Парадокс Ферми

Все имена и события вымышлены. Любые совпадения случайны. Это просто книга.

Авторы сердечно благодарят добрых ангелов этого произведения:

Валентину Андрианову, Александра Галата, Алексея Исьёмина, Александра Кутукова, Виктора Краснова, Александра Сегедия, Марину Лесникову и сиамского кота Кайзера.

Спасибо вам, друзья!

Пролог

(отрывок из романа Анастасии Кленовой)

Когда оставили позади московскую суету и выехали на трассу «Дон», Петрович строго посмотрел на пассажира, доставшего было пачку «Салема»:

— Ты это, Андрей Владимирович… извини, но здесь не курят. Сырок вон лучше творожный возьми, водички попей… Из своего колодца, лично на анализ возил. Ты себя береги.

— Чёрт, тёзка, извини, — спохватился пассажир, кивнул и виновато улыбнулся. — Я ведь совсем забыл, что тебе лёгкое ещё в Афгане… — Подумал, взял сырок и зашуршал обёрткой. — Грустная история, вся та война.

Во-первых, скажи мне что-нибудь такое, чего я не знал. Во-вторых, Петровича жутко раздражало, когда сокращение «Афган» этак фамильярно употребляли те, кто не имел на то никакого права, ибо даже отдалённо не нюхали, чем пахло «за речкой». А в-третьих, история, в которую Петрович влип сейчас, запросто могла оказаться едва ли не круче той, давней.

Всё началось где-то с неделю назад, когда взяли Осю Яковлевича, хозяина фирмы. Взяли крепко, причём не с Петровки, а с Лубянки. Вот так, ещё вчера у человека было, можно сказать, всё, причём всё своё. Штук сто фур, из них половина рефрижераторы, долгосрочный договор аж с целым «Даноном» на развозку творожков и йогуртов по всей стране… И вот вам пожалуйста, весь этот налаженный мирок летит в тартарары. То ли проблема с «крышей» возникла, то ли рейдерский наезд, то ли очередная игра в законность… хрен их там разберёт. Однако Ося Яковлевич на то и есть Ося Яковлевич. Через три дня он вышел и первым делом позвал к себе в кабинет Петровича: «Андрюша, дорогой, слушай сюда».

Конечно же дорогой. Столько лет, столько зим вместе. Ещё со времен парткомов, талонов, генсеков и «Совтрансавто». Ося Яковлевич, помнится, и тогда командовал парадом, а Петрович жал себе на «вонючку»,[1] держал верный курс да крутил руль… Сколько времени утекло, а по сути переменилось только одно. Раньше они жили для будущего, а теперь — сугубо настоящим.

«Так вот, Андрюша. — Ося без предисловий взял быка за рога. — Через два дня поедешь с салфетками в Краснодар, обратно возьмёшь консервацию в собственном соку. Поедешь без напарника, но, — тут он тяжело вздохнул, — с пассажиром. Кое-кто там, — он ткнул пальцем в потолок, — решил посмотреть, что творят на дорогах наши менты. После чего сделать организационные выводы. Покажешь им Андрюша? Покажешь всё, как оно таки есть?..»

В картавом голосе звучала бессильная злость, замешенная на ненависти и надежде. Может, ещё пронесёт, может, всё ещё обойдётся…

«Да не вопрос, Осип Яковлевич, с салфетками-то что ж не поехать, — кивнул Петрович. Как все матёрые дальнобойщики, он любил возить чипсы, гигиенические прокладки, туалетную бумагу и прочее в таком духе — чтобы товара под потолок, а веса никакого. И машине легко, и дорога не разбивается, и взятки не надо платить, чтобы права в кармане остались.[2] — А пассажир-то хоть кто? С чем его едят?»

«Кто-кто, какой-нибудь хрен в пальто, — скривился Ося и погладил себя по плечу, изображая погон. — Очередной Чапай, который будет думу думать… — И стремительными движениями карточного фокусника отсчитал купюры. — Вот тебе на ментов, вот на „дрова“,[3] вот на житьё-бытьё. Не жмись, я тебя прошу, Чапаева этого корми в приличных местах, а заскучает, уж ты девку подгони самую классную… А главное, Андрюшенька, язык не распускай. Если всё выгорит — вернёшься, новый „Кактус“[4] дам, печенье „Мария“ до пенсии будешь возить… Ты меня знаешь, я за свои слова отвечаю…»

«Не волнуйтесь, Осип Яковлевич. — Петрович взял деньги и ободряюще кивнул. — Прокатим пассажира!»

И вот разговор обрёл материальное продолжение. Знакомая до каждой выбоины трасса, верный красный «Глобик»[5] да сидящий справа немногословный попутчик. Крепенький такой мужичок, явно бывалый, не суетный в движениях, с весьма располагающей рожей. В общении простой, первым предложил быть на «ты» и повадился величать Петровича тёзкой. Так посмотреть — рубаха-парень, свой в доску. Но если знать… нет-нет да сквозит — матёрый зверь, хищный и ловкий. Из тех, кому случалось рвать людям глотки. Сейчас, правда, сытый и не опасный. Однако Петрович с первой минуты знакомства положил себе держать ухо востро.

Обойдя пыхтящий «КамАЗ», он включил круиз-контроль и поудобнее устроился в кресле. Впрочем, шведское кресло в любом положении нежно баюкало водительские внутренности и позвонки. Петрович очень любил никогда не подводивший тягач и лишь досадливо мрачнел, наблюдая, какими сиротками, причём год от года всё больше, смотрелись на дороге изделия отечественного автопрома. Спрашивается, на что мы когда-то устраивали шведам Полтаву, а немцам — Сталинград, если теперь у них «Вольво» да «Мерседесы», а у нас — «КамАЗ»?.. «Хорошо бы у Оси Яковлевича всё рассосалось, он мужик не гнилой. А насчет „Кактуса“ ещё надо будет подумать. Оно мне надо — шило на мыло менять?..»

Дорога между тем радовала. Погожий день, уверенный говорок двигателя, трасса «Дон», невесомые салфетки за спиной… А главное, в рации только предложения насчёт попутного груза да изредка далёкие голоса, значит, впереди всё спокойно. Это тебе не десять лет назад на дорогах бандитского в ту эпоху Поволжья, в гололёд, на «КамАЗе» да с перегрузом. Когда напарника мотает в гамаке, когда в любой момент могут появиться разбойнички, а чтобы запустить промёрзший двигатель, в солярку опускают зажжённую лампу от фары…

Ну вот, сглазил. В канале отрывисто раздалось:

— Мужики, внимание. За Ступино, где знак «семьдесят», машинка работает…

Петрович поймал краем глаза ухмылку пассажира и после Ступино сбросил скорость, однако не помогло — фуру всё равно остановили.

— Почему превышаем? — не представившись, спросил тощий лейтенант и показал радар, на котором красовалась весьма криминальная цифра. — Ну?

«Баранку гну», — подумал Петрович, но вслух сказал:

— Не согласен. Шёл ровно семьдесят по спидометру, так что пошли писать протокол.

— Что? — У лейтенанта, похоже, разом заболела половина зубов. — Время лишнее появилось?

— Ну нету у меня денег, — широко улыбнулся Петрович. — Пиши протокол, пускай хозяин оплачивает.

— На месте был бы полтинник, а так…

— Вот вся моя наличность. — Петрович достал мятый червонец. — Пошли писать.

— Ладно, — махнул рукой инспектор. — Давай.

— Э, последние гроши забираешь, начальник. Нехорошо, — покачал головой Петрович. — Пошли оформлять.

— Езжай, — с ненавистью посмотрел на него лейтенант. — Учти, я тебя запомнил.

— Учёл, счастливо оставаться, — кивнул Петрович. Закрыл окно и кивнул пассажиру. — Вот так, Андрей Владимирович, и бьёмся.

И опять понеслась навстречу лента шоссе — трасса М4 жила обычной повседневной жизнью: катились шустрые легковушки, плыли автобусы, тянулись неспешные лесовозы. И конечно, свои — «Американцы», «Скамейки», «Татары».[6] Из Новороссийска и Геленджика везли в Москву дары турецкой земли, а уж из Москвы развозили потоками абсолютно всё — столица от щедрот своих делилась с регионами.

— А вот и ягодки начинаются, — вздохнул Петрович, привычно вкладывая в права сто рублей. — Впереди пост ДПС. Думаю, без билета в Большой театр не обойдется.

— Билета? — оглянулся пассажир. — Какого билета?

— Казначейского, — хмыкнул Петрович. — На котором Большой театр нарисован.

Предчувствие не обмануло. По знаку чёрно-белого жезла пришлось снова остановиться. На обочине уже маялось полдесятка фур, — похоже, местные гаишники работать по мелочи не привыкли.

— Добрый день. — Подошёл один, крепкий, с «уродцем»[7] на плече, посмотрел оценивающе и сурово. — Документы.

Какие именно, уточнять не стал.

— Пожалуйста. — Петрович отдал права.

— Что за груз везём? — Инспектор раскрыл права, глянул в сторону, сделал молниеносное движение рукой. — А-а, салфетки… Всё в порядке, счастливого пути.

Поправил автомат и отправился ловить следующую фуру. Строгий такой, решительный и деловитый, как и полагается служителю закона.

— Эти за сто рублей не только родину продадут. — Петрович вздохнул, включил поворотник и посмотрел на соседа. — Хочешь, макет атомной бомбы на спор к самому Кремлю привезу?

— Не, не хочу, боюсь, проиграю, — рассмеялся пассажир, однако глаза у него были злые. — А вот скажи, тёзка, ты-то зачем им деньги даёшь? Нет бы на хрен послать. У тебя что, перегруз? Документы не в порядке? Техосмотр не прошёл?

Зубы у него были крепкие, ровные — проволоку перекусывать.

— Знаешь, как говорят: бешеных собак или стрелять, или с ними не связываться, — тоже показал зубы Петрович. — Был бы у нас порядок, суд да закон, может быть, и послал бы. А так игра всегда в одни ворота. К тому же свинья всегда грязи найдёт. Видишь? — Он ткнул пальцем в приборную доску. — Это тахограф, электронный стукач. Прибор, который всё записывает. Моё время за рулём в том числе. Я работаю без него, хотя это прямое нарушение, а почему, знаешь? Потому что, если по уставу, держаться за баранку мне разрешено в сутки только восемь часов. Из них лишь четыре — не отрываясь. А по выходным, ты не поверишь, я должен, стоя на парковке, отдыхать, калорийно питаться и бороться с гиподинамией, играя в футбол или волейбол. Ну и много я заработаю при таком раскладе? Кто с моим хозяином дело иметь захочет? Нет, Андрей Владимирович, тахограф, может, штука и полезная, но только не там, где всё делается через жопу… Вот, кстати, опять пост ДПС. Они здесь не через сорок километров, а через каждые двадцать…

В таком духе они проехали городок Ефремов, пролетели за двести пятьдесят рублей платную дорогу аж в полсотни километров длиной и притормозили у кафе «Славяночка» — время близилось к ужину. Тут же отдыхал с десяток машин, словно говоря: «Проверено, мин нет. Не отравят».

— Здравствуйте, гости дорогие, — сказала из-за прилавка осанистая, не старая еще хозяйка. — Присаживайтесь, выбирайте.

В ушах и на пальцах у неё блестело золото, не бог весть какое изысканное, но массивное. Пышная телом, уверенная, остроглазая — настоящая хозяйка придорожной корчмы. Вкусно накормит, сладко напоит, а в лихую минуту и чугунной сковородой размахнётся.

— Славная бабёнка… — Пассажир уселся за столик, взял меню, принялся выбирать.

Петрович неопределённо мотнул головой и посоветовал взять лапшу.

Он мог бы рассказать, как в суперснежную зиму одиннадцатого года трассу «Дон» замело снегом, а доблестное МЧС подевалось неизвестно куда и тогда эта славная бабёнка мигом подняла цены в пять раз. Как вам лапша за четыреста рублей? Гуляш за пятьсот? Пара-тройка кусочков хлеба за полета? Или пятилитровая бутылка воды аж за сотню?.. Однако к чему вспоминать прошлое — и лапша, и гуляш, и капустный салат оказались действительно вкусными.

Воплотив в жизнь главный закон дороги — водитель должен быть сыт! — они вышли из заведения, окунулись в тёплую истому летнего вечера и… обалдели. По небу прокатывались разноцветные, на манер северного сияния, всполохи. Оправившись от первого потрясения, Петрович обратил внимание на резкую перемену, случившуюся в природе: смолкли птицы, не шелестела листва, все звуки стали какими-то безжизненными, глухими, словно из-под ватного колпака. Мир напоминал треснувший граненый стакан — тронь, и всё, на куски. Или это, может, только показалось?

— Слушай, мы не в Чернобыль, часом, приехали? — почесал затылок Владимирович.

— Н-не знаю, — отозвался Петрович. Не сознаваться же, что испытал некоторое облегчение, обнаружив, что радужные сполохи привиделись не ему одному: а то уж было испугался, не траванулся ли у «славной бабёнки».

Тут в кармане брюк проснулся мобильник. Звонила жена Люда, работавшая на «скорой помощи» медсестрой. В её обычно спокойном голосе слышалась явная тревога:

— Андрюша, ты как? Нормально? Я пока тоже… — Его непроизвольно насторожило это «пока», а она продолжала, торопливо, словно боясь, что связь вот-вот оборвётся: — Я к тому, что ты возвращаться особо не спеши. «Скорая» прямо нарасхват… После грозы в обед началось…

— С ума сходят? — Петрович был наслышан от жены о резких сменах давления, способных спровоцировать эпилепсию и даже инфаркты. — Так ведь и без того в дурдоме живём… Конкретно-то что?

— Какая-то зараза вроде эпидемии, — понизила голос жена. — Некоторые даже умирают… очень выборочно… В банках, в офисах, в дорогих магазинах… На Рублевке, говорят, случаев много… А вот в метро, в общественном транспорте — на порядок меньше. А что за болезнь — непонятно, никаких симптомов. Просто раз — и остановилось сердце. Кто-то говорит — теракт, отравление, но тогда почему…

— С Веркой как? — перебил Петрович. — В порядке?

— С Веркой нормально, билеты учит сидит, — перевела дух жена. — А вот ректор и два декана у них, говорит, того…

— Ну и ладно, — сразу успокоился Петрович, очень любивший дочь. — Ты, Люд, принимай какие-нибудь меры, повязки там медицинские, аскорбинку…

— Андрюха, не учи учёную, — устало рассмеялась жена. — Сам смотри, следи как следует за дорогой. Ну всё, целую, пока. Бог даст, ещё созвонимся.

— Пока, — отключился Петрович, убрал телефон и задумчиво полез в кабину.

Чутьё на опасность, благодаря которому он выжил в Афгане, подсказывало ему, что в Москве действительно случилось что-то из рук вон. И ещё, что столичный бардак и здешняя «цветомузыка» были звеньями одной цепи. Которая может оказаться ох длинной. Так что до времени лучше не дёргаться…

Дальше ехали по плохонькой символической дороге, к границе Липецкой и Воронежской областей. В эфире раздался приятный женский голос, прерываемый треском помех:

— Уважаемые водители, к вашим услугам открылось новое кафе. Отличная кухня, душ, туалет, уютные номера в гостинице и бесплатная автостоянка. А также девочки. На любой вкус.

— О, шнапс-консервы-девочки. Сворачиваем немедленно! — рассмеялся пассажир.

— Рацию нормально установить не могут, а туда же, — буркнул Петрович, разворачивая бумажник. Вытащил пятисотенную купюру и пояснил: — Очередной проездной. Впереди «чёрная дыра», Эйнштейну не снилось.

Скоро в сумерках у дороги и вправду открылся ПВК — пост весового контроля. Бастион дорожного правопорядка, крепость закона. Прохаживались менты, слепил глаза прожектор, тянулись в крайнем правом ряду покорные грузовики… Неподалёку, чуть в сторонке, борцы с перегрузом шмонали фуру. Зрелище напоминало досмотр на бухарской таможне времён Ходжи Насреддина.

— Видно, денег не было у бедолаги. Или просто не дал. А зря… — прокомментировал ситуацию Петрович. Въехал, минуя весы, под знак и встал. Почему-то никто не засвистел, не замахал полосатым жезлом, не вскинул автомат…

У водительской дверцы тихо, как тень, возник молоденький пухлогубый сержант. Он терпеливо дождался, пока Петрович не опустит стекло, принял купюру и приличным голосом пожелал:

— Счастливого пути.

Вот и весь разговор, да, собственно, о чём говорить? Всё и так понятно: давай пятисотенную и вали, таможня даёт добро. Вези хоть наркотики, хоть оружие… хоть атомную бомбу под державные краснокирпичные стены.

— А ты говоришь, девочки. Вот он где, сервис, — горько усмехнулся Петрович. Вырулил на трассу и нажал на педаль. — Да за пятьсот рублей они тебе что хошь… Кого хошь…

Казалось бы, откуда взяться эмоциям — для него это была многолетняя данность, но из-за пассажира на всё смотрел свежим глазом и временами, вот как сейчас, с трудом давил злость. Чего ради, спрашивается, он тогда гнил в Афгане, болел гепатитом, валялся под капельницами с развороченным лёгким? Чтобы гуляла и жировала всякая мразь?.. Ведь мог же тогда закосить, отвертеться, дать в лапу… не стал. Потому что ещё верил в добрые сказки и никак не желал принимать реальность, где нормой было предательство, беззаконие и ложь. А ведь если верить историкам (Петрович любил в дороге ставить аудиокниги), это тянулось чуть не со времён царства Урарту. Неужто не кончится никогда?..

— Ничего, ты погоди, — словно отвечая его мыслям, вдруг сказал пассажир, и его ноздри свирепо раздулись. — Недолго им осталось. Пожалеют ещё.

Петрович едва не вздрогнул, но потом сообразил, что имел в виду тёзка. Есть, мол, порох в пороховницах, есть на Руси горячие сердца, холодные головы и чистые руки…

Только Петрович в сказки уже не верил. Он предпочитал добросовестно делать то, что умел лучше всего: чутко держал руль, ведя нагруженный «Глобик», правда, двигаться вперёд становилось все труднее — чем дальше от Москвы, тем хуже становилась дорога. Временами фуры, разъезжаясь, тяжело колыхались по обочине. Одно хорошо: цветомузыка в небе всё разгоралась, превращая ночь в день. Другое дело, что радужная фантасмагория казалась необъяснимо зловещей.

Наконец Петрович и без тахографа почувствовал — на сегодня с него хватит, пора останавливаться на отдых.

— Ну что, Андрей Владимирович, скоро будет парковка, — покосился он на пассажира. — Если что… в общем, с девочками.

Самому ему было не до баб, и даже не из-за почти восемнадцати часов за рулём. Петрович, что в наше время редко встречается, любил жену, считал её лучшей на свете женщиной и приключений на стороне не искал. Какие девочки — скорее позвонить бы в Москву…

— О-о, — начал было пассажир, но не договорил — в рюкзачке, лежавшем у него под ногами, что-то громко пискнуло. Словно наступили на крысу. — Чёрт… — Он проворно выхватил планшетку, просмотрел сообщение и как-то сразу переменился. Напускное благодушие исчезло с его лица, словно с морды волка сорвали овечью маску. — Тормози! — рявкнул он и ожёг Петровича командирским взглядом. — Живо на обочину, ну!

Дело, как вскоре выяснилось, оказалось государственной важности.

— Слушай внимательно, говорю только раз, — сказал с нажимом пассажир, когда машина остановилась. — С этого момента ты безоговорочно выполняешь все мои приказы. Для начала давай живо разворачивайся. Мы возвращаемся в Москву.

— А груз как же? — оторопел Петрович. — Дай я хоть начальству позвоню. А то ведь…

Тут оказалось, что в рюкзачке прятался не только компьютер, но и пистолет. Ствол у лубянского деятеля оказался что надо. Не какой-нибудь допотопный «Макаров» — компактный ПСМ.[8]

— Я сказал, живо! — прошипел пассажир. — Рот закрыл, бандуру развернул и в темпе поехал!

Сразу чувствовалось — он не шутил. А ещё, что Петрович для него был навозный червь, грязь из-под ногтей, муха на стенке сортира. Не собрат по стране и жизни, а питательная среда, быдло, причём потенциально враждебное. Семьдесят лет назад такие сидели в заград-отрядах, уверенные, что без пулемёта за спиной наш солдат за родину сражаться не будет.

— Ладно, гражданин начальник, возвращаемся… — Петрович кивнул, плавно съехал на обочину и стал искать место для разворота.

В конце концов, что ни делается, всё к лучшему. В Москву, где, похоже, творилось неисповедимое, уж точно лучше ехать в компании чекиста. Вдобавок на фуре установлена аппаратура GPS, показывающая скорость и пройденный маршрут, — Ося Яковлевич вскоре увидит, что они повернули, и позвонит сам.

Действительно плохо было только одно. Ощутимо наваливалась усталость, ещё немного, и как бы не заснуть за рулём.

Стоило только представить возможную потерю бдительности на скорости, которую «гражданин начальник» небось примется из них с «Глобиком» выжимать, как мчавшийся впереди навороченный «Лексус» вдруг завилял по дороге, перевалил через кювет и на порядочной скорости врезался в столб. Хлёсткий жестяной удар отдался в ушах звуком беды, облаком взметнулся шипящий пар… и медленно, словно подстреленный, обрывая провода, начал падать столб.

Петрович отреагировал мгновенно: на автомате, ни о чём ещё не подумав, стал тормозить. И тут же услышал справа рык, подкреплённый тычком ствола в рёбра:

— Вперёд! Пошёл!

— Ох, — сгорбился от удара Петрович, покосился на ствол и, делать нечего, надавил ногой на газ. — Там же люди! Может, кто ещё жив…

Про себя он как раз пересматривал свои давешние соображения о полезности в машине чекиста. Нет уж, такого пассажира в Москву лучше не брать. Горячку пороть ни к чему, но погодя надо будет познакомить его с экстренным торможением, благо тот сидит, не пристегнувшись. Лобовое стекло у «Глобика» крепкое, сделанное на совесть. На подходящем участке наберём скорость, выберем место… И командирская пукалка не поможет.

— Ты о себе лучше подумай, гуманист. — Пассажир рассмеялся отрывисто и зло. — Как бы самому…

Он не договорил. Мягко, так и не выпустив пистолета, откинулся на спинку сиденья. Глаза его закрылись, ноги безвольно вытянулись, подбородок отвалился… Казалось, его сморил сон. Только Петрович слишком хорошо умел отличать живых от мёртвых. Афган научил.

— Спасибо, Боженька, — тихо проговорил он и начал прижиматься к обочине. — Не дал лишнего греха взять на душу…

Остановился он не из-за смерти пассажира (слишком чести много), в основном чтобы сообщить по рации об аварии и заодно позвонить Осе Яковлевичу, чтобы был в курсе. Однако в канале царила гробовая тишина.

Он взялся за телефон… Сотовая связь не работала.

«Глухо как в танке. — Петрович судорожно зевнул и наконец занялся пассажиром. В карманах покойного, или, как написали бы в старинном романе, „у того, кто больше не был Андреем Владимировичем“, обнаружились деньги, презервативы, грязный носовой платок и удостоверение. Петрович открыл красную книжицу, и его передёрнуло. — Тьфу ты, даже здесь врут».

Старинный роман не ошибся — пассажир, полковник ФСБ, вовсе не был Андреем Владимировичем. И в тёзки, видно, набивался по долгу службы, для установления психологического контакта.

Петровичу очень захотелось раскрыть пошире дверцу, взять покойничка за ворот и… А что, кювет подходящий, глубокий, внизу по колено воды. Только чавкнет.

«Нет-нет, так нельзя, — одёрнул он себя. — Всё-таки живой был человек и не мне его судить». Кряхтя, он вытащил мертвеца из кресла, уложил на спальную полку и вернул ему всё, кроме ствола, — на этом свете оружие нужнее. Вернулся за баранку и мягко тронул машину с места. Несмотря на страшную усталость, он был сосредоточен и отлично знал, что делать дальше. Сейчас он доедет до ближайшего поста, сообщит ментам об аварии «Лексуса», а потом — пусть даже небо падает наземь — на парковку и спать. Минуточек на двести бы. И мертвец не помеха. «Глобик» хоть и не поезд, а верхнюю полку заботливые шведы предусмотрели.

Вёрст через десять Петрович остановился возле подсвеченного изнутри домика КПП и… разом забыл про сон. Блюстители закона бесформенными кулями лежали на асфальте. По всей форме, при табельном оружии, очень похожие на сломанные манекены. Будто массовка для фильма ужасов или витрина ларька, где неловкий продавец повалил сувенирные фигурки гаишников.

«Ни хрена себе… — Петрович заглушил мотор, на ватных ногах подошёл и потрогал одно тело, другое. — Холодные. Без вариантов».

— Ладно, ребята, лежите, пока не до вас, — вслух выговорил Петрович. Мздоимцы, бессовестные пройдохи, все они были чьими-то сыновьями, мужьями, братьями, каждого небось ждали дома…

Он вытер руки о штаны и зашагал к домику.

— Эй! Есть кто живой?

Петрович опасливо приоткрыл дверь и сразу услышал мальчишеский срывающийся голос:

— Стой, стрелять буду! Стрелять буду, не подходи!

В углу за столом, вжимаясь спиной в стену, скорчился лейтенант. На его молодом лице проложили дорожки слёзы, в руке ходуном ходил пистолет. Рупь за сто, без досланного патрона.

— Тихо, тихо, тихо, — остановился Петрович и покладисто поднял руки. — Я просто хочу сказать, что в семнадцати километрах отсюда по направлению к Краснодару — ДТП. Тяжёлое, наверняка с жертвами. Туда бы «скорую» и…

— Да эти ДТП задолбали уже, весь телефон сорвали, пока работал. — Летёха поёжился, махнул пистолетом в сторону окна, и к его истерике добавилась надежда. — Это ведь твоя фура? Да? Мужик, отвези меня в Кубановку. Домой, а? Я заплачу…

Молоденький, совсем ещё сопливый пацан, в точности как Петрович в Афгане. Только он «рядовухой» так и остался, большим родина, несмотря на незаконченное высшее и боевой опыт, не удостоила. Видать, рылом не вышел.

— Без проблем, отвезу, — честно глядя лейтенанту в глаза, соврал Петрович и осторожно шагнул вперёд. — Только вначале, наверное, нужно трупы убрать. Да, беда… Как вообще всё случилось-то?

Только сейчас до него дошло, отчего эти крики на грани срыва, и пистолет, и сбивчивая речь, и блуждающий взгляд. «Во лбу» у лейтенанта явно был стакан. А может, и не один. Это что же, не стало на Руси нормальных крепких парней? Которые в кризисной ситуации без истерик засучивают рукава и подставляют плечо?.. Что, все спились, уехали, перестреляли друг друга, сменили ориентацию, подсели на иглу?.. Нет, правильных парней у нас ещё хватает. Только искать их надо не здесь.

— Как-как… А вот так. — Лейтенант негромко всхлипнул. — Раз! — и упали все где стояли. И старлей, и прапор, и сержанты. А товарищ майор как раз был в туалете, так и не отзывается, сколько я потом ни стучал… Ну так что, мужик, поехали, а? Денег дам…

— Да не надо мне никаких денег. — Петрович сделал ещё шаг. — Сочтёмся. А вот тела нужно всё-таки убрать, нехорошо это, неправильно. Они же товарищи ваши, однополчане. Вы в каких войсках служили?

— В войсках? — замотал головой лейтенант. — Да ни в каких. Я закончил институт МВД. С отличием. В этом году… И вот… — За окном равнодушно проезжали машины, и паренёк сломался, шмыгнул носом, снова пустил слезу. — Мужик, ты же не представляешь, как это страшно — одному по форме на дороге… Ночью… У нас даже инструкция закрытая есть: форменную одежду поодиночке на людях не светить. Сколько уже случаев было… по голове дадут, удостоверение отнимут, ствол заберут…

— Да уж. — Петрович улыбнулся, быстро сделал последний шаг и резко вырвал пистолет из бледной ладони. Потом коротко развернулся и впечатал мощный хук в левую скулу лейтенанта. Последовал грохот падающей мебели, и всё стихло.

И стала слышна классическая, очень знакомая музыка, доносившаяся откуда-то из-за стенки.

«Это ещё что?..» Петрович двинулся на звук, тронул ручку двери и вошёл в полутёмное подобие кабинета. На столе стоял работающий телевизор. Обрадовавшись, что хоть что-то функционировало, Петрович схватил со стола пульт, но радоваться пришлось недолго.

По всем каналам транслировали «Лебединое озеро»…

Щепов. Египет

«…Таким образом, могу охарактеризовать морально-политическую ситуацию на вверенном мне объекте как благоприятную и не требующую вмешательства.

Полковник госбезопасности В. Щепов».

Высокий плечистый человек с внешностью академического мужа поставил последнюю точку. Перечитал написанное, придвинул телефон и поднял эбонитовую трубку:

— Зоя Дмитриевна, зайдите.

Встал, достал американский «Кэмел», хотел было покурить, поразмыслить… но тут же тихо выругался сквозь крепкие зубы: из широкого окна со стороны радиофицированной мечети раздался пронзительный, нараспев, призыв муэдзина. Советско-арабская дружба требовала жертв.

«Пусть его, главное, чтобы в Багдаде было всё спокойно… — Полковник всё же закурил, глубоко затянулся, далеко выпустил буржуазный, но такой ароматный дым. — Ну и у нас здесь, в Асуане».

В Асуане, да и вообще в Египте, ему нравилось. В посёлке Кима на правом берегу Нила, где жили советские спецы, Щепов был сам себе начальник. Плюс хорошие деньги, уважение и возможность приобретения всевозможного барахла. Хочешь фотоаппарат «Лейку» — пожалуйста. Японскую электронику — нет проблем. Нашу чёрную «Волгу» в экспортном исполнении — это как по деньгам получится. Ещё можно съездить посмотреть Александрию, смотаться на пару дней в Каир, полюбоваться на древний Карнакский храм, постоять перед пирамидами фараонов. На бытовом уровне можно дёрнуть замечательного кофейку, прокатиться на фелюге, посмотреть верблюжьи скачки, испытать удачу на петушиных боях… В общем, жить здесь, вдали от родины, совсем неплохо, тем паче что с коллегой из ГРУ — завклубом в поселке Сахара, где тоже живут наши, — отношения сложились неплохо…

Между тем снаружи послышались шаги, затем привычно постучали, и дверь, украшенная надписью «Завклубом», беззвучно открылась.

— Разрешите?

На пороге стояла Зоя Дмитриевна, местный библиотекарь и физорг. А кроме того, капитан госбезопасности, шифровальщица и просто очаровательная женщина. Белые шорты, не скрывавшие стройных ножек, очень ей шли — спасибо, Никита Сергеевич![9]

— Заходите, — примял сигарету Щепов. Подошёл к столу, взял заполненный бланк шифровки, протянул. — В Центр. Не спеша. — Выдержал приличествующую паузу и с улыбкой тихо спросил: — Ну что, теперь не жарко?

Они с Зоей здесь уже давно, почти четыре года. Всё знают, всё умеют. Это пусть со всякими там монтажниками-высотниками проводят политику ротации, чтобы чуждой идеологии не набирались. Чекист, он должен в землю врастать. Упрочивать быт, налаживать связи. Хорошую агентуру с кондачка не добудешь, правильных сексотов выращивают, как плоды на ветках, дают созреть…

— Ты скоро? — словно в Одессе, вопросом на вопрос ответила Зоя Дмитриевна и осторожно, словно очкового аспида, взяла бланк с шифровкой. — К этому новому старлею приехала жена, поделилась салом. Я и сварила, как ты любишь, украинский борщ. Только вместо пампушек, ты уж извини, местные лепёшки. И ещё у нас остался спирт, полграфина примерно. Я его на лимоне настояла, тебе нравилось…

Вот так — и умница, и ноги от ушей, и через пару месяцев будет майором. Но если глубоко заглянуть ей в серые глаза, в самую женскую суть, — разглядишь там не жажду орденов, а желание человеческого счастья. Самого что ни на есть обыкновенного. В котором есть дом, семья, дети, муж, будущее, постоянство… А что в её жизни сейчас? И сама она кто? Дешёвка, ППЖ,[10] и в перспективе — ну никакой ясности.

Щепов, к слову сказать, всё это видел, понимал, но покуда помалкивал. Последнее слово в любом случае оставалось за ним, и ему это нравилось.

— Нет, милая, у меня вечером дела, приду после пушки,[11] — покачал он головой, вздохнул и, как бы вспомнив что-то весьма важное, быстро глянул на часы. — Отправляй депешу и иди домой, меня не жди.

Щепов собирался встретиться с агентом, у которого, судя по голосу, было что-то интересное. Хотя арабы, они такие: наобещают с гору, а результатов…

— Сегодня джума,[12] правоверным не до пушки, — усмехнулась Зоя Дмитриевна. — В одиночку борщ лопать не буду, я тебя подожду. И не возражай.

— И не собираюсь, — улыбнулся Щепов и покладисто кивнул, а когда остался один, сделал круг по кабинету, негромко крякнул и подошёл к окну. — Какая всё-таки красота…

Перед ним, блистая вечерними огнями, лежал посёлок Кима: жилые дома, школа, детский сад, столовая, бассейн… Особенно эффектно смотрелась та громогласная мечеть — она исходила изумрудным сиянием, цветом пророка, блаженства и чистоты. Да уж, воистину трудами людскими на Киму снизошла высочайшая благодать. Как не вспомнить, с чего пять лет назад всё начиналось! Ни жилья, ни дорог, ни инфраструктуры. Только утёсы, торчащие из песка, да угрюмые воды Нила. В холле гостиницы «Гранд-отель» при железнодорожном вокзале во всю стену висела карта мира. Территория СССР на ней была девственно-белой, лишь виднелись кое-где изображения ёлок и медведей да большая красная звезда на месте Москвы. С тех пор египтяне успели узнать цену советскому другу, ведь из грунта, уложенного в тело плотины, можно построить аж семнадцать Великих пирамид. А рукотворное водохранилище, названное в честь президента Насера, просто поражает воображение. Оно велико, словно море. Отныне египетские феллахи навсегда откажутся от дедовского шудуфа…[13]

От воспоминаний Щепова отвлёк телефон, на связи был старлей Петренко, по легенде — массовик-затейник.

— Владимир Петрович, к вам рыжий араб с того берега. Прикажете запускать?

Старлей хорошо знал посетителя, тот частенько навещал товарища полковника. То булок принесёт, то чего-нибудь с огорода, то фруктов… Стукач, ясное дело. И придумано хорошо — калории и витамины для уважаемых сотрудников клуба. И товарищу полковнику не нужно никуда ходить. По этакой-то жаре…

— Запускай. — Щепов приосанился, сел за стол. А иначе нельзя, Восток! Иначе не поймут, не оценят.

Через минуту в дверь то ли поскреблись, то ли постучали и на полусогнутых ногах в кабинет просочился человек в белом тюрбане и рубахе-галабии. Его брови, усы и куцая борода были ослепительного, неправдоподобно яркого рыжего цвета. В старой России подобной масти на суде не было никакой веры, их и в свидетели-то не брали…

Араб держал в руке приличных размеров суму.

— Салам алейкум! — с порога сказал он, поклонился и, дабы подчеркнуть всю бездну своего уважения, добавил по-русски: — Здравствуй, сука, мать твою!

Зубы у него были тоже рыжие, редкие, похожие на частокол, улыбка — приторная и тягучая, как патока.

— Уалейкум ассалам! — не ударил лицом в грязь Щепов, в прошлом историк-арабист. Поднялся, с достоинством пожал руку, уселся сам и указал гостю на стул. — Как родители? Как дом? Как дети? Как жена?

На этого рыжего он в своё время накопал сколько смог. Муса происходил из беднейших крестьян, и жизнь, непрямая, словно полёт летучей мыши, дала ему попробовать всякого: он и землю пахал, и в лавке торговал, и туристов дурачил, изображая хауи — укротителя змей. А когда на Нил прибыли Советы, пошёл работать сюда и нисколько не прогадал. Деньги неплохие, отношение человеческое… В данный момент Муса служил в столовой на левом берегу, потихоньку приворовывал и с энтузиазмом стучал. И дело было даже не в платности его услуг, хотя кто на Востоке денег не любит? Дело было в уважении и преданности, заслужить которые нелегко.

Кто пригласил Мусу в клуб на Новый год к настоящей ели, хорошему столу и фильму «Карнавальная ночь» с арабским переводом? Кто достал ему поздравительную открытку с подписью самого президента, которую можно отоварить на десять фунтов в любом государственном магазине? Кто всегда нальёт Мусе стакан-другой «Столичной» да ещё даст в дорогу бутылку?..

За четыре года знакомства с русскими друзьями бедный араб пристрастился к алкоголю. То, что научился скверным словам, — это ладно, а вот за водку мог родину продать. Странно, но «Столичная» действовала на него даже сильнее гашиша, после выпитого стакана душа возносилась прямо к гуриям, в мусульманский рай. Какой Коран, какой пророк — наливай!

— Хвала Аллаху, всё коляс,[14] — снова поклонился Муса, подошёл к столу и положил на него суму. — Нынче у нас в саду славный урожай. Здесь финики «заглюль» и апельсины «биссура», сладкие, сочные, ароматные, язык проглотишь. Кушайте на здоровье.

— Ну спасибо, спасибо, царский подарок!.. Надо бы отметить нашу встречу… — Щепов убрал суму под стол, хлопнул дверцей холодильника, вытащил водку и закуску. Звякнул гранеными стаканами, быстро оглянулся на Мусу. — Ничего, что сегодня джума?

«Столичная» была запотевшая, со слезой. По кабинету густо поплыли ароматы шпрот, сельди, краковской колбасы, баночной ветчины.

— Аллах велик, он простит! — сглотнул слюну Муса, придвинулся поближе, дёрнул бородой. — Так, наверное, будет пахнуть в раю…

Сам Щепов практически не пил, всё больше подливал Мусе. Тот ухал, гладил бороду, черпал ложкой вкусную свиную тушёнку. Аллах велик, он простит…

За выпивкой и едой Муса рассказывал начальнику Владимиру о событиях последних дней. Седой электрик Али, оказывается, уверял, что раз русские не обрезаны, значит, верить им до конца нельзя. Бетонщик Ахмат вчера заявил, что советский президент напоминает ему свинью. Кривой Исса, муж поварихи Гайды, нацарапал на результатах соцсоревнования нехорошее слово «хара».[15] Аббас, в прошлом смотритель шудуфов, накурился гашиша и сказал, что плотина эта ему и на зубб[16] не нужна и он намерен открыть какую-то там задвижку в трубе, чтобы всё утонуло.[17] А в клуб к советским друзьям прибыл новый массовик-затейник, только он не на баяне играет, а всё бегает как арабский скакун по стадиону, не слезает с турника и занимается с другими советскими друзьями боксом. Без перчаток.

Щепов внимательно слушал и кое-что брал на заметку, но знал, что главное было ещё впереди. Интуиция не подвела.

— И вот ещё что. — Муса положил на арабскую питу[18] колбасы, сверху водрузил горочку прибалтийских шпрот, залпом хватанул русской водки. — У моей сестры Фатимы есть двоюродная тетя Зухра, а у неё — внучатый племянник Абдула. Непутёвый Абдула, как мы зовём его с детства. Так вот, он с полгода тому назад подался на заработки к империалистам, ломать на части храм,[19] расположенный в древнем Ибсамбуле. Дуракам всегда везёт. Работая пилой, Абдула в толще камня нашёл какое-то кольцо. По его словам, кольцо было надето на иссохший палец, который сразу же рассыпался в прах… Впрочем, какой дурак станет верить Абдуле? Взял он находку, принес домой… и у них сразу чередой пошли несчастья. У дяди Измаила издох ишак, у тёти Амани пропали куры, её внука Тагира выгнали с работы, его сестра Басина не доносила плод… Тогда мудрый дедушка Салих посоветовался с имамом, и тот, подумав, велел избавиться от находки — утопить или сжечь. Однако Аллах высоко, а реальный мир повсюду кругом, и Фатима передала кольцо мне, с тем чтобы я обратил его в деньги. Ну а я, зная любовь начальника Владимира к старине… — Муса, прижимая ладони к сердцу, с поклоном привстал, — и зная, что он не боится всяких суеверий, поспешил сюда, дабы его обрадовать. Чего только не сделаешь ради настоящей дружбы! А кольцо — вот оно…

Местную старину Щепов не то чтобы любил, но отчётливо понимал: бросаться ею не стоило. Все эти статуи, папирусы и барельефы — вещи не просто редкие и дорогие, они ещё и несут конкретную историческую информацию. А кто не знает прошлого, тому трудно строить будущее. Недаром здесь ужами вьются и американцы, и французы, и скандинавы. Ушлые империалисты наверняка знали, что к чему. Щепов даже как-то написал инициативный рапорт, но тут Хрущёв посетил древний Луксор, и щеповский рапорт пошёл на подтирку.[20]

…Щепов задумчиво ждал, пока Муса не развяжет узел на платке, прищурился, глянул. Кольцо от Абдулы не впечатляло. Брось такое на мостовую, вряд ли скоро поднимут. Окислившийся, почерневший металл, овальная неправильная форма и мутный камень, невзрачный, даже не огранённый. По виду — дешёвая поделка. Кому понадобилось замуровывать её в камень?

— Хм-м, — с видом матёрого торговца скривил губы Щепов. — И сколько же хочет мой большой друг Муса за кольцо, которое, по его же словам, приносит в дом беду?

Честно говоря, перстенёк был ему и даром не нужен. Однако информатору всяко нужно платить, а так и Фатима с дядей Измаилом будут сыты, и дедушка Салих, и внучок Тагир…

— Э-э-э, — на миг задумался Муса, поднял хитрые глаза к вентилятору на потолке, а Щепов с важным видом извлёк бумажник и начал с хрустом вытаскивать купюры — не ахти какие, без нулей. При этом он профессионально, цепким взглядом следил за выражением лица Мусы. Едва глаза у того алчно вспыхнули, как Щепов прекратил отсчёт, встал из-за стола и вытащил из сейфа бутылку водки:

— Ну, дорогой друг?

— Э-э-э, — снова глянул в потолок Муса, зашевелил губами, словно рыба на берегу, а Щепов достал ещё бутылку, добавил банку ветчины и ласково изрёк:

— Ну что, дорогой друг, по рукам?

Где уж простому стукачу до бывалого чекиста… Вскоре кольцо из храма было продано за гроши, Муса, покачиваясь, отправился домой, а Щепов, спрятав в холодильник остатки закуски, принялся вертеть в руках приобретение. Действительно, ничего особенного. Иссиня-чёрный ободок металла, кривовато приделанный невзрачный кристалл… Чувство было такое, что это не украшение, а просто приспособление, чтобы не потерялся камень.

«И такую вот такую гайку замуровывать в стену?..» Щепов надел кольцо на палец, повернул к свету, непонимающе вздохнул и только успел снять и бросить в пепельницу, как дверь открылась и вошла Зоя Дмитриевна:

— Володя, шифротелеграмма. Литер «А». Там такое…

Она запыхалась, и на ней просто лица не было.

«Господи, неужели война?..» Щепов тоже побледнел, но справился, взял внезапно задрожавшей рукой бланк шифротелеграммы… Глянул, прочитал… И с облегчением перевёл дух. Жизнь продолжалась. Правда, уже без Никиты Сергеевича Хрущёва в качестве идейного вождя. У руля корабля развитого социализма встал на вахту новый кормчий. Статный, с выдающимися бровями…

— Володя, что же теперь с нами будет? — тихо спросила Зоя Дмитриевна. — Новая метла… как ещё пометёт…

Уезжать отсюда ей до смерти не хотелось. Жить на берегу Нила Зое Дмитриевне нравилось куда больше, чем на берегу Невы. А песня про берег турецкий,[21] который нам, дескать, не нужен, — она для тех, кто никуда ни разу не выезжал.

— Отставить панику, товарищ капитан, — окончательно взял себя в руки Щепов и кивнул ей — и строго, и ободряюще. — Выше голову, Зоя. Всё хорошо.

А сам подумал о быстротечности и бренности бытия. Взять хоть того же Никиту Сергеевича. Давно ли сюда приезжал, взрывал под гром аплодисментов гранит, принимал высший египетский орден «Ожерелье Нила» и делал президента Насера Героем Советского Союза… И вдруг р-раз! — и бывший лидер уже никто, политический труп, обычный пенсионер. И то хорошо, что не расстреляли, не отравили, не залечили, в крематории не сожгли… Правы были древние: жизнь наша — суета сует. Нескончаемая гонка куда-то за горизонт. С неизбежным финишем на кладбище.

Тут невольно спросишь себя: а что ты смог, что успел в этой бешеной кутерьме?.. Ведь не мальчик уже, на плечах погоны с двумя просветами, а на висках — сугробами седина. А успеть — ни хрена толком не успел. Всё какая-то текучка, истерика, беготня, погоня за призрачными должностями и чинами… Ни книги не написал, ни дерева не посадил, ни дома не построил, ни сына не вырастил. А это значит, что жизнь, по сути, проходит мимо, и это нужно исправлять, покуда не поздно.

— Всё, милая, всё, хрен с ней, с этой политикой. — Щепов подошёл к Зое Дмитриевне, нежно обнял за плечи. — Пойдём-ка домой хлебать твой борщ с салом. Пойдём, малыш, утро вечера мудренее…

О древней побрякушке, валявшейся в пепельнице, он даже не вспомнил.

Клёнов. Ноябрь 1993

Леса по сторонам шоссе стояли скучные, невесёлые, почти полностью растерявшие осенний камуфляж. То немногое, что оставалось, было каким-то блёклым и неживым. Не пышное природы увяданье, а тлен и распад, безобразие умирания. Одни ёлки торчали бодрые, готовые нести свою зелень сквозь зиму, к новой весне…

Клёнов оторвал глаза от пейзажей за окном «Нивы», тяжело вздохнул и плавно, чтобы не потревожить пассажиров, стал входить в поворот. «Вот так, четверть века точно в песок…» А впрочем, что его жизнь по сравнению с тысячами тех, кто строил, налаживал, испытывал, доводил до ума… Которых в одночасье, простым росчерком золотого пёрышка — в никуда…

Пассажиров в «Ниве» ехало трое. Жена Клёнова Бася, их дочка Настя и сибирский кот Леопольд. При имени Бася люди обычно представляют скорбные глаза-миндалины, гетто, мацу, холокост… однако в данном случае имел место не холокост, а ленинская политика партии по отношению к окраинным народам великой страны. По паспорту Басенька была Байныс, а по пятому пункту — алтайка. В далёкие пятидесятые папа Клёнова поставлен был заведовать на Алтае искоренением шаманизма. Как ни странно, высокая партийная должность не убила в нём человеческое — смысл своей деятельности он видел в том, чтобы спасти всех, кого сможет. Один из спасённых много позже вышел на сына спасителя. Пригласил в гости, познакомил с внучкой — Байныс Темировной Юдаевой, специалистом по этнографии…

Клёнов вежливо поцеловал маленькую сильную руку и вдруг понял, что жизнь едва не прошла мимо. Он увидел глубокие, как горные озёра, глаза, тёплую улыбку, длинные волосы цвета воронова крыла… Услышал голос, загадочный и манящий, — хрустальный голос бегущего по алтайским скалам ручья… В общем, забрал Клёнов Байныс в Москву, повёл в загс — и ни на миг о том не пожалел. Правда, долго не было детей. Лишь лет пять тому назад — если верить внучке шамана, с подачи могучего Ульгеня, Священной Белой Матери Ак-Эне и доброй богини Умай — на свет божий явилась Настя. Вон устроилась за спиной в обнимку с котом, куксится, дует губы… С чего бы? Обычно она всегда радовалась поездкам на дачу, возможности прокатиться на папиной «Ниве». За городом она бывала заметно веселей, чем в Москве. Бася говорила, что детям свойственно ощущать ауру злобы, подозрительности и страха, полог обречённости и несбывшихся надежд, висевший над мегаполисом. И это уже не говоря о крови на ступенях Белого дома, на московских мостовых, на стенах стадиона «Красная Пресня», давно смытой осенним дождём…

Стоило Клёнову подумать о дожде, как мысли материализовались — на ветровое стекло упали первые капли. Пришлось на всякий случай сбрасывать скорость, включать фары и под мельтешение «дворников» удваивать бдительность — под колёсами «Нивы» был уже не асфальт, а поблёскивающий каток. Осторожничал не один Клёнов. Чёрная «Волга», ехавшая в том же направлении аж от МКАДа, тоже врубила свет и отказалась от вроде бы запланированного обгона. Чувствовалось, что сидели в ней далеко не бесшабашные новички.

— А вот и дождик, может, ещё груздей наберём! — нарочито бодро прокомментировала Бася и, повернувшись на правом сиденье, строго посмотрела на дочь. — Анастасия, перестань терзать Леопольда, давай-ка лучше петь. Папа, включи музыку!

Настя, ребёнок несомненно талантливый, помимо прочего имела абсолютный слух и очень любила подпевать блёклым звёздам российской попсы, отчаянно при этом дирижируя.

— Есть музыку! — в тон Басе отозвался Клёнов, включил приёмник и, выдав на-гора шлягер о коварной Ксюше в юбочке из плюша, снова поднял глаза к зеркалу заднего вида.

Может, он начинал уже страдать паранойей, но чёрная «Волга» ему определённо не нравилась. Приклеилась как банный лист к заднице. Интересно, кто в ней сидит? Охранники, решившие во внеслужебное время проводить бывшего принципала на дачу?.. А может, просто крепчает маразм, который, по сути, уже не за горами?..

— Не надо мне никаких песен! — звонко, напугав Леопольда, вздрогнув, отреагировала Настя и выпрямилась в своём персональном креслице, словно королева на троне. — Не хочу на дачу, хочу домой…

По скуластым, как у Баси, щекам из зелёных, в Клёнова, глаз ручьём лились слёзы. С первого взгляда чувствовалось, что девочка не капризничала. Её поведение объяснялось чем-то другим.

— Ладно, милая, не хочешь песен, так и не надо, — легко согласилась Бася, покусала губу и генеральским тоном отдала приказ: — Папа, вырубай! — Дождалась тишины, по-доброму кивнула и начала нараспев: — Вот сейчас приедем, печку растопим…

«И что это с дочкой? — услышалось Клёнову невысказанное беспокойство жены. — Может, заболела?»

— Не надо печку! Поедем лучше домой… — безутешно, каким-то странным голосом перебила Настя, шмыгнула носом и принялась гладить кота. — Леопольд, спи! Твои глаза закрываются, твой хвост тяжёлый и тёплый…

Дождь между тем прекратился, оставив после себя грязь, разводы на асфальте и серые скелеты мокрых деревьев. Скоро выпадет снег.

«Ночью заморозков не будет, — рассудил Клёнов и включил поворотник, уходя направо, на древнюю, но, слава богу, прилично сохранившуюся шоссейку. — А с грибочками, похоже, финита. Надо будет хоть на базаре купить, если есть, и под ёлками для Настюхи расставить…»

«Волга» тоже повернула направо, по-прежнему держась в кильватере «Нивы». Спрашивается, какого хрена было ей на захолустной шоссейке, да в будний день, да с утра пораньше?.. Тоже на дачу кого-то везла? Любоваться природой?

«Решили мне напоследок ещё на психику надавить? Большое демократическое спасибо за всё хорошее высказать?..» Энергичная натура опального генерала требовала действий, немедленных и решительных. Что же всё-таки делать? Ехать на дачу, делая вид, будто ничего не заметил? Разворачиваться и возвращаться в Москву? Звонить своим, чтобы приняли конкретные меры?..

Ага, только где они теперь, свои. И какие теперь, на фиг, меры. Он нынче никто и звать его никак. Изгой, ноль без палочки, отставная ВИП-персона. Отечеству на него плевать так же глубоко, как и на остальные миллионы ничем не выдающихся граждан. И вообще, может, это всё действительно стресс, нервы, сопли, плод болезненного воображения? Может, вы переоцениваете свою значимость, любезный Анатолий Ильич? И чёрной «Волге» за кормой до вас фиолетово? Эх, что же всё-таки делать?..

А потом Клёнову внезапно стало не до размышлений. Пересекая шоссейку, из-за деревьев вывалился трактор «Беларусь». Вывалился очень проворно, эдаким ревущим лосем, запряжённым в неподъёмный прицеп… Выскочил и встал поперёк шоссе, превратившись в баррикаду, а из кабины в кусты метнулся какой-то ловкий человек…

— Чёрт! — выругался Клёнов, дал по тормозам… и внезапно заледенел. Тормозов не было. Под капотом резко хлопнуло — и всё, педаль бессильно ушла в пол. Невероятно долгое мгновение он ещё ждал, чтобы «подхватил» запасной контур, но тот так и не заработал.

В лобовое стекло вдвинулось огромное тракторное колесо.

Последним, что услышал Клёнов, был страшный кошачий крик. Потом наступила тишина. И темнота.

Узер. Встреча с Джехом

В небо проворно выкатилась ярко-синяя тарелка второго светила. Когда она достигла определённого градуса над горизонтом, по команде Указующего над Центром Города включили экран. Гигантский энергетический колпак накрыл и дворцы Распорядителей, и площадь Почёта, и парк Священной военной славы, и казармы супергвардии, и, естественно, бункер Президента — хотя ему-то что сделается, цинично подумал Узер. За пределами энергетического купола пенились тугие едкие струи отравленного дождя и властвовала неосязаемая, но гораздо более опасная радиация, но над Центром небо являло собой ослепительно-прекрасное зрелище. Узер видел его уже мириады раз, но всё равно остановился и задрал голову. Ему до сих пор не надоело смотреть, как небосвод на мгновение покрывается словно бы густой сеткой крохотных жемчужин, а потом по этой сетке принимаются неслышно скользить широкие мазки радужных сполохов. Узер знал, что это играли, исчезая на защитном экране, гонимые порывами ветра ядовитые капли… но многоцветная рябь, пробегавшая по небу, от этого не становилась менее притягательной для его взгляда.

Иногда он даже подумывал о том, каково это — угодить под Синее Око и всё, что оно с собой приносило, где-нибудь на окраинах. Там, где менее обласканные при рождении сейчас прятались под ненадёжные крыши, спускались в обустроенные ещё дедами погреба…

Может, там-то она и происходила — настоящая жизнь? Та, в которой он мог что-то изменить? Принимать решения, совершать поступки и воистину чувствовать, что живёт?.. Может быть.

Естественнорождённый Узер из Истинного клана Ху опустил голову, понимая, что и сегодня опять не отправится искать эту самую настоящую жизнь. Тем более что экран заработал уже в полную силу, сгладив помехи, — краски наверху, как это неизменно бывало, размылись и побледнели, сменившись искусственной картинкой безоблачного летнего дня. Прозрачное небо, стайки щебечущих птиц… Вот только ни одного из солнц там не было, потому что энергию было велено экономить, редкие облачка выглядели полнейшими близнецами, да у горизонта, особенно на краю зрения, всё-таки подрагивали радужные блики.

Вот на это смотреть было уже противно до тошноты.

Узер вздохнул, ткнулся в грудь подбородком и задумался о хорошей дозе ханумака. Потом, спохватившись, начал гнать эту мысль прочь, поскольку ни к чему хорошему она привести не могла. Вчера он поддался искушению и теперь отчётливо понимал, что две дозы за два дня — это перебор. Очень может статься — опасный.

И если здраво-то рассудить, на что ему сейчас ханумак? Он безуспешно попытался припомнить хотя бы порядок цифр в сумме наследства, которую, точно астероид на голову, обрушили на него невесть откуда взявшиеся душеприказчики. Охватить умом негаданное богатство по-прежнему не получалось, Узер только уяснил, что теперь он мог позволить себе всё. Без преувеличения! Купить планетку. Быть может, даже и с атмосферой. Или без атмосферы, чтобы не переделывать, а сразу всё устроить как надо. Завести собственный звездолёт, чтобы посещать свою новую собственность. Окружить себя чудовищной роскошью, например до конца дней забыть о клонированных красотках и обнимать только естественнорождённых…

Стоило подумать о естественнорождённых, об объятиях и немутирующем геноме, и перед глазами всё поплыло, а ханумака захотелось ещё больше прежнего. До чего правы были мудрецы пыльной древности, говорившие: дай ему полную чашу, а он всё равно будет алкать недостижимого, и плакать о нём, и биться головой в непреодолимую стену, забыв об иных путях, открытых во все стороны!..

«Проклятая империя. Долбаная планета. Грёбаный указ…»

На что ему планетка, пусть даже с атмосферой, на что красотки и даже звездолёт, если имперскую сублицензию на зачатие наследника не добыть ни за какие деньги? Генетический материал клана Ху, сказали ему, более не представляет интереса, а соблюдение указа контролировалось, и очень жёстко. Всепланетной федерацией — вот на каком уровне. А производить на свет ребёнка заведомо без гражданских прав, потенциального изгоя, готового кандидата в Темный мир…

«Где они были с этим их указом, когда родители зачинали братца Зетха?..»

Узер всё же не удержался, судорожно сглотнул и вытащил курительницу. Она была заряжена не ханумаком, а всего лишь триноплёй, но… Узер невольным жестом поправил на шее серебристый медальон, висевший поверх одежды материальным свидетельством того, что истинность его клана не подвергалась никакому сомнению. Каждый раз, когда он касался этого медальона, его охватывала невольная горечь. Знак избранности, предмет жгучей зависти многих и многих… а если разобраться — на что он ему, если роду Узера всё равно суждено угаснуть, а у самого у него — ни семьи, ни жены, ни друзей?..

Даже теперь, когда он неслыханно разбогател.

Кому охота знаться с гражданином, у которого родной брат — Рыжий Зетх. Главный учтённый супостат Священной Вседорбийской империи. Когда его брали последний раз, одних только астероидов конфисковали девять штук. И это помимо бесчисленных посадок ханумака, боевого корабля, контрабанды и изготовления дивитола, контактов с Тёмной стороной… Сколько раз он так или иначе уходил от правосудия, чтобы опять начать всё с нуля — и шире прежнего раскинуть свои преступные сети?.. Только, похоже, нынче Зетху и впрямь крышка. Из отеческих рук Трибунала просто так не вывернешься.

«Ну да, может, это и к лучшему, — мелькнула непрошеная мыслишка. — Не сможет претендовать на свою долю наследства. Честь и слава Творцам, хоть какая-то компенсация за обгаженную честь…»

Курительница сработала автоматически. Из неё потянуло ароматным дымком, и одни только небеса знали, чего стоило Узеру не бросить поспешным движением руку ко рту. Потребовалось страшное усилие, чтобы затянуться медленно и с достоинством, но награда была сладка — по телу Узера тотчас разбежалась живительная волна. Глаза сделались зорче, грудь задышала глубоко, плечи расправились, а ноги разом ускорили свой шаг.

Он направлялся в «Уголок забвения» — платный, отгороженный силовым барьером участок парка. Там были густо посажены сандарианские дубы. Их доставили с родной планеты уже взрослыми, потому что иначе они худо-бедно заматерели бы и начали проявлять свои свойства хорошо если при правнуках нынешнего Президента. Между могучими чёрными стволами вились затейливые тропинки, ветви курчавились подобием листвы, словно вырезанной из тёмного камня, — по крайней мере, здешний ветер её сдвинуть не мог.

«Интересно, что сталось бы с этими дубами, если убрать защитный экран?..»

Он не удивился бы, если бы деревья слопали и радиацию, и дождь, что называется, не поморщившись. А может, наоборот, сдулись бы и пропали, как те призрачные бисеринки в небе. Кто будет проверять?..

Издали роща выглядела весьма неприветливой, но Узер хорошо знал, куда шёл. Довольно было встать возле одного из гигантов и прижаться затылком и ладонями к грубой чёрной коре, как назойливое роение мыслей начинало стихать, голова постепенно пустела, заботы, желания и само время мало-помалу уносились в другие галактики. Ни эмоций, ни волнений, ни тревог… блаженная пустота. На исхлёстанных ураганами равнинах Сандара считали, что простецам лучше избегать этих дубов: лишь опытный в духовных практиках знает, как не остаться под ними навсегда.

Здесь, в столичном парке, всё было существенно проще. Автоматика завершит обратный отсчёт, подойдёт дежурный киборг и ласково направит вас на выход: досточтимый естественнорождённый, оплаченное время кончилось. Приходите ещё.

Такие вот духовные практики.

Попыхивая триноплёй, Узер немного постоял у овального, деликатно подсвеченного изнутри террариума, где плескались сагейские лебеди. Дубы звали его к себе, но больно уж нравилось наблюдать за стремительной охотой лёгких и отчаянных хищников. Лебеди никогда не уставали кормиться — порой Узер даже спрашивал себя: а не был ли этот подсвеченный, на треть заглублённый в землю эллипсоид такой же иллюзией, как и погожие небеса наверху? Ну не может в реальные живые существа столько влезать!.. Однако через ограждение перелезать не годилось, и он понимал, что правды, скорее всего, так никогда и не узнает. Когда-то он пробовал следить за движениями лебедей, проверяя, не начнут ли они повторяться, но всякий раз забывал о своём намерении и просто заворожённо следил.

Вот и теперь в воздухе террариума, смертельном для Узера, то и дело мелькали перепончатые лапы, увенчанные острыми когтями. Лебеди без видимого усилия одолевали толщу воды в два его роста, почти целиком уходили в мягкий донный ил и выхватывали из его глубины добычу — пятнистых нежно-розовых змей. Длинные упругие существа разевали пасти, извивались, наматывались на головы и шеи… и быстренько исчезали в зазубренных клювах. Только чмоканье, только плеск, приглушённый толстым стеклом… Или очень неплохая имитация плеска.

«И как только эти змеи поспевают настолько быстро плодиться?..»

Когда-то, попав сюда в первый раз, он так и загорелся разузнать всё и о змеях, и о лебедях, и, конечно, о знаменитых дубах… Но, конечно, намерения своего не исполнил. Зачем?..

Усмехнувшись, Узер приложился к курительнице… и чуть её не уронил: за спиной послышался какой-то треск, тяжёлое дыхание, уверенно-стремительный гвеллуриевый лязг. Пока он справлялся с неожиданностью, из цветущих зарослей выскочили двое.

«Вот так и убедишься, что хоть кусты настоящие». Эта мысль показалась Узеру ужасно смешной.

Ему стало ещё смешнее, когда он присмотрелся к двум фиолетово-чёрным рожам. Сразу видно, хигрянских кровей. «Интересно, как у них с генетическим потенциалом?..» Один от ужаса выкатил глаза так, что они едва не падали из глазниц (Узер представил себе два белых яблока, вертящиеся на ниточках нервов, и захохотал в голос), другой держал в руке древний плазменный пистолет бидайского производства. Нет, он что, серьёзно?.. С такой-то пукалкой, которой только старух в переулках пугать, против суперищеек?

Полицейские киборги коротко блеснули гвеллуриевой бронёй, в мгновение ока догнали, обездвижили и, взвалив на спины, потащили задержанных в оплот правосудия. Потревоженные ветки кустов давно успокоились, а Узер всё хохотал и никак не мог разогнуться.

«Совсем никакого житья не стало от этих хигрян, — сказал он себе, несколько протрезвев. Он вообще-то не одобрял рассуждений о расовом превосходстве, ибо считал их неблагородными, но после такого вот зрелища поневоле задумаешься: а нет ли в них какого зёрнышка истины? С отвращением сплюнув, Узер унял противную дрожь в руках и, более не отвлекаясь, приканчивая курительницу, двинулся к сандарианским дубам. — Опять всё удовольствие испортили. Ну вот что их вечно тянет сюда, в Центр? Нет бы сидели у себя на периферии. Под ласковыми солнышками и тёплым дождём…»

Ароматный дымок сделал эту мысль несказанно остроумной, и Узер вновь улыбнулся.

Однако едва он сделал первый шаг по золотистой песчаной дорожке, уводившей в непроглядную тень чёрных стволов, как удовольствие оказалось испорчено снова. Искусственное небо дрогнуло, по фальшивым облакам пробежала рябь, и вместо них во всей красе парадного мундира возник Президент.

Все жители города, и в том числе Узер, ощутили, как заложило уши, а в голове послышалось сперва характерное шипение, а потом — отчётливые слова:

— Здравствуй, мой народ! Это говорит Президент, законно избранный для службы тебе. Слушайте же, слушайте, слушайте!

Узер знал, что по всей империи сейчас происходило одно и то же. Страшная это штука — модулированное кил-поле. Хоть голову под подушку засунь, хоть в дедовский погреб нырни, хоть в террариум к этим вот лебедям — а слушать законно избранного придётся… если только не разжился по случаю, как Узер, контрабандным блокиратором. Деньги немалые, но машинка их отрабатывала с лихвой. Включил — и в голове тишина. Не та блаженная пустота, что под дубами, но всё-таки.

Узер привычно нащупал кнопку, с наслаждением надавил, мотнул головой и наконец-то двинулся дальше. Но не на вожделенную дорожку, а мимо. Под разглагольствования Президента в блаженное никуда проваливаться нельзя. Не так поймут. Нужно тщательно изображать внимание и одобрение, то есть следить если не за словами, так хотя бы за мимикой физиономии в облаках. У службы Заботы о законе глаза и уши повсюду…

Узер целую вечность ходил по аллейкам среди тюльпанов с Большого Лоркаса и оссигонских мимоз, смотрел то на летучих ящерок с Сагея, то на бабочек с Нгиры, то… будь он неладен, на родного Президента, высившегося в облаках. А тот исполнял, без преувеличения, высочайшую пантомиму: торжественно простирал руку, строго хмурил брови, с достоинством улыбался…

«Так я скоро по губам читать научусь. Совсем некуда будет деваться…»

Перстни законно избранного искрились драгоценными огоньками, по недосмотру координаторов виден был край стола: баснословная икра лосося ре, окорок хурала, утопленного в вине, уши ящера с Малого Лоркаса, почки жареного хробана…

Оставалось только гадать, сколько народу по всей империи, подобно Узеру, при виде такого-то изобилия начало глотать слюну и жадно совать в рот таблетки псевдоеды.

Собственно, теперь Узер, с его-то богатством, мог позволить себе и настоящую еду, но спускаться вниз, искать сверхресторан… Нет, нет, вначале райское забвение, чтобы сделать бессмысленную жизнь мало-мальски переносимой… Наконец Президент иссяк, в последний раз блеснул перстнями и исчез. Через опустевшие небеса поплыла обычная реклама дивитола: «А ты не забыл купить себе новую дозу? Если надоело жить, можешь не покупать…»

«Ну, хвала Творцам». Узер выключил блокиратор, вытряс пепел из давно опустевшей и остывшей курительницы и наконец-то повернул в сторону заветной дорожки.

Дубовая роща занимала внушительный участок парка, огороженный мерцающим барьером. У овального прохода стоял киборг-билетёр, индикаторы его приветственно горели.

Узер предъявил ему медальон, позволив взять плату за билет, в который раз поправил цепочку, вздохнул и с достоинством ступил на светящийся золотистый песок. Не спеша и высоко неся голову, как и полагалось субгражданину империи. Хвала Творцам, он не какой-нибудь жалкий регистрант с контрольным чипом, введённым в ягодичную мышцу. И подавно не нелегал вроде тех лиловых хигрян…

За силовым забором душа радовалась всему, куда ни повернись. По оранжевым дымящимся камням сбегал водопад, а у заводи росли колючие кусты, и на унизанных отточенными шипами ветвях гнездились певчие птицы. Над водой толклась мошкара, за ней гонялись огненные стрекозы. В коротко подстриженной траве мелькали узорчатые спинки змей. Жизнь торжествовала.

Заранее чувствуя умиление и восторг, Узер поднялся в горку, миновал заросли некитанских роз и, нетерпеливо раздувая ноздри, пошёл в дубраву.

Он знал, конечно, что «Уголок» был устроен по принципам древнего храма, где одно подготавливает тебя к восприятию другого, и так далее, вот и аромат роз должен был определённым образом воздействовать на обоняние, он всё это знал, и тем не менее…

Густой, ни на что не похожий запах ударил словно молотом по голове, разом расслабил ноги, заставил вздрогнуть — куда там тринопле.

— О Творцы… — шумно выдохнул Узер. Шагнул к ближайшей, пока что заблокированной скамье под чёрным стволом, сдёрнул с шеи чип-медальон, сунул в прорезь, оплачивая своё время… и не уселся — мягко стёк, закрывая глаза.

«Вот это да!»

Сандарианский запах подействовал на него сразу, без остатка унеся волнения, желания и тревоги. Как и было обещано — блаженная пустота. Что касается мыслей — в безбрежной пустоте ещё трепетали крылышками несколько мотыльков, но и за ними Узер уже следил отстранённо, издалека, и нисколько о них не переживал.

Наследство, наследник, генетический потенциал… Какие глупости, право.

Наконец последние мотыльки перестали трепыхаться и опали невесомыми хлопьями пепла, выбитыми из курительницы, и Узеру вспомнилось давнее — как он еще курсантом летал на боевом корабле бить берсенов. Тогда, помнится, в столице произошли страшные взрывы, было много погибших и Центр закона и безопасности при Президенте вынес вердикт: это они. Смутьяны, отъявленные головорезы, торговцы человеческими органами, межпланетные террористы. Короче, берсены. Разбойники с большой космической трассы.

«Невинная кровь взывает к отмщению! Быстрому и бескомпромиссному! — во всеуслышание объявил Президент, родитель нынешнего Президента. — Такому, чтобы мокрого места не осталось!»

И бравая эскадра, где юный Узер проходил практику, с высокой орбиты обработала Берсению так, что никому мало не показалось. Потом, естественно, высадили десант, ввели оккупационные войска, поставили Главным Управляющим подходящего аборигена… Казалось бы — всё, вопрос исчерпан. Да только вскоре как-то ненавязчиво просочилось, что берсены ко взрывам в столице не имели никакого отношения. Просто на их многострадальной планете богатые залежи ягенима. Да-да, того самого, из которого делают вожделенный дивитол. Причём кто делает? А мегакорпорация, которой владеет жена Президента. Уже не родителя, а нынешнего. И выходит, что…

Эти соображения, конечно, были страшной крамолой, и вообще стоит задуматься о том, каким образом просачивается и уползает в массы такого рода информация. И почему в итоге народ обязательно узнаёт правду, какой бы век ни стоял на дворе?..

…Блаженное бесчувствие, как и предполагалось, нарушил киборг-смотритель. Неслышно приблизился, тактично отлепил от грубого древесного бархата и препроводил к выходу. И ведь второй раз, хоть ты разбейся, сегодня уже не пустит. Ибо что одним — духовные практики, другим — платное удовольствие, потенциально могущее быть даже опасным. Так постановил ещё один Центр, в просторечии именуемый Центром Здоровья, ибо полное название его было таково, что язык можно сломать.

Вздохнув, Узер ощупал в кармане свою любимую курительницу и пошёл прочь. Куда конкретно, он ещё не решил. Мысли ворочались трудно, как набирающие разгон жернова. По-прежнему без определённой цели он пересёк парк, глянул на фальшивый, блистающий преувеличенными красками закат красного светила, прислушался к желудку — и не придумал ничего лучшего, чем спуститься на Главный уровень.

Вот уж где беглого хигрянина, вылезающего из кустов с плазменным пистолетом, уж точно не встретишь. Сытые лица, правильная речь, шикарные наряды, чистейший дивитол. Зато на каждом переулке — лицензированный суббоец в компании с бронированным киберпсом. Эти кому угодно дадут разъяснения по части законности и правопорядка. Узер пошёл было вдоль заманчиво мерцавших витрин, вполуха слушая музыку и рассматривая голограммы очень привлекательных яств… пока впереди не возник огромный вращающийся куб, а на нём, на каждой грани, — Президент. Давешнюю речь повторяли для тех, кто по той или иной причине пропустил «небесное» выступление. Народ имеет право видеть и слышать отца нации, вне зависимости от обстоятельств. Заткнуть покрепче уши, посмотреть со стороны, ну прямо отец родной. Узера передёрнуло. Спохватившись, он на всякий случай замаскировал гримасу приступом кашля и, сменив направление, поспешил к межуровневому порталу.

Как всегда после посещения «Уголка», в голове царила кристальная ясность, а в душе проклюнулся росток весёлой бесшабашности. Не настолько могучий, чтобы толкнуть Узера за пределы защитного экрана, под разъедающий крыши горячий дождь, — но довольно скоро он уже был на третьем горизонте шестнадцатого уровня, в секторе «Ку», в квадрате восемь-двенадцать.

