Мишель Цинк

«Хранительница врат»

Кеннету, Ребекке, Эндрю и Кэролайн — тем, кому принадлежит мое сердце

1

Я сижу за письменным столом у себя в спальне. Мне не требуется перечитывать слова пророчества — я помню их наизусть. Они отпечатались у меня в памяти так же ясно и четко, как пылающая отметина на коже запястья.

Но все равно — держа в руках переплетенный в потертую, растрескавшуюся кожу томик, который мой отец перед смертью спрятал в библиотеке, я испытываю прилив надежды и бодрости духа. Я открываю старинную обложку, и взор мой останавливается на обрывке бумаги, заложенном на передней странице.

За восемь месяцев, что мы с Соней провели в Лондоне, у меня вошло в привычку на ночь, перед сном, перечитывать пророчество. В эти тихие часы Милторп-Манор спокоен и безмятежен. Дом и слуги умолкли, а Соня крепко спит в своей спальне чуть дальше по коридору. Тогда-то я снова и снова берусь за попытки расшифровать переведенные аккуратным почерком Джеймса слова, найти хоть какую-то новую зацепку, способную вывести нас на недостающие страницы. И на путь к моей свободе.

В этот летний вечер огонь негромко потрескивает в камине, а я склоняюсь над страницей, в очередной раз перечитывая слова, которые неразрывно связывают меня с моей сестрой-близнецом — моим двойником — и вставшим между нами пророчеством.

Сквозь огонь и гармонию влачил дни род человеческий

До появления Стражей,

Что стали брать в супруги и возлюбленные жен людского племени,

Чем навлекли на себя Его гнев.

Две сестры, явившиеся из одного колышущегося океана,

Одна — Хранительница, вторая — Врата;

Одна защитница мира,

Вторая же выменивает колдовство за поклонение.

Низвергнутые с небес души стали падшими,

Сестры же продолжили битву.

Длиться ей, пока Врата не призовут их вернуться

Или Ангел не принесет ключи в Бездну.

Воинство, проходящее чрез Врата.

Самуил, Зверь — чрез Ангела.

Ангел, огражденный лишь завесой, что тоньше паутинки.

Четыре отметины, четыре ключа, круг огня,

Рожденные в первом дыхании Самайна,

В тени мистического каменного змея Эубера.

Врата Ангела пошатнутся без ключей,

А за ними последуют семь язв и не будет возврата:

Смерть,

Глад,

Кровь,

Огнь,

Тьма,

Засуха,

Разрушение.

Распахни объятия, госпожа хаоса, и пусть хаос Зверя хлынет рекой,

Ибо, когда начались семь язв, все кончено.

Я помню время, когда эти слова не значили для меня почти ничего и казались лишь легендой из старого пыльного тома, который отец перед смертью спрятал в библиотеке. Впрочем, то было чуть меньше года назад: до того, как я обнаружила знак змея, расцветший у меня на запястье; до того, как я познакомилась с Соней и Луизой, двумя из четырех девушек, рожденных для роли ключей — все они тоже отмечены печатью, хотя и не совсем такой, как моя.

Лишь у меня одной в самой середине отметины горит буква «С». Лишь я — Ангел Хаоса, против воли ставшая Вратами, стеречь которые положено моей сестре, Хранительнице. Винить за такое распределение ролей приходится не природу, а злосчастные и неожиданные обстоятельства нашего рождения. И все же лишь я, одна я могу навсегда изгнать Самуила — если захочу того.

Или призвать его — и тем самым способствовать уничтожению нашего мира.

Я закрываю книгу, усилием воли изгоняя слова пророчества из головы. В столь поздний час лучше не думать о конце мира. Лучше не думать о роли, которую мне предстоит сыграть, чтобы предотвратить этот конец. Ноша моя столь тяжела, что от одной мысли о ней хочется лечь и обрести покой хотя бы во сне. Встав из-за стола, я залезаю под одеяло, на массивную кровать под балдахином, в спальне, отведенной мне в Милторп-Манор, и выключаю лампу на прикроватном столике.

Теперь комнату освещает лишь тускло мерцающий огонь в камине, но темнота такого рода больше не пугает меня. Зло, сокрытое в прекрасных и знакомых местах, — вот что страшит мое сердце теперь.

Я давно уже не путаю странствия по Равнине с обычным сном, однако на этот раз сама не уверена, что со мной происходит.

Я инстинктивно понимаю, что нахожусь где-то в окрестностях Берчвуд-Манор, который был моим родным домом до моего переезда в Лондон восемь месяцев назад. Говорят, будто бы все деревья выглядят одинаково, и невозможно отличить один лес от другого — но пейзажи моего детства я узнаю с первого взгляда.

Солнце струится сквозь кроны высоких деревьев. В приглушенном неярком свете непонятно даже, что за время дня — утро ли, вечер, или же любой час между ними. Я гадаю, зачем оказалась здесь — ибо теперь даже самые заурядные сны мои наполнены смыслом, — но тут до меня доносится чей-то голос, зовущий меня по имени:

— Ли-и-и-я… Лия, иди сюда…

Через несколько секунд я различаю среди деревьев фигурку девочки. Золотые локоны мерцают даже в приглушенном свете лесных сумерек. С тех пор как мы встретились с этой малюткой в Нью-Йорке, прошел почти год, однако я узнаю ее где угодно.

— Мне нужно тебе кое-что показать, Лия. Идем скорей.

Голос девочки звучит так же певуче и мелодично, как в тот день, когда она впервые вручила мне медальон с изображением знака, проявившегося у меня на запястье. Медальон, который неотлучно находится при мне, куда бы я ни пошла.

Я медлю, и девочка с улыбкой протягивает мне руку. Слишком уж многозначительна, слишком всеведуща эта улыбка.

— Скорей, Лия. Ты не захочешь ее пропустить.

Девочка бежит прочь, потряхивая кудряшками, и скрывается за деревьями.

Я двигаюсь следом, петляя между деревьев и замшелых камней, пробираясь все глубже в чащу. Босые ноги не чувствуют боли. Девочка впереди проворна и грациозна, мотыльком порхает между стволов, словно маленькое привидение в развевающемся белом саване. Торопясь и изо всех сил стараясь не отставать, я то и дело цепляюсь ночной сорочкой за сучья и ветки, вырываюсь и снова спешу вперед. Слишком поздно! Миг — и девочка исчезла.

Я останавливаюсь, смотрю по сторонам, вглядываясь в чащу. Я совершенно сбита с толку, голова кружится. Во внезапном приступе паники я осознаю, что заблудилась в однообразии древесных стволов и крон. Даже солнца не видно.

Через несколько секунд голос девочки раздается снова. Замерев на месте, я прислушиваюсь. Точно — та самая песенка, что она мурлыкала себе под нос, убегая от меня в Нью-Йорке.

Я бросаюсь на звук. По рукам, невзирая на теплую сорочку, ползут мурашки, сзади на затылке и на шее поднимаются дыбом тоненькие волоски — но я не в состоянии повернуть назад. Огибая толстые и тонкие стволы, я следую за голосом, покуда спереди не доносится шум реки.

Девочка там, впереди. Я продираюсь сквозь заросли, и передо мной раскидывается широкая полоса воды. Малютка склоняется с противоположного берега, хотя я представить себе не могу, как ей удалось преодолеть поток. Пение ее все так же мелодично, но слышатся в нем потусторонние нотки, от которых бросает в дрожь. Я шагаю к берегу со своей стороны.

Девочка, словно бы не видя меня, поет себе странную песенку и, склонясь над рекой, гладит ладонями бегущую воду. Не знаю, что видит она на кристальной глади, однако глядит туда очень сосредоточенно, внимательно. А потом поднимает голову, и наши взгляды встречаются, точно малютка нисколько не удивлена видеть меня так близко, по другую сторону реки.

Я узнаю ее улыбку — эта улыбка преследует и завораживает меня.

— Как хорошо. Я рада, что ты пришла.

Я качаю головой.

— Зачем ты снова явилась? — Голос гулким эхом разносится в лесной тишине. — Что еще ты припасла для меня?

Она смотрит вниз, все так же разглаживая ладонями воздух над водой, а меня словно бы и не слышит вовсе.

— Прости. — Я стараюсь говорить решительно и уверенно. — Мне бы хотелось знать, зачем ты призвала меня в этот лес.

— Уже скоро. — Голос ее звучит ровно и невыразительно. — Сама увидишь.

Она снова поднимает голову, синие глаза встречаются с моими глазами над гладью реки. Девочка начинает говорить снова, и лицо ее искажается.

— Думаешь, Лия, в пределах твоего сна тебе ничего не грозит? — Кожа, что обтягивает хрупкие скулы, мерцает, звонкий голосок становится чуть глуше. — Думаешь, ты так сильна, что стала неуязвимой?

Голос ее звучит как-то странно, а когда по лицу снова пробегает дрожь, я понимаю, в чем дело. Она улыбается, но на этот раз уже не как девочка из лесов. Уже нет. Теперь это моя сестра, Элис. Против воли мне становится страшно. Я хорошо знаю, что скрывает эта улыбка.

— Откуда столь удивленный вид, Лия? Ты же знаешь, я всегда отыщу тебя.

Я выжидаю несколько мгновений, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно. Не хочу показывать ей свой страх.

— Что тебе надо, Элис? Мы сказали друг другу все, что можно сказать!

Она легонько наклоняет голову, и, как всегда, кажется, будто она видит мою душу, как на ладони.

— Я все жду, что ты наконец поумнеешь, Лия. Поймешь, какой опасности подвергаешь не только себя, но и своих друзей. И то, что осталось от нашей семьи.

Мне хочется, очень хочется разозлиться. Как смеет она упоминать мою семью — нашу семью? Это же Элис столкнула Генри в реку! Это она обрекла его на смерть! Однако голос ее становится мягче, и я думаю: «Быть может, даже она горюет по брату?»

И все же, когда я отвечаю ей, в голосе моем звучит сталь.

— Опасность, которой мы подвергаемся теперь — цена за будущую свободу.

— Будущую? — переспрашивает Элис. — И когда же оно настанет, это будущее? Лия, у тебя нет двух оставшихся ключей, а с папиным дряхлым сыщиком тебе их в жизни не отыскать.

Я вспыхиваю от гнева. Как она смеет глумиться над Филиппом? Отец доверил ему задачу найти ключи — и по сей день Филипп неутомимо трудится уже для меня. Само собой, от последних двух ключей будет немного прока без недостающих страниц из Книги Хаоса — но я уже давно выучилась: не стоит заглядывать слишком далеко в будущее. Есть только здесь. Только сейчас.

Элис словно бы читает мои мысли.

— И как там насчет страниц? Мы обе знаем, ты их еще не нашла. — Она безмятежно глядит на воду, поводя руками над гладью реки — как та маленькая девочка. — Учитывая все твое положение, по-моему, куда как мудрее положиться на Самуила. Он-то, по крайней мере, гарантирует безопасность тебе и тем, кого ты любишь. И не только безопасность. Он гарантирует тебе почетное место в новом мировом порядке. В мире, где будет править Он. В мире, населенном его падшими душами. В том мире, что настанет — неминуемо настанет, поможешь ли ты нам по доброй воле или нет.

Я уж и не думала, что способна еще больше ожесточиться сердцем против сестры — однако, оказывается, такое возможно.

— Уж скорее он гарантирует почетное место в новом мировом порядке тебе, Элис. Ведь именно о том ты и печешься, верно? Именно поэтому перешла на сторону призрачного воинства еще когда мы обе были детьми?

Она пожимает плечами, бестрепетно встречая мой взгляд.

— Не буду отрицать, Лия. Но я отдаю должное той роли, которая по праву принадлежит мне, а не той, что навязана мне искаженным пророчеством.

— Если тебе надо только это, нам больше не о чем говорить.

Она снова отводит взгляд на воду.

— Что ж, если я не смогла убедить тебя, возможно, сумеет кто-то другой.

Я думала, меня уже ничем не удивить. Ничем не испугать — во всяком случае, сейчас. Элис поднимает голову, и по лицу ее вновь пробегает дрожь. На миг я замечаю тень маленькой девочки, затем снова Элис — но ненадолго. В секунду лицо ее искажается, преображается, да и вся голова приобретает какую-то странную форму. Я словно прирастаю к месту, застываю на берегу, не в силах пошевелиться от захлестнувшего меня ужаса.

— Все еще отказываешь мне, госпожа? — Голос этот, однажды уже звучавший из уст Сони, когда она пыталась призвать моего умершего отца, ни с чем не перепутать. Жуткий, неестественный звук не принадлежит ни одному миру. — Тебе негде спрятаться. Негде найти убежище. Негде обрести мир, — шипит Самуил.

Он встает на ноги, медленно поднимаясь во весь рост — вдвое выше любого смертного. Могучая громада. Чудится, пожелай он только — и в мгновение ока перепрыгнет реку, дотянется до моего горла. Внимание мое привлекает какое-то шевеление позади него. Приглядевшись, я вижу краешек сверкающе-матовых черных, как эбеновое дерево, крыльев, сложенных у него за спиной.

К ужасу моему примешивается и неоспоримое желание. Стремление перелететь реку, зарыться в эти мягкие пушистые крылья. Сердце стучит — вначале тихо, но потом все настойчивее, все громче: «Тук-тук, тук-тук, тук-тук». Я помню этот ритм еще с прошлой нашей встречи с Самуилом на Равнинах — и вновь ужасаюсь тому, что наши сердца бьются в такт.

Я пячусь назад. Инстинкты призывают бежать, опрометью, без оглядки — но я не смею повернуться к нему спиной. Я отступаю на несколько шагов, не сводя глаз с переменчивой маски его лица. Иногда оно становится прекрасным — прекраснее самого красивого смертного, — и тут же меняется, превращаясь в хорошо знакомое мне чудовище.

Самуил.

Зверь.

— Открой Врата, госпожа, как повелевают тебе долг и призвание. Отказ повлечет лишь муки.

Утробный голос звучит не за рекой, а у меня в голове, точно слова Самуила рождаются во мне самой.

Я качаю головой. Отвернуться трудно, очень трудно — на это требуются все силы, сколько их есть во мне, но все же я отворачиваюсь и бегу, мчусь со всех ног через полосу деревьев, прочь от берега, наобум, не ведая даже, куда. Смех Самуила преследует меня по пятам, как живой — неотступно, неотвратимо.

Я пытаюсь отгородиться от него. Ветки деревьев царапают мне лицо, а я все мчусь прочь, приказывая себе проснуться, разорвать путы сна, окончить странствие. Не успев придумать никакого плана спасения, я спотыкаюсь о корень и лечу наземь, ударившись с такой силой, что темнеет в глазах. С трудом приподнявшись на руках, я пытаюсь встать. Думаю, что сейчас у меня все получится. Встану и побегу. За плечо меня хватает чья-то рука.

— Открой Врата! — шипит голос над ухом.

Я сажусь на постели, силясь заглушить рвущийся из горла крик. Волосы мокрые от пота.

Дыхание вырывается из груди короткими резкими всхлипами, сердце колотится о ребра так, точно все еще бьется совместно с его сердцем, сердцем Зверя. Даже свет, струящийся в проем между занавесями, не может унять ужас, оставленный ночным видением. Я выжидаю несколько минут, напоминая себе: это всего лишь сон. Снова и снова повторяю спасительные слова, пока наконец не начинаю сама им верить.

А потом вдруг замечаю кровь на подушке.

Я медленно поднимаю руку и провожу пальцами по щеке. И, отнимая их, уже знаю, что все это означает. Красное пятно не лжет.

Бросившись через комнату к трюмо, уставленному баночками крема, флаконами духов и коробочками пудры, я с трудом узнаю девушку в зеркале. Волосы у нее растрепались, а глаза кричат о чем-то темном и зловещем.

Царапина на щеке невелика, но вполне реальна. Глядя на кровавый подтек, я вспоминаю, как царапали лицо ветви и сучья, когда я бежала от Самуила.

Хочется отрицать, что я снова странствовала по Равнинам — против своей воли и в одиночку. Мы с Соней давно решили, что подобные путешествия весьма неразумны, хотя на Равнинах я набираю все большую силу. Надо сказать, эта сила уже превосходит Сонину, но, увы, совершенно очевидно одно: все мое накопленное могущество ничто в сравнении с волей и могуществом падших душ — или моей сестры.

2

Оттянув тетиву лука, я на миг задерживаю ее, а потом отпускаю стрелу в полет. Стрела мчится, рассекая воздух, и с громким треском вонзается в самую середину мишени за тридцать шагов от нас.

— В яблочко! — восклицает Соня. — Ты попала в яблочко! И с такого расстояния!

Я гляжу на нее и расплываюсь в улыбке, вспоминая то время, когда не могла попасть в цель с десяти шагов, даже с помощью мистера Фланнагана, ирландца, которого мы наняли обучать нас основам стрельбы из лука. Теперь же я стою тут в мужских брюках и стреляю с такой легкостью, точно сроду умела, а в жилах моих равно смешиваются возбуждение и уверенность в себе.

И все же я не могу от всей души наслаждаться своей ловкостью. Ведь я стремлюсь победить сестру — и когда настанет время выпускать стрелы, не в нее ли они полетят? Наверное, после событий минувшего года следует радоваться ее поражению, но во всем, что касается Элис, простых и однозначных эмоций у меня и быть не может. В сердце моем смешались гнев и печаль, горечь и сожаление.

— Попробуй ты.

Я улыбаюсь и бодрым голосом предлагаю Соне занять исходную позицию напротив мишени, хотя мы обе знаем: Соня вряд ли попадет в цель. Ее дар — разговаривать с умершими и странствовать по Равнинам. А стрельба из лука, как выяснилось, к ее сильным сторонам не относится.

Моя подруга выразительно возводит глаза к небу и вскидывает лук к тонкому плечику. Даже этот мимолетный жест заставляет меня улыбнуться — еще совсем недавно Соня относилась к делу так серьезно, что ей было вообще не до шуток.

Установив стрелу, она дрожащей от усилия рукой оттягивает тетиву. Стрела летит, вихляя из стороны в сторону, и приземляется в траву в нескольких шагах от мишени.

— Тьфу ты! Ладно, на сегодня с меня унижений хватит, как по-твоему? — Она даже не ждет моего ответа. — Может, перед ужином прокатимся верхом к пруду?

— Давай, — не раздумывая, отвечаю я. Я вовсе не тороплюсь сменить свободу Уитни-Гроув на тугой корсет и светский ужин, что ждет меня вечером.

Я закидываю лук за спину, прячу стрелы в колчан, и мы идем через стрельбище к лошадям. Рассаживаемся по седлам и трогаемся в сторону мерцающей вдали голубой полоски. Я провела столько часов верхом на моем верном Сардженте, что теперь езда для меня — вторая натура. Сидя в седле, я оглядываюсь вокруг. Зеленые просторы. Вокруг — ни души. Эти края настолько безлюдны и уединенны, что я вновь и вновь возношу небу хвалу за эту тихую гавань — Уитни-Гроув.

Куда ни кинешь взгляд — все поля да поля. Это дает нам с Соней уединение, необходимое для скачек в мужских бриджах и стрельбы из лука: в пределах Лондона оба этих занятия едва ли считаются подходящими для молодых девиц. Домиком в Уитни-Гроув мы пользовались лишь для того, чтобы переодеться или выпить чашечку чая после прогулки.

— Давай наперегонки! — окликает меня Соня, обернувшись через плечо. Она уже вырвалась вперед, но я ничуть не возражаю. Уступая Соне в дружеских скачках, я ощущаю, что мы с ней все еще ровня друг другу — пусть даже в таком пустяке.

Пришпорив Сарджента, я припадаю к его шее. Скакун несется стремительным галопом, и грива взлетает к моему лицу языками черного пламени. Я замираю, восхищаясь великолепной лоснящейся шкурой коня, его головокружительной скоростью. Мы довольно быстро нагоняем Соню, но я легонько натягиваю поводья и держусь за серой кобылкой моей подруги.

За незримой чертой, что обозначала наш финиш во множестве таких вот скачек, Соня придерживает поводья и, выждав, покуда лошади замедлят бег, оборачивается через плечо.

— Ну наконец-то! Я выиграла!

Она останавливается на берегу пруда. Я улыбаюсь и направляю коня вслед за ней.

— Да уж! Это было лишь вопросом времени. Из тебя вышла превосходная наездница.

Соня сияет от удовольствия. Мы спешиваемся и подводим коней к воде. Молча выжидая, пока они напьются, я про себя дивлюсь, что Соня совсем не запыхалась. Теперь трудно представить то время, когда она боялась ездить даже тихим шагом, не то что скакать галопом по холмам — как мы теперь носимся по три раза в неделю.

Напоив лошадей, мы отводим их к растущему близ воды исполинскому каштану, привязываем поводья к стволу, а сами садимся прямо на траву, откидываемся, опираясь на локти. Шерстяные бриджи чуть тянут, но я не жалуюсь — это просто роскошь по сравнению с тугим шелковым платьем, в которое мне придется облачиться через несколько часов перед светским ужином.

Порыв ветра доносит до меня тихий оклик Сони.

— Лия?

— Гм?

— Когда мы едем в Алтус?

Я оборачиваюсь к подруге.

— Понятия не имею. Наверное, когда тетя Абигайль решит, что я готова к этому путешествию, и пошлет за мной. А что?

На миг личико Сони, обычно столь ясное и безмятежное, омрачается. Я знаю: она думает об опасности, которой грозит нам поиск недостающих страниц.

— Наверное, мне просто хочется, чтобы все это наконец закончилось. Иногда… — Она отворачивается, обводя взглядом поля Уитни-Гроув. — Ну… иногда все эти наши приготовления кажутся такими бессмысленными. Мы и сейчас ничуть не ближе к страницам, чем были по приезде в Лондон.

Голос подруги непривычно нервный, и мне внезапно становится очень стыдно: уйдя с головой в собственные проблемы, в свои утраты, я ни разу даже не поинтересовалась — а как она-то справляется с грузом, что лег ей на плечи.

Взгляд мой падает на обмотанную вокруг запястья Сони полоску черного бархата. Медальон. Мой медальон. Даже сейчас, когда — ради моей же собственной безопасности — эта полоска обвивает чужую руку, я так и чувствую сухую бархатистость ткани, прохладное прикосновение к коже золотого диска. Непостижимое влечение к браслету — и бремя мое, и предмет моего вожделения. Так было с первой секунды, как медальон отыскал меня.

Взяв Соню за руку, я улыбаюсь, однако и сама чувствую, какой печальной вышла улыбка.

— Прости, если я плохо выразила свою благодарность за то, что ты разделила со мной эту ношу. Просто не знаю, что бы я делала без твоей дружбы. Правда-правда.

Она застенчиво улыбается и, выдернув руку, шутливо отмахивается от меня.

— Лия, не дури! Ты же знаешь — я для тебя на все готова. На все.

Слова ее слегка приглушают мою тревогу. Да, мне есть чего бояться, мне нельзя доверять большинству людей — но я знаю: что бы ни произошло, мы с Соней всегда останемся друзьями. И от этого как-то легче.

Толпа гостей в нашем Обществе учтива и цивилизованна, как и на любом другом светском приеме. Отличия скрываются в глубине, под поверхностью, и видны только посвященным.

Пока мы пробираемся через толпу, дневные переживания потихоньку оставляют меня. Хотя мы с Соней все еще храним пророчество в тайне, здесь я почти могу быть сама собой. Если не считать Сони, Общество стало единственным моим кругом общения, и я навеки признательна тете Вирджинии за рекомендательное письмо.

Заметив в толпе серебристо-седую голову с безукоризненной прической, я трогаю Соню за руку.

— Идем. Вон Элспет.

Заметив нас, почтенная дама меняет направление и, величаво проплыв через толпу, останавливается перед нами с приветливой улыбкой на устах.

— Лия! Милая! Как хорошо, что вы пришли! И вы, дражайшая Соня! — Элспет Шелтон нагибается и по очереди целует нас — точнее, воздух рядом с нашими лицами.

— Мы бы не пропустили этого вечера ни за что в мире! — Бледные щечки Сони заливаются слабым румянцем, красиво сочетающимся с темно-розовым цветом ее платья. После стольких лет, проведенных в заточении под надзором миссис Милберн в Нью-Йорке, Соня так и расцветает под теплыми лучами внимания со стороны тех, кто наделен тем же даром, что и она — или иными талантами в той же области.

— Уж надеюсь! — энергично подхватывает Элспет. — Просто не верится, что вы появились у наших дверей с письмом Вирджинии всего лишь восемь месяцев назад. Без вас наши встречи были бы совсем другими, хотя, скажу я вам, уж верно, Вирджиния рассчитывала, что я буду получше за вами приглядывать.

Она заговорщически подмигивает, и мы с Соней заливаемся смехом. Быть может, Элспет и считает, что ее призвание — организовывать встречи и собрания Общества, зато она предоставляет нам с Соней возможность жить независимо и делать, что вздумается.

— Ну ладно, мне надо поздороваться со всеми остальными. Увидимся за ужином.

Она направляется к джентльмену, в котором я, несмотря на то что он явно пытается наглядно доказать свои способности делаться невидимым, узнаю старого Артура Фробишера. В Обществе поговаривают, будто бы он ведет род от древних друидских жрецов самого высшего ранга. Однако с возрастом чары его ослабели, так что из дымки явственно проступают очертания седой бороды и мятого жилета. Он что-то рассказывает одному из младших членов Общества.

— С тетей Вирджинией, небось, родимчик приключился бы, узнай она, как мало Элспет нас опекает, — слышится рядом со мной беспечный голосок Сони.

— Еще бы. Но, в конце концов, на дворе тысяча восемьсот девяносто первый год. Да и вообще, откуда бы тете Вирджинии все узнать? — Я улыбаюсь Соне в ответ.

— Если ты не расскажешь, так я тем более! — Она смеется и кивает гостям, которых набилась уже целая комната. — Ну что, надо бы и нам со всеми поздороваться?

Я обвожу взглядом комнату, высматривая кого-нибудь из знакомых. Глаза мои останавливаются на молодом человеке, стоящем близ элегантной винтовой лестницы.

— Идем, там Байрон.

Мы шагаем через комнату. Обрывки разговоров долетают до меня вместе с клубами табачного дыма. В воздухе висит густой аромат благовоний. Когда мы уже совсем близко от Байрона, в воздухе перед ним неожиданно появляются пять вращающихся по кругу яблок. Он же стоит, прикрыв глаза и опустив руки.

— Добрый вечер, Лия. Добрый вечер, Соня.

Здороваясь, он даже не открывает глаз. Яблоки так и продолжают виться в круговом танце. Я давным-давно уже перестала гадать, откуда он знает, что перед ним именно мы — хотя он чаще всего вот так и закрывает глаза, исполняя тот или иной салонный трюк.

— Добрый вечер, Байрон. Раз от разу все лучше, как я погляжу. — Я киваю на яблоки, хотя, разумеется, он моего жеста не видит.

— Что ж, это неизменно забавляет детей — и, конечно же, дам.

Молодой человек открывает глаза и в упор глядит на Соню. Яблоки одно за другим падают ему в руки. Выбрав самое красное и спелое, он галантным жестом протягивает его моей подруге.

Я поворачиваюсь к ней.

— Постой пока тут, хорошо? Попроси Байрона поделиться с тобой секретами его… гм… занимательного таланта, а я пока принесу нам пунша.

По блеску в глазах Сони видно: ей приятно общество этого джентльмена. А огонек в его глазах подсказывает, что чувство это взаимно.

Соня застенчиво улыбается.

— Ты уверена, что одна справишься?

— Абсолютно. Вернусь в два счета.

Я прохожу мимо блестящего рояля, что наигрывает негромкую мелодию, хотя никто не сидит за клавишами. Интересно, кто в этой бурлящей толпе столь даровитый пианист? Радужная волна энергии связывает клавиши слоновой кости и молодую даму, сидящую в сторонке на софе. Значит, играет именно она. Я улыбаюсь, не адресуя улыбки никому конкретно, просто радуясь собственной наблюдательности. Общество представляет столько возможностей шлифовать и оттачивать мои способности!

Добравшись до чаши с пуншем, я оборачиваюсь и гляжу на Соню и Байрона. Так и думала — парочка с головой ушла в беседу. Что ж, как настоящая подруга, я не стану возвращаться слишком быстро.

Покинув гостиную, я направляюсь на шум голосов, что доносится из какой-то темной комнаты. Дверь полуприкрыта, и, заглянув в щелочку, я вижу группку людей, обступивших круглый столик. Дженни Манн готовится проводить спиритический сеанс. Приятно видеть, ведь именно Соня помогала Дженни развить ее природные способности.

Дженни просит всех участников закрыть глаза, и я осторожно затворяю дверь, а сама прохожу к маленькому внутреннему дворику в дальнем конце здания. Протягиваю руку к двери, размышляя, не стоило ли накинуть плащ, как вдруг замечаю в зеркале на стене свое отражение. Нет-нет, я совсем не тщеславна — эта роль у нас издавна отведена Элис. Я всегда считала, что она куда красивей меня, пусть мы и близнецы, но сейчас, глядя на свое отражение, с трудом узнаю себя.

На лице, которое прежде казалось мне слишком круглым и неоформленным, прорезались аристократические скулы. Зеленые глаза, мамино наследство — лучшее, что во мне есть — приобрели необычайную яркость и выразительность, точно все страдания, победы и уверенность минувших месяцев упали в глубину зрачков, словно мерцающие самоцветы на дно родника. Даже волосы мои, некогда тускло-каштановые, теперь лучатся здоровьем и светом. Из темной громады здания Общества я выхожу в стылый ночной воздух, и сердце мое полно тайной радости.

Как я и думала, на дворе никого нет. Я спасаюсь тут всякий раз, как мы приезжаем в Общество на парадный ужин. Я все еще не привыкла к резкому запаху крепких духов и благовоний, какие предпочитают более рьяные волшебницы и спиритуалисты — и теперь жадно вдыхаю холодный воздух. Кислород живительной волной врывается в тело, в голове у меня проясняется. Я бреду вдоль каменной галереи, что вьется вокруг сада, возделываемого самой Элспет. Я-то сама в садоводстве никогда не блистала, но узнаю некоторые травы и кустарнички, которые показывала мне Элспет.

— Вам не страшно тут, во тьме? — раздается вдруг из тени чей-то глубокий голос.

Я выпрямляюсь, не в состоянии различить ни лица, ни фигуры человека, которому принадлежит этот голос.

— Нет. А вам?

Он негромко смеется. По телу разливается тепло — как от горячего вина.

— Нисколько. Собственно говоря, подчас я начинаю думать, что мне правильнее было бы бояться света.

Я возвращаюсь в настоящее, открываю ладони навстречу обволакивающей нас темноте.

— Если это правда, что же вы не покажетесь? Здесь света нет.

— Верно. — Мой собеседник выходит в озерцо тусклого свечения, отбрасываемого бледным месяцем. Темные волосы сверкают даже в столь жалких лучах. — Зачем вы тут, в этом промозглом пустом саду, когда можно веселиться в кругу друзей?

Странно — повстречать человека, настолько неосведомленного о том, как протекают встречи Общества. Я подозрительно сощуриваюсь.

— А что? И что привело вас в Общество?

Все члены Общества ревностно берегут его тайны. Для посторонних это лишь частный клуб — и все же охота на ведьм минувших лет ничто по сравнению с бурей, что поднялась бы, узнай обычный мир о нашем существовании. Ибо хотя в «просвещенном» обществе есть люди, ищущие совета простых духовидцев, наша подлинная сила до смерти перепугала бы даже самых продвинутых и непредубежденных из них.

Незнакомец шагает ближе. Я не могу разобрать, какого цвета у него глаза, зато отлично чувствую, как напряженно, внимательно вглядываются они в меня. Скользят по моему лицу, вниз по шее, на миг останавливаются на бледной коже в вырезе зеленого, точно мох, платья. Однако мой собеседник тут же отводит взгляд, и в краткий миг перед тем, как он и сам отступает на шаг, я ощущаю жар, что разливается в воздухе меж нашими телами, слышу короткий сдавленный вздох — не знаю, его или мой.

— Я получил приглашение от Артура. — Из голоса незнакомца исчезло тепло, теперь он — воплощение светской учтивости. — Артур Фробишер. Наши семьи знакомы меж собой уже очень давно.

— А, понятно. — Вздох мой в ночной тишине слышен вполне отчетливо. Сама не знаю, чего я ждала, чего так испугалась. Наверное, все дело в том, что очень трудно доверять кому бы то ни было, когда знаешь — падшие души могут принять любое обличье, а уж тем более — человеческое.

— Лия? — окликает Соня с террасы.

Усилием воли я отрываю взгляд от глаз незнакомца.

— Я тут, в саду.

Стуча каблучками по каменным плиткам террасы, она приближается к нам.

— Что ты тут делаешь? Я думала, ты за пуншем пошла.

Я неопределенно машу рукой в сторону дома.

— Там так жарко и дымно. Хотела глотнуть свежего воздуха.

— Элспет велела подавать на стол.

Соня переводит взгляд на моего спутника.

Я тоже смотрю на него, гадая, не сочтет ли он меня непроходимой дурой.

— Это моя подруга, Соня Сорренсен. Соня, это… простите, я ведь даже не знаю, как вас зовут.

Чуть помедлив, он отвешивает короткий, официальный поклон.

— Димитрий. Димитрий Марков. Рад знакомству.

Даже в тусклом полусвете сада Соня не в состоянии скрыть, до чего же ей любопытно.

— Я тоже рада знакомству, мистер Марков, но нам пора вернуться в дом и идти к столу, иначе нас начнут искать.

Совершенно ясно: Соня сгорает от желания остаться и выяснить, что это я делаю в саду с красивым и загадочным незнакомцем.

В ответе Димитрия звучит улыбка.

— О да, до этого доводить не стоит. — Он легонько кивает головой в сторону дома. — После вас, дамы.

Я следую за Соней к особняку. Димитрий идет за мной, и я с каждым шагом ощущаю на себе его взгляд, от которого меня против воли бросает в сладкую дрожь. Я со всех сил стараюсь заглушить угрызения совести по отношению к Джеймсу — и, честно говоря, довольно отчетливые подозрения.

3

Позднее тем же вечером я сижу за письменным столом у себя в комнате и верчу в пальцах конверт с очередным посланием от Джеймса.

Что толку оттягивать время? Я уже знаю: все равно письмо легче читать не будет. Никакая внезапно из ниоткуда возникшая сила не поможет мне справиться с болью, что неминуемо захлестнет меня — как захлестывает всякий раз, когда я читаю эти письма. Однако не распечатывать конверт — тоже не выход. Джеймс заслуживает того, чтобы его выслушали. Уж это-то я ему должна.

Взяв серебряный нож для открывания конвертов, я одним быстрым движением, пока не передумала, разрезаю бумагу.

«3 июня 1891 года

Милая Лия!

Сегодня я бродил у реки, нашей реки, и думал о тебе. Вспоминал сияние твоих волос в солнечных лучах, очертания твоей мягкой щеки, и твой наклон головы, и твою дразнящую улыбку. В том, что я вспоминаю это все, нет ничего нового. Я думаю о тебе каждый день.

Когда ты только уехала, я пытался представить себе какую-нибудь ужасную тайну, из-за которой ты покинула меня. И не мог, потому что никакая тайна, никакие страхи, никакие поручения не в силах удержать меня вдали от тебя. И знаешь, я почему-то всегда верил, что ты относишься ко мне так же.

Наверное, мне надо наконец признать и принять, что ты ушла. Нет, не просто ушла, а ушла молча, и все мои письма не приносят мне ни единого слова, ни тени надежды.

Хотелось бы мне сказать, что я все еще верю в тебя и в наше совместное будущее.

Да, возможно, и верю. Впрочем, теперь мне остается только одно — вернуться к своей жизни и к утрате, что ощущаю я без тебя. Так что скажем попросту — отныне каждый из нас идет уготованным ему путем.

И если наши дороги пересекутся вновь, если ты пожелаешь вернуться ко мне — быть может, я все еще буду ждать тебя на том камне у реки. Кто знает, вдруг в один прекрасный день я подниму голову и увижу тебя в тени старого дуба, что дарил нам укрытие в прекрасные часы, которые нам удавалось украсть для себя.

Что бы ни случилось, сердце мое навеки принадлежит тебе, Лия.

Надеюсь, ты еще помнишь меня.

Джеймс».

Я не удивлена. Нет, не удивлена. Я ведь бросила Джеймса. Единственное мое послание, написанное в ночь перед нашим с Соней отъездом в Лондон, не содержало никаких ответов, никаких объяснений — лишь заверения в любви да смутные обещания вернуться. Должно быть, после стольких неотвеченных писем все эти заверения кажутся Джеймсу пустыми словами. Не мне его винить.

Мысли мои текут по знакомому, привычному руслу: я воображаю, что рассказываю Джеймсу все, доверяюсь ему так, как не смогла довериться на самом деле, покидая Нью-Йорк. Представляю, что он стоит рядом со мной, а я изо всех сил стараюсь привести пророчество к такому исходу, который позволит нам вместе идти в будущее.

Однако эфемерность моих мечтаний совершенно очевидна. Пророчество уже отняло жизни у людей, которых я люблю. В каком-то смысле, оно и у меня отняло жизнь. И если это случится еще с кем-нибудь — а уж тем более с Джеймсом — я этого просто не вынесу. Нет смысла надеяться, что он станет ждать меня, если я не могу даже поделиться с ним причинами своего отъезда.

Печальная правда состоит в том, что Джеймс проявил мудрость там, где я оказалась столь наивна. Сердце мое содрогается от знания, которое я таила даже от себя самой, всякий раз отступая, обходя его, если мне случалось подойти слишком близко.

Но оно все равно было там, в душе.

Поднявшись, я подхожу с письмом в руках к догорающему камину. Возьму да и кину туда листок — без колебаний. Не стану мечтать о будущем, которого не увижу, пока с пророчеством не будет покончено.

Однако не так-то это просто. Рука моя сама собой замирает в полужесте, останавливается на полпути к камину, греясь в приятном тепле. Я говорю себе: «Да ведь это всего лишь бумага и чернила. Очень может быть, Джеймс дождется меня». Однако письмо — источник воспоминаний, которых я позволить себе не могу. Если я сохраню его, то буду перечитывать вновь и вновь. Оно будет отвлекать меня от насущных, необходимых дел.

Суровая мысль разбивает оцепенение, завладевшее моей рукой. Я разжимаю пальцы, бросаю письмо в огонь с такой поспешностью, будто оно уже горит. Словно обожгло мне руку, прожгло до кости. Края бумаги скручиваются в языках пламени. Пара секунд — и все снова так, точно я и не читала слова, начертанные аккуратным почерком Джеймса. Как будто никакого письма не было вовсе.

И тут меня начинает трясти — крупной, неудержимой дрожью. Я скрещиваю руки на груди, стараясь унять эту дрожь. Напоминаю себе: я свободна от прошлого, хочу того или нет. Генри мертв. Джеймс больше не принадлежит мне. Нам с Элис суждено встретиться врагами.

Остались лишь ключи, пророчество и я.

Не знаю, сколько я проспала, но огонь на каминной решетке уже догорает. Оглядывая комнату в поисках источника разбудившего меня звука, я вижу, как туманная и полупрозрачная, точно призрак, фигура в вихре белой ткани исчезает за дверью комнаты.

Я свешиваю ноги с высокой кровати, подбираюсь к краю постели и спрыгиваю на пол. Осторожно шагая по мягкому, но холодному ковру босыми ступнями, спешу к двери.

Коридор безлюден и пуст, все двери закрыты. Я выжидаю, покуда глаза привыкнут к тусклому свету настенных светильников, постепенно начинаю различать тени и очертания выстроившейся вдоль стен мебели и продолжаю путь к лестнице.

Фигура в белой ночной сорочке спускается вниз. В такой поздний час это, наверное, одна из горничных. Я негромко, чтобы не разбудить весь дом, окликаю ее:

— Простите, ничего не случилось?

Фигура останавливается на нижних ступеньках и медленно оборачивается. Тишину спящего дома разрезает мой вскрик. Передо мной — лицо сестры.

Как и в странствиях по Равнинам, уголки рта Элис изгибаются в слабой полуулыбке, нежной и лукавой одновременно. Улыбке, улыбаться которой умеет одна лишь Элис.

— Элис? — имя ее привычно и пугающе слетает с языка. Привычно — ведь это же моя сестра. Мой близнец. Пугающе — ведь я же знаю, это не может быть она, во плоти. Фигура ее смутно вырисовывается из полумглы, и становится ясно, что это лишь призрак, что тело Элис не здесь.

Невозможно, немыслимо. Ни один смертный, странствующий по Равнинам, не может пересечь границы физического мира. Во всяком случае, зримо. Таков один из древнейших законов Совета Григори, того самого, что и по сей день утверждает и хранит законы пророчества, Равнин, Иномирья.

Я все еще не в силах опомниться от недозволенного появления Элис, а она уже тает, становится все более и более прозрачной, глядит на меня с суровой отстраненностью — и исчезает.

Комната внизу качается и плывет. Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть, и на меня наваливается ужасное значение того, что я только что видела. Да, Элис и до моего отъезда в Лондон была могущественной волшебницей, состязаться с которой почти невозможно. Однако ее появление тут, за много миль от нашего дома, означает только одно: за время моего отсутствия силы сестры умножились.

Конечно, я никогда и не обманывала себя, полагая, что будет иначе. Хоть я сама лишь недавно открыла свои способности, но с каждым днем становлюсь все сильнее и сильнее. Логично предположить, что с Элис происходит то же самое.

Однако сегодня, с легкостью преодолев преграду, выставленную Советом Григори, она наглядно продемонстрировала: все эти месяцы падшие души таились лишь потому, что вместо них трудилась, не покладая рук, моя сестра. Потому, что задуманное ими — в чем бы ни заключалось — должно было сторицей возместить время мнимого бездействия.

4

— Доброе утро, Лия.

Филипп входит в комнату, всем видом излучая уверенность и властность. Тонкие морщинки вокруг его глаз стали заметней, чем прежде, и я про себя гадаю, что тому виной — усталость от разъездов или же просто возраст, ведь он почти годится мне в отцы.

— Доброе утро. Садитесь, пожалуйста. — Я устраиваюсь на софе, а Филипп занимает стул у камина. — Как прошла поездка?

Мы стараемся не употреблять определенные слова и фразы — чтобы стороннему слушателю понять нашу беседу было не так-то легко.

Он качает головой.

— Это не она. Я питал самые горячие надежды, но… — Сокрушенно покачивая головой, он откидывается на спинку стула. На лице его еще явственней проступает разочарование. — Иной раз я отчаиваюсь, удастся ли нам найти эту девушку, не говоря о четвертом, пока безымянном участнике.

Я борюсь с разочарованием. Филипп Рендалл неутомимо старается найти два оставшихся ключа, и не его вина в том, что мы до сих пор не преуспели в наших поисках. У нас есть только имя — Хелен Кастилла — из списка, что так ревностно защищал Генри, и нам по сей день не удалось найти ни одной обладательницы этого имени, у которой была бы еще и отметина. Пророчество определило, что два оставшихся ключа, как Соня с Луизой, должны быть отмечены знаком Йоргуманда и рождены близ Эйвбери около полуночи первого ноября 1874 года. С того дня прошло почти семнадцать лет, и неупорядоченные записи рождений по английским деревням в той округе никак нам не помогли.

Хелен может быть где угодно. Да вполне могла и умереть.

Я стараюсь подбодрить Филиппа.

— Наверное, нам впору радоваться. Будь это легко, их бы уже кто-нибудь другой отыскал. — Он благодарно улыбается, а я продолжаю: — Уж если вы их не нашли, Филипп, то и никто не найдет. Не сомневаюсь, мы в самом скором времени снова выйдем на след.

Он вздыхает, кивая.

— Да нитей-то всегда более чем достаточно, но какую из них не проследишь, всякий раз оказывается то ли родимое пятно на запястье, то ли шрам от старой царапины или ожога. Наверное, теперь придется несколько дней потратить на просмотр последних сообщений, разобрать их по степени важности. А там уже я буду планировать следующую поездку. — Взгляд его останавливается на двери библиотеки, а потом снова обращается ко мне. — А вы? Слышали что-нибудь новое?

От этого вопроса настроение у меня портится. Невозможно поверить, чтобы тетя Абигайль и Совет Григори не знали о передвижениях Элис на Равнинах и о том, каким запретным образом она использует свою силу. А если так — значит, это лишь вопрос времени, когда меня призовут в Алтус и заставят вернуть страницы, пока Элис не стала еще сильнее.

Я качаю головой.

— Нет. Хотя, возможно, скоро и мне предстоит путешествие.

Он выпрямляется на стуле.

— Путешествие? Но уж, верно, вы не собираетесь путешествовать в одиночестве?

— Боюсь, что так. Ну, то есть, конечно, со мной будет Соня, и, наверное, нам понадобится провожатый, но в остальном мы будем одни.

— Но… куда вы поедете? Надолго ли?

Я почти ничего не скрываю от Филиппа. Перед смертью отец нанял его, чтобы отыскать недостающие ключи, и он знает о пророчестве больше, чем любой другой — не считая только нашего кучера Эдмунда. Но все равно я не посвящаю его во все подробности — ради его и моей безопасности. Падшие души коварны, сила их безмерна. Они могут изыскать способ, как бы использовать Филиппа в своих целях.

Я улыбаюсь.

— Скажем просто, что это путешествие необходимо и связано с пророчеством и что я вернусь при первой же возможности.

Внезапно он выпрямляется и проводит рукой по волосам, взъерошивая их жестом, исполненным совершенно мальчишеской досады. Сейчас он выглядит совсем молодым, и я потрясенно осознаю: да не так уж он и стар, как мне казалось, несмотря на всю его спокойную уверенность и мудрость, которые напоминают мне об отце.

— Вам и в Лондоне-то находиться опасно, а о подобном путешествии и думать нельзя! — Он выпрямляется. — Вот что. Я еду с вами.

Я прохожу через комнату и беру его руки в свои. Почему-то это совершенно не кажется неприличным или неуместным, хотя с тех пор, как я уехала из Нью-Йорка, от Джеймса, я ни разу не касалась мужчины.

— Дорогой Филипп, это невозможно. Я не знаю, сколько времени буду отсутствовать, и вам куда как больше смысла продолжить поиски ключей, пока я займусь другими делами. Помимо того, эту часть пророчества я должна исполнить одна, хотя мне бы очень хотелось, чтобы было иначе. — Я наклоняюсь и, повинуясь внезапному побуждению, провожу тыльной стороной руки по прохладной щеке Филиппа. Такого я и сама от себя не ожидала, однако по тому, как потемнели глаза Филиппа, вижу, что его изумление не чета моему. — Вы так добры, что предложили сопровождать нас. Я прекрасно знаю — вы бы поехали с нами, если бы я согласилась.

Он поднимает руку к щеке. У меня возникает престранное ощущение, будто бы он не слышал ничего, что я сказала после этого краткого прикосновения. Больше он о моем путешествии не заговаривает.

Этой ночью я переношусь в Берчвуд. Я не хочу более попадать в Иномирья, но и покидать их совсем не хочу. София, конечно, разволновалась бы, узнай, что я опять странствую без сопровождения — но мне очень любопытно, как там моя сестра. Хочется хоть краешком глаза взглянуть на ее жизнь.

«И хоть краешком глаза — на Джеймса», — шепчет сердце.

Небо бесконечное, чернильно-черное. Серебристая луна освещает высокие колышущиеся травы в полях. Ветер шуршит в листве деревьев, и я узнаю это зловещее затишье перед грозой, почти зримое потрескивание неминуемых молний, раскаты грома. Впрочем, покуда еще вокруг потусторонне тихо.

Берчвуд-Манор темен и величественен, точно средневековый замок. Отвесные каменные стены поднимаются в ночное небо, и издалека дом кажется совершенно покинутым. Светильники, что прежде горели над парадным входом, угасли, окна в библиотеке темны, хотя по давней традиции лампе на письменном столе отца полагается светить всю ночь.

И вот я уже у входа. Мрамор ступеней леденит босые ноги. Холод пробирается под самую кожу, хотя я словно бы отстранена от всего, нахожусь где-то далеко — так же, как это происходит на Равнинах. В холле негромко тикают дедовские часы. Я поднимаюсь по лестнице, даже сейчас инстинктивно пропуская четвертую, скрипучую, ступеньку.

Как и многое другое в нынешней моей жизни, дом кажется странным и непривычным. Я узнаю все внешние приметы — ветхие старинные ковры, резные перила черного дерева — однако что-то в атмосфере неуловимо переменилось, словно дом сделан уже не из тех камней, дерева и цемента, что окружали меня со дня моего появления на свет.

Темная комната, само собой, находится все там же, в самом конце коридора. Дверь открыта, а изнутри сочится свет.

Я направляюсь туда. Мне не страшно, просто любопытно, ибо я редко оказываюсь на Равнинах без какой-либо определенной цели. Дверь в мою спальню закрыта. В спальни отца и Генри тоже. Теперь для Элис важен лишь один человек — она сама. Наверное, плотно закрытые двери помогают ей не вспоминать, что когда-то мы были одной семьей.

Вот и хорошо. Я храню воспоминания о прошлом и о нашей семье не в темных закоулках моего сердца, а в залитых светом уголках, где все видится таким, каким оно было когда-то.

Я без колебаний переступаю порог Темной комнаты. Законы Совета Григори не позволяют мне обрести зримую форму, даже если бы я и пожелала того, даже стремись я обрести власть над запретными силами, коими, похоже, овладела Элис.

Но я не хочу.

Сестра сидит на полу в центре начертанного ею круга, того самого, в котором я застала ее много месяцев назад, того, что процарапан на полу, но до поры до времени скрывался под старым ковром. Хотя силами и умениями мне не сравняться в волшебстве с сестрой, однако я распознаю, что круг этот усиливает чары и защищает того, кто в нем сидит. Даже в бесплотном состоянии меня бросает в дрожь.

На Элис белая ночная сорочка. Помнится, у меня была такая же, отделанная лентой цвета лаванды. Свою я не ношу — она осталась в той, прежней жизни. Однако Элис носит и выглядит в ней удивительно невинно и мило. Она сидит, откинувшись на пятки, прикрыв глаза, а губы ее шевелятся в беззвучном шепоте.

Некоторое время я не двигаюсь с места, глядя, как тонкие черты сестры то погружаются в тень, то снова становятся различимы в мерцании свечей, окружающих магический круг. Тихий, неразборчивый речитатив нагоняет на меня странную апатию. Я почти засыпаю, хотя на самом деле и так уже крепко сплю далеко отсюда, в Лондоне. Лишь когда Элис открывает глаза, я снова обретаю бдительность.

Сперва кажется, что она просто оглядывает пустую комнату, однако взгляд ее бестрепетно встречается с моим взглядом, как будто она с самого начала знала: я здесь. Ей не требуется говорить об этом вслух, однако она все же говорит, заглядывая мне прямо в душу, как умеет лишь она одна.

— Я вижу тебя. Вижу тебя, Лия. Я знаю, ты здесь.

Я одеваюсь медленно, размышляя о своем странном визите в Берчвуд. Дневной свет не пролил ясности на произошедшее. Здравый смысл твердит: очень может статься, я вовсе никуда и не странствовала; очень может статься, это был лишь сон, ибо астральные Равнины и физический мир разделены завесой, преодолеть которую нельзя. Видеть можно лишь то, что происходит в том мире, где ты сам находишься, а Элис явно находилась в физическом мире — тогда как я была на Равнинах.

Однако в глубине души я твердо знаю, что и в самом деле странствовала. И Элис знала, что я там. Она сама так сказала. Я все еще гадаю, как поступить с этим знанием, но тут в дверь стучат.

Хотя я еще полуодета, Соня врывается в комнату, не дожидаясь приглашения. Мы с ней давным-давно отказались от всяческих условностей.

— Доброе утро, — здоровается она. — Хорошо спала?

Презрев ряд висящих в гардеробе изысканных бархатных платьев, я выбираю себе совсем простенькое, из шелка оттенка спелого абрикоса.

— Не очень.

Соня хмурит лоб.

— Что ты имеешь в виду? Что стряслось?

Вздохнув, я прикладываю платье к груди и опускаюсь на кровать рядом с Соней, внезапно охваченная чувством вины. Я была недостаточно откровенна с Соней. Не рассказала ей о жутком путешествии на берег реки в ночь, когда я встретила Самуила, а проснулась с царапиной на щеке. Не рассказала, как видела Элис на лестнице прямо здесь, в Милторп-Манор.

В нашем союзе не место секретам и недомолвкам.

— Ночью я побывала в Берчвуд-Манор, — говорю я быстро-быстро, чтобы не передумать.

Я не готова к тому, как гневно вспыхивают ее щеки.

— Лия, ты не должна странствовать по Равнинам без меня! Ты же знаешь! Это опасно! — шипит она.

И, конечно, права. У нас давно уже вошло в привычку передвигаться по Равнинам только вдвоем и исключительно для того, чтобы Соня научила меня пользоваться обретенными способностями. Ради моей же собственной безопасности, ибо всегда существует риск, что падшие души сумеют задержать меня и перерезать астральную нить, соединяющую мою душу с телом. Случись это, мой самый ужасный страх станет явью: я навеки останусь во льдах Пустоши. Однако Сонино волнение все равно удивляет меня, и я преисполняюсь новой нежностью к ней. Как она сочувствует!

Я касаюсь ее руки.

— Понимаешь, я не нарочно. Меня… призвали.

Она вскидывает брови, озабоченно хмурит лоб.

— Элис?

— Да… Может быть… Не знаю! Я видела ее в Берчвуде. И, кажется, она видела меня.

На лице Сони отражается полнейшее потрясение.

— Как это «видела»? Что ты имеешь в виду? Если она в этом мире, а ты на Равнинах, она никак не может тебя видеть! Она нарушила бы закон! — Соня осекается и смотрит на меня с каким-то непонятным выражением. — Если, конечно, это не ты воспользовалась запретной силой.

— Не глупи! Конечно, не я! Может, я и чародейка, но понятия не имею, как призвать такие силы. Да и знать не хочу!

Встав с постели, я натягиваю через голову платье. Шелк струится по нижней юбке, скользит по чулкам. Вынырнув из складок, я встречаюсь глазами с Соней.

— Знаешь, вряд ли Элис так уж связана законами Григори, хотя, наверное, этого и следовало ожидать.

— Ты о чем?

Я вздыхаю.

— По-моему, я видела ее несколько дней назад. Здесь, в Милторп-Манор. Я проснулась посреди ночи и увидела кого-то на лестнице. Думала, это Руфь или еще кто из прислуги, окликнула ее и… выглядела она совсем как Элис.

— То есть как это — «выглядела как Элис»?

— На самом деле, фигура казалась совсем призрачной. Я так и поняла, что это не настоящий человек из плоти и крови. Но это точно была она. — Я киваю, с каждым мигом набираясь уверенности. — Даже не сомневаюсь.

Соня поднимается, отходит к окну и долго молчит. Наконец нарушает молчание, и в голосе ее смешиваются страх и восторг.

— Значит, она может нас видеть. Или и видеть, и слышать.

Я киваю, хотя Соня все так же стоит спиной ко мне.

— Пожалуй.

Она поворачивается.

— И что это значит для нас? Для поиска пропавших страниц?

— Ни одна Сестра, служившая пророчеству, по своей воле не выдаст Элис местонахождение недостающих страниц. Однако если моя сестра способна наблюдать за нашими поисками, то может и попытаться опередить нас, либо выгодно воспользоваться нашими результатами — или же не позволить нам добраться до цели.

— Однако она не может физически войти в этот мир. Не может войти в него полностью на тот срок, что потребуется для слежки за нами. Ей придется отправиться в Лондон на корабле и следовать за нами лично — а на это нужно время.

— Для этого она может нанять кого-нибудь.

Соня глядит мне в глаза.

— Лия, что нам делать? Как помешать ей добраться до страниц, если она способна издалека отслеживать все наши перемещения?

Я пожимаю плечами. Ответ прост.

— Надо успеть первыми.

Надеюсь, Соня не догадывается, что я вкладываю в свои слова куда больше убеждения, чем чувствую на самом деле: осознание того, что вскоре предстоит сойтись с сестрой лицом к лицу, сильно страшит меня — осознание того, что Элис готова к встрече, что пытается снова запустить в ход жернова пророчества. По сравнению с силами сестры, все мои умения кажутся жалкими и незначительными.

Но больше у меня ничего нет.

5

Мы с Соней сидим в маленьком внутреннем дворике за домом в Милторп-Манор. Здесь не так тихо и зелено, как в Берчвуде, однако густые заросли кустов и прелестные цветы повсюду служат хоть каким-то убежищем, пристанищем вдали от лондонской грязи и сумятицы. Мы сидим в одинаковых креслах, прикрыв глаза, подставив лица солнцу.

— Принести зонтик? — спрашивает Соня из последних остатков чувства долга и приличия, однако я понимаю, что на самом деле ей все равно. Голос ее исполнен лени.

Я даже не открываю глаз.

— Не стоит. В Англии солнце такое слабое, что от него прятаться не стоит.

Кресло рядом со мной поскрипывает. Я знаю: Соня повернулась посмотреть на меня. В голосе ее звучит ласковая насмешка.

— А вот лондонские барышни с фарфоровой кожей наверняка в такой день от солнца таятся.

Я поднимаю голову, прикрываю глаза рукой.

— Тем хуже для них. Как я рада, что не принадлежу к их числу!

Легкий ветер разносит по саду веселый Сонин смех.

— Ни ты, ни я!

Внезапно до нашего дворика доносятся громкие встревоженные голоса. Мы с Соней дружно поворачиваемся в сторону дома. Похоже, там кто-то ссорится, хотя до сих пор я ни разу не слышала, чтобы слуги кричали друг на друга.

— Что-то стряслось… — Соня не успевает докончить фразы, как во дворике слышен приближающийся стук башмаков, да и голоса становятся все громче и громче…

— …просто смешно. Вы не должны…

— Да ради всего святого, не…

Из-за угла дома показывается юная девушка. По пятам за ней спешит Руфь.

— Простите, мисс, я ей твердила-твердила…

— А я ей твердила, что о нас докладывать не надо, мы не чужие!

— Луиза!

Этот орлиный нос, копну каштановых локонов, полные алые губы ни с чем не перепутаешь — но я никак не могу поверить, что вижу перед собой подругу.

У нее нет времени отвечать мне — потому что за спиной у нее появляются еще две фигуры. От изумления я теряю дар речи.

— Вирджиния! И… Эдмунд? — восклицает Соня.

Еще секунду я стою, не в силах поверить, что это реальность, а не полуденный сон. Эдмунд улыбается. Это всего лишь тень прежней улыбки, какой он улыбался, когда Генри был жив, — но и ее достаточно. Меня начинает бить дрожь, оцепенение спадает.

Мы с Соней радостно бросаемся навстречу нежданным гостям.

После череды взволнованных и возбужденных приветствий тетя Вирджиния и Луиза присоединяются к нам с Соней в гостиной для чая с печеньем, пока Эдмунд разбирается с багажом. Печенье нашей кухарки — что гранит, зубы сломаешь. Тетя Вирджиния отважно вгрызается в одно из них, и я невольно морщусь.

