликвидирована. Вот здесь у генерала были сомнения, которых он тоже хотел отметить. Трупов членов экспедиции не нашли, и факт гибели Сэнди подтверждается лишь тремя свидетелями. Да, московский эксперт считает, что ее труп был на вскрытии, но Казаков доверяет только своим глазам.

Конечно, Москве виднее. Наверное, наверху решили, что так надо. Трагическая случайность, конфликт с местным населением, загнанным в резервацию — как уж там подадут эту историю. Понятно, Москва хочет показать, что шпионку убрали не руками спецслужб. Если живого свидетеля ее случайной гибели решили американцам назад отправить — значит, так надо. Но толку-то? На той стороне не болваны работают. Разведчик погиб, прибор попал в руки русских — это факт, а инсценировку с нападением ойротов поставить? Плёвое дело!

Так что Ивлев нарушил все правила, оставив свидетелей! И, вообще, отразить бы, что именно самодеятельность эксперта обернулась гибелью одного сотрудника, нескольких армейцев и десятков гражданских лиц? Нет, это лишнее, не сработает. Крепко сидит Ивлев, если такие рискованные решения себе позволяет. А, замнём для ясности. Трупы в такой операции — обычное дело! Жаль, лезть к ойротам Москва запретила категорически, а своих информаторов в чумах Казаков пока не имел.

Закончив исправления, указав, как и что доработать, генерал задумался. Он, старый служака, привыкший считать себя частью сложного и эффективного государственного механизма, добросовестно выполнил свой долг, защитив страну от явного врага. Но согласиться с мистическим компонентом, привнесенным в доклад по настоянию московского эксперта, этого самого Ивлева, не давало внутреннее сопротивление. Бред выживших, рассказы о мороках, мешках с золотом и «Золотой бабе», Казаков с удовольствием бы списал на коллективное помешательство. Бывали такие случаи. Ведь не нашли ни золота, ни «бабы». Вообще операция не дала ничего, кроме трупов ойротов и шамана. Тогда зачем мистика?

Что-то в этом деле генералу не нравилось… Понять бы, что?

79

Из докладной записки полковника Ивлева К.И.:

«Срочно!

… по результатам расследования факта гибели в районе объекта «скит» большинства участников упомянутой археолого-этнографической экспедиции. Трое выживших: археолог Кичигина Елена Владимировна, врач «санавиации» Горлов Александр Матвеевич, и Ричард Бронсон, историк П…ского университета США, были сняты с самодельного плота в верхнем течении реки Шергеш, и допрошены непосредственно на месте встречи. Вследствие болезней и травм, представляющих опасность для их здоровья, Кичигина и Бронсон были оставлены в районной больнице Мутненского района под ответственность местного участкового милиционера. Сведения о месте нахождения свидетелей переданы мною начальнику охраны лаборатории Ханову В.И. для принятия мер.

Горлов был задержан заместителем прокурора города Реутовым, руководителем спасательной экспедиции. К моменту прибытия этой экспедиции на место происшествия, к «скиту», Реутов и Горлов находились в резко неприязненных отношениях, причем врач вел себя дерзко, несообразно его статусу подозреваемого в массовом убийстве. Мои попытки установить неформальные отношения с ним не увенчались успехом.

Место происшествия было осмотрено. Рассказы выживших участников экспедиции нашли свое подтверждение в массе деталей, не оставляющих сомнений в достоверности первоначальной версии о воздействии на них мощного хронально-эмоционального магического поля, произвольно сгенерированного манипуляторами, в данном случае — шаманами. По отрогу проходит мощный тектонический разлом, сама же аномальная территория «скит» находится на краю вторичного подземного кольца, являющегося следствием давнишнего метеоритного кратера. Значительная часть разломившегося метеорита находится вблизи места происшествия, образуя невысокую сопку, аналогичную меньшей части метеорита, которая используется нами в качестве вертолетной площадки.

Не исключено, что эти геофизические условия и обломки метеорита, в том числе, позволяют примитивным манипуляторам-шаманам добиваться столь высокой эффективности при эмоциональном уплотнении магического поля. Аналогичное поле, возникающее при некоторых экспериментах, фиксируется и в нашей лаборатории, находящейся на противоположной стороне того же отрога упомянутого водораздела хребта Западный Саян.

Поскольку хрономагическая зона, по данным нашей лаборатории, проявляет себя отнюдь не постоянно, не исключено, что столь сильное воздействие явилось следствием возросшей активности поля, с одной стороны, и присутствием сильного манипулятора в районе «скита». Проверка, проведенная мною по материалам краевого отделения ФСБ, подтверждает присутствие вблизи от места происшествия Тувинского шамана. Особо стоит подчеркнуть, что детектор магического поля, замаскированный под фотоаппарат «Канон», принадлежал спецагенту ЦРУ США Сэнди Вильямс. Его применение подтвердило высокую плотность поля на месте происшествия, у «скита», в несколько раз превышающую аналогичную в районе лаборатории.

В докладной записке о гибели спасательной экспедиции, что подана мною ХХ.ХХ.ХХ, я подтвердил факты активного применения методик воздействия на психику человека локальных уплотнений хронально-магического поля, генерированных эмоциональными усилиями манипуляторов — шаманов. Наиболее удивительно, что фигурант докладной записки — врач Горлов, показал невероятную (для обычного человека) устойчивость в агрессивной хронально-эмоциональной среде, созданной у «скита», и даже оказался способен сгенерировать локальное явление невидимости. Благодаря этой способности нам удалось выбраться с места происшествия. Взяв на себя ответственность, я доставил врача Горлова в расположение лаборатории.

В настоящее время врач Горлов, по приказу начальника службы охраны объекта Ханова В.И., изолирован и подвергнут допросу. Несмотря на мои указания о высокой ценности и перспективности врача Горлова, как будущего сотрудника, Ханов намерен провести интенсивный допрос с применением волеподавляющих средств.

Считаю целесообразным освободить Горлова Александра Матвеевича из-под ареста и временно ввести в штат лаборатории. С уровнем допуска — для служебного пользования. Вопрос о зачислении его, как постоянного сотрудника или отчислении по непригодности — рассмотреть после возвращения в Москву…»

80

Взгляд здоровенного охранника неприятно сверлил Матвеича:

— Ну и где? Тот, что ли?

«Неужели пешкодралом столько отмахал? Не верится», — усомнился Горлов, когда вертолёт заложил вираж и начал подниматься. Ему казалось, что они слишком долго летели вдоль хребта, который вёл к скиту. Сверху обломки фюзеляжа казались игрушечными. Виктор Иванович спустился по лестнице на несколько минут, заглянул внутрь, обошел обломки самолёта и поднялся на борт. Записку Матвеича он спрятал, а выброшенный тогда за ненадобностью кроссовок предложил примерить. Ивлев скептически наблюдал за ними:

— Убедились?

— Не вполне. Теперь скит, — спокойно распорядился начальник охраны.

Недавний допрос прокурора сейчас представлялся Горлову дружеской беседой, настолько вымотал его этот мучитель за сутки сидения в изоляторе. Накормив досыта и напоив остуженным морсом, Виктор Иванович начал расспрашивать, зачем Матвеич пошёл с Ивлевым сюда. И так неторопливо, подробно, ставя крестики на листочках, принесенных с собой. Стопка листочков росла, сонливость одолевала и настолько хотелось отделаться от этих нудных расспросов, что Матвеич выложил всё. Даже, как Лену осматривал, когда она ушиблась.

Но этот прилипала не унимался. Сам пил чай или кофе, а Горлову не давал. Морс скоро кончился, жажда не унималась и горло стало похрипывать. Чёрт знает, сколько времени они говорили, но после ухода Виктора Ивановича сон сокрушил врача почти мгновенно. И вот же гад, разбудил, начал снова расспрашивать! Матвеич было отказался, отлаял этого типа, тем же текстом, что и прокурора тогда. А результат получил обратный. Пришлось рассказать, чуть не со всемирного потопа начиная, историю своего знакомства с Ивлевым. Не сидеть же дурак-дураком, молча, если ты привязан к стулу? А потом опять краткий сон, подъём и третья «исповедь». Потом — четвертая. Так прошли сутки. Сил на злость не осталось, только тупая покорность и мечта — дать бы по этой гнусной харе хоть разок. Спас Ивлев. Пришёл, объяснил, что режимный объект, секретность, дескать. А теперь шла проверка Матвеича на искренность.

Минуло несколько минут, они приземлились у скита. Там уже стояла такая же машина. Их ждали. Виктор Иванович спросил, ему кратко ответили. Двое бойцов в касках, в одеждах устрашающего вида, взяли автоматы наизготовку и двинулись впереди. Отбывая положенный срок в армии, Матвеич носил обычную, зеленую общевойсковую форму и обычный автомат. И то было тяжело в маршбросках. На этих парнях висела сбруя или, как она называется, снаряжение? — весом уж никак не меньше десятка килограммов. Всякие там бронежилеты, жилеты с карманами, с подсумками и прочими причиндалами, рюкзак за спиной — и ничего не брякало! Двигались бойцы, вроде, как на полусогнутых, но быстро.

Матвеич оглянулся. Ивлев шел позади Виктора Ивановича, а еще два бойца замыкали цепочку с тыла. Неприятно кольнула мысль, что он уже третий раз входит в скит, и всё время под конвоем. А выходит — свободным. Арнольд погиб, потом прокурор, оба майора, милиционер. И врач Чаркин. Неужели сейчас предстоит погибнуть этим людям, которые делают свою работу, пусть и неприятную для него, Горлова? Передернулся от холодка, пробежавшего вдоль позвоночника. Прислушался к гудению комка в голове — привычное давление не усилилось. И подташнивания нет. Шагнул внутрь большого зала, чтобы там, в полумраке, ответить на вопросы недоверчивого Виктора Ивановича. И убедить его, в конце концов, что всё случившееся в ските — правда!

81

Тегенюр, третий кам рода, неподвижно сидел на вершине ритуальной сопки. Тайга молчала. Думалось легко. Но думы получались невеселыми. Он остался за старшего. Первый кам, Анатолий, погиб, второй — исчез вместе с охраной. Реликвию рода удалось спасти с помощью тувинского шамана и его людей. Унесли всё, не только богиню, укрыли в надёжном месте. Следы успели замести, преследователей отбили. Жаль, тихо уйти не получилось, промедлили.

Больше двадцати человек заплатили жизнью за сохранение секрета, и оба старших шамана погибли у ойротов. Ответственность, внезапно рухнувшая на плечи двадцатисемилетнего кама, оказалась слишком велика, чтобы постичь ее одномоментно. К ней надо привыкать постепенно, понемногу, чтобы она не сломала спину, не надорвала.

Вот и сидел единственный кам ойротов, смотрел вдаль, отрешался от сорных мыслей, слушал, как похрустывает на зубах матушки Ат-Ана хворост, превращаясь в пепел и золу. Сегодня он не стал камлать, только принес огню жертву — плеснул немного спирту. Потом и сам сделал несколько глотков, чтобы стать наравне с Ат-Ана. Тепло расползалось по телу, голова светлела, становилась свободной, как в моменты расставания с джулой — двойником кама. Обычно джула вылетал после нескольких минут истового камлания, окруженный духами-помощниками, но сейчас кам не призывал свою охрану, ему нужны все тоси сразу. Хотя тось деда уже пришел, как всегда, в первых рядах.

Тоси Тегенюра, наследника сразу двух шаманских линий — это почти три десятка предков. С двух шаманских линий. Он, якут по матери, даже акцент ее перенял, потому и не смягчал произношение — жестко, а не мягко звучали окончания слов, словно забывал он написать мягкий знак. И в школе за это снижали оценки. Давно минуло то время, когда ему делали замечания и поправляли неумные соплеменники. Сейчас никто с такими глупостями не лезет. Неважно, от кого взял произношение. Главное — у кого взял призвание и кому посвятил его.

Тегенюр равно благодарен и ойротам и якутам. Спасибо, предки — тоси обоих родов! От вас кам получил шаманское призвание. Когда дар проявился у мальчонки, наблюдавшего камлание деда и вместе с ним впавшего в транс — о нем заговорили в роду. Анатолий, тогда второй шаман, подбежал, посмотрел в лицо, поцокал — «Как сильно тоси давят!». Так Тегенют узнал о предках. Настоящее знакомство с их душами состоялось уже при посвящении. Умершие шаманы-предки явились первыми, привели молодого кама в состояние возбуждения перед камланием.

А теперь всегда, с первыми ударами в бубен они вселяются в него, высвобождают джулу и сопровождают во время камлания. Тегенюр спокоен, видя их на голове и плечах, руках и ногах. Тоси обвивали стан, служа доспехами, и не раз обеспечивали двойнику кама успех на пути в разные сферы Вселенной. А как они поддержали его при первой борьбе с вредоносными духами? Он победил, скрутил духа и вылечил бригадира, которому даже старший кам не сумел помочь!

Думы отвлекли от земного, подняли джулу вверх, и Тегенюр увидел первого тося. Поклонился ему и вступил в хоровод, который увлекал его к священной горе, где получил свой первый бубен. Они дружной стаей летели над землей, мимо духов других гор и долин, мимо духов рек и озер, не задерживаясь и не отклоняясь. Никто не мог им помешать. Увлечь джулу кама в сторону в такой момент бессилен сам Эрлик, покровитель камов. Тоси умерших предков — шаманов остались на земле, а не переселились в страну умерших. Они всегда становились земными духами. Разве рискнет владыка Нижнего, Подземного Мира тягаться с такой сильной командой, почти неподконтрольной ему, да еще — собравшейся помочь растерянному потомку? Гордость за предков распирала Тегенюра, разумные советы выслушивал он.

И решение пришло — искать и готовить смену!

82

Тёмный проём пещеры казался низким. Матвеич пригнулся, но напрасно — до свода не дотянуться и рукой. Скальный карниз, по которому они дошли ко входу, упирался в вертикальную стену из камня другого цвета и структуры. Больше всего эта вертикаль походила на «Перо» из Красноярских Столбов. Выступая вперед, перо прикрывало скит, но горелое пятно и квадраты от палаток бывшего экспедиционного стана — виднелись, как на ладони.

Мощные фонари переднего и заднего бойцов наполняли проход светом, достаточным, чтобы рассмотреть стены и пол. Матвеич заметил в углу запекшиеся пятно крови и несколько гильз. Ход ощутимо уводил под уклон и закручивался влево. Примерно через сотню шагов стены начали сходиться, на них появились характерные следы кирки. Еще через десяток — открылся просторный объем. Пещера. В форме плоской банки, шагов двадцать в диаметре.

По центру этого дискообразного расширения находилось некоторое возвышение, словно помост. По стенам там и сям торчали колышки, будто деревянные гвозди в охотничьей избе. Сиротливо валялась светлая тряпка, тонкая и длинная на вид, как обрывки старого шелка или ленточки со свадебного автомобиля. Лучи фонарей светили в потолок, который от этого казался выше. В нескольких местах на потолке выделялись жирные чёрные пятна копоти, неровные и обширные. Матвеич попробовал прикинуть, сколько же времени должны были гореть факелы, чтобы так основательно отметиться? Не смог сообразить, отказался от догадок.

Тем временем Виктор Иванович вместе с бойцом ушел в нижний угол пещеры. По лицу начальника охраны трудно догадаться, доволен ли тот результатами проверки после обхода скита. Проверял детально, даже залез вслед за Матвеичем на ту балку, где они вместе с Ивлевым пережидали ойротов, став невидимыми. Сам врач никогда бы и не задумался, как много следов их передвижения осталось наверху — сброшенные гнезда, стертая пыль, отпечатки потных, грязных рук. Ханов это осмотрел, заставил приложить к самому чёткому отпечатку ладонь, только тогда разрешил спуститься вниз. Хотя Матвеич заявил, что пещеру не видел, Виктор Иванович привел его и сюда. Сейчас разглядывал свод и ощупывал руками каждую крупную складку камня. Вот нашел небольшой карниз, попробовал подтянуться на нем, сорвался:

— Горлов, где проход в скит?

— Понятия не имею, — признался Матвеич, пожимая плечами.

Ханов встал на сцепленные руки бойца, перегнулся через карниз, нырнул в незаметную снизу щель. Боец поднял фонарь, начал светить в потолок в том месте. Через минуту, не больше, ноги Виктора Ивановича появились в луче, затем он вам спустился в пещеру:

— Сквозняка не чувствую. Тупик или завален. А что вы делаете, Горлов?

Матвеич сам не заметил, как неведомое влечение привело его в центр пещеры, заставило раскинуть руки и замереть. То самое ощущение легкости и силы, испытанное памятной ночью в ските, вернулось. Захотелось взмыть в небеса, пробить каменный свод и парить над землёй. Ни малейшего сомнения, что он способен на это, не омрачало восторг Матвеича. Окрик Виктора Ивановича он слышал, но отзываться не стал. Откликнулся только на вопрос Ивлева:

— Да вы попробуйте, как это здорово!

Кирилл Игоревич согласился, встал рядом. Матвеичу даже глаза открывать не пришлось, он видел всех присутствующих в пещере иным зрением. Объёмное, трёхмерное, не как аксонометрия на чертеже, а настоящее восприятие возникло у него. Он стоял в центре, и весь мир выстраивался вокруг. Словно нити лазерного дальномера показывали направление и расстояние до каждого объекта. Два вертолёта на поляне были чуть внизу и справа, скит сиял голубым светом почти под ногами, а прямо впереди и немного выше голубела вертикальная плита на вершине круглой невзрачной сопочки…

— Хватит дурака валять, пора возвращаться, — мощная рука Виктора Ивановича опустилась на плечо Матвеича.

Врач открыл глаза, посмотрел на Ивлева. Тот кивнул:

— Восприняли энергетику поля? Нам стоит обсудить этот феномен…

83

Докладная генерала Казакова и докладная завлаба Ивлева лежали на зеленом сукне рядом. Маршал снял очки, хрустнул суставами. Старость — не радость. Ему бы эту должность лет сорок-пятьдесят назад! Тогда и порядок проще наводился, и отчетность короче писалась. А сейчас слишком много надзорных инстанций развелось. Интересно, кто уже прочел докладную Ивлева? И какие выводы по ней? Маршал не сомневался, что слежка велась. Не могла не вестись. Он — непременно бы следил за генералитетом. А начальство наверняка не глупей. Ишь, какие они все — молодые, шустрые! Не только паркетные шаркуны, есть и настоящие оперативники.

В недрах службы, которую приходится создавать государству, имеющему интересы вне своей территории, шли восстановительные процессы. КГБ не погиб, хотя поминки по нему справили даже ленивые. Сменив имя, отпочковав от себя несколько служб для спокойствия очередного временщика, служба начала обрастать новым личным составом. Некоторые генералы сохранились, выдвинулись молодые. Не всегда умные, не особо одаренные. Но, как утверждали немецкие футболисты — «порядок бьет класс».

А порядок в службе госбезопасности соблюдался. Страна не могла оставаться без защиты. Пусть неумные реформаторы подарили врагам многие секреты, но государство выжило. И вакансии заполнялись. Бездарные выскочки быстро теряли напор, но усердные середнячки тихой сапой продвигались вперед. Гениев никто не ждал, работать по схеме — особого ума и не надо. Зато сохранилось умение использовать чужие таланты. Изобретателей и сумасшедших ученых держали в поле зрения и помогали, хотя чаще из этого получался пшик. Но бредовые проекты никогда не отвергались с маху. Они методично разрабатывались и периодически пересматривались.

Паранормальные способности — в сфере внимания еще со времен НКВД. Ориентировались на американцев, создавших аналогичную структуру под крылом ФБР, затем — Агентства Национальной Безопасности. Институт психотехнологий служил крышей лаборатории психодинамики колдовства. Куратором — после бегства молодежи — оказался престарелый работник в звании маршала, до сих пор не утративший трезвость мысли и жесткость руки. И немудрено, его служба началась в 1941 году, с командования заградотрядом.

Получив от Горбачева маршальские погоны и отставку за последнюю в СССР карательную операцию, ветеран отсиделся, пока не увидел правильного руководителя. Государственник до мозга костей, он не мог смириться с унижением России, взявшей на себя всю тяжесть противостояния США. Докладная записка, аудиенция, назначение. Маршал и сам не понял, почему, но — получил особое финансирование и свободу действий. Тем и другим пользовался безоглядно, надеясь успеть, увидеть торжество российской военной мощи. Сейчас ему предстояло решить, что делать с неожиданным колдуном, откопанным в сибирской глухомани.

Как бишь — Горлов? Александр Матвеевич? Самородок? Ну-ну…

84

Четверо подростков смотрели на единственного кама ойротов с ожиданием и страхом. Они никак не были готовы к требованию — готовиться к инициации. Обычный возраст посвящения — около двадцати, да еще после долгого услужения старшим, постоянного унижения перед наставником. Конечно, никто своих детей очень-то унижать не будет, но традиция обязывает, и срок послушания не может быть меньше трех-пяти лет.

А тут Тегенюр заявился в род, собрал совет и категорически потребовал предоставить ему право срочно восполнить потери. Мало кто понимал, в чем дело, лишь старшие знали о существовании реликвии, да и то по преданиям. Но спорить с шаманом? Упаси боже! И семьи покойных камов послушно переменили планы. Парнишек передали в руки Тегенюра, для проверки и на послушание, а сами бросились готовить шаманские костюмы — на вырост, конечно. Мужчины вспоминали, как принимали участие в изготовлении бубнов, прикидывали, из чего будут гнуть обечайку, какие проставки применят, какой шкурой обтянут. Много вопросов следовало решить, ведь бубен — его где попало делать не станешь. Надо в тайгу идти, к горе заветной, нужное дерево сыскать, да мало ли условий правильного изготовления?

И готовила семья бубен. И женщины шили кожаное одеяние-разлетайку, нашивали шнуры и фигурки, лоскутки и бляшки — чтобы ярко и красиво получалось. А подростки внимали наставлениям кама. Тот спешил, надо ведь и охрану организовать и за подмогой позвать и этих недорослей чуть-чуть натаскать. Хоть и шаманские роды, но небрежно готовили в них молодежь. Мало знали ребятишки, ой мало! Сложные Миры, густо населенные божествами и духами, казались ребятне страшной и невероятно запутанной вселенной, в которой никогда не найти системы. Вот это главное — страх и непонимание — могло помешать будущим помощникам. А Тегенюр видел, что есть у ребят способности, хорошие, врожденные. Очень сильные камы могли получиться, если он нигде не ошибется и успеет поготовить их к инициации.

85

— Александр Матвеевич, у меня к вам предложение, — прожевав кусочек бифштекса, глянул на врача Ивлев.

— Надеюсь, приятное? А то надоело быть вечным подозреваемым, коему предлагают сознаться во всех смертных грехах, — широко улыбнулся Матвеич. «Надо практиковаться в гримасах, почаще строить эмоционально правильные рожи» — подсказал тугой «комок» в мозгу.

— А-ха-ха-ха, — закатился Ивлев.

Он резко изменился за два дня, которые Матвеич просидел в изоляторе и потратил на доказательство своей правоты начальнику охраны. Даже фальшь в общении, прежде так остро проступавшая — ушла. Говорил, роняя каждое слово в полной уверенности, что его поймают на лету, жадно, как платиновую юбилейную монету. Матвеич сделал внимательное лицо, внутри себя комментируя каждую фразу собеседника. Начал ехидно, но затем задумался над предложением:

— Это филиал лаборатории Московского НИИ психотехнологий. Работаем вахтовым методом. Я завлаб. Наша задача — буду говорить простым языком — поставить нестандартные возможности человека на службу общества. Вы поразили меня способностью генерировать невидимость… Да еще и хронально-магическое поле воспринимаете напрямую.

Ивлев живописал перспективы — квартиру, зарплату с премиями за отдельные успехи, а Матвеич уже распрощался с Сибирью. Москва, это возможность обследоваться по полной, разобраться с головой, остаться живым, наконец! Столица, толковый нейрохирург, с одной стороны и едва миллионный Николаевск — с другой? Что сравнивать!

— «Решено, перехожу. Заявление на перевод… Сами оформят… А диплом, трудовая книжка, военный билет, с учета сняться… Тоже сами. Ты смотри, как просто! Нет, живых родственников не осталось… Да, троюродные, но далеко… Мы почти и не общались… Секретность? Закрытая информация? Понятно, он не ребенок… Да, согласен на всё…»

Врач Горлов подписал трудовой договор, прочитав лишь первую страницу, а подписки о неразглашении и прочую чепуху даже не стал просматривать. Подмахнул, испытав некоторое облегчение — наконец-то он уберется из этой тайги, выпутается из этой паутины бесконечных возвратов к скиту!

86

Тегенюр измотался. Он едва успевал следить за сменой охранников, которых пришлось набрать из молодых ойротов и спешно инициировать. Ему нужна помощь и смена. Но кандидатов в камы пока недостаточно. Повторять ошибку Анатолия Иженеровича — нельзя. Камов нужно не меньше пяти-шести, тогда реликвия будет защищена. А времени — в обрез. Зимой мало кто рискнет сунуться, хватит и простой охраны, но летом! Без дежурного шамана — хана!

На всякий случай Тегенюр попросил тувинцев подстраховать его. Айгун обещал, ему и самому интересно инициировать молодежь в таком месте, у реликвии, да еще и на вершине Кызыл-таг. И всё же, ойротам поручено — они и должны нести основную ответственность. Тем более, что тоси, с которыми Тегенюр советовался довольно часто, успокоили, дескать, будут молодые камы, не волнуйся. Он бы и не волновался. Но так с духами предков, как Тегенюр — напрямую и без камлания — никто из рода никогда не общался. Да что из рода! Вообще никто о таком приеме не ведал. Обычный кам говорит с духами лишь в обряде камлания, который за пять минут не проведешь. Это — длинный обряд! На весь день. В три захода, самое малое.

А Тегенюр сейчас применил новый прием — садился лицом к тайге или к стене, если дело происходило в доме, замирал минут на десять — двадцать. Джула вылетал, встречался с тосями и возвращался с ответом. Иногда кам не соглашался с предложениями предков, спорил — а как иначе? спрос с него будет! — однако советовался всегда. Так и в этот раз, запросил, посетовал, а тоси отправили его в школу-интернат, сказали — проверь одного мальчугана. Тегенюр, само собой, сомневался насчет кандидата — молод еще, пятнадцать лет, но поехал.

Время поджимало, особо не покапризничаешь!

87

Вертолет Ми-8 высадил смену — шесть человек, которые радостно обнимались, расцеловывались со всей отработавшей командой, а потом в течение двух дней перенимали новую информацию. Затем был сеанс групповой медитации, с подзарядкой энергией от поля, а утром вертолет забрал всю группу в Николаевск. Через два часа военный ТУ помчал их на запад. Вечером Ивлев ввел Матвеевича в трехкомнатную квартиру стандартной двенадцатиэтажки. Неприметный сопровождающий, с тусклым лицом ветерана вохровского труда, отдал два комплекта ключей и растаял по-английски в предосеннем вечере.

— Это ваша квартира. Имущество казенное, если что надо, скажете — организуем приобретение. Завтра заедет машина, встретимся в Институте… Да, оформить документы, составить план работы… К врачам… Вот мобильный телефон, нужные номера внесены. Ваш паспорт, военный билет, диплом и свидетельства об усовершенствовании. Вы уж извините, пришлось войти в вашу квартиру, забрать их. Издержки, понимаете ли…

Матвеич не стал удивляться, протестовать — зачем? Снявши голову, по волосам не плачут, а что контора его наняла серьезная — он не сомневался. Проводив Ивлева, начал осматриваться. Вид с балкона на сосновый бор — понравился, вид из кухни и спальни — нет. Проезжая часть достаточно оживленной улицы была шумновата, после тайги-то.

С такими мыслями сотрудник лаборатории психодинамики колдовства Александр Матвеевич Горлов продолжил знакомство с квартирой. Проверил скудные запасы на кухне и в холодильнике, обрадовался горячей воде, примерил спортивный костюм, носки и кроссовки, найденные в шкафу. Привязал ключ на веревочку, закрыл квартиру и спустился на улицу для первой пробежки за минувший месяц. Пора познакомиться с местом, осмотреться, где тут почта, магазин, аптека. И восстанавливать форму, утраченную в тайге — тоже пора!

Комок в голове после медитации стал затихать, а в аэропорту Николаевска полностью исчез. Из ощущений, естественно, не из головы! При попытке совершить любое «колдовское» действие, по собственному определению Матвеича, в центре мозга отчетливо проявлялось некое образование, не столь уж плотное, скорее — упругое. Горьковатое на вкус, с некоторой кислинкой, будто лизнул пиво, заправленное лимонным соком. Как уж это получалось, что вкус возникал не на языке, а в глубине черепа — Горлов не понимал, но вот, возникал же!

Он думал об этом, неторопливой трусцой продвигаясь по пешеходной дорожке, идущей вдоль бора. Народа на улице почти не было, да и тот шел по противоположной стороне улицы. Торговый и общественный центр оказались совсем рядом, почти напротив. Уточнив часы работы, Матвеич снова перешел улицу и углубился в бор, там лучше думалось.

Вообще-то, с органами чувств был непорядок. Все смешалось и сместилось. Закрыв глаза, он спокойно лоцировал, почти видел окружающий мир, но в тусклом, красно-розовом и синем оттенках. Он и сейчас попробовал, пробежал метров двести с закрытыми глазами, огибая редких встречных или попутчиков, пока не навернулся со всего разгона, оступившись на случайной шишке. Вот зараза, она-то неживая, и почти незаметна на фоне розоватой почвы! Отряхнулся, продолжил помедленнее, всматриваясь под ноги.

Странно, что ко всем новым восприятиям он относился абсолютно равнодушно. Видимо, сказалось все сразу: долгое ожидание собственной смерти, множество смертей вокруг, неоднократное резкое изменение обстановки. Мирный врач Горлов, словно бурундук, изгнанный половодьем из уютной норки и попавший в окружение куниц, ласок и крыс — научился кусаться, огрызаться. Пришлось измениться, чтобы выжить вне привычной среды обитания! И расплатился за это — душа зачерствела, перестала реагировать на раздражители. Словно мозолистый слой нарос на чувствах. Всего месяц назад рухнул самолет, а уже с трудом (как будто годы минули!) вспоминались лица пилотов, дикая история с резней, что ойроты учинили в археологическом лагере и романтическая встреча с девушкой Леной.

Сплав по Шергешу, простуженный американец и принудительный возврат к скиту — выглядели скромным довеском к путешествию в лабораторию психодинамики. События последней недели полностью перевернули мир с головы на ноги, подумал Матвеич, проваливаясь в сон после горячего душа, смывшего пот и приятное утомление.

88

Трава не успела вырасти на месте костра. Сначала слабый, потом более жесткий — морозы убили зелень. Когда снег упал на обледенелые стебли, он сравнял окраску, замаскировал ожоги. Зато прорубленные проходы вокруг стен и внутри забора остались без листвы, стали гораздо заметнее. Однако некому смотреть на недавнее поле жестоких сражений. Разбитый дверной проем в молитвенный зал — или, как там его называли сами староверы? — манил к себе, но ни одна живая душа не рискнула бы войти. Временные жители, птицы — к зиме покинули насиженные места на балках. Несколько старых гнезд, сброшенных Матвеичем и Кириллом Игоревичем во время игр в невидимость и успешных пряток, так и валялись неподалеку от входа.

Звери обходили стороной странное место, нутром чуя неладное и не собираясь рисковать. Зато в нескольких километрах от скита, где нашли упокой тела всех погибших, они порезвились, пока мороз не остановил процессы разложения, а снег не скрыл останки. Исчезли следы очередной несуразной схватки самых страшных хищников земли — людей. До поры, а то и навсегда. Глубокая расселина каждую весну обильно промывалась бурным потоком, который вперемешку с камнями волок до Шергеша всё, что попадало в него. Долгих два километра по ручью, а дальше подвижное галечное дно — что достанется морю, в которое умчится бешеная вода?

Такова она, сибирская тайга, умеющая хранить тайны…

89

Ивлев представил нового сотрудника начальству, судя по звезде и лампасам — маршалу, не меньше. Матвеич давно забыл табель о рангах, да и разницу в звездах не понимал даже в коньяке. Что уж говорить о российских гостиницах и самых старших офицерах армии?