Здесь не сновали дорогие гравикары и не ораторствовал Президент. Здесь, если тебе дадут в ухо, охранник с киберпсом на помощь не прибежит. На третьем горизонте жили незамысловато и к закону относились, скажем так, творчески, зато здесь было весело — как раз под нынешнее настроение Узера. Неисповедимые ресторанчики, дешёвые дома свиданий, огороженные сцены, где машут кулаками за деньги… — всё это выплёскивалось из помещений на узкие мостовые, а с них — на проезжую часть, занимая её чуть не наполовину. Лоточники, разносчики, звуки, запахи, вкусы… И повсюду курится тринопля, брызжет из инъекторов ханумак, пенится в кружках крепкое альгеранское, неведомыми путями миновавшее все таможни…

— Нет-нет, милая, я занят, не сейчас, — отмахнулся Узер от уличной киберпотаскушки, но потом с сожалением вздохнул, невольно глянул вслед. А ведь хороша…

Он знал эту модель. Всё, что требуется, у неё натуральное. Ну, почти. Искусственно выращенное, одноразовое, безопасное… Узер ощутил, как пробудилось плотское желание, и едва не окликнул удалявшееся инженерное чудо, однако посетившая его идея так и осталась нереализованной. Счастливая бесшабашность успела несколько схлынуть, Узер подумал о том, что сейчас надо будет куда-то идти, раздеваться, да ещё и делать болезненный укол… Нет уж. Сегодня вечером он вернётся домой, вытянется в постели, выпьет таблетку… И получит всё то же самое, только без лишних хлопот.

Наследника-то ему всё равно не видать.

В потемневшем псевдонебе властвовало мрачно-синее солнце. Узер пересёк бульвар, миновал бассейн, где под вопли болельщиков боец в зелёном пытался утопить бойца в жёлтом, и остановился у овальной гвеллуриевой гермодвери. «Чёрная дыра», гласило название.

Звучало довольно-таки устрашающе, но Узер с предвкушением улыбнулся. Здесь его знали в лицо. Ещё с прежних, полунищих времён. Его улыбка сделалась шире. В «Дыре» круглые сутки можно было при желании подцепить партнёршу, пощекотать нервы азартной игрой, выпить и поесть, не сильно рискуя отравиться, а также — если ты тут совсем свой — разжиться доброй триноплёй или ханумаком, после которого тебя не понадобится вытаскивать из комы.

Он вспомнил непроглядный бархат коры сандарианских дубов, и улыбка наконец-то добралась до глаз. Дыра, согласно названию, тоже была чёрной. И тоже обещала блаженство.

Узер кивнул охранникам и вошёл.

В первом зале кил-излучатели работали на частоте второй чакры, отчего сновавшие здесь потаскушки выглядели немыслимо соблазнительными. Во втором — стимулировались алчность и азарт. В третьем, куда пропускали не всех, царила естественная атмосфера добрых старых времён. Пожилой бородатый хигрянин-бармен, стойка, самым примитивным образом левитирующая над полом, простенький, даже без биосублимации, синтезатор напитков… Обстановка сугубо на любителя, потому и народа здесь было немного — раз-два и обчёлся.

Узер влез на высокий стул перед стойкой и совсем уже собрался произнести: «Зелёный с солёным льдом, пожалуйста», когда его отвлекли. В зале раздавался голос из его далёкого прошлого — некто, ссутулившийся через два сиденья, заказывал «Розовый пульсар».

Голос был достаточно противный, картавый, с типично хербейскими визгливыми обертонами. С таким голосом не интеллектуальные беседы вести, а покупателей зазывать на подпольном базаре где-нибудь под Биломиханом.

«Не может быть!»

Узер развернулся к соседу, вгляделся и не удержался, заорал:

— Джех! Это и вправду ты, драный тамуан?

«Творцы, неужто это действительно Джех, одноклассник, которому все пророчили блестящее будущее в науке, а за хербейскую внешность дразнили драным тамуаном? О Творцы, сколько же времени прошло…»

— Муррах магот! — вздрогнув, воскликнул любитель «Розовых пульсаров». Опустил руку, протянутую за высоким стаканом, прищурил левый глаз, оценивающе выпятил губу… и наконец ударил пальцами о ладонь. — Их-муррах, если это не Узер, старый добрый Узер! Ну здравствуй, проигранная битва родителя-полководца! Ты как, уже посол? Или портишь воздух в Высшем Совете?

Родитель Узера в самом деле был полководцем. Высшего ранга. Сыну тоже пророчили великое будущее. Как минимум пост Доверенного Посла, Военного субминистра или даже Суперчлена Высшего Совета империи. Не у каждого в судьбе так удачно сочетается отмеренный Творцами талант, отцовские связи, положение, деньги… Однако всё сразу хорошо не бывает. Какая карьера и, что ещё обиднее, какие наследники могут быть у того, чей родной брат — первейший супостат империи?..

— Ах ты, старый тамуан… — Отложив подробности на потом, Узер крепко обнял былого товарища, крепко потёрся, как это принято у близких друзей, ушами, носом и лбом. — Рассказывай лучше, как сам? Земли-то ещё касаешься или из лаборатории только ради выпивки вылезаешь?

А услужливая память знай подкидывала картинки — в основном озадаченные лица наставников, которых Джех, тогда ещё безбородый, раз за разом ставил в тупик ходом своей мысли, весьма далёким от тривиального. И те же лица, но уже гневные и, пожалуй, злорадные, — когда Джеху устраивали очередную выволочку. Ибо неулыбчивый картавый паренёк изобретал всякие каверзы столь же талантливо, как и задачки решал. Одно слово — хербей.

— Слушай, Узер, не сыпь перец в штаны.

Джех помрачнел, насупился и рявкнул на бармена:

— «Пульсар»-то где? — Заполучил ёмкость, жадно хлебнул и вытер куцую седую бородёнку жестом всё того же торговца с нелегального рынка.

— Я, чтобы ты знал, больше не почётный и не заслуженный. Выкинули меня, брат, из науки совсем. Да ещё и в Центр безопасности дали знать, чтобы на контроль взяли… Моя Теория Соответствия, оказывается, не только в корне неправильна, но ещё и вредна. Политически.

Он выговорил это спокойным тоном, без надрыва, видать, уже отболело. Или, наоборот, болело так, что никакими всхлипами и не выразишь.

— С ума сойти. — Узеру сразу захотелось снова потуже набить любимую курительницу. А лучше — немедленно плюхнуться на скамейку под ароматной сенью дубов. — Ты и политика!.. Что, правда впаяли постоянный контроль? За какую-то теорию?.. Ох, Творцы…

На старших курсах он полюбил ходить к Джеху в гости. Тогда ещё не успела войти в моду псевдоеда, настоящие продукты оставались вполне доступными, и добрая бабушка Зара, старая мудрая хербейка, кормила ребят томлёным мясом с грибами, которое ещё не всякая киберпечь могла приготовить, а в ту, которая могла, продукты требовалось загружать накануне. А по выходным отец Узера обоих вёз на природу — показывать, как правильно раскручивать пращу, рыть ловушки, ставить сети… и как очищать рану от яда, если, купаясь, наступишь босой ногой на донную змею. Теперь на месте тогдашних озёр и лесов построили полигон для мегагвардии, и там, где когда-то росла трава, плодоносили деревья и ползали кусачие гады, теперь клубился горячий дым и лязгала гвеллуриевая броня…

— Сам ты «какая-то», — совершенно по-школьному обиделся Джех, выпятил губу и стал уже окончательно похож на тамуана, сердитого, обиженного и больного. — У тебя, вояка недосиженный, мозгов-то хватит, чтобы её осознать?

«Розовых пульсаров» он, видимо, проглотил уже целое созвездие.

— Твоя мама, помнится, говорила, что настоящий учёный может любой уборщице объяснить всё, что угодно, на примере ведра, стакана и ложки, — лукаво улыбнулся ему Узер и, в свою очередь, принял из рук бармена внушительную ёмкость. — Ты попробуй, я, может, что и пойму.

Пить ему вообще-то не хотелось, он бы лучше покурил. Но компания — дело святое, да и общение с Джехом обещало стать самым светлым событием сегодняшнего дня.

— Тогда слушай. — Джех захрустел орешками, роняя скорлупу на пол, и его глаза стали неожиданно трезвыми. — В подробности, правда, вдаваться не буду, только голую суть. А она должна быть очевидна даже тебе: чтобы общество было стабильно, должен соблюдаться паритет между уровнем нравственно-этической культуры и характером развития производительных сил. То есть тот, у кого в руке копьё или меч, должен как минимум представлять, что такое хорошо и что такое плохо. А если в руке оказывается плазмотрон?.. Ведь ты посмотри, естественнорождённый, что происходит-то!..

Джех торопливо допил и поставил стакан. Бармен невозмутимо настраивал коктейль-машину. Какие только разговоры ни происходили за вверенной ему стойкой, от пустопорожних до откровенно подрывных, но он дожил на этом месте до седой бороды именно потому, что вся сколько-нибудь опасная радиация исчезала в нём, как в той самой чёрной дыре.

— Мы взяли за глотку вакуум, — продолжал Джех. — Мы сгибаем и рвём пространство, аннигилируем материю… И при этом остаёмся самыми настоящими дикарями. Скажешь, нет?

— Конечно нет, — усмехнулся Узер и прежде, чем одноклассник успел громко вознегодовать, пояснил: — Дикари, взять хоть марханов, по крайней мере чтут природу и жизнь и живут по законам Вселенной, как они их понимают…

— Ну… короче, ты меня понял. Мы загадили весь ближний космос, насилуем природу, дерём глотки друг другу… А что нас ведёт? Только деньги, утехи плоти, жажда власти и, самое главное, дивитол. Вот и весь смысл нашей так называемой жизни. Вот ради чего мы ломаем, унижаем и губим себя. Чтобы, упаси Творцы, не активировался ген старения, чтобы длилось и длилось это никчёмное существование. Да, Узер, никчёмное!.. Мы так погрязли в материальном, что наши души становятся не способны к полёту. Собственно, на слушаниях я так им и сказал… — Джех ополовинил очередной стакан и вооружился гостью орехов. В его глазах стояла тоска. — Наша цивилизация обречена, Узер. Ещё немного, и Тёмная сторона поглотит нас. Я им и расчёты свои показал… Так вот и въехал под постоянный надзор, а скоро и вовсе будет рассмотрен вопрос о лишении меня всех жизненных субсидий. Да это, в общем-то, уже формальность, всё, полагаю, давно уже решено. — Он взболтал жидкость в стакане, поёжился и мрачно покосился на Узера. — Вот сказать тебе, вояка, чего мне сейчас больше всего охота? Рассказать, а?

— Ну, расскажи, — усмехнулся Узер, предвкушая, как спокойно и ненавязчиво возьмёт бывшего одноклассника на довольствие. — Хотя погоди, дай угадаю. Небось тринопли? Или ханумака? — И употребил модное молодёжное выражение: — Так, чтобы по уши в землю?.. Эй, бармен, мне, пожалуйста, ещё «Зелёного».

Про себя он считал, что Джех был отчасти сам виноват. Нашёл кому свою теорию излагать. Тем самым умникам, которые, в худшем случае, усердно толкали этот мир к пропасти, а в лучшем — не препятствовали ему катиться туда.

— Вот и я об этом. — Джех грустно улыбнулся. — Высшая наша духовная жажда — тринопля с ханумаком. Нет, дорогой мой, я хочу денег. Вдосталь. Были бы — не сидел бы здесь сейчас…

Глаза его при последних словах вспыхнули надеждой. Несбыточной, как пешком до Берсении, но до того желанной…

— Так-так-так, — плотнее придвинулся к нему Узер, сообразивший, что подворачивается возможность реально порадовать старинного друга. — Эволюция всё же коснулась тамуана, он возжелал не только орехов и самок… Скажи, а на кой они тебе сдались? Да ещё вдосталь?

Сколько он помнил Джеха, тот был полный бессребреник. Нечастое исключение среди хербеев, которых история их народа сделала прижимистыми и бережливыми.

К его некоторому удивлению, Джех помедлил, несколько странно заглянул ему в глаза и почему-то перешёл на шёпот:

— Ты ведь слышал, конечно, о Суперигре? Ну той… третьего рода?

Узер отхлебнул «Зеленого» и пожал плечами:

— Ещё в школе. — Тогда и правда было много разговоров, но, когда он стал курсантом, Межпланетный Совет признал Игру разновидностью насильственной колонизации, заклеймил позором и жёстко запретил. — Помнится, был большой скандал, оказались замешаны наши, кто-то с Тилгариса, с Нгиры и вроде ещё с Ракхазы… А что?

Большой скандал — это ещё мягко сказано. Игра была не каким-то переулочным разводиловом в духе биломиханского рынка. Вытягиванием денег из кошельков богатых бездельников занимались на самом высшем уровне. Головы, конечно, в итоге покатились, но на несколько уровней ниже.

— А то, — качнул плешивой головой Джех, — что Игра-то, оказывается, продолжается. В Тёмной Зоне не так давно случилось возмущение… Довольно подозрительное, скажу я тебе… Однако суть в том, что остаточными вихрями один из бывших игродромов вынесло из зоны ответственности Межпланетного Совета. Ты хоть понимаешь, боевой летун, что всё это значит? — Он замолк, опустошил свой стакан и искоса взглянул на Узера, тянувшего «Зелёный». Узер не торопился отвечать, и Джех продолжил: — Короче, уже вовсю работает фирма под названием «Неближний свет», и, говорят, в ней имеет долю сам Президент. Шустрые ребята вовсю организуют новую Игру. Для всех желающих. Правда, денег за это удовольствие просят… — Джех закатил глаза, горечь и страдание кривили его губы. — Дошло? Ты хоть представляешь, сын полководца? Полная свобода! Ничем не ограниченная! Совершенно! — Он придвинулся поближе. — Ни тебе дурацких законов, ни заплесневелых догм… только твоя собственная осознанная необходимость. Ты творец и вершитель, а отвечаешь только перед собственной совестью. Это твой мир. Это твой выбор. Твоя игра, которая показывает, чего ты на самом деле стоишь.

«Наследник, — вплыло в голову Узера сквозь частоколы этических завихрений. — Наследник…»

Он прищурился:

— А если поподробней? Сколько просят-то?

«Начать всё сначала, с пустого места, с нуля. Слепить этот новый мир конкретно под себя. И перво-наперво — чтобы не было в нём никаких лицензий на зачатие и рождение, на…»

— Творцы, это-то тебе зачем? — удивился Джех, однако достал планшетку (последней модели, отметил про себя Узер), быстро ткнул пальцами в экран и повернул его к другу. — Вот, любуйся. Ну что, доволен, любознательный ты наш?

Цифры — малиновые по нежно-зелёному — выглядели впечатляюще, однако их вереница даже навскидку была много короче той, что Узеру довелось наблюдать не очень давно. Он только улыбнулся. Бесхитростно и беззаботно…

Клёнов. Накануне

Первым, кого Клёнов встретил в прихожей, был домашний котище Леопольд, вальяжный и миролюбивый, как в народном мультфильме. Кот неспешно, с достоинством приблизился, боднул массивным лбом хозяйское колено и, громко, басовито заурчав, принялся свидетельствовать почтение.

— Привет-привет… — Клёнов потрепал питомца по загривку, повесил на вешалку пальто, повернулся и увидел жену. — И тебе, мать, привет, пламенный, революционный. А где Настюха?

Разговаривать ему ни с кем сейчас не хотелось, однако выплёскивать негатив на своих — самое последнее дело.

— Тучи рисует. — Бася погладила его по щеке ладонью и показала в улыбке белые зубы. — Мой руки скорее. Сегодня у нас на обед догадайся что? Кочо…[22]

Стройная, в китайском халатике с драконами, в облаке чёрных волос, она была похожа то ли на гейшу, то ли на Синильгу с Угрюм-реки. Впрочем, и Клёнов смотрелся с ней рядом очень достойно: крепко вырубленный, широкоплечий, со строгим взглядом зелёных глаз. Опять же генерал, орденоносец, действительный член, лауреат… Хотя сейчас это уже не имело никакого значения. Мавр сделал свое дело. Точнее, не сделал. Поэтому и не удел…

— Чую-чую, пахнет вкусно, — изобразил восторг Клёнов, вылезая из дорогого пиджака. Переоделся в домашнее и наконец добрался до кухни. — Настюха, привет. Что это там у тебя?

Его дочь Настя сидела чинно за столом, прямо-таки светясь вдохновением, и, далеко высунув кончик языка, что-то с воодушевлением рисовала. Так увлеклась, что даже не выбежала, как обычно, встречать папу у двери.

— Это небесная матушка Умай в своем летающем дворце. — Дочка подняла зелёные, как у самого Клёнова, глаза и вдруг переменила тему: — Чокчока[23] хочешь? Вот, зайчика бери, они самые вкусные.

Небесная матушка Умай чем-то напоминала снежную бабу. Она восседала на огромном троне, отчётливо похожем на унитаз. Кресло стояло в центре сплюснутого волнистого овала. На шедевр рисунок явно не тянул.

— Спасибо, милая, перед обедом не буду, — потрепал по тёплой голове дочку Клёнов, сел и, чтобы сказать хоть что-то, спросил: — Матушка Умай, говоришь? И где же это она так летает?

Ему нравилось, что Бася учила Настю алтайскому эпосу. Мифы, как известно, это история, мировоззрение и наука, только изложенные на языке, от которого мы почти совсем отказались. Это рассказы о том, как вписываться в круги и ритмы Вселенной. И о том, что бывает, если боги и люди нарушают эту гармонию.

— Зря, пап, чокчок очень вкусный. — Настя наклонила голову к плечу и принялась накладывать на творение зловещий чёрный фон. — А матушка Умай летает на орбите. Высокой, геостационарной.

Вот какие слова она уже знала в свои пять лет.

— Что? — изумился Клёнов и с недоумением посмотрел на родную дочь. — Откуда такие сведения?

Он вдруг почувствовал себя интеллектуальным идиотом, каких показывают в «Секретных материалах». Ну да, истина где-то рядом.

— Она сама мне вчера сказала. — Настя принялась украшать рисунок звёздочками.

Клёнов поднял бровь, но тут вмешалась Бася, поставила на стол объёмистую дымящуюся пиалу, потом блюдо с подогретым мясом, тертпеек,[24] зелень и каймак. Запивать же всю эту благодать полагалось чегеном[25] личной Басиной выделки.

Однако Клёнов всё не отводил глаз от звёздочек на дочкином рисунке, и в голову лезло всё то, что он, попав в родное домашнее тепло, почти умудрился из неё выбросить.

Он поднял на Басю глаза:

— Мать, налей-ка ты мне водки. Как следует…

Имелась в виду большая пузатая рюмка, вмещавшая чайный стакан.

— Так, понятно, — посмотрела на него Бася. — Настя, всё, дорисуешь потом. Выйди на минуточку, поиграй с Леопольдом.

Насте уходить, конечно, не хотелось, но она знала — бывают моменты, когда маме с папой нужно обсудить какие-то взрослые дела. Она демонстративно вздохнула, но всё-таки слезла со стула и вышла из кухни:

— Леопольд, подлый трус, выходи…

Бася тем временем вытащила огурчики, извлекла сервелат, откупорила икру. Поставила пару рюмок… Водку она тоже готовила сама. Покупала хорошую «Столичную» и настаивала на лимоне. Получалась, конечно, не алтайская арака,[26] но очень приемлемо… Хрустя огурцом, Клёнов разрезал пополам бутерброд, и Бася, улыбнувшись, придвинула ему пиалу:

— Ну как, отпустило? Тогда рассказывай давай. И ешь, полегчает.

Он не слишком на это надеялся, но всё же кивнул, взял ложку и отхлебнул кочо — в самом деле божественного.

— А рассказывать, мать, особо и нечего. Высочайший указ. Программу свернули, финансирование сняли, головной институт закрывают. Спутники решено топить в Тихом океане…

Вспомнив, чего ему стоило вывести систему на боевой режим, Клёнов даже застонал. Тихо выругался и положил ложку.

— А тебя? — так же тихо спросила Бася.

— Да что меня… Могу в дворники устроиться. Или бухгалтером в кооператив…

— Как же так, — обиделась Бася, легко привстала и налила по новой. — Ты же герой труда, лауреат премий всяких, академик… А знаешь сколько! Ученики…

— Э, милая, — усмехнулся Клёнов. Выпил, отчаянно сморщился, резко выдохнул, но закусывать не стал. — «Просто академиков» у нас не бывает. Есть академики от бомбы, есть от ракет, от двигателей, от систем связи с подводными лодками. Я вот академик от своего «Зонта», ныне безлошадный. Да что — я… — Клёнов положил руки на стол и сжал кулаки. — «Скальпель» без ножа зарезали, «Сатану» извели, а гениальную «Газель»…[27] Такую мать…

— Люди сошли с ума, — тихо проговорила Бася. — Весь смысл их жизни — в убийстве себе подобных. Они не думают о будущем и становятся дьяман кермес. Эрлику[28] даже и не надо стучать по своей наковальне…

Последнюю фразу она произнесла вполголоса, с какой-то странной интонацией, таинственно качнув пологом волос… Прямо алтайская шаманка. Такой Клёнов свою жену ещё не видел.

— Постой, мать, постой, — потянулся он к тарелке с сервелатом. — Что там про наковальню? Он у вас ведь Повелитель лжи или как?

— Он не только Повелитель лжи, он хозяин этого мира, потому что этим миром правят деньги и ложь, — помрачнела она. — А наковальня… Душа доброго человека после смерти и суда превращается в ару кермес и служит Ульгеню. Душа подлеца становится дьяман кермес и уходит к Эрлику. Только слуги Эрлика не множатся сами по себе, и он сделал волшебную наковальню. Раз — и из-под кувалды выскакивает кермес. Два — и готов ещё один. Три… И так без конца.

В Басином роду-сеоке испокон века не переводились пророки, сказители и шаманы. Один дед чего стоил — очень авторитетный и сильный был шаман, хотя, конечно, не заарин[29] легендарных времён. К нему ещё приезжали потом из Москвы немалые люди, просили кто поворожить, кто будущее предсказать… Дед с ними не стал разговаривать, хорошо ещё, не взял греха на душу, не устроил приезжим молнию, камнепад или ураган. Отец Баси, известный сказитель и музыкант, играл себе на двухструнном топшуре, пропагандировал народный эпос и к шаманскому бубну тунгуру вроде бы отношения не имел. И только Бася знала, что у отца имелась «птица-шапка с тремя лентами», а чтобы путешествовать по мирам, белому шаману бубен не нужен. Много чего она знала, да не про всё говорила. До особого дня — вот как теперь.

— Чистых душ, Толя, всё меньше, — всё так же тихо и печально продолжала она. — А чёрных — грозовой тучей, без числа. Сам-то ты, — посмотрела она на мужа, — какому богу молишься? Эрлик по тебе плачет или Ульгень?

Вроде бы в шутку спросила, и только глаза были словно два омута.

— На небо, мать, меня точно не возьмут, — усмехнулся Клёнов. — Думаю, Эрлик со своими кермесами готовит мне персональный котёл и личную сковородку. Будут резать меня на части, пускать на колбасу, жрать с солью и перцем. Каюсь, заслужил.

Конечно же заслужил, раз Ленинскую премию дали.

— Это хорошо, что не врёшь жене… — Бася пододвинула ему кочо, заботливо проверила, не остыл ли. — Ну и куда же мы теперь? К твоим империалистам поедем?

Империалисты в лице Америки, Канады, Англии и прочих давно уже облизывались на Клёнова, словно кошка на сливки. Только дай знать — с руками оторвут.

— Да кто ж меня выпустит, я ведь в государственных тайнах по уши, — вытер губы Клёнов. — Вот так, уже и государства нет, а тайны остались… А даже если отпустят, — он пальцем почесал седеющий висок, — один хрен не поеду. Я ведь не сам по себе, за мной чёртова прорва людей стоит. Мне к супостатам уехать — значит продать их всех за тридцать сребреников. Я что, на Иуду похож?.. — Клёнов взмахнул огурцом и внезапно воодушевился. — Нет, мать, мы пойдём другим путем. Хрена ли нам эта Америка-Европа? Поедем-ка мы в Питер, в наше родовое гнездо. Деньги пока есть, что-нибудь изобретём… А прямо завтра, — он покосился на телевизор, где мелькали, хорошо хоть без звука, знакомые мордастые персонажи, — давай-ка рванём на дачу. На нашу дачу. Затопим печку, сядем рядом, подумаем…

«Наша» дача была действительно своей, кровной, построенной на личные деньги и собственными руками. Не казённые хоромы с охраной и обслугой, в которые тебе сегодня добро пожаловать, а назавтра — от ворот поворот.

— Как скажешь, родной. — Бася поцеловала мужа в лоб, отправила пиалу подогреваться в микроволновку и позвала Настю за стол.

На орбите. Матушка Умай

Центральный обзорный пост Карантинной станции представлял собой огромную полусферу, разделённую прозрачными палубами на три уровня. В самом нижнем у гигантских мониторов размещались по кругу артемиты-смотрители, напрямую подсоединённые к электронному Мозгу корабля. Они следили за обстановкой в ближнем космосе. В центре второго уровня, вращаясь вокруг оси, парила объёмная голокарта планеты, которую аборигены называли Землёй. Карта в реальном времени отображала весь ход явлений, происходивших внизу. Артемиты-наблюдатели тщательно фиксировали каждую мелочь. Обработанная информация поступала на третью палубу, где перед пультом размещался дежурный офицер. Сейчас на вахте находилась Корректор-Космобиолог — высокая бронзовокожая женщина с шевронами полусотника.

Существовал неписаный закон: облик наблюдателей должен был соответствовать внешнему виду обитателей основной разумной расы планеты-объекта. Женщине-полусотнику не пришлось утруждать себя трансформацией или перемещением в другое тело. Она происходила из системы Шести Зелёных Звёзд,[30] обитатели которой состояли в родстве с кредорбийцами, марханами, аркарейсами и прочими, кого собирательно называли людьми. Цивилизация Зелёных Звёзд давно нащупала тропку, что вела к вселенской гармонии, и достаточно успешно продвигалась по ней, постепенно забывая о войнах, злобе и зависти. Посланцы Тёмной стороны уже несколько тысяч лет не осмеливались соваться туда.

Полулёжа в удобном кресле, офицер вглядывалась в экран, держа телепатическую связь с вахтенным разрушителем. Момент был вполне рабочий, хотя и несколько напряжённый. Со стороны газового гиганта, по-местному Юпитера, к Земле приближался приличных размеров астероид. Если допустить столкновение, тотального вымирания произойти не должно, но вот цивилизация рухнет.

Вообще-то инструкции строго запрещали вмешательство в природный ход вещей, так что полусотник имела в виду совершить злоупотребление, чреватое в лучшем случае выговором, а в худшем — разжалованием в десятники. Ну и пусть разжалуют, эка важность. Экипаж Карантинной станции и так состоял из одних штрафников, и дочь Шести Звёзд не была исключением. Пусть задаются вопросом: стоят ли они того, эти здешние братья?..

— Младший техник, слушайте приказ. — Полусотник взяла всю ответственность на себя. — Объект триста семь уничтожить. Видимые эффекты исключить. По исполнении доложить.

Приняла подтверждение, коротко кивнула и с каким-то странным выражением глянула на Землю в мониторе:

— Вот так, ребята. Пока ещё не конец.

У её народа не было принято давать имя на всю жизнь, оно менялось в зависимости от обстоятельств и достижений; угодив в штрафники, офицер приняла имя Чинаппа — Наказанная. Отбыв здесь уже почти половину срока, она всё никак не могла привыкнуть к роли беспристрастного наблюдателя. Да и можно ли было вообще равнодушно смотреть на эту благодатнейшую планету? С её могучими океанами, живительными лесами, стремительными реками, величественными горами? Мыслимо ли отстранённо фиксировать, как её поганят радиацией, травят токсичными отходами, уродуют бесконечным строительством городов?.. Бедный голубой шарик, угораздило же тебя обзавестись подобной цивилизацией! Вся её история — война и кровь, все достижения — во имя уничтожения себе подобных. Люди отвыкли от идеалов, зовущих к вечному, светлому и прекрасному, предпочитая сиюминутное обогащение… Типичный пример тупикового развития. Когда так грубо нарушается закон соответствия производительных сил нравственно-этическому уровню общества, Вселенная начинает мстить.

Быть может, Чинаппа только что помешала такому отмщению. Попрала волю Творцов…

Если так, её оправдывало лишь то, что земляне были словно несмышлёные дети, подстрекаемые злыми и корыстными учителями. Галактическому Совету были хорошо известны эти учителя.

Репты.

Они почти достигли здесь своей цели. Вот-вот заработают генераторы тонких полей, необходимые, чтобы собрать урожай тёмных душ. Осталось разыскать Последний Камень — обломок поликристалла, утраченный давным-давно. Из фрагмента вырастят камень с нужными свойствами, поставят на место, запустят генераторы и откроют канал, чтобы он, как воронка, втянул в себя души, вибрирующие на частотах Тьмы. И когда долгожданный урожай будет собран, на Землю придут репты…

…А поделать ничего нельзя. Лезть во внутренние дела планеты, поставленной на карантин, строжайше запрещено. Чем кончаются подобные попытки, рассказывается в учебниках, написанных горьким опытом и человеческой кровью.

Вот и приходится довольствоваться пустяковыми вмешательствами вроде сегодняшнего…

Полусотник со вздохом поднялась и пошла перекусить к Малому синтезатору, который при её приближении автоматически включился. Рецепт заказа был сугубо земной, многократно испытанный экипажем и давно утвердившийся на первой странице меню, предлагаемого синтезатором. По нажатию кнопки машина выдавала небольшой полый цилиндрик из тонкого металла с наклейкой из местного продукта переработки древесины. Синтезатор воспроизводил даже надпись на языке самой большой страны Земли: «Сгущённое цельное молоко с сахаром. ГОСТ 2903–78».

Если аккуратно вскрыть наглухо запечатанную крышку жестяного контейнера, внутри обнаруживалась питательная белковая масса, удобоваримая и безопасная, как показала жизнь и анализы. Конечно, это опять было нарушение — прямой контакт с карантинной цивилизацией, — да только кто без греха! Даже сам Командир нет-нет да и побалуется жутковатым с виду лакомством, называемым на местном диалекте окрошкой, и ничего. Всё благополучно переваривается, и Командир клянётся, что вкусно…

…Не нами сказано и доказано, что мысли материальны. Только Чинаппа вскрыла контейнер и опустила пищевую ложечку в тягучую белую массу, как палубы снизу вверх прорезала сфера лифта. Это пожаловал со своим обязательным обходом Командир — высокий, лысый, с пронзительным взглядом иссиня-чёрных глаз. Из уважения к традиции он тоже носил человеческий облик, хотя сыну талеирских пауков смена внешности давалась нелегко. Командир спал буквально на ходу (разные участки мозга у талеирцев отдыхали по очереди), легко улавливал тончайшие оттенки душевных вибраций и словно бы держал весь корабль в объятиях невидимой паутины. Поговаривали, что это у него уже третий срок в Карантине. О Творцы, это что же такое надо было изделать, чтобы не искупить сполна за два срока…

— Ну и ладно, нам здесь шум ни к чему, — выслушав доклад о разнесённом в пыль астероиде, одобрительно кивнул Командир. Контейнер в руке Чинаппы явно занимал его куда больше, чем несколько выпущенных зарядов. — Они там, — он ткнул длинным пальцем в сторону незримого за пыльными облаками центра Галактики, — большие мастера инструкции составлять. Объяснили бы ещё, как без непосредственного контакта планету изучать?..

Полусотник улыбнулась и протянула ему бело-синюю баночку. Командир вылил немного липкой массы себе на ладонь, смешал со слюной, немного подождал и слизнул. У его народа было внешнее пищеварение.

— Что там новенького? — спросил он затем, кивнув блестящим черепом в сторону экранов. — Какая динамика?

Чинаппа вдруг отчётливо поняла, что слухи не лгут и срок у него действительно уже третий. И, видят Творцы, отнюдь не последний.

— Скверная, — сказала она вслух. — Мозг подготовил вероятностный прогноз на ближайшие три Оборота… — Полусотник сделала движение, словно выхватывала что-то из воздуха, и перед ними возникла светящаяся карта. — Перспектива самая неутешительная. По мнению Мозга, следует ждать войны. И скорее всего, с использованием новейшего оружия. Рептам ведь что нужно? Страх, насилие и боль. Это уже не первая их попытка устроить планетарную катастрофу, но до сих пор те или иные силы всякий раз им мешали…

— Силы чисто земного происхождения, разумеется, — без улыбки кивнул Командир, и в его угольных глазах (он выбрал такой цвет, чтобы скрыть их фасетчатую структуру) вспыхнули синеватые огоньки. — Забудь, полусотник. Остынь. Думаешь, мне не охота схватиться за лучемёт и под корень выжечь заразу?.. Помни, мы просто наблюдатели, стражи крепко запертых ворот. Цивилизация должна справиться с заразой сама, а если не сможет, так хоть по другим мирам эту язву не разнесёт… Так что пробуй местную кухню, сбивай с пути астероиды, общайся со своей гениальной аборигенкой — это все мелочи, ерунда. А вот чтобы крупную Игру… Ты меня поняла?

Конечности Командира всё время находились в движении: сгибались и разгибались, ходили ходуном. Ему явно недоставало нескольких пар рук и ног и двух десятков суставов.

— Так точно, Командир. Внимание и выполнение, — тихо ответила Чинаппа, жестом загасила карту, и на верхней палубе стало тихо. На эту тему всё уже давным-давно было сказано, обдумано и прочувствовано, вошло в плоть и в кровь.

Главный жизненный закон состоял в том, что Творцы, затевая Вселенскую, не поддающуюся анализу Игру, установили нерушимые правила, вкупе именуемые Мировой Гармонией. Тот, кто играет в одной команде с Творцами, кто ясно слышит и понимает Их волю, в конце концов тоже получает право создавать собственные миры. Проще говоря, сам становится богом.

Ну а тот, кто готов бездумно попрать законы Творения, нарушить правила, затеять свою личную Игру… Да ещё, боже упаси, обладая мощью гиперцивилизации… У того путь один — искупать, смывать грех с души. Иначе тупик. Вернее, быстрое скольжение на Тёмную сторону. Туда, где кончаются все мечты и надежды.

Именно поэтому который уже Оборот и несли орбитальную вахту и лысый Командир, и красавица-полусотник, и остальные штрафники-Корректоры. Все они в своё время поиграли изрядно, и ставки были ох как высоки.

— Ну и молодец, — нарушил наконец молчание Командир. Подумал, налил ещё сгущёнки себе в ладонь, с отчётливым сожалением вернул банку владелице. — Сердцем жить мы уже пробовали, давай теперь поживём головой…

Повернулся — как-то уж слишком резко для человека — и пошёл, поигрывая в коленях, к лифту, на ходу слизывая сгущёнку с ладони. Со спины казалось, что он выплясывал сложный, хищного рисунка, пружинистый танец.

«Он прав, это летальный диагноз. — Полусотник проводила Командира взглядом и бросила в утилизатор опустевшую банку. — Подобных помоек в Галактике не счесть. Этому сброду прямоходящих уже ничем не поможешь. Если репты сумеют их подмять, стало быть, туда и дорога…»

Действуя несколько вразрез с такими здравыми мыслями, полусотник надела шлем психосканера. Задала зондирующий режим, повернула голокарту Земли, приблизила территорию России, отыскала самый крупный город… Здесь было самое средоточие политики и власти, но Чинаппу интересовало нечто иное. Минуя миазмовые потоки алчности, подозрительности и вечного страха, вахтенный офицер потянулась дальше. Она хорошо знала, что ищет, и действительно вскорости уловила тонкую струйку доброты, внимания и любви, а в сознании зазвенел знакомый голосок:

— Здравствуй, матушка Умай. Я по тебе скучала…

Узер. Неближний свет

Расположение офиса, можно сказать, в открытую намекало на долю, которую вроде бы имел в «Неближнем свете» законно избранный Президент. Заветная дверь располагалась на Главном уровне в секторе «Ти». В самом средоточии денег, связей, имиджа, безопасности и правопорядка.

Узер с Джехом переглянулись, плечом к плечу шагнули через порог и сразу оказались перед синтетическим лицом кибера: кто, что, по какому поводу и к кому. После проверки чипов (Узер предъявил медальон, менее родовитому Джеху пришлось подставлять левую ягодицу) отношение тотчас переменилось: им предложили кресла и лёгкие, отменного вкуса напитки, и почти без промедления из недр офиса вынырнул улыбающийся толстячок:

— Доброго здоровья вам, почтенные господа. Меня зовут Киптах, я суперменеджер Игры. Итак, естественнорождённые, всё для вас. Прошу ознакомиться и выбрать приглянувшиеся роли.

Тут же в помещении слегка померк свет, и в воздухе повисла впечатляющая голограмма. Прямо перед лицами посетителей закачались перистые зелёные листья, чуть далее жаркий воздух дрожал над песком, искажая очертания величественных пирамид. Поодаль громоздилось совсем уже странное сооружение — гигантская статуя с человеческим лицом и телом хищного зверя. За деревьями виднелась дорога, струились воды большой реки… Узер немедленно отметил про себя, в каком состоянии пребывала растительность. Да уж, эту планету никто с орбиты из лучемётов не полосовал.

— Перед вами, уважаемые естественнорождённые, начало Игры. Сюда вы попадаете непосредственно после Перехода. Здесь, — Киптах сунул руку в голограмму, — вход в Портал, вон там силовые генераторы, а вот отсюда будут следить за соблюдением правил. Каковые правила… — он медленно вытащил руку, зачем-то отряхнул её и даже вытер о штаны, — предельно просты: всё в вашей воле. Сообразно выбранной роли и купленному вами билету. Итак, господа… Ваши личности и то, что вы здесь сидите, вроде бы подразумевает, что вы пришли основательно подготовленными. Я прав?

Узер кивнул.

Киптах просиял улыбкой и уступил место исполнительному менеджеру по имени Атум. Тот вышел к важным персонам в компании заместителей. На рослого худого Шу Узер посмотрел лишь из вежливости, а вот красавица-хигрянка Тефнут едва не заставила его позабыть, зачем он сюда пришёл. От неё едва уловимо и от этого невероятно дразняще пахло изысканными духами (нынче в моде был лёгкий оттенок тринопли) и совершенно отчётливо — страстью. Одни Творцы знают, что нынче химики подмешивают в дорогие духи…

— …В общем, естественнорождённые, дело обстоит так, — вернул Узера к реальности голос Атума. В отличие от улыбчивого Киптаха, исполнительный менеджер был порывист в движениях и суров. — Для начала мы предлагаем вам базовый пакет. В него входят: лучемёт, аптечка, индивидуальный камуфляжный скафандр и универсальная прививка. Остальное закажете отдельно, по своему выбору: можно и аннигилятор, и военный дисколёт типа «Нар». Само собой, дивитол. Выбрать и доплатить можно либо сейчас, либо прямо на месте, когда поближе ознакомитесь с ситуацией. Координаторы принимают оплату дензнаками, драгметаллами, суперминералами, биоматериалами. Теперь что касается персоналий… — Извинившись, он сунул в нос ингалятор, резко втянул воздух и после паузы глянул на Тефнут. — Что там у нас?

— Пожалуйста. — Красавица деловито вытащила планшетку, стукнула сверкающим ноготком по экрану. — В основном остались боги третьей категории. Вер с Хором уже играют, Мафдет тоже… Могу предложить более или менее нормальные места в команде Хра. На вашем месте я бы поторопилась. — Она обворожительно улыбнулась, так что предложением захотелось немедленно воспользоваться.

Узер кашлянул и поинтересовался:

— А кто это такой — Хра? Почему вы считаете его команду предпочтительной?

«Может, мы с Джехом вообще не командные игроки. Может, нам лучше было бы вдвоём. Или вовсе поодиночке…»

Ему не слишком понравился тот напор, с которым им тут пытались что-то всучить. Будь он один, он бы, скорее всего, сейчас извинился за беспокойство, откланялся и ушёл. Однако перед Джехом было неудобно. «Плевать, — решил он наконец. — Ну, не понравится, заплачу неустойку, всего-то делов…»

— Хра, уважаемые естественнорождённые, — это тот, кто купил роль верховного бога, — неожиданно раскатисто и басовито подал голос Шу. — А также вихревую пушку типа «Муркот». Да и Мафдет недавно дисколёт заказала… Так что думайте хорошенько, естественнрождённые, в чьей команде играть. Итак, уважаемые… будем оформлять или ещё есть вопросы?

Узер поспорил бы на что угодно, что работал он не на окладе, а за процент.

— Скажите, а что известно о местных? — с невинным видом поинтересовался Джех. — В смысле, дальние потомки тех, кто когда-то начал Игру. Небось деградируют помаленьку?..

На самом деле оба они отлично знали, что дела у тех, кто некогда затеял Игру, обстояли хуже некуда. Когда разразился скандал, фирму-прародительницу «Неближнего света» объявили преступной, руководство среднего и нижнего звена кого кастрировали, кого посадили, а порталы и гиперканал опечатали тройной блокировкой. И только потом вспомнили о самих игроках.

Предоставленные сами себе, те быстро опустились и одичали. Кое-какие знания и технологии у них вроде бы ещё теплились — у избранных, чтобы держаться за власть. Как тут не вспомнить древних, утверждавших, что построить цивилизацию ох как непросто, а скатиться вниз хватит и одного поколения. Они, древние, знали, что говорили. Насмотрелись небось и на взлёты цивилизаций, и на их падения. А тут ещё и без фундамента естественного развития — чужеродное семя разумности, сброшенное на захолустную планету…

— О, я вижу, вы серьёзно интересовались вопросом, — удивился Атум. — Какая похвальная обстоятельность!.. Да, они деградируют — в данный момент пашут землю, ловят рыбу…

«Грибы собирают, — мысленно добавил Узер. — И с мясом томят…»

— …Изумляются звёздам и верят в чудеса, усматривая повсюду богов. Так что вам, естественнорождённые, в самом деле следовало бы поторопиться. Уже вступившие в Игру, поверьте, времени попусту не теряют… Это мой вам дружеский совет.

«За совет спасибо, а вот без твоей дружбы я уж как-нибудь обойдусь».

Вслух он сказал:

— Что ж, давайте покончим с формальностями. — Снял с шеи медальон-чип, подошёл к платёжному терминалу. — Активируйте калькуляцию. Мы берём две третьих категории.

Потом они с Джехом оформили завещания и страховки, получили списки необходимых прививок и вышли за дверь. «Игра ещё не началась, а я от неё уже что-то устал», — подумалось Узеру. Компания, в которой, по слухам, принимал участие Президент, подозрительно отдавала низкопробным притоном. Или это ему лишь показалось?..

— Только не затягивайте с вакцинацией, уважаемые естественнорождённые, время не ждёт, — уже через порог выдал Атум ещё один дружеский совет.

Шу переключился на какие-то другие дела, а Тефнут, когда дверь уже начала закрываться, вдруг улыбнулась и облизнула пухлые губы. Язык у нее был влажный и розовый.

Он ещё думал об этом язычке и о подборе феромонов в духах прекрасной хигрянки, когда неожиданное зрелище буквально приковало его к месту. Навстречу, по длинному пандусу, поднимались две стройные, одетые по последней моде естественнорождённые гражданки. Они явно направлялись туда, откуда они с Джехом только что вышли, и одну из них, о Творцы, он тотчас узнал. Небетхет!..

Она доводилась любимому братцу Зетху законной женой, но это ещё полбеды. Она и Узеру не давала проходу, пускаясь на всякие хитрости, чтобы лечь с ним в постель. Его передёрнуло, и он только понадеялся, что на лице это не отразилось.

— Узер, милый, никак ты? — Небетхет кинулась ему на шею, всхлипнула, потёрлась носом, ухом… и бедром. — Я тебе так рада, так рада, так рада. Исет! — не отпуская своей жертвы, повернула она голову в изящной шляпке. — Исет, это Узер, помнишь, я тебе о нём рассказывала. Ты ещё не верила, так ли он хорош собой, теперь суди сама! Узер, — (и он снова ощутил настойчивое прикосновение бедра), — это Исет, моя давняя подруга, со школы ещё. Единственное чадо суперминистра финансов…

От Небетхет густо — совсем не так изысканно и дразняще-неуловимо, как от Тефнут, — пахло духами, притираниями, триноплёй и… крупными неприятностями в будущем. Узер — очередной раз сделал над собой усилие, чтобы не отстраниться.

А вот что касается Исет…

— Очень приятно. — Узер посмотрел Исет в глаза поверх шляпки Небетхет, улыбнулся и всё-таки отстранил от себя невестку, но мягко, не давая повода для обид. — Вы, право, очаровательны.

— А я? — Небетхет кокетливо поправила шляпку и, оценивающе глянув на Джеха, вновь придвинулась к Узеру. — Я смотрю, ты у нас оригинал! Смотрите-ка, биологическим слугой обзавёлся. Ну и страшен, сущий тамуан… Хотя вообще в этом что-то есть. Правда, как по мне, лучше бы служанку. А ещё лучше — меня бы пригласил. Уж я бы…

Узер слишком хорошо знал её, чтобы принимать за чистую монету такую вот пустую и пошлую болтовню. Что-что, а соображала Небетхет отлично. Уже то, что Зетха женила на себе по всей букве закона. Может, братец её тоже поначалу недооценил, а потом стало поздно. Узер как раз прикидывал про себя, рявкнуть ли что-нибудь вроде: «Заткнись, женщина, это не биослуга, а мой лучший друг!» — или предоставить событиям развиваться естественным порядком, когда Исет наконец-то подала голос:

— Я прошу прощения, но мы стоим на самом проходе. И, дорогая, не пора ли уже нам, — она с улыбкой глянула на подругу, — делом заняться? Ты сама говорила, что мы можем куда-то там опоздать. Уверена, что уважаемые господа нас поймут, — улыбнулась она Узеру. — И простят.

Улыбка у неё была в самом деле замечательная.

— Да-да, сейчас, — кивнула Небетхет, однако всё же улучила ещё мгновение, чтобы заговорщицки шепнуть Узеру: — Знаешь, мы с Исет решили развеяться. А то вокруг, знаешь ли, всё так мрачно, мерзко. Скука, сил нет! Хочется сменить обстановку, развлечься… немножечко поиграть…

Клёнов. Октябрь

— Ну, здравствуй, Анатолий Ильич, здравствуй, рад тебе. — Генерал, поднявшись из-за стола, протянул одну руку Клёнову, другой же надавил специальную кнопку, задраившую кабинетную дверь. — Как жена, как дочка? В порядке?

Генерал был матёрый, о восьми звёздах, в штанах с лампасами в ладонь шириной. И внешность не подкачала: настоящий святорусский богатырь, пусть и в возрасте, но могутный по-прежнему. Он приглянулся телевизионщикам два года назад, во время путча ГКЧП; как выяснилось, фотогеничный военный ещё и очень хорошо говорил. При этом он звался Александром и носил фамилию Невский, вот только отчество подкачало: Николаевич. С такими данными генерал скоро стал достаточно публичной фигурой, но чем конкретно он занимался, доподлинно дознаться ни один журналист так и не смог. Зря ли говорят, что надёжнейший способ спрятать секретный документ — это положить его на самом виду.

С Клёновым они не то чтобы дружили домами, но в одной служебной лодке им всегда было комфортно, а выезжая на казённые дачи, бывало, устраивали совместные шашлыки.

— Спасибо, Александр Николаевич, все живы-здоровы. А порядок у нас, как всегда, гвардейский, — улыбнулся Клёнов. Сел в предложенное хозяином кресло и тактично, не начиная первым разговора, оглядел кабинет. Сколько раз он здесь бывал, а всякий раз оглядывался, как впервые. Кабинет впечатлял — настоящая кремлёвская берлога, до неприличия просторная, отделанная тёмным дубом, выдержанная в ретростиле грозных наркомовских годов. Так и казалось: вот сейчас откроется дверь и с трубкой в руке войдёт фигура в мягких кавказских сапожках и с характерным акцентом потребует отчёта о текущих делах…

Правда, воздух еле ощутимо вибрировал от включённой системы защиты, да на одной из стен светился огромный мультиэкран. На всех его бесчисленных экранчиках транслировалось одно и то же: стылая октябрьская ночь, толпы возбуждённых москвичей, люди в погонах, баррикады, здание против Калининского моста… Оно было окружено колючей противопехотной спиралью и сплошным заслоном из бронетехники и поливальных машин. ОМОН, милиция, внутренние войска, граждане в штатском с манерами ФСБ… Горели разложенные прямо на асфальте костры, однако ни одно окно в здании не светилось. Свет в нём давно вырубили.

— Вот такое, брат, кино, — начал генерал, нахмурился и махнул рукой в сторону экрана. — Многосерийное… и продолжение не за горами. Ты-то сам как на всё это смотришь?

Голос у него был вкрадчивый, убаюкивающий, способствующий общению, улыбка на губах такая, с какой и начинается дружба.

— Да никак не смотрю, с души воротит. — Клёнов безразлично передёрнул плечами. — Одно слово, бардак.

Он был давно не мальчик и отлично знал, что, где и когда следует говорить. Про себя он считал, что происходил не бардак, а государственный переворот, прямое попрание Конституции. Есть же вердикт Конституционного суда, есть решение парламента и ясно высказанная воля регионов. Так что, если по уму и по совести, надо уйти. Ну а если нет ума, а сердце недоброе…

— Вот и я говорю, бардак, — согласился генерал, и в его глазах отразились всполохи на экранах. — Забились, как крысы, в свою поганую нору и знай мутят воду, толкают население на всякие глупости… В общем, с беспределом пора кончать. Без компромиссов, решительно и бесповоротно. Так ведь, Анатолий Ильич?

Выражение лица у генерала Невского в эти минуты было совсем не святорусское и не богатырское. Так смотрит бешеный хорёк, которого выгоняют из любимого курятника. Острыми вилами под хвост.

— Верно, безобразие пора прекращать, — сказал Клёнов. — Я и то смотрю, вон сколько водомётов нагнали.

Только не добавил: «А я-то при чём?» Хотя внутренне похолодел, уже понимая, к чему клонил знаток маринадов и тонких вин к мясу. «Неужели они на это пойдут? Ведь русские, россияне… плоть от плоти… Повернуть оружие сдерживания против своих — это же…»

Придумать подходящее сравнение так и не получилось.

— Водомётами, Анатолий Ильич, мы уже не обойдёмся. — Генерал остановился, понизил голос и указал пальцем в потолок. — Наверху… я хочу сказать, на САМОМ верху принято решение задействовать твой «Зонт»… Да не переживай ты, Анатолий Ильич, имеется в виду очень слабенькое воздействие. Никакого поджаривания мозгов, никакой лоботомии из космоса. Надо… скажем так, слегка подтолкнуть их в нужное русло. Чтобы угомонились, стали пай-мальчиками, раскаялись и разошлись.

— «Зонт» работает по площадям, — ещё тише, внезапно охрипшим голосом проговорил Клёнов. — Настолько точная фокусировка, чтобы накрыть всего одно здание, не предусмотрена. Обязательно пострадают посторонние: зрители, зеваки, случайные прохожие, жители окрестных домов… Это же боевой излучатель, предназначенный для массового поражения живой силы! Надо в несколько раз расширять зону оцепления, а лучше всего эвакуировать город…

Был бы Клёнов сердечником, его прямо здесь и сейчас хватил бы инфаркт. На самом верху то ли дружно рехнулись, то ли просто не ведали, что творили. Если «Зонт» даже на минимальной мощности дохнёт на Москву, столица превратится в дурдом. А весь район Белого дома не то что угомонится — вымрет вообще.

— Насчёт этого, Анатолий Ильич, ты не волнуйся, кого надо мы уберём, — кивнул генерал. — А в плане жертв… Ты пойми, идёт война, а её без крови не бывает. А ля гер ком а ля гер![31]

На Клёнова он смотрел с уважением и пониманием. Молодец академик, хорошо держится. Мужик! Умеет потянуть время, набить себе цену. Такой фарт выпадает раз в жизни, если не реже. Как же не сыграть на государственном интересе, не продать себя подороже? Дело-то ответственное, тонкое, кто попало не справится…

Клёнов посмотрел на мультиэкран, на котором выясняли отношения две ветви власти. Верные Президенту войска, осадившие непослушный парламент, тоже неминуемо попадут под удар. Летописный Александр Невский привёл на Русь татар, чтобы помогли решить династические вопросы. Его тёзка конца двадцатого века готов был положить миллионы. Просто ради того, чтобы подольше не покидать этот вот кабинет.

— Хорошо, — сказал Клёнов и положил руку на стол. — Только, Александр Николаевич, давай письменный приказ. С подписью. Дело ведь государственное, сам понимаешь.

— Ну-у, Анатолий Ильич, кто же тебе такой приказ предоставит, — укоризненно пробасил генерал. — Ты лучше с другой стороны на дело взгляни. Какой полигон для твоего «Зонта», а? Это тебе не овцам в Сальских степях координацию движений расстраивать. Ну, опять же, и благодарное отечество тебя не забудет. И внукам, и правнукам до конца дней хватит.

Клёнов помотал головой, изображая бюрократическое упрямство.

— Нет, без письменного распоряжения тут никак, — сказал он со вздохом. — Без бумажки ты букашка, а личную инициативу в таких масштабах мне, сам понимаешь, проявлять не по чину. Так что ты уж расстарайся насчёт письменного приказа, Александр Николаевич.

В кабинете повисла тишина, только отсчитывал бег времени напольный «Мозер» и доносились выстрелы — уже не с экранов, а непосредственно с улицы.

— Ладно, понял, без бумажки никак. — Генерал тихо кашлянул, опустил голову. — Расстараюсь, конечно, но если вдруг не заладится… В общем, ты, Анатолий Ильич, сильно-то не переживай. Что-нибудь придумаем. А скорее всего, само рассосётся. Извини, что потревожил. — Проводил до двери, крепко стиснул на прощание руку. — Супруге кланяйся. — И вдруг улыбнулся и мотнул головой в сторону костров на экранах. — А ты прав! Пошумят, а через неделю сами забудут. Давай, как всё отгремит, на Истру выедем с шашлыками? Так, как твоя Байныс Темировна, никто их не жарит. А я коньяка выставлю, домашнего, неделю назад из Краснодарского края привезли…

Гернухор. У министра

— Говорит Стража просторов. Вы самовольно заняли транспортный канал. — Голос, раздавшийся по гиперсвязи, заставил его подскочить. — Приказываю немедленно заглушить двигатели. Чип регистрации к осмотру!

Голос был властный, уверенный и спесивый. Вот уж правду говорят — чем меньше начальник, тем больше любит употреблять власть.

«Ага, сейчас тебе, — усмехнулся Гернухор. Демонстративно прибавил скорость и, чуть выждав, включил опознавательный сигнал, означавший присутствие очень важной персоны имперского ранга. — С дороги, звероеды! С дороги!»

Планетоид ощутимо задрожал, индикатор мощности пунцово замигал, а по гиперсвязи немедленно раздалось:

— Произошёл кратковременный сбой в системе идентификации. Счастливого полёта.

— Звероеды, яйцегрызы… — пробурчал Гернухор. Позволил киберпилоту плавно убавить скорость и, откинувшись в кресле, принялся неторопливо набивать курительницу. Ароматная тринопля была сущий восторг — отборная, выдержанная, из реквизированного сбора… Да. Не окажись вот этой последней составляющей — из реквизированного, восторга было бы существенно меньше.

Затянувшись, Гернухор далеко выпустил струйку зеленоватого дыма и, уже чувствуя блаженный взрыв в голове, уставился в монитор. «Творцы, ну скоро там? Вот же вселенская тоска…»

На экране в объёме и мельчайших деталях плыла знакомая картина: оба солнца, планеты, рваный пояс астероидов, ярко-жёлтая блёстка планетоида… Путь его лежал на окраину системы, к искусственному объекту — планете Храна, цитадели правопорядка. Добраться до неё можно было лишь по особому транспортному каналу, размеченному в путанице астероидов. Кто попало не подберётся. Цитадель, она на то и цитадель. Все знают, что она есть, но вот где?..

Мерно подмигивали приборы, едва уловимо менялась картинка на мониторе, стлался волнами пьянящий дым… Гернухор на время отстранился от непрерывного течения времени и даже не заметил, как добрался до «Ласковых ворот» — первого створа пропускного пункта Внешнего оборонительного кольца. Именно здесь начиналась сама процедура прибытия в цитадель.

— Тьма, — выпрямился в кресле Гернухор.

Последние зеленоватые струйки исчезали в решётке вытяжной вентиляции, а планетоид уже плавно умерял ход, подхваченный могучим силовым полем. Вот сработали цепкие фиксаторы, мощная стационарная гамма-пушка взяла автоматический прицел… Снова ожила гиперсвязь — и на сей раз выдала приятный женский голос:

— Внимание, начинается генное сканирование. Начинается генное сканирование.

Мгновением позже Гернухора скрутил приступ резкой тошноты.

«Тьма кромешная… — Сколько лет прошло, а выносить сканирование так и не сделалось легче. Он выругался, плюнул, вытер ладонью рот. — Совсем на безопасности помешались…»

Организм просто отказывался это выносить. А ведь впереди ещё, чтоб им рассыпаться, два створа: «Милосердный» и «Отзывчивый». Попались бы Гернухору те, кто дал им такие названия… В общем, когда планетоид наконец миновал периметр, подтвердил свой статус и пошёл на посадку, его обитатель чувствовал себя точно после допроса с пристрастием. Проклятая наследственность, особенности генома… Нет-нет, об этом лучше даже не думать. Лучше уж корчиться под сканерами в служебном планетоиде, чем вопить у биопотрошителей на допросном столе…

Между тем планетоид, легко танцуя на могучих волнах незримых полей, миновал силовой щит, скользнул в последний канал и наконец-то замер в посадочном ангаре. Включились сервомоторы, откинулась аппарель, по сторонам пандуса побежали сигнальные огни. Привет тебе, планета Храна!

Ну, планета — это так, мягко сказано. По сути — большой рукотворный астероид с искусственной гравитацией и такой же атмосферой. Огромный гвеллуриевый шар, летящий сквозь пространство. Самое омерзительное место, говорят, во всей Системе.

Остановившись в распахнутом шлюзе, Гернухор чуть помедлил, вздохнул, одёрнул парадный китель и шагнул наружу. Помимо медленно отступавшей тошноты, его мучила неизвестность. Простого сотенного командира не каждый день вызывают сюда, в цитадель, к самому министру безопасности. Зачем, спрашивается? Чего хорошего простому сотенному командиру ждать от такой встречи? Да ещё с его-то геномом?..

Из недр ангара выплыл дежурный гравикар. Чувствуя, что от его воли уже ничто не зависит, Гернухор занял сиденье. Впереди виднелся искусственный холм, над которым в неживой атмосфере реял стяг империи, — об этом заботилась специальная аэростанция. Тут же был устроен вход в секретный бункер, располагавшийся, как говорили, на страшной глубине. На какой именно, никто не знал, это была тщательно охраняемая государственная тайна: чтобы теоретический враг, вздумавший напасть, не сумел правильно рассчитать мощность удара.

— Прошу вас, сотенный командир. Сюда. — Боевой киборг в звании тысячника разблокировал массивную дверь и завёл Гернухора в капсулу бронированного лифта. — Пожалуйста, держитесь за поручень. Сейчас тронемся.

Предосторожность оказалась не лишней. Спуск выдался настолько стремительным, что заложило уши. Потом начался сложный лабиринт проходов, вышколенная охрана и… конечно же, сканеры. Ну вот дался же им всем его геном… Что самое забавное, ничего предосудительного они в нём не находили. «Только и умеете, что душу мотать… бездари…»

Наконец его мучения кончились — Гернухор попал в просторную приёмную с шикарной, словно из музея украденной, обстановкой. «А что, почём знать, откуда действительно…» Никаких боевых киборгов тут не было и в помине — только ослепительная блондинка-секретарша. Сразу чувствуется, естественнорождённая.

— Ваш чип, пожалуйста, — улыбнулась она, сверилась с планшеткой, взглянула на часы. — Его неудержимая доблесть примет вас через четырнадцать секунд. Начинаем отсчёт…

Ровно в срок грянул имперский гимн, подалась толстенная, страшно тяжёлая дверь — и стена разверзлась ходом в кабинет не меньше того ангара на посадочной площадке. Первым делом в глаза Гернухору бросился голографический, в три обыкновенных роста, портрет Президента. При тесаке, грозно сдвинутых бровях и парадном мундире главнокомандующего. На его фоне хозяин кабинета смотрелся сущим сморчком, а гигантский, богато украшенный стол низводил его вовсе до размеров бациллы. Тем не менее Гернухор, как полагается, начал строевой бег, потом перешёл на строевой шаг и лишь в ближних окрестностях стола, резко топнув, остановился — и отрапортовал по всей форме, так что в люстре зазвенели каменья.

— Ну что ж, здравствуй, сынок. — Министр окинул его испытующим взглядом, после чего поманил к столу толстым пальцем, на котором искрились сразу два переливчатых перстня. — Вот, посмотри. Только очень хорошо посмотри…

Голос его был тихим, интонация доброжелательной, и это настораживало. Высокое начальство, оно ведь как природная стихия. Сейчас светит солнышко, безоблачное небо, а через мгновение ураган. С громом и молниями.

— Услышано и понято, ваша доблесть, — ответил по уставу Гернухор.

Стремительно шагнул к столу, глянул… и похолодел. На ажурной, старинной работы, подставке для чтения лежало раскрытым его личное дело. Толстенное, в обложке из сверхпрочного армированного картона. Это была не просто книга. Это была книга практически неуничтожимая, и она содержала всю его жизнь. «Творцы, неужели всю? Неужели и про мою темную кровь там есть?.. Но тогда зачем потребовали к министру? Если бы прознали, тут бы сразу к биоследователям на стол… а потом — в имперский фонд органов. Оправдательных вердиктов для полукровок в природе не бывает. Это красным по черному в Конституции за…»

— Ну что, сынок, ознакомился? — прервал его панические размышления министр. Скривил губы, что должно было обозначать улыбку. Кашлянул и указал на стул. — А теперь садись. И послушай старшего. Очень хорошо послушай…

Стул тоже был явно скопирован с некоторых специфических приспособлений из арсенала следователей. Стоило сесть, и тотчас принялись мучительно затекать ноги, ягодицы, спина… «Молчи. Молчи и терпи…»

— Ты что же это думаешь, сынок? — Министр с явным удовольствием понаблюдал за мучениями Гернухора, хмыкнул и весело продолжал: — Думаешь, мы идиоты? Дегенераты? Дети ослоухого барана с Мерханы? Думаешь, мы не знаем, что ты сканеров не переносишь? Что корректоры пьёшь? Что редко употребляешь дивитол? Что в тебе течет кровь нашего злейшего врага?

«Вот оно», — похолодел Гернухор. Самое страшное. Здравой частью рассудка он рвался схватить этот самый стул (не приделанный к полу, он убедился) — и шарахнуть им стоявшего перед ним министра и… Однако что-то удержало его на месте. Бежать всё равно было некуда. Цитадель, она на то и цитадель — отсюда не убежишь.

— Всё это, сынок, мы знаем. Ты у нас здесь, — министр почти нежно погладил армированный картон, — весь с потрохами. Вот, извольте видеть: Президентов приют, Народная школа, Курсы нацбезопасности, Академия закона… Преддипломная практика в ранге истребителя, выпускное звание — младший боец. И ты понимаешь, сынок, что всё это значит? — поинтересовался министр и, не тратя времени на тщетное ожидание, ответил сам: — А это значит, что ты до сих пор жив, здоров и состоишь в рядах только потому, что это было нужно империи. Все эти годы тебя приберегали на самый крайний случай. И вот, сынок, этот самый крайний случай наступил…

«Вот бы началась война. — Гернухор сидел прямой как палка, и боль в затёкших ногах постепенно возвращалась к нему. — С нгирянами, марханами, сагейцами, да хоть с кем. Пойти добровольцем, улучить момент и сдаться. Хуже, чем в империи, уж всяко не будет. Чин вице-сотника, связи, возможности, служебный гравилёт… да ну их во Тьму! Разве это достойная плата за постоянный страх? Страх быть узнанным, страх посторонних глаз, норовящих заглянуть в твоё естество. Мутант-полукровка в рядах войск Закона и Порядка!.. Да за такое не то что к биоследователям на стол — кастрируют и выпотрошат живьём. Да ещё и публично, чтоб другим неповадно было… И никто даже не спросит, чем он виноват, этот мутант? Был у него выбор? Сиротство, приют, академия, шевроны бойца… Спасибо, отечество… Изначально виноватым так легко управлять…»

Под парадным кителем по груди и спине сбегали ручейки пота. Гернухору вновь мучительно захотелось мгновенно вскочить — а что, он, пожалуй, на долю секунды опередил бы охранную автоматику, — выдернуть из-под себя этот треклятый стул и… А потом с рёвом броситься в приёмную… и на полпути умереть, это уж точно, но — умереть красиво, так чтоб запомнили… Может, это закипела его чёрная кровь?

Видно, крови той было не так уж много, и Гернухор сдержался. Разум снова возобладал, воля загнала в клетку эмоции. Пускай излучатели и боевые киборги спокойно спят в стенах кабинета, упрятанные в секретные ниши. Нет уж, не канет он безвестно, не станет одной из бесчисленных тайн Цитадели. Его час ещё не пришёл. Когда-нибудь он всё припомнит этому миру. Но не сейчас.

Интуиция не подвела.

— В общем, сынок, дело такое. — Министр нахмурился и включил голографический проектор. — Смотри сюда внимательно. Ну что, узнаёшь гада?

В воздухе неподалёку от президентского портрета возникла объёмная фигура двуногого. Даже в простом комбинезоне он выглядел куда эффектней главного выборного чиновника: статный, плечистый, с хорошим волевым лицом. А ещё он был ослепительно, огненно-рыжим, отчего казалось, что на голове у него красовался золочёный парадный шлем, достояние прославленного героя.

— Так точно, ваша доблесть, узнаю. — Гернухор как-то справился с голосом, и его ответ прозвучал почти спокойно. — Это же господин Зетх из клана Ху. Один из главных производителей дивитола и, кажется, тринопли. В прошлом у него были ещё неприятности с законом.

Он постарался выразиться как можно корректней, но не далее как вчера по головидению показали, как в честь Праздника Трёх Лун Зетх доставил в столицу звездолёт тринопли и бесплатно раздал всем желающим. Столицу затянуло дымом от бесчисленных курительниц, цены на продукт, естественно, упали, производители помельче пришли в бешенство. Особенно, говорят, пострадала корпорация, которой, по неподтверждённым слухам, владеет брат Президента.

— Не только были, но и будут. Ещё как будут, — заверил Гернухора министр. И резко взмахнул рукой, щедро рассыпая драгоценные искры. — У негодяя, только по официальным данным, семь искусственных астероидов, причём каждый куда поболее этого. — Он притопнул ногой. — И две планеты с атмосферами в аренде, опять же только по официальным данным. А самое главное, — министр вдруг резко понизил голос, — по непроверенным данным, он имеет контакты с Тёмной стороной… То бишь прямой выход на тамошний рынок биоматериалов, ягенима, боевого каддахара, гвеллурия и золота. Ты хоть понимаешь, сынок, что всё это значит? — Министр сдвинул брови и сурово уставился на Гернухора. — Это значит, что прямо сейчас ты отправляешься либо на допросный стол, либо к Зетху. Втираешься в доверие… а потом сдаёшь его тёпленьким. Тебе, полукровке, это будет нетрудно, ну а уж легенды убедительные составлять… Хочешь стать, к примеру, растлителем? Убийцей? Насильником детей? Вот и молодец. Операцию беру под свой личный контроль. Всё, свободен.

— Услышано и понято, ваша доблесть. — Гернухор вскочил с таким облегчением, что даже готовые подломиться ноги не помешали ему. — Будет исполнено.

…И только в душе закипали ядовитые родники ненависти. Такие же беспросветно-чёрные, как парадная форма Президента…

Брагин. 1995

Пули бешено свистели в воздухе, крошили камень и землю, упорно ковыряли бетон, жутко, смертельными долотами долбили мёртвые остовы домов. Тук-тук-тук — дробные удары в стену, в глухо отзывающийся кирпич, будто сама смерть вгоняет гвозди в крышку твоего гроба. Тук-тук-тук…

— Минут через десять выдохнутся. — Капитан-проводник сплюнул, и в осипшем голосе послышалась злость. — У нас каждый второй убитый в батальоне погиб от своих, — сказал он Брагину. — Когда слышу рев самолета, меня аж трясёт. На кого работает авиация, не поймёшь. На кого артиллерия — тоже. Бардак вселенский, такую мать!

И он, и сопровождавшие его бойцы были донельзя вымотанные, угрюмые и какие-то потерянные. Они чувствовали себя брошенными на убой — без чёткого плана и какой следует связи, без единого боевого управления и огневой поддержки, не говоря уже о таких жизненно важных, по сути, вещах, как горячее питание или баня… Вроде и год уже далеко не сорок первый, а у нас всё гонят солдат вперёд без самого необходимого да ещё требуют высокого боевого духа. А какой боевой дух, когда ты чувствуешь себя расходным материалом? Когда кругом только грязь, неизвестность, озлобленность и страх плюс скорая перспектива стать «трехсотым» или «двухсотым»…

— Да, бардак, — скупо отозвался Брагин, не видевший особого смысла рассуждать о том, что лично ему изменить было не под силу. Угостил капитана ментоловым «Мальборо» и, вжимаясь всем телом в стылую землю, незаметно и цепко посмотрел по сторонам. «Что там у нас?»

«У нас» никакого бардака не было и в помине, благо его парней, много чего в этой жизни видевших, беспорядочной стрельбой было не удивить. Равно как и прицельной. Прикомандированные тоже держались ничего, сразу чувствуется, тёртые, битые, нюхавшие пороху, разбойники ещё те. Временами Брагин даже спрашивал себя, кто кому придан? Они в помощь его группе — или наоборот?..

Осколок камня прошёлся по щеке мелкой шрапнелью. Брагин смахнул кровь, перевернулся на спину и посмотрел в здешнее небо. Низкое, серое, густо закопчённое дымами, ощутимо давящее… Локальных войн Брагин видел немало. Прошёл и Баку, и Кутаиси, и Цхинвали, и Приднестровье, но здесь было нечто особенное. Грозный девяносто пятого года напоминал Берлин сорок пятого, где «маршал-победитель» ухнул полмиллиона жизней только за то, чтобы опередить других маршалов и войти туда первым. Полвека спустя жизни русских солдат и офицеров снова кому-то выстилали дорожку. Авиация бомбила жилые кварталы, а Старопромысловский район с его нефтеперегонным заводом не замечала в упор. Оставалось предположить: тот, кто имел с этого завода интерес, мог цыкнуть на министра обороны. Или не цыкнуть, а просто взять его в долю. А может, и не министра, а того, кто над министром…

Вот поэтому Брагин теперь хотел только одного — выслужить пенсию и свалить на дембель. Какие вообще на гражданке могут быть у человека проблемы?.. Он заработает денег и купит себе дом. Он даже знал, где конкретно, — в самом лучшем месте на свете, под Питером, в дачном посёлке Орехово. Поставить капитальный забор, посадить малину, завести кота. Большого, сибирского, чтобы ловил мышей и мурлыкал у печки…

Брагин усмехнулся про себя, взял поудобней автомат и глянул на часы. «Что-то размяк ты, Колян, задумчив стал, это не к добру, — сказал он себе. — Куда денешься от родовой судьбы — с оружием родину защищать? С детства памятные леса, равнины и взгорья?.. А потом узнавать, что леса, равнины и взгорья трижды проданы налево, а родине на твою судьбу изрядно начхать…»

Прадед Брагина, лихой урядник-пластун, выслужил полный бант — четыре Георгиевских солдатских креста, — дошёл до офицера… и был без следствия расстрелян в подвале ВЧК. Дед, герой испанской и финской, был репрессирован по доносу и сгинул без вести в лагерях. Батя, потерявший ноги в Афгане, спился от безнадёжности и нищеты. До самого Брагина рука благодарного отечества пока ещё не дотянулась, впрочем, дело не дошло, но, вполне вероятно, всё было ещё впереди…

Стрельба между тем закончилась, как и обещал провожатый.

— Хорош, пехота! — заорал тот во всю мочь. — Свои.

