Роман Лерони

Багряный лес

Часто человек, прибегающий к мести, не получает ничего, кроме огласки своего позора: месть в этом случае обнаруживает то, что скрывала обида.

П. Кальдерон

Вера в причину и следствие коренится в сильнейшем из инстинктов: в инстинкте мести.

Ф. Ницше

Верования, которые мы теперь считаем ложными, некогда считались истинными.

Р. Эмерсон

ВСТУПЛЕНИЕ

Костер догорал. От него осталась только большая гора пышущих нестерпимым жаром углей, пробиваемых короткими призрачными жалами огня. Жар багряными бликами ложился на лица обступивших его людей. В этот промозглый день поздней осени, их, перед костром на маленькой городской площади собралось довольно много. Холод осени стекал по витым и узким улочкам к площади, и толпа все ближе подступала к кострищу увенчанному покосившимся толстым и высоким деревянным столбом, к которому привязывают приговоренного к сожжению человека. Они подходили ближе, ловя последнее тепло остывающих углей. Столб подгорел у основания и с треском рухнул, с искрами, пеплом и дымом, разметав угли и разогнав близко подступивших зрителей. Самые смелые из них с тихой руганью торопко сбивали с одежд искры и угольки, а кое-кто спешно тушил платье. Стали расходиться, вполголоса обсуждая увиденное зрелище, ради которого многие пришли на площадь ранним утром. Толпа устало гудела, растекаясь по улочкам.

Ближе к вечеру плотное серое осеннее небо потемнело, стало ниже, и пошел густой ледяной дождь. Кострище запарило, и пар, пропитывая воздух приторно-кислым запахом, медленно всплывал вверх, к крышам домов, где неторопливо растекался и таял, пробиваемый холодными струями дождя.

Два солдата городской стражи вышли из таверны и, громко срыгивая, древками коротких копий разбросали по мокрой мостовой кострище, чтобы потухли последние угли. Смываемый дождевой водой пепел стекал в сточные канавы, унося с собой останки чьей-то жизни.

Прибежали девочки и, прикрывая лица широкими шарфами, чтобы не быть узнанными, стали деревянными совками набирать в рогожные кули размокший пепел. Они с визгом разбежались, когда солдаты попытались их догнать.

— У-у-у, ведьмы! — кричал им вслед один. — Поймаю — четвертую! Только попадись мне!

— На пику посажу! — горланил второй, но вдруг остановился. — Оставь их. Все равно не догнать. Придет время, на костре с ними обязательно встретимся: мы с факелами, а они у столба.

На все это из окна примыкающего к площади здания взирал тучный монах.

Через какой-то час он шел коридорами монастыря. Оказавшиеся на его пути монахи и послушники расступались, останавливались и замирали в почтительно-покорных поклонах, и стояли так, пока его фигура не скрывалась во мраке переходов.

Он прошел в часовню. На специальном столе, укрытый алой тканью, лежал аббат Рещецкий. Желтый огонь высоких свечей, окружавших стол и скульптуры святых на алтаре, бликами скользил по лицу покойника. Тени копошились на застывших чертах, от чего те, казалось, оживали: то трепетали на веках, словно стараясь сбросить невидимую вуаль сна, лицо словно оживало, улыбалось, то, наоборот, тонуло в глубокой печали. Неясный свет вяло плясал и разливался по покрывалу из дорогого алого шелка густой кровавой рябью. Отсвет огня метался по стенам и по неподвижным фигурам монахов, стоящих скорбным рядом у стены. Чуть поодаль от них находились несколько человек в черно-белых рясах инквизиторов.

Монах подошел к столу и грузно опустился перед ним на колени, склонил голову и молитвенно сложил ладони на груди.

— Отче наш милосердный, Господи! — начал читать он тихо с закрытыми глазами. — Грех пошел по всей земле Твоей. Нечестивый лукавством своим сворачивает с путей истинных рабов Твоих, но мы, верные солдаты войска Твоего, животом стоим против них, укрепленные примером духа Сына Твоего, с которым Он принял муки и смерть от рук людских. Воля наша крепка, как и стремление очистить мир от греха и скверны, но тело не всегда сильно… Прими и упокой душу служителя Твоего верного, который насмерть стоял на защите Веры и был жестоко убит нечестивцем. Славим имя Твое, Господи, и в горе, и в радости. Аминь.

— Аминь, — хором вторили ему голоса монахов.

Молившийся поднялся с колен, склонился над усопшим и поцеловал его губы. Поцелуй был долгим, словно с его помощью можно было вдохнуть жизнь в бренное тело. Свет свечей заиграл алмазными бликами на слезах, которые скатились по щекам монаха и упали на умиротворенное лицо аббата.

Он отошел от стола, и направился к выходу из часовни, минуя инквизиторов и монахов. Они почтительно поклонились ему, новому аббату Львовского монастыря Грузскому. Никто из них не мог даже предположить, что мимо них прошел человек, которому суждено стать одним из самых кровавых инквизиторов в Европе и земле Польской.

Он не направился в аббатские покои, которые теперь принадлежали ему по праву. Новый аббат питал отвращение к роскоши, с которой, на зависть кардиналам Ватикана, была отделана резиденция прошлым настоятелем монастыря, предпочитая простоту и скромность быта. Сейчас он чувствовал смертельную усталость и страшную головную боль — две неразлучные сестрицы, которые часто допекали новоиспеченному аббату и в прошлом, когда дневные заботы и испытания были особенно суровыми, как, например, сегодня. Он шел в свою келью, но не для того, чтобы предаться короткому монашескому сну… Совершенно неожиданно прошедший день добавил дел, не терпящих отлагательства.

В маленькой комнатке из мебели были: две книжные полки, укрепленные на противоположных стенах, сбитый из необструганных досок лежак, укрытый простым шерстяным одеялом, местами протертым до дыр от долгого использования, которое, кроме этого, в холодное время года служило и плащом; возле кровати — простой работы секретер, на котором стояли: чернильница, держак с гусиными и лебяжьими перьями, рядом лежал нож для их очинки, также были подсвечник и стопка бумаги, листы которой были исчерчены тонкими нитями строчек аккуратного почерка. Сейчас на секретере, вместо простого деревянного подсвечника на одну свечу, стоял массивный, из полированного золота, на семь. Рядом с ним был серебряный колокольчик, инкрустированный драгоценными камнями и искусной гравировкой на библейские темы. Эти две последние вещи принадлежали роскошным аббатским покоям, и не должны были находиться в этой келье, но новый аббат не рассердился на монаха-прислужника, который предусмотрел то, что Грузский не поселится в новых апартаментах, а останется в своей келье, и принес только самое необходимое — подсвечник и колокольчик. На таких слуг не злятся, таких слуг берегут.

Свечи из чистого воска горели ровно и тихо. Они освещали всю келью: свет доставал до всех стен, потолка, до узкого зарешеченного окна, за которым уже спала густая ночь.

Опустившись на кровать, аббат сморщился (боль в голове зло запульсировала) и стал толстыми короткими пальцами тушить один за другим шесть фитилей на свечах. С каждым его движением густота ночи все больше и больше вливалась в окно. Света от одной оставшейся свечи было вполне достаточно, чтобы освещать поверхность стола для работы над бумагами. Тень от фигуры монаха на стене вытянулась и закачалась, когда он, нырнув пальцами в стопку бумаги, достал листок и стал читать написанное:

"Рим.

Ватикан.

Кардиналу Леро.

Лично в руки.

Настоящим доношу Вашему Преосвященству, что 17 апреля этого года, а также 10 ноября этого года аббат Рещецкий…"

Монах читал, неподвижно застыв над столом, но тень на стене прыгала и дергалась, словно ее обладателя сотрясал беззвучный смех, но это всего лишь танцевал от слабого ветерка, влетевшего в окно, огонек свечи. Дочитав письмо, Грузский поднес его уголок к огоньку. Бумага загорелась быстро. Огонь разлился вверх по листу, лизнул толстые пальцы, и горящий комок упал на пол и догорел там. Тень на стене сначала растаяла, но потом появилась вновь, теперь огромная, спокойная и величавая.

Его рука потянулась к колокольчику. На звон мгновенно и неслышно отворилась дверь, и в келью вошел молодой монах. Он держал в руках приготовленную рясу инквизитора. Монах склонился. Черные одежды его сливались с теменью, делая фигуру человека невидимой. Слабый свет единственной свечи выхватывал только выбритую макушку прислужника.

Аббат хотел было приказать, чтобы в келью вернули прежние вещи, а золотой подсвечник и колокольчик отнесли в аббатские покои, но передумал: он был уже не молод, и к тому же тучен сверх всяких мер, и ему без слуги не обойтись — тут колокольчик будет кстати, и подсвечник пригодится, чтобы не утомлять глаза чтением и писанием в сумерках. Грузский понял, что новое положение уже обязывает отказываться от старых привычек и предпочтений.

— Принеси летопись и дело профессора Гастольского, — велел он. — Одежды оставь здесь. И дай отвару из трав — голова болит.

Монах скользнул к кровати и аккуратно разложил рясу на ней.

— Может лекаря разыскать? — осторожно поинтересовался он.

"Может", — про себя подумал аббат, и скривился, вспоминая казнь профессора.

— Нет необходимости, — сказал он. — Просто принеси отвару. И… Напомни брату-организатору, чтобы ночь, как положено, отпевали усопшего. Он заслужил это. Теперь ступай.

Монах канул в темноту. Ни шороха одежд, ни топота, ни шарканья, ни скрипа закрываемой двери. Только тишина, прочно сшитая из плотной ночной темени.

Где-то совсем близко тишину разбил тревожный птичий крик, и вслед за ним густо залаяли собаки. В их лае были и злость, и страх, с какими обычно псы отмечают то, что их пугает. За окном что-то прошелестело, словно пролетело легко и быстро. Ветер от этого неведомого движения ворвался в келью, заиграл огнем свечи и коснулся лица аббата, склоненного над бумагами. Грузский посмотрел в сторону окна, но ничего не увидел, как и самого окна, скрытого в темноте. Шорох несколько раз повторился, и скоро раздался тихий, но отчетливый озорной женский смешок.

— Абба-ат! — кто-то тихо позвал из окна.

Он перекрестился, взял свечу со стола и подошел к окну.

Из-за решетки, из темноты ночи на него смотрело улыбающееся женское лицо. Всей фигуры он не видел, не позволяло узкое пространство окна — только обнаженные плечи, грудь. Женщина висела в воздухе, на уровне окна, на высоте, примерно, третьего этажа, плавно покачиваясь на метле, держась рукой за ее черенок. От красоты женщины и от сильного волнения аббат зашатался, но устоял на ногах. Что-то теплое, давно забытое согрело то место внизу живота, где…

Он перекрестился еще раз.

Глядя на это, женщина широко улыбнулась. Ее глаза с самым живым интересом рассматривали человека в келье.

— А ты не такой и страшный, — вдруг с притворным весельем в голосе заключила она. — Только хорошо упитанный.

Она звонко и открыто рассмеялась.

Он со свечой подошел к окну ближе.

— А не боишься? — спросила она.

— Чего мне бояться? — поинтересовался он.

— А вдруг порчу наведу! — она сделала глаза такими большими, как делают, когда пытаются напугать ребенка, рассказывая ему страшные сказки. — Или…

— Мне не страшно.

— Но ты же не знаешь, что я могу сделать?!

— Нет, не знаю. Но мне все равно не боязно.

Она подплыла к окну ближе. Ее глаза загорелись слабым синим огнем, сами, а не от отражения огня свечи — аббат это знал.

Она заговорщицки подмигнула, и ее голос стал нежным:

— Может, тогда выйдешь, и мы вместе погуляем? Ночь хороша!

Она в блаженстве запрокинула голову, демонстрируя ему идеальные белизну и гладкость кожи на тонких плечах, стройной высокой шее и возбуждающе красивой груди.

— Не могу, красавица. У меня свои хлопоты, — решительно ответил он.

— Служишь, — с пониманием в голосе произнесла она. — А жаль. Пепла сегодня вдоволь было. Хватит десятка на три ночей. И тебя бы покатала, не обеднела. Узнал бы тогда, как легко и быстро летать на пепле невинного.

У него от возмущения перехватило дыхание, и он бросился на решетку:

— Знай, что несешь, ведьма!

— Я-то знаю, дорогой аббат. А ты?

— С тобой точно не ошибусь, — сказал он, глубоко вздыхая, чтобы успокоить сердце. От его неосторожного, сильного выдоха потухла свеча, но темнота не успела полностью освоиться в келье, как с легким треском огненная нить ударила от глаз женщины в фитиль, и свеча загорелась ярче прежнего.

— Я — это другое дело, — с ноткой серьезности произнесла она. — На моем пепле и пылинки в воздух не поднять. Вот безгрешный — это радость! Сам рвется в небеса, да так, что не удержать. Ты и сам сомневаешься, не так ли?

Он не торопился с ответом, а она ждала и смотрела на него в упор холодными огнями своих глаз.

— Я не судил его, — бросил он в сторону.

— Но судить будешь. Других.

Зазвонил колокол часовни. Ведьма брезгливо поморщилась:

— А с его пепла только под землю провалиться, но его никто не сжигает.

Он понял, о ком и о чем она говорила.

— Я не судил, — повторил он.

— Но казнил! — гневно выкрикнула она, и, заметив, как он вздрогнул от этого, добродушно рассмеялась. — Не надо так переживать, мой дорогой аббат. Да, это не твой грех. Не полностью. Но успокойся: твоя дорога вся из греха будет, как только ты оденешь на себя, — она указала подбородком в сторону кровати, где лежала ряса, — черно-белую шкуру.

— Замолчи, грешница! Со своими прегрешениями ты грязь против меня.

— О-о-о! Сильно, аббат, сильно, — с удовольствием отметила она.

Он бросил взгляд на рясу:

— Это дано мне Господом, как оружие!

— Молодец, — с притворной интонацией похвалила она. — Ты поймешь, аббат, но только поздно, что грех перед Богом абсолютно голый, как я, — она показала рукой на свои грудь и живот. Абсолютно. Поймешь, но только поздно будет. Каждый из нас равно грешит: ты в своей рясе, я на метле.

Она стала медленно отлетать в темноту.

— Это твои дети были на кострище, пепел собирали? — спросил он, упершись лицом в решетку.

— Мои. Хочешь через них меня найти?

Ведьма продолжала отдаляться.

— Нет, — поторопился ответить он. — Ты их тоже учишь колдовству?

— Да, аббат.

— Зачем? Это же дети!

— В том-то и дело. Я научу их всему, что знаю сама, пока малы, а вырастут — пусть сами выбирают, с чем по жизни идти.

Грузский уже видел только неясные очертания ее тела и огоньки глаз.

— Зачем ты прилетала?

— Любопытна. Говорят, что ты страшным палачом станешь. Вот и не утерпела, прилетела посмотреть… Оставайся с Богом, аббат.

Два синих огонька потухли, и до слуха настоятеля долетел слабый удаляющийся шум. Вновь бешено залаяли собаки, срываясь с привязей. Не опасаясь быть услышанной, она громко закричала на них: "А ну, тихо, иначе всем хвосты откручу!"

Он отошел от окна и сел на лежак. Не было ничего: ни страха, ни волнения, только смятение, вызванное уверенностью в том, что он не сможет ничего изменить в своей судьбе, будущее которой определял полученный сан. Размышляя, он посмотрел на свечу, которую продолжал держать в руках. Она горела неживым ярко-белым светом. Он провел ладонью над неподвижным пламенем, но привычного и естественного тепла не почувствовал. Ладонь уверенно легла на огонек. Келья утонула в темноте. Нащупав на секретере жестяную коробку с кресалом, он вскоре вновь зажег свет. Теперь свеча горела обычным нервным, играющим тенями, желтым огоньком.

Бесшумно вошел монах. Он принес книги, в которых монах-летописец отмечал любое значимое событие, которое произошло в городе Львове и стране. Рядом с книгами на стол были поставлены: кувшин с молоком, чаша с целебным отваром, способным успокаивать боль, ломоть черного хлеба, от которого по келье распространился густой медовый аромат, и два больших румяных яблока.

— Ведьмы больно расшалились, — говорил за хлопотами монах. — Это нехорошо. Патрульные и сторожа жалуются, что пугают и прохода не дают. Весь город в страхе держат. Может вина принести?

— Нет. Ступай. Сторожам скажи, чтобы не боялись. Пусть зорче добро стерегут, а мы их духовное присмотрим.

Молодой монах ушел. Аббат переоделся в рясу инквизитора, стал на колени и молился с таким усердием, которого не помнил за собой раньше. Выпил отвара, терпя его резкую горечь, съел поздний ужин — единственную трапезу за весь прошедший день. Дождался, пока успокоиться боль, и раскрыл одну из принесенных книг, нашел нужную страницу и стал читать:

"Сегодняшнего дня также была казнь одержимого нечистым духом профессора Гастольского. Старец сей в годах великих был, и поэтому допрос ему учинили без пристрастия, как того просил король. Пользы много от него было в стране и в городе, так как он знал науку лекарскую и люд лечил по первой просьбе старательно. При царе русском и королях испанском и польском принимал участие в походах военных, где за больными и раненными ходил, за что благодарность от правителей имел. Свидетели не раз под клятвой говорили, что лечил он умением, а не заговорами и зельем бесовским. Перед ним черная чума отступала. Лечился у него сам аббат Рещецкий, и доволен был. Год назад с профессором черная болезнь приключилась, и во время приступов ее он стал говорить речи, Церкви неугодные, смуту вносить в умы горожан. Говорил, что придет на землю огонь небесный, и человек станет его хозяином и пострадает за это. Огонь станет ему очагом и оружием. Каждый раз по-новому говорил, но об одном. И когда говорил, холодный и твердый был, а переставал — ничего не помнил из сказанного раньше. Студенты его на него в Инквизицию донос написали. Суд приговорил его к казни через сожжение с помилованием, но перед казнью старец от удушения отказался. Когда схватить его хотели и на казнь отправить, у него приступ случился, во время которого он о прежнем говорил, и драку учинил, так как сила в нем бесовская образовалась. В драке этой он народ нещадно побил, а аббата Рещецкого убил. Одолели профессора большим числом и в огонь бросили, из которого он не кричал, а говорил, пока не сгорел. Когда огонь погас, костей не нашли. Скорбь в монастыре Львовском по аббату Рещецкому, а вместо него стал монах аббатства по прозвищу Грузский, который в монастыре служил по делам экономным пятнадцать лет исправно. Из земель Окраинских он, но точно никто не знает. По крови он шляхта, и на войне за короля Литовского рыцарем был. Воры и разбойники семью его под нож пустили, владения разграбили и сожгли, а он пришел в монастырь. Отличался от иных иноков усердностью, примером, особой работой — вел учет и управление делами аббатства, и тучностью. Думали, что от чревоугодия его живот, но точно знали, что усерден он в выполнении постов и скромен в трапезах. Казненный лекарь говорил, что это не от чревоугодия, а от пережитого горя. У кого волосы белеют, у кого кожа рябой становится, у некоторых — дряблым лицо и пухнут ноги, а кто, как новый аббат — тучен ходит. Приходили в монастырь те, кто его в миру знал, и говорили, что был он строен, ладен и красив, а не то, что сейчас".

Было проставлено число, и запись на этом заканчивалась. Аббат еще раз перечитал написанное, но уже с большим вниманием. Теперь его интересовали ошибки и описки, допущенные летописцем. Он не мог допустить, чтобы будущие поколения смеялись над безграмотностью львовских иноков, хотя последние не только знали грамоту и счет, но и укрепляли Веру тем, что занимались просветительской работой, обучая грамоте детей богатых горожан. По поводу последнего еще совсем недавно было много недовольства со стороны высшего духовенства Земли Польской, но Ватикан стал на защиту идей, поднятых в Львовском аббатстве: "…это станет силой Веры истинной. И следует не только Львовскому аббатству заниматься просветительством. Если это станет повсеместным подвигом служителей Церкви, тогда больше разума и веры прибудет в умы прихожан, а вместе с этим укрепятся власть и богатства государственные. Нет ничего важнее для духовенства, чем укрепление власти монархов, которым служим, так как их силой укрепляется и власть наша…" — писал в аббатства Папа.

Он был прав. Сила Церкви в грозные времена, наполненные суровыми испытаниями, основывалась не только на реакции Инквизиции, но и на просвещении народа. Обилие костров со сжигаемыми на них еретиками говорило, скорее, о слабости, чем о могуществе Церкви. Репрессии могли породить только страх и временную покорность, но не уважение. Власть основанная на страхе подобна вальяжному сидению на пороховой бочке с зажженным фитилем.

Аббат открыл вторую книгу и пролистал ее до того места, где было озаглавлено красными чернилами:

"Допросы мужа, гражданина львовского, известного лекаря, профессора Римского университета, Гастольского, учиненные над ним святым Советом Инквизиции Львовского аббатства.

Допрос вели, — продолжалось на странице, — анахореты[1] Львовского аббатства, члены Трибунала святой Инквизиции в составе: брата Реща, брата Амиро и брата Злацкого.

Председательствовал брат Злацкий.

Всего дней допроса было 7.

Испытуемый не содержался в казематах Львовского Арсенала и на все допросы являлся добровольно, по первому объявлению, без принуждения со стороны городской стражи.

Злацкий: Профессор, Гастольский — это Ваше имя?

Гастольский: Сейчас мое. Сорок лет будет. От роду мне будет 76 лет. До возраста зрелого мужа звался Олексой Забрудой. Я из места Гастополя, что на земле соседней, Окрайной. Родился в семье купца.

Злацкий: Правду говорят, что Вы служили у русского царя?

Гастольский: Правду. Был у царя на службе сразу после окончания Римского университета. Состоял при его войске: участвовал в кампаниях как лекарь, и людей русских, образованных, наукам медицинским обучал. Царь за это платил.

Злацкий: И при короле Австрийском?

Гастольский: И при Австрийском, и при Польском. Также был у них при войске на врачебной практике.

Злацкий: Король наш за Вас поручается. Вам известно об этом?

Гастольский: Нет, неизвестно. Знакомство с влиятельными лицами — это польза всегда большая, но я, из-за различных жизненных обстоятельств, не поддерживаю связь с монаршим двором, что было бы крайне полезно.

Злацкий: Это верно. Если Вам об этом неизвестно, считаю своим долгом передать Вам для прочтения ту часть королевского послания, которая адресована Вам.

Гастольский: Благодарю, святой отец.

Гастольский читает письмо короля.

Гастольский: Еще раз благодарю. Это хороший подарок к данному событию.

Злацкий: Также считаю обязанным передать на словах вторую часть письма. Король просит быстрее разобраться в ситуации с Вами, и думает, что данный случай — это только злой вымысел, чье-то желание, от зависти или безумства, навредить Вам. Настоятельно просит не применять к Вам средств дознания и не содержать под стражей. Мы с готовностью и удовольствием выполняем его волю: профессор Гастольский, решением святого Совета Инквизиции Львовского аббатства к Вам не будут применены пытки и другие испытания, предусмотренные Трибуналом и его Уставом в подобных случаях. Также Совет определил, что не будет удерживать Вас в крепости в период следствия, если, со своей стороны, Вы будете являться сюда для дачи показаний по первому требованию. Как Вы поняли мои слова, испытуемый?

Гастольский: Я все прекрасно понял, святой отец, и в силах буду выполнить все требования Трибунала.

Злацкий: Приступаем к допросу. Профессор, Вы верующий человек?

Гастольский: Да. Крещен по рождению своими родителями и по православному обряду. Теперь по вероисповеданию принадлежу к римской католической Церкви. Присутствую на воскресных службах, исповедуюсь.

Злацкий: Не чувствуете ли при причастии или принятии каких-либо других святых даров волнения, страха? Не бывало ли у Вас так, что во время церковных служб, обрядов Вы теряли сознание, лишались рассудка: выли, кусались, лаяли, в бешенстве бросались на священников, били утварь, оскверняли святые дары?..

Гастольский: Волнения имею, но они никогда не носили описанных Вами особенностей. Мои переживания связаны с тем, что все святые вещи принадлежат тому, кто принял муки и смерть от людей и стал с Богом.

Злацкий: Нам известно, что Вы принимали участие в судовых делах над отступниками веры. Какова Ваша роль в этих событиях?

Гастольский: Если Высокому Трибуналу известно об этом, тогда ему известна и моя роль в них.

Злацкий: Отвечайте на вопрос, профессор!

Гастольский: По распоряжению аббата Рещецкого, главы Львовской святой Инквизиции, я должен был присутствовать на допросах и свидетельствовать перед Трибуналом о состоянии испытуемых, как врач.

Злацкий: Как часто Вы выполняли такие поручения?

Гастольский: Точно не помню, но, кажется, не чаще, чем раз в три месяца.

Злацкий: Всегда ли в Вашем присутствии к испытуемым применялись особые меры дознания?

Гастольский: При мне — всегда.

Злацкий: Что Вы чувствовали по отношению к испытуемым?

Гастольский: Я врач, и делал только свою работу.

Злацкий: Ни сострадания, ни участия, ни жалости, ни страха, ни ненависти?

Гастольский: Если врач во время своей работы начинает чувствовать к пациенту нечто подобное, он не будет лечить. Редко какое лечение сейчас безболезненное, но оно может и должно облегчить страдания и спасти жизнь человеку. Поэтому хороший врач, я уверен в этом, должен быть суров как к себе, так и к больному, иначе болезнь ожесточится, и человек умрет. Если же лекарь к пациенту испытывает ненависть, он убьет его. В работе врача не должны присутствовать ни личные чувства, ни слабость духа.

Злацкий: Если инквизитор причиняет боль испытуемому, он также является лекарем, но уже не тела, а души. Вы согласны с этим утверждением?

Гастольский: Я не компетентен в этой области, и не могу сказать ничего определенного.

Злацкий: Ответ нам понятен. Не было ли у Вас встреч с нечистым и его последователями?

Гастольский: Я не встречался с чем-нибудь подобным, святой отец. Мне известно, что такие случаи наблюдаются многими людьми. Но мне посчастливилось не видеть сношений с дьяволом, ведемских шабашей и превращений. Я не знаю, чем это объяснить. Возможно, это как-то связано с моей работой, которой как-то, все-таки, ближе вещи более реальные.

Злацкий: Касательно Вашей работы, профессор… Не оказывали ли Вы помощь ведьмам, например, свалившихся, по неопытности, с метлы во время полета?

Гастольский: Среди моих пациентов было немало женщин. Может быть, даже больше, чем мужчин, особенно, когда не было войны и походов, где мужи получают увечья гораздо чаще. Но среди женщин, как мне кажется, ведьм не было.

Злацкий: От чего Вы их лечили?

Гастольский: Пациентов, за всю мою многолетнюю практику, было многие тысячи. Я не в состоянии всех припомнить, а, тем более, их диагнозы. Но могу определенно сказать, что если это были травмы — думаю, что именно это Вас интересует, — то полученные, скорее, по причине неосторожного поведения…

Злацкий: Точнее.

Гастольский: Как я наблюдал, женщины по своей природе менее внимательны и осторожны, чем мужчины. Их травмы — это следствия попадания под экипажи, конников, падений с лестниц, просто падений, ожогов, что наиболее распространено при ведении домашнего хозяйства. Очень часто травмы женщинам наносят мужья, побоями. Обычно это закрытые переломы и синяки, реже — открытые переломы, иногда слепота, глухота, и совсем редко — помутнение рассудка или смерть.

Злацкий: Не значит ли это, что Вы утверждаете, что ведьм нет?

Гастольский: В своей жизни я всегда старался избегать утверждений, но это не всегда удавалось. Я говорил лишь о том, что видел. Может быть, кто-нибудь другой на моем месте, ради спасения собственной жизни, стал бы оговаривать других людей, определенно не зная их вины, но у меня еще достаточно ума и мужества, чтобы удержаться от подобной низости и не скатиться к такому страшному греху, как клевета. Если вдруг такое, не дай, Господь, произойдет, я лучше сам завершу свое жалкое существование.

Злацкий: Вы способны на самоубийство?

Гастольский: При определенных обстоятельствах это лучший выбор.

Злацкий: И Вы знаете, как это сделать?

Гастольский: Знаю. Я старый солдат и опытный эскулап.

Злацкий: Не означает ли это, что Вы не назовете врагов и противников веры?

Гастольский: Слава Богу, что мне таковые неизвестны.

Злацкий: Вы понимаете, что подобным категоричным отказом Вы усугубляете собственное положение?

Гастольский: Это мой выбор. Я не хочу ко всем прочим своим грехам добавить еще и клевету. Я очень стар, чтобы у меня было время его отмолить.

Злацкий: Я вынужден буду ходатайствовать перед королем, чтобы он дал волю на применение к Вам пыток и тюремного заключения.

Гастольский: На то воля Господа, и Ваша, святой отец.

Злацкий: Мне нравится Ваше мужество, Гастольский.

Гастольский: Это далеко не мужество, святой отец. Мне неприятно Вас огорчать, но просто у меня иного выбора нет, кроме как покориться судьбе.

Злацкий: Выбор есть всегда.

Гастольский: Нет. Есть принципы и уверенность в своей правоте. А мои принципы только закалились за долгую жизнь.

Злацкий: Может это и не принципы вовсе, а необузданная гордыня?

Гастольский: Те же самые года, что утвердили правильность моих принципов, стерли мою гордыню в пыль, святой отец. Гордость — ничто в старости. У слабых нет гордости. Я говорю о слабых телом.

Злацкий: А дух?

Гастольский: Дух, воля — они не стареют. Они либо есть, либо их нет.

Злацкий: В доносе сказано, что Вы проводили опыты над мертвыми.

Гастольский: Такое было не раз. Для лучшего усвоения студентами медицинских наук, им необходимо демонстрировать устройство человеческого организма и его частей. Такое возможно только при проведении анатомических занятий. На подобные действия я имею личные резолюции от Папы, кардинала Леро и короля. Для опытов по анатомии использую тела казненных, самоубийц, утопленников, реже — безродных бродяг, убитых или умерших от холода и болезней.

Злацкий: Правда ли то, что во время таких лекций Вы заставляли умерших вставать, двигаться и говорить?

Гастольский: Такое просто невозможно! При обработке трупов нередко встречается такое явление, как остаточная мускульная деятельность. Это могут быть незначительные движения рук и ног, открывание глаз и рта, повороты туловища, вздохи, но только не то, что описано в доносе! Еще Александр Македонский писал, что не раз оказывался свидетелем того, как после битвы, утром следующего дня, разогретые солнцем, трупы начинали шевелиться и стонать. И сейчас солдаты говорят в таких случаях, что "их смерть ворочает".

Злацкий: Об этом нам известно. Скажите, верите ли Вы в дьявола?

Гастольский: Я не могу его отрицать, как бы мне этого не хотелось. Если есть Бог, олицетворяющий собой добро — значит, есть нечто, что олицетворяет зло.

Злацкий: Это "нечто", оно материально или духовно?

Гастольский: Зло?.. Материально и духовно ровно настолько, насколько материальны и духовны наши с вами поступки.

Злацкий: Почему? Неужели зло не существует отдельно?

Гастольский: Мне бы очень хотелось, чтобы так было на самом деле, но жизненный опыт показывает обратное: зло и добро постоянно присутствуют в нас…

Злацкий: В ком конкретно?

Гастольский: Во всех, кто способен мыслить.

Злацкий: Трибуналом не принимаются обобщения.

Гастольский: Добро и зло присутствует во всех людях: во мне, в Вас…

Злацкий: Вы переступаете черту дозволенного! В посвятивших себя служению Богу зло не присутствует, а только воля Всевышнего! Понемногу нам становится ясной Ваша истинная личность! Оговоры и клевета на членов святого Совета Инквизиции — это казнь на костре. Это самое малое, что Вы заслуживаете за свою хулу. Отдаем должное Провидению, которое и без пыток открыло истину…

Гастольский: Вам лучше меня известна цель этого действа, святой Совет… Вы требуете конкретности! Но при рассуждениях о греховности и добродетельности она не может быть применима. В любом человеке, независимо от его происхождения, кастовой принадлежности, возраста и положения, в его деяниях присутствуют и добро и зло: в части добрых дел есть часть зла, а в злом умысле — часть добра. Различность пропорций добра и зла в человеке определяется целью, к которой стремится этот человек. Достижение поставленной цели может быть злом, а уже достигнутая цель — добром для всех, и наоборот. Господь велик своей мудростью, и Он сделал так, чтобы добро и зло присутствовали в каждом из нас. В одном случае часть добра в злом поступке может быть оправдательной для всего поступка, в другом — часть зла в добром. На самом же деле, как и следует тому быть, редко когда оправдательная часть выставляется как суть поступка, чтобы можно было, с максимально возможной справедливостью, судить о человеке, его совершившем: хорошо он поступил, или нет. Но и это не истина!

Злацкий: Где же истина?

Гастольский: Истина, святой отец, это результат поступка. Купец совершает зло, когда обманывает своих покупателей, обвешивает, обсчитывает, и накапливает капитал, и потом сын его платит и получает образование, и, в результате, становится гениальным ученым, дающим миру простые решения сложных задач. Вот истина! Не будь отца-вора, не было бы сына-гения. Еще пример… Талантливый зодчий, сидя на лесах, на высоте пятнадцати человеческих ростов, точит камень, чтобы новым узором украсить великолепный храм, возводимый во имя Бога. Он увлечен своей работой и из-за этого неаккуратен с камнем, роняет его и убивает ребенка внизу. И вот истина! Так где же отдельное чистое зло и обособленное добро?

Злацкий: Значит, зло необходимо и может быть даже оправдано?

Гастольский: Безусловно. Иногда злой умысел, стержнем заложенный в действии, становится тем механизмом, который работает на добро.

Злацкий: Сложные, но интересные рассуждения — не скрою, господин Гастольский, но они не имеют никакого отношения к рассмотрению настоящего дела. Совет сделал уже необходимые выводы. Теперь ответьте на такой вопрос: как Вам видится поступок человека, написавшего донос на Вас?

Гастольский: Мне не судить этого человека, святой Совет. Дело в том, что истина способна меняться в зависимости от полярности взглядов, положенных на нее. Именно поэтому одним она открывается, другим — нет. С моей точки зрения, это наихудшее зло, продиктованное невежеством или элементарной завистью, а с вашей — это гражданский долг, человека, который старался уберечь общество только от ему одному известных опасностей, которые, якобы, таятся во мне.

Злацкий: Получается из Ваших слов, что то, что происходит с Вами, может нести угрозу людям?

Гастольский: Нет, вы меня неправильно поняли… Хотя, впрочем, как вам будет угодно. Я все равно не имею никакой возможности что-либо изменить. Только стараюсь смотреть на это дело вашими глазами и глазами этого гнусного подлеца.

Злацкий: Это Ваш взгляд".

ЧАСТЬ I

"Гастольский: Это, действительно, мой взгляд. Я врач, который, несмотря на возраст, еще не разучился пользоваться точными определениями.

Злацкий: Нам также известно, что Вы занимались абортами…

Гастольский: С подобными обвинениями и подозрениями сталкивается каждый врач. Я не отрицаю, что с необходимым инструментом подобные манипуляции могут быть произведены, но я никогда не занимался подобными операциями, не столько от того, что не имею надлежащих инструментов, а, скорее, по моральным убеждениям.

Злацкий: У нас имеются свидетельства львовской гражданки, в которых утверждается, что Вами лично ей не раз были оказаны подобные услуги.

Гастольский: Эти свидетельства не следует принимать, как правду. Это вымысел. В моей практике были случаи, когда я оказывал помощь после абортов, устраняя осложнения…

Злацкий: Значит ли это, что Вы принимаете на себя ответственность за эти преступления?

Гастольский: Нет.

Злацкий: Но только что Вы утверждали обратное!

Гастольский: Разве есть вина врача в том, что он спасает человеческую жизнь?

Злацкий: Вина лекаря уже присутствует в его специальности. Своим умением он идет против воли Всевышнего!

Гастольский: Это просто мракобесие. Мне больше нечего сказать.

Злацкий: Вы упорствующий гордец! Вы понимаете, что только чистосердечное признание облегчит Вашу участь?

Гастольский: Что Вы называете облегчением — то, что перед костром меня удавят? Я устал от всего этого. Если есть еще вопросы — задавайте…

Злацкий: Свидетель говорит, что Вы хулите и не поощряете цели и методы святой Инквизиции.

Гастольский: Такого никогда не было! Эти свидетельства — изощренная ложь! Это обыкновенная человеческая низость! Я отрицаю это полностью. Я всегда считал и считаю, что каждый должен заниматься тем делом, которым считает нужным заниматься.

Злацкий: И все-таки, профессор, хотелось бы услышать Ваше мнение по поводу действий святого Трибунала.

Гастольский: Я уже дал полный ответ.

Злацкий: Хорошо. Вы утверждаете, что человек будет управлять силой звезд и солнца. Из каких соображений происходят такие выводы?

Гастольский: Следует понимать, что мы наконец-то перешли к сути допроса?

Злацкий: Трибуналу следует дать ответ!

Гастольский: Я не могу дать ответ, так как подобное было сказано под влиянием постигшей меня болезни, и я ничего не помню из сказанного мною во время приступов.

Злацкий: Скажите, как лекарь, чем Вы страдаете?

Гастольский: В первую очередь, самой распространенной и обязательной для всех хворью — старостью, и связанной с нею немощью, которая и стала причиной моего падения. От удара головой в моем мозгу образовалось нездоровое уплотнение нервных нитей, что оказывает давление на мыслительный центр. По признакам, которые описали мне мои ученики, наблюдавшие приступы, это заболевание напоминает мне эпилепсию. В своей практике мне не однажды доводилось встречаться с подобными формами болезни, когда страдающий бредил и выполнял некоторые двигательные функции. Нередко наблюдался довольно складный, схожий на осмысленный, бред, но по завершении приступа больные не помнили ничего не только из сказанного, но и происходившего вокруг.

Злацкий: Суду понятны Ваши объяснения. Кроме этого, мы сами имеем некоторые представления об этой болезни и ее формах, но это не позволяет отнести Ваш случай к подобным… Правда ли то, что Вы оказывали помощь женщине, гражданке города Львова, прядильщице, по имени Илия?

Гастольский: Она не раз обращалась ко мне с просьбами о помощи. Здоровье у нее подорвано бедностью, и она часто страдает от простуды. Она вдова, и растит сама четырех малолетних детей. Она настолько слаба, что жить ей на этом свете осталось недолго. Илия известна в городе, как добросовестный человек, хороший работник и заботливая мать. Жаль будет ее детей.

Злацкий: Вы оказывали ей помощь безвозмездно?

Гастольский: Да, как и многим другим гражданам ее положения. Бедность ее такова, что, приняв от нее грош, можно обеднеть душой. Я оказываю ей и ее детям услуги бесплатно.

Злацкий: Вам известно, что она была Колодезной ведьмой, которую не удавалось раскрыть в течение пятнадцати лет, на протяжении которых она наводила на людей и скот порчу, отравляла воду в колодцах?

Гастольский: Господи, это же просто невозможно!.. Она поселилась с мужем в городе не более семи лет назад. Это какая-то страшная ошибка! Вы ее с кем-то спутали!

Злацкий: Она утверждала, что жила в городе постоянно, принимая образы убитых ею людей.

Гастольский: Это какая-то несуразная глупость! В пыточных камерах человек способен перед страхом боли и страданий оговорить не только совершенно незнакомых ему людей, но и самого себя. Что вы сделали с нею?

Злацкий: К этой ведьме были применены все доступные Инквизиции меры.

Гастольский: Она жива?

Злацкий: Нет, не выдержала испытания оловом.

Гастольский: Господи… Оловом?! Бедное дитя… Это же верная смерть! Какая жестокость…

Злацкий: В ее случае Устав святой Инквизиции предусматривает именно такие меры.

Гастольский: Мне хорошо знаком арсенал этих мер…"

На этом запись обрывалась. Всего несколько листов пожелтевшей от времени грубой бумаги, но, сколько они дарили читателю сил и мужества. Последний лист был неровен по краям и закопчен. Читатель провел по его краю пальцами, отмечая его неровность и сухую твердость.

За небольшим зарешеченным окном гремел проснувшийся город: могучий лязг трамваев по узким мощеным улочкам, торопливое лопотание автомобильной резины по камню дорог, строгое цоканье женских каблучков где-то внизу на тротуаре. Он закрыл глаза и где-то с минуту наслаждался этим разнообразием звуков, ощущая, как в душе бурлит и просыпается радостное предчувствие скорых перемен. Это должно было скоро произойти. Очень скоро. Врач обещал выписать сразу, "как только стабилизируется общее состояние после проведенного курса лечения". Ему казалось, что все давным-давно стабилизировалось, но с выпиской почему-то никто не торопился. Давно уже не было таблеток, от которых он часами был вынужден сидеть, смотря на одну-единственную букву, не в силах перевести взгляд на следующую, чтобы прочитать все слово. Не было уколов, которые расплавляли сознание невыносимым жаром дикого сна. Очень давно не было смирительных рубашек, наручников, побоев от медбратьев, ужаса принудительного кормления. Все это было позади.

Он сложил книги на прикроватную тумбочку и подошел к окну. Из этого окна города не было видно, только позеленевшую крышу ратуши, крышу дома на той стороне улицы, телевизионные антенны на ней, часто голубей, редко кошек. Но можно было слышать все. Окно узкое, расположенное высоко над полом, но оно не препятствовало прохождению звуков улицы, и они могли рассказать о той кипучей жизни, что была на воле, и которой так не хватало здесь, в палатах, которые запирают на ночь снаружи.

Он отошел от окна и на цыпочках приблизился к двери, толкнул ее, и она бесшумно открылась. Чуть-чуть. Он открыл ее шире и, осмелев, просунул голову в образовавшуюся щель и выглянул наружу. В коридоре и на посту никого не было. Только убаюканная тихой ночью тишина. Тут странный азарт охватил его. Также тихо он подошел к посту и посмотрел на настенные часы.

Пять утра.

Вернувшись в палату, он лег на койку и стал слушать город.

Наверное, палату не запирают на ночь. Только эту палату, куда переводят тех, кто уже здоров и готов к выписке. Он находился здесь уже неделю, но за это время так и не набрался смелости проверить дверь. Обитателям остальных палат было строго запрещено не только открывать двери, но и даже подходить к ним. Зачем это нужно было — никто из пациентов не знал, но и узнавать не хотели, чтобы не студить свое любопытство сутками, сидя в подвальных камерах, в смирительной рубашке. Привычка, выработанная годами страха, стала рефлекторной — не подходить к дверям, даже если они распахнуты полностью, и нет на то разрешения санитара.

Эта палата многим отличалась от остальных. Обои на стенах — простой дешевый рисунок, но на него было приятно смотреть после серого крашеного однообразия соседних апартаментов. Кровати, хоть и скрипучие, но мягкие, пружинные, без колец по бокам и спинкам, через которые продеваются фиксирующие ремни. Зеркало над умывальником. Туалет с дверью и защелкой изнутри. На матрасах нет унизительной рыжей резины. Нет тошнотворных запахов кала и мочи — запаха абсолютной человеческой слабости. На дверях нет армированного проволокой окошка. Нет вообще окошка. Зато есть самая главная и самая важная достопримечательность — окно в город, пусть с решеткой, к тому же, настолько нечастой, что можно просунуть руку и ощутить холод стекла, приятный и освежающий, как самостоятельное утреннее умывание. Окно, через которое можно видеть небо и часть мира, по которому до безумия соскучился, а не однообразную кирпичную стену внутреннего двора, заслоняющую все собой.

Эта палата была воротами на свободу.

Небо стало светлее, и можно было отключить настенное бра (тоже особенность этой палаты), укрепленное у изголовья и сделанное так, чтобы можно было за чтением не мешать спать соседу. Это была не та, в железной клетке, никогда не меркнущая лампа, сводящая с ума своими сотнями ватт сутки напролет и неусыпным вольфрамовым оком стерегущая своих пленников. Теперь такие стеклянные ослепляющие монстры остались в соседних палатах.

К тишине новой палаты он уже успел привыкнуть. Здесь не было более тех ужасных звуков, которые издают соседи по палате; не было монотонных нескончаемых монологов, от которых, если прислушаться, можно было дважды сойти с ума уже абсолютно сумасшедшему человеку; не было криков, пронзительных и долгих, с которыми наружу выплескивалась бестолковая боль душевных мук, и от которых начинал кричать сам до тех пор, пока не умолкал с разбитым и окровавленным ртом, скрученный железными руками санитаров.

Он отвернулся от окна и стал смотреть на спящего соседа. Ровная, неподвижная фигура под тонким больничным одеялом; едва заметное биение пульса под кожей высокой небритой шеи; острый, сухо-рельефный нос; квадратный, сильно выдающийся вперед подбородок; глубокие, темные ямы глазниц с такими большими глазами навыкате, что закрывающие их веки блестели от, казалось, предельного натяжения; крестообразный, побелевший от времени, шрам на скуле, высокий, абсолютно ровный, как стена, лоб, а над ним, посиневший от немного подросших, совсем чуть-чуть, волос, огромный череп, обтянутый тонкой кожей и исчерченный трещинами-венами. сосед аккуратно, каждые три дня, брил череп безопасной бритвой. Свирепое выражение лица, от сонной неподвижности становилось и вовсе ужасным. Но это была маска, под которой, вопреки первому впечатлению, жил, на самом деле, веселый характер человека умного и серьезного, внимательного собеседника, готового слушать любую болтовню любого содержания часы напролет, проявляя при этом самый живой интерес. За это качество он получил прозвище Лекарь, и сам, иногда серьезно, без улыбки говорил, что может понять любое "угугуканье" любого "дурика" и побеседовать с ним на этом "угу-го" на любую тему: от спорта до космонавтики, только потому, что в такой же мере сам чокнутый.

Здесь не принято расспрашивать о старом, о том прошлом, которое осталось за воротами "Специализированной психиатрической больницы № 12 МВД Украины по Львовской области". Прошлое таит в себе опасность, о которой нет желания ни думать, ни вспоминать. Она — это вновь кошмар безумия, обостренный безумием окружающих. Здесь всегда представляются, называя прозвища вместо имен: никого не интересует твое имя, твое положение там, на свободе, возраст и достижения. Только прозвище — спрессованный и лаконичный ярлык твоего характера и твоих способностей. В нем весь ты. Врачи и персонал также следуют этой традиции, хотя и являются той высшей инстанцией, которая все может отменить и, наоборот, применить. Никого не удивит, если вместо имени впервые попавшего сюда человека прозвучит что-то вроде, Тюфяк или Солома. Это принимается всеми не только, как обыкновенное, но и как обязательное.

Лекарь. Он умел не только слушать. Самых буйных успокаивал только ему известным способом, да так, что прибежавшим санитарам оставалось только дернуть плечами и бросить в угол "матушку", как именовали в больнице "фиксирующий медицинский костюм", более известный, как смирительная рубашка, бросить ее в угол и убраться к черту. Они охотно использовали его, "брали на службу": помещали в палаты к самым буйным, а сами спокойно проводили ночное дежурство за просмотром видеофильмов. Он же, в свою очередь, охотно и прилежно "служил", принимая в оплату за услуги различную домашнюю снедь, фрукты и безопасные бритвы, которыми потом старательно выбривал свой страшный череп.

Но не все гладко было с Лекарем, иначе бы он не оказался в клинике и не получил бы это прозвище.

Никто из сокамерников не знал, когда и за что он попал сюда, но все прекрасно помнили события, которые персонал прозвал звучно и соответственно — "салют". Этот термин применялся только к Лекарю.

"Салютов" было несколько.

Вся больница замирала, слушая в одной из палат нечеловеческий вой, шум борьбы, звон чего-то бьющегося, топот в коридорах неисчислимых легионов санитаров и охраны. Такое могло продолжаться несколько часов подряд, а затем стихало. Несколько дней после "салюта" все находились в странном возбуждении: персонал занимался генеральной уборкой, постоянными обходами, больные же получали больше лекарств и тумаков. Всех потенциально буйных упаковывали в крепкие объятия "матушки", либо отправляли в "люксовые номера" — камеры в подвале, обитые от пола до потолка мягкими матрасами. Остальных накачивали предельными дозами успокоительных до такой степени, что терялось ощущение времени. Примерно через два месяца после "салюта" появлялся Лекарь, осунувшийся, изнуренный, с воспаленными глазами, и все становилось на свои места.

Он смотрел на своего спящего соседа и вспоминал тот момент, когда стал свидетелем такого "салюта".

Очередной новенький поступил в больницу ночью. Его завели в палату, дали постельные принадлежности, пижаму, подождали, пока он переоденется в нее из своей черной тюремной робы, заправит постель, после чего сделали ему укол и ушли. Из-за того, что кожа вновь прибывшего была идеально чистой (она не имела привычных родимых пятен, шрамов, и всякой другой чепухи, естественной для нормальной человеческой кожи), а волосы были светло-желтого цвета, его сразу прозвали Белым. Это прозвище в палату принесли санитары.

Это была палата № 34. Особенная. Одним словом, сюда помещали тех, чья вина в совершении преступления прямо не доказана, либо в вынесенном приговоре были сомнительные пункты, или адвокаты вон из кожи лезли, чтобы отработать свой гонорар и вытащить на волю клиента, и, наконец, здесь были те, кто совершил тяжкое преступление в состоянии аффекта.

— Полный комплект, братаны, — сказал кто-то, переворачиваясь на другой бок.

Как только дверь в палату заперли, парень, сидя на кровати, как-то сразу оплыл, уперся головой в руки, закованные в наручники (таков был порядок — первая ночь для новичков в наручниках), и захныкал, хотя до этого держался браво. Никто не мог заснуть, особенно после того, как эти всхлипывания перешли в громкие рыдания, а затем в нудный и однообразный скулеж. "Концерт" продолжался около двух часов. Первым не выдержал Лекарь, который по своему обыкновению страдал бессонницей и очень чувствительным сном. Он поднялся с кровати и подошел к парню.

— Белый, Белый, — затормошил он плачущего парня за плечо. — Паренек! Ты здесь новенький и должен усвоить одно простое правило: здесь все психи, и всем нужен покой, чтобы набраться сил и пережить еще один день в этих стенах. Если ты думаешь, что здесь лучше, чем на "зоне" — вынужден тебя огорчить: еще хуже и уже завтра ты все сам узнаешь. Я понимаю, что у тебя случилось что-то ужасное и, как кажется, непоправимое, но сон позволит завтра все осмыслить по-новому. Здесь все через подобное прошли. Кроме этого, надо иметь немного уважения к окружающим.

Юноша сел ровно, и все увидели его лицо, сухое, не заплаканное, скривленное гримасой издевательской улыбки. Его надменный взгляд уперся в Лекаря.

— Отойди от меня, урод, — зло, с ненавистью, четко и громко произнося каждое слово, бросил он. — У меня ничего ужасного не произошло. Все просто прекрасно! Мне только не нравится это вонючее место и ваши морды шизиков. Ты меня понял?

— Понятнее некуда, — разочарованно вздохнул Лекарь и лег на свою койку. — Сегодня прощается тебе, малыш, но впредь запомни: заносов на поворотах здесь не любят, а лихачей по утрам выносят вперед ногами. Пристегни ремень и ложись спать.

Малый огляделся:

— Где здесь выключается свет? Вырубите эту чертову лампочку!

— А ты представь, что лежишь на пляже — солнце светит, — сострил кто-то. — На курорте. Ложись, а то на процедуры опоздаешь.

— Пошел вон, дурак! — рявкнул новенький.

Он залез на кровать, стал на ней во весь рост и закричал что было сил, до хрипоты в голосе:

— Хотите спать? Отдохнуть? Сейчас я вам устрою концерт, дурики!..

Он стал прыгать на кровати, лаять, выть на лампочку. В ответ на эту простую выходку в палате раздался дружный смех.

— Вот, клоун — думает, что удивил!..

— Мы, брат, не таких чертей видели. Тут такие артисты были, залюбуешься. А то, что ты показываешь — детские забавы. Может на "зоне" это и нравится кому-то и производит впечатление, но здесь, профессионалам…

— А ты попробуй по стене пробежаться. Давно не видел. Вот потеха будет!

— Крепче шуми, малыш! Сейчас кумовья сбегутся, сватать с дубьем начнут, потом ребра клеить полгода будешь.

Он перестал прыгать и обвел всех взглядом. Кровь прилила к его миловидному лицу, и оно засветилось рубиновым светом, и это свечение заиграло на обильно скатывающихся каплях пота. Глаза огромные, немигающие, наполненные до предела безумным азартом.

— Этим вас не удивить, да? — ухмылка исказила его лицо. — Вы сыты и довольны? Так я растормошу ваши желудки, гады!

Он поднял вверх руки, закованные в наручники, и торжественно объявил:

— Смертельный номер!

"В "тридцать четвертой" тишина!" — приказал строгий голос из динамика над дверью.

— Белый, ложись, — с сочувствием в голосе посоветовал кто-то. — Иначе сейчас таких карамелек наломают из твоего черепа, мало не покажется. Тогда точно дурачком станешь… А мы твой смертельный номер с удовольствием посмотрим завтра. Ложись.

Он ничего не сказал, и вновь стал прыгать на кровати, но уже молча, в каждый новый прыжок вкладывая все больше сил. Прыгал он все выше и выше. Белый запрокинул голову, высунул язык и им, с хохотом, старался дотянуться до потолка, лизнуть. На сухой побелке дважды остался влажный мазок. Он рассмеялся еще звонче, и на очередном прыжке перевернулся вверх ногами, прижал руки в наручниках к груди, и вниз головой упал между кроватями. Раздался сухой короткий треск, и что-то липкое и горячее разлетелось по палате, расплескалось по полу.

Все вскочили со своих кроватей и вперились глазами туда, где лежало тело, уже какое-то неправильное и изломанное. Одна нога, в закатившейся штанине, торчала над кроватью, и было видно, как мелкая дрожь разбивала мышцы, и со стопы медленно соскальзывал тапочек. Когда он упал, стали видны растопыренные в судороге маленькие пальцы.

Первым в себя пришел Лекарь. Он вскочил с кровати, подбежал к лежащему, поскользнулся там, упал, поднялся весь вымазанный в крови. Разведя в стороны испачканные кровью руки, он с минуту рассматривал свою одежду, затем схватил безжизненное тело парня, прижал к себе, как ребенка, и стал носить его по палате, укачивать, баюкать, иногда произнося:

— Спи, маленький, спи… Я тебя больше никому не отдам. Никому. Слышишь, Андрюша? Никому.

Никто в палате не мог даже пошевелиться, парализованный кошмаром происшедшего. Все окаменели в своих койках, словно прибитые к ним.

Лекарь долго носился с трупом, заливая пол вязкой кровью, которая текла из его ужасной ноши, но вдруг остановился, бросил труп, посмотрел на всех полными изумления глазами, и с криком отчаяния бросился к дверям. Он остервенело стучал в них, срывая голос в крике:

— Сволочи!!! Что вы с ним сделали? Убью гадов! Убью!!!

Бросив колотить в дверь, он вернулся к трупу, вновь обнял его, закачал в руках, стал плакать над ним и нежно целовать в окровавленное, изуродованное лицо. Громкие стоны и причитания разнеслись по палате.

Прибежали санитары, пытались отнять труп и связать Лекаря, но он с необычайной ловкостью уворачивался от них, бегал по палате, не выпуская из рук мертвое тело, прыгал через кровати.

— Нина!!! — кричал один из санитаров. — Охрану срочно вызывай! В "тридцать четвертой" труп и "салют"!

Им удалось загнать его в угол. Он наклонился над трупом так, чтобы защитить его от ударов санитаров своим телом; рычал зверем на каждый удар дубинкой, клацал по-звериному зубами.

— Мое! Мое!.. Не отдам! Вы убьете его! Нет, не отдам!

— Лекарь! Лекарь, — стал звать один из санитаров, когда они, совершенно выбившись из сил, перестали его избивать. — Лекарь, смотри — у меня нет дубинки. — Он бросил ее на пол и показывал пустые руки. — Все, ее больше нет. Отдай мальца и ложись спать. Никто ему ничего не сделает. Ты не узнаешь меня?

Лекарь забегал глазами по его фигуре, стал осторожно и неуверенно выпрямляться. По страшному лицу, искаженному страхом и болью, стал разливаться покой.

— Вот! Вот так вот, — приговаривал санитар. — Молодец! Хорошо.

И добавил краем рта своему напарнику:

— Не стой, дубина. Выводи из палаты "свидетелей", пока они не подключились к "салюту". Быстро, дура… И подмогу зови, иначе мне конец.

Тот пулей выскочил из палаты. Через секунду оглушительно зазвенел зуммер общей тревоги. Еще через некоторое время по коридору покатилась гулкая и частая дробь ботинок отряда охраны. В шлемах, бронежилетах, с дубинками и автоматами они ворвались в палату. Руки охранников больно и сильно хватали одуревших от всего происходящего обитателей палаты и выволакивали в коридор, где их бросали на пол. Ударами ног выбивали покорность, а заодно и воздух из легких, скручивали руки наручниками, нещадно избивали дубинками и прикладами. И, уже вялых от боли и ужаса, придавливали к полу ногами, обутыми в тяжелые армейские ботинки, с такой силой, что невозможно было дышать полной грудью.

Из палаты больше не было слышно спокойных упрашиваний. Ругань, вскрики, стук падающих тел, стоны, хрипы. Этот ад продолжался всего несколько минут, но это время, до предела пропитанное ужасом и болью, стало вечностью.

Он лежал на полу в коридоре вместе со всеми, со стоном выдерживая на себе вес ноги охранника, но краем глаза мог видеть то, что происходило в палате.

Невероятным образом Лекарю удалось оторвать от пола привинченную болтами койку, и он орудовал ею с такой легкостью, словно это была пустая картонная коробка, а не несколько десятков килограммов железа. Получая сокрушительные удары кроватью, охранники падали один за другим. Их не спасали ни шлемы, ни бронежилеты, которые только сковывали движения и не позволяли действовать свободно. Солдаты валились на пол и отползали в сторону, чтобы уступить место в свалке новым, а самим прийти в себя после ударов.

Лекарь рычал, размахивая кроватью, безумно хохотал, когда его удары наиболее удачно достигали цели.

— Это вам за моего Андрюшу, сволочи! — приговаривал он в такие моменты. — Убью! Всех убью!..

Прибежали еще два отряда, навалились на Лекаря, отняли кровать, но он забрал у кого-то дубинку, и удары дробью забарабанили по шлемам и бронежилетам, не причиняя уже охранникам никакого вреда.

— Не стрелять! — постоянно звучал приказ. — Не стрелять! Так возьмем, мать его…

Схватка продолжалась. Лекарь сопротивлялся, не зная в своем безумстве усталости.

За это время лежащим в коридоре больным сделали уколы, и уже потерявших силы людей, словно тряпичных кукол, растащили по соседним палатам.

Он слышал, как к палате, в которой бушевал необузданный Лекарь, что-то торопливо подкатили, тяжелое, неповоротливое, на громко скрипящих колесах. Слышал, как прозвучала короткая команда: "Разойдись!". Слышал треск, видел мигание ламп в палате и в коридоре. Слышал тут же, захлебнувшийся крик, и чувствовал запах озона, и, уже потом, засыпая в соседней палате, слышал спокойные шаги охраны, тихий, но взволнованный разговор людей, сделавших нелегкую работу:

— Мать…, здоров бык махаться!

— Пристрелить, как собаку, и делу конец.

Это просто и легко для него. Сегодня и завтра ему мозги хорошенько прожарят. Не хотел бы я оказаться на его месте.

— Тьфу, зараза! Он мне зуб выбил, гад!

— Ничего, новый вставишь — лучше настоящего…

— А не пошел бы ты!..

Потом был сон, и снились страшно мигающие лампы, дурманяще-свежий запах озона и сухой электрический треск…

Лекарь открыл глаза и, не мигая, стал смотреть в потолок.

— Не люблю, когда на меня, спящего, смотрят.

А я не люблю, когда спят и лежат, как мертвые: вытянувшись и с руками на груди.

Сон — это почти смерть, — заключил Лекарь, поднимаясь с постели и натягивая пижаму на худое тело.

Страшный ты, Лекарь.

— Не я страшный, Кукушонок — жизнь страшная. А я только живу.

— Тебе не хочется жить?

— Вот ты любопытный! Прямо в душу лезешь. — Лекарь разочарованно покачал головой. — В твои-то годы надо о девушках думать, а не копаться в человеческих душах. Грязное это дело, скажу я тебе прямо.

— Ты не хочешь жить? — не унимался Кукушонок.

Его сосед по палате встал, подошел к умывальнику, погладил череп, проверяя насколько отрасли волосы.

— Раньше не хотел. Теперь приходится — выздоровел. Хорошо здесь лечат.

Совершенно нельзя было понять: говорит ли этот человек серьезно, или, наоборот, шутит — везде одна и та же интонация. Однообразная нота усталости в голосе. По-другому Лекарь не говорил никогда.

— Это очень плохо, — вдруг сказал он, рассматривая себя в зеркале. — Очень.

— Что плохо?

Лекарь повернулся к Кукушонку:

— Плохо то, мой дорогой друг, что в палате живут два абсолютно здоровых психа, а не могут утром пожелать друг другу, нормально, по-хорошему, доброго утра. Вместо этого какие-то нервные темы. Зачем?

— Нас скоро отсюда выпустят?

— Выпишут, — поправил Лекарь, — выпишут. Нас — не знаю, а тебя — скоро.

— Мне почему-то страшно, Лекарь.

— Это бывает. Я знаю. Но скоро пройдет.

— Лекарь, а, Лекарь? Почему меня назвали Кукушонком? Лекарь — это понятно, а Кукушонок — нет.

Лекарь неторопливо умылся и отфыркался.

— Когда тебя сюда привезли, ты совсем плох был. Никто не знал: кто ты, откуда, где твой дом, как тебя зовут и кто твои родители. Ты же сверлил глазами стену и упрямо молчал. Вот и прозвали Кукушонком. Тебе не нравится?

— По правде, не очень, но все равно лучше, чем Наполеон или Тоска.

Лекарь вытерся и аккуратно развесил полотенце на вешалке над умывальником. Он всегда был предельно аккуратным. Некоторых, из числа пациентов, это злило, другие завидовали, третьи и вовсе никак не реагировали, а остальные попросту ничего не понимали, так как вообще ничего не могли понять по причине своего безумия. Но большая часть из них не могла смотреть на эту аккуратность, с помощью которой стертый в пыль жестокими и абсурдными условиями существования в клинике человек показывал, что продолжает жить и демонстрировать свой протест против насилия и ограничений тем, что, несмотря ни на что, смог окружить себя маленькими подарками свободы и независимости, подарками обыкновенной жизни. Жизни, которая могла присутствовать только у тех, кто остался там, с той стороны трехметрового забора и не имел ни малейшего представления о том, что происходило в стенах клиники. Ему удавалось многое, даже то, что здесь представлялось абсолютно немыслимым. У него был кипятильник — совсем маленький, позволяющий вскипятить воду в стакане, заварить чай; свой стакан с красивым подстаканником; чайник для заварки — фаянсовый и такой миниатюрный, что его можно было спрятать в кулаке; радиоприемник, который не прятали во время обходов, и он горделиво стоял на самом видном месте в палате — на подоконнике, и его никто из персонала не трогал. Он мог, как волшебник, принести неизвестно откуда в палату ящик яблок, груш, сладостей и накормить этим всех до сладкой тошноты. В его присутствии таяли решетки на окнах, исчезала стена во дворе, растворялась охрана, становились приветливыми санитары, сестры и врачи, и на какое-то мгновение забывалось, что вокруг тюрьма, именуемая клиникой, и казалось, что она — это простая больница, в которой лечат не от безумия, а от какой-нибудь обычной хвори, например, как гепатит или пневмония.

— Как ты смотришь на то, мой дорогой соседушка Кукушонок…

— Я не Кукушонок, а Лерко Александр Анатольевич, старший лейтенант инженерных войск, — Саша понизил голос и произносил слова с какой-то требовательной гордостью.

От этого заявления Лекарь застыл в растерянности возле умывальника, и долго смотрел на Лерко, лежащего на своей кровати и нервно теребящего уголок тощей больничной подушки.

— Значит Александр Анатольевич, — почему-то повторил он. — Значит офицер, инженер…

Он поскреб свою лысую голову, поправил пижаму, словно это была не застиранная, разрисованная в пошлый фабричный рисунок одежда, а гимнастерка, и твердым шагом подошел к Сашиной койке, протянул пятерню:

— Ей-богу, это просто здорово! Будем знакомы, уважаемый Александр Анатольевич — Гелик Дмитрий Степанович, также инженер, но физик-ядерщик.

И добавил после короткой паузы:

— В прошлом, разумеется… Но очень, очень приятно!

Он улыбался, и эта улыбка освятила его лицо теплом и добротой. Саше показалось, что прекраснее лица он в своей жизни еще не видел. Поднявшись с кровати, он, также на армейский манер, поправил пижаму и только после этого ответно протянул руку.

Сцепив ладони в крепком рукопожатии, они простояли так с минуту. От силы пожатия онемели кисти. Потом неожиданно обнялись, почувствовав, в этот момент горько-соленый вкус своих слез. Саша держался из последних сил, стараясь не разрыдаться, слыша, как осторожно дышит Гелик, борясь со своими слезами.

Лекарь одобрительно похлопал Александра по плечу.

— Ладно-ладно, все у нас теперь будет хорошо, Александр Анатольевич.

— Я тоже так думаю, Дмитрий Степанович, — согласился с ним Саша.

Он впервые в жизни с таким удовольствием произносил чье-то имя, не подозревая раньше, что оно может звучать так ярко, насыщенно и полно.

Гелик потер руки. Его глаза загорелись бесшабашным озорством.

— Если раньше надо было искать повод, то сейчас он нашелся сам и его остается только отметить. Как вы смотрите на то, чтобы составить мне компанию за праздничным завтраком? Завтрак будет по случаю, уверяю вас…

— Но, — растерянно развел руками Александр. — Я даже не представляю, как это сделать!

Если он правильно понял своего соседа, то этот завтрак должен был многим отличаться от однообразных больничных завтраков, где главным блюдом всегда была сваренная на воде каша, без соли или сахара, с черствым хлебом и слабоокрашенным заваркой чаем. Он никогда не отличался организаторскими способностями по поставке к столу угощений и без малейших колебаний всегда передавал эту обязанность в чьи-то более расторопные руки. Возможно, именно из-за этого его не так часто приглашали в компании. Но все это было очень давно, до больницы. Здесь же он вообще не мог себе представить, какими путями и чем можно разнообразить скудное больничное меню.

— Ничего, — успокоил его Лекарь. — С вашего позволения я займусь этим вопросом и тотчас.

Он открыл дверь, и больше всего поразило Александра в этом обычном действии, то, что произвел его Гелик с такой легкостью и уверенностью, словно делал это бесчисленное количество раз, и от этого Саша почувствовал прилив возмущения.

— Вы давно знали об этом?

— О чем? — спросил Лекарь, останавливаясь в дверях.

— О том, что двери в палату не запирают на ночь.

— Да, знал об этом с самого первого дня, и, более того, знал, что они не запираются вообще.

— И не сказали мне?

Лекарь вернулся в палату и подошел к Лерко.

— Дело в том, дорогой мой друг, — осторожно, словно с трудом подбирая необходимые слова, начал он, — дело в том, что я не хотел вам мешать. Свобода — это особое состояние, которое никогда не воспринять со страниц указов, постановлений, инструкций, статей кодексов… Это, прежде всего, возможность самостоятельного решения. Свобода, одним словом — это воля в поступке. Ваше стремление быть свободным умерло сразу, как только вы оказались в этой больничке. Но это так надо тем, кто является ее хозяином! Но вы-то не собственность клиники! Пусть они управляют ее стенами, персоналом, по-настоящему сумасшедшими и от этого несчастными людьми, но не вами!.. Вы, прежде всего, хозяин собственной жизни. Вы, и только вы! Уверяю, что это может вызвать уважение к вам, даже у самых суровых тюремщиков. Осознавая это, можно жить свободным и здесь, жить по своим правилам. Если бы я вас обрадовал новостью, что дверь вообще не запирается, и можно в любое удобное время суток выйти на прогулку во двор, или к воротам, чтобы через дыру в металлической обшивке смотреть на вечерний, на ночной или дневной Львов — это была бы все-таки не ваша свобода, а только мои правила, которых у вас и без того довольно. Пользоваться добытым чужим трудом — это проживать чужую жизнь, жить по чужим правилам. А где же тогда своя, собственная, жизнь, которая дается только однажды? Вы сегодня узнали, что дверь не заперта, а, узнав об этом, вспомнили, что ваше имя не Кукушонок. Вот цепная реакция свободы, добытой собственными силами и, если хотите, мужеством! Она возрождается в вас. Это очень важно для того мира, в который вам предстоит скоро вернуться: мира страстей и принципов, среди которых вам предстоит идти, бороться и непременно побеждать. И я спокоен за вас: вы не унесете в свое будущее эту проклятую тюрьму.

Он повернулся и вышел в коридор, откуда зазвучал его полный и открытый голос: "Оксана, Оксана, Оксаночка! Доброе утро, моя красавица. Как ночевалось?" Послышалась короткая возня, потом женский визг и недовольное притворное бормотание: "Лекарь! Что это такое? Что ты себе позволяешь!" — "Многое, золотце, многое. Я тебя обожаю". — "Брось, да? Вот врачу пожалуюсь — быстро в "матушку" укутает. Смотри, че удумал! Так и в карцер…" — "Потом что угодно. Можно и в карцер. Только дай губки, красавица. Это же просто непростительный грех оставлять их на целую ночь без страстных поцелуев".

Потом была тишина, в которую Саша жадно и бесстыдно вслушивался, испытывая при этом легкие возбуждение и зависть. Он понял, что Лекарь это сделал нарочно, чтобы "украсить" свою лекцию красочным примером.

"Все, — наконец выдохнул разомлевший, пьяняще мягкий женский голос. — Все, хватит — войдет еще кто-нибудь". — "Хорошо, я больше не буду… Оксаночка, понимаешь, я только что познакомился с одним прекрасным человеком, боевым офицером, и только ты одна можешь помочь нам закрепить это знакомство…"

Вновь тишина, разбавленная шумным дыханием и тихим хихиканьем.

"Ну, довольно же! Здоров ты, Лекарь, сосаться". — "Так ты поможешь?" — "Разве тебе можно отказать?" — "Спасибо, милая!" — "Довольно — я сказала. Нашел время! Вот через два дня буду снова дежурить, тогда и приходи, поговорим". — "Два дня! Не доживу". — "Если захочу — доживешь… Ну, иди уже, но помни, чтоб был полный порядок. И до обхода успели! — И добавила, без злости и тихо: Бродяги".

Александр бодро соскочил с кровати, подошел к умывальнику и стал умываться, шумно, фыркая и щедро разбрызгивая вокруг себя воду по полу.

— Смотри, как расшумелся!

Он вздрогнул и обернулся на голос.

Это была медсестра. Очень красивая женщина. Говорили, что ее красота успокаивает даже самых буйных больных, не хуже слов Лекаря. Все у нее, как у всех женщин: упругие, далеко не маленькие бугорки грудей под форменным халатиком, натянутым под ремень с такой силой, что от пояса вверх не было ни единой складки, а вниз шли — плавные и чарующие забытым зовом основного инстинкта, линии бедер. Только черный на белом пояс с кобурой, наручниками и электрошокером. Последние детали красоты ей, конечно, не добавляли, но и не могли помешать нею любоваться. Саша после лекции Гелика о свободе, попросту не мог их не заметить. Только сейчас он остро осознал, что в течение нескольких лет был обделен женским вниманием.

— Чего ты так шумишь, говорю? — Она подошла к нему и нежно коснулась его мокрой руки. После холодной воды это прикосновение обожгло его огнем, который мгновенно растопил лед над забытыми желаниями здорового мужчины. От осознания этого стало стыдно, и к своему ужасу Александр почувствовал, как жар заливает его лицо. Он весь напрягся в ответ на это прикосновение.

— Неужели ты такой пугливый? — Оксана впилась в него глазами, красивыми, нежно-голубыми, с тонкими и немного раскосыми разрезами век. Она была так близко от него, что он мог рассматривать легкие и аккуратные штрихи макияжа на веках и скулах женщины; слегка размазанную недавними поцелуями помаду на небольших губах, которая пьяняще пахла чем-то сладко-ягодным.

Медсестра вдруг сняла белую шапочку, тряхнула головой, расправляя густую копну крашенных каштановых волос. От всего этого он в изумлении открыл рот, не зная, как себя вести, но ее не волновала его бестолковость — она быстро приподнялась на цыпочках и поцеловала его в губы. Поцелуй был действительно сладким, но не по вкусу, как пишут в романах, а нектарным в сознании, которое от такой дозы сладости на мгновение затуманилось, очарованное неожиданной лаской. Саша даже не смел дышать, завороженный коротким счастьем происходящего.

Оксана оставила его губы с видимой неохотой, отошла на шаг, игриво улыбнулась и произнесла:

— Так будет справедливее.

Он не понял смысла ее слов, но это ему и не было нужно — он медленно выплывал из вязкого и прекрасного дурмана ласки.

— Тебя скоро выписывают, дурик, — сказала медсестра.

— Не знаю, — ответил он, осторожно вытирая помаду со своих губ.

Она прошла к окну и рассмеялась.

— Да не спрашиваю я, а говорю. Вот чудик!

— Может быть, — безразлично ответил Александр. Он был еще лишен возможности думать, находясь под впечатлением только что пережитого приятного приключения.

— С кем это твой сосед познакомился? Счастливый такой.

— Со мной.

Она хохотнула и с недоверием посмотрела на него:

— Вот дают! Вы ж столько лет здесь вместе и не познакомились?

— Нет.

Оксана неодобрительно покачала головой:

— Наверное, вас рано собираются выписывать…

Они сидели в какой-то каморке, которую Лекарь почему-то называл своим кабинетом. Вокруг сложенное в стопках сыроватое и серое от частых и некачественных стирок белье. Воздух густой от запаха прелости. Слабый уличный свет поливал светящейся пыльной взвесью узкое пространство каморки из крошечного окна, расположенного так высоко, что даже если встать на стул, до него все равно было невозможно дотянуться рукой. Они сидели прямо на стопках белья, друг против друга. На измятой и пожелтевшей газетке, расстеленной прямо на полу, стояла большая пузатая бутылка, а вокруг нее небрежно разложенная снедь: бутерброды с сыром, баночки с надписью "Фруктовый йогурт", с целыми, нетронутыми фольговыми крышечками, серые рваные ломти черного хлеба и котлеты с пятнами застывшего на них жира.

Лекарь взял бутылку и, выпячивая губы, повертел ее в руках.

— "Мартини", — с многозначительной интонацией прочитал он надпись на этикетке. Бутылке была уже начата раньше, чем попала сюда. — Обыкновенное фабричное пойло. Ты не застал времени, когда оно было в большой цене, и было ценным оттого, что обладало особенным свойством — толкать безнадежно-неразрешимые проблемы к успешному их разрешению. Ты понимаешь, о чем я говорю? Нет?.. О взятках!

— О взятках?

— Да, именно о них. Сейчас это не редкость, а тогда — вообще мрак. Не можешь в течение десяти лет казенную квартиру получить, все маешься, ума-разума набираешься. Потом осеняет! Идешь в какие-то подвалы, кому-то суешь деньги, обязательно говоришь, что ты от какого-то Федора Андреевича — хотя в жизни такого не видел и не знал, — тебе суют в руки различный импортный хлам, и ты его тащишь в кабинет к толстому дядьке, который все это пакует в свой сейф и при этом даже не смотрит в твою сторону! Руки у него обязательно потные. Последнее, значит, от волнения. Ты же, через месяц-два, получаешь "двухкомнатную, улучшенной планировки, в престижном районе", что на самом деле означает, что комнаты проходные, и с кухней и коридором составляют "трыдцать восэм мэтров" общей жилой площади, а район — самый обыкновенный спальный и находится на пустыре окраины цивилизации. Но ты счастлив полностью, и не обращаешь внимания, что на этих "мэтрах", по головам друг друга, еще, кроме тебя, топчутся пять человек… Было такое время, Александр Анатольевич, было. Я тогда считал себя кристально честным человеком и взяток не носил. Дождался квартиру "в порядке живой очереди". Ждать, правда, пришлось четырнадцать лет. Но эти самые тридцать восемь "мэтров" облазил полностью — по миллиметру! Много тогда разных чудес было, таких как "Советский Союз" и "Слава КПСС". Не знаешь, что это такое?.. А я знаю, и не по учебникам — так, захватил немного, и Перестройку тоже…

Он достал из кармана пижамы два измятых пластиковых стакана, похрустел ими, расправляя, и разлил по ним вино. К запаху прелости в каморке сразу добавился сладко-терпкий аромат.

— Вы уж извините за сервировку, — шутливым тоном сказал Лекарь, — но в этом "раю" чем-нибудь особенным не разжиться. Все с сестринского стола, который любезно и регулярно снабжают братья наши старшие, охранники и санитары. Девушки здесь служат видные: надо — душу вынут в постели, нет — зубы выбьют. Выбор с ними не густой.

— За что пить будем, Дмитрий Степанович?

Собеседник Александра задумался, откусывая мелкие кусочки от пластинки сыра.

— У нас в армии, молча, без тостов, пьют только за погибших. Молча и стоя, — добавил Саша.

— Это у них в армии. А мы пока с тобой в тюрьме. Поэтому будем пить за то, чтобы это когда-нибудь кончилось.

Выпили. Вино было сладким и терпким. Хмель с непривычки быстро ударил в голову. Стало легко и хорошо.

— Сколько вы здесь, Дмитрий Степанович?

Лекарь грустно улыбнулся:

— Лет семь, пожалуй. Тебя знаю четыре года.

— Да, — тяжело вздохнул Александр. — Четыре года разбитой и потерянной жизни.

— Не говори так, — замотал головой Гелик. — Жизнь можно потерять только тогда, когда по дурости своей в петлю лезешь! Только глупый, очень глупый человек может говорить и верить в такое.

— Значит, я глупый.

— Нет. Просто разочарованный молодой человек. Это вам, молодым, все неудачное, несправедливое кажется безвозвратно утерянным. Когда выйдешь из клиники и увидишь, что тебе столько же лет, как и четыре года назад, можешь вернуться и плюнуть мне в лицо. Скажешь: "Лекарь, ты был не прав. Я вернул себе прошлое". Может ли такое случиться?

— Нет. Чушь какая-то!

— Вот! Каждый день, прожитый тобой здесь — это день твоей жизни. Каждый из них чему-то тебя научил, что-то показал, где-то подсказал, а ты хочешь, "раз" — и отказаться от всего этого. Можешь, кому угодно рассказывать подобное: врачу, мне, этой смазливой сестричке, санитару, менту из охраны, следователю. Убедишь — поверим, но сам себя не обманешь.

Александр молча слушал, потом, вдруг, резко приблизил свое лицо к его лицу, так близко, что мог видеть только большие глаза Лекаря.

— Вот ты говоришь все так… так правильно, так складно. Прямо, как поп! Все о правде, об истине: так надо, так не надо! Но скажи мне, молодому и немудрому Кукушонку: как же ты здесь оказался? Такой правильный, умный, с богатым жизненным опытом, что же ты не усмотрел, где допустил ошибку? Я знаю, что нельзя об этом спрашивать — не принято, правила, но чхать я хотел на все правила. Я хочу знать, какая глупость затолкнула такого человека на семь лет в этот кошмар, в эту дыру на краю земли и на краю разума?

Лекарь ничего не говорил, но и не отводил в сторону глаза. Смотрел прямо, не мигая и сурово. Саше стало не по себе от тяжести этого взгляда. Он сел на место, мысленно коря себя за то, что оказался невыдержанным. Вино сделало свое дело.

— Да, — вздохнул Лекарь. — Ты имеешь право знать, кто я такой и за что сюда попал. В тебе просыпается свобода и требует этого. Традиции же сокамерников не спрашивать вины другого — это чужие правила. Здесь ты полностью прав. Сейчас я могу об этом вспоминать и говорить. Все прогорело и потухло под толщей лет. У меня была семья: жена и сын, Андрей. Жили хорошо, может быть даже счастливо — точно не знаю, но сравнивать было не с чем. Сын рос, мужал, мы старели. Он вышел из дому в один прекрасный день и стал на свою дорогу. Я ничему не препятствовал, ни во что не вмешивался, так как, прежде всего, всегда уважал в людях самостоятельность и независимость. Может и не везде правильно он поступал, и мне было досадно на себя потому, что где-то раньше не подсказал, не научил — обычные родительские страдания. Но я гордился им! Он женился, скоро сделал меня дедом, но потом эту банальную житейскую идиллию разрушило несчастье: умерла его мать и моя жена. Это случилось внезапно, но я почему-то не испытал по этому случаю ничего особенного. Просто рядом, вдруг, не стало никого, и лишь изредка в плен брала тоска. Возможно, я не любил ее, но я не знаю до этого момента, что такое любовь! Всегда жил с тем, с кем хотел. Других женщин у меня не было. В жене меня устраивало все: красивая, всегда стройная, хорошая мать, хозяйственная, аккуратная, умная, работала, неплохо зарабатывала, и в постели была богиней. Но после ее ухода я ничего не почувствовал. Ничего из того, что называют скорбью, печалью. Может, только одиночество, но и его я не переживал долго. Я продолжал жить, работать. В моей спальне вторая половина кровати не пустовала. Разные женщины были. Одни дольше, другие меньше были рядом, но все уходили, чтобы уступить место новым. Нет, не подумай, что это была с их стороны какая-то извращенная солидарность: позабавился — передай другому. Уходили потому, что я не желал будущего ни с одной из них. Я не говорил об этом им, но они все понимали без слов. Они не могли с этим смириться. Не знаю, в чем здесь настоящая причина, но мне кажется, что на самом деле женщины больше просто треплются о любви, о высоких чувствах, чем любят. Говорят даже больше нас, мужчин. Они говорят об этом, думая, что мы в это поверим. Вдовец, жених я был завидный: две квартиры, дача на берегу Черном, иномарка не "бэ-у", а новая, с гарантией, обстановка в квартирах, и слеты, симпозиумы — все, что положено несчастному инженеру, занимающегося по миру строительством атомных станций и научной работой. Атом был и остается очень актуальным. Вовсю трубили о скором энергетическом кризисе. Люди моей профессии нужны были всюду, но только не в Украине, в которой тогда с работой было вообще очень трудно: не в том дело, что ее не было, просто за работу не собирались платить. Не хотел я работать ни в какой другой стране, но порой отчаяние так брало за горло, что думалось: а не махнуть ли на все принципы и патриотизм рукой и не поехать ли работать на дядей Сема, Оливера, Жана или Ганса? Работать так, чтобы не жизнь была, а сплошная рабочая лихорадка! Но надо добавить, что в то время у меня была небольшая фирма, занимающаяся продажей офисной и компьютерной техники. Сначала просто перепродавали, а затем и стали собирать сами. Деньги были. И, может быть, даже положение. Но не было профессионального счастья! Разъезжая по делам фирмы по миру, я познакомился с одним американцем… Хотя, какой он янки! Чесал по-нашему, как родной, и носил имя Иван Ивашко. Мы подружились. Я не уверен, но, кажется, нас сблизило то обстоятельство, что мы оба были вдовцами. Он помогал мне в делах, я — ему. Однажды он предложил мне поехать в Америку, работать на строительную компанию, в которой он занимал пост в совете директоров. Предприятие занималось строительством атомных станций, и ему нужны были опытные специалисты. Предложение было хорошим: заработок, обещанный по контракту, позволял не только расширить мой бизнес, но и обеспечить меня, моего сына и внуков с правнуками средствами до конца жизни. Здесь, как ты уже понял, меня ничего не удерживало. Тогда очень много говорилось о "вымывании мозгов", о так называемых "перебежчиках", но я не обращал внимания на это пустотелое бесовство "патриотов", для которых законом было: "Свое пусть сгниет за ненадобностью, но чужим его не отдадим!" Я же считал и считаю так: если ученого в своем отечестве не могли обеспечить работой, и он заботился о себе сам, он переставал быть патриотом. Он становится гражданином мира. Поэтому никаких угрызений совести у меня не было, тем более что с наукой тогда обращались, как с дешевой шлюхой! Я уехал, оставив фирму на сына, который к тому времени успел получить второе образование и стал дипломатом, пока, правда, без работы. Моя же работа была успешной — проект оказался удачным и не особо сложным в техническом исполнении. У сына, Андрея, тоже было все в порядке, но потом МИД предложил ему должность помощника посла в одной из восточно-европейских держав. Я, узнав о его назначении, стал его отговаривать: в той стране постоянно было неспокойно, шла вялотекущая гражданская война, не прекращавшаяся уже двадцать лет.

— Вы говорите об Алгонии? О Балканах?

— Именно. Тебе хорошо знакома эта страна?

— Очень. Я служил там. В войсках ООН.

— Значит, ты понимаешь, почему я отступил от своего правила не вмешиваться в дела Андрея, и как мог, старался отговорить его от этой затеи. И, тем не менее, он уехал, объяснив в телефонном разговоре, что это ему очень важно, как специалисту, и обещал быть осторожным. Заботу о фирме взяла на себя невестка, но из этого ничего хорошего не вышло. В этой женщине была только жажда скорой наживы и никаких деловых качеств. Не помогало ничего: ни инвестиции, ни мои приезды. Дело дошло до того, что Наталью — так звали жену Андрея, — обвинили в вымогательстве, организации преступлений и сокрытии прибыли от уплаты налогов. Это были серьезные обвинения, и, кажется, они имели основания. Мне удалось замять это дело, наняв армию хороших адвокатов. Наталью пришлось отстранить от дела, а предприятие заморозить до тех времен, пока не вернемся мы с Андреем. С того самого дня я старался меньше общаться с невесткой. Кроме прежних причин, я совершенно случайно стал свидетелем супружеской неверности — Наташа не собиралась ждать мужа в одиночестве. Я ничего не сообщил сыну, но максимально ограничил время своего общения с этой женщиной. Деньги и власть ее сильно испортили. Но ее проблемы меня уже меньше всего беспокоили. Беспокоила судьба Андрея. Из Алгонии постоянно приходили плохие новости. Пресса в Америке будоражила общественность кровавыми картинами бесчинств армии и полиции в этой маленькой стране. Американские политики стали вовсю говорить о военном вмешательстве, как в конце девяностых в Югославию, но их старания были напрасны — американские граждане не хотели терять своих сыновей в "этих глупых войнах примирения восточных цыган". К тому времени, вспыхнуло восстание на юге Алгонии. Оно было жестоко подавлено армией. Телевидение в Америке безжалостно демонстрировало обезображенные пытками трупы казненных повстанцев. Тысячи казненных! Сыну удалось несколько раз связаться со мной по телефону. В разговорах он уверял меня, что для него в этой стране опасности не существует: к дипломатам граждане и власти относятся с уважением. Но в дальнейшем события стали развиваться с головокружительной быстротой. Правительство Алгонии объявило новый политический курс: "… полная нетерпимость к несогласным, их физическое уничтожение, информационная блокада, борьба с контрреволюцией внутри и вне страны, возрождение века Красной пролетарской революции в Европе, Красный террор и агрессия против соседних государств, не поддерживающих новую политику". Президент Алгонии в новостях от CNN снял с себя полномочия Президента страны и открыто объявил себя диктатором. В Европе была истерия. К границам Алгонии были подведены войска ООН, так как в Греции, Австрии и Польше состоялся ряд террористических актов. Угроза возникновения Третьей мировой войны была очевидна. Атлантический блок начал бомбардировки важных стратегических объектов Алгонии в ответ на террористические акты, которые докатились и до Америки. На Ближнем Востоке стали поднимать головы исламские экстремисты, но армия Израиля при поддержке Турции, смогли погасить этот опасный очаг. Диктатор выполнил свое обещание создать плотный щит, предотвращающий утечку любой информации о действительной ситуации в стране. В официальной же версии вовсю кричалось о "великой победе Алгонской революции", а информация мировой прессы была хоть и противоречивой, подчас сумбурной, но она доносила поистине страшные картины этой "победы": виселицы вдоль дорог, горы расстрелянных, утопленных, обугленных, замученных, умерших от голода и эпидемий людей… От Андрея не было никаких вестей. Я метался из Вашингтона в Киев и обратно по несколько раз в неделю, но никакими способами, ни официальными, ни нелегальными, не удавалось добыть хотя бы полслова о сыне. Так продолжалось несколько месяцев. Однажды пришло письмо от невестки. К тому времени она успела растратить оставленные ей деньги и постоянно надоедала в письмах просьбами. Я получил его с утренней почтой, но распечатывать не стал, рассчитывая вернуться к нему после окончания рабочего дня. Уже понятно, что я без особого интереса относился к корреспонденции Натальи. Как женщина, она была очень красивой, но как человек — скорлупа без содержимого. Я всегда плохо относился к людям, у которых жизненных амбиций было больше, чем оснований для них. Она считала, что добилась всего в жизни уже только тем, что удачно вышла замуж, и теперь должна только пользоваться тем, что принадлежало супругу. И это только оттого, что она жена! Как видишь, отношения между свекром и невесткой не сложились и притом с самого начала… Впрочем, это отдельная боль, и не стоит уделять ей столько внимания, тем более что у этой женщины теперь своя жизнь, вновь "хорошая партия". Так вот… Отложил я это письмо, намереваясь прочесть его вечером, но случилось так, что за хлопотами я смог вернуться к нему лишь через две недели. На мятом, выдранном из еженедельника листке было небрежно нацарапано: "Папаша! Немедленно спасайте своего сыночка. Он арестован в Алгонии за помощь повстанцам и убийство человека". Все. Больше ни слова. Это был удар такой силы, что мог свалить человека гораздо крепче меня, а у меня к тому времени, из-за пережитых тревог и волнений, нервы оказались никуда не годными. В тот же день меня увезли в больницу с сердечным приступом. Я был крепко прикован к больничной койке: запрещалось смотреть телевизор, слушать радио, читать газеты и журналы, звонить по телефону. Также были запрещены свидания. Не знаю, как это удавалось Ивану Ивашко, моему американскому другу, но он, понимая, что в моем положении неведение и полное бездействие только вредят здоровью, больше чем, если бы я занимался бурной деятельностью, неведомым мне способом устраивал свои визиты ко мне. Он сам решил заняться спасением Андрея. Все его усилия что-либо разузнать о моем сыне в консульстве Алгонии в Нью-Йорке не дали никаких результатов. Ничем не смогли помочь и в Госдепартаменте в Вашингтоне. Тогда он начал хлопотать о выезде в Алгонию. Разумеется, официально ему бы никто не дал визу, поэтому он решил ехать в Югославию, и уже оттуда, нелегально, через горы, попасть в Алгонию. Я не одобрял столь рискованных планов, и настаивал на том, чтобы он въехал в страну в составе миссии "Красного креста", как это получалось у других. Но ты не знаешь американцев! Если они что-нибудь вобьют себе в голову, то просто становятся одержимыми, даже, если это последняя авантюра, заранее обреченная на провал. Иван был неумолим в своем решении. Он жаждал подвига, в конце концов! Ему не разрешили присоединиться к миссии, не дав по этому поводу никаких объяснений. Но он уехал. Я несколько дней пробыл в больнице, терзаемый волнениями за судьбы сына и Ивана. Это были страшные для меня дни! Когда он вернулся, я его не узнал: состарившийся, осунувшийся, больной и разбитый… Он положил передо мною газету, в которой сообщалось, что он задержан Службой безопасности Югославии за контрабанду, шпионскую деятельность и распространение наркотических средств. Это был еще один удар! Для меня порвалась еще одна нить, которая могла меня связать с Андреем, а для Ивашко зашаталась, готовая вот-вот рухнуть, строившаяся годами, карьера. Для американца общественное мнение — это амброзия жизни и успеха! Причастность к наркобизнесу, или только подозрение, могли похоронить в одно мгновение все, что добывалось упорным трудом в течение десятилетий. Более Иван не занимался ничем, направив все свои усилия на то, чтобы обелить свое имя. Он уверял, что его арестовали в Югославии безо всяких на то оснований, а предъявленное обвинение — это не больше, чем вымысел. Просто схватили на улице, бросили в машину, избили, после чего он очнулся в камере, где в компании уголовников провел неделю, терпя побои и издевательства. Все это время он требовал, чтобы ему предъявили обвинение, предоставили адвоката и устроили, положенное по международному праву свидание с американским консулом. Но его никто не хотел слушать. Однажды ночью его вывели из камеры, избили до потери сознания, сломали руку и пальцы, выбили зубы, после чего отнесли в комнату для допросов. Следователь не обращал никакого внимания на просьбы Ивана оказать ему медицинскую помощь, и продолжал избивать. На допросе требовали дать сведения… обо мне: сколько лет работаю атомщиком, какие открытия и разработки сделал, и так далее. Сразу стало ясно, что секретные службы Югославии и Алгонии находятся в тесном сотрудничестве и интересуются инженером-ядерщиком. Не надо быть шибко умным, чтобы понять, какие цели они преследовали. Неизвестно, чем бы закончилась "одиссея" Ивана, если бы тюрьму не посетил его приятель по колледжу, который находился в Югославии, как представитель одной их мировых общественных организаций. Американское консульство стало немедленно хлопотать об освобождении Ивашко и добилось результата: он был освобожден и депортирован из страны с уже известными обвинениями. Я покинул больницу, несмотря на протесты и запреты, и стал собираться в дорогу. Я не верил ни единой секунды в то, что мой сын может быть в чем-то виновен. Он не был преступником. Если он и мог кого-то убить, то только защищая чью-то или собственную жизни. Если это доказать — а я верил, что это возможно, — тогда все обвинения могут быть сняты, и сын получит свободу. За свою же судьбу я не боялся: им нужен только я, и я дам согласие на сотрудничество при условии, если сыну будет возвращена свобода и дана беспрепятственная возможность вернуться на родину, а потом они не добьются от меня ничего. Я был тверд в своем решении и нисколько не удивился тому, как быстро мне разрешили въехать в Алгонию, притом, как объяснили, под любезным покровительством самого диктатора страны, Тодора Карачи. Теперь пришла очередь Ивана отговаривать меня: "Послушай меня, — говорил он. — Андрюша там, как приманка, на которую должен клюнуть ты. Это грязный киднеппинг! Не едь. Понимаешь, что они ему ничего не сделают, пока ты здесь. Им нельзя верить! Это не люди. Они убьют Андрея, чтобы сломить тебя". Признаюсь, что я разделял его страхи, но я был и есть украинец, который может противопоставить свое упрямство американской привязанности к авантюрам. Он просил меня поехать только после того, как я получу американское гражданство, но я не стал тратить время на ожидания. Через два дня я был в столице Алгонии, Кряцеве. В далекие советские времена мне доводилось бывать в этой стране и в этом городе. Обыкновенный старинный европейский городок, украшенный умиротворяющей архитектурой средних веков и пестрящий сельскими нарядами на урбанизированных улицах. Еще чаще приходилось бывать там при нашем четвертом Президенте. И тогда это был полностью современный город, полный света, новых надежд, творческой мысли. Он ничем не отличался от остальных европейских городов, такой же гордый, уютный и контрастный. Но в этот раз я попал, словно в болото — другого определения не подобрать: везде грязь, развалины, насилие и грабежи. Кряцев был в руинах, крови и по самые крыши в вонючей жиже людской гнусности. Раньше меня покоряла кипучая ночная жизнь этого города. Но тогда я увидел, что все клубы, кафе, рестораны, казино были либо разграблены, либо сожжены, а в пустых оконных проемах и на балконах этих заведений висели трупы, как я понимаю, служащих и хозяев. Были закрыты и бордели… Нет, я не охоч до платной любви, но по мне лучше, если это все на виду и под контролем, а не гниет и бродит где-то в подвалах, отравляя все вокруг. Проститутки не висели на фонарных столбах. Эти стервы всегда и везде умудряются выживать, при всех правителях и диктаторах: Гитлере, Сталине, Хрущеве, Брежневе, Кастро, и, тем более приспособились к своему Караче. Магазины разграблены и разбиты. У продуктовых бронированных киосков очереди голодных людей, которые бросались врассыпную при появлении отряда милиции. В газетах одно и то же: "Великая Алгонская революция позволила уже сейчас…", и дальше следовал длинный список достижений этой революции: "возродить давно заброшенные производства", "уделять больше внимания населению", "увеличить зарплаты", "поднять пенсии до необходимого жизненного уровня", "увеличить надои". И во всех газетах портреты щупленького, с сильным косоглазием, "брата всех порабощенных народов" Тодора Карачи в военном мундире, обвешанного бесстыдным количеством орденов и медалей. По телевидению демонстрировались в основном три передачи: народное творчество — записи шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, советские фильмы тех же времен, и открытые трибуналы над различными шпионами, врагами народа и предателями дела революции, с непременным включением казней. Говорили, что сам Тодор с огромным удовольствием смотрел эти судилища, и особенно их завершения. Город же шумел, бурлил — манифестации, демонстрации, марши протеста, ночами вой сирен, выстрелы, пожары, днем усиленные патрули и свежие могилки на кладбищах. В Кряцев правительство вводило войска. К черным беретам "Орлиной гвардии", отрядов милиции, добавились зеленые и голубые войск быстрого реагирования, так называемых "Зеленых рыцарей" и "Коршунов". На площадях стояла бронетехника с незачехленными стволами орудий и пулеметов. Все было напряжено до предела и готово вот-вот взорваться. Я никогда не занимался политикой, и не очень хорошо относился к людям причастным к ней: только они, и никто более, способны привести страну к краху и хаосу, горю и лишениям, только их необузданная жажда власти способна в одночасье поставить все на край гибели, привести к страшной жестокости и жертвам, к тому, что случилось с такой прекрасной страной, как Алгония, и со многими другими странами. Только политиков я считаю виновными в страданиях человека в войнах. Только они способны демонстрировать самые страшные грехи человека и не бояться ответственности, скрываясь за "выражением общей народной воли". Разве хотел сосед хорват смерти своему соседу сербу, мусульманин христианину, араб еврею? Нет. Они жили рядом, делились одним хлебом, пили из одного колодца, спали под одним небом. У них не было и помыслов о вражде. Но находится кто-то, кому хочется власти на крови, и начинает объяснять, что "у тебя нет денег на дворец потому, что все деньги у еврея, что он грабит тебя, портит твою жизнь…" Грань между разумом и безумием у человека тонка и хрупка, и он уже с автоматом приходит в дом еврея, убивает его семью, но у него по-прежнему нет благополучия. На самом же деле оно у того, кто столкнул вас с соседом, и он купил себе обещанный тебе дворец на те деньги, которые выручил, продавая вам оружие. Евреев больше нет, но быстро находятся новые враги: немцы, русские, шведы, американцы — "Это они забрали у тебя мир, лишили крова и достатка!", и ты уже не человек, а покорное животное, готовое лечь костьми за эти бредовые идеи. Так оно, мой дорогой сосед, на самом деле… С самой первой минуты моего приезда в Кряцев я направил все свои усилия на освобождение сына из тюрьмы, но все старания были напрасными: ни одно из ведомств ничего не хотело делать! Чиновники только брали деньги и давали пустые обещания. В первый же день я заметил за собой слежку. Преследователи не очень старались быть незамеченными. Со дня на день я ждал ареста. Дважды мой номер в гостинице обыскивали — рвали одежду, портили вещи, украли все, что могло представлять хоть какую-то ценность. Я торопился, стараясь добиться хотя бы свидания с сыном, но получал только отказы, мотивированные "интересами следствия". Параллельно со мной этим делом занимались и представители Министерства иностранных дел Украины. Мы пробовали действовать сообща, но такой подход только все усложнял. В их присутствии я получал более категоричные отказы, чем без них. Если прежде я мог передавать Андрею теплые вещи, витамины, лекарства и перевязочные материалы, вести скудную переписку, то теперь это все оказалось невозможным. Я пытался узнать, в чем обвиняют моего сына, но добытая информация оказалась ничтожной: арестован, при задержании оказал сопротивление, был ранен, но за что посажен в камеру — тайна. Данные о том, что он кого-то убил, не подтвердились, но и не были опровергнуты. Официальным представителям Украины удалось сделать еще меньше, чем мне. Через некоторое время мне, за большую сумму денег, посчастливилось встретиться со следователем. Новости, полученные от него, оказались удручающими. Может быть, он был человеком хорошим, так как поведал, что Андрей был арестован во время штурма посольства Украины, тогда как официальная версия гласила, что Гелик Андрей Дмитриевич задержан за участие в антиправительственном мятеже, за снабжение повстанцев оружием и военной техникой. Информацию о том, что арест сына связан с моей персоной, следователь не подтвердил. Он прекрасно знал, кто я такой. Через несколько дней я узнал, что он расстрелян без суда и следствия за связь с иностранной разведкой. Поэтому я уже знал, за что буду арестован. Больше мне не удалось сделать ничего. После этого случая со следователем все боялись не только со мной говорить, но и стоять на одной стороне улицы. Беспорядки в городе к тому времени достигли своего пика. "Орлиная гвардия", не стесняясь, проводила облавы, расстреливала прохожих за малейшее неповиновение или косой взгляд. Практически все солдаты были либо пьяны, либо одурманены наркотиками. К своему ужасу я стал свидетелем того, как к булочной, возле которой стояли в очереди несколько женщин, подъехал бронетранспортер. Пьяная солдатня, выскочившая из него, схватила женщин, насиловала их, издевалась над ними в броневике, затем выбросила на дорогу обезглавленные трупы. Машина с извергами не успела проехать и квартала, когда выстрел из окна из гранатомета сжег ее дотла. Но этот случай переполнил терпение людей. Началось вооруженное восстание. Первой начала молодежь. Правительственные войска штурмовали университет. Использовали танки и самолеты. От беспрестанной канонады обвалилась вся штукатурка в моем гостиничном номере. Над городом стали патрулировать вертолеты. Повстанцы сбили несколько машин, и барражирования прекратились. Однажды ночью я проснулся от ужасного грохота. Электричества не было, но город был озарен множеством пожаров. По дороге проехала машина с солдатами, которые обстреляли из автоматов гостиницу. Несколько пуль попали в мой номер, но, впрочем, не причинили мне никакого вреда, разве, только напугав. Этой же ночью за мной пришли вооруженные люди в штацком и приказали следовать за ними. Я был настолько испуган, что и не подумал даже о том, чтобы спросить, куда меня ведут. Просто тупо покорился судьбе. Меня затолкали стволами автоматов в большой крытый грузовик, в котором уже сидело около трех десятков насмерть перепуганных людей, мужчин и женщин. Ехали долго, может быть час. Наша машина влилась в колонну таких же крытых грузовиков. Двигались без света, в густом сумраке. За монотонным гулом моторов была слышна усилившаяся стрельба в городе. Остановились в лесу. Нас высадили. Мы сбились в кучу, как стадо покорных овец перед убоем. Кто-то, видимо, рехнувшись от переживаемого ужаса, запел "Марсельезу", и его тут же закололи штыком. Мы ожидали самого худшего, но больше никого из нас не тронули. Так прошло около двух часов. Все это время машины с людьми прибывали и прибывали. Где-то ближе к рассвету нас построили в колонну и погнали вглубь леса. Бежали долго. Многие от изнеможения падали, но их ударами прикладов и уколами штыков заставляли подняться и вновь бежать. Тех, кто совершенно выбился из сил, закалывали. Палачи делали свое дело в полном молчании: ни разговора, ни команд, ни криков. Нас гнали до тех пор, пока в темноте среди деревьев не стали виднеться какие-то белесые пятна. Их было много. Из отряда конвоиров вышел один, в маске, одетый в джинсовый костюм и с автоматом в руках, и сказал с какой-то злорадностью в голосе, на ломаном украинском языке: "Свидание разрешено, господа, мать вашу!" Они ушли, не сделав нам более ничего плохого. Мы же остались стоять, не понимая ни смысла этих единственных слов, ни происходящего. Светало. Белые, размытые темнотой пятна становились видны более отчетливо. Закричала женщина, потом другая, и скоро поднялся такой вой и причитания, что от них можно было оглохнуть. Кричали не от испуга или отчаяния, а от горя: белыми пятнами оказались человеческие тела. Их были сотни! Мужчины, женщины, юноши, девушки, мальчики и девочки. Все раздетые полностью, окровавленные и изуродованные. Тем ранним утром все, кого привезли в тот лес, нашли среди деревьев своих родственников и друзей, мертвыми. Нашел и я своего Андрея…

Лекарь замолчал и уронил голову на грудь. Он глубоко и шумно дышал. Саша слышал, как тяжело и громко падали его слезы на газету.

— Не надо больше, — тихо попросил он, одновременно стараясь сглотнуть упругий ком, застрявший в горле. Он понимал, что у него не хватит сил дослушать этот рассказ до конца.

— Надо, Александр Анатольевич. Надо, можно и нужно. Ты боишься моего "салюта"?

Саша отвел глаза в сторону.

Собеседник поспешил его успокоить:

— Нечего больше бояться. "Проверено — мин нет" — не так ли у вас, саперов, пишется?

Ответ был не нужен.

Лекарь налил еще вина в стаканы. Выпили, не закусывая. В этот раз сладость в напитке почти не чувствовалась, только усилившаяся горечь с привкусом соли, наверное, от слез. В сознании не было туманящего хмеля.

— Я шел с Андреем на руках обратно в город. Не помню, сколько времени шел. Лишь только тогда, впервые в жизни, я понял, что такое утрата. Это когда нет ни единой мысли, вместо них белый огонь в сознании: видишь предметы, но не можешь их осознать — все испепеляет огонь, который надолго поселился под моим черепом. Это была боль. Прошло много времени, и я сейчас начинаю вспоминать: я шел с сыном на руках, рядом шли такие же убитые горем родители, мужья, жены, навстречу ехали машины с ликующими людьми. Люди пели песни, веселились, размахивали огненно-рыжими знаменами Алгонии, но, приблизившись к нам, смолкали и спускали на древках флаги. Они сажали нас в свои машины, украшали их по национальному обычаю цветами печали, и мы медленно ехали в город. Грустная песня перекрывала урчание моторов. Я потерял сознание… Через несколько дней были похороны, на которые съехались люди со всей страны. Победа народа над диктатурой — это огромный и святой праздник, но на нем не пели веселых песен, не танцевали, не играли музыки. Только грустная старинная песня сопровождала мертвых героев, как положено по древнему алгонскому обычаю. То, что произошло в лесу, назвали "Кряцевской местью". Но со скорбью была и радость победы. На следующий день город вновь тонул в зарницах, но уже только от салюта. Диктатора Тодора схватили. Он повторил судьбу Муссолини — итальянского диктатора и фашиста. В день праздника ко мне в гостиницу, помянуть Андрея, пришли его друзья и сослуживцы. Они рассказывали мне о нем, о его подвиге, когда он старался отговорить пьяных милиционеров от штурма посольства. Но что они могли рассказать отцу о сыне? Больше в той стране мне было нечего делать. Звонил Иван, просил приехать. Я был согласен, но для оформления надлежащих документов необходимо было вернуться в Украину. Я надеялся, что работа в Америке поможет мне потушить огонь горя, полыхавший в моем сознании. Перед самым отъездом в Штаты меня пригласили в СБУ. Это обыкновенная процедура собеседования, если ты физик-ядерщик, у которого за плечами участие не в одном секретном проекте. Я сидел в приемной какого-то генерала и ждал своей очереди. Волнения не было — я знал наперед, какие вопросы будут задаваться. Был готов к той настороженности, граничащей с плохо скрываемым презрением, которое раньше могло глубоко ранить в сердце. Рядом со мной, за своим рабочим столом, копошился какой-то майор, адъютант. Зазвонил телефон, майор снял трубку, встал, поправил китель, указал мне рукой на дверь и с улыбкой сказал: "Свидание разрешено, господа…" Может, это была злая игра воображения, воспаленного пережитым горем, может, редкое по случайности простое совпадение, но я тогда, впрочем, как и сейчас, не верил и не верю в роковые совпадения: все в том человеке было похоже на того изувера в ночном лесу — интонация, манеры и акцент! Сходилось все!.. Огонь в моей голове вспыхнул настолько ярко, что я потерял сознание. Когда пришел в себя, оказалось я что лежу на полу, скрученный так, что не было возможности пошевелить даже пальцем, было трудно дышать и смотреть — из раны на голове кровь стекала прямо на глаза; вокруг злые морды охранников; всюду щепки от разбитой мебели, осколки пластика и стекла; обеспокоенные хлопоты бригады "неотложки" возле чьего-то распластанного на полу тела. Я увидел на его теле изорванный китель с майорскими погонами. Не знаю, что тогда произошло, может, уже тогда безумие полностью овладело мной, но мне стало легко и весело. Я стал смеяться и не мог остановиться до тех пор, пока меня не вырубил охранник ударом ноги в лицо. Потом был следственный изолятор: теснота, вши, жажда, вонь, допросы с побоями, но мне все это удалось вытерпеть. В этом мне помогала мысль, что я убил таки этого гада. Следователю я рассказал все, но он мне не поверил. Показывал документы, доказывающие, что Переверзнев Олег Игоревич — так звали этого майора — не был в том году нигде, кроме Украины, где с честью и мужеством выполнял свой воинский долг, протирая штаны в приемной своего генерала, и командуя ротой компьютерных клавиш, за что, кстати, был недавно представлен к нескольким боевым наградам и внеочередному воинскому званию. За какие такие заслуги наградили? Но никто не торопился отвечать на этот вопрос. Они не верили мне, я не верил им. Они страдали оттого, что больно разбивали об меня кулаки, а я оттого, что выплевывал сломанной челюстью выбитые зубы и с хрустом дышал из-за поломанных ребер. Такое "мирное" житье продолжалось около трех лет. Сокамерники ласково называли меня "трупиком". Все было бы хорошо, и сконал бы я тихо возле параши, если бы одним прекрасным днем не воткнули в камере одному блатному заточку под лопатку… Я только на кровь и на мертвого глянул, как в голове вновь вспыхнул белый огонь… Не знаю, что я там натворил, но очнулся уже здесь, в "люксовых номерах". С меня сняли все обвинения, дело закрыли, майора, скорее всего, торжественно и с салютом похоронили, как героя. Меня прозвали Лекарем и стали брить раз в неделю нагло, чтобы от ударов электрошока не горели волосы. Потом стучать током по мозгам стали реже и только при необходимости.

— Почему же ты сам брился? — спросил Саша.

— Бритвы у них тупые и руки не оттуда растут. Однажды чуть не скальпировали. Вот и взял я это дело в свои руки.

Лекарь лег на стопки с бельем и облегченно вздохнул:

— Теперь говорят, что я здоров. Обещают скоро выписать.

— Зачем же тогда продолжаешь бриться?

— Привычка. Это утерянная часть свободы, дорогой мой Александр Анатольевич. Рефлекс, выработанный за семь лет.

Он поднялся и разлил остатки вина по стаканам.

— Выпьем же за то, чтобы я скорее от него избавился. За нашу долгожданную свободу!

Лекарь выпил и с силой, до хруста в пальцах, смял свой стакан и уронил его на газету.

— Вы уедете обратно в Америку? — отставляя свой пустой стакан, спросил Саша.

Лекарь вяло закивал:

— Скорее да, чем нет. Там остались деньги, дом, и все такое… Только бы надо одно дело уладить: сына к себе перевезти. Узнавал — недешево это будет, но разве в деньгах дело? Его душе спокойнее будет рядом с родителем… Жалко, что вина мало!

Он хлопнул ладонями. Его лицо озарила та самая улыбка, которая делала его прекрасным.

— Мне кажется, дорогой Александр Анатольевич, что не в последний раз мы видимся с вами и сидим за одним столом. Такое вот у меня предчувствие.

Саша ничего не сказал в ответ, но он предчувствовал то же самое, и был заранее рад будущей встрече.

Его вызвали сразу после завтрака. В большом и просторном кабинете главного врача "Специализированной психиатрической больницы № 12 МВД Украины по Львовской области", за длинным столом сидело шесть человек, одетых в белые новые халаты, отбеленные до обжигающей глаза белизны и накрахмаленные до легкого, но густого хруста, возникающего при движении. Из-под ткани рельефно выпирали звезды на погонах. Эти шестеро по очереди и со вниманием читали главы толстого больничного дела Александра. Усердно изучали листы последних анализов и исследований, карты наблюдений. Задавали вопросы, больше касающиеся его самочувствия и физического здоровья. Он отвечал коротко и сдержанно, стараясь скрывать волнение, но его выдавали предательское дрожание рук и голоса. Наконец, председатель врачебного совета отложил папку в сторону. Со своего места поднялся главный врач, полковник Суровкин, могучий седовласый великан, которого обитатели больницы прозвали между собой Дракулой, за его странное пристрастие к неожиданным ночным обходам, которые он совершал в одиночестве.

— Как вы уже поняли, Александр Анатольевич, это наша с вами последняя беседа. У консилиума больше нет оснований задерживать вас здесь. За четыре года вы успели надоесть нам, а мы — вам, — со слабой улыбкой пошутил врач. — Вы абсолютно здоровы. Но прежде, чем вы покинете нас, прошу вас ответить на несколько вопросов, и ваши ответы на них, должен сразу предупредить и успокоить, никоим образом не отразятся на нашем решении и на вашей дальнейшей судьбе.

Он достал сигарету и стал разминать ее в пальцах.

— Уже понятно, что нам бы очень хотелось получить от вас максимально откровенные ответы

Суровкин закурил. Вдыхая дым табака, Александр вспомнил о своей старой привычке, от которой избавился не по своей воле: курение среди больных было строго запрещено. За четыре года следования этому запрету он избавился от никотиновой зависимости, и сейчас, вдыхая сизый аромат, подумал, что предложи кто-нибудь в этот момент сигарету, он бы решительно отказался. "Это моя утерянная свобода", — вспомнил он слова Лекаря. Он знал точно, что не вернется к старой привычке: да, в этой тюрьме больничного типа это было утерянной свободой, но за воротами — вновь обретенной, пусть и не так просто.

— Я готов, — с уверенностью в голосе сказал Александр.

— Комиссии интересно знать, чем вы будете заниматься после выписки?

Однозначного, мгновенного ответа на этот вопрос быть не могло. На самом деле он не знал, чем будет заниматься на свободе. Больница научила не думать о будущем.

— Не знаю. Не думал об этом. Может быть, что первое время после освобождения не буду работать вовсе. Привыкну к новой жизни, осмотрюсь. — Он нарочно сделал ударение на слове "освобождения", чувствуя мстительную радость от этого.

— А как же армия?

— Может быть, вернусь, но не сразу. За последние годы мне очень надоели люди в погонах.

Он вновь ощутил щемящую радость от своего нового виража. Они хотели откровенности — они ее получали.

Полковник постоял несколько секунд, медленно вдыхая дым и вглядываясь в своего пациента. Вся комиссия смотрела на Лерко. В их лицах без труда читалось недовольство. Он также смотрел на них, свысока и гордо, не скрывая своего презрения. Он был спокоен в этой войне взглядов: что они могут сделать? Еще усадить в камеру-палату года на три? Но ему уже не будет так трудно, как раньше — привык. Свобода пугала больше, но и звала сильнее.

— У вас будет достаточно и времени и денег на отдых. Сто суток оплачиваемого отпуска. После вернетесь в часть. Вы признаны годным для дальнейшего прохождения службы. В личном деле будет указано, что вы эти годы проходили службу в Афганистане, работали советником по военному строительству… Это вас устроит?

Саша мысленно усмехнулся. Устроит ли его это? Конечно! Но только зачем же выбрали Афганистан? Что он сможет рассказать людям об этой стране, если спросят? Не о том ли, что четыре года просидел на койке в психушке, одурманенный наркотиками и побоями? Забавный советник по имени Кукушонок!.. Но Афганистан все-таки был лучше правды. Ложь во спасение.

— Вы не расстраивайтесь, Александр Анатольевич, — успокоил его Суровкин. — После отпуска вы действительно отправляетесь в Афганистан. Вспомните свою специальность, и будете заниматься разминированием.

Так было уже проще. Хотя могли найти место для реабилитации и потише, и поспокойнее. Правда, опасность в этом случае имеет одну хорошую особенность: она выветривает из головы все лишние мысли. Остаешься только ты и твоя жизнь. Может быть, там, среди гор и пустынь, он забудет эту больницу и то, что привело его сюда.

— У вас, как я уже упоминал, будет достаточно денег. За четыре года вам причитается жалованье плюс компенсация за службу в особо опасных регионах. Это весьма значительная сумма.

Он назвал цифру. Это были действительно огромные деньги. Услышав ее, сидящие за столом офицеры многозначительно переглянулись.

— Как думаете распорядиться деньгами?

Саша пожал плечами:

— Не знаю. Потратить. На старость откладывать рано, и в банк под проценты класть не имеет смысла — они там и без моих денег очень богатые. В Афганистане может случиться всякое, и меньше всего хочется оставлять банку такое наследство.

Он пытался шутить, но посмотрел на лица врачей и понял, что сейчас никто из них не настроен на веселый лад.

— Может, устроите личную жизнь? — спросил кто-то из сидящих. — Возраст у вас для этого уже серьезный. Может пора?

— Не думаю, — односложно ответил Александр и, подумав, добавил без улыбки: — Из одной тюрьмы, да в другую.

Задавший этот вопрос помолчал, теребя кнопку на халате, потом встал и подошел. Он был ниже Дракулы, и вид у него был далеко не благородный. Он снизу вверх смотрел на Александра и постоянно рыскал глазками, словно рассматривал прыгающих блох.

— Вы утверждаете, что эта клиника — тюрьма?

Вопрос был задан высоким тоном, и стало понятно, что страдает профессиональная честь врача.

— Я завидую вам, если вы считаете иначе, — Саша рассмотрел три большие звезды под халатом врача, — господин полковник.

Врач фыркнул и, вернувшись к столу, заговорил с возмущением в голосе:

— Я врач. Я здесь работаю. Лечу людей так, как меня учили это делать. Отчасти и моими стараниями вы — молодой боец, офицер, скоро выйдете в общество абсолютно здоровым человеком. И будете при этом полезны обществу, — договорил полковник, оборачиваясь обратно к Лерко.

— Это фарс, — тихо, но с нажимом произнес Саша.

— Что?!

— Фарс, — повторил ему в лицо Александр. — О каком лечении вы говорите? О битье дубинками?..

— А порядок, а дисциплина, как, по-вашему, достигаются? А?

— Я офицер, господин полковник, и, прежде всего, уверен, что достижение дисциплины заключается в личном примере командира, а не в физическом насилии. Меня также учили требовать от людей подчинения, но не с помощью дубинок. Но это разговор об учении, а вот о лечении дубьем я слышу впервые, и скажу больше, как, отчасти, ваш пациент, что лечебного эффекта оно не имеет никакого. Тюремщика ряди хоть в банный халат, хоть в медицинский, он все равно останется тюремщиком.

— Достаточно, — перебил его Суровкин.

— Но… — пытался еще что-то сказать "искатель блох".

— Садитесь на место, Иосиф Самуилович, и успокойтесь, пожалуйста. Мы хотели провести сеанс откровенной беседы. Он у нас получился. Я благодарен Александру Анатольевичу за его смелость и доверие. Он заслуживает уважения.

— Но это просто возмутительно! — взвизгнул с места полковник. — Такое нахальство не следует оставлять безнаказанным, тем более, что приказ о выписке еще не подписан.

Он злорадно зарыскал глазами по Александру.

— Не терпится услышать хруст моих ребер? — с не меньшим злорадноством спросил Александр.

— Я не буду подписывать подписной лист, — сурово заявил, обращаясь к главному врачу, полковник. — Я не уверен в его полном выздоровлении, и думаю, что новые исследования вскроют противоречия, которые не были заметны прошлому лечащему врачу. Прошу, притом очень настоятельно, передать этого субъекта в мое отделение…

Суровкин устало поморщился:

— Иосиф Самуилович, у вас и без того довольно работы. Приберегите свое рвение для нее.

Он обратился к Александру:

— Не обращай внимания, парень. Это тебя уже не должно волновать. Но теперь остается открытым еще один вопрос: может вы, Александр Анатольевич, не были больны вовсе и оказались здесь по ошибке?

— Может, — был ответ.

— Хотелось бы услышать развернутый ответ, уважаемый, — сухо настоял врач.

Лерко на короткое время задумался.

— Четыре года, проведенные в этих стенах, научили меня мыслить более полно, чем прежде. Что остается делать в заточении, как не думать?

— Ну-ну, — сосредоточился Суровкин.

— Я постоянно вспоминал то, что произошло, перебирал в памяти каждый момент истории, каждый свой шаг, каждое ощущение, каждое чувство, и пришел к выводу, что… на этот вопрос я не буду отвечать.

У врача от удивления округлились глаза. Он покривил губы, затем решительно возвратился к столу, где подписал какую-то бумагу и передал на подпись остальным. Подписались все, включая и "искателя блох". Лист положили на край стола, ближе к Александру.

— Берите и ступайте, — холодно, не глядя в сторону Лерко, сказал Суровкин. — Прощайте, и удачи. Вы свободны.

Он быстро закрыл папку и с многозначительной миной уставился на коллег. Александр понял, что мешает какому-то важному разговору, поэтому взял лист и вышел. Закрывая дверь, он услышал тихие, вполсилы, аплодисменты и поздравления, но не понял, по какому случаю они были и кому адресованы.

В первый день свободы город встретил его бесшабашным разгулом весны. В больничном же дворике не было никакой растительности, сама земля закатана в асфальт. Из окна "выписной" камеры-палаты № 34 можно было видеть только крышу. Та весна определялась солнцем, теплым ветром и календарем. Но здесь была настоящая весна, наполненная ароматами цветения, звоном детских голосов в близком скверике, шелестом, густым и медовым, распустившихся листьев, теплом отсыревших за зиму и непогоду стен и щекотливым запахом пыли узких улиц. Весна была единственной, кто встретил его у ворот, и он был рад ей и от этого счастлив. После мрака двухцветных коридоров он стоял и щурил глаза, привыкая к яркому, пьянящему теплом, солнечному свету.

Он много читал о том, как встречали свободу бывшие узники тюрем, лагерей, темниц. Читал, но не мог даже представить, что когда-нибудь и ему придется пройти через такое испытание. В рассказах, романах, очерках, документальных хрониках бывшие невольники, выйдя из мест многолетнего заточения, встречали свободу каждый на свой лад: одни сразу спешили домой, в родные края, другие плакали, целовали землю, ели траву, листья, обнимали перепуганных прохожих, третьи, были и такие, ложились у тюремных ворот и засыпали крепким сном, четвертые просто умирали. Но Саша столкнулся с тем, что ему некуда было идти. Не в том смысле, что вообще некуда, а в том, что зачем? Здесь, в городе, у него была квартира, но зачем из одних стен сразу торопиться попасть в другие, даже если там есть дверь, которую можно всегда открыть. Можно было пойти в кино, но зачем спешить, даже если ты об этом мечтал четыре года, если не знаешь ничего о фильме, и, вместо того, чтобы получить вожделенное наслаждение, попасть в противный омут разочарования. Можно в ресторан, но зачем, если с тебя не будут сводить подозрительных взглядов, а точнее — с неглаженной офицерской формы, к тому же сильно отдающей запахом цвели. Из-за этого можно запросто оказаться в камере комендатуры.

Он просто пошел вверх по улице, наслаждаясь весной и запахами, от которых давно отвык. Оказалось также, что он совершенно разучился ходить по тротуарам: спотыкался о такие миниатюрные трещинки и неровности, через которые и по которым мог бы пройти и ребенок, только что научившийся ходить; не мог разминуться с прохожими, и, сталкиваясь с ними, устал от извинений настолько, что у него стал заплетаться язык. Через несколько кварталов он остановился, прибитый к месту все тем же вопросом: зачем? Развернулся и пошел назад. И чем ближе он подходил к больнице, тем неувереннее давался ему каждый новый шаг, и, в конце концов, он вынужден был остановиться, не способный сделать ни единого шага. Саша уставился на синюю табличку "Специализированная психиатрическая больница № 12 МВД Украины по Львовской области", и слезы потекли по его щекам. Он плакал от страха перед прошлым, с которым вновь, по собственной воле, встретился, и от бессилия, невозможности что-нибудь сейчас изменить.

— Ты не стой — иди, — посоветовал прозвучавший из-за спины добрый, и как будто знакомый, женский голос. Кто-то коснулся его локтя. — Ну же!..

Он обернулся к той, кому удалось столь легко разобраться с его параличом. Прошла примерно минута, пока он, разглядывая женщину, не догадался мысленно примерить на нее сестринский халат.