Лаборатория располагалась в бывшей церковке. Рядом находилась закрытая больница, скорее — госпиталь, оборудованный самой передовой аппаратурой. Уж в этом Александр Матвеевич разбирался. Стало по-черному завидно, а в чем-то и обидно сознавать, как обделена Сибирь. После детального обследования на всех мыслимых приборах, под нагрузкой и без нагрузки, специалисты дали заключение — здоров. Магнитно-ядерный резонанс, томография, ультразвук — здоров. Анализы — здоров. Рефлексы, энцефалограмма, изотопы — здоров.

Но в центре головы прочно сидит знакомый «комок» и давит на нервы. Последняя надежда — психолог. Матвеич признался, что битва в ските не прошла бесследным эпизодом. Тяжко сознавать, что убивал и добивал людей, пусть и для самозащиты. Симпатичный и внимательный психолог проникся сочувствием, долго слушал, уточнял детали, а затем предложил лечение гипнозом. Не сразу согласился Матвеич пустить постороннего в собственную голову, но навязчивые сны так намучили! Рискнул и не пожалел — кошмары ушли безвозвратно после второго сеанса. Выздоровел!

Это подтвердил и психиатр, который, правда, хорошо подковырнул, едко. Заполнив листок экспертного заключения, подписал, вложил в конверт и подмигнул:

— Вы правильно решили под больного косить. Так спросу меньше. Даже если не признают, то память, что в дурке обследовался — останется.

Ну, коли здоров, надо работать. Работа началась со спецподготовки. Сначала теория — все новинки психотехнологий, затем отработка практических навыков колдуна. Исторические аспекты колдовства, распределение энергии. Управление энергетическими потоками, присущими определенным чакрам.

Вообще, с чакрами получилась полная ерунда. Индуистские или чьи там, он даже не интересовался, названия — в голове не укладывались. Как по ним движется энергия, было непонятно. Зато китайская акупунктура, с точками, с меридианами, оказалась подходящим наглядным пособием. Рассматривая фигурку человека с точками, Матвеич нашел на себе эти пресловутые чакры, приноровился открывать и обалдел от первого эффекта.

Забытая физиология напомнила о себе. Вспыхнуло неукротимое плотское желание. Унял, конечно, но воспоминание о потоке вожделения терзало Горлова всю ночь. Снилась Елена. Он начинал ее обследовать, а чисто врачебные прикосновения внезапно перерастали в ласки, на которые — полураздетая тогда Лена — в этом сне отвечала совершенно недвусмысленно. Утром Матвеич себя отругал и напомнил, что обещал ведь не приплетать никого к своей судьбе, смертельно опасной для мало-мальски близких людей.

90

Зима в тайге — это серьезно. Мало желающих проводить дни свои в одиночестве, на приличном удалении от цивилизации. Там, где любая травма может стать роковой. Многие читали в детстве Джека Лондона, воспевающего мужество золотоискателей Америки, но мало кто понимал, насколько несхожа настоящая трескучая зима резко-континентального климата с мягкими зимами его рассказов. Замерзающие на лету плевки — красивая американская сказка. Полюс холода, Оймякон — это наше, российское. Минус шестьдесят.

В предгорьях Западной и Восточной Сибири так низко термометр не опускается, однако сорок пять ниже нуля — вполне достаточно. У кого термометр был — смотрели на него. У кого не было — доверяли собственному носу или синоптикам. Невесть когда пришедшие сюда осколки тюркских племен и джунгарских родов продолжали жить тайгой, у них не было выбора. Охотники-промысловики и рады бы отсидеться в тепле зимовья, но проверять ставцы, ловчие пасти и капканы надо? Вот и шел знакомым маршрутом лыжник с лайкой, а по другой долине олешки грустно плелись, то в упряжке, то под вьюком.

Но этот караван гнала иная нужда. Третий кам рода ойротов спешил инициировать нескольких перспективных мальчишек совсем соплячьего возраста. Младшему было всего 15, он еще даже курил тайком от матери. Была бы воля, шаман и не взглянул на малявку. Но паренек уже дважды бился в припадке, а до того едва оклемался после отравления рыбой. Духи однозначно высказались за него. Четверо старших были предназначены к инициации с рождения, как дети старшего и второго шаманов.

91

Заполнив привычные бланки анкет, пофантазировав с пятнами Роршаха, Матвеич долго беседовал с другим психологом, женщиной со следами подтяжки на лице. Так он решил, наблюдая за неровной, слегка односторонней улыбкой собеседницы. Да и морщинистая шея не соответствовала гладким щекам, туго обтянутым кожей. Психолог, судя по грамотной речи и ровному голосу, была неглупой особой, если на откровенность вызывать не стала. Спокойно констатировала, что результаты компьютерной обработки анкет получит только начальство, но её предварительный вывод — благоприятный, так что на работе в лаборатории он останется.

Психолога сменил молодой парень, который неуважительно отозвался о предшественнице. Матвеич счёл это провокацией, поддерживать обсуждение неудачной пластической операции не стал, отмолчался. Парень принес с собой пластиковые стаканчики, двухлитровую картонку яблочного сока, раскупорил, налил себе, предложил Матвеичу. С удовольствием попивая холодный и прозрачный сок, тот в пол-уха выслушал инструкцию по проверке скорости реакции. Надо смотреть на экран компьютера, где быстро мелькали цифры, и нажимать на пробел. Просто нажимать, без связи с чем-либо. Горлов напрягся. Он когда-то читал — методика называлась «психозондированием», допрос через бессознательное. Вскипел протест:

— «Ну, нет! Хрен вам, а не зондирование!»

Матвеич представил, как ладонью отграничивает движение импульсов от подкорки в моторную зону спинного мозга, которая ритмично вспыхивала, посылая сигнал к мышцам руки: — «Тупо, как дятел, долблю и долблю!» Потом переключил поток импульсов от глаз в слуховой центр — и вдруг ослеп. Словно напурженный снежный козырек с крыши (ну, выскакиваешь из парилки, чтоб сигануть в сугроб!) — удар по макушке и холод по телу — так обрушился ужас. Однако сознание перетерпело мгновенный страх, оценило силу удара, как незначительную — что там весу в рыхлом снеге? — и успокоилось.

Место убывшего зрения заполнили звуки. Их оказалось много, и все такие разные — по силе, тональности, длительности. Ровное далекое гудение — это что? Мотор? А мерное поскрипывание — как маятник старых ходиков с кукушкой, в ритмическом соответствии с неким урчанием? Или тихое жужжание? А, понятно! Вентилятор компьютера…

Какофония помалу прояснялась — звуки и созвучия обретали свое лицо, муть рассеивалась, раскладывалась на отдельные составляющие. Картина приобретала глубину, первый и второй планы определились, и даже фон — кроме гудения — стал адресным.

Врач услышал, как в комнату вошел, тихонько ступая, Кирилл Игоревич. Его шаги отличались по тембру и по длительности от шагов двух других сотрудников лаборатории. Это невозможно объяснить словами, наверное, так музыкант с абсолютным слухом, скорее всего — дирижер, а не просто музыкант — способен различить в мелодии большого симфонического оркестра звук одного из десяти контрабасов или виолончелей.

Звучание обуви Ивлева было очень характерным — сначала пятка с небольшим проскальзыванием упиралась в пол, затем подошва длительно раскладывалась по всей длине, потом каблук чуть отъезжал назад под тяжестью тела, с негромким писком скольжения прогибающегося супинатора по внутренней поверхности подошвы. Усталое похрустывание зажатой между каблуком и пяткой подошвы — судя по звуку, резиновой — переходило в скрип. Это сгибалась многострадальная подошва в районе пальцев, чтобы с прощальным шуршанием оторваться от пола. Вторая нога делала похожие звуки, но чуточку короче. Наверное, левая.

Матвеич удивился. Так слышат слепые от рождения — воспринимая непостижимую для зрячих палитру звуков? Тогда слепоглухие должны компенсировать дефицит аудио и визуальных сигналов — тактильными. Мелькнула пометка на будущее: попробовать. Врач отметил непривычные мысли, но останавливать не стал — напротив, продолжил соскальзывание с привычных рельсов. Немножко сойти с ума — почему и нет? Пусть разумная часть отдохнет от анализа, просто понаблюдает, став невесомой — ведь душа не имеет веса, да? Ему понравилось свободное парение над ситуацией.

Слово «парение» стало ключом, выпустившим на свободу. Слуховое зрение обрело цвет и резкость. Матвеич раздвоился — вроде и он, Горлов, сидит у компьютера, долбит по пробелу, но вроде и не совсем он. Значительная часть врача выбралась из тела, оставив биоробот напротив монитора, и витала в комнате, разглядывая присутствующих как-то сверху, отстраненно.

Комната — кверху шире, чем книзу. Три стола впритык к разделительным стенам, под углом в 120 градусов. За одним столом сидел его биоробот, за другими — наблюдатели, женщина-психолог и парень-инструктор. Они всматривались в диаграмму на экране. Лица изумленные. В дверь за спинами наблюдателей входил Ивлев. Вспомнив про подошвы, виртуальный Матвеич словно наклонился, и заглянул снизу. Резиновые, и одна ломается у каблука, точно!

Врач попробовал взмыть — комната стремительно уменьшилась. Вот стала маленькой, слилась с другими в подобие пчелиных сотов, стала точкой.

— Александр Матвеевич, как вы себя чувствуете? Все в порядке? — Голос Ивлева, немного переигрывающий в заботливости.

— Знаете, это мелькание утомляет. Я начинаю забываться, словно отлетаю, как перед эпилептическим приступом, знаете, такая аура, марево… Слегка кружится голова, — Матвеич врал напропалую, снижаясь и входя в оболочку биоробота.

Пришло ощущение спинки стула. Он поерзал, ловя привычное равновесие и проверяя опору под лопатками. Комок в центре мозга выдал картинку отключенных импульсов — поток обильный! Пора возмутиться:

— Все, не могу больше, глаза устали!

Как удар мотыгой-кетменем в мокрую землю меняет направление воды, переводя поток в другой оросительный арык, так волевое усилие включает зрение. Позапрошлым летом Матвеич гостил в Самарканде у Хасана, еще студенческого приятеля, и насмотрелся на труд декхан. Солнце беспощадное, и слепит, когда выходишь на улицу без темных очков. Слезы, и судорога боли сводит радужку. Пришлось зажать глаза руками:

— Ой, ё! — Чуть не вырвалось ненужное слово.

— «Скверно, доктор Горлов, — одернул он себя, — забываетесь, милостивый государь, злоупотребляете матом. Вокруг, господин хороший, не Реутовы, а научные работники! Извольте соответствовать»!

Отняв руки, Матвеич сощурился, притерпелся к свету, увидел встревоженное лицо Ивлева. Размазав слезы, успокоил:

— Нормально, Кириллл Игоревич, уже нормально! Просто глаза устали с непривычки. Или частота монитора… У меня конъюнктивит. Подцепил, теперь, как устану — словно песок в глазах!

Ивлев зовет кого-то с каплями, Матвеич запрокидывает голову. А слабость-то какая… В оттянутом веке — жгучий альбуцид… ватка, чтобы промокнуть избыток, разбавленный слезами… в ушах говорок Ивлева:

— …нестандартно. У вас совсем нет изменения скорости реакции. Такое впечатление, что вы не глядели на экран, хотя вроде бы глаз не сводили. А навыки самогипноза есть? Не пробовали? Надо будет попробовать… Вы меня снова удивили, не скрою… Выпейте стаканчик сока, подкрепитесь… Сегодня поспите здесь, в комнате отдыха, домой не надо, а завтра попробуем аудиотестирование…

Его ведут под руки, укладывают на широкую, упругую лежанку, укрывают пледом. Дверь отсекает звуки.

Матвеич уснул, как упал в обморок, как утонул в ночи — искрящаяся чернота схлопнулась над головой. Измотанное за сегодня, но упрямое сознание недоверчиво вякнуло вослед:

— «Почему это силы вдруг конч…»

92

Из докладной записки полковника Ивлева К.И.:

…что фигурант настоящей докладной записки — врач Горлов, показал невероятную (для обычного человека) устойчивость в агрессивной магико-эмоциональной среде, созданной у «скита». С зачислением в штат лаборатории его устойчивость к внешнему воздействию подтвердилась. Попытка психозондирования по методикам Смирнова, Безносюка и Кучинова из НИИ психоэкологии и психотехнологий оказалась безрезультатной. Горлов не реагировал на слова-стимулы, выдавая нулевую реакцию, как по визуальным, так и по аудиометодикам. Воспользовавшись усталостью и удачным применением медикаментозного «коктейля» на базе пентотала натрия и его синергистов, нами была проведена гипнопедийная попытка аудиальной психокоррекции, ранее дававшая стопроцентный успех. Горлов и здесь показал невероятную устойчивость. Проснувшись, он отыскал меня, и, в корректной, но весьма язвительной форме, что — по мнению сотрудников лаборатории — доказывает его душевное равновесие, рассказал, что во сне услышал обращенные к нему слова. Он полностью, дословно повторил фабулу внушения. А затем пригрозил уйти из лаборатории, где его так «беспардонно пытаются зомбировать».

Феномен Горлова заслуживает детального изучения. Его потенциал настолько велик, что без подстраховки возможны неконтролируемые эксцессы. Прошу разрешения на глубокое вмешательство в психику Горлова путем снятия некоторых моральных запретов и формирования положительной установки на приказы начальства. Благоприятный для гипнотического воздействия фон возник случайно, при обследовании Горлова на предмет выявления последствий сильной травмы головного мозга. Специалист, устранявший психотравму (убийство нескольких человек в «ските», состоявшее в состоянии самообороны), способен и согласен выполнить глубокую психокоррекцию личности Горлова.

Завлаб. психодинамики СНИИ психотехнологий, доцент Ивлев.

Москва, ХХ.ХХ.20… года

93

Генерал Казаков решил сам разобраться в мистике. Перечитав протоколы допросов выживших — американца и русской девушки, задумался. Мешки с золотом и «Золотая баба» описывались достоверно. Сверхъестественные способности напавших ойротов, их маскировка — выглядели менее правдивыми. Завербованный недавно ойрот пока ничего важного не сообщил. Но, если допустить, что в атмосфере скита присутствовал сильный галлюциноген, всё становилось объяснимым. Почему московский эксперт пренебрег таким разумным подходом? Вот это генералу не нравилось!

Однако, Ивлев занимает очень серьёзный пост, таинственная лаборатория — существует. Спутниковый снимок, зафиксировавший поле неизвестной природы — вот он. Таинственный индикатор, замаскированный под фотоаппарат — тоже реальность. Шамана увезли в Москву, даже допросить не дали. Начальник охраны лаборатории водил третьего фигуранта, врача Горлова, по территории скита и в пещеру, явно сверяя какие-то факты. Поведение этого врача, чудом выжившего в катастрофе и в заварушке у скита, судя по отчётам, разительно отличалось от его прежних характеристик.

Казаков сопоставил факты и опять задумался. Бесспорно, в районе скита существовал или проявился некий фактор, резко изменивший свойства организма Горлова. Изменения отразились на поведении. Возможно, для исследования таких свойств, обнаруженных также у плененного шамана, эту парочку и забрал Ивлев. Но, кроме них, воздействию таинственного фактора подвергались Кичигина и Бронсон. Кратковременному — все бойцы, принимавшие участие в «зачистке». Бронсон улетел в США, а бойцы и Кичигина — здесь, под рукой. Отследить изменения у подчиненных, если таковые проявятся, совсем несложно. С девушкой-археологом не так просто, но тоже исполнимо.

Надо поближе с ней познакомиться.

94

Тегенюр ехал с закрытыми глазами. Так было проще оставаться в том мире, который принадлежал ушедшим предкам. Цепочка вьючных и упряжных оленей, идущая за ним, никуда не денется, его ездовой бык не нуждался в понукании — можно с пользой провести время. Дорога к месту, где под надежной охраной скрывалась реликвия, было длинной, но и она скоро закончится. Тогда наступит время призвать предков, вот он напоминал тосям, почему обратился за помощью.

Непонятные дела творились летом и осенью в родовом капище. Старший шаман погиб со всей охраной. Пришедший на смену второй шаман успел вызвать Тувинского кама в помощь. Тот привел с собой случайных людей. Нельзя не инициированным было касаться Алтын-Кыз, но уж очень время тогда поджимало, чужие шли следом, почти догнали. И так едва поспел Айгун-тувинец. Опоздай на пару часов — всё! Чужие оказались людьми военными, хорошо вооруженными. Почти окружили. Но с помощью тувинцев ойроты-охранники успели отстреляться, уйти. Второй взялся сам всех осквернителей выкурить и перебить.

Айгун-оол со своей свитой тем временем повез реликвию в надежное убежище. Когда он вернулся к жертвенной горе, там никого не было. Стреляные гильзы от тонких новомодных патронов и от старого калибра обильно валялись на месте боя, но — ни единого трупа, ни бумажки, ни обрывка ткани — ничего не удалось найти. Всё и все исчезли.

Третий шаман ойротов остался единственным посвященным и стал старшим. Айгун-оол согласился ему помочь. Они принесли в жертву на алтаре Кызыл-таг четверых тувинцев, его помощников, конечно, опоив сонным отваром. Жалко, но выбора не оставалось — инициировать поздно, жадность заползла через глаза в самые души их, выжелтила белки, сделала покорными Эрлику.

Два кама достойно провели обряд, приняв силу, нанеся на свои тела кровь жертв. Айгун-оол сильно возбудился на капище, словно араки перепил — долго бил в бубен и метался, пока разум не отлетел к верхним духам. Ойротский шаман тогда немного к девятым вратам не дотянул, а раньше выше пятых не добирался. И несли его в тот раз не сойки, а бурятский ворон, хотя камлал с якутским бубном — полукровка ведь…

Теперь тувинец Айгун уже дома. Тегенюр, как старший кам ойротов собирался восстановить численность шаманов рода, проведя через обряд пятерых парней. Предстояло срочно научить их главным премудростям и сделать каждому бубен. Точнее — доделать. Родня будущих шаманов приготовила и одежду и бубны с колотушками, но кусок кожи на обруче — это далеко не всё. Его надо сотворить, слить с камом. Это не цыганские побрякушки, что любой в руку возьмет. Это — воплощение кама, ведущая часть его, средство и условие свободного вхождения в каждый из миров. Без личного бубна и ясного представления об иерархии духов, богов, о правилах общения с ними — кам и не шаман вовсе. Так, припадочный человек, о разумности слов которого не могло быть и речи!

Вот уже лысая вершинка Кызыл-таг показалась впереди. Крепкий марал неторопливо тащил нарты, не мешая мыслям, но тот простился с тосями и вернулся в реальность. Пора подниматься к пещере, обустраивать ее и ждать потепления. Духи подсказали Тегенюру позавчера, что скоро мороз ослабеет, пойдет мягкий снежок. Тогда и придет время посвящения новых камов.

95

Из докладной записки полковника Ивлева К.И.:

«…по результатам расследования факта гибели в районе объекта «скит» участников упомянутой археолого-этнографической экспедиции.

Поскольку хрономагическая зона, по данным нашей лаборатории, проявляет себя отнюдь не постоянно, не исключено, что столь сильное воздействие явилось следствием возросшей активности поля, с одной стороны, и присутствием сильного манипулятора в районе «скита». Проверка, проведенная мною по материалам краевого отделения ФСБ, подтверждает присутствие вблизи от места происшествия Тувинского шамана. Особо стоит подчеркнуть тот факт, что детектор поля, замаскированный под фотоаппарат «Канон», принадлежавший спецагенту ЦРУ США Сэнди Вильямс, и позднее изъятый мною у Бронсона, подтвердил высокую плотность поля на месте происшествия, у «скита», в несколько раз превышающую аналогичную в районе лаборатории.

Предположительно, ЦРУ могло обратить внимание именно на изменение активности поля, соотнеся его с появлением Тувинского шамана и прочих сильных манипуляторов. Предлагаю провести углубленную проверку природных особенностей местности в районе «скита» или на предмет отыскания некоего артефакта, связанного с капищем ойротов.»

Резолюция маршала:

«Проверку Шергешской зоны произвести по окончанию запланированной проверки хронозон европейской части страны».

96

Матвеич прослушал инструктаж по каждой колдовской манипуляции. Записал и повторил все наработки наизусть — и так в каждой рабочей комнате, с каждым сотрудником. Как и ожидал, все получалось плохо. Но получалось, что радовало Ивлева, и несказанно удивляло «учителей». Настал день, когда и самому пришлось стать преподавателем.

Сгорая от смущения, врач рассказал изобретенную им методику наведения невидимости. Рассказывая о причете, чтобы выдать себя за тряпку, Матвеич полыхал красной мордой, будто двоечник у доски. Выдать такой бред:

— «Да, я тряпка, ничем не примечательная, неподвижная, лежу себе на нарах, никого не интересую, никого не трогаю. Меня не надо видеть, меня не надо сравнивать, меня следует игнорировать», — надо быть совсем шизиком!

К его изумлению, слова старательно записали. Для неучей типа Аркадия пришлось прочесть лекцию об устройстве головного мозга, о центрах, о современных воззрениях на функции отделов мозга. Когда закончил объяснения — уже и сам не верил, что некогда методика работала. Коллеги расползлись по углам, стали бормотать, манипулировать ладонью, перекрывая поток сигналов от зрительного анализатора — все, как он рассказывал.

В «комке» появилось щекотание, как признак повышенной активности хронально-эмоционального поля. Щекотание нарастало, а потом вдруг Артем — обжора начал окутываться голубоватым свечением. Матвеич подошел к нему, из любопытства протянул руку. Чтобы коснуться плеча парня, ему пришлось приложить незначительное усилие, как будто воздушный шарик продавить. Ивлев, сидевший в дальнем углу, и только наблюдавший, сказал:

— Артем, я тебя почти не вижу. Просто темное пятно на твоем месте.

Все немедленно прекратили свои попытки, обернулись посмотреть. Трогали удачливого коллегу, отыскивая в темноте. Матвеич промолчал, что от него-то Артем не закрылся. Вдохновленный успехом коллеги, Аркадий тоже стал темным пятном, и тут Полина выдала морок.

Пока Ивлев хвалил Артема, она осунулась лицом, обозлилась — Матвеич словно увидел ведьму. Затем Полина окуталась багровым — немедля лицо и ладони Матвеича загорелись жаром, а в «комке» возникло знакомое «подташнивание».

— Эй, Кирилл Игоревич, — тихонько привлек внимание завлаба врач.

— Что? — обернулся Ивлев, глянул и его проняло.

Завлаб шарахнулся из-за стола, на звук обернулись все. Вот когда можно понять человека — в экстремальной ситуации! Аркадий схватил стул, и замахнулся. Артем упал на пол, закрыв голову руками. Федор с Рафиком сиганули к выходу. А последний из сотрудников, с которым врач был почти не знаком, татарин Ахат Абдулович — застыл на месте, изумленно открыв рот:

— Вот это да! Полина, как тебе удалось?

Довольная эффектом ведьма еще несколько раз махнула руками, словно загребая сверху. Врач сообразил — медведя наморочила, и восхитился. Нет, деваха и впрямь заслуживает похвалы. На одной злости такое дело сотворила! Респект и полная уважуха, как шутливо пишут на врачебном форуме. Он подошел к багровому ореолу, легонечко положил руку на девичье плечо, и попросил:

Полина, пожалей народ, — и тихонько шепнул вдогон, чтобы никто не услышал: — У нас столько сухих штанов не наберется!

Лесть сработала, девушка фыркнула и рассмеялась. Багровый ореол истаял мгновенно, значит, исчез и морок.

97

С трепетом ждал Николай приговора старшего кама. Руки Тегенюра поглаживали гладкую обечайку, постукивали костяшками пальцев по желтой полупрозрачной коже. Сомнение читалось на лице. Еще бы! Оценивался бубен-тунгур. Сделать его непросто, а пользоваться — еще сложнее. Будущие камы вместе с братьями и дядьками корпели над ними. И только самый младший делал его самостоятельно — мужчин в семье не осталось. Чем может помочь мальчонке слабая женщина? Только советом. И страшился Николай, что допустил роковую ошибку, испортил бубен.

Так считали семьи потомственных шаманов, но Тегенюр видел — истово, по старинке обрабатывала кожу лося мать нежданного кама. О, она не просто выскоблила мездру, нет! Она выжевала весь лоскут, остатками зубов и слюной удалив жир. И дубила корой ивы, которую тщательно размолола в ступке. По запаху готовой шкуры Тегенюр понял, что и перекисшая моча мальчонки принимала участие в дублении. Это уже серьезно говорило в пользу потенциального кама — тунгур будет нести в себе часть его тела, джулы лося и кама срастутся вместе!

Мало кто знает об этом, но удостоверением, верительной грамотой, что ли, для кама является его бубен, врученный божествами и духами. Тунгур, исключительно он один, свидетельствует о квалификации шамана. Облачение такой роли не играет. Пусть потомственные шаманы получали от семей роскошные манчаки, обильно украшенные кистями, жгутами, бляхами — духам все равно. Они покоряются звуку. Бубном кам должен владеть виртуозно. По ходу камлания ему предстоит демонстрировать зрителям и духам — что важнее! — свободное владение главным своим инструментом.

Заблуждается тот, кто ищет символику в жестах, мимике камлающего шамана. С дивной непредсказуемостью импровизирует кам, превращая тунгур в ездовое животное. И как выгодно скажется мощь бубна, обтянутого шкурой могучего лося! А проквашенный в моче хозяина и вылощенный лоскут кожи послужит прекрасной ловушкой для заблудившегося или украденного двойника несчастного соплеменника, неосторожно уснувшего в горах. В такой живой бубен легко поймать найденную джулу и поднеся к беспамятному телу — сильным ударом вколотить найденную душу на место через правое ухо хозяина!

Тегенюр одобрительно повертел почти готовый, но еще не расписанный красками обруч с натянутой и прошитой кожей. Постучал легонько, послушал. Сыровата шкура. Надо еще выдержать. Потом он обучит мальчишек, уже инициированных камов, как сочетать частоту ударов в бубен с пением. Он знает тонкости обращения к божествам и духам. Это таинство похоже на диалог, когда бубен поет в разной тональности, отражая голос божества и поддерживая кама. Настоящие камы умеют подражать голосам зверей и птиц, в образе которых выступают его духи-помощники. Тегенюр мог, его учил дед. А он научит молодежь, представит весь пантеон божеств и духов, опишет их внешний вид, привычки.

И каждый алкыш, которые слышал от старших, которые сочинил сам — тоже передаст. Ничего не утаит. Это очень важно для выполнение главной задачи рода. В гимнах, которые поют камы рода ойротов, используется определенная ритуальная лексика. Кам обязан говорить с духами на их языке, умело призывать их, используя алкыш. Дед Тегенюра, камлая тому или иному духу, обращался к каждому с особыми восхвалениями. При этом он всякий раз импровизировал свои гимны-обращения и молитвенные просьбы. А внук пошел дальше. Он сам сочинял алкыш, всегда новый, начиная с Матушки — Огонь Ат-ана, а потом к Ульнену, а затем — к Эрлику. И боги отзывались, охотно шли на контакт. Значит, стоило научить импровизации новых камов.

Тегенюр еще разок стукнул по тугой шкуре бубна раздвоенной веточкой. А что, она вполне годится для колотушки!

98

Раз за разом повторяя упражнение по концентрации энергии, Александр Матвеевич начинал сетовать на свою профнепригодность, в качестве колдуна, естественно. То, что получалось у него легко и просто, когда, разозленный подозрениями прокурора, он просто спасал свою шкуру, сейчас, в спокойной обстановке, не вытанцовывалось. Добро бы, силы не было, наоборот, напор такой — паводок на Шергеше отдыхает! А толку?

Его огорчение заметил Ахат Абдулович, который оказался человеком знающим, любопытным и разговорчивым. Он два вечера донимал Матвеича расспросами о причинах появления в филиале лаборатории таким странным образом, пешим порядком и на пару с Ивлевым. Учитывая, что прямого запрета ему никто не давал, Саша рассказал основные события в ските, немного подсократив — убийства не было, а просто ворвались двое молодцов вместе с шаманом, да похулиганили, перепугав всех до полусмерти.

— А ты, стало быть, подсмотрел, как морок делать надо?

— Да, собственно, подсматривать было нечего. Я же не умею! — Матвеичу казалось, что случайный дар вот-вот исчезнет, и он, врач Горлов станет нормальным, но проницательный татарин прихлопнул его надежду, как обожравшегося комара.

— Мы все ничего не умели, как родились, только титьку сосать, да под себя ходить. А вот, научились же! Ты не понимаешь, Саша, теперь от дара своего не уйдешь, не получится. Ну, выйдешь ты из поля, перестанешь так легко собирать природную энергию. И что? Прижмет тебя, вспомнится всё, жить захочешь — будешь своей пользоваться, да и сгоришь спичкой на ветру. Не теряй времени, бери что можно и накапливай!

— Как? — изумился Матвеич.

— Ты меня поражаешь, Саша. Ведь о колдунах и магах столько написано, и чепухи и серьезных исследований — что, лень прочитать?

— Да я не интересовался, это же несерьезно. Ивлев дал литературу, но я не смотрел…

— А посмотри! Настоящие колдуны почему человеческие жертвы приносили, особенно «черные» колдуны, некроманты? Для концентрации! Им силу собирать по крохам приходилось, не то, что нам здесь!

Кудрявая лохматая голова Ахата Абдуловича укоризненно покачивалась, голубые глаза ярко блестели, красивое лицо выражало недовольство молодым шалопаем. Александр Матвеевич ощутил себя неучем, которого наставляет директор школы.

— Как ты не понимаешь, Саша, что это возможность быстро подпрыгнуть на уровень, а то и два! Кровь земли сочится здесь так обильно, только черпай, да обмазывайся!

— Кровь? Ахат Абдулович, поясните, по крайней мере, о чем речь, — заинтриговался Матвеич.

Темпераментный татарин начал быстро рассказывать легенду, из которой Александр понял главное — энергия магического поля в представлении татарских шаманов похожа на кровь живого человека. Поэтому, завалив жертву на алтарь, ее обескровливали, ножом перехватив горло или вспоров грудную клетку. А потом вымазывались в крови и становились необычайно сильными колдунами.

Но Матвеич помнил энергетический прилив, там, в пещере ойротов. Это очень походило на реакцию шаманов. Скорей всего, не кровь давала энергию, а нахлынувший эмоциональный подъём при виде агонизирующей жертвы. Ахат Абдулович версию не оспаривал, только темпераментно подвел итог:

— Какое значение имеет кровь в ритуале? Чисто ритуальное! Но энергия от этого добавлялась, да? Следовательно, что? Саша, не говори, что ты связать такие простые понятия вместе не можешь! Не поверю! Неважно, почему добавилась энергия! Она добавилась! Если можно взять энергию за счет убийства — надо брать и кровью себя измазать. Это красиво и страшно — поднимает авторитет шамана. А ведь «короля — играет свита», так? Пусть боятся, пусть подпитают меня своим страхом, пусть!

— А страх-то зачем? — недоумевал Матвеич, глядя на быстрые метания Ахата, жестикулирующего, словно комментатор сурдоперевода.

— Э, страх тоже дает подпитку! Но особую, как гипнотизеру. Мне она бы пригодилась, будь я родовым, камлай в полях под Казанью или раньше — в Орде! Вот ты в церкви бывал? Видел, в каких роскошных одеждах священники ритуалы творят? А Христос в рубище ходил и босым, в отличие от них. Но — у него талант и силы свои были, не заемные, на что попы — не способны. Вот они театр и придумали, с декорациями и костюмами… Я твои чувства не задеваю, а то вдруг ты правоверный христианин, и меня, как муслима — побить захочешь? Шутка, шутка! Мы все суть шаманы, Саша, и берем энергию, где придется. Цивилизованным шаманам приятнее брать ее бескровно. Так вот здесь энергия, сиречь — кровь земли, она струится наружу… Собирай ее хоть в ведро, хоть в пригоршню, мажь на себя, пей, ешь, в кучку сгребай. Но не пренебрегай, не разбрасывайся шансом!