— Жестковато, да?

Тетя отвечает не сразу, сражаясь с откушенным куском. Наконец, с трудом сглотнув, она произносит:

— Ну разве что самую малость.

Луиза тянется взять и себе штучку. Мне хочется ее предостеречь, но Луизу не остановишь. Неуемный пыл моей подруги способен унять разве что ее собственный опыт.

Она с громким треском надкусывает печенье, но тут же выплевывает крошки в носовой платок.

— Самую малость? Да я чуть зуб не сломала! Кто в ответе за это кулинарное преступление?

Соня прикрывает рот рукой, сдерживая смех, а вот я удержаться не успеваю.

— Тсс! Кухарка испекла. И потише, ладно? А то оскорбишь ее в лучших чувствах.

Луиза выпрямляется.

— Уж лучше пусть страдают ее чувства, чем наши зубы!

Я пытаюсь напустить на себя неодобрительный вид, но сама понимаю, что ничего не вышло.

— Ох, как же я по вам обеим скучала! Когда вы приехали?

Луиза с тихим звоном опускает чашку на стол.

— Корабль причалил сегодня утром, ни днем раньше, чем следовало! Меня страшно укачивало всю дорогу.

Я тут же вспоминаю качку во время нашего с Соней плавания из Нью-Йорка в Лондон. Я не так подвержена морской болезни, как Луиза, но все равно путешествие вышло не из приятных.

— Знай мы о вашем приезде, встретили бы вас в порту! — говорит Соня.

Тетя Вирджиния осторожно взвешивает слова.

— Это было… довольно спонтанное решение.

— А что случилось? — спрашивает Соня. — Мы ждали Луизу только через несколько месяцев, и… ну…

Она замолкает, боясь показаться грубой.

— Да, понимаю. — Тетя Вирджиния отставляет чашку. — Не сомневаюсь, что меня вы не ждали и вовсе. Во всяком случае, так скоро.

В глазах видно нечто такое, что мне становится не по себе.

— Так почему ты приехала, тетя Вирджиния? То есть, я страшно рада тебя видеть. Просто…

Она кивает.

— Знаю. Я же сказала тебе, что мой долг состоит в том, чтобы остаться с Элис и присматривать за ней, пусть даже она и отказалась исполнять роль Хранительницы. — Тетя ненадолго умолкает и смотрит куда-то в угол комнаты. Такое впечатление, будто она мысленно не тут, в Лондоне, а в Берчвуде, где видит что-то ужасное и непостижимое. — Должна признаться, невзирая на все произошедшее, я все-таки чувствую себя виноватой, что покинула ее.

Соня бросает на меня многозначительный взгляд из кресла-качалки близ камина, но я выжидаю, не задаю никаких вопросов. Я вовсе не спешу услышать то, что расскажет нам тетя Вирджиния.

Тетя встречается со мной глазами и возвращается из прошлого.

— Элис стала… своеобразной. Да, я знаю, ее давно уже было трудно понять, — объясняет она, заметив мой пораженный вид. Слово «своеобразная» весьма неточно характеризует поведение сестры за минувший год. — С тех пор, как ты уехала, она сделалась и вовсе жуткой.

До недавней поры я была надежно ограждена от любых действий со стороны Элис — и теперь отчаянно не хочу расставаться с блаженным неведением, пусть даже и мнимым. Впрочем, опыт научил меня: знание о том, что делает враг, — ключ к победе в любой битве. Даже если враг — моя родная сестра.

Соня первой нарушает молчание.

— Вирджиния, что вы имеете в виду?

Тетя Вирджиния переводит взгляд с Сони на меня и понижает голос, точно боится, что нас подслушают.

— Она упражняется в колдовстве все ночи напролет. В спальне вашей матери.

Темная комната.

— Делает там ужасные вещи. Упражняется в запретных чарах. И что хуже всего, достигла такого могущества, что и представить невозможно.

— Совет Григори карает за запретное колдовство! За любое колдовство здесь, в физическом мире! Ты же мне сама говорила… — В голосе моем звенит истерика.

Тетя медленно кивает.

— Совет Григори обладает властью лишь в Иномирьях, и наложенные им наказания всего-навсего ограничивают твои права и возможности там. Совет Григори уже осудил Элис. Лия, в это трудно поверить, я понимаю, но она очень осторожна и крайне могущественна. Она странствует по Иномирьям так, что Григори не замечает ее — совсем, как ты, когда стараешься, чтобы тебя не заметили падшие души. — Тетя Вирджиния пожимает плечами. — Ее неповиновение совершенно беспрецедентно. А Совет Григори не может ничего поделать с тем, кто обитает в этом мире. Иначе им пришлось бы пересечь границы, пересекать которые запрещено.

Я ошеломленно качаю головой.

— Но если Совет Григори запретил Элис появляться в Иномирьях, то он должен бы следить за ней! — почти кричу я от досады и горькой злости.

— Разве что… — начинает Соня.

— Что? — Внутри у меня все так и сжимается от паники, мне просто плохо становится.

— Разве что ее это совершенно не волнует, — договаривает вместо Сони Луиза, устроившаяся на софе рядом с тетей Вирджинией. — А ее и не волнует, Лия. Ей дела нет до того, что говорит или делает Совет Григори. Дела нет до законов и наказаний. Ей не требуется дозволение Совета, не требуется никаких разрешений. Она стала слишком сильна.

Мы молча пьем чай, и каждая из нас представляет себе набравшую силы и не скованную никакими запретами Элис. Тетя Вирджиния первой нарушает молчание, хоть заводит речь о другом.

— Для нашего приезда есть и еще одна причина, Лия, хотя довольно было бы и первой.

— Что? Какая причина?

Я даже представить себе не могу ничего такого, что заставило бы тетю Вирджинию внезапно сорваться с места и поехать за океан.

Тетя Вирджиния со вздохом опускает чашку на фарфоровое блюдце.

— Тетя Абигайль очень больна и просит, чтобы ты немедленно явилась в Алтус.

— Я все равно собиралась туда в самом скором времени. У меня было какое-то чувство… насчет Элис. — И я продолжаю, не вдаваясь в объяснения: — Правда, я не знала, что тетя Абигайль больна. Она поправится?

Глаза тети Вирджинии полны печали.

— Не знаю, Лия. Леди Абигайль очень стара. Она правила Алтусом много лет, и, быть может, просто пришло ее время. В любом случае настала пора тебе туда отправиться, особенно учитывая развитие событий с Элис. Тетя Абигайль — хранительница страниц. Только ей известно, где они спрятаны. Если она умрет, не сказав тебе, где их искать…

Ей нет нужды заканчивать фразу.

— Да-да, понимаю. Но как мне найти дорогу туда?

— Эдмунд тебя проводит, — говорит тетя Вирджиния. — Ты отправишься через несколько дней.

— Несколько дней! — недоверчиво восклицает Соня. — Но как мы успеем подготовиться к такому путешествию за несколько дней?

На лице тети Вирджинии отражается изумление.

— О! Но… леди Абигайль говорила об одной Лие.

Соня поднимает руку, показывая тете медальон у нее на запястье.

— Я храню медальон. Все эти восемь месяцев я была ближайшим доверенным лицом Лии. Не сочтите за неповиновение, но я не останусь тут, пока Лия одна едет навстречу опасности. Ей нужны союзники — а вернее меня не найти.

— Ну, я бы не стала так утверждать! — возмущается Луиза. — Быть может, я и торчала в Нью-Йорке, пока вы были тут, но я имею к пророчеству такое же отношение, как и ты, Соня.

Я пожимаю плечами и гляжу на тетю Вирджинию.

— Они — два из четырех ключей. Если нельзя доверить им местонахождение Алтуса, то кому вообще можно доверять? Кроме того, хотелось бы иметь хоть какую-то компанию. Уж верно, тетя Абигайль не откажет мне в такой малости.

Тетя Вирджиния вздыхает и пристально глядит на Соню с Луизой.

— Что ж, мне почему-то кажется, что возражать бесполезно. — Она потирает лоб, в глазах ее усталость. — Кроме того, должна признать, долгое путешествие сказалось на мне не лучшим образом. Давайте просто тихо посидим у огня и побеседуем о чем-нибудь более приятном, ладно?

Я киваю. Луиза ловко переводит разговор на другую тему, расспрашивая нас с Соней про нашу жизнь в Лондоне. Весь следующий час мы проводим за рассказами. Тетя Вирджиния слушает вполуха, рассеянно глядя в огонь. Я не могу отделаться от чувства вины. После разговоров о Элис и пророчестве пересказы светских скандалов и сплетен кажутся мелкими и никчемными.

Однако нельзя же каждую минуту жить в мире пророчества. Разговоры на посторонние темы напоминают нам, что есть и другой мир — тот, в котором, возможно, нам еще доведется когда-нибудь жить.

— Пожалуй, настало время рассказать мне, что именно вам известно.

Голос мой эхом разносится над полом каретного сарая, где Эдмунд при свете тусклого фонаря протирает карету. Наш кучер несколько секунд молчит, а потом кивает.

Уж коли Эдмунд знает достаточно, чтобы стать нашим проводником в Алтус, то явно занимает в моей жизни и жизни нашей семьи место большее, чем просто друг и помощник.

— Присядете? — Он показывает на стул у дальней стены.

Кивнув, я подхожу туда и сажусь.

Сам Эдмунд отходит к верстаку, что стоит в нескольких шагах от меня, и принимается перебирать и протирать ветошью какие-то здоровенные железные инструменты. Непонятно — и в самом ли деле это ему так необходимо, или же он хочет руки занять, однако я прикусываю язык и не задаю вопроса, что бьется у меня в голове. Я хорошо знаю Эдмунда. Как будет готов, сам заговорит.

Наконец он нарушает молчание, и голос его звучит негромко и спокойно, как будто рассказывает волшебную сказку.

— Я с самого начала знал, что Томас, ну, ваш отец, чем-то отличается от всех других людей. Больно он был скрытен — и хотя люди его положения нередко много путешествуют, он держал причины своих частых отлучек в тайне.

— Но вы же ездили с ним!

Отец и в самом деле обычно брал Эдмунда с собой, оставляя нас на попечении тети Вирджинии, нередко на несколько месяцев, покуда сам странствовал в каких-то смутно упоминаемых экзотических странах.

Эдмунд кивает.

— Это уже потом. А сперва я был как любой другой из слуг. Возил Томаса в карете, присматривал за работниками в полях, да следил, чтобы самые ответственные дела по дому доставались кому надо. Только после того, как ваша мама… изменилась… ваш отец доверил мне правду о пророчестве.

Я вспоминаю письмо мамы, и те строки, где она описывала, как падшие души довели ее почти до безумия.

— Тогда он вам все и рассказал? — спрашиваю я.

Эдмунд снова кивает.

— Думаю, у него не оставалось иного выбора. Больно тяжело было тащить этакий груз в одиночку. Даже Вирджиния, которой он доверил тех, кто был ему всего на свете дороже — вас, ваших сестру и брата, — не посвящена была в тайны книги и его путешествий. Я так думаю, он бы просто свихнулся, если бы никому не рассказал все остальное.

— Что — остальное? — Как же одиноко, верно, было отцу, пока он отчаянно пытался сохранить тайну. Эдмунд колеблется, и я вспыхиваю от досады. — Эдмунд, мой отец мертв. Задача покончить с пророчеством легла на мои плечи! Не сомневаюсь: он бы хотел, чтобы вы мне все рассказали.

Кучер устало вздыхает.

— Наняв Филиппа для поисков ключей, ваш отец взял на себя обязанность самому каждый раз ездить и проверять его донесения. Томас хотел лично убедиться, что ничего не упущено. Он встречался с каждой девочкой, в которой были основания подозревать один из ключей, — чтобы самому подтвердить или опровергнуть это предположение. И если убеждался, что отметина подлинная, как в случае с мисс Сорренсен и мисс Торелли, то устраивал так, чтобы они попали в Нью-Йорк.

Я вспоминаю печальную историю Сони — родители отослали ее к миссис Милберн, потому что не понимали ее природного дара. А Луиза! Луизу отдали в школу в Вайклиффе, хотя собирались отправить в Англию.

Эдмунд тем временем продолжает:

— К тому времени призрачное воинство уже неотступно досаждало ему, терзало, насылая постоянные видения в облике вашей мамы. И он хотел сделать так, чтобы у вас было все необходимое разгадать пророчество — на случай, если сам не сможет вам помогать.

— Так вы ездили с ним на поиски ключей! — Это не вопрос.

Он кивает, опустив взгляд на руки.

— И знали про Генри? Что он прятал от Элис список?

— Нет. Ваш отец никогда не говорил мне, где хранит список ключей. Я всегда думал, что в книге. Знай я только… — Он поднимает голову, глаза его исполнены муки. — Знай я только, что список у Генри, уж я бы все сделал, лишь бы его защитить.

Мы молча сидим в каретном сарае, каждый в плену своих воспоминаний. Наконец я встаю и кладу руку ему на плечо.

— Эдмунд, это не ваша вина.

«Моя, — думаю я. — Это я не сумела его спасти».

Я направляюсь к двери.

Однако на полдороге мне приходит в голову новая мысль — вопрос, на который у меня еще нет ответа.

Я поворачиваюсь к Эдмунду, который теперь сидит на стуле, уронив голову на руки.

— Эдмунд?

Он поднимает глаза.

— Да?

— Даже со всем тем, что отец вам рассказал, как ты можешь быть нашим провожатым в Алтус? Ведь его местоположение держится в строгой тайне. Откуда вы знаете дорогу?

Он пожимает плечами.

— Много раз бывал там с вашим отцом.

А я-то думала, что меня уже ничто не удивит. Однако…

— Но… но зачем мой отец ездил в Алтус? Уж в любом случае он не входил в орден Сестер, — с легкой иронией замечаю я.

Эдмунд медленно качает головой и смотрит мне прямо в глаза.

— Нет, не входил. Зато входил в Совет Григори.

6

— Все сложено и готово к отъезду.

Эдмунд стоит у кареты, рядом с упряжкой, сжимая шляпу в руке.

С приезда из Нью-Йорка тети Вирджинии, Эдмунда и Луизы прошла неделя, а кажется — целый год. Путешествие в Алтус — дело нешуточное. Для него требуются лошади, припасы и провожатые. Когда мы впервые обсуждали детали, я думала, невозможно подготовить все так быстро. Однако каким-то непостижимым образом все встало на свои места. Филипп в наше отсутствие продолжит поиски ключей, хотя он не в восторге от того, что в поездке меня будет охранять только один Эдмунд.

Я все еще не пришла в себя после открытия, что мой отец был членом Совета Григори — однако для дальнейших расспросов времени не было. Ясно одно: я многого не знаю о своих родителях. Возможно, поездка в Алтус поможет мне отыскать не только недостающие страницы.

Спустившись по ступеням Милторп-Манор, я вижу всего одну карету и удивляюсь, куда делось все остальное, подготовленное за целую неделю.

— Эдмунд, а где запасные лошади и припасы?

Эдмунд медленно кивает.

— Мы решили, что не стоит поднимать шум при выезде из города. Все готово, а остальное присоединится к нам в должный срок. — Он вынимает из кармана часы. — Кстати, о сроках — нам пора.

Я оглядываюсь на Луизу, что присматривает, как в карету грузят последние дорожные сумки, и с трудом сдерживаю смех. Нам с Соней не составило труда обойтись минимумом вещей, как и предлагал Эдмунд, — но Луиза-то не участвовала во всех наших с Соней сборах за минувший год. Она озабоченно следит за тем, как Эдмунд запихивает в карету очередной саквояж, и я почти слышу, как она мысленно пробегает по списку упакованных шляпок и перчаток, хотя ни то, ни другое в дороге ей не понадобится.

Я выразительно закатываю глаза, но тут замечаю, что Соня о чем-то негромко переговаривается с тетей Вирджинией у подножья лестницы. Луиза присоединяется ко мне, мы спешим туда же, и скоро уже стоим все вместе, сбившись в группку. Так трудно прощаться, когда мы только что встретились!

Как всегда, тетя Вирджиния изо всех сил желает облегчить расставание.

— Ну все, девочки. Вам пора. В дорогу, в дорогу. — Она целует Луизу, а потом чуть отстраняется, заглядывая ей в глаза.

— Дорогая, было так приятно провести с тобой всю дорогу от самого Нью-Йорка. Мне будет недоставать твоего отважного сердечка. Только не забывай смирять его, если того требует безопасность или благоразумие. Ладно?

Луиза, кивнув, напоследок еще раз проворно обнимает тетю и направляется к карете.

Соня не ждет тетю Вирджинию, а сама шагает к ней, протягивая руки.

— Как грустно уезжать! Мы ведь даже познакомиться толком не успели!

Тетя Вирджиния вздыхает.

— Увы, тут ничего не поделаешь. Пророчество ждать не станет. — Она бросает взгляд на Эдмунда, который снова смотрит на часы. — И Эдмунд, сдается мне, тоже.

Соня хихикает.

— Пожалуй, вы правы. До свидания, Вирджиния.

Выросшая без дома и без семьи, если не считать ее опекунши, миссис Милберн, Соня все еще стесняется выказывать привязанность кому-то, кроме меня. Она не обнимает тетю, хотя с улыбкой заглядывает ей в глаза перед тем, как повернуться к карете.

Мы с тетей Вирджинией остаемся вдвоем. Все, что окружало меня прежде, утрачено, и от необходимости проститься с тетей к горлу у меня подступает комок. Я сглатываю его.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты поехала с нами, тетя Вирджиния! С тобой я чувствую себя гораздо увереннее. — Лишь произнеся эти слова, я осознаю, что это и в самом деле чистая правда.

— Мое время прошло, а твое только начинается, — отвечает она с грустной улыбкой. — Со времени отъезда из Нью-Йорка ты стала сильнее, и теперь полноправная Сестра. Пора тебе занять свое место, дорогая. А я останусь здесь, буду ждать, чем закончится эта история.

Я обнимаю ее и поражаюсь — какая же она хрупкая и маленькая. Несколько мгновений я не могу говорить, настолько захлестнули меня эмоции.

Наконец совладав с собой, я чуть отстраняюсь и заглядываю ей в глаза.

— Спасибо, тетя Вирджиния.

Она еще раз сжимает мне плечо.

— Будь сильной, детка, я же знаю, какая ты на самом деле.

Я ступаю на подножку, поднимаюсь в карету. Эдмунд взгромождается на козлы. Устроившись рядом с Соней, напротив Луизы, я высовываю голову в окно, что выходит на переднюю часть экипажа.

— Поехали, Эдмунд?

Наш кучер — человек дела: вместо ответа он просто шевелит вожжами. Карета трогается с места. Так, без единого слова, начинается наше странствие.

Первое время мы едем вдоль Темзы. В полутьме экипажа мы с Соней и Луизой молчим. Наше внимание занимают лодки на реке, другие кареты, снующий туда-сюда народ, занятый разными делами. Постепенно все это кончается, и вот уже остается лишь вода с одной стороны и равнины, простирающиеся к невысоким горам — с другой. Мерное покачивание кареты и царящая вокруг тишина убаюкивают нас. Я дремлю урывками, откинувшись на спинку обитого бархатом сиденья, и наконец проваливаюсь в глубокий и крепкий сон.

Через некоторое время я рывком возвращаюсь к действительности: карета резко остановилась. Голова моя покоится на плече Сони. Тени, серыми расплывчатыми пятнами таившиеся по углам кареты, вытянулись и сгустились, набрали силу и кажутся почти живыми, точно выжидают момента поглотить нас. Я выбрасываю эту случайную мысль из головы и прислушиваюсь к голосам, раздающимся снаружи.

У Луизы сна ни в одном глазу. Она смотрит на нас с Соней с каким-то странным выражением, в котором мне почему-то мерещится гнев.

— В чем дело? — спрашиваю я. — Почему мы остановились?

Она пожимает плечами и отворачивается.

— Понятия не имею.

Вообще-то мне больше хотелось спросить не про шум снаружи, а про ее странную манеру держаться. Однако, вздохнув, я прихожу к выводу, что она раздражительна потому, что всю дорогу из Лондона была предоставлена самой себе.

— Давай-ка выясним.

Я поднимаю оконную шторку. В нескольких шагах от кареты, возле купы деревьев, Эдмунд о чем-то говорит с тремя мужчинами, почтительно склонившими головы. Это почтение не очень вяжется с их грубой, неотесанной внешностью и неуклюжей манерой держаться. Они хором кивают в сторону чего-то, что с моего места не видно. Потом все трое снова поворачиваются к Эдмунду, он пожимает им руки, и они идут прочь, перестав загораживать мне обзор.

Я отодвигаюсь в глубь кареты и снова опускаю шторку. Ради моей безопасности, равно как и ради безопасности Сони с Луизой, мы условились до самого Алтуса держать в тайне, кто мы такие.

За каретой раздается глухой перестук копыт, постепенно стихающий вдали. На некоторое время воцаряется тишина, а потом Эдмунд распахивает дверцу кареты. Шагая на солнечный свет, я нисколько не удивляюсь, обнаружив пять лошадей и груду всевозможных припасов. Меня удивляет другое — что в число лошадей входят наши скакуны из Уитни-Гроув.

— Сарджент! — Я бросаюсь к черному коню, моему спутнику в стольких скачках. Обхватываю его руками за шею, целую мягкую шкуру, а он тычется носом мне в волосы. Смеясь, я поворачиваюсь к Эдмунду.

— Как ты его нашел?

Он пожимает плечами.

— Мисс Сорренсен рассказала мне о вашем… гм, загородном домике. Она считает, на знакомых лошадях путь будет легче.

Я с благодарной улыбкой оглядываюсь на Соню. Та счастливо гладит свою лошадку.

Эдмунд снимает с крыши кареты саквояж.

— Надо ехать как можно скорее. Неразумно слишком долго стоять у дороги. — Он протягивает мне сумку. — Только сначала, сдается мне, вы захотите переодеться.

На то, чтобы уговорить Луизу облачиться в мужские штаны, уходит масса времени. Она превосходная всадница, но ее не было с нами в Лондоне, когда мы начали ездить верхом в мужской одежде. Она спорит с нами битых двадцать минут, но даже согласившись, никак не может успокоиться. Уже переодевшись и стоя рядом с каретой, мы с Соней слышим изнутри ее ворчание и отчаянно стараемся не глядеть друг на друга, пытаясь сдержать неудержимый хохот.

Наконец Луиза появляется из кареты, держась очень скованно и поправляя на ходу подтяжки. Надменно задрав подбородок, она марширует мимо нас к лошадям. Соня откашливается, стараясь подавить смешок. Эдмунд вручает нам поводья. В Алтус поскачем верхом. Он уже прикрепил к крупам коней мешки с провиантом, и нам остается лишь приготовиться к скачке.

Внезапно я замираю, так и не успев сесть в седло. Вода, провиант и одеяла поедут на крупах коней, но кое-что я предпочитаю везти сама. Развязав вьючный мешок Сарджента, я роюсь там, пока не нахожу лук и колчан со стрелами и маминым кинжалом. Тот факт, что нож этот некогда использовала Элис, чтобы уничтожить защитные чары, которыми мама окружила мою комнату, ничуть не омрачает уверенности, которую клинок придает мне сейчас. Ведь до того, как им завладела Элис, он принадлежал моей матери.

А теперь мне.

Что же до лука, то я не знаю, придется ли мне пустить его в ход, хотя надеюсь, что мои уроки стрельбы в Уитни-Гроув не пройдут даром, и забота о нашей безопасности не будет всецело предоставлена одному Эдмунду. Повесив лук на спину, я креплю заплечный мешок так, чтобы его содержимое оказалось под рукой.

— Все хорошо? — Сидя в седле, Эдмунд пристально смотрит на мой мешок.

— Да-да, спасибо.

Чувствуя себя куда как увереннее, я вскакиваю на Сарджента.

— А что с каретой? — интересуется Луиза, разворачивая коня вслед за Эдмундом.

Голос его звучит чуть приглушенно.

— За ней придут попозже. Она возвращается в Милторп-Манор.

Луиза хмурит лоб и оглядывается.

— Постойте… мои вещи так и остались лежать на крыше!

— Не беспокойтесь, мисс Торелли. — Голос Эдмунда даже не предполагает возможности спорить. — Все лишние вещи отвезут в Милторп-Манор.

— Но…

Луиза клокочет от возмущения, переводит взгляд с Сони на меня, но под конец понимает тщету споров. Выпрямившись в седле, она пронзает спину Эдмунда взглядами, столь же острыми, сколь настоящие стрелы.

Соня у нее за спиной тайком усмехается. Мы все едем вслед за Эдмундом к деревьям на краю леса. Я наслаждаюсь возможностью посмеяться, пусть и за счет Луизы, но как только мы вступаем с залитой солнцем опушки в таинственную сень леса, что-то в глубине души подсказывает мне: путешествие в Алтус будет чем угодно, но не приятной поездкой.

7

— Ох! Кажется, я уж никогда сидеть нормально не смогу! — Соня, кряхтя, опускается на камень рядом со мной.

Я понимаю, что она имеет в виду. Верховые прогулки для собственного удовольствия не подготовили нас к шестичасовой езде.

— Ну, наверное, через пару дней привыкнем. — Я силюсь улыбнуться, но от боли улыбка выходит похожей на гримасу.

Странный был день. Мы всю дорогу ехали молча, словно загипнотизированные безмолвием леса и мерным покачиванием в седле. Эдмунд ехал впереди: ведь только он знает дорогу.

Глядя, как он заканчивает ставить палатки, что послужат нам убежищем на ночь, я невольно дивлюсь: сколько же в нем энергии. Возраст Эдмунда мне неизвестен, но верный кучер неизменно присутствовал в моей жизни с тех пор, как я была совсем крошкой — и казался очень взрослым уже тогда. Однако весь этот мучительно долгий день он провел в седле и ни разу не пожаловался на усталость.

Я обвожу лагерь взглядом. Луиза сидит, прикрыв веки и прислонившись спиной к дереву. Хорошо бы поболтать с ней хоть несколько минут, но вдруг она уснула? Тревожить ее совсем не хочется.

Я перевожу взгляд на Соню, однако та тоже уже почти спит.

— Если я не тронусь с места, то больше не шевельнусь, — говорю я ей. — Пойду помогу разбивать лагерь.

Бедный Эдмунд! Совсем один в глухом лесу с тремя девчонками и без всякой помощи. Я даю зарок как можно больше делать по лагерю.

— Я тоже пойду. Через минутку. — Сонин голос звучит невнятно от изнеможения.

Соскользнув на землю, она опускает руки на камень и кладет на них голову. Не успеваю я пройти и пяти шагов, как она уже крепко спит.

Подойдя к Эдмунду, я спрашиваю у него, чем мне заняться. Он рад ответить и тут же вручает мне несколько картофелин и маленький ножик, хотя я в жизни даже тоста самостоятельно не приготовила, а картошку до сих пор видела только в печеном, вареном или жареном виде. Однако повертев клубни в руках, я прихожу к выводу, что сами собой они не приготовятся, а потому принимаюсь чистить и резать. Оказывается, даже столь простая задача, как резка картошки, требует сноровки. Раза три я промахиваюсь, но потом вроде бы у меня начинает получаться.

Несколькими часами позже я уже научилась готовить на костре и даже пробовала вместе с притихшей усталой Луизой мыть посуду в реке неподалеку от лагеря. После гибели Генри и того, как сама я чуть не утонула, вода внушает мне почти первобытный страх, поэтому я держусь у самого берега, хотя течение тут слабое.

Уже темно и поздно, хотя точно времени я не знаю. Соня с Луизой отправляются в нашу палатку переодеться перед сном. От костра тепло, на душе мир и покой, и я догадываюсь: это от того, что Эдмунд рядом. Повернувшись к нему, я смотрю, как на лице его пляшут отсветы пламени.

— Спасибо, Эдмунд. — В лесной тишине голос мой звучит громче обычного.

Он смотрит на меня. В свете костра лицо его кажется моложе.

— За что, мисс?

— За то, что поехали с нами, — неуверенно говорю я. — За то, что заботитесь обо мне.

Он кивает.

— В такие времена… — Ненадолго умолкнув, он смотрит в темноту леса, как будто явственно различает опасности, что ждут впереди. — В такие времена рядом с вами должны быть надежные люди. Люди, которым можно доверять. — Он снова переводит взгляд на меня. — Мне нравится думать, что я возглавляю этот список.

Я улыбаюсь.

— Чистая правда. Вы же член нашей семьи, Эдмунд, как тетя Вирджиния и… ну…

Я не могу произнести при Эдмунде имени Генри. При Эдмунде, который любил моего брата, как собственного сына, и заботился о нем. При Эдмунде, который со слезами переживал утрату, но не обратил ко мне ни единого заслуженного упрека.

Взгляд его снова уходит в сторону. Глядя в ночь, Эдмунд вспоминает то, что ни он, ни я не хотели бы вспоминать.

— Смерть Генри почти раздавила меня. А потом, когда вы уехали… ну, казалось, мне уже больше и жить-то незачем. — Взгляды наши встречаются. Я вижу в его глазах боль, столь же острую, как в день после похорон Генри, когда Эдмунд возил меня попрощаться с Джеймсом. — Я поехал в Лондон с Вирджинией только из-за Элис.

— Из-за Элис? — Представить себе не могу, чтобы сестра посылала мне какую-либо помощь.

Он медленно кивает.

— После вашего отъезда она стала совсем нелюдима. Я не видел ее много дней, а когда наконец увидел, то понял: она потеряна. Ушла в Иномирья.

— А потом? — спрашиваю я.

— Увидев ее взгляд, я осознал, что душа ее с каждым днем становится все черней, и понял: вам никакой союзник лишним не будет. Она, быть может, сейчас отделена от вас океаном, но не обольщайтесь. — Он умолкает на миг и глядит мне прямо в глаза. — Возможно, сейчас, в эту самую минуту она среди нас. И представляет собой ничуть не меньшую угрозу, чем когда вы жили под одной крышей. А быть может, учитывая, какая она отчаянная, — и большую.

Слова его повисают в воздухе между нами. Я машинально провожу пальцами по неровной отметине у меня на запястье, пытаясь охватить разумом мир, в котором моя сестра, мой близнец, за время моего отсутствия стала еще более могущественной и злой волшебницей. Разве не довольно того, что она столкнула Генри в реку? Что выдала меня падшим душам, уничтожив мамины защитные чары? Однако эти мысли — мысли, которые едва хватает духу додумать до конца, — не в состоянии подготовить меня к тому, что говорит Эдмунд дальше.

— И потом, Джеймс Дуглас…

Я вскидываю голову.

— Джеймс? Что с ним?

Эдмунд разглядывает руки так пристально, точно никогда не видел их раньше. Ему явно не хочется говорить то, что придется сказать.

— За ваше отсутствие Элис очень… очень сдружилась с мистером Дугласом.

— Сдружилась? — Слова душат меня. — Что вы имеете в виду?

— Она захаживает к нему в книжную лавку… Приглашает на чай.

Перед глазами у меня возникает яркий мгновенный образ: Элис и Джеймс у реки. Джеймс смеется, запрокидывая голову.

— И он рад ее вниманию? — Мысль невыносима, хотя я уже давно заставляю себя смириться и не думать о Джеймсе, пока до конца пророчества еще далеко.

Эдмунд вздыхает.

— Быть может, это еще ничего и не значит. — Голос его ласков и тих. — Мистер Дуглас был… весьма потрясен вашим внезапным отъездом. Думается, ему сейчас одиноко, а Элис… понимаете, Элис ведь так похожа на вас. Вы же близнецы. Возможно, Джеймсу просто хочется почаще вспоминать вас, покуда вы не вернетесь.

Сердце бьется у меня в груди быстро-быстро. Я почти всерьез удивляюсь, как это Эдмунд не слышит стука в ночной тишине. Я встаю, пошатываясь, как от болезни.

— Я… Эдмунд, я, пожалуй, пойду спать.

Он глядит на меня, щурясь в тусклом неверном свете костра.

— Очень я вас растревожил, мисс?

Я качаю головой, стараясь, чтобы и голос мой звучал ровно.

— Ничуть. Я зашла слишком далеко и не смею предъявлять какие бы то ни было права на Джеймса.

Эдмунд кивает, однако лицо у него озабочено.

— Мы с вашим отцом всегда были честны друг с другом, и хотя вы принадлежите к прекрасному полу, я вроде как решил, вы бы тоже того от меня хотели.

— Все хорошо. Нет, правда, со мной все хорошо. Я совершенно согласна с вами: мы должны быть честны друг с другом, даже если от этого и больно. — Я кладу руку ему на плечо. — Я рада, что вы с нами. Спокойной ночи, Эдмунд.

Его слова несутся мне вслед.

— Спокойной ночи.

Я не оглядываюсь. Да, я совершенно согласна: мы должны быть честны друг с другом, даже если от этого больно. И пока я бреду к палатке, перед мысленным взором у меня витают не образы, связанные с пророчеством, а бездонная синева глаз Джеймса Дугласа.

Я не рассчитываю на странствия по Равнинам в нашу первую ночь в лесу. Я устала, вымоталась до предела, и мне хочется одного — спать крепким, начисто лишенным сновидений сном, хотя подобная роскошь становится все более и более редкой по мере того, как меня все сильнее затягивает в пророчество.

И все же я отправляюсь в странствие. Просыпаюсь с привычным ощущением того, что нахожусь во сне, который больше, чем просто сон.

Не то, чтобы мне казалось, что меня призвали. Такие вещи я каким-то образом чувствую — некий призыв, сообщающий мне, что кто-то в Иномирьях ждет меня.

Сейчас другое.

Я знаю: по какой-то причине мне надо сейчас быть здесь. Знаю: я должна здесь что-то увидеть или осознать. Однако цель и предназначение моего нынешнего странствия предопределены некоей высшей силой. В такие времена кажется, будто сама вселенная несет меня по просторам Иномирий к откровению, которое не теряет своего значения лишь потому, что я понятия не имею о его цели.

Я нахожусь в мире, наиболее тесно связанном с нашим миром. Тут все выглядит таким же, как у нас, и подчас я вижу то, что знаю и люблю, вижу мой собственный мир, но словно бы через тончайшую завесу, отделяющую реальный физический мир от Равнин.

Я лечу над лесом, инстинктивно зная, что это тот самый лес, где сейчас лежит мое спящее тело, — тот самый, по которому все мы едем верхом. Деревья стоят густо-густо, а я лечу так быстро, что их пышные кроны выглядят мягким зеленым ковром.

Сперва я ничего не вижу под пологом листвы, между небом, по которому лечу, и землей, однако потом замечаю под собой какое-то движение — сначала в одну сторону, потом в другую. Что-то призрачное. Дух, скользящий среди дерев. Мне кажется, что это какое-то животное, но движется оно слишком быстро: немыслимо ведь, чтобы обычное лесное существо одновременно находилось во всех уголках леса.

А потом я слышу дыхание.

Тяжелое, натруженное. И не человеческое. Оно доносится со всех сторон, и хотя я не могу сказать, какое именно существо за мной гонится, но уже сам факт, что оно мчится следом, повергает меня в ужас. Мне хорошо известно: законы Иномирий не таковы, как у нас. Знаю: нельзя не обращать внимания на этот страх. Он не раз спасал мне жизнь.

Неведомое существо все ближе и ближе. Дыхание его летит ниоткуда и отовсюду. Внизу — лес: миля за милей густых чащоб, да изредка небольшие полянки. Но я все равно знаю, что безопасный приют где-то рядом. Ощущаю астральную нить. Она вибрирует, шепчет: «Ты почти здесь». Еще немного, и я вернусь в принадлежащее мне тело.

Скоро я замечаю впереди небольшую прогалинку, слабый завиток дыма, поднимающийся к небу от затухающего костра, две наши палатки, а в сторонке — привязанных к дереву лошадей. Я мчусь к палатке побольше, зная, что мне туда, что за этими тонкими стенками сладко спят Соня с Луизой. Угрожающее дыхание все еще слышно, но мне чудится, что неведомое существо не нагонит меня. На Равнины меня призвало не приближение беды и не угроза, нависшая над нами.

Меня призвало предупреждение.

Я вхожу в свое тело без малейшего усилия, без того резкого изумления, что сопровождало мои первые странствия, и тут же немедленно просыпаюсь. Далеко не сразу удается унять бешено бьющееся в груди сердце, но даже и тогда сон не идет. Не знаю уж, что тому виной — разыгравшееся воображение или возвращение с Равнин, но мне все кажется, что кто-то рыщет вокруг палатки. Я слышу шорохи, шелест, осторожные шаги по усыпанной листьями земле.

Я поворачиваюсь к сладко спящим подругам. Уж не схожу ли я с ума?

8

На следующее утро с заспанными глазами и тяжелой головой я выхожу из палатки. Лагерь, точно одеялом, окутан сырым туманом. Слышно, как тихонько ржут лошади и переговариваются мои спутники, но все звуки доносятся словно из-за войлочной завесы. Мне вдруг становится очень одиноко, хоть я и знаю, что все остальные гораздо ближе, чем кажется.

Второпях приготовив завтрак, мы принимаемся сворачивать лагерь. Подсобив Эдмунду собрать провиант и кухонные принадлежности, я направляюсь к палатке, где Соня с Луизой складывают одеяла.

Луиза запихивает одежду в лежащую на земле сумку и, заслышав мое приближение, поднимает голову.

— В таком тумане друг друга не разглядишь, а тропу через лес так и вовсе не отыскать.

С виду кажется, что настроение у нее улучшилось, но в ее словах мне мерещится скрытое напряжение, как будто она через силу старается держаться бодро и весело.

— Будем надеяться, хотя бы дождь не пойдет. — Я и представить себе не могу, как ехать через лес не только в тумане, но и под дождем. — А Соня где?

Луиза, не поднимая взгляда от сумки, машет рукой в сторону леса.

— Отошла по личной надобности.

— Мы же договаривались не отлучаться из лагеря поодиночке, только вместе.

— Я предлагала с ней пойти, даже настаивала, но она объяснила, у нее, мол, прекрасное чувство направления. Сказала, вернется задолго до отъезда. — Луиза ненадолго умолкает, а потом говорит с отчетливо различимым сарказмом, но негромко: — Хотя, сдается мне, предложи компанию ей ты, она бы согласилась, не раздумывая.

Я вздергиваю голову.

— Что ты имеешь в виду?

Луиза продолжает лихорадочно складывать вещи, избегая смотреть мне в глаза.

— Да то, что вы с Соней вместе провели все эти месяцы, пока я томилась в Нью-Йорке с этими вайклиффскими дурындами.

В голосе ее отчетливо слышится ревность. Сердце мое смягчается. Я опускаюсь на пол рядом с подругой, касаюсь ее руки.

— Луиза.

Она продолжает, будто вовсе и не слышит меня:

— Конечно, очень естественно, что вы с ней так сдружились.

— Луиза! — На сей раз мой тон настойчивее.

Луиза перестает возиться с вещами и смотрит мне в глаза.

— Мне страшно жаль, что тебя не было тут, со мной и с Соней, — продолжаю я. — Нам хотелось этого больше всего на свете. Без тебя все мнилось не тем. Понимаешь, восемь месяцев разлуки не могут разрушить нашу дружбу. Нашу общую дружбу. Ее ничто и никогда не разрушит.

Луиза молча смотрит на меня, а потом порывисто обнимает.

— Прости, Лия. Какая же я глупая, да? Столько времени из-за этого переживать!

Луиза права. Мне грустно, что она так много всего пропустила. Мы с Соней жили в Лондоне без присмотра, скакали верхом, ходили на светские приемы в Обществе, а она томилась взаперти среди высокомерных и ограниченных девиц, от которых когда-то и мне так хотелось сбежать.

Я предлагаю, улыбаясь:

— Давай, помогу тебе укладываться.

Она дарит мне ослепительную улыбку — улыбку, в которой она вся — и протягивает часть валяющихся на земле вещей.

Вдвоем работа идет быстро. Мы складывает палатки и все, что в них было, но Сони все нет и нет. В груди у меня медленно прорастает и укореняется тревога, и я твердо обещаю себе: если Соня не вернется к тому моменту, как будут готовы лошади, я сама отправлюсь на поиски. Тем временем мы с Луизой относим палатки и мешки к Эдмунду. Впрочем, лук и заплечный мешок я ему не отдаю — их я буду все время держать при себе, пока мы не доберемся в целости и сохранности в Алтус.

Наш верный провожатый навьючивает мешки на лошадей. Как раз когда он приторачивает последнюю суму к седлу Сониной кобылки, наконец появляется и сама Соня, торопливо пробираясь к нам по опавшей листве на краю лагеря.

— Ох, простите, что так долго!

Она отряхивает листья и веточки с волос и брюк.

— Похоже, я вовсе не так хорошо ориентируюсь, как думала! Давно ждете?

Я взбираюсь в седло, подавив приступ гнева.

— Не очень. Помнится, мы договаривались в лесу всегда держаться вместе.

— Да-да, конечно. Прости, что заставила вас волноваться, — бормочет она и направляется к лошади.

Луиза уже сидит в седле. Она не говорит ни слова — непонятно, от раздражения или просто от желания поскорее пуститься в дорогу.

Мы едем вслед за Эдмундом прочь от полянки, что послужила нам первым привалом. Долгое время все молчат. Туман душит, смыкает объятия вокруг нас. Меня охватывает клаустрофобия, так что время от времени приходится сражаться с подступающей паникой, когда кажется, будто меня вот-вот поглотит что-то зловещее, всеохватывающее.

В голове удивительно пусто. Я не думаю об Элис. Не думаю даже о том, что, по словам Эдмунда, Джеймс с ней очень сдружился. Не думаю ни о чем, лишь гляжу в спины тех, кто скачет впереди меня, да стараюсь не потерять их в тумане.

К тому времени, как мы устраиваем привал для перекуса, я уже привыкла к затянувшемуся молчанию. Мы спешиваемся, садимся близ ручейка, наполняем фляжки свежей водой и жуем уже начавший черстветь хлеб. И все это молча. Да оно и неважно — вокруг все равно не на что смотреть и не о чем говорить.

Эдмунд поит и кормит лошадей, а мы с Соней и Луизой наслаждаемся кратким отдыхом. Соня прилегла на траве близ ручья, а Луиза прислонилась спиной к дереву. Глаза у нее закрыты, лицо безмятежно. Я смотрю на них обеих — и не в состоянии отделаться от чувства, будто что-то ищу. Что-то, помимо недостающих страниц.

Однако разбираться в своих ощущениях времени нет. Скоро Эдмунд подает сигнал снова двигаться, и мы встаем, садимся на лошадей и скачем дальше, вглубь леса.

— Лия? Как ты думаешь, с Луизой все в порядке?

После целого дня езды мы рано отправились спать. Сонин голос доносится до меня с ее края палатки. Луиза все еще сидит у костра — во всяком случае, сидела, когда мы с Соней решили ложиться.

Я вспоминаю наш утренний разговор с Луизой. Вряд ли ей придется по душе, если я расскажу Соне, как она ревнует.

— А почему ты спрашиваешь?

Соня хмурит лоб, пытаясь подобрать слова.

— Мне кажется, ее что-то гнетет. Ты разве не чувствуешь?

Вся в замешательстве, я думаю, как бы успокоить Соню, не предав доверия Луизы.

— Возможно, но мы ведь весь день напролет в седле, а во время езды разговаривать трудно, особенно в таком жутком тумане. А кроме того…

— Да?

— Ну, понимаешь, Соня, мы с тобой неразлучны уже целый год. Наверное, Луиза ощущает себя брошенной и забытой.

Соня прикусывает нижнюю губу — она так всегда делает, когда обдумывает какой-то важный вопрос и пытается поаккуратнее сформулировать свое мнение.

— Возможно. А если за этим кроется нечто большее?

— Например?

Соня устремляет взор на своды палатки, потом поворачивается ко мне в царящей вокруг темноте.

— А тебе не кажется… ну…

— Что? Что «кажется»?

Она тяжело вздыхает.

— Да я все думаю — помнишь, как Вирджиния однажды сказала, мол, падшие души ни перед чем не остановятся, лишь бы внести меж нас разлад?

Ей не требуется договаривать. Я и так знаю, что она имеет в виду.

— Соня, — негромко произношу я, выгадывая хоть немного времени. — Соня, я знаю, падшие души повсюду. Знаю. Однако ничего нельзя поделать с тем, что в этих туманных и мрачных лесах нам всем не по себе.

Соня перехватывает мой взгляд.

— Понятно? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Да, Лия. Понятно.

Луиза возвращается в палатку задолго после того, как Соня притихла. Она бесшумно забирается под одеяло и устраивается поудобнее. Так хочется окликнуть ее, задать вопрос о том, что волнует Соню! Я молчу. Не хочу придавать вероятности Сониным страхам, выражая их вслух.

— Сегодня нам предстоит переход, — хладнокровно сообщает Эдмунд перед выездом, уже сидя в седле.

— Какой еще переход? — спрашивает Луиза.

Эдмунд смотрит куда-то в туман, что по-прежнему нависает у меня над плечами, точно толстая войлочная накидка.

— Переход между нашим миром и Иномирьями. В тот мир, где расположен Алтус.

Я киваю, как будто мне прекрасно известно, о чем идет речь. На самом деле — вовсе нет, но нельзя и сказать, что я пропускаю его слова мимо ушей. Я чувствую перемены в ветре. Чувствую их по мере того, как мы едем все глубже и глубже в лес. Чувствую, просыпаясь утром после обрывочного сна, все еще слыша топоток странных многоногих существ, что рыскали вокруг нашей палатки в моих сновидениях. Чувствую ничуть не меньше, чем Эдмунд, ведущий нас все вперед и вперед под пологом леса.

День тянется медленно. Время от времени Соня начинает нервно болтать, а Луиза все больше отмалчивается. Наконец Эдмунд находит место, чтобы поесть и наполнить свежей водой фляги. Как уже вошло в обыкновение, он занимается лошадьми, а я вытаскиваю из вьюков припасы. Мы едим в дружеском молчании, и тут вдруг я слышу… Точнее, не совсем так. Мне кажется, будто я слышу — но это скорее ощущение, тихий шепот интуиции: кто-то идет сюда. Сперва я думала, мне примерещилось.

А потом оглядываюсь по сторонам.

Эдмунд словно окаменел на месте и неотрывно глядит в лес. Даже Соня с Луизой замерли, устремив взоры в ту же сторону.

Глядя на них, я понимаю, что и они почуяли, как к нам через чащу движутся какие-то существа. И теперь это не сон.

9

— Садитесь на коней — и за мной. Живо, — цедит Эдмунд, почти не разжимая губ. — Что бы ни произошло — не останавливайтесь. Ни за что не останавливайтесь, пока я не скажу.

Миг — и сам он в седле, по-прежнему не сводя глаз с леса за нашими спинами. Мы следуем его примеру, хотя двигаемся куда как медленнее и тише, а ведь я никогда не думала, что так шумлю, залезая на коня.

Когда мы были готовы, Эдмунд развернул коня в ту сторону, куда лежит наш путь, и без единого слова срывается с места. Наши лошади мгновенно пускаются следом, как будто им передалось некое тайное знание о том, как дорога сейчас каждая секунда — их даже не пришлось понукать.

Наш маленький отряд молнией несется по лесу. Я понятия не имею, в какую сторону мы движемся, по-прежнему ли держим курс на Алтус, однако Эдмунд без колебаний ведет нас через лес. И кто знает, уверен ли он, что мы скачем в нужную сторону, или его так ужасает преследующая нас тварь, что он больше не боится сбиться с пути. Да это и неважно.

Мы несемся через лес столь стремительно, что мне приходится пригибаться к самой шее Сарджента. Ветки и сучья цепляют за волосы, впиваются в кожу. Я не обращаю на это внимания. Всей защиты у меня — лук да мамин кинжал. И скорее всего, сейчас, в этой скачке, на кону стоит моя жизнь, однако почему-то я вовсе не ощущаю холодных иголочек страха под кожей.

Реку я слышу раньше, чем вижу. Этот звук мне никогда не забыть. Как только впереди блеснула речная волна, я радуюсь, что Эдмунд резко натягивает поводья и останавливает коня, а заодно и весь наш маленький отряд, на берегу, у самой кромки воды.

Он смотрит куда-то за реку. Подъехав почти вплотную к нему, я пытаюсь проследить его взгляд.

— О чем ты думаешь, Эдмунд? Мы преодолеем реку?

Грудь его быстро вздымается и опускается — лишь это и выдает недавнее напряжение.

— Думаю, да.

— Думаете? — мой голос звучит пронзительнее и громче, чем хотелось бы.

Он пожимает плечами.

— Наперед не скажешь, но как-нибудь переберемся. Хотя это-то и плохо.

У меня возникает ощущение, будто я упустила какую-то важную часть разговора. Как понимать эти загадочные слова?

— Что плохо?

— Что река слишком мелкая.

Я качаю головой.

— Да, но будь она глубже, еще непонятно, сумели бы мы через нее переправиться.

— И то верно. — Он подбирает поводья, готовясь направить коня в воду. — Понимаете, если нам будет трудно ее пересечь, то, возможно, и нашим преследователям тоже. А если это те, о ком я думаю, то остается лишь молиться о том, чтобы река оказалась как можно глубже.

Но переправа оказывается совсем не тяжела: река широкая, но достаточно мелкая. Я успеваю только самую малость испугаться — в самом глубоком месте вода поднимается мне почти до колен, однако Сарджент преодолевает течение почти без труда.

Мне больше не выпадает случая поговорить с Эдмундом о той твари, что преследует нас по лесам. Весь остаток дня мы мчимся на полном скаку, не останавливаясь ни отдохнуть, ни поесть, пока наконец солнце не опускается так низко, что мы и друг друга-то различаем с трудом. Видно, что Эдмунд предпочел бы продолжать путь, но об этом и речи быть не может: безопасность прежде всего. В темноте кто-нибудь из нас может расшибиться или пораниться, и что тогда?

Мы вместе расседлываем коней, устанавливаем палатки, готовим еду. В первый раз за все это время Соня с Луизой тоже помогают. Интересно, у них нервы от страха натянуты так же туго, как и у меня? Я помогаю Эдмунду с ужином, приношу лошадям ведро воды из ближайшего ручья, угощаю их яблоками. А сама все это время прислушиваюсь. Все время обшариваю глазами заросли вокруг лагеря. Все время жду, что на поляну выскочат те существа, что гнались за нами.

После ужина Соня и Луиза молча сидят у огня. Они, кажется, совсем перестали друг с другом разговаривать, и это тревожит меня, но сейчас появились куда более важные поводы для тревоги. Я подхожу к Эдмунду, который расчесывает гриву одной из лошадей, и беру с земли запасную щетку.

Эдмунд кивает мне, и я принимаюсь водить щеткой по грубой серой шкуре Сониной кобылки, пытаясь упорядочить в голове множество вопросов, что осаждают мой ум. Выбрать главный довольно легко.

— Что это, Эдмунд? Что за твари нас преследуют?

Он отвечает не сразу. Даже не смотрит на меня. Я уже решила, что он меня не расслышал, и тут Эдмунд наконец нарушает молчание, хотя и говорит слегка о другом.

— Я очень давно не странствовал по этим лесам и не был в пограничье.

Замерев на месте, я вскидываю голову.

— Эдмунд. В таком деле я поверю любому вашему подозрению, любой догадке.

Он медленно кивает и глядит на меня в упор.

— Ну тогда ладно. Сдается мне, нас преследуют адские гончие, стая волков-демонов самого Самуила.

Я встряхиваю головой, пытаясь увязать свои познания о мифологических адских гончих с возможностью того, что именно они нас и преследуют.

— Но… но адских гончих не существует, Эдмунд.

Он поднимает брови.

— Некоторые вообще не признают существования потустороннего мира, падших душ и тех, кто умеет менять обличья.

Разумеется, он совершенно прав. Если мерить реальность лишь по тому, что знает и во что верит весь остальной мир, так и никакого Самуила не существует, равно как падших душ и пророчества вообще. Но нам-то известно, что они есть. А значит, логично признать ту реальность, в которой мы сейчас пребываем, как бы далеко ни находилась она от реальности других людей.

— Что им нужно? — спрашиваю я.

Он аккуратно кладет щетку на землю и, выпрямившись, поглаживает гриву лошади.

— Могу только предположить, что им нужны вы. Адские гончие — верные последователи Самуила, бойцы его воинства. Бойцы, прорвавшиеся в этот мир мимо кого-то из прошлых Сестер, мимо Врат. Самуил знает, что каждый шаг по этому лесу приводит нас ближе к Алтусу, а значит — к недостающим страницам той самой книги, что способна навеки захлопнуть пред ним врата в этот мир.

Это объяснение потрясает меня не так сильно, как можно было ожидать. Страх не исчез — нет-нет, я боюсь, и кровь в жилах струится быстрее при одной только мысли о том, что по нашим следам несется свора адских псов. Но я знаю: если хочешь добраться до конца, начинать надо с самого начала.

— Понятно. Как нам ускользнуть от них? Как одержать над ними верх?

Эдмунд вздыхает.

— Сам я никогда с ними не сталкивался, но истории всякие слышал. Подозреваю, единственное, что нам остается — продолжать путь. Они крупнее и сильнее любых псов нашего мира, однако заключены в живые тела, и эти тела точно так же уязвимы и могут погибнуть, как любые другие, уж в этом не сомневайтесь. Убить адскую гончую сложнее, чем существо, рожденное нашим миром, однако возможно. Но беда в том…

Он потирает щетину, что успела затянуть его щеки за последние дни. Я слышу, как она шуршит под его ладонью.

— Да? В чем?

— Мы не знаем, сколько их. Если большая стая — ну… У нас-то всего одно ружье. Я неплохой стрелок, но не хотел бы встретиться с целой сворой адских собак. Я бы лучше поставил на другое их слабое место.

— Какое?

Эдмунд оглядывается по сторонам, точно боится, что нас подслушают, хотя я и представить себе не могу, кто тут есть, кроме Сони с Луизой.

— По слухам, — понизив голос, говорит он, — эти гончие кое-что сильно недолюбливают.

Я вспоминаю слова, сказанные им перед переправой через реку: «Остается лишь молиться о том, чтобы река оказалась как можно глубже».

Я озаренно смотрю в глаза Эдмунду.

— Вода! Они боятся воды!

Он кивает.

— Верно. То есть, я так думаю, хотя не уверен, что «боятся» — правильное слово. Вряд ли адские гончие чего-нибудь боятся. Впрочем, поговаривают, что глубокая и быстрая вода заставляет их остановиться. Более всего они страшатся смерти. Ходят слухи, что если им путь преградит опасная река, они скорее прекратят погоню, чем попытаются ее преодолеть.

«Смерть от утопления», — проносится у меня в голове.

— Но разве они не могут перевоплотиться в другое обличье? Ну, скажем, птицы, рыбы или еще кого-нибудь, кто способен преодолеть реку? Или тогда они, по крайней мере, безвредные?

С тех пор, как мадам Беррье в Нью-Йорке сообщила мне, что падшие души способны менять обличья, я не могу без страха глядеть на толпу.

Эдмунд качает головой.

— В отличие от других падших душ, способных переходить от одного обличья к другому, гончие живут и умирают в одном теле. Они с радостью принимают это условие, ибо лишь одна роль более почетна, чем должность адской гончей.

— Какая еще роль?

Вытащив из кармана яблоко, Эдмунд скармливает его серой кобылке.

— Быть членом легиона, личной гвардии Самуила. Адские гончие охраняют только пограничье на пути в Алтус, а члены легиона, исполняя приказания Самуила, свободно разгуливают среди людей и способны преображаться. Да, вам следует опасаться всех падших душ в человечьем обличье, но превыше всего бойтесь Самуилова легиона за злобу и коварство.

— Как же я узнаю их? Я и так уже не верю ни человеку, ни зверю: боюсь, что они окажутся падшими душами.

Я даже измерить не могу этот новый страх, новую угрозу.

— У них есть отметина. Во всяком случае, когда они в человеческом облике.

Эдмунд смотрит в землю, отводит глаза, стараясь не встретиться со мной взглядом.

— Какая отметина?

Он показывает на мое запястье, хотя сейчас оно скрыто рукавом куртки.

— Змея, как у вас. Только вокруг шеи.

Мы молча стоим во тьме, каждый с головой погружен в свои мысли. Я уже не глажу лошадку, и она ласково толкает меня носом, напоминая о себе. Я легонько похлопываю по серой морде, мучительно стараясь выбросить из головы образ особенно жестокого легиона падших душ с ненавистной отметиной на шеях.

— И сколько, по-вашему, у нас времени? — наконец спрашиваю я, снова обратившись к самому насущному вопросу.

— Сегодня мы скакали весь день довольно быстро. Я старался держаться курсом на Алтус, при этом петляя по лесу, чтобы сбить их со следа, хотя бы на какое-то время. Да еще и река — пусть не очень глубокая, но даже такая может напугать гончих. Хочется верить, что они хотя бы ненадолго остановились, прежде чем пересекать ее.

Я изо всех сил стараюсь не поддаваться досаде и страху.

— Так сколько у нас времени?

Эдмунд опускает плечи.

— Самое большее — пара дней. Может, чуть больше, если мы будем скакать так же, как сегодня, и нам очень, очень повезет.

10

Перед сном я рассказываю Соне и Луизе о гончих. Мои подруги ничуть не удивлены, но обе тихи и подавлены, болтать не хочется, и мы молча устраиваемся в палатке. Эдмунд остался сторожить лагерь, пока мы с Соней и Луизой спим. Лежа в тепле и уюте, я испытываю угрызения совести, но понимаю, что все равно не могу предложить Эдмунду помощь в охране лагеря.

Этой ночью я больше всего боюсь не адских гончих, а мою сестру.

Я много думаю о встрече с ней на Равнинах Иномирий. Стоит признаться, мысль эта мучает и пугает меня с тех пор, как Эдмунд рассказал про Элис и Джеймса. Игра, в которую Элис втянула Джеймса, очень опасна. А я не сомневаюсь в том, что это игра.

Элис делает все возможное и невозможное, чтобы привести Самуила в наш мир и получить власть, которая, как она считает, принадлежит ей по праву. Известие о том, что они с Джеймсом за время моего отсутствия очень сблизились, больно ранит меня — и все же я не испытываю ни капельки гнева. Лишь страх за Джеймса и, если уж говорить начистоту, укол ревности.

Значит, мне нужно встретиться с Элис. Иного способа распознать ее намерения нет.

Странствия по Равнинам до сих пор кажутся мне делом очень и очень личным, сокровенным, поэтому я дожидаюсь, пока Соня с Луизой заснут. Постепенно дыхание у обеих становится размеренным, ровным, приобретает ритм, характерный лишь для очень глубокого сна.

Я быстро и без особого труда впадаю в диковинную полудрему, которая требуется для бестелесного перехода в мир Равнин. Совсем недавно это меня пугало, а нынче странствие по извилистым тропам Иномирья приносит лишь ощущение свободы.