Секунду висела тишина, затем с той стороны донеслось:

— Кто свои? Отзовись!

В хриплом голосе звучала досада: хрена ли палили, раз тут свои.

— Капитан Малыгин, третий батальон, — опять что было силы заорал провожатый. — Игорь, мать твою, никак ты?

— Покажись, — велел тот же голос, казалось слегка подобревший.

Капитан поднялся, и раздалась команда:

— Давай сюда.

Сюда — это за полуразрушенную кирпичную стену, в беспорядочную мешанину ящиков с боеприпасами, мешков с песком, оружия, лопат, ломов и прочего военного скарба. Гвардейским порядком здесь и не пахло.

— Семён, ты, — встретил провожатого другой капитан, без улыбки подал грязную руку. — Ну, привет-привет. Прости, брат, «махор» решил, что это «чехи» в атаку пошли, вот мы и… А это кто ещё с тобой?

Спросил громко, с вызовом, явно нарываясь на разговоры, — увидел вооружение, экипировку, отличные «забугорные» бронежилеты.

— Комбат приказал сопроводить и вывести в пятнадцатый квадрат, — пожал провожатый плечами и посмотрел на часы. — Ого, сколько натикало-то, блин, а нам ещё обратно бы дотемна… Ну что, брат, удачи, мы пойдём.

— Удачи и тебе. — Капитан пожал ему руку и с издёвкой посмотрел на группу Брагина. — А может, господа всё-таки передумают, останутся и займут позицию на левом фланге? Места там до хрена, хватит всем, только за вчера у меня двадцать «двухсотых»…

В голосе его было столько ненависти и муки, что Брагин улыбнулся ему и покладисто сказал:

— Да ладно тебе, капитан, остынь, не мы здесь командуем. Береги себя, пока. — Тоже покосился на часы, потом на серый небосвод и кивнул проводнику. — Пошли.

Легко сказать, пошли. Скорее рванули, где зигзагами, где перекатом. Перебежками по обломкам кирпича, бетона и стекла, старательно избегая открытых участков улиц… Так, что от пота щиплет глаза, бьётся в крови адреналин и пар валит от комбезов.

А вокруг… Зона Стругацких кажется парком отдыха: вывернутые с корнем столбы, стриженные осколками деревья, советской постройки дома, попавшие под советский же «Град»… И за пределом сюрреализма — наша сгоревшая техника. С пробитыми бортами, с кремированными экипажами, с многотонными башнями, оторванными взрывом боеукладки… Взгляд выдёргивал из общей массы странную конструкцию: танковое шасси, хитрая башня, ракетные направляющие, пухлый блин локатора… да это же «Тунгуска», зенитный войсковой комплекс для борьбы с воздушными целями. Спрашивается, какой же чёрт в широких лампасах загнал её сюда, в грозненские переулки?! Не иначе, прямой наследник того, кто бросал танки на берлинские улицы, под фауст-патроны…

Капитан-провожатый знай нёсся вперёд. Через хаос завалов, сквозь подвалы и щели, по руинам и мусору. Темп и зигзаги были такие, что Брагин на время потерял ориентацию и только по наручному компасу отслеживал общее направление. Наконец «Сусанин» остановился, перевёл дыхание и закурил.

— Ну вот, — сказал он. — Отсюда до вашего квадрата с гулькин хрен, около двух кварталов. Вам вон туда. Ну а нам — двигать до хаты. Как стемнеет — хана, свои же подстрелят. Так что честь имею, удачи.

Чувствовалось, до каких чёртиков ему надоело таскаться под пулями с незнакомыми людьми. А то, что комбат приказал, так он далеко, да и хрен с ним.

— Удачи, — пожал ему руку Брагин, сунул пачку «Мальборо»…

Подождал, пока не стихнут быстрые шаги, опять оценивающе посмотрел на небо и, быстро прикинув, что к чему, повёл людей к ближайшему подвалу. — Заходим, парни. Вперёд.

Зашли, конечно, с опаской, держа гранаты и стволы, но в подвале оказалось тихо и спокойно. Ясен пень, здесь, как и всюду, стреляли, и стреляли много, но — раньше, где-то с неделю назад. На полу валялись гильзы, вскрытые цинки, бурые бинты… И, опять же как всюду, в воздухе висел выворачивающий душу запах — запах войны. Это разлагалась изуродованная человеческая плоть.

Запах вывел спецназовцев к четырём трупам. Тело танкиста без головы и без ног. Один десантник. Остальные — «махра». Вот так, бандиты-чечены убрали своих, а наши — не позаботились. Нам что, у нас вся Россия ещё с Великой Отечественной неубранными костями усеяна… Хорошо ещё, не отметились здешние собаки, наверное, им хватало пищи и наверху…

— Шкет, Рыжий, на стрёму, — повернулся Брагин к своим. — Гвоздь, готовь харч. Гена, помоги.

Вдвоём с заместителем они склонились над погибшими, расстегнули одежду, забрали документы и жетоны с личными номерами.

— Вы уж простите, братцы, хоронить вас не будем, — тихо проговорил Брагин, убрав подальше скорбную добычу и вытирая руки о штаны. — Во всем же остальном… Чем можем.

Документы надлежало передать в штаб, чтобы оттуда дали знать родственникам. Иначе благодарное правительство обязательно зажмёт пенсию: дескать, пропали без вести, то бишь запросто могли дезертировать, а мы вам плати?.. Реформы, реформы, а в том самом главном, что, собственно, определяет отношения гражданина и государства, так ни черта и не меняется…

Гвоздь между тем разложил харч на импровизированном столе из снарядного ящика и куска полиэтилена. Колобки из топлёного сала, с кусочками жареной свинины, шоколад, галеты, питательная смесь из мёда, орехов и лимонов. Проверенные, старинные, легкоусвояемые рецепты. Не перловка с тушёнкой в неподъёмных банках, которую переваривать до послезавтра.

— Кушать подано, — пригласил командированных Брагин. — Чем бог послал.

Ему хотелось наладить с ними психологический контакт — предстояло работать и работать, вся ночь впереди. Зря ли французы утверждают, что совместный завтрак с гарантией примиряет даже врагов. Здесь был далеко не завтрак, и не во Франции, но и командированные были всё-таки не враги.

— Не напрягайся, капитан, мы не голодающие, — хмыкнул один из этих вроде бы союзников, видимо старший. — Лучше думай, как дело делать. Нам здесь всю ночь торчать не с руки.

Вот так, значит. Сразу обозначил дистанцию, да ещё и на личности перешёл. Нахамил командиру поисковой группы в присутствии подчинённых. По идее, сукина сына следовало поставить на место, а заодно повышибить из него пыль, но Брагин сдержался. Во-первых, пускай его ребята спокойно поедят. Во-вторых, неудобно перед мертвецами в углу. А в-третьих… это ведь гады-прикомандированные указывают объект и цель, а Брагин со своими работает на подхвате — хватай, руби, коли. Он понимал, что его держали за дурака, думая использовать втёмную. Судя по ухваткам, эти двое откуда-нибудь из Федеральной службы охраны. Которая не просто охраняет нынешних князей, но и решает для них все вопросы.

Вот для этих сахарная косточка с мясом в любимом отечестве найдётся всегда.

— Ну, было предложено, — пожал плечами Брагин, подмигнул своим и уселся к столу. — Нам больше достанется.

Завершал энергетическую трапезу глоток армянского коньяка, настоянного на зёрнах кофе, чтобы кровь бежала веселей. Гады-прикомандированные тоже что-то пили, потрошили песочные коробки штатовских пайков, включавших, насколько Брагину было известно, свиные отбивные по-ямайски, мягкий сыр с перчиками холопеньо и молочный коктейль и прочие декадентские изыски. Ели в сторонке, в молчании, всем своим видом словно говоря — у нас, людей доверенных, своя компания, а у вас, портяночников, своя. Вот и весь психологический контакт.

Скоро с едой было покончено, и каждый, пользуясь моментом, занялся своим делом. Кто-то проверял снаряжение, кто-то не спеша курил, кто-то, привалившись к камню стены, чутко, вполглаза, дремал. Брагин вытащил карту. В нынешнем лабиринте грозненских улиц чёрт мог сломать не только ногу — рога…

— Что, капитан, спортивным ориентированием увлекаетесь? — заглянул через плечо старший из двоих сукиных детей. — Да уж, совок, Расея немытая. Расслабься, капитан, у нас всё как в аптеке.

И с видом превосходства вытащил забугорное устройство спутниковой навигации, происходившее, не иначе, из Пентагона.[32] На маленьком экране действительно всё было как на тарелочке. А в глазах прикомандированного, помимо гонора, светился издевательский вопрос: ну и кто здесь на самом деле главный?

Всё, гад, достал. Двух командиров на маршруте не бывает. Либо железное единоначалие, либо дубовый макинтош. Сразу для всех.

— Здорово! — восхитился Брагин. Не торопясь встал, этак ласково взял сукина сына под правый локоток. — Извините, можно вас на пару слов в приватной обстановке?

Пока отходили в сторонку, в угол напротив мертвецов, у него даже не в сознании, а где-то в спинном мозге оформилась последовательность действий: для начала в четверть силы, расслабленной рукой приголубить стервеца в пах, а когда его скрючит вдвое, крепко защемить двумя пальцами шнобель, да не просто защемить — резко повернуть, чтобы сразу сопли, слёзы, кровь, неудержимый стон… и полное понимание принципов единоначалия.

И быть бы по сему, но за миллисекунду до начала движения прикомандированный вдруг спросил:

— Слушай, капитан, раз уж приватная обстановка… Прости за любопытство — что ты там в кармане всё время мусолишь? Талисманчик небось? Жена подарила на счастье?

Спросил без подковырки, тем беззащитным тоном, каким на фронте самые заскорузлые мужики рассказывают о сокровенном. Брагин помолчал, выдохнул и сказал:

— Не жена. Мама.

Он действительно никак не мог выбрать достаточно надёжного места для простенького маминого колечка. Носил его сперва на цепочке на шее, но прочность цепочки вызывала сомнения, и Брагин заменил её крепким шнурком. Потом насмотрелся на безголовых, как этот бедолага-танкист, мертвецов, и колечко переехало в нагрудный карман. Хотя, если Брагину вправду суждена была пуля или осколок, не всё ли будет равно?..

Прикомандированный кашлянул, отвёл глаза и сказал:

— А я вдовец. Дочку вот у мамы оставил.

«А у меня и дочки-то нет». Брагин никак не мог решить, переиграл его собеседник или пресловутый психологический контакт возник сам собой. Ладно, будем посмотреть, что дальше получится. Тем временем снаружи успела сгуститься темнота — ненастный зимний день уступил место ночи. Внутри подвала сделалось как в гробу, тем более что они не зажигали огня, просто потому, что ещё не надоело жить.

— Пятиминутная готовность, выходим! — глянув на часы со светящимися стрелками, велел Брагин.

Ребята начали включать и проверять ноктовизоры, а он почему-то вспомнил, что у гаранта вроде бы имелся любимый внук призывного возраста. Спрашивается, поедет ли он сюда восстанавливать конституционный порядок? Как любимый дедушка велел?.. А ведь ни хрена не поедет. Пусть холопы подставляют башку. Велика мать Расея, народом пока ещё полна. А если что, бабы новых дураков нарожают. Вот так, на том и стоим.

…Вокруг в розовом цвете ноктовизоров лежал мёртвый город. Однако в развалинах кое-где теплилась жизнь — вдалеке шла беспорядочная стрельба, жутко выли и лаяли одичавшие собаки. Ближе похоронными голосами гудел ветер, остовы домов пялились глазницами пустых окон. И хватала за ноги липкая, как клейстер, грязь здешней так называемой зимы.

Прикрывая друг друга, они прошли два квартала, сориентировались, обогнули по большой дуге блокпост десантников и, не теряя темпа, двинулись дальше. Справа скоро начались какие-то ангары и пустыри, а слева — заборы частного сектора. «Града» здесь, по всей видимости, не было, однако авиация и артиллерия поработали на славу. Опять сметённые, точно ураганом, деревья, вывернутые наизнанку дома. И смешанная с металлом, выжженная порохом, политая кровью вздыбленная земля… И в кромешной темноте преисподней — семеро сынов России. Шестеро — с автоматами, седьмой, младший прикомандированный, развернул портативную электронику и уставился в маленький экран. Старший тут же пристроился рядом и взялся бдительно следить, чтобы никто не подсматривал. Сдалась она кому, ваша секретность?..

Ходить кругами пришлось, наверное, часа два. А под ногами всё чавкала и чавкала, налипала на берцы, превращалась в вериги чеченская грязь…

Наконец что-то случилось. Младший прикомандированный дёрнулся, замер и, кажется, еле сдержался, чтобы не заорать вылезающим из ванны Архимедом: «Нашёл!!!»

— Точно, есть контакт, — поддержал его старший. — Такую твою мать, наконец! Проверь через спутник!

Тут же распахнули зонтик-антенну, и младший защёлкал тумблерами:

— Так, так, так… ага, сигнал прошёл, координаты подтверждаются.

— Ладно, — вздохнул с облегчением старший. И шепнул в эфир: — Первый, я второй, объект установлен, прошу следовать за мной.

После разговора по душам спеси в его тоне вроде поубавилось.

— Первый второму, принято, — поправил ошейник ларингофона Брагин. Дело, похоже, двигалось к развязке. Как писали раньше советские газеты, наступало время красного эндшпиля.

Объект оказался каменным двухэтажным домом, счастливо избежавшим разрушения. Кто-то до войны жил здесь богато и крепко — мощные стальные ворота были сплошь в узорах из приваренного прутка. Причём украшали их не привычные полумесяцы, а невероятного изящества вязь из Корана.

Окна были тёмные, дом казался холодным и мёртвым, только урчал на грани слышимости двигатель автомобиля.

— Мне нужен прямоугольный предмет в чехле из плотной ткани, напоминающий чемодан, — уже не по рации сказал Брагину старший прикомандированный. — Больше здесь ничего ценного. И никого. И хорошо бы сделать всё в темпе, до утра.

«Ага, тебе хорошо давать команду „фас“. Поди-ка сам, без всякой подготовки, нахрапом в лоб…»

— Ну уж это как карта ляжет, — буркнул Брагин и по грязи отправился к своим — держать совет.

При слове «чемодан» возникал ассоциативный ряд совсем не радостного свойства. В девяносто первом после путча тоже, помнится, искали чемодан — президентский ядерный кейс. Неужели снова пропал? Или ещё что особо ценное потеряли? Алмазный фонд стырили?.. Брагин не особенно удивился бы, окажись, что они в обстановке жуткой секретности, рискуя жизнями, с супер-пупер-аппаратурой искали здесь компромат на какого-нибудь нефтяного дельца. Ясно было одно: Брагин с ребятами вляпался, вернее, его «вляпали» во что-то очень нехорошее.

Если тепловизор не врал, в доме находилось семь человек. В салоне джипа, стоявшего во дворе, — ещё двое. Затяжные боевые действия были никому не нужны, так что работать решили по четвёртому варианту. Это значило, что Шкет лезет на растущий по соседству платан, а Рыжий сигает через забор — благо на гребне ни «колючки», ни «шпилек», ни битого стекла.

— Работаем по счёту «три», — распорядился по связи Брагин и принялся отбивать такт смертельного вальса. — И раз, и два, и три…

Со стороны платана долетели едва слышные хлопки, будто кто-то вяло бил в ладоши. Это в руках Шкета заработала снайперская винтовка «Вампир». Во дворе за оградой звякнуло, хрустнуло, клацнуло… и наступила тишина, нарушаемая лишь двигателем джипа. Рыжий по-кошачьи приземлился на той стороне и стремглав бросился отпирать калитку. Ещё миг — и Брагин с ребятами уже мчались к дому, через мощёный двор, мимо расстрелянного джипа. В руках у них были обыкновенные ракетницы — правда, заряженные далеко не сигнальными патронами. Они не горели ярким пламенем, они несли кромешный мрак…

— По счёту «три». — Брагин подскочил к окну, плотно затянутому шторой, плавно поднял ствол, мягко взвёл курок. — И раз, и два, и три…

Брызнуло стекло — ракетницы отправили внутрь дома презенты. Стрелки попятились прочь, затаили дыхание, синхронно, не сговариваясь, взглянули на часы. Они отлично знали, что сейчас происходило внутри. На полу бешено вертелись маленькие, хитрого устройства цилиндры, из них со змеиным шипением вырывался бесцветный газ… Примерно так милиция выкуривает супостатов «черёмухой», но этот газ был совсем не слезоточивый. Слёзы льются потом, на кладбище, если есть кому провожать.

Прошло тридцать пять секунд.

— Всё, заходим! — скомандовал по связи Брагин.

Гвоздь уже держал наготове воровские приспособы, легко вскрывшие массивную дверь. Внутрь входили, невольно задерживая дыхание. Теоретически газ должен был стать безвредным, и до сих пор патроны не подводили, но…

На первом этаже был устроен холл, застланный цветастыми коврами. Посредине лежал плечистый караульный в камуфляже, он так и не расстался со своим АКС. Лицо изуродовала судорога, из угла рта тянулась красная струйка. В кухне за столом сидели двое, один — откинувшись в кресле, второй — лицом в тарелке. Водка из опрокинутой бутылки бежала по столу и капала на пол, туда, где, скорчившись в позе эмбриона, лежал третий. Его рука ещё сжимала вилку с наколотым огурцом.

На второй этаж вела лестница. Деревянные резные перила, ступени закрыты ковровой дорожкой… В комнатах наверху тоже находились люди. Смерть пришла к ним во время сна.

— Везунчики, — проворчал Брагин.

Он окончательно утвердился в мысли, что вляпался в дерьмо, да ещё какое. Все убитые были славянской наружности, необрезанные. А документы!.. Российские, знакомых помидорных тонов, украшенные весомыми оттисками державного герба. Может, конечно, и левые, но если и так, то здорово сделанные — без специальной аппаратуры не разберёшь.

Не дай бог, сейчас ещё найдется тот чёртов чемоданчик…

— Везунчики? — удивился Гена, заместитель Брагина. — Почему, командир?

Он был далеко не дурак, и происходившее ему тоже очень не нравилось.

— Древние греки считали, что это дар богов — во сне помереть.

Брагин накрыл одеялом труп, и тут в наушниках раздалось:

— Пятый первому, гостинец у меня, повторяю, гостинец у меня.

«Гостинец», обнаруженный Шкетом, вправду смахивал на небольшой чемодан в чехле из плотной зелёной ткани. Вот расспросить бы древних греков как следует: может, у Пандоры не чёрный ящик был, а зелёный чемодан?

— Молодец, глазастый ты наш, — сказал он Шкету. — Возьми с полки пирожок.

И тут его японские, снабжённые дозиметром часы вздрогнули и принялись тыкать его специальной лапкой в запястье. Это значило, что радиация явно превышала фон. Не смертельно, не как в четвёртом блоке Чернобыля, но вполне ощутимо, чтобы встревожился датчик. Между прочим, из такой вот плотной, видимо защитной, ткани делают чехлы для «ядерных ранцев», портативных атомных фугасов весом килограммов под двадцать пять и мощностью в килотонну. По размерам и весу чемоданчик выглядел подходящим. Ну спасибо, что хоть не чьи-то банные фото…

— Поставь, брат, никуда не денется.

Брагин невольно сделал шаг назад и поманил с собой Шкета. В это время распахнулась дверь и в комнату ворвались прикомандированные:

— Где?

Старший тотчас нашёл глазами «гостинец» и с явным облегчением распорядился:

— Спасибо, капитан. Дальше мы сами.

Ну, сами так сами. Следом за Шкетом Брагин вышел за порог, спустился по лестнице и в ожидании стал мерить шагами холл. Получается, некто приволок сюда ядерную бандуру, имея в виду что-то взорвать. А что можно взорвать в разрушенном городе, кроме нефтяного завода? И кому это может быть нужно? Ясен пень, конкурентам владельца. Только тот оказался не дурак и руками придурка Брагина свою собственность уберёг. Вот и весь закон и порядок, не говоря уже о Конституции. На всех уровнях — делёж и разборки, даже на самом верхнем, выше кремлёвских звёзд. А то, что гибнут люди и рекой льётся кровь, — так это плевать, Россия большая, бабы новых дураков нарожают. И опять будет всё путём…

Хлопнула дверь, послышались шаги — и показался младший прикомандированный с чемоданом в руках. Следом спустился старший, лицо его светилось, как у триумфатора.

— Всё, командир. Гвардейский порядок, — по-простому подошёл он к Брагину, кивнул, улыбнулся, без тени прежнего чванства вытащил сигареты. — Сейчас перекурим это дело и высвистим вертушку. Так и быть, подкину вас в Ханкалу. Знал бы ты, командир, как нам всем сегодня свезло…

Он всё совал сигареты, лицо расползалось в мальчишеской неудержимой улыбке… Брагин присмотрелся и увидел, что глаза в улыбке не участвовали. Наверное, тогда, в подвале, он этого не заметил из-за темноты.

Вот тебе и стыдливая искренность, вот тебе и трогательная дочка-сиротка, ждущая у бабушки своего папу с войны…

Брагин взял сигарету, но не закурил, постепенно осознавая причину поведения прикомандированного. Сукин сын наслаждался торжеством, чувством превосходства, осознанием тотальной победы, ибо отлично знал: у него было зарезервировано местечко в будущем. А у Брагина и его людей — нет.

Просто потому, что с таким грузом секретной информации в России долго не живут.

Он заставил себя благодарно улыбнуться в ответ:

— Спасибо за заботу. Только мы уходим немедленно и пешком. А вам счастливо полетать.

Он мог предпринять только одно — как можно быстрее вернуться к своим, чтобы изложить всё случившееся. В деталях и на бумаге. Слить смертельно опасную информацию, и пусть высокое начальство разбирается, что к чему. То самое начальство, которое заслало их сюда.

— Ты что, капитан, головкой поехал? Ночью, под огнём, когда тебе вертолёт предлагают? — засуетился прикомандированный и почему-то перестал улыбаться. — Да я, как старший по званию…

Его рука непроизвольно потянулась к бедру, к висевшей там кобуре.

— Не дергайся, ты, старший по званию. — Брагин уже шевельнул плечом, и дуло его автомата уставилось прикомандированному в пах. — Никто никуда с тобой не полетит. Понял?

Сделал шаг назад и резко, не отнимая пальца от спусковой скобы, передал в эфир:

— Внимание, это первый, уходим.

На улице было по-прежнему холодно, тревожно и темным-темно. Всё так же подвывал в развалинах ветер, а к ногам липла тягучая грязь.

— Заходим! — скомандовал Брагин у двухэтажного заброшенного дома поблизости. — Спускаемся в подвал, слушаем, ждём.

От вертолёта, пусть и глухой ночью, на открытой местности не уйдёшь, без теплоизолирующих накидок уж точно. А из-под крыши, перекрытий и полов — поди выковырни. В глубине души ему очень хотелось ошибиться. Может, он ещё посмеётся над собственной мнительностью, но — потом, когда все останутся целы. Покамест лучше помнить о том, что мочить своих, чтобы чужие боялись, есть наша национальная черта со времён Крещения и княжеских раздоров. Да и предают, как говорили ещё древние, только свои…

Примерно через полчаса Брагин с горечью понял, что ошибся только в одном — в количестве вертолётов. Судя по рёву, со стороны Ханкалы приближалась пара боевых «Крокодилов».[33] Кромсая винтами всхлипывающий воздух, летучие монстры исследовали округу, никого на зуб себе, хвала Аллаху, не нашли и на время немного угомонились. Один остался в небе, другой, порыкивая, начал снижаться. Скоро, видимо забрав прикомандированных и «гостинец», он поднялся и взял курс на Ханкалу. Второй «Крокодил» вычертил круг, взревел моторами и начал стремительно приближаться к земле. Миг — и округа содрогнулась от взрыва. Ещё миг — и снова ухнула земля. Казалось, совсем где-то рядом проснулся и отрыгнул лаву вулкан.

— Ракетами отработал, стервец… — пробормотал Рыжий.

Наконец рёв моторов стал потихоньку слабеть. Минута, другая, третья, и наступила судорожная тишина, тревожная, звенящая и очень недобрая.

— Выходим, — оценил обстановку Брагин и первым выбрался из-под земли.

У него был хороший современный ноктовизор, не допускавший засветки, — там, где извергался рукотворный вулкан, ночь лишь расцвечивал мертвенно-похоронный свет. Это на месте дома и добротно вымощенного двора бесновался огненный смерч. Не останется ни джипа, ни людей, ни следов. Ничего.

А Брагин посмотрел на хмурое небо, вздохнул и повёл свою группу прочь. Ему казалось, он шагал прямо туда, где малахитовые головы сосен отражались в озёрах, настоянных на серебре. «Куплю домик. Забор выстрою, русскую печку сложу. И кота обязательно заведу. Сибирского, с вот такой башкой и кисточками на ушах…»

Гарьят. Планета Несчастье

— Не торопись, у нас ещё есть время. — Гарьят кивнула артемиту, державшему рулевое кольцо, и отвернулась к окну. — Если что, подождут.

За бронированным стеклом с рёвом и грохотом мельтешила чужая жизнь, выглядевшая удивительно бестолковой. Примитивные повозки изрыгали вонь, теснили и подрезали одна другую и вообще двигались, ни дать ни взять, под управлением опасных безумцев. Другие безумцы, чуть менее опасные, толпились на улицах. Расхлябанная походка, тёмные взгляды, ущербность и злость, самомнение и недостаток гармонии. На перекрёстках дорог стояли представители местной власти, в подворотнях — размалёванные продавщицы фальшивой любви. И те и другие жаждали денег.

— Принято, старший тысячник, — плавно сбавил скорость артемит, в ровном голосе напрочь отсутствовали эмоции. — Не спешить. Ещё есть время.

Шурша колёсами по неровностям дороги, повозка неспешно катилась в общем потоке. Мимо чахлых деревьев, обшарпанных домов, сверкающих рекламой мест торговли. На тротуарах, сгорбившись, сидели нищие, вонял неубранный мусор, тут же играли чумазые дети, их внешность носила печать вырождения. У входа в ресторан из-за места на парковке схватились насмерть двое аборигенов.

«А ведь когда-то планета была — загляденье, — с горечью подумала Гарьят, тяжело вздохнула и опустила шторку. — Надо отдать должное рептам, работать они умеют…»

Планета, которую теперь называли Несчастье, ещё совсем недавно по галактическим меркам действительно процветала. Её цивилизация вышла в космос, научилась управлять природой, открыла новые источники энергии, навсегда искоренила болезни… А потом на неё положили глаз репты. И вот итог: два из четырёх материков стали радиоактивной пустыней, повальные мутации принесли вырождение, а сама планета, вернее, то, что от неё осталось, превратилось в клоаку. Теперь здесь был известный на всю Галактику перевалочный пункт по торговле наркотиками, редкими металлами, крадеными технологиями, всевозможными биологическими материалами. Некоторое время назад отсюда не без деятельного участия рептов ушла крупнейшая партия дрила, чудовищного зомбирующего наркотика, и Совет галактической безопасности отправил на Несчастье специальную группу — разбираться и принимать меры. Увы, очень скоро связь с наблюдателями прервалась, пульсации персональных биочипов исчезли с мониторов. Тогда долготерпение Совета лопнуло окончательно, и к Несчастью на тяжёлом боте ушла боевая группа, возглавляемая старшим тысячником Гарьят. Речь шла уже не об оперативном вмешательстве, а о полной войсковой зачистке. О безжалостном топоре, который рубит лес так, что щепки летят во все стороны.

— На то, чтобы вырвать дурной корень, вам даётся три Оборота, — сказал Гарьят на инструктаже председатель Совета. — Три Оборота, не больше. Если не будет конкретного результата, перепахивайте всё поле. Пусть я окончательно испорчу свою карму, но эта помойка вонять на всю Галактику больше не будет.

И вот миновало два Оборота, а результатов не ахти. Всего-то удалось найти подход к хонусу Дагобару, местному наркобарону, и под видом дилерши с Ка-Храки договориться о закупке пробной партии дрила. Где и у кого брал его хонус, оставалось по-прежнему неизвестным.

Кое-кто намекал Гарьят, что можно было не ломать голову и не рисковать. Почему, дескать, не подождать спокойно три Оборота, а уж потом… взять и «перепахать поле». Прямо с орбиты.

Да, так было бы проще… только что-то упорно гнало Гарьят вперёд. Может быть, голодный блеск в глазах чумазых местных детей?..

Повозка между тем миновала центр города, проехала отчаянно «фонившую» ещё с последней войны пустошь и покатила вдоль реденькой рощицы, бурой вместо зелёного, словно заржавленной на корню. Здесь начиналась промышленная зона. Шахта, отвалы, завод, трубы, вонзающиеся в небеса… Когда-то всё здесь грохотало, двигалось, смердело, весело извергало цветные дымы, а загибавшуюся рощу отстаивали пикетчики. Это было давно. Сейчас — тишина, слепые окна, сорняки стеной. И не любящие дневного света мутанты-аборигены. Об их присутствии говорили отблески костров, быстрые серые тени, злые насторожённые глаза, поблёскивающие в каждой щели. Люди или звери?.. На телепатическом уровне присутствовали ярость, похоть, голод… и злоба на весь окружающий мир. Звери пребывают с мирозданием в гораздо большем ладу.

— Главная, это Борт, — отвлёк Гарьят от созерцания окрестностей голос оператора. — Около объекта наблюдается концентрация живой силы, до пятидесяти единиц, с лучемётным и огнестрельным вооружением. Эмоциональная доминанта — агрессия. Прогноз — реальная опасность для жизни. Рекомендации — в контакт не вступать. У меня всё.

Ага, как же, не вступать. Ради чего весь огород городили?

— Борт, это Главная, — приняла решение Гарьят. — Все цели «подсветить» и по моей команде нейтрализовать. Все, кроме объекта «Д». Использовать парализатор.

Воздействие, на её взгляд, было безобразно мягким.

— Принято, Главная. Захватить все цели, кроме объекта «Д», и по вашей команде нейтрализовать. Использовать парализатор, — подтвердил приказ оператор.

Повозка миновала облезлый забор и остановилась перед ржавым ангаром. Место к веселью не располагало, особенно в ночи. Битые рёбра развалин, рядом то ли котлован, то ли воронка. Её давно залила вода, настоянная на тлетворной крови завода, но в ядовитой жиже торчали сочные стебли, и между ними угадывалась ещё какая-то, несомненно хищная, жизнь…

— Толариза, выходи из машины, — раздалось из громкоговорителя, висевшего на фасаде ангара. — Оружие оставь на капоте. Руки на затылок — и заходи.

Голос, несмотря на хрипы и искажения, был узнаваем. Речь держал сам хонус Дагобар. Ишь как разговорился. В прошлый раз, помнится, в основном спесиво молчал, только изредка снисходя до кивков. Значит, изменилось что-то в сознании.

— Без моей команды никуда не лезть.

Толариза, она же Гарьят, покинула повозку и демонстративно выложила лучемёт на крышку мотора. Потёрла ладонь о ладонь, сплела пальцы на затылке и не торопясь подошла к двери.

Здесь её встретили двое громил из свиты хонуса. От них несло злобой, похотью и слегка — страхом. С нескрываемым удовольствием они обыскали Гарьят, убедились в отсутствии, по их понятию, оружия и, поддерживая за поднятые локти, повели вглубь ангара.

Внутри громоздились остовы исполинских машин, тянулась в никуда разорванная лента конвейера, смутно просматривались завалы исковерканных металлических балок. Всё мёртвое, сломанное, отслужившее — и не обретшее возрождения в огне плавильных печей.

В самом центре за огромным чёрным верстаком помещалось грузное усатое существо с глазами навыкате. Это и был хонус Дагобар, в доле с которым, как поговаривали, не гнушались работать советники Президента. Тут же — за спиной босса, по бокам, на верхнем ярусе, среди крюков и лебёдок — расположились многочисленные охранники. Все вооружённые до зубов, пахнущие вседозволенностью и агрессией. А что? Это их город, их страна. Их, Бездна побери, мир.

— Толариза, детка, можешь опустить руки, — усмехнулся Дагобар. — Знаешь, сказала бы ты мне по-хорошему всю правду. Кто ты? Я ведь справки навёл… — Он пригляделся к одному из перстней и начал протирать радужный камень. — Толаризу по прозвищу Смазка уже сто Оборотов как замели. Неужели у вас там, в Галактическом Совете, одни недоумки сидят? Знай шлёте одну делегацию за другой… Знала бы ты, детка, чем кончили твои предшественники! Итак, говори. Если скажешь правду, я дам тебе лёгкую смерть.

Рот у него был маленький, пухлый, а манера складывать губы заставляла вспомнить клюв осьминога. Рыхлое, аморфное тело усиливало впечатление.

— Борт, это Главная, — сказала в наручный коммуникатор Гарьят. — Начали!

— Принято, — с готовностью отозвался оператор, и в ангаре тотчас зазвучала пугающая симфония звуков: мягкие шлепки падающих тел, дробный стук, металлический лязг оружия, выпавшего из рук…

Точно в древнем ролике о последствиях удара космических гамма-лучей, доблестное воинство Дагобара замерло скопищем безвольных и почти безжизненных тел, будто куклам-марионеткам разом отмахнули все нити. Короткий парализующий пучок, посланный с орбитального бота, легко прошил атмосферу, пронизал крышу ангара и точно поразил цели. Выйдя из ступора, хонус Дагобар с руганью полез рукой под верстак, но где ж ему было тягаться со старшим тысячником безопасности! Гарьят легко взлетела на стол и крепко наподдала ему затянутым в кожу подъёмом правой ноги. Осьминожья туша тяжело колыхнулась, заваливаясь назад, и Дагобар распластался на полу. Куда и подевалась вся его спесь…

— Ко мне, — позвала Гарьят артемита.

И очень скоро хонус Дагобар опять сидел на своём стуле, на сей раз — голый и связанный.

— Меня зовут Гарьят, и я старший тысячник безопасности, — сразу внесла ясность лже-Толариза и вдруг улыбнулась до того страшно, что Дагобар вздрогнул. — И прежде чем начать портить себе карму и сдирать с тебя кожу, хочу, чтобы ты кое на что посмотрел.

Артемит подал планшетку. На экране возникла мирная, успокаивающая картина: возделанные склоны холмов, правильные линии кустов, роботы-садовники, медленно движущиеся в зелени. Над холмами плыли облачка, деревья на границе плантации отбрасывали косые тени…

— Ы-ы-ы-ы… — забеспокоился хонус, дёрнулся, мотнул головой. — Это же моё… моё…

Он действительно увидел свою собственность — посадки старой доброй тринопли. Некогда сурово гонимая, она давно уже не считалась «дурью» вроде убийственного дрила, успев за века превратиться в лёгкий антидепрессант для элиты.

— Твоё, твоё, — кивнула Гарьят и вызвала бот, намеренно обойдясь без ментального посыла. — Борт, это Главная. Цель «Д-002», лучемёты, спираль, малая мощность. Начали.

— Цель «Д-002», лучемёты, спираль, малая мощность, — подтвердил оператор, и картинка на экране стала быстро меняться.

В самом центре плантации засверкала ослепительная звёздочка. Мгновение — и она развернулась в ярко-красную спираль, которая чудовищной косой прошлась по зелени склонов. Повалил серый дым, а когда ветер унёс пепел, стала видна выжженная земля и бесформенные слитки, из которых торчали лапки роботов-садоводов.

— Элитные сорта… — судорожно дёрнувшись, простонал Дагобар. Всхлипнул и с неприкрытым ужасом уставился на Гарьят. — Вы хоть представляете, сколько должен был стоить урожай с юго-восточного склона?..

Утрата плантации волновала его едва ли не больше, чем собственная судьба.

— Значит, юго-восточный склон? — сочувственно кивнула Гарьят и опять улыбнулась. — Ладно, переходим к юго-западному. Борт, это Главная…

— Нет-нет. — Хонус чуть заново не опрокинулся вместе со стулом. — Давайте договоримся! Я сделаю всё, что вы скажете. Только не зажигайте свою спираль…

Он был явно не дурак: сразу понял, что от него чего-то хотят. Не понял только самого главного: что будущего у него уже нет.

— Уговорил. Но учти, спрашиваю только один раз, — посмотрела ему в зрачки Гарьят. — Где ты берёшь дрил? Кто поставщик? Как он выходит на связь? Ну?

Телепатический контакт с хонусом ничего не давал — вся конкретная информация была похоронена под толстым слоем жадности, страха и судорожных расчётов. Пробиваться сквозь эту толщу — всё равно что разгребать огромную кучу дерьма. Себе дороже.

— Сейчас-сейчас, — вроде бы даже обрадовался Дагобар. — Беру у хонуса Черголайса, первого советника Президента. Конечно, не напрямую, всё через доверенных лиц. Раз в два полных Оборота мне дают знать, что прибыл товар, я еду в космопорт и в отсеке для очень важных персон получаю контейнер… Ни охрана порядка, ни охрана границ даже близко не подходят. Ну а дальше по накатанному…

Понять говорливость Дагобара было несложно. Пропадай дрил, пропадай Черголайс — главное, выкрутиться, выжить и сохранить всё, что удастся. Эта стерва Гарьят, похоже, не шутки шутит, так что навряд ли Черголайс узнает и отомстит. А скромной, но безопасной тринопли в цвету на склонах гор на Дагобаров век хватит уж точно…

— Если обманул, вернусь и заживо освежую. Если нет — Творцы тебе судьи, — сказала Гарьят, хотя была уверена, что Дагобар не солгал. — А пока отдыхай.

Резким ударом «от кармана» подарила хонусу долгий покой, вытерла руку о штаны и посмотрела на недвижимого артемита:

— Поехали к президентскому дворцу.

Орудием Творцов предстояло выступить мутантам, затаившимся в развалинах. Что они сделают с Дагобаром и его охраной? Отпустят на свободу? Съедят живыми? Возьмут в заложники? На органы продадут?.. Кто знает. Неисповедимы пути Творцов. А людские — непредсказуемы и тернисты…

Гернухор. Новое задание

— Вольно, вольно, тысячник, — ответил на приветствие Гернухора министр, кивнул и ласково повёл рукой. — Проходи, герой, присаживайся. Я тут доброй тринопли припас. Барданской. Запаливай, не стесняйся.

Вот так, не многовариантный «сынок», как в тот раз, а «герой» и даже «тысячник», ага, с как бы нечаянной оговоркой — без дурацкого «полу-». Плюс золотой контейнер тринопли. Нет бы чистого тысячника отстегнуть…

— Благодарствую, ваша доблесть. — Гернухор решил проявить должную скромность и не позарился на угощение. Он с достоинством сел, держась очень прямо. — Я весь внимание и повиновение.

Ну и прочие признаки геройской готовности отдать всё, что только можно, во славу отечества и Президента. Никакой тревоги, ни малейшего недоумения. Между тем он не понимал, чего ради его позвали сюда, и это вселяло тревогу. Казалось бы, дело сделано. Зетха взяли с поличным, от преступного бизнеса остались дымящиеся головешки, а уж улик столько, что «полу-» при его новом звании сильно смахивало на оскорбление…

Гернухор запоздало подумал о том, что мощной обличительной базой могли бы уже и распорядиться. Однако имперское правосудие почему-то реагировало и вполовину не так быстро, как следовало бы ждать. Не шевелился высокий суд, не раздавалось Общественное Порицание, не клокотал праведный гнев естественнорождённых… хранили молчание даже главные каналы, по которым вроде бы должны были сплошь идти обличительные голопередачи.

Вывод напрашивался однозначный. Зетх кому-то требовался живым. Кому-то на самом верху. На самом-самом. Да чтобы шуму кругом этого дела было как можно меньше.

Ага, не надумали бы избавиться от непосредственного исполнителя…

— Зря отказываешься, зелье отличное. — Министр набил сверкающую самоцветами курительницу, дождался ароматного дымка и перешёл к делу, правда, разговор начал издалека. — Слышал ты когда-нибудь, тысячник, о ролевых играх третьего рода? Рассказывали вам на лекциях по истории? В них ведь давно уже не играют…

Последнюю фразу он выговорил немного странным тоном, то ли сожалея, то ли предвкушая. А может, это относилось к ароматному дымку, начавшему выползать из курительницы.

— Рассказывали, ваша доблесть. — Гернухор никогда не жаловался на память. — На спецкурсе. Их Межпланетный Совет потом запретил.

Вспомнил он, естественно, гораздо больше, чем сказал. На самом деле Межпланетный Совет признал игры третьего рода замаскированной формой преступной колонизации, и меры были приняты исключительно крутые. Такие, что фирма-учредитель кончила очень нехорошо. Зарегистрирована она, помнится, была в Кредорби, а капитал имела смешанный — с Ракхазы и Нгиры, с Сагея и Альгерана. И множество филиалов во всех этих системах. В каждый наведалась гвардия Межпланетного Совета и…

— Точно, тысячник, сразу видно отменного ученика, — похвалил Гернухора министр и далеко выпустил струйкой ароматный дым. — Всё-таки напомню тебе, в чём заключалась Игра. Выбирали планетку с атмосферой, подводили к ней гиперпространственный канал — и добро пожаловать, богатые придурки. Покуролесить, в войну поиграть, замутить в реальной жизни что-то, с их точки зрения, стоящее. Если послушать некоторых умников, так они сублимируют в практические дела свою нездоровую сексуальность…

Министр осуждающе усмехнулся, а Гернухор включил воображение и на мгновение пришел в восторг. Эх!.. В камуфляжном скафандре и с лучемётом в руках, на планете, заселённой недоделанными аборигенами! И никого и ничего сверху, ни начальства, ни кем-то выдуманных законов — лишь его, Гернухора, власть, абсолютная и беспощадная. Остальным — полное подчинение, тотальный контроль, его слово, означающее жизнь или смерть. Быструю, милосердную… или медленный кошмар. Страх, раболепие, ужас, поклонение толпы, казни неугодных. Море крови, если понадобится. Самые сильные самцы у его ног, самые красивые самки в его постели…

Картина была настолько сладостной, настолько созвучной его душе, что Гернухор даже застонал. Мысленно, конечно. Вслух он равнодушно спросил:

— Простите, ваша доблесть, но ведь всё это в прошлом?

А у самого перед мысленным взором ещё чадили костры, корчились истерзанные тела, ручьями, реками, океанами разливалась дымящаяся кровь. От сладостного запаха даже вздрогнули ноздри…

— Прошлое — это почва для корней будущего, — многозначительно ответил министр и сделался суров. — Теперь слушай приказ. — Он положил на стол опустевшую курительницу и смерил взглядом вскочившего в позу «смирно» Гернухора. — Снимаешь мундир, сдаёшь оружие — и обратно в подполье. Организуешь подследственному Зетху побег. Инструкции и легенду получишь в канцелярии чуть позже, а вот членов твоей будущей команды я представлю тебе прямо сейчас. Запомни, я даю тебе лучших из лучших! — весомо добавил он, приосанился и жестом активировал связь. — Команду «Пи» ко мне!

— Услышано и понято, ваша доблесть, — послышалось на том конце, и скоро в кабинет вошли семеро. Шестеро мужчин и одна женщина.

— Старший сотник Аммат!

— Младший сотник Индиф!

— Старший полусотник Бабаи!

— Младший полусотник Демиб!

— Старший знаменосец Апоп!

— Средний гребец Джесертеп!

— Младший мастер-наставник Мага!

Все выглядели бойцами хоть куда, рослые, уверенные, ловкие в движениях. Особенно выделялась Аммат с орденом «За свирепость» и Большой медалью «За рвение». Помимо табельного оружия и штатной амуниции, она ещё носила на боку вибронож из тех, что режет гвеллуриевую броню, как яблочное масло. Гернухор невольно вообразил себе эту женщину — кстати, самую старшую в команде по званию — сперва как противницу на поле брани, потом как партнёршу в любви. Ни то ни другое энтузиазма как-то не вызвало.

— Вольно, бойцы, вольно, — сверкнул перстнями министр, выдержал недолгую паузу и указал на Гернухора. — Это ваш новый командир. Полутысячник, первая суперкатегория, четвёртая форма допуска. Кавалер ордена «За честь и совесть», лично награждён Президентом, обладает правом применения военных санкций в мирное время. Вопросы?.. Ну и хорошо. Досточтимый тысячник, стройте людей, ведите их в комнату постановки задачи. По пути в канцелярии получите инструкции, а также пакеты с легендой и планом. После инструктажа возвращайтесь сюда, вас ещё ждет продолжение разговора. Вопросы?.. Отлично. Выполнять.

— Отряд, становись! — без промедления скомандовал Гернухор. — На выход за мной марш!

И первым, подавая подчинённым пример, делая большую отмашку министру, пошагал строевым. Потом, в соответствии с уставом, перешёл на бег. В душе закипала радость. Ох, не случайно этот старик заговорил с ним об Игре. В воздухе уже витал запах крови. И «полу-» к «тысячнику» министр опять не прибавил…

Брагин. Полковник

— Разрешите, товарищ полковник? Майор Брагин по вашему приказанию…

— Проходи, Коля, садись. Дверь только закрой. Вот так, на два оборота. — Хозяин кабинета кивнул, вытащил литровку «Абсолюта», прозвенел гранёными стаканами, налил в каждый на четыре пальца. — Пей. — И сам, подавая пример, опустошил «полторастик». — Уф…

Закусывать было нечем, да и незачем смягчать водочный-то эффект. Не «Шато лафит Ротшильд» какого-то там года.

— Ух! — Брагин тоже выпил, крякнул, вытер рот. — Хм.

Они не чокнулись, словно уже пили по третьей, поминая погибших. Правду сказать, полковничий кабинет выглядел так, словно из него недавно вынесли покойника и уже выкинули половину вещей. Потолок без люстры, голые стены, полуоторванные пыльные занавески… В одном углу пустой сейф нараспашку, в другом, прямо на полу, российский триколор. А под ногами, точно обрывки савана, — бумажки, бумажки, бумажки…

— Значит, Коля, ты со своими в отказ? — всё-таки спросил полковник и щедро налил по второй. — Давай пей.

Говорил он хрипло, негромко и с видимым трудом, сказывалось давнее ранение, изувечившее трахею. Возьми тот «зелёный берет» чуть-чуть левее, замолкнуть бы полковнику насовсем.

— Мы же не педерасты. — Брагин выпил, помотал головой, выдохнул и посмотрел на полковника. — Вы и сами, похоже, не вписались. А мы уж равняемся на вас.

Сказал в настоящем времени, хотя надо было бы — «равнялись»: по сути, всё было уже в прошлом.

— Наше дело что? На пенсию, в народное хозяйство, — опустил стакан полковник. — Старикам у нас почёт, молодым всюду дорога.

И тоже вздохнул, порывисто и обречённо. Будь всё по уму, послужил бы отечеству ещё. В звании генерала. Сил покуда хватает, а уж опыта… Да не кабинетного — боевого… Только, оказывается, не нужен его опыт державе. Подразделение расформировывают, а весь личный состав передают в распоряжение МВД. Видимо, России военная разведка стала без надобности.

— Хорошо хоть у вас полный дембель.[34] — Брагин тяжело вздохнул. У него самого тринадцать лет собирались уйти в песок, и чем будет заниматься на гражданке, он представлял с трудом. Он умел только убивать. Правда, делал это отлично.

— Руки-ноги есть, где наша не пропадала, — ответил на невысказанное полковник, на мгновение задумался, потом кивнул. — Ты, брат, погоди пока с народным хозяйством. Есть к тебе разговор.

Чувствовалось, что он симпатизировал майору, искренне хотел помочь. Спецназ своих в беде не бросает. А таких своих, как Брагин, вообще раз-два и обчёлся. Если бы не он, неизвестно, что было бы с самим полковником, довелось ли бы сейчас разговаривать. В девяносто втором в Дубоссарах пуля разворотила ему бедро — кровь литрами, адская боль и конкретная перспектива покинуть этот мир. Брагин не дал. Чертыхаясь, матерясь, временами отстреливаясь, выволок из-под огня и допёр до своих. Так что сохранились и нога, и жизнь, и глубокая вера в воинское братство. Такие вещи не забываются. А на память полковник ещё никогда не жаловался.

— Поговорить можно… — усмехнулся Брагин и зачем-то посмотрел на портрет гаранта, криво висевший на стене.

Себя он оценивал трезво — эко дело, обычный диверс-рейдовик, одним больше, одним меньше, роли не играет. Ему было жаль полковника. Он же ума палата, профи, натасканный стратег, Командир с большой буквы. Слуга царю, отец солдатам. По сути — давным-давно генерал, даром что в погонах с двумя просветами. Как можно такого спеца одним росчерком пера отправить в дерьмо? Каким местом они там думают? Наверху, если боевые офицеры им не нужны, — только педерасты с забугорными паспортами?

А полковник поманил к себе Брагина и продолжал шепотом:

— В общем, Коля, есть возможность заниматься любимым делом и на гражданке. Вооружение, снаряжение, транспорт — всё будет. Денежное довольствие такое, что нам с тобой и не снилось. Словом, те же яйца, только в профиль.

Впрочем, говорил полковник как-то нехотя, мрачно, не смотрел в глаза и тёр виски. Чувствовалось, что было ему то ли гадко, то ли стыдно и уж наверняка — обидно за отечество. Которое с завидным упорством отвечает на добро и верную службу державным щедрым плевком.

— Что-то я, товарищ полковник, не пойму… — насупился Брагин.

Хотя на самом деле он всё понял отлично. У нас нынче ни закона, ни государственности, ни Конституции, только мафиозные кланы, дерущиеся за власть. А спецназ — это сила. Ого-го какая сила…

— Коля, Ты передо мной-то дурочку не включай, — усмехнулся полковник. — Раньше мы подставляли голову за идею, теперь, раз идеи ку-ку, будем подставлять за проклятый металл. Решать вопросы для некоторых толстосумов. Кстати, технически это совсем не сложно. Зарегистрируем какой-нибудь ЧОП или, скажем, «Ассоциацию ветеранов спецназа», пробиваем лицензию на стволы, арендуем помещение — и вперёд. Круглое таскать, квадратное катать. Всё как всегда.

С этими словами он налил по новой, поднял стакан и из-за края его кинул взгляд на Брагина:

— Ну что, вопросы ещё есть?

Кто и начал бы их задавать, только не Брагин. «Холодных» на нём как листьев на берёзе. Жизнь, отданная мокрухе. Жизнь и судьба…

Только почему-то внезапно вспомнился покойный батя. Расхристанный, злой, твердящий в пьяном бреду: «Вертушки, сука, где вертушки? Первый, я четвёртый, у меня взвод „двухсотых“, патроны кончаются… Где вертушки?» В мясорубке Афгана батя небось не думал о деньгах. И дед не думал, и прадед, и кто ещё в их роду из мужиков. А он, правнук, русский офицер, значит, плюнет на их память, засунет в одно место честь и пойдёт продаваться? Хватать за глотку того, на кого укажет хозяин?..

Брагин жадно выпил, выдохнул и посмотрел полковнику в глаза.

— Я пас, — сказал он ровным голосом. — Категорически. Может, в народном хозяйстве на что другое сгожусь.

Полковник слишком хорошо знал его, чтобы не понять: всё, упёрся, дальше стена. Он пожал плечами:

— Ну как знаешь, майор, не маленький… Языком только смотри не болтай, — добавил он шёпотом, разлил остатки водки и почему-то тяжело вздохнул. — Давай, что ли, на дорожку, по последней… Кто знает, куда она нас выведет… — Потом вытащил перочинный нож, потёртый, со швейцарским крестом на рукоятке. — Вот, возьми на память. Бутылку когда открыть, колбаску порезать…

Подождал, пока не закроется двойная дверь, достал ещё бутылку и неожиданно подумал, что, может, зря Брагин пёр его тогда, рискуя жизнью? Может, оно того и не стоило…

Гарьят. Репт

Президентский дворец был массивным семиэтажным строением с плоской крышей, на которой несли круглосуточную вахту ракетные установки. По фасаду бдела многочисленная охрана. По бокам и с тылу охране было нечего делать — глухие полированные стены имели лёгкий отрицательный уклон. Вот такое жилище всенародно избранного лидера народовластия. Ни окон, ни балконов, ни щелей — вообще ничего. Только под самой крышей, так, на всякий случай, видеофиксаторы. Да и те примитивные, работающие лишь в видимом диапазоне. Кому в здравом рассудке захочется испытывать на прочность подобный монолит?..

Желающие, однако, нашлись.

— Давай налево, — кивнула Гарьят артемиту. — Здесь прямо… Всё, прибыли.

Повозка остановилась под фонарём. Это был тихий тупичок среди офисных зданий, у небольшого садика. Садик выглядел получше, чем лесополоса у промзоны, но ненамного. Интересно, осталось ли на планете Несчастье хоть что-нибудь чистое и здоровое?..

— Внимание! — тронула Гарьят пряжку своего пояса. — Режим скрытности к активации!

Обычный с виду ремень представлял собой универсальный боевой агрегат, содержавший всё необходимое для выживания. Начиная от банальной силовой кирасы и кончая персональным левитатором. Проверенная и надёжная вещь, а временами — просто спасительная.

— Принято, режим скрытности, — повторил артемит, и они с Гарьят синхронно исчезли — мощное поле отправило электромагнитные волны в обход.

Никем не замеченные, они вылезли из повозки, неслышно прошагали где-то с квартал и подошли к северной стене дворца. Видеофиксаторы равнодушно взирали с высоты на пустую, ярко освещённую площадь.

— Режим проникновения к активации, — опять дотронулась до пояса Гарьят. Мгновение помедлила, глубоко вздохнула и… шагнула прямо в полированный камень.

Собственно, сейчас для неё это была уже не твердь, а податливая субстанция вроде неимоверно густого тумана. Камень и человеческое тело пересекались в пространстве, словно две сталкивающиеся галактики, звёздам которых совершенно не обязательно соприкасаться друг с дружкой. Артемит двигался следом. С его-то плечами, казалось, он и без режима проникновения мог свободно проходить сквозь сплошной монолит…

Идти в каменном тумане пришлось недолго, всего несколько шагов. Диверсанты вынырнули из стены и оказались на продовольственном складе. Необъятные рефрижераторы, бесконечные стеллажи, всевозможные контейнеры, баррикады коробок — половину столицы уж точно прокормить можно. Даже без лимитных талонов на еду.

«Народным вождям смерть от голода явно не грозит», — констатировала Гарьят. Осмотрелась и задействовала дальнюю связь:

— Борт, это Главная. Дайте местоположение объекта.

Объект, хонус Черголайс, тотчас возник на экране планшетки.

— Главная, это Борт, — немедленно отозвался оператор. — Объект в своём кабинете. Второй этаж, северная лестница, третья дверь к западу. — Планшетка высветила маршрут, а оператор добавил: — Предается водным процедурам. С ним трое аборигенов женского рода. Сбрасываю вам данные.

— Борт, это Главная. Принято. Не исключено, что понадобится «лифт», вероятность около половины. — Гарьят ещё раз просмотрела маршрут и кивнула артемиту. — Вперёд.

Через стену склада они вышли в северное крыло, проникли на редко используемую, видимо, сервисную лестницу, поднялись на второй этаж… Вот и третья дверь — внушительная, морёного дерева, украшенная искусной резьбой… Из-за неё доносился приглушённый плеск воды, громкий смех, какие-то крики. Во владениях хонуса Черголайса явно творилось что-то интересное. Что именно, гадать не стали — вошли.

Устроился первый советник Президента очень неплохо. Вместительная приёмная, просторный кабинет, шикарная, богато инкрустированная мебель. В стене, замаскированная под большое зеркало, имела место ещё одна дверь — из-за неё-то и доносились звуки веселья.

Гарьят отключила скрытный режим:

— Заходим… — Она пинком распахнула дверь и шагнула внутрь. — Не двигаться! Молчать! Всем смотреть на меня!

На неё уставились четыре пары глаз. Три пары детских — податливых, испуганных, бессильных перед чужой волей. И взрослые — жёсткие, агрессивные, излучающие непокорство.

Эге, да, похоже, хонус Черголайс у нас тоже владеет силовым гипнозом… Ну и пускай себе владеет. Гарьят нехорошо улыбнулась, сделала боевой разворот и жестоким проникающим пинком угостила советника в пах.

Раздался утробный стон, согнулось пополам и рухнуло тело… Девчонки даже не вздрогнули, не взвизгнули, не оглянулись. Они всё так же, не отрываясь, смотрели на Гарьят. Широко открытыми, ничего не выражающими глазами. Голые, мокрые. Совсем ещё дети…

— Заверни их в полотенца, чтобы не простудились, и положи на диван. Пусть поспят, — склоняясь над советником, велела артемиту Гарьят.

С виду это был самый обычный абориген. Разве что, в отличие от большинства соплеменников, крепенький, здоровый, кормленый. Выкрашенная белым ниточка усов, волосатая грудь и бритые, как велит последняя мода, кривоватые ноги… Удивляло только то, как обильно он был надушен. Таким количеством ароматических масел только запах разложения перебивать. Или телесную вонь, порождённую неизлечимой болезнью…

Невероятное предположение заставило Гарьят плюнуть на руку, потереть у советника за ухом и понюхать пальцы. «Вот это да!..»

Перед ней, скорчившись, прижимая руки к паху, лежал самый настоящий репт. Его человеческое тело было наполовину иллюзией, наполовину продуктом осознанной трансформации плоти.

Гарьят торжествующе выпрямилась. Процедура получения информации грозила существенно облегчиться. Как все любители наслаждаться чужими страданиями, репты совершенно не выносили собственной боли.

— Кто ты? — спросила Гарьят и подкрепила слова делом. — Где берёшь дрил?

Говорила она негромко, но палец, упиравшийся в особую точку на шее, казался пленнику железным прутом. Из глаз советника уже текли слёзы, ещё немного — и разожмутся все сфинктеры. Скоро Гарьят выяснила, что рептов при Президенте окопалось трое, причём все занимали ключевые посты. Дрил же доставляли из Системы Астероидов, и следующий подкидыш прибудет через Оборот. Имена, координаты, место, время, номера бортов…

Наконец репт выдохся, безвольно замолчал и стал похож на выжатый до последней капли ядовитый лоркасский грушелимон. Раздавленный, но всё ещё опасный.

— Зафиксируй его, — велела артемиту Гарьят, наклонилась к бассейну и принялась отмывать руки. — Борт, это Главная. Подтвердите статус трансляции.

Все подробности происходившего, согласно уставу, в непрерывном режиме транслировались на бот. Это дисциплинировало, помогало собраться и в какой-то мере подстраховывало от ошибок. Хотя, конечно, не ошибается только тот, кто ничего не делает.

— Главная, это Борт, — отозвался оператор. — Информация получена полностью, детали подтверждаются. Оба потенциальных фигуранта идентифицированы, «подсвечены» и взяты на контроль, их местоположение уточнено. Информация у вас на планшетке.

Что с него взять, с оператора. Он обычный артемит, бездушное искусственное создание. Он отличный исполнитель, без него трудно обойтись там, где требуются нечеловеческое терпение и неутомимость. И — да, он зарегистрирует обречённые взгляды детей Несчастья. И даже занесёт их в графу «непорядок». Только немедленно кого-то за это убить ему навряд ли захочется.

— Спасибо, оператор. — Гарьят глянула на экран и отдала приказ: — Активируйте «лифт», заберёте одно тело.

Мысленно она была уже далеко — в Системе Астероидов — и громила подпольную лабораторию дрила.

А уж что она сделает с её организаторами…

— Принято, Главная. Даю «лифт», одно тело, — отозвался оператор. — Концентрация поля на счет «три». Начинаю отсчёт…

Воздух задрожал, вода в бассейне пошла рябью, а на мраморном полу, где скорчился репт, возник ярко-жёлтый круг с пленником в центре. Миг — и круг стремительно разросся вверх, образуя непрозрачный цилиндр. Пых — и всё. Настала тишина. Ни шума, ни плеска, ни президентского советника хуноса Черголайса. Силовое поле перенесло его на бот. Репта ждали изоляция, обследование, дознание… в общем, всё, что необходимо для установления истины. Ну а дальше — как решит Субгалактический оперсуд. Крайней меры для особых случаев никто ещё в Галактике не отменял.

Правда, судьба разоблачённого репта уже не волновала Гарьят. У неё было полно работы. Её ждали первый заместитель Президента и начальник местной безопасности.

— Вперёд, — махнула она рукой артемиту. Сделала шаг к двери и не удержалась, оглянулась на широкий, обтянутый кожей диван. Там, укрытые полотенцами и халатами, спали девчонки. Одна, со смешными хвостиками на голове, тихо улыбалась. Видно, ей снилось что-то доброе и хорошее…

Президент

— Таким образом, ваша легитимность, у меня всё. — Министр безопасности выключил планшетку, и гладкие цифры отчётности погасли. — Как говорится, работаем.

Держался он хоть и уважительно, но с достоинством, и его «работаем» не было пустой фигурой речи. Последние события тому свидетельством. Блистательная оперативная комбинация увенчалась взятием злодея Зетха с поличным, тёпленьким. Его фирма прекратила работу, движимое и недвижимое имущество арестовали, каналы сбыта оказались перекрыты. Цены на дивитол взлетели до небес, и легальные столичные фирмы гребут денежки не лопатами — карьерными экскаваторами. За рычагами которых сидит… вот то-то и оно.

Сейчас Президент пожмёт ему руку, и он наконец-то сможет убраться из этого склепа. Только не на до смерти надоевшую Храну, а в гостиницу при местном бункере госбезопасности. Там отличный ханумак, прекрасная тринопля, а главное — натуральное спецпитание. О-о-о, рёбрышки хробана под грибным соусом…

— Ладно, молодец. — Президент одобрительно кивнул, но не улыбнулся. Потом величественно, с хмурым видом кивнул ещё раз. — Получишь орден первой степени «За верность». С бриллиантовыми крыльями. И участок на Тилгаресе, от экватора до полюса. Южного. Там ханумак, говорят, растет хорошо. Да и тринопля удаётся.

Он сидел в исполинском каменном кресле, вытесанном ещё по приказу его усопшего родителя. Трон высился на квадратном постаменте, к которому вели высокие массивные ступени. Таков был Малый приёмный зал, величественный и просторный, несмотря на название. Высокие колонны, украшенные резьбой, отражались в зеркальной полировке полов, фрески на куполе светились в полутьме, а в укромных нишах под сводами была устроена самая совершенная охранная система. И в центре всего этого великолепия помещался Президент. Его окружала голубоватая дымка силового поля. Дымка была полупрозрачна и гудела (что поделаешь, новая разработка, ещё не на сто процентов доведённая до ума), но её надёжность сомнений не вызывала, а средств защиты, как известно, лишних не бывает.

— О ваша легитимность, — вскочил министр. — Трижды с поклонами благодарю!

А вот это уже была фигура речи, такой же реликт, как слово «империя» в названии демократического сообщества, возглавляемого Президентом. Министр чинно, как требовала Конституция, начал пятиться от возвышения, потом повернулся, перешёл на бег и скрылся за дверью.

«Взяточник, подхалим, двурушник, патологический лжец, — выдал дистанционный сканер анализ мозговой активности главы государственной безопасности. — Общественно опасная личность».

«Кто бы сомневался». Президент усмехнулся, покачал головой и выключил защитное поле. Встал, потянулся, судорожно зевнул и принялся спускаться с возвышения. И на что родитель, не тем будь помянут, велел отполировать эти ступени?.. Чуть зазеваешься — недолго упасть и шею сломать. А может, скользкие ступени были своего рода ироничным предупреждением всякому, кто сядет на трон?.. Очень может быть, только сам старик к нему не прислушался. Что в конечном счете его и погубило. Всегда наступает момент, когда надо молодым дорогу давать, а родитель этого так и не понял.

«Завтра же насчёт нескользящей обуви распоряжусь…»

Благополучно оказавшись внизу, Президент невольно пригнулся и мелкими шажками направился в дальнюю, задрапированную чёрным бархатом часть зала. Творцы, до чего же он ненавидел этот державный размах, пафосный простор, высоту потолков, глянцевые озёра каменных полов… Ему здесь без конца чудились наёмные убийцы, берсенские диверсанты да просто сумасшедшие, вздумавшие прославиться. Вон за той вычурной колонной… в тени вон той безвкусной статуи… внутри вон той дурацкой прямоугольной ниши…

Он знал: если захотят убить, убьют обязательно. И не помогут ни охранные системы, ни боевые киборги, ни вся система госбезопасности, возглавляемая щедро награждённым министром. Никто и ничто его не спасёт. Кругом предатели, изменники и трусы. Никому на этой планете до конца верить нельзя. А потому — быстрее, быстрее, быстрее в дальний уголок зала, где за тяжёлой бархатной портьерой его ждёт секретная дверь. Спрятаться, исчезнуть, раствориться, запереться на тысячу замков…

Скоростная платформа, окружённая гудящим ореолом силового поля, опустила его на два километра ниже поверхности. Здесь в толще скальных пород располагалось личное убежище Президента — полтора десятка уютных помещений со всеми мыслимыми удобствами. И, что главное, никакого намека на охрану. Охрану, которая способна предать. Только возведённая искусными строителями система безопасности и жизнеобеспечения. Строителями, которых уже нет давно в живых…

«До чего же хорошо дома…» Президент ещё раз проверил защищённость периметра, громко, с облегчением, вздохнул и направился в любимую Розовую гостиную. Мгновение постоял, впитывая успокаивающую обстановку, потом шагнул к стене и выдвинул контейнер, раскупорить который могла лишь его собственная рука. На его лице возникла улыбка. Даже у главы империи могут быть свои маленькие радости. В глубине контейнера на золотых подставочках лежали объёмистые инъекторы, естественно тоже золотые. Каждый из них Президент зарядил самолично, тщательно и с любовью. «Солнечная поляна», «Тихий дождик», «Ласковый ручеёк»… Купажи ханумака были разные, каждый сулил свои особенности ощущений, но все сулили несколько часов блаженного отдохновения. Всё растворится, не будет ни печалей, ни мыслей — ничего…

Ах как жаль, но не время, пока ещё не время. Предстояло ещё множество дел, а значит, требуется не забвение, а, наоборот, предельная концентрация.

Тяжкий долг главы государства…

Президент сделал над собой усилие, захлопнул дверцу контейнера, мгновение подумал, порывисто вздохнул и уже с лёгким сердцем открыл другой, устроенный по соседству. Там тоже сверкало полновесное золото: массивные курительницы, шкатулочки с триноплёй, лопаточки для трамбовки, изящные ручные раскуриватели, ценимые знатоками, — некоторые утверждают, что автоматический поджиг вызывает неприятное послевкусие.

Скоро вспыхнул огонёк, потянуло дымком, по жилам Президента побежало тепло. Он вставил чип в голопроектор и сел на диван. Изображение, явленное в цвете и объёме, было не просто хорошо знакомо, но и тщательно изучено ведущими аналитиками. Оно вызывало тоску, как отрыжка после изысканной трапезы. Чип содержал записи допросов Зетха.

Красавчик Зетх, как называли его когда-то в Высшей школе, был всё таким же стройным, подтянутым… Прекрасный принц в шлеме из медного золота, вызывающий зависть мужчин и улыбки женщин. И несмотря на свой статус арестованного — насмешливый, уверенный и непоколебимый. А о чём ему беспокоиться? При его родовитости смертной казни или кастрации можно не опасаться. Максимум, что ему грозит, — это изгнание, лишение гражданских прав или депортация в чужое тело. Ну а там, глядишь, очередной юбилей, а с ним и амнистия. Причём, как выясняется, весь Зетхов бизнес вне зоны имперской юрисдикции — на Тёмной стороне. То, что накрыли гэбисты, — это так, пустяковина. Астероиды — заледенелые каменюки без сколько-нибудь ценной минеральной начинки, производство заложено и перезаложено, звездолёт мало того что арендованный, так ещё и выработал весь свой ресурс. Неудивительно, что Зетх знай себе улыбается и цитирует малоизвестные законы, мотая нервы имперскому дознавателю.

Сюда бы его, в этот бункер. Не имперского дознавателя, а Рыжего Зетха… Небось живо улыбаться бы перестал. В президентском кресле не до веселья. Как говорят в народе, куда ни ткни, всюду дырку проткнёшь. Нравственность стала такая, что через одного уроды рождаются. Природные ресурсы вот-вот иссякнут, наука буксует… А главное, этот последний ультиматум с Ракхазы касательно той планеты. И добро бы вправду был лакомый кусочек, жемчужина в имперской короне, а то ведь так, дыра дырой. Не будь она спорной, ракхазцы про неё небось целый галактический год[35] бы даже не вспомнили. Президенту мучительно захотелось наплевать на все директивы Межпланетного Совета и шарахнуть по голубой звезде Ракхаза из всех аннигиляторов Кредорбийской империи. А лучше всего — скрутить там у них пространство в чёрную дыру, чтобы неотвратимо вобрала ещё и соседей…

Ну да. Размечтался.

Только попробуй — Межпланетный Совет мигом внесёт в Чёрный Список, натравит Трибунал… который накопает такого, что лучше об этом даже не думать. Потому что тогда не помогут ни Конвенция, ни президентский иммунитет. Они ведь там, в Совете, сплошь праведники, все только и делают, что стараются угодить на Светлую сторону…

— Уроды, — вслух выговорил Президент, благо здесь можно было давать волю чувствам. В последний раз затянулся, положил на стол иссякшую курительницу и с ненавистью посмотрел на Зетха, самодовольно усмехавшегося с голограммы.

Прошлое накрыло его, как всегда, неожиданно. Отравленной волной накатила злоба, ревность, мучительная обида на судьбу. Какие государственные дела?.. Даже на имперском уровне всё растёт из личных приязней и неприязней. Вспомнилась Небетхет — стройная, улыбающаяся, в просвечивающем брачном платье. Такая манящая и желанная… Если по совести, она никогда не хотела его. Это был брак по расчёту. Он — сын тогдашнего Президента. Она — дочь министра. Почти династическая свадьба… И вот тут-то и появился ещё один сынок. Полководческий. Без совести и чести.

— Я тебе устрою правосудие. Ты у меня попомнишь Имперский суд…

Президент сжал кулаки… и неожиданно вздрогнул — услышал зуммер гиперсвязи.

Беспокоили, как оказалось, из его же собственной администрации. Вопрос был технического свойства, но безотлагательный и притом весьма деликатный. И конечно же, источником очередной проблемы был Зетх. Как выяснилось, сегодня он передал своему доверенному лицу послание лично для Президента, благо высокое происхождение, согласно Конституции, наделяло его таким правом. Вот в администрации и интересовались, пересылать ли послание. И если да, то куда.

— Первая линия, третий терминал, бункер номер семь, — буркнул Президент.

Принял голограмму, покосился на пустую курительницу, поколебался… взял из контейнера новую, уселся и дал команду проектору.

Личное послание Зетха оказалось совершенно не таким, как можно было бы ожидать.

Чем легче становилась курительница, тем солнечней делалось на душе у Президента, и дело было совсем не в тринопле, пусть даже и высшего качества. Досмотрев запись, глава Кредорбийской империи улыбнулся самой настоящей улыбкой и велел проектору повторить. Нет, он не переменил своего мнения о Рыжем Зетхе. Тот, несомненно, был полностью безнравственным ублюдком и распоясавшимся уголовником… Но как же здорово работала у него голова! Зетх был гений, вершина преступной эволюции, соль земли, как древние выражались. Правда, оставалось неясным, как эта самая земля его ещё носила.

«Да, тут есть о чём поговорить. И поговорить немедленно».

Президент остановил проектор, со стуком положил курительницу и решительно включил гиперсвязь:

— Министра безопасности. Живо!

Перед глазами били крылышками светлячки, в желудке, как всегда после перебора с триноплёй, ворочалась угловатая тяжесть, зато как легко было у него на душе!

В кои-то веки…

Брагин. Встреча со Щеповым

Ночь, опустившаяся на Санкт-Петербург, даром что не летняя белая, а стылая осенняя, была хороша. Уже тем, что хотя бы не моросил, порываясь замерзать на асфальте, ледяной питерский дождь. Брагин ехал по Московскому проспекту прямо на юг, где в холодном небе висела полная луна. В этот поздний час светофоры мигали жёлтым, не было ни пробок, ни гаишников, кати себе спокойно по главной дороге. Брагин только что вручил покупателю пригнанный аж из Челябинска микроавтобус, забрал «Синеглазку» и ехал домой, временно чувствуя себя богатеем.