Это была…

— Оксана, — произнес он ее имя.

Она улыбнулась:

— Что собираешься делать?

— Для начала просто пройти мимо этих ворот.

Она понимающе кивнула.

— Это бывает. Не ты первый. — Оксана легонько толкнула его в спину. — Надо только сделать первый шаг. Попробуй. Никто не бросится из ворот тебя догонять.

Александр переступил с ноги на ногу, пробуя насколько они освободились от свинцовой тяжести. Стало несколько легче.

Оксана прошла вперед и поманила рукой:

— Если собираешься идти — иди!

Он скривился, как от боли, когда переставил ногу. Сделал шаг. Еще. Пошел. Ему казалось, что он идет в воде, но опуская глаза, он видел обыкновенную тротуарную плитку.

Она засмеялась:

— Забавно: ты идешь, как ребенок. Еще трудно?

— Немного, — сказал он правду.

— Иди за мной. Тут недалеко моя машина, за углом, на стоянке. Сможешь туда дойти, или подъехать?

— Нет, спасибо. Мне уже лучше.

Больница была с каждым шагом все дальше, и ее невидимые оковы таяли на ногах. Он шел все увереннее и быстрее.

— Веди.

— А дальше? — спросила Оксана, и, как ему показалось, в этом вопросе была какая-то затаенная надежда.

— Веди, — мягче повторил он.

За окном затихал вечер. Она спала рядом, повернувшись к нему спиной, и что-то неразборчиво рассказывала своему гостю из сна. Он, опершись на руку, заглядывал ей в лицо, стараясь по шевелению губ разобрать ее слова, но ничего не мог понять. Он стал гладить ее обнаженное красивое тело, и она замолчала, сквозь сон жмуря глаза от удовольствия. На кухне мерно, по-домашнему, гудел холодильник, студя остатки шампанского на утро. В бархатной тишине было слышно, как ритмично скрипит кровать на верхнем этаже, и сладко стонет женщина. Саша прислушался и усмехнулся: современные технологии строительства открывали самые сокровенные человеческие тайны. Он опустился на удивительно мягкую подушку, утонул в ее пухе, обшитом тонкой чистой тканью. Его рука соскользнула с плеча Оксаны к ее груди — податливая мягкость, прохлада кожи, нежность и удовольствие. Запах ее волос. Даже после душа они сохраняли запах города, его пыли, солнца, запах свободы.

У свободы женское имя. Может это от того, что она настолько же капризна и непредсказуема, и в любой момент может сказать, что, мол, парень, ты мне больше не нравишься, и я иду к другому. Еще цинично добавит: "Жизнь — это не школа гуманизма", чтобы ты сильнее прочувствовал всю боль и сошел от нее с ума. Суровая банальность жизни, которая не терпит рядом с собой ни надежды, ни веры, ни любви, делая их проклятыми изгоями всех будущих дней. И не надо искать причин и объяснений этому потому, что их не может быть, а если и появятся, то только оправдывающие ее, когда на самом деле все куда проще и хуже. Она женщина, ведомая своими желаниями от греха к греху, она так захотела. Попробуешь догнать, но это только отдалит тебя от нее. Надо просто остановиться и сказать себе: "Я не хочу думать, что я недостоин ее, или она меня. Это ничего не даст, это не горе и не конец всему. За свободу надо бороться: искать новые пути, решения, и, прежде всего, быть самим собой, не уничижать и не возвеличивать свою роль, стараться быть оригинальным. Тогда ты получишь ее, и она станет твоей. Но это будет не прежняя, а новая, которая станет открытием части твоей жизни — хорошей части. Но останавливаться на этом нельзя, каждый миг свободы — это труд и борьба, как и прежде. Свобода не любит покорных, и это ее единственное отличие от женщины. А прежняя… О ней стоит вспоминать и думать, и успокоиться мыслью, что кому-то досталось то, что ты когда-то открыл и этим пользовался… Использованные вещи теряют в цене".

Оксана легла на спину, словно нарочно открываясь для его ласк.

— Ты хороший, — прошептали ее губы.

Он ласкал ее и вспоминал другую. С ночью в комнату пришло прошлое, и на невидимом экране стало прокручивать изорванную, путаную ленту воспоминаний…

Он вынырнул первый и застыл в воде. Серебряная гладь озера лениво дышала мягкими волнами. Саша заволновался. Сердце от переживания и задержки дыхания под водой грохотало в груди. Что с нею? Где она? Он же с самого начала говорил, что эта игра ему не по душе: взрослые люди, а забавляются, как дети неразумные!

— Виорика!

На зов вода ответила ленивым летним безмолвием и слабыми вздохами в камышах.

— Виорика!!!

Он кричал изо всех сил, коря себя пуще прежнего: как можно было поддаться на такую глупость? Еще утопленника не хватало!

Когда отчаяние достигло пика, и он собирался выскочить из воды и бежать за небольшой мысок, раньше укрывающий их от любопытных взглядов отдыхающей на пляже публики, бежать за спасателями, она появилась. Она восстала из воды! Именно восстала, а не вынырнула. Мягкая, теплая вода прозрачной ртутью стекала по ее телу, и от этого на солнце оно горело короткими нитями серебра, обнаженное до самых сокровенных женских тайн. Она подошла к нему. Ее тело играло молодостью, красотой, совершенством и безумным озорством — в любой момент сюда мог кто-нибудь зайти или заплыть!

Она подошла к нему, застывшему камнем от изумления, взяла его руки и положила их на свою грудь.

— Теперь клянись…

— Что? — Он с трудом приходил в себя.

— Хочу, чтобы ты поклялся.

— Что!? — едва не кричал он от возмущения. — Ты понимаешь, что делаешь?

Кажется, понимала. Ее лицо было не только серьезным, но и даже суровым. Она крепче сжала его запястья.

— Теперь клянись, — потребовала она.

— Я… я… я совершенно ничего не понимаю! Что происходит, Рика? Где твой купальник?

— Сняла, — с той же серьезностью ответила она.

— Так сейчас же одень! — Он уже паниковал.

— Не могу — он утонул.

— С ума сошла, — выдохнул он, готовый уйти под воду на три минуты… нет, на пять лет, но только прочь от стыда!

— Ты сошла с ума, — повторил он.

Она сильнее прижала его руки к своей груди.

— Да, сошла. От тебя. Сразу. И хочу твоей клятвы.

— Ну, хорошо, — сдался он, надеясь, что на этом весь этот кошмар закончится. — Что я должен делать?

Больше всего его поражало то обстоятельство, что их знакомство состоялось не более двух часов назад. Простое, самое заурядное знакомство на пляже, в разгар сезона, ни к чему, как казалось, никого не обязывающее, и, вдруг получившее столь неожиданное продолжение.

— Клянись мне в вечной любви, — приказала она.

"Детство, — подумал он. — Сумасшедшее детство".

И ответил сквозь смех:

— Виорика! О чем ты говоришь?! О чем просишь? Какая вечная любовь, когда я знаю только твое имя?

Она удержала его голову так, чтобы он смотрел ей в прямо в глаза.

Александр видел ее глаза — бездумно, преступно красивые и чистые кусочки неба, горевшие безумством страсти. Неподвижные, густые и невозможно длинные ресницы, с дрожащей бриллиантовой россыпью капелек воды между волосками. Разлет шелковистых бровей на ровном лбу. Тонкий, маленький, по-детски немного вздернутый нос. И при этой волшебной красоте ни единого намека, на несерьезность всего происходящего, все, напротив, до упрямства сурово.

Алые и упругие губы требовали:

— Ты должен поклясться, Саша… Я тебя очень люблю.

Она, продолжая удерживать его голову, дотянулась до него и поцеловала его в губы.

— Я знаю, что это может выглядеть глупо, но я так хочу.

Он провел по своим губам языком, студя горячую страсть ее поцелуя.

— Что я должен сказать?

Она нежно улыбнулась:

— Повторяй за мной: я клянусь, что не буду никогда любить другую от желания или страсти; не любить так, как эту женщину, которая станет по взаимности единственно моей; не говорить никому слов любви и не давать клятв верности…

Александр повторял за нею, чувствуя с каждым словом все большую значимость произносимого и происходящего.

— …и даже смерть не разлучит нас.

Потом была неделя звенящего летнего зноя, пляжа, страсти и любви. За эти дни он понял, что безумно, а, возможно, смертельно и счастливо влюблен в эту женщину, и чтобы понять это, ему понадобилось прожить не эти семь дней, а только несколько первых часов их знакомства. Возмущение и стыд, которые он испытывал поначалу, как-то незаметно превратились в необыкновенные восхищение и обожание.

Виорика отдыхала вместе с родителями, и во время знакомства Александра с ними, просто и ясно представила его:

— Папа, мама, это Саша. Я его очень люблю.

Ее родители, внешне суровые люди, на такое заявление дочери отреагировали спокойно. Вечер знакомства прошел за какой-то бестемной и простой болтовней, за хорошим ужином и бутылкой вина. В основном родители вспоминали романтику первых лет совместной жизни. Рассказывал отец Виорики, и Саша внимательно следил за тем, как его жена время от времени незаметно дергает его за рукав, когда он, по ее мнению, касался очень интимных тем, которые не стоило обсуждать в компании малознакомого человека. Еще до начала рассказа Александр понял, что их знакомство мало чем отличалось от его с Викторией.

— …я, значит, вхожу в кабинет, как положено — в одних плавках. Они все сидят за таким длинным столом. Все каменные от серьезности и меловые в своих халатах. Ты представляешь эту ситуацию? Что может чувствовать мужчина в такие моменты — ты, как человек военный, переживший не одну медкомиссию, понимаешь. Всю ситуацию усугубляет одно обстоятельство: в комиссии одна женщина — чертовски красивая, а глаза у нее из чистой лазури! Врачи о чем-то спрашивают меня, но я ничего не понимаю! Все мое внимание в этих глазах. Я весь в них! Околдован и опьянен этим божественным совершенством. Наверное, их особо заинтересовали мои бредовые ответы. Они стали шушукаться между собой, и, видя это, я с трудом прихожу в себя, и в панику: долгожданная командировка в Эфиопию вот-вот может сорваться, и из-за чего — из-за какой-то пары волшебных глаз, которую мне никогда не целовать?! Оказалось же, на самом деле, их заинтересовал мой недавний перелом руки. Решили еще раз проверить. Эта богиня встает, идет к дверям и приказывает мне следовать за нею. Покорно иду. Входим в рентгенкабинет, но вместо того, чтобы заниматься снимками, попадаю в объятия этой красавицы! Я вообще потерял рассудок!.. Она спрашивает меня: "Игорь Борисович, вы женитесь на мне?" И сверлит светом своих глаз. Да, я согласен, готов, но не могу сказать об этом и начинаю рассказывать, где и при каких обстоятельствах получил травму. Одним словом — стою перед нею дурак дураком! Она дает мне пощечину, приводит в чувство и…

Мать Виорики прервала его рассказ уже известным способом и добавила, скрывая улыбку:

— В тот же день мы подали заявление. А через месяц я уже вовсю жарился под африканским солнцем, и не мог более думать ни о чем, как о своей жене.

Он привлек ее к себе и поцеловал с нежностью в висок.

— Многие говорят, что Вика очень похожа на мать. Не только внешне.

Виорика и он рассмеялись. Не поддержали их только слегка покрасневшие от воспоминаний Галина Алексеевна и Александр.

Потом мать с дочерью остались в номере пансионата, а мужчины решили пройтись по свежему вечернему воздуху. Игорь Борисович пригласил Александра выпить в его компании пива. Бар на берегу с открытой площадкой обдувался ленивым бризом. Где-то рядом дышало сонным прибоем озеро.

— Ты скоро уезжаешь на Балканы? — спросил Игорь Борисович.

— Через несколько дней. Сразу после отпуска.

— Там неспокойно.

— Не думаю, что что-то ужасное ждет меня там. Обыкновенная, как и прежде служба.

— Не говори так. Ты молод и самоуверен. Не думай, что я тебя пугаю, просто предостерегаю. Я, слава богу, не знал, что такое война, но от отца, который пересказывал мне воспоминания деда, могу представить все ее "прелести". Она — это спрессованное людское горе. Виорика рассказывала, что ты военный инженер. Будешь дороги и мосты строить?

— Нет, моя работа, к счастью, не такая прозаическая. Моя задача там — обезвреживать мины, снаряды, ракеты, и все тому подобное…

— Тем более будь осторожен. Моя дочь не могла ошибиться в своем выборе. Если она полюбила — значит, хорошего человека. Теперь ты мне за сына, и поверь, что буду беспокоиться не меньше, чем за Викторию. Помни, что наш род, кровь рода Ерошенко, всегда славилась своей верностью, чувством долга и безграничной любовью к своим избранникам. Если кого полюбим, так сразу и на века. Ты меня понял?

— Да, Игорь Борисович. Вы тоже не должны сомневаться. Я очень люблю Виорику.

Игорь Борисович обнял его за плечи и тепло улыбнулся.

— Эти слова прибереги для нее, а я и так все хорошо вижу.

Через пять дней Александр с эшелоном отбывал на Балканы. На платформах стояла военная техника, выкрашенная в небесный цвет и помеченная значками и надписями "UN"[2].

Саша просил, чтобы Виорика, не приходила его провожать: минуты расставания всегда мучительны. Она почти выполнила свое обещание.

Поезд тронулся и поехал. Александр сидел на открытой платформе и провожал взглядом уплывающий за горизонт Киев. Они проезжали переезд. Обычная вереница автомобилей перед шлагбаумом, мигание красных ламп, звонок. Но у самого шлагбаума он, вдруг, увидел ее… Она стояла с отцом и внимательным взглядом провожала каждое лицо, которое могла увидеть в проезжающем мимо эшелоне. Саша успел ее заметить раньше. За месяц знакомства он успел узнать ее, практически, всю и не мог тогда ошибиться: стройная фигура в белом платье, тонкие руки, в волнении взметнувшиеся вверх — это могла быть только она, Виорика. Он закричал ее имя и побежал по платформе навстречу, больно, в кровь разбивая ноги об упругие тросы принайтованной техники. Сквозь звон, грохот, скрежет и стон сотен тонн железа она услышала его, заметалась, закружилась, стараясь увидеть, потом увидела, замерла, провожая взглядом, прижав тонкие ладони к лицу. Она как-то вся сломалась, поникла, словно брошенный в пыль, уже никому ненужный измятый лист бумаги. Она так и стояла, неподвижная, сломленная расставанием, одинокая, а поезд, гремя тоннами груза, набирая скорость, мчался все дальше и быстрее. Такой она и запомнилась Александру за те бесчеловечно короткие секунды, когда он мог ее видеть, свою Виорику-Вику-Рику… но за это ничтожно короткое время сердце успело умереть сотню раз от бесконечных боли и тоски.

Потом были Балканы. Однообразные, изрытые войной и людским безразличием горные дороги, на которых под каждым камнем мог лежать начиненный килограммами человеческой ненависти, смертоносный фугас. Мины, мины, мины. Одни — разбросанные с жестокой безрассудностью, другие — закопанные с губительной тайной, третьи — со щепетильным и изощренным коварством. Тысячи мин! Порой до пяти штук на квадратный метр. И каждая особенная, завораживающая внимание настолько, что от напряжения звон в ушах становился оглушающим. Неподвижное время у разрытых лунок. Изнуряюще-медленные, выверенные движения рук, и ручьи пота, текущие по телу в любую погоду. Тихий ад настоящей войны. Вскоре, разминированные дороги исчислялись сотнями километров, а собранные мины — тоннами взрывчатки.

Саша все-таки подорвался на мине. Нет, не по халатности, не по невнимательности или неосторожности. На бронетранспортере, возвращаясь с очередной потогонной смены. У самых ворот базы. За сто метров до штаба батальона. Территория давно считалась проверенной, и никто не мог предположить подобный случай именно здесь. От взрыва машина сгорела дотла. Восемь человек экипажа были срочно госпитализированы. Спасли всех, в американском военно-полевом госпитале. Александр получил контузию и два осколка в спину.

Потом выяснилось, что мина была заложена совсем еще детьми — старшему только исполнилось четырнадцать лет. Поражала их убежденность, с которой они отстаивали свою правоту перед следствием: "Нам не нужен мир. Нам нужна война. Мы растем, чтобы стать воинами и убивать врага". Им не был нужен конкретный враг, и их противником, приговоренным к смерти, мог стать любой, и для этого совершенно необязательно было носить форму бельгийского или французского солдата. В кого было нацелено их оружие, тот и становился врагом, который должен был умереть. Философия гражданской войны.

До ранения Александр отслужил половину положенного срока на Балканах. Три месяца. После госпиталя ему дали месячный отпуск для отдыха и поправки здоровья на родной земле. Во время службы было мало времени для мыслей о Виорике. Он вспоминал ее, когда получал письма, длинные и короткие, наполненные простотой описанного быта, проблем на новой работе, и, читая строки этих посланий, он, вместе с их очаровательным автором радовался ее маленьким победам и огорчался неудачам, и все это было поэтически милым и возвышенным, как их великая любовь. Он получал письма от Виорики раз в неделю, и с каждым из них он испытывал теплоту и нежность ее любви настолько реально, насколько позволяли аккуратные стежки строчек. Он не чувствовал себя одиноким, и благодарил взаимностью, обязательно отписывая ответ на каждое ее послание.

Поезд, в котором он с товарищами возвращался в Украину, пересек границу страны и через несколько часов прибыл на товарную станцию Львова. Объявили стоянку на двадцать минут. Александр не стал собирать вещи и прощаться с товарищами — родной город его не интересовал. Играя в карты со своими фронтовыми друзьями, и запивая крепкую мужскую болтовню чешским пивом, он убивал нетерпение. Хотелось выбежать из купе, найти начальника станции и требовать немедленного отправления поезда, который своей вечной стоянкой в двадцать минут алчно пожирал возможность скорой и долгожданной встречи. Но это было бы глупостью и безрассудством.

В окно с перрона постучали. Он проигнорировал этот стук: часто таким образом пытались привлечь к себе внимание бесчисленные и расторопные торговцы водкой, пивом и закусками.

— Нам ничего не надо! — крикнул Саша, сдавая карты. Сейчас ему везло в игре, и не было желания отвлекаться от нее.

— Не-е, — протянул сослуживец, поднимаясь со своего места. — У этой красавицы надо обязательно что-нибудь купить. Шура, извини, но пока в игре я пас.

Остальные стали подшучивать над ним.

— Не торопись, Гера. Кажется, совсем недавно ты успел подхватить романтическую болезнь в Баня-Лука. Теперь торопишься на родине?

— Цыц, неразумные! — прикрикнул на них Гера. — Какие болезни!? Это издержки войны. Я не виноват, что у них проблемы с гигиеной.

— Об этом ты на досуге своей супруге расскажешь.

— Она тебе устроит маневры! — Все громко рассмеялись. — Вместо санитарной книжки, свидетельство о разводе!

— Вам бы только скалиться, — в досаде покачал головой Гера, не отводя восхищенных глаз от окна. Потом торопливо схватил китель. — Да ради такой можно и развестись. Это же просто невеста! Если опоздаю к отправлению, передайте начальству, что Гера заболел…

— То-то оно обрадуется!

Новый взрыв смеха летел ему уже вдогонку.

В окно вновь постучали.

Лейтенант Роко отложил свои карты и сказал в окно:

— Дорогая, мы уже выслали к тебе "неотложку".

И присвистнул:

— Саш! Саш, ты только посмотри, как подфартило Гере! Только испортит столь ценный экземпляр.

И сейчас Саша помнил тот взрыв радости и счастья, который охватил его тогда в купе. Он буквально в пыль разнес банальность солдатского вынужденного безделья, которое оккупировало их купе вместе с шумом близкого вокзала, густым табачным дымом и пивным эфиром. На перроне у окна вагона, закрывая счастливую улыбку руками, стояла Виорика…

Через несколько мгновений она таяла в его объятиях. Он задыхался от радости и повторял, покрывая ее лицо торопливыми жаркими поцелуями:

— Ты, ты, ты, ты…

В ответ она задыхалась от страсти.

— Любимый! Милый! Счастье мое!.. Я не могла тебя дождаться.

Она стыдливо покосилась на окно купе.

— Давай не здесь, Сашенька, — сказала она, мягко, но настойчиво отстраняясь от него. — Нехорошо как-то — люди смотрят.

— Пусть смотрят!

— Не надо, Саша… Пойдем куда-нибудь, посидим, поговорим. Хорошо? Я очень по тебе соскучилась.

Она с надеждой посмотрела на него:

— Я думала, что больше тебя никогда не увижу.

— Какие глупости! Но как ты узнала, что я здесь?

Глаза Виорики стали грустными и заблестели от слез.

— Не надо. Я не хочу об этом. — И предложила: — Поехали к тебе.

Уже ночью, в убаюканной темнотой квартире, она прижималась к нему теснее:

— Я вот сплю, и снишься ты мне, — шептала она ему, играя локоном его волос. — Стоишь у дверей квартиры, но не входишь. Грустный такой. Я просыпалась и бежала открывать, но никого не было. Можешь мне не верить, но после таких снов я получала от тебя письмо. — Она засмеялась, прильнув щекой к его груди. — Очень хорошие письма. Я забрала их с собой.

— Куда? — необдуманно, просто так, спросил он.

— Это неважно, любимый — обыкновенные женские тайны… Я жила твоими письмами. — И вдруг спохватилась. — Ты же… Тебя ранили! Больно было?

— Я тебе об этом не писал, — удивился он. — Снова тайна?

Она положила ладонь на его губы:

— Не надо больше об этом.

— О чем?

— О тайнах. Я устала от них и хочу только тебя, пока есть время.

Он любил ее, удивляясь своей силе. Так, в страсти, прогорела ночь.

Только-только чернота ночи стала разбавляться жидкими утренними сумерками, Виорика встала с постели и стала собираться.

— Ты куда? — спросил с удивлением Александр.

— Все. Мне пора. — От недавней ласки и тепла не осталось и следа. Ее голос был суров и непреклонен. — Действительно пора.

— Вика, — взмолился он, — я совершенно ничего не понимаю. Сядь, пожалуйста, и объясни.

Я ничего не могу объяснить, но обещаю, что скоро мы встретимся вновь, и тогда ты во всем разберешься сам.

— Мне надоели эти тайны! — не выдержал и вспылил он. — Я имею право знать!

Но она не обращала не его отчаяние никакого внимания, спокойно расчесывая волосы у зеркала. Он вскочил с кровати, побежал на кухню, где за пять минут сварил кофе, и, вернувшись в комнату, вылил его на ее белоснежное платье.

— Теперь ты никуда не уйдешь, — заключил он, демонстрируя Вике свою "работу". — Я тоже имею полное право делать глупости…

Она отвернулась от зеркала и увидела свою одежду. В следующее мгновение Александр оглох и ослеп от какого-то странного взрыва, вспышки и рева словно, кроме двух людей в квартире было еще какое-то страшное животное; что-то толкнуло его с такой силой, что он взлетел в воздух и ударился о стену. Боль была настолько сильна, что на несколько секунд лишила его сознания.

— Рика, — произнес он, приходя в себя и растирая шишку на затылке, — что это было?

Она подошла к нему, наклонилась. В сумерках ее лицо было страшным: глаза горели синим огнем, нос в ярости сморщен, и, когда она заговорила, грубо и сильно, бросаясь жестокими словами, он почувствовал запах ее дыхания — прелый, земельный и холодный.

— Ты ничтожен в своей глупости! И жестоко расплатишься за свою выходку. Нет в тебе ни терпения, ни мудрости, но ты обретешь их, только очень высокой ценой… Глупец! Какой же ты глупец!

— Вика! — закричал он, закрывая лицо от ее злобы и ненависти. — Что с тобой?!

Она надела платье и пошла к выходу.

— Глупец, но я люблю тебя…

Он выбежал вслед, но никого в коридоре не было. Дверь заперта. Он открыл ее и вышел на улицу. Никого. Ни в подъезде, ни перед домом. Ни звука шагов, только утреннее щебетание ранних птиц и вой троллейбусов на проспекте.

Вернувшись в квартиру, он подошел к телефону и решительно набрал киевский номер. Он был готов к тому, что его обвинят в бестактности за столь ранний звонок, но ему сейчас, прежде всего, были нужны трезвые, ясные и полные объяснения.

Сняла трубку Галина Алексеевна, мама Виорики:

"Да".

Здравствуйте, это Александр…

"Саша?! Сашенька". — Больше от нее он не услышал ни единого слова, только плачь.

Трубку взял Игорь Борисович. Было слышно, как он старается быть бодрым, но в голос то и дело прорывалось предательское дрожание.

"Саша, сынок, где ты?"

Александр сам стал волноваться: родители Вики стали для него родными, и не хотелось, чтобы с ними произошло что-то нехорошее.

В Львове. Только вчера приехал. Что случилось?

"Не по телефону. Нельзя, Саша. Приезжай. Срочно".

В тот же день, вечером, он прилетел в Киев. По дороге из Борисполя постоянно подгонял водителя такси, подсовывая тому купюру за купюрой. "Да ты мне здесь хоть целый банк разложи, — бросил с недовольством шофер, — но быстрее не поеду! Дорогу на тот свет пусть другие оплачивают, а ты еще молод для этого". Но все-таки прибавлял газу. Ветром, ураганом, забыв, что есть лифт, Александр взбежал на седьмой этаж и нажал на дверной звонок квартиры Ерошенко…

Встретил его отец Виктории. Серый, небритый, седой и сильно постаревший. В квартире стояла гнетущая, пустая тишина.

— Что? — едва не кричал Александр. — Ну!

Игорь Борисович подошел к нему, нежно взял за руку и отвернул в сторону свое лицо, чтобы скрыть дрожание губ.

— Вика умерла, Саш…

Александра сначала окатило жаром, потом волной холода. В глазах расползлись черные пятна.

— Что?! — с трудом, сквозь жестокий спазм в горле, проговорил он.

— Виорики больше нет.

Вновь что-то накатило, полыхнуло и ослепило чернотой. Александр сгреб рубашку на груди Ерошенко и поднял того в воздух, не чувствуя в руках никакого веса. Оторвались и осыпались на пол пуговицы.

— Что ты несешь, дурак?! Никто не умер! Понимаешь — никто…

Игорь Борисович с трудом, разорвав рубашку, освободился от судорожной хватки Лерко.

— Это правда, Саша, — вышла из комнаты мать Виорики. Черная, вся в трауре, в лице до прозрачности бледная. Она говорила медленно и спокойно. — Никто тебя не обманывает. Вики больше нет в живых.

Она беззвучно заплакала, стала клониться и как бы сжиматься, на глазах превращаясь в какой-то жалкий и беззащитный комочек, который и человеком было трудно назвать.

Снова вспыхнула в глазах черная молния боли, но уже от ярости. Александр не верил. Разве можно было так жестоко обманывать, растаптывать такой чудовищной шуткой его чувства? Он не мог верить им. Он засмеялся. Громко и со слезами на глазах. Но тут опять ударило огнем в глаза, но уже от пощечины.

— Приди в себя, солдат! — тряс его за плечи Игорь Борисович. — Прекрати истерику! Так нельзя! Нельзя — понимаешь?

— Я-то в своем уме, папаша, — бросил ему в лицо Александр. — Я в себе! Я цел головой и не сошел с ума! Это ты должен меня понять, нет?

— Понимаю, только успокойся.

— Если же понимаешь, черт тебя побери, тогда объясни, что здесь происходит!

Его стало трясти как в лихорадке.

— Объясни, пока я не разорвал тебя!

— Соберись и веди себя достойно, — потребовал Ерошенко.

— Ты объясни мне, что это за комедия? По какому случаю представление? Что, в конце концов, здесь происходит? Вика не хочет меня видеть из-за той глупости с чашкой кофе? Да? Нет? Что же тогда?..

— Убили Вику. Четыре дня назад. Подозревают, что случайно — просто так, какое-то хулиганье. В метро. Ножом в сердце. Возможно, пьяные или одурманенные…

— Какой нож?! Какое метро?.. Да вы просто сумасшедшие!

Галина Алексеевна зарыдала в голос, потом завыла протяжно и страшно, и, опираясь о стенку, на негнущихся ногах пошла в комнаты. Он смотрел ей вслед, видел, как она мотает головой, как заходится неудержимым плачем, но по-прежнему не верил.

— Вы все сошли здесь с ума! — выкрикнул ей вдогонку Александр. — Все!

— Хорошо, — с тяжелым вздохом произнес Игорь Борисович. — Едем на кладбище. Сейчас же. Может там поймешь, что все это правда.

— Едем, — согласился Александр, надеясь, что на этом все закончится и ему, в конце концов, объяснят смысл всего этого ужасного действа. У него не было причин верить этим людям. Поверить им — означало отказаться от того, что он видел собственными глазами.

Но, вопреки его надеждам, они, примерно, минут через сорок подъехали к кладбищу. Свет автомобильных фар выхватывал из темноты аккуратную беленую арку, кованые ворота, запертые на замок, и, примыкающую к арке, такую же белую сторожку, в которой едким желтым светом горело окно.

Сторож не хотел пускать. Седой старик, одетый в синий, заляпанный известью и красной краской халат, стоял у ворот, сжимая в сухоньких руках лопату — свое единственное оружие.

— Чего лазить тут в темноте? — возмущался он в ответ на просьбы и держался на расстоянии от неожиданных гостей, бросая в их сторону колючие и недоверчивые взгляды. — Смотри, что удумали-то ночью: "Могилку посмотреть!" А день на что? Я… я вот милицию вызову! В самый раз на смотрины попадете — к врачу, ребра клеить!

— Уважаемый, мы только на одну минуту, — увещевал его Игорь Борисович. — Только офицеру могилку покажу… Вчера здесь мою дочь похоронили.

— Знаю, знаю, человек хороший, — голос старика как будто стал утрачивать прежнюю суровость. — Но не пущу! Не могу. Завтра.

— Нельзя завтра, дед. Ее жених со мной. С войны парень вернулся. С ума сходит — не верит. Пусти, отец, а?..

Дед указал на его изорванную рубашку.

— Это он, что ль, тебя так?

— Он.

— Ты извини его, сынок, — уже совсем спокойно, с печалью в голосе, попросил сторож. — Это он горе к себе пустить не может. Молодой, еще неразумный…

— Так, что, отец, позволишь?

Дед отставил лопату и загремел отпираемым замком.

— Я, что ль, не человек? — с тихой обидой спросил он. — Не понимаю? Во-он, за свою жизнь скольких хороших людей перехоронил… Что-то заело. Смазать бы не мешало. Зарыл в землю стольких, что жутко об этом даже вспоминать. А сам живу. Ну, идите…

Он толкнул ворота, и они бесшумно распахнулись в смоляную темень кладбища.

— Погодь! — окликнул он их. — Я сейчас фонарик дам. Там на завтра ям нарыли, так как бы вы в них не легли вне очереди.

Старик трусцой вбежал в сторожку и вернулся с керосиновым фонарем.

— Конечно, не американский или там японский, но надежный… Повыше подними — дальше видно будет! — И, оставшись один, забормотал: — Вот как, значит: горе оно, пакость, всех без ума оставляет. — Он смазывал и налаживал замок на воротах. — Я когда свою первую жену схоронил, после похорон на дуб полез. Зачем — не знаю. Рехнулся, наверное. Потом снимали. Зима! Замерз бы в смерть. Еле отодрали от ветки. Сняли, а я опять туда. Так это… Мужики меня быстро вылечили — кулаком в лоб, значит. Ну, я и это, того — отключился. А на другой день так напоили, что чуть не помер. Вот же, мать…, лечить умели! Ага. А любил я свою жену. Крепко любил. Да, только пять лет прожили. Хорошо жили. Бедно, но счастливо. Потом, вот, с другими, как-то не так все выходило. Не получалось. Не любил, наверное. Только ее. Такая вот она жизнь — курва, сто колен ей под зад…

Свежий холмик. На нем еще земля не успела просохнуть. Только цветы повяли, обняли могилку своими стеблями, прильнули к ней. Много венков с траурными лентами. Запах водки, горелых свечей, и аромат духов — ночь тихая, безветренная, и он, словно вился из-под земли, тонкий, горько-сладкий аромат. Табличка:

Ряд ИГ

Место 337

Ерошенко Виктория Игоревна

(г.р. — г.с.: 1999–2020)

Обыкновенная дощечка, прибитая к вогнанному в песчаный грунт колышку, неаккуратно и в спешке подписанная растекшейся красной краской. И эта торопливость была символом разочарования и горя: быстро, почти мгновенно, сгорела целая жизнь, которая могла, может быть, стать целым народом, эпохой, а, возможно, и просто счастьем для других и для себя — кто знает?

— Вот, — сдавленно и часто сглатывая, произнес Игорь Борисович. — Вот наша Вика. Ее похоронили в том самом белом платье — ты должен его помнить. Положили с ней и твои письма.

Его голос мучительно и протяжно заскрипел, словно трогая ненастроенные струны горя, натянутые где-то в душе.

— Саша, Саша… Это страшно!

Все это время Александр молчал. Разум его зашатался между двумя верами, и что-то там, в мировоззрении, мироощущении, миропонятии дало трещину и стало выпирать вековыми корнями, но на страже, непреклонным и пока верным рыцарем стояла могучая воля, храня от безумия.

— Но это просто невозможно! — воскликнул он. — Это безумие! Я видел ее вчера…

Игорь Борисович развернулся, скользнул светом фонаря по покрытому лихорадочной испариной лицу Александра, протянул руку и сочувственно пожал дрожащее плечо своего спутника.

— О чем ты говоришь! Успокойся. Найдутся силы, и они помогут смириться с горем. Едем домой.

Он повел его за собой, медленно, ненавязчиво.

— Это трудно — я знаю. После известия я поначалу тоже отказывался верить в то, что Виорики больше нет, как и ты. Искал Вику по квартире, звал ее, ездил на дачу, к ней на работу. Я не верил даже после опознания — продолжал разыскивать.

Саша резко сбросил его руку со своего плеча и остановился:

— Повторяю, что я ее видел вчера. Виорику! Вы меня слышите? Не я ее искал, а она меня. Она встречала меня на вокзале в Львове. Мы были вместе всю ночь. Вы меня понимаете, нет? Ночь с вашей дочкой, в своей квартире! Я облил ей платье кофе, но она ушла…

Он кричал каждое слово с такой силой, что испуганно залаяли кладбищенские собаки. Он ненавидел стоящего перед ним человека. Ненавидел за то, что так тот вероломно заставил сомневаться в естественном и незыблемом, используя в качестве примера свою дочь и его, Сашину, любовь.

Александр развернулся и пошел, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого монстра в изорванной рубашке.

Игорь Борисович догнал его за кладбищем, остановил, взял за плечи, повернул к себе лицом:

— Послушай меня, сынок. Только две минуты.

Саша стал ждать, что сейчас, вот-вот, он услышит то, что заставит его волю расслабиться. Он был готов пойти на сделку с логикой: услышать об измене, об ошибке, о радении родителей о лучшем будущем для своего ребенка, о том, что любовь способна окрылить романтикой, но не материально — услышать все это и заставить себя забыть на весь этот страшный антураж, не давать себе никаких объяснений, и уйти, чтобы больше сюда не возвращаться ни мысленно, ни, тем более, географически.

— Саша, это страшная утрата, страшная потеря. — Игорь Борисович вдруг скривился, как от внезапной и сильной боли, и застонал. — Извини меня… Я пустой от горя и банальный: у меня нет слов, с помощью которых можно хоть что-то объяснить — пусто!.. Но поверь мне, пожалуйста, нет больше Виорики. Нет ее! Ты меня слышишь? Не мог ты ее видеть ни в Львове, ни где бы то ни было еще. То была другая женщина, и я тебя понимаю и не осуждаю: война, хочется любви, ласки. Понимаю и то, что ты принял ее за Вику, но то была не она…

Удар в лицо сбил его с ног.

— Не-е-ет! — закричал Александр, и ударил лежащего ногой. — Нет! Не-ет! Не только я ее видел. Я не мог ошибиться.

Он сплюнул горечь досады и быстро пошел прочь.

— Саша! Постой… Александр!

Но он не оборачивался.

Этой же ночью он сидел в кабинете следователя. Его рассказ выслушали с большим вниманием, записали в протокол, дали подписать и поблагодарили за помощь. Ему казалось, что не верят, поэтому он изо всех сил старался быть убедительным. Поверили. Провели эксгумацию. Когда открыли гроб, Саша потерял сознание. Это действительно была Виорика. Одетая в белое платье со страшным кофейным пятном. Его арестовали, и потом начались допросы, монотонные, убивающие и без того никуда негодную психику. Ухмылки следователей. Сование под нос заключений патологоанатома об анализах волос и семени, найденных на теле и в теле убитой. Дальше — этапирования по психлечебницам и остановка в "Специализированной психиатрической больнице № 12 МВД Украины по Львовской области". Остановка на долгие и трудные четыре года…

Он ушел от Оксаны, поцеловав ее на прощание не столько с нежностью, сколько с благодарностью. Собрав свой нехитрый багаж, он открыл дверной замок и решительно толкнул входную дверь.

ЧАСТЬ II

Как только он оказался на улице, сильный порыв ветра бросил в лицо песок. Тонко обкололо ударами песчинок кожу на лице, резануло болью в глазах. Форменную фуражку сорвало с головы и понесло по аллейке между рядами однообразных бунгало — жилья для гостей и личного состава военной базы "Блю-Бек-форт". Том присел и с проклятиями стал прочищать глаза, но как только это ему удавалось, и он, морщась от боли, мог смотреть на белый и пустынный мир вокруг себя, как тут же получал новую порцию песка. Так могло продолжаться вечно, если бы чья-то рука не легла на его плече.

— Сэр…

— Кто здесь? — спросил Том. Он поднялся во весь рост, стараясь по-прежнему безуспешно рассмотреть мир вокруг себя. — До чего же больно!

Стоящий рядом человек закричал с такой силой, что Том отшатнулся:

— Рядовой Джейсон Кон! Номер: "сто-сто-ноль-два-девяносто-четыре"! Военная полиция! Караул на Бекстрит, господин лейтенант!..

— Джейсон…

— Да, сэр! — с готовностью и пуще прежнего гаркнул рядовой.

— Я не глухой и незачем так орать!

— Но сержант приказал, — неуверенно, но все-таки чуть-чуть понизив тон, начал солдат, — чтобы к командирам непременно обращались по нормам устава…

— Хорошо, Джейсон, — согласился Том, понимая, что совершенно бессмысленно что-нибудь доказывать после основательной обработки "сержантским видением устава". — Ты не можешь мне подсказать: далеко ли я отошел от своего бунгало?

— Какой номер, сэр?

Том прилетел на базу вчера поздно вечером и еще не успел освоиться с местной обстановкой, и тем более после двенадцати часового перелета из Вашингтона ему и в голову не могла прийти мысль, что следует запомнить номер своего временного жилья.

— Черт его знает! — выругался он. — Но я, кажется, припоминаю, что не сделал и десятка шагов. Бунгало с белой крышей! — неожиданно вспомнил он.

— Сэр, в Блю-Бек-форте я не встречал ни единого строения с другого цвета крышей.

— Хорошо, рядовой, — с разочарованием произнес Том: действительно, он мог бы и сам догадаться, что здесь белыми крыши делают специально, чтобы избежать их накаливания под безжалостным солнцем пустыни, — и спохватился, припомнив одну особенность: — На крыльце нет одной ступеньки! Ну… доска сломана, — добавил он, вспоминая боль в вывернутой лодыжке накануне вечером.

— Это тридцать шагов отсюда! — обрадовано воскликнул солдат. — Дом Хромых.

"Черт бы тебя побрал с твоей точностью! — мысленно выругался Том. — Вместо того, чтобы доску приколотить, они название придумали: "Дом Хромых" — надо же!"

Он хотел еще раз повторить просьбу, но солдат решительно и сильно взял его под локоть и повел куда-то, совершенно не беспокоясь из-за того, что на пути попадались различные препятствия — бортики, трубы, камни… Том несколько раз больно ударился от них, но провожатый не обращал внимания на его шипение — тащил напролом.

Вода была противно-теплой, но облегчила страдания. На мир после умывания можно было смотреть, но только сквозь непривычно малую щель между отекшими от воспаления веками. Надо было обратиться к врачу — в работе Тома глаза играли важную роль.

Он вышел из умывальной комнаты, вытираясь полотенцем и чувствуя неприятную влажность под мышками и на спине. Это было от пота, который практически полностью пропитал форменную рубашку. Надо бы ее сменить.

По комнате расхаживал Кон. Огромного роста чернокожий атлет в форме, с нарукавной повязкой и в белой каске, помеченных красными литерами "PM[3]". Рубашка солдата, любопытно разглядывающего расставленные на столе фотографии, была на удивление сухой. Том бросил взгляд на термометр, который безучастно к человеческим мукам показывал 105°F[4]. И это было в тени! Либо солдаты привыкли к такому зною, либо используют какое-то особое средство. О последнем бы надо расспросить. Не было никакого желания ходить возле генерала, красуясь широкими пятнами пота на форме, не говоря уже о запахе… Жутко неловко становилось только от одной мысли об этом.

— Джейсон, не хотите ли выпить?

Солдат повернулся к нему лицом и неуверенно пожал плечами. Он опешил от гостеприимности офицера. В форте существовало негласное правило для офицеров: с солдатами и сержантами никаких "сладких", панибратских, отношений. Ему следовали неукоснительно. Но Кон лишь расплылся в благодарной улыбке, когда ему протянули щедро обсыпанную росой бутылку с минеральной водой. Он открыл ее и, чтобы было удобнее пить, расслабил ремешок каски под подбородком.

— Ваше здоровье, лейтенант… — он прищурил глаза, стараясь прочитать надпись на алюминиевой бирочке, приколотой на груди Тома, — Редерсон.

— За твое, Джейсон, — вежливо ответил Том.

— Давно в форте? — спросил он, когда рядовой утолил жажду.

— Восемь месяцев, сэр.

— Не трудно служить?

Нет хлопот, сэр. Мое дело — следить за порядком. Остальным же приходится гораздо тяжелее: с утра до ночи гнуться на полигоне под этим проклятым солнцем.

— Дезертируют?

Солдат усмехнулся:

— Может у кого и есть такие мысли, лейтенант, но на четыреста миль вокруг базы одна пустыня: ни дорог, ни воды, ни жилья. Кто-то мне говорил, что у нас самый спокойный в этом плане гарнизон в армии вообще!

— Понимаю.

— Рассказывают, что вы были на фронте…

— Бывал.

Глаза рядового расширились от радости:

— Крепко русские воюют?

— Крепко и умеючи. Немцы несут тяжелые потери, но тоже пока не разучились воевать… Джейсон, как это у вас получается: на улице стоит жара, как в преисподней, а одежда на вас сухая — нигде нет и пятнышка пота? Может, поделитесь секретом? Мне бы очень не хотелось, чтобы… э-э, меня видели в столь неопрятном виде.

Солдат улыбнулся еще шире:

— Нет тут никакого секрета, лейтенант… Кстати! Вот ваша фуражка, — он протянул головной убор Редерсону. — Она выкатилась прямо мне под ноги. Сильный сегодня ветер. Такое здесь бывает очень редко, и перед переменой погоды.

Он подошел к бельевому шкафу, открыл его и стал что-то в нем искать, и через несколько секунд в его руках мешок из ткани защитного цвета.

— Это для всех, кто попадает в Блю-Бек, лейтенант. — Он со сноровкой расшнуровал мешок и стал выкладывать его содержимое на стол, сопровождая каждую вещь коротким рассказом: — Конечно, большая часть этих вещей — никуда не годная чепуха, но остальное просто необходимо. Вот… Это наручные часы с надписью "Блю-Бек-форт". Канцеровская штамповка, ценой не больше десяти баксов, но с превосходной защитой от воды, пыли и песка. Своего рода валюта: цивильные скупают их по две десятки за штуку — военное сейчас в моде!.. Очки. Защищают глаза от песка, пыли и солнца. Сэр, они бы вам сегодня помогли. Здесь с ними лучше не расставаться, иначе вся эта дрянь, которую я уже перечислил, быстро приведет вас к окулисту, а врач он, прямо вам скажу, неважный… Бритвенные принадлежности. С ними вы разберетесь сами… Носовые платки. Нашейные платки — разрешены для носки в форме: позволяют не так часто бегать с рубашками в прачечную. Но, смею вас предупредить, они не в моде у местных офицеров… Комплект белья… три комплекта, сер. "Способствует уменьшению потоотделения", — прочитал он ярлык, — но, честно скажу, что это далеко не так. На самом деле в этих тряпках с тебя льет в десять раз больше!.. Вот это по-настоящему хорошая вещь! Мы их называем "пакетиками от Санта Клауса". Дергаешь за шнурок и через пару секунд у тебя есть двести граммов самого настоящего льда. Хорошо помогает при перегреве, действует, как снотворное — в казармах нет кондиционеров, так положишь такой пакет себе под зад и спишь, как младенец. Можно, конечно, бросить его в воду, но ее после этого в рот невозможно взять, а в виски — вообще гадость!.. "Аспирин"… Пакет первой помощи… Витамины… Стерильные, пропитанные антисептиком, большие салфетки — хорошее средство от солнечных ожогов… Постельное белье. Два комплекта… Дезодоранты-присыпки. Это только для офицеров. И разная мелочь: ручки, чернила, карандаши, ластики, конверты, бумага, приблизительная схема форта, такая же карта полигона с уровнями, расписание работы бытовых пунктов, расписание авиарейсов на "землю", программа радиостанций и время их трансляции… И, вот, самое главное — мыло! Оно не простое: помылся и сухой, как дитя в руках хорошей матери, часов с десять… Вот и весь секрет, лейтенант. — Он посмотрел внутрь мешка и положил его на стол. — Со всем остальным вы разберетесь сами.

Редерсон подошел к столу и выбрал из вещей, разложенных на столе, нашейные платки, коробки с дезодорантами, пакет с бельем и протянул все это солдату. У Кона округлились глаза, и он не решался взять предлагаемое.

— Господин лейтенант!..

— Бери. Мне это совершенно ни к чему, а тебе пригодится. Ну!..

Солдат сгреб вещи своими огромными черными руками. Его лицо светилось от счастья.

— Вы очень щедры, лейтенант! — восхищенно произнес он. — Можно попросить еще об одном одолжении?

— Каком?

Рядовой заволновался, и его лицо приняло по-детски смущенное выражение:

— Даже и не знаю, как и просить…

— Увереннее, — подбодрил его Редерсон.

— Дело в том, что многие из ребят служат здесь около года, некоторые — около двух. Много говорят о втором фронте, но, кажется, Блю-Бек держит нас крепко и задать трепки фашистам у нас, наверняка, не выйдет. Но знайте, руки так и чешутся!..

— Ближе к делу.

— В форте встречаются фронтовики, то есть те, кто видел войну не по фильмам, а натурально. Но это офицеры…

— Так что же?

Рядовой смутился еще больше и опустил голову.

— Они не жалуют вниманием солдатский клуб и казармы…

— Почему? — Том совершенно не понимал этой ситуации.

Потому, что… Одним словом — у нас, среди солдат, есть черные и цветные.

— Ах, ну да, — согласился Редерсон, чувствуя досаду на то, что мог бы сразу сам догадаться. Он встречал такую "болезнь" раньше, но, что удивительно — она присутствовала только в тех гарнизонах, которые, как и Блю-Бек-форт, были удалены от "Большой Земли". "Прямо средневековье какое-то!.. Гнать под пули, танки можно, а общаться нет. Расизм загрызет американцев, как вши немцев в окопах".

— У меня подобных предубеждений нет, — твердо произнес он.

Вновь ему стало приятно от улыбки солдата.

— Это просто здорово, лейтенант! — Но Джейсон скоро нахмурился. — Я бы с радостью передал ребятам, что вы готовы порассказать нам о войне, но… Наряд военной полиции не пропустит вас. У нас строжайший приказ: не пропускать никого из офицеров в солдатские казармы, если этот визит не касается обязанностей по несению караульной службы.

Он выжидательно стал смотреть на Редерсона.

"Вот же живут, а! — Том потер подбородок. — От безделья, что ли, маются, или от жары? Расизм в ранге внутреннего распорядка!"

— Во сколько вы собираетесь в клубе?

— После службы. Примерно около десяти вечера.

— Где нам лучше устроиться? Клуба окажется не мало?

— Нет, — засмеялся Джейсон. — Хватит на всех и еще останется. Так вы придете?

— Разумеется!

От радости солдат едва не взвился в воздух.

— Но, — остановил его Редерсон. — Услуга за услугу, Джейсон.

— Все, что угодно, сэр.

— Я совершенно не ориентируюсь на базе. Сейчас без четверти десять, в десять же — важное совещание, на котором будет присутствовать генерал Макартур.

— Знаю. Вы с ним вчера прибыли одним рейсом. Важная птица!

— Очень. Я сейчас приму душ — на все надо не больше пяти-шести минут. Гигиена в такую жару очень важна. Ты не мог бы меня после проводить в штаб? Не хотелось бы опаздывать, вы, солдаты, наверняка, знаете короткую дорогу…

— Разумеется! — воскликнул Кон, которому не терпелось сообщить радостную новость сослуживцам. — На душ у вас есть десять минут, на вашу… Э-э-э… Вы сказали такое интересное слово.

— Ты с ним не знаком?

— Нет, что вы! Не в том дело, — засмущался Джейсон. — Я-то понимаю, что это такое, и выполняю все правила — чтобы вы знали! Но это у нас называется "чистить перья", а в Уставе — "Правила поддержания тела в чистоте, а формы в аккуратности и опрятности". У сержанта еще проще, — он прыснул со смеху, — "Дохлых свиней гонять".

Том также рассмеялся. Скорее всего, сержант обладал чувством юмора, что было не так мало в здешней пустыне, в форте, с его жуткими порядками.

— Гигиена, — повторил он…

После мытья он чувствовал себя более комфортно. Мыло действительно помогало. Непривычной была стягивающая кожу сухость. И больше досаждала резь в глазах — визит к врачу был необходим.

Он был уже одет, когда услышал под домом автомобильный сигнал. Предупредительно надев очки, Том открыл дверь. Под самым крыльцом стоял, урча двигателем, открытый "виллис". За рулем сидел чернокожий солдат, который широко улыбался офицеру.

— Сэр! — кричал он громко, но не так вышколено и железно, как Джейсон, а просто для того, чтобы перекрыть вой песчаной бури и рокот мотора. — Сэр, нам следует поторопиться!

— А где… — но Том не смог договорить. Пришлось закашляться и сплевывать песок, который с порывом ветра попал в рот, и теперь противно трещал на зубах. — А где Джейсон?

— Он занят, сэр!.. Он поручил мне доставить вас в штаб!

— Секунду…

Редерсон схватил сумку с аппаратурой и мгновением позже вскочил на жесткое сиденье джипа. Машина лихо покатила по бетонной дороге, с ходу налетая на песчаные переметы и подскакивая на них. Стоило немалых усилий, чтобы удержаться в машине и не вылететь их нее во время очередного штурма.

У штаба стоял ряд "виллисов". Машина с Редерсоном не успела притормозить, когда, проворно и лихо, вытолкнув свое тело руками за борт, Том уже был на земле и со всех ног мчался к штабу. У входа его остановили два армейских полицейских и попросили разрешения осмотреть сумку. Личное оружие забрали, не спрашивая на то разрешения.

До начала совещания оставалось не более минуты. Том раскрыл сумку, демонстрируя ее содержимое.

— Кинокамеры и кассеты с пленкой, — прокомментировал он.

— Отлично, — безразлично произнес полицейский и протянул руку к камере, после долго вертел ее в руках, наверное, отыскивая способ ее открыть. Том показал на кнопку. В камере было пусто. Офицер (у штаба находились только офицерские чины) стал искать еще что-то, чтобы раскрыть камеру полностью.

— Лейтенант, не трудитесь, — попросил Том. — Это невозможно сделать без надлежащего инструмента и мастера. Уверяю вас, что внутри больше ничего нет, кроме очень дорогих лентопротяжного механизма и оптики.

Его не удостоили по этому поводу даже взглядом, вместо этого достали штык и стали ковырять ним в пазу камеры.

— Что вы делаете?! — закричал Том. — Вы абсолютно бестолковый болван!

Второй полицейский вынул из сумки кассеты с пленками и раскрыл одну из них. Шурша по ветру, пленка стала вылетать из коробки. Руки офицера потянулись ко второй. Прежняя, пустая, валялась у его ног.

Том задохнулся от возмущения, и не мог сказать ни слова, застывшими глазами наблюдая за спокойными и уверенными движениями офицеров охраны. Он был готов броситься на них с кулаками и непременно бы уложил обоих, и если бы не отворилась дверь штаба и не вышел генерал Макартур, случилась бы драка.

— Том, где вы бродите?

Еще в самолете случилось так, что они стали называть друг друга по имени. Они нравились друг другу, как фронтовики и люди, которым вместе было интересно. Генерал по своей натуре был строг, но о его дружбе и привязанности, а также умении быстро сходиться с людьми, ходили легенды. Он ценил и уважал своих друзей.

Редерсон лишь развел руками, головой указывая на полицейских:

— Эти идиоты засветили всю пленку и теперь доламывают камеру.

Генерал подошел к полицейским, которые стояли навытяжку и забрал камеру.

— Ты знаешь, сколько стоит эта штуковина? — спросил он одного.

— Нет, сэр!

Макартур бросил камеру Тому.

— Проверь, насколько она пригодна.

Аппарат был работоспособен, но изрядно поцарапан штыком.

— Полностью, — ответил Том.

— Вам повезло, лейтенант, — сказал генерал полицейскому, — и вы не лишаетесь трехмесячного жалования. А вы, — обратился он ко второму, — возместите убытки и срочно доставите кассеты из моего багажа. Адъютант укажет — где. Впредь будете умнее. Том, довольно хмуриться, идемте, нас ждут.

В длинном и большом кабинете командира базы "Блю-Бек-форт" было многолюдно и накурено. Том снял солнцезащитные очки и с удовольствием вдохнул пусть тяжелый от угара, но прохладный кондиционированный воздух помещения. Некоторых из присутствующих он знал: кого лично, кого косвенно, благодаря своей работе военного кинооператора, прессе и документальному кино. Присутствие известных личностей только обостряло обстановку. Все говорило о том, что в этой пустыне, в сердце штата Нью-Мексико, должно скоро произойти какое-то важное событие, которому суждено войти в золотой список Истории. Том ничего не знал определенно, но он был хорошим журналистом, который умел домысливать в нужном направлении. Он еще не знал своей роли в грядущих событиях, как, впрочем, и о самих событиях — все пока было окутано мраком тайны. Но свою роль кинооператора угадывал без труда. Коллеги называли его везунчиком — его фильмы часто повествовали о действительно важных событиях, а для него это было всего лишь работой. Какое уж тут везение, когда приходилось изрядно попотеть, чтобы детально заснять все подробности событий, как, например, в сорок третьем году в Иране! Остальные снимали факты, а он личностей, и его работа оказалась самой ценной. Он помнил собственное удивление, когда впервые прокручивал в видеопроекторе кадры только что проявленной пленки. Удивлялся сам себе! Чего стоил только Сталин: важный, по-деловому безразличный и спокойный, на первый взгляд сонный и малоподвижный, но с необыкновенно живыми, постоянно и пристально наблюдающими глазами из-под плотной тени густых бровей. Камера в руках Тома сумела растопить эту маскирующую тень, и перед зрителем представал ненасытный и опасный хищник, постоянно настороженный и целеустремленный. Не было необходимости в словах диктора, чтобы обрисовать полный психологический портрет вождя: тиран, диктатор, кровожадный и мудрый, как и положено опытному хищнику, которого не насытит одна победа над Гитлером… Уинстон Черчилль. Добродушный английский толстяк. Толстые губы, лениво обнимающие вечно потухший, окурок сигары. Простота и душевность, олицетворение британского гостеприимства, отличающегося от всех остальных примесью традиционной прохладцы в отношениях. Постоянный юмор. Тревожные движения рук, смех, частый, мелкий, сотрясающий мощные телеса, и искры бегающих взволнованных глаз. Это магнат, богатый и всемогущий, но трезво чувствующий возможность банкротства. За маской тяжеловесного повесы скрывался упитанный, но вечно голодный змей, готовый впрок хватать все новые и новые жертвы… Франклин Делано Рузвельт. 32-ой президент США. Четырежды избиравшийся на этот пост. В Тегеране это немощь, втиснутая в кресло болезнью и придавленная английским пледом. Безжизненно-мудрый покой рук на клетчатом рисунке пледа. Тонкое, вытянутое лицо. Уверенность черт, и, опять же, глаза: не ищущие, а наблюдающие, не хищные, а сытые, умные и проницательные, как рентгеновские лучи. Временно ленивый зверь, во всем уверенный и абсолютно спокойный — ни одна жертва никуда не денется от него, а сама придет и сядет на клык. Мудрость, которая иногда из-за дерзости пробивалась искоркой самоуверенности — но это уже от удовольствия хорошего игрока. Ему не важен результат, который известен наперед, а сам процесс игры. Истинная жизнь человека, беспредельно и самоотверженно любящего жизнь.

Тогда, после Тегерана, прокатчик Тома, просмотрев пленки, позвонил ночью и, задыхаясь от волнения, сказал: "Редерсон, я твой раб навеки! Ты, ты привез мне не новости, а монстров, которых еще не видало человечество!" Льстили ли эти слова? Нет. Том мог сказать с полной уверенностью, что нет. Только вытер пот со лба и вздохнул с облегчением: удалось показать монстров. Это было его целью!

Дуглас Макартур прошел к торцу длинного стола, накрытого тяжелым зеленым сукном, а сверху подробной картой пустыни, и сел в кресло, по своей старой привычке, не расстегивая кителя, откинувшись глубоко на спинку и положив руки на грудь, скрестив, а точнее, хитрым способом сцепив пальцы. Это был легендарный генерал, даже в своей особенности по-детски выпячивать губы.

— Прошу, господа, — обратился он к присутствующим. — Прошу познакомиться с известным оператором лейтенантом Томом Редерсоном. Совсем недавно этот молодой человек вернулся с балтийских берегов, где запечатлевал для кинохроники успешную кампанию русских по освобождению Прибалтики, конкретно — города Вильнюса от немецких войск. Думаю, что в скором времени мы сможем на киноэкранах увидеть работу Редерсона. Мистер Редерсон рекомендован штабом Вооруженных Сил для работы в "Блю-Бек-форте", и, на мой взгляд, это лучший выбор.

Он обвел взглядом собравшихся и продолжил:

— Прежде чем начать работу, ради которой мы все здесь собрались, следует выразить благодарность полковнику Дарену, командиру базы, за его гостеприимность и хлопоты, благодаря которым нам представилась возможность расквартироваться здесь с хорошим комфортом. Если же кто-то испытывает какие-нибудь неудобства, прошу обращаться непосредственно к полковнику, он окажет необходимое внимание, но также прошу не очень докучать — работы много и не хотелось бы Дарена, который лучше всех нас ориентируется в здешней ситуации, отвлекать по пустякам. Я понимаю, что многим из вас полевые условия покажутся малоудобными…

— Малоудобными?! — воскликнул толстяк с сигарой в зубах, втиснутый в дорогую ткань превосходного костюма. Несмотря на несколько кондиционеров, работающих на пределе, по его лицу, на двойной подбородок, стекали крупные и частые капли пота. Пиджак и рубашка на нем потемнели от пота. — Да здесь просто пекло, генерал! И этот песок, из-за которого нельзя есть!..

Редерсон знал его и его особенность быть всегда недовольным. Сенатор Клаус Рубен. Глава Сенатской комиссии по вопросам военных разработок. Личность скандальная, и, из-за этого, неприятная и малоинтересная, но всегда стремящаяся первой попасть в кадр.

— Сенатор, — стараясь скрыть недовольство, осторожно начал Макартур, но его опередил статный, просто гигантского роста, офицер в чине полковника:

— Разрешите, генерал?

— Да, Род, пожалуйста.

На офицере была форменная рубашка с короткими рукавами, которые хорошо демонстрировали тренированные, рельефные мышцы богатырских рук. На голове, вопреки всем уставным нормам, ковбойская широкополая шляпа, надетая ровно и прочно. На короткой и широкой шее повязан уже известный платок, выглядывающий из ворота рубашки, расстегнутого на две пуговицы, Белый поясной ремень от парадного мундира с кобурой большого объема, чтобы вместить в себе увесистый "Смит и Вессон" 45-го калибра. И это тоже было не по уставу!.. Ушитые, в обтяжку, брюки, казалось, вот-вот лопнут в тех местах, где играли силой бедренные мышцы. Тому из-за стола не была видна обувь полковника, но он готов был спорить на годовой оклад, что это должны быть добротные, остроносые ковбойские сапоги. Примечательным было и лицо офицера: широкой костью и малоподвижностью черт — сразу было видно, что такого молодца, если он вдруг разбушуется, надо прошибать все тем же 45-м калибром, а не искусством дипломатии.

По татуировке на руке полковника, Том догадался, что перед ним стоит не кто иной, как "самая свирепая гроза для местных черномазых". "ККК[5]" — представляла она из себя. Буквы были очень крупные, чтобы их смог издали заметить любой человек, оттенок кожи которого был далек от "идеально-американского".

Род Дарен не только выглядел, но и вел себя, как техасский пастух! Он буквально обрушился на сенатора, но не словами. Это было наступление жестами, когда речь была гладкой и предельно тактичной. Он встал со своего стула, прошел на другую сторону стола, чтобы оказаться напротив своего "противника", остановился, широко расставив ноги, правая рука замерла в сантиметре от рукояти револьвера, иногда легко касаясь длинными пальцами ее полированного дерева, левая рука протянулась вперед, кисть сжалась в мощный кулак, указательный палец был нацелен строго на сенатора. Этот палец "долбил" Рубена с каждым словом, произносимым полковником:

— Уважаемый сенатор. В "Блю-Бек-форте" прежде всего ценен армейский аскетизм. — Он сделал паузу, которая должна была подчеркнуть значимость высказанной мысли. — Люди военные, либо те, кто когда-то уже отдал святой долг служения отечеству, с удовольствием принимают условия полевого воздержания от гражданских излишеств. Я ценю их мужество и уважаю их, как человек военный людей военных. С большим уважением я отношусь к людям сугубо гражданским, не имеющим тренированной выдержки, и моя задача, как лица ответственного за вас здесь, по мере возможностей, предоставить вам надлежащий комфорт… Разумеется, мне доложили, что у вас был неисправен кондиционер. Его починили, а на регулятор мощности поставили более надежный и прочный ограничитель, чтобы у моих гостей больше не было соблазна заставлять технику работать с большей мощностью, чем та, на которую она способна. Одно неудобство, сэр… Я больше не в состоянии снабжать ваш холодильник напитками. Прежний комплект был подарком, а все остальное, пожалуйста, но за собственный счет. Вам повезло больше, чем остальным: ваше бунгало находится рядом с офицерским клубом, в котором есть огромный ассортимент любых напитков.

Он замолчал, в упор разглядывая нервно курящего сенатора. Последний сильно волновался, от чего обильно потел, и старательно избегал встречи с глазами полковника

— Спасибо, Род, — произнес после долгой и неловкой паузы Макартур. — Мне импонирует ваша прямота, и со своей стороны лишь добавлю: в бюджетах армейских подразделений не предусмотрены расходы средств на прием и содержание гостей. Это я говорю для того, чтобы избежать в дальнейшем недоразумений.

Полковник остался на месте и, в знак благодарности за поддержку, небрежным жестом приподнял за полу свою шляпу.

"Сенатору досталось крепко", — с удовольствием подумал Том, которому Рубен не нравился, не столько своей внешностью раскормленного борова, сколько дурной славой человека, который постоянно требует внимания к своей персоне и лакомится дармовщиной, принимая ее как нечто само собой разумеющееся и обязательное, если это касается лично его.

— Это было небольшое отступление бытового характера, — продолжал Макартур, — а теперь перейдем к дальнейшему знакомству…

Он расцепил пальцы и указал на облако дыма, за которым пытался укрыться от порицательных взглядов виновник "небольшого отступления бытового характера".

Всем известный сенатор Клаус Рубен. Благодаря усилиям этого человека проект "Заря в небе" стал действительностью, и мы все скоро убедимся в его результатах. Рубен — глава "Сенатской комиссии по вопросам военных разработок". И я не советую вам расспрашивать сенатора об этих разработках, так как рискуете на всю жизнь опутать себя страшными тайнами. Не так ли, Клаус?

Сенатор пухлой рукой разогнал облако вокруг себя и беззвучно, единственный их всех, захохотал шутке генерала, похлопывая себя по объемистым бокам. Его рана была излечена — он попал в "первый кадр". Инцидент, благодаря Макартуру, был исчерпан.

Рука Макартура указала на соседа сенатора — тонкого, серьезного человека, одетого в спортивного покроя светлый костюм, со старательно смазанными бриолином и уложенными волосами.

— Сенатор Демир Сотен. Сенатская комиссия по вопросам энергетики. Его трудами свершилось главное: американцы должны получить не только новый вид энергии, но и новое оружие.

Сотен отблагодарил за представление вежливым кивком, таким же тонким и изысканным, как и он сам.

"Первый франт в сенате, — отметил про себя Редерсон известный факт, с удовольствием думая, что Демир ему симпатичен. — Хотя и спесив, как весь сенат, но не выше облаков". Он видел его впервые, поэтому, подгоняемый журналистским зовом, внимательно рассматривал дядюшку Атома. В свое время Сотен, еще не будучи сенатором, руководил строительством и пуском первого в мире атомного реактора. Проект оказался удачным, иначе бы Демир не красовался своими набриолиненными волосами в сенате.

Генерал продолжал знакомство:

— Рик Питсон. И этим все сказано.

Одетый в светлый френч, отлично сложенный, молодой, либо молодо умеющий выглядеть мужчина, лет сорока, слегка отстранился от спинки кресла, демонстрируя себя. Умные, наделенные неуемной живостью и интересом ко всему его глаза были необычайно красивы: нежно-голубого цвета и абсолютно чистые.

"Убийца женских сердец, — прокомментировал Том, — хотя и некрасив. В его присутствии, даже среди этой пустыни, начинаешь чувствовать себя ревнивцем. Джулия хоть и верна мне, и я верю ей полностью, но я бы не рисковал их знакомить".

Питсон был больше известен как глава Управления внешней разведки. Это был гений своего рода, и если бы не он и не его агентура в Европе и Азии, неизвестно, что было бы с Америкой в годы Второй мировой войны. В правительственных кабинетах этого человека называли не иначе как "ветром верной политики". По инициативе Питсона благополучно решился и стал работать проект поставок русским по ленд-лизу.

— Сенатор Льюис Томпсон. Глава "Сенатской комиссии по вопросам национальной безопасности".

Густоволосый и абсолютно седой, слегка полноватый мужчина с гладким лицом и раскосыми глазами немного привстал со своего места и ответил поклоном генералу. Томпсон был известен в Америке более, чем все остальные члены сената, тем, что любое постановление сената или Президента встречал в штыки. По этому поводу даже любили говорить, разумеется, в шутку, адресуясь к бескомпромиссным спорщикам: "Всем "доволен", как Томпсон". Но надо было отдать ему должное, его хроническому противостоянию, в том, что его нападки заставляли остальных действовать с большей осторожностью и точностью, что, в свою очередь, было только на пользу американцам.

"Неизвестно, ради чего вся эта канитель, — размышлял Том, — пока все покрыто мраком тайны… Но старина Томпсон уже здесь, для того, чтобы расставить во всем свои запятые. Его роль так же ясна, как и моя".

Это подтвердил Макартур:

— Мистер Томпсон возглавляет сенатскую комиссию, которая досконально изучит все материалы нашего дела, и ее выводы будут для проекта жизненно важными. Пора вспомнить, джентльмены, школьные времена, когда мы получали отметки за свои домашние задания. Предполагаю, что принципиальность сенатора будет нам на пользу… Том Стентон, — рука генерала указала на молодого человека в строгом костюме — являвшего всем своим обликом саму суровость и беспристрастность. — Представитель Белого дома.

"Школа Рузвельта, — отметил Редерсон. — Все такие чопорные, все себе на уме, хороши и послушны — какие еще слуги нужны владыке половины мира?"

— Пилано Кали. Сенатор. Комиссия по вопросам вооружения и армии. Благодаря работе и уму этого человека, высадка экспедиционный войск во Франции была успешной. Иногда мне кажется, ни один военный специалист не способен столь тонко и всеохватывающе разбираться в вооружении, как мистер Кали.

Человек в белой рубашке с коротким рукавом вяло улыбнулся, растягивая полные губы. Он был некрасив, но покорял всех своей работоспособностью и эрудированностью. Рассказывали, что он иногда шутит по поводу своей отталкивающей внешности: "В моей родословной какой-то болван, вместо того чтобы вписать, в графу "Предки", "человек", нацарапал в начале списка: "бегемот". Во всем остальном он избегал самокритики, не потому, что не занимался ею вовсе, а просто вел дела так, чтобы не оставалось поводов не только для самобичевания, но и для нападок со стороны. Здесь имела место не скромность, а осторожность профессионального политика: поддержка армии — это всегда сильный козырь, использовать который следует только в особых случаях.

"Если вдруг Америка сойдет с ума и захочет военной диктатуры, — подумал Том, — этот уродец будет единственным, кто сядет на трон и останется при этом в здравом уме. Опасная штука этот Кали, и тем интересная".

— Я прошу прошения у всех остальных, — сказал Макартур, — за то, что не представил вас, но это, джентльмены, не смертельно. За работой вы скоро перезнакомитесь сами, и, смею уверить вас, будете дорожить этими знакомствами всю свою жизнь. Теперь же время приступать к делу. Прошу вас, полковник…

Дарен склонился над картой:

— Спасибо, мой генерал. — Это было модно в обращении к Макартуру. — Сегодня двадцать восьмое ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года, — он бросил быстрый взгляд на наручные часы, — вторник, десять пятьдесят три по Вашингтону. Мистер Терингтон, что вы доложите джентльменам?

Со своего места поднялся сухой, уже немолодой, небольшого роста, подслеповатый человек. Он постоянно моргал и щурил глаза.

"Болезнь и песок", — догадался Том.

— К обеду этого дня буря стихнет. Ожидается скорость ветра не больше пяти метров секунду. Небольшая облачность. Незначительное повышение температуры.

— Куда ж выше! — воскликнул Рубен, у которого потом пропитался уже весь пиджак.

— К вечеру атмосферное давление снизится, и пройдет дождь с грозой. Ожидаются обильные осадки. Дождь прекратится, где-то, под утро. Не думаю, что к началу завтрашней программы испытаний погода будет преподносить сюрпризы. Дальняя авиационная разведка это подтверждает.

— Вы гарантируете? — спросил полковник.

Метеоролог улыбнулся снисходительно и мягко, как полагается улыбаться глупости.

— Полковник, невозможно научить погоду жить по уставу. Я лишь оперирую известными мне данными, и никаких гарантий дать не могу.

Дарен предпочел оставить доклад ученого без комментария, показав свое недовольство только тем, что не поблагодарил за доклад.

— По состоянию на сегодняшний день, — продолжал он, — все объекты на полигоне, как биологические, так и технические, полностью готовы к испытаниям. Бомбардировка назначена на завтрашний полдень. Для вашего ознакомления с оборудованием полигона готовы четыре самолета и автомашины, сосредоточенные в местах посадки. Лейтенанту Редерсону для выполнения его миссии дается отдельный самолет и мотопехотное отделение. Необходимо надежно установить и проверить всю киноаппаратуру в местах, указанных на монтажной карте района испытаний. Лейтенант, вы получите ее перед самой посадкой в самолет. Работы, согласно утвержденному плану, следует завершить до двадцати часов сегодняшнего дня. Только Редерсон и его группа имеют право находиться на полигоне. Все остальные будут проводить инспекцию с воздуха. Пилоты хорошо проинструктированы и достаточно опытны, чтобы вы могли подробно ознакомиться с объектами испытаний. Затем наземный осмотр командного бункера и точек визуального наблюдения. Есть ли вопросы, господа? — Полковник бросил взгляд на Тома. — Лейтенант Редерсон уже сейчас может приступить к выполнению своих обязанностей.

Это следовало принимать как приказ.

Том уже садился в автомобиль, который должен был доставить его к самолету, когда его окликнули. Он обернулся. Это был Макартур.

— Том, я надеюсь, что вы сможете справиться с работой досрочно. Мне бы хотелось провести вечером в вашей компании час-другой в клубе. Ночь сегодня будет богатой на хлопоты — не до сна.

— О чем волноваться, мой генерал?

Макартур поднял брови:

— Неужели вы так и не поняли, о каких испытаниях идет речь?

Редерсон не мог понять того, чего не знал. Он пытался еще в Вашингтоне узнать подробности своей командировки, но на все его вопросы отвечали либо упрямым молчанием, либо отговоркой: "Задание получите по прибытию на место". И когда оформляли документы с VII-й, самой высшей, категорией допуска к засекреченным объектам, он решил попридержать свое любопытство. Но и совещание ему ничего не дало. Никто не говорил о главном, хотя все, кроме, разумеется, Тома, знали, о чем шла речь. Вышколенный примерами трибуналов над шпионами и предателями, Том и здесь не лез с расспросами. Не очень бы хотелось оказаться даже просто под подозрением.

Он сказал генералу об этом.

— Так значит, вы действительно ничего не знаете, — с сожалением произнес Дуглас. — Могли бы и догадаться.

— Может быть я и догадался, генерал: завтра с самолетов будут сбрасывать бомбы нового поколения, и моя задача, как кинооператора, все это заснять на пленку, но когда все окружено такой секретностью, то не хочется эти догадки не только произносить вслух, но и думать о них. Все в страшном секрете — не подступиться!

Том не был серьезен — напротив, весел.

— Нет, дорогой мой, — сожаление генерала сменилось той серьезностью, которой не было у Редерсона, — с секретностью перебора нет. Все как надо. Вы когда-нибудь думали о таком оружии, которое способно в одно мгновение уничтожить весь Нью-Йорк или Берлин. Представьте — только одно мгновение!

— С трудом, Дуглас. Хотя, признаться, почему-то с Берлином воображение работает немного проще, чем с Нью-Йорком, моим родным городом. Чтобы представить всю картину, мне ее хотя бы однажды надо увидеть. Прежде всего я журналист, чье воображение никогда не идет дальше фактов. Я слышал, что около года назад где-то в этих же местах взорвали атомную бомбу. Рассказывали о ее мощи, достаточной, чтобы отправить на тот свет полк пехоты, но уж никак не город. Тем более, что все это оказалось обыкновенной болтовней у барной стойки — как говорится: "Слухи не подтвердились". Никто из пишущей братии даже не пытался узнать причину этой болтовни. Никому из журналистов не позволено совать свой нос глубоко в дела армии.

— Не сомневайтесь, Том… Такое испытание действительно имело место. Перед вами живой свидетель. Признаюсь, что массе людей стоило огромных усилий сделать так, чтобы слухи остались слухами. Но прошлые события — ничто в сравнении с завтрашними! Это тоже будет атомная бомба. Но гораздо большей мощности. Сами увидите.

— Почему же у вас это, как у полководца, не вызывает энтузиазма? С таким оружием можно побеждать. Я не прав, мой генерал?

— Трудно сказать, Том. Иногда мне хочется, чтобы это завтра не наступило.

— Неужели так страшно?

— Никто пока не знает. И не в страхе дело. Страшит неизвестность.

— Это естественно.

Генерал задумался, прикрывая рукой глаза от струй песка и пыли, и потом произнес:

— Так, я вас жду в девять вечера в клубе.

Он уже собирался возвращаться в штаб, когда Том его позвал:

— Сэр!

— Да, Том.

— Я вот о чем хотел вас попросить.

— Если ваша просьба не касается того, что будет отвлекать от бомбы — я ее с удовольствием выполню для вас, мой дорогой друг.

— Нет, совсем напротив, мой генерал, — улыбнулся Том. — Это касается сегодняшней вечеринки. Солдаты просили меня рассказать им о фронте в их клубе. Я не знаю, какие порядки завел здесь этот ковбой Дарен, но существуют два клуба: офицерский и солдатский…

— Что же здесь странного? — удивился генерал. — Это практически повсеместная практика. В чем же твоя просьба? Отменить эту традицию я не только не вправе, но и не в силах.

— Все гораздо проще, Дуглас… Походатайствуйте, чтобы мне выдали пропуск на вечер в казармы. И я не смогу принять ваше приглашение, так как уже дал обещание. Если не будет пропуска, полиция задержит меня в камере до утра.

— Какой пропуск, Том? — еще больше удивился Макартур, даже убрал руку от глаз.

— Разрешающий офицерам появляться вечером в казармах…

— Что ты придумываешь? Ты офицер, и волен посещать солдат в любое время…

— Оно-то так… Но полковник ввел новые правила во внутренний распорядок базы. Это его правила, сэр, а не мое воображение, и мне бы не хотелось из-за них ночь провести на гауптвахте.

— Мне с трудом, конечно, вериться, Том. Но если это так, я обещаю все уладить. До вечера…

"Дуглас" быстро набирал высоту. Под широкими плоскостями самолета скользила то однообразная застывшая рябь песчаных барханов, то унылая каменистая пустыня. Самолет время от времени сильно встряхивало, и сразу после этого натужно выли моторы — машина падала в воздушные ямы и упрямо выбиралась из них. В салоне, из-за тряски, падали сложенные друг на друга ящики с оборудованием, и солдаты то и дело складывали их на место. У всех были взволнованные лица, рыскающие глаза, и на воздушных ухабах взрывы отчаяния во взглядах. "Пешеходная публика, — определил Том, которому приходилось покорять воздушные расстояния и под обстрелом немецких зенитных батарей, — летали всего несколько раз. Если бы не приказ, они бы лучше все двести миль до полигона бежали. А если б кому из них пришлось с англичанами летать в ночной рейд на Берлин, в самолете, который в пике сыплет бомбами, а вокруг сверкают молниями разрывы зенитных снарядов, шныряют "мессершмиты", цокают по обшивке пули и осколки. Интересно, во сколько бы тогда стали тяжелее их штаны?"

Трясти стало сильнее. Несколько раз протяжно и страшно застонал фюзеляж машины, и она, накренившись на борт, воя моторами, теряла высоту. Солдаты вскакивали с мест и падали на раскатившиеся ящики, теряя равновесие. Редерсон, чтобы отвлечься от воздушных кульбитов "дугласа" и не обращать внимания на изломанные паникой и испугом лица попутчиков, снял крышку с подкатившегося к ногам ящика и стал знакомиться с его содержимым. Среди пакетов, амортизирующих удары и тряску, лежала кинокамера. Это была последняя модель "Сино-Форда". Прибор надежный и долговечный — с таким аппаратом Том не раз бегал в атаку вместе с русскими под Москвой и Вильнюсом. Механика камеры работала и в дождь, и в снег, и в жару, и в морозы. Документалисты прозвали прибор "Кошкой", настолько он был живуч. Правда, лежащая в ящике камера имела некоторые отличия от своей хорошо известной подруги: корпус со всех сторон оклеен свинцовыми и жаропонижающими пластинами, а ручной механический завод заменял электрический лентопротяжный механизм. Камера была довольно тяжелой для того, чтобы снимать ею с руки.

Видя спокойствие лейтенанта, солдаты сами немного успокоились и с бравадными улыбками, подзадоривая друг друга, занялись наведением порядка в салоне самолета.

Редерсон осмотрел также и кассеты с кинопленками. Коробки были усилены свинцовой броней и имели больший метраж, чем серийные модели: на этикетках значилось — "Длительность съемки — 17 минут", тогда как традиционно использовались пятиминутные.

В ящике лежал массивный, прочный на вид, штатив, моток бронированного кабеля и еще какие-то коробки с механизмами, о назначении которых Том даже не догадывался.

В салон вошел пилот и, подойдя к Редерсону, прокричал в его ухо, стараясь перекрыть криком гул моторов:

— Сэр, болтанка кончилась — мы обошли бурю. Будем садиться в заданном районе. На месте будем через пять минут.

Он ушел, подбадривающе похлопывая на обратном пути солдат по напряженным плечам.

Редерсон повернулся и стал смотреть в большой иллюминатор. Самолет уже начал снижение, и можно было не напрягая зрения рассматривать все, что находилось внизу, на земле. У Тома даже перехватило дыхание от изумления, когда он увидел город… Он не первый раз принимал участие, как кинооператор, в секретных военных разработках, и не раз восхищался талантом военных инженеров. Однажды он видел самый настоящий укрепленный бастион, схожий больше на средневековую крепость, и наблюдал через видоискатель кинокамеры, как методично, выстрел за выстрелом, строгая красота и величие колоссального строения разрушались специальными штурмовыми снарядами. Это было великолепное зрелище: способ и средства разрушения, варварство, рождало в сознании такое же чувство беспредельного восхищения, как и сама мишень. Он помнил, что тогда разработчики снарядов остались недовольными своим детищем: теоретически предполагалось уничтожить хорошо укрепленный оплот условного противника за семь минут с помощью восьми снарядов, выпущенных из основного корабельного калибра. Но на практике многотонная масса высококачественного бетона и железа выдержала весь боезапас "нападавших". При осмотре крепости выяснилось, что новое оружие смогло уничтожить только третью часть боевой мощи "осажденных". Конструкторы снарядов потерпели фиаско (хотя их оружие хорошо себя зарекомендовало, как истребитель кораблей), а инженеры-строители праздновали победу. Том был в компании последних, и сейчас мог с улыбкой вспоминать собственное состояние на следующий день после указанных событий: столько в своей жизни ему не приходилось пить ни до, ни после той знаменитой вечеринки! Крепко же болела голова!..

Заходя на посадку, "дуглас" немного накренился, и минуты две можно было рассматривать город более детально.

Центр города "венчали" три многоэтажных здания, которые в этой голой пустыне представлялись небоскребами Манхэттена. Дома-богатыри, отбрасывали в стороны густую сеть солнечных бликов от своего сплошного остекления, казались абсолютно невероятными в данной местности и поэтому сказочными. Небоскребы внизу были обрамлены серыми линиями асфальтированных улиц, которые, только в центре города были строго перпендикулярны в своих пересечениях и ровны, словно вычерченные под линейку. Дальше улочки, на европейский манер, начинали петлять и извиваться, сходясь и расходясь на перекрестках иногда даже в шести направлениях. Эти улочки обрамляли различные по высоте и конструкции дома, густо утопающие в блестящей на солнечном свету зеленой листве деревьев. Насаждений было довольно много, что тоже вызывало восхищение: сколько же труда и средств стоило привезти и высадить всю эту растительность, и уберечь ее от губительных пустынных зноя и песка? Конечно, большего восхищения заслуживал труд солдат. Том повернул голову к сидящим в салоне солдатам, которые с не меньшим интересом рассматривали фантастическую картину внизу. Были еще ученые, командиры… Бесспорно, и их труд заслуживал уважения, но работали они посредством приказов, команд, инструкций, и тому подобной дребедени, которой охотно пользуются люди властью наделенные.

Он вернулся к наблюдениям.

Иногда по городу пробегали парные стрелки бликов. Это были железнодорожные рельсы. В одном месте ему удалось приметить серые комочки дыма, взлетающие вверх над едущим локомотивом, а за ним, если немного напрячь зрение, можно было рассмотреть цепочку вагонов. Сверкающие полоски железных дорог сбегались в городе в одном месте, и, скручиваясь в невообразимый для неспециалиста хаос маневровых ответвлений, скрывались под цилиндрическими куполами, накрывающих перроны, миниатюрного, но настоящего железнодорожного вокзала!..

В городе была река, которая образовывала настоящее озеро. Поверхность водоемов блестела ослепительными чешуйками серебра, на свой природный манер забавляясь солнечными лучами.

Том покосился на камеру в ящике, подмываемый профессиональным азартом, но даже не шевельнулся в ее сторону. Еще садясь в самолет, он обратил внимание на предупреждающую надпись на перегородке, отделяющей салон от кабины пилотов:

Внимание!!!

Кино-, фотосъемка строго запрещена!

"Запрещено, запрещено, запрещено… Черт бы побрал все эти запрещения!" Журналистский пыл быстро остыл перед перспективой оказаться на скамье подсудимых. Тогда будет не до зуда в руках, а в голове, как раз в том месте, куда угодит пуля палача. Невеселая картинка…

Самолет выровнялся и быстро пошел на снижение. Он шел курсом прямо на город, и нетрудно было догадаться, что и аэродром находится в городской черте. "Было бы просто здорово, — подумал Том, — если бы там оказался и фешенебельный аэровокзал!.. Кажется, я перестал удивляться, и начинаю язвить".

Теперь город можно было рассматривать полностью, но тут ждало огорчение: примерно на расстоянии трех миль от трех "Эмпайр-Стейт-Билдинг" город неожиданно заканчивался. Этому внезапному завершению невозможно было даже подобрать определение. Просто тут тебе все — дома, улочки, зеленый парк, автомобильчики у тротуаров, заправочные станции, "железка" с "живыми" паровозиками и вагончиками, река, мосты через нее, озеро, и тут тебе раз — ничего нет! Только белое пустынное плато, мертвое под палящим солнцем. Граница города и пустыни была строгой, выполненной по правильной линии круга — проекция, печать цивилизации на бесконечном и раскаленном листе вечности. Теперь город не представлялся фантастическим миром, а каким-то грубым издевательским абсурдом, более реальным, чем, например, Нью-Йорк или Чикаго.

Коротко и истерично взвизгнув резиной шасси, самолет мягко приземлился и покатил, гася скорость, по бетонной взлетно-посадочного полосе. Серые плиты покрытия были густо исчерчены черным и жирным резиновым огаром — аэродром эксплуатировался очень интенсивно. Еще в воздухе Том заметил подвижную карусель небесных машин — одни после взлета закладывали виражи, становясь на курс, другие барражировали по кругу в небе, ожидая разрешения совершить посадку. Это было привычно, и не вызывало удивления. Город в пустыне мог функционировать благодаря, в значительной степени, авиации. Железная дорога, разумеется, также немало помогала, но не отличалась оперативностью. Если такой самолет, как "дуглас" преодолевал расстояние от "Блю-Бек-форта" до полигона, равное двумстам милям, за час с небольшим, то локомотив на этот же путь затрачивал четырнадцать часов. Редерсон взглянул на часы, чтобы подтвердить свои расчеты. Полет занял час и пять минут. Это с учетом того, что пришлось тратить время на борьбу с ветром и болтанкой. В город многое доставлялось именно по воздуху: питание, топливо, люди, детали… "Интересно, как здесь решают проблему с водой? — полюбопытствовал про себя Том. — Как обеспечивают и полив, и поддерживают уровень в водоемах, которые никак не связаны с естественными водными системами? Где они берут воду? Уж не привозят ли ее тоже самолетами? Или пользуются скважинами. Но сколько же надо насверлить дырок в земле для этого?"

Скрипнув тормозами, самолет остановился. Медленно подкатывали трап для разгрузки крупногабаритных грузов. К самолету торопливо подходила группа, человек десять, некоторые были одеты в белые халаты, остальные в одежде цвета хаки. У всех на лицах респираторы.

К аэродрому примыкало небольшое здание аэровокзала, вывеска на котором гласила: "ВОСТОЧНЫЙ ГОРОД". Возле вокзала стояло несколько самолетов, возле которых спешно шли рагрузочно-погрузочные работы, копошились авиатехники.

Раздался оглушающий рев, от которого мир в глазах задрожал. Том перевел взгляд на противоположный ряд иллюминаторов и успел заметить, как промелькнуло серебро корпуса тяжелого шестимоторного "бонта" — самолета-заправщика, который мог прямо в воздухе заправить две истребительные эскадрильи, за что и получил название "летающей бочки". "Бочки" стали приземляться одна за одной, с интервалом меньше минуты. Около двух десятков "бонтов" тяжело сели на бетон, засверкали серебром краски на корпусах, и помчались дальше, оглушая мир города невообразимым ревом.

Все в аэропорту работало слаженно и четко. Восточный город был военным объектом, где организация и порядок были на высшем уровне. Следовало отдать должное этому ковбою-расисту Дарену — он сам умел служить и умел заставлять делать это других. Сразу было видно, что человек для него не более, чем винтик в большой машине, и очень важно, чтобы каждая ее деталь была тщательно подогнана, и весь механизм работал исправно и слаженно. Со своей задачей Дарен справлялся превосходно, но не была понятна его пристрастность к расизму. Еще можно было объяснить его угрожающе-воинственную внешность и наличие кнута, в виде непомерно великого "Смита и Вессона" — атрибута неограниченной власти над людьми в этой пустыне, и недвусмысленного намека на кары, ожидающие непокорных. Но деление людей на нормальных и цветных… Это не умещалось ни в какие понятия, кроме… Полковник, если судить по его имиджу, предпочитал прошлое настоящему. Он жил в Диком Западе, в его "простых законах жизни для настоящих мужчин". И прошлое жило в нем. "Может быть, он вовсе и не притесняет цветных, — размышлял Том. — Все это показуха. Изощренная игра. Он весь в прошлом, а оно говорит: "Разделяй и властвуй!" Но в то же время в этой игре было еще одно немаловажное правило, которое не замечают люди недальновидные, не способные к политике: не примыкай ни к одной из разделенных тобой сторон. Дарен же, если судить по фактам, принадлежал к офицерскому клану форта. "Тут он себе и поставил капкан", — закончил мысль Том.

Стали открывать люк. Солдаты, как по команде, достали из своих походных сумок респираторы и спешно нацепили их на лица. Редерсон не понимал, для чего весь этот маскарад, и не видел насмешки в глазах своих попутчиков. Он встал со своего места, прошелся по салону к выходу и решительно высунулся в открытый люк… После первого же вдоха его стошнило под приглушенный масками хохот встречающих. Воздух был настолько насыщен зловонием, что любой новых вдох вызывал все новые и новые приступы рвоты. Они едва не лишили Тома сознания. Сквозь сильное головокружение он почувствовал, как его, корчащегося в конвульсиях, осторожно взяли под руки, с свели по трапу и опустили прямо на бетон, натянув на лицо респиратор. Маска до горечи во рту была пропитана какими-то духами. После этого стало легче.

Над ним склонился человек в белом. Он ободрительно похлопал Тома по плечу, улыбаясь одними глазами — все остальное скрывал уродливо выпирающий вперед респиратор, от чего человеческая голова становилась похожей на голову мифических людей с собачьими головами. Впрочем, Редерсону сейчас было не до мифологии — сильно кружилась голова, а желудок до боли сводило сосущей судорогой.

Немного окрепнув, Том спросил:

— Что это было, черт возьми?

Человек в белом вопросительно дернул своей полупесьей-получеловеческой головой, так как ничего не расслышал из-за рева беспрерывно садящихся и взлетающих самолетов.

Том, изобразив вопросительную мину, указал на свою маску.

Встречавший сузил глаза в улыбке и, опустив респиратор, прокричал в самое ухо Тома:

— Ностальгия!.. Мы ее галлонами покупаем!

Этот ответ еще больше обескуражил Редерсона: вонь и ностальгия — он не находил здесь ничего общего. И какое отношение к ностальгии могли иметь галлоны? Скорее всего, из-за этой вони все обитатели Восточного города поражены каким-то особым видом психоза. Если это так на самом деле, тогда удивляться более нечему.

Человек в халате жестами показал, что надо идти, указывая на здание аэровокзала. Редерсон поднялся без посторонней помощи и пошел вместе со всеми, закрыв ладонями уши, так как от непрекращающегося самолетного рева разболелась голова.

Они вошли в вестибюль вокзала. В глаза сразу бросились несколько десятков человеческих манекенов. Куклы не были просто усажены в кресла, а стояли возле окон, группами, возле стоек, которые должны были означать билетные кассы. Имитация оборудования интерьера была далека от совершенства, но даже при отсутствии воображения можно было догадаться, что стоящий в углу огромный короб с автоматом для напитков, скорее напоминает вокзальный буфет, а не придорожный туалет. На манекенах одежда, возле ног и сидений стоят чемоданы и дорожные сумки. Все как в жизни! Только немного неприятно от того, что все неподвижно и предельно чисто. Застывшие театральные. Это немое представление было больше похоже на издевательство: сумасшедший художник-декоратор буквально разнес по углам помещения свое больное воображение, словно хотел показать идеальность возможной жизни, протест против реальности. Тома даже покоробило, когда он заприметил в нише между киосками парочку целующихся кукол, а проходя мимо манекена, изображающего маленького мальчика лет пяти — мальчуган стоял посреди зала и беззвучно ревел, держа в руках рожок с растаявшим мороженым, — Том посторонился, чтобы не испачкать брюки о растекающиеся сливки, настолько реально выглядела эта кукла.

— Натурально, правда? — спросил все тот же песеглавец, заметив маневр Редерсона. — Все сделано строго по плану. Здесь все по плану.

Том хотел ответить, но человек жестом попросил удержаться от того, чтобы снять с лица маску, и сам говорил, только на короткие моменты оттягивая маску с лица. Редерсон вспомнил об ужасной вони и решил отказаться от реплики.

Они поднялись на верхний этаж вокзала и скоро оказались в просторном зале. Вся площадь большого помещения была занята различной, порой самой неожиданной в сочетании мебелью. Здесь находилось около трех десятков кроватей, три бильярдных стола, письменные столы, кульманы, радиопередатчики, огромный шкаф — телефонный коммутатор, кресла, диваны, платяные шкафы, душевые кабинки, печки, камины. Везде царил страшный беспорядок. Под ногами постоянно шелестели листы бумаги, хрустело битое стекло, трещали остатки пищи, звенели раскатывающиеся пустые бутылки, и вскрытые по-фронтовому, ножом, консервные банки. Середину зала занимал огромный, не менее десяти шагов в длину, стол, практически полностью заставленный телефонными аппаратами. По всему ряду окон, открывающих вид на Восточный город, непрерывной чередой, стояли кондиционеры, обычные, бытовые, которые могла купить любая американская семья в любом супермаркете за шестьдесят долларов в день уценки. В квартире Тома было как раз два таких. Но эти отличались от серийных: на каждом была установлена угрожающего вида конструкция из реторт, трубочек, колбочек и мензурок, которая хищно впивалась десятками резиновых шлангов в нутро кондиционера и бурлила, правда, очень тихо, какой-то густой черно-коричневой жижей. Здесь аэродромный рев был практически неслышен, и можно было дать отдых ушам после часа полета. Тишина зал нарушалась едва слышным мурлыканьем кондиционеров и истеричными телефонными звонками, но к последнему, по своему опыту знал Том, можно было без особого труда привыкнуть. Кроме этого, как заметил он, с большинства телефонов были трубки сброшены.

— Здесь намордники можно снять, — сказал сопровождающий. Он выглядел старше остальных, как-то строже внешне, подвижнее и более раскованно. Не трудно было догадаться, что всем здесь управляет именно он, как наместник полковника Рода Дарена.

Том снял маску, но первый вдох сделал осторожно. Вопреки ожиданиям, воздух в помещении оказался абсолютно чистым, как в горах. Можно было даже уверенно утверждать, что он имел приятный и нежно-сладкий вкус.

Старший подошел к гостю, и с улыбкой на симпатичном лице протянул руку:

— Разрешите, мистер Редерсон, в нарушение всех традиций и правил этикета, самостоятельно представиться: Норман Фридбах.

Том с интересом стал рассматривать представившегося. Перед ним стоял человек-легенда, родитель первого в мире атомного реактора, магнат, владелец "Первой Американской Атомной Компании Фридбаха", создатель атомной бомбы и многого другого, чем стала славна и могущественна Америка. Почти все знали имя этого человека, но мало кто видел и слышал его. Он не фотографировался, не снимался для кино, не выступал по радио и не давал интервью. Несколько раз общественность волновали слухи о покушениях на Фридбаха, почетного и действительного члена многих научных академий, доктора наук, профессора многих университетов, и так далее, и тому подобное… Покушений было пять, и поговаривали, что три из них принадлежали немецкой разведке, а остальные — русским. Также досужие языки трещали о том, что якобы профессор Фридбах оставил наследие нацистской Германии — чертежи, записи, расчеты, по которым стали строить и использовать грозные ракеты "ФАУ". Это могло быть правдой — доктор, вплоть до тридцать седьмого года, работал и преподавал в Берлине, но утверждения все тех же языков в том, что якобы это наследие было передано добровольно, скорее всего это было пустой болтовней завистников, имя которым легион. "ФАУ" лишь несколько раз достигали Лондона, правда, нанеся при этом невиданный урон, стирая с земли сразу целые кварталы города. Америка же, благодаря этому человеку, уже громко бряцала своим новым оружием. Разумеется, Фридбаха берегли, как зеницу ока, и Том был готов поспорить, что из остальных девяти человек, которые встречали его у трапа, четыре являлись телохранителями профессора.

— Мне очень… Я очень счастлив познакомиться с вами, профессор. — Том говорил абсолютно искренне. — Я…

— Только не говорите, что совершенно не ожидали, что встретите меня в этой зловонной дыре, — перебил его профессор. — Там, где звучит слово атом, меня можно найти всегда.

— Но об испытаниях я узнал чуть больше часа назад.

— Всё секреты, — с пониманием в голосе вздохнул Фридбах. — Но поймите, пожалуйста, сейчас такое время, что без них просто нельзя. Да, и в дальнейшем тоже. Сейчас Гитлер. Ему скоро конец. Потом японцы. За ними русские. После них китайцы…

— Этому не видно конца, — согласился Том.

— Вы абсолютно правы. — Фридбах по-дружески тепло улыбнулся. — Признаться, я был уверен, что у современной молодежи только фокстрот в голове, и этот… как его?..

— Джаз, — подсказал Редерсон.

— Да, именно так! Джаз. Приятно слышать от вас здравые мысли. Это успокаивает людей такого возраста, как я: можно не волноваться, что все наши достижения и победы не будут в будущем попраны, а будут использованы по назначению и с умом. Атом — это не только сильное и абсолютное оружие. Главное то, что он уже сейчас является веским политическим доводом, и, как ни парадоксально, а именно с него сейчас начинается новая эпоха Человечества.

— Зачем же тогда оружие, если его не использовать?

— Почему же — не использовать? — удивлением на удивление ответил профессор. — Как раз использовать! Но только так, как мы сделаем с вами. завтра Только варвары, молодой человек, живут правилом: если нацелил оружие — стреляй…

— Если меч достал из ножен — руби, — добавил интерпретацию Том. — Но мне кажется, что эти утверждения имеют двойную философию. Прямая, та что на поверхности — для дикаря, постоянно жаждущего схватки. Так сказать, война ради войны. Вторая же мне больше симпатична.

— И какая же? — заинтересовался Фридбах.

За их разговором с интересом следили и остальные.

— Прежде всего следует искать иные от военных пути разрешения конфликтов. Мирные решения. Использовать оружие — это последнее дело.

— Ха! Вот, значит, как… Простите, где вы получали образование?

— В Оксфорде, профессор.

Фридбах с пониманием кивнул:

— Хорошее образование. Вы журналист?

— Только по образованию. По специальности — кинооператор.

— Да, конечно. Кстати, ваши фильмы о войне мне больше нравятся. Вам, и только вам удается показать человека в экстремальных условиях, его стремление выжить — настоящую жизнь! Ваш талант никак не вяжется с вашей философией. Оксфорд давно славен своим неуемным пацифизмом, который в скором будущем доставит Америке куда больше неприятностей, чем все внешние враги. На мой взгляд, мистер Редерсон, та философия истинна, которая не только имеет право быть, но и есть, и применима. Человека ничто не переменит. Он не хозяин сам себе. Им управляют особые космические силы, в сравнении с которыми атом — забава для младенца. Когда он выйдет из-под этой опеки — неизвестно. Возможно, вообще никогда.

— Вы говорите о религии?

Профессор рассмеялся:

— Ну что вы!.. Она вообще не в счет. Это пустые бредни. Вековая глупость — если хотите. Да, именно так! Я говорил об абсолютной власти — власти Вселенной. Об этом стали говорить еще в Древнем мире. И не только говорить, но и наблюдать, и делать выводы. Земля, Солнечная система, наша Галактика — все это увязано строгими физическими и математическими законами. Вспышка, взрыв Сверхновой, может изменить целую галактику, или вообще ее уничтожить. Как например, луна вызывает приливы и отливы океанов и морей. Но это упрощенная модель вселенских явлений. С этим невозможно спорить! Человек же также неотделим от этого мира, и все его реакции — это все то же проявление космических сил…

— Если все так беспросветно, зачем же тогда оружие? Не проще ли просто дождаться в мире, без лишних крови и страданий, какого-нибудь крайне нерядового вселенского светопреставления и рухнуть всем вместе в тартарары, но со счастливой улыбкой от того, что прожили отведенное время не так и плохо.

— Примитивно, мистер Редерсон! Очень примитивно! — Норман Фридбах казался очень взволнованным. На его дряблых щеках заиграл румянец. — Я огорчен. Огорчен тем, что вы неисправимый идеалист.

— Только от того, доктор, что видел войну не по фильмам, а своими глазами.

— Как же не понятно, что это "нерядовое событие" не будет действовать на человека непосредственно, чтобы не удовлетворить бредни этих истеричных говорунов об новом Армагеддоне? Это было, есть и будет косвенное воздействие: бах где-то звездочка, например, за четыреста парсеков отсюда, а у половины населения на Земле в голове война. Эта половина обязательно найдет повод, чтобы вспороть кому-нибудь живот. Любой повод. Достаточно вспомнить историю: нет ни единого серьезного повода для начала войн, но они все-таки были, и в них миллионами гибли люди. Все эти поводы и причины — глупость, пустота и надуманность. И остается только главное — выжить! Мое оружие позволит не воевать, пусть только нам, американцам, пока, например, русские не создадут такое же: зачем лезть на нас, когда за десять секунд можно лишиться лучшей своей армии? И это только из-за какой-то одной бомбы!.. Перед тем, как гнать на нас своих солдат, Сталин тысячу раз подумает в своем Кремле о будущих последствиях. Это оружие сдерживания — атомная бомба, новая форма достижения мира. Мало того… Это основной фундамент мирного сосуществования человека в будущем. Это оружие будет воевать, находясь на складе, а не на передовой, в жерле пушки или под крылом самолета.

Слушая профессора, Том подумал о том, что перед ним стоит не великий ученый, а сбежавший из клиники для душевнобольных пациент. С такой уверенностью говорить о своем оружии, наделять его таким фантастическим могуществом! Еще совсем недавно он вспоминал таких же горе-конструкторов и их снаряды-малютки. Это бравада, и расходившееся самолюбие гения. "У парня взбесилась лошадь, — со вздохом сожаления подумал Том, — а он и поводья бросил. И спорить нельзя, опасно — копытами затопчет". Он не любил людей, которые готовы откопать спор везде и по любому поводу. "А все начиналось с обыкновенного знакомства, — еще раз вздохнул Том и мысленно пошутил: — А эта вонь… Не спесь ли доктора протухла?". Он разочаровался в профессоре, и чувствовал себя из-за этого неловко, и еще от того, что разочарование пришло так скоро. Скорее всего, Фридбах переживал в этот момент те же самые чувства, и это стало понятным по тому, как он после последнего слова резко развернулся и ушел, нервно размахивая тонкими, сухонькими руками. Оглушительный хлопок дверью заставил всех вздрогнуть. За доктором вышли еще шесть человек — Том не угадал количества охранников.

— Эффектный конец, правда? — разочарованно спросил Том у остальных, кто остался с ним в зале. Три человека в белых халатах молча сверлили гостя взглядами. — Большая просьба, джентльмены, больше не обвинять меня в пацифизме! Это слово с этого момента я ненавижу больше всего в своей жизни…

Ему ответили дружным смехом. Они подошли к нему и стали по очереди протягивать для знакомства руки.

— Рик Телингтон, — представился первый. — Биолог. К вашим услугам, мистер Редерсон. Что нового снимали — снова фронт?

— Да, русских в Прибалтике.

— Серьезная картина?

Уже в прокате. Много войны в каждом кадре.

— Это нам и нужно. Возможно, Фридбах бы на самом деле поменял свои взгляды на мир и войну, если бы действительно смотрел ваши фильмы… Мне не очень хочется вас разочаровывать, но хвалил он вас только из вежливости. Пожалуйста, не обижайтесь, но я говорю правду.

— Что вы?! Как раз напротив! Теперь мне многое становится понятным.

Доктор только-только привык к радио. Он закоренелый консерватор, и признает прогресс только в своих изобретениях. К кинематографу же он относится хуже, чем к Гитлеру. О войне знает только из газет, ну, и радио, конечно, но сами знаете, какие краски напускают журналисты и репортеры — не разберешь, где правда, а где вымысел…

— Тед Макгредер. Можно просто Макки…

— Это он для того, чтобы от своих обезьян не отличаться! Ха-ха!..

— Не обращайте на них внимания, мистер Редерсон…

— Зовите меня Томом.

— Хорошо. Не обращайте внимания на этих хохотунчиков, Том. Это не люди, а полные дураки и абсолютные болваны, над которыми смеются даже мои шимпанзе. Но с ними не так и плохо — поверьте мне, человеку, который проторчал с этими полоумными полгода в Вонючем городе…

— Простите, как вы сказали: "Вонючий город"? Это название новое? Мне же известно другое…

— Все верно — Восточный, но мы не могли не отметить его столь броскую достопримечательность, как зловоние.

— Это действительно ужасно! Я едва сразу же не умер на трапе самолета.

— Могло случиться и такое. И все это из-за этого Макки…

— Это, правда, из-за вас?!

Макгредер густо покраснел и метнул полный гнева взгляд в сторону своих товарищей.

— Да. То есть — нет!.. Не именно из-за меня. Это из-за животных. В городе живет около полусотни обезьян, шимпанзе, и примерно столько же свиней. Уборка отходов их жизнедеятельности не предусмотрена проектом. Вот и запах. Кроме этого, очень большая смертность: дохнут от жары и болезней. Командование по этому поводу не больно переживает.

— Город обезьян?!

— Да, и свиней. Превосходные такие…

— Для чего?

— Они — это "биологические объекты поражения"". Человека на испытаниях под взрыв никто бросать не будет, чтобы узнать, что с ним после этого случится. А животные… Они всегда помогали человеку в исследованиях. На них перепробовали все: лекарства, яды, газы, болезни… Ведь шимпанзе и свиньи по строению организма, его органов, очень схожи с человеком. Вот и сгорят они завтра в атомном огне.

— Но зачем пятьсот животных, когда можно обойтись меньшим количеством?

— Об этом, Том, спросите Нормана Фридбаха. Город и население — его идея полностью.

— Сумасшедший человек!..

— Мы тоже так думаем… Рой Вильсон — инженер-строитель, архитектор.

— Так это ваши чудеса?

— Какие?

— Небоскребы, мосты, река и пруд…

— Озеро.

— Что?..

— Это озеро, говорю. Его глубина около ста тридцати метров.

— И как вам только это удалось?

— Об этом тоже спросите Пустоголового Фрэда.

— Кого?

— Это мы так Нормана между собой окрестили.

— Но все же!.. Как это ему удалось?

— Очень быстро. Несколько секунд.

— Не может быть!

— Еще как может, Том. Он там бомбу взорвал, а из ее воронки море получилось.

— Просто невероятно. А вода откуда?

— Да оттуда же. Там после взрыва открылось множество родников и подземная река.

— А мосты?..

— Это уже фокусы Вильсона.

— Никаких фокусов, — протягивая руку Тому, возмутился Вильсон. — Зовите меня просто Вильсоном, мистер Редерсон. Я к такому обращению больше привычен. Касательно мостов… Все настоящее и работоспособное. Работали над этим около года.

— Он этим гордится.

— Не меньше, чем ты своими макаками.

— Вот так и живем…

— Строили Восточный сколько времени?

— Что-то около года. Грандиозный замысел, но абсолютно бесполезный.

— Почему?

— Разумеется, польза здесь какая-то есть. Определенно есть. Но только военная. Если бы такой же город построить в каком-нибудь другом месте — его ценность была бы гораздо большей, — Рой снял и протер полой халата очки. — Понимаете, я гражданский строитель, для которого очень важно, чтобы в его домах жили люди, и эти дома стояли долго и крепко. Грустно осознавать, что все тобою и другими построено для того, чтобы быть разрушенным. Это противоречит человеческой природе: созидать с пользой для будущих поколений.

— Из ваших слов следует определенно одно — вы не в дружбе с Фридбахом.

— Они в жестком противостоянии, — уточнил Макгредер.

Зоолог курсировал между холодильниками и столом, расставляя на зеленом сукне консервы, столовые приборы, бутылки с напитками.

— Но эта борьба без равных условий для сторон. Пустоголовый Фрэд постоянно находит какие-то недоделки, ошибки в конструкциях и обвиняет в этом Роя. По правде говоря, виноваты строители, которые халтурили вовсю, чтобы уложиться в сроки. Норман Фридбах это прекрасно понимает, но не умеет мирно сосуществовать со своими оппонентами. Мало того, в игре с Вильсоном он использует подтасованную колоду, и обвиняет его в умышленном саботаже. Это очень серьезно. — Он сделал пригласительный жест рукой. — Прошу составить компанию за трапезой. Том, вам надо поесть. На вас жалко смотреть после знакомства с "главной достопримечательностью" города.

— Огромное спасибо за приглашение, — сказал Редерсон и прошел к столу. Он чувствовал себя слабым, и завтрак был бы совершенно не лишним, чтобы восстановить силы перед нелегким днем.

— Неужели профессор столь категоричен? — вернулся он к теме разговора.

Телингтон, биолог, намазывая паштет на ломоть хлеба, тотчас замотал головой:

— Вы неверно подбираете определения. "Категоричность", смысл этого слова не может быть применим к Пустоголовому Фрэду. Здесь уместно другое. — И он многозначительно постучал рукоятью ножа себя по виску. — Он свихнулся на собственном величии. Это горький удел всех варваров, разрушителей. Гордыня старика ищет противостояния со всеми. Его терпят, но его выходки и непримиримость могут скоро надоесть. С каждым днем он становиться все более заносчивым и нетерпимым.

— Может быть этому есть какое-то другое объяснение, чем гордыня? — спросил Том, сооружая для себя "многоэтажный" сэндвич.

— Объяснение сумасшествию?.. Не смешите. Какие еще могут быть объяснения?

— Для того, чтобы сойти с ума, тоже надо иметь причины.

— Ах, вот вы о чем, — усмехнулся Телингтон. — Об атомной бомбе.

— О ней самой.

— Здесь тем более нет никаких причин для болезненно завышенного самолюбия, — не отвлекаясь от еды, произнес Макгредер.

— Но она позволит выигрывать в войнах!

Зоолог отложил бутерброд и уставился на Редерсона:

— Вы не понимаете, о чем говорите. Это не авиабомба весом в десять тонн. Вы недавно восхищались нашим озером. Это последствия взрыва мощностью всего в полсотню тонн — и получилась яма в сто тридцать метров глубиной. Завтра будет испытана другая — в десять килотонн! Вы рассматривали город с самолета — не маленький, не так ли?

— Не спорю.

— Так вот… Никто не знает, что останется после взрыва. Никто не может даже предположить, пофантазировать о возможных последствиях!.. Разрабатывается новая бомба мощностью в пятнадцать килотонн, а что дальше? Пройдет лет десять-пятнадцать, и какой-нибудь психопат предложит для испытания игрушку с гигатонным зарядом, и выберет в качестве полигона Землю.

— Ну, это уже фантастика, — отмахнулся Том.

— Как вам угодно. Но я рад, что завтра вы станете участником этих фантастических событий.

Зоолог вернулся к еде.

Архитектор, Рой Вильсон, съел один сэндвич и стал готовить другой.

— Я тоже усматриваю в словах Теда некоторое преувеличение. Но он зоолог, притом том, который уверен, что человек — самое бесполезное и даже вредное существо на планете. Тед боится и переживает за тех, кто ни в чем не виноват и просто хочет жить — за животных. Это его мнение, и мы его уважаем. Но в одном он действительно прав: с атомной бомбой отпадает вообще смысл воевать. Цель всякой войны банальна до цинизма: захват материальный ценностей и порабощение народа.

С этим трудно было не согласиться. Том кивнул.

— Но создатели атомной бомбы не учли одной очень важной детали: после атома не останется ни потенциальных врагов, ни ценностей, только пепел и смрад. Небогатый урожай. Площади, оказавшиеся под бомбардировкой, опасны радиационным заражением на протяжении многих столетий. Вы знаете, что такое лучевая болезнь?

— Очень мало, — ответил Том.

— Так оно и есть на самом деле! В полном неведении находитесь не только вы, но и ученые. Доказано, что радиация способна провоцировать раковые заболевания. И предполагается, что она способна изменять гены и вызывать мутирование.

Только совсем недавно, кстати, обратили внимание на то, что бродячие собаки, живущие в Блю-Бек-форте, приводят уродливых щенят, а крысы стали в два раза больше размером, — говоря, Макгредер постукивал ножом по столу. Его лицо алело от возбуждения. — Это произошло с животными через два года после первого взрыва. При этом надо учитывать, что от базы до полигона не более трехсот километров.

— Может здесь место имеют совершенно другие причины? Например, местного характера, — предположил Том. Он хотел услышать максимальное количество версий, чтобы утолить свой журналистский голод.

— Не очень-то верится, — вновь вступил в разговор архитектор. — В природе долгое время ничто не меняется. Пустыня осталась прежней. Небо, солнце, горы — все как раньше. Был только взрыв.

— И будет новый, — ввернул Телингтон.

— Да, — согласился Том. — Это правда. Но могут быть и простые случайности. Мутанты пугали людей постоянно. Где-то их было больше, где-то меньше. Зачем же сразу все валить на атом?

— Лишь только затем, что мы, уважаемый мистер Редерсон, ученые, — спокойно ответил Макгредер. — Конечно, мы знаем о том, что миром в равной степени правят и закономерности и случайности. Но за неимением научных объяснений мы вынуждены оперировать фактами. Возможно, мы грешим узостью взглядов, но в тоже время отдаемся полностью уверенности в том, что использование атомной энергии лишь подтвердит в дальнейшем наши выводы. Кроме этого, есть подозрение, что человечество еще абсолютно не готово использовать такое мощное средство, как атом. Мне это напоминает дикарей, которые бегали по доисторическим лесам, и, подняв с земли палку, использовали ее в качестве оружия, и лишь потом, спустя многие столетия, научились ее применять как строительный материал и рычаг.

— Вы хотите сказать, что мы используем атом не так, как следует? — спросил Том. — По-моему, не так уж и плохо использовать его для начала как оружие. — Он отодвинул от себя пустую бутылку. Чувство сытости слегка хмелило сознание. — Хотя мне очень нравятся ваши доводы Тед, но я не вижу пока другого, более эффективного оружия, чем атомная бомба. Я видел войну, и был свидетелем сотен трагедий, о которых я бы не решился рассказывать за этим столом, и вообще. Это страшно. Была бы эта бомба тогда, в тридцать девятом году, сбросили бы ее на голову Гитлеру, и делу конец! Возможно, ваши рассказы об ужасах последствий атомной бомбардировки имеют под собой основу — об этом, вы абсолютно правы, судить будущим поколениям, но они, пожалуй, будут не столь страшны, как концлагеря Бухенвальд, Заксенхаузен и Равенсбрюк. И не было бы, в конце концов, миллионов жертв! Вот в чем гуманность…

— Вы упускаете самое главное…

— Что? — Редерсон повернул голову к Телингтону.

Биолога нисколько не волновал его порыв. Не глядя на Тома, он усердно выуживал из консервной банки остатки паштета. Такое демонстративное невнимание зацепило самолюбие Тома: он говорил о том, что было на самом деле, о том, что видел собственными глазами, о том, что пережил — о главном, черт побери! А где мог рассмотреть этот худосочный хлыщ свое "нечто главное" отсюда, за тысячи миль от фронтового пекла, когда лишь изредка отклеивался от дармовой банки консервов?..

— Что же "главное" я упустил? — сдерживая гнев, повторил свой вопрос Редерсон.

Ученый отставил банку и неторопливо облизал пальцы:

— То, что Гитлер не дурак, как многие хотят думать. Идиот не смог бы подмять под себя всю Европу, часть Африки, и доставить массу серьезных неприятностей более сильным державам. Объединились бы эти державы против него своей мощью, чтобы победить, в том случае, если бы он оказался законченным болваном? Нет.

Биолог победно взирал на Редерсона, который в ответ корчил саркастические гримасы.

— Но он-то действительно дурак! — не выдержал Том. — Разве мог умный полководец начать войну сразу со всеми, не имея для этого достаточной сырьевой и промышленной базы!

Теперь пришла очередь кривиться Телингтону:

— Не утомляйте меня идеологией. В Вонючем городе она никуда не годна… Вы смешали в кучу и стратегию и политику. Это верхняя правда, та, что на поверхности. На самом же деле, как мне думается, причина совершенно в другом: у фюрера не было иного выбора, но это не касается темы нашего разговора…

— Вот как — не касается?

Рик не обратил никакого внимания на язвительную реплику.

— Все дело в другом… Дурак — это посредственность, а Гитлер — личность, не посредственность. Пройдет не так много времени, и многие будут вынуждены это признать. Вам не нравятся мои слова?

— Более чем!

— Но не вам судить, как, впрочем, и мне, об истинном положении дел в современном мире. И, возвращаясь к нашему прежнему разговору, скажу, что вы упустили такую деталь — не знаю: по умыслу, или нет, — он дружелюбно улыбнулся, демонстрируя, что ссориться не расположен, но тут же стал серьезным. — Разве мог Гитлер идти войной против всего мира, не имея в рукаве козырной карты? Уверен, он знал, что делает. Эти легендарные "ФАУ" были лишь ступенью к полной победе. Кто знает, может то, что здесь завтра взорвется здесь силой солнца, вовсе не принадлежит ни американцам, ни русским, а только немцам.

Биолог замолчал и стал собираться: натянул высокие резиновые сапоги, длинный прорезиненный фартук, взял перчатки.

"А он ведь прав, — думал Том, наблюдая за сборами ученых — к Рику Телингтону присоединились и остальные, экипируясь по его примеру. — Глупо думать, что Гитлер, стремясь к порабощению человечества, рассчитывал только на мощь своих танковых дивизий. И хорошо сказано о палке… Кажется, у этих ребят больше оснований для таких выводов, чем у меня. Их уверенность в выводах начинает меня пугать — просто стыдно признаться, что не знаешь, чего именно боишься. На фронте проще: сидишь в окопе во время артобстрела, ни жив ни мертв от страха, но знаешь его причину — рои осколков в секунду могут изрешетить тебя, и прекрасно знаешь, что единственная защита — это окоп или блиндаж… Здесь же не знаешь ни о чем, и от этого еще страшнее".

Ему протянули пакет с прорезиненой амуницией.

— Это защитит вас от грязи, — прокомментировал архитектор и посоветовал: — И постарайтесь держать оружие под рукой. Бешенство в городе. Больные животные срываются с привязей и нередко нападают на людей. Незачем еще одна трагедия.

Редерсон оделся и, следуя совету, нацепил ремень с пистолетом поверх резинового фартука. Остальные достали из шкафа многозарядные карабины.

— Не люблю, когда остаются неясности, — сказал Том, когда все были готовы к выходу. — Боюсь, что больше нам никогда не увидеться и не поговорить всем вместе.

— Что вас интересует? — спросил Вильсон, проверяя оружие.

— С чего вы взяли, что атом используется не так, как следовало бы? Я принимаю, что атомная бомба, атомный реактор — это не тот путь. Но принимать и понимать — это совершенно различные вещи.

Все трое переглянулись с таким видом, словно решали: выкладывать все начистоту, или… Вновь Том почувствовал удар по своему самолюбию. Ему не доверяли. Впрочем, здесь ничего необычного не было: он человек новый и временный, только совсем немного пострадавший от Нормана Фридбаха; но его успокоили, проявив солидарность, но незачем посвящать его во все остальное. Профессиональное чутье Тома пострадало еще больше. Он понимал, что тайны есть, и какие-то особенные, но ему их не увидеть, как собственных ушей. Не скоро можно будет успокоиться. Очень не скоро, если не удастся найти иные пути удовлетворения своего любопытства.

За Макгредера ответил Вильсон. В его тоне чувствовалось недовольство:

— Тед говорил о том, что атомная бомба или ядерный реактор — это самый примитивный способ использования атомной энергии. На данный момент пока неизвестны другие сферы применения атома, кроме уже названных, но хочется верить, что именно он выведет человека в дальний космос.

— Фантастика, — сыронизировал Том.

— Пусть так, но все когда-то начиналось с фантастики. Вас что-то еще интересует?

"Он становится колючим, — заключил Редерсон, отдавая должное собеседнику, сумевшему дать исчерпывающий ответ ни о чем. — Мой нос держит верный след". И спросил:

— Фридбах, по пути сюда, рассказывал о каких-то галлонах ностальгии.

Он понял, что сказал глупость, когда остальные едва не покатились со смеху.

— Я понимаю, что мой вопрос невежествен, но…

— Успокойтесь, пожалуйста, — утирая слезы, произнес Вильсон. — Вас никто не хотел обидеть. — Он с трудом сдерживался, чтобы вновь не рассмеяться. — Все дело в духах, которыми пропитываются наши маски. Шедевр парфюмеров носит название "Ностальгия", и его действительно закупают галлонами.

Работать пришлось долго. Хотя Редерсону досталось не самое сложное ее часть. Кинокамеры были уже установлены без его участия в специальные, отлитые из сверхпрочного бетона тумбы. Оставалось только правильно установить саму камеру, проверить ее работу и выбрать в видоискателе план будущей автоматической съемки. Иногда в бетонных тумбах было установлено по несколько камер, которые снимали один и тот же план по очереди, включаясь каждая в тот момент, когда у предыдущей заканчивалась пленка или разряжался аккумулятор. В таких тумбах работать было труднее всего: маленькое пространство было сплошь забито оборудованием, и требовалась особая сноровка, чтобы делать свое дело и нечаянным движением не повредить ничего. Ко всему прочему, изматывала духота. Маска на лице пропускала мало воздуха, и он сам предельно был насыщен парами духов. Кружилась голова, тело взмокло и горело под резиной верхнего облачения, но снять его не было возможности — вокруг было довольно много грязи после животных. Приговоренных животных. Редерсон снял перчатку и отер пот со лба, одновременно покачивая головой в унисон своим грустным мыслям. То и дело со всех сторон, из домов, подвалов доносились крики, стоны, лопотание, хрюканье и звон цепей. Ему было жаль узников, но не из-за их завтрашней участи, а из-за их настоящего положения. Неизвестно, сколько времени они томились в своих камерах, страдая и умирая от зноя и жажды. Закончив с очередной тумбой, Редерсон садился в джип, водитель которого дергал рычаг переключения скоростей, и они катили к следующей.

Работа близилась к завершению. Объезжая пригород, Том заметил выложенный из белого камня прямо на земле круг с крестом в середине. Знак был достаточно велик, чтобы его можно было заметить с большой высоты. Водитель джипа пояснил, что это цель для бомбометания. В этот круг должна завтра упасть бомба. От цели до города было не более полутора километров.

Оставалось проверить еще несколько тумб, и джип не спеша катил по улице в тени высотных зданий, где можно было наслаждаться относительной прохладой. Машина петляла по ровной дороге, объезжая рыжие зловонные и подсыхающие лужи и густые ручьи, вытекающие из домов. Том плотнее прижал к лицу маску, ощутив неприятную тяжесть в желудке, когда вспомнил собственное утреннее состояние у трапа самолета. За поворотом он увидел недавних знакомых. Ученые сидели на бордюре, курили и о чем-то беседовали. Заметив Тома, они переглянулись и тяжелыми взглядами стали смотреть на приближающийся к ним автомобиль. Не надо было быть провидцем, чтобы понять, что они не рады его видеть, но Редерсон, словно не замечая недружелюбия, подошел к ним.

— Здесь можно снять маску, — сказал Вильсон, но Том не сразу решился последовать совету.

— Снимайте, снимайте, — уверенным тоном настаивал архитектор. — К вечеру поднимается ветер. Скорее всего будет дождь. Мы сейчас на Зеленой улице, которая пересекает город строго с запада на восток, а ветер западный — он-то и уносит отсюда вонь.

Воздух был относительно чистым. Примеси зловония было очень мало, и можно было без опаски дышать полной грудью.

— Сигарету? — предложил Телингтон.