Я лечу над полями вокруг Берчвуда, почти касаясь ногами земли, но все же не задевая ее. Я все еще не покинула физический мир, а потому гораздо уязвимее, чем при обычных полетах на Равнинах. Однако все равно приходится лететь — ведь это быстрее всего. Ради безопасности мне стоит держаться поближе к земле, закончить дела в Иномирьях как можно скорее, а потом без промедления вернуться в свой собственный мир.

Я лечу вдоль реки — мимо дома, к конюшне. Внизу шумит вода, и мне трудно не думать о Генри. Я не видела его в Иномирьях с тех пор, как он погиб, — да и родителей не видела тоже. Я не пыталась отыскать их на Равнинах, ибо знаю, какой опасности они подвергаются.

После смерти мать с отцом отказались уйти в Последний мир, желая быть поближе ко мне и помочь, если понадобится. С тех пор они постоянно вынуждены скрываться от падших душ, и остается только надеяться, что в каком бы мире они ни нашли прибежище, вместе с ними сейчас и мой брат.

За конюшней, невдалеке, виднеется озеро. Там-то, у самой кромки воды, я наконец и касаюсь ногами берега. Мне все труднее и труднее находить близ отчего дома места, не связанные с какими-нибудь ужасными воспоминаниями, но как раз здесь пока ничего плохого не произошло. Даже в этом ином мире, мире Равнин, я чувствую под ногами упругую прохладную траву. Сколько раз мы с Элис стояли на этом самом месте, босиком, по очереди швыряя камешки в воду и соревнуясь, кто бросит дальше.

Я гляжу в сторону дома, отделенного от меня полем, и не удивляюсь, увидев, что мне навстречу идет сестра. Мне хорошо известно, какую силу имеет на Равнинах мысль. Стоит лишь только подумать о том, кого ты хочешь видеть — человека ли, иное какое существо — и тот, о ком ты подумал, ощутит зов.

Элис идет ко мне со стороны конюшни. Даже такая мелочь — она предпочла идти, а не лететь, — не случайна. Элис напоминает мне: здесь, в Иномирьях, я нахожусь на ее территории. Под защитой призрачного воинства ей не приходится никуда спешить, а вот я вынуждена прятаться и торопиться.

Сестра сделалась более тонкой и хрупкой, чем была при нашем расставании. Она шагает прежней своей самоуверенной походкой, вздернув подбородок и распрямив плечи, словно преподнося себя миру, однако когда она останавливается предо мной, я чуть не отшатываюсь.

Кожа Элис бледна — белее чехлов, которыми укутывают мебель в Темной комнате с тех пор, как умерла мама. Я бы даже решила, что моя сестра больна, но чувствую, как вибрирует во всем ее теле скрытое напряжение: оно гудит, растекается у нее под кожей — как будто под моей собственной. Скулы у нее обострились. Когда-то воплощение женственности, теперь она до того исхудала, что одежда на ней болтается. А при виде глаз Элис внутри у меня все обрывается от ужаса и чувства потери. Трепетное мерцание, всегда свойственное Элис и только ей одной, сменилось неестественным светом, который говорит о древнем пророчестве, сжавшем всех нас в своей хватке, о злобе падших душ, об их власти над моей сестрой. Который говорит мне, что ее уже не вернуть.

Она пристально смотрит на меня, словно надеется, приглядевшись получше, понять, в чем я переменилась, насколько выросли мои силы. Через несколько секунд она улыбается, и вид этой улыбки обращает печаль в моем сердце в невыносимую скорбь: это улыбка прежней Элис, улыбка, которую она приберегала для меня одной. Вот и сейчас я различаю в ней под одержимым блеском проблески грусти и тоски. Так странно, так тяжко — видеть, как тень моей сестры проглядывает из-под обострившихся черт лица, из пустых глаз.

С трудом сглотнув, я прогоняю воспоминания. Обращаюсь к сестре по имени, однако оно звучит на моих устах чужим и непривычным.

— Элис.

— Привет, Лия. — Голос у нее совсем как прежде. Если бы не то, что мы находимся сейчас в Иномирьях, в месте, которое немногие могут узреть, а еще меньше найдется тех, кто способен сюда попасть, я бы решила, что мы просто встретились выпить чаю. — Я почувствовала твой зов.

— Я хотела увидеть тебя, — согласно киваю я.

Чистая правда, хотя причины для этого желания отнюдь не так просты.

Она наклоняет голову.

— И зачем ты хотела меня видеть? Я-то думала, ты сейчас слишком занята. — В голосе ее сквозит неприятная насмешка, как будто все наше путешествие в Алтус просто-напросто детские выдумки.

— Ты тоже, судя по тому, что я видела.

Во взгляде Элис сквозит сдержанный гнев.

— Полагаю, это тебе тетя Вирджиния напела?

— Всего-навсего рассказала мне новости о моей сестре, да и то не открыла мне ничего такого, чего я и сама бы не видела.

Про себя я гадаю, станет ли она отрицать то, что пробиралась из Иномирий в физический мир. Я своими глазами видела, как она рыщет по коридорам Милторп-Манор.

— А, ты, верно, о моем визите несколько ночей тому назад, — небрежно, словно забавляясь, замечает она.

— Элис, завеса между мирами священна. Ты нарушаешь законы Равнин, законы, установленные Советом Григори. Я никогда не сомневалась в твоем могуществе, твоей способности видеть скрытое и колдовать — способности, что неизмеримо превышает доступное большинству Сестер. Но пользоваться Равнинами для перемещения в другое место физического мира запрещено.

Она смеется, и смех ее разносится над полями Иномирий.

— Запрещено? Ну, сама знаешь пословицу — яблочко от яблоньки недалеко падает. Какова мать, такова и дочь.

Горечь в ее голосе ощутима почти физически. Я так и чувствую, как она обжигает мне лицо.

— Мама знала, что ей не придется принимать на себя последствия своих поступков. — Мне трудно говорить о маме. Мне не понаслышке известно, как ужасно попасть в рабство к пророчеству, и я не могу винить ее за бегство, пусть даже и столь ужасным путем. — Она пошла на это ради того, чтобы защитить свое дитя. Любая мать на ее месте поступила бы так же! Неужели ты не видишь разницы между ее побудительными причинами и твоими?

Лицо Элис каменеет.

— Какими бы там причинами наша мать не руководствовалась, она нарушила законы Григори, изменила ход пророчества, окружив тебя кольцом защитных чар. Так что гордиться особо нечем: она сперва нарушила древний закон, а потом покончила с собой, чтобы избежать последствий.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вспылить, но разговоры о маме никуда нас не приведут. Есть более неотложные дела.

— Эдмунд говорит, ты встречаешься с Джеймсом.

Уголки рта Элис изгибаются в лукавой и зловещей улыбке.

— Ну да, Дугласы всегда были близкими друзьями нашей семьи. А Джеймс, сама знаешь, интересуется папиной библиотекой.

— Элис, не шути со мной! Эдмунд говорит, вы очень сдружились, говорит, ты проводишь с Джеймсом много времени… приглашаешь его к чаю.

Она пожимает плечами.

— И что с того? Джеймс очень огорчен твоим отъездом, и чтобы хоть как-то возместить утрату, я предложила ему свою дружбу. Или из сестер Милторп лишь одна для него достаточно хороша?

Сглотнув подступивший к горлу ком, я все же нахожу в себе силы ответить. Мне до сих пор невозможно представить Джеймса с другой, не со мной.

— Элис… ты прекрасно знаешь мои чувства к Джеймсу. Несмотря ни на какое пророчество, все равно остаются разные вещи… святые, с которыми нельзя шутить. Так было с Генри. — Слова душат меня, словно бы режут мне горло на части. — И с Джеймсом так же. Он… ни в чем не виновен. Он не сделал тебе ничего плохого — никому ничего плохого не делал! И я прошу тебя, как сестра сестру: оставь его в покое!

Элис невозмутима и бесстрастна. Ее лицо совсем как прежде, когда я часами не сводила глаз с Элис, но на тонких чертах сестры не отражались никакие чувства. На один короткий, наивный миг я почти верю, что она снизойдет к моей просьбе, однако глаза ее темнеют от гнева. Впрочем, гораздо хуже гнева и равнодушия — жестокое удовольствие, которое получает она от власти над другими людьми, от возможности причинить боль.

Я читаю у нее на лице злобную радость и, вспомнив судьбу нашего брата, понимаю: прока от моей просьбы не будет. Напротив, теперь она воспримет это как вызов, как брошенную перчатку, которую необходимо поднять. Кажется, заговорив о Джеймсе, я принесла ему куда больше вреда, чем если бы вовсе не упоминала его имени.

Ответ Элис не удивляет меня.

— Лия, тебе не стоит волноваться за Джеймса. Более того, правильнее было бы сказать, что ты уступила мне право вмешиваться в его жизнь в ту самую минуту, как бросила его и бежала в Лондон, толком даже не поговорив с ним на прощание.

Я изо всех сил стараюсь не дрогнуть от этих слов. Элис права: я бросила Джеймса — бросила, написав ему коротенькую записку, беглое упоминание о нашей любви, а сама села в поезд, который увез меня прочь от Берчвуда.

И от Джеймса.

Сказать больше нечего. Элис пустит в ход все средства, все свое могущество — лишь бы Самуил мог вступить в наш мир. Сделает это, даже не задумавшись о Джеймсе. Он для нее лишь пешка в большой игре пророчества.

— Ну что, Лия? — спрашивает Элис. — Честно говоря, я уже устала от всех этих разговоров. Ты снова и снова задаешь одни и те же глупейшие вопросы, ответ на которые очень прост: потому что я так хочу. Хочу и могу. — Она улыбается — такой чистой, невинной улыбкой, что на миг кажется, будто я и в самом деле схожу с ума. — Еще что-нибудь?

— Нет. — Я пытаюсь говорить громко и уверенно, но слова слетают с моих губ слабым шепотом. — Больше ничего. Можешь не волноваться. Я не стану больше искать встречи с тобой. Во всяком случае, для разговоров. Для вопросов. В следующий раз я найду тебя и мы покончим со всем этим раз и навсегда.

Элис сощуривается, глядя на меня в упор, очень пристально. На сей раз никакой ошибки быть не может: теперь ее черед оценивать мою силу.

— Только будь уверена, что ты и в самом деле хочешь этого, — предупреждает она. — Потому что в конце этой встречи, которая решит все раз и навсегда, одна из нас будет мертва.

Она поворачивается и уходит, не сказав более ни единого слова. Я смотрю ей вслед, пока она не превращается в маленькое пятнышко вдалеке.

11

Наутро я просыпаюсь, а вокруг так темно, что кажется — на дворе еще ночь. Оглядевшись по сторонам, вижу, что Луизы в палатке нет. Соня еще спит, поэтому я осторожно выскальзываю из-под одеяла и вылезаю из палатки, пытаясь понять, который час. Небо подсказывает мне, что уже почти утро: хотя кругом еще стоит непроглядная тьма, небеса мало-помалу светлеют, наливаются бледной голубизной, вестницей рассвета.

Но все равно еще очень рано. Эдмунд не спит — все так же несет караул на краю лагеря. Я подхожу к нему, не стараясь держаться тихо — совсем не хочется наткнуться на дуло ружья.

— Эдмунд? — заранее окликаю я.

Он спокойно поворачивает голову.

— Рано еще. Чего это вы поднялись?

Я останавливаюсь напротив и сажусь на большой валун, чтобы глаза у нас были на одном уровне.

— Не знаю. Просто проснулась и заметила, что Луизы нет. Вы ее не видели?

Он качает головой с выражением искреннего недоумения.

— Нет. Да и не слышал ничего.

Я смотрю в темноту леса. Вполне возможно, Луиза просто-напросто отлучилась по личным надобностям. Эдмунду я на этот счет ничего не говорю, чтобы не смущать нас обоих. И все же я глубоко потрясена тем, что Луиза отправилась в лес одна после того, как осуждала за это Соню.

— Как прошла ночь? Тихо? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Более или менее. Я слышал какие-то шорохи, но на крупного зверя не похоже. Да все и смолкло быстро. Должно быть, какие-то мелкие лесные твари.

— А каковы наши шансы спастись от гончих?

Эдмунд отвечает не сразу. Я знаю: он скажет не то, что я хочу слышать, просто чтобы успокоить меня, — а даст правдивый ответ, обдуманный и просчитанный.

— Я бы сказал, пятьдесят на пятьдесят, главным образом благодаря тому, что мы в лесу и все приближаемся к морю. Всякие мелкие речки да ручьи сливаются, становятся больше и шире. Шансы найти по-настоящему широкий поток все больше и больше. Только вот кое-какие вещи меня все же тревожат…

От одной мысли, что мы можем оказаться посередине глубокой и быстрой реки, меня охватывает паника.

— Какие же?

— Если Самуил выслал за нами своих гончих, то вполне мог послать и еще кого-нибудь. Возможно, гончие — не единственная опасность, грозящая нам на пути.

— Понятно, — киваю я, не желтая, чтобы на этом он и остановился. — Но вы сказали «вещи». А что еще?

Эдмунд снова отводит взгляд.

— Большая река стала бы для нас и благословением, и проклятием. Если поток окажется достаточно бурным, то поди знай, сумеем ли мы сами переправиться. Впрочем, это еще не самое худшее, если вы меня понимаете.

Я киваю.

— Если нам встретится река, выбора у нас все равно не будет: попытаемся через нее переправиться, но узнаем, возможно ли это, только на середине.

— Именно.

— Ну да выбора-то все равно нет, правда? — И я продолжаю, не дожидаясь ответа. — Когда настанет время, придется рискнуть. До сих пор время и удача были на нашей стороне. Будем же верить, что и впредь оно так будет.

— Пожалуй, вы правы. — Голос у Эдмунда вовсе не такой уж уверенный.

Я встаю с камня и отряхиваюсь.

— Луиза, похоже, так и не вернулась. Я примерно представляю, где она может быть. Пойду поищу. Тут недалеко.

Он кивает.

— А я начну готовить завтрак. Выезжать уже скоро.

Я направляюсь к деревьям, а Эдмунд говорит мне в спину:

— И не отходите далеко. Я, конечно, быстро примчусь, но если с вами чего случится, лучше уж чтобы вы были поближе.

Мог бы и не предупреждать. Я прекрасно знаю, как опасно уходить из его поля видимости. Знаю и то, что могла бы просто подождать несколько минут. Луиза вот-вот вернется. Но правда в том, что меня мучает любопытство. Подозрения Сони насчет Луизы эхом отзываются в сердце, как бы страстно я ни желала отбросить их. Поведение Луизы в последние дни изрядно нервирует меня, и, хотя страшно не хочется шпионить, чувство долга заставляет меня рассмотреть все возможные сценарии развития событий.

Даже тот, в котором призрачное воинство использует Луизу для того, чтобы провалить нашу миссию.

В лесу заметно темнее, чем на прогалине. Там отсветов почти потухшего костра и света луны хватает хоть на какое-то освещение, а здесь меня со всех сторон обступают деревья. Они тянутся к небесам высоко над головой, а небеса тем временем начинают светлеть.

Я без труда нахожу тропку, которую мы с Соней обнаружили еще вчера вечером, почти сразу же, как разбили лагерь. По понятным соображениям у нас вошло в привычку подыскивать какое-нибудь укромное местечко неподалеку от каждого нового лагеря. Тропинка идет среди деревьев, что обеспечивает достаточное укрытие — в таком путешествии, как наше, без подобного уголка не обойтись. Тропка ведет к ручью. Я издалека слышу, как он журчит.

Не желая оповещать Луизу о своем приближении, я стараюсь идти осторожнее, оглядываюсь по сторонам в поисках подруги, но нигде не вижу ее. Не могу найти — покуда не выхожу на опушку перед ручьем.

Там снова становится заметно светлее, и глазам требуется несколько мгновений на то, чтобы привыкнуть, однако потом я различаю фигурку Луизы, склонившейся над краем воды. «Да наверное, она просто умывается», — говорю я себе, хотя каким-то внутренним чувством уже знаю: дело совсем не в этом.

Если я пойду прямиком через полянку, она сразу заметит, а этого мне не хочется. Поэтому я крадусь вдоль края опушки, стараясь не высовываться, а подобраться к берегу потихоньку. Хорошо, что ручей так громко журчит: журчание заглушает звуки моих неуклюжих шагов и хруст сухих веточек под ногами. Оказавшись наконец близко к берегу, я вижу, чем именно занимается Луиза.

Она смотрит в оловянную миску — одну из тех, из которых мы едим. В миске поблескивает вода, но больше с моего места ничего не разобрать. Да она же гадает! Пытается что-то увидеть в миске, как в чаше для гадания! На самом деле, не такое уж оно и важное, это мое открытие. Конечно, мы все трое договорились не пользоваться нашими способностями, если только это не требуется для нашей общей цели: покончить с пророчеством. Но, возможно, Луиза решила посмотреть в чашу, чтобы узнать, далеко ли гончие, или нет ли на пути еще каких-нибудь врагов.

Ее занятие кажется совершенно безобидным. На первый взгляд.

И все же, пока я смотрю на Луизу, у меня возникает ощущение, будто что-то тут неладно. Не сразу удается понять, в чем именно дело, но зато потом я наконец осознаю, что же меня так смутно беспокоило.

Правда состоит в том, что мы не принимали и не принимаем никаких решений по поводу пророчества — наших ролей в нем, нашей силы, наших действий — не посоветовавшись друг с другом. А Луиза отправилась гадать посреди ночи, оставив палатку на свой страх и риск, не побоявшись того, что вокруг могут рыскать адские гончие. Ушла, не сказав ни единого слова. Вопрос напрашивается сам собой. Что она скрывает?

Пока мы складываем вещи и готовимся к очередному дню пути, настроение у всех такое же хмурое, как и небо у нас над головой.

Вернувшись в палатку, я разбудила Соню, а Луиза появилась вскоре после того. Я ничуть не удивлена тем, как она объяснила свою отлучку — потребовалось отойти по личным надобностям, а нас будить не хотелось. Даже когда она снова вылезла из палатки и отправилась завтракать, я не рассказала Соне, что шпионила за Луизой утром. Сама не знаю почему, но из всех странных и непостижимых вещей, что случились за минувший год, эта вот недавно появившаяся меж нами с Соней и Луизой скрытность и отстраненность тревожит меня сильнее всего.

Пока мы складываем вещи, Эдмунд вовсю подгоняет нас. Я ощущаю беспокойство в его необычно резких приказах, но когда он хватается за ружье, мне становится по-настоящему жутко.

— Ждите здесь, — бросает он нам и, круто развернувшись, скрывается в чаще.

Мы замерли на прогалине и смотрим ему вслед. Мы совсем недавно в пути, но даже за эти несколько дней успели привыкнуть к определенному распорядку — распорядку, в который входят ранний подъем, одевание, торопливые сборы, быстрый завтрак перед отъездом и очередной день в седле. Но этим распорядком совершенно не предполагается, чтобы Эдмунд бросался в лес с ружьем в руках.

— Что это он? — прервала молчание Соня.

Я качаю головой.

— Понятия не имею. Наверняка это совершенно необходимо.

Соня с Луизой стоят все в том же остолбенении, не сводя взгляд с леса. Мне же, как обычно, не хватает терпения: я не могу ни стоять, ни сидеть, и расхаживаю по лагерю взад-вперед, волнуясь, как там Эдмунд, и прикидывая, сколько нам следует его ждать, прежде чем пускаться на поиски. К счастью, долго искать ответа на этот вопрос не приходится, потому что Эдмунд вскоре возвращается на поляну. И он очень спешит.

— По коням! Скорее. — Он быстрыми шагами устремляется к своему коню, не глядя на нас. Секунда — и он уже в седле.

Я ни о чем не спрашиваю его. Он не стал бы так торопиться и подгонять нас, не будь у него на то веской причины. Однако Луиза не столь покладиста.

— В чем дело, Эдмунд? Что-то случилось? — спрашивает она.

— Со всем моим почтением, мисс Торелли, — цедит он сквозь зубы, — у нас будет полным-полно времени на расспросы после. А теперь время садиться на коня.

Луиза упирается руками в бока.

— А по-моему, я имею право знать, откуда вдруг такая спешка.

Эдмунд со вздохом проводит рукой по лицу.

— Дело в том, что гончие близко — а кроме них, за нами едет кто-то еще.

Я судорожно вздергиваю голову.

— О чем это вы? Кто?

— Понятия не имею. — Эдмунд разворачивает коня к лесу. — Но что бы то ни было — точнее, кто бы то ни был, он едет верхом. Прямо за нами.

12

Утро тянется долго и тихо. Слышен лишь стук копыт, прокладывающих тропу сквозь лес. Мы мчимся через деревья, нередко растущие так часто, что кажется, протиснуться негде. Я пригнулась к шее Сарджента, и ветер швыряет мне в лицо шелковистую черную гриву. Волосы у меня растрепались от скачки, несколько раз я цеплялась ими за низко нависшие ветки.

Скачка оставляет много времени на всякие мысли. А мне есть о чем подумать: о моей сестре и нашей встрече на Равнине, о страхе за Джеймса, о Соне и о возникшей между нами пропасти, о нашем путешествии в Алтус и демонических псах, что гонятся за нами.

Но чаще всего мысли мои обращаются к Луизе.

Мне отчаянно не хочется верить в догадки, однако мысленным взором я вижу одни и те же образы: лицо Луизы, замершее в непривычном, почти сердитом выражении, — такой я ее теперь вижу каждый день с тех пор, как мы уехали из Лондона. Вижу, как она входит в палатку после частых и неоправданных отлучек. Вижу, как она сидит ранним утром у реки, тайно гадая по магической чаше.

Я, конечно, знаю, что это возможно — что призрачное воинство, падшие души хотят нас разобщить и наверняка попытаются это сделать. Наверное, я просто не осознавала, что они незаметно и постепенно начнут разрывать узы, которые я привыкла считать священными, узы между Соней, Луизой и мной — узы между двумя Ключами и мной, Вратами. Да, я была слишком наивна.

Настанет время, когда придется заговорить о предательстве Луизы, пусть даже и невольном. Однако сейчас, когда мы скачем во весь опор через лес, все ближе и ближе к Алтусу, я не могу позволить себе отвлекаться ни на что. Покамест остается лишь принять за данность: то, что известно Луизе, возможно, узнает и воинство. А значит, от нее следует скрывать все, что может пригодиться для победы Самуила.

Мы останавливаемся лишь один раз, совсем ненадолго — накормить и напоить лошадей. Быть может, виной тому мое воображение, но чудится, что по воздуху разливается недоверие — физически ощутимое, живое, трепещущее. Эдмунд занимается лошадьми, Соня с Луизой садятся отдохнуть под деревьями у ручья, а я нервно расхаживаю по поляне. Пока лошади остывают, никто не разговаривает, никто не задает вопросов ни о наших сегодняшних планах, ни близко ли мы уже к океану — что означает, близко ли мы к Алтусу.

Нервы у меня натянуты точно струны, от все нарастающей тревоги, которую я начала ощущать еще во время утренней скачки. Эта тревога не имеет никакого отношения к Луизе — она напрямую связана с теми, кто гонится за нами по лесу. Я уже научилась серьезно относиться к такого рода ощущениям — что на Равнинах, что в нашем мире, — ибо они обычно внушены моими недавно обретенными талантами и способностями. В навязчивом, сосущем где-то под ложечкой чувстве я распознаю предупреждение: гончие нагоняют. В каком-то крохотном, темном закоулке души я слышу их дыхание.

Эдмунд наконец шагает к своему коню и велит нам садиться по седлам. Я поспешно подъезжаю к Эдмунду и спрашиваю, понизив голос так, чтобы мои подруги, очень занятые в эту минуту, не услышали:

— Догоняют, да?

Эдмунд с тяжелым вздохом кивает.

— Коли не найдем реку, так сегодня же и догонят.

— А мы найдем? — быстро спрашиваю я, понимая, что на разговор осталось несколько секунд: Соня с Луизой уже почти подтянулись.

Эдмунд оглядывается, проверяя, никто ли не слышит, и, понизив голос, отвечает:

— У меня есть нечто вроде карты. Старая, правда, но не думаю, что за последние пару сотен лет этот лес сильно изменился.

Я поражена. Эдмунд ни разу прежде не упоминал никакой карты.

— По ней-то вы нас и вели?

Он кивает.

— Память у меня, сами понимаете, уже не та, что прежде. А я не хотел никому говорить… — Он снова оглядывается на Соню с Луизой. — Не хотел, чтобы картой кто-нибудь завладел. Местоположение Алтуса всегда держалось в строжайшей тайне. Мало кто вообще о нем знает, а еще меньше найдется тех, кто знает, как туда добраться. Ваш отец перед смертью оставил мне карту, чтобы я вас туда отвел, коли вам понадобится безопасное пристанище. В лесу есть и другие… стражи, которые отваживают незваных гостей, но все равно мне страсть как не хотелось бы привести к порогу Алтуса врагов.

Едва ли я в том положении, чтобы корить Эдмунда за скрытность. Мало ли у меня самой тайн?

— Понятно. И что это за карта?

— Сперва я вел вас к Алтусу самым быстрым путем, но как понял, что нас преследуют гончие, двинулся кружной дорогой.

— Но… если за нами погоня, не лучше ли попасть в Алтус как можно скорее?

Эдмунд снова кивает.

— С одной стороны, оно, конечно, так. Но как мы ни спеши, всегда остается вероятность, что нас нагонят. Зато на карте… на карте обозначена какая-то большая река — довольно широкая. Быть может, достаточно широкая, чтобы окончательно стряхнуть преследователей с нашего следа. Это недалеко от океана, где нас будет ждать ладья с Алтуса. Если мы оторвемся от гончих у реки, а оттуда прямиком двинемся к океану, то, пожалуй, больше никакие опасности не повстречаем. По крайней мере, со стороны гончих.

— А река глубокая?

Эдмунд вздыхает и, развернув коня, глядит на меня через плечо.

— Это мы узнаем, только добравшись туда. Но по карте похоже, что глубина порядочная.

Он командует трогаться в путь. Я занимаю свое привычное место в ряду, изо всех сил стараясь не думать об услышанном. Новости — час от часу не легче. Неизвестно, удастся ли нам обогнать гончих. Неизвестно, достаточно ли глубока река. Неизвестно, что за всадник преследует нас по лесам. Ничего не известно. Так что лучше уж приберечь силы — и духовные, и физические — на конкретные задачи.

Пока я могу лишь скакать.

Ах, как хотелось бы думать, что мы все же оторвались от наших врагов, что гончие далеко позади и едва ли настигнут нас. Но это неправда. Я знаю: они все ближе и ближе, хотя мы мчимся очень быстро. Я и представить себе не могу, что наши преследователи способны бежать еще быстрее.

Эдмунд тоже это чувствует. Вскоре после того как мы покинули поляну, где делали привал, он начинает понукать коня. Я слышу, как он кричит на несчастного скакуна, и сама припадаю к шее Сарджента, молча умоляя его скакать быстрее — хотя по тяжелому, хриплому дыханию скакуна понимаю, что и так уже почти загнала его.

На Эдмундову карту я не успела даже краешком глаза взглянуть. Не успела спросить, далеко ли мы от спасительной реки. Однако чем дольше мы скачем через чащу, чем темнее становится небо в преддверии наступающего вечера, тем лихорадочнее я надеюсь, что недалеко, тем судорожнее бормочу бессвязные мольбы о помощи, обращенные к любому, кто услышит меня, — Богу, Совету Григори, Сестрам.

И все же этого мало. Буквально через несколько секунд, всего лишь через несколько секунд после моих торопливых молитв я слышу, как погоня мчится по лесу сзади, чуть справа от нас. И те, что бегут меж дерев, не обычные звери. Я слышу зловещий вой — и понимаю: даже самый лютый волк, самый страшный пес были бы благословением небес по сравнению с нашими преследователями. Рык, что раскатывается под кронами — не обычный звериный вой. Нет, гораздо ужаснее.

«Потусторонний, — только и думаю я. — Иного слова не подобрать».

А затем слышится треск. Звери, преследующие нас, не похожи на легконогих обитателей леса. Они проламываются, продираются сквозь завесу листвы воплощением грубой силы. Сухой треск ломающихся ветвей так громок, что кажется, будто само небо раскалывается надвое.

Луиза и Соня не оглядываются, а продолжают подгонять коней с упорством одержимых. Глядя им в спины, я перебираю в уме до боли короткий список возможностей для спасения, как вдруг слышу безошибочно узнаваемый звук текущей воды. Тропа впереди светлеет — сперва совсем чуть-чуть, а потом резко. Река близко!

— Только не останавливайся! Пожалуйста, не останавливайся! — шепчу я на ухо Сардженту. Перед такой рекой, как описывал Эдмунд, любой конь замрет, а мы сейчас не можем позволить себе промедления.

Мы вырываемся на прогалину, и я вижу — словно зеленые самоцветы сверкают в лучах догорающего солнца. В ту самую минуту, как мы устремляемся к воде, гончие почти настигают нас, они уже так близко, что я чую их запах, странную смесь шерсти, пота и гниения.

Скакун Эдмунда вбегает в реку, даже не замедлив шаг. Следом за ним — и конь Луизы. Однако Сонина лошадь скачет все медленнее и вот уже останавливается в нескольких шагах от края реки. Соня понукает ее, умоляет, точно та в силах понять ее слова, но толку нет — серая кобылка словно вросла в землю.

У меня есть одно лишь мгновение — мгновение, в котором все вокруг происходит и слишком медленно, и слишком быстро, — на то, чтобы принять решение. Сделать это легко, хотя бы потому, что у меня практически не осталось выбора.

Остановив коня, я разворачиваюсь навстречу гончим.

Сперва на опушке передо мной никого нет, но я слышу, как погоня близится, и успеваю снять со спины лук и выхватить из заплечного мешка стрелу. Наложить ее на тетиву и приготовиться к выстрелу для меня — что вторая натура, хотя никакие тренировки в Уитни-Гроув не могли бы подготовить меня к виду зверя, первым выскакивающего из-за деревьев.

Он совсем не такой, как я думала, какими рисовала себе адских гончих. Не черное чудовище с красными глазами, отнюдь — уши пылают красным огнем, зато шерсть мерцает белизной. Зловещий контраст: жуткий зверь — а это и в самом деле жуткий зверь, ростом почти с Сарджента, — с девственно-белым мехом. Наверное, я бы рискнула, поборов страх, погладить этот мерцающий мех — когда бы не изумрудные глаза пса. Глаза, так похожие на мои. На глаза моей матери и моей сестры. Они взывают ко мне жутким напоминанием о том, что, хотя мы и находимся на разных сторонах, но безжалостно связаны пророчеством, объединяющим нас всех.

Сзади из чащи доносится вой остальных гончих. Не знаю, сколько их там еще, но все, что остается — уничтожить как можно больше, хотя бы попробовать, и надеяться, что это даст моим друзьям время переправиться через реку.

Прицелиться как следует нелегко. Гончие быстрее любого зверя, их почти прозрачный мех словно растворяется в туманной дымке. Лишь благодаря сверканию ушей и мерцанию магнетических глаз я не теряю их в тумане.

Тщательно прицелившись туда, где, по моим представлениям, находится грудь зверя, я стараюсь приноровиться к его скорости, туго натягиваю лук и выпускаю стрелу. Она мчится по воздуху, описывает над прогалиной изящную дугу и попадает прямо в пса — да так внезапно, что я искренне изумляюсь, увидев, как он падает.

Я снова натягиваю лук для следующего выстрела, и краем глаза замечаю какое-то движение. Из-за деревьев справа от меня с треском вылетает второй белоснежный зверь. Он разворачивается ко мне, и мысль моя работает со скоростью света. Собравшись, я сосредотачиваюсь на псе, что сейчас стоит предо мной. Его-то я уж точно уложу, пока он до меня не добрался, — но тут слева на поляну проламывается еще одно чудище.

И много, много других воют в лесах за ними.

У меня начинают трястись руки. Застыв с луком в руках, я лихорадочно думаю, думаю… Пытаюсь решить, что делать. Внезапно сзади и чуть слева от меня раздается громкий треск, и пес, выбежавший на прогалину вторым, падает замертво. Воздух наполняет запах пороховой гари, и я, не оборачиваясь, знаю: Эдмунд прикрывает меня огнем из ружья.

— Лия! Нет времени! К реке! Быстро!

Голос Эдмунда разбивает мою хрупкую решимость. Я разворачиваю Сарджента к реке и гоню его в воду со всей скоростью, не выпуская лука из рук. Эдмунд проносится мимо меня, глубже в реку, но Сонина кобылка так и не трогается с места. Соня отчаянно пытается уговорить, заставить ее — но тщетно. Лошадь пляшет на каменистой отмели и в ответ на все Сонины приказы лишь отворачивается.

Времени на размышления нет. Совсем нет. Скача к кромке воды мимо Сони, я протягиваю руку и со всей силы хлопаю ее лошадь по крупу.

Я даже не знаю, получилось ли у меня — потому что Сарджент галопом проносится мимо нее и влетает в реку. Копыта его с плеском стучат по воде. Впрочем, я скорее ощущаю, чем слышу это, — в ушах стоит вой гончих, так близко, что чудится, дыхание их уже обдает жаром мне спину. Я гоню Сарджента вперед, молясь, чтобы он не остановился и не развернулся обратно к берегу.

Однако не этого стоит мне бояться на самом деле. Мой скакун бесстрашно готов двигаться дальше, на тот берег. Нет, главный мой враг сейчас — это страх, что внезапно захлестывает меня всю, без остатка. Он поднимается с ног, уже погрузившихся в воду, ползет вверх, затопляет грудь, в которой бешено колотится сердце — так сильно, что я уже и гончих не слышу. Дыхание становится быстрым и неглубоким, но порыва бежать спасаться не возникает. Напротив, я туго натягиваю поводья, заставив Сарджента остановиться так резко, что он едва не теряет равновесия.

Соня галопом проносится мимо нас.

Я застыла на Сардженте, а Сарджент, повинуясь мне, застыл в нескольких шагах от берега. От страха я впадаю в полнейшее оцепенение — сейчас я скорее умру от зубов гончих, чем рискну бросить вызов реке.

— Пора!

Я поворачиваюсь на голос. Рядом со мной Эдмунд. Меня одолевают противоречивые чувства: я и огорчена тем, что он не переправился через реку, и благодарна за то, что он пришел мне на выручку.

Глаза наши встречаются — на секунду, не дольше. Внимание мое отвлекает какой-то звук на берегу. Это не гончие — кто-то другой. Позади псов возникает черный конь со всадником, завернутым в плащ с накинутым на голову капюшоном. Неизвестный невозмутим, как будто гончие — всего лишь свора охотничьих псов.

Это удивительно само по себе. Всадник откидывает с лица капюшон, и я окончательно утрачиваю способность хоть как-то понимать происходящее. В голове у меня лишь вопросы.

13

Я пытаюсь отслеживать все сразу: гончих, которые нерешительно входят в воду, Эдмунда, который стоит рядом со мной, наотрез отказываясь следовать за Соней с Луизой, и Димитрия Маркова, спокойно восседающего на коне позади псов.

Ничто из этого не побуждает меня тронуться с места.

— Пора, Лия. — Голос Эдмунда тих, но тверд, и даже сквозь страх я отмечаю, что впервые за все эти годы он назвал меня по имени. — Они чуют ваш страх. Они идут за вами. Их слишком много — из ружья всех не уложишь, а вы слишком близко к берегу, здесь они до вас доберутся.

Слова его находят отклик в каком-то далеком уголке моего разума, но я по-прежнему не в силах пошелохнуться. Гончие осторожно заходят в воду, сперва замочив только самые кончики лап, но потом, пусть и медленно, движутся вперед, заходят по самое брюхо, и останавливаются всего в нескольких шагах от нас с Эдмундом.

И все равно я не могу пошевелиться, не могу заставить себя направить Сарджента вперед, хотя он сейчас весь напряжен и готов сорваться места и броситься вперед.

Лишь когда Димитрий медленно направляется к реке, ко мне, я стряхиваю с себя оцепенение, хотя по-прежнему не в состоянии сдвинуться с места. Смотрю на Димитрия во все глаза. И не я одна. Гончие тоже поворачиваются к нему. Внушительные белоснежные морды глядят на нового актера в нашей драме. Димитрий смотрит на них в ответ, и в этот миг я готова поклясться, что между ними происходит какая-то безмолвная беседа.

Изящный скакун Димитрия, поднимая тучи брызг, проходит по отмели мимо псов. Гончие мотают головами из стороны в сторону, переводя взгляды с меня на него, с него на меня. Злобные твари во все глаза следят за ним, но сами с места не сходят — как будто знают и почитают его. Я-то вижу, с какой тоской они поглядывают на меня, как мечтают до меня добраться, пока это еще возможно, преодолеть разделяющие нас последние несколько шагов.

Однако им не суждено утолить эту жажду. Они покорно наблюдают, как Димитрий подъезжает вплотную ко мне. Небо темнеет, близится ночь. Течение в реке усиливается, Сарджент уже с трудом противостоит ему. Димитрий берет поводья из моих заледеневших рук и заглядывает мне в глаза. У меня возникает чувство, будто мы знаем друг друга всю жизнь.

— Все хорошо. Доверься мне — и я переправлю тебя на ту сторону.

Голос его мягок и нежен, словно нас связывает что-то очень личное — хотя на самом-то деле после мимолетной встречи в Обществе мы не виделись ни разу.

— Я… мне страшно. — Слова сами собой слетают с моих уст, я и опомниться не успеваю. Остается надеяться лишь на то, что я произнесла их совсем тихо. Что за шумом воды Димитрий не услышал, как я признаюсь в собственной трусости.

Он кивает.

— Я знаю. — Его горящий взор устремлен мне в глаза. И во взгляде этом я читаю обещание. — Но рядом со мной с тобой ничего не случится.

Я сглатываю. Мы даже толком не знаем друг друга, но я уверена: он скорее умрет, чем допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое. Я молча киваю и хватаюсь за луку седла.

Димитрий берется за мой лук.

— Позволь, помогу.

Я сама удивляюсь, что все еще крепко держу лук. Наверное, это уже вошло у меня в привычку. Димитрию с трудом удается высвободить лук из моих занемевших пальцев, но через несколько секунд он уже бережно вешает его мне за спину.

— Ну вот. А теперь держись покрепче. — Он прижимает мою озябшую руку к седлу и держит ее, пока мои пальцы, словно сами по себе, не вцепляются в кожу.

Сейчас я совсем не возражаю против того, что со мной обращаются, как с малым ребенком.

Димитрий встречается глазами с Эдмундом, и тот кивает, словно предлагая нам двигаться вперед, раньше него. Марков качает головой.

— Езжайте впереди, иначе я не смогу защитить вас. — Эдмунд на миг задумывается, а Димитрий добавляет: — Даю вам слово: с Лией ничего не случится.

Услышав, как он называет меня по имени, Эдмунд кивает и направляет своего скакуна глубже в реку. Димитрий же берет поводья Сарджента и притягивает моего коня ближе к своему.

— Держись. — Это последнее, что он говорит мне перед тем, как последовать за Эдмундом.

Сперва Сарджент слушается неохотно, но сильные руки Димитрия тянут его все дальше, течение становится все сильнее, противостоять ему все трудней — и вот конь уже сам охотно шагает вперед. Я чувствую, с каким трепетом и как осторожно ступает он по каменистому руслу, выбирая места, чтобы не упасть.

Я изо всех сил цепляюсь за седло. Пальцы сводит судорогой, но я почти не замечаю этого. Я стараюсь смотреть только на спину едущего впереди нас Эдмунда, однако, бросив взор чуть дальше, замечаю Соню с Луизой: они сидят в седлах на дальнем берегу реки. На сердце у меня становится легче. Они сумели, они переправились!

Если сумели они, то сумею и я!

Однако надежда живет во мне недолго. Внезапно Сарджент оступается, скользит и судорожно пытается устоять на скользком дне. Я начинаю соскальзывать с него, отчаянно цепляюсь за седло, вода захлестывает меня по бедра, а паника — с головой. Меня даже не столько пугает сама вода, сколько ее шум: безумный рев, лихорадочный гром бьющегося о камни течения угрожает лишить меня последних крох самообладания. Все это напоминает мне о гибели моего брата и о том, как я чуть не погибла сама, пытаясь спасти Генри.

Я с трудом подавляю желание закричать, но уверенность Димитрия вселяет в меня веру и утешение.

Я крепче вцепляюсь в седло.

— Давай же, Сарджент! Мы почти у цели! Не сдавайся!

Он и не сдается.

Чудится, он понимает мои слова — выпрямляет ноги и поднимается над водой, с усилием шагает за конем Димитрия, словно ни секунды и не мешкал. Почти сразу же уровень воды начинает понижаться, открывая сперва мои бедра, обтянутые мокрой шерстяной тканью, а потом и щиколотки. Скоро мы уже выезжаем из реки, ноги у меня не касаются воды. Димитрий ведет Сарджента к остальным членам нашего маленького отряда, что ждут в нескольких шагах от кромки воды.

— Силы небесные, Лия! — В мгновение ока Луиза оказывается на земле и мчится ко мне. Рубашка и штаны у нее такие же мокрые, как и у меня. — Как ты? Я так напугалась!

Соня подъезжает ко мне, нагибается в седле, берет мою ледяную руку в свои.

— Я уже решила, что ты вообще не собираешься переправляться!

На миг все подозрения минувшего дня отлетают прочь. На миг мы снова три подруги, какими были с тех пор, как пророчество обволокло нас саваном мрачных тайн.

Эдмунд неторопливой рысцой подъезжает к нам. На Димитрия он глядит чуть ли не с восхищением.

— Я ждал вас через два дня, не раньше. Но, скажу вам, рад, что вы подоспели уже сейчас.

Голова у меня кружится, и я лишь смутно отмечаю про себя, что Эдмунд, оказывается, знает Димитрия — и более того, ждал его. Зубы у меня стучат так громко, что этот стук перекрывает шум реки.

— Она совсем замерзла и потрясена, — говорит Димитрий.

— Тогда поехали поскорее прочь от берега. — Эдмунд переводит взгляд на гончих — те все еще стоят в воде с таким видом, словно могут в любой миг на нас кинуться. — Не нравятся мне эти твари.

Димитрий понимает тревогу Эдмунда.

— Они нас преследовать не станут, но это еще не значит, что нам ничего не грозит. Сейчас самое мудрое — разбить лагерь на ночь и собраться с силами.

Эдмунд поворачивается и едет на свое привычное место во главе нашего маленького отряда. Мы по привычке выстраиваемся в цепочку, хотя Димитрий все еще ведет Сарджента под уздцы. У меня нет сил настаивать на своей самостоятельности, да, честно говоря, я даже рада, что хотя бы на время поведет кто-то другой.

Недалеко от берега снова начинается лес. Въезжая в темную чащу, я оборачиваюсь. Гончие все так же стоят в воде, где и стояли. Их зеленые глаза ловят мой взгляд над простором текущей воды, невзирая на туманные сумерки. Эти глаза — последнее, что я вижу перед тем, как мы снова скрываемся в чащобе.

— Выпей, — Димитрий протягивает мне оловянную кружку. Он ждет со мной, пока остальные переодеваются, ведь все промокли в реке.

Я высовываю руку из-под одеяла, которым укутана, и беру у него кружку.

— Спасибо.

Чай совсем невкусный — слишком слабый, отдает соломой. За предыдущие дни пути я привыкла к нему, а после холодной реки и встречи с гончими почти не замечаю горького привкуса. Я отпиваю глоточек, обхватив кружку обеими руками, чтобы хоть немного согреть пальцы.

Димитрий усаживается на бревно рядом со мной, протягивает руки к костру, что разжег Эдмунд после того, как выбрал место для ночлега.

— Лия, ты как? — Мое имя звучит в его устах естественно, словно только так и надо.

— Да вроде ничего. Просто очень замерзла. — Я сглатываю, тщетно пытаясь изгнать из головы память о панике, одолевшей меня на реке. — Сама не знаю, что произошло. Я просто… просто не могла пошевелиться.

— Лия.

Я не хочу оборачиваться на звук своего имени, но взгляд его словно притягивает посмотреть на него. В голосе слышен приказ, ослушаться которого я не могу, хотя он мягок, точно туман, окутавший леса с приходом ночи.

— Я знаю, что произошло, — продолжает Димитрий, — и не виню тебя.

В глазах его понимание. Это смущает и — да! — злит меня. Я ставлю кружку на землю рядом с собой.

— Что вы вообще обо мне знаете? И откуда?

Лицо его смягчается.

— Я знаю про твоего брата. Знаю, что он погиб в реке, знаю, что ты была при этом.

Слезы жгут мне глаза. Я вскакиваю и неверными шагами бреду к краю лагеря, пытаясь успокоиться. Решив наконец, что могу говорить нормальным голосом, я возвращаюсь к Димитрию. Весь гнев, все разочарования минувших недель — нет, даже месяцев — сочатся из каждой поры моей кожи.

— Да что можете вы знать о моем брате? Что можете знать о его гибели и моей роли в том? — Я упираюсь обеими руками в бедра, не в силах удержать поток рвущихся с губ горьких слов. Я уже утратила счет своим вопросам, но сейчас неважно, получу ли я ответы на них. — Вы не знаете обо мне ничего! Ничего! И не имеете права! Не имеете права говорить о моем брате!

Однако, упомянув о Генри, я мгновенно теряю запал и вынуждена снова бороться с печалью, с всепоглощающим вселенским отчаянием, что едва не заставило меня перед отъездом в Лондон броситься с утеса в Берчвуде. Я стою перед Димитрием, все так же упираясь руками в бока, часто и с трудом дыша.

Он встает и подходит ко мне. Близко. Слишком близко.

Слова его окрашены нежностью.

— Я знаю больше, чем ты думаешь. О пророчестве. О твоей жизни до Лондона. О тебе, Лия.

На миг мне кажется, что я пропаду в этих глазах. Утону в этом бездонном море, и никогда не захочу искать дорогу назад. Но потом до меня доходит смысл его слов: «Я знаю больше, чем ты думаешь. О пророчестве…»

Пророчество. Он знает о пророчестве!

— Погодите! — Я делаю шаг назад, тяжело дыша, хотя сейчас уже скорее от растерянности, чем от гнева. — Оттуда вы знаете о пророчестве? Да кто вы такой?

14

Димитрий ерошит черные волосы и на миг кажется совсем мальчишкой. Потом он суровеет и показывает мне на упавшее бревно рядом.

— Пожалуй, тебе лучше присесть.

— Перед тем, как садиться, я, с вашего разрешения, хотела бы все же узнать, кто вы такой. — Я складываю руки на груди.

Он усмехается, и я бросаю на него суровый взор, пытаясь прекратить это неуместное веселье. Однако безрезультатно.

Отсмеявшись, он вздыхает.

— Если я заверю, что я на вашей стороне и нахожусь здесь лишь затем, чтобы защитить вас, ты присядешь и позволишь все объяснить?

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь отыскать там злобу или лживость, но читаю лишь честность.

Кивнув, я сажусь. В конце концов, он спас меня от гончих. И хотя мне еще не выдалось возможности поговорить с Эдмундом, ясно, что они с Димитрием знакомы.

Димитрий опускается рядом со мной. Несколько мгновений он смотрит в костер, а потом начинает:

— Мне вообще не полагается здесь находиться. Я… пересек границы, чтобы попасть сюда. Священные границы, кои нельзя нарушать.

Я устала и замерзла, но пытаюсь подавить досаду.

— Почему бы вам не рассказать мне всю правду?

Он кивает. Глаза наши встречаются.

— Я член Совета Григори.

— Григори? Но я думала, Совет Григори призван создавать и хранить законы Иномирий.

— Так оно и есть, — просто отвечает он.

— Тогда почему вы здесь?

— Я был послан присматривать за тобой, пока ты ищешь недостающие страницы и ключи к пророчеству.

— Присматривать за мной? Вы имеете в виду — защищать меня?

Он глубоко вздыхает.

— Не совсем.

Я встревожена.

— Может, тогда объясните в точности, для чего вас послали?

— Чтобы удостовериться в том, что ты не используешь в поисках запретную магию.

Он произносит это единым духом, и я с запозданием осознаю, почему ему понадобилось столь длинное вступление.

— Вас послали шпионить за мной?

Ему хватает совести хотя бы покраснеть.

— Лия, пойми, пророчество существует уже много веков, но никогда еще не было столь близко к исполнению. Никогда еще в Иномирьях не верили, что конец и в самом деле не за горами. Что Самуил может воцариться в этом мире и, возможно, в том тоже. Мы, как никто иной, хотим, чтобы пророчество завершилось, хотим увидеть покой в Иномирьях. Но события… вырвались из-под контроля, кто-то должен следить за ситуацией. Это всегда было задачей Совета Григори.

Я думаю о сестре, и во мне вскипает ярость.

— Так значит, я нахожусь под вашим надзором? А как насчет Элис? Кто следит за тем, как она нарушает законы Григори?

— Мы пытались следить за Элис. — В голосе его звучит поражение. — Но безрезультатно. Даже призрачное воинство признает власть Совета Григори — хотя бы внешне, но Элис — она не чтит законов Иномирий, не признает нашу власть. Хуже того, она достаточно могущественна и умеет странствовать по Равнинам так, что мы не замечаем ее. Мне больно это признавать, но она неподвластна нам. Сдается мне, даже воинству не под силу ее обуздать.

— Тогда зачем они заключили союз с ней? Зачем действуют с ней заодно?

Димитрий вскидывает руку, успокаивая меня.

— Потому что не могут заполучить тебя. Элис — их самый могущественный союзник в физическом мире, более могущественный, чем многие падшие души, что ждут здесь прибытия Самуила. А все потому, что она связана с тобой. Через нее они надеются дотянуться и до тебя.

Я качаю головой.

— Но ведь Элис… Она не имеет на меня никакого влияния. Мы с ней во всем — в целях, в стремлениях — враги.

Димитрий наклоняет голову.

— Однако не правда ли то, что если она зовет тебя, ты приходишь на зов? И она приходит, если ты зовешь ее. Разве не правда то, что ты видишь ее призрачный облик в ночь, когда она странствует по Равнинам? Что она видела тебя, хотя ты находилась за тысячи миль от нее?

— Да, но я совсем не собиралась. Я не хотела показываться Элис, пересекать границы Иномирий. Я сама же первая и изумилась, когда она подняла голову и посмотрела прямо на меня.

— Я знаю. Мы все знаем, что законы Иномирий нарушаешь не ты, а Элис. Элис пускает в ход свое колдовское мастерство. Но дело-то не в этом, верно? По крайней мере, сейчас. — Он берет меня за руку. — Дело в том, что вы с ней неразрывно связаны пророчеством, Лия. К тому же вы — сестры-близнецы. Все это известно и призрачному воинству, однако у них нет уверенности, что Элис обеспечит им преимущество добиться главного: проникнуть Самуилу в физический мир через Врата. Через тебя, Лия. Но они не могут себе позволить потерять ее. До сих пор она была им верной помощницей, их глазами и ушами в физическом мире. Накаляют ситуацию — недостающие страницы.

Тепло костра, тихий голос моего собеседника почти убаюкали меня, ввели в состояние, близкое к трансу, однако упоминание о недостающих страницах заставляет меня встряхнуться.

— Страницы? А они-то какое отношение имеют к Элис — ну то есть, помимо ее нежелания, чтобы я их нашла?

Димитрий выглядит удивленным.

— Ну… я хотел сказать… Никто ведь не знает точно, что там написано. Страницы спрятаны давным-давно. Мы знаем лишь, что в них содержатся указания, как покончить с пророчеством. Логично предположить, что любые подробности касаются как Врат, так и Хранительницы. Полагаю, падшие души предпочтут сохранить при себе Элис, пусть даже непокорную им, чем разделаться с ней, а потом обнаружить, что она им необходима.

Я поворачиваюсь к костру, обдумывая в наступившей тишине все, что поведал мне Димитрий. Вопросы, сплошные вопросы призраками скользят в голове. Потрясение, испытанное при встрече с гончими, и загадочные слова Димитрия — все это трудно осознать и обдумать. В голове остается только одна мысль. Мысль, что прорывается, пробивает себе дорогу из бездн растерянного сознания.

— Вы сказали, что пересекли границы, чтобы попасть сюда. Границы, кои нельзя нарушать. Что вы имели в виду?

Димитрий вздыхает и отворачивается к костру. Должно быть, пришел его черед искать ответы в языках пламени. Он глядит себе на руки и отвечает:

— Совету Григори не должно вмешиваться, не должно становиться ни на одну сторону пророчества. Мне полагается наблюдать за тобой издалека. Некоторое время я так и делал, через Равнины. Только…

— Да? — спрашиваю я.

Он поднимает голову и устремляет на меня взгляд сверкающих черных глаз.

— Я не смог удержаться. Не вмешаться. Потому что с первого мгновения, как увидел тебя, почувствовал… ну, в общем, что-то почувствовал.

Я приподнимаю бровь. Пусть на краткий миг, но мне становится смешно от того, как он выбирает слова.

— Что-то?

Впервые с нашей встречи на берегу реки Димитрий улыбается.

— Меня… влечет к тебе, Лия. Сам не знаю, отчего, но я не мог бросить тебя одну сражаться с гончими.

Сердце колотится у меня в груди.

— Вы очень добры. Однако каковы будут последствия нарушения законов Совета Григори? Или наши законы предназначены лишь для простых смертных, а обитателям Иномирий они не писаны?

Лицо Димитрия вновь становится серьезным.

— Законы одинаковы для всех, в том числе и для меня. На самом деле, для меня даже больше. — Не успеваю я спросить его, что это значит, как он продолжает: — Я приму на себя последствия, каковы бы они ни оказались. Мне будет легче снести их, чем бросить тебя в этом лесу без надежной охраны.

Он произносит это так просто и откровенно, будто в том нет ровным счетом ничего странного — проникнуться такой заботой обо мне за столь краткий срок. Впрочем, страннее всего то, что я принимаю это так же просто и естественно, как и то, что нам следует путешествовать в этих лесах по дороге в Алтус вместе. Как будто и я, подобно Эдмунду, все время только и ждала Димитрия.

Оставшиеся два часа перед сном наш маленький отряд ест, наводит порядок и устраивает на ночлег лошадей — хотя мне не позволено даже пальцем о палец ударить. За едой Димитрий сообщает всем остальным краткую версию своего появления. Для Сони с Луизой он — член Совета Григори, посланный в помощь Эдмунду, чтобы доставить нас в Алтус. Он не объявляет во всеуслышание о своих чувствах ко мне, как и о том, что помощь нам может обернуться для него карой.

Я желаю Эдмунду с Димитрием доброй ночи и вхожу в палатку. Атмосфера внутри тяжелая и напряженная. Я уже привыкла к вымученному молчанию меж Соней и Луизой — между всеми нами, — но на этот раз почти физически ощущаю тяжесть слов, высказанных за время моего отсутствия и еще большую тяжесть слов, так и оставшихся невысказанными.

Тем не менее эта напряженная неловкость не может окончательно заглушить любопытство, вызванное появлением Димитрия.

— Это тот самый джентльмен из Общества? — шепчет Соня не слишком тихо.

— Да. — Я готовлюсь ко сну, и мне легко избегать ее взгляда.

— Погодите! — перебивает Луиза. — Вы встречались с Димитрием прежде?

Голос ее звучит надрывно. Уж не ревнует ли она, что у нас с Соней есть общие темы, к которым она непричастна? Сердце мое смягчается, но совсем ненадолго. В нем нет места для нежности к Луизе — ведь она предательница, союзница воинства, пусть предала нас и против воли.

Я начинаю вытаскивать из волос заколки.

— «Встречались» — не совсем подходящее слово. Мы с Соней мельком видели его на одном приеме в Лондоне.

— Ты уже тогда знала, кто он такой? — спрашивает Соня.

Уронив руки, так и не закончив вытаскивать шпильки, я оборачиваюсь к ней. Обвинение в ее голосе окрашено чуть ли не гневом. Да-да, самым настоящим гневом, иначе и не скажешь.

— Разумеется, нет! Знай я, так бы и сказала!

— Правда, Лия? Сказала бы? — Глаза подруги пылают непостижимой яростью.

Я наклоняю голову вбок, не веря своим ушам.

— Соня, ну конечно же! Как ты можешь сомневаться?

Она сощуривается, словно сама не знает, верить мне или нет. Несколько мгновений мы стоим в неуютном молчании. Наконец Соня со вздохом опускает воинственно расправленные плечи.

— Прости… — Она потирает виски и морщится, точно от боли. — Я так устала. Так устала и от скачек, и от лесов, и от постоянного страха пред гончими и воинством.

— Мы все устали. Послушай, даю тебе слово — я знать не знала о Димитрии до самого его появления. — Я вздыхаю, пытаясь, в свою очередь, подавить досаду и раздражение. Подавить усталость. — Я больше так не могу. Ложусь спать. Наверняка нам и завтра предстоит долгий день.

Не дожидаясь согласия подруг, я начинаю раздеваться. Мне все равно, хотят ли они продолжать этот разговор или нет — если я еще услышу их жалобы и нытье, то честное слово, не выдержу, закричу. Завтра я расскажу Соне о предательстве Луизы. Малоприятная перспектива.

Я кутаюсь в одеяло и думаю, что еще долго не засну, что еще много часов буду заново переживать опасности минувшего дня. Однако усталость берет свое, и я крепко засыпаю, едва коснувшись подушки.

Наверное, какое-то время я крепко сплю, а потом просыпаюсь внутри сна. При этом я твердо уверена, что не странствую, хотя мой сон кажется совсем настоящим. В нем я стою в кругу, двое безликих людей с обеих сторон крепко держат меня за руки. Предо мной пылает высокий костер, и за пляшущими языками пламени я различаю других людей — все они облачены в мантии и тоже держатся за руки.

Из центра группы разносится какое-то зловещее заклинание, речитатив, и я с изумлением чувствую, как губы мои движутся, слышу, как странные слова — чуждые и знакомые одновременно — слетают с моих уст в лад с остальными. Чувствую, как впадаю в транс — и почти отдаюсь этому трансу, почти перестаю задавать в душе вопросы о происходящем, как вдруг меня словно бы раскалывает пополам. Я кричу и перестаю читать заклинание, а остальные продолжают, как ни в чем не бывало. Как будто меня в этот самый миг не раздирает на две части некий незримый враг.

Я инстинктивно отшатываюсь, делаю несколько неуверенных шагов к костру. Руки, что недавно держали меня в кольце, смыкаются, запирают меня в кругу скрытых мантиями фигур. Я делаю еще шаг вперед и падаю на землю. Боль пронзает ребра. Даже во сне я чувствую, как сладко и пряно пахнет трава подо мной. Я подтягиваюсь на руках, пытаясь подняться.

Однако не падение и не усилия встать рывком выдергивают меня из сна. Нет. Моя рука твердо прижата к земле — и я ощущаю медальон, завязанный на запястье.

Медальон, что хранился на Сониной руке с того самого момента, как мы покинули Нью-Йорк год назад, и вплоть до сегодняшнего дня.

15

До чего же утешительно, приходя в себя после жуткого сна, видеть перед собой лицо Сони — почти вплотную к моему лицу. Несмотря на недавнюю сердитую вспышку, она всегда была для меня олицетворением дружбы, от первых дней нашего знакомства — и до конца пророчества.