Озадачил татарин. Матвеич перечитал всю литературу, поморщился, поплевался — слишком многое показалось бредом, на уровне пещерного человека. Однако вопрос концентрации энергии, собирания про запас и дальнейшего использования попробовал решить. Лаборатория имела собственное поле, слабее, чем пещерное, но сравнимое со скитом — ладони Матвеича начинали гореть жаром еще на подходе к проходной. Сначала он пытался собирать магическую энергию — закрывал глаза, представлял, как поле затапливает его, словно вода, накрывает с головой, впитывается.

В теле мгновенно появлялось ощущение напора сил, как на тренировке, после разогрева. А «в кучку» энергия не собиралось. Дурь нападала, чисто молодецкая лихость бродила, выплескивалась на хулиганские выходки. Бывало в нем такое и раньше, желание созорничать, выпендриться перед девицами, потешиться. Вот, скажем, подвыпив, в институте еще, сбивали почтовые ящики — у кого удар ногой сильнее? Спускались с крыши общаги по веревкам к окнам женской душевой. Лазали на все городские памятники — на спор, кто лучший ход найдет. На последнем курсе, практически перед выпускными экзаменами, вместе с другом через крышу залезли в жалкий ларек, чтобы напоить девчонок кваском, и попались случайной патрульной группе.

Владелец ларька, приехавший утром, пожалел абсолютно трезвых «Хырю» и «Балбеса», пожурил за снятый лист шифера, и отпустил с миром, а то вместо диплома получили бы они пару лет на душу населения…

Вот такое озорство и подзуживало Александра — то подтолкнуть Полинку при концентрации на телекинезе, то подпитать ауру невидимости Ахата Абдуловича. Сотрудники так искренне радовались своим успехам, что он свое участие им не раскрывал, ахал, имитировал изумление, восторгался успехом и посмеивался втихаря. Но неудовлетворенность собой копилась, портила настроение, пока он добирался домой, и не исчезала даже после утомительных пробежек по бору. Советы сослуживцев не помогали, методических пособий на эту тему не было. Неудовлетворенность переплавлялась в озлобленность на себя и на окружающих. Хотелось доказать собственную состоятельность хоть кому-нибудь. Пожалуй, даже и кулаком!

99

Старший шаман ойротов, кам Тегенюр, вел за собой хоровод мальчишек — так они утаптывали старый снег на самой вершинке Кызыл-таг. Легкий снегопад его не волновал. Он не мешал, напротив, сигналил, что ветра не будет и посвятительный обряд пройдет достойно. Волновались будущие шаманы.

Они остались в рубашках и штанах, совсем налегке, но холода не чувствовали — костер грел хорошо. Сухие дрова горели ровно, и жар нагрел переднюю стенку алтарной плиты. Старший кам отмерил в чашу точную дозу, заставил себя проглотить. Настой тавыльника и отвар мухомора ускоряли процесс выхода из тела. Дрожащим в ожидании мальчишкам налил чуть больше — не повредит. Хотя самый молодой — Николай — уже косил глазом, и пена собиралась в уголках рта.

— «Его оставлю напоследок!»

Огонь грел хорошо, хотя пылал несильно, почти без пламени — бубен нагрелся ровно и зазвучал уверенно. Мальки с уважением следили за наставником, притопывая и входя в ритм. Тегенюр запел, негромко, неторопливо, разогревая себя вслед за бубном. Подтолкнул мальчишек, показал жестом — вперед! Пошел вокруг костра первый будущий кам, еще неуверенно приплясывая, еще думая, как двигать ногами.

— «Смелей! Дай себе волю! Зови!» — подстегивал его старший шаман.

Мальчонка воспринял посыл, задвигался, отпуская свой разум, отыскивая своего первого духа. Духи — помощники и духи-покровители, вам сегодня предстоит встретить новых шаманов, познакомиться и определить, кто кому будет помогать. Не исключено, что какой-то дух окажется слишком сильным, и не вдруг вернется мальчонка из транса. Хуже, если напорется неофит на «шаманский самострел», настороженный в астрале одним из предыдущих, несправедливо обиженных камов.

Нет, не должны, слишком «малы ростом» мальчишки, не заденут еще насторожку, или «стрела» пройдет выше. Хотя, попадаются таланты, самородки, что сразу выскакивают на высокие степени. Может и такое случиться, ведь все они из проверенных семей, столетиями отбиравших в мужья и жены самых способных к трансу ойротов. Кроме разве, Николая, идущего первым. Надо же, истинный самородок оказался. Каков, уже близок к трансу!

А за ним продвигались остальные, еще не зная, что ждет их, когда они попадают без сил возле ритуального костра…

100

Горлов продолжал считать себя неумехой, однако в лаборатории обжился. Отношения помалу налаживались со всеми. Большинство колдунов пришли сюда недавно и тоже слабо владели основными методиками.

— Александр Матвеевич, я полгода назад начал работать! Представляете, совсем новичок, — армянин Рафик поражал темпераментом.

Артем, грузный парень по кличке «обжора»:

— Вроде, курс молодого бойца. Вроде, как врачи — испытываем на себе… По нашим методикам готовятся, кому грозит психокоррекция! Сазанов, помните? Ну, шахматист, да? Ему на матче под музыку загнали формулу внушения, и он в сицилианской защите выбрал слабый вариант. Да, мы формулу потом отрыли, откопали из фона, но поздно. Проиграл. А технология декодирования скрытого речевого сообщения. Сейчас многие пользуются…. Нет, я математик…

Узколицая, с нежными волосками на верхней губе, большеглазая Полина начала было кокетничать при первой встрече:

— Вы необычный… Такой маленький и такая внутренняя силища! А мой Краев — два метра, зато духу — на метр в подпрыге! Научили бы его, а?

От нее несло сексуальной жаждой — Матвеич чуть не сдался. Все-таки, второй месяц без женщины! Многовато для мужчины, привыкшего к регулярному сексу. Однако, встав для знакомства, он увидел вровень с собой подбородок дамы. Немедленно вспомнился анекдот про карлика. Представив себя бегающим по женщине и вопящим «Это все моё!», Матвеич унял буйство тестостерона. Возбуждение схлынуло совсем, когда вспомнил Лену, своё обещание не сближаться ни с кем. Судя по поведению, Полина к отказам не привыкла, сочла невнимание оскорбительным, стал придираться.

Последствия не заставили себя ждать. Никак не шел эксперимент по телекинезу. Двигали медную стрелку. Получилось только у Федора, мужика колхозной наружности. Его палец, совершенно интактный сначала, после нескольких минут вдруг увлекал стрелку за собой. У Полины слабо, но получалось, однако Аркадий не мог зафиксировать стрелку — та дергалась, словно палец менял полярность. Но стрелка-то была немагнитная, медная!

Федор поучающе сказал:

— Смотри, Саша, все очень просто. Ты собираешь энергию и направляешь в кончики пальцев…

К нему присоединилась Полина, снисходительно прочла лекцию о концентрации энергии. У Горлова не получалось. Стрелка равнодушно отдыхала. Кисти рук покраснели, он воспринимал ток крови по всем сосудам, а энергия не возникала, чувство переполнения «комка» не приходило!

— Может, тебе кровь намагнитить надо? — Робко предложил Аркадий.

Внук знаменитой ведьмы Коренихи с русского севера лечил от сглаза, ставил блоки на порчу, помнил массу древних заговоров, но читал с трудом. Шестидесятилетний мужик, а простодушен, словно мальчишка.

— Аркашенька, не сбивай с толку, медь не притягивается к магниту, — ехидно фыркнула Полина.

Чисто из вредности Матвеич представил молекулу воды, как магнит с плюсом и минусом на концах… Стройные ряды в кровеносных сосудах… «Комок» зазудел, ожил… В руках — знакомое жжение… Разгон, импульс… плечо, предплечье… пальцы вместе… Напрячь кисть… Для очевидности — толкнуть руку вперед — словно протыкая… Есть!

Щелчок разряда и вскрик Полины заставил его вздрогнуть.

— Ты что наделал?

— Ай да ну! — Восхищенный Аркадий ковырялся в коробочке, так похожей на компас-матицу. Вытащил кусочек меди. Из длинной полоски получилась капелька, припаянная к оси. Протянул ладонь с медяшкой врачу:

— Спалил, ирод! Ну, и кто ты после этого? На чем дальше работать будем?

По тону понятно — шутил. Его глаза улыбались. Полина смотрела недобро и подозрительно. Улыбка, с которой она поучала, исчезла.

— «С нее писать злобную ведьму, чисто Руслан и Людмила, — только что я не Финн», — промелькнуло у Матвеича.

Стало трудно дышать, защипало в носу, в горле — словно в воздухе кислота. Глаза заслезились. Такую ненависть излучала его визави? Матвеич дернулся выставить руки, заслониться, но спохватился, чего позориться-то? Бабы испугался? Вскипел гнев, окрашенный непривычной гордостью: — «Да я ойротов на раз убил, а уж тебя-то»!

«Комок» в мозгу воспринял — агрессия! А в ответ — из глубины «комка» вышло нечто сильное, не менее обжигающее. Удар отразился (один в один — вернулся из зеркала свет плохого фонарика, расплывчатый, с неровными краями, и на резкость никак не навести!); пал на злобную бабенку, (а ведь чуть не заманила в койку!); затопил ее мозг (так свежая лесная паутина облепляет потное лицо); впитал и погасил Полинкину энергию. Всю.

Жар с лица Матвеича исчез. Полина лежала спиной на стуле, запрокинув голову. Ее груди неподвижно уставились вверх, дыхания не слышно. Тело медленно сползало направо. Аркадий смотрел в ужасе:

— Да как же так? Зачем? Ты же ее убил! Ах, господи, да нешто ты не видел, что девка взревновала на силу твою…

Врача распирала вкатывающаяся в каждую клеточку невиданная мощь. Пьянило напором такой силы, что стену кулаком разнести — пустяшное дело! Слова Аркадия, мелкого мужичишки — ростом по колено Матвеичу, даже много мельче! — слышались комариным писком на фоне ликующей литургической могутности!!! Седое ничтожество суетливо бросилось подхватывать падающее тело жалкой бабенки — зачем? Кто она такая по сравнению с космическим величием, по сравнению с ним, непостижимо сильным волшебником?!

Хмель гулял по врачу, выплескиваясь наружу хвастливыми речами, но маленькая часть сознания еще боролась. Так вусмерть пьяный человек, уже не вяжущий лыка, упорно движется в направлении дома, чтобы не замерзнуть в сугробе. Так ушибленная бампером собака, перекувыркнувшись от удара десяток раз, и уже вряд ли осознавая — зачем? куда? — из последних сил ползет к обочине. Так отравленная ядом осеннего умирания муха — до последнего машет крыльями, не осознавая, что безнадежно лежит на спине, а вместо элегантного полета исполняет тоскливый «отходняк».

И разумная часть Матвеича не стала спорить — что толку? протрезвится, тогда уж! — а заставила подхватить Полину, уложить на пол, расстегнуть верхнюю пуговицу, начать массаж сердца и дыхание «рот в рот». Эйфория спадала, хмель выветривался, сдувалась величина торжествующего волшебника, оставляя холодную пустоту. Аркадий, уже нормального роста, взволнованным голосом продолжал:

— …совладать с собою — это первое дело для колдуна, а ты? Чисто ведьмак с Заонежья, напустил ей мороз в сердце! Как оборачивать будешь, ведь себя единожды утратишь, и все, без возврата! Нет магии белой, нет магии черной, она вся, магия — ведет людей к людей к заблуждению… Диавол похотел сделать людей зависимыми от колдовских сил, потому дарует восторг бесовской тому, кто очаровывать научается… А Бог-то не желает, чтобы человек обращался к духам… И грешно бить великой силой того, кто слабее и даже когда напасть исподтишка восхощет…

Зародились в трезвеющем сознании Горлова угрызения, свойственные интеллигенту. Он увидел себя со стороны раздвоенным — хладнокровно стоит маг, скрестив руки, а врач занимается воскрешением ведьмы, павшей в колдовском поединке. И злится на поповскую риторику седого придурка. Пустое глаголет, лучше бы помог! Сердце Полины заработало, но дыхания нет, а он начал уставать. Попробуй пять минут проводить интенсивную реанимацию? Гнев выплеснулся — с промежутками на манипуляции:

— Аркадий! Заткнись, а? (четыре нажима на грудину — прокачать кровь. Вдох, наклон. Прижаться ко рту Полины, зажать ее ноздри пальцами — вдуть воздух в легкие). Позвал кого, (и очередной цикл — вот зараза, не хочет дышать сама!) не видишь — не справляюсь?

Седой мужичок осекается. Накладывает ладошки на лоб Полины. Начинает бормотать. «Комок» отслеживает живительный поток от Аркадия. Отмывается розовая паутина, (ой, это моя! — пугается Матвеич) слабым рельефом поднимаются нервные центры. Это он, врач Горлов, сравнял «холмы с равнинами», низвел мозг Полины до энергетического нуля.

— Больно! Ты мне ребра поломаешь, медведь сибирский!

Матвеич и Аркадий обмениваются понимающей улыбкой, так и стоя на коленях возле вернувшейся в мир женщины. А та, осознав ситуацию, бледнеет по второму разу:

— Саша, что со мной?

Аркадий опережает:

— Полиночка, ты в обморок упала. Видать, зацепил он тебя нечаянно!

Солгав, седой миротворец хватает медную капельку, подает ее Полине, отвлекая внимание от Матвеича. Врач со стоном встает с отсиженных колен, шагает в сторону, падает на стул. Финал! Рефлексирующий зритель сливается с главным героем в испуганного человека. Раскаиваясь — совсем Илья Муромец, что в пьяном угаре узлом завязал Горыныча и сломал ступу Яге — «человеколдун» подводит итог:

— «Да уж! Ни за что, ни про что — едва не угробил ведьмочку-стервочку, психанувшую на неуклюжесть новичка. Совсем крыша съехала!»

Но в глубине души расцветала невесть откуда взявшаяся гордость за свою безжалостную силу.

101

Генерал Казаков анализировал агентурные данные. Сообщение завербованного ойрота совпадало со сведениями, полученными путем подпаивания наивных «говорунов». Массированный сбор информации принес ощутимые плоды — у племени ойротов есть некая святыня, реликвия, которую хранят шаманы. Минувшим летом бесследно исчезло несколько ойротов и два старших шамана. Тогда же приезжал тувинский шаман с молодыми ребятами, из которых никто не вернулся в посёлок. Шаман Тегенюр Щипачев уже несколько месяцев интенсивно готовит себе смену, практически не вылезая из тайги.

Сведения прекрасно дополняли скудные отчёты, доставшиеся генералу от Ивлева. Если район «скита» объявлен для рода закрытой, табуированной зоной, значит, реликвия находится или находилась именно там. Становилось понятно — археологи наткнулись на пещеру с реликвией, за что и были истреблены, вместе со шпионкой. Причём шаманы активно пользовались колдовством, что отражено в рассказах выживших. Природного галлюциногена в пещере и в ските — не было. Спасательная экспедиция мешала эвакуации реликвии в другое, более спокойное место и тоже была перебита, уже без колдовства. Но как удалось выжить врачу санавиации и московскому эксперту?

Откинувшись на спинку стула, генерал смотрел на подсвеченную голубыми фотодиодами стену кабинета и вспоминал разговор с Еленой Кичигиной. Она и Дик Бронсон были спасены Горловым, это — вне всякого сомнения. Кичигину и Горлова связывают личные отношения, иначе она бы его так не искала. Значит, врач может сюда приехать? Тогда надо восстановить за ней наблюдение, дождаться и посмотреть, что это за фрукт.

И запросить, что известно по Ричарду Бронсону.

102

Вечером, когда Матвеич читал очередную страничку из горы методической литературы, в дверь позвонила Полина.

— Посмотреть, как ты. Я рядом живу, в соседнем районе, — Девушка разительно отличалась от пышущей гневом стервы, спровоцировавшей его на убийство.

Врач испытывал множественное чувство. Стыд за хмельную дурь, что обнажила его низость (бахвалился мощью! куражился над Аркадием! считал себя всемогущим! — тьфу, вспоминать тошно!). Неизбытая злость на эту кобылу — а зачем довела его до бешенства? Виноватость — убил, пусть неосторожно, но — убил ведь? Гордость преобладала — пересилил ведьму, победил, а затем спас, вернул к жизни.

Весь этот коктейль плескался, как в коньячном бокале, долетая до краев и создавая интригующую, а тем — весьма приятную ауру встречи. Конечно, главный вопрос ясен — с какой целью заявилась? Дамы к вечеру так просто не приходят! Тем более, что он ее отшил сначала. Задето женское самолюбие, потребна сатисфакция!

Никакой враждебности Полина не излучала, совсем наоборот — от нее шло тепло и доброжелательность:

— Саша, ты на меня не сердишься?

— За что? — Слукавил Матвеич, очищая стул от бумаг и подвигая даме.

— Спасибо. За глупое наставничество. Я же не знала, что ты такой мощный манипулятор…

— Кто?

— Манипулятор — кто воздействует на магическое поле… Ты что, совсем ничего не знаешь? А как же работаешь? — Красивые брови девушки изумленно взмыли, собрав на чистом лбу мгновенные морщинки.

— Полинка, я совершенно случайный человек в вашей колдовской компании. Спроси у Ивлева. Меня черт занес в ту аномальную зону, а дальше все само закрутилось…

Матвеич начал было рассказывать, но в «комке» словно щелкнуло реле, включая тормоз:

— «Зачем ей знать об этом?»

События последних недель убедили врача, что скромно молчать — гораздо безопаснее, чем откровенничать. Не рассказал бы прокурору о шаманских мороках — Ивлев бы не заинтересовался. Не выдал бы Ивлеву невидимость — не сидел бы здесь, за тридевять земель от Лены.

Лена… Образ девушки, уже слегка потускнел, отдалился, стал казаться не вполне реальным, а чем-то былым, уравненным с легендами или сказками… Врач вздохнул, отгоняя воспоминания о сплаве. Сколько всего случилось с тех пор — даже и не верится… Возникшую жалость к себе, невезучему, оборвал окриком:

— «Надо жить здесь и сейчас!»

Вывернулся из начатого некстати рассказа о своих похождениях:

— …спасибо Ивлеву, разъяснил, где я начудесил. Мне еще Азбуку учить…

Полина отвесила комплимент:

— У тебя силища немерянная. Я запись посмотрела — ты меня…

— «Запись?» — ужаснулся Матвеич.

Ему и в голову не пришло! Конечно, эксперименты — под запись… Тогда она все знает? Господи, и после этого пришла? Да она его ненавидеть должна, со страшной силой! Эта мгновенная паника отразилась, наверное, на его лице. Полина положила ладонь поверх широкой лапы врача, успокоила:

— Саша, не переживай так…

— Я чуть не….

— Ты же не нарочно…

— …убил тебя! Мне показалось, что ты… — горячая оправдательная речь Матвеича накладывалась на слова Полины, переплеталась с ними.

— …Аркаша рассказал потом, что ты разрядился…

— … вот я и психанул…

— …на стрелку и рикошетом… Я же напротив, а это опасно, мы так не…

Матвеич резко затормозил, сообразив, что собеседница не помнит собственного нападения, и считает, что «вырубил» он ее раньше, в самом эксперименте!

— …и тебя всерьез не принимали. Так что я сама виновата, — закончила Полина.

— Ну да. Не стой под стрелой! — Подпустил иронии осмелевший врач.

— Сказал бы: Товарищ, там ходи, здесь не ходи — снег башка попадет, совсем плохой будешь! — в тон и очень точно процитировала девушка.

Посмеявшись, сняли груз со своих душ. Беседа пошла живее. Полинка рассказывала о себе, о лаборатории, о Москве, о предстоящем отпуске, о пустяках совершеннейших, пока не исчерпались все темы. Наступившее молчание показало, что пора расставаться.

Полина встала, вскочил и Матвеич. Глядеть в ее глаза, слегка задирая голову, он уже привык, поэтому искал намек на продолжение. Рискнул:

— Я тебе массаж сердца делал, синяки должны остаться. Не проверяла?

Мелькнула понимающая улыбка:

— Так это массаж сердца был? А я, глупенькая, не постигла! Смотрю видео и гадаю — чего ты меня тискаешь, как семиклассник в подъезде? Косточку в лифе сломал, пуговку оторвал. Да еще и обслюнявил. Кто же так целует?

— Это искусственное дыхание. Изо рта в рот, называется…

— Ах, дыхание! Разве так оно делается?

Их губы сошлись, рука Матвеича выключила свет. Скрипнула слабонервная пружинка матраса, зашуршали одежды, отшвыриваемые на пол. В неверном свете фотодиодов-индикаторов модема на стене долго двигались неясные тени…

103

— Сотворили файербол, быстро!

Тренировка проходила в тире, высотой со школьный спортзал. Вел занятие Роберт Овсеенко, самый сильный колдун, самодовольный парень лет тридцати с узкими плечами и округляющимся животиком. Аркадий, Ахат, Рафик и Матвеич стояли в своих секторах для стрельбы. Матвеич с осторожностью «открыл макушку», создал воронку энергии, идущей со второго уровня, судя по серо-стальному цвету. Затопив себя заемной энергией до плеч, быстро скатал тугой шарик, стал баюкать его в ладонях.

Брюзгливо оттопырив нижнюю губу, наставник легким щелчком послал свой огненный шарик в поясную мишень. Бумага в самом центре щита вспыхнула и осыпалась черными лохмотьями.

— Вот так, быстро и метко! Ну, начали, каждый по своей мишени, по очереди, сначала ты, Горлов!

Роберт обращался к Матвеичу только по фамилии, хотя все остальные звали его — кто Сашей, кто Алексом. Первый бросок был неточным, файербол пролетел мимо мишени, разбрызгался искрами по бетону стены.

— Круто, лимита! А прицеливаться не пробовал? — Ехидно поинтересовался Роберт, отворачиваясь к остальным.

Матвеич психанул, разозлился на себя и на этого наглого парня, постоянно подчеркивающего, что Горлов — лапотник сибирский! Не глядя на успехи остальных, снова прицелился в щит, сделал пасс снизу, как в детстве на реке бросались илом. Желтая плюха плавно развернулась на лету и прошибла в толстенной фанере дыру с баскетбольный мяч. Обугленные щепки посыпались на пол.

— Ты что, обалдел? Без команды, да еще с такой силой? Надо маленькие!

Роберт орал, но Матвеичу в его голосе слышались страх и зависть — такого заряда еще никто не выдавал. Во всяком случае, остальные колдуны одобрительно показали большие пальцы. Рафик попросил:

— А ну, еще разок, Саша.

Почему нет? Второй файербол он бросил от плеча, глядя в щит посреди тира. Яркий шар летел камнем и пробил аккуратную дыру, скорее — прожег. Третий файербол неторопливо улетел и въелся в бетон дальнего угла, четвертый красиво летал кругами и погас без эффектов.

— Выдрючиваешься, Горлов? — зло прошипел Роберт и ушел из тира.

Оставшиеся колдуны потребовали от Матвеича объяснений и быстро освоили несложную методику. Оказывается, точность броска и скорость задавались не рукой, а внутренним настроем. Какую скорость захотел, так и стрельнул. Куда захотел — туда и попал. Хоть со спины и зажмурясь, главное, четко представить — куда. Примерно через час им удалось расстрелять мишень залповым огнем, что очень понравилось появившемуся Ивлеву. Всё бы хорошо, но Кирилл Игоревич испортил настроение вопросом:

— Что у вас произошло с Робертом?

104

— Оу-е-о! Оу-е-о! — возгласы кама взлетали в небо. Вряд ли Николай осознавал, что поет. В этом не было необходимости. Алкыш лился непринужденно и легко, достигая ушей божества и его окружения, а если зрители не понимают слов — так зачем это им нужно?

Новый кам исполнял танец самозабвенно, в ритме, который диктовал внутренний посыл. Манчак скудноват, но это простительно. Не существовало ограничений, которые обязывали Николая делать определенный рисунок на тунгуре или с чего-то копировать ритуальное облачение. Не было предка-шамана у кама. Он оказался первым в семье. Бремя подготовки легло на хрупкие плечи самого мальчишки. Тунгур и манчак — главные предметы во время камлания, ибо служат прибежищем для духов-помощников. Когда шаман ударяет в тунгур, духи устремляются к нему. Одни проникают в тунгур, другие размещаются на ритуальном облачении, третьи, самые главные, вселяются в самого шамана, который вбирает их в себя глубоким вдохом. Так тунгур и манчак оживают во время камлания всеми своими частями и деталями.

Хорошо четверым камам — о них позаботились родственники и тоси. А Николай сам обязан набирать духов. Спасибо Тегенюру, подсказал, как делать бубен. Спасибо маме — хорошо обработала шкуру. Спасибо духу Кызыл-таг, который стал ару-тосем юного кама. Без такого духа-покровителя не оживить себе бубен. Дух горы, как хозяин тунгура — дает Николаю все увидеть и все узнать. Теперь они неразлучны, с того дня, как прошел обряд оживления бубна, который длился три дня, жаль, зрителей оказалось мало. Но девять человек — охрана и молодые камы — тоже остались довольны зрелищем.

Спасибо дяде — подарил лосиную шкуру. Могучий зверь стал помощником и ездовым животным Николая. Не сам, конечно — его джула. Это и понятно — джула кама едет на джула лося. Они неразлучны теперь. Поэтому, начиная обряд, кам в своих обращениях именовал тунгур тайным именем лося, чья шкура стала основой для бубна. Ух, как красиво прошло камлание, которое Тегенюр и Николай провели в целях оживления бубна и показа его хозяину Кызыл-таг! Они вместе прошли обратным следом до семян тальника и березы, из которых сделаны обечайка и рукоятка. Отметили проростки и двинулись к моменту заготовки для бубна. Как радовался тунгур Николая, как он гордо пел!

А когда, «пятясь назад», камы дошли до места рождения лося, крикнул Тегенюр: — «Лови его!». Подхватил Николай тунгуром двойника новорожденного лосенка и вбил в рукоятку бубна. С этого момента тунгур ожил, вошел в него лось. Молодой кам укротил, объездил его для верховой езды. А потом камы отправились к хозяину священной горы и там показали тунгур, который молодой кам держал за повод. Обрадовался дух горы, дал разрешение камлать с этим тунгуром до изготовления следующего бубна.

Потом уж Николай камлал один, без свидетелей, спрятал джула лося в тайге от других шаманов и враждебных сил. Скрывать его приходится потому, что собственная жизнь кама напрямую зависит теперь от джула бубна. Если лось погибнет, то с тунгуром уже нельзя камлать, а то умрет кам. Потому, как без лося — трудно летать и тяжело возвращаться…

Вчера Тегенюр вместе с Николаем выходили в Верхний Мир, заставляли своих духов смотреть книгу «Сыбыр Бычик». Никогда не знал молодой ойрот о наличии священной книги, никто из камов не видел ее. Как сказал старший кам — духам-помощникам она известна, потому, что помогает выяснить вещи, которые не требуют проведения большого камлания, например, какое-нибудь предсказание. Камы не знают языка, которым написана книга, и не смотрят они в книгу. Для этого есть тоси — они всё помнят, они всё знают.

После камлания, поблагодарив тосей, отдыхали камы, и рассказал Тегенюр, что со слов деда — один из его предков еще читал последнюю рукописную книгу на древнетюркском языке. «Сыбыр Бычик». Надо же, вот странное название — «нашептыватель»? Но Николаю неважно, кто прочтет-прошепчет нужное заклинание и предскажет будущее — он уже хорошо справляется с духами предков. Вот они, тоси, отозвались, вступили в хоровод… Сейчас, сделаю сильный вдох, захвачу вас, и станет манчак легким, а тунгур певучим…

— Оу-е-о! Оу-м-м! Оу-е-о! — последний раз пропел кам Николай вступление и начал новый алкыш, обращенный к Эрлику.

105

Остановка внутреннего диалога не давалась. Ивлев приказал идти «в рабство» к сэнсэю рукопашного боя — заместителю командира группы охраны. Сергей Леонидович Марон утром заявился к Горлову, вытащил в спортзал и прочел лекцию об искусстве медитации. Матвеич начал слушать, похмыкивая, — чему может научить солдафон?

Через час он послушно сидел в позе лотоса, лицом в угол, и сосредоточенно добивался пустоты в голове. Оказывается, избавиться от сорных мыслей невероятно сложно! Матвеич целый месяц по утрам осваивал непростое умение. Наконец, добился прогресса, сказал спасибо Марону.

Дружеских отношений с сэнсэем не установилось, поскольку они встречались и в зале, на татами. Тренировки по самообороне являлись обязанностью — сотрудник, как дорогостоящая рабочая сила, не должен допускать своей «случайной порчи». На первом занятии Матвеич, помня приёмы вольной борьбы, сцапал Марона, чтобы бросить через бедро, однако щуплый инструктор вывернулся из захвата, подсек ногу и впечатал лицом в жесткий мат. Намеренно, кто бы сомневался. Так повторялось неоднократно. Преимущество профессионала всегда заканчивалось ударом в лицо — боксерской перчаткой ли, тыльной стороной ладони инструктора, расстеленными на полу матами. Это злило.

Отработав с другим инструктором несколько приемов, Матвеич сумел, наконец, поймать Марона, оторвал от земли — не врут мифы об Антее! — и от души приложил спиной на маты, со всей силушки. Не думая о красоте, по-деревенски, словно кота за хвост крутанул и хрястнул! Удовольствия получил — не передать! Жаль, больше повторить такой подвиг не удалось. Сергей Леонидович стал осторожен, удары проводил, избегая захвата. И, наверное, в порядке мести, всю неделю очень больно ставил блоки.

Вечерние пробежки, работа на тренажерах вернули силу и выносливость. Пошли колдовские успехи. Невидимость возникала все легче и легче, к тому же энергии на поддержание уходило совсем немного. Телекинез получался слабенько, но стабильно. Спичечный коробок поднимался в воздух и перемещался вперед-назад до полуметра. Ивлев велел просто тренироваться, вроде, как мышцы накачивать.

Внушение получалось, но косвенное, непрямое. Завладеть сознанием человека не удавалось, а возбудить желание на конкретный поступок или движение — пожалуйста. Спарринг-партнеры чесались, промокали пот, доставали бумажники из карманов, не осознавая, чье это желание.

Файерболы стали печься легко, как снежки. Разгадка оказалась проста, словно коровье мычание — энергию надо использовать не свою, а привлеченную. Там, в ските, халявной энергии было столько, что он черпанул ее, не осознавая. А здесь энергия пошла в Матвеича, лишь когда освоил концентрацию. Большинство сотрудников лаборатории радовалось его успехам и просило объяснений по методике. Но не все. Недруги группировались вокруг Роберта Овсеенко.

106

— Перспективен, говорите, — маршал внимательно смотрел на Ивлева.

— Сейчас он пообвыкнет, вот и начнем обследовать в процессе манипуляций с хрономагической энергией, чтобы отследить механизм ее генерирования и рекуперации в конце каждого колдовского деяния. Фаейрболы лепит играючи, как снежки, и вколачивает точно в цель. Обладает способностью передавать собственный навык путем прямого показа. Понять принцип обучения пока не можем, но изучаем. Он ведь почти не расходует энергию поля, представляете? Сначала тратит, держит, а потом сбрасывает нагрузку, превращая ее в энергию! Это феноменально, если мы раскроем секрет, то создадим технологию, позволяющую готовить колдунов в массовом порядке, — завлаб частил, захлебываясь от восторга.

Перспективы открывались нехилые, маршал понимал это не хуже Ивлева. Потому взор начальника поблескивал, как положено умному чекисту:

— А он не слишком капризен?

— Ну, своеволен, так это хорошо — дать правильную мотивацию, ему цены не будет. Как я докладывал, наш психолог регулярно поддерживает и усиливает гипнотическую установку на доминирование над соперниками. По оценке — Горлов уже не будет колебаться, уничтожая реального противника. В случайном колдовском поединке он без раздумий убил Полину… Да, она была в состоянии клинической смерти. Мы специально не стали вмешиваться, чтобы получить чистый результат…

Маршал кивнул. Ту запись специалисты комментировали в пользу Горлова. Агрессивен, но «своих» жалеет, сам занимался воскрешением ведьмы. Понятно, с врагами так церемониться не станет. Главное качество для боевого колдуна.