Том, поблагодарив, отказался. Он заметил рядом с биологом что-то продолговатое, накрытое простынею. Белая ткань в некоторых местах пропиталась бурой кровью. По очертаниям предмет под простыней, напоминал человеческое тело, но точнее рассмотреть было невозможно — зоолог старался прикрывать его от взгляда Тома собой, делая это как бы невзначай.

— Бешенство? — спросил Том. — Обезьяна? Большая же, однако…

Тройка смотрела на него какими-то странными глазами, от которых начинаешь чувствовать себя без вины виноватым.

Вдруг, сильный порыв ветра сорвал с тела простыню, и она полетела, зацепившись через несколько метров за брошенный моток колючей проволоки.

— Черт! — выругался Рик Телингтон и побежал за тканью.

— Я же тебе говорил: привали камнями! — без особой злости сказал ему вдогонку Вильсон.

Это был труп солдата, лежащий лицом вверх. Тело было изгрызено так, словно его, не переворачивая объедали сверху, начиная с головы и завершая ногами. Обгладывали, как початок вареной кукурузы, с той лишь разницей, что последний обкусывают со всех сторон, но не трогают сердцевину. Этого же беднягу ели полностью: с одеждой, обувью, экипировкой, костями. Рядом лежали откушенная каска и перекушенная в середине винтовка.

Том не мог отвести взгляд от изуродованного тела, когда же простыня легла на место, его второй раз за день стошнило. Подошел Вильсон и протянул флягу:

— Выпейте. Побольше. Не надо было вам сюда подходить.

Во фляге был бренди. Том сделал три больших глотка. Спиртное успокоило желудок, стало намного легче.

— Что это? — Том неуверенной рукой показал на тело.

— Сами же видели, — с неохотой ответил архитектор. — Не надо было сюда подъезжать. Больно хорошо у вас получается блевать. Как же вы на фронте выдерживали?

— Там такого не было, — сказал Том и вновь глотнул из фляги. Фартук Вильсона был испачкан кровью. — Страшно, но не так.

Его взгляд снова приковало тело под простынею.

— Я-то думал, что там похлеще, — сказал Рой.

— Да, — согласился Том. — Но там не едят убитых вместе с каской и ботинками…

Архитектор резко отобрал у него флягу и нехорошо сказал:

— Вам показалось.

Редерсон оторопел, но потом решительно подошел и стянул ткань с трупа.

— Это мне показалось?

Телингтон забрал у него простынь и накрыл ею тело.

— Да, парень, тебе показалось, — повторил Вильсон. — Так тебе и многим другим будет лучше… На беднягу напали обезьяны. Сошли с ума от жары.

Том подскочил к нему и свалил ударом в живот. Остальные вскочили, но остановились, когда Редерсон выхватил пистолет и направил в их сторону.

— Стоять! — приказал он. — И бросьте винтовки! Живо!.. Вы все здесь сошли с ума от жары! Льюис! — позвал он водителя, который безучастно наблюдал за всем из машины.

Солдат подошел и с опаской покосился на труп:

— Да, сэр…

Возьми этих болванов на мушку. Если вздумают шевелиться — стреляй.

Сам же пошел к машине, достал из своей сумки фотоаппарат и вернулся к телу, отбросил ногой простыню и стал фотографировать, стараясь не упустить ни одной детали.

Лейтенант, вы перешагнули границу, за которой начинаются большие неприятности, — угрожающе предупредил Вильсон.

— Рой, — обратился к нему Том, не отвлекаясь от работы, — если ты все таки открыл рот, может тогда объяснишь, что здесь на самом деле происходит? Мне не очень-то нравятся ваши пространные пояснения о "палке и рычаге"… Я страшно не люблю увиливаний от прямых ответов.

— Но прямых ответов нет! — с возмущением ответил Рик.

— Заткнись, — приказал биологу Том. — Я, кажется, спросил Вильсона. Рой, так может потрудишься рассказать?

Он закончил фотосъемку и подошел к архитектору, который после удара продолжал сидеть на асфальте, массируя место, куда попал кулак репортера. Окровавленный фартук он снял и отбросил в сторону.

— Ну, так как, поговорим? Или мне еще раз пощупать твой животик?

Вильсон выругался и зло сплюнул, отвернув лицо. Он не собирался говорить вообще.

— Вчера таких было трое, — сказал солдат.

Его фраза была неожиданной не только для Редерсона: Телингтон с Макгредером переглянулись и с ненавистью во взорах уставились на Льюиса, архитектор вновь выругался.

— О чем это ты, Лью? — спросил Том. — Может, тогда ты просветишь меня, а то, кажется, я единственный, кто здесь ничего не понимает.

— Я о мертвом, господин лейтенант… Вчера погибло трое. Среди них был и мой дружок, земляк. Им повезло меньше, чем этому. Все, что от них осталось, можно было уложить на вот эту простыню и завязать узлом. Их поздно нашли.

— Где?

— В разных местах этого проклятого города. Двоих на Четвертой улице, а одного на Двенадцатой — моего товарища, Элвиса, значит.

— Чем они занимались?

— Тем, чем обычно: охрана, кормежка животных, уборка трупов…

— Кто их убил?

— Не знаю, сэр, — солдат, не отводя винтовки от ученых, пожал плечами. — Никто не знает.

— Ты видел их?

— Кого — ребят? Нет.

— Нет, тех, кто вот так вот убивает, — пояснил Том.

— Да, сер. Издалека только. Я стрелял по ним вместе со всеми.

— На что они, или оно, похоже? Или — на кого?

— Не скажу, сэр… Не могу объяснить.

— Хорошо, Лью. Спасибо. Иди в машину. Я тут еще потолкую с джентльменами и поедем дальше работать.

Солдат поставил оружие на предохранитель и бросил ее на плече.

— Сэр, они вам ничего не скажут, — сказал он с уверенностью, и добавил с презрением и злобой: — Это все их штучки. Натворили чертовщины, из-за которой уйма ребят погибла, а теперь хотят бомбу бросить, чтобы, значит, и следов не осталось.

Вильсон встал и стал отряхиваться.

— Он прав? — спросил его Том.

— Чушь!

Подошли Телингтон и Макгредер.

— Здесь мы абсолютно ни при чем, — мягко сказал Рик. Тед подтвердил его слова кивком. — Мы знаем, что солдаты так думают, но ничего не можем сделать, так как совершенно не знаем ничего сами.

— Если послушать — так прямо святые! — бросил водитель.

— Я сказал: иди в машину! — крикнул на него Том. — Это приказ, солдат.

Водитель ушел.

— Но хоть как-то объяснить можете? — настаивал Редерсон.

— Мы пытались за завтраком, — громко сказал Вильсон.

— Я рад, что вы заговорили человеческим голосом, — съязвил Том.

— Лучше ваш язвительный тон, чем кулаки, — в тон ему ответил архитектор.

— Но, простите, ваши "палки-рычаги" никак не вяжутся с этим случаем, — сказал в раздражении Том, и все, как по команде, посмотрели на труп. Простыню куда-то вновь унесло, и он своим видом заставлял от ужаса сжиматься сердце.

— Но пока это единственное объяснение, пусть и бестолковое…

— Достаточно, — остановил его Редерсон. — От этих бестолковостей меня начинает мутить. Кто об этом знает?

— Все, — просто ответил Макгредер, обыскивая собственные карманы на предмет спичек. В его губах торчала мятая сигарета.

— Кто — "все"?

— Все в Блю-Бек-форте, — уточнил за Макгрегера Телингтон, протягивая ему зажигалку. — Но строго приказано при посторонних не распространяться.

— Приказал Дарен? — догадался Том.

— Да. Только он остался после нападения этой твари живым. Были тут двое, которые не могли успокоиться, так полковник сделал из них дураков и отправил лечиться. Думаю, что нормальными они не скоро станут.

— Значит, на него "напала эта тварь".

— Да, его сумели отбить, но она успела вырвать у него из спины воттакой кусок, — Макгредер показал кулак. — Долго отходил.

— Высшему командованию докладывали?

Он увидел, как от удивления поднялись брови зоолога.

— Вы что! Кто же решится на такое — лезть вверх через голову Дарена. С ним это опасные игры.

— Ну, а сам полковник?

— Не знаю… Может и делал что-то. Как-то раз приехала комиссия. Одни психиатры. Донимали всех вопросами, но так и убрались ни с чем. Все держали с ними язык за зубами — кто же хочет оказаться в дурдоме? У меня, например, семья, два маленьких сына.

— Может, и у этого, — Том подбородком указал на труп, — тоже есть дети.

Макгредер потупил глаза.

— Мы здесь совершенно ни при чем, — он нервно закурил и отошел в сторону.

— Тед прав, — сказал Вильсон. — Это очень опасные игры. И я бы вам не советовал в них влезать.

— Бросьте вы свои советы, — недовольно, с укором бросил Том. — Гибнут люди, и неужели никто не пытается ничего предпринять? Я не думаю, что это началось только вчера.

— Нет, практически с самого начала строительства. Может быть даже раньше. На этом самом месте поселилось индейское племя, но оно ушло, предполагаю, что из-за этих же проблем. Выяснить причины никто не стремился. А в городе за последние шесть месяцев было около восьмидесяти смертных случаев, и за эту неделю они участились…

— И как это можно объяснить?

— Послушайте, Редерсон, — архитектор и не пытался скрыть недовольство. — Вы здесь всего несколько часов и уже пытаетесь получить ответы на все вопросы, которые мы задаем себе ежедневно. Но, повторюсь, ответов, простых, понятных, логичных, нет! Понимаете, нет!.. Вы хотите предположений? Извольте. Открывайте свою коробочку, — он постучал себя пальцем по лбу, — но не думайте, что все будет легко…

— Я постараюсь все понять, — успокоил его Том. — Если не пойму — запомню. Потом на досуге разберусь.

— Да, сколько угодно, уважаемый мой мнемоник[6]!..

Они вздрогнули, когда где-то рядом раздалась беспорядочная ружейная пальба. Все схватили свое оружие и завертелись на месте, стараясь определить, откуда доносится звук выстрелов.

— С Четвертой улицы! — бросил Вильсон и побежал, заряжая на ходу винтовку. Остальные последовали за ним. Редерсон вскочил в машину и через несколько секунд догнал бегущих.

— Залезайте! — крикнул он им.

Через минуту они были на месте.

Вся улица перед одним из высотных домов была заполнена солдатами, которые в спешке стреляли куда-то вверх. В короткие интервалы между выстрелами раздавалась брань. Джип остановился, и его пассажиры, не соскакивая на землю, открыли стрельбу.

Том поднял голову, чтобы рассмотреть то, во что с таким остервенением стреляли собравшиеся.

Высоко вверху, в проеме между небоскребами, метались какие-то живые существа. Их было около десятка. Большая высота не позволяла рассмотреть их детально. Своими очертаниями они напоминали орлов-падальщиков[7], которые в огромных количествах обитали в городе и его окрестностях, но эта схожесть была только первым впечатлением. У орлов крылья более грациозные, с плавными линиями, развернутый широким веером во время полета хвост, маленькая голова. Эти же животные, на самом деле, были в два-три раза больше птиц и летали если без орлиной пластики, то с невообразимыми скоростью и маневренностью: то застывали в воздухе со сложенными крыльями, то кувыркались через голову, как голуби-турманы, бегали по воздуху, переставляя в пустоте огромные уродливые ноги — не лапы, а именно ноги, очень напоминающие человеческие, но более короткие. Огромные, угловатые крылья с локтями-руками яростно хлопали по воздуху с такой силой, что иногда перекрывали хлопками ружейную пальбу. Воздух рассекал и непрерывно хлестал по ногам длинный, утолщенный на конце хвост. Иногда можно было рассмотреть, как существо, размахивает еще какими-то конечностями, очень похожими на руки. Головы у чудовищ были крупными и с сильно вытянутыми вперед мордами. Кроме оглушительных хлопков, с высоты доносилось низкое, глухое и пугающее рычание.

Том сидел в машине, не в силах отвести глаз от невиданного зрелища. Он опомнился через минуту, схватился за пистолет, но потом разочарованно опустил его обратно в кобуру — на таком расстоянии тот был совершенно бесполезен. Винтовки у Редерсона не было. Оставалось наблюдать за стараниями остальных.

Вдруг одно из крылатых существ пронзительно вскрикнуло. Этот крик болью отозвался в ушах. Один из солдат на улице упал. Закачалась и машина, когда в ней, лишившись чувств, поник Макгредер. Существо крикнуло еще раз, и в толпе солдат повалилось еще несколько человек. Остальные, шатаясь словно пьяные, только усилили стрельбу. Редерсон также едва не потерял сознание — крик существа разрывал мозг сильной болью, которая затуманивала зрение, оглушала и лишала возможности думать. Необходимо было иметь стальную волю, чтобы справиться с этим опасным дурманом. Некоторые из солдат побрели по улице, как автоматы, волоча за собой за ремни и стволы винтовки.

Том взялся было за винтовку зоолога, но бросил ее, вспомнив о фотоаппарате. За минуту он успел использовать всю пленку. Схватился за кинокамеру, но обнаружил, что там не заведена пружина лентопротяжного механизма. Он открыл ключ и в лихорадочной спешке стал заводить механизм, молясь, чтобы на все хватило времени.

Подъехал еще один джип с солдатами и установленным на нем крупнокалиберным пулеметом. Стрелок открыл огонь еще до того, как машина остановилась. Пули сначала ушли в сторону от летающих существ, пробив воздух широким веером над самыми головами стреляющих солдат и выбив куски бетона и искры из домов, но затем длинными строчками взлетели ввысь, воткнувшись смертоносными жалами в диковинных животных. Одно из них, перевернувшись в воздухе, спикировало на стену небоскреба. Со звоном осыпалось разбитое стекло. По толпе солдат разнеслось ликование.

Кричал и прыгал от радости на автомобильном сиденье Льюис, но Том не разделял его радости. Он знал, что за этим последует. Он сильным рывком усадил солдата на место и закричал:

— Назад!!! Жми!!!

Ничего не понимающий водитель судорожно вцепился в руль и надавил на акселератор. Автомобиль рванул с места, валя с ног продолжающих стрелять Телингтона и Вильсона прямо на Тома, и задним ходом помчался по улице.

— Поворачивай, Лью!!! Поворачивай!..

Джип жалобно заскулил резиной колес и, едва не опрокидываясь, свернул на перекрестке на другую улицу, и тут всех накрыло разбивающим сознание криком…

Кричало не одно существо. Задымился асфальт. Заволновался воздух. От стен домов, словно поп-корн от горячей сковороды, стали отскакивать куски штукатурки и каменная облицовка. Везде вылетели стекла. Что-то ухнуло, и со снопом огня и плотным дымным облаком на перекресток выбросило искореженный джип с укрепленным на нем пулеметом и изувеченных тела людей.

Автомобиль Редерсона еще некоторое время медленно катился по улице, потом уперся в столб и заглох. В машине неподвижно лежали четыре человека.

Первым пришел в себя Том.

В голове бурлила боль и оттуда разливалась по телу, при каждом, самом незначительном движении разрываясь огнем в мышцах. С непрерывными стонами и вскриками он выбрался из машины и зашатался на широко расставленных ногах, охватив руками голову. Он открыл глаза. Темно-красная пелена покрывала мир и сверкала ослепительными вспышками при моргании. Борясь с болью и слабостью, Том осмотрел остальных в машине. Все были живы, но без сознания. Из ушей Льюиса тонкими струйками стекала кровь, затылок Телингтона тоже был весь в липкой крови, лицо Вильсона отекло и побагровело.

Редерсон достал из своей операторской сумки кинокамеру, нашел в ее видоискатель перекресток с опрокинутым джипом и стал снимать. Его шатало, и он, скрипя зубами от боли, заставлял себя идти ровно, но это удавалось с большим трудом. От напряжения боль в голове усилилась. Закончив с перекрестком, Том опустился на дорогу и сидел, понурив голову, некоторое время, набираясь сил и успокаивая боль, потом поднялся и пошел туда, где еще совсем недавно раздавалась стрельба, а теперь стояла плотная пугающая тишина.

Он снимал все. Каждое тело. У всех выскочившие из орбит глаза. Неимоверно раздувшиеся тела с облезающей кожей, рваные раны — бескровные, дымящиеся, с торчащими осколками костей. Согнутые, рыжие от окалины стволы винтовок, обугленные приклады. Дымящийся бетон. Кучи оплавленного стекла. Тишина. Только оглушительный стрекот камеры, эхом ударяющийся в стены слепых, с выбитыми стеклами домов. На том месте, где стоял автомобиль с пулеметом, обрывок ткани, влажные, шипящие пеной на черном, блестящем жидкой смолой, асфальте куски человеческого тела. По черному пятну смолы, с тихими хлопками, пробегали огненные змейки. Невыносимый смрад горелого мяса, и еще чего-то кислого, обжигающего нос и гортань.

Стрекот смолк. Том посмотрел на шкалу кинокамеры: вся пленка была израсходована. Он пошел обратно к машине. Боль к этому времени утихла, но он чувствовал, что с каждой минутой слабеет: он не ощущал ее в теле, а как бы вне его, как нечто, что мешало двигаться.

Навстречу бежала большая группа солдат…

— Нет ничего, что заставило бы беспокоиться за ваше здоровье, а тем более за вашу жизнь, — сказал долговязый врач, закончив осмотр. — Всего несколько синяков, которые пройдут бесследно и без последствий через семь-десять дней.

Редерсон слез с кушетки и стал одеваться. Прошли четыре часа после всего случившегося на полигоне в Восточном городе, но он по-прежнему чувствовал слабость, но теперь она воспринималась, как сильная усталость. Она уже не была такой вязкой, но сладкой истомой наполняла каждый мускул тела. Головной боли не было вообще, а на несмолкающий звон в ушах можно было не обращать внимания.

— Ваше состояние напоминает легкую контузию, — сказал доктор, протягивая бланк рецепта. — Поэтому не рекомендую сильных физических и нагрузок. Все остальное вы найдете в рецепте. Всего доброго… Меня ждут остальные пострадавшие из города.

Он дружески улыбнулся, когда Том выходил из санчасти форта:

— Не болейте!

— Хорошо, док.

На улице стоял генеральский джип. Заметив Редерсона, водитель подбежал к лейтенанту:

— Генерал приказал справиться о вашем самочувствии и просил узнать: не будет ли вам угодно присоединиться к остальным офицерам в клубе?

Вместо ответа Том залез на сиденье. Негоже было отказывать генералу, после такого дипломатического хода с его стороны. Кроме того, было бы очень интересно узнать, как Макартур отнесся к кинофильму и фотографиям. Том помнил, как несколько раз терял сознание в лаборатории, когда занимался печатаньем снимков и проявкой пленок — голову разрывал все тот же чудовищный крик странных существ. О ЧП[8] Макартуру доложили сразу, поэтому он не стал медлить с просмотром документов, взял пакет с пленками и фотографиями и последовал в кинозал, приказав никого не впускать, а Тому — немедленно показаться врачу.

Они подъехали к клубу, который представлял собой обыкновенный дощатый барак, каких в Блю-Бек-форте было полно: использовали их в качестве казарм, складов, столовых… Над длинным навесом, у входа в барак играла неоновым светом надпись:

ОФИЦЕРСКИЙ КЛУБ

А внизу, красной краской, было дописано:

Вход только для белых и офицерских чинов

С удивлением и радостью он увидел большую группу военных, стоящих возле крыльца клуба. Все были одеты в парадную форму. Среди них было немало офицеров. Клубы табачного дыма медленно поднимались вверх, обволакивали неоновый свет и таяли в знойном ночном воздухе.

Все головы дружно повернулись в сторону Тома. Толпа дернулась, качнулась и нахлынула. Чтобы не быть раздавленным, Редерсон вскочил на капот машины и оттуда пожимал протягивающиеся к нему руки. Море глаз на белых, покрытых загаром, и черных лицах, смотрело на него с радостью. Он тонул в улыбках. Все что-то говорили, с чем-то поздравляли, но он не мог ничего разобрать из-за невообразимого галдежа, и в ответ только бестолково улыбался и продолжал пожимать руки.

Кто-то влез к нему на капот. Том узнал своего утреннего знакомого, рядового Джейсона Кона. Солдат поднял руку, призывая всех к тишине. Через несколько секунд толпа притихла. Стало понятным, что Кон обладал на базе определенным авторитетом.

— Вы мне напоминаете кур на ферме моего папочки, — сказал он собравшимся, — кудахтанья вволю, а яиц нет.

— Не говори лишнего, Джей, — бросил кто-то. — Мы же можем и обидеться!

— На кого — на кур?

— Нет, на яйца. Неприятно думать, что ты считаешь нас скопцами!

Толпа дружно рассмеялась.

— Я рад, что ты у себя что-то нашел, — сострил в ответ Кон. — Теперь бери свою находку и топай в клуб — девочка тебе достанется! Остальные за ним, но…

Он еще раз поднял руку.

Вновь все умолкли.

— Просто по-свински поступаем, ребята, — сокрушенно произнес он.

— Ты снова о ферме своего дорогого папочки?

— А куда денешься, сынок? Приходится… Свинья ест свой корм, добреет во все стороны, а не благодарит кормильца до тех пор пока он не пустит ее под нож, а до того она только чавкает и хрюкает… Вот ты, — он указал на кого-то, — весь блестишь от того, что слюной обляпался…

— Но-но!..

— Вот тебе и "но-но", парень. Утрись… Размечтался притянуть к себе бутылочку и девочку, и прикладываться то к одной, то к другой.

— Тебе бы, Кон, не в армии служить, а рекламой заниматься: у меня уже больше нет сил тебя слушать — слюна так и валит.

Хохот качнул толпу.

— Давай выкладывай, что задумал и пора за дело браться!

— Какой шустрый! — мотнул головой Джейсон. — "За дело браться"… Дел-то у тебя точно прибавилось — только бы за ночь управиться…

— Это точно, Джей… С твоей болтовней можем и не управиться. Так что завершай это дело и пошли.

— Эк, какой быстрый!.. А вот задай себе такой вопрос: стою я, значит, весь такой красивый, напомаженный, наглаженный, надушенный — прямо мед для девочек, и где — в самом офицерском клубе!.. и готов танцевать, топиться в виски, ну, все такое, что положено на хорошей вечеринке, а кто же мне это все позволил: такую красивую жизнь?

— Как — кто? — спросил кто-то удивленно. — Известно же — лейтенант Редерсон!

— Правильно, — согласился Кон. — И ты думаешь, раз поперли толпой, как бараны…

— Опять ферма

— …чуть не раздавили, нагалдели полные уши, ручку пожали и на этом все? Я спрашиваю: так ли надо благодарить?

— Не-е-е, — загудели собравшиеся.

— А как?

— Ну, я лейтенанту стаканчик налью, девочку уступлю…

— Щедр!.. Очень щедр, — похвалил Джейсон. — Хорошо мыслишь, но не правильно, парень… Нас здесь во-он сколько, а лейтенант один — он не выпьет столько, да и девочек ему столько не надо… А, лейтенант? — Он вопросительно посмотрел на Тома.

Редерсон согласно кивнул в ответ. Он уже стал понимать, что к чему.

— Мы же не свиньи? — с наигранной суровостью громко спросил Кон.

— Нет! — дружно ответили все.

— Мы умеем быть благодарными?

— Да!!!

— Качай лейтенанта!.. Неси в клуб!!!

Это уже кричал не Джейсон, но какая была разница!.. Стараясь спастись от бремени славы, Том хотел убежать, но десятки сильных рук схватили его, подняли в воздух и понесли, постоянно подбрасывая. Он смеялся и взвизгивал, когда взлетал и падал, и еще больше от этого смеялся, уже задыхаясь. В клубе его встретили военным маршем, который исполнял оркестр из надутых щек, ложек, стаканов, бутылок и гребешков. Крики, смех. Веселье.

Его усадили за стол рядом с Макартуром.

— Я же здесь ни при чем, — сказал он генералу, стараясь справиться с одышкой.

— А кто? Вы, Том, и только вы!

Внутри клуба в несколько рядов стояли чистенькие столы, расставленные так, чтобы в центре просторного зала оставалось место для танцев. В противоположном от входа конце барака, утопая в свете неимоверного количества ламп, блестя стеклом бутылок и стаканов на полках, находился бар, обслуживаемый проворным и услужливым солдатиком. Рядом, под зелеными, низко свисающими абажурами светильников, стояли два бильярдных стола, четыре для карточных игр — все обито новым зеленым сукном. У стены стоял музыкальный автомат, на нем аккуратными стопочками лежали пластинки, которым не хватило места в музыкально-механическом нутре машины.

Заиграло банджо. Несколько губных гармошек затянули переливчатую и ритмичную мелодию. Кто-то ударил по гитарным струнам, а кто-то просто по стулу, как по барабану. Стали танцевать: по-медвежьи неуклюже, неловко, но не стесняясь. Кто-то в лад музыке запел, перебивая каждый куплет скороговоркой. Многие из стишков сочинялись тут же, с удивительно лихим остроумием. Том множество раз видел подобное, еще до войны, разъезжая с кинокамерой по провинциальной Америке, снимая жизнь настоящих американцев, их труд на фермах, полях, быт. И тогда он удивлялся могуществу этих людей! С утра до позднего вечера они умывались потом, глотали пыль, выращивая, обрабатывая и собирая урожай, ухаживая за скотом. Он вглядывался в их красные, обезображенные хронической усталостью лица, стараясь хотя бы краем глаза засечь, увидеть момент надрыва сил, но проходил вечер, играла губная гармоника, стонала гитара, подбивало ритм банджо, и людские лица, цветы жизни, распускались в цветении счастья, становились живыми и яркими, одаривая и заводя окружающих звенящим и простым весельем. Танцевали, целовались, любились и дрались, чтобы до дна израсходовать остатки энергии в своих живительных сосудах жизни, чтобы наполнить их новой, до краев и расплескать их в завтрашних заботах и событиях. И сейчас, сидя за столом в клубе форта, он смеялся до слез, подпевал, и, опять же, был пленен неисчерпаемой мощью человеческого духа и жаждой жизни, понимая, что никогда ему не уловить того момента полного опустошения и отчаяния, бессилия и обреченности, который если и существовал в мире, то не принадлежал этим людям только потому, что в это никто из них не верил.

Он хотел было выйти, чтобы достать из сумки кинокамеру, которая лежала в машине, но его перехватили по пути и втянули в круг танцующих. Какая-то красотка подскочила к нему, подобрала подол боков форменной юбки с, демонстрируя всем налитые силой и здоровьем упругие ляжки, положила ему на плечи тонкие руки и… Он не смог отказаться. У него не было желания этого делать. Его руки легли на ее талию, и он чувствовал ее горячее тело, которое переливалось и играло, призывая, и он от этой откровенности движений пьянел. Она дробно вытанцовывала стройными ножками, иногда вскидывая вверх и в стороны круглые колени, и вновь отбивала ритм каблуками неуставных туфель. Круг танцующих раздался, и они оказались единственной парой в его центре, кружащейся в танце, под восторженными взглядами собравшихся. Некоторые, аккомпанируя себе ладонями, приседали, чтобы рассмотреть ее ноги, и она, нарочно дразня, вскидывала колени как можно выше. Руки Тома скользнули вниз по фигуре женщины, легли на ее горячую гладкую кожу и чуть-чуть с нежностью сжали ее. Свист и одобрительные возгласы иногда заглушали музыку, но пара не бросала ритм и продолжала танцевать. Девушка оставалась серьезной и не отводила лица в сторону, как и положено было в этом танце. По ее щекам разлился пунцовый румянец и заиграл живым огнем. Ее глаза, карие, глубокие, впились в партнера и очаровали его пылкой страстью. Непослушная прядь каштановых волос выпорхнула из-под пилотки и прилипла к взмокшему виску. Непонятный, дикий, пожирающий мораль, жар охватил Тома, и он из последних сил удерживал себя от глупостей.

В зал выплеснулась песенка:

Лейтенант-то наш — герой!

За страну стоит горой:

Снимет камерой и глазом

Русских Вань и наших Тань,

Не оттянешь и приказом.

Все колыхнулось и затряслось в дружном хохоте.

Девушка вдруг запрокинула голову, рванула с шеи галстук, схватила Тома за руку и бегом потянула за собой на выход.

На улице было свежо. При полном безветрии шел дождь. Его струи загорались неоновым светом, отчего дождь казался ярким и цветным. Расстегнув верхние пуговицы форменной рубашки, женщина, оттянув ворот, ловила грудью дождевые капли.

— Убил ты меня, лейтенант, — тихо, с истомой в голосе, выдохнула она.

Он хотел обнять ее за плечи, но она сама обняла его и стала покрывать его поцелуями. Их губы встретились, жадно и страстно стали пить нежность друг друга…

Она отпрянула от него с одышкой, словно вынырнула из воды, и с хохотом вбежала в клуб, столкнувшись в дверях с Макартуром, прыснула в ворот и побежала дальше.

— Вот резвая! — с восхищением бросил ей вслед генерал. — А, Том?

— Что? — коротко спросил Том, только в этот момент освобождаясь от чар.

Макартур только слабо улыбнулся, достал из кармана трубку и стал неторопливо набивать ее табаком.

— Хорошо, — певуче, с расстановкой произнес он, вглядываясь в дождливую темень. — Знаешь, что в среднем в этих краях бывает только двенадцать дождливых дней в году? Местные индейцы верят, что если вымокнуть до нитки в ночной дождь при полном безветрии, тогда станешь силен над всеми нечистыми духами. Ты веришь в демонов?

— Нет, Дуглас. Я принимаю только материальное зло, которого более чем достаточно, и предпочитаю с ним бороться.

— Предпочитаешь? — почему-то переспросил генерал, потом закурил, щуря глаза от медленно расплывающегося в воздухе дыма. — Думаю, что тебе надо жениться…

Том коротко рассмеялся.

— Что смешного в моих словах? — ужалил его колючим взглядом генерал. — Я не люблю не семейных солдат — все они безрассудные герои!

— Что же в этом плохого?

— Войны надо выигрывать, а не погибать в них. В окопе должен сидеть не бездумный лихач, тешащий себя мыслью о посмертной славе, а солдат, думающий, как победить и остаться в живых. Можешь мне не верить, но я не люблю героев.

— Но у русских они в почете, — возразил Том.

— Но не в цене, — мгновенно вставил Макартур. — Это они от безвыходности: когда мало хороших командиров, побеждает солдатская смерть.

После этих слов воцарилась тишина. Два человека стояли на крыльце, слушая нежный шелест ночного дождя, вдыхая его аромат, смешанный с горьким табачным дымом.

— Хороша она — Таня, — сказал словно сам себе генерал.

Том тоже замечтался. "Войне скоро конец, — думал он. — Может и прав генерал — жениться самое время… Может сегодня сделать предложение? Вот так вот сразу — раз! Откажет — откажет, нет — нет", — но тут же убежал от этих мыслей, подсознательно опасаясь, что они подтолкнут его на поступок, и на миг вспомнил лицо Тани — застывшее в серьезности, в танце, прекрасное и живое… Оно смогло затмить собой прежнюю любовь, которая с этого момента стала прошлым, о котором не переживают, а только вспоминают.

— Как вам удалось уговорить полковника пустить солдат в офицерский клуб? — спросил Редерсон, с трудом заставляя себя думать о другом — образ Тани вновь появился в его сознании, и застыл там, словно высеченный из камня. — И где он сам? Я его не видел в клубе.

— Полковник Дарен — перевернутая страничка, — безразличным тоном сказал генерал. — Два часа назад он отбыл в Вашингтон, чтобы через неделю принять командование полком в Нормандии. Необъезженным мустангам место на фронте.

Макартур был в равной степени славен как своей дружбой, так и крутостью с нерадивыми и своенравными подчиненными. Виновных от его кар не спасали и прежние заслуги. Дарен пошел под пули и осколки, оставив после себя Восточный город — работу кропотливую и грандиозную.

— У полковника, наверняка, хорошие связи, — осторожно произнес Редерсон.

— Плевать я хотел на его связи! — чуть повысив тон, ответил Макартур и стал энергично выколачивать трубку о перила крыльца. — Его связи не спасут его от передовой. Сейчас не в моде отсиживаться по штабам — можно испортить карьеру. Дарен же — я внимательно изучил его Личное дело — карьерист, имеющий виды стать политиком. Будем считать, что я ему помог… Конечно, если будет настолько умным и осторожным, чтобы не подставить свою голову под немецкую пулю. Во Франции сейчас очень жарко. Немцы стараются изо всех сил сбросить нас в море… И какая разница: одним врагом меньше или больше? Это просто количество, по которому очень удобно отслеживать продуктивность своей жизни.

— Это как же?

— Очень просто, Том. Когда пытаешься сделать что-нибудь толковое, сразу обрастаешь недоброжелателями, как камень мхом. — И засмеялся: — Сейчас у меня их больше, чем когда-либо!

— Может это и не враги вовсе, — возразил Том. — а люди, которые стараются помешать сделать глупость?

— Когда делаешь глупость, вокруг тебя роятся одни "друзья", которые изо всех сил стараются помочь увязнуть тебе в дерьме по горло, — молвил с пресной улыбкой Макартур.

— У меня нет врагов, — сказал Том. — Есть, конечно, но они незначительны в своей способности навредить мне и в количестве…

— Ты еще молод для этого, — "успокоил" генерал, и с серьезной улыбкой добавил: — Впрочем, один влиятельный уже есть… Не думаю, что Дарен оставил без внимания ваш антирасистский шаг. Теперь это его маленький козырь в будущей политической деятельности. Ты, как известный оператор, окажешься очень удобной мишенью, в которую можно стрелять и получать взамен много шума.

Их разговор прервал рокот самолетных моторов. Пролетев низко над базой, машина скользнула светом фар по мокрым заблестевшим крышам бараков и домиков и утонула во тьме в направлении аэродрома. Вой двигателей в последний раз резанул шуршащую тишину и растворился в шуме дождя.

— Том, я внимательно ознакомился с теми материалами, которые ты доставил из Восточного. Дарену не делает чести то, что он долго скрывал это от командования. Разумеется, что во всем обстоятельно будет разбираться комиссия — я уже подготовил необходимый доклад в Вашингтон, но хотелось бы знать твое мнение.

Редерсон лишь пожал плечами. Он не мог сказать ничего определенного. Только подробно рассказал обо всем, что видел на полигоне, не без содрогания вспоминая детали пережитого.

— Впервые в жизни я столкнулся с тем, что мой мозг не в состоянии объяснить. В то же время не дает покоя мысль о том, что надо обязательно узнать, от чего или от кого погибли эти семнадцать человек?

— Восемнадцать, — поправил генерал.

Том вопросительно посмотрел на него. Он точно насчитал на месте трагедии пятнадцать трупов, добавив тех троих на джипе с пулеметом, которых разорвало на куски. Если он ошибался, можно было все уточнить, просмотрев еще раз отснятые ним пленки.

— Восемнадцать, — грустно повторил Макартур. — В санчасти скончался Льюис Керол. Водитель твоей машины.

У Тома от боли сжалось сердце.

— Я не знаю, что это было, — произнес он упавшим голосом. — Но оно может бросать бомбы и убивать звуком — это точно.

— Я тебе верю. Мне это все очень не нравится. Я просил у Вашингтона отложить испытания хотя бы на два дня, чтобы перевернуть вверх дном этот Вонючий город, но найти тех, кто виноват в этой трагедии! Но там, где политика, не очень охотно слушают солдат, Том. Сам знаешь — нам только приказывают… Я прошу тебя написать подробный рапорт, а утром захватишь фотографии и пленки и первым же рейсом отправишься в столицу. — И, предупреждая возражения, добавил: — Здесь ты свою работу уже сделал, и, как мне доложили, превосходно. Принимай это, пожалуйста, не как приказ, а как просьбу.

— Да, сэр, — ответил Редерсон, не стараясь скрывать обиды, но генерал сделал вид, что ничего не заметил.

— Теперь идем — нас давно ждут, — сказал Макартур, подталкивая его по-дружески осторожно ко входу в клуб. — Как киношник ты превосходен! Хотелось бы теперь узнать, каков ты рассказчик.

В клубе уже никто не танцевал. Тихо мурлыкал музыкальный автомат. За столиками сидели кучно, звеня стаканами, вполголоса обсуждая свои дела и проблемы. В середине зала стоял стул, накрытый, по-торжественному, белой тканью. Все ждали, и Том знал чего. Он поискал глазами Таню, но не нашел и сразу прошел к стулу. Но не успел сесть, как весь зал взорвался от шума: все бежали к нему, прихватывая с собой стулья и рассаживаясь плотным кольцом вокруг Тома, но потом, словно повинуясь чьему-то немому приказу, отодвинулись, расступились, уступая первые места женщинам и старшим офицерам. Макартура, как боевого командира, фронтовика и легендарного полководца, усадили в удобное кресло рядом с Томом, и он сразу запыхтел своей трубкой. Тому предложили сигареты, но он отказался к явному огорчению угощавшего, но только стоило Редерсону кашлянуть, чтобы прочистить горло, как ему со всех сторон ринулись десятки стаканов с напитками.

— Женщинам надо уступать, — произнес певучий и медовый женский голос. Стаканы с неохотой вернулись к своим владельцам, а вместо них появился большой бокал с пивом. Ее держала Татьяна. Девушка смотрела на Тома, едва заметно улыбаясь одними глазами. — Смелее, лейтенант!.. Это лучшее пиво… Извините, мой генерал, но сначала виновнику этой вечеринки.

Макартур лишь с наигранным разочарованием развел руками.

Том взял бокал и отпил, чувствуя, что быстро хмелеет, но не от напитка, а от жара внимательных женских глаз.

Не забыли поднести пива и Макартуру. Вытирая пену с губ, он похвалил угощение:

— Просто превосходное! Я что-то раньше не встречал такого. Что за марка?

— Об этом спросите нашего повара, — сказал кто-то. — Он варит его по собственному рецепту.

На него дружно и осудительно зашипели, как на того, кто выдал всеобщую тайну.

— Может ваш повар и самогонку делает? — спросил Макартур.

Также дружно все начали это отрицать. Генерал обвел всех строгим взглядом и добродушно улыбнулся.

— Так и быть — поверю вам, — промолвил он, и добавил, причмокивая: — А пиво действительно хорошее. Спасибо.

Все обернулись, когда в клуб вошли члены правительственной комиссии. Возглавлял шествие Клаус Рубен, Он, на манер Черчилля, играя губами с неприкуренной сигарой. Он был одет в легкий летний белый костюм, и его лицо светилось благодушием.

— Привет всем, — сказал он, поднимая в приветствии пухлую руку. — Вижу, что вы здесь неплохо устроились! Как настроение, ребята?

Присутствующие поспешили уверить его в своем хорошем настроении. Толпа еще немного расступилась. Поднесли кресла.

— Присаживайтесь, сенатор…

Он умостил свое пышное тело, расселись и остальные. По их мечущимся взглядам можно было определить, что чувствуют они себя не в своей тарелке. Гостей угостили пивом. Рубен жадно осушил свой бокал и довольно крякнул, протягивая посуду для новой порции.

— Уф-ф! — произнес он. — Это самое лучшее за сегодняшний день.

Бармен поднес ему на подносе новую порцию и требовательно добавил:

— С вас, сенатор, двадцать пять центов.

Рука Рубена застыла на полпути к желанному бокалу, а его глаза выкатились из орбит от изумления. Он покраснел.

— Что?!

Том заметил, как отвернулся в сторону Макартур, пряча улыбку. Сразу стало понятным, что это он заранее предупредил бармена о пристрастии сенатора к дармовщине. Интересно, как выйдет из этого щекотливого положения виновник пристального внимания остальных.

— Что? — уже мягче спросил сенатор. — Этот превосходный напиток стоит всего четвертак?

Он полез в нагрудный карман, достал банкноту крупного достоинства и небрежно бросил ее на поднос.

— Я угощаю всех! — схватил он свой бокал и кивнул бармену. — Работай, парень!

И зарычал, что должно было означать смех. Его поддержали аплодисментами и свистом. Ликование усилилось, когда на поднос легли деньги Питсона и Томпсона.

— Это на крепкие напитки, — прокомментировал сенатор Томпсон. Питсон лишь согласно кивнул, одарив присутствующих скупой улыбкой.

— Что-то нет веселья! — возмутился Клаус Рубен. — У нас завтра мир в кармане, а мы тут просто так сидим. Я хочу танцев, джентльмены!

— Немного позже, сенатор, — мягко, но непреклонно ответил Макартур. — Все здесь собрались, чтобы послушать лейтенанта Редерсона…

— Да? — удивился Рубен. — Он поет? А я не знал?

Хохот пронесся по залу.

— Не знаю, — с широкой улыбкой ответил Макартур. — Но, уверяю, что танцует он превосходно! Глядя на него было очень трудно удержаться, уверяю вас.

— Это правда, лейтенант?

Том скромно улыбнулся.

— Какая у нас армия! — воскликнул сенатор. — Может, и бомба не нужна?

— Хорошее оружие хорошим солдатам, никогда не мешало, — ровным голосом произнес Льюис Томпсон. Всем было известно, что его семье принадлежит концессия на изготовление и снабжение армии автоматическим оружием. Знаменитые автоматы "Томпсон" знал весь мир. — Если оно попадет в руки таким бравым солдатам, — он подбородком указал на Редерсона, — можно не опасаться поражения в любой войне.

Он держался ровно и просто. Его сильный, только слегка окрашенный эмоциями голос достигал сердца, наполняя души слушателей огромной энергией. И, кроме этого, он умел говорить, что было редкостью даже на сенатском Олимпе. Он никогда не заискивал и не заигрывал с аудиторией, на манер того же толстяка Рубена, любившего пересыпать свою путаную речь простословием. Может быть, глава Сенатской комиссии по вопросам национальной безопасности не всегда говорил истинные вещи, не угождал моде и настроениям, но своей манерой всегда умел заставить к себе прислушаться и обсуждать им сказанное. В нем угадывался политик-долгожитель, которому совершенно не была необходима реклама. Кое-кто пророчил ему президентское кресло, и вполне могло случиться так, как предсказывали. Скорее всего, он на этом посту не достиг вершин в налаживании международных отношений, но, будучи крайне прагматичным промышленником, досконально знающим дело и экономику, мог, как надеялись многие, укрепить захворавшую после Великой депрессии и в ходе войны Америку — американцы не хотели больше испытывать нужду и выживать, а хотели радостей достатка и процветания, и замирали возле своих радиоприемников, перешептываясь: "Льюис говорит! Наш Льюис!", как и о Президенте, нисколько не умаляя роль последнего в своих судьбах. Фамилии Рузвельта и Томпсона к концу войны все больше звучали с равной силой. И сейчас здесь, в клубе Блю-Бек-форта, на сенатора смотрели, как на бога, принимая как должное то, что он не бросил денег на поднос потому, что "парень знает, что делает!"

Когда Томпсон говорил, все остальные члены комиссии поникли, и более всех Рубен — сенатор недолюбливал своего коллегу за уже известные качества, но не мог предпринять против него никаких эффективных мер, так как все предпринятое могло сработать с эффектом бумеранга, разбив карьеру Рубена. С невообразимым по мощности авторитетом Льюиса Томпсона было опасно воевать, зная, что в любой момент сенатор может пустить в ход свою тяжелую артиллерию, которой не было у Рубена — капитал. Рубен сидел в кресле, жевал сигару и задумчиво мял пальцами свой четвертый или пятый подбородок. Его застывшее лицо говорило в немой злобе: "Черт бы побрал этого недоноска, райскую птичку, Томпсона! Он, наверняка, специально унизил мою роль, как главы комиссии, взяв слово первым из всех! Но что я могу сделать? Вырвать бы его поганый язык!"

— …Становится ясным и очевидным, что на руинах Третьего рейха начнет расти и развиваться новая цивилизация, — продолжал говорить Томпсон, время от времени поворачивая голову из стороны в сторону, пытая окружающих острым взглядом светло-серых глаз, — и как бы не хотелось современным политикам приписывать особое значение именно американцам в этой войне, надо прямо говорить, что первенство в победе над фашистской Германией принадлежит только русским. Наше запоздалое вступление в войну — это только торопливый бег вдогонку за призовыми венками славы. И долг американского солдата — успеть своим мужеством и геройством доказать, что он также заслуживает чести за свое стремление достичь мира, покончив с войной. Нам досталось мало этой войны, но не следует огорчать тем, кто желает настоящего мужского дела: ваших сил и знаний понадобится еще больше, чтобы вскоре после войны сделать нашу державу самой могущественной в мире. Это будет мирный труд, мирная служба. Русские уйдут домой, чтобы поднимать из руин свои дома, и главная забота о мире на планете ляжет на ваши плечи. Никто не сомневается, что последний день Гитлера уже не за горами, но после него будет появляться немало тех, кто на его примере пожелает растоптать и потопить в крови самое великое достижение человечества — демократию, право человека на свободы, которые уже сами по себе являются опасными для тех, кто мнит себя мировым поработителем и тираном. Необходимо защищать мир от них. Я повторюсь: это будет мирный труд, мирная служба, и добавлю: с оружием в руках. Достижения мира, будущую безопасность человечества, его судьбу будет защищать американский солдат…

Из комиссии только один директор Разведывательного управления не выглядел подавленно. Наоборот, он, как и все остальные, слушал с самым живым интересом, согласно, и, скорее всего, одобрительно кивая в тех местах речи сенатора, где тот тонко говорил о будущих задачах армии.

"Ловкач этот "вечно "довольный" всем Томпсон", — комментировал для себя Том. — Умеет настроить публику. Не знаю, кто как, а я понял, что американцам еще предстоит воевать. "Строитель мира!" Черт бы его побрал! И почему они его слушают, когда он просто вытанцовывает на их ущемленном самолюбии. Вот так Томпсон!.. Кроме того, он знает, о чем говорит, если так поддакивает этот серый кардинал Питсон. Скоро янки во все стороны будут брызгать своей кровью. И почему он отправил русских на покой? Тоже не нравится… Да и Стентону тоже — видно, Белый дом с самом деле хочет мира, а сенат — погреметь оружием. Рузвельт отслужил свое честно и полностью, вот и начинается пляска на чувствах "настоящих патриотов мира"…

— …Только "Заря в небе" сможет окончательно, раз и навсегда, раздавить еще в семени тех, кто мнит себя новым Батыем или Гитлером. От имени всех членов Комиссии по вопросам национальной безопасности я выражаю вам благодарность за ваш труд на благо мира. Вы первые, кто по-настоящему этого заслуживает, и вы первые, кто станет гражданами новой эпохи!

Под одобрительные возгласы сенатор Льюис Томпсон закончил свою речь, не выдав ничем своего удовлетворения тем, что сумел вызвать радость у большинства присутствующих.

— Теперь бы хотелось услышать уважаемого сенатора Рубена.

Макартур делал запоздалый жест — Клаус "не влез в "первый кадр".

Рубен поиграл сигарой в своих толстых губах, потом решительно выхватил ее изо рта и подался вперед, словно намереваясь встать, но остался в кресле.

— Разрази меня гром, — рявкнул он, — если мой уважаемый коллега Лью не прав! Просто до колик в печенке обидно, что такие славные ребята, как американцы, должны оставаться в тени. Этого не должно быть! "Заря в небе" не только испепелит всех ублюдков, которые только мечтают о новом мировом господстве, но и покажет всем остальным, насколько сильно американское оружие. Я первому же негодяю, который вздумает юлить и уговаривать всех оставаться дома возле своих теплых и ласковых женушек, когда такая дрянь творится в мире, оторву голову. Я лично заткну его вонючую пасть своей сигарой!.. — Он сделал характерный жест рукой. — Именно той сигарой, которую я завтра прикурю от славного огонька "Зари"! Вот так вот, ребята. Вы все мне очень нравитесь, и мы с вами, — он хохотнул, скаля свои крупные и желтые от табака зубы, — надерем кой-кому задницы. — Он откинулся обратно в кресло и добавил: — Я все сказал.

Том улыбнулся уголками губ. Сейчас ему сенатор понравился: в своей речи он не решился высказываться, по своему политическому обыкновению, против русских, обвиняя их в распространении коммунизма, и просто решил отлежать в тени Томпсона, не забыв при этом уличить того в двуличии. "Ох, и здорово же назвал его "Лью"! Решил наказать за собственную ужаленную гордость". — Том посмотрел на Томпсона, стараясь определить, насколько точно заряд Рубена попал в цель, но на лице сенатора, так же, как и у всех, слушал, был написан самый живой и неподдельный интерес.

— Господа сенаторы правы в том, что с послевоенным периодом придет не только благодать. — Это говорил советник Рузвельта, представитель Белого дома Том Стентон. Он решил не ждать приглашения, как и положено представителю правительства. — Но будущие проблемы решаются в будущем, а настоящие — сейчас. Очевидно, что есть немало охотников посягнуть на развивающиеся демократические принципы нового сосуществования в новом времени. Америку справедливо считают родиной демократии и свобод, и вполне ясно, что она кому-то кажется слишком красивой, богатой и могущественной. Это опасно. Поэтому настоящая наша задача — добиться стойкого равновесия двух основных сил в мире, для чего необходимы четкие границы, подальше от американских, но, одновременно, ближе к тем, куда полным шагом будет идти демократическое движение. Европейские государства практически полностью разрушены диктатурой гитлеризма — надо поднимать экономику и скажут: "Надо поднимать экономику. Не до демократии", и будут правы. Поэтому первейшая задача сегодня — добиться новых, безопасных для Америки, границ, выступить на защиту новых рубежей, пока наша демократия не пригодится на освобожденных землях.

"Кажется, он заговорил о разделе Европы с русскими. В Белом доме эта тема становится самой главной, — заметил Редерсон. — Сейчас должен упомянуть Макартура"…

— Сейчас наши вооруженные силы продолжают победоносную кампанию на французской земле. На плечах солдат лежит большая ответственность. — Стентон говорил эмоционально, громко, решительными и уместными жестами украшая свою речь. Он умел говорить. "Замечательная гарвардская школа дипломатии", — отметил с восхищением Том. — Через три дня наш боевой генерал Макартур отправится в экспедиционные войска. "Заря в небе" поможет ему увереннее чувствовать себя в боях, руководить таким сложным механизмом, как армия, которая под его профессиональным и опытным руководством дойдет победным путем до Праги, Польши и самого Берлина — к новым границам демократии.

Стентон замолчал и отступил в тень, давая понять, что сказал все.

Толпа взорвалась оглушительными аплодисментами.

"Этот-то, пожалуй, сказал даже круче Томпсона, — подумал Том, аплодируя со всеми остальными, но не сколько за проникновенность и убедительность слов оратора, а за их смысл: — Том дал понять, притом очень прозрачно, что "Заря" — оружие против русских, и, кажется, озвучил секретную директиву президента, адресованную Макартуру: успеть раньше русских в Польшу и Германию. Не даром же на него волками смотрят мастера тайного дела — Питсон и Рубен. Хорошая игра получилась: на стол сразу легли сильные карты! Кажется, я стал свидетелем зарождения нового политического противостояния. Интересно, чья возьмет? Но прав все-таки Стентон… Хотя и молод. И не очень-то похоже на то, что он сделал это из собственных соображений — в Белом доме всем управляет только Рузвельт".

Поняв, что выступления глав комиссий закончились, солдаты набросились на Редерсона с вопросами:

— Скажите, лейтенант, правда, что русские целый год воюют в валенках?

— Нет. Я такого не видел. Обувь у них не такая, как наша — это правда. Сапоги из грубой и прочной кожи. Очень практичная, так как очень много грязи. Бездорожье.

— Разве в России нет дорог?

— Дороги есть, но только ведь война не идет вдоль дорог. Кроме того, они разбиты снарядами, бомбами и тяжелой техникой.

— А зимой они бегают в длинных шубах, скатанных из войлока…

— Эти шубы называются шинелью.

— В них тепло?

— Наверное. Но я не пробовал.

— Еще бы не тепло! Там, говорят, такие морозы, что бензин замерзает, и технику на ремнях тянут сами солдаты…

— Такое я видел. Но только тогда, когда осенние дожди превращают полевые дороги в болота… И качество русского бензина таково, что он не замерзает при тамошних морозах.

— Я слышал, что когда у них кончаются патроны, они рубят немцев лопатами.

— Не уверен, что дело обстоит именно так. На русском фронте мне не приходилось встречать недостатка патронов. А лопаты в рукопашных схватках действительно используются.

— Еще им спирт дают пить перед боем, и они потом пьяными воюют.

— Ну, не то, чтобы вообще пьяными…

— Они все рыжие и здоровые!

— Разные. Как мы с вами.

— И черные у них есть?

— Не встречал.

— Правда, что на немецкие пулеметы они падают телом?

— Слышал о таком, но сам не видел.

— У них есть еще специальные женские батальоны, которые называются "Рязанские бабы"… Так, этих-то женщин немцы больше всего боятся и сразу отступают потому, что в эти батальоны набирают только вдов убитых на фронте комиссаров.

— Любопытно. Но я ничего об этом не слышал.

Он отвечал на град вопросов, удивляясь их абсурдности.

Тем временем в клуб вбежал посыльный в мокрой и блестящей от дождя накидке и, растолкав толпу, подошел и склонился над генералом, что-то шепча тому на ухо. Потом, с разрешения Макартура, то же самое он проделал с Питсоном и Томпсоном, которые после этого некоторое время сидели, бросая друг на друга полные изумления взгляды. Стало понятно, что вести были не из лучших. Но, кажется, никто из присутствующих, кроме Тома, не заметил этого. Скоро генерал, Томпсон и Питсон ушли.

— Правда, что комиссары носят красную форму с золотыми пуговицами?

— Нет. У них обыкновенная форма. В противном случае их бы быстро перестреляли немецкие снайперы.

— Русские комиссары — это что-то вроде наших капелланов?

— Очень похоже, но они все атеисты. И сейчас их называют политруками.

— Простите, как?

— По-лит-рук.

— Если они не священники, что же они тогда проповедуют?

— Ничего. Просто умеют убедить бойцов идти в атаку.

— Как это у них получается?

— Точно не знаю, но здесь имеют силу многие обстоятельства…

— Они разливают спирт в окопах противника?..

Дружный смех.

— Разумеется же, нет. Какая глупость!..

— Тогда как? Извините, но я бы не вылез из окопа, будучи трезвым, под огонь пулеметов, какой бы меня комиссар не уговаривал! Пусть сначала уговорит авиацию, артиллерию — они бомбят доты, а потом воюю я… Меня так учили, и я знаю, что это правильно!

— Но у русских тоже есть и пушки, и самолеты…

— Тогда зачем комиссары?

— Не знаю, но у них так положено. Они рассказывают солдатам о зверствах фашистов, о героях из других частей, чтобы не было страшно воевать.

— Они их просто злят, лейтенант!

— Ты прав.

— А что такое герой у русских? Вот мы говорим, что наш Макартур герой, и знаем почему, а у них?

— Человек, совершивший такой поступок, который заслуживает уважения и подражания.

— Если, значит, ты идешь на подбитой машине на таран…

— Правильно, ты герой.

— Да?.. Странно!.. Я в этом ничего геройского не вижу, только сумасшествие. И зачем остальным это повторять? Ведь можно постараться либо спасти подбитую машину, починить ее и снова в бой, либо спастись самому и, получив новую, вновь вернуться в строй. Но зачем сразу на таран! И это называют геройством?!.. Хм…

— Называют, и ставят обелиски. Это что-то вроде памятника.

— Памятник?.. Как Вашингтону?!

— Или как Линкольну.

— За что — за глупость?

— У них это не глупость, а геройство. Мужество. Не совсем обязательно этот пример повторять. Можно просто помнить.

— Для чего?

— Не знаю. Я рассказываю только о том, что знаю. Это еще называют "русским характером".

— Я бы назвал его "японским". Эти узкоглазые тоже герои — самолетами на корабли падают. Ненормальные… Но у них понятно — такая древняя религия, почет и все такое. Но хоть памятников не ставят.

— Вот и у русских такая религия. Своя. С памятниками.

Вновь вбежал посыльный, подошел к Редерсону, склонился к его уху:

— Сэр, генерал просит вас взять съемочную аппаратуру и срочно явиться в "Четвертую зону".

Произнося слова "Четвертую зону" он склонился еще ниже и покосился, словно опасаясь, что его подслушивают.

— Это приказ, — добавил он. — Мне поручено вас срочно привести.

Том понял, что случилось что-то серьезное, но попросил посыльного немного обождать и забрать необходимую аппаратуру из машины, а сам стал прощаться с солдатами, пытаясь разыскать Таню. Девушки нигде не было, но было неудобно интересоваться.

— Спасибо, лейтенант, — благодарили его.

— За что?

— Смотрите на него! Он еще и спрашивает!.. Вы же избавили нас от Дарена — теперь дышать легче.

— Здесь моей заслуги нет. Все устроил Макартур.

— Мы знаем, но сделал это он с вашей помощью.

— Вовсе нет. Я его об этом не просил.

— Не стоит скромничать… И спасибо за рассказ о русских. Теперь понятно, что воевать с ними нельзя.

Тома изумил такой вывод.

— А вы, что — собирались?

— Мы — нет… Но эти вот политиканы. В их головах покоя нет. Думают, что мы не понимаем их болтовни: войну с Гитлером проспали, когда можно было ему давно крепко под зад дать, теперь думают силу свою на русских испробовать, мол, из-за того, что у них нет демократии… А может, им, русским, эта демократия и вовсе не нужна! Им и так хорошо со своим Сталиным и его тюрьмами. Мне бы лично не хотелось, чтобы русский сапог стоял на моем горле — воевать-то они научились ого! А мы здесь все это время в бомбочки игрались.

— Но есть еще шанс и время.

— Это вы о немцах? Я вот с ребятами написал заявления — хотим воевать… Эта пустыня скоро доконает нас. — Солдат протянул пачку листов Редерсону. — Пусть других поищут для этой дыры. Сэр, вы уж передайте наши бумажки генералу.

Том пообещал и, прихватив заявления, скатился по ступеням крыльца под шумящий проливной дождь.

Посыльный поторопился набросить на него накидку и сказал:

— Идите за мной.

Том едва поспевал за ним. Он начинал отставать, когда вспоминал Татьяну, ее глаза, неподвижное в своем очаровании лицо, залитое румянцем, белые колени и колышущуюся под формой грудь… Он замедлял шаг, провожатый останавливался и требовательно рассекал темноту лучом фонаря, показывая, что следует поторопиться.

"Четвертая зона" была в Блю-Бек-форте объектом особой секретности, охранялась удвоенными сторожевыми постами и патрулями и представляла собой несколько бараков, обнесенных тремя рядами колючей проволоки под электрическим напряжением. Что находилось внутри этих аккуратных домиков и для каких целей они служили — этого никто из солдат не знал. Ночью пространство между домами и вокруг зоны обшаривали четыре мощных прожектора, получавших энергию от собственной автономной электростанции. В "Четвертой" все было автономным: своя охрана, которую невозможно было увидеть на остальной территории базы, в клубах, на спортивных площадках, своя столовая, свои, тщательно накрытые металлом или плотным брезентом, машины, собственный ангар с самолетами, примыкающий к аэродрому, свой штат гражданских людей, которых днем практически невозможно было увидеть, свои казармы и общежития. Эта обособленность была настолько резкой, что отпугивала — не было даже охотников просто поболтать в компании об этом загадочном местечке.

Когда до пропускного пункта в зону оставалось не более тридцати шагов, провожатый Редерсона остановился, отошел в сторону и что-то сделал на столбе, на котором была прикреплена табличка с текстом, гласившем:

СТОЙ!

Жди на месте.

При входе в зону карманы должны быть пусты.

Багаж оставить.

Прочитав объявление, Том поежился. Он всегда старался держаться от таких заведений как можно дальше. От государственных тайн можно было ожидать только неприятностей, и он благодарил бога за то, что встречался с ними не столь уж и часто.

После того, как провожатый сделал что-то со столбом, где-то коротко и оглушительно рявкнула сирена. В тот же миг спокойно рыскающие по лужам, лучи прожекторов ринулись на стоящих у границы зоны людей. Свет был настолько ярким, что Том невольно закрыл глаза руками.

— Опустить руки! Стоять ровно! — пролаял железный голос из невидимого динамика.

Вздрогнув, словно от удара током, Том подчинился и стоял, не шевелясь, около минуты, чувствуя на себе чьи-то внимательные взгляды. За это время прожектора вернулись к своему обычному рысканию по лужам, а один соскользнул с фигур гостей и застыл белым ослепительным кругом на земле в метре от них. Провожатый Тома протянул тому сумку с аппаратурой и подтолкнул в спину:

— Идите.

Том ничего не видел, кроме белого пятна света перед собой, и инстинктивно пошел на него. Луч двинулся вперед, указывая дорогу. Через некоторое время он остановился, и вновь коротко взвыла сирена.

"Дрессируют, как собаку, — со злостью подумал Том. — Они, что, тут — все передвигаются под этот вой?"

Он услышал, как к нему подбежали с двух сторон, хотел посмотреть, но тотчас ослеп под ослепительным светом, который ударил в лицо. Его схватили за локти, сильная рука низко наклонила его шею, и быстро повлекли за собой. Он не сопротивлялся и не боялся упасть, хотя совершенно не видел перед собой дороги — его сильно и ловко поддерживали с двух сторон.

Он слышал, как открылись с легким скрипом ворота, потом двери, чувствовал, как грубо толкнули его в них, сорвали накидку, бросили на стену, распластали по ней, стали обыскивать. Он не видел людей, которые проворно и тренированно не только осмотрели все карманы, но и за какие-то считанные минуты раздели его догола. Когда обыск окончился, Том хотел повернуться.

— Стоять!

Чувствительный удар вдавил его обратно в стену.

— Полегче, вы!..

— Молчать!

Тому совершенно не нравилось такое обращение. Он был готов взорваться от негодования, и горел от стыда за собственную беспомощность. При надобности он мог бы за себя постоять: он был неплохим боксером, что позволяло не раз наказывать тех, кто не понимал нормального человеческого языка. Но в этот раз его мастерство оказалось бы бесполезным.

Отдававший команды стал задавать вопросы через равные и короткие промежутки времени, оставляя для ответа не более пяти секунд. Том, скрипя зубами, отвечал.

— С кем на базе имеете близкие отношения? — был последний вопрос.

— С тобой, ублюдок, — не выдержал, чтобы не огрызнуться, Том, и напрягся, ожидая удара, но ничего такого не случилось.

— Через минуту, — сказал человек за спиной, — соберете вещи, пройдете до конца коридора, потом последуете по маршруту "два — четырнадцать — сорок шесть — сто девять". Запомнили?

— Да.

— Повторите.

Том повторил, совершенно не понимая, что должны обозначать эти цифры.

— Можете идти, лейтенант Редерсон, — закончил человек.

— Закройся, — взбесился Том, разворачиваясь с намерением начать драку, но за спиной уже никого не было. В трех направлениях разбегались длинные коридоры. Редкие лампы слабым светом таяли в их глубине. В сумрачных и гулких пространствах дремала тишина. В ушах Тома звучало только собственное имя, произнесенное человеком с нескрываемым презрением: "Можете идти, лейтенант Редерсон".

— Ублюдок! — зачем-то прокричал он коридорам и стал одеваться.

Потом ему предстояло решить, в какой же из трех коридоров пойти… Размышляя, он выбрал тот, вдоль которого по полу тянулась белая полоса. Это был средний коридор. Чтобы избавиться от клокочущей в груди злобы, Том побежал. Двигаться было легко, и он скоро сообразил, что туннель уходит под землю под небольшим углом, и был достаточно широким, чтобы в нем могли разминуться два больших автомобиля.

— Ай-с-берг, — на бегу прошептал Том, имея ввиду то, что на поверхности земли была лишь малая часть "Четвертой зоны".

После трех минут бега он оказался в тупике. Коридор заканчивался металлической платформой. Том забрался на нее, догадываясь, что это может быть лифт, и поискал глазами что-нибудь, что могло быть похоже на пульт управления. Но не было видно ничего, кроме отшлифованного до блеска ногами металла платформы и гладких бетонных стен шахты… На одной из стен он заметил какой-то небольшой выступ и пошел к нему, но через несколько шагов с криком испуга взлетел в воздух и упал обратно на металл — лифт мгновенно провалился вниз и понесся в бездну с огромной скоростью. Том решил не рисковать и не вставать, чтобы во время резкой остановки не получить травм — невидимый оператор, по-видимому, не очень беспокоился о том, кого он сейчас перевозит: человека или машину. Через несколько секунд платформу тряхнуло с чудовищной силой, и она остановилась. Грохот движения и остановки ринулся вон из шахты и остыл на небольшой площадке, от которой расходились теперь более узкие, чем прежние, коридоры. В самом начале каждого была нарисована большая цифра. Том, помня "выданный" маршрут, выбрал цифру "2" и уверенно шагнул в сумрак туннеля. Он не обернулся, когда, грохоча железом, лифт провалился дальше, в неведомую глубину зоны.

В начале "сто девятого" коридора он едва не столкнулся с двумя бежавшими навстречу солдатами. Увидев его, они схватили его под руки и бегом потянули за собой, нисколько не обращая внимания на его протесты и возмущения. Ему за сегодняшний вечер такое обращение успело надоесть.

С таким эскортом он скоро оказался в компании каких-то людей: гражданские и военные стояли в коридоре и о чем-то беседовали. Говорили очень тихо, но иногда в тишине раздавался чей-то несдержанный возмущенный крик:

— Что за чушь!.. Доктор! Доктор!.. Вы сами-то понимаете, о чем говорите?!.

— Я, уважаемый, говорю только о том, что видел собственными глазами…

— Но это же невозможно!!!

И вновь тихое бормотание, возбужденный шепот, как в доме, где появился покойник. У всех маска заботы на лицах, искаженная тенями и бледностью от испуга и растерянности.

Среди стоящих Том узнал Макартура, Томпсона и Питсона.

Генерал решительным шагом направился к нему:

— Том!.. Где вы столько времени пропадаете? Аппаратура с вами?

Том хлопнул ладонью по своей сумке.

— Доставайте и проверьте. Скорее!

Том, не задавая вопросов, стараясь не суетиться, достал из сумки камеру и фотоаппарат. Пока он занимался настройкой и проверкой, генерал говорил:

— Том, я надеюсь, что у вас крепкое сердце и достаточно мужества, чтобы спокойно и выдержанно принять то, что вам предстоит увидеть. Сразу предупреждаю, что то, с чем вы скоро столкнетесь — это что-то совершенно непонятное и необъяснимое… Этому нет никаких определений! Но соберите в кулак всю свою волю и сделайте работу, как положено — так же превосходно, как вы все время это делали. Готовы?

Получив утвердительный ответ, генерал отвел его к каким-то бронированным дверям с большим штурвалом. Охраняющие дверь солдаты повернули штурвал, и Том шагнул в залитую ярким светом комнату.

Эхом лязгнул металл запираемой за спиной двери. Смолкли приглушенные голоса оставшихся в коридоре людей. Сразу поразил холод, обжигающий легкие. Онемела кожа на руках и лице. Вдоль стен комнаты стояли остекленные шкафы с заиндевевшими стеклами, из-за чего нельзя было рассмотреть их содержимое. Иней серебряной крупной россыпью покрывал ослепительно-белые стены. Четыре мощные лампы под потолком поливали небольшое пространство помещения ровным и неживым светом, размывая любые тени. В середине комнаты стояли три стола с углублениями и сливом, блестящие размытыми бликами на нержавеющей стали покрытия. У среднего стола стояли, сгрудившись, три человека в длинных, тщательно завязанных халатах и шапочках. На их руках матово блестели перчатки. Ноги укутаны в целлофановые, шуршащие при малейшем движении бахилы. Один из них обернулся, и Том увидел лишь серьезные глаза за стеклом защитных очков — все остальные черты лица скрывала широкая и плотная марлевая повязка.

— Почему не одеты? — строго спросил человек. — Вы нарушаете стерильность.

Том подошел к ним ближе, и, выпуская густые клубы пара, попросил отойти от стола, догадываясь, что объект его работы находится именно там. Люди в белом переглянулись и отступили на пару шагов, держа в руках блестящие хирургические инструменты.

— Дальше, — потребовал Том. — Чтобы не было тени.

Они повиновались.

То, что было на столе, заставило его замереть на несколько секунд. Он отказывался в это верить, совершенно позабыв о том, для чего его сюда привели.

На столе-ванне лежало… Он попытался отыскать в своей памяти хотя бы близкое определение тому, что видел, но не смог. "Оно". Только так и смог назвать.

Сначала он принял это просто за обыкновенную бесформенную, грязно-серо-зеленого цвета массу; за полуразложившийся труп какого-то довольно крупного животного. Но оно не было мертвым!..

Во всю длину стола лежала огромная "кукла", спеленатая, завернутая, упакованная в два огромных листа какого-то невиданного растения. С обеих концов куклы было два отверстия, из который непрерывно и густо стекал на стол, а оттуда на пол, белый ровный пар. Листья мелко дрожали, словно от сильного озноба, время от времени крупно вздрагивая. Также из этих отверстий были слышны шумное, хрипящее дыхание, чмоканье и скуление, настолько жалобное, что замирало сердце. С одной стороны, ровно на стыке, листья венчали какие-то странные, правильной формы, выросты. Том вздрогнул, когда из дыры высунулась мощная, исчерченная литыми буграми мускулов и четким рисунком жил, нога… Это можно было назвать именно так — нога. Необычными были в ней только уродливая сила мускулов, блестящая синева кожи, очень широкая стопа с короткими пальцами, увенчанными острыми когтями. В некоторых местах синеватая кожа была изъедена глубокими язвами, которые, как заметил Том, сочились тяжелым белым паром. Вслед за первой ногой показалась и вторая, а за ними, извиваясь кольцами и постепенно расправляясь, выскользнул толстый и длинный мясистый хвост, заканчивающийся на конце плоским кожистым отростком в виде широкого наконечника стрелы. Синеватые ноги дробно колотились о металл стола в неудержимом ознобе. Хвост хлестал из стороны в сторону, но его движения были слабы и неуверенны.

— Черт! — громко прошептал кто-то за спиной.

Это слово, этот взволнованный, благоговейный шепот вытащил Тома из ступора. Он схватился за камеру и стал снимать, отходя дальше, чтобы взять широкий план, и моля Бога, чтобы камера продолжала работать в этом адском холоде. Механизм исправно и ровно стрекотал, и Том старался поймать в кадр все детали существа, одновременно стараясь унять дрожь в руках, чтобы добиться "стабильности картинки". Он уже не чувствовал холода. Его трясло от волнения.

Он успел схватить в кадр то, как, резко выпрямившись, хвост ударил в стену широким и ломаным электрическим разрядом. Треск и грохот оглушили. Посыпался раздробленный камень. Том слышал, как за спиной раздались сдавленный вскрик, звон разлетевшихся инструментов и глухой стук упавшего тела. Послышался лязг открываемой двери и топот ног.

— Назад! — закричал Том, продолжая снимать. — Все назад! Не входить!

Топот затих, а затем шаркающие и торопливые шаги растаяли в коридоре. Вновь плотно закрыли дверь.

"Оно" на столе согнуло ногу и заскребло когтями по гладкому металлу. Раздался скрежет и "кукла" встала, сначала на колени, а затем на ноги. То, что Том принял за странные выросты, оказались длинными членистыми пальцами, сцепленными в замок. Мелко дрожа, пальцы расцепились. В тот же миг Тома упругим и сильным ударом воздуха перебросило через соседний стол — существо резко развернуло свои "листья", которые оказались огромными кожистыми крыльями. Сила этого взмаха была настолько велика, что рухнули тяжелые шкафы, брызнув в стороны мелкими осколками разбитого стекла. Последовало еще несколько сильных взмахов, от которых в воздухе поднялись ураган и стеклянная пурга. Том дотянулся до упавшей камеры, но она оказалась разбитой, тогда он взялся за фотоаппарат, который висел у него на шее. Монстр на столе щурился и часто моргал, когда заработала фотовспышка. Его скуление ножом ударило в сердце. И вдруг он закричал. Воздух сразу загустел, и с невероятной силой что-то сдавило череп. Сквозь боль Том видел, как, сбитые с ног порывами ветра от взмахов крыльев чудовища и пытавшиеся встать на ноги, люди в белых халатах ничком попадали обратно на пол и больше не шевелились. Когда крик смолк, пропала и жуткая головная боль. Поменяв лампу в гнезде фотовспышки, Том встал… Существо сидело на столе, судорожно вцепившись руками-лапами в его край, и надрывно кашляло. Из огромной разинутой зубастой пасти вырывались сипящие и хрипящие звуки. Вместе с ними на пол летели какие-то розовые сгустки, которые тут же замерзали, превращаясь в снежные комочки. Голова монстра была похожа на собачью, только много больше размером и более длинной пастью, которую часто облизывал длинный язык, разделенный на конце на два черных блестящих жала. При этом раздавался характерный щелкающий звук. Огромные крылья безжизненно повисли за спиной. У чудовища были руки, с длинными и членистыми пальцами, мощные, сильные, как и ноги, покрытые, как и все тело, синеватой и гладкой блестящей кожей. Монстр закрывал руками глаза от фотовспышек. Том хотел подойти ближе, но, просвистев по воздуху, тяжелый хвост очертил границу, круг, который на короткое мгновение засветился слабым молочным сиянием. Том попытался еще раз, но монстр предупреждающе замахал руками и замотал головой. Было видно, что эти движения забрали у него много сил. Он вновь жалобно заскулил и зашатался на столе, потом, немного отдохнул и набравшись сил, стал длинным языком вылизывать две раны на груди, из которых не переставая струился тяжелые белый туман. Том заметил, что чудовище стало трястись сильнее.

— Ты ранен, — озвучил Том собственную догадку.

Подняв голову, монстр утвердительно кивнул, словно ему была понятна человеческая речь, и вернулся к вылизыванию ран.

— Тебе можно помочь? — спросил Том, приходя в себя после очередного шока: "оно" или "он" — черт его разберет! — было разумным!..

— Нет, — прохрипело чудовище, вскидывая голову и сверля Тома вполне человеческими глазами из-под своих нахмуренных и широких кожистых бугров-бровей. — Я ранен серьезно и умираю. Если ты поторопишься уйти — останешься жить.

Том оторопел. Голос монстра был тихим и утомленным, но обыкновенным, человеческим!

— Кто тебя ранил?

— Солдаты.

Чудовище полезло рукой куда-то за спину и протянуло Тому что-то зажатое в кулаке. На ладонь Редерсона высыпались две пулеметные пули.

— Но и вы же нападаете на солдат?! — возмутился Том, понимая, что перед ним сидит одно из тех существ, которых он встретил в Восточном городе.

— Мы голодны и охотимся, — был спокойный ответ.

Покончив с зализыванием ран, монстр стал водить руками по воздуху перед собой, словно гладя какой-то невидимый предмет. Пространство под его ладонями заколебалось, словно жидкое, и вдруг вспыхнуло ярким светом. Воздух наполнился странным кисловатым запахом, который, как и раньше, на полигоне, обжигал горло и легкие. Взметнулся хвост и, коснувшись Тома, толкнул его к дверям.

— Иди, если хочешь жить, человек. Тебе было позволено меня сфотографировать. Теперь иди.

Оно убрало руки и стало пристально всматриваться в светящийся шар, который, медленно вращаясь, застыл в воздухе возле монстра. Шар стал быстро увеличиваться в объеме, одновременно меняя яркость: он темнел, становился желтым, красным, наконец, черным, и стал трескаться, и в его трещины ровными лучами, слепя и обдавая жаром все вокруг, со свистом стал вырываться бело-голубой свет.

— Иди, — еще раз сказало чудовище. — Очень мало времени у тебя осталось.

Том в последний раз сфотографировал монстра с шаром, поднял кинокамеру и постучал в двери. Как только ее отворили, он закричал Макартуру, вспомнив, что произошло с джипом в Восточном городе:

— Генерал, надо быстро уходить! Быстро!..

Макартур удивленно посмотрел на него.

— Том!.. В чем дело? Ты сделал работу?

— Да, черт бы вас побрал! Теперь бегите!..

— Но там же еще люди остались?

— Там никого в живых не осталось! — крикнул уже на бегу Том. — Все мертвы…

Он бежал, инстинктивно понимая, что надо успеть до поворота, туда, где не достанет ударная волна от взрыва, который вот-вот должен был произойти. Бежал и слышал, как вслед за ним бегут остальные. Добежав до намеченного места, он остановился, переводя дыхание. "Это в самом деле какая-то чертовщина! — в такт набата пульса гремела мысль. — Говорящее чудовище!.. Я схожу с ума! Наверняка". На него кто-то налетел, сбил с ног, забарахтался и заругался. Тотчас их накрыло огнем. Коридор зашатался, искривился, покрылся трещинами и утонул в грохоте и темноте…

В кабинете было жарко и душно, но Тома трясло от озноба. Принесли одеяло, и он набросил его на плечи, чтобы согреться. На стене висел портрет президента. Слегка улыбаясь, Рузвельт неподвижно взирал на сидящих за длинным столом. Все молчали, слушая нервное постукивание пальцев генерала по полированной поверхности стола. Макартур был бледен и непрерывно оглядывал окружающих. По столу были разбросаны фотографии. Стентон безразлично подтягивал их к себе одну за другой и вновь отталкивал от себя. Фотографии скользили по столу и останавливались. Самые близкие карточки он вновь придвигал к себе, и все начиналось сначала… Сенатор Кали дремал, распространяя вокруг себя густой тошнотворный запах перегара. Иногда тонкая струйка слюны стекала с его губ на подбородок и оттуда свешивалась тонкой блестящей ниткой, падая на дорогой черный галстук. Он просыпался, пялился на всех воспаленными со сна мутными глазами и вновь ронял голову на грудь, начиная блаженно сопеть и причмокивать губами. На него никто не обращал внимания. Пилано несколько переусердствовал в клубе накануне, и когда его привели в этот кабинет, долгое время не мог понять, чего от него хотят. На все объяснения и рассказы он отвечал откровенным хохотом, но все-таки поставил свою подпись под протоколом, так до конца и не разобрав всей сути проблемы. Демир Сотен, напротив, мерил нервными шагами дальний конец комнаты, время от времени звеня ложкой в стакане, помешивая давно остывший чай. Он был полностью погружен в собственные размышления, и иногда короткие, взволнованные: "нет!", "да!", "ну?" слетали с его губ, когда для мыслей не хватало места под черепом. Он дольше всех расспрашивал Редерсона и первым поставил подпись под протоколом. Рик Питсон, откинув немного назад голову, чтобы не выпали из ноздрей пропитанные багровой кровью ватные тампоны, раскачивался на стуле, придерживая и баюкая раненую руку, подвешенную к шее на специальном ремне. Перед ним стоял стакан с остатками воды и коробка Аспирина. Возле Томпсона суетился врач, делая внутривенную инъекцию. Голова сенатора была туго стянута бинтом, который на затылке алел большим кровавым пятном, лицо, багровое и опухшее, блестело от противоожоговой мази. Он отказался лечь в госпиталь на базе, но было видно, что полученные им раны доставляли ему немало беспокойства. Клаус Рубен сидел спиной ко всем, кивал головой своим мыслям и беспрестанно дымил сигарой. Действие специального мыла окончилось, и Клаус демонстрировал всем темную полосу пота, растекающуюся по его широкой спине. Рубашка вылезла из брюк, и в просвете между одеждами виднелась розовая кожа с впадинкой между ягодицами. Позади него, на столе, стоял черный телефон прямой правительственной связи, пепельница, полная сигарных окурков, пустой стакан из-под виски, коробка сигар и большая серебряная зажигалка. Время от времени Рубен поворачивал голову на толстой складчатой шее и косил глазами то в одну сторону, то в другую — на Тома, Питсона и Томпсона, не скрывая в своем взгляде презрения. Сенатор отказывался верить всему: рассказам, фотографиям, фильму, ранениям и разрушениям, и поставил свою подпись под протоколом только потому, что оказывался единственным, кто мог впоследствии не попасть в "первый кадр" событий.

Было 6:34 утра.

За окнами было серое утро. Еще шелестел дождь.

Рубен покосился на часы, хотя уже делал это минуту назад.

— Неужели в Белом доме до сих пор не могут оторвать свои изнеженные зады от кроватей? — Он сокрушался по этому поводу каждые пять минут. — Сотен, когда отправили телеграмму?

Сенатор прекрасно знал, когда отправили сообщение в Вашингтон, но его угнетало бездействие и тишина.

— Шесть часов четырнадцать минут назад, — не прекращая беготни, отчеканил Демир, словно он только тем и занимался, что отслеживал, сколько времени прошло со времени отправки телеграммы.

— Демир, вы не устали бегать?

— Нет, Клаус. Я пытаюсь разобраться в том, что произошло.

— Ах, пытаетесь, — мелко и ехидно закачал головой Рубен. — Удачи, уважаемый… К обеду вас упакуют в смирительную рубашку. Это я вам точно говорю.

— Мне кажется, что вам все понятно, — съязвил Сотен. — Может поделитесь тогда? Спасете нас от приюта для душевнобольных.

Сенатор Рубен бросил в его сторону презрительный взгляд.

— Ни черта мне не понятно, — тихо произнес он. — Беспокоит только одно: как на ваши выдумки отреагируют в Белом доме.

— Довольно, — прервал его недовольное бормотание Макартур. Все обернулись в его сторону, ожидая продолжения, но генерал сидел молча, с закрытыми глазами и громче прежнего стучал пальцами по столу.

Телефонный звонок, раздавшийся в давящей тишине кабинета, был подобен грому. Все вскочили со своих мест и подошли к Рубену, который, напротив, не спешил проявлять такую бурную реакцию. Телефон тем временем продолжал звенеть, а сенатор молча и неподвижно восседал в кресле, невозмутимо дымя своей сигарой с таким видом, словно этот звонок касался его меньше всего. Когда терпение окружающих было на исходе, и кто угодно был готов снять телефонную трубку, Клаус медленно развернулся, встал, неторопливо подтянул к столу кресло, опять сел в него, и лишь после этого нарочито ленивого церемониала взял в руки трубку.

— Да, господин Президент…

Говорили они долго. В разговоре Рубену принадлежали лишь отдельные и короткие фразы, вроде: "Разумеется, господин Президент…", "Само собой, господин Президент…", "Я обязательно проверю (разберусь, уточню, рассмотрю), господин Президент…", "Несомненно (а как же, обязательно, не сомневайтесь) господин Президент…" По этим фразам все остальные, столпившись вокруг Клауса, пытались догадаться, о чем говорил Президент, который в ответственные моменты всегда брал ответственность на себя, никому не позволяя вносить собственные коррективы, поступал так, как и полагалось главе государства. Когда голова сенатора поворачивалась, и взгляд маленьких, заплывших жиром глаз обволакивал кого-нибудь из присутствующих, все понимали, что именно о нем шла сейчас речь. Больше и дольше всех удостаивался такого взгляда Редерсон.

— Все будет исполнено в точности, господин Президент, — закончил разговор сенатор, и перед тем как положить трубку на аппарат, с улыбкой пожелал: — Доброго вам утра, господин Президент.

В этот раз он не стал испытывать терпения собравшихся.

— Президент сказал, что данное событие не должно ни в коей мере сказаться на ходе испытаний "Зари в небе". — Он говорил тоном человека, которого неожиданно облекли особой властью. Он сделал длинную и многозначительную паузу. — И… Добавил, что данные события ожидались… Мне поручено собрать все имеющиеся документы и свидетельства, утяжелить их грифом особой секретности и немедленно отправить в Вашингтон с главным свидетелем, лейтенантом Редерсоном…

Том перестал дрожать. Это никак не входило в его планы: он должен был вот-вот получить свой долгожданный отпуск и провести его на океанском побережье, чтобы поднакопить сил для новых фронтовых испытаний, в которых ему, как кинохроникеру, предстояло участвовать непосредственно. Он понимал, что "дела" в Вашингтоне заберут у него этот долгожданный отпуск. Там никто не захочет его слушать. Том почувствовал, как вместо изнуряющего озноба его охватывает уныние от осознания собственного бессилия перед мощной государственной машиной.

— Ввиду того, что наш лейтенант чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы выдержать многочасовой перелет в столицу, — продолжал сенатор Рубен, — я попрошу генерала Макартура предоставить в сопровождение Редерсону опытного медика — дело серьезное и не терпит отлагательства. Генерал, когда выполните мою просьбу, немедленно начинайте испытания "Зари" Я отправляюсь с членами комиссии в главный командно-наблюдательный бункер, чтобы оттуда следить за ходом испытаний. — Проходя мимо Тома, он дружелюбно бросил: — Удачи, лейтенант. Я нисколько не удивлюсь, если с сегодняшнего утра вы окажетесь в чине капитана.

Он пошел к дверям, но там вдруг остановился с таким выражением лица, словно неожиданно вспомнил о чем-то. Он широко улыбнулся:

— Джентльмены, Президент в это верит! Кажется, начинаю верить и я…

На коленях лежал тонкий портфель. Том сидел в кресле с закрытыми глазами и чувствовал его небольшую тяжесть. Портфель был пристегнут к его руке тонкой, но очень крепкой цепочкой. Прочный и массивный браслет холодным металлическим обхватом сжимал запястье. Это было очень неудобно, но он не мог снять кольцо браслета, так как ближайший ключ находился где-то в Вашингтоне. Воздух в салоне самолета был свеж и прохладен. Ряды удобных кресел были почти пусты, лишь кое-где сонно мотались по подголовникам коротко стриженные головы охранников и телохранителей из отряда сопровождения. С самого начала они вели себя незаметно и тихо, старались не мозолить глаза и не докучать своему "объекту" излишней опекой — что могло случиться в самолете летящем на высоте шестнадцати тысяч футов[9] с курьером секретной правительственной почты? От последней мысли в душе Тома шевельнулось гулкое чувство тщеславия.

Не открывая глаз, он скользнул свободной рукой во внутренний карман кителя, нащупал в мягком атласном нутре твердый край бумаги и вытянул его наружу, и лишь после этого открыл глаза, чтобы рассмотреть то, что достал.

В его руке была фотокарточка…

Сидящее на столе чудовище. Суровые глаза монстра даже с бумаги прожигали насквозь сознание своей холодной проницательностью. Лысая голова с торчащими, длинными, заостренными кверху, настороженными ушами. Слабый, недовольный оскал пасти, с выпирающими в разные стороны конической формы острыми зубами. Огромные, не поместившиеся в кадр, распахнутые крылья. Изломанные мукой сильные руки. Взметнувшийся для предупредительного жеста хвост со стрелой на конце, исчерченный частыми и тонкими буграми кольцевых мышц. Напряженные, извитые линиями толстых вен, огромные бугры плечевых и грудных мускулов. Впалые ребра и сведенный мучительной предсмертной судорогой раненый живот. С карточки в мир, острыми глазами смотрело страдание.

На плече Тома шевельнулась голова Татьяны. Том торопливо сунул фотографию под лежащий на коленях портфель. Не было никакого желания, чтобы кто-то узнал о том, что Редерсон нечестно поступил с сенатором Рубеном. Сенатор требовал, чтобы все документы, включая негативы, были положены в портфель. Том так и сделал, не признавшись, однако, что с некоторых пленок сделал фотографий чуть больше, чем указал в листе-описи — для себя, на память об опасном и захватывающем приключении. Кроме этого, хотелось самому кое в чем разобраться. Этот случай манил к себе множеством тайн и загадок, и трудно было удержаться от них в стороне, придавив собственное пытливое сознание неповоротливым монолитом безразличия.

А Татьяна… Она оказалась именно тем врачом, которого ему дали в сопровождение. Он подозревал, что Макартур не был склонен к опрометчивым поступкам, и эта прекрасная женщина оказалась вместе с Томом в одном самолете совершенно не случайно. Благодаря генералу он сделал ей предложение, а она… Ее мгновенное и серьезное согласие, последовавший затем пьянящий поцелуй он запомнил, как короткий, но прекрасный миг счастья. Он любил ее всем сердцем и душой, и был счастлив полностью, как только может быть счастлив человек. Счастлив от того, что она отвечала ему полностью и самозабвенно откровенной взаимностью. Скоро, по прибытии в Вашингтон, они должны были пожениться.

Он думал, что она спала, но когда раздался ее голос, он невольно вздрогнул:

— Что ты там прячешь? Можно посмотреть?

— Тебе это может не понравиться.

Он уступил ее требованиям и наблюдал за ее восхищением, с которым она рассматривала фотографию.

— Том! — прошептала она благоговейным шепотом. — Где ты это взял?

— Сфотографировал.

— Ты его видел?! — воскликнула она.

— Тише, — попросил он, осматриваясь — но все спокойно спали на своих местах. — Меня за этот снимок по голове на погладят.

Она также проворно осмотрелась и откинулась в кресле, опускаясь в него как можно ниже, чтобы ее и фотографию не заметили со стороны. Ее глаза не мигая смотрели на карточку, и, казалось, вот-вот испепелят ее жаром своего восхищения.

— Я сфотографировал картину втайне от художника, от автора, — солгал он. — Не мог удержаться.

— Я бы так же поступила, — поддержала она. — Хороший художник. Нарисовал инкуба, как с натуры

— Кого?! — подскочил на месте Том.

— Инкуба, — отчетливо повторила Татьяна. — Это такой демон зла. Очень опасный. Летающий. Он может человека наполнить злом до краев, а затем убить.

— Зачем? — удивился Том.

— Не знаю, но у них так положено. Они убивают всех, кто им служит. Есть еще суккубы…

— Тоже злые?

— А то!.. Еще как! Если инкубы манипулируют жертвами из вне, то суккубы вселяются внутрь.

— Одержимость, — вспомнил Том

— Верно, — согласилась Татьяна. — Но картина просто превосходна, словно художник писал с натуры!..

— Тогда ему не повезло, — сказал Том.

— От чего же, — возразила она. — В легендах и преданиях есть немало примеров того, когда демоны помогали и оберегали людей.

— Но это добрые демоны?

Она тихо засмеялась его словам.

— Добрых и злых не бывает, — прошептала она потом, как какую-то страшную тайну.

— Это как же? — удивился он.

— И просто и сложно одновременно. По настроению или цели. Понимаешь?

— Плохо, — признался он.

— Думают, что демоны призваны корректировать жизнь человека…

— И ты в это веришь?

— Не то, чтобы полностью, но… Хочется в жизни чудес, правда?

Он вынужден был согласиться.

— Говорят, мол, у человечества есть определенная цель. Так вот демоны и занимаются тем, что направляют цивилизацию в нужное русло, чтобы развивалась в необходимом направлении.

— Как пастухи, — поежился Том.

— Да, как пастухи, но… не очень хорошее предположение. Неуютно чувствовать себя в качестве коров или овец.

— Или свиней, которых потом сбросят с обрыва в море.

— Ну, Том, не будь таким мрачным.

— Откуда ты все это знаешь?

— Курс психологии у нас преподавал очень интересный профессор. Его звали Карл Рапик… Да, именно так! Вот он-то и пугал нас своими сказками про демонов.

— Ты меня с ним познакомишь?

— Тебе это очень надо?

— Очень.

— Хорошо. — Она вернула карточку. — Он будет счастлив видеть эту фотографию. У меня где-то были его адрес и телефон…

Таня встала, чтобы достать с багажной полки свою сумочку, как вдруг из-под ее юбки, извиваясь кольцами, выпал зеленоватый, влажно блестящий, длинный хвост. Он гулко ударился о пол салона и стал покачиваться из стороны в сторону. У Тома от ужаса перехватило дыхание, и он не мог отвести глаз от этого чудовищного и невозможного зрелища. Он не мог в это поверить! Хвост тем временем изогнулся и ударил по соседнему сиденью, соскользнул с него и упал на ноги Тома, который лишь сдавленно вскрикнул перед тем, как потерять сознание…

Он пришел в себя от едкого и сильного запаха аммиака. Вокруг стояли охранники. У всех был озабоченный вид. Татьяна только что сделала ему укол и упаковывала шприц.

— Том! Ты нас всех напугал, — проговорила она, когда заметила, что он пришел в себя. Ее лоб был покрыт испариной, лкак от тяжелой работы.

— Что случилось? — обеспокоено спросила она. — Ты так страшно закричал!

— Мне показалось…

Он пошевелил ногами, еще ощущая на них вес какого-то продолговатого предмета, быстро нагнулся и схватил его с тем жестоким злорадством, с которым хотят доказать свою очевидную и неоспоримую правоту, но злость быстро сменилась разочарованием: в его руке был вялый, неживой и плоский ремень безопасности, который упал с кресла Татьяны… Со вздохом облегчения он бросил его на кресло и сразу уснул, усыпленный инъекцией снотворного. Девушка села рядом, взяла за руку и нежно ее гладила, иногда целуя его в серо-бледные, но постепенно розовеющие лоб и щеки. Ее глаза смотрели на него с лаской и любовью.

За иллюминатором медленно проплывали клубы облаков.

Когда у нее еще раз вывалился хвост, она не стала прятать его под одежду, а лишь оттолкнула ногой к борту, где он мерно стал покачивать стреловидным концом.

ЧАСТЬ III

Она[10] проснулась раньше него. Вошла в его спальню, наряженная в мягкое и нежное на ощупь зеленое кимоно. По костюму волнующим узором были нарисованы тонкие ветви сакуры, пушистые от облепившего их цвета. Жаль, что нельзя было носить этот наряд чаще — соседки, замужние матроны, могли строго осудить за столь невиданное вызывающее безрассудство. Она усмехнулась своим мыслям, присаживаясь на пол подле спящего мужа: да, они бы поняли ее неправильно, скованные вековыми правилами обычая, который гласил, что кимоно цвета зрелой зелени, расписанное цветущими ветками японской вишни, женщине разрешено надевать лишь в двух случаях: при сладком таинстве зачатия и при адских муках родов. Это был костюм Рождения, который приличествовало надевать только тогда, когда женщина хотела или собиралась стать матерью. Она же всегда хотела иметь детей. Не было ни единой минуты в ее жизни, когда бы она не мечтала о ребенке. Она прекрасно знала обычаи, и даже, пожалуй, много лучше, чем ее суровые соседки. Ее отец на острове Кикай, таком миниатюрном, что можно было в хорошую погоду с одного берега увидеть все остальное побережье, был судьей. Это был очень важный чин. И Она гордилась ним, может быть даже больше, чем сам родитель. Отец не только разбирал редкие тяжбы малочисленного населения острова, собирал обязательный налог, но и следил за тем, чтобы все обычаи строго соблюдались. Нет, он не обязывал никого. Каждый был волен в выборе: хочешь — живи новым Законом, желаешь — принимай старый, но ни тот, ни другой не перекраивай на свой лад! Почти на всех островах Рюккю, в число которых входил и живописный Кикай, обычаи были старыми и верными, не такими как в Токио, переделанными под каждого, перекроенными по толкованию любого. На Рюккю знали, что платье Рождения могла одеть женщина любого возраста. Если его одевала девочка — все видели, что она стала достаточно взрослой, чтобы думать о потомстве, и ее родители спешили наделить ее частью работы по дому и купить дорогую фарфоровую куклу, очень похожую на новорожденного младенца; если же девушка облекала себя в розово-зеленые тона — следовало понимать, что она созрела для того, чтобы стать женой, и не годилось затягивать со свадьбой; если же в этом наряде была жена, или отягощенная бременем — следовало понимать, что первая готова наполнить свое чрево новой жизнью, а вторая — разрешиться от бремени; на первую обращал внимание муж, а ко второй была внимательна повитуха, следившая не хуже судьи за строгим соблюдением обязательных в этом случае правил; если видели женщину суровых лет в кимоно, расшитом, или разрисованном нежными цветами вишни — в этом случае торопились сообщить ее детям, что мать тоскует по ним и желает их видеть. Платье Рождения обязывало божество Охо оберегать женщин от злых богов и духов, которые, как враги Человека, старались изо всех сил, чтобы не продлился род людской. Когда же женщина по неосторожности своей либо вовсе не одевала необходимое в нужных случаях, либо по невнимательности нарушала череду обрядов Рождения, Охо был слеп к такой, и ее преследовало Зло: бесплодие, болезни, нелюбовь мужа, глупость детей, рождение слабоумного, уродливого, или, того хуже, мертвого ребенка…

Она боялась Зла. В городе оно было кругом. Оно бродило злобой на языках соседок; оно тупо смотрело уродством слабоумных детей; пахло грязью; ковыляло калеками на костылях и громыхало тележками, перевозя вернувшихся с войны солдат. Его было столько, что невозможно было упредить и усмотреть все его козни… Как горько Она плакала четыре дня назад, когда решила приготовить вернувшемуся на короткую побывку мужу ужин Долгожданной встречи. Она была превосходной хозяйкой и талантливым кулинаром, к которому за советом, несмотря на его столь юный возраст, спешила почти вся округа от улицы Семи радостей до улицы Морских звезд. Все хвалили ее сырую креветочную приправу, от которой у мужчины крепнут и сила и дух! Она с радостью делилась со всеми своим умением, и была счастлива, что ее совет излечивал от недуга кого-то из мужчин. Когда увидела своего Асуки, изможденного дальними морскими походами, войной, простудной лихорадкой, решила, что приправа окажется ему очень полезной, но… Торговец жестоко обманул ее. Он выставил напоказ и громко расхваливал свежих, еще трепыхающихся креветок, а продавал почти протухших. Она, не умеющая отличать правду от лжи, поверила ему — на Кикае торговец говорил всегда только правду, и относиться с недоверием к его словам было оскорбительным поступком, — она купила креветок, а дома разрыдалась, увидев подлог. Ко всему этому несчастью, она страшно боялась гнева мужа, но Асуки лишь забрал товар, подробно расспросив о том, у кого она его покупала. Лучше бы он побил ее!.. Была бы наука. Но он устало улыбнулся и ушел, забрав зловонных креветок, и вернулся только под вечер, принеся двух, действительно живых, больших крабов, сказав, что больше всего любит именно их, но что он мог понимать, мужчина! Она же не могла ему рассказать: свойства чудодейственной приправы пропадали полностью, если употребляющий знал об этом. Это были настоящие женские тайны, доступ к которым мужчинам был заказан. Пришлось готовить крабов, тоже по специальному рецепту, который укрепляет кости и улучшает зрение. Асуки был мил и милосерден — он не наказывал Ону плетью, но обидел тем, что не понял ее. Это было в тысячу раз больнее, чем удар кнута. Обиду пришлось проглотить, как горький отвар. Разве можно было бесконечно обижаться на человека, который ничего не смыслил ни в обычаях, ни в рецептах? Асуки-сан был сыном города, жителем огромного, как мир, острова Хонсю, где не было места "предрассудкам прошлого". Япония хоть и была самой древней колыбелью человека, но и она уже жадно впитывала в себя новинки цивилизации. Она помнила, как ее учил отец: "Девочка моя, запомни мои слова: старое хорошо тем, что оно пережито, проверено и надежно, но жизни нет без нового. Разве можно отказаться от завтрашнего дня только оттого, что вчера или сегодня дали тебе радость и счастье? Не отказывайся от нового, чтобы не остаться без старого". Отец был очень мудрым человеком. Она с радостью приняла от Асуки подарок — огромный радиоприемник… К своему стыду, она едва не оставила мужа и дом без своих обязательных хлопот — так интересно было слушать далекие и непонятные голоса людей, которых не было в доме, что она просидела возле прибора половину дня, а когда спохватилась, металась по дому, спеша сделать все, и густо краснела, встречаясь с мужем. Это был его подарок. Она же одела для него кимоно Рождения. Она собиралась подарить ему то самое дорогое, что могла подарить только женщина мужчине.

Она опустилась на колени и застыла, слушая дыхание мужа. Было очень важно, чтобы он спал. Очень. Асуки дышал ровно и глубоко, как делают это люди во сне. Иногда, очень редко, его дыхание становилось частым и прерывистым, но это вместе с дыханием тело оставляли духи войны, которые не выносили домашнего уюта и покоя. Она распустила пояс кимоно, распахнула полы, жадно впитывая обнаженным телом прохладу утреннего воздуха. На ее шее была тонкая тесьма, удерживающая небольшой флакон между грудей, чтобы пряное масло набралось тепла тела и не раздражало кожу спящего холодом. Она сняла крышечку, откинула одеяло с ног мужа, налила из флакона на ладонь масла, и стала нежно втирать его в мягкую кожу, чувствуя, как под ее рукой быстро наливается силой то, от чего она собиралась взять в себя силу рождения. От волнения и желания она закрыла глаза и глубоко задышала, словно в больном жару, напрягая всю свою слабую женскую волю, чтобы выдержать и закончить весь обряд как положено. Когда она чувствовала, что под рукой становится сухо, тогда вновь наливала масла, повторяя так до тех пор, пока фарфоровый пузырек не оказался пуст. Закончив, Она встала, стянула с себя кимоно, аккуратно его сложила, достала ножницы, которыми надрезала в нескольких местах платье, разрезала на две части пояс, одну часть которого положила на лоб спящему мужу, а вторую с платьем забрала с собой и обнаженная вышла во двор.

Размытая розовая акварель рассвета только-только набиралась яркости, пока растекаясь сонной краской на голубеющем горизонте. Она подошла к небольшому деревцу сакуры, которое два года нежно растила, внимательно ухаживая, жалея, что Асуки не получил долгожданного отпуска весной, когда еще молодое неокрепшее деревце рано для своего возраста тонуло в густых розовых кружевах цвета. Если бы можно было тогда совершить обряд Рождения, сын бы родился сильным и долголетним, а дочь — счастливой красавицей. Сейчас на деревце было всего несколько ягод, уже спелых и очень крупных. Это тоже было хорошим предзнаменованием. В этом случае мальчик должен стать умным и мудрым, а девочка — хозяйственной, сильной и многодетной. Мать Оны в свое время также совершила обряд в пору зрелости сакуры. Дочь стала женщиной, которая всем сердцем была влюблена в свой дом, берегла его и ухаживала, как за живым существом. В специальном ящике у Оны хранились еще шесть нарядов Рождения — мечта иметь шестерых детей. Многодетность в Японии была редкостью, но молодая женщина знала, что Охо будет к ней внимательным и милостивым. За всю свою небольшую жизнь она ни разу не обидела божество тем, что не относилась к нему с должным вниманием или делала ошибки при проведении обрядов. Ох, как она волновалась, когда впервые исполняла обряд над фарфоровым младенцем! Тогда ей было восемь лет. От волнения тряслись руки и дрожали зубы, но отец полностью обучил ее всему и несколько раз строго проверил, насколько она все правильно усвоила. Она все сделала как положено, только обмочила ножки от волнения. Отец, как мужчина, не имел права присутствовать — рядом была только мама, — но узнав о трагедии Оны, вдруг счастливо рассмеялся и сказал, что Охо настолько все понравилось, что божество решило, таким вот образом, взять с девочки первую жертву, и, что такое бывает, хотя и очень редко.

Охо сидел на специальной невысокой скамеечке под деревцем. Оне казалось, что сквозь тонкий разрез за ней следят внимательные глаза. Значит, следовало отнестись к предстоящему обряду с особой тщательностью. Охо был добрым и щедрым, но очень ревнивым к способам служения его чести.

Божество представляло собой старика с лысой головой, на которой был выведен витиеватый и красивый иероглиф Тайной Мысли, принадлежащей всем божествам; лоб покатый, исчерченный мягкими волнами морщин; узкие, сильно раскосые глаза смотрели с добротой и улыбкой; широкая улыбка растекалась маслом по тонким губам, надувала розовые и сытые бугорки щек, смешно, по-детски, задирала нос, и собирала в ямочки пухлый подбородок; на полноватой фигуре был надет плотно запахнутый халат зеленого цвета, расписанный цветущими ветвями сакуры, чуть-чуть расходящийся на большом, выпирающем животе, в котором хранилась сила жизни; халат короткий, не закрывающий расставленные, немного согнутые ноги, розовые и пухленькие, все в перевязочках, как у младенца; между ног — огромного размера, свисающие с высокой (для Охо) скамеечки, гениталии; они были в спокойном состоянии, так как по преданию Охо раздал всю свою силу мужчинам, а женщин научил ею пользоваться; правая рука божества, такая же крохотная и пухленькая, как младенческая, держала цветущую ветвь, а левая — огромная и сильная, с черной когтистой кистью, сжимала длинный, упирающийся в землю посох, на верхнем конце которого висел маленький бронзовый колокольчик. Правой рукой, со щедростью ребенка, Охо одаривал, а левой, с жадностью злого и коварного демона, отбирал: отдавая жизнь, он мог и забрать ее; несдержанных в любовных связях мужей лишал своего дара, а не уважающую мужа жену наказывал более страшными карами.

Она положила перед фарфоровой фигуркой изрезанное кимоно Рождения, сделав это медленно и почтительно, с торжественным поклоном; взяла из-под скамейки у божества масло в хрустальном флаконе (флакон — один из прошлых подарков Асуки-сана, дорогие французские духи "Изабелл"), окропила им и омыла силу Охо, а остальное разлила по сложенной ткани кимоно. С вечера она приготовила сверток с дарами. Следовало перед обрядом возбудить жадность божества, что и делалось, когда на ночь перед ним оставляли подарки, которые станут его после полной церемонии — доведенный до умопомрачения близкой добычей, Охо был готов исполнить любые желания, разумеется, только те, которые были в его компетенции: например, он не мог сделать человека богатым, но с удовольствием наполнял сады и огороды плодами; не мог сделать так, чтобы рыбакам посчастливилось с уловом, но с радостью и готовностью умножал число рыбы в косяках, и оставалось только грамотно организовать лов, чтобы вернуться домой с богатым уловом. Она развернула сверток и поднесла его к глазам Охо, чтобы он видел, что там для него приготовлено: три, разного цвета курительные палочки, подкопченные крабовые ножки, завернутые в тончайшую рисовую бумагу, три горсти отборного рассыпчатого риса, сваренного, каждая соответственно, в солоноватом рыбном рассоле, в лимонно-вишневом сиропе и меду, три жемчужины, капроновая американская лента, пакетик с ароматными контрабандными, как и все иностранное, сигаретами один капроновый чулок, нагрудные кружева немецкой работы, пачка итальянского печенья, кусочек янтаря с мушкой в середине, пачка грузинского чая (правда, только половина — Она не могла удержаться от искушения: аромат был настолько сильным, даже из запечатанной пачки, что кружил голову; потом пришлось заклеивать пачку — откуда Охо мог знать, сколько там чая было на самом деле, если он не знал, как и Она, где находятся горы Кавказа, и не мог знать ни грузинского, ни русского языка, чтобы узнать о массе упаковки; Она надеялась, что даже если Охо узнает о ее подлоге, то не будет в гневе — она и так отдает ему самое лучшее). Также в свертке лежали английские шоколадные конфеты и французские леденцы, от запаха которых рот сильно наполнялся слюной и кружилась голова, но тут женщина оказалась сильнее и не съела ни одной, лишь брала сладости с собой в постель, чтобы наслаждаться хотя бы идущим от них ароматом. Все завершала аккуратная стопочка нарезанных лоскутиков из разноцветной, странной, гладкой на ощупь, хрустящей в руках и прозрачной как стекло, ткани, которую Асуки называл "цел-ло-фа-ном"… был еще приемник с голосами и музыкой, но Оне очень не хотелось с ним расставаться, и она объясняла свою жадность тем, что Охо он совершенно не нужен, так как на небесах нет никого, кто бы мог его научить пользоваться этой техникой, когда она сама посвятила этому едва не целые сутки, приставая с нескончаемыми расспросами к мужу, но все равно мало в чем разобралась. И кроме этого, у Охо не было электричества, от которого работал этот говорящий прибор, и которого Она боялась, как смерти, после того, как однажды хотела посмотреть, как устроена розетка, но получила по своему любопытству и руке такой удар, что чувствовала себя разбитой и больной два дня.

Все свои дары она демонстративно завернула в костюм Рождения, оставив только курительные палочки… И, вдруг разревелась от досады и обиды на саму себя, зажав в кулаке палочки. Ее горю не было предела. Она сделала все, как положено, но забыла в доме спички!.. Охо не любил невнимательных и наказывал тем, что оставался безучастным к их просьбам. Следовало зажечь курения: красную палочку — огонь Любви, божества, которое жило в каждой женщине и делало ее счастливой, черную — символ Мужества и Мудрости, принадлежащий мужчине, и зеленую — знак Новой Жизни, после этого раздуть тлеющий огонь до яркого желтого цвета и бросить палочки на пропитанную маслом ткань. Если Охо принимал дары и готов был служить желаниям женщины, ткань загоралась.

Теперь все старания оказались пустыми. Она от счастья и радости от того, что муж через долгих восемь месяцев разлуки вернулся домой на побывку целым и невредимым, совсем потеряла голову.

Она сидела перед Охо и горько плакала. С ее понурого лица горячие слезы ручьями лились на грудь и капали дальше на обнаженный живот, ноги. Если с дарами можно было немного погодя, попробовать еще раз, то с Асуки… Муж уходил в море сегодня вечером, туда, за горизонты, где была жестокая война. Там могло случиться все. Она четыре месяца назад была свидетелем того, как горе пришло сразу на всю улицу Морских звезд. На улицу, где жили семьи экипажа крейсера "Мечущийся". В корабль угодил тяжелой бомбой американский бомбардировщик. Крейсер утонул за несколько минут, утянув с собой на дно триста двадцать две жизни. Это было страшно. Целая улица вдов и сирот. Такое случалось нередко.

Еще было жаль и потерянного платья Рождения. Уже не суждено было стать матерью шестерых детей. Одевая в первый раз в жизни кимоно Рождения, женщина сразу выбирает себе, сколько отпрысков она собирается родить. В свои восемь лет от роду Она мечтала о шестерых малышах, и ее мать заказала у мастера, хотя это было безумно дорого, шесть церемониальных одеяний. Теперь оставалось всего пять.

Сначала Она собиралась плакать тихо, давая волю жгучим слезам, но не голосу, но обида была настолько сильной, что она заревела, постепенно набирая высоту и тон выражения своего горя.

Сквозь всхлипывания она сначала не расслышала мелодичной и тонкой трели звонка, но когда звук повторился, спохватилась и огляделась — никого рядом не было. Колокольчик Охо на посохе был недвижим. Когда стало понятно, что это ей померещилось, она скисла больше прежнего и собиралась закатить перед божеством такую истерику, что…

Звон повторился, а после него раздалось тихое и осторожное кряхтенье.

Она быстро обернулась и вскрикнула. Позади нее стоял старик с посохом в руке, одетый в зеленый халат. Она вскочила, стараясь прикрыть ладонями достопримечательности своего молодого и красивого тела, но рук для этого было недостаточно.

Старик, глядя на ее старания, мягко скривился и улыбнулся тепло и дружелюбно.

— Ну, что ты, дочка, — прокряхтел он. — Я уже не в том возрасте, чтобы меня могли стесняться женщины твоих лет. — Он улыбнулся еще шире. — Я тебе скажу больше: насмотрелся я на вас за свою жизнь столько, что теперь ослеп от всей этой красоты… Ты не бойся. Я тебе вреда не сделаю.

— Вы кто? — вытирая лицо, спросила Она. Она, успокоенная словами старика, больше не старалась прикрыть свою наготу.

— Прохожий. Иду в порт. Есть работа для рыбаков. Мои старые ноги, — он посмотрел вниз на свои маленькие розовые стопы, — не хотят идти быстро, вот и пришлось встать пораньше, чтобы успеть… А ты, смотрю, служишь Охо? Сейчас это большая редкость. В моду входит медицина. Вот, иду и слышу плач. Дай, думаю, зайду, чем-нибудь помогу, если смогу. Так, что же стряслось у тебя с Охо? Посмотреть на него — одна доброта, а ты в слезы. Чем он тебя обидел?

Она снова расплакалась, но рассказала все как есть, не утаивая ничего: ни пачки чая, ни приемника, ни того, что, дура, забыла спички.

Старик сделал серьезное лицо и участливо покачал головой:

— Значит, чай такой, что сердце от счастья ласточкой поет?

— Да-а-а, — протянула она, совершенно по-детски, кулаками растирая заплаканные глаза.

— И ящик с разными голосами и песнями?

— Угу…

— Ой, плохо, — пуще закачал он головой. — Ой, плохо, дочка… Да ладно тебе реветь! Пусть твой Охо будет благодарен за то, что ты помнишь его!

Однако она не унималась.

— Но он, — сквозь глубокие всхлипывания старалась говорить она, — но он еще разозлится теперь от того, что обряд видел мужчина…

— То есть я?

Она кивнула.

Старик неудержимо расхохотался.

— Это я-то мужчина? Ну, ты и скажешь!.. Я уже не помню, с какой стороны надо с женщиной лежать, а ты "мужчина"!..

Он нежно похлопал ее по бедру своей, на удивление огромной рукой с длинными белыми ногтями.

— Успокойся, пожалуйста, — попросил он. — Я думаю, что твоему горю можно помочь…

— Как? — Она теперь держалась изо всех сил, чтобы не заплакать.

— Очень просто! Я дам тебе спички, а ты, — он вздохнул и скромно потупил глаза, не решаясь говорить дальше.

— Ну, так как? — спросила она еще раз.

— Ты что-то говорила о сигаретах… Для Охо в подарок.

— Да. Настоящие американские. "Счастливое знакомство".

— Счастливое, — мечтательно повторил он. — Американские. Не курил. Но, может быть, хорошие.

— Все хвалят! — уверила она, и тут же метнувшись к свертку, достала пачку и протянула ее старику. — Вот. Это вам.

Он принял ее и распечатал, потом долго нюхал, блаженно закатывая глаза. Достал сигарету, закурил.

— Хороши, — сказал он и довольно крякнул, протягивая остальное обратно, вместе со своими спичками.

— Нет! — запротестовала Она. — Это вам! Мой подарок. Я не курю, и муж тоже.

— Асуки не курит?

— Нет?

— Ну, тогда хоть спички возьми.

— Они-то мне зачем теперь, добрый старик? — с печальной улыбкой спросила она. — Как бы меня не успокаивали, но я знаю, что Охо уже глух ко мне из-за моей ошибки.

— Так уж и глух, — нахмурил брови старик. — Вот этот кусок глины?

Она оглянулась, на фигурку и обомлела.

— Рядом с Охо не было даров!

За спиной вновь звякнул колокольчик. Она обернулась на звук, но от старика осталось таять в воздухе лишь слабое облачко табачного дыма, да два отпечатка детских ног на мягкой земле, а на них цветущая ветка сакуры. Она подняла ее, еще не веря тому, что произошло.

Вновь серебряная колокольная трель. Она повернулась и увидела, как живо, при полном безветрии трясется колокольчик на посохе фарфорового божества.

— Охо, — прошептали ее губы, и она улыбнулась.

Ошибки быть не могло. Маленькие стопы. Посох. С колокольчиком — как она сразу не заметила?! Большая и длинная рука с ногтями. Улыбка. Розовые пухлые щеки. И ветка цветущей сакуры. Цветущей в августе! И имя мужа, произнесенное стариком, и которого он не знал и не мог знать. Это мог быть только Охо.

Прижав ветку к груди, Она со счастливой улыбкой на сияющем от радости лице вошла в дом и поспешила в спальню к мужу…

Так уж случилось, что Она не полюбила Хиросиму. Здесь дело было даже не во Зле, которое превосходно чувствовало себя во всех больших городах. Сейчас она находилась под надежной защитой своего любимого божества, и Зло ее оставило в покое: соседки больше не злословили, солдаты на улицах не приставали, а торговцы на рынках, только ее завидев, наперебой предлагали свой товар и вполцены. Она была дочерью Рюккю, маленьких островов, рассеянных драгоценными жемчужинами земного рая в бескрайних и теплых водах сразу двух морей: Восточно-Китайского и Филиппинского. Изумрудные волны и маленькие, скалисто-песчаные острова были богаты особенной жизни, которую никак не сравнить с городской. Море кормило, море растило, наделяло людей специфичными качествами: отвагой и безграничной любовью к жизни. В Хиросиме это практически не ценилось. Здесь вес и значение имели совершенно иные вещи, суть которых Она не понимала, а равно не умела ими пользоваться — деньги и власть. Она продолжала жить в этом чуждом ей мире, покорившаяся воле судьбы, жить на родине мужа, оставаясь верной старым островным привычкам. Иногда она могла справиться с некоторыми из них, но с другими не было никакого сладу. По утрам она раньше выносила на улицу, ведущую к порту, сервированный чайный столик и низким поклоном приглашала отведать свежего чая прохожих. На Рюккю это было не только естественным, но и обязательным: жена ушедшего на промысел в море мужа угощала чаем всех, кто шел от портовой бухты, и за разговорами, за чаепитием узнавала последние рыбацкие новости: об улове, о погоде, о здоровье мужа, сыновей. Такое правило существовало еще для и того, чтобы выказывать почтение рыбакам, кормильцам семьи, показывать им свою любовь и заботу. В Хиросиме это воспринималось, как заигрывание. Мужчины подходили, просили благосклонности в обмен на деньги. Это было мерзко, и от утреннего угощения Оне пришлось отказаться, чтобы не навлечь на себя настоящей беды — местные мужчины меньше всего ценили здесь честь чужих жен. Но от того, чтобы отказаться здороваться с каждым прохожим, как это было заведено на Кикае, она не могла отказаться. Это было против ее воли. Как только Она оказывалась на улице, ее спина сама спешила раздавать поклоны всем, кто шел навстречу. Это было очень утомительно! Город огромный, и пока дойдешь до рынка и обратно, поясница наливалась свинцовой тяжелой болью — столько было прохожих! Ей отвечали взаимностью и удивленно смотрели вслед, стараясь припомнить, когда и где она могли познакомиться, а она шла дальше, повергая все новых и новых людей в растерянность и ничуть об этом не догадываясь.

Была еще одна привычка…

Очень скоро Она сообразила, что можно доставлять меньше хлопот своей спине, если ходить за покупками ранним утром, когда на улицах еще мало прохожих, а у торговцев на прилавках только свежий товар.

Солнце было уже высоко над горизонтом, когда Она возвращалась с покупками. Она успела свернуть на малолюдные улочки своего квартала еще до того, как провыли первые сирены на верфях, напоминая рабочим и служащим, что следует поторопиться, чтобы успеть к началу рабочего дня. Сейчас главные улицы уже бурлили людом, а Она спокойно шла по тихим улочкам, изредка одаривая редких прохожих поклонами приветствия — район, в котором жила Она, населяли семьи военных моряков и летчиков, и жизнь здесь, в отсутствии мужей, сыновей и братьев, текла тихо и размеренно, словно замирала в ожидании родных и близких душ.

Не доходя до своего дома всего несколько домов, Она вдруг свернула и подошла к порогу аккуратного, как все остальные строения квартала, домику. Над порогом мерно раскачивались четыре бумажных фонаря, расписанные по своим граням черными иероглифами Печали. В этом доме жила Минеко с двумя малолетними детьми, смышлеными и веселыми малышами.

Она перекинула тяжелую корзину в другую руку и свободной рукой постучала в специальную дощечку, закрепленную сбоку узкой двери. Что-то зашуршало в доме, послышались торопливые шаги, дверь отошла в сторону, и на пороге появилась тонкая и хрупкая женщина.

— Здравствуй, Минеко, — с плавным поклоном поздоровалась Она.

Минеко в ответ поклонилась и отошла в сторону, приглашая войти гостью.

— Здравствуй, соседка.

От приглашения неприлично было отказываться. Она скоро оказалась в доме и пошла вслед за хозяйкой, которая привела ее в просторную кухню, выходящую неостекленным окном в небольшой садик-скверик. За окном бушевала красота, подставляя бутоны прекрасных цветов под первые утренние и нежные лучи солнца. Гудели пчелы, жужжали толстые мохнатые шмели, где-то в густых ухоженных кустах заливалась тонкой трелью птица. Аромат цветов наполнял дом, тонкий звук насекомых звенел серебряной струной где-то у самого сердца, а пение птицы вдыхало радость в душу, но Оне стало грустно: тоска по Кикаю захватила ее с такой силой, что в пору было разреветься. Она не удержалась и заплакала. Глядя на нее, заревела и Минеко. Женщины обнялись и отдали, каждая за свое, время на слезы.

— Да, чего ж мы так сидим? — отстраняясь и вытирая слезы, спохватилась Минеко. — Я угощу тебя чаем.

Угощение было готово через минуту: так было заведено в японских домах, что чай, как самое важное и обязательное угощение, всегда был горячим и готовым, и оставалось только разлить его в специальные чайные пиалы. Кроме чая на столе перед гостьей положили несколько американских леденцов, напоминающих драгоценную россыпь самоцветов. Она очень любила сладости, особенно такие вот ароматные леденцы, но не посмела к ним прикоснуться — у Минеко двое маленьких детей, а муж… Кауки-сан был летчиком, как и муж Оны, и погиб, сбитый где-то у берегов Австралии два года назад. Минеко была вдовой, которой не хватало пенсии мужа, чтобы прокормить семью. Морское военное ведомство императора Хирохито не очень-то заботилось о семьях своих павших офицеров. Минеко сводила концы с концами лишь благодаря тому, что занималась вышиванием по шелку. Это была очень трудная и кропотливая работа, и не каждый мог посвятить себя ей: двусторонний узор на большом панно требовал около двух лет упорного труда, и вдова как раз завершала работу, рассчитывая предложить ее императорскому дому, где могли заплатить настоящую цену за столь великий труд, и пока перебивалась тем, что продавала более мелкое и простое рукоделие — расшивала носовые платки, халаты, реже — кимоно, получая за свое умение жалкие гроши. Сейчас шла война, и мало кто хотел платить по-настоящему за какую-то там вышивку на тряпке. От рукоделия у Минеко испортилось зрение, и ей долго пришлось копить деньги на то, чтобы пойти к врачу и по его рецепту правильно подобрать очки. Теперь она смотрела на Ону через стеклянные линзы, по привычке щуря глаза. Пальцы на ее руках, самые их кончики, стали багровыми и болезненными от постоянных уколов иглой. Заработанных денег хватало ровно настолько, чтобы оплатить жилье, электричество, без которого промыслом невозможно было заниматься, покупать необходимую пищу — рис. Поэтому Она даже не притронулась к соблазнительно играющим разными цветами леденцам. Ее-то муж был жив, и она получала, одна, достаточно жалованья за Асуки, чтобы иногда баловать себя контрабандными продуктами; кроме этого, сослуживцы мужа часто приносили передачи от Асуки, кое-какие вещи, которые можно было продать — тоже контрабанду.

Она пила простой чай, и смотрела на Минеко.

Ей было жаль эту женщину, хотя вдова, может быть даже чаще других соседок, обижала Ону своим злым языком, но та ей прощала, понимая, что Минеко злится оттого, что у нее нет мужа, а у Оны он есть. Это было слабое Зло, которое не могло причинить сильного ущерба.

Вдова была очень красивой. Тонкие черты лица притягивали и манили к себе какой-то особой силой очарования, в плену которого оказывались равно как мужчины, так и женщины. Стройная фигура. Упругое, молодое тело, не утратившее своей гибкости и яркости движений после рождения двух детей и тяжелой работы. Она даже несколько раз ловила себя на том, что завидовала этой красоте, сгорала от стыда от этих мыслей, но ничего поделать с ними не могла. Ей казалось, что будь она такой, как Минеко, Асуки ни за что не променял бы ее на свое море, небо и войну, а оставался бы с нею и любил бы каждую свободную минуту. Это были настоящие женские глупости, но только они могли скрасить ее горькое одиночество.

Допив чай, Она пододвинула к себе корзину, с которой пришла, достала из нее и положила рядом со столиком заранее приготовленный сверток: рыбу, крабов, чай, сахар, мед, пару нейлоновых чулок, банку кофе и такие же леденцы, какие лежали на столе, для детей.

— Это тебе и твоим детям, — сказала она.

Минеко залилась румянцем стыда.

— Зачем ты это делаешь? — строго спросила она. — Мне это совершенно ни к чему, слышишь… Я здорова и сильна, чтобы самостоятельно прокормить семью.

Она вся напряглась. Она не впервые приходила в этот дом и приносила такие вот подарки — примерно, раз в неделю, и раньше их принимали с благодарным поклоном, а теперь это колючий и ледяной блеск глаз, и сильные гордые слова. Она не хотела никого обидеть и лишь старалась поступать по обычаю ее родной земли, где за вдовыми семьями, пока у них не появится новый кормилец, присматривали соседи. А как же иначе?

— Мне казалось, что я поступаю правильно…

— Ты вся такая правильная, — с презрением бросила Минеко. — Но так не бывает!

— Если я здесь — значит, бывает. На моей родине это считается добрым тоном…

— Все это сказки, как и твой Кикай! Мне неудобно тебе это говорить, но хотелось бы, чтобы ты больше не беспокоила этот дом своим присутствием.