Я судорожно сажусь, прижимая руки к груди, словно пытаюсь утихомирить бешено бьющееся сердце.

— Ах! О силы небесные!

Соня кладет руку мне на плечо.

— Т-с-с! Тише, Лия, тише. Я знаю, знаю. — Она укладывает меня обратно на подушку, в голосе ее слышится что-то странное, сладко-зловещее, еще более пугающее в своей невинности. — Отдохни, Лия. Это совсем нетрудно.

Сперва я совсем ничего не понимаю. Слова ее кажутся мне невнятицей, смысл которой постичь я не в состоянии. Однако слова и не нужны. Медальон, прижимающийся к моему запястью, совсем как во сне — вот что говорит мне то, что я должна знать.

— Что? Что это? Почему медальон у меня на руке, Соня? — В темноте я даже не пытаюсь найти застежку — рву бархатную ленточку, на которой висит медальон. Застежка лопается, и медальон падает на пол.

Соня лихорадочно шарит во тьме, роется в груде одеял, выстилающих пол палатки. Внезапно я начинаю понимать, что происходит — даже прежде, чем Соне удается найти медальон. Она ползет ко мне с медальоном в руке, однако я уже знаю наверняка.

— Надень его, Лия. Ненадолго. Так всем будет лучше, а тебе в первую очередь.

Глаза подруги сверкают в темноте, и в этот миг я познаю ужас, неизмеримо больший, чем испытывала перед призрачным воинством, медальоном и даже самим Самуилом. Ангельские глаза Сони, сверкающие безумием, — вот что ужасней всего.

Не знаю, сколько времени я гляжу в эту глубокую синеву, пытаясь соотнести Соню, которую я знаю и люблю, с девушкой напротив, которая пытается превратить меня во Врата для воплощения зла. Опомнившись, я отшатываюсь к дальней стенке палатки.

И громко-громко визжу.

— А я-то думала, это ты. — Мои слова обращены к Луизе, что сидит подле меня у огня.

Мы на некоторое время остались одни и кутаемся в одеяла. Эдмунд с Димитрием оттащили брыкающуюся и вопящую Соню от меня и уволокли ее в другую палатку.

— Я? Почему? — удивляется Луиза.

Я пожимаю плечами.

— Ты странно себя вела — исчезала в неподходящее время, казалась… сердитой и какой-то отстраненной.

Она придвигается ближе ко мне и берет меня за руку.

— Я знала, Лия. Знала, что с Соней что-то не так. Я спросила ее, что с ней, но она рассердилась и стала держаться настороже.

— Но… но я видела, как ты гадала по воде, там, у реки. — Даже сейчас мне неловко признаваться, что я следила за ней.

Однако Луиза, кажется, не в обиде.

— Так я и в самом деле гадала. Пыталась увидеть что-нибудь про Соню. Что-нибудь, что поможет мне убедить тебя.

— Что же ты не сказала мне, Луиза? Не предостерегла?

Она вздыхает и роняет мою руку. Ее красивое, яркое личико затуманивается раскаянием.

— Будь это просто подозрения, ты бы мне не поверила. Я ждала, пока у меня появятся доказательства.

Из ее голоса исчезла горечь, к которой я уже привыкла за последние дни. Теперь в нем лишь печаль.

С губ моих слетает угрюмый смешок.

— Что ж, теперь у нас есть доказательства. Верно?

Ответа на этот вопрос не требуется. Мы обе знаем правду. Я даже не могу придумать, что и сказать про Соню — Луиза, по всей видимости, тоже. Мы сидим в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра. Из палатки доносятся невнятные голоса, но я не пытаюсь разобрать, что происходит между Эдмундом, Димитрием и Соней. Голоса лишь создают фон моим смятенным мыслям.

Звуки негромких шагов в темноте за кругом света от огня возвещают появление Димитрия. Когда я поворачиваю голову, он уже рядом.

— Она временно притихла, — говорит он о Соне. — Как вы?

— Все хорошо.

Мне не нужны слова, чтобы дать ему понять: нет тут ничего хорошего. Я до глубины существа потрясена тем, что падшие души могут превратить во врага даже самого преданного союзника. Что у меня нет больше безопасного места для хранения медальона, пока я ищу недостающие страницы.

Димитрий садится с другого бока от меня. Луиза нагибается вперед, чтобы взглянуть на него.

— Как она, мистер Марков?

— Уж коли мы с вами обсуждаем такие темы, лучше зовите меня просто Димитрием, — говорит он.

Луиза вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

— Ладно, Димитрий так Димитрий, — соглашается она. — Как там Соня?

— Она… не в себе.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Луиза. — Она понимает, что пыталась сделать? Помнит об этом?

— О, прекрасно помнит — и ничуть не раскаивается. Твердит, что Лия обязана надеть медальон… что она поступила совершенно правильно, повязав медальон Лие на запястье, пока та спала. Мы пытались образумить ее, но, кажется, падшие души крепко ею завладели.

— Но… не может быть! — качаю головой я. — Соня очень сильна.

— Даже самым одаренным приходится сражаться изо всех сил, чтобы удержать падших душ… — Глаза Димитрия полны сочувствия. — Должно быть, они знали, что медальон у нее — и что она твоя подруга, что ты доверяешь ей. Так что чего уж удивляться, что до такого дошло.

И все же я удивлена: Соня всегда казалась сильнее любой из нас — лучше, увереннее в своих дарованиях и своем месте в пророчестве. Кажется почти святотатством даже представить себе, что она действует на стороне душ. Но вслух я этого не говорю. Не хочу показаться слишком наивной.

— Ну и что нам теперь делать? — спрашивает Луиза Димитрия. — С Соней? С Лией и медальоном?

— Придется весь остаток пути держать Соню подальше от Лии. Надо как-то успокоить ее.

— И как вам это удастся, в нынешнем-то ее состоянии?

Я вспоминаю лихорадочные вопли Сони, ее исступленный визг, когда Димитрий вытаскивал ее из палатки, и думаю, что задача эта — не из легких.

— Подмешаю ей в чай омелы. Это ее присмирит. По крайней мере, на какое-то время, — говорит Димитрий.

Я вспоминаю один из папиных уроков в библиотеке: речь шла о свойствах растений.

— А разве омела не ядовитая?

Димитрий качает головой.

— Не эта разновидность. Это древнее растение, известное успокоительным и умиротворяющим свойствами. Оно водится только в этих лесах и на острове Алтус. Надо поискать ее про запас, чтобы благополучно доставить Соню к Сестрам.

Луиза кивает.

— Хорошо. А как насчет медальона? Ведь только благодаря тому, что он был привязан к запястью Сони, Лия могла жить спокойно.

Димитрий опускает взгляд на руки и задумывается. Я знаю — он пытается найти способ держать медальон достаточно близко ко мне, но и так, чтобы я была от него в безопасности, ведь эта безобидная с виду вещица обладает могучей силой и стремится использовать меня как Врата.

Вдруг в голове у меня зарождается мысль. Я быстро поднимаюсь и спрашиваю у Димитрия:

— Много ли времени нам потребуется, чтобы добраться до острова?

Он хмурит лоб.

— Точно сказать трудно. Смотря, как быстро поедем.

Луиза вздыхает. Терпение никогда не было ее сильной стороной.

— Димитрий, скажите хотя бы приблизительно!

По лицу его пробегает тень раздражения. Он поворачивается ко мне.

— Я бы сказал, дня три. А что?

Не отвечая на его вопрос, я спрашиваю:

— И у кого теперь будет храниться медальон?

— Ну… у меня, — отвечает он.

— Позвольте? — Я протягиваю руку, но вопрос мой — чистой воды формальность. Если медальон кому и принадлежит, так только мне.

— Лия, может, не стоит? — В Луизином голосе слышится страх. Он лишь эхо моего страха, но я знаю: иного способа нет.

— Дайте мне медальон, пожалуйста.

Хочется думать, что в глазах Димитрия я читаю восхищение, но, верно, это всего лишь смирение. Как бы там ни было, он роется в кармане. Дыхание у меня обрывается при виде свисающей из его руки черной бархатной ленты. Конечно, я часто видела медальон на запястье у Сони. Но смотреть на него, когда он надежно застегнут на той, к кому я питала безграничное доверие — не так опасно, как брать его в свои руки.

Димитрий протягивает мне вещицу, и я закрываю глаза, когда пальцы мои смыкаются вокруг шелестящей ленточки. Прикосновение бархата и холодящего металла медальона знакомы мне до боли. Острое узнавание пронзает меня смесью ненависти и отчаянного желания. Лишь неимоверным усилием воли я заставляю себя открыть глаза, вернуться в настоящее и собраться с мыслями.

А я ведь даже еще не надела медальон.

Однако что проку долго размышлять над тем, чего нельзя изменить? Над тем, что необходимо выполнить, каким бы болезненным и жутким это ни казалось.

Я обматываю ленту вокруг правого запястья и защелкиваю золотую застежку. Отметина у меня на другой руке, но я уже знаю: это вовсе не гарантирует безопасности. В прошлом медальон находил дорогу туда и гораздо более сложными путями.

Наконец Луиза нарушает молчание и дрожащим голосом произносит:

— Но… Лия, тебе нельзя носить медальон. Ты же знаешь, что может случиться!

— Лучше, чем кто-либо знаю. Но иного выхода нет.

— Может, ты отдашь его Эдмунду… или Димитрию? Кому угодно — лишь бы не тебе…

Я не обижаюсь на ее слова, ведь она хочет лишь защитить меня. Она знает: я уязвимее всех пред зловещей силой медальона — благодаря выпавшей на мою долю проклятой роли Врат.

— Нет, Луиза, мне и так повезло, что Соня столь долго его хранила. Нельзя же вечно перекладывать свою ответственность на других.

— Да, но… — Она переводит взгляд с Димитрия на меня и обратно. — Димитрий?

Он смотрит мне прямо в глаза. Не знаю, что он видит в них, что заставляет его смотреть на меня так, будто все самые сокровенные тайны моей души лежат пред ним как на ладони.

— Лия права, — произносит он. — Ей следует хранить медальон у себя. Он принадлежит ей.

Он говорит это без малейшего трепета, без тени сомнения в глазах — и в этот миг я чувствую первые шевеления чего-то более глубокого, чем простое физическое влечение. Более глубокого, чем странные узы, сковавшие нас почти с самого начала.

Луиза вспыхивает.

— Но как ты помешаешь медальону перебраться с одной руки на вторую? За три дня и три ночи?

Я с усилием отрываю глаза от Димитрия и поворачиваюсь к Луизе.

— Я лишь однажды потеряла контроль над ним — во сне.

Она смотрит на меня как на полоумную.

— Ну и?

Я пожимаю плечами.

— Не буду спать.

— Что ты имеешь в виду? Как это — не будешь спать?

— Ровно так, как и сказала. До Алтуса три дня. Буду бодрствовать, пока мы туда не доберемся. Не сомневаюсь, Сестры что-нибудь да придумают.

Луиза поворачивается к Димитрию.

— Может, хоть вы ее вразумите? Ну пожалуйста!

Он подходит ко мне и берет меня за руки, а потом улыбается Луизе.

— По мне, ее речи достаточно разумны. Это наилучшее решение на данный момент. Я предпочту доверить медальон Лие, чем кому-либо еще.

Луиза смотрит на нас так, точно мы оба спятили, и всплескивает руками.

— А что с Соней? Может, мы заставим Лию еще и за нее отвечать?

Даже при тусклом свете костра видно, как темнеют глаза Димитрия.

— Нет, конечно. Мы с Эдмундом уже это обсудили. Он поедет впереди, ведя Сонину лошадь в поводу. Вы поскачете следом, а Лия за вами. Я буду последним, на случай, если вдруг что-нибудь пойдет не так. Если Соне потребуется отойти по личным надобностям, вы пойдете с ней. В нынешнем ее состоянии вряд ли она попытается сбежать. — Он поднимает голову и обводит взглядом темноту, что сгущается за кругом света от костра. — Бежать-то некуда.

На миг мне кажется, что Луиза хочет возразить и вот-вот начнет спорить, но она, подумав, произносит:

— Что ж, хорошо. — В ее голосе слышится ворчливое восхищение.

Димитрий кивает.

— Лие спать нельзя, но вам-то непременно надо. В ближайшие дни мы все должны оставаться бодрыми и здоровыми.

Луиза нерешительно соглашается. Я знаю: ей не хочется бросать меня одну бодрствовать всю ночь.

— Лия, ты уверена, что с тобой ничего не случится?

Я тоже киваю.

— Конечно. Я ведь уже проспала половину ночи. Вот завтра будет другое дело.

— Не беспокойтесь, Луиза. — Димитрий обнимает меня за плечи. — Я проведу здесь всю ночь. Лия ни на секунду не останется одна.

Облегчение на лице моей подруги скрыть невозможно. А следом приходит усталость, до сих пор таившаяся в уголках ее глаз. Луиза подходит ко мне и крепко обнимает.

— Что ж, до утра. Если что-нибудь понадобится, только позови, ладно?

Я киваю. Луиза поворачивается и бредет через лагерь к палатке.

— Устраивайся. — Димитрий прислоняется спиной к бревну у костра и притягивает меня к себе, так что я могу склонить голову ему на грудь. — Я помогу тебе скоротать время до утра.

— Да не нужно, право. Ничего со мной не случится. — Сперва я решительно не допускаю этаких вольностей и держусь прямо, не касаясь его. Но, разумеется, через несколько минут не выдерживаю: кладу голову на сильное плечо Димитрия. Она устраивается там так уютно, как будто была создана ровно для того, чтобы лечь как раз на это место. — Вы бы сами поспали, — говорю я. — Если мне нельзя спать, это еще не значит, что и вам тоже.

Он качает головой. Щека его задевает мои волосы.

— Нет. Если ты вынуждена бодрствовать, то и я тоже не усну.

Он и в самом деле не спит всю ночь. И только потом я со стыдом осознаю, что уже очень давно не вспоминала про Джеймса.

16

Сонины мольбы начались, едва средь туманного утра забрезжило солнце, и через час я поняла, что игнорировать их будет трудно.

Проходя мимо палатки, куда Соне принесли завтрак, я низко-низко нагнула голову, но голос-то слышала все равно. До меня долетали лишь обрывки, из которых, тем не менее, было понятно, насколько глубоко все зашло, и как сильно она запуталась.

— …зательно скажите Лие… Она не понимает… Самуил ей не враг… в конце концов, ей же самой будет хуже…

До чего же невыносимо слышать Сонин голос — голос той, что была мне верной спутницей в радостях и страхах минувшего года, — взывающий в поддержку Самуила. Вдобавок, Димитрий упорно настаивает, чтобы я держалась от Сони подальше, когда ее выводят садиться на коня. Не знаю уж, чего он так боится — моей слабости или ее силы, однако я повинуюсь и делаю, как велено.

Я еще не устала, но знаю: усталость навалится довольно скоро. Покамест не дают мне расслабиться туго натянутые нервы и гул медальона, отдающийся по всему телу. Я не надевала его с тех пор, как покинула Нью-Йорк — с тех пор, как осознала опасность, которую представлял он для моих скудных в то время сил.

Теперь же он мой и только мой.

Я остро, особенно остро ощущаю свою руку — как будто все нервные окончания в ней обнажены и откликаются на каждое дуновение ветерка, на шорох каждого листочка в кустах, словно они шелестят у меня под кожей. Даже пульс крови в жилах отдается почти невыносимой болью.

Я стараюсь не думать об этом.

Весь долгий день, проведенный в седле, я смотрю на спину Луизы, на сильное тело моего верного Сарджента. Чаща вокруг сливается в тенистую однотонную полосу, в которой глаз не различает ничего. Мне сейчас хочется лишь двух вещей: поскорее приехать на остров — и найти силы не засыпать, пока мы туда не доберемся.

Тени удлиняются, воздух холодеет, и Эдмунд наконец находит место для лагеря — близ воды и достаточно укромное, так что, в случае чего, нам есть где спрятаться. Я отвожу Сарджента на один край лагеря, а Эдмунд с Димитрием провожают Соню к другому краю. Действие омелы, подсыпанной Соне в чай за завтраком, должно быть, заканчивается, потому что голос подруги вновь силен и громок. Резкий холодный ветер доносит до меня ее слова.

— Лия! Лия! Поговори со мной! Хотя бы минуточку!

Мне больно отворачиваться от нее, но я отворачиваюсь, прячу лицо.

— Старайся не слушать, Лия. — Луиза устраивается рядом со мной на жесткой земле. Сейчас никому из нас не до мыслей об удобствах, да и потом, после такой скачки даже на земле куда лучше, чем в седле.

Я поворачиваюсь к Луизе и опускаю голову на согнутые колени.

— Последние несколько месяцев я только и делала, что слушала Соню.

Она сочувственно покачивает головой.

— Знаю. Но ты ведь понимаешь, что это не настоящая Соня тебя сейчас зовет? Что это не она ночью пыталась надеть на тебя медальон?

— Понимаю. Но от этого не легче. Я гляжу ей в лицо — и вижу Соню, но слова, что она говорит… — Мне нет необходимости заканчивать.

Луиза протягивает руку и вынимает соломинку, застрявшую у меня в волосах.

— Это пройдет, Лия. Пройдет. Мы доберемся до Алтуса, и Сестры помогут Соне прийти в себя.

— А как насчет меня? — спрашиваю я. — Неужели медальон будет моей ношей отныне и впредь? Не могу же я вечно не спать? Как же мне быть?

— Не знаю, Лия. Мы проделали очень долгий путь. — Луиза улыбается. — Давай решать задачи по одной. Попадем в Алтус, а там разберемся и с остальным.

Я киваю и поднимаюсь с земли.

— Пойду, помогу с ужином.

Луиза оглядывается на поставленную палатку — ту, куда, как мне известно, уже отвели Соню.

— Думаешь, стоит? Может, нам лучше сегодня предоставить все работы по лагерю мужчинам? — В глазах ее светится сострадание. — Лия, она не перестанет.

— Луиза, мне надо чем-то заняться. Если я просижу тут без дела еще хоть пару минут, то просто сойду с ума.

Мы подходим к только что разожженному Эдмундом костру. Не знаю, как Соня почувствовала мое приближение — я не проронила близ палатки ни слова, — но она почти немедленно начинает кричать громче и звать меня.

При виде меня лицо Эдмунда светлеет.

— Как вы?

От ласкового вопроса во мне поднимается острая грусть.

— Мы бы хотели помочь с ужином, — сглотнув, говорю я.

Он с минуту размышляет, а затем протягивает нож и мешок моркови. Я отхожу к маленькому столику, на котором мы готовим пищу, и, пока режу морковь, каким-то чудом мне удается не обращать внимания на крики Сони, которая то умоляет, то бранит меня.

Во всяком случае, так говорю я себе, пытаясь поставить мысленный заслон пред ее голосом.

Мы с Димитрием сидим у костра. Эдмунд несет караул перед палаткой, в которой сидит Соня. Вторая палатка целиком предоставлена в распоряжение Луизы. Похоже, только одной ей и суждено спать этой ночью.

— Тебе не холодно? — Димитрий заботливо укутывает меня в одеяло. Он настоял на том, чтобы снова составить мне компанию в ночном бдении. И хотя я ни за что не признала бы того вслух, но мне приятно опираться на его крепкую грудь, класть голову ему на плечо.

— Спасибо, ничуточки. Но вот тебе и правда надо бы поспать. Хоть кому-то в отряде надо быть в ясном сознании, а это уж точно буду не я.

Голос Димитрия звучит над самым моим ухом.

— Ты и представить не можешь, как мало сна мне требуется. Кроме того, последнее время во сне я все равно грежу лишь о тебе.

Столь откровенное заявление застает меня врасплох. Я нервно смеюсь и пытаюсь обратить все в шутку.

— Что ж, посмотрим, повторишь ли ты это через две-три бессонные ночи.

Димитрий поворачивает голову, чтобы лучше видеть мое лицо. Я слышу в его голосе дразнящий смех.

— Сомневаешься, что я способен не спать столько же, сколько и ты? — Не дожидаясь ответа, он продолжает: — Ей-ей, это звучит как вызов. И я его принимаю!

Даже в нынешних мрачных обстоятельствах я не могу удержаться от смеха.

— Хорошо, пусть будет вызов.

Он поудобнее устраивается у меня за спиной, погружает лицо в мои волосы, и я вновь удивляюсь тому, как мне с ним легко и непринужденно. Должно быть, виной всему волшебный лес, в котором кажется, будто мы перенеслись в совершенно иной мир, но мне чудится, будто я знала Димитрия всю свою жизнь. Я не испытываю ни малейшей неловкости, какую следовало бы ожидать в столь тесной близости к джентльмену, которого я знаю столь короткое время. Этот уют сам по себе отвлекает и расслабляет. Я даже волнуюсь, смогу ли не засыпать, когда меня греют костер и теплое тело Димитрия.

Чтобы отогнать сон, я предлагаю поиграть в «Сто вопросов», и мы по очереди загадываем друг другу всякие вещи и понятия, начиная с «абсурда» и кончая «пасленом». На время тень пророчества словно бы отступает. Мы просто два человека, старающихся лучше узнать друг друга. Наконец, устав задавать и отвечать на вопросы — задолго до того, как дошли до сотни, — мы притихаем.

Димитрий зарывается лицом в мои волосы и глубоко вдыхает.

Я не могу удержаться от смеха.

— Что это ты?

— Как приятно пахнут твои локоны, — приглушенно бормочет он.

Я шутливо хлопаю его по руке.

— Скажешь тоже! В таком путешествии соблюдать гигиену просто невозможно!

Он немного выпрямляется, одной рукой приподнимает мои волосы, обнажив шею.

— Нет, чудесно. Они пахнут лесом, ледяной речной водой… тобой.

Теперь он наклоняется к моей обнаженной шее. Губы его касаются моей кожи — и по спине у меня пробегает дрожь.

Я не сопротивляюсь. Умом я понимаю: позволять такие вольности джентльмену, да еще столь малознакомому — просто неприлично. Однако всей душой я жажду, чтобы поцелуи продолжались как можно дольше. Поэтому я запускаю пальцы в густые темные волосы Димитрия и притягиваю его голову еще ближе.

Я кожей чувствую вибрацию его сдавленного стона.

— Лия, Лия… Не так мне следовало бы помогать тебе бодрствовать. — В голосе его звучит мука. Я знаю: он, как и я, борется с приливом желания и требованиями приличного общества.

Однако сейчас мы не принадлежим к этому обществу. Здесь, в лесах по дороге в Алтус, мы предоставлены сами себе.

Я встаю на колени перед Димитрием. Обхватив его лицо ладонями, я заглядываю в его бездонные глаза.

— Это не ты помогаешь мне бодрствовать… — Я все приближаю и приближаю лицо к его лицу. Он приоткрывает губы мне навстречу, но я чуть отодвигаюсь — ровно на такое расстояние, чтобы можно было говорить. — Это мы бодрствуем вместе. Это я… — Я легонько касаюсь губами его губ, — …бодрствую вместе с тобой, потому что хочу этого.

С губ его срывается глубокий вздох. Димитрий притягивает меня на землю, подсовывает мне под голову скомканное одеяло. Руки его блуждают по всему моему телу, над одеждой, и почему-то это вовсе не кажется плохим или неправильным. Не кажется скандальным и неприличным.

Мы осыпаем друг друга поцелуями, от самых нежных до таких страстных, что у меня прерывается дыхание, а Димитрию приходится отстраниться, чтобы прийти в себя. Наконец, словно по безмолвному сигналу мы оба останавливаемся. Мы лежим, крепко прижавшись друг к другу. Хорошо, что Эдмунд на другом конце лагеря.

Я ничуть не устала. Напротив, кровь струится по жилам с новым жаром. Внезапно меня захлестывает уверенность в своих силах, в том, что я смогу избыть пророчество раз и навсегда. Вместе с тем я ощущаю поразительный, неизмеримый покой, как будто бы в первый раз за почти год я оказалась именно там, где мне самое место.

17

— Лия, отдай мне медальон. — Луиза стоит надо мной, протянув руку.

Я вздыхаю.

— Луиза, не могу, никак не могу.

— Но, Лия… — Она почти сердится. — Погляди на себя! Ты совершенно без сил!

Я смеюсь, потому что ее наблюдение и в самом деле смешно.

— Луиза, ничуть не сомневаюсь, что выгляжу не лучшим образом. Но, честно говоря, меня это меньше всего заботит.

Это совершеннейшая правда. Я ужасно выгляжу, глаза режет от недосыпания, волосы спутались. Но у меня нет сил переживать за внешний вид.

Луиза смотрит на меня, прищурившись.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Тебе нельзя и дальше не спать. Опасно ехать верхом в таком состоянии.

— Поэтому Димитрий и настоял на том, чтобы я ехала вместе с ним. Не бойся, я не врежусь в дерево, если ты об этом.

— Не об этом. Сама знаешь. — Она опускается на землю рядом со мной. — Я волнуюсь за тебя. Отдай мне медальон, всего на несколько часов… За это время ты отдохнешь и спокойно завершишь путь. Я готова на это ради тебя, Лия. Правда.

Я с трудом нахожу в себе силы улыбнуться ей, но все-таки улыбаюсь и протягиваю руку.

— Я знаю. И благодарна тебе, Луиза. Но ты уверена, что медальон будет в безопасности? Что он не отыщет путь на мое запястье, чтобы Самуил мог использовать меня, как Врата?

Лоб ее прорезает маленькая морщинка. Я знаю — Луизе очень хочется пообещать мне это. Хочется дать слово — и сдержать его. Однако никто из нас не удивлен, что она не в состоянии этого сделать.

— Нет. Обещать не могу. Могу только попытаться.

— Луиза, этого недостаточно, но я очень благодарна, что ты хочешь помочь. Правда. — Я качаю головой. — Медальон принадлежит мне. Пока все не закончится, он не покинет моей руки. Во всяком случае, по моей воле. Я справлюсь. Как-нибудь, да справлюсь.

Она кивает и протягивает мне кружку.

— Тогда выпей. Тебе понадобится.

Я беру теплую кружку и осторожно отпиваю немного. Кофе горчит, и я надеюсь, что жуткий вкус отобьет мне сон хотя бы на первую часть сегодняшнего пути. Я допиваю кофе как раз вовремя — Эдмунд уже ведет лошадей.

Луиза направляется к своему скакуну, а я иду на поиски Димитрия. Не успеваю я пройти и полпути к остальным, как он появляется верхом на своем великолепном жеребце.

— Готова?

Я киваю, не доверяя голосу. Даже уставший, как я, Димитрий безумно красив.

Он спрыгивает наземь, держась за луку седла.

— Ты первая.

Только сейчас до меня доходит, что я не скакала вместе с кем-нибудь с самого детства, когда меня катал отец.

— Но… но как я… То есть, как мы тут вдвоем поместимся? — Я стараюсь подавить нарастающее смущение, но чувствую, как щеки заливает горячий румянец.

Димитрий лукаво улыбается.

— Проще простого. Ты садись впереди, а я поеду сзади. — Он наклоняется ко мне, так близко, что я ощущаю запах мятной зубной пасты. Во рту у меня пересыхает. — Надеюсь, ты не возражаешь?

Я вздергиваю подбородок.

— Нисколько. — Вставив ногу в стремя, я, в свою очередь, лукаво смотрю на Димитрия. — Напротив, звучит очень даже заманчиво.

Садясь в седло, я ловлю восхищенную улыбку Димитрия, и вот он уже сидит у меня за спиной, обхватив ногами мои бедра, а руками держа поводья по обе стороны от меня. По мне пробегает дрожь — от головы до кончиков ног.

Мы встаем за всеми остальными. Соня очень долго пристально смотрит на меня. Я жду, что она снова примется звать меня, просить, умолять, но она молчит. Она вообще какая-то притихшая и вялая — должно быть, поэтому сегодня меня и не пытаются ограждать от нее, как ограждали вчера. Наверное, следовало бы испытывать облегчение оттого, что она молчит, но я никак не могу забыть ледяные голубые глаза и безразлично-насмешливый взгляд подруги.

Выстроившись рядком и проверив напоследок, не забыто ли что, мы направляемся дальше. Сегодня мы едем медленнее, потому что приходится вести в поводу наших с Соней коней. Тем больше мне остается времени размышлять, разумно ли я поступила, решив ехать на одном коне с Димитрием.

Это приятно. Вот в том-то вся и проблема. Сиди я сама по себе, мне бы волей-неволей приходилось держаться настороже, следить за дорогой, за спутниками. А так я провожу весь день в полудреме, то выплывая из забытья, то снова погружаясь в него, а туман в лесу тем временем становится все гуще, покуда не обволакивает нас непроницаемым саваном, почти не пропуская света.

Солнце исчезло, и теперь невозможно сказать, который час — день или вечер. Я не хочу беспокоить Димитрия вопросами. Да и в конце концов, какая разница? Нам все равно продолжать путь, пока не доберемся до моря, по которому нас отвезут в Алтус. И пока мы не доберемся туда, мне спать нельзя.

Впервые за много часов я совсем не ощущаю сонливости. А все из-за Генри. Он стоит вдалеке, в лесу, среди деревьев. Я запросто могла бы никого не заметить — когда бы речь шла о ком-то другом, не о моем брате. Его я разгляжу и за миллионом листьев, миллионом ветвей, миллионом деревьев. Разгляжу и найду дорогу к нему.

Я бросаю взгляд на маленькую речушку, где остальные поят лошадей. Подсознательно я жду, что если снова посмотрю на Генри, его там уже не будет. Но нет, он стоит там же, где стоял секунду назад, приложив палец к губам в знак того, что надо хранить молчание. А потом манит меня рукой, зовет к себе.

Я опять гляжу на остальных членов нашего маленького отряда, все еще занятых лошадьми и прочими предотъездными личными делами. Если отойти на минутку, никто меня не хватится, а упустить такую возможность я никак не могу. Возможность поговорить с братом — впервые после его смерти.

Я шагаю к деревьям по краю прогалинки и без колебаний вступаю в густую тень леса. Заметив мое приближение, Генри разворачивается и идет вглубь чащи. Я ничуть не удивлена, что он может ходить. Смерть освободила его от бесполезных ног и от неизменного инвалидного кресла.

Голос брата плывет ко мне из тумана.

— Лия! Иди сюда, Лия! Я должен с тобой поговорить.

Я тихонько окликаю его, не желая, чтобы остальные заметили мою отлучку.

— Я только на минуточку, Генри! Меня ждут.

Он скрывается за деревьями, но голос его еще слышен.

— Конечно, Лия. Поговорим минутку, не дольше. Ты вернешься вовремя.

Я иду все дальше в лес, добираюсь до дерева, у которого последний раз видела брата. Сперва я думаю, что это лишь обман зрения, порожденный усталостью, потому что Генри там нет. Но потом я вижу его: он сидит справа от меня, на стволе упавшего дерева.

— Генри! — только и могу выговорить я, боясь, что он исчезнет, если я слишком громко растревожу лесную тишину.

Он улыбается.

— Лия. Садись, посиди со мной.

Голос у него точно такой же, как всегда, — и мне ничуть не страшно видеть его здесь, в моем собственном мире. Дары Иномирий и пророчества неизмеримы и не всегда предсказуемы. После всего что я видела, меня трудно удивить.

Подойдя к нему, я сажусь на бревно рядом, заглядываю ему в глаза — они такие же темные и бесконечные, какими я помню их. Глаза моего отца, теплые, выразительные. На миг меня захлестывает столь острое горе, что даже вдохнуть невозможно.

И все же я беру себя в руки — кто знает, сколько еще нам удастся поговорить наедине.

— До чего же хорошо снова видеть тебя, Генри! — Я глажу шелковистую щеку брата. — Поверить не могу, что ты и вправду здесь.

Он смеется, и смех его плывет по лесу, точно завиток тумана.

— Ну разумеется, здесь, глупышка! Пришел повидать тебя. — Лицо у него серьезнеет, он обхватывает меня детскими ручонками. — Я скучал по тебе, Лия.

Я вдыхаю знакомый, родной запах — странную смесь мальчишеского пота, старых книг и долгих лет неподвижности.

— Я тоже скучала по тебе, Генри. Ты и представить себе не можешь, как скучала.

Мы еще несколько секунд сидим, обнявшись, а потом я неохотно отодвигаюсь.

— Ты видел маму с папой? Как они? У них все хорошо?

Он заглядывает мне в глаза, протягивает руку и касается моей щеки. Кончики пальцев у него теплые.

— Да, у них все хорошо, а мне надо многое тебе рассказать. Но, Лия, у тебя такой усталый вид. Совсем нездоровый.

Я киваю.

— Мне нельзя спать. Понимаешь, падшие души прокрались в наш отряд и поработили Соню. — Я показываю ему руку. — Теперь только я могу носить медальон. И мне нельзя спать, Генри, пока мы не доберемся до Алтуса и тети Абигайль.

В глазах его жалость и сочувствие.

— Да, но ты же не сможешь сражаться с призрачным воинством, когда придет время, — даже сейчас сразиться с ним не сможешь, если не отдохнешь. — Он придвигается поближе ко мне. — Положи голову мне на плечо. Совсем ненадолго. Закрой глаза. На несколько минут — даже эти минуты помогут тебе продержаться остаток пути. Я пригляжу за тобой, обещаю.

Он, конечно, прав. Если я отдохну, то буду лучше готова встретить все то, что враги уготовили для меня по пути к Алтусу. И кому мне довериться, как не любимому брату, который рискнул жизнью и спрятал список ключей от Элис, чтобы она не использовала их для своей выгоды и моего поражения?

Я кладу голову ему на плечо, вдыхая запах шерсти твидового жилета. Отсюда лес кажется таким странным — стволы покосились, все такое чужое, темное, смутно знакомое. Я закрываю глаза, проваливаясь в сладостное забвенье, пустоту — ощущение, ставшее столь драгоценным всего лишь из-за того, что я была лишена его эти минувшие ночи.

Мне хотелось бы урвать несколько минут отдыха. Но я ощущаю яростный ветер. Нет, не вокруг меня — сквозь меня. Ветер, исходящий из какого-то первобытного места, открывающегося изнутри.

Пред мысленным взором мгновенной вспышкой предстает море, остров, на котором мы много раз проводили лето в детстве. Море, где мы с Элис выучились плавать. Мы стояли на пляже в полосе прибоя, волны набегали нам на ноги и отступали прочь — а мы дивились, какое ж оно сильное, это море, что каждый раз уносит с собой столько песка, оставляя ямы у наших ног. Вот именно это сейчас и происходит со мной, словно что-то высасывает из меня все важное… всю меня — оставляя лишь пустую оболочку, раковину на пляже.

— Ли-и-я! Где ты, Лия? — Голоса раздаются откуда-то издалека. Мне не хватает сил открыть глаза и посмотреть, кто зовет. Да и потом, под щекой у меня плечо Генри — такое надежное, такое уютное. Так бы лежала и лежала.

Однако мне не дарована роскошь сна. Неведения. Меня будят резкой встряской, а потом — неслыханно! — звонкой пощечиной.

— Лия? Что с тобой? — Надо мной склоняется лицо Луизы. Карие глаза смотрят на меня с тревогой.

— Просто отдыхаю. С Генри. — Даже я сама слышу, как неразборчиво, невнятно звучит мой голос.

— Лия… Лия… Послушай, — тормошит меня Луиза. За спиной у нее появляются Эдмунд и Димитрий. Оба тяжело дышат, как после бега. — Генри тут нет. Тебя заманили в лес!

Возмущение выводит меня из сонной одури.

— Да здесь он! Сторожит меня, пока я сплю, а потом расскажет все, что нам надо знать, чтобы благополучно добраться до Алтуса.

Однако когда я пытаюсь найти взглядом Генри, понимаю, что вовсе не сижу на бревне, как мне казалось, а лежу на земле среди сухих мертвых листьев. Я гляжу по сторонам. Генри нигде нет.

— Он был тут! Еще минуту назад.

Я пытаюсь приподняться. Бросившись вперед, Димитрий подхватывает меня под руку. Не сразу мне удается обрести равновесие. Выпрямившись, я медленно поворачиваюсь и обвожу взглядом чащу в поисках брата, хотя каким-то внутренним чувством уже знаю: его здесь нет. Да и не было. Я закрываю лицо руками.

Димитрий бережно отводит их, задерживает в своих ладонях.

— Лия, посмотри на меня.

Как же мне стыдно! Чтобы я, именно я позволила обмануть, усыпить себя! Позволила падшим душам сыграть на моей любви к брату! Я качаю головой.

— Посмотри на меня. — Выпустив мою руку, Димитрий приподнимает меня за подбородок, так что у меня не остается выбора, кроме как взглянуть в его чернильные глаза. — Ты ни в чем не виновата. Понимаешь? Не виновата. Ты сильнее любого из нас, Лия. Но ты человек. Просто чудо, что ты не подпала под их чары еще раньше.

Я резко выдергиваю руку и, развернувшись, шагаю прочь. Через несколько шагов ярость настигает меня, и я снова поворачиваюсь к Димитрию.

— Мой брат! Из всего… из всего, что мне свято и дорого… почему именно его обликом воспользовались падшие души?

Я начинаю вопрос гневным криком, но заканчиваю рыданием.

Димитрий в два шага оказывается рядом со мной, обеими руками берет меня за голову, смотрит мне прямо в глаза.

— Они воспользуются всем, что только в их власти, Лия. Для них нет ничего святого — ничего, кроме власти и могущества, которых они алчут. И даже если ты не знаешь ничего больше, не помнишь ничего больше, это ты должна и помнить, и знать. Должна!

18

Мы разбиваем лагерь на ночь. Я так возбуждена, что все равно не смогу заснуть, даже если было бы можно. Луиза с Соней разошлись по отдельным палаткам. Эдмунд с Димитрием привязывают коней на ночлег. Позже Эдмунд, как и в предыдущие ночи, усядется в карауле рядом с Сониной палаткой.

Я хожу по лагерю и думаю. Думаю о том, что в Алтусе увижу тетю Абигайль. Думаю о следующем путешествии, которое приведет меня к недостающим страницам. Отличная тема, чтобы занять голову, да к тому же дает дополнительное преимущество: я могу заранее прикинуть, как обойти те или иные ожидающие впереди препятствия.

— Составить тебе компанию?

Услышав голос из-за плеча, вздрагиваю от неожиданности — настолько я погрузилась в себя.

Я не останавливаюсь, но, повернув голову, вижу, что Димитрий пристроился справа от меня и идет в ногу со мной.

Я качаю головой.

— Право, Димитрий, не стоит. Тебе надо поспать. Со мной все хорошо.

Он усмехается.

— Оно и видно. Ты еще бодрее, чем всегда.

Я улыбаюсь.

— Кроме того, я рассчитываю на тебя — что ты довезешь меня до Алтуса. А если ты переутомишься, то оба мы в результате попадем на какой-нибудь совсем другой остров.

Он хватает меня за руку.

— Уверяю тебя, я так же бодр и крепок, как в тот день, когда встретил тебя на реке. Говорю же — мне не надо столько сна, как тебе.

Наклонив голову, я искоса поглядываю на него.

— А как это? Ты что — не простой смертный?

Он хохочет, запрокинув голову.

— Ну конечно, я обычный смертный! А кто я еще, по-твоему, зверь?

Он шутливо скалится и рычит.

Я возвожу глаза к небу.

— Очень смешно! Ты сердишься, что я спросила? Как еще ты можешь обходиться без сна?

— Я же не говорил, что вообще не сплю. Просто могу обходиться без этого гораздо дольше, чем ты.

Я лукаво поглядываю на него.

— А по-моему, ты просто уходишь от ответа. Ну же, какие могут быть меж нами секреты в нашем положении?

Я от души наслаждаюсь этой шутливой перепалкой. Она помогает мне чувствовать себя не такой странной, особенной. Как будто бы мы просто-напросто гуляем чудным летним днем в каком-нибудь лондонском парке.

Димитрий вздыхает. А когда поворачивает ко мне голову, улыбка его грустна.

— Да, я точно такой же смертный, как и ты, просто потомок по одной линии старейшего рода советников Григори, а по второй — старейшего рода Сестер. Строго говоря, все мои предки восходят к тем самым Стражам, что вступили в союз с Сестрами. Благодаря этому мои… дарования довольно-таки необычны. Во всяком случае, так мне говорили.

— Что ты имеешь в виду? О каких дарованиях ты говоришь? — Я не могу отделаться от ощущения, будто он скрывает от меня что-то важное.

Он крепче сжимает мою руку.

— Да о тех же, что и у тебя — способность странствовать по Равнине, гадать по воде и магическому кристаллу, говорить с мертвыми… Чем ближе мы к подлинным Стражам, тем большей силой наделены.

Я гляжу в ночь, пытаясь уловить, что же в этих словах заставило меня насторожиться. А уловив, снова поворачиваюсь к своему собеседнику.

— Ты сказал, «мы».

— Ну да.

— Почему?

Он смотрит на меня с легкой улыбкой.

— Ты тоже происходишь из древнего рода. Из чистого рода. А ты не знала?

Я качаю головой, и наружу пробивается смутное осознание того, что давно таилось в глубине моего охваченного летаргией разума.

— Я только недавно узнала, что мой отец был членом Совета Григори. У меня еще не было времени задавать вопросы о его предках.

Димитрий приостанавливает меня за руку.

— Он был таким же могущественным членом Совета Григори, как и твоя мать — могущественной Сестрой. Лия, ты происходишь из древнего рода, скрепленного союзами Сестер и григорианцев. Вот почему ты так сильна.

Я снова качаю головой и иду дальше, быстрее прежнего — так, что ему приходится чуть ли не бежать следом. Я не хочу видеть связи, что предстают предо мной. Не знаю, почему — но не хочу.

— Лия… что ты? В этом же ничего… ничего страшного. Уж коли на то пошло, у тебя больше шансов покончить с пророчеством, чем у кого бы то ни было другого до тебя — как раз благодаря твоему происхождению. Потому-то твоя тетя Абигайль столь сильна — и твоя мать.

Я киваю.

— Да, но это означает еще и то, что Элис, должно быть, еще сильнее, чем я думала, а я и думала, что она необыкновенно сильна. Кроме того…

— Кроме того?

Я чувствую его взгляд, но не поворачиваюсь навстречу ему, а упорно шагаю вперед, пытаясь облечь в слова внезапно охватившую меня тоску. Наконец я останавливаюсь.

— Кроме того, я начинаю понимать, что никогда не знала своего отца. Он, верно, томился от одиночества, но не считал возможным разделить со мной свои заботы.

— Он пытался защитить тебя, Лия. Только и всего. Это все, что любой из нас, в Совете Григори, может сделать для Сестер.

Я молча киваю и иду дальше.

На том разговор заканчивается, однако Димитрий не отходит от меня. Всю ночь мы вышагиваем вокруг лагеря бок о бок. Полночная синева небес над нашими головами сменяется выцветшей сиренью, а затем окрашивается отсветами бледно-оранжевого зарева вдали. Наконец приходит время снова садиться в седло.

Через час езды я чувствую запах моря. Сознание того, что оно так близко, помогает мне бороться с безумным желанием спать, хотя я уже оставила всякие попытки хранить достоинство и не сижу в седле прямо, а приваливаюсь к груди Димитрия. Я даже не знаю, смотрит ли Соня в мою сторону, обращает ли на меня хоть какое-то внимание. В данный момент она молчит — уже хорошо.

Леса сливаются в туманную дымку, и я мечтаю только об одном — закрыть глаза. Спать, спать и спать. Соленый запах моря дарит мне надежду на то, что конец пути уже близок.

Тем временем чаща начинает редеть. Деревья расступаются — сперва совсем незаметно, самую малость, но вот уже они стоят так редко, что кажется, мы и не в лесу вовсе. Наконец незримая граница пройдена, и мы оказываемся на пляже.

Кони разом останавливаются. Перед нами расстилается море: суровое, серое, до самого горизонта. Мы молча глядим на него.

Луиза грациозно спрыгивает на землю, расшнуровывает и сбрасывает ботинки, потом стягивает чулки и, оставшись босиком, зарывается пальцами в песок. Она переводит взгляд на меня.

— Лия, босиком по водичке пройтись не хочешь?

В былые времена я бы улыбнулась подруге в ответ и соскочила бы с коня. Теперь же ее слова доносятся до моего сонного сознания, откуда-то издалека.

— Лия? — слышу я Димитрия. — Почему бы тебе и правда не присоединиться к Луизе? Холодная вода пойдет тебе на пользу.

Грудь Димитрия — такая твердая и надежная для меня. Когда он спрыгнул на землю, в спину мне ударил холодный ветер. Димитрий протягивает мне руки.

— Иди сюда!

Я инстинктивно беру его за руку, перекидываю ногу через спину коня и неловко, спотыкаясь, спрыгиваю с седла. Луиза опускается на колени и начинает развязывать мне ботинки.

— Давай-ка я тебе помогу.

Я послушно поднимаю ногу, опираясь о коня Димитрия.

Луиза снимает с меня сперва один ботинок и чулок, потом второй. Колючий песок холодит мне босые ступни. Луиза выпрямляется, берет меня за руку и тянет к воде.

Нет, я не совсем еще растеряла способность мыслить здраво. Спотыкаясь, я влачусь за Луизой и гадаю, как теперь нам перебраться в Алтус, что еще ждет нас на дороге. Нет никакого желания спрашивать или даже долго раздумывать над этим, Луиза заводит меня в волны прибоя. Вода, заливающая мне ноги, холодна и тягуча; она обволакивает мне усталые ступни, и меня пронзает острая боль пополам с эйфорией.

Смех Луизы летит по ветру, словно бы во все стороны сразу. Она отпускает мою руку и шагает все дальше и дальше; точно дитя, расплескивает вокруг полные пригоршни воды. Даже сейчас я остро ощущаю, до чего не хватает мне Сони — она тоже была бы сейчас в воде, смеялась и радовалась тому, как же далеко мы все вместе добрались в наших поисках… как близки к Алтусу. Но нет, она сейчас пленница, и Эдмунд с Димитрием не сводят с нее глаз. Печаль во мне вступает в борьбу с отвращением. Кто бы ни победил — битва проиграна.

— Погоди-ка…

Перестав плескаться, Луиза останавливается на несколько шагов впереди меня, вглядываясь в туман над морем. Я пытаюсь проследить ее взгляд, но ничего не вижу. Полосы тумана тянутся все вперед и вперед, сливаются с серыми волнами и пустым небом.

Однако Луиза явно что-то заметила. Она еще несколько мгновений вглядывается вдаль, а потом оборачивается к Эдмунду и остальным.

— Эдмунд? Это?.. — Не окончив фразы, она снова переводит взор на море.

Я оглядываюсь на спутников. Эдмунд медленно идет к нам, устремив взор туда же, куда смотрит Луиза. Не обращая внимания на то, что вода заливает его башмаки, он заходит в море и останавливается рядом со мной.

— Да, мисс Торелли. Сдается мне, вы правы.

И хотя он отвечает ей, по сути, он обращается ко всем нам.

Я поворачиваюсь к нему.

— Правы насчет чего?

Язык с трудом ворочается у меня во рту.

— Насчет того, что она видит, — объясняет он. — Вон.

Я снова смотрю в ту же сторону — ну конечно! Что-то черное движется к нам по воде. И чем ближе оно подплывает, тем страшнее мне становится. Нечто чудовищное, огромное и неуклюжее приближается к нам совершенно беззвучно, отчего становится еще страшнее. Безрассудный истерический крик подступает к самому горлу, а непонятная громада уже прорывает последние клочья тумана над морем.

Луиза с улыбкой поворачивается ко мне.

— Видишь? — Она театрально кланяется, а выпрямившись, простирает руку к безмолвно покачивающейся на волнах ладье. — Карета подана!

И только тогда я понимаю.

Мы поднимаемся и падаем вместе с волнами. Ума не приложу, и почему это я считала, что после лошадей морское путешествие станет приятным разнообразием? Мы плывем уже долго, хоть я и не могу сказать точно, сколько именно, — небо все такое же свинцово-серое, каким было весь день, не темнее и не светлее. Можно только догадываться, что еще одной ночи пока не было.

Я не пытаюсь следить за нашим маршрутом. Усталость уже дошла до такой стадии, что я даже думать толком не могу, да и в любом случае, берег скоро тонет в тумане. Не знаю, почему, но мне смутно кажется, что мы держим путь на север. Мерное покачивание ладьи так усыпляет, что меня обуревает безумное желание прыгнуть в воду, лишь бы отделаться от этого гипнотического ритма.

Мы взошли на ладью почти сразу же, как она причалила к берегу. Эдмунд с Димитрием восприняли это как нечто само собой разумеющееся — как будто таинственным ладьям вообще свойственно внезапно появляться из тумана и бесшумно увозить пассажиров на остров, какого не найдешь ни на одной карте цивилизованного мира. А вот мне ужасно любопытно, откуда на ладье узнали, где мы.

Еще я гадаю, что-то будет с Сарджентом и остальными лошадьми, хотя Эдмунд заверил, что о них «позаботятся». Гадаю, кто эти люди в плащах и капюшонах, что сидят на носу и на корме ладьи, почти бесшумно управляя ей. Они неотличимы друг от друга — я даже не могу понять, мужчины это или женщины, — и не проронили ни слова. Хотя вопросов у меня множество, я не в том состоянии, чтобы задавать их вслух, а потому продолжаю дивиться и гадать про себя.

Соня сидит ближе к носу ладьи, а я на корме. Чем дольше мы в море, тем подавленнее становится она. Теперь она не бросает на меня через плечо гневные взоры, а сидит, уставившись в туман. Эдмунд ни на миг не отходит от нее, а Димитрий от меня. Его близость, пусть даже безмолвная, дарует мне покой и утешение. Я прислоняюсь к нему, опустив руку в воду. Луиза дремлет посередине ладьи, положив голову на руки.

Вода необыкновенно тиха. Да, ладья покачивается, но лишь от медленного и ровного скольжения по воде, а море гладко, точно зеркало, что висело над каминной полкой у нас в Берчвуд-Манор. Глядя в воду, я думаю, висит ли зеркало на прежнем месте. Осталась ли моя комната такой, как была, когда я уходила из нее, или оттуда вынесли все, что столько лет делало ее моим домом.

Сперва вокруг ничего не видно. Небо такое серое, что я даже отражения своего не вижу, а в непрозрачной воде трудно что-нибудь различить. Вдруг что-то легонько задевает пальцы опущенной в воду руки. Акула? Дельфин? Я поспешно отдергиваю руку, вспоминая, сколько диковинных морских существ видела в отцовских книгах о море.

Я осторожно заглядываю за борт ладьи — и вознаграждена за смелость тем, что вижу чей-то глаз. Судя по тому, как он торчит из воды, еще скрывающей остальное тело существа, это скорее аллигатор или крокодил. Нет, такого просто не может быть. Откуда бы им взяться посреди моря? На миг я отвожу взгляд от странного существа и оглядываюсь на своих спутников, заметили ли они его.

Димитрий впервые за все время нашего странствия задремал рядом со мной. Быстро обежав взглядом ладью, я убеждаюсь, что усталость одолела всех. Соня и Луиза спят сном младенцев, а Эдмунд оцепенело смотрит куда-то поверх носа лодки.

Я снова перевожу взгляд на воду — уж не вообразила ли я это морское существо? Нет, оно все там же, без малейшего усилия скользит рядом с бортом и словно бы наблюдает за мной сочувственным глазом. Вот глаз моргает, а существо слегка приподнимается над водой. Оно похоже на лошадь, хотя когда из моря высовывается и тут же тихо уходит обратно длинный чешуйчатый хвост, я понимаю, что таких лошадей в жизни не видывала.

Глаз странной лошади — вот что притягивает меня. Хотя я не могу толком объяснить этого — но в нем светится понимание. Понимание всего, что я вынесла. Грива морского коня струится вокруг крупной головы, точно водоросли. Не удержавшись, я протягиваю руку, тянусь к могучей шее, что виднеется под самой поверхностью. Существо покрыто гладкой шерстью. Бездонный взгляд странного животного и заворачивающее ощущение от прикосновения совершенно гипнотизируют меня. Я глажу существо, и глаза его закрываются, точно от удовольствия. А когда открываются снова, я осознаю свою оплошность.

Я не могу убрать руку — она прилипла к шее загадочного создания. Большой глаз снова моргает, а потом существо погружается под воду, затягивает с собой и меня. От потрясения я не могу вымолвить ни слова, не могу даже пошевелиться, но уже начав переваливаться за борт, выхожу из оцепенения, отчаянно брыкаюсь, хватаюсь за что попало, мгновенно перебудив всех пассажиров ладьи.

Поздно. Существо гораздо сильнее и мощнее меня, и я в долю секунды перелетаю через борт и оказываюсь в воде. Последнее, что я вижу — не полные ужаса и смятения глаза Димитрия, но безликие фигуры, все так же восседающие на носу и корме ладьи. Они одни не шелохнулись посреди овладевшего ладьей хаоса.

Перед тем как с головой уйти под воду, я успеваю сделать глубокий вдох. Сперва я еще борюсь, пытаюсь отодрать руку от шеи чудовища, однако скоро осознаю — все тщетно. Существо погружается на дно не стремительно, хотя, безусловно, могло бы — нет, медленно и плавно, точно все время мира к его услугам. Это мучительно — ибо и мой конец настанет не сразу. Да, мне хватит времени представить, как именно я умру и как легко это предотвратить, будь у меня хоть какое-нибудь оружие.

Темная вода внизу кишит какими-то тенистыми фигурами и склизкими предметами, то и дело задевающими меня. Скоро, слишком скоро меня одолевает апатия, которая, как я знаю, сопутствует смерти в морской пучине. Тело мое плывет за массивным туловищем морского чудовища, но рука все так же прилеплена к его шее, как в тот миг, когда оно утащило меня в воду. Воля и готовность бороться покидают меня, и я уже не сопротивляюсь силе, что тащит меня все дальше и дальше в глубину. Вся правда в том, что я устала. Слишком устала. Второй раз вода грозит мне гибелью.

Должно быть, это судьба. Должно быть, мне на роду так написано.

Это моя последняя мысль.

19

Несмотря на все произошедшее, я совершенно уверена, что убьет меня удушье.

Я прихожу в себя на дне ладьи, отплевываясь от воды и кашляя так, что горло раздирает. Краем глаза различаю тени иных фигур. Прямо передо мной нависает лицо Димитрия, взволнованное и отчаянное. Он склоняется надо мной, поддерживает меня за плечи, а я выкашливаю бесконечный поток морской воды, которая словно заполняет каждую пору, каждую жилку моего существа.

Наконец кашель стих — по крайней мере, на время. Димитрий сгреб меня в охапку и прижал к мокрой груди.

— Прости, — говорю я.

Даже вопроса не может быть, кто тут виноват — я, конечно. Не помню всего, что было, но диковинное существо, утянувшее меня под воду, и собственную мою наивность забуду не скоро.

Димитрий качает головой.

— Мне надо было следить… — расстроенно произносит он. — Нельзя было терять бдительность.

На споры у меня сил не осталось. Обняв Димитрия, я всем телом прижимаюсь к нему.

Луиза опускается рядом со мной на колени. Ни разу еще я не видела такой тревоги у нее на лице.

— Как ты, Лия? Я крепко спала, а потом только и успела увидеть, как твои ноги мелькнули над бортом и исчезли в море!

— Это был келпи, — произносит Димитрий, как будто это самое реалистичное объяснение в мире, а вовсе не какое-то мифологическое существо из старых книжек. — Скорее всего, он подчинялся приказу падших душ, совсем как адские гончие в лесу. Призрачное воинство не хочет пускать тебя в Алтус, к недостающим страницам.

Луиза лихорадочно роется в одном из дорожных мешков.

— Да вы оба трясетесь! Простудитесь до смерти!

Даже в нынешнем своем состоянии я чую иронию в ее восклицании, но все равно признательна за одеяла, что она вытаскивает сперва из своего мешка, а потом из мешка Эдмунда. Димитрий закутывает меня в одно из них, а себе на плечи накидывает второе и, снова прислонившись к борту ладьи, притягивает меня к себе.

Луиза, довольная тем, что мы хотя бы сейчас в тепле и безопасности, возвращается на свое сиденье. Эдмунд снова усаживается рядом с Соней, которая, похоже, за все это время даже не пошелохнулась. Только теперь я как следует разглядела его — и ужаснулась: за эти минуты он постарел лет на десять, лицо его искажено страхом, мукой и отчаянием. Я мгновенно понимаю, что с ним, и душу мою переполняет чувство вины — водная стихия уже отняла у него одного ребенка. Эдмунд, безусловно, любил моего брата как собственного сына. Смерть Генри едва не убила Эдмунда, а теперь я заставила несчастного снова вернуться туда… туда, где все, даже самое дорогое, может быть отнято без извинений и оправданий, легко и равнодушно.

Надо что-нибудь сказать ему, извиниться за тревогу, пережитую по моей вине. Я не нахожу слов. Горло сжимается от сожаления. Я гляжу Эдмунду в глаза и надеюсь, что он все понимает.

— А что ты сделал? — Мой голос словно бы исходит откуда-то издалека.

Я прислоняюсь к груди Димитрия. Несмотря на все одеяла и тепло его тела, мне так холодно, что заснуть я уже не боюсь. Если бы мне уже можно было поспать, навряд ли я смогла бы достаточно расслабиться.

Димитрий отвечает не сразу, решая, что именно можно мне рассказать. Я не помню ничего, что произошло в морской глубине. У меня сохранились лишь самые смутные воспоминания о бесконечной тьме, расплывчатых фигурах — и странной вспышке, что прорезала темноту за миг перед тем, как я решила, что умираю.

Меня спас Димитрий, это ясно по его насквозь промокшим волосам и одежде. Я хочу все знать.

Димитрий вздыхает полной грудью.

— Я воспользовался своей властью над этим существом. Властью, которой обладаю как член Совета Григори.

— У тебя есть такая власть?

— Да. — Он делает небольшую паузу. — Но мне не полагалось пускать ее в ход.

Я изгибаюсь в его объятиях, заглядываю ему в лицо.

— То есть как?

Димитрий вздыхает.

— Мне не положено вмешиваться в ход пророчества. Собственно говоря — не положено вообще тебе помогать. Я балансировал на грани дозволенного, помогая тебе не засыпать, охраняя по пути в Алтус — но, думаю, тогда еще за рамки закона не вышел. Даже с адскими гончими я, строго говоря, не вмешался: они отступили по собственной воле, увидев, что я с вами.

В его нерешительности чувствуется что-то недосказанное.

— Но теперь ты преступил черту, да?

— Лия, тебе не о чем беспокоиться. Я не хочу, чтобы ты переживала из-за принятого мной решения — я принял бы его снова, будь у меня возможность прожить этот момент еще раз. Я не мог бездействовать, такого варианта для меня просто не было. И никогда не будет.

Я касаюсь его лица. Оно такое холодное.

— Да, но теперь-то мы вместе, правда? Теперь — еще больше, чем раньше.

После недолгого колебания он все же кивает.

