Ромэн Жюль

Кнок, или Чудеса медицины

ПРЕДИСЛОВИЕ

Комедии Жюля Ромэна чрезвычайно интересны в двух отношениях. С одной стороны, это талантливая попытка применения принципов «унанимизма» к драматическому творчеству. В самом деле, настоящие «герои» его пьес — совершенно так же, как и в повестях его — не конкретные персонажи в их индивидуальном или типовом обличьи, но мысли, психологические комплексы или социальные силы, живущие своей особенной и целостной, подчас курьезной жизнью. Таковы профессор Ив Ле Труадек, значительный не сам по себе, но лишь в сочетании с известной общественной средой, в обеих посвященных ему комедиях; таковы же доктор Кнок, случайный воплотитель некоей идеи, имеющей как бы самостоятельное бытие, или безличная хозяйка магазина из «Искры» и ее безличный жених со скрестившимися в них глубоко противоположными социальными тенденциями.

С другой стороны, пьесы Ж. Ромэна крайне оригинальны в смысле жанра. Несомненно связанные с мольеровской традицией и имеющие нечто общее с распространенным во Франции типом актуально-назидательных пьес (pieces a these), они весьма своеобразны по своей манере. Это не психологический реализм и в то же время не сатирический гротеск, но какое-то удивительное соединение черт того и другого. Комедии Ж. Ромэна полны смелой и острой выдумки, можно сказать даже фантастики, но самые пикантные положения и самые причудливые образы в них свободны от сколько-нибудь ощутимого шаржа. Невероятное представлено так, что оно кажется естественным и обыденным. Теряется грань между карикатурой и реальностью. И главный прием, с помощью которого это достигается, состоит в «маскировке» комического приема!

Отсюда большая свежесть и высокая литературность пьес Ж. Ромэна, объясняющая их выдающийся сценический успех у французской публики, воспитавшейся на традициях «литературной» комедии. Нет сомнения, что и русский читатель, привыкший за последние годы к иному типу драматургии, оценит эти шедевры глубокого и изящного остроумия, по меньшей мере столь же привлекательные в чтении, как в сценическом воплощении.

Обе пьесы написаны Ж. Ромэном в самые последние годы. «Кнок» (Knock ou le Triomphe de la Medecine) впервые был поставлен на сцене театра Елисейских Полей в Париже, 15 дек. 1923 г., «Искра» (La Scintillante), — в том же театре, 7 окт. 1924 г.

А. А. Смирнов

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Кнок

Доктор Парпале

Муске

Бернар

Городской барабанщик

Первый парень

Второй парень

Сципион

Жан

Г-жа Парпале

Г-жа Реми

Дама в черном

Дама в лиловом

Горничная

Голос Мариеты, за сценой

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Действие происходит внутри или около очень старого автомобиля, типа 1900–1902 гг. с кузовом огромной вместимости (большой четырехместный фаэтон, позже переделанный в полу-торпедо с помощью металлической обшивки). Много меди. Маленький чехол на моторе делает его похожим на жаровню.

В течение некоторой части действия автомобиль движется. Он отъезжает от маленькой станции и затем поднимается по дороге, идущей в гору.

Сцена первая и единственная

Кнок, доктор Парпале, г-жа Парпале, Жан.

Доктор. Все ваши вещи здесь, дорогой коллега?

Кнок. Все, доктор.

Доктор. Жан заберет их к себе. Мы втроем прекрасно поместимся внутри. Экипаж очень просторный, и откидные сиденья такие удобные. Да, это вам не современная, всюду обуженная конструкция!

Кнок, Жану, который берет ящик. Осторожнее с этим ящиком. У меня там уложены хрупкие аппараты.

Жан начинает громоздить чемоданы Кнока.

Г-жа Парпале. Вот Торпедо, о котором я бы потом долго жалела, если бы мы имели глупость его продать.

Кнок удивленно смотрит на машину.

Доктор. Потому что, в конце концов, этот Торпедо сохранил все преимущества старого большого фаэтона.

Кнок. Да, да.

Вся скамья передка исчезает под грудой багажа.

Доктор. Глядите, как удобно разместились ваши чемоданы. Они нисколько не стесняют Жана. Жалко даже, что у вас нет больше багажа. Вы бы тогда лучше убедились в удобстве моей машины.

Кнок. Далеко отсюда до Сен Мориса?

Доктор. Одиннадцать километров. Заметьте, что такая отдаленность от железной дороги очень хороша для сохранения пациентов. Больные не выкидывают таких штук, чтобы ездить за консультацией в центр.

Кнок. Разве не ходит дилижанс?

Доктор. Ветхая колымага, вызывающая охоту идти пешком.

Г-жа Парпале. Здесь невозможно обойтись без автомобиля.

Доктор. Особенно при нашей профессии.

Кнок вежливо хранит молчание.

Жан. Можно пускать в ход?

Доктор. Да, начинайте пускать его в ход, мой друг.

Жан предпринимает целый ряд манипуляций: снимает чехол с мотора, отвинчивает свечи, накачивает бензин и т. п.

Г-жа Парпале, Кноку. Пейзаж всю дорогу восхитительный. Зинаида Флерио описала его в одном из своих романов, название которого я забыла. (Садится в автомобиль. Мужу). Ты устроишься на откидном сиденье, не правда ли? Доктор Кнок займет место рядом со мной, чтобы лучше любоваться видом.

Кнок садится слева от г-жи Парпале.

Доктор. Машина такая вместительная, что можно сидеть с удобством втроем на заднем диване. Но, чтобы насладиться панорамой, следует разместиться просторнее. (Подходит к Жану). Все в порядке? Кончили наливать бензин? В оба резервуара? Не забыли немного прочистить свечи? Это не лишнее после переезда в одиннадцать километров. Хорошенько заверните карбюратор. Старый фуляр был бы лучше этой тряпки. (Возвращается обратно). Прекрасно! Прекрасно! (Садится в автомобиль). Я хочу сесть — простите, дорогой коллега я хочу сесть на это широкое откидное сиденье, или, лучше сказать, складное кресло.

Г-жа Парпале. Дорога поднимается вверх до самого Сен Мориса. Идти пешком со всеми этими вещами было бы ужасно. Но переезд в автомобиле — одно очарованье.

Доктор. Было время, дорогой коллега, когда мне случалось заигрывать с музой. Я написал сонет в четырнадцать строк, посвященный красотам природы, которые сейчас нам откроются. Черт меня побери, если я его еще помню.

«О, глубина долин, пастушеский приют…»

Г-жа Парпале. Альберт, за последние годы ты упорно повторяешь: «глубина долин». Раньше у тебя было: «О, пропасти долин».

Доктор. Ты права! Ты права! (Раздается взрыв). Вы слышите, дорогой коллега, как хорошо работает мотор. Несколько поворотов рукоятки, чтобы вызвать газ, и вот уже… взрыв… Вот!.. Вот!.. Мы едем.

Жан садится на место. Автомобиль приходит в движение. Постепенно проносится пейзаж.

Доктор, после короткого молчания. Поверьте мне, мой дорогой преемник (хлопает Кнока по плечу). Ибо с этой минуты вы мой преемник! Вы сделали выгодное дело. Да, с этой минуты все мои пациенты — ваши. Если бы даже сейчас, на дороге, один из них, узнав меня, несмотря на скорость, с какой мы несемся, попросил помощи у моего искусства, я бы отстранился со словами: «Сударь, вы ошибаетесь. Местный врач — вот он» (показывает на Кнока). И я не выйду из своей берлоги (потрескивания мотора), разве что вы меня формально пригласите на консилиум (снова треск). Но вам посчастливилось напасть на человека, решившегося на смелый шаг.

Г-жа Парпале. Мой муж поклялся окончить свою карьеру в большом городе.

Доктор. Спеть свою лебединую песню на широкой сцене! Немного смешное тщеславие, не правда ли? Я мечтал о Париже, но готов удовольствоваться Лионом.

Г-жа Парпале. Вместо того, чтобы спокойно закруглить здесь свое состояние!

Кнок смотрит на них по очереди, что-то обдумывая и изредка бросая взгляд на пейзаж.

Доктор. Не смейтесь слишком надо мною, дорогой коллега, Благодаря этой маленькой моей мании вы получаете всю мою клиентуру за ломоть хлеба.

Кнок. Вы находите?

Доктор. Это совершенно очевидно!

Кнок. Во всяком случае, я не торговался.

Доктор. Это правда, и ваша решительность мне понравилась. Я был глубоко восхищен тем, что вы все выяснили путем переписки и явились на место с готовым договором в кармане. Я увидел в этом нечто рыцарское, можно сказать даже, нечто американское. Зато я могу вас вполне поздравить с прибылью: ибо здесь действительно есть прибыль. Ровная клиентура, без скачков…

Г-жа Парпале. Отсутствие конкурента.

Доктор. Аптекарь, никогда не забывающий своего места.

Г-жа Парпале. Никаких поводов для расходов.

Доктор. Ни одного из дорого стоящих удовольствий.

Г-жа Парпале. За шесть месяцев вы соберете вдвое против той суммы, которую должны моему мужу.

Доктор. А я вам предоставляю годовую рассрочку, со взносами через каждые три месяца. Ах, не будь у моей жены ревматизма, я думаю, что, в конце концов, я бы отказался от сделки!

Кнок. Г-жа Парпале страдает ревматизмом?

Г-жа Парпале. Увы!

Доктор. Хотя климат, вообще говоря, очень здоровый, он не был ей особенно полезен.

Кнок. А много у вас ревматиков?

Доктор. Скажем лучше, дорогой коллега, что только и есть одни ревматики.

Кнок. Мне это кажется очень существенным.

Доктор. Да, для того, кто бы захотел изучать ревматизм.

Кнок, мягко. Я имел в виду клиентуру.

Доктор. О, только не это! Здешний житель с такой же охотой обратится к врачу из-за ревматизма, как вы к священнику ради дождя.

Кнок. Но… это очень досадно.

Доктор. Посмотрите, доктор, какой восхитительный вид. Можно подумать, что мы в Швейцарии.

Усиленный треск мотора.

Жан, на ухо доктору Парпале. Сударь, сударь, у нас что-то не в порядке. Придется проверить подачу бензина.

Доктор, Жану. Хорошо, хорошо… (К остальным). Я как раз хотел предложить сделать здесь маленькую остановку.

Г-жа Парпале. Зачем?

Доктор, делая ей выразительные знаки. Разве панорама… гм… не заслуживает этого?

Г-жа Парпале. Но если уж останавливаться, то немного выше будет еще красивее.

Автомобиль останавливается. Г-жа Парпале начинает понимать.

Доктор. Так что из того? Мы остановимся еще раз немного выше. Мы сделаем две, три, четыре остановки, сколько нам захочется. Мы, слава богу, не на гонках. (Кноку). Вы замечаете, дорогой коллега, как плавно эта машина застопорила? И вместе с тем, вы все время свободно распоряжаетесь скоростью. Это очень важно в гористой местности. (Все выходят). Вы оцените механические двигатели, дорогой коллега, и раньше, чем думаете. Но остерегайтесь нынешней дешевки. Сталь, сталь, да, покажите-ка нам вашу сталь!

Кнок. Если нельзя ничего извлечь из ревматизма, то, наверное, дают работу воспаления легких и плевриты?

Доктор, Жану. Воспользуйтесь передышкой, чтобы прочистить клапаны. (Кноку). Вы говорите, дорогой коллега, о воспалениях легких и плевритах? Они здесь редки. Климат, как вы знаете, суров. Все новорожденные, если они хилые, умирают, не достигши шести месяцев, и, конечно, без обращения родителей к врачебной помощи. А выжившие делаются закаленными, как железо. Правда, у нас есть лица, склонные к апоплексии и страдающие сердцем. Они ни на минуту об этом не задумываются и умирают сразу, годам к пятидесяти.

Кнок. Однако, не визитами к внезапно умершим нажили вы себе состояние?

Доктор. Ну, конечно. (Задумывается). У нас еще бывает… во-первых, инфлуэнца. Не обычная инфлуэнца, которая их нимало не тревожит и которой они даже бывают рады, воображая, что она выгоняет из тела испорченные соки. Нет, я имею в виду мировые эпидемии инфлуэнцы.

Кнок. Но послушайте, это похоже на вино с луны. Значит, мне надо дожидаться ближайшей мировой эпидемии!..

Доктор. Я, которого вы видите перед собою, был свидетелем двух: с 89-го на 90-й год и потом в 1918-м.

Г-жа Парпале. В 1918 году у нас была огромная смертность, выше, чем в больших городах. (К мужу). Не правда ли? Ты сравнивал цифры.

Доктор. В процентном отношении мы превзошли восемьдесят три департамента.

Кнок. Они все лечились?

Доктор. Да, особенно к концу.

Г-жа Парпале. И у нас были очень хорошие поступления в Михайлов день.

Жан лезет под автомобиль.

Кнок. Как вы сказали?

Г-жа Парпале. Здесь пациенты расплачиваются в Михайлов день.

Кнок. Но… что означает это выражение? Что-нибудь в роде дождика в четверг или Кощеева дня?

Доктор, поглядывая время от времени на работу шофера. Что вы говорите, дорогой коллега! Михайлов день, — это одна из самых известных календарных дат. Он приходится на конец сентября.