— Но…

Возражения Оны были перебиты резким тоном хозяйки:

— Она, только мое воспитание не позволяет отхлестать твои щеки этой рыбиной и вышвырнуть тебя вон вместе с твоими подарками!

Она встала, поклонилась, и вышла на улицу, слыша за спиной горькие всхлипывания. Она задавала себе вопрос: почему Минеко не выйдет замуж второй раз? Ведь молода, красива, хозяйственна — вон как буйствует красотой ухоженный садик! Могла бы давно найти себе хорошего мужа. И Асуки говорил, что к вдове с предложениями не раз подходили многие из его знакомых офицеров, но уходили ни с чем, жалуясь, что отведали вместо любезностей горьких и оскорбительных слов. Тысячи и тысячи "почему" и ни одного ответа. Может быть Минеко была горда своим горем, любила, когда оно грызло сердце — Она знала, что есть такие люди, но зачем же мучить малолетних детей? Возможно, была и другая причина. Божество Любви, живущее в сердце вдовы, не могло отказаться от покойного Кауки, тело которого среди обломков самолета не нашли, и демон счастья знал, что предмет его обожания вовсе не мертв, а находится в плену. И так можно было объяснить настоящее состояние Минеко. По-разному, но где была истина? Вдова защищала ее своей злостью столь ревностно, что окружающие предпочитали сторониться ее дома.

Она тоже решила больше не приходить в этот дом, если ее там не хотели видеть, но от подарков вдове — не отказываться. У нее были хорошие отношения с почтальоном, одноруким молодым ветераном. С ним можно будет договориться. Он будет заворачивать все в плотную почтовую бумагу, а Она — подписывать посылки адресом Морского военного ведомства, и Минеко не будет ничего подозревать. Почтальон же не слыл болтливым.

Так, размышляя, она зашла в свой дом. Прошла в гостиную, где почтительно поклонилась двум фотографиям в золоченых рамочках, прикрепленных к стене: императору Хирохито и Асуке-сану. Потом, разбирая корзину с покупками и готовя обед, она вслух жаловалась мужу, который смотрел с портрета строго и с пониманием. Жаловалась на Минеко, на свои незаслуженные обиды, полученные от этой женщины, и делилась впечатлениями и новостями с рынка. Когда был готов и остывал обед, она зашла в свою спальню, закрыла за собой плотно дверь, разделась догола и подошла к большому зеркалу. Она знала, что беременна, но жалела, что этого пока никак не увидеть со стороны — слишком малый срок, но не могла удержаться, чтобы по три-четыре раза в день не смотреться в зеркало на свой плоский живот. Очень важно было заметить, когда он начнет расти и округляться; важно было уловить этот самый момент, когда жизнь в ее утробе начнет наливаться силой. Но Она была все равно рада. Если невозможно было определить ее положение со стороны, то изнутри оно определялось верно: по утрам ее тошнило. Было очень противно, но она, умываясь после приступов, улыбалась.

Вернувшись обратно на кухню, Она полила остывшую рыбу острым соусом и оставила напитываться, а сама тем временем насыпала горсть снежно-белого отваренного риса в чистую мисочку, заправила свежим медовым сиропом, посыпала леденцами и вышла во дворик.

Под сакурой статуэтки Охо уже на было. Она ее спрятала среди своих вещей в спальне. Обычай требовал смотреть на божество только в тех случаях, когда просишь его о чем-то. Женщина почтительно и долго поклонилась деревцу и поставила под ним угощение. Сразу со всех сторон налетели воробьи и наперебой, с потасовками, стали клевать рис и уносить куда-то конфеты. Смотря на птиц, слушая их звонкий гам, Она улыбалась: воробьи были слугами Охо, которые по его поручениям летали по миру и следили за тем, чтобы все указания хозяина строго исполнялись. Они были его глазами и ушами.

Она уже собиралась возвращаться в дом, когда услышала мерный гул, идущий с неба. Прикрыв глаза от солнца ладонью, она, щурясь от невозможной глубины и чистоты неба, стала всматриваться в высь. Среди редких лоскутков облаков она заметила ползущую серебряную точку самолета.

Однажды она попросила мужа, чтобы он взял ее с собой хотя бы в один полет, обещая, что будет вести себя очень тихо и послушно. Асуки-сан отказал, пояснив, что в его самолете очень мало места для двоих, и его машина предназначена вовсе не для прогулок с любимыми женами, а для войны. Самолет был опасным оружием, которое могло убить, а Асуки очень дорожит своей молодой женой, чтобы так бездумно рисковать ее жизнью. Тогда она попросила рассказать его о небе, но он растерянно молчал и лишь сказал, что с высоты совершенно не видно людей. Она сначала огорчилась: как это не видно людей? Как же тогда боги следят за делами человека на земле? Не у всех же есть такие преданные помощники — птицы, как у Охо. Но потом успокоилась, объясняя себе нежелание мужа рассказывать о своей службе тем, что он общается с богами, а они приказывают ему не распространяться о них и их делах. Она это понимала и принимала, и стала относиться к Асуки с еще большим уважением. А как же иначе, если он служил в эскадрилье, носившей название "Небесные рыцари"? Жаль, что боги оказались скупыми и не наделили своих верных и мужественных рыцарей если не бессмертием, так хотя бы неуязвимостью в боях, в этом случае Она не испытывала бы страшных переживаний за судьбу мужа.

Под ногами дрогнула земля. Удар был такой силы, что женщина не удержалась и упала. Она вскрикнула скорее от неожиданности, чем от испуга. Японская земля знаменита своими частыми землетрясениями, и ее жители с самых ранних лет относятся к подземным толчкам спокойно, если они, конечно, не разрушают дома и не убивают. Она захныкала от боли, поднимаясь с земли. Сильно саднили сбитые в кровь локти и колени. Тут же стало так ярко, что пропали тени. А свет все силился, заливая яркой слепотой всю округу. Она успела почувствовать пожирающую кожу боль, услышать запах горелого мяса, нарастающий грохот и треск собственных волос, увидеть, как мгновенно почернела и стала гореть, как рисовая солома, ее кожа, облитая ослепительным светом. Умирая, рассыпаясь жирными ломтями пепла, женщина вскинула голову и заметила, как прямо на нее несется огромный вал из огня, людей, раздробленного хлама, который всего несколько мгновений назад был живым городом. Над валом, грациозно оттопырив белый манжет у основания шляпы, вырастал выше небес клокочуще-грохочущий огненно-пыльный гриб. Когда он коснулся своей верхушкой небесного свода, небо потухло. Вал с оглушительным ревом навалился на Ону, превратив ее в черный мазок на голой и раскаленной земле, захватил объятый бушующим пламенем дом и, не останавливаясь, набирая мощь, понесся дальше, оставляя после себя мертвую пустыню из оплавленного и раздробленного камня.

Пулеметные нити впились в самолет. Где-то в фюзеляже что-то сильно заскрипело и затрещало. Асуки бросил взгляд на приборную доску, дернул штурвал, вводя машину в крутой вираж. Все было в норме. Мотор работал ровно, машина слушалась рулей. Его самолет уходил в высоту, спасаясь от смертоносных пулеметных жал. Внизу промелькнула длинная сигара американского крейсера, а над ним рой точек — самолетов, которые безуспешно пытались сбросить на него свои бомбы. Асуки решил зайти для новой атаки со стороны солнца, на низкой высоте, чтобы в последний момент, нажав на гашетку, сбросить закрепленную под фюзеляжем бомбу в самый борт корабля. Это был опасный и рискованный маневр. Если его заметят раньше, чем он рассчитывает, то разрывные снаряды скорострельных зенитных орудий, каждое в четыре ствола, разнесут его "зиро" в щепы еще за милю до цели. Пока везло. Ощетинившийся дымящимися стволами крейсер уверенно держал оборону, обстреливая только те самолеты, которые ближе всего подбирались к борту, однако не причиняя последним серьезного вреда. Весь бой был похож на забаву! Американцы словно игрались, демонстрируя, что не намерены ввязываться в настоящую драку, но это только подзадоривало японцев. Кроме этого, крейсер полным ходом, без прикрытия, шел курсом на Хиросиму. Эта наглость приводила в ярость!

Солнце прикрывало недолго. В этой войне оно стало плохим союзником. Еще после Перл-Харбора, в самом начале войны, американцы поняли, что радар — это необходимая вещь, и если к его информации относиться с большим доверием, то можно избежать таких страшных трагедий, как гибель целого костяка Тихоокеанского флота Америки. К середине войны такие приборы были установлены на всех американских военных кораблях противника, а к ее концу только усовершенствовались.

"Зиро" врезался в воздух на бреющем полете. Внизу колыхались изумрудные горы океанических волн. Прямо по курсу был серый борт крейсера. Асуки выправил курс, чтобы в оптическом прицеле для пикирующих бомбардировок четко стояли бортовые цифры корабля, отметил ориентиры и добавил скорости. Больше чем за милю до цели вода под самолетом стала вдруг ощетиниваться тонкими прозрачными столбами фонтанов. С каждым мгновением они густели — по самолету стреляла вся бортовая зенитная артиллерия корабля. Из-за расстояния стрельба пока не была прицельной, и стрелки волновались и лишь дырявили снарядами морскую гладь. Несколько снарядов ударили по плоскостям. Самолет стал медленно крениться, но Асуки рассчитал, что сумеет удержать машину на курсе атаки до тех пор, пока не настанет момент бомбометания, а дальше… После такого маневра мало кто оставался невредимым: бросив бомбу или торпеду прямо в борт корабля и меняя после этого курс, самолет оказывался наиболее уязвимым, так как разворачивался всем "брюхом" под плотный зенитный огонь. В таких атаках проверялось везение.

Один снаряд пробил фонарь кабины. Оглушительный хлопок. Онемело плечо. Обожгло болью голову. Из-под шлема на нос и глаза полились горячие струйки крови. Но Асуки был жив… Еще немного, еще чуть-чуть. Онемевшая рука, словно сама по себе, нажала на гашетку. "Зиро" тряхнуло, и короткая тень метнулась от него к кораблю. В этот же момент самолет затрясло, как в лихорадке. Мотор харкнул и заглох. Вместо него, закладывая уши, все нарастая, стал набирать силу протяжный металлический вой. Пилоту удалось в последний момент выровнять разбитую снарядами машину и немного приподнять ее нос, чтобы удар о воду получился скользящим.

Когда его подняли на борт, бой еще продолжался. Асуки вспоминал, как к нему, барахтающемуся на волнах в спасательном жилете, полным ходом приближался от крейсера катер, а сверху пикировали "зиро" однополчан, в надежде, что огонь их пушек предотвратит пленение японского офицера, но, прикрытая плотным огнем с корабля акция удалась. И сейчас Асуки стоял на палубе подбитого им крейсера, шатаясь от слабости, пережитого напряжения, боли и потери крови. Сильно болела голова.

— Пленного к капитану! — прокричали с мостика. — И переводчика!..

В командной рубке Асуки предложили стул. Он сел, и возле него сразу захлопотал врач.

Шатен в белой офицерской форме стоял у широких иллюминаторов и внимательно следил за боем, изредка отдавая короткие команды в переговорное устройство. Пока ждали переводчика, офицер — а это был капитан крейсера, как догадался японец, — только раз бросил беглый взгляд в сторону Асуки.

После того, как летчика пленили, бой разгорелся с новой силой. Товарищи Асуки уже не опасались огня пулеметов и пушек и вываливали свои машины с небес прямо под снаряды. Один самолет взорвался в воздухе, и огненное облако почти достигло корабля. Второй, без дыма, отвесно рухнул в воду и скрылся в пучине.

В рубку вбежали два офицера. У одного мундир, руки и лицо были сильно измазаны сажей.

— Докладывай, Боб, — не отвлекаясь от управления боем, приказал капитан.

— Сэр, бомба угодила ниже ватерлинии. Повреждены четыре отсека. Пожаром уничтожен склад резервного продовольствия. Огонь погасили, но нет возможности справиться с течью — очень сильно поврежден борт. Принято решение герметизировать переборки и затопить отсеки с противоположного борта, чтобы ликвидировать нарастающий крен.

— Переборки выдержат до Хиросимы?

— Думаю, что да.

— Ступайте, еще раз все проверьте, чтобы могли дать точный ответ.

Офицер поспешно вышел.

— Как вы думаете, Колл, — обратился ко второму капитан, — долго ли нам удастся держать этих птенчиков на расстоянии?

Корабль сильно тряхнуло.

Капитан снял микрофон внутренней связи.

— Постам доложить о повреждениях.

— Не знаю, сэр, но думаю, что желтолицые совсем озверели и одним попаданием нам не отделаться от них. — Офицер вздохнул. — Хорошо еще, что нам не попалась стая чокнутых самоубийц, иначе бы мы уже из рубки рассматривали рыбок.

— Это точно, — согласился капитан. — Я думаю, что если их сейчас не посбивать, они с таким же успехом отправят нас на дно. С одним попаданием мы уже потеряли два узла скорости, из-за чего опоздываем в Хиросиму на шесть часов.

Стали докладывать с постов. Пробоин и повреждений не было. Бомба упала рядом с бортом и взорвалась от удара об воду. Осколками ранено два человека.

— Спросите, Колл, — капитан головой указал на Асуки за своей спиной, — кто он такой? Посмотреть на то, что он вытворил с нашей посудиной — зауважаешь желтопузика!..

Но японцу не нужен был переводчик. Он встал со своего места и отстранил рукой врача, который уже заканчивал с перевязкой. Асуки удивлялся сам себе, тому, что не испытывал обиды или возмущения за нанесенные оскорбления.

— Лейтенант Асуки Акито, — представился он с небольшим поклоном. — Офицер эскадрильи "Небесных рыцарей". Авианосец "Рыцарь Светлых Дней".

— Вот как! — изумился капитан, позабыв на минуту о бое, и представился в свою очередь: — Капитан Джеймс Пара. Крейсер "Счастливый боец". ВМС США.

Он вернулся к наблюдению за боем. Отдал по селектору несколько распоряжений.

— Асуки, откуда вы так хорошо знаете английский язык?

— До войны в Лондоне учился летному мастерству.

— И преуспели в этом деле, — с иронией добавил капитан. — Скажите, но только честно: сколько за всю войну вы потопили кораблей?

— Два. Крейсер "Армос", принадлежащий Британии, и эсминец "Сидней".

— Ого! Совсем неплохо. Это только ваша заслуга?

— Моя. Прямое попадание.

Пара мотнул головой:

— Никто мне не поверит, что я говорил именно с тем летчиком, который развалил на части новый английский корабль! Кажется, вместе с обломками на дно ушли около тысячи человек?

— Немного больше, капитан. Тысячу двести двадцать один.

— Вы так точно знаете! Да-а, в то время по этому поводу было много шума. А не потопленных, а поврежденных кораблей, включая мой, сколько на вашем счету, офицер?

— Четырнадцать, капитан.

— А судов?

Глаза Асуки расширились от гнева, бледность покрывала лицо.

— Капитан, — он дрожал от негодования, — я военный летчик, а не пират!

Пара дернул плечом:

— Как по мне — так разницы нет вообще. — Он знал, что оскорбляет, и поэтому старался вложить в слова побольше эмоций, чтобы ранить собеседника как можно больнее. — Все, кто с Гитлером в одной упряжке — кровожадные пираты. Кроме этого, я слышал, что самолеты с "Рыцаря Светлых Дней" пустили рыбам на корм плавучий госпиталь русских под Владивостоком.

— Это правда, капитан. Но нашей разведке стало известно, что на этом судне русские перевозили боеприпасы и технику.

— Да? — слабо изумился Пара. — А я и не знал. Эти русские всегда играют краплеными картами. Впрочем, война для них уже два месяца как закончилась, а для Японии — сегодня…

Асуки поднял брови, ожидая пояснений к этому заявлению.

Корабль слабо качнулся. Брызги далекого, но мощного взрыва омыли иллюминаторы рубки.

Вместо того, чтобы что-то объяснять, Пара протянул руку и повернул регулятор громкости на большом приемнике. Стал слышен уверенный голоc американского диктора, не лишенный радостных оттенков:

"Восемь часов утра вашингтонского времени. Вашему вниманию последние новости от радиостанции "Мэгэзин-радио". В студии Лев Тарский. Доброе утро. Сегодня ранним утром ВВС Соединенных штатов Америки провели бомбардировку важного стратегического города Японии — Хиросимы. На город была сброшена атомная бомба. По свидетельствам пилотов, город уничтожен практически полностью. Представитель Белого дома Том Стентон заявил, что это был вынужденный и решительный шаг. Японская армия не имела намерений складывать оружие. Высшее руководство Страны Восходящего Солнца оказалось в плену опасных иллюзий, мечтая о новом мировом господстве. По предварительным данным, в японском городе погибло около ста тысяч человек, полностью уничтожены важные стратегические объекты. Американское оружие продемонстрировало свою мощь, и императору Хирохито не остается ничего, как объявить о капитуляции своей армии и сложить полномочия. Новости об этом и других событиях каждый час из нашей студии. Напоминаю: в полдень по вашингтонскому времени вы услышите выступление Президента США Гарри Трумэна… Новости из Европы. Командование союзных войск начинает испытывать недовольство по поводу передислокации советских военных частей на новые, не указанные в предварительных договорах места"…

Асуки выключил приемник сам.

Его душа наполнилась пустотой, которая с каждой минутой росла, превращаясь в черную, жадно всасывающую в себя малейшие надежды, дыру, обосновавшуюся где-то под сердцем. Он думал о жене, о доме. Она. Все дни, проведенные на авианосце, были полны думами о ней. Он знал об Охо, о том волшебном утре, когда старался казаться крепко спящим, только ради того, чтобы не разрушить ее прекрасный и нежный мир, населенный духами и божествами, которые ей помогали во всем. Он ценил ее и нежно любил, иногда не веря силе собственных чувств. Рядом с Оной не было этой абсурдной войны, не было пропитанных солдатским потом кают, соленого морского ветра, смертной тоски, пожирающей душу в воздушных схватках с вражеским конвоем. Вернуться домой — для него означало каждой своей клеткой окунуться в тепло, заботу и уют мира, который всецело принадлежал его Оне, и она с радостью впускала его туда, оберегала нерастраченным теплом и покоем материнского чувства.

Неужели американский диктор говорил о том, что уже не существовало Оны, ее мира? Все это казалось вечным и крепким, и не хотелось верить в то, что этого уже не было. Асуки, как и все люди в первые мгновения встречи с неизбежным, горьким несчастьем, отказывался в него верить. Он не верил потому, что сейчас вообще лишился веры. Не верил ни во что, кроме как в то, что его семья, дом остались целы и невредимы.

— Я пленный? — обыденным тоном спросил он. Его не взволновали слова диктора по той же самой простой причине — он был лишен веры.

Капитан посмотрел на него с интересом, словно старался разглядеть нечто, что могло рассказать ему о том горе, которое переживал этот японский офицер, но не видел ничего, кроме бледности и усталости. В какой-то мере это его разочаровало: он знал, что японцы — это особый народ, у которого свои собственные представления о морали и чувствах; это люди, которые не верили в единственность и ценность человеческой жизни, и смерть для них имела чуть большее значение, чем слово, ее означающее.

— Какой же вы пленный? — не скрывая своего огорчения, ответил капитан. — Когда нет войны — нет и пленных. Нет боев — нет бессмысленных смертей. Вот только, как объяснить это вашим товарищам, которые после вашего спасения всерьез надумали разделаться со "Счастливым бойцом".

— Они думают, что я пленный.

— Меня это не устраивает, лейтенант! — сухо отрезал Пара. — Очень скоро я намерен сбросить в воду ваши чертовы "зиро". Довольно, позабавились!.. На каком расстоянии ваш авианосец?

— Примерно пятьдесят миль.

Пара склонился к столу, производя расчеты на листке бумаги нервным и размашистым подчерком.

— По расходу топлива оставшиеся "зиро" будут досаждать нам еще около десяти минут. — Он вздохнул. — Это очень много, и я не могу позволить себе такую роскошь.

— Много больше, — сказал Асуки, а когда капитан поднял на него глаза, пояснил: — Это последняя модель "зиро". Кроме прочих внедрений и усовершенствований, емкость топливных баков увеличена на двести литров. С учетом того, что мы потратили на поиск цели некоторое время, получается, что бой может продлиться не менее десяти минут.

— Тем хуже, — сказал Пара. — Я снесу их с небес сейчас же. В Хиросиме мы должны быть вечером, а вместо того, чтобы прибыть туда вовремя и начать спасательные работы, мы ляжем на дно, если будем продолжать эту детскую игру в отпугивание.

Он повернулся к иллюминаторам, за которыми с большим ожесточением кипел бой. Зенитные расчеты устали и сами, без приказа, старались бить на поражение по самолетам, которые, словно рой рассерженных ос, старались ближе пробиться к кораблю и побольнее ужалить. Один из самолетов атаковал крейсер с носа. Коротко рявкнули зенитки. "Зиро" завилял, сбросил бомбы, и стал падать, оставляя за собой жирный дымный след. Бомбы упали в воду прямо по курсу корабля, подняв серебристо-пенные столбы воды. От водяной пыли на мгновение в воздухе над кораблем, играя сказочными переходами от цвета к цвету, появилась радуга. Спыхнувший самолет старался держать горизонт и шел на снижение под небольшим углом, но в нескольких метрах от воды взорвался. Вода под разрывом вскипела, пронизанная обломками. Вместо этого самолета, словно нащупав слабое место в обороне крейсера — нос, сразу три "зиро", под прикрытием пушечного огня с остальных самолетов, стали пикировать на корабль.

Капитан схватил микрофон.

Его остановил Асуки.

— Капитан!

— ?!

— Погодите. Мне нужна рация.

Пара понял его. Он провел лейтенанта к стенду с прибором. Асуки быстро и профессионально настроился на необходимую частоту и стал что-то быстро говорить в микрофон. Капитан не понял ни единого слова из его речи. Он стоял чуть в стороне, нервно сжимая в руке черный микрофон, и крутил головой, переводя взгляд с японца на иллюминаторы, за которыми неумолимо продолжали приближаться, воя моторами, три вражеских самолета.

Вдруг "тройка" "зиро" резко взмыла вверх, и, перед тем как стать на курс, сбросила в море, далеко от корабля, свой смертоносный груз. Неожиданно среди океанской глади вырос целый лес серебряных разрывов, а когда они опали, горизонт был уже чист от вражеских самолетов.

— Отбой, — с облегчением сказал Пара в микрофон и, обращаясь к лейтенанту, который еще продолжал стоять у рации, добавил уставшим голосом: — Я перед вами в долгу, лейтенант Акито. Что вы им сказали?

— Что война кончилась, — с улыбкой на утомленном от напряжения лице ответил Асуки.

— Вы родом откуда?

— Из Хиросимы.

— Есть родители, семья?

— Только жена и дом.

Капитан Пара помолчал немного.

— Сейчас вас проводят в каюту, лейтенант, где вас еще раз осмотрит врач, потом накормят, и вы можете отдыхать. Еще раз большое спасибо. Я вам обязан.

— Не стоит благодарности, — тихо ответил Асуки. — Мне не хотелось умирать. Они бы непременно потопили корабль.

В его тихом голосе было столько уверенности, что Пара не стал возражать.

Когда японец вышел из рубки в сопровождении посыльного матроса, капитан подумал, сглатывая неприятную горечь: "Должен я тебе много больше, лейтенант, много больше, чем ты себе можешь представить. У тебя уже нет ни жены, ни дома, и мне никогда на самом деле не вернуть тебе их".

Он самостоятельно, без помощи штурмана, проверил курс и подсчитал время прибытия. Получалось, что "Счастливый боец" из-за полученных повреждений должен был прибыть к месту назначения не раньше полуночи, и при условии, если море будет оставаться спокойным. К этому моменту пройдет восемнадцать часов после бомбардировки города. На самом деле капитану хотелось причалить в порту Хиросимы через годы, как можно позже. Пара не знал силы атома, но готовился в душе к самому худшему. В трюмах его крейсера, на палубах было полно специальных машин, различного оборудования и людей, которые плыли в Японию с одной лишь целью — увидеть и изучить то, что натворило их детище, военный атом. Пара, смотря на их серьезные и суровые лица, понимал, что там, в японском городе, произошла настолько страшная трагедия, что она будет ужасать воспоминаниями о себе многие и многие поколения в будущем. Может быть где-то, очень глубоко в душе, терзаемой нехорошим гнетущим предчувствием, он жалел, что последние "зиро" не завершили успешно свою атаку. Это стало бы лишь малой толикой мести, проявлением справедливого гнева, и тем успокоило навеки души причастных. Ради справедливости. Но имеют ли право быть справедливыми солдаты, выполняющие приказ?

Его не отпускали с корабля. Солдаты с каким-то необузданным остервенением и, вместе с тем, сочувствием на лицах грубо отгоняли его от трапа, больно ударяя по плечам прикладами автоматов. Он отходил, и, пока стыла боль, смотрел в сторону города и на воду.

Порт был освещен переносными прожекторами и прожекторами с кораблей, запрудивших хиросимскую гавань. В порту кипела работа. Инженерные команды спешно собирали специальные краны, с помощью которых на берег сгружали технику, ящики с оборудованием и еще что-то в бочках и мешках из плотной ткани.

Первыми сгрузили несколько бульдозеров, которые, захватив широкими ковшами несколько дюймов грунта, а вместе с ним и какой-то обугленный хлам, отталкивали его дальше в сторону. Рокот и гул моторов. Люди работали молча, зная наперед, кто чем должен заниматься. Грохочущую, урчащую и стонущую в темноте тишину иногда пробивали резкие, разносящиеся пустынным эхом, короткие команды.

На пристань сгрузили специальную машину. Заработал ее мотор. Несколько человек, одетых в блестящие металлом костюмы, подошли к автомобилю, вытянули из его боков черные шланги и стали поливать землю под ногами какой-то жидкостью, от которой воздух быстро наполнился густым приторным запахом, после чего немного ослаб неприятный железный привкус во рту. Машина поехала дальше, на небольшой скорости, чтобы поливальщики, следующие за нею, могли основательно промочить вокруг грунт. Сгрузили еще несколько машин, и они занялись тем же, постепенно удаляясь в сторону города. Свет их фар скупо выхватывал из темноты еще дымящиеся руины.

Города не было видно. Вместо него пугающая, густая и дымная чернота. Ветра не было. Воздух был до предела пропитан уже знакомым приторным запахом, дизельной и бензиновой гарью, дымом. Черное небо сливалось с землей. Не было ни звезд, ни луны.

Один из бульдозеров работал близко к пирсу. Из-под ковша, в воду, под борта причалившего корабля постоянно сыпались камни и еще какой-то хлам, который всплывал и, вместе с остальным мусором, плотным слоем укрывал всю водную гладь большой бухты. Несколько раз с громким всплеском упали какие-то бревна, покореженные конструкции, огромные обломки стен. Асуки стоял и с замирающим сердцем наблюдал за этой работой, когда до его слуха из воды, донесся чей-то тихий всхлип и слабое барахтанье — одно из "бревен", попав в воду, ожило. Трупов было много. Асуки видел, как их вылавливали из воды баграми, баграми же вытаскивали из-под обломков и складывали в бесконечный ряд подальше от света, укрывая пластиковой тканью. Но мертвые не пугали Асуки, и не вызывали жалости. Ничего. Он не принимал их смерти, и не понимал ее, так как у него не было уже души. Вместо нее осталась отвердевшая чернота, огромный камень, который мешал работать сердцу, болью сдавливая его. Но эти жалобные вскрики, доносящиеся из воды, барахтанье оживили его.

— Человек за бортом! — закричал он, указывая место рукой.

Его услышали сразу. Подбежали к обрыву, достали из воды тонущего, уложили на одеяло и понесли куда-то. Он провожал идущих взглядом, жадно стараясь рассмотреть то, что лежало на одеяле, но не мог — тело лежало глубоко в провисшей под его тяжестью ткани, мешали и несущие его люди и недостаток освещения. Асуки шел вдоль борта, провожая процессию, и скоро оказался возле трапа.

— Вот упрямый япошка, — беззлобно сказал своему напарнику постовой. — Ему объясняешь, что нельзя, а он лезет… Ну, отвали!.. Кому говорю!..

Он замахнулся прикладом.

— Незачем бить, — сказал второй. — Может у него там семья, а ты сразу прикладом.

В словах второго было полно сочувствия, и он по-доброму смотрел на офицера.

— А ты его еще по голове погладь! — стал распаляться первый. — Сигаретками угости за то, что он нас едва не заставил пузырьки пускать!

— Если надо — угощу, — тихо огрызнулся второй. — И у тебя не буду спрашивать на то разрешения.

Его товарищ с досадой сплюнул.

— Эй! — позвал второй. — Подойди сюда. Понимаешь, нет?

Он смешно показывал жестами, что надо делать.

Асуки подошел. Матрос протянул ему сигарету и зажигалку.

— На, брат, покури — немного оттянет.

Японец благодарно принял угощение, как положено, с поклоном, но коротким — не до полных церемоний.

— Вот-вот, покури, — одобрительно сказал солдат. — По тебе сразу видно, что ты человек хороший. Жаль, что не понимаешь моих слов…

— Прекрасно понимаю.

У караульного округлились глаза.

— Вот как! — засмеялся он. — А я тут с тобой, как с малым дитям сюсюкаю! А ты, значит, по-нашему понимаешь.

— Очень хорошо.

— Вот сука желтопузая, — процедил второй сквозь зубы и отвернулся.

— Не обращай на него внимания… Как твое имя? Как-то уже неудобно называть тебя "японцем".

Его напарник не по доброму хмыкнул.

— Асуки.

— Асуки, — повторил второй. — Очень странное имя. Ты, это — не обижайся: это я просто так? Меня зовут Валентином. Можно просто Валем. Так даже удобнее. А это мой стрелок и напарник Тони. Сразу скажу тебе, что он страшно помешанный на войне и очень жалеет, что она закончилась. Мы его называем Бешенным Марсом…

— Заткнись, — тихо бросил Тони. — Лучше скажи этому желтомордому, что тебя зовут Сладким Папочкой и добавь, что это я его с небес скинул, и жалею, что не взорвал.

Он стоял отвернувшись, облокотившись о трос ограждения и часто сплевывал вниз с борта.

— Зачем ты так, Тони? — с укором спросил Валентин. — Пришло время жить в мире. Вот вернешься домой в Чикаго и там продолжишь свою войну с полицией и итальянцами. Подстрелишь какого-нибудь копа или "макаронника" и тогда тебя точно усадят на электрический стул.

— Все равно это лучше, чем разговаривать с желтопузым ублюдком!

— Вот видишь, Асуки, что творится с солдатом в армии, если до нее он был самым настоящим гангстером. Ты, Тони, и в армию-то убежал, чтобы тебя не зажарили на стульчике…

— Заткнись!

— И так постоянно… Может еще сигарету?

Асуки не отказался. Табачный дым перебивал неприятный вкус железа во рту[11].

— Спасибо.

— Какие тут благодарности, парень. Как бы Тони не злился, но он тебя, и я, уважаем за тот трюк с бомбой. Здорово! Честное слово. Я едва штаны не обпачкал. Но Тони молодец! Я видел, как он из твоей фанерки пыль выбивал. Кра-асиво!

Было бы куда красивее факел из него сделать.

Солдат посмотрел на Асуки, который с достоинством встретил тяжелый ненавистный пылающий взгляд. Японец и американец добрую минуту уничтожали друг друга глазами, но потом, словно уверившись в бесполезности такого оружия, Тони замахнулся прикладом.

— Чего пялишься! Отвернись, мать твою! Вот выколочу из твоей башки узкие глазки…

Он сделал шаг к Асуки. Японец не шевельнулся. В его душе чернота вдруг стала меньше, размягчилась от жара гнева. Он понял, что перед ним враг, равно такой же жестокий и безразличный, находящий смысл своей жизни только тогда, когда доставлял другому страдания, или лишал его жизни, такой же, как и тот пилот, нажавший рычаг над Хиросимой. Таким как Тони, не было места в этом мире, который когда-то принадлежал Оне, а теперь был безвозвратно утерян, уничтожен человеческим безразличием.

Он сделал шаг навстречу.

— Э-э! — вскочил между ними Валентин. — Чего вздумали?

Матрос растолкал их, и отвел Асуки подальше.

— Тони делает это специально, парень. Он спровоцирует тебя на драку, а потом пристрелит. Это у него просто. Держись от него подальше… Хорошо?

Он сунул пачку сигарет ему в карман, подмигнул ему на прощание и вернулся на пост.

Асуки подошел к борту и стал смотреть в темноту, на город, ожидая рассвета, чтобы увидеть Хиросиму.

Он не помнил, сколько времени он простоял так, возможно час — пребывал все это время в странном оцепенении, когда не было ни мыслей, ни чувств. Чернота вновь полонила душу. Лишь изредка эта чернота давала узкую трещину, чтобы он почувствовал чью-то ненависть, которая обжигала вызовом его душу, но он никак не реагировал на нее, охваченный безразличием отчаяния.

— Лейтенант Асуки?

Он не сразу понял, что обращались именно к нему. Пошевелился, сбрасывая с себя невидимые оковы оцепенения, обернулся на голос. Позади него стоял незнакомый американский офицер.

— Что? — переспросил его Асуки.

— Вы лейтенант Асуки?

— Это мое имя — Асуки. Я лейтенант Акито. Слушаю вас?

Офицер почему-то растерялся и стал оглядываться, словно искал либо помощников, либо свидетелей своего стыда.

— Да, конечно, — пролепетал он. — Капитан Пара так и сказал: "Лейтенант Акито". Простите, но я запомнил только ваше имя… Капитан просил вам вернуть это, — офицер протянул пистолет и кортик, которые отобрали у Асуки сразу, как он ступил на борт крейсера, — и передать на словах, что для него было большой честью познакомиться с вами. Пара говорит, что не имеет больше права задерживать вас. Вы свободны, лейтенант. Также я должен добавить от себя, лейтенант Асуки, — Акито только мысленно улыбнулся этой ошибке, — что император Хирохито отказался подписать Акт о капитуляции. Мы опять враги. До встречи в бою.

Последняя фраза была сказана тем обыденным тоном, которым общаются старые фронтовые друзья. Асуки знал почему. Все с нетерпением ждали мира. Война же была ближе и роднее. Слишком долго она шла.

"Счастливый боец" уходит через два часа, сразу после разгрузки. В порту останутся только суда гражданского флота. Военные покинут Хиросиму. Я провожу вас на берег, лейтенант, и очень попрошу не идти хотя бы несколько дней в город, где вы рискуете погибнуть от лучевой болезни.

Асуки сходил по трапу. Он не собирался прислушиваться ни к чьим советам, не только потому, что понятия не имел, что такое эти "лучевая болезнь" и "радиация". Чем ближе он был к родной, опаленной атомом земле, тем отчетливее он слышал зов Оны. Ее голос был настолько отчетливым, что казалось, она где-то совсем рядом. Он не дослушал провожатого, сбежал по трапу и нырнул в темноту города, увлекаемый родным и близким зовом: "Асуки!.. Асуки!.. Где ты, мой муж? Асуки!"

— Вот же ж человек, — тихо, с печалью произнес его провожатый, и секунду постоял, смотря вслед, потом неторопливо поднялся обратно на корабль, отдавая матросам распоряжения к будущему отплытию.

Никто Асуки не задерживал, но он на всякий случай сторонился людей в блестящих фольговых костюмах, которые, словно призраки, бродили среди развалин, "выслушивая" опаленный камень какими-то приборами. Он полагался на свои память и чутье, которые, как он надеялся, проведут его среди этого хаоса к его дому, или к тому месту, где когда-то был его дом. Начало светать. Он посмотрел на наручные часы, подсветив себе подаренной американским матросом зажигалкой. Стрелки показывали что-то около восьми часов утра. Он не стал уточнять. И беглого взгляда на циферблат было достаточно, чтобы удивиться тому, что нет солнца. Середина утра, а над развалинами еще крадется плотный ночной сумрак. Небо затянуто ровно темно-темно-серой пеленой. Воздух насыщен дымом, приторным вкусом железа и острым запахом окалины. Под ногами шуршит и скрипит раздробленный камень. В темноте идти очень трудно: он постоянно подворачивал ноги, ударов и оступался, и от этого ныли стопы и огнем горели щиколотки.

Примерно через час Асуки понял, что все-таки заблудился. Вокруг одни развалины, битый камень, гарь, редкие пожары. Он сел возле стены, на ее большой обломок. Кружилась голова, тошнило от нестерпимого железного вкуса во рту. Он осматривался, стараясь разобраться, где, в каком месте несуществующего города он может сейчас находиться. Медленно, грохоча колесами, мимо него прокатили два крытых грузовика. Едущая последней машина остановилась, и из ее кузова спрыгнули два солдата с нашитыми на спины красными крестами. Они подошли к нему. Оказалось, что это похоронная команда, которая возвращается в порт из города, везя в одном грузовике раненых, а в другом — мертвых. Солдаты были слабы и бледны. Их тошнило. Они справились о его самочувствии, а когда узнали, что он не попал под бомбежку, развернулись и пошли обратно к машинам. Асуки догнал их и расспросил о дороге для себя.

— Тебе нужна улица Морских звезд?

Он утвердительно кивнул, так как заметил, что разговор быстро забирает силы.

— Пойдешь по нашим следам, — подсказали ему. — Мы пробираемся туда же, но через каждые полквартала вынуждены останавливаться и возвращаться, чтобы разгрузиться. Следы колес хорошо видны на камне. Ты уверен, что тебе не нужна наша помощь?

Он отказался и поблагодарил, хотя чувствовал, что силы покидают его с каждой минутой. Они уехали, а он пошел дальше.

Оказалось, что похоронная команда не очень далеко успела пробраться в город. Примерно через километр жирные следы от стертой о камень автомобильной резины вычерчивали дуги — здесь машины разворачивались, чтобы ехать обратно в порт. Чуть в стороне от черных и жирных полос лежали черные обугленные трупы — целый ряд скрюченных и изломанных головешек, в которых с большим трудом можно было определить тела людей. Похоронная команда оставила здесь тех, кого не могла забрать в этот рейс.

Дальше трупов было больше. Страшные, черные они корячились в стороны изувеченными руками и ногами, торчали головешками из-под разбитого камня. Были и просто белые тени, силуэты, взметнувших над головой руки людей, в надежде заслониться от чего-то ужасного и неотвратимого, людей, от которых не осталось даже пепла, только белые пятна на стенах домов.

Перебираясь через завалы, Асуки нечаянно наступал на мертвых, и они трещали и сочились под его ногами. Он старался убраться из таких мест, шарахался в стороны, чтобы и там наткнуться на новые, более ужасные, чем прежние, тела.

Небо по-прежнему было накрыто тяжелым свинцовым покрывалом из плотных туч, но света уже было достаточно, чтобы видеть дорогу и окрестности. Серый и печальный день лег на землю. Теперь Асуки видел то, что скрывала долгая ночь, и во что не мог поверить всего несколько часов назад. Безрадостная, унылая, окутанная серостью и дымом пустыня лежала перед ним. Все мертво и безжизненно. Сухой скрежет камня и головешек под ногами таял в бездонной тишине простора. Чуть дальше, за слоистым сизым туманом проглядывали развалины, остов какого-то чудом уцелевшего здания. Ребра конструкции крыши образовывали сферическую форму, которая одиноко возвышалась над всем этим умершим миром. Немного ближе, словно высушенные и обугленные человеческие кисти, пробивали серость неба стволы и ветви мертвых деревьев. Два ряда. Только по ним Асуки узнал свою улицу и поспешил туда.

Он несколько раз падал. От ударов и сотрясений открылась рана на голове. Надо было сменить повязку, но у Асуки не было ничего, чем можно было сделать перевязку. Он сел на камень и оторвал оба рукава от формы. Один вывернул наизнанку, чтобы занести меньше инфекции в рану и плотно перевязал им голову. Кровь перестала идти, и теперь не заливала глаза, давая возможность видеть дорогу. Второй рукав он смочил водой из походной, висящей на поясе, фляги и вытер от крови лицо и шею. Потом напился, чувствуя, как после воды неприятный вкус во рту становится не таким острым и противным.

За его спиной послышался скрежет и он обернулся.

Приваленный огромным куском стены, на него смотрел человек. Асуки лишь бегло и наскоро назвал это человеком, уронил флягу и, сдавленно мыча, на четвереньках, дрожа крупной дрожью, пополз прочь. Ужас оставил его в развалинах какого-то здания, в руинах, в квадратных, обглоданных огнем стенах. В углу сидели трое… Три трупа. Два маленьких, с задранными вверх головками. Они протягивали к большому трупу тонкие руки. Большой же распростер свои, словно крылья над ними, но не защищая, а больше успокаивая — в этом застывшем движении не было уверенности защиты, но бессилие покорности. Страшная картина… Асуки понял, что перед ним тела матери и двух ее детей. Он прислонился спиной к стене, сильно вжался в нее, подтянул колени к груди, обхватил их руками и зарыдал, кусая до треска ткань, испачканных сажей и пылью брюк. Он плакал горько и тяжело, от отчаяния, страха, который, наконец, одолел его, от одиночества. Оплакивая все, что он увидел этим утром, Асуки уснул.

Проснулся он от того, что шел дождь. Крупные капли часто падали на его голову, плечи, руки, сразу впитываясь в одежду. Скоро по телу стала растекаться прохладная влага. Не открывая глаз, Асуки подставил лицо под струи дождя, открыл рот, ловя капли… Сначала он не мог разобрать вкуса воды, но когда это случилось, его стошнило: дождевая вода была противно-горькой! К тому времени дождь превратился в победно шумящий ливень. Асуки открыл глаза и вскочил на ноги, плотно прижался к стене, распластался по ней, но все равно не мог найти спасения. С неба хлестал черный дождь. Асуки развернулся к нему спиной, прижался лицом к стене, вдыхая впитанную ею гарь, которая от дождя стала чувствоваться острее. Он не хотел видеть эту черную воду, но она живой тонкой вуалью стекала по камням стены, по коже лица, пропитывала одежду и текла по телу. Ему казалось, что она обжигает его, но он, стараясь унять дрожь отвращения, прижимался к стене все плотнее. Дождь не был ни горячим, ни ледяным. Обыкновенным. Теплым.

Ливень прекратился внезапно. Луж не было. Воду мгновенно впитала сухая опаленная земля, и мог ли раздробленный камень удержать на себе хотя бы одну ее каплю? Воздух наполнился еще более резким и терпким запахом гари. Пахло пылью, но это был не привычный пряный запах, а горький, тошнотворный.

Асуки вернулся к тому месту, от которого бежал. Ему было страшно, но очень хотелось пить, а в оставленной фляге было еще достаточно воды, чтобы несколько раз утолить жажду. Человек, придавленный камнем был неподвижен. Асуки, опасливо косясь в его сторону, поднял флягу. Он всем сердцем надеялся, что тот, кого он так сильно испугался, уже мертв. У человека практически не было кожи. Она свисала с его рук, лица какими-то побелевшими безжизненными лоскутами. Жилы и вены, извиваясь по припорошенному пылью телу, в неожиданных местах торчали в стороны иссушенными сучками. Безгубый рот отчаянно кривился в беззвучном хохоте, а огромные глаза без век таращились на мир с неописуемым изумлением.

Подобрав флягу, Асуки стал пятиться, когда вдруг услышал уже знакомый скрежет: рука "мертвеца" заскребла по камню, глаза ожили, завертелись в своих ужасных воронках-глазницах и уставились на оторопевшего Асуки. Человек открыл рот, скалясь всеми своими зубами, несколько раз пошевелил челюстью, словно собирался сказать, но вместо слов было слышно только прерывистое сипение. Скребущая по камню ладонь перевернулась и протянулась в сторону Асуки. Он хотел было вновь бежать, но споткнулся и упал. Человек под камнем звал его, манил рукой. Собравшись с духом, Асуки подошел, попробовал сдвинуть обломок стены, но это оказалось невозможным — камень был настолько большим, что без помощи техники здесь было не справиться. Он присел, переводя дыхание и тут только увидел, что человек под камнем вовсе не придавлен им — он заполз под нее, а его нижняя часть туловища превращена в истрескавшуюся угольную корку. Несчастный дрожащей рукой указывал на флягу. Асуки догадался, что просил умирающий: отстегнул флягу от пояса и влил из нее несколько капель в жадно разинутый рот несчастного. Человек поперхнулся и закашлялся слабо и мучительно. Большая часть воды выливалась через огромные дыры в щеках. Когда умирающий успокоился, Асуки дал ему еще воды, стараясь не смотреть на то, как тот безуспешно пытается глотнуть.

Кто-то дотронулся до его плеча. От неожиданности Асуки вскрикнул и уронил флягу. Он развернулся и увидел позади себя старика, вид которого настолько его изумил, что он попятился.

Короткий халат зеленого цвета, полами едва-едва прикрывающий бедра уродливо-коротких ног; посох в огромной лапище, жилистой и сильной, в другой, такой же неразвитой, как и ноги, ветка сакуры, вся бело-розовая от охватившего ее цветения; лицо печальное и по-детски доброе.

— Ты не поможешь ему этим, — сказал, почти прошептал старик, глядя на изувеченного беднягу под камнем, перекинул посох в другую руку, а свободной, огромной, с непомерно длинными ногтями, накрыл лицо страдающего. Человек несколько раз дернулся, протяжно просипел, пустил обильную пену и застыл. — Он хотел этого.

— Кто ты? — спросил Асуки, пораженный увиденным.

— Тот, в чьем имени знаний больше, чем если ты его просто услышишь. Идем, я проведу тебя домой. Тебя ждет Она.

— Она жива?!

Старик грустно усмехнулся и пошел по камням, осторожно переступая своими странными ногами по ним, как по раскаленным углям. Асуки последовал за ним. Подошли к рядам сгоревших деревьев. Только теперь стало видно, что они не черные, а темно-темно-красные, словно пропитанные кровью. Асуки коснулся рукой ствола и посмотрел на ладонь — жирная сажа, как охра, багрянцем лежала на коже. Стало противно, словно от того, что испачкался чужой кровью, и Асуки торопливо вытер ладонь о ткань брюк.

Старик вскоре остановился и указал посохом на какую-то груду камней и древесного угля.

— Это твой дом, — утвердительным тоном сказал он.

Асуки не стал расспрашивать старика об Оне. Теперь он все видел сам.

Он нашел среди камней часть оплавленной панели от радиоприемника, но не было ничего, что могло бы напомнить Ону. Он был готов найти такую же, как и в развалинах, окоченевшую головешку, но не было ничего, кроме камня и древесного угля. Перевернув несколько больших глыб, Асуки прекратил поиски, поняв, что под обломками ничего и никого ему не найти, а если там и есть кто-то, то самостоятельно ему с раскопками не справиться — сил становилось все меньше, и последние уходили на то, чтобы бороться с постоянно усиливающейся тошнотой.

Он направился туда, где когда-то был небольшой садик — цветник с тыльной стороны дома, место, которое очень любила жена. Цветника больше не было. Вместо него, как и везде, только камень, угли и пыль. Он нашел сакуру, а точнее, то, что он нее осталось — обгоревший, торчащий из земли прут толщиной в палец, под ним трупик какой-то птицы, рассыпавшийся в прах от одного прикосновения, и осколки фарфора.

Асуки стал искать дальше, отходя от деревца кругами, и раскидывая ногами битый кирпич, и скоро заметил среди хлама желтый металлический блеск. Он поднял этот предмет и стер с него сажу — кусочек золота, расплавившийся, превратившийся в бесформенный комочек, с впаянным в него камнем, рубином. Это мог быть только перстень, подарок отца Оны в день ее свадьбы. Асуки сунул находку в карман, опустился на колени и стал торопливо и лихорадочно разбрасывать руками камни и мусор с того места, где нашел перстень. Больше ничего не было. Только жирная, мажущаяся сажа на камнях.

Асуки прекратил поиски. Теперь он знал все.

Он сел рядом с черным пятном, наклонился и нежно поцеловал его. По его щекам потекли слезы. Старик, глядя на него, стал часто вытирать рукавом своего халата лицо.

"Виллис" часто и лихо подскакивал на ухабах, выбивая дыхание и души из своих пассажиров. Солдат-водитель, сбросив с головы защитный шлем, беспрестанно ругался. Его голос перекрывало прерывистое завывание двигателя машины. Два пассажира сидели также без шлемов и провожали глазами унылое однообразие руин, держась, чтобы не выпасть из машины на очередном ухабе бездорожья.

— Стой, Рой! — не сколько приказал, а громко попросил один из пассажиров.

— Да, майор, — ответил солдат и, коротко скрипнув тормозами, джип остановился. — Я думаю, что дальше не следует ехать.

— Том, — обратился к майору второй пассажир, — Рой полностью прав: не стоит рисковать — мы или разобьем машину, или подхватим эту чертову лучевую болезнь. Меня, кажется, уже тошнит…

— О'кей, — как-то безразлично ответил майор, доставая из сумки кинокамеру и заводя ее лентопротяжный механизм. — Пока я буду работать, Пол, надень-ка лучше шлем. И ты, Рой… Кажется, совсем недалеко отсюда воронка.

Его никто не послушался, и спутники выбрались из машины, прихватив с собой автоматы — на всякий случай: Хирохито отказался капитулировать, да и мало ли сумасшедших бродило среди развалин Хиросимы.

Майор отошел от них, прильнул глазом к видоискателю кинокамеры и стал снимать, на ходу, ступая осторожно, чтобы не оступиться.

— Том! — окликнули его. — Редерсон!..

Он не сразу повернулся на зов, а спокойно доснял план с аллеей мертвых деревьев, и лишь после этого подошел. Пол указывал куда-то вглубь полуразваленных стен. На его лице застыла маска испуга и отвращения.

— Майор, — сказал он, — это, конечно, мой долг помогать вам в работе, но я бы не хотел, чтобы вы это снимали, чтобы не тешить этих сумасшедших генералов "веселыми" картинками их успеха.

Том посмотрел туда, куда указывали.

В углу остатков стен, сидели три обугленных трупа — два маленьких и один большой.

— Спасибо за находку, — сказал Том и стал снимать, а после этого добавил: — Не думаю, что это будет фильм только для генеральских кабинетов.

Он вышел из развалин.

— Рой, нам придется проехать еще дальше…

— Но, майор!..

— Это совсем рядом, сразу за этой аллейкой.

— Ладно, сэр. Но до отплытия корабля осталось не больше двух часов.

— Вот и отлично, парень — сделаем работу быстрее. Садись за руль и не жалей машину. Живо!

Они вернулись и влезли в джип.

— Что ты там увидел, Том? Зачем такая спешка?

— Мне показалось, что я видел там живых людей. Надо проверить.

Когда они подъехали, Пол произнес:

— Точно, живые! Старик какой-то странный — коротконогий и с посохом, а тот, что плачет, кажется, японский летчик. Кого он так оплакивает — там же одни головешки?

Солдат за рулем недовольно скривился. Если майор Редерсон нравился ему своими сочувствием и сердечностью, то лейтенант Пол Проттерн успел надоесть ему за эту поездку по Хиросиме своими безразличием и брезгливостью. Сразу было видно, что этот человек не нюхал настоящего фронтового пороха. А Редерсон — дело известное: в войсках его любили, и не только за правдивые фильмы, но и за храбрость, и за то, что за всю свою фронтовую бытность майор не оброс броней безразличия, не очерствел к людским страданиям, умел их показать другим со своими картинами. Он был героем.

Рой сидел и смотрел на работу майора, думая о том, что через годы будет рассказывать детям, внукам, а может, если, конечно, повезет, правнукам о том, как ездил по развалинам Хиросимы с — только подумать! — с самим Томом Редерсоном! Интересно, кто ему тогда поверит? Или тогда уже никого не будут волновать события этих лет? Жаль, конечно, японцев… Честное слово, жаль. Это ж надо додуматься: на город сбросить атомную бомбу! Цель, смысл? Этого не мог понять солдат, который видел войну и тысячи бессмысленных смертей, не мог понять, как ни старался.

Он вздрогнул, когда раздался выстрел, замер, глядя, как неловко переставляя подгибающиеся ноги, попятился назад майор Редерсон, как упал на камни, распластался на них и остался недвижимым. Еще две пули с тонким звоном пробили лобовое стекло. Завыл, задергался на заднем сиденье, за спиной солдата, лейтенант Проттерн. Рой выскочил из машины, укрылся за нею, заряжая автомат, потом быстро встал, лег на капот грудью и прицелился. Прямо на него бежал тот самый японец, который так горько плакал на развалинах. Бежал с пистолетом в руке, из ствола которого вырывались короткие яркие вспышки. Пули свистели над головой, ударялись где-то за спиной о камни и визжали.

— Вот, мать твою! — процедил сквозь зубы Рой и нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь рванула автомат из рук. Японец на ходу согнулся, закинул за спину руки и упал лицом вниз.

Стоящий чуть поодаль старик в зеленом халате замотал головой, словно от сильной боли, открыл рот. Рой не хотел в него стрелять, но когда увидел, что рот старика быстро превращается в огромную зубастую пасть, и оглушающий рев вырывается из нее, еще раз нажал на крючок. Пули впились в халат, задергали его, стали рвать. Оглушая ревом и мотая головой, старик попятился, выронил посох и вдруг потянулся рукой к стреляющему. Она становилась все длиннее и длиннее, кисть становилась все шире, могучее, чернела; белые, длинные ногти удлинялись, закручивались книзу, превращаясь в когти. Рой стрелял до тех пор, пока не кончились патроны, отстегнул рожок, отбросил его в сторону, потянулся за новым к сумке на поясе, и тут почувствовал, как что-то обхватило его в поясе и стало сдавливать, как тисками. Захрустели кости, онемели ноги. Рой тряпичной куклой упал возле колеса своей машины, приподнялся на локтях, изумленно посмотрел на ноги, которых не чувствовал. Его пояс охватывала огромная рука старика. Как такое могло произойти — Рой не мог себе даже представить, хотя все видел прекрасно. Наконец пришла жуткая боль. Солдат закричал и вскоре потерял сознание.

Внизу, по несуществующей более улице, грохоча колесами, разбрасывая ими камни, светя фарами, ехал грузовик. Машина из-за бездорожья не могла ехать быстрее. Сидевшие в кузове солдаты стали спрыгивать на землю на ходу и побежали впереди грузовика, торопясь успеть к месту перестрелки.

ЧАСТЬ IV

Грузовик, прыгая по ухабам, натужно ревел двигателем. Огромные колеса, попадая в заполненные дождевой водой выбоины, со смачным всплеском поднимали густые мутные веера брызг. Противно скрипели "дворники", размазывая по лобовому стеклу воду и грязь. Майор Краснухин качался из стороны в сторону на своем сиденье, не столько от сильной тряски, а сколько из-за того, что старался рассмотреть, через стекающие по стеклу грязные разводы бегущих впереди машины солдат.

— Поднажми! — кричал он водителю, который рвал руками баранку, стараясь чтобы машина объезжала ямы. — Быстрее!

Лицо солдата было злым и бледным. За его креслом громко колотился о кабину, автомат. Оружие майора лежало у того на коленях, придавленное большой волосатой кистью.

Солдаты тяжело бежали в грубых сапогах по грязи, вязли в ней, поскальзывались, стараясь перепрыгивать лужи. С автоматами им было неудобно бежать — руку сильно оттягивала тяжесть оружия. Все они держали в другой руке пилотки, снятые с голов, чтобы не попадали в грязь.

Грузовик отставал от них, буксуя в грязи. Его заносило, но водитель быстро и умело выравнивал машину и нажимал на педаль акселератора.

Рядом с грунтовой дорогой струилось двумя ржавыми нитями рельс железнодорожное полотно, уложенное на невысокой щебневой насыпи. За "железкой" и с обоих сторон дороги, тянулся густой сосновый лес. Тонкие и высокие деревья щетинились во все стороны длинными кривыми сучьями, и стояли так близко к друг другу, что образовывали плотную серо-зеленую чащобу. Из нее на дорожный просвет слабо струился мягкий таежный малахитовый сумрак. К бензиновой гари в кабине машины примешивался свежий хвойный дух.

— Давай! Давай! Давай!

Майор торопил. Впереди уже виднелась огромная покатая скала, которая возвышалась над тайгой лысым горбом. Полотно и дорога упирались прямо в нее. "Железка" заканчивалась холмиком и полосатой планкой тупика, топорщась выгнутыми и обрубленными рельсами. Дорога же вливалась в широкую площадку, выложенную из вымытых до белесости частыми дождями бетонных плит. Площадку от полотна отделяла высокая бетонная разгрузочная платформа, оснащенная пологими съездами. Возле платформы стояли два необычно длинных вагона. На платформе, возле вагонов, застыли два мощных автопогрузчика, выкрашенные, как и вагоны, матовой зеленой краской. В горе чернела дыра — въезд, туннель с раскрытыми металлическими воротами. Где-то в глубине шахты звездочкой в темноте горела одинокая лампа.

Краснухин видел, что на площадке перед воротами стоят люди: синело с десяток роб зэка, зеленели гимнастерки солдат отряда охраны, была видна тулья офицерской фуражки. Все стояли спиной к въезду на площадку, сгрудившись возле чего-то, что майор пока не мог рассмотреть. Он недовольно поворочал небритым подбородком — не любил, когда заключенные находились рядом с военными.

Его солдаты подбежали к стоящим, быстро оттеснили и оцепили зэка, поставив их на колени с руками на затылоке, как того требовали правила конвоя.

Навстречу подъезжающему грузовику пошел офицер, отделившись от стоящей группы. В идущем Краснухин узнал прапорщика Сергеева, который заведовал в лагере финансовой частью, но, в отличие от себе подобных чиновников — на своем веку скитаний по сибирским лагерям в разных должностях майор встречал разных людей, — Сергеев не нажил себе деньжат, хотя удаленность от Центра могла такое позволить. Краснухин уважал своего подчиненного, но не жаловал особо за мягкость в обращении с зэками. Не любил он этого. Очень.

Машина, зашипев шинами по бетону плит и скрипнув тормозами, остановилась всего в нескольких сантиметрах от прапорщика, но Сергеев стоял, словно ничего не произошло, был предельно спокоен, как всегда. Он был вообще человеком, который никогда не добавлял никаких эмоциональных прикрас к своему поведению. Все больше предпочитал одиночество и чтение. Мог все свободные дни, а то и отпуск, посвятить ягодному, грибному и рыбному промыслам, благо края были здесь на это добро очень богатыми. Чудаковатый интеллектуал.

В личном деле прапорщика Сергеева было сказано, что он был участником боевых действий весь период Великой Отечественной войны, и войны в Египте осенью-зимой 1956 года, был дважды тяжело ранен и получил контузию. А в столе командира части, майора Краснухина, лежало заявление Сергеева, в котором было четко и ясно написано: "…хочу воевать, прошу ходатайствовать перед вышестоящим начальством о моем направлении в Анголу для выполнения интернационального долга…" Вот тебе и тихоня! Краснухин каждый вечер доставал это заявление и перечитывал его, размышляя: давать документу ход или нет. Прапорщик служил хорошо и исправно, и жаль было с ним расставаться. И потом, какой после него будет начфин — одному богу, то есть, командованию, известно…

Майор молодцевато выскочил из кабины, сразу приказывая тяжелым голосом:

— Докладывай, прапорщик.

Но Сергеев вместо этого спросил:

— Врача привезли, Петр Андреевич? Я по телефону просил врача…

В его голосе было столько тревоги, что майор не стал набрасываться на подчиненного за непослушание.

— На кой черт он тебе! В машине есть аптечка, если кого-нибудь из каторжных контейнером придавило. Обойдутся без врача!

— Уже обошлись, — тихо сказал в сторону Сергеев.

— Что ты там шепчешь? — ухнул на него майор. — Правда, что стрельба была? Кого пришили из зэков — не Купкина, нет?

Спросил с надеждой. Майор не любил "долголетку" Купкина — долговязого мужика, который гонял по всей Сибири и Дальнему Востоку по этапам, во всех зонах прибавляя к своему основному сроку (за угон автомобиля — "Жена, начальник, рожала. Надо было".), где по два, где по три-пять лет, а где и все семь, и все за непокорность и гордость. И Краснухин не любил этого Купкина, но не за своенравность, а за несправедливость, с которой тот был осужден. Такие вот — самые отчаянные, резкие, лихие. Одна беда от них! Теперь вот этот Купкин оказался в "Горе". Пришел по этапу на верную, как предполагалось, смерть.

В/ч 14028 Северного Управления лагерей. Небольшая "зона", затерянная в густых и непроходимых лесах Уссурии, среди гор, скал и бесконечных сопок: сто двадцать пять человек зэка, шестьдесят четыре — рота охраны, пять офицеров с семьями. Не простая "зона" — специальная, с этой самой "железкой", с громадными бронированными вагонами, скалой и шахтой в ней. "Гора" — так называют ее в секретных донесениях и между собой все, без шепота: офицеры, солдаты, заключенные. Мало, кто отбывал срок здесь, попал сюда по серьезным уголовным статьям. На нарах в бараках нет ни убийц, ни рецидивистов. За семь лет ни единого побега или бунта — не успевают: всех забирает "Гора", а точнее, эта самая шахта в скале. Она бездонная. Одни штольни, штольни, и еще раз штольни общей протяженностью около пятидесяти километров. За семь лет отсюда никого не отправили по этапу, и только двоих освободили по окончании срока. Все остальные, восемьсот четырнадцать человек, на кладбище, в тридцати километрах от лагеря, под сопкой Безымянной, в могилах без крестов и табличек, в лесу, возле непроходимого рыжего болота. На всем Дальнем Востоке лагерь с самой большой смертностью, но не от побоев или плохой кормежки. В "Горе" бьют редко, и кормят сытно, с витаминами, но все равно зэки мрут, как мухи. В "зоне" есть своя больничка, хорошая, чистая, оснащенная и с достатком необходимых медикаментов. На десять коек. Краснухин знал, что они все сейчас заняты, но успокаивал себя тем, что это ненадолго. Редко какой зэк мог прожить в "Горе" больше года — шахта в скале верно и медленно убивала всех своей радиацией, так как была хранилищем радиоактивных отходов. Вагоны надо было разгрузить от тяжелых, не всегда герметичных, свинцовых контейнеров, отвезти в вагонетке, вручную ее толкая, вглубь земли, там штабелировать контейнеры и вернуться за новой партией. Вагоны прибывали точно по графику — раз в две недели. Кроме разгрузки было полно работы и в самой шахте: где заделать трещину, залить тяжелым бетоном уже уложенные штабеля с контейнерами, где откачать воду или проветрить — работы на смену в тридцать человек хватало на восемь-десять часов в сутки. Были и авральные дни, когда прибывали целые составы, а не два-три вагона, как обычно, и тогда вся "Гора" сутками копошилась в подземелье, сгорая от невидимого радиационного огня. Может, кто и думал бежать, но для этого не хватало сил, здоровья, которые таяли, как масло на горячей сковороде. Солдаты с офицерами не лезли в шахту, а зэки, по понятным причинам, и не пытались в ней скрываться. "Гора" жила мирно и тихо, расходуя на семьдесят пять вагонов с отработанным радиоактивным топливом примерно один вагон заключенных, политических — в основном. В общем-то, выгодно…

Но Купкин… Зэк был не только горд, но и силен здоровьем. Он пробыл в "Горе" ровно столько же времени, как и майор Краснухин. Три года. Никакое излучение его не брало: как и прежде, такой же огромный, подвижный, озорной и опасный. Только без волос на теле — один урон. На самом деле, опасность Купкина была не в его гордости, а воле, которую не смогли сломить ни Система, ни Сибирь, ни Восток с его прогнившим комариным раем, морозами, зверствами охраны, издевательством блатных, поножовщиной, голодом и карцером. Она была в другом: ища справедливости, Купкин мог побороть саму Систему. Его и затолкнули-то в "Гору" только потому, что "Голос Америки" упомянул его в своих радиопередачах. Вот и спрятали, хотя Краснухин знал, что ищут всякие там "люди доброй воли", как они себя называли, и втайне надеялся, что найдут, несмотря на всю секретность — майору Система тоже крепко досадила тем, что держала на задворках цивилизации, превратив за двадцать лет службы в сурового лесного жителя. Он-то может и помог бы этому зэку — были на то пути и способы, — но не мог, верно служа проклятой Системе. Странно: не любил, но преданно гнил ради нее в тайге.

— Стрельба была — спрашиваю? — повторил он свой вопрос, видя, что Сергеев не очень торопится отвечать.

— Была, Петр Андреевич, — все так же в сторону ответил прапорщик. — Врача надо.

Последнюю фразу сказал как-то уж очень тоскливо, грустно.

— "Синие"? — спросил майор, имея ввиду робы заключенных.

— Нет.

— А кто? — спросил и пошел, не дожидаясь ответа. Его раздражала эта томность в голосе прапорщика.

— Томину врача надо, — более требовательно повторил Сергеев, ступая следом.

— Затоковал, тетерев, — неласково бросил майор. — Погоди с врачом — посмотрю сам, что вытворили. А что с Томиным-то?

Ответ был уже не нужен. Все увидел сам.

Столпившиеся солдаты расступились. На бетоне лежал Томин. Белый в лице, словно обсыпанный мукой. Глаза закрыты, веки дрожат, рот стянут тонкой бескровной линией губ. Китель на груди изорван в ленты, а на животе пропитан буростью. До тошноты пахнет утробой. Ноги согнуты в коленях, дергаются и дрожат. Одна рука чуть выше локтя стянута зэковским брючным ремнем, а дальше пусто — розовый осколок кости и лоскуты окровавленного мяса.

— Мля, мать твою, — только и прошептал майор, сталкивая фуражку на затылок.

— Это из шахты так его, — сказал кто-то низким голосом.

Краснухин повернулся на голос и увидел Купкина. Зэк стоял рядом и не сводил глаз с лейтенанта.

— Я тебя спрашивал? — спокойно, но со злостью спросил майор, и вдруг заорал, надрывая глотку: — Сука, я тебя спрашивал?

Он подскочил к зэку с автоматом, и им, как дубиной, огрел того по голове. Купкин захрипел и рухнул, заливаясь кровью из разбитого лысого черепа. Стоящие на коленях под охраной остальные "синие" вскочили, но солдаты ударами автоматов и пинками заставили их вновь опуститься на колени. Глаза зэков поливали Краснухина нескрываемой ненавистью.

— Что?! — заерничал он. — Не нравится?.. Да? Сейчас я вам покажу! Бунт?..

Он отступил, передергивая затвор на оружии.

— Разойдись! — приказал солдатам.

Охрана торопливо разбежалась в стороны. Оставшись одни, зэки замотали растерянно головами, выкатили глаза, побледнели. Кто-то из них хотел что-то сказать, но тут резанула длинная автоматная очередь.

Пули зазвенели по выступам скалы, выли, стонали, разлетаясь после ударов о камень. Зэки ничком попадали и съежились. Кто-то из них высоко, нечеловеческим голосом заскулил, а потом истошно заблажил под грохот выстрелов:

— За что-о-о-о, су-у-ка-а-а!!!

Краснухин, не помня себя от ярости, сначала не понял, почему пули летят мимо людей, и лишь несколько секунд спустя увидел, как чья-то рука сильно задирает оружие вверх. Это был Сергеев. Лицо строгое, грозное и серое. Майор рванул оружие на себя, высвободил его и, не снимая палец с крючка, направил его на прапорщика, но тот был проворнее — отскочил, вновь наскочил, и через мгновение Краснухин с такой силой грохнулся о щербатый бетон, что в глазах полыхнуло белым огнем. Автомат выпал из его рук и теперь лежал рядом, потрескивая остывающим металлом. Майор застонал, замычал, стараясь скинуть с себя прапорщика, который точно и тренированно свалил его, а теперь сидел сверху, заламывая за спину руки своему командиру. Его выверенный удар по почкам выбил из майора последнюю волю к сопротивлению. Сергеев расстегнул на нем кобуру и забрал пистолет, но и после этого не поторопился отпускать Краснухина.

— Спокойно, Петр Андреевич, спокойно, — приговаривал он. — Я не таких быков на фронте обламывал. Тихо, тихо…

— Отпусти, — простонал Краснухин уже спокойно. — Утих я.

— Неужто? — засомневался Сергеев.

— Точно, черт! Слезь!

Прапорщик повременил немного, но отпустил, подобрав автомат, и, отойдя в сторону, посоветовал:

— Ты только спокойно. Я стреляю крепче твоего.

Тряхнув головой, майор встал, провел рукой по лицу, с удивлением посмотрел на испачканную кровью ладонь, сплюнул кровью.

— Никого не зацепил? — спросил он, оглядывая растерянные лица солдат. Зэки продолжали лежать, приходя в себя от пережитого смертельного ужаса. Кто-то из них тихо всхлипывал.

— Шарко скосило, — сказал кто-то упавшим голосом. — Прямо в кабине.

Все повернулись в сторону машины. Лобовое стекло густо покрыто сеткой трещин, несколько дыр.

— Дмитриев! — позвал прапорщик, поднимая на майора автомат. — Пойди — проверь.

Солдат конвоя подбежал к кабине, открыл дверцу, повозился немного там и сказал громко и просто:

— Запросто: в горло и лицо. Наповал, товарищ прапорщик.

Сергеев заскрежетал зубами, в упор глядя на Краснухина.

— Дмитриев!

— Да, товарищ прапорщик.

— Есть наручники?

— Есть, конечно.

— Пристегни майора к машине.

Пока солдат выполнял приказ, Сергеев говорил майору:

— Это трибунал, Петр Андреевич… Таких как ты, на фронте сразу в расход пускали. За что парня убил? Ему по осени домой. Два месяца оставалось…

— Руку не подбил бы, зараза, был бы твой Шарко живой и теплый! — тяжело огрызнулся Краснухин. — Чего лез, мать твою… в…!

— Не кривись, дурак. Всадить бы в тебя пулю!..

— А ты всади, — сказал с вызовом майор. — Точно — всади. Думаешь, судить будут? На, — он скрутил шиш и ткнул его прапорщику в лицо, — выкуси вот. Кто поверит тебе, контуженному? Кто?.. А этой тупой солдатне? Мне поверят. Мне!..

— Томин кончился, — долетела фраза.

— А Купкин? — спросил Сергеев.

— Жив "синий"! В себя пришел. Слаб.

Прапорщик, тяжело удерживая автомат, медленно пошел к лежащим зэкам.

— Эй! — окликнул его Краснухин. Отчаяние и страх перестали бурлить в нем хмельным куражом. Он успокоился. — Дмитрий Васильевич!..

Сергеев остановился, но не обернулся.

— Ну, со мной все ясно — конец, — начал майор. — Но все-таки охота знать, что случилось тут до меня? Кто так изорвал Томина? Где все остальные солдаты и "синие"? Слышь, Дима, а?

— Ракханов, расскажи майору, — указал рукой на кого-то прапорщик. — А мы, ребята, пойдем остальных искать. Может кого и выручим.

Он собрал всех солдат, придирчиво осмотрел оружие, проверил его, потом подошел к зэкам, которые к этому времени успокоились и сидели на бетоне, дымя сигаретами и отмахиваясь от назойливого комарья.

— А вы с нами пойдете?

Не отвечали долго.

— Мы б пошли, начальник, — ответил один наконец, цедя плевок сквозь зубы. — Да, только против этой мути с голыми руками не попрешь.

Сергеев протянул ему автомат.

— Ты че, это — серьезно, начальник? — изумился заключенный. — А вдруг я пальну в тебя?

— Не пальнешь, — спокойно уверил его прапорщик. — Бери. Есть еще автоматы и для остальных — Томина и Шарко, и пистолеты — три. Хватит. Стрелять-то умеете?

— Шутишь, что ль?

Тогда пошли.

— А у этого чурки пушку взять можно?

— Я табэ дам "чурка"! — обозлился Ракханов. — Вот этот автомат по башка, как Купкин будэш лежат, да?

— Так я, брат, не со зла, — стал извиняться зэк. — Ты с майором остаешься, а нам-то с твоей пушкой будет веселее.

— Нэ дам! — отрезал солдат.

— Дай, — сказал Сергеев.

Они ушли. Ракханов с Краснухиным стояли у машины и смотрели, как солдаты и зэки тонут в темноте туннеля. Последним ушел Сергеев.

— Ай, нэхарашо, — покачал головой солдат, заглядывая в кабину. — Нэ харашо, майор. Савсэм убил Шашка. Он мама любил. Про свой кишлак харашо рассказывал. Так харашо, что сэрдцэ стаит. Да! И лейтенант Томин жалка. Да-а…

Он прошел к краю площадки и сломал с дерева две сосновые лапы.

Краснухин не испытывал никаких угрызений совести по поводу своего поступка: за свою жизнь он отправил на тот свет немало людей, и это были не обязательно зэки. Солдаты стоили не дороже заключенных. Так требовала Система, государственная машина. Тем же ей и отплачивал майор Краснухин, мстя за свою забитую глушью и загубленную жизнь. Жалел только о том, что не повезло с прапорщиком — не сумел застрелить. Не стоял бы теперь пристегнутый наручниками к дверце грузовика, под охраной дурака-узбека или татарина… какая разница!

Еще немного жалел Томина. Сразу после училища, как в свое время и сам майор: в широких глазах море романтики, удали и мечты. Лейтенант прибыл в часть неделю назад и сразу рьяно принялся за службу, надеясь, что его заметят, оценят, продвинут. Самонадеянный, доверчивый и самолюбивый дурачок! Кто его мог в этой таежной глуши заметить? Краснухин, что ли? Нет. Майор заботился только о себе. Тридцать четыре года — возраст для военного рубежный: или сгнить здесь среди мхов и болот, или носить полковничью папаху в каком-нибудь управлении и не обязательно в столице, можно просто где-нибудь поближе к ней, а на худой конец — обжиться на теплом морском побережье, чтобы на скорой пенсии тешить себя южными фруктами и солнцем. А лейтенант… Томин уже дослужился. До вспоротого живота. До ружейного залпа над свежей могилой. Неужели все таки зэка? Казалось, что они к нему неплохо относились — требовал не больше правил. Солдаты? Этого тем более невозможно было представить! Но кто-то же все-таки убил, и с такой лютой жестокостью.

Краснухин поморщился своим мыслям.

Он нисколько не боялся за свою судьбу. Дело, скорее всего, завершится переводом в другой лагерь. Сергееву подпишут заявление, и все — никаких больше препятствий на пути к полковничьим погонам. Помогут — знал майор. Как и он не раз помогал гноить в лагерных подвалах ненужных людей нужным людям. Добросовестно служил. Стал нужным.

Подошел Ракханов. Протянул одну сосновую лапу майору:

— На, махат будэш, камар-машка ганят, да?

Краснухин взял предлагаемую ветку. Гнус действительно сильно донимал.

— Что случилось, Ракханов, может все-таки расскажешь?

— Пачему нэ расскажу — расскажу канешна…

Он полазил по карманам, достал сигарету, закурил и спросил:

— Курыт хошь?

— Нет, — с усталостью в голосе ответил майор и прикрикнул: — Будешь рассказывать?

Солдат сначала опешил, но потом расплылся в довольной улыбке:

— Зачэм крычишь, да? Ты арэстованный, а крычишь. Сам учыл, когда арэстованный крычит, надо его кулаком морда… Да?

Теперь растерялся майор. Вдруг солдат-дурак точно въедет кулаком — с виду-то крепкий! Сильно пришибет.

— Так надо после суда, — пояснил он, мало надеясь на то, что его поймут. — С зэка. Понял?

— Как нэ понял — понял! Но ты молчы, а хошь гаварыт — гавары тыхо. Тогда Асан нэ будэт бить тебя ни суда, ни туда. Ты меня тапэр понял, да?

— Да, Асан, понял, — поторопился согласиться майор.

— Мы утром прыехал. Вагон уже стоял. Дожд был. Сыльный. Я весь мокрый. Лейтенант не стал вагон открыват. Гаварыл, что нэлза, кагда дожд. Прапаршик тоже так гаварыл. Он открыл скала, и зэка пашел работать, а мы тоже зашел в тунэл, чтобы сохнут. Савсем адэжда мокрый был! Мы бэгал лес, дрова носыл, огон делал, грэлса…

Он замолчал, к чему-то прислушиваясь, глядя в тёмный зев туннеля.

— Дальше-то что? — не вытерпел Краснухин, но ладонь солдата, остро пахнущая табаком, легла ему на рот.

— Тс-с-с. Нада малчат, — прошептал Ракханов. — Слушай…

Майор прислушался, но ничего не услышал, кроме мягкого шума ветра в верхушках сосен. Тихо.

Солдат убрал руку.

— Тагда тоже так… Слушаю. Нет, показалос. Опят слушаю — опят показалос.

— Послышалось, — поправил Краснухин.

— Э-э-э, ты думаеш, я савсэм дурак, да? Нэ нада!.. Я твой язык так знай, а ты мой — ничего. Вот.

Майор усмехнулся, но возражать не стал, побоялся.

— Сыдым, сыдым, — продолжал охранник, — грээмса. Харашо! Курым… Тут слышим крык! Всэ вскачыл. Лейтенант крычыт: туда бежат нада — драка! А прапаршик: нэт — тут нада сыдет. Он умный — знает, что мы савсэм нэ знаем шахта, и зэк сразу нас там будэт убиват, как ты Шашка. — Он тяжело вздохнул. — Хараший быль таварыщ Шашка. Зачэм ты его убиль, майор, а?

Ракханов вытер тыльной стороной ладони глаза.

— Сабака ты бэшэный, а нэ майор, — сказал тихо, без злобы, снова закурил. — Мы стаым, и нам страшна: много-много крычат из шахта!.. Потом такой шум, как табун по стэп скачэт. Громко! Потом еще громко! Мы савсэм страшна и назад пашел, автомат заражай. Лейтенант первый стаял. Дурак! Он сказал, чтоб сэржант брал палавина салдат и шел шахта. Прапаршик крычит: нэт! А лейтенант на него крычыт громко: я командыр! Мэня нада слушат! Сэржант пашел делат. Меня, слава аллаху, не брал. Я тут быль. Врэмя немного шоль — тихо, а потом опят люды крычат. Страшно. Я думал, их рэжут. Потом молчат и опят крычат, но близко. И много-много лошад бежат! Так шум, вот… Мне страшна, и я думаю: нэт там лошад! Нэт там и кошка, нэт собака, но кто так бэгат?.. Тут из шахта зэка выбегат, много: крычат страшна, мат и крычат! Сержант и солдат нэт. Слышим — они стрелят, а потом крычат, как их рэзат. Да, майор, так было!.. Потом шум савсэм рядом, и черный шайтан из шахта выбегат… Черный, балшой, как сразу два вагона! Он сыльный и балшой! Он рычит и на зэка кидалса: биль, рваль, кусаль!.. Ты мнэ нэ вэрыш — я знаю.

Майор улыбнулся.

— Вы дряни какой-то накурились!

— Нэ-эт! — возмутился Ракханов. — Зачем ты так гаварыл?! Я трава сэм днэй нэ курыл, и другой салдат тоже!

— Ладно-ладно, — пошел на попятную Краснухин. Его заинтересовал рассказ солдата, хотя он и не верил ни единому его слову. — Может сивуху пили. Ты рассказывай дальше. Так что твой "шайтан" дальше делал?

— Много нэ дэлал. Он бэгал здэсь, зэка биль, много. Мы в него стрелял, но он живой! Напал на лейтенант, удариль лапа — одын раз, и рука нэт и живот разрэзал. Потом убежаль обратно в шахта. Мы собираль мертвый зэка. Куски. Много. А лейтенант таперь мертвый, да.

— А где же остальные мертвые? — спросил Краснухин. — Я их не видел.

— Ты савсэм злой быль и слепой. — Солдат указал рукой в сторону платформы. — Видишь, они там лежат. Или ты опят слепой?

Точно, возле платформы рядком лежало несколько не накрытых трупов.

— И какой же этот, твой шайтан? Опиши его.

— Зачэм мой? — удивился Ракханов. — Я нэ хачу мой. Нэт… Он балшой был. Очень. Весь черный. Бегаль быстро. Глаза, как огон. Рот балшой — много-много зубов. Лапы тоже балшой, и когти, как сабля, да.

Тут майор не выдержал и расхохотался. Ракханов стоял рядом и с укоризной качал головой, потом вдруг сгреб Краснухина и зажал ему рот, с испугом шепча тому в ухо:

— Слушай, да?

Из туннеля доносились крики, от которых у майора по коже пробежал неприятный холод: кричали истошно и протяжно — такого он раньше никогда не слышал. Потом стали стрелять. Густой стрекот автоматов и вновь страшные крики. Потом все стихло, и в туннеле стал нарастать гул, словно из него вот-вот должен был выкатиться локомотив с вагонами — топот, пыхтение и рык приближались, становились отчетливее и громче.

Краснухин заволновался, слушая долетающие из туннеля звуки и глядя на конвойного, который широко раскрытыми глазами уставился в черный зев туннеля и весь застыл, окаменел от ужаса, перепугался сам.

— Опят суда бежит шайтан, — прошептал солдат. Было видно, что он перепуган насмерть.

Майор был бы рад думать, что в скале твориться все, что угодно, но только не то, что было рассказано конвойным. Он допускал, что там могла быть драка, звук которой, усиленный подземным эхом, становился похожим на этот накатывающийся рев и грохот. Но не мог себя обманывать. И не верил рассказу солдата. И это распутье пугало его еще больше.

— Ракханов, отстегни меня, — попросил он, презирая себя за вымаливающий тон, дрожь в голосе. Он дернул рукой, закованной в наручник. — Ну, Ракханов?..

— Нэт, нэ магу, майор, — солдат попятился, не сводя глаз с черной дыры туннеля.

Шум был уже где-то совсем рядом, у самого выхода. Краснухин задергался, стараясь вырвать запястье из стального кольца, сдирая кожу с руки, и совсем неожиданно для себя заскулил. В нем было еще что-то человеческое, но оно стояло как бы в стороне, безучастно наблюдая за беснующимся в смертельном отчаянии телом. Майор уже выл, скулил, брызгал густой белой пеной, колотился руками, головой об автомобильную дверцу, упирался в нее ногами, орал перекошенным от нечеловеческой натуги ртом, что-то совершенно неразборчивое.

Из туннеля раздались выстрелы. Оглушительные, совсем рядом. Стреляющих не было видно, но вспышки короткими мигающими молниями обесцвечивали черноту входа в шахту. Кто-то огромный и могучий зарычал с такой силой, что от нее по земле пробежала чувствительная дрожь и застонало тяжелое железо ворот. Что-то громоподобно рвануло камень, ухнуло. Облако серой пыли вырвалось на площадку. Вслед за ней выбежали несколько человек. Все грязные и окровавленные. Впереди бежал Сергеев, прижимая к боку висящую плетью руку. Китель на нем был распорот сверху донизу, и наружу, из разрыва, топорщилось лоскутами окровавленное белье.

— Ракханов, в лес!!!

Прапорщик бежал из последних сил. Запыленные высокие сапоги на его ногах жалко скребли острыми носками щербатый бетон площадки. Он кричал, кривясь, словно от нестерпимого страдания.

— В лес, солдат!!! Быстро-о!

Они пробежали мимо майора: Сергеев, несколько зэков со злыми, серыми лицами, бледные солдаты в изорванных, забрызганных кровью гимнастерках — совсем мало людей, намного меньше, чем вошло в шахту. Краснухин уже не выл и не скулил. Он только монотонно и сильно дергал телом, стараясь вырвать руку из кольца наручника. Кожа на запястье давно порвалась, и из раны ручьем стекала кровь. На него никто не обратил внимания.

Из штольни выбежал последний зэк. В сильно сжатых губах был сигаретный окурок. В руках по автомату. Широкое скуластое лицо налито кровью и яростью. Он бросился было вслед за остальными, но, вдруг, остановился, когда за спиной, в темноте входа в скалу, кто-то протяжно взвыл, оглушительно, могуче.

— Мать твою, — заругался зэк, остановился, пыхнул несколько раз окурком, с наслаждения жмуря глаза, потом выплюнул его, зачем-то подмигнул обезумевшему майору и нехорошо улыбнулся. — Ну, че, на-а-чальник, жить охота?.. Мать гроба душу, а не выйдет-то сегодня пожить!..

Он вскинул автоматы и развернулся к входу в шахту.

— Эй, ссу-ка! Иди сюда, падла! — заорал он. — Крошить тебя буду!

Чернота в зеве ворот колыхнулась, выперла наружу.

Краснухин от того, что увидел, бессильно упал на колени, повис на прикованной руке, с безразличием ощущая, как горячая моча жарко обжигает холодеющие ноги.

— Не сцы-ы, начальни-ик! — нараспев закричал зэк. — Щас мы его мальца пощекочем! — И он запел громко и красиво, и от этого страшно:

Калина кра-асная,

Калина вы-ызрела…

Чернота, огромная, во весь зев ворот семиметровой высоты, храпнула, бросилась наружу и помчалась на поющего. Четыре лапы, взрывая осколками и искрами бетон плит, продавливая их своим весом, тяжело, с уханьем сотрясали землю. Закачались и натужно заскрипели рессорами вагоны. Четырьмя лапами чудовище бежало, а еще две вскинуло высоко вверх, время от времени размахивая ими, полосуя длинными, как косы, когтями воздух впереди себя.

Зачем ты, девушка,

Така хорошая,

Меня покинула?..

Вразнобой забили автоматы. Светящиеся жала впивались в плотную черноту, вязли в ней, но чудовище не останавливалось — в десяток огромных скачков подбежало к стреляющему, махнуло лапой, сочно, со шлепком, разорвало тело зэка. Умолкли выстрелы. Разлетелись влажные кровавые куски, густо опадая на скалу и бетонную площадку.

Оно постояло немного, покачиваясь на лапах, потом прыгнуло в сторону и побежало к лесу, туда, где трещали сучья под ногами убегающих. Пробегая мимо машины, ударило лапой по ней. Протяжно и оглушительно завизжал разрываемый металл. Многотонный автомобиль легко взлетел в воздух, закрутился в нем и с грохотом упал на вагоны, а оттуда на платформу. Язычок пламени лизнул смятый бензобак, и грохот взрыва протяжно и долго стонал над бескрайней и безразличной тайгой.

"Хабаровск.

Хабаровское отделение Дальлаг.

Главное Управление Севлаг.

Начальнику управления.

Лично.

…по неясным причинам на объекте "Гора" произошел взрыв штольни, в результате чего погибли 39 человек заключенных и 15 солдат охраны из общего числа контингента лагеря 124 зэка и 63 охраны. В числе погибших нач. ИТК № 1260014, ком. в/ч 140281 майор Краснухин П. А. 1927 г.р. (партийный) и командир роты охраны лейтенант Томин И. Ф. 1942 г.р. (комсомолец). После недельного поиска в тайге близ с. Рощино найдены 3 человека зэка, 3 человека охраны и прапорщик Сергеев Д. В. 1921 г.р. (партийный с 1941 г., фронтовик, уч. б.д. весь период ВОВ: медаль "За отвагу", полный кавалер орденов "Славы", "Красной звезды", имеет ранения; также уч. б.д. 1956 г. в Египте). Медицинской комиссией в составе специалистов:…, они признаны невменяемыми. Ясно и точно описать происшедшее на объекте "Гора" никто из них не смог. Протоколы допросов и акты медицинского освидетельствования приложены… Из-за полученных разрушений и повреждений объект "Гора" не может быть использован…

Зам. Ком. в/ч140281 капитан Ковский С. Ф.

28 июня 1961 года".

"Дальнореченск.

Главный отряд.

Начальнику отряда.

Лично.

…своими силами укомплектовать комиссию необходимыми специалистами и подробно расследовать обстоятельства катастрофы на объекте "Гора" в п. Новопокровка. Срок 4 дня. Докладывать о ходе расследования радированием установленным кодом…

Начальник Хабаровского управления Дальлаг

Полковник Купчин С. С.

04 июля 1961 года".

"Москва.

ГУЛаг

Начальнику управления.

Лично.

…по обстоятельствам рассмотренного дела невозможно точно определить причины трагедии в п. Новопокровка на объекте "Гора". Умысел (саботаж или диверсия) исключаются, как и проявление природных факторов (взрыв рудничного газа). Объект не пригоден для дальнейшей эксплуатации. Обвалом пород спровоцировано самоконсервирование объекта…

Нач. упр. Севлаг

ген. майор Сушкин И. И.

21 июля 1961 года".

"ОСОБО СЕКРЕТНО"

Новосибирск.

Новосибирск-17.

Институт в/ч 326407

Начальнику института,

Начальнику штаба.

… в связи с проявлениями неизученных явлений на специальных военных и стратегических объектах, приводящих к порче государственного имущества, гибели людей, по распоряжению ЦК партии (копия прилагается) необходимо на базе вашего института создать научную группу из ряда проверенных и опытных специалистов — сотрудников института и кадровых военных, для изучения причин возникающих явлений и поиска методов и способов их предупреждения, ликвидации при невозможности использования. Необходимо в кратчайшие сроки…

Председатель КГБ

Шелепин А. Н.

Москва

02 сентября 1961 года".

"… указанные явления всегда имели место не только при испытаниях ядерного оружия, но и на объектах хранения ядерного топлива и отработанного ядерного сырья. По непроверенным данным, с особой агрессивностью они проявляются только во время тех событий, которые в какой-то степени являлись агрессией со стороны человека, когда возникала опасность радиоактивного заражения значительных территорий — аварии атомных реакторов, проведение испытаний ядерного оружия. Есть необходимое количество документов, свидетельств очевидцев, которые обязывают мировое сообщество отнестись к ним с особым вниманием. Известно также, что военные ведомства ядерных государств уже довольно долгое время занимаются изучением данной проблемы: Советский Союз — проект "Ворон", с 1961 года, США — "Сумерки", с 1948 года, Франция — "Глубина", с 1964 года. Разумеется, данные разработки и исследования проводятся в строжайшей секретности, и поступление новых фактов и свидетельств, касающихся рассматриваемой проблемы, сопряжено с определенными трудностями и опасностью. Ведущие ядерные державы упрямо отрицают как свои проекты, так и добытые нами факты. Вполне обоснованно подозревается, что эти исследования значительно прогрессируют и с их помощью эти государства добились новых, весьма значительных результатов. Например, Китай, как нам стало известно, со своим проектом "Возрождение", задействованным с 1983 года, в прошлом году прове, так называемый "Парад богов", в результате которого погибло около 1,5 тысяч человек, задействованных в эксперименте. Официальный Пекин не подтвердил, но и не опроверг эти факты. Также известно, что разведки ядерных держав проявляют особый интерес к подобным проектам друг друга, и сейчас их усилия сосредоточены в основном на Китае…

…достаточно серьезно изучить кинофотодокументы, протоколы, свидетельства, чтобы понять, что атом, энергия расщепления ядра, способен не только дать тепло, электроэнергию, приблизить к звездам, вооружить самым разрушительным оружием, но и способен открыть совершенно новый мир, пока не поддающийся пониманию современного человека…

…Оператор погрузчика активной зоны на заводе по производству плутония в Уиндскейле, Северная Англия, перед оплавлением реактора в октябре 1957 года, перенес нападение огромных крылатых змеев. Вскоре после аварии он был доставлен в больницу, практически, весь покрытый укусами, без руки и стопы. Полученные ним ранения поспешили списать на происшедший паровой взрыв, а самого оператора поместить в психиатрическую лечебницу. Его никто не принял всерьез…

… "Душащее облако", от которого пострадали служащие станции в городе Санта-Сюзанна, штат Калифорния, сразу после аварии в реакторе. Как вы все помните, это событие произошло в 1959 году…

…1961 год — "Призрачные душители" во время и после аварии на АЭС в Айдахо-Фолс…

…В этом же году: закрытый, секретный объект "Гора", могильник ядерных отходов, Советский Союз, Дальний Восток — нападение огромного шестилапого зверя на обслуживающий персонал сразу после разгерметизации контейнера…

…1966 год. Детройт. Взрыв экспериментального реактора "Энрико Ферми". Массовые галлюцинации у жителей прилегающих территорий. Они рассказывали о летающем…

1977 год. Алабама. Пожар реактора "Брандус Ферри". Две пожарные команды, принимающие участие в ликвидации пожара, после указанных событий отправлены в психлечебницу. Один из пожарных сумел сфотографировать…

1979 год. АЭС Тримайл-Айленд. Эвакуированное население, вследствие "массового психоза"…

1982 год. Выброс радиоактивного пара из реактора "Джина"…

Есть еще немало свидетельств проявления аномальных явлений, которые были привязаны к различным аварийным ситуациям на мирных и военных атомных объектах. За период с 1971 года по 1985 год произошло свыше 150 аварий, и каждая из них сопровождалась подобными явлениями, которые нередко сопровождались человеческими жертвами…

…на закрытом заседании было решено создать группу "Приручение", которая должна будет заниматься сбором свидетельств проявления аномальных явлений, которые сопровождают проявления атомных реакций, вызванных человеком искусственно по ряду причин. К созданию группы "Приручение" изъявили готовность присоединиться 132 государства, собираясь открыть филиалы группы на своих территориях для проведения исследований… Также, общим голосованием участников, был выбран город Берн для размещения в нем штаб-квартиры группы. Правительство Швейцарии изъявило готовность содействовать…

…первым шагом — направление специальной комиссии в Советский Союз на Чернобыльскую АЭС, где, как известно, произошла крупнейшая за столетие авария на атомном объекте, приведшая к заражению обширных территорий Белоруссии и Украины"…

Из протокола закрытого заседания членов МАГАТЭ[12].

24 сентября 1986 года

Вена.

Штаб-квартира МАГАТЭ.

Австрия".

ЧАСТЬ V

"КИЕВ

МВД Украины

Министру

Вх. №ВР-Р-11296/4-12

К докладу

СЕКРЕТНО

СЛУЖЕБНЫЙ РАПОРТ

По делу № 146-4/САР "Убийство депутата ВС Украины Ташкович Ю.А. — Киев, 14.05.2014 года, 06:05". Баллистическая экспертиза установила: по машине Ташкович Ю. А. (марка BMW-755is, гос. № іі-12304АК) было произведено 5 выстрелов: 1 — с расстояния 264 м от места дислокации стрелка; 2 — 237 м; 3 — 214 м; 4 — 197 м; 5 — 181 м. Стрелок находился за опорой моста на развязке проспекта… и… трассы. Четыре снаряда пробили ветровое стекло, нанесли проникающие ранения Ташкович Ю. А. (три — грудной отдел, один — шейный), пробили кресло водителя и донную часть автомобильного кузова и ударились о дорожное покрытие. Последний выстрел был произведен по правой части багажного отделения в надкрыльную область. Снаряд проник в бензобак и там взорвался. Предположительно использовались снаряды сложной компоновки: первые 4 — с твердым сердечником (бронебойные), газо-ускоренные и с замедленным самоликвидатором — определены лунки в дорожном покрытии и химический состав материалов; последний — зажигательный (на стенках бака окись фосфора). На месте засады гильз не обнаружено, но опора моста одымлена газами. Анализ частичек гари показал, что преступник использовал австрийскую штурмовую винтовку марки AUG-2000 с безгильзовыми боеприпасами (специальное вооружение австрийских "командос")…

— Что, хороший, хочешь сказать, что следов нет? — спросил он вслух самого себя, и не стал читать остальную часть документа, светящуюся на широком компьютерном мониторе, протянул, передразнивая: — "Предположительно"…

У него было хорошее настроение. Он старался не думать о том, что через несколько часов ему предстоит предстать перед депутатской фракцией "Возрождение", на заседании, на котором его будут "бомбить" народные избранники. Закрытое заседание. Допрос с пристрастием, разумеется, на лицах. Но что они получат от него? Ничего.

Откинулся в глубоком и удобном кресле, с удовольствием слушая резкий скрип кожи под собой, задумчиво погладил белый неровный шрам на виске, довольно усмехнулся одними губами, правильными, красивыми, пригладил послушные густо-седые волосы. Потом протянул руку к небольшому и элегантному сетевому телефону, нажал кнопку вызова.

"Доброе утро, Олег Игоревич", — добро и ровно прозвучал молодой женский голос в телефонном динамике и замолчал в ожидании.

— Доброе утро, Наташа, — его голос звучал тоже ровно, но уже не с нотками готовности, а наоборот — степенной музыкой власти, с небольшой и приятной хрипотцой, которая так нравилась женщинам, а ему — помогала, с ними. — Не могли бы вы мне приготовить кофе? Не очень крепкий, если можно.

"Конечно. Две минуты. — И уточнила: — С коньяком?"

"Шарлѝ", — назвал он марку.

После, пробежал глазами по электронным строчкам рапорта, застучал по клавиатуре тонкими и длинными пальцами, закрывая и уничтожая файл не только в своем компьютере, но и в машине-источнике. Перед выполнением последней команды компьютер запросил:

Для уничтожения документа I категории секретности необходимо ввести пароль!

и запульсировал тонким курсором в бездушном ожидании ввода.

Ухоженные пальцы быстро затарахтели по кнопкам:

СИЦИЛИЯ

Машина ответила на ввод:

Выбранные документы успешно уничтожены во всей сети. Восстановлению не подлежат. Копий нет, распечатка не производилась. Регистрация заменена.

— Вот и прекрасно, — сказал он, вставая из кресла, и спортивно, пружинисто прошелся по просторному и светлому кабинету. Ему было приятно ощущать, как вязли в мягком ковровом покрытии каблуки дорогих туфель.

Он был одет в дорогой покупной костюм. Ткань одежды темная, серовато-синего оттенка, удачно гармонировала с обстановкой кабинета. Борты пиджака небрежно распахнуты, ослепительно белая сорочка облегала стройное, тренированное тело — в свои пятьдесят лет министр выглядел на редкость молодо и полным энергии, не в пример остальным членам Кабинета[13]. Держать форму обязывало не только министерское кресло, но и политика. За восемь месяцев она крепко надоела ему своей лихостью и опасностями, но он быстро обвык, прочно освоился, подчинил себе все и вся, неожиданно обнаружив в себе важное качество — умение собственноручно творить события, интриги. Не последним был чиновником в государстве, может быть даже вторым после… Многие завидовали его неожиданному взлету, но побаивались мешать, помня, как самые безрассудные поначалу пытались свалить новичка, но только сунули головы в тугие петли, кто бесконечных прокурорских допросов по поводу старых грешков, а кто — меньше насолившие — в безвестность краха своей карьеры. Опасная была эта затея — воевать с министром МВД: сильный был своей дружбой с остальными "силовиками" — Генеральным прокурором, министром обороны, главой Службы Безопасности, министром чрезвычайных ситуаций и самим Президентом… Сила! Кто против такой попрет? Депутаты? Верховный Совет? Пусть попробуют. Потом сами будут плакать, "народные избранники". Государство сильно и крепко только ответственностью, а не пустой болтовней и кулуарными склоками. Они сами бегут к нему за помощью, чтобы побольнее, почувствительнее насолить своим противникам. Он же помогает всем, понимая, что пока они дерутся, он уверенно сидит и работает в своем кресле министра. С ним драка не скоро утихнет. Его на несколько Президентов хватит.

Любил больше цивильную одежду. Покупал дорогую — не боялся молвы, нападок. В гражданском платье скрывалась его сила. Скрытность помогала, ошарашивала противников, обезоруживала их, а нужных людей легко приручала, да так, что они и опомниться не успевали, как уже служили ему, министру внутренних дел.

За несколько месяцев подчинил себе огромную мощь, но не для себя. Переверзнев был из тех людей, кто был готов и умел служить: верно и честно. Благодаря этому качеству и добился столь высокого поста. К работе его воодушевляла личность, личность с большой буквы. Поднепряный, Президент, был такой личностью: умел править, бить и ласкать, и брать свое — не без этого, но в меру, как и положено тому, кто первый из всех на виду. Сам же Переверзнев никогда не мечтал о высшем кресле. Зачем? Если вдруг настоящий глава правительства окажется слаб — он поможет посадить в президентское кресло другого, сможет, сумеет, но не сядет сам: главное служить… Служить личности — это видеть, кому служишь, видеть и слышать. Это задача министра. Цель же Президента — служить народу. Переверзнев не видел народа — какая-то абстрактная живая масса, раздираемая миллионами желаний, без определенных задач, мнений. Просто многоголосый гул, заполняющий пустоту бытия. Тут не угадать ни настроений, ни чаяний. Толпа. Как служить ничему? Никак. Тогда и высокий пост — лишь удобное кожаное кресло для пышного изнеженного зада. Пустое место, пустой звук. Не хотел такого министр.

Военный китель одевал редко. Форма обязывала быть демонстративно сильным, выдавала власть, мощь. Висела спокойно в шкафу, ожидая особых случаев: торжеств, государственных праздников, и вообще тех моментов, когда была необходима. Он не любил ее еще за то, что она напоминала ему прошлое, когда заставляли делать грязную работу не снимая погон. Теперь же генерал-майорские звезды были тяжелы для плеч не только прошлыми годами службы, но и ошибками, горячностью, на которые так щедра была молодость. Это чувство тяготило постоянно, порой переходя в нехорошее предчувствие.

От воспоминаний стало портиться настроение.

С большей частью прошлого он справился. Нелегко это было. Оставалось совсем немного, но самое главное и трудное.

Он посерел лицом, остановившись у окна, потер пальцами, тонко прощупал каждую складку побагровевшего шрама. За окном бушевал новизной жизни цветущий весенний Киев: шумящие людские потоки на тротуарах, на переполненных дорогах; видимая и определимая энергия деятельности, хлопот и праздника. Но Переверзнев этого не замечал. Уже был не способен, замкнувшийся в себе, мысленно плетущий кокон будущих событий — "куклу" собственной безопасности и благополучия. В такие моменты он был опасен.

Вошла секретарь с подносом в руках: пирожные, пепельница, распечатанная пачка сигарет, нарезанный лимон, большая, толстостенная кружка из керамики, расписанной под мрамор — застоявшаяся, деловая офисная мода, позолоченная тонкая рюмка коньяка. Женщина в белой рубашке с короткими летними рукавами, как положено, без галстука, майорские погоны на плечах, золотые, парадные, форменная юбка, плотно облегающая бедра, ягодицы — все тело упругое, точеное и желанное; умное лицо, страстно-полные губы, влюбленные глаза, умело и умеренно наложенный макияж, высокая стройная шея, нежная кожа, и все сдобрено мягким ароматом духов — гремучая смесь для всякого, кто уважает в себе мужчину.

Она поставила поднос на журнальный столик мягкого уголка — место не для официальных бесед, расставила все степенно и аккуратно, без стука по полированному чистому стеклу стола.

— Пожалуйста, Олег Игоревич, — сказала она. Голос был гораздо богаче и краше, чем по интеркому. Она остановилась, ничуть не смущаясь его жаркого взгляда, мечущегося по ее фигуре, а наоборот заложила руки со свободным подносом за спину, расправила плечи, подалась вперед грудью, навстречу этому нескромному взгляду. — Может еще что-нибудь принести? Почту?..

Переверзнев тихо и незаметно хмыкнул, туша жар в своих глазах.

— Хороши вы, Наташа, — озвучил он свою немую откровенность.

— Спасибо. Нравится — берите. — И улыбнулась.

Со стороны невозможно понять: шутила она или нет? Но он знал, что не шутила. Опыт подсказывал.

Он спрятал сладкую улыбку.

— Возьмите и себе чашечку — составьте компанию.

— С удовольствием, — и упорхнула.

В министерство Переверзнев пришел без своей команды: не было людей, которым мог доверять. Он вообще никому не доверял. Доверять — для него означало: делить силу, но она была ему нужна вся, до последней капли, накопленная собственными умом, опытом и связями. Оставил прежний состав министерства, и потом понял, что поступил правильно — подчинились, полюбили, стали преданными. Разумеется, были кое-какие перестановки, замещения и увольнения — за наушничанье, нерадивость и непрофессионализм, а приглашал — за знание дела, за умение работать, за совесть. После этого стали уважать сильнее, стали обороной, не подпуская к нему и близко тех, кто был опасен или просто глуп, что было опасно не меньше.

И Наталья… Наталья Владимировна Плещаная, майор милиции, семь лет успешной оперативно-следственной работы, имела награды, поощрения, потом — настоящий пост; молода, всего тридцать пять, сыну четырнадцать, незамужняя. Он знал о ней куда больше, чем она думала. Подробно знал не только о ней, а и о многих, кто был важен в министерстве. "Плещаная решительна в поступках, сдержана в эмоциях, и если демонстрирует их, то с определенной целью; корыстна, имеет приличное состояние"… Переверзнев помнил каждую строчку ее характеристики из "личного дела", той характеристики, которую подготовил его хороший знакомый, товарищ прошлых лет, теперь возглавляющий Аналитический отдел в СБУ — хорошее и нужное знакомство. Также был информирован о том, что Плещаная была глазами и ушами бывшего министра, который из кожи вон лез, чтобы накопать грязного белья на своего "преемника", также работала и на Ковоша, бывшего главу СБУ Украины, с которым некоторое время была в близких отношениях. Знал, что ее же стараниями мало белья досталось любопытным — обещать обещала, но не делала. Переверзнев же, наоборот, накопал компроматов на "нужных" людей столько, что пришлось всю эту зловонную кучу складывать в далеком чилийском банке — для верности, подальше и от себя, чтобы было время подумать, пока доберешься, и, тем более, от других, чтобы не злить.

Знал и о том, что она его любила. Любил и он. Но ничего не делал, чтобы заполучить ее всю и самому потеряться в вихре страсти. И не от нерешительности, или страха — в пятьдесят лет остается только трезвый расчет, щедро сдобренный драгоценным жизненным опытом: смог бы все устроить, каждое место будущей встречи тысячу раз бы проверил! В первый раз разве? Но не мог. Не мог с нею так поступить. С кем угодно, но только не с Натальей. Может, еще в свои пятьдесят не дозрел до того, чтобы просто сойти с ума от любви. От того, что, наверное, понимал: возможно, это последняя любовь, самая богатая, самая радостная и счастливая.

А Наталья?.. Он понимал, что своим поведением, отношением к ней, он извел ее полностью. Надеялась женщина на взаимность, и не только таких вот жарких взглядов!.. Она видела его глаза — полные ею, восхищением и буйным огнем страсти — этого Переверзнев не скрывал, и ей от этого становилось только тяжелее: понимала, что терпения надолго не хватит. И чего он сторонился — газетной молвы? Кто же осудит того, кто крепко подмял в стране преступность, того, кто сделал то, что не могли сделать все его предшественники? К тому же он холост… Первый холостой министр! И она тоже. Украина — не Америка, где так звонко важны гладкость и уверенность семейной жизни у людей видных, кроме, конечно, актеров.

Она пришла, принесла себе кофе с конфетами: она обожала сладости, а он был к ним полностью равнодушным; села напротив, откинувшись в кресле так, чтобы ему были видны ее загорелые круглые колени, полные нерастраченного соблазна бедра, темная ложбинка тени под краем юбки. Он оценил, вновь загораясь глазами.

— Умеете вы, Наталья, — "поднять настроение" — хотел сказать, но без паузы продолжил: — хорошо хозяйничать.

— А я украинка, — спокойно, не без гордости ответила она, маленькими глотками отпивая свой кофе, и впилась в него своими бездонными темно-карими глазами. — Умею хозяйство вести.

Он знал, что она родом из Полтавщины.

— И вареники с творогом, вишнями и капустой, — полушутливым тоном сказал он.

— Это самое малое… Домашнее. Лучше, чем ресторанное.

Он промолчал, пропуская ее легкую язвинку — намек на его бобыльское житье.

— Зашли бы как-нибудь вечерком — угостила бы на славу.

— Спасибо за приглашение, Наташа, но у меня полно работы.

— Знаю я вашу работу, — заметила она. Кто ж, как не она могла знать о всех его министерских делах?

Он улыбнулся.

— Вот, видите, а приглашаете, — с наигранной укоризной сказал он.

— А я вам помогаю.

— Ваша помощь неоценимая.

— Хвалите. Лучше бы зарплату добавили, а не можете — платите чаще.

Он посмеялся ее нехитрой шутке.

— Ну, это не от меня зависит.

— А от кого? От министра финансов? Я могу устроить вам раунд. Министр с министром договариваются о зарплате своих секретарей.

— Неужто ли вам жаловаться, Наташа?

Она поняла его, но ничуть не смутилась, подняла бровки, переспросила:

— Мне?.. Может быть. Может я к свадьбе приданое коплю.

— Богатая свадьба будет.

— По годам жениху.

— Неужели такой старый?

— Замуж выйду — расскажу?

Простая игра: недосказанность, намеки, но она обоим и нравилась, и, одновременно, тяготила. Можно, вот так, в утренние часы, в ожидании дневной рабочей круговерти, разбавлять кофе нехитрой беседой; любоваться друг другом, дорожить минутой уединения; мучиться от того, что большего не будет — пытка не по возрасту.

В приемной раздался звонок.

— Извините, — сказала Плещаная и вышла.

Через минуту она вернулась.

— Олег Игоревич, звонил Президент и просил быть вас у него через час.

Он отставил недопитый кофе и посмотрел на настенные часы. Начало восьмого утра. В такую рань свидание с главой государства не предвещало ничего хорошего.

Переверзнев прокашлялся и спросил со скрытой надеждой:

— Сувашко звонил?

Он имел ввиду именно секретаря Президента, Михаила Юрьевича, в обязанности которого входило созывать министров на президентский ковер.

— Сам.

Этот короткий ответ ударил в сердце холодом недоброго предчувствия: наверняка случилось что-то из ряда вон…

Он встал и промерял широкими шагами кабинет, заставляя себя успокоиться. Наталья Владимировна, тем временем, собирала посуду со стола. Случилось так, что он хотел подойти к ней, дать кое-какие распоряжения, а она — с подносом, идти в приемную. Какие-то доли секунды — и они столкнулись. В последний момент она успела отбросить в сторону поднос… Он обнял ее, скользнул руками, жадно и горячо, от открытых ему навстречу плеч женщины, по ее спине, к талии и ниже. Обнял своими губами ее губы так нежно, что едва чувствовал их, и задохнулся от всплеска счастья в душе. Она обомлела, свесила руки, надломилась, готовая вот-вот упасть от неожиданной и долгожданной ласки.

Он нежно прервал поцелуй, и прижал ее к себе, к своему грохочущему в груди сердцу.

— Все, не могу, — выдохнул он.

Наталья хмыкнула ему в грудь. Он почувствовал горячий разлив ее дыхания на сердце.

— Я думала, что этого никогда не дождусь… Что теперь делать?

Переверзнев отстранил ее от себя, удерживая за мягкие и безвольные плечи.

— Ты что-то говорила о варениках.

Она посмотрела на него хмельными глазами. Он же по-доброму рассмеялся.

— Я слишком скор?

Даже немного стал опаздывать: я устала от ожидания, Олег…

— Теперь все поправим, — уверил он. — Тебе надо уволиться.

Плещаная не возражала. Служба успела ей надоесть тем, что в последнее время каждый старался через Наталью добыть что-нибудь против Переверзнева. Она не могла отказать — редко кто просто просил! Как это все утомило и опротивело — только бог знает! Тут же она себе поклялась, что когда станет женой, или любовницей — о другом и не мечтала, обязательно все расскажет ему: пусть он знает и станет еще могущественнее!

— Подготовь мне сводку, — сухо попросил он, оставляя ее, и пошел к своему рабочему столу, чтобы вызвать к себе начальника Оперативного отдела министерства Кляко Степана Федоровича, надеясь, что он уже на своем рабочем месте, но потом передумал, решив, что пойдет туда сам, чтобы по пути заглянуть в Главную экспертную лабораторию, откуда утром пришел рапорт…

Когда он распахнул дверь лаборатории, главный эксперт сладко спал, сидя в кресле. На столе перед ним были разбросаны коробки и пластиковые пакеты с "вещдоками". Это место в министерстве было последней экспертной инстанцией во всей Украине — здесь давали "делам" свое последнее и веское заключение ведущие, лучшие специалисты-криминалисты, ученые и лаборанты. Кабинет эксперта мало чем отличался от остальных лабораторий и цехов, занимавших целый этаж — то же оборудование, те же стеллажи с реактивами, колбы, штативы, пробирки, горелки… Хозяин кабинета и всего этажа, за худосочность тела и тонкую воробьиную шею справедливо и тайно прозванный "Кощейчиком", который теперь, примостившись в уголке кресла, сладко причмокивал во сне губами и смешно поводил топорщащимися под тонким горбатым носом густыми седыми усами.

Когда министр коснулся его острого плеча, главный эксперт лениво открыл один глаз, поводил ним вокруг и вновь закрыл, сильнее зачмокал губами.

— Я все уже сделал, — скрипуче произнес он, и указал узловатой рукой на гудящую лабораторную печь, на циферблате которой светились красным цветом цифры "860°C". — Все там, покрывается румяной корочкой.

Посушу, главному лаборанту министерства, было от роду шестьдесят два года, и когда разговор касался его возраста, он с самодовольной улыбкой говорил: "Ничего… Я служил девятнадцати министрам, и сгожусь еще десяти". И был прав: лучшего специалиста, чем он, было не найти. Да и, самое главное, он понимал важное — как, например, сейчас, — без слов.

— Спасибо, Григорий Николаевич…

— За "спасибо" не работаем. За вами должок, господин министр хороший.

— Исполним, — заверил Переверзнев. Он знал, что в последнее время старик страстно мечтал попасть в Канн, на знаменитый кинофестиваль: "Может это и блажь моя стариковская, — говорил Посуш своим подчиненным, — но уж до озноба хочется пристроиться где-нибудь неприметно на ступенечке и всем этим "звездочкам" под это… под подол посмотреть! А что?.. Чего ржать! Может у них интереснее там, чем у обыкновенных баб — чего ж они так носятся со своими прелестями?" Может и на самом деле интереснее — кто знает, но старика Посуша надо было уважить. Он много хорошего сделал. — А сам-то что думаешь по этому поводу, Николаевич?

— Я не думаю, я рассказываю о том, что вижу — работа у меня такая, — важно сказал эксперт. — Ясно, как божий день: сработали мужика профессионалы.

Он, не открывая глаз, нашарил на столе обрывок бумаги и нацарапал карандашом ряд цифр.

— Вот телефончик.

Переверзнев взял протянутый ему клочок бумаги и положил в карман.

— Ты не прячь, прочитай и запомни, — посоветовал старик. — Я потом его в печь засуну, от греха подальше.

Министр так и сделал. Тренированная годами работы в разведке память прочно запечатлела написанные цифры.

— Шел бы домой, Николаевич.

— Не могу, уважаемый. На моей худой шее висит еще "Дело" Шестнадцатого километра".

— Что-нибудь накопал?

— Нет. Обыкновенное ЧП, но проверить надо.

Переверзнев, не прощаясь, вышел в коридор и зашагал к лестнице — он редко пользовался лифтом.

"Дело" Шестнадцатого километра" — это пустяк. Будет чем "левым" рот закрыть. Два месяца назад их ставленник в Национальном банке, возвращаясь домой с загородной дачи сотоварищи, сгорел в своей машине. Ставленник был за рулем. Пока тормозил, машина взорвалась. Уцелели три депутата, которые успели еще на ходу вывалиться из автомобиля. Однопартийцы подняли шум в Раде: террор, политическое убийство, расправа над прогрессивными силами и тому подобное. Сразу выяснилось, что в багажнике машины навалом лежали бутылки с недопитым спиртным. Где-то на ухабе тряхнуло, бутылки разбились и спиртное полилось на выхлопную трубу. Ставленник был "теплым" и не успел вовремя среагировать. Фракция коммунистов не поверила этим фактам, снова скандал: все наклеп, и потребовала от министра самолично проконтролировать…

Спускаясь по ступеням Переверзнев подумал о том, что следовало бы позвонить лидеру КПУ, чтобы договориться о встрече на сегодня и в полдень убить сразу двух зайцев — отчитаться перед "центром", "Возрождением" и "левыми". С первыми было гораздо сложнее. С "Делом" об убийстве депутата Ташкович".

Переверзнев набрал номер на мобильном телефоне, который был всегда при нем. Ответили сразу. На разговор ушло не больше двадцати секунд: где, когда…

И спускаясь дальше по лестнице, встретился с дежурным оперативником. Офицер был бледен и взъерошен, вытягивался в струнку, багровел, стараясь дышать ровно после бега вверх по лестнице.

— Господин министр, — оперативник протянул Переверзневу папку с электронным кодом — хитрое устройство: если набрать неправильный код, папка немедленно уничтожит вложенные в нее бумаги. В таких папках переносили по министерству особо важные документы. Редко. Только в экстренных случаях.

— Степан Федорович на месте? — спросил Переверзнев, набирая код на тонкой клавиатуре обложки папки.

— Нет, — выдохнул офицер. — Звонил, что немного задержится по важному делу.

С коротким писком папка открылась. Министр, не вынимая из нее листа, стал его читать:

СРОЧНО В ДОКЛАД МИНИСТРУ!

Оперативный отдел МВД

Киев

21.05. 2030.

МВД Украины

Министру

В областном центре Львов тремя неизвестными произведен террористический акт. В 5:25 ими совершен угон междугородного рейсового автобуса производства Львовского автобусостроительного завода, приписанного к маршруту "Львов-Киев". На момент угона в транспортном средстве находилось 39 пассажиров (из них 7 детей). Во время преследования преступники оказали вооруженное сопротивление (вооружены пистолетами и автоматическим оружием), убили 1 человека из подразделения "Беркут" и ранили 6 сотрудников ППС и ГАИ. Есть жертвы из числа гражданских лиц — 4 убитых и 9 ранено (во время перестрелки и преследования в центре города). Выведены из строя 4 автомашины ППС и ГАИ и трамвай. Преступники потеряли 1 человека и автофургон марки "Рено". Личность погибшего устанавливается. В действиях террористов прослеживается четкая организация преступления. В 7:10 автобус с заложниками и террористами выехал из областного центра Львов в направлении города Ровно. Преступники не выдвигают никаких требований и в переговоры не вступают"…

Дочитал, закрыл папку, набрал неправильный код, как того требовала инструкция.

— Найдите мне Кляко хоть под землей! — закричал он, но тут же заставил себя успокоиться — давать волю нервам было сейчас крайне не вовремя. — Когда получена информация? — Хотя мог сам посмотреть в конец документа, на дату и число. Теперь было поздно.

— Примерно пять минут назад…

— Найдите срочно Степана Федоровича, — повторил он и вихрем помчался в свой кабинет.

В приемной, на ходу, бросил Наталье:

— Машину срочно!.. И после двенадцати приготовить вертолет!..

И уже в своем кабинете, собирая необходимое к скорому раунду у Президента, произнес фразу, которая прозвучала тихо, холодно и жестоко:

— Свидание разрешено, господа… мать вашу!

Он просыпался, как всегда, рано, и вообще спал чутко, как зверь. Первая привычка выработалась с возрастом (старые люди, как известно, спят очень мало, и в большинстве своем страдают бессонницей), а вторая — за прошедшие три года. Для последнего были серьезные причины.

Он лежал на койке у зарешеченного окна, на боку, положив голову так, чтобы можно было видеть и окно, и палату позади себя. За окном грохотал просыпающийся город, стучали где-то внизу по тротуару каблучки женских туфель, а на крыше дома напротив, которую только и можно было видеть в окно, сгрудившись, сидели голуби. За спиной, на соседней койке, с громким храпом спал бритый налысо дюжий парень, на котором больничная пижама казалась смешной и нелепой. Обитатели психушки выглядели в пижамах "по-родному", и не бросались в глаза короткие рукава и штанины, не застегивающиеся борты. Еще очень много деталей настораживало в соседе: сбитые костяшки на руках, свежие мозоли на ногах от тяжелой обуви, тренированное, мускулистое, тело, нахальный прямой взгляд. В больничке никто из "постоянного состава" не мог похвастаться столь отменным здоровьем, после отсидки по пять-семь лет.

Парень на койке был совершенно чужим для этих стен, стен "Специализированной психиатрической больницы № 12 МВД Украины по Львовской области", и этой чужиной от него несло за версту.

Его привели ночью. Два санитара. Бросили его вещи на свободную койку.

— Осваивайся, малыш. — И ушли, закрыв за собой дверь на ключ, чего не делали последние три года.

Лекарь до этого момента уже два месяца жил спокойно, даже стал отвыкать от постоянного напряжения. И вот теперь подселение этого бугая и запертая на ключ дверь. Последнее обстоятельство больше всего настораживало.

Новенький сразу бросился на свободную койку и захрапел, а Лекарь большую часть ночи бодрствовал, и лишь какой-то час перед рассветом, подремал вполглаза.

Когда не было опасности, на пост заступали думы, которые беспокойно ворошили и волновали сознание. Он вспоминал, как три года назад его вызвал к себе главный врач больницы. Так получилось, что они сдружились — больной и врач, хотя первого тогда уже можно было считать больным с большой натяжкой: Лекарь лишь изредка впадал в депрессии, когда долгожданная выписка снова откладывалась на неопределенный срок. И эти самые депрессии и служили поводом для новых отсрочек: "Вы, Дмитрий Степанович, сами должны понимать, что такое состояние может очень быстро привести к рецидиву. Лучше месяц-другой понаблюдаем, поможем, а там и решим с выпиской окончательно… Наберитесь терпения, дорогой. Вы у нас и так не поднадзорный больной". Что правда, то правда — санитары его вообще не касались, но, как и прежде, не отказывались от его помощи; с лечением особо не докучали: обходились без уколов, а с таблетками он, как "неподнадзорный", расправлялся с помощью унитаза быстро и просто, предпочитая бороться с депрессией собственными силами.

С опасностью же, на самом деле, было и проще и интереснее жить. Борьба за жизнь забирала все силы и внимание, притупляя остроту восприятия невзгод заточения. Но все началось с того самого вечернего разговора в ординаторской.

Суровкин нравился ему тем, что не был излишне строг с больными и испытуемыми, и нередко отстаивал права пациентов настолько, насколько позволяли правила закрытого режимного учреждения; может быть еще и за доброту, и больше — за участие и понимание. Главврач же находил в нем умного и интересного собеседника. Этого для обоих было достаточно.

Он зашел в палату сразу после отбоя. Лекарь читал на своей койке. Это было единственное полное и интересное развлечение доступное здесь: он пронес через всю жизнь неутолимую страсть к истории, любли исторические и приключенческие романы, а к шестидесяти годам открыл в себе особый интерес к научной фантастике — угнетенное неволей сознание стремилось в миры человеческого воображения, находя там необходимое лекарство от тоски.

— Добрый вечер, Дмитрий Степанович, — вежливо поздоровался врач, держа руки с раскрытыми ладонями в карманах белоснежного халата — он делал это для того, чтобы на одежде не было складок; всегда был крайне аккуратным. — Не могли бы зайти ко мне? Я буду в ординаторской.

Гелика уже никто не называл Лекарем, показывая остальным больным его особый статус. Это подчеркивалось и внешним видом Гелика: сам главврач предложил на деньги Лекаря обновить тому гардероб, и теперь Лекарь щеголял по больнице в удобном спортивном костюме и обуви, разумеется, если не было никаких проверок со стороны вышестоящих инстанций. Таким же образом Лекарь обзавелся маленьким телевизором с экраном на жидких кристаллах и новым, более мощным, радиоприемником, а в "персональном кабинете", кладовке, стоял многофункциональный тренажер.

— Добрый, Андрей Юрьевич, — ответил он на приветствие, отрываясь от чтения. — Когда?

— Если будет удобно — через час.

— Обязательно. Вы сегодня допоздна?

— Да. Ночью пополнение прибудет. Буйное.

— Нужна помощь?

— Спасибо, пока справимся сами.

Отказ прозвучал несколько жестковато: речь шла о шокотерапии, и врач всячески старался оградить бывшего больного от воспоминаний о перенесенном лечении, чтобы… на дай, бог! Суровкин также не очень хорошо относился к тому, что Лекарь оказывал посильную помощь санитарам, но не вмешивался, понимая, что человеку, чтобы выжить здесь, необходимо чем-то заниматься, чувствовать себя необходимым, и кроме того, у Лекаря это неплохо получалось.

Гелик пришел в ординаторскую свежий после вечерней тренировки и холодного душа. С помощью тренажера удавалось сбрасывать застоявшуюся за годы энергию, обновлять ее и набираться сил. На столе красовались дутые пивные бутылки, а между ними, на развернутой салфетке, стояла большая ваза с вареными, крупными, размером с палец, креветками.

— Не осудите, Дмитрий Степанович… — Врач был без халата, в форменной рубашке, без галстука, на ногах — простые войлочные тапочки. — Будем пить львовское пиво с тихоокеанскими креветками. Хотелось бы раков, но их не достать в середине декабря — сами понимаете.