«Синеглазка» была пронзительно-синим автомобилем «Рено-Логан», что интересно, ничем пока своё едкое прозвище не подтвердившим.[36] А что, бежит себе машинка, урчит мотором, везёт хозяина в родимую коммуналку. Да, бюджетная, маломощная, лишена престижа и наворотов. Зато, может, не украдут.

У Московских ворот Брагин вздрогнул, спохватился, по многолетней привычке сунул руку в карман — проверить, как там мамино колечко, — и в итоге чуть не прозевал человека, «голосовавшего» на тротуаре. Когда-то, в первые годы на гражданке, Брагин от безнадёжности подрабатывал частным извозом; рефлекс сработал — он остановил машину и сдал немного назад.

Мужчина был хорошо одет, в меру пьян и по-спартански лаконичен:

— В Пушкин, через кондитерский и цветочный. Отвечаю Франклином.

Он производил забавное впечатление — мягкотелый офисный суслик, преисполненный бесшабашной вседозволенности. Ни дать ни взять, мелкий нувориш, собравшийся в ночь глухую по бабам.

— Да не вопрос, — улыбнулся ему Брагин. — Сделаем в лучшем виде.

И плавно, но так, что «Синеглазка» напористо заворчала, взял старт. Мысленно он уже прикидывал, до какого часа работал знакомый кондитерский около его дома и светился ли по ночам цветочный ларёк у метро… когда в зеркало заднего вида вплыли ксеноновые фары и бронированный, деревья в лесу раздвигать, кенгурятник «Лендкрузера». Легко догнав маленькую машину, тяжёлый джип принялся теснить её к поребрику, нещадно ревя гудком и явно предлагая дать по тормозам. Отказаться было невозможно, да Брагин и не стал.

— Вы не против, если мы остановимся минут на пять? — вежливо спросил он пассажира. — А то, я вижу, товарищи чего-то очень срочно хотят…

На самом деле он примерно представлял, что было нужно товарищам, и загодя прислушался к знакомой тяжести в правом кармане куртки: «Ну как ты там, дружок? Похоже, скоро твой выход…»

— Да что вы, пожалуйста, — рассмеялся пассажир. — Я не очень спешу.

Суслик и есть, решил про себя Брагин. Притом во хмелю. Сейчас устроится поудобнее, пригреется да небось ещё и заснёт…

Из высокого джипа между тем выпрыгнули трое — наглый крепыш-водила и двое пассажиров, один с ножом, другой с бейсбольной битой. Судя по всему, расклад намечался такой: водила будет разговаривать разговоры, второй резать покрышки, ну а третий, в зависимости от обстоятельств, крушить то ли Брагина, толи «Синеглазку». В таком ключе и началось.

— Ты что же это, сучий потрох, на нашей земле бомбишь, а в общак не засылаешь? — сделал пальцы веером рулевой, и рожа у него стала как у питбуля,[37] выпущенного на ринг. — Ответишь двадцатью косарями, а нет — ключи от лайбы отдашь. Да ещё на четыре кости поставим…

В сиплом голосе звучала полная уверенность в своём праве. Да, это его земля, да, это он здесь хозяин. Потому как закон — не в бумажной теории, а на практике — у нас один: кто смел, тот и съел.

— Ребята, я же что, не надо, ребята… — Брагин столько раз видел страх, что изобразить его не составило большого труда. — Вот, всё возьмите, всё, что…

С этими словами он сунул руку в карман и извлёк ту самую тяжесть — внушительный, размером с голубиное яйцо, шарик от какого-то гигантского подшипника. Миг — и кроссовка Брагина в поддевающем ударе впечаталась рулевому в пах, а рука в лучших традициях заокеанского бейсбола послала шарик тому, что с битой. Вот только бейсболистом тот не был и на подачу не среагировал, а зря. Тяжёленький шарик угодил точно в лоб. Вначале об асфальт звонко цокнула упавшая бита, потом глухо стукнули колени, и наконец с похоронным шмяком сплющился фейс. Сразу чувствовалось — надолго. А вот рулевой падать не торопился, лишь скрючился в три погибели и, зажимая ушибленное место ладонями, вполголоса тянул одну непрерывную ноту:

— Ты! Это! Сука!.. А ну стоять! А ну бояться!..

Интонация и внешний вид деятеля с ножом выдавали близость истерики, и Брагин испугался уже по-настоящему. Как бы олух не дёрнулся, не проколол колесо!.. Менять его непосредственно на поле сражения ох не хотелось… Требовалось немедленно разрядить обстановку, что Брагин весьма коварно и сделал.

— Ты, растакую мать! — заорал он и сделал резкий шаг в направлении супостата. — Пасть закрой!

А в руке у него, невидимый за бедром, уже грелся нож, подаренный полковником. Небольшой такой, но бритвенно-острый. Покамест Брагин резал им только колбасу и осквернять совсем не хотел, но если придётся…

Психология — великая вещь.

— Сука! — исчерпал небогатый лексикон его оппонент и люто устремился в атаку. Устремился так же предсказуемо и примитивно, как выражался, ясно обозначив взглядом вектор удара — куда-то в область пупка. А вот ножик у него был непростой. Обоюдоострый, даром что складной конструкции, — натуральный кинжал. Таким, да ещё в умелых руках, очень даже можно наворотить дел. Только против жизненной правды не попрёшь — страшен не нож, страшна рука, которая его держит.

Брагин своим безобидным на вид перочинным ножичком резко сманеврировал вперёд и влево, рассекая агрессору атакующую конечность, и тут же прочертил ему лезвием лоб. Супостат ахнул и упал на колени. Когда кровь заливает глаза, а пальцы отказываются держать рукоять, особо не повоюешь.

— Тьфу! — высказался Брагин о его квалификации и вытер о воротник врага свой таки испоганенный нож.

Всё время, пока длилась скоротечная схватка, он держал «Лендкрузер» в поле зрения, зная, что там, на командирском месте, наверняка сидел самый ушлый, самый тёртый, самый опасный. Эти-то трое — так, клоуны, шелупонь. Вожак битой и свиноколом размахивать небось не будет, он придумает что-нибудь поинтересней. Ну и пусть — у рулевого, шлифующего рылом асфальт, под мышкой слева кобура, по виду — от мухобойки типа ПМ.[38] Может, конечно, пистолет у него травматический типа «Беркута» или «Макарыча», но будем надеяться, что там хоть лишенец ИЖ с ослабленными патронами. Что ж, трофейному коню…

Между тем, похоже, началось — дверца джипа открылась. Брагин молнией метнулся к рулевому, сунул руку под куртку, лапнул пистолет… и услышал леденящий голос:

— Дёрнешься, тварь, присыплю. Живьём в натуре.

В первые полсекунды Брагин даже не понял, к кому относилось сказанное и кто вообще говорил. Потом он увидел своего «суслика». Человек, которого он принял за пухлощёкого офисного нувориша, стоял возле джипа и чётко фиксировал «Стечкиным» крепкого мужика. Тот, видимо, хотел что-то вытащить из кармана, но не успел — в затылок ему твёрдо упирался ствол тяжёлой, беспощадной, проверенной бандуры, способной на сто метров разить очередями.

— Опаньки. — Брагин подскочил к нежданному союзнику, скрутил в бараний рог мужика, сунул руку в его карман, достал ствол. — О, смотри-ка, парабеллум… Да, кстати, а не пора ли нам отбыть? А то замучаемся бумаги писать.

Он как будто вернулся в прежнюю, привычную жизнь. Где свои, где чужие — полная ясность. И «суслик» этот, похоже, в доску свой, по нашу сторону жизненных баррикад. С таким можно ехать с песнями не только в Пушкин.

— Менты мне до одного места, — хмуро, без всякой бравады, отозвался пассажир, сунул «Стечкина» под мышку и глянул на часы. — Пять минут, кстати, на исходе. Поехали.

Часы у него были замечательные. Массивные, сразу видно, золотые, в россыпи бриллиантов. Такие не только у нас отрывают с руками, и хорошо ещё, если не с головой. Однако голова у пассажира была пока что на месте.

— Момент. — Брагин живо собрал трофеи, вернул в карман железный шарик и вернулся за руль. — Неплохая разминочка получилась!

Пассажир, которого Брагин при всех своих навыках не сумел с ходу «прочесть», всё более казался ему мужиком стоящим. Мало что «франклином» отвечает, так ещё и дружит со «стечкиным». Хорошая рекомендация!

— Вот сейчас к бабе приеду, тогда и разомнусь, — фыркнул пассажир и всем корпусом повернулся к Брагину. — Военный? Если не секрет?

Это был не вопрос, а скорее констатация факта.

— Какие там секреты, — горько усмехнулся Брагин. — Бывший. Майор. «Рязанку»[39] заканчивал.

Про казарму Суворовского училища и безногого батю, афганского ветерана, он упоминать пока воздержался.

— «Рязанку»? Небось ещё и разведывательный факультет?[40] — опять не спросил, а больше констатировал пассажир. — Мастерство не пропьёшь, а шила в мешке не утаишь…

Ага, и рыбак рыбака видит издалека.

— Начет шила это точно, — согласился Брагин. Надавил на газ, добавил в салон тепла, и дальше они ехали молча.

Бессмертный «Юбилейный» на площади Чернышевского, как оказалось, торговал пирожными и тортами круглые сутки, а простуженная цветочница у метро чуть не плакала от радости, сбывая им последний букет. Так и докатили наконец до славного городка Пушкина.

— Вот эта улица, вот этот дом, — сразу оживился пассажир, пригладил густую стриженую шевелюру и, уже прощаясь, присовокупил к стобаксовой купюре внушительную, бристольского картона, визитку. — Позвони-ка ты мне завтра до обеда, майор. Хорош тебе уже держаться за руль. Да ещё в «Логане».

На визитке крупно, золотом, значилось:

Николай Владимирович Щепов

Охранное предприятие «Гранит»

Адрес и телефон.

Зетх. В камере

— Привет, Толстун. Значит, дошло послание? А я уж и не надеялся… — Зетх приветственно взмахнул рукой и широко улыбнулся. — А я думал, брат, это тебя гении головидения приукрашивают. Смотри-ка, куда только все щёки и подбородки подевались… Ты ж во-от такой был!

И он показал руками, каких, по его мнению, размеров когда-то была ряшка у былого приятеля. Умеют всё же некоторые, кому от природы дано больше других, унизить тех, кто достигает того же самого воздержанием и тяжёлым трудом. Вот так, вроде и комплимент сделал… Но если бы Президент в данное время решал, выносить или нет Зетху смертный приговор, после этих слов он бы точно потребовал бумаги на подпись.

А узник со смехом продолжал:

— Или это тебя так работа заездила? Понятно, экология, деградация, ультиматум этот наглый с Ракхазы… А может, личная жизнь так с тех пор и не сложилась?

Он стоял у стены, удерживаемый крепкой сбруей силовых ремней. Руки, правда, оставались свободными, но что с того? Не дотянешься.

— Ещё раз вспомнишь Небетхет, и я уйду, — очень тихо выдохнул Президент. — А потом четырежды гуманный Имперский суд засунет тебя в штрафное тело. Оно будет слепым, глухим, парализованным и мучительно больным, уж ради тебя они постараются. Ты будешь молить о смерти, ходить под себя и заживо разлагаться, пока не сойдёшь с ума. Ты на это напрашиваешься?

Они находились на самом нижнем уровне тюрьмы, в камере дознания. Зетх — крепко зафиксированный у стены, а Президент — в кресле пыток, естественно, отключённом. В правой руке он держал нейронный активатор. Белая кнопочка — больно. Синяя — очень больно. Красная устраивала в болевых центрах сущий пожар. Охрана окружила камеру сплошным силовым щитом, исключавшим подслушивание.

Правда, разговор покамест не клеился.

— Ну ладно-ладно, Толстун, не обижайся. — И Зетх улыбнулся той самой улыбкой, за которую, помнится, в школе ему прощали столь многое. — По правде сказать, не так я себе представлял встречу старых друзей… Мы ведь, брат, как ни крути, не чужие… Хорошо, не хочешь про Небетхет, давай к делу. Ты моё послание до конца просмотрел? В принципе всё понятно?

— Да, просмотрел, — волевым усилием расслабив пальцы на кнопках, кивнул Президент. — И давай без скидок на мои убогие, по сравнению с твоими, умственные способности. Давай в деталях.

Оба хорошо понимали, что хозяином положения был Зетх. Наверное, Президенту предстояло испытать ещё не одно унижение, но он на многое был готов, лишь бы в деталях узнать, как вытащить империю из нынешнего глубокого кризиса. Да не просто вытащить, но ещё и ни в чём не измазаться, даже наоборот. Что по сравнению с этим какие-то уколы для гордости?..

Зря ли, готовясь к этому разговору, он вспоминал именитых предшественников. И судьбоносные решения, принятые ими на эмоциях, в минутном порыве. Он подобных ошибок не повторит.

— Ладно, только, если позволишь, начну издалека, — кивнул Зетх, и его наглый прищур сказал Президенту, что подвох ещё будет. — Чего добилась наша цивилизация? Мы делаем с пространством почти всё, чего только захотим, но даже малейшего понятия не имеем, что собой представляет наша собственная душа. Да, мы знаем, что это тонкоматериальная субстанция, мы даже настропалились перемещать её, — тут он подмигнул Президенту, — из тела в тело… Но это и всё. Как она устроена, как возникает и функционирует, как изменять её параметры — всё это для нас темнота. Только смутные догадки, что трансформацией души, причём, и это очень важно, исключительно своей, способен заниматься лишь сам человек. Она словно некий инструмент, на котором можно играть волевым усилием… Играть что угодно — от хоральных гимнов Светлой стороны до жутких похоронных маршей Тёмной. Так вот, к чему я веду? — Зетх снова посмотрел на Президента. У того явственно блестели глаза. — А веду я к тому, что мои друзья с той стороны готовы расшибиться за тяжёлые, воняющие злобой души, вибрирующие на низких частотах. Что они будут делать с ними, нас не касается. Наше дело — правильно организовать Игру. По нашим правилам. Пусть аборигены втягиваются, играют, входят в резонанс… так сказать, зреют. Ну а уж Тёмные свой урожай соберут сами. — Взгляд узника сверкнул торжеством. — Взамен — самородный каддахар, золото, гвеллурий, ягеним по бросовым ценам, море биоматериалов, флора и фауна… то есть натуральная пища без ограничений. Представляешь? А ещё, что немаловажно, решение твоих проблем с Ракхазой. Раз и навсегда. Точечная управляемая аннигиляция в гиперпространстве. Такая, что, во-первых, изменится положение одного из старых игродромов и Межпланетсовет может спать спокойно. А во-вторых, возникнет небольшая чёрная дыра и твоим супостатам с Ракхазы сразу станет не до тебя. Наши Тёмные друзья легки на подъём, технологии отработаны, а главное, им глубоко плевать и на Межпланетный Совет, и на верховную гармонию якобы божественной Вселенной. Они живут здесь и сейчас, делают что хотят…

Так прямо и сказал — «наши Тёмные друзья». Наши.

— Значит, чёрная дыра? В достаточной близости от Ракхазы? — Президент позволил себе лишь усмехнуться углом рта, притом что хотелось пойти в пляс. — Допустим, ну а тебе-то самому с этого что? Кроме, естественно, смены обстановки? — Он обвёл жестом просторную камеру с её утончённым инструментарием и боксом реанимации для пролонгирования процесса. — Твой-то в чём интерес?

— Вот именно, в смене обстановки. — Глаза Зетха полыхнули огнями. — Мой интерес в том, чтобы поиграть самому. По своим правилам. Заодно я тебе обеспечу выполнение договора, цени. Тогда каждый получит своё. Ты… вернее, твои новые друзья — подходящие души, я — удовольствие… Ну и ещё кое-что, конечно. — Голос Рыжего сделался мечтательным. — Знаешь, а планетка ведь неплохая. Одни океаны чего стоят. А ещё флора, фауна, разумная жизнь… Сейчас, после той первой Игры, там остались четыре расы — белая, красная, жёлтая и чёрная. Плюс смешанные виды, а кое-кто даже деградировал до уровня обезьян. Ты только представь, какой размах для Игры! Я бы даже сказал, для научного эксперимента, уникального по масштабам… — Зетх было захотел помочь себе энергичным жестом, тут же ощутил жёсткую хватку ремней, выругался и сплюнул, но красноречия не потерял. — Это будет мой мир, моя планета, и я во всех красках покажу, что человек — это по большому счёту хищный зверь, жадный, опасный и похотливый. Не белый и лучистый недоносок, как полагает Светлая сторона… Короче, от тебя, дорогой Президент, — он снова прищурился, — мне нужен будет добрый и покладистый идиот, которого там поставим за основного. Ну, чисто для виду, для перестраховки. Уверен, таких у тебя в армии хватает. Игру будем делать открытой, доступной для всех, Межпланетному Совету на радость. Чем прозрачнее, тем труднее разобраться, что на самом деле происходит. Вот так.

Зетх замолчал. Президент ждал продолжения.

— Теперь обо мне, — снова заговорил узник. — Указа о помиловании не надо. Устрой мне при перевозке побег. Есть у тебя один… Гернухором зовут. Так вот, его непременно задействуй. Спорю на что угодно, это он меня и сдал… Если по уму, надо бы кишки ему выпустить, но, похоже, не время. Этот мне в Игре ещё пригодится. Вот потом… — Он нехорошо усмехнулся и вдруг подмигнул. — Ну что, Толстун, как тебе расклад?

Обманет, понял вдруг Президент. Уж где-нибудь да обманет.

— Расклад неплох, — произнёс он не спеша. — А то, о чём ты недоговариваешь, наверняка ещё лучше. И потом, с чего это ты взял, что Игра у нас с тобой получится? Ты мне кто, чтобы договариваться на равных?

— А куда ты денешься? — ничуть не смутившись, рассмеялся Зетх. Фыркнул и закашлялся от неудобного положения у стены. — Нашим Тёмным друзьям ведь не ты нужен, а урожай душ, то есть Игра. Им всё равно, кто будет играть, Кредорби или Ракхаза, а кто — изучать с близкого расстояния чёрные дыры…

— Гадина… — прохрипел Президент и, не выдержав, с силой прижал синюю кнопку активатора. — Дрянь…

Несколько мгновений Зетх крепился. Потом замотал головой, сжал кулаки, замычал, застонал, взревел в голос, судорожно забился, повис на ремнях, его вывернуло наизнанку… Президент выждал ещё чуть-чуть, прежде чем убрать палец. Надсадно дыша, Зетх выплюнул желчь, кое-как вытер рот и спросил:

— Ну так что, напарник?.. Значит, договорились?.. — И вдруг подмигнул. — Хочешь, что-нибудь про Небетхет расскажу?..

Броан. Неукротимый

— Внимание и почтение! — Незнакомый, видимо новенький дежурный десятник при виде меховых шевронов полководца так и взлетел со своего кресла. — Достопочтенный Мастер…

В глазах его горел ярким пламенем вопрос — неужели инспекция?

— Доброго восхода, десятник, — приветственно махнул рукой Броан. — Главного смены сюда.

— Внимание и выполнение! — Новенький вытянулся, активировал связь и буквально через мгновение, как из-под пола, вырос плотный старший наставник. На сей раз — давний знакомый.

— Внимание и почтение, Мастер атаки Броан! Опять к нам?

Глаза у него были голубые, а шевелюра — светло-русая. Явный генетический изъян. Добрый малый и боец неплохой, но звёзд с неба не хватает. Поставь такого в Охотники — не нарадуешься, но это почти его потолок. В Мегагвардию такому уже не пробиться.

— Да, старший наставник, хочу Лес навестить, — усмехнулся Броан. — У вас ведь найдётся свободный бокс в раздевалке?

Спросил и невольно поправил за спиной контейнер с оружием и амуницией. Небось в парадном комбезе, увешанном регалиями, за периметром далеко не уйдёшь.

— Конечно, полководец, — радушно кивнул русоголовый. — Только… знаете, время для прогулок не лучшее. У бронезмеев нынче гон. Совсем невозможные стали.

В его голосе слышалась искренняя тревога — неужели достопочтенный Броан всё-таки пойдёт за периметр? Они там, в Мегагвардии, все, конечно, герои… но не до такой же степени, прах их побери!

— Я знаю, старший наставник, — горько усмехнулся Броан, и в негромком голосе зазвенела печаль. — Но… Вы же видите — я приехал один. Мой муркот ушёл от меня. Туда, где его всегда ждут кошки и много-много добычи… Я здесь, чтобы его помянуть.

Творцы создали муркотов, чтобы вольно охотиться в лесу и саванне. Им не место на орбитальных станциях и галактических кораблях. Особенно когда корабли стреляют, взрываются и горят. Но если уж муркот выбирает себе человека, то идёт за ним куда угодно, идёт без ошейника и поводка, гордо, по собственной воле. И бывает, заживо вспыхивает в ядерном огне, вытолкнув из-под удара двуногого брата…

И когда только всему этому будет конец? Светлая сторона, Тёмная… Белое пламя, красная кровь…

— Понимаю. Вопросов нет, — вздохнул старший наставник. — Какие тут могут быть вопросы… Прошу за мной.

Опорный пункт Охотников был просторен. Прошли дежурную часть, столовую, оружейную, жилую зону, миновали генераторную — и наконец оказались в спортивном зале со всеми его подсобными службами: массажным кабинетом, ионным душем и, естественно, раздевалкой.

— Пожалуйста, располагайтесь, — открыл дверцу бокса русоголовый. — Как будете готовы, выходите в мониторную, дежурный выведет вас за периметр. Ну, в общем, как всегда.

А в голосе всё равно звучало неодобрение. Полководец, потерявший напарника, не иначе как смерти искал. Что сейчас творилось за силовой оградой — страшно даже подумать. Ну да, устав вменял гвардейцам в обязанность время от времени посещать Лес… Но не обязательно же прямо сейчас? Даже ради поминок?..

— Моя большая благодарность, старший наставник. — Броан кивнул, снял с плеч контейнер, достал универсальный командный чип. — И вот ещё что… У меня в гравилёте что-то сканер барахлит. Пошлите техника, пусть глянет, что к чему. Парковка номер три, зелёная линия доступа. Вот ключи.

— Сделаем, нет вопросов. — Старший наставник взял чип, кивнул и поспешил вон.

Броан медленно открыл контейнер и стал выкладывать снаряжение. Кожаную куртку, пропитанную особым составом, крепкие штаны с ремнями на коленях и щиколотках, лёгкие, сплетённые из сухожилий трехрогого бизона сандалии-мокроступы, проваренные в смоле. Точная копия одежды, в которой многие сотни лет назад ходили на охоту и в бой его далёкие предки. Не было новоделом только родовое оружие, доставшееся Броану от деда. Крепкое раскладывающееся копьё, нож, «летучий диск», гарпун, длинный самозатачивающийся тесак… А ещё — тугой многослойный лук и широкий пояс с набором метательных ножей. Кто не овладеет всем этим в совершенстве, тому нельзя давать лучемёт. А кто сунется с современным оружием в Лес, не отмоет пятна бесчестья уже ничем, даже собственной кровью. Не будет ему ни уважения, ни шевронов, ни благой кармы. Ибо у мархана, не чтущего предков, нет и быть не может ни будущего, ни заслуг.

«Так…» Одевшись, Броан как бы взглянул на себя со стороны, оценивающе кивнул и отправился в дежурную часть, точнее, в наблюдательный модуль, называемый «мониторной». Там весь контролируемый сектор Леса просматривался, как на ладони, в огромных окнах экранов.

— Внимание и почтение! — Давешний десятник снова вскочил, вытянулся, однако своих обязанностей не забыл. — Полководец, вначале сюда, — и указал рукой на красный круг детектора. — Извините, так уж полагается.

Всё правильно, без обязательной проверки система просто не откроет шлюзовую дверь. Система не признаёт званий и не делает исключений — так её запрограммировали. Так ли было когда-то, когда Лес надёжней всякой электроники ограждала от лучемётного оружия наследная марханская честь?..

— Знаю. — Броан встал в круг, и тот быстро сделался тёмно-синим — система одобрила экипировку и разблокировала проход.

А десятник вдруг изумлённо кашлянул и даже переменился в лице:

— Полководец, вы забыли свой браслет… Сбегать принести? Я мигом!

Ну да, браслет. Универсальная штуковина с идентификационным суперчипом, которую положено носить каждому гвардейцу. Чтобы мог в случае чего позвать на помощь, чтобы хоть место его скорбного конца стало известно…

— Не надо, сынок, — скупо усмехнулся Броан. — Без него интереснее.

«Может, когда-нибудь ты это поймёшь…»

Он шагнул в шлюз, потом быстро пересёк нейтральное, начисто вырубленное пространство. Открывшаяся в ограде брешь выпустила его за периметр, пискнул предупреждающий сигнал, и сразу сработала блокировка — контур прохода погас. Вот и всё. За спиной Броана высилась могучая, мезонной пушкой не взять, энергетическая стена, впереди подпирали небо макушки тысячелетнего Леса. Броан полной грудью вобрал его влажное живое дыхание, и посторонние мысли начали отступать словно по волшебству.

— Здравствуй, я пришёл с миром…

Не торопясь заходить под сень деревьев, Броан опустился на землю, сел поудобнее, полузакрыв глаза, успокоил дыхание и мысленно прислушался к себе.

Ничего.

Глухота.

Слепота.

Неподвижность.

Никаких вибраций и резонансов. Полное безмолвие и плотный густой мрак…

Спустя время Броан глубоко вздохнул, стянул с рук перчатки и начал копать. Потом вложил обе руки во влажную пещерку, ощутил липкую прохладу земли, зачерпнул горстями и начал разминать — медленно, чувствуя каждую частицу. Снова зачерпнул и снова размял. И начал натирать лицо, шею, руки и волосы, отчего серебристые пряди немедленно свалялись в колтун. С каждой горстью всё дальше отступали реалии, коллизии и проблемы. Служба, битвы, недруги и друзья, доля боевого полководца… Осталась только боль по брату муркоту, неисцелимая, неподвластная времени. Не открывая глаз, Броан расстегнул поясной кармашек и вынул крохотный, с кулак, комочек спёкшегося угля. Бережно опустил в ямку…

«Вот ты и дома, малыш…»

Перед закрытыми глазами полыхнула Сверхновая. Броан судорожным рывком взвился на ноги, бешено ударил себя в грудь и громко, не размыкая губ, закричал.

Он видел.

Он слышал.

Он осязал.

Он вновь припал к своим предкам и привёл домой муркота, которого когда-то отсюда забрал. Теперь он мог прикоснуться к Лесу, и Лес уже прикасался к нему.

— Не бойтесь меня, я пришёл с миром, — громко, на всю округу, так чтобы слышали все, шепнул Броан. Взял на изготовку копьё и медленно ступил во влажную полутьму.

В Лесу было сумрачно и сыро, местами под ногами хлюпала прелая земля. Где-то наверху, на солнечных ярусах, летучие создания наслаждались свободой и светом, но сюда, в густой подлесок, солнце пробивалось лишь тонкими ломаными лучами. Не было ни ветерка, между стволами тянулась липкая обволакивающая дымка. С нижних ветвей густой бахромой свисали щупальца ядовитых лиан и воздушные корни, впитывавшие влагу тумана. И стояла оглушительная тишина — встречаться с двуногим зверем никому не хотелось. И не важно, что он ревёт на весь Лес — мол, вышел не на охоту. Здесь чудес не бывает! Хищный зверь рождён, чтобы убивать…

А для Броана тишина была напоена потаёнными звуками. Он слышал и чувствовал всё. Движение соков по стволам деревьев, клацанье голодных челюстей, стоны заживо разрываемой плоти, пульсацию крови, дыхание ноздрей… Он стал частицей исполинского организма, его неделимой клеткой, чутким, трепетно вибрирующим нервом. От настоящего воина-мархана в природе не существует секретов.

По левую руку в нескольких полетах стрелы спаривались, сплетались в шары исполинские броненосные змеи. Справа пировал когтелап, добывший неосторожного шипошкура. По сторонам тропинки, в гуще прелой листвы, кормились черви, в болоте потрескивали, готовые распуститься, созревшие бутоны золотой лилии, в развилине среди листвы плели гнёзда птицы-корзинщики…

Броан углубился в Лес, перешёл вброд прозрачный ручей, где вспыхивали пёстрые рыбки и волновалась водяная трава… И внезапно, уже обычным слухом, распознал впереди себя шум борьбы.

Борьбы, ярости, муки и смерти…

Он непроизвольно перехватил копьё и выскочил на полянку.

Паре броненосных змеев понадобилось спариваться у чужого гнезда. Вернувшаяся мать и распалённая самка не поделили дорогу. Одну бросили в бой разгулявшиеся гормоны, другую — страх за потомство. Теперь обе лежали не шевелясь, навсегда сплетённые в смертельно крепких объятиях. Могучая кошка, похоже, сломала рептилии хребет, но и та успела всадить ей в шею ядовитые зубы… Броана кольнуло в сердце — кошка была из рода неукротимых, чёрная с белой грудью. Гордый и грозный род муркотов, не желавший иметь никакого дела с людьми, и у людей в своё время хватило ума почтительно отступиться… Однако Броан подумал об этом лишь мельком, ибо по стволу масляного дерева, сдирая панцирем кору, быстро лез вверх змей-самец. Громадный, чудовищно обозлённый смертью подруги. Что ему понадобилось на дереве, понять было нетрудно. Сверху, высунувшись из большого дупла, на него яростно шипел чёрно-белый котёнок. Зря ли его племя славилось свирепым и неуступчивым нравом! Малыш, только что открывший глаза, даже не думал о бегстве. Он был готов дорого продать свою жизнь.

«Остановись, — мысленно сказал Броан самцу. — Он дитя!»

Люди, коты и змеи стояли несколько особняком от прочих обитателей Леса. Эти три вида признавали друг в друге некоторую долю разумности, что выводило их из привычного круга жертв и охотников. То, что уже произошло на поляне, являлось вопиющим попранием некогда произнесённого Слова. А уж расправа над осиротевшим котёнком… Это была не охота, это было убийство.

Змей оглянулся на человека, раскрыл пасть и зашипел. Броана так и обдало бессловесной ненавистью и угрозой. Мысленная речь переполненного гормонами исполина формировалась медленно, но потом всё же обрела чёткость.

«Уйди, человек. Пока я не сожрал и тебя…»

«Он дитя! — повторил Броан. — Вспомни Слово! Не тронь!»

Шипастая голова змея вновь заскользила вверх — только полетели клочья мягкой коры.

«А ты меня останови. — Телепатический посыл был полон презрительного вызова. — Ты, разговаривающая обезьяна в мерзкой чужой шкуре. Вот тебе… — Самец оттопырил мощный бронированный хвост и с шумом выпустил в сторону Броана зловонную струю. — Для начала…»

Судя по консистенции и цвету струи, он успел нахвататься бред-травы, якобы помогающей в любовных делах.

Броан ответил с невероятной скоростью, которая коренится в бесскверной генетике и взращивается годами тренировок — может, именно ради такого вот случая. Ни один глаз не уследил бы за движением, сдёрнувшим с пояса «летучий диск». Щёлкнул ремень, сверкающий металл прорезал воздух, чиркнул у змея под хвостом… и послушно вернулся назад, жёлтый от крови. Броан не промахнулся. Нарушителю Слова уже не доведётся продолжаться в потомстве.

«Ты пометил себя смертью, бесхвостая обезьяна… — Слова змея тонули в мысленном вопле боли и несусветного унижения. — Ты будешь плакать и звать своих, но никто не придёт…»

Котёнок был забыт. Чудовище жутко зашипело и стало спускаться, сотрясая исполосованный ствол.

Броан вытащил кинжал, полностью расслабился и успокоил дыхание. Кто-кто, а он повадки бронезмеев помнил отлично. Вначале стремительный бросок, таранная атака носом или зубами, а затем, если жертва ещё жива, удар хвостом. Толстым, мускулистым, усеянным отравленными шипами. Оставалось лишь удивляться, как кошка сумела продержаться достаточно долго, чтобы сграбастать напавшую рептилию и раздавить ей хребет. Впрочем, все матери творят чудеса, защищая детей…

Змей тем временем спустился наземь, вскинулся в боевой стойке и пополз к Броану. Он неторопливо сокращал дистанцию, грозя страшной оранжевой пастью, а сам, концентрируя волю, старался мысленно прощупать врага — кто такой, откуда, что умеет. Только напрасно: телепатический щуп увязал в глухой темноте. Зато Броан отлично слышал, как билось сердце змея, как пульсировала его кровь, как смертоносным слаженным механизмом работали связки и мышцы. Он внимал даже боли, что жгучим пламенем вспыхивала у того под хвостом… Сам Броан ощущал в душе нечто схожее с радостью. Вот он, момент истины. Час решающей игры, где ставка одна — жизнь. Миг проявления самой сути души, единственное, ради чего стоит приходить в этот мир…

И вот свершилось. Змей кинулся вперед молнией, камнем из пращи, живым шипящим тараном. Надёжно укрытый костяной пластиной нос целил в живот — самое уязвимое место двуногих…

…Ярость и боль помешали ему насторожиться, когда «говорящая обезьяна» с лёгкостью отвела его мысленную атаку, а стоило бы. Голова, способная раскрошить дерево, ударила в пустоту, зато кинжал Броана глубоко вошёл ему в правую глазницу и клинок повернулся на оси. Старинный металл, не утративший ни крепости, ни остроты, раскрошил кость и пронзил мозг, добираясь до центров движения. Всё было кончено в один миг. Огромная тварь дёрнулась, судорожно распахнула пасть… и застыла грудой безвольной плоти. В воздухе резко запахло фекалиями…

Броан присел на корточки, извлёк из раны кинжал, достал с пояса нож и начал срезать толстую броневую пластинку с носа нарушителя Слова. Он не испытывал торжества, только горечь, сожаление и чувство утраты. Лес, огромный родной организм, лишился ещё одной маленькой частички. Даром что драчливой и дурной, но живой…

«Я буду помнить тебя, враг». Броан положил трофей в нагрудный карман, выпрямился… и вспомнил про котёнка на дереве. Как ни отважен был маленький неукротимый, без материнской опеки его ждала смерть. Неужели допустить ещё и эту потерю?..

Может, рядом есть кормящие самки. Может, удастся их уговорить принять сироту…

«Эй, маленький храбрец! — мысленно позвал Броан, готовясь лезть на дерево. — Иди ко мне, я отнесу тебя к зверям твоей крови. Незачем тебе умирать!»

Он не поверил собственным глазам — его услыхали. Смешной, ещё неуклюжий зверёк выполз из дупла, которого до сих пор ни разу не покидал. Судорожно вцепился в разлохмаченную кору, на миг устрашился высоты… однако справился с собой и начал спускаться. Слабые, ещё не ороговевшие когти едва держали его. На высоте в два человеческих роста он всё-таки выбился из сил и сорвался. Броан подхватил его и мягко поставил на дрогнувшие лапы.

«Ты вырастешь сильным и смелым охотником, маленький муркот. Но сейчас тебе нужны логово и пища. Я отнесу тебя к другой матери. Там тебе будет хорошо…»

И тогда случилось неожиданное. Котёнок сел, облизнулся, прищурил младенческие голубоватые глаза, которым только предстояло налиться взрослой огненной желтизной, и в мозгу Броана отдалось: «Я хочу быть с тобой, Великий Двуногий. Моё сердце будет биться рядом с твоим, моя добыча станет твоей добычей. Я так решил, и я так сказал».

Мысленный посыл был слабым, едва различимым, но в нём чувствовалась железная решимость неукротимого. Решимость, которая меняет жизнь.

«Я услышал тебя, о муркот… — задохнулся Броан, не в силах до конца осознать случившееся, только глаза почему-то жгло, заставляя часто моргать. — Я буду тебе старшим братом, заботливым и справедливым. И слово моё в том нерушимо. Пошли, раздобудем тебе поесть…»

Глубоко заглянув в глаза пушистому побратиму, он устроил его на плечах, счастливо вздохнул и припустил во весь дух обратно, к проходу в периметре. Быстрей, быстрей, быстрей, к шлюзу, на Станцию, к пищевому синтезатору, умеющему творить кошачье молоко…

Малыш негромко сопел прямо в ухо. Язык у него был тёплый и шершавый…

Хра. Трибунал

— …А потом, когда на торжественном ужине был поднят тост в честь награждения среднего военачальника Ими-Ухенефа почётным орденом «За лютую храбрость», вышеозначенный младший полководец Хра заявил, что за трусов, предателей и гадин пить не намерен. После чего грубо выругался и ударил господина Ими-Ухенефа по скуле. Затем вышеозначенный Хра лишил сознания оруженосца и двух заместителей господина Ими-Ухенефа, кинувшихся на помощь, разоружил и обездвижил трёх офицеров госбезопасности, привёл в неремонтопригодное состояние киборга-швейцара и выскочил на улицу. Не остановившись на содеянном, он вытащил из ножен свой табельный меч и принялся рубить им представительский гравилёт господина Ими-Ухенефа, также приведя его в неремонтопригодное состояние…

Председательствующий, имевший высокий чин полного военачальника, остановился и сделал паузу. На его лице внятно читалась мука: «Творцы, чем я провинился? За что?..»

На первый взгляд в сегодняшних слушаниях ничего необычного не было. Никакой скрытой подоплёки, никакой, по счастью, политики. Самый рядовой случай из категории «неуважения и неподчинения». Вроде бы всё шло по накатанной стезе к предсказуемому финалу: нарушителя заклеймить, разжаловать до младшего полутысячника и заслать куда подальше — отрабатывать разгромленный гравилёт…

…Если бы не личность подсудимого. Этот, Тьма его забери, сокрушитель дверей, киборгов и транспортных средств не какой-нибудь простой вояка, перепивший на столичном банкете. Хра — герой империи, опора народовластия. Ему ещё покойный Президент звания присваивал, а ныне здравствующий аж «Звездой доверия» наградил. За Талеир и Сагей. Кто понимает, тому очевидно, какая квалификация у этого головореза. Элитные войска «Волки и коты», особое подразделение для спецопераций…

Сейчас Хра смирно сидит на Скамье Позора, но половина зала — его однополчане, а за стенами их и вовсе без счёта. И одним Творцам известно, что будет, если приговор им не понравится, — а они навряд ли будут в восторге. И тогда судьям не поможет никакая охрана. И клубок жирного пламени на месте любимого гравилёта покажется ещё цветочками. И какой недоумок решил наградить слизняка Ими-Ухенефа высшим боевым орденом?..

— Младший полководец Хра, ваше оправдательное слово, — выговорил наконец председательствующий. Опустил глаза и коротко вздохнул, будто говоря подсудимому: «Как же я тебя понимаю… Однако закон есть закон». — Что вы можете сказать в своё оправдание?

Младший полководец поднялся, и в зале наступила мёртвая тишина. Сказать, что Хра был огромен, — значит ничего не сказать. Кредорбийские оружейники разрабатывали воинские доспехи с прицелом на то, чтобы, не теряя функциональности, ещё и придавать им по возможности устрашающий вид. Так вот, Хра даже и без доспехов, вот как сейчас, кого угодно мог вогнать в дрожь. Охранников и оруженосца он, скорее всего, пожалел. И на что ему для расправы с представительским гравилётом понадобился меч?.. Он его и голыми руками мог в узел связать.

— А что тут говорить, — начал он медленно. — «За лютую храбрость»… Он знает хоть, что это такое? Храбрость? Про лютость я уж молчу… Когда мы на Сепеке… в сплошном огне… Пых — и полусотни ребят как не бывало… Ребят, которых ты знал… Он, может, тогда с нами был? Или в штабе над картами седые волосы наживал?.. Нет, он потом прибыл, в обозе. На дипломатическом корабле, при кибершлюшке на каждой руке… И давай нас за внешний вид распекать, а от самого ханумаком разит…

— Пожалуйста, не надо про потерпевшего, — мягко прервал заместитель председательствующего в чине среднего военачальника. — Вы лучше расскажите о себе. Суд хотел бы услышать о вашем глубоком сожалении, о раскаянии…

Чувствовалось, что вне стен Трибунала ему тоже не хотелось иметь дел ни с котами, ни с волками.

— О себе рассказать? О сожалении? — хмуро глянул на него Хра и почесал стриженый затылок. Он казался медлительным тугодумом, но и судьи, и зрители слишком хорошо знали его. — Ну да, о чём речь, сожалею… Таких тварей не по морде бить надо, а в штрафную тысячу отправлять. От которой после первого боя остаются две сотни… Думаете, наговариваю на него? Эй, Анхуре, Упуаут или вот ты, Мехен-Та, не дайте соврать!

В зале мгновенно вскочили трое, такие же страшные и свирепые, и председательствующий понял со всей очевидностью, что сегодня был не его день.

— А ну-ка, тихо! Всем сесть! — рявкнул он. Дождался тишины и обратился к потерпевшему: — Господин Ими-Ухенеф, что-нибудь желаете сказать? Вам слово.

Но средний военачальник Ими-Ухенеф своим правом не воспользовался. Казалось бы, что такое сломанная челюсть? Полчаса работы кибермедиков — и пользуйся, как новенькой… но не после такого удара, какой нанёс ему Хра. Ими-Ухенеф сидел очень прямо и неподвижно, его шея и половина лица были запакованы в пластиковый фиксатор, а с того, что всё-таки выглядывало наружу, никакие ухищрения не смогли свести лиловых разводов.

— Ну что ж… — Председательствующий в очередной раз тяжело вздохнул и покосился на заместителей. — Пойдёмте, естественнорождённые. Нужно вынести решение.

И они гуськом удалились в Совещательный зал, все как один сосредоточенные и невесёлые.

Радости от нынешних слушаний в самом деле было немного, но, поломав головы, опытные судьи постановили следующее.

Первое. Убрать голографический портрет младшего полководца Хра из Зала боевой славы сроком на четверть Оборота.

Второе. Убрать бюст означенного выше Хра из Парка боевой славы сроком на половину Оборота.

Третье. Убрать из Главного музея боевой славы индивидуальный лучемёт, принадлежавший всё тому же Хра, сроком на один Оборот.

Четвёртое. Младшего полководца Хра разжаловать до среднего тысячника, взыскать с него в пользу ветеранов империи месячный оклад и подвергнуть общественному порицанию.

Пятое. Потерпевшей стороне в лице среднего военачальника Ими-Ухенефа по всем финансовым вопросам обращаться в Высший имперский суд, ибо Трибунал, как известно, деньгами не занимается, а исключительно воинской честью.

Шестое. Всем воинам империи крепко стоять на страже пределов и быть готовыми погибнуть за Президента и Конституцию.

Ими-Ухенеф стал лиловым уже не разводами, а весь. Он наверняка сожалел, что не подготовил пламенной речи, которую могло бы произнести его голографическое изображение, но было поздно. Уже сыграли кредорбийский гимн, и Хра окружили ликующие однополчане.

— Ребята, готовь кредитки, — кричал кто-то, — Мехен-Та, включай терминал! Пусть задавятся!..

— Спасибо, естественнорождённые, — поклонился председательствующему Хра. Процесс был окончен.

Как выяснилось, понаблюдать за судилищем явились не только спецвойска почти в полном составе, но и кое-кто ещё. В комнате для телесного облегчения разжалованный полководец встретил знакомого. Это был доверенный кадровик, бывший сослуживец, оставивший «Волков и котов» после тяжёлого боевого ранения. Все кишки у бедняги теперь были искусственные, с такими не повоюешь.

— Привет, Амон! — вспомнил кадровик фронтовую кличку Хра, означавшую «Невидимый». — Чем кончилось-то? Много сняли?

У них в Генштабе только и было разговоров что об инциденте на торжественном ужине. Кто-то сочувствовал Хра, кто-то осуждал его за несдержанность, кто-то заключал пари… Равнодушные если и были, то предпочитали вслух не высказываться.

— Два шеврона содрали, теперь я средний тысячник, — отмахнулся Хра. — Хорошо, председательствующий ещё не совсем загнил. Мы с ним когда-то служили на Ка-Храке… Славное было время — ни тебе трибуналов, ни таких вот Ими-Ухенефов… Слушай, куда всё делось? Куда вообще всё катится, а?.. Или просто мы молодые были?..

Кадровик привёл в действие умывальник и начал не спеша охорашиваться.

— Извини, Амон, но я тебя не поздравляю, — сказал он затем. — Ими-Ухенеф тебе теперь спокойно жить не даст. У нас даже говорил кое-кто, что ты бы дешевле отделался, если бы его сразу прибил. Дескать, поорали бы, пошумели, потом похоронили бы и забыли. А ты остался бы… ну, сотником, большая ли разница. Зато теперь он за все ниточки в Кредорби примется дёргать, а у него их много…

И он принялся полоскать рот. Естественнорождённый в чине полководца, воспитанный и образованный. Знает, как вести разговор, чтобы операторы подслушивающих устройств не зарегистрировали ничего попахивающего изменой. И вода здесь, в бункере, отличная. Причём без лимита…

— И что мне теперь делать? — тоже потянулся к умывальнику Хра. И мрачно пошутил: — Может, мне с ним невзначай столкнуться на выходе? Сам же говоришь, поорут, пошумят… Да и мне, если честно, полегчает.

— Сразу, может, и полегчает, а вот потом… — Кадровик включил осушитель. — Я бы посоветовал тебе пока что из столицы исчезнуть. И ты знаешь, случай как раз есть, так что я тебе помогу…

— Что за случай?

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — усмехнулся кадровик. — Нам как раз вчера разнарядку прислали, по линии безопасности и правопорядка. Им там, вынь да положь, требуется заслуженный, политически грамотный, верный идеалам, Конституции и Президенту… Ты же у нас верный идеалам? А если и бьёшь морды вышестоящим начальникам, так только тем, которые, по твоему мнению, не очень верны?.. Вот и давай вали отсюда подальше. Туда, где Ими-Ухенеф точно до тебя не дотянется. А и дотянется, то не возьмёт.

Однополчане, как ни крути, бывшими не бывают. И линия фронта проходит не на карте, она у человека в душе.

— Подальше — это куда? — заинтересовался Хра. — И вот ещё что, я без своих ребят с места не сдвинусь. Анхуре на Сепеке мне жизнь спас, а Мехен-Та за штурвалом сидел, когда я Упуаута на Термуне из эпицентра выдёргивал. Короче, или всех вместе записывай, или обойдусь.

Они с кадровиком посмотрели друг другу в глаза. Чужое солнце, вздыбленная планета, ревущий расплавленный океан… И вёрткий планетоид с бесстрашным десятником, упрямо прорывающийся в этот ад. Маленькая огненная точка, не поставленная в его, Хра, книге жизни… Ценой наполовину сгоревшего тела и пластиковых кишок. Говорить об этом глупо, пытаться как-то отплатить — ещё глупее.

— Планета с кислородной атмосферой, обитаемая, потенциально неопасная, — невозмутимо начал кадровик. — Что касается твоих удальцов — не проблема. Лимит нам спустили по затратам, а не по вакантным местам. Так что если с деньгами разберётесь, то и вопросов, я уверен, не будет. Гэбисты даже порадуются, что вместо одного за ту же сумму получат четверых. Надеюсь, твои ребята идейно грамотные и политически благонадёжные?

Хра закивал с несколько преувеличенным энтузиазмом, и кадровик улыбнулся:

— Тогда не вижу препятствий. Давай, Амон, соглашайся. Так и так, что тебе здесь торчать? Войны пока не предвидится, Ракхазе, сам знаешь, теперь не до нас… Ну что, брат? По носам?

— По носам.

Они дружески потёрлись носами, и кадровик, отстранившись, с невинным видом спросил:

— Обедать пойдёшь? А то у нас на внешнем периметре новый буфет открыли. С неплохой триноплёй. Даже кое-что из натурального, говорят, временами бывает. Посидим, выпьем за встречу…

— Само собой, брат, — обрадовался Хра. — Веди давай, я проставляюсь.

Брагин. Сборы в Москву

— Николай Васильевич, зайди. — Голос Щепова по селектору был сух, бесстрастен и командно-деловит. — Минут эдак через пять.

По официальному тону чувствовалось, что в кабинете он был не один, а потому держал имидж.

— Есть, Николай Владимирович, через пять минут, — в тон ответил Брагин и принялся вытирать чистой ветошью руки. «Ладно, никуда оно не денется, после докуём».

Он был с голым торсом, по форме «раз», как это и полагается при чистке оружия, и уже успел обиходить АПС[41] и ПСМ.[42] На очереди были «Кедр»[43] и лапушка «Гюрза»,[44] но они подождут — в отличие от начальства. От начальства, которое, блин, всегда звонит очень не вовремя.

— До скорого, дети мои…

Брагин убрал оружие в сейф, не спеша оделся и, не забыв засунуть ПСМ в кобуру, вышел из кабинета. Путь его лежал по лабиринту коридоров вверх по лестнице с первого этажа на четвёртый, к мощной, украшенной чеканными накладками двери. Это вам не убожество тесного офиса. Это — физически ощутимые размах и простор. Уж что говорить, охранное агентство «Гранит» устроилось очень неплохо. Солидный, ещё царской постройки особнячок, двор с охраняемым периметром и мощной инфраструктурой, боксы, подсобки, ремзона, гаражи, тир, годившийся для стрельбы даже из автомата. Сразу чувствовалось, что с КУГИ у Щепова не было проблем. Да что там КУГИ! Отцы-матери города прекрасно знали, с кем Щепов водил дружбу в Москве. Стоит ему только позвонить, деликатно намекнуть, всего лишь дать знать: дескать, обидеть хотят, — и из Кремля прилетит такое, что потом беды не оберёшься. Поэтому все считали, что со Щеповым, хоть он человек и неоднозначный, жить лучше в согласии.

Брагин, к слову сказать, тоже так полагал. Он деликатно постучал в дверь и уважительно спросил:

— Разрешите, Николай Владимирович?

Щепов ему нравился. Со своими честен, не жмот, слово держит. За год совместной работы ни разу не подвёл, не кинул, не подставил. Пока мужик.

— Давай, тёзка, заходи. — Щепов приветственно кивнул. — Выпьешь?

Он был сегодня какой-то мятый, поблёкший, совсем не похожий на бравого отставного полковника. Глаза смотрели мрачно, рот подёргивался, на словно бы опавших щеках выкатывались каменные желваки. Похоже, сегодня был не его день.

— Не, Николай Владимирович, не буду, — вежливо покачал головой Брагин. — Дел много.

Он действительно считал, что с начальством пьют только аристократы или дегенераты. И сам с подчинёнными никогда не пил. В мирное время, естественно. На войне в плане водки всё по-другому.

— Ну как знаешь.

Щепов сунул ему баночку колы, а для себя достал коньяк «Хеннесси Елипс».[45] Грубо, словно банальную бутылку, взял хрустальный графин марки «Баккара», щедро плеснул в стакан и отпил, даже не подумав греть в ладонях, как полагается для пробуждения аромата и вкуса.

— Значит, так, тёзка. Нынче денег будет до хрена. Четыре баула. Это тебе информация к размышлению.

В глазах шефа светилось отвращение, вызванное явно не шикарным вековым коньяком.

— А что размышлять? — удивился Брагин. — Подгоним и четыре. Тронемся сегодня ближе к ночи, синоптики как раз непогоду обещали. Просочимся не спеша, дай бог, не промокнем.

Про себя он даже удивился, с чего бы так нагнетать обстановку? Ну да, четыре. Скоро, может, будет пять. Или шесть. Наличность для перевозки в Москву Щепову волокли все. Наркомафия и таможня, игорный бизнес и ГИБДД, налоговая и барыги. Все хорошо понимали: жадность порождает бедность, и вообще, бог делиться велел. Лучше отдать часть, чем потерять всё. Здоровье, нажитое добро, свободу, саму жизнь… Столицу нашей родины, как известно, лучше не злить. Так что четыре баула — это не предел, ни в коем случае не предел.

— Поедешь как, по старой схеме? — Щепов вытащил пакетик, с хрустом надорвал, вывалил прямо на стол жареные, лопнувшие с одного боку фисташки. — Всё тем же составом?

Спросил без всякого интереса, просто для поддержания разговора. Это он раньше всё время интересовался, лез в детали, держал руку на пульсе, присматриваясь сначала к Брагину, потом к его людям… пока не убедился, что они — лучшие. Прежняя команда из «девятой службы»[46] против них казалась любителями.

— Перед переправой кто же коней меняет, — улыбнулся Брагин. — Эти борозды небось не испортят.

Едва закрепившись у Щепова, он сразу, как только смог, подтянул своих. Не отозвался, не приехал только Рыжий из своего Мухосранска. Причина была достаточно уважительная — он уже полгода как кормил в земле червей. Не вынесла гордая душа беспредела, вседозволенности и хамства, и бывший спецназовец взбунтовался, устроил местному правопорядку съёмки фильма про Рэмбо. Только с невесёлым концом…

— Знаешь, тёзка… — Щепов снова налил, жадно выпил, ненадолго замолчал. — Я тебе вот что скажу: не стремись летать высоко. Там, — он кинул взгляд на лепнину потолка, — атмосфера ещё та. Эверест, зона смерти, дышать нечем. А чуть ошибёшься, оступишься — костей не соберёшь. Понял?.. Ладно, иди запрягай жеребцов.

— Есть, — по-военному ответил Брагин и вышел из кабинета.

Оказавшись за дверью, он достал телефон:

— Гена, вы там где, в зале? Уже до сауны добрались?.. В общем, кончайте гулять, давайте ко мне.

До ужина они шевелили извилинами, просчитывая варианты. Казалось бы, что тут особенного — доставить в столицу пару-тройку баулов? Даже особо ценных. Бери броневик, цепляй к нему эскорт, вооружайся, снаряжайся — и вперёд… Ага, враги и конкуренты только этого и ждут. Суммы, о которых идёт речь, таковы, что в тему легко вписываются и управляемые фугасы, и боевые вертолёты, и заангажированный спецназ… Не вписывается только одно — твоё право на ошибку. Причём дело даже не в самих деньгах, хотя такая наличность никому ещё не вредила. Дело — в принципе. Важно, чтобы ты безвозвратно потерял лицо, а с ним и высочайшее доверие. Москва, она ведь слезам не верит, а незаменимых кадров у нас, как известно, нет. То, на чём обломаешь зубы ты, сделают твои конкуренты. Так что броневик, охрана, большой калибр — это тупик, на силу всегда найдется сила побольше. Нет, тут действовать нужно тонко, памятуя, что залог здоровья в данном случае не чистота, а секретность. Плюс незаметность и грамотный расчёт. Вот тогда, может, и доведётся от старости умереть. А Брагин с подчинёнными очень этого хотели.

Узер. Матчасть

— Итак, естественнорождённые, попрошу внимания. — Тефнут подошла к голографической карте, на которой начали загораться разноцветные точки. — Это так называемый Сфинкс, каменное изваяние, изображающее генно-модифицированное существо в виде бородатого гуманоида с туловищем льва, крыльями дракона и прочими малофункциональными рудиментами. Нечто подобное обитает на Оссигоне, однако здесь, несомненно, имеет место случайное совпадение. Вот здесь, слева от Сфинкса, располагается субкамера Портала, для местных — вместительный подземный храм. Именно сюда вы и попадёте после Перехода. Вас встретят Координаторы, их зовут Сиа, Сехем и Хех, а возглавляет их уважаемая Маат. Здесь, естественнорождённые, вы будете решать все вопросы по закупке, получению, перезачёту и игре в долг. Хотя последнее, сразу говорю, у нас вообще-то не приветствуется и практикуется крайне редко. Ну а сейчас переходим к практической части. Шу, будьте любезны контейнер…

Последний инструктаж перед Переходом происходил в просторном демонстрационном зале фирмы «Неближний свет». Что делать на новом месте, как быть и куда идти, было пока не слишком понятно, поэтому слушали внимательно. И не только Узер и Джех, но и щебетуньи-подружки — Исет мяла пальцами подбородок, Небетхет кусала губу. Ещё присутствовали четверо незнакомцев, чем-то неуловимо похожих, — рослые, здоровенные, какие-то звероподобные, они стояли по росту, держа стойку «смирно», и прямо-таки пожирали глазами Тефнут. То ли информацию впитывали, то ли, наоборот, последние мозги растеряли при виде такой красавицы, поди их пойми. Атум обмолвился, что это вроде бы Хра со своей командой. Узер, конечно, слышал о недавнем скандале, но верилось почему-то с трудом.

— Итак, естественнорождённые, прошу особого внимания… — Шу придвинул объёмистый гравиконтейнер и с ловкостью фокусника начал извлекать содержимое. — Это, естественнорождённые, «Небет» — комплексный базовый пакет выживания первого класса. В него входят: адаптированный для наших целей камуфляжный скафандр «Джед», излучатель «Уас», выполненный в виде элегантного жезла, универсальная аптечка «Анх», а также «Са» — консолидатор кил-полей. За дополнительную плату доступны парализатор «Хека», дистанционный шокер «Нехех», индивидуальный лучемёт «Сехем» и многофункциональный инструмент «Шемсет». Прошу учесть: приобретая их сейчас, вы получите шикарную двадцатипятипроцентную скидку. — Шу выдержал паузу, обвёл глазами присутствующих и разочарованно вздохнул. — Ну, как говорится, от слов к делу. Достопочтенная Тефнут, прошу вас.

— Итак, естественнорождённые, — живо откликнулась та и взяла в руки нечто напоминающее посох. — Итак, излучатель «Уас». Имеет замечательный спектр применения: способен и целиком зажарить объект, и тонких отверстий в нём насверлить, — всё зависит только от вашего желания. Аптечка «Анх» носится вот таким образом. — Тефнут повесила устройство на шею, и оно стало казаться изысканным украшением. — Ненавязчиво контролирует состояние, содержит всю необходимую медикаментозную базу… кроме дивитола, естественно. — Она позволила себе рассмеяться. — Теперь обратите внимание на «Са». От боевого лучемёта он, конечно, вас не спасёт, но от колющего, режущего, вообще от оружия аборигенов — запросто. Впрочем, надеюсь, что по милости Творцов вам не придётся лично в этом убеждаться… А теперь, естественнорождённые, самое интересное — камуфляжный скафандр «Джед». Строго говоря, скафандром он называется весьма условно, на самом деле это комплексное маскирующее устройство широкого профиля. Его очень близким аналогом широко пользуются в нашей гвардии… Вот, прошу… — Она ловко, сразу чувствуется, привычно взяла в руки ребристый цилиндр, ласково покачала. — Перед вами портативный голографический процессор, вырабатывающий объёмную картинку и звуковые эффекты. Есть модификации с генераторами запахов, однако в помещении мы их предпочитаем не демонстрировать…

Она вновь рассмеялась. «Как всё весело и легко, — невольно подумалось Узеру. — Так ли будет на месте?»

— Каждый участник Игры получит персональный «Джед», имеющий для начала один зооморфный образ и один антропоморфный. Вот, посмотрите… — Она решительно взялась за цилиндр, но вдруг улыбнулась. — Да, забыла сказать, для большего визуального эффекта лучше надевать скафандр не на верхнюю одежду, а на голое тело или, по крайней мере, на бельё. — И уже без тени улыбки, на работе как-никак, скинула платье, после чего принялась невозмутимо крепить за спину «Джед».

Позже Узер мог бы дать голову на отсечение, что за время, пока она настраивала прибор, мужчины в зале успели начисто позабыть, чего ради всё это делалось. Зато потом все дружно вскрикнули, выдохнули и заметались, только четвёрка жутковатых вояк мгновенно рассыпалась в стороны, выхватывая карманные излучатели (которые, кстати, почему-то прохлопала охранная система на входе). И было с чего — на месте соблазнительной красавицы, не источавшей ни тени угрозы, возникла огромная львица. Да не просто возникла — ещё и разверзла ревущую пасть, демонстрируя чудовищные клыки. Небетхет с визгом попятилась, заслоняясь руками; побледневшая Исет непонятно как оказалась на полу, и Узер обнаружил, что стоит подле неё на коленях, утягивая девушку за перевёрнутый стол.

— Эй, естественнорождённые! — не без труда достучался до сознания крик Шу. — Спокойно, спокойно, не вздумайте стрелять!

— Ну как вам? — послышался из львиной пасти человеческий голос.

Миг — и львица исчезла, уступив место… совершенно незнакомой женщине. Статная фигура, воздушное одеяние, открывающее великолепную грудь, на густых чёрных волосах — замысловатый убор с золотыми змеями. Когда она заговорила, голос оказался сильным и гулким, с немного металлическими тонами… голос богини.

— Итак, естественнорождённые, немного о местной моде. Популярны красный, зелёный, синий и белый цвета. Забудьте о голубом, это знак траура. В основном носят узкое и облегающее, нагота не считается постыдной, в жарком климате часто ограничиваются набедренными повязками «схенти» или небольшими передниками. Прошу вас, разбирайте «Джеды».

Блистательная незнакомка исчезла. На её месте появилась Тефнут, и Узер признался себе, что выглядела она нисколько не хуже.

Каждому достался «Джед» согласно купленному билету. Скоро все включили скафандры и со смехом выстроились перед зеркальной стенкой. Кое-кого постигло некоторое разочарование. Джеху достался образ какого-то пернатого, у бедняжки Исет выросли рога, ну а Узера вообще выставили пугалом — иссохшее тело, торчащие колосья и убогая бородёнка. А вот кому повезло, так это четвёрке вояк. Самому главному на вид достался образ быка, остальным — волка, огнедышащего змея и гиганта с перьями на голове. Всё не бородатые мощи, поросшие сорняком. Узер позавидовал коллегам по Игре и желчно подумал, что в их случае скафандрам не много пришлось и менять.

— Разработчику бы в глаза посмотреть… — Он выключил «Джед» и хмуро покосился в сторону Тефнут. — Сколько ханумака надо было употребить, чтобы такой полёт мысли выдать?

— Это плоды труда целого коллектива специалистов, — уклончиво ответила та. — Прошу заметить, что при желании можно заказать ещё образы. Количество зависит только от платёжеспособности уважаемого клиента. — Тефнут мило улыбнулась, повела плечиком и подошла к грозному быку. — Достопочтенный Хра, как вам скафандр?

Итак, слухи, оказывается, не лгали.

«Похоже, с главным богом нам повезло. Одни рога чего стоят…»

Узер вздохнул, убрал «Джед» в чехол и по доброте душевной отправился утешать Небетхет, у которой на голове разместилась сущая стройплощадка — незавершённый дом, примитивные корзины для материалов…

Потом им показывали возможности «Шемсетов», тестировали «Анхи», помогали настраивать «Са». Самое интересное началось чуть позже, в тире, когда закончили стрельбу в цель из жезлов «Уас».

— Извините великодушно, достопочтимый, — услышал Узер голос откуда-то сверху, оглянулся и обнаружил, что за спиной у него совершенно незаметно возник Хра. Он даже вздрогнул, но грозный спецназовец едва ли не с благоговением вглядывался ему в лицо.

— Вы, случайно, командующему Гебу не родственник будете? Командующему Гебу из клана Ху?..

В низком голосе слышались уважение, боль и какое-то предвкушение чуда. И глаза — точно у ребёнка, ждущего несбыточного подарка.

— Командующий Геб доводился мне отцом, как биологическим, так и духовным, — с гордостью сознался Узер… и тотчас об этом пожалел — ему на миг показалось, будто его прямо на месте начали убивать, причём совершенно неотвратимо, никакой «Са» не спасёт и никакой «Хека» не поможет отбиться. Мощная ладонь, как кувалдой, приложила его по плечу, прижала к необъятной груди, а где-то над головой зарокотало:

— Он же моим сотенным командиром был! А потом — тысячником, когда повысили его!.. Восемь Оборотов я под ним… в Пятой армии… как у отца родного… всю Берсенскую войну, потом на Сагее… Эх! — Голос Хра скорбно дрогнул, после чего загрохотал куда-то в сторону: — Парни, а ну живо сюда! Это же сынишка командующего Геба, нашего полководца из клана Ху! Помните?!

— Помним! Ещё как помним! — Звероподобные взяли Узера в кольцо и тут же приняли его в своё братство: принялись тереться носами, хлопать по плечу, причём сразу видно, что от чистого сердца.

— Как бы там дело ни повернулось, ты, родной, нас держись, — уже на прощание сказал Хра, и его подчинённые согласно кивнули. — Мы родителя твоего от смерти заслонить не сумели… Не приведите Творцы, чтобы с тобой ещё что-то случилось. Ты это знай, Узер…

— А этот скандалист-военный вроде ничего оказался, — задумчиво заметила Исет.

Свежий воздух на улице был, вообще говоря, не особенно свежим — бесчисленные вентиляционные установки давно уже не справлялись. Всюду висел навязчивый запах тринопли, не чувствовалось ни ветерка, а влажность стояла такая, что одежда сразу начинала прилипать к телу. Деваться некуда — Центр, второй сезон дождей, вечер дня второго Полуоборота.

— Они с отцом, как выяснилось, в одном полку служили, — улыбнулся Узер.

Небетхет смотрела в сторону, туда, где мерно вращался информационный голокуб. На всех его гранях выступал министр безопасности. Он оповещал нацию, что это посрамление Конституции: преступник имперского ранга по имени Зетх, сбежавший от закона уже пол-Оборота назад, все ещё не был найден. Ни живым, ни мертвым. Следовало надеяться, что смерть, такая же позорная, как и вся его жизнь, давно уже постигла его. Тем не менее долг каждого законопослушного и верноподданного гражданина империи, буде вдруг он заметит означенного…

— Вот ведь новости. — Узера передёрнуло от отвращения. — Ладно, не горюй, — повернулся он к Небетхет. — Знаешь, я почти уверен, что братец объявится.

Он действительно верил в невероятную изворотливость Зетха. Более того, случись ему оказаться тем самым законопослушным и верноподданным гражданином, который нечаянно встретит Зетха — усталого, голодного, может быть, раненого, прячущегося от погони, Узер не раздумывая спрятал бы его, отдал всю наличность, постарался переправить в безопасное место. Потому что, когда подаёт голос древнейшее кровное родство, все прочие голоса умолкают. Какие имперские интересы, какая идеология, какое вообще что, когда есть главное — воспоминания детства?

— Да я не о нём, я о своей загубленной жизни горюю, — отмахнулась Небетхет. — Твой братец, Узер, — ещё то сокровище. Это очень, очень мягко говоря… С каких пор он в бегах? А у меня всего одна жизнь, да и та мимо проходит. Слушайте, а давайте напьёмся? Как следует! В узком кругу!

И она взяла за руки Узера и Исет, как бы оттесняя Джеха из «узкого круга».

Брагин. Путь в Москву

— Третий первому, — раздался в наушнике голос Шкета. — У нас всё штатно, скоро будем.

Штатно — это значит, что машины исправны, проверены на предмет «маячков» и едут в нужную сторону.

— Понял, третий, конец связи, — отозвался Брагин, глянул на часы, потом на молчаливого заместителя. — О чем задумался, Геннадий? О смысле нашей жизни? Брось, она того не стоит…

Они сидели в кабине тёмно-серой «Газели», хрустели вкусными домашними сухариками и ждали Шкета с Гвоздём, отправившихся за транспортом. Схема была отработана и проста. Вначале забирал машину со стоянки один, затем подкидывал напарника до второго авто, и уже после оба рулили сюда, на улицу Орджоникидзе, где нет видеонаблюдения и можно не опасаться наглых чужих глаз. Просто под разбитым фонарём стоит неприметная, поезженная, замызганного вида грузовая «Газель». Кому придёт в голову, что в кузове у неё лежат квартетом объёмистые, плотно набитые мешки. Да не просто мешки, а сущие произведения искусства — прочнейшие, несгораемые, забранные металлической сеткой, снабжённые лямками на манер рюкзаков. Внутри, помимо денег, находится система обнаружения, снаружи присутствуют зацепы с крепчайшими титановыми замками. Рехнёшься, поседеешь, дуба дашь, а без ключа не отопрёшь. При взгляде на эти ёмкости Брагин всегда вспоминал классическое высказывание о революции, которая не умеет себя защитить. Почему вспоминал? Может, потому, что и тогда грабили награбленное и экспроприировали экспроприаторов?.. Делили, делились, засылали наверх?..

Между тем прибыли Гвоздь и Шкет и запарковались рядом с «Газелью» — сегодня было решено ехать на белой «Камри» и на чёрном трехлитровом «ML». С виду обычные «Тойота» и «Мерседес», но первое впечатление обманчиво. Бронированные панели, пуленепробиваемое стекло, широкополосные сканеры и ещё кое-что по мелочи, всякие приятные пустячки… Мешки разделили поровну, забросили их в машины, пристегнули так, что если отрывать, то лишь с мясом. Затем настала очередь вооружения, снаряжения, запасных канистр, питья и еды. Дорога дальняя, останавливаться особо нельзя, так что — полная автономность, как на подлодке.

— Отчаливаем, — сказал по рации Брагин. — С богом!

Сам он сидел за рулем «Тойоты» в обществе сладкоежки Шкета и большой коробки конфет, следом катился «Мерседес», пилотируемый Гвоздём. Неспешно, без суеты, проехали кусок Витебского проспекта и влились в поток на Московском шоссе. Здесь, как и договаривались, «Мерс» отстал, пропустил вперёд «Мазду», потом «Ниву», делая вид, будто с впередиидущей белой «Камри» решительно незнаком…

Езда была так себе. С одной стороны, воскресенье, ночь, то есть машин относительно мало, в карманах и на заправках — спящие дальнобои. А с другой стороны, ямы, трещины и колея, напоминающая лыжню. И с неба — то морось, то дождь, то пародия на град, то какие-то потуги на снеговые хлопья. Ни осень, ни зима — северное межсезонье. Ландшафты по бокам шоссе соответствовали общему настроению — чёрные деревья, покосившиеся заборы, ветхие дома. Заброшенные поля были покрыты не травой — зарослями кустарника. Перестройка, с которой когда-то связывали столько надежд, захлебнулась уже лет десять назад.

— Армию можно разваливать и дальше, — сделал вывод Брагин, глядя на дорогу, на которой живого места не было, не то что разметки. — Враг точно не пройдёт.

Сказал и почему-то вспомнил Полковника. Как он там? Жив ли? Всё воюет?

— Да ну, на что мы врагу, нас же кормить надо, — усмехнулся Шкет, отложил очередной трюфель и стал настраивать сканер на милицейскую волну. — Ага, есть контакт… Командир, рупь за сто, в ближайшей деревне гаишная засада. Где мой РПК?[47]

О чем разговаривали в «Мерседесе», точно не известно, однако, зная отношение Гены к судьбам отечества и тот факт, что Гвоздь и Рыжий были друзьями, догадаться несложно…

Без суеты, не нарушая скоростного режима, а значит, не привлекая к себе внимания, они проехали Зуево, миновали ужасы новгородской объездной, где по сторонам были воткнуты ветки, дабы водители не съезжали в кювет, и только в Крестцах с их самоварами, палатками и пирожками не выдержали, залились слюной и устроили привал — не глуша моторов, «сделали план» ближайшей торговке. Кто мотался на колёсах между Питером и Москвой, тот знает, какие в Крестцах пирожки!.. Печёные и жареные, с начинками на любой вкус, а уж качество!.. Народ мимо едет очень разный: схалтуришь — можно здорово поплатиться, и мелкий бизнес это очень хорошо понимает.

«Ну что, тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо, — сказал себе сытый и несколько повеселевший Брагин, — пока всё штатно. Скоро можно будет Шкета за руль, расслабиться в кресле и покемарить вполглаза. Скажем, до Клина…»

Ага, хочешь насмешить бога, расскажи ему про свои планы. Брагин не успел даже толком задремать, как почувствовал сброс скорости и услышал голос Шкета:

— Командир, подъём. Нас хотят.

Спокойный голос был насторожён и предельно деловит. Похоже, всё, шуточки закончились.

— Чёрт…

Брагин разлепил глаза и тоже вмиг понял, что сейчас будет не до веселья. Впереди, освещаемый сполохами мигалок, стоял указующий жезлом гаишник. Чуть поодаль ворочался асфальтовый каток и махали лопатами работяги, а чуть впереди просматривались ходовые огни грейдера. Ситуация была откровенно настораживающей. У нас, конечно, асфальт кладут и в снег, и в дождь, и даже в мороз, но чтобы в такую вот ночь, да ещё в четыре утра? Что у них за великая срочность?.. И место явно подозрительное — узкое, с глубокими кюветами по бокам.

Если бы сам Брагин решил кого-нибудь подловить, то сделал бы засаду именно в таком месте.

— Медленно проходи мента, а дальше по обстоятельствам, — велел он Шкету, тронул гранатомёт и отрывисто передал по связи: — Внимание, это первый. У нас по курсу «красный». Работаем по цифре «три».