Кнок, меняя тон. А сейчас начало октября. Так! Нечего сказать, вы сумели выбрать время для продажи. (Делает несколько шагов в раздумье). Но позвольте, если кто-нибудь просто приходит к вам на прием, он-то вам сразу платит?

Доктор. Нет, в Михайлов день!.. Таков обычай.

Кнок. Но если он обращается к вам один лишь единственный раз за советом? Если вы потом больше не видите его целый год?

Доктор. В Михайлов день.

Г-жа Парпале. В Михайлов день.

Кнок смотрит на них. Молчание.

Г-жа Парпале. Впрочем, почти никто больше одного раза не приходит.

Кнок. Что?

Г-жа Парпале. Да, это так.

Доктор Парпале принимает беспечный вид.

Кнок. А как же вы поступаете с регулярными пациентами?

Г-жа Парпале. С какими регулярными пациентами?

Кнок. Да с теми, которых вы навещаете по несколько раз в неделю, по несколько раз в месяц?

Г-жа Парпале. Ты слышишь, о чем говорит доктор? О клиентах, какие бывают у булочников, у мясников! Доктор похож на всех новичков. Он живет в мире иллюзий.

Доктор, кладет руку на плечо Кнока. Поверьте мне, дорогой коллега. Здесь вас ждет наилучший род клиентуры: такой, который позволяет вам сохранить независимость.

Кнок. Независимость? Вы надо мной смеетесь!

Доктор. Позвольте мне вам объяснить! Я хочу сказать, что вы не зависите от милости нескольких пациентов, которые могут со дня на день выздороветь и потеря от которых колеблет ваш бюджет. Завися от всех, вы не зависите ни от кого. Вот в чем дело.

Кнок. Иными словами, мне следовало захватить с собой коробку червяков и удочку. Но, может быть, там в горах можно это достать? (Он задумчиво делает несколько шагов, смотрит на автомобиль, затем в полуоборот). Положение начинает выясняться. Дорогой коллега, вы мне уступили за несколько тысячефранковых билетов, которые я остаюсь еще вам должен — клиентуру, во всех отношениях похожую на эту машину (он дружески по ней похлопывает), о которой можно сказать, что для девятнадцати франков она дешева, но если запросить двадцать пять, то она не стоит такой цены. (Поглядывает на нее с видом знатока). Так вот! У меня широкая натура, и я даю вам за нее тридцать.

Доктор. Тридцать франков? За мой торпедо? Я не отдам его за шесть тысяч.

Кнок, с досадой. Я так и знал! (Снова смотрит на колымагу). Значит, мне не придется купить этот автомобиль.

Доктор. Да, если вы не хотите говорить серьезно.

Кнок. Жаль. Я думал сделать из него бретонский сундук. (Отходит от автомобиля). Что до вашей клиентуры, я бы от нее отказался со столь же малым сожалением, если бы не было поздно.

Доктор. Позвольте вам заявить, дорогой коллега, что вы жертва… ложного впечатления.

Кнок. Я скорее бы сказал, ваша жертва. Впрочем, я не люблю жаловаться, и когда даю провести себя, то виню лишь самого себя.

Г-жа Парпале. Провести! Протестуй, мой друг. Протестуй.

Доктор. Я более всего хотел бы разубедить доктора Кнока.

Кнок. Что касается сроков выплаты, то вы напрасно установили трехмесячные в стране, где клиент признает лишь годичные. Это придется изменить. Во всяком случае, не беспокойтесь на мой счет. Я ненавижу долги. Хотя, правду сказать, это гораздо менее мучительно, чем какой-нибудь прострел или обыкновенный чирей на бедре.

Г-жа Парпале. Как! Вы не хотите нам платить в положенные сроки?

Кнок. Я горю желанием, сударыня, платить вам, но я не имею никакой власти над календарем и не в силах передвинуть дату Кощеева дня.

Г-жа Парпале. Михайлова дня!

Кнок. Михайлова дня!

Доктор. Но у вас есть же какие-нибудь сбережения?

Кнок. Никаких. Я живу на свой заработок. Или, лучше сказать, жажду жить на него. И для меня тем печальнее мифический характер проданной мне вами клиентуры, что я собирался испробовать на ней совершенно новые методы. (Немного подумав и как бы про себя). Правда, что проблема только слегка изменилась.

Доктор. В таком случае, дорогой коллега, вы особенно неправы, предаваясь преждевременному отчаянию, которое является лишь расплатой за вашу неопытность. Нет спора, медицина — широкое поле. Но жатва не растет на нем сама. Вас слегка обманули юные мечты.

Кнок. Ваши слова, дорогой коллега, полны неточностей. Начнем с того, что мне сорок лет. Если у меня и есть мечты, они не юные.

Доктор. Допустим. Но вы никогда не практиковали.

Кнок. Вы опять ошибаетесь.

Доктор. Как! Не говорили ли вы мне, что защитили вашу диссертацию лишь прошлым летом?

Кнок. Да, тридцать две страницы в восьмую листа, под заглавием: «О ложном здоровом самочувствии», с эпиграфом, взятым мною якобы из Клода Бернара: «Здоровые люди на деле — лишь больные, не сознающие этого».

Доктор. Значит, мы с вами согласны, дорогой коллега?

Кнок. Относительно сущности моей теории?

Доктор. Нет, относительно того, что вы новичок.

Кнок. Простите! Курс медицины я действительно прошел недавно. Но моя первая врачебная практика имеет двадцатилетнюю давность.

Доктор. Как, вы были свободным врачом без диплома? В годы, когда их больше уже не существовало!

Кнок. Нет, я был бакалавром.

Г-жа Парпале. Но бакалавров медицины никогда не бывало.

Кнок. Бакалавром словесных наук, сударыня.

Доктор. Вы, значит, практиковали тайно, без патента?

Кнок. Напротив, открыто перед всем светом, и не в глухом провинциальном уголке, а на пространстве примерно в семь тысяч километров.

Доктор. Я вас не понимаю.

Кнок. Это, однако, очень просто. Лет двадцать тому назад, будучи вынужденный бросить занятия романской филологией, я сделался приказчиком в отделе галстуков лионского магазина «Французские Дамы». Там я теряю место. Гуляя в порту, я читаю объявление о том, что на пароходе в 1700 тонн, отправляющемся в Индию, требуется врач, и не обязательно с докторской степенью. Как бы вы поступили на моем месте?

Доктор. Но… никак, конечно.

Кнок. Да, вы другое дело: вы не чувствовали в себе призвания. Я пошел туда. Так как я ненавижу ложные положения, я сразу же заявил: «Господа, я мог бы сказать вам, что доктор, но я не доктор. И я вам сделаю даже более серьезное признание: я еще не знаю, какова будет тема моей диссертации». Они мне ответили, что не придают значения докторскому диплому и что им нет дела до темы моей диссертации. Я на это тотчас же говорю: «Хотя я и не доктор, я желал бы, ради авторитета и дисциплины, чтобы на пароходе все меня звали доктором». Они отвечают, что это вполне естественно. Однако, я все же продолжаю в течение четверти часа объяснять им причины, побуждающие меня кривить душою и добиваться докторского титула, на который, по совести, я не имею права. Благодаря этому, у нас осталось всего три минуты на то, чтобы договориться о жалованье.

Доктор. Но ведь у вас не было никаких настоящих познаний!

Кнок. Не совсем так! С самого детства я со страстью зачитывался врачебными и аптекарскими объявлениями в газетах, также как и проспектами с заголовком «способ употребления» на коробках с пилюлями и банках с микстурами, которые покупали мои родители. Девяти лет я знал наизусть длинные тирады о недостаточности выделений у лиц, страдающих запорами. Я и сейчас еще могу процитировать вам замечательное письмо, адресованное в 1897 году одной вдовой из Буржа к фабриканту «Американской настойки» Шекерсов. Хотите?

Доктор. Благодарю вас, я верю вам на слово.

Кнок. С помощью этих текстов я рано усвоил профессиональный стиль. Но главное то, что они уяснили мне истинный характер и истинное назначение медицины, которые факультетское преподавание прикрывает ворохом учености. Могу сказать, что уже двенадцати лет я обладал правильным врачебным самосознанием. Отсюда и зародился мой нынешний метод.

Доктор. У вас есть метод? Интересно бы было с ним познакомиться.

Кнок. Я не занимаюсь пропагандой. Да и кроме того, показательны лишь результаты. В данную минуту, по вашему собственному признанию, вы предоставляете мне клиентуру, равную нулю.

Доктор. Нулю!.. Позвольте, позвольте!..

Кнок. Приезжайте через год посмотреть на то, что я с ней сделаю. Доказательство будет решающим. Заставляя меня начать с нуля, вы повышаете интерес опыта.

Жан. Сударь, сударь… (Доктор Парпале идет к нему). Мне кажется, лучше будет разобрать также и карбюратор.

Доктор. Разберите его, разберите. (Возвращается). Так как беседа наша затягивается, я велел шоферу произвести чистку карбюратора, которую он делает раз в месяц.

Г-жа Парпале. Но как же выпутались вы из положения, когда попали на корабль?

Кнок. Две последние ночи перед отплытием я провел в размышлениях. Полгода практики на пароходе дали мне случай проверить мои идеи. Приблизительно так же поступают больничные врачи.

Г-жа Парпале. Много было людей на вашем попечении?

Кнок. Экипаж и семь пассажиров очень скромного общественного положения. Всего тридцать пять человек.

Г-жа Парпале. Это не мало.

Доктор. И были смертные случаи?

Кнок. Ни одного. Это противоречило бы моим принципам. Я сторонник понижения смертности.

Доктор. Как и все мы.

Кнок. И вы тоже? Неужели? Я бы этого не подумал. Короче говоря, я считаю, что несмотря ни на какие искушения, мы должны стараться сохранить жизнь больного.

Г-жа Парпале. Это отчасти верно, то, что говорит доктор.

Доктор. А много у вас было больных?

Кнок. Тридцать пять человек.

Доктор. Значит, все поголовно?

Кнок. Да, все поголовно.

Г-жа Парпале. Но как же при этом пароход мог плыть?

Кнок. Я установил известную очередь. (Молчание).

Доктор. Скажите, вы теперь в самом деле доктор?.. Потому что здесь требуется диплом, иначе вы нам причините большие неприятности… Если вы не настоящий доктор, признайтесь нам лучше сразу…

Кнок. Я самый настоящий, самый академический доктор. Когда я убедился, что практика подтверждает мои методы, единственным желанием моим стало как можно скорее применить их на суше, в широком масштабе. Мне было известно, что докторская степень является необходимой формальностью.

Г-жа Парпале. Но вы же нам сказали, что совсем недавно окончили курс!

Кнок. Я не мог сразу поступить на факультет. Чтобы жить, я должен был заняться на некоторое время торговлей арихидами.

Г-жа Парпале. Что это такое?

Кнок. Арихиды иначе называются китайскими орешками. О, сударыня, я никогда не был уличным продавцом. Я устроил центральное депо, куда торговцы приходили за товаром. Я стал бы миллионером, если бы продолжал такое занятие лет десять. Но это было очень скучно. Впрочем, всякое ремесло рано или поздно нагоняет скуку, как я убедился на личном опыте. По правде сказать, я не испробовал по-настоящему только медицину, пожалуй, еще политику, финансы и церковнослужение.

Г-жа Парпале. И вы собираетесь применить здесь ваши методы?

Кнок. Если бы я не собирался это сделать, я бы закинул ноги за плечи, и вы бы никогда меня больше не увидели. Конечно, я предпочел бы большой город.

Г-жа Парпале, мужу. Не думаешь ли ты, перед тем, как ехать в Лион, расспросить доктора о его методе? Это ведь ни к чему не обязывает.

Доктор. Но доктор Кнок, по-видимому, не очень склонен его разглашать.

Кнок, доктору Парпале после минутного размышления. Чтобы сделать вам приятное, я готов предложить следующее. Вместо того, чтобы расплатиться с вами бог весть когда деньгами, я заплачу вам сейчас же натурой: возьму вас на неделю с собой и посвящу в мои приемы.

Доктор, задетый. Вы шутите, дорогой коллега. Я полагаю, что скорее вы мне напишите через неделю, прося у меня совета.

Кнок. Я не стану так долго откладывать. Я рассчитываю теперь же получить от вас некоторые весьма полезные сведения.

Доктор. Располагайте мною, дорогой коллега.

Кнок. У вас там имеется городской барабанщик?

Доктор. Вы хотите сказать, человек, который с барабанным боем выкрикивает по городу объявления?

Кнок. Вот именно.

Доктор. Такой барабанщик у нас имеется. Городской совет иногда пользуется им для своих объявлений. Частные лица прибегают к нему лишь тогда, когда кто-нибудь теряет кошелек, или какой-нибудь базарный торговец распродает свой запас фаянса или фарфора.

Кнок. Хорошо. Сколько жителей в Сен Морисе?

Доктор. Тысячи три с половиной в самом городке и тысяч шесть в окрестностях.

Кнок. А во всем кантоне?

Доктор. По крайней мере вдвое.

Кнок. Население очень бедное?

Г-жа Парпале. Наоборот, очень зажиточное, даже богатое. Есть большие хозяйства. Многие живут рентой или доходами с земли.

Доктор. При этом ужасно скупые люди.

Кнок. Есть промышленность?

Доктор. Очень мало.

Кнок. Торговля?

Г-жа Парпале. Лавок сколько угодно.

Кнок. Торговцы очень заняты своим делом?