— Славно! — радостно воскликнул Гелик. — Но по какому случаю праздник?

— Вы ж столько пробыли за границей и продолжаете искать повод. Неужели и американцы, перед тем как опрокинуть стопку, спрашивают: для чего и почему? Посмотреть, так хлещут больше нашего и все молча.

— Это в кино так. Для разрядки зрителей. На самом же деле все со смыслом: по поводу знакомства, встречи, делового свидания, или, там, за судьбу свою горькую — за разное, и совсем как у нас, может быть даже чуточку меньше…

— А пиво и раки?

— Тоже есть любители. И с креветками…

— Вот и будем, как любители, Дмитрий Степанович, и как в американском кино, и с разговором.

Выпили, принялись за креветки.

— Скажите, Дмитрий Степанович, вы часто Марию вспоминаете?

От этого вопроса Лекарь даже закуску отложил, тяжело сглотнул.

— А что остается, Андрей Юрьевич — сиди и вспоминай людей: жену Марию, сына Андрея, разных людей. Честно скажу, что чаще других вспоминаю нашего Кукушонка. Помните?

— Да, хороший был парень, — ответил Суровкин и спохватился, похлопал себя по карманам, ничего не нашел, встал, прошел к вешалке, а пошарил там и протянул Лекарю два конверта. — Два дня с собой таскаю — за хлопотами постоянно забываю вам передать. Это от Куку… Фу-ты, черт!.. От Саши Лерко. Смотрите, там марки афганские.

— Не забыл…

Лекарь раскраснелся, теплая счастливая улыбка расцвела на его лице, сильно постаревшем, уже не таком красивом, заерзал на месте, подмываемый желанием сразу приняться за чтение.

— Не забыл, — согласился врач. — Сообразил, что можно писать на мой адрес. Вот только откуда он его узнал? И про то, что вы еще здесь.

Лекарь довольно хмыкнул:

— Он сообразительный… Скорее всего, написал мне в Киев, потом в Штаты, может, позвонил, и, наконец, сюда написал, молодец! А с вашим адресом еще проще — особой хитрости не надо.

Он был счастлив. Сиял душой.

— Вы о моей Марии спрашивали, — опомнился он. — Может что случилось с вашей Анной?

Суровкин отмахнулся, скривил лицо:

— С одной стороны с нею все в порядке, а с другой… Какая-то она противная стала. Дрожит над копейкой — лишней не потратит, а я, знаете, как без рук и ног, парализованный: все вижу, все понимаю, а сделать ничего не могу — возрастное это у нее. Но обидно и тяжело — не такая она и старая, а ум уже теряет. Марии сколько было, когда умерла?

Его собеседник тяжело вздохнул.

— Сорок четыре…

— Моей, вон, сорок девять!

— Молода еще. И серьезно это?

— Вы меня как врача спрашиваете? Если бы не серьезно — не беспокоился.

— Может это и не скупость вовсе, а бережливость.

— Анна всю жизнь была бережливой, но не на себе и семье, а теперь… Думаю, что нам придется с нею расстаться, как бы это не было тяжело.

— Может, пройдет, — сказал Гелик и отрешенно, одними губами улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело ободрительно.

Он пытался вспомнить Марию, но ничего не получалось. Мог ясно, по памяти представить порядок в доме, ее труд, запах ее тела, гладкость кожи, формы, но все это было каким-то неполным, несодержательным, смутным. Стало стыдно. "Почему?" — в который раз спрашивал он себя, добивался ответа, но память молчала. Как же удалось прожить столько лет с нелюбимым человеком? Может и она не любила? Тогда это был ад — очень уютный, домашний, по которому сердце будет тосковать до последнего своего удара.

Суровкин встал из-за стола, подошел к сейфу, открыл его, пошелестел бумагами, что-то разыскивая среди них.

— Я давно хотел показать вам кое-что, Дмитрий Степанович.

Он подошел, держа в руках две фотографии тыльной стороной вверх, протянул сначала одну, с нескрываемым любопытством наблюдая за реакцией.

С фотоснимка, мило улыбаясь, смотрела женщина: собранные в нежный бутон губы, лукавый и озорной взгляд, личико сердечком, тонкий подбородок. Снимок был какой-то некачественный, размытый, но все равно можно было рассмотреть детали: цепочку с кулоном на высокой шее, обнаженную, очень хорошую (женщина была сфотографирована по пояс) грудь, немного размытый блеск глаз. Женщина показалась Лекарю очень хорошо знакомой. Он попытался вспомнить…

— Я ее знаю, Андрей Юрьевич!..

— Неужели? Фотография-то нечеткая.

— Нет, точно знаю! Это покойная невеста Саши Лерко! Ошибки быть не может. Он мне ее хорошо в рассказах описывал… А эта фотография, словно в сумерках сделана, но узнать все равно можно.

Врач протянул вторую фотографию: та же самая женщина, стоит на берегу озера, счастливо улыбается, прячет руки за спину.

Суровкин постучал пальцем по карточке.

— Эта сделана при жизни Виктории, а первая — уже здесь…

Гелик поднял на него изумленное лицо. Врач забрал фотографии и вернулся к сейфу.

— Я тоже до сих пор продолжаю удивляться, но то, что вы видели — это документ, факт, правда. Может знаете, а если нет — напомню. У нас в подвале есть две палаты, комнаты, которые называются "пунктами наблюдения за поведением".

— Нет, не знаю.

— Не удивительно, хотя вы были там не раз.

— Хорошенько накачанный какой-нибудь гадостью, — добавил Гелик.

— Не исключено, но так поступают крайне редко: нужен для наблюдения не угнетенный объект. С вами, простите, был особый случай… Во-от. В палате установлена следящая замаскированная камера. Она-то и засняла то, что вы только что видели.

— Привидение?

— Не знаю, как это точно назвать. Не могу дать определение так скоро, как вы. Я не суеверный и не темный человек, но психиатрия не может объяснить этот факт. Можем, например, фотографировать галлюцинации с глаз пациентов — старая технология.

— Но это же не галлюцинация!

— Да. Согласен. Во сне он начинал волноваться, дергаться, бормотать — мы думали, что это бред, но потом, когда расшифровали запись, поняли, что он с кем-то беседует…

— С привидением.

— Может быть. Оно появлялось в такие моменты, и вело себя так, словно говорило: шевелило губами, кивало, дергало плечами, водило руками, словом — обычное человеческое поведение, за исключением фантастического образа его автора.

— Пытались поймать?

— Было дело. Но до того, как мы успевали открывать дверь, оно таяло, исчезало.

— Приплакал, — задумчиво сказал Лекарь.

— Не понял?

— Это не медицинский термин. Народный. Бабки раньше советовали не очень убиваться по умершим, чтобы не вызвать с того света. А я помню, как он горевал — всем тошно становилось!.. Честно говоря, мало кто из нас в "четвертой" верил в то, что он выживет.

— Мало надежды было и у нас. — Суровкин нахмурил брови и потер лоб. — Странная ситуация получалась: только мы его из шока выведем — следователи придут… Допросы. Факты же четко и ясно говорили, что не мог он быть в Киеве, когда убили Викторию! А они твердят свое, тоже факты: а как, мол, объясните сперму, слюну, кровь и кофе?.. Что тут скажешь? Донимают его целыми днями, и он снова в ступор. Опять выволакиваем — так эта призрачная красавица пожалует… Он снова в "яме". Однажды едва откачали. У него пульс пропал и дыхание остановилось. Клиническая смерть. Потом на поправку пошел. Медленно, правда, но куда было спешить? Мы не торопили события, иногда помогали, и то очень редко — сам выбирался.

— Сильный парень, — подтвердил Лекарь. — Это у него от любви приключилось, а я, как ни силюсь, свою жену вспомнить не могу, не говоря о том, чтобы ее дух вызвать. — И, сокрушенно замотав головой, налил пиво в стакан. — Могу вспомнить, что и как делала, как говорила, смеялась, плакала — разное в жизни бывает, даже услышать могу, а увидеть в памяти всю — нет.

— Это оттого, что вы, Дмитрий Степанович, человек сильный, а Саша — нет. Он не смог примириться с потерей — его сознание воспринимало все слишком ярко, до мельчайших деталей, как бы фотографировало, а ваше, чтобы не причинять невыносимых страданий душе и телу, не калечить мозг, не разрушить его безумием, а может, и убить, спрятало образ вашей жены в глубину памяти. Пройдет боль, и вы Марию обязательно вспомните. Вы ее очень любили, как бы вы не убеждали себя в обратном. Уверяю вас, ваша память хранит все ее черты до последней детали. Знаете, это, как у людей верующих: верят в бога, знают, что он есть, но только в самые откровенные мгновения познают его.

— Складно все у вас получается, Андрей Юрьевич, — грустно заметил Гелик. — Если бы все так и было — оказался бы я в этих стенах? Случилось бы это со мной там, в управлении? Андрея я тоже любил…

— У вас несколько другая ситуация… Постараюсь объяснить. Нет людей похожих. Даже их болезни, пусть и называются одинаково, но на самом деле все-таки разные. Нельзя сравнивать вас с Лерко, хотя, ваши душевные болезни были вызваны сходными проблемами — потерей близких и любимых людей. Дело в том, что психика человека, при всей ее уникальности, однобока, когда речь идет о характере, типе, и на самом деле — непредсказуема. Замечаете, сколько противоречий? Но они закономерны и обязательны, чтобы была личность, — поторопился добавить С уровкин. — Удар, полученный вами со смертью сына был сокрушительным, но выстоять вам, устоять под ним, помогла Мария… Да, да! Не удивляйтесь, уважаемый! Вы пережили одно потрясение, адаптировались к нему, включили в свой опыт, и эта, если хотите, привычка помогла пережить вам гибель сына. А сюда вас привели обстоятельства. Именно те обстоятельства, смею вас уверить, которые окружали смерть Андрея. Вот как раз с ними-то вы и не смогли совладать — опыта не было.

— Значит, я должен благодарить Марию, — сухо и тихо сказал Лекарь. — Она всю жизнь мне помогала, помогла и после смерти.

— Можно объяснить и так.

Они допили пиво, дальше болтая о пустяках: оба проявляли большой интерес к последнему футбольному поединку между командами "Сен-Жермен" из Франции и киевским "Динамо". "Динамо" неслось к чемпионскому титулу со сверхзвуковой скоростью. Предстояла турнирная встреча с кубинской командой "Панаор", сильными соперниками. Спорили, строили прогнозы, снова спорили.

— Я хотел вас предупредить, — неожиданно суровым тоном начал врач, почему-то отводя глаза. — Не знаю, чем и кому точно, но вы крепко насолили в жизни какому-то очень влиятельному и могущественному человеку.

Гелик тупо посмотрел на него. Ему было трудно перестроиться так сразу с футбольных баталий на какие-то "солонки".

— Мало ли у меня в жизни было врагов, — безразлично ответил он.

— Мне бы хотелось, чтобы вы были чуточку серьезнее. Я говорю дело, а не развлекаю вас. — Суровкин посмотрел на него в упор: — Я посчитал своим долгом предупредить вас: кто-то очень не желает, чтобы вы отсюда когда-нибудь вышли. Это смертельная опасность. Вы имеете полное право защищаться, но ваши враги и их подручные будут не с голыми руками, и будут чувствовать себя с вами более свободно и уверенно — на их стороне закон.

Гелик судорожно сглотнул:

— Я…

— Подождите. Дослушайте… Вы мне очень симпатичны, и я понимаю, что вам здесь не место и делаю все возможное, но пока без результата. Обещаю, что не остановлюсь на этом.

— Спасибо. Но, что я сделал? — Лекарю хотелось кричать от возмущения. — Вы говорите о столь могущественных врагах, которых у меня никогда ни было!

— Не было, — повторил Суровкин. — Могущественными людей, отчасти, делает и время.

Собеседник его понял, но решил пока повременить копаться в памяти. Надо было собраться с мыслями и силами, что было сейчас очень нелегко.

— Вы тоже рискуете, Андрей Юрьевич…

— Меньше, чем вы. Тем, что сейчас пью с вами пиво и жую креветок? Но подобное мы делали с вами не раз и в прошлом. Если бы я вдруг прекратил с вами всякие отношения — это бы уже показалось подозрительным. Очень прошу, вы человек сильный, уже тренированный, а самое главное — думающий… Прошу не терять головы, Дмитрий Степанович! Они не будут прятаться или красться. Вам же надо обороняться чисто: если будет малейшее подозрение на вас — это будет квалифицировано, как рецидив, и в этом случае вы останетесь здесь до конца своих дней, и кто-нибудь постарается сделать их число гораздо меньшим. Ваши противники, даже в случае неудачи, выигрывают.

— Кровь, — произнес Гелик в раздумье. Ему не верилось, что могло дойти до этого. Он еще не верил: ни в то, что его хотят убить, ни в то, что и ему придется убивать. Такой грех он взял на себя лишь раз, и пугался моментов, когда вспоминал об этом с наслаждением.

— Что мне делать? — спросил он. Ему был необходим совет. Не абстрактная помощь или моральная поддержка, а ясное и точное руководство к действию.

— Через несколько часов сюда доставят одного типа, который изрубил всю свою семью топором. Подозревается симулирование помешательства. С ним хлопот не будет — запрем на карантин в "люксовом номере" на несколько дней, а потом в палату, тоже под замок. С ним прибудет несколько сопровождающих: три санитара и следователь прокуратуры. Они передадут "дело" и уедут через три дня, кроме одного санитара, который должен остаться, якобы для помощи нам, как знающий своего подопечного. Я попытался отделаться от него, но мне его навязали сверху… Его командировка в клинику продлится две недели.

Больше Суровкин не сказал ничего, хотя мог это сделать — Лекарь чувствовал, что главврач знает гораздо больше того, что сказал, но решил не приставать с расспросами: зачем в гибельную петлю за собой тянуть еще одного, когда и так помогли многим…

Все случилось так, как и сказал врач.

Первые дни ожидания оказались самыми тяжелыми. Гелик не мог спать по ночами и совсем осунулся, посерел, шатался от слабости на ходу, как от сильного ветра. Старался от нового санитара держаться подальше и избегать моментов, когда мог оказаться с ним наедине. Новенький же держался обыкновенно, как и все санитары, подружился со всеми, на обитателя палаты № 1 смотрел по-доброму, даже с удивлением: спортивный костюм, кроссовки, телевизор…

Прошло четыре дня. Измотанный нервным напряжением, Лекарь чувствовал себя плохо. Такое состояние "пациента" не могло пройти незамеченным заведующим отделением. Во время утреннего обхода он зашел в палату к Лекарю.

— Что случилось, Дмитрий Степанович? Давайте-ка я вас осмотрю… На что жалуетесь?

Гелик жаловался на головную боль, головокружение — говорил правду.

— Очень похоже на переутомление, — сказал врач.

— Сплю неплохо, — уже лгал Гелик. — Только просыпаюсь разбитым.

— Н-да, — произнес врач. — Придется вызвать на консультацию специалистов из городской. — И обращаясь к помощнику, молодому врачу, добавил: — Запишите и созвонитесь, Анатолий Иванович… Попросите, чтобы были завтра после обеда. А мы, пока, назначим инъекции успокоительных.

— Но!..

На протест Лекаря ответили улыбкой.

— Не возмущайтесь, дорогой. Это будет обыкновенный димедрол.

Вечером укол пришел делать новый санитар.

— А где медсестра? — удивился Лекарь.

— Она занята. Вы не переживайте, Дмитрий Степанович, я имею необходимую квалификацию, чтобы делать уколы. Быстро и безболезненно. — Он взял с лотка шприц и пустил из него тонкую струйку жидкости, убирая пузырьки воздуха. — Я по специальности фельдшер и четыре года проработал в бригаде "скорой помощи"… Ложитесь на живот, или будем в руку колоть?

Ничего подозрительного в этом не было, как и в самом санитаре: простой, если не обыкновенный, не такой дюжий, как остальные санитары клиники. Трудно было представить в нем убийцу. И если бы хотел убить — позволил бы сестре сделать укол, и уже спящего придушил бы ночью подушкой, как младенца.

— Как тебя зовут? — спросил Лекарь.

Юрий. — Он ждал со шприцем.

— Понимаешь, я отвык от уколов…

— Я обещал, что будет не больно, — успокоил его санитар.

— Верю. Тебе верю. Давай в руку. — И поинтересовался, закатывая рукав: — Что колоть будешь?

— То, что предписал врач — витамины…

— Но он же говорил — димедрол!

— Изменил предписание. Вы же утром, — он стал смачивать спиртом ватку, — сами сказали, что спите хорошо. — Стал вытирать спиртом кожу на руке Гелика. — Вот и поменял снотворное на витамины. Они даже лучше помогут вашему организму.

У Лекаря тем временем напряженно работала голова…

Если медсестры не было на своем посту, никто не мог пробраться в ее стол, где лежали карта назначений, медикаменты, оборудование усмирения: баллоны с газом, электрошоки, наручники, хлысты — все находилось под надежной охраной электронного замка. Дежурила Анна, немолодая, неразговорчивая, очень суровая женщина, которая никому и никогда не передоверяла своих прямых обязанностей. Врач, заведующий отделением, за семь лет, как помнил Лекарь, ни разу не отступил от своих решений, и все дела доводил до конца. Хорошо помнилось и то, как во время обхода он позволял грубость в обращении с больными, нередко и избивал, "стараясь во имя справедливости", но для Лекаря все это осталось в прошлом.

Молодой же санитар сейчас разрушал все закономерности, ничуть при этом не смущаясь.

Рука перехватил шприц в самый последний момент. Санитар не успел даже удивиться, как оказался скрученным с таким умением и силой, что не попытался даже сопротивляться. Гелик забрал у него шприц и воткнул иглу парню в спину.

— Вздумаешь брыкаться — нажму поршень, — предупредил Лекарь.

Плененный лишь скривился от боли, но ничего не сказал.

— Теперь пойдем прогуляемся, — сказал Гелик, толкая санитара к выходу из палаты.

Во двор вышли без проблем — коридор был пуст, а охранник на посту, в отделении, отключил замок двери без вопросов, только взглянув на Гелика, и продолжал читать какой-то журнал. В скверике сели на дальнюю лавку, так, чтобы тень большого и единственного дерева скрывала их от взглядов охранников со сторожевых вышек. Санитар все это время вел себя спокойно, только сильно вспотел — это чувствовал его конвоир, держа свою руку не его спине, на шприце.

— Что там? — спросил Гелик, немного дернув рукой.

Санитар выгнулся от боли и сквозь зубы выматерился.

— Кто тебя послал? — новый вопрос, но в ответ только ругань. — Не хочешь говорить? Тогда подыхай…

Лекарь убрал руку и показал санитару уже пустой шприц.

— Вот, такие, брат Юра, у нас дела: получил ты свои витамины.

Сказал без зла, просто и тихо. Санитар выгнулся, схватился рукой за место укола, потом за кобуру на поясе, но вдруг обмяк и свалился со скамейки на камни дорожки.

Гелик же через несколько минут блаженно спал в своей палате, отдав этому занятию практически целые сутки. Он потом узнал, что нашли медсестру Анну в сестринской комнате и доставили в больницу с тяжелым сотрясением мозга (что с нею произошло — женщина не могла вспомнить), а нового прикомандированного санитара — в скверике, умершего от сердечного приступа. Все его жалели. Жалел и Гелик, но не за раннюю смерть, а за глупость.

За последующие три года на него покушались несколько раз: пытались отравить, душили, запирали в палате с особо буйными, пытались проткнуть спицей, зарезать, но ему удавалось не только остаться в живых, но и побеждать своих убийц. Он стал очень осторожным и предельно внимательным, понимая, что долго на одном везении ему не протянуть: когда-нибудь заявится опытный убийца-профессионал, и тогда…

Гелик часто думал о том, что не досказал ему тогда в ординаторской Суровкин, что утаил за своей нерешительностью, или осмотрительностью. Пытался сам узнать, построить по обстоятельствам закономерность, которая могла бы все прояснить… И постоянно приходил к выводу, что у него не может быть настолько опасных врагов здесь, в больнице, иначе бы давно все устроили — хороший врач все бы сделал так, что никто бы и не заподозрил убийство вообще.

О внешних врагах думал еще больше. Вспомнил практически все свои связи, знакомства, отношения с этими людьми. Со многими и разными типами ему приходилось встречаться и иметь дела, и не всегда эти встречи были теплыми и дружественными — разное случалось. Многие из этих людей добились значимого и видного положения, но они не стали столь могущественны, чтобы против него, как своего врага, использовать государственную мощь, систему, которой все права человека, законы были до одного места… Его невидимый и хитрый враг обитал в тех государственных сферах, где все решала сила. Но кто он, и чем ему не угодил, помешал стареющий Гелик, которого и врагом можно было назвать с большой натяжкой — этого Лекарь не мог знать.

На самом деле не знал и полковник Суровкин, но подозревать, и подозревать с большой точностью — мог. И боялся своих догадок, бежал от них прочь, укрываясь за надежным инстинктом самосохранения.

В этом ему "помог" его же подчиненный.

Как-то к нему заглянул полковник Кропиц, заведующий отделением, тот самый Кропиц, которого, с легкой руки Кукушонка, стали называть Ловцом блох. Между Суровкиным и полковником с самого начала сложились далеко не лучшие отношения. Кропиц метил в кресло главного врача, и для этого пускался в разные, далеко не безобидные, интрижки против своего начальника. Суровкин поначалу болезненно реагировал на это, но скоро понял, что этим лишь утверждает сильное положение своего противника. Поменял тактику, чем на многие годы обезоружил карьериста, но в последнее время стал замечать, что подчиненный ищет, и находит, дружбу с сильными мира сего, понимал, что все это скоро будет использовано против него, но пока, никаких мер не спешил предпринимать, надеясь, что Кропиц все-таки добудет своими стараниями себе лучшую долю где-нибудь в стороне от больницы — была и такая надежда. Андрей Юрьевич для этого даже смотрел на дела в отделении подчиненного, где была самая большая смертность, сквозь пальцы. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что там убирают ненужных людей. Главврач же в это благоразумно не вмешивался, правда, до того момента, пока врач не зацепил его дела.

— Андрей Юрьевич, я вот о чем подумал. — Кропиц всегда говорил очень быстро и юлил глазами с такой скоростью, словно наблюдал броуновское движение; вел себя вальяжно, даже надменно — со всеми, переменившись за какой-то год; облысел еще больше, пополнел, порозовел; ездил в дорогом автомобиле, купил дорогую квартиру, обставил ее из лучших мебельных салонов города. — Может передали бы мне этого Лекаря?

— Дмитрий Степанович. Гелик. — Резко поправил его Суровкин.

— Да, да, конечно, — протараторил с лебезением Кропиц. — Ну, так как?

— Он вам ни к чему, Виосив. Гелик здоров и ждет выписки.

— Да, — сказал и задумался врач. — А все-таки?

— Зачем он вам?

Суровкин встал из-за стола и тяжело, в упор посмотрел на подчиненного, который от такого взгляда забегал глазками с еще большей скоростью.

— Он у вас… как на курорте: костюмчик, тренажер, телевизор!..

— У вас полно своих забот, — отрезал главврач, и добавил: — Он полностью здоров и имеет право на некоторые вольности. — И снова сел за стол, уткнувшись в бумаги.

— Но эти-то вольности полностью крошат дисциплину! — неожиданно взорвался Кропиц.

— У меня в отделении все в порядке с дисциплиной. — Суровкин был спокоен, наслаждаясь своей выдержанностью, хотя с трудом мог терпеть этого человека. — Если у вас бардак, то не Гелик за него отвечает, а — вы и передо мной. Наверное, пришла пора спрашивать с вас строго! Потрудитесь, кстати, написать рапорт по поводу смерти Федора Глущенко. Сегодня, через час, у меня на столе лежит ваш рапорт. Как поняли?

Кропиц вздохнул, успокоился.

— Глущенко сам виноват — перегрызся со всеми…

— Все опишите в рапорте. Есть еще вопросы?

— Я о Лекаре…

— Гелик Дмитрий Степанович, — сухо поправил Суровкин. — Не дам я его тебе, прыщ!.. Пошел вон.

— Но-но, — непривычно для себя протянул полковник. — Это вы зря так со словами, уважаемый Андрей Юрьевич… Я ведь к вам по-хорошему. Лекарь уже мертв, и нет никакой разницы, где это случится — в вашем отделении, или моем.

Суровкин от такого заявления даже растерялся:

— Что ты себе позволяешь?!

— Я здесь ни при чем, — обычно протараторил Кропиц. — На Лекаря есть большой заказ.

— Кому же и чем он так не угодил? — Суровкин уже совладал с чувствами.

— Не могу сказать. Не имею права. Очень большие ставки в этой игре. Я затем, в принципе, и пришел к вам, чтобы от беды вас уберечь. Пусть грех с Лекарем лучше лежит на мне, чем на вас. Я — дело привычное. Смогу все устроить, как положено — без подозрений.

— Откуда вдруг такая доброта?

— Привык я к вам за столько лет… Неплохой вы человек, Андрей Юрьевич.

— Хороша привычка — ничего не скажешь!..

На том и расстались.

Через несколько дней нагрянула большая и важная комиссия, и по тому, как дружественно, по-свойски, Кропиц держался с ее членами — стало ясно, кто все это организовал. Кроме того, члены комиссии как бы между прочим интересовались Геликом. Именно тогда Суровкин понял, откуда угрожают Гелику и как смог прозрачно предупредил того, и, кажется, вовремя, иначе Лекарю было бы не выкрутиться с тем прикомандированным санитаром. Кстати, после проверки, просматривая "дело" Гелика, главврач обнаружил, что из него пропали некоторые важные документы… Были моменты, когда известный инстинкт брал верх, но уязвленное Кропицом самолюбие заставило собраться и на несколько дней уехать в Киев, в СБУ. Его там приняли хорошо, слушали, советовали и стали помогать.

В Конча-Заспу он не успел добраться за отведенный час. Киевские трассы в утреннее время были так плотно забиты транспортом, что никто из шоферов не обращал никакого внимания на черный "мерседес", отчаянно кричащий сиреной и осыпающий округу дробными вспышками импульсных сигнальных ламп. У всех водителей на лицах было написано непробивное безразличие. Из притиснутых одна к одной машин на "мерседес" таращились только пассажиры. Их взгляды можно было озвучить, примерно, следующим образом: "Видите ли, ему к Президенту надо — какие хлопоты! Вот мне Машеньку в детский сад отвезти, а потом самому на работу успеть! Вместо того, чтобы всех "мигалками" своими пугать — порядок бы навели"… Иногда можно было прочесть в этих взглядах и ненависть.

Шестой Президент редко бывал в своей загородной резиденции в Конча-Заспе: отдыхал после напряженных заграничных турне, привечал важных гостей в неофициальной обстановке, или поправлял здоровье, что бывало крайне редко. И сейчас была как раз пауза между встречами в верхах во Франции и Германии. Набирался сил, готовился к ответственной встрече с Канцлером Объединенной Германии: уточнялись детали протокола будущего скорого визита, и много другой важной ерунды, которая сопровождает подобные события. Переверзнев не относился к этому серьезно — суета да показуха, — довольствуясь собственной, куда более скромной ролью, отчасти сочувствуя главе Службы безопасности, у которого в такие моменты дел было по горло. Но каждый выбрал свою дорогу, свою ношу, по своим умению и старанию, и надо было работать.

Наконец, "мерседес" министра вырвался из дорожной пробки, а вскоре — и из душного и знойного города и, шелестя колесами по ровному покрытию дороги, полетел в блаженный лесной рай парка, где в окружении многочисленных прудов и днепровских заток, на площади нескольких гектаров, раскинулось сказочное царство, правда, собственность государства.

Скоро свернули с трассы. Машина поехала по бетонной дороге в лесу.

Переверзнев открыл окно, и в пропитанный запахом кожи салон ворвался буйный хвойный аромат, который хотелось бесконечно вдыхать, чтобы не рвать тонкую нить свежести. Закружилась голова. Ровные, с рыже-бордовыми стволами сосенки мерно и величаво чистили своими пушистыми зелеными кронами бездонно-голубое небо. Между редких кустарников перепархивали быстрые птицы, в ровной густой траве, лаково зеленой, свежей, весенними точками живых звезд крались головки цветов — целая россыпь, разделенная качающимися тенями стволов.

— Останови, — приказал Переверзнев шоферу. — И заглуши мотор.

Машина плавно остановилась. Министр неторопливо развязал галстук, отбросил его куда-то в сторону, расстегнул ворот сорочки, закатил рукава и вышел из машины.

— Господин министр!.. — неслось с мольбою вслед. — Олег Игоревич!.. Мы и так опаздываем на час!

— Твое дело холопье — извоз, — сказал генерал, но его никто не слышал: нежный лесной шум убаюкал, успокоил душу, смыл с нее окалину.

Поддавшись настроению, Олег разулся, снял носки, закатил брюки и пошел осторожно, с закрытыми от наслаждения глазами, чувствуя стопами приятную густоту боли от уколов сучков, опавших иголок, шишек, впитывая веками слабое золото солнечного света, спиной — ласку прозрачного ветра, набираясь всей этой красоты, хмелел от ее безграничной щедрости.

Вдохнул воздуха, медовой весенней густоты до боли в ребрах, до отказа, раскинул руки и закричал звонко и ясно, совсем по-мальчишески, озорно и полно:

— Хо-ро-шо жи-ить!

Сорвал несколько цветов, пощекотал их головками свое лицо, подобрал две шишки, ершистые, тугие и пошел обратно к машине.

— Докладывали из Центра, — сказал водитель, подавая министру галстук и пиджак. — Автобус с террористами проследовал Буск. Никаких происшествий по пути следования. Ведется постоянное наблюдение.

Переверзнев поморщился, как от дурного воспоминания, резким движением забрал свою одежду из рук водителя, бросил ее в салон.

— Поехали.

Через несколько минут "мерседес" катил по территории резиденции Президента. Здесь был все тот же лес, трава, но какие-то неестественные, словно муляжные — ровные, как на подбор, и редкие. Кустарников не было вообще, и лес, казалось, стоял нагой, стыдливый. Эту неестественность, искусственность, оживляли белки — грязно-рыжие огоньки рывками метались между стволами деревьев, резвились, радуясь первому, по-настоящему летнему теплу.

Перед зданием, парадным и белостенным, с очень сложной для восприятия новомодной архитектурой, на большой гравийной площадке замерли ровным рядом несколько автомобилей. Рядом с площадкой, в беседке, тесно сидели шоферы, спасаясь от раскаленных зноем автомобильных салонов. Перед просторными дверями входа в холл дачи стояли люди гораздо более важные и хорошо знакомые Переверзневу.

Пока подъезжали, Олег Игоревич обулся, сунул в карман брюк шишки и так, в расстегнутой, с закатанными рукавами рубашке, вышел из машины и неторопливо подошел к стоящим на крыльце.

Здесь был глава СБУ. Нечет Виталий Витальевич. Самый молодой из "силовиков", но его тридцать семь годков от роду не мешали ему управлять государственными тайнами; высокий, стройный, красивый, густоволосый и постоянно мило улыбающийся. С ним Переверзнев дружил, не очень близко, по-рабочему; был бы, может быть, рад и большему, но мешала разница в возрасте — свои, уже, увы, по-стариковски прочные комплексы. С Нечетом можно было изъясняться полуфразами, намеками — "молодой да ранний" был в курсе всех дел и все понимал сразу. Родственная душа, хотя и не военный. Родственный работой в разведке.

Министр обороны. Басистый, небольшого роста, но ладно скроенный генерал, страшно влюбленный в армейскую жизнь. Под началом Горачука Всеволода Сергеевича армия быстро перевооружалась, переодевалась, оснащалась, не вылезая с болотных полигонов, учась не муштре, а военному делу, осваивая новую технику и оружие. Возраст имел солидный, шестьдесят шесть лет, но все знали, что этот "дедушка" мог без проблем пробежать в полном боевом облачении все пять километров, потом метко отстреляться и полихачить на танке. В своем кабинете бывал редко, примерно раз в месяц, устраивая настоящий террор служащим министерства, и снова возвращался на полигоны; нажил за свой вздорный характер немало врагов, но был силен против них тем, что его обожала армия. Его вооруженный авторитет уважали, принимали и побаивались. Еще славился ясным умом, веселым нравом и гостеприимностью, полигонной, естественно. После выборов Шестого Президента устроил такой пир на полигоне, под видом военного смотра, что едва не уморил обжорством верхушку украинского истеблишмента, о чем с удовольствием вспоминал и ныне. С коллегой из МВД держался ровно и просто, в помощи не отказывал и себе долго не выпрашивал.

Косуль Олег Юрьевич. Министр чрезвычайных ситуаций. Тоже гражданское лицо. На посту был всего два месяца и о нем можно было сказать только: не молод, кажется, горделив, чванен, лыс, брюхат и потлив. Это был единственный член Кабинета министров, который своей внешностью портил стройный спортивный ряд своих коллег.

Стояла еще разношерстная группа помощников, консультантов, секретарей — отдельно от боссов. Из них Переверзнев хорошо знал только Копача Иннокентия Ивановича, с которым в свою бытность офицером разведки пережил немало горя и радостей. Копач остался в СБУ, дослужился только до старшего консультанта, оставаясь верным оперативной работе, которую любил и ценил больше всего остального в своей жизни. Это, с одной стороны, было даже хорошо, что он остался в СБУ — свой человек в чужом лагере никогда не мешал.

Поднимаясь по длинным, широким и низким ступеням крыльца, Олег Игоревич, нарушая этикет, первым делом поздоровался со своим старым товарищем — простым и приветливым кивком, и только потом, за руку — с коллегами.

— Олеженька! Привет, привет, дорогой, — басил "войсковик", крепко пожимая руку и тепло улыбаясь. — Что-то ты не в форме.

Он имел в виду внешний вид министра.

— Весна разморила, — откровенно признался Переверзнев. — Через силу заставил себя обуться! Потоптался бы по президентскому ковру босиком — вот потеха-то б была!..

Все загудели с одобрением, понимая. Подошли ближе замы и секретари, поддержать разговор.

Шутили, смеялись. Больше всех в этом деле усердствовал Горачук. Его басистый командирский голос слышался в прозрачном и чистом воздухе далеко.

К Переверзневу не сразу, как бы невзначай, подошел Нечет, склонился к уху и заговорил вполголоса:

— Президент в ярости, Олег… Эта встреча с Канцлером, а потом саммит в Париже. Из-за этого автобуса у него весь домик рухнул: крепко надеялся на договор с Евросоюзом.

— Я не меньше него в ярости! — чуть повысил голос Переверзнев. — У него политический момент, а у меня рабочий.

— У нас, — прислушавшись к их разговору, сказал Горачук. — Нам расхлебывать.

— А вас-то зачем вызвал? — удивился Олег Игоревич. — Думает, что я сам не справлюсь с этим автобусом?

— У страха глаза велики — сам знаешь…

— Но зачем же такой шум поднимать! Пресса еще не пронюхала, а он сам решил растрезвонить.

Глава СБУ помолчал, согласно кивая.

— Скоро пронюхают, — после паузы сказал он. — Во Львове шум страшный.

— Справимся, — уверил скорее себя, чем коллегу, министр. — Кто у Президента?

— Съехались: прокурор, министр энергетики, этот… из "Фонда "Чернобыль", из Минфина, и председатель Нацбанка…

— Готовят жалобу Канцлеру. Челобитную: мол, помоги с Чернобылем…

Сказал, а сам подумал о другом: Зона в Чернобыле в последнее время забирала много времени и сил — были на то веские причины; может и "челобитная", но к ней никак не вязался прокурор. Действительное положение дел требовало трактовать настоящее совещание, его причины, несколько иначе. Чернобыль стал центром преступности… Это была отдельная статья проблем из всех дел министра МВД.

— Не очень на то похоже, — озвучил его мысли Нечет. — И с нас потребует отчета за Чернобыль…

— Ничего, переживем.

— Долго ли, Олег? Эта новая Запорожская Сечь, а точнее — Чернобыльская, как бревно в глазу. И эти львовские террористы только подогрели ситуацию…

— Ты знаешь, кто они?

— Пока нет. Работаем. Я узнал обо всем только этим утром.

Поспешность, с которой ответил Нечет, не понравилась министру, но он решил не выдавать своего недовольства. Два ведомства постоянно конкурировали между собой, разумеется, в деловых проблемах, и внутригосударственных вопросах, решая их. Это была такая взрослая игра, которая могла показаться кому-то странной со стороны, но на самом деле заставляла соперников работать с большим усердием, эффективнее.

— И нтересно было бы узнать, что хотят эти террористы. На залетных дураков не очень похоже: такой фейерверк, гады, устроили!

— Узнаем, — сказал Нечет. — Не жить ему.

— Ух, какой кровожадный! А я бы посмотрел на него… Не турок ли какой — они в последнее время мастера на угоны подобного рода.

— Точно — нет.

— Это хорошо. Со своими проблемами легче справляться.

Голос Нечета был тих. Он почти шептал в ухо Переверзневу, у которого от его слов пробегал холод по спине.

Замолчали, понимая тяжесть положения. Делали вид, что внимательно слушают болтовню "войсковика", через силу смеялись его шуткам, поддерживая компанию.

Только теперь Переверзнев почувствовал, как зашаталось его министерское кресло. Второй раз в жизни… Первый раз, очень давно, на Балканах. Но тогда справился, хотя и немало наследил, за что теперь расплачивался хлопотами и беспокойством. Не хотелось верить, что настоящее и прошлое сплелись, сплотились против него, и именно в тот момент, когда жизнь дала возможность сделать вдох полной грудью. Крепко карает десница… За грехи страшные. Не было уже уверенности, что на эту борьбу окажется достаточно собственных сил. Как же все-таки на самом деле ты оказался слаб, Олег, хоть и генерал, министр, "силовик". Где ошибся? Где недосмотрел, что проморгал? Когда губительно и самонадеянно увлекся своим могуществом?

— Смотри, — толкнул его плечом Нечет и указал подбородком на подъездную дорогу.

По бетону спокойно катил дорогой серебристый "мерседес". Эту машину хорошо знали все силовые министры, и с ее появлением веселость среди них сразу пошла на убыль. Депутата Верховного Совета Хороса Глеба Витальевича встретили полным молчанием — не любили за особенность везде совать свой нос, за скандальность, предвзятое отношение и максимальность выводов, и за то, что благодаря этим качествам, был силен своей популярностью.

— Дворами, господа, будете выбираться отсюда, — язвительно бросил он, проходя мимо них в вестибюль дачи. — У ворот журналистов — не протолкнуться!

— Пшел… — процедил ему вслед Горачук. — Экий павлин! Аника-воин…

Генерал после этого больше не шутил, и стал нервно шагать по мрамору широкого крыльца.

— Все замерли, вытянулись, когда к ним вышел секретарь Президента.

— Господа, прошу всех в кабинет, — сухо произнес он.

— Ну, началось, — прошептал Нечет и первым вошел в открытые двери.

Следом за ним, чувствуя предательскую слабость в ногах, шагнул Переверзнев.

— Увереннее, Олег Игоревич, — скупой улыбкой подбодрил его секретарь. — Это наша работа.

Министр уловил в его словах сочувствие, и от этого ему стало тошно: понятно, на чьих костях будет устроена сегодняшняя пляска. Спасибо Сувашко, секретарю — предупредил. У них давно сложились хорошие отношения, после того, как была разыскана угнанная машина сына Сувашко: без личных просьб, оперативно и профессионально — поиском руководил самолично министр, чтобы заполучить "своего человека" в близком к Президенту окружении.

Поднимались по лестнице на второй этаж дачи скученно и нерешительно, словно каждый опасался первым попасть в кабинет Президента, под его первый и самый опасный гнев. В коридоре, перед самими дверьми в кабинет, освещая всех победной улыбкой, деловито и высокомерно заложив короткие руки за спину, выпятив вперед внушительных размеров живот, стоял депутат Хорос. На него старались не смотреть — бродили глазами по сторонам, ощупывая взглядами дорогую отделку стен, добавляя этим только больше злорадства главе депутатской Комиссии по вопросам национальной безопасности.

— О, Олег Игоревич! — воскликнул Хорос. Кажется, в его словах было что-то доброжелательное.

Переверзнев подошел.

— Добрый день, Глеб Витальевич.

— Какой, к черту, "добрый"! — депутат всегда "высказывался с ходу". — Что это за дерьмо с этим автобусом заварили? Вы можете представить себе последствия?

— Очень хорошо, уважаемый.

— Да нисколько, министр! В Раде такой гвалт стоять будет, и все попрут против вас.

— Гвалт там стоит всегда, — спокойно ответил министр. — К тому же, мне не привыкать. Если подыскали мне замену — желаю удачи в борьбе с Президентом.

Он заметил наигранность в глазах Хороса, его излишнюю драматичность, и то, как тот посматривал через его плечо на дверь, в которой один за другим скрывались "силовики". Депутат ждал. Переверзнев ему подыгрывал.

— Олег Игоревич, — обратился секретарь Сувашко, — пожалуйста, не задерживайтесь.

Он вошел в двери и закрыл их за собой.

Депутат сразу подобрел.

— Ну, ладно, ладно, дорогой, — похлопал он по плечу министра. — Нехорошо с этим автобусом получилось, конечно.

— Справлюсь, Глеб Витальевич.

— А я что — сомневаюсь? Я тебя в Раде всегда поддерживал.

— Благодарю…

— Да погоди ты со своими благодарностями! — нетерпеливо перебил его Хорос. — Благодарит он, эх… Утреннее заседание уже сорвано, кричат: долой министра! Шумиха все это, конечно, но все равно неприятно. Большая часть за тебя: "центр", "правые", а "левые"…

— Дай только повод…

— Во-от! — повысил голос депутат. — И ты его и дал!

— Но это ведь не мои игры с автобусом! — в свою очередь возмутился Переверзнев. — Не я его захватил.

— Я знаю, — скривился Хорос. — Знаю. Но по моим каналам стало известно, что этот автобус — не случайность.

— Глупости и слухи, Глеб Витальевич, — министр говорил искренне.

— Я тоже так думаю, Олег Игоревич, но ты все-таки проверь у себя — вдруг что и найдешь, а я покопаюсь со своей стороны. Если тебя снимут — мне тоже несдобровать, дорогой… Кстати!.. Ты не забыл, что в полдень у тебя отчет перед депутатской комиссией? Все готово?

— Все. В полдень обязательно буду.

— Хорошо. Я-то затем и приехал, чтобы предупредить: по сегодняшнему случаю заседание будет расширенное — "левые" напросились.

— Ну их!..

Депутат усмехнулся:

— Вот так и приезжай, с "ну их"!..

— Я думал, что ты к Президенту.

— Что я у него не видел? Все равно не пускают. — Он с надеждой посмотрел на Переверзнева. — Ты мне и так все расскажешь, не так ли?

— Вербуешь? — улыбнулся министр.

— Взаимно.

— Так и быть…

— Может, батя, и меня облапаешь?

На голос новенького Лекарь отреагировал мгновенно — скользнул рукой к бедру, где в специальном чехле покоилась длинная, остро заточенная велосипедная спица. Однажды, это простое, но опасное оружие выручило его и спасло жизнь.

— Но-но, — предупредил здоровяк и сел на койке. — Ты уже опоздал.

Он бросил к ногам Лекаря спицу:

— Не это ли ищешь?

Гелик ощупал чехол, но спицы не было. Он схватил лежащую на полу. Глаза парня, сидящего на койке, загорелись озорным огнем.

— Хочешь сразиться, богатырь?

Лекарь не ответил, только выставил вперед спицу.

— Уговорил, — сказал парень. — Сойдет вместо утренней разминки.

Он встал, потянулся до хруста в суставах, сделал несколько маховых движений руками, стянул с себя куртку пижамы, обмотал ею локоть левой руки.

— Давай что ли, батька. — В его голосе звучала лень, словно предстоящая драка для него была не только не опасна, но и безынтересна. — Только, чур, не хныкать и не греметь сильно костями. Ну!..

Лекарь ринулся на него сразу, направляя жало спицы в грудь противнику. Тот прикрылся рукой, обмотанной тканью, чтобы острие увязло, но в последний момент Лекарь прыгнул ему под ноги, вонзая спицу парню в бедро.

Соперник сдержанно заскулил, откатился в сторону, вскочил на ноги. Во всех его движениях сквозили сноровка и уверенность. Зажимая рану на ноге, он с удивлением посмотрел на Лекаря.

— Молодец, батя!.. Теперь я понимаю, почему они не могли тебя так долго упаковать в ящик.

— Много разговариваешь, малыш.

— И то верно… Давай!

Лекарь бросился на него вновь, но в этот раз противник был осторожнее: умело увернулся и отступил, затем, избегая ударов, использовал маленькое пространство палаты, словно это был стадион.

Гелик, преследуя его, заметно устал. Все его удары бесполезно рассекали воздух, не причиняя никакого вреда парню. Но все-таки однажды спица достигла цели, и тонкая кровавая полоса дугой застыла на его бугристом животе. Лекарь не успел даже почувствовать вкуса очередной победы, когда сильный удар ногой в живот остановил напряженное в схватке дыхание и потушил сознание Лекаря.

Он не чувствовал ничего, когда его безвольное тело осторожно уложили на кровать.

— Ну, вот, навоевался, батя, — тихо произнес парень, поднимая с пола выроненное оружие, и тремя пальцами скручивая блестящее жало в проволочный комок.

Он вернулся к своей койке, достал из-под матраса ключи и, прихрамывая на раненую ногу, пошел к запертым дверям, открыл их и вышел в коридор, не забыв вновь тщательно запереть их…

— Дмитрий Степанович!.. Дмитрий Степанович!..

Лекарь шарахнулся на койке от резкого запаха аммиака, и открыл глаза. Рядом с ним, с ватой в руке, на кровати сидел полковник Суровкин.

Врач облегченно вздохнул:

— Наконец-то!.. Как вы себя чувствуете?

Лекарь поморщился и прижал руку к животу, в котором свинцом лежала боль. Он помассировал место удара.

— Спасибо, Андрей Юрьевич. Уже хорошо.

— Вы уж простите Ивана — он не рассчитал силы удара.

За спиной врача раздался обиженный бас парня. Это был сосед Лекаря, только сейчас он был одет в гражданскую одежду вместо больничной пижамы: свободные, не стесняющие движений брюки, кроссовки, легкая летняя рубашка, ветровка.

— Товарищ полковник, я все рассчитал…

— Рассчитал он! — раздраженно передразнил его Суровкин. — Если бы все рассчитал, как говоришь — мог бы обойтись без драки! — Врач не скрывал своей досады. — Мог бы просто взять и все объяснить!

— Но, — хотел было оправдаться Иван.

— Я не поверил бы ему, — поспешил сказать Лекарь. — Теперь объясните, что происходит, иначе я скоро не поверю и вам, уважаемый Андрей Юрьевич.

Суровкин протянул ему большой пакет:

— Здесь все необходимые документы — паспорта: общегражданский и заграничный… И одежда. Иван будет вашим охранником, которого надо слушаться во всем, даже если что-то будет вам казаться необычным, пугающим, незаконным… Вы меня поняли?

— Конечно, на русском ведь языке сказано, но…

— Вы выписаны из больницы. Я не могу вам больше ничего объяснить — все узнаете скоро сами. Наберитесь, очень прошу вас, терпения…

Десять лет ждал Лекарь этих слов, готовился к ним, думая, что не сдержится и пустится в пьяный от счастья пляс, но сейчас чувствовал только горькую усталость и безразличие, которое в последние годы преследовало его в самые ответственные моменты, с того самого дня, когда умерла Мария, жена. Разве так бывает, спрашивал от себя, или под глыбой десятилетия вся радость выпустила сок и стала пресной?

— Что я должен делать?

— Наверное, для начала переодеться, — с улыбкой сказал Суровкин. Он улыбался с сочувствием, понимая опустошенность и безразличие своего бывшего пациента. — Потом Иван вам все расскажет.

Он встал.

— Думаю, что мы не скоро с вами встретимся, Дмитрий Степанович, поэтому хочу пожелать вам удачи и спокойных лет.

Он протянул руку, и, чтобы ее пожать, Гелик встал с кровати.

— Мы встретимся с вами обязательно, — сказал Лекарь. — Спасибо за пожелание, но что-то не мне хочется спокойных лет: слишком долго я терпел покой в этих стенах. Спасибо вам за все.

— Не стоит благодарности, — и уже обращаясь к Ивану, сказал: — Поторопитесь. Фургон прибудет через несколько минут.

Он сразу ушел.

— Будем знакомы, — теперь протянул руку охранник.

Гелик даже не посмотрел в его сторону. Он не любил проигрывать, а этот человек напоминал ему о недавнем поражении и боли.

— Не стоит дуться, Лекарь, — миролюбиво произнес охранник. — Я должен обижаться на вас больше — за проткнутую ногу.

— Вы должны обижаться на собственные глупость и самоуверенность, — назидательно сказал Гелик.

— Пожалуй, вы правы: не ожидал, что встречусь с таким коварным противником.

— Во мне коварства ровно столько, чтобы выжить.

— Мне это подходит.

— Вам?!

— Да. Я тоже хочу выжить и помочь в этом вам.

— Зачем?

— Переодевайтесь, а я расскажу. Расскажу все, что знаю…

— Вы на кого работаете?

Лекарь стал переодеваться. Одежда принесенная врачом, была новой и удобной, по размеру — Суровкин не впервые снабжал его подобными вещами, чтобы знать мерки своего пациента.

— На этот вопрос я не отвечу вам, Дмитрий Степанович.

— Тайна?

— Пока тайна. Дело в том, что ваша выписка из этой богадельни связана с определенным риском… даже смертельной опасностью — иначе меня не было бы здесь. Поэтому, в случае провала, необходимо, чтобы вы знали как можно меньше.

— Провала, — повторил Лекарь. — Звучит, как в зашарпанном шпионском фильме.

— Где-то вы правы, — коротко рассмеялся охранник. — Может он и на самом деле паршивый, но главных героев в нем предстоит сыграть нам с вами. Будете во всем слушаться меня — будет happy end. Эта глава должна остаться за нами.

— Признаться, я очень люблю шпионские романы, но почему-то предпочитаю такие, в которых присутствует hard end.

— Простите?

— Реалистичное завершение, — он заставляет думать. Все, что хорошо кончается — забывается и, по-моему, не приносит удовольствия.

— Очень мрачно, — сдвинул брови охранник. — Вы рассуждаете, как читатель, хотя я уже предупредил, что мы участники.

— Значит, я еще не верю.

— Во что?

— В то, что кому-то мешаю своим существованием…

— Хмм… Остается сделать только шаг навстречу.

— А может и это тоже ловушка?

Лицо охранника вытянулось от изумления:

— С вами не соскучишься. Я не смогу словами доказать вам обратное, но, может быть, это станет хоть какой-то гарантией?

Он полез за пояс, достал пистолет и протянул его Гелику.

— Умеете пользоваться?

— Нет, но я быстро учусь.

Охранник обстоятельно все объяснил, показал, в конце добавив:

— В пистолете девятнадцать патронов. Я дам вам еще две обоймы. Помните, что снаряды, пули — газоускоренные и снабжены специальными взрывчатым веществом — могут с одинаковым успехом убивать человека и выводить из строя легко бронированный автомобиль. Еще… Не тратьте время на прицеливание: достаточно пуле удариться рядом, в метре от цели, чтобы осколками поразить ее. Пользоваться оружием только в крайнем случае.

— Как я узнаю, что этот крайний случай пожаловал?

— Когда я не смогу вас защищать: буду либо убит, либо меня не будет рядом. Человека приходилось убивать?

— А за что же, я по-вашему, отсидел здесь десять лет?

— Десять лет! — выкатил глаза охранник, потом после короткого раздумья добавил: — Ну да… Я мог бы и сам догадаться. Извините. Мне это тоже подходит: не будете терять время на сомнения…

— Ни секунды!

— Это увеличивает наши шансы выжить. Теперь сядьте и внимательно послушайте о том, что мы будет делать в ближайшее время…

Лекарь закончил со сборами, закрыл сумку, сел на кровать. Он слушал Ивана очень внимательно, старался запомнить все самое важное, и одновременно думал о другом. Он понял, почему не испытывал по поводу своего освобождения никакой радости. Он мог вполне правдоподобно продемонстрировать свое нетерпение, но на самом деле его душой полностью владела тоска. Десять лет… Годы сделали свое дело. Они уничтожили не только часть его жизни, остатки молодости, но и забрали силы для работы и существования в мире, где царят деятельность, и где успех принадлежит сильным. Ему в том мире уже не было места, ему, который постоянно жаждал побеждать. Трудно было осознавать бесполезность собственной старости, остро приправленной одиночеством. Последние три года он прожил благодаря одному из основных человеческих инстинктов — инстинкту самосохранения. Здесь, в мрачных и узких стенах больницы-тюрьмы, его было достаточно, а что дальше? Бездомный бродяга, копошась в баке с отходами, тоже руководствуется таким же инстинктом, но что в этом бомже человеческого — форма, оболочка? А остальное, главное — где оно? Растоптано лишениями, уничтожено слабостью, разъедено жалким, но едким соком безнадежности. В голове пустота: ни духовных мыслей, ни сердечного поиска, ни горячей страсти, только сухой, пустой инстинкт, управляющий телом, или истязающий его, как раковая опухоль.

ЧАСТЬ VI

Он лежал, перекинутый через луку седла. Темнота и духота черными тисками сдавливали сознание. Оно вспыхивало, еще боролось, сыпало искрами отчаяния, разъяренное болью в туго стянутых веревками ногах и руках, крошащееся от натужного прилива крови в висках. Казалось, что лицо безобразно опухло из-за отека. Кровь же, создавалось впечатление, расслаивала давлением мышцы, кожу, лишая их чувствительности. Темнота топила сознание, и перед тем, как это происходило, начинала пылать в глазах синим пламенем. Он вновь приходил в себя, снова чувствовал боль, задыхался от духоты в мешке, надетом на голову, от конского пота, слышал лошадиный храп, скупое тарахтение камней под копытами, еще реже — непонятную человеческую речь, бряцанье оружие. Он все чаще и чаще терял сознание, и уже не пытался даже гадать, сколько времени провел в спасительном беспамятстве, и только с надеждой ждал этой плотной черноты, того момента, когда она снова возьмет его в плен и больше не отпустит, не отдаст реальному миру, его мукам. Понимал, что до этого оставалось совсем немного.

Наконец, лошадь остановилась. Он слышал, как забегали люди, слышал резкие гортанные звуки их речи. Чьи-то сильные руки схватили его за ноги, потянули. Он хотел закричать от боли, но не смог даже застонать. Его грубо столкнули с лошади, и он упал лицом на камни. Боли не почувствовал — только неприятную немоту с привкусом крови и пыли. Так и поволокли — лицом по земле. Вместо боли была только теплота. От удара сознание не померкло, лишь заиграло знакомыми всполохами синего огня в глазах, но и они исчезли, когда его пытались поставить на ноги. Он падал, его поднимали снова и смеялись. Наверное, игра им очень понравилась — он падал и падал до тех пор, пока темнота не спрятала его в своей густоте.

Пришел в себя от того, что мог дышать полной грудью, несмотря на страшную боль в ребрах. Мешка на голове уже не было. Он лежал на камнях и видел над собой усыпанное звездами глубокое небо, отблески рыжего огня, людей, сидящих вокруг костра и тихо разговаривающих о чем-то. Они кутались в теплые ватные халаты, он же попробовал подтянуть к груди колени, надеясь, что таким образом удастся сохранить те крохи тепла, что еще были в теле. С наступлением темноты снег, подтаявший под дневным солнцем, стал твердым, как камень, а сами камни покрылись сизым инеем. Он еще не привык к тому, что ноги обрели чувствительность, — кроме стоп, которые были стянуты чуть выше лодыжек веревками, — поэтому движение получилось резким. Застучали потревоженные камни. Сидящие у костра люди обернулись в его сторону и довольно затараторили. Один из них поднялся, подошел к нему, схватил за ноги и поволок к огню. Камни жестоко рвали тело. Он не мог этого вытерпеть и закричал, и тотчас тяжелый сапог ударил его в грудь, взрывая болью сознание…

Он снова пришел в себя, но в этот раз не от холода горного воздуха, а от жара. Его положили очень близко к костру. С треском разлетающиеся искры попадали на его лицо, обжигали его, трещали в волосах. Пахло тлеющей тканью, горелым мясом, паленой шерстью. Он понял, что это горит его тело, забрыкался, стал извиваться, чтобы отползти прочь от огня, но чей-то сапог придавил его к земле, стал постепенно и сильно подталкивать обратно к костру все ближе и ближе. Он пытался вырваться, но не было сил. Его конвульсии вызывали у людей смех. Тот, кто толкал его к огню, что-то говорил, скорее всего шутил, так как после его отрывистых фраз смех усиливался. Кто-то выковырнул пулю из патрона и высыпал порох из гильзы в костер. Угрожающе зашипело и накатилось на лицо, руки, опаляя кожу. Он увидел, как его стопы, голые, незащищенные ничем, стали покрываться волдырями… Это развлечение, сидящим у костра, пришлось по вкусу, и они, весело переговариваясь, стали доставать патроны и выковыривать пули. Смеялись без устали, разевая черные дыры ртов, скаля гнилые зубы, отирали слезы с бородатых, изуродованных жестокостью лиц.

Вдруг все прекратилось. Глухой стук удара, и кто-то быстро оттаскивает его от костра. Громкие голоса, ругань. Потом выстрел.

К нему подошел человек, держащий в руках пистолет и опоясанный пулеметными лентами. Он присел и бесцеремонно и грубо ощупал его лицо.

— Здесь больно? — спросил на хорошем английском.

Александр отвернулся.

Кто-то, кого он не мог видеть, испуганно прошептал, наклонившись почти к самому его уху:

— Ты, рус, совсем дурак: кто не отвечает великому Ассандеру — тот перестает скоро говорить вообще!

— Оставь его, Ашигар, — сказал Ассандер, с любопытством вглядываясь в Александра. — Он настоящий солдат и горд собственной участью. — Он тяжело похлопал лежащего по обожженной щеке. — Молодец!

Он встал и что-то приказал на своем, видимо, родном языке, и в его голосе было столько воли и силы, что лица сидящих у костра, стали еще глупее, но уже от страха. Они закивали в ответ, послушно повскакивали со своих мест и побежали в темноту.

Кто-то разрезал путы на ногах и руках, но они остались абсолютно бесчувственными, и Саша смотрел, как они лежат бесполезными багрово-синими кусками омертвевшей плоти. Его подняли с земли и понесли, и скоро он оказался внутри богато убранного шатра, в компании Ассандера и того, кого называли Ашигаром. Ему набросили на плечи халат, пододвинули большую миску с кусками горячего вареного мяса. От еды шел сильный аромат, и Саша вспомнил о том, что не ел несколько дней. Он сильнее почувствовал слабость — на протяжении всего трудного и мучительного путешествия его конвоиры заботились только о том, чтобы раз в день дать чашку воды из растопленного снега. Сильно кружилась голова. Он упал на расстеленные мягкие ковры, находясь в полуобморочном состоянии. Хозяева шатра заволновались; раздались отрывистые команды. Под полог шатра шагнула женщина… Она несла на плече большую сумку с нашитым красным крестом.

Она села возле него. Открыла сумку.

Саша смотрел на нее. Он уже не видел ничего, кроме нее. Туман бреда наполнил скупой суровый мир иллюзиями. Он видел знакомое озеро, слышал ласковое шуршание прибрежных камышей, рябь на теплой летней воде, улыбающееся лицо Виорики — улыбающееся ласково, одними губами, а глаза — полные тревоги, неживые в своей заботе, пристальные. Он не старался в этой женщине увидеть именно свою возлюбленную. Он видел ее. Если бы в этот момент его сознание не было затуманено слабостью, он сошел бы с ума, настолько эта женщина была похожа… нет, она была Виорикой! Без нее не могли существовать воспоминания о тех счастливых и единственных в жизни откровенных мгновениях, которые произошли в далеком прошлом на берегах сказочного озерного мирка, но все-таки это была другая женщина. Виорики больше не было в живых — говорил разум, защищаясь от нового безумия.

— Вика, — не выдержал и позвал он.

Женщина нахмурила брови, стараясь расслышать его слабый голос, и делала это совершенно так же, как когда-то Виорика — мягко и строго.

— Вика?

Женщина неопределенно пожала плечами, закатывая его рукав, и он почувствовал боль укола в локтевом сгибе, а через несколько минут его тело налилось искусственной силой, которая на время потеснила смертельную усталость. Видение с озером растаяло, и он снова видел задымленное пространство шатра, зеленые ящики, сложенные в сумрачных углах, приставленное к ним оружие, и множество других вещей, необходимых в дальних военных походах. На форме женщины он прочитал нашивку: "Медицинский корпус "Красного креста". Она тем временем обрабатывала чем-то его ожоги. С приливом сил полностью вернулось ощущение боли. Он застонал и задергался, хрипло и протяжно закашлялся. Она помогала ему повернуться на бок, чтобы он не захлебнулся отхарканной слизью. Делая свое дело, она говорила с Ассандером, и ее голос звенел дерзко и бесстрашно. Она говорила на английском языке, на французский манер растягивая слова и грассируя.

— За не надлежащее обращение с военнопленными, мистер Ассандер, буду вынуждена отказать вам в своей помощи. Вы довели этого офицера до полного бессилия! Это преступление…

— Мадмуазель Ленски! — голос Ассандера был полон угрозы и решимости. — Моя армия очень долгое время обходилась без медицинской помощи…

— И за это время, как известно, большая часть вашего доблестного войска полегла не в героических сражениях с неверными, а от обыкновенной пневмонии.

Ее словам ответила тишина. Ассандер сердито молчал переживая растерянность.

Саша опять застонал.

— Потерпи, дорогой, — обратилась она к нему. — Ты кто, откуда?

— Миротворческая миссия. — Ответил он по-французски. — Украинский саперный батальон. Майор Александр Лерко. Командир батальона.

— Ооновец?

Он кивнул:

— Люди Ассандера напали на нас, когда мы занимались разминированием дороги на Каласаркари. Они взорвали машину и убили четырех человек, с меня сорвали все знаки отличия, избили и забрали с собой.

— С вами есть еще кто-то? Из ваших.

— Не знаю, мадмуазель Ленски… Кажется, нет.

— Это надо обязательно проверить.

— Где мы сейчас?

— За перевалом Мирза-Валанг-Сангчарак. От Каласаркари до этого места одиннадцать дней пути на лошадях. Я не могу представить, как вам удалось за весь этот путь избежать обморожения! Кисти, стопы у вас в плачевном состоянии, но понемногу, дней через пять, они восстановят свою чувствительность.

— Везли, перекинув через лошадь, — пояснил он, потом горячо добавил: — У меня нет пяти дней, мадемуазель!..

— Вы собираетесь бежать?! — изумилась она. — Правду говорят, что Афганистан — страна безумства! Вы себе, мсье майор, представляете, что без теплой одежды, горячей пищи и с такими руками и ногами вы не протянете и десяти часов в горах? От такой авантюры я бы отговаривала вас и летом, а сейчас — зима, декабрь. К тому же, слышала по радио прогноз погоды: провинция Джаузджан с завтрашнего вечера и на шесть дней окажется в плену бурана. У вас нет ни единого шанса!

Он покачал головой:

— У того, кто становится пленником полевого командира шаха Ассандера, шансов еще меньше, мадемуазель Ленски.

— Зовите меня просто Ева, храбрый безумец, — она улыбнулась.

— Тогда можете называть меня Александром, — ответил он.

— Вы с шахом тезки.

— Это не добавляет мне шансов.

— Но он вас до сих пор не убил. Наоборот, приказал оказать помощь, накормить, — возразила она.

— Это на два дня, не больше. Потом, как у него заведено, с меня сдерут кожу и бросят в снег. Я им нужен для минирования дороги за перевалом, чтобы Али-хан, который преследует шаха по пятам, задержался на пять-семь дней.

— Для пленного вы неплохо осведомлены о планах Ассандера, — заметила она. — Я знаю только, что он рассчитывает запутать следы с помощью скорого бурана. Но о вашей роли и подумать не могла. Вы хотите, чтобы я вам помогла с побегом?

— Да, Ева.

Он ждал, что она скажет дальше, наблюдая за ней. Она была очень красивой. И сейчас, когда сознание было полностью ясным, он поражался тому, что эта красота полностью напоминает ему прошлую любовь, которая доставила ему столько страданий. Больше всего поражали ее глаза. Такие же бездумно красивые и чистые кусочки неба, но у Евы они светились странным зеленоватым огнем, который не был отражением горящего в шатре очага. Этот огонь не гас даже тогда, когда ее лицо оказывалось в глубокой тени — глубокое фосфорическое сияние поражало воображение.

Ленски закончила с перевязкой.

— Я буду вам помогать, — ответила она, складывая сумку, потом пододвинула ближе миску с мясом и стала кормить Александра с рук.

Хозяева шатра наконец обратили на них внимание, закончив что-то обсуждать на своем языке.

— Как наш русский друг? — спросил Ассандер.

— Очень плохо, — ответила Ева. — К тому же, он не русский, а украинец.

— Это не имеет никакого значения, и не меняет дела, женщина. Мне необходимо, чтобы он к утру стоял на ногах

— Это невозможно! — она кипела от возмущения.

Он вдруг сделал к ней несколько шагов и схватил за волосы и потянул их с такой силой, что женщина закричала от боли. Саша попытался вмешаться, но шах просто наступил на него ногой.

— Ты, сука, будешь делать то, что тебе приказываю я! Если он не будет утром стоять на ногах — его выпотрошат, как вонючую свинью, а тебя бросят солдатам, а потом, голую, оставят на морозе, остывать от любви, которой у тебя будет вдоволь — это я тебе гарантирую.

Перед тем, как отпустить ее волосы, он дважды наотмашь ударил ее по лицу. Бил сильно, напрягая желваки от ярости. Она не кричала, только смотрела на него с вызовом.

— Если еще будешь так смотреть на меня, сука, — смеясь добавил Ассандер, — прикажу сейчас же выколоть тебе глаз.

Она медленно опустила взгляд. Шах освободил ее волосы, убрал ногу с Александра, и ею же, швырнул в него миску с мясом, угодив в лицо.

— Ешь, неверный, если хочешь еще немного пожить!

Саша сжал зубы, и протянул руку, чтобы дотронуться до Евы, успокоить ее, но кисть безвольно свисала, неспособная ни на что. Женщина заметила его жест, благодарно улыбнулась, но эта улыбка получилась слабой, почти незаметной на окрашенном яростью и пережитыми болью и унижениями лице.

— Этот человек даже не представляет с кем имеет дело, — мстительно прошептала она. Александр хорошо ее расслышал.

Она набрала еще одну порцию вареного мяса в миску, накормила Александра, напоила его, сделала укол морфина и, когда он крепко уснул, начала массировать ему руки, иногда опуская их в теплую воду или растирая снегом. После примерно часа таких манипуляций, его сон стал беспокойным, и когда Саша протяжно застонал, она оставила его в покое, легла рядом, прижалась к нему, нежно поцеловала его воспаленные истрескавшиеся губы.

Снился ему Днепр.

Тяжелая река бурлила, иногда всплескивалась и извивалась тысячами водоворотов, омывала темными водами опоры величавых мостов, и мчалась дальше, успокаивая себя собственной многовековой тяжестью вечности. Он сидел на берегу, смотрел на темную, скрученную в русле в беспрерывный подвижный узор тесноты, воду, дышал свежим ветром, рожденным на неспокойной водной глади. Сверху давил солнечным диском зной. Огромный город за спиной крошил звуками суетной жизни тишину, которая таилась в тени мостов, камышовых плесов, прибрежных деревьев, замирая там пугливой прохладой. На середине реки крутилась одинокая лодка без весел, увлекаемая мрачным течением. В лодке, во весь рост, вскинув ломкие тонкие руки над головой, стояла женщина, одетая в белое платье. Течение уносило ее с каждой секундой все дальше и дальше, а он сидел и провожал ее безучастным взглядом. Зной распалял воспоминания, и Александр начинал волноваться еще неполным переживанием: что-то родное, давно забытое и необходимое виделось ему в этой одинокой женской фигурке в лодке; он встал, чтобы рассмотреть, узнать полностью, но неожиданный прохладный ветер, поднимаясь с воды, омывал его своими струями, успокаивал память и студил беспокойство. Вновь шепчущая что-то тайное и неслышимое тяжелая река, текущая мимо и неотвратимо, как время, как годы, выплескивала на берег со своими волнами тоскующую безразличность.

Проснувшись утром, он уже смог поесть сам. Руки слушались. Может быть, в другой раз неуклюжесть распухших кистей смогла бы его позабавить, но сейчас все, к чему он прикасался, доставляло ему сильную боль. Он задерживал дыхание, чтобы не стонать, пока пальцы, выплясывая странный судорожный танец, пытались оторвать мясо от большого сваренного куска. Но он заставил их работать, и снова задерживал дыхание, чтобы не стонать.

С ногами было еще хуже. К стопам чувствительность вернулась быстро и полностью, но это обстоятельство только ухудшило положение: ожоги горели негаснущим и невидимым огнем, словно кто-то поливал ноги жидким свинцом.

После завтрака, чтобы приручить бунтующие пальцы и кисти и отвлечься от боли в ногах, Саша достал коробок со спичками и пытался из коротких палочек дерева сложить "колодец": параллельно две спички вниз, сверху еще две, и так далее… Получалось не сразу. Он кряхтел, обливался потом, хотя очаг в шатре шаха не горел и было холодно оттого, что в приоткрытый полог струился морозный горный воздух. Через час удалось сложить более или менее удачную конструкцию. Простая забава, с которой мог без проблем справиться малолетний ребенок. Ничего не означающая игра для тех, кому нечего делать. У Александра же она забрала столько сил, что он уснул, не обращая никакого внимания на боль и холод.

Он спал так крепко, что не слышал, как в шатер вошел Ассандер, закутанный в меховую одежду, густо обсыпанную снегом, посмотрел на спящего, на сложенные "колодцем" спички на ковре, улыбнулся своей догадке и вышел снова под снег, торопить своих солдат с укладкой вещей и навьючиванием лошадей: надо было спешить, чтобы уйти от преследователей — дозорные докладывали, что ночью видели свет костров у подножия горы, перед путем на перевал. Али-хан был упрям в своей погоне. Его гнала по следам врага жажда мести: смерть — за поруганных жен, смерть — за убитых сыновей, смерть — за изувеченных стариков и разграбленные земли. Ассандер своим разбоем и жестокостью сумел досадить всем, кто был его соседями, и их справедливый гнев поддерживало правительство. Кабул снабдил Али-хана хорошим оружием и выученными военному делу людьми. И надо было уходить, минируя за собой дороги, мосты, туннели. Его наемник, турок, хороший подрывник, отлично справлялся с своими обязанностями, но его заносчивый характер сослужил ему плохую службу. Ассандер хладнокровно пристрелил его за первую же попытку перечить хозяину. Может быть турок и был прав: знал дело лучше, тоньше, но он забыл правило — никогда не делай того, чего не велел шах, а веленное выполняй быстро и точно, без собственных прикрас и рациональных добавок, иначе — смерть. Теперь этот умный турок лежит на дне пропасти, с застывшим изумлением в оледеневших глазах, в руке зажата пачка денег — Ассандер всегда был верен своему слову, на чем и держалась его власть.

Надо было торопиться также уходить и от бурана. Снег может спасти, замести предательские следы, но он же мог и погубить все его войско, сбив на спуске с перевала с пути, сбросив в бездонные пропасти. Буран в горах умел это делать! Немало зазевавшихся беспечных путников поплатились жизнями за собственную неосторожность. Горы были суровыми и жестокими, но шах любил их за то, что они умели очищать землю от глупых и никчемных людей. Он отождествлял себя с горами, с их величием и тайной мудростью.

На сборы ушло несколько часов. Один за другим уходили вниз отряды. Последним ступил на дорогу, освещая себе путь трепещущими на ветру огнями факелов, для которых было велено не жалеть напалма. Остался один, малочисленный, состоящий из самых преданных и опытных воинов, которые не только охраняли своего господина, но и выполняли самые дерзкие его планы. Это они напали на роту миротворцев, которая расчищала горную дорогу от мин, перебили всех, сожгли машины и захватили в плен старшего, майора, который теперь лежал в шатре шаха. Не в правилах Ассандера было садить за свой стол неверных, но в этом случае он был вынужден поступиться своими принципами, чтобы заполучить так необходимого сейчас минера.

Когда он в следующий раз вернулся в свой шатер, пленник уже не спал. Ассандер, размышляя благоразумно и прагматически, позволил "ооновцу" спать целый день, и не заставил его работать утром, как планировал вчера — чем больше сил будет у этого офицера, тем качественнее и надежнее будет сделана его работа. Было видно, что отдых был только на пользу пленнику — вечером он уже мог стоять на ногах без посторонней помощи и не шататься; его лицо уже не было таким багровым, но его черты все-таки размывала тяжелая тень усталости. Несомненно, что этот человек был еще очень слаб от болезни и побоев, но накопленных сил должно было оказаться достаточно, чтобы справиться с рабой. Ассандер бросил взгляд ковер под ногами, на котором стоял ровный, аккуратно сложенный из спичек, "колодец". Увидев его, шах слабо улыбнулся и довольно погладил густую бороду, влажную от тающего в волосах снега, потом передал оружие своему ординарцу, указал пленнику место, куда можно было сесть, и сам опустился на ковер, рядом как радушный внимательный к гостю хозяин. Вскоре принесли блюдо с жаренным мясом. Выбрав самый большой и жирный кусок, шах протянул его пленнику. Это был особый жест расположения хозяина к гостю.

— Из каких ты земель, майор?

Александр принял угощение, но торопился его есть, ожидая пока шах начнет первым. Тот же не спешил, демонстрируя, притом не без удовольствия, свою власть, и вновь улыбался, отдавая должное учтивости гостя: по обычаю гор, следовало не только есть после шаха, но и отвечать только после того, как тот вкусит пищи за столом первым.

Наконец кусок был выбран и откушен.

— Из города Львова.

— Где это?

— Европа.

— Твоя страна богата.

— Она мне дорога, как родина.

— Мне нравятся твои слова, майор, — искренне признался Ассандер. — Ты ешь — тебе скоро понадобится много сил.

Саша стал есть. Мясо было хорошо прожаренным и вкусным. Жир тек по подбородку, и приходилось часто вытирать его ломтиками, оторванными от хлебной лепешки.

Принесли теплое и сладкое вино.

— Как называется твоя страна?

— Украина.

— Там есть горы?

— Есть, в Крыму, на берегу Черного моря, и рядом с моим родным городом, но они не такие высокие, как здесь, шах. Они покрыты лесами, и там живут хорошие, хозяйственные люди.

— Кажется, я что-то слышал о твоей стране. Говорят, что там мужчины не знают, что такое война, а мальчики растут слабыми и безвольными.

— Сила моих соотечественников, шах, в том, что они умеют жить в мире.

— Красиво говоришь, майор. Но чтобы муж был сильным и могучим, как скала, он должен знать и не забывать вкус крови своих врагов. Его кровь станет от этого только горячей, и он родит сильных сыновей!

— В бою человек учится убивать и умирать, шах, а в мире — жить, делать свою семью счастливой, а страну — богатой. Горы моей страны, Карпаты, леса Полесья, удобрены костями врагов, которые пришли на нашу землю, чтобы разорять города и поселки. Теперь леса Украины так красиво расцветают весной, и на сочных травянистых лугах сосед соседу пожимает руку, и помогает в работе. После них остается обработанная и ухоженная земля, а не развалины и голый горный камень.

— О! — выдохнул от удивления Ашигар, которого не пригласили к столу, но оставили в шатре. Он что-то сказал на своем языке Ассандеру.

Шах перевел:

— Мой помощник восхищается твоей мудростью и говорит, что тебе было бы не позорно быть поэтом, а не воином.

— А Ашигару не терпится увезти мою голову в свой аул, чтобы хвастаться, какого мудрого и умного офицера ему удалось победить?

Душманы недоуменно переглянулись и рассмеялись. Смеясь, Ашигар похлопывал себя по коленям, а перестав смеяться сказал с улыбкой на заросшем до самых глаз лице:

— Я уже жалею о своих словах, солдат… Если я возьму твою голову без тела — она будет молчать, а в этом мало развлечения.

Его заставил замолчать Ассандер, повелительно подняв руку:

— Мой помощник — хороший и исполнительный воин, но он глуп настолько, что порой не замечает, насколько иногда бывает мудр. Слава аллаху, что у него такие прозрения бывают очень редко, иначе я бы приказал сбросить его с горы: мне не нужен мудрец, а нужен солдат.

Ашигар почтительно, даже с торопливой благодарностью, поклонился.

— Он сказал о том, — продолжал Ассандер, — что хотел сказать тебе я. Мало толку только от одной головы, которую отдадут детям, и они будут нею играть, учась обращению с будущими врагами. Я предлагаю тебе, майор, службу у себя, свое покровительство, свою щедрость и дружбу. Я дам тебе дом и жен, на каких только укажет твой взгляд. Твоих детей я буду считать своими племянниками, а дочерей отдам в жены лучшим своим воинам. Ты достаточно мудр, чтобы знать, как устроится твоя жизнь после твоего согласия. Но не торопись с ответом: человек мудр только тогда, когда его голова полна мыслей, и он же полный глупец, если его мысли торопятся, как пули, словами сорваться с его длинного языка.

Принесли еще мяса, горячего, ароматного. Ассандер не стал его есть, а пододвинул поднос с едой пленнику, который исполнял роль гостя. Саша не стал ждать повторного приглашения, понимая, что только новые силы позволят ему остаться в живых. Он стал есть, запивать сладким вином и чаем. Он уже насытился, но съел еще немного, про запас — в горах мороз забирает много сил у человека, делая это с тройным усердием.

Дальше разговор пошел на более отвлеченные темы, и большая его часть принадлежала оживленной беседе душманов, которые говорили на своем языке.

Когда Саша помыл руки, показывая этим, как требовал обычай, что уже сыт, шах указал на его босые ноги.

— Горы не любят голые ноги, майор.

— К сожалению, шах, здесь не нашлось той обуви, которая смогла бы не так сильно беспокоить мои раны, так, как делают это грубые солдатские ботинки. В них я не способен сделать ни единого шага.

Ассандер тотчас что-то приказал своему помощнику, и тот поспешно вышел.

— А в седле держаться сможешь?

— В этом нет необходимости, шах. Я обдумал твое предложение, и благодарю тебя за доброту, щедрость и внимание. Трудно вспомнить подобное гостеприимство. Мой ответ будет таков: я только заминирую для тебя дорогу.

Его сотрапезник насупил густые брови и долго массировал пальцами переносицу, размышлял.

— Твой ответ, майор, — очень медленно начал говорить Ассандер, словно не мог сразу освободиться от цепких мыслей, — ничуть меня не оскорбил. Согласись ты на мое предложение, я был бы рад, но только наполовину: предавший однажды, предаст и в последующем. Я не доверял бы тебе полностью. Верны только те собаки, которых вырастил только ты. — Он встал и вылил в огонь очага вино из своей чаши. Дорогое убранство шатра утонуло во мраке, но угли, выпарив влагу, потеснили темноту рубиновым сиянием. — Даже самый жаркий костер должен когда-нибудь погаснуть. Ты сделал свой выбор, и я уважаю его за правильность, и тебя — за мужество. Это был твой последний ужин. Ты сделаешь свою работу, а потом умрешь.

Он пошел к выходу из шатра, но. откинув полог, остановился:

— Ты уйдешь из жизни легко, как воин — в этом тебе мое слово.

Ассандер ушел, не попрощавшись.

Саша оставался в одиночестве недолго. Он успел только бросить в затухающий костер немного хвороста и специальной смолы, с помощью которой разжигали костры даже из сырого топлива, когда вошел Ашигар. Помощник шаха бросил на расстеленные ковры коробки, которые, упав, раскрылись, вывалилась спортивная обувь.

— Выбирай, майор.

Пока Лерко перебирал обувь, подыскивая более прочную и необходимого размера, Ашигар стоял над ним.

— Шевелись, сын дэва! — подгонял он, правда, особой злобы в его словах не было, скорее всего, звучало сожаление. — Плохая обувь, — сочувствовал он, и тут же успокаивал: — Зачем мертвецу хорошая? Пусть эти тряпки достанутся волкам и шакалам, чем прочный ботинок или сапог, который еще послужит воину…

Терпя сильную боль, Александр обул черные, легкие, с виду очень прочные спортивные ботинки, которые могли с успехом использоваться альпинистами — из всех предложенных они были самыми лучшими, хотя и великоваты. Последнюю неприятность он устранил, надев две пары длинных шерстяных носков, которые Ашигар принес ему после первой же просьбы. Ворс шерсти впивался в свежие раны, тревожил их, и когда Александр попытался встать на ноги и пройтись по шатру, он не смог сдержать громкого стона. Боль была невыносимой, но его конвойный не желал тратить лишнего времени, необходимого пленнику, чтобы привыкнуть, приручить боль:

— Ступай! — крикнул он, подкрепляя свой приказ ударом приклада. — Ассандер не любит ждать.

Весь перевал был скрыт бушующим снежным бураном. Летящая снежная каша была настолько плотной, что весь окружающий мир утонул в однообразной белесой мгле, размывающей границу между землей и небом. Воткнутые в снег факелы горели слабо на сильном ветру, гудели короткими языками пламени, указывая дорогу не сколько светом, а именно этим гудением.

Пленник шел по колено в снегу, ориентируясь по факелам, которые на расстоянии пяти шагов неожиданно выныривали из подвижной стены снегопада. Было морозно, снег был мягким и идти по нему было нетрудно, надо было лишь стараться не столкнуться с людьми, которые торопливо по лагерю, навьючивая лошадей, готовя снаряжение к дальнему переходу.

— Стой, — приказал Ашигар.

Толкая стволом автомата в спину, он загнал пленника в небольшую палатку, освещенную ярким светом электрического фонаря, подвешенного почти в самом верху опорного шеста. Ветер раскачивал палатку и шест, бился о брезент с таким шумом, что надо было кричать, чтобы расслышать друг друга. Свет фонаря метался, выхватывая из темноты сложенные один на один, почти в высоту человеческого роста, продолговатые зеленые ящики. Рядом с ними он увидел Еву. Женщина была бледна и с надеждой смотрела на Александра своими странными глазами, в которых никогда не гас зеленоватый свет.

— Что ты здесь делаешь? — прокричал Александр, склонившись к самому ее уху.

Она повернулась так, чтобы он увидел ее руки, связанные за спиной. От тугого узла шла еще одна веревка к столбу. Саша погладил ее по заплаканному лицу, стараясь успокоить.

Ашигар вновь толкнул его в спину автоматом.

— Смотри, шакал, что тебе предстоит сделать. — Он подошел к ящикам, открыл один из них, придержал фонарь, чтобы можно было рассмотреть содержимое ящика. — Ассандер приказал, чтобы ты использовал все, — душман обвел рукой все ящики, находящиеся в палатке, и оскалил рот в улыбке. — Али-хану придется по вкусу щедрость моего шаха!.. Ассандер сказал, чтобы ты торопился и сделал всю работу еще до того, как замерзнешь.

— Он сказал, где надо установить мины?

— Нет. Будешь думать сам.

Саша едва сдержался, чтобы не выдать себя злорадной улыбкой, которая исказила его губы.

— Зачем здесь женщина?

— Она будет наказана за свой длинный язык тем, что разделит с тобой участь, сын дэва. Она поможет тебе с минированием, а потом умрет.

Это тоже устраивало Александра.

— Мне нужен этот фонарь, — он указал на фонарь, подвешенный к столбу. — Нельзя с факелами устанавливать мины, если не хотите раньше времени взлететь в воздух вместе с этой горой.

Ашигар не стал снимать указанный фонарь, а достал из ящика другой, побольше, и включил его. Сноп света больно ударил по глазам. Свет была ярким и мощным.

— Этот лучше, рус! — сказал он, выключая фонарь. — Есть еще четыре батареи к нему — до утра будет достаточно.

— Хорошо. Развяжи женщину, — попросил Александр и стал рассматривать то, что лежало в ящиках.

Здесь было много противопехотных мин в пластиковых ребристых корпусах, очень мощных и безотказных, но совершенно бесполезных в глубоком снегу, который сильно смягчает силу шага человека; мощные фугасы, способные развеять в пыль половину железнодорожного состава; брикеты с C4[14], славившиеся своей силой и надежностью; запалы и взрыватели различных конструкций; мотки проводов, лесы и струн.

Движимый своей целью, он практически не обращал внимания на боль, когда вытаскивал тяжелые ящики на снег. Ева светила ему фонарем, свет которого пробивал витое кружево густого снегопада, рассеивал темноту.

Перевал Мирза-Валанг-Сангчарак и ведущие к нему дороги были хорошо знакомы Александру, который за три года службы в Афганистане ни единого дня не провел, чтобы не странствовать по этой суровой земле. Он настолько хорошо узнал эту страну, что даже аборигены просили его быть их проводником в горах. Стоянка, на которой лагерем расположились люди Ассандера, находилась с южной стороны хребта, в каких-то десяти-пятнадцати метрах от его вершины, и представляла из себя довольно ровную площадку, прикрытую с периметров высокими каменными отвалами. Глыбы горного камня служили для путников защитой от постоянного и упрямого горного ветра, позволяли кострам гореть спокойно, а палаткам и шатрам выстоять даже в самую свирепую бурю. Обычно, в ясную погоду, дул северный ветер, иногда балуя горные кряжи теплым и прозрачным каракумским воздухом; в непогоду же он непременно дул с юга, принося обильные циклоны с пакистанских и индийских земель, которые цеплялись за высокие хребты Сафедкох и Багди-Туркистан, осыпались на голый, выветренный камень летом — холодными и редкими ливнями, а зимой — частыми и затяжными буранами. В этот год зима выдалась на редкость снежной, и мокрый снег выпал даже в таких южных провинциях, как Рильменд и Нимроз, а в горах его было столько, что он часто грохотал могучими лавинами, не в силах удержать собственный вес на склонах гор. Отряд шаха спускался по опасной серпентине с северной стороны хребта, где ветер был гораздо слабее, и снег рыхлее и глубже, чем с южной стороны. На вершине, нависая над северной стороной, в такие моменты образовывалась огромная снежная шапка, которую по весне торопились с помощью взрыва сбросить вниз, чтобы сделать проезд и проход безопасным для путешественников.

Сначала Александр установил пехотные мины и несколько противотанковых в снег дороги, которая, петляя спускалась с южного склона хребта. Он нарочито долго копошился у зарядов, но все его действия были лишь показной суетой. На самом деле он не докручивал детонаторы и взрыватели до положенной метки, и все его минирование оказалось бесполезным. Только три мины, самые близкие к стоянке, он установил, как положено и неглубоко в снег, как раз в тех местах, где ветер за несколько часов оголит их полностью, и они окажутся замечены теми людьми, которые будут идти по дороге. Остальное, в несколько переходов, он вытянул на вершину хребта. Здесь ветер бушевал неистово, валил в снег, забивал глаза, дыхание, рвал из рук фонарь и инструменты. Охранники, зная опасную привередливость фугасов, из осторожности держались в стороне, но на таком расстоянии, чтобы можно было сквозь ревущий, несущийся горизонтально снег, разглядеть свет фонаря в руках женщины.

Саша не стал вытаскивать из ящиков заряды, а установил детонаторы прямо там. Он мог делать эту работу совершенно не беспокоясь, что кто-то может заметить подлог — Ашигар, который практически постоянно следовал по пятам, контролируя работу пленника, теперь благоразумно решил составить компанию своим солдатам, и только внимательно следил, как рыскает свет фонаря, так как большего рассмотреть из-за снегопада не мог.

Подготовив все, Лерко забрал у Евы фонарь, выломал из ящика доску, воткнул ее в снег и привязал к ней фонарь, который задергался на ветру, словно был в руках человека занятого работой. Потом вернулся к Еве, наклонился к ее уху и стал кричать, стараясь перекрыть своим криком шум стихии:

— У нас есть около семи минут на то, чтобы уйти отсюда!.. Надо двигаться все время вдоль хребта!.. Там есть каменная гряда!.. Там будет безопасно, если мы успеем до нее добраться!..

Она кивала, тем самым давая ему понять, что все расслышала хорошо, потом обернулась в ту сторону, где должны были находиться охранники.

— Ашигар ничего не заподозрит! — успокоил он ее.

Из провода, для надежности скрученного в канат, Саша сделал связку метров четырех длиной. На это ушел весь имеющийся в наличии провод. Связку надо было бы сделать более прочной, но в ящиках осталось несколько метров металлической проволоки и ломкого детонирующего шнура, которые не годились для задумки Александра. Оставалось надеяться только на свои силы и везение.

Они пошли, утопая в снегу, поминутно падая. Ветер дул с такой силой, что на него можно было ложиться. Он не давал двигаться, резкими и сильными порывами, сбивая с ног. Александр шел наугад, выбирая направление с помощью ветра, и старался идти так, чтобы под ногами постоянно был камень, и, когда с ходу налетал на торчащий из снега валун, шипел и стонал от боли, но успокаивался мыслью, что удается держаться в стороне от снежной шапки, идти в темноте по вершине хребта.

Охранники стояли долго, танцуя в снегу, чтобы согревать быстро коченеющие на ветру ноги. Они прятали головы в глубокие капюшоны, сворачивая их края таким образом, чтобы несущийся снег не попадал внутрь и не морозил лицо. Проходили долгие минуты, а свет фонаря продолжал биться в одном месте. Буран все больше и больше набирал силу, и из-за снежной густоты свет фонаря временами тонул в бушующем мраке или пропадал вообще. Ашигар стал волноваться. Он знал, что пленникам отсюда, с вершины горы, в такую страшную ночь бежать некуда — всюду буран, непроглядная темень и зимние горы, которые, все вместе, быстро расправятся с самым отчаянным безумцем. И все-таки сомнение терзало его сердце. Беглецы, несомненно, погибнут, получат свое заслуженно, но Ашигар не имел никакого желания умирать в муках с распоротым животом — самая распространенная у шаха казнь. Ассандер не примет никаких объяснений и будет прав.

Он подошел к двум солдатам и толкнул их в сторону света. Они, повинуясь этому немому приказу, неловко переваливаясь в снегу, побежали. Скоро вернулись и только растерянно разводили руками — пленников нигде не было, как и их следов, которые буран и ветер успели скрыть. Ашигар едва не задохнулся от ярости и не перестрелял солдат, но вовремя сдержал свой гнев: кому от пустой ярости будет польза? Беглецы по такому глубокому снегу, в темноте, в буране не могли уйти далеко. И двигаться они могли только в одном направлении — вдоль кромки вершины хребта… Надо было спускаться в лагерь, падать в ноги Ассандеру, молить о пощаде и организовывать погоню. Иного выбора не существовало.

Он с солдатами подошли к тому месту, где был спуск, обледеневший и заснеженный желоб, присели, чтобы на корточках, как на санях, съехать почти в самый лагерь. Ашигар был готов к самому худшему, что могло ожидать в самом скором будущем, но надеялся на милость случая и своего господина, которому много лет служил верно. В последнем отряде, который остался в лагере, было очень мало людей, и Ассандер не решится кого-нибудь из них убивать, так как в ночной погоне будет дорог каждый человек — шах не позволит "ооновцу" ни бежать, ни по собственной воле сгинуть в горах, до тех пор пока пленник не сделает то, ради чего его захватили в плен.

Он сделал шаг в темноту желоба, когда неимоверный по силе удар разорвал его тело на куски. С градом камней остатки тел охранников рухнули вниз, на лагерь, сея смерть, ужас и панику. Грохот взрыва на мгновение заглушил рев стихии, а вспышка синим отражением легла на соседние хребты, пробив густую снежную пелену. Долгое время никто не мог прийти в себя. Оглушенные и покалеченные люди метались по разбитому лагерю, как слепые котята, сыпались в пропасть, и буран жадно проглатывал их последние крики. Когда Ассандер после удара камнем в голову пришел в себя, он понял, что произошло. Он засмеялся и, смеясь, забарахтался в ткани упавшего на него шатра, пытаясь выбраться наружу. Выбрался и сразу наткнулся на бак с напалмом, опрокинул его, выливая его содержимое в снег, потом выстрелил в лужицу. Пламя мгновенно высоко взметнулось, опалило лицо. Ассандер прикрылся от огня рукой, отшатнулся, но продолжал смеяться. Подходили оставшиеся в живых солдаты и останавливались, пораженные поведением своего повелителя. Никто из них даже не догадывался, что шах смеялся над собой, над собственными глупостью и ничтожеством, ведь по ту сторону хребта его храбрая и непобедимая армия сметена и уничтожена тысячами тонн снега сошедшей лавины. Смеялся еще тому, — звук уносил ветер, — что больше не было дороги к отступлению — спуск с перевала смогут отремонтировать только тогда, когда сойдет снег, весной. Великий и грозный шах Ассандер, господин всех и вся в провинции Джаузджан, страх и ужас всех соседей и недругов, попался в капкан собственной глупости, как шакал!..

Он знал, куда могут пойти беглецы, и послал половину из оставшихся солдат, по дороге, а сам с остальными поспешил на хребет, чтобы не дать бежавшим ни единого шанса избежать его возмездия. Шли, не жалея магниевых шашек, два ящика которых нашли среди разбитого имущества. Ветер не мог загасить белый и ослепительный огонь, от ослепительного света которого, казалось, растворялся снегопад. Когда внизу загрохотали взрывы, Ассандер засмеялся вновь, захлебываясь своим смехом и понося себя за новую глупость: во второй раз пленник оказался умнее его, оставив на южной дороге заряженные мины. Теперь от армии шаха остались только те воины, которые шли сейчас с ним по хребту, по оголенным и еще теплым после взрыва камням. В том месте, где полыхнул мощный взрыв, была выбитая в камне глубокая воронка. По незаснеженной вершине идти было легко, и Ассандер часто срывался в бег, гонимый лютой жаждой мести.

Взрыва слышно не было. Александр только увидел, как вспыхнули синим светом на мгновение склоны соседних гор, почувствовал, как дрогнул и ушел из-под ног камень хребта, как натянулась связка, соединяющая его с Евой, и поволокла вниз, в пустоту. Он хватался окоченевшими руками за все, что попадалось под них, рвал ладони, пальцы, но всякая опора оказывалась ненадежной и катилась вместе с ним вниз. Эти мгновения показались ему вечностью… Неожиданно нога ударилась о большой камень, который устоял. Слушая гудящий шум крови в ушах, и сплевывая кровь, Александр застыл, переводя дыхание. Связка тянула вниз с прежней силой, но не дергался — скорее всего женщина во время падения потеряла сознание. Ощупав руками спасительное препятствие, Саша начал осторожный подъем. Он придирчиво ощупывал в темноте каждый камень, уступ и упрямо лез наверх, таща за собой на связке тяжелую ношу, которая по-прежнему не подавала никаких признаков жизни, но останавливаться было нельзя. Снег стал сыпать гуще, покрывая камни скользким ледяным пухом, и можно было делать короткие привалы только для того, чтобы, распластавшись на крутом склоне, отогревать израненные руки собственным дыханием.

Прошло бесконечно много времени, когда его руки, вместо камня, смогли нашарить только пустоту. Он добрался до вершины хребта, вытянул голову за каменный край и захлебнулся ветром, ударившим в лицо из бушующей темноты, спрятался, отдышался, отдохнул и перелез на другой склон, зашарил там ногами, ища для них надежную опору, нашел и стал вытягивать тело той, из-за которой едва не расстался с жизнью. Руки окоченели и плохо слушались, не могли удержать скользкого провода, тогда Александр хватал его зубами и с громким стоном, по-собачьи, тянул, перехватывал вновь руками, потом снова зубами и продолжал тянуть… Вдруг что-то оттолкнуло его от горы, и, падая в бездну, он понял, что самодельная связка не выдержала, лопнула. Может быть он успел бы огорчиться по этому поводу, но от сильного удара затрещали кости, полыхнули ослепительные молнии в глазах и потухли вместе с сознанием. Он уже не чувствовал, как его тело неслось вниз, неловко и безвольно скручиваясь, переламываясь, барахтаясь в снегу крутого, заснеженного желоба…

Минут через двадцать Ассандер со своими воинами наткнулись на тело. Подошли ближе. Человек лежал на боку, с неестественно вывернутой назад головой. В поясе труп был перевязан проводом, который через какой-то метр был оборван. В человеке шах узнал своего врача, строптивую француженку Еву. Снег уже не таял на ее прекрасном и бледном лице. Она всегда нравилась ему, и, может быть когда-нибудь, он взял бы ее в свой гарем, но этому теперь было не суждено сбыться. Он видел немое возмущение своих солдат, когда позволял женщине, еще и неверной, не мусульманке, входить в свой шатер. Она была хорошим врачом и человеком с добрым сердцем, которое мало кто мог понять в этой озлобленной столетиями войны стране. Он не мог выбрать ее, а не солдат — они были его силой, властью, жизнью… Теперь не было ни Евы, ни армии.

Он тяжело поднялся над трупом. От этого движения тени от мертвенно-белого огня задрожали, и Ассандеру показалось, что покойница зашевелилась. Он в последний раз бросил на нее взгляд и пошел дальше, указывая солдатам рукой, в каком направлении надо продолжать поиски. Он надеялся, что где-то рядом лежит еще один изувеченный труп. Ослепительный свет магниевых шашек запрыгал по камням, расширился, разделился на десяток звезд, которые стали нырять под каждый камень, валун, заглядывать в каждую щель, уступ, трещину — искали внимательно. Вокруг стонала тысячами голосов, плакала хором младенцев пурга с такой силой, что невозможно было расслышать своего крика. Когда за спиной раздался глухой рык, Ассандер удивился его силе — ни что ему известное не могло перекрыть рев разбушевавшейся стихии. Он обернулся. В нескольких шагах от него, выставив перед собой искалеченные руки, стояла Ева. Он несколько раз крепко зажмурил глаза, стараясь освободиться от этого страшного и невозможного видения, но женщина продолжала стоять, поводя в стороны головой, как готовящийся к драке зверь. Камни выкатились из-под ног шаха, когда он попятился, держа высоко над собой ярко-белый огонь. Свет падал на Еву, ничего не скрывая в ней, дрожал, но шах не узнавал ее. Она сделала к нему ровный, неживой, словно окаменевшей ногой, шаг. Ее глаза горели ярче магния, но зелеными огнями, которые, как казалось Ассандеру, испепеляли его душу. Она вскинула над головой руки, и из ее кистей с коротким металлическим лязгом выросли два длинных, серповидных когтя. Шах, онемев от происходящего, схватился за автомат. Длинная очередь выстрелов прорвала вой ветра. Мечущиеся по склону в густой снежной пелене огни замерли, дернулись и стали быстро приближаться. Втыкаясь в черное, надвигающееся тело, пули лопались снопами искр. Ева не останавливалась, продолжала идти на шаха. Она шла какими-то неестественными, ломаными движениями, словно сделанная из камня, все так же держа руки над головой, неся на них когти-серпы, по гладкой поверхности которых скользили тонкие чистые блики отраженного магниевого света. Ее глаза становились все шире, и зелено-молочный свет, льющийся из них, впивался в жертву. Еще несколько тяжелых шагов, два свистящих удара длинных рук, и шах упал, уронив в снег шашку. Ассандер еще пытался встать, дергался, крутился среди камней, заливая их горячей кровью из ужасных ран на груди. Ему удалось встать на колени, протянуть руку к автомату, но на большее уже не было сил. Он упал лицом на камни и больше не шевелился. Никто не знал, что в самый последний момент своей жизни Ассандер лишился разума. Эту тайну забрала смерть.

С сабельным звоном скрестив над головой когти, вновь замотав головой, с низким рыком из оскаленного рта, чудовище легко и сильно, прыгнуло в сторону от света лежащей в снегу шашки, в темноту, и быстро побежало навстречу приближающейся цепочке огней.

ЧАСТЬ VII

Поднепряный не скрывал раздражения. Он ходил по ковровой дорожке, в широком пространстве между стеной с окнами и длинным столом. Было тихо. Нервные шаги Президента тонули в ковре, и только едва слышно гудели оконные кондиционеры. Иногда он останавливался и смотрел на сидящих за столом людей. Они же не смотрели на него, и не могли видеть его лица — маски растерянности, разбитой бороздами морщин от напряженной работы мозга. Наверное, остальным было бы много легче, если бы он вдруг взорвался грязной бранью, стал кричать, но перед ними был Президент Украины, глава державы, который никогда на мог позволить себе подобное обращение, и не потому, что власть обязывала к такому сдержанному поведению, а из-за его собственного отношения к жизни, к людям, его окружающим. В эти минуты он боролся с гневом, чтобы быть абсолютно свободным от эмоций для решения возникших проблем. Это было его правилом.

— Четверть часа назад автобус с заложниками проследовал Радехив, — спокойно произнес он, и вздохнул.

За все время, которое присутствующие провели в этом кабинете для совещаний на президентской даче, расположенной в живописном лесу урочища Конча-Заспа, где по всем представлениям надо отдыхать, набираться сил, отвлекаясь от всех будничных проблем, непроизнесенным оставалось слово "терроризм". Выслушав оперативные доклады, в которых упоминались либо "неизвестные", либо, близко к истине, "угонщики", или просто "бандиты". Поднепряный почему-то говорил только о заложниках, словно во всем случившемся были виновны именно они, только тем, что купили билеты на этот рейс в Киев.

— Автобус следует со средней скоростью восемьдесят километров в час, и через час, а в лучшем случае, через пятьдесят минут будет в городе Ровно…

Это уже сказал Переверзнев, который только что вернулся в кабинет после того, как получил на свой компьютер в автомобиле последнюю сводку. Министр просто давал информацию, повторял и уточнял доложенное ранее. Решения у него не было, если касаться вопроса прибытия террористов в Ровно. За час он не успеет отправить туда своих "беркутовцев", лучших, обученных, хотя они уже давно сидели в самолете в Борисполе, ожидая приказа.

— В Бродах автобус заправили — значит, остановки в Дубно не будет.

Слова главы СБУ прозвучали в тон фразы Переверзнева, и тот мысленно поблагодарил Нечета за эту, сейчас очень важную, поддержку. Первым и главным ответственным за террористов был Переверзнев, с него и весь спрос, как с министра МВД. Но Президент не был скор на расправу, тем более в такой момент, когда главный "виновник" должен был стать главным исполнителем всех намеченных здесь планов. Расправа потом, после всего: в случае успеха — останется на посту и только, в обратном случае — отставка, крах карьеры, имени. Министру сочувствовали все, молча, чтобы вдруг, в будущем, не оказаться катящимися с Олимпа власти вместе с неудачником-министром.

— Вы по-прежнему уверены, что они направляются в Киев? — этот вопрос Президент задавал без устали. Граница с Польшей была от Львова совсем рядом, как и Карпаты, а за ними близкий путь в Румынию, Чехию, и, наконец, Алгонию, где можно было укрыться от любого правосудия, используя нестабильность этого маленького государства, раздираемого внутренними конфликтами. — Почему именно Киев — не пойму.

— Может потому, что здесь узел воздушных путей, который связывает Украину со всеми странами мира, — высказал свое предположение Нечет. Глава СБУ говорил уверенно. В свои неполные сорок лет этот человек умел веско высказываться.

— Борисполь? — не требуя ответа, спросил Поднепряный. Он понемногу успокоился. — Хорошо.

Президент прошел на свое место во главе стола, сел в кресло, но не утонул в нем, не расслабился, присел на край, облокотившись о стол, зачем-то переложил с места на место бумаги, папки.

— Может, вовсе и не Киев?

Переверзнев покашлял, прочищая горло — говорить теперь надо было громко, так как теперь получалось, что он находился далеко от Президента, и, кроме этого, этим кряхтением он как бы просил разрешения говорить.

Поднепряный перевел на него взгляд.

— Святослав Алексеевич, — начал министр, — я полностью согласен с тем, что… преступники следуют в Киев. Согласен с Виталием Витальевичем. Если они выбрали дорогу на Ровно — уверен, что их цель — Киев. Скорее всего Борисполь. Я исхожу из того, что они пока не выдвинули никаких политических требований…

— Они не выдвигали вообще никаких требований!

— Это верно, Святослав Алексеевич, — поспешил согласиться с Президентом министр. — Это, бесспорно, игра, правила которой нам неизвестны. Пока… Думаю, что угонщики, хотя и действовали спонтанно, неподготовленно, судя по всему, не глупые люди, напротив… Передвигаясь по важным магистралям, они рассчитывают на то, что скоро окажутся в поле внимания прессы.

— Зачем? — спросил Поднепряный.

— Чтобы выдвинутые требования приобрели значительный вес и власти поспешили их выполнить, а не торопились со штурмом. Последнее в глазах общественности, будет выглядеть, мягко говоря, не очень красиво. — Это уже говорил Нечет. — Любая невинная жертва, что совершенно неизбежно в случаях штурма, вызовет сильное отрицательное мнение: мол, работать не умеют.

Он замолчал. Все его прекрасно поняли: в случае гибели хотя бы одного пассажира отставка силовых министров неизбежна, и потом еще долго будет неспокойно в мире политики. Пахло дестабилизацией обстановки…

— Кроме того, преступники не демонстрируют агрессивности по отношению к заложникам. А это немало значит для газетчиков и телевизионщиков. — Переверзнев вступил в разговор спокойно, по-деловому. — Трассы государственного значения позволяют передвигаться с большой скоростью, что лишает нас возможности хорошо подготовить операцию по освобождению заложников. На подготовку штурма, который бы прошел с минимумом жертв, требуется не менее четырех-шести часов, при условии, конечно, что объект штурма неподвижен и ситуация не меняется так стремительно, как в данном случае. Дороги же второстепенного значения дают массу преимуществ оперативникам — перекрытие движения, засады и тому подобное… Поэтому было бы логично предположить, что маршрут следования автобуса будет следующим: Львов — Ровно — Новоград-Волынский — Житомир — Киев. Конечно, категорично утверждать, что это будет именно так, нельзя, но то, что следующим населенным пунктом на пути следования бандитов будет Новоград-Волынский — точно. По моим расчетам, автобус должен будет прибыть туда примерно через три, максимум — четыре часа. Лучшие ребята, специалисты своего дела, прошедшие обучение в Англии и Израиле, ждут в самолете моей команды, чтобы вылететь на место и организовать "встречу".

— Рассчитываете на то, что обойдется без жертв?

— Нет, — твердо ответил Переверзнев. — Я рассчитываю на то, что преступники еще не определились в своих планах, и будет проще и правильнее навязать им свои, и на то, что пресса еще не очень оживилась по данному случаю, что тоже на руку нам, а не бандитам.

— Сколько может быть жертв? — с просил с тревогой Президент.

— Это будет зависеть от обстоятельств и условий. Абсолютной бескровности обещать не могу.

— А все-таки, господин министр?..

— Около сорока процентов.

Переверзнев сказал это сухо и категорично. После его слов в кабинете стало душно, воздух сгустился, затруднил дыхание. Президент даже на секунду оттянул ворот рубашки, давая волю горлу. Не лучшим образом чувствовали себя и остальные: пот выступил на из напряженных лбах, а министр Обороны, веселый генерал Горачук, шумно засопел. Скорее всего спецотряду "Беркут" удастся сделать свое дело решительно и быстро, не привлекая лишнего внимания, и с террористами будет покончено, погибших похоронят, тихо и незаметно — это вторая часть работы: погибли в ДТП и все… Мало ли людей гибнет на дорогах? Но все-таки сейчас речь шла о пятнадцати-семнадцати живых душах, людях!.. А дети?.. Получалось, что министр собирался расстреливать этот автобус из пулеметов. И с каким хладнокровием он произносил это слово "процент"!.. Но последнее решение оставалось за Президентом. Душу же Поднепряного терзали сомнения: ни в одном из решений он не видел правильности и справедливости. Дай волю головорезу Переверзневу — конец карьере, провал на выборах; пойти на уступки бандитам, ради сохранения жизни невинных людей — тот же самый результат: отыграются на его слабости и нерешительности. И еще это правило, черт бы его побрал, известное всем спецслужбам мира: никаких уступок терроризму!

Последнее имело не меньшее значение, чем все предыдущее. Здесь натягивала струну поперек дороги международная политика — еще тот монстр, который на самом деле скорее не поможет, а наоборот сильнее наступит на голову, если сидишь в дерьме по шею. Все здесь завязано в куда более сложный узел, разрубить который не в состоянии ни один из имеющихся современных дипломатических мечей. С терроризмом, как показал опыт, можно бороться только адекватными мерами, и чем решительнее окажутся эти меры, тем больше шансов, что подобное не случится в дальнейшем. Запад предпочитал не считаться с десятком-пятью жизней заложников, чтобы в будущем избежать гибели тысяч. Этот метод себя оправдывал. Терроризм в Европе пошел на убыль. И кроме того, члены Европейского Союза не хотели иметь ничего общего с теми державами, которые не боролись с терроризмом подобным образом. Угонщики автобуса вносили весьма резкие и нежелательные коррективы в будущую встречу с Канцлером Объединенной Германии. Трудная будет встреча…

Постепенно эти раздумья оставили Президента. Необходимо было решать вопрос с автобусом, о который, как о неудобный камень на дороге, могли поломаться все инициативы, как внутренней, так и внешней политики.

— Господа, — произнес Поднепряный, — все свободны, кроме господина Переверзнева. — И уже обращаясь к министру, словно больше никого не было в кабинете, сказал: — Олег Игоревич, нам с вами следует детально обсудить план мер, которые необходимо предпринять в отношении угонщиков…

Переверзнев собрал лежащие перед ним бумаги, встал со своего места, чтобы пересесть ближе к Президенту. Он чувствовал на себе сочувствующие взгляды остальных "силовиков", которые чинно и тихо покидали кабинет. Его лицо выражало досаду, но на самом деле это была маска, под которой играла радость победителя: он "остался на коне", и он будет решать проблему с террористами, а не кто-то другой… Это лицедейство, с обеих сторон: коллеги сочувствовали ему отчасти: террористы — серьезная проблема, на которой можно было разориться, как политику во все века, либо, достойно ее разрешив, приобрести неограниченный кредит доверия, а с ним, на фоне предстоящих выборов Президента, которые пройдут этой осенью, можно было смело выставлять свою кандидатуру на высший правительственный пост. А лучшей рекламой такому кандидату будут те же самые террористы, но только сидящие за решеткой.

Понимали это все без исключения, но выбирал-то себе, на самом деле, "преемника" сам Президент. Поднепряный был искушенным политиком, который за весь свой срок правления не только смог предугадать все козни своих противников и потенциальных соперников, но и распутать их, и использовать с выгодой для себя. Еще в самом начале своей президентской карьеры, распутав одну из таких "головоломок", он заработал с легкого и точного пера журналиста, который освещал в ведущей прессе курьезы очередного политического "землетрясения", прозвище "Шах и мат". И сейчас, выделяя из всех только Переверзнева, он делал шах остальным, но самому министру готовил разгромный мат. В будущей предвыборной кампании он меньше всего хотел его иметь в качестве сильного конкурента, которого же сам сейчас и наделял мощью.

Министр понимал настоящую ситуацию не хуже самого "Шаха и мата", и, может быть, имел желание побороться за президентское кресло, в чем, правда, сильно сомневался — больше всего ему хотелось остаться на своем месте, а в случае выигрыша, с добытым кредитом доверия, безбоязненно оставаться в своем министерстве на весь будущий четырехлетний период. В "большой политике" он занял свое место, и, как известно, был готов на нем служить "хозяину" верой и правдой. Также он понимал, что Поднепряный не верил и не доверял никому. Это было правильным принципом в жизни, тем более политической, но применять какие-либо контрмеры, еще до того, как задуманное Президентом себя проявит — не представлялось возможным. Уже сидя рядом с Президентом, Переверзнев перебирал в памяти всех, кто мог стать в "автобусном" деле его дублером на случай провала, и чем больше он размышлял, тем четче и красочнее вырисовывался портрет министра Обороны. Именно этот добродушный хохотун генерал-майор Горачук… "Войсковик" не однажды выступал в роли "второго номера" в подобных щекотливых ситуациях. Именно из-за него ушел в отставку прежний министр МВД, восемь месяцев назад, когда какой-то обезумевший пьяница сотоварищи забрались в детский сад… с гранатами. Стараясь, как водится, "прогнуться", министр торопил свой спецназ со штурмом без подготовки, с колес, и в результате — взрыв двух гранат, жертвы… Вызванный в качестве подкрепления, войсковой спецназ решил проблему до банального просто: дождались утра, когда горе-террористы стали валиться от похмельного синдрома, и, тихо, без потерь и лишней суеты, связали всех бандитов. Военные, как никто лучше, оказывается, знали, какие глупости можно натворить на пьяную голову, и как с этим бороться. Кстати, этот случай, стараниями военной разведки и контрразведки, не попал на страницы печати в чистом виде: пьяницы оказались опасными рецидивистами, скрывающимися от правосудия, а штурмом занимался доблестный "беркут"; оказалось, что министр просто подал в отставку "из-за ухудшения состояния здоровья". Горачук же был доволен, и добродушно хохотал в свои роскошные усы. Его устраивала такая, вторая, роль, на которой он был нужен всем и всегда.

Все-таки генерал-майор Горачук… В план на скорое будущее Переверзнев занес пункт, в котором намеревался детально изучить досье генерала. Он знал, что министр долгое время находился адъютантом при одном из генералов Группы войск в Германии, именно в тот период, когда стараниями Президента СССР Горбачева осуществлялся вывод войск из Германии. Славное было то время для советских генералов. Оно принесло им обильную жатву, и трудно было поверить, что пронырливому адъютанту не перепало ни единого зерна из того золотого урожая. Переверзнев даже помнил, что бывший патрон Горачука какое-то время проходил по "делу", как один из обвиняемых, но вышел сухим из воды, а заодно из Лефортово, сохранив при этом не только собственное состояние (его дети, а потом и внуки управляли мощной финансовой группой в России), но и в целости и сохранности ребра и зубы. И по Горачуку была информация, что он никогда ни испытывал никаких финансовых трудностей: дети, внуки отучились в Англии и дважды-трижды в год посещали для активного отдыха лучшие курорты мира. За это, скорее всего, надо было благодарить щедрое прошлое. Необходимо было проверить эти данные, а добыв интересные факты, устранить "простака"-генерала руками налоговой службы, которая с большой охотой и особым рвением занимались такими "темными лошадками", как Горачук.

После этих размышлений министр МВД почувствовал себя гораздо увереннее наедине с Президентом.

Однако Поднепряный не спешил начать разговор. Он заказал чай и закуски, и в ожидании, пока принесут заказ, внимательно просматривал документы, касающиеся визита в Германию. Больше его интересовала докладная главы СБУ. Нечет четко и ясно пояснял настоящее положение в отношениях с Германией, а также планы тех, кто старался эти отношения испортить. Благодаря Нечету государственная разведка и контрразведка стали в последнее время очень сильными, и Президент нередко хвалил сам себя за то, что пошел на риск, принимая на столь ответственный пост молодого, малоизвестного чиновника. Риск оказался оправданным.

— Вот, полюбуйся, — Поднепряный протянул докладную министру. Это было грубым нарушением правил работы с секретными документами, но этим жестом Президент рассчитывал показать, насколько он доверяет своему министру. Жест во истину царский. — Посмотри, что нас ожидает в Германии.

Переверзнев пробежался глазами по строчкам докладной и положил его в свою "чудо-папку", сразу же набрав на ней неправильный код, и через секунду от документа не осталось и следа.

— Уверен, Святослав Алексеевич, что Нечет досконально разобрался в ситуации, и во время визита и встреч с Канцлером вас не будут удивлять разными сюрпризами. Благодаря Виталию Витальевичу вы подробно ознакомлены с планами Румынии и Польши. И будете смотреть на весь этот спектакль, как настоящий гурман: из партера, с программкой в руках. Виталий вооружил вас до зубов.

— Мне он очень нравится, — признался Поднепряный.

— Он всем нравится, — добавил министр и улыбнулся, поглаживая шрам на виске. — Уже только тем, что заставил себя уважать как специалиста и человека на своем месте.

— Если боятся — значит, уважают, — произнес Поднепряный известную истину.

Его собеседник ответил скупой улыбкой.

— Профессионал, — добавил Президент. — Но его я… опасаюсь что ли.

Министр поднял брови. Он Президента было большой редкостью услышать подобное откровение.

— Ты не удивляйся, Олег, — махнул рукой Поднепряный. — Да, он профессионал высшей пробы, хотя и молод. Меня настораживает только то, что он… Как бы это сказать… Понимаешь, делает как бы только то, что требуют, но когда есть потребность еще в чем-то — он не заставляет себя ждать. Меня настораживает вот эта его способность предвидения того, чего предсказать невозможно.

Министру захотелось не только еще раз улыбнуться, но и расхохотаться, но он не мог позволить себе такую откровенность. Сложно было сказать, как бы на это отреагировал Президент. Люди, облеченные властью, настолько же чувствительны к мнению посторонних, как и красивые женщины — оно им необходимо, как воздух.

— Скорее, настораживает угодливость, — постарался показать министр, как понял слова Президента. — Но должен успокоить вас вашими же словами, Святослав Алексеевич: Нечет — специалист высшей пробы. Такие люди владеют максимумом информации, и используют ее только тогда, когда в этом есть необходимость. Я понимаю, что вас насторожила ремарка в докладной о том, что некоторые немецкие журналы и газеты в преддверии вашего визита в Германию печатали "особый взгляд европейцев на политическую ситуацию в Украине", и этот "взгляд" явно заказной? Вы сомневаетесь в фактах?

— Нет, — ответил Президент. — Я, в общем-то, не об этом…

Переверзнев же чувствовал, что он на верном пути, поэтому продолжал:

— Уверяю, что добыть факты о подобных операциях, когда все невероятно и нарочно запутанно, невероятно трудно. А Нечет никогда не работает на голых предположениях. У него эти факты есть. Прежде, чем вставить в докладную записку информацию об определённом следе, его люди досконально изучили всю цепочку проплат.

Он смутил своей речью Поднепряного.

— Я не думаю, что с Нечетом у меня когда-нибудь будут серьезные проблемы, — после паузы произнес Президент, и добавил: — Если удастся победить на выборах.

Министр ничего не сказал по этому поводу.

Хорошенькая официантка принесла чай и бутерброды, расставила на столе сервиз и собиралась заняться сервировкой, но Поднепряный властным жестом приказал ей удалиться и самостоятельно, с естественной элегантностью радушного хозяина приготовил все сам, пересел поближе к гостю и придвинул к тому чашку с чаем.

— Я знаю, что ты не любишь чай с сахаром, — произнес он, опуская в свою три сахарных кубика, — а мне врачи, наоборот, советуют не пренебрегать сладким.

Переверзнев был одним из немногих, кто знал истину о состоянии здоровья главы правительства. Протокол визита в Германию содержал негласный пункт, по которому Президенту предстояло за два дня пройти сложное медицинское обследование в специальной кардиологической клинике в Берлине. Здесь дело было не в недоверии отечественным специалистам, а в их настоятельных рекомендациях проконсультироваться у немецких коллег. Эта часть протокола и ее выполнение, прикрытие целиком лежало на СБУ — в будущих предвыборных состязаниях нельзя было дарить такой шанс противникам. Они не преминут использовать его с максимальной выгодой для себя. В последнее время политический бомонд Украины стал приобретать черты европейской цивилизованности. И все это из-за электората, который не желал, чтобы его будущее зависело от состояния здоровья одного человека. Народ желал стабильности и предпочитал переживать политические встряски планово — по два раза каждые пять лет.

— Когда ты выберешь себе подругу жизни? — спросил Поднепряный. — Будет очень трудно протянуть в новый Кабинет холостого министра. Таких, как ты, у меня двое, и оба нужны.

Президент намекал на Нечета, главу СБУ.

— К тому времени, Святослав Алексеевич, я придумаю что-то вроде брака по расчету…

— Хрен редьки не слаще! Не очень бы хотелось, чтобы какой-нибудь занюханный папарацци снял кино о том, что ты устраиваешь в постели со своими шлюхами. В твои пятьдесят лет это будет выглядеть очень забавно!

Поднепряный бросил взгляд на золотые наручные часы. Время приближалось к девяти часам утра. Министр наконец понял, почему разговор никак не может коснуться главной темы — автобуса и его угонщиков: каждые двадцать минут на компьютер в его автомобиле поступала последняя сводка с места событий. Президент попросту ждал новой информации. Волновался и переживал и сам министр.

Ровно в 9:00 охранник по интеркому доложил о том, что водитель министра просит подойти к машине своего патрона.

— Пусть сам занесет то, что нужно.

Больше в голосе Поднепряного не было той домашней теплоты, с которой он потчевал своего гостя чаем. Больше не было гостя, только хозяин. Но эта перемена только успокоила Переверзнева, который больше всего в жизни не любил ждать и вести разговоры ни о чем. Он сожалел только о том, что Президент своим последним распоряжением не дал возможности обдумать ситуацию. Как бывший разведчик, министр терпеть не мог необдуманных шагов, а именно этого сейчас будет требовать Президент, которому совершенно не важен процесс работы, а только результат, и немедленно! У Поднепряного через два дня визит в Европу, и за этот срок от террористов не должно остаться и следа.

Переверзнев все правильно понимал.

ЧАСТЬ VIII

Они прошли пустыми коридорами больницы. Был понедельник. Обычно в этот день, ранним утром, весь личный состав больницы находился на построении во дворе. Проходя коридорами, зарешеченные окна которых выходили во двор, Лекарь видел стоящих в строгих рядах людей. Он видел их со спины, но узнавал всех, так как вынужден был общаться с ними с течение долгих десяти лет. Он бросил взгляд на часы, висевшие на стене. До конца построения оставалось не более пяти минут. Полковник Суровкин, главный врач больницы, чтобы не вызывать ненужных подозрений, не будет задерживать на построении людей дольше обычного. У сопровождающего Лекаря, Ивана, были дубликаты ключей от всех дверей и решеток, которые попадались на их пути. Ключи были сделаны из специального легкого, но необычайно прочного пластика, чтобы объемистая связка не привлекала своим звоном внимания запертых в палатах пациентов. Но Иван очень много времени тратил на отпирание замков, которые были старыми, и на работу с ними требовался еще и опыт. У Лекаря он был. Когда связка оказалась в его руках, дело пошло гораздо быстрее, но сопровождающий постоянно торопил, стараясь наверстать упущенное время — фургон, привозящий в больницу продукты, не будет ждать больше одной минуты после разгрузки. На все отводилось не более шести минут. За это время надо было пройти всю больницу, подсобные помещения, кухню, и, наконец, выйдя во двор, забраться в машину.

В кухню они попали как раз в тот момент, когда разгрузка была завершена, и фургон с еще раскрытыми задними дверьми стоял у ворот, ожидая, когда постовой откроет их. Один из работающих на кухне вдруг громко закричал от боли возле разделочного стола, и все бросились к нему. Этот инцидент позволил беглецам выйти в грузовой дворик больницы незамеченными. Сцена была разыграна мастерски, и, как успел заметить Гелик, с настоящей кровью, которая обильно лилась из глубокого пореза на руке кричавшего человека. При всем желании невозможно было даже подумать о том, что это только мастерски выполненный трюк.

Они уже бежали к фургону, когда машина неожиданно стала сдавать назад, навстречу беглецам, прочь от ворот. Они запрыгнули в пропахший тухлой кровью и овощной гнилью фургон и увидели, по какой причине фургон отъехал от ворот: в открытые ворота въехал роскошный, красного цвета автомобиль полковника Кропица. По побледневшему лицу своего сопровождающего Лекарь понял, что происходит что-то расстраивающее все первоначальные планы. Полковник приехал не один. В его машине сидел еще какой-то мужчина: высокий, сильный и серьезный на вид. Они сразу вышли из автомобиля и стали во дворе. Лекарь наблюдал за ними, но из-за тарахтения дизеля не мог расслышать их разговора, хотя приехавшие находились всего в каких-то пяти шагах от открытых дверей фургона. Они стали переодеваться в белые врачебный халаты. Незнакомец снял модный черный пиджак и повернулся спиной к фургону, демонстрируя заткнутый за пояс пистолет с глушителем. Халат он одевал неловко, и было видно, что такой одеждой он пользуется впервые в жизни.

Заметив пистолет у незнакомца, беглецы переглянулись. Иван прижал палец к губам и достал свое оружие, взводя на нем курок.