— Понимаете, он уникален, — заведующий лабораторией словно угадал мысли маршала, что тому не понравилось. — Расточительно использовать его, как разменную монету. Выгоднее поставить инструктором. В Шергешской полевой лаборатории он всех натаскал на невидимость за считанные дни. Вокруг него в группе создается нечто вроде внутреннего потока, рядом с которым даже слабому манипулятору удается гораздо больше. Получается эффект синергизма, даже рискну — катализации!

— Ну, переймете опыт, наработаете методику, создадите полк колдунов, а потом он будет за такие деньги отдыхать? Вы знаете содержание рядового инструктора без выслуги лет? А ему мы платим?

Маршал, как начальник проекта, одернул Ивлева для порядка. Нет разницы, где и кем будет числиться Горлов. Пусть пока инструктором работает, а надо — в бой пойдет, как миленький. Давно и прочно сложившийся в Советской, а теперь — Российской армии — стереотип отношений с подчиненным не требовал учитывать мнение нижестоящих. Выслушать, это можно и нужно, а вот прислушаться — совсем не обязательно. Напротив, такое мнение надо показательно принизить, ещё лучше — игнорировать. Подчиненный должен испытывать священный трепет и потребный пиетет в каждом эпизоде общения с начальником.

Так думалось маршалу, хотя лишь превосходство Жукова и Сталина он считал бесспорным. Но уже Гречко, Хрущёв, Брежнев, Горбачёв — расшатали его уверенность в начальственном уме. Теперь, с высоты прожитых и прослуженных лет, он имел нелестное мнение о собственном начальнике. И не только о непосредственном, а — до самого верха. Но ни начальникам, ни подчиненным свои соображения не высказывал. Зачем?

Ивлев хорошо читал мысли маршала, но выказывать понимание тоже не собирался, так что очи потупил. Есть начальство глазами ему не полагалось — ученый, все-таки, не строевой офицер. Покинув кабинет, Кирилл Игоревич выбросил из головы полученные указания. У него были свои соображения по поводу использования перспективного колдуна Горлова. Правильное понимание термина «гомеостаз» недоступно маршалу, и — слава богу! Тем легче завлабу двигать собственное исследование. Самое секретное в совершенно секретном.

107

Кирпич, невесть сколько пролежавший в земле, и даже проросший травкой, а потому — скользкий, зацепил плечо острым углом, болью обездвижив руку. Увидев перекошенное лицо Матвеича, услышав вскрик, хулиганы воодушевились. Наверное, мужик, бегущий в столь позднее время, показался им легкой добычей, если кинулись на него только двое? Четверо наблюдали, стоя поодаль.

Первого парня Матвеич пнул в живот, еще плохо справляясь с рукой, что болталась безвольной плетью. Второй успел ударить в лицо, точнее — сбоку, в скулу, пробороздив кулаком до уха, а сам споткнулся на подставленном колене. Рука стала оживать, поднялась, прикрыв лицо. На врача нахлынула злость. Надо же, столько тренировался в зале, но в реальной схватке даже блок поставить не смог. Нет, он не боец! Но и не мешок для отработки ударов! Матвеичу уже не было больно, и страх ушел, смытый гневом:

— Ах, вы, недоноски!

Наблюдатели решили помочь неудачливым нападающим, набегали все вместе. В третьего парня Матвеич впечатал кулак, движимый желанием раздробить челюсть на мелкие кусочки, чтоб сто лет жрать не мог, а только через трубочку сосал! Жаль, такие желания редко сбываются, но удар получился — неприятель рухнул.

Четвертый достал сбоку, и опять в ухо. Больно, аж хрустнуло! И мир подскочил вверх, с чего бы? А, сбили с ног… И что же так хрустнуло в ухе?

— «Хрящ сломали!» — мелькнула догадка, а затем белая пелена с розовым оттенком отгородила весь мир, и нахлынуло упоение боем. Двое надолго выведены из строя, корчатся на траве, остальные повторяют атаку. Один отводит руку для замаха. Пара набегают сзади, четвертый — пойман Матвеичем за грудки, но хочет снова ударить в лицо. Ну, нет, парень!

Матвеич, не вставая с колен, резко дернул пойманного, перевалил его через себя и оказался сверху. Голова парня при этом гулко ударилась об асфальт дорожки. На! На! На! Кулаки сворачивают нос, рассекают бровь — парень обмякает. Теперь можно приподняться, чтобы встретить остальных.

Ненависть к ублюдкам, посмевших напасть на него, настолько сильна, что страха нет и в помине. В ладони вспышка — файербол летит! «Промахнулся, и хорошо, а то глаза ему выжег бы», — это отмечает трезвое сознание, зажатое в малюсенький кусочек мозга. Одежда мгновенно исчезла с парня, так быстро, что по инерции он еще успел пнуть того, кто лежит на земле.

Но это не Матвеич. Разъяренный колдун уже на ногах. Под визг обожженного хулигана огненные шары бьют в пахи другим еще ничего не соображающим щенкам. У этих сгорели брюки и поросячий визг утроился. О, наслаждение местью, как ты велико, оказывается! Нападавшие бросились врассыпную, сообразив, что потерпели поражение. Гнев стихает. Последняя точка — наказать обалдуя с разбитым лицом. Палёным волосом воняет так противно, что тому достаётся только пинок в зад. В расчете! Убедившись, что враги разбежались по разным сторонам, Матвеич продолжил пробежку. Через несколько минут боль в плече, в ухе и осадненной ударами коже лица стала ощутимой.

— «Ладно, дома рассмотрю, обработаю, — приводит колдун свои мысли в порядок, и улыбается сам себе, припомнив, — у победителей раны заживают быстрее».

Да, он победил шестерых хулиганов. Неудачный для них день — ради баловства бросили в одинокого бегуна «кирпичинку» и получили сокрушительный отпор. Но в остывающем сознании Александра Матвеевича Горлова, слегка трусоватого человека, прорисовываются вопросы — почему он настолько разъярился? Ведь раньше удавалось выйти мирно из любой ситуации. Откуда такая бешеная агрессивность и удовлетворение победой? Почему он так жестоко опалил мальчишек?

Это чувство оказалось сродни тому, что единожды прорезалось в нечаянной драке. Несколько подвыпивших парней сцепились в вестибюле общежития, потом двое побежденных решили хоть на ком-то отвести душу.

«Кем-то» оказался проходящий мимо Горлов. Удар между лопаток бросил его лицом на приоткрытую дверь. Боль от ушиба пронзила неожиданностью и несправедливостью, а соленая кровь из разбитой губы — еще больше усилила ее.

Ненависть выбелила и скрыла весь мир, кроме обидчиков. Он не помнил, как и что делал. Белая занавесь приобрела цвета, когда избитые в кровь парни валялись на полу, закрываясь от его пинков. Отойдя от боевого бешенства, Матвеич с ужасом понял, что едва не изувечил чуть перепивших ребят. Тренер по боксу, случайно узнавший о битве, позвал Горлова к себе. Но после двух спаррингов — с сожалением выгнал:

— Скажи мне, зачем смягчать удары? Это бокс, а не имитация! Надо бить, а ты — обозначаешь удар. Ты не боец, Саша. Ты берсеркер. Иди в дзюдо или каратэдо, там удары в ката отрабатывают. А мне — боксер нужен!

После того случая Горлов старался избегать стычек. Да и участвовать в драках он не любил с детства. Схватка с хулиганами его напугала — почему пришло к нему состояние боевого безумия?

108

Лена еще несколько раз наведалась к квартире Саши. В почтовом ящике уже не торчал бумажный мусор, и не было ее записки. Сосед, приятный старичок сказал, что приходил родственник Горлова, попросил присматривать за квартирой, пока Александр Матвеевич будет работать в другом городе. В каком, сосед не запомнил. Понятно, почему — по виду ему уже перевалило за восемьдесят.

В санавиации подтвердили, что Горлов прислал через облздрав заявление о переводе на другую работу. Но заявление искать не стали, место новой работы не назвали, зато наорали и потребовали документы.

Лена поняла, что дело нечисто, и снова пошла в прокуратуру. Уже другой помпрокурора, тоже упитанный и объемистый в талии, встретил нелюбезно. Сведений о судьбе врача Горлова дать не захотел, зато обмолвился, что Реутова она никогда не дождется.

После этого путь лежал в милицию. Написав заявление о пропаже жениха, Лена всучила листок упрямому дежурному лейтенанту в грязно-красной повязкой на мятом мундире. Через неделю зашла проверить — нарвалась на скандал, с честью его выдержала и пробилась к начальнику милиции. Тот строил глазки, намекал на неземную красоту заявительницы, обещал разобраться, строжился на неизвестных лиц по селектору, демонстрировал своё всесилие — всё, как в скверном театре!

Вечером постель показалась холодной. Не спалось. Вспоминался последний разговор с Ариком, перед его нелепой смертью. Теперь, из мирного городского уюта, неожиданная исповедь несостоявшегося мужа казалась значимой, похожей на настоящую, церковную. Арнольд исповедался, а вот она никому не призналась, что желание половой близости в тот роковой день чуть не побороло ее. Если бы не мерзкое водочное амбрэ — уступила бы она жениху, даже без насилия.

Лена ходила в церковь перед троицей, исповедалась в надежде освободиться от нечаянного греха прелюбодеяния, свершенного до свадьбы. Облегчение не наступило — священник долго выпытывал подробности, испохабив своим любопытством всё. И душа не очистилась, и совета дельного Лена не получила. Ну, не считать же советом — «молись, сестра!»

Исповедь покойного жениха… Сначала ей казалось, что, согласившись слушать ту исповедь до конца, Саша предал её — ведь не возмутился, не приказал Арнольду замолчать. Но лишь казалось. Уняв негодование и обиду первых минут, Лена сообразила, что иначе Саша и не мог понять историю разрыва. И хорошо, что выслушал, что узнал про неё все, до самого донышка — теперь меж ними нет секретов. Неизвестно, набралась бы она сама смелости признаться в таком. А так он узнал, и не от неё. Узнал, понял, не осудил, напротив, принял сторону Лены. Она помнила, как реплики Саши, особенно про «Царевну-Лягушку», очищали её душу от скверны добрачной связи.

— «Нет, — возразила память, — не слова, а его тактичная манера спорить или отказываться от спора, не сдавая позиций. И деликатность в страшном мраке, у реки, в ночь перед отплытием. И руки, теплые шершавые руки, самим прикосновением облегчавшие боль…»

Лена проснулась, увидев мужчину во сне именно таким, какой и нужен романтической, молодой, полной сил женщине. День начался великолепно. Она мурлыкала под нос песни, даже не замечая это, играючи провела занятия, с аппетитом пообедала, что стало редкостью.

109

На выходе из университета к ней подошли те, вежливые и молодые, чекисты. Машина домчала их к старинному зданию технологического института, где кованые ворота послушно распахнулись, пропустив под своды длинного коридора. Современный лифт доставил в коридор третьего этажа, к дверям кабинета.

— Здравствуйте, я генерал Казаков. Чайку хотите? Разговор у нас дружеский, так что — не стесняйтесь!

Классическая музыка, хорошая мебель, большой, но уютный кабинет, где дерево панелей оттеняется синеватой подсветкой потолка. Почему же так тревожно? Неужели сам факт нахождения в лапах чекистов на нее действует?

— «Кичигина, соберись, сейчас не сталинское время!» — Одернула она себя и собралась:

— Меня вы знаете и без представлений, да? Так ответьте, чем вызвано такое странное, экстравагантное приглашение. Уж не тем ли, что я Сашу Горлова найти не могу?

— Вы сразу находите верный тон разговора. Наверное, это признак научного работника, — невозмутимо ответил генерал, дождавшись, пока Лена займет предложенное кресло.

— А вы на мой вопрос не ответили!

— Хотите знать, что случилось со спасательной командой? Тогда наливайте чаю, я его сам собирал, сам заваривал… В магазинах таких ароматов не сыщете. Липтоны с Принцессами отдыхают!

Лена согласилась, не сидеть же дура дурой, ведь не пытают и не расстреливают. Чай, и впрямь, оказался душистым — пахло летом, луговыми травами, цветником — она не знала, как обозначить гамму оттенков, курившихся над тоненькой фарфоровой чашечкой. И вкус не подкачал. Пришлось похвалить хозяина, на что тот ответил:

— Александр Матвеевич жив-здоров, но уехал в длительную командировку…

— Вы его в тюрьму посадили! — поняла Лена.

— Отнюдь! Он работает в госструктуре, но не сможет приехать сюда в силу занятости. Как бы помягче вам объяснить, Елена… Можно, я без отчества? Спасибо. Есть государственные секреты, которые можно выдать неправильным поведением… Не следует привлекать к истории гибели экспедиции лишнего интереса. А вы это делаете, пока ходите по кругу, разыскивая Горлова…

— Но я хочу его найти, я обещала, и он хотел со мной встретиться…

Генерал не согласился, попробовал убедить, аргументируя убойными в ином деле фактами:

— Хотел бы — нашел! Раз не ищет, значит, не нужны…

Обмануть женщину? Убедить ее рациональным доводом? Если читатель знает мужчину, сумевшему свершить самый великий подвиг Геракла — значит, он патологический лжец или ему приснилось!

Лена Кичигина была женщиной и не дала веры словам генерала. Но вывод сделала — Сашу держат взаперти, поиски в открытую могут ему навредить. Или ей. А умирать в подвалах ЧК, да еще в такое время, когда победа демократии не за горами — глупо. Она помнила, как их с Диком хотели отравить, кто поручится, что попытку не повторят, чтобы заткнуть ей рот? Но искать можно, не афишируя себя, и она сделала вид, что согласилась:

— Ладно, поняла. Искать не буду, но вы мне обещали рассказать, что случилось?

— А вы мне расскажете, что у вас в ските случилось, ладно? Баш на баш. Вот и договорились… Спасательная команда, что вас с Бронсоном отправила в больницу, погибла, за исключением Горлова и еще одного специалиста. В бою с той же командой диверсантов… Возможно, из США, кто знает… Диверсанты погибли в бою с командой нашего спецназа, пришедшего на выручку. Большего не имею права рассказывать… Вы тоже дали подписку… И Горлов дал подписку. Почему его забрали? Вы же видели спецэффекты, что применял противник? Там, в ските, когда нападали на вас? Знаю, читал показания. Ваши, Бронсона, Горлова, а как же… Подумайте сами, можно противостоять такому нападению? Вот именно… Разгадать, чтобы защитить людей в следующий раз… Горлова, как единственного свидетеля этих эффектов, и пригласили на работу. Работа в засекреченном учреждении, сами понимаете, не ребенок. Вот и всё. Теперь ваша очередь…

Через час Лена Кичигина шла домой, улыбаясь:

— Саша жив, и это — главное!

110

Мальчишки, теперь уже посвященные камы в статусе Хурбатэ-буу, отлеживались, с трудом приходя в себя. В памяти каждого остались его личные впечатления от первой встречи с духами. Два дня инициации сломали привычную схему мира и довели их почти до помешательства. Особенно первый день обряда.

Старший кам, получивший при человеческом жертвоприношении — еще тогда, с Тувинским шаманом — сразу седьмую степень, провел каждого из них сквозь костер с нестерпимо вонючим огнем и дымом. А потом распял голым на алтаре и многократно надсек кожу, словно собираясь расчленить.

Нанюхавшись одуряющего дыма, новички восприняли ритуал всерьёз. Двое потомственных шаманят потеряли сознание в момент завершающего удара ножом в сердце — старший кам был очень убедителен! Боль, когда блестящее лезвие с маху ударило в грудину, показалась им последней — перед смертью. Еще двое — завизжали в жутком страхе.

Но только самый младший — с пеной у губ! — рычал и выламывался из собственных суставов, желая перехватить нож и убить шамана! Его не испугал удар лезвия в кость, он даже не почувствовал его — в такое неистовство впал. Потому-то старший кам решил начать третий обряд инициации с него.

— Ну, хватит отдыхать. Вставайте, надо поесть, привести себя в порядок, сегодня решающий день.

Со стонами и покряхтыванием почти готовые камы собрались у котла. Голод оживил их. Горячее мясо быстро переместилось в молодые желудки, подняв настроение. Тегенюр не тратил времени зря, рассказывал о строении Мира, готовя психику шаманов ко встрече со вчерашними духами-помощниками. Без них никакой полет не получится. Это ему, полукровке, одинаково хорошо удается летать что на духах-птицах, что на бубне-скакуне, в зависимости от задачи транса.

Сегодня, в роли экскурсовода, он летит на скакуне. Тегенюр чуть не рассмеялся от сравнения — он, старший шаман-наставник, опытный кам седьмой степени, будет вести экскурсию по Мирам? А вот, поди ж ты, придется! Коллективная, очень опасная, но — экскурсия. Некогда готовить мальчишек, потом уже доберут знания сами.

— Сначала греем бубны, но не сожгите их! Особенно ты, Николай — он уже перетянут. Потом идем по кругу, в моем ритме. Когда уйдете к духам, следуйте за мной, не отставайте. Готовы?

Наряженные в ритуальные костюмы, мальчишки взяли тунгуры и пошли вслед за наставником. Рогатая корона с подвесками, зычный сегодня голос и гулкий бубен, обтянутый хорошо выделанной шкурой зимнего марала — наполняли душу кама Тегенюра гордостью. Он приплясывал в такт внутреннему ритму, ударяя колотушкой по нагретой коже своего любимого тунгура. Пусть не такой круглый, пусть проставки из березы утратили свою красоту, зато как поет!

111

Разговор с генералом Казаковым поднял Лене настроение. Она получила подтверждение, что Саша жив — даже генералы ФСБ не могут лгать столь искусно, чтобы обмануть женщину. Конечно, понять цель знакомства ей не удалось, но телефон генерала она записала и запомнила. Никто не помешает позвонить через месяц, скажем, и спросить, какие новости про Сашу? Однако ждать, сложив руки, она не собиралась. Надо просто сообразить, куда его могли пригласить на работу, как и через кого передать ему весточку — мало ли путей неофициального поиска существует?

Старичок, Сашин сосед, припомнил, что бывшая жена Горлова разошлась с ним после смерти сынишки. Отыскать Анастасию не составило труда. Смазливая искусственная брюнетка отнеслась к гостье настороженно, заявила, что никакого контакта с Сашей не поддерживает. Это было правдой, настолько она не соответствовала ему. Лена даже испытала обиду на глупого врача Горлова, выбравшего себе такую жену. Надо же, настолько не разбираться в людях, точнее — в женщинах, чтобы жить с халдой, которая тебя не любит!

Новое городское кладбище расчищалось от снега только по главным аллеям, зато найти могилу Сашиного сына, руководствуясь картой-схемой, удалось быстро. Пройдя по узенькой тропке почти до вертикальной плиты, где читалась верхняя строчка «Горлов Иван Александрович», она смело шагнула в глубокий снег. Утоптала, сколько смогла, варежкой смахнула нахохленный сверху сугробик, рассмотрела фотографию большеглазого ребенка. Похож на отца, улыбчивый.

Металлическая обечайка фотографии отошла от плиты, в самом верху. Лена вставила в эту щелку маленький конвертик, где лежал свернутый пластиковый мешочек с запиской: — «Саша, я тебя жду. Лена». Выбралась на тропку, обернулась. Конвертик был почти незаметен, белый на белом. Чужие не заинтересуются, а свой — не сможет не увидеть. Теперь осталось найти Сашиных родственников. Хоть с кем-нибудь он должен общаться?

112

Матвеич добросовестно «отпахал» две недели, пока с него снимали показатели во время манипуляций. Полина повторяла его действия, тоже под запись. Затем сравнивали параметры, вносили коррективы настройки организма, записывали, сравнивали… В результате колдунья догнала Горлова по созданию невидимости. Наградой стала бессонная ночь в его квартире. Полинка темные круги под глазами скрыла тональным кремом, а Матвеич на себя и смотреть не стал — и так понятно, не красавец. В теле гуляла приятная истома, леность, и внутренний диалог остановился мгновенно — так захотелось быстро сделать, чтоб отвязались! Телекинез получился огромной силы. В воздух поднялся письменный стол!

Матвеич держал его, как руками, испытывая физическое напряжение, но, резко бросив, ощутил возврат сил. Тотчас же повторил. Да, процесс требовал траты энергии, но вся она возвращалась назад. А для такого усилия надо-то было полностью отключить мозг. Или полностью занять его только одной мыслью. Любой. Хоть причитанием Годунова — «мальчики кровавые в глазах». Матвеич запомнил состояние. Даже обозначение придумал — «да пошли вы все!» Стоило произнести мысленно — и телекинез получался.

Завлаб цвёл, нахваливал. Попробовал сам перенять навык, убедился в повышении результатов и поручил натаскивать остальных сотрудников. На показательных выступлениях маршал разглядывал Матвеича, словно снежного человека. Затребовал от Ивлева детальный доклад. Сразу вслед за окончанием рабочего дня Горлова забрал Ханов, и повёз в центр Москвы. Шмыгая по кривым и узким улочкам, они вкатились в подземный гараж. Несколько минут поднимались, поворачивали, предъявляли пропуски, пока не дошли к двери с надписью «Столовая №3». В обеденном зале ждал маршал. Стол был накрыт на двоих:

— Садитесь, будем неформальны. Поужинаем? Виктор, свободен.

— С удовольствием, — согласился Матвеич, понимавший, что его станут сватать на некое дело, не самое приятное, а то и опасное.

Об этом сигналил «комок». Давно забытое подташнивание возникло с первой минуты нахождения в этих стенах. Охрана не сказала, что это за здание, но вывеска на фасаде, сбоку от ворот, гласила — «Канцелярия второго отдела ФФИТУ МВД». Как бы не так! Аура особняка канцелярской не выглядела.

Вкусно поев, особенно порезвившись блинами с икрой — а что, на халяву-то, нельзя, что ли? — Александр Матвеевич распрямился:

— Вкусно!

— Вот и ешьте, а то казенная еда надоела, поди? Вы, вроде, вечерами по ресторанам не шастаете, в отличие от некоторых.

Маршал намекал на «Артема-Обжору», но Матвеич сделал тупое лицо:

— Ну, кто голоден, тот и ходит, наверное? А мне хватает, я и сейчас уже сыт.

— Ну, если сыты — пора к делу перейти. Ивлев вас отменно аттестовал, Александр Матвеевич. Одни восклицательные знаки, да и я увидел кое-что для себя новое. Но это могут многие. А вот чувствовать поле и сходу создавать невидимость — только вы. Жаль, мы подобных самородков пока искать не умеем.

— Я не знал, что самородок, — пробормотал Горлов.

— Так вот, — маршал прекратил комплименты, — Так вот, есть несколько опций дальнейшей работы.

Матвеич кивнул, соглашаясь.

— Первая. Вы продолжаете работать сотрудником лаборатории, но уже в качестве штатного инструктора. Вторая. Переходите в штат оперативных работников и готовитесь по спецпрограмме для выполнения деликатных мероприятий здесь и, — маршал кивнул за спину, — и там. Естественно, вне операций тренируетесь и работаете инструктором. Третья. Принимаете участие в поиске реликтовых зон поля, аналогичных тому, Шергешскому. И участвуете в программе их вскрытия, перевода в активный режим. Какое направление берете для себя?

Матвеич молчал, немного ошарашенный сказанным. Ничего из перечисленного он не знал и даже не представлял, о чем идет речь. Спецоперации — это что, с чем это едят? А реликтовые зоны? Непонятно. Так он и сказал.

Маршал уточнил:

— Ивлев не ввел в курс дела?

— Нет, — твердо ответил Горлов, понимая, что топит своего шефа в неприятном содержимом.

Сочувствия или жалости — не было. То, давнее ощущение лживости завлаба так и не выветрилось. Поделом тебе, господин Ивлев. За все хорошее.

— Понятно. Тогда коротко. Спецоперации. Выезд, вылет на место, где требуется колдовская поддержка для усиления действий спецгруппы или для блокирования действий враждебного колдуна. Боевое взаимодействие. Не только блокирование, но и уничтожение противника. Вы к этому привычны и готовы. Надо лишь желание. Ну, немного спецподготовки…

— Нет.

— По стране раскиданы хрозоны — места, где некогда наши или не наши предки активно манипулировали с выходами хрономагической энергии. Там выбросов стихийных почти нет, но остались следы. Слабее, чем в здании лаборатории. По расчетам наших ученых, если начать активно манипулировать, привлекая энергию, то земля, как живой организм, отреагирует, отзовется, выдаст выброс. Выброс? Как в Шергешской хрозоне. Сначала маленький, затем больше, затем еще. До возможного максимума. Там, где поле сильное — наверняка сидят манипуляторы, которые активно качают эту энергию, поддерживают активность хрозоны. Да, в лаборатории поле намолили верующие, сейчас — вы все поддерживаете его… Помните легенды о магах, типа Мерлина? О Святогоре, о богатырях, — у нас? Это отголоски тех времен, когда источники поля бережно хранились и поддерживались, словно животворящие родники.

— Вы красиво описываете, но это легенды…

— Описывает серьезный ученый, я его доклад цитирую. Насчет легенд — они на пустом месте не возникают. С развитием огнестрельного оружия, с приходом технологического века люди утратили интерес к колдовским манипуляциям, а зря. Это тихое и мощное оружие, которым легко решать специфические задачи в условиях информационной и технической перенасыщенности мира. Судите сами, хакер с легкостью взломает почти любую защиту, взрывчатка или алмазная дисковая пила — любой сейф, но кто сможет вскрыть заговоренный замок? Так что, если вплести в защиту колдовской компонент — конец всем хакерам и медвежатникам. Они погибнут, сойдут с ума, заблудятся в собственных действиях или уснут, если быть гуманными.

Александр Матвеевич задумался. Жизнь неслась бушующим потоком, предлагая варианты, пару месяцев назад совершенно невероятные. Если сказать, что скучно ему работать в лаборатории — получится ложь, но хотелось чего-то необычного, острого. Он вдруг понял любителей сумасшедшего экстрима, сигающих с мостов на «тарзанке». Пресным покажется обычный кусок мяса после жгучего паприкаша, отведанного в ресторане «Будапешт» на улице Бела Куна. Так мирная жизнь в Подмосковье приедалась Горлову, незаметно, но приедалась.

После схватки с хулиганами, что помешали ему на пробежке, никаких событий в жизни Матвеича не происходило. А хотелось. Пусть не драки, но хоть пустякового противостояния, чтобы силы проверить. Если честно — хотелось! Откуда взялось у него такое желание, он не понимал, но противиться ему становилось всё труднее. В спортзале уже мало кто из коллег соглашался с ним на спарринг, да и не каждый тренер выстаивал трехминутный раунд, настолько азартно бился Матвеич. Он кивнул, соглашаясь со своими рассуждениями, а маршал удовлетворенно крякнул:

— Перспективные места облетите. Выбрав с воздуха — десантируетесь в районе, отработаете пешим порядком. Знакомитесь с обитателями, так сказать — аборигенами хрозон. Договариваетесь с ними о встрече с представителем нашей… — маршал замялся (подыскивая термин, что ли?), — нашего института. С целью перехода на работу к нам, в лабораторию. Сводите их с Ивлевым, и всё! Открытые зоны сдаете группе поддержки. Отдыхаете несколько дней, приводите себя в порядок — потом следующая зона… Так за осенне-зимний сезон пройдете самые активные районы. Задание ясно?

— А почему я? — Возник у Горлова вопрос, инспирированный знакомыми волнами вокруг «комка».

Маршал не светился багрово, но явно имел потенциальную агрессивность. Только что ее не было, и вот — появилась! Прорвалась, видимо. Что здесь происходит, подумалось Матвеичу, с чего бы каждый мой начальник работает в красном диапазоне? Сначала Ивлев, теперь этот. У них что, хобби — планировать зло?

— Спутниковая съёмка даёт общую картину зоны, картину рассеяния энергии, а нам нужны места выхода. Вы обладаете высокой чувствительностью к локальным проявлениям поля. Есть еще несколько операторов, но меньшего калибра. Вам придется быть лидером, застрельщиком. К тому же, важна устойчивость к воздействиям, так сказать, аборигенов. Ну, всего хорошего! Делиться с коллегами — нежелательно, — маршал проводил Матвеича к двери.

113

Зима выдалась снежной и вьюжной. Хорошо, что в самолете — спортивном двухместном Яке, было тепло. Они неслись почти на бреющем полете, длинной гребенкой прочесывая отмеченные на карте места. Матвеич первые дни любовался видом, потом заскучал, стал сидеть с закрытыми глазами. Ничего не отзывалось в голове, молчал «комок». Если есть человек, способный два часа подряд вот так — бездельно — отсидеть и не заснуть, то это не он, потому что сон помалу одолевал.

Рокот мотора напомнил о последней встрече с Леной. Узкий проход, он пристёгнут наручником к поручню, а её уводит в сторону больницы покойный врач Чаркин-«Чехов». Малая десантная машина на воздушной подушке, притащившая их в больницу села Мутное, рыком глушила уши, но глаза девушки говорили в другом диапазоне, в зрительном. Сквозь дрёму пробилась мысль — почему он никак не может забыть её? Вот и с Полинкой из-за этого отношения испортились. Когда он намекнул, что неплохо бы встретиться, та укоризненно посмотрела на него, ответила:

— Саша, я или единственная или никакая. Не понял? Разберись, кто тебе нужен, чтобы меня Леной не называть, — и стремительно ушла.

Припомнив события последней, очень приятной совместной ночи, Матвеич похолодел от стыда. Действительно, засыпая, он признательно поцеловал девушку в плечо и шепнул в ушко: — «Спокойной ночи, Леночка». И немудрено, что оговорился. Всегда, даже на самом пике чувств, Горлов представлял на этом месте, увы, не Полину…

Показалось, что его окликнул мягкий голос:

— Саша! Где ты? Я заждалась, — на который он откликнулся:

— Я здесь, здесь, Леночка, — и помчался вверх из самолетика, жалким крестиком плывущего над заснеженным среднерусским лесом.

Как в той ойротской пещере — подхлестнула снизу энергия, взлетел Горлов, высоко-высоко. Краем памяти удерживалась картинка: его биоробот в кабине за спиной пилота и необъятное пустое пространство. Свобода. С выси земля не казалась большой, она не стала шаром, как в космических отчетах с орбиты. Внутреннее зрение Матвеича воспринимало землю скоплением множества пузырей, переливчатых, словно мыльные. Пузыри проникали один в другой, но не лопались, а медленно переливались в иной цвет на границах соприкосновения.

— «Это аура Земли», — вообразил было Горлов, но мгновенно остыл. Ауру такого объекта он просто не мог охватить разом, кишка тонка! Пузыри, скорее всего — выходы энергий разного вида. Эх, знать бы, что какой цвет обозначает, глядишь, и постиг бы что-то новое, полезное.

Возник задор, захотелось разобраться самому. Прикинул, вот зеленое — что? Не магнитное ли? Попробовал прищуриться, но вместо резкости в голове возник туман. А сквозь него четко прорисовались три голубых пятна, словно пламя газовых конфорок сквозь кухонный чад. Знакомый свет! Именно так, только вокруг двух ярких закорючек — точки с запятой, и выглядела сверху Шергешская зона с лабораторией. Биоробот Горлова вспомнил задание, обратился к пилоту:

— Поверни направо, там зона.

— У меня задание, — возразил пилот, — тот блок на следующем облете. Он в эту гребенку не попадает.

Матвеич вернулся в тело и поймал чужую волю. Пилот повёл самолет в указанную сторону, сделал три периода невидимой синусоиды. В конце последнего поворота «комок» в голове Горлова ожил, выдав точное направление. Пилот послушно довернул, заложил широкий разворот блинчиком, по непонятному наитию — сбросил маяк.

— Черт, что со мной, — спохватился он, обнаружив существенное отклонение от курса.

Поколебавшись, доложил о странном своем поведении диспетчеру полетов. Инструкция для военного летчика — вещь почти святая, особенно в свете предостережения полкового особиста:

— «С особыми людьми работаешь. Могут быть странности в их или твоем поведении. Упаси бог разбить пассажира. Сам всмятку можешь, а его доставь на землю живым, а то!»