— Я не позволю тебе одному расплачиваться за вмешательство.

— Нырнув вслед за тобой, я и в самом деле преступил черту. Я использовал магию… магию, запретную в мире смертных… чтобы справиться с келпи. Его могущество, хоть и немалое, все же уступает могуществу члена Совета Григори. И многих Сестер. Собственно говоря, если бы ты поучилась еще хоть немножко, то и сама прекрасно могла бы спастись. Ты наделена немалым могуществом, хотя еще и не привыкла им пользоваться.

Я знаю, что сейчас это неуместно, но все равно невольно возмущаюсь. Не я ли месяцами оттачивала свои умения?

— Пусть я и не так сведуща во всем этом, как ты, но все же я достаточно развивала свои способности последние несколько месяцев.

Он наклоняет голову.

— Но ты же занималась не самостоятельно. Верно?

Сперва я не понимаю, к чему он клонит, но затем приходит осознание, а вместе с ним и ужас.

— Соня! Я занималась с Соней. — Я отчаянно трясу головой, как будто, отрицая его слова, могу тем самым лишить их смысл силы. — Но с ней было все хорошо. С ней было все хорошо, пока мы не въехали в лес.

Димитрий заправляет мне за ухо прядку волос, слипшихся и жестких от соленой воды.

— Точно? — Он глубоко вздыхает. — Лия, падшие души не могли овладеть Соней за одну ночь. Они действовали постепенно, исподволь.

Я снова поворачиваюсь, опираюсь спиной о его грудь. Не хочу, чтобы он видел ту смесь грусти, гнева и неверия, которая отражается сейчас у меня на лице.

— Думаешь, Соня уже давно под властью падших душ?

Это не вопрос, но Димитрий все равно отвечает.

— Наверное. А ты как считаешь? Скорее всего, ее союз с призрачным воинством начался с легкого вмешательства. Возможно даже, они притворялись кем-то иным.

— Но ты же не хочешь сказать, что… — У меня нет сил закончить фразу.

Димитрий делает это за меня.

— Это означает, что Соня не помогла тебе полностью овладеть твоими силами — случайно или по злому умыслу. — Он пожимает плечами. — Например, известно ли тебе, что ты тоже Заклинательница, как и твоя сестра? Со временем ты этому научишься, даже не сомневайся. И сдается мне, Соня прекрасно это знала.

Мне не хватает сил встретиться с ним глазами, хотя, наверное, я не так уж и удивлена его откровениями. Сама не знаю, чего я стыжусь, — ведь это Соня предала наше дело, не я. Соня предала меня. Я знаю лишь, что была чудовищно наивна.

Теперь все встает на свои места, как бы не больно было это признавать.

Под влиянием падших душ Соня помогала мне развивать мои способности — ровно настолько, чтобы я поверила в свои силы. Поверила, что у меня есть шансы в бою против Самуила — и не желала большего. Поверила бы, что большего и нет. Она так настойчиво требовала, чтобы мы странствовали по Равнинам вместе и только вместе, не потому, что заботилась о моей безопасности, а потому, что хотела знать о каждом моем шаге. А страх, что я переутомлюсь, объяснялся опасениями, что я слишком быстро овладею своими способностями.

Я вспоминаю, как одержимо настаивала она, чтобы я надела медальон — и мне уже все равно, предала ли она меня сознательно или стала жертвой обмана. Слишком ясно теперь, чем это все закончилось.

Меня начинает трясти — не от страха, не от сожаления, а от необузданной ярости. Я не могу смотреть на поникшую фигурку Сони на носу ладьи — боюсь, что не выдержу, брошусь на нее, вышвырну за борт. И никому не позволю спасти.

Мой гнев, моя ярость пугают меня. Я упиваюсь их силой. Как я изменилась. Никогда я не испытывала такой злости. Даже на сестру. Должно быть оттого, что я всегда побаивалась Элис, всегда знала, что ей нельзя доверять — хотя мне понадобилось много лет на то, чтобы признать эту горькую правду, пусть и лишь перед самой собой.

Но Соня… С Соней все было совсем иначе. Ее чистота и невинность заставили меня поверить, что подруга на моей стороне. Поверить, что есть еще надежда разрушить пророчество. Почему-то именно крах этой надежды приводит меня в ярость несравненно больше, чем само предательство.

Димитрий ласково растирает мне плечи.

— Это не она, Лия. Не она. Ты сама это знаешь.

Я молча киваю в ответ.

Мы сидим посреди всепоглощающего тумана, который стал еще гуще со времени моего падения в воду. Все пассажиры ладьи превратились в неясные тени, пятна в тумане. Внезапно лодка прекращает безмолвное скольжение вперед.

Я сажусь прямее.

— Почему мы не движемся?

— Приехали, — говорит Димитрий у меня за спиной.

Я пересаживаюсь на доску, положенную поперек ладьи наподобие сиденья, и пытаюсь различить хоть какие-то очертания вдалеке — но все напрасно. Слишком уж густ туман.

— Мистер Марков, почему мы остановились? — доносится приглушенный голос Луизы.

— Мы прибыли в Алтус, — отвечает Димитрий.

Она оглядывается вокруг.

— Да вам, верно, мерещится. Тут на многие мили вокруг ничего, кроме распроклятого тумана!

То ли от недосыпа мне уже не много надо, то ли я постепенно прихожу в себя — но столь крепкое выражение в ее устах заставляет меня расхохотаться.

Димитрий проводит рукой по лицу — жестом, отражающим то ли его усталость, то ли раздражение от Луизиной непоседливости.

— Поверьте мне, это здесь. Подождите минутку — и увидите, что я имею в виду.

Луиза недоверчиво скрещивает руки на груди, а Эдмунд устремляет взгляд туда, куда смотрит Димитрий. Одна Соня никак не реагирует на остановку — сидит такая же безжизненная и вялая, словно бы ее совершенно не волнует, приплыли мы в Алтус или нет.

Краем глаза я замечаю какое-то движение: одна из фигур в капюшонах разворачивается лицом к воде. Я успеваю заметить, как поднимаются тонкие изящные пальцы, а потом капюшон плаща падает и из-под него рассыпается каскад волос — таких светлых, что кажутся почти платиновыми. Сверкающие волосы струятся по спине стоящей на носу ладьи молодой женщины.

Она воздевает вверх руки. Свободные рукава ниспадают, обнажая молочно-белую кожу, и меня словно сковывают чары. Над ладьей разливается странная тишина.

Даже вода не плещет о борта, а мы все разом затаили дыхание, ожидая, что же будет дальше.

И то, что происходит, достойно ожидания.

Девушка начинает негромко бормотать что-то на языке, которого я никогда раньше не слышала. Он похож на латынь, но я знаю, что это не латынь. Голос проникает сквозь туман, плывет над водой, и произносимые ею слова слышны еще долго после того, как они слетают с ее уст, хотя это не эхо. Нет, что-то иное — приветствие, поклонение. Оно плывет прочь от ладьи, покуда завеса тумана не начинает постепенно приподниматься, и я понимаю: у этого есть не только природные причины.

Вода искрится в солнечных лучах — а ведь еще минуту назад никакого солнца не было и в помине. Небо, только что серое, а подчас и вовсе неразличимое, сверкает над головой, живо напоминая мне осеннее небо Нью-Йорка — глубже и синее, чем в любое иное время года.

У меня вдруг перехватывает дыхание: перед нами возникает прекрасный остров.

Он лучится и переливается над водой прекрасным и безмятежным миражом. Неподалеку от ладьи открывается укромная гавань, над которой начинается пологий склон. Разбросанные по склону дома с такого расстояния толком разглядеть невозможно.

Прекраснее всего деревья. Даже с воды видно, что остров усеян яблонями — плоды алыми точками выделяются на фоне яркой зелени деревьев и выстилающей остров травы.

— Как прекрасно!

Конечно, это слишком слабое слово, чтобы описать то, что предстало моему взору, но сейчас я иных слов найти не могу.

Димитрий улыбается мне.

— Правда ведь? — Он снова оглядывается на остров. — Никогда не перестану им восхищаться.

Я смотрю на него.

— Скажи, а он настоящий?

Димитрий усмехается.

— Нет, ни на одной традиционной карте его не найти. И все же он здесь — лежит, спрятанный туманами, предстающий лишь Сестрам, членам Совета Григори да тем, кто им прислуживает.

— Хотелось бы увидеть его поближе, — произносит Луиза.

Эдмунд кивает.

— Мисс Милторп нужен сон, а мисс Сорренсен… Мисс Сорренсен нужна помощь. — Мы дружно глядим на Соню: она разглядывает Алтус недоверчиво, чуть ли не злобно. Эдмунд снова смотрит на Димитрия. — И чем скорее, тем лучше.

Димитрий склоняет голову, подавая знак женщине в капюшоне, что заставила Алтус появиться. Она снова занимает прежнее место на носу ладьи и берется за весло. Женщина на корме делает то же самое.

Я сажусь на сиденье, глядя на скользящую под бортом лодки водную гладь. Ладья несет нас все ближе и ближе к гавани, где таятся ответы на вопросы, что мне еще только предстоит научиться задавать.

20

Мы сходим из ладьи на берег, где, как ни странно, нас поджидают несколько выстроившихся вдоль причала фигур в темно-пурпурных плащах, как у наших спутниц по плаванью. По тонким чертам лица понятно, что тут одни лишь женщины. Похоже, они ждут нас для какой-то церемонии.

Первыми выходят Эдмунд с Соней, за ними Луиза. Мы с Димитрием тоже покидаем ладью — сначала я, затем он. Он представляет меня как Амалию Милторп, внучатую племянницу леди Абигайль. Женщины с берега чопорно кланяются, но в глазах их читается откровенное подозрение и даже неприязнь.

Представив всех остальных членов нашего маленького отряда, Димитрий подходит к женщинам и по очереди вполголоса приветствует каждую из них. Последней он подходит к предводительнице. Она стара — должно быть, даже старше леди Абигайль, но когда она откидывает капюшон и целует Димитрия в обе щеки, я вижу, что волосы у нее черны, как смоль, без малейших признаков седины, и уложены таким замысловатым узлом, что совершенно понятно: если развязать его, они спадут до пят. Димитрий что-то тихонько говорит ей, а потом смотрит в мою сторону. Женщина кивает и делает шаг навстречу, пристально глядя мне в глаза. Взор ее пронизывает насквозь.

Внезапно я ощущаю себя пленницей.

Зато голос ее, мягкий и ровный, противоречит тому страху, что она уже успела мне внушить.

— Добро пожаловать в Алтус, Амалия. Мы долго ждали вашего прибытия. Брат Марков говорит, вы очень устали, вам нужна защита и безопасное убежище. Прощу вас, окажите нам любезность, позвольте предложить вам и то, и другое.

Она не ждет ни моего ответа, ни меня саму — просто поворачивается и шагает прочь по вымощенной камнями дорожке, что вьется к самой вершине холма. Димитрий берет меня за руку, вскидывает на плечо мой дорожный мешок и ведет меня вперед. Остальные гуськом идут следом, замыкая шествие.

Примерно на полпути к вершине мне начинает казаться, что я не дойду. Изнеможение, до поры до времени отступившее после страшного падения в холодное море, на этом благодатном острове снова овладело мной. А кругом буйство красок и ощущений — ярко алеют плоды на заполонивших все кругом диких яблонях, тут и там выглядывают из-под капюшонов женские лица, прекрасные и пугающие одновременно, зеленеет густая трава по обеим сторонам дорожки, а мягкий сладковатый аромат напоминает мне о маме. Он здесь повсюду, словно призрак того, что прежде было таким живым и всесильным.

Я слышу голос Луизы — более громкий и оглушающий, чем обычно.

— Силы небесные! Неужели на этом острове нет лошадей и экипажей? Или любого иного средства передвижения, благодаря которому нам не придется бесконечно брести вверх по горе?

— Сестры считают, что ходьба полезна для души, — отвечает Димитрий, и даже в нынешнем моем состоянии я различаю в его голосе смешинку.

Зато Луизе ни капельки не смешно.

— Комфорт — вот что душе полезнее всего, я так считаю.

Она останавливается, рукавом вытирает пот со лба.

Я из последних сил бреду, еле-еле переставляя ноги и думая, что если только мне хватит сил хоть как-то двигаться, то рано или поздно я доберусь до конца пути. Тело мое иного мнения и попросту перестает меня слушаться. Я застываю посередине тропы.

— Лия? Что с тобой? — Димитрий стоит передо мной. Я чувствую его руку, вижу его встревоженное лицо.

Мне хочется подбодрить его. Сказать, что со мной, конечно же, все хорошо. Что я буду идти, идти и идти, пока не дойду туда, где смогу наконец лечь и отдохнуть. Где смогу расслабиться, не боясь, что падшие души завладеют медальоном, который даже сейчас тяжким грузом висит на моей руке и моих мыслях.

Однако я не говорю ничего такого. Я вообще ничего не говорю, потому что слова, столь разумные и веские у меня в голове, на губах как-то не складываются. Хуже того — и ноги больше не желают поддерживать тело. Земля со страшной силой несется мне навстречу, но что-то приподнимает меня над ней.

А потом — вообще ничего. Пустота.

Из небытия меня вытаскивает какая-то пульсация на груди.

Я долго ощущаю ее прежде, чем собираюсь с силами выплыть из летаргии, сковавшей мне тело и разум. Наконец открыв глаза, я вижу пред собой молодую женщину. Волосы у нее сверкают в мерцании свечей алмазной белизной, лицо очень доброе, глаза такие же зеленые, как у меня, а лоб нахмурен.

— Т-с-с, — говорит она мне. — Спи.

— Что… что… — Я поднимаю руки к непонятному предмету на груди. Они повинуются не сразу, с трудом, но вот наконец я сжимаю какой-то твердый гладкий овал, висящий на бечевке у меня на шее. Он горячий, и на мое прикосновение отзывается с такой силой, что я почти слышу его биение. — Что это? — наконец выговариваю я.

Женщина ласково улыбается.

— Всего лишь гадючий камень, но очень сильный. Он защитит тебя от призрачного воинства. — Она отводит в стороны мои руки, подсовывает под теплое одеяло, которым я накрыта. — Спи, сестра Амалия.

— А что с… с Димитрием? И Луизой? Соней и Эдмундом?

— Уверяю, с ними все хорошо. Призрачному воинству нет дороги на Алтус, а гадючий камень защитит тебя, пока ты спишь. Бояться нечего.

Она отходит от кровати, исчезает в глубине полутемной комнаты, освещенной несколькими свечами. Я не хочу засыпать. Хочу задать множество вопросов, настоятельно требующих внимания, — но все напрасно. Я вновь ускользаю в забвение.

— Ну как, теперь проснулась? Выспалась?

На этот раз надо мной склоняется другая девушка, даже скорее почти девочка — гораздо моложе той призрачной незнакомки, что сообщила мне про гадючий камень и заботилась обо мне все то время, что я витала на грани сна и яви. Девушка смотрит на меня слегка встревоженно, но с нескрываемым любопытством.

Я хватаюсь под одеялом за запястье и облегченно вздыхаю, нащупав холодный диск медальона и шуршащий бархат ленты. Он все еще тут, а с ним — знакомая смесь влечения и отвращения, неизменные его спутники.

— А можно… — В горле у меня так пересохло, что я с трудом выговариваю слова. — Можно воды?

Девочка усмехается.

— Сейчас ты хоть луну с неба попроси — и Сестры позаботятся, чтоб ее тебе прямо к порогу доставили, да еще в красивой оберточке.

Я не понимаю, что она имеет в виду, но моя сиделка тянется к столику рядом с кроватью, наливает воды в тяжелую керамическую кружку и подносит ее к моим губам. Вода такая ледяная и чистая, что кажется почти сладкой на вкус.

— Спасибо. — Я снова роняю голову на подушку. — Долго я спала?

Девочка пожимает плечами.

— Дня три, как-то так.

Я киваю. У меня остались смутные воспоминания о том, как я просыпалась в темной комнате, где горящие свечи отбрасывали тени на стену, и в тусклом свете бесшумно двигались грациозные силуэты.

— А где другая девушка? Та, что за мной ухаживала? — спрашиваю я.

Моя сиделка поджимает губы.

— Со светлыми волосами, зеленоглазая? Или та, у которой волосы темные, как у тебя?

— Мне… мне кажется, со светлыми.

Она кивает.

— Ну значит, Уна. Она больше всего тобой и занималась.

— А почему?

Девочка пожимает плечами.

— А как меня зовут, ты знать не хочешь?

Она чуть ли не дуется, и я думаю, что лет ей, верно, никак не больше двенадцати.

— Конечно, хочу. Как раз собиралась спросить. У тебя чудесные волосы. — Я протягиваю руку и касаюсь переливающегося локона. Даже в слабом свете свечей он переливается золотом. Сердце сжимается от боли, но я стараюсь подавить ее. — Совсем как у моей подруги.

— Уж не той ли, что держат отдельно, прячут ото всех?

Сравнение, кажется, пришлось ей не по нраву.

— Не знаю, где ее держат. Знаю только, что она мне дорога, как сестра. — Я решаю сменить тему разговора. — Так как тебя зовут?

— Астрид. — Девочка произносит это с такой гордостью, что сразу ясно: она очень любит свое имя.

Я улыбаюсь ей, хотя улыбка выходит более похожей на гримасу.

— Красивое имя.

Мозг мой, разогревшись потихоньку беседами о локонах и именах, наконец начинает работать. Я пытаюсь приподняться на локтях, хочу встать, одеться, отыскать Димитрия и всех остальных, но руки трясутся, и я снова падаю на подушку. Впрочем, это еще не самое худшее.

Худшее в том, что от моей неловкой попытки встать с кровати простыня, которой я укрыта, спадает до пояса — и я потрясенно осознаю, что на мне ничего нет. Я судорожно хватаюсь за край простыни и подтягиваю ее к подбородку — при этом с ужасом всем телом ощущаю, какая она гладкая и накрахмаленная. Точнее сказать — ощущаю, что я лежу абсолютно нагая.

От потрясения я не сразу могу сформулировать вопрос, а потом лепечу:

— Где моя одежда?

Астрид снова хихикает.

— А ты бы предпочла спать в дорожном костюме?

— Нет… но почему же мне не нашли какой-нибудь пеньюар… рубашку… хоть что-нибудь? Или у вас тут в Алтусе одежды нет?

Я тут же жалею о вырвавшихся у меня резких словах, но мне невыносимо представлять, как чьи-то чужие руки раздели меня догола, точно младенца.

Астрид разглядывает меня с неприкрытым любопытством, точно диковинного зверька на ярмарке.

— Одежда-то у нас, конечно, есть, но на что она тебе, пока ты спишь? Неудобно же.

— Ничего подобного! — резко возражаю я. — Спать полагается в ночной сорочке!

Глупый выходит разговор — все равно что пытаться описать слепому оттенки цвета. Я старательно не обращаю внимания на дьявольский голосок в голове, нашептывающий мне, что в словах девочки есть свои резоны, и обращающий мое внимание на то, как приятна обнаженной коже прохлада простыни.

— Как скажешь.

Астрид лукаво улыбается, точно видит меня насквозь и знает, о чем я думаю.

Я вздергиваю подбородок, стараясь напустить на себя вид гордого достоинства.

— Что ж, хорошо… Тогда, с твоего позволения, мне нужна одежда.

Девочка лукаво наклоняет голову набок.

— А я думала, вам нужно поесть и отдохнуть еще немного, прежде чем вернуться к нормальной жизни.

— У меня много срочных дел.

Она качает головой.

— Боюсь, ничего не выйдет. Мне даны твердые указания приглядеть, чтобы ты отдохнула и поела. Кроме того, сама видишь, ты еще слишком слаба.

Внезапно я понимаю, что сыта по горло ее лукавым хихиканьем и многозначительными взглядами.

— Пожалуйста, мне бы хотелось увидеть Уну.

Я боюсь, не обидится ли девочка, но она со вздохом поднимается с места.

— Как скажешь. Я попрошу ее прийти. Принести еще что-нибудь, пока ты ждешь?

Я качаю головой. Не попросишь же кляп, чтобы заткнуть разговорчивой крошке рот.

Она выходит из комнаты, не проронив больше ни единого слова. Я жду в тишине — столь глубокой, что я даже начинаю гадать, а есть ли внешний мир за пределами этой комнаты. Не слышно ни голосов, ни звуков шагов, ни звяканья столового серебра по фарфору. Ничто не сообщает, что за стенами моей спальни ходят, едят и дышат живые люди.

Крепко прижимая край простыни к груди, я разглядываю комнату. В коридоре раздается слабый звук легких шагов, и дверь бесшумно открывается. Я снова поражаюсь, ведь она такая массивная, сделана, судя по виду, из гигантского дуба, а отворилась, даже не скрипнув.

Уна тихонько закрывает ее за собой. Я совсем не знаю эту девушку, но счастлива видеть, как она подходит к моей кровати. Она буквально излучает доброту, безмятежность и кротость — я помню это ощущение даже сквозь дурман тяжелого полусна, в котором находилась в прошлый раз, когда Уна была со мной.

— Здравствуй, — улыбается она. — Я так рада, что ты проснулась!

По ее глазам видно — она и в самом деле рада. Я улыбаюсь ей в ответ.

— Спасибо, что пришла! — Я гляжу на дверь. — Ты так заботилась обо мне, пока я спала.

Она смеется, и этому эху вторят искорки в ее глазах.

— Астрид бывает чуточку надоедливой, да? Мне надо было кое-чем заняться, а оставлять тебя одну не хотелось. Очень она приставала?

— Ну… не то, чтобы…

Уна улыбается.

— Все ясно. Прямо настолько, да? — Она переводит взгляд на кружку на прикроватном столике. — По крайней мере, ей хватило ума дать тебе воды. Должно быть, ты просто умираешь от жажды, да и от голода тоже.

До этой минуты я как-то и не думала о еде, но стоило Уне упомянуть про голод, как у меня сводит живот.

— Есть хочется ужасно! — сообщаю я.

— Неудивительно! — восклицает Уна, поднимаясь с места. — Ты же проспала три дня. — Ни на миг не умолкая, она направляется к платяному шкафу в дальнем углу комнаты. — Сейчас найду тебе одежду и раздобуду поесть. Ты у нас в два счета станешь как новенькая.

Я снова пытаюсь приподняться на локтях — на сей раз удачно. Только теперь мне удается увидеть комнату целиком. Сейчас она не выглядит такой огромной, какой казалась, когда в дальних углах прятались тени. Мебели в ней почти нет — лишь платяной шкаф, небольшой сундучок, да простой письменный стол и кресло — ну и, конечно, кровать и прикроватный столик. От самого пола до потолка тянется высокое окно, закрытое плотными тяжелыми шторами. Стены каменные. Теперь, более или менее придя в себя, я ощущаю их запах — запах прохлады и плесени, — и, сама не зная, откуда, понимаю: эти стены защищали Сестер на протяжении многих веков. Эта мысль заставляет меня вспомнить о причине нашего путешествия.

— А как моя тетя Абигайль? — спрашиваю я Уну через всю комнату.

Она оборачивается, и я вижу, что лоб у нее нахмурен.

— Боюсь, не очень. Старшие делают все, что в их силах, но… — Она пожимает плечами. — Такова природа вещей.

Пожалуй, она права — ведь тетя Абигайль, наверное, очень стара. Однако даже Уна, похоже, грустит о ней.

— А можно ее увидеть?

Уна закрывает дверцу шкафа и возвращается к кровати, перекинув через руку одежду.

— Сейчас она спит. Она уже много дней о тебе спрашивала. Правду сказать, даже спать нормально не могла, пока не узнала, что ты благополучно прибыла. Так что теперь, когда она наконец успокоилась, лучше дать ей отдохнуть. Обещаю, как только она проснется, тебя тотчас же к ней позовут.

Я киваю.

— Спасибо.

— Нет, это тебе спасибо. — Наши глаза встречаются, и мы улыбаемся друг другу. Уна кладет одежду в ногах кровати. — Ну вот. Надень-ка, а я тем временем раздобуду тебе что-нибудь поесть. Вода для умывания на бюро.

— Да, но… — Мне не хочется ответить на такое гостеприимство грубостью. — Но что с моей одеждой?

— Она в стирке, — отвечает Уна. — Кроме того, думаю, в этой тебе будет гораздо удобнее.

Глаза ее на миг озорно вспыхивают, и она становится похожа на Астрид — только без тени злобы, что мелькала в глазах младшей девочки.

Я снова киваю.

— Хорошо. Спасибо.

Уна улыбается и выходит из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я выжидаю несколько секунд, и только тогда решаюсь покинуть кровать. Я уже ощущаю усталость, хотя только и сделала, что приподнялась на кровати да поговорила с Уной. У меня остались смутные воспоминания о том, как за миг до того, как потерять сознание, я рухнула на каменные плиты дорожки, ведущей на холм. Страшно даже вспоминать об этом. Я изо всех сил надеюсь, что не упаду на пол.

Для начала я откидываю одеяла и свешиваю ноги с кровати. В комнате удивительно тепло: хотя я совершенно раздета, но холода не ощущаю. Каменный пол под ногами тоже теплый.

Держась за прикроватный столик, я поднимаюсь — очень медленно и осторожно. На меня накатывает волна головокружения и дурноты, но лишь на несколько секунд. Когда она проходит, я ковыляю на негнущихся, онемевших ногах к тому месту, где лежит моя одежда. Гадючий камень болтается в ложбинке на обнаженной груди. Даже в полном одиночестве мне все равно как-то неловко. Наклонившись за одеждой, которую мне оставила Уна, я преисполняюсь уверенности: произошла какая-то ошибка.

Или же кто-то решил надо мной подшутить.

21

— Ты мне не все оставила! Тут не хватает… очень многого!

Уна опускает на столик поднос с хлебом, сыром и фруктами, а сама подходит к ногам кровати, где сижу я. Свободное сиреневое одеяние, точная копия того, что она оставила мне, вихрится вокруг ее ног и тела, обрисовывает очертания женственной фигурки. И мне в первый раз закрадывается в голову мысль: похоже, это все-таки не ошибка.

Она оглядывает меня с головы до ног.

— Да вроде все есть.

От смущения на щеках у меня проступает жаркий румянец.

— Но недостаточно же.

Уна с улыбкой наклоняет голову набок.

— Белье и платье. Что еще?

Я встаю, слегка покачиваясь от последних остатков дурноты.

— Ой, ну не знаю… Брюки? Юбка? А туфли и чулки? Или мне босиком ходить?

— Лия… — Я вздрагиваю от этого обращения. — Прости, можно я буду называть тебя просто Лией? Настолько лучше этой официальной Амалии…

Я киваю, и Уна продолжает:

— Когда мы будем выходить из комнаты, я дам тебе сандалии, но здесь, в Святилище, тебе больше ничего не потребуется. А кроме того, я относила твою одежду в стирку. — Она удивленно приподнимает брови. — Да, там и в самом деле полно всевозможных вещей. Должно быть, это очень неудобно — все время ходить настолько стесненной?

Я возмущена: я привыкла считать себя независимой молодой женщиной, а уж тем более после выхода из Вайклиффа — но Уна мгновенно пошатнула это убеждение.

Не удостаивая последний вопрос ответом, я гордо вздергиваю подбородок, изо всех сил стараясь, чтобы не показалось, что я дуюсь и капризничаю.

— Замечательно. Но мне бы хотелось получить назад мою одежду — вдруг она мне понадобится.

Уна идет к двери.

— Я схожу за ней, пока ты завтракаешь.

Она уже закрывает дверь, но я успеваю окликнуть ее:

— Да будет тебе известно, что брюки вместо юбки я ношу только когда езжу верхом!

Она выразительно улыбается и исчезает за дверью. И почему мне кажется, что в глубине души она подсмеивается над моими пуританскими идеалами?

— Луиза будет счастлива видеть тебя, — говорит Уна. — Как и ваш проводник, Эдмунд, хотя он сейчас, насколько я понимаю, отлучился по какому-то делу.

Мы неторопливо идем по длинному каменному коридору, защищенному от стихий одной лишь крышей — совсем как галереи в итальянских палаццо, которые я видела, путешествуя с отцом по Европе.

Я отмечаю про себя, что Соню Уна не упомянула — и хотя, надо полагать, она просто старается быть тактичной, но именно Соня более всего занимает сейчас мои мысли.

— А как Соня?

Повернув голову, я впиваюсь глазами в Уну, чтобы не пропустить ни малейшего нюанса в ее выражении лица, который подсказал бы мне то, что не скажут слова.

Моя спутница вздыхает, оценивающе глядя на меня. А я гадаю, будет ли она честной или, пожалев меня, ничего не расскажет?

— Не то, чтобы хорошо, Лия. Впрочем, Брат Марков тебе подробнее расскажет. В силу своего положения он, верно, знает больше, чем я.

Брат Марков. Интересно, что означает этот титул — и скрытое упоминание положения Димитрия. Но сейчас мне важнее Соня.

— А можно мне с ней повидаться?

Уна качает головой.

— Не сегодня.

В тоне ее звучит такая определенность, что я даже не пытаюсь возражать. Лучше спрошу у Димитрия.

Навстречу нам по галерее идет какой-то джентльмен атлетического сложения, в облегающих брюках и белой рубашке наподобие туники.

— Доброе утро, Уна, — с лукавой улыбкой на полных губах здоровается он.

— Доброе утро, Фенрис, — кокетливо отзывается она.

Выждав, пока он отойдет за пределы слышимости, я спрашиваю:

— Кто это?

— Брат. Один из самых… гм… известных. Я вовсе не собираюсь с ним встречаться, но у него такая репутация, что прямо-таки хочется отплатить ему его же монетой.

— В самом деле? Весьма впечатляет! — смеюсь я. — А кто такие Братья?

— Братья — ну так именно Братья и есть.

— Фенрис твой брат?

Уна смеется.

— Не мой брат. Просто Брат. В том смысле, что он рожден одной из Сестер и еще не решил, покинет ли он нас, чтобы найти свой путь в вашем мире, или же останется служить ордену Сестер.

— Боюсь, я не понимаю.

Уна останавливается и кладет руку мне на локоть, так что я тоже вынуждена остановиться.

— Сестры не прикованы к Алтусу. Если мы захотим, то можем жить в вашем мире, как твои мать и тетя. Однако даже если мы и остаемся на острове, это еще не значит, что жизни у нас замирают. Мы тоже влюбляемся, женимся и рожаем детей, и эти дети, в свою очередь, достигнув определенного возраста, должны выбрать свой путь.

Я все еще не понимаю, при чем тут такой джентльмен, как Фенрис.

— Но они-то кто такие? Братья?

Уна приподнимает брови.

— Не думаешь же ты, что Сестры рожают только Девочек?

Я вспоминаю Генри. Да, не только девочек.

— Значит, Братья — это сыновья Сестер, решившихся завести детей…

Это не вопрос, но Уна все равно кивает.

— И потомки членов Совета Григори, которым, если они остаются на Алтусе, позволено брать в жены только Сестер. Так что все они — наши Братья и, если пожелают, вольны остаться тут, служить ордену Сестер или даже Совету Григори.

Я стою на месте, обдумывая ее слова, но тут замечаю, что моя провожатая уже тронулась с места. Я пускаюсь вдогонку, приходится ускорить шаг, и даже это усилие утомляет меня, а ведь я встала не больше часа назад.

Еще через несколько минут я задаю ей вопрос, что давно интересовал меня.

— Уна?

— Да?

— А Братья живут на острове, прямо с вами?

— Ну конечно. — Вопрос ничуть не удивил ее. — В Святилище, где обитаем мы все.

— Под одной крышей?

Уна улыбается.

— Только в вашем мире, Лия, мужчины и женщины редко живут вместе во взаимном уважении и почтении. Только у вас мужчинам и женщинам не свойственно выражать чувство друг к другу, кроме как в браке.

— Ну… да… но у нас это бывает после свадьбы, разумеется.

Уна склоняет голову на бок, глаза ее становятся серьезны.

— А почему для взаимного уважения и почтения обязательна свадьба?

Ее вопросы осаждают мой и без того взбудораженный ум, покуда я не отгоняю их прочь.

Уна сворачивает в галерею пошире, распахивает дверь справа от нас и, подтолкнув меня вперед, входит внутрь. У меня возникает ощущение, будто я вернулась домой.

Это библиотека. Стены в ней, как и во всем Алтусе, сложены из серого камня, вдоль них выстроены стеллажи — совсем как в папиной библиотеке в Берчвуде. В привычной атмосфере я слегка расслабляюсь, чувствую себя свободнее. Из-за стола близ дальней стены комнаты поднимает голову Луиза. При виде меня лицо ее озаряет улыбка, и подруга бросается ко мне.

— Лия! Я уж думала, ты никогда не проснешься!

Она крепко обнимает меня, чуть отстраняется, разглядывает меня в упор. Лицо у нее вытягивается.

— Что такое? — спрашиваю я. — Со мной все замечательно. Мне просто надо было поспать, только и всего.

— Ты плохо выглядишь! Никогда не видела тебя такой бледной! Ты уверена, что тебе уже следовало вставать?

— Совершенно. Луиза, я же спала почти три дня кряду! Мне просто надо чуть-чуть побыть на солнышке — и румянец снова ко мне вернется.

Я ободряюще улыбаюсь ей, умалчивая о том, что все еще чувствую себя удивительно усталой, что все еще так слаба, что с трудом поела, умылась и оделась.

— Ах, знаешь, тут чудесно. — Луиза задыхается от восторга. В своем новом светло-фиолетовом одеянии она выглядит здоровой и отдохнувшей. — Мне так хочется поводить тебя по окрестностям! Риз показал мне столько всего удивительного!

Я вскидываю брови.

— Риз?

Луиза пожимает плечами и, краснея до ушей, старается напустить на себя безразличный вид.

— Один из Братьев очень предупредителен ко мне.

Я смеюсь, чувствуя себя почти прежней.

— Ничуть не сомневаюсь!

— Брось ты! — Она шутливо шлепает меня по руке, а потом снова порывисто обнимает. — О боже! Как же я по тебе скучала!

Я смеюсь.

— Следовало бы, конечно, сказать, что и я по тебе скучала, но поскольку я провела последние два дня в глубочайшем сне, то, боюсь, не скучала вообще ни по кому.

— Даже по Димитрию? — с лукавой улыбкой спрашивает Луиза.

— Даже по Димитрию. — Я рада возможности удивить ее, пусть и ненадолго. — Разумеется, пока не проснулась. Теперь-то я ужасно по нему скучаю!

Смех ее разносится по комнате, точно свежий ветер — совсем как прежде. Внезапно я вспоминаю про Уну, которая стоит рядом со мной. Как же невежливо я себя вела!

— Ой, простите. Я вас не представила.

На лице Луизы отражается удивление. Она переводит взгляд на Уну, а потом начинает смеяться.

— Уна? Да мы знакомы, Лия. Она составляла мне компанию и заверяла, что ты жива и здорова.

— Отлично, — радуюсь я. — Выходит, мы все знакомы.

Я только собираюсь спросить Луизу про Эдмунда, как дверь у меня за спиной открывается. Я поворачиваюсь на звук, но солнечный свет, льющийся через полуоткрытую дверь, так слепит глаза, что появившаяся на пороге фигура кажется вспышкой золотого света.

Дверь захлопывается, комната снова погружается в полумрак, и я стрелой лечу к новопришедшему и бросаюсь ему в объятия совершенно неприличным для порядочной девушки образом. Мне все равно. Во всяком случае, сейчас. Кажется, прошла уже целая вечность с тех пор, как черные глаза Димитрия последний раз смотрели на меня.

Он смеется, уткнувшись лицом мне в волосы.

— Приятно видеть, что я не один страдал.

— А ты страдал? — спрашиваю я, прижимаясь губами к его шее.

Он снова смеется.

— Невыносимо, каждую секунду, пока тебя не было.

Димитрий чуть откидывается назад, пристально разглядывает меня, а потом целует в губы, не обращая никакого внимания на Луизу и Уну.

— Как ты себя чувствуешь?

— Пожалуй, немного усталой. Ничего, еще чуть-чуть отдохну — и все будет хорошо.

— Алтус — самое подходящее место для отдыха. Идем, я покажу тебе остров. Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

Я оборачиваюсь к Уне.

— Можно?

Сама не знаю, почему я спрашиваю у нее разрешения. Странно все это — как можно гулять по острову, когда надо срочно искать недостающие страницы?

— Ну конечно, — отмахивается она и, словно бы прочитав мои мысли, добавляет: — У тебя будет время поговорить с леди Абигайль о цели твоего визита, да и все равно она еще спит.

Я поворачиваюсь к Луизе.

— Не возражаешь?

Она лукаво улыбается.

— Ничуть. У меня свои планы.

Димитрий ведет меня к двери, и я решаю, что чуть попозже расспрошу Луизу о новых, интригующих нотках в ее голосе.

— Тут когда-нибудь бывают дожди?

Я провела на острове всего-то трое суток, а в сознании была и вовсе полдня, однако мне кажется совершенно немыслимым, чтобы на Алтусе когда-либо стояла иная погода, кроме мягкой и солнечной.

— Если бы не было, не видать нам столько яблок.

Он улыбается мне. Мы идем бок о бок по каменной дорожке, а я разглядываю своего спутника, словно вижу в первый раз. Кожа у него сияет здоровьем. Одет он в такие же коричневые брюки и обтягивающую тунику, как и Фенрис, которого мы с Уной встретили по пути в библиотеку. Ослепительная белизна туники оттеняет темные волосы Димитрия, мягкая ткань туго обтягивает мускулистые плечи. Взгляды наши встречаются. В глазах Димитрия зарождается медленная улыбка, и вот он уже улыбается вовсю, многозначительно приподняв брови, как будто знает, о чем я думаю.

Я отвечаю ему улыбкой и, как ни странно, ничуточки не смущаюсь.

Оглянувшись, я впервые могу толком рассмотреть здание, в котором проспала последние дни. Снаружи оно выглядит куда более внушительным, чем изнутри, хотя вовсе не чрезмерно высоким и не помпезным. Сооружение, сложенное из голубовато-серого камня, притулилось на самой вершине холма, куда я пыталась подняться в первый день нашего приезда. Крыша, по всей видимости, облицована медными пластинами, приобретшими мшисто-зеленоватый цвет, тонко контрастирующий с более яркой зеленью раскинувшихся вокруг лугов и темно-изумрудной листвой яблонь.

Тут прелестно, хотя это и слишком слабое слово. Глядя на простирающийся внизу океан, на то здание, что здесь зовут Святилищем, и на маленькие домики вокруг, я ощущаю необъяснимое чувство — тут я на своем месте. Ощущаю неизмеримый покой. Жаль, я не знала раньше, что принадлежу к ордену Сестер. К Алтусу. Как будто бы я обрела некую часть себя, которой мне давно недоставало — часть, утрату которой я полностью осознала лишь обретши вновь.

По дороге нам время от времени встречается кто-нибудь из местных жителей, и Димитрий здоровается с каждым по имени, каждому улыбается своей обаятельной улыбкой — хотя они, как ни странно, по всей видимости, совершенно равнодушны к его обаянию. Например, одна симпатичная старушка в ответ на его приветствие недружелюбно зыркает на нас. Димитрий берет меня за руку. Я думаю, что женщина просто слишком стара и выжила из ума, но когда следующая встречная, совсем еще молодая девушка, отвечает на приветствие Димитрия гневным «Постыдился бы!» — молчать я уже не могу.

Остановившись, я гляжу ей вслед.

— Как грубо! Да что такое с ними? — я поворачиваюсь к Димитрию. — До сих пор все тут были так милы и любезны!

Димитрий опускает голову.

— Да… видишь ли, не все одобряют наше путешествие.

— О чем это ты? Как они могут что-то не одобрять? Мы ведь только и хотим, что найти недостающие страницы, да избыть пророчество раз и навсегда. Не этого ли желают и все Сестры? — Мой спутник молчит, и я начинаю понимать, что, кажется, не все еще до конца осознаю. — Димитрий?

— Они почти ничего о тебе не знают. — Лицо его заливается краской то ли стыда, то ли смущения — видно, что ему нелегко дались эти слова.

Все так просто, что даже не верится, почему столь очевидная возможность до сих пор не пришла мне в голову.

— Это все из-за меня. — Я с минуту смотрю на землю, а потом снова поднимаю взгляд на Димитрия. — Да?

Он кладет руки мне на плечи, смотрит прямо в глаза.

— Лия, это совершенно неважно. — Я не выдерживаю его взгляда, но он приподнимает пальцами мой подбородок, поворачивает мое лицо к себе, так что мне некуда спрятаться, невозможно отвести глаза. — Неважно.

— Нет, еще как важно! — Мои слова звучат слишком резко, но я ничего не могу с собой поделать. Я вырываюсь, отворачиваюсь от Димитрия и шагаю по тропе, на сей раз стараясь не смотреть в лицо встречным.

Через считанные секунды Димитрий нагоняет меня. Он заговаривает не сразу, а когда наконец нарушает молчание, то, судя по всему, очень тщательно выбирает слова.

— Я не защищаю их, но попытайся понять, — говорит он.

Мне ничуть не хочется слушать, что про меня надумали чужие люди, которые даже в глаза меня не видели. Однако Димитрий хочет объяснить все, так что мне следует послушать.

— И что? — отзываюсь я, все так же не оборачиваясь на моего спутника и сосредоточенно разглядывая камни дорожки.

Он вздыхает.

— Ты — единственные Врата, попавшие на Алтус. Ну, в смысле, единственные Врата, которым тут распахнули двери. Это просто… словом, такого еще не бывало. И в прошлом никогда не было. До сих пор Врата всегда были врагом Сестер. Более того, на этот раз роль Врат выпала Сестре. Твои мать с отцом избегли осуждения — по крайней мере, неприкрытого осуждения здесь, на острове, — только потому, что поселились в другом месте.

— Но разве то, что я здесь — не доказательство? То, что я ради этого путешествия рисковала своей жизнью и жизнями дорогих мне людей? — Во мне начинает закипать гнев. Не тот, что я испытывала, узнав о предательстве Сони, а медленно клокочущая ярость, грозящая нарастать и нарастать, пока ей только и останется, что хлынуть наружу.

— Лия, пока ты не нашла недостающие страницы и не использовала их для того, чтобы покончить с пророчеством, Сестрам неведомо, что ты именно это и собираешься сделать. Твоя мать…

Я останавливаюсь и пронзаю Димитрия свирепым взглядом.

— Я не моя мать! Я люблю ее, но я не она.

Он тяжело вздыхает, словно признавая свое поражение.

— Я это знаю! А они — нет. Все, что у них есть, все, на чем они основывают свои суждения и надежды — это прошлое. Твоя мать пыталась сражаться с падшими душами, искала битвы с ними, но не сумела сдержать их натиск — вот что известно Сестрам Алтуса. Вот чего они страшатся.

Я снова иду вперед, но на сей раз медленнее. Димитрий шагает вслед за мной. Некоторое время мы оба молчим. Я отнюдь не сразу набираюсь духа произнести то, что должна, задать вопрос, которого боюсь больше всего. Наконец я снова обращаюсь к Димитрию, с огромным усилием сдерживая дрожь в голосе.

— Значит, ты стал изгоем из-за… из-за отношений со мной? — Димитрий молчит, пытается подобрать слова, чтобы смягчить ответ. — Скажи как есть, Димитрий. Неужели мы с тобой не можем говорить откровенно?

— «Изгой» — пожалуй, резковато, — негромко отвечает он. — Они просто не понимают. Меня уже вызвали на Высший Суд — за то, что я спас тебя от келпи. Это уже сам по себе достаточно скандальный поступок для человека моего…

— Положения? — заканчиваю я за него.

Димитрий кивает.

— Вроде того. Вдобавок, мои романтические отношения с Сестрой, недвусмысленно отмеченной как Врата — в силах которой впустить Самуила в этот мир…

— Ты так говоришь, как будто их выгораживаешь! — Я не могу сдержать горечи в голосе.

— Ничуть. Я просто стараюсь понять их и быть честным в своих суждениях, даже если сами они и не хотят никого понимать.

Ну как на него сердиться? Каждое его слово — чистейшая правда. А что еще важнее — я все больше узнаю о нем и убеждаюсь: он достойный и хороший человек. Как его за это винить?

На этот раз я первой беру Димитрия за руку. Она такая большая по сравнению с моей рукой — и все же я испытываю сильнейшее желание защитить его, как он защищал меня. Не знаю, смогу ли я оградить его от серьезной опасности, но внезапно мне становится совершенно ясно — я что угодно сделаю, лишь бы с ним ничего не случилось.

— Похоже, остается только одно.

— И что же?

— Доказать, что они ошибаются.

В этот миг, улыбаясь Димитрию и глядя ему в глаза, я уверена: у меня все получится.

22

Мы бредем рука в руке к другой стороне острова. Тропа плавно сбегает к небольшой рощице, и я вдруг осознаю, что мы уже давно никого не встречали. Кругом стоит полнейшая тишина.

— Идем, — зовет Димитрий. — Хочу тебе кое-что показать.

Он уводит меня с дорожки и утягивает за собой к роще. Я бегу следом, стараясь не отставать. Зеленая трава усыпана полевыми цветами.

— Ты что? — смеюсь я. — Куда ты меня ведешь?

— Увидишь, — отвечает Димитрий.

Мы петляем между стволами апельсиновых деревьев, и мне сразу вспоминается мама. Апельсин и жасмин. Гадючий камень жарко пульсирует у меня под платьем.

Роща кажется бесконечной. Не будь со мной Димитрия, я бы наверняка в ней заблудилась — деревья растут в каком-то странном порядке, понятном одной только природе. Впрочем, Димитрий точно знает, куда идет, и я следую за ним без вопросов и колебаний.

Наконец мы вырываемся из-под завесы деревьев, и над нами во всю ширь разворачивается огромное небо. Внизу сверкает белопенное море, буйные валы разбиваются о зазубренные утесы, отвесно уходящие вниз от опушки рощи к морю.

— В детстве я очень любил сюда приходить, — поясняет Димитрий. — Это было мое тайное место, хотя, сдается мне, мама прекрасно знала, где оно. В Алтусе не слишком-то много секретов.

Я улыбаюсь, пытаясь представить Димитрия темноволосым мальчуганом с проказливой улыбкой.

— И каково было тут расти?

Он отходит к ближайшему дереву, поднимает руку и срывает небольшой апельсин.

— Пожалуй, настоящая идиллия. Хотя тогда я этого, конечно, не понимал.

— А твои родители живут на острове?

— Отец. — По лицу Димитрия пробегает тень, и по следующим его словам я понимаю, отчего. — Мама умерла.

— О… Мои соболезнования, Димитрий. — Склонив голову набок, я печально улыбаюсь ему. — Вот еще, что у нас общего.

Он медленно кивает, подходит ко мне и показывает на траву близ обрыва.

— Садись.

Я опускаюсь на землю, Димитрий садится рядом. Он продолжает, больше ни единым словом не упоминая своих родителей, так что я понимаю: тема закрыта.

— Алтус похож на крошечный городишко, разве что обитатели не такие косные. — Рассказывая, он задумчиво катает в ладонях апельсин. — Во многих отношениях остров ничем не отличается от того места, где ты росла: свадьбы, рождения, смерти…

— Ага, и мужчины с женщинами живут под одной крышей. — Я все никак не могу переварить эту новость, поэтому не сдерживаюсь и теперь.

— Вижу, ты успела поболтать с Уной. Отлично. Тебя это шокирует?

Я пожимаю плечами.

— Слегка. Я… просто я к такому не привыкла, наверное, все дело в этом.

Он кивает.

— Знаю, на то, чтобы привыкнуть к нашим обычаям, требуется время. Но постарайся не думать о них, как о чуждых или слишком новомодных. На самом деле, они старше, чем само время.

Я гляжу на воду, обдумывая его слова, хотя не знаю, готова ли сейчас всерьез размышлять на эти темы. Они открывают мне реальность, о которой я и помыслить не могла еще несколько недель назад — несмотря на всю нашу вольную и безнадзорную жизнь в Лондоне.

— Расскажи мне, как там Соня, — прошу я, отчасти желая сменить тему, а отчасти потому, что готова услышать правду о подруге.

Димитрий чистит апельсин, пытаясь, чтобы кожица сошла одной полосочкой.

— Соня все еще… не в себе. Старшие держат ее в келье.

— В келье? — Только что мне казалось, я угодила в какую-то коммуну гедонистов, а теперь — что в монастырь.

Он кивает.

— В уединении. Мало кому из Сестер дозволено совершать подобные ритуалы, да и не все Сестры на это способны. Если бы не болезнь твоей тети, она могла бы… Только избранным Сестрам позволено видеть Соню, покуда она не поправится.

Я невольно пугаюсь.

— Ритуалы? Они не причинят ей никакого вреда?

Димитрий касается моей руки. В глазах его сострадание.

— Ну конечно, нет. Падшие души — вот кто нанес ей вред. Лия, Сестры должны высвободить Соню из-под власти душ, и тогда она снова станет прежней, самой собой. — Он убирает руку и продолжает чистить апельсин. — На то, чтобы освободить Соню из-под власти падших душ, потребуется немало времени — и лишь Старшие могут ей помочь.

— А когда мне можно будет с ней повидаться?

— Возможно, завтра.

По его тону я понимаю, что и эта тема закрыта.

Я выдергиваю несколько травинок.

— А Эдмунд? Он-то где?

Димитрий разламывает апельсин надвое, и мне вдруг хочется понюхать его ладони.

— Здесь, на острове. В первый день сидел под дверью твоей комнаты, пока сам не уснул на пороге. Мы его перенесли в спальню, а он даже не проснулся.

Я не в состоянии сдержать улыбки и внезапно понимаю, что дождаться не могу, когда увижу Эдмунда.

— Ты к нему очень привязана? — спрашивает Димитрий.

Я киваю.

— Кроме него да тети Вирджинии у меня больше никого из семьи не осталось. Он был со мной в стольких… — я глубоко вздыхаю от накативших воспоминаний, — в стольких передрягах. Он сильный — и рядом с ним я верю, что мне не обязательно самой быть все время сильной, что мне есть, на кого опереться — хотя бы ненадолго.

Высказав вслух все то, о чем я так часто думала про себя, я смущаюсь, но Димитрий тихонько улыбается, и мне ясны его мысли.

Его пылкие глаза обжигают мне лицо. Сколь многое чувствую я в этом взгляде! Даже непонятно, как простой взгляд может вместить в себя все это — силу, уверенность, честь, верность и — да, наверное, даже любовь.

Димитрий отводит глаза, отламывает дольку апельсина и протягивает мне. Я думала — отдаст, но вместо этого он подносит дольку к моим губам. Конечно, в Нью-Йорке или Лондоне было бы страх как неприлично позволять мужчине меня кормить.

Но здесь не Лондон и не Нью-Йорк.

Подавшись вперед, я зубами беру дольку апельсина из рук Димитрия, легонько касаясь зубами кончиков его пальцев. Прикусив дольку, я замечаю, какая же она крохотная, буквально на один укус — и гораздо слаще апельсинов, которые мне доводилось пробовать до сих пор. Я с наслаждением жую ее. Глаза Димитрия прикованы к моим губам.

Я выразительно смотрю на остаток апельсина в ладони Димитрия.

— А сам попробуешь?

Он облизывает губы.

— Да.

Одним движением он оказывается совсем рядом со мной, губы его прижимаются к моим губам, я даже понять не успеваю, что происходит. Этот поцелуй вызывает во мне какую-то совсем новую, другую Лию. Ту, что никогда не носила корсет и чулки. Не стыдилась того, как трепещет ее тело под настойчивыми губами возлюбленного, под прикосновениями его пальцев, жарких даже сквозь тонкую ткань платья. Эта Лия живет по законам острова, а не по законам чопорного лондонского света.

Не прерывая поцелуя, Димитрий осторожно опрокидывает меня на спину. Лежа на мягкой траве, мы теряемся в объятиях среди ветра и моря. Наконец Димитрий отпускает меня, дышит быстро и тяжело.

Переплетя пальцы у него на затылке, я пытаюсь притянуть его обратно ко мне. Димитрий сдерживается и лишь нежно целует меня в щеки и веки.

— Лия, мы с тобой из разных миров и, во многих смыслах, из разных времен. Но сейчас и здесь, я хочу, чтобы ты знала: я чту законы твоего мира и твоего времени.

Я понимаю, что он имеет в виду, и очень стараюсь не покраснеть.

— А вдруг я не хочу, чтобы ты их чтил? — вопрос слетает с моих губ прежде, чем я успела сообразить, о чем спрашиваю.

Димитрий приподнимается на локте, теребит складку моего платья.

— В сиреневом ты чудо как хороша, — бормочет он.

— Нарочно тему меняешь?

Он улыбается.

— Возможно. — Снова наклонившись, он целует меня в кончик носа. — Как человек чести, я должен уважать законы твоего мира, пока ты принадлежишь к нему. Если ты пожелаешь войти в мой мир… Что ж, тогда мы вместе отдадим должное уже его законам.

Я сажусь, подогнув ноги под платьем.

— Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой в Алтусе?

Он срывает в траве полевую ромашку и затыкает ее мне за ухо.

— Само собой, не сейчас. Сперва надо отыскать недостающие страницы и изгнать призрачное воинство. Но потом… Я не знал бы большего счастья, чем жить с тобой в Алтусе. Разве ты не ощущаешь этого? Ты ведь чувствуешь связь с островом?

Солгать я не могу — и потому киваю. Чувства переполняют меня — мне и неимоверно лестно, и безумно страшно при одной мысли о том, что таит в себе будущее, когда-то казавшееся столь же определенным и неизменным, как восход солнца.

— А что, если я не захочу покинуть свой мир? — спрашиваю я.

Димитрий снова склоняется ко мне и нежно целует, затем чуть отодвигается — так, что я почти чувствую, как шевелятся его губы.

— Тогда я пойду в твой мир за тобой.

Он снова целует меня, я закрываю глаза, и все же в голове у меня звучат признания в любви не Димитрия, а другого мужчины — признания, прозвучавшие давным-давно.

Луиза врывается в комнату и так хлопает за собой дверью, что я аж подпрыгиваю.

— Лия, это смешно! Просто смешно и нелепо! — Она раскидывает руки, и темно-фиолетовые рукава ее нового платья спадают пышными складками с тонких запястий. Это платье — точная копия того, что оставила Уна и для меня, на несколько тонов темнее наших дневных одеяний. — Уна сказала, что на ужин мы пойдем в этом!

По тону ее можно подумать, речь идет о крысах или еще какой пакости. Я не могу сдержать смеха.

— Ну да, все Сестры в Алтусе носят такие вот платья, — урезониваю ее я, стараясь, чтобы это не прозвучало, как будто я говорю с капризным ребенком.

— Не изображай из себя старшую, — отвечает Луиза. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду: появиться на первом званом ужине в Алтусе в таких… таких… — Не в силах подобрать слова, она беспомощно показывает на свое одеяние, ниспадающее свободными складками. — В этом…

Я качаю головой.

— А те два вечера, пока я спала? В чем ты ходила?

— Я ела у себя в комнате, так что это было неважно. По-моему, они дожидались, пока ты проснешься, и устраивают праздник по этому случаю.

Дыхание обрывается у меня в груди. Я не готова к встрече с целым островом!

— Какой еще праздник?

Луиза с размаху бросается на кровать и произносит, обращаясь куда-то к потолку.

— Понятия не имею. Похоже, не слишком официальный. Я слышала, как одна из младших девочек говорила, что, мол, неприлично устраивать слишком веселый пир.

Я вспоминаю, что где-то рядом тетя Абигайль сейчас борется за жизнь. Да, пожалуй, я согласна с этой безымянной Сестрой.

Луиза садится на кровать.

— Все равно, Лия… я бы предпочла надеть какое-нибудь пристойное платье, а ты? Ты не скучаешь по своим красивым нарядам?

Я пожимаю плечами, теребя в пальцах пышные складки фиолетового шелка, струящиеся вокруг ног.

— Я начинаю уже привыкать к этим платьям. И они ведь такие удобные, правда?

Я подхожу к зеркалу, начинаю укладывать волосы в прическу, и почти не узнаю девушку, что смотрит на меня. С тех пор как мы выехали из Лондона, я первый раз вижу свое отражение. Должно быть, во многих отношениях я и впрямь стала совсем другой — только вот к лучшему ли эти перемены? Я отворачиваюсь от зеркала, решив по минутной прихоти оставить пряди распущенными по плечам.

— Ради моды я в любой ситуации готова пожертвовать удобством, а уж сегодня — особенно, — сетует Луиза в другом конце комнаты так огорченно и обиженно, что на миг мне и впрямь становится ее жалко.

Подойдя к кровати, я сажусь рядом с подругой.

— А чем сегодняшний вечер такой особенный?

Она пожимает плечами, но не может сдержать многозначительной улыбки, которая выдает ее с головой.

— Да так, ничем.

— Значит, твои печали не имеют никакого отношения к… Ох, не знаю, право… К некоему Брату, что живет тут, на острове?

Луиза смеется.

— Ну ладно! Да, мне хотелось бы выглядеть как можно лучше — именно из-за Риза. Это так плохо?

— Нет, конечно же! — Я встаю. — Давай взглянем на дело по-другому. Представь, вот ты появляешься на ужине в полном параде, а Риз возьмет и решит, что ты — просто расфуфыренная гусыня…

Похоже, я попала прямо в цель. Луиза задумчиво прикусывает нижнюю губу. Недавнего запала как не бывало.

— В самом деле, Луиза. Знаешь, это шелковое одеяние очень своеобразно. И вдобавок… чувственно.

Луиза еще минутку думает, а потом порывисто вскакивает на ноги.

— Ну и отлично! Надену этот жуткий балахон. Да и потом, выбора-то у меня все равно нет, разве что нагишом пойти.

— Чистая правда. — Я беру ее под руку, и мы вместе направляемся к двери. — Кто знает? Может, Ризу это даже и больше понравилось бы!

Луиза поворачивается ко мне, разинув рот от потрясения.

— Лия! Ты становишься совершенно невозможна!

Пожалуй, так оно и есть. Шагая с Луизой к обеденному залу, я вспоминаю предложение, сделанное Димитрием в роще. Возможно, на самом деле мне и не суждено выбирать самой, в каком мире жить. Наверное, я уже просто не смогу жить прежней жизнью, не сумею вернуться к той девушке, какой была прежде.

Вспоминаются слова Генри, сказанные им давным-давно. Они и сейчас так же уместны.

«Время покажет».

23

Мы входим в многолюдный пиршественный зал, и там мгновенно воцаряется тишина. Стараясь не обращать на это внимания и вести себя как ни в чем не бывало, я иду вглубь зала вместе с Луизой.

— Что делать? — шепчет она.

— Не знаю. Наверное, поискать Димитрия или Уну.

— Или Риза, — добавляет Луиза.

Я возвожу глаза к потолку.

— Да. Или Риза.

Я держу голову высоко, мило улыбаясь — дружелюбно, но не совсем уж и во весь рот, чтобы не казаться деревенской дурочкой.