Фургон по-прежнему продолжал стоять на месте. Видимо, охранник проверял у водителя документы, как того требовали инструкции. Несколько раз взгляд Кропица скользнул по открытым дверям фургона, и каждый раз рука Ивана с пистолетом напрягалась, но полковник продолжал как ни в чем ни бывало, что-то рассказывать своему спутнику, потом достал мобильный телефон и стал куда-то звонить. Его выдал его же спутник… Долговязый на секунду обернулся, чтобы посмотреть внутрь фургона и потянулся рукой к оружию. Раздался выстрел Ивана, и пуля, разбив телефон в руках Кропица, убила полковника на месте. Второй попытался достать оружие, но с непривычки запутался в длинных полах халата. После того, как в него попала пуля Ивана, он упал на машину спиной, а оттуда сполз на землю, на ноги полковника. На его белоснежном халате быстро расплывалось кровавое пятно.

В тот же момент фургон рванул с места с такой скоростью, что находящиеся в нём пассажиры едва не выкатились вон. Ворота еще не были раскрыты полностью, и на полном ходу водитель фургона отбил дверцы фургона, загромождая выезд, и, избавляя пассажиров от опасных попыток захлопнуть их на ходу.

Лекарь понял, почему Иван выстрелил сперва в Кропица, когда они выехали на улицу: сразу на выезде к ним в "хвост" пристроились две легковые машины, которые на полном ходу только-только появились из-за поворота — Кропиц звонил, предупреждая о возможном побеге. Ревя двигателями, распугивая прохожих, машины мчались по городу.

Львов знаменит своими городскими дорогами, особенно центральными улицами. Древний город, строго хранящий изломанный уют средневековых улиц, приобретал современный вид только ближе к окраинам, где ровными полосами разбегались в разные стороны широкие проспекты и магистрали, прорезая безмерные просторы однотипных жилых массивов, а центр, старый город, извивался ухабистыми и мощеными улочками среди аскетичных старых домов и храмов. Улицы сплетались здесь в странный узел, который гости города справедливо называли "каменным мешком". Впервые же попавшие сюда водители-профессионалы и просто автолюбители оказывались в растерянности: улицы извивались, скручивались, либо совершенно неожиданно сворачивали под таким острым углом, что через какой-нибудь час езды по центру города, от бесконечного вращения руля руки ныли, как у шахтера, который выдал на-гора стахановскую норму. А после головокружительной езды, осматривая разбитую древними ухабами машину, автовладельцы понимали смысл выражения, которое любят повторять местные жители: "Во Львове асфальт сходит вместе со снегом".

Находящиеся в преследовавших автомобилях люди несколько раз пытались открыть огонь по фургону, но ухабы и высокая скорость не давали возможности вести прицельную стрельбу. Пули попадали в стены домов, отбивая штукатурку, в камень дороги, расцветая там густыми астрами искр, разбивали стекла в окнах квартир. Один из стрелков решил воспользоваться автоматическим оружием. Он высунулся из открытого окна автомобиля и дал длинную очередь, но вместо того, чтобы попасть в фургон, пули прошили толпу на цветочном рынке, на котором сразу началась паника и давка. Самого же горе-стрелка, не успевшего вовремя укрыться в салоне машины, ударило о проезжавший мимо грузовик, и он повис на дверце безвольной окровавленной тушей. Его товарищи поспешили избавиться от него, попросту вытолкнув наружу.

На одной из улиц преследователи получили подкрепление — несколько воющих сиренами, машин автоинспекции. Последние меньше всего заботились о целостности казенных автомобилей, и нещадно били их на узких улицах о машины зазевавшихся водителей. От одного такого столкновения вышли из строя сразу четыре машины инспекторов. Начался пожар.

От ударов, получаемых из-за ошеломляющей тряски, и переживаемого ужаса Лекарь едва не терял сознание, а когда в полуобморочном состоянии распластывался на ребристом и грязном полу кузова, его хватал сильными руками Иван и держал до тех пор, пока он не приходил в себя. Тело от постоянных ударов онемело, и боль воспринималась как сильное жжение в местах кровоточащих ссадин. Из носа постоянно текла кровь. Во рту хрустели осколки зубов. Распух и горел сильной болью прикушенный несколько раз язык. А погоне все не было конца. Лекарь от слабости практически ничего не видел. В глазах разливались лилово-фиолетовые пятна. Он понимал, что его пятидесятисемилетнее тело давно стало неспособным переносить такие нагрузки, а сознание — впечатления, и они, сознание и тело, скоро откажутся друг от друга, чтобы в спасительном беспамятстве переждать это страшное приключение. Когда, после столкновения, полыхнули машины инспекторов — огненный гриб взметнулся в узком просвете между домами, и это было последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, надеясь гаснущей мыслью, что в катастрофе никто не погиб. Он уже жалел о том, что столько лет боролся за собственную жизнь, а она, как ему сейчас представлялось, не стоила ни единой человеческой жизни…

Ивану с трудом удавалось удерживать себя в кузове и тело потерявшего сознание Гелика. Он матерился во весь голос, но грохот и рев погони заглушали его надрывные крики. Прохожие спешно и испуганно шарахались прочь, когда мимо них проносился фургон, в кузове которого, в окровавленной и изорванной одежде, стоял человек, удерживая другого, такого же избитого и, по-видимому, мертвого. Стоящего кидало на ухабах, но он, вновь поднимался, хватал руками "труп", стараясь его удержать в салоне машины, втянуть вглубь фургона. Его рот был раскрыт и перекошен от немого крика; лицо запылено и покрыто грязью, и лишь в отчаянном азарте белели, выкаченные от перенапряжения, глаза.

Фургон на полном ходу въехал на пути перед самым трамваем. Рельсы были расположены чуть выше основного уровня дороги, и послужили трамплином для едущего на полной скорости фургона. Машина взвилась в воздух, кренясь на бок, и вылетела на небольшую площадь…

Анна проработала в депо всего три года. И, наверное, не было ни единого дня, чтобы она не жалела с своем выборе, который называла не иначе, как роковым. Управляемый ею трамвай, натужно скрипя на поворотах железом колес, катил по блестящей колее полотна, вмурованного в камень улиц. Однообразный замкнутый круг. Он был, или стал, символичным в ее жизни, такой же замкнутой и неотвратимой, как все, что в ней происходило. Она прекрасно помнила удивление преподавателя, инструктора, когда пришла устраиваться на курсы вагоновожатых и положила перед ним свой диплом журналиста… Потом были занятия по технической части, по вождению и сексом с этим же преподавателем, мужчиной сорока трех лет, сутулым, с большим животом и обрюзгшим лицом, от которого до тошноты разило дешевым одеколоном "Фантазия" и пивом.

Тогда ей было двадцать три года. Теперь двадцать шесть. И свою жизнь она делила на периоды до первой даты, и до второй. В конце первого была ошибка, которая и сделала из нее вагоновожатую девочку, девицу, а на сленге работников депо — суку, стерву, блядь. Так говорили только за глаза, а наедине с нею спешили стянуть шершавыми от постоянного контакта с железом и машинным маслом руками трусы и всю остальную одежду.

До двадцати трех… Она влюбилась. Не первый раз в жизни. Но это было и осталось в памяти, как восхитительное безумство, самое горячее и радостное впечатление в жизни, но как поздно она это поняла! Как поздно… Он был у нее первым мужчиной, старше ее, невероятно ласковым и добрым. Они прожили вместе пять коротких, как сейчас казалось, лет. По-настоящему счастливыми из них оказались первые три года. Он был талантливым композитором и поэтом. В его гениальности Анна не сомневалась ни минуты за эти годы; верила в то, что когда-нибудь он станет очень богатым и исполнит все ее мечты. Но шли годы, и все оставалось на прежних местах и в прежнем состоянии: постоянная нужда, неразрешимые бытовые проблемы… Он бросался из одного дела в другое, оставляя то единственное, чем мог заниматься, отдавая всего себя, всю свою душу — музыкой и песнями. С каждым днем все больше раздражался неудачам на несвойственных ему поприщах, она же говорила, или просто давала понять, что считает его завершенным неудачником, и бесила его тем, что все чаще и чаще любовалась собственными молодостью и красотой. Просто стояла у зеркала и смотрела на свое отражение, и спрашивала его: "Скажи: правда, что я очень красивая?", а себя спрашивала о другом: стоит ли тратить эту красоту, молодость, время на того, кто, скорее всего, окажется хроническим аутсайдером? Это были те моменты, когда она чувствовала себя стервой, и это чувство позволяло ей, в свою очередь, ощущать себя сильной. Это было особое ощущение, подобное беспредельной власти, безмерному могуществу, и полученное за куда меньшую цену, чем битье головой о стену непреодолимых обстоятельств.

Тогда она себя уверяла, что никого не искала, но сейчас поняла, что только этим и занималась. Нашла. Это был богатый бизнесмен, больше, чем вдвое старше ее. И закружилась от беззаботности голова. Не надо было думать ни о чем: тебе все принесут, подадут, уберут за тобой, а вместо этого требуют сущего пустяка… Убедила, уверила себя, что полюбила, а прошлый остался в прошлом, разбитый, размозженный этим предательством. Она приезжала к нему, наблюдая с пьянящим удовольствием за его падением и отчаянием, а когда он пытался понять, что произошло, чтобы выбраться из ямы безнадежности, она ему говорила: "Знаешь, какое самое большое преступление в жизни? Это не быть счастливым… Я буду иметь больше твоего в тысячи раз и раньше тебя, и только лишь за красивые ноги. А что ты имеешь в свои неполные тридцать лет за свои нотки?"

Он слушал ее и плакал. Иногда просил не бросать его. Молил. Но она была тверда, как камень. Красота для нее стала инструментом, а секс с любовником назван, чтобы не было противно, Любовью. И вот однажды эта сказка кончилась: оказалось, что есть ноги и гораздо красивее, чем у нее, и в голове поинтереснее. Новый город, Киев, в который она переехала к своему любовнику, стал в один момент чужим и враждебным. Она заметалась, пытаясь вернуть прежнюю сказку, но добытое "новое счастье" оказалось неожиданно коротким, а место в постели Анны занял счетчик, который защелкал с ошеломляющей скоростью, и чем больше на его табло было число, тем дешевле становилась сама Анна. В самом начале "карьеры" в постели с нею оказывались доктора наук, доценты, депутаты, политики, крупные бизнесмены, потом — владельцы игорных домов, клубов, ресторанов, баров, киосков, просто мест на рынке, а сейчас — грязные, пошлые и вечно пьяные слесаря депо. Это было почти дно жизни. Но она отдавалась им, и даже получала оргазм, но больше из-за злости, чем от страсти или нестерпимого желания близости, без разницы с кем и где.

Прошло не так много времени, и она узнала, что ее "бывший неудачник" стал победителем престижного конкурса, сама несколько раз видела интервью с ним по телевидению, и дальше начался его взлет. Он поднимался выше, а она опускалась все ниже. Был даже какой-то момент, когда она попыталась назло ему добиться и для себя чего-то в жизни собственными силами, но видеть в сексе инструмент своего успеха оказалось для нее гораздо проще и привычнее, чем в труде. Оказавшись на диване, она после становилась никому ненужной более ни в чем.

Как-то, встретив общих когда-то с ним друзей, она узнала, что он живет во Львове, и вскоре переехала туда. Пробовала работать в журналах, газетах, но подготовленные нею материалы были насквозь пропитаны протестом против всего, вызовом всему, возмущением и презрением. Редакторы охотно спали с нею, и среди них были и такие, кто по-доброму советовал ей поубавить пыл, амбиции, и, первое время, работать над тем, что просят сделать, заслужить трудом уважение, наработать опыт, и только после этого можно будет выражать собственное мнение полностью без риска не быть незамеченной или неуслышанной. Советовали и ставили ее на четвереньки, так как она больше всего любила позу "мужчина сзади", и с наслаждением слушали ее визгливые, истерические крики во время коитуса.

Когда стало понятным, что журналистика не сможет вернуть его, она ушла из газеты, намереваясь просто искать встречи с ним, чтобы поговорить, попросить прощения и умолить вытянуть из ямы пошлости. С огромным огорчением она узнала, что как раз в тот день, когда она уволилась, ее газета провела с ним пресс-конференцию по поводу вручения ему на Канском кинофестивале "Пальмовой ветви" за лучшую песню и музыку, написанные к кинофильму.

Она не хотела себе признаваться в том, почему выбрала специальность вагоновожатой, а на самом же деле дело обстояло так, что таким образом она надеялась встретить его на улице.

Такие надежды сбылись. Встреч было три. Но она ни разу не решилась подойти.

Однажды просто увидела гуляющим по улице. Остановила трамвай и, глухая к возмущению пассажиров, выскочила из кабины, но остановилась на первом же десятке шагов к нему: он был дорого и элегантно одет, а в его затянутой в тонкую и блестящую кожу перчатки руке был красивый букет живых цветов. Последняя деталь и остановила ее. Она поняла, или может быть придумала, что в этот момент он меньше всего ждет ее. Анна стояла и ревела в голос. Мимо проезжали машины, водители которых, за то, что она остановила трамвай в неположенном месте и сама стояла на проезжей части, осыпали ее отборной руганью, но и это обстоятельство не привлекло его внимания. Он и не думал смотреть в ее сторону.

Перед следующей встречей она узнала, что он большую часть года проводит в Германии, где у него есть собственный особняк, в Украину же приезжает, в основном, в пору, когда опадают каштаны (эту пору года очень любила Анна); работает в Америке; имеет немецкое гражданство. Газеты рассказывали о нем много, но самым важным было то, что он оставался неженатым, и на фотографиях с ним не было женщин. Анна сама никогда не мечтала выйти замуж, но этот факт в жизни "неудачника" почему-то добавлял ей надежд. На одном из снимков она заметила, что он продолжает носить ее перстенек, который она подарила ему в день расставания. Он носил его на мизинце левой руки.

Во второй раз она увидела его зимой. Был поздний вечер, падал мягкий ленивый снег. Анна возвращалась из дешевого кафе (на дорогие, или более пристойные, или достойные ее желаний, не позволяла тратиться мизерная зарплата) со своим очередным ухажером. Они шли по центральной улице города, проспекту Свободы, а точнее — она вела своего спутника, рассказывая ему о том, что могла когда-то позволить себе войти в любой из этих фешенебельных ресторанов, салонов, клубов, которые в изобилии теснились вдоль проспекта, освещая светом вывесок и витрин красивую улицу. Спутника же качало из стороны в сторону, и он старался рукой забраться ей под пальто, чтобы грубо сжать ее ягодицы. Они проходили как раз мимо одного из таких ресторанов, когда к парадному входу подъехал роскошный лимузин. Спутник Анны вдруг, оставив ее, поспешил к машине, открыл дверцу, и из салона, в красивом костюме, вышел он… Проходя мимо них, он сунул любовнику Анны какую-то бумажку и сразу скрылся в дверях ресторана. Она же хотела окликнуть его, но только смогла вдохнуть, и замолчала, устыдившись своего спутника, который с вульгарным хохотом рассматривал то, что ему только что вручили — в его грубых и хронически грязных руках была стодолларовая купюра. Анна, заметив ее, задохнулась от стыда, убежала домой, где проплакала в подушку всю ночь напролет. Она была уверена, что столь фантастически щедрые чаевые были даны не случайно.

В третий раз она увидела его на перекрестке из своего вагона. Рядом с трамваем остановился роскошный джип. За рулем сидел он, и о чем-то оживленно беседовал с женщиной, сидящей рядом. Анну прежде всего привлекла она: слегка полноватая, но не пышная; миниатюрная; не красивая, но симпатичная. И еще что-то было в ней, что может определить с одного взгляда только женщина у женщины. Это нежность. Анна не сомневалась в этом ни секунды, как и в том, что до огня в сердце безумно ревнует его к этой женщине. Рассматривая ее, она совершенно забыла о нем, а когда вспомнила, светофор переключился на "зеленый". Джип сразу свернул на перекрестке в сторону, а рельсы уводили трамвай прямо. Заливаясь горькими слезами обиды, ничего не видя из-за них, Анна вела свои вагоны, словно в бреду, и пришла в себя только оттого, что едва не столкнулась с грузовиком. Видя искаженное злобой лицо водителя, она еще больше залилась слезами. Она не слышала его ругательств, но принимала каждое из них душой, как должное и обязательное, заодно проклиная свои рельсы. Именно тогда ей в голову пришло сравнить собственную жизнь с этими негнущимися полосками железа, рельсами, вмурованными в дороги, которые свободно разбегались в разные стороны, а ее судьба упрямо приводила в затхлое и пошлое депо. Осознавать это было невыносимо больно.

Она даже не успела притормозить, когда в каком-то метре от сцепки вагона взлетел в воздух фургон. Машина, не сбавляя скорости, ударилась о рельсы и подпрыгнула, упав на бок на площади. От неожиданности и сильного испуга Анна закричала и зажмурила глаза, и уже потом, инстинктивно, резко включила тормоза. После остановки вагон несколько раз сильно вздрогнул. Раздался оглушающий грохот и визг рвущегося металла. Закричали пассажиры. В ее трамвай, на полной скорости, ударились три автомобиля. Одна из машин загорелась, и пламя быстро перекинулось на остальные автомобили и трамвай. Двери вагонов открылись сразу, и Анна вбежала в салон, чтобы оказать помощь пострадавшим. В разбитых окнах бушевало пламя. Чад и жар, попадая в салон, дурманили и обжигали людей. Среди пассажиров оказалось несколько человек с крепкими нервами: одни выносили на улицу пострадавших, и там оказывали им первую помощь, другие, сорвав огнетушители, бросились тушить машины. Когда Анна попыталась присоединиться к ним, кто-то из них закричал на нее: "Не лезь — сами справимся! Посмотри, что там в фургоне!" Она побежала к опрокинутой машине, а когда увидела труп в кабине — поспешно отвернулась, борясь с сильной тошнотой. С окровавленного лица умершего на нее смотрели неподвижные, выражающие жуткое изумление, глаза. Она уже возвращалась к своему трамваю, когда услышала в кузове фургона чьи-то стоны и ругань. Она подбежала к проему, и из его дымной черноты Анне навстречу, волоча что-то большое и тяжелое, вылез человек. Его лоб рассекала большая рваная рана, кровь лилась по лицу, и он мотал головой и фыркал, чтобы избавиться от нее, словно это была обыкновенная вода. Наконец, Анна увидела, что тянул за собой этот человек… Второй громко стонал и находился в полуобморочном состоянии, но старался переставлять ноги, чтобы хотя бы этим помочь своему спасителю.

— Машину водить умеешь? — спросил тот, с раной на лбу.

Анна растерялась и, вместо того, чтобы ответить, стала поправлять прическу.

— Что?..

Машину водишь, спрашиваю? — в ярости закричал человек, но его крик быстро утонул в густом вое приближающихся сирен, которые оглушали и парализовывали сознание.

— Д-да, — пролепетала она и неожиданно спросила: — Какую?

Вместо ответа человек выхватил пистолет и выстрелил. У одной из стоящих возле бордюра машин разлетелось дверное окошко. Анна же закрыла уши и заверещала, но ее сильно толкнули к машине.

— Беги, заводи! Быстро!..

Ставшая безвольной от страха, она побежала туда, куда указывали, села за руль… и стала шарить по карманам в поисках ключей, которых у нее никогда не было. Тем временем, человек с разбитым лицом дотянул своего товарища до машины, ударом локтя разбил еще одно окошко, бросил спутника на заднее сиденье, а сам вскочил на переднее.

— Давай, давай, милая, — с мольбой в голове торопил он. — Езжай же, ну!

Где-то совсем рядом захлопали выстрелы. Пули с жестяным звоном впивались в машину. Анна сжалась в комок и закричала настолько сильно и звонко, что у самой же от этого крика заложило уши:

— У меня нет ключей, дурак!..

Он несколько раз выстрелил куда-то назад, в сторону трамвая. Она не видела, что происходило там, куда попали пули, но услышала оглушительный взрыв. Потом пассажир протянул руку под приборный щиток и легко, словно это был картон, а не твердый пластик, вырвал гнездо. Он еще что-то кричал Анне — она не слышала, но понимала, что он нее требуют: наклонилась, нащупала провода, сорвала с них зубами изоляцию, замкнула их и завела машину, проделывая все быстро и ловко, словно только этим и занималась в жизни, а на самом деле она лишь несколько раз водила машину одного из своих любовников. На приборной доске стрелка тахометра быстро поплыла по кругу, а за ней медленно, но уверенно — спидометра. Одной рукой пассажир указывал, куда ехать, а другой непрерывно отстреливался. По ним также стреляли. Пули разбили заднее и переднее стекла, и Анна, чтобы можно было видеть дорогу, высоко вскинула ногу, разрывая по шву юбку, оголяя красивые бедра, и выбила лобовое стекло. Заднее осыпалось само, когда в него ударил целый рой пуль. Никому в машине они не причинили никакого вреда.

Их машина, прыгая по ухабам, визжа резиной колес на скользкой мостовой, лавируя между автомобилями и пешеходами, летела по улице. Иногда впереди, стараясь перекрыть дорогу, появлялись патрульные машины, но Иван огнем из пистолета заставлял милиционеров прятаться за панелями, пока Анна объезжала препятствия, часто используя для этого тротуары. Он видел, что она предельно испугана, видел как дрожит ее тонкий подбородок, как по ее бледным щекам сполохами пробегает рубиновый огонь румянца. Он восхищался ее мужеством. Он сам бы сел за руль и не стал бы никого вовлекать в это опасное предприятие, но во время аварии фургона повредил плечо, и теперь благодарил судьбу за то, что она подарила ему эту женщину.

Анна выжимала из машины все, что можно было из нее выжать. Она за три года проживания в Львове еще не успела изучить этот город досконально, и когда направляла машину в сторону, туда, куда указывал пассажир, вся сжималась от страха. Подсознательно она знала, что ее спутники ничего плохого ей не сделают. Настоящая же опасность мчалась следом, воя сиренами и хлопая выстрелами. Ее машина извивалась ужом, ныряла в дворы, подворотни, вертелась там среди различного хлама, вывешенного для сушки белья, срывая его, и неожиданно выскакивала на улицы с противоположных сторон кварталов. Анна боялась, зная коварство львовских дворов заводить прохожих в тупики, что и они окажутся в ловушке, но успокаивалась уверенностью своего пассажира, с которой тот выполнял штурманские функции. После очередного такого маневра, выезжая из серого и сумрачного дворика на широкий проспект, она заметила в зеркало заднего вида, как позади них из арки выехала большая грузовая машина, преграждая путь преследователям. Она не знала о том, что то же самое произошло еще в четырех местах — сработала спланированная операция прикрытия. Ее пассажир успокоился, спрятал пистолет. Он осмотрел своего товарища, который уже пришел в сознание и, с изумлением рассматривая пробитую пулями машину.

— Как себя чувствуешь, батя?

Лекарь поморщился, ощупывая плечи.

— Так, словно я побывал в авиакатастрофе. — Он попытался улыбнуться, но застонал от боли в разбитых губах, стал отплевываться кровью. — Кто она такая?

— Вагоновожатая, — ответила Анна, понимая, что речь идет о ней.

— Не слишком ли далеко от рельс?

— Не знаю, дорогой, но, кажется, вовремя. Как спалось?

— Если это сон, прошу меня разбудить и избавить от этого кошмара, единственно прекрасным моментом которого, не буду скрывать, являешься ты.

Она бросила взгляд в зеркало. Лекарь увидел в отражении ее прекрасные светло-серые глаза.

— С такими глазами, дочка, надо не под пулями бегать, а с любовником в постели…

— Как по мне — так лучше пули, папочка, — перебила она. — Начинаешь чувствовать себя по-настоящему живой, а не куском мяса для траханья. Сейчас я вижу жизнь прекрасной. А в постели остается вести только счет.

— Это кто как понимает, — ответил Лекарь. — В постели можно вести разные счета, девочка: любовникам, любви, детям…

— Проедешь два квартала, милая, — стал инструктировать девушку Иван, — потом повернешь направо, а через квартал еще раз. Доедешь до полуразваленного здания, укрытого маскировочной сетью, и заедешь во двор.

— Но это же получается, что нам надо возвращаться назад! — возмутилась она.

— Так надо, — сказал Иван.

Девушка хмыкнула:

— Странные вы какие-то. Хочу познакомиться, но понимаю, что этого делать нельзя. И эта гонка не напоминает мне ни одну из знакомых игр: ни "казаки-разбойники", ни "воры-полицейские".

— Все гораздо сложнее. Спасибо тебе, милая. Хорошего тебе мужа.

— Любимого, — поправила она. — А хороший он или плохой — это частности.

Иван улыбнулся:

— Я уже жалею, что женат. Как тебя зовут?

— Анна.

— Вагоновожатая?

— Да, вагоновожатая. Хорошая у тебя память.

— А у тебя язык острый.

— В депо научили… Зачем тебе мое имя? Просто познакомиться, или это что-то более серьезное и глубокое? — Последние три слова она произнесла с нескрываемой иронией.

— Нет, хочу знать, кому потом вручать орден.

— Правда? Тогда постарайся запомнить и номер маршрута — Шестой. Но только я, кажется, уже не вернусь в колею, и награда может не найти героя. После этого приключения пойду в каскадеры.

— Что ж — это почетно и смело, тем более для женщины, — с похвалой в голосе отметил Иван. — Надо у тебя взять несколько уроков вождения.

— А это уже лишнее. На самом деле я села за руль машины в шестой раз в своей жизни. Не веришь?

— С трудом, — смущенно признался Иван. — После того, что я видел, сложно поверить твоим словам.

Машина заехала в арку подготовленного под снос здания. Натянутая в эстетических целях маскировочная сеть, укрывала все полуразрушенное здание, топя его в густом сумраке. Здесь сильно пахло кошками, заброшенностью, гнилью и испражнениями.

— Не очень веселое место, — произнесла Анна, собираясь выйти из машины, но Иван ее удержал:

— Я бы хотел, чтобы ты, пока в нашей компании, делала только то, что скажу тебе я. Хорошо, договорились?

Она дернула плечом, стряхивая с него руку Ивана:

— Мне никогда не нравилось, и я никогда не делала ничего из того, что требовали от меня. Особенно, если это требовали мужчины. Но ты мне почему-то кажешься убедительным, возможно из-за этой дыры во лбу…

Обиженно выпятив губы и скрестив на груди руки, она осталась в кресле.

— Мы ничего плохого тебе не сделаем, — уверил ее Иван. — Но ты будешь должна сделать то, что скажу тебе я. И я это действительно требую, как мужчина, если в последнее слово вложить соответствующий смысл, а не тот, который вертится у тебя сейчас на языке…

— Откуда ты можешь знать!..

— Это не так трудно. Достаточно взглянуть на тебя, милая… Я требую, чтобы ты сразу после того, как мы уедем отсюда, ушла. Нас ищут…

— Я успела заметить.

— …но если найдут тебя… Мне бы этого очень не хотелось. Ты сделаешь то, что я от тебя требую? Уйти сразу, не задерживаясь ни на минуту.

Анна посмотрела на него:

— Вот скажи: почему я тебя во всем слушаюсь?

В ответ он улыбнулся:

— Может быть от того, что я такой красивый и неотразимый.

— Какие глупости! Все как раз наоборот. С этой дырой во лбу тебя надо показывать студентам-медикам с анатомического стола!

В это время раздался писк. Иван полез в карман и достал пейджер, пробежал глазами по строчкам сообщения, и, протянув руку к рычагу переключения света, несколько раз мигнул фарами. Свет выхватил из темноты горы запыленного мусора, но когда он погас, из вновь сгустившейся темноты им ответили таким же миганием фар.

— Получив сигнал, Иван открыл дверцу.

— Идем батя, — сказал он Лекарю. — Нам пора.

Кряхтя и постанывая, Гелик выбрался из машины.

— Спасибо тебе, дочка. Мы обязательно тебя найдем. До свидания.

Она устало улыбнулась в ответ:

— Нет нужды стараться, но если это действительно произойдет — мне будет очень приятно. Пока, папочка.

Она сидела в машине и смотрела, как две фигуры таяли в плотном сумраке, как загорелись огни далекой машины, как она уехала, тихо шурша мусором под колесами. Очень давно Анна не чувствовала себя настолько уверенно и хорошо. Гонка, перестрелка, пережитые ужас, чувство того, что кому-то ты оказалась действительно полезной и нужной, начали сминать и обрушивать с души толстый кокон грязи, который нарос за последние годы. Было легко и хотелось плакать. Опустив голову на сложенные на руле руки, Анна дала полную волю слезам, не опасаясь, что кто-нибудь, кроме кошек, сможет услышать ее рыдания. Она плакала оттого, что ей представился случай покинуть гибельную колею в своей жизни, и начать новую главу своего будущего. Плакала от легкости того, что для этого нашлись силы и мужество — у женщин оно тоже бывает…

Выплакавшись, Анна вышла из машины, и направилась в сторону слабо освещенного проема, въезда во двор с развалинами, в котором исчезли ее неожиданные "попутчики". Она думала о том, что не она их спасла, а они ее. Идти надо было осторожно, чтобы не оступиться и не упасть на острый битый кирпич. Уже у самого выхода, где было достаточно светло, Анна наткнулась на торчащую из земли трубу с краном. Из крана капала вода. Оглядев себя, свою разорванную юбку, запыленные ноги и руки, женщина подошла к трубе и отвернула вентиль крана.

Две черные машины катили по улице. Сидящий в одной из них, седовласый человек держал в руках портативную рацию. Он и еще его четверо спутников, внимательно осматривали проплывающие мимо арки дворов. Седовласый поднес рацию к губам:

— Всем быть предельно внимательными. Район оцеплен, и преступники не могли скрыться из него. Повторяю: предельное внимание! Надо искать, ребята.

Машины проезжали мимо укрытых маскировочной сетью развалин. Въезд в развалины тонул во мраке.

Седовласый человек еще раз поднес рацию к губам:

— Второй и четвертой проверить это местечко.

"Есть проверить", — ответили через секунду.

Одна из машин плавно притормозила, перегораживая выезд из развалин. Из нее, на ходу вынимая и снимая с предохранителей оружие, вышли пять человек, который сразу направились к развалинам. Сразу у входа они увидели женщину, которая, стоя у крана со струящейся водой, задрав до трусиков юбку, мыла стройные красивые ноги. Вошедшие остановились, многозначительно переглянулись, и стали наблюдать за женщиной, иногда кривя губы в похотливых улыбках.

С другой стороны руин, у противоположного въезда, также перекрыв проезд, остановился еще один автомобиль. Приехавшие в нем люди поспешили под арку. Они почти сразу наткнулись на изрешеченный пулями автомобиль без стекол. Капот машины был еще горячим. Держа наготове пистолеты, они разбрелись по развалинам, стараясь бесшумно ступать по камням.

Самый высокий и широкоплечий из тех, кто наблюдал за женщиной кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание. Женщина вздрогнула, но не спешила опустить юбку. Она выпрямилась и с вызовом посмотрела на пятерку:

— Чего уставились?

Широкоплечий еще раз кашлянул, но уже потому, что растерялся после того, как ему продемонстрировали бесстрашие. Он не любил, когда его не боялись, и тем более, когда заставляли испытывать неловкость. Кровь гнева ударила ему в лицо.

— По какому случаю чистим перышки?

— Случаи разные бывают, — был ответ. Женщина спокойно вернулась к своему занятию, словно не замечая в руках у наблюдающих за нею людей пистолеты.

— А помощь нужна?

— Вас слишком много будет.

— Чище станешь, — засмеялся наигранно и нехорошо широкоплечий.

— Очень сильно сомневаюсь.

— Зря. Мы мужики нежные и обходительные.

Он кивком указал своим спутникам на женщину, и один из них стал, как бы осматриваясь, обходить ее со спины. Остальные разошлись по сторонам, чтобы осмотреть все закоулки развалин.

— Так это вы для нежности с "пушками" по развалинам бродите?

В который раз она заставляла его злиться. Он еще раз кивнул, и в тот же момент женщина оказалась скрученной руками человека, который зашел со спины.

— А это, надо понимать, ваша обходительность, — сквозь стоны произнесла она. Человек за спиной безжалостно выкручивал ей руки.

— Если будешь умницей, — говорил широкоплечий, подходя ближе, — не узнаешь нашей ласки и любви.

— Знаю я вас, кобелей: говорите одно, а у самих одна мысль в башке и напряжение в штанах.

— Обожаю девочек, которые досконально разбираются в мужских слабостях. Их не надо просить о чем-то или учить чему-то. Они все делают сами.

Он подошел и сразу сильно ударил ее кулаком в живот. Женщина задохнулась от боли и повисла на руках, выкрученных ее первым мучителем. Широкоплечий не дал ей прийти в себя: еще раз ударил в живот, а, потом, разбивая в кровь ее губы и нос, наотмашь отхлестал по лицу, и после этого, одуревшую от боли, схватил за волосы.

— Это, дорогая, наша ласка. У нас было плохое воспитание. Извини. Ты мне напоминаешь одну сучку, вагоновожатую. Говорят, что на ее красивом животике с удовольствием отлежал весь мужской коллектив депо, а трамвай номер шесть стал рейсовым борделем. Припоминаю даже, как ее зовут: Анна Гощак. Случайно не знакома с такой? Попросил бы познакомить. Я человек занятой, и у меня совершенно нет времени на всякие там глупости, вроде провожаний домой, вечеров в ресторанах и барах, подарков, цветов… Она бы устроила меня полностью: сразу тащит в постель, и денег, что самое главное, не берет. Как тебе мое предложение?

Женщина закашлялась и с лютой ненавистью уставилась на широкоплечего:

— Для тебя, мразь, у меня есть батальон знакомых гомиков.

Она хотела плюнуть ему в лицо, но не успела — широкоплечий, теперь ударом ноги, заставил ее согнуться пополам от боли. Державший ее человек отпустил ее руки, и она упала на камни, где корчилась и вздрагивала от продолжавших сыпаться на нее ударов ногами. Били точно, сильно, профессионально и методично, показывая опыт в таких делах.

— Хватит, — остановил широкоплечий. К этому времени к водопроводному крану пришли обе группы.

— Они были здесь совсем недавно, — был доклад. — Самое большее — десять минут назад. Брошенная машина стоит у южного въезда. Следы другой ведут к северному.

Широкоплечий задумался:

— За десять минут они, если машина хорошая, могут быть уже далеко отсюда. Можешь предположить, что за автомобиль здесь стоял?

Докладывающий неуверенно повел плечами.

— Даже после экспертизы я бы не смог сказать ничего определенного…

— Пока ты будешь возиться со своими пробирками, — вышел из себя широкоплечий, — они докатят до Камчатки!

— Могу только сказать, что резина колес импортная, новая, всесезонная, но на таких колесах в этом городе лихачит каждый, у кого кошелек оттопыривает карман.

— Даже если мы и узнаем, что это была за машина, — широкоплечий обернулся в сторону лежащей на камнях женщины, — боюсь, что это не даст нам ровным счетом ничего: они за это время могли еще дважды, трижды поменять машины. Есть еще что-нибудь?

— Да. От первой машины идут три следа: два — мужского размера, спортивная подошва, и один женский — со стоптанным каблуком. — Он согласно кивнул, когда ему указали на женщину. — Сомнений нет. Мужские следы пропадают у уехавшей машины, а третий ведет сюда, к этой трубе. По ориентировке это и есть та самая Гощак.

— Сам вижу, — огрызнулся широкоплечий. Он подошел к Анне, которая уже почти пришла в себя и сидела на камнях, держась руками за живот. — Как себя чувствуем, милашка?

После его короткого кивка раздался треск разрываемой ткани.

Широкоплечий не скрывал своего восхищения, рассматривая наготу женщины.

— Да, в депо, оказывается, работают настоящие ценители красоты, а не тупые скоты, как я думал раньше! — Он схватил ее за подбородок и крепко сдавил его, раня щеки о ее же зубы. Из ее губ потекла кровь. — Все, Анечка, время уговоров прошло. Ты мне сейчас расскажешь обо всем: как твой трамвай оказался в нужном месте и в нужное время, кто тебя и где так научил водить машину, откуда знаешь людей, которых так любезно и мастерски подвозила, кто они такие, и на какой машине уехали? Вопросы понятны и просты, не правда ли? Ты отвечаешь на них, а я приказываю своим людям любить тебя нежно и бережно. Согласна? Договор, я уверен, справедливый.

Вместо ответа он выслушал отборную брань, после чего ударом кулака в лицо выбил женщине зубы и сломал нос, и сам зашипел от боли в кисти, заходил по камням, зашатался, тряся рукой, и зашелся криком:

— Разорвите эту суку!!! Работайте над нею по трое, но чтобы она рассказала все!.. Живо, ну!

Сам отвернулся и отошел в сторону, слушая давящиеся звуки, всхлипы, сдавленные вскрики, глухие удары, закурил и достал рацию.

"Первый", на Зеленой улице обнаружен угнанный автомобиль и задержана подозреваемая. Главные лица, предположительно, пересели в другую машину пятнадцать минут назад. Как поняли, "Первый"?

"Прекрасно. Ты только не перестарайся с этой шалавой. Я скоро буду".

После сеанса радиосвязи широкоплечий не спеша докурил сигарету и вернулся к копошащейся груде тел.

— Ану, разойдись!

Все расступились. Окровавленная, облитая спермой, распластанная на камнях, женщина дергалась в конвульсиях — ее рвало кровью. Человек подошел к ней и наступил на живот, намеренно перенося вес тела на эту ногу. Женщина вскрикнула, выпучила глаза и стала судорожно хватать ртом воздух. Ее лицо стало быстро багроветь.

— Надо воспитывать в себе воздержание, дорогая, — назидательно произнес он, немного ослабляя давление на ее живот. — Хорошее, чтобы не привыкнуть, надо принимать в небольших дозах. Итак, будешь ли так любезна, чтобы ответить на мои вопросы, или ты под впечатлением столь бурных любовных утех забыла их, и мне следует все повторить?

— Только после того, как ты докажешь мне, что ты любовник не худший, чем твои ублюдки, милок.

— Сссу-ука!!! — заорал он и изо всей силы пнул ее ногой в промежность, потом бережно вытер носовым платком туфель, а платок выбросил. — Не стойте же — работайте! — приказал он и отошел далеко в сторону, где не спеша и с наслаждением выкурил три сигареты, запивая каждую затяжку небольшим глотком коньяка из плоской карманной фляги, с которой не расставался с тех пор, когда занял пост начальника областного Отдела по борьбе с организованной преступностью. Алкоголь, дорогой и качественный, позволял немного отдалиться от реальностей работы. Он отвлекал и успокаивал. Самой большей проблемой в этом случае было не пойти на поводу своих желаний. С каждым разом организм требовал все больше и больше спасительной жидкости: прежние дозы, только обостряли восприятие, которое показывало происходящее вокруг до невыносимости ярко и красочно, отдаляя границу туманности сознания, за которой можно было уютно спрятаться в спасительное безразличие.

Когда женщина за спиной широкоплечего закричала громко и протяжно, он лишь поморщился и сразу допил остатки мартини в фляге. Он не любил иметь дело в женщинами. Одно их участие в деле обязывало его поступать с ними таким же образом, как в эти моменты. В то же время подобный способ он использовал против них с большой охотой, как самый эффективный. Угрызений совести по этому поводу никогда не испытывал. Женский материал был для него второсортным только из-за того, что для его обработки не требовалось применять какие-то особые способы, как, например, с мужчинами: подсадки, тонкая игра диалога во время допроса, побои, во время которых можно было в полной мере использовать все достоинства и риск "мужского разговора", и если применялось половое насилие, то с мужчинами оно выглядело, как крайняя мера, а не как естественный и обыкновенный акт, как, например, с этой визгливой шлюхой вагоновожатой.

Он знал, что она не имела к случившемуся никакого значимого отношения. Обыкновенная глупая баба, которой захотелось приключений, чтобы хотя бы на какое-то время избавиться от пошлостей жизни. Сама не искала, но решила не упускать подвернувшийся момент. Широкоплечий, согретый изрядной дозой мартини, даже сочувствовал ей: не веди она себя с такими вызовом и дерзостью, все могло бы обойтись парой синяков и тремя сутками тюремного заключения, но он не любил самонадеянных баб и не упускал случая поучить их жизни, считая это своим прямым долгом, прямой обязанностью. Еще сожалел о том, что преподанный урок окажется совершенно бесполезным.

Он достал еще одну сигарету и закурил, противно морщась от того, что табачный дым, без мартини, обжигал рот и горло. За стонами, вскриками и руганью он не услышал, как к арке подъехала машина, из которой вышел высокий, седовласый человек в элегантном плаще темно-серого цвета. Когда он проходил мимо шевелящихся тел, его лицо исказила гримаса брезгливости. Он сильно сплюнул.

— Полковник, — позвал он, подходя к широкоплечему.

Тот развернулся:

— Да?

— Может, стоит прекратить эти атлетические упражнения?

— Впечатляет? — спросил широкоплечий и пьяно улыбнулся. — Девка попалась крепкая, тренированная.

— Мразь, — громко и гневно прошептал седовласый. — Я сказал: прекратить!..

Среди сумрачных стен раздался короткий свист. Через несколько секунд среди мусора и битого кирпича одиноко белело женское тело. Полковник в ожидании посмотрел на седовласого:

— Что еще?

— Убери своих псов, и идите в машину. Я скоро подойду.

Седовласый немного постоял на месте, ожидая, пока не уйдут все, потом, не торопясь и осторожно, чтобы не пачкать и не царапать дорогую кожу туфель, подошел к лежащей женщине. Она не могла говорить: любые попытки оканчивались либо стоном, либо неразборчивым шипением, но глаза выразительно демонстрировали ярость и ненависть.

— Я пришел тебе помочь, — сказал седой, и ему показалось, что обезображенное кровоподтеками и ссадинами лицо женщины исказилось усмешкой. Он достал пистолет и дважды выстрелил. — Извини, — произнес он, подобрал гильзы и пошел вон из развалин.

Широкоплечий встречал его у машины:

— Зря ты так с этой сукой.

— Зря? — с удивлением и злостью спросил седовласый.

Он, сощурив глаза, смотрел на своего подчиненного, потом нанес тому молниеносную серию ударов в корпус, сбивая с ног, и уже потом, лежащего, бил ногой в пах, ломая пальцы на руках, которыми широкоплечий старался прикрыться. Седой бил точно и спокойно, а закончив, пригладил густые волосы, одним глубоким вздохом успокаивая дыхание.

Он сел в машину.

— Подберите этот мусор, — сухо бросил он сидящим сзади.

Подчиненные торопливо бросились исполнять приказ, и скоро безвольное тело широкоплечего было отнесено в другой автомобиль.

— Его бы надо в больницу, — сказал кто-то из них, вернувшись в машину.

Седовласый человек обернулся в его сторону и окинул полным ненависти взглядом. Он ничего не сказал.

"Первый", — прошелестело в рации. — "Первый", обнаружена машина с подозреваемыми. Черный "пежо", государственный номер… Требованиям инспекторов дорожной инспекции не подчиняются. При попытке задержания оказали вооруженное сопротивление. Следуют в направлении Центрального автовокзала".

"Первый" понял, — ответил седовласый, отключил рацию и бросил на крышу автомобиля проблесковый маяк. — Поехали, — приказал водителю.

Машины, взревев двигателями, разбивая сумерки развалин огнями маяков, взвизгивая резиной шин и воя сиренами, помчались по улице.

Преследователи не стеснялись, поливая беглецов свинцом из автоматического оружия. У самого автовокзала "пежо" вдруг сильно занесло, и машина остановилась поперек дороги. Рой пуль захлестнул автомобиль, заставляя пассажиров пригнуться.

— Что случилось? — прокричал Иван, перекрывая стрекот выстрелов и крики панически разбегающейся толпы на многолюдном вокзале. Он часто поднимал руку на уровень дверного окошка, и, не прицеливаясь, не высовывая головы, стрелял в сторону преследователей. Его примеру следовали и остальные: водитель "пежо", Гелик и еще один человек — молчаливый молодой парень с объёмистой сумкой в руках.

— Компрессор вышел из строя, — бросил водитель и нырнул головой под приборную панель, когда пули тяжелым и звонким грохотом забарабанили по машине. — Нет давления, чтобы держать пробитые шины.

— Сколько до автовокзала?

— Не больше ста метров, я думаю.

— Игорь, — обратился Иван к парню с сумкой, — бери батю и в автобус. Сумку оставь. За батю головой отвечаешь!

Парень в ответ зло улыбнулся, расстегнул сумку, достал автомат и несколько рожков с патронами, открыл дверь с той стороны, откуда не стреляли, и кивком указал Гелику на проём. Лекарь выкатился из машины, парень следом за ним, и, схватив за ворот, как щенка, поволок за собой, низко пригибая к земле и время от времени отстреливаясь короткими очередями.

Они бежали, а тем временем из "пежо" вместо пистолетных выстрелов сыпанули длинные автоматные очереди, после чего со стороны милицейского кордона ответили растерянной тишиной. Что-то оглушительно взорвалось. Потом еще. Лекарь бежал, часто спотыкаясь, так как ничего не видел перед собой, стараясь освободить ворот куртки от железной хватки сопровождающего. Ему казалось, что не тяни тот его как пса за ошейник, он смог бы бежать гораздо быстрее, и, кроме того, помог бы отстреливаться, но освободиться было невозможно — тренированная и сильная рука парня держала его за ворот мертво, заставляя едва не на коленях бежать к автовокзалу.

Но вместо автовокзала они вбежали в автобус… Игорь сразу выстрелил в потолок, заглушая испуганные крики. В автобусе было полно людей. Кто-то бросился на Игоря, но с коротким вскриком и громким грохотом упал в проход между сиденьями, после того как получил сильный удар прикладом в лицо. Гелик, переводя после бега дыхание, смотрел на все происходящее широко раскрытыми глазами. Он даже не мог себе представить, что его спасители на самом деле были обыкновенными террористами. Он хотел было броситься обратно к выходу, но рывок руки Игоря бросил его на пол. Парень бесцеремонно наступил ему на грудь и недовольно закачал головой, меняя в оружии рожок с патронами.

— Что происходит? — с возмущением простонал Гелик под тяжестью ноги.

Вместо ответа страшный оскал, который следовало понимать как улыбку. Было видно, что парень не имеет никакого желания обсуждать сложившуюся ситуацию. Лекарь закрыл лицо руками и покорился, раздавленный отчаянием. Где-то в салоне, успокаиваемый нежным материнским шепотом, всхлипывал ребенок. За окнами раздавался грохот боя, разгоревшегося с новой силой. Вскоре раздался взрыв такой силы, что тяжелый автобус закачался. Вновь истерично закричали.

Игорь высунулся из двери и стал стрелять, давая возможность остальным своим товарищам, под прикрытием огня его автомата, добежать до автобуса. Стрелял он короткими и прицельными очередями, не позволяя милиционерам высунуть головы из-за плотно стоящих патрульных машин.

Иван впрыгнул в салон и сразу покатился по проходу между креслами с громким криком. Он держался за окровавленную руку, матерился и кричал от боли. За ним вскочил водитель "пежо".

— Есть ли среди пассажиров врач? — спросил он, направляя дымящийся автомат на людей, которые, бледнея лицами, испуганно вжимались в кресла. — Есть ли врач? — уже с раздражением повторил он. — Если есть врач, мы отпустим матерей с детьми. — И разрушая последние надежды добавил: — Это угон. Вы заложники. Прошу, во избежание ненужных трагедий, выполнять все наши требования.

Рядом с тем местом, где он стоял, со своего кресла поднялся рослый мужчина, одетый в удобный и дорогой спортивный костюм. Он хотел что-то сказать, но получил в скулу сильный удар автоматом, и, закрыв разбитое лицо руками, повалился в кресло.

— Я не просил вставать! — заорал на него террорист. — Ты что-то хотел сказать, спортсмен?

— Я врач, — ответил человек, вытирая рукавом кровь с лица.

— Врач?

— Да, врач. Я здесь с командой спортсменов. Едем на сборы в Киев.

Водитель схватил его за ворот спортивной куртки и швырнул к стонущему Ивану.

— Спортивные новости расскажешь потом, а сейчас займись делом.

Врач осмотрел раненого и, обернувшись к террористу, спросил:

— Можно ли мне взять сумку? Кажется, рана не очень серьезная, но надо оказать помощь, и мне необходимы мои инструменты.

— Где она?

Врач указал на багажную полку. Игорь, не отводя от него оружия, потянулся к полке, достал сумку, раскрыл ее, осмотрел содержимое и бросил мужчине. Потом, обращаясь к остальным, стал громко говорить:

— Попрошу бросить всех в проход холодное, газовое — любое оружие, а также мобильные телефоны и рации, если есть. Прошу сделать это максимально быстро. И… Не старайтесь обмануть. Сделаю досмотр, и тому, кто не выполнил мои требования, прострелю ноги.

Пассажиры стали спешно бросать в проход вещи. Здесь оказались, кроме телефонов, перочинные ножи, металлические расчески, вязальные спицы, опасные бритвы, вилки, газовый пистолет и зачехленное охотничье ружье. Террорист сразу подошел к тем, кто бросил оружие.

— Боеприпасы, — сказал он.

К его ногам упали коробка с патронами и пистолетная обойма. Собрав все, он подошел к дверям и выбросил трофеи на улицу, после обратился к пассажирам:

— Я надеюсь, что теперь можно рассчитывать на то, что наше совместное турне окажется безопасным, господа! Теперь поднимите руки спортсмены.

Он пересчитал поднятые руки.

— Четырнадцать. Кто из вас старший?

Поднялось две руки. Террорист подошел к ним.

— Господа, я хочу получить от вас твердые гарантии того, что вы и ваши воспитанники будут вести себя тихо и благоразумно. По отношению к вам я не буду применять предупреждения — стреляю сразу, если вижу малейшее подозрительное движение. Какой вид спорта?

— Военное пятиборье.

— Тем более, — многозначительно произнес водитель "пежо", — я хочу получить гарантии.

Лысоватый, спортивного телосложения, покрытый на лице тяжелыми каплями испарины, человек согласно кивнул.

— Можете быть уверены, что вы получили эти гарантии.

— Спасибо, — язвительно поблагодарил его террорист.

Тем временем врач закончил свою работу.

— Я сделал все, что смог. Пуля прошла навылет. Особой опасности нет, но необходим стационар. Еще… Прошу прощения, но пострадавший отказывается от обезболивающего.

Водитель оттолкнул врача в сторону и склонился над Иваном, которого от боли трясло в ознобе.

— Ваня, ты чего? — голос террориста стал мягче и наполнился беспокойством и заботой. — Пусть сделает укол — тебе сразу же станет легче.

— Не могу, Стас. У него в шприцах непонятная гадость, а мне надо позаботиться о том, чтобы мы отправились точно по плану, и еще о многом другом…

— Я не хуже тебя знаю, что следует делать. Смогу несколько часов, пока ты будешь спать, справляться сам.

Но Иван никак не отреагировал на его слова. Уже стоя на ногах, он тряхнул головой, чтобы разогнать дурноту, которая цепким спрутом сознание. Он поднял оружие и пошел к началу салона, перешагнув через чье-то распластанное тело.

— Это что?

— Парень решил стать рыцарем. Пришлось слегка остудить его благородный порыв. Я его просто вырубил, чтобы не было неприятностей.

— Усадите его в кресло и зашторьте окна. Освободите женщин и детей.

Последнее пассажиры сделали самостоятельно. То, что происходило за окнами, пугало больше, чем то, что творилось внутри салона автобуса. Весь автовокзал был оцеплен специальными машинами и цепочкой людей в черных одеждах "беркутовцев", обвешанных оружием и снаряжением; всюду перебегали и занимали позиции за углами, колоннами, бортиками и на крыше снайперы, таращась из засад мощной оптикой прицелов.

Пока подчиненные Ивана отпускали детей, женщин и стариков, он достал из сумки Стаса оптический прицел, рацию и мегафон. Он уверенными движениями прилаживал к автомату прицел, когда его коснулась чья-то рука. Это был Лекарь. Посмотрев на его лицо, Иван смутился: глаза Гелика выражали бурю чувств, которая бушевала в его душе — боль, гнев, разочарование и возмущение.

— Не надо, батя, — тихо попросил Иван. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь и что хочешь сказать, но я сейчас не имею никакого права тебе хоть что-то объяснить. Но прошу поверить мне: никто из невинных, не имеющих к происходящему никакого отношения, людей не пострадает. Я тебе это обещаю. И хочу, чтобы ты пообещал, что будешь вести себя благоразумно и не мешать нам.

Он стал внимательно смотреть на Гелика.

— Ну же, Дмитрий Степанович! Это очень важно.

Лекарь решительно замотал головой. Иван с искренним сожалением вздохнул.

— Жаль, батя. Но мы предусмотрели и это… Игорь! — позвал он. — Пришло время позаботиться о нашем бате.

Надев гарнитуру рации на голову и настроив рацию на нужную частоту, Иван стал в щели между шторами наблюдать за перемещением отрядов милиции по территории автовокзала. Действовали быстро и слаженно: освободили вокзал и окрестности от людей, которые не успели или не хотели покидать автовокзал, отогнали автобусы, расставили посты и бросили на всех выездах ленты с шипами. Слушая их переговоры в эфире, и наблюдая за маневрами, Иван чувствовал себя уверенно и спокойно, лишь иногда слабо улыбался, когда видел ошибки в действиях милиции. На несколько секунд отвлекшись от наблюдений, он посмотрел, как Игорь провел покорного Гелика в конец салона, где усадил в кресло и пристегнул наручниками к нему таким образом, чтобы не было возможности выглянуть в окно. На Гелика одели бронежилет и специальный шлем. В довершение всего, Игорь положил перед "узником" пачку сигарет и флягу с вином.

— Может не стоит с ним так? — спросил он Ивана, когда вернулся.

— Необходимо, — ответили ему. — Если Лекарь пожелает доставить нам хлопот, мы окажемся в проблемах по самую макушку… Попроси Стаса сделать "круг почета" по вокзалу и приладь громкоговоритель в люке.

Через минуту автобус тронулся и поехал, объезжая здание автовокзала вокруг. Судя по переполоху в эфире, это маневр почему-то вызвал растерянность у милиционеров.

… "Седьмой" цель перемещается. Необходимо менять позиции снайперов"…

… Второй и третьей группам выдвинуться на новые рубежи"…

"Отставить! Я сказал: отставить! Снимите выстрелом козла за рулем автобуса, чтобы он остановился".

"Почему он ездит?"

"Я вижу его в прицел очень четко, но позади него люди — пуля может убить его и кого-то позади"…

"Выполнять!"

"Цель ушла".

"Никакой стрельбы! "Седьмой", доложить, как поняли?"

"Понял, "Третий"…

"Повторить!.."

"Третий". "Седьмой" понял: никакой стрельбы"…

"Если он будет продолжать крутиться таким образом, он закружит нам головы".

"Может ему прострелить колеса?"

"Всем! Никакой стрельбы! Как поняли — доложить!"

"Поняли, "Седьмой". Есть "никакой стрельбы"…

"Что он задумал?.."

— Тараканья возня, — прошептал Иван. Ему принесли микрофон от громкоговорителя, но он не успел ним воспользоваться — трелью запел пейджер.

Прочитав сообщение, Иван крикнул Стасу:

— Давай на выезд!

— А торговаться?

— Давай!.. "Торговаться" пока отменяется.

Автобус медленно подъехал к шипастым лентам.

"Он сумасшедший! У него колеса сейчас станут, как разваренные вареники!.."

"Отлично! Нам спокойнее и удобнее будет"…

"Да, он просто берёт на понт".

"Нет, продолжает ехать!!!"

"Он точно сумасшедший — сам в мышеловку идет. Всем приготовиться к штурму!"

— Откройте окна и поднимите пассажиров!

Приказ Ивана был выполнен немедленно. В свой прицел Иван увидел, как сразу после этого снайперы на своих позициях опустили винтовки, а в близких к выезду кустах замерло какое-то движение.

— Требую немедленно прекратить все попытки штурма! — усиленный мегафоном, голос Ивана властно разлетелся ударным эхом до дальних домов, где, густо облепив балконы, стояли любопытные, наблюдая за зрелищем, достойным быть в кадрах американского боевика. Слух о террористах, захвативших рейсовый автобус с пассажирами, мгновенно облетел округу, и к автовокзалу стали сходиться любопытные.

На требования террористов не торопились отвечать. Иван знал, что последует дальше, но его разочаровывала эта затянувшаяся пауза. На автовокзале, наверняка, присутствовали специалисты, обученные приемам борьбы с терроризмом. Следовало ожидать, что последуют попытки начать переговоры, с целью отвлечь внимание и протянуть время для более доскональной подготовки штурма. Но проходили минуты, и никто не торопился ни выполнить требования, ни начать переговоры.

Иван подождал еще минуту, ожидая приказа в радиоэфире об отмене штурма, но там была полная тишина.

— Мне это совершенно не нравится. Надо ехать.

— Ладно, — ответил Стас, переключая скорость на коробке передач.

— Только осторожно!

— Не в первый раз, командир…

Машина, мягко зарычав мотором, стала медленно подъезжать к брошенным поперек выезда лентам с шипами. Шипы щетинились острым трехгранным блеском… Когда передние колеса без проблем проехали первую ленту, Иван, поменяв магазин в автомате, высунулся в приоткрытую дверь и дал длинную очередь по кустам. Что-то там выбросило густой сноп искр и полыхнуло огнем; заревел мощный мотор и, обвитый черным и густым дымом, задним ходом из кустов выехал бронетранспортер. Тяжелая машина проехала несколько десятков метров, резко остановилась, открылись ее люки и из них стал торопливо выпрыгивать перепуганный экипаж. Через несколько секунд бронетранспортер вспыхнул еще раз, подпрыгнул и затрещал оглушительными разрывами боеприпасов, которые раскалились от огня.

— В Ровно, — приказал Иван, и автобус лязгнув коробкой передач, стал быстро набирать скорость, оставляя за собой горящие машины, растерянных спецназовцев и милиционеров. Через несколько минут к автобусу, следуя на расстоянии, пристроились автомобили дорожной автоинспекции и черные фургоны с "беркутовцами".

Еще раз достав пейджер, Иван перечитал сообщение:

В переговоры не вступать. Заложников, кроме детей, женщин и стариков, не отпускать. Следовать в Ровно. Удачи. Ярый.

На автовокзале, среди удушливого и жирного дыма пожаров, смотря вслед уезжающему автобусу, держа руки в карманах распахнутого темно-серого плаща, стоял высокий седовласый человек. Струи воды из пожарных шлангов, ударяясь о раскаленный металл, шипели, взвиваясь клубами пара, давили огонь.

К нему, стягивая на ходу бронешлем с забралом и тяжелый бронежилет, подошел полковник, начальник подразделения "Беркут".

— Геннадий Иванович, почему отменили штурм?

Полковник смотрел на седовласого, не скрывая ни гнева, ни дерзости.

Они были знакомы несколько лет, но особых симпатий к друг другу за это время не приобрели. Подчиненные предполагали, что их некогда довольно ровные отношения испортились после того, как седовласый получил должность начальника областного УВД, когда первым кандидатом на этот пост был…

— Полковник Бондарчук, — раздраженно начал говорить седовласый, но скоро смягчил тон. — Саша, это была бы катастрофа…

— Но, Гена…

— Ты разве не заметил одной важной детали? — перебил его седой. — И не только её одну. Где ты видел обыкновенный рейсовый автобус, который бы мог без вреда для собственных колес проехать по трем останавливающим лентам подряд?

— Наша техника оборудована подобным образом, но с автобусом я мог бы этот вопрос выяснить как раз после штурма. И надо было освободить людей!

— Скольких при этом потеряв, Саша? — Он внимательно всмотрелся в глаза подчиненного. — Я дорожу своим местом, дорогой друг, и что бы между нами не было, я не позволю подставлять меня. Найди другой способ, а пока приказываю: твои люди ведут автобус до того момента, пока вас не сменит киевский спецназ. Если там посчитают, что без твоей помощи им не справиться — поступаешь в их полное распоряжение. Как понял?

— Есть, — коротко ответил Бондарчук, каменея лицом.

Седой стал уходить, но остановился и полуобернулся к полковнику,

— Террористы пользовались автоматами "Хортица" и новейшими боеприпасами. Завтра у тебя будет работать ревизионная комиссия. Ответишь за каждый ствол и патрон.

Густая краска гнева и стыда жаром ударила в лицо полковнику. В ярости он ударил шлемом о землю, сопровождая удар отборнейшим матом.

— Черт!.. — уже успокаиваясь, добавил он. — Будь ты проклят.

Он надеялся, что начальник областного управления внутренних дел даст приказ на штурм автобуса — в данной ситуации глупый и гибельный шаг. Но полковник Круков отменил все радиопереговоры, чем парализовал действия спецназа и свел на нет всю операцию. Это была борьба, но не та очевидная, которую воспринимали окружающие, как драку за кресло, карьеру… Дело было совершенно в другом. Около года назад жена Бондарчука ушла к седовласому после девятнадцати лет супружеской жизни с Александром, сказав на прощание: "Кто ты есть, Саша? Служака, муж, любовник, отец? Все это было хорошо почти двадцать лет, но не теперь. У него то, что есть у тебя, может быть, но главное — у него есть то, чего у тебя никогда не было — денег. И я люблю его за это. А мои чувства к тебе — перевернутая страница". Бондарчук мстил Крукову, хотя понимал, что не на него надо направлять свою месть. Во всем была виновата жена, оказавшаяся слабым на деньги человеком. Но причинить ей страдания он не мог потому, что ненавидел и… любил. Круков же был силен и предусмотрителен: его часто подозревали в различных теневых аферах, но скоро все заканчивалось, когда хорошо, а когда и плохо для тех, кто подозревал и старался докопаться до причин подозрений. А Бондарчук пока бесполезно оттачивал свои ненависть и негодование, слепо веря, что очень скоро ему подвернется момент, и он его не упустит. Его не одолело отчаяние, когда он понял, что штурма не будет, и не удастся подставить своего начальника. В какой-то мере даже легче стало: убивал бы, посылал бы на смерть, удовлетворяя свои низменные стремления он, а не Круков.

Стоя возле машин и смотря на Крукова, Бондарчук слышал, как его начальник давал указания начальнику оперативного отделения управления:

— Накопай об этом автобусе как можно больше информации. Узнай, кто там. И, повторяю, Федор Андреевич, времени тебе на все не больше часа. Снимки террористов когда будут готовы?

— В течении часа, и мы их сразу проверим по "базе".

— В общей "базе" не ищи.

— !?

— Просто принеси мне. Копий не делай. Давай, работай, и без лишних разговоров. Через час все, что достанешь, положишь мне на стол — надо будет отправить в министерство.

Сняв плащ, он залез в салон своей служебной машины, где к своему немалому удивлению увидел начальника областной СБУ.

— Вот как! — не сдержался он, чтобы не выразить удивления, и, обращаясь к своему водителю, добавил с раздражением в голосе: — Дмитрий, я не думал, что ты занимаешься подработкой.

Парень за рулем не успел даже пожать плечами, когда, открыв дверь с противоположной от него стороны, на переднее сиденье плюхнулся одетый в штатское человек. Еще один сел возле Крукова, бесцеремонно потеснив его к начальнику СБУ.

— Это надо понимать, как арест, Степан Викторович? — глухим голосом спросил седовласый, спокойными движениями рук складывая плащ на коленях. Сидящий рядом сотрудник СБУ отобрал у него плащ, обыскал его и полковника, и трофеи — два пистолета, хотел было положить в карман, но Степан Викторович забрал у него пистолет и стал его с восхищением рассматривать.

— Превосходное оружие! — тоном знатока заключил он. — Израильский "Deserted eagle"[15], военный образец. О!.. Даже без номера!

— Это арест?

Начальник СБУ словно не слышал этого вопроса и продолжал рассматривать оружие, поднес его стволом к носу и понюхал.

— Совсем недавно стреляли. Не на природе ли — по пивным банкам? Или, может быть, в развалинах — по другим мишеням?

— Я так понимаю, что это уже допрос? — почему — то с удивлением в голосе спросил Круков.

Не стоит так однобоко смотреть на вещи, уважаемый Геннадий Иванович, — металлическим голосом ответил хозяин положения. — Мы имеем к вам давний интерес. Предлагаю посмотреть на проблему с разных сторон.

Он бросил на колени седовласому несколько фотоснимков.

— Вот так на нее смотрим мы. Наши лаборатории работают несколько оперативнее ваших. — И тепло улыбнулся. — Это я говорю о профессиональном сотрудничестве. Для раскрытия, так сказать, причин и темы нашей встречи. Для пользы дела.

На снимках был запечатлен сам Круков, стреляющий в обнаженную женщину. Всего три снимка. Последний, четвертый, показывал труп человека с огнестрельными ранами на груди. В последнем Круков без труда узнал широкоплечего.

— Я его не убивал, — голос Крукова с трудом прорывался из густой хрипоты.

— Вы неправильно поняли, уважаемый, — немного повысил голос Степан Викторович. — Вас никто не спешит обвинять в убийствах, хотя экспертиза показала, или покажет — какая разница, что этого насильника застрелили из этого оружия. — Он многозначительно подбросил в руке пистолет.

— Подстава, — выдохнул седовласый. — Чего вы хотите?

Начальник СБУ улыбнулся и с довольным выражением на лице откинулся на спинку сиденья.

— Хочу пригласить вас в нашу загородную резиденцию, для разговора за рюмочкой водки и шашлыком. По такому случаю у нас все уже готово. Обещаю вам, что уже к обеду вы будете дома или на работе. Конечно, после такого утра, которое "подарило" вам немало хлопот с террористами (жуткий случай — честно говорю), лучше быть с красавицей-женой. Или она вам не жена, или чья-то жена? Ох, уж эти женщины — слабые существа: блеск золота и звон монет их манят, как бабочек свет свечи…

— И об этом знаете, — почти прошептал Круков.

— Профессиональный долг, знаете ли. — Эсбэушник рукоятью пистолета коснулся затылка водителя. — Молодой человек, вам, я думаю, придется передать пока машину нам… У вас сегодня, с любезного разрешения Геннадия Ивановича, выходной, и советую вам его посвятить красивой женщине. Мало ли что может случиться завтра…

Водитель поспешно вышел из машины, а его место за рулем занял другой, который сидел все это время рядом.

— Поехали.

— Мне сегодня надо отправить доклад в министерство, — сказал Круков, нервно приглаживая густые седые волосы.

— Об этом поговорим в первую очередь, — пообещал Степан Викторович, возвращая Крукову пистолет с обоймой в рукояти. Он был уверен, что у полковника достаточно ума, чтобы понять, что в игру вступили сильные соперники, и не следует делать глупостей. Богатый жизненный и профессиональный опыт позволял ему чувствовать себя в данной ситуации и комфортно, и уверенно.

Машина проехала милицейские кордоны и, набирая скорость, помчалась по ровной ленте магистрали.

— Когда вы последний раз были за городом? — спросил "эсбэушник". — Я люблю весну и стараюсь не упускать случая побыть немного на природе. Это добавляет сил.

— Я вам завидую, — сухо ответил седовласый. Он думал об этой резиденции, в которую его сейчас везли, и о которой слышал немало неприятных вещей: камеры пыток, тюрьма в подвале, и о том, в какой же момент он стал самоуверенным и из-за этого невнимательным, чтобы не заметить у себя за спиной СБУ.

Машина выехала за город и помчалась мимо заливных лугов, поросших густой нежно-зеленой травой, которая радовала глаза яркостью краски и молодостью, прогретых ранними, но теплыми лучами солнца. Но Крукова уже не впечатляла красота весны, ароматы цветения, густота звуков. Его сковал страх. Засорил все поры души, способные воспринимать красоту цветения жизни. Он холодным, но яростным огнем обжигал сердце, заставляя его сжиматься от нехорошего и гибельного предчувствия.

ЧАСТЬ IX

Она вошла в кабинет. Походка энергичная и степенная, как у человека полностью чувствующего вес собственного положения. Стройные ноги, бедра, округлые, чарующие мужской взгляд, ягодицы — все втянуто в облегающие кожаные черные брюки, от чего вся эта женская красота казалась, изваянной в мастерской скульптора, наделенного истинно божественным даром творения. Высокие каблуки туфель напрягал каждую мышцу, наливая их упругостью молодости и силой желания. Свободная, из мягкой и тонкой ткани блуза облегала плечи, ниспадала мягкими складками по ровной спине, ложилась на грудь, не скрывая тонкий дорогой узор кружева на бюстгальтере, и темноту сосков, проглядывающую сквозь витой узор и ткань блузы. Эта женщина, где бы не появлялась, покоряла все мужские сердца красотой, глубиной ума и молодостью. Она была несколько лет замужем за человеком, который был на четверть столетия ее старше, и эта, очень немалая, разница в возрасте, среди мужчин ее лет и немного, в рамках пристойного, старших вызывала чувство негодования — вполне уместное и справедливое: молодость должна принадлежать молодости, а люди, опять же мужчины, возраста ее бывшего супруга, испытывали в этом случае более богатый букет чувств: зависть, сожаление и радость то того, что, возможно, и они еще на многое способны, чтобы удержать в своей кладовой такую драгоценность. Женщины относились к этому односложно, просто "чисто по-женски": малышка устроилась вполне удачно, особенно сейчас, когда стала вдовой. Очень богатой вдовой. Это у нее был второй брак, а у ее покойного мужа, как ни странно — первый. Вместе они прожили девять лет, и мало кто знал о тех проблемах, которые были спутниками этих отношений, кроме одной, очевидной — не было детей. Это было не связано со здоровьем супругов. Анастасия Поднепряная просто не желала обзаводиться потомством, в одном интервью вполне откровенно объясняя это тем, что еще молода и хочет пожить для себя, в свое удовольствие, что и доказывала, проводя вечера и ночи в дорогих элитарных киевских клубах. За благопристойное поведение своей дочери Поднепряный был полностью спокоен. Анастасия была довольно серьезным человеком, или таковой слыла, и умной женщиной, чтобы бросать своими женскими слабостями тень на высокое положение отца. Политикой же Анастасия интересовалась меньше всего, предпочитая проблемы собственного, весьма значимого и значительного, бизнеса делам кулуарным и бестолковым, приносящим только одни неприятности, как считала она. Естественно, бизнес она унаследовала от покойного мужа, и вела дела весьма успешно.

Сидя в кабинете Президента, Переверзнев любовался красотой Анастасии. Но в отличие от остальных, принадлежащих к большей части мужского населения, в свои пятьдесят лет он не испытывал никаких уже знакомых чувств по поводу ее красоты и двадцатидевятилетнего возраста. В его сердце присутствовали только восхищение, граничащее с обожествлением, и тайное упоение — иногда у него пробегала шаловливая мысль о том, что было бы весьма неплохо заполучить такую женщину в свою холостяцкую постель, но в основном это было лишь восхищенное и безобидное созерцание…

Зайдя в кабинет к отцу, Анастасия не поспешила подойти к Поднепряному, а остановилась за спиной министра, положила руки ему на плечи, и начала ласково массировать их. Олег, сквозь тонкую ткань сорочки чувствовал приятную прохладу ее ладоней, и жар собственной кожи, который обжег его с ног до головы только от одной мысли, что именно сейчас он больше всего хотел быть с этой женщиной.

Она наклонилась к нему так низко, что локоны ее волос легли ему на плечи, окутав его густым ароматом сказочных и невиданных цветов.

— Доброе утро, Олег Игоревич.

— Доброе, Анастасия Святославовна, — он говорил, безуспешно стараясь вернуть голосу былые рабочие строгость и уверенность, а заодно — не встретиться взглядом с ее отцом, которого в эти минуты он совершенно не мог представить Президентом. Ему почему-то показалось, что он стал орудием в затянувшейся размолвке отца и дочери. Орудием с ее стороны. Отношения между отцами и детьми всегда были не менее сложными, чем между супругами… Но Переверзнев, из-за того, что никогда не имел детей, не обладал соответствующим опытом, чтобы, руководствуясь им, выйти из столь щекотливой ситуации. Собственная беспомощность вселяла растерянность. В такое состояние могут ввести только женщины.

Когда Переверзнев посмотрел, наконец, на Поднепряного, то увидел, что Президент сидит в прежней позе, подперев голову ладонями, и читает какой-то документ. На листке было не больше десяти строк, и они были прочитаны давно, и по тому, что сейчас Святослав Алексеевич углубился в чтение, можно было без особого труда догадаться, что таким способом он скрывает, или старается это сделать, собственное негодование.

— Папа, — обратилась Анастасия к отцу, обнимая Переверзнева за плечи и прижимаясь к его спине грудью, — ты мог бы меня предупредить, что у нас с утра будут такие гости, как Олег Игоревич. Он бы мне составил компанию в бассейне. Не правда ли, господин министр? Говорят, вы превосходный пловец?

— Это только слухи.

— Да? Я еще слышала о том, что вы галантный кавалер.

— А это только опыт, — поторопился сказать Переверзнев.

— Что ты хотела, Настя? — спросил Президент, по-прежнему не отрываясь от чтения.

— Да, — как бы спохватившись, произнесла она. — Я зашла попросить тебя, чтобы ты сегодня нашел время проводить меня в аэропорт.

— Куда в этот раз?

— Мадрид, — это было произнесено так, словно она еще не решила, куда желает лететь.

— На сколько?

— Рейс, кажется, в двадцать один час шестнадцать минут, и мне надо с тобой серьезно поговорить.

— Я спросил о том, на какой срок едешь?

Президент говорил, как и раньше, не отрывая глаз от чтения.

— Думаю, недели на три.

— Когда вернешься — поговорим. У меня сегодня нет времени. Тебя отвезет Анатолий. Он сегодня на смене в гараже. Извини, но ты нам мешаешь.

— Я поеду со своим шофером. Хотя… Может мне попросить Олега Игоревича отвезти меня в аэропорт?

— Сомневаюсь, что господин министр окажется полезен мне сегодня тем, что будет работать извозчиком моей дочери. У Олега Игоревича сегодня работы, как никогда.

Голос Поднепряного постоянно усиливался и под конец реплики звенел от раздражения.

Переверзнев поднялся и повернулся к женщине.

— Это правда, Анастасия Святославовна, — говорил он уже спокойно и свободно. — Люди на таких постах, как вашего отца и мой, не вправе свободно распоряжаться своим временем. Я сожалею, что не имею возможности помочь вам сегодня.

Но она не дослушала, вспыхнула и стремительно вышла из кабинета.

После её ухода Переверзнев почувствовал себя гораздо лучше: зацепив женское самолюбие, он вернул собственные равновесие, и, более-менее, душевный покой.

Он сел на место.

— Извините, Святослав Алексеевич, — покорно произнес он.

— За что извиняешься? — поднял лицо Президент. — Это мне надо извиняться за то, что проглядел в свое время с воспитанием, а не тебе. И попрошу, по-дружески: надумаешь жениться — постарайся меньше всего мечтать о такой женщине, как моя дочь. С ними одни хлопоты и неприятности.

— Мне так не показалось.

Поднепряный усмехнулся:

— Понимаю. Когда видишь такие ноги — не можешь думать более ни о чем, но, должен тебя огорчить, это только оружие, приманка.

— Спасибо за совет. Я обязательно приму его к сведению.

— Сухарь! — незлобиво бросил Президент и передразнил: — "Приму к сведению"… Ты вот что прими к сведению… Работу! Где сейчас этот автобус?

Настенные часы показывали одиннадцатый час. Бросив на них взгляд, министр быстро провел приблизительные расчеты и, посмотрев на карту, расстеленную на столе, ткнул пальцем в какую-то точку.

— Если не произошло ничего непредвиденного, автобус сейчас должен быть где-то в районе города Дубно. — Он достал мобильный телефон. — Я могу уточнить. Разрешите?

Вялым движением головы Президент позволил. Разговор с Оперативным отделом министерства занял минуту, и, пряча телефон, Переверзнев доложил:

— В данный момент угонщики находятся в городе Дубно. Автобус стоит возле рынка, в многолюдном месте: покупают воду, продукты, отпускают людей в туалет. Также доложили, что бандиты освободили девять человек из числа пассажиров автобуса: детей, женщин, стариков. Освобожденными уже занимаются следователи — уточняется информация о террористах.

— О террористах? — понижая голос, спросил Президент.

Министр заерзал в кресле. Он забылся: не надо было забывать о том, что в этом кабинете с самого начала совещания стало законом не называть бандитов террористами. Но отступать было уже некуда. Переверзнев же за этой завуалированностью видел нечто подобное аутизме, болезни, которая уводит человека от реалий, от ясного представления ситуации и трезвого расчета необходимых мер и поступков. Все следовало называть своими именами, чтобы избежать неуверенности, сомнений, которые в итоге могли привести к краху.

— Именно о них, Святослав Алексеевич.

— Вы по-прежнему настаиваете на штурме?

— Иного выхода не вижу. Если мы пойдем на уступки, Украину может захлестнуть волна терроризма. Всегда были эффективными в подобных случаях самые решительные меры. Это сведет на нет все подобные выходки экстремистов в будущем.

Президент тяжело вздохнул и устало закивал. Он уже слышал подобное в течение трех часов. Министр не желал уступать или идти на компромисс. О последнем он даже не думал, демонстрируя при этом завидное упрямство. Именно это качество министра — действовать уверенно, без сомнений и оглядки позволило сильно прижать преступность в стране. Поднепряному очень хотелось поставить на это качество еще раз, но сейчас у него не было той прежней уверенности, которой он руководствовался восемь месяцев назад, принимая на должность нового министра внутренних дел. Возможно, что ее не было оттого, что все последние часы, беседуя с Переверзневым, он машинально искал нового кандидата на министерское кресло. Поиск "предохранителя" мешал доверять старому, надежному и проверенному в деле.

— Где вы хотите организовать штурм? — спросил он, возвращаясь к делам насущным.

— Как я уже говорил, предлагаю бросить три мобильные группы спецназа "Беркут" в города: Ровно, Новоград-Волынский и Житомир — в местах, где террористы будут делать более продолжительные остановки. Будем пытаться вести переговоры, торговаться…

— Но зачем же в трех городах? И будет ли для этого достаточно опытных специалистов?

Этот вопрос не поставил в тупик Переверзнева, и по его лицу, слегка искажая черты, пробежала волна снисходительности. Ему всегда было трудно общаться с дилетантами.

— Совершенно неизвестно, где именно должен остановиться автобус, но он обязательно это сделает, и не один раз. Больше шансов на то, что это произойдет в Житомире, но не стоит исключать даже малейшую случайность. Киевский "Беркут", как самый профессиональный, будет выполнять корректирующие функции с местными подразделениями. Если в одном из намеченных в плане городов ситуация созреет до такой степени, что неизбежность штурма будет очевидной, в этом случае аэросредствами будут срочно переброшены туда остальные киевские "соколы".

— Почему террористы должны делать продолжительную остановку?

— Для этого много причин, господин Президент. Прежде всего они делают ставку на расстояние. Им нужен перед Киевом отдых, так как они прекрасно понимают, что в столице надо быть предельно внимательными и осторожными, тем более в Борисполе: в аэропорту операции по освобождению заложников отработаны спецназом до автоматизма. Террористов четверо, а это очень мало для тридцати пассажиров: один за рулем, а остальные постоянно следят за тем, чтобы пассажиры вели себя спокойно. Тем более в истории терроризма есть немало печальных для бандитов фактов, когда заложники освобождались самостоятельно, оказывая преступникам достойное сопротивление, а тридцать оставшихся пассажиров, людей, которые находятся на грани нервного срыва — это маленькая, но опасная армия… Разъяренную толпу невозможно остановить и пулеметами. Она сметает все на своем пути. Поэтому они должны остановиться и отдохнуть.

— Как же они будут отдыхать, когда эти же самые пассажиры…

— Во-первых, пассажирам тоже нужен отдых. Во-вторых, эта проблема обычно решается террористами с помощью минирования, — перебил Президента министр. — Отдыхать на ходу — очень опасно.

— Как это делается?

— Что — минирование?..

— Да.

— Разными способами, — ответил Переверзнев, у которого не было ни времени, ни настроения читать лекции. — Часто это зависит от того, как оснащены террористы, а также от их целей и фантазии. Реже — от профессионализма.

— Террорист-профессионал — интересно.

— На земном шаре есть немало людей, которые зарабатывают себе таким способом немалое состояние. — Министру стоило немалых усилий, чтобы сдерживать собственное раздражение. Он ждал, когда ему зададут главный вопрос. Можно было и самому сразу и давно перейти к этому главному, но тогда последние три часа уговоров — не иначе, окажутся потраченными впустую: Президент снова скатится в яму нерешительности, а выволакивать его оттуда означало — тратить впустую время.

— Через сколько времени автобус может прибыть в Ровно? — спросил Поднепряный. Он сам страшно устал за эти часы и сейчас больше всего мечтал упасть в бассейн, а потом — в кровать, и спать долго и без снов. В последнее время проблемы различного характера брали его приступами, а с сегодняшнего утра буквально ополчились на него. Он ждал, когда министр закончит расчеты, позволяя себе вернуться к мечтам о бассейне с морской водой.

— Если в дороге не предвидится новых сюрпризов, тогда получается, что автобус с заложниками прибудет в город Ровно, — Переверзнев еще раз сделал паузу, проверяя вычисления. — Будет в Ровно не раньше, чем через час?

— А в Новограде-Волынском?

— Через четыре часа, или, самое большее — через шесть, господин Президент.

Теперь было главным не показывать собственное нетерпение и готовое вот-вот вырваться, ликование: Поднепряный должен был задать главный вопрос, но после ответа министра в кабинет неслышно пожаловала тишина, словно нарочно сделавшая тиканье настенных часов оглушительным, демонстрируя, насколько дорога каждая уходящая минута.

— Как быстро могут быть твои люди в Новограде-Волынском?

— Максимум через тридцать минут.

Президент встал и медленно прошелся вдоль окон, смотря себе под ноги. Он вновь и вновь возвращался к поиску решения проблемы с угонщиками, но в своих поисках скатывался до подбора кандидата на освободившийся министерский пост. Новый министр МВД должен был также устроить и Совет. После этого случая с автобусом компромисс с народными избранниками будет найти трудно, а их ставленника принимать в Кабинет — как показывала история, — означало разрушить стабильность на первых этажах исполнительной власти: ставленники ВР обладали характерной чертой — привносили в дела рабочие и обязательные изрядную дозу политики; любой политический шторм, всколыхнувший Раду эхом отзывался и в том месте, где сидел на своем посту депутатский "протеже", и тогда было уже не до работы, а до поставок литрами успокаивающих средств. Пока такого человека, который мог в полной мере устроить и главу государства и народных депутатов, у Президента не было. Был только Переверзнев, но уже настораживали волнения в Раде, усиленные последними событиями, угоном, и отчасти Президент сочувствовал своему министру из-за того, что тому предстояло через час предстать перед депутатской комиссией с отчетом.

— Олег, сколько лет ты прослужил в разведке?

Крупный пот выступил на лбу министра. Не к добру был это было, когда Президент начинал интересоваться "личными делами" своих министров, а тем более, как у Переверзнева, его "периодом разведывательной деятельности", в котором изобиловали "подводные камни", о которых не хотелось вспоминать. Прошлое, несмотря на все труды и старания Олега, пожаловало вновь, но теперь в лице Президента. Кто представил ему такую информацию? Кто постепенно снимает все покровы с его тайн? Кем был этот могущественный, умный и проницательный враг? В ответ же только глухое, упрямое молчание неопределенности, лишь сипящее дыхание страха в затылок, которые Переверзнев чувствовал, как реальные.

— Больше двадцати лет, господин Президент.

— Тогда ты, как никто другой, должен понимать всю меру ответственности за свои решения. Действуй.

Когда министр вставал из кресла, он почувствовал предательскую дрожь в коленях. Вопросом о службе в разведке Президент лишил его уверенности, без которой он уже сам мало верил в успех своих действий.

Они коротко попрощались, и Переверзнев, стараясь ничем не выдать своего смятения, покинул кабинет, а затем и дачу. На подъездной площадке он заметил автомобиль министра Обороны. Горачук, без кителя, сидел в опустевшей беседке с закрытыми глазами, лицом, ловил теплую ласку солнечных лучей, пробивающихся сквозь свежую и нежную листву деревьев. Переверзнев подошел к нему. Присутствие "войсковика" вновь вернуло его к неприятным размышлениям о том, что в самый ответственный момент его могли заменить этим генералом. Этот факт еще в большей мере лишал его уверенности.

— О чем размышляем, Всеволод Сергеевич? — спросил Переверзнев, опускаясь возле генерала на деревянную лавку.

Горачук даже не открыл глаза, продолжая наслаждаться солнечной ванной.

— О том, что мало времени, Олеженька… Сижу, жду тебя, а минутки убегают. У меня есть предложение, но прежде хочу предупредить: это моя личная инициатива.

— Спасибо за предупреждение. Я был бы сейчас рад любому толковому совету, а тут — предложение…

Генерал открыл глаза и часто заморгал, помогая им привыкнуть к свету.

— Ты знаешь, что мой спецназ хорошо умеет разбираться в подобных проблемах — я говорю о террористах…

— Я понял, — насторожился Переверзнев.

— Так вот что я предлагаю… Мои ребятки мхом порастают без настоящего дела. Может, согласишься взять их в самолет с подсадкой — мешать не будут, а помогут толково. Ты мне с самого начала очень нравился, и я не хочу дать твоим недругам никакого шанса. Это игра, Олег, у тебя же, не обессудь, в таких играх пока маловато опыта, а я за свой век выиграл массу подобных партий.

— Где твой спецназ? — уже бодро спросил Переверзнев.

Он быстро разобрался в ситуации. В то, что Горачук испытывал к нему симпатии, не верил, больше из — за того, что никогда не придавал никакого значения словам, следуя собственному правилу: не доверять никому. Больше верил в то, что "войсковик" был неглупым человеком, которому меньше всего хотелось, чтобы кто-то стал копаться в его прошлом, а Переверзнев мог оказаться именно этим "кто-то". И, кроме этого, такой союз вселял потерянную надежду на успех.

— В Борисполе, с твоими ребятами, у самолета хвалятся своими победами друг перед другом. Чем же они еще могут заниматься?

— Нескромно, — с улыбкой ответил Переверзнев. — Кому будут подчиняться?

— Разумеется, твоим людям, но попрошу оставить за ними право голоса — они толковые, дурного не предложат.

— Хорошо, я согласен.

— Тогда по машинам! — довольно хлопнул себя по ляжкам Горачук. — У меня телефон в автомобиле.

Первой из Конча-Заспы выехала машина министра МВД, следом за ней, словно привязанная невидимой нитью, ехал машина "войсковика". Не успели они проехать и пяти километров, как в Борисполе уже выруливал на взлетную полосу самолет, везя в своем просторном грузовом салоне два отряда спецназовцев. Из-за него были отсрочены взлеты двух пассажирских авиалайнеров, принадлежащих иностранным авиакомпаниям. Их служащие уже готовили, как это заведено в деловом мире, претензии в арбитражные суды, хлопоча о возмещении немалых убытков…

Уже у самого выезда на Столичное шоссе Переверзнев увидел машину главы СБУ. Автомобиль стоял у обочины с открытым капотом, под которым возился, стараясь устранить неисправность, водитель. Рядом с ним, без пиджака и галстука, в ослепительно-белой рубашке стоял Нечет.

— Останови, — приказал Переверзнев своему водителю.

Мимо, просигналив на прощание, промчался автомобиль министра ВС.

— Пойди, посмотри, может чем сможешь помочь.

Водитель пошел выполнять распоряжение своего патрона, вслед за ним вышел и он сам.

— Что случилось, Виталий?

Нечет развел руками:

— Все проблемы в технике. Мне очень нравится эта марка автомобилей, как одна из самых престижных и качественных, но чем дороже автомобиль, тем больше у него шансов подвести своего владельца в самый неподходящий момент…

— "Закон подлости"?

— Примерно. Олег, я вызвал машину, но, боюсь, что она окажется здесь через час, не раньше. Мне надо срочно в свой офис. Поступила кое-какая информация о террористах.

— Да?

— Да. Подбросишь, а я тебе по-кумовски подкину то, что накопали для меня.

— Торгуешься?

— Почему бы и нет? — усмехнулся Нечет. — Так сказать, услуга за услугу.

— Тогда едем.

На зов водитель прибежал сразу. Заводя автомобиль и трогая его с места, он сказал:

— Серьезные проблемы. Не уверен, но, кажется, вышел из строя сам двигатель.

Глава СБУ недовольно скривил губы.

— У тебя, кажется, "сааб"? — спросил он Переверзнева. — Вот тоже думаю пересесть с "мерседесовских" колес на "саабовские". Хорошо работает?

— В течении трех лет без единой серьезной поломки, — ответил водитель, включая музыку в салоне. — Хорошая машина, хотя, мне, если честно, больше немецкая техника по душе…

Он говорил, а тем временем между водительским отсеком и пассажирским салоном вырастала стеклянная перегородка. Поднял её Нечет. Переверзнев же мысленно удивился тому, как просто освоился его коллега в новом месте.

— У тебя есть сигареты?

— В баре, — сказал министр, намеренно не демонстрируя гостеприимства, чтобы посмотреть, как быстро Нечет справиться и с этой задачей. Пассажир не стал ждать угощения — сам нашел сигареты и включил кондиционер, проделав все с такой уверенностью, словно этот автомобиль принадлежал ему. Это зацепило самолюбие Переверзнева, который любил атрибуты власти, такие как, например, служебный автомобиль, принимая их, как обязательные отличительные знаки, которые заслужил в нелегкой борьбе за вершины власти.

Нечет жадно вдохнул дым.

— Я знаю, что это недостатки человека, — говорил он, рассматривая сигарету, — и предпочитаю их не демонстрировать.

— Заботишься о мнении окружающих о себе? — не сдержался, чтобы не съязвить министр.

— Неужели "Серому кардиналу" важно чье-то мнение?

Эти слова прозвучали для Переверзнева нескромным заявлением.

— Пожалуй, нет, — был его ответ.

— О чем договорились с "Шах и матом"? — спросил Нечет, всматриваясь в спутника таким ледяным взглядом, что Переверзневу стало от этого неуютно. Он сделал для себя открытие: у Нечета были неживые глаза… Черные, холодные и почти неподвижные. Когда он в задумчивости всматривался куда-нибудь, его глаза теряли тот блеск, который присущ живым человеческим глазам. Это было неприятно наблюдать, а тем более на себе ощущать эти две сосущие душу бездонные ночи, зовущие в пугающую безызвестность, вечность.

Министр пошевелился, протянул руку к бару, доставая банку с пивом, чтобы сбросить с себя вязкое оцепенение, которое сковывало тело ледяными тисками взгляда Нечета.

— Неужели "Серый кардинал" еще об этом не знает? — вновь было трудно сдержаться, чтобы не уколоть, подсознательно отомстить за эти жуткие секунды неуютности, доставленные ледяным взглядом. Он заметил, как слабо улыбнулся Нечет, словно хороший стрелок, который после выстрела, не видя из-за большого расстояния мишени, улыбается собственной уверенности, что она поражена. — Хотя, незачем ерничать… Решили готовить штурм.

— Долго сомневался Президент?

В ответ Переверзнев устало улыбнулся.

— Почти три часа. Я его понимаю. Не каждый день у нас по дорогам разъезжают автобусы с террористами, тем более, накануне раунда переговоров в Европе.

— Это может сильно осложнить внешнеполитические отношения, — согласился Нечет и предложил: — Может, моя помощь нужна? Освобождать заложников умеют не только в МВД и армии.

Это тоже насторожило Переверзнева: пожалуй, он слишком рано позволил себе язвить по поводу самохвального выражения "Серый кардинал". Нечет стоил нескольких кардиналов, если уже знал о договоренности двух министров.

В этот раз удалось без проблем справиться с эмоциями. Генералу оставалось сделать вид, что он не понял столь прозрачного намека.

— Мне, Виталий, помощь нужна, прежде всего, в получении всей необходимой информации. Я не хочу сказать, что мои люди не справятся, но… Сам понимаешь, что полученная из разных источников информация об одном событии дает объективное представление о том, что произошло на самом деле. Сейчас самым важным для меня является то, что мне как можно больше надо знать об угонщиках, но я не имею о них ни строчки, ни полслова: кто они такие, откуда, какие цели преследуют?..

— Это одна из заповедей разведчика, — отвлеченно произнес Нечет.

— Что? — не понял его Переверзнев.

— Ничего серьезного. — Его собеседник вдумчиво затушил окурок в пепельнице. — Пока мой водитель пытался разобраться в причине поломки, я поговорил с одним очень интересным человеком. Старый дед. Неизвестно, кем и чем он был в прошлом, но сейчас он травник, ходит по лесам и болотам в поисках травы. Не простой травы, а особой. О траве чамхе ничего не слышал?

— Нет, — поспешил ответить Переверзнев, которого столь резкий переход на другую тему, о каком-то деде-шатуне и траве чамхе, сильно озадачил. Он не верил, что Нечет был из тех, кто способен вдруг абстрагироваться от чего-то полностью. Как раз все наоборот: у таких личностей, как глава СБУ, любое слово было важным, и имело вес. Необходимо было изрядно морщить лоб, чтобы вникнуть в смысл сказанного. — Я дитя города, и всю свою жизнь предпочитал общаться с природой не больше двух дней в месяц, в компании друзей, у костра или мангала. Этого всегда было достаточно.

— Да, я согласен с тобой. Мы не выбираем жизнь, а только строим ее. Мне этот старик несколько ближе и понятнее: мой дед в свое время был известным травником…

— Фитотерапевтом, — добавил Переверзнев, на что его спутник слабо поморщился.

— И я немного знаком со свойствами этой травы. Раньше, в прошлые века, о ней говорили, как о дурман-траве, знали её как траву сому, или хому. Она обладает достаточно сильным наркотическим свойством. Нет, ты не подумай, ни этот дед, ни мой — не наркоманы. Собирать эту траву — особое искусство, особая наука. Сейчас по весне ищут ее, помечают, а в конце лета собирают, когда она набирается полной силы. Знаешь, почему так поступают? Ее можно отличить от другой травы только весной, как раз в эту самую пору, а через несколько дней она будет выглядеть, как обыкновенный пырей, сорняк.

— Зачем же нужна эта трава?

— Для разных нужд. Когда-то ее употребляли ведуны, чтобы заглянуть в будущее человека. Бабки-повитухи давали роженицам. Лекари — людям, которые переживают сильный стресс, а также больным, раненым… Многим она помогла, но немногим уже поможет. Только из-за того, что разные источники дают разную информацию: заслуживающие доверия ботаники, доктора наук, доценты ее категорично отрицают; новоявленные знахари-колдуны, никогда ее не видев и не держав в руках, приписывают ее свойства любому пучку растительности, который есть у них; старики-травники же потихоньку ее собирают и помалкивают.

Он замолчал, рассматривая неспокойную реку за окном.

Переверзнев пожал плечами. Он ничего не понял из сказанного. Может быть из-за утреннего раунда на президентской даче он не был более настроен воспринимать "эзопов язык", хотя подозревал, что таковой здесь присутствует.

— По мне, пусть эта чудо-травка растет себе потихоньку и не заявляет о себе громко. Департаменту министерства по борьбе с наркотиками и с традиционной марихуаной полно хлопот, а тут еще и остальная гадость вроде крэка, героина и экстези. Настоящее положение вещей по отношению к вашей соме, меня вполне устраивает, как, уверен, и весь мир.

Нечет рассмеялся.

— Когда ты так говоришь, в тебе трудно не узнать министра внутренних дел. Но трава сома[16], или хома, хоть и близка по свойствам к чамхе, здесь не растет.

— Уже легче.

— Чамха для наркомафии не представляет никакого интереса.

— Это почему же?

— Она не вырабатывает в организме зависимости, не калечит и не убивает его. Но для медицины…

Переверзнев растянул в улыбке губы:

— Поговорите об этом с министром Здравоохранения. Возможно, что услышав об этой траве из уст главы СБУ, он избавится от скептицизма по отношению к ней.

— Может быть, — сквозь смех произнес Нечет. Смеялся он открыто, и совсем по-детски запрокидывая голову, такой откровенностью заставляя зрителя усомниться в том, что смеются именно над сказанным. Переверзнев понял, почувствовал, что его спутник смеялся над другим — может как раз над тем, чего не понял в рассказе о чамхе и старике министр. Слишком откровенным, демонстративным было это веселье, а в избыток чувств, как и в недостаток их, Переверзнев не верил.

Смех прекратился через несколько секунд.

— Что касается информации о террористах, Олег Игоревич, — серьезным тоном произнес Нечет, — ты ее получишь сразу после того, как она окажется у меня на столе. Наши ведомства раньше не отличались тем, что тянули одеяло каждый на себя, и я не вижу поводов, чтобы начать эту деструктивную возню именно сейчас — все-таки одно дело делаем. Надеюсь, что ты ответишь мне взаимностью, когда мне понадобится подобная помощь.

Переверзнев был вновь облит чернотой вечности из его глаз.

— Можешь не сомневаться, — по-доброму пообещал он, ежась под этим взглядом, который словно высасывал душу. Отвлечься помог телефонный звонок.

— Переверзнев, — низким голосом, в своей манере, ответил министр, и через несколько секунд побледнел и положил трубку, тихо добавив: — Господа, свидание разрешено, мать вашу…

— Что случилось? — обеспокоился Нечет.

Олег долго не отвечал, массируя, изучая пальцами побагровевший шрам на виске.

— Несколько минут назад погиб сотрудник министерства. Мой давнишний друг. Вместе с ним мы немало пережили в жизни. Его сбила машина. Спешил на работу.

У него было странное имя — Каим. Раньше, в молодые годы, и даже в зрелые, он стеснялся его, предпочитая представляться женщинам Николаем, находя в этих именах известное только ему созвучие. И лишь когда старость пожаловала в его дни, он понял глупость прошлых своих лет, в течение которых он стеснялся не какого-то пустого звука, а самого себя. Он не был из тех, кто жил законом: не жалей о прошлом, не загадывай на будущее, и живи только настоящим. С настоящим же было проще простого — жить никто не заставлял, просто жилось, и надо было только заботиться о том, чтобы очередной день не был прожит без пользы. С будущим тоже никаких сложностей не возникало: это в двадцать лет, в тридцать, сорок можно было мечтать о чем-то или ком-то, а в восемьдесят четыре оставалось надеяться на то, что если завтрашний день окажется последним, пусть он тогда принесет смерть легкую и спокойную, лучше всего во сне. Тяжелым же грузом было прошлое. О многом из него сожалел дед Каим. Подведя итоги прожитым годам, он с горечью осознал, что почти восемь с половиной десятков лет оказались временем практически сплошных потерь. Он никогда не надеялся на то, что сможет приобрести или достичь чего-то значимого или выдающегося, наоборот, всегда жил малым и реальным, но судьба умудрилась забирать из всего приобретенного большую часть.

Сейчас, сидя на поваленном стволе дерева и куря чужие дорогие сигареты, он сожалел о том, что в своё время не запомнил слова отца, не вникал в их суть. Отец учил мудрости и науке знахаря-травника. Он был славен и уважаем своим умением. Сейчас это было и у Каима, но не такое, как у отца, к которому сходился едва ли не весь Киев. Каим же предпочитал винить себя в собственной прошлой нерадивости больше, чем настоящий, стремительный прогресс: новые чудо-препараты — это хорошо, но то, что он не мог отыскать чамху даже сейчас, в мае, — это уже никуда не годилось. Прогресс прогрессом, а он никогда не сможет заменить чамху своим жутко универсальным синтезом. Отец, как помнил Каим, мог отыскать эту траву и в июле, зная около тридцати примет, из них же Каим мог запомнить только три-четыре. Еще хуже было то, что и эти скудные знания некому было передать. Дети, внуки на уговоры отвечали унизительными снисходительными улыбками, а правнука, смышленого паренька, лес если и интересовал, то только как полигон для головокружительной езды на горном велосипеде "команч". Крохам знаний, которые имелись в голове старика, суждено было кануть в вечность, и никто уже не узнает правды о настоящей силе земли, которая таилась во всем растущем и живущем, и надо было знать ключи, которыми она открывалась и которым покорялась. Мало было эту силу добыть, её надо было еще уметь применять — не во вред, а на пользу.

В этом сосновом леске, в Конча-Заспе, в прошлом году Каиму удалось насобирать несколько хороших пучков чамхи, но в этом он не нашел ни одного, хотя сам бережно рассыпал зерна. Прошлым летом здесь случился пожар.

Он оставил свою корзинку в лесу, как раз в том месте, где в прошлом собрал богатый урожай, а затем посеял чамху. Это была полянка, теперь черная, "возглавляемая" обгорелым пнем.

Оказавшись на пожарище, Каим вообще упал духом, и, чтобы хоть как-то поднять себе настроение, оставил в лесу корзину, а сам вышел на дорогу — просить сигарет. Курение осталось единственной слабостью в жизни деда, и он, экономя пенсию, пускался на простые хитрости: прятал свои, а сам выпрашивал чужие. Отказывали редко. На этой же дороге, которая, как знал дед, вела к загородным резиденциям людей правительственных, или просто очень богатых, можно было разжиться табаком дорогим и ароматным.

Ему повезло. На обочине он приметил черную машину с открытым капотом и поспешил к ней как мог быстро на своих иссушенных летами и дорогами ногах. Сигареты дали, а заодно потешили стариковскую слабость к разговорам. Это был молодой человек… Каим не стеснялся говорить, что на своем веку пережил достаточно, чтобы сейчас разбираться в людях. Его собеседник годился ему по возрасту во внуки, но поражал своими взглядами на жизнь: рассуждал глубоко, понимая любую проблему, видел окружающее до такой глубины, словно был его творцом — такое сравнение пришло в голову Каиму, когда он, словно очарованный, затаив дыхание, слушал своего случайного нового знакомого. Он хорошо знал о траве чамхе, обрадовался тому, что дед занимается ее сбором и приготовлением из нее лекарства, и Каиму показалось, что этот молодой человек знает об этой траве больше, чем он, но расспрашивать не решился. Хотя он и видел перед собой человека очень мудрого, искушенного жизнью и властью, но все-таки молодого, а стариковская гордость не позволяла принять учение от молодого учителя: не должно яйцо курицу учить на насест взбираться.

Еще дед запомнил его глаза. Именно они выдавали внутреннюю силу мудрости, которая была в этом человеке. Взгляд пронзительный и неподвижный, не рыскающий, а рассматривающий, всматривающийся в человеческие слабости, красоту природы, ее тайны, проникающий, как горячий нож в масло, в недостижимые глубины человеческого сознания. Абсолютная чернота зрачков дышала вечной и бескрайней ночью, холодной и неуютной, но какой-то, как чувствовал Каим, для всех обязательной и неотвратимой. Его глаза были, как смерть… Они очаровывали и притягивали покоем, который можно обрести только с безграничной мудростью.

Теперь этот человек уехал на другой машине, оставив свою с водителем на дороге, и дед сидел и курил, наблюдая за тем, как шофер возится под открытым капотом, заодно вспоминая недавний разговор, его фрагменты:

— И давно ты, Каим, этим промыслом занят?

— Почти четверть века. Сразу после выхода на пенсию стал по лесам бродить.

— Это не оттого, что этим твои дед и отец занимались?

— Хотелось бы так думать, сынок, но проблема в том, что в мои годы перестаешь быть кому-то нужным, кроме себя. Шагаю по тропинкам, а чтобы руки с головой не отсохли от безделья, нахожу им работу. Отец хорошо учил, а я плохо учился. Облазил за четыре дня этот соснячок вдоль и поперек, но не нашел ни единого стебля.

— Тебя утомило одиночество? — Это прозвучало, как утверждение, а не как обыкновенное любопытство.

— Одиночество? Какое? У меня их несколько. И от каждого бегу, но попадаю в новое. Ищешь людей, языка с ними, а они какие-то… как мертвые, старее меня, что ли.

— Пустые.

— Что?

— Пустые, дед, говорю. Познают только необходимое, материальное, и привязываются к нему.

— Вон ты куда! А по мне, так похож на банкира, которому не о людях надо мысли связывать, а о барышах. Я же не вижу ничего плохого в том, что люди радеют о насущном. Есть, конечно, некоторые без чувства меры, но что в этом мире существует без излишества?..

— Радеют о насущном? Только оттого, что это дает уверенность и достаток?

— Смотри какой! Слова прямо изо рта вытянул… Да, милок, именно из-за этого. С достатком можно устроить не только свою жизнь, но и своих детей, внуков. На голом песке цветущее дерево не вырастет. Я на своем веку хорошо потрудился, а теперь смотрю, как с этих трудов внуки, и уже правнуки, как крепкие дубки, поднимаются. Не знаю, что из них получится, мне же, по-стариковски, остается надеяться только на лучшее.

— У тебя же есть чамха. С ее помощью можешь узнать будущее любого человека.

— Да, я знаю. Отец мне об этом рассказывал. Правду сказать, искус очень велик, но я знаю, что никогда не пойду на это ни для других, ни для себя. Любопытство — это тоже труд, приятный, но труд, а он не должен быть напрасным. Какой толк в том, что узнаешь о том, что произойдет завтра, но ничего не сможешь изменить.

— Покорность судьбе.

— Резко ты судишь, сынок. Нет, я не об этом думаю.

— Или просто желание жить.

— Вот тут-то ты прав. Снова мои слова украл. Что может быть прекраснее жизни?

— И что может быть ужаснее ее?..

— Тоже жизнь.

— Прекраснее жизни может быть только вечность.

— Точнее — вечная тоска. Нет, это не по мне.

— Но ты же уже стар!

— На смерть намекаешь. Не бойся — я не обижусь. Вообще-то, я собираюсь еще немного покоптить это небо, а там лучше пекло — лишь бы чем-нибудь заниматься, а не загибаться от скуки. С чертями, думаю, будет веселее. Почему-то твоя вечность представляется мне одиночеством, а это, сынок, как я понял в этой жизни, такое добро, которого везде достаточно. Смерти я не боюсь, можешь на нее намекать сколько угодно.

— Все заканчивается, чтобы начаться. Я говорил об этой вечности, старик.

— Все заканчивается, чтобы начаться, — по памяти повторил слова Каим. — Хорошо сказал.

Он поплевал на окурок, подержал его на ладони, чтобы полностью пропитался слюной, чтобы угасли все жаринки, потом носком ботинка ковырнул в земле лунку и закопал окурок. Чамха обязательно должна была вырасти, не в этом году, так в следующем, а пожар мог уничтожить все полностью, на века.

За спиной деда раздался короткий, громкий и звонкий скрипучий звук, словно кто-то забавлялся огромным надувным резиновым шаром, сжимая пальцами его резину. В спину ударило сильным печным жаром. Каим обернулся и увидел в нескольких шагах от себя своего недавнего знакомого, который стоял, поправляя на себе одежду.

— Я думал, сынок, что ты уехал. — Каим почему-то не решился сказать правды.

Человек пригладил смоляные послушные волосы и улыбнулся:

— Не все в жизни, дед, бывает так, как мы хотим.

— Это верно.

— А ты бы не сидел, а ступал чамху собирать. Скоро полдень, и солнце сделает ее вялой и малопригодной.

— Где ее собирать? — усмехнулся старик.

— Поискать надо. — Человек пошел к машине, которая к этому времени не только была уже починена, но и стояла заведенная, развернувшись, чтобы ехать в сторону дач.

— Да, разве ее собирают в мае? — возмутился Каим, немного отстраняясь, когда человек прошел мимо него — трескучий жар, шедший от него, опалил, иссушил кожу на лице и руках.

— Собирают, — не останавливаясь и не оборачиваясь произнес человек. — Вспомни, что говорил отец.

— Что ты можешь знать о том, что говорил мой отец, если этого не помню я? — уже с сожалением произнес Каим, смотря вслед уезжающей машине. — Что ты можешь знать, человек добрый?..

Он потер руки и лицо. Кожа слегка саднила, но было приятно, когда слабых ожогов касался свежий и прохладный ветерок. В этом бризе старик вдруг уловил горько-сладкие нотки запаха дыма, поднялся с бревна, осмотрелся: от леса к дороге бежала дымная пунктирная линия. Седые паутинки дыма лениво поднимались над молодой травой и таяли в воздухе. Линия пробегала мимо того места, где стоял старик.

Он спохватился, и, начиная от дороги, побежал в лес, на ходу затаптывая малейший вьюнок дыма. Линия не была сплошной, а пунктирной, и каждый ее штрих представлял собой пятно сожженной травы, либо тлеющих опавших сосновых иголок. Пятна очень напоминали след человеческой ноги, отпечаток подошвы обуви, но Каим не замечал этого, и продолжал бежать по линии в лес, затаптывая каждую попытку огня разгореться из искры в пламя. Постепенно он оказался на той полянке, где оставил свою корзину, и попав на нее, оторопел от увиденного и грузно, совершенно и сразу обессилев, опустился на землю.

Он вспомнил слова отца.

Корзинка была на месте. Там же, возле обгорелого пня, там где ее оставили, но саму поляну невозможно было узнать. Черного гарного пятна больше не было, вместо него, блестя тонкой зеленью сочных зрелых листьев, колыхалась на слабом ветру чамха. Вся поляна была ею укрыта, как ковром. Не веря собственным глазам, Каим сорвал лист и сунул его в рот. Сладко-горьковатый вкус не оставлял сомнений.

Старик стал смеяться, а потом заплакал.

Несколько последних дней он жил плохими предчувствиями. Это было ощущение какой-то страшной и неотвратимой беды, которая должна была приключиться именно с ним. За годы работы в разведке он привык не ценить собственную жизнь. Дело было всегда главным и важным — в разведке именно оно стоило гораздо дороже всех жизней. Кляко Степан Федорович никогда никому не говорил, что был человеком, который в жизни руководствуется предчувствиями. Если бы это стало известно — он бы не служил более двадцати лет в разведке, и не сделал настоящую карьеру, став начальником Оперативного отдела Министерства внутренних дел: традиционно считалось, что такой деятельностью, разведкой и оперативной работой, могли заниматься люди логического склада мышления. Но что логического было в предчувствиях? Только чувства, а это — никакой логики. Но именно они позволили ему жить — дышать воздухом, ходить по земле, смотреть на мир, когда несколько раз нелегкая судьба ставила его край могилы. Раньше он пытался найти причину, объяснить свои предчувствия, но только наталкивался на частокол вопросов, на которые простой смертный не мог найти ответов. Скоро пришел к здравому выводу: живи с тем, что есть, и извлекай их него максимальную пользу.

Степан Федорович, благодаря собственной интуиции, был и слыл человеком решительным, но осторожным, который доводит дело до конца, но предпочитает добиваться решения своими путями, не руководствуясь ни предписаниями, ни инструкциями, и ничем либо подобным, которое, как он считал, выдумано теми людьми, которые только и умеют делать, что писать различные указания. Такая своенравность подчиненного некоторое время была не в чести у начальства, особенно во время службы в разведке. Но оно же скоро оставило его в покое, когда заметило, что эта своенравность на самом деле является конструктивностью, постоянным поиском новых способов решения проблем. Оно же ему предложило пойти работать аналитиком в СБУ. Кляко с благодарностью отказался. Сидение в кабинете было не для него. Тогда же, старый друг, сослуживец, такой же бывший разведчик, неожиданно получивший министерский пост, и предложил ему возглавить Оперативный отдел.

Работа в Оперативном, в принципе, была бы тем же самым "сидением в кабинете", если бы министром был бы кто-то другой, а не Переверзнев, которого также не удовлетворяли традиционные способы работы. По договоренности, о которой не знал более никто, кроме Кляко и самого министра, Степан Федорович должен был не только возглавлять отдел, но и создать собственную сеть осведомителей, которые бы поставляли необходимую информацию самому министру. По сути, это была прежняя работа в разведке: больше знаешь — знаешь, как надо поступать в той или иной ситуации. Владеющий максимумом информации — владеет миром. Кляко согласился сразу, и примерно через четыре месяца Переверзнев получал необходимые для работы сведения. В сети осведомителей работали как настоящие работники МВД, так и бывшие разведчики, которые, будучи в отставке, не у дел, с удовольствием работали во благо государству и общественному покою, а также те, которые за возможность не отвечать по закону за свои преступления, соглашались работать сексотами. Как-то само собой получилось, что они же стали не только добывать важную информацию, но и заниматься самой оперативной деятельностью.

Все дело было в законодательстве… В его несовершенстве — так думал Кляко. Преступный мир был силен, как это ни странно, демократическими принципами. Бандита мало было арестовать, надо было еще доказать его виновность, что было, против армии хорошо оплачиваемых адвокатов и "своих людей" на различных этажах власти, очень и очень непросто. Задержанный, совершивший преступление, мог быть освобожден "за недостаточностью улик", или попросту по "звонку сверху". Соотношение совершенных преступлений и доказанных (когда преступник получал заслуженное) было в пользу первых — примерно пять к одному. Вот тогда-то сеть, созданная Кляко, и оказалась кстати. Достаточно было получить сведения о совершении преступления или о намерении его совершить, чтобы наказать преступника, либо предупредить злодеяние. Физическое уничтожение применялось очень редко и как крайняя мера, в большинстве же случаев требуемого результата добивались вполне мирными мерами — подставкой, фабрикацией доказательств еще до задержания подозреваемого. Именно это позволило сильно прижать преступность в стране. Оставалась, так называемая, фоновая — локальные правонарушения: грабежи, насилия, угоны и тому подобное. Но организованный криминалитет переживал при новом министре далеко не лучшие времена.

Сеть, созданная Кляко, была особенной, и если бы можно было расчертить ее схему на бумаге, прежде всего бы поразило то, что в ней было много дублирующих подразделений. Она бы выдала суть ее создателей: не доверяй, а проверяй, а проверив — не доверяй еще больше. Об одном и том же событии информация поступала от различных источников, которые не знали о существовании друг друга. Это позволяло избавляться от халтуры и намеренного искажения фактов, и самое главное — давало объективную информацию, что позволяло совершать меньше ошибок.

С самого начала Степан Федорович решил, что конечной инстанцией Сети будет не министерство — уж слишком было оно на виду, и создал в Киеве, в неприметных квартирах, самые настоящие Оперативные отделы. Как и во всей Сети, они дублировали друг друга, не подозревая об этом. Это были оснащенные по последнему слову техники центры. Денег для этого не жалели, тем более, что тратили не свои, а "добровольные взносы" "авторитетов" преступного мира. Чтобы не вызывать подозрений, центрами управляли семейные пары — с виду обыкновенные пенсионеры, простые люди. Это тоже было идеей Кляко.

Иногда, размышляя о своем детище, Степан Федорович довольно улыбался. Сеть была самым большим и значимым творением в его жизни. И если бы кто-то узнал, что существует МВД № 2, он бы не поверил в это. На том все и строилось. Его создателю не нужна была слава, признание, а только работа. Кляко же умел и любил работать.

Этим утром он получил звонок из одного из таких Центров: просили приехать — была получена важная информация по Львовскому региону. Подтверждая приоритет полученной информации, оперативник дважды назвал слово "Столица". Это было условным кодом, означающим, что сообщение не будут передавать с помощью технических средств, и требуется прибыть в Центр, чтобы самолично ознакомиться с нею. "Столица" — код опасности, осторожности, первостепенной важности. С начала создания Сети он звучал впервые…

Степан Федорович решил немного опоздать на работу в министерство, и поспешил, не завтракая и не прощаясь с женой, в гараж к своей машине, и уже сидя в ней, мчал в Троещину, туда, где находился необходимый ему Центр.

За рулем он прокручивал в памяти телефонный разговор, чтобы полностью исключить опасность того, на случай если его телефон прослушивался, что никто ничего не заподозрил…

— Да.

"Доброе утро, вы не могли бы позвать к телефону Степана Федоровича?"

— Я вас слушаю.

"Степан?.. А я тебя не узнал!"..

— Дима?

"Да? Получается, что ты будешь богатым, а я нет".

— Не болтай ерунды, Дима. Ты где, черт, пропадал столько лет? Извини, я очень спешу на работу. Очень мало времени.

"Как же, как же — знаем: ты человек столичный, министерский и важный".

— А причем здесь это? Ты лучше скажи, откуда звонишь?

"Из Львова. Завтра буду в Киеве. Может как-нибудь встретимся в столице? Надо многое вспомнить, как старым друзьям, поговорить, жизнь нашу горькую оплакать. Сам знаешь, как это бывает — за бутылочкой. Ты не бросил употреблять добрую и старую "беленькую"?".

— Нет, только ее и предпочитаю. Дима, огромное спасибо за то, что позвонил. Приятно было тебя слышать. Как только объявишься в Киеве, сразу звони — брошу все дела и встречусь с тобой. Обещаю.

"А как же министерство?"

— А ну его к черту! Столько сил и здоровья забирает, что потерпит какой-нибудь день без меня.

"Ловлю на слове…"

Да, ситуация со звонком была разыграна мастерски. Если кто-то и попытается расшифровать сообщение, все равно ничего не поймет. Невозможно найти ключ в импровизации. И в остальном не было никаких зацепок. Звонок был действительно из Львова, и звонил друг, с которым Кляко не виделся много лет, и который работал в Сети. Кодовое слово, в чем тем более не было сомнений, прозвучало дважды.

После этого звонка предчувствие плохого стало сильнее. Оно, словно тестом, склеивало мысли, не давало быстро думать.

Примерно через час Кляко остановил свой "Форд" возле подъезда шестнадцатиэтажного жилого дома, и через минуту езды в пахнущем мочой лифте оказался на одиннадцатом этаже. Когда он ступил на площадку этажа, лифт, заурчав, поехал по очередному вызову. Из темноты коридора навстречу Степану Федоровичу вышла молодая женщина. Глядя на нее он испытал уже знакомое волнение, к нему туманной пеленой добавились воспоминания. Он почувствовал, что то неотвратимое и гибельное, что преследовало его, должно было прийти из прошлого. Он часто заморгал, чтобы прогнать наваждение.

Женщина подошла к лифту и нажала кнопку вызова. Она смотрела на Кляко с таким выражением, словно пыталась вспомнить, где они могли встретиться. Ему она тоже показалась знакомой.

В сорок два года Степан Федорович испытывал к противоположному полу самый живой интерес. Он был ладен, красив и богат, чтобы заводить достойных себе любовниц. Его женщины были очень красивыми, но отношения с ними не могли длиться долго, прежде всего из-за самого Кляко, который быстро влюблялся. Но красивые женщины отличались непостоянством, и каждая из них, на свой лад и в своей манере, говорили одно: "На мой век мужчин и тугих кошельков в их карманах всегда будет достаточно". Они были правы, как и он, когда еще до того, как мог влюбиться, прекращал все отношения. Если перейти границу любви, можно сильно пострадать, а Степан знал, как это — страдать, из нелегкого жизненного опыта. Любовь красивых женщин дорога только деньгами, а не чувствами. И незачем вновь и вновь оказываться в стране Любви, чтобы лишний раз себе это доказывать.

Эта же женщина была очень красивой. Особенно поражали ее глаза: большие, ясные и светло-зеленые, почти кошачьи, и безразличные. Больше всего привлекало последнее. Именно в безразличии Кляко видел будущий покой своих чувств. Такие глаза будут смотреть на тебя, но не любить и не позволять влюбиться в себя. В то же время, именно безразличие, как он считал, давало возможность проявиться настоящей страсти, когда любят только телом тело, а не душой душу. Тело будет всегда чистым, его всегда можно помыть, а грязь с души не отмоешь.

В другой раз он непременно бы познакомился с нею. Возможно, в скором будущем это и произойдет. Разыскать человека для начальника Оперативного отдела МВД не составляло больших трудностей. И, кроме этого, его не волновали ее личные проблемы — семья, муж, дети, обязательства, и такое отношение к своим любовницам позволяло ему получать наивысшее наслаждение. Он, по сути своей — он, который создал Сеть, — был вандалом, разрушителем красоты, пристойности. И всему причиной была ненависть к красивым женщинам. Старая история, которая неразделенной любовью снедала тоскующую душу. Очень давняя и печальная история…

Кляко прошел к дверям нужной квартиры. Звонил он долго, но никто не спешил открывать дверь. Было слышно, что в квартире где-то далеко играет музыка. Здесь жила и работала молодая семейная пара. Бездетная. Степан Федорович их хорошо знал. Был уверен в них, и то, что никого не было дома, когда такое строго запрещалось для работников Центров, казалось крайне подозрительным.

Лифт еще не приехал и молодая женщина продолжала стоять на площадке, по-прежнему смотря на Степана Федоровича.

Вытянув из кармана удостоверение он подошел к ней:

— Прошу прошения за беспокойство. Добрый день.

— Добрый день.

— Вы здесь живете?

— Да.

— Вы не видели сегодня своих соседей?

Женщина придирчиво, с нескрываемым недоверием, посмотрела в удостоверение.

— Примерно пять минут назад я возвращалась с улицы, выгуливала собаку, видела хозяина. Он, кажется, возвращался из магазина — у него были пакеты с продуктами. Они должны быть дома. Позвоните еще раз.

— Еще раз извините. Спасибо за помощь.

— Не стоит извиняться. А разве что-то случилось?

— Почему вы так решили?

— Ну… Ваше удостоверение. Вы из милиции?

— Да. Вас настораживает мое удостоверение?

— Честно — да.

— Не надо волноваться. Еще раз спасибо.

Приехал лифт, и женщина ступила в кабину.

Кляко вернулся к двери квартиры.

Из разговора с женщиной стало ясно, что она не видела и не слышала ничего подозрительного. Это немного успокаивало.

Он приложил к двери ухо и прислушался. В квартире очень тихо играла музыка, но больше ничего не было слышно. Он позвонил еще раз, хотел постучать, но от первого прикосновения к двери она отворилась, и что сразу бросилось в глаза Кляко, который всегда был наблюдательным — синие разводы на ригеле дверного замка, словно кто-то накалил его. Осмотрев замок, Степан Федорович не нашел ничего, что могло бы объяснить, зачем хозяевам квартиры понадобилось раскалять замок. Ригель был еще горячим — значит, это произошло совсем недавно.

Войдя в квартиру, Кляко принюхался. В воздухе стоял слабый запах дыма и еще чего-то противно сладкого, тоже горелого. Было очень жарко. Воздух был плотным и густым, как в знойный летний полдень. Степан Федорович достал пистолет и прикрыл за собой входную дверь, чтобы случайные люди не видели его с оружием в руках — лишние неприятности были ни к чему.

Он сразу пошел на звук музыки, к закрытым дверям гостиной, распахнул их.

Помещение было наполнено густым дымом, как туманом. Приторно пахло горелой тканью и жареным мясом… Ступая по ковру он наткнулся на тело. Скорее всего это была женщина, если судить по широким бедрам. Труп настолько обгорел, что превратился в черный иссушенный кусок угля. Он еще дымился. По тому, как лежала на ковре женщина, Кляко понял, что она загорелась настолько внезапно, что умерла мгновенно — не было видно признаков конвульсий. Просто упала.

Второй труп сидел на стуле у стола, откинувшись на спинку и запрокинув голову. Он был в таком же состоянии, как и женщина. На столе перед ним стояли два компьютера. Техника была разбита полностью, но не обгорела.

Странно было то, что сгорели только люди. Огонь не коснулся больше ничего: ни стула под мужчиной, ни ковра под женщиной.

Еще раз осмотрев трупы, Кляко занялся осмотром стола с техникой, разыскивая бумаги, записи или диски. Но не было ничего, кроме осколков пластика и битого стекла. Как заметил Степан Федорович, из компьютеров исчезли и "винчестеры"[17]. Их не просто вытянули из машин, а выдрали: системные корпуса таращились огромными дырами, в которые без труда могла залезть человеческая рука. И было похоже на то, словно кто-то, наделенный невероятной силой, так просто, рукой, вырвал носители информации.

Хмыкнув, тем самым выразив свое удивление тому, что увидел, и закрыв носовым платком нос, Степан Федорович вышел из квартиры. Он остановился на площадке, переводя дыхание и стараясь прийти в себя после увиденной страшной картины, и вздрогнул от того, когда за спиной громко захлопнулась дверь. Он вернулся к ней и попытался открыть, но это было невозможно. Бросив повторные попытки, он поспешил на улицу, где сел в машину, стараясь собраться с мыслями. Ничего подобного раньше он в своей жизни не видел. Картина могла покорить своей фантастичностью даже самое буйное воображение: трупы, которые сгорели, как дрова, сами по себе, ничего не подпалив вокруг себя; странным образом разбитая техника…

Кляко был не из тех, кто верил во что-то сверхъестественное. Он верил прежде всего фактам. А они говорили, что в квартире не было запаха какого-нибудь синтетического топлива: керосина, бензина… Чем же тогда их сожгли?