Третий вариант был таков: держать дистанцию, не нарываться, вторую машину не светить. А впрочем… хрен его знает, чего доброго, она тоже под колпаком…

— Второй первому. Понято. Третий вариант, — бодро отозвался Гена.

Шкет сбросил скорость, не поехал — пополз, а Брагин достал предписание на транссредство[48] и показал его в открытое окно. Обычно этого хватало. При виде розового фона с российским триколором менты скучнели, отдавали честь и желали доброй дороги. Однако на этот раз снаружи ответили громким приказом:

— А ну стоять!

И Брагин всеми фибрами ощутил взгляд — тяжёлый, насторожённый, оценивающий. Так хищник смотрит на приближающуюся добычу, желанную, но весьма опасную.

— Газу, — шепнул он Шкету.

Двигатель взревел, колеса с визгом провернулись, цепляя асфальт. Позади всё тоже резко ожило и задвигалось: лжегаишник рванул с плеча «сучок»,[49] водитель катка выхватил пистолет, рабочие разом побросали лопаты и толпой кинулись в ментовский микроавтобус. Грохнули выстрелы, заревел мотор, захрустела под колёсами щебёнка…

— Давай, милый, давай! — Брагин оглянулся, вытер ладонью лоб, собрался было закрыть своё окно и вдруг, не удержавшись, заорал: — Тормози!

На них, ревя мотором и слепя прожекторами, надвигался грейдер. Пёр в лобовую, мощно играя колёсами и грозно выставив отвал. А в тылу уже стартовала расцвеченная, словно новогодняя ёлка, «Газель», набитая вооружёнными лиходеями. «Камри» клюнула носом, и Брагин в обнимку с тубусом «Таволги»[50] выкатился наружу. Мягко припал на колено, привычно сглотнул, чтоб слабее дало по ушам… Трубу на плечо, мушку вверх до упора, предохранительную чеку долой, планку диоптра поднять… Совместить метку прицела с целью, сделать плавный вдох и на выдохе, открыв рот, надавить на спуск…

Реактивная граната со злым шипением устремилась к цели. Через мгновение жутко грохнуло, прожектора тотчас погасли, и на месте грейдера расцвёл, разбросал огненные лепестки чудовищный цветок. Путь вперёд был освещён и свободен. А вот дела в тылу были хреновы: там набирала скорость ревущая «Газель» и из её окон стреляли.

— Ходу! — залетел в машину Брагин.

Шкет утопил до пола газ, «Камри» ушла на обочину, миновала чадное пожарище и вырвалась на свободу. И вдруг… дёрнулась, завиляла, чуть не сорвалась в кювет и начала быстро терять скорость.

— Заднее правое, — проворчал Шкет, выругался и с тихой ненавистью добавил: — Такую мать, экономим на спичках.

Он был прав. Багажник с бензобаком — так, чтобы, не дай бог, что с деньгами не случилось, — в «Тойоте» бронировали, салон похуже, но тоже как-то укрыли, а вот колёса, положившись на российское авось, вниманием обошли. Ни жёсткого пластикового обода, ни самозаклеивающихся шин… вообще ничего. Возили несчётные миллионы и пожалели несколько тысяч долларов на комплект колёс, не боящихся пуль.

— Хороший выстрел, первый, — послышался в эфире голос Гены. — Искры из-под правого заднего тоже ничего, прям бенгальские огни. Может, нам всё же дистанцию сократить?

Что в переводе значило: «Да я эту паршивую „Газель“ в узел завяжу, только скажи».

— Запрещаю, не свети машину, — буркнул Брагин и кинул очередной взгляд за корму.

Расстояние сокращалось, сукины дети стреляли вовсю, хорошо ещё, зад у «Камри» бронированный, так что пока опасности нет. Однако с безобразием требовалось немедленно кончать: поди знай, что ждёт впереди, и живой активный враг на хвосте совсем ни к чему.

«Ладно, гады, сами напросились…» Брагин перелез на заднее сиденье, приоткрыл левую дверцу и, придерживая её ногой, взял в обе руки по гранате. По старой доброй чугунной ребристой «лимонке».

— Ну-ка, дёрни за колечко… — протянул он правую руку Шкету, гранату в левой обиходил сам, прикинул расстояние и негромко приказал: — Придерживай, пла-а-авненько…

Расклинился покрепче, толкнул ногой дверцу и, отпустив на гранатах прижимные рычаги, принялся считать:

— И раз, и…

На счет «два» обе гранаты почти синхронно устремились назад. Одна — накатом по асфальту под копыта «Газели», вторая — по воздуху, сложной траекторией в район лобового стекла. На счет «три» Брагин охнул, выругался и схватился за плечо: пока швырял гранаты, зацепило. А потом за кормой почти дуплетом хлопнуло — резко, отрывисто, совсем не как в кино, где для зрительского удовольствия устраивают грохот, пламя и клубы чёрного дыма. Гранаты взорвались не очень зрелищно, но «Газель» словно споткнулась. Она взбрыкнула и, переворачиваясь в воздухе, улетела через кювет. Лес здесь был густой — неуправляемая машина смялась о замшелую, дремучую и ни в чем не виноватую ель. Вот тут-то грохнуло уже как следует, и «Газель» в лучших традициях кинематографа загорелась.

Эх, не стареет граната «Ф-1», земной тебе поклон, довоенный оружейник товарищ Хромеев…

Брагин между тем сосредоточился и сквозь зубы скомандовал Шкету:

— Давай, давай поехали, полный ход!

Плечо болело зверски, однако рука слушалась, и кровь, судя по ощущениям, не то чтобы хлестала ручьём. Как видно, зацепило вскользь, по касательной, а впрочем, сейчас было совсем не до того.

— Малый ход. — Метров через пятьсот Брагин высмотрел впереди место на обочине. — Всё, хорош, стопори. Пора нам, брат, размять ноги.

— Второй первому, — раздалось из рации. — Вас подобрать? Я в прямой видимости.

В голосе Гены сквозило уважение — ай да командир, здорово «Газель» ушатал.

Брагин не дал себе поблажки.

— Отставить, не свети машину, — сказал он Гене. — Проезжай где-то с километр и жди. Мы с грузом ножками.

— Второй первому. Понято…

И «Мерседес» умчался вперёд, а Брагин со Шкетом выбрались из «Камри» и, повозившись, откупорили рябой от пуль багажник, где лежали прикованные миллионы. Таскай их теперь в ночи на собственном хребте. Да сначала все следы уничтожь…

— Ну что, прощай, подруга…

Брагин открыл бардачок, нащупал корпус ликвидатора, вытащил «контрольку», свинтил колпачок, мгновение помедлив, включил тугой тумблер. Вот и всё, время пошло. Как в кино, только обратного отсчёта женским голосом здесь не будет… Так что быстренько мешок на спину, ноги в руки и вперёд через кювет. По жирно чавкающей грязи, по чёрной траве в талых глыбках мокрого снега, меж стволов деревьев, параллельно шоссе… Ходом, ходом, ходом, не считая шагов и не глядя на часы. Когда настанет время икс, будет ясно и так.

Слева-сзади полыхнуло огнём, оглушительно грохнуло и прошлось упругой разрушительной волной, хлестнув по мешкам снежными брызгами с веток. Два килограмма пластида, заложенные в нужных местах, превратили многострадальную «Тойоту» в пятно копоти на асфальте. Какой там VIN-код, какие номера, какое что?.. Брагин охотно посмотрел бы на тех, кто станет ползать на четвереньках по болотине и густому лесу, разыскивая крохотные обломки. Не тот случай, ребята.

— Здорово, нас даже ветром толкнуло, — восхитился у него в наушнике Гена. — Первый, я на месте, как у вас?

Спросил по-товарищески, с заботой. Бегать с грузом в темноте по незнакомым местам — удовольствие ниже среднего.

— Выдвигаемся, — коротко ответил Брагин.

Плечо под тяжестью рюкзака болело невыносимо. В мешке как минимум пуда два, одна купюра весит где-то грамм, значит, за плечами у него примерно три лимона. Это в предположении, что он тащит доллары, причём стобаксовыми купюрами. Что не рубли, это точно, Москве они не нужны. А если там новомодные евро?..

— Командир, давай-ка мы налево, — отвлёк его от подсчёта чужих денег голос Шкета. — Думаю, километр уже есть.

Голос у него был хриплый, запыхавшийся. Неужели годы начали сказываться, а, Шкет?.. Или просто конфет надо лопать поменьше?..

Кусты здесь росли совершенно непролазные, а кювет был такой, что пришлось всерьёз искать брод. А вот «Мерседеса» с Геной и Гвоздём на обочине не обнаружилось. Только россыпи мокрой щебёнки.

— Первый второму, обозначься, — прижал Брагин к горлу ларингофон. Увидел метрах этак в двухстах сполохи фар, высморкался, хрипло засмеялся и пошёл по обочине назад. Сам не понимая как, на автомате, не чуя под собой ног… Потом плюхнул, словно куль с дерьмом, наземь ненавистные миллионы, влез в джип и без сил откинулся на спинку сиденья. — Хорошо тут у вас, братцы, тепло… А попить чего-нибудь дадите?

Несмотря на бег, суету и мембранный комбез, его трясло, как на морозе.

— Такую твою мать! — Гена присмотрелся к его плечу, вытащил из сумки откупоренный пакет сока и сделал красноречивый знак Гвоздю, проверенному медбрату: — Займись!

Сам сел за руль, нахмурился и принялся следить за процессом.

Сок оказался томатный, как раз то, что требовалось. Брагин в один приём вылакал полпакета и, не дав Гвоздю толком приступить, отстранился:

— Всё, время. В пути докуём, не рассыплюсь.

Честно говоря, в этом он был не на сто процентов уверен. Голова от потери крови кружилась, во рту было по-прежнему сухо, наспех забинтованное плечо горело как в огне. А настроение было вовсе ниже плинтуса. Как их вычислили? Где он, командир группы, дал маху? Где облажался?

— А вот уж хрен, подождут! — неожиданно взъерепенился Гена. Хлопнул по рулю и требовательно глянул на Гвоздя. — Как дела?

— Ничего непоправимого. — Тот уже закончил поверхностный осмотр. — Кости целы, а мясо нарастёт… Сейчас закроем, а зашью действительно попозже, в спокойной обстановке. Штопка будет, командир, загляденье, бабы штабелями валиться начнут…

С этими словами он извлёк шприц-тюбик и для начала вколол Брагину промедол. Потом распотрошил индивидуальный пакет, крепко зафиксировал повязку полосками пластыря и довершил дело уколом от столбняка.

Под действием наркоты Брагин начал блаженно превращаться в овощ: тело расслабилось, отступила боль, мысли поползли лениво, как обожравшиеся удавы, а перед глазами появился тот самый домик в Орехово. На берегу тихого озера, огороженный надёжным забором, под крепкой красной крышей… в комплекте с большой русской печкой и рыжим сибирским котом. И чего, спрашивается, ждать? Заработанные деньги Брагин покуда рюкзаками не таскал, но их давно хватало и на дом, и на озеро, и на ограду, и на кота. Так ведь нет, охота ещё и машину получше, и просто кубышку, чтобы подольше не беспокоиться о хлебе насущном. Ещё эту кубышку можно напихать в мешок, взвалить на загорбок и сломя голову мчаться по лесу. Для тренировки. Постой-постой… Брагин даже заворочался во сне. Ещё можно сунуть в денежки маячок, включающийся по специальному сигналу, поставить активатор на дороге и… И всё, финита, дальше дело техники. Мокрое гоп-стопное дело под названием «деньги ваши станут наши». Только хрен вам, не на тех нарвались. Чужого нам не надо, но и своего не отдадим…

Разбудил Брагина Гвоздь:

— Командир, проезжаем Химки, так что подъём.

За окнами джипа начинался новый день. Юрко сновали машины с московскими номерами, вспыхивали светофоры, шли по своим делам счастливые люди, далёкие от многомиллионных проблем. Небо на востоке алело, от вчерашней непогоды не осталось и следа.

Брагин потянулся и охнул, вспомнив про раненое плечо. Подождал, пока не отпустит, зевнул, бросил взгляд на часы:

— Хорошо идём, успеваем.

Промедоловый сон пошёл ему на пользу. Слабость отступила, мысли заново обрели чёткость. Хотелось что-то делать, причём делать по уму, а не через пень-колоду и неохоту.

— А то! — отозвался Гена из-за руля, хмыкнул и включил поворотник. — Машина — зверь! Водитель тоже!

Голос у него был усталый, какой-то помятый, глаза слезились, как у больного кролика. Если он и напоминал зверя, то зверя загнанного, выдохшегося, желающего только одного — залечь в нору.

«Мерседес» тем временем проехал Химки, свернул на вечно запруженную МКАД и версты через три встал под рекламным щитом. Здесь его уже ждали. Мигая аварийными огнями, на асфальтовой обочине стояла любимая машина служб безопасности — бронированный «Шевроле-Субурбан». Номер у него был такой, что смело паркуйся хоть на Красной площади, у входа в Мавзолей.

Дальше всё было как всегда. «Шевроле» подал голос «Мерседес» откликнулся фарами, и Брагин выбрался на свежий воздух. Дверь броневика клацнула, и вылез лысый тщедушный человечек:

— Привезли?

— Привезли.

Они никогда не здоровались и не прощались, не смотрели друг другу в глаза и не называли имён. Их интересовало только одно — передача не принадлежавших им денег.

— Тогда грузите, — прищурился тщедушный и махнул, как обычно, рукой, но дальше всё пошло не так, как всегда.

— Сами забирайте, — засопел Брагин. — У меня люди никакие, пахали всю ночь.

«А вот в гробу я видел и столицу, и хорошо выспавшихся придурков из сияющих броневиков…»

— Что? — глянул на него человечек так, будто увидел впервые. Дёрнул подбородком, закусил губу… Потом всё же оценил отсутствие одной машины, повязку на плече Брагина, зелёные рожи за лобовым стеклом и снизошёл: — Ладно, заберём.

Буркнул что-то в рацию, и из недр броневика — «Ну-ка, станьте предо мною, Тит Кузьмич и Фрол Фомич» — так, кажется? — выскочили два молодца, каждый весом под центнер, причём одних мышц. Несколько экономных движений, и проклятые мешки пёрышками перепорхнули в «Субурбан».

— Вместе с деньгами мне, похоже, всобачили ещё и маячок с дистанционным управлением, — поделился Брагин. — По нему и засекли. Еле ушли.

Мысленно он уже обсуждал по телефону со Щеповым перспективу взятия за яйца особо подозрительных финансистов. К гадалке не ходи, предал кто-то из них.

— Ну и бардак… — ничуть не удивившись, вяло выругался лысый. — Кто-то под нас копает, сука, четырьмя лапами роет. Вчера накрылись бабки из Смоленска, сегодня утром — из Ярославля. Если так и дальше пойдёт…

Он снова выругался, вытащил фляжку и вдруг — небывалое дело! — глянул Брагину в глаза:

— Будешь? Армянский, не какое-нибудь там… Даг-говно. Давай посошок на дорожку.

Глаза у него были страшные, мутные, потухшие, как у снулой рыбы. Если они зеркало души, то душа у лысого была уже давно мертва.

— Мне и так уже хорошо, я на промедоле, — отказался Брагин и вежливо кивнул. — Может, в другой раз… А за отношение рахмат.

Хотя на самом деле укол был ни при чём. Хрен его знает, что там в этой лысой башке, Москва, она бьёт с носка. Говорил в детстве батя — уж если пить, то только со своими.

— Ну как знаешь.

Лысый приложился, сунул флягу в карман и, как будто вспомнив что-то, глянул на часы. Тихо выругался, схватился за мобильник и на прощание — опять чудеса! — протянул руку:

— Бывай.

Часы у него были замечательные, не наши, стоимости офигенной. А вот ручонка — вялая и холодная, как лапа у цыплёнка на прилавке. Были такие синюшные, по рупь ноль пять, в застойные советские времена…

Зетх. Сомнения

Плавно опустившийся вечер был тих и в меру прохладен. Чужое жёлтое солнце — всего одно — уплывало за вершины холмов, дружно пробовали голоса птицы, от заросшего храмового пруда тянуло свежестью, лотосами и тиной. Природа замерла, не было ни ветерка, вокруг царило полное умиротворение.

Так же тихо, благостно и неспешно было и у Зетха на душе в этот вечер. Он сидел у некогда священной рукотворной лужи и задумчиво курил, поглядывая на поплавок, сработанный лично для него главным жрецом храма. Увы, сегодня поплавок был неподвижен… Зато имелось пиво, курительница, полная качественной тринопли, лепёшка с чесноком и добрая порция отличного ханумака. Зетх сидел неподвижно и вспоминал прошлое. Хорошее, плохое и даже совсем никакое — всё то, что было и ушло и уже никогда в этой жизни не вернётся. Отец и мать. Братец Узер, эта ошибка Творцов. И хитрая, но не подлая крыса Небетхет…

Все они теперь страшно далеко. Расстояние между ними было бы видно невооружённым глазом даже на карте Галактики. А Зетх был здесь один. На этой долбаной планете… «Нет. Это не планета дрянь, а сам я дурак и подлец, перебравший ханумака. Планета ни при чём. Её ещё не испохабила цивилизация, над ней не надругался прогресс, она цветёт себе и ни о чём даже не подозревает…»

Зетх вытащил удочку, глянул на поникшего червя и хмуро сдвинул брови.

«Ага, цветёт. А я должен её… И так, и сяк, и этак. Словно распоследнюю шлюху. И чего ради? — Он плюнул на червяка, не глядя закинул его обратно в воду и взялся за курительницу. — Ради триумфа Тёмной стороны во всей обитаемой Вселенной?.. Бред. Как и вся космополитика. Меня всегда интересовал только бизнес. Так что, ради денег?.. Опять нет, денег у меня по-прежнему столько, что до конца дней их не прожить. Бездари из безопасности и правопорядка совсем работать разучились. А может, я стремлюсь к удовольствию? Как, помнится, втирал Толстуну в следственном изоляторе?.. Чушь. Чего только ни наговоришь в камере пыток, чтобы убраться из неё побыстрее. Чего же мне сейчас на самом деле хочется? Уж точно ни власти, ни денег, ни глобальных экспериментов. Совсем наоборот. Тишины, спокойствия и… ещё дозу ханумака. А что касается этой планеты — по большому счёту мне и дела-то до неё нет. Ну, живут себе одичавшие, не помнящие, от кого произошли и откуда вышли… никого не трогают, сеют лён, полбу и ячмень… да и пусть бы жили как живётся. С луками и стрелами… Эволюция приведёт только к тому, что они возьмутся за лучемёты, а духовного совершенствования может и не произойти. Ведь что такое интеллект? Всего лишь инструмент для выживания на грубоматериальном плане…» Зетх снова посмотрел на поплавок и потянулся к курительнице, но, едва взяв, чуть не выронил её в воду — со стороны приземистого здания храма к нему что было мочи бежал человек. Зетх разглядел на его плече шкуру леопарда: жрец, да притом не простой. Ещё мгновение, и он узнал главного идеолога его, Зетха, собственного культа.

«О Творцы, нет мне покоя…» Зетх быстро включил «Джед».

— Что тебе нужно, смертный? Зачем нарушаешь покой богов?

Так прямо и выразился: «богов». Это до сих пор доставляло ему удовольствие, но было вовсе не манией величия, а насущной жизненной необходимостью. Продвигать его культ, следить за порядком, собирать в храм дары должны сами люди. Под руководством жрецов.

— О всемогущий. — Жрец рухнул плашмя и смиренно вытянулся в пыли. — О милостивый…

— Разрешаем приблизиться.

Сделав последнюю затяжку, Зетх сменил гнев на милость. Жрец, приблизившись, припал на колено и левой рукой стукнул себя в грудь, и Зетх спросил:

— Так зачем ты нарушил покой богов, червь?

Жреца он узнал — вроде бы из команды Иерофанта.

То есть практических вопросов не решал, отвечал исключительно за идеологию. Действительно, червь.

— О правогласный, — чуть не впечатался в землю бритым черепом жрец. — О солнцеподобный! Дары на алтаре громоздятся горой. Младшие боги уже вернулись, но не приступают к трапезе без тебя. Умоляют снизойти. На алтаре дожидаются пиво, хлеб, чеснок и бедро быка… О великий… О могучий…

На Зетха он старался не смотреть. Горбился, прятал в землю глаза. Картинка, которую он видел, действительно впечатляла. Налитые кровью глаза, огненно-рыжая грива, хищная длинноухая морда. Инженеры из «Неближнего света» были, без сомнения, гениями. Если считать больную фантазию признаком гениальности…

— Что ж, — величественно пророкотал Зетх, — веди, раб.

Широкая прямая аллея упиралась в массивные пропилеи, над которыми полоскались длинные языки стягов. Там начинался храм Зетха: просторный открытый двор, ещё полный неубранного хлама, затем гипостильный зал, ведущий в Пространство Таинств, за ним Помещение Ладьи, плывущей по Небесному своду, и наконец непосредственно Святилище, где душа, предположительно, должна была соединяться с Божественным. То есть с ним, Зетхом Великим. Даром ли над алтарём денно и нощно висел его, Зетха, голографический портрет. В данный момент он парил над залежами вкуснейшей — по запаху чувствуется — и, что главное, абсолютно естественной пищи. Жрец не обманул: пиво, хлеб, чеснок… и томлёное бедро быка. С травами. Прямо как в детстве, вот только бабушка Джеха мясо такими кусками не запекала, финансы не позволяли…

У стены переминались младшие боги. Гребец Джесертеп, знаменосец Апоп, наставник Мага. Все как один — жуткие чудища, спасибо гениальным бездарям из «Неближнего света». Один в виде огнедышащего змея, другой в виде змея простого, третий в образе гигантского крокодила, разверзающего зловонную пасть… Вернуться они вернулись, а вот дело, интересно знать, сделали?

— Исчезни, раб.

Зетх даже не глянул на жреца. Когда торопливые шаги исчезли в отдалении, он повернулся к Апопу, которого считал самым толковым:

— Как всё прошло? Докладывай, если есть что сказать.

Он хорошо помнил науку отца. «Больше дистанция, сынок, — крепче дисциплина. Чем жёстче стелешь другим, тем мягче спать самому. Боятся — значит, уважают». А уж полководец Геб знал, что говорил.

— Докладываю, — выдохнул огнём Апоп. Выключил «Джед» и превратился во вполне двуногого головореза, плотного и коренастого. — Всё в порядке. Никто ничего снимать уже не будет. Оказывается, даже этой дуре Мафдет жить хочется.

Зетх слегка хмыкнул. Мафдет была кем угодно, только не дурой. Дуры известными голозвёздами не становятся. Она просто допустила ошибку — надумала поразвлечься, развеяться на свежем воздухе и заодно снять о себе фильм. Естественно, с обширной массовкой. То бишь ростом популярности и распространением культа. А ведь восторженного населения, храмов и приношений на всех богов редко хватает. И главные боги на подобную самодеятельность реагируют весьма чутко.

— Ну и ладно. — Зетх тоже вернул себе человеческий образ и милостиво махнул рукой. — Славно поработали, ребята, это вам зачтется. — И тут же брезгливо выпятил нижнюю губу. — Так… Что-то Гнуса не вижу. Надеюсь, никто больше не отрабатывал на нём в контакт ножную технику? А?

Гнус когда-то был полутысячником безопасности. Ныне из него сделали вечную подушку для битья. Уже не за былые заслуги, просто чтоб знал.

— Ну вот ещё, ноги пачкать, — пожал широченными плечами Апоп. — Занят он. По хозяйству. С биоматериалами разбирается. Мы тут по пути назад в одну деревню завернули. Так, по мелочи привезли кое-чего…

«И откуда только Толстун этих палачей выкопал? Самих давно на препараты пора. А уж Гернухор… будто не знаю, кто меня сдал… Только во всём остальном претензий нет: вооружение, снаряжение — полностью, как обещали, транспорт — мечта, крыса на Портале только на задние лапки не поднимается… Вот они, неограниченные возможности, предел желаний… И ничего не охота. Хочется только спокойствия, мира и тишины. И ещё — участия и понимания. Жалко природу. И аборигенов жаль. Они когда-то были как мы, но с тех пор стали наивными детьми природы. А мы их…»

— Скажи, старший знаменосец, тебе чего-то не хватает? — Зетх исподлобья глянул на Апопа, жутко улыбнулся и повернулся к стене, у которой стояли Джесертеп и Мага. — Или, может, тебе, гребец? Или тебе, наставник? Наверное, кормёжка не нравится? А уставной порядок — как, всем довольны? Денежное довольствие? Качество тринопли?.. Что? Не слышу! Покорнейше благодарны?.. Премного довольны?.. Так почему же вы, недоделанные, — свирепо рявкнул Зетх, да так, что подчинённые вздрогнули, — занимаетесь отсебятиной, действуете без приказа, лезете куда не следует? Вы ведь, скудоумные, не аборигенов на органы режете, а мне крылья подрубаете! Ужасный и великий Зетх строг, но справедлив! Слышите, бездари? — снова рявкнул он. — Справедлив! Гнев Зетха ужасен, его ярость не имеет границ, сам он подобен неотвратимой буре… но только по делу! Когда нужно покарать за грехи! А не когда вздумалось накромсать кишок и печени на продажу… Короче, с сегодняшнего дня… — Он понизил голос, и стало ещё страшней, потому что крик — это полбеды: кто срывается на крик, тот легко и остывает, а самое страшное произносится именно так, спокойно и тихо. — С сегодняшнего дня чтобы никакой самодеятельности в плане отнятия жизней. Флора, фауна, золото, минералы — пожалуйста, но человеческих жертв я не потерплю. Если кто не понял… — Он вновь сделал паузу и обвёл подчинённых тяжёлым взглядом, каждого в очередь, добиваясь полного подчинения. — Если кто не понял, пусть валит отсюда. Прямо сейчас. Обратно к синтезированной жратве, радиоактивным дождям и андроидным шлюхам. Вопросы?

Вопросов не было. Апоп виновато молчал, Джесертеп подпирал колонну, Мага, всё ещё в крокодильем обличье, безмолвно разевал зловонную пасть. Похоже, возвращаться в любимое отечество никто не хотел.

— Значит, быть по сему, — сменил Зетх гнев на милость.

Ему было уже не до трапезы, хотелось лишь экстренную дозу ханумака, однако что-либо предпринять по этому поводу он не успел. Снаружи раздался низкий гул, пол ощутимо вздрогнул, и Мага наконец-то обрёл дар речи:

— А вот и наши. Как раз к ужину.

Да уж, звук садящегося дисколёта трудно с чем-либо спутать. Он снижался во всём великолепии настоящей колесницы богов. Во дворе храма на миг поднялся вихрь, охнули посадочные упоры, потом энергетическая подушка опала — и сделалось тихо. И вот послышались нечеловеческие голоса, больше наминавшие раскаты далёкого грома, дружно забухали шаги… и в святилище вошла ещё четвёрка чудовищ. То бишь небожителей, изваянных шаловливыми ручонками инженеров «Неближнего света».

— Дозволено ли будет… — почтительно произнесла жуткая помесь львицы и бегемотихи. Приняла утвердительный кивок Зетха — и превратилась в могучую тётку, вооружённую до зубов. — Мир вашему дому.

Это явилась старший сотник Аммат с подчинёнными: младшим сотником Индифом, старшим полусотником Бабаи и младшим полусотником Демибом. Они были сегодня на очень ответственном задании. И, судя по выражению лиц, результата добились. Вполне положительного.

— Мир всем входящим. — Зетх позволил себе вздохнуть с облегчением: хоть эти порадуют. — Ну и как всё прошло?

Он поручил им достичь верхнего течения реки, отыскать обиталище Хора и Вера и по душам побеседовать с двумя тупицами, не понимающими по-хорошему. Условия Игры предписывали им обосноваться в верховьях и создать универсальный культ, способный переходить из рук в руки. После чего они должны были передать эстафету смене.

Ага, как бы не так. Два новоявленных божества благополучно обосновались в верховьях и обзавелись уймой последователей. А вот уйти не смогли. И в самом деле — как расстаться с восторженными туземцами и раболепствующими жрецами, как отказаться от несметного водопада приношений?.. Их ведь так легко обратить хоть в дивитол, хоть в ханумак с триноплёй, да и просто в денежный эквивалент. А жреческая гвардия? Крепкая, сплочённая, сильная преданностью. Готовая, как натасканный пёс, кому угодно в глотку вцепиться, блюдя интересы своих божественных хозяев… Удивительно ли, что Хор и Вер на словесные предупреждения не реагировали, тем самым портя Игру. Зетх уже подумывал о том, чтобы пригласить Хра, собрать боевую команду и нести Откровение в массы, но для начала решил обойтись своими силами, и, кажется, не ошибся.

— Прошло как по маслу, — доложила Аммат, протягивая Зетху два персональных чипа. — В качестве выкупа они предлагают дисколёт, соколиный «Джед» и три дозы дивитола. Плюс два больших бруска золота за сохранение здоровья… Ну и контейнер биоматериалов в качестве извинения за свою глупость. А если честно, — Аммат сжала кулак, — было даже противно. Совсем удара не держат. И жреческая гвардия у них тоже никуда не годилась… Мы, правда, тоже немножко погорячились… В общем, надо будет делать ремонт и набирать новую гвардию…

— Ага, а ремонт небось капитальный, — усмехнулся Зетх. Одобрительно кивнул и отдал чипы Демибу, большому специалисту по взлому закодированной информации. — Снимешь половину денег. Из этого половину — в общую кассу, остальное на всех в качестве бонуса. — Посмотрел на обрадованные физиономии подчинённых и с притворным гневом осведомился: — Так мы будем сегодня ужинать или нет? Я, что ли, буду кантовать этот грёбаный алтарь?

Спросил негромко, вроде бы в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь, но массы откликнулись сразу.

— Сейчас, командир, — встрепенулся Мага. Вытащил персональную рацию и рявкнул в эфир: — Гнус, где ты там? Бросай всё и двигай сюда! В Святилище! Да, да, повторяю для глухих! В Святилище!..

Рации было далеко до гиперонных средств связи, в толстенных храмовых стенах она еле тянула, зато акустика здесь была первый сорт. Голос Маги ещё метался под гулкими сводами, когда послышались торопливые шаги и в дверях возник бывший полутысячник Гернухор.

— Дозволено ли мне будет?..

На него жалко и противно было смотреть. Потерянный вид, опущенный взгляд, потасканный комбинезон с заляпанными кровью рукавами… Некогда блестящий офицер имперской госбезопасности и правопорядка действительно превратился в Гнуса. В шакала.

— Что-то тяжёл ты стал на подъём, — даже не взглянув в его сторону, проворчал Зетх и, вытащив активатор, разблокировал периметр. — Давай берись, дорогу знаешь.

В стенах между тем проснулись сервомоторы, и массивная гранитная панель в углу зала, негромко ухнув, отъехала в сторону. Открылся пологий наклонный ход в храмовое подземелье, где когда-то хранились сокровища и казна. Теперь здесь размещалось вооружение и припасы и были оборудованы комнаты для личного состава. Ключ от периметра Зетх не доверял никому. «Предают только свои», — говорил отец. И Зетх давным-давно на практике убедился в его правоте.

— Услышано и понято! — вытянулся Гернухор. Живо подбежал к алтарю, прилепил к каменному боку поверхности блюдце антиграва и бережно потянул к проходу в стене.

В полукруглом помещении на южной стороне подземелья было устроено что-то вроде кают-компании. Здесь и трапезничали, здесь и ставили боевую задачу. Гернухор воздвиг алтарь посредине, принёс скамейки, добыл из шкафчика посуду. В его движениях читалась горестная привычка усталого, забитого и обречённого существа. А началось всё с того, что по прибытии сюда Зетх жестоко избил его. Какое там в кровь — попросту всмятку. Причём на глазах у подчинённых. И сразу стало ясно, кто главный. Без Зетха им здесь никуда, не будет ни удачи, ни денег, ни дивитола. По его волшебному слову открываются ворота Портала. А Гернухор кто? Никто. Гнус. Шакал…

Рассаживались к трапезе по старшинству. Зетх — во главе, у огромного блюда с исходящим пряными ароматами мясом, Гернухор — с краешку, на отшибе, там, где горшок простой каши соседствовал с залежами цветов и колосьев. И пиршество начали тоже по старшинству: первые ломти говядины Зетх откраивал лично и лично же раздавал подчинённым. Гернухор молча ел из глиняной миски варёную полбу — приношение кого-то столь же отчаявшегося, как и он сам, — и не поднимал глаз.

Зетх отхлебнул вкусного ячменного пива, покосился на жующую Аммат и вдруг огорчился, мысленно сравнив своё застолье и то, как сиживали за едой якобы деградировавшие туземцы. Он, конечно, давно нафаршировал свой «Джед» под завязку разными обликами, в том числе заказными, собственной разработки, и это позволило ему удовлетворить своё любопытство, изучая жизнь аборигенов сверху донизу, снаружи и изнутри. Здесь любили принимать странников, охотно выставляли порой незамысловатое, но неизменно душевное угощение, охотно принимая в оплату россказни странника… А то — ведь у них тут ни головидения, ни компьютерной связи, как же не ценить байки перехожего человека: и развлечение, и живой канал новостей. Засиживались далеко в ночь, о чём-то судили-рядили, бывало, делились сокровенным…

Его команда вначале молча жевала; когда же первый голод был утолён, пошли вялые разговоры о том, что ещё можно урвать с этой планеты. Да как бы повыгоднее превратить нахапанное в ханумак и дивитол… И кто, спрашивается, после этого дикари?..

«О Творцы, когда же покой? — Зетх отрезал себе ещё мяса. Бык был молодым и прежде заклания явно жил очень неплохо: щедрый корм и добрый уход сделали его мясо нежным, напитали соками и снабдили чудесными прожилками мраморного жирка. — Дождусь ли я когда-нибудь участия, уверенности, тишины?.. Чтобы рядом сели добрые друзья, потекла застольная беседа, явилась умная женщина, благословение моего дома… Чтобы унесло куда подальше этих вот одичавших от ханумака мерзавцев… Мечты, мечты! Некогда особо им предаваться. Не сегодня завтра надо будет встречать Хра, после чего заявятся и наблюдатели. Наши Тёмные братья не привыкли пускать дело на самотёк. Не-ет, они бережно выращивают будущий урожай. Лелеют и холят, как туземные скотники — жертвенного бычка…»

Наконец с бедром было покончено, пиво выпито, дым от тринопли поредел.

После трапезы, когда Гернухор собрался наводить порядок (а заодно, если повезёт, всё-таки полакомиться обрезками мяса), выяснилось, что кто-то над ним подшутил, отлепив от боковины алтаря антиграв. Это была почти традиция, заведённая главным весельчаком — Магой. И фантазия на унижения, которые ради возвращения заветного диска приходилось выносить Гернухору, была поистине неисчерпаема. Сегодня ему пришлось изображать собаку, причём без синтезированного образа. «Служить» на задних лапках, высовывать язык, как-то имитировать виляющий хвост… Кто бы знал, какая жуткая ярость распирала его при этом. Они думали, будто вконец забили его. Они ошибались. И не догадывались об этом. Поймут, когда будет поздно. Когда жёлтые клыки «дрессированной собачки» вдруг вцепятся им в потроха…

— Отдайте антиграв, — поддавшись неведомому порыву, прервал веселье Зетх.

Неспешно поднялся в храм и, выбравшись под звёздное небо, долго и размеренно дышал, достигая нужного сосредоточения. Звёзды здесь были большие, мохнатые, Млечный Путь изогнулся от горизонта до горизонта. Самое близкое прикосновение к Вечности, какое только доступно смертным. И даже квазибессмертным, чей запредельный век покупается кровью этой планеты.

Почувствовав, что готов, Зетх активировал «Джед» и трижды ударил в огромный гонг, висевший у входа.

Ему нравился этот гонг, нравился его мягкий, трепещущий, далеко уносящийся звук, нравилась упругая вибрация, так долго колебавшая воздух после каждого удара… Вот и теперь она ещё не успела затихнуть, когда снаружи заметались факелы, послышались возбуждённые голоса и быстрые шаги. Это в неизменном окружении гвардии спешил на зов своего бога верховный жрец. Ещё мгновение, и он упал ниц, вжавшись лицом в землю:

— Мы пришли, о великий! Повелевай!..

Совсем недавно он ничего не ждал и ни на что не надеялся — тощий, никому не нужный хранитель полузабытого храма. А потом явился со свитой могучий Зетх — и всё изменилось: начались чудеса, потом службы и таинства и наконец потекли дары от уверовавших. Зетх мановением избавлял от смертельной болезни, одним дыханием обращал в бегство вражескую орду, его жезл отворял родники и крошил скалы. Некогда пустую сокровищницу храма быстро заполнили подношения.

— Скажи, червь, — издалека начал Зетх, и его голос сотрясал стены почище отзвучавшего гонга. Всё-таки произведение традиционной культуры не могло состязаться с последними достижениями имперских технологий. — Отчего жертвенного тельца кормили соломой, а для печи пожалели дров? Почему вместо пива нас потчевали водой? Почему до сих пор не расчищен двор? Отчего молчишь, раб? Или ты давно не видел гнева богов?..

От раскатов его голоса по воде шла крупная рябь и волновалась листва, а ночные птицы в ужасе смолкли. Если бы жрец осмелился поднять глаза, он увидел бы ярко горящие в темноте глаза, вставшую дыбом рыжую гриву и кошмарную оскаленную пасть, как-то умудрявшуюся выговаривать человеческие слова. Именно поэтому жрец не отрывал лица от земли.

— О правогласный, прости моё ничтожество, — тихо подал он голос. — Смилуйся и повелевай, о затмевающий солнце!

Повинную голову меч не сечёт. Кажется, подобное выражение бытовало у всех известных Зетху народов. Он усмехнулся и начал постепенно умерять голос, пока гонг не перестал испуганно отзываться на каждое слово.

— Слушай меня, раб, и слушай внимательно, ибо ушей твоих сейчас коснётся радостная весть. Скоро сюда со звёзд прибудет наш отец, сильнейший из сильных, лучезарный Хра. Я желаю, чтобы ты спешно приготовил достойное место, где он будет блистать среди своей свиты, затмевая солнечный свет, — пока не снизойдёт освятить присутствием свой новый храм. Смотри же, раб, не осрами меня! — Зетх сузил светящиеся глаза, его грива встрепенулась, породив ветер. — И вот ещё что… Утром, как только рассветёт, пусть меня разбудит жрица. Я порадуюсь деве с телом гладким, как мрамор, и свежим, как только что распустившийся лотос. А из одежд пусть будет на ней только сетка. Редкая, украшенная бисером сетка, надетая прямо на тело, гладкое, как мрамор, и свежее, как лотос. Ты всё понял, червь?

Когда он вернулся в Святилище, Гернухор усердно трудился, создавая картину пира богов, приемлемую для туземцев. Местные, видите ли, считали небожителей изначально бесплотными существами, которые проявлялись на материальном плане лишь из снисхождения к убогому разуму смертных. Даже юные жрицы, которых Зетх брал на своё ложе, были уверены, что не просто удовлетворяют его мужскую потребность, — для них это было целое духовное путешествие, восхождение к Божественному, священное служение во имя счастья страны. Потому-то и приходилось утаскивать алтарь в подземелье, а по окончании пира, вместо того чтобы просто отправить объедки в утилизатор, орудовать лучемётом, поставленным на минимальную мощность. Ещё не хватало, чтобы случайный взгляд застиг богов обедающими, точно какие-то смертные!

Одной рукой Гернухор торопливо запихивал в рот ошмётки остывшего мяса, другой водил безотказным «Сехемом», выжигая на алтаре остатки пира. Жирный дым, подсвеченный малиновыми сполохами, закручивался столбом и уходил вверх — знак верующим, что жертва принята и одобрена.

— Развёл ты, Гнус, вонищу…

Зетх закашлялся, разгоняя ладонью удушливый чад. Гернухор, не заметивший его приближения, выронил облюбованный кусок и испуганно втянул голову в плечи, но ничего страшного не произошло. Зетх только сказал:

— Завтра, когда повезёшь товар на сдачу, спроси у Маат, когда прибывает Хра и кто с ним ещё будет. Дошло?

Проверив периметр и сокровищницу, он как следует вымылся (вода чистейшая, и можно не экономить: да за одно это…) и лёг спать, но сон пришёл далеко не сразу. Только мысли в голову лезли, как на подбор, одна другой тягостнее. Небетхет…

Тогда, в тюрьме, он в охотку поиздевался над Толстуном; тот, скорее всего, так и не узнал, что самому Зетху приходилось не слаще. Небетхет… Всё ли у неё хорошо, где она сейчас, а главное, с кем?.. Тешится небось с этой ошибкой Творцов, всегда была, крыса, неравнодушна к нему… Ну и пускай себе тешится. Баб кругом много, а брат, какой ни есть, на этом свете один.

Зетх долго ещё ворочался в постели, вздыхал, пытался волевым усилием отогнать непрошеные думы, наконец совсем было собрался подняться и набить курительницу, но тут его наконец сморило. Узер, осень, каникулы… поездка в Заповедный лес… Весело посвистывала отцовская праща, мчались к цели меткие камни. Жирные, отъевшиеся кубавли в ореоле чёрно-белых перьев падали наземь. Узер, радостно смеясь, поспевал ловить их на лету. Один, другой, третий — всем достанется!

«Зетх, сынок, спугни-ка мне ещё одного. Вдруг кто в гости заглянет…»

На обветренном, покрытом шрамами лице полководца Геба расцветала улыбка…

Брагин. Смерть Щепова

— У вас не более десяти минут. — Врач потрогал холёную эспаньолку и тут же опустил руку, чтобы из-под рукава халата не вылезала манжета слишком дорогой рубашки. — Ему сегодня хуже. То есть состояние тяжёлое, но стабильное. К вечеру ждём на консультацию профессора Каца, известного израильского радиолога. Так что…

Эскулап явно нервничал, тёр ладони, сглатывал, в глаза не смотрел. Брагин его вполне понимал. Тут занервничаешь: денег на лечение дадено — впору мёртвого воскрешать. И кем дадено? Сразу чувствуется, бандитами. А ВИП-пациент и не думает поправляться. Ничто ему не помогает, и даже диагноз поставить толком не удаётся. Почему у него симптомы, как при кишечной форме лучевой болезни, однако количество лейкоцитов в крови в норме? Почему он страдает от мучительных болей, а опиаты не действуют? Почему при всех явных признаках тяжелейшего отравления самые изощрённые анализы ничего не показывают? Ни хроматографический, ни иммунохимический, ни атомно-абсорбционный? И в какой диагноз укладываются тотальное облысение, потеря зубов и язвы на теле, похожие на чумные бубоны? И главное, кто поверит, что врачи не бумажки перекладывают, а действительно делают всё, что в человеческих силах?..

— Понял вас, доктор, не более десяти минут. — Брагин покладисто кивнул. — Куда идти-то прикажете?

А сам почему-то вспомнил, как умирала мать. На ржавой продавленной кровати, в длинном холодном больничном коридоре, потому что в палате ей не нашлось места. И капельницу за неимением штатива вешали на крючок, присобаченный к стенке…

— Ах да-да, конечно, — обрадовался врач и повысил голос: — Вера Павловна, ты где? Выдай господину халат и быстренько проводи его в «тройку». Максимум на десять минут. Давай.

«Тройка» оказалась просторной одноместной палатой, внешне напоминающей хороший гостиничный номер. Новейший плоский телевизор, климат-контроль, удобная мебель, вазочки для цветов… Окно выходило в тихий парк, на стене — хорошая копия лесного пейзажа Шишкина… Но стоило шагнуть внутрь, и буквально у порога наваливалось ощущение беды. Вытяжная вентиляция ничего не могла поделать с запахом болезни и смерти. В палате густо разило всем, что извергал из себя отчаянно боровшийся за жизнь человеческий организм: испражнениями, рвотой, жёлчью. А также лекарствами и почему-то дешёвой парфюмерией.

В центре на электрической кровати-трансформере, не допускающей пролежней, лежал под капельницами Щепов.

Изжелта-зелёное лицо шефа страшно осунулось, черты неестественно заострились, единственным, что напоминало прежнего Щепова, были мутные от боли глаза. В них ещё чувствовалась жизнь, принимавшая безнадёжную последнюю битву.

— У вас десять минут, я буду за дверью, — шепнула Вера Павловна и вышла, а Брагин осторожно подошёл к кровати и не сказал — порывисто выдохнул:

— Привет.

— А-а, тёзка, — обрадовался Щепов. Он хотел было пошевелиться, но не смог, свистяще прошептал: — Вот, брат, загибаюсь. Похоже, всё, хана.

От него шёл чудовищный запах заживо гниющего тела. Такой, что хотелось удрать без оглядки и неделю не вылезать из-под душа, да и то, всё равно будет мерещиться.

— А что врачи говорят? — чувствуя себя криминалистом на эксгумации трупа, спросил Брагин. — Отравление?

Ясно было одно: медицина оказалась бессильна. За то время, что Щепов здесь лежал, за те деньги, что были засланы, — если бы могли, откачали.

— Да ни хрена они не говорят, — сипло вздохнул Щепов. — Ты лучше слушай… что я тебе скажу. Только… вначале… вытащи из телефона аккумулятор… — Он мазнул глазами по экрану телевизора, и лицо его исказила судорога. — Вот чёрт, и здесь эта хрень…

По телевизору показывали новости, больше похожие на чернушный фильм под названием «Делёж нефтяной империи». Правда, актёрский состав не позволял усомниться в хеппи-энде: такие персонажи в огне не горят и в воде не тонут.

— Есть, понял. — Брагин распотрошил свою «Нокию», чтобы вражье ухо не дотянулось в палату. — Слушаю.

Щепов облизнул сухие губы.

— Это не яд, тёзка… Это сука Чёрный постарался. — И, пресекая возможные вопросы, прошептал: — В Москве есть человечишко один… маг, волшебник, в натуре экстрасенс. Не клоун типа Кашпировского или Чумака… всамделишный, настоящий. Ему человеку жизнь испортить — раз плюнуть, только дай на фотографию посмотреть. Если он защиту киллеру даёт, того уже никто не поймает… Может любое ничтожество вытащить из грязи в князи… а сильных мира сего — смешать с дерьмом. А когда смотришь на него, он чёрный, как негатив… отсюда и кликуха…

— Негр, что ли? — ничего не понимая, нахмурился Брагин.

— Нет… — Щепов то ли усмехнулся, то ли оскалился, было не понять. — Это сущность из него прёт… внутренняя чернота. Однажды я исхитрился, сфоткал его, а снимок отнёс к своим, на Лубянку, чтобы прокинули по «программе близнецов». И вот чудеса… Программа почти стопроцентно отождествила Чёрного аж несколько раз… с каким-то эсером-террористом, затем с конником Будённого… и наконец — с командиром заград-отряда в годы Великой Отечественной… Сколько же этому гаду лет? Люди столько не живут… — Щепов замолчал, дёрнулся, и по зелёной щеке сбежала слеза. — И он, сволочь, ещё поживет, а я… Влез куда не надо… не в своё дерьмо… теперь вот хлебаю…

В шею точно потянуло ледяным сквозняком, Брагин ощутил, как шевельнулись волосы на затылке. Он всю жизнь довольно скептически относился к потусторонним чудесам, не верил ни в порчу, ни в сглаз, ни в чёрную кошку, но в словах умирающего была какая-то страшная правда, и он молчал, не представляя, что тут можно сказать.

— И вот ещё что, тёзка, — передохнув, выговорил Щепов. — Ты… мечтал ведь прикупить домишко в Орехово?.. Откуда знаю?.. Короче, у меня там фазенда, от деда ещё… Так вот, забирай. Не хрен финансы разбазаривать… Бери, тёзка, владей, нотариус в курсе… Мне-то уже ничего не надо, я сам скоро к деду… Я, Коля, напоследок хочу одного…

Он обессиленно прикрыл глаза, и Брагин наклонился поближе: вдруг всё-таки удастся порадовать уходящего в вечность? Но синюшные губы Щепова скривились в жуткой ухмылке, и он выговорил:

— Подъехать бы на «Граде»… и со всех сорока направляющих… бабахнуть по этому бля…

Он не договорил. Его тело вдруг выгнулось судорожной дугой, а изо рта вместе с кладбищенской вонью вылетел крик. Жуткий, надсадный, полный страдания и невыносимой тоски. Ничего человеческого в нём уже не было — так кричит погибающее в муках животное.

— Всё, всё, всё, посторонние уходят, — влетела в палату Вера Павловна, сопровождаемая медсестрой и врачом.

Разом склонившись над кроватью, они стали что-то делать, включать дополнительные приборы, опорожнять шприцы… А Щепов всё кричал, и Брагин отчётливо слышал его голос в коридоре, потом в холле и чуть ли не за рулём служебного «Мерседеса».

Больше всего ему хотелось тоже заорать, вернуться и поставить жирную точку. Выстрелом. Пусть уж лучше сразу, чем вот так, под никчёмными капельницами, в неизвестно чем заслуженных муках…

А ещё Брагину хотелось поехать в Москву, отыскать там господина Чёрного и проверить, помогут ли тому астрал и пентаграммы против спецназовской пули. Маг ты, волшебник, колдун или экстрасенс — нам по хрен. Кровь на разрезе у всех одинаковая — красная…

Узер. Братья

Первым, кого он увидел в буферной зоне на выходе из Портала, был безутешно грустный кредорбиец с явственными следами побоев на худой горбоносой физиономии. Тут же, на каменной скамеечке, сидел второй, для разнообразия курносый, и у его ног на корточках расположилась группа аборигенок, все как одна — на редкость хорошенькие. На обращённых кверху мордашках светился неземной восторг, приправленный здоровой порцией страха.

— Прошу прощения, достопочтенные… — подошёл к вновь прибывшим горбоносый. — Кто здесь уважаемый естественнорождённый Хра?

Ему показали, и он с поклоном вытащил зачехлённый «Джед»:

— Вот, приказано отдать. Заложено три проверенных образа. Один комплексный, собирательный, — солнцеглазый сокол с распростёртыми крыльями, летящий сквозь пространство. Прошу вас, пользуйтесь на здоровье.

Он украдкой, почему-то с ненавистью покосился на Хра и отошёл, ощутимо хромая.

Исет, державшая Узера за руку, тихо сказала подруге:

— Ого, ты только посмотри… У них тут, случаем, не матриархат?

К ним как бы не спеша, но буквально гоня перед собой волну могучей энергии, зримо раздвигавшей то самое пространство, приближалась крупная кредорбийка. С головы до пят — лидер. Не карикатурная командирша, готовая чуть что сорваться на беспомощный визг, а истинный командир, за которым нешуточной крутости мужики с боевым кличем рвутся в огонь. Судя по лиловому цвету кожи, воительница происходила из северных хигрян, славившихся мужеством и силой. По мнению Узера, её портили только глаза. Наглые, распутные и злые, с хитрым, липким, оценивающим прищуром ветерана безопасности и правопорядка. Впрочем, не всякий ещё отважился бы посмотреть ей в глаза.

— Уважаемые вновь прибывшие, немного внимания, — отрывисто поздоровалась она. — Меня зовут Маат, я здесь отвечаю за порядок. Пожалуйста, встаньте в линию, приготовьте идентификационные чипы к осмотру! — Привычно проверила билеты, указала рукой. — Платный терминал во-он там, слева от входа. Пункт приёма продукции и вещевой ларёк — справа. Сам вход, он же выход, перед вами. Завтра мы не работаем — профилактика оборудования, так что всё необходимое вам лучше приобрести сегодня. Выбор достаточно широкий: оружие, медикаменты, дивитол, биостимуляторы последнего поколения. Очень советую купить респираторы: в здешнем климате без подготовки бывает тяжеловато дышать. Если возьмёте сразу упаковку, получите двадцатипятипроцентную скидку. За две упаковки…

И, предоставив новоприбывшим гадать о благах, которые давало приобретение сразу двух упаковок (нужных? или всё-таки не особенно?..) респираторов, по-хозяйски направилась к скамейке, где томились двое кредорбийцев:

— Вы что это, достопочтенные, забыли про свой давно уже использованный лимит? Ишь понабрали. — И она принялась пересчитывать аборигенок по головам. — Да ещё и без вакцинации небось, про обработку от паразитов я уж молчу… И не просите — не пропущу!

— Творцы, Маат, да что ты действительно? — Горбоносый вскочил, в амбразуре подбитого глаза полыхнула бессильная скорбь. — Неужели договориться нельзя?

— У нас инспекторская проверка на носу, Хор, — сказала, как отрезала, Маат. — Вы с Вером уехали и забыли, а мне тут жить. Какой-либо вывоз возможен только в виде биоматериалов. Могу позвать Хеха, если у вас есть чем ему заплатить. Разделочная вроде свободна… Ну что, звать?

— Зови, — синхронно закивали курносый и горбоносый. — Не бросать же добро.

Вскоре подошёл хмурый тип с беджем «Координатор», поднял туземочек, живо построил в колонну и привычно повёл налево, куда-то в боковую дверь. А они всё оглядывались на своих повелителей, всё старались поймать их взгляды, и чистые личики сияли таким истовым, неземным благоговением…

Только Хра, Узер и остальные новоприбывшие этого уже не видели — их увели в другой конец зала, где располагался упомянутый Маат вещевой ларёк. Цены в нем были такие, что Мехен-Та выругался, Исет закатила глаза, а Джех вполголоса прокомментировал:

— Мы тут, похоже, до конца дней на дивитол будем работать…

Узеру очень захотелось напомнить хербею, по чьей инициативе они во всё это вляпались, но он промолчал. От мелочной ссоры никому уж точно лучше не станет.

— Определяйтесь, уважаемые, — невозмутимо посоветовал продавец. — Мы скоро закрываемся, сегодня короткий день.

Действительно, свет в опустевшем зале очень скоро стал меркнуть. Тяжёлые створки ворот со скрежетом пришли в движение и медленно, но неотвратимо стали смыкаться. Новоприбывшие поспешили к выходу, поднялись по вырубленным в скале ступеням (Узер прислушался к себе и решил, что естественный камень под ногами ощущался совершенно иначе, нежели высокотехнологичные материалы Кредорби), наконец-то подставили лица ветру нового мира…

…И разом, все как один, застыли в восхищении. Какой простор!..

Оказывается, сколь угодно яркая голографическая картина не передавала и сотой доли величия и красоты распахнувшейся перед ними картины. Девственная природа. Могучая неукротимая река… А сколько зелени! И есть ли предел бесконечным переливам и оттенкам зелёного? Может, это и есть цвет настоящей жизни?.. И дышалось здесь, что бы ни говорила Маат, необыкновенно легко, воздух хотелось смаковать, как изысканное вино. Он отдавал цветами, травами, лесом, свежестью водяных брызг… Какой ларёк, какие цены на дивитол?! В это мгновение Узер понял, что, даже если его прямо сейчас почему-либо выдернут отсюда и отправят обратно, деньги назад требовать будет грешно.

Спасибо тебе, Игра, уже за то, что довелось увидеть такое…

Потом Узер обратил внимание, что их никто не встречал. Хотя и предполагалось, что встретят.

Он даже хмыкнул про себя: ещё одна подножка судьбы, вечно у него всё складывалось не как у людей… И одёрнул себя: да какое, на что жалуешься, по самому скверному варианту ты был бы здесь один, а между тем с тобой Хра и его спутники, да, страшноватые, но с ними не страшно ничего, с тобой две милые подружки, и вообще — можно ли пропасть в этакой благодати? Лес наверняка полон плодов, а в реке непременно водится рыба, и ребята Хра, конечно же, знают, как всё это собирать, ловить и готовить…

Пока он таким образом размышлял, из-за вершин деревьев стремительно выплыл дисколёт. Мастерски заложил «большой скользящий круг» и посадку совершил удивительно мягко, едва примяв роскошную траву. Смолкли силовые генераторы, открылся люк… и показалось жуткое чудище.

Страшно мотая головой, оно потрясало огненной гривой, отчего с потревоженных цветов облаком полетела пыльца. Потом облик побежал рябью и исчез, оставив на поляне статного рыжего кредорбийца.

Узер, не удержавшись, заорал:

— Брат! Ты мне снишься? Не может быть!..

— Зетх, — ахнула, пискнула, брызнула слезами Небетхет. — Зетх, милый!..

— Марханский муркот меня разорви, — тихо пробормотал Хра.

Он сразу узнал ещё одного сына командующего Геба. Светлой памяти командующего Геба из доблестного клана Ху.

Наиглавнейшего, если верить пропаганде, супостата империи…

Брагин. Мотылёк и домна

В кабак на сорокадневный помин души Щепова Брагин не пошёл. Не смог себя заставить опять смотреть на всех этих родственников, подельников, корешей в натуре. Ему казалось, что они слетелись на раздел добра, словно падальщики на едва остывший труп. Нет уж! Брагин в одиночестве опрокинул стопочку коньяка, посмотрел на себя в зеркало и решил не дразнить судьбу — отправился в свою коммуналку пешком.

Погода на улице точно соответствовала его настроению. Шёл занудный питерский дождь, однако жизнь продолжалась. В сумерках вспыхивали фары машин, отражались в лужах неоновые витрины, народ под разноцветной пеной зонтов спешил куда-то вдоль тротуаров — и, конечно, думать не думал о том, что в принципе к каждому может нежданно-негаданно нагрянуть необъяснимая и очень страшная смерть… А главное, ты уйдёшь, как ушёл Щепов, и мир этого не заметит. Всё так же будут гореть фонари, сбегать струи с карнизов, всё так же будут раскачиваться промокшие ветки деревьев… Будет течь могучая река жизни, на которой всего-то не стало одной маленькой лодки. Лишь ближних к ней таких же скорлупок достигнет рябь на воде, да и та очень скоро уляжется…

Брагин уже подходил к метро, когда его отвлёк от скорбных мыслей мобильник.

— Привет, Коля, — раздался голос из прошлого. — Узнаёшь?

Голос был хорошо знакомый, хриплый, глуховатый, как это случается после ранения в горло.

— О, блин, — только и сказал Брагин. — Товарищ…

— Ну и отлично, — мягко перебил голос в трубке, не дозволив конкретики. — С Интернетом дружишь? Молодец. Сделай ящик на мейл точка ру с именем из номера нашей конторы плюс название того места, откуда ты меня раненого пёр. Всё в одну строчку без пробелов. Усёк? Сколько времени понадобится?

— Усёк, — справился с удивлением Брагин. — Мейл точка ру, номер плюс место. В одну строку. Где-то через час сделаю.

— Тогда давай делай, — сказал голос из прошлого. — Как заработает, скину место встречи. Надо поговорить, Коля, причём сегодня же, время не ждёт. Всё, пока, отбой.

«Ну вот, сколько лет тишина, а теперь — хватай мешки, вокзал отходит», — мысленно проворчал Брагин, однако ноги уже несли его на край тротуара, и рука вскидывалась сама собой, сигналя проезжающему такси.

Вихрем вломившись в кабинет, он запустил компьютер и стал делать ящик на портале «Mail.ru». Номер части, Дубоссары, «собака», теперь пароль. И скоро пришла обещанная «мессага»: метро «Автово», проспект Стачек, около Танка.[51] Через час.

Место это Брагин хорошо знал. Приехав на метро, миновал на выходе массивные, ещё социалистических времён двери и вдохнул полной грудью свежий уличный воздух. Мгновение постоял, оценивая обстановку, потом сошёл по ступеням, поднял воротник и зашагал под дождём вдоль виадука. Перейдя мост через речку Красненькую, глянул на часы и ускорил шаг. Справа проносились машины, слева искали укрытия в ветвях промокшие птахи… А вот и танк — зелёный, блестящий от дождя, вздыбившийся на крепкой искусственной скале. Глядя на краснозвёздную, под пятьдесят тонн боевую машину, Брагин вдруг исполнился гордости за предков. Вот ведь сумели, остановили, сломали врагу хребет. И какому врагу. И какой ценой…

Из-за пьедестала вышел человек с зонтом. Брагин намётанным глазом тотчас распознал и кобуру под мышкой, и ошейник ларингофона, да и вообще всю опасную суть своего, к гадалке не ходи, собрата по ремеслу. А человек уверенно, как видно по наводке, подошёл, кивнул и вежливо произнёс:

— Здравствуйте. Вас ждут. Пардон… — Мгновенно вытащил детектор излучения, профессионально поводил, убрал, сделал знак рукой. — Прошу.

И повёл Брагина назад, в сторону кладбища, в проём виадука. Там, надежно защищённый сверху — и от дождя, и со спутника не взять, — стоял задумчивый Полковник и курил толстенную сигару.

— Здравствуй, Коля, — подал он Брагину руку, выпустил ядрёный сизый дым и кивнул человеку с зонтом: дескать, спасибо, служивый, свободен пока.

— Приветствую, — нейтрально отозвался Брагин, пожал протянутую руку и вопросительно заглянул в прищуренные глаза собеседника: «Почто звали?»

Полковника он узнавал с трудом. Перед ним стоял совсем не тот человек, которого он помнил. И дело было даже не в «Ролексе», штиблетах ручной работы и галстуке за две тысячи баксов. Изменилось другое — манеры, осанка, выражение глаз. Так держат себя люди, переступившие некую грань, люди, наделённые фантастической властью, — политики, полководцы, церковные князья, удачливые мафиози, тугие денежные мешки… Словом, те, для кого в этой жизни невозможного не существует.

— Буду краток, — не вынимая сигары изо рта, криво улыбнулся Полковник. — Вот уже больше месяца ты роешь всеми четырьмя… лезешь куда не надо. Так вот, мой тебе настоятельный дружеский совет: остановись. Если жить хочешь, конечно. Щепову ты ничем уже не поможешь, только сам сгоришь как мотылёк… в доменной печи. Перед тобой, Коля, такая адская сила, что ты даже представить не можешь.

Брагин молчал.

— Так что остынь, — продолжал Полковник. — Остынь, уймись и радуйся жизни. Нам всем уже не так много осталось… А ящик почтовый на всякий случай оставь. Мало ли что, вдруг ещё и пригодится… Всё, брат, бывай.

Он крепко стиснул Брагину ладонь, неожиданно подмигнул и двинулся прочь. Тут же, как из-под земли, вынырнули четверо, взяли Полковника в кольцо, слаженно повели к машине… Мягко хлопнули дверцы, породисто рыкнул мотор, и лунно-серебристый «Майбах» со шторками на номерах стремительно унёсся за пелену нескончаемого дождя…

«Значит, адская сила? Значит, мотыльком в доменную печь?.. — покачал головой Брагин. Закурил и очень нехорошо усмехнулся. — Что ж, будем посмотреть…»

Сунул обратно так и не раскуренную сигарету, нахохлился и решительно зашагал к метро. Похоронное настроение стремительно улетучивалось. Предупреждён — значит вооружён. А раз так — ещё повоюем!

Зетх. Репты

Прибывших наблюдателей было трое — угольно-чёрные хламиды, слишком высокий рост, властность, решительность и твёрдость в движениях… Низко надвинутые куколи не давали рассмотреть лиц, но Зетх нутряным чутьём понял: репты. На Землю пожаловали репты.

Самые жуткие из существ, обитающих на Тёмной стороне. Водить с ними дела — себя не любить. И планету, которую могут хоть косвенно затрагивать эти дела.

— Удачной охоты! Хорошей добычи! Мёртвых врагов! — произнёс Зетх предписанное этикетом приветствие и, как требовал хороший тон, выключил «Джед». — А где Его Тайное Могущество, великолепный Гвар? Всё ли у него в делах гармонично?

Он имел в виду главнокомандующего Гвара, члена Высшего Исполнительного Совета, с которым его связывали некоторые общие интересы. Редкая дрянь, конечно, проныра и удивительный образчик жестокости… но всё же каким-то боком свой. Человек. И живых соплеменников, по крайней мере, на ужин не ест. Пока.

— Видите ли, многопочтенный Зетх… — откинул капюшон один из рептов, и сразу стало ясно, что он из касты Великих Змеев. — У нас в Совете кое-что произошло, и вашего Гвара там теперь нет. Равно как и прочих бесполезных крикунов общего с вами происхождения. Однако договор есть договор, так что вам, многопочтенный Зетх, придётся иметь дело с нами. Вы ведь заинтересованы в дальнейшем процветании вашего предприятия? Или я что-то упускаю из виду?

Говорил он медленно, одышливо, тщательно подбирая слова, человеческая речь шипела и шуршала, с трудом выползая из его горла. Видимо, такой уж у него был речевой аппарат. У Зетха по-рептски получилось бы, вероятно, ещё забавнее. А вообще клан Великих Змеев — это серьёзно. Очень серьёзно… Их там, говорят, раз-два и обчёлся, зато благодаря уникальной генетике все поголовно — маги высшего посвящения. Повелители Жезлов Жизненных Вибраций и обладатели Сфер Полной Темноты.

В общем, спиной к нынешним гостям Зетх поворачиваться не собирался.

— О нет, вы нисколько не ошибаетесь. — Зетх расплылся в улыбке, которую даже маг не отличил бы от настоящей, полной радушия. — Совершенно верно, договор есть договор. Прошу следовать за мной, вас ждут комфорт и гостеприимство.

А сам при этом задался абсолютно праздным вопросом о судьбе Гвара. «Только не говори мне, тварь ползучая, что его выдворили на почётную пенсию, доживать век на уютном хигрянском курорте, всё равно не поверю… Ох, сплющить бы тебе зелёную харю, сплющить в смрадную пену, в кисель, чтобы острые треугольные зубы жёлтой россыпью на пол…» Вот же глупые эмоции, порождённые тем простым фактом, что Гвар, редкостный подонок, все же был человеком.

— Мы знаем расположение покоев, — поднял тощую лапу репт. — Позже пришлите нам трёх самок, способных держать опахала и вести беседу. Биологический возраст до пятнадцати лет.

Какие опахала, какая беседа?! Зетх отлично знал, что требовалось его гостям. Человеческая плоть. Тёплая и трепещущая. Желательно — понежней, помоложе. И хорошо, если только один раз на дню.

— Как скажете, — невозмутимо кивнул Зетх. И, всё-таки выплёскивая душившую его злобу, рявкнул так, что пришельцы вздрогнули: — Старший сотник Аммат, ко мне! Проводить дорогих гостей! Обеспечить всем необходимым! Живо! Выполнять!

— Что ж, многопочтенный Зетх, мы, похоже, сработаемся… — прошепелявил наблюдатель, показав разом все зубы.

Повернулся — и троица рептов в сопровождении соратников и Аммат поплыла вон из зала. Именно поплыла: ступая бесшумно и как-то так, что под полами широких плащей нипочём не угадывалось ритма шагов, лишь движение воздуха чуть колыхало за спинами непроглядно-чёрную, никакого света не отражавшую ткань…

Зетху до судорог хотелось этак неторопливо поднять безотказный «Уас», поставить максимальную мощность и… чтобы даже пепла не осталось. Нельзя. Договор есть договор. А кроме того, за минутное наслаждение придётся платить: очень скоро на орбите повиснут боевые корабли Тёмных. И тогда…

— Стало быть, вот они какие, — негромко прозвучал рядом голос Узера. — Знаешь, что меня всегда поражало? Все кругом о рептах премного наслышаны, всем известно, что они «такие-сякие», но кто о них, по сути, знает хоть что-нибудь определённое? К примеру, об этических законах, которые у них, как у любого жизнеспособного общества, должны всё-таки быть?..

Мгновение назад Узер пребывал в отличном настроении — только что, с подачи Маат, ему заложили в чип новый образ. Собственно, ничего особенного, суровый такой бородатый дядька в высокой шапке с голубыми перьями, но уж всяко лучше, чем мощи с колосьями. А ещё, и это главное, за отдельную плату сотворили новый образ для Джеха. Узер решил сделать приятелю сюрприз, и заветный миг вручения был уже недалёк.

Зетх глубоко вздохнул, словно силясь вытолкнуть из себя ненависть, от которой аж тряслись руки и очень хотелось двинуть в ухо ни в чём не повинному брату.

— Это, дорогой мой, ответ наивным романтикам, которые усматривают на Тёмной стороне своеобразное благородство. Да, в своём кругу у рептов очень жёсткая иерархия, железная дисциплина и непререкаемый кодекс чести… Но, повторюсь, всё это бытует исключительно среди своих. С чужими они полностью беспринципны, коварны, невероятно хитры… Троица, что ты видел, — самая что ни есть элита, высшая каста. Невероятный интеллект, способность к регенерации и прочим зрелищным эффектам. Таких ещё называют рептоярами. Говорят, они даже могут изменять свою внешность. Если ты не их крови, можешь забыть о привязанности и дружбе, они будут руководствоваться исключительно холодной целесообразностью… Короче, брат, держись-ка от них подальше… И ещё учти, что эти твари, насколько я понимаю, в какой-то мере телепаты. Если заметишь, что один из них пристально на тебя смотрит, срочно начинай представлять, как Исет купается в озере. Или пятизначные числа перемножай. Понял?

Отношения между братьями держались ровные и тёплые, как будто и вовсе не было многолетней разлуки. Когда Зетх узнал о причитавшейся ему доле в наследстве, он решительно отказался: своих девать некуда. И только потом как бы невзначай поинтересовался: «Скажи-ка, брат, ты ведь… сблизился с Небетхет?»

На что и получил грубоватый, но все же такой приятный ответ: «Ты что, брат, совсем спятил в бегах? Она же тебя ждала!»

И Зетх в который раз понял: как бы там на самом деле ни было, а главное всё же — это семья. Гены. Родная кровь. И жалко того, кто думает по-другому.

Между тем, отражаясь в зеркале пола, братья пересекли зал, спустились по ступеням и попали в просторный полуподвал. Здесь было царство Координатора Кху, отвечавшего за закупку, натуральный обмен и взаимозачёт. Повсюду весы, анализаторы, холодильные камеры и криоустановки для биоматериалов. За стеной — просторные подсобки с сублиматорами и разделочными модулями. Казалось, не было в природе таких отходов, из которых Кху не способен был бы сотворить товар на продажу.

— Слушайте, естественнорождённые, что вы моё время попусту тратите? — издалека услышали Зетх с Узером занудный голос координатора. — Зачем мне ваша трава? И это молоко с сухарями? Неужели не можете внушить аборигенам, чтобы несли металлы, минералы, а если нечто из животного мира, то в живом виде…

Перед ним потерянно стояли Исет и Небетхет. Одна — с корзиной цветов, вторая — со стопкой плоских хлебов и глиняным кувшином. При виде Зетха Кху прервал нотацию, сгорбился и разом изменил тон:

— Ну ладно, сделаем исключение… Давайте, давайте, давайте ставьте вот сюда, раз уж пришли… Возьму как положено, но, учтите, с уценкой… — Принял, взвесил и заплатил гроши. — Будет что ещё, приходите. Осторожно, там ступени скользкие…

— Чтоб ты сам в сухарь превратился, — проверила цифры Небетхет, покусала нижнюю губу и подняла глаза на ухмыляющегося Зетха. — Слушай, дай денег. Вот столько. Сочтёмся.

Она не просила, она требовала, и Узера это несколько удивило. Обычно Небетхет к деньгам относилась философски. Есть — хорошо, нету — как-нибудь обойдёмся.

— Красивая женщина не должна прозябать в нищете… — сказал Зетх.

«И вообще всякая», — мысленно добавил Узер.

Зетх взял жену под локоток, страхуя на действительно скользких ступенях.

— А зачем тебе столько, радость моя? Чего в жизни не хватает?

И в самом деле, чего? Сыта, одета, и верные воспевают свою богиню.

— Понимаешь, милый, — ответила она, — мы с Исет надумали открыть Храм Исцеления. Будем принимать трудные роды, лечить безнадёжные раны, искоренять болезни. Я ведь по образованию как-никак врач, а много ли надо, чтобы привести местных в восторг? Здание достраивают, материалы и работа тут дармовые, теперь нужны медикаменты. И кое-какое несложное оборудование, конечно. Да, и ещё охватить это всё чем-нибудь вроде «Джеда» — из уважения к туземным традициям. Проще говоря, чтобы при виде нашей техники они от культурного шока не умирали.

Зетх улыбнулся. Сумма, которую она так обстоятельно обосновывала, вызывала у него если и слёзы, то только от смеха.

— О Творцы, змейка моя… — Он нежно обнял Небетхет за плечи, ласково потёрся носом о её нос и повел жену в обитель Координатора Сиа, в ту, которую было принято по-простому именовать вещевым ларьком. А разве не правильно? Там, как на хорошей барахолке, действительно продавалось всё, что угодно, — от лучемётных зарядов до дивитола. А чего не имелось в наличии, пожалуйста, заказывайте по каталогу.