«А то» с некоторыми из пилотов случалось. Тогда они исчезали, оставив скромную память в виде приказа «об откомандировании в №-скую часть для дальнейшего прохождения службы». Черт знает, как далеко находилась №-ская часть, но сведений о тех пилотов больше не поступало. Наверное, лишь черт и знал об их судьбе.

Як, только с виду похожий на двухместную спортивную спарку, приземлился. Горлова встретил дежурный офицер в чине майора:

— Нашли? Отлично. Перестанет мести, зарядим вертушку. Снегоход, или сразу на лыжах? — Майор был деловит, как все подчиненные маршала.

— Снегоход.

Матвеич не собирался медлить. Быстро отработать среднюю полосу, а потом за Урал, и в Сибирь! На спутниковых снимках, сделанных аналогами фотоаппарата американки Сэнди (кое-что Горлов вспомнил, что-то узнал, по совокупности сообразил), выявилось три десятка аномалий на всю территорию России. Первая только что конкретизировалась — он засёк выход энергии. Еще две зоны были неподалеку, и теперь он знал, как их просматривать. Но не это главное. Он не хотел убегать от судьбы, которую звали Лена, напротив, намеревался отыскать её, как можно быстрее.

114

Снегоход резал свежий снег, вздымая волну. Марон обозвал этот стремительный снаряд «Бомбером», видимо, от названия фирмы. В теплой кухлянке, в маске и очках он смотрелся экзотично и несерьезно, хотя жесткий металл автомата четко чувствовался на животе. Матвеичу, как пассажиру, вперед смотреть не требовалось — держись руками за водителя, да не падай.

Выпрыгнув из брюха вертолета на своем «Бомбардье», они пошли нарезать расширяющиеся круги, удаляясь от маяка. Мешал подлесок, торчащий из снега и слишком плотно стоящие деревья. Березняк, дубы и кустарник — вот и все, что встречалось на пути. Однако «комок» в голове у Горлова то и дело показывал в сторону. Тогда он дергал Сергея за рукав, тот нажимал на кнопку, и вертолет ловил точку. Этот незамысловатый маневр должен был вывести их на аномалию поля, столь сильно проявляющую себя.

Первый подскок к маяку, выполненный вчера на вертушке, дал четкое представление о структуре поля. Вялое расплывчатое пятно, очень слабой напряженности. Матвеич попробовал черпануть энергию и едва набрал файербол, годный костер развести разве что. Но временами проскальзывала сильная волна, узкой полосой прорезающая фон, даже на приличном отдалении от маяка. В этот выход они начали работать совместно с вертолетом. Вот сделано два круга, даны точки. Оператор пробил по ним азимут, дал направление. Вертолет ушел на аэродром заправиться и взять группу подкрепления.

Вектор дал о себе знать изменением интенсивности подташнивания. Загудел, оживая, «комок» в центре головы. Но и чаща становилась более серьезной. Снегоход с трудом протиснулся между могучих деревьев, торкнулся в кустарник и сдался.

— Пошли на лыжах, — скомандовал Марон, принимая командование на себя.

Горлову это не понравилось. Достоинства Сергея, как рукопашника, он ценил, но военным перестал доверять еще с Шергеша. Нацепив лыжи, долго стоял, закрыв глаза и концентрируясь. Марону на вопрос ответил кратко:

— Надо.

Импульс поиска агрессивных особей, освоенный в ските, пролетел округу, пригнул всех, кого настиг, высветил двух нейтральных. Но одна их них, почуяв Горлова, метнула свой импульс, который отозвался в его голове, словно далекий крик «Ау!». «Голос», пусть и мирный, прозвучал мощно — зычный крик, если не паровозный ревун. За ним обещалась немалая сила. Следовало поостеречься, что Матвеич и озвучил.

Марон оказался не дурак, понял — специалисту виднее. Передвинул автомат удобнее, пропустил Горлова вперед. Так они тащились минут двадцать зигзагом, теряя и снова ловя узкий энергетически плотный луч. Чаща стала непроходимой, а сигнал усилился до пульсации. Такого еще у Матвеича не было. «Комок» вибрировал, только что не жужжал от набранных оборотов. В себе Александр ощущал напор сил, равный моменту непроизвольного убийства Полинки. Казалось, сил, врывавшихся в его тело, так много, так много — разорвет от переполнения!

Дальше протискиваться стало невозможно, мешали ветки и подлесок. Отставив лыжи в сторону, Горлов шагнул вперед. Провалившись по грудь в рыхлый снег, поплыл в нём, разваливая глубокую борозду до земли. Под двумя могучими дубами, кроны который сомкнулись, чернел проход. Коротенькая тропинка начиналась шагов за пять до входа. И всё. Больше ее не было.

Матвеич вынес перед собой целый сугроб, шагнул на тропинку и обернулся. Сергей, в облаке пара от тяжелого дыхания, буксовал в его траншее.

— Ты чего отстаешь?

— Ну, ты лось, — запалённо прошептал Марон, доползая к твердому снегу тропы, — буром шел. Еле угнался. А что это за жилуха?

— Сейчас узнаем. Доложи по форме.

— Опа! А связи нет! — Изумился Марон, пощелкав кнопкой рации.

Ракета, оговоренная на такой случай, ушла в небо. Потом вторая. С аэродрома их засекут, а след в лесу никуда не денется. Найдут, если что. С такими мыслями Матвеич шагнул в проход.

115

Лена услышала, как Саша окликнул ее. Его голос прозвучал в голове отчетливо, словно он сзади окликнул. На всякий случай Лена обернулась, посмотрела по сторонам — никого. Вечерний заснеженный Николаевск готовился к заслуженному отдыху.

Вот и ее квартира дождалась хозяйку, приняла в теплое и уютное нутро, закрыла дверь, разула усталые ноги, подставила домашние тапочки, включила телевизор с вечерними новостями.

Лена воспринимала квартиру живым существом, любила ее, заботилась, разговаривала, отчитывала за провинности и делала подарки за хорошие дела. Почему нет? Кошку с собакой любить можно? Да. Тогда и квартиру — тоже. Она ничуть не проще кошки. И характер у некоторых квартир — не приведи боже!

Сегодня у Лены и квартиры было одинаково хорошее настроение. Дав комнатам вдоволь свежего воздуха через распахнутые балкон и кухонное окно, Лена поделилась приятной новостью:

— Саша меня сегодня окликнул. Да-да, не смейся. Так и сказал — эй, я здесь, Лена! Представляешь?

Квартира улыбнулась, тепло так, сердечно. Это проявилось в шуршании шторы и легком вздохе. Когда квартира возражала, она стучала дверью. Или утробно ворчала под полом.

— Ах, если бы я могла ему сказать, что…

Лена осеклась. А что, собственно, можно сказать Саше? Что она, как школьница, влюбилась в него? Ну, скажет, так он может и не поверить. За три дня — и влюбиться по уши?

Квартира не согласилась. Штора зашуршала укоризненно:

— «Почему не поверит? Он и сам в тебя влюбился. За эти же три дня. Вспомни, как он смотрел на тебя, что сказал? Вот видишь, а ты сомневаешься!»

— Да, но уже столько времени прошло. У него, такого славного, не может не появиться женщина. Он уже занят другой. А про меня забыл!

Итоговая фраза чуть не вызвала слезы жалости. К счастью, сработал свисток чайника, прервав соскальзывание в минор. А возня с заваркой, с вареньем, с печеньем и салфетками — отвлекла от грустных мыслей. Квартира за этот антракт в рассуждениях успела высказать свою идею:

— «Надо думать о нем постоянно. Телепатией достать его, напомнить о себе!»

Двусмысленность слова «достать» показалась забавной. А, правда, почему бы и не «достать»? Пусть прочувствует, как бросать любящую женщину! Решено, достанем, во всех смыслах. Вот сегодняшней ночью и начнем доставать. С тобой вместе, моя милая квартира!

Квартира поддержала, заявив, что уж для нее, для хозяйки, она будет не только крепостью, но и надежной помощницей. Обняв любимую подушку, Лена уснула с намерением увидеть во сне Сашу. И не просто увидеть. По полной программе — пусть прочувствует, как его ждут и хотят!

116

В сенках было тепло и сыро. Дверь забухла. На стук и крик:

— Хозяева! Можно войти? — никто не отозвался.

Матвеич плечом саданул в дверь. Плотные доски глухо приняли удар. Еще раз, помощнее! Опять безрезультатно. Марон сказал сзади:

— Дай, я ногой высажу!

— Остынь, мы в гостях. Постучимся еще, — возразил Горлов.

Вроде за дверью и нет никого, и вроде есть. Агрессивных сущностей не лоцировалось, но что же так пульсирует? С трудом уняв желание вложить колдовской напор вместо физического, он легонько постучал костяшками пальцев. Приложив ухо, не услышал ничего. Тогда стукнул кулаком. За дверью почудился шорох.

— Эй, хозяева! Откройте людям добрым, озябли мы, замерзли. Пустите обогреться. Не обидим, добром отплатим. Чем хочешь, клянусь!

— Матерью поклянись! — отозвалось с той стороны.

— Не могу, умерла она, — правду сказал Матвеич.

Дверь отворилась. Внутри избы вместо ожидаемой неопрятности матово засветились чисто выбеленные стены, желтая древесина стола и деревянных стульев, белые и серые полотенца в петухах и цветках. Убранство сказочной русской избы! Перешагнув порог, Горлов и Марон оказались в высокой и светлой горнице. Свет шел от обычной электрической лампы под плетеным соломенным абажуром. За столом сидела женщина лет тридцати, в русской одежде, а двери затворял мужчина, ростом с Сергея Марона.

— Здравствуйте, — неумело поклонился Горлов.

Почему эта избенка и ее обитатели вызвали именно такое желание — поклониться, словно в прежние времена? То ли духом старинным повеяло, а воспитанная на фильмах о старине память сама сработала, подсказала нужное движение? Не поймешь это подсознание! Сергей Марон кланяться не стал, поздоровался словами, а сам в это время быстро так осмотрел хозяев. Вроде и спокойным выглядит, а в быстрых движениях глаз проявляется тревога.

— И вам, гости незваные, здравствовать! Откуда забрели-то? К нам так просто не дойдешь, — лукаво улыбнулась женщина.

Мужчина, на вид около сорока — буркнул неразборчиво, прошел к печке, сел на лавку. Без улыбки уставился на стоящих у входа. Матвеич не чувствовал доброжелательности в хозяине. Пауза затягивалась. Надо что-то говорить.

— Мы ученые, из Москвы. Вот ходим по России, исследования проводим. В ближайшее время здесь начнем работать. К вам зашли, чтобы узнать, кто вы будете, познакомиться. Да, забыл представиться! Меня зовут Александр Матвеевич Горлов, а это мой коллега…

— Смирнов, Алексей, — бодро соврал Марон.

Хозяин хмыкнул, а хозяйка отозвалась с той же улыбкой:

— Меня Надеждой зовут, а мужа — Федор Петрович. И что вы такое здесь изучать надумали, Александр Матвеевич? Ученые к нам впервые забрели, я уж и не думала, что в нашей глуши кому-то интересно будет. Чайку не хотите? С морозу горячий чай — первое дело!

— С удовольствием!

— Так одежду на крючок повесьте, тепло ведь, и к столу! Чай пить — сто лет жить! Ватрушка есть, с медом, милое дело! Ну, смелей!

Надежда обернулась к печке, отодвинула занавеску с полки, прихватила четыре больших стакана с хохломской росписью, ловко расставила, наполнила кипятком из самовара, стоящего в центре стола. Каждое движение ее ладного тела было точным, экономным и женственным. Матвеич загляделся — вся она выглядела живым укором современным жидконогим и безгрудым, в лучшем случае — «силиконовым» фотомоделям, такие аппетитные округлости обрисовывались юбкой и блузкой. Или как ее там называют, старорусскую одежду — панева?

— А вы что же, чай пить не станете?

Голос хозяина ласковым не назовешь. Ровный, спокойный, но слышится в нем нечто надзорное, милицейское, дескать, слежу за тобой, всё вижу и подмечаю, ни на грош не верю тебе, мил человек! Матвеич обернулся и понял — Марон попал в неудобную ситуацию. Снять кухлянку — автомат увидят. Садиться к столу в верхней одежде и совсем подозрительно. Сам Горлов проблему бы решил просто, повесив оружие вместе с шубой, но Сергей Леонидович человек служилый, у него приказ! Оружие должно быть в руке, всегда, и точка! Вот и выкрутись теперь из неудобного положения. Ох, и костерит Марон сейчас Горлова, небось! Ведь не согласись Матвеич на чаепитие, не было бы и проблемы. Да… Ситуёвина…

117

— Вас зовут Елена Кичигина? Вы знакомы с Александром Горловым? Да, я его знакомый, работали вместе. Он просил позвонить ему по телефону ХХХХХХХ, — передает её в руки записку мужчина средних лет, лица которого она не может разглядеть, и от огорчения просыпается.

Сон сну рознь. Может, кому и снятся часто, разнообразные, а ей — редко. Это всегда вариации одного и того же, сказочного. В детстве, когда Лена вместе со всем классом была на туристическом слете, ей понравился старичок, медленно и аккуратно окашивающий болотистую лужайку. Палаточный городок был разбит на плоском бугорке, а у подножья протекала мелкая ленивая речушка, в которой все дружно плескались каждую свободную минуту. Повизжав вместе с девчонками, Лена выбралась на бережок позагорать. Тогда ей и бросился в глаза колоритный дедок в ковбойской соломенной шляпе.

Неспешно двигаясь в тени редких деревьев, дедок равномерно помахивал косой, укладывая высокую траву ровными рядками на высокие кочки. Его движения были настолько неторопливыми и плавными, словно он двигался в замедленной съемке. Сделал шажок, отвел литовку назад, чуть опустил пятку косы и сразу повел ее вперед, разворачиваясь корпусом, но держа правую руку прямо — шу-у-х-х! Подсеченные высокие травы послушно ложатся по широкой дуге. Шаг вперед, коса назад, пяточка опускается вниз и снова — шу-у-ух-х!

— Дедушка, можно мне попробовать?

Без удивления, без глупых вопросов старичок останавливается, рассматривает Лену несколько длинных мгновений и жестом подзывает к себе.

— Косила раньше? Нет? А танцевать умеешь? Тогда смотри сюда. Становишься так, переступаешь вот так. Коса идет ровно, пяточка чуть ниже. Не наклоняйся, не дергай, просто веди косу, словно партнера в танце. Ты танцуешь, но пластинку — заело, вот и получается у тебя одно движение: И-раз! И-раз! И-раз! Давай, попробуй!

Лена махнула косой: И-раз! Коса врезалась в кочку. Дедок вынул ее, обтер жгутом травы. Снова замах: И-раз! Со свистом улетела кривая железка по верхам, с грехом пополам срубив половину трав и примяв остальное. Снова замах: И-раз! Опять кочка!

Минут через десять Лена настолько устала, что желание косить ушло, осталось упрямство. Дедок не сдавался:

— Уже получается. Коса тебе по размеру, все нормально, это ты в такт не попадаешь, вроде, как на ноги партнеру наступаешь. Ну, давай еще разок. Закрой глаза, представь партнера. Есть? Не открывай глаза, пошла!

И чудо свершилось. И-раз! И-раз! И-раз! Коса шла со свистом, ровно сбривая траву над кочками. Лена открыла глаза, но партнер не ушел, он крепко держал ее за руки, слитно повторяя движения. Чудо продолжалось минуты три, пока длился кочковатый лужок. Он закончился. Дедок взял косу, похвалил ученицу и увел в тень, где их ждал холодный квас. Коса, воткнутая острым концом в землю, отдыхала, а ковбойская шляпа деда медленно покачивалась под июньским ветерком.

— … утром не могу, дел много, вот и кошу в жару. Тут болотце, трава влажная, сок не сразу сохнет, жало долго не сбивается. Жгутом протру, пару раз бруском шаркну и снова вперед. Сегодня вечером добью, через два дня ворошить приду, к концу недели — копешку собью. На кочках всегда быстрее сохнет…

Лена слушает деда и поражается — как много умеет этот сухонький человек и как много успевает. Накормить скотину, сварить обед, отнести жене в больницу, выкосить делянку, снова накормить скотину и даже почитать книгу перед сном. Она бы просто умерла от такого множества работы! И он не злится на такую тяжелую жизнь!

— …ты счастливая! Мечтать умеешь. Это мало кому удается. Многие мечту теряют, разменивают. А которые живут, чтоб жизнь потом было приятно вспоминать, да стыдно рассказывать — и вовсе без мечты… Им в старости совсем тошно: как вша в коросте — в собственном дерьме копаются. Светлого-то ничего и не было, одно скотство…

— Дедушка, а у вас мечта есть?

— А то! Хочу, как птица пролететь над миром, без мотора и без планера. Чтобы сделали крылья человеку!

— У, это когда еще будет! — Лена не сомневалась, что изобретут всё, но близкого исполнения дедовой мечты не ожидала.

А напрасно! Через несколько лет появились и у них в районе дельтапланеристы, замелькали в небе треугольные крылья. Жаль, дедок ей больше не встретился. Так и не узнала она, сбылась ли мечта его. Зато наведенное старичком умение вообразить партнера и легкость парных движений — осталось и запомнилось. Единственный обман получился с Арнольдом, но там виновата была ее бескомпромиссность. Хотя, выйди она замуж за Арика, не встретился бы ей Саша. Может, так и надо — пройти через разочарование утрат, чтобы оценить значение настоящей встречи?

Так вот первый настоящий сон, в цветах, с музыкой, с запахами — Лена увидала ночью после памятного покоса. Яркий луг, ослепительное солнце, синее небо, жужжание пчел в цветах, легкий ветерок и — трава ложится перед ней. Невидимый партнер странного двухтактного танца двигался с ней, во вращении, почти вальсовом. Их руки сцепились, их лица были совсем близко, он дышал тем же цветочным ароматом, а желание не расставаться было таким сильным, что помнилось несколько последующих дней.

118

— Александр Матвеевич, нам чаи распивать некогда, нас ждут, потеряли поди. Связи нет, люди волнуются. Пойдемте назад, потом уж, в следующий раз почаевничаете, — Марон упростил ситуацию.

Матвеич вскипел. У него сложилось собственное мнение, как поступить! Маршал поручил договориться с «аборигенными» колдунами о встрече с представителем института. Мощь бродила в нём, подстрекая на самостоятельные поступки, а тут всякий ему указывать станет: — «Вон ты как проблему решаешь, Сергей? За мой счёт? Хрен ты угадал! Сядь за стол!»

И поперла внутрь Сергея Леонидовича Марона воля колдуна. Деревянной куклой шагнул к столу уже не сэнсэй, уважаемый учитель, а жалкий человечишка. Прямо в кухлянке сел на прочный деревянный стул, положил рядом с собой автомат, протянул руку к стакану, куда Надежда долила заварку.

— Вот это правильно, — одобрил хозяин, — а я все сомневался, не то он стрелять начнет. Сильно напуган твой стражник, дружок, очень сильно.

— Нехорошо это, нельзя так, — возразила Надежда, утратив улыбку.

Горлов понимал, что нехорошо, однако покуражиться хотелось — силы хоть отбавляй, почему бы и не порезвиться? С молодецкой удалью он наддал, заставив Марона взять кусок ватрушки.

— Александр Матвеич, отпустите его, — голос хозяйки окреп, поменял просительный окрас на повелительный.

Вот уж чего не хотелось Матвеичу, так это подчиняться! Еще с давней истории, со скита, впервые испытав наслаждение своеволия, он зарекся поступаться собственными желаниями в угоду другим. А за несколько месяцев работы в лаборатории его необычное желание побеждать, не жалея соперников — выросло и закрепилось. Из чистого упрямства дернул плечом, будто сбросил руку, положенную ему на плечо: — «Не хочу!»

— Ну, ладно тебе, уступи Надежде, отпусти стражника, — снова подал голос хозяин.

И обозначилось в атмосфере мирной избушки легкое напряжение. Будто звон тоненькой струны. З-з-з-з-з-з… Сергей Марон шевельнулся, опуская кусок ватрушки, недонесенный до рта. Эти несколько секунд, вместившие две просьбы и один отказ — он не двигался. Матвеич полностью захватил контроль за его движениями, но тут отвлекся на разговор — потому и сидел бедолага в ожидании четкого приказа. Но Матвеич приказа на движение еще не давал!

— «Это кто вмешался?» — вскипел хмельной гнев. Быстро ощупав «комком», определил — Надежда. Поднажал, переборол чужое вмешательство, поднял руку Сергея с ватрушкой.

— Не обижай хозяйку, не след в гостях баловать, — посуровел хозяин.

Суммарной мощи в супругах ощутимо больше, чем подано на контроль Сергея — они срывают посыл Матвеича. Марон встает из-за стола, делает шаг назад, обходит стул, держа автомат стволом вниз. Это его собственные движения, не навязанные — пластика иная, не кукольная. Оглядывается на Горлова, оценивает обстановку, поднимает ствол.

А Матвеич борется напрямую с хозяевами, используя гудящую мощь «комка», пересиливая слабенькую Надежду. Хозяин встал в рост, поднял руки на уровень лица, отгородился от Матвеича и гневно заполыхал багровым, так разозлился! Остановиться бы, извиниться за поведение, ведь простят хмельного дурня — русские же люди! Но дурь заемной мощи перехлестывает остатки разума:

— «Я покажу, какой могучий!»

Поверх хозяев хлестнула автоматная очередь, разбив несколько крынок, замутив воздух известковой пылью.

— Руки за голову! Опустить глаза! При отказе — стреляю в женщину!

Команды Марона застают Матвеича врасплох. Он отвлекается на ничтожное мгновение. Этого хватает. Хозяин переключается на нового соперника — голос Сергея прерывается, переходит в хрип. Это магическое давление расплющивает волевые центры, энергетически выравнивая мозг Сергея до нуля.

— «Как я — Полинку», — пробивает Матвеича воспоминание. Надо спасать своего напарника, который подставился, полагая, что справится с колдунами. Мощь, запасённая в «комке», сначала подпирает Марона, а потом рушится на хозяина. Светлица переполняется багровым светом — две силы уперлись лбами и пытаются передавить одна другую. Матвеич поднимает руки встречно, как хозяин. Сейчас каждый миг, каждый жест имеет значение. Так и впрямь легче, к колдовскому давлению добавляется физическая сила.

Матвеич сильнее, тренирован лучше. Потихоньку переставляя ноги, обливаясь потом, наступает он на низкорослого мужика, придавливая того к печке. Хозяйка обессилела, лежит на полу. Остановившись над ней, хозяин жмет из последних сил, а их еще много, очень много вьется в светлице. А вот Матвеич начинает изнемогать. Дурь ушла из головы, оставив недоумение и страх: — «Не справлюсь, проиграю, он убьет нас!» Это еще сильнее ослабляет, заставляя дрожать колени.

Мимо проносится в прыжке Марон, целя ногой в голову хозяина. Удар! Сопротивление исчезает, руки проваливаются вперед. Матвеич падает на колени, с трудом удерживается, опершись о пол. Слабость одолела… Так, на четвереньках, и пережидает, пока ворвавшиеся в светлицу бойцы вкалывают хозяину с хозяйкой снотворное, споро упаковывают их в спальные мешки, крепят на носилки и удаляются. Сил нет совсем. Марон вместе с военврачом поднимают его, усаживают за стол. Голова кружится…

119

Тегенюр был доволен. Молодые камы прониклись ответственностью и усердно тренировались. Объем поисковой зоны, которую просматривал молодой кам во время дежурства, увеличивался с каждым разом. Старший кам ввел строгое правило — при передаче смены оба кама и сам Тегенюр совершали совместный ритуал, облетая окрестности. Нравился старшему каму этот необычный для тайги, но стандартный для армии, обряд передачи поста.

Сам он в свое время отслужил два года и вернулся сержантом. Сейчас другие времена, откупиться от службы стало просто — сунул нужному человеку деньги — и справка о безумии в руках. Этих камов он отпускать не собирался. За четверых заплатят семьи, а Николай и так на учете в психдиспансере по эпилепсии. Кто бы из врачей знал, почему началась и куда исчезла неизлечимая болезнь! Стоило каму найти свое назначение — и все стало на свои места. Эрлик и тоси звали мальчонку, а тот воспринимал призыв, как боль и падал в конвульсиях. Сейчас, когда призвание найдено и долг исполнен — и божество и духи перестали терзать голову кама.

Зато отработанное в многочисленных припадках умение отделять джулу и отлетать в Нижний Мир сейчас очень пригодилось. Николай гораздо свободнее остальных ориентировался в Мирах и совершенно не боялся духов. По мнению Тегенюра, быть молодому каму старшим, когда придет время. Грустно становилось при таких мыслях нынешнему старшему каму, так хотелось жить долго, узнавать все новое и новое, нести пользу роду. Но вечно жить не удалось никому из камов, хотя дед и дотянул почти до ста. Утешало Тегенюра, что став духом, он продолжит жизнь, в отличие от обычных людей.

Но — слабо утешало…

120

— Александр Матвеевич, примите!

Военврач вкладывает в рот таблетку, шарики глюкозы, подает стакан горячего чаю. Еще горячего. Сколько же времени прошло с момента, как он начал «ломать дрова», вяло удивляется Горлов. Марон отвечает:

— Минуты три. Слушай, а почему он просто автомат не отобрал у меня? Положил бы нас одной очередью…

— Это не он тебя посадил за стол, — нехотя начинает признание Матвеич.

— Баба? Не ожидал! — прерывает Марон.

— Нет, не она, а я, — заканчивает признание виновник дикой истории, чувствуя себя настолько мерзко, что даже жить не хочется!

Волшебная таблетка, глюкоза ли — восстанавливают силы. Да не возвращают настроение. Мерзкое самоедство, интеллигентское рефлексирование, высмеянное многажды бестрепетными и простыми, как угол дома, воителями — терзает победителя колдовского поединка. На душе погано, ой, погано! Борис Годунов, убивец, тот бы понял! Отчудил гостюшка, отблагодарил хозяев за гостеприимство, нечего сказать!

Хриплый голос Высоцкого то и дело всплывал в памяти, повторяя:

— «…потом дрались не по злобе…»

— Да что же со мной такое происходит, почему дурь прет? — рвётся к небу искреннее раскаяние, усугубленное полным осознанием своей подлости.

Ведь обещал добром отплатить, даже готов был мамой поклясться, если бы была жива! Как же так, в реальной жизни никогда с ума от водки не сходил, умел остановиться, а тут? Второй раз сорвался — куражился, выделывался, изгалялся над неповинными! И довыделывался! Мирных людей спровоцировал на конфликт, напал на женщину, сокрушил, сцепился с её мужем, который защищал жену, и победил с помощью внешней силы! Подонок, подонок!

А самое страшное, что люди пострадали приличные, ни в чем не повинные. Ну, живут они здесь, в глуши, в центре хрональной зоны, так что с того? Не преступники же? До чего глупо получилось! Первый контакт с настоящими, природными манипуляторами и вот — напортачил! Но зарождается в голове возражение, словно кто иной, не он сам, оспаривает накатившее, искреннее раскаяние:

— «Это служба, так и следует исполнять приказы. Да как они, эти колдуны, посмели сопротивляться! Поделом им, будут знать, как на меня нападать!»

Ох, мощно выглядит возражение, самое сокровенное желание в помощь призвало — честолюбие. Привык Матвеич первенствовать в лаборатории, побеждать в колдовских спаррингах, почему бы и этих сразу не одолеть? Но в уголке сознания не сдается трезвая мысль: — «Не так, не с того ты начинаешь! Вспомни, хотел же добром поговорить. А по сути, сдал неповинных людей в форменный плен. Ты же помнишь, как называют таких подонков? Ты же стал этим подонком, сукой мусорской!»

— Матвеич, посмотри, что это? — Марон держал в руках белый камешек с черным пятном, похожий на глаз. В небольшую дырочку продет разорванный кожаный шнурок, затейливо вплетенный сам в себя, а не просто завязанный узелком. — Нашел на полу возле печки. Видать, с хозяина упал.

— Дай, — ладонь Матвеича требовательно раскрылась.

Камешек теплый и бьется в нем энергия. Но чужая, неподвластная ему. Матвеич ловит себя на том, что в «комке» снова пульсирует мощь — недавно испытанная, и безвозвратно, казалось бы, утраченная в поединке. На периферии сознания Горлова, в том малюсеньком уголочке, копошится догадка, да не одна, несколько сразу:

— амулет непростой;

— не все мысли, что борются в голове, принадлежат самому Горлову, но об этом надо помалкивать;

— мощь не просто так вернулась.

— Что за таблетку мне дали?

— Фенамин, — Марон смотрит удивлённо, — а что, заплохело?

— «Ага, — соображает Горлов, — вот почему силы удвоились! Наркотик, открытый еще нацистами! Опаньки, так это надо учесть! Злоупотреблять не стоит, а при надобности — используем. Где взять штук несколько? А, прикажу и выложат. Для начала проверим, что у тебя за мысли…»

Никакого морального запрета он в себе не находит, поскольку решение родилось мгновенно: — «Если в моих мозгах вы покопались, почему мне нельзя в ваших?» Деликатность и расшаркивания Матвеич отверг, выбор был прост, как в массовой уличной драке. Твой противник может быть сколь угодно хорошим человеком, он остается противником, раз стоит на той стороне. Не ударишь ты, ударят тебя. Марон служит на стороне Ивлева, значит — против него, Горлова.

Сила, свернутая в тонкий, острый щуп — Матвеич почти видит его! — тянется к Марону, доходит до середины мозга. Там, в области мозолистого тела начинает обвиваться вокруг чего-то не очень понятного, но ощутимого. Когда витков набирается много, возникают звуки, похожие на радиопомехи, слышанные в детстве на коротковолновой станции отца. Тот был заядлым радиолюбителем, устанавливал связь со всем миром и пытался привить эту страсть сыну. Кто знал, что мобильники завоюют весь мир так быстро, а спутники связи заполонят небо?

Добавляя, уменьшая, словно подкручивая — черт знает что, но что-то важное, материальное, похожее на резистор — Матвеич настраивается на мысли Сергея Леонидовича. Мысли растрепанные, многочисленные, тревожные и довольные. Их много. Прекрасная иллюстрация к началу тренинга по остановке внутреннего диалога. Но они не нужны Матвеичу, он ищет мысли-воспоминания. Сегодняшние. Такие мысли должны крутиться в подсознании, дожидаясь, когда их обновят, чтобы лишь с этого момента перейти из кратковременной, оперативной памяти в долговременную и записаться навсегда.

Вот она! Четкой картинкой блеснула — «Фенамин в левом кармане, в плоском пластиковом стандарте, двадцать таблеток.»

А вот еще одна, неожиданная — колдунов увезут в то здание, где он встречался с маршалом. Горлов тихонько отпускает чужой мозг, ретируется. Всё понятно. Спрашивать не надо. Только продержаться без вспышек ненависти несколько дней, сколько их — два, до выходного? А уже на месте разобраться с остальным, вернуть долг Надежде и Федору Петровичу. Извиниться.

Матвеич смотрит, как споро идет обыск в светлице. В голове пустота. Гудит «комок». Ровно, мощно, без сбоев. Выбросив из головы лишние мысли, нечаянный колдун повторяет пережитые приемы концентрации, невольно примененные в поединке. Повторы с каждым разом идут все легче, а энергия накапливается вокруг «комка» и раздувает внешнюю оболочку. Вот как неожиданно пришел новый опыт! Матвеич ни о чем конкретно не думает, но там, глубоко внутри, бродит поставленная на сегодня задача, самостоятельно ведя подключение к воле Малого:

— «Таблетки нечаянно выронишь. Полезешь за платком, прихватишь, а снаружи обронишь. Звук падения не услышишь. Как я подниму — смотреть не станешь, отвернешься или начнешь протирать глаза».

Обыск закончился к вечеру, когда появился Ивлев.

121

Лена наведалась к могилке Ванечки Горлова. Её конвертик с запиской был на месте, никто не освежал протоптанную ею дорожку. Она обмела снег прихваченным веником, еще разок прошлась вокруг, постояла несколько минут, рассматривая портрет малыша. Если у них будет ребенок, он, скорее всего, получится таким же симпатичным. Но где Саша, почему он не подает весточки?