В такие минуты мне особенно недостает Сони. Сказать по правде, именно ради нее я нередко расправляла плечи и храбро улыбалась, хотя в душе ужасно трусила. Из нас двоих я всегда была сильнее, и теперь ощущаю потерю так остро, будто она случилась лишь сегодня.

— Хвала небесам, — выдыхает Луиза. — Вон Димитрий.

Проследив ее взгляд, я вижу, как он пробирается к нам через толпу. И, по-моему, это не просто игра моего воображения — его улыбка и в самом деле предназначена только мне одной, исполнена только нам понятного смысла. Он останавливается перед нами и берет меня за руки.

— Вот ты где! — Он произносит эти слова так, будто искал меня целую вечность и нашел в самом неожиданном месте.

Он сменил светлые дневные брюки и белую тунику на эффектный черный наряд. В мерцании множества свечей в люстрах и канделябрах, расставленных вдоль стен, Димитрий выглядит весьма привлекательным и заманчиво опасным.

Он наклоняется ко мне. Я жду церемонного поцелуя в щеку, но Димитрий касается губами моих губ. Поцелуй этот хоть и краток, но очень выразителен. Украдкой глянув по сторонам, я замечаю, что у половины присутствующих вид удивленный, а у половины чуть ли не шокированный. Мне становится ясно: таким образом Димитрий открыто провозгласил о своих намерениях. Объявил всем, что он со мной, что бы ни считали и ни говорили на этот счет. Сердце мое еще более открывается навстречу ему.

— Привет, — только и могу сказать я. Голос звучит слегка неуверенно; я чересчур смущена поступком Димитрия и общим настроем всех в зале.

Он залихватски улыбается и становится еще больше похож на того Димитрия, что я успела узнать.

— Ну, привет.

Вот теперь я улыбаюсь по-настоящему. Сама не знаю, почему, но когда я с ним, мне дела нет до того, что скажет или подумает весь остальной мир.

Он берет одной рукой под руку меня, другой — Луизу и ведет нас к столу в центре зала. Остальные собравшиеся, словно по сигналу, начинают снова беседовать, сперва вполголоса, а потом все громче, словно минувшая неловкость мне просто приснилась.

— Простите, что поневоле заставил вас одних входить в обеденный зал, — Димитрию приходится повышать голос, иначе в шуме толпы его не слышно. — Я думал, вас Уна приведет, — не то непременно бы сам за вами зашел.

Я спешу оправдать свою верную сиделку.

— Она собиралась зайти за нами, только прежде хотела проведать тетю Абигайль. Кстати, тетя так и не пробудилась?

Димитрий кивает. Лицо его встревожено — видно, не одна я волнуюсь из-за тети Абигайль.

Мы останавливаемся перед длинным столом, что стоит прямо под люстрой. Почти все места уже заняты, но три стула, кажется, оставлены специально для нас. Я слегка расстраиваюсь, что Луизе не выйдет сесть рядом с ее новым кавалером, но тут она расплывается в ослепительной улыбке, и я догадываюсь, что Риз оказался совсем рядом с нами. Надо будет спросить у Димитрия, случайно так вышло или нарочно.

Первой навстречу нам поднимается одна из старших Сестер, с волосами цвета воронова крыла. Она легонько кланяется нам, суровый взгляд встречается с моим взглядом, и я осознаю: именно она вела нас вверх по холму в тот первый день, перед тем, как я упала без чувств.

— Добро пожаловать в Алтус, Амалия, дочь Аделаиды, — произносит она глубоким низким голосом.

Мне странно слышать имя матери — я не слышала его с тех самых пор, как она умерла. На миг растерявшись, я не сразу собираюсь с мыслями, но потом отвечаю поклоном на поклон.

— Благодарю вас.

Димитрий, в свою очередь, поворачивается ко мне и отвешивает официальный поклон — очевидно, часть некоего непонятного мне ритуала.

— Амалия, леди Урсула и орден Сестер приветствуют тебя.

Я кланяюсь и ему, внезапно чего-то застеснявшись.

Димитрий повторяет ту же церемонию с Луизой, а затем представляет нас всем присутствующим за столом, а их нам. Все это происходит так быстро, что я забываю большинство имен, едва услышав их, но знаю, что не скоро забуду пронзительный взгляд Риза, для которого, похоже, во всем мире сейчас существует одна только Луиза. Он так же темноволос, как и Димитрий, но гораздо тише его, и то ли не умеет, а то ли не склонен вести непринужденные беседы. Надо бы спросить Луизу, о чем они разговаривают между собой наедине — впрочем, наверное, в такие минуты разговоры для них отнюдь не главное. Вот и сейчас она сидит так близко к нему, что колени их соприкасаются под столом.

Как только мы усаживаемся, все остальные тоже занимают места за столами, расставленными по громадному обеденному залу. Блюда приносят одно за другим, я едва успеваю за головокружительной сменой фруктов, овощей, хлеба с хрустящей корочкой и сладкого вина. Мяса не подают вовсе.

Я то и дело ловлю на себе любопытные мимолетные взгляды соседей по столу. Что ж, пожалуй, не мне их винить. Если вспомнить наш утренний разговор с Димитрием, нетрудно догадаться, что у них ко мне есть масса вопросов, которые вежливость вряд ли позволит задать.

Мне сразу же становится ясно, что Урсула занимает высокое положение, однако за ужином у меня не выпадает минутки узнать у Димитрия, какой именно титул она носит. Похоже, статус дает Урсуле определенные преимущества, и она задает первый вопрос, едва подали блюда.

— Димитрий рассказывал, вы проделали нелегкий путь, чтобы нас найти, Амалия. — Урсула маленькими глотками прихлебывает вино из кубка.

Я дожевываю кусочек инжира.

— Да. Путешествие вышло довольно-таки… изнурительным.

Она кивает.

— Похоже, вы не из тех, кто боится трудных и опасных задач.

Сами по себе слова звучат комплиментом, но что-то в тоне моей собеседницы подсказывает: это совсем не так. Хотелось бы мне быть умной, прозорливой и видеть, что скрывается за этим вопросом. Мозг мой еще не вполне оправился от недосыпа, так что я решаю принять слова Урсулы за чистую монету.

— Пророчество научило меня тому, что есть вещи, которые надо сделать, как бы нам ни хотелось их избежать.

Она приподнимает брови.

— А вам бы хотелось? Избежать их?

Я опускаю взгляд на сложенные на коленях руки.

— Думаю, всякому хотелось бы избежать того, что мне пришлось пережить за минувший год.

Урсула склоняет голову набок, задумывается и задает новый вопрос.

— А ваша сестра Элис? Чего бы хотелось избежать ей?

Я невольно вздергиваю голову при неожиданном упоминании моей сестры — как будто одно упоминание ее имени может призвать сюда и ее саму. Любопытно, почему Урсула интересуется моей сестрой, когда всем известно, что та открыто нарушает законы, установленные Советом Григори?

Я стараюсь отвечать все тем же ровным голосом.

— Моя сестра отвергла отведенную ей роль Хранительницы. Сдается мне, что вы, в великой мудрости и огромных познаниях своих, уже слышали об этом.

Я наклоняю голову, надеясь, что жест этот сойдет за выражение смирения, хотя на самом деле я лишь пытаюсь скрыть нарастающее отвращение к происходящему.

В глаза Урсуле я смотреть не осмеливаюсь, но и без того чувствую, что взгляд ее становится жестче. И когда она наконец отвечает мне, я знаю: она делает это лишь потому, что должна ответить, — молчание выглядело бы признаком слабости. Мысль эта приносит мне совершенно неуместное ощущение победы.

— Я осознаю, что на кон поставлено будущее Алтуса, более того — будущее всего мира. И уж вы, верно, понимаете, что в пророчестве вам отведена почетная роль. Особенно учитывая природу этой роли, уготованной вам по праву.

В голосе Урсулы, низком и вроде бы даже непринужденном, я различаю угрозу. Слишком легко было бы принять львицу за кошку, но все же это настоящая львица. Однако я еще новичок в подобных играх — правил не знаю и боюсь оттолкнуть от себя возможного друга или врага. Ибо теперь я вижу: это игра, в которой все надо просчитывать на три, а то и четыре хода вперед.

Я поднимаю голову и встречаюсь глазами с Урсулой. Взгляды всех присутствующих за столом устремлены на меня.

— «Почетная роль» предполагает хоть какие-то преимущества. — Я делаю небольшую паузу, а затем продолжаю. — Что же я получу в сравнении со всем, что уже потеряла из-за пророчества? Сестру, брата, мать, отца… — Я думаю о Джеймсе и нашем утраченном будущем, и меня одолевает печаль, хоть втайне я и признаю свои чувства к Димитрию. — Простите, но для меня пророчество стало тяжким грузом.

Возможно, это игра моего воображения, но, кажется, в зале стало тише, точно все собравшиеся вполуха прислушиваются к разговору за нашим столом.

Урсула барабанит пальцами по массивной столешнице, обдумывая свой ход.

— Возможно, лучше было бы предоставить это кому-нибудь более подготовленному, более желающему принять на себя эту тяжкую ношу?

Я честно пытаюсь обдумать ее слова, но в данных обстоятельствах они начисто лишены смысла.

— У меня нет возможности выбирать. Нет выбора, над которым можно было бы задуматься всерьез. Я ни за что не позволю Самуилу использовать меня как Врата.

— Разумеется, — бормочет она. — Но вы забываете еще об одном варианте.

Я качаю головой.

— Каком варианте?

— О возможности не делать ничего. Позволить другой Сестре со временем принять на себя ответственность.

Я обвожу взглядом стол. Присутствующие — все, кроме Димитрия и Луизы, — нервно ерзают на сиденьях и отворачиваются, словно им неприятно смотреть на меня. У Луизы растерянный вид. Она ловит мой взгляд, и в глазах ее я читаю вопросы, ответить на которые не могу. Димитрий, с другой стороны от меня, мечет на Урсулу яростные взоры — точно кинжалы.

Я снова гляжу на нее.

— Возможно, сменится немало поколений прежде, чем пророчество явит нового Ангела.

Она медленно кивает и машет рукой, точно тут и говорить не о чем.

— Или же это произойдет мгновенно. Никому не ведомы пути пророчества.

На миг мне кажется, что я схожу с ума. Неужели одна из Сестер, о которых говорится в пророчестве — не просто Сестра, а одна из Старших! — предлагает мне оставаться в бездействии? Предлагает передать мои обязанности другой Сестре, пусть даже пройдет много веков прежде, чем снова появится возможность покончить с пророчеством? Много веков, на протяжении которых призрачное воинство Самуила будет набирать силы в нашем мире?

Димитрий внезапно вмешивается в наш разговор.

— Прошу прощения, сестра Урсула, — ледяным от ярости голосом произносит он, — но требования пророчества совершенно очевидны, разве нет? Оно гласит, что Лия больше, чем просто Врата — она Ангел, единственные Врата, наделенные властью призвать или отвергнуть Самуила. И будучи Ангелом, Лия вольна избрать любой путь. Разве вы, во всей вашей мудрости, не согласны, что мы должны благодарить ее за то, что она избрала сторону добра?

«Ну что, съела? Победа! — думаю я. — Во всяком случае, на данный момент».

Я крепко сжимаю руку Димитрия. Мне не хочется причинять ему еще больше хлопот, но я благодарна за столь пылкое заступничество.

За столом воцаряется молчание, которое иначе, как неловким, не назовешь. Спасает появление Астрид у самого локтя Урсулы.

— Матушка, — начинает девочка с легким поклоном, — можно мне сесть за вашим столом? Так хочется поближе узнать наших гостей.

Голосок у нее сладок и скромен — ни следа снисходительной самоуверенности, с которой она разговаривала со мной в моей спальне.

«Матушка»? Матушка?! Урсула — мать Астрид?

Урсула улыбается, но взгляд Астрид все так же прикован к моему лицу.

— Конечно, милая. Садись рядом с Братом Марковым.

Щеки Астрид вспыхивают, точно маков цвет, она торопливо кланяется матери, поспешно садится с другой стороны от Димитрия и устремляет на него взор, исполненный неприкрытого обожания.

— Без тебя Алтус был совсем не тем, — с притворной скромностью говорит она.

В глазах Димитрия я замечаю раздражение, но он искусно скрывает свои чувства.

— И я тоже совсем не тот без Алтуса. — Он поворачивается ко мне и улыбается. — Как тебе ужин? — Наклонившись ко мне совсем близко, так что я даже ощущаю аромат вина от его уст, он шепчет: — Если не считать общества, разумеется.

Я широко улыбаюсь.

— Чудесно.

Далее трапеза проходит без происшествий. Астрид дуется по другую руку от Димитрия, а Луиза всецело поглощена Ризом. В скором времени где-то в конце зала начинает играть странная медленная музыка. Риз поднимается, протягивает руку Луизе и они идут танцевать — как и многие прочие из-за нашего и других столов.

Димитрий берет из чаши на столе роскошную спелую клубнику и подносит к моим губам. На этот раз я без малейшего колебания скусываю заманчиво мерцающую ягоду прямо со стебелька. Димитрий улыбается, и между нами проскальзывает некое тайное тепло.

Он откладывает стебелек на тарелку. Лицо его внезапно становится серьезным.

— Лия, прости.

— За что? — спрашиваю я, проглотив остаток ягоды.

— За Урсулу. За все это.

Я качаю головой.

— Ты тут ни при чем. Это же не твоя вина.

Он обводит взглядом кружащиеся по залу пары — вращающийся под медленную грустную песню калейдоскоп фиолетового и черного шелка.

— Это же мой народ. Моя семья. А ты… ты, Лия, для меня стала даже большим, как наверняка уже и сама знаешь. — Он берет меня за руку и целует в ладонь. — Я хочу, чтобы они были добры к тебе.

Я, в свою очередь, беру его руку и повторяю этот жест.

На краткий миг я словно бы впервые гляжу в его глаза. Теряюсь в них, и ничто другое уже не имеет никакого значения. Мелодия резко сменяется новой — веселой и быстрой. Димитрий встает и тянет меня за собой.

— Окажи мне честь…

Это не вопрос. Не успеваю я опомниться, как мы уже на середине зала в самой гуще танцующих. Среди толпы я различаю Луизу, но она теряется так же быстро, как и появилась, так что я ни в чем не уверена.

— Но… я не умею танцевать под такую музыку! — растерянно говорю я, глядя на лихо отплясывающих танцоров вокруг.

Димитрий кладет одну мою руку себе на плечо, а другую на талию. Сам он так же обхватывает меня.

— Не волнуйся, это проще простого. Кроме того, какая ж из тебя Сестра, если ты танцевать не умеешь!

И вот мы уже движемся вместе с толпой в такт музыке. Сперва Димитрий просто таскает меня за собой по залу. Движения танца ничуть не проще, чем у тех, что мы учили в Вайклиффе, а музыка только запутывает меня еще больше. Это вам не плавный Шопен или Штраус — мелодия переливается, подскакивает, то и дело меняет темп.

Пока я пытаюсь подстроиться под шаги Димитрия, мы не раз и не два наталкиваемся на соседей, и он ведет меня по залу, поминутно восклицая: «Прошу прощения» и «Извините, пожалуйста». Ужас как неудобно. Правда, через некоторое время я начинаю чувствовать себя увереннее. Димитрий все так же управляет мной, но я хотя бы наступаю ему на ноги уже не на каждом шагу.

Едва я начинаю получать удовольствие, как музыка обрывается. По залу проносится счастливый рев, и в долю секунды Димитрий куда-то исчезает. Я оглядываю столпотворение вокруг, но не успеваю заметить, куда же делся Димитрий. На его месте уже стоит какой-то другой джентльмен.

— Ой, здравствуйте, — только и выговариваю я.

На нем такой же наряд, как на Димитрии — только, конечно, смотрится совсем не так роскошно. Впрочем, сам по себе мой новый партнер вполне приятен, да и улыбается приветливо.

— Здравствуйте, Сестра.

Не успеваю я подумать, что не так уж плохо будет до возвращения Димитрия провести время с этим славным джентльменом, как он тоже исчезает в толпе, а его место занимает следующий — с волосами золотистыми, как у Сони. Нам едва хватает времени обменяться улыбками, как он, в свою очередь, скользит прочь, сменяясь новым танцором.

Ритм музыки все нарастает, так что у меня, в сущности, нет выбора, кроме как по мере сил держаться наравне со всеми в бесконечном параде партнеров. Наверняка во всем этом безумии есть какая-то система, какой-то порядок — но я выявить его не могу.

Пару раз я пытаюсь просто-напросто сбежать из танца, однако высвободиться от партнеров и всей этой толпы кругом совершенно невозможно. Так что я сдаюсь и позволяю вертеть себя во все стороны, пока голова не начинает кружиться от музыки и смеха.

Очередной мой партнер, упитанный престарелый джентльмен, вращает меня по залу и передает следующему. Смех мой начинает звучать несколько истерически.

— Должен заметить, выглядите вы получше, чем когда я видел вас в последний раз… — Голос этот мне не перепутать ни с каким другим, хотя самого Эдмунда — свежевыбритого, в новом наряде, — я бы насилу узнала.

Я радостно улыбаюсь ему, и мы вместе движемся в вихре танца.

— О вас могу сказать то же самое!

Эдмунд и в самом деле выглядит свежим и отдохнувшим, а точно такой же наряд, как у всех Братьев — облегающие брюки и туника, — придают ему элегантность, подобающую мужчине его возраста.

Он кивает.

— Путешествия в Алтус всегда нелегки, а нынешнее было хуже прошлых. Особенно для вас. Как вы себя чувствуете?

— Гораздо лучше, спасибо. — Сама я уже запыхалась от танцев, а вот Эдмунд свеж и бодр, как будто танцует пару минут, не больше. — Только посмотрите! Да вы настоящий мастер! Рискну предположить, вам не в первый раз доводится танцевать на этом острове!

Глаза его искрятся весельем. Он лукаво подмигивает.

— Ни за что не скажу!

После гибели Генри я еще не видела Эдмунда таким счастливым. Меня омывает волна радости и блаженства. Я собираюсь спросить его, где он был со времени нашего приезда на остров и чем занимался, как вдруг он кивает и наклоняется ко мне:

— Нечестно с моей стороны присвоить одному себе право танцевать с самой хорошенькой из всех Сестер Алтуса. До скорой встречи.

И, лихо завертев меня, подталкивает к очередному партнеру. Я готова уже запротестовать, сказать, что мы видимся впервые за столько дней — и тут понимаю, что снова оказалась с Димитрием.

— Прости! — заявляет он, перекрикивая гомон толпы. — Я все пытался вернуться к тебе, но…

Он выразительно пожимает плечами и, искусно лавируя, принимается выбираться из царящего вокруг столпотворения. Наконец мы протискиваемся к самому краю отведенного для танцев пространства.

Димитрий продолжает кружить меня, не прекращая танцевать ни на миг. Неожиданно я оказываюсь прижатой спиной к холодному камню стены в темном углу. Несколько секунд мы стоим, пытаясь отдышаться. Даже у Димитрия щеки раскраснелись от плясок, а уж что обо мне говорить!

— Ну как, весело? — спрашивает он, чуть переведя дух.

Я киваю, запыхавшись.

— Сперва совершенно в такт не попадала, но, кажется, в результате у меня получалось неплохо.

Он улыбается.

— Это у тебя в крови.

Я наклоняю голову, охваченная смущением. Как ни странно, но во многих отношениях Димитрий знает обо мне больше, чем я сама.

Он пальцем приподнимает мой подбородок, так что я вынуждена заглянуть ему в глаза.

— Мне не хотелось ни с кем делить тебя сегодня вечером. — Поначалу прикосновение его губ совсем бесплотно, однако постепенно становится все настойчивее, все жарче. Наконец Димитрий с усилием прерывает поцелуй. — Ты на вкус — что клубника.

Я гляжу на его губы, гадая, надежно ли мы спрятаны в этом укромном уголке, но тут за спиной у Димитрия появляется Астрид. Не замечая ее, он наклоняется ко мне для нового поцелуя.

— Гм… — Я легонько кашляю и выразительно гляжу поверх плеча Димитрия, пока и он, в свою очередь, не оборачивается назад.

— Астрид? Мы тебе зачем-то нужны?

Лицо ее окаменевает. Она переводит взгляд с Димитрия на меня, потом снова на него. Злость в ее глазах мне не померещилась. Девочка выбирает слова, прикидывает, насколько может дать волю ярости, и, в конце концов, прищуривается и обращается непосредственно к Димитрию, как будто меня тут нет вовсе.

— Уна просит передать, что леди Абигайль проснулась и спрашивает сестру Амалию.

Димитрий кивает.

— Хорошо. Спасибо.

Астрид не двигается с места, как будто ноги у нее прибиты к полу.

— Я сам провожу Лию к леди Абигайль. Можешь идти.

В глазах девочки мелькает вспышка раскаленной добела ярости. Астрид вне себя от того, что ее так пренебрежительно отправили восвояси. Димитрий для нее — старший по рангу, что, несомненно, предполагает определенный уровень почтения. Так ничего и не сказав, она резко разворачивается на каблуках и уходит, исчезает во все еще кружащейся в танце толпе.

Димитрий снова поворачивается ко мне.

— Я знаю, как ты волнуешься из-за леди Абигайль. Пойдем скорее к ней.

Сама не знаю, чего я медлю, ведь возможность увидеть леди Абигайль — кульминация всего нашего долгого путешествия, целой жизни, полной сомнений и вопросов. Ключ к моему будущему. К окончанию пророчества.

Наверное, именно поэтому я и замираю несколько секунд, а потом киваю и трогаюсь с места.

Как все-таки приятно забыться в танцах, музыке и праздничном пире! Даже противостояние с Урсулой кажется милым развлечением по сравнению с тем, что ждет впереди. Однако ход событий неумолимо вел именно к этому — а потому я иду вслед за Димитрием из пиршественного зала, отчетливо понимая: это начало конца.

И если мне очень, очень повезет — то, возможно, еще и предвестье нового начала.

24

— Боюсь, я должен извиниться за Астрид, — говорит Димитрий, пока мы шагаем к покоям тети Абигайль. — Я знаю ее с самого рождения и всегда относился к ней как к младшей сестренке, но она, кажется, видит наши отношения совсем иначе.

Мы идем по длинной галерее, что я запомнила еще с утра — однако она, по всей видимости, вьется вокруг всего Святилища, и я понятия не имею, где мы сейчас находимся.

Я гляжу на Димитрия и лукаво улыбаюсь.

— Ничего страшного. Не мне ее винить.

Не знаю уж, что тому причиной — вино, танцы или мерцающие на черном небе звезды, но прикосновение шелка, вздымающегося и опадающего вокруг моих голых ног, будоражит меня, заставляет очень остро почувствовать себя живой.

Широко улыбаясь, Димитрий тянется к моей руке.

— Сдается мне, на тебя действует воздух Алтуса.

— Возможно.

Губ моих касается легкая улыбка. Мы идем рука об руку дальше.

Я не знаю, сколько еще мы сможем разговаривать свободно, и мысли мои возвращаются к серьезным материям. Мне хочется кое-что понять.

— Димитрий?

— Да?

— Почему эта Урсула такая… такая цепкая?

Он смеется, запрокинув голову назад.

— Ты гораздо добрее, чем был бы я на твоем месте.

Он ведет меня за угол и останавливается перед входом в здание. Галерея продолжается и внутрь — только теперь уже, конечно, становится крытым коридором. Я догадываюсь, что Димитрий хочет воспользоваться тем относительным уединением, которое предлагает нам нахождение снаружи.

— Урсула — Старшая, по рангу уступающая одной лишь леди Абигайль. После смерти Абигайль — что, как ни печально, может произойти в самом скором времени — Урсула метит на ее место.

— Не понимаю, я-то тут при чем? Я не собираюсь оспаривать ее права. Да я даже не в Алтусе живу.

Он вздыхает, и у меня появляется отчетливое чувство, что мы ведем этот разговор почти против его воли.

— Да, Лия, но есть еще две Сестры, которые вправе притязать на положение выше Урсулы. — Он устремляет взгляд в темноту ночи, а потом снова смотрит мне в глаза. — Твоя сестра Элис. И ты.

В первый миг кажется, что слова его лишены смысла.

— Ты о чем? Это же невозможно.

Он качает головой.

— Отнюдь. Все Сестры — потомки союзов между изначальными Стражами и земными женщинами. Но вы с Элис — прямые потомки Маари и Катлы, породивших пророчество. Потому-то вы и избраны на роль Хранительницы и Врат. Так есть, и так было всегда.

— И что?

— Владычица Алтуса должна состоять в как можно более близком родстве с Маари и Катлой. Леди Абигайль происходит от них по прямой линии, и, если не считать Вирджинии, вы с Элис — единственные ее ныне живущие родственники. Единственная ее родная кровь. Элис не годна на эту роль из-за нынешнего неповиновения законам Григори. Урсула же из того же рода, но не по прямой линии.

Я переминаюсь с ноги на ногу, силясь осознать его слова.

— Хорошо, а Вирджиния? Она же старше меня. Уж верно, у нее больше прав притязать на титул.

Димитрий пожимает плечами.

— Она не хочет, Лия. Она отказалась от притязаний на титул, когда покинула Алтус, — да и в любом случае, вряд ли ей хватит могущества управлять островом.

Тетя Вирджиния некогда сказала мне, что дары Сестер распределяются еще до рождения: иные из нас получают в дар больше силы, а другие — меньше. Похоже, ее нисколько не тяготило признание, что она сама оказалась слабее, чем ее сестра, моя мать.

— Я тоже не хочу никакого титула! — заявляю я и тут же осекаюсь. — Хотя… я ведь не знаю ничего про Урсулу — не знаю, достойна ли она этого титула.

Алтус и Сестры. Урсула, Элис, тетя Абигайль, умирающая тут, за стеной. Слишком много всего для меня одной. Я растерянно берусь пальцами за виски, точно тем самым могу отогнать рой неотвязных мыслей.

Димитрий берет меня за руку.

— Идем. Сперва повидаемся с леди Абигайль. Остальное подождет.

Я киваю, признательная ему за то, что могу, не думая, идти, куда он ведет меня. Мы проходим через дверь в просторный холл. Димитрий сопровождает меня на всем пути, на каждом шагу — и я уже не могу представить себе, как буду исполнять пророчество без него, без его верности, его поддержки.

Конечно, все совсем не так просто — но я усиленно изгоняю вопрос, неотступно всплывающий из глубин моего разума: есть ли во всем этом место Джеймсу?

В комнате царит полумрак — но не потому, что шторы и занавески на окнах плотно опущены, как в комнате больного. Напротив, две пары стеклянных дверей стоят нараспашку, впуская в помещение теплый ночной воздух. Тихий морской бриз вздыхает у занавесок, они приподнимаются и опадают, точно дышат ему в такт.

Димитрий остается у двери, а я прохожу вглубь комнаты. Навстречу мне шагает Уна. Позади нее я различаю силуэты еще двух Сестер. Одна из них наливает воду в чашу для умывания, вторая вытаскивает одеяло из массивного шкафа у окна.

— Лия! Я так рада, что ты пришла! — Уна наклоняется и целует меня в щеку. Говорит она тихо, хотя и не совсем шепотом. — Леди Абигайль проснулась с полчаса назад, и первым же делом спросила о тебе.

— Спасибо, Уна. Я пришла, как только смогла. — Я гляжу поверх ее плеча на фигуру на кровати. — Как она?

Лицо Уны затуманивается.

— Старшие говорят, возможно, не доживет до утра.

— Тогда я скорей пойду к ней.

Обойдя Уну, я направляюсь к кровати, приветливо кивнув Сестрам, что ухаживают за тетей Абигайль.

Однако подойдя поближе, невольно замедляю шаг. Я так долго ждала возможности увидеться с тетей Абигайль лично. И вот настал момент, который я ни за что не хотела бы пропустить. Взяв себя в руки, я шагаю вперед.

Я останавливаюсь у края кровати, и камень, висящий на цепочке у меня на шее, начинает пульсировать так сильно, что я почти слышу его биение. Я вытаскиваю его из-под платья и обхватываю ладонью. Он горяч — точно только что из огня — но не обжигает руки.

Снова опустив камень в вырез платья, я гляжу на тетю. Она всегда представлялась мне полной жизненных сил и энергии — какой наверняка и была до болезни. Теперь же кожа ее тонка и сморщена, как папиросная бумага, а хрупкое тело едва заметно под толстым одеялом. Дыхание вырывается из груди тети резкими судорожными всхлипами — но когда она открывает глаза, они молоды и ясны — такого же изумрудного цвета, как и у меня. Я тотчас же узнаю в ней сестру моей бабушки.

— Амалия, — окликает она меня в ту же секунду, как открыла глаза, как будто заранее знала, что я рядом. — Ты пришла.

Я киваю и присаживаюсь на краешек постели.

— Ну конечно. Простите, что мне потребовалось столько времени. Я пришла, как только смогла.

Она силится улыбнуться, но уголки ее губ приподнимаются лишь самую малость.

— Путь был неблизкий.

Я качаю головой.

— О да, неблизкий. Однако ничто не могло помешать мне прийти. — Я накрываю ее руку ладонью. — Как вы, тетя Абигайль? Или мне следует называть вас леди Абигайль, как называют все остальные?

Она смеется, и смех переходит в припадок судорожного кашля.

— Уж пожалуйста, окажи мне такую честь, зови меня тетей. — Она вздыхает, голос ее окрашивает печаль. — Сколько времени прошло с тех пор, как я была просто Абигайль — дочерью, сестрой, тетей!

— Для меня вы всегда будете тетей Абигайль. — Наклонившись, я целую сухую морщинистую щеку, сама дивясь тому, как это женщина, которую я вижу впервые в жизни, может казаться такой родной и знакомой.

Цепочка выбивается из-за выреза моего платья, и тетя Абигайль, приподняв руку, касается еще горячего камня.

— Он у тебя… — Она отпускает камень, и он снова занимает место у меня на груди. — Хорошо.

— А что это? — Даже пред лицом тетиного недуга я не в силах сдержать любопытства.

— Glain nadredd.

Я не понимаю значения этих слов, однако с тетиных уст они слетают легко и привычно. Зато следующие ее слова звучат гораздо отчетливее.

— Гадючий камень. Но не просто камень. Мой.

Я невольно вскидываю руку к груди и обхватываю ладонью камень, точно тем самым могу заставить его раскрыть все тайны.

— А для чего он нужен?

Взгляд ее скользит к моему запястью и виднеющемуся из-под рукава медальону.

— Вот для чего. — Она снова ненадолго умолкает, видно, набираясь сил. — У всех Сестер Алтуса есть камень, пропитанный их магией. Сила камня зависит от силы его владелицы. Мой талисман защищал меня от зла, исцелял от недугов и придавал сил, когда они мне требовались. Теперь он будет защищать тебя от призрачного воинства, ведь ты носишь медальон Врат, и ближайшая твоя подруга пала под натиском Самуила. Однако могущество камня не вечно, и когда его сила — моя сила — исчезнет, тебе придется напитать его своей силой.

— А сколько он еще будет действовать?

— По крайней мере, пока ты не доберешься до страниц. Если нам повезет, то и еще немного. Я… — Она облизывает губы. Я спешу предложить ей воды, но она отказывается. — Все свои силы, дитя, я вложила в этот камень.

Сожаление кинжалом пронзает мою грудь. Теперь я понимаю, отчего тетя Абигайль так тяжко больна: она отдала все остатки своей силы мне через гадючий камень. Должно быть, она ведала о нарастающей мощи Элис, а быть может, и о Сонином предательстве тоже. Невыносимо спрашивать у нее, не я ли причина ее слабости. Невыносимо знать. В любом случае, сделанного не вернешь. Гораздо мудрее и милосерднее использовать с толком то немногое время, которое у нас осталось.

— Спасибо, тетя Абигайль. А если этого окажется недостаточно? Когда ваша сила покинет камень… вдруг я не смогу набрать достаточно сил, чтобы противостоять призрачному воинству, пока не исполню пророчество до конца?

Тетя Абигайль улыбается — слабо, едва заметно, но улыбается. В этой улыбке я вижу силу, что много десятилетий вела за собой Сестер.

— Ты сильнее, чем думаешь, дитя мое. Тебе хватит сил.

Слова ее пробуждают во мне воспоминания. На миг я словно перенеслась в то утро в Верчвуде, когда тетя Вирджиния вручила мне предсмертное письмо матери. «Ты сильнее, чем думаешь, родная», — сказала тогда она.

Тетя Абигайль на миг опускает веки, и тут же вновь открывает глаза. В ее взгляде светится решимость.

— Ты должна найти страницы.

Я киваю.

— Скажите мне, где они, и с их помощью я покончу с пророчеством.

Она крепче сжимает мою руку.

— Не могу… сказать…

Я качаю головой.

— Тетя Абигайль, ведь я именно для того сюда и приехала. Вы же сами пригласили меня сюда. Или вы запамятовали?

— Меня не память подводит, дитя мое.

Я все равно не понимаю.

Тетя Абигайль так слаба, что головы повернуть уже не может. Она медленно оглядывает комнату и понижает голос, так что я с трудом разбираю слова.

— В этом Святилище… слишком много ушей. Кто-то подслушает и попробует обратить то, что он узнал, ради блага Сестер. Кто-то — ради собственного своего блага.

Я поднимаю голову. У окна Сестра складывает простыню. Вторая Сестра куда-то ушла. Уна размалывает что-то пестиком в ступке, а потом растворяет порошок в воде. Димитрий все так же стоит, прислонившись к стене у входа.

Я снова поворачиваюсь к тете Абигайль.

— Как же я найду страницы, если вы не скажете, где искать?

Она вынимает руку из моей ладони, хватает меня за локоть и подтаскивает к себе, так что ухо мое оказывается рядом с ее сухими потрескавшимися губами.

— Ты уедешь послезавтра. Доверенный слуга твоего отца, Эдмунд, проводит тебя с острова до места первой встречи. Каждый отрезок пути тебя будет вести новый гид. Только Димитрий останется с тобой всю дорогу. Он уже давно служит мне, и я безгранично ему доверяю.

Взгляды наши встречаются, и мне мерещится в ее глазах горделивая искорка.

— Никто не будет знать твой маршрут. Каждый проводник отвечает только за маленький отрезок пути. Даже последний не будет знать, что его кусок — последний. Ему скажут, что это лишь одна остановка из многих…

Я выпрямляюсь, испытывая прилив любви к тете и гордости за нее. Даже больная, на смертном одре, она не утратила остроты разума. Вот только я уже не так доверчива, как прежде.

— А что, если кто-нибудь из проводников предаст нас или подпадет под влияние призрачного воинства?

— Проводников выбирали очень тщательно, но с твоей стороны мудро заранее рассматривать разные случайности, — хрипит тетя Абигайль. — Вот почему я скажу тебе и только тебе то, что ты должна знать.

Она жестом велит мне нагнуться ниже. Я повинуюсь.

— Еще ближе, милая. — Я почти прижимаюсь ухом к ее губам, и она шепчет одно-единственное слово: — Шартр.

Я озадаченно выпрямляюсь. Не сомневаюсь, расслышала-то я правильно — да вот только что это значит?

— Я не…

Она шепотом прерывает меня:

— У ног Хранительницы. Не дева, но сестра. — Взор ее блуждает по комнате. — Как переправишься через море, руководствуйся моими словами. Если придется вдруг продолжить путь одной, ты отыщешь дорогу.

Я повторяю про себя это единственное слово, наслаждаясь тем, как оно приятно звучит. Запоминаю странную фразу — она кажется мне смутно знакомой, хотя вряд ли кто-нибудь произносил ее при мне.

По другую сторону кровати появляется Уна. В руках у нее чаша с растворенным порошком. Уна печально улыбается.

— Леди Абигайль пора отдохнуть.

Я гляжу на сестру моей бабушки. Она уже крепко спит. Я наклоняюсь и целую горячий лоб.

— Сладких снов, тетя Абигайль.

Уна ставит чашу на столик возле кровати.

— Мои соболезнования, Лия. Я могу как-то облегчить твою скорбь?

Я качаю головой.

— Просто позаботься о ней.

Уна кивает.

— Я тут заварила кое-что, чтобы уменьшить боль, но не хотела ее будить — она так спокойно спала. Я прослежу за ней, а как проснется, позабочусь, чтобы она не страдала. — Она улыбается. — Тебе самой надо отдохнуть. Вид у тебя усталый.

Я не осознаю всей правды этих слов, пока Уна не произносит их. Внезапно на меня наваливается изнеможение.

— Обязательно пошли за мной, как только тетя Абигайль проснется. Мне бы хотелось провести с ней как можно больше времени перед…

Уна понимающе кивает.

— Позову вас сразу же, как она придет в себя. Обещаю.

На неверных ногах я бреду к ждущему у двери Димитрию. Он берет меня за руку, мы выходим в коридор и закрываем за собой дверь.

— Тебе надо поспать, — говорит он. — В ближайшие дни тебе понадобятся все силы.

Я гляжу на него.

— Что ты знаешь о местонахождении страниц?

Он сощуривается, старательно припоминая.

— Да почти ничего. Мне велено приготовиться к путешествию. Мы с тобой и Эдмундом в качестве проводника уезжаем послезавтра.

Я киваю. Хоть я целиком и полностью доверяю Димитрию, однако дала клятву оправдать доверие тети. Я не скажу ему о словах, которые она прошептала мне в своей спальне.

— Димитрий?

— Да?

Мы сворачиваем за угол, и я узнаю коридор, ведущий к моей комнате.

— Перед отъездом мне непременно надо увидеть Соню.

Меня и так мучает совесть, что я не настояла на этом прежде, — но я не была уверена в своих силах. Хочется верить, что мое умение прощать настолько сильно, что преодолеет все, — однако я никак не приду в себя от потрясения, вызванного предательством Сони. Вряд ли я узнаю наверняка, способна ли простить Соню, если не повидаюсь с ней. А значит, я должна ее увидеть перед отъездом с Алтуса — вероятно, в последний раз.

Димитрий останавливается у двери в мою комнату, и за тенью тревоги в его глазах я различаю лихорадочную работу мысли.

— А стоит ли? Старшие говорят, что ей лучше, но, может, следует подождать, пока она не оправится полностью — до нашего возвращения.

— Нет, Димитрий. Мне надо ее повидать. Я не успокоюсь, пока не добьюсь встречи. Вообще следовало бы сделать это гораздо раньше.

— Лия, от встречи с ней в том состоянии, в каком она прибыла на остров, толку не было бы никакого. К тому же — Старшие запретили. Впрочем, если тебе так необходимо повидаться с ней перед отъездом завтра я поговорю с ними и все устрою.

Я приподнимаюсь на цыпочки и обвиваю руками шею Димитрия.

— Спасибо! — пылко благодарю я, а потом прижимаюсь губами к его губам.

Он отвечает на мой поцелуй с плохо сдерживаемой страстью и неохотно отстраняется.

— Лия, ты должна отдохнуть. Увидимся утром.

Я кладу голову ему на грудь.

— Не хочу, чтобы ты уходил.

Пальцы его перебирают пряди моих волос.

— Тогда я не уйду.

Я недоуменно смотрю на него.

— Ты… то есть как это?

Он пожимает плечами.

— Если ты хочешь, чтобы я остался — буду спать у тебя на полу или где угодно еще. В этом нет ничего постыдного. Во всяком случае, здесь. Да и потом… — В глазах его зажигается озорной огонек. — Я ведь уже пообещал тебе чтить условности вашего светского общества, нравится тебе это или нет.

Жалкие остатки разума — того разума, что еще в Вайклиффе впитал наставления мисс Грей — дивятся, сколь же мало во мне осталось стыда. Однако внутренний голос, напоминающий о приличиях, подобен тусклому пламени свечи, а в груди моей жарко полыхает огонь, разожженный не только все нарастающими чувствами к Димитрию, но и восторгом, который я испытываю при мысли, что предо мной открыты иные пути, иные возможности. Что выбор мой не столь ограничен, как я считала прежде.

Я не могу сдержать улыбки.

— Ладно. Тогда я хочу, чтобы ты остался.

Димитрий открывает дверь моей спальни.

— Значит, я остаюсь.

Я не переодеваюсь перед сном. Если вспомнить, в каком виде я проснулась утром, то ясно, что выбора у меня, в сущности, и нет. Позволить мужчине ночевать у меня в спальне — само по себе скандально, даже для моей новообретенной свободы. Но чтобы при этом я еще и была совершенно нагой, пусть даже и под одеялом — нет, подобное невозможно, даже в таинственном мире Алтуса.

Я поудобнее устраиваюсь на кровати. Димитрий вытаскивает из шкафа одеяла и подушки, укладывает их на полу, подходит к окну и раздергивает шторы. Только теперь я замечаю, что это даже и не окна, а высокие двойные двери, как в покоях тети Абигайль.

Димитрий открывает створку и вопросительно поворачивается ко мне.

— Ты не против? Я люблю морской бриз.

Я качаю головой.

— Я и не догадывалась, что эти двери открываются.

Димитрий подходит к кровати и подтыкает вокруг меня одеяло.

— Вот теперь тебе будет тепло и сладко спать под дыхание волн.

Нагнувшись, он целомудренно целует меня в губы.

— Доброй ночи, Лия.

Внезапно я смущаюсь.

— Доброй ночи.

Димитрий задувает свечу, и я слышу, как он устраивается на одеялах на полу. Впрочем, длится это совсем недолго — постель широка и непривычна, и мне не нравится думать, что Димитрий мерзнет на холодном полу.

— Димитрий.

— М-м-м?

— А ты мог бы спать в моей кровати, не… не нарушая законы моего мира?

Интересно, слышит ли он улыбку в моем голосе.

— Запросто.

Улыбку в его голосе я слышу совершенно отчетливо.

25

— Силы небесные! — Голос Луизы пробуждает меня от глубокого сна. — Однако, смотрю я, ты уже привыкла к местным порядкам!

Я сажусь, с трудом выбравшись из объятий Димитрия. Он медленно открывает глаза, ничуть не смущенный столь неожиданным приветствием.

— Пожалуй. И все же давай сохраним это между нами, ладно?

Луиза приподнимает брови.

— Я твои секреты не выдам, если ты не выдашь мои.

— Не знаю я никаких твоих секретов! Во всяком случае, недавних, — говорю я, потягиваясь. Мне очень хочется улечься обратно к Димитрию.

— Я исправлю столь прискорбное положение дел, если только ты отошлешь своего юного островитянина на то время, пока будешь одеваться и умываться, — заявляет Луиза и направляется к шкафу.

Мне вовсе не хочется, чтобы Димитрий уходил — ни на минуточку. Однако мне надо подготовиться к встрече с Соней, а заодно и узнать, как там тетя Абигайль.

Наклонившись, я нежно целую Димитрия в губы, пользуясь тем, что Луиза стоит к нам спиной и роется в шкафу.

— Прости, — шепчу я.

Он проводит пальцем вниз от спутанных волос у меня на виске, по щеке, шее, и ниже — туда, где начинается вырез моего платья.

— Ничего страшного. Мне надо переодеться и побеседовать со Старшими по поводу твоего свидания с Соней. Я скоро вернусь.

Я киваю.

— Спасибо, что остался.

— Тебе спасибо, — усмехается он. — Давно уже мне так сладко не спалось. — Он поднимается и поворачивается к Луизе, которая стоит в ногах кровати, держа свежее платье. — Всем на острове известно о моих чувствах к Лие. И меня не волнует, проведают ли мои сограждане, где я провел ночь, — но ради нее благодарю вас за молчание.

Моя подруга выразительно возводит глаза к потолку.

— Да-да, конечно. Но теперь уходите, ладно? А то ее из комнаты вовек не выпровожу, пока вы тут.

— Что ж, хорошо. — Он улыбается и, не сказав ни слова, выходит.

Стоит ему скрыться за дверью, Луиза разражается хохотом.

— Ты что? — Я пытаюсь изобразить святую наивность, однако щеки у меня так пылают, что из этой попытки ничего не выходит.

Луиза швыряет мне платье.

— Уж со мной-то можешь не скрытничать, Лия Милторп! Я слишком хорошо тебя знаю.

— Да я вовсе не скрытничаю. Ничего такого и не произошло. Он… он чтит законы нашего общества.

Луиза сдавленно хихикает, пытается прикрыться ладошкой, а затем валится на кровать в припадке неудержимого хохота. Мне даже слегка обидно — смеется-то она надо мной, но я не в силах вымолвить ни слова в защиту Димитрия. Луиза говорить не может, она жадно ловит ртом воздух и снова заливается смехом — очень заразительным смехом.

Мне из принципа не хочется присоединяться к ней, ведь причина этого неуместного хохота — именно я, но удержаться невозможно. Вскоре обе мы смеемся так сильно, что по щекам у Луизы катятся слезы, а у меня от смеха болит живот. Понемногу смех наш затихает, перемежаясь иногда судорожными вспышками, и вот мы лежим бок о бок на покрывале, не в силах отдышаться.

— Ну что, теперь, когда ты так неплохо повеселилась за мой счет, не хочешь рассказать мне про свою ночь с Ризом? — спрашиваю я, уставившись в потолок.

— Скажу тебе одно: для Риза желание «чтить законы нашего общества»… — Тут Луиза снова начинает смеяться. — …не входит в список приоритетов.

Я швыряю в нее подушку.

— Ладно же, смейся-смейся. Вы с Ризом удовлетворяете ваши не слишком добродетельные страсти, а вот Димитрий самоотверженно беспокоится о традициях нашего общества.

— Ты совершенно права, Лия. — Луиза старается подавить снова разгорающийся смех. — Димитрий джентльмен до мозга костей. Хвала небесам, что Риз — нет!

— Ты… ты просто невозможна! — Я сажусь, хватаю новое платье и пытаюсь сделать серьезное лицо, — Ты что-то говорила про ванну? Хотелось узнать, где я могу ее обрести.

— Ты всегда отлично умела сменить тему. — С этими ее словами не поспоришь, и я очень признательна, что Луиза не пытается вернуться к прежнему разговору. Она встает. — Я попрошу кого-нибудь принести тебе ванну и наполнить горячей водой. Мне приносили.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. — Она направляется к двери и на пороге оборачивается. — Лия, я просто дразнюсь.

Я улыбаюсь подруге в ответ.

— Знаю.

Ее ответная улыбка затуманена легкой грустью.

— Ты очень дорога Димитрию.

— И это я тоже знаю.

Я и вправду это знаю — хотя Димитрий еще не говорил мне этого лично.

— Знаешь, тебе ведь вовсе не обязательно с ней встречаться, — говорит Луиза.

Мы с ней сидим на кровати и ждем, пока Димитрий придет и отведет нас к Соне. Как Луиза и обещала, ко мне в спальню принесли большую медную ванну, наполнили ее горячей водой, добавили ароматического масла из прозрачного флакона. Не знаю — потому ли, что я давно толком не принимала ванны, то ли это было так необыкновенно, но она запомнится мне надолго. А каким райским блаженством было ощутить потом, как гладкий шелк платья скользит по моей чистой ароматной коже!

Я поворачиваюсь к Луизе.

— Если не сейчас — то когда? Я же уезжаю завтра, помнишь?

Я лишь в самых общих чертах рассказала подруге о следующей части нашего путешествия: нам с Димитрием доверена задача найти страницы, а Луиза останется приглядывать за Соней, пока та окончательно не выздоровеет.

Луиза теребит складки платья, светло-фиолетовый шелк мерцает и переливается у нее в пальцах.

— Не хочешь дождаться, пока Соня придет в себя и сможет вернуться в Лондон?

Я качаю головой.

— Ждать я не могу. Соня — наша ближайшая подруга, и я никогда не прощу себе, если не навещу ее перед отъездом. Будь на ее месте ты, я поступила бы точно так же.

— Что ж, будь по-твоему, — со вздохом отвечает Луиза. — Я пойду с тобой.

— Может, тебе лучше подождать? Нелегко видеть Соню в таком состоянии.

Луиза касается моей руки.

— Я тебя не брошу. Сейчас или никогда. Мы пойдем вместе.

Я улыбаюсь и пожимаю ей руку. В эту секунду раздается стук в дверь, и в проеме появляется темная голова Димитрия.

— Доброе утро еще раз! — Он многозначительно улыбается.

Луиза закатывает глаза.

— Идем, Лия. Надо трогаться с места, пока Димитрий не устроился поудобнее.

Димитрий протягивает мне руку, помогая подняться.

— А, понятно. Ну что ж, я не против.

Я со смехом целую его в щеку, и мы втроем выходим в коридор, закрыв за собой дверь. Встречным мы вежливо киваем и здороваемся, но многие из них, увидев, что мы с Димитрием держимся за руки, мрачнеют и отворачиваются. Мне не хочется вслух выражать отвращения, что вскипает и бурлит у меня под кожей. Сегодня у меня полно дел поважнее.

— Димитрий, а как там Соня? Что говорят? — Мне хочется заранее подготовиться к тому, что нас ждет.

— Сегодня утром мне как раз сообщили, что, по мнению Старших, перелом совершился. О полном выздоровлении речи не идет, но, по крайней мере, за последние сутки Соня ни разу не упомянула ни призрачное воинство, ни медальон.

«Впрочем, это еще не значит, что падшие души ушли и больше не таятся в темных глубинах ее разума».

Поймав себя на этой мысли, я невольно задаюсь вопросом — смогу ли когда-нибудь доверять Соне как прежде.

Мы доходим до конца наружной галереи. К моему удивлению, Димитрий ведет нас вниз по узенькой лестнице, а не сворачивает за угол к зданию, известному как Святилище.

— Куда это мы? — спрашивает Луиза, оборачиваясь на дом, где спим мы.

Димитрий шагнул на вымощенную каменными плитами дорожку, по которой вчера мы ходили в рощу.

— В Сонины покои.

— А где… — вопросительно начинает Луиза.

— В другом здании, — отвечает Димитрий.

Луиза никогда не отличалась терпением, поэтому я удивлена и обрадована тем, что на сей раз она не спорит и со вздохом устремляет взор на дорожку, ведущую через поля к морю.

Небо все той же невозможно глубокой, ясной синевы, как и все дни со времени нашего приезда. Наверное, я теперь всю жизнь про себя буду называть этот цвет «синевой Алтуса». Мы доходим до того места, где вчера Димитрий утянул меня с тропинки, но на сей раз идем прямо. Тропинка спускается к морю.

Эта часть острова совершенно безлюдна. Кругом нет ничего, что могло бы сойти за пристанище. Я начинаю гадать, не заперли ли Старшие Соню в какой-нибудь пещере, но потом замечаю на краю уступа небольшое каменное строение.

Я непроизвольно выдергиваю руку из руки Димитрия и останавливаюсь. До чего же опасно стоит эта хибарка — непонятно, каким чудом держится!

Димитрий понимает, куда это я так уставилась, и снова берет меня за руку.

— Лия, честное слово, там неплохо.

Луиза вихрем разворачивается к нему. Ее красивое, яркое личико разгорелось от гнева.

— Неплохо? Да ведь… да ведь это просто лачуга на краю света! Иначе, чем «унылая» и не скажешь!

Он вздыхает.

— Да, выглядит несколько… сурово. Но внутри все те же удобства, что и в Святилище. Этот домик используют для определенных ритуалов и таинств, требующих тишины и уединения. А для ритуала изгнания падших душ уединение просто необходимо. Вот и все.

Невозможно понять, отчего это я, не пролившая ни единой слезинки над ложем тети Абигайль, вдруг чувствую, как глаза мне жгут слезы. Должно быть, я до сих пор не могу поверить, что пророчество затянуло Соню в мрачное место, вдали от любви и дружеской заботы. Мне хочется кричать в голос, но я отворачиваюсь от Димитрия и устремляю взгляд на воду, стараясь овладеть собой.

Через несколько минут моей руки касаются легкие, точно бабочки, пальцы Луизы.

— Идем, Лия. Я с тобой.

Кивнув, я трогаюсь с места, упрямо переставляя ноги. Строение впереди, похоже, совсем не такое крохотное, как показалось издалека — не на одну комнату, а побольше, хотя все равно, конечно, гораздо меньше Святилища. Внешней галереи нет, зато само здание выстроено из такого же синеватого камня и накрыто такой же медной крышей, как и наше обиталище.

Узкая дорожка вьется по роскошному саду. Я облегченно вздыхаю: тут не просто очень мило, тут красиво и мирно — идеальное место для отдыха и восстановления сил.

Дорожка упирается в здание над обрывом. После спокойствия и умиротворенности сада я слегка удивляюсь, обнаружив, что по бокам огромной двери стоят два рослых Брата. Оба одеты точно так же, как одеваются все мужчины в Алтусе, как одет и Димитрий: белая туника и брюки. Вроде бы и не подумаешь, что это стражи, несущие караул, однако у меня возникает отчетливейшее впечатление, что они здесь именно для этой цели.

— Доброе утро, — здоровается Димитрий. — Мы пришли повидаться с Соней Сорренсен.

Они почтительно кланяются Димитрию, а вот на меня косятся с подозрением.

— Неужели за время моего отсутствия в Алтусе изменились традиции? Мы больше не приветствуем Сестер? — Голос Димитрия полон едва сдерживаемого гнева.

Я кладу руку ему на локоть.

— Не надо, все в порядке.

— Ничего подобного, — отрезает он, даже не поворачиваясь в мою сторону. — А вы знаете, что именно эта Сестра, весьма вероятно, станет вашей следующей Владычицей? Врата она по воле пророчества или Хранительница — неважно. Главное, что она на нашей стороне и, возможно, в самом скором времени станет править вами. А теперь, — цедит он сквозь стиснутые зубы, — приветствуйте Сестру, как подобает.

Оба стражника склоняют голову, а мне становится ужасно неловко.

— Доброе утро, Сестра, — хором произносят они.

Я отвечаю поклоном на поклон. В моей груди разгорается гнев, однако направлен он отнюдь не на этих двоих.

— Доброе утро. Спасибо, что заботитесь о моей подруге.

В глазах стражей появляется стыд. Они открывают дверь и отступают в сторону, освобождая нам проход.

Мы шагаем по коридору, что тянется во всю небольшую длину здания и упирается в стеклянную дверь, за которой проглядывает море. Я отвожу Димитрия в сторону и оглядываюсь на Луизу.

— Луиза, оставь нас на минутку, пожалуйста.

Она пожимает плечами, отходит на несколько шагов и принимается разглядывать картину на стене — большего уединения в столь тесном пространстве достичь невозможно.

Я поворачиваюсь к Димитрию.

— Никогда больше так не делай.

Он недоуменно качает головой.

— Как?

— Как? — сердито шепчу я. — Да вот так! Не унижай меня перед Братьями или кем угодно еще на этом острове!

— Лия, я вовсе не унижал тебя, — оскорбленно замечает он. — Тебя же саму вчера расстроил прием, оказанный некоторыми невежами с нашего острова.

— А ты посоветовал мне набраться терпения. — Я уже не шепчу, но ничего не могу с собой поделать.

Димитрий скрещивает руки на груди. Сейчас он очень похож на капризного ребенка.

— Знаешь… Мне тоже надоели все эти взгляды да перешептывания! Между прочим, ты и в самом деле можешь стать следующей Владычицей Алтуса. С тобой не имеют права так обращаться! Я этого не потерплю!

Гнев оставляет меня так же быстро, как и накатил. Ну как можно злиться на человека, которому я настолько дорога?

— Димитрий… — Привстав на цыпочки, я обнимаю его за шею. — Не знаю, стану ли я следующей Владычицей Алтуса, а вот Сестрой буду всегда. И кем бы я ни была — Сестрой ли, Владычицей ли — мне и только мне самой надлежит заслужить уважение Братьев, Совета Григори и всех остальных Сестер. Лишь я могу сделать это — и, возможно, на это уйдет немало времени. — Я быстро целую Димитрия в губы. — А если им придется выказывать мне почтение, которого, по их мнению, я не заслуживаю, то это заставит их лишь сильнее меня презирать.

Димитрий устало вздыхает.

— Знаешь, что? Для Сестры, которая на острове без году неделя, ты слишком уж мудра. Алтусу повезет, если ты останешься здесь — простой ли Сестрой или новой Владычицей. — Он наклоняет голову и целует меня. — И мне тоже…

— Ох, ради всего святого! — Луиза стоит в нескольких шагах от нас. — Идиллично до отвращения: первый раз поссорились — и тут же помирились! Кстати, картины тут развешаны совсем неинтересные. Может, теперь пойдем к Соне? А?

Я со смехом отстраняюсь от Димитрия.

— Пошли.

Мы проходим по коридору и перед самой стеклянной дверью сворачиваем направо. Димитрий без колебаний подходит к простой деревянной двери, перед которой сидит в кресле пожилая Сестра — тоже, должно быть, страж, только уже иного рода. Она вышивает блестящей зеленой нитью по тонкой белоснежной ткани.

— Сестра… — Димитрий склоняет голову, и мы с Луизой повторяем его приветствие.

Та кланяется в ответ, и на этот раз я встречаю взгляд, исполненный доброты и теплоты. Ничего не сказав, она открывает дверь и впускает нас в комнату, а сама остается снаружи.

Не знаю, чего я ожидала, но в комнате тепло. Так вот что со дня нашего прибытия в Алтус Соня звала своей обителью — просторное помещение, где у одной стены стоит диван с массой подушечек, а у другой широкая кровать, застеленная мягким покрывалом. Напротив входной двери расположена высокая двойная дверь, открывающаяся в засаженный цветами центральный дворик. Откуда-то я знаю: стоит только переступить порог — и там окажется Соня. Я без колебаний направляюсь туда.

Выйти во дворик — все равно что шагнуть в другой мир. Вдоль дорожки к зданию растут жасмин, гортензии и пионы. Мягкий воздух пропитан дыханием океанского бриза, вплетенного в саму ткань существования Алтуса. Пожалуй, я больше никогда не смогу ощутить себя дома вдали от него.

За дальним рокотом моря различимо негромкое журчание. Димитрий поднимает брови в безмолвном вопросе, и я иду по усыпанной гравием дорожке на звук воды, за угол. Да, так я и знала — в центре дворика, над грудой камней, весело бьет небольшой прелестный фонтан, словно приглашая меня омыть руки в прозрачной воде. Я бросаюсь бегом вперед, но не к фонтану, а к скамейке подле него, где сидит Соня.

Услышав шорох шагов на гравии, моя подруга встает, и в синевато-льдистых глубинах ее глаз я замечаю нерешительность и страх. Я без размышления, инстинктивно кидаюсь к ней, и через секунду мы уже обнимаемся, смеясь и плача одновременно.

— О силы небесные, Лия! Я так по тебе скучала! — Голос Сони приглушен слезами.

Я отступаю на шаг и гляжу на нее: темные круги под глазами, поблекшая кожа, хрупкое тельце исхудало до невозможности…

— Как ты? Расскажи мне.

Соня мнется в нерешительности, но потом все же кивает.

— Давай сядем. — Она тянет меня за руку и вдруг опасливо оглядывается на Димитрия и Луизу. — Простите, — застенчиво добавляет она. — Я с вами не поздоровалась.

Димитрий улыбается.

— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

Она ненадолго задумывается, как будто это вовсе не такой уж и простой вопрос.

— Кажется, получше.

Он кивает.

— Хорошо. Оставить вас одних?

Соня качает головой.