— Слушай, Узер… — Джех как-то странно вздохнул им вслед. — Как-то не по мне это… Бабы, — он виновато глянул на Исет, — делом занимаются, а мы, мужики, знай себе прохлаждаемся. Может, нам хоть школу открыть? Они ж тут, бедняги, в большинстве своём уже всё забыли. И как землю правильно пахать, и как её без ошибок мерить, и как металлы выплавлять… Слушай, а давай научим их основам ирригации, закупим хорошего зерна, а? Как тебе? К примеру, альгеранская пшеница здесь точно бы прижилась. Не возражаешь? Ну и чудесно. Раз уж мы здесь, пойду проверю ларёк, чтобы знать, с чего начинать…

Когда он ушёл, Исет некоторое время молчала, явно собираясь с духом, а потом быстро выговорила:

— Узер, я всё собиралась тебе сказать… В общем, у нас будет мальчик. Я и сама не ожидала, но это именно так. И он будет. — Исет вскинула голову, расправила плечи. — Я всё обдумала и буду рожать. Твой голос в этом деле — чисто совещательный. Есть что сказать?

В этот момент с неё можно было лепить статую для имперского воинского мемориала. Под названием «Непоколебимая стойкость». Она стояла перед Узером, словно воплощение всех матерей мира, готовых насмерть биться за своих ещё не рождённых детей. С любым врагом, с любыми обстоятельствами — до победы.

— Ребёнок? Мальчик? У тебя? У нас?.. — ошалело заморгал Узер… и вдруг, нарушая скульптурный пафос мгновения, сгрёб Исет в охапку, припечатал носом её покрасневший нос. — Родная моя, вот здорово-то!..

Наследник. Малыш. Настоящий, живой, брыкающийся и орущий, и полководец Геб, который никогда не возьмёт его на руки, улыбнётся в царстве теней, зная, что его род, первый в славном клане Ху, не иссякнет на этом свете никогда.

И во Тьму все имперские указы, генетические лимиты и все своды их дурацких законов. «У меня будет наследник». И не придумать блаженства полнее, чем бесконечное повторение этих простых слов.

— Да, милый, это мальчик. Я в таких делах ошибок не делаю, — прошептала ему в ухо Исет, погладила щекой его шею и тихонько отстранилась. — Наши идут.

Действительно, из открывшихся дверей появились Джех и Небетхет. Хербей что-то подсчитывал в уме, Небетхет счастливо улыбалась. Следом возник Зетх — он с видом скромной гордости тянул за собой объёмистый гравиконтейнер. Скоро в Храм Исцеления потянутся больные.

Узер представил себе, как начнут волноваться под ветром их с Джехом поля, и вдруг засмеялся, подумав, что колосья, украшавшие его «мощи», оказались-таки пророческими.

На улице, как всегда после сумерек зала, всё выглядело слишком ярким: и полуденное небо, и изумрудная листва, и краски на каменной туше Сфинкса. Солнце нестерпимо отражалось от полированных граней пирамид, и те казались исполинскими, чёрт знает зачем заброшенными сюда кристаллами ягенима…

О подарке для Джеха Узер вспомнил только у реки, когда уже показался стоящий на берегу гравиплан.

— Эй, естественнорождённые, попрошу вашего внимания… — Он вскинул руку и с улыбкой подошёл к ничего не понимающему Джеху. — Вот что, старый тамуан, замри-ка. И давай сюда свой «Джед».

Джех пожал плечами и положил местный орех, из которого как раз собрался высосать прозрачный сок. Отстегнул прибор и протянул Узеру:

— На, только не сломай. Испортишь — голову оторву.

Мысленно он уже трудился над усовершенствованием этого самого ореха, обдумывая механизмы распространения по планете новых, более урожайных и вкусных сортов. Умные глаза блестели, руки явно чесались.

— Да ладно тебе… — Узер вскрыл блок управления, вставил чип в пустое гнездо, сдвинул крохотный переключатель. — Теперь с молитвою надевай…

Ещё мгновение, и Джех превратился в тамуана. Причём, судя по алым щекам и надутому, как пузырь, горлу, явно влюблённого. Небетхет захлопала в ладоши, Исет покраснела, а Зетх отчаянно расхохотался. Узер давно уже не слышал, чтобы он вот так веселился. Большей частью брата снедали какие-то невесёлые думы — как нынче с утра, когда прибыли репты…

Однако самый главный сегодняшний сюрприз приготовил обществу Хра. Приготовил и, скажем прямо, вручил среди массивных, воздвигнутых на века, вырубленных в камне зарослей лотоса. Едва Узер и компания вошли в храмовый двор, как услышали удары по живому, хрипы, стоны, охи, возбуждённый гул, доносившийся из гипостильного зала.

Единственный внятный, зловеще спокойный голос принадлежал герою империи, бесстрашному воину с фронтовым прозвищем Амон.

— Я вам покажу беспредел! Я вам покажу, твари, как устав нарушать! Я вас научу врагов от мирного населения отличать…

Слова разделялись вескими паузами, и каждую расцвечивали жутковатые шлепки, захлебывающиеся рвотные спазмы. В зале кого-то избивали, причём очень умело.

Как выяснилось, страдать нынче выпало Индифу, Бабаи и Апопу. Они ещё силились защищаться, но против Хра выглядели троицей мышей, угодивших в лапы матёрого кота, причём Хра явно сдерживался, не желая комкать воспитательного процесса. Демиб, Джесертеп и Мага валялись на полу без движения. Ребята Хра стояли тут же, у колонн, но в дело не вмешивались, видимо из уважения к командиру, которому для вразумления шестерых негодяев уж точно не требовалось подмоги.

Ощутив присутствие посторонних, Хра тремя ударами поставил точку, огорчённо сплюнул и упёрся тяжёлым взглядом в Зетха:

— А ну иди сюда, парень. Надо с тобой поговорить… — Могучей ручищей взял за плечо и встряхнул, и Узеру бросилось в глаза, что он даже не запыхался. А Хра громко, то ли с ненавистью, то ли с горечью, проговорил: — Мне, парень, в общем-то, безразлично, что я как бы в подчинении у тебя. Я даже не посмотрю, что ты сын Геба. За такое у нас в части головы отрывали… — С его кулака на рукав подтекала красная слизь. — Вы что же это творите? Так себя и на оккупированных планетах вести грех, а уж здесь-то! Они вам — и кров, и стол, и вообще всё, что угодно, а вы им кишки вон… Ну, с этих взятки гладки. — Он кивнул в сторону бесчувственных тел. — Их, которые из безопасности и правопорядка, у нас за людей уже не считали. Вон тот, к примеру, на Сагее в заградотряде сидел, пока мы… Но ты-то, парень!.. — снова тряхнул он Зетха. — Ты же полководцу Гебу родная кровь!.. Видел бы старик, небось руки бы на себя наложил… Только перед этим ещё тебя расстрелял… Что молчишь? Да не бойся, я об тебя кулаков марать не стану…

В его голосе не было злобы, только горечь и недоумение.

Ну а Зетх… Зетх вдруг улыбнулся. И, как показалось Узеру, в улыбке брата сквозило неподдельное облегчение.

— Уважаемый Хра, вы совершенно правы, — сказал Зетх. — Нам нужно поговорить. Очень нужно. Основательно и о многом.

Узер готов был поспорить на что угодно — в это мгновение его брат думал о троице в непроглядно-чёрных плащах…

На орбите. Мужчина и женщина

Сегодня Мозг решил накрыть завтрак на берегу тёплого моря, которое занимает половину планеты Круйд из системы красного гиганта Нуога. Стараниями корабельных синтезаторов совсем неподалёку от стола лизали белый бархатный песок ласковые пологие волны. Хотелось просто сидеть, слушать звук прибоя и смотреть на величественный рассвет, благодаря работе трансформаторов пространства поражавший какой-то первозданной необъятной красотой…

Когда из-за далёкого горизонта поднялось багровое светило, к столу начал собираться народ. Общий завтрак всех свободных от вахты Корректоров был неотъемлемой корабельной традицией уже много Оборотов. Как говорили жители всё того же Круйда, совместный завтрак примиряет даже врагов. На борту корабля врагов, естественно, не было, но экипаж состоял из личностей настолько неординарных и гордых, что какими-то мерами по единению пренебрегать было грех.

— Внимание и почтение!

Кто-то подал голос, все синхронно встали, подняли руки над головой в жесте приветствия.

— Командир!

— Всегда рядом с вами, — громко отозвался тот, чинно уселся на своё место и властно, правда несколько размашисто, махнул рукой. — Понимания и поддержки! Продолжайте.

Вот так — и никак иначе. Без дистанции и почтения к начальствующим боевой корабль очень быстро прекратит таковым быть. И все присутствующие это отлично понимали.

— Всем много-много добрых восходов. — Чинаппа, сменившаяся с вахты, последней заняла своё место и обвела глазами улыбающихся соседей. — Ну что, соратники, как у вас дела? Скучали без меня?

С соседями ей сегодня повезло. Справа сидел Охранитель Правого Борта мархан Броан, слева — Охранитель Левого Борта аркарейса Гарьят. Оба — воины, равных которым в Галактике было немного. Их расы выпестовались и окрепли в жестокой войне на истребление, так что цену жизни и смерти оба знали отлично. За спиной разжалованного гвардейца ещё и сидел, контролируя тыл, большущий марханский муркот. Цепко обхватив лапами большой контейнер, зверь со вкусом уплетал выданную синтезатором кровавую плоть. На корабле давно привыкли к тому, что жутковатые напарники практически не разлучались. Привыкнуть к внешности муркота было труднее. Громадный аспидно-чёрный с белым пятном, тянувшимся с горла на грудь, он принадлежал к редкой породе неукротимых, чьё название говорило само за себя. В родных лесах Броана эти коты считались самыми свирепыми и безжалостными убийцами, отвергавшими к тому же любой контакт с человеком.

— Ещё как скучали, сестрёнка, — сердечно улыбнулась Гарьят и вытащила из жерла синтезатора поднос со скворчащим контейнером. — Вот, попробуй. Желудок молодого бадрана, фаршированный его же мозгами. Так его моя прабабушка обычно готовила, когда совет племени собирали. Говорят, помогает важные решения принимать.

Внешность обманчива! Милое, очень женственное лицо, толстая коса, которую она то закидывала за спину, то перекладывала на грудь… Мыслимо ли предположить, что и сама Гарьят, и её праматери были умелыми и беспощадными воительницами, не просившими пощады в бою?.. Конечно, аркарейсы далеко не всегда приучали своих дочерей убивать едва ли не с колыбели. Когда-то и они верили, что девочки рождаются не для войны, а для тепла, любви и уюта. Но потом — много веков назад — на Аркару напали с Тёмной стороны. Репты разрушили города, истребили всех мужчин, в том числе ещё не рождённых, и гнусно посягнули на женщин. Однако те не сдались захватчикам, ушли в леса и горы и начали священную битву. А чтобы не угас род и подрастало новое воинство, аркарейсы постигли все тайны женского тела и выучились зачинать без мужей, побуждая себя к материнству изощрённым усилием духа и воспроизводя себя — как велит в этом случае закон естества — исключительно в дочерях. И было так сотни и сотни лет. Женщины, ставшие изгоями в собственном доме, оторванные от высоких технологий и временами почти истребляемые, так и не уступили врагам. Репты относились к ним как к докучливой, но в целом не опасной помехе, которую и надо бы вывести уже вовсе под корень, но всё недосуг. Однако потом горстка неистовых смертниц захватила пункт дальней связи и успела бросить в космос отчаянный призыв, и первыми, кто бросился им на помощь, были марханы. Вскоре после этого рептов на Аркаре не стало, а женщины начали вспоминать, что такое мужская любовь и естественное зачатие. Потрясённые героизмом защитниц планеты, марханы заключили с ними равноправный союз, и впервые за много веков на Аркаре начали рождаться мальчишки. Но вековые традиции так просто не умирают; постоянные пары между воителями и воительницами образовывались исключительно редко. Обычно девочка оставалась с матерью, а мальчика забирал отец.

— Ты мне правда словно старшая сестра, Гарьят, — благодарно улыбнулась Чинаппа и открыла контейнер. — Ух ты, как пахнет!

На самом деле есть ей совсем не хотелось, но не рассказывать же Гарьят про сгущёнку и творог со сметаной, которыми она украдкой лакомилась на вахте. Или вот про только что открытый ею местный деликатес под названием «сало»…

Броан достал из синтезатора два больших чешуйчатых фрукта и кустик зелёных листьев, хрустящих и сочных даже на вид.

— Расскажи нам о своей подопечной, — попросил он Чинаппу. — Только не говори, что в контакт с ней не вступала. Никто здесь в Совет безопасности докладывать не побежит.

В голосе его слышался интерес, уважение и некоторая зависть. Ему самому на Земле родственные души что-то не попадались. Такие, чтобы вибрировали в унисон… Впрочем, с этим оставалось только смириться. Шанс подобной находки составлял примерно одну миллиардную. Да и то, если тем только и заниматься.

— Расскажи-расскажи! — подхватила слева Гарьят. — Как оно там, твоё чудо?

Действительно, чудо — отыскать на почти умирающей планете, готовой скатиться во Тьму, существо с чистой, тонко резонирующей душой, открытой для понимания и любви. Об этом, по идее, нужно рапорт в Галактсовет писать, требуя экстренного вмешательства, спасительного для планеты. Да только бюрократы наверху перво-наперво спросят: ага, значит, допустили контакт? Непосредственный? А как же карантин? Это так вы там во главе с Командиром свои провинности искупаете?..

— Она, по-моему, влюбилась, — радостно улыбнулась Чинаппа. Полусотник так лучилась счастьем, словно это её саму, а не «подопечную» осенило ценимое во всех мирах чувство. — Только не хочет признаваться себе в этом, лапочка моя. Вся в домашних делах, в творчестве, книгу вот написала. Соседа уговорила на грузовике её покатать, чтобы в реалии вникнуть… — Чинаппа рассмеялась, от усталости после вахты не осталось и следа. — Для неё ведь это всё равно что мне, Броан, на твою планету в гости слетать, к муркотам… А вообще знаете что? — Она вдруг перестала улыбаться и обвела сослуживцев очень серьёзным, внимательным взглядом. — Мне всё больше кажется, что наш с ней контакт не случаен. Это пришло свыше, это воля Творцов. Это шанс, упускать который — непростительный грех…

Все знали, что иногда случается и такое. Творцы временами дают подсказки в Игре. Знать бы ещё, как отличить Их волю от роковой случайности? Как не сделать ошибку, способную привести к катастрофе?..

— Опять ты за своё, — покачала головой Гарьят. — Видно, игровой азарт — это в самом деле болезнь. — Аркарейса вздохнула, отодвинула контейнер с бадраньим желудком и строго посмотрела на Чинаппу. — Даже не думай. Неужели тебе мало одного срока? — И она указала взглядом на Командира. Потомок благородных пауков с аппетитом высасывал тысяченожку, длинную, точно свёрнутый шланг.

Броан нажал клавишу на синтезаторе, мгновение подождал и вытащил большую круглую миску, почти до краёв полную густой синеватой жидкостью. Воздух наполнил терпкий, дурманящий аромат, свойственный парному молоку сагейских трёхрогов. Муркот уже стоял рядом и тёрся о его бедро — очень осторожно, чтобы не уронить хрупкого по сравнению с ним Старшего брата… а главное — не разлить молоко. Броан поставил миску, и муркот принялся лакать. Язык у него был длинный, очень мускулистый и сновал туда-сюда, как черпачок.

«Может, ты бы ему хоть мяу-корня понемножку давал? — мысленно, чтобы зверь не подслушал, обратилась к Броану Гарьят. — Жалко маленького, тошно ему здесь. Ни охоты, ни Леса, ни врагов! А так хоть спал бы побольше. Я могу кое-кому написать…»

Она могла бы добавить, что зверь тут вообще никаким боком и добровольно тянул вместе с Броаном срок, но не стала. Зачем бередить.

«У муркотов от мяу-корня ослабевает слух и начинают расслаиваться когти, — ответил Броан. — А с полным брюхом ему надо двигаться, а не спать. Сейчас, после завтрака, я на месте моря сотворю дикую чащу, нашу, марханскую, вот пускай в ней сон и нагуливает… Ну что, Младший брат? — повернулся он к муркоту. — Согласен со мной?»

Обращение «Младший брат» было очень древним. На планете Мархан тысячи Оборотов отчаянно враждовали три разумных вида: люди, муркоты и броненосные змеи. Все три стороны дрались насмерть. Каждый день лилась кровь, сверкали клинки, когти и зубы, от жутких кличей смерти и ненависти увядали на деревьях цветы. Но потом разум всё же взял верх, и было сказано Слово. Вначале — между людьми и котами. Потом к Слову присоединились и побеждённые, загнанные в непроходимую чащу змеи. С тех пор люди построили могучую цивилизацию с россыпью городов, сетью космодромов, с быстрыми кораблями, нёсшими боевое дежурство на ближних и дальних орбитах. Однако Слово обязывало, и люди не тронули дремучего Леса, где в естественных условиях обитали змеи. А муркоты оговорили себе право выбора — либо на правах младших братьев следовать за людьми, либо оставаться в Лесу и жить так, как жили тысячелетиями их предки. Чтобы в чаще не разразилось новой войны, по периметру Леса до сих пор несли вахту специально обученные Охотники. Некоторые змеи считали их тюремщиками, но на всех ведь не угодишь…

— Мр-р-р, — низко, на грани инфразвука, подал голос Муркот и, демонстрируя согласие, показал свои способности к мимикрии.

По аспидному меху словно пробежала волна — огромный зверь исчез, как в воздухе растворился. Впрочем, не полностью: остались видимы глаза, усы, кончик носа и нижняя губа, перемазанная голубым молоком. Всё это немедленно уткнулось Броану в плечо, проехалось туда-сюда по руке и мягко упёрлось в живот. Ещё мгновение — и муркот вновь стоял между ним и Гарьят. Казалось, он хитро улыбался. Дескать, что с меня возьмёшь, я же шаловливый котёнок… младший братишка.

— Ах ты, пакостник! — Броан гулко похлопал его по боку и с шутливым отчаянием оглядел изгвазданный комбинезон. — Ну, разве мы с тобой не молочные братья?

— А тебе идет, — кивнула Гарьят и не выдержала, рассмеялась. — Как раз под цвет глаз!

Глаза у Броана были и правда синие, точно сапфиры. Во всём остальном, как и полагалось коренному мархану, преобладал белый цвет. Густая снежная грива, бледная бархатистая кожа, длинные пепельные ресницы. Вот только синих пятен на красном комбинезоне для полной цветовой гармонии и не хватало.

— Я рад, женщина, что ты находишь силы смотреть мне в глаза. — Броан дружески отстранил муркота, вернулся за стол и уселся доедать свои фрукты. — Смотри не опусти взгляд сегодня, когда мы сойдёмся. Не бойся, я оставлю свою левую руку свободной.

— Мне не нужна твоя слабость, мужчина. Покажи свою хвалёную силу! — В глазах Гарьят вспыхнули воинственные огни. — Ты не забыл, что сегодня моя очередь выбирать? Итак, — она мечтательно подняла глаза к розовому круйдскому небу, — никаких энергетических кирас, только нагрудники, наручи, боевые рукавицы и поножи. И никаких шлемов. Ты, мужчина, так и быть, можешь надеть ещё защиту паха. А биться будем, — она плотоядно облизнулась, — на больших парных зурских мечах. До третьей крови.

При этих её словах муркот оскалился, зарычал, судорожно ударил хвостом. Броан же чуть не выронил сладкий зелёный лист, потом к чему-то прислушался и наконец рассмеялся:

— Он говорит, что ты спятила. Будь ты его кошкой, он бы тебе живо вправил мозги. Один раз и на всю жизнь.

— Кто это там размяукался? А ну, брысь под лавку, — тоже рассмеялась Гарьят и погрозила муркоту пальцем. — Так ты согласен, мужчина? Если да, называй место и время. И не тяни, мне хотелось бы увидеть твою кровь до обеда.

Кажется, сомнений в том, кто кому пустит кровь, она не испытывала.

— В тренировочном зале больше не хочется, опять замучают советами…

Чешуйчатый зелёный плод на разломе был сливочно-белым, с чёрными песчинками косточек. Броан утверждал, что по вкусу его мякоть не уступала пресловутой сгущёнке, но Гарьят так и не снизошла лично отпробовать ни то, ни другое.

— Давай прямо здесь, женщина, — сказал мархан. — Примерно через час. Пока ты переваришь мертвечину, которой зачем-то наелась, пока то да сё, пока Мозг картинку меняет…

— Ладно. Не забудь взять регенератор, мужчина. Он тебе сегодня понадобится!

Гарьят поднялась одним текучим движением, кивнула и, выбросив объедки в утилизатор, с достоинством удалилась. Броан проводил её взглядом…

Настя. Сосед

Трактор, выскочивший на дорогу, был не первой молодости. Выцветший бордовый капот, ржавая выхлопная труба, грязные, словно специально заляпанные, стекла кабины… Огромные ребристые колёса были по обода то ли в раскисшей глине, то ли в навозе и напоминали ходилища змееногих титанов. Механический динозавр двигался не сам по себе, он выволок на дорогу ещё и прицеп, под завязку гружённый ржавыми трубами… Чудовищный поезд стремительно приближался, увеличивался в размерах, летел в лобовое стекло, а Клёнов, матерясь, всё никак не сдавался, всё давил на провалившуюся педаль. А руки, повинуясь водительскому рефлексу, выворачивали баранку, отводя неминуемый удар от себя и подставляя под него пассажира.

Бася, Басенька, милая, любимая жена, как же так…

Обычно в этом месте Клёнов просыпался, вытирал холодный пот и шёл на кухню курить, но не в этот раз. Сегодня за мгновение до неизбежной развязки его выдернул на поверхность звонок телефона. Беспокоил ни свет ни заря клиент — по делу важному, безотлагательному и, несомненно, денежному. Его «Лексус» грузили на эвакуатор возле Замостья.

— Ладно, подъезжайте, через полчаса буду, — посмотрев на часы, сказал ему Клёнов. — Да, всё починим, не сомневайтесь. До встречи.

Сев на кровати, он позвонил своему подручному Паше, предупредил о клиенте и пошёл начинать новый день.

В кухне, несмотря на раннее утро, уже кипела жизнь: топилась печка, мяукал под потолком телевизор, пахло свежезаваренным чаем, хлебом домашней выпечки и домашней же ветчиной, извлечённой из погреба. Настя резала её тонкими ломтиками, острый керамический нож скользил возле самых кончиков пальцев. В такие минуты легко было вообразить, что произошло чудо и зрение к ней вернулось.

— Здравствуй, дщерь.

Клёнов приостановился на пороге, привычно любуясь самым близким и родным своим человечком. Волосы цвета воронова крыла, глаза — ярко-зелёные, в его, клёновскую, породу, а взгляд, как у Баси, — два омута, бездна; увидишь — изумишься и не сможешь забыть… Всё же дети, в которых сливаются две мощные и очень разные крови, получаются удивительно хороши.

Клёнов потрепал по холке Ладку, чавкавшую в углу. Ретриверша, не прекращая еды, приветственно вильнула хвостом. Клёнов сел за стол и шутливо изумился:

— А я думал, у тебя всю ветчину уже соседский Кузя перетаскал.

— Да нет, он котик приличный, и нам кой-чего оставил. — Настя отложила свиную рульку и стала мыть апельсины. — Что ты, отец, сегодня так рано? Не заболел? Ничего не случилось?

Она никогда не называла его «папой», считая это слово манерным.

— У мужика «Лексус» посреди леса встал, к нам на эвакуаторе едет. — Клёнов принял из рук дочери стакан с апельсиновым соком, отпил, благодарственно мотнул головой. — Я ему зимой сигнализацию ставил, визитка в бардачке сохранилась, вот он и позвонил. Так что сейчас чайку с бутербродиком — и вперёд.

К своему статусу автоэлектрика и установщика сигнализаций (правда, известного на всю область) он относился по-философски и с юмором. Поначалу даже выдавал счастливым клиентам сертификат: «Ваша сигнализация установлена действительным академиком РАН Клёновым», а потом перестал. Кажется, после того, как взял в подручные Пашу — полковника, лётчика-испытателя, которому испытывать стало нечего.

— Сделаю комплексный, с сыром и ветчиной, — заверила отца Настя, вытерла о полотенце руки и направилась к холодильнику. — Чай уже заварился, наливай сам.

До самостоятельной выделки сыра она ещё не дошла, но вот пиво, которое они оба очень любили, подумывала варить.

Добродушная Лада между тем доела свою кашу с морковкой и куриными шейками, вылизала миску и со счастливым вздохом улеглась под ноги хозяину дома. Клёнов потрепал её по голове, и большая золотистая сука заулыбалась, застучала хвостом, подставила пузо. Прямо не учёная пожилая собака-поводырь, а щенок. Потешный, искренний и смешной.

— Девочка моя, Ладушка-оладушка. — Клёнов забыл про недопитый сок и забрал в ладони висячие шелковистые уши. — Нет, ну вот как некоторые несчастные без собаки живут?

Если по собачьим меркам, Лада была ему вроде коллеги, настоящий академик. Подготовка четвероногого поводыря — целое искусство, процесс очень длительный и дорогой. Зато и умеет Лада то, что человеку непосвящённому даже трудно представить: сопровождает хозяйку в транспорте, водит по лестницам, через рельсы, поребрики и перекрёстки, огибает ямы, лужи, заборы. «При исполнении» она не отвлекается ни на кошек, ни на птиц, ни на чужих собак, ни на прохожих. Пусть небо рушится наземь — для Лады существует лишь служба, которую она обязана исполнять.[52]

Клёнов приобрёл её лет восемь назад, окончательно убедившись, что инвалиды для отечества — обуза, лишние рты, нелюбимые падчерицы и пасынки. А так хоть что-то сделать для ослепшего ребёнка, ведь для родителей страшнее всего, когда они не в силах помочь…

— Живут как-то. — Настя нафаршировала домашнюю булочку, поставила тарелку перед отцом и, безошибочно нагнувшись, сгребла Ладу в охапку. — Никто у них не спит в настурциях, не жрёт укроп, не роет на клумбе метро… Ух, чмо ушастое! Ненавижу собак!..

Лада в восторге извивалась на полу, пыхтя и натурально сияя, очень любимая, очень ухоженная, безмерно счастливая. Настя застегнула на ней ошейник со знаками Красного Креста и Красного Полумесяца, распахнула дверь и очень по-хозяйски махнула рукой:

— Иди гуляй. Фиг с ними, с настурциями. Бог с ним, с укропом.

— Ну что, Настёныш, поеду. — Клёнов встал, глянул на часы и отправился собираться. Кроссовки поудобнее на ноги, сумочку с документами на пояс, очки-хамелеоны с диоптриями на нос… Сунул в карман нож, взял ключи от машины, толкнул дверь в гараж.

За стеной ждала чёрная махина «Лендкрузера» — не первой молодости, но ухоженного, надёжного и оборудованного на все случаи жизни. Клёнов садился в него, точно привычную рубашку надевал. Когда он открыл ворота и в гараж проникло утреннее солнце, в черноте бортов появился зелёный блеск, как у перьев в петушином хвосте.

Участок у них с Настей был большой, «обкомовской» нарезки, причём окультуренностью не блистал. Две одичавшие яблони и такая же малина, белый шиповник и… огромные, помнящие чухонцев и монархию, уносящиеся в небо сосны и ели. Могучие, замшелые, в шершавых панцирях коры, дремучие, как в сказке. Только с одной стороны периметра сказку нарушала невесёлая реальность. Выстроенный новым соседом капитальный забор…

«Ну вот, поднялся ни свет ни заря, не поел толком. Бутерброды, это ж не дело…» Настя сокрушённо вздохнула, потрогала специальные часы для слепых и, залив маслом дно чугунка, принялась крошить туда лук.

Отца она не просто любила. Он был для неё всем. Её учителем, другом, смыслом и надеждой всей жизни. Да что там — он и был её жизнью, её миром. Он — и ещё умница Лада. Конечно, у неё есть матушка Умай, только она где-то там, на высокой орбите, в своем чудесном дворце, за пеленой туманных видений. А недавно появился и…

Нет. В этом Настя себе признаваться решительно не хотела. Нет-нет — отец, Лада, матушка Умай… и баста. Вполне достаточно. Это её семья, и не надо попусту дразнить себя мыслями о чём-то ещё.

В печке уютно потрескивали дрова. Настя давно выучилась определять по звуку, на какой стадии прогорания они находились. Когда, судя по еле уловимому тонкому звону, в горниле остались только жарко дышавшие угли, она закрыла заслонку и задвинула вьюшку, «скутывая» печь. Сейчас там градусов триста, пусть отдыхает, выстаивается. Часа за три до предполагаемого возвращения Клёнова она поставит в печь чугунок с луком, бараниной и капустой — пополам свежей и квашеной. Когда подъедет отец, запах будет различим с того конца улицы.

А до тех пор…

Настя вновь потрогала часы, порывисто вздохнула и, взяв мобильник со стола, принялась звонить. Тому самому, кого отчаянно гнала из своих мыслей.

— Привет, сосед, — выговорила она и почувствовала, как забилось сердце. — Не против побегать? Что?.. Кого пожалеть? Какую старость?.. Ещё чего! — И соврала: — Я уже кроссовки надела!

Бегала она по утрам уже давно. Клёнов показал Ладе маршрут вокруг озера, километров на восемь, и ретриверша с удовольствием принялась водить по нему Настю. Сперва шагом, а потом и трусцой. Потом в полузаброшенном доме за забором поменялся хозяин и… как-то они встретились на тропинке. Оказалось, новый сосед тоже бегал по утрам, по тому же восьмикилометровому кругу…

Настя быстро натянула спортивные штаны, топик, хорошие беговые кроссовки, пристегнула на пояс сумочку для мобильника и ключей… И вдруг поймала себя на том, что прихорашивается, будто на свидание. «Фу ты!..» И, пробкой вылетая из дому, потрепала по загривку подскочившую собаку:

— Ладка, бди, остаёшься за старшего. Никого не впускать и не выпускать!

Уже некоторое время она брала собаку с собой больше по привычке и для того, чтобы доставить той удовольствие. И не потому, что отец снабдил её специальным GPS-навигатором для слепых и выучил пользоваться ультразвуковым сонаром. Нет, за её нынешнюю самостоятельность следовало благодарить матушку Умай. Небесная странница подсказала ей упражнения, позволявшие в совершенстве развить все органы чувств. Годы тренировок сделали своё дело: теперь Настя за пятнадцать шагов слышала, как бьётся сердце человека, улавливала запахи едва ли не лучше Ладки, ощущала самые незначительные изменения давления и температуры. Звуки обрели для неё цвет, запахи — осязаемую плотность, психологическое состояние людей — вкус, а вибрации — направление и протяжённость.[53]

Впрочем, об этом она рассказывала только отцу. Матушка Умай пожелала, чтобы это был их маленький секрет. А матушка Умай ничего не говорила просто так…

— Ну всё, будь хорошей девочкой, — виновато отстранила Настя Ладу, щёлкнула замком калитки… и с улыбкой повернула голову — услышала, как спускался с крыльца сосед.

Двигался он несуетно, ступал твёрдо. Воплощённое спокойствие и железобетонная надёжность. А ещё было в нем что-то тёмное, неопределяемое, будоражащее воображение, что-то очень опасное и неудержимое. В целом сосед напоминал Насте бульдозер. Мощный, безотказный, способный расчистить улицу от снега и… снести до основания всё, что встанет у него на пути. И пахло от него замечательно — здоровьем, уверенной силой, достоинством. Так-так-так, а это ещё что? Коньяк, шампанское, женские духи?.. Вот, оказывается, почему вчера он приехал хорошо за полночь, а сегодня никак встать не может. Ну ладно, будет тебе сейчас «старость уважить»…

— Привет, молодое дарование. — Сосед широко улыбнулся и без церемоний пожал Насте руку. — Давай, может, сегодня сачканём? По малому кругу, а?

Рука у него была тёплая и сильная, а малый круг измерялся тремя километрами. И молодым дарованием он Настю называл вовсе не на пустом месте. Она в самом деле написала роман. Фантастический. Вложила в него, как умела, всё то, что узнала от матушки Умай. Рассказала о Творцах Вселенной, о пространстве Тонких Миров и о том, что в этом Пространстве имелись Тёмная и Светлая стороны. Издательского интереса Настин опус не вызвал. Сейчас он висел в Интернете с минимальным рейтингом и добрыми комментариями типа: «Позор. Бредятина. Параша. Эта овца живого дальнобойщика хоть издали видела?»

«Этим комментаторам антиматерию и бластеры подавай, — утешал Настю сосед, которому роман, напротив, понравился. — И чтобы девицы с во-от такими ногами на фотонных звездолётах летали…»

— Сачкануть? Как говорил академик Уголев, двигаться необходимо. Особенно если невмоготу, — фыркнула Настя и задорно тряхнула головой так, что за спиной метнулись чёрные волосы. — Ты как хочешь, а я сачковать не собираюсь! Вперёд!

«Я тебе покажу прогулки по девочкам. Я тебе покажу, гад, женские духи…»

Сосед пожал плечами, вздохнул, и они взяли старт по песчаной улице, между высоченными ёлками, освещёнными утренним солнцем. Бежали молча, только Настя время от времени отрывисто щёлкала языком, упражняясь в звуковидении.[54] Одолев горку, бегуны миновали круглое озеро и выбрались на лесную дорогу. К этому времени Настя чуть не плакала от обиды — сосед не жаловался и не отставал. Правда, коньяком, шампанским и проклятой «Шанелью» от него разило уже так, что хоть святых выноси.

У границы посёлка дорога была здорово разбита колёсами грузовиков, но постепенно колдобины прекратились. Настя перестала щёлкать, пристроилась рядом и, простив разложенца, убавила шаг.

— Ну что, живой?

В её голосе слышалось участие, маскировавшее ревность и обиду. А ещё — злость на саму себя, недалёкую самку и замшелую дуру, не желающую понимать очевидных вещей. Вернее, принимать.

— Живой, — усмехнулся сосед. — Слушай, дарование, а в чернильнице у тебя что? Новое сочиняешь? Расскажи, если не в лом, а я вечером ирисок подгоню. Твоих любимых.

— Ореховых, — серьёзно кивнула Настя. — Хочу ещё роман написать, называться будет «Парадокс Ферми». Слышал, наверное? Звучит как-то так: если в космосе столько высокоразвитых цивилизаций… а это вытекает из бесконечности Вселенной… то где они? Почему до сих пор не вышли на нас? А не вышли… это уже мой роман… потому, — Настя подняла палец и усмехнулась как-то очень веско, со знанием дела, — что Земля находится в карантине как объект потенциально опасный для себя и других. Находится уже давно, ибо прежние контакты просвещённого космоса с землянами ни к чему хорошему не привели. Вот они и заперли дверь: никого не впускать и не выпускать. Никаких контактов. Пусть земляне и дальше мнят себя венцами творения, упиваются вседозволенностью и с песнями катятся на Тёмную сторону…

— Этот Ферми. — В голосе соседа послышались незнакомые, злые нотки. — Он свой парадокс придумал до участия в Манхэттенском проекте[55] или потом? Умник, блин… А про то, что спички дефективным деткам не игрушка, забыл? Или вспоминать не захотел? — Он развернулся, не сбавляя хода, и побежал спиной вперёд, контролируя дорогу периферическим зрением. — А в плане запертой двери, это ты хорошо придумала. Психи должны сидеть под замком. Особенно буйные и заразные. Вот только как этот галактический карантин тебе на практике представляется? В смысле, технически? Шарик ведь забором не обнесёшь…

Настю неизменно подкупала его манера вести разговор — так, словно ему было действительно интересно. «А что, если его занимает не только сюжет? Может, ему и рассказчица небезразлична?..»

— На высокой орбите над нами висит звездолёт Галактического Заслона, — принялась объяснять Настя. — Он очень большой, где-то с Луну, но мы его не можем засечь. Он… Ну… Если бы нам был виден центр Галактики, он бы отбрасывал тени, но его перекрывают облака космической пыли. Никто о нём и не знал, пока не изобрели радиотелескопы. Вот и звездолёт карантина окутан особым полем, сквозь которое нашими средствами не пробиться. А он себе потихоньку занимается своим делом: устраивает Солнечной системе электромагнитную блокаду, заворачивает назад любителей покопаться в нашей помойке… Он вообще много чего может. Рвёт пространство, трансформирует время, может вывернуть наизнанку звезду или в чёрную дыру её превратить…

Казалось, она не свои фантазии пересказывала, а вспоминала когда-то услышанное или прочитанное.

— А летает на этой Звезде Смерти[56] кто? — спросил сосед, ловко ныряя под еловую лапу. — Зелёные человечки?

— Да ну тебя, — рассмеялась Настя. — В основном они гуманоиды, хотя вопрос формы для них не принципиален. Просто человеческое тело в наших условиях наиболее функционально, вот они и берут его за образец… Даже если они по жизни инсектоиды. Им же дело делать надо, причём правильно. Для этого они и торчат в нашей глуши…

— В глуши, — повторил сосед, повернулся лицом по ходу движения, сделал резкий выдох и сорвал на ходу веточку вереска.

Знала бы Настя, что его тянуло к ней словно магнитом: румяная от быстрого бега, с растрепавшимися длинными волосами, она выглядела так, что сердце щемило, а пахло от неё и вовсе божественно — разгорячённой женщиной. И только взгляд зелёных глаз, невидящий, безжизненный, позволял держать дистанцию, которую он с самого начала себе определил.

«Нет, нет, нет, нет! Она совсем девочка, беспомощная, наивная и слепая. Бедный ребёнок. Поговорить с ней за литературу, ирисок привезти, по умной головёнке потрепать… А чего другого — боже упаси, и так грехов — пробу негде ставить…»

На орбите. Поединок

Дремучая марханская чаща вселяла оторопь и восторг. Древние деревья-великаны подпирали зелёными головами само небо, неся на могучих стволах целые посёлки растений помельче. В самом низу становилось понятно, отчего эволюция сделала предков Броана такими бледными и беловолосыми. Здесь было темно, как в пещере, а Пахнущая перегноем подстилка то и дело переходила в форменное болото. Тем не менее Броан и Гарьят быстро отыскали сухую полянку, словно созданную для поединка. Сюда пробивался солнечный свет, ему радовались синтезированные птицы, и совершенно натурально пахли цветы.

— Берегись! — предупредила Гарьят. Выхватила из ножен мечи и, чертя ими стремительные восьмёрки, пошла в атаку на Броана. — Хей! Хей! Хей! Хейю-у-у-у-у!

Оба были в высоких сапогах с голенищами-поножами, красными, чтобы не была видна кровь, боевых штанах и прозрачных нагрудниках, особым образом выделанных из кожи сагейских быков. Руки в латных рукавицах и блестящих наручах сжимали рукояти круто изогнутых клинков. Это были печально известные «огненные мечи» — опасное наследие давно сгинувшей зурской цивилизации. Они с лёгкостью «брали» любую броню, а при резком ударе о металл испускали потоки цветных искр. Бывалый воин, умеючи пользуясь этим свойством, мог отвлечь супротивника, испугать, смутить, даже увечье нанести, хлестнув по глазам. А затем уже сверкающим, не знающим преграды клинком…

Поединщики бешено вертелись на поляне, звонко скрещивались клинки, падающими звёздами сыпались стремительные искры… Валявшийся поодаль муркот поднял голову только тогда, когда люди остановились, погасив гибельный фейерверк.

— Раз! — торжествующе сказала Гарьят и сделала отточенное, полное жуткого совершенства движение отряхивания клинка. — Поправь меня, мужчина, или у кого-то в самом деле идёт кровь?

Снежная грива Броана у левого плеча стремительно меняла цвет — кровь ручьём текла из рассечённого уха. Она капала на прозрачный нагрудник, оставляла липкие разводы на коже. Очень яркие на бархатно-светлом.

— Продолжим, женщина, — невозмутимо ответил Броан.

И опять полетели каскады искр — алые от его мечей и золотые от клинков Гарьят. И опять смертельный вихрь довольно скоро иссяк. Его потушила кровь, неспешно засочившаяся у Броана из длинной царапины на правом плече.

— Всё, мужчина, бери регенератор, — опустила мечи Гарьят. В её негромком голосе больше не было торжества. — Я подожду. Если ты ослабеешь, мне станет неинтересно биться с тобой.

А у самой в глазах пожаром разгорались непонимание, сомнение, прозрение и злость. Она словно нащупала ответ на некий сложный, давно снедавший её вопрос. Между тем муркот поднялся, оценил обстановку, заворчал и решительно улёгся между Броаном и Гарьят. «Всё, двуногие. Дальше только через мой труп!»

— Не беспокойся, Младший брат. Уйди, — велел ему Броан. — Я умею считать до трёх, женщина. Давай убедись, так ли я ослабел.

Он как будто не чувствовал ни боли, ни кровопотери, ни даже досады от грозящего поражения. Исход поединка его, казалось, вовсе не волновал.

— А не пошёл бы ты знаешь куда?! — вдруг разъярилась Гарьят, выругалась и бросила в ножны оба клинка. — Ты не боец, а хитрый притворщик, а я… — она внезапно то ли застонала, то ли рассмеялась, — я распоследняя дура. Мы с тобой словно эгилонские псы во время брачной игры! Сука всё кусает, кусает, кусает кобеля, а тот не даёт сдачи, даже не отстраняется. Где твоя коронная «вертушка», Броан? «Двойной полёт змеи»? «Песня в ночи»? Где? Да ты, если бы захотел, убил бы меня с самой первой атаки. Одним клинком! Сломанным! С закрытыми глазами!.. А ты не хочешь. Ты ждёшь. А я, дура, все кусаюсь, кусаюсь… И не смотри на меня так, мархан! — Она вдруг придвинулась к нему вплотную, перешла на шёпот, заглянула в глаза. — Не забывай, я из клана Истинных. Мои матери с самого Нашествия не знали мужчин. И я не нарушу их священный завет. Слышишь, Броан? — Гарьят сверкнула глазами. — Не нарушу. Помни об этом… — Она гневно дёрнула плечом, резко повернулась, собираясь уйти, однако о чём-то вспомнила, подхватила регенератор и активировала форсированный режим. — А ну замри!

Надела радужно переливающееся кольцо Броану на шею, ожгла свирепым взглядом — и всё же ушла, только зашуршала под ногами потревоженная трава.

— Да знаю я… — Броан вздохнул, мягко опустился на землю и сказал муркоту: — Если бы она была твоей кошкой, ты быстренько вправил бы ей мозги. Только она, брат, не кошка. Она женщина. И аркарейса…

Лёг навзничь, вытянулся, закрыл глаза и отдался объятиям восстанавливающего поля. Оно легко залечивало раны, унимало боль, творило лимфу, жёлчь, кровь… Вот только занозу из души вытащить никак не могло.

Узер. Праздник

Наступал третий день Праздника Летнего Солнцестояния, близился рассвет, ритуал перерождения Великого Осириса был в самом разгаре. Меж огромных, покрытых росписью колонн струился благовонный дым, звучали шушан-удуры, во внутреннем дворе храма разыгрывали волнующую мистерию. В начале действа лучезарный Хра в образе солнечно-рыжего Кота сокрушал под развесистым деревом змея Ими-Ухенефа — кромсал огромным тесаком длинное цветастое тело, сплетённое из пальмовых волокон. Да не один, конечно, а с преданными соратниками: грозным Анхуре, свирепым Упуаутом, могучим Мехен-Та. Затем победоносный Хра изводил под корень приспешников нечистого супостата — змеев Индифа, Бабаи, Демиба, Апопа, Джесертепа, а также крокодила Магу.

Священная мистерия, исполненная с искренней верой, поистине завораживала, зрители поддерживали защитников жизни многоголосым криком, впадали в экстаз, дети рвались помочь небесному воинству. Тысячная толпа, казавшаяся единым живым существом, дышала пивом, маслом, потом и чесноком. В бархатное небо уже выплывало созвездие Саху, вслед за ним, одновременно с восходом Солнца, замерцает великая звезда Сотис, и в Египте начнется новый год. Он принесёт благословенный разлив Великой реки. Изобилие воды, плодоносный ил на пшеничных полях, урожай… жизнь!

«Не верьте тому, кто скажет вам, будто жизнь божества — сплошной праздник. — Узер смиренно вздохнул и медленно, осторожно, чтобы не заметили зрители, переменил положение на троне. — Не верьте тому, кто скажет вам, будто бог повелевает своими смертными подданными как хочет, сам же нисколько не зависит от них…»

На самом деле, конечно, жаловаться было грех. Его культ, по крайней мере, обходился без драм, без ужасной, хотя и временной, кончины от рук подлых врагов. Узер сидел в мягком анатомическом кресле, в благополучном удалении от толпы, под сенью опахал, под непроницаемой защитой голограммы, проецируемой «Джедом». «Анх» ненавязчиво ограждал его от чрезмерной жары, у подножия трона стояли жрецы-херихебы, следившие за правильностью церемоний, военачальники-маджаи, блюститель веры — иерофант. Самый цвет, самая соль, самые ревностные служители своего бога, вечно прорастающего, цветущего и колосящегося. В местном произношении — Осириса.

У них всё получилось. В размеченных Джехом каналах и рукотворных озёрах плескалась вода и сновали рыбацкие лодки, никогда не возвращавшиеся пустыми, урожай следовал за урожаем. Когда светозарный Осирис посещал свой народ, ему подносили для благословения младенцев. Да и собственный сынок Гор подрастал крепышом и обещал стать героем — не иначе, в деда Геба пошёл. Чего ещё желать?..

…А вот чего. Узер подумал о том, что давно не виделся с Зетхом. Надо будет или в гости завернуть, или хоть звякнуть по голосвязи, узнать, как у брата дела. Хотя и тут беспокоиться было особо не о чем, ведь Зетху по жребию досталась лучшая часть пирога, и он не из тех, кто склонен разбазаривать подарки судьбы. Рыжий владел Нижним Египтом, землёй, без преувеличения благословлённой Творцами, прозванной за плодородие Чёрной. Брось в неё пепел из курительницы, окропи водой, и вырастет тринопля. Да такая, что руки отвалятся, пока урожай соберёшь. Возделанные поля трижды в год отдаривали землепашцев просом, пшеницей, полбой, ячменём, овощами, бобами всевозможных сортов и разноцветным хлопком. Излишки перевозились по реке и по целой системе мощёных дорог — до самого выхода к межматериковому морю…

Чтобы в таких условиях бедствовать, надо было родиться вовсе без рук, а главное, без головы, и к Зетху это уж точно не относилось. «Да, надо как-нибудь выбрать время и пригласить его в гости. Хра давным-давно остыл, Небетхет больше не даёт ни причины, ни повода для ревности…»

На безмятежном, точно здешние небеса, жизненном горизонте просматривалась лишь одна чёрная тучка. Наблюдатели. Репты.

С той достопамятной встречи Зетх их больше не видел, но знал, что они обустроили себе целую систему подземелий и основали там собственный культ. Якобы тайный и, естественно, чёрный. Но эта чернота была не от плодородного чернозёма, а от самой Тьмы. И народ к ним тянулся соответствующий: ворьё, осквернители могил, насильники и предатели. Себя репты причислили к владыкам загробного мира, уничтожителям земных тел грешников, что, согласно местным верованиям, и души обрекало небытию. Имена новых богов вполне отражали их суть: чего стоил хотя бы «Сжигающий Миллионы»!..

Такие вот наблюдатели. Которым по статусу вроде бы полагалось только присматривать за происходящим, ни во что особо не вмешиваясь.

Надо будет обсудить это с Зетхом. А там, собрав побольше улик, выйти на Хра. И уж тогда, заручившись его поддержкой и помощью…

Только ни к чему хорошему это не приведёт. Сотрёшь в порошок одних — явятся другие, ещё хуже. Страшная штука, эта Тёмная сторона. «Собственно, а как вообще вышло, что репты здесь оказались?..»

…А мистерия в честь богов тем временем достигла неистовства: всё гуще клубился хмельной дым, всё стремительней делались ритмы… пока наконец, отвечая на совокупный призыв многих сотен людей, над горизонтом не поднялась лучезарная Сотис. Дружно, с новой силой грянули шушан-удуры, взвизгнули цевницы — и ликующая толпа пала ниц.

Осталось нанести заключительный, действительно божественный штрих.

«Помогите, Творцы… — Узер покачал на руке „Уас“, снял с предохранителя, тщательно взял прицел. — Я спокоен, я спокоен, я совершенно спокоен. Я уверен в себе, я уверен в своих силах, я самый лучший. Моя рука тверда, мой глаз меток…»

Ему предстояло явить чудо. Поджечь огромную бадью, наполненную до краёв горючей смесью, дабы небесный костёр возвестил начало нового года. На протяжении всей мистерии Узер старался на бадью даже не смотреть, но глаза то и дело находили её помимо его воли. В этот раз её расположили жутко далеко, да ещё и на вершине пилона. И промахнуться нельзя. Узер, конечно, предусмотрительно попросил Упуаута подстраховать его с лучемётом, но стоило представить, как горестно покачает головой Хра, и желудок норовил подняться к горлу. Славный полководец Геба на такой дистанции не промахивался. По неподвижной мишени, при вполне достаточном освещении, да не в бою, где горит воздух и кипит расплавленный камень…

Узер сконцентрировался, задержал дыхание, мысленно устремился в цель, подгадал паузу между двумя ударами сердца — и плавно надавил на спуск.

Вспыхнуло, грохнуло, взорвалось в ушах, резануло глаза. Попал!!!

— Осирис!.. — выдохнула толпа и развернулась, простирая руки к высокому пьедесталу, где на троне высился Узер. — Осирис! Отец наш, Осирис!

Сегодня, правда, к живому богу за благословением было не подойти. Кругом престола бдели львы — могучие маджаи, жреческая гвардия и бритоголовые месниу, «железные люди». За благословением — в другой раз, где-нибудь в колосящемся поле, у только что выкопанного канала. Там Осирис будет близким и понятным, точно росток, выглянувший из земли. Сегодня же он являл свою божественную славу — да и то краешком, отсветом, дабы не ослепить и не погубить своих верных…

На другой день Узер делил священные хлебы. Ещё тёплые, из печей, громадные, увенчанные рельефным изображением Ключа Жизни, скопированного с его «Анха». Жрецы разломают крупные куски на множество более мелких, потом их будут делить ещё и ещё, пока не достанется каждому до самого последнего из жителей царства. Жрецам известно: если хоть кто-то окажется обойдённым, наказанием для виновного может стать смерть. Знать бы им ещё, что затейница Исет придумала добавлять в тесто малую толику дивитола. Такую, чтобы на срок жизни особо не повлиял, но с гарантией добавил здоровья, вселил бодрость, зажёг глаза светом…

Вот так рождается безграничная вера в могущество богов и горячее желание служить им верой и правдой. Узер только мысленно разводил руками, понимая, что мужской разум на подобное не способен.

Он разламывал один хлеб за другим, отрабатывая божественную повинность, и мечтал, как по завершении церемоний устроит себе прогулку на лодке. Он велит принести двадцать весел с лопастями из эбенового дерева, отделанными золотом, и с рукоятками из дерева секеб, выложенными серебром. И пусть придут двадцать прекрасных жриц с волосами, заплетёнными в косы. И пусть наденут они сетки из бисера, возьмутся за вёсла и медленно повезут его по глади озера в густые заросли камыша…

Завершив наконец казавшийся нескончаемым труд, Узер начисто забыл и о бисерных сетках, и о серебряных рукоятях — повёл в сад на прогулку наследника своего. Он шёл под руку с женой, в неизменном обществе друга Джеха…

Чего, спрашивается, ещё?

Брагин. Своё дело

Говорят, сны снятся всем. Кто считает, что спит без сновидений, тот просто не может вспомнить приснившегося.

Брагин всю свою жизнь, закрывая глаза, без затей нырял в темноту, а затем — по ощущениям, секунду спустя, — выныривал обратно в реальность, так что россказни обо всяких там вещих, кошмарных, смешных и всего лишь занятных снах обычно слушал как байки про инопланетян, ибо его собственный опыт свидетельствовал: такого не бывает.

И лишь в последние годы, слава богу нечасто, стало случаться, что в самый момент пробуждения из глубин памяти поднимались не то чтобы связно «оформленные» подсознанием картины воспоминаний — так, нечто смутное, трудноуловимое, какие-то клочки и обрывки на уровне ощущений. Судорожный последний вздох, тихий предсмертный хрип, успокаивающееся, тяжелеющее под руками тело…

Вот и сегодня Брагина не миновало. Вздрогнув, словно от удара током, вскинулся на постели, открыл глаза и спустил ноги на прохладный линолеум. Дачный домик, который отписал ему Щепов, до смены хозяина несколько лет простоял фактически брошенным, ещё немного, и начал бы разрушаться. Вступив во владение, Брагин нанял работяг только для замены чахоточного забора действительно надёжной оградой, а все предложения по ремонту самого дома вежливо отклонил. Засучил рукава, постепенно подкупил нужный инструмент, взялся осваивать разные строительные специальности… И мало-помалу так вошёл во вкус, что аж сам удивлялся. Вот этот самый пол, например, он привёл в чувство только месяц назад. То-то, наверное, удивлялись на соседней стройбазе, когда дядечка в потёртом рабочем комбинезоне накупил разномастных остатков линолеума и подогнал для погрузки не облезлую «Ниву» с прицепом, а «Хаммер».

А какой, оказывается, это кайф — лезть по собственноручно приколоченной обрешётке, волочь за собой на верёвке шуршащий лист ондулина и коленями в наколенниках ощущать надёжность конструкции! А потом слушать, как лупит по крыше дождь, и осознавать, что она не протекает только в тех местах, где крыл её сам!

«Птичка под моим окошком гнёздышко для деток вьёт. Арматуру тащит в ножках и бетон в носу несёт…»

Час был самый что ни есть глухой, но Брагин понимал, что вряд ли сумеет снова уснуть. Немного посидев, он спустился на первый этаж, отпер дверь и вышел во двор, в сырые и зябкие предрассветные сумерки. Средства позволяли ему оборудовать в доме спорткомплекс чуть не олимпийского класса, но он предпочёл повесить между двумя ёлками турник, сделанный из куска водопроводной трубы. Подтягивания, выходы силой, подъёмы переворотом… До края, до упора, до темноты в глазах, до яростного стона сквозь зубы… Под мелким дождичком, что уже третьи сутки не прекращая сыпался с низкого неба…

Покончив с тем, что у него называлось разминкой, Брагин вернулся в дом и снял с крючка рюкзачок. В рюкзачке, завёрнутые в «трофейную», то бишь доставшуюся с домом, древнюю скатерть и обмотанные липкой лентой, лежали стопочкой пять жёлтых шамотных кирпичей, оставшихся от строительства печки. Каждый весом ровно четыре кило. Дорожку к Изумрудному городу, конечно, не вымостишь, хотя… хотя…

Всё у Брагина было не как у людей. Свою дорожку из жёлтого кирпича он волок на себе. Ножками, ножками, ножками — сперва по асфальту, потом по гравию и утоптанной земле, по травке, мирно спящими дачными улочками… Каждый раз, выходя на дистанцию, Брагин вспоминал ту ночную пробежку с миллионами на горбу. Нет уж! Лучше с кирпичами. И без пиротехнического сопровождения…

Вернувшись, Брагин сбросил мокрые лямки и будто в самом деле пяток кирпичей скинул с души. Теперь под душ — тёплая вода из лично установленного бойлера. Потом на кухню, где как раз отработал электрический чайник. Чай Брагин с подачи покойного шефа повадился пить смешанный, чёрный с зелёным и добавлением каркаде. А дальше — собираться на службу, благо его фирма, «Эвкалипт», была из тех, которые не спят круглые сутки. Костюм, рубашечку, штиблеты, ствол… носки и галстук в тон. Пиджачно-галстучная униформа Брагину жутко не нравилась, да куда денешься — ноблес оближ.[57]

В самый разгар одеваний дал о себе знать лючок на входной двери, по-хозяйски протопали крепкие лапки, и с веранды послышалось знакомое чавканье. Это вернулся после ночных гулянок мелкий — то есть относительно мелкий, весом где-то полпуда, — хищник по имени Кузьма. Он достался Брагину вместе с домом, рахитичный котёнок, который сидел на крыльце перед запертой дверью, всем своим видом показывая: «Я тут живу». И новый хозяин домика, уже наводивший справки о племенных питомниках «сибиряков», помнится, присел на щелястые доски рядом с малышом, погладил его и сказал: «Ну, значит, дальше будем жить вместе». Доверчивый котёнок выгнул спинку, потёрся о его бедро, а потом забрался на колени и замурлыкал. Так оно и пошло.

— Привет, зверюга, как дела? — Брагин, благоухающий «Богартом», в костюмном параде, вышел на веранду, оценивающе глянул, хмыкнул, качнул уже вовсю седеющей головой. — Да, вижу, в порядке.

По щеке питомца тянулись длинные кровавые отметины, след чьих-то отточенных когтей. Однако держался кот бодро. Реальная жизнь есть борьба, а шрамы красят морду настоящего мужчины.

Брагин подождал, пока тот не доест и не допьёт, и дал команду:

— Поехали.

Дважды повторять не пришлось. Прошмыгнув под ногами, Кузьма замер перед дверью в гараж и сделал хвост павлиньим пером. Он вырос в машине и, в отличие от большинства кошек, считал её не камерой пыток, а филиалом уютного дома. Привык и к утробному ворчанию дизеля, и к вкрадчивому шуршанию шин, и даже к мерзким, на его взгляд, запахам. Он не стал ждать, пока Брагин откроет дверцу. Одним прыжком взвился на крышу, нырнул в открытый люк и устроился на сиденье. Теперь — свернуться клубком и отдыхать от ночных подвигов. А там и в окошко можно будет посмотреть…

— Танкист, — хмыкнул Брагин. Живя бобылём, он вполне отдавал себе отчёт, что у него постепенно вырабатывалась привычка разговаривать с Кузей, с печкой, с автомобилем… Ну и что, собственно? Кому какое дело?..

Он вывел джип, запер гараж, набрал код на пульте сигнализации, закрыл входную дверь, снова залез в машину и не спеша стартовал со двора. Ворота за ним закрылись автоматически. Мощные, основательные, без гранатомёта не подберёшься. Ну да, мой дом — моя Брестская крепость. В России живём!

«Хаммер» между тем прокатился мимо заборов, потом вдоль лесополосы — и, перевалив через рельсы переезда, выбрался на раздолбанный грейдер, ведущий к шоссе. Страна (по крайней мере та её часть, что жила по московскому времени) ещё видела сны, однако Брагин давно уже понял: кто рано встаёт, тому Боженька даёт. В данном случае — счастливую возможность избежать пробок на Кольцевой. «Хаммер» влез на изрытую ливнями горку, коротко мигнул поворотником и ушёл по Приозерскому шоссе в сторону города…

Ближе к городским пределам уже соорудили несколько кусков новой скоростной дороги, но в ореховских окрестностях трасса, некогда выстроенная узкой и извилистой — уворачиваться от вражеских самолётов, — до сих пор всё такой же и оставалась. Это наводило на неизбывные размышления о судьбах страны… особенно если сравнивать нашенские дороги с их аналогами в некоторых других странах. Над которыми мы некогда одержали победу.

Брагин временами задумывался, что стал бы делать он сам, если бы вдруг проснулся царём всея Руси. Результаты этих размышлений всякий раз заставляли его улыбаться убожеству собственной фантазии. Стань Брагин царём, точно угодил бы в анналы истории на одну страницу с Иваном Грозным и Владом Цепешем, который Дракула. Иных граждан он бы прилюдно повесил на рояльной струне, иных на кол посадил, иным — просто отрубил башку. Есть за что, видит бог… Ну, затем друзей бы верных одарил. По-царски, с размахом. Себя бы, многогрешного, по многовековой традиции российских правителей тоже не обошёл бы… Ну а дальше?

А фиг его знает, что дальше. Наверное, сельское хозяйство, медицина, образование, наука… и прочие сферы, которые Брагин представлял себе исключительно смутно, поскольку дальше своего майорского шестка в этой жизни мало что видел. Власть же — штука сложная, да ещё, говорят, развращает. А спросить, как быть с ней, — и рад бы, да не у кого. Раньше рядом с князем, помимо специалистов-советников, непременно стоял жрец, волхв, посвящённый — то бишь мудрец и носитель нравственного начала. Сейчас возле престолов толпятся шарлатаны и воры, а так называемые волхвы разъезжают на бронемайбахах с охраной. Так что нынешние князья получаются типа не очень и виноваты. Правят по душе, истово, как умеют. Вернее, как видят окружающий мир. А он для них плотный и угловатый, пропитанный болью и злом, движимый деньгами и враньём…

В сто пятнадцатый окончательный раз уяснив, что царь из него получился бы скверный, Брагин вывернул с Токсовского шоссе на Кольцевую и вскоре прибыл на службу. Запарковался на привычном месте, люк плотно прикрывать не стал, благо погода позволяла оставить Кузьме свободу выбора, и выбрался на пока еще свежий утренний воздух. Крякнул, потянулся, глубоко вздохнул, повёл зорким хозяйским глазом по сторонам: ворота, периметр, камеры наблюдения, транспортный парк… Всё в ажуре. Подтянул узел проклятого галстука, застегнул ненавистный пиджак и направился к добротной, резного дуба, двери. Рядом со входом висела бронзовая плита, гласившая золотыми буквами: «Охранное агентство „Эвкалипт“». Вот так, не тигр, не барракуда, не акула, не вепрь, не щит, не булат и не гранит. Мирное дерево, из которого делают лекарственные вытяжки и масла. Только не все знают, что рядом с эвкалиптом всякая зараза дохнет. Вот и делайте выводы.

За дверью располагался стандартный чоповский набор: дежурная часть, «оружейка», «пультовая», комната размещения групп быстрого реагирования. Сверх стандарта, имелись раздевалка, спортзал, даже тир в подвале для пистолетной стрельбы. Плюс сауна, душевые и личные кабинеты начальствующего состава. Всё складно, всё по уму, всё производит впечатление размаха и очень основательной, несуетной мощи. Как и было задумано.

— Здравия желаю, Николай Васильевич, — поднялся при виде Брагина оперативный дежурный, бывший морпех. — В хозяйстве всё штатно, без происшествий.

Глаза у дежурного после бессонной ночи были красные, как у кролика. Молодец, морпех, бдит, держится за место. Такую, как здесь, зарплату поди поищи. Плюс гарантия стабильности и полной законности происходящего.

— Ну и ладно. — Брагин пожал ему руку, с одобрением кивнул и в подробности вдаваться не стал и отправился к себе.

В юности Коля Брагин вечно попадал в ситуации, когда на него возлагали персональную ответственность за какое-нибудь дело, будь то уборка класса или выпуск праздничной стенгазеты, давали бригаду помощников… и ни малейшего рычага воздействия, чтобы заставить их шевелиться. Так что дело сдвигалось с мёртвой точки только тогда, когда Коля принимался делать всё сам. Сколько лет минуло, но от тогдашних комплексов Брагин не избавился и до сих пор. То и дело сам себя хватал за руку: нечего вникать во всякую мелочь, на то заместители есть. Настоящее дело руководителя — держать под контролем ситуацию в целом и решать смысложизненные вопросы.

Этих самых вопросов Брагин по первости нарешался по самое «не балуйся», просто по глупой привычке влезать по водосточной трубе, минуя открытую дверь. Щепов, земля ему пухом, помимо домика в Орехово и полугодовалого «Хаммера», оставил Брагину свой бизнес, но тот не взял. Сказал внезапно объявившейся родне, братве, каким-то друзьям завещателя: «Не претендую. Берите». Сам добыл денег, напрягся и вдохнул жизнь в своё собственное детище — охранное агентство «Эвкалипт».

Ни у кого не занял, никого в долю не пригласил — здесь, как на войне, командир, сиречь хозяин, должен быть один. Даже самых верных людей, Гену, Шкета, Гвоздя, позвал к себе заместителями. На зарплату, не в долю. И делу посодействовал, и друзей сохранил, ибо отлично знал, что там, где начинаются деньги, всё человеческое очень быстро кончается. И тому примеров — не счесть.

Кабинет Брагин устроил себе неподалеку от тира, в бывшем бомбоубежище, — если не знать, фиг найдёшь. Для нашего бизнеса самое то: метровые стены, бронированная дверь, полнейшая тишина, защищённость и уверенность. Стол, сейф, диван, кондиционер, тихо урчащий холодильник… Одну стену от пола до потолка занимали фотообои: мачтовые сосны, дремлющие над лесным озером. У могучих извитых корней стояла Кузина кормушка. Вот для кого начальственная дверь была открыта всегда.

— Просыпайся, дело есть, — сказал Брагин ноутбуку на столе. Открыл крышку, хотел было проверить почту, но не дали. По внутренней связи объявился дежурный:

— Николай Васильевич, Кузя пришёл, жрать просит. Что давать?

Кошачьи мисочки стояли повсюду. В дежурной части, в пультовой, в комнате отдыха резерва. Запасов харчей тоже хватало. Случись атомная война, кот, наверно, пережил бы всех.

Сотрудники баловали и любили кота, считая его неофициальным талисманом агентства.

— «Феликса» с курицей, которая в желе, — сделал выбор Брагин.

Опять хотел забраться в почту, и опять не дали. В дверь чередой пошли заместители, начался новый рабочий день. Вопросы, ответы, финансовая чехарда, игра российских законов в одни ворота — державные. А клиенты, а объекты, а друзья-товарищи менты, а сопровождение ценных грузов куда Макар телят не гонял… Затем, уже ближе к полудню, когда Брагин собрался на обед, за дверью истошно заорали, с напором поскреблись — и пожаловал отоспавшийся Кузя. Пришёл, естественно, не просто так, за вниманием и кормом насущным.

— Сколько можно жрать, может, у тебя глисты? — зверски глянул на него голодный Брагин, однако делать нечего — и покормил, и механическим мышом позабавил. А куда денешься, меньший брат, почти родня… Посмотрел, как кот устраивается на ноутбуке, обречённо махнул рукой и, не пытаясь согнать с лица невольную улыбку — «Нет, это, блин, не ЧОП „Эвкалипт“. Это какой-то кошкин дом!» — наконец вышел наружу.

Кто не знает, что такое питерский июль, тому, как говорится, лучше и вовсе не знать. Всю последнюю неделю простояло плюс двенадцать градусов, и каждый день лил дождь. Моросило даже под утро, пока Брагин истязал себя на турнике и таскал по ореховским улицам кирпичи, но сейчас тучи унесло, ветер стих и городу улыбалось проглянувшее солнце. Неужели всё-таки лето?..

В кафе «Забава», расположенном по соседству, безбожно морозили кондиционеры, зато на столах всегда были чистые скатерти, а из кухни благоухало картошкой, борщом, котлетами, селёдкой, блинами, выпечкой и вообще всем, чего может пожелать человеческая душа; имелось специальное меню для вегетарианцев и даже зелёные коктейли для сыроедов. Сотрудники «Эвкалипта» когда-то пресекли в кафе попытку поджога, и теперь их порывались кормить здесь бесплатно. Брагин сделал заказ и подумал о том, что на самом деле никто не стряпал лучше, чем Настя, дочка его соседа по ореховской улочке.

Он помнил, как всего через день или два после его вселения в домик она подозвала его к забору и совершенно неожиданно протянула закутанную в полотенце кастрюльку. Под крышкой обнаружилась порция горячего, по всем канонам приготовленного ферганского плова. Когда они с Кузей доели нежданную благодать, на смену пустой кастрюльке прибыл чугунок, и обычная с виду перловка на вкус оказалась пищей богов.

На третий раз Брагин догадался, что девушка была слепая.

С той поры он повадился таскать Насте из города то конфеты, то фрукты и переделал одну из секций забора, устроив в глухом полотне подобие форточки. Даже сотворил несусветную глупость — подловил на улице Клёнова-старшего, седого неулыбчивого мужика, поздоровался и по-соседски предложил всемерную помощь, от поиска хороших врачей до физической подмоги по хозяйству. Разговор не продлился и пяти минут; Брагину хватило, чтобы понять: его успели за что-то активно невзлюбить и контактов с Настей вовсе не одобряют. Уважая родительскую волю, Брагин твёрдо собрался взять под козырёк, но… на другой день Анатолий Ильич куда-то уехал, и спустя полчаса Настя уже стояла у «форточки» с дымящимся горшочком в руках. Брагин, чинивший крышу, отложил гвоздодёр и кувырком скатился к ней по стремянке. Куда и подевалась вся его твердокаменная решимость…

…Рядом с кафе, наискось через улицу, располагался кондитерский магазинчик с невероятно оригинальным названием «Шоколадница». Здесь Брагин был постоянным покупателем, продавщицы с ним приветливо здоровались. Нырнув в низенький полуподвал, он купил килограмм сырных палочек (Настя пекла их гораздо вкусней магазинных, но почему-то с удовольствием ела покупные, видимо ради разнообразия), убрал их в пакет и… сам себе удивляясь, по неожиданному душевному движению присовокупил шикарный большой торт. С персиками, ананасами и со взбитыми сливками.

И уже у себя в кабинете, задумчиво убирая покупки в холодильник, вдруг спохватился, посуровел, скривился, как от зубной боли. «Ну вот, опять начинается. Заигрываем, блин, бес в ребро. Заходим козырно, с торта…»

Когда-то Брагин полагал, что испытывает к юной соседке исключительно отцовские чувства. Теперь он был не так в этом уверен. Совершенно ясно оставалось только одно: Насте он был совершенно не пара. Старый уже, побитый жизнью кобель… да ещё и матёрый душегуб. А она?

Что такое Настя, словами Брагин описать был решительно не в состоянии. Только то, что в его понимании «Настя» и «счастье» были если не синонимами, то, во всяком случае, очень близкородственными словами. А ещё она была единственной дочкой опального генерала. Естественно, он навёл справки. Клёнов-старший некогда летал очень высоко, на уровне кремлёвских звёзд. А потом каким-то образом не вписался в систему и спикировал из заоблачных высей. Прямиком в автокатастрофу (ага, совершенно случайную…), в которой погибла его жена, а дочь утратила зрение. И теперь к этому единственному свету в окошке взялся подбивать клинья он, Брагин. Повадился, понимаешь, бегать с Настей трусцой, приёмы самообороны показывать, торты ей таскать… Эх… Неужели придётся продавать обихоженный домик и валить из Орехово? Нечего портить девчонке жизнь, и так-то не сахар…

— А ну-ка брысь, нашёл где разлечься! — Брагин в сердцах согнал Кузю, открыл ноутбук и наконец просмотрел почту. Заглянул в первый ящик, выгреб спам и рекламу, кое-чем заинтересовался, распечатал электронный конверт…

Всего мейлбоксов у него имелось с полдесятка. Четыре рабочих и один запасной, о существовании которого было известно только одному человеку. Туда Брагин заходил чисто автоматически, обманывая себя, главным образом для того, чтобы ящик не закрыли: писем не было уже несколько лет. Зря ли говорят, что надежда умирает последней…

…А ещё сегодня был четверг, и с утра моросил дождик. Оставалось проверить насчёт рака, свистевшего на горе, но это было уже и не важно, потому что в ящике было послание. Короткое и донельзя деловое.

«Коля, привет. Двигай в Бангкок, тут тепло и вкусные фрукты. Как прилетишь, купи сим-карту, кинь на почту номер и не выключай мобильник.

Твой П.».

Гернухор. Голос крови

С полуразвалившейся пристани, помнившей, вероятно, ещё Первую Игру, открывался замечательный вид: величественная река, веерные головки папируса, блики солнца на жирных спинах гиппопотамов. Вились радужные стрекозы, матёрый крокодил начал было присматриваться к детёнышам речных исполинов, но те находились под слишком бдительным и надёжным присмотром, и хищник, оставив охотничьи надежды, бревном зарылся в ил.

Насколько Гернухору было известно, взрослому гиппопотаму вообще некого было бояться. Разве что таинственного чудовища, о котором рассказывают чёрные племена…

Бывший полутысячник Гернухор, который никогда уже не станет полным тысячником, сидел на древнем тёплом камне и сквозь заливавший глаза пот смотрел на маленький дисплей инъектора, плотно прижатого к правому боку. Вот толстая игла вошла в печень, автоматически достигла нужного места, и внутрь сквозь неё не спеша пошёл дивитол.