Этой ночью сон пришел, как по заказу. Луг был другой, не тот привычный, в болотистой пойме, а широченный, поросший огоньками купальницы сибирской. Луг светился настоящей травяной зеленью и полыхал оранжевым огнем! Солнце, солнце виновато было в такой расцветке — оно яростно сияло в синем небе, и насквозь просвечивало воду круглого, как по циркулю, озерка. Пологой воронкой сбегал лужок к воде, оставив песку бережка ровную полоску. Сверху это смотрелось журнальной картинкой — синеватое зеркало в желтой обечайке, на зеленом столе. Но рыбы, крупные и неторопливые, степенно изгибающие темные спины в прозрачной воде — они выдавали натуральность гламурной картинки.

И невесомый стяг, расправленный плотным ветерком, добавлял живости — несуетливым драконом струил крупные волны своего длинного полотнища. А на полотнище был написан стих, слова которого звучали под мелодию восхитительно настоящей музыки. Той самой музыки, которая удавалась Рыбникову и Дунаевскому, но никак не складывалась у нервного Шнитке.

И по зеленым изгибам холмов к сосновому бору, пахнущему летней прокаленной корой и смолой, мчал поезд. Вагончик и паровозик, совершенно игрушечный с виду, но настоящий! Легкий дымок вырывался из трубы, стучали колеса, а впереди возникали рельсы на шпалах, снова исчезая позади. Распрямлялась трава, поднимали головы цветы, провожая вагончик в три окна, где сидел Саша, недоуменно подняв брови.

Нырнув с очередного холмика вниз, вагончик набрал скорость, чтобы с разбегу заскочить на бугорок перед прудом. Лена вышла навстречу — так Саше будет понятнее, куда он прибыл. Вот вынырнула труба, вот весь паровозик, вот и вагончик показался. Подлетев к озерку, паровозик резко осадил — колесики стали овалами от натуги. Саша вышел, увидел. Они встретились руками, сделали первые па. Лена ожидала привычного по прежним танцам двухтактного «и-раз», но оборот продлился на «и-два»! Пируэт вышел неожиданно плавным, тело не выдержало нарушения ритма, потеряло равновесие, стало падать на спину. Саша успел подхватить, припал на колено, как там, на берегу Шергеша, когда жестоко ударило Лену в бок сломанное кормовое весло. Руки его сомкнулись, он поднял ее, как маленького ребенка, целиком…

122

Обыск ничего не дал — обычная землянка лесных жителей. Непонятно, откуда взялось электричество. Провод уходил вглубь, но никаких признаков электролиний в обозримой близи не наблюдалось. Не было и дров для печки. Остатки прогорели, стало выхолаживаться. Ивлев осмотрел трофеи — четыре книги, десяток деревянных и кожаных амулетов на шнурках и ворох посуды. Кроме хохломы были серебряные ложки и кубки, да кастрюльная и самоварная медь. Шкатулка с документами.

— Негусто.

— А что вы хотели найти?

Матвеич уже подобрал оброненный стандарт фенамина и полностью пришел в себя. Восприятие полноты в голове, того самого «комка» сегодня изменилось. Громадный маховик, раскрученный до ужасающей скорости — вот, пожалуй, самое верное определение его состояния. Как ружье в тайге, запас ощутимо придавал смелости, и Матвеич с трудом удерживался в корректных рамках. Все-таки, под завязку накачанный энергией колдун — натурально хмелеет!

— Да я и не знаю. Но колдуны они настоящие, как я понял? Кстати, тот амулет? Ладно, оставьте себе. Странно, что кроме амулетов — ничего. Даже книги, типа Некромикона, и то нет… Должно у них быть что-нибудь стоящее, интересное?

— Место у них стоящее, — подыграл Матвеич. — Кстати, я ведь шел на контакт. Сел пить чай, а Марон отказался. Хозяину его поведение не понравилось, начал манипулировать, я заметил, включился. Ну, дальше, как в дорожно-транспортном происшествии — кто первым начал, не разберешь…

Матвеич знал, что рапорт Марона уже пошел наверх. Пусть, поглядим, чьи козыри выше! Ему надо свою лояльность доказать. Пусть версия о строгом, дисциплинированном начальнике-колдуне и его разболтанном охраннике ляжет перед маршалом.

— Вы их как оцениваете, по силе?

— Не очень, — соврал Матвеич, — Они вдвоем против меня не выстояли. Врасплох захватили, а то и без физического контакта я бы их победил.

Ивлев недовольно хмыкнул, упаковывая добычу в пакет и в ящик, вместе с описью. Осмотрев светлицу прощальным взглядом, подал бойцу знак выносить ящик, пропустил Матвеича вперед. Марон дал указания двум бойцам, остающимся в карауле. Поднявшись по лестнице в вертолет, которому не нашлось места для посадки, завлаб и отличившийся колдун отправились в Москву, на отчет к маршалу.

123

Матвеич сел на пол, скрестил ноги — почти в позе лотоса — смежил веки и начал лоцировать Федора Петровича, сверяясь по утаенному амулету. Его жену искать не стал, она явно слабее мужа. Энергия, скопленная в голове, легко выдала круговую волну, прокатившуюся по окрестностям. Множество мелких агрессивных сущностей высветилось, несколько крупных, но слишком много для него одного. Вместо ожидаемого диалога возник гул многоголосой, густой толпы, словно очутился в ГУМе или Пассаже. От неожиданности Матвеич даже растерялся. Знакомых отзвуков-откликов не было.

Поразмыслив, понял свою глупость, выбрался на улицу, взял такси. Резиденция маршала была известна по прошлому разговору, но впереться без приглашения туда невозможно. А вот поискать следы «невольного поединщика» — можно и снаружи.

Соседняя улица была пустынной, даже лавочки присыпаны снегом. Естественно, рабочий день закончился, а кроме официальных структур в этом районе никто и не обитал. Хотя, вон там мелькнула кошка! Это существо домашнее, не офисное. Матвеич ускорился, благо чистый от снега асфальт тротуара позволял.

Кошка испугалась топота, шмыгнула в подъезд и сжалась в углу, готовая к обороне.

— Кыс-кыс, — поманил ее Матвеич, без особой надежды на успех и оказался прав.

Доверия его слова не вызвали. Серый зверь отказался подпускать руку к себе, ударил лапой с намерением распороть опасную конечность. Перчатка выдержала. Дверь за спиной кошки отворилась, выпустив полосу желтого, не уличного света:

— Чего тебе надо?

Охранник? Нет, вроде без формы. Но крепкий мужик, и молодой. Нижнюю часть лица перекрывала квадратная борода черного цвета. Скрытые в ней губы не улыбались, но и особой агрессии тоже не выдавали. А вот мы тебя!

— Или знакомый? — Мужик не понял, что слова рождены приказом Матвеича — искать повод к приглашению внутрь.

— А то нет!

— Заходи, вспомним! Мне твоя физия точно знакома. Ты сильно на земляка моего машешь, на Кольку Михина, ну один в один — Колян! Как зовут, говоришь — Саша? Не помню точняком, но бухали мы с тобой точно! После бухалова башка имена не держит, зато глаз у меня тренированный, художник все-таки!

Художник по имени Аристарх быстро отчитался о себе, расчистил стол от бумаг и деревяшек, грянул на него два стакана, початую поллитровку «Кристалла», вскрыл банку консервов и усадил гостя:

— Давай втетерим! У меня гравюру взяли, так надо деньги пропить, пока не потерял или бакланы не скоммуниздили! Ну, за встречу!

Матвеич выпил, без удовольствия, по необходимости. Контакт стоило закрепить, да и собутыльник ему нравился. Аристарх оказался парнем приличным, жилье занимал официально, как дворник, а котейку Щипа — ценный материнский дар — привез с собой от родителей:

— …словно у Муромца узелок родимой земли. Вот я кошечку и назвал адекватно. Но — подлец, он подрос и оказался котом! А Щепотка — имя для самца неподходящее, он у меня гетеросексуал, не голубой. Вместо усекновения яиц я и сократил ему имя до Щипа. На, пацан, рубай консерву, — художник щедро ополовинил банку прямо на стол и подсадил кота.

Тот, нимало не чинясь, принялся за еду. Люди подняли по второму разу, закусили и продолжили разговор:

— Врач — это классно! Саша, знаешь, как много нездорового народу в нашей среде? Я вот из принципа наркоту не буду, а ведь почти все наши на порошок подсели. Я им сказал, мне своей дури хватает, ваши козыри все одно слабже будут… Глянь, как я в масть попадаю, круто, да?

Матвеич с удовольствием рассматривал наброски и папки с готовыми оттисками работ Аристарха. Манера была ему незнакома, но многоцветные листы привлекали свежестью взгляда на мир. Забавная неправильность пропорций не отпугивала чудовищной достоверностью Босха или Гойи, а радовала, как российские мультики. Звери и люди менялись лапами и лицами, мордами и руками, создавая почти живые жанровые сценки.

— Как это у тебя годовые кольца пропечатались? — удивился Саша, разглядывая круговые волны, бегущие от вынырнувшего свинообразного купальщика.

— Это не торцовая, я гравюру стал резать по косому спилу. Железной щеткой продрал после шлифовки, задал текстуру, и вот — классно получилось. А переход цветов задаю двумя валиками. Каждый оттиск — индивидуален!

— Сам изобрел? — с уважением спросил Матвеич.

— Неа, творчески переработал. Да ты ешь консерву-то!

— Не хочу, вкус странный, непривычный. Что это, гуляш или…

— Лакэт, — безмятежно ответил Аристарх, — я у Щипа позаимствовал. Моя жрачка кончилась, а под водку и кошечья хляет! Завтра уже набью холодильник, а сейчас в нем — мышь повесилась. Ты что — брезгуешь? Брось, нормальное мясо, кошка дрянь жрать не будет!

Матвеич вспомнил невкусную глухарятину, три дня служившую ему пищей, и согласился. «Лакэт» был вполне съедобен, напоминая бефстроганов в густом соусе. Чуть недосоленый, да, но вкусный.

Они допили водку. В голове гулял легкий хмель, гораздо слабее недавнего, учинившего такое недостойное приличного человека буйство.

— Аристарх, скажи, ты по пьянке дрался когда?

— Нет. Я водке не позволяю собой командовать. Драка — это дело для трезвой головы. А то или ты убьешь по дури или тебя. Я за то бакланов и не люблю, что они по пьяной лавочке хвост распушат, а трезвые — язык в ж…

— Это кто — бакланы? — Матвеич не успевал переводить лексику нового знакомца на привычный язык.

— Собратья по цеху, неудачники. Они горазды выпить за чужой счет, ужираются до рыгалетто. Все у них дураки, тупицы. Таланты — только они, но непризнанные. Слишком хороши для быдла, непонятны пиплу. Меня корят за примитивизм, за снижение планки, за работу дворником…

— И правильно! Деньги есть, работы покупают — зачем ты дворником работаешь, правда?

— Редко покупают. А тут верный кусок хлеба. Утром вскочил, часок попотел, вечером пару часиков — и все в ажуре. Квартира есть, зарплата есть. Им хорошо, они местные, а я студент, очно-заочник.

— Откуда ты? — вопрос вырвался сам, хотя Матвеич не сомневался, уж больно характерное оканье проскальзывало в говоре Аристарха.

Пожав сильную руку нижегородца, довольный собой колдун пошел к ближайшему проспекту ловить такси. Сегодня вечер оказался необычайно удачным и приятным. Федор Петрович и Надежда обнаружились в соседнем здании, рядышком с жильем нового приятеля, который на прощанье показал, где прячет запасной ключ и велел заходить почаще. Даже Щип сменил гнев на милость и выгнул спину для поглаживания.

Может, кошачьи консервы на брудершафт — верный путь к дружбе и с животным?

124

Следующая ночь Лены была не менее приятна. На берегу озерка Саша признался ей в любви. Просто сказал, глядя в упор:

— Ты мне очень нравишься. Не знаю, может это громко звучит, но я впервые так влюбился. Ты ходишь, говоришь, даже просто смотришь на меня удивительно красиво. А когда улыбаешься, уголок рта обнажает зуб, словно у лисички. Ты вся похожа на лисичку!

— Такая же хитрая?

— Лиса не хитрая. Она честная и прямая. Очень сильная и настойчивая для своего размера. Ты знаешь, как она берет зайца? Беляк почти с нее весом, а она его перехватывает с легкостью! А как красиво мышкует? Свечкой прыгает. Это не хитрость, а изящество, — возражал Саша, неотрывно глядя на нее и улыбаясь тоже очень милой улыбкой.

— Когда ты ко мне приедешь? Я устала ждать! Или к себе позови, я приеду. Нам нельзя быть раздельно, мы потеряемся, — тревожно упрекнула Лена, видя озабоченность на его простом, толстогубом лице.

— Я очень занят, работы много. Как только вырвусь, сразу прилечу. Мне самому одиноко. Друзей нет. Представляешь, даже поговорить не с кем. Только с тобой, — и в нем проступила та самая напряженная готовность делать что-то нужное или важное, не навязанная снаружи, а пришедшая из самой души.

— Тебе нужна моя помощь, я вижу, — рванулась Лена, однако любимый человек отказался, встал и исчез из сна.

Проснувшись от неожиданного одиночества, обитательница живой квартиры поплакала, высказала стенам свою обиду. Стало легче, заснула. Во сне, уже под утро пришло решение. Саше надо помочь. Чего она так безучастно отсиживает дни в пустопорожнем ожидании? Кто, как не любящий человек обязан стать для любимого надежной опорой?

Если его взяли на новую, секретную работу именно за удивительные способности, проявленные в ските, то почему бы ей не собрать весь доступный теоретический материал по таким явлениям, не обработать его, сделав удобный экстракт? Вот он приедет и получит «выжимку» в подарок. Без слов. Просто:

— Это тебе, любимый. Пользуйся.

И начался привычный поиск в библиотеках, в интернете, в газетах и везде, где только можно.

125

Матвеич, наконец, дозвонился к диспетчеру Николаевской «Санавиации», оставил номер мобильника, попросил передать нескольким былым сослуживцам, что ждёт звонка. Бесполезно прождал день, снова позвонил, выпросил несколько номеров. И только набрал первый, как в гудок ожидания ворвался срочный вызов — на работу. Недоумевая, он примчался в лабораторию и поднялся наверх.

Ахат Абдулович, Полина и Роберт — тот самый, сильный колдун из третьей группы, сидели в комнате для коллективной медитации. Туда уже привезли Федора Петровича и Надежду, находящихся в состоянии полной расслабленности. Пока врачи пересаживали супругов с лежанок в глубокие кресла, и готовились вывести их из сна, Ивлев коротко поставил задачу:

— Пока я пробую с ними разговаривать, вы все будьте наготове, чтобы остановить, если начнут буянить. Александр Матвеевич, сядьте рядом со мной, будете участвовать в беседе. Вы же хотели перед ними извиниться? Вот с этого и начните!

Полинка успела шепнуть:

— Они обследованы. Но разговора с ними пока не было.

Матвеич сообразил — Ивлев или маршал побаивались давать им волю, потому, что не знали возможностей пары пленников. И надеются, что коллективное противостояние поможет укротить их, если что. Ну-ну!

Врачи приготовили шприцы. Колдуны расселись поудобнее, начали сосредоточение. Матвеич ощутил подташнивание, прикрыл глаза, покрутил головой и вычислил — Роберт. Злой. Излишне агрессивный. И сильный. Ивлев скомандовал в микрофон, закрепленный у правой щеки. Как у крутых охранников, спиралька поднималась из воротника рубашки, огибала ушную раковину и ныряла в неё.

Врачи вкололи шприцы и ушли. Через минуту голову поднял Федор Петрович. Острым взглядом обвел всех, оценил обстановку и ничего не сказал. Надежда пришла в себя чуть позже. Ивлев толкнул Матвеича — начинай, дескать.

— Федор Петрович, Надежда, простите, не знаю отчества! Я хотел перед вами извиниться. Нехорошо получилось, погорячился я…

Супруги не отвечали. Вступил Ивлев, поставленным голосом лектора начал разводить лабуду. Поток слов лился и лился, их журчание стало убаюкивать Матвеича, а вот на Федора оказало обратное действие:

— Я одного уразуметь не могу, Кирилл Игоревич. Если все случившееся — ошибка, то почему мы здесь? Верните нас домой, туда приходите, поговорим. Но без него!

Палец Федора жестко уперся в Матвеича. Полыхнул жар ненависти. Кожу лица защипало. Александр выставил ладони перед собой, уперся мысленно в «поединщика». Жжение утихло.

— Ишь, закрылся, ирод! Ну, еще встретимся, поквитаемся!

— Федя, не горячись, — вступила Надежда.

— Ладно, что пустое молоть, и то, — попытался махнуть рукой из глубин кресла Федор Петрович, — Получается, вы нас на работу зовете. А жить где? Нам бы в избу вернуться. Квартира… На кой она нам! Мы люди простые, к избе привыкши, а ваши квартиры — они мертвые, без домовенка, без запечника — одни мыши да пруссаки!

— Ну, потом, когда вы себя покажете в работе, может, и поселитесь рядом с лабораторным корпусом, — попробовал соврать Ивлев.

Федор Петрович поморщился и отрицательно помотал головой:

— Нечисто лжешь, сам — и то не веришь! Нет, не дело это. Возвращаете нас домой, тогда и разговор о работе будет, а нет — пеняйте на себя!

Матвеич почувствовал, как в «комке» ожил сигнал повышенной агрессивности хронального поля. И без локации было понятно, что Федор Петрович начал подготовку к бою. Его окутала багровая аура, на глазах набирая цвет и уплотняясь. Такой концентрации Матвеич еще ни у кого не видел. Только всмотревшись, он обнаружил, что ауры Федора и Надежды слились, добавив интенсивности друг другу.

Ивлев поднял руку, предупреждая своих об опасности. Сзади послышалось шумное дыхание. Роберт жестко багровел. Полинка с Ахатом имели менее выраженные ореолы, наверное, сомневались в агрессивности пленников. Матвеич совсем не хотел воевать. Кирилл Игоревич, похоже — тоже:

— Я прошу вас еще раз подумать о нашем предложении. Лучше работать вместе с нами, это…

В руке Федора Петровича засветился файербол, он рванулся вперед, привставая. Шелкнули и сработали механизмы, скрытые в боковинах кресел — пленников зажало. Несколько мгновений Федор бился, но ослаб, обмяк, глаза закрылись. Чуть позже поникла и жена. По команде Ивлева вошли врачи, раскрыли кресла, переложили Федора с Надеждой на каталки, увезли.

К остолбеневшему Матвеичу подошла Полина:

— Им в спину вкатили кураре и снотворное. Я такое видела, когда первых поморов привезли. Аркашу так на работу сватали. С третьего раза согласился…

— Жалко, не столкнулись! — Роберт еще пылал остатками красноты, никак не успокаиваясь, — Блин, так хочется серьезной схватки, чтобы не спарринги, а поединок, до смерти!

— Иди в зал, перчатки надень и лупи мешок, сколько хочешь, — вмешался Ахат Абдулович.

— Ничего ты, Ахат, не понимаешь! А еще потомок хана Мамая! — скривился Роберт, сплюнул и ушел нервной походкой, стуча кулаком по стенам коридора.

— И откуда такие берутся? — удивился вослед красивый татарин, — Чистый головорез, а ведь нашу школу закончил, советскую.

Ивлев подошел, спросил у всех:

— Как вам показались эти манипуляторы? Сильные, да?

— Кирилл Игоревич, вот зачем так с ними жестко? — неожиданно начал Ахат.

Начальник лаборатории помолчал, глядя поочередно в лица все троих. Матвеич отвел глаза, Полина не очень уверенно поддержала:

— Мне их тоже жалко…

— У меня иногда складывается впечатление, что провинись кто из нас, вы тоже не пощадите, — продолжил красивый татарин, — а что такого эти люди сделали? Фактически наши коллеги, русские люди, и мы их против себя восстанавливаем! Нет бы, извиниться, отпустить, а потом уже зачислить в штат лаборатории. Как член-корреспондентов, а Кирилл Игоревич?

— У нас секретная работа, мы не имеем права на утечку информации. Враги не дремлют, они охотятся за секретами, и давать им в руки такой материал — мы не вправе. Войдут в штат, тогда и получат свободу. А иначе — нельзя! Вы все подписали согласие на пожизненную работу в лаборатории, забыли?

— Когда это? — удивилась Полина, — Я не помню!

— Есть такой пункт, не спорь. Там формулировка немного иная, а смысл — верный, — возразил Ахат Абдулович, потом воскликнул: — Я тогда не сообразил, но это хуже крепостного права! А если кто из нас на пенсию выйдет, уволиться захочет, так что? Я понимаю, без выезда за границу, как ядерщики, но чтобы и уволиться не моги — это уже перебор!

— Далась вам эта заграница! Что, в России мало мест для отдыха? И на пенсию выходите, бога ради. Только все равно в штате будете числиться. Неужели трудно будет разок-два в месяц привычным делом заняться? Сами же предложили членкоров! Вот и станете колдун-корреспондентом…

— Это надо бы со всеми обговорить, посоветоваться, — задумчиво ответил Ахат Абдулович.

— Вы на госслужбе, не забыли? — мягко подчеркнул Ивлев, — Бросьте эту демократическую белиберду — «обговорить, со всеми». Кончилось безвластие, олигархов в тюрьмы сажают, наконец. Неужели вам, друзья, невдомек — митингов не будет!

126

Лена протянула Саше руку первая. Он принял, задержал в своей, дождался, пока встретились глазами, сказал:

— Здравствуй, моя хорошая. Давно не виделись.

— Давно! Ты всё время занят, всё тревожишься, всё убегаешь от меня. Что-то плохое стряслось? Скажи, — Лена видела, как суровая вертикальная складка собралась между его бровей, над переносицей.

— Мне гостей разместить негде. Им до весны переждать надо, а в моей квартире — нельзя.

Лена прекрасно поняла. Это всё те же генералы, что забрали Сашу к себе на работу, они! Теперь принялись за других, мало им одного. Конечно, он опять не смог усидеть спокойно, бросился помогать — кто бы сомневался! А за ними гонятся, как в прошлый раз за Сашей! Всякие прокуроры, милиционеры, военные, «чекисты» — сколько их там собирается на травлю беззащитных людей? Она поможет, конечно:

— Посылай их ко мне, что за вопрос! Я найду место. Сначала у меня поживут, а там комнатку снимут. Дай мне телеграмму или позвони, ты же номер…

Саша стал удаляться, исчезать, его относило неумолимым течением, размывало, так что он не услышал и не ответил. Слезинки опять навернулись на глаза, когда сознание вынырнуло из огорчительно короткого и неудачного сна. Который раз уже он улетает, не сказав, где его искать. Хотя, почему она должна его искать? Это обязанность мужчины!

Написав короткую телеграмму, Лена продиктовала ее телеграфистке, завершив еще более кратким адресом:

— Москва, до востребования, — и повесила трубку.

Пусть только попробует не получить!

127

Матвеич направлялся к почтамту. Сон, пришедший сразу, как только голова коснулась подушки, был настолько несуразным, что годился в вещие. Лена Кичигина, которую он считал давно позабытой, во сне обращалась с ним, словно с мужем. Ну, скорее, как с давно родным женихом или, теперь так называется — бойфрендом.

Поняла проблему с первых слов, предложила решение, за которым четко просматривалась готовность за него, Горлова Александра, пойти в Сибирь, в ссылку, на каторгу, в тюрьму — куда там отправлялись жены декабристов? И не просто так смотрела на него. Любовь лучилась в ее глазах. Матвеич и не ожидал, что Лена настолько красива. Там, в ските — беда, страх и грязь скомкали красоту, как комкается бумажный портрет, вырываемый из журнала на растопку.

Пораженный ее внешностью и поведением, Матвеич настолько растерялся, что даже не спросил — где она живет. Хотя бредовость такого вопроса во сне была явной, но привычка к непривычному, которое случалось в его жизни все чаще и чаще, взяла верх. И ведь почти собрался спросить, но опоздал!

Проснувшись, ненадолго задумался. Решение пойти и спросить — что там мне пришло? — сложилось внезапно. Ведь и дураку известно, куда посылать письма, если не знаешь адреса? На главный почтамт страны! Туда и пошел.

— Вам телеграмма! — протянула реестр для росписи дежурная.

Обалдеть!

«Саша, обнимаю, звони — 834-077-525-0133 — адрес — ******. Лена Кичигина. Люблю.»

Вот что называется чудесами!

В Матвеича вселилось радостное предвкушение удачи. Бывает же так, что идешь на экзамен, слабо понимая суть предмета. Да еще и первым, как на заклание. И вот, глядя в угрюмое лицо препода, тащишь билет, надеясь только на чудо. А оно — происходит! Все вопросы в билете тебе знакомы, все ответы — известны, поскольку рефераты готовил именно по ним! И корячится тебе стопроцентная пятерка, которая сгонит вселенскую печаль с похмельной репы пораженного экзаменатора и поможет всей группе проскочить на этом изумлении.

Удача — ой, как нужна! Решение вызволить колдунов сложилось в общем виде. Осталось довести его до ума. И, желательно, не засветиться. Горлов начал жалеть, что согласился на работу в лаборатории. Ситуация подневольности ему не нравилась. И то, что с головой непорядок, что там без его согласия поселили нечто чужое — настораживало.

Сделав вид, что отправится по музеям, он зашел в Третьяковку, поболтался по залам. Потом — Загорск. Погулял и там, временами присаживаясь отдохнуть. В эти моменты импульс, настроенный на амулет Федора Петровича, срабатывал, и кольцо поиска облетало Москву. Матвеич легко лоцировал колдуна с женой — хорошо знакомые объекты, даже находясь в состоянии наркотической дрёмы, выделялись булыжниками среди песка.

Сегодня — он знал это от Полинки — Федора и Надежду привезли к медикам, на очередное обследование. Локация подтверждала их нахождение. Матвеич вернулся в центр, потолкался по магазинам, прикупил несколько рубашек, пару галстуков, туалетную мелочь, зашел в кафе, расплатился дисконтной картой — оставлял следы. Потом встретился с Аристархом, которого специально вызвал, позвонив из телефона-автомата.

— Сделай доброе дело, мне «отмазка» нужна! Что я тут болтался по делам, ну, ты понял, да? Погуляй за меня часика три — четыре, купи водку, вино, колбасу там, фруктов — короче, закусон. Запомни, где что брал, квитки все сохрани, рассуй по пакетам, ладно? И часов в девять — приезжай домой. Я там буду.

Художник понимающе подмигнул, принимая дисконтную карточку и пригоршню купюр. А Матвеич успел накинуть на него морок с собственной личиной. На себя набросил слабую невидимость, ринулся ловить такси, время поджимало. Успел, забежал в квартиру Аристарха, погладил Щипа и встал у окна, погасив свет. «Комок» сигналил — Федор и Надежда приближались. Свежий снежок притрусил чисто выметенный асфальт, на котором желтые круги уличного освещения смотрелись размыто и романтично.

128

Отблеск далекого света фар скользнул по стене углового здания. Матвеич прикрыл глаза, разматывая с «комка» часть энергии, и ловя в сеть приближающиеся мелкие сознания четверых — охранников и водителя. Путь к воротам резиденции маршала проходил через переулок, где жил художник Аристарх. Поворот быстро не пройдешь — он почти под прямым углом, скорость скидывать приходится поневоле. На этом и строился план Матвеича.

— «Затормози резко, чтобы понесло вперед!»

Водитель послушно ударил по педали, но умная японская электроника разблокировала колеса, предотвратив срыв в неконтролируемое скольжение. «Ниссан-Патроль» несильно ткнулся бампером в стену — этого было достаточно. Встревоженные охранники выскочили наружу, настороженно поводя стволами.

— «Стоять! Опустить стволы! Залезть в машину!»

Автоматы дружно легли в свежий снежок. Водитель уже опустил голову на руль, выключился. Остальные аккуратно уселись, по одному. Без ерзанья, послушной куклой рухнул на переднее сиденье старший, затем двое подчиненных. Матвеич испытывал восторг от своего могущества — почти вся энергия соперников (да какие они, к чертям собачьим, соперники? шалупонь!) влилась в него. Испытанная на Полинке методика отзеркаливания агрессии перелицевала тревожность охранников в розовую паутину. Матвеич отчетливо видел, как она накрыла выступающие холмики боевого настроя и высосала их, понизив энергетическую активность почти до нуля. Почти! На этот раз он сумел остановиться вовремя.

Ключи от арестантского отсека лежали на ладони старшего. Такие простые приказы и чтение мыслей-воспоминаний давались Александру без напряжения, почти автоматически. Распахнув заднюю дверь, он растерялся. Федор и Надежда спали, без сознания. Мешки держали их в сидячем положении за счет петель крепления, пристегнутых к стенке на уровне плеч и пояса. Плотная ткань мешков, зашнурованных спереди, придавала пленникам вид не то мумий, не то покойников. Тащить сразу двоих на себе до Аристархового жилища — непосильный труд, да и времени почти нет. Нарушение графика движения «автозака» скоро вызовет тревогу, если еще не вызвало.

Решив рискнуть, Матвеич грубо толкнулся в мозг Федора. Сопротивление возникло сразу, словно хозяин спросил: «Куда прешься?»

— «Федор Петрович, просыпайся, надо бежать!»

— «А, пакостник! Изыди», — лениво отозвался Федор, снова уходя в сон.

Надежда не отозвалась совсем. Тела пленников остались бесхозны — сознания не возвращались, даже не отреагировав на расстегивание мешков. Петли шнуровки расползлись, Федор повалился вперед — Матвеич едва успел подхватить. Злость на собственную бестолковость опалила лицо стыдом. Спаситель хренов! Такой важный нюанс — и не продумал!

Лихорадочно перебирая варианты действий, Матвеич вытащил Федора из арестантского отсека. Держать худощавое, но совершенно безвольное тело, оказалось нелегко. Приказ, даже не приказ, а истерический волевой посыл: — «Да стой же!», вдруг наполнил тело спящего колдуна упругостью.

Мгновенно и уже сознательно схватив струнку управления, Матвеич погнал Федора Петровича впереди себя, а Надежду понес на руках — побоялся двоих сразу контролировать. Шагов через десять он разуверился в рациональности способа переноски. Через двадцать — люто возненавидел киноартистов, с легкостью транспортирующих гораздо более увесистых дам на огромные расстояния. Решение пришло само — умостив Надежду через плечо на манер мешка, он кособоко, но уверенно догнал Федора.

Толкнув дверь ногой, Александр вошел сам и запустил бравого ходока. Надежду бережно пристроил на диване, прикрыл пледом, Федору велел лечь на пол. Сам помчался к машине. На бегу прочесал импульсом окрестности — никого не было. Не хватились? Тогда можно еще успеть, отогнать машину.

Подцепил автоматы, забросил назад, захлопнул отсек, перевалил водителя на второе сиденье. Дверь с пассажирской стороны неожиданно открылась, сильно напугав.

— Помогу, — выдал Федор Петрович немногословное объяснение, переваливая старшего охранника в кучу-малу, возникшую на заднем сиденье.

Сдав назад, Матвеич развернулся, и покатил прочь, стараясь приноровиться к резвому джипу. Минуты за две отъехали достаточно далеко. В безлюдном переулке джип воткнулся между двумя длинномерами. Стоянка была временная, у строительного забора. Фуры полностью отгораживали джип от жилых домов.

Бойцы маршала лежали неподвижно, но дышали, это Матвеич проверил еще раз у каждого. Неповинные ребятишки, чего их-то смерти предавать? Просто добавил внутренний сигнал — «Спать!», прикрыл дверку, собрался уходить.

— Погодь, — вмешался Федор, достал у водителя из-под сиденья тряпку, обтер ручки дверей, руль, свободные места на передних сиденьях, залез в «трюм», обтер там, что смог, выволок смирительные мешки, увернул в них оружие, скомкал тряпку, вернул на место.

От пинка дверь захлопнулась. Колдуны быстро удалились, а небрежный жест Федора породил воронку небольшого снежного смерча. Тот обшарил закоулки, поднял рыхлые снежинки, вернулся к машине и еще минут десять трудолюбиво кружился. Все следы скрылись под ровненькой пеленой свежей пороши.