— Говорят, ты сын Алтуса. Значит, ты и так все знаешь. Оставайся, я не против. И… Луиза, ты тоже останься, пожалуйста.

Соня пристыженно глядит в глаза Луизе. Не знаю уж, почему — потому ли, что рьяно пыталась убедить меня в предательстве Луизы, или из-за своего предательства, — но она еле смеет поднять на Луизу глаза.

Луиза ободряюще улыбается Соне и садится на скамью рядом с нами. Димитрий, джентльмен до мозга костей, присаживается на один из широких камней, ограждающих фонтан. Несколько неловких секунд мы сидим молча. Никто не знает, с чего начать. Лишь раз, один только раз взгляд Сони опускается на мое запястье. Я втягиваю руку поглубже в рукав, пряча медальон, и встречаюсь с Соней глазами. Она торопливо отворачивается.

Димитрий обводит взглядом сад.

— Я уж и забыл, как тут красиво. С тобой хорошо обращаются? — спрашивает он Соню.

— Да, конечно. Сестры очень добры ко мне, учитывая… учитывая все обстоятельства.

Бледную кожу Сони заливает жаркий румянец стыда, и мы снова умолкаем.

Димитрий встает, вытирает руки о штаны.

— Ты уже гуляла на свежем воздухе? Я имею в виду — не тут, в садике, а за стенами, на воле?

— Один раз, — отвечает Соня. — Вчера.

— Одного раза мало. Здесь так красиво, за один раз не налюбуешься. Давайте пройдемся, а?

26

Мы выходим через стеклянную дверь в дальнем конце коридора — и перед нами раскидывается море, сверкающее под солнечными лучами. Хотя оно далеко внизу, запах моря здесь сильнее и крепче, чем где бы то ни было еще в Алтусе. Димитрий наклоняется к моему уху, почти касаясь его губами.

— Что скажешь?

У меня просто дух захватывает. Я не нахожу слов, чтобы воздать должное этой красоте, а потому улыбаюсь в ответ.

Димитрий протягивает руку к моим волосам, и глаза его темнеют от какого-то чувства, весьма похожего на страсть. Как ни странно, он отводит руку — в ней зажат гребень слоновой кости, подаренный мне отцом.

— Еще чуть-чуть, и выскользнул бы, — поясняет Димитрий, отдает гребень мне и поворачивается к нашим спутницам. — Чудесный день для прогулки. Грех было бы упустить.

Он проворно шагает вперед, оставляя нас втроем, а я в который раз дивлюсь его способности делать и говорить именно то, что сейчас более всего нужно.

Мы с Соней и Луизой молча идем дальше. Ветер треплет нам волосы, играет складками платьев. На ходу я машинально потираю гребень — но приятная гладкость слоновой кости ничуть не помогает унять гнев, бурлящий в моем разуме.

Наконец Соня нарушает молчание и тихонько вздыхает.

— Лия, я… мне так стыдно. Последних дней в лесу я толком не помню. — Она отворачивается, глядит вниз, точно черпает силы в море внизу под обрывом. — Я знаю, что делала ужасные вещи. Говорила ужасные вещи. Я была… не в себе. Прости меня.

Я с трудом нахожу слова для ответа.

— Дело не в прощении. — Я обгоняю подруг, надеясь быстрой ходьбой обуздать прилив горечи, что слышу в своем голосе и чувствую в сердце.

— Тогда… в чем? — с отчаянием спрашивает Соня.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь лицом к морю.

Звука шагов по гравию не слышно — значит, Соня с Луизой остановились у меня за спиной. Так много слов кипит у меня в голове, так много вопросов и обвинений… Не меньше, чем песчинок на пляже. Впрочем, сейчас значение имеет только один вопрос.

Я снова оборачиваюсь к Соне.

— Как ты могла?

Плечи ее обмякают. Это смирение, эта слабость пробуждают во мне не сочувствие и сострадание, а лишь все сильнее разгорающееся пламя, которое я с трудом сдерживала с той самой ночи, когда проснулась и обнаружила, что она прижимает медальон к моей руке. На один жуткий момент я цепляюсь за возможность выплеснуть чувства наружу.

— Я доверяла тебе! Верила тебе во всем! — яростно выкрикиваю я и швыряю в Соню гребень. — Как тебе теперь доверять? Как тебе вообще когда-нибудь доверять?

Соня вздрагивает и отшатывается, хотя гребень, конечно, не слишком грозное оружие. Наверное, в том-то все и дело: даже сейчас я все равно люблю Соню. Все равно не могу причинить ей вред, хотя и сдержаться тоже не могу.

Луиза делает шаг вперед, словно желая защитить Соню, заслонить ее от меня. От меня!

— Лия, прекрати.

— С какой это стати, Луиза? — спрашиваю я. — Почему мне нельзя задать вопросы, которые все равно надо задать, пусть они и страшат нас?

Снова воцаряется молчание. Сказать нечего. Я говорю правду — и мы все это знаем. Да, я и в самом деле скучала по Соне. Я и в самом деле люблю ее. Но нельзя закрывать глаза на вещи, которые могут слишком дорого нам обойтись, которые могут стоить нам жизни.

Луиза подходит ко мне. По дороге она наклоняется, подбирает горсть камушков и, остановившись на самом краю обрыва, забрасывает их в море. В тщетной попытке отвлечься мы следим за их полетом вниз, но с высоты не видно, как они падают в волны.

— Лия права. — Я поворачиваюсь на звук Сониного голоса. Она подобрала мой гребень и разглядывает его так пристально, точно он содержит ответы на все наши вопросы. — Я не оправдала вашего доверия. Теперь никак нельзя знать наверняка, что в следующий раз, когда падшие души попытаются меня использовать, я окажусь сильнее — хоть я и надеюсь, что следующего раза не будет. Они… — Соня ненадолго прерывается, а потом продолжает далеким, глухим голосом: — Они предстали предо мной не как падшие души, а в облике моей… моей матери. — Соня поворачивается ко мне, и в глазах ее плещется боль. — Я встретила ее на Равнинах. Она раскаивалась, что отослала меня жить с миссис Милберн — мол, сама не понимала, что творит, надеялась, что миссис Милберн поможет мне понять мою силу. Так чудесно было — снова обрести мать, пусть даже в ином мире.

— А потом? — еле слышным шепотом спрашиваю я.

— Потом она начала переживать за меня. Волноваться, что со мной что-нибудь случится. Говорить, что, храня твой медальон, я подвергаю себя постоянной опасности. Что мы все в опасности из-за того, что ты отказываешься открыть Врата. Сперва я не слушала. Но постепенно… Не знаю, как объяснить… В общем, постепенно мне стало чудиться, что в словах ее есть здравый смысл, пусть и странный. Конечно, теперь-то я понимаю, что просто была уже не в себе, но… — Она заглядывает мне в глаза, и даже теперь видно, какую власть имели над ней падшие души. Видно, какой силой обладает предложение вернуть то, что казалось безвозвратно утраченным. — Все происходило так медленно, что я даже не знаю, когда именно это началось.

Слова ее поднимаются и опадают в дыхании моря, эхом звучат у меня в голове — и сменяются полным безмолвием. Соня робко протягивает мне гребень.

Я беру его у нее.

— Прости, — говорю я потому, что швырнула в нее гребнем со зла, однако в глубине души я вовсе не уверена, что искренне прошу о прощении.

Соня разворачивает руки ладонями вверх, к небу, точно сдаваясь на нашу милость.

— Нет, это ты меня прости, Лия. Я только и могу теперь, что молить тебя о прощении и клясться, что скорее умру, чем снова предам тебя.

Луиза подходит к ней и кладет руки ей на плечи.

— Соня, этого вполне достаточно. Для меня — достаточно.

Я с трудом делаю несколько шагов по неровной земле и обнимаю Соню с Луизой. Мы стоим, словно в те времена, когда пророчество было лишь неясной загадкой, а не грозной реальностью, что уже навсегда изменило наши жизни, а теперь грозит и вовсе оборвать их.

В тот краткий миг, на вершине холма над морем, я всем сердцем верю, что все снова стало как прежде, когда мы трое безоговорочно доверяли друг другу. Однако в глубине души мы понимаем: никогда уже ничто не станет таким, как прежде.

Прощание с Соней ничего не прояснило, и, тем не менее, я верю: подруга искренне желает нам добра и искренне надеется впредь хранить верность нашей стороне. Теперь остается лишь ждать, пока Сестры сочтут, что она достаточно окрепла и может вернуться в Лондон.

Мы возвращаемся к Святилищу и на полдороге замечаем, что навстречу нам кто-то бежит.

Димитрий рукой прикрывает глаза от солнца и вглядывается в показавшуюся впереди фигуру.

— Это кто-то из Сестер.

Платье Сестры раздувается на ветру, золотые волосы развеваются за плечами, сверкая, точно стекло на солнце. Наконец она добегает до нас, и я понимаю, что никогда прежде не видела эту девочку, должно быть, не старше Астрид. В первую минуту она не может вымолвить ни слова, до того запыхалась. Согнувшись, девочка жадно ловит ртом воздух и, наконец, выпрямляется, хоть дышит все еще прерывисто, а щеки ее залиты жарким румянцем.

— Мне… такое горе… Леди Абигайль… скончалась.

Я не сразу осознаю смысл ее слов. Разум мой пуст, словно неиспользованные холсты, сложенные в классе по рисованию в Вайклиффе. Однако следующие слова юной Сестры пробиваются сквозь это оцепенение.

— Меня послали за вами. Вас просят явиться как можно скорее, госпожа Владычица.

Госпожа Владычица.

Владычица.

«Нет!» — только и могу подумать я.

А потом бросаюсь бежать.

— Лия, ты не виновата, что тебя тут не было. — Уна ставит на стол чашку горячего чая. — Даже и будь ты здесь, это ничего не изменило бы. Леди Абигайль так и не пришла в себя.

С тех пор как я ворвалась в комнату, окончательно запыхавшаяся и надломленная недавней встречей с Соней и известием о смерти тети Абигайль, Уна снова и снова объясняла мне, как все произошло. Однако никакие уверения не могут унять мое чувство вины. Мне нужно было оставаться с тетей. Мне не следовало ни на секунду отходить от нее. Она бы знала, чувствовала, что я рядом — даже сквозь забытье.

— Лия… — Уна садится рядом со мной, берет мою руку в свои. — Леди Абигайль прожила долгую и плодотворную жизнь. Здесь, в Алтусе, она жила в мире и покое, как и хотела. — Уна улыбается. — Перед смертью она успела повидаться с тобой. Думаю, все это время она только того и ждала.

Я наклоняю голову, и слезы капают на стол. Даже не знаю, как объяснить Уне, сколько у меня причин скорбеть по тете Абигайль. Тетя Вирджиния всегда поддерживала и будет поддерживать меня — однако сама признала, что не обладает большим могуществом, и уже научила меня всему, что знает сама.

Я надеялась многое почерпнуть у тети Абигайль! Всякий раз, когда я думала о пророчестве, именно она, ее сила и мудрость, словно бы ограждали меня от него. Именно она казалась самым близким моим союзником, пусть нас и разделяли многие мили. А теперь я снова осталась одна, как прежде.

Остались только я да Элис.

27

Только я да Димитрий.

Мы стоим на безлюдном морском берегу, глядя на пустые водные просторы. Ладья, уносящая тело тети Абигайль, давно уже скрылась вдали. Тети больше нет — и разошлись все, кто стоял на берегу, пока тело тети предавали морской пучине, что окружает Алтус.

По современным меркам все произошло слишком быстро: похороны состоялись в тот самый день, как тетя умерла — таковы традиции Алтуса. У меня нет причин оспаривать это решение — разве что сославшись на традиции моего мира, а они покажутся народу Алтуса столь же странными, какими кажутся мне местные обычаи. Кроме того, она была Сестрой и Владычицей Алтуса. Что ж, если здесь принято прощаться именно таким образом, то, верно, она бы сама именно этого и желала.

Димитрий поворачивается спиной к морю и, взяв меня под руку, идет прочь.

— Я провожу тебя до Святилища, а потом мне надо предстать пред Советом Григори по поводу некоторых вопросов.

Я удивленно гляжу на него. Даже горе не в состоянии погасить моего вечного любопытства.

— Что за вопросы?

— У нас осталось много неоконченных дел, особенно теперь, после смерти леди Абигайль. — Димитрий глядит прямо перед собой, и я не могу отделаться от ощущения, что он старается не встречаться со мной взглядом.

— Да, но мы ведь завтра уезжаем? Неужели нельзя обождать?

Он кивает.

— Собственно говоря, об этом я и просил. Я должен ответить пред Советом за свое вмешательство в той истории с келпи, но попросил отложить разбирательство до того, как мы найдем недостающие страницы.

Я пожимаю плечами.

— Вполне логично.

— Да, — соглашается Димитрий. — Совет сообщит мне о своем решении к завтрашнему утру. Однако есть и другие вопросы. Касательно тебя.

— Меня? — Я резко останавливаюсь, чуть-чуть не доходя до тропы, что ведет к Святилищу. Тут уже более людно, по пути к главному зданию нам повстречалось несколько Сестер.

Димитрий берет мои руки в свои.

— Лия, ты — законная Владычица Алтуса.

Я качаю головой.

— Я ведь уже сказала: я не хочу. Не сейчас. Я не могу… — Я отворачиваюсь. — Даже думать не могу об этом, когда впереди ждет еще столько всего.

— Понимаю. К сожалению, Алтус остался без правительницы, и ты должна либо принять эту роль, либо отказаться от нее.

Во мне снова вскипает угасшая было досада.

— А почему бы Совету Григори не обратиться прямо ко мне? Уж верно, учитывая передовые взгляды Алтуса, они не считают, что обращаться к женщине — ниже их достоинства?

Во вздохе Димитрия сквозит усталость.

— Так просто не делается. И вовсе не потому, что ты женщина, а потому, что старейшины Совета Григори держатся обособленно — всегда, кроме самых экстренных ситуаций. Это… это своего рода затворничество, как вот у монахов в твоем мире. Вот почему члены ордена Григори обитают на другой стороне острова. Специальные гонцы вроде меня обеспечивают им сообщение с Сестрами. И поверь мне, Лия: если тебя когда-либо вызовут на сбор Совета Григори, это не будет означать ничего хорошего.

Я сдаюсь и оставляю безнадежные попытки разобраться в тонкостях устройства политики на острове. Сейчас у меня попросту нет времени вникать во все хитросплетения законов и правил.

— И каков мой выбор, Димитрий? Какие возможности?

Он глубоко вздыхает, как будто для предстоящего разговора иначе не обойтись.

— Собственно говоря, возможностей всего три: ты можешь принять роль, что принадлежит тебе по праву, и назначить кого-нибудь править вместо тебя до твоего возвращения. Можешь принять роль и остаться править самой, хотя это будет значить, что вместо тебя за недостающими страницами придется отправить кого-то другого. И, наконец, ты можешь отказаться от власти.

Прикусив нижнюю губу, я обдумываю все эти варианты. Отчасти мне хочется отказаться от власти, выбросить все из головы и полностью сосредоточиться на поиске недостающих страниц. Однако другая часть моего существа — разумная и здравомыслящая — понимает: сейчас не время для опрометчивых решений.

— А что будет, если я откажусь?

Ответ Димитрия прост.

— Поскольку Элис презрела законы, установленные Советом Григори, и более не может занять место правительницы, то власть перейдет к Урсуле.

Урсула. Это имя повергает меня в пучину сомнений. Не знаю, возможно, она станет мудрой и сильной Владычицей, однако я уже привыкла доверять инстинктам. Могу ли я уступить человеку, внушающему мне тревогу, такую важную вещь, как будущее Алтуса, которому тетя Абигайль отдала всю себя? Нет уж! Если я и правда законная Владычица Алтуса, то Совет Григори выполнит то, о чем я попрошу его в интересах острова.

Почему-то я твердо уверена в этом.

Я смотрю на Димитрия, и во мне крепнет решимость.

— Я не стану ни принимать титул, ни отказываться от него.

Он качает головой.

— Лия, такой возможности у тебя нет.

— Значит, будет. — Я расправляю плечи. — Я законная Владычица Алтуса, и в то же время ради ордена Сестер должна отправиться на поиски недостающих страниц. Мне придется попросить отсрочки, поскольку, во-первых, я не могу находиться в двух местах одновременно, а во-вторых, не могу полностью сосредоточиться на предстоящем путешествии, если над головой у меня висит столь важная задача, как управление всем островом.

Я отхожу на несколько шагов от Димитрия и поворачиваюсь к нему лицом. Чем больше я обо всем этом думаю, тем сильнее укрепляюсь в своем решении.

— Я назначу Совет Григори править островом вместо меня, пока я не вернусь с недостающими страницами.

— Так никогда прежде не делалось, — просто отвечает Димитрий. — Должно быть, настало время.

Луиза сидит в библиотеке, в озерце мягкого света, падающего от светильника на столе. Я гляжу на ее черные локоны, спадающие по белоснежным щекам, и внезапно остро осознаю, что завтра — впервые с начала нашего путешествия — останусь без ее общества. Как мне будет недоставать ее быстрого ума и веселого нрава!

— Луиза, — окликаю я как можно мягче, стараясь не напугать подругу, однако волнуюсь напрасно. Она поднимает голову, и на лице ее разлито целое море спокойствия.

Нежно улыбаясь, она поднимается из-за стола и идет мне навстречу, обвивает меня обеими руками. Несколько секунд мы стоим, замерев в дружеском объятии. Потом она чуть отодвигается, пристально вглядывается мне в лицо и спрашивает:

— Ты как?

— Все в порядке, — улыбаюсь я ей. — Пришла вот попрощаться. Мы уезжаем завтра утром, рано-рано.

Она грустно улыбается мне в ответ.

— Не стану и спрашивать, куда именно вы направляетесь. Знаю, ты все равно не можешь ответить. Скажу только, что буду ждать тебя тут и заботиться о Соне, пока ты не найдешь страницы. Это очень правильное разделение обязанностей, правда? А потом мы все вернемся в Лондон…

Ах, если бы я могла уйти сейчас, пока обе мы в хорошем расположении духа и с надеждой смотрим в будущее. Однако я не обрету покоя, если не объясню своего поведения утром.

Я вздыхаю.

— Мне очень хочется снова доверять Соне.

— Конечно. Это обязательно случится. — Луиза снова обнимает меня, на этот раз горячо и крепко-крепко. — Лия, доверие придет в свой срок, ведь всему свой срок. Теперь не время переживать за Соню. Я позабочусь о ней, пока тебя не будет, а ты позаботься о собственной безопасности и думай только о предстоящем пути. Отыщи страницы. Все остальное мы обсудим после твоего возвращения.

Мы еще несколько мгновений обнимаемся, но я все пытаюсь заглушить рвущийся из глубин разума ответ: «Если я вообще вернусь, Луиза. Если вернусь».

Я еле дышу от волнения и тревоги. Со времени моего прощания с Луизой прошел уже целый час. Я сижу на кровати, дожидаясь Димитрия, и от беспокойства нервы мои натягиваются все туже и туже, словно вот-вот лопнут. Что решит Совет Григори?

Очень не скоро в дверь негромко стучат. Я бросаюсь через комнату и распахиваю дверь. На пороге стоит Димитрий. Без дальнейших приглашений он заходит в комнату.

Я молчу, покуда за ним не закрывается дверь, но дольше ждать не могу.

— Что они сказали?

Он кладет руки мне на плечи, и в первый миг я боюсь услышать от него: «Принимать решение надо сейчас». Подобное решение свяжет меня навеки. Но нет, хвала небесам, этого не происходит.

— Лия, они согласны. — Он улыбается и покачивает головой. — Самому не верится, но Совет согласился дать отсрочку нам обоим. Мне пришлось нелегко, однако я сумел убедить их, что тебя не следует карать за усердные труды во имя пророчества, а меня — за то, что я охранял тебя по просьбе леди Абигайль.

Волна облегчения смывает все мои тревоги.

— Они дают нам время, пока мы не найдем страницы?

— Лучше, — смеется он.

— Лучше? — Ума не приложу, что может быть лучше.

Димитрий кивает.

— Нам дали время, пока не разрешится ситуация с пророчеством, — если ты и впредь будешь стараться довести дело до конца. Если же ты передумаешь… если решишь исполнить роль Врат, власть будет передана Урсуле.

Я мотаю головой.

— Такого не случится!

— Я знаю, Лия.

Я отворачиваюсь от него, силясь объять разумом столь быструю перемену позиции Совета Григори.

— Отчего они пошли на столь беспрецедентное решение?

Он вздыхает и отводит взор куда-то в угол.

— Димитрий, ответь. — Голос мой звучит глухо от усталости.

Он снова смотрит мне прямо в глаза.

— Совет рассудил, что судьба сама рассудит: если ты покончишь с пророчеством, то будешь вправе принимать решение. Если же потерпишь неудачу…

— Если потерплю неудачу?

— То это будет либо потому, что ты исполнишь роль Врат… либо же потому, что погибнешь, пытаясь избавиться от пророчества.

28

Уна будит меня так рано, что еще совсем темно.

Она вручает мне стопку сложенной одежды, и сердце у меня падает: я узнаю свои бриджи для верховой езды и рубашку — те самые, что я носила по пути в Алтус, только чистые, выстиранные. А я-то уже так привыкла к свободному шелковому платью. Привыкла и ко многому другому.

Пока я одеваюсь, Уна укладывает в дорожную суму еду и питье на первый отрезок пути. Сама я уже приготовила лук и стрелы. Да, Димитрий будет рядом со мной и всегда меня защитит, однако предательство Сони — живое напоминание: надеяться надо только на себя. На всякий случай.

Что взять с собой еще? В голову больше ничего не приходит.

Приятно чувствовать тепло гадючьего камня на груди. Он легко скользит мне под рубашку, и, поправляя рукава, я невольно задерживаюсь взглядом на медальоне, что висит на правом запястье.

Я подумывала оставить его на попечение Совету Григори, Сестрам, даже самой Уне — но мне не верится, что я могу доверить кому-либо медальон. Особенно после того, что случилось с Соней.

Уна видит, куда я смотрю, и тоже опускает взгляд мне на запястье.

— Все хорошо?

Я киваю, застегивая рубашку.

— Может быть… — Она заминается на мгновение, но потом продолжает: — Может, ты оставишь медальон здесь? Лия, я бы охотно хранила его для тебя — если от этого тебе будет легче.

Я прикусываю губу, размышляя над ее предложением, хотя, по сути, уже много раз все обдумала.

— Можно задать один вопрос?

— Разумеется.

Я заправляю рубашку в бриджи, тщательно подбирая слова.

— Возможно ли, что кто-нибудь из вас, жителей Алтуса — членов Совета Григори, Братьев, Сестер… могут ли падшие души влиять на вас, пытаться сбить вас с верного пути, искушать?

Уна подходит к маленькому письменному столу у дальней стены и что-то с него берет.

— Совет Григори — нет. Никогда. Братья и Сестры… ну, не так, как на вас с Элис. Вы — Врата и Хранительница, а потому гораздо уязвимее к воздействию душ.

— Уна, по-моему, ты чего-то не договариваешь.

Она направляется от письменного стола ко мне, сжимая что-то в руке.

— Нет-нет, я ничего не скрываю, во всяком случае, нарочно. Просто не так-то легко объяснить. Понимаешь, обычные Братья и Сестры не могут непосредственно влиять на проникновение призрачного воинства в этот мир, равно как и на судьбу Самуила. И все же падшие души предпринимают попытки заставить Братьев или Сестер перейти на их сторону — и повлиять на тех, кто наделен большей властью.

Как Соня или Луиза.

— А это когда-нибудь случалось тут, на острове? — спрашиваю я.

Уна вздыхает. Похоже, ей больно продолжать.

— Бывали… отдельные случаи. Несколько раз кого-нибудь ловили на попытках влиять на ход событий, попытках изменить его в пользу падших душ. Однако такое случается очень, очень редко.

Последнюю фразу она добавляет торопливо, будто стремясь поскорее заверить меня, что причин для тревоги нет — хотя сама знает, что есть.

Так я и думала. Так и знала. Нет никого, кому я могла бы доверить медальон. Никому, кроме себя самой — хотя подчас я и в себе-то сомневаюсь, чувствуя, как оттягивает он мое запястье.

Я застегиваю рукава рубашки, закрываю полоску черного бархата и ненавистную отметину.

Взгляд Уны снова опускается мне на запястье.

— Прости, Лия.

Смешно, но к глазам у меня снова подкатывают слезы. Стараясь взять себя в руки, я последний раз обвожу взглядом комнату, что несколько дней называлась моей. Запечатлеваю в памяти простые каменные стены, тепло потертого пола, здешний запах — чуть сладковатый аромат старины. Не знаю, увижу ли я все это когда-нибудь вновь.

Хочется запомнить это навсегда.

Наконец я снова поворачиваюсь к Уне. Она улыбается и протягивает мне какой-то сверток.

— Это для меня?

Она кивает.

— Мне хотелось, чтобы у тебя осталось что-нибудь… Что-нибудь на память обо всех нас и о времени, что ты провела в Алтусе.

Я беру сверток. Какой же он мягкий! Я разворачиваю его — и горло сжимает от наплыва чувств. Руки нащупывают мягкие складки накидки с капюшоном, сшитой из того же сиреневато-фиолетового шелка, что и платья Сестер.

Должно быть, Уна неправильно истолковывает мое потрясенное молчание.

— Я знаю, — торопливо говорит она, — когда ты только попала к нам, наши одеяния тебе не слишком понравились, но я… — Она опускает взгляд на руки, тихонько вздыхает и снова смотрит мне в глаза. — Хочется, чтобы у тебя осталось что-то на память о нас, Лия. Я привыкла к тебе и к твоей дружбе.

Я порывисто обнимаю ее.

— Спасибо, Уна! За накидку, за дружбу, за все. Сама не знаю, откуда, но я знаю — мы еще встретимся. — Отстранившись, я с улыбкой гляжу на нее. — Я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за твою заботу о тете Абигайль в ее последние дни. За твою заботу обо мне. Я буду ужасно скучать по тебе.

Я беру лук, заплечный мешок, завязываю на шее ленты накидки, гадая, хватит ли мне духа когда-нибудь снять ее, а потом поворачиваюсь к выходу. Такая у меня судьба — уходить оттуда, где мне было хорошо.

При свете факелов мы с Димитрием и Эдмундом шагаем вниз по тропе, что ведет от Святилища к гавани. У меня остались лишь самые смутные воспоминания о том, как мы сходили на берег: только ощущение твердой почвы под ногами — а потом двое суток беспамятства.

Мы идем к морю. Брюки туго обтягивают мне бедра, рубашка натирает грудь. Мир шелковых свободных платьев и обнаженного тела на простынях кажется невозможно далеким.

На Димитрии плащ, очень похожий на мой, только из черного шелка, гораздо менее заметный в тумане. Когда мы с Димитрием встречаемся в предутренней мгле, взгляд его тотчас же зажигается при виде мягких шелковых складок у меня на плечах.

Губ Димитрия касается легкая улыбка.

— Ты чудо как хороша в сиреневом.

Оказавшись на причале, я тотчас же узнаю нашу ладью: на концах ее сидит по Сестре в наброшенном на голову капюшоне и с веслом в руке. Спящий остров требует тишины, и мы поднимаемся на борт, не проронив ни единого слова. Сестры начинают грести, едва мы успеваем рассесться — Димитрий и я впереди, Эдмунд сразу за нами.

Над океаном поднимается туман, а в голове у меня всплывают слова, сказанные тетей Абигайль. Я надеюсь, что наши провожатые не потеряют оказанного им доверия и что нам с Димитрием не придется самим искать дорогу. И в то же время меня с новой силой охватывает уверенность: я сделаю все, что потребуется, чтобы достичь цели.

Глядя, как безмолвные Сестры ведут нашу ладью все дальше в море, я внезапно вспоминаю вопрос, промелькнувший сквозь дымку усталости по пути к Алтусу, но так и оставшийся невысказанным.

— Димитрий?

— Да? — Он не сводит глаз с воды.

Я наклоняюсь к нему и понижаю голос, боясь оскорбить Сестер:

— А почему Сестры все время молчат?

На лице у него отражается удивление. Похоже, ему в первый раз пришло в голову, как странно, что нас везут через море молчащие женщины.

— Это входит в данную ими клятву. Они поклялись хранить безмолвие, чтобы не выдать местоположение острова.

Я снова гляжу на Сестру, что сидит впереди.

— Так они вообще говорить не могут?

— Могут. Но не говорят за пределами Алтуса. Это означало бы нарушить клятву.

Я киваю, впервые подумав о том, сколь преданны Сестры данному ими слову.

Алтус становится все меньше и меньше, теряется вдали. Мне хочется сказать что-то уместное случаю, как-то воздать должное и самому острову, и времени, что я на нем провела, но я так ничего и не говорю. В конце концов, слова стали бы лишь жалким, бесцветным отражением воспоминаний о воздухе, пропитанном ароматом жасмина, о ласковом ветерке с моря и о ночи, проведенной в объятиях Димитрия, когда можно было не беспокоиться о том, что обитатели совершенно иного мира сочтут наше поведение неприличным.

Я не спускаю глаз с острова, который словно тает в тумане. Вот только что он был крохотной черной точкой вдали, а в следующий миг уже исчез.

Плавание лишено увлекательных происшествий и приключений. Я сижу, прижавшись к Димитрию, и на сей раз не испытываю ни малейшего желания опустить руку в воду.

Как и в первый раз, я теряю ощущение времени. Сперва я еще пытаюсь определить направление движения, в надежде хоть смутно представить себе, куда мы плывем. Однако туман усиливается, ритмичное покачивание ладьи навевает всепоглощающую апатию, и скоро я сдаюсь.

Мы совсем не разговариваем. Внезапно дно ладьи ударяется о берег, которого я не видела до самого последнего момента, и тут у меня возникает повод пожалеть о нашем молчании. Только теперь я замечаю, что у Эдмунда нет с собой ровным счетом ничего походного. Красноречивее всего отсутствие ружья, с которым он не расставался все время наших странствий по лесам.

— Эдмунд, а где ваши вещи? — После долгого молчания в ладье голос мой звучит слишком громко, колокольчиком разносится в утренней тишине.

Он наклоняет голову.

— Боюсь, здесь мне придется покинуть вас.

— Но… но мы же выступили в путь всего несколько часов назад! Я думала, нам хватит времени попрощаться.

— Хватит, — просто отвечает он. — Мы не прощаемся. Я вернусь в Алтус и позабочусь там о ваших подругах. Когда мисс Сорренсен поправится, отвезу ее и мисс Торелли обратно в Лондон. Там-то мы с вами снова встретимся — и очень скоро.

Он говорит с напускной легкостью, однако в его глазах мелькает призрак грусти.

Я даже не знаю, что и сказать. Туман не рассеивается даже теперь, на берегу, и окрестности тонут в густом мареве. Заметно лишь колыхание высокой травы поодаль.

Я снова гляжу на Эдмунда.

— И что нам делать теперь?

Он осматривается, точно ответ на мой вопрос можно найти в затянувшей берег серой дымке.

— Наверное, надо подождать. Мне велено отвезти вас сюда, а самому вернуться в Алтус. Тут вас найдет другой провожатый. — Он оглядывается на Сестер в ладье и, похоже, замечает какой-то сигнал, ускользнувший от моего внимания. — Мне пора.

Я киваю.

— Спасибо, Эдмунд, — говорит Димитрий, выступая вперед. — С нетерпением жду нашей встречи в Лондоне.

Эдмунд пожимает ему руку.

— Я ведь могу доверить вам безопасность мисс Милторп? — спрашивает он, лишь этим выдавая свою тревогу.

— Порукой тому моя жизнь, — подтверждает Димитрий.

Мы не прощаемся. Эдмунд кивает нам, спускается к полосе прибоя и беззвучно шагает по мелководью. Через считанные секунды он уже снова в ладье.

Мне отлично знакома печаль, что тяжкой ношей ложится на плечи. Мы с ней старые друзья. Минута — и ладья с Эдмундом скрывается в тумане. Еще один человек исчез из моей жизни, точно никогда и не существовал вовсе.

29

— Как ты думаешь, где мы? — спрашиваю я Димитрия.

Мы сидим на песчаной дюне, глядя в серую пустоту. Димитрий озирается по сторонам с таким видом, точно может определить наше местоположение по густоте расстилающегося во все стороны тумана.

— Сдается мне, где-то во Франции. Мне кажется, мы плыли слишком долго, так что это не Англия. Но точно все равно не скажешь.

Я обдумываю его слова, гадая, где во Франции могут быть спрятаны недостающие страницы. Но что толку гадать? У меня нет ни малейшей подсказки. Поэтому я перехожу к более насущным вопросам.

— Что будем делать, если проводник так и не появится?

Несмотря на все мои старания, голос у меня звучит плаксиво — я устала, продрогла и проголодалась. Мы с Димитрием не хотим притрагиваться к скудным припасам, привезенным из Алтуса — провиант следует растянуть на как можно более долгий срок.

— Не волнуйся, проводник объявится очень скоро.

Звучащая в его словах полнейшая убежденность придает и мне немного уверенности, однако слепая вера не в моих привычках.

— Откуда ты знаешь?

— Леди Абигайль сказала, что нас встретит проводник — и хотя, возможно, она не способна гарантировать результаты наших поисков, однако наверняка выбрала для такого задания самых доверенных людей. Не говоря уж о том, что на кон поставлены жизнь ее внучатой племянницы и будущей Владычицы Алтуса.

— Я ведь еще не сказала, что приму титул, — напоминаю я.

— Знаю, — согласно кивает Димитрий.

Я прикидываю, не стоит ли призвать его к ответу за столь самодовольный тон, как вдруг в тумане раздается негромкое фырканье и пыхтение. Димитрий, приложив палец к губам, поворачивается в сторону звука.

Я киваю и прислушиваюсь, вглядываясь в серую пелену, в которой вырисовывается какое-то чудовище — уродливое, огромное, многоголовое. По крайней мере, так кажется в первую минуту, но тут чудовище вырывается из тумана, приближается к нам, и я различаю, что это всадник, ведущий в поводу двух лошадей.

— Доброе утро. — Голос у него сильный и уверенный. — Я пришел во имя Владычицы Алтуса, да покоится она в мире и гармонии.

Димитрий поднимается и осторожно подходит к незнакомцу.

— А ты кто?

— Гарет из Алтуса.

— Что-то я ни разу не слышал о тебе на острове. — В голосе Димитрия сквозит явно слышимое подозрение. Во всяком случае, мне оно слышно отчетливо.

— Я уже много лет не живу в Алтусе, хотя остров остается моим домом, — отвечает новоприбывший. — Он так на многих действует, не замечал? Да и в любом случае, иные из нас служат ордену Сестер тайно и под чужим именем. Уверен, ты меня понимаешь.

Димитрий ненадолго задумывается, а потом жестом подзывает меня. Я слезаю с дюны, спеша посмотреть на нашего нового проводника.

Я почему-то ожидала, что он окажется темноволосым и смуглым — но, к моему удивлению, он белокур. Волосы у него не золотистые, как у Сони, но такие светлые, что кажутся почти белыми. Кожа, бледная от природы, покрыта густым загаром, словно наш проводник слишком много времени проводит на солнце. Наверное, в этих краях он недавний гость — тут загореть невозможно.

Он склоняет голову в знак приветствия.

— Госпожа Владычица. Я бы поклонился, не сиди на этой вот скотинке.

Я смеюсь, мгновенно чувствуя себя с ним легко и непринужденно благодаря столь неофициальному приветствию и явственному добродушию.

— Ничего страшного. Вдобавок, я еще не Владычица Алтуса.

Он приподнимает брови.

— В самом деле? Это сулит нам интересную беседу во время предстоящего пути. — Он выводит вперед двух приведенный коней, и я буквально пищу от восторга, узнав Сарджента и жеребца, на котором Димитрий скакал по дороге в Алтус.

Я спешу поскорее погладить гладкую шею Сарджента. Он утыкается мне в волосы и негромко фыркает от удовольствия.

— Как вы привели их сюда? Я уж думала, что не увижу Сарджента вплоть до возвращения в Лондон!

— Настоящий джентльмен никогда не выдает своих секретов, госпожа, — замечает Гарет, склонившись в седле и улыбаясь во весь рот. — Честно говоря, за остроумием я пытаюсь скрыть свое невежество. Понятия не имею, откуда взялись эти лошади. Вплоть до этой минуты я понятия не имел, что они ваши. Они ждали меня именно там, где мне и было сказано.

Димитрий подходит к своему жеребцу.

— Тогда поехали? В этом тумане я точно в клетке. Хочется выбраться на открытое пространство.

— Именно, — соглашается Гарет. — Тогда по коням. Садитесь — и в путь. За день нам нужно одолеть первый участок пути.

— И где у нас первая остановка? — Вставив ногу в стремя, я поднимаюсь в седло.

Гарет поворачивает коня.

— У реки, — возвещает он.

— У реки? — повторяю я. — Ну до чего конкретно!

Вслед за Гаретом мы едем прочь с берега, взбираемся по крутой песчаной дюне. Я боюсь, что Сардженту такая непривычная задача окажется трудна, но мои страхи необоснованны: он шагает легко, как будто родился тут, на берегу. Не успеваю я опомниться, как мы уже едем по лугу среди высокой травы. Местность впереди пролегает все больше равнинная, лишь изредка встречаются пологие холмы. Лесов не видно, и это меня радует.

По мере удаления от побережья туман редеет, а над головой — о чудо! — проглядывает синее небо. Теперь невозможно даже представить, что мы столько времени провели у воды, в сером мареве. Едва золотые лучи солнца высвечивают высокие травы, настроение у меня поднимается.

После лесов, что теснили нас со всех сторон по пути к Алтусу, здешние просторы кажутся самой настоящей роскошью. Мы едем в ряд, чтобы было легче беседовать.

— Так ежели вы не Владычица Алтуса, то кто ею стал теперь, после смерти леди Абигайль? — интересуется Гарет.

— Это довольно-таки длинная история, — запинаюсь я, не зная, стоит ли откровенничать с нашим проводником.

— Уж так получилось, что время у меня есть, — улыбается он. — И, если мне будет позволено заметить, Алтусу крупно повезет, если им станет править столь прекрасная Владычица.

— Я не уверен, что мисс Милторп хочет говорить на личные темы, — вмешивается Димитрий. Я различаю в его голосе нотку ревности и с трудом сдерживаю смех. Мисс Милторп?

Я вопросительно смотрю на Димитрия.

— А об этом вообще можно рассказывать? Или запрещено?

Удивление борется на его лице с неудовольствием.

— Нет, в общем, не запрещено. Не секрет, что именно ты наследница титула Владычицы. Я просто подумал, что, может быть, тебе не хочется обсуждать столь личные вопросы с незнакомцем.

Мальчишеское упрямство Димитрия смешит меня, но я стараюсь не улыбаться.

— Раз не секрет, то чего уж тут особо личного. Судя по всему, путь нам предстоит долгий. Куда приятнее скоротать его за беседой.

— Как знаешь, — угрюмо бурчит он в ответ.

Я поворачиваюсь к Гарету, и проводник даже не пытается подавить торжествующую улыбку, расплывающуюся по бронзовому лицу.

— Эта вот задача… — я обвожу рукой простирающиеся вокруг поля, и стараюсь говорить абстрактно, — …сейчас важнее всего. Я не могу принять на себя такую ответственность, как управление Алтусом, пока не разрешу некоторые вопросы, а потому мне было даровано время, чтобы довести дела до конца, а лишь потом принимать решение.

— Вы хотите сказать, что можете отказаться от титула? — недоверчиво переспрашивает Гарет.

— Она хочет сказать… — вмешивается Димитрий, но я останавливаю его на полуслове.

— Прости, Димитрий, можно мне самой за себя отвечать? — Я стараюсь произнести это как можно мягче, однако вид у него все равно пристыженный. Я со вздохом поворачиваюсь к Гарету. — Я хочу сказать, что даже думать об этом не могу, пока не закончу нынешнее дело.

— Значит, в случае вашего отказа титул перейдет к Сестре Урсуле?

— Верно. — Оказывается, обычные Братья и Сестры на удивление хорошо осведомлены о тонкостях политики острова.

— Если она придет к власти, я туда ни за что не вернусь! — В голосе Гарета звучит нескрываемое отвращение.

— Могу ли спросить, отчего вы питаете к Урсуле столь сильные чувства?

Перед тем как ответить, Гарет поглядывает на Димитрия, и я впервые замечаю меж ними несомненное сходство.

— Урсула и эта ее властолюбивая дочка…

— Астрид? — уточняю я.

— Она самая, — подтверждает он. — Так вот, Урсула и Астрид ничуть не заботятся об Алтусе. То есть в глубине души их привлекают только власть и могущество. Я ни одной из них ни за что не поверю — да и вам не советую. — Гарет смотрит на поля, лицо у него становится серьезней, и он переводит взгляд на меня. В его глазах больше не видно смеха. — Вы окажете всему острову и его народу огромную услугу, если согласитесь стать новой Владычицей.

Под его пристальным, ищущим взором щеки мои начинают гореть. Димитрий досадливо вздыхает.

— Гарет, ваши слова мне льстят. Но вы же меня совсем не знаете. С чего вы взяли, что я стану хорошей Владычицей?

Он улыбается и постукивает себя по виску.

— По глазам видно, госпожа. Они чисты, как море, что баюкает наш остров.

Я улыбаюсь в ответ, хотя чуть ли не физически чувствую, как Димитрий выразительно гримасничает, возводя взор к небесам.

Перед нами простираются бесконечные поля, ближе к вечеру луговые травы сменяет золотистая пшеница. Мы лишь раз делаем короткий привал подле ручейка, текущего по гладким серым валунам: пьем холодную воду, наполняем ею фляги, поим коней. Я пользуюсь минуткой, закрываю глаза и откидываюсь на поросшем травой склоне. Солнце пригревает лицо, и я вздыхаю от удовольствия.

— Приятно снова почувствовать солнце, да? — раздается рядом голос Димитрия. Я открываю глаза и, загораживая их рукой от солнца, улыбаюсь ему.

— «Приятно» — чересчур невыразительное слово.

Димитрий кивает, задумчиво глядя на бегущую воду.

Я сажусь и крепко целую его в губы. Наконец мы отлепляемся друг от друга, и Димитрий удивленно спрашивает:

— А это еще за что?

— Напоминание, что мои чувства к тебе ничуть не ослабли за время, прошедшее с тех пор, как мы покинули Алтус. — Я дразняще улыбаюсь. — И никакая встреча с очаровательным и обаятельным мужчиной не изменит глубины моих чувств.

На миг я даже пугаюсь, не уязвлена ли гордость Димитрия, но тень на его лице сменяется широкой ухмылкой.

— Ах, значит, Гарет красив?

Я насмешливо встряхиваю головой, еще разок целую его, поднимаюсь и отряхиваю бриджи.

— Какой же ты глупенький, Димитрий Марков.

Голос его догоняет меня на полпути к лошадям.

— Лия, ты не ответила!

Гарет уже сидит на своем скакуне. Я тщательно проверяю сбрую Сарджента, а потом сажусь в седло.

— Прекрасное место для привала. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — отзывается он, глядя, как Димитрий идет к своему жеребцу. — Подозреваю, вы изрядно устали. Говорят, вам за последнее время пришлось немало странствовать.

Я киваю.

— Ужасно рада, что сейчас не приходится ехать через лес. Очень уж неуютно было блуждать по темным чащобам близ Алтуса.

Гарет глядит на Димитрия, проверяя, сел ли тот уже на коня. А убедившись, что все готовы, разворачивает своего скакуна.

— Не волнуйтесь. Думаю, леса вам больше не грозят.

Мы снова пускаемся в путь. Место нашего назначения остается столь же глубокой тайной.

Остаток дня проходит в атмосфере непринужденного товарищества. Поцелуй у реки, похоже, вернул Димитрию уверенность, и он держится с Гаретом куда как дружелюбнее. Путь наш по-прежнему лежит среди полей — на иных колосится пшеница, на иных посажено что-нибудь еще.

Солнце катится по небу, начинает отбрасывать длинные тени. Мы доезжаем до очередной речки: она гораздо шире прошлой и петляет меж зеленых холмов, а на берегу — небольшая рощица. Гарет натягивает поводья, останавливает коня и спрыгивает на землю.

— Точно по расписанию, — говорит он. — Здесь разобьем лагерь на ночь.

В тюках, притороченных к седлам наших коней, мы находим все необходимое и принимаемся разбивать лагерь. Гарет разводит костер, а пока они с Димитрием ставят палатки, я стряпаю незамысловатый ужин. Становиться одним лагерем с Гаретом ничуть не странно, я уже воспринимаю его точно старого друга. Они с Димитрием развлекают меня историями о своих общих знакомых в Алтусе, причем так непосредственно и с таким азартом, что я покатываюсь со смеху. Наконец Гарет поднимается, сдерживая зевок. Костер уже почти догорел.

— Завтра выезжать рано. Пора на боковую. — Он смотрит на нас с Димитрием, и даже в слабеющем свете костра я различаю, как лукаво сверкают его глаза. — Я пошел, а вы тут пожелайте друг другу спокойной ночи.

С этими словами он направляется к одной из палаток, а мы с Димитрием остаемся вдвоем на прохладном ночном воздухе.

Димитрий с тихим смехом протягивает мне руку, помогает подняться на ноги и притягивает меня к себе.

— Напомни мне потом поблагодарить Гарета.

Я не спрашиваю, за что. Димитрий припадает к моим устам. Губы его нежны, но настойчивы, и мои губы открываются под их натиском, покуда весь мир вокруг не пропадает куда-то. В объятиях Димитрия я обретаю мир, недоступный в иные, более рациональные и здравомыслящие моменты. Я позволяю себе пропасть, всецело отдаться поцелуям, натиску крепкого тела, тесно прижатого к моему.

Наконец мы размыкаем объятия, и Димитрий неохотно отрывается от меня.

— Лия… я провожу тебя до палатки.

Он трется щекой о мою щеку, и я поражаюсь, как мягкая щетина может быть и такой колючей, и такой возбуждающей.

— Останься со мной! — Мне совсем не стыдно просить об этом. Теперь уже нет.

— О большем я бы и не мечтал, но в этих странных краях мне, пожалуй, спать не стоит. — Он поднимает голову, вглядываясь в кромешную тьму за кругом света. — Не следует спать, пока не найдем страницы. Пожалуй, я буду нести караул у входа в твою палатку.

— А может, попросишь Гарета? — Возможно, я веду себя чересчур прямо и смело, но мне все равно.

Димитрий смотрит мне в глаза, а потом наклоняется и снова припадает губами к моим губам, на сей раз сильно и страстно.

— Лия, я никому не передоверю заботу о твоей безопасности. — Он улыбается. — Все время мира будет в нашем распоряжении. Все ночи, сколько захочешь — в будущем. А теперь дай-ка я отведу тебя спать.

Однако мне не спится, несмотря на то что покой мой оберегает вырисовывающаяся на стенке палатки тень стоящего на страже Димитрия. Его слова продолжают звучать у меня в голове, и я знаю: он ошибается. Не будет у нас всего времени мира — лишь срок, отведенный нам пророчеством; лишь время, которое мы сумеем украсть и промежуток между сегодняшним днем и тем моментом, когда придется как-то примирить обещанное будущее с Димитрием и прошлое с Джеймсом.

Лагерь наш невелик, свернуть его — много времени не надо. И мы уже снова едем верхом через поля.

После вчерашнего тумана на побережье, где мы высадились, солнце кажется настоящим благословением, подарком небес. Время от времени я на несколько секунд закрываю глаза и подставляю лицо солнечным лучам, напитываю ими кожу. И все время я ощущаю присутствие тех, кто до меня шел путями пророчества. Чувствую нашу общность, хоть мы и не пересеклись в здешнем мире. Это ощущение преисполняет меня покоем, и впервые за много дней я со смирением принимаю свою судьбу, какой бы она ни оказалась.

В один из таких моментов я осознаю, что вокруг воцарилась полнейшая тишина: ни стука подков, ни конского фырканья, ни шутливой перепалки меж Гаретом и Димитрием. Открыв глаза, я обнаруживаю, что мы въехали в рощицу — такую маленькую, что она даже не загораживает солнца.

Димитрий и Гарет остановили коней, но оба остаются в седле. Я натягиваю поводья Сарджента.

— Почему мы остановились?

Гарет обводит взглядом окружающие поля и деревья.

— Боюсь, тут мы должны проститься, хотя лично я предпочел бы, чтобы для встречи со следующим вашим проводником было выбрано местечко поукромнее. — Он пожимает плечами. — С другой стороны, наверное, в отсутствие настоящих лесов это лучшее, что можно было найти.

Я силюсь скрыть острое разочарование. Я уже привыкла к Гарету, привыкла доверять ему.

— И когда появится наш следующий проводник?

Гарет снова пожимает плечами.

— Думается, довольно скоро, хотя точно сказать не могу. В такого рода заданиях от нас скрывают имена и расписания. — Он роется среди своей поклажи и сбрасывает на землю мешки. — Оставайтесь здесь до появления нового проводника. Тут сложено все необходимое. Еды должно хватить по меньшей мере на пару дней.

— Мы еще увидимся? — На сей раз мне не удается сдержать огорчение в голосе.

— Кто знает, — усмехается Гарет.

Димитрий смотрит ему в глаза.

— Спасибо.

Гарет отвечает ему улыбкой.

— Рад был помочь, Димитрий из Алтуса.

Он подъезжает ко мне, и я протягиваю ему руку.

— Примете ли вы титул или нет, но в моих глазах вы всегда будете законной Владычицей Алтуса, — говорит Гарет, подносит мою руку к губам, бережно целует ее и, развернув коня, скачет прочь.

Мы с Димитрием остаемся в тишине, порожденной отъездом Гарета.

Все произошло так быстро, что мы и опомниться не успели, а теперь не очень понимаем, что делать дальше. Димитрий спешивается и отводит коня к дереву, а потом возвращается за Сарджентом.

Мы ставим палатку и сооружаем ужин из обнаруженной в мешках снеди. Спускается мгла, и нам приходится признать: сегодня вечером наш новый проводник уже не покажется. Димитрий снова занимает пост у входа в палатку, а я ежусь от холода под одеялами. Так холодно, что я не могу ни устроиться удобно, ни толком заснуть.

Несколько раз мне мерещатся какие-то шорохи средь окружающих палатку деревьев, стук кованых сапог по твердой земле. Должно быть, Димитрий тоже слышит шаги — он поднимается с земли, и фигура его отбрасывает на стенку палатки зловещую тень. Я несколько раз окликаю его, спрашиваю, все ли в порядке, но он строго велит мне спать и несет караул, не отвлекаясь на мои страхи. Пристыженная, я пытаюсь взять себя в руки.

Я лежу в темноте, не в силах расслабить напряженное тело, пока наконец мрак не сгущается надо мной и не уносит меня.

30

Новый проводник ничуть не похож на Гарета.

Первое, что бросается мне в глаза — это огненно-рыжая шевелюра. Наш новый спутник здоровается со мной, и лучи солнца ярко вспыхивают в его волосах золотистым заревом.

— Доброе утро. — Димитрий наклоняет голову, но представляться не спешит.

— Эмрис, ваш провожатый.

На вид он гораздо старше Гарета, хотя и младше Эдмунда.

— Доброе утро. Я Лия Милторп.

Я протягиваю ему руку. Эмрис торопливо пожимает ее и запихивает руки в карманы.

Я жду, что он заведет разговор, попытается перед отъездом узнать нас получше, но ничего подобного: проводник разворачивается и идет к своей лошади, гнедой кобылке, привязанной к дереву рядом с Сарджентом и жеребцом Димитрия.

— Пора в путь, — говорит проводник, отвязывая лошадь. — Предстоит долгий день.

Я смотрю на Димитрия, подняв брови в безмолвном вопросе. Он пожимает плечами и идет складывать палатку. Мы свертываем лагерь, кое-как запихиваем палатку в мешок Димитрия, а одеяла в мой. Эмрис неподвижно сидит на лошади. Предложить помощь ему и в голову не пришло. Да и вообще наш новый спутник кажется мне каким-то странным. Пару раз я посматриваю на него, но он глядит куда-то вдаль.

Убрав все следы нашего пребывания, будто никакого лагеря тут и не было вовсе, Димитрий шагает к своему жеребцу, поправляет седло и ставит ногу в стремя. Я наскоро проверяю сбрую Сарджента и тоже сажусь.

Эмрис кивает, пришпоривает кобылку, и второй день нашего путешествия начинается без фанфар и без разговоров.

Не знаю, отчего — потому ли, что мы все ближе к недостающим страницам или же во мне просто разыгралась паранойя, но на протяжении всего дня меня томят дурные предчувствия. Я никак не могу объяснить их или же счесть, что во всем виноват Эмрис — он вполне приятен, хотя и не столь разговорчив, как Гарет.

Мы переваливаем через вершину высокого холма. Впереди показывается город, уютно примостившийся в чаше долины. Издали кажется, будто стройные шпили домов тянутся к самому небу. Я давно не была в городах, и меня одолевает внезапное желание переночевать в гостинице на мягкой кровати, съесть горячий обед, приготовленный не мной, прогуляться по улицам, купить какой-нибудь ерунды в гостеприимно распахнувшей двери лавчонке или выпить чаю в какой-нибудь симпатичной чайной.

К сожалению, мы не едем к городу. Чуть помешкав, точно обдумывая наилучший путь, Эмрис забирает влево. Мы скачем через пшеничное поле, золотое в мареве яркого солнца, и берем курс на какое-то угольно-черное пятно вдали. Через некоторое время я понимаю, что это каменный фермерский домик, притулившийся на самой опушке леса. За домом и амбаром тянутся к небу вековые деревья.

Я гадаю про себя, станет ли этот дом нашим приютом для очередного ночлега или же, возможно, местом встречи с более разговорчивым проводником. Но нет, мы проезжаем мимо, и мальчуган, что кормит во дворе кур, жадно клюющих зерно у него под ногами, смотрит на нас во все глаза.

— Bonjour, Mademoiselle. — Здравствуйте, мадемуазель.

Мы с мальчиком встречаемся взглядами, и он улыбается во весь рот.

«Франция», — думаю я, улыбаясь ему в ответ.

— Bonjour, petit homme. — Здравствуй, малыш.

Улыбка его становится еще шире, а я радуюсь тому, что, даже почти не зная французского, смогла хоть что-то сказать.

Сразу за лесом притаилась тень. Мы въезжаем под деревья, и солнце скрывается из виду. Этот лес не такой густой, как чащоба, которой мы ехали в Алтус. Свет находит дорогу сквозь листву, образуя на земле причудливые узоры. Здесь очень красиво, но на сердце у меня тяжело и тревожно: слишком многое напоминает о мрачной дороге к Алтусу, о тех днях, когда время словно застыло, а я утратила ощущение не только его, но и себя самой.

По пути нам попадается только одно интересное место: поросшая мхом каменная колонна, стоящая посреди леса. Впрочем, для Европы не редкость подобные каменные руины и древние святыни, хотя вот эта чем-то напоминает мне Эйвбери — упомянутый в пророчестве древний каменный круг.

Проезжая мимо колонны, я не могу оторвать от нее глаз. Эмрис, по обыкновению, тих и равнодушен к окружающему; Димитрий позади меня тоже молчит. Я не спрашиваю их, что это за камень.

Через некоторое время Эмрис оглядывается на нас через плечо.

— Там впереди есть вода. Удобное место для привала.

Это самая длинная фраза, которую он произнес с самого утра.

— Привал — какая чудесная мысль! — с улыбкой соглашаюсь я.

Эмрис улыбается в ответ, но как-то натужно, словно через силу.

В отличие от большинства ручьев, встреченных нами по дороге, этот ручеек скрыт в тени леса и с тихим журчанием вьется меж деревьев. Мы пьем и наполняем дорожные фляги.

Внезапно Эмрис обращается ко мне.

— Отдохните, мисс. Я с радостью позабочусь о лошадях. Сдается мне, вы и так немало настранствовались. До нужного места мы доберемся только к ночи. Самая пора немного отдохнуть.

— Ой, ну право же… Ничего страшного, я сама прекрасно позабочусь о моем коне. Мне не хочется никого обременять.

Я умалчиваю о том, что перспектива отдохнуть, даже совсем немного, выглядит на редкость заманчиво.

Первоначальное изумление Димитрия сменяется согласием.

— Лия, Эмрис прав. У тебя усталый вид. Мы и сами справимся с лошадьми.

При одной мысли об отдыхе все силы покидают мое тело.

— Ну, если ты уверен…

Димитрий наклоняется ко мне и целует в щеку.

— Уверен. Подремли немного, а мы пока напоим коней.

Я отхожу к озерцу солнечного света близ воды, опускаюсь на сухую траву. После беспокойной ночи сон слетает ко мне в мгновение ока. Я откидываюсь на спину и крепко засыпаю под колыбельную текущей воды.

Прикосновение Димитрия выдергивает меня из сна. Он ласково поглаживает пальцем мое запястье, и я улыбаюсь, желая оттянуть момент, когда снова придется садиться в седло.

— Ты меня так просто с места не сгонишь, — лениво говорю я сквозь дрему.

Я чувствую, как он берет меня за руку, и что-то мягкое скользит у меня по запястью, с внутренней стороны.

— Да ты не слушаешь! — дразню я.

Голос, что отвечает мне, тих, почти неслышен.

— Все будет так просто — если только сделаешь, как велят.

Это не голос Димитрия!

Я открываю глаза и выдергиваю руку. Передо мной на коленях стоит Эмрис, держа что-то в руке. Что-то на черной бархатной ленточке.

Медальон!

— Что… Что вы делаете?! Отдайте! Это не ваше!

Я скашиваю глаза на руку, на которой нет отметины. Да, так и есть. Медальон сняли, пока я спала. Я пытаюсь высмотреть, где же Димитрий, при этом не отводя глаз от Эмриса. Однако берег у него за спиной пуст.

— Я не хочу причинять тебе боль. Просто выполняю, что велено.

Эмрис не вздрогнул, не отшатнулся — похоже, его не страшит вмешательство Димитрия, и это пугает меня сильнее всего.

Что Эмрис с ним сделал?

Я отползаю по твердой неровной земле, упираюсь спиной в дерево. Прочный, надежный ствол — однако мне у него защиты не обрести. Дальше бежать некуда.

— Пожалуйста, не трогайте меня.

Голос у меня жалобный, слабый, но я слишком испугана и не могу сердиться на себя за это.

У меня есть миг, один только миг на то, чтобы внутренне проклясть свою же глупость. Только теперь мне вспомнились слова Гарета: «Леса вам больше не грозят». А мы-то как раз в лесу! Ехали по нему столько часов — и сейчас еще в тени вековечных деревьев.

Как же мы ни о чем не догадались?

Эмрис встает и с решительным видом делает шаг вперед. На этот раз он обходится без уговоров: бросившись ко мне, хватает меня за руку и пытается прижать медальон к запястью с отметиной. Я отчаянно брыкаюсь, стараясь выдернуть руку, но мой противник гораздо сильнее меня.

Эмрис крепко держит мое запястье. Сухой бархат шелестит по коже, медальон — холодный и завораживающий, как море, в котором я чуть было не утонула — врезается в тело. Здоровенные руки Эмриса сражаются с застежкой. И тут за спиной моего врага, одержимый яростью, возникает новый персонаж этой драмы.

Я с трудом узнаю Димитрия — лицо его искажено злобой, по лбу катится струйка крови. Он одним махом сдергивает Эмриса с меня, швыряет в сторону и с неописуемой ненавистью наносит удар по поверженному противнику.

Впрочем, мне не до того. Я поспешно пытаюсь сорвать с запястья медальон, но расстегнуть застежку удается не сразу. Наконец я справляюсь с ней, и меня охватывает неудержимая дрожь. Медальон выпадает из ослабевших рук, но я и не думаю его подбирать. Он мой. Только мой. Куда бы я ни пошла, он найдет дорогу ко мне.

Не обращая внимания на медальон, я бросаюсь к Димитрию, который ожесточенно пинает Эмриса. Наш проводник корчится, перекатывается по земле, стонет и держится за живот.

— Прекрати! Прекрати! — кричу я, хватая Димитрия за плечи. — У нас нет на это времени!

Димитрий дышит часто и тяжело, грудь у него бурно вздымается и опадает, глаза полны дикого безумия. Он смотрит на меня, точно не узнаёт, и я с ужасом гадаю, не потерял ли он рассудок, помнит ли вообще, кто я такая. Внезапно Димитрий притягивает меня к себе, прижимается всем телом, зарывается лицом мне в волосы, и его дыхание слегка выравнивается.

Я отстраняюсь и осматриваю рану Димитрия — кожа рассечена на лбу у самых волос, кровь течет не переставая. Мне хочется ощупать рану, но я отдергиваю руку, боясь сделать ему больно.

— Что произошло? — спрашиваю я.

Димитрий подносит руку к виску, вытирает кровь и недоуменно смотрит на нее, точно не признает.

— Не знаю. Наверное, он треснул меня чем-то. Помню только, как стоял у реки, а потом очнулся на берегу и услышал твои крики. Тут я и рванул со всех ног.

Внезапно в нескольких шагах от нас раздается шорох листьев. Мы с Димитрием поворачиваем головы на шум: Эмрис, поднявшись с земли, бежит к лошадям с проворством, поразительным для человека, которого только что жестоко избили. Вскарабкавшись на свою кобылку, он без единого слова скачет в лес.

Мы не пытаемся остановить его. Зачем? Его услугами мы все равно воспользоваться не сможем.

Я перевожу взгляд на Димитрия.

— Он из падших душ?

Димитрий качает головой.

— Вряд ли. Падшие души куда опасней. Похоже, они хотели расправиться с нами самым простым способом: подкупили крестьянина и пообещали щедро заплатить ему, если он заведет нас куда-нибудь.

Я вспоминаю слова, сказанные мне этим самым Эмрисом: «Просто выполняю, что велено».

Вздохнув поглубже, я обвожу взглядом чащу.

— У тебя есть хоть какое-то представление, где мы?

Он качает головой.

— Не особо. К тому же, можно смело сказать, что Эмрис всю дорогу вел нас совсем не в ту сторону.

Меня одолевает отчаяние, ощущение полного краха. Отвернувшись от Димитрия, я иду к реке, поднимаю с земли медальон, обвязываю ленточкой запястье. Неужели тут нашему путешествию и конец? После всего, что мы преодолели, после всего, что прошли, — свернуть из-за какого-то слабовольного проводника, которого призрачное воинство сумело переманить на свою сторону? Кто знает, удастся ли мне вообще найти эти страницы после смерти тети Абигайль? Она одна хранила их тайну, она одна могла подготовить столь тщательно продуманное путешествие.

Но она умерла.

Димитрий хватает меня за плечи.

— Лия! Все будет хорошо! Разберемся.

Я вихрем разворачиваюсь к нему. Безнадежность, захлестнувшая меня с головой, вырывается наружу.

— Как разберемся, Димитрий? Как? Мы затеряны посреди неведомого леса. Вдобавок… — Я отворачиваюсь от него и смеюсь, но смех отдается во рту горечью. — Вдобавок, мы даже не знаем, куда идти! У нас нет ничего, Димитрий! Ничего, что направило бы нас отсюда к цели — кроме загадочного слова. — Я опускаюсь на валун на берегу ручья. Гнев вытекает из меня, точно вода. Остается одно лишь отчаяние.

— Какое еще слово? — спрашивает Димитрий.

— Что? — Я непонимающе гляжу на него.

Он подходит ко мне, приседает на корточки, так что глаза наши оказываются на одном уровне.

— Ты сказала «Ничего, что направило бы нас к цели — кроме загадочного слова». Какого слова?

Я все еще не решаюсь выдать тайну, которую доверила мне на смертном одре тетя Абигайль. С другой стороны, выбора нет: если нельзя довериться Димитрию, то у меня вообще никого не осталось. Я глубоко вздыхаю.

— Перед смертью тетя Абигайль велела мне запомнить слово, которое приведет нас к страницам, если мы заблудимся и потеряемся. Но что нам проку сейчас от этого слова? Мы остались без проводника, да и вообще, очень может быть, это слово всего лишь бред умирающей.

Он заглядывает мне в глаза.

— Лия, что это за слово?

— Шартр, — послушно отвечаю я, хотя и сейчас оно говорит мне не больше, чем в прошлый раз, когда я впервые услышала его из уст тети Абигайль.

Помню я и то, что добавила она потом: «…у ног Хранительницы. Не дева, но Сестра». Этими словами я с Димитрием не делюсь. Во всяком случае, пока. Они предназначались для меня одной. В конце концов, очень может быть, я стану следующей Владычицей Алтуса. Вполне уместно, что тайны тети Абигайль перешли ко мне.

Глаза Димитрия устремлены куда-то вдаль. Поднявшись, он отходит от меня.

— Димитрий! — окликаю я его, вскакивая. — Что случилось?

Он оборачивается не сразу, но что-то в выражении его лица дает мне основания для надежды.

— Это слово… Шартр…

— Что?

Он качает головой.

— Старшие в Алтусе рассказывают детям сказки и предания: так у нас передается история — из уст в уста. Культура Сестер и ордена Григори не верит в то, что историю можно записать. Наши предания изустно переходят из поколения в поколение.

Я киваю, стараясь не терять терпения, хотя мне отчаянно хочется, чтобы он наконец перешел к существенному.

— Шартр — это какая-то церковь… Нет! Не так. Это город, в котором есть собор. Чем-то важный для ордена Сестер. — Он подходит ко мне, глаза его пылают огнем. И я понимаю — он вспомнил. — Там… Там есть какая-то пещера. Что-то вроде грота, под землей.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к нам.

Он качает головой.

— Не знаю. Говорят, там есть священный источник — в древности его почитал наш народ. По преданию, под зданием проходит какой-то поток… энергии…

Ага!

— Димитрий?

— Да?

— А где находится этот самый Шартр? — Я должна задать этот вопрос, хотя, кажется, уже знаю ответ.

Взгляды наши встречаются, мы знаем ответ:

— Во Франции.

Я пытаюсь собрать воедино все, что нам известно, и придумать, как воспользоваться этими сведениями, хотя крохотная надежда кажется совсем шаткой.

— Каждый уголок Франции на коне не объедешь, во всяком случае, без проводника. Если страницы и в самом деле спрятаны в Шартре — чему у нас пока нет доказательств, — то, может статься, нас отделяет от города много дней пути.

Димитрий мотает головой.

— Вряд ли. Где бы ни были спрятаны страницы, едва ли до них больше суток пути. Припасы, что нам дал Гарет, уже на исходе — это заставляет меня думать, что наше путешествие задумывалось не слишком долгим. Вдобавок, мы можем положиться на то, что Гарет вел нас в нужную сторону. Если вернуться в те места, которые мы прошли вместе с ним или вскоре после расставания, то наверняка окажемся близко к намеченному маршруту.

Во всем, что он говорит, есть какой-то загадочный, но совершенный смысл. Иного способа действия придумать я не могу, и на губах моих впервые за много часов расцветает улыбка.

— Ну что ж. Чего мы ждем?

31

Мы едем назад через лес. До чего же я благодарна судьбе, что у Димитрия так развито чувство направления! Похоже, он абсолютно уверен в дороге, тогда как я напрочь сбилась с пути сразу после того, как мы уехали с прогалинки, с которой бежал Эмрис. Солнце стоит у нас над головами, а мы никак не выберемся из леса, и через некоторое время решаем остановиться и напоить коней.

Спешившись, Димитрий привязывает жеребца к дереву на берегу. Склонив голову, благородное животное жадно пьет, а Димитрий направляется куда-то в лес — должно быть, понадобилось отлучиться ненадолго. Я подвожу Сарджента к вьющемуся по лесу ручейку, и пока конь пьет, наполняю флягу свежей водой.

Тогда-то, склонившись над хрустальным потоком, я и вижу их.

Сперва это самая обычная вода, в которой отражается лес и просвет неба — но потом изображение исчезает и на глади воды проступает совсем иная картина.

Я завороженно вглядываюсь в нее. Вскоре по приезде в Лондон я обнаружила у себя способность гадать по магической чаше. Обычно это давалось мне с трудом, приходилось долго призывать видения, однако на сей раз изображение проступает ясно и четко, без малейших усилий с моей стороны. Через миг я различаю, что в воде отражена не одна фигура, а много: всадники, все на белоснежных скакунах, мчащиеся через лес — стука копыт не слышно, но по видению в воде четко представляется шум.

Я напряженно вглядываюсь в реку, а всадники тем временем приближаются, прокладывают себе дорогу через лес. Внезапно я понимаю, кто это, хотя в нашем мире они выглядят совсем иначе. На Равнине бойцы призрачного воинства бородаты и длинноволосы, но, попав в наш мир, они обретают иные тела. Человеческие тела.

Даже отраженные на глади реки, в магическом видении, они выглядят совсем как прохожие на улицах Лондона, хотя чувствуется в них какая-то ярость, которую я бы узнала где угодно. Одеты они в обычные брюки и жилеты, и сидят на конях, сгорбившись, а не размахивая мечами. И, тем не менее, я точно знаю, кто они.

Не знаю, сколько их. Наверное, несметное множество, которое влечет одна цель. Да, эта армия пугает своей численностью, своей мрачной целенаправленностью, но при виде их вождя кровь стынет у меня в жилах.

Он светловолос и прекрасен собой — и совершенно естественен в своем гневе. Это не маска, не сиюминутная эмоция. Всадники скачут одержимо и яростно — это заметно даже в колеблющемся отражении на глади ручья. Вождь же совершенно уверен в победе, и знак в виде змеи, что виднеется у него в разрезе свободного ворота, заставляет меня в полной мере осознать, в какую беду мы с Димитрием попали.

Легионер. Самуил послал легионера остановить нас, не дать добраться до страниц.

Или отнять их у нас, если мы первыми отыщем страницы.

Не знаю, далеко ли сейчас наши преследователи, но они идут по следу. Идут за мной.

Я торопливо вскакиваю на ноги и отчаянно кричу, обшаривая взглядом берег:

— Димитрий! Надо уезжать! Скорее!

Он появляется чуть дальше по течению, на лице его тревога.

— Что? Что случилось?

— Легионер! Воинство идет! Не знаю, далеко ли они отсюда и когда именно нагонят нас, но они уже в пути.

Димитрий беспрекословно направляется к коню и спрашивает:

— Сколько их?

Я сокрушенно качаю головой.

— Много.

Он уже сидит в седле.

— Верхом?

Я киваю.

— Садись на коня и дай мне свой плащ. — Димитрий нетерпеливо распускает завязки своего плаща.

— Зачем? — Это так неожиданно, что я думаю, уж не ослышалась ли.

Я ставлю ногу в стремя и залезаю в седло.

Димитрий протягивает мне свой плащ.

— У нас с тобой плащи разного цвета, а вот кони оба вороные.

Он может не продолжать. Я уже поняла, что он задумал — и не согласна ни за что на свете.

— Нет! Димитрий, мы поедем вместе, не будем разделяться. Это слишком опасно! Я не желаю, чтобы ты подставил себя под удар призрачного воинства.

— Лия, не время спорить. Это единственная наша надежда достать недостающие страницы. Мы обменяемся плащами, спрячем лица под капюшонами и поскачем в городок среди долины. Как только призрачное воинство окажется близко, ты помчишься в город, а я уведу их за собой в противоположную сторону. Легионеры известны беспощадной жестокостью, однако в этом мире они могут использовать магию лишь для смены обличья. Они не сразу сообразят, что гонятся за мной, а не за тобой. Кроме того, камень леди Абигайль даст тебе дополнительную защиту.

Я чувствую на груди тепло гадючьего камня.

— Но… но как же ты? Что ты будешь делать, если тебя поймают? — От мысли о разлуке с Димитрием сердце в груди наливается свинцовой тяжестью.

Лицо моего спутника смягчается.

— Обо мне не тревожься. Мне хватит сил разобраться с падшими душами. Кроме того, им нужен не я. Да и нападение на члена Совета Григори будет грубым нарушением законов нашего мира. Они стремятся лишь захватить тебя — и страницы.

Я киваю, развязываю ленты лилового плаща, отдаю его Димитрию, а сама набрасываю на плечи черный плащ.

— А что мне делать, когда я доберусь до города?

Накинув на голову капюшон, я обвожу взглядом лес, зная, что мы теряем драгоценное время, но страшась что-нибудь упустить. Страшась забыть вопрос в тот самый момент, как надо задать его.

Димитрий подъезжает почти вплотную к Сардженту.

— Если будет время, спроси у кого-нибудь дорогу на Шартр. Если нет — скачи к церкви, к любой церкви и жди меня там. Никто из падших душ не способен ступить на освященную землю.

Мне столько всего хочется сказать ему — но времени нет. Димитрий склоняется ко мне и крепко целует в губы.

— Я приду за тобой, Лия.

Он хлопает Сарджента по крупу, и мой конь срывается с места. Димитрий скачет вслед за мной. Мы несемся сквозь лес, а я не могу отделаться от тревожных мыслей. Увидимся ли мы с Димитрием снова, или же все те неясные слова, что я берегу для него, так вовеки и останутся невысказанными?

Присутствие падших душ я ощущаю прежде, чем вижу или слышу их. Хотя мне ненавистны их цели, я не могу отрицать зловещей связи меж нами. Так мы и скачем по лесу: я впереди, Димитрий следом, и ясно только одно: призрачное воинство уже близко.

Потом я слышу топот копыт.

Отряд ломится через лес за нами. Я припадаю к шее Сарджента, умоляя его скакать быстрей, вывести нас на луга, ведущие к милому городку в долине — не то Шартру, не то какому-то другому. Сперва Димитрий держится за мной, но потом, когда треск в лесу становится все ближе и громче, а я понимаю, что призрачное воинство и в самом деле настигает нас, стук копыт жеребца Димитрия удаляется куда-то вправо. Димитрий ускакал.

Я заставляю себя не думать слишком много и мучительно о его безопасности и о том, что мы, возможно, больше никогда не увидим друг друга. Я мчусь через лес, стараясь сосредоточиться на том, чтобы найти дорогу к опушке.

Не понимая, в правильную сторону ли я еду, испытываю огромное облегчение, внезапно заметив странную скалу, торчащую над ковром палой листвы. Мне сразу становится как-то не так одиноко, и я лечу мимо камня, зная: до опушки уже недалеко. Потихоньку во мне пробуждаются надежда и вера в то, что я доберусь до безопасного убежища в местной церкви.

Внезапно за спиной раздается топот копыт бешено мчащейся лошади. Я опасливо оглядываюсь — и замираю в ужасе.

Меня больше не преследует призрачное воинство: похоже, падшие души, как и рассчитывал Димитрий, погнались за ним, в другую сторону. Лишь один всадник не попался на эту уловку и опознал меня даже сквозь чащу леса, под чужим плащом — тот самый светловолосый красавец, предводитель воинства. Конь его с новой силой стучит копытами позади меня. Я льну к шее Сарджента, пытаясь оторваться от преследователя и найти какое-нибудь убежище.

Расстояние между нами чуть увеличивается. Вырвавшись из леса, я вижу впереди каменный крестьянский домик. На сей раз я не оглядываюсь — не смею, — и во весь опор мчусь мимо дома к амбару. Массивные ворота его стоят нараспашку, но мне некогда даже облегченно вздохнуть.

Направив Сарджента внутрь, в темную глубину амбара, я на ходу спрыгиваю с седла. Быстро оглядываю помещение и замечаю трех лошадей. И шесть стойл.

Заведя Сарджента в один из пустых отсеков, я стаскиваю с него седло и торопливо обмазываю грязью. Заперев дверцу стойла, останавливаюсь в проходе, выискивая взглядом, куда бы спрятаться. Чердак!

В бриджах карабкаться по приставной лестнице совсем нетрудно. Я в считанные секунды залезаю наверх и втискиваюсь между ящиком с инструментами и стопкой лошадиных попон. Копыта скакуна, на котором едет мой враг, стучат уже у самого амбара. В последнюю минуту я сбрасываю рюкзак, вытаскиваю из него кинжал и, сжимая в руке инкрустированную рукоять, чувствую себя увереннее: легионер находится в человеческом обличье, ему можно пустить кровь, как любому другому.

Пылинки пляшут и искрятся в тусклом предвечернем свете, что сочится в амбар через просветы в деревянной кровле. В самом амбаре темно. Я пытаюсь устроиться так, чтобы, самой оставаясь незаметной, видеть через щелку в полу, что происходит внизу. Уж если меня обнаружат, если я окажусь в западне, то лучше знать об этом заранее. Лошади внизу фыркают, переминаются с ноги на ногу, а я пытаюсь выровнять и успокоить дыхание. Насколько мне известно, в физическом мире падшие души не обладают никаким сверхъестественными способностями. Однако легионер запросто может услышать меня — или еще как-то понять, что я здесь.

Едва отдышавшись, я слышу внизу звук шагов, легких и осторожных. Я гляжу сквозь решетку, вытягиваю шею, разглядывая первый этаж, и, к своему изумлению, вижу того самого мальчугана, что кормил кур. Он хладнокровно обводит амбар взглядом, пока не останавливается на Сардженте в стойле. Подняв подбородок, мальчик медленно поворачивается, и вскоре глаза его останавливаются на мне. Взоры наши встречаются. Я подношу палец к губам, мысленно умоляя его не выдавать меня. В то же время мне хочется закричать, чтобы он бежал, спасался — ибо, хотя призрачное воинство гонится только за мной одной, я вовсе не уверена, что они пощадят попавшегося на пути ребенка.

Впрочем, уже слишком поздно: дверь амбара скрипит, и на пороге, в потоке солнечного света, вырисовывается темный силуэт легионера. На миг он застывает там, а потом входит в амбар и теряется в тени. На несколько секунд я теряю его из вида, хотя слышу, как он осторожно шагает.

Неторопливые шаги сперва звучат совсем тихо, потом становятся громче и, наконец, останавливаются прямо перед мальчиком — как раз под тем местом, где прячусь я. Как хорошо, что в старом амбаре все скрипит и трещит само по себе. Для лучшего обзора я чуть сдвигаюсь с места, но все равно мне видны лишь черные сапоги легионера да торчащие из них ноги. И тело, и лицо моего преследователя скрывает тень.

Зато мальчика я вижу хорошо. Он неподвижно стоит перед светловолосым легионером и, по-видимому, ничуть не боится незнакомца.

Несколько мгновений легионер безмолвно разглядывает мальчугана, а затем с трудом, неразборчиво заговаривает низким утробным голосом. Как ни странно, он обращается к мальчику по-французски.

— Où est la fille? — Где девушка?

От звуков этого нечеловеческого голоса по телу у меня ползут мурашки: похоже, легионер толком не знает, как управлять голосовыми связками.

В просторном амбаре голосок мальчика кажется совсем тихим и слабым.

— Venez. Je vous montrerai. — Идемте. Я покажу.

Сердце замирает у меня в груди, кровь бешено несется по венам. Я лихорадочно обшариваю взглядом чердак в поисках пути для бегства.

Однако мальчуган ведет легионера не к лестнице на сеновал. Повернувшись, он шагает по направлению к передней стороне амбара, откуда наружу открывается еще одна большая двустворчатая дверь.

Легионер не спешит последовать за ним. Еще несколько мгновений он стоит молча, и у меня возникает четкое ощущение, что он оглядывается. Я забиваюсь как можно глубже в тень, едва осмеливаясь дышать. Звук шагов возобновляется. Легионер подходит почти к самому подножию лестницы, и я мысленно прикидываю расстояние от чердака до двери, гадая, можно ли рискнуть и спрыгнуть вниз, если мой враг начнет подниматься. Внезапно шаги удаляются и стихают.

В тишине раздается голос мальчугана, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Elle est partie il y a quelqne temps. Cette voie. À travers le champ. — Она уехала, уже довольно давно. Туда. Через поле.

Я чуть подвигаюсь вперед, и вижу, как мальчик показывает моему преследователю на дальние поля.

Наступает мгновение полнейшей тишины. Я трепещу от страха — а вдруг легионер, не поверив мальчишке, обернется и начнет медленно и методично обшаривать амбар. Тишина длится недолго. Шаги раздаются снова — мой преследователь проходит мимо места, где я прячусь, и направляется к заднему входу в амбар. Сперва я не понимаю, чего ради он теряет время, почему сразу не ринулся в поля через переднюю дверь. Снизу фыркают лошади, и до меня доходит: он оставил коня с той стороны амбара.

Легионер стремительно проходит мимо лестницы, а я чуть не плачу от облегчения, но по-прежнему боюсь вздохнуть, пока не слышу, что он уже у самого выхода. Снаружи доносится невнятный шорох, свидетельствующий о том, что легионер садится в седло. Стук копыт уносящихся прочь, громок и четок. Я выжидаю еще несколько минут в тишине, воцарившейся после его отъезда, стараясь унять бешено бьющееся сердце.

— Il est parti, Mademoiselle. Vous pouvez descendre maintenant, — окликает меня мальчуган. Слова его ясны — мне можно безопасно спускаться вниз.

Я последний раз оглядываю амбар — ничего не могу с собой поделать, паранойя берет верх над разумом, — засовываю кинжал в заплечный мешок и спускаюсь по лестнице. Мальчик ждет меня внизу. Я порывисто обнимаю его, хоть он явно обескуражен подобной бесцеремонностью. Тельце у него совсем маленькое, хрупкое.

— Merci, petit homme!

Отпустив его, я чуть отодвигаюсь. Надеюсь, со своим горе-французским я сумею выяснить, в какую сторону направился легионер.

— Que voie lui avezvous envoyé?

Мальчик поворачивается к открытой двери амбара.

— À travers le champ. Loin de la ville. — Через поле. Прочь от города.

От того самого города с церковью.

Глубокие карие глаза мальчугана напоминают мне глаза Димитрия, но я отгоняю эту мысль. Нельзя позволять себе расчувствоваться, сейчас важнее всего выяснить название города, виднеющегося вдали.

— Quel est le nom de la ville? Celui avec l'église grande? — Затаив дыхание, я жду ответа.

Мальчик произносит одно лишь слово — но больше мне и не требуется.

— Шартр.

32

Сидя на Сардженте перед амбаром, я смотрю на поля вокруг и обдумываю, что делать дальше.

Мальчик сказал, что отослал легионера в другую сторону, от города — но даже так нет никаких гарантий, что мой преследователь не сменит направление и не явится искать меня в Шартре. Особенно если подозревает, что недостающие страницы спрятаны именно там.

Изогнувшись в седле, я всматриваюсь в лес за каменным домиком. Зеленая тень листвы сулит лучшее укрытие, чем уводящие к Шартру поля, но, поскольку мне неизвестно, что сталось с Димитрием и где сейчас остальное воинство, то, вернувшись в лес, я рискую попасть прямиком к ним в лапы. В Шартре, по крайней мере, можно укрыться в церкви.

Не говоря о возможности отыскать недостающие страницы. Если есть хоть какой-то способ, хоть какая-то вероятность заполучить их, я готова на любой риск.

Не сводя глаз с города, я бью пятками Сарджента по бокам. Конь срывается с места, копыта грохочут по земле, точно гром. Мой скакун мчится через поле как на крыльях ветра, словно догадывается, какая опасность нам грозит.

Хотя солнце ярко сияет, заливая золотом травы и колышущиеся колосья пшеницы, открытое поле нагоняет на меня страх — тут негде спрятаться. Сердце мое твердеет, ему придает мужества простая мысль: «Хватит с меня пряток».

И все равно на каждом шагу мне так страшно, что хочется выпрыгнуть из кожи. Как ни странно, на пути через поле за спиной так и не раздался грохот копыт скакуна моего преследователя. Городок все ближе и ближе — и вот я уже в нем, вот я уже выезжаю на широкую, должно быть, главную улицу города.

Шартр не так мал, как казался издали, однако на пыльных улицах попадается совсем мало народа. Редкие прохожие словно бы никуда не торопятся, а на меня поглядывают со смесью любопытства и раздражения. Судя по их безмятежно-сонным лицам, мое появление прервало череду мирных и ничем не примечательных дней.

Однако мое пребывание в Шартре мирным и ничем не примечательным никак не будет. Свернув в узкую улочку, ведущую в сторону кафедральных шпилей, я вдруг замечаю на углу светловолосого легионера, разговаривающего с какой-то старушкой. Он все еще верхом, и даже издалека мне слышны утробные, звериные ноты в его голосе. Точно почуяв меня, он тотчас же обрывает разговор и резко поворачивает голову в мою сторону.

Я стряхиваю с себя оцепенение и перехожу к действиям, но время словно бы одновременно ускорило бег — и застыло на месте. Я разворачиваю Сарджента в сторону собора, а легионер пришпоривает коня, оставив старушку так и стоять на углу с разинутым на середине фразы ртом.

Я несусь по городу, петляя по улицам, отчаянно пытаясь отыскать дорогу к собору. Отнюдь не с первого раза мне удается найти нужный поворот. Дважды я заезжаю в переулки, что вроде бы идут в нужную сторону, а потом заводят куда-то совсем не туда. Все это время враг гонится за мной по пятам. Похоже, он знает город не лучше меня и ограничен точно теми же земными законами, что и я. Он следует за мной, шаг в шаг, даже когда я думаю, что вот теперь он точно сумеет отрезать мне путь.

Наконец я сворачиваю на пыльную дорогу, ведущую вверх по холму, и почти тут же вижу указатель «Notre-Dame Cathédral Chartres» — собор Шартрской Богоматери. За очередным поворотом открывается вид на венчающий холм величественный собор. Шпили его возносятся над древними каменными стенами, словно бы дотягиваясь до самого неба. Сарджент, тяжело дыша и отдуваясь, скачет вверх по дороге, а легионер уже совсем близко.

Приближаясь к собору, я готовлюсь спрыгнуть с коня и бежать. Каменные стены все ближе, ближе, вот мы уже совсем рядом с ними. Оказавшись в нескольких шагах от внушительного фасада, я выпрыгиваю из седла, больно ударяюсь о землю и, задохнувшись от неожиданности, ковыляю вперед, пытаясь перевести дух. Мой враг тем временем преодолевает оставшийся участок дороги перед собором.

Как же я благодарна за свободу движений, что дают бриджи! Я взбегаю по лестнице к массивной сводчатой входной двери спасительного собора, перескакивая через две ступеньки сразу. Лук хлопает меня по спине. Только бы не оступиться, только бы не упасть! Ошибка станет для меня последней в жизни: легионер уже нагоняет. Шаги его звучат куда быстрее моих, все ближе, ближе, и вот он уже у меня за спиной.

Домчавшись до двери, я не оглядываюсь и изо всех сил тяну на себя огромную железную ручку. Тяжелая дверь приоткрывается — совсем немного, но большего мне и не надо. Проскользнув в щель, я захлопываю за собой массивную створку двери и ступаю в прохладное святилище собора.

Отпрянув от двери, я прижимаюсь спиной к стене. После лихорадочной гонки по городу и вверх по холму царящая в приделе тишина просто оглушает. Звуки моего затрудненного и шумного дыхания эхом отражаются от каменных стен. Несколько секунд я стою, не сводя взгляда с двери и стараясь отдышаться. Несмотря на заверения Димитрия, я почти жду, что преследующий меня легионер вот-вот ворвется сюда. Впрочем, ничего подобного не происходит, и через некоторое время я, набравшись храбрости, отхожу от двери в глубину помещения, под гигантские своды собора.

Он и правда огромен. Стены уходят в вышину, потолок тонет в тенях у меня над головой. Затейливые витражи отбрасывают неяркую радугу пятен света на пол и на стены, украшенные высеченными в камне изображениями святых и сцен на библейские сюжеты. В помещениях за алтарем таится тьма, но я поспешно направляюсь именно туда. Может, легионер и в самом деле не способен сюда войти, однако громада собора заставляет меня остро осознать свою слабость и беззащитность. Кругом слишком много тайн. Я хочу лишь одного: найти священный грот и разобраться, там ли еще недостающие страницы.

Миновав алтарь, я оказываюсь в просторном зале. По многочисленным своим путешествиям с отцом я знаю, что в исторических местах нередко бывают указатели, осведомляющие посетителей о самых важных деталях. Оглядывая стены в поисках указателя, я быстро шагаю в дальний конец собора. По дороге мне попадается несколько закрытых дверей, но я не смею открывать их.

Свернув в придел поменьше, я различаю полоску света, что пробивается в боковую дверь собора. Я торопливо подхожу туда и с облегчением убеждаюсь, что приоткрыта эта дверь совсем немного. Открыв ее чуть пошире, я выглядываю в щелочку.

Сперва меня охватывает разочарование: дверь выходит в боковой переулок, и мне не хочется тратить время на участок, даже не принадлежащий собору.

Внезапно мое внимание привлекает маленькое строение с надписью: «Maison de la crypte».

Здание крипты.

Неизвестно, вправду ли недостающие страницы спрятаны именно там, однако я далеко зашла и не собираюсь сидеть в бездействии, пока легионер караулит меня у дверей. На миг я прикидываю, не лучше ли подождать Димитрия, но немедленно отметаю эту мысль. Да, в темных лесах по пути в Алтус Димитрий очень помог мне… Тем не менее, я и без него прошла много темных и страшных дорог, добираясь до этого места.

Ко входу в крипту можно добежать за минуту. Вряд ли близость собора послужит мне хоть какой-то защитой, но выбора у меня нет. Оглядевшись по сторонам и проверив, что на улице ни души, я выскальзываю в щель.

Похоже, опускаются сумерки. Солнце садится за дома, что с обеих сторон обрамляют переулок. За то короткое время, что я пробыла в церкви, стало заметно холоднее. Скоро настанет ночь. Эта мысль пришпоривает меня. Я быстро и без происшествий добираюсь до входа в крипту и тяну на себя дверь. Сама по себе она достаточно велика, но не идет ни в какое сравнение с гигантскими дверьми собора.

Закрыв за собой дверь и оглядевшись, я обнаруживаю, что стою в скромной комнатке — ни витражей, ни резных украшений. Внезапно на душу мне снисходит удивительный покой: это место, лишенное славы и величия, кажется мне таким же родным и близким, как и Алтус. По груди расползается знакомое тепло, и в ладонь мне ложится горячий гадючий камень.

Я прохожу вглубь и с облегчением обнаруживаю, что помещение совсем невелико: дверей мало, а коридор и вовсе один. Сдается мне, домик этот возвели вокруг грота кое-как, почти наобум, а вот собор строили с куда большим тщанием. Обходя комнату, я очень скоро натыкаюсь на узкий проход над винтовой лестницей вниз. Ступени лестницы выложены из камня, и я без колебаний шагаю на них. Чем ниже я опускаюсь, тем горячее становится гадючий камень под рубашкой.

На ходу я придерживаюсь рукой за стенку, стараясь не упасть. Со всех сторон исходит какой-то сырой запах — запах самой земли. Мой спуск подобен возвращению домой. Откуда-то я знаю: эти стены повидали не одну тысячу лет, хранили и защищали вещи, принадлежащие нашему ордену.

Массивные каменные стены грота окружают довольно широкое пространство, ввысь уходит потолок — впрочем, с потолком собора его не сравнить. Грот освещен одним-единственным факелом на стене.

Глаза мои постепенно привыкают к слабому свету, и я различаю алтарь в противоположном конце крипты.

Осторожно ступая, я направляюсь туда. Посещение крипты наверняка не запрещено, однако то, что мне придется сделать, выходит за рамки дозволенного. Дойдя до алтаря, я несколько секунд разглядываю статую рядом с ним — прекрасное, пусть и совершенно не оригинальное изображение женщины в платье с капюшоном. Должно быть, Дева Мария.

«У ног Хранительницы. Не дева, но Сестра».

Еще раз оглядевшись, я подхожу к статуе и опускаюсь на колени у ее ног. Холодный твердый камень пола леденит мне кожу даже сквозь бриджи.

Я выискиваю взглядом хоть какое-нибудь указание на тайник и очень скоро понимаю: от этой идеи придется отказаться. На меня накатывает отчаяние. Пол под алтарем и статуей совершенно одинаковый — бесконечная гладь ровного камня без каких-либо особых примет и отличий.

Неожиданно я замечаю темную полосу, какую-то потертость на одной из каменных плит, и напряженно всматриваюсь, пытаясь разглядеть отметину получше. Быть может, вблизи сложно понять, что это? Точно такая же линия тянется через соседний камень и еще через один. Я рукавом смахиваю пыль с камня, вскакиваю на ноги и отхожу на несколько шагов, проверяя свою теорию.

Губы мои непроизвольно расползаются в улыбке. Вот уже не думала, что мне радостно будет увидеть подобный символ!

На каменном полу начертан точно такой же знак, что и на моем медальоне: темная линия вьется по семи каменным плитам, образуя символ Йоргуманда. Потемневший рисунок покрыт многовековым налетом, однако в самой середине все еще различима буква «С».

Знак Хаоса. Хаоса веков.

Я торопливо опускаюсь на корточки и ощупываю пол вокруг символа в поисках какого-нибудь камня, что сидит свободнее остальных, но очень скоро понимаю, что толку в том нет. Все плиты, на которых изображена змея, сидят прочно. У меня даже пальцы болят от бесплодных стараний их вытащить. Но остается еще один камень — камень со знаком Хаоса. Он чуть качается под рукой, и я поражаюсь своей глупости.

Как же я сразу не догадалась, что искать надо здесь?

Порывшись в заплечном мешке, я достаю кинжал. Многоцветье драгоценных камней на рукояти сверкает даже в полумраке. Я нашла клинок в спальне Элис в Берчвуде — с мерцающего лезвия еще не осыпались щепки. Щепки от пола моей комнаты, от защитного магического круга, что Элис уничтожила, дабы я стала уязвимой пред призрачным воинством на Равнинах.

На этот раз кинжал послужит более благородной цели.

Высвободить центральный камень нелегко. Я долго выцарапываю грязь и остатки древнего строительного раствора, просовывая кинжал все глубже и глубже в щели вокруг камня. Каждые несколько минут я нетерпеливо проверяю, насколько преуспела в своих стараниях, но, к моему разочарованию, плита лишь слабо шатается. Наконец камень начинает двигаться заметнее, и я надеюсь, что теперь-то смогу вытащить его.

Вернув кинжал в мешок, я просовываю пальцы в щели вокруг камня и, хотя свободного пространства для маневра почти нет, стараюсь сдвинуть плиту с места, приподнять ее. Я усиленно тащу и подталкиваю, но тщетно: угол не тот. Я не могу толком ухватить камень, хотя и стараюсь тянуть его вверх, а не под углом. Я уже обломала себе жалкие остатки ногтей, разодрала руки до крови. Неожиданно я замечаю, что трещины по обе стороны камня становятся шире. Вдавив пальцы в узкие расщелины, я прикусываю губу, стараясь сдержать крик боли: уж слишком жестоко окружающие плиты рвут нежную кожу. Долго мне так не выдержать. Я изо всех сил вцепляюсь в камень и тяну вверх.

Наконец я дрожащими руками вытаскиваю тяжеленный камень, каким-то чудом не роняю его, а вытягиваю все дальше, пока на его месте не открывается зияющая дыра. Отложив камень в сторону, я ни секунды не медлю и жадно вглядываюсь в черное, точно смоль, отверстие. Оно кажется бесконечным. Я запускаю руку внутрь и шарю в темной влажной глубине, не боясь насекомых, плесени или грязи, даже не гадая, на что натолкнется моя рука в жуткой яме.

Рука уходит в отверстие почти по локоть и на дне почти сразу же натыкается на что-то мягче и теплее окружающих камней. Вытащив из ямы небольшой кожаный предмет, я водружаю камень на исходное место и привожу все в порядок. А потом поднимаюсь к алтарю и раскрываю кожаную папку, что столько лет ждала меня под землей.

Дыхание у меня обрывается, глаза вспыхивают при виде листа тонкой хрустящей бумаги. Бережно вынув листок из папки, я пытаюсь развернуть его. С виду он стар, как само время, изборожден сетью складок. Я разглаживаю их, вглядываясь в начертанные на листке слова.

И тут замечаю, что на самом деле листков два. Я по очереди беру каждый и разглядываю в тусклом свете факела. Один листок — аккуратный прямоугольник с абсолютно ровными краями. Слова на нем напечатаны по-латыни. Я узнаю формат «Librum Maleficii et Disordinae» — «Книги Хаоса», найденной в отцовской библиотеке в Берчвуд-Манор почти год назад. Знание латыни никогда не было моей сильной стороной. Лишь сделанный Джеймсом перевод помог мне прочитать самое первое, тогда еще непонятное упоминание о пророчестве.

С громким вздохом облегчения я обнаруживаю, что за первым листком всунут второй — явно вырванный откуда-то впопыхах, совсем не такой аккуратный, как страница из книги. На этом листке неровным, торопливым почерком тоже написаны слова пророчества.

Но это не главное.

Главное то, что слова, выведенные так торопливо и неровно, написаны по-английски. Перевод сделан много лет назад, словно кто-то знал, что я буду стоять тут, в гроте, отчаянно нуждаясь в том, чтобы прочитать слова последней части пророчества.

Еще раз облегченно вздохнув, я закладываю изначальную страницу за перевод и, низко склонившись над измятым листком, читаю:

Да, из хаоса и безумия поднимется Та,

Что поведет Древних и освободит Камень,

Окутанный саваном в святилище Сестер,

Спасшись от Зверя и

Освободив тех, кто был скован

Неминуемым роком Пророчества.

Священный камень, освобожденный из храма, Sliabh na Cailli',

Портал в Иномирья.

Сестры Хаоса —

Назад во чрево Змея

В канун Nos Galon-Mai

Здесь, в Кольце Огня

Камнем зажженного вместе сойдутся

Четыре Ключа, отмеченный драконом

Ангел Хаоса, знак и медальон

Зверя, изгнанного лишь

Через орден Сестер у двери Хранительницы

Ритуалом падших.

Открой объятия, Госпожа Хаоса,

Впусти хаос веков

Или же закрой их

И навсегда откажи ему утолить его жажду.

Дочитав до конца, я осознаю, что это всего одна страница. «Недостающих страниц» нет, есть только одна, расшифровать значение которой здесь и сейчас невозможно. Тем не менее, я уверена, что нашла все.

Мне не дарована возможность взять страницу с собой, ведь снаружи меня поджидают падшие души. Поэтому я читаю и перечитываю листок, пока не преисполняюсь уверенности, что затвердила слова наизусть и смогу повторить их даже на смертном одре — хочется верить, что это случится много лет спустя.

Потом я подношу обе страницы к огню и смотрю, как они горят.

33

— Bonsoir. Puis-je vous aider â trouver quelque chose? — Добрый вечер. Вы что-то ищете? Вам помочь? — спрашивает священник.

Я настороженно гляжу на него через пространство комнаты, ведущей к выходу из крипты. Я поднялась по лестнице, но священника заметила, только отойдя от входа в грот. Я смотрю ему на шею и с радостью вижу, что знака легионера там нет.

— Non, Père. Je me promenais la cathédrale et suis devenu perdu, — одарив его нервной улыбкой, я ссылаюсь на то, что, мол, заблудилась. И тут же на всякий случай заверяю, что сама прекрасно найду дорогу обратно: — Je peux trouver ma voie en arrière d'ici, merci.

Священник кивает, с отвращением косясь на мои брюки. Я и позабыла, в каком неподобающем виде хожу. На миг на меня накатывает совершенно неуместное желание засмеяться. Сейчас я даже не помню, в какой опасности нахожусь — хочется лишь поделиться смешным моментом с Соней и Луизой. Я не могу сдержать улыбки при мысли о том, как и они бы сейчас боролись с хохотом.

Я прохожу мимо священника к выходу. Он стоит посреди комнаты, глядя на меня подозрительно, точно на воровку или еще какую мошенницу. Впрочем, винить его трудно, принимая во внимание мой встрепанный вид.

Под взглядом священника приходится вести себя как можно естественней. Медлить и топтаться у двери нельзя. Открыв ее, я оглядываю переулок: сперва с опаской, а потом, не увидев там никого, уже более открыто. Убедившись, что путь к собору свободен, я выскальзываю за дверь и торопливо шагаю по улице. Со вздохом облегчения тяну ручку двери собора, но дверь заперта.

Я снова тяну, сильнее, резче. Дверь и не думает поддаваться. Кровь пускается по жилам вскачь, я стараюсь взять себя в руки и успокоиться, но тут слышу за спиной какой-то звук. Поспешно оборачиваюсь, но вижу совсем не то, что ожидала. Во всяком случае, сперва.

С каменной стены, что тянется вдоль улицы, спрыгивает огромный белый кот и направляется ко мне — плавно и неспешно. Мне бы обрадоваться, что это всего лишь кот, но что-то в его поведении внушает мне беспокойство. Спустя секунду я понимаю, что не зря: изумрудно-зеленые глаза кота встречаются с моими, силуэт его начинает мерцать и расплываться — и через миг на его месте стоит светловолосый легионер. Смена обличья происходит легко и без малейших усилий — мой преследователь не замедляет шага и неторопливо, с ленцой движется ко мне со зловещей улыбкой на губах. Однако эта неторопливость не успокаивает меня, а напротив, пугает еще сильнее. Он настолько уверен в победе, что может никуда не спешить.

Прижимаясь спиной к стене собора, я медленно скольжу в сторону единственного открытого выхода — парадного, через который я в первый раз и зашла. Не смея отвести глаз с легионера, я гадаю, что лучше: повернуться и броситься бегом или же продолжать играть в эту игру, в которой водит он.

До конца переулка остается еще порядочно, и легионер ускоряет шаги. Движения его становятся решительнее и целенаправленнее. Ворот рубашки чуть распахивается, и я вижу изображение змея, удавкой обвивающее горло. Страх скручивает мне внутренности — и в то же время я ощущаю странное притяжение.

Решение бежать я приняла бессознательно, повинуясь инстинкту, который настаивает, что это мой единственный шанс спастись от легионера и от моего темного влечения к его знаку.

Каменная мостовая скользит под ногами, и я замедляю бег. Шаги легионера набирают скорость у меня за спиной. До главного входа недалеко, но время словно бы растянулось, свилось жгутом. Мне кажется, что я вот-вот окажусь в безопасности, но тут, поскользнувшись на скользкой булыжной мостовой, я с размаху падаю наземь, ударившись о камень с такой силой, что даже зубы от сотрясения лязгают.

Миг — и я снова уже на ногах и снова бегу, но разрыв между мной и моим преследователем потерян. Прыгая через две ступеньки вверх по лестнице ко входу в собор, я чувствую резкий запах пота легионера.

На верхней ступеньке я делаю последний отчаянный рывок к ручке двери, легионер бросается на меня, и мы оба падаем. Он крепко держит меня за ногу, а я тянусь к двери — единственному моему спасению. Заплечный мешок и лук соскальзывают у меня с плеча, падают на крыльцо чуть поодаль.

— Отдай… страницы… — Низкий рык легионера скользит ко мне, расползается по коже мурашками.

— У меня их нет! — пронзительно кричу я, отчаянно пытаясь вырваться, против воли надеясь, что ему нужны лишь страницы, что он не убьет меня. — Отпусти меня! У меня их нет.

Легионер не отвечает, и его молчание пугает меня сильнее любых слов. Он за ногу подтягивает меня к себе, а змей у него вокруг шеи словно бы извивается, тянется ко мне, и вот я уже слышу зловещее шипение.

Я обшариваю взглядом фасад церкви в поисках Димитрия — да кого угодно, кто сумеет мне помочь. Впрочем, на сей раз спасения ждать неоткуда — ни от Димитрия, ни от Сестер, ни от моей силы над Иномирьями.

И тут на глаза мне попадается мой заплечный мешок. Оттуда торчат стрелы, но не они придают мне надежды: в паре шагов от мешка лежит мамин кинжал, напоминание о том, что лишь я сама могу себя спасти.

Я — и моя сила воли.

Размахнувшись свободной ногой, я изо всех сил пинаю легионера в лицо. Удар отбрасывает противника назад. Враг тащит меня за собой, однако хватку чуть ослабляет. Я делаю рывок к мешку, подтягиваюсь на руках, волоча легионера за собой. Противник приходит в себя и, вцепившись мне в ногу еще крепче, испускает утробный рык — первобытный вопль, мучительный звук, напоминающий мне об отведенной мне роли в пророчестве и борьбе с падшими душами. Я лягаю врага, еще сильнее впечатываю ботинок ему в лицо. Сила удара сотрясает меня саму, и мне почему-то кажется, что за слабеющую руку врага на моей щиколотке надо благодарить тетю Абигайль и ее гадючий камень. Совсем немного — но это позволяет мне дотянуться и обхватить пальцами рукоять кинжала.

Неизвестно, как мне помогает исходящее от камня тепло: придает ли сил или позволяет ощутить себя не такой одинокой, словно тетя Абигайль и все ее силы, вся ее мудрость присутствует здесь, рядом… Впрочем, сейчас это неважно. Быстрым движением я разворачиваю кинжал к шее легионера — и бью, так резко и сильно, что он отпускает меня.

Кровь брызжет на белоснежную рубашку, а в глазах легионера отражается изумление. Змей на шее, извиваясь, как живой, гневно, но бессильно делает выпад в мою сторону. Лицо моего врага, исказившись, превращается в кошачью морду, в лицо крестьянина, потом в какого-то джентльмена — и снова принимает пугающе-прекрасный облик.

Я смутно осознаю, что, должно быть, это все обличья, что он принимал с тех пор, как проник в наш мир через какие-то из Врат до меня.

Теперь я не ползу — бегу. Шатаясь, вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери, толкаю ее обеими руками, почти не чувствуя тяжести и торопливо захлопываю массивную створку за собой. Не останавливаясь перевести дух, я пячусь вглубь церкви, не отрывая глаз от двери. Я почти всерьез ожидаю, что враг в любой миг ворвется в собор, ради исполнения приказа преодолев смерть и последовав за мной в священное и запретное для падших душ место.

Наконец я понимаю, что он сюда не ворвется и обессилено оседаю на пол, привалившись спиной к стене и по-прежнему не спуская глаз с двери.

Димитрий придет за мной — не знаю, когда, но знаю, что он придет: знаю так же твердо, как то, что солнце восходит и заходит. Я обвиваю колени руками, шепотом повторяя слова утраченной страницы — чтобы не забыть.

Так я сижу в темной церкви, шепчу и жду.

На сей раз ко мне является Элис.

Я задремала, прислонившись спиной к стене, как вдруг ощутила ее присутствие и, открыв глаза, увидела сестру в конце прохода, ведущего от двери к алтарю. Издалека она выглядит такой же прозрачной, как в ту ночь на лестнице в Милторп-Манор, но по мере того как она приближается, я с ужасом понимаю, что она становится материальной. Наконец она останавливается рядом со мной, почти столь же материальна, словно присутствует здесь телом, а не только духом, как на Равнинах. Я не удивляюсь тому, что могущество ее еще возросло.

Она обозревает меня с каким-то странным, непонятным выражением лица — должно быть, со злобной смесью ненависти и восхищения.

— Итак, — произносит она, — ты нашла то, что искала.

Даже в виде призрака сестра наводит на меня страх и ужас. Я задираю подбородок и стараюсь не выдать своего испуга.

— Да. Вам с падшими душами этого не заполучить — я все уничтожила.

Элис выслушивает эту весть бестрепетно, будто ей это известно заранее. Наверное, она наблюдала за мной с Равнин.

— Недостающие страницы нам совершенно ни к чему. Да, они могут помочь тебе положить конец пророчеству, а мы стремимся к иному окончанию, для которого никакие страницы не нужны.

— Так значит, все ваши усилия были направлены на то, чтобы помешать мне найти страницы, а не для того, чтобы самим их заполучить. — Это не вопрос, а утверждение. Я вспоминаю адских гончих, келпи, Эмриса… всех, кто помогал падшим душам в их стараниях не пустить меня в Шартр.

Всех, кто старался помешать мне покончить с пророчеством.

— Ну разумеется. — Элис улыбается, склонив голову набок. — И, полагаю, ты воображаешь, что победила? Нашла страницы — значит, сможешь отпереть оковы пророчества и покончить с ним так, как тебе нравится. — В глазах сестры больше нет веселья. — Ты ошибаешься, Лия. Глубоко ошибаешься.

— Не понимаю, о чем ты, Элис.

Она подходит еще ближе, останавливается прямо передо мной, садится на корточки, так что глаза наши оказываются на одном уровне.

— Поймешь, Лия. — В глубине ее изумрудных глаз вспыхивает пламя. — Может, ты и нашла, что искала, но многое так и осталось утраченным, неразгаданным. А поиски ответов сопряжены с опасностями. Вдобавок, тебе понадобится кое-что еще, чего у тебя никогда и ни за что не будет.

— И что же это такое, Элис?

Она на миг умолкает, а потом с улыбкой произносит одно-единственное слово:

— Я.

Улыбка сестры наполнена такой пустотой, что по спине у меня пробегает холодная дрожь. Я понятия не имею, о чем она говорит, но сейчас нет времени на размышления. На долю секунды взоры наши встречаются, а затем Элис исчезает, и я остаюсь одна во тьме собора.

34

Пробираясь по людным улицам, я стараюсь держаться как можно ближе к дверям домов и настороженно поглядываю на прохожих.

Казалось бы, после стольких дней долгого путешествия в поисках недостающей страницы мне нечего опасаться в городе, однако у входа в Шартрский собор легионер превращался в кота, крестьянина и джентльмена, и я понимаю: враги могут быть вокруг меня, в любой момент, в любом месте. Я инстинктивно перевожу взор на воротник любого незнакомца или незнакомки, выискивая извивающегося змея на шеях.

Перейдя через вымощенную булыжником мостовую, я миную старинную железную ограду и облегченно вздыхаю: тропинка ведет к озерцу, расположенному в самом центре парка. По возвращении из Франции я много часов провела в этих тенистых аллеях, которые почему-то напоминают мне о пологих холмах Алтуса.

Бродя по парку, я думаю о Димитрии. Иногда он сопровождает меня, хотя мне отрадно и в одиночестве. Я представляю его бездонные глаза, завитки черных волос на шее, и благодарю судьбу за то, что он вернулся со мной в Лондон, поклявшись быть рядом, покуда с пророчеством не будет покончено — что бы оно нам не принесло. Его общество неизменно утешает и ободряет меня, хоть я и не признаю этого вслух.

Димитрий появился в соборе только к утру следующего дня после того, как я нашла недостающую страницу. Я по-прежнему сидела у стены, хотя священник и предлагал мне подыскать какое-нибудь пристанище на ночь. Я хотела дождаться Димитрия, хотела быть первой, кого увидит он, шагнув через порог.

Вдвоем мы доехали до какого-то приморского городка и сели на корабль в Лондон. В Милторп-Манор я с трудом добралась до спальни и рухнула, забывшись тяжелым сном, что длился почти сутки. Все это время Димитрий нес стражу рядом со мной, сидя в кресле у моей кровати.

С тех пор он проводил со мной все дни. Поселился он в здании Общества под материнским, хоть и излишне внимательным оком Элспет. Димитрий открыто объявил всему свету о своих чувствах, но я еще не обсуждала наши отношения с теми, кто уверен, что сердце мое по-прежнему принадлежит Джеймсу. Я добавляю это к списку всего того, о чем я даже и думать боюсь.

Кроме того, я ловлю себя на мысли, что мне не хочется думать о будущем: слишком много вопросов в прошлом, слишком много всего ждет впереди. Быть может, я становлюсь суеверной, но мне кажется, что глупо искушать судьбу, предполагая, что у меня вообще есть будущее.

Несмотря на то что мне приятно общество Димитрия, иногда мне хочется побыть одной, поразмыслить над всем, что уже случилось, и всем, что еще грядет.

Нет никаких сомнений: нас ждут великие перемены.

Сразу по возвращении из Шартра я получила от Филиппа известие, что он нашел Хелен Кастиллу — третий Ключ. Сейчас он разрабатывает план, как привезти ее в Лондон, а я гадаю, как появление новой девушки скажется на нашем союзе с Соней и Луизой — союзе, что стал так хрупок.

Мысли о Соне все еще бросают тень на мое сердце. Иногда я вспоминаю прежнюю Соню, застенчивую и тихую, мою ближайшую подругу в самые темные дни после смерти Генри и во время моего бегства из Нью-Йорка. В такие минуты я скучаю о ней и мечтаю увидеть ее вновь. Обнять, сесть рядом с ней у огня, рассказать обо всем, что произошло после того ужасного момента, когда, проснувшись, я увидела ее остекленевший, затуманенный безумием взор.

Однако мне трудно справиться с новым, циничным внутренним голосом, который нашептывает: «А вдруг это случится вновь?»

Наверное, надо придумать какой-то способ, постараться свести все воедино, исполнить все многочисленные условия, названные в пророчестве. Ибо уже сейчас, пока Филипп едет в Лондон, Соня, Луиза и Эдмунд возвращаются из Алтуса. Мне немногое известно, и я могу только предположить, что Соня вполне выздоровела. Увы, это не значит, что теперь я не сомневаюсь в ее верности.

Как ни странно, больше всего я доверяю Димитрию.

По возвращении в Лондон я записала слова, начертанные на недостающей странице, и Димитрий с тетей Вирджинией прочли их в мягком мерцании лампы в библиотеке Милторп-Манор. Как только они уверились, что не позабудут ни единого слова, мы сожгли листок.

С тех пор мы провели много часов, стараясь расшифровать загадочные слова последней страницы. Ответы приходят редко — и в результате огромных трудов, но одну часть я наконец поняла.

«Зверь, изгнанный лишь через орден Сестер у двери Хранительницы».

Я неоднократно шептала эти слова в тишине своей спальни, зная, что они содержат ключи к тому, что знать мне не хочется, хотя знать это я должна. Я вспоминала появление Элис в Шартрском соборе, глаза сестры, горящие темным неукротимым огнем, ее загадочное предупреждение: «Вдобавок, тебе понадобится кое-что еще, чего у тебя никогда и ни за что не будет».

И мой глупый, глупый вопрос: «И что же это такое, Элис?»

«Я», — звучит высокомерный ответ.

Озарение приходит во мраке ночи — и приносит с собой такой ужас, что я подскакиваю на кровати и сажусь, шепча слова последней страницы и наконец понимая, о чем они.

Для окончания пророчества требуемся мы обе — Элис и я.

Хранительница и Врата.

Я даже не смею гадать, как именно все произойдет, как именно мы с Элис сможем действовать воедино, если находимся на разных сторонах распри. Вместе с Димитрием я развиваю и совершенствую свои дарования, оттачиваю навыки Заклинательницы — хоть и не для столь темных целей, как моя сестра. Продолжаю упражняться с луком и готовлюсь к новому путешествию, стараясь расшифровать слова последней страницы с помощью Димитрия и тети Вирджинии.

Однако больше всего я стараюсь закрыть мой разум — и сердце — пред сестрой. Пытаюсь не думать о ней, не вспоминать такой, какой увидела в тот последний раз в Шартрском соборе. Пытаюсь не видеть ее свирепого взгляда, сияющего лихорадочной жаждой падших душ.

Да, я не знаю, что принесет нам будущее, но одно знаю наверняка: Элис права.

Как только пророчеству придет конец, одна из нас умрет.

Благодарности

Совершенно невозможно должным образом поблагодарить всех, кто поддержал меня на долгом пути, проделанном этой книгой от первых набросков до полновесного тома, но я все же попробую.

Первым делом я хочу поблагодарить моего агента Стивена Малка, самого искреннего моего представителя во всем. Без вашей мудрости и поддержки я бы просто пропала. Моего несравненного издателя Нэнси Консекью, благодаря которой каждая фраза, каждое слово книги выверены до совершенства. Вы сделали из меня лучшего писателя. За это — и за многое другое — я бесконечно благодарна. Эндрю Смита, Мелани Чанг и всю маркетинговую команду книг для юношества издательства «Литтл, Браун энд Компани Букс». Ваши страсть, творческое начало и решимость не знают равных. Мне очень повезло, что вы на моей стороне. Также благодарю Рейчел Васдайк, лучшего журналиста в мире и фантастическую спутницу в поездках; Эмми Верардо и отдел по вторичным авторским правам, что продолжает завоевывать мир с «Пророчеством» на знаменах; Элисон Импи, умеющую каким-то непостижимым образом угадывать желания всех и каждого даже раньше, чем эти желания успеют оформиться.

Помимо когорты талантливых людей, заботящихся о деловой стороне вопроса, немало найдется и таких, чья любовь и поддержка позволили мне писать с одержимой страстью. Возглавляет этот список моя мама, Клаудия Бейкер. Простого «спасибо» совершенно недостаточно за все то, что ты делаешь и что для меня значишь — но больше мне и сказать-то нечего. Спасибо моему отцу, Майклу Сент-Джеймсу, от которого я унаследовала любовь к хорошо написанному слову; Дэвиду Бауэру и Мэтту Ирви, моим друзьям на всю жизнь; Лизе Мантчев, чье общество и общая любовь к мороженому провели меня через многочисленные переделки, нападки критиков и горы сомнений в себе. Спасибо всем авторам, дебютировавшим в 2009 году, которые разделяли со мной радости и страхи; многочисленным блоггерам за их несравненные энтузиазм и энергию, особенно же — Ване, Адель, Луизе, Стефу, Митали, Девину, Нэнси и Энни. Что бы кто ни говорил — ребята, ваше мнение очень даже в счет! Хотелось бы мне иметь возможность перечислить вас всех поименно!

И наконец — спасибо Моргану Дойлу, Джейкобу Баркмену и многим прочим молодым людям, позволившим мне стать частью их жизни. Вы оказали мне честь, поделившись со мной вашей жаждой жизни. Большое счастье — знать вас такими, какие вы есть. Энтони Галаццо… Я люблю тебя как сына. Остального словами не скажешь. И еще раз — Кеннету, Ребекке, Эндрю и Кэролайн — причине всего, что я делаю и всего, кто я есть. Мое сердце неизменно с вами.

Content

Мишель Цинк
«Хранительница врат»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Благодарности