Гернухору казалось, будто в подреберье ему неотвратимо вворачивали раскалённый бурав.

Он закусил губу, ноги пришли в движение, задёргались, заелозили туда-сюда по шершавой пыльной поверхности… Боль распространялась по телу, хлестала плетью, отдавала в позвоночник. От неё меркло в глазах, хотелось бешено вскочить, отшвырнуть пыточную машинку и куда-то бежать… Гернухор подвывал, скулил, мотал головой, но не смел потревожить инъектор. Если поторопить или нарушить процесс, дивитол вообще не всосётся, а он и так вводил его себе с большим опозданием. Да и тот — самой скверной очистки, дешёвая бурда для нищих регистрантов… И для него, о Творцы, для него, бывшего полутысячника Гернухора.

Доведённого до состояния, когда он был готов землю грызть даже и за эту переулочную бурду.

Стырить бы у Аммат её вибротесак и… чтобы изошли на боль, захлебнулись в крике, чтобы все кишки наружу… Чтобы вкусили хоть чуть-чуть от того, что он, Гернухор, хлебал сейчас полной мерой…

Наконец инъектор издал мелодичный звук, сигнализируя, что опустел. Игла втянулась обратно, и прибор занялся её очищением, но Гернухор с прежней судорожной силой удерживал инъектор у бока. Руки попросту отказались подчиняться ему, а боль сделалась запредельной. Дивитол начал расходиться по жилам. Сколько раз заходящееся сердце прогонит его по большому и малому кругу, прежде чем печень сумеет наконец отфильтровать всю дрянь и отраву? Надолго ли этот ужас? На полдня? На весь кусок жизни, которую этот дивитол должен был ему подарить?..

Гернухор всё-таки оторвал от тела инъектор, швырнул его прочь и с невнятным воем вскочил, лапая кобуру.

Выхватил лучемёт.

Миг, и тонкий, как игла, малиновый луч пробежал по воде, отмечая свой путь полосой свистящего пара. Снёс, не заметив, заросли прибрежных кустов… и упал на спину сонного гиппопотама. В реке страшно зашипело, громадный зверь распахнул пасть… раздавшийся было рёв сменился бульканьем и умолк, а вскинутая голова запрокинулась и осела в воду так, словно за ней больше не было тела. Разом смолкли птицы; ни дать ни взять, ахнули и потеряли голос лягушки; вздохнули и оборвали своё перешёптывание камыши…

Крокодил не спеша сполз в воду и поплыл туда, где в середине большого мутно-багрового пятна что-то ещё шевелилось, ещё выбрасывало кровавые фонтанчики пузырей…

Гернухор кое-как остановился только тогда, когда начали падать срезанные пальмы и стало ясно, что ещё чуть-чуть, и пятно, выжженное его буйством, может оказаться замечено.

Едва он трясущимися руками убрал лучемёт, как за спиной раздался шипящий, не вполне человеческий голос:

— Что, отверженный, не задался день? Тебя ведь вроде Гернухором зовут?

Голос был негромкий, какой-то обволакивающий и воспринимался, похоже, не просто слухом. Казалось, сиропом он стекал прямо в мозг сквозь отверстие на макушке. Хотелось слушать его, запоминать каждое слово и немедленно подчиняться.

— Да, верно, — непроизвольно ответил кредорбиец.

Повернулся — и обомлел. Перед ним высилась долговязая фигура в чёрном балахоне, то ли стоявшая на земле, то ли, наоборот, совсем её не касавшаяся. Это был старший из группы наблюдателей, присланных с Тёмной стороны. Гернухору не единожды доводилось видеть этого рептояра, и всякий раз тот смотрел на него как-то странно — то ли удивлённо, то ли оценивающе… во всяком случае, с неприкрытым интересом. (Хорошо хоть не облизывался…)

Попыток заговорить с Гернухором рептояр, правда, не делал, может быть, потому, что поблизости обыкновенно присутствовал Зетх, ну а Гернухор и подавно его общества не искал.

Ему и без того неприятностей хватало…

Репт сделал какое-то движение и вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки.

— Не бойся меня, я пришел к тебе с миром, — вновь потёк прямо в голову густой янтарный сироп. — Моё имя ничего тебе не скажет, но мы с тобой одной крови. У вибраций наших сущностей одна частота. Я пришел, чтобы разбудить тебя и освободить. — С этими словами он подошёл уже вовсе вплотную, откинул на спину капюшон и положил когтистую четырёхпалую лапу бывшему полутысячнику на плечо. — Смотри мне в глаза, Гернухор. Смотри внимательно. Не отводи глаз…

Внешность у рептояра была такая, что крокодил рядом с ним показался бы безобидным котёнком. И дело было не в кинжальной заточке бесчисленных зубов. Как вообще на всяком лице, главенствовали глаза. Они лучились неярким, но необъяснимо притягательным лиловым светом… Гернухор смотрел и смотрел в них, утопая в двойной пропасти бездонных зрачков и ощущая, как уходит сводящая с ума боль, как тело и разум наполняются силой, а из потаённых недр души начинает своё восхождение глубоко загнанная чернота.

Вот она стала облекаться в мысли, чувства, желания, как к горному пику, взмывая к сверкающему аспидными гранями осознанию собственной исключительности. Той, которая означает безраздельное и полное право на власть. Той, для которой существует только клан и его, Гернухора, место в веками отшлифованной иерархии. Все и всё, что за пределами этого круга, суть жалкие изгои, пыль под ногами, прошлогодняя листва, расходный материал для исполнения желаний. Их закон, заповеди их нравственности — шуршание сухой листвы под ногами. Ничто не встанет на пути у Гернухора, идущего взять своё…

— Вот ты и услышал голос своей крови. — Рептояр медленно убрал с его плеча свою лапу. Отвёл глаза и накинул на чешуйчатую голову капюшон. — Всецело доверяйся и повинуйся ему. Отринь всё наносное, человеческое, решения должна принимать твоя истинная сущность… И помни, Гернухор: теперь ты не один. Ты из нашего клана. Я всегда буду рядом, я всегда найду тебя.

Ещё раз кивнул, повернулся и легко поплыл прочь. Тут же из-за кустов возникли ещё двое, пристроились к нему справа и слева — и вскоре троица исчезла, словно растворившись в волнах жаркого воздуха, наплывавшего из близкой пустыни…

Настя. Отъезд соседа

Если варить перловку не так, как варят её в армии и детских садах, а правильно — получается удивительно лакомое и невероятно полезное блюдо. Особенно хорошо оно получается, если у вас есть русская печка, в тёплом горниле которой кашу можно оставить на всю ночь — медленно распухать, томиться, обретать консистенцию крема и цвет топлёного молока.

Настя осторожно вываживала ухватом горшок, чтобы кормить завтраком собравшегося куда-то отца, когда зазвонил телефон.

— Настя, дело есть, — поздоровавшись, сказал ей Брагин. — Шкурное, как обычно. Мне тут на недельку надо уехать… Ты уж Кузе не дай с голоду пропасть, хорошо?

— Да не вопрос, — улыбнулась она, прижимая ухом мобильник. — А далеко собрался, если не секрет?

«Вот бы тоже куда-нибудь намылиться. Далеко-далеко. Там ведь воздух пахнет по-другому. И солнце греет иначе. И у воды вкус не такой…»

— Я-то? В Азию, в командировку, — обошёлся без подробностей Брагин. — Если можно, загляну часа через три, закину Кузины харчи.

Его самолёт отбывал в пятнадцать часов. Пока соберёшься, пока доедешь, пока шмон в аэропорту…

— В Азию? — весело сказала Настя и сразу отчаянно захотела туда, где кокосовые пальмы, белый песок и прозрачный океан, словно подогретая ванна. — Небось в Таиланд? — Брагин что-то промычал, и она ехидно предположила: — В Паттайю,[58] поди?

— Руссо туристо — облико морале, — хмыкнул Брагин. — Если бы!.. В Бангкок еду. В общем, подвалю часа через три, пока.

— Пока, разложенец, — сказала Настя уже в умолкнувший телефон. Переставила горшок на стол, не без труда откупорила, вручила отцу черпачок и пододвинула сливки. — А ты-то куда с утра пораньше собрался? Суббота же, спал бы себе…

— На «Юнону», — накладывая в тарелку «перловый крем», ответил Клёнов. — Я там приборчик на той неделе присмотрел, мужик сегодня обещал привезти.

Если кто не знает, «Юнона» — это крупнейший в Питере вещевой рынок, расположенный на юго-западе города. О его масштабах и популярности свидетельствует тот факт, что от ближних станций метро туда ходит бесплатный «подкидыш». На «Юноне» можно купить буквально всё, и притом заметно дешевле, чем в магазинах, — от компьютеров до кроссовок, от микроскопов до чугунков, от скутеров до лопат с лезвиями из титана. А рядом с торговыми рядами, на обширной площадке, в уик-энд работает барахолка. И уж там, на разостланных клеёнках, чего только не найдёшь! Достаточно сказать, что именно там были приобретены и добротный старинный горшок, из которого Клёнов подкладывал себе кашу, и ухват, которым Настя извлекла его из печи. То и другое привёз из глухих костромских деревень разворотливый современный купец.

В прошлое воскресенье Клёнов долго стоял у его лотка, любуясь прадедовской утварью, и уже было решил купить Насте почти исправную самопрялку, чтобы вязала носки из пышной Ладкиной шерсти, когда случайный взгляд, брошенный в сторону, заставил его забыть и о прялке, и вообще обо всём, потому что на соседнем куске клеёнки лежало чудо.

Вопреки всем законам вероятия среди допотопных компьютерных плат, древних мониторов и помятых, обшарпанных корпусов лежал совершенно секретный исполнительный блок из представляющего государственную тайну изделия «Р15–2Б».

«Взять их штук шесть, а лучше восемь, — мгновенно сложилось в голове Клёнова техническое решение, о котором минуту назад он не смел и мечтать. — Собрать резонансную цепь и… Господи, откуда он здесь?!»

— Почём? — спросил Клёнов у крепкого, одетого в джинсовый костюм мужика. — Да нет, не эта хреновина, а во-он та. Со звёздочкой.

Спросил нарочито равнодушно, не показывая виду, умеряя жадный блеск горящих глаз. Так, наверное, смотрит странник в пустыне на открывшийся в жарком мареве оазис: стоит поверить — и фата-моргана сразу рассеется.

— А-а, это? — почесал подбородок мужичок. — Ну… Пятьсот рублёв дашь?

Вот такая цена звёздному достижению целого коллектива светлых голов, причём сугубо «невыездных». Эх, не надо американским шпионам тратить деньги и время, охмуряя наших засекреченных специалистов! Достаточно по барахолкам пройтись…

— Годится. — Клёнов отдал сине-фиолетовую купюру, взял увесистый параллелепипед, бережно убрал в рюкзачок. — А ещё таких не найдётся? Ну там, на запчасти?

Спросил со вздохом, без всякой надежды, ибо давным-давно в волшебника на голубом вертолёте не верил.

— А хрен его знает. Надо будет Хаимыча спросить, — снова почесал подбородок мужик. И пояснил: — Сосед мой по гаражу решил свой бокс в аренду сдавать, вот и разгребает завалы. Им в своё время зарплату всякой техникой выдавали, чего только не накопилось!

Клёнов кивнул: он отлично помнил времена, когда в отсутствие наличных денег зарплату на предприятиях в самом деле выдавали продукцией — кому пылесосами, кому хрустальными рюмками. Народ и продавал всё это на обочинах шоссе, в поездах дальнего следования.

— Ты в следующую субботу подгребай, всё, что найдётся, за эту же цену и притащу, — пообещал продавец. Клёнов предложил ему аванс и хотел оставить телефон, но тот отказался: — Нет-нет, а то ещё начнутся запутки… Нам оно надо?

Клёнов еле прожил эту неделю. Работал «на автомате», отвечал невпопад. Исполнительный блок, купленный на барахолке, не поддался ни времени, ни гаражной сырости: хоть сейчас вставляй на штатное место и — вперёд, на врага! Мысленно Клёнов уже собирал схему, рассчитывал режим, прикидывал параметры для входа в резонанс…

В это долгожданное утро, выкатывая верного «Крузера», он поймал себя на том, что старается тщательно соблюсти все свои суеверные ритуалы. Надел трусы наизнанку, три раза похлопал Ладку по правому боку и не забыл постучать пальцем в лобовое стекло. Смех, конечно, но ради сумасшедшей надежды ещё и не на такое пойдёшь. Только бы не сорвалось!..

…И вот оно наконец, знакомое скопище людей и машин на улице Маршала Казакова, въезд на платную стоянку и деревянные, а-ля Голливуд, буквы: «Юнона».

«Господи, если Ты есть…» Клёнов едва не забыл включить сигнализацию и, точно мальчишка за мороженым, почти бегом устремился в бурлившую на барахолке толпу.

Молитву Клёнова на небесах явно услышали. Мужичок в вытертой джинсе обнаружился на своём месте.

— А-а, привет, — обрадовался он и взялся за тканый синтетический мешок, в каких строительный мусор выносят. — Вот, держи, тут все, какие нашлись, одиннадцать штук. Хаимыч говорит, ему тогда зарплату заныкали на полгода… Только, — добавил он извиняющимся тоном, — я тот раз маленько продешевил… Короче, эти будут по семьсот. Не откажешься?..

Клёнов развернул предусмотрительно захваченную тележку:

— Держи…

Ему пришлось несколько раз перепроверять сумму: разум, оглушённый невероятной удачей, словно утратил способность к простейшему счёту. Уложив наконец драгоценную покупку в багажник, на заботливо подостланное одеяло, Клёнов опять-таки очень по-мальчишески купил себе пломбир и съел его, усевшись за руль, но и способность различать вкусы у него, как выяснилось, тоже отшибло. Когда же в зеркале заднего вида ему попался на глаза человек, вроде бы шедший в сторону джипа, Клёнов с поспешностью параноика запустил дизель и торопливо выехал со стоянки. Автомобильный воришка, спохватившийся продавец, агент государственной безопасности — кто бы ни вознамерился отнять у Клёнова только что обретённое сокровище, пусть-ка сперва догонит его и попытается остановить!..

Позавтракав, Настя прибралась на кухне, отправила в остаточный жар чугунок со свиной рулькой и пошла к себе наверх — прорабатывать сюжет.

Как это, оказывается, нелегко! Сказать в книге всё то, что ты имеешь сказать, да не в лоб, трескучей казённой передовицей, а вывести персонажей, за которыми было бы интересно следить, «зарядить ружья» и нанизать их на шампур увлекательного сюжета… Иначе — «Выпей йаду, аффтар. Убейся ап стену». И по большому счёту будут ведь правы, вот что интересно.

А ещё Насте, хоть убей, не хотелось изображать биографию планеты сплошной вереницей непотребства. Чтобы у неё на страницах романа корчились в огне мудрые книги, гибли некоронованными достойные государи, умирали учёные, творцы чудесных открытий, а к власти приходила корыстная серость и лилась кровь?.. Ну уж нет! Какие бы опытные руки ни направляли земную историю в пропасть Тёмной стороны, чистые и светлые люди рождались во все времена. Вот о ком стоит писать! О тех, кто видел над головой звёзды и слышал, как звенит хрустальный колокольчик, зовущий к вечному, доброму, высокому… Кто-то ведь откликался на призыв матушки Умай, а не только Эрлика!

Считать свой несчастный, искалеченный мир безнадёжной вселенской помойкой Настя Клёнова решительно не желала.

Оторвал её от творчества телефон — позвонил, лёгок на помине, сосед.

— Привет флагманам российской фантастики, — раздалось в трубке. — К тебе можно?

— Давай, — отозвалась Настя, сунула ноги в тапочки и побежала отпирать калитку.

С той стороны уже ворчал двигатель «Хаммера». Потом ворчание смолкло, и чмокнула дверца. Судя по звукам и запахам, Брагин был облачён в кроссовки, штаны из плащёвки и хлопчатую куртку с множеством карманов. Путешественник, блин. Настя хотела съязвить насчёт пробкового шлема и шорт, но не успела.

— Значит, так… — Необъятная коробка, которую Брагин вытащил из багажника, едва пролезла в калитку. — Хотел на диктофон записать, но, думаю, ты запомнишь. Здесь паштет «Мон Ами»: говядина, ягнёнок, кролик и курица. Это ему на завтрак. Дальше паштет «Оскар», самый любимый — индейка, это на перекус типа ланча. Теперь обед, «Ночной охотник», кусочки в желе, опять же ягнёнок, курица, говядина, кролик и тунец. А на ужин мы очень уважаем «Доктора Клаудера», печень, сердце, говядину и лосося. Ну и ряженка «Большая кружка», чтобы стояла в поилке.

«На меня кого оставляют, кота или голодного тигра?..»

«Большая кружка»? — переспросила Настя. — Знаешь, нам с отцом и Ладке она тоже очень нравилась, правда ведь вкусная… А потом у меня от неё хлебная закваска погибла. Так что мы её больше не покупаем.

— Да? Ладно, разберёмся, когда вернусь, — согласился Брагин и посмотрел на часы. — Однако мне пора… Ну что, присядем на дорожку?

Он сел на скамейку по одну сторону коробки, Настя молча устроилась по другую, но спокойно посидеть не удалось. Со стороны брагинского забора возник Кузя, прыжок — и кот с видом собственника уселся на свой рацион. Следом подбежала Ладка, плюхнулась перед хозяйкой и запыхтела, глядя в глаза.

— Ладно, братцы. — Брагин поднялся, кашлянул, почему-то вздохнул. — Счастливо оставаться.

Ему вдруг до зубовного скрежета расхотелось ехать. Ну куда, блин, киселя хлебать за десять тыщ вёрст! От дома, от кота, от соседей… От Насти…

— Возвращайся давай, — кивнула она. — Мы тебя ждать будем. Позвони заранее, я вкусненького приготовлю…

— Ой! — спохватился Брагин и почувствовал себя моральным ничтожеством. — Что тебе привезти?

Настя ответила не задумываясь:

— Дуриан.

А всему виной была старая, ещё советская книжка «Путешествия с домашними растениями», которую когда-то читал ослепшей дочке отец. Насте запало в память красочное описание знаменитого вкуса дуриана и его не менее знаменитого запаха, а всего более фраза: «Мы с вами, читатель, никогда не побываем в Юго-Восточной Азии и не попробуем дуриан…»

— Замётано.

Брагин легонько хлопнул Настю по плечу, взъерошил коту загривок и убежал. Наверное, ему в самом деле надо было спешить. Хлопнула калитка, ожил мотор, прошуршал под колёсами песок… И всё — настала тишина.

Настя согнала Кузю с коробки, попробовала её поднять — и сочла за благо перетаскивать харчи по частям.

— Морда у тебя, случайно, не треснет? — тоскливо спросила она, обращаясь к коту.

Кузя превратно понял вопрос и принялся тереться в ногах.

Насте было грустно. Она всё представляла, как Брагин входит в самолёт, усаживается в кресло и пристёгивает ремень, как самолёт разбегается по полосе, отрывается от земли…

До чего же ей хотелось лететь вместе с ним! Всё равно куда, главное, в кресле рядом…

Узер. Предупреждение

В сторону низовий летели не спеша. Во-первых, дисколёт был загружен под завязку, во-вторых, Анхуре берёг топливо, ну а в-третьих, куда вообще спешить, кому нужны гонки и суета?.. Еле слышное урчание двигателей, лёгкий дымок тринопли, приятная беседа ни о чем да проплывающая внизу красота…

Вдоль полноводного Нила тянулись зелёные поля, серебром вспыхивали каналы. Завидев дисколёт, земледельцы, рыбаки, козопасы немедленно бросали все дела и склонялись, провожая глазами колесницу лучезарного Хра. То, что относительно недавно здесь точно так же пролетал лучезарный Вер, вряд ли кто вспоминал.

Узер попеременно затягивался то из одной, то из другой курительницы и в конце концов признал вкусы неразличимыми.

— Умница, — искренне похвалил он Джеха. — Велю жрецам называть тебя Светильником Разума.

— Ты погоди, пока его ханумака не попробуешь, — дружно поддержали Хра и Мехен-Та. — Ещё не такой титул изобретёшь!

В самом деле, Джеху удалось, казалось бы, невозможное: местные почвы, давно признанные решительно непригодными для исконно кредорбийских растений, выдали первый урожай, да какой! Скоро можно будет послать куда подальше и Маат, и «ларёк» у портала с его заоблачными ценами. «Так дело пойдёт, чего доброго, сами примемся вывозить…»

— Я вот думаю… — вдруг сказал Джех и сделал неопределённый жест простой серебряной курительницей. — Для здешних жителей мы боги, нам поклоняются, чествуют подношениями, строят ради нас храмы… Но ведь по сути мы мелкие фигуры в загадочной Большой Игре, в которой правила и реалии установили Творцы, а название ей — наша жизнь. С известной всем атрибутикой в виде времени, пространства, денег и дивитола… Так вот, может, скажете мне, — Джех затянулся, помолчал, обвел присутствующих взглядом, — в чём смысл великой игры, называемой жизнью? Власть?.. Чушь. Богатство? Ещё глупее. В количестве любовных побед? Опять мимо. Нет… — И он воздел дымящуюся курительницу, словно делая её символом новой веры. — Я думаю, смысл состоит в понимании её правил. И в чётком и своевременном осознании того факта, что мир устроен по принципу резонанса: ты играешь либо в согласии с Творцами, либо наперекор Их воле. В унисон с вибрациями Вселенной — или враздрай…

— Эк тебя мудрствовать понесло, — проворчал Узер. — Это что, от твоей тринопли такой побочный эффект?

Хра ничего не ответил. Принял он сказанное к сведению или пропустил мимо ушей — по лицу сказать было невозможно.

Когда впереди сверкнули в солнечных лучах грани пирамид и показался каменный Сфинкс, дисколёт начал снижаться. Наконец пошла волнами высокая трава, мягко скрипнули посадочные упоры, и грузовая аппарель ткнулась в землю.

— Минеральное сырьё по дешёвке не отдавать. И на бобовые держите цену. — Светильник Разума тотчас превратился в прожжённого торгаша. — И пусть при вас заново проверят весы, а то знаю я их. Если что, зовите меня. И отношений, очень вас прошу, не выясняйте, а то знаю я вас!

Хербей есть хербей — в области торговли Джех успел приобрести непререкаемый авторитет.

— Ладно, справимся, — весело кивнул Анхуре и взялся за ближайший гравиконтейнер. — Ты же нас знаешь.

— Так, что у нас по списку? Дивитол, аптечки, запчасти к «Джеду», заряды к «Уасам», то есть по деньгам примерно… — Джех глянул на планшетку, покривил губу, поднял взгляд на Узера и Хра. — Что ж, уважаемые, пошли. Может, выбьем скидку.

Однако едва они ступили на лестницу, уводившую к Порталу, как небо прочертила тарелка ещё одного дисколёта. Так издеваться над двигателями, одновременно поплёвывая на безопасность, мог только один человек. И звали его Зетх.

— Ого, брат пожаловал, — обрадовался Узер. — А я как раз думал: съездить к нему или самого в гости зазвать?

Они с Зетхом не виделись с Праздника Урожая, причём в тот раз, помнится, встретились тоже случайно — и тоже у Портала. В тот раз Рыжий показался Узеру злым и сосредоточенным, а уж оружием запасался, будто готовил войну.

«Хорошего, брат, ждать не приходится, — поделился он с Узером. — Репты в своих подземельях сидят вроде бы тихо, да только тянет оттуда очень ядовитым душком… Кто смел, тот и съел, говорят они, кто может — тому и можно, стыд не дым, глаза не ест, и ещё — лучше всего на свете пахнет труп врага. И очень многим это приходится по душе. Зачем потеть на полях, мостить дороги и уважать закон, если эта жизнь так быстротечна? Может, проще обмануть ближнего и урвать, что приглянулось? А глупые устои придуманы для тех, кому от рождения и так ничего не положено. Лучезарный Хра, творец плодов Осирис, мудрый Тот, добродетельная Исет — что за скука! Вот Сжигающий Миллионы — это да! А уж Великий Змей, Свивающийся во Тьме!.. Если истово служить ему и регулярно приносить дары, он убережёт тебя на том свете от огненной ямы, обрекающей на вечное небытие… А дары этот Змей знаешь чем принимает? Правильно, человеческой кровью… Знаешь, надо бы переговорить с Хра, сесть на дисколёты да и выжечь с концами этот гнойник. Может, ты и переговоришь, брат? Меня-то Хра навряд ли послушает…»

Узер пообещал… но только теперь спохватился, что за бесчисленными делами так и не сдержал слова. А народу, освоившего дорожку в подземный храм, за это время прибавилось. И небось изрядно…

Между тем Хра мельком, из-под ладони, мазнул глазами по налетающему дисколёту и сразу заторопился вперёд. Встречаться с Зетхом ему действительно не хотелось. Опять начнутся россказни про интриги, тайные пружины и подковёрные хитрости… Хра был солдатом, а солдат должен выполнять приказы командиров. Не дело это, когда солдату начинают внушать, что приказы бессмысленны и преступны, а сами командиры — кучка клятвопреступников и хапуг. Не солдатское это дело — разбираться, в чём состоит его долг и кому будет принадлежать его верность…

Дисколёт тем временем завис, мягко плюхнулся на траву, и из него, словно боясь опоздать, выскочил Зетх.

— Брат!.. Живой… — выдохнул он. Порывисто сгрёб Узера в охапку, потёрся носом. — Твой иерофант сказал, что ты сюда полетел. А долго ли пробудешь, не знал…

Он был словно взведённая пружина, словно потревоженный объёмный заряд. Чуть тронь…

— Так ты что, к нам в Верховье мотался?.. И потом снова сюда? — изумился Узер, выключил «Джед» и притянул брата вплотную. — Что стряслось? Давай говори.

Топливо из баков Маат приближалось по стоимости к дивитолу. Гонять взад-вперёд, даже не попытавшись для начала воспользоваться связью…

— Пока ничего не стряслось, но скоро дождёмся. — Зетх тяжело перевёл дух и быстро огляделся по сторонам. — Сегодня с утра ко мне явились репты. Великий Змей и ещё двое. Игра, говорят, неправильно развивается. Они наблюдатели, им видней. А причина… знаешь, в чём причина? — Зетх сглотнул. — В тебе, брат.

— Что?..

— В твоём культе, — продолжал Зетх. — Не тому ты, оказывается, учишь народ. И мне велено либо добиться, чтобы ты прекратил свою деятельность, закрыл храмы и распустил верных…

— Нет.

— …Либо убить.

— Вот как, — оторопело пробормотал Узер. Несмотря на работающий «Анх», ему стало холодно. Он зримо представил, как зарастают сорняками брошенные поля, утрачивают серебристый блеск каналы, заносимые рыжим песком…

— Короче, пора уже твоему Хра определяться, — хмуро выговорил Зетх. — И чем скорее, тем лучше. Игрушки кончились, брат. Это уже не игра в войну, это война.

— Но статус наблюдателей…

— А сами они его соблюдают? Нет уж, тут либо мы, либо они. Надо под корень вывести эту нечисть… а там будет видно!

Говорил он зло, обдуманно, отметая все возражения, — видно, для себя всё уже решил.

— Стало быть, меня в саркофаг, а тебя заклеймить кровью так, чтобы никогда уже не отмылся. — Сорвал травинку Узер, понюхал, с чувством раскусил. — Ладно, брат, лучезарного Хра беру на себя. Сегодня вечером я никак не могу, меня ждут на посвятительной церемонии в храме Мина Созидателя. Но уж завтра — прямо с утра! — Улыбнулся и добавил: — В этот раз я не подведу тебя, брат.

Брагин. Бангкок

В Бангкок Брагин летел швейцарской авиакомпанией, с шестичасовым сидением в Цюрихе, и после этого путешествия Швейцарию до смерти невзлюбил. Всё связанное с этой страной показалось ему каким-то чёрствым, бездушным и фальшивым. И убогая еда в самолёте с крестами, отчётливо напоминавшими похоронные, и шоколадка размерами с почтовую марку, и чашка скверного «Липтона» на пересадке — несладкого, с пластмассовым веслом вместо ложечки, но зато стоимостью аж четыре евро. Осталось сообразить, швейцарцы такие скупердяи оттого, что слишком богатые, или богатые оттого, что скупердяи?.. Брагин на взвешенное мнение не претендовал, он отчётливо понимал только, что жить в этой стране ему ни в коем случае не хотелось бы.

Зато Таиланд очаровал его сразу, начиная с международного аэропорта Суварнабуми. В грандиозной воздушной гавани впору было снимать фантастический фильм о космопорте далёкого будущего. Терминалы, траволаторы, гейты, километры стекла, бетона и стали… но если глянуть в корень — всё сделано для людей. На каждом шагу указатели, пиктограммы, информационные стойки — не заблудишься ни под каким видом.

Серьёзный таец с погонами сержанта ляпнул в паспорт тридцатидневный штамп, улыбчивая девушка из обменного пункта выдала местную наличность — баты, удобно соответствовавшие рублям, длинная лента транспортёра вывезла багаж… Сквозь стёкла просматривалось серое, затянутое облачным слоем небо, но стоило сделать шаг за пределы кондиционированной зоны, как организм буквально облепила банно-прачечная таиландская атмосфера. Брагин заранее знал, какая здесь температура и влажность, но к обстановке хорошо прогретой парилки оказался всё равно не готов, так что такси с работающим кондиционером показалось ему едва ли не спасательной шлюпкой.

Ярко-розовая машина доставила его в самый центр Бангкока, в район Као-Сан, где, если верить Интернету, самостоятельный путешественник непременно отыщет и кров, и стол, и приятное общество. Здесь Брагин отпустил такси и, минуя лотки с нарядами и сувенирами, пошёл искать гостиницу «Ераван-хаус», что по-русски значило «Дом слона». Судя по форумам, там было недорого и прилично.

Интернет не обманул. За двадцать долларов в сутки ему предоставили аккуратный номер со всем необходимым, главное — с кондиционером и холодильником. Брагин разобрал вещи, сдал паспорт и деньги в сейф на ресепшене и вышел обратно в пекло.

Первым делом купил сим-карту, отправил с планшетки послание Полковнику и отправился на рекогносцировку.

Он припас с собой карту города, но, не будь при нём неразлучной планшетки, рано или поздно заблудился бы неминуемо. Указатели с названиями улиц, возможно, физически и существовали, но найти их не удавалось, а напрягаться и фиксировать в памяти весь свой маршрут Брагин попросту не хотел. Он, в конце концов, был здесь не диверсантом на вражеской территории, а просто «фарангом»,[59] туристом из Европы, приехавшим посмотреть Бангкок и его обитателей.

«А ведь лепота…» Брагин остановился на набережной. Он ждал, что у реки будет хоть немного свежей, однако ошибся. От бурых волн, где прямо в городской черте охотились крокодилы, тянуло тропическим болотом, но никак не прохладой. Вдали виднелся великолепный вантовый мост, названный в честь короля Рамы Восьмого, на другом берегу высились небоскрёбы, виднелись макушки буддийских ступ и множество строительных кранов. Ну и где она, есенинская дремотная Азия?..

Когда, описав порядочный круг, Брагин вышел на улицу, давшую название всему району, освещение стало меняться. Как положено в тропиках, солнце почти отвесно и быстро нырнуло за горизонт и после очень коротких сумерек небо затопил мрак. Брагину показалось, что туристический квартал только тут проснулся как следует. Вспыхнули огни, послышалась музыка, смех, людские голоса, рёв стремительных мотобайков… Ночная жизнь закипела.

В уличном ресторанчике Брагина встретил деревянный дракон, висевший под потолком на цепях, улыбчивые официантки и огнедышащий суп «том ям кунг» с креветками и грибами. Брагин жмурился, хлебал, вытирал невольную слезу и… испытывал сущий гастрономический оргазм.

Потом его внимание привлекла пара таких же «фарангов», обосновавшаяся за соседним столиком. Сперва он обратил внимание на мужчину, ужинавшего жареным рисом и курицей. Брагин отметил про себя его осанку, разворот плеч, характер движений… Боец-рукопашник, и довольно серьёзный. Интересно, что он тут делает? Квалификацию приехал повышать?.. Или эта встреча — из того разряда неслучайных случайностей, которые…

— Дураки тайцы, — вдруг на чистом русском языке сказал мужчина. — Имея такую кухню, подсаживаться на какой-то «Макдоналдс»…

— Дважды дураки, — подумав, ответила его спутница, очень коротко стриженная и почти сплошь седая. — Имея такие фрукты, ещё что-то жарить и парить?

Она ела палочками зелёный салат. Брагин улыбнулся, положил на столик двадцатку чаевых и вышел наружу.

Кругом сновала приезжая братия, галдела, пила вкусное местное пиво, что-то покупала с лотков, глазела по сторонам. Невозмутимые скандинавы, очкастые японцы, курчавые африканцы, организованные китайцы, арабы, индийцы… И у всех в глазах сиял восторг — это Бангкок, ребята, это Бангкок. Аллилуйя!

«Эх, ребята, сколько же вас. Вернее, нас…» Брагин хотел было купить свежевыжатый сок, но усомнился, предпочёл кокосовый орех[60] и не спеша двинулся дальше.

Народу на улице Као-Сан было не протолкнуться. Кто-то делал невиданную причёску, кто-то выбирал рисунок для татуировки, кто-то отчаянно торговался с продавцом сумочек, кто-то ел и пил, кто-то искал себе друга или подругу на одну ночь, кто-то просто шатался взад-вперёд, кто-то вообще уже ничего не понимал… Чадно дымили уличные жаровни, перекрикивали друг дружку оснащённые мегафонами зазывалы, вибрировала в груди музыка из громадных колонок, запахи витали ощутимо плотными тучами. По сторонам улицы в лабиринтах строений ждали клиентов бары, маленькие гостиницы, бесчисленные ресторанчики, массажные салоны… и один Будда знает, что ещё. Царила атмосфера вседозволенности и разврата, бойко торговали всем, от рюкзаков до «травы». Стояли, предлагая себя, накрашенные девочки, половина из которых когда-то была мальчиками.[61] И висела почти не ослабшая по сравнению с дневными часами жара…

Покинув шумную Као-Сан, Брагин с помощью планшетки проложил себе маршрут и отправился посмотреть Байок-Скай — один из самых высоких в Азии гостиничных небоскрёбов, с обзорных площадок которого, если верить опять-таки Интернету, весь Бангкок виден как на ладони.

Улицы за пределами туристического оазиса оказались на удивление пусты. Местное население, похоже, сидело по домам. Только кое-где под фонарями, на травке газонов, под сонными пальмами ночевали водители «тук-туков».[62] Ночевали бесхитростно, без опаски подставляя окружающему миру кадыки и животы.

«Во люди больные, — покачал головой Брагин, задумчиво вздохнул и окончательно перестал чему-либо удивляться. — А может, наоборот, это мы у себя в отечестве на всю голову больные? Поди заляг вот так на травке где-нибудь в Весёлом посёлке. Можешь и не проснуться…»

Прямо по курсу дымила и распространяла запахи очередная уличная кухня. Брагин уже успел понять, что рекомендации диетологов, советующих не есть по ночам, до Таиланда ещё не добрались, а если и добрались, то понимания не нашли: тайцы явно любили поесть и увлечённо занимались этим круглые сутки. Вот и тут за столами, занимавшими даже не тротуар, а край проезжей части, чинно сидели аборигены и короткими ложечками ели из пластмассовых мисок ароматный густой суп, а на огнедышащей жаровне стоял большущий котёл и благоухал так, что Брагин чуть не захлебнулся слюной.

Он даже непроизвольно замедлил шаг и тотчас об этом пожалел — тётка, командовавшая котлом, приветственно махнула ему и сделала понятный жест: давай, мол, садись, я и тебе супчика налью. Да не за деньги, а просто так, для улучшения кармы. Пирующие дружно заулыбались, начали уплотняться за столом, — дескать, заходи садись, гостем будешь. Они радовались, словно дети. Ну да — бредёт себе в ночи человек, наверняка усталый, голодный… а тут есть возможность разделить с ним по-братски хлеб, сотворить богоугодное дело. И пусть этот человек чужак, круглоглазый фаранг. Раз он сюда пришёл, значит, так угодно Будде, значит, он тоже частица Мирового Коловращения. Помочь ему — сделать ещё один шажок к вызволению из сансары…[63]

Английский язык у Брагина был специфический: кто твой командир? Где ракетная шахта?..

— Thanks a lot! Not hungry![64] — отказался Брагин, сделал, как учили в Интернете, уважительный «вай»[65] и… почувствовал себя дикарём, варваром, неандертальцем, не привыкшим к доброте и сердечности, шарахающимся от проявления истинного человеческого участия. Ну и кто здесь, спрашивается, больной на всю голову? Кого надо лечить?..

Байок-Скай, точно маяк, вздымал в ночи красный путеводный шпиль. Срезая путь, Брагин шёл полутёмными закоулками, мимо обшарпанных стен, пустых торговых прилавков, зашторенных окон… Очередной узкий грязный проход, и вот он, апофеоз местной архитектуры, — поражающая воображение трехсотметровая башня.

— Ё-моё, — вслух выговорил Брагин, проникая не без некоторой опаски в исполинскую дверь. Немного поплутав и пообщавшись с охраной, вознёсся в лифте, расписанном изнутри звёздочками, на семьдесят седьмой этаж…

Вид со смотровой площадки завораживал и впечатлял, оправдывая все затраченные усилия. Во все стороны до самого горизонта простиралось море огней. Фонари дорожных эстакад, фары ползущих машин, бесчисленные вывески были живыми мазками в невероятной световой палитре. Брагин прищурился, и ему показалось, что вдали он видит Кронштадт. «Да уж, это не Москва с её Останкинской башней, на которую тоже пускают, но только организованной группой и при наличии документа с фотографией, а главное, за очень ощутимые деньги. Почему? Вроде бы и высота примерно как здесь, и Москва едва ли красивей Бангкока… Может, прозрачность воздуха не та? Скорость лифта другая? Обзорная площадка в другую сторону крутится? Тоже мне Швейцария недоделанная!»

Обратно в гостиницу Брагин задумчиво шагал теми же безлюдными закоулками, изредка контролируя своё местоположение по электронной карте планшетки. Несколько раз к нему подскакивали расторопные тайцы, предлагая подвезти, взять на постой, устроить личную жизнь… В какой-то момент впереди в полутьме обозначились три рослые фигуры. Шагали они уверенно, не спеша, сразу чувствовалось, по знакомой территории. Вот сполохи рекламы осветили их, и стало ясно, что это африканцы. Интересно, что делать троице здоровенных негров в тесном переулке, причём хорошо за полночь?

«Ну вот, похоже, дождался, начинается…» Брагин незаметно вытащил нож, подарок Полковника, беззвучно открыл, спрятал за бедро вооружённую руку. Профессиональный глаз уже наметил место встречи, а ноги расчётливо замедлили ход. Они пересекутся вон там, у фонаря, возле увенчанной спутниковой тарелкой хибары. Здесь он начнёт смещаться, чтобы выстроить супостатов в очередь на атаку и всё время иметь дело с кем-то одним, развернёт их лицом к источнику света и…

Негры вдруг дружно свинтили куда-то налево. Послышался шум, говор, хруст, громкий скрежет металла по асфальту. На засаду или на отвлекающий маневр это определённо не тянуло.

«Что за хрень?» Брагин осторожно подошёл, заглянул за угол и… почувствовал отвращение к себе. Негры оказались не налётчиками, а уборщиками. Вооружившись совками и лопатами, они грузили мусор в объёмистый контейнер. Белые медицинские перчатки на чёрных руках порхали мотыльками.

Брагин сунул невостребованный нож обратно в карман и двинулся прочь. «Вот ведь… не стареют душой ветераны. Ничего нам не надо, только дай в войну поиграть…»

Уже на подходах к «Еравану» он остановился у фруктового лотка и в который раз ощутил себя дикарём: уверенно опознать среди сочного изобилия удалось лишь ананас. В это время в поясной сумочке запищала планшетка, Брагин вытащил её и прочёл письмо от Полковника.

«Привет, Коля. Обживаешься? Будда тебе в помощь. Обязательно попробуй банановые блинчики, их хорошо готовит один дядька на Као-Сан. Не скучай. Объявлюсь дня через два».

Брагин купил неведомых фруктов, вернулся в гостиницу, принял душ и лёг спать. Прошлое в эту ночь его не тревожило.

Следующим вечером Брагин приобщился на Као-Сан к кулинарному вкладу Индии в гастрономическую сокровищницу Таиланда — большому, тонко растянутому блину с начинкой из яйца и бананов. Таец-виртуоз шлёпал тестом о нержавейку прилавка, превращая мягкий колобок сперва в лепёшку, потом — в лист папиросной бумаги, ловко начинил и пожарил, рассёк на шестнадцать частей, щедро оросил сгущёнкой и, воткнув две большие зубочистки, с улыбкой отдал «фарангу» всего за сорок рублей. Ну что тут можно сказать?.. А Брагин ничего не говорил, он просто ел — молча, с увлечением, едва ли не урча, словно Кузя над миской. Это после ужина-то! Доев, постоял рядом с виртуозом ещё, представляя, как будет рассказывать Насте, потом вытащил неразлучную планшетку и заснял последовательность действий на видео, чтобы уж точно ничего не забыть. Хотел купить ещё блинчик, однако застыдился, справился с собой и от греха подальше двинулся прочь… И тут Полковник, лёгок на помине, ему позвонил.

— Коля, привет, дуй в Камбоджу, к Ангкору поближе, — выдал он в эфир рассчитанной скороговоркой. — Выбирай отель с вай-фаем, в течение двух дней пришлю письмо. Телефон с этой симкой в аут. Всё, до встречи.

Брагин повертел в руках новенькую «Нокию», вытащил аккумулятор… «Хорошо ещё не „Айфон“… А вообще мог бы и догадаться. Ну ладно, хоть телефонная книга скопирована в компьютер…» Утопил бедную «Нокию» в канале-«клонге», засел в гостиничном номере и полез в Интернет, выясняя, что такое Ангкор. Тот, к которому нужно дуть поближе…

Гернухор. Путь истины

Истинные размеры зала терялись в темноте — освещён был только его центр, где вертикально стояла массивная каменная плита. Курился из кадильниц дым, где-то ритмично били в бронзовую доску, и под раскатистый звон металла слышалось негромкое заунывное пение:

Иди, иди на запад!

Медленно пойдёшь ты на запад,

Туда, где ждёт тебя твой учитель-муж,

Отец наш и брат Великий Змей…

Это, раскачиваясь, пели фигуры в чёрных капюшонах, державшие в руках потрескивающие факелы. Они образовывали круг, центром которого была вертикальная плита. К плоской поверхности была прикована цепями нагая меднокожая женщина — бритоголовая, без единого волоска на всём теле. Её глаза были полны животного ужаса.

Наконец пение смолкло, и один из одетых в чёрное подошёл к плите. Он долго смотрел на женщину, затем склонился к ее ногам:

— О идущая на запад, ты будешь достойной невестой господину нашему Великому Змею. В день предания земле тебе устроят похоронную процессию. Искусные писцы будут исполнять погребальный танец муу возле входа в твою гробницу. Жрецы огласят список поминальных жертв для тебя, совершат заклание скота у жертвенников твоих. Колонны в твоей гробнице будут сделаны из белого известняка…

По обнажённому животу пробежала судорога, рот разорвался в отчаянном крике, но крик вышел беззвучным: кто ж позволит ей нарушать нелепыми звуками священнодействие Тёмных жрецов. Золотые цепи глубоко врезались в плоть… Всё напрасно.

Человек в чёрном медленно распрямился:

— Пусть ничто не тревожит тебя, госпожа. Ты будешь предана в руки искусных мастеров, и путь твой к мужу будет долог, как длинная извилистая дорога в темноте. Ты познаешь океан очистительных мук, чтобы предстать непорочной перед мужем своим, чтобы отдать Великому Змею душу, благоухающую страданием. Итак, во славу имени его, начнём…

С этими словами он нажал на выступ в полу, и каменная плита медленно опрокинулась навзничь. В руках жреца возник острый, как бритва, обсидиановый нож.

— Дозволь мне, госпожа, очистить ступни твои от земного праха…

— Иди на запад, иди на запад, иди на запад, — негромко затянул чёрный хор.

— Красивая самка. Хорошее песнопение. Очень поучительная церемония… — прошипел позади их круга виновник торжества, он же Великий Змей. — Пройдёт немного времени, Гернухор, и ты тоже научишься чувствовать это. Сладостные вибрации муки, дивный аромат страха, неповторимый вкус ужаса грядущей смерти… Как ни странно, это и есть истинное проявление жизни. Скоро ты тоже это поймёшь.

— Я буду стараться, мой господин, — с поклоном отозвался Гернухор. — Сердце моё открыто, разум чист, душа преисполнена ликования. Я жду знания и приказаний. Мне указывает путь моя кровь.

Они стояли в полутьме за спинами поющих и вполглаза наблюдали за церемонией, начавшейся в центре. Собеседник рептояра был высок и плечист, его голову медным шлемом венчали ярко-рыжие волосы, но этого вроде-бы-Зетха Великий Змей упорно называл Гернухором, и тот его почему-то не поправлял. Да и держал он себя так, как от былого «врага империи» не дождались бы и в камере пыток: уж слишком почтительно.

— Это, поверь мне, Гернухор, путь истины, — кивнул ему рептояр. Помолчал немного, словно вбирая нечто наплывавшее со стороны жертвенника, нечто более тонкое и неосязаемое, чем запах, и заговорил совсем о другом: — Расскажи мне, как все происходило. Не спеши, постарайся не упустить ни единой детали. Я хочу измерить всю его боль, услышать звуки агонии, последний предсмертный хрип. Порадуй наставника, ученик.

В шипящем голосе слышались предвкушение и сдерживаемый восторг. Казалось, рептояр внутренне облизывался.

— Я выткал свою удачу и застал его в спальне с женой, — начал лже-Зетх. — Я ударил парализатором сразу обоих, и этот ничтожный только моргал, пока я унижал надменную Небетхет как только хотел.

И вот уже собственный голос казался ему густым елеем, втекавшим прямо в мозг собеседника. Гернухор пока ещё не умел источать его так легко и естественно, как получалось у Великого Змея, но он научится, он непременно научится. Он чувствовал, что наставник выхватывал упоительные картины непосредственно из его памяти, обходясь без помощи слов. Зря ли так ярко засветились в полутьме пурпурные глаза, а бездонные зрачки пульсировали, пульсировали…

— А потом я вытащил вибронож, — продолжал Гернухор, поглаживая длинные ножны на правом бедре, — и разделал его, как барана на бойне. Когда мне наскучило, я поставил лучемёт на боевой режим и оставил от презренного только жирную копоть на потолке. Омыл руки, взял его «Джед» и пошёл наводить новый порядок. Увы, в это время… прости, учитель, Зетхова жена в это время очнулась и успела сбежать. Я сделал ошибку.

— Больше такое никогда не должно повториться, — с нарочитой строгостью прошипел репт, однако чувствовалось, что он был доволен. — Ты хорошо начал сегодняшний день, Гернухор, но до вечера ещё далеко. Эту землю оскверняет второй брат, старший, и он-то портит нам Игру. Сегодня после заката гребная лодка повезёт его в гости к Асо из нашего круга. Он будет на пристани Ахмима около полуночи. Ты сможешь подарить ему участь брата младшего, Гернухор?

В нечеловеческом голосе слышался не вопрос, а приказ.

— О да, учитель, — кивнул Гернухор. — С наслаждением.

Представил, что опять кромсает живое, и даже задрожал. Сладостно, истомно и нетерпеливо. Когда-нибудь и он будет стоять с обсидиановым ножом у каменной плиты. Скорей бы.

На орбите. «Сухой остаток»

Почему начальство появляется всегда так не вовремя?.. Стоило Чинаппе открыть крышку контейнера и зачерпнуть лопаточкой клейкую коричневую массу, как палубы прорезала сфера лифта и на обзорном посту возник Командир.

— Ага, сгущёнка! — Угольные глаза талеирца фасетчато блеснули при виде контейнера, он подошёл поближе и вгляделся с плохо скрываемым интересом. — Но почему такая консистенция, такой цвет? Дай-ка попробую органолептически… — Командир сунул длинный палец в контейнер, размазал по ладони, послюнил, слизнул языком. — Так… те же коагулированные белки, только прошедшие вторичную термическую обработку. Очень интересный вкус…

— Вы совершенно правы, Командир, — с уважением взглянула на него полусотник. — Я действительно разведала новый продукт, называется «Сгущёнка вареная».

— Хорошая штука… — Он нехотя вернул контейнер, дочиста облизал ладонь и взглядом указал на экран сканера. — Ну а там как? Есть что-нибудь новенькое, помимо сгущёнки?

На экране висела заставка, изображающая играющего котёнка-муркота. Лапы, уши, ещё не обросший длинный хвост… умиление и восторг.

— Да нет, всё то же, без изменений. — Чинаппа поставила сгущёнку и прогнала с экрана котёнка.

Земляне продолжали с энтузиазмом гадить в собственном доме, разрушать его на дрова, хоронить под полом отраву и оспаривать друг у дружки право на небесную синеву…

— Что это было? — Командир, смотревший на экран с выражением горькой брезгливости, неожиданно указал пальцем. — Верни предыдущий сюжет.

Группа людей в герметичных костюмах биозащиты стояла у огромного прозрачного бокса, в котором были заключены их нагие собратья. Те, что внутри, в муках и судорогах испускали последний вздох. Их выворачивало наизнанку, а беззвучно разверстые рты свидетельствовали о неимоверных страданиях. Люди снаружи внимательно наблюдали, обменивались впечатлениями и фиксировали все детали на видеоносители. В каждом их движении чувствовались расчёт, трудолюбие и профессионализм.

— Минутку… — Чинаппа справилась у Мозга и хмуро кивнула Командиру. — Это проект «Сухой остаток», совместная разработка нескольких ведущих фармацевтических фирм. С помощью генной инженерии выводят модифицированный возбудитель, на который не действуют существующие средства. Его испытывают на людях, чтобы подтвердить эффективность поражения. Затем создаётся лекарство, и его тоже испытывают. То, что мы с вами сейчас видели… препарат оказался неудачным. Когда средство найдено, болезнь выпускают на свободу. Остаётся только назначить цену за спасение и подсчитывать прибыль… Кстати, Командир… Мозг говорит, что завтра у них проверка вакцины, предназначенной для детей до пяти лет…

— Ублюдки! — не выдержал талеирец. Хрустнул кулаками, и в чёрных, как уголь, глазах вспыхнули страшные огни. — Поражаюсь твоему милосердию, полусотник! Право, не знаю, стал бы я на твоём месте отводить от них тот астероид… Что хорошего может дать Галактике цивилизация, которая ещё в пелёнках подобное творит?.. — Он взмахнул рукой, на которой обнаружилось несколько лишних суставов. Справившись с собой, Командир со вздохом попросил: — Ладно, полусотник, я понял, что без сгущёнки ты бы тут и суток не выдержала… Ну а хорошее хоть что-нибудь есть? Хоть аборигенку, что ли, свою гениальную покажи…

— Сейчас, — обрадовалась дочь Шести Звёзд и задала задачу сканеру. — Вот она, лапочка.

Есть лица, которые кажутся одинаково милыми представителям очень разных и даже, можно сказать, противоположных культур. И марханам, и аркарейсам, и даже паукам-талеирцам. Может, всё дело в особом внутреннем свечении, которое делает неважным число конечностей и количество глаз?..

Девушка сидела за столом вдвоём с пожилым мужчиной. Оба что-то ели, подкладывая в тарелки из продолговатого чугунка, и оживлённо беседовали. Не требовалось быть утончённым чтецом ауры, чтобы уловить атмосферу доверия и добра, окружавшую этих людей.

А вот если уметь считывать малейшие детали вибраций…

— Ого! — присмотрелся Командир к бегущей строке, выдававшей индивидуальные параметры наблюдаемых. — Вот это интеллект!.. Седой — точно землянин?

Кажется, талеирец слегка сожалел о вырвавшихся словах — насчёт астероида.

— Ну конечно землянин, — улыбнулась Чинаппа. — Это биологический отец моей лапочки. В своё время он считался крупным учёным, но был разжалован и теперь чинит примитивные механические повозки. А в качестве хобби… — она переключила сканер, и на экране возник внушительный подвал дома, — строит кил-модулятор. Если не ошибаюсь, одноконтурный.

— Что?.. — вздрогнул от услышанного Командир. — Только преобразователя кил-поля на этой несчастной планете нам не хватало!.. Полусотник, вы же не вчера это заметили! Почему немедленно не доложили?!

Женщина на удивление спокойно пожала плечами.

— С вашего позволения, Командир, просто потому, что у него ничего не получится, — сказала она. — Ход его мысли выглядит верным, но без алгебры Хартимека задача невыполнима, а земная математика до неё ещё не дошла. Так что пусть себе строит, хоть одноконтурный, хоть фазированный, всё равно кончится пшиком. Хобби, оно хобби и есть.

— Объяснения приняты, полусотник, — с облегчением проговорил Командир. — Спокойного дежурства.

Когда он ушёл, Чинаппа снова переключилась на «Сухой остаток». Долго смотрела на сотрясаемые последними судорогами тела… Потом надела шлем, задала режим зондирования и вскоре улыбнулась, поймав знакомый голосок:

— Здравствуй, матушка Умай. Я по тебе скучала…

Настя. Математика

— Всё, катись, лопнешь, — турнула Настя Кузьму.

Кот, быстренько умявший свой штатный ужин, несыто мяукал и порывался вскочить на кухонный стол, откуда неслись чудесные запахи. Очередной раз спустив мохнатого разбойника на пол, девушка тяжело вздохнула и проговорила, обращаясь к пустому месту у правого края стола, где полагалось сидеть Клёнову:

— Нет, это чёрт знает что такое!

Собственно, она даже знала, где квартировал помянутый ею нечистый. Без сомнения, он сидел в большом грязном мешке, который родитель давеча притащил со своей любимой «Юноны». Клёнов сразу спустил мешок в свою подвальную мастерскую и… немедленно потерял человеческий облик. Настя знала это его состояние и про себя называла «академическим запоем». Вот уже больше суток отец не вылезал из подвала, бросаясь от доски с формулами к компьютеру, от компьютера — к стеллажам с книгами, а от них — к рабочему столу с паяльником, осциллографом и монтажными платами. Подобное с ним случалось в предчувствии долгожданного прорыва, когда вот-вот должны были сойтись все концы и прозвучать вожделенное «Эврика!». В таких случаях Клёнов напрочь терял представление о времени, не спал по нескольку дней, а главное, ничего не ел. На призывы выйти перекусить рассеянно говорил: «Ага» — и, естественно, никуда не шёл, а когда Настя приносила тарелку в подвал — съедал хорошо если ложечку, после чего отвлекался и забывал.

«Ладно, если не Магомет к горе…» — опять вздохнула Настя, потрогала часы и поняла, что пора действовать решительно. Заварила в термосе крепкого чаю, вытащила из буфета корзинку слоёных сырных палочек (естественно, своей выпечки), взяла баночку с сахаром — и стала спускаться в подвал, во владения голодающего родителя. Привычно одолела лесенку, открыла железную дверь и ступила под бетонные своды.

В обширном, хорошо вентилируемом подвале было сухо, светло и прохладно. У нормальных людей здесь стояли бы бочки с грибами, огурчиками и квашеной капустой, но у Клёновых здесь располагалась в самом прямом смысле подпольная лаборатория. Попискивающие приборы, списанная из поселковой школы доска для мела, включённый компьютер, запах канифоли и горелого пластика, на длинном деревянном столе — путаница проводов и электронных деталей… Над скелетом будущего изобретения, с паяльником в руках, стоял осунувшийся Клёнов и что-то тихо насвистывал.

Это тоже было Насте очень хорошо знакомо. Когда родитель принимался вот так свистеть, ей всякий раз хотелось спросить его: «Ну что, Данило-мастер, не выходит каменный цветок?..» Только она не спрашивала. Она прекрасно понимала, какого калибра учёным был Клёнов. И если уж он всё-таки буксовал перед какой-то проблемой…

Потом Настя прислушалась к мелодии, которую он высвистывал. Удивительное дело! Она была очень похожа на песню, которой Настю недавно научила матушка Умай, только отец выводил её немного неправильно. Он фальшивил, и это резало слух.

Настя поставила корзинку и термос на край стола. Подошла к отцу сзади и обняла его, прижавшись головой к плечу.

— Неправильно поёшь, — тихо проговорила она.

Клёнов даже вздрогнул, нелегко возвращаясь из ледяного мира абстракций:

— Что?..

Настя глубоко вздохнула… и в подвале словно бы зазвучала флейта. Это было алтайское горловое пение — кай. Басенька когда-то пыталась научить дочь родовому искусству, но девочка, помнится, в то время энтузиазма не проявила. Теперь же… Невероятно! Нечто подобное Клёнов когда-то слышал в исполнении Настиного деда, знаменитого кайчи. Но даже и его пение не производило такого впечатления, как Настино. Мысли о покойной жене вдруг отступили куда-то, Клёнов заново сосредоточился на непослушных расчётах…

…И в голове вдруг воцарилась ослепительная ясность. Он бросил паяльник и метнулся к доске, схватил мел…

…Окажись в это время в подвале скромной ореховской дачи ведущие математические умы, Клёнова несомненно ждал бы триумф не меньший, чем Эндрю Джона Уайлса,[66] доказавшего великую теорему Ферма. На доске, у которой когда-то маялись, кроша мел, несчастные второгодники, возникали цепочки формул, без сомнения раздвигавших человеческие представления о мироздании. Клёнов стремительно вычерчивал целые гроздья дуг, вписывал в них треугольники и ромбы, смахивал тряпкой и снова чертил, перебрасывая в будущее величественный математический мост.

А Настя всё пела — легко, радостно и свободно…

Узер. Предательство

Вечер стоял такой, что хоть голокартину пиши. Круглая молочно-белая луна дробилась в водах Нила, кусты отбрасывали кружево теней, серебрились в тишине растрёпанные головы пальм, в душистом воздухе роились светляки… Узер лежал на носу лодки, глядя на звёзды над головой. Узер показывал, как находить двойное солнце Кредорби. Разглядеть отсюда систему могучих светил невооружённым глазом было решительно невозможно из-за чудовищной удалённости, но мощные телескопы отыскивали слабенький огонёк совсем рядом с Сотис. Поймут ли когда-нибудь далёкие потомки нынешних землепашцев, чему в действительности поклонялись их пращуры?..

Имахуэманх, сидя у руля, направлял бег стремительной лодки, свободной рукой отбивая на барабане ритм гребцам. Могучий охранный жрец ненавидел этот барабан и каждый раз новую команду неумёх, которой ему волей-неволей приходилось повелевать. Он беспрестанно донимал Узера просьбами раз и навсегда вверить вёсла самолично подобранной им, Имахуэманхом, дружине неутомимых гребцов. «Господин, я стал носить маску в виде птичьей головы, чтобы гнев и отчаяние на моём лице не нарушали гармонию твоего отдыха. Отчего ты доверяешь вёсла своей священной лодьи этим никчёмным, не знающим, как поступать с ними?» Жрец, успевший заработать шутливую кличку Клюв, был непревзойдённым кормчим и очень хорошо знал, о чём говорил, но Узер лишь мягко улыбнулся в ответ. «Добрый Имахуэманх, — проговорил он, — как же я могу отказать моим верным, для которых эта ночь у весла есть величайшее деяние веры? Они и сейчас уже предвкушают, как станут о ней рассказывать внукам…»

Наконец впереди показалась высокая гранитная пристань, устроенная с учётом разливов Нила. Она предназначалась лишь для богов и поэтому была совершенно пуста. Имахуэманх заблаговременно разогнал лодку, потом велел гребцам убрать вёсла — и невероятно плавно притёр судёнышко к деревянному причальному брусу.

— Твоё искусство бесподобно, Имахуэманх, — похвалил Узер и встал со своего ложа. — Жди меня здесь. И пожалуйста, накорми людей, они это заслужили. Дай им вволю пива, хлеба, баранины и чеснока.

— Да, господин, повелевай, — низко поклонился Имахуэманх.

Младшие жрецы уже вытаскивали из-под палубы корзины с едой.

Узер тем временем поднялся по гранитным ступеням, ещё раз полюбовался с береговой кручи величественным течением Нила и уже было собрался идти знакомой дорогой в храм Мина Созидателя, но остановился, увидев в лунном свете того, кого совершенно не ожидал здесь увидеть: Зетха.

— Брат? — удивлённо и обрадованно выговорил он. — Какими судьбами? — И забеспокоился: — Что-то случилось?..

Он не активировал «Са», не выхватил лучемёт, не попробовал раствориться в воздухе с помощью «Джеда». У него даже мысли не шевельнулось, что брат мог явиться к нему со злом.

— Сейчас случится, — подходя вплотную, почему-то чужим голосом («Где я мог его слышать?..») ответил Зетх.

Длинный, тонко вибрирующий клинок играючи вошёл Узеру в живот, легко рассёк позвоночник, на миг высунулся из спины… Лже-Зетх рванул локоть назад, и Узер со слабым вскриком повалился лицом вперёд. Он больше не чувствовал ног, лишь толчки тёплой крови, вытекавшей из ран. Потом перед глазами стала сгущаться темнота.

Убийца перекинул нож в левую руку, вытащил лучемёт, улыбнулся так, как настоящему Зетху никогда улыбаться не доводилось, и надавил пальцем на спуск. Он даже не потрудился как следует прицелиться… и зря. Луч прошёл мимо. Выругавшись, убийца взял тщательный прицел и превратил лодку в погребальный костёр для двух десятков людей. Ему, правда, показалось, будто здоровяк-кормчий вырвался из огня и с плеском рухнул в воду. Или это всё-таки упал горящий обломок?.. На всякий случай лже-Зетх долго следил за поверхностью воды кругом лодки, но из реки так никто и не вынырнул.

«Показалось. А не показалось, так крокодилы сожрут», — сказал он себе. Опустился на корточки возле ещё дышавшего Узера и, благо лезвие позволяло, начал рассекать его на куски. При этом рыжеволосого била истомная дрожь, душа содрогалась от восторга, перед глазами колыхалась пелена. Он испытывал состояние, близкое к оргазму. Хотя нет, какой восторг близости мог равняться с этим чувством полного обладания, когда от твоей воли, от взмаха твоей руки зависит — жить кому-то или умереть!.. Вот он, экстаз, вот оно, истинное подтверждение жизни!..

— По праву крови, — выговаривали судорожно кривившиеся губы. — По праву крови и во славу твоего имени, мой учитель, Великий Змей…

Брагин. Камбоджа

В Камбоджу Брагин поехал за десять долларов, на белом, забитом под завязку микроавтобусе «Тойота». Судя по отсутствию багажа, менял страну обитания только он один: остальные пассажиры ехали за визой. Мероприятие называлось «виза-ран» и заключалось в том, чтобы официально покинуть Таиланд и быстренько засветиться в Камбодже, приобретая таким образом право на новую тридцатидневную тайскую визу. Интернационал в автобусе подобрался полный. Два пожилых японца, надутый усатый индиец, неразговорчивые скандинавы, чернявый, словно жук, араб. Вскоре после отбытия выяснилось, что оба самурая и блудный сын Ганга страдали затяжным словесным поносом, правда в разных формах, — японцы без умолку болтали между собой, индус орал в телефон. Негодующие взгляды скандинавов и араба были им как об стенку горох. Вскоре водитель-таец врубил на всю катушку англоязычный рэп, практически не требовавший перевода: сплошная нецензурщина.

«Одно из трёх. — Брагин отвернулся к окошку и призвал на помощь всю свою подготовку, чтобы перестать слушать. — Или я выучу японский с индийским, или всех к такой-то матери поубиваю. Чтобы знали русских».

За окном возникали и отступали прочь невысокие горы, бежали назад аккуратные домики, лохматые пальмы, возделанная земля… Не обращая внимания на тропический дождь (тёплый душ, прямо как в гостинице), народ дружно занимался посевами риса, тщательно обихаживая затопленные поля. Сразу чувствовалось — вкалывали не за трудодни. Тут же расхаживали голенастые цапли, работали клювами, кивали головами, кормились от пуза, уничтожали паразитов. Всем было хорошо — и людям, и птицам, и рису.

Постепенно всеобщая гармония проникла и в «Тойоту». У индийца сел аккумулятор, самураи присосались к пиву «Сингха», а растленный американский рэп сменился на удивление мелодичной тайской песней. Опять-таки без перевода ясно — про любовь. Конечно, несчастную. Она не явилась на свидание и ушла на дискотеку с другим. Настало время точить священный дедовский клинок и воплощать в жизнь всё то, чему так долго учил наставник. А сверху на эти танцы будет смотреть разлучница-луна — круглая, как блин, и нежно-белая, как лепесток лотоса… Аминь!

Часа через три, уже неподалёку от границы, «Тойоту» остановил военный патруль. На Брагина, скандинавов, индийца и араба никто не обратил ни малейшего внимания, зато японцев прошерстили по полной.

И вот он наконец — желанный городок с невыговариваемым названием: Араньяпратет. До самой границы оставалось метров двести. Ближе из-за огромной пробки «Тойоте» места не нашлось.

«Аллах акбар…» Брагин вылез наружу, хотел было сделать глубокий вдох, но вовремя спохватился. В воздухе густо воняло тухлой рыбой, нечистотами, отбросами, гнилью. Хоть противогаз надевай.

Делать нечего, Брагин повесил сумку на плечо и пошёл, держась левой стороны, выписываться из Таиланда. Дело оказалось плёвым. Протянуть пограничнику паспорт, получить в него новую печать и расстаться с бланком «миграционки». Теперь приезжего отделяла от Королевства Камбоджи только нейтральная полоса. Воняло здесь ещё хуже, а уж обстановка!.. Торговцы, нищие, казино, кабаки, полуголые дети, груды грязи и мусора. Толпы оборванцев с неподъёмными телегами, легионы попрошаек, сонмы орущих зазывал. Вавилонское столпотворение, что называется, нервно покуривало в сторонке. Бдительно контролируя свои карманы, Брагин миновал этот хаос, принял вправо и вошёл в красивую арку с английскими буквами: «Добро пожаловать в Королевство Камбоджу».

За воротами стоял домик с надписью «Виза». Здесь нужно было заполнить бланки и отдать улыбающемуся офицеру вместе с фотографиями и двадцатью долларами. Брагин так и сделал. Офицер улыбнулся еще шире:

— Еще сто батов, please.

— Impossible, now money,[67] — расплылся в ответ Брагин, внимательно изучивший на форуме тему «Взяточничество и подставы». И добавил про себя: «А не пошел бы на хрен…»

— О'кей, — увял вымогатель и указал рукой с рубиновым кольцом на стул. — Sit down, please. Wait.[68]

Он выглядел ничуть не расстроенным. Не сработало с этим, получится с другими.

Минут через двадцать Брагин дождался визы, перешёл на КПП, где его сфотографировали, взяли отпечатки пальцев, поставили печать и наконец-то выпустили, хвала Будде, на свободу. Вот она, долгожданная Камбоджа. Вот он, славный город Пой-Пет.

Правду сказать, первые впечатления были далеко не футуристические. Грязь, лужи, разруха, вонь, нищета. А главное — автобусно-таксомоторная мафия. Чуть лоханулся, поддался на уговоры, и всё — хана либо твоему времени, либо деньгам. Обязательно поставят в ситуацию, что либо четыре часа ждать автобуса, либо ехать за космические деньги на такси. Спасибо предшественникам, набившим здесь шишки и выложившим свой опыт в Интернете! Брагин довольно быстро скооперировался с двумя австралийцами — тощими, добро улыбающимися, курчавыми блондинами-рюкзачниками. Втроём заангажировали «левака» — чёрную «Тойоту-Камри», явно помнившую ещё времена Пол Пота… и покатили по направлению к Ангкору — километров за сто пятьдесят. Городишко неполиткорректно назывался Сием-Рип — «Победа над Сиамом». Такая вот дань древним сварам и нынешней, мягко говоря, нелюбви.

За окном проплывали местные ландшафты, вроде бы схожие с таиландскими: те же пальмы, лачуги, рисовые поля. Вот только, в отличие от соседней страны, на всём словно бы лежал серый налёт неухоженности и нищеты. Даже пальмы казались более пыльными, чем по ту сторону границы. Машин на дороге попадалось мало, да и те — тоже мало общего с Таиландом, где по улицам ездили сплошные «японцы», выглядевшие новенькими и чистыми. У Брагина даже шевельнулось нечто вроде национальной гордости, когда впереди, окутанный облаком сизого дыма, показался ревущий «КамАЗ», а следом — «Нива» с живой свиньёй, привязанной к багажнику.

В Сием-Рипе, расплатившись с водителем и помахав рукой австралийцам, Брагин остался нос к носу с десятком возбуждённых тук-тукеров — каждый в меру сил выдавал импровизацию на тему: «Эх, прокачу». Бесплатно, с ветерком, без шума и без пыли. Куда? Конечно, в самый лучший отель во всем Сием-Рипе. Самый высокий уровень комфорта, самые удобные номера, самые низкие цены. Поехали, сэр, увидите сами!..

На их беду, здесь тоже успели побывать россияне. И попасться на удочку. И выложить свой опыт в Сети.

— «Арома Дейли»? — невозмутимо спросил Брагин, услышал радостное «Йес» и сел в невзрачный драндулет к скуластому парнишке. — Поехали.

Заселяясь в тихую маленькую гостиницу, Брагин протянул тук-тукеру стобатовую купюру:

— Как тебя зовут, парень? Мне нравится твой стиль езды.

Оплата оказалась троекратной. Сразу чувствуется, хороший баранг![69]

— Спасибо, сэр. — Парнишка сделал молниеносный «вай» и снял мотошлем. — Меня зовут Томми.

Может быть, на самом деле его звали Вирак, Ктэп или Рана,[70] но он знал из опыта, что «Томми» платежеспособному барангу легче было запомнить.

— Будешь меня возить, — сказал Брагин, взял сумку и повесил на плечо. — За пятнадцать долларов в день.

«За двадцать, сэр», — хотел было поторговаться Томми, но посмотрел барангу в глаза и передумал:

— О'кей. Когда начнём?

— Через час, — пошел к дверям Брагин. — Я тебя найду.

Номер, конечно, особой роскошью не блистал. Стол, приземистая кровать, телевизор, тумбочка, стул, встроенный шкаф без вешалок. Зато дверь была чудо как хороша, массивная, красного дерева, с хитрой резьбой… Впрочем, если учесть цену за сутки, это был настоящий дворец. Офицерская общага, в которой когда-то довелось пожить Брагину, и близко с ним не стояла.

Довольный Брагин принял душ и перво-наперво подключил к вай-фаю планшетку — посмотреть почту. Разочарованно вздохнул, надел свежие шорты и отправился разыскивать Томми. Пускай везёт есть.

Томми стучал молотком в вестибюле — вешал картину с панорамой Ангкор-Вата.

— Что хотел бы кушать уважаемый сэр? — вежливо поинтересовался Томми. — Может, для начала «хэппи-пиццу»?[71] А может, «хэппи грин карри»?

— Не, — отказался Брагин. Только пиццы с коноплёй ему действительно для полного счастья и не хватало. — Вот что бы ты сам сейчас съел с удовольствием?

— С удовольствием?.. — мечтательно вздохнул Томми и, не задумываясь, выдал: — Я бы съел «амок»,[72] обязательно в кокосе, с бутылочкой холодного «Ангкора». А потом — манговый фреш, только без льда и сахарной воды. А ещё…

— Поехали, — улыбнулся Брагин.

Вокруг кипела на малом огне дневная жизнь городка: с рёвом проносились мотобайки, шатались туристы, дремал, дрыгая лапой во сне, невзрачный пожилой пёсик… За столиком напротив в компании трёх молодых кхмерок сидел пожилой баранг и тщательно пережёвывал рис. Ему было явно не до сотрапезниц, он внимал лишь движению соков по извилистому лабиринту кишок. Пищевой экстаз, гастрономическая нирвана… Брагин присмотрелся и заподозрил, что дедок успел причаститься местной пиццы. Той самой, дарующей безбрежное счастье…

После действительно очень вкусного «амока» Томми стал предлагать дальнейшую программу.

— Может, великодушный сэр желает отдохнуть телом? У нас порядочные женщины начинаются от шестидесяти долларов, не очень — от тридцати, ну а уж падшие… это как Будда даст. Поблизости есть район, называется «Курятник»…

— «Курятник»? — Брагин почему-то вспомнил Настины зелёные глаза и нахмурился. — Нет, сначала надо осмотреться на местности, кое-чего купить… Поехали.