129

За неделю Лена набрала огромное количество материала, но Саше не проговорилась. Одних распечаток собралось — три полных классера. Сложности начались с классификации. Пришлось перечитать по диагонали всё, делая пометки по ходу. В голове образовалась не обычная каша, а забавный салат из совершенно разнородного материала. Кроме серьезных исследований и откровенной чепухи выделялись несколько странных направлений — историческое и духовно-теоретическое.

Как истинный ученый, Лена приступила к изучению теоретического направления и заинтересовалась не на шутку. Колдовство оказалось вполне реальным делом, доступным любому человеку. Если в школах преподавать уроки колдовства вместо труда или еще какой ерунды, то шарлатанам будет нечем жить. Одно дело — обмануть незнающего человека, и совсем другое — сведущего.

Вникая в замусоренные пустопорожними суевериями, откровенным ханжеством и безграмотными пояснениями, многостраничные труды, Кичигина понимала, с чем столкнулись члены погибшей экспедиции. Колдовские эффекты, продемонстрированные ойротами, были необычайно сильными. Так какой же силой обладал Саша Горлов, если сумел всё это разглядеть и противостоять?

Уважение к спасителю давно переросло в искреннее восхищение многогранным талантом человека, такого невзрачного внешне. Саша даже сам не понимает, как много умеет! Да он умеет всё! В нем столько силы, что невозможного для него — просто не существует!

Именно в его внутреннюю силу она и влюбилась, хотя и не понимала этого до последнего момента. Теперь ей хотелось, чтобы Саша как можно скорее приехал, чтобы она ему рассказала о его силе, чтобы….

Да, господи, пусть только приедет, она найдет, что и как сказать!

130

К Аристарху шли молча. Надежда сидела, разговаривая с котом. Тот внимательно слушал, глядя ей в глаза, порой кивал. Навстречу мужу колдунья встала легко, видать, наркотический хмель весь вышел. Обняла, поцеловала в губы, истово, не по обязанности. Сразу видно — ждала, волновалась.

Александр Матвеевич начал было извиняться, сбивчиво, невнятно. Федор Петрович молча пожал руку. Надежда кивнула головой. Говорить было не о чем. И так понятно, начудил, теперь отработал — значит, повинился. Стукнула дверь, вошел Аристарх, бросил три огромных пакета:

— О, сколько гостей! Общий привет! Саша, я все сделал, даже больше, глянь. Купил ребрышек, сейчас пожарим!

Он познакомился и сразу же отрядил Надежду на кухоньку, готовить ужин. Федор, колючими глазами всмотревшись в художника, не возражал. Жена окликнула его, поручила делать салат. На краткий миг друзья остались одни.

— Они кто?

— Хорошие знакомые, почти коллеги. Им бы ночку перекантоваться у тебя, а? Завтра уедут, но ко мне им нельзя, — просительно сказал Матвеич.

— О чем глаголишь? Отдам им диван, сам на кухне, в спальнике подрыхну! У меня тут, знаешь, сколько человек помещается? А двоим — ноу праблемс!

Аристарх даже не удивился просьбе. Ну, у всех свои секреты, было написано на его нарочито простецкой физиономии, пока он отчитывался в покупках и разыскивал квитанции, кассовые чеки, разбросанные по пакетам, бумажкам и пластиковым мешочкам. Матвеич сгреб весь хлам в один пакет, скомкал, запихнул в карман, чтобы не забыть.

Надежда вынесла сковородку с ребрышками, утвердила на заготовке для гравюры. Федор Петрович втиснул тарелку с помидорами и огурчиками, примостил зеленый лучок и тарелку с черным хлебом. Аристарх свинтил голову «Кристаллу», набулькал в стаканы. Надежда предпочла вино.

— За знакомство!

Матвеич с удовольствием проглотил холодную водку. Сейчас просто хотелось выпить, обмыть удачу, чтобы не сглазить, не потерять ее. Такое настроение у него бывало крайне редко. Федор Петрович выцедил стакан медленно, со вкусом. Утерся тыльной стороной кисти, крякнул:

— Хорошо! Александр Матвеевич, что ты нам придумал, говори уж, не томи. Оставь, друг у тебя настоящий, при нем все можно, — отмел в сторону предосторожности старый колдун, поняв движение бровей собеседника.

— Завтра уедете в Сибирь, там вас искать не будут. Здесь скоро все укромные места, подобные вашему, будут обследованы и застроены. В плане — два года на освоение территории до Камчатки и Дальнего Востока.

— А где мы там будем?

Федор Петрович хмурился, ему предложение не нравилось. Матвеич не хотел пояснять при Аристархе, что происходит, потому отделался несколькими общими фразами. Посулил дать ключ от своей квартиры — дожить до весны. Надежда вскрыла ущербность замысла одним вопросом:

— Александр Матвеевич, а начальник, что нас удерживал, он знает о ней, о квартире?

Опять Матвеичу стало стыдно за свою тупость. Школьник догадается, что «явка засвечена», а он? Кретин!

Повисло неловкое молчание.

— Можно к моим старикам, в Нижний. Там до весны переждете, а то и приживетесь, у них врачей почти нет в районе. Одни вакансии. Жилье сразу дадут, оно служебное, как это, — внес предложение Аристарх.

— Не стоит, — возразил Матвеич.

Какая работа? Знакомство с персоналом лаборатории убедило его, что большинство колдунов пренебрегало учебой, уповая на свои незаурядные способности. Экстрасенсорные чудеса, знание травок, несложные заговоры и прочие ведьмаческие навороты обеспечивали стабильный, очень неплохой доход. Но Федор сумел удивить.

— Ну, терапевтом можно бы, так ведь на учебу пошлют. Я уже лет десять, как не работал. И Надя тоже. Да у нас дипломы-то в избе были, теперь и не вернуть, поди? А идея хороша, хороша, — с сожалением констатировал колдун.

— Знаете, с документами вообще затык выходит, — третий раз за сегодняшний вечер обнаружил собственную недальновидность Матвеич, опять злясь на себя и краснея от стыда.

— Скверно, без паспортов мы даже билет не купим, — согласился Федор.

— А у меня что есть, смотрите, — встал с места Аристарх и потянул верхний ящик старомодного комода на себя.

В шкатулочке под «Палех» обнаружились четыре паспорта, один военный билет, старые водительские права — еще в бумажной, красной обложке, и даже партбилет с ликом Ленина.

— Находил несколько раз на улице, в мусорном ящике. Грабители избавлялись, или родственники за покойником выбрасывали. Гляньте, вдруг подойдет, мне все одно ни к чему…

Надежда с Федором пролистали паспорта и выбрали. Оставшиеся вернулись в комод. Обновку обмыли, посмеялись над новыми именами и фамилиями, выпили еще. Договорившись завтра с утра созвониться, Матвеич направился домой. Сумка с половиной покупок оттягивала плечо. В голове приятно бродило опьянение, наполняя душу добротой и самодовольством — сделал хорошее дело. «Комок» в центре черепа привычно напоминал о себе тугим сгустком энергии, готовым к мгновенному применению.

Вот только тревожный вопрос — куда деть спасенных из застенка колдунов, не давал покою. К Лене слишком опасно. Или нет?

131

Матвеич примчался рано, однако Аристарх уже расчистил свой кусок асфальта от снега и был таков. Записка гласила: — «Щипа накормите и водички свежей налейте. Он с похмелья, я валерьянки вчера капнул. Вернусь поздно. Я.»

Надежда в китайской синтепоновой пуховке выглядела старухой, очень похожей на фото в паспорте. Федор Петрович напялил на голову вязаную шапочку с легкомысленной кисточкой и надписью «Динамо». Куртка в цвет и шарф. Фанат, возрастной придурок — что и требовалось доказать. Сумка динамовских цветов, купленная вчера Аристархом, содержала полотенце, бритвы, пару белья, свитер и несколько рубашек. Что надо женщине — не знал ни Матвеич, ни художник.

Проводив их до автобуса, Матвеич сунул адрес Лены и денег в дорогу:

— На вокзале у вас время будет, звякните ей. Она в курсе. Мне — не звоните. Только Аристарху.

Надежда чмокнула в щеку:

— Еще увидимся. Я знаю.

— Наверное, — согласился он и достал из кармана белый камешек-глазок на шнурке, подобранный в избушке колдунов. — Вот.

Федор Петрович принял амулет и пожал руку:

— Нам бы поговорить. Сильный ты, князь прямо. Но дикий, неученый. И в голове непорядок, чужую печать вижу. Неладно себя ведёшь. Невольно.

Матвеич пожал плечами. Поговорил бы, самому хочется, а вот когда?

132

Кирилл Игоревич Ивлев заканчивал обработку данных. Многокомпонентный анализ состояния организма по уровню гормональной активности, по состоянию костей, хрящей, зубов, внутренних органов, состоянию крови и т. п. — назывался в лаборатории «гомеостазом». Показатели гомеостаза коррелировались со временем пребывания в хрональном поле. Закономерность прослеживалась во всех случаях. А в случае с Шергешским полем — особенно.

Ойротский шаман не сказал ничего, умер от остановки сердца. Но вскрытие показало отставание биологического возраста от календарного. Пятидесятилетний имел молодой организм. Значит, бывал в хрональном поле часто. Конечно — охранял капище, где держали «Золотую бабу» и трофеи, накопленные за сотни лет. Но Ивлева жалкие куски золота не интересовали. За них не купишь бессмертие, ну, на худой конец, настоящее, а не старческое долголетие! Как те двое долгожителей, захваченных в новой зоне — полтораста лет, когда по визуальной оценке и лабораторным данным нет и сорока. Лексика выдавала первую половину девятнадцатого века — эксперты не могли ошибиться!

Жить вечно — заветная мечта Ивлева. И он работал в своем направлении, замаскировав исследования под поиск связи между силой манипулятора и основными показателями, начиная от физической силы до состава биологических жидкостей. Он фыркнул — искать признаки колдуна в моче и кале? Это круто! Зато истинные соотношения завуалированы. В который уже раз подтверждается истина — настоящий ученый умнее настоящего военного!

Кстати, скрыть цель помогло попутное открытие — колдунами не рождаются, ими становятся. Для этого достаточно попасть в хрональную зону. Теперь уже понятно, как происходит инициация. Постоянная замена старых, отмирающих клеток дает возможность организму запомнить в себе ауру хрозоны. Точно до мельчайших подробностей, как гипсовая маска лица. И всё! Биополе колдуна будет воспроизводить хрозону по первичному отпечатку.

Повезло Горлову! Попал в мощную зону, да под активные манипуляции в самом чувствительном состоянии, в восстановительном периоде после сотрясения мозга. А травмированные, еще лучше, погибшие клетки заменяются новыми интенсивнее в несколько раз! Даже такие, растущие медленно, типа нервных волокон или соединительно-тканных. Они и запечатлели картину максимально активной зоны!

Кирилл Игоревич рискнул еще полгода назад, включив генератор хрональной энергии. Он так и работает в его кабинете, с каждым днём усиливая интенсивность поля. Жаль, что придется переносить генератор в центр каждой открытой хрозоны, чтобы определить эффективность работы путем сравнения прироста. Там омолаживать себя, любимого, будет сложнее. Вот если удастся доказать, что постоянное присутствие колдунов-манипуляторов даёт лучший результат, тогда генератор можно вернуть сюда. Как бы это получше сделать?

Завлаб просчитывал варианты в двух плоскостях — для себя и для дела. Пока оба интереса совпадали почти полностью.

133

Матвеич гордился собой. Совершенно неожиданно связь с Леной установилась гораздо прочнее и надежнее, нежели по телефону. В ночь отправки колдовской семейки она пришла в его сон. Говорили о пустяках, но настолько интересно, что время летело с неимоверной быстротой. Александр проснулся в полной уверенности, что обнаружит себя в Николаевске. Насколько же велико было разочарование, когда за окном открылась заснеженная улица Подмосковья!

И следующую ночь он провел с Леной. И еще одну. А затем к ним вторглись Федор с Надеждой, добравшиеся до Сибири. Этот балаган привел Матвеича в смятение. Считая сны своей собственностью, он возмутился:

— Федор Петрович, Надежда! Ей богу, мне совсем это не нравится!

— Ты, Александр, напрасно гневаешься, — урезонил ворчун, выступив вперед, — мы лишь с ведома Леночки, весточку передать, что на месте.

— Правда-правда, Александр Матвеевич! Спасибо, вот обоснуемся, через Лену сообщим — где, или уж напрямую, сами, — улыбнулась Надежда, перед тем, как исчезнуть.

Федор, мужик вредный и прямой, благодарить второй раз не счел нужным, а вот загадку задал, повторив:

— Встретиться надо, поговорить. Ты знаешь, что подруга твоя — домом сильна и по Веде способна? Не знаешь, вижу. Вдвойне дурень ты, паря! Дремучий дурень… Ну, бывай!

Матвеич от такого хамского заявления спасенного им колдуна даже речь утратил на несколько мгновений. Когда собрался дать отпор — Лена была на своей полянке одна и качала укоризненно головой:

— Саша, зачем ты со старшими споришь? Они ведь нам помешать не хотели. Такие милые люди, особенно Наденька. А ты — выгнал!

— Лена, мне с тобой побыть хочется, — и он взял ее руку в свою.

— Приезжай скорее, вот и встретимся.

Матвеич промолчал, чтобы не врать. Ехать некогда — предстояла работа по вскрытию хрозон. Пока только определение границ одной из них близился к концу. Завтра в самом активном месте они сбросят маяк, найдут перспективные места. А если снова встретят аборигенных колдунов? Уходя от неприятной темы, спросил:

— Чего это ты их старшими считаешь? Он меня лет на десять, если не меньше…

Лена весело расхохоталась:

— Сашенька! Ему больше двухсот лет! А Наде — сто пятьдесят!

— Откуда ты знаешь! Да он соврет — недорого возьмет, — но в душе точно весы сработали, отмеряющие истину.

Точно! Это чувствовалось в Федоре! Жестикуляция, манера говорить — несовременное всё, старинное. Вот почему его самого в светлице, в самый первый миг знакомства — повело отбить поклон хозяевам! Который раз в Матвеиче проскользнула искорка самоукоризны.

Лена вмешалась:

— Саша, что ты себя опять винишь!

— Откуда ты знаешь, что виню? — удивился Александр ее чутью.

— Пока исходный материал перебирала, начиталась, поняла методику выхода в астрал, а там по ауре все видно. Ой, забыла сказать! Я же тебе столько материала приготовила, на сто страниц. Федор Петрович сказал, ты самородный маг, но тебе наставник нужен. Попросил бы ты, он не откажет…

Как всегда в такие моменты — связь оборвалась. Лену начало сносить вдаль, будто Шергеш сорвал плот с привязи. Вот мгла скрыла ее, и забытье накрыло врача Горлова с головой.

Утром, сидя в самолете, он с тоской думал, как бы побыстрее открыть и третью хрозону. Уж очень загадочно прозвучали слова Федора:

— … домом сильна и по Веде способна…

Как никогда, Матвеичу хотелось войти в этот «дом»!

134

Маршал гневался. Похищение пленников, дерзко проведенное в центре столицы, да ещё и с применением магии — резко осложняло ситуацию. Расследование привело к двум равновеликим версиям и зашло в тупик. Хорошо, что причастность сотрудников лаборатории не подтвердилась, иначе маршал бы поверил, что пора начинать чистку рядов.

— Существование сообщества колдунов, способного провести акцию освобождения, не подтверждено фактами, — сказал Ханов, и закончил. — Наиболее вероятным представляется прямое участие иностранной разведки.

Несколько привлеченных контрразведчиков оспорили его вывод, завязался спор. Известные американские маги в Россию не въезжали, судя по официальным данным. А точных разведданных — не было. Ивлев молчал, пока не потребовалось мнение специалиста.

— Кто из американцев способен так чисто сработать против группы охраны? В одиночку никто, а в паре? Джереми? Он по статусу с вами наравне, только гражданский, если я не забыл… Значит, он.

Отпустив завлаба и Ханова, маршал прилёг на диван. Спина затекла от многочасового сидения в кресле, пусть и ортопедическом. Глядя в потолок, куратор секретного направления прикидывал, кого из сотрудников лаборатории послать на задание. Не шутка, захватить в качестве «языка» самого прославленного колдуна вуду!

135

Пустота второй и третьей хрозон неприятно поразила Матвеича. В месте наибольшей концентрации оказались круглые полянки, поросшие мелким кустарником. Здесь раньше могло быть жилье. Судя по состоянию полян, необитаемыми они стали лет двадцать назад.

— Опять пустышка, — закончил отчет Матвеич, — никаких признаков уплотнения, как было в первой. Похоже, что обитаемость хрозон — явление эпизодическое.

Ивлев помолчал, посчитал что-то, заглянул в записную книжку:

— Посмотрим, может в четвертой…

— Кирилл Игоревич, мне бы в Николаевск? До Нового Года неделя. С учетом праздников недельки на три? У меня же отгулов — не меньше!

Матвеич истосковался. Лена, в Сибири ждала Лена. Нет, конечно же, Аристарха, единственного друга в столице, Матвеич не забывал. Они еще сильнее сблизились на основе общего секрета. Горлов несколько раз заскакивал к художнику, даже побывал на первой персональной выставке. Посидеть и поговорить с хорошим человеком, погладить Щипа по пушистой спинке — хорошо, да. Но слишком мало для того, кто каждую ночь встречается с любимой женщиной только во сне! Матвеич томился, словно подросток. Ему не терпелось наяву обнять Лену. Он чуть не запрыгал, услышав:

— Ладно, пишите заявление.

136

К чертям собачьим этику! Билет на самолет перед Новым годом купить оказалось трудно. Горлову отказала девица, когда он дозвонился до бюро заказов. Стоило терпеть получасовое «…мы обрабатываем звонки, поступившие раньше. Пожалуйста, подождите…»? Взяв такси, помчался в аэрокассы, отстоял часовую очередь и услышал:

— Билеты на Сибирское направление только на 5 января!

Обозленный, он попробовал пробиться к начальнику касс, но толпа у дверей была слишком плотной. Прикинув свои шансы, Матвеич отказался от попытки протиснуться путем колдовского воздействия. Слишком много людей, всех сразу ему не охватить, а стать причиной ссоры или драки — увольте!

После памятной схватки с Федором Петровичем и Надеждой, оставившей крайне неприятный осадок в душе, Горлов старался избегать прямого манипулирования людьми.

Выбравшись из толпы, ненадолго задумался. Лететь надо — отпуск начнется завтра. Прямой рейс до Николаевска отправлялся в двадцать два тридцать, то есть через семь часов. Наверняка, хоть одно свободное место найдется. Постоять у кассы пару часов перед регистрацией — не велика хитрость!

Но таких умных, как он, в аэропорту оказалось слишком много. Постоянная очередь шевелилась метров на пять, не короче. Матвеич не стал спрашивать последнего — безнадежно! У дверей начальника аэропорта очередь с телеграммами была еще длиннее. Ситуация складывалась тупиковая. Утолив голод скверной едой в нижнем ресторане, Горлов вышел на смотровую площадку верхнего этажа. Самолеты медленно передвигались по заснеженному полю, принимая и высаживая пассажиров. Клопами и гусеницами сновали заправщики, служебные автобусы, поезда багажных тележек. Дурацкие гофрированные трубы посадочных терминалов присасывались к жирным рыбинам самолетов, придавая всему действу немного диснейлендовский вид.

— Вниманию пассажиров. У третьей стойки начинается регистрация билетов на рейс 3478, Москва−Николаевск.

Матвеич решился. Его ждала Лена. Стоять в очередях он больше не намерен. Уж одно кресло в самолете найдется. В крайнем случае — на полу посидеть можно. Закрывшись в туалете, вошел в состояние невидимости. Дальше все оказалось просто. Обойдя толпу пассажиров, дождался удобного момента. Билетный контроль велся двумя женщинами — стюардессой и служащей порта. Став чуть сбоку, Матвеич резко выдернул список пассажиров из рук служащей и отпустил. Пока обе ловили порхающий листок — шагнул в заветное нутро «Боинга».

Сумка улеглась на багажную полку, а ему пришлось ждать на лестнице, пока не взлетели. Потом уже, став видимым, несколько раз помелькал перед стюардессами, бесцельно слоняясь то там, то здесь. От еды отказался, чтобы не создать проблем — вдруг не хватит? Шесть часов перелета тянулись долго, но вот, наконец, Александр Матвеевич Горлов вышел на стоянку такси Николаевского аэропорта:

— В город!

137

Первого апреля Ивлев не вышел на работу. Ни мобильный телефон, ни квартирный — не отзывались. Служба охраны вскрыла квартиру и обнаружила там неприятную пустоту двухдневной давности. На шутку это не походило. Маршал срочно созвал всех сотрудников.

— Коротко и по существу! — напутствие начальнику службы охраны оказалось лишним, тот уложился в четыре фразы:

— Постоянной охраны ему не положено, тревожных сигналов не поступало, так что сопровождение не велось. Ивлев позавчера закончил работу в 7 вечера, заехал в магазин, зашел домой в 20:47 и вышел в 21:13, предположительно, за машиной. Последний телефонный звонок — в 21:36, жене, которая с сыном уехала в Звенигород, к ее родителям. Тема разговора — приеду поздно, устал, не хочу гнать, а ДТП на маршруте — не зафиксированы.

Сотрудники лаборатории молчали. Исчезновение завлаба — вещь неприятная. Длительное мирное существование в стенах закрытого НИИ, под усиленной охраной, как-то выветрило у них понимание о принадлежности к спецслужбе. Маршал напомнил об этом. Матвеичу не понравилось напоминание, он осторожно прозондировал мысли оратора. Щуп аккуратно миновал активные зоны, отыскал в подкорке недавние воспоминания, яркие и сильные. Нет, маршал не лгал. Этот старик ратовал за государство, сильно, искренне. Матвеич убрал щуп, вслушался:

— Неважно, как называется контора — ЧК, НКВД, КГБ — прошлые и будущие аббревиатуры не меняют сути. Государственная безопасность. А всякие там ФАПСИ, ГРУ — службы личной безопасности высших чиновников или разведки. Функции разные. Как и в других странах. Просто так работник секретного учреждения исчезнуть не может. И умереть, невесть где — не имеет права. Даже мертвый, он принадлежит госбезопасности. Вскрывать его должны свои патанатомы, и выводы о причинах смерти должны делать свои эксперты. Только свои!

Завершив краткую речь этой сентенцией, маршал обратился к магам:

— Надо найти Кирилла Игоревича. Если его похитил враг, нельзя допустить вывоза из страны. Если пострадал, привезти сюда — мы вылечим быстрее. Если мертвый — доставить, и узнать, кто убил! Сможете?

Матвеич даже примерно не представлял, насколько сложна такая работа. Его личный навык поиска круговой волной — годился для небольших пространств. Сколько он тогда захватил, разыскивая Федора с Надеждой? И то множеством откликов оглушило, а тут?

Пока он размышлял, поднялся Роберт:

— Прошу назначить меня старшим, на время поиска. Работу надо координировать, а некому.

Маршал уже готов был кивнуть, как подскочила Полинка:

— Ты опять всех выведешь из строя, начнешь орать! Руководителем должен быть Ахат!

Рафик и Антон поддержали. Роберт покраснел, заорал, брызгая слюной:

— Лентяи! Да вы просто боитесь, что я вас работать заставлю!

Маршал прервал дебаты хлопком в ладоши:

— Ахат Абдулович, ваше мнение?

Тот встал, повернулся к сослуживцам и неторопливо начал:

— У нас задача какая? Найти. Мы с вами кто? Маги. У магов не существует демократии, у них иерархия, «вертикаль власти», понимаешь! — на голос первого президента похоже не было, но интонация удалась.

— Ну, развел демагогию, — зашипел Роберт, но под взглядом маршала заткнулся.

Ахат продолжил цепочку силлогизмов, делая из пары неожиданный вывод, плюсуя к нему следующий, пока не добрался до финала:

— …нужен самый сильный маг. И хоть ты, Роберт, считаешь себя сильнейшим, руководить должен — Саша Горлов! Это мое мнение.

Матвеич онемел. Такого сюрприза он не ожидал. Да, навыки лоцирования у него самые сильные, натренировался на открытии хрозон, уже без подсказки спутниковых снимков начинал чувствовать их. За сотни километров, да. Но в остальных делах, кроме телекинеза, файерболов и внушения — уступал старожилам. Однако большинство загудело в поддержку, и маршал утвердил Горлова в должности ВРИО завлабораторией. Начальник службы охраны, Василий Иванович Ханов, сразу взял быка за рога:

— Как будете искать? По прикидкам, перехватить его могли на шоссе. Поедем туда?

Матвеич унял панику, как учил Федор — медленными вдохами, и задержкой дыхания. Ответил, сам не понимая, про какой-то коллективный поиск в астрале. Времени на переживания не оставалось. Первое правило руководителя Матвеич помнил: организуй, чтобы все вертелись, а ты думал. С этого и начал:

— Разделиться на группы, руководителями назначаю Полину, Роберта, Ахата, Федора.

Вот ругают армию, дескать, столько времени тратится впустую, на тупую муштру, а зря! Армейская школа помогла преодолеть первое смущение, и, когда подошли руководители групп, Горлов уже сообразил, что делать:

— Полина, идите в кабинет Ивлева, ищите вещь, наиболее сильно заряженную им. Нечто, похожее на амулет, на фетиш… Ну, ты меня понимаешь!

Она и впрямь поняла, умчалась со своими, только ее и видели. Роберт, Федор и Ахат усваивали задачу дольше, но тоже поняли, ушли концентрироваться.

— …у него соответствующее поле, его личное. Предстоит запомнить характеристику, чтобы узнавать. Поисковую волну будем давать все вместе, по команде, чтобы сложить потенциалы, поднять ее силу. Идите, тренируйтесь!

Ожидая, что отыщет Полина. Матвеич на несколько минут остался один и вернулся к воспоминаниям о встрече с Леной.

139

Зимнее утро. Еще темно на улицах, заря только набирает силу, разноцветно пропитывая небо с востока. Место восхода наливается краснотой, готовясь через десяток минут расплавиться в ослепительном солнце. Хороши сибирские просторы — они подчеркивают своей белоснежностью рассветные небеса. Так бы и смотрел, не отрываясь! Но вот уже и город. Многоэтажный Николаевск заслоняет утренние краски однообразной серостью бетонных новостроек.

Матвеичу больше всего нравился старый центр города. Настоящий красный кирпич позапрошлого века, да еще вычищенный пескоструем, задавал уважительный настрой. И возвышенное чувство сопричастности к истории. Здесь слово «интеллигент» не казалось ругательным. Когда заменили истертые мраморные ступени университетской лестницы — Матвеич принял это, как личное оскорбление. У него украли историю!

Сейчас даже странным кажется, что он не поднял шум, не бросился в газеты с нотой протеста, а всего лишь робко выпросил у ремонтников три наиболее целых ступеньки. Так они и остались лежать в углу квартиры. Почему беломраморные пластины, источенные миллионами студенческих шагов, показались так важны, Горлов не знал. Но бережно их хранил. На всякий случай.

Таксист круто завернул, объехав площадь. До Лены оставалось всего ничего. Матвеич начал волноваться — он решил сделать сюрприз, ничего не сказал о прилете. А вдруг ее нет дома? Вот дурак! Позвонить сейчас, что ли? Извиниться, что прилетел? Совсем глупо выходит!

Не определившись со звонком, Александр расплатился, отпустил такси. С кривой усмешкой уловил в себе неуверенность и внутренний трепет. Сомнения в правильности поступка нарастали — приперся нежданный и незванный в гости к девушке, с которой знаком три дня. Круто, по-взрослому!

Дверь в подъезд открывалась туго. Матвеич протиснулся внутрь, придержал створку. Подивился оторванной и согнутой ножке механизма доводки двери. Могучая самодельная пружина выглядела прочнее. На нее легла теплохранительная функция. Энергичная рука молодой шпаны отчетливо прослеживалась по всему подъезду, начиная с домофона и заканчивая настенными росписями. Да, «Петя Кантроп» отдыхает рядом с нынешним поколением сапиенсов!

Вот и кнопка звонка — изящная, фарфоровая, в отличие от стандартных, пластиковых, что висят на трех остальных дверях этажа. Красивая и нетронутая варварами — почему? Трель звонка — птичья. Неведомый певец рассыпал свои рулады напрасно — хозяйки явно не было дома. Добросовестно отчирикав минуты три, звонок угомонился — Матвеич перестал тыкать в бело-голубую кнопку.

Размер глупости перерос все допустимые пределы и перестал волновать Александра. На смену вышел вопрос — где её искать? Сегодня пятница. День полноценно рабочий. Значит, в университет, на кафедру археологии? Эх, не надо было отпускать такси! Придется идти до проспекта, там ловить транспорт. И позвонить все-таки придется, чтобы узнать, в каком корпусе, в какой аудитории…

Внизу хлопнула дверь. Звучно заявила — некто ворвался, не боясь удара по спине от стремительной створки. С такой скоростью не могут входить представители старшего поколения. Да и постукивание каблуков приближалось быстро, подтверждая молодость жильца. Матвеич приостановился, разыскивая номер в мобильнике. Надо было в приоритеты занести, в быстрый набор! Эх, все не так, все неправильно у тебя, Горлов!

Матвеич посторонился, пропуская. Шаги остановились.

— Саша. Я разминулась с тобой. Автобус опоздал.

— Лена? — Матвеич не верит.

Русая коса. Бровки соболиные, дугами. Густые ресницы и глаза — огромные, полные слёз! Она так же смотрела на него в последний день, прощаясь.

— Лена! — И нет никаких сомнений. Именно к ней он приехал, именно к такой, встревоженной и расстроенной по совершеннейшему пустяку…

— Да, тебе хорошо говорить! Столько времени ждать и опоздать, — она радостно плачет в его объятиях, а он бережно касается губами ее лба и носа. Но девушка уворачивается, смахивает слезы, берет его за руку:

— Что мы с тобой на лестнице стоим? Пошли домой!

Матвеич шагает чуть ниже Лены и с удовольствием оценивает ее стройные ноги, плотно обтянутые сапожками, в тон темно-коричневому, приталенному пальто. Каблуки не скривились набок, как бывает порой. Ровно и звучно соприкасаются с бетоном ступенек. Господи, как она соразмерна! Можно бесконечно любоваться кисточками ее шарфа, перчатками, зажатыми в руке, изящной сумочкой из мелких кожаных кусочков разного цвета, и… Но дверь слишком близко. Квартира встречает теплом и ароматом выпечки.

— Да, пирог и пирожки. Ты ведь голодный, я знаю! Нет, я позавтракала, — открещивается хозяйка, быстро накрывая стол в комнате.

Борщ получает ложку сметаны в рубиновую сердцевину, салфетка торжественно открывает взору черный и белый хлеб, блистающие ложки и вилки с ножом окружают место, так красиво сервированное для принятия пищи дорогим гостем. Матвеич не может устоять и рушится на стул, воздев чисто отмытые от дорожной грязи руки. Кремовая салфетка занимает место на коленях.

— Её бы надо наверх, — замечает Лена, но Матвеич не хочет отвлекаться на пустяки, с наслаждением уминая невероятно вкусную еду.

Кроме капустного пирога, на стол водружаются курник, кулебяка, подовые и жареные пирожки с картошкой, слоеные пирожки с мясом и ватрушка. Это ж за неделю не осилить! Отведав всего понемногу, Матвеич обретает способность говорить — от голода не осталось и следа. Чай придает беседе степенность и чинность.

— …мне сказали, что я мешаю. Тогда я и перестала тебя искать, — Лена пересказывает свою часть истории.

Матвеич смотрит на ее шею, где тонюсенькая золотая цепочка держит кругляшок со знаком зодиака. Какой там символ, ему не видно через стол, но кулончик лежит прямо над восхитительной ложбинкой — местом слияния двух замечательных холмов. Его взгляд опускается ниже, пытаясь разыскать вершины, и отмечает — их не скрыла нежная ткань нарядного платья. Мечтания уже рисуют нескромные картины, он теряет нить рассказа, затем спохватывается. Отведя глаза в сторону, разглядывает комнату и внимательно слушает Лену, поражаясь методичности поисков. Последняя часть, соотнесенная со встречами во сне, вызывает желание уточнить некоторые детали:

— Как это — квартира помогала?