В том, что это было убийство, Кляко не сомневался.

Он набрал номер на мобильном телефоне и вызвал оперативно-следственную группу по этому адресу, строго наказав, чтобы все досконально проверили. Он не любил оставлять загадки неразгаданными.

Позвонил еще по двум телефонам. На звонки никто не ответил.

Он звонил в остальные Центры в городе. И это молчание стало олицетворением его предчувствий. Надо было все проверить лично. Степан Федорович завел машину и поехал. Волнение было настолько сильным, что его стало трясти в ознобе, и совершенно неожиданно для себя он заплакал. Он плакал от того, что чувствовал стремительное приближение собственной смерти. Он был в этом полностью уверен. Не знал, не предполагал, от чего и как умрет, но чувствовал, что она следует за ним по пятам, как упрямый и голодный хищник, от которого невозможно скрыться и защититься.

Наведавшись в еще два Центра, Степан Федорович уже ничему не удивлялся. Он со спокойствием человека рассматривал сгоревшие трупы, разбитую технику и вызывал оперативно-следственные группы. Его поражало одно — то, что кто-то хорошо был осведомлен о Центрах, и планомерно их уничтожал, применяя при этом неизвестное доныне оружие: люди сгорали внезапно, до тла, но в квартирах больше ничего не было тронуто огнем. Только дым, тошнотворный запах горелого человеческого мяса и жара. Во все квартиры, как понял Кляко, преступник проникал все тем же необъяснимым способом, для чего-то раскаляя дверные замки.

В последний Центр, находящийся в Гончарах, Степан Федорович даже не звонил, уверенный, что и там дела обстоят подобным же образом.

Когда после его звонка в квартиру дверь неожиданно открыла хозяйка в полном здравии и хорошем, если судить по широкой улыбке на красивом лице, настроении, он растерялся, но скоро почувствовал облегчение: преступник наверняка знал обо всех Центрах, но в этот он еще не заявился, или Кляко его опередил.

— Степан! Добрый день.

— Наташа? — он не смог скрыть своего удивления.

— Да. — С лица женщины сошла улыбка, и она смотрела на гостя с тревогой. — Что случилось? Ты… Ты не очень хорошо выглядишь.

Он пожал плечами и провел дрожащей рукой по бледному и постаревшему всего за несколько часов лицу.

— Можно войти? — нерешительно спросил он.

— Да, да, конечно. — Женщина отошла в сторону, плотнее запахивая домашний халат, позволяя гостю войти, после закрыла дверь.

Наталья, тридцатипятилетняя женщина, бывший следователь-оперативник, вынужденная оставить службу четыре года назад, после того, как попала в аварию, преследуя преступника. Лечилась долго, но и это не помогло вернуться в строй. Когда Степан Федорович предложил ей настоящую работу, она не долго не раздумывала. И кроме того, они были, иногда, очень редко, любовниками. Это были особенные отношения, о которых часто вспоминается со сладким привкусом сожаления и тоски. Наталья была незамужней. Причин этому, казалось, не было — ладная, стройная, хозяйственная, но почему-то судьба не дарила ей счастья.

Она стояла перед ним в халате и смотрела с все той же тревогой. Ее волосы были мокрыми.

Заметив, что он на нее смотрит, она провела рукой по волосам и объяснила:

— Я только что из ванны. Ты проходи в комнату, а я переоденусь. Как-то неудобно себя чувствую, когда стою перед тобой в одном халате.

Он скупо улыбнулся:

— Когда-то было так, что со мной ты чувствовала себя более удобно вообще без одежды.

У него замерло сердце, когда после его слов Наталья сбросила халат.

— Так?..

Степан Федорович ничего не ответил, и, сам не понимая, что делает, подошел к женщине, обнял ее, изучил все ее упругое тело горячими от желания ладонями, потом легко взял на руки и отнес в спальню. Он уложил ее на кровать и стал нежно покрывать поцелуями.

— Еще. Еще. Еще, — шептала она. — Да, так… Только не спеши. Еще. Еще… Целуй же.

Он касался губами ее груди.

— Сделай мне больно. Чтобы было сладко, — попросила она, выгибаясь ему навстречу, и когда его зубы сильно сдавили ее сосок, она резко дернулась и вскрикнула.

— Еще!..

Она обвила его руками и ногами с такой силой, что он едва мог шевелиться. Ее крики стали частыми и более громкими. Она захлебывалась ними, но когда он, думая, что причиняет ей ненужные страдания, пытался отстраниться, она еще крепче обнимала и прижимала его к себе.

— Не уходи. Не надо. Делай еще так… Да!.. Да…

Внезапно она оттолкнула его от себя.

— Разденься, но так, чтобы я видела.

Степан нежно поцеловал ее и встал с кровати, но не спешил исполнять ее просьбу. Он смотрел на нее: белая кожа, возбуждающая полнота бедер, темный кучерявый волос промежности, ее пальчик там, мягкими движениями удовлетворяющий ожидание своей истосковавшейся по ласке хозяйки, уходящий во влажную глубину ее тела, живот, подрагивающий от прерывистого страстного дыхания, колышущаяся полноватая грудь с темными, торчащими от возбуждения, сосками, приоткрытый рот с истрескавшимися от жаркого дыхания губами, которые мягким шепотом твердили, словно в бреду:

— Не томи меня… Поспеши.

Он, чтобы освободиться от этого женского гипноза, подошел к окну и приложился к нему щекой. Прохлада стекла немного отрезвляла.

— Ната, нам некогда сейчас…

Степан старался говорить как можно мягче, зная, что в подобных ситуациях необходимо быть максимально тактичным. Тем более, что Наталья этого заслуживала. Но прежде всего не было времени — его не отпускало предчувствие собственной скорой гибели, и ему меньше всего хотелось, что бы Наталья оказалась с ним в самый последний момент. Должно было произойти что-то ужасное, и оно могло причинить вред и этой женщине. Она могла погибнуть вместе с ним.

Из окна он видел, как по улице, в направлении подъезда, медленно шла какая-то женщина. Шла неторопливо. Она показалась ему знакомой. С ее появлением его тревога усилилась.

Он развернулся. Хотел накричать на Наталью, но она подходила к нему, протягивала руки.

— Степан, что случилось? Милый, я так давно тебя не видела, а ты приходишь и меня пугаешь. — Она нежно его обняла и стала целовать. — Ты же знаешь, что можешь мне довериться. Я смогу тебя успокоить. Расслабься и идем в кровать.

Она взяла его за руку и хотела повести за собой.

— Наташа, — он притянул ее к себе, стал горячо целовать, изо всех сил стараясь не заплакать. — Наташа, не требуй ничего и сделай только то, что прошу я. Собери необходимые вещи. Это надо сделать очень быстро. Ты слышишь меня? Я отвезу тебя в безопасное место. Это всего на несколько дней. Поверь мне.

— Я тебе верю, — сказала она сухо, бросила его руку и пошла прочь, по пути, очень резким движением, выдающим раздражение, забрала с кровати халат.

— Так надо.

— Эти слова я слышу от тебя больше десяти лет, — надевая халат, и не смотря в его сторону, бросила она.

— Не надо меня ни в чем обвинять, — попросил он. — Ты же знаешь, что я не виноват. Так получилось. Ты умная и всегда все понимала, и за это я тебя люблю.

— Любишь? — с сарказмом спросила Наталья. Она достала из шкафа белье и стала одеваться. Делала все быстро. — Что же это за любовь такая странная? Последний раз ты был у меня два месяца назад. В год я с тобой вижусь, в лучшем случае, не больше пяти раз. И это ты называешь любовью?

— Наташа, не надо об этом, — скривился он и отвернулся обратно к окну. Женщина, которую он заметил несколько минут назад, стояла возле подъезда и кормила бездомную собаку, доставая ей что-то из пакета…

— Странный ты какой-то, Рубен… Ты когда-нибудь отпускаешь свои мысли на свободу? Попробуй расслабиться.

— Я не знаю, как это делать. Может быть, это бы мне здорово помогло.

— Очень просто — по-моему.

— Правда?

— Да. Можешь не сомневаться. Я много раз так делала.

— Что же ты делала?

— Обычно одно и то же, но оно всегда мне помогает. Если предстоит какое-то очень трудное задание, я всегда стараюсь отвлечься чем-нибудь совершенно безобидным…

— Сексом?

— Сексом? Нет, Рубен… Если бы я находила спасение в постели, занимаясь любовью, то в ней бы не было тебя… Не обижайся, но это правда. Ты не обиделся?

— Ты же еще не всё сказала?

— Да. Ты прав. Но готов ли ты выслушать до конца?

— Ты говоришь так серьезно, что я начинаю волноваться.

— Потому что я говорю о серьезном.

— Разве то, что может быть, то, чего нет… Разве оно может быть важным?

— Для кого как… Если бы я искала разгрузку в занятии любовью, то не занималась бы ею с тобой. С кем угодно, но только не с тобой.

— Почему?

— Чтобы расслабиться, надо потерять голову. В постели же с тобой я не могу этого сделать: всегда хочу прочувствовать каждое мгновение близости с тобой, запомнить их. Ты меня понимаешь?

— Да, и очень люблю…

— Милый мой… Как прекрасно звучат эти слова. Правда.

— Спасибо.

— А я никогда не научусь так красиво говорить.

— Может, не любишь. Так бывает. Когда не любишь, тогда нет нужных слов.

— Нет! Это не может быть правдой! Они есть… Но где-то. Не здесь. Их еще не знает человек. Их невозможно произнести. Но они есть.

— Ты уверена?

— Да. И мне это очень нравится. Благодаря тебе.

— Ты мне тоже очень дорога.

— Видишь — ты снова сказал точно и красиво: "Ты мне тоже очень дорога". А я не могу сказать… так. Хочу, но не могу.

— Так, чем же ты отвлекаешься от хлопот и?..

— Собаками.

— Что? Чем, чем?..

— Собаками. Зачем ты смеешься?

— Я только улыбаюсь.

— Да?

— Ты разве не видишь?

— Теперь вижу. Это правда: я отвлекаюсь собаками… Самыми простыми, обыкновенными дворнягами. Иду в магазин, покупаю различной вкусной снеди и кормлю их. Не могу понять, как они об этом узнают, ведь какой-либо регулярности нет, но они сбегаются со всего района.

— Так просто!

— Да. Может, конечно, показаться странным, но мне помогают именно они.

— Это ты им помогаешь.

— Да? Я как-то об этом не думала.

— Так можешь только ты, и за это я тебя люблю.

— За что?

— Не "за что", а тебя. "За что" сейчас не существует… У тебя была в детстве собака?

— Да.

— А настоящая работа не позволяет тебе завести домашнее животное.

— Завести животное? Ха!.. Да разве только животное? Я не могу мечтать даже о том, чтобы завести себе мужчину, которого могла бы получать в постели столько раз, сколько бы мне этого хотелось.

— А ему?

— Ему?.. Это мимо моего списка. Я была бы его столько, сколько бы он мог меня желать.

— Правда? Тебя невозможно не желать ни единого мгновения. Поэтому у тебя и нет мужчин настолько насколько ты этого хочешь.

— Ты снова смеешься.

— Нет, просто шучу и любуюсь тобой.

— Научи меня говорить о любви.

— Просто повтори: я тебя люблю…

— Как это сделать?

— Можно еще проще: подходишь ко мне, целуешь и ведешь в кровать — на сегодня я твой, настолько, насколько хочешь ты.

— Я?.. Хочу навсегда.

— Бери.

— А ты не пожалеешь?

— Нет.

— Я тебя люблю… У меня получилось?

— Почти. Надо только поработать над произношением.

— Снова смеешься?

— Конечно…

— Ты меня слышишь?

Он вздрогнул, поняв, что воспоминания настолько прочно увлекли его в глубину прошлого, что он совершенно забыл, где находится.

Наталья подошла. Её блузка была не застегнутой, и были видны бюстгальтер и часть красивой груди.

— Ты меня не слышал?

— Нет, — признался он. — Я думал о своем.

— Ты всегда такой. — Это было сказано с горечью. Она хотела повернуться и уйти, но он взял ее за плечи.

— Ната, прости меня, пожалуйста…

— За что?

— За все. Я обещаю тебе, что все эти дни я проведу с тобой.

— Только из-за того, что это нужно мне? Играем в милосердие, Степа?

— Не будь такой жестокой, очень прошу тебя.

— Иначе с тобой нельзя.

Кляко обнял женщину и стал шептать ей на ухо:

— Я хочу провести с тобой несколько дней из-за того, что я так давно не был с тобой. Я действительно этого хочу.

Она отстранилась от него и строго посмотрела в его глаза:

— А как же работа, жена?

Он вздохнул и нежно погладил женщину по лицу:

— Случились кое-какие неприятности, поэтому работа немного подождет. А жена? Я думаю, что с нею у меня давно нет ничего общего. Разве штамп в паспорте делает людей близкими и родными?

Наконец Наталья улыбнулась, поцеловала его и пошла хлопотать со сборами.

— Сколько у нас времени? — прозвучал ее голос из дальней комнаты.

— Я не знаю, но, кажется, его у нас нет вообще.

Он развернулся к окну. Женщина у подъезда по-прежнему кормила собаку, гладила ее и что-то ей говорила, и по тому, как улыбалась, можно было догадаться, что это ласковые слова. Неизвестно почему, но Степану вдруг захотелось, чтобы эти слова звучали для него.

Кляко прошел в комнату, где стояли компьютеры.

— Наташа!

Женщина, держа какие-то вещи в руках, зашла в комнату.

— Да?

— Ты сегодня не просматривала почту?

— Нет. Сегодня не мой день. Послезавтра бы обязательно просмотрела. Что-то срочное? Я могу для тебя посмотреть.

— Нет. Не беспокойся. Если можно, я посмотрю сам.

— Незачем спрашивать.

— Спасибо.

Она ушла, а он быстро нашел необходимый файл, и стал его читать, и то, что было написано привело, его в шок. Теперь все, что произошло сегодня, стало во многом ясным. Он шепотом выругался. Потом быстро скопировал файл на дискету, и для перестраховки отправил его на компьютер в министерство Переверзневу. Он знал, что Олег щепетилен в вопросах информации и уже сегодня, в худшем случае — завтра, ознакомится с документом.

Еще раз перечитав сообщение, Кляко понял, что даже если Переверзнев и ознакомиться с документом, все равно уже ничего сможет изменить. Кто-то начал…

— Я уже готова, — вошла в комнату Наталья. — Что-то интересное или важное?

— Нет, ничего, — поспешно ответил он, давая команду компьютеру отформатировать диск[18], а дискету с файлом сунул в карман.

Перед тем, как выйти из комнаты, Кляко совершенно машинально подошел к окну, отодвинул занавеску и посмотрел на улицу. Женщины и собаки больше не было. Он облегченно вздохнул.

— И я должна это делать?..

— Да. Это приказ. А приказы, как известно, не обсуждаются.

— Но…

— Анастасия!

— Ты… Ты… Ты знаешь мое настоящее имя?!

— Да. И все остальные, ненастоящие.

— Но, ты же сам понимаешь, что эта операция заранее провальная.

— Прошу тебя не беспокоиться. Я обеспечу тебе прикрытие. Это самовольность, но я потом себе не прощу, если с тобой случится что-то ужасное. Ты себе представить не можешь, что я хочу сделать с теми, кто посылает в это пекло именно тебя…

— Рубен.

— Они совершенно не понимают, что с этой работой лучше справится мужчина!..

— Рубен…

— Ничего не говори, пожалуйста… Я знаю, что когда я в бешенстве, я…

— Рубен.

— Что, любимая?

— Ты сам только что сказал, что приказы не обсуждаются. Так давай не будем их обсуждать. У нас до утра очень мало времени, и я еще очень многое от тебя хочу. Ты не устал?

— Как ни странно, но не устал.

— Обними и возьми меня, но…

— Первый раз слышу от тебя условие.

— Условие? Хотя так оно и есть. Рубен.

— Да, моя милая.

— Скажи мне свое настоящее имя.

— Я не могу.

— Но я требую.

— Ты не можешь ничего от меня требовать, кроме любви, нежности, ласки…

— Этого я больше всего не вправе требовать, если не знаю, как зовут моего любимого человека. Мне надо знать твое имя.

— Прости меня, пожалуйста, но это сделать не могу.

— Рубен!..

— Настя, прости, но — нет. Что угодно, но не это. Я не имею права.

— Рубен, ты же знаешь, что завтра меня уже не будет в живых…

— Что ты говоришь, глупая?!

— Тебе еще долго жить, поэтому ты не сможешь меня сейчас понять. Мне надо знать твое имя.

— Степан.

— Степан. Какое красивое имя, как и все, что есть в тебе. Спасибо, Степушка. А теперь люби меня…

К обеду того же дня он узнал, что она погибла. Тот объект, который должен был быть уничтоженным Анастасией, оказался охраняемым. Это была скрытая охрана. Анастасия не успела сделать ни единого выстрела, как была убита… Погибли и несколько человек из прикрытия, организованного Степаном. Кляко тогда был отозван и посажен на долгие пять месяцев в тюрьму в Лефортово, где от него требовали объяснить: для чего он организовал прикрытие Анастасии и просто так подставил под пули семь человек? Его восстановили на прежней должности, вернули звание, и "чистосердечно" признались, что "прощальный бенефис" Анастасии был запланирован, и что в этом виноват он: КГБ не очень любил, когда ее агенты влюблялись в друг друга, так как они становились, по мнению КГБ, очень зависимыми от обстоятельств.

И дальше пошли годы, каждый день которых Степан изо всех сил старался забыть те дни, когда он был рядом с Анастасией, когда любил ее, а она его… Он смог это сделать.

Но сейчас он снова вспомнил все. Человеческая память обладает одной не очень хорошей особенностью: ничего невозможно забыть, даже если очень стараться. Можно убедить себя, что все забылось, и забыть, но…

Та женщина, которую он встретил на лестничной площадке возле лифта, была как две капли воды похожа на его Анастасию, на его любовь из прошлого, ту любовь, которая осталась с ним навсегда.

— Степан!..

Этот вскрик, полный страха и возмущения, выхватил его из страны прошлого, из ее картин, которые невозможно было рассмотреть детально, из-за тумана — воображаемой материи времени.

Кричала Наталья.

— Степан!..

— Да.

Наталья кричала из коридора. Он побежал к ней и увидел, что женщина дрожа смотрит на дверь.

— Что случилось?

— Там…

Она указывала на дверь.

— Что там?

Не знаю… Но что-то так сильно ударило в дверь, и, потом, залаяла собака.

— Собака? Ты уверена, что собака? — спросил он без удивления, спокойно, словно ожидал, что все именно так и произойдет.

Теперь с не меньшим испугом она смотрела на него.

— Ты так говоришь, словно знаешь, кто и что это было?

— Не уверен… Я не могу это объяснить…

Он прильнул к дверному глазку. На площадке никого не было. Он пронаблюдал минуты три, но ничего постороннего или подозрительного не заметил.

— Я ничего не вижу и не слышу. Может тебе все это показалось?

Женщина гневно сузила глаза:

— Не помню, чтобы я страдала галлюцинациями.

Он хотел было уже отойти, когда увидел, как чья-то фигура промелькнула перед самой дверью, и сразу услышал лай собаки. Животное находилось сразу у входа, лаяло с каким-то странным остервенением, царапало двери. И тут же ударили с такой силой, словно били тараном. Раскаливаясь, затрещал замок. Кляко выхватил оружие.

— Уйди в комнату и запрись там! — крикнул он Наталье, которая стояла за его спиной, застывшая и онемевшая от ужаса. — У тебя есть оружие? — И не дожидаясь ответа приказал: — Бери его и стреляй во всякого, кто войдет!..

Еще раз ударили. Замок раскалился до ярко-красного свечения и ручка стала поворачиваться. Все время лаяла собака, и этот лай был полон лютой злобы.

Когда дверь распахнулась, Кляко несколько раз выстрелил, но пули прошили пустоту лестничной площадки, где никого не было.

Степан, стараясь побороть дрожь во всем теле, сделал несколько неуверенных шагов, и, оказавшись на площадке, осторожно осмотрел все углы, посмотрел вниз, на лестницу, но никого не увидел. Услышав глухое рычание за спиной, он быстро развернувшись на звук и выстрелил. Вместе с грохотом выстрела одновременно раздался звонкий собачий визг и далекий, доносящийся из квартиры, женский крик, наполненный ужасом до такой степени, что у Степана замерло сердце.

— Не тронь, сука! — закричал он, перепрыгивая через труп убитой им собаки и вбегая в квартиру. Наталья кричала в спальне, истошно, захлебываясь собственным криком. Кричала так, словно ее пытали огнем. На бегу Кляко вспомнил обгоревшие трупы, которые он осматривал сегодняшним утром. — Не тронь!..

Он еще не мог понять, почему он обращался к еще неизвестному ему убийце, как к женщине. Просто был уверен, что это именно женщина.

Он знал, что в спальне должна была быть исключительно одна Наталья? Он не видел, чтобы кто-то вошел в квартиру.

Наталья застыла у шкафа, протянув руку к полке с пистолетом. Неясный, полупрозрачный огненный вихрь крутился вокруг нее, делая ее очертания расплывчатыми, колышущимися. Огонь яростно гудел, сыпал во все стороны искрами, но не сжигал непрерывно кричащую женщину. Кляко подбежал к ней, хотел выхватить из этого огненного вихря, но с криком боли отдернул руку. Его обожгло. Притом боль была настолько сильной, что у него помутилось сознание, но она была мгновенной, и когда прошла, он посмотрел на руку — кожа осталась невредимой, и даже не покраснела.

— С нею пока ничего плохого не будет, — сказал за его спиной спокойный женский голос.

Он быстро развернулся, собираясь выстрелить на голос, но опустил пистолет.

— Ты?!.

— Я, Степан. — Анастасия стояла в дверном проеме спальни, опершись о косяк. Она поправила каштановый локон, который упал ей на лоб. — Ты узнал меня.

— Я знал, что это будешь ты, но не узнал тебя раньше.

— Возле первой квартиры, — согласилась она.

— Да. — Он обернулся к Наталье, которая продолжала кричать, скрученная тугими жгутами огня. — Не делай ей ничего, — попросил Степан. — Не надо, чтобы она кричала. Очень прошу тебя, — взмолился он.

— Тебе ее жалко, но ты же ее не любишь!

— Очень прошу тебя. Не она тебе нужна, а я…

— Ты мне тоже не нужен, — произнесла Анастасия. — Сейчас не нужен. Я не для этого пришла. Отдай мне диск.

Она прошла к Наталье, коснулась рукой огненного вихря, который моментально пропал. Наталья упала без чувств на ковер.

— Не беспокойся, Рубен, — не оборачиваясь в сторону Степана, сказала Анастасия. — Она будет жить.

Она подошла к нему и положила ему руки на плечи. Он почувствовал, как от этого прикосновения, очень горячего, засаднило кожу. Он чувствовал это через одежду.

— Почему ты не спрашиваешь, откуда я пришла?

— Я никогда не был излишне любопытным.

— Да, за это я тебя любила.

— Любила?

— Ты имеешь ввиду чувства, Рубен?

— Да. Я всегда тебя любил.

— Мне нравится, что ты говоришь правду. Но это ничего не меняет. Ты должен отдать диск.

— Неужели там, откуда ты пришла, нет такого понятия, как дружба и верность делу? Ты не можешь вспомнить, что в этом мире это что-то еще да значит… Так я тебе напомню!..

С этими словами он толкнул ее, сбил с ног, и побежал к выходу из квартиры. Он бежал настолько быстро, что от ударов сердца разболелось в груди. Сбегая по лестнице, он услышал, как за его спиной заревел какой-то огромный разъяренный зверь, и услышал знакомое гудение огненного вихря. На ходу он обернулся и увидел, как полупрозрачная, гудящая кипящим в ней огнем, змея летит по воздуху за ним. Она извивалась, шипела в воздухе, и текла за ним, набирая скорость. Странный азарт охватил Степана. Он знал, что ему не выжить. Знал, что скоро умрет, но был человеком, который даже в самые отчаянные мгновения, обреченный, продолжает бороться, даже если эта борьба совершенно бесполезна.

Он выбежал из подъезда, но не побежал к машине, понимая что еще до того, как он повернет ключ зажигания в замке, его тело превратится в черную и дымящуюся головешку. Сцепив, до судорог в висках и желваках, зубы он побежал в направлении проспекта, туда, где увидел на стоянке милицейскую машину. Он стал стрелять в воздух, привлекая внимание милиционеров, которые пытались засунуть в машину какого-то сопротивляющегося человека, судя по всему, пьяного. Они заметили его, выхватили оружие и на несколько секунд замерли в нерешительности.

Кляко выбежал на тротуар, оглянулся — огненная змея была очень близко. Врезаясь в воздух и шипя, она стремительно приближалась. Его от милиционеров отделяли два движущихся потока — людской, на тротуаре, и автомобильный, на проезжей части улицы. Движение было очень плотным. Если после первых выстрелов люди разбежались, то река из автомобилей продолжала перекрывать ему путь. Степан еще раз выстрелил и побежал на дорогу.

Милиционеры замерли. Они видели человека с пистолетом в руке, который бежал прямо под колеса машин. Они хотели стрелять, но боялись ранить людей в автомобилях и прохожих на тротуаре. Больше они не видели ничего. Человек вел себя более чем странно. На бегу он постоянно оглядывался, словно убегал от кого-то, но его никто не преследовал. Он на ходу достал из кармана диск и свое служебное удостоверение и бросил их через автомобильный поток милиционерам, которые к этому моменту опомнились и выбежали на дорогу, стараясь перекрыть движение. Он постоянно что-то им кричал, и сквозь гул машин они услышали только два слова:

— Переверзневу!.. Министру!..

— А в Борисполе я буду встречать мужа…

— Жаль…

Он произнес это слово вполне искренне. Он не считал себя моралистом, или человеком, который облекает себя в одежды строгих правил. Просто предпочитал никому не ломать жизнь, считая, что самые большие неприятности и страдания могут доставить лишь личные проблемы. Узнав, что предмет его обожания принадлежит кому-то другому, по обету, просто по отношениям или по браку, он старался ничем и никак не коснуться жизни предмета своего обожания. Это было трудно, но не так больно, как терять то, что тебе принадлежало. Сам же успокаивался тем и открывал для себя новые надежды, говоря себе, что невозможно потерять то, чего не имел. Это было его философией жизни.

Существовал еще и развернутый вариант этой философии.

Три года назад Леонид был знаком с одной женщиной. Она была свободна, и его не связывали ни перед кем никакие обязательства. Но потом случилось так, что она бросила его… Он очень сильно переживал разлуку с нею. И однажды так случилось, что он оказался в одной компании с ее теперешним избранником. Они были на холостяцкой вечеринке, на загородной даче одного из своих знакомых. Сидели вдвоем возле камина и пили вино.

Леонид знал, кто сидит рядом с ним, но ничем не выдал своего чувства, хотя оно было самым ярким — соответственно случаю: ненависть.

Говорили о различной чепухе, когда, вдруг, его собеседник сказал:

— Леня, я знаю, что она была твоей…

— Кто?

— Ты знаешь, о ком я говорю.

— Да, знаю.

— Ты должен меня извинить. Я оказался гораздо более слабым человеком, чем ты. Но не думай, что мне с ней хорошо.

— Меня это не интересует.

— Мне бы хотелось, чтобы ты дослушал меня.

— Нам не стоит об этом говорить. Прежде всего выбирает женщина.

— Конечно. Я не спорю, но только в том случае, когда это произносит человек, который совершенно не разбирается в жизни. Ты еще такой.

— Какой? — начал терять самоконтроль Леонид. — Глупый?

— Я предлагаю, чтобы избежать осложнения обстановки, выбирать более мягкие определения. Для этого языки, которыми мы пользуемся, достаточно красивы и богаты. Попробуем заменить слово "глупый" на "немудрый", и сразу становится заметным, что сидят два достаточно культурных человека, которые могут обговорить, именно обговорить, любую проблему.

Этот человек говорил с завидным спокойствием, хотя можно было догадаться, что и для него эта тема является далеко не легкой.

— На самом деле, как ты поймешь на личном опыте, мужчины и женщины выбирают друг друга в равной степени, и выражения, которые принято считать образцами народной мудрости, а на самом деле являются образцовой пошлостью: "Сучка не захочет — кобель не вскочит" или…

— Достаточно, — не выдержал Леонид.

— Могу произнести еще одну мудрость. Она не будет грешить подобной пошлостью, но цинизма в ней столько, что она ничем, в принципе, не отличается от первой: "Нас выбирают те, кого мы выбрали давно", — так говорят женщины. Я хочу тебе сказать, что я чувствую себя вором… Да, это правда. Я вор. Я украл у тебя. И за это наказан.

— Чем? — презрительно хмыкнул Леонид. — Тем, что имеешь то, чего добивался. Хотелось бы мне быть настолько же наказанным.

— Действительно? — удивился собеседник. — Ты просто не знаешь, о чем говоришь.

— Может быть. Я никогда не брал чужого.

— И, не дай Бог, чтобы узнал. Я говорю вполне искренне… Посмотри на огонь в камине. Смотри, как он горит ярко и жарко. Он греет нас. А знаешь почему?

— Странный вопрос.

— Нет, я уверен, что ты не знаешь. Обрати внимание на совершенно незаметную деталь: он горит из-за того, что берет свое. Брось ему кирпич, и он потухнет. Брось ему гвоздей, и он потухнет. Налей ему воды — тот же самый результат. Я же налил себе воды…

Он встал и пошел в общую компанию.

— Мне тебя не жаль, — громко, чтобы его услышали, произнес Леонид…

И сейчас, сидя в кафе за столиком в компании очаровательной женщины, он произнес по памяти:

— Он горит из-за того, что берет свое.

Из раздумий его вывел голос Алевтины.

— Вы всегда разговариваете сами с собой? — Она спрашивала его, не смотря в его сторону.

— Нет, только тогда, когда о чем-то вспоминаю, — с растерянной улыбкой признался он. Ему было неловко от того, что он увлекся собственными воспоминаниями и позабыл, что не один в кафе, тем более о том, что рядом с ним сидела восхитительная молодая и умная женщина. — Вы меня должны простить.

— Только тогда, когда вы раскроете контекст своей фразы, — поставила она условие. — Вы произнесли ее так, словно она вам очень дорога, и должно быть, очень красивая…

— Намного хуже вас…

Алевтина слегка скривилась.

— Давайте только без комплиментов. Я понимаю ваше старания сделать мне приятное, но того, что вы согласились провести со мной утро в кафе, уже более чем достаточно, и кроме этого вы меня развлекаете беседой. За все я вам искренне благодарна тем более, что в аэропорту меня ждет очень неприятный разговор с мужем.

— Он бросил вас?

— Мне симпатична ваша прямолинейность, Леонид, но сейчас она неуместна, но чтобы ваш вопрос не остался мною проигнорированным, поясню: это я ушла от него… Он еще не знает об этом, и я собираюсь ему об этом сказать.

— Я ему сочувствую, — сказал Леонид, вновь вспоминая разговор у камина.

Она ничего не ответила ему.

— "Посмотри на огонь в камине. Смотри, как он горит ярко и жарко. Он греет нас. Обрати внимание на совершенно незаметную деталь: он горит из-за того, что берет свое. Брось ему кирпич, и он потухнет. Брось ему гвоздей, и он потухнет. Налей ему воды — тот же самый результат. Я же налил себе воды", — процитировал по памяти Леонид, и замолчал ожидая реакции женщины, которая медленно повернулась в его сторону, и смотрела широко раскрытыми глазами.

— Вы говорили это мне, но я все равно чувствовала, что эти слова не адресованы мне.

— Да, эти слова не вам. Они говорились для меня…

— Человеком, который очень многое пережил, — произнесла она.

— И человеку, который пережил еще больше, — упавшим голосом добавил Леонид.

— Да?.. — немного удивилась Алевтина. — Если бы вы не произнесли этих замечательных слов об огне, я бы не поверила, что вы из тех, кто пережил сильные страдания, а теперь…

Он грустно усмехнулся:

— Теперь все позади.

Они немного помолчали, каждый думая о своем.

— Неужели все бывает именно так? — вдруг спросила Алевтина.

Хотя вопрос был произнесен без контекста, но Леонид его прекрасно понял.

— Это ваш первый опыт?

— Вы спрашиваете об опыте расставаний? — уточнила она. — Если так, должна буду огорчить: у меня очень мало опыта во всем, что касается личной жизни.

— А муж?

— Муж?.. А, что муж? Он намного старше меня. Больше, чем вдвое…

— В этом случае мне не очень-то вериться, что брак был по любви, — заметил Леонид.

— Правильно делаете, что не верите. Брак был по расчету. Для моих родителей, мамы… Ей очень хотелось, чтобы ее старинный друг был доволен.

— Это он ваш муж?

— Он.

— Я думаю, что он был разумным человеком, и не очень докучал вам своим вниманием. Мне кажется, я понимаю, что значит быть с нелюбимым человеком.

— О! — со значением произнесла Алевтина. — Все как раз было наоборот. Я никуда не могла деться от его внимания. Он был мне все время противен. — Она поджала губы и сузила глаза, отчего ее лицо сделалось злым. — Он любит меня, но от его чувств меня избавляли только его длительные заграничные командировки.

— Он занимает какой-то очень важный пост?

— Не только. Но… Сегодня ему придется распрощаться со своими мечтами и брать в жизни то, что может ему принадлежать.

Она говорила резко, чем выдавала ту бурю негодования, которая бушевала в ее душе.

— Вы хорошо сказали об огне, Леонид. Мне это очень помогло. Я вам благодарна.

— Правда? Был рад помочь.

Алевтина мило ему улыбнулась.

— Я, наверное, должна попросить прощения за, то, как я себя повела с вами там, где вы остановились…

Алевтина говорила о том моменте, когда они познакомились. Он по делам собственной фирмы ехал в Борисполь, чтобы встретить представителя иностранных партнеров, и увидел девушку, которая стояла на обочине, стараясь поймать такси. Когда возле нее остановился роскошный автомобиль Леонида Горека, и ей предложили помощь, она была груба — нередко подобным образом "новые украинцы" пытались завязать знакомство… И кроме этого его дорогой автомобиль распугивал как таксистов, так и частников, которые были бы не прочь подзаработать, а Алевтине надо было срочно попасть в аэропорт, где она должна была встретить из дальней заграничной командировки мужа.

Она была молодой и очень красивой женщиной. Леонид и сейчас помнил те мгновения, когда увидел ее и был покорен этой красотой, и ее глазами, в которых была именно та самая глубина, которая выдавала ум — то, что по законам природы дается красивым женщинам очень редко. Алевтина же оказалась действительно умной женщиной, именно тем исключением из правил, которое их же и подтверждает…

Он усмехнулся:

— Вы напомнили мне о том, что я уже успел забыть.

— Надо понимать, что я прощена?

— Полностью и навеки, — улыбнулся он. — Теперь я буду делать то, за что буду потом просить прощения у вас.

— Что же? — она посмотрела на него.

— Я прошу вас составить мне компанию вечером в клубе "Красное и черное"… Там будут мои друзья и они обязательно понравятся вам.

— Вот так, прямо сразу! — воскликнула Алевтина. — Трудно назвать вас нерешительным.

— Вас тоже…

— Вы о муже?..

— Извините, я, кажется, сказал лишнее…

— Нет, я прожила с ним два года… С таким сроком меня можно назвать разве, что терпеливой, но никак не решительной.

— Почему так долго? — изумился он.

— Все из-за мамы… Все она… Хотела, чтобы я не обижала ее друга. Он, в общем-то, человек неплохой, но, сами понимаете — нелюбимый. Мама очень болела: слабое сердце, и если бы я сказала, что ушла от него — она бы не выдержала этой новости.

— Что же случилось, что вы все-таки решились?

Девушка вздохнула и осторожно потерла пальчиками глаза.

— Мама месяц назад умерла. Только прошу, не надо сочувствовать. Мне не больно говорить об этом. Может быть я покажусь жестокой, но эти два человека крепко попортили мне жизнь, и теперь я хочу наконец пожить человеком свободным, который хочет узнать вкус этой самой свободы.

— Я вас понимаю. Я когда-то мечтал о том же самом.

Она с живостью в глазах посмотрела на него:

— Правда?

— Да.

— Тогда скажите мне, пожалуйста… Правда, что мечты сбываются?

Леонид передернул плечами:

— Трудно сказать. Иногда хочется чего-то особенного, того, за что не жалко жизнь отдать, но никогда его не имеешь. Хочешь другого тайно, неясно даже для самого себя, и почему-то получаешь. Я совсем недавно понял, что самые настоящие мечты это те, о которых мы даже сами не подозреваем.

— Почему?

— Интересный вопрос. Правда. Скорее всего, дело в том, что настоящая мечта вживается в нас, программирует наши поступки, становится нами, и из-за этого мы ее не можем почувствовать, определить в себе…

Они говорили о многом, но не о главном. Леонид знал, что утренний звонок Алевтины не был случайным, тем более, что с момента их знакомства прошел целый месяц. За этот срок он бы наверняка позвонил бы ей, знай номер ее телефона, но она ему его тогда не дала, а он оставил ей свою визитку. Он не выдержал этой недосказанности первый.

— Аля, я рад, что вы расстаетесь со своим мужем. Это дает мне надежду.

— Надежду? — переспросила она. — Мне кажется, что в данном случае надежда здесь ни при чем.

Ее слова заставили его внутренне сжаться в тугой комок. Он старался не выдавать своего волнения, но неосмысленно вертел в руках чашку с недопитым кофе, наблюдая, как от его движений кофейная гуща рисует на дне замысловатые рисунки. И где-то в глубине души он проклинал эту женскую простоту и наивность. А заодно и свою.

Женщина — безусловно прекрасное творение, но способное жить только чувственным миром, и чувствами же измерять расстояния жизни; ей так же просто полюбить и разлюбить кого-то, как пойти на прогулку — это ее естественное состояние, без которого она не может жить. Для начала и конца любви ей не надо ничего: ни факта, ни логики, только желание. Она вся соткана из собственных желаний. И женщина не может понять по своей природе, что может кому-то своей "безосновательной" любовью причинять страдания. В этом ее простота и наивность. Мужчина же любит сознанием, а не сердцем, и именно он задается вопросами: "Почему люблю? За что люблю?" И, как правило, не находит ни единого ответа, так как любит, как велено богом, женщину… А в этом уже состоит сложность любви.

Совершенно неожиданно для себя Леонид оказался в плену собственных разочарования и безнадежности. Звонок Алевтины дал ему повод думать, что все это происходит не случайно, и она испытывает к нему определенные чувства, но как оказалось на самом деле, это было не более, чем обыкновенным развлечением, женской "безобидной" прихотью.

— Мне кажется, что я не только поторопил события, но и несколько увлекся в своих мечтах, — стараясь быть бодрым, произнес Леонид, ставя чашку с недопитым кофе на стол. Он поднял руку, приглашая официанта, чтобы расплатиться по счету и покинуть это кафе, а заодно и компанию этой девушки, которая оказалась хотя и очень умным человеком, но весьма заурядной, в чувственном плане, женщиной.

— Ты торопишься? — вдруг переходя на "ты", и с заметным волнением в голосе, поинтересовалась Алевтина.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и, растягивая слова, словно говорить ему было настолько трудно, что речь тянулась, как густое тесто, произнес:

— Аля, мне было приятно тебя видеть… Я говорю искренне. Но в жизни бывает так, что кроме свиданий и пустого выражения чувств, есть дела более важные и насущные, которые дают нам хлеб. Также честно скажу, что я рад, что ты расстаешься со своим мужем. Теперь это меньше всего касается моих чувств, и больше — того, что ты сможешь стать независимым и свободным человеком. На мой взгляд это самое большое приобретение в жизни человека.

— Леня, — с усталостью в голосе произнесла женщина. — Я хотела сказать совсем не то… Не так просто сразу выразить собственные чувства, когда нет достаточного опыта — ты понимаешь, о чём я говорю: у меня был только муж, и больше никого. Не надо думать, что сегодняшняя наша встреча — это совершенно ничего не значащая забава, игра с моей стороны… Все как раз наоборот. Я очень долго думала, целый месяц, чтобы тебе позвонить. Мне на это было очень трудно решиться, поверь мне, пожалуйста. — Она посмотрела на него с нежностью и, протянув руку, коснулась его лица.

Он же совершенно растерялся и ничего не понимал.

— Аля… Аля. — Ему надо было что-то сказать, но он не мог найти слов.

Т— ы о том, что я сказала насчет надежды?

Он опустил голову, давая знать, что его правильно поняли.

— Я хотела сказать, что в этом случае надежде нет места потому, что ее не может быть, Леонид… Она ни к чему, когда есть все для того, чтобы жить и любить друг друга: любовь и взаимность. Я не права?

Он устало улыбнулся:

— Права. И я хочу сказать, что люблю тебя…

— Что будем заказывать? — вежливо осведомился подошедший официант. — Кофе?

— Нет, — ответил Леонид. — У нас есть повод для более серьезных вещей, но так как нам обоим предстоят очень важные события, мы не будем заказывать вино, хотя надо было бы… Поэтому, уважаемый, постарайтесь организовать для нас, на свой вкус и выбор, праздничный завтрак. У вас есть такое в программе?

Официант задумался.

— К сожалению, нет, но я что-нибудь придумаю. Сколько у вас есть времени?

— Не больше двух часов, — ответила Алевтина. Самолет из Мадрида прилетал в одиннадцать дня. Сейчас же было около восьми утра.

— О, этого вполне достаточно, — довольным тоном отметил официант и поспешил выполнять заказ.

— Я думаю, что он не подведет нас, — произнесла женщина и, склонив голову, тихо добавила: — Леня, я хочу сегодня быть с тобой…

У него замерло сердце.

— А потом? Завтра?.. Послезавтра?..

— Не торопи меня, пожалуйста… У меня есть, как ты знаешь, некоторые проблемы. Я их обязательно решу, но для этого мне надо немного времени.

— Хорошо, я не буду тебя торопить… Ты права, я вновь забегаю вперед.

— У тебя есть на это право. Я обещаю тебе, что все это время не оставлю тебя без своего внимания, потому что… Потому что я тебя тоже очень люблю. — У нее повлажнели глаза, она прикрыла их и закачала головой, произнося полушепотом: — Ты себе даже представить не можешь, как я прожила этот месяц, что было со мной в течение этого времени. Я только о тебе и думала, мечтала, и дошла до такой степени, что едва не сошла с ума. Теперь, — она мягко улыбнулась, — теперь даже не вериться, что это все позади…

Через два часа Леонид ехал по городу. Высокое, полное блаженство наполняло его душу. О мгновениях, которые он провел с Алевтиной, думал, как о самых прекрасных в своей жизни. Он мог кому угодно доказать, что лучшего в своей жизни никогда не имел и не испытывал. И это было правдой. Прежняя любовь была незрелой, недоношенной, так как для настоящих чувств также необходим достаточный жизненный опыт, который позволяет видеть всю несуразицу юношеской спешки и горячки, в которой быстро перегорают даже самые высокие и прекрасные чувства. И в то же время он был ей благодарен, так как она дала ему этот опыт. Подобное наслаждение не могли дать и деньги. Когда пять лет назад Леонид начинал собственное дело он думал прежде всего о материальном достатке, как инструменте независимости. Его напористость, уверенность и знание дела позволили ему очень быстро добиться определенного положения в обществе и состояния. Да, он получил долгожданную независимость, но вместе с этой наградой понял, что человек не может быть полностью свободным, никогда. На самом деле что-то в его строении заложено такое, что постоянно ищет того, кому будешь принадлежать без остатка и зависеть от его чувств, любви. Именно тогда он понял смысл выражения "золотые цепи любви", и все время их искал.

Он был уверен, что теперь с Алей у них все получится.

Леонид Горек проезжал по улице, когда увидел у входа в метро торговцев цветами, и ему стало стыдно: он настолько потерял голову после утреннего звонка Алевтины, что забыл, идя на свидание с женщиной, купить и подарить ей цветы. Он притормозил и подбежал к продавцу, торговавшему розами. Никакие другие цветы не могли бы выразить его любовь, кроме роз. Их алый цвет и нежность, тонкий и драгоценный аромат, боль шипов — такова была его долгожданная любовь.

Он указал на огромную корзину с цветами:

— Сколько это стоит?

— Это? — лениво протянул продавец, оценивая покупателя, чтобы не прогадать с выручкой: перед ним стоял состоятельный бизнесмен — красивая одежда, дорогой автомобиль у тротуара, и еще что-то, в чем торговец цветами не мог ошибиться: он видел любовную горячку в глазах человека, а это говорило о том, что он согласен будет заплатить любую цену, тем более, что на этом стихийном рыночке больше никто не торговал розами. — Не так дорого, уважаемый… Вы посмотрите только: какая красота!.. Эти бутоны так же нежны и очаровательны, как поцелуй женщины.

— Я вижу, — ответил Леонид, у которого совершенно не было времени — надо было успеть сделать запланированные вчера дела, и большая часть из них была срочной. — Я спросил: сколько это стоит?

Он уже достал бумажник и расстегнул его, а продавец продолжал, съедая глазами банкноты в кошельке покупателя, расхваливать свой товар, так как еще не решил, сколько можно выручить за цветы с этого человека, тем более, что деньжата у того водились:

— Если будете брать вот эти, — он указал на уже готовый букет, — это обойдется вам в пятьдесят… в пятьдесят пять долларов! — От произнесенных слов он едва не задохнулся, но победно вздернув подбородок, обвел взглядом своих коллег, которые с нескрываемым интересом наблюдали за тем, что происходило.

Леонид усмехнулся.

— Я спрашивал не о букете, а обо всех цветах, которые у вас есть, — пояснил он.

Продавец взмок в одно мгновение и стал дышать еще чаще.

— Вы понимаете, что товар просто превосходный! — Ему надо было еще немного оттянуть время, чтобы прийти в себя после такого предложения — продать все цветы. — Осмелюсь спросить: кому вы покупаете цветы?

— Какая вам разница? — выказал легкое раздражение Леонид. — Я спрашиваю о цене, а не веду с вами дискуссию…

— Как оптовому покупателю… Можете забирать все за три… за четыреста долларов. Можете заплатить гривнами, но по курсу…

— Четыреста? — переспросил Горек и полез в бумажник.

— Да, — с готовностью едва не выкрикнул торгаш и суровым тоном добавил: — Это вам, уважаемый, еще дешево обойдется. Я делаю хорошую скидку — нет желания брать лишнее у покупателя и стоять весь день… Вот в цветочном салоне, который находится через квартал, с вас бы безжалостно содрали вдвое больше моего.

Леонид уже достал было деньги, но переспросил:

— Цветочный салон?..

— Да. Называется "Роксолана"… Я, правда, не понимаю, что там от Роксоланы, разве что баб как в гареме у шаха. Хо-ха-ха!.. Это точно, я вам говорю.

Его глаза полезли из орбит, когда покупатель торопливо спрятал бумажник в карман и побежал к машине.

— Эй! — закричал продавец. — Эй, уважаемый, а как же покупка — цветы?..

Его голос был полон обиды, и казалось, что он вот-вот расплачется.

— Вениками тебе торговать, — произнес незлобиво кто-то из свидетелей этой истории. — Розе красная цена доллар, а он в пятьдесят раз заломил, дурак!.. Ой, какой же дурак!..

Продавец обернулся в сторону говорившего и замахнулся букетом цветов, который держал в руке…

Примерно через десять минут дерущихся людей разнимала и увозила в отделение милиция. Избитые, мокрые от воды, крови, все в цветочных лепестках, они рвались из рук милиционеров, понося друг друга последними словами

А Леонид тем временем ехал по городу в своей машине, салон которой, кроме водительского места, был занят букетами цветов. В цветочном салоне он купил все розы и попросил дизайнеров оформить букеты. Работали быстро, стараясь, как и было заказано, не делать одинаковых букетов, и за все это ему пришлось выложить всю наличность из своего кошелька. Там, у метро, когда торговец напомнил ему о цветочном салоне, ему пришла в голову мысль, что Алевтина настолько дорога ему, что и подарки ей надо покупать соответствующие, дорогие, даже если это розы…

"Он горит из-за того, что берет свое", — произнес, как молитву, по памяти, Леонид, выезжая в Гончарах на улицу Ивана Франко. Эта фраза была для него символичной, и сейчас получила совершенно новое значение, иной от прежнего смысл: если тот, кто говорил эти слова, имел в виду то, что он взял чужое, то Горек сейчас их понимал так: он горит ярко, так как берет то, что может и хочет принадлежать ему, берет свое.

Когда перед машиной появился человек, что произошло совершенно внезапно, Леонид успел нажать на тормоз, но было уже поздно. Хотя и скорость машины была в пределах нормы, но тело несчастного от удара взлетело в воздух и с невероятной силой врезалось в лобовое стекло. Водитель только успел склониться над рулем, чтобы разлетающееся от удара стекло не поранило глаза. Человек же, пробив стекло, упал в букеты роз… Леонид, совершенно ничего не понимая, поднялся, и несколько секунд изумленно рассматривал его. Человек лежал на цветах, по случайности сложив руки на груди, словно уже готовый к погребению.

— Что это? — выдохнул Леонид. — Что это, черт бы вас побрал? — закричал он, когда испуг взял в тиски его душу. Он, наконец, понял, что сбил насмерть человека.

Он обернулся и увидел, как лавируя между едущими автомобилями, к его машине бегут с пистолетами в руках милиционеры. Он заметил, как один из них, держа что-то в руках, вдруг упал… В его руках ярко горел огонь. Милиционер крутился на асфальте, стараясь сбить огонь с рук и с тех предметов, которые держал, но с криком боли бросил и с удивлением смотрел, как быстро догорают вещи, лежа рядом с ним.

— Эй, вылезай из машины! — приказал подбежавший первым милиционер. — Руки за голову!..

— Я не виноват, — сказал Леонид, но уже открыли дверцу и выволокли его из машины, бросили на асфальт лицом вниз, заломили руки, наступили на шею.

— Там разберемся, — многозначительно произнес милиционер, словно это "там" было высшей инстанцией справедливости, а он — ее верным служителем. — Все вы говорите, что не виноваты… Встать!

Подоспели остальные милиционеры.

— Чертовщина какая-то, — с удивлением произнес один из них. — Влад только взял то, что бросил этот тип, а оно — раз и загорелось. Руки сильно попалило. Я "скорую" вызвал. Ты не разобрал, что он кричал, когда выбегал на дорогу?..

— Кажется, называл фамилию Переверзнева…

— Мне тоже так показалось. Надо посмотреть его карманы, может есть какие-то документы. И свидетелей найти… — И потом, обращаясь к арестованному Леониду, спросил с укором: — Чего ж ты так, дура, гоняешь по городу?

— Я не гнал, — ответил Леонид, кривясь от боли в запястьях, которые жестоко сдавливали наручники. — Точно помню, что ехал не больше сорока.

— Видели мы твои "сорок"! — горько усмехнулся милиционер. — Ты в этого типчика врезался как торпеда!..

— Или он в него, — сказал еще один, вылезая после осмотра трупа из машины. Он держал в руках документы и разворачивал их. — Я видел, что машина ехала медленно. Чтобы человек с такой силой бросался на машину — такое я видел впервые в жизни… Парень точно не виноват, но ГАИ разберется… Не наше это дело с рулеткой по асфальту лазить. Ты не видел, что он бросил? Я думал, что бомбу. Гад, с пистолетом бежал, стрелял…

Подошел тот, у которого были обожжены руки.

— Я не понимаю, как это могло произойти? — возмущался он. — Я едва успел поднять дискету и удостоверение, которые бросил этот, а они загорелись!.. Почему?

— Об этом ты в рапорте напишешь… Так, надо посмотреть, кто же это?..

Раскрыв какой-то документ, он присвистнул и присел.

— Мужики!.. А вы знаете, кто там в цветочках вылеживается?

— Кто? — насторожились все.

— Кляко! Тут так и написано: "Кляко Степан Федорович"…

— Из наших, что ли получается, ментов?..

— А я еще успел заметить, что и "корочка"-то вроде как наша, ментовская…

— А не тот ли это Кляко, который в министерстве Оперативным отделом руководит?..

— Уже руководил, — поправил его товарищ.

— Ну да, конечно, — согласились с ним.

Тут подошел еще один, ведя за собой трех человек: двух женщин и мужчину.

— Сержант, вот свидетели. Все в один голос твердят, что этот, который мертвый, бросился сам на автомобиль…

— Нет, — перебила его одна из женщин. — Я точно видела, как еще до того, как его ударила машина, что-то подняло его в воздух и бросило в машину.

— И мы тоже, — вторили ей остальные свидетели.

Сержант состроил гримасу и посоветовал:

— Я бы вам, уважаемые граждане, не советовал бы подобное рассказывать следователю, чтобы он не вызвал для вас бригаду санитаров из дурдома.

Говорившая первой дама уткнула пухлые руки в бока и гневно насупила брови:

— Ты, милок, хочешь сказать, что я, глупая баба, все это придумала?

За семь лет работы в патруле сержант неплохо разбирался в людях, и прекрасно знал, что с подобными женщинами надо вести себя осторожнее.

— Ничего я не хочу сказать, кроме того, что этот молодой человек, — он указал на одного из своих подчиненных, — запишет ваши показания. Денисенко, как ты меня понял?

— Да, сержант. Все сделаю.

Сержант же подошел к Леониду и расстегнул наручники:

— Не думаю, парень, что тебя надолго задержат. Сам видел, что ты не виноват, но все произошло так внезапно и фантастически…

— Я сам ничего не понял, — признался Горек, растирая запястья.

— Ты извини нас. Мы слегка погорячились.

— Не стоит извиняться. У вас такая работа.

— Зачем тебе столько цветов? — заглядывая в автомобиль, с удивлением спросил сержант.

— Да как тебе сказать… Недавно познакомился с одним человеком и собирался сделать ему приятное.

Сержант понимающе кивнул.

— Готовился на свидание, а оказался на похоронах… Красивые цветы, парень. Ты стой здесь, никуда не уходи. Скоро должна подъехать следственная группа.

Я и не думаю уходить. Закурить можно?

Может ты у меня будешь спрашивать разрешения и на то, чтобы сходить в туалет? — со смешком спросил сержант.

Леонид тоже коротко рассмеялся своей глупости. Он еще не совсем пришел в себя после случившегося и время от времени косился на свою машину, где на цветах покоилось тело одного из влиятельных и известных людей страны.

— До чего же бывает скучна иногда жизнь, — сказал он себе.

— И не говори, — ответил сержант.

ЧАСТЬ X

Ивана подозвал к себе водитель автобуса:

— Ваня, что будем делать дальше? Мне уже изрядно надоели эти милицейские зады, — он указал на милицейские машины, едущие впереди автобуса с включенными проблесковыми маяками на расстоянии не более сорока метров. Если же посмотреть в зеркало заднего вида, то можно было увидеть целую колонну милицейских и специальных машин, которая растянулась на добрый километр.

— Не надо беспокоиться, — ответил Иван, прижимая раненую руку к боку. Рана доставляла немало хлопот. От постоянной и сильной боли тошнило и кружилась голова, но Иван мужественно переносил страдания. — Эти ребята меньше всего хотят ввязываться в драку. Они нас только сопровождают.

— Это я и сам вижу. Я спросил о другом.

Иван его прекрасно понял. Он и сам немало думал о том, что произойдет в ближайшем будущем. Пейджер несколько часов молчал, и это начинало беспокоить. И дело было не в том, что Иван был человеком, неспособным самостоятельно принимать решения, а в том, что его, большую часть жизни, учили четко и ясно понимать и исполнять приказы других, и сейчас ему меньше всего хотелось изменять этим правилам.

Его также учили не задавать вопросов, а, опять же возвращаясь к прошлому, выполнять приказы. Сейчас, находясь в автобусе, в компании товарищей и перепуганных заложников, он мало что понимал в том, что происходило на самом деле. Он был исполнителем чужой воли, но она с семи часов утра, когда было получено последнее и единственное сообщение на пейджер, больше себя никак не проявляла. В ранее оговоренном плане было четко и ясно сказано, что все инструкции будут доставляться уже известным способом и с известной подписью "Ярый". Когда автобус подъезжал к Ровно, в около часа дня, Иван держал пейджер в руках, ожидая сообщения, но ничего не было, и Иван принял решение не заезжать в город, и направил машину по объездной дороге в сторону Новограда-Волынского. Маршрут также был оговорен заранее, хотя также было непонятно, почему надо было ехать в Киев, туда, где с террористами расправятся в считанные минуты, туда, где полно хорошо обученных специалистов по борьбе с терроризмом, и которые с огромным удовольствием отточат на них собственное мастерство. Лес "почему" и "зачем" вырастал перед Иваном, и ни единого ответа он не мог получить…

Он взглянул на часы. Было 14:27. Через тридцать минут они должны были въехать в Новоград-Волынский. От этого города до Киева оставалось не более шести часов езды, но впереди был еще Житомир, и если, как и в Ровно, спецназ не решится на штурм в Новограде-Волынском, тогда это обязательно произойдет в Житомире: власти незачем показывать свои слабость и нерешительность, пропуская автобус в столицу. Иван, несмотря на боль, мог мыслить трезво, и эти думы не давали ему покоя.

— Что будем делать, командир? — спросил его водитель. — Объедем Новоград?

Иван не торопился с ответом. Он смотрел на едущие впереди автомобили сопровождения.

Неожиданно со встречной полосы, на полном ходу, мастерски выполнив крутой вираж, переехав разделительный газон, к автобусу помчался легковой автомобиль с надписями на бортах "43-й канал TV". На крыше автомобиля была установлена небольшая спутниковая антенна. Из окон, держа камеры в руках, привязанные страховочными ремнями, высунулись два оператора. Чтобы не столкнуться с этой машиной, которая круто шла наперерез автобусу, водитель последнего резко отвернул в сторону, но из окна автомобиля ему показали большой палец, давая понять, что все будет в порядке.

— Черти! Что вытворяют! — с усмешкой воскликнул водитель автобуса. — Наверняка, перед тем как сесть за руль машины, этот парень управлял штурмовиком!..

— Пронюхали, — низким голосом произнес Иван. Он не разделял восторга своего водителя.

— Ты что-нибудь слышал о "Чернобыльской Сечи", Стас? — спросил он водителя.

— Я? — весело изумился тот. — Чтобы я об этой дыре не слышал? Неделю назад я был там, в составе бригады, так называемого "патруля зоны": брали одного борова, который был в розыске. Крепко нам досталось там, скажу я тебе.

— Взяли? — поинтересовался Иван.

— В "Чернобыльской Сечи" это невозможно. Особенно после того, как зону расширили на пять километров. Там пропадают не только люди, но и целые железнодорожные составы. Вся "Сечь" состоит из сплошных укрытий, в которых может спрятаться от правосудия и от других проблем любой желающий и нуждающийся в этом. Этот парень как сквозь землю провалился, а мы потеряли двух человек… Хорошие были ребята, но, я только теперь это понял, в "Зону" надо соваться с хорошим прикрытием — там теперь хорошо вооруженная страна преступников, которые не больно-то жалуют нашего брата… Одни бандиты! Не могу понять, как такое можно было допустить? — Стас передернул плечами. — Довести бардак в "Зоне" до такой степени, что по ней можно передвигаться только вертолетами. Думаю, что скоро и это будет невозможно — у тамошнего брата столько разного оружия, что я нисколько не удивлюсь, когда они начнут и вертолеты сбивать с неба гроздьями. Почти четыре тысячи квадратных километров сплошного разбоя и бандитизма. Ты читал "Стархевен" Сильверберга?

— Нет, не доводилось…

— Так в этом романе описывается рай для преступников, планета, на которой они живут по своим собственным законам. Они бегут туда со всей Вселенной от правосудия… "Чернобыльская Сечь" нечто подобное.

Иван собрался было идти к своему креслу, чтобы сесть и немного отдохнуть — слабость и головокружение, когда он был на ногах, постоянно усиливались, но за окнами стали происходить такие события, за которыми стоило понаблюдать.

Поначалу милицейский эскорт никак не отреагировал на появление автомобиля с телерепортерами, но это было вызвано, скорее всего, растерянностью милиционеров от внезапного и прямо-таки нахального появления телевизионщиков. Но через несколько минут милиционеры предприняли попытку избавиться от журналистов. Приказам, которые звучали через громкоговорители, автомобиль не подчинялся, тогда милиция стала его оттеснять, взяв в плотное кольцо из своих машин и постепенно сбавляя темп движения, но репортеры не были намерены так просто и скоро сдаваться: автомобиль с ними не снижал скорости, и несколько раз ударил в задний бампер милицейскую "Таврию", а так как их микроавтобус "Фольксваген", была гораздо тяжелее и мощнее, на последнем ударе "Таврия" вильнула, и визжа тормозами, дымя горящей от трения резиной, столкнулась с другой "Таврией", которая прижимала микроавтобус сбоку. Последний, в свою очередь, потеряв управление, выскочил впереди автобуса с террористами. Никто в автобусе ничего не почувствовал. Просто раздался сильный удар, скрежет сминаемого металла, и "Таврия", кувыркаясь, вылетела на обочину, где остановилась, став на четыре колеса. Что случилось с милиционерами — невозможно было рассмотреть: колонна промчалась дальше. После этого репортеры решили больше не усложнять обстановку и своего положения, включили аварийные огни и стали постепенно притормаживать и скоро остановились на обочине. Возле них сразу же притормозили несколько милицейских машин. Что было дальше со смелыми операторами — об этот было совсем нетрудно догадаться. Служители порядка всегда были круты в обращении с теми, кто причинял им вред и оказывал сопротивление при задержании.

— Во дают! — воскликнул Стас, когда представление закончилось. К его возгласу солидарно прибавился одобрительный гул пассажиров в салоне. — Нелегко же они зарабатывают свой хлеб!

— Думаю, что после этого они долго не смогут есть его, — отметил Иван, идя на свое место. — Сейчас они лишаются своих зубов. Стас, ты будь повнимательнее. Кто знает, какую шутку могут выкинуть эти полоумные журналисты. Возьмут и прикатят на грузовике.

Теперь вся правая полоса трассы была свободна от транспорта. Милиция еще на расстоянии трех километров расчищала дорогу от машин впереди колонны. Весь остановленный транспорт находился на обочинах. Пассажиры и водители машин стояли подле и с удивлением провожали взглядами колонну милицейских машин, автобус и массу других машин: пожарные автомобили, "скорые"… Поэтому никаких неприятностей и неожиданностей, пока автобус был в пути, не предвиделось. Они могли быть только в тех местах, где автобус делал длительные остановки. Такая должна была быть в Новоград-Волынском, до которого оставалось не более двадцати минут езды.

— Игорь, — обратился Иван к одному из своих подчиненных, когда проходил мимо него, — накорми и напои всех.

— Командир, все будет класс!.. Не надо переживать, — попытался успокоить его парень. — Прорвемся!

— Знаю, но сделай то, о чем я тебя прошу.

— Есть, командир…

Он проснулся из-за того, что от долгого сидения в одном и том же положении у него затекли ноги и спина. Освободившись от оков сна, он сразу испытал потребность в небольшой разминке. Сидящие рядом с ним еще спали. Он посмотрел на часы. Было 14:40. За окном проплывал уже приевшийся волынский пейзаж: сосны выпирали разлапистыми ветвями едва ли не на дорогу. Леса чередовались ровными ладонями зеленых полей. Проводив взглядом попавшуюся на пути деревеньку, ее жителей, которые высыпали из дворов, чтобы посмотреть на проносящуюся колонну машин, он понял, что об угоне уже всем известно, и долгожданное освобождение не заставит себя долго ждать. По его расчетам они должны были прибыть в Новоград-Волынский примерно через полчаса. Скорее всего там специальные части предпримут окончательный и решительный штурм автобуса с террористами.

Мимо прошел старший из террористов. Александр с интересом рассматривал этого человека: короткая, по-военному, стрижка, крепкая шея, огромные тренированные руки, большой рост, плечистый, с открытым приветливым лицом, на которое сейчас падала тень заботы и страдания — у него были забинтованы голова и рука выше локтя. Повязки были сильно пропитаны кровью. Этот человек никак не был похож на террориста… Сейчас он тихо заговорил с одним из своих сообщников, и, подслушав разговор, его отдельные фразы, Александр понял, что бандит отдает распоряжение накормить заложников. Такая забота также мало выдавала в нем террориста.

Саша пожал плечами. Много было странностей в этих людях. Но факт оставался фактом — они были террористами: угон пассажирского транспорта, захват заложников и вооруженное сопротивление. За такие "игры" в некоторых, вполне цивилизованных странах, как знал Александр, расстреливали на месте, без суда и следствия.

Он еще раз пожал плечами. Впрочем, каждый выбирает себе жизнь, или корректирует ее по-своему… Надо было еще думать и о собственной безопасности. Штурмующие мало заботятся о том, куда стреляют. Не хотелось попасть в список "ожидаемых потерь". К смерти он относился с тем спокойствием, которое определяется у людей, побывавших и вкусивших "прелестей" тюремного заключения и войны. Они прежде всего начинают ценить жизнь, как некую очень важную дорогу, которую важно не только пройти, но и пройти ее так, чтобы польза была от каждого шага. К двадцати семи годам Лерко успел прошагать по этой дороге немало, и крепко запылить обувь ранних представлений и принципов. Некоторые из них оказались верными, и какой бы толщины не была на них пыль забот, разочарований и проблем, они оставались для него самыми ценными приобретениями. Одним из них была святость дружбы. Именно тех отношений с людьми, которые скрепляются в дни самых суровых испытаний…

Он оглянулся. Там, где-то в конце автобусного салона, который невозможно было рассмотреть из-за рядов кресел, сидел человек, который сильно напоминал Лекаря. Когда первые террористы во Львове вскочили в автобус, у Лерко даже перехватило дыхание от этой схожести, но… Саша ничего не знал о судьбе Гелика, хотя регулярно писал тому сразу на несколько адресов, не получив ни единой весточки в ответ. И совершенно не верилось, что этот человек, прежде всего ценящий свободу, как свою, так и, более того, окружающих, мог оказаться заодно с этими бандитами. Сейчас, сидя в автобусе под стражей вооруженных террористов, Александр вспоминал уроки свободы, преподанные ему Лекарем в стенах больницы-тюрьмы. Он запомнил их на всю жизнь. Ими же руководствовался, когда осваивал непривычный быт и темп первых дней освобождения из заключения. Ведомый ими же, скатывался по обледенелому желобу перевала в Афганистане, когда порвалась связка, соединяющая его с жизнью француженки Евы. Он помнил все уроки, хотя их было ничтожно мало, но Лекарь, мудрый, опытный и проницательный, смог сделать их настолько содержательными, что их невозможно было забыть. И в тот момент, когда мимо него прошел человек, как две капли воды похожий на Лекаря, Александр вместо радости испытал горький вкус разочарования, разбавленный, правда, изрядной дозой спасительного сомнения: нет, это не Лекарь!.. Это было невозможным.

Старший из бандитов как раз проходил мимо кресла Александра и, когда автобус на небольшом ухабе тряхнуло, неловко, от слабости, оперся о плечо Саши, промахнувшись мимо спинки, и застонал.

Осмотревшись, Александр выбрал нескольких террористов, которые сидели неподалеку от него. Как военный, чей опыт закален войной, он знал, что справится с ними без особого труда. Кроме этого, на его стороне было особое преимущество: он был одет в цивильную одежду, и никто не знал о том, что он военный. Еще он надеялся на то, что и четырнадцать дюжих спортсменов, которые ехали в автобусе, не окажутся трусами. С их помощью можно было справиться с террористами в считанные секунды. Надо было только дождаться штурма, который отвлечет внимание бандитов.

— Извините, — произнес старший, освобождаясь от опоры, и этим вызывая у Саши удивление: да какой же это террорист!.. Разве они извиняются? Притом, употребляя обращение "вы"? Но Александр если и имел представления о террористах, то только то, которое было сформировано у большинства людей, сформировано художественными фильмами, в основном американского производства, где грубость и насилие выступали в роли театрального оформления событий, а не атрибутами действительности.

И в добавление к извинению, бандит совершенно миролюбиво, с заботой в голосе пообещал:

— Скоро сделаем небольшую остановку, и можно будет немного размяться. — Он словно угадывал потребность пассажира. — Еще минут двадцать надо потерпеть.

— Прошу прощения, — по-другому уже Александр не мог говорить. Хотелось выплеснуть грубостью, оскорблениями всё своё негодование, но вежливость угонщика не только обезоруживала, но и обязывала к взаимности. — Вас зовут Иваном?..

— Да, — слегка изумился террорист и поправил висящий на плечном ремне автомат. — Что…

— Меня зовут Александром, — не давая прозвучать вопросу, сказал Лерко. Ко всему этому действу надо бы было предложить руку для знакомства, но это было бы уже жуткой нелепостью. — У меня к вам будет небольшая просьба: там, в конце салона, сидит человек, который мне очень сильно напоминает моего знакомого… Он пришел с вами: такой бородатый и седовласый. Если можно, я бы хотел подойти к нему.

Бандит сначала внимательно посмотрел на него, потом в конец автобуса.

— Нет, — категорично прозвучала его короткая фраза. — Я не могу этого разрешить. — Но после короткого раздумья добавил: — Если хотите удостовериться в том, что это действительно тот человек, который вам знаком, передайте ему через меня привет…

Александр не долго думал.

— Передайте Лекарю привет от Кукушонка.

— От Кукушонка, — с сарказмом переспросил террорист. — Так и передать?

— Если не затруднит. — Лерко не мог удержаться от язвительного тона. Он не любил, когда ему, без основания на то, не доверяли.

Бандит слабо улыбнулся и пошел дальше по проходу между креслами. Саша провожал его взглядом и видел, как на середине пути террорист обернулся и остановился, потом быстро вернулся назад.

— Вы сказали "Кукушонок"? — спросил он с изрядной долей изумления.

— Да, вы не ослышались. Вы хотите знать, почему Кукушонок? Но я не могу вам этого сказать. К сожалению. Или, может быть, к счастью…

— Мне совершенно незачем знать то, что я уже давно знаю, — был ответ Ивана. — О вас много рассказывали как Дмитрий Степанович, так и хорошо вам знакомый Суровкин Андрей Юрьевич.

От такого заявления Лерко удивленно поднял брови.

— Дракула?!

— Не понял?

— Так в больнице прозвали полковника Суровкина за его пристрастие к ночным обходам.

Бандит усмехнулся:

— Да, конечно, я мог бы и сам догадаться. — Он немного помолчал, размышляя над чем-то. — Я отведу вас к Гелику. Ему будет приятно увидеть вас после стольких лет разлуки, но у меня к вам будет небольшая, или, наоборот, большая, просьба: постарайтесь, пожалуйста, Дмитрия Степановича успокоить… Я понимаю, что мои слова сейчас могут казаться полной нелепостью, но уверяю вас, что я сделаю все возможное, чтобы ни один из пассажиров не пострадал. Я не могу вам рассказать всего… Не имею права. Это может только правдоподобно выглядеть.

Он говорил так тихо, склонившись к самому уху Александра, что его слова никто из пассажиров не мог расслышать.

— Неужели и ваши ранения, — Саша указал на пропитанные кровью бинты на теле бандита, — это тоже "только правдоподобно выглядит"?

Но тот словно не расслышал этого вопроса.

— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы, как старый друг Лекаря, добавили ему веры, которую дал ему полковник Суровкин и забрал этот автобус…

— Я его прекрасно понимаю, — не кривя душой, произнес Александр. — Откуда вы знаете… обо всём?

Этот вопрос был вполне закономерным: ты едешь в автобусе, который вдруг угоняют террористы, и которые, в свою очередь, — можно не сомневаться, — прекрасно осведомлены о твоем прошлом…

Но Иван тепло улыбнулся в ответ:

— Я был там, где были вы. Я охранял Лекаря.

— Вы?!

— Я.

— Но…

— Не пытайтесь ничего узнать или объяснить — это вам ничего не даст, кроме тех гарантий, которые я вам только что предоставил. Прошу о помощи: не хотелось бы батю видеть в таком плачевном состоянии, которое может привести и его и нас к ненужным проблемам, если не трагедии.

— Хорошо, я постараюсь помочь, — Сашу не надо было упрашивать долго, кроме того жуткая мысль пробежала у него: если эти террористы были знакомы с "Специализированной психиатрической больницей № 12 МВД Украины по Львовской области", то не мог ли это быть побег заключенных в ней преступников? Подумав об этом, Лерко стал переживать больше прежнего. Он за четыре года в больнице прекрасно изучил её превалирующий контингент, и понял, что от подавляющего большинства этих людей ничего хорошего ждать не приходилось. Вполне могло оказаться так, что автобус захватили, как бы это не звучало странно и издевательски театрально, изуверы-насильники, или полоумные маньяки, убийцы… Только так мог связать террористов с больницей Александр. Ему не терпелось поскорее встретиться с Лекарем, и не из-за того, что не видел его долгих три года, не из-за того, что не мог понять, почему все эти три года, как стало известно от Ивана, он продолжал находиться в психушке — эти вопросы представлялись ему в настоящей ситуации мелочью. Он надеялся, что Лекарь сможет ему объяснить своё участие в этих событиях, и, возможно, его рассказ прояснит ситуацию. В памяти Лерко Гелик был и оставался той личностью, которую постоянно окружали тайны с оттенком непокорности. Как боялся Саша узнать о том, что этот побег был запланирован Лекарем (свободолюбие человека, которого довели до последней черты отчаяния, могло сотворить не только этот кошмар), но вышел из-под его контроля.

И после короткой паузы он добавил:

— Но ничего обещать вам не могу… Я хорошо помню этого человека. Он очень не прост, как и его жизнь, и если у него появляется свое мнение или взгляд на вещи или события, уверяю вас, что он жизнь отдаст, отстаивая их, но никогда не поменяет.

— Иван пожал плечами и в задумчивости потер небритый подбородок.

— С вами я пробую сделать ставку на доверие. И скажу несколько больше положенного: все это затеяно ради Лекаря…

— Что?! — после этой новости Александр еще больше укрепился в своей догадке.

Но бандит не обратил никакого внимания на это возмущение и жестом показал, что надо встать и идти за ним. Саша безропотно подчинился. Он был покорным. И не стеснялся своего поведения: Львовская больница № 12, через столько лет, настигла его здесь забытой ягнячьей покорностью. Он в этот момент стал противен сам себе, из-за того, что только один бывший пациент этой клиники лишал его способности бороться и сопротивляться уготованной ему участи.

Да, это был Лекарь…

Он спал. Перед ним валялась пустая фляга. Александр догадался, что попав в полон неверия, Гелик стал искать спасения в вине. Нелепо смотрелся он, храпящий во сне, со струйкой слюны, стекающей с влажных губ на одежду, еще более нелепо от того, что был прикован к креслу наручниками.

Кресло рядом с ним пустовало, и Александр опустился в него. Он смотрел на своего спутника, борясь с желанием прижаться к нему, обнять, что странно, с отцовской нежностью — спасти, оберечь от пакостных испытаний нелегкой судьбы, которая преследовала этого человека даже в такие знатные лета. Нечаянно подумалось: в чем был раньше грешен и виновен этот человек, если под конец жизни ему приходилось переживать подобное?.. Но кто мог дать этот ответ?.. Бездонность и беспокойство пьяного сна?.. Утопия, побег, и нет в мире столько вина, чтобы залить свою горькую судьбу, утопить ее, отмыться от ее грязи и лишений.

Он продолжал смотреть на него. За три года Лекарь состарился еще больше, стал страшнее лицом, суровее, и она же, старость, подарив, нарисовав в чертах эту строгую, пугающую суровость, на самом деле наградила его полной беззащитностью, старческой слабостью. Только не было уже лысого черепа. а была густая шевелюра, пересыпанная нитями седины, отчего она виделась легендарной, библейской, когда переживавшие горе люди посыпали себя пеплом… Неспокойные волосы, взлохмаченные — они же еще больше выдавали этим жалкую беззащитность.

Саша коснулся головы Лекаря. И от этого прикосновения Гелик очнулся. Он поворочал головой, с силой отер рукавом свободной руки слюну с губ и подбородка, и лишь потом открыл глаза.

— А ты мне снился, — произнес он. — Здравствуй, Кукушонок…

И в этих неторопливых фразах, произнесенных обыденно и просто, словно и не было трех лет разлуки, были тоска и радость.

— Ты откуда?

— Из Львова…

— Ну да, — как бы догадываясь, ответил Гелик.

— В отпуске я — по контузии…

— Все воюешь, смерти ищешь.

Саша откинулся на спинку кресла:

— Нет. Нет, Лекарь. Я живу.

— Неплохо?

— По разному бывало.

— По разному и будет.

Они замолчали, понимая, что все слова уже сказаны.

Лекарь вновь уснул, укачанный ездой и вином, которое продолжало размывать острые грани действительности. Глядя на него задремал и Александр.

Когда автобус прибыл на автовокзал Новограда-Волынского, тот был готов к "приему": везде были расставлены бетонные фундаментные плиты таким порядком, чтобы в конце концов можно было попасть только в определенное место… Когда автобус доехал до такого места, позади него спешно были поставлены несколько подобных плит, и он оказался в западне.

— Толково работают, — недовольно произнес сидящий за рулем Стас. — Обложили, как волков… Как ты думаешь, штурмовать здесь будут?

Он спрашивал Ивана, который стоял рядом и в бинокль рассматривал автовокзал и прилегающую территорию.

— Не думаю, что все эти дамбы были здесь с самого начала строительства вокзала. Будут штурмовать, Стас, — уверенно сказал он. — Они даже не постеснялись убрать за собой автографы.

Иван имел ввиду начерченные мелом на бетоне площадки линии и стрелки. Их пытались затереть и смыть, но либо мел попался очень качественным, либо мойщики не очень старательными — кое-где линии и стрелки были видны очень хорошо. Знающий человек сразу понимал, что до прибытия автобуса здесь проводились репетиции по организации будущего штурма.

— Думают, что мы вовсе глухари[19], — с какой-то внутренней обидой добавил Стас.

Как ни старался Иван рассмотреть в бинокль хотя бы один признак подготовки к штурму, но не мог приметить ни единого движения. Неподалеку от автобуса, почти у самого входа в здание автовокзала, стояло несколько машин представительского класса, в которых, надо было разуметь, прибыло местное городское руководство. Правда, среди них была и легковая машина с киевскими номерными знаками.

— Засветло штурмовать не будут, — сделал вывод Иван. — Оставят нас вялиться под солнцем до позднего вечера, а там, размякших и вареных, планируют взять, как детей.

— Что будем делать?

Переведя бинокль на легковые автомобили, Иван ответил:

— Будем, Стас, пока играть по их правилам… Сколько, как ты считаешь, можно выручить за этот автобус с заложниками?..

Водитель, облокотясь о руль, покачал головой, размышляя:

— Если подойти к этой проблеме традиционно…

— Только традиционно. Незачем людей озадачивать собственной самодеятельностью.

— Если традиционно… Тогда не меньше, чем сто миллионов и самолет в Борисполе, полностью готовый к игре по нашим условиям.

— Полная заправка всех баков, — уточнил Иван.

— Да, никак не меньше, — согласился Стас.

К ним подошел Игорь. Поправив на плече лямку автомата, он произнес:

— У нас уже нет воды. А через полчаса солнце разогреет автобус до состояния духовки. Людей уже сейчас мучит жажда. Сволочи, не могли пустить автобус под навес!.. И очень многие просятся в туалет, да и нам бы не мешало. Что скажешь, командир?

Иван еще раз посмотрел в сторону ряда легковых машин, потом, подняв к глазам бинокль, в который раз осмотрел здание автовокзала. В некоторых местах широкие окна автовокзала, были затянуты зеркальной фольгой. Иван знал, что на самом деле эта фольга не дает возможности постороннему взгляду извне рассмотреть, что сейчас делается в стенах здания. Скорее всего, а то и наверняка, ведется наблюдение и уточняются последние детали штурма… Но Ивана это мало интересовало. Он все чаще и чаще нащупывал на поясе пейджер.

— Стас, — обратился он к водителю, — подумай хорошенько, как можно отсюда выбраться?

Тот усмехнулся:

— Они хоть и все хорошо здесь законопатили, но я уже присмотрел дорожку. Вон там, справа, — он не указывал направления ни единым жестом, чтобы наблюдавшие не могли догадаться, о чем шла речь, — видишь, плиты расставлены особенно густо… Это потому, что стоят они на небольшом спуске. Если вклиниться между ними точно, то можно в течение двух минут, спокойно выбраться отсюда, как атомный ледокол из льдин.

— Две минуты? — переспросил Иван.

— Можно меньше, но не хотелось бы портить машину… Мощности двигателя хватит, чтобы толкать впереди себя десяток таких плит, а там лежат только семь.

— Это хорошо, — подытожил Иван. — Пока ты будешь прорываться, мы зальем этот вокзал свинцом. Две минуты должны продержаться.

— Успею, — уверенно произнес Иван. — Но только ты мне сразу скажи, куда будем ехать. Я здешние места хорошо знаю, и надо заранее обдумать маршрут, чтобы выехать на нужную трассу без особых хлопот.

— Потом, — отрезал Иван. Он вновь рассматривал вокзал в бинокль, но теперь не фольгу верхних этажей, а вестибюль первого.

Он с самого начала понял, что на солнцепеке автобус поставили не случайно. Рассчитывали на жажду, которую если удовлетворить, она заставит людей пользоваться туалетом… Это был либо хитро задуманный план начала, завязки самого штурма (не поэтому ли вокруг не было ничего подозрительного: ни спецмашин, ни людей в униформе и с оружием?), либо неплохо задуманный план проверки количества пассажиров автобуса и установления личностей самих террористов — люди будут ходить в туалет, который находился в здании автовокзала, как указывало яркое, словно нарочно, объявление, а там скрытой видеокамерой отснимут всех, включая террористов… О подобном приеме Иван уже слышал раньше, когда…

— Готовь людей к выводу, — приказал он Игорю. — И передай Владу, чтобы приготовил пять "игрушек" — возьмем с собой…

Кивнув в знак того, что все понял, бандит пошел вглубь салона.

— Гражданин начальник, — раздался чей-то жалобный голос, — нельзя ли нам как-нибудь в туалет?..

Иван обернулся на голос. Это подневольное обращение "гражданин начальник" нехорошо заскребло по сердцу, как железом по стеклу.

— Потерпите немного. Скоро всех выведем.

— А можно поторопиться?

— Сделаем все, что сможем.

Он обратился к Стасу:

— Иди, помоги и сам пойдешь с первой партией, чтобы потом постоянно был за рулем, если полезут на нас.

Стас ловко выскользнул с водительского места, и с удовольствием разминаясь после того, как просидел несколько часов кряду в одной и той же позе, пошел между рядами. Пассажиры, сидящие ближе к проходу, не отклонялись от него в испуге, как от остальных террористов. Стас был единственным, кто не был вооружен автоматом, а кобура с пистолетом, закрепленная на поясном ремне сзади, была закрыта рубашкой.

— Граждане отъезжающие, — раздавался его бодрый голос, — все процедуры, связанные с вашим желанным доступом в туалет, будут проведены быстрее, если, как и в прошлый раз, среди вас окажется парочка добровольцев, желающих нам помочь!..

Тут даже самые непоседливые сделали вид, что они ничего не услышали, но их же лица с выражением облегчения тут же дружно обернулись в сторону, откуда раздались смелые слова:

— Это буду я!

Словно опасаясь, что его неправильно поймут, Саша повторил, но громче, чем в прошлый раз:

— Это буду я!

— Не кричи, парень, — скривился Стас. — Я не глухой и прекрасно тебя слышу. — И оборачиваясь к остальным пассажирам произнес: — Один уже есть. Нужен еще один доброволец. Смелей же, иначе я выберу сам!..

Ожидая предложения, он полез под одно из кресел и извлек два ранца: с виду громоздкие и неказистые ящики с наплечными лямками. Ранцы были металлические, с множеством отверстий, лампочек, дверок и проводов по плоскостям — в общем, имели угрожающий вид… Один из ранцев Стас протянул Лерко.

— Пока я найду ещё одного честного и совестливого парня, ты примерь вот это.

Едва ранец оказался за спиной Александра, подошел другой террорист и застегнул на груди Саши лямки ранца между собой специальным замком, который можно было отомкнуть только придя обратно в автобус.

— Не думай глупить, — посоветовал бандит, проверяя крепость лямок и замка. — Если попытаешься разомкнуть — взлетишь на воздух с половиной вокзала.

Он продемонстрировал небольшой пульт в своей руке и нажал кнопку. Тотчас в ранце за спиной Александра раздались тихий короткий писк и долгое жужжание.

— Все, ступай, — бандит толкнул Сашу к выходу. — Пойдешь первым… Где второй?

Он спрашивал об этом Стаса, который тем временем остановился возле молодого парня, испуганно косившегося в его сторону.

— Ну, если нет добровольцев, — задумчиво произнес Стас, склоняясь над парнем, — им будешь ты…

Он отшатнулся, когда парень завизжал на девичий лад, закрываясь руками:

— Не-ет!!!

— Ты чего так орешь? — закричал Стас от растерянности и испуга. — Человеческого языка нет?

— Стас! — раздался строгий голос Ивана. — Бросай этот цирк! Времени совершенно нет!..

— Можно я пойду?

Этот спокойный вопрос раздался откуда-то из конца салона. Когда все туда обернулись, они не увидели никого, кроме поднятой высоко вверх руки. Лекарь не мог подняться во весь рост из-за того, что был прикован наручниками, поэтому давал знать о себе таким способом.

— Я пойду! — повторил он.

Стас посмотрел в его сторону, передернул плечами и повернулся к Ивану, который уже направлялся к Лекарю.

— Батя, — зашептал он, склонившись к Гелику так, чтобы их не могли расслышать. — Я не имею никакого права тебя отпускать. Понимаешь ты это: не имею права, нет?..

— Я много чего не понимаю, сынок… Поэтому, сделай так как я прошу, если не хочешь неприятностей от меня. А я, как ты уже знаешь, большой мастер и любитель их доставлять.

Иван чертыхнулся. Ему надо было, чтобы на случай провала всего задуманного, о Гелике думали, как еще об одной жертве терроризма. Скорее всего об этом догадался и Лекарь. Отказать было нельзя — все подумают, что и он с ними заодно, что потом бы приравнивалось к соучастию…

— Ладно, черт с тобой!..

Иван пошел на свое место в начале автобуса.

— Игорь, одень и его! — приказал он, проходя мимо своего подчиненного.

Переверзнев наблюдал за автобусом с высоты второго этажа автовокзала, стоя у самого окна, завешенного зеркальной пленкой.

— Олег Игоревич, — угодливым тоном обратился к нему кто-то, — не стойте, пожалуйста, так близко к окну. Это очень опасно, если начнется стрельба.

Министр повернулся в сторону говорившего и окатил его безразличием невидящих глаз. Он был слишком занят своими мыслями, чтобы в данный момент видеть и запоминать людей. Он не мог воспринимать мир, кроме автобуса, в котором видел символ краха собственной карьеры. Ненависть переполняла его, а страх торопил. Если бы началась перестрелка, и желательно, чтобы её начали именно террористы, он бы не только не отошел от окна ни на шаг в сторону, а и сам бы взялся за автомат. Он был зол как никогда в своей жизни. Из себя, как ни старались, не могли его вывести сегодня ни неуверенность, рыхлость Президента, ни недоговорки Нечета, загадочность его речи и излишне примечательные значения фраз, ни странная гибель, одного из давних лучших и преданных друзей и соратников, Кляко, ни предварившие ее разгромы Центров, ни даже крикливые и злорадные нападки "левых" в Раде, когда он, приехавший делать запланированный ранее доклад, должен был выслушивать их бестолковые требования и советы, как и чем разобраться, и как наказать террористов… Но равновесия, которое так долго и ревностно оберегалось могучей волей, лишил только один автобус, едва Переверзнев увидел его на стоянке Новоград-Волынского автовокзала. Если бы ему дали возможность сейчас оказаться один на один с этим автобусом (это ему не казалось, в этом он был полностью уверен), он бы собственноручно, из пулемета… И не было бы жалости в его сердце потому, что он оставил ее в далекой молодости. И эта жажда крови, мести была символичной: в автобусе было прошлое, а с ним можно было рассчитаться только таким образом — ни единого свидетеля, только вечно немые трупы и их стынущая кровь. Он готов был купить себе покой и уверенность в будущем, но не собственным расчетом, а чужим, и оценивал его не меньше, чем в сорок жизней. Волновался бы он потом, в будущие дни, дни "убитого покоя"? Этой мысли Переверзнев даже улыбнулся. Нет. Не было бы ни на единое мгновение ни чувства греха, ни жгущей совести, ни кошмарных снов, ни бессонницы — ничего… Он и раньше ничего подобного не испытывал, и не будет испытывать. И сейчас он стоял у окна, как голодный паук выжидая момента, когда жертва по собственной глупости даст ему повод использовать свою смертоносную ненависть в полной, ему доступной, мере.

Жалел только об одном, что то время, которое возвело его на столь важный государственный пост, которое позволило разобраться с бесчисленным множеством врагов, вопреки всем законам жизни, лишило его терпения. Ожидая выстрелов и криков, он мучился невыносимо, когда каждая минута пересекала его день веком.

15:36.

Часы словно застряли на этих цифрах.

Для штурма надо было дождаться поздних вечерних сумерек, когда изморенные жаждой, зноем и неопределенностью преступники окажутся деморализованными, и не смогут достойно сопротивляться.

Сумерки должны были наступить в 21:05. Переверзнев же надеялся, что испортится погода, и набежавшие тучи смогут избавить его от нетерпения… И тем не менее это было его личное распоряжение: не начинать штурма раньше того часа, когда солнце скроется за горизонтом, хотя два командира войскового и милицейского спецназов настаивали на том, чтобы начать штурм немедленно после того, как преступники прибудут на автовокзал, еще до того момента, когда они оценят ситуацию. Командиры были опытными людьми. Они знали свое дело. Они разбирались в поведении преступников, но они не знали и не догадывались, что настоящий преступник не любит и не выносит совершать свое злодеяние под солнцем, под глубоким и ясным небом… Они очень многого не знали, хотя и были мастерами, асами своего дела, лучшими людьми своего ремесла, и, кроме того, подчиненными, которые обязаны выполнять приказ. Но они не были преступниками.

— Приборы ночного видения доставили в полном объеме? — спросил министр.

— Так точно, — услужливо гаркнул кто-то и доложил: — Теперь будут "видеть" не только две штурмующие группы, но милицейская рота второго барьера…

Также по распоряжению Переверзнева в туалете автовокзала и по пути к нему были установлены и тщательно замаскированы видеокамеры, а мониторы от них стояли в зале, в котором сейчас находился Переверзнев. Ему лично было необходимо удостовериться, что тот человек, которого он так нерешительно и неумело старался сначала найти, потом убрать, находился именно в этом автобусе.

Размышляя над этим, он вспоминал текст последнего послания покойного Кляко. В самом начале он жутко удивился, когда увидел, как, неизвестно по каким причинам, текст файла начинает расползаться и таять прямо на экране. Он успел прочитать лишь одну строчку, и именно она заставила его гнать вертолет в Новоград-Волынский, именно она заставила перенести место штурма из хорошо подготовленного вокзала в Житомире сюда.

Переверзнев хотел видеть этого человека своими глазами, и, по возможности, которую искал всеми доступными ему путями, убрать собственными руками. За три года он понял: если хочешь что-то сделать лучше и надежнее, как положено — сделай это сам. Он еще не знал, как он сделает это, но был полностью уверен в том, что это произойдет. В этом человеке таилась самая большая угроза для министра. Нет, не просто угроза. Сам того не ведая, Переверзнев стал страдать навязчивой идеей: чем больше он прилагал усилий, чтобы здесь добиться своего, тем с большей легкостью этот человек оставлял его с носом. Эта затея вдруг, совершенно неожиданно, превратилась из запланированного, простого до банальности убийства в смертельную схватку. И именно теперь Переверзнев понял, что существует человек, который обладает равным с ним могуществом, в то же время не имеющий равного с ним положения.

Его заставила очнуться фраза, брошенная кем-то сухо и по-деловому в шуршащей от движений гулкой тишине огромного зала:

— Начали вывод…

Министр увидел из окна, как из автобуса на асфальт площадки осторожно, словно ступая на минное поле, вышел молодой человек с ранцем за спиной. Он ступил одной ногой на землю и на мгновение задержал вторую на автобусной ступеньке, и в этом было, бросалось в глаза, отчаяние обреченного. Наконец он встал, оглянулся в дверной проем автобуса и пошел к входу в автовокзал.

— Что у него за спиной? — спросил Переверзнев.

— Взрывное устройство, — ответил подошедший человек в бронежилете и каске. Это был полковник Нестебряк, командир отряда специального назначения "Беркут". Они были давно знакомы, еще с того момента, когда министр МВД вступил в должность. — Олег Игоревич, — строгим тоном, без просительных ноток в голосе начал полковник. Обычно они называли друг друга просто, по именам — по инициативе самого министра: Переверзнев разрешал к себе такое обращение, если общался с людьми профессиональными, полностью отданными своему делу, а Нестебряк был именно таким человеком, но сейчас была напряженная работа, и уважительное обращение было единственно допустимым. — Олег Игоревич, может все-таки разрешите штурмовать? Мы с ребятами уже отработали схему и освободим заложников в течение минуты…

— А взрывчатка?

— Мы внимательно изучили фотографии этого устройства, и специалисты дали кое-какие рекомендации. Мои саперы справятся с нею в считанные секунды. Мы знаем, исходя из того, как раньше осуществлялся вывод в Ровно, как справиться с этими игрушками…

— Нет, — ответил Переверзнев, продолжая наблюдать, как неуверенно, очень медленно человек из автобуса идет к дверям вокзала.

— Первый заложник с миной за плечами движется в направлении вокзала, — констатировал диспетчер, сидящий возле мониторов. — До зоны контакта осталось не более двадцати метров.

В зале, почему-то нервно покашляв в кулак, к ступеням, ведущим на первый этаж, не дожидаясь команды диспетчера, пошел спецназовец, переодетый в гражданское платье. Его ролью было встретить и провести заложников и террористов в туалет — провести так, чтобы скрытые видеокамеры засняли их полностью. Кроме того, в его одежде были установлены и замаскированы микрофон, миниатюрная видеокамера и детектор взрывчатых веществ. Именно этот человек должен был первым визуально оценить взрывное устройство, закрепленное на заложнике.

— Дима! — окликнул его диспетчер. — Давай, но только осторожно. Постоянно держи связь. Постарайся как можно ближе подойти к людям, чтобы я смог зафиксировать все данные детектора. И потанцуй возле каждого, чтобы заснять подробно!..

— О’кей, шеф!

— Господин министр, сейчас самое лучшее время для штурма, — продолжал настаивать Нестебряк. — Они ничего не знают о вокзале, не знают, что мы им приготовили…

Переверзнев повернулся к нему:

— Анатолий… Нет. И давай не будем больше возвращаться к этому разговору. Штурм будет, но только в темноте. Надо беречь людей.

Полковник тяжело вздохнул и подошел к мониторам. Он не мог понять последней фразы министра. О каких людях он говорил? Если речь шла о его ребятах, которые сейчас сидели в уголке зала прямо на полу и в полном молчании, с покоем на лицах ждали приказа на штурм, то о них надо было меньше всего думать: это их работа, и они готовы отдать свои жизни ради того, чтобы пострадало как можно меньше невиновных ни в чём заложников. Не думая о себе, о своей судьбе, здоровье, может быть навстречу смерти только что ушел сержант Дмитрий…

Перед тем как внимательно всмотреться в мониторы, Нестебряк бросил взгляд в сторону министра. Переверзнев по-режнему стоял на том же месте. И в его фигуре не наблюдалось ничего, что могло бы выдать хотя бы малейшее волнение, которое можно было бы милостивому сердцу сопоставить с заботой, участием, сочувствием, сопереживанием. Так вести себя не умел даже полковник, которому десятки раз в жизни приходилось сталкиваться с подобными ситуациями — он терял людей, своих, но не тех, кто оказывался в ужасной роли заложника. Но ему не дано было понять министра потому, что он никогда не был в роли того самого террориста, не брал заложников, не видел в их глазах режущей и немо вопящей обреченности и ужаса. Он не был и никогда не будет Переверзневым.

— Дима, — произнес он в "гарнитуру", закрепленную у рта, — ты только не волнуйся. Веди себя спокойно, естественно…

"Мне сейчас плясать охота, — ответил сержант, и его голос звучал почти весело, задорно, но все знали, что это была бравада по причине перенапряжения всех сил. — Командир, если я перед этими парнями спляшу "гопака" — они меня поймут?"

— Не думаю, сынок… А вот когда ты вернешься, я тебя, обещаю, познакомлю с одним человеком, который тебя поймет обязательно.

"Это будет случайно не психиатр?"

— Он самый…

"Все, командир, я отключаюсь — вижу объект"…

— Удачи.

"К черту! Это я о психиатре конечно"…

Войдя в вестибюль, Саша осмотрелся, ища указатели, указывающие путь в туалет. По инструкции, полученной от террористов, ему надлежало первому подойти к туалету и стать возле дверей. Но ни указателей, ни надписей нигде не было видно. Он обратил внимание на то, что в некоторых местах стены были испещрены свежими лунками от вырванных гвоздей и шурупов. Скорее всего, указатели убрали намеренно.

— Ищу туалет, — произнес он в микрофон, который был закреплен на его воротнике. В наушнике, утопленном в ухе, стояла шипящая тишина — ему ничего не говорили и не давали указаний потому, что он пока был в зоне видимости. — Нигде нет указателей. Иду вправо…

Повернувшись, он увидел как торопливо, с приветливой улыбкой на лице, к нему подходит человек в гражданском костюме. Саша, будучи сам военным, быстро определил в подходившем спецназовца. Кроме того он заметил плохо замаскированный провод наушника, который, пробегая за ухом человека, тонул за воротом.

Человек подошел и дружески похлопал его по… ранцу. Александр отстранился.

— Ну-ну, успокойся, — произнес человек. — Все будет нормально. Я проведу тебя в туалет. — Он повел его за собой, продолжая все время похлопывать по ранцу. Лерко прекрасно разбирался в взрывных устройствах, чтобы допустить такое обращение. — Сюда, — указывал человек. — Теперь сюда и сюда. Вот…

Саша увернулся от очередного хлопка по ранцу.

— Оставь его в покое, если не хочешь взлететь вместе со мной в воздух, — предупредил он.

— Что там? — просто спросил человек.

— Скорее всего — фугас. По весу взрывчатки — не меньше четырех-шести килограммов. Радиоуправляемый…

"Хорошо, Кукушонок", — услышал он в наушнике спокойный голос Ивана.

— … достаточно, чтобы похоронить нас обоих, автобус и вокзал.

— Сюда, — продолжал указывать дорогу сопровождающий. — Ты кто такой? Как тебя зовут?

"Я все слышу, — сказал Иван. — Можешь сказать".

— Лерко Александр Анатольевич. Майор инженерных войск. Сапер.

— Как оказался в автобусе?

— Как и все остальные.

— Издеваются над вами, пассажирами?

— Нет.

— Они тебя сейчас видят, слышат?

— Да.

— Где рация? Как ее отключить? На какой частоте работает?

Они остановились возле дверей, на которых были прикреплены таблички с изображениями мужской и женской туфель. Спецназовец быстро и профессионально стал обыскивать Лерко. Саша же, приобретший в больнице и в плену жуткую ненависть к различного рода обыскам и досмотрам, ударил обыскивающего в челюсть. Коротко вскрикнув, человек упал, раскинув руки. Он был без сознания.

"Что это было? Кто кричал?"

— Я вырубил этого чудака, — сказал Александр, потирая ушибленный кулак. — Не люблю, когда меня лапают.

Сначала никто ничего не ответил, но потом Саша расслышал отчетливый смех.

"Ты вырубил спеца?!.. Молодец!.. Но зря это сделал. Ты сейчас где?"

Саша подробно рассказал, как пройти к туалету.

"Стой там, — приказал Иван, — а мы тебя постараемся прикрыть, иначе сейчас их набежит к тебе несметно. Они не любят, когда их обижают".

Чтобы не подставить своих людей под оптические прицелы снайперов, Иван приказал им оставить оружие и отправил в туалет с колонной пассажиров. Колонну замыкал Гелик с миной в ранце. Когда они достигли павильона и стали поворачивать к лестнице, которая вела в подвал вокзала, туда, где находился туалет, люди Ивана, быстро выделившись из общей группы, бросили на пол зала несколько металлических коробок, которые, прокатившись по мраморным плиткам, запищали и предупреждающе замигали красными лампочками.

Тут же раздался громовой, с металлическим оттенком, голос Ивана в мегафоне:

— Предупреждаю, зал заминирован… Мины настроены на взрыв при приближении к ним на расстояние пяти метров. Дайте свободный проход пассажирам в зале. Также на двух пассажирах установлены дистанционные взрывные устройства. Рекомендую, во избежание ненужных жертв, отказаться от любых попыток штурма и стараний освободить заложников. При невыполнении этих требований все взрывные устройства немедленно будут приведены в действие!

Иван сделал небольшую паузу, словно давая немного времени для того, чтобы те, кому были адресованы его слова смогли их хорошенько осмыслить.

— Прошу выделить уполномоченного для передачи ему наших требований…

Гелику было наказано стоять в вестибюле первого этажа, не приближаясь ни на шаг к разбросанным минам. Ему пояснили, что они сработают сразу, как только кто-то попытается подойти к ним ближе чем на пять метров. В минах были установлены детекторы движения. Он стоял почти у самой лестницы, ведущей в подвал, и когда увидел, как с противоположной стороны зала, по ступеням, ведущим на второй этаж, стали сбегать вооруженные люди, закричал им:

— Стойте! Они не шутят!.. Стойте!

Спецназовцы остановились. Через некоторое время один из них попытался спуститься еще на несколько ступеней, туда, где лежала одна из мигающих и мерно попискивающих коробочек. Через два шага мина вдруг запищала громче и чаще. После этого вся группа стала медленно пятиться.

Из туалета стали по одному возвращаться пассажиры, они, помня предупреждение Ивана, старались быстро пересечь пространство зала, и их согбенные фигуры неслышными тенями почти мгновенно покидали зал и исчезали в открытых дверях автобуса. Последним вышел Лерко.

— Дмитрий Степанович, я вас подменю, — сказал он, делая то, что было условлено ранее.

Гелик кивнул в знак благодарности и быстро спустился по лестнице вниз.

Саша напряженно наблюдал за группой спецназовцев, которые с досадой на лицах смотрели то на него, то на попискивающие на полу коробочки.

— Эй, — окликнули его. — Это ты будешь офицером?

— Я, — ответил Саша.

— Тебя слушают?

Говорили негромко. Пустое пространство огромного зала усиливало даже самый незначительный шорох.

Лерко понял, что спрашивают о том, установлена ли у него рация.

— Да.

— Можешь ее вырубить?

— Нет.

— Все пассажиры вышли?

Александр перед тем, как ответить, сделал паузу, ожидая, что в динамике, установленном в его ухе, он услышит приказ Ивана молчать. Но было слышно только фоновое шипение эфира.

— Да, все.

— Сколько вас?

Тридцать.

— Раненые есть, больные? — Из группы спецназовцев вышел рослый малый в маске-шапочке на лице. Из-за этого его голова была похожа на головешку и устрашающе таращилась тремя отверстиями — для глаз и рта.

— Кажется, нет. Никто не жалуется. Ранен только один из захватчиков, но он на ногах.

— Чего они хотят?

— Не знаю. — Саша действительно этого не знал.

— Что случилось с твоим сопровождающим?

Александр ответил с усмешкой:

— Лежит возле туалета. Я его вырубил. Не терплю, когда проявляют большое рвение к досмотру…

Беседовавший с ним спецназовец спустился еще на одну ступень, но замер, когда услышал предупреждающий писк мины, которая лежала почти у самой лестницы.

В зал уверенным размашистым шагом, вошел Иван.

— Кто из вас будет говорить со мной? — строгим, бескомпромиссным голосом спросил он, обращаясь к спецназовцам.

Они переглянулись.

— Я, — ответил тот, который до этого говорил с Александром.

— Ты кто такой?

Из туалета вышел Гелик и стал возле Лерко.

— Я тот, который передаст все твои требования тем, кто их рассмотрит…

Иван нахмурил брови:

— Мне недосуг играть в "испорченный телефон". Позови кого-нибудь, кто имеет действительную власть, а не обязанность бегать по приказам с пушкой.

Спецназовец хотел было что-то ответить, но за его спиной раздался повелительный и спокойный голос:

— Я буду говорить.

— А ты кто такой? — Иван прищурил глаза, внимательно изучая человека в штатском костюме, который неторопливым, даже немного ленивым шагом спускался по ступеням. При его появлении спецназовцы подтянулись, поправили на себе снаряжение и оружие.

— Переверзнев, — ответил человек таким тоном, словно этого было достаточно. — Чего ты хочешь? Но перед тем, как я услышу ваши пожелания, мне необходимо получить твердые гарантии того, что с заложниками ничего плохого не произойдет, и после выполнения всех ваших требований они будут освобождены вами все без каких-либо дополнительных требований.

Человек в штатском продолжал спускаться по ступеням. Он уже миновал то место, где стоял тот спецназовец, который разговаривал с Лерко. Часто запищала мина. Через несколько секунд к ее писку добавился хор остальных, но Переверзнев продолжал медленно и лениво спускаться вниз. Иван, прикрыв собой Гелика и Ивана, стал оттеснять их в сторону лестницы, которая вела на нижний, подвальный этаж вокзала. Когда писк стал монотонным, он произнес спокойным тоном:

— Господин министр, я не испытываю большого желания вести переговоры с человеком, который нисколько не дорожит не только собственной жизнью, но и судьбами тех, кто находится рядом с ним… Считаю переговоры сорванными и оставляю за собой право поступать так, как посчитаю нужным.

Иван развернулся и, толкая впереди себя Лерко и Гелика, пошел к выходу, постоянно, шепотом, торопя своих спутников. За их спинами на пределе продолжали звенеть сигналы мин.

— Стоять! — раздался требовательных крик, и немного тише было добавлено: — Свидание разрешено, мать вашу…

После этих слов Гелик словно споткнулся. Он остановился и стал разворачиваться, не обращая ни малейшего внимания на попытки Ивана заставить его идти. Он оттолкнул от себя Ивана и пошел обратно. Дойдя до границы мин, он остановился…

Два человека смотрели друг на друга.

Лекарь сделал еще один шаг.

— Иван, — испуганно зашептал Александр, наблюдая, словно завороженный, за тем, как Гелик делает еще один шаг навстречу своей смерти. Писк мин стал почти оглушающим. Министр стоял неподвижно и снисходительно смотрел на приближающего к нему человека. — Иван!.. Лекаря надо остановить, — шептал Саша, но вдруг закричал: — Это они!.. Они убьют себя и нас!..

— Кто они? — не понял Иван. — Кто?

— Уводи автобус! — крикнул Лерко, устремляясь к Лекарю, который продолжал идти, не сводя немигающих глаз с министра. — Уводи! Быстро!..

С ходу, в прыжке Александр бросился на Гелика, сбил его с ног. Они покатились по полу, борясь друг с другом, один — стараясь хотя бы на несколько сантиметров приблизиться к минам, другой — напрягая все силы, увлечь прочь от них. Лекарь сопротивлялся изо всех сил. Он кричал, выл, кусался и царапался. Несколько глубоких царапин истекали кровью на лице Саши. Гелик был необыкновенно силен. Каждый его мускул превратился в камень. Он лягался и бил кулаками. Его выкаченные глаза, перекошенный в крике рот, застывшие густые и глубокие морщины — его безумие смотрело прямо в лицо Саше, который, напрягая последние силы, старался удержать этого человека от необдуманного шага.

— Пусти!!! — вопил Лекарь. — Я проклят!.. Пусти же меня-а-а к нему!!! Ты не имеешь права!

Сминаемый им, кряхтящий в схватке, Александр цеплялся за него как мог, но Лекарь упрямо лез к минам, которые уже перешли на непрерывное, предельное визжание — они были слишком близко, и до непоправимого оставались какие-то сантиметры. Гелик же был готов цепляться за них зубами.

— Пусти-и-и!!!

— Лекарь, — стонал Александр, разрывая на том одежду. Сильно мешал ранец с бомбой за плечами, но Гелик словно не замечал этого и дрался с удвоенной энергией. — Лекарь… Оставь его… У тебя "салют"!.. Лекарь, послушай меня. Успокойся. Здесь есть невинные люди — они-то за что пострадают?.. Лекарь, не губи их.

Гелик брызгался слюной и шипел, выкатывая свои и без того ужасные глаза:

— Это он!!! Я узнал его… Это он, убийца!!!

ЧАСТЬ XI

Он шел коридором больницы и вспоминал свое прошлое. Лишения минувших лет часто приводили его в больницы, заставляли месяцами мять серые больничные простыни. Хотелось бы думать, что это было давно, но короткий календарный шелест в воображении отмерял ничтожный отрезок времени длиной всего в три года. Воспоминания о тех днях тяготили и печалили всякий раз, когда память случайно попадала в темные и сырые коридоры прошедших лет. Именно такими он их и вспоминал: темными, сырыми, глухими и туманными. Они ему ничего не дали, кроме боли и страданий, лишений и переживаний, отчаяния и утрат. И он заставил себя думать так, словно его жизнь началась только три года назад. Иногда становилось до невыносимости жаль тех лет, которых как бы уже не было, и которых было почти в десять раз больше, чем его теперешней настоящей жизни, и он с осторожностью сапера прощупывал в своей памяти прошлое в поисках тех моментов, о которых хотелось думать, что они были радостными и счастливыми. Такие моменты были, но их было так ничтожно мало, что часто путешествия в прошлое не могли ничего принести. Детство?.. Может быть. Вполне может быть, но сейчас он не мог понять того недоразвитого, недоношенного, незрелого и откровенно глупого счастья. Разве может быть человек счастливым от того, что он не знает, что такое быть счастливым, и живет на одних впечатлениях…

Почему принято считать, что детство самая счастливая пора в жизни человека? Почему об этом говорят только взрослые люди, а не те, о ком идет речь — дети? Говорят и утверждают те, кто забыл, что и в малых летах полно, может даже в тысячи раз больше, чем у взрослого, горя, лишений, страха и переживаний… Больше от того, что человеку присуще бояться незнакомого и неизведанного, а для ребенка весь мир чужд и враждебен до тех пор, пока он его не познает.

Первая любовь? Разве она может быть счастьем?.. Или, не кривя душой перед самим собой, назвать ее первым горьким опытом в том, что для человека является сугубо интимным — опытом знакомства и утраты чувств, если эта первая любовь не осталась навсегда единственной и взаимной. А вторая? А третья?.. Пятая? Десятая? Чем они обогатили? Разве что научили переживать и приспосабливаться к горю, дали опыт смирения или, что гораздо чаще бывает, цинизма и бездушности: "так устроен мир, так устроены люди и не мне, нам его менять". Опыт покорности ударам судьбы.

Прошлые года приносили о себе сожаление.

Сожалел о том, что не нашел в себе сил, не изыскал возможностей исправить ошибки тогда, когда они были совершены. Шел по дороге жизни, и вместо того, чтобы поднимать камни проблем на своем пути и строить из них дом — делать что-нибудь! — обходил, споткнувшись, оставляя за собой, чтобы споткнулись другие, кто пойдет следом.

У поста медсестры он подошел к столу. Листая какие-то бумаги, за ним сидела броско раскрашенная девица. У нее было то выражение лица, которое присуще только медсестрам: вместо, казалось бы, единственно положенного и понятного на такой работе, участия, сострадания, а при невозможности, недоступности этого, хотя бы жалости, вместо них маска демонстративной заботы, ущербности духа… Его всегда это поражало: неужели они никогда не задумывались, что мы все под одним богом ходим, и может случиться так, что и она окажется в роли пациента, которого приковали к койке беспомощность и страдание; неужели сложно понять, что лечат не только медикаменты, манипуляции и процедуры, но и сердечная доброта, и теплое слово надежды и участия? Он часто был за рубежом, и видел там обратное, и, приезжая сюда, рассказывал и задавал вопрос: почему?.. Ответ был один и тот же: материальное положение, заинтересованность в труде… Просто и до поразительности глупо, но никто никогда не сказал правды: полная потеря духовности, того состояния и способа жизни, когда ее дни и события надо понимать не только разумом, который, руководимый сухими инстинктами, думает о материальном, но и невидимым, ласковым оглаживанием душой, сердцем — тем, что лучше глаз и ушей покажет, где и как надо поступить, чтобы сотворить для человека добро, показать и оказать ту доброту, о которой так много говорят, и которой так не хватает всем.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Взгляд ее застыл на нем в изумлении. Он часто встречал в последнее время подобные взгляды, и точно знал, что она его не узнала — ее изумил его внешний вид. Он был одет в дорогой костюм темно-синего цвета. На его плечи был наброшен модного покроя элегантный плащ — во Львове часто случалось так, что и в мае вечера выдавались прохладными. Он выглядел так, словно намеренно демонстрировал свои достаток и положение, и этим, осознанно, мстил своему прошлому, которое забрало у него когда-то самое лучшее и дорогое, когда он не имел всего этого, что было у него сейчас.

Взгляд медсестры ощупал и оценил его всего, и он стоял, сверху глядя на нее, с великодушным терпением позволяя ей эту нескромность. Наконец, она уперлась взглядом в роскошный и дорогой букет цветов в его руке. Ее глаза, и без того безвкусно выделенные тушью, расширились еще больше. Этот человек был для нее самым реальным воплощением ее страны грез, ее принцем.

— Почему вы без халата? — спросила она, безуспешно стараясь добавить в голос нотки строгости. — Вы находитесь в отделении…

— Прошу прощения, — вежливо перебил он, — но мне сказали, что здесь мне дадут халат.

— Ох, — вскочила девушка со своего места, — конечно!

Она подошла к покосившемуся платяному шкафу, открыла его и долго там копошилась, выбирая халат поцелее и почище. Наконец, она подошла к нему, и влюбленными глазами на раскрасневшемся от смущения лице, протянула одежду.

— Вот, возьмите, пожалуйста…

И, вдруг, тихо вскрикнув, и прикрыв руками открывшийся рот, упала на стул.

— Ой!.. Ой!.. Это же вы… Я вас не узнала! Правда же, что это вы?

— Правда, — спокойно ответил он, рассматривая халат, который оказался женским и настолько малым, что не смог бы удержаться на плечах.

— Я смотрела ваш фильм! Честно — смотрела… Здесь такие очереди были в кинотеатры, что вы себе представить не можете! Так, это вы?

Его постоянно раздражало это невежество. Он никогда не снял ни одного фильма, даже любительского на видеокамеру, и надеялся, что никогда не будет заниматься тем, что было ему неинтересно и незнакомо. Он только написал песни и музыку к кинофильму (правда, получив за свои скромные труды "Пальмовую ветвь" на Каннском кинофестивале). Но с кем бы он не знакомился, все спешили уверить его в том, что они смотрели именно "его фильм", словно он был актером, продюсером или режиссером… Лишь иногда, очень редко, ему говорили, что его знают по песням к фильму, по музыке, которую он написал, по песням, по опубликованному альбому.

Вместо ответа он спросил:

— Можно я обойдусь без халата? — И не дожидаясь разрешения, положил его на сестринский стол. — В какой палате лежит Гощак?

Но медсестра от восхищения была в таком состоянии, что не могла понимать вообще ничего.

— Я просто не могу поверить! — захлебываясь радостью, постоянно повторяла она. — Скажу девкам — не поверят же!..

— В какой палате лежит Анна Дмитриевна Гощак? — громко повторил он.

— Ой, — словно проснулась медсестра. — Вы, наверное, к кому-то пришли?

— Да. К Анне Гощак.

— К Гощак?!

— Что вас так изумляет?

— Меня? — переспросила девица и отвела в сторону глаза. — Лучше и не спрашивайте. О ней так много говорят всякого…

— Меня это совершенно не интересует, — отрубил он. — Какой номер палаты?

Медсестра хмыкнула, передернула плечами:

— Седьмая…

— Виталий! — позвала его женщина, которая только что вошла в отделение. — Я разыскала врача, который лечит Аню. Он с большим удовольствием встретится с тобой. Он говорил со мной через посредника — не мог лично. Он сейчас на операции, но обещал, что через полчаса закончит. Просил его непременно дождаться. Ты отложишь встречу с Ярославом Владимировичем?

— Да, Аня. — Он подошел к ней ближе и нежно поцеловал в щеку. — Спасибо тебе. Я буду тебе признателен, если ты позвонишь ему и объяснишь всё.

— Конечно, дорогой. — Она погладила его плечо. — Ты уже разыскал Аню?

— Да. — Он указал на медсестру, которая с интересом наблюдала за ними, не стесняясь демонстрировать свою досаду, когда стоящая перед ней пара обменивалась знаками внимания. — Мне любезно указали, что она находится в седьмой палате. Ты меня подождешь?

— Да, разумеется, — ответила женщина и осталась стоять у сестринского стола, провожая взглядом мужчину, который, осторожно отворив двери палаты, тихо вошел.

Медсестра, оценивающее щуря глаза, теперь рассматривала женщину, которая была одета с не меньшей, чем мужчина, элегантностью, была небольшого роста, полноватой, но той комплекции, которая даже полноту делала невесомой и немного хрупкой. Во взгляде женщины, когда она смотрела на Виталия, было столько нежности и любви, что медсестра невольно тяжело вздохнула. Возможно, услышав этот звук, женщина обернулась.

— Да? — коротко спросила она, словно очнувшись от глубоких и очень волнующих мыслей. И на какое-то мгновение медсестра уловила в выражении её лица боль и страх. И она поняла, как женщина, из-за чего.

— Это правда он? — в который раз, не способная избавиться от сомнений, спросила девица.

— Да, детка. Это именно он.

Медсестра секунду не решалась, но потом спросила, стараясь говорить тихо, как люди в страшной догадке:

— А вы… А вы кем ему будете?

К этому времени женщина успела повернуться к дверям палаты и с тревогой смотрела на них. После вопроса она снова развернулась к медсестре.

— Я ему прихожусь и секретарем и любовницей, детка. Просто очень трудно отказаться от такого человека, как он, поверь мне, пожалуйста. Он прекрасный любовник, я уже не говорю о том — какой он композитор, и насколько он богат. Просто мечта!

Такая прямая, даже немного нагловатая откровенность, демонстрация высоты своего положения, заставили медсестру опешить.

— Я просто так спросила, — опустив глаза, сказала она.

Женщина подошла ближе.

— Я все прекрасно понимаю, — произнесла она с той надменной снисходительностью, с какой говорят обычно старшие женщины с младшими, когда между ними возникает конкуренция за предмет обожания. — И понимаю даже больше, чем ты. Мы же обе бабы! И этим все сказано…

— А она ему тогда кто?

От этого вопроса лицо женщины стало словно сухим — черты лица заострились. Гнев блеснул в ее глазах.

— Она?.. Он ее любит, детка.

— Но…

Женщина приложила палец к губам.

— Тс-с-с-с… Но он мой. И закроем эту тему. У них ничего не может быть, так как у них было прошлое. — Вдруг она, совсем не к месту, улыбнулась: — Ты не угостишь меня чаем?

— Да, разумеется, — спохватилась медсестра, и извинительным тоном добавила: — Но он у меня дешевый и…

— Ты думаешь, что я привередлива? Ошибаешься, детка.

Анна слушала свою боль. Она никогда бы не подумала, что это занятие могло быть приятным. Никогда, но не сейчас. Мир вокруг нее колыхался и баюкал ее неуверенный и непрочный, временный союз с болью, которая никак не могла добраться до сознания женщины, защищенного полупрозрачной вуалью наркотика. Из-за этого боль, как представлялось Анне, ласкала берега ее сознания нежными волнами. В посленаркозном дурмане, после пережитого ужаса — моментов, когда твое тело рвет разъяренный клубок мужчин-извращенцев, а потом — пули, после наркоза, эта боль была сладкой потому, что она доказывала Анне жизнь, она определяла ее. Иногда вялой гримасой на бледном лице женщина улыбалась этому миру, который едва не покинула. Она помнила все до самых мельчайших подробностей, но пережитое сейчас представало в сознании женщины, как кинофильм… Иногда череда перематываемых в памяти событий разрывалась, и над развалинами, затянутыми сетью, скрывающей гадкое насилие, парил образ мужчины… Это был он. Возможно, что оно так и было на самом деле, тогда, когда она лежала на камнях, и какой-то частью сознания звала его на помощь. Моментами тонкая колышущаяся ткань воспоминаний прорывалась, и в образовавшуюся брешь Анна могла несколько секунд, а иногда и целую минуту, рассматривать реальный мир вокруг себя. Хотя все и плыло в глазах, намеревалось опрокинуться, соскользнуть в сторону, но она понимала, что находится в больничной палате. В такие моменты боль обжигала тело до невыносимости, словно предостерегая, что полное возвращение к реальности еще опасно и преждевременно, и Анна расслаблялась, позволяя своему сознанию мягко провалиться в страну прошлого, и с безразличием уставшего путника бродить по прошлым мирам своей жизни, рассматривать их, наблюдать за ними, но как сторонний зритель, а не непосредственный участник. Очень редко в такие моменты она испытывала слабое чувство сожаления о том, что не было, да и не будет никогда, возможности тогда, когда происходили те события, хотя бы на какое-то мгновение стать в такую же удобную позицию безучастного наблюдателя, увидеть ту или иную ситуацию глазами постороннего человека. Возможно, это бы позволило многое осмыслить по-другому и вовремя, а не сейчас, на больничной койке, с болью в простреленных животе и груди, и… Если бы все могло быть иначе. Всё…

Она знала, что он был оригинален во всем. И за это полюбила, потом полюбила за все остальное. Но то, что произошло в тот день, было для нее полной неожиданностью…

Она позволила своей неге, после любви, которая представлялись ей сказочной и почти невозможной из-за своего предельного уровня безумства, разлиться по телу, а прохладному воздуху, из раскрытого навстречу весне окна, ласкать разгоряченную поцелуями и ласками кожу. Он встал с кровати и ушел куда-то. Она уже привыкла за год знакомства с ним к части его странностей, и они казались ей единственно возможными в такие моменты. После близости он часто уходил, словно зная, что Анне необходимо остаться одной, совсем на немного, чтобы еще раз в памяти пережить эти сказочные мгновения, когда они были друг с другом. И за это она тоже его безмерно любила.

Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ласковому касанию ветра к своему телу, когда совершенно неожиданно раздался плачуще-меланхоличный голос скрипки. Анна поначалу подумала, что это включили магнитофон… Скрипка пела совсем рядом, возле кровати, на которой лежала обнаженная женщина. К скрипке добавились стройные голоса гитары и саксофона. Еще не понимая, что происходит, Анна отдалась этой мелодии, которая, как и любовь, наполняла ее душу… Запел красивый женский голос, который точно, словно слитый с настроением автора, передавал тот чистый и благородный кусочек души, который был вложен в слова:

Любви вдыхая аромат[20]

Мы отдаем ей без остатка

Свой каждый жест, свой каждый взгляд.

Любовь, ты тайна, ты загадка.

Никто не в силах разгадать,

Кого и как ты выбираешь,

Как заставляешь ждать, мечтать,

И почему нас оставляешь…

Жалею тех, кто не любил.

Молюсь о тех, кто нынче любит,

О тех, кто мед и яд испил

Любви, что нас хранит и губит.

То ты наивна и нежна;

То вспыльчива, то терпелива;

То как огонь, то холодна;

То ты тиха, то ты спесива.

То ты, как горная река

Меняешься, бурлишь, играешь.

Безжалостна, хитра, легка

Приблизившись, вдруг, исчезаешь.

Жалею тех, кто не любил.

Молюсь о тех, кто нынче любит,

О тех, кто мед и яд испил

Любви, что нас хранит и губит.

То ты, как озеро в горах,

Туманом тишины покрыта,

Живешь в фантазиях и снах,

Тем, кто любил, давно забыта.

То, как штормящий океан,

Ты станешь, вдруг, неукротима;

То пролетишь, как ураган

Ни кем, ни чем неудержима.

Жалею тех, кто не любил.

Молюсь о тех, кто нынче любит,

О тех, кто мед и яд испил

Любви, что нас хранит и губит.

Но ты умеешь нам дарить

Минуты счастья и покоя;

И мы хотим любить, любить,

Быть избранными, быть с тобою.

В любимые глаза смотреть,

Любимым смехом наслаждаться,

В твоем костре дотла сгореть

И никогда не расставаться.

Жалею тех, кто не любил.

Молюсь о тех, кто нынче любит,

О тех, кто мед и яд испил

Любви, что нас хранит и губит.

"Люблю" — друг другу говорить,

Встречать закаты и рассветы,

От счастья в небесах парить

И глупые писать сонеты.

Любовь, необъяснима ты,

Источник твой неиссякаем;

Чем больше пьем твоей воды,

От жажды больше тем страдаем.

Жалею тех, кто не любил.

Молюсь о тех, кто нынче любит,

О тех, кто мед и яд испил

Любви, что нас хранит и губит.

Жалею тех, кто не любил.

Молюсь о тех, кто нынче любит,

О тех, кто мед и яд испил

Любви, что нас хранит и губит….

Любовь хранит и губит…

Хранит и губит…

Хранит и губит.

Анна слушала песню, а когда смолкли и музыка и голос певицы, она даже перестала дышать, чтобы не нарушать шумом своего дыхания стынущие в квартире нотки правды и очарования, которые дарила песня.

"Любовь хранит и губит", — как бы пробуя на вкус правды слов, повторила женщина. — Какая очаровательная песня, Виталий…

— Его нет пока, — ответил чей-то голос, совершенно ей незнакомый.

Анна повернулась на голос, вскрикнула от испуга и рывком вскочила с кровати, не забыв захватить одеяло, чтобы прикрыть наготу…

В комнате, возле кровати, стояли четыре человека: трое мужчин с саксофоном, гитарой, и скрипкой и женщина.

— Кто вы такие? — Анну трясло. — Что вы здесь делаете?

Она была готова разрыдаться.

— Мы? — переспросил мужчина со скрипкой в руке. — Мы, детка, музыканты… Ну, и певцы, разумеется.

— Что вы здесь делаете? — уже кричала Анна.

— Успокойся, пожалуйста, — стала говорить Анне женщина. — Ничего странного и страшного не произошло.

— Они, — она, скорее всего, имела ввиду своих коллег, — нормальные ребята, которые отлично делают свою работу и не берут в голову никаких дурных мыслей. Я знаю их. Поверь, что они ничего дурного не подумали.

— Как вы здесь оказались? — Анна едва держалась, чтобы не заплакать. Это давалось с трудом. Она считала себя женщиной, у которой "уровень естественных комплексов либо сильно занижен, либо они, комплексы, отсутствуют напрочь", и по поводу того, что кто-то мог видеть ее обнаженное тело, она нисколько не волновалась, признавая в себе изрядную дозу эксгибиционизма.

Женщина не стала спешить с ответом. Она подошла к окну, посмотрела на улицу, чему-то мечтательно улыбнулась и умостилась на подоконнике.

— Я очень давно знаю Виталия, — сказала она.

— Но это ничего не объясняет! — возмутилась Анна.

Женщина снисходительно и немного печально улыбнулась.

— Нет, как раз все объясняет, детка. — В ее голосе было столько уверенности, словно она произносила истину. — Я тебе завидую. Да, я та, которой лет много больше, чем тебе, и у которой было всего больше, чем у тебя… Но я завидую. Завидую его любви к тебе. Она настоящая. Ты знаешь значение выражения "настоящая любовь"?

— Кажется, — неуверенно ответила Анна. Испуг уже прошел, либо его вытеснила растерянность.

— Кажется, — разочарованно повторила женщина. — Когда так говорят — значит, не знают. У Виталия любви столько, что от нее проще отказаться, чем принять. Но мой тебе совет… Нет, даже настоятельная просьба: никогда не делай этого! Никогда. — Она соскочила с подоконника. — Никогда. Ты слышишь меня?

От изумления у Анны вытянулось лицо, и она передернула плечами, смотря вслед уходящей женщине.

— Та, я не поняла, что здесь происходит? — крикнула она ей вдогонку.

Женщина остановилась в дверном проеме комнаты, обернулась, и Анна заметила на ее лице печаль.

— Это ты меня спрашиваешь?! — изумилась гостья. — Это я должна знать? Я, которая не знает его любви? — Она хотела было сделать шаг к Анне, наверное, чтобы что-то объяснить, но разочарованно махнула рукой. — Он тебя любит, и это был его подарок тебе. Береги его, детка, и ты будешь счастлива. Он не умеет носить на руках, у него нет денег покупать тебе персиков на базаре в Новый год, сколько ты захочешь, водить тебя по ресторанам, его подарок — это он сам. Люби его и береги — тебе же лучше будет.

— Ты спала с ним? — спросила Анна, которую бросило в жар от страшной догадки: эти странные речи женщины, ее печаль и грусть…

— Я? — Женщина рассмеялась. — Я с ним спала? Где мое счастье, о, глупость людская? Ты сможешь меня понять — ты женщина, как и я: сама знаешь разницу между реальностью и вымыслом…

Вошел Виталий: раскрасневшийся, запыхавшийся, и с большим букетом цветов в руках.

— Я опоздал? — виновато улыбаясь, спросил он, переводя встревоженный взгляд с одной женщины на другую.

— Нет, кажется, ты вовремя, — ответила певица.

Он подошел к Анне и протянул ей букет. Она улыбнулась и, прикрыв глаза, опустила свой носик в бутоны роз, вдыхая их аромат…

Виталий счастливо улыбнулся:

— Я хотел тебе сказать, что очень тебя люблю, Анна…

Он отшатнулся от неожиданности, когда получил пощечину.

— Это тебе за подарок. — Глаза Анны горели гневом. — Ты меня до смерти напугал, дурак.

— Но, Аня, — попытался оправдаться Виталий.

— Молчи, иначе получишь второй раз, честное слово. — И, вдруг, не выдержала и с визгом бросилась ему на шею, уронив одеяло — свою единственную защиту от посторонних взглядов.

Она прижалась к нему, обвила ногами и руками.

— Бессовестный… Но я тебя люблю.

— Извини.

— Ты можешь еще раз попросить спеть эту песню?

Он освободился от объятий, поднял одеяло, укутал им Анну и обернулся к женщине, которая все это время стояла в дверях.

— Оксана, — произнес он просительным тоном.

Женщина улыбнулась.

— Для тебя хоть звезду с неба… Ребята!..

— Ребята! — Ее возглас в палате прозвучал сдавленно, словно в испуге, словно она звала тех, кто безвозвратно уходил. Анна дернулась на своем ложе, выбросила из-под одеяла ноги. — Еще песню…

Да, — произнес мужчина, успокаивая ее. Он сидел подле кровати. По его серому лицу текли редкие слезы, которые он лишь изредка смахивал тыльной стороной кисти. — Да, моя любимая, эти песни для тебя…

Он встал, укрыл женщину одеялом, потом склонился над ней, с минуту смотрел, читая в ее чертах страдание и сны, и поцеловал ее губы, сильно пахнущие лекарством.

— Еще, — попросила она, но он, словно не слыша просьбы, выпрямился и прошел к окну и стал там, невидящими глазами смотря на город, на ночь над ним.

— Еще, Виталий…

Он обернулся.

Анна не спала. Ее глаза, отражая желтый свет настенного светильника, блестя нездоровым горячечным блеском, смотрели на него.

— Виталий, поцелуй меня еще, пожалуйста.

— Я думал, что ты спишь, — произнес он, торопливо стирая со своего лица маску печали заодно с блестящими дорожками слез.

— Поцелуй, — повторила она.

Он подошел и вновь склонился над ее лицом.

— Здравствуй.

— Здравствуй, солнце… Я тебя искала столько времени. Ты знал об этом?

Он замотал головой, как бы подавляя в себе голос правды: да, он знал все это время обо всем, что происходило в ее жизни — не мог, как ни намеревался с самого начала конца всему, как не обещал себе самому, не клялся, но так и не смог отказаться от того, чтобы незримой тенью скользить над жизнью своей любимой, чтобы хотя бы таким образом касаться ее судьбы, быть к ней причастным. Сколько раз он мог вмешаться, чтобы… Многое мог сделать, но не делал — только наблюдал, понимая, что старое вернуть невозможно. И все эти годы, и чаще к настоящему времени, думал о всепрощении. Именно о том всепрощении, которое говорит, что надо прощать все и всем, прощать абсолютно и не отягощать себя, свои душу и сердце камнем сомнений, страданий, или того хуже, местью. Он был уверен, что простил. Простил он, но не простила его любовь. Странно, но и странной была его жизнь, и странных женщин он любил. Его чувства страдали и угнетались невозвратностью, но едва только мысль, подговоренная сознанием, мечтами или воспоминаниями, говорила о том, что все можно, все возможно, надо только захотеть, как тут же любовь глушила все надежды воспоминаниями своей боли и унижений. Она не мстила, а только напоминала о том, что "предавший однажды — предаст и в последующем". Предостерегала. Оберегала. Предупреждала. Потому что она любила его за то, что он принадлежал ей и умел с нею обращаться, умел пользоваться своей любовью.

— Я был далеко, — объяснил он, скорее всего сам себе свою неправду. — Но как только узнал, что с тобой… Как только узнал, так сразу приехал. Прости, что не смог раньше.

Она поморщилась и тихонько застонала. Виталий забеспокоился:

— Тебе больно? Я пойду, позову медсестру или врача.

— Нет, — остановила его Анна, — не надо никого звать. Не уходи. Я слишком долго тебя ждала, чтобы отпустить. Побудь еще немного.

Он подошел к кровати и собирался сесть на стул, но она попросила:

— Сядь ко мне на кровать.

— Аня, я боюсь сделать тебе больно.

Она протянула к нему руку, но не достала и бессильно уронила на одеяло. По ее щекам потекли слезы.

— Ты мне никогда не сделаешь так больно, как когда-то сделала я тебе.

Он с глубоким стоном опустил лицо.

— Не надо, Аня. Прошу: не надо.

— Я виновата. Я была глупа. — Она внезапно, словно не чувствуя боли в израненном и изрезанном теле, резко села на кровати. — Я искала тебя, чтобы сказать тебе. — Постепенно ее голос набирал силу. Ее сдавленная болезнью искренность превращалась в открытую и полную, кричащую обреченность. — Я хотела просить у тебя прощения. Виталий, я не могу без тебя! Зачем мне мир без тебя? Зачем я… Зачем, для чего я это сделала?

Анна уже кричала, и все это время тянула к нему руки, а он, оглушенный этой истерикой, ее кричащей болью, отшатнулся и попятился к дверям.

— Почему ты меня не остановил? Почему не объяснил, не рассказал, что я потеряю, чем заплачу?

Она упала на кровать и заметалась на ней, заходясь в крике.

— Где ты, мой любимый? Где я? Что со мной? Виталий!!! Я ищу тебя, но ночь… Ночь вокруг меня! Почему так темно? Где свет? Витя-а-а-а!!! Где ты?

Он бросился к ней, обнял, стараясь удержать, шептал ласковые слова, стараясь успокоить, но Анна не слышала его, продолжая биться в жестокой истерике. Ее крик его оглушал.

— Аня!.. Аня!.. Успокойся!

Он держал ее за плечи, но она с такой силой извивалась, била по кровати ногами так, что открылись раны. Он видел, как смятая простынь быстро окрашивается кровью.

— Где?… Ты… Прости меня!!! Виталий… Где ты мой любимый?..

— Помогите! — закричал он. — Быстрей же!..

Оглушенный криком он не слышал, как за его спиной отворилась дверь и в палату вбежали люди. Чьи-то руки легли на его плечи, но он дернул плечами, сбрасывая их. Он не мог отпустить Анну, так как держал ее за руки, которыми она тянулась к ранам, чтобы разорвать их.

Какой-то врач и несколько женщин быстро привязывали Анну к кровати, и она скоро оказалась неподвижной. Теперь, скрученная путами, она не могла причинить себе вреда, только напрягалась до оскала и красноты в лице.

— Аня. Аня. Аня, — словно заведенный повторял он ее имя. — Аня, это ты меня прости. Ты меня, Аня… Аня. Аня. Аня…

Ей быстро сделали укол, и через несколько минут истерика Анны стала гаснуть: она уже не кричала, а шептала, проваливаясь в густоту искусственного беспамятства, тело ее лежало на кровати спокойно и неподвижно, и медсестры торопливо и профессионально обрабатывали ее раны, стараясь остановить кровотечение. Расслабился и Виталий.

Вновь кто-то коснулся его плеча, но гораздо более ласково и нежно, чем прежде. Он наклонил голову и прижался к одной из рук щекой. Это была Анна, его секретарь.

— Пойдем, Виталий, — тихо произнесла она. — Она уже спит.

Он отпустил лежащую женщину и пошел вслед за другой, увлекаемый ею, ступая неуверенным шагом обреченного человека. Ему все время хотелось оглянуться, но он не позволял себе этого: все стало прошлым, как и эта истерика, и возвращаться в него означало — с бестолковостью безумного рвать на себе раны, чтобы почувствовать давно пережитую боль, не дать ей успокоиться.

— Ей скоро будет лучше, — говорила Анна, ступая впереди него, словно поводырь, ведущий слепого. — И ты обязательно еще придешь к ней. Правда?

— Правда, — пообещал он, произнеся это слово пусто и безучастно.

Он шел и не видел перед собой света. Женщина впереди него представлялась ему тенью, серой, неясной, окруженной сплошной темнотой черного мира. И только теперь он понял, о какой темноте в бреду, в истерике говорила Анна. Он не видел света.

Это было, как в тот раз, когда он прощался со своей любовью, которой возможно у него никогда не будет больше в жизни. Сердце так же ровно билось в груди, но и какое-то неясное тепло подступало к глазам и выливалось вон слезами. Он ничего не мог поделать с ними, и продолжал плакать, отдаваясь чувств, своему бессилию и этой неотвратимости, в которую его завела жизнь-злодейка. Слезы начинали течь сильнее, когда он замечал, с какой жалостью и участием смотрят на него глаза Анны. Плакал от стыда перед нею за свою слабость: его так воспитали — "не быть нюней"… Но в жизни иногда случается так, что надо отбросить все условности бытия и просто дать себе выплакаться.

Анна была рядом. Не только сейчас, а уже почти три года. Да, с того самого ужасного момента когда его оставила любовь к Анне, прежней Анне. Виталий не верил в судьбу, но обстоятельства всегда складывались так, что те женщины, которые делили с ним дни его жизни, в своем большинстве носили имя Анна. И в их числе (как пошло звучит прошлое!) были две любви, настоящие, и обе Анны… И он не верил в судьбу, каждый раз доказывая себе, что это обыкновенное совпадение. Смотря на теперешнюю Анну, женщину, несомненно, заслуживающую уважения — это по крайней мере, а главное — любви, он отдавал себе твердый отчет: в ответ на свои чувства она получала от него только доброе, ласковое отношение, не больше, но никак не взаимность. Он не мог ничего дать больше! Не мог дать того, чего не было, как ни старался заставлять себя!.. Не был игроком, актером — тем, кем надо быть, чтобы брать в жизни лучшие куски. Он был всегда честным человеком, о котором говорят: "прямой, как доска". Никогда не кривил душой, понимая, что этим сможет потерять то, чего большего всего боялся потерять в своей жизни — талант. Анна же… Эта Анна. Наверное, она все-таки была послана ему Судьбой, как раз в те дни, когда он сходил с ума от того, что не понимал ничего в том, что происходило у него с Гощак. Анна же ничего не объясняла, не успокаивала, не усыпляла — все как раз наоборот: со своим горем он справился сам, осилил боль, а она была рядом и всегда было достаточно только одного ее взгляда, в котором можно было прочитать понимание — мудрость. Тому, что в этой женщине была мудрость, он не дивился, хотя возрастом она была намного младше, чем он. Виталий не удивлялся этому, как не удивлялся тому, что родился уже тем человеком, который был способен не только слышать музыку, но и думать музыкой. Так, наверное, родилась и эта Анна — с талантом быть мудрой.

Еще было противно от мысли, что время настоящей Анны прошло. Сегодняшний визит в больницу это только доказал, и показал то, что было неясным, наверное, весь последний год. Он понял, что ее устраивает настоящее положение дел: она любит, а взаимно получает то доброе отношение, от которого его стало в последнее время тошнить. Больница показала, что он устал жить надеждой, что когда-нибудь полюбит эту женщину. Сквозь слезы он горько усмехнулся, подходя к своей машине. Тут было чему смеяться, а не только кривить усмешкой мокрое от слез лицо. Одни могут в своей жизни настроить лес обстоятельств, ошибок и заблудиться в них, а он заблудился в единственной своей надежде вновь когда-нибудь полюбить по-настоящему, как любил ту Анну, которая осталась там, в палате, в своей черноте, ослепшая от удара судьбы.

Он остановился возле машины, достал брелок из кармана. Усмешка еще не успела остыть на его лице. Подошла Анна, которая все это время шла позади него, не решаясь подойти ближе.

— Чему ты улыбаешься? — с какой-то обреченностью спросила она, и ее голос битым стеклом осыпал его душу. — Может мне сегодня надо снять номер в гостинице?

— Еще успеешь, — ответил он, нисколько не удивляясь собственной твердости, которая больше походила сейчас на плохо замаскированную грубость. — Садись в машину. Мне надо с тобой поговорить.

— Может…

Снова это ее "может". Ее неуверенность лишала его твердости, толкала к тому, чтобы он скатился к жалости и… все осталось по-прежнему, и они продолжали жить, как прежде — не давая ни себе, ни другому никаких надежд на счастье. Та Анна, в палате, и не подозревала о том, что и сейчас она, слабая, бессильная, продолжает изменять его жизнь.

— Может, стоит отложить разговор до того времени, когда мы сможем говорить об этом? Я возьму такси, Виталий, и поеду в гостиницу. Ты не против?

— Садись в машину, — буквально потребовал он.

— Может…

Садись в машину!!! — Он закричал так громко, что враз охрип. Он схватился за горло рукой и закашлялся. Анна отшатнулась от него, но потом хотела подойти, чтобы помочь. Он же остановил ее рукой и прохрипел: — Я тебя очень прошу: сядь в машину, и постарайся обойтись без своих "может".

Она согласно кивнула и совершенно неожиданно для него бодрым шагом стала обходить машину с другой стороны, но это не могло его удивить: в этой бодрости он не видел ничего, кроме бравады — наверное, так же в свое время шли на амбразуры дотов: обреченно до глупости!..

Виталий вполголоса выругался и сплюнул, после чего сел за руль.

— Я знаю, о чём ты хочешь со мной поговорить, — сказала Анна, когда они поехали.

— Это только облегчит этот разговор. Если ты знаешь, о чем я буду говорить — скорее меня поймешь.

— Может…

— Без может! — взорвался он. — Я тебя просил.

Она сжалась в комочек на своем сиденье, опустила лицо и лишь изредка бросала взгляд на дорогу, на огни вечерних улиц, по которым они проезжали.

— Ты на меня никогда не кричал, — сказала она с каким-то сожалением.

— Это правда, — согласился он, отмечая, что в ее голосе, против его ожидания, нет страха. Это его успокоило: не будет слез… Не тем, что их не будет вообще, а тем, что их не будет при нем. За сегодняшний вечер мокроты было достаточно, и он не был уверен в том, что окажется достаточно сильным, чтобы спокойно пережить еще чьи-то слезы.

Ожидая момента, когда у него будет достаточно решимости и сил, чтобы сказать главное, он с такой силой сжал рулевую колонку, что кожа, которой она была обшита, громко заскрипела и затрещали суставы его кистей.

— Ты обязан мне сказать, что мы должны расстаться, — сказала Анна. Она даже не спросила, а только подвела итог гнетущему молчанию.

— Я сразу по приезду домой позвоню своему адвокату в Америке, и дам ему необходимые инструкции, чтобы ты ни в чем не нуждалась…

Ему было уже гораздо легче говорить. Со словами женщины отпала надобность объяснять необъяснимое (а необъяснимым всегда является то, что не хочется объяснять). И проблемой оставалась только деловая сторона их отношений, и Виталий старался ее разрешить.

— Останови машину, — потребовала женщина. Она сказала это спокойно, но с той решимостью в голосе, которая заставляет людей сделать то, что требуют, иначе… иначе они сделают это сами.

Когда автомобиль мягко остановился у бордюра, Анна открыла дверцу, но не выбралась сразу, немного помедлила. Она протянула руку и положила ее на руку Виталия, нежно ее поглаживая.

— Ты молодец. — Она широко улыбнулась. — Но только не будь глуп настолько, чтобы решать мои материальные проблемы. Мне ничего не надо от тебя. Я достаточно заработала с тобой. Все. — Она быстро подалась к нему и коснулась его губ своими. — Прощай.

Она выскочила из машины и побежала по тротуару. Он смотрел ей вслед и понимал, что больше никогда не увидит и не встретит ее в своей жизни. И по тому, как она мотала во время бега головой, касалась руками лица, он понял, что она плачет.

Виталий рванулся из машины, побежал за Анной, но остановился через несколько шагов.

— Черт!.. Черт!.. Аня, как же это больно! — охватив голову руками, шептал он, потом повалился на колени и упал на асфальт, раскинув руки. — Это просто невыносимо! Это до безумия больно!.. Как ты могла так поступить? Как и за что?..

Мимо, над ним, проходили прохожие, и он заметил, что мало, кто из них обращает на него внимания — на мужчину, который лежит у них под ногами, и они его едва не топчут. Прошла какая-то женщина, но потом вернулась.

— Вам плохо? — присев, побеспокоилась она и достала из кармана мобильный телефон. — Я сейчас вызову "скорую"…

— Не надо никого вызывать. Мне действительно плохо. Очень плохо, но они мне не смогут ничем помочь.

Виталий сел на асфальте, вытер рукой слезы.

— Вот оно что! — медленно, с пониманием кивнула женщина. — Вы правы: они вам ничем не смогут помочь.

— Да, — согласился он.

— Вас бросила женщина, — словно для себя уточнила она.

— Да, но это было очень давно. А я не могу вернуться.

Женщина поднялась с корточек и протянула ему свою руку, предлагая помощь. Он не отказался.

— У вас много было в жизни разочарований? — спросил он, поднявшись и отряхиваясь.

Она ответила сквозь усмешку:

— Каждый день и по несколько раз!

— Это правда?

— Разве может быть иначе?

— Вы теряли любовь?

— Нет. Любовь, я думаю, потерять невозможно, но потерять любимых — это запросто!..

— Вы говорите об этом так легко, что…

— Да. И вы с сегодняшнего дня научитесь этому же.

Он постарался улыбнуться, и по тому, как снисходительно посмотрела на него женщина, понял, что попытка не удалась.

— Простите, — сказал он, извиняясь, наверное, за эту самую улыбку. — Вы бы не согласились отужинать со мной? — И поторопился пояснить, когда увидел, как взлетели ее брови: — Я не приглашаю вас на свидание. Это просто ужин.

— Бегство от одиночества? — строго спросила она. — Понимаю.

— Не совсем. Скорее всего — встреча одиночества. Тоже своего рода праздник.

— Тем более вы не увидите меня на нем. Я не могу принять вашего приглашения. Я спешу на свидание, чтобы не потерять любимого человека. Не потерять его, и не приобрести одиночества. Удачи и вам!

ЧАСТЬ XII

В аэропорту его уже встречали. Молодцевато и ловко выскочив из открытого люка под бешено вращающиеся лопасти вертолета, нисколько не наклоняясь при этом, а, наоборот, выпрямившись во весь свой немалый рост, министр степенно зашагал к группе встречающих — люди стояли возле автомобилей и, чтобы устоять, почти ложились на ветер, несущийся непрерывным потоком от вертолетного винта.

В этот момент министр был зол, как никогда. Свою злость ему едва-едва удавалось сдерживать, иначе тем, кто его встречал, не поздоровилось бы: он умел не только драться и побеждать в бою, он умел также убивать, одними руками, профессионально, как учили. Злился не из-за того, что не удалось добраться до своего врага (меньше всего думал о самих террористах, а тем более о заложниках), а из-за того, что…

Впервые за свою немалую жизнь он гнал правду прочь от себя. Не мог, или не хотел, признаться себе в том, что причиной этой злости был он сам, его страх. Он испугался на ступенях в холле автовокзала. Испугался до такой степени, что едва не лишился сознания. В основном оттого, что увидел в своем враге больше решимости, чем в себе. У Гелика было больше шансов победить и при этом выжить. Разница была в мотивах: министр защищал то, что правдами и неправдами приобрел за свою жизнь — свое настоящее положение, привилегии, пост… А старик защищал (не только собственную жизнь — случай на автовокзале показал, что Гелик ее меньше всего ценит), а прошлое, в котором был его сын. Он мстил за свое неустроенное стариковское будущее, когда надо сидеть в плетеном кресле с наброшенным на ноги пледе и наблюдать за веселой возней внуков, и мстил силой тех, кого министр когда-то свез со всего Кряцева в лес, чтобы они увидели, как добывались "великие достижения" Алгонской революции. Мстил не только за себя, но и за всех тех людей, которых той ночью постигло самое жуткое из существующих на земле несчастий — потеря близких и любимых людей. У старика было больше правды, а значит и больше сил. И теперь Переверзнев понял, почему столько лет он не мог сжить со света этого человека. Злился еще и из-за того, что не был уверенным, что если даже судьба подарит шанс встретиться им в поединке, а совесть — не зайти со спины и не ударить подло, он сможет выйти победителем в схватке. Когда Переверзнев вспоминал лицо Гелика, которое увидел впервые за десять лет, его страх усиливался и подрывал и без того малые уверенность в себе и силы, находящиеся на пределе возможного. Он не мог его увидеть раньше, там, среди сотен других перепуганных насмерть людей с бледными лицами, и от этого, как теперь вспоминалось, святых — от бескровности. Людей, которых его молодчики свозили в лес под Кряцевом. Тогда ему было не до этого — переворот, организованный безголовым идиотом Тодором, провалился, и надо было позаботиться о том, чтобы самому уцелеть в том аду.

Уцелел и выжил, при этом с разумом и толково применил те самые деньги, которые ему платил Карача. Они, заработанные трудом палача, сделали его тем самым Переверзневым, человеком, которого боялись, уважали почти пятьдесят миллионов человек — не сравнить с тем же самым Карачей, у которого в стране не было и двадцати миллионов жителей. Знал бы этот глупец Тодор Карача, кого он пригрел за сотни тысяч долларов!.. Он бы тогда, наверняка, как предельно властолюбивый тиран, вон из кожи бы вылез, но постарался бы убрать своего тайного советника — не терпел себе подобных. Уничтожил бы просто так, чтобы не было такого человека на земле.

Подходя к встречающим и чувствуя упругие удары ветра в спину, он еще и еще прокручивал в памяти живые, свежие кадры происшедшего в Новограде-Волынском. Он не поверил террористам, что брошенные на пол в холле автовокзала мины настоящие. Думал, что это все — ловко сработанные муляжи, имитаторы. И, заодно демонстрируя смелость спецназовцам, стал спускаться по ступеням прямо к взрывателям. И тогда появился Гелик… Переверзнев сначала не понял, почему!.. вдруг после его фразы, которую от любил повторять в самые тяжелые моменты своей жизни, убегающий человек остановился и бросился на мины… Но скоро все стало ясным. Не было сомнений, что это был тот самый Гелик, которого не могли убить ни люди "Центров" Кляко, ни убийцы, нанятые самим Переверзневым, ни время, ни психушка. И этот человек, сам с миной за плечами, бросился на взрыватели. Именно тогда министр понял, что проиграл: мины настоящие, если этот человек решил с их помощью убить своего заклятого врага, из-за которого к чертям пошла вся жизнь! Переверзнев истошно закричал, попятился назад, но споткнулся и покатился вниз по ступеням, а тем временем воздух зала стал плотным от непрерывного и оглушающего воя зуммеров на минах. Если бы не рука офицера-спецназовца, схватившая его почти на самой границе смерти, и не тот человек, случайный военный, заложник, который изо всех сил старался удержать Гелика, смерть бы спела свою оглушительную песню… Наверное, мало что осталось бы от автовокзала и автобуса: как потом выяснилось — террористы не блефовали, мины были самыми настоящими, и все остались живы благодаря случайности или везению.

Что происходило потом, этого Переверзнев практически не помнил: почти два часа он находился в каком-то тумане, который плотно укутал его сознание. С ним рядом постоянно находился все тот же самый спецназовец, который спас его от гибели, и когда министра шатало, он его придерживал своими сильными, тренированными руками. Все последующие события Олег Игоревич "припомнил" с помощью видеомагнитофона: все, что происходило на автовокзале и вокруг него, подробно фиксировалось на видеопленку. Когда к нему вернулось чувство реальности, он сразу потребовал видеокассету и тут же, в зале, ее просмотрел. К тому времени автобус уехал, и только из фильма Переверзнев понял, что во время переговоров он лично дал добро на то, чтобы террористы уехали… в Чернобыль. Он же, в обмен на десять заложников, гарантировал, что по всему пути следования никто не будет пытаться им помешать. "Торги" прошли успешно: бандиты получили "зеленую улицу", а министр, без перестрелки, добился освобождения десяти человек. Переверзнев понимал, что после этого мало кто сможет его упрекнуть в бездействии.

Коротко пожав руки всем встречающим, Переверзнев направился к своему служебному автомобилю и, оказавшись в салоне, приказал водителю:

— Конча-Заспа…

Речь шла о резиденции Президента Украины.

— Десять минут назад звонил Сувашко, — сообщил водитель. — Просил передать вам, чтобы вы не задерживались и поторопились к Президенту, а по прибытии — обязательно сообщили. И…

На даче Поднепряного, по инициативе министра, было организовано совещание. Чтобы опередить министерских "кумушек", Переверзнев лично позвонил Святославу Алексеевичу и сообщил, что штурм не удался, из-за того, что бандиты были хорошо оснащены, и пришлось торговаться. Десять освобожденных человек — тоже результат. Поднепряный в телефонном разговоре поздравил его с успехом! Президента устраивал такой вариант бескровного решения проблемы. Также министр сообщил, что террористы с остальными заложниками направились в Чернобыль, и по этому поводу необходимо совещание силовиков: Чернобыль был слишком большой проблемой, чтобы делать вид, что ее не существует. Автобус окажется поводом для ее решения.

— Что еще, Дима? — спросил Переверзнев, слегка насторожившись, когда водитель недоговорил что-то.

— Так, ничего серьезного, думаю… Звонила госпожа Плещаная.

— Она еще на работе?

Дмитрий пожал плечами:

— Я не в курсе, Олег Игоревич… Я не был на этаже. Может быть, она уже дома — время позднее…

Он посмотрел на бортовые часы: 19:44.

— Подай мне телефон, — приказал Переверзнев.

Передавая телефон, водитель с какой-то заботой в голосе напомнил, что надо сделать в первую очередь:

— Сувашко звонил несколько раз. — Видимо, он рассчитывал, что его патрон позвонит секретарю Президента, но Переверзнев только усмехнулся его стараниям.

По первому номеру долго никто не отвечал, и Олег понял, что в его секретарской, в министерстве, никого нет. Когда позвонил по второму — трубку сняли сразу. Ответил незнакомый голос, взрослого человека, но с оттенками детской звонкости, и Олег понял, что это подросток, скорее всего сын Натальи.

"Да".

— Добрый вечер.

"Добрый вечер".

— Не могли бы позвать маму к телефону?

"Простите, вы не могли бы назваться?"

— Передайте Наталье Владимировне, что ее спрашивает с работы Олег Игоревич, ее начальник…

"Министр?". — Эту фразу подросток произнес с достаточной долей изумления, чтобы не заметить его недоверия. Он хотел было еще что-то сказать, но послышался женский голос, неразборчивый для Олега, но со строгой интонацией — мама что-то выговаривала сыну…

"Ты меня понял? Если да — ступай на кухню пить молоко, пока оно не остыло, — это была ее последняя воспитательная фраза. — Олег?"

— Да, Наташа.

"Ты уже в Киеве?"

— Да, только что прилетел.

"Ко мне сегодня заедешь?"

Он не торопился отвечать, тянул паузу раздумий. Первой не выдержала глухоты молчания Плещаная:

"Если заедешь, пожалуйста, сделай это после десяти вечера: я отправлю сына в аэропорт: он летит в Англию держать экзамены"…

Олег слабо рассмеялся:

— Парень уже достаточно взрослый, чтобы не пить молоко.

"Он для меня всегда будет ребенком".

— Наташа… Я не думаю, что мне сразу следует начинать с…

Он замолчал, подыскивая нужные слова.

— С того, что я приеду к тебе вечером. Поверь, мне этого очень хочется, но что-то говорит мне, что так поступать, пока не следует.

"Да?" — в ее голосе было разочарование.

— Наташа, — продолжал Олег, стараясь говорить как можно ласковее, — это надо для меня. У меня есть другое предложение…

"Какое?"

По ее ставшему глухим тону он понял, что у неё испортилось настроение.

— Я заеду за тобой в десять, и мы поедем в ресторан. Я сейчас же закажу столик. Согласна?

Теперь с ответом не торопилась она, играя на его нервах, но что стоила эта игра после тех пережитых чувств на лестнице автовокзала в Новограде-Волынском — они были сущим пустяком, развлечением. Переверзнев даже широко улыбнулся этой мысли.

"Да, я согласна. В десять?"

— Да, в десять. — И пояснил, понимая, что необходимо это сделать — человек, который любит, не должен находиться в неведении — постоянное ожидание, неизвестность, как знал Переверзнев, только травят любовь: — Я буду на совещании у "Шах и мата", но не думаю, что оно затянется до бесконечности. Ты не будешь сильно волноваться?

"Наверное, нет. Как у тебя дела?"

Наталья, как понял Олег, спрашивала о штурме.

— Наташа, встретимся, и я расскажу то, что смогу рассказать. Договорились? На этом я ненадолго прощаюсь. Пока. — И не дожидаясь, пока она ответит на его прощание, отключил связь, сразу набирая номер знакомого и уютного ресторанчика, решая для себя, что сделает все, чтобы не опоздать на свидание — Плещаная стоила того, чтобы отбросить все дела.

Наконец он набрал номер мобильного телефона Сувашко. Секретарь Президента ответил сразу.

— Добрый вечер, Михаил Юрьевич. Это Переверзнев.

"Где вы пропадаете?"

— Еду из аэропорта.

"Не могли сразу прилететь на дачу?"

Сувашко говорил, как всегда, в своей манере: торопливо, но разборчиво, сухо, но с какой-то участливостью.

— Нет, не мог. Там так красиво, что грохотать вертолетом над этой красотой — просто кощунство.

"Понимаю. Вы неисправимый эстет, Олег Игоревич".

— Спасибо за комплимент.

"Это разве комплимент? — удивился секретарь, и сразу перешел к делу. Переверзневу нравились такие контрасты в этом человеке, которые показывали, что Сувашко никогда не забывает о деле: — Олег, тут журналисты берут твой офис, президентский и резиденцию прямо-таки приступом. Я думаю, с ними надо поговорить. Тебе".

— Ты спрашиваешь, что я думаю по этому поводу?

"Ты всегда меня правильно понимал. Так что?"

— Если тебе не трудно — организуй… Думаю, что у меня есть, что им сказать.

"Мне трудно? — изумился Сувашко. — Что ты такое говоришь? Я организую тебе все в лучшем виде!".

— Только большая просьба, Михаил: сделай так, чтобы все эти мероприятия не затянулись больше, чем до девяти часов вечера.

"Что-то очень важное?"

— Больше, чем ты думаешь.

"Хорошо, я в беде тебя не оставлю, — пообещал секретарь, и возвращаясь к дружественному тону, добавил: — Да, ты поторопись, пожалуйста, иначе шампанское выпустит весь газ".

— По какому случаю праздник? — поинтересовался Переверзнев.

"А ты не знаешь? У самого хорошее настроение. Он доволен тобой: освободил десять человек — это не так просто".

— Но штурм провален! — в возмущении немного повысил тон Олег.

"Ну, — спокойно ответил Сувашко, — у каждой медали есть две стороны. Здесь все в порядке, — уверил он, — так что можешь приезжать смело: ты сегодня здесь на белом коне. Пока"…

— Пока, — растерянно ответил Переверзнев. Он совершенно ничего не понимал. Если секретарь Президента говорил о шампанском — значит, это так и было на самом деле. "На белом коне"… Трудно привыкнуть к странностям жизни даже тогда, когда прожил половину столетия: иногда бывает, что теряя одно, приобретаешь другое, более ценное чем прежнее.

Стараясь не думать о причине того, почему он делает это, Переверзнев открыл автомобильный гардероб и стал переодеваться: после падения на лестнице, костюм, который был сейчас на нем, пришел в негодность для того, чтобы в нём можно было появиться в президентских апартаментах, тем более идти на свидание с женщиной в ресторан.

Он предчувствовал, как мало хорошего осталось в его жизни, чтобы в эти моменты, "езды на белом коне", думать о плохом. Надо было с жадностью собирать те крохи радостей, которые были ему пока доступны, чем он и занимался.

— Когда будем в Конча-Заспе, Дима?

Водитель бросил взгляд на часы:

— Движение очень плотное, Олег Игоревич, но думаю, что если постараться, — он полез в специальный ящик за проблесковым маяком, — будем у Президента не позже, чем через двадцать минут.

— Езжай спокойно — без иллюминации, — приказал министр, и водитель положил маяк на место.

С переодеванием было окончено. Было приятно ощущать на себе свежесть чистой и новой одежды. Автомобильный гардероб Переверзнев комплектовал сам. Там было все: спортивный костюм, обувь и инвентарь (иногда случалось так, что надо было несколько сетов побегать с теннисной ракеткой по корту, или посидеть со спиннингом на берегу озера или реки — деловые свидания часто носили окраску отдыха); там же висел дорогой смокинг — для особо торжественных случаев, кроме официальных (на официальные министру следовало облачаться в парадную форму, что он делал, по известным причинам, без особого удовольствия), выходная одежда, которую он одел сейчас, нисколько не смущаясь от того, что будет выглядеть весьма необычно среди своих коллег (запасного рабочего костюма у него не оказалось — не предусмотрел, что… Прочь эти мысли! Прочь!). Сейчас на нем были свободные, дорогие и красивые джинсы (что уже само по себе из ряда вон по случаю предстоящего совещания), короткая кожаная куртка и клетчатая (ковбойская — как называл ее Олег, и как было на самом деле) сорочка. Дополняли наряд, не в техасском, конечно, стиле, мягкие, спортивного вида туфли и ремень. В такой одежде он чувствовал себя полностью свободным и помолодевшим, и представлял себя в своем служебном лимузине, как случайного пассажира, которому необыкновенно повезло, и его согласились подбросить на столь дорогой "тачке".

Вообще давно отмечено и применяется умными людьми там где и когда надо, что одежда способна управлять человеческим поведением. Говорят: "Положение обязывает", но забывают добавлять, для точности и справедливости: "Одежда требует". А она требует много, и можно неожиданно многое открыть в себе, одев на себя совершенно непривычный смокинг: сразу появляется осанка, голос утяжеляется до торжественности, а с губ, хочешь этого или нет, так и сыпется одна любезность, хотя до этого за собой такого никогда не замечал. Возможно, из-за этого в прошедшие века, да кое-где и сейчас остался, обычай переодеваться по несколько раз на день: к завтраку, к чаю, для гостиной, для библиотеки, для гостей, друзей… Масса была поводов, чтобы быть разным человеком, не зацикливаться на каком-то одном стереотипе поведения, а быть по-настоящему свободным. Правда, как ни жаль, такая свобода доступна немногим, так как требует значительных материальных затрат — изменить человека и требовать чего-то от него может только настоящая одежда, купленная не на рынках или в торговых рядах, а в фирменных салонах. Именно поэтому одежда там так дорогостояща. Дорога потому, что приобретаешь вместе с нею свободу.

Министру хорошо помнились далекие Перестроечные времена, когда новой одеждой, купленной в комиссионных магазинах, люди, особенно молодежь, выражали свое несогласие жить по-прежнему, по-старому: можно было видеть батники с надписями на груди и спине: "Перестройке — ДА!", "Мы с Горбачевым! А ты?", и многое другое, в котором легко, если не броско, читалось стремление к изменению жизни, к свободе. Наверное, такое отношение к одежде сложилось только у людей в постсоветских государствах, там, где были в памяти расстрельные судовые процессы над спекулянтами джинсовыми брюками в 60-е годы XX столетия.

Переверзнев улыбнулся своим размышлениям. Ему было приятно ощущать себя более раскованным, и кто знает, что произошло бы там, в Новограде-Волынском, на автовокзале, окажись на нём эта самая одежда. Кто знает…

Теперь он думал о Чернобыле.

С самого своего первого дня на министерском посту, эта Зона стала для него настоящей головной болью. По распоряжению Президента Украины, охраной территории, которая теперь, после увеличения радиуса на пять километров, составляла без малого четыре тысячи квадратных километров, занимались специальные подразделения Министерства Внутренних дел. Но с момента ликвидации аварии на АЭС на работу подразделений отпускалось ничтожно мало средств, словно кто-то из чиновников решил, что в Зоне ничего страшного произойти не должно, кроме того, что уже произошло. Наверное, поэтому и назвали Чернобыльскую зону "Зоной отчуждения", потому что она оказалась никому ненужной, кроме преступников, которые быстро поняли, что с недостатком внимания со стороны МВД к такой огромной территории, они быстро превратят в ее в свою вольницу. Давно прошли шумные процессы над теми людьми, которые, нарушая Закон, создавали в Зоне коммерческие предприятия (при этом непонятным образом получая для своих махинаций бюджетные средства), и под их прикрытием разворовывали имущество, оставленное жителями во время эвакуации, а также дорогостоящее оборудование, которое использовалось для ликвидации аварии. Так был продан в Англию кран, с помощью которого сооружался всему миру известный саркофаг, или объект "Укрытие". За десятилетия Зона оказалась разворована полностью, за исключением, разумеется, самой атомной станции. Тут, слава Богу, у чиновников было достаточно ума, чтобы не урезать финансирование подразделений, которые занимались охраной станции, и принадлежали СБУ — понимали, что в этом случае до второго взрыва, более мощного, чем прежний, рукой подать. Все было бы хорошо, если бы болезнь по имени "Чернобыльская зона", перейдя раньше в хроническое состояние, не стала в последние годы обостряться. Уже не было в Зоне ничего ценного, что можно было украсть, так преступники стали ее использовать для того, чтобы скрываться в ней, в ее лесах, болотах, заброшенных поселках, городках от правосудия. И если бы они там просто сидели… Как, в свое время Переверзнев узнал от Нечета, в Зону частенько наведывались те, кого в мире считали, если можно так сказать, "ведущими террористами". Точно неизвестно, чем они там занимались, но настораживало одно совпадение: во время таких визитов, в Зону, правдами и неправдами, пробирались и останавливались лагерями незаконные военизированные организации. Пробирались со всего мира: России, Кавказа, Африки, Ближнего Востока, Латинской Америки, по одному, но в одно и то же место… Когда Переверзнев, с любезного разрешения Нечета, прочитал список лиц, которые "посетили" Чернобыль, у него зашевелились волосы на голове: практически не было ни единого имени, которого не было в секретных формулярах Интерпола. Эти люди были известны за рубежом, как самые кровожадные и непримиримые экстремисты и террористы, на руках которых десятки и сотни жертв!.. И они были совсем рядом с АЭС, в центре Европы! Одно их присутствие должно было означать катастрофу для всего европейского континента.

Переверзнев пытался решить проблему своими силами, но от него отворачивались, как от прокаженного, либо делали вид, что не понимают, о чем идет речь. Так было везде: у Президента, который говорил, что этим вопросом есть кому заниматься (а на самом деле не было), депутаты — те просто изумлялись, словно слышали какую-то жуткую небылицу, и упрямо, в комиссиях, делали все, чтобы этот вопрос не был вынесен на рассмотрение в сессионный зал, коллеги министры, силовики — наверное, только они знали всю величину проблемы, так как угрюмо советовали не кипятиться и не лезть на рожон, а ждать (как у нас заведено!) того самого момента, когда жареный петух куда-то клюнет…

Хоть и мало что помнил Олег Игоревич из переговоров с террористами в Новограде, так как действовал после пережитого потрясения на подсознательном уровне, но хорошо понимал, почему позволил преступникам направиться в Чернобыль, пообещав при этом не мешать им в пути, а заодно и отдав приказ охранникам Зоны пропустить автобус… С его помощью он старался привлечь необходимое внимание, с ним получить полномочия, и раз и навсегда покончить с этим рассадником проблем для всего мира. Заодно и поквитаться с Геликом. Там, в Зоне, это можно будет сделать просто: огромные территории, где человек мог пропасть без следа…

Хотя она и не знала, в каком ресторане они будут проводить время, но одета была по случаю. Переверзнев знал, причину такой предусмотрительности: Наталья была настоящей, и, более того, стоящей, женщиной, которая если и произносит фразу "Женщина — это украшение мужчины", то вкладывает в нее в миллионы раз больше смысла, чем какая-нибудь фифа, считающая, что весь мир принадлежит эмансипированным женщинам, а на самом деле не знающая разницы между этим понятием и феминизмом, тем более крайним. Длинное платье, темно-синего цвета, с небольшим, едва заметным отливом, тонкими бретельками, свободным, до волнения в мужском сердце, декольте, и теми очаровательными интригующими вырезом на спине и разрезом внизу, когда видно почти все, а хочется еще большего. Плещаная умела преподнести и продемонстрировать свои женственность, пусть, в этом случае, внешнюю, и совершенство зрелой женщины. Олег в компании такой женщины чувствовал себя на седьмом небе, и изумлялся мысли, что эта недостижимая божественность ему доступна, только пожелай. Эта игра, которую, скорее всего, начала Наталья, чтобы слегка, совсем безобидно и, досадить своему возлюбленному за то, что он решил пока довольствоваться малым, а не большим, когда они бы остались вдвоем у нее дома, волновала обоих равно и добавляла остроты желаниям.

Простоту и элегантность прежде всего ценил Переверзнев в женщинах. Он, как красивый и высокий мужчина, имел достаточный опыт отношений, и из него знал, что в этом соотношении простоты и элегантности в женщинах скрывается или самый бесценный человек, либо прожженная стерва. Но во всех случаях всегда было интересно проводить с ними некоторое время своей жизни, чтобы потом не жалеть об упущенных шансах. Олег старался мало их упускать в жизни. И искал только их, не размениваясь на мелочи, умея отличить простодушность от простоты, что означало для него: наличие у его спутницы ненавязчивого, но обязательного вкуса, умения говорить, думать, поддерживать беседу, быть интересной и не быть бабой, с ее постоянным хныканьем, истериками, вредничаньем и требованиями невозможного, а элегантность — от скромности, которая, как повсеместно встречается у женщин, часто временна, либо демонстративна, не искренна. Он слишком много пережил в своей жизни, чтобы научиться выбирать в ней самое лучшее, и не удовлетворять потребности с теми, кто оказывался на пути и был не против.

К любви он относился враждебно… Неоспоримо то, что любовь может очаровать и вознести на предельную высоту блаженства, но ничто и никто не сможет так отравить жизнь, с такой подлостью причинить страдания, и с таким изуверством убить. Ничто и никто, кроме любви. Олег не знал, любил ли он когда-нибудь в своей жизни, но видел достаточно примеров, когда любовь жестоко расправлялась со своими поклонниками. Она — жестокая богиня с прекрасным ликом. Достаточно было примера, увы, жаль, уже покойного Кляко… Он не признался другу, не раскрыл ему своей ужасной тайны: именно ему, молодому офицеру разведки, верившему в святость своей профессии было поручено разработать и провести операцию по ликвидации Анастасии. Это была не первая его жертва, но эта смерть, страдания Кляко, потерявшего любимую женщину — научила Олега уметь не любить, чтобы когда-нибудь кто-нибудь не смог поступить с ним подобным же образом. Научился, и мог себе позволить даже не влюбленность, а обыкновенное увлечение, когда вместо чувств действуют в отношениях между людьми симпатии. Зато был свободен, и старался не думать о том, что за такую свободу он платил тем, что оставался один на один со своей уже скорой старостью.

— В таком наряде прямо хоть под венец, — сказал он, подарив Наталье букет цветов, который не забыл купить по дороге к ней домой. — Ты очаровательна. Я говорю правду: просто волшебна!.. Я начинаю сожалеть о том, что одет не по случаю. — Он оглядел себя в джинсах. — Не знаю, что и делать. Может поехать и прикупить костюм?

Она прижала цветы к груди и поцеловала его.

— Не делай этого. Ты мне таким больше нравишься. Необычный, необыкновенный и совершенно не похож на министра.

— Я?.. Я не министр? — с улыбкой удивился он.

— Да, сейчас ты не министр. — Наташа прижалась к нему. — Мне кажется, что сейчас ты более настоящий, чем там, в своем кабинете. Поцелуй меня.

Она подняла лицо и посмотрела в его глаза. Второй раз в жизни он увидел ее глаза и губы так близко, что закружилась голова. В ее глазах он читал себя, обожание собой и удивлялся этому: разве можно быть настолько безрассудной и слепой, чтобы любить того, кто не любит, и не полюбит никогда? Ее влажные губы подрагивали и звали, и он не утерпел, чтобы не попробовать их вкуса. Они были слегка сладкими. Это был не вкус помады. Мужчина, даже за дешевой помадой узнает настоящий вкус женских губ. Но это должен быть тот мужчина, который в общении с женщиной ищет не плотской утехи, а именно женщины, существа, сотворенного из хаотического сплетения чувств и умеющего читать их как настоящий охотник, при этом уметь не заблудиться, идя по этим следам, не увлечься.

— Ах, — томно вздохнула она, когда он освободил ее из своих объятий, и, закрыв глаза, опустила голову, — ты сводишь меня с ума. Я бы с удовольствием осталась дома, с тобой…

— А как же наряд, платье? — тоном искусителя спросил он.

Наталья дотронулась до лба ладонью, словно этим старалась собрать воедино разлетевшиеся мысли.

— Я себя иногда чувствую с тобой совершенно беспомощной. Ты видишь меня насквозь.

Он улыбнулся и еще раз коротко поцеловал ее губы.

— Не говори так. Я всего лишь вижу в тебе красивую и умную женщину.

— Так просто! — изумилась она. — И так приятно. У меня давно не было никого, кто бы мог это видеть. Все время я была женой, следователем, милиционером, офицером и матерью. Но не женщиной, которую ценит мужчина.

— Не увлекайся, — по-доброму посоветовал Олег. — Это опасно, так как можно быстро разочароваться. Я знаю, как это больно.

— Ты предупреждаешь о себе? — с наигранной осторожностью поинтересовалась она.

— И о себе тоже…

— Не надо, Олег. Что будет, то будет. Я знаю, что склонна многое придумывать. Но, как всякая глупая женщина, тешусь надеждой, что когда-нибудь мои мечты станут реальностью. Возможно, это может произойти у меня с тобой. Не запрещай мне хотя бы мечтать. Это мое…

Она развернулась и пошла в комнату, чтобы поставить цветы в вазу.

— Они очень красивые, — донесся ее голос оттуда. — Извини, я забыла тебя поблагодарить.

— Не за что, — ответил он.

Через минуту она вышла к нему в коридор.

— Я очень рада, что ты пришел в гости, и надеюсь, что это будет не в последний раз.

— Обещаю. — Он обнял ее за плечи, еще раз поцеловал. — Мы едем?

— Да.

Уже в машине слушая, её незатейливый рассказ о том, как ее сын учится в Англии, восхищаясь ним, как и положено делать, когда мать рассказывает о своем чаде, Переверзнев вспоминал совещание у Президента.

До совещания, ожидая, пока соберутся все силовые чиновники правительства, министр с Президентом в одной из комнат резиденции обсуждали предложение Переверзнева. Сам министр чувствовал себя настолько уверенно, что иногда в разговоре с Поднепряным позволял себе слабую дерзость, которую, впрочем, как казалось со стороны, Президент не слышал, либо делал вид, что не слышит. Против ожидания первое лицо государства был согласен во всем со своим министром и обещал полную официальную поддержку с того момента, когда Переверзнев займется выполнением своих плана и обязательств.

— Надеюсь, что вы полностью понимаете, что собираетесь делать, уважаемый Олег Игоревич, — во второй раз за сегодняшний день, произнес Святослав Алексеевич. — Не хотелось бы увериться, что на посту министра у меня служит авантюрист.

Переверзнев горько усмехнулся:

— Все привыкли видеть в слове "авантюрист" какой-то негативный смысл. Но разве можно на моем посту министра МВД, господин Президент, не быть этим же самым авантюристом, когда я должен контролировать мир авантюры, преступный мир?.. Не зная своего противника, его никогда не победишь.

— Вы признаете то, что вы авантюрист? — тихо спросил Поднепряный. Он не уловил в словах своего подчиненного уже известной дерзости, вместо нее — искренность. И удивлялся этому. Нет, даже не удивлялся, а изумлялся: для него искренность являлась недостатком в натуре политика, который затмевал все достоинства. И вообще, Поднепряный был тем самым хорошим политиком, тем самым "Шах и Матом" только потому, что быстро понял, что политический мир — это то самое Зазеркалье, которое большинству из нас хорошо знакомо с детских лет. Тот самый мир, в котором все становится с головы на ноги: совесть становится предельной глупостью, искренность — идиотизмом, и так далее…

Он вновь увидел улыбку на лице Переверзнева, и заметил в ней что-то очень напоминающее снисходительность.

— Святослав Алексеевич, если мы с вами решили посвятить себя политике, это означает для меня, что мы также решили отдать должное и авантюризму. Вы не согласны с этим?

Президент на мгновение задумался и довольно хмыкнул:

— Пожалуй… Я уже обещал вам полную поддержку с моей стороны. Вы правы, Олег Игоревич, Чернобыль стал уже той проблемой, которую если не решать — она разрешится сама, и результат этого решения будет не в нашу пользу. Я сдержу слово. Взамен бы хотел получить от вас кое-какие гарантии…

Переверзнев был немало удивлен последней фразе: Поднепряный торгуется?!

— Я слушаю, господин Президент, — произнес он, после того как откашлялся — короткий спазм пробежал по горлу.

— Ваша кампания продумана до малейших деталей. В этом не просто угадывается, но даже без теней видится не только профессионал, но и человек, который немало времени посвятил разведке…

Переверзнев заставил себя дышать спокойно. Не нравилось ему, когда Президент довольно часто говорил о прошлом роде деятельности своего министра. Создавалось впечатление, что Поднепряный что-то знал. Неужели на основе этого пойдет торговля? Если это будет именно так — шантаж, тогда Переверзнев не уступит ни пяди! Ему нечего терять, а с шантажистами — дело известное — раз уступишь, будешь до конца своих дней платить…

— Прошу, — продолжал Святослав Алексеевич, — из того списка лиц, которых вы наметили в разработку, ничем и никак не затрагивать следующих людей…

Поднепряный назвал фамилии. В остатке была "мелкая рыбешка". Негодование стало закипать в сердце Переверзнева.

— Это невозможно, господин Президент, — тяжело ответил он. — Если не будет этих лиц в списке, тогда вся эта игра превращается в обыкновенную и бесцельную возню, которой и без того довольно в правительстве. Я не вижу никаких обязательств совести покрывать преступников…

— Но у вас, уважаемый, нет доказательств! — возразил Поднепряный.

— А не для того ли я нахожусь на этом посту? Не мои ли прямые обязанности: добывать против преступников пункты обвинения?

Его вопрос звучал, по крайней, мере наивно, исключительно риторически, был праведным возмущением, которому в последующее мгновение предстояло захлебнуться грехом прошлого. Как оно его утомило в этот день, это проклятое прошлое! Именно оно заставило его с безумством обреченного человека строить обстоятельства жизни так, чтобы приблизить только-только начавший определяться крах, сделать его видимым. Азарт, кураж попавшегося в капкан зверя, который готов отгрызть себе лапу, чтобы получить свободу, которая его, в следующее мгновение, приведет либо под прицел охотника, либо в новую ловушку.

Именно так Переверзнев описывал, объяснял и видел свое собственное положение. Он был холоден и трезв. Прошлое пришло к нему, чтобы требовать уплаты долга, и должник был готов не только платить, но и отдавать сторицей, но не называл свой порыв раскаянием, как тому следовало быть. Таким образом он боролся, дрался, намереваясь уйти, на прощанье громко хлопнув дверью.

Неожиданно его голос стал настолько силен и крепок, как у человека, искренне верящего в свою правоту. А как же иначе?

— Как же иначе? — произнес он вслух вопрос, который прежде задавал сам себе. — Как же иначе, господин Президент? Я являюсь Четвертой[21] инстанцией правды в государстве, и не имею права от нее отказываться.

Поднепряный слушал его, стоя лицом к окну. Он смотрел на темно-фиолетовую дремоту леса, редко и резко разбитую белым неживым светом фонарей. Лес поглощал ослепительный свет своей темной синевой, и, казалось, питался этим светом, и застывал в своей дремоте не сколько от сонной необходимости позднего вечера, а именно от этого света, неестественного и негреющего, замирал стеснительной неподвижностью, скрывая свои вечные и непознанные тайны — достаточно было отключить этот режущий сознание и покой свет, чтобы проснулась сказка, демоны, тролли и ведьмы в ней, но этого не происходило, так как человеческий страх был настолько же верен и силен перед природными тайнами, как и сами загадки мира. Так им и предстояло противостоять в вечности — видимым друг другу, но не понятым друг другом.

В раздумьях Президент медленно покачивал головой из стороны в сторону. Эти движения были практически неуловимы. Их не осознавал даже сам Президент, но непостоянство фиолетовой лесной тени и холодного безжизненного света фонарей рисовали на его лице его же мысли. Когда тень разливалась по его чертам — была видна мудрая грусть сожаления, когда же морщины заливались светом, как солнечным светом лунная поверхность, лицо рассказывало об той радости, наполнявшей человека в моменты, когда он чувствовал себя победителем. Это была затаенная радость. Все решалось руками самого Переверзнева. Президент понимал это сейчас как никогда ясно.

Он стоял вполоборота к окну, и поэтому на лице черного ночного сумрака комнаты и фиолетовой лесной тени было все-таки больше, чем света. В ней таилось главное — разочарование.

Переверзнев же был настолько смел, что не столько разгадал мысли Поднепряного, сколько просто озвучил свои собственные:

— Господин Президент, я трезво оцениваю ситуацию и понимаю, что очистка Зоны — это мой прощальный бенефис…

Поднепряный резко обернулся к министру.

— Рановато вы подумываете об отставке, уважаемый Олег Игоревич. Такой министр, как вы, сослужит хорошую службу не одному Президенту. С сегодняшнего дня вы заработали достаточное количество проходных баллов, чтобы остаться на настоящем посту по меньшей мере еще лет пять. То, что вы сегодня сделали в Новограде…

— Провалил штурм, — глухим голосом вставил Переверзнев.

— Нисколько! — горячо возразил Президент. — И думать так об этом не смейте! То, что вы сделали в Новограде-Волынском, достойно высшей похвалы. Уверен, что вы с честью заработали звание "Человека года". Освободить заложников без единого выстрела и без единой капли крови — это поступок, достойный профессионала.

Министр тоже подошел к окну, стал боком к Президенту и стал смотреть на тьму спящего леса.

— Спасибо вам за хорошие слова, Святослав Алексеевич. Но мы с вами оба политики, и вы опытнее меня в этом деле. Разведка научила меня в критические моменты действовать прямо и стремительно, чтобы внезапностью и напорством не только ошеломить противника, обезвредить его, но и для того, в первую очередь, чтобы остаться живым. Игра на грани провала, на грани фола, ва-банк. Политика же — это сонная кошка дипломатии: капризна и медлительна, ленива, но в то же время достаточно коварна, сильна и опасна. Я не родился с даром политика, и никогда не смогу им быть. В моей работе не было и не будет "своих людей". Я снесу их головы, чтобы потерять собственную.

Президент, уже не скрывая сожаления, глубоко и шумно вздохнул и медленно пошел к дверям, которые вели из комнаты.

— Мне кажется, что мы уже достаточно много обсудили. Пора идти на совещание. Наверняка, уже все в сборе. — Он открыл дверь и замер в освещённом проеме, как кукла в знаменитом театре теней, перед тем как сыграть свою главную часть роли в спектакле, привлекая своей неподвижностью внимание зрителей. — Олег Игоревич, поверьте, пожалуйста, что мне очень жаль.

— Спасибо, Святослав Алексеевич…

— Погодите с благодарностями, — устало перебил его Поднепряный. — Мне действительно жаль, что нам предстоит расстаться. Но со своей стороны я обещаю, скорее даже добавляю к тому, что обещал раньше: я ничем не буду вам мешать. Можете на меня положиться.

Он заметил, как широко улыбнулся его министр, но не понял причины радости этого человека.

Переверзнев же улыбался тому, что в этой беседе он добился главного: получил полные полномочия на свою игру, стал хозяином положения, чтобы полностью выложиться в своем прощальном бенефисе.

Он танцевал с нею. Эта женщина, как он думал, в другое время, не при тех обстоятельствах, которые плотной паутиной опутали его жизнь за последний день и грозили новыми бедами в скором будущем, она могла бы стать утешением всех его последующих дней. Но Переверзнев был готов отказаться от нее. И причиной этому было не только его неверие в любовь. Этого, как бы он не думал и не решал, не объяснял для себя суть жизни, истину существования человека, он не мог отвергнуть: любовь была, есть и будет. Разница была в том, что в ее рядах себя чувствовали счастливыми те, кто имел веру. У Олега же ее не было. Он потерял ее тогда, когда лишился доверия, главного стержня веры.

Ресторанчик был небольшим — в зале стояло около десятка столиков. И было огромной удачей, что сегодня он был полупустым. В дальнем углу сидела молодая пара, которая была настолько занята друг другом, что Олег и Наталья могли чувствовать себя уединенно. За удачу следовало благодарить понедельник. Кроме того, ресторан находился на Вторых Теремках, почти на окраине Киева, и эту отдаленность от центра столицы, от всего того, что можно было, без боязни ошибиться, назвать классической демонстрацией суеты человеческой, Олег оценил давно. Только здесь он мог, не боясь попасть в объектив какого-нибудь прощелыги-папарацци, решать свои сердечные дела, да и просто спокойно наслаждаться изумительной кухней данного заведения, зная, что никто не подойдет к тебе и не будет таращиться… Администрация ресторана настолько гордилась таким авторитетным и важным клиентом, что старалась не распространяться о нем. Естественно, кроме аккуратно оплаченных счетов, она получала и понятное покровительство министра. Очень ценил Олег и то, что здесь с ним обращались как с обыкновенным человеком. Его титулов никто не замечал, но все о них знали.

У одной из стен находилась барная стойка, за которой в свете ярких ламп, тихо и незаметно занимался своими делами бармен. На стене, немного в стороне от стойки, был укреплен телевизор. Он был включен — шла какая-то передача, — но без звука. Играла музыка, и они танцевали.

— Признаться, Олег, — положив голову ему на плечо, говорила Наталья, — я очень волновалась, когда узнала, что ты поехал в Новоград-Волынский…

Он держал ее за плечи. И нежно усмехнулся словам женщины. Ему была приятна эта забота. Может быть оттого, что у него никогда такого не было, а если и было, то забылось, затуманилось бурными хлопотами и событиями прошлых лет, которые были, либо казались, наиболее важными, чем все остальное, более настоящее, земное.

— Обо мне не надо беспокоиться. Я уже достаточно взрослый мальчик, чтобы не пить молоко.

Когда Наталья вскинула лицо, в Олега ударил живой хрустальный блеск ее, совсем немного хмельных глаз. Они ласкали его и жили тем, что видели. И чтобы не ослепнуть от их жизненной силы, не утонуть в бездонном обожании, он наклонился и нежно поцеловал ее губы.

Голова Натальи вернулась на его плечо.

— Я не могу не беспокоиться о том, кого я люблю… Я, прежде всего, женщина.

— Да, — тихо согласился он. — Очаровательная женщина.

Она вновь подняла лицо.

— Не знаю, возможно, мне это только кажется, но ты вернулся совсем другим человеком.

— Которого ты не любишь? — шуточным тоном спросил Олег.

Наталья усмехнулась:

— Вижу, что ты не хочешь говорить ни о чем серьезном.

— Ты права. Сегодня и без того был довольно трудный день. Больше всего сейчас мне хочется быть с тобой в этом ресторане, который представляется мне последним пристанищем путников на краю земли.

— Да, здесь удивительно уютно. Я не знала, что на окраине может быть такое место! Правда.

— Я тоже не знал, пока не нашел, случайно.

Музыка кончилась, и они прошли к столику. Он, как и положено галантному кавалеру, помог ей сесть за стол и лишь затем сел сам. Подошел официант, который долил вина в бокалы и в немом ожидании, в угодливом, но не навязчивом, полупоклоне застыл подле, ожидая распоряжений, но когда понял, что клиенты пока ничего заказывать не будут, удалился.

— Ты здесь часто бываешь? — спросила она, и он прочитал в её лице ту тревогу, которая присуща женщинам, которые опасаются соперниц.

— Я холост, а это место, пожалуй, единственное, которое может порадовать мое одиночество хорошей кухней.

Он говорил правду и, одновременно, и ложь.

Наталья в смущении опустила глаза и отпила вина.

— Не о том я спросила. Это место слишком хорошо, чтобы здесь радоваться только хорошей кухне.

Олег тихо рассмеялся.

Она бросила на него притворно-возмущенный взгляд.

— Ты играешь со мной?

Откровенный кивок был ей ответом.

— Я не хочу говорить на эти темы. Для меня достаточно того, что ты есть у меня сегодня.

— А завтра?

Они прошли к столику.

Олег не торопился с ответом, в свою очередь замаскировав собственное молчание глотком вина.

— Завтра? — переспросил он после небольшой паузы. — Завтра будет день и новые проблемы. А они, кажется, будут довольно серьезными. Ты не против, если я завтра заеду к тебе?

Наталья отвернулась к окну и с безучастным видом смотрела на росчерки автомобильных огней на проспекте Академика Глушкова, и отражение света яркой досадой играло в ее глазах.

Она повернулась к Олегу. Ее губы освежила тонкая и нежная улыбка. Он знал такие улыбки. Именно они бывают у женщин, почти незаметные, неопределимые, в те моменты, когда они извиняются. И их следует воспринимать более серьезно, нежели слова. В жесте женском, в ее движении порой меньше притворства, чем в речи.

— Да? — спросил он, ожидая ее слов.

— Олег, я очень долго была одна, чтобы не думать о том, что мы могли быть вместе давно, но у тебя… у тебя были другие…

Она вдруг замолчала, но не отвела в сторону своих красивых, волнующих и чистых глаз.

— У меня были другие женщины, — то ли помог ей сказать, то ли просто согласился он.

Она улыбнулась еще шире, и в этой улыбке уже легко читалась вина.

— Да… И я ревную тебя к ним. Я понимаю, что сейчас я глупа: ревновать к прошлому — это разве разумно?

— Если долго был один, — задумался он. — Одиночеству многое простительно. Оно живет прошлым. Хочешь еще вина?..

Она подставила свой бокал.

— И еще я очень пьяна. Но не от вина. От тебя, Олег…

Он протянул руку и коснулся ее щеки. Наталья прильнула к его ладони.

— Я уверена, что ты необычайно ласков. — Она в наслаждении прикрыла глаза. — Мы ещё сегодня потанцуем?

Он кивком пообещал, и хотел было поднять руку, чтобы пригласить к столу официанта, когда увидел себя на телевизионном экране. Бармен заметил его жест, быстро выключил музыку и добавил громкости телевизору. Он и сам с интересом начал слушать последний выпуск новостей. Переверзнев же разочарованно вздохнул. Его неправильно поняли…

"…такие прецеденты для Украины являются, бесспорно, сенсациями, но я бы хотел видеть в средствах массовой информации прежде всего четкое и ясное освещение происходящего. Нет нужды в дополнительной драматизации происходящих событий. Они и без того довольно драматичны. Вы делаете свою работу. Мы делаем свою…"

Наталья сидела к барной стойке спиной и не могла видеть телевизора, и когда услышала голос Олега, полный официальной жесткости, с которой он обычно общался с подчиненными в министерстве, её лицо вытянулось от удивления. Она повернулась сначала на этот голос, несколько секунд смотрела на телевизионный экран, потом обернулась к Олегу.

— Это же ты? — Ее голос был полон изумления.

— Я приехал к тебе сразу после пресс-конференции, — пояснил он.

Она вновь повернулась к телевизору и отметила:

— Ты очень красив. Тебе об этом говорили? Наверняка говорили. Не может быть, чтобы не говорили.

Он закрыл лицо ладонями и слушал диктора.

"…как уже сообщалось, на автостанции в районном центре Новограде-Волынском спецподразделениями МВД Украины была предпринята попытка штурма автобуса с террористами с целью освобождения заложников, но во время переговоров с преступниками было достигнуто соглашение о том, что они получат беспрепятственный проезд в Чернобыльскую зону в обмен на освобождение десяти заложников. Переговоры вел непосредственно министр Внутренних дел господин Переверзнев. Как стало известно из достоверных источников: в автобусе находятся около двадцати заложников под охраной четырех террористов. В данный момент судьба остальных заложников остается неизвестной. Освобожденные уверяют, что против них, со стороны угонщиков, не применялось насилие…"

— Олег, это правда? — спросила Наталья, вновь повернувшись к нему.

— Да. Я думаю, что это именно так, — ответил он. — Я лично допрашивал освобожденных. Они в один голос твердят, что террористы обращались с ними хорошо. Мне показалось, что они не только говорят так, но и симпатизируют преступникам. С этим "робингудством" надо будет спешно кончать, иначе эта "всенародная любовь" приведет к тому, что каждый день какие-нибудь сумасшедшие будут захватывать автобусы…

Он замолчал, когда увидел, как ласково, и немного с тревогой смотрят на него ее глаза.

— Это правда, что ты вел переговоры сам?

"…господин Переверзнев на пресс-конференции призвал журналистов к спокойному освещению факта угона автобуса, пояснив, что излишняя шумиха может иметь негативные последствия в будущем — спровоцировать всплеск подобных противоправных действий.

Террористы до сих пор не выдвинули никаких других требований, кропе проезда в Чернобыльскую зону. По утверждению того же господина Переверзнева, бандиты настроены весьма решительно, что позволяет утверждать, что это не последние переговоры с угонщиками автобуса….

…это позволит силовым структурам навести порядок в Чернобыльской зоне, и это будет беспрецедентный в истории…

Президент Украины отметил высокий профессионализм работников МВД, и в первую очередь работу министра…"

— Загомонили, — тихо бросил Олег, косясь на телевизионный экран, на котором демонстрировались кадры, снятые какой-то периферийной телекомпанией: несущийся навстречу оператору автобус, окруженный эскортом из милицейских машин; столкновение патрульных автомобилей.

"…Союз журналистов Украины считает, что министр МВД идет на крайне непопулярные меры, арестовывая служащих средств массовой информации, и его утверждение о том, что каждый должен заниматься своим делом, звучит в данной ситуации несколько неуместно. Меры…"

— Из-за них покалечились четыре милиционера, — в досаде громко прошептал он. — Они перешли черту дозволенного в погоне за "первым кадром". Пусть теперь пожинают свою славу с коек тюремного общежития. На днях их "дела" будут переданы в прокуратуру.

Наталья успокаивающе погладила его руку, лежащую на столе.

Зазвонил телефон.

— Переверзнев, — ответил Олег, включив связь.

Звонил дежурный Оперативной части министерства.

"Господин министр, как вы и приказывали, сообщаю: автобус, государственный номер…"

— Покороче, — попросил Переверзнев.

"Автобус с террористами пересек Контрольный пункт Чернобыльской зоны в поселке Дибровы Ровенской области в ноль часов одиннадцать минут по киевскому времени".

— Спасибо. На пять часов утра подготовьте для меня доклад о дислокации подразделений МВД и армии на границе с Чернобыльской зоной.

"Есть, господин министр".

Наверное, единственное, что он по-настоящему любил так это свой дом, собственное жилище. В молодости, за хлопотами серьезной и опасной работы, он часто мечтал о том, что когда-нибудь у него будет место, где он сможет быть самим собой. Грезил о том, что сможет там, в своем доме, быть наедине с собственными мыслями, не играть различных ролей, которые от него требовали и жизнь, и служба. В какой-то мере эта мечта толкнула его десять лет назад на службу к Тодору Караче. Другого выхода и способа стать независимым человеком у него тогда не было — разведка учила: не имей ничего, чтобы быть свободным и, значит, живым. Это было действительно так. Материальное привязывает к себе, заставляет себя любить и о себе заботиться, а человек, посвятивший себя разведке, был обречен иметь только долг и обязанности.

У Олега не было дома. Была квартира. По возвращении из Алгонии, занимаясь легализацией своего капитала, он долго перебирал предложения различных агентств, торгующих в столице недвижимостью, но долго не мог решиться на что-то определенное. Он не мог объяснить ни себе, ни тем более служащим агентств, какими критериями руководствуется в выборе своего будущего жилища. Хотелось простора не только внутри квартиры, но и за ее границами. На его деньги ему предлагали все самое дорогое, но те квартиры были для него какими-то незавершенными. Это относилось не к планировке, не к оснащению, не к ремонту. В них постоянно чего-то не хватало… Чего-то. Но теперь, когда у него была эта, в непрестижном, как могло показаться другим, для его положения районе Беличи, что на самой окраине Киева, эта квартира стала материализацией его давней мечты: четыре просторные комнаты, обставленные дорогой и редкой мебелью, все белое, словно ее обитателю не доставало чистоты обыкновенной, как принято считать — санитарной, и, главное, вид из всех окон квартиры… Он открывал бескрайность мира, наливал сердце и душу той спокойной свободой, которую могут воспринять и ценить только те, кто большую часть жизни отдал морю, либо странствиям, когда жажда пути и дорог остается тоской в сердце на всю жизнь, а время требует определенности. Из окон квартиры была видна загородная даль, которая лежала за синей гладью озера под бескрайним небом, нежно и прочно.

Когда ему предложили квартиру недалеко от левого берега Днепра. Там тоже была эта зовущая даль. Но в ней не было покоя — река постоянно двигалась. Озеро же, Беличевский Став, был неподвижным и наполненный степенным покоем в своих берегах.

Он не занимался домашней работой, у него, с момента возвращения из Алгонии было достаточно средств, чтобы нанимать домохозяйку. В этот раз это была очень молодая женщина. Возможно, у нее была какая-то чисто женская надежда на то, чтобы устроить собственную жизнь, а, возможно, и чувства. После её посещений, которые происходили с договорной периодичностью — четыре раза в неделю, квартира с каждым разом становилась всё более уютнее. Она одомашнивалась, как называл это состояние сам Олег. Нет, женщина ничего не добавляла к тому, что было, не изменяла его. Все, напротив, оставалось на прежних местах в состоянии полусонной и строгой аскетичности. Но изменения все-таки были. Их могла пРовности только женщина, такие же необъяснимые, как и она сама. Хозяин был благодарен ей за это, материально. Не более того, что было совсем не трудно. Они виделись очень редко, и эти встречи были случайными, когда те или иные обстоятельства приводили Переверзнева среди рабочего дня домой. И хорошо, что это было именно так. Ему, кто за годы хоть в чем-то и как-то разобрался в женщинах, было нелегко читать в глазах этой женщины надежду.

Открыв дверь собственной квартиры, Олег замер, не решаясь сделать шаг через порог. В доме был кто-то чужой. Он бросил быстрый взгляд на наручные часы. 1:34 ночи. Рука спокойно скользнула за пояс джинсовых брюк, вынула пистолет из кобуры и взвела курок. Вполне могло оказаться так, что домработница осталась на ночь. Были и такие случаи между Олегом и этой женщиной… На это указывало то обстоятельство, что ключи от квартиры были только у него и у неё. За три года он привык к этой женщине, нею производимому ею шуму, сделанной ею уборке, аромату приготовленной ею пищи. И сейчас он четко определял, что в его квартире чужая женщина. Прежние приметы никак не сходились с настоящими: их вообще не было, кроме запаха дорогой парфюмерии, который был настолько свеж и ярок, что можно было определенно сказать, что их обладательница не только без спроса вошла в чужую квартиру, но и осталась в ней.

Стараясь не нарушить тишины, которая сковала гулкие просторы квартиры, и не пряча оружия, Олег наконец вошел в квартиру и включил свет в прихожей. Сразу бросился в глаза дорогой фирменный дорожный багаж — большой чемодан и две сумки, которые стояли возле одежного шкафа. Олег спрятал оружие. Преступник не мог войти в чужую квартиру со своими вещами, а тем более их оставить, а профессиональный убийца, в роли которого — ничего удивительного — могла оказаться и женщина, не стал бы щеголять таким богатым букетом приятных и нежных запахов, заранее выдавая свое тайное присутствие.

Кроме всего, Олегу показалось, что эти запахи он сегодня уже где-то слышал. Он обладал профессиональной памятью, но надо было немного времени, чтобы покопаться в ней. Для этого он прошел на кухню, выложил в холодильник купленные в ночном магазине продукты, затем проследовал в спальню и переоделся, делая всё это нарочито неторопливо. Когда он был уже одет в просторный и удобный домашний костюм, его лицо озарила озорная улыбка. Олег уже знал, кто пришел в его дом без приглашения. И этот визит ему был приятен. Эта женщина, которая сейчас находилась где-то в его квартире, заслуживала всего, кроме грубости (которую, впрочем заслуживала более всего, за свою бесцеремонность)… Но как часто бессильны мужчины (а, может, как раз наоборот, сильны) перед напором красивых женщин.

Он вел себя в своей квартире теперь нарочно громко. Производимый им шум был усилен просторностью квартиры, но, как ни прислушивался Олег, он не слышал ничьего движения, хотя никогда не жаловался на свой слух. Никто не спешил выйти ему навстречу. Было позднее время, и скорее всего гостья спала.

Он вернулся на кухню и поставил на плиту чайник. Обычно в это время он возвращался со службы, и примерно в это же время отдавал дань позднему, если не ночному, ужину, но в этот раз ему, после ресторана, есть не хотелось. Он подкатил к себе сервировочный столик и стал его сервировать на две персоны. Во время этих хлопот по его лицу пробегала всё та же улыбка, которая выражала и приятное удивление, и изумление, и восхищение…

Пока готовился чай, Олег прошел в свой кабинет и сел к компьютеру. Он достал из кармана дискету и воткнул ее в узкую щель дисковода. Ему надо было немного посидеть и подумать над тем сообщением, которое ему успел перед смертью отослать покойный Кляко. Переверзнев пытался разобраться в нем еще на работе, но не хватало времени.

Сообщение заслуживало пристального внимания, тем более, что по дате отправки документа было видно, что Степан отправил его за двадцать одну минуту до своей странной гибели. И по заключению эксперта, который осматривал место происшествия, было ясно, что Кляко пытался передать милиционерам дискету, документ, который, по его мнению (последнему предсмертному крику), был очень необходим Переверзневу. Скорее всего Степан не доверял в те моменты надежности электронной почты (и оказался прав) и дублировал сообщение на дискете. Дискета необъяснимым образом сгорела. Державший ее в руке милиционер никак не мог объяснить случившееся, как и свои ожоги.

Дисковод долго и отрывисто урчал, считывая информацию с дискеты.

Свидетели, случайные прохожие и милиционеры патрульно-постовой службы, оказавшиеся там в то время, говорили об одном, что покойный бежал так, словно за ним кто-то гнался. Он стрелял. В воздух. Это понятно: пытался таким образом привлечь внимание милиционеров к себе (которые его едва не застрелили!).

Также экспертиза установила, что в квартире гражданки Натальи Козак, были обнаружены следы еще одного человека, женщины. Сама Наталья в данный момент находилась в больнице, в каком-то странном состоянии прострации. Она не воспринимала ничего и никого. Олег заезжал в клинику и сам видел ее неподвижное лицо. На нём застыла маска невероятного ужаса, и не было сил смотреть на эту окаменевшую судорогу лицевых мышц. Что произошло у нее на квартире, что и кто толкнул (в буквальном смысле это слова) Степана под проезжающий автомобиль? На эти вопросы могла ответить только Наталья, но, по-видимому, говорить она собиралась не так скоро. Оставалось ждать, но время… Оно сейчас было главным режиссером событий. Его попросту не было на все эти ожидания. Олег пытался поторопить врачей, объяснить им необходимость того, чтобы они поскорее вывели эту женщину из ступора, но они в ответ неопределенно пожимали плечами и несли что-то совершенно невозможное о каком-то чуде и двух-трех годах…

В дополнение к этому, та же самая экспертиза осталась непреклонной в выводе, что Кляко Степан Федорович стал в первую очередь жертвой собственного безумия. Олег же оценивал их позицию не иначе, как нежелание работать над этой проблемой. Безумие было той областью, которую можно было никак не объяснять, и умыть руки. Они не хотели слушать даже министра, который, как ученый попугай на птичьем рынке, заученно твердил, что давно знал Степана и не представляет его охваченного безумием. В ответ на это они даже не скрывали своих снисходительных улыбок, мол, что ты понимаешь: с ума может сойти любой из нас и в любой момент. И когда он впервые увидел электронный документ, который успел передать ему Кляко, а точнее то, что от него осталось, был момент, когда он было уже согласился с выводами экспертов…

На компьютерном мониторе была видны строки сообщения:

Главному +++++++++++++++++++++++++++++++ автобус ++++++++++++++++++++ игра +++++++++++++ серьезно+++++++ ++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++ необходимо очень серьезно отнес+++++++++++++++++++++++++++++++++++ Ал+++++++++++++++++++++ Анастасия ++++++++++Анастасия +++++++++++++++++ Анастасия ++++++++ Анастасия +++++++

До скорой встречи. Анастасия

По началу кресты в сообщении его ничем не заинтересовали, разве что заставили досадовать: таким способом компьютер помечал ту часть текста, которая была испорчена, стала непригодной для чтения. Это было слишком естественным, чтобы привлекать к себе внимание. Но насторожил Посуш Григорий Николаевич, старый и главный эксперт министерства:

— Олеженька, я бы с большой радостью и готовностью помог тебе, но в этом кладбище невозможно разобраться. Твой компьютер и без того сделал многое, если не все. Я ничем не смогу помочь…

— Кладбище, — повторил Олег и вскочил из-за компьютерного стола, быстро прошел к шкафу и извлек из него большую коробку. Он стал торопливо выбрасывать на ковровое покрытие пола содержимое картонного ящика. Здесь были оцарапанная пулями в двух местах каска, короткие снарядные гильзы с выгравированными с помощью штык-ножей подписями, ожерелье из пуль и другая различная военная чепуха, которая часто оказывается в домах у тех, кто когда-то участвовал в боевых действиях. Наконец, Олег достал то, что его интересовало. Это был завернутый в тряпицу автоматный приклад. На дереве приклада были аккуратными рядами вырезаны отметки — количество жертв. Их число Олег знал на память, ведь когда-то он гордился этим, так как был превосходным стрелком.

— Кладбище, — вновь произнес он, поднимаясь и идя к компьютеру.

Уже поглаживая прохладное и тяжелое дерево в своих руках, он дал команду компьютеру подсчитать количество крестов в сообщении.

Машина справилась с работой мгновенно. Когда была выдана на экран цифра, Переверзнева бросило в жар. Он не был склонен серьезно относиться к совпадениям, но в намеренное преследование верил. Игра, серьезно — резали глаза оставшиеся слова сообщения.

Монитор выдавал, заставляя пульсировать цифру

211

Все совпадало. Количество зарубок на автоматном прикладе точно соответствовало цифре, высвечиваемой на экране.

Сам не понимая, что делает, Олег поменял цвет цифр на красный, и они продолжали мерцать, бросая багряные блики на его растерянное лицо.

Если не было совпадений, тогда получалось, что автобус участвует в этой игре, к которой необходимо отнестись серьезно, иначе дела в Ал[гонии] станут известны. (Правда же, что ты этого не хочешь? Если так, то будешь играть.) Эта игра тех, кто умер, или тех, кто жив, и знает об этом. И знает об этом Анастасия…

"Анастасия. Анастасия. Анастасия. Анастасия. (Ты не знаешь, кто я такая? Я Анастасия. Запомни меня. Мое имя. А-на-ста-си-я. Я хочу, чтобы ты вспомнил меня. Да, вспомнил… Или, запомнил это имя до нашей скорой встречи".)

Анастасия.

"Кто это?"

Анастасия.

"Кто ты?"

Анастасия.

"Это твое настоящее имя?"

Анастасия.

"Во что ты играешь, женщина?"

Анастасия.

"Кто ты!!! Кто? Мне страшно. Почему мне страшно, когда я думаю об этом имени? И почему этот страх, и эта боль мне так знакомы… Неужели мы были когда-то знакомы? Кто ты?.. Не молчи же, память!!! Не предавай! Я знаю, это игра, и очень важно, чтобы я помнил все. Анастасия".

Олег крепко зажмурил глаза и потер одеревеневшие от оттока крови щеки. Он не сводил глаз с мерцающих цифр, с монитора.

"211 мертвых. 211. И Анастасия. Мертвая Анастасия? Да, я знаю мертвую Анастасию!!! Кляко… Степан и Анастасия. Неужели она жива?! Но это просто невозможно! Не может быть!!! Нет. Кто-то знает ее и использует в игре ее имя. Игра, серьезно, Ал[гония], автобус, Анастасия, до скорой встречи, двести одиннадцать крестов…"

Он выключил компьютер и откинулся на удобную спинку рабочего кресла, прикрыв глаза, позволяя им "забыть" мерцающее число, но она остывала долго, разливаясь в темноте и тая в ней багровыми потоками. Потом с вздохом встал и, сложив в ящик с военные трофеи, поставил его обратно в шкаф.

— Анастасия, — повторил он, направляясь к окну, остановился там и стал смотреть на разлитые и колышущиеся на поверхности ставка длинные огни города. Смоляная гладь воды дышала ночью, баюкала ее и ласкала отраженные на себе огни. — Анастасия, ты где?

Томный и мягкий со сна голос женщины заставил его испугаться, дернуться телом, как от удара током, и до хруста в кистях сжать руками край подоконника:

— Я здесь давно, Олег…

Он услышал хруст кожи, и вспомнил, что сегодня видел эту женщину в облегающих кожаных брюках — она подходила к нему. Через мгновение ее руки обняли его со спины, ее голова прижалась между его лопаток, и он почувствовал спиной, как и раньше, упругость ее груди.

— Добрый вечер, Анастасия, — поздоровался он, продолжая стоять к ней спиной.

Она поцеловала его в спину, и он почувствовал это поцелуй, как нежный удар горячей ласки на своей коже, даже через одежду.

— Доброй ночи, — нежно ответила она.

— Да, — согласился он. — Уже ночь…

Он не стал спрашивать, каким образом Анастасия Поднепряная оказалась в его квартире, так как знал, что водитель ее автомобиля был в свое время лучшим специалистом по открыванию любых замков. Также знал, что это человек был ей очень преданным. Последнее обстоятельство очень успокаивало: связь министра с дочерью Президента — пикантная и горячая новость для любого газетчика.

— Я приготовил чай для нас.

— Ты знал, что я здесь? — с легким удивлением спросила она.

— Сразу, как только вошел.

— Конечно, — уверенно ответила она. — Что можно скрыть от человека, который много-много лет проработал в разведке…

Он напрягся.

— Откуда знаешь об этом? — спокойно, изо всех сил стараясь не пустить в голос волнение, спросил Олег.

— Слышала, — неопределенно ответила она, но потом добавила: — От отца. Он был помешан в свое время на шпионских романах, и думаю, что очень гордится тем, что у него министром служит самый настоящий шпион. Это правда?

— Что? То, что я шпион? — с усмешкой спросил он. — Да, это уже много лет является правдой, но до этого дня было тайной…

— Для отца нет тайн, — безразлично произнесла Анастасия, прижимаясь к мужской спине сильнее.

— Ты же собиралась уехать?

Она хмыкнула:

— А я и уехала. Правда, к тебе…

— Но для отца же нет тайн?

— Нет. Но мне совершенно безразлично то, что он знает или узнает. Я приехала к тебе потому, что я хочу тебя. Тебя волнует то, что узнает он?

— Нет, — честно признался он. — Уже не волнует. Мы будем пить чай?

— Она развернула его к себе за плечи и стала расстегивать на нем рубашку.

— Нет, мы будем заниматься друг другом, а чай пусть пока остывает…

Он был не против, наверное, даже больше от того, что с самого утра ждал этого момента. Возможно, даже не с меньшим, а с большим желанием, чем она. Он обнял ее и прижал к себе.

— Анастасия, я тебя люблю…

ЧАСТЬ XIII

— Вот этот король бубновый он ближе к твоему сердцу. Душенька, он с большими надеждами на постель с тобой… Ничего, что я говорю об этом? Прости меня, пожалуйста, но я говорю только то, что вижу.

Где-то на кухне недовольно ворчал старый холодильник, словно обижаясь на свою незавидную судьбу постоянно иметь дело со льдом и холодом. Небольшая и тонкая элегантная, черная кошка с уютным мурлыканьем мыла свою превосходную натуральную шубу, бесцеремонно умостившись на коленях гостьи, лаская их теплом своего маленького тела. Медленно и почти неуловимо парил в стакане ароматный чай. Непонятно где, отчетливо, словно солдат на строевых занятиях, чеканил секунды будильник. Было тепло и хорошо.

Юлия, попав в эту квартиру, и побыв в этом мире, добром и уютном, вспомнила детство, бабушкин дом, наполненный сладким запахом вишневых варенья и наливки. Воспоминания были настолько сильны и реальны, что захотелось подремать, так же как и эта кошка, умостив голову на коленях бабушки. Впервые за несколько дней, которые прошили ее жизнь ледяной вечностью, она ощутила тот покой, о котором просила бога. И теперь, получив его, изо всех сил боролось с сонливостью — сказывались нервные бессонные ночи.

Тихо, с бумажным шуршанием пощелкивали атласные карты, вынимаемые гадалкой из колоды и раскладываемые на столе, на предупредительно расстеленный головной платок. Ряды карт, как иконостас, таращились на гостью, мило улыбаясь ей ласковыми и добрыми улыбками, и готовы были закружиться в глазах Юлии.

Она потерла глаза, чтобы избавить их от слабого сонного зуда.

— Вы что-то сказали? — спросила она.

Гадалка на секунду перестала раскладывать карты и посмотрела на гостью, сидящую напротив.

— Да ты, душенька, вообще раскисла. — Ее глаза были мягки и ласковы, совсем, как бабушкины. Такие глаза не могли лгать. Они родились, чтобы читать правду по этим атласным кусочкам картона. — Попей, попей чайку. Он из специальных трав, секрет которых, — она сделала паузу, возвращаясь к раскладыванию карт. — Секрет очень старый. Попей. А я тебе буду рассказывать дальше… Может бросить на этого загадочного и молодого бубнового короля, который так упорно будет добиваться тебя, а?

Юлия отпила чай. По вкусу он был похож на обыкновенный чай, но возможно она просто не могла определить вкуса тех самых секретных трав. За последнее время она многое не могла не только определить, но воспринять. После ухода мужа… Он просто встал утром, собрал вещи, попрощался и ушел. Взял и ушел! И никаких тебе объяснений, кроме сухих: "Прости. Прощай", и скупой на покой тишины, которая осталась после того, как закрылась за ним дверь.

Первый и второй дни после этого прошли спокойно. Юлия не понимала всей серьезности случившегося и прожила их, как обычно — ожиданием, работой и домашними хлопотами… Но за ними пожаловал день третий. Тут и начался весь кошмар. Она наконец поняла, что его никогда не будет рядом. Никогда…

Приходили подруги. Они были рядом, что-то говорили, советовали, но она не слышала их речи. В ее ушах набатом гремели его два последних спокойных слова: "Прости, прощай". Она кричала в истерике, не видела света из-за слез — старалась перекричать свое горе, а любовь утопить в слезах. Во всем она обвиняла его, и в первую очередь за то, что у него — как это банально! — "появилась другая"… "Да, — солидарно и сокрушенно соглашались с ее горем ее подруги, — не иначе. Вот сволочь же!.. Нашел себе какую-то курву и отвалил, скотина! Это точно… Ты пореви — легче станет. Такова наша бабья судьба". И были минуты, когда и она верила в его неверность, проклинала и оскорбляла его, этим самым гоня от себя прочь правду, которая упрямо лежала на поверхности: "Это не он… Не он, а ты… А он узнал". И не было никаких оправданий, только боль и казнь за грехи, о которых не знали и лучшие подруги.

Оказалось правдой то, что у него… никого не было. Он переехал к матери и жил там. Юлия пыталась встретиться с ним, поговорить, если не о том, что произошло, так хотя бы о том, что делать с квартирой — ведь она общая (на самом же деле его)… Он же проходил мимо нее, и если его взгляд скользил по ней, то невидяще и с затаившейся на дне болью и презрением. И тогда она поняла, что он не хочет больше иметь с нею ничего общего: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, не говоря уже об имуществе. Как-то ей подумалось, что есть единственный способ привлечь его внимание: умереть, чтобы он пришел к ней на могилу. Хотя, по правде, она мало надеялась даже на это… Она его хорошо знала. Для него она и так умерла.

А "бубновый король"… Да, это был тот самый, с которым…

"Нет, ну ты представляешь, какая он скотина! — твердили подруги, утирая ей слезы. — Ка-ка-я сволочь! И кто мог предположить…" Они же посоветовали ей пойти к этой гадалке, чтобы "бросила карты на этого подлеца". Они говорили это таким тоном, словно можно было таким способом ему навредить, отомстить. Знающе говорили, авторитетно.

И Юлия пошла, но не для этого, а для того, чтобы узнать свое будущее. Его больше не было, и надо было позаботиться о себе самой, и утешиться хотя бы так, дремая перед гадалкой и с ее кошкой на ногах.

— Бубновый король, — вдруг произнесла она, — он вообще никакого отношения ко мне не имеет.

Гадалка подняла на свою гостью глаза:

— Душенька, ты что-то сказала?

Юлия вздрогнула от этого вопроса. Что-то случилось с нею только что, но что?.. Вдруг, она все поняла и узнала. Все… Ее голос наполнился верой в свою правоту. Она протянула руку и указала на карту.

— Этот король ваш сосед Игорь Андреевич. Вы сегодня ждете его на ночь, Александра Сергеевна.

Она говорила, понимая, что не может остановиться, замолчать. В эти мгновения в ней было столько правды, что для нее не хватало места в немоте.

Кошка на ее коленях напряглась, прижала уши и глухо зарычала, и внезапно, с сильным истеричным криком спрыгнула на пол и быстро забралась под диван, откуда беспрестанно доносился ее крик. Кошку словно резали, настолько сильно она вопила из своего убежища.

— Хозяйка квартиры переводила изумленный взгляд с дивана на гостью и обратно.

— Душенька, — в ужасе выдохнула она. Женщина напротив нее не могла знать ни ее имени, ни тем более имени ее соседа-любовника. — Что вы такое говорите?

Она не узнавала в этой женщине прежнюю, спокойную под тяжестью своего горя, девушку. Гостья за какое-то мгновение неуловимое изменилась: потемнели, стали черными, как вороново крыло, волосы, стали шире и гуще брови, и в безжалостной строгости сдвинулись к переносице, глаза из нежно-серых и потерянных стали бездонно-карими и налились чем-то недобрым, от чего хозяйка квартиры в ужасе попятилась.

— Ты… это… брось чудить, девка, — задыхаясь собственным страхом, неуверенно пролепетала она. — Иначе я милицию вызову.

Девица рванула на себе одежду, легко и просто разрывая ее на клочья. Под ее пальцами ткань рвалась, как гнилая. Хохот женщины, усиленный непонятным металлическим эхом, со звоном ударил по стенам квартиры. В этот же момент телефон, к которому пятилась гадалка, сорвался со столика, подпрыгнул в воздух и разорвался в нем, словно зенитный снаряд, брызнув в стороны синими шарами огней, разлетелся острыми осколками по углам комнаты.

Гадалка заверещала громче своей кошки и повалилась на пол, стараясь заползти под диван к своей любимице.

Огни, голубые светящиеся шары закружились по комнате вокруг полуобнаженной гостьи — на ней из одежды остались одни тоненькие плавки. С сухим треском лопнула в люстре лампа, но в комнате не стало темнее, даже светлее, так как вращающиеся огни загорелись ярче, и их блики, освещая тело девушки, делали его мертвенно-бледным. Она продолжала смеяться.

Со стола, словно подхваченные ураганом, поднялись в воздух разложенные карты, и из тех, на которых были изображены картинки, полезли маленькие черные фигурки. Они проворно спрыгивали с летящих карт и оказывались на столе, на котором с тоненьким смехом закружились в бешеном хороводе, пощелкивая длинными хвостиками, и в смехе потрясая головами с ослиными ушами и серповидными острыми рожками.

Несколько черных фигурок спрыгнули на пол и, дробно стуча по паркету миниатюрными копытцами, побежали к лежащей возле дивана женщине.

— А-а-а-а!!! — оглушительно закричала гадалка, лягаясь ногами, стараясь попасть в подбегающие фигурки, но те высоко подпрыгивали и ловко избегали ударов. Их звонкий и ехидный смех колокольчиками звенел в полутемной квартире.

— Будешь людей обманывать, шарлатанка? — блеяли и пищали они, наскакивая на женщину и бодая ее своими острыми рожками. Фигурки были размером не больше среднего пальца, но когда они одновременно, с нескольких сторон, атаковали женщину, она заорала от боли так, словно ей вскрыли нутро. Она ринулась прочь от них под диван, и он, тяжелый, оказался у нее на спине. Чертенята устремились за ней. Теперь из под дивана были видны дергающиеся женские ноги, а сам диван ходил ходуном, словно живой. — Будешь?.. Будешь?.. Будешь обманывать людей, шарлатанка?

Их голоса были тоненькими и прозрачными, хозяйка же и её кошка вопили так, что падала посуда в шкафу, но непонятным образом голоса чертей не тонули в этой ревущей какофонии, а звучали отчетливо и ясно.

Остальные черные фигурки продолжали со смехом вращать колесо хоровода. Они хором, сквозь блеющий смех кричали:

— Будет! Будет! Будет! Еще ей тысячу чертей под ребро! Еще! Дай ей! Дай!

А над всем этим, в окружении кружащихся в воздухе синих огней, стояла обнаженная женщина, которая продолжала громко и открыто хохотать и взмахивать руками, словно дирижировала всем, что происходило.

Вдруг, она бросила все и побежала к выходу из квартиры, и как только выскочила за порог, сразу на лестничной площадке превратилась в большую и пушистую черную кошку (на месте превращения остались лежать белые кружевные плавки). В квартире гадалки упала глухая и плотная тишина, которая прерывалась хныканьем женщины под диваном и тихим урчанием перепуганной кошки.

Это была своего рода охота. Он давно этим занимался. Пожалуй, лет семь, с тех самых пор, когда денег у него оказалось достаточно. В общем-то, их было не всегда вдоволь, но достаточно для того, чтобы с удовольствием заниматься тем, что он называл "утиной охотой". Для любимого хобби не надо было особой, настоящей, экипировки охотника. Только совершенные глупцы находили удовольствие в том, чтобы в высоких, почти до паха, а иногда и выше, сапогах бродить по днепровским плавням, отмахиваясь от туч комаров, держа на локте "переломленное" ружье, и рыскать в камышовых зарослях в поисках птиц не хуже своего пса. Для его занятия снаряжение необходимо было совершенно другое, подороже: шикарный новый автомобиль, уютная "конспиративная" квартира, туго набитый валютой кошелек, и время… Неторопливо рулить по ночным киевским улицам, внимательно всматриваясь в редких прохожих, среди которых вполне могла оказаться "дичь".

Он предпочитал высоких, так как сам был далеко не маленького роста, и его сорок семь лет не спешили еще гнуть его к земле. И эта охота была неким стимулом чувствовать себя в форме, еще годным на многое и много. Этой ночью у него было особенное, острое желание поохотиться. Особенное, но не необыкновенное. Эта острота была хоть и редкой в его жизни богатого и удачливого бизнесмена, но не постоянной. Если бы это было не так, то, как он понимал, у него пропал бы столь живой интерес к сему промыслу. И кроме этого, как он ясно предчувствовал, этой ночью ему должно было обязательно повезти, и в его руках, а затем и в постели окажется очень ценный экземпляр "дичи".

У него эта особенная острота возникала всякий раз, когда деловой день, либо предприятие[22] приносили значительный доход, либо удовольствие чего-то сделанного с результатом. Всякий раз, когда он чувствовал себя победителем. Одни, большинство его коллег, отмечали подобные события бурными и разгульными попойками, которые именовались не иначе как "купеческими свадьбами". Правда, Андрей Николаевич Москович мало знал о том, что такое настоящие купеческие свадьбы, хотя и был тем самым купцом, пусть и новой, как некогда было модно говорить, формации. Много ли осталось в нем от тех строгих, осанистых купцов, которые торговались и торговали степенно, поглаживая свои окладистые и густые бороды где-то на Московском Кукуе в петровские времена, либо на известной Угрюм-реке? Ничего не осталось. Другое время было. Все было другим. И человек. Может быть, тогда, века назад, эти купеческие свадьбы и были тем самым, в чем Андрею Николаевичу пришлось участвовать несколько раз, но в это мало верилось. Неужели какой-нибудь знатный купец Стенька Морозов также в полупьяной дреме собирал батальон собутыльников, и они закатывались на неделю в какой-нибудь отель "Олимпийский" на окраине города (почему-то обязательно с бассейном), снимали полк проституток, которых собирали по всем известным "чистым" сутенерам столицы, потом пили-гуляли, и "запускали русалок" (заставляли девиц нагишом плавать в бассейне, а сами время от времени составляли им компанию, когда чувствовали, что мужские силы достаточно восстановились после очередного "заплыва" в русалочье царство). Москович почему-то думал, что в прошлом не было подобного, но его уверяли, что сейчас нет того, что было, например, в славные петровские времена. Но он не верил этим уверениям: тогдашние люди ему представлялись более скромными, а по прошествии стольких лет можно понапридумывать разного. Как-то постепенно ему удалось отойти от подобного веселья, но душа-то иногда требовала праздника…

Любил Москович женщин. Особенно красивых и молодых. На первое не жалел времени — красоту-то еще и поискать надо, а второе, как-то само приставало к первому. И обязательно было для него, чтобы "дичь" имела лет не больше четверти века. Если же он узнавал, что женщине за двадцать пять, у него портилось настроение. Портилось надолго и он считал охоту неудачной. Ошибки были нередки — современная бабская армия изо всех сил старалась скрывать свой возраст. Можно было подумать, если не скажешь о своих годах, тогда моложе станешь, — усмехался Андрей Николаевич, и изощрялся как мог, чтобы заполучить необходимую циферку.

И самое главное — он любил разных женщин. Нет, не сразу. Подобное ему быстро надоело в бассейнах. Красивых и всякий раз новых — вот было главным правилом его охоты.

Он медленно катил по ночным киевским улицам на своем шикарном "Понтиаке-дискавери" и обшаривал глазами любую фигуру, которая попадалась в его поле зрения на тротуарах и переходах. Но все же не было той, которая бы заслужила его внимания.

Для своего промысла он обязательно выбирал ночное время. Днем женщины, особенно красивые, как правило, отсыпались после бурных, более или менее, ночей, вечером они спешили на свидания, в клубы, рестораны, и тому подобное, обычно за тонированными стеклами таких же "крутых" машин, какая была у Московича, а ночью…

В этом был особый смысл охоты. Дичь — она же жертва, а жертва — она особенно податлива. Если у нее не сложилось что-то с мужем, с любовником в том же клубе, ресторане, баре или квартире, она, по своей истеричной женской природе быстро хлопнет дверью и пешком по улице. Вот здесь-то ее поджидает настоящий охотник. Он хорошо знает ее состояние и с какой стороны и как "брать". Андрей Николаевич за годы "охоты" приобрел богатый арсенал средств и приемов, и у дичи было очень мало шансов миновать позы "ноги в стороны" на заднем сиденье машины или кровати в его "холостяцкой" квартире. И чем больше он занимался подобным, и чем больше у него было "дичи", тем меньше было шансов у новых жертв.

Управляемая им машина медленно проехала по Крещатику, залитому оранжевым неспокойным светом частых уличных фонарей. Он намеревался объехать Бессарабский рынок и вновь вернуться на центральную улицу столицы, самое удачное место для "охоты", чтобы теперь внимательно осмотреть другую сторону улицы. Делал он все это неторопливо, зная по опыту, что нетерпение может спугнуть жертву.

Недалеко от площади Независимости он приметил высокую и статную женскую фигуру. Женщина шла к нему спиной, и невозможно было рассмотреть ее лица, но ее стройность, красивая походка очень заинтересовали Андрея Николаевича. И еще было одно, самое главное, по чему он безошибочно определил, что перед ним как раз то, что нужно… Хотя женщина шла спокойно, но по тому, как мелькал на частых взмахах ее руки огонек сигареты, было нетрудно опытному и наблюдательному человеку понять, что она очень волнуется. На ней был длинный светлый плащ, который терял свой натуральный, фабричный цвет, и окрашивался рыжим беспокойством светом Крещатика.

Андрей Николаевич направил автомобиль как можно ближе к бортику тротуара, чтобы получить возможность, обогнав женщину, увидеть ее лицо. Все-таки расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть все детали, рассмотреть их с хищной жадностью, но он увидел тонкость черт, именно ту самую тонкость, изящество, которое является предтечей настоящей природной красоты. Довольная улыбка скользнула по его немного полноватому лицу. Он прибавил скорость и поехал вперед, надеясь, что успеет справиться со всеми необходимыми делами еще до того, как женщина свернет, например, на улицу Прорезную, и ему после предстоит помаяться минут десять-пятнадцать в томительном ожидании, разыскивая очаровательную незнакомку по ночным киевским улицам. Он вернулся к Бессарабскому рынку и купил у ночной торговки букет роз. Конечно, можно было заранее подготовиться как следует к настоящему промыслу, и купить букет заранее, но Москович любил себя за то, что использовал в своем хобби каждый раз новые приемы, а если применял старые, то нерегулярно. Именно эта особенность, как он считал, помогала ему в удачной охоте.

Скорее всего, его новая будущая знакомая, была чем-то сильно взволнована. Это мелькание огонька сигареты, нервные короткие затяжки, высоко, гордо и даже дерзко вскинутая голова, небрежно распахнутый плащ, нарочито спокойная походка — все это могло рассказать о многом, и рассказывало. Все остальное дополнял Крещатик…

Эта старинная и безусловно красивая улица была тем самым проявителем человеческого настроения. Днем по ней ходили люди, которые жили надеждами на улучшение своего будущего, на изменение своей жизни (когда-то и сам Андрей Николаевич вышагивал по ней, всматриваясь в богато убранные окна несомненно дорогих квартир, рассматривая дорогие автомобили, шуршащие по ровному асфальту улицы с уверенностью сытой жизни ее владельцев); вечер с Крещатика принадлежал большей частью тем, кто искал простого общения с людьми интересными и социально близкими (можно часто видеть группки, спокойно стоящие подле какого-нибудь, счастливого от этого, саксофониста, художника, скрипача), вечер Крещатика — это время рождения дружбы; ночь же, на Крещатике редко спокойная и пустынная, принадлежала тем, кто искал отдушины в разочаровании настолько сильном, что не было сил и возможности таить его, нести его среди безликих высоток спальных районов, запирать в блочных стенах куцых квартир, именуемых не иначе, как "гостинками". Отчаяние, одиночество, разочарование и душевную боль в Киеве упорно несли на ночной Крещатик. А почему — ответить определенно никто не мог, не может и не сможет.

"Волнение — это то же, что и впечатление, но только с отрицательным полюсом", — размышлял Андрей Николаевич. Он был прав. Где-то прав. Не зная ничего определенного в том, что касалось психологии поведения человека, он все-таки редко ошибался, так как был руководим интуицией, тем неясным чувством, умение прислушиваться к которому и понимать его щекочущий нервы язык, помогало избежать в жизни массу неприятностей. "И человек (тем более женщина, создание наиболее чувственное и впечатлительное), находясь под сильным впечатление от чего-то, может быть безразличным к окружающим, — продолжал свои психологические изыскания Москович, — тогда получается, что если я подойду с простым словом, меня если просто не увидят, тогда, что еще хуже — не поймут. Надо впечатлить!.. Клин вышибается клином". Для этого самого клина были куплены цветы.

Вернувшись на Крещатик, он припарковал свою машину в конце желтого ряда дремлющих в ожидании пассажиров такси, и выбравшись наружу, медленно, словно прогуливаясь, пошел навстречу той, которую заметил раньше. И сейчас он ее хорошо видел: стройную фигуру в плаще, которая двигалась ему навстречу.

Они встретились через несколько минут.

От того, что увидел Москович, у него перехватило дыхание. Ему показалось, что где-то там, у него внутри, под ребрами, обвалилась какая-то или стена, или скала, обломки которой и перекрыли доступ воздуху.

Ночную прохожую мало было назвать красивой, очаровательной, волшебной, изумительной… Не было точных определений! В ней их просто не существовало. Не могло быть. Нет, эта женщина не обладала той красотой, о которой, словно в горячечном бреду, пишут литераторы и поэты, изощряясь и козыряя друг перед другом умением сплетать слова и объемом словарного запаса. И Андрей Николаевич был далек от всего, что было связано с литературой и словом. Эта женщина даже не была той его ночной мечтой, которую он вынашивал одинокими, очень редкими, ночами. Но увидев ее, он понял, что правила игры поменялись: из охотника он превратился в "дичь". Такая роль несколько урезала его самолюбие избалованного скорыми победами мужчины, но в то же время влекла к себе тем, что можно было назвать любопытством.

Она была просто изысканна, как часто можно сказать о самых ядовитых и опасных тварях, которые свою далеко не прекрасную натуру еще предупредительно окрашивают. В целом они выглядят со своей угрозой и симпатичностью просто… божественно! Как знаменитая лягушка кураре, "голубая молния"[23], оса, шершень, морские змеи. Они чаруют и предупреждают, заставляют настораживаться и безрассудствовать, а в результате гибнуть. У женщин, как эта, ночная прохожая, это все называется — стервозностью.

Наверное, из-за того, что Москович долго не мог справиться с собственным дыханием, первой говорить начала женщина, и это лишний раз подтвердило положение Андрея Николаевича, как жертвы.

— Вы хотите со мной познакомиться?

Наконец он отдышался, но когда стал произносить первые слова, скривился от несимпатичности своего сипловатого голоса.

— Да. И для этого я купил вам цветы.

— Да? — слабо, как бы нехотя изумилась она, словно намеревалась показать, что это все ей смертельно наскучило.

Он неловко повертел в руках букет, но потом протянул его женщине.

— Пожалуй, надо поступить именно так, — неуверенно прокомментировал он свою неловкость.

— Да, — также бесцветно согласилась она и приняла подарок.

Она пошла дальше, а он остался стоять на месте в растерянности, но потом, словно опомнившись, развернулся и быстро нагнал женщину.

— Я не думаю, что кажусь навязчивым, — сказал Москович.

— Вы мне не мешаете, — подражая его утвердительному тону, произнесла она. — Меня зовут Еленой.

— Очень приятно. Меня зо…

— Вас зовут… — лениво перебила она его, и задумалась на секунду.

— Любопытно, — улыбнулся он. — Впервые в моей жизни пытаются угадать мое имя, когда раньше требовали этого от меня.

— Да? — Вновь это слабое удивление. — И, как часто вы угадывали правильно?

Андрей Николаевич задумался, но ему не дали на это время. В следующее мгновение он был сильно удивлен.

— Вас зовут Андреем Николаевичем, не так ли?

Она облила его своей улыбкой, которая выражала какую-то странную снисходительность, полное превосходство.

— Мы где-то встречались? — Этот вопрос с его стороны был естественным.

— Нет, — был ответ. — Мы встретились только что, если вы еще не забыли.

— Нет, — мгновенно поторопился уверить он, но осекся и улыбнулся своей глупой растерянности.

— Если я еще что-нибудь расскажу о вас, тогда вы еще больше укрепитесь в мысли в том, что мы когда-то виделись.

— Но… Все-таки это любопытно. Я не верю в совпадения. Что вы можете еще сказать обо мне? Пожалуйста, я готов, Елена.

Продолжая идти, она рассказала ему многое, и ее рассказ ввел его в еще большую растерянность. Она знала такие подробности, о которых не могли знать ни его жены, ни любовницы, ни друзья, ни знакомые, ни СБУ (в этом он был уверен полностью, но все-таки на какое-то время даже засомневался — слишком все соответствовало фактам). Она не только назвала его фамилию, некоторые, основные, биографические данные, но и марки, номера его автомобилей, номера всех телефонов, банковские счета в украинских банках, и нелегальные в зарубежных, количество любовниц, наличность в кармане (и в каком и в какой валюте!), ткань его трусов, цвет носков и то, что он ел сегодня на обед (и в каком ресторане).

— Мне трудно в это поверить! — Москович был совершенно растерян. Знали о нем все, даже о самых сокровенных тайнах! — Мне остается спросить: где вы работаете? Кем?..

Она остановилась и достала из сумочки сигарету. Он же зашарил по карманам в поисках зажигалки, а когда достал и угодливо зажег, девушка не торопилась прикуривать. Она стояла с сигаретой в руках и внимательно смотрела на человека, стоящего напротив нее.

— Я сказала всю правду? — спросила она, и он заметил, скорее даже почувствовал, что в ее голосе появляются какие-то угрожающие, недоброжелательные нотки. Это ощущение было настолько ярким, что захотелось извиниться и уйти, чтобы избежать опасности. Страх был силен в эти мгновения в Андрее Николаевиче. Но он не мог перекрыть высоту мужского самолюбия, которое в Московиче было велико сверх всяких мер.

И она, эта женщина, видела его страх — Москович не сомневался ни секунды в этом, и ее улыбка стала не только более снисходительной, но и даже какой-то сочувственной.

— Я сказала правду?

— Да. Все, что вы сказали — правда, — вынужден был согласиться он. — Но это не ответ на мой вопрос?

— Любопытство может быть опасным, — предупредила она. — Особенно для охотников.

Он вздрогнул настолько сильно, что покраснел от стыда, от того, что так неожиданно сам для себя выдал собственные чувства.

— Конечно, конечно, — пролепетал мужчина, опуская глаза, но вдруг вскинул голову, и его голос обрёл былую уверенность. — Я уйду… Я понимаю, что мое соседство вам неприятно…

— Да. Но вы мне, великий охотник, нисколько не мешаете.

— Но перед этим мне бы хотелось узнать, если это, конечно, возможно, кто вы? Как и откуда вы могли знать, кто я такой?

Он потушил зажигалку, которую все это время держал зажженной в руке, и спрятал в карман.

— Я?.. Я ведьма, уважаемый господин Москович.

Он задержал дыхание, уставившись на Елену расширенными глазами, и вдруг расхохотался. Смеялся он громко, отклонившись назад, продолжая смотреть на женщину.

— Ведьма?! Что угодно, и кто угодно… но, чтобы ведьма!.. Ха-ха-ха!.. Вот уморила, девка, — и умолк.

Его веселость пропала мгновенно, когда он увидел, как из глаз женщины со слабым треском ударили две тонкие синие ломаные молнии, которые, сойдясь на сигарете в её руках, зажгли её.

— Хо, — только и мог произнести он.

Елена усмехнулась. В её глазах продолжал гореть синий электрический огонь.

— За то, что ты не поверил, — теперь она говорила сквозь смех. Но он был у нее какой-то металлический, неприятный, опасный, — ты, охотник, лишишься своего ружья…

Её хохот стал сильнее, и звонко и громко разрезал тишину Крещатика. А Андрей Николаевич Москович громко охнул, словно от сильного удара, согнулся и схватился руками за пах, в котором он не чувствовал ничего, кроме холода. Неприятный был холод, и Москович всё понял. Он выпрямился и бросился на женщину.

— У, сука!..

Он бы схватил ее, но его руки нырнули в пустоту. Инерция броска заставила его пробежать еще несколько шагов, прежде чем он смог остановиться и развернуться. На том месте, где стояла Елена, лежала одежда. Андрей Николаевич бросился к этой кучке ткани, поднял ее и внимательно рассмотрел, вынимая каждую деталь. Здесь было все, вплоть до бюстгальтера и трусиков.

Москович упал в обморок. Первый раз в жизни. Через него перепрыгнула невесть откуда взявшаяся большая черная кошка, которая побежала дальше по тротуару, стараясь держаться ближе к стенам зданий, чтобы не попасть под ноги редким прохожим. Она очень спешила по делам, которые были известны только ей…

Некоторые женщины об этих моментах говорят, что они летают. Мужчине сложно это понять, хотя эти моменты физической близости, большей частью, без них невозможны. Природа утонченности слабого пола способна в минуты наивысшего наслаждения уносить своих обладательниц в заоблачные высоты. Та же самая природа устроила так, что сильная часть человечества в эти же самые мгновения предпочитает думать о технической стороне процесса. Иначе вторая половина никогда не взлетит. Но подобные размышления могут постигнуть даже самого завершенного циника только после того, как завершился очередной сеанс любви. И ничто не способно доставить столько радости, такой сильной и огромной, как взаимность, возникшая на тверди самой настоящей любви. И лишь тогда становится ясным до полноты выражение: "Любовь — это эгоизм вдвоем".

Для них это было именно так. Никто из них не думал этой ночью ни о чем другом, как о том, чтобы как можно полней насладиться друг другом. Каждый намеревался получить наивысшее наслаждение, но исключительно путем максимального удовлетворения партнера. Два тела сплелись на полу возле кровати. Бесстыдная луна, удивленным белым глазом таращилась в раскрытое окно, поливая безжизненным светом бившиеся в страсти тела. Ветер, гулявший среди многоэтажек микрорайона, врывался в квартиру, проносился по сумрачной комнате, нападал на обнаженные и разгоряченные тела и спешил прочь. Не было у него сил остудить этот невидимый пожар чувств, который бушевал в сердцах двоих. Они стали одним целым, и никакая сила, тем более этот слабый весенний городской ветер, не могла из разъединить.

Это своего рода стремление глубже познать друг друга, и полученное знание самое единственное из всех, которое способно сделать двух людей наиболее родными, и ни одно родство из известных человеку не является самым откровенным и полным: ни мать не может знать о своем чаде столько, сколько узнает о нём её любовник или его любовница, ни отец, ни брат, ни сестра…

Она кричала прямо в лицо луне, которая своим светом словно закрепляла ночную тишину вокруг этого сладкого крика. Ее голос не имел скромности, а наоборот заявлял, со всей возможной бесстыдностью, о том наслаждении, которое получало ее молодое и сильное тело. Не поэтому ли нервно загорались окна в квартирах соседей, замирали в зрелом недоумении, как глаза человека, искушенного жизненной мудростью, и гасли, наполняясь теплой добротой ночной темноты, догадавшись о том, что происходило там на самом деле.

Они любили друг друга.

И они любили друг друга.

Они повернулись так, что она оказалась сверху. Она наклонилась к нему, прильнула к его телу своей грудью, тугой и налитой его лаской и поцелуями. Она шумно и сильно дышала, дурманящимся сознанием с упоением в сердце еще ощущая в себе его силу.

Ее поцелуй был сильным. До нытья, саднения в губах, но он не торопился их отпускать. Поцелуй был сладок, но скорее от крови несытости, которая рвала губы, чем от сказочного, придуманного любовного нектара, который, по мнению поэтов, любовники испивают из уст друг друга.

— Ты не устал? — задыхаясь, спрашивала она его сквозь унисонный грохот сердец, сквозь нежную хрипотцу своего голоса. — А я, кажется, сейчас умру…

Она поднялась над ним, но осталась в том положении, которое позволяло ей чувствовать его силу в своем теле наиболее ярко, даже немножко до боли. Она делала круговые движения стройными бедрами.

— Нет, ты не устал, — уверилась она, в блаженстве прикрывая глаза, и ее движения стали более сильными и ритмичными. — Нет, любимый, ты не устал…

— С тобой это невозможно, — жарким шепотом ответил он, поглаживая ее грудь, окаменевшие соски и лунную белизну ее кожи. — Мне кажется, что вот-вот и все кончится и меня больше ни на что не хватит, но… Но когда все заканчивается, оказывается, что я способен еще на многое.

— Это правда, — почти промурлыкала она. — Ты еще хочешь меня?

— Я не могу тебя не хотеть. Я тебя люблю.

Она быстро наклонилась, и также быстро и сильно, как и прежде, поцеловала его губы.

Вдруг, она замерла и всмотрелась в белый и холодный лик луны.

— Я тебя тоже люблю. Ты умеешь доставить настоящее наслаждение.

Она говорила, но он удивлялся той перемене, которая происходила в ее голосе. Он бы заметил и свет в ее глазах, но воспринимал его как отражение луны. Голос же постепенно, с каждым отдельным звуком, произносимым ею, менялся, становился отрешенным: она произносила слова любви, но они адресовывались кому-то другому, не ему. И это ощущение другого, чужого, было настолько сильным, что он вывернул голову, чтобы увидеть то, что видела его женщина, и кому принадлежала её нежность. В окне не было ничего, кроме полного и почти ослепительного лунного диска.

Он вскрикнул, когда почувствовал, как что-то острое впилось ему в грудь. Это было больно, но даже как-то приятно. И от этого ощущения, такого противоречивого, контрастного он не поторопился повернуть голову в сторону своей женщины.

— Это, — произнес он, жмуря глаза. — Это… это даже очень приятно.

В ответ он услышал слабое мурлыканье. Что-то защекотало его грудь, а потом… лизнуло очень горячим и шершавым языком.

Наконец, он повернул голову…

Второй его вскрик был сильнее первого.

На его груди сидела довольно крупная черная кошка. Она мурлыкала, поочередно впивая когти лап в мужскую грудь. Иногда она опускала морду, щекотала его кожу своими необыкновенно длинными усами и лизала ее своим шершавым языком. Она подняла морду и уставилась на него, часто и коротко дышавшего от переживаемого ужаса, зелеными фосфорическими глазами.

Он ещё раз закричал, когда кошка, мягкая и нежная, произнесла:

— Извини, любимый… Но иначе я не могу. — И прижала уши, терпеливо пережидая, пока утихнет его даже не крик, а нечеловеческий вой. Потом лениво соскочила на пол, и, кокетливо помахивая хвостом, прошла на балкон, словно не замечая, как пополз прочь от неё лежавший на полу мужчина, трясясь в диком ознобе.

Он видел, как она вышла на балкон, как незаметно превратилась обратно в женщину, которая томно вздохнула, потянулась, и с глубоким стоном наслаждения взмыла в воздух — очень медленно, лежа на воздухе, облитая до лакового блеска лунным светом, и, постепенно набирая скорость, нежась в пустоте, с тихим смехом, полетела куда-то к луне…

Доклад, который получил в ночь с 4 на 5 мая дежурный Оперативного отдела Министерства внутренних дел полковник Ковальчук, несколько озадачил. По роду своей работы ему приходилось быть информированным о различных случаях, которые, надо отметить, редко были из числа заурядных. И тем более, что информация о происшествиях, поступающая в Оперативный отдел, была не статистической, а именно той, которая требовала немедленного вмешательства со стороны подразделений, подчиняющихся непосредственно самому Министерству, штаб-квартире в Киеве. Это могли быть подобные недавнему угону львовского автобуса случаи, другие террористические акты, и вообще прецеденты, которые не могли быть разрешены подразделениями министерства на местах из-за того, что могли нести в себе угрозу государственной безопасности. Сюда же относились и так называемые резонансные убийства. Этими "делами" занимались, вели следствие, лучшие следователи министерства.

Доклад представлял собой радиограмму. В момент, когда поступала информация, полковник Ковальчук не придал ее содержанию никакого значения, скорее всего из-за того, что первой его обязанностью было "фильтровать" полученные сообщения, и выбирать те, которые действительно заслуживали вмешательства самого МВД. Часто "органы" на местах старались спихнуть "дела" министерству, когда, как оказывалось на самом деле, могло справиться с ними самостоятельно. Одним словом, в первый момент Ковальчуку показалось, что это заурядное происшествие (хоть и выглядевшее, как изощренное хулиганство), и место ему в Отделе статистики министерства, а "разбор" по месту прецедента, силами того отделения милиции, на территории ответственности которого данное происшествие произошло.

Когда радиограмма была переведена в печатные знаки, перед полковником предстало следующее содержание