Доктор. О, нет! Большей частью это для них добавочный заработок. А главное — способ заполнить досуг.

Г-жа Парпале. При этом, пока жена сидит в лавке, муж гуляет.

Доктор. Или наоборот.

Г-жа Парпале. Признайся, что чаще гуляет муж. Довольно сказать, что женам некуда идти, тогда как у мужей есть охота, рыбная ловля, игра в кегли, а зимой кафе.

Кнок. Женщины очень набожны? (Доктор Парпале смеется). Этот вопрос представляет для меня важность.

Г-жа Парпале. Многие из них ходят к мессе.

Кнок. Но большое ли место занимает бог в их каждодневных мыслях?

Г-жа Парпале. Что за идея!

Кнок. Превосходно! (Задумывается). Нет больших пороков?

Доктор. Что вы под этим подразумеваете?

Кнок. Опиум, кокаин, черные мессы, содомию, политические убеждения.

Доктор. Вы соединяете вместе довольно различные вещи. Мне ни разу не приходилось слышать об опиуме или черных мессах, что касается политики, то ею интересуются как и всюду.

Кнок. Да, но знаете ли вы людей, которые готовы жечь пятки отцу и матери из-за вопроса о городских выборах или о подоходном налоге?

Доктор. Слава богу, до этого дело не доходит!

Кнок. А как насчет адюльтера?

Доктор. То есть?

Кнок. Не получил он у вас необычайного распространения? Не является он предметом интенсивной практики?

Доктор. Вы задаете странные вопросы! У нас, как и всюду, наверное, встречаются обманутые мужья, но их не так уж много.

Г-жа Парпале. Надо сказать, это сделать не так просто. Все очень следят друг за другом…

Кнок. Хорошо. Вы не можете еще что-нибудь для меня отметить? Например, по части сект, суеверий, тайных обществ.

Доктор. Одно время многие из местных дам занимались спиритизмом.

Кнок. Так, так…

Г-жа Парпале. Они собирались у жены нотариуса и вертели столики.

Кнок. Плохо, плохо. Отвратительно.

Г-жа Парпале. Но мне кажется, что это прекратилось.

Кнок. Да? Тем лучше! А нет колдунов, каких-нибудь чародеев? Вроде старого пастуха, пропахшего козлом и исцеляющего наложением рук?

В перерывах видно, как Жан крутит рукоятку для пуска до потери сознания, потом отирает лоб.

Доктор. Может быть, это когда-нибудь и было, но сейчас нет.

Кнок, с явными признаками волнения, потирая руки, ходит взад и вперед. Итак, можно начать медицинскую эру. (Подходит к автомобилю). Дорогой коллега, не будет очень жестоким попросить у этой машины сделать усилие? Я невероятно тороплюсь в Сен Морис.

Г-жа Парпале. Какая внезапная поспешность.

Кнок. Прошу вас, едем.

Доктор. Но что вас туда так влечет?

Кнок, ходит молча взад и вперед, затем. Дорогой коллега, у меня создалось впечатление, что вы испортили великолепнейшее положение и, говоря вашим стилем, старательно взрастили плевелы там, где готов был расцвести роскошный плодовый сад. Вы должны бы были выехать оттуда озолоченным, сидя на матрасе из облигаций, ваша жена с тройным рядом жемчугов на шее, и вы оба в блестящем лимузинском автомобиле (показывая на колымагу) вместо этого памятника первых потуг гения современности.

Г-жа Парпале. Вы шутите, доктор?

Кнок. Шутка была бы жестокостью, сударыня.

Г-жа Парпале. Но в таком случае, это ужасно! Ты слышишь, Альберт?

Доктор. Я вижу только, что доктор Кнок склонен к химерам, или лучше сказать, подвержен циклотимии. Он бросается из одной крайности в другую. Минуту назад это место не стоило двух су. Сейчас оно Пактол. (Пожимает плечами).

Г-жа Парпале. А ты не слишком ли уверен в себе? Не говорила ли я тебе столько раз, что в Сен Морисе, если умело взяться за дело, можно добиться лучшего, чем так прозябать, как мы?

Доктор. Прекрасно, прекрасно! Я приеду через три месяца за получением первого взноса. Мы увидим тогда, чего достигнет доктор Кнок.

Кнок. Вот именно. Приезжайте через три месяца. У нас найдется минутка поболтать. Но сейчас, умоляю вас, едем.

Доктор, Жану, робко. Вы готовы?

Жан, вполголоса. О, я-то давно готов! Но не думаю, чтобы на этот раз нам самим удалось пустить машину в ход.

Доктор, так же. Как так?

Жан, качая головой. Здесь нужен кто-нибудь половчее.

Доктор. А если попробовать ее подтолкнуть?

Жан, неуверенно. Возможно.

Доктор. Ну, конечно. Здесь двадцать метров ровной дороги. Я возьмусь за руль, а вы толкайте сзади.

Жан. Ладно.

Доктор. А потом, когда она разойдется, вы постарайтесь вспрыгнуть на подножку. Хорошо? (Доктор возвращается). Итак, садитесь, дорогой коллега, садитесь. Я буду сам править. Жан настоящий Геркулес, и он хочет позабавиться, пустив машину в ход без помощи рукоятки, так сказать, двинув ее механически… хотя и с заменой электрической энергии мускульной, которая, надо признаться, имеет с ней много общего. (Жан, изогнувшись, наваливается на кузов автомобиля).

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Старая квартира Парпале, где временно устроился Кнок. Столы, кресла, библиотечные шкафы, шезлонг. Черная доска, умывальник. На стенах несколько анатомических и гистологических таблиц.

Сцена первая

Кнок, городской барабанщик.

Кнок, сидя, осматривает комнату и пишет. Вы городской барабанщик?

Барабанщик, стоя перед ним. Да, сударь.

Кнок. Называйте меня доктором. Отвечайте: «да, доктор», «нет, доктор».

Барабанщик. Да, доктор.

Кнок. И когда вам случится говорить обо мне с другими, всегда выражайтесь так: «доктор сказал то», «доктор сказал это». Я придаю этому значение. Когда вы между собой говорили о докторе Парпале, как вы выражались?

Барабанщик. Мы говорили: «Это славный человек, но он не очень силен».

Кнок. Я не об этом вас спрашиваю. Вы называли его «доктором»?

Барабанщик. Нет. Мы называли его «г-н Парпале», или «врач», или еще «Равашоль».

Кнок. Почему «Равашоль»?

Барабанщик. У него было такое прозвание. Сам не знаю, почему.

Кнок. И вы не считали его очень сильным?

Барабанщик. О, для меня он был достаточно силен. Для других, по-видимому, что нет.

Кнок. Вот как!

Барабанщик. Когда к нему приходили, он не находил.

Кнок. Чего не находил?

Барабанщик. Болезни. Из десяти раз девять он отсылал приходивших назад, говоря: «Это пустяки. Вы будете здоровы, мой друг».

Кнок. В самом деле?

Барабанщик. Или он вас еле-еле выслушивал, приговаривая: «да, да», «да, да», и потом скорей спешил завести разговор на часок о чем-нибудь другом, например, о своем автомобиле.

Кнок. Как будто к нему приходили за этим!

Барабанщик. А потом прописывал лекарств на четыре су, иной раз простую травку. Вы понимаете, человеку, заплатившему за консультацию восемь франков, не особенно приятно, когда ему назначают лекарств на четыре су. Любой дурак сумеет напиться ромашки без помощи врача.

Кнок. То, что вы рассказываете, очень печально. Но я вас позвал, чтобы спросить о другом… сколько вы брали с доктора Парпале, когда он поручал вам сделать объявление?

Барабанщик, с горечью. Он никогда не поручал мне объявлений.

Кнок. Что вы говорите! Ни разу за тридцать лет, прожитых им здесь?

Барабанщик. Честное слово, ни разу за тридцать лет.

Кнок, встает с листом бумаги в руке. Вы, наверное, забыли. Я не могу этому поверить. Но перейдем к делу. Какая ваша такса?

Барабанщик. Три франка за малый обходи пять за большой. Вы скажите, это дорого. Но я кладу немало труда. Вообще, я посоветовал бы вам…

Кнок. «Доктору».

Барабанщик. …посоветовал бы доктору, если два лишних франка не затруднят его, предпочесть большой обход, потому что он гораздо выгоднее.

Кнок. А какая разница?

Барабанщик. В малый обход я останавливаюсь пять раз: у мэрии, около почты, перед гостиницей Ключа, на Воровском перекрестке и на углу рынка. В большой обход я останавливаюсь одиннадцать раз, это значит…

Кнок. Хорошо, сделайте большой обход. Вы свободны сегодня утром?

Барабанщик. Хоть сейчас, коли вам угодно…

Кнок. Вот текст объявления.

Дает ему бумагу.

Барабанщик, смотрит в нее. Я привык к разным почеркам. Но все же лучше, если вы на первый раз прочтете сами.

Кнок, читает медленно вслух; барабанщик вслушивается как профессионал. «Доктор Кнок, преемник доктора Парпале, свидетельствуя свое почтение жителям города и кантона Сен Морис, имеет честь довести до их сведения, что во имя человеколюбия и ради пресечения угрожающего роста всякого рода болезней, свирепствующих за последнее время в нашей местности, некогда столь здоровой…»

Барабанщик. Уж что правда, то правда.

Кнок. «…он предлагает всем жителям кантона по понедельникам, с девяти утра до половины двенадцатого, совершенно бесплатную консультацию. Для лиц, не проживающих в кантоне, консультация стоит по-прежнему восемь франков».

Барабанщик, беря бумагу с почтением. Вот прекрасная идея! Идея, которую все оценят! Истинная идея благодетеля! (Меняя тон). Но вы не забыли, что сегодня понедельник? Если я сейчас оглашу объявление, к вам придет народ через пять минут.

Кнок. Так скоро, вы думаете?

Барабанщик. А потом, знаете ли вы, что понедельник базарный день? Пол-кантона сейчас в городе. Все эти люди услышат мое объявление.

Кнок. Ничего, как-нибудь справлюсь.

Барабанщик. Вот еще что. В базарный день больше всего бывает случаев заполучить пациентов. У г-на Парпале только и бывал народ в этот день. (Дружески). Если вы примете их бесплатно…

Кнок. Поймите, мой друг, что единственное, чего я хочу, это чтобы люди лечились. Если бы я думал о заработке, я бы поехал в Париж или Нью-Йорк.

Барабанщик. О, вы попали в точку. Люди здесь мало думают о здоровье. Не следят за собой и себя не жалеют. Когда нападает хворость, перемогаются, словно животные.

Кнок. Я вижу, вы очень здраво рассуждаете.

Барабанщик, чванясь. О, это правда, что я умею рассуждать. Я не получил образования, какое следовало бы. Но есть люди более образованные, которым я дам очко вперед. Г-н мэр, не будем его называть по имени, кое-что знает на этот счет. Я бы мог вам рассказать, сударь…

Кнок. «Доктор».

Барабанщик, захлебываясь. Доктор… как однажды г-н префект собственной персоной явился в зал регистрации браков, — вы можете запросить об этом всех бывших там властей, г-на старшего помощника, г-на мэра, не будем его называть по имени, или г-на Мишалона, и они вам подтвердят, — и тогда…

Кнок. И тогда г-н префект сразу увидел, с кем имеет дело, и убедился, что городской барабанщик — человек, умеющий рассуждать лучше тех, которые не барабанщики, но воображают себя умнее барабанщика. А кто не сумел сказать ни слова? Г-н мэр.

Барабанщик, в экстазе. Истинная правда! Ни слова не выкинешь! Я готов голову прозакладывать, что вы сидели там, запрятавшись в уголке.

Кнок. Меня там не было, мой друг.

Барабанщик. Ну, так вам кто-нибудь рассказал, кто-нибудь из главных властей. (Кнок делает дипломатически уклончивый жест). Вы у меня не выбьете из головы, что вы недавно имели разговор с г-ном префектом. (Кнок неопределенно улыбается).

Кнок, встает. Итак, я рассчитываю на вас, мой друг. За совесть, не правда ли?

Барабанщик, после некоторого колебания. Я не могу быстро вернуться, а потом будет поздно. Не будет ли вашей милости на то, чтобы уделить мне консультацию сейчас же?

Кнок. Гм… хорошо. Но только поскорее. У меня назначена встреча с г-ном Бернаром, школьным учителем, и с г-ном Муске, аптекарем. Я должен повидаться с ними раньше, чем начнут приходить пациенты. Чем вы страдаете?

Барабанщик. Позвольте минутку подумать. (Смеется). Да, пот. Когда я пообедаю, так у меня тут иногда бывает словно какой зуд. (Показывает на верхнюю часть живота). У меня тут щекочет или, лучше сказать, царапает.

Кнок, с глубоко сосредоточенным видом. Подумайте хорошенько, чтобы не смешать разных вещей. У вас там щекочет или царапает?

Барабанщик, подумав. Царапает. Но и щекочет тоже немного.

Кнок. Покажите в точности место.

Барабанщик. Вот здесь.

Кнок. Где это здесь?

Барабанщик. Здесь. Или, пожалуй, здесь… Где-то тут посредине.

Кнок. Как раз посредине?.. А может быть, немного левее, там, где я нажимаю пальцем?

Барабанщик. Да, скорее всего там.

Кнок. Вам не больно, когда я надавливаю?

Барабанщик. Пожалуй, что больно.

Кнок. Так, так. (Хмуро задумывается). Не царапает ли у вас сильнее после того, как вам случится поесть телячьей головки под уксусом?

Барабанщик. Я никогда не ем ее. Но мне кажется и в самом деле, что царапало бы сильнее, если бы я поел ее.

Кнок. Так, так! Это очень важно. Так, так! Сколько вам лет?

Барабанщик. Пятьдесят один, пятьдесят второй пошел.

Кнок. Ближе к пятидесяти двум или к пятидесяти одному?

Барабанщик, постепенно смущаясь. К пятидесяти двум. Исполняется в конце ноября.

Кнок, кладет ему руку на плечо. Сегодня, мой друг, выполняйте вашу работу, как обычно. Вечером ложитесь пораньше в постель. Завтра утром не вставайте. Я зайду вас проведать. Для вас мои визиты будут бесплатными. Но не говорите об этом никому. Я это делаю для вас лично.

Барабанщик, встревоженно. Вы очень добры, доктор. Но, значит, то, что у меня, очень серьезно?

Кнок. Быть может, еще не очень серьезно. Но как раз время полечиться. Вы курите?

Барабанщик, вытаскивая носовой платок. Нет, я жую табак.

Кнок. Совсем бросьте жевать. Вы любите вино?

Барабанщик. Пью умеренно.

Кнок. Ни капли вина. Вы женаты?

Барабанщик. Да, доктор. (Отирает лоб).

Кнок. Полнейшее благоразумие в этом отношении. Вы меня понимаете?

Барабанщик. Можно мне есть?

Кнок. Сегодня, так как вы работаете, съешьте немного супа. Завтра мы вас посадим на более строгую диету. Пока что соблюдайте то, что я вам сказал.

Барабанщик, снова отирает лоб. Вы не думаете, что мне лучше было бы сразу лечь в постель? Я в самом деле чувствую себя немного неладно.

Кнок, отворяя ему дверь. Никоим образом! В вашем положении очень вредно ложиться между восходом и заходом солнца. Оглашайте объявление, как если бы ничего не было, и спокойно ждите вечера.

Барабанщик выходит. Кнок его провожает.

Сцена вторая

Кнок, школьный учитель Бернар.

Кнок. Здравствуйте, г-н Бернар. Я не слишком вас потревожил, попросив зайти в такой час?

Бернар. Нет, нет, доктор. У меня есть свободная минутка. Мой помощник присматривает во время перемены.

Кнок. Мне хотелось скорее побеседовать с вами. Нам предстоит столько совместной работы, и такой спешной. Я ни за что на свете не позволю прерваться столь ценному сотрудничеству, какое вы оказывали моему предшественнику.

Бернар. Сотрудничеству?

Кнок. Должен сказать, что я не такой человек, чтобы навязывать свои идеи и закрывать глаза на все, что было сделано до меня. Вначале вы будете моим вожатым.

Бернар. Я не вполне понимаю…

Кнок. Не будем ничего пока менять. У нас будет время внести улучшения, если это потребуется. (Садится).

Бернар. Но…

Кнок. Во всем, чего бы дело ни касалось, пропаганды, бесед для народа или наших маленьких совещаний, я готов следовать за вами и сообразоваться с вашим временем.

Бернар. Я боюсь, доктор, что не совсем понимаю, на что вы намекаете.

Кнок. Я просто хочу сказать, что желал бы поддерживать обычную связь с вами, даже в те первые дни, пока буду устраиваться.

Бернар. Мне все же неясно…

Кнок. Позвольте! Ведь вы находились в постоянных сношениях с доктором Парпале?

Бернар. Я встречал его иногда в кабачке гостиницы Ключа. Нам случалось сыграть партию на бильярде.

Кнок. Я говорю не об этих отношениях.

Бернар. Но у нас не было других.

Кнок. Но… но… как же вы распределяли между собою беседы для народа по гигиене, пропаганду среди родителей учеников… ну, словом, тысячу вещей, которые врач и учитель могут делать только совместно?

Бернар. Мы ничего из этого не распределяли между собой.

Кнок. Как? Вы предпочитали действовать каждый в отдельности?

Бернар. Дело гораздо проще. Ни я, ни он никогда об этом не думали. Я в первый раз слышу о подобной вещи в Сен Морисе.

Кнок, со всеми признаками досадного удивления. О, если бы я не слышал это из ваших собственных уст, уверяю вас, я бы не поверил.

Молчание.

Бернар. Мне очень печально, что я должен был вас разочаровать, но согласитесь, что не мог же я в таком деле взять на себя инициативу, даже если бы такая идея у меня явилась и если бы школьная работа давала мне больше досуга.

Кнок. Это понятно! Вы ожидали призыва, но он не последовал.

Бернар. Всякий раз, как меня просили об услуге, я старался оказать ее.

Кнок. Я это знаю, г-н Бернар, я это знаю. (Молчание). Итак, перед нами несчастное население, целиком предоставленное самому себе в отношении гигиены и профилактики!

Бернар. Черт побери!

Кнок. Пари держу, что они пьют воду, не думая о миллиардах бактерий, поглощаемых ими в каждом глотке.

Бернар. О, это несомненно!

Кнок. Знают ли они хотя бы, что такое микроб?

Бернар. Сильно сомневаюсь. Некоторые знают это слово, но мне кажется, воображают себе, что это вроде мушки.

Кнок, встает. Это ужасно. Послушайте, дорогой г-н Бернар, мы не можем с вами вдвоем исправить в неделю все упущенное за эти долгие годы… скажем, беспечности. Но что-нибудь все-таки нужно сделать.

Бернар. Я не отказываюсь. Я только опасаюсь, что не могу оказать вам большой помощи.

Кнок. Г-н Бернар, лицо, хорошо вас знающее, открыло мне, что у вас есть один большой недостаток: скромность. Лишь вы один не знаете, что вы обладаете здесь необыкновенным моральным авторитетом и личным влиянием. Я прошу простить, что вынужден вам это сказать. Ничего серьезного здесь нельзя сделать без вас.

Бернар. Вы преувеличиваете, доктор.

Кнок. О чем тут говорить? Я могу лечить без вас больных. Но чтобы бороться с самой болезнью, чтобы отнять у нее почву, кто мне в этом поможет? Кто объяснит этим бедным людям опасности, которые ежесекундно осаждают их организмы? Кто научит их тому, что не нужно ждать смерти, чтобы обратиться к врачу?

Бернар. Они очень небрежны. Я с этим согласен.

Кнок, все более воодушевляясь. Начнем все с начала. Здесь у меня лежит материал для нескольких популярных бесед, очень подробные данные, хорошие снимки и проекционный фонарь. Вы со всем этим превосходно справитесь. Да вот, для начала, маленькая лекция, целиком написанная, черт возьми, и презанятная, о тифе, о неожиданных формах, которые он принимает, о его бесчисленных носителях, как, например, вода, хлеб, молоко, ракушки, овощи, салат, пыль, дыхание и т. п.; о том, как он целыми неделями и месяцами таится, не обнаруживая себя, о внезапных смертных случаях при вспышках его, об опасных осложнениях, которые он влечет за собой. Все это украшено хорошенькими снимками: бациллы в колоссально увеличенных размерах, подробности тифозных экскрементов, зараженные ганглии, прободение кишок, и не черное, а в красках: розовая и каштановая желтая, зеленовато-белая, — представляете себе? (Садится).

Бернар, близкий к обмороку. Должен вам сказать… что я человек очень нервный… Если я углублюсь в это, я потеряю сон.

Кнок. Вот это и требуется. Я хочу сказать, что впечатление такой же силы должно до конца потрясти слушателей. Вы, г-н Бернар, скоро к этому привыкнете. Но они должны потерять сон. (Наклоняясь к нему). Ибо их беда в том, что они спят в обманчивом спокойствии, от которого их рано или поздно разбудит молния болезни.

Бернар, весь дрожит и опирается рукою на бюро, отведя глаза в сторону. И мое здоровье не такое уж прочное. Моим родителям стоило немалого труда воспитать меня. Я хорошо понимаю, что на ваших снимках все эти микробы — не настоящие, а только изображение. Но все-таки…

Кнок, словно не слыша его. Для тех, на кого наша первая лекция мало подействует, у меня есть другая, под невинным заглавием: «Носители зародышей». В ней с полной ясностью доказывается на основании изученных случаев, что можно гулять с круглым лицом, розовым языком и превосходным аппетитом, и в то же время хранить во всех складках своего тела триллионы бацилл невероятной силы, способных заразить целый департамент. (Встает). Опираясь на теорию и опыт, я вправе заподозрить каждого встречного в том, что он носитель зародышей. Взять хотя бы вас: ничто мне не доказывает, что вы не являетесь таким носителем зародышей.

Бернар, встает. Я, доктор!..

Кнок. Хотел бы я видеть человека, который по выходе с этой второй маленькой беседы сохранил бы охоту быть легкомысленным.

Бернар. Вы в самом деле, доктор, думаете, что я — носитель зародышей?

Кнок. Почему непременно вы? Я назвал вас для примера. Но я слышу голос г-на Муске. До скорого свидания, дорогой г-н Бернар, и благодарю вас за согласие, в котором я не сомневался.

Сцена третья

Кнок, аптекарь Муске.

Кнок. Садитесь, дорогой г-н Муске. Вчера я имел возможность лишь на минутку заглянуть в вашу аптеку. Но одного взгляда достаточно, чтобы убедиться в том, что она в превосходном состоянии, что во всем царит полнейший порядок и что малейшие детали отвечают последнему слову науки.

Муске, он одет очень просто, почти небрежно. Вы слишком снисходительны, доктор.

Кнок. Такие вещи я принимаю особенно близко к сердцу. По-моему, доктор, который не может опереться на первоклассного аптекаря — то же, что генерал, идущий в бой без артиллерии.

Муске. Я счастлив, что вы придаете такое значение моей профессии.

Кнок. И я решил, что, конечно, такая организация дела, как у вас, находит награду и приносит вам в год не менее двадцати пяти тысяч франков.

Муске. Чистого дохода? Боже мой! Если бы я получил хоть половину этого!

Кнок. Дорогой г-н Муске, перед вами сидит не налоговый инспектор, но друг, смею сказать — коллега.

Муске. Я не позволил бы себе, доктор, оскорбить вас недоверием. К несчастью, я сказал вам правду. (Пауза). Мне величайшего труда стоит перевалить за десять тысяч.

Кнок. Но, знаете ли, ведь это позор! (Муске печально пожимает плечами). По моим соображениям, двадцать пять тысяч должны быть минимальной цифрой… У вас, однако, нет конкурентов?

Муске. Ни одного на пять лье в окружности.

Кнок. Так в чем же дело? Враги?

Муске. У меня нет врагов.

Кнок, понижая голос. Может быть, в прошлом какая-нибудь неприятная история… рассеянность… пятьдесят граммов лаудана вместо касторки?.. Это так легко случается.

Муске. Поверьте мне, ни малейшего недоразумения за двадцать лет практики.

Кнок. В таком случае… В таком случае… Но мне тяжело высказывать это предположение… Мой предшественник… оказался не на высоте своего призвания?

Муске. Это зависит от точки зрения.

Кнок. Еще раз повторяю, дорогой г-н Муске, все, что мы говорим, останется между нами.

Муске. Доктор Парпале — превосходный человек. У меня с ним лично были наилучшие отношения.

Кнок. Но все его рецепты, взятые вместе, не составили бы толстого пакета?

Муске. Вот именно.

Кнок. Сопоставляя это со всем тем, что я уже слышал о нем, я задаю себе вопрос: верил ли он в медицину?

Муске. В начале я добросовестно делал все от меня зависящее. Всякий раз, как люди мне жаловались на что-нибудь, если только это казалось мне серьезным, я направлял их к нему. Пиши пропало! Они больше ко мне не возвращались.

Кнок. То, что вы мне говорите, возмущает меня сильнее, чем я желал бы этого. Мы обладаем с вами, дорогой г-н Муске, двумя прекраснейшими в мире профессиями. Не позор ли видеть, как они мало-помалу снизились с того высокого уровня процветания и влияния, до которого довели их наши отцы? Я готов назвать это саботажем.

Муске. Совершеннейшая правда. Оставляя денежный вопрос в стороне, тяжело чувствовать, что ты скатился до положения ниже жестянщика или булочника. Поверите ли, доктор, моей жене не под силу покупать шляпы или шелковые чулки, в каких жена жестянщика щеголяет и в праздник, и в будни.

Кнок. Не говорите, дорогой друг, мне больно вас слушать. Это то же, как если бы мне сказали, что жена председателя Палаты Депутатов вынуждена стирать белье булочницы, чтобы заработать себе на хлеб.

Муске. Если бы г-жа Муске была здесь, ваши слова проникли бы ей в сердце.

Кнок. В таком кантоне, как этот, мы с вами не должны были бы терпеть нужду в самом необходимом.

Муске. Это верно.

Кнок. Я провозглашаю как принцип, что все обитатели кантона тем самым являются естественными нашими клиентами.

Муске. Все — это, пожалуй, слишком.

Кнок. Я говорю: все.

Муске. Правда, в тот или иной момент своей жизни всякий может стать нашим случайным клиентом.

Кнок. Случайным? Вовсе нет. Постоянным клиентом, прочным клиентом!

Муске. Но для этого надо, чтобы он захворал?

Кнок. «Захворал»! Это устарелое понятие не выдерживает критики перед судом современной науки. Здоровье — пустое слово, которое без ущерба можно выкинуть из нашего словаря. Что касается меня, я знаю только людей, более или менее пораженных болезнями, более или менее многочисленными и более или менее быстро развивающимися. Понятно, если вы им скажете, что они здоровы, они с величайшей готовностью вам поверят. Но вы их обманете. Ваше единственное извинение в том, что у вас, быть может, уже столько больных на попечении, что трудно брать новых.

Муске. Во всяком случае, это превосходная теория.

Кнок. Вполне притом современная, заметьте это, г-н Муске, и очень близкая к идее вооруженной нации, составляющей силу нашего государства.

Муске. Вы истинный мыслитель, доктор Кнок, а что бы там ни говорили материалисты, мирами движет мысль.

Кнок, встает. Слушайте! (Оба стоят. Кнок берет Муске за обе руки). Быть может, я слишком много беру на себя. Быть может, меня ждет немало горьких разочарований. Но если через год, день в день, у вас не окажется двадцати пяти тысяч заслуженной вами прибыли, если у г-жи Муске не будет платьев, чулок и шляп, подобающих ее положению, я вас приглашаю прийти сюда, чтобы объясниться со мной, и сам подставлю вам обе щеки для получения двух пощечин.

Муске. Дорогой доктор, я буду неблагодарным, если не выражу вам моей сердечной признательности, и окажусь последним из людей, если не стану помогать вам изо всех моих сил.

Кнок. Хорошо, хорошо. Рассчитывайте на меня, как и я рассчитываю на вас.

Сцена четвертая

Кнок, дама в черном.

(Ей сорок пять лет, и сразу видно, что она страдает крестьянской скупостью и запорами).

Кнок. А, вот и пациенты! (За сцену). Человек двенадцать уж? Предупреждайте вновь прибывающих, что в половине двенадцатого я прекращаю прием, по крайней мере, для бесплатных. Вы первая, сударыня?

Приглашает войти даму в черном и закрывает за нею дверь. Вы жительница кантона?

Дама в черном. Я живу на городской земле.

Кнок. В самом Сен Морисе?

Дама. На большой ферме, лежащей на дороге в Люшер.

Кнок. Она принадлежит вам?

Дама. Да, мужу и мне.

Кнок. Если вы сами ведете хозяйство, у вас, должно быть, масса работы?

Дама. Еще бы! Восемнадцать коров, два вола, два быка, кобыла с жеребцом, шесть коз да дюжина свиней, не считая дворовой птицы.

Кнок. Черт побери! У вас нет служащих?

Дама. Как не быть! Три работника, служанка да еще поденные в горячее время.

Кнок. Я жалею вас. Наверное, у вас не бывает свободного времени, чтобы подумать о здоровье?

Дама. Конечно, нет!

Кнок. А между тем, вы больны.

Дама. Не совсем так. Скорее сильная усталость.

Кнок. Да, вы это называете усталостью. (Подходит к ней). Покажите язык. У вас, наверное, плохой аппетит.

Дама. Да.

Кнок. Страдаете запорами?

Дама. Да, довольно часто.

Кнок, выслушивает ее. Наклоните голову. Дышите. Кашляните. Вам не случилось в детстве упасть с лестницы?

Дама. Не припомню.

Кнок, щупает и выстукивает ей спину, затем внезапно сжимает бока. У вас никогда не болит здесь вечером, перед сном? Легкая разбитость?

Дама. Иногда бывает.

Кнок, продолжает ее выслушивать. Постарайтесь припомнить. Лестница, наверное, была высокая.

Дама. Возможно.

Кнок, категорически. Она была приблизительно в три с половиной метра, приставленная к стене. Вы упали навзничь. По счастью, вы ударились левой стороной.

Дама. Ах!

Кнок. Вы показывались доктору Парпале?

Дама. Нет, ни разу.

Кнок. Почему?

Дама. У него не было бесплатной консультации.

Молчание.

Кнок, усаживая ее. Вы сознаете свое положение?

Дама. Нет.

Кнок, садится напротив нее. Тем лучше. Вы хотите выздороветь или не хотите?

Дама. Хочу.

Кнок. Я должен вас заранее предупредить, что лечение будет очень долгим и потребует больших расходов.

Дама. Ах, боже мой! Да почему же?

Кнок. Потому что болезнь, которую носят в себе сорок лет, не вылечивается в пять минут.

Дама. Сорок лет?

Кнок. Да, столько, сколько прошло со дня вашего падения с лестницы.

Дама. А во что мне это обойдется?

Кнок. Сколько стоит сейчас бык?

Дама. Это зависит от рынка и от веса быка. Но хорошего быка нельзя купить дешевле, чем за четыреста или пятьсот франков.

Кнок. А сколько стоит жирный кабан?

Дама. Случается, до тысячи или больше.

Кнок. Итак, леченье будет вам стоить примерно двух быков или двух кабанов.

Дама. Ай, ай, ай! Около трех тысяч франков? Иисус, Мария, да ведь это разоренье!

Кнок. Если вы предпочитаете совершить богомолье, воля ваша.

Дама. Богомолье тоже стоит недешево и часто не помогает. (Помолчав). Но что же у меня может быть такого страшного?

Кнок, с изысканной любезностью. Я могу в одну минуту объяснить вам это на доске. (Идет к доске и чертит). Вот ваш спинной мозг в разрезе, ну, конечно, очень схематическом. Здесь у вас пучок Тюрка, здесь столб Кларка. Вы следите? Так вот, когда вы упали с лестницы, ваш Тюрк и Кларк сдвинулись в разные стороны (чертит стрелки) на несколько десятых миллиметра. Вы скажете, это очень малая величина? Согласен! Но это очень неудачное положение. И, кроме того, у вас здесь все время тянет, что действует на мультиполярные клетки.

Вытирает пальцы.

Дама. Боже мой! Боже мой!

Кнок. Заметьте, что вы не умрете сегодня или завтра. Это может длиться долго.

Дама. Ах, какое несчастье! И угораздило же меня упасть с этой лестницы!

Кнок. Я начинаю думать, что может быть, лучше оставить все, как есть. Деньги сейчас так дороги. Между тем, долгая старость никогда не бывает сладка. В ней мало радости!

Дама. А если проделать все это… как-нибудь попроще, оно не выйдет дешевле?.. Только с тем, конечно, чтобы было сделано как следует.

Кнок. Лучше всего я бы предложил вам сначала последить за собой. Это вам почти ничего не будет стоить. Через несколько дней вы сами увидите, какой оборот примет болезнь, и тогда придете к решению.

Дама. Да, так будет лучше всего.

Кнок. Превосходно. Теперь возвращайтесь домой. Вы приехали на лошадях?

Дама. Нет, пришла пешком.

Кнок, пишет, сидя за столом, и продолжает говорить. Постарайтесь найти извозчика. Приехав домой, ложитесь в постель. Желательно, чтобы вы были одна в комнате. Опустите занавески и закройте ставни, чтобы свет вас не раздражал. Не позволяйте с собой разговаривать. Никакой твердой пищи в продолжение недели. Пейте каждые два часа по стакану Виши и самое большее, что можете себе позволить, это полсухаря утром и вечером с каплей молока. Но еще лучше было бы воздержаться от сухарей. Вы не скажете, что мои лекарства стоят дорого! В конце недели посмотрим, как вы будете себя чувствовать. Если вы будете бодрой, если силы и веселость к вам вернутся, значит дело не так плохо, как можно было думать, и я первый вас успокою. Если, наоборот, вы будете ощущать общую слабость, тяжесть в голове и нежелание подняться, не должно больше оставаться сомнений, и мы тотчас начнем леченье. Согласны?

Дама, со вздохом. Как вам будет угодно.

Кнок, показывая на свою записку. Я записал все, что вам нужно делать, на этом листе. Скоро я к вам наведаюсь. (Дает ей записку и провожает до двери. Говорит за сцену). Мариета, помогите даме сойти по лестнице и найти извозчика.

Зрителям видны лица собравшихся на прием, которых выход дамы в черном преисполняет страха и уважения.

Сцена пятая.

Кнок, дама в лиловом.

Ей шестьдесят лет; все части ее туалета одинакового оттенка лилового цвета; она с царственным видом опирается на подобие альпийского посоха.

Дама в лиловом, с пафосом. Вы удивлены, доктор, видя меня здесь?

Кнок. Немного удивлен, сударыня.

Дама. Чтобы дама Понс, рожденная девица де Лампумас, являлась на бесплатный прием к доктору — это случай, действительно, необыкновенный.

Кнок. Тем более лестный для меня.

Дама. Вы, наверное, скажете: вот плоды теперешнего развала; в то время, как всякие свиноторговцы и прочее мужичье разъезжают в собственных экипажах и хлещут шампанское с актрисами, я, девица Лампумас, чей род восходит по прямой линии к XIII веку и владел некогда половиной здешних земель, будучи родственно связан со всем дворянством и высшей буржуазией департамента, я сейчас вынуждена стоять в хвосте вместе с бедняками Сен Мориса. Признайтесь, доктор, что бывали лучшие времена.

Кнок, усаживая ее. Увы, сударыня.

Дама. Не скажу вам, чтобы мои доходы остались прежними или чтобы мне удалось сохранить шесть человек прислуги и конюшню из четырех лошадей, как это было в обычаях нашей семьи до смерти моего дяди. Мне даже пришлось в прошлом году продать имение Мишуйль, в сто шестьдесят гектаров, перешедшее ко мне от прабабушки. Это имя Мишуйль — греко-латинского происхождения, как уверяет г-н кюре. Оно происходит от слова mycodiurn, что означает «ненависть к грибам», потому что во всем имении нельзя найти ни одного гриба, словно земля их не выносит. По правде сказать, если взять налоги и всякие затраты, это имение приносило мне совсем смехотворный доход, тем более, что после смерти моего мужа арендаторы постоянно злоупотребляли положением и на каждом кусочке земли требовали снижения платы или отсрочки. Я решила, что с меня довольно, за глаза довольно! Не находите ли вы, доктор, что в конце концов я поступила правильно, отделавшись от этого имения?

Кнок, который все время внимательно ее слушал. Думаю, что так, сударыня, особенно если вы любите грибы и хорошо поместили деньги.

Дама. Ах, вы как раз затронули самое больное мое место! Я день и ночь думаю о том, хорошо ли поместила свои деньги. И мучаюсь, мучаюсь ужасно сомнениями. Я послушалась совета этого старого дурня, нашего нотариуса. Он, правда, прекраснейший человек, но голова у него, по-моему, менее ясная, чем столик его милой жены, которая, как вы знаете, служила одно время переводчицей у духов. Между прочим, я накупила кучу каменноугольных акций. Что вы о них думаете, доктор?

Кнок. Это, вообще говоря, превосходные бумаги, правда немного спекулятивные, подверженные неожиданным скачкам, сопровождаемым необъяснимыми падениями.

Дама. Ах, боже мой! Меня от ваших слов в дрожь бросает. Я чувствую, что купила их в момент наибольшего повышения. А у меня их на пятьдесят тысяч франков. Вообще, безумием было вложить в каменный уголь такую сумму, не имея крупного состояния.

Кнок. В самом деле, по-моему, в такое дело можно вкладывать не более одной десятой капитала.

Дама. Вы говорите, не более одной десятой? Значит, если не более одной десятой, то это не такая уж глупость?

Кнок. О, нет.

Дама. Вы меня успокоили, доктор. Мне это было так нужно. Вы не можете себе представить, какие страдания мне причиняет управление моими ничтожными грошами. Я иногда говорю себе, что мне нужна другая забота, чтобы прогнать эту. Но, доктор, человеческая природа — жалкая вещь. Нам суждено избавляться от одного мученья лишь ценой замены его другим. Но, по крайней мере, такая перемена дает передышку. Мне хотелось бы не думать целыми днями о своих жильцах, арендаторах, денежных бумагах. Однако, не могу же я в мои годы — ха, ха, ха! — заняться любовными похождениями или предпринять кругосветное путешествие. Но вы, наверное, ждете от меня объяснения, почему я заняла очередь на вашу бесплатную консультацию?

Кнок. Каковы бы ни были ваши мотивы, сударыня, они должны быть превосходны.

Дама. Так вот, я хотела показать другим пример. Я нахожу, доктор, что это с вашей стороны прекрасная и благородная мысль. Но, зная здешних людей, я подумала: «Они не привыкли к этому и не пойдут. И все великодушие этого господина пропадет даром». И я сказала себе: «После того, как они увидят, что дама Понс, девица де Лампумас, не колеблясь, пошла первая на бесплатную консультацию, им не будет более стыдно там показаться». Ибо мои малейшие движения здесь все наблюдают и обсуждают. Это так естественно.

Кнок. Ваш поступок весьма похвален, сударыня. Я вам весьма за него благодарен.

Дама, встает, собираясь уходить. Я очень рада была, доктор, с вами познакомиться. Я всегда бываю дома в предобеденные часы. Кое-кто заходит ко мне. Мы усаживаемся вокруг старого чайного сервиза времен Людовика XV, который перешел ко мне от моей прабабушки. Вас всегда будет ждать чашка. (Кнок кланяется. Она делает несколько шагов по направлению к двери). Вы знаете, меня действительно ужасно мучат мои жильцы и денежные бумаги. Я не сплю по ночам. Это страшно утомительно. Не знает ли доктор какого-нибудь чудесного снотворного средства?

Кнок. Вы давно страдаете бессонницей?

Дама. Очень, очень давно.

Кнок. Вы говорили об этом с доктором Парпале?

Дама. Да, несколько раз.

Кнок. Что же он вам посоветовал?

Дама. Читать каждый вечер по три страницы Гражданского кодекса. Это было сказано в шутку. Доктор не захотел отнестись к делу серьезно.

Кнок. Быть может, напрасно. Ибо есть формы бессонницы, указывающие на очень серьезное недомогание.

Дама. Правда?

Кнок. Бессонница может происходить от эссенциального расстройства мозгового кровообращения, в частности, от изменения сосудов, называемых «курительной трубкой». Возможно, сударыня, что у вас мозговые артерии приняли форму курительной трубки.

Дама. Боже мой! Курительной трубки! Скажите, доктор, не повлияло ли на это употребление табака? Я его нюхаю немножко.

Кнок. На это надо обратить внимание. Бессонница может также происходить от глубокого и постоянного раздражения серого вещества со стороны невралгии.

Дама. Это, должно быть, ужасная вещь? Объясните мне, доктор.

Кнок, с важностью. Вообразите себе краба, или осьминога, или гигантского паука, который гложет, тихо высасывает и разрушает ваш мозг.

Дама. О! (Падает в кресло). Я лишаюсь чувств от страха. Наверное, это самое со мной происходит. Я это хорошо чувствую. Прошу вас, доктор, убейте меня сразу. Один укол, один лишь укол! Или лучше не оставляйте меня. Я чувствую, что дохожу до последних пределов ужаса. (Молчание). Это, должно быть, совершенно неизлечимо? Смертельно?

Кнок. Нет.

Дама. Есть надежда на исцеление?

Кнок. Да, только для этого нужно время.

Дама. Не обманывайте меня, доктор. Я хочу знать правду.

Кнок. Все зависит от регулярности и продолжительности леченья.

Дама. Но от чего можно вылечиться? От курительных трубок или от паука? Я чувствую, что у меня, скорее, паук.

Кнок. Можно вылечиться и от того, и от другого. Я, может быть, не стал бы подавать надежду обыкновенному больному, у которого нет ни времени, ни средств, чтобы подвергнуть себя современным методам лечения. Но вы — другое дело.

Дама, встает. О, я буду, доктор, очень послушной больной, покорной, как комнатная собачка. Я буду выполнять все, что нужно, особенно если не будет слишком больно.

Кнок. Боли не будет никакой, потому что мы прибегнем к радиоактивности. Единственная трудность — в том, чтобы найти в себе терпение продолжать благоразумно лечение в течение двух, трех лет, а также в том, чтобы иметь под рукою доктора, который взял бы на себя непрерывное наблюдение хода болезни, тщательное вымеривание радиоактивных доз и, наконец, обязанность почти ежедневных визитов.

Дама. О, терпения у меня хватит! Но, может быть, вы, доктор, не захотите отдавать мне столько времени, сколько понадобится?

Кнок. Захочу ли я! Я не желал бы лучшего. Вопрос только в том, будет ли у меня возможность. Вы живете далеко отсюда?

Дама. Нет, нет, в двух шагах. В доме, который напротив общественных весов.

Кнок. Я постараюсь забегать к вам каждое утро. Кроме воскресений, а также понедельников, по причине бесплатной консультации.

Дама. А это не будет слишком большим перерывом, два дня подряд? Я, можно сказать, останусь без всякой помощи от субботы до вторника!

Кнок. Я вам дам подробные наставления. А кроме того, когда найдется свободная минутка, буду заходить в воскресенье утром или в понедельник попозже.

Дама. Ах, это уже лучше! (Встает). А что мне надо сейчас делать?

Кнок. Ступайте домой. Не выходите из своей комнаты. Я наведаюсь к вам завтра утром и тогда осмотрю подробнее.

Дама. А сегодня мне не надо принимать лекарств?

Кнок. Гм… Пожалуй. (Быстро пишет рецепт). Зайдите к г-ну Муске и попросите его тотчас же приготовить этот первый маленький рецептик.

Сцена шестая

Кнок, два деревенских парня.

Кнок, за сцену. Но, Мариета, что означает столько народа? (Смотрит на часы). Вы говорили им, что бесплатная консультация кончается в половине двенадцатого?

Голос Мариеты. Говорила. Но они не хотят уходить.

Кнок. Чья очередь? (Выходят вперед два парня. Они еле удерживаются от смеха, подталкивают друг друга локтями, подмигивают, внезапно фыркают. Толпа за их спиной забавляется их ужимками и становится довольно шумной. Кнок делает вид, что ничего не замечает). Кто из вас двоих раньше?

Первый парень, смотрит в сторону, борясь со смехом и слегка робея. Хи, хи, хи! Мы оба. Хи, хи, хи!

Кнок. Вы же не хотите войти оба вместе?

Первый. Вот именно! Хи, хи, хи! (Смех за сценой).

Кнок. Я не могу принять вас обоих сразу. Выбирайте. Но мне кажется, что я не видел вас раньше. Тут были другие до вас.

Первый. Они нам уступили очередь. Спросите их сами. Хи, хи! (Давятся от смеха).

Второй, осмелев. Мы всюду ходим вместе. Мы с ним в паре. Хи, хи, хи. (Смех за сценой).

Кнок, закусив губы, самым холодным тоном. Входите. (Закрывает дверь. Первому). Разденьтесь. (Второму, указывая на стул). Посидите пока здесь. (Они еще переглядываются и хихикают, но уже с некоторой натянутостью).

Первый, на нем только брюки и рубашка. Надо раздеться донага?

Кнок. Снимите рубашку. (На парне оказывается фланелевый жилет). Так, достаточно. (Кнок приближается, обходит его со всех сторон, щупает, выстукивает, слушает, щиплет кожу, выворачивает ему веки, отгибает губы. Потом берет ларингоскоп с рефлектором, медленно надевает его себе на голову и внезапно направляет слепящий свет в лицо парня, в глотку его, в глаза. Утомив его, он указывает ему на шезлонг). Протяните руку. (Щупает пульс. Измеряет артериальное давление). Хорошо. Одевайтесь. (Молчание. Парень одевается). У вас жив еще отец?

Первый. Нет, умер.

Кнок. Внезапно?

Первый. Да.

Кнок. Я так и знал. Наверное, еще не старым?

Первый. Нет, сорока девяти лет.

Кнок. Дожил все же до таких лет. (Долгое молчание. У обоих парней пропала охота смеяться. Затем Кнок идет к шкафу в углу комнаты и приносит оттуда два больших цветных картона с изображениями главных органов у типичного алкоголика и у здорового человека. К первому парню с любезным видом). Я покажу вам, в каком состоянии находятся ваши главные органы. Вот почки здорового человека. Вот ваши. (С паузами). Вот ваша печень. Вот ваше сердце. Но оно уже более повреждено, чем показано здесь.

Кнок спокойно ставит картоны на место.

Первый, очень робко. Может быть, мне перестать пить?

Кнок. Как хотите. (Молчание).

Первый. Надо принимать какие-нибудь средства?

Кнок. Не стоит труда. (Второму). Теперь посмотрим вас.

Первый. Если вам угодно, г-н доктор, я приду на платную консультацию.

Кнок. Это совершенно бесполезно.

Второй, жалобным тоном. Я совсем здоров, г-н доктор.

Кнок. Почем вы знаете?

Второй. Я чувствую себя вполне хорошо.

Кнок. Так зачем же вы пришли?

Второй, тем же тоном. Чтобы проводить товарища.

Кнок. Он такой маленький, что не мог придти один? Ну-ка, раздевайтесь!

Второй, пятясь к двери. Нет, нет, г-н доктор, только не сегодня… Я приду в другой раз, г-н доктор.

Молчание. Кнок раскрывает дверь. Слышен гул голосов, смеющихся заранее. Кнок выпускает обоих парней, которые проходят с растерянными и испуганными лицами через толпу, внезапно ставшую безмолвной, как на похоронах.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Большой зал в гостинице Ключа. Заметно постепенное превращение гостиницы кантонального центра в санаторий. Еще висят таблички у стойки с напитками, но всюду уже видны никелевые предметы, белая краска и чистое белье, согласно современным требованиям асептики.

Сцена первая

Г-жа Реми, Сципион.

Г-жа Реми. Приехала карета, Сципион?

Сципион. Да.

Г-жа Реми. Говорили, будто дорога занесена снегом.

Сципион. Пустяки. Четверть часа опоздания.

Г-жа Реми. Чьи это вещи?

Сципион. Дамы из Ливрона, приехавшей на прием.

Г-жа Реми. Но мы ее ждали только к вечеру.

Сципион. Вы ошибаетесь. К вечеру приедет дама из Сен Марселена.

Г-жа Реми. А это чей чемодан?

Сципион. Равашоля.

Г-жа Реми. Как! Г-н Парпале здесь?

Сципион. В пятидесяти метрах следом за мной.

Г-жа Реми. Зачем это он приехал? Надеюсь, не для того, чтобы вернуться на прежнее место?

Сципион. На прием, должно быть.

Г-жа Реми. Но у нас свободны только №№ 9 и 14. 9-й я удерживаю для дамы из Сен Марселена. Даму из Ливрона я помещу в 14-й. Почему вы не сказали Равашолю, что нет места?

Сципион. Оставался 14-й. Я не имел предписания выбирать между дамой из Ливрона и Равашолем.

Г-жа Реми. Как это неприятно.

Сципион. Уж вы сами распутывайтесь с этим. Мне пора к больным.

Г-жа Реми. Да нет же, Сципион. Подождите здесь г-на Парпале и объясните ему, что нет свободных комнат. Я не могу сказать ему это сама.

Сципион. Очень сожалею, хозяйка. У меня только-только времени, чтобы надеть блузу. Доктор Кнок будет здесь через несколько минут. Я должен взять мочу у № 5 и 8, мокроту у № 2, смерить температуру у №№ 1, 3, 4, 12, 17, 18 и еще сделать ряд дел. Я не хочу, чтобы на меня кричали.

Г-жа Реми. Вы не хотите даже отнести багаж этой дамы?

Сципион. А горничная на что? Низать жемчуг?

Уходит. Г-жа Реми, видя приближающегося Парпале, уходит тоже.

Сцена вторая

Парпале один, затем горничная.

Парпале. Гм! Никого нет?.. Г-жа Реми!.. Сципион!.. Это удивительно… Вот мой чемодан. Сципион!..

Горничная, одета как сестра милосердия. Что вам угодно, сударь?

Доктор. Я хотел бы видеть хозяйку.

Горничная. Для чего, сударь?

Доктор. Чтобы она отвела мне комнату.

Горничная. Я об этом ничего не знаю. Вы один из записанных больных?

Доктор. Я не больной, я врач.

Горничная. А, ассистент доктора? Он, действительно, очень в этом нуждается.

Доктор. Как, разве вы меня не узнаете?

Горничная. Нет, совсем не узнаю.

Доктор. Я доктор Парпале. Еще три месяца тому назад я был врачом в Сен Морисе… Вы, наверное, не здешняя?

Горничная. Нет, я здешняя. Но я не знала, что у нас был врач раньше доктора Кнока. (Молчание). Простите, сударь. Хозяйка, наверное, сейчас придет. А мне нужно идти кончать стерилизовать наволочки.

Доктор. Гостиница приняла какой-то странный вид.

Сцена третья

Парпале, затем г-жа Реми.

Г-жа Реми, заглядывая в дверь. Он все еще здесь! (Решается). Здравствуйте, г-н Парпале. Вы ведь не собираетесь у нас остановиться?

Доктор. Как раз собирался… Как дела, г-жа Реми?

Г-жа Реми. Теперь совсем хорошо. У меня больше нет свободных комнат.

Доктор. Разве сегодня базарный день?

Г-жа Реми. Нет, обыкновенный день.

Доктор. И у вас заняты все комнаты, так, среди недели? Что же это все за люди?

Г-жа Реми. Больные.

Доктор. Больные?

Г-жа Реми. Да, люди, приезжающие лечиться.

Доктор. Почему же они останавливаются у вас?

Г-жа Реми. Потому что в Сен Морисе нет другой гостиницы. Впрочем, им и здесь у нас неплохо, пока мы не построили еще нового здания. Они получают сразу же хороший уход. Все правила современной гигиены у нас соблюдаются.

Доктор. Да откуда же они появляются?

Г-жа Реми. Больные? За последние недели отовсюду понемногу. А сначала это были проезжие.

Доктор. Не понимаю.

Г-жа Реми. Ну да, путешественники, которые ездили по разным делам и попадали в Сен Морис. Они слышали в наших краях о докторе Кноке и на всякий случай обращались к нему за советом. Не осознавая своего состояния, они, видимо, чувствовали, что у них что-то не в порядке. Но если бы счастливая судьба не завела их в Сен Морис, наверное, многих из них уже не было бы в живых.

Доктор. Почему не было бы в живых?

Г-жа Реми. Потому что ничего не подозревая, они продолжали бы пить, есть и делать сотни других глупостей.

Доктор. И все эти люди оставались здесь?

Г-жа Реми. Да, выйдя от доктора Кнока, они спешили лечь в постель и начать правильно лечиться. А теперь дело иное. К нам попадают лица, нарочно для этого приезжающие. Обидно, что места не хватает. Мы скоро будем строиться.

Доктор. Это все необыкновенно.

Г-жа Реми, подумав. Да, это в самом деле должно казаться вам необыкновенным. Если бы вам пришлось вести такую жизнь, какую ведет доктор Кнок, я думаю, вы скоро запросили бы пощады.

Доктор. Да? Какую же он ведет жизнь?

Г-жа Реми. Жизнь каторжника. Едва встав с постели, он начинает бегать по визитам. В десять часов он заходит в гостиницу. Через пять минут вы его здесь увидите. Потом прием на дому. А потом опять визиты, вплоть до самых окраин кантона. Правда, у него есть автомобиль, прекрасная новая машина, которой он очень ловко управляет. Но я уверена, что ему часто приходится завтракать бутербродом.

Доктор. Это совсем как бывает со мной в Лионе.

Г-жа Реми. Вот как?.. А здесь вам удалось устроить себе очень спокойную жизнь. (Игриво). Помните, как играли на бильярде в кабачке?

Доктор. Надо полагать, в мое время у людей здоровье было лучше.

Г-жа Реми. Не говорите так, г-н Парпале. Людям в голову не приходило лечиться, а это совсем другое дело. Многие воображают, что в наших деревенских краях мы еще дикари, что мы о себе не заботимся, а ждем часа, когда нам суждено подыхать как животным, что лекарства, медицинский режим, всякие аппараты и новые усовершенствования — все это нужно только для больших городов. Ошибаетесь, г-н Парпале. Мы себя бережем не хуже других: и хотя мы не любим сорить деньгами, мы не боимся расхода на необходимое. Вы, г-н Парпале, знали только прежнего крестьянина, который резал свой грош на четыре части и готов был лучше потерять глаз или руку, чем купить лекарств на четыре франка. Теперь, слава богу, все изменилось.

Доктор. Ну что же, раз людям надоело быть здоровыми и они хотят позволить себе роскошь болеть, это их право. От этого польза только врачу.

Г-жа Реми, с горячностью. Вот уж неправдой будет сказать, что доктор Кнок здесь заинтересован. Что касается визитов, то люди со средствами платят ему, — согласитесь, что иначе выходило бы совсем глупо! — но он ничего не берет с бедняков. Мы видим, как он колесит по всему кантону, расходуя бензину на десять франков, и останавливается у хижины бедной старухи, у которой нет даже куска козьего сыра, чтобы дать ему. И не следует тоже говорить, будто он находит болезни у тех, у кого их нет. Я первая раз десять, пожалуй, показывалась ему с тех пор, как он стал каждый день приезжать в гостиницу. И каждый раз он с одинаковым терпением выслушивал меня и исследовал с головы до ног со всякими инструментами, теряя на это добрые четверть часа. И каждый раз он говорил, что у меня нет ничего, что мне не о чем тревожиться и что нужно только побольше есть и спать. И при этом не могло быть речи о том, чтобы предложить ему хоть один сантим. То же самое и с г-ном Бернаром, школьным учителем, который вбил себе в голову, что он носитель зародышей и от этого не находил себе места. Чтобы успокоить его, доктор Кнок должен был три раза исследовать его экскременты. Да вот, кстати, г-н Муске, который пришел брать кровь вместе с доктором у № 15. Вы можете с ним поговорить. (Немного подумав). Давайте-ка мне ваш чемодан. Уж я постараюсь где-нибудь найти для вас местечко.

Сцена четвертая

Парпале, Муске.

Муске, он теперь одет по последней моде. Доктор еще не приходил? Ба, доктор Парпале! Черт возьми, словно призрак. Как это давно было, что вы нас покинули!

Доктор. Давно? Да нет же, всего только три месяца.

Муске. Это правда! Три месяца! Прямо удивительно. (Покровительственным тоном). Ну как, довольны вы Лионом?

Доктор. Очень доволен.

Муске. А, тем лучше, тем лучше! Вы, может быть, нашли там готовую клиентуру?

Доктор. Гм… Она у меня уже на треть возросла… Как здоровье г-жи Муске?

Муске. Гораздо лучше прежнего.

Доктор. Она разве хворала?

Муске. Вы не помните эти мигрени, на которые она так часто жаловалась? Впрочем, вы не придавали им значения. Доктор Кнок сразу же определил, что они происходят от недостаточной секреции яичников и предписал опотерапическое леченье, которое чудесно помогло.

Доктор. Вот как! И головные боли прекратились?

Муске. От былых мигреней не осталось следа. Иногда бывает тяжесть в голове, но она происходит единственно от переутомления, что вполне естественно. Ибо мы, действительно, страшно перегружены работой. Я собираюсь взять ученика. У вас нет в виду кого-нибудь подходящего?

Доктор. Пока нет, но я подумаю.

Муске. Да, это уже не прежнее тихонькое существование. Что вы скажете на то, что иногда я ложусь спать в половине двенадцатого, не успев приготовить всех рецептов, поданных за день?

Доктор. Словом, Перу?

Муске. О, могу сказать, что упятерил свой оборот, о чем ничуть не жалею. Но в этом есть и высшее удовлетворение. Я, мой дорогой доктор Парпале, люблю свое ремесло, люблю чувствовать, что приношу пользу. Мне приятнее натягивать удила, чем грызть их. Дело темперамента. Но вот и доктор.

Сцена пятая

Те же и Кнок.

Кнок. А, доктор Парпале, здравствуйте. Я думал о вас. Хорошо доехали?

Доктор. Превосходно.

Кнок. На собственном автомобиле?

Доктор. Нет, поездом.

Кнок. Так! Вас интересует мой первый взнос, не правда ли?

Доктор. Собственно говоря, я хотел бы воспользоваться случаем…

Муске. Я оставляю вас, господа. (Кноку). Иду к № 15.

Сцена шестая

Те же, без Муске.

Доктор. Вы теперь не станете обвинять меня в том, что я вас «провел»?

Кнок. Намерение это у вас было, дорогой коллега.

Доктор. Вы не будете оспаривать того, что я вам уступил место, которое кое-чего стоило.

Кнок. О, вы могли бы здесь оставаться. Мы вряд ли стали бы мешать друг другу. Г-н Муске рассказал вам о наших первых результатах?

Доктор. Я о них слышал.

Кнок, роясь в своем портфеле. Совершенно интимно я могу вам сообщить кое-что из моей статистки. Припомните по поводу этих данных наш разговор, имевший место три месяца тому назад. Начнем с приемов. Эта кривая показывает рост посещений в неделю. Возьмем исходным пунктом вашу цифру, которой я в точности не знаю, но определяю приблизительно в 5 больных.

Доктор. Пять человек в неделю? Можем смело считать вдвое, дорогой коллега.

Кнок. Допустим. Обратимся теперь к моим цифрам. Понятно, я не включаю сюда бесплатную понедельничную консультацию. В середине октября — 37. В конце октября — 90. В конце ноября — 128. В конце декабря… я еще не подвел итога, но во всяком случае более 150. Впрочем, начиная с этого момента, мне придется пренебречь кривой приемов ради кривой леченья на дому. Прием на дому, сам по себе, меня не так уж интересует — это несколько примитивное искусство, вроде ловли рыбы сетями, между тем как леченье на дому — настоящее рыбоводство.

Доктор. Простите, дорогой коллега. Ваши цифры вполне точны?

Кнок. Абсолютно.

Доктор. Итак, в течение недели в кантоне Сен Мориса нашлось полтораста человек, которые, бросив дела, дали себе труд высидеть очередь на платном приеме у врача? И их не привели туда силой, не принудили каким-нибудь способом?

Кнок. Не понадобилось ни солдат, ни жандармов.

Доктор. Это непостижимо.

Кнок. Перейдем к кривой больных на дому. В начале октября — положение, оставленное мне вами: число регулярно лечащихся — ноль, не правда ли? (Парпале слабо пытается протестовать). В конце октября — 32. В конце ноября — 121. В конце декабря… должно быть, от 245 до 250.

Доктор. Мне кажется, вы смеетесь над моей доверчивостью.

Кнок. Я не нахожу этих цифр столь уж высокими. Не забывайте, что в кантоне насчитывается 2853 семьи, из которых 1502 имеют доходу более 12 000 франков в год.

Доктор. При чем тут их доход?

Кнок. Вы понимаете, что нельзя требовать постоянного леченья от семьи с доходом ниже 12 000 франков. Это значило бы злоупотреблять. Да и вообще невозможно применять ко всем одинаковую систему. У меня установлено четыре разряда. Первый, для лиц с доходом от 12 до 20 тысяч, предполагает лишь один визит в неделю на дому и около 50 франков в месяц на аптеку. Высший, так сказать, для привилегированных, рассчитан на лиц с доходом, превышающим 50 тысяч франков, и обязывает по меньшей мере к четырем визитам в неделю и тремстам франкам разных расходов: на икс-лучи, радий, электрический массаж, анализы, всякие лекарства и т. п.

Доктор. Но откуда вам известны доходы ваших клиентов?

Кнок, тщательно моет руки. Не через агентов фиска, смею вас уверить. И это — к счастью для меня. В то время как у меня значатся 1502 дохода выше 12 000 франков, налоговый инспектор насчитывает их 17. Самый большой доход им определяется в 20 000, мною — в 120 000. Мы с ним никогда в цифрах не сходимся. Примите в соображение, что он работает для казны.

Доктор. А ваши сведения, откуда вы их берете?

Кнок, улыбаясь. Из самых разнообразных источников. Это стоит мне немалого труда. Почти весь октябрь месяц ушел на это. И все время приходится вносить изменения. Взгляните-ка на это: красиво, не правда ли?

Доктор. Похоже на карту кантона. Но что означают эти красные точки?

Кнок. Это карта прогресса медицины. Каждая красная точка обозначает постоянного больного. Еще месяц тому назад вы увидели бы на этом месте огромное серое пятно: пятно Шабриер.

Доктор. Что такое?

Кнок. Ну да, по имени деревни, находящейся в его центре. За последние недели мои главные усилия были направлены в эту сторону. Сейчас пятно не исчезло, но оно раздроблено. Не правда ли? Оно едва заметно.

Молчание.

Доктор. Если бы я даже хотел, дорогой коллега, я бы не мог скрыть своего изумления. Я не смею сомневаться в ваших результатах: они со всех сторон подтверждаются. Вы — замечательный человек. Другие, быть может, не сказали бы вам этого прямо, но подумали бы. Иначе они не были бы врачами. Но позвольте задать вам один откровенный вопрос.

Кнок. Пожалуйста.

Доктор. Если бы я владел вашим методом в таком же совершенстве, как вы… Если бы мне оставалось лишь применить его на практике…

Кнок. Я вас слушаю.

Доктор. Не удержало ли бы меня что-нибудь от этого? (Молчание). Ответьте мне.

Кнок. Мне кажется, вы сами должны ответить.

Доктор. Заметьте, что я ничего не утверждаю. Я лишь слегка затрагиваю один чрезвычайно деликатный пункт.

Молчание.

Кнок. Я хотел бы, чтобы вы высказались яснее.

Доктор. Вы скажете, что я ударяюсь в ригоризм и рассекаю тончайший волосок. Но скажите, не подчинены ли при вашем методе интересы больного до некоторой степени интересам врача.

Кнок. Доктор Парпале, вы забываете, что существуют интересы, высшие по отношению к обоим вами названным.

Доктор. Какие же?

Кнок. Интересы медицины. Лишь они одни занимают меня.

Молчание. Парпале задумывается.

Доктор. Так, так.

Начиная с этого момента и до самого конца пьесы, освещение на сцене постепенно все более и более переходит в Медицинский Свет, который, как известно, богаче зелеными и фиолетовыми лучами, чем обыкновенный Земной Свет.

Кнок. Вы даете мне кантон, населенный несколькими тысячами людей нейтральных, не определившихся. Моя задача состоит в том, чтобы заставить их определиться, приобщить их к медицинскому существованию. Я укладываю их в постель и смотрю, что может выйти из каждого: артериосклеротик, туберкулезный, нервно больной — что угодно, но только что-нибудь, черт возьми, что-нибудь ясное. Ничто меня так не раздражает, как это состояние ни рыбы ни мяса, которое вы зовете здоровьем.

Доктор. Но не можете же вы уложить целый кантон в постель!

Кнок, вытирает руки полотенцем. Об этом еще можно поспорить. Я знаю случай, когда пять членов одной семьи, одновременно больные и одновременно уложенные в постель, превосходно выпутывались из положения. Ваше возражение напоминает мне наших знаменитых экономистов, которые уверяли, что большая современная война не может длиться дольше шести недель. Истина в том, что нам всем не хватает смелости, что никто из нас, даже я сам, не решится пойти до конца и уложить в постель население целой области, чтобы посмотреть, что выйдет. Но я готов уступить вам. Допустим, что здоровые люди нужны, хотя бы для того, чтобы ухаживать за другими или составлять в тылу активных больных нечто вроде резерва. Чего я не терплю, так это когда здоровье принимает вызывающий вид, ибо согласитесь, что это уже слишком. Мы закрываем глаза в некоторых случаях, мы оставляем некоторому числу лиц их маску благоденствия. Но когда они после этого начинают чваниться и нагло ухмыляться, тогда я начинаю сердиться. Так было с г-ном Рафаленсом.

Доктор. Как, с колоссом, который хвалился тем, что носит свою тещу на вытянутых руках?

Кнок. Да. Он дразнил меня в продолжение почти трех месяцев. Но сейчас он готов.

Доктор. Что?

Кнок. Он лежит в постели. От его хвастовства начало ослабевать медицинское настроение населения.

Доктор. Я все же вижу одно большое затруднение.

Кнок. Какое?

Доктор. Вы думаете только о медицине… А как с остальным? Не опасаетесь ли вы, что такое широкое применение вашего метода может несколько понизить другие виды общественной деятельности, из которых некоторые все же представляют интерес?..

Кнок. Меня это не касается. Мое дело — медицина.

Доктор. Правда, инженер, строящий железную дорогу, не спрашивает мнения деревенского врача.

Кнок. Черт возьми! (Подходит к окну в глубине сцены). Подойдите-ка сюда, доктор Парпале. Вам знаком этот вид из окна? Между двумя партиями на бильярде в былое время вы, наверное, смотрели на него. Совсем вдали гора Алигр отмечает границы кантона. Слева видны деревни Мескла и Требюр; и если бы с этой стороны дома Сен Мориса не образовали некоторого вздутия, перед нами вытянулись бы в линию все деревушки в долине. Но до вас, конечно, доходили только красоты природы, по части которых вы большой лакомка. Вы созерцали суровый, почти бесчеловечный пейзаж. Сейчас я вам предлагаю его пропитанным медициной, оживленным и пронизанным подземным огнем нашего искусства. Первые дни после того, как я попал сюда, я чувствовал себя неважно: я сознавал, что мое присутствие весит мало. Это обширное пространство дерзко обходилось без меня и мне подобных. Но теперь я чувствую себя здесь так же хорошо, как органист за клавишами своего органа. В двухстах пятидесяти из этих домов — нам мешает их видеть только расстояние и листва — есть двести пятьдесят комнат, где кто-нибудь исповедует медицину, двести пятьдесят кроватей, в которых вытянувшиеся тела свидетельствуют о том, что жизнь имеет смысл и, благодаря мне, смысл медицинский. Ночью это еще прекраснее, потому что горит свет. И почти весь этот свет — мой. Люди, которые не больны, спят в потемках. Они пребывают в небытии. Но у каждого больного горит ночник или лампа. Ночь убирает от меня все, что находится за чертою медицины, срывает его раздражающий вызов. Кантон уступает место некоему небосводу, который я непрестанно творю. Я еще не упомянул о колоколе. Знайте, что для всех этих людей его главная обязанность — напоминать о моих предписаниях, ибо он — голос моих приказов. Знайте, что через несколько минут пробьет десять часов, что для всех моих больных десять часов означают вторую промерку температуры в прямой кишке и что через несколько минут двести пятьдесят термометров погрузятся одновременно…

Доктор, в волнении хватает его за руку. Дорогой коллега, я хочу предложить вам одну вещь.

Кнок. Что?

Доктор. Для такого человека, как вы, не место — кантональный городишко. Вам нужен большой город.

Кнок. Я его получу, рано или поздно.

Доктор. Постойте! Вы сейчас как раз в расцвете ваших сил. Через несколько лет они начнут слабеть. Верьте моему опыту.

Кнок. Что из этого следует?

Доктор. То, что вы не должны ждать.

Кнок. Вы можете указать мне место?

Доктор. Мое! Я уступаю его вам. Я не в состоянии лучшим образом выразить вам мое восхищение.

Кнок. Так… А что же вы станете делать?

Доктор. Я? Довольствуюсь опять Сен Морисом.

Кнок. Так.

Доктор. Я готов пойти дальше. Эти несколько тысяч франков, которые вы мне должны, я их вам дарю.

Кнок. Так… в конце концов, вы не так глупы, как о вас здесь думают.

Доктор. Что это значит?

Кнок. Вы производите мало, но умеете покупать и продавать. Это свойства ловкого коммерсанта.

Доктор. Уверяю вас, что…

Кнок. Вдобавок вы неплохой психолог. Вы поняли, что я не дорожу более деньгами с той минуты, как стал их много зарабатывать; что завоевание для медицины одного или двух кварталов Лиона заставило бы меня скоро забыть мою сен-морисскую статистику. О, я не собираюсь здесь жить до старости! Но от этого еще далеко до того, чтобы бросаться на первый подвернувшийся случай.

Сцена седьмая

Те же, Муске.

Муске осторожно проходит по залу, чтобы выбраться на улицу. Кнок его останавливает.

Кнок. Подойдите сюда, дорогой друг. Знаете ли вы, что мне предлагает доктор Парпале?.. Поменяться с ним местами. Я поеду вместо него в Лион, а он вернется сюда.

Муске. Это шутка.

Кнок. Ничуть. Вполне серьезное предложение.

Муске. У меня руки опускаются… Но вы, конечно, отказались?

Доктор. Почему доктор Кнок должен отказаться?

Муске, к Парпале. Потому что когда в обмен на hammerless, стоящий две тысячи франков, людям, не сошедшим с ума, дают духовой пистолет системы «Eureka», они обыкновенно отказываются. Вы могли бы предложить доктору впридачу поменяться с вами автомобилями.

Доктор. Но уверяю вас, что я обладаю в Лионе первоклассной клиентурой. Я занял место доктора Мерлю, пользовавшегося превосходной репутацией.

Муске. Да, но с тех пор прошло три месяца. А за три месяца можно сделать немалый путь. И еще легче под гору, чем в гору. (Кноку). Прежде всего, дорогой доктор, население Сен Мориса на это не согласится.

Доктор. При чем тут население? Мы не будем спрашивать его мнения.

Муске. Оно само вам его выскажет. Оно, может быть, не станет строить баррикад. Это не в здешних нравах, и у нас не достает булыжников. Но оно сумеет отправить вас обратно в Лион. (Замечает г-жу Реми). Да вот, вы сейчас сами убедитесь.

Входит г-жа Реми с грудой тарелок.

Сцена восьмая

Те же, г-жа Реми.

Муске. Г-жа Реми, приятная новость. Доктор Кнок нас покидает, и к нам возвращается доктор Парпале.

Она выпускает стопку тарелок, но успевает ее вовремя подхватить и держит прижатою к груди в виде розетки.

Г-жа Реми. Не может быть! Не может этого быть! Я вам говорю, что этому не бывать. (Кноку). Или им придется похитить вас ночью на аэроплане, потому что я предупрежу людей, и они вас задержат. Они проткнут шины вашего автомобиля. Что касается вас, доктор Парпале, то если вы приехали за этим, я должна вам, к сожалению, заявить, что у меня нет ни одной свободной комнаты, так что, хотя сегодня и 4 января, вам придется ночевать на улице. (Ставит тарелки на стол).

Доктор, в сильном волнении. Отлично! Отлично! Поведение этих людей по отношению к человеку, отдавшему им двадцать пять лет жизни, поистине позорно. Если в Сен Морисе есть место только для шарлатанов, я предпочитаю честно зарабатывать свой хлеб в Лионе, — да, честно, и притом обильно. Если я минуту подумал о том, чтобы вернуться на свое старое место, то, признаюсь вам, лишь ради здоровья моей жены, которая не может привыкнуть к воздуху большого города. Доктор Кнок, я прошу вас покончить с нашим делом как можно скорее. Я еду обратно сегодня вечером.

Кнок. Вы не причините нам такую обиду, дорогой коллега. Г-жа Реми, изумленная неожиданной новостью, кстати сказать неверной, и испуганная тем, что едва не уронила свои тарелки, утратила контроль над своей речью. Ее слова извратили ее мысль. Посмотрите: как только ее посуде перестала угрожать опасность, к г-же Реми вернулось ее природное добродушие, и ее глаза выражают лишь благодарность, которую разделяет все население Сен Мориса за ваше двадцатипятилетнее безмолвное апостольское служение.

Г-жа Реми. Нет спора, г-н Парпале всегда был славным человеком. И он был на своем месте не хуже любого другого до тех пор, пока мы могли обходиться без врача. Плохо бывало только когда случалась эпидемия. Потому что, согласитесь со мной, настоящий врач не допустил бы, чтобы умерло столько народа от испанки.

Доктор. Настоящий врач! Что нужно понимать под этим? Значит, вы думаете, г-жа Реми, что «настоящий врач» в силах победить мировую эпидемию? Да, столько же, сколько полевой сторож землетрясение. Подождите ближайшей эпидемии и вы увидите, лучше ли будут дела у доктора Кнока, чем у меня.

Г-жа Реми. У доктора Кнока… Послушайте, г-н Парпале. Я не стану спорить с вами об автомобилях, потому что ничего в них не смыслю. Но я начинаю понимать, что значит больной. Так вот, могу вам заявить, что население, среди которого все хилые люди лежат уже в постелях, может смело встретить вашу мировую эпидемию. Страшен, как нам объяснял еще недавно г-н Бернар в своей лекции, только удар грома среди ясного неба.

Муске. Мой дорогой доктор, я бы вам не советовал начинать здесь дискуссию подобного рода. Фармацевтический и медицинский дух широко проник у нас в народ. Все начинены сведениями. Первый встречный вас переспорит.

Кнок. Оставим эти академические прения. Г-жа Реми и доктор Парпале могут расходиться во мнениях и тем не менее сохранять между собою самые дружеские отношения. (Г-же Реми). У вас найдется комната для доктора?

Г-жа Реми. У меня нет свободных комнат. Вы хорошо знаете, что нам едва удается найти место для больных. Если явится больной, я, быть может, уж как-нибудь постараюсь его устроить, потому что это моя обязанность.

Кнок. А если я вам скажу, что доктор не в состоянии ехать сегодня вечером и что с медицинской точки зрения ему очень нужно отдохнуть по крайней мере денек?

Г-жа Реми. Ну, тогда другое дело… Но… разве г-н Парпале приехал для консультации?

Кнок. Если бы даже это было так, мой профессиональный долг, быть может, не позволил бы мне объявить об этом публично.

Доктор. Что вы там придумываете? Я еду сегодня вечером, вот и все.

Кнок, смотрит на него. Дорогой коллега, я вам это говорю очень серьезно. Отдых в течение одного дня вам необходим. Я вам не советую ехать сегодня и при случае готов этому решительно воспротивиться.

Г-жа Реми. Хорошо, хорошо, доктор. Я не знала. У г-на Парпале будет кровать, можете быть спокойны. Нужно будет смерить ему температуру?

Кнок. Мы об этом поговорим немного погодя.

Г-жа Реми уходит.

Муске. Я должен вас покинуть на минутку, господа. (Кноку). У меня сломалась игла и я должен зайти в аптеку, чтобы взять другую. (Уходит).

Сцена девятая

Кнок, Парпале.

Доктор. Скажите, это была шутка? (Краткое молчание). Во всяком случае, я вам благодарен. Мне не очень улыбалось сегодня же вечером опять засесть на восемь часов в поезд. (Краткое молчание). Мне уже не двадцать лет и я начинаю замечать это. (Молчание). Живительно, как вы умеете хранить серьезный вид. Каким тоном вы мне сейчас это сказали… (Встает). Я, конечно, понял, что это шутка, так как хорошо знаю все пружины нашего ремесла… да, но какой у вас был тон и взгляд… словно вы пронизывали меня до мозга костей… О, это было очень сильно.

Кнок. Что поделаешь! Это выходит у меня почти помимо воли. Как только я оказываюсь лицом к лицу с кем бы то ни было, во мне непроизвольно вспыхивает зуд диагноза… даже когда это совершенно бесцельно и неуместно. (Тоном откровенности). До такой степени, что вот уже несколько дней, как я избегаю смотреть на себя в зеркало.

Доктор. Но… диагноз… что вы хотите сказать? Фантастический диагноз или в самом деле?

Кнок. Как так фантастический? Я вам говорю, что когда я вижу человеческое лицо, мой взгляд помимо моей воли бессознательно устремляется на множество неуловимых признаков… на кожу, глазной белок, зрачки, сосудистую систему, характер дыхания, волосы… на всевозможные мелкие детали, и мой аппарат, строящий диагноз, начинает сам собой работать. Надо взять себя в руки, иначе это становится слишком глупо.

Доктор. Но дело в том… простите… быть может, моя настойчивость смешна, но у меня есть свои причины… Когда вы сказали, что мне нужно отдохнуть денек, это было сказано просто так или? Еще раз повторяю: если я настаиваю, то потому только, что у меня самого есть основание тревожиться. Мне за последнее время случалось замечать в себе некоторые явления… и, хотя бы из чисто теоретического интереса, мне хотелось бы знать, не совпадают ли мои наблюдения с тем, так сказать, непроизвольным диагнозом, о котором вы говорили.

Кнок. Дорогой коллега, отложим это на время. (Бьет часовой колокол). Бьет десять. Я должен начать мой обход. Мы позавтракаем вместе, если вам угодно проявить мне этот знак дружбы. Что касается состояния вашего здоровья и мер, которые, быть может, придется принять, мы поговорим об этом на досуге немного попозже в моем кабинете.

Кнок уходит. Часы кончают свой бой. Парпале грузно сидит в кресле, задумавшись. Сципион, горничная и г-жа Реми появляются с ритуальными инструментами в руках и проходят по сцене, озаренные Медицинским Светом.

Занавес

Content

Ромэн Жюль Кнок, или Чудеса медицины

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