— У меня с ней особые отношения. Я ее люблю, как живое существо. Не знаю, не сумею объяснить, но она мне помогает. Ты заметил, пироги вкусные, да?

— Еще как! Тесто восхитительное!

— За все годы у меня ни один пирог не подгорел! А в гостях — сколько угодно. И тесто не подходит порой. Словно камень…

Матвеич слушает и начинает вспоминать, что он колдун. Просто из любопытства запускает круговую волну поиска. Совсем рядом, почти на кухне, обнаруживается малюсенькое миролюбивое сознание. Зацепить его, приказать явиться — не удалось, хотя сил в душе бушует много. Будто снова попал в хрональную зону. Легкое опьянение немного кружит голову.

— Ой! Ну, надо же! Совсем забыла, — всплескивает руками Лена.

Из кухни она приносит бутылку «Алазанской долины» и штопор. Два фужера оттеняют красное вино, спрятанное за стеклом. Александр настраивается вскрыть и уточняет:

— В честь чего? А ты — будешь?

— За встречу — да!

Они вдруг приходят в себя, затихают. Робко поглядывают друг на друга. Три дня, проведенные вместе, там, в ските — кажутся такими короткими, такими незначительными. И вот теперь, спустя полгода — они встретились, переполненные радужными надеждами. На что? Сомнения возрождаются.

— «Кто я этой невероятно красивой девушке?» — смущенно отводит глаза Матвеевич и вонзает штопор в пробку.

140

Группа Полины вернулась, выдернула Матвеича из сладких воспоминаний. Он встал, подставил ладонь. Гладко отполированный белый камушек в черным пятном — издалека похоже на глаз. Тонкая сквозная дырочка. Амулет? И теплый наощупь. Аура Ивлева была четкой, сильной, ловилась легко и была очень даже узнаваемой, начальнической. Остальные вещички из кабинета завлаба такой насыщенностью не обладали. Будем работать с тем, что есть, решил Матвеич:

— Так, прошу внимания. Есть методика круговой волны, как локатор — дал импульс и получил ответ, представляете? Но у меня радиус поиска ограничен, километров десять, не больше. И слишком много фоновых сигналов, одному не разобрать. Поэтому я предлагаю объединить все импульсы в один мощный — я посылаю его, а ловить ответ будем порознь, каждый со своего сектора. Как кто поймает, переключаемся на это направление, потом летим ближе, повторяем, и так — пока не отследим точное место. Понятно?

Оказалось, не очень понятно. Та группа, с которой он встретился в Шергешской лаборатории, поняла первой — они Матвеича знали и в его поле работали уже, перенимая методику невидимости. Для остальных пришлось устроить демонстрацию круговой волны, отыскивая Ханова. Убедившись в действенности методики, начали тренироваться в передаче одновременного импульса. Получалось плохо. Матвеич растерялся. Его идея строилась на умении синхронизировать манипуляции, который показал Федор Петрович, как раз здесь, в этом зале. При допросе тот объединил поле с Надеждой, а в Николаевске передавал навыки Матвеичу, именно объединяя импульсы.

Однако слить их у такого количества колдунов сразу — никак не получалась. Почти половина магов то опаздывала, то опережала других, напрасно растрачивая энергию — Матвеич не успевал ее подхватить и прокрутить через себя. Выход предложил Рафик:

— А если делать на раз-два-три?

Метроном нашли, синхронизировались, но не все. Рафик выдвинул еще одну идею:

— Надо в танце, таком, ритмичном…

Роберт не преминул съехидничать:

— Ансамбль под управлением Горлова! Танец аргентинских баранов, потерявших пастуха! Сдохнуть, как смешно!

— Нет, не смешно. Быстро нашли мне болеро Равеля, — завелся Матвеич, представляя, с каким удовольствием бы послал этого гада! Роберт раздражал открытой демонстрацией неприязни. Если сначала Горлов пытался не обращать внимания на подколки, то теперь терпения не хватило: — «Каждая минута на счету, а этот гад мешает»!

Ахат Абдулович высказался негромко:

— Лучше сиртаки. Там ритм ровнее и сам танец красивый, коллективный. Как раз то, что нужно, поверь!

Совет был правильный и своевременный. Когда они все двинулись по кругу, взяли правильную ногу, начали входить в ритм — Матвеич почувствовал облегчение. Всплески энергии от замкнутых в единую цепь колдунов начали раскачивать его, вздымая все выше. Закрытые глаза помогли сосредоточиться. Мир становился прозрачным, как в горах, где с вершины открывается видимость за десятки километров.

— На и-и-и-раз! даем импульс…

Ноги сами двигались, переступали, чуть вприсядку неся тела в едином хороводе… И не было ничего стыдного в этом коллективном танце, как только что казалось некоторым… Руки, тесно сплетенные на плечах коллег, сплотили всех в многоногое существо, пронизанное общим ритмом и общей целью…

— …и-и-и-РАЗ!

Мгновенный разряд пробил всех и раскатился ударной волной. Матвеич почувствовал себя настолько сильным, что взмыл вверх, оставив биоробот в группе. Он видел:

как круговая волна приминает всё;

как высвечиваются крупинки личностей;

как сливаются в ровный фон, словно песчинки на пляже;

как искрами отмечаются редкие, крупные индивидуумы (маги?);

как полыхнуло на грани горизонта, куда укатилась волна…

— Он за моей спиной, — торжественно заявил Роберт.

Матвеич вернулся, открыл глаза. Греческий танец продолжал звучать, они еще шли в танце, но волшебство единения ушло, синхронность разрушилась.

Ко всему прочему возник голос Ханова:

— Ни хрена себе, надо Ивлева искать, а вы танцульки устроили…

— Пошел вон! Пошел к черту! Пошел на ***! — в несколько голосов заорали на него возбужденные маги, прежде, чем Матвеич успел среагировать.

Василий Иванович понял — вмешался в процесс, быстро исчез. Роберт тем временем показал рукой на северо-запад. Еще несколько человек подтвердили направление. Пять минут, и вертолёт взмыл, прекратив своим гулом всяческие разговоры.

Матвеич опять вернулся к недавним воспоминаниям о Лене.

141

— …обустроимся по настоящему. Я возьму в аренду пасеку, а потом выкуплю. У них все убыточные, отдадут с радостью, я уже проверял. Нам с Надюшей надо жить наособицу, чтобы внимания не привлекать. Тут есть одна захудалая пасечка, так совсем рядом с новым рудником, нам до их дороги всего полкилометра ехать. Зимой такое соседство — милое дело.

Федор Петрович выглядел иным человеком. Дорогое пальто, голубая норковая шапка и модные очки придали ему внешность очень высокооплачиваемого профессора. Надежда смотрелась не хуже — в енотовой шубе и прекрасных сапожках. Матвеича кольнула ревность — Лена, шагавшая рядом с ним, уступала этой чете.

— «Надо скорей в Москву, пройтись по бутикам!» — мелькнула мысль.

Дни, проведенных в Николаевске, прочно привязали его к жене — так Александр представлял теперь Елену Кичигину знакомым. Обручальное колечко в первый же день поселилось на её пальчике. Свадьба и банкет Матвеичу были неинтересны. Почему, он не понимал, но привычно связывал потерю интереса к обществу с психотравмой. Сегодняшняя встреча с Федором и Надеждой — да, интересовала, а встреча со старыми друзьями из санавиации — не так, чтобы очень… Обязанность, вроде — столько лет отработали вместе. Лена настояла — надо! Ведь своим сотрудникам она мужа представила? Теперь его очередь.

— Я столик заказал в укромном месте, никто не помешает. А о делах мы с тобой, Александр, поговорим отдельно. Ты Новый Год с нами? Прекрасно, лучшего и желать не надо! Я тебя и на пасеку свезу — чтобы знал, где искать потом; попаримся, душу отведем. Сударыни, вы с нами в настоящую баньку — как? Не возражаете? Вот и ладушки!

Стол сервирован в отдельном, уютном закутке, этаком кармашке, сбоку от основного зала. Судя по готовности блюд и скорости их подачи — клиента уважали. Шампанское хлопнуло, бокалы сошлись с легким звяканьем:

— За вас, молодые! Горько крикнуть? А зря! Леночка, ты этого угрюмого злодея не бойся — он просто счастья своего не понимает, радоваться разучился. А мы его снова научим! Вот кто ты был до жены?

Матвеичу нравилось, как Федор балагурит — легко, без напряжения и совсем не обидно. Подтрунивает, на правах старшего и опытного. Когда-то Александру и самому удавалось входить в такое состояние — на мелких междусобойчиках он порой перехватывал роль у штатного тамады.

— «А подыграю!» — подстрекнул легкий хмель, завладевавший им:

— Дык! Холостой, стал быть!

— О! Заговорил, великий немой, отважился! Постигай, Леночка — он на подначки отзывается. Нуте-с, сударь, а что есть — холостой в русском языке? Семантику ведаете? Оцените, барышни, сколь усердно идет поиск верного определения — чело избороздили морщины, пот прошиб вьюношу… Ну, сокруши нас познаниями!

— Незаряженный!

— Ошибочка Ваша, сударь! Господин Даль зафиксировал следующее — не делающий нужной работы. А если уж совсем точно, по истинному смыслу — ты же врач, знаешь термин холощение? — не исполняющий функцию размножения! Леночка, не красней, ты дама замужняя, стесняться не имеешь права. Если через год вы нас на крестины не пригласите — стыд тебе, Александр, и позор!

Вмешалась Надежда:

— Пригласят. Если не передумают.

Лена совсем запылала от смущения, на что Федор среагировал мгновенно:

— Учись, Леночка, как надо! Вот что значит настоящая ведунья — увидела, хоть ты еще и не знаешь….

Матвеич свое мнение на этот счет не высказал — привык отмалчиваться. Всё могло быть, с точки зрения медицины, ведь четыре ночи они уже провели вместе, и не только держась за руки. Лена поступила просто и очень естественно — уложила Сашу в постель, а потом пришла туда сама. Как отреагирует молодой, здоровый парень на появление в постели горячего женского тела? Обряд слияния тел начался практически немедленно, что вполне естественно — при обоюдном-то желании! Длился этот приятный процесс почти беспрерывно, во множестве повторений. Наутро, на простой вопрос, в каком качестве госпожа Кичигина рассматривает доктора Горлова, ответ последовал такой же простой — как любимого мужчину. И всё стало на свои места. Так что гадать, будет ребенок или нет, он не собирался — детей нужно много! Лена про Ванечку знала, даже съездила с Матвеичем на могилку. Его поразило, что там, подсунутый под обечайку фотографии, сохранился конвертик с лениной запиской. Надо же, насколько методичными были её поиски. А он, кобель, в это время с Полинкой кувыркался!

— …плодитесь и размножайтесь! За вас, ребята! Подарок сделаем летом, как снега сойдут, — Федор продолжал тост.

Еда была хорошей, вино вкусным, беседа задушевной — чего торопиться? Нарастающий шум гульбы и ресторанные песни, деградирующие в откровенно кабацкие, оставались далеко, в центре зала, почти не мешая. Разговор шел о совершеннейших пустяках, когда к столу подошел высокий мужчина, не совсем трезвого вида:

— Я, конечно, извиняюсь, но хочу пригласить девушку на танец!

— Извините, нет, — отрезал Матвеич.

Мужчина повысил голос:

— А почему, интересно? Вот ты, кто ты такой, чтобы мне отказать? И вообще, я с деликатным подходом не к тебе, а к ней…

Назревала драка. Понятно, местный «авторитет» раскручивает конфликт. Матвеич прикинул — в схватке шансов не предвиделось, слишком трудно свалить такого слона голыми руками. Да и надо ли? Подкрепление не замедлит явиться. А если просто приказать, как Малому? Сумеет ли он справиться с мозгом этого гиганта? Попытка не удалась — то ли мозга совсем нет, то ли остатки его утонули в алкоголе.

Выручила Надежда. Она встала, подняла руку перед «слоном»:

— Смотри на меня. Ты хочешь спать, тебе не до танцев…

Голос звучал низко, вызывая вибрации на уровне желудка. Агрессивность сошла с лица гиганта, появилась растерянность. Оглядываясь, мужчина просительно сказал:

— Извините, а где? Это… Опа, во я вперся к чужакам, блин. Я свой стол потерял… Заблудился… Щас… А, понял! Пардон, ошибочка вышла…

И ушел. Настроение было испорчено, но мужики еще выпили, прежде, чем уходить. Рассчитался Федор, поразив Александра толстенным бумажником.

— Федор Петрович, если не секрет — откуда дровишки?

— Из лесу, вестимо. Народ, вишь, приносит, а я и беру, — совершенно в стихотворном размере отозвался тот.

— Народ?

— Я под знахаря работаю. Нарисовал себе диплом от ассоциации знахарей и ведунов — мифической, ессесно! — покрасивее, дал пару объявлений, антураж создал соответствующий — и готово! Диагностика за Надей — она их смотрит, пока народ в приемной сидит, а лечение — за мной. Энергетический массаж, костоправство, всё без халтуры, на полном серьезе. Травок в аптеке набрал, а отваров и настоев наделать — труда не составит. Народу легче становится, у меня официальный заработок появился. Вот так-то! А ты думал, я банк грабанул?

— Нет, просто спросил, — засмущался Матвеич, ведь такая мысль промелькнула сначала.

— Эх, Александр, даже врать не умеешь! Нет, парень, так вовсе не годится. Тебе и этому учиться надо, и срочно!

— Оно мне нужно? — пожал плечами Александр.

Ему основательно надоело, что каждый норовит ткнуть мордой в неумение, как щенка, сделавшего лужу на полу. В конце концов, ему уже не семь лет, да и закончил не только школу! Можно подумать, вся страна умная, один он — неуч! Так и сказал Федору. Тот возразил:

— У меня с тобой большие надежды связаны, а ты — как пень еловый для топора, любое предложение вязнет!

Матвеич вспылил:

— Задрали вы меня, ей богу! Раз я такой тупой и неумелый, чего вы ко мне вяжетесь? Всё, я с вами в расчете, и хватит меня поучать!

Женщины, уже выходящие на улицу, одновременно обернулись на его выкрик. Лена быстро подошла, взяла под руку. Надежда пристроилась со второй стороны:

— Мальчики, не надо ссориться! Федя, ты опять горячку порешь? Я же просила!

— Да ну, просто сказал, а он — на дыбы. Раскипятился, самовар сибирский…

Матвеич отмолчался. Разошлись с Федором, холодно пожав руки. Женщины расцеловались по полной программе меж собой и расчмокались с угрюмыми мужиками. Так хорошо начавшийся вечер провалился окончательно…

142

Горлов выпал из воспоминания о поездке в Николаевск внезапно, словно получив оплеуху. Тусклое сознание Ивлева лоцировалось внизу, а рядом двигались два чужих. Почти не напрягаясь, Матвеич усыпил сильного и мгновенно прочёл слабого чужака — такой энергией напитали его: Грег Свенсон, стажер, боялся провала, хотя и научился делать многое! Пить водку, не пьянея, вести разговоры ни о чем, пользоваться тайниками и цеплять микроскопические микрофоны-«жучки». Усыплять струей газа и незаметно делать инъекции снотворного. И не только снотворного. Этому пленнику вкололи новый наркотик, имитирующий алкогольное опьянение, на всякий случай. Не заметить в нем признаки жуткого похмелья — надо быть совсем слепым! Русские менты и военные снисходительно относятся к таким бедолагам. Но кто же его увидит? Дипломатические машины и грузы не досматривается, а до места чуть больше шести километров. Там пленника перегрузить в контейнер, опломбировать — и всё!

Работать в России опасно, это знает каждый. Полное отсутствие демократии, регистрация, уличная преступность и тотальная слежка — он так и не привык к ним. Что это за порядки, если среди улицы тебя может остановить милиционер, и потребовать документы? А в электричке? В прошлый раз двое мальчишек зажали его в проходе между вагонами и под угрозой ножа отобрали бумажник с деньгами. Бить их насмерть своими безотказными приемами он не рискнул — потом неприятностей не оберешься, безропотно позволил залезть в карман. Но в бумажнике был «ключевой» фрагмент — идентификатор для контакта с агентом! Встреча не состоялась, а пока для следующего рандеву агенту передавали пароль и отзыв, прошла неделя. Все сведения — устарели!

— «Надо остановиться», — почему-то решил Грег.

Вице-консул США спал, откинувшись на спинку сиденья. Большой вертолет шумел на холостых оборотах, невидимый с шоссе сквозь березовый колок. Бойцы бежали к проселку, на который выруливал «Навигатор» с дипломатическими номерами. Операция по освобождению завлаба Ивлева завершалась.

143

Под успокоительный гул мотора усталые колдуны дремали. Поиск Ивлева и ментальная атака на сопровождающих заставили сотрудников основательно выложиться. Даже самые сильные чувствовали себя опустошенными, что уж говорить о середняках. Но связавшее всех чувство общности, похожее на мгновенный оргазм — по словам Полинки, любительницы качественного секса — жило в каждом сотруднике сладким послевкусием. Во всяком случае, так Матвеичу сказали многие, пока хановские парни грузили бесчувственного Ивлева и его захватчиков.

Полинка. Теперь она Матвеича сторонилась. Их объяснение состоялось в день, когда Ивлев разрешил Горлову отправиться в Николаевск за невестой. Колдунья ждала у выхода из лаборатории:

— Любишь её?

Матвеич не нашелся, что ответить. Врать он не собирался, но огорчать женщину, которая из-за него разошлась с мужем? Краев, двухметровый парень, дважды приходил в дом Горлова для мирных переговоров, пока не убедился, что соперник в его жене не заинтересован. Почему Полина решила развестись, если до этого пять лет преспокойно наставляла своему красавцу развесистые рога, не знал никто. Матвеич гадать не стал, разговоры на эту тему обрывал, но чувство вины перед статной колдуньей все-таки испытывал.

— Желаю тебе счастья, Саша. На всякий случай запомни — я всегда буду ждать тебя. Даже если ты ко мне никогда не придёшь, — и девушка ушла вверх по лестнице.

Провожая взглядом ладную фигурку, особенно привлекательную сзади, Матвеич тогда испытал мгновенную жалость, что не султан он. Но тут же отряхнул с себя недостойные влюбленного мечты о гареме. Однако они периодически возвращались, особенно при длительном воздержании. Как в этот раз. Чертовы порядки ввел московский мэр! Лена пожила две недели в квартире Матвеича, попробовала устроиться на работу и столкнулась с проблемой регистрации. Обращаться в Ивлеву за помощью Горлов посчитал нахальством, поэтому с сожалением отпустил жену в Николаевск. Свадьбу наметили на середину апреля, пригласительные разослали, ресторан заказали. Супруги каждую ночь проводили в астральном контакте, признаваясь, что тела истомились в ожидании настоящей встречи.

Матвеич очнулся от дрёмы. Вертолет шел на посадку.

144

— Так, орлы и чудо-богатыри, поздравляю! Операция проведена успешно, недруги схвачены с поличным.

Кроме Ханова и маршала, присутствовали Горлов, Роберт, Полина и Ахат. Они смотрели сквозь полупрозрачные зеркала на задержанных, сидящих в разных комнатах.

— Ну, готовы подстраховать? — поторопил маршал.

Ханов на английском задал вопрос. Матвеич ничего не понял, но Ахат показал пальцем на спинку переднего сидения. Там, в специальном ящичке, лежали наушники.

— Назовите ваше имя и должность, — повторил Василий Иванович.

— Вы ответите за произвол, факнутые русские! — загрубил возрастной американец, которого час назад пришлось вычерпать до дна, отправить в обморок. Сейчас в нём снова ощущалась сила и уверенность.

— «Зря бахвалишься, передо мной ты никто», — и Матвеич начал раскручивать щуп с «комка».

Прикрыл глаза, настраиваясь, представляя то, забавное устройство переменной емкости, увиденное в далеком детстве. Алюминиевые пластины, вырезанные в виде секторов, входили между такими же, а в динамике звучала музыка сфер, прорезались разные радиоканалы. Отец творил чудеса, находил радиолюбителей на краю света, медленно крутя верньер. Вот, звякнула мысль. Нет, не мысль, а зрительные образы: Ивлев, точнее — фото. Офицер в американской форме. Рука, протянутая для пожатия. Девица отходит от машины. Ивлев. Сейф, распахнутый настежь. Молодой парень, тот, что молчит. Еще один сейф, но под флагом с крестом — Швейцария? В сейфе — купюры, доллары в банковских бандеролях. Снова сейф, но уже с Ивлевым, уложенным внутрь…

Маршал повернулся к Матвеичу, с любопытством выслушал:

— Даже так? А прочитать мысль сможешь? Как — не знаешь английского? Ханов, срочно исправить упущение… Кто нормально владеет?

— Я, — вылез Роберт.

— Давайте все вместе по Горловской методе, — предложил Ахат.

Роберт зыркнул в его сторону:

— Я сам могу!

Маршал вмешался, рявкнул:

— Выполнять!

Не убирая щуп из головы американца, Матвеич подключил к своему полю остальных. Роберт, поймав контакт, грубо шарился в чужом мозгу, не скрывая присутствия. Старший американец запел гимн. Решил, видимо, так помешать ментальному обыску. Потом зажал виски руками, рухнул на колени. Матвеич чувствовал, как бился в конвульсиях чужой мозг, словно насилуемая женщина. Полинка и Ахат ушли из контакта, зато Роберт продолжал выкрикивать английские слова. Матвеич попросил Полину:

— Что он говорит?

— …мы все равно прочтем твои мысли, выпотрошим память… а потом выбросим на дорогу… тебе никто не поверит… лучше говори сам… стань нашим агентом… а второго мы уберем… он не узнает…

Горячий шепот Полины звучал в ухе. Сочувствие к человеку, не готовому на мгновенную измену, тронуло Матвеича. Он стал разрушать контакт, меняя настройку. Американец затих, собравшись в позу эмбриона.

— Контакт прервался. Устал я, и так целый день в ментальном контакте…

Врать было легко. Там, за стеклом, охранники развернули американца, зафиксировали, дав простор врачу. Тот глянул под веко и покачал головой.

— Ну, если на второго сил нет, то все свободны, — недовольно согласился маршал.

Ахат покрутил головой, оттягивая пальцем воротник безукоризненной рубашки:

— Ребята, как насчет чашечки моего капучино? Кофе по-марамойски! Полина, у тебя все равно не получится! Шашлык и кофе — мужская прерогатива…

Пока этот постулат оспаривался и переводился в ранг тезиса, Роберт придержал Матвеича:

— Ты зачем американца с крючка снял? Кого жалеешь? Врага! Смотри, предательство начинается с жалости, а…

— Не пошел бы ты? Сам не можешь, так на меня сваливаешь?

— Дураков не ищи, Горлов! Я тебя маршалу сдам! Он сопли жевать не будет. Не просто вылетишь, а с концами. Были тут такие слабаки. Как Фома хреном смёл!

— А в морду? — ненависть затапливала, только краешек сознания удерживал Матвеича от взрыва.

Спас Ахат. Проницательный татарин успел втиснуться между магами, за ним подоспела Полина. Зацепив Роберта под руку, она развернула его и уволокла по коридору. Матвеич тяжелым взглядом провожал недруга. Такого накала неприязни в Роберте он еще не встречал. Но и в нем скопилось желание расплющить сволочь в кровавое пятно. Такие остаются после шлепка по комару.

И рука зазудела от предвкушения…

145

Донесение завербованного ойрота внесло ясность. Казаков закрыл папку и убрал в сейф. Итак, реликвия — Золотая баба. Охрану несут специально подготовленные молодые парни, уходящие в тайгу на два-три года. Шаманы рода, точнее — камы, что-то особенное делают с рассудками охранников, которые напрочь забывают эти годы. Один из охранников, изломанный медведем, находясь в предсмертном бреду, вспомнил участие в ритуале с Золотой бабой.

Старшим камом у ойротов теперь стал молодой парень, Тегенюр Щипачев. В течение этого года Тегенюр подготовил еще пятерых камов, отобрав самых перспективных и самых молодых парней. Вся шестерка почти не вылазит из тайги. Судя по косвенным данным, они проводят время в районе скита. Следовательно, реликвия находится именно там.

Генерал Казаков прикинул вариант самостоятельного решения и сравнил с вариантом доклада маршалу, куратору колдовского направления. Вычислить, какой выгоднее, ему предстояло на основе очень скудной информации. Проект оказался слишком засекречен.

Но решение следовало принять безошибочное — ошибка могла стоить карьеры.

146

Пять новых шаманов стояли у пещеры, слушая последнее поучение старшего шамана. Им предстояло войти к Алтын-Кыз, принять последнее испытание, поделиться с ней кровью, связать себя нерасторжимыми узами на ее охрану. Жутковато, помнил свое ощущение Тегенюр.

Низкий свод пещеры заставлял идти пригнувшись, а свет факелов разбрасывал по стенам и своду живые тени. Тегенюр любил огонь. Матушка Ат-Ана будила в нем уважение и священный трепет. Живое пламя так похоже на жизнь — меняется плавно, оставаясь в целом таким ярким, но каждый миг неповторим и непохож на минувший. Вот и сейчас, когда они цепочкой идут к Алтын-Кыз, всё будто и такое же, но пещера уже иная, участники церемонии — другие.

Свод приподнялся, расширился, образовав зал. Реликвия озарилась бликами, выступая из темноты. Прав покойный Анатолий, фонари хороши для работы, однако ритуал требует живого освещения. Встав полукругом, камы всматривались в Алтын-Кыз. Факелы ровно горели, но пламя металось, и лицо реликвии выглядело живым. Брови чуть хмурились, пока ее глаза смотрели прямо в глаза каждого кама.

— «Не знаю, как у них, а у меня мороз по коже пробежал,» — испытал восторг Тегенюр. Его отношения с реликвией нельзя назвать простыми. Тот странный холодок, желание приникнуть к ней и улететь в невообразимо Высший Мир — возникли при первой встрече и до обморока испугали третьего кама. Повзрослев, Тегенюр уже не боялся встречи, но желание прикоснуться лбом к ней становилось всепоглощающим, да еще слабость, подгибающая колени — удивляла. Он ни разу не уступил такому желанию. Однако с каждым разом тяга становилась сильнее. Вот и сейчас, он едва устоял на месте. Удержали чувство долга и опасение показаться смешным.

— Алкыш помните?

— Да, — отозвались мальчишки, завороженные Алтын-Кыз, и завели хвалебную песнь, запели гимн, обращенный к реликвии.

Тегенюр воспринял трепет каждого кама, восхищенного встречей с золотой статуей, легенды о которой существуют у большинства народов Евразии. Ему после посвящения захотелось понять, кому служит род ойротов. И библиотекарша передала целую стопу книг, где записаны легенды, сказки и выдумки о Золотой бабе. Но Алтын-Кыз ничуть не походила на описания. Она несла в себе не денежную, совсем иную ценность. Ей удавалось проявить в человеке истинную составляющую. Плохие люди погибали после общения с ней. Они не могли уйти он реликвии далеко, их обуревала жадность и губила. Многие так и умирали возле ног Алтын-Кыз, считая ее глыбой золота, принадлежащей только им. Камы ойротов не мешали несчастным входить к реликвии, хотя те зачем-то крались под покровом ночи. Как мотыльки на огонь, мчались безумные люди, чтобы через день-два стать иссохшим трупом.

Хвала богам, молодые камы не увидели в золотой реликвии ничего, кроме ее истинного значения. Они воприняли энергетический посыл, голоса стали мощнее, слились в хор, а их джулы без камлания и без наркотического настоя вылетели из тел, проникаясь восторгом приобщения к мировому сознанию. Даже опытный Тегенюр не смог удержать себя — его закрутило и увлекло в ослепительный свет, где все духи всех предков всех людей Земли слились в едином сознании, хранилище всех знаний и всех истин…

147

— Александр Матвеевич, нами запланирована ответная акция. Ивлева хотели увезти в США, в их лабораторию, аналогичную нашей. Его допрашивали с применением методик подавления воли. Фактически, вывели из строя. А Невский говорил, кто с мечом к нам придет… — издалека начал маршал, пригласив Горлова на беседу после утверждении в должности и.о. завлаба.

Ивлев был отстранен до окончания расследования. Его версия: решил подвезти девушку, открыл дверку… и провал в памяти — сейчас проверялась. Матвеич представлял, каково это. Он хорошо помнил первую встречу с Хановым. Но Ивлева не жалел — оплата разницы в окладах приятно грела душу.

— …от него и погибнет! Вы пойдёте в группе с Мубасаровым и Овсеенко?

Призыв к патриотизму — «наших бьют!» достиг цели. Действительно, какое право имеют американцы так нагло действовать на нашей земле? В Горлове оставалось чувство причастности к стране, не к государству. Если ты не таскаешься по заграницам, не хранишь деньги в иноземных банках, то космополитизм не заражает вирусом безразличия. А земля, на которой работаешь, любишь, воспитываешь детей — воспринимается личной собственностью, даже если ты ни одной сотки еще не выкупил. И неважно, кто посмел без разрешения войти в твой дом! Любому причитается пинок в зад, чтобы вылетел вон!

Конечно, согласие, данное Ахатом, тоже много значило. С этим человеком Матвеич готов идти куда угодно. Но для начала их отправили в учебный центр, в лапы специалистов. Возражение Горлова о намеченных сроках регистрации брака — невеста ждёт! — Ханов отмел с порога:

— Я всё утрясу.

И началось недельное сведение с ума. Только английская речь — песни, новости, бормотание радио, разговор учителей и тренеров. Плакаты, листовки, газеты. Шесть заходов в учебный кабинет в течение дня, вдалбливание слов, сленга, общепринятых фраз, настраивание мимики, жестикуляции… Стрельбище, спарринг — отработка приёмов. На второй день из Матвеича поперла мешанина английского, немецкого, бурятского, ойротского и русского. Несчастный мозг хватался за любое нерусское слово, как утопающий за соломинку.

Усталость была такой, что дни заканчивались стремительным засыпанием — его подхватывал поток, закручивающий в мутное никуда… На третью ночь пришел сон, где он тонко шутил, вел непринужденную беседу, что редко удавалось в жизни. И — на английском! Матвеич начал снова общался с любимой через астрал. Жена со смехом хвалила, подсказывала новые обороты и выражения. К субботе он свободно изъяснялся в ситуациях ресторана, театра, заказывал номера в гостиницах и поддерживал разговор с таксистами. Вечером воскресенья двери учебного центра распахнулись. Два джентльмена, татарин и русский, с удивлением услышали русскую речь.

— You hear, doctor Gorlov — speak in Russian!

— Unusually! Really I have forgot?

— It will be amusing, if we will have an accent…

— At me — Siberian, and at you — Tatar?

Они еще хохотали, представляя себя иностранцами в собственной стране, когда хановские бойцы пригласили их к маршалу. Стремительная поездка по вечерней Москве, знакомое здание, лифт и длинный коридор. То ли конвой, то ли почетный караул печатал шаги так, что колдуны тоже взяли ногу. В кабинет вошли впятером, прихватив Овсеенко, который томился в приемной.

— Знакомьтесь, товарищи колдуны — ваш руководитель, Леон. Инструктаж, задание и легенды получите от него. Вопросы есть? Нет. Тогда вперед, — напутствие маршала уложилось в десяток слов.

Так же стремительно они покинули приемную, спустились вниз, к обширному складу. Пока Леон оформлял документы, их на минуту допустили к телефону, разрешили коротко сообщить семьям, что возникла срочная командировка. Это были последние слова на русском. Они сдали личные вещи, документы неулыбчивому прапорщику и двери гардеробной закрылись за их спинами.

Ответная операция ФСБ началась.

Конец первой книги.

Примечания

1

«Марка» — один конец аккуратно собранной веревки складывается вдвое, обматывается (по направлению к образовавшейся петле) несколькими витками второго конца, короткий хвостик которого вставляется в петлю первого. После этого хвостик первого конца слегка втягивается внутрь обмотки, фиксируя последний виток второго конца.

Content

Владимир Петров-Одинец
Нечаянный колдун

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

139

140

141

142

143

144

145

146

147

Примечания