«Город Победы» был славен и хорош только в центре: фонтаны, рестораны, фешенебельные гостиницы, бары, казино. А отойдёшь чуть-чуть в сторонку, и вместо туристической сказки предстаёт истинное лицо: нищета, оборванцы, грязные лавки, убогие дома. Томми привёз Брагина на Старый рынок, и тот, благо цены были смешные, накупил магнитиков, брелков, палочек для еды из цыганского, то бишь камбоджийского, серебра. Подумал и взял для Насти чаю, специй, сушёных фруктов, а главное, комплексный набор для приготовления супа «том ям». Хотелось походить ещё, но Брагин с позором капитулировал перед миазмами, наплывавшими из угла, где продавали местный деликатес — тухлые анчоусы.

В номере он долго отмокал под душем, жалея, что поблизости не оказалось бассейна. Потом проверил почту и обрадовался:

— Есть контакт!

В ящике лежало очередное послание от Полковника. «Привет, Коля. Надеюсь, ты уже в Камбодже. Будь завтра в десять ноль-ноль в Ангкоре, наверху храма Та Кео. Если не сможешь, отпишись. В любом случае до встречи».

«Хорошо, не планшетку выкидывать…» — обрадовался ясности Брагин, съел местный банан и, посмотрев на часы, позвонил Гене по скайпу. Принял отчёт о делах, выслушал байку про премьер-министра, весело кивнул и распрощался:

— Пока.

Потом залез в «Google», набрал «Ангкор-Ват»… Как обычно за компьютером, он не заметил, как пролетело время и за гостиничным окном, забранным решеткой от жуликов, сгустилась темнота. Поняв, что жутко проголодался, Брагин надел футболку и босиком — все оставляли шлёпанцы на улице — пошел из номера по душу Томми.

Драндулет оказался в мелком ремонте, и Томми Брагина на ужин не повез, а повёл — в заведение через дорогу. Здесь не было барангов и кондиционеров, зато атмосфера, детали, колорит — пронзительно местные. Пищу подавали здоровую и простую («Дураки, подсаживаются на „Макдоналдс“…» — вспомнилось Брагину), пенилось разливное пиво, а воздух синел от табачного дыма с явной печатью конопли. В углу за сдвинутыми столиками сидели крепкие молодые люди, несмотря на жару — поголовно в кожаных тужурках. Если бы не узкие глаза да палочки для еды в смуглых руках — прямо асы-авиаторы Первой мировой, а может, красные комиссары Гражданской. Девушки-подавальщицы около них так и вились, ловили каждое движение, зримо окружали вниманием и почётом. Сразу чувствовалось — очень важные гости.

«Местная мафия», — понял Брагин.

Томми здесь тоже хорошо знали и, похоже, любили, так что накормили от пуза и как-то не по-казённому — всё было приготовлено с душой. А когда ушли молодые люди в кожанках, весь поток внимания, почтения и заботы переключился на Брагина. Красавицы-официантки подсаживались к столу, ели-пили, что-то спрашивали у Томми и вовсю строили глазки заморскому гостю. Наконец одна из них подсела вплотную, чмокнула Брагина в щёку и замерла, положив голову ему на плечо.

— Сэр, вы ей очень нравитесь, — перевёл Томми. — Она готова пойти с вами за пятьдесят долларов. Уверяю вас, она очень хорошая и ласковая девушка.

«И конечно, порядочная, — добавил про себя Брагин. — Судя по прейскуранту».

— Скажи ей, что она умница и красавица, — сказал он вслух и отсчитал девушке щедрые чаевые. — Томми, завтра подъём в пять утра, не забудь.

Той ночью ему чуть ли не впервые приснился настоящий сон. В номер вошла Настя, подсела, погладила по голове… Интересно, что бы это значило?

Хра. Искупить кровью

Зря ли говорят, что к хорошему привыкаешь быстро. Хра давно затянула мирная жизнь, и, к его удивлению, в ней обнаружилось столько хорошего, что он даже спрашивал себя: а может, такое вот спокойное хозяйствование и есть то, к чему его от рождения предназначали Творцы?.. Как ни крути, а война и убийство — занятия неестественные. В былые дни Хра бросался в огонь, повторяя себе: это ради того, чтобы правнукам не пришлось. С тех пор на планете жёлтой звезды выросли поколения, наслаждавшиеся мирной жизнью в лучах «светозарного Хра». А ему, разжалованному в средние тысячники… ему снова пришлось превращаться в решительного военачальника.

Началось с того, что необъяснимо сгинул Узер. Сказал Исет, что отправляется на ночную церемонию, и всё, ни слуху ни духу. Только перепуганные рыбаки принесли несколько обгорелых досок с фрагментами росписи и позолоты. Пока Хра выяснял, не видел ли кто пожара посреди реки, попутно гадая, как на священной лодье мог вообще случиться пожар, да с такими свирепыми температурами, — объявился жрец Имахуэманх, страшно обожжённый и с ещё более страшными россказнями о том, как Рыжий Зетх убил своего родного брата. Хра отдал его медикам и велел проверить на ханумак, но едва живой жрец предъявил «Джед» и неиспользованный «Уас» Узера, а это на ханумак уже списать невозможно.

А на следующий день Мафдет по воздуху доставила к нему бедняжку Небетхет, и тогда-то выяснилось, что нелюдь Гернухор поднял руку на Зетха, надел его «Джед» и, прикрываясь его именем, пошёл творить беззаконие. Причём истинные масштабы художеств Гнуса обнаружились лишь через день, когда на дисколёте приземлилась разъярённая Аммат.

— Господин средний тысячник, можете поставить меня к стенке, но туда я не вернусь! — протягивая Хра именной «Уас» рукоятью вперёд, сказала она. — Я присягала служить империи и Президенту, а не чешуйчатым тварям, которые людей на обед жрут! За ошибки готова ответить сполна и искупить кровью. Если считаете меня недостойной у вас служить, возьмите хоть дисколёт, с боем взятый у неприятеля. Только что после техобслуживания, топливо и вооружение полностью…

Так Хра узнал, что Гернухор не просто спятивший одиночка, вздумавший пострелять. Он на побегушках у рептов. То есть его руку направляли вовсе не бредовые видения, вызванные плохой триноплёй, а хладнокровные указания его новых хозяев. А какую цель могли преследовать репты? Сбросив маски наблюдателей, они, судя по всему, затевали свою собственную Игру. Игру до победы. И если Хра хоть что-нибудь понимал, в случае этой победы людей ждала доля ох незавидная…

Это могло означать лишь одно. Войну.

Ну а воинских навыков, в отличие от звания, у разжалованного полководца никто был не в силах отнять.

— Ладно, старший сотник, оставайтесь, после поговорим. — Хра назвал Аммат согласно её рангу, давая понять, что попрекать старым не собирается. — Теперь нам, людям, всяко лучше вместе держаться… — Сдвинул бровь и глянул на Упуаута, ожидавшего приказаний. — Проследи, чтобы старший сотник была поставлена на довольствие и всем обеспечена. Потом зови всех наших на постановку боевой задачи, да не забудь, Светильника Разума пригласи. И вот ещё что, Волк… — назвал он Упуаута его фронтовой кличкой. — Скажи этой женщине, Мафдет, ещё раз огромное спасибо за Небетхет. Спроси, может, ей чего не хватает. Ну там, топлива, дивитола. Или, может, кто обижает… Словом, спроси и не мешкая реши все вопросы. И корыто её заправь до упора.

Возражать было грех, отставная актриса Мафдет, которую кое-кто считал дурой, показала себя с лучшей стороны. Когда истерзанная, едва живая Небетхет постучалась к ней в храм, она без колебания оказала ей помощь, посадила в дисколёт и отвезла в объятия друзей. Правда, её глаза до сих пор сияли вдохновением — вот это история! Вот это сюжет! Ка-а-кой голофильм можно было бы задвинуть!.. «Эх, девочка, — скорбно подумал Хра, — знала б ты, каким жутким, того и гляди, окажется этот фильм…»

— Сделаем, командир. — Упуаут улыбнулся, энергично кивнул и уже по-строевому чётко повернулся к Аммат. — Прошу, старший сотник, следуйте за мной. Подберём вам покои с видом на Нил…

Военный совет собрался глубоко под землёй, подальше от посторонних глаз и ушей. Однако едва они расселись и высветили голокарту, как настойчиво запищало устройство связи.

— Что ещё? — рявкнул в эфир Хра. Выслушал, потёр ладонью лоб и велел: — Никого без меня не впускать и не выпускать. Ясно? Сейчас буду. — Отпустил кнопку, покачал головой и обвёл единомышленников глазами. — Ну как вам это нравится? У пропускного пункта волшебная лодья с Богиней Врат и её свитой. Пошли встречать…

— О великий! О лучезарный! О наш господин! — Жрецы-охранники при виде Хра попадали на колени. — Владей нами! Повелевай!

Он едва кивнул им, глядя вниз. Во внешнем дворе действительно висел жестоко перегруженный гравиплан. Рядом нервно прохаживалась Маат, сопровождаемая поникшими координаторами, а чуть поодаль — о Творцы, неужели я сплю? — томилась в полном составе команда «Неближнего света». Во главе с красавицей Тефнут, потерявшей где-то по дороге свою чарующую улыбку. Остальные — Шу, Атум, Киптах — выглядели не лучше. Потерянные, напуганные и белые, как простокваша.

— Эй, внизу, — тронул Хра акустический кристалл «Джеда». — Что случилось?

— Открывайте, Хра, дело безотлагательное, — отозвалась Маат. — И касается всех!

«Вот так всегда. Если что хорошее — только для себя. А как беда — сразу делим на всех…»

Закряхтел ворот, застонали блоки, и тяжёлые бревенчатые ворота медленно пошли вверх. Сообразно военному положению их не стали поднимать высоко — приоткрыли ровно настолько, чтобы внутрь можно было проникнуть на четвереньках.

— Строго тут у вас, я погляжу… — Маат отряхнула колени и хмуро посмотрела на Хра, спустившегося во двор.

— Есть на кого равняться, — усмехнулся тот. — Что всё-таки случилось?

Ему было уже ясно: пришла беда. Оставалось выяснить, какого масштаба.

— Это война, уважаемый, — почему-то шёпотом заговорил Атум. — Просыпаемся утром, а в Кредорби все ключевые точки захватили репты. И силовые подстанции, и регенерационные модули, и… А по головидению, по всем каналам — прямая трансляция. Казнь Президента. Казнь министра безопасности…

— Правосудие в прямом эфире, — дрожащими губами выговорила Тефнут. — Можете представить, кое-кому понравилось…

Шу судорожно вздохнул и добавил:

— Мы решили не ждать, пока это их правосудие до нас доберётся. Здесь уж точно хуже не будет, чем там.

Маат твёрдо посмотрела Хра в глаза:

— Я заблокировала канал. Пока только программно. Если они захотят снять блокировку — управятся в два счёта. Так что, если мы не хотим, чтобы эти твари к нам сюда посыпались, надо запереть проход аппаратно. В общем, вот коды доступа, внутренний план, главный дистанционный ключ. Я думаю, нам надо спешить, не то опоздаем. Может, они уже…

— Постойте-постойте. — Киптах разом вышел из ступора и даже порозовел. — Вы хотите заглушить гиперонный реактор? Я правильно понял?.. Но ведь мы не сможем потом его запустить! Процесс принципиально необратим! Запирая канал, мы лишаем себя дивитола, мы… мы отказываемся от будущего! Это безумие!

«А ты, братец, на что угодно готов, чтобы жить вечно…»

— Во-первых, у нас есть запас. — Маат мотнула головой в сторону гравиплана. — А во-вторых, с дивитолом или без, помирать когда-нибудь придётся всё равно. Вопрос только — как? По мне, лучше в последний бой, чем безропотно этим тварям в желудок! А кто считает иначе, может катиться обратно!

В этот миг она была прекрасна. Барыга и гэбистка исчезла, осталась женщина и офицер.

«Ты все сделала правильно, я тобою восхищаюсь», — взглядом ответил ей Хра. И внешне спокойно приказал:

— Отставить все разговоры, будем глушить. Гравиплан загнать во двор, оприходовать и взять под охрану. Всем военнослужащим вооружиться. Гражданских — в укрытие. Офицерский состав, — он кивнул Маат, — попрошу за мной, продолжим совет. Уважаемый Светильник Разума, — повернулся он к Джеху, — тебя это касается тоже. В полной мере.

И первым, могучий, как колонна, пошагал в подземелье.

Военный совет не затянулся. На задание решено было лететь тремя дисколётами. До основания разнести Портал вместе с уже прибывшими рептами, потом взяться за Пирамиду. С этим всё было ясно — ни расположение объектов, ни нюансы местности никаких сомнений не вызывали. Но вот потом… Где искать этот Тайный Храм Священной Тёмной Веры? Статус наблюдателей однозначно ограждал его обладателей от постороннего любопытства, и репты пристально следили за соблюдением этого пункта. А люди не больно-то и рвались его нарушать.

И вот тут Джех в очередной раз показал, что Светильником Разума Узер прозвал его очень даже не зря.

— Постойте-ка, — пробормотал он, выпятил губу и очень по-тамуански почесал затылок. — Давайте мыслить логически. Если верить Имахуэманху — а не верить ему причин нет, — бедного Узера ждала засада на пристани богов у города Ахмима. И было это примерно в полночь. Я знаю этот причал, он принадлежит храму Мина, хигрянина, я с ним лично знаком и готов за него поручиться. Не блещет умом, но прислужник рептов из него, как из меня боевой гравилётчик. А вот верховной жрицей там некая Асо… Я навёл справки. — Джех горестно вздохнул. — Именно той ночью в её храме вроде бы намечалось посвящение, но потом церемонию как-то глухо отменили. Ещё до гибели Узера, понимаете? А раз так, получается, что Асо по указке рептов заманила его в ловушку, а Гернухор…

Потерю друга Джех переживал тяжело. Ничего не ел, большей частью молчал, одевался как попало. Для него словно порвалась хрустальная нить, связывавшая его с прошлым, — детство, ароматные горшочки бабушки Зары, поездки в лес, меткая праща дяди Геба… куда всё ушло? С кем теперь низать цветные бусины воспоминаний, ни для кого, кроме них с Узером, не имеющие цены?.. Остались только навязанная Игра, чужая планета и враги. Враги, которые не заслуживают права на жизнь.

— Полагаю, эта Асо вполне может знать, где окопались репты, — широко улыбнулась Аммат. — Досточтимый младший полководец, разрешите с ней побеседовать?

Улыбалась она так, что мороз бежал по коже.

— Разрешаю, — кивнул Хра.

И улыбнулся в ответ.

Брагин. Ангкор-Ват

В священное место отправились хорошо затемно, чтобы застать знаменитый ангкор-ватский рассвет, пробуждение природы и величественное отражение башен в тёмном зеркале вод пруда. В Сием-Рипе нигде не было видно ни людей, ни байков. Даже деревья не шевелились над речкой. Только пробовали голоса птицы, лениво догорала луна да подтягивались к Ангкор-Вату на «тук-туках» такие же, как Брагин, маньяки.

На площади у моста торговала какая-то лавка, Брагин было решил — «Соки-воды», однако ошибся. Томми сбегал туда и принёс две бутылки бензина.

На ходу было свежо, встречный упругий воздух пробирал утренним холодком, Брагину временами казалось, что он был дома — выбрался ни свет ни заря по грибы. Иллюзии мешали только пальмы по сторонам.

На границе священных земель строгая девушка в будке взяла с Брагина сорок долларов, сфотографировала, сделала пропуск на три дня и с милой улыбкой отдала:

— Не потеряйте, сэр. Доброго пути.

Строгий охранник на входе не сказал ничего. Проверил пропуск и сонно махнул рукой — проезжай, мол. А вот народу, желающего встретить знаменитый рассвет, на подступах к храму было хоть отбавляй. Кто-то по всей науке рассчитывал ракурс, кто-то воевал с непослушным штативом, ещё кто-то прикручивал к фантастическому объективу крохотную по сравнению с ним камеру. Брагин, застыдившись, даже убрал свою «мыльницу» подальше в карман, однако природа посмеялась сразу над всеми — откуда-то стайкой выплыли тучи, закапал редкий крупный дождь, а пруды взъерошил ветерок. К тому времени, когда подоспел восход, толпа на мосту успела растаять. Волнующей фотосессии не получилось.

«А и не больно хотелось». Брагин вошёл в массивные ворота, быстро огляделся и зашагал по прямой, мощённой плитами дороге. Впереди высился Ангкор-Ват, по сторонам росли деревья, справа у остова храмовой библиотеки мирно выгуливалась коза…

Через час, насмотревшись на выщербленные ступени и вековые колонны, вдосталь надышавшись пылью столетий, он понял, что… не проникся. Ну да, чудо инженерной мысли. Особенно если учесть, что выстроено на топком болоте. Крепкая вера, работящий народ, властные цари… Уважение, да, но вот трепетного изумления, какое охватывает, например, при виде Великой Пирамиды в Египте, почему-то не вызывает. Около неё всем существом чувствуешь, что истина где-то рядом, но ответов на вопросы «кто, как, зачем, почему?» всё равно не нащупать. Нету благоговения разума, бессильного перед Тайной…

Брагин растолкал Томми, дремавшего в моторизованной карете, уселся и махнул рукой — поехали завтракать!

Против ожидания, Томми привёз его не в уютное кафе, коих здесь было множество, нет, он остановился в Большом Городе, возле Байона — «Храма-Горы». И как ни странно, Байон зацепил Брагина куда сильнее хвалёного Ангкора. Было в нём нечто загадочное, непостижимое, формальной логике неподвластное… Каждая частица храма, каждый уголок, каждый рельеф словно жил своей неповторимой жизнью. А всё в целом напоминало исполинский кубик Рубика, гигантскую головоломку. Какая же нужна голова, какие руки, чтобы наконец-то решить её? И что после этого будет? Может, свернётся в маленький храм Покрова на Нерли, только в шестом измерении?..

Завтрак плавно перетёк в ранний обед: куриный суп с лапшой, овощами и ядрёным чили, тающая во рту свинина с жареным рисом и, конечно, по бутылочке местного пивка. Брагин глянул на часы. До рандеву на макушке Та Кео времени был ещё вагон и маленькая тележка, и Томми повёз его в Та Пром — полуразрушенный, практически не реставрированный храм, давно взятый в плен дикой природой. Вековые деревья сливались с башнями и стенами, плотно обнимали замшелые камни гигантскими корнями и щупальцами ветвей. При взгляде на них вспоминался Маугли и физически ощущалась вся быстротечность человеческого бытия.

…После громадины Ангкор-Вата и хитросплетений Байона храм Та Кео не впечатлял совершенно. Так — ступенчатое строение с пятью башнями наверху. Четыре, надо думать, символизировали стороны света, а центральная — великую гору Меру, ось миров. На макушках башен, словно волосы на лысине, пробивались редкие чахлые кусты.

Брагин глубоко вздохнул, нахмурился и стал подниматься по крутой лестнице со ступенями, вытертыми беспощадным временем. Часы показывали без пяти минут десять, и Полковника пока видно не было. Зато с высоты открывался великолепный вид — яркая тропическая зелень, дымчатый горизонт, жёлтое камбоджийское солнце в окружении облачков… Внизу ходили люди, ездили машины, паслись козы, из крон деревьев, обступивших храм, слышалось пение птиц и крики обезьян. А вот собственно на вершине храма смотреть было особо не на что. Всё здесь так обветшало, что с трудом распознавались даже статуи львов. Между ними бродили два-три туриста, шустро сновал парнишка-разносчик. Каким-то фантастическим чутьём угадав в Брагине русского, он на русском же языке вполне отчетливо предложил:

— Пиво давай бери.

Вот ведь, не по-английски, не по-французски, не на диалекте народа гурунги. Может, в Камбодже только русские на крышах древних храмов пиво пьют?..

— Sorry, boy, — включил дурака Брагин, якобы непонимающе развёл руками… и вдруг заметил Полковника.

Тот появился откуда-то из-за башни, очень натурально делая вид, что любуется природой. Конспирация, блин!.. Брагин тоже забрал эмоции в кулак, неспешно подошёл и едва заметно кивнул:

— Салют.

Шпионы хреновы, Джеймсы Бонды.

— Вот, Коля, держи. — Полковник опустил на лапу каменного льва компьютерную флешку. Наконец-то повернулся лицом и глубоко заглянул Брагину в глаза. — Пароль «Надежда», русскими буквами на английской раскладке. Нечётные заглавные. Здесь, Коля… — Он подождал, пока Брагин не возьмет флешку. — Здесь, Коля, наша с тобой смерть. Если доберутся до тебя, сам понимаешь, без вопросов выйдут и на меня.

Брагин кивнул. Он-то знал — на допросах только партизаны молчат. Да и то в анекдотах. А Полковник продолжал:

— Так что хорошенько подумай, прежде чем копья ломать. Одно скажу: это как с лопатой на танк. Такие вот шансы.

«Ну хоть не мотыльком в домну, — подумалось Брагину. — С лопатой против танка… если с умом…»

Со времени их последней встречи Полковник здорово изменился. Отрастил седую марк-твеновскую шевелюру, притушил стальной блеск в глазах, сделался проще, человечнее… по всему видно — мудрее. Было в нём что-то от раскаявшегося разбойника Кудеяра, во искупление тяжких грехов принявшего постриг. Правда, носил Полковник не власяницу с десятипудовыми веригами, а полосатую футболку, штаны до колен и не первой свежести кроссовки. Обычный турист.

— Да я на тот свет пока что не тороплюсь… — Брагин покачал флешку на ладони, бережно убрал в карман и спросил: — Слушай, а почему «Надежда»?

Первый раз за всё время знакомства он назвал Полковника на «ты». Уж очень не любил, когда его держали за идиота. А тут весь расклад был как на ладони: господин Полковник в столице что-то нафоршмачили, ударились в бега и теперь вот надумали включить в игру дурачка Колю. Выдернули из Питера в Камбоджу и несут что-то про партизан. Будто не знают, что Коля Брагин живым и в здравом уме в плен не сдастся?..

— А просто без надежды никак, — тихо и как-то очень печально ответил Полковник. — Даже теперь. Правда, надежды очень немного… И у тебя, и у меня, и у всего этого… — Он сделал широкое движение рукой и горько вздохнул. — Это как шахматы. Король, ферзь, кони, слоны… Шахи, маты, комбинации, рокировки, стратегия, тактика… А потом их вдруг сметают с доски, и они превращаются в бессильные резные побрякушки. Так и у нас на шарике. Игра в одни ворота, да и той скоро конец. Собственно, к чему я клоню? — Он придвинулся к Брагину поближе. — Вникни, Коля, осознай и затормозись. Отбрось с концами мысли о мести. Я ведь знаю, после того разговора ты так и не угомонился, всё продолжаешь по-тихому рыть, суёшь куда не надо нос. Так что почитай — может, и перестанешь. Поймёшь, зачем я сказал про лопату и про танк. Против этих тварей мы со всем нашим арсеналом бессильны…

— Твари? — покосился на него Брагин. — Это кто, пришельцы? Зелёные человечки?..

После стольких ран и контузий люди, бывает, ещё не так заговариваться начинают. А иные и без ран, если новости каждый день смотрят.

— А чёрт их знает, — не повёлся на подначку Полковник. — Насколько я понимаю, внешне от людей их не отличишь. Разница только в том, что им хорошо, когда нормальному человеку плохо. И наоборот. А сюда я тебя притащил потому, что в святые места они не суются. Может, такие места и у нас можно найти, но здесь — проверено. Их, Коля, не победить, можно только временно отойти в сторону. И ещё вариант — в одной команде играть. Но я им больше прислуживать не буду, хватит уже душу дьяволу продавать. Кстати, есть там один, похоже, и правда чёрт во плоти. Смотришь на него, а он словно негатив. Чернота изнутри так и прёт… В файлах есть, почитаешь.

— Чёрный, как негатив? — Брагин мгновенно вспомнил свой последний разговор со Щеповым и сразу перестал сомневаться во вменяемости Полковника. — Спасибо. Предупреждён — значит вооружён.

Ему было стыдно, что плохо подумал о своём бывшем командире. Никто его за дурака в польском преферансе не держал и своих вопросов его руками решать не намеревался. Более того, о нём, непутёвом, заботились. Дружески и безвозмездно…

— Перед обедом только не читай, это ещё хуже советских газет, — невесело усмехнулся Полковник. — Тут даже не родину продали, а весь голубой шарик… Всё, Коля, бывай. Живи, пока можешь, нам всем уже недолго осталось.

В нарушение всех законов конспирации хлопнул Брагина по плечу, подмигнул и пошёл прочь. Как молодой, сбежал по крутой лестнице, вышел за ворота и пропал с глаз. А кругом по-прежнему буйствовала влажная зелень, разъезжали «тук-туки» всех мастей да бойкие торговцы втюхивали туристам товар. Какой голубой шарик, какое что, — русский, пиво давай бери…

«А ведь больше наверняка не увидимся…» Потеряв из виду седую шевелюру, Брагин горестно вздохнул, тронул отчего-то зачесавшиеся глаза и тоже начал спускаться на грешную землю. Отыскал взглядом Томми, молча сел в карету и коротко приказал:

— Домой.

На обратном пути его мысли упорно кружились вокруг двухгиговой флешки в кармане его потрёпанных штанов. Хотелось немедленно сунуть её в компьютер — и одновременно вспоминалась поговорка о любопытстве, которое кошку сгубило. Между прочим, Брагин по китайскому гороскопу был Кот…

В номере он перво-наперво влез под душ, выстирал бельишко и… всё-таки взялся за флешку, не дожидаясь обеда. Сунул её в гнездо, тщательно ввёл пароль… Вникать оказалось легко, благо работать с информацией Полковник умел. Всё лежало на блюдечке с голубой каёмочкой. Однако чем дальше Брагин читал, тем сильней становилось ощущение нереальности происходящего.

Информация на флешке один к одному укладывалась в перипетии Настиного романа. Ещё не написанного. Его фабулу Брагин снисходительно выслушал на их последней пробежке и сразу выкинул из головы. А теперь хватался за голову: это что ж получается?..

Если два независимых и, надо думать, незнакомых источника информируют об одном и том же, значит, то, о чем они говорят, с большой долей вероятности существует. А если вспомнить, что Настя была дочерью опального генерала…

Предположение, что Полковник был прав, означало, что близился всеобщий трындец. Брагин сразу подумал про Настю. И про Кузю, которого она обещала привечать и кормить.

У него были на Камбоджу ещё кое-какие культурные планы, но через час он уже съехал из гостиницы и сразу рванул в Бангкок, чтобы отбыть без промедления в отечество. Томми грустно улыбнулся и махнул рукой ему вслед. Такой хороший баранг. Добрый…

Джех. Разрушение

И Упуаут, и Анхуре были, без сомнения, мастерами. Два дисколёта привидениями вынырнули неизвестно откуда, развернулись и легли на боевой курс со стороны Большой Пирамиды — практически невидимые в сиянии отражённых лучей. И почти беззвучные, с заглушёнными двигателями, в режиме гравипланирования. Мгновение — и машина Упуаута зависла перед входом в Портал. Ещё миг — и заговорил его лучемёт. Пульсирующий, в руку толщиной зелёный луч упёрся в ворота, и металл, предназначенный противостоять разве что посягательствам туземцев, вспыхнул и испарился. Луч сразу погас, и Упуаут мгновенно отвалил в сторону. Его место тотчас занял дисколёт Анхуре. Рявкнула мезонная пушка… Ещё, ещё и ещё! Вполне хватило бы и одного заряда, но Хра не желал давать рептам ни единого шанса.

— Вот это да! — искренне восхитился Джех. Он сидел в командном дисколёте, оставшемся висеть над рекой. — Я-то думал, голопередачи про наших героев спецопераций — рисованная агитка. Да, вот оно, настоящее мастерство…

Сам он не умел управлять какое там боевой техникой — на простейший гравилёт права так и не сподобился получить.

— Да нет, простым глазом видно, что без практики форму подрастеряли, — прищурился Хра. — Видел бы ты их, Светильник Разума, на Эгилоне! Не дай соврать, Мехен-Та!

— На планете ледяных гор… — сидя за штурвалом, мечтательно кивнул тот, а Хра обвёл взглядом панорамные мониторы и активировал громкую связь:

— Первый — «двойке» и «тройке». Начинаем вторую фазу.

— «Двойка» и «тройка» Первому. Понято, — ответил эфир.

Условленный квадрат располагался у хвоста Сфинкса. Неподалёку начинался Большой периметр — силовое поле, накрывшее прозрачным колпаком Большую, Среднюю и Малую пирамиды. Создатели Первой Игры явно знали, что делали, и потрудились на славу.

— Так сразу не взять… — Хра спрыгнул на траву, быстро огляделся и подал руку Маат. — Ну что, уважаемая… Пора.

Общался он с ней подчёркнуто уважительно. Уже во время полёта сюда неожиданно выяснилось, что она имеет чин тысячника. И не среднего, как у Хра, а старшего.

Маат включила планшетку, активировала голоплан, вытащила тяжёленький, на золотой цепочке главный дистанционный ключ:

— Приступим.

Клацнул защитный колпачок, еле слышно чмокнули клавиши — и в периметре возник вход. Оранжевый мерцающий квадрат в серебристой окантовке.

— За мной. — Хра первым двинулся внутрь, ступил было на вымощенную дорогу, но неожиданно помедлил, застыл на месте, как статуя, и восхитился: — Вот это крепость!

Перед ним во всей красе стояла Большая Пирамида. С мигающими гирляндами охранных гравиструн, с лучащимся зелёным светом Главным Входом… а на вершине ритмично пульсировал огромный, тоже в форме пирамиды, красный кристалл.

Он казался сосудом, полным светящейся крови.

— Изрядно выстроили, на века. — Маат сверилась с планшеткой и вскинула руку. — Наверху, если я правильно понимаю, так называемый Ул — «Кристалл Смерти». Когда уберём защитное поле, надо будет распылить его с дисколёта. Так, идём дальше…

Скоро они разблокировали Второй периметр, поладили с Запорным Камнем, закрывающим проход, и наконец попали в недра Пирамиды.

Внутри было неуютно. Теплились дежурные огни, еле слышно шептала вентиляция… и ощутимо пригибала к земле тяжесть каменной громады над головой. Её почувствовали все, кроме, кажется, Джеха.

— Так-так-так… — Светильник Разума без промедления приступил к делу. Включил осветитель, с интересом осмотрелся и решительно повернулся к Маат. — Извините, уважаемая, активируйте-ка голоплан… Так ведь это классика. — Голос учёного звенел давно забытым задором. — Стандартный хронотрон плюс гиперальный реактор. Чтобы заглушить его, достаточно разрушить субрезонирующие поликристаллы. Идёмте, друзья. Холодное оружие, надеюсь, кто-нибудь захватил?..

И он направился по коридору вниз, в самое лоно Пирамиды, в комнату Шама — «Красного Камня, Убивающего на Расстоянии». Военные во главе с Хра молча двинулись следом. Какие могут быть вопросы, если путь освещает сам Светильник Разума… Идти пришлось недолго.

— Смотрите, ещё раз такое вряд ли увидите… — с чувством, словно редкий экспонат, представил им Джех камень Шам. Погладил багровую грань… и, охнув, резко отдёрнул руку. — Горячий!.. Итак, — он строго посмотрел на Хра, — чем угодно, только не лучемётом. Резать, ломать, дробить, крушить, но ни в коем случае не жечь. И обязательно соберите осколки, ещё пригодятся…

Дальше их ждал зал кристалла Гуг, «Определяющего Направление и Не Знающего Расстояний». Туда пришлось добираться по наклонной галерее, радужно переливавшейся всеми красками спектра. Это сияли сорок два сепекских, резонирующих особым образом камня: они располагались попарно, на равных расстояниях от стен. Невероятно жалко было гасить этот свет, но допускать, чтобы камнями воспользовались репты, было нельзя.

За галереей, в самом сердце Пирамиды, находилась святая святых — камера с уникальным, вырезанным из цельной глыбы контейнером. Её содержимое вызывало особые вибрации в Пространстве Тонких Миров, порождая энергию, не ведающую границ. Расправляясь с ним, Джех попросту плакал. А потом ещё пришлось разбивать кристалл Су и в довершение — камень, носивший имя Сагкаль: он ведал силовым полем периметров.

И затих шёпот вентиляции, погасли дежурные огни, включились тусклые гнилушки аварийных ламп… Великая Пирамида умирала.

— Творцы, до чего жалко, — тяжело вздохнул Хра. — Простите нас, пращуры… Завтра поутру прислать сюда жрецов, чтобы собрали осколки.

Когда вышли наружу, Анхуре взвился на дисколёте к самой вершине и плавным толчком бронированного корпуса сбросил с Пирамиды «Высокий, Словно Небо, Светящийся Кристалл Ул». Камень медленно опрокинулся… Скорбно ухнула земля, огненный Ул зазвенел, погас и рассыпался. Казалось, это перестало биться сердце Пирамиды, распалась её душа…

В этот момент, весьма вовремя, прибыла старший сотник Аммат. По обыкновению строгая, подтянутая и деловитая, в этот раз она с трудом сдерживала смех.

— Господин средний тысячник, просьба извинить за задержку, — вытянулась она перед Хра. — Пришлось основательно расспросить не только Асо, но и её ближайшее окружение. А потом — непосредственно Мина. Докладываю! — Она достала планшет, высветила карту местности. — Место расположения цели вот здесь. Достоверность — близкая к единице, информация получена из трёх независимых источников. Вот это, — она вытащила увесистый пакет, — компенсация от Мина Созидателя за тёмные дела в его храме. Главное, как я понимаю, — три дозы концентрированного дивитола. Вы не поверите, господин средний тысячник… — Аммат всё-таки расхохоталась. — Только представьте, всё выяснила, набила биоматериалами контейнер, тащу его, как дура, в дисколёт… и тут до меня доходит — куда отправлять, канала-то нет! Пришлось нильским рыбам отдать.

— Хорошая работа, старший сотник, — без улыбки ответил Хра. — На взлёт!

Цель, разведанная Аммат, на местности оказалась уютной долиной меж двух обрывистых, поросших кустарниками холмов. Внизу блестело небольшое, заросшее лотосами озерцо, в него с хрустальным звоном падал прозрачный ручей. Вот только округлые камни на дне озера при внимательном рассмотрении оказались человеческими черепами, а у подножия одного из холмов обнаружилось сооружение, напоминающее алтарь. Его украшали цепи, ошейники, острые крючья, какие-то совсем уже запредельные приспособления. Земля кругом, многократно пропитанная кровью, спеклась в монолит. Кости, мухи, стервятники… А смрад висел такой, что на глаза наворачивались слёзы, перехватывало дыхание и хотелось бежать прочь без оглядки. Это был запах смерти, боли и ужаса, это пахла заживо разлагавшаяся плоть, изнасилованная мукой. Он поражал не просто чувства — самоё душу.

— История повторяется, — вполголоса заметил Хра, быстро осматриваясь кругом. — Похоже на Ка-Храку, на логово крысодраконов… Думаю, нам вон туда.

Хмурый, сосредоточенный и очень злой, он ничего так не хотел, как оказаться на расстоянии выстрела от врагов. В своё время он не уберёг Геба, а теперь пали и сыновья полководца. Оставалось одно — месть. Палец Хра указывал на квадратное, забранное каменной плитой отверстие в стороне холма, от которого к алтарю тянулась мощёная дорога. По сторонам дороги шипели, вставали на хвосты, сворачивались в клубки огромные змеи… Хвала Творцам — каменные.

— Не, командир, там воняло погуще, — усмехнулся Мехен-Та. — Работаем как обычно? Главное, чтобы ползучие каких неожиданностей не устроили…

«Обычная работа» смотрелась завораживающе-красиво, как всякое дело, проникнутое подлинным мастерством. Используя естественные укрытия, Упуаут и Мехен-Та стремительно выдвинулись к отверстию, заложили резонирующий заряд и тотчас убрались на безопасную дистанцию. Склон глухо содрогнулся, массивная плита вздрогнула, раскололась на три части и вдруг осыпалась струйками шепчущего песка. Путь был свободен, и Анхуре кистевым броском послал внутрь маленькую гранату. Взрыв, ахнувший удивительно глубоко, означал, что там, в подземелье, ни одно живое существо довольно долго не будет способно воспринимать электромагнитные волны.

— Заходим! — вскинул лучемёт Хра. — Анхуре, Упуаут, Мехен-Та, за мной! Светильник Разума, держите дистанцию! Аммат, Маат, на вас тыл!

И первым шагнул через порог, чувствуя себя взведённой пружиной, готовой выплеснуть энергию в решающий момент…

…Который всё не наступал и не наступал. В подземном храме стояла ничем не нарушенная тишина. Прямой наклонный ход вывел маленькое воинство в круглый купольный зал — гладкий отполированный пол, голые стены без рельефов и фресок. В центре — неброское изваяние в виде усечённой пирамиды, и на нём — объёмное изображение глаза с вертикальным змеиным зрачком. Ничего особенного, заставляющего задуматься, привлекающего внимание.

Зал являл собой тупик. А на стене против входа густеющими каплями стекала кровавая надпись: «ГЛУПЦЫ».

Под ней на полу, раскинувшись на спине, лежал голый растерзанный человек. Похоже, его-то кровью и была сделана надпись.

— Эк его, бедолагу… — наклонилась Аммат. И вдруг выпрямилась, отпрянула. — Так ведь это же Гнус! Гернухор!.. Но ведь он… Почему они?..

— Может, краска понадобилась, а он как раз под руку подвернулся, — пожал плечами Хра. И повернулся к Мехен-Та, возившемуся со сканером. — Есть что-нибудь?

Тот кивнул, и в воздухе повисла мудрёная голограмма.

— Вот всё, на что хватило мощности, дальше не берёт.

Если верить картинке, от зала во всех направлениях разбегались подземные ходы, проложенные без всякой видимой логики. Или, всего вероятнее, логика в этой системе очень даже была, но не та, что присуща человеческому уму. В лабиринты можно было попасть, отыскав в стенах потаённые механизмы или попросту проломив каменные плиты… но что толку? Судя по тому, как подсыхала на стене кровь Гернухора, рептов и след простыл.

Надо посмотреть правде в глаза — Великому Змею удалось уйти.

— А это тогда зачем? — Анхуре кивнул на багровую надпись. — По принципу, когда репту делать нечего, он свой хвост грызёт?

Сам он взялся бы кого-то пытать только ради шанса спасти захваченных врагами друзей, да и то никакого удовольствия не испытал бы. Под началом полководца Хра служили воины, а не палачи.

— А это, уважаемый Анхуре, психологический ход, — сразу отозвался Джех. — Чтобы мы ждали, помнили и боялись. Не так страшно зло, как осознание его неизбежности, его приближения, его свершения и торжества. Своего рода выкачивание душевной энергии. Репты в этом мастера…

— Всё, уходим, — принял решение Хра. Плюнул в сторону трупа и взял за плечо Упуаута, пытавшегося простукивать стену прикладом. — Пора заткнуть эту поганую дыру. Уходим с шумом.

— Есть заткнуть. Есть с шумом, — встрепенулся Упуаут, вытащил сразу два заряда и, активировав режим дистанционного подрыва, устроил их у подножия пирамиды. Потом, обогнув изваяние, помочился на его грань, бегом догнал своих и уже наверху, в ярких солнечных лучах, передал инициатор Хра. — Действуй, командир. Затыкай. Так, чтобы твари вернулись не скоро!

— Так, чтобы всё в этом мире было по уму, — добавил Джех.

— И по справедливости, — кивнула Маат.

— Чтобы миром правила доброта, — пожелала Аммат.

— И красота, — поправил лучемёт Мехен-Та.

Им показалось, что это прозвучало словно священный завет.

— Да будет так! — веско приговорил Хра и с силой надавил кнопку. В его суровых глазах отчего-то блестели слёзы…

Фараон

Месяц пайопи выдался в Фивах необыкновенно жарким. В недвижном воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения, всё покрывал слой рыжей пыли, казалось, что светлые лики богов отвратились от земли Та-Кемет навсегда. Однако под своды царского дворца палящий жар лучей покамест не проникал, и повелитель принимал Старейшину Врат храма Амона-Ра в прохладе своего любимого белого кабинета.

Это было просторное двухъярусное помещение, на алебастровых стенах которого в ярких красках и золоте представала печальная история двадцатой династии, последней в эпоху Нового царства. Давно прошли времена Рамзеса Великого, когда трепетали враги и строились новые храмы. Теперь государство не могло даже обеспечить былым вершителям своей истории посмертный покой. Бедно, пусто, уныло и бездуховно стало на берегах Нила.

Зато здесь, в царском кабинете, о беде не напоминало ничто. У северной стены высилась малахитовая статуя бога-шакала Инпу, рядом — алтарь. Мерцала позолотой роскошная мебель чёрного дерева, инкрустированная слоновой костью и самоцветами. Курились сладкие благовония, мягко шелестели опахала из перьев птицы филис… Благодаря акустике слова фараона доносились, казалось, откуда-то сверху — надо полагать, непосредственно с неба.

Нынешний повелитель Египта Херихор Первый еще не так давно носил титул Са-Амона, верховного жреца храма Амона. Это был мужчина высокого роста, очень крепкий, с могучей выпуклой грудью. Происхождение он вёл из самых низов, и лишь дерзкий ум, железная воля и терпеливое благочестие помогли ему взлететь в этой жизни так высоко.

Старейшина Врат храма Амона, Унамон, усаженный в знак особого расположения не на пол, а на роскошную, с нефритовыми вставками скамью, был морщинист и сгорблен прожитыми годами. Голова его была свободна от бремени растительности, душа — от суеты, а сердце, обливавшееся кровью за судьбы Египта, — от страха смерти. Он числился последним из Вольно Ходящих по Водам Нила. Впрочем, древний титул давно был пустым, ибо священное искусство левитации забылось ещё во времена деда его отца. Бедный, бедный Египет. Чёрная, некогда благословенная земля… Боги отвернулись от тебя.

И разговор в царском кабинете шёл безрадостный. Народ лишился стыда, страну раздирала смута, а казна фараона была пуста, подобно обворованной гробнице.

— О Владыка Египта… — Унамон почтительно склонил голову. — Скорбь охватывает меня при мысли о нищете наступивших времён. Правители земли разбежались, брат убивает брата, сыновья поднимают руки на матерей… Земли Чёрной страны опустошены. Каждый человек говорит: «Мы не знаем, что со страной. Что значат богатства, если за них нечего взять». Известно ли тебе, государь, — жрец склонил голову ещё ниже, — злодеи входят в сговор со стражей и оскверняют могилы даже в Долине царей. Ты должен, господин мой, восстановить своё Могущество, возродить священные ритуалы и прекратить разграбление царских могил, иначе Гор не допустит твою тень к трону Осириса.

Херихор тяжело, со стоном вздохнул:

— В моём сердце не было зла. Я лечил нищих, я кормил сирот. Я имел друзей, приближал к себе подданных. Но те, кто ел из моих рук, стали мятежниками. — Он чуть повернул голову и движением бровей удалил из кабинета Носителя опахала. — Я читаю в сердце твоём, достопочтенный отец. Ты пришёл не с одной лишь скорбью. Ты, Унамон, ждёшь от меня одобрения твоей мудрости.

— Да благословят тебя боги, Повелитель Египта. Истину ты сказал. — Унамон оторвался от созерцания своих сандалий, которые ему было разрешено не снимать при входе во дворец, и посмотрел фараону в лицо. — В подземном ярусе заброшенного храма Рамзеса Великого, что в Верховье, я приказал устроить глубокую шахту, переходящую в просторное хранилище. Рабы, рубившие скалу, не пережили захода солнца. Той же ночью послушники и младшие жрецы перенесли в тайник останки Рамзеса, отца его Сети и других царей, всего числом тридцать семь. И они тоже ушли за горизонт ещё до рассвета, убитые персиком. — Унамон снова вздохнул. — Вход в шахту запечатан и неприметен, а тайну знают теперь только двое.

Низко склонившись, он вытащил из складок одежды небольшую табличку с планом захоронения, и едва фараон всмотрелся в неё, как глина начала крошиться. Очень скоро на царской ладони лежала лишь горстка сухой пыли.

Повисла пауза. Однако, чувствуя, что разговор не окончен, Херихор обмахнул руку концом полосатого клафта и спросил:

— Ты хочешь сказать ещё что-то, достопочтимый Унамон?

— Да, о государь, — медленно кивнул жрец. — Только позволь мне вначале вспомнить о стародавнем. Это случилось ещё до твоего рождения… — Старик улыбнулся и на миг словно сбросил добрую полусотню лет. — Мои жрецы расчищали храмовое подземелье и наткнулись на тайник. В нём находился папирус столь древний, что они увидели не иератический курсив, а древние иероглифы Бау-Ра. Я прочёл их, и мне открылась тайна всех тайн. Речь шла о Старшем боге по имени Великий Змей и о его поисках осколков Камня Силы, некогда принадлежавшего ему, а затем разбитого самим лучезарным Ра… Года через два после этой находки, не иначе как по божественному соизволению, случилось невероятное. Люди достопочтенного Усернума, верховного жреца храма Гора и моего любимого ученика, поймали бесчестного воина, сбежавшего из армии фараона и промышлявшего разграблением гробниц. За хищение опоясок у мумий виновному полагалось оскопление и медленная смерть в песках. Однако на пальце его оказалось надето кольцо, увидев которое верховный жрец Усернум немедля приказал лишить вора головы, отрезать палец и, запечатав его своей печатью в шкатулку, отправить мне. Ибо в перстне этом была сокрыта тайна богов — в нем сиял осколок Камня Силы… Так вот, государь. — Унамон понизил и без того негромкий голос. — Я велел замуровать эту шкатулку в стену храма Рамзеса Великого. Если боги неба отвернулись от нас, может быть, Великий Змей придёт нам на помощь… А теперь позволь мне уйти, я устал.

Не давая заглянуть себе в глаза, Унамон припал к ногам царя и медленно двинулся прочь из зала. Глядя на его жалкую, согбенную, бессильную фигуру, Херихор печально прикрыл глаза. «Куда всё ушло? Где былое величие жречества? Где наша мудрость? О боги, смилуйтесь над Египтом…»

Брагин. Ураган

Отечество встретило Брагина влажной жарой едва не хуже таиландской. Вот что интересно — температура уж точно была градусов на десять пониже, чем в Бангкоке, но при сходной влажности воспринималась почему-то существенно драматичней. К моменту получения багажа и выхода из «зелёного коридора» с Брагина уже текло. Он отнёсся к этому философски. Не первый раз и не последний, и вообще, видали и не такое. Его куда больше заботило, как чувствовали себя в пластиковой корзинке нежные фрукты, закупленные на бангкокском уличном рынке. Ярко-розовый, с зеленоватыми «плавниками» дракон-фрут, чешуйчатое сметанное яблоко, плотные фиолетовые мангостины… и, конечно, знаменитый дуриан, упакованный в отдельный контейнер. Про себя Брагин считал, что слухи как о неземном вкусе, так и о богомерзкой вонючести этого плода были сильно преувеличены, но дал слово — держись, и он собирался уже часа через два выложить шипастого красавца Насте на стол.

Идя на парковку, где терпеливо дожидался «Хаммер», Брагин даже позволил себе поиграть с совершенно нереальной мыслью: а вот взять да свозить Настюху на берег ласкового океана, туда, где смуглые люди, застигнутые внезапным дождём, торопливо надевают мотоциклетные шлемы, потому что с пальм, растущих прямо на улицах, начинают сыпаться кокосы. Уж он бы поклялся Настиному папаше всеми самыми страшными клятвами, он снимал бы ей сугубо отдельный номер и всюду водил под руку, лишь бы она вдохнула незнакомые ароматы, ощутила поцелуи тропического солнца, кончиками пальцев выбрала на рынке самые спелые фрукты…

Бред, конечно. Во-первых, Анатолий Ильич никогда её с ним не отпустит. Во-вторых, Настя сама может отказаться от подобной поездки. И как они, интересно, будут после этого вместе бегать по большому и малому кругу?..

«Тоньше надо, дуболом, — заводя „Хаммера“, сказал себе Брагин. — Сперва почву прощупай, обо всём позавлекательней расскажи, а потом уж… Ага, чтобы задумалась: а не получится ли там материалов для нового романа собрать?»

Кольцевое шоссе, счастливо свободное от пробок, привело его к новой Приозёрской дороге. Минуя свёрток к северной «Меге»,[73] Брагин, по обыкновению слушавший переговоры дальнобойщиков, начал обращать внимание на тревожные сообщения. Во Всеволожске кто-то еле успел затормозить перед рухнувшим деревом. На Рябовском шоссе опрокинуло рекламный щит. В Кузьмолово кому-то влетел в лобовое стекло подхваченный ветром пластиковый столик из придорожного кафе…

Спохватившись, Брагин включил телефон и позвонил в свою контору:

— У вас там в Питере что, ураган был?

— И сейчас ещё продолжается, Николай Васильевич, — ответил дежурный. — Шквал, гроза, дождь в люки стекать не успевает… Нас, правда, краешком зацепило, в основном севернее проходит.

«Севернее?..»

Брагин мысленно провёл линию через Всеволожск и Кузьмолово, продолжил её на север и похолодел. Нога сама собой притопила педаль газа, заставив «Хаммер» с рёвом устремиться вперёд, а пальцы нашли в недавних звонках Настин номер. «Прячьтесь с папой в погреб, выключите весь свет, да Кузю моего не забудьте…»

— Абонент временно недоступен, — сообщили ему. — Попробуйте позвонить позже.

Выругавшись, Брагин бросил телефон на сиденье, чуть пригнулся к рулю и понёсся как сумасшедший, отчётливо понимая при этом, что всё равно опоздает.

Был ещё далеко не вечер, однако небо начало натурально чернеть, мрачный горизонт впереди расцвечивали сполохи зарниц — ярких, мертвенно-лиловых, совсем как в Бангкоке над рекой Чаопрайей.[74] Где-то словно работала исполинская электросварка, чуть не по тридцать секунд озарявшая весь небосвод.

«Хаммер» пролетел мимо Васкеловского КПП на скорости прилично за сотню, но в стеклянном домике никто даже не пошевелился. Дурных не было. Когда тебя вот-вот накроет нечто, весьма напоминающее конец света, становится не до погонь за сумасбродами, мчащимися навстречу стихии…

Джип перепрыгнул железнодорожную ветку, взмыл на длинный «тягун», ссыпался на дно местного «гранд-каньона» и с натугой вписался в поворот с другой стороны… Когда показался знакомый свёрток с шоссе, шквальные порывы ветра ощутимо раскачивали машину, а над головой, задевая невероятно низкие тучи, размахивали вершинами деревья.

Спускаясь со знаменитой Ореховской горки, Брагин увидел в зеркале заднего вида, как поперёк дороги легла высокая ель. Потом впереди пошли вниз сразу две сросшиеся берёзы. Брагин ощерился и резко вильнул влево. «Хаммер» с рёвом подмял колёсами зелёные вершины — и выгреб, и перевалил, и в лобовое стекло водопадами захлестал дождь.

Гром не просто вспарывал небо — он грохотал беспрерывно, сотрясая Вселенную. Слева пронеслась тень смерча, было видно, как падали столбы и рвались, рассыпая искры, высоковольтные провода. Брагин подлетел к переезду, расплёскивая миниатюрные озёра и только молясь, чтобы там не оказалось застрявшего поезда. Это было бы чревато двадцатикилометровым объездом… если бы ему вообще удалось выбраться назад на шоссе. Переезд оказался свободен, и «Хаммер» ринулся дальше. «Дворники» еле справлялись с потоками на стекле.

У самого съезда на свою улицу Брагин бросил машину прямо под начавшую крениться сосну и успел, и огромное дерево, способное насмерть сплющить машину и его вместе с ней, лишь хлестнуло ветками по корме.

Тормознув перед воротами, Брагин испытал момент нерешительности — куда бежать, к себе или всё-таки сразу к соседям, проверять, как там «временно недоступная». Потом выскочил из машины и одним махом взлетел на клёновский забор. Опальный академик надёжно отгородился от враждебного мира, но на таких, как Брагин, его периметр просто не был рассчитан.

Брагин успел заметить, что в доме Насти светилось окно, в гараже по-деловому тарахтел автоматически включившийся генератор, а из трубы вылетали и мгновенно истаивали на бешеном ветру сизые клочья. Маленький островок света и тепла держал оборону.

«Ну, слава тебе, товарищ боженька…» Успевший основательно вымокнуть Брагин хотел было спрыгнуть с забора… и в это время небеса рухнули наземь. Запредельная сила смахнула Брагина с его насеста и швырнула под передние колёса словно бы присевшего «Хаммера», и уже оттуда он увидел бело-лиловый, с бревно толщиной столб ослепительного огня, который, игнорируя столетние сосны, воткнулся непосредственно в соседскую крышу.

«Настя!..»

Брагин ахнул, выругался и пополз обратно к забору. Секунда-другая — и фары «Хаммера», освещавшие ему путь, внезапно погасли, а Брагина что-то заставило перевести взгляд туда, где в щель под воротами был виден цоколь его собственного дома.

Он увидел, как без всякой внятной причины начал разваливаться угол фундамента. Вот выпали сразу два кирпича… и оттуда, из отворившейся дыры, вдруг ударила ещё одна молния, только не фиолетовая, а мрачно-багровая. Луч сверкнул и пропал, но древнюю ель, попавшую под удар, срезало как ножом. Гулко ударившись о землю торцом, дерево на миг замерло, потом косо пошло вниз, разнесло, не очень заметив, половину брагинско-клёновского забора, вмяло в землю черёмуховые кусты и с влажным хрустом упокоилось на песке.

«Хаммер» ожил, зарокотал, засветил фарами… Стала видна дыра величиной с футбольный мяч, зиявшая в кирпичах и цементе. Края у неё были идеально ровными, как от горячего ножа в куске масла. Из глубины тянулся белый дым и пахло горелой бумагой.

— Холера, — сказал Брагин. Подхватился на ноги и снова рванул на соседский участок. Уже спрыгивая с забора, он сообразил, что перестал слышать треск и грохот вокруг.

Небо по-прежнему светилось всё целиком, озаряемое невероятными разрядами по ту сторону туч. Соседский дом ещё стоял, он даже не загорелся, но выглядел… каким-то покосившимся и осевшим, словно под ним разверзлось болото. Если бы Брагин присмотрелся, он бы увидел, что дом прямо на глазах оседал, уходил, врастал в землю. Но Брагину было не до того. Прямо к нему, пошатываясь и спотыкаясь, в закопчённом халатике и босая, шла Настя. Она несла на руках обмякшего Кузю и почему-то держала на отлёте ладони. Вот она зацепила плечом сосновый ствол и едва не упала. Её губы двигались, но Брагин не мог разобрать, что она говорила.

— Настя! — закричал он и на этот раз кое-как услышал собственный голос. — Настя, я здесь! Я здесь!..

— Коля… — Она всхлипнула и, кажется, в первый раз назвала его просто по имени. — Отец там, в подвале… И Ладка с ним… А мне дверь не открыть… Я их звала, звала…

Дом у неё за спиной тяжко застонал и осел сразу на полметра, весь целиком. Оттуда явственно тянуло вулканическим жаром, а на ладонях у Насти кровоточили ожоги. Брагин мгновенно и явственно понял, что спасать на соседской даче было уже некого. В это время клёновский дом начал таять, как восковой. С деревом, металлом и камнем творилось нечто, школьным курсом физики не описываемое, вещества переходили в агрегатное состояние, неведомое ортодоксальной науке.

— Я тут, я с тобой, — крепко обнимая девушку, только и мог выговорить Брагин. — Держись, Настя… держись…

Крыша дома растаяла и стекла, стены сделались пластилиновыми и оплыли. Какое-то время внутри просматривался угловатый силуэт печи, потом скомкало и его. И наконец жар начал спадать.

А «Хаммер» всё светил фарами, озаряя дырку в фундаменте. Внутри, в просторной нише, лежали обгоревшие пачки долларов. Тут же поблёскивали золотые монеты, играли каменья, высыпавшиеся из ветхих мешочков. В углу безошибочно угадывался ствол, завёрнутый в почерневшую тряпку. А в центре ниши виднелось невзрачное, дешёвое с виду кольцо.

Вопреки всем законам физики оно парило в воздухе в самом центре провала, и маленький камень светился злым красным огнём. Он был очень похож на кровавый глаз затаившегося упыря…

На орбите. Что делать?

Зал Принятия Ответственных Решений был стилизован под поверхность планеты Сагхарра. Унылые пески, громоздящиеся жёлтые скалы и сероводородное зловоние рвущихся из-под земли гейзеров. Суровая обстановка была призвана искоренять благодушие и компромиссы, настраивать присутствующих на максимальную непредвзятость, взвешенность и ответственность.

За столом — обломком плоского камня, застрявшим на невысоком холме, — сидели четверо. Гарьят, полусотник Чинаппа, Броан и Командир. Разговаривали они негромко, двигались скупо, ничем не выдавая эмоций. С такими лицами беседовать разве что о рисунке созвездий или ещё о чём-то, что не получится изменить, а значит, не стоит и переживать по этому поводу.

Ещё в Зале Решений присутствовал муркот, но в обсуждении текущих вопросов участия не принимал. Попав в имитацию Сагхарры, он тотчас задействовал мимикрию и скрылся из глаз. Броан сказал, что муркот отправился поискать змей. Так он всегда поступал, попадая в новые условия, хоть естественные, хоть искусственные. Могуча генная память, и кто не желает считаться с ней, долго не проживёт.

— Итак, полусотник. — Командир повернулся к Чинаппе и дёрнул лысой головой, словно кого-то боднул. — Можете что-нибудь добавить по существу?

Хотя добавлять было уже нечего. И так набралось под самый край.

— Да, это я подсказала землянину с помощью его дочери начатки алгебры Хартимека, — ровным голосом ответила бронзовокожая женщина. — Да, я хотела, чтобы он довёл до ума свой преобразователь и дал отпор ставленникам рептов. Да, я полностью признаю свою вину и готова ответить за нарушение устава. Признаю, но не раскаиваюсь! — Голос дочери Шести Звёзд внезапно окреп и зазвенел. — Я жалею только о постигшей меня неудаче. Я считаю и буду считать, что вселенскую скверну нужно выжигать лучемётами. У тварей, которые корысти ради обрекают детей на муки и смерть, не должно быть права на жизнь!

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь грохочущим шипением гейзеров. Дальнейшие обсуждения выглядели бесполезными, поиски виноватых — тем более. Ситуация складывалась из ряда вон выходящая. Сегодня во время вахты Корректора Гарьят приборы уловили флуктуацию тонких полей. Это могло означать только одно: на Земле кто-то обогнал своё время, исхитрившись запустить преобразователь кил-поля. Однако это были ещё цветочки. На флуктуацию отозвался Последний Камень — осколок сепекского кристалла, который не одну тысячу лет разыскивали репты. Лавина событий стронулась и понеслась.

Пользуясь своим правом Охранителя, Гарьят приказала подменить себя на вахте и доложила обо всём Броану, а тот немедленно известил Командира. Ну а тот уж, как это предписывалось уставом, попросил всех в Зал Принятия Решений.

По идее, думать было особо не о чем. Подробно доложить в Галактический Совет — и пускай Светлейшие, Наделённые и Посвящённые решают, как быть. Но с другой стороны…

Почему Корректор — Охранитель Левого Борта Гарьят сразу что-то стёрла из памяти Мозга, а её прямой начальник Броан сделал вид, что этого не заметил? Почему они не боятся ни наказаний, ни устава, ни новых сроков, ни отягощения кармы? Может, потому, что они — Воины? А он, Командир, потомок благородных пауков, тогда кто? Навозный жук?..

Не удержавшись, талеирец поднялся и прошёлся вокруг стола в расхлябанном задумчивом танце. На руках возникали дополнительные суставы, ноги временами забывали, в какую сторону положено сгибаться коленям, в фасетчатых угольно-чёрных глазах полыхал вопрос: что делать?

Примечания

1

«Вонючка» — педаль газа.

2

Перегруз — стандартная фура рассчитана на 21 т брутто, но возят зачастую по 25–26 т. По закону за это могут лишить водительских прав на срок до полугода, а машину отправить на штрафстоянку. Однако ДПС предпочитает брать взятки и закрывать на перегруз глаза. Результат — «колеи» на шоссе, аварии и гибель людей.

3

«Дрова» — солярка.

4

«Кактус» — тягач «Мерседес-Бенц Акрос».

5

«Глобик» — тягач «Вольво» с высокой кабиной.

6

«Татарин» — ещё одно прозвище «КамАЗа».

7

«Уродец» — неодобрительное прозвище АКС-74У, укороченного варианта автомата Калашникова.

8

ПСМ — пистолет самозарядный малогабаритный. Был принят на вооружение в 1972 году, предназначался для вооружения КГБ, МВД и высшего командного состава Советской армии.

9

Во время визита Н. С. Хрущева в мае 1964 года на Асуанскую плотину кто-то из строителей пожаловался, что партком запрещает нашим людям носить на жаре шорты и пробковые шлемы, мотивируя это сложившимся образом колонизатора. Хрущёв ответил: «Да пусть хоть очкуром повяжутся, главное, чтобы дело делали».

10

ППЖ — «походно-полевая жена».

11

После пушки — в Асуане рано утром и поздно вечером стреляли из пушки. Для арабских рабочих это служило сигналом начала и окончания рабочего дня.

12

Джума — пятница, святой для мусульман день. Кто грешит в пятницу, напрямую пренебрегает волей Аллаха.

13

Шудуф — ворот, поднимающий воду на поля. Некоторые из них функционируют чуть не с времён фараонов.

14

Коляс — хорошо (араб.).

15

Хара — дерьмо (араб.).

16

Зубб — «хрен» (араб.).

17

На строительстве Асуанской ГЭС действительно произошёл такой случай. Однажды ночью кто-то открыл задвижку, хлынула вода, а внизу находилась включённая землесосная установка с электродвигателями.

18

Пита — пресная лепешка.

19

Речь идёт о переносе из зоны затопления комплекса скальных храмов, посвященных фараону Рамзесу Второму и его любимой жене Нефертари, они находились в районе, названном арабами Абу-Симбел («отец хлеба»), или, по-старинному, Ибсамбул. Стараниями меценатов, энтузиастов и ЮНЕСКО комплекс был распилен на более чем тысячу блоков и к 1968 году смонтирован на новом месте — на 64 м выше уровня Нила.

20

В 1964 году Н. С. Хрущёв посетил храм в Луксоре. Осмотревшись, он громко, с идиоматическими выражениями изрёк, что все эти руины — так, трижды тьфу, а вот наш советский бетон — это да. После этого неудивительно, что, когда все страны мира собирали деньги на перенос храмов в Абу-Симбеле, даже нищая, только что получившая независимость Республика Того привнесла в общую копилку 815 долларов, а наше отечество не выделило ни копейки.

21

Песня М. Блантера на слова М. Исаковского «Летят перелётные птицы»: «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».

22

Кочо — алтайский суп из баранины с ячменной крупой.

23

Чокчок — алтайское лакомство из кедровых орешков и жареного ячменя, иногда с добавлением мёда.

24

Тертпеек — алтайские лепёшки.

25

Чеген — алтайский молочный напиток, аналог простокваши.

26

Арака — молочная водка.

27

Боевые железнодорожные комплексы (БЖРК) с баллистическими ракетами «Скальпель» являлись шедевром советской оборонки. «Сатана» (МБР РС-20) — межконтинентальная баллистическая ракета, с «миномётного» холодного старта гарантированно проходила любое ПРО. «Газель» — десятитонная противоракета, апофеоз советской инженерной мысли. Ничего подобного потенциальному противнику даже и не снилось, не говоря уже о «противоядии» от такого оружия.

28

Эрлик — злой бог, демиург, противоположность доброго Ульгеня. Основной его дар людям — искусство путешествия в другие миры.

29

Заарин — высшее звание шамана. Если верить преданиям, заарины умели, например, взмывать вместе с конем выше деревьев.

30

Долгое время астрономы полагали, что у двойных звёзд не может быть планет, т. к. гравитационные взаимодействия либо разорвут их на части, либо не допустят образования (здесь уместно вспомнить наш пояс астероидов, который сперва считали обломками погибшей планеты Фаэтон, потом признали «комплектом стройматериалов», которому тяготение Юпитера так и не дало сформироваться в планету). Тем не менее совсем недавно «невозможные» планеты были обнаружены, причём в системе, где по очень сложным орбитам вращаются сразу три двойные звезды.

31

На войне как на войне (фр.).

32

В 1995 году, если кто не помнит, у нас навигаторов GPS не было и в помине. Кстати, до мая 2000 года точность определения координат для гражданских пользователей специально загрублялась, погрешность составляла до ста метров.

33

«Крокодил» — неофициальное название МИ-24.

34

Полный дембель — выслуга больше минимума в двадцать лет и возраст свыше сорока пяти лет.

35

Галактический год — промежуток времени, за который Галактика совершает полный оборот.

36

«Синеглазка» — на армейском сленге граната с раздражающим газом хлорпикрином. С её помощью проверяется правильность надевания противогаза.

37

Питбуль — американский питбультерьер, порода собак, выведенная специально для боёв. Некоторые специалисты называют их «генетически закреплённым психическим расстройством», т. к. у питбулей отсутствует природный запрет обижать суку или щенка. С другой стороны, вопреки расхожему заблуждению, чистокровный и правильно выращенный питбуль интересуется только возможностью подраться с сородичем и безопасен для человека, поэтому вносить эту породу в списки «социально неприемлемых» — несусветная глупость.

38

ПМ — пистолет Макарова.

39

«Рязанка» — РВВДКУ, Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище.

40

Разведывательный факультет — факультет специальной разведки РВВДКУ, где готовились кадры спецназа ГРУ. Уровень подготовки впечатлял, это была, без сомнения, элита наших войск.

41

АПС — автоматический пистолет Стечкина.

42

ПСМ — пистолет самозарядный малогабаритный, калибр 5,45 мм. Отличается высоким останавливающим и пробивающим действием, оптимизирован для скрытого ношения.

43

«Кедр» — пистолет-пулемёт, калибр 9 мм.

44

«Гюрза» — пистолет «СР-1». Благодаря патронам повышенной мощности на расстоянии 70 м гарантированно пробивает блок цилиндров автомобиля.

45

«Хеннесси Елипс» — очень дорогой коньяк, содержащий 43,5 % алкоголя. Цена за бутылку примерно 4500 $.

46

Бывшее Девятое управление КГБ, занимавшееся обеспечением безопасности руководителей партии и правительства.

47

РПК — ручной пулемёт Калашникова.

48

Предписание на транспортное средство — документ оперативного прикрытия, препятствующий проверке и идентификации машины, а также людей и груза, в ней находящихся.

49

«Сучок» — прозвище АКС-74У, укороченного варианта автомата Калашникова. В 1985 году снят с производства и за ненадобностью в армии отдан милиции.

50

«Таволга» — российский одноразовый гранатомёт.

51

Мемориал «Танк-освободитель», тяжёлый танк КВ-85 («Клим Ворошилов»), установленный в Автово на гранитном пьедестале в 1951 году.

52

Во время обрушения нью-йоркских башен-близнецов четвероногий поводырь благополучно вывел наружу своего слепого хозяина. Не запаниковав, пёс без подсказок отыскал лестницу (хотя поднимались на лифте) и повёл хозяина вниз по ступенькам сквозь дым и валившиеся кирпичи. Правительство США удостоило пса специальной награды.

53

Для скептиков: мало кто знает, что известный русский оружейник М. В. Марголин был слепым — потерял зрение на боевом корабле при взрыве снаряда. Про него рассказывали, что он ощупью определял размеры деталей с точностью до сотых долей миллиметра, ходил по улице быстро и свободно, причём без палки и поводыря. Мог стрелять из пистолета на слух, быстро и очень метко. Слышал звук наручных часов с расстояния десять-пятнадцать метров и попадал в них финкой. Безошибочно угадывал психологическое состояние людей на значительном расстоянии.

54

Звуковидение (или эхолокация) — по характеру отражённого эха тренированный человек может судить о размерах предмета и расстоянии до него.

55

Манхэттенский проект — программа США по созданию атомной бомбы.

56

Звезда Смерти — искусственная планета из киноэпопеи «Звёздные войны», космический корабль невероятной разрушительной мощи.

57

Положение обязывает (фр.).

58

Паттайя — приморский город в Таиланде, один из крупнейших мировых центров секс-туризма.

59

«Фаранг» — искажённое «франк», то есть француз, впоследствии — собирательное обозначение белого европейца, при посредстве арабского языка («френги», «ифранджа») распространившееся по всей Азии.

60

Кокосовый орех — самое безопасное питьё в тропиках. Сок молодого кокоса стерилен, его можно использовать даже для внутривенных вливаний.

61

Речь идёт о катоях или ледибоях — транссексуалах, представителях «третьего пола». Традиционно считается, что у них не всё ладно с кармой и они требуют внимания и сострадания.

62

«Тук-тук» — в Бангкоке это разновидность такси, трёхколёсный мотороллер с двухместным задним сиденьем под металлическим навесом.

63

Сансара — круговорот смертей и рождений, зависящий от кармы конкретного человека. Конечная цель буддиста — вырваться из этого колеса перерождений.

64

Спасибо большое! Не голоден! (англ.)

65

«Вай» — традиционный жест приветствия, благодарности и почтения: сложенные вместе ладони подносятся к голове или к груди. Чем значительнее статус приветствуемого, тем выше поднимаются руки и дольше длится «вай».

66

Эндрю Джон Уайлс (р. 11 апреля 1953 г.) — английский математический гений, в 1995 году положивший конец 350-летним поискам доказательства великой теоремы Ферма и удостоенный за это рыцарского звания.

67

Никак, нету денег (англ.).

68

Присаживайтесь, пожалуйста. Подождите (англ.).

69

Баранг — то же, что фаранг, только на камбоджийский манер.

70

Вирак, Ктэп, Рана — распространённые кхмерские мужские имена.

71

«Хэппи» (или «спешл пицца») — пицца с коноплёй. Наркотики в Камбодже официально запрещены, потому в некоторых барах, предлагающих это блюдо, попросту жульничают. Визуально определить, какой и сколько в нём травы, нереально, «цеплять» же наркотик начинает по мере переваривания пищи, как правило уже после ухода из-за стола. Соответственно, обман вы распознаете, только покинув заведение, причём не сможете ничего предъявить, так как всё это незаконно. А вообще правильная «хэппи-пицца» — вещь убойная и долгоиграющая. Один из авторов видел, что она делает с вполне законопослушными представителями западной цивилизации.

72

«Амок» — фирменное блюдо камбоджийской кухни, рыба с овощами, запечённая в кокосе или горшке.

73

«Мега» — огромный торговый комплекс за северной окраиной Санкт-Петербурга.

74

Грозы в Бангкоке сопровождаются не молниями, а именно зарницами. Многочисленные фотографы пытаются запечатлеть их с набережной на фоне вантового моста.

Content

Парадокс Ферми

Пролог (отрывок из романа Анастасии Кленовой)

Щепов. Египет

Клёнов. Ноябрь 1993

Узер. Встреча с Джехом

Клёнов. Накануне

На орбите. Матушка Умай

Узер. Неближний свет

Клёнов. Октябрь

Гернухор. У министра

Брагин. 1995

Гарьят. Планета Несчастье

Гернухор. Новое задание

Брагин. Полковник

Гарьят. Репт

Президент

Брагин. Встреча со Щеповым

Зетх. В камере

Броан. Неукротимый

Хра. Трибунал

Брагин. Сборы в Москву

Узер. Матчасть

Брагин. Путь в Москву

Зетх. Сомнения

Брагин. Смерть Щепова

Узер. Братья

Брагин. Мотылёк и домна

Зетх. Репты

На орбите. Мужчина и женщина

Настя. Сосед

На орбите. Поединок

Узер. Праздник

Брагин. Своё дело

Гернухор. Голос крови

Настя. Отъезд соседа

Узер. Предупреждение

Брагин. Бангкок

Гернухор. Путь истины

На орбите. «Сухой остаток»

Настя. Математика

Узер. Предательство

Брагин. Камбоджа

Хра. Искупить кровью

Брагин. Ангкор-Ват

Джех. Разрушение

Фараон

Брагин. Ураган

На орбите. Что делать?

Примечания