Бушов Сергей Александрович

Белка

Белка

Кто-то сказал в стороне два слова. Я подумал, это мне кажется так, слух мой сам дополнил к шелесту умирающей природы два бодрые человеческие слова.

Или, может быть, чокнула неугомонная белка?

М.Пришвин, «Гон».

I

Некогда в средней полосе, на широком тракте, по которому сновали туда-сюда повозки самого разного размера и типа, располагалось Поселение. Было оно так себе, то ли мелкий городок, то ли большая деревня, но со своими традициями, собственной гордостью и искренними заблуждениями. Как оно называлось точно, я уже не упомню, поскольку прошло с той поры несчётное множество лет, а то и веков. Для простоты буду называть его, как и есть, Поселением. Я и многого другого вспомнить уже не могу, даже когда это всё было, в какую эпоху – то ли в железный век, то ли в каменный. Уж чего-чего, а камней и ржавых железяк в Поселении всегда хватало, и вообще, во все времена отличалось оно беспорядочностью и грязью - ни пройти, ни проехать, ни нужный дом найти.

Поселение представляло собой несколько разрозненных клочков, в каждом из которых проживало некоторое количество людишек. Все поголовно пили горькую, ничего не умели делать и этим очень гордились. Тракт разрывал Поселение аккурат пополам, так что жители часто по пьяной лавочке гибли под колесами, гусеницами и копытами. Работали люди кто где – одни торговали чем подвернётся, другие воровали что плохо лежит, третьи просто мошенничали. Находились и те, которые занимались честными, приличными делами, как правило, впрочем, никому не нужными.

Руководил этим беспокойным хозяйством, как и полагается, Глава Поселения, Егор Тимофеевич Пахотнюк, человек простой, суровый и туповатый. Если по ошибке его фамилию писали «Похотнюк», он мягко поправлял:

- Через «а». Как «пах».

Егор Тимофеевич держался всегда солидно, с достоинством, однако имел проблемы с русским языком и часто допускал непростительные оговорки, а также не умел контролировать свою мимику. За это его не любили фотографы, поскольку он неизменно выходил на снимках либо со зверским оскалом, либо с глупой, бессмысленной ухмылкой, а то и хуже того, с выражением полного непонимания текущего момента. Причем Егор Тимофеевич имел такое необычное строение лица, что его гримасы абсолютно не поддавались ретуши. Поэтому на всех изображениях Пахотнюка использовали одну и ту же голову, скопированную со старого, ещё институтского, снимка, где он совершенно случайно получился серьёзным, сосредоточенным и исполненным необычайного внутреннего света, каким осеняется обычно лицо покойника. Для правдоподобия этой голове подрисовывали морщинки, белили виски, и выходило вполне благообразное личико - правда, весьма далекое от оригинала.

Глава Поселения был не дурак выпить, зачастую приходил домой нетрезв, пытался командовать женой и дочерью, кричал, если его не слушали, а потом, видя тщетность своих попыток, успокаивался и засыпал на диване прямо в одежде и ботинках.

Про дочь надо рассказать особо. Было ей в то время что-то около восемнадцати, но она уже отличалась живым и пытливым умом, со своими, правда, подвыподвертами. Звали её Марианна, но она упорно требовала обращения «Галя», поскольку обожала бульонные кубики «Галина Бланка». Вероятно, по той же причине Галя выкрасила волосы в ярко-жёлтый цвет, чем заставила отца выйти из себя и на неделю сорвать голос. Впрочем, в дочери Егора Тимофеевича раздражало почти всё. Особенно те компании, в которых Галя проводила свободное время. И, поскольку стояло лето, то есть пора каникул, когда у дочки всё время было свободным, Егор Тимофеевич постоянно носил с собой валидол. Впрочем, были и такие вещи, которыми он как отец гордился. Галя не курила и не пила, что для Поселения являлось случаем уникальным.

Вообще окружающую молодёжь Пахотнюк не любил, не понимал и не скрывал этого. Он не понимал, как можно пить пиво на улице, втыкать в уши музыку, смеяться над шутками про Ленина и заниматься сексом без серьёзных намерений. Вид развязного юнца с серьгой в ухе вызывал у Егора Тимофеевича необъяснимое желание подойти и ударить его в челюсть. К тому же иногда он ощущал у молодых людей подобное желание по отношению к себе.

Он старался не общаться с ними нигде кроме как на официальных празднествах, где молодежь подбиралась целенаправленно, тщательно. Их внешний вид не должен был вызывать у Главы никаких отрицательных эмоций, а речи отличались пылким патриотизмом и жертвенностью. Егор Тимофеевич никогда не думал о том, что после окончания мероприятия эти молодые люди, как и все остальные, пойдут пить пиво, слушать громкую музыку и кадрить девушек. Он избегал близкого знакомства с ними. Впрочем, скоро жизнь повернулась так, что Пахотнюку это не удалось.

II

Как-то приятным и тёплым июньским утром Галя проснулась в своей уютной светлой спаленке и почувствовала, что пребывает в чудесном романтическом настроении. Непременно нужно было заняться чем-нибудь возвышенным и одухотворенным, но Галя не знала, чем. Она раскрыла балдахин, села на постели прямо в ночной рубашке и принялась оглядывать комнату. С куклами играть не хотелось, в волшебном фонаре она давно просмотрела все картинки, и даже свежекупленный заводной ёжик успел наскучить. И тут взгляд Гали упал на изрядно запылившийся кожаный блокнотик, в который она записывала свои мысли, наблюдения и кулинарные рецепты.

- А что, если мне поупражняться в поэтическом ремесле? – сказала она вслух. – Быть может, я открою в себе склонность к сему благородному занятию?

Эта мысль воодушевила её. Галя быстренько сбегала умыться, открыла гардероб и переоделась в изящное прогулочное платье с причудливой вышивкой по краю подола, изображавшей различные сцены из «Илиады». Она накинула на плечи пелеринку, надела ярко-желтый чепец с лентами, сунула в свой ридикюль блокнотик и направилась к выходу.

Здесь её ожидало препятствие в лице отца, загромоздившего коридор своим пьяным спящим телом.

- Ах, папенька! – в сердцах выговорила Галя. – Вы ужасно невоздержанны в выпивке! Как можете вы, будучи Главой сего уважаемого Поселения, возлежать на холодном полу в столь неподобающей позе?

Егор Тимофеевич никак не отреагировал на слова дочери, продолжая мирно посапывать и испуская страшный перегар.

Галя попыталась перешагнуть через него, но юбка с кринолинами серьёзно мешала в этом мероприятии, так что ей пришлось позвать дворового мужика, с которым вместе они кое-как переместили тяжелую тушу Пахотнюка на диван в гостиной.

- Благодарю, Антон Михеич, - отдышавшись, сказала Галя. - Одной бы мне нипочём не справиться.

- Дык шо ж, конечно ж, мы завсегда, если кого туды-сюды, - добродушно отшутился Михеич, теребя бороду. – Однако ж, Марьяна Егоровна, не поможете ли копеечкой на опохмел? Шибко голова гудит после вчерашнего.

- У меня нет с собой… Спросите у дворецкого, скажите, барышня велели.

- Оно конечно, - согласился Михеич. - Спросить-то мы завсегда… Токмо он-ить, дворецкий-то, дрыхнет ещё с перепою, а мне мочи уж нет терпеть…

- Ну, тогда у маменьки, - растерянно промолвила Галя, романтический настрой которой постепенно сходил на нет.

- Маменька ваша с кучером поехали на крюшон к мадам Задрючской, и скоро ожидать её никак не можно.

- Тогда… возьмите, пожалуй, у папеньки в кармане ключи от несгораемого шкапа, там у него тридцатилитровая бутыль с чистым гишпанским спиртом. Только всю, ради Христа, не пейте, и ключи назад тихонько верните, а то папенька сильно осерчает.

- Благодарствую, барышня, ваша доброта мне как бальзам на душу… - и Михеич, потерев в предвкушении руки, полез шарить у барина по карманам.

Тем временем Галя в изрядно подпорченном настроении вышла на улицу, и, раскрыв над головой кружевной зонтик от солнца, направилась в парк.

Парком в Поселении назывался клочок леса, вдоль которого со стороны самого Поселения соорудили чугунный забор с необычайно уродливыми воротами красного кирпича. Для удобства гуляющих в парке спилили несколько деревьев, дабы на пеньках можно было присесть, а культурная составляющая обеспечивалась гипсовыми скульптурами, самая выразительная из которых называлась «Покорителям космоса» и изображала сисястую бабу в мотоциклетном шлеме.

Галя вошла в парк, разместилась на одном из пеньков, достала блокнотик и ручку с золотым пером да призадумалась. Солнечная полянка, посреди которой она сидела, и белые облачка, бегущие далеко в вышине, быстро вдохновили её на первые строки:

Весело, светло. Кошки улыбаются.

Курицы несут розовые яйца.

На этом всё и остановилось. Третья строчка никак не хотела рождаться, так что Галя просто сидела и рассеянно посасывала ручку, отчего её губы и язык приобрели отчетливый синюшный оттенок.

Спустя некоторое время на поляне появился высокий молодой человек в парусиновых штанах и кожаной куртке, надетой на голое тело, и с распечатанной бутылкой водки в руке. Он, похоже, просто проходил мимо, но Галя привлекла его внимание, и потому он приблизился и произнёс:

- Не хотите ли водки?

- Благодарю, нет, - отказалась Галя, немного покраснев.

- Зря, - сказал парень, отхлебнув из горла. - Хорошая водка, свежая. Вам бы на пользу пошло, а то, я смотрю, вы себя чувствуете неважно.

Галя решительно встала.

- Сударь, - сказала она. - Не вынуждайте меня повышать голос и повторять свой отказ. Я не употребляю алкоголя и желаю находиться здесь в совершенном уединении.

- Извините, - пожал плечами парень. - Собственно, я и обидеть-то вас не хотел. Просто иду, смотрю – девушка с синими губами. Думаю, хоть водочкой угостить…

Он, слегка пошатываясь, направился прочь от Гали, но не ушёл совсем, а присел на пенёк неподалёку и принялся совершенно бесцеремонно её разглядывать, периодически прикладываясь к бутылке.

Первым желанием Гали было уйти, но она решила, что будет несправедливо уступить полянку этому наглому молодому человеку, поэтому снова села на пенёк и, пытаясь не обращать на незнакомца внимания, продолжила свои поэтические потуги.

Тем временем на поляне появился ещё один персонаж. Со стороны леса нетвёрдой походкой вышел крепкий мужчина лет пятидесяти в крестьянской одежде и с большой плетёной корзиной, повешенной на руку. Если бы не безумный блеск очей и зверский оскал, можно было бы подумать, что он грибник.

Галя вызвала и его интерес. Он повернулся в её сторону и, неистово потрясая кулаком, возопил:

- Разврат! Бордель! Окститеся! Христов своих всех позабывали в рукоприкладстве! Осиянную всем мирским благопреставлением раку попрали! Рожами своими в небо тыкаете!

После этих слов человек с корзиной насупился и с непонятными, но явно угрожающими, намерениями двинулся по направлению к Гале.

Парень с бутылкой проворно оббежал его и встал на пути:

- Э, командир! Ты чего девушку обижаешь? Иди, куда шёл со своими грибами…

На этих словах парень осёкся, потому что увидел, что в корзине у мужика не грибы вовсе, а две дохлых вороны со свёрнутыми шеями. Мужик обогнул молодого человека и снова двинулся к Гале, но парень не сдался, а схватил его за рукав рубахи.

Мужик уронил корзину, повернулся к своему сопернику и заорал ему прямо в лицо:

- Изверги белокаменные! Почто книги святые офсетной печатью печатаете? Почто бесов в мешках по лесам таскаете? Изыди!!!

Он вытащил из-за голенища огромный нож и выставил вперед, чем совершенно перепугал Галю, и она, вскочив, принялась скакать возле них с визгом и криками «Караул! Смертоубивство!», рассеянно прикидывая, не подобает ли в этой ситуации упасть в обморок.

Однако молодой человек, несмотря на свое опьянение, увернулся от пары ударов ножом, а в ответ на третий - который пришелся также мимо и лишь распорол ему штаны в районе паха - обрушил на нападавшего недопитую бутылку водки.

Грибник тут же потерял свою уверенность, выронил нож, остановился и заплакал:

- Эх вы… Супостаты перехожие... Да кто ж вас на землю-то ногами поставит…

После этого он провел руками по своим волосам, посмотрел на кровь на ладони и неожиданно, с чудовищной прытью, метнулся в лес. Через пару мгновений его уже не было видно.

Галя смотрела на своего спасителя, дрожа от волнения, и бормотала:

- Сударь… Я вам так благодарна… Этот человек так напугал меня… Позвольте мне узнать ваше имя…

- Домкрат, - сказал парень. - Да чего уж там, успокойтесь. Водку только жаль. И штаны, скотина, порвал. Так и член можно потерять ни за что.

Галя издала неприличный звук и тут же стала красной как рак:

- Простите ради Бога… Меня Галей зовут. А это я вечно, как переволнуюсь, воздух порчу…

- Не понял, что вы имеете в виду? – недоумённо произнес Домкрат.

- Ну, пержу то есть я со страху, - пояснила Галя.

- А. Ну, это понятно. Вы, я вижу, ведь существо нежное, даже водку не пьете…

К Гале постепенно возвращался естественный цвет лица.

- Ой, - сказала она. - Что это я? Вам же брюки надо зашить. Какая жалость, что я не взяла с собой рукоделия… Не изволите ли пройти ко мне домой? Я быстренько всё заштопаю, не извольте сомневаться.

- К вам? Само собой, буду рад. Спасибо.

И они, машинально взявшись за руки, пошли в сторону особняка Егора Тимофеевича.

- Не сочтите за нескромность, ответьте, - вдруг сказал Галя, - ведь Домкрат – это не настоящее имя?

- Это имя я дал себе сам, - ответил Домкрат. - Почему я должен называться именем, которое мне дал кто-то другой?

- Но почему Домкрат? – не унималась Галя.

- Домкрат – надёжная штука, увесистая, - парень взлохматил свои чёрные космы и шмыгнул носом. – А вам не нравится?

- Не знаю, право… Впрочем, мы уже пришли. Это со мной.

Привратник покосился на Домкрата, молча кивнул и посторонился.

Они поднялись по парадной лестнице, миновали коридор, на этот раз никого в нём не встретив, и вошли в спальню Гали.

- Извольте снять штаны, - сказала она. - Можете нисколько не смущаться, я осведомлена о строении мужского тела. Я читала «Анатомический атлас» профессора Рейденбрюхнера.

- Без проблем. У меня комплексов нету, тем более, когда меня просит раздеться такая красавица, как вы.

Галя вновь покрылась румянцем. Домкрат обнажил свои костлявые ноги, оставшись только в кожаной куртке да семейных трусах в розовый цветочек, и подал штаны Гале. Галя достала из шкапчика нитки и подушечку с иголками и присела на край кровати. Домкрат опустился в кресло возле. Галя стала сосредоточенно пытаться вдеть нитку в иголку, а Домкрат молча наблюдал.

- Вы не могли бы мне помочь? – наконец обратилась к нему Галя. - Мои глаза не вполне хорошо видят.

Домкрат подсел рядом.

- Дайте попробую. Я, правда, выпимши… Давайте так – вы держите иголку, а я буду в дырку тыкать.

Они оба склонились над иголкой и, прищурившись, уставились на неё. В этот интимный момент распахнулась дверь, и на пороге появился мрачный Егор Тимофеевич.

Галя подскочила на месте, выронив иголку.

- Папенька! – перепуганно вскрикнула она. - Это вовсе не то, что ты думаешь!

- Да я никогда ничего не думаю, - громовым голосом произнес Пахотнюк, злобно вращая глазами. - Ну-ка встань, паршивец!

Домкрат послушно встал.

- Ты кто?

- Домкрат.

- Чьих будешь?

- Не понял…

- Кто твои родители?

- Отца я не знаю, а мать померла тем летом, работала на стекольном заводе…

- И ты вознамерился, ублюдок, мою дочь обесчестить? Да ты знаешь, кто я такой?

- Нет, - честно ответил Домкрат без тени страха в голосе.

- Да я… Да ты вообще что делаешь?

- В смысле, работаю где? Освежителем в шашлычной.

Пахотнюк несколько оторопел.

- Это как?

- Свежую тушки бродячих собак и кошек…

Пахотнюк расхохотался.

- Тушканчик… Ну сейчас я тебя, как кошку, и выдеру…

Он схватил Домкрата за шиворот и поволок к выходу.

- Папенька! Не надо! – кричала Галя, цепляясь за сюртук отца. - Этот человек мне жизнь спас!

- И ты его сразу в спальню притащила? Вся в мать!

Пахотнюк вырвал из её рук штаны Домкрата и швырнул вниз, к двери, а затем резко столкнул с лестницы и их владельца.

- Папенька! Как ты можешь? – закричала Галя, попытавшись кинуться вслед за Домкратом.

Властная рука отца остановила её:

- Куда? Мы с тобой ещё не закончили.

И он повел её назад в спальню, крепко схватив за локоть. Галя, неестественно вывернув шею, смотрела мокрыми глазами на Домкрата, который тяжело поднялся, вытирая с разбитой губы кровь, и крикнул:

- До свидания!

- До свидания… - прошептала Галя.

- Увижу ещё раз – кожу с живого сдеру! – взревел Пахотнюк, не оборачиваясь.

Он втолкнул Галю в спальню, закрыл дверь и повернул в замке ключ. Галя сорвала с головы чепец, бросилась на кровать и разрыдалась.

А Егор Тимофеевич, скрипя зубами, отправился к себе в кабинет, чтобы налить немного спирта и привести себя в чувство. Ему ещё предстояли сегодня важные государственные дела.

III

В Поселении было заведено, что Глава примерно раз в месяц объезжает свои владения. Никакой особой цели не преследовалось, и всё мероприятие было задумано, чтобы показать, что власть о народе заботится и даже вспоминает. Вдоль маршрута, по которому двигался Глава, выставлялись мужики в красных шёлковых рубахах и девки в сарафанах и кокошниках, которые должны были являть Главе всем своим видом пример добродетели, благостного смирения и процветания. Иногда Глава останавливался возле кого-то из них и задавал вопросы о том, как им живётся. Ответы были заучены и оригинальностью не отличались, поэтому чаще Глава предпочитал просто проезжать мимо, не надеясь услышать от людишек ничего для себя нового.

На этот раз Пахотнюк вышел из своего кабинета в легком подпитии и со сравнительно рабочим настроем.

- Михеич! – крикнул он. - Скажи, чтоб закладывали.

Михеич, стоявший до этого момента прислонившись к мраморной колонне, встрепенулся и, шатаясь, направился к лестнице, где благополучно поскользнулся и съехал по ступеням вниз на заднице.

- Осторожней, пьяный осел! – крикнул Пахотнюк. - Кости переломаешь – где мне потом другого такого дурня искать?

- Не волнуйтеся, ваше преосвященство… - пробормотал Михеич. - Враз найдем-с…

- Какое я тебе преосвященство? Совсем, что ли, лыка не вяжешь?

- Не волнуйтеся, - повторил Михеич, выходя в боковое крыло. - Это мы завсегда!

Пахотнюк чинно сошёл по лестнице вниз, одёрнул сюртук и со всей возможною солидностью появился на парадном крыльце, где его встречали приторными улыбками местные начальники, фабриканты и землевладельцы. Егор Тимофеевич поздоровался с некоторыми за руку, остальным же кивнул и за неторопливою беседой с хромым старичком, председателем земской управы, принялся ожидать экипаж.

- Слыхал я, Пафнутий Ленсталевич, будто вольнодумство в народе завелось?

Старичок крякнул и, тряся бородкой, отвечал:

- Никак нет-с, Егор Тимофеич, у нас с вольнодумцами разговор короткий… Как шпики чего такое унюхают, мы сразу к ногтю, и всего делов…

- Это правильно, - сказал Пахотнюк, переминаясь с ноги на ногу. – Нечего там бузотёрить… А как с агитацией дела обстоят?

- Да как же… Замечательно обстоят. По всем партячейкам последние директивы разосланы, в профкомах работа ведётся. Не извольте сомневаться!

- Ну, рад слышать… А! Вот, наконец, и экипаж.

К парадному крыльцу подъехал огромный джип вороной масти, запряжённый шестёркой лошадей. Михеич восседал на козлах, установленных на крыше, и явно был доволен собой, гордо оглядывая толпу.

Пахотнюк, председатель управы Рябинкин, глава торговой палаты Глухарёв и ещё пара чиновников забрались в экипаж. Глава высунулся из окошка и крикнул кучеру:

- Эй ты, там! Трогай!

- Куда изволите сперва, ваше-сходительство? – уточнил Михеич.

- Да как обычно, - ответил Пахотнюк. – В Серебрянку. И не гони, дурень, я тебя знаю.

Михеич взмахнул кнутом, потеряв равновесие и едва не свалившись с козел. Лошади нехотя тронулись, и джип покатился вперед. За ним последовала деревянная телега с чиновниками рангом пониже, до сей поры ожидавшая чуть поодаль.

Серебрянкой назывался небольшой райончик Поселения на отшибе. Он нравился Пахотнюку за то, что там всё время было к чему придраться – то колея разбита, то мост обвалился, то труп чей-нибудь забудут с дороги убрать. Однако прежде чем въехать в Серебрянку, предстояло пересечь тракт, а сие мероприятие редко проходило без происшествий.

- Ты, Михеич, попридержи, - скомандовал Пахотнюк, когда они по разбитому проселку подкатили к бетонному тракту, по которому скакал, тащился и мчался сплошной поток разнокалиберных транспортных средств. – На тот свет всегда успеем.

- Не волнуйтеся, ваше преосвященство, - отозвался Михеич. - Вот как раз прогал, проскочим…

- Да куда же ты, балбес?! Эх…

Лошади, подхлёстнутые ударом кнута, рванулись вперед. Джип подскочил на буераке и влетел на тракт, чудом не задев мчащийся из столицы рефрижератор и подставив борт мотоциклисту в джинсовых галифе, который, перелетев через руль, приземлился на встречной полосе и был моментально затоптан копытами.

- Глянь, Пафнутий Ленсталевич, - попросил Пахотнюк Рябинкина, - как там, с той стороны, красочку не поцарапали?

- Как же-ж, - прошамкал старик, - не только краску на цельную пядь содрал, а и вмятину зело большую в филейной части сделал, подлец.

- Ну что, Михеич, - злобно произнес Пахотнюк, чьё лицо покрылось багровыми пятнами и теперь напоминало больной мухомор, - если к среде своими силами не восстановишь, пожалуешь под экзекуцию. И на водку больше от меня не жди…

- Да за что, ваше преосвященство? – возмутился Михеич. - Это же он, как умалишённый, налетел…

- Ну, с него-то я уже не взыщу… А рублёв за коляску немало уплочено.

- Да не волнуйтеся, замажем чем-нибудь. Делов-то…

- Болтаешь ты много, - лицо Пахотнюка чуть прояснилось. - Ладно, трогай давай. Что стоять-то… Слыхал? - обратился Глава к Рябинкину. - Замажет он, видите ли…

- А чего? – встрепенулся тот. - У меня на складе несколько банок половой краски завалялось. Колёр слегка не тот, в желтизну больше, но так даже красивше будет.

- А, чёрт с ней, - махнул рукой Пахотнюк.

Некоторое время ехали молча. Мимо проплывали убогие деревянные домишки с соломенными крышами, покосившиеся заборы и причудливо накренившиеся фонарные столбы.

- Эй, Егубин, - вдруг обратился Пахотнюк к небольшому мужичку в очках, приютившемуся в уголке заднего сиденья, - дороги, же, кажется твое хозяйство?

- Да-с, - отозвался Егубин, втянув голову в плечи, - с некоторых пор имеем отношеньице-с.

- Вот ты мне объясни – я тебе двести рублей в том году выделил на строительство пешеходной дорожки до самой Серебрянки. Где она?

- Так ведь, Егор Тимофеевич, - засуетился Егубин, - это ведь каждый может сказать – где она, мол, дорожка-с… Но надо ведь учесть все факторы…

- Ты не юли, Фрол Гвидонович, говори как есть, всё равно ведь узнаю.

- Так я же и говорю. Только мы, значит, собрались дорожку эту замостить-с, уже и бетону накопали, и щебенку замесили, и подвод с асфальтом понагнали-с, как вдруг прямо в аккурат на том месте, где должна была быть дорожка, прохудилась труба. Пришлось раскапывать, менять коммуникации. Вы только представьте-с, Егор Тимофеевич, сколько бы мы средств напрасно потратили, если бы успели эту дорожку построить.

- Ну, это ты правильно говоришь. А дальше что?

- Не понял-с…

- Куда ты всё это дел – асфальт, щебёнку, бетон, деньги остатние?

- Так нечто мы не найдём куда деть? Обижаете-с…

- И то верно. Молодец, Фрол Гвидоныч, ты мужик хозяйственный, за то и держу… Эй, стой-ка! – внезапно крикнул он Михеичу. - Зайдём, лавку проинспектируем.

Экипаж остановился около маленького сарайчика с зарешёченными окошками и выцветшей синей надписью «Лафка протухтовая». Пахотнюк уверенно вылез из джипа и направился к двери, а остальные засеменили за ним. Глава открыл дверь, злобно зыркнул на своих спутников, увидев низенький проем, но молча пригнулся и вошел. Они оказались в сумрачном душном помещении, где пахло кислой капустой и несвежей рыбой.

- Кто хозяин? – громогласно вопросил Глава. - Или можно так брать что хотим?

Откуда-то из подсобки вывалилась сонная толстая тётка в грязно-голубом халате.

- Чего разорались, иду уже… Ой! Егор Тимофеич! Это вы? Что же вы не предупредимши, я даже рожу не успела ничем намазать… Чего изволите?

- Да так, посмотреть, как тут у тебя дела, Светлана, поинтересоваться, чем торгуешь. Что-то у тебя тут тухлой рыбкой попахивает? Небось с прошлого года лежит?

- Да ну, что вы, Егор Тимофеич…- Светлана игриво улыбнулась, показав железные зубы. - Продала уже, это просто дух дурной никак не выветрю… Не хотите ли чего испробовать?

Пахотнюк оглядел засиженный мухами и покрытый паутиной прилавок со сморщенными синими сосисками, засохшим сыром и потёкшими шоколадками.

- Даже и не знаю, - пробормотал он, поднял глаза к полкам, где ровными рядками стояли бутылки, и лицо его просветлело. - А какая у тебя, Светик, самая хорошая водка?

- Ох, - засуетилась Светлана, подбежала к полке, надела очки и стала пристально разглядывать бутылки. - И всё-таки жалко, Егор Тимофеич, что вы не предупредимши… Так ведь и не угадаешь с ходу, чем тут можно приличного человека поить… А, вот! Вот эта вроде должна быть ничего.

Пахотнюк взял бутылку и свернул с неё пробку.

- Сейчас я стаканчики принесу…

- Да не суетись, Светлан, я так… - Пахотнюк опрокинул бутылку горлышком в рот и сделал несколько глотков. Затем опустил её, занюхал рукавом и слегка охрипшим голосом произнес: - Хорошая у тебя лавчонка. На, допивай, - и он сунул бутылку Рябинкину, который, крякнув и последовав за выходящим Главой, на ходу приложился к горлышку.

Процессия двинулась дальше. Объехав вокруг Серебрянки, повозки направились к ещё одному району, удаленному от центра – Ровнецо.

- Слышь, Рябинкин, - обратился Глава к старику, допивающему остатки водки. - Ты мне можешь объяснить, почему здесь всё время так воняет?

- Ну, так это известно почему, - Рябинкин наморщил лоб, - коровы гадят.

- А чего бы их не зарезать? - спросил Пахотнюк. - И запах лучше, и закуски воз.

- Сделаем, Егор Тимофеич, - мотнул старик головой. - Вы только мне напомните утречком.

- Эх, мне бы кто напомнил… - мечтательно произнёс Пахотнюк. – А это ещё что? Эй! Стой.

- Тпру…- Михеич резко остановил лошадей и свалился-таки с козел на капот.

- Вот дурень-то, - Пахотнюку, видимо, уже надоело отчитывать Михеича, и он, ничего боле не сказав, вышел и зашагал к забору. Выкатившись из машины, за ним, покрякивая, засеменил Рябинкин.

Пахотнюк распахнул ворота и, нахмурясь, уставился на то, как две собаки с рычанием пытаются отнять друг у друга человеческую руку.

Из кирпичной будки на огороженной территории появился высокий худой человек в кожаном фартуке.

- Шарики, не деритесь, я ещё сейчас принесу, - внезапно заметив Пахотнюка, человек побледнел и опустил взгляд.

- Чем занимаешься, Карл? – поинтересовался Глава, насупив брови.

- Собак кормлю, - ответил Карл, вытирая руки о рубаху. - Худые совсем собаки, на шашлык хочу продать.

- А чем кормишь?

- Да тут мужиков привозили бесхозных, куда их ещё девать? Протухнут зря, да и всё.

- Хороший ты человек, Карл, - сказал Пахотнюк, развернулся и зашагал к выходу. - И собачки хорошие, - добавил он уже тихо.

Выйдя за ворота, Пахотнюк не пошёл к машине, а повернул направо и зашагал вдоль дороги пешком. Лицо его, вначале бледное, всё больше и больше краснело. Остальные пассажиры повозки присоединились к нему, всем видом изображая замешательство. Пахотнюк быстрой походкой двигался к своей цели, которую он видел, а другие, кажется, нет. Наконец он остановился около какой-то бумажки, лежащей в траве, ткнул в неё пальцем, весь красный от злости, и спросил:

- Что сие значит?

- Бумажка, - весело отозвался Рябинкин. - Рецепт, что ли, какой…

- Это мусор. На территории лечебницы за мусор кто отвечает?

- Так-ить понятно хто, начальник лечебницы.

- Ну, ща я ему устрою… - Пахотнюк достал из кармана огромный мобильный телефон, покрутил ручку и прокричал в микрофон: - Барышня! Барышня! Соедините меня с лечебницей. Как – кто говорит? Я говорю!! – Он закрыл трубку рукой и, обращаясь к остальным, прошипел: - Чёрт знает что, - после чего продолжил в трубку: - С начальником соедините. Что? Что значит – занят? А я тут просто так, что ли, прохлаждаюсь? Ну, скажите тогда ему, что завтра рано утром я его жду у себя в кабинете. И пущай готовится мне ответ держать по всей строгости!

Он убрал телефон и с красной рожей зашагал к машине, выкрикивая:

- Совсем распоясались! Видите ли, он больного режет…

- Безобразие, - поддакнул Рябинкин, бросая в кусты окончательно опустошённую бутылку.

- Куда теперича поедем?- спросил Михеич, уже успевший забраться на козлы.

- В клуб. А то ещё начнут банкет без нас, я их знаю…

- А в Вертлявку не надо? – уточнил Рябинкин. - Там, говорят, какую-то новую лавку открыли…

- Не поедем, - сказал Пахотнюк, усаживаясь на место. – А то этот наш кучер опять с моста, не ровен час, загремит.

- Помилуйте, барин, это и было-то всего раз, - возмущённо возразил Михеич.

- Зато я надолго запомнил. Всё, трогай!

- Тпру! – раздалось снова, и джип пополз прочь от забора морга, где мрачный Карл Мюллер что-то жевал, прислонившись к прутьям ворот, и запивал водкой из жестяной фляжки.

IV

Уж на что-что, а на пиршества власть Поселения денег никогда не жалела. Иметь на банкете плохой выбор закусок или недостаточное количество выпивки считалось не только неприличным, но даже, можно сказать, преступным. Сейчас же, ко всему прочему, год был предвыборный, из чего проистекала необходимость чем-то произвести на народ впечатление. Не зря на банкет были приглашены представители народа – лучшие доярки, учителя, трактористы. Присутствовали и те, кто в Поселении считался интеллигенцией – журналисты местной многотиражки, солисты самодеятельности и киномеханик Филимон. Само собой, не были забыты и люди, от которых зависела жизнь района – чиновники, землевладельцы, промышленники, высокие военные и полицейские чины. Также присутствовали те самые нарядные девицы и парни, которые приветствовали Главу во время следования кортежа по городу – бесплатная выпивка была неплохой компенсацией за трёхчасовое стояние вдоль дороги в дурацком наряде без возможности поесть или сходить по нужде.

А стол был поистине великолепен. Откуда только не были привезены все эти яства, закуски и лакомства... Конечно, основу составляли продукты простые, привычные, местного производства: картошка варёная, жареная, фри, в мундире, пюре и запечённая, морковь сырая, тушёная, припущенная в сметанном соусе, капуста белокочанная и цветная, репа пареная двадцати трех сортов, брюква, свёкла, турнепс, редиска, весенние побеги хвоща, салат зелёный, петрушка, сельдерей, чеснок и лук в разных ипостасях: жареный в масле, маринованный колечками, репчатый и зелёный, огурцы, откалиброванные по размерам от малюсеньких до огромных, солёные, в маринаде и просто так, нарезанные длинными ломтиками, помидоры зелёные в уксусе и красные в кислом соусе, клубника свежая и в варенье, черешня, голубика, малина, мёд гречишный, клеверный, горный и искусственный, грибочки ста двадцати наименований, начиная от опят и кончая белыми, хлеб золотистый белый и ароматный ржаной, рогалики и булки с маком, ром-бабы и эклеры, миндальные пирожные и торты с кремом. Из всяческих продуктов в различных комбинациях намешаны были салаты: оливье, «Столичный», «Юбилейный», «Мимоза», «Нежность», «Цезарь» и «Антицезарь», греческий, критский и кипрский, из крабовых палочек, из раковых шеек, лососёвый, витаминный, морковный с сыром, калорийный, ореховый, салат из языков с вёшенками, из помидоров с кабачками, из свёклы со щавелем и одуванчиками, из огурцов с лимоном и макаронами и так далее…

Но если бы подавали только это, стол не произвел бы должного впечатления, и потому в огромном количестве присутствовала пища экзотическая, со всех концов света: суши и сашими из Японии, фондю и лягушачьи лапки в кляре из Франции, разнообразная паста и пицца из Италии, обезьяньи мозги из Китая, маринованный рыбий мех с Аляски, купаты из Белоруссии, слоновий помёт с перцем из Индии, ароматная сушёная человечинка из Новой Зеландии, акульи брюшки с островов Тихого океана, щупальца кальмаров, медвежьи лапы, варёные в вине, дикобразы в собственном соку, паштет из ушей кенгуру, кора секвойи в овечьем молоке и прочая, и прочая, и прочая… Центральное место в зале было отведено специальному мраморному помосту, на котором возлежал огромный жареный бегемот, фаршированный цыплятами.

Напитки также радовали своим ассортиментом – здесь были различные компоты, морсы, газированные воды, соки берёзовый, апельсиновый, грейпфрутовый, фейхоа и яблочный, пиво различных марок: светлое, тёмное, белое, крепкое и зелёное, вина французские, молдавские, грузинские, калифорнийские, итальянские, испанские и греческие, виски, джин, ром, текила, коньяк, кальвадос, саке, шампанское, ликёры, наливки, коктейли.

Но самое главное, что всегда производило впечатление на присутствующих – это огромное количество водки отличного качества и всевозможных сортов. Поговаривали, что всего на том памятном банкете присутствовало семьсот шестьдесят одно наименование крепких напитков, большинство из оных же, разумеется, составляла водка: анисовая, жень-шеневая, пшеничная, клюквенная, можжевеловая, лимонная, перцовая, хлебная, барбарисовая, кедровая, ржаная, хреновая, берёзовая, черносмородиновая, мандариновая и так далее. Впрочем, наибольшей народной любовью пользовалась обычная русская водка, без добавок, ни на чём не настоянная, чистая, «беленькая», каковая от разных производителей также имелась в чрезвычайном разнообразии. Да и что толку перечислять сорта, если, выпив несколько первых рюмок, гости уже переставали чувствовать, что именно они пьют, и лишь в одном можно было не сомневаться – банкет закончится только тогда, когда водка будет выпита ВСЯ.

Глава, как и полагается, сидевший во главе стола, поднялся и привлёк внимание собравшихся, звонко постучав ножом по хрустальной рюмке.

- Господа! – начал Пахотнюк. - Понимаю ваше всепоглощающее нетерпение, но позволю себе сказать пару вступительных слов по поводу тоста. Глядя на этот замечательный стол, сразу понимаешь: трудные нам с вами достались времена. Трудные, но благодатные. Вот ещё какую-нибудь пару веков назад что здесь было? Да то же самое, что и нынче, уж поверьте моему опыту. Но мы наши традиции углубили и укрепили. И где, посмотрите, сейчас все эти густотёртые злопыхатели? – На сих словах Пахотнюк сделал свирепое лицо и потряс в воздухе красным волосатым кулаком. - Ползают в сторонке и завидуют, да так, что их почти что и не слышно. А мы вот стоим в полный рост и потихоньку процветаем. Ещё много слов хороших сегодня скажут и про наш край, и про наши проблемы. Но наш уезд – он всех уездов уезд, не побоюсь этого слова. И чтобы водка напрасно не выдыхалась, предлагаю простой и красивый тост – за преемственность!

Егор Тимофеевич залпом опрокинул в себя рюмку, крякнул, занюхал рукавом, и тут же грузно опустился на место, засунув в рот несколько перьев зелёного лука, подвернувшихся под руку.

Рябинкин, сидевший непосредственно слева от Главы, незамедлительно наклонился к уху Пахотнюка и зашептал:

- Это вы, Егор Тимофеич, в каком же смысле про преемственность сказали? Али на покой собираетесь?

- Да рановато на покой-то, - неожиданно громко ответил Пахотнюк. – Просто слово красивое, заковыристое такое – преемственность.

- А, ну тогда ладно, - успокоился Рябинкин. - А то у меня уж сердце ёкнуло – думаю, не дай Бог бросит нас Егор Тимофеевич.

- Куда я без вас? – спросил Пахотнюк. – Наливай.

В этот момент в правой стороне стола зашумели, и со своего места встал худощавый человек в затемненных очках и строгом черном костюме.

- Разрешите и мне произнести небольшой спич, - заговорил он тонким скрипучим голосом. – О состоянии культуры в нашем, мягко говоря, регионе.

- Говори, Иван Опанасович, коли начал, - ответствовал Пахотнюк.

- Благодарю, - кивнул Щербатов, председатель комитета по культуре. - Земля наша богата истинными бриллиантами учёности и даже кое-где образованности. Многое произошло в культурной жизни города за истекший период. Взять, хоть, к примеру, науку. Уважаемый наш местный гений, господин Фомин, издал в этом году ряд трактатов, поражающих глубиной реформизма и приоткрывающих новую сторону известных всем истин. Так, в одном из них господин Фомин при помощи только циркуля и линейки убедительно и неопровержимо доказал, что великие русские писатели Чехов и Пушкин – одно и то же лицо. Советую всем ознакомиться. Вещь душераздирающая. Реставраторы тоже порадовали. Извлекли из запасников краеведческого музея то, что раньше считалось бюстом Владимира Ильича Ленина. Поскребли, почистили, обнаружили крылья и, пардон, рожки. Так что выяснилось, что это скульптура в полный рост, и выставляется она теперь под её исконным именем – «Люцифер». Если, опять же, говорить о скульптуре, то друг нашего города, известнейший в своём роде художник Роман Чешуян, подарил нам три новых изваяния, установленных недавно в городском парке. Есть, конечно, и то, что нас не может не огорчать. На прошедшем в мае месяце конкурсе художественной самодеятельности юная певица из нашего города, Юлия Синяк, замечательно исполнила песню «Осоловели рощи», и по праву должна была занять как минимум первое место, но в финале перепутала слова и от волнения свалилась в оркестровую яму. Я хотел бы пожелать Юлии скорейшего выздоровления и предложить тост за расширение культурных горизонтов нашего уезда.

Ответом на речь послужили жиденькие аплодисменты, бульки и хруст огурцов.

К правому уху главы наклонилась его супруга, Серафима Сигизмундовна, дородная морщинистая дама в розовом платье с рюшами.

- А ты слыхал, почему Егубиной-то на банкете нет? Говорят, у неё после гриппа осложнение на жопу. Она теперь может только на животе лежать, и то с трудом.

Пахотнюк поморщился и принялся грызть куриную ножку.

С левой стороны от Пахотнюка, возле огромной миски с «Оливье», поднялся бледный Егубин с рюмкой водки в руке.

- Раз уж про культуру-с сказали, то и я-с со своей стороны должен заметить, что не культурой единой мы тут процветаем-с. В первую очередь хочу заметить, что бюджетные средства целиком и полностью освоены-с. Практически готов к сдаче многоквартирный комфортабельный дом «Надежда»…

- Постой, Фрол Гвидоныч, - встрепенулся Пахотнюк. – Что такое «практически»? Ты ж говорил – готов?

- Да ерунда-с, - ответил Егубин. - Трещинку дал. Плевое дело-с, только замажем, да и сдадим. Дом оборудован подъёмным устройством типа «лифт», горячим водоснабжением, а к концу года, даст Бог, и газ подведём, и даже, может быть, канализацию.

- Откуда же трещина? – не унимался Пахотнюк. - Опять с раствором чего наэкономили?

- Никак нет-с, грунт поплыл. Место-то дрянь, песочек всё больше, вот и повело. Да не волнуйтесь, Егор Тимофеевич, всё уладим-с. Ещё из хорошего – закончен первый этап строительства железнодорожного вокзала. Старое здание снесено, площадка расчищена, ждем финансирования.

- «Надежду» сдашь, там посмотрим, - проворчал Пахотнюк. – Ну, давай свой тост, а то уж заждались все.

- За то, чтобы всё у нас росло, вставало и высилось, - произнес Егубин. - За строительство.

- Ну, пусть его, - Егор Тимофеевич опрокинул очередную рюмку.

- А у Глухарёвой в левой серьге бриллиант фальшивый, - зашептала Серафима Сигизмундовна. - У неё на днях камень из оправы выскочил и прямо в отхожее место, да и сгинул. А на новый денег-то нет, вот и вставила стекляшку.

Егор Тимофеевич покосился на супругу и вспомнил, что в молодости она была изящной, наивной и пахла розой. Потянул носом – кислятина, да и только.

Встал в дальнем левом конце стола ещё один человек – толстый, усатый, розовощёкий - начальник полицейского управления подполковник Твердищев. По усам его и нижней губе тёк не то жир, не то слюна.

- Разрешите отрапортовать состояние правопорядка, - с деланной чеканностью сказал он. – Показатели неуклонно растут – количество правонарушений превысило прошлогоднее в полтора раза. И борьба наша с ними усиливается соответственно. Многие преступления раскрываются по горячим следам. В прошлую среду, к примеру, поступил к нам сигнальчик, что в доме номер 5 по улице Некрасова якобы что-то воняет. Выехали, понюхали, выбили дверь. Как полагается, два трупа – муж и жена. Оба застрелены в голову, все ценные вещи пропали. Сразу сообразили – бытовуха. Муж жену убил, застрелился сам, а золотишко и пистолет спрятал. Раскрыли за считанные минуты. Или вот хулиганов поймали, которые в парке разрушили четыре скульптуры работы некоего Чешуяна. Это, я вам скажу, целая банда. Они у скульптуры «Под зонтом» голыми руками, без помощи специальной техники, сняли зонт. Вы представляете, что такое каменный зонт? Он добрую тонну весит. Мы потом двумя бульдозерами не могли на место поставить, только скульптуру доломали. Хулиганам сделано внушение, взята подписка о невыезде. Можно было и построже, конечно, но эксперты сказали, что скульптуры художественной ценности не представляют, что мальцам жизнь-то губить? Ну, выпили лишнего, с кем не бывает. Так что предлагаю тост за гуманность и правосудие.

- Это правильно, - пробормотал Рябинкин. - Я, помнится, в студенческие годы тоже хорошо побузил. Одни только петарды в коровнике чего стоят…

С правой стороны стола внезапно выросла огромная фигура в чёрной рясе.

- А я, - громогласно заговорил отец Амвросий, неистово вращая глазами, - хочу заявить, что во вверенном мне благочинии окончательно и бесповоротно ликвидировано МРАКОБЕСИЕ!

Он рухнул на стул, опрокинул в себя рюмку и блаженно закрыл глаза.

Егор Тимофеевич воодушевлённо чокнулся с Рябинкиным:

- Да уж. За мракобесие точно стоит выпить.

Он пожевал что-то, грозно оглядел собравшихся и вдруг упёрся взглядом в скуластого господина с близко посаженными белёсыми глазами.

- А ты, Пётр Аркадьич, что невесел? – поинтересовался Пахотнюк. – Али твоё начальство тебя не жалует в последнее время?

Попов, наместник губернатора, вздрогнул и медленно поднял взор на Главу.

- Отчего же… За что меня не жаловать, коли я его превосходительству всю правду говорю? Я же вижу, что дела у тебя тут полный швах. Не выберет тебя народ на следующий срок. И правильно сделает. Своего человека из губернии пришлём, правильного, делового…

Лицо Пахотнюка сделалось пунцовым, кулачищи сжались, и все затихли в ожидании того, что он разразится ругательствами или, чего доброго, полезет драться с Поповым, но напряжение неожиданно разрядил Рябинкин, который встал и громко возразил:

- Дурак ты, Пётр Аркадьич. Истинный дурак. Егора Тимофеевича завсегда народ выберет. Любит его народ, потому что он такой же, как и все – простой мужик, настоящий. Не то, что твой книжный червь, которого пришлёте. А русскому мужику-то что нужно? Воля! Вот она, воля – пей не хочу!

И Рябинкин взмахнул рукой, показывая на заваленный яствами стол. Грохнул рюмочку и склонился над Пахотнюком:

- Не бойся, Егор Тимофеевич, осилим мы эти выборы. Не такое проходили.

Сел, пошамкал стариковскими губами, потом вдруг стукнул по столу:

- А не отведать ли нам бегемотика? Никто его не ест – так, глядишь, и протухнет.

Рябинкин сгрёб со стола пару тарелок, вилку и нож и стал пробираться вдоль стола к постаменту с бегемотом.

- А знаешь, почему Твердищева левой рукой ест? – зашептала Серафима Сигизмундовна. - Её благоверный хорошо оприходовал, теперь рука не гнётся. А знаешь, за что?

- Знаю, - буркнул Пахотнюк. – Она бутылку рому заграничного в заначке у него нашла и в одно рыло вылакала, пока он на службе был. Он рассказывал.

Тем временем Рябинкин добрался до бегемота, приладился к филейной части и вонзил в неё нож, дабы откромсать нежнейший кусочек…

Постамент вздрогнул. Огромная туша зашевелилась и стала подниматься на ноги.

Раздался женский визг. Зазвенели бьющиеся тарелки. Бегемот с налитыми кровью глазами сполз на пол и угрожающе направился к центру стола.

В одно мгновение зал наполнился перепуганными людьми, бегущими в разные стороны. Рябинкин, размашисто крестясь левой рукой, а правой прижимая к груди тарелку, понёсся к окну. Бегемот, словно пробуждаясь от долгого сна, встряхнул головой и с невообразимой для его габаритов скоростью побежал вдоль стола. Развернулся, поскользнулся на повороте, но тут же вскочил и погнался за мелким чиновником Хутькиным, у которого изо рта торчал недоеденный огурец. Сбил запутавшуюся в скатерти тетку. Из задней части бегемота при этом непрерывно сыпались тушки цыплят, коими он был фарширован. Хутькин, поскользнувшись, рухнул на пол и тут же был растоптан вместе с огурцом. На пути бегемота теперь оказался до смерти перепуганный Рябинкин, который догадался, наконец, бросить тарелку и повис, раскачиваясь, на плотной гардине, изо всех сил карабкаясь вверх. Бегемот снова развернулся и понёсся в противоположную сторону – к выходу из зала. Сбив ещё пару людей, он уже приближался к дверям, когда те внезапно раскрылись, и на пороге оказался Карл Мюллер, смотритель морга, в кожаном фартуке и с топором в руках. Меткий бросок – и топор с хрустом вонзился до самого обуха в череп бегемота. Тот обмяк и шлёпнулся мешком на пол. Над залом пронесся облегчённый вздох.

Пахотнюк, пытавшийся в этот момент продраться к выходу через толпу, которая пёрла отчего-то в противоположном направлении, растолкал всех и подобрался к Карлу, схватившись ему за руку и остервенело потрясая ее:

- Недожарили, сволочи… Уволю… А ты молодец. Как вовремя! И топор удачно прихватил.

- Ну, как же на банкете без топора? – спокойно ответил Карл. – Выпивка есть ещё?

- Да хоть залейся.

Столы скоренько поправили, убрали трупы и разбитые тарелки, сняли с гардины Рябинкина, бегемота вернули на постамент и продолжили банкет. Спел местный Карузо, выступили девочки, одетые цыплятами, толкнул речь главный промышленник, пожаловавшийся, что розничные торговые сети не хотят брать их яблочное пюре «Сюрприз». Затем завели музыку, и желающие пошли плясать. Особенно разошёлся хромой Рябинкин, который утащил у кого-то из ряженых девушек кокошник, нацепил его себе на голову и принялся отплясывать смесь из гопака, самбы и нижнего брейка, да так лихо, что ему устроили настоящую овацию. Возвращались к столам, хлопали по рюмочке и снова пускались в пляс.

Не было, пожалуй, ни одного человека в зале, включая хмурого Попова, который не мог бы не признать – банкет удался.

V

Очнувшись, Егор Тимофеевич долго не мог понять, где находится. Темно. Трудно дышать. Снизу холод пробирает. Оказалось, упал в кабинете с дивана, а сверху на голову свалился сюртук.

Привстал. Виски стиснуло, перед глазами поплыло. Во рту сушь, в правой части живота потягивает печень. Ползком добрался до сейфа. Дрожащими руками вставил ключ в замок. Открыл. Подивился, что спирта осталось меньше половины емкости. Когда выпил, вспомнить не смог. Никакой подходящей посуды поблизости не нашлось, решил пить из горла. Так и приложился, сидя на полу, к горлу тридцатилитровой бутыли. Внутри всё обожгло. Зажевать было нечем. И всё же немного полегчало почти сразу. В дверь отрывисто стукнули, и вошёл Егубин.

- Доброе утро, - улыбнулся он. - Разрешите-с?

- Да вошёл уже, - пробормотал Пахотнюк. – Чего тебе?

- Да вот-с, вы вроде как вчера денег обещали выделить на строительство вокзала…

- Я? Денег? – Пахотнюк наморщил лоб. - Если только по пьяни… Денег-то нету. Ты знаешь, во сколько вчерашний банкет обошелся? Три твоих вокзала. Будешь? – он кивнул на бутыль.

- Благодарствую-с, у меня с собой, – Егубин извлёк из кармана плоскую фляжку и отпил немного, пробормотав: - Ваше здоровьице-с.

Потом постоял, подумал и добавил:

- И всё-таки зря вы, Егор Тимофеич, так с вокзалом. Выборы на носу. Скажут – что же глава третий год никак маленькую такую сараюшку достроить не может? Непорядок-с...

- Ой, черт, - потирая голову, простонал Пахотнюк. – Ну, нашёл ты время нудеть…

В это время в дверь снова постучали.

- Да! – крикнул Глава.

На пороге появился крепкий, представительного вида мужчина с бегающими глазками и двухдневной небритостью.

- Криворотов? – удивился Пахотнюк. - А ты-то что припёрся?

- Вы просили зайти, - отозвался Криворотов, начальник лечебницы.

- Не помню, - Пахотнюк наконец встал с пола, переместил бутыль на диван и сам сел рядом, обнимая её одной рукой. - По какому поводу?

- Не могу знать.

- Ну, так и катись тогда, пока я добрый.

- Оно, конечно, можно, - Криворотов опустил глаза. - Только разговор и у меня к вам есть. Серьёзный.

- Господи, да откуда вы все взялись на мою голову? – Пахотнюк с усилием приподнял бутыль и сделал из горлышка большой глоток. - Ладно, говори, что там у тебя…

- Вы, Егор Тимофеевич, знаете – институтов я не кончал. Я лечу по призванию да по моей душевной нужде. Но у себя в лечебнице я порядок навёл, это вы вряд ли будете оспаривать. Если я скажу – резать, тут же и отрежут, не посмотрят, что у них диплом, а у меня два класса образования. Потому как у меня авторитет, и я всегда стараюсь людям добро сделать.

- Ты ближе к делу давай, не разглагольствуй, - поморщился Пахотнюк.

- Так я уж к делу и подошёл. Тут привезли ко мне одного психического. Не люблю я таких. Вроде больной человек – всякую чушь несёт, на сестёр бросается, укусить норовит. А лечить его непонятно как. Что резать-то, если у него вся болезнь в голове? Без головы вроде как он и совсем бесполезный будет, разве что на мясо, да и то боязно – вдруг на тебя сие безумие перекинется. Ну, приказал я до поры до времени связать его, пока придумаем, что делать. Честно говоря, по неопытности решил сначала, что белка.

- Кто?

- Ну, сие есть научный термин. По-простому – белая горячка, от выпивки бывает, когда неумеренно потребляют. А тут и второго привезли. Кричит: «Окститеся, вы раку попрали!». Я уж, по правде, думал им обоим головы оттяпать. Но потом заметил случайно у второго на ноге ранку какую-то. Присмотрелся – укус. То ли человечий, то ли звериный, не поймёшь. Вроде как зверек какой укусил средних размеров, типа кошки или крокодила. Пошел первого пациента посмотреть – а он коньки уж отбросил. Приказал раздеть, и нашел на ягодице – ну, это жопа по-научному – такой же укус.

- И что ты хотел этой своей повестью сказать? – спросил Пахотнюк.

- Неладно у нас что-то, - ответил Криворотов. – И неспокойно мне от этого. Промеж персоналу уж разговоры пошли, говорят, бешеная белка завелась в лесу. И кого куснёт – тот моментально с катушек съезжает, всяк по-своему. А некоторые и дохнут от невыносимой психической нагрузки. Я, конечно, институтов не кончал…

- Ладно, хватит. Чего ты хочешь-то от меня?

- А уж это вам видней. Моё дело сообщить. Пойду я…

- Ступай.

Криворотов спешно откланялся и скрылся за дверью.

- Вот ведь бабы-то… - пробормотал Пахотнюк, снова отхлёбывая из бутыли.

- Какие бабы? – не понял Егубин, до сей поры тихо стоявший в углу возле сейфа.

- Да наплодили уродов… Пришёл, рассказал незнамо что… Только голова сильнее разболелась.

- А я вот думаю, Егор Тимофеич, - молвил Егубин, - что эта белка как раз вовремя-с.

- В каком смысле?

- А надо о ней раструбить – бедствие, мол, будьте бдительны. А вы тем временем её изловите, да и станете героем аккурат перед выборами-с.

- Как же я её изловлю? Сачком, что ли?

- Да это и неважно. Покажете ободранный трупик, всё утихнет, да и довольно-с.

- Ну, может, и есть в этом толк… Ладно. Я спать. После обеда позови мне Твердищева. Посидим, помозгуем.

Пахотнюк откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

VI

Галя сидела у себя в комнате в простом домашнем платьице с укороченным лифом и жевала уже шестой бульонный кубик. Ей было грустно, причем она сама не понимала, отчего. Она взяла лист плотной бумаги и цветные карандаши и, присев возле бюро, принялась рисовать саму себя. Через пару минут Гале стало ясно, что рисовать она не умеет абсолютно – девушка на рисунке получилась косоглазой, кривоногой, а серёжки в её ушах больше напоминали арбузы, повесившиеся от скуки на тоненьких ниточках.

Галя вздохнула и начала подрисовывать рядом другую фигурку – в кожаной куртке и светлых штанах. Она вышла уже намного лучше, только с ростом Галя немного ошиблась. Молодой человек едва доставал хромой девушке до плеча.

И тут что-то стукнуло в окно. Галя распахнула створку, высунула наружу голову и тут же получила камушком промеж глаз, отчего у неё слегка помутилось в голове, а по носу вниз побежала горячая струйка. Снизу донёсся сдавленный шепот: «Извините».

Галя начала второпях переодеваться, попутно промакивая рану носовым платком и стараясь не испачкать одежду. На этот раз она выбрала нежно-голубое лёгкое платье с пышными рукавами и лентой под грудью, соломенную шляпку и белые перчатки с красными пальцами. То есть, они стали красными, как только Галя приложила рукой платок ко лбу.

Возле ворот ждал Домкрат.

- Доброе утро, - сказал он. - Простите, у меня от водки реакция замедляется. Я уж и видел, что вы окно открыли, да не успел остановиться.

- Здравствуйте, - смущённо пробормотала Галя. – Прошу меня великодушно простить за папеньку. Он очень плохо относится ко всем, с кем я общаюсь. Уж всех моих друзей разогнал.

- И много было друзей?

- Да не друзья, в общем, а так…

- Может, мы на «ты» перейдем? – спросил Домкрат – Я вроде вам камнем так хорошо попал по лбу – наверно, не чужой теперь.

- Как вам угодно…

- Можно и на брудершафт, - заметил Домкрат, продемонстрировав торчащее из кармана штанов горлышко бутылки.

- Прошу прощения. Я не пью.

- Совсем?

- Совсем.

- Так нельзя, - Домкрат был явно расстроен. – Не хотите ли пройтись? Я по дороге расскажу вам – тебе, то есть - о том, как много ты теряешь.

Они направились в сторону тракта, затем по загаженному и изрисованному граффити подземному переходу перебрались на другую его сторону и не спеша зашагали в сторону Серебрянки.

- Понимаешь, - говорил Домкрат, - алкоголь даёт тебе ни с чем не сравнимое ощущение нереальности происходящего. Он изменяет твое сознание. Ты по-другому видишь, по-другому чувствуешь. А как ты это используешь – это уже твоё дело. Может, это поможет тебе расслабиться. Может, ты вдохновишься на какое-то серьёзное дело. А может, просто получишь удовольствие.

- Я как-то имела неудовольствие попробовать водку, - сказала Галя. – Вкус пренеприятнейший.

- Ну, во-первых, это дело привычки. Со временем он начнёт тебе нравиться. Или хотя бы отвращения не будет вызывать. Во-вторых, можно пить не чистую водку, а коктейли какие-нибудь. Хотя бы с соком разводить. Хотя я это не одобряю, но ты всё-таки девушка, тебе труднее привыкнуть, наверно. Ещё – человек, с которым ты выпил, сразу становится тебе близким. Ну, это как секс, или ещё сильнее... Ой, ты покраснела и пукнула… Прошу прощения, я всё время забываю, что ты настолько чувствительная.

Галя остановилась.

- А вы… ты… Я хотела спросить – ты почему пришёл снова? Для чего? Ищешь, с кем выпить?

- Ну, это тоже… - Домкрат взъерошил волосы и, достав из кармана бутылку, отхлебнул. – Хотя я и один могу, как видишь. Просто ты показалась мне такой необычной. Беззащитной, наивной. Мне хочется чему-то тебя научить, помочь. Да просто быть с тобой интересно.

- И чему же ты можешь меня научить? Кроме как водку пить, я имею в виду.

- Не знаю. Посмотрим. Мы, кстати, уже пришли.

Галя с удивлением окинула взглядом приличных размеров деревянный дом с резными ставнями.

- Ты здесь живешь?

- Не совсем, - ответил Домкрат. – В погребе.

Он приоткрыл скрипучую дверь и помог Гале спуститься по лестнице. Они оказались в сумрачном помещении, заваленным разным хламом.

- А кто же наверху живёт? – спросила Галя.

- Пара голубых.

- Голубых?

- Ну, двое мужчин. Любят друг друга. Только не пукай. Они нормальные, в общем. Платят исправно, меня не трогают.

- А почему ты сам там не живёшь? Ведь это твой дом?

- Матери. Не знаю, как уж она его купила – может, отец помог, я его не знал. Завещала мне, а зачем мне такой огромный? Мне тут удобнее, да и плата за него помогает, всё-таки в чебуречной много не заработаешь.

- А ты много тратишь?

- У меня много увлечений.

- Например?

- Например – вот.

Галя пригляделась. То, что она вначале приняла за хлам, являлось не совсем хламом. Оно всё было связано между собой разноцветными переплетенными проводочками. Там коробочка, тут цилиндрик, тут большая лампочка… Разные предметы, заполнявшие комнату, представляли собой нечто целое. Но что?

Домкрат щёлкнул тумблером на стене.

- Сейчас, прогреется.

Через пару минут предмет, стоящий рядом с ними, на столе, начал светиться, по нему побежали надписи. Это было похоже на деревянный ящик с большой округлой лампой внутри, перед которым находилась линза, заполненная водой. «Телевизор», - подумала Галя. Она видела как-то раз телевизор, один из друзей отца привозил, но разбил в первый же день, когда обмывали.

Впрочем, сразу же стало ясно, что это не телевизор. Домкрат достал из-под стола плоскую деревянную дощечку, усеянную кнопками, потом ещё одну коробочку на колесиках, из которой сверху торчал большой гвоздь.

- Садись. Я люблю компьютерные игры. Знаешь, сколько денег и сил угробил, чтобы всё это из ламп собрать? Вот, смотри. Это мышка. Ей поворачивают и стреляют. А это клавиатура. Тебе вот эти кнопки нужны, чтобы ходить.

- Куда ходить?

- Сейчас, подожди, запустится. Стреляй во всё, что движется. Это враги.

Пробежали очередные надписи, Домкрат нажал пару кнопок, и Галя, глядя сквозь линзу, вдруг поняла, что стоит посреди пустого фантастического помещения, словно на другой планете.

- Иди вперёд.

Она послушно нажала кнопку, и картинка на экране сдвинулась, словно бы она сама, Галя, находилась внутри ящичка и шла вперёд, навстречу загадочной комнате с тусклыми светильниками на стенах.

- Справа! – вдруг закричал Домкрат. - Стреляй!

Галя судорожно дернула коробочкой с гвоздем, но только беспомощно завертелась на месте, глядя в пол, и тут же практически кожей почувствовала, что в неё стреляют.

Домкрат накрыл её руку своей, быстро поднял взгляд с пола, нацелился в уродливого монстра на экране и пару раз нажал на гвоздь. Галя вздохнула с облегчением и пошла дальше.

- Слева!

Галя резко развернулась и несколько раз пальнула в брюхо огромному летающему червю.

- Молодец, - сказал Домкрат. – Только патроны экономь и мышку не так дергай, она довольно хлипкая.

Но Галя уже почти не слышала его. Затаив дыхание, она шла по тёмному коридору, вся в полной готовности к нападению очередного чудовища.

VII

Следующий день запомнился всем жителям Поселения прежде всего тем, что на заборах, стенах и столбах где только возможно появились отпечатанные на желтоватой грубой бумаге листовки следующего содержания:

«Настоящим извещаем досточтимых граждан, что в окрестностях Поселения объявился бешеный зверь неизвестной породы. Его укус может приводить к буйному помешательству и летальному исходу. В настоящее время администрацией Поселения и лично Главой Е.Т. Пахотнюком принимаются все возможные меры для защиты жителей и поимки опасного зверя. Просим соблюдать осторожность и не поддаваться панике».

Принятые меры, насколько можно было судить по их внешнему проявлению, заключались в том, что по улицам стали в большом количестве разгуливать полицейские в парадной форме, которые приставали к гражданам по поводу и без повода, проверяли документы, отбирали деньги, а иногда и давали по морде.

Что же касается самой новости о диковинном звере, то разлетелась она по округе моментально и дополнилась многочисленными подробностями. Оказалось, что о Белке уже многие слышали, а некоторые даже видели её собственными глазами. Одни говорили, что она похожа на лошадь, только ростом поменьше, а вместо хвоста у нее пропеллер как у аэроплана, и этим пропеллером она дьявола приманивает. Другие рассказывали, что Белка – она вроде рыбы, только с человечьими ногами и огромными кожистыми крыльями. Третьи божились, что Белка – настоящий оборотень, днём как змея, а ночью как носорог. Впрочем, большинство сходилось в одном – что у Белки большая пасть с острыми зубами в два ряда и страшные жёлтые глаза, которые в темноте светятся.

Эти разговоры, возможно, утихли бы довольно быстро, да только то там, то сям в Поселении что-то всё время происходило. То в церкви во время службы тихая старушка вдруг накинулась на батюшку да чуть горло ему не перегрызла, то киномеханик Филимон на детском сеансе поставил в проектор пленку похабного содержания, а когда к нему в будку вломились, забился в угол и рычал. И у всех повредившихся рассудком находили на теле либо следы укуса, либо царапины неясного происхождения. Чем больше становилось таких случаев, тем беспокойнее были разговоры о Белке – а правда ли Глава может с ней справиться? Не изведёт ли Белка в конце концов всё Поселение?

Галю и Домкрата поначалу все эти слухи мало волновали. Они почти каждый день гуляли вместе, разговаривали, и Домкрат всегда показывал Гале что-то новое – то из березовой коры игрушечный вертолет смастерит, то из швейной иголки и мыла сделает приборчик, который может любой звук запомнить, а потом его заново проиграть. Иногда Галя сама приходила к нему в чебуречную и смотрела, как ловко он разделывает собачьи тушки. Когда он шкурку сдирал, Галя неизменно смеялась и в ладоши хлопала – так это здорово у Домкрата получалось.

Как-то раз хозяин чебуречной отпустил Домкрата пораньше, и сели они с Галей за столик чебуреков поесть.

- У нас самые вкусные чебуреки на всю губернию, - похвастался Домкрат. – А знаешь почему?

- Почему? – спросила Галя.

- Потому что Карл нам собак поставляет. Он их откармливает хорошо, они жирные получаются, мясистые.

- А тебе нравится здесь работать? – спросила Галя, откусив аппетитный кусок.

- Да ничего так, сойдет.

- Мне кажется, с твоими руками да головой можно лучше место найти.

Домкрат вздохнул и перестал жевать, отложив недоеденный чебурек на тарелку.

- Я уехать хочу, - сказал он.

- Куда?

- Не знаю. В большой город. Может быть, в Москву.

Наступило молчание.

- А я? - спросила Галя.

- И тебя возьму.

- Папенька не отпустит.

- А мы спрашивать не будем.

Галя опустила глаза и сидела так с минуту, потом резко встала.

- Прошу извинить, но так я не могу.

Она резко вышла из чебуречной и пошла прочь. На глаза навернулись мутные слёзы.

- Стой! – услышала она сзади.

Домкрат догнал её, обнял за плечи, развернул к себе лицом.

- Прости. Если ты не можешь уехать, я тоже останусь. Я не брошу тебя. Я тебя люблю.

Он привлек её к себе и жарко поцеловал. У Гали закружилась голова, она выронила веер и обвисла на руках Домкрата почти что без чувств.

- Что с тобой? – забеспокоился он.

- Всё хорошо, - пробормотала Галя. - Я это от счастья… Ты первый, кто меня целует. Я бы очень хотела с тобой уехать…

Домкрат обнял её крепко-крепко, понюхал волосы и поцеловал в щеку.

- Не бойся. Мы что-нибудь придумаем.

И тут же вздрогнул, увидев что-то вдалеке.

- Смотри, - сказал он. - Это же…

Галя обернулась и попыталась разглядеть то, что привлекло внимание Домкрата.

- Ничего не вижу, - сказала она.

- Да вон же, вон! – закричал он. – Большая, серая! Укусила!

- Где?

Домкрат понесся по улице, но, пробежав метров сто, остановился. Вернулся к Гале.

- Не догнать.

- Да кто это был?

- Похоже, та самая Белка. Человека видишь в конце улицы? Там вокруг него уже толпа собирается.

- Человека вижу.

- Она его за ногу цапнула и убежала в сторону леса. Шустрая, даже разглядеть толком не успел.

Посмотрел в глаза Гале и сказал тихо:

- Ты по улицам одна не ходи. Не ровен час на неё наткнешься.

- Почему же я не увидела? – пробормотала Галя, всё ещё вглядываясь вдаль.

- А мы чебуреки не доели, - вспомнил Домкрат.

Галя подобрала с земли веер, отряхнула. Они вернулись в чебуречную. Домкрат сходил к прилавку, купил два стаканчика и чекушку водки. Разлил на двоих.

- Я не буду, - сказала Галя.

- Давай выпьем за то, чтобы никогда не расставаться.

- Я… - начала Галя, но Домкрат уверенно пододвинул к ней стаканчик, и она согласилась: - Так и быть. За это – давай.

Она влила в себя жгучую жидкость, зажевала чебуреком и подумала, что водка не такая уж и противная, как ей казалось раньше. Ей сразу стало тепло и приятно – то ли от того, что алкоголь растёкся по телу, то ли от того, что Домкрат нежно гладил её по руке и улыбался.

VIII

Жизнь в городе, прежде спокойная и размеренная, отныне представляла собой череду невероятных и безумных событий. Искусанный сумасшедшей старухой у себя в церкви благочинный отец Амвросий во время очередной проповеди рассказал, что жар геенны огненной ему намного милее скучного рая, призвал всех к разврату, а потом вдруг начал швыряться в прихожан просвирками, причём выбил и без того убогой девице Сундуковой левый глаз вместе с бельмом. Батюшку скрутили, потащили в лечебницу, но всю дорогу он орал своим поставленным голосом «Ангелы меня несут! Ангелы!», периодически начиная ржать как лошадь. Криворотов по прибытии больного обнаружил у него на шее посиневший и распухший укус и приказал резать, дабы опробовать свою новую теорию о регенерации голов у укушенных Белкой пострадавших. После обезглавливания, однако, отец Амвросий затих, чему все присутствовавшие были только рады.

При невыясненных обстоятельствах были покусаны несколько больных самой лечебницы, в основном из лежачего отделения, что произвело серьёзные беспорядки. Тетка на сносях оторвала руку вместе с зажатой в ней пилой подвернувшемуся акушеру, затем разбила бутылку водки о голову медсестры и, выбежав во двор, привязала себе на шею веревку от журавля, после чего бросилась в колодец и там повесилась. Тело быстро извлекли, но вода из единственного на территории лечебницы колодца с тех пор вызывала у больных тошноту, колики и сильное вздутие живота.

Несовершеннолетняя певица Юлия Синяк, проходившая лечение в том же отделении, сбежала и много ночей подряд шаталась по городу, пугая людей из-за угла своим лицом, изуродованным при падении в оркестровую яму. При попытке одного из полицейских задержать её откусила ему нос и, подавившись оным, скончалась на месте.

Один из больных, страдающий астмой учитель местной гимназии, которому Криворотов по недоразумению приказал отрезать обе ноги, непостижимым образом забрался на телеграфный столб и принялся выкрикивать сверху возмутительные политические анекдоты. При попытках снять его насмерть расшиблись двое пьяных квартальных, после чего их начальник приказал столб поджечь. Бузотер был таким образом усмирён и превратился в обугленную тушку, однако город на полдня лишился телеграфной связи.

Пенсионер уездного значения Бесдуев забил своей клюкой насмерть пятерых девушек, которые лежали обнаженными в детской песочнице, и тут же был сбит пьяным велосипедистом, на теле которого при позднейшем разбирательстве также обнаружили следы звериных когтей.

Белку продолжали видеть в разных частях города, но поймать так и не смогли, поскольку перемещалась она удивительно быстро, не оставляла следов и порой исчезала самым невероятным образом.

Новости обо всех этих событиях в той или иной форме достигали ушей Главы, и он становился с каждым днем всё мрачнее. Егубин по его просьбе где-то раздобыл за бешеные деньги несколько литров бензина, и Пахотнюк, призвав к себе в напарники Твердищева, принялся на джипе объезжать улицы, дабы убедиться в том, что полицейские несут службу как полагается. Пьяный как всегда Михеич справлялся с ролью безлошадного водителя не очень уверенно, по дороге задавив-таки двух гусей и одного квартального, но Пахотнюк ему даже слова не сказал. Зато Твердищеву досталось.

- Ты вот просвети меня, Семен Зиновьевич, - обратился он к подполковнику, сидящему сзади, - какой прок от твоих хлопцев? Один – смотри-ка – со стенкой целуется, другой на дороге валялся, пока мы его не переехали.

- Зря вы так, Егор Тимофеевич, - обиделся Твердищев. - Мои хлопцы дело знают. Вон в кутузку сколько народу натаскали, только разбирайся, кого за дело, а кого просто так. Раскрываемость повышаем.

- Да на хера мне твоя раскрываемость?! – заорал, не выдержав, Пахотнюк. - Ты мне Белку излови! Значит, так – сегодня же собирай всех полицейских, и прочёсывайте лес. И чтобы к утру были мне хорошие новости. Если не сделаешь – станешь заикой. Причем досрочно!

Твердищев хотел что-то возразить, но поперхнулся и покраснел. После некоторого молчания пробормотал:

- Устали хлопцы-то. Столько дней дежурят почти круглосуточно.

- Ладно, - сказал Пахотнюк. - Выдай им ящик хорошей водки. Второй получит тот, кто Белку поймает. Я не жадный.

На последних словах голос Пахотнюка дрогнул, поскольку он увидел за стеклом машины такое, от чего волосы его встали дыбом.

- Михеич! – крикнул он. - А ну быстро тормози!

Михеич с перепугу газанул, тут же затормозил, не выжав сцепление, и где-то под днищем жалобно затрещал обиженный металл.

Глава вырвался из джипа и побежал в сторону нетвёрдо стоящей на ногах влюбленной парочки. Вид у них был вызывающий – Домкрат стоял по пояс голый, из обоих карманов штанов торчали бутылки. На белом Галином платье снизу оторвались оборки, шнуровка на спине разошлась, а из-под чепца самым бесстыжим образом выбились все желтые локоны. Они стояли и целовались – пьяные и абсолютно счастливые.

- Стервец! – завопил Пахотнюк, вцепившись Домкрату в плечо и пытаясь оторвать его от Гали. – Я же тебя предупреждал! Ты что себе позволяешь?

Кулак Пахотнюка просвистел мимо уха Домкрата, который каким–то чудом сумел увернуться, и скользнул по лбу Гале.

- Ой, - она словно очнулась ото сна и, пошатываясь, шагнула к отцу, попытавшись его обнять, - папенька… А мы с Домкратом сегодня ракету пускали в космос…

- Твердищев! – крикнул Пахотнюк. - А ну хватай этого и в кутузку! А ты к себе, живо! - набросился он на Галю. – Никуда у меня больше из дома не уйдёшь!

Домкрат, вырываясь из крепких лап Твердищева, кричал:

- Люблю я её! Не имеете права!

Пахотнюк приблизился и злобно посмотрел ему в глаза.

- Это мой город! И право я здесь на что угодно имею.

- А что ж тогда Белку-то не поймаете? – бросил Домкрат. - Кишка тонка?

- Не твоё дело… - прошипел Пахотнюк.

- А я её могу поймать, - сказал Домкрат. - Если изловлю – разрешите мне на Гале жениться?

- А ну убери его с глаз моих! – завопил Глава. – Твердищев, что ты с этим мозгляком возишься?

Пахотнюк выкрутил Домкрату руку, и они вдвоем затолкали его в джип.

- Куда вы его? – запричитала вдруг осознавшая реальность Галя. – За что?

- Марш домой, - буркнул Пахотнюк, закрыл за собой дверь, и машина, выписывая под руководством Михеича замысловатые траектории по брусчатке, поползла в сторону полицейского управления.

IX

Карл проснулся рано утром от холода. Будучи нетрезв, вечером забыл подкинуть в печурку дров, и она погасла. Сквозь все щели его хлипкого сарая сквозило, и стало больно глотать. Карл опустил босые ноги на земляной пол, чихнул и потянулся за фляжкой. Она оказалась пуста. Карл, приоткрыв краник самовара, нацедил во фляжку граммов 100 самогона, отпил немного. Встал, обулся, натянул поверх рубахи кожаный фартук. Хлебнул ещё, прихватил из угла топор. Вышел на порог.

На улице стоял густой туман, который, впрочем, скоро должен был рассеяться благодаря лёгкому ветерку. Карл откинул длинные волосы назад, допил содержимое фляги и сунул её в карман. Подошёл к сваленным возле сарая чурбакам, поставил один из них, самый толстый, на попа, второй, тоненький, сверху. Поплевал на руки, замахнулся. Замер. Он вначале и сам не понял, что заставило его остановиться и похолодеть. Потом понял. Молчали собаки. В обычные дни его часто будил лай, а уж когда он просыпался, гвалту не было конца. Сейчас же во дворе морга стояла мёртвая тишина.

Карл засунул топор за пояс и, нахмурившись, направился за угол. Первое же, что он увидел – кучку собачьих трупов, беспорядочно наваленных один на другой возле калитки. Жалости у Карла это не вызвало – всё равно на мясо держал. Но жуть пробралась ему в самое нутро и заставила ещё больше напрячься. Он нащупал в кармане фартука флягу, но вспомнил, что в ней ничего нет. Прислушался. Из соседнего сарая, где Карл хранил ненужные человеческие куски, доносилась негромкая возня.

Карл взял топор в руку, сделал несколько шагов и приоткрыл дверь. Ему в лицо пахнуло тухлым трупным запахом. Оно и неудивительно – весь пол был устлан человеческими руками, ногами, головами и внутренностями, предназначенными для откорма собак. Только в дальнем углу кучка оторванных конечностей шевелилась. Карл вошёл внутрь и занес топор над головой.

Парочка окровавленных рук сползла в сторону, и его взору открылась сначала серая когтистая лапа, а затем и морда, от которой по коже пробежал мороз, и всё тело Карла оцепенело. Самым жутким в морде было то, что она была похожа на человеческое лицо – неестественно бледное, усеянное редкой серой шерстью, с огромными жёлтыми выпуклыми глазами, глядящими Карлу прямо в душу – но человеческое. Карл стиснул зубы и метнул топор.

Он не понял, что произошло. То ли зрение его подвело, то ли рука дрогнула, но Карл отчётливо видел, как топор прошёл сквозь голову Белки, словно её не было вовсе. В следующее мгновение огромная серая тень выпрыгнула навстречу Карлу и накрыла его собой.

А Егор Тимофеевич в сопровождении Рябинкина, Егубина и Михеича, который вновь гордо восседал за рулем, в это время подъезжал к дому «Надежда», чтобы провозгласить его торжественное открытие. Пахотнюк был не в духе из-за того, что ему в 6 часов утра позвонил пьяный Твердищев и доложил, что лес прочесали, Белку не нашли, зато в тумане обстреляли друг друга, положили трёх человек. Глава пообещал Твердищева уволить и скормить рыбкам в своем аквариуме, но обещание пока не сдержал, поскольку, во-первых, дико болела башка, во-вторых, увольнение Твердищева проблему Белки не решало, а в-третьих, никакого аквариума у Главы не было.

- Ну-с, Егор Тимофеевич, речь заготовили-с? – поинтересовался Егубин, когда Михеич уже припарковывал джип между двух телег.

- Да ну её к лешему, - буркнул Пахотнюк. – Найду, что сказать.

Он взглянул на дом оценивающе.

- Ну что ж, впечатляет. А не кривовато?

- Да это с данного угла зрения-с такая иллюзия, - успокоил Егубин.

Они выбрались из машины. Вокруг высокого серо-желтого здания собралась небольшая кучка зевак. Стояли журналисты с ручками, блокнотами и диктофоном, а один даже прилаживал к штативу массивный киноаппарат. Две девушки в кокошниках держали ленточку.

Пахотнюк, не став тянуть время, приблизился к толпе и заговорил:

- Приветствую наших уважаемых горожан! Вы присутствуете при небывалом событии в истории Поселения – мы построили дом! И не зря он носит имя «Надежда» - смотрите, какой он жёлтый и большой! И в этом доме мы будем с вами жить и надеяться… Э…Пожалуй, перережу-ка я ленточку.

Слегка трясущимися руками Глава откромсал от ленточки солидный кусок, после чего провозгласил:

- Право первой опробовать подъёмник предоставляется почётной гражданке нашего уезда, доярке-миллионщице Кларе Гавриловне Шнапс!

Из толпы выдвинулась ужасающих размеров бабища в коричневом платье с медалькой на левой груди и чёрным обгрызенным бантиком на правой. Она окинула всех торжествующим взглядом, помахала рукой, видимо, воображая себя кем-то вроде Гагарина, и приблизилась к подъёмнику.

Подъёмник представлял собой большое кожаное кресло, подвешенное на четырёх верёвках к стене дома. Он приводился в движение огромной рукоятью, которую должен был крутить привратник в ливрее, стоявший тут же с широченной глупой улыбкой на бородатом лице.

Клара разместила свою тушу в кресле, вцепилась лапищами в поручни, а привратник напрягся и взялся за ручку. Начался подъём. В толпе кто-то захлопал. Послышался всхлипывающий голос: «Надо же, дожили…». Привратник крутил и крутил, а кресло всё ползло вверх, утаскивая весело дрыгающую ногами доярку в небо.

Однако, когда кресло достигло высоты шестого этажа, привратник вдруг выкинул странный фокус – он дико загоготал и выпустил ручку из рук. Все охнули. Подъемник с тушей госпожи Шнапс рухнул вниз и гулко ударился о землю, произведя весьма внушительное сотрясение. В ту же секунду вдоль серо-желтой стены от фундамента в сторону крыши побежала, извиваясь, словно змея, тоненькая трещина.

- Берегите-с головы! – вдруг заверещал Егубин и пустился наутёк.

Трещина моментально расширилась, и «Надежда» торжественно рухнула, порождая горы строительного мусора и клубы пыли.

Пахотнюк, получивший удар по голове обломком разлетевшейся рамы, подошёл ближе к обломкам дома и осмотрел масштабы трагедии.

- Рябинкин! – крикнул он. – Давай распоряжайся здесь.

- Слушаюсь, Егор Тимофеевич, - бодро ответил Рябинкин.

- Доярку починить, мусор убрать. Этого с кинокамерой поймать, камеру сломать. Швейцара расстрелять, потом разобраться, кто таков.

Откуда-то из клубов пыли раздались голоса мужиков:

- Да он того, гикнулся уже… А глянь-ка – следы от зубов на всю ногу!

Глава плюнул на землю, развернулся и зашагал к машине, где его поджидали Михеич в весьма бодром расположении духа и Егубин, забившийся в угол на дальнем сиденье.

Пахотнюк залез внутрь.

- Михеич, трогай. А с тобой ещё будет разговор, Фрол Гвидонович. Небось, дом-то соорудил из песка с грязью без единой крупинки цементу.

Егубин молчал.

Джип выехал на тракт. Михеич ехал не спеша, явно получая удовольствие. Пахотнюк покосился на него и вздохнул.

Тут в лобовое стекло врезался солидных размеров булыжник, оставив после себя раскидистую ветку трещин. Михеич затормозил.

- Это что ещё такое? - взревел Глава, выбираясь из машины.

К джипу приближались три чумазых пацана в мешковатой рваной одежде.

- Вы что, совсем озверели? – возмутился Пахотнюк, мысленно готовясь поймать ближайшего за вихры и переломать ему позвоночник.

Однако в него один за другим полетели камни. Пахотнюк прикрыл лицо рукой и вскрикнул от удара в грудь. Из машины высунулся Егубин:

- Егор Тимофеевич, едемте-с, ну их…

Камень долетел и до него, расшибив лоб и ободрав ухо. Егубин вывалился на асфальт. Подбежало ещё двое пацанов и принялись мутузить ногами уже мёртвое тело, из головы которого вытекала серая муть.

Пахотнюк запрыгнул в джип, закрыл дверь. Михеич рванул с места. Пара камней ударилась в заднее стекло, но машина уже разогналась, и её было не достать.

- Что же творится-то? - пробормотал Пахотнюк.

- И не говорите, барин, - отозвался Михеич. - Я чуть в штаны не напустил. А штаны-то новые…

- Ты куда едешь-то?

- Да знамо куда – подальше от этих.

- Стой.

Джип замер у обочины. Глава вышел из машины и отдышался. Они стояли возле забора морга. Михеич, оказывается, так разогнался, что заехал в самое Ровнецо. «Не дай Бог, бензин ещё кончится», - пронеслось в голове Пахотнюка. Ноги понесли его к калитке. «У Карла топор, - подумалось почему-то. - Как-нибудь отобьёмся».

Войдя во двор, Пахотнюк поморщился – возле его ног валялась куча собачьих трупов с перегрызанными глотками. Обойдя их, он направился к сараю.

- Карл! – позвал он и тут же обмер.

Посреди двора Карл размеренно и чётко рубил дрова. Поставит чурку, взмахнёт топором – чурка пополам. Ещё раз взмахнет – ещё пополам. Молча, не спеша. Да было бы уж и вовсе странно, если бы Карл при этом заговорил. Потому что головы у него не было, а из обрубленной шеи тоненькой струйкой текла кровь.

Пахотнюк закричал и побежал наобум, сломя голову. Врезался в забор. Споткнулся о собачий труп, потом о человеческую ногу. Вылетел со двора и до смерти перепугал Михеича тем, что вцепился ему в рукав и запричитал:

- Антон Михеич, увези меня отсюда, Христом Богом прошу…

И разревелся.

X

За то время, пока они добирались до здания администрации, впрочем, Егор Тимофеевич вполне пришел в себя, и, едва переступив порог кабинета, телефонировал своему давнему знакомому, полковнику Лосеву.

- Добрый день, Константин Аркадьевич. У тебя войска есть?

- Здорово, Егор Тимофеевич, - ответствовал Лосев. - Не могу тебе сказать – военная тайна.

- Да брось кочевряжиться. Есть у тебя там броневики какие-нибудь, пушки?

- Ну, есть что-то. На кой ляд тебе?

И поведал Пахотнюк о своей проблеме. Сначала Лосев отнекивался, мол, я же своему начальству подчиняюсь, а не вам, гражданским, но Егор Тимофеевич намекнул, что знает он про всякие махинации Лосева с боеприпасами да с горючкой, не говоря уж о пяти нелегально приобретенных квартирах. Лосев стал оправдываться, что не может просто так вот войска в боевую готовность приводить, но Пахотнюк предложил всё представить как учения для поддержания личного состава в форме, и Лосев сдался.

В ходе дальнейшего разговора, правда, выяснилось, что из боевой техники у него сохранилось лишь два танка, оба не на ходу, из которых вроде как можно было собрать один, только без горючки. Да и с бойцами не то чтобы очень – недобор, плюс ко всему часть угнали генералу дачу под Москвой строить, а троих комиссовали после неосторожного обращения с гранатой.

Пахотнюк обещал горючку найти, а об остальном просил Лосева позаботиться, чтобы уже утром выйти в поход против Белки и окончательно и бесповоротно её изничтожить.

На следующий день в парк по главной дорожке проследовала необычная процессия: большой ржавый скрипучий танк, крашенный жёлто-коричневыми пятнами, которым управляло три ограниченно вменяемых солдата, затем три пеших бойца с автоматами, ещё один за рулём мотоциклетки с коляской, в которой восседал Лосев – лысый мускулистый детина под два метра ростом в больших очках, за ними джип с Пахотнюком, Рябинкиным и Михеичем и следом подвода с кучером, водкой и прочим провиантом.

Танк, при ближайшем рассмотрении, доставлял больше хлопот, чем пользы – застревал меж деревьев, постоянно глох, дымил и шумел. Однако постепенно охотники на Белку продвигались вглубь леса, и это доставляло Пахотнюку удовлетворение и предвкушение того, как он сам своими руками эту Белку придушит.

Вскоре случилась заминка – танк, переехав через очередную корягу, сполз в небольшое болотце и увяз. Лосев, кроя бойцов матом, вылез из мотоциклетки и, подойдя к танку, стал давать непосредственные указания, какой гусеницей в какую сторону вертеть. Через несколько минут стало ясно, что просто так не выехать – танк погрузился уже по самую башню. Тогда Лосев приказал бойцам рубить деревья, чтобы притопить их и попытаться выбраться на них гусеницами.

- Там горючки на сто рублёв и движок, мля, почти новый. Его, нах, ещё продать можно! – кричал он.

Лосев сам прыгал вокруг танка, непрерывно матерился, вяз по пояс и совсем уже испачкался в грязи, когда вдруг срубленное солдатами дерево рухнуло ему на голову, и он с макушкой ушел в болото.

- Спасать же надо, - забеспокоился Рябинкин.

- Да что там спасать, - буркнул Пахотнюк. - Сам уж утоп, ещё и эти друг друга передавят.

В подтверждение его слов танк издал огромный бульк и почти моментально скрылся в болоте целиком вместе с бойцами.

- Разворачивай, Михеич, - сказал Пахотнюк. – Нечего нам тут делать боле.

- А я вот думаю, Егор Тимофеич, - мечтательным тоном прошамкал Рябинкин, - что эту Белку всяким там оружием не взять. Потому как она самая настоящая нечисть.

- А чем взять? – тоскливо спросил Глава.

- Есть на Руси такие святые люди, которых любая нечисть страшится. Вот, я слыхал, в Целой Мудре живет схимник один, Гриша. Про него такая слава ходит, ой-ой.

- А, - махнул рукой Пахотнюк, - нехай будет схимник. Михеич, правь в Целую Мудру.

XI

Что и сказать, слава про схимника Гришу ходила. Говаривали, что он святой человек, что болезни и прочие напасти его не берут, потому что он денно и нощно молится Богу, изнуряет свое тело самобичеванием и ношением вериг, почти ничего не ест и не спит. Рассказывали, что лечит он людей наложением рук, всегда всем дает верные советы, как и что делать, а особенно чего не делать, и сам волен с любого человека снимать любые грехи.

Никто не знал, где и когда он принял схиму, да, собственно, никто толком и не знал, что такое эта схима есть, но при слове «схимник» к Грише заочно все проникались глубочайшим уважением.

Жил Гриша в каморке на окраине деревни, размером чуть больше отхожего места, рядом с ней же он завел небольшой огородик – огурчики, картошечка - и изредка выходил по ночам в земле покопаться.

До Целой Мудры ехали битый час, поскольку дорога оказалась почти что непролазной – даже импортная железная колымага то и дело норовила лечь на грунт днищем. В конце концов, перевалив через очередной косогор, Михеич ткнул пальцем вперед:

- Вон она, Целая Мудра.

Каморку Гриши долго искать не пришлось, примостилась тут же, возле овражка. У неё стоял, разговаривая с кем-то невидимым через малюсенькое окошечко, мужичок, теребящий в руках картуз. Пахотнюк с Рябинкиным встали поодаль и терпеливо ждали.

- Денежку украсть грех большо-ой, - доносилось из каморки. - Нелегко его замолить будет.

- Да ты уж постарайся, Гриша, на тебя одна надёжа, - причитал мужичок. - Я тебе и гостинцев принес.

Он просунул в окошечко бутыль с мутным пойлом и какой-то пакетик.

- Ну, мил человек, чем смогу, помогу, - ответствовал Гриша. - А там уж как Бог даст. На-кось, целуй крест.

Мужичок поцеловал крестик, просунутый в окошко суховатой трясущейся рукой, и перекрестился.

- Да гляди у меня, больше не греши! – грозно приказал Гриша. – А то на вас на всех молитв-то не наберёшь.

- Да что ты, Гриша, один раз только вот бес и попутал.

- Ну, ладно, ступай себе.

Мужичок, кланяясь, ушел восвояси, и Пахотнюк приблизился к окошечку.

- Здравствуй, - сказал он. - Это ты, что ли, Гриша-схимник?

- А то кто же, - донеслось из каморки. – А ты кто будешь?

- Да я Глава Поселения, Пахотнюк Егор Тимофеевич. Слыхал?

- Может, и слыхивал, да уши ветром продуло, я и забыл. Чего тебе надобно? Грех какой отмолить?

- С грехами сам разберусь. А пусти-ка ты нас внутрь. Не дело через дырочку разговаривать.

Окошечко захлопнулось, дверь растворилась. На пороге стоял махонький человечек с длинной бородой – не слишком старый, довольно худой, слегка выпимши.

- Заходите, раз уж пришли.

Пахотнюк, а за ним и Рябинкин втиснулись в каморку. Места тут на троих не хватало. Крохотный лежачок, стульчик, стол с подсвечником и парой книжек на нём, под столом рядок из разнокалиберных бутылок, по большей части опустошенных.

На гвозде, вбитом над столом, висела чудная железная конструкция из ошейника с крючьями и тяжёлых цепей.

- Это и есть, что ли, твои вериги? – спросил Пахотнюк.

- Они.

- А чего же не носишь?

- Да зело шею трут. Говори, что за дело-то ко мне.

- Нечисть у нас в лесах завелась. Вроде как зверь. Кусает всех, а от этого люди с ума сходят да мрут. Белкой прозвали. Можешь её прогнать?

- А мне что с того за выгода? – поинтересовался Гриша.

- Ну, проси, чего хочешь.

Гриша почесал голову:

- Это же мне придётся к вам ехать. Да еще неизвестно за сколько времени я ваши грехи-то замолю. Огородик, опять же, бросать жалко. Значится, так. За огородом и домиком пусть кто присмотрит. То ли местного кого попросите, то ли своего, мне без разницы. Каждый день мне надо еды какой ни на есть и две бутылки водки. Если погода плохая, лучше три. И целковый в день, чтобы было из-за чего таскаться.

- По рукам, - тут же согласился Пахотнюк, и в глазах Гриши можно было прочесть: «Эх, видать, продешевил».

- Да, - добавил Гриша. - Мне там будет где жить-то?

- Найдём.

На том и порешили. Насчёт огородика тут же договорились со старушонкой, живущей неподалеку, даже денег не взяла, сказала: «Для Гриши мне не жалко». В «бесовскую коляску» Гриша лезть отказался, сказал, что пешком дойдёт. Собрал себе в мешок книги, какую-то одёжку, вериги, бутылку водки и крест. Взял в руку палку да двинулся.

- К вечеру дойду. Встретьте меня там, проводите до жилья. С утра и начнём.

Пахотнюк кивнул. Джип покатил по проселку обратно.

- Сразу видно, святой человек, - сказал Рябинкин. - Такого за версту чуешь.

- Главное, чтобы Белка почуяла, - ответил Пахотнюк. - И сгинула к своим беличьим чертям.

По дороге договорились, что Рябинкин встретит Гришу и поселит в сторожке на краю парка. Когда-то давно жил в ней сторож, да спился и помер, а нового Пахотнюк решил не нанимать – на кой ляд сторож в парке? Рябинкин обещался отнести Грише выпивку, еду и плату за первые дни, а утром и сам Пахотнюк собирался наведаться, посмотреть, как дела.

Ночь у Егора Тимофеевича выдалась неспокойная. То из-за одной стены доносился храп супруги (а вместе они уже давно не почивали), то за другой вдруг начинала всхлипывать Галя – дурдом, да и только.

Пахотнюк то и дело вставал, наливал себе рюмочку, выпивал да ложился обратно. Но сон что-то не шёл. Только смыкал глаза - мерещилось желтоглазое чудище, которое кралось к нему и норовило зубами вырвать сердце. Провалялся часов до двенадцати, потом встал с тяжелой головой, и то только потому, что услышал доносящийся с улицы гвалт.

Спускаясь вниз, столкнулся с Рябинкиным.

- Ну, как там схимник? – спросил Пахотнюк.

- Всё в порядке, Его Тимофеевич. Разместил, всё необходимое дал. Только не ходили бы вы сейчас.

- А что такое?

- Да снаружи народ собрался недовольный, как бы не вышло чего.

- Не выйдет, - сказал Пахотнюк и направился на улицу.

Вокруг крыльца и правда толпилось десятка два мужичков с недоверием в глазах. Некоторые были заметно пьяны.

- Главе наше с кисточкой, - сказал один.

- Поклон нижайший, - добавил второй.

- Ну, здравствуйте, - ответил Пахотнюк. – С чем пожаловали?

- Да вот сомнения супромеж нас, - продолжил первый. – Что-то Белка совсем распоясалась, народец-то мрёт. А вам, господин Глава, вроде как и нипочём всё.

- Что-то не видать стараниев, - добавил второй. – Али на руку вам, что люду поубавится?

- Ну, это вы бросьте, - сказал Пахотнюк. – Как можем, так и стараемся. Чей же я буду Глава, если народ весь передохнет? Кто в казну будет налоги платить? То-то же. А с Белкой этой не так легко справиться. Потому что она сам дьявол и есть. Ну, или слуга евойный.

Мужики зашептались между собой. Потом второй вопросил:

- И чего же делать-то тогда? Или к концу света уж готовиться, вещи в царствие небесное собирать?

- Насчет конца света не скажу. А только вот человека святого вчера мы привели, схимника. Молит за нас Бога, чтобы Белку отвадил. Поселён в парке, в сторожке. На него уповаю.

Мужики опять переговорили меж собой, покивали.

- А можно ли одним глазком взглянуть?

- Отчего же нельзя? Пойдёмте.

И Глава, сопровождаемый Рябинкиным, а также кучкой босых да лапотных, двинулся в сторону парка. Вроде и пути-то было всего ничего, но Пахотнюк к концу начал задыхаться – отвык пешком ходить.

Вошли в ворота, приблизились к сторожке, да и принялись охать и причитать.

Гриша лежал навзничь возле крыльца со вспоротым брюхом, из которого разноцветным узором раскиданы были внутренности. Возле головы лежали три пустые бутылки, образуя нечто похожее на нимб.

- Эвона дьявол-то разошелся, - пробормотал один мужичок.

- Смотри, у него кровь под ногтями, - добавил второй. – Видать, крепко с Белкой сцепились.

Пахотнюк почувствовал себя несчастным и опустошенным. Он отошёл в сторонку, прислонился к дереву и тяжело дышал.

- Что скажешь, Рябинкин? – спросил он.

- Да знамо что, - откликнулся Пафнутий Ленсталевич. - Неисповедимы пути Господни.

- Тьфу! – в сердцах выкрикнул Пахотнюк. – Делать-то что будем?

- Ну, это как водится…

- А что водится?

- А это уж подумать надо.

Пахотнюк вздохнул и повернулся к мужикам.

- Эй, вы, - сказал он. – А не хотите ли облавой на Белку пойти? Всё лучше, чем ныть да жаловаться.

- Боязно, - сказал один.

- Если уж она схимника того, так мы ж и совсем, - добавил другой.

- АААА! – завопил третий и ткнул пальцем куда-то вверх, за спину Пахотнюка.

Егор Тимофеевич даже поворотиться как следует не успел, как почувствовал, что чьи-то быстрые, острые зубы вгрызаются ему в правую ягодицу. В глазах его поплыло.

- А ну пошла! – завопил Рябинкин, пробегая мимо Главы с палкой.

Мужики перепугано глядели не то на Пахотнюка, не то за него и орали:

- За сиськи её хватай! За жабры! – однако сами с места не двигались.

Пахотнюк упал на землю и увидел, как между деревьев скрывается огромный серый зверь с пушистым хвостом.

- Сейчас я, Егор Тимофеич, сейчас, - послышался голос Рябинкина рядом, и Пахотнюк снова почувствовал на своей заднице зубы, на этот раз Пафнутия Ленсталевича.

- Рябинкин, - просипел он. - Ты что творишь?

- Яд надо отсосать, - выкрикнул Рябинкин и принялся за дело.

Пахотнюк ненадолго отключился, а пришёл в себя, когда четверо мужиков тащили его и Рябинкина к зданию администрации, поддерживая под плечи.

- Ты зачем это, дурень, сотворил? – спросил Глава Рябинкина. - Помрёшь же!

- Главное, чтобы вы жили, Егор Тимофеич. Я-то старый пердун, а вы народу нужны, - отозвался Рябинкин. – Ха-ха-ха! Егор Тимофеевич! Как смешно! У вас голова собачья! Это ж надо! Ха….

И тут же умолк.

Мужики остановились.

- Дух испустил, - сказал один, снимая шапку.

- Может, тогда уж прям здесь закопать? – спросил второй.

- А с этим что делать?

- Э, - зашевелился Пахотнюк. - Я живой.

- Этот живой пока!- закричал кто-то из мужиков. - Этого дотащим.

Пахотнюк снова впал в забвение, успев увидеть, как тело Рябинкина бросили на траве возле ворот парка.

Открыл глаза и обнаружил рядом жену. Пьяную, с заплаканными глазами.

- Ты чего здесь? - спросил он.

- Тебя оплакиваю.

- Чего меня оплакивать, не помер. А, чёрт! Повороти меня на живот, больно.

Серафима помогла перевернуться.

- А Марьянка где?

- Ясно где – у себя в комнате ревёт.

- Почему ревёт?

- Ты ж её ухажера в кутузку усадил. Она целыми днями таскает у меня водку, пьёт и плачет.

- Какого ухажёра?

- А ты и не помнишь?

Пахотнюк наморщил лоб и попытался вспомнить. А, да. Тушканчик…

- Сим, - сказал он. - Позвони Твердищеву. Прикажи доставить мне этого… Как его? Ну, ухажёра.

- Скажу, - Серафима ушла, и Пахотнюк снова отключился.

XII

Домкрат почувствовал, как его швырнули на шершавый деревянный пол. Звякнули кандалы на руках и ногах. Он приоткрыл заплывший от фингала правый глаз и увидел рядом с собой кровать, на которой лицом вниз возлежал Глава Поселения.

- Твердищев, твою мать! – просипел Пахотнюк. - Ты чего с ним сделал?

- Как приказано, ваш-бродь, в кутузку определил, - раздался сверху недоумевающий бас Твердищева.

- Дурак! Я же не приказывал его бить до полусмерти!

- Так у нас порядок такой при оформлении, - оправдывался Твердищев.

- Кандалы снять! В чувство привести!

- Так он же ж государственный преступник! Он же из казны считай тыщу рублёв стащил!

- Каких еще рублёв? Что ты несёшь?

- Государственных! Не мог же я его ни за что в кутузку определить.

- Идиот ты, Твердищев. Немедленно всё отмени.

- А деньги-то на кого же списать пропавшие?

- Да найди на кого. Вон, хоть на Егубина – всё равно сдох.

- Слушаюсь!

Замки на кандалах щелкнули, и Домкрата подняли в вертикальное положение Твердищев и ещё один полицейский, от которого страшно разило перегаром. Домкрат попытался стоять на ногах, но что-то ныло в районе колена, и он все норовил завалиться на Твердищева. Внезапно на голову обрушился ковш ледяной воды, и Домкрат, облизав губу, пробормотал:

- Добрый день, Егор Тимофеевич.

- И ты здравствуй, - ответил Пахотнюк. – Помнишь наш последний разговор?

- Как не помнить… - Домкрат потер натёртые кандалами запястья.

- Ты и правду можешь Белку убить?

- Попробовать могу.

- Если справишься – забирай Марьянку, куда хочешь. И на кой хер она мне сдалась? А если нет – чтобы больше я тебя не видел даже поблизости.

- Что за Марьянка? – постарался припомнить Домкрат.

- Ну, Галя по-ейному. Дочка моя. Согласен?

- Галя? Согласен.

- Три дня тебе сроку. Иди. Идти-то можешь?

Домкрат покачнулся.

- Дадите выпить – смогу.

- Твердищев, налей ему вон из мензурки.

- Ишь ты, - пробормотал Твердищев. - А я думал – микстура какая.

- Толку-то от криворотовских микстур, - пробурчал Пахотнюк.

Домкрат влил в себя спирт. Обожгло губу. Прослезился.

- Будет вам Белка, - сказал он, отстранился от Твердищева и, похрамывая, пошел к выходу.

В коридоре на него накинулась Галя. Обнимала до хруста в больном плече, лобызала, гладила, приговаривая:

- Миленький мой, дорогой мой Домкратик…

- Осторожно, - сказал Домкрат. - Губу больно.

- Я слышала всё. Я с тобой уеду. Куда скажешь.

Домкрат улыбнулся.

- Это хорошо. Только Белку вначале надо поймать.

- Поймаем. Я с тобой пойду.

- Ещё чего!

- Я тебя не брошу. Вдруг с тобой что случится, а я и знать не буду? А вдруг со мной что? Давай уж вместе, а?

- Ладно, - сказал Домкрат. – Мне отдохнуть надо и подготовиться. Завтра у входа в парк, с третьими петухами.

- Да петухов-то уж и не держит никто.

- Да? – Домкрат немного опешил. - Ну, тогда в восемь.

- Буду.

…Наутро они встретились у ворот парка. Галя была свежа и хороша как никогда – в коричневом прогулочном платье, обшитом белой кружевной тесьмой, при английской шляпке с розовой лентой да зонтике от солнца. Домкрат тоже не подкачал – надел чистые портки, рюкзак за плечи. Да и синяки побледнели, а на правом глазу припухлость спала.

- Ну, пошли, - сказал он, и они по тропинке направились в лес.

- А в рюкзаке что? – спросила Галя.

- Да так, припасы по мелочи и оружие.

- Оружие? Покажи.

Домкрат извлек из рюкзака абсолютно фантастического вида конструкцию, похожую на металлическую трубу, слегка расширенную спереди, с рукоятью и светящимися циферками сверху.

- А что это? – спросила Галя. - И где ты это взял?

- Ракетница. Игрушку одну взломал компьютерную.

- Как это?

- Э… Ну, трудно объяснить. А ты вот ножичек держи.

Галя взяла в руку нож, вынула из чехла, потрогала дол и зазубрины на лезвии.

- А сейчас я тебе одну штуку покажу, - Домкрат, как мог, подмигнул, снял с себя рюкзак и взял в руку ракетницу. - Называется «рокет джамп». Ну, ракетный прыжок то есть.

- Я знаю по-английски, - кивнула Галя.

- Кхм. Смотри.

Домкрат разбежался, подпрыгнул и в тот же миг выстрелил из ракетницы себе под ноги. Взрывом его подбросило высоко в воздух, перекувырнуло, после чего он камнем грохнулся оземь. С минуту лежал на спине, закрыв глаза. К его многочисленным повреждениям добавилась опалённая спереди шевелюра и слегка оплавленная куртка.

- Ты жив? – спросила Галя, склонившись над ним и уставив на него пенсне.

- Вроде… - Домкрат привстал и потёр голову. - В игре почему-то не было больно… Помоги встать.

Домкрат подобрал рюкзак, и они побрели дальше.

- А как мы Белку найдем? – спросила Галя.

- Я надеюсь, она нас найдет. По запаху. Все звери лесные больше носу доверяют, чем глазам. А чем люди сильнее всего пахнут?

- Ну… Перегаром, наверно.

- Правильно. Заметь – Белка ни разу в городе на трезвого человека не нападала.

- А где бы она нашла тверёзого-то?

- Тоже верно, - вздохнул Домкрат.

- И потом – я трезвая, ты вроде тоже.

- Так у меня водка с собой.

Они уселись на пенек и стали пить из пластиковых стаканчиков тёплую водочку, закусывая прихваченными Домкратом лепёшками.

Потом, дойдя до нужной кондиции и вполне удовлетворённые производимым ими ароматом, двинулись в путь. Шли долго, всё больше кругами, поскольку решили, что Белка не должна уходить слишком далеко от города. Пошёл дождик, и Галин зонтик от солнца моментально промок, так что она, несмотря на опьянение, начала дрожать, и Домкрат обнял её за плечи.

Лес выглядел мрачным – разлапистые ветки тёмных елей, густой мох, поваленные сухие деревья, паутина и серое тяжелое небо в вышине. У Гали скоро устали ноги – не догадалась она сменить свои башмачки на высоком каблуке на что-то более подходящее для прогулок по лесу – и они то и дело присаживались на пенек и попивали вкусную водку.

Когда начало смеркаться, Домкрат забеспокоился. Фонарика с собой он не взял, всё в лесу было сырым, и огонь развести представлялось затруднительным. В темноте же они представляли слишком легкую добычу для Белки. К тому же они поняли, что совершенно потеряли ориентацию, и непонятно было, в какую сторону двигаться, чтобы выбраться из леса. Очень хотелось спать - давали себя знать усталость и выпивка.

- Что же я за идиот? - корил себя Домкрат. - У меня же и компас дома есть, и фонарик, и зажигалка бензиновая - без бензина, правда, и без кремня…

- Ты не идиот, - возражала Галя. – Ты просто не подумал…

- Чу! – сказал Домкрат. – Слышала?

Они замерли. Поодаль хрустнула ветка. Потом другая, ближе. Домкрат вгляделся в полумрак и увидел вдали, возле ствола высокой ели, два круглых жёлтых огня.

- Нашла, - сказал он шепотом. - Ну, сейчас ты у меня получишь…

Он дрожащей рукой поднял ракетницу и прицелился.

Белка тем временем осторожно приближалась, и постепенно её стало можно разглядеть. Ростом она была почти что с лошадь. Четыре мощные лапы, голова на толстой лохматой шее, гибкое длинное тело и огромный пушистый хвост. И отвратительная морда, на которой выделялись два мутно-жёлтых горящих глаза. Домкрат выстрелил, и ракета пролетела аккурат между глаз Белки. Её это, однако, нисколько не смутило, и она продолжила подкрадываться к Домкрату и Гале, которая тряслась рядом, вцепившись ему в штанину.

- Что за чёрт…- буркнул Домкрат, и пальнул ещё раз.

Ракета прошла сквозь Белку, не причинив ей никакого видимого вреда.

- Нечисть, - прошептал Домкрат, и вдруг рванул Галю за руку. – Бежим!

Они помчались извилистым путём меж деревьев, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Галя путалась в юбках, оступалась из-за высоких каблуков, да ещё и пыталась оглядываться назад.

Белка словно бы играла с ними. Она сначала неспешно семенила по земле, затем играючи вскочила на ствол дерева, вцепившись в кору когтями, и оскалилась в страшной ухмылке. Затем легко, как перышко, перемахнула на соседний ствол, который заскрипел от тяжести, и вновь замерла, уставив свой мутный хищный взор на пытающихся улизнуть жертв.

А Домкрат всё бежал, увлекая за собой Галю, ноги которой, казалось, вот-вот оторвутся от земли и она полетит вслед за ним, как ангел. И она полетела - Домкрат в очередной раз споткнулся об корягу, так что они стремительно покатились по отвесному склону оврага вниз.

Больно ударившись боком о пенёк, Галя почувствовала, как Домкрат тянет её к себе:

- Тихо. Прижмись к дереву и старайся не дышать. Чтоб не воняло.

Галя кивнула. Они сидели возле ручейка, у корней огромного дерева, торчащих из осыпавшегося склона. Сверху их не должно было быть видно, и Домкрат надеялся, что Белка понюхает да уйдет.

Она вскоре показалась сверху. Нависла над склоном, внимательно осматривая дно. Глядела не моргая, да, похоже, век у неё и не было вовсе. Ноздри ходили ходуном. Острые уши вращались, прислушиваясь к мельчайшему шороху.

И тут Галина попа предательски пукнула. От души, с присвистом. Белка зыркнула вниз и стрелой метнулась на ствол дерева, возле которого прятались Домкрат с Галей.

Дерево заскрипело и начало крениться через овраг. Домкрат вырвал Галю из-под нависающих корней, и они метнулись вдоль по дну оврага. Белка тем временем оторопело висела вниз головой, чувствуя, как дерево под ней оседает и заваливается набок. Наконец оно рухнуло, и Белка скрылась под стволом на противоположном краю оврага.

- Её придавило! – крикнула Галя.

- Надеюсь, - ответил запыхавшийся Домкрат. - Давай быстрей!

Они добежали до места, где склон был чуть отложе, и стали карабкаться наверх. Домкрат вытащил Галю на поверхность и махнул рукой:

- Смотри. Это же сторожка. Повезло.

Они бросились к ней, вбежали внутрь и закрыли дверь на тяжелый засов. Отдышались. Домкрат снял рюкзак, достал бутылку и влил себя добрых сто пятьдесят граммов водки. Протянул Гале. Та тоже отпила.

- А может, она погибла? – спросила Галя. - Зачем мы тогда прячемся?

- Не верю я в это, - сказал Домкрат.

В сторожке было темно. Рубленые стены, добротная крыша, одно маленькое оконце высоко под потолком. На столе стояла потухшая свечка в подсвечнике, лежала пара книг. В углу висели непонятного назначения железяки, похожие на кандалы, а в другом стояла маленькая железная печка, труба из которой уходила вверх, в крышу. Возле нее было свалено подёрнутое паутиной барахло: ящики, бочки, доски, ржавый инструмент и Бог знает что ещё. Вдоль стены, противоположной двери, тянулось деревянное ложе типа нар, на которое и присели Домкрат и Галя.

Они молчали, обнявшись, довольно долго. Потом Галя вдруг произнесла:

- Я согласна.

- На что?

- С тобой уехать без согласия папеньки.

- Это хорошо. Только нечестно это, я же обещал. Да и Белка нас отсюда, боюсь, не выпустит.

- Может, она уже умерла. Или ушла просто.

В ответ на эти слова в дверь снаружи стукнулась мягкая туша. Послышался звук, похожий на отрыжку, затем низкое сердитое рычание.

- Слыхала? – прошептал Домкрат.

Галя всхлипнула и кивнула.

Сопение Белки удалилось, потом послышалось с другой стороны сторожки. Затем по стене прогремели удары когтей, и стало ясно, что Белка вскарабкалась на крышу. Доски заскрипели, Белка попыталась царапать рубероид, но вскоре затихла.

- Заснула, что ли? – предположил Домкрат.

- Что же делать? – пробормотала Галя.

- Идея есть. Помоги.

Он встал, подошёл к сваленному в углу хламу, извлёк одну доску, взвесил в руке. Потом взял ржавую косу и принялся отсоединять её от ручки.

- Это для чего? – спросила Галя.

- Белка хочет до нас добраться, - объяснил Домкрат. - А мы выйти хотим, но не можем. Значит, надо, чтобы она вошла и в ловушку здесь попала.

- Поняла, - ответила Галя. - Что делать?

- На-ка, косу наточи. Вон брусок валяется. Сможешь?

- Попробую.

- Не поранься только.

Домкрат, порывшись как следует, обнаружил и молоток, и гвозди, и даже моток толстой грязной верёвки, и работа пошла.

Спустя минут сорок он встал в стороне от двери, держа перед собой бочку, гружёную тяжелыми инструментами.

- Открой осторожненько дверь и позови её,- сказал он. – Потом отбежать только не забудь.

Галя, робея, приблизилась к двери, отодвинула засов, выглянула в щель и позвала:

- Кис-кис-кис…

- Она что тебе, кошка? – возмутился Домкрат.

- Гули-гули, - поправилась Галя. - А как белок зовут?

- Да чёрт их знает… Дыхни перегаром просто.

Галя подышала и закашлялась. На крыше раздался громкий шорох, и Белка тяжело рухнула сверху прямо у порога. Галя отпрянула от двери.

Белка встала, отряхнулась и рывком набросилась на дверь. Та распахнулась, и Домкрат резко выпустил из рук бочку. Верёвка, перекинутая через два гвоздя, натянулась, и тяжелая доска с привязанной к ней острой косой с размаху опустилась на шею Белки.

Расчет Домкрата был в том, чтобы отрубить ей голову. Однако позвоночник у Белки оказался намного прочнее, чем он ожидал, и теперь она лежала, распластанная на полу, с наполовину перерезанной шеей, и скалила зубы.

- Застряла, - пробормотал Домкрат.

- Нам не выйти, - отозвалась Галя.

Домкрат швырнул в голову Белки молотком. Молоток со звоном отскочил от её черепа, и Белка только ухмыльнулась. Она напряглась, пытаясь оторвать голову от земли, и бочка, висящая в воздухе, угрожающе закачалась. Домкрат с опаской придвинулся поближе, держа в руках пустую бутылку.

И тут Белка вдруг широко раскрыла рот. Оттуда, из ее черного горла, заструились наружу три толстые зелёные змеи, служившие ей языками. Они не имели глаз, но, принюхиваясь, принялись шарить по полу и клацать ртами, полными зубов.

Галя завизжала и стала беспорядочно махать в воздухе ножом. Домкрат попытался стукнуть змею бутылкой по голове, но промахнулся, и змея, грозно зашипев, придвинулась ближе. А сама Белка лежала, вращая своими глазищами, и похоже, искренне потешалась.

Домкрат швырнул бутылку в змею. Попал, да без толку. Галя умудрилась чуть поранить другую, и зеленая кровь брызнула на солому на полу.

- Мне страшно! – крикнула Галя.

- Мне тоже, - отозвался Домкрат, сорвал со стены Гришины вериги и метнул в Белку.

Белка ошалело сглотнула то, что влетело ей в рот, и скривилась. Змеи поползли назад. На лице Белки отобразилось недоумение. Похоже, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Не в силах приподняться, она скребла когтями по земляному полу, корчила рожи, хрипела, пока, наконец, её морда не приобрела ярко-синий цвет, и туша не обмякла, как сдувшийся воздушный шарик.

Домкрат и Галя дали себе насладиться тем, что изо всех сил били Белку по голове, вырывали изо рта дохлых змей, выкалывали глаза и тыкали ножиком ей в спину. Потом, устав, опустились на деревянный лежак и допили оставшуюся водку.

- Теперь надо тащить, - сказал Домкрат. Галя кивнула.

Белку связали за лапы и впряглись.

- Странно, - сказала Галя. - Вроде бы такое огромное туловище, а тянуть совсем не тяжело.

- Небось, пустая внутри, - ответил Домкрат.

В небе зажигались звёзды. Немногочисленные прохожие приглядывались к Домкрату с Галей, крестились и снимали шапки.

Возле здания администрации Домкрат нагнулся за камнем и швырнул в окно. Стекло разбилось. Выглянул пьяный Михеич.

- Это кому тут задницу надрать? – выкрикнул он, но тут же замолчал, изобразив на лице крайнее изумление.

- Скажите Егору Тимофеевичу, пусть работу принимает, - сказал Домкрат и пнул ногой тушу Белки.

XIII

Пахотнюк, хотя и не оправился до конца, держался гораздо лучше, чем позавчера. Лицо его было бледным и осунувшимся, белки глаз жёлты, а руки тряслись, но всё же он шёл самостоятельно, лишь слегка опираясь на тросточку, и пребывал в лучшем расположении духа за последние несколько недель.

- Михеич! - подозвал он, спускаясь по лестнице. - Надо бы народ собрать, объявить про Белку.

- Дык уж давно все слыхали. Народ у крыльца спозаранку толпится.

Пахотнюк распахнул дверь. Площадь перед зданием администрации была залита ярким летним солнцем и плотно забита людьми. Егор Тимофеевич сделал пару шагов вперёд, поднял руку, привлекая внимание, и громко, в полный свой густой голос, заговорил:

- Приветствую вас, граждане Поселения! Рад видеть вас сегодня здесь. И пусть в последнее время нас постигли многие события – и хорошие, и не очень в том числе – сейчас всё это, смею заявить, досконально прекращено. Домогающаяся нас совсем ещё недавно так называемая Белка уничтожена и абсолютно полностью убита. Главная заслуга в этом принадлежит жителю нашего города, почётному, можно сказать, тушканчику нашей чебуречной, Акакию Кондратьевичу Забубённому…

Стоявшая в толпе рядом с Домкратом Галя широко раскрыла глаза и захлопала ресницами:

- Так это… Тебя Акакием зовут? – Она вдруг рассмеялась, потом захихикала, потом подавилась смехом: - Акакий Забубённый… Ой, не могу!

- Я что, виноват, что ли? - обиженно буркнул Домкрат.

- Ладно, ладно, прости, - Галя нежно поцеловала Домкрата в щёчку, и он снова заулыбался.

Пахотнюк же продолжал:

- Я обещал этому человеку отдать в жёны свою дочь. И пусть не говорит никто, будто я, Глава, своих обещаний не держу. Забирай, Акакий, Марианну, и катитесь на все четыре стороны. А хотите – и тут живите, как уж вам вздумается.

- Ура! – воскликнула Галя.

- Иди вещи собирай, - сказал Домкрат.

- Да я уж почти,- отозвалась Галя, протискиваясь сквозь толпу. – Принести только.

- И отныне пусть все, кто нам желают зла, - говорил Пахотнюк, - пусть помнят, как мы поступили с Белкой. С ней справились – справимся и с любым другим, будь он хоть трижды Лобачевский. И пусть все изверги, что вокруг нас сейчас роятся, не думают, что мы, дескать, только своим умом – мы и ихним сильны!

Домкрат выкатил из кустов чудного вида трёхколёсную повозку и стал прилаживать к задней части вынесенный Галей чемодан.

- Это что же такое? – спросила Галя.

- Это велосипед называется, - пояснил Домкрат. – Сам сделал. Рама деревянная, всякие механизмы из чего Бог послал. Приводится в движение мускульной силой. Две пары педалей не зря сделал – пригодились.

Галя приникла к Домкратовой груди.

- А как там, в Москве? – спросила она. – Так ли, как у нас?

- Не знаю, - ответил Домкрат. – Поглядим. Садись.

Галя, подобрав юбку, забралась на заднее сиденьице, и поставила ноги на педали.

- Так странно, - вдруг сказала она. – А куда Белка-то делась? Вроде тело только что здесь лежало.

- Не знаю,- сказал Домкрат. - Может, на чебуреки кто утащил. Какая нам-то теперь разница? Ехать нам позволено, мы с тобой вместе – что ещё нужно?

Он занял своё место, вцепился в руль и приналёг на педали. Экипаж, потихоньку разгоняясь, покатил в сторону тракта.

А Пахотнюк, воодушевленно размахивая руками, всё говорил:

- Изведём всех уродов комнатных! Перережем иродов белокаменных! Всех тормозов перестройки – к ногтю и проглотим целиком! Рукоприкладство с собой не возьмем в геенну огненную! А если кто захочет нашу раку попрать – от раки и погибнет!

Его глаза лучились ярким светом, и люди на площади, как никогда, внимали его словам.

Даже Галя с Домкратом, отъехавшие к тому времени уже на значительное расстояние, слышали гром несмолкающих, бурных аплодисментов.

2002, Солнечногорск;

2007, Сходня

Content

Бушов Сергей Александрович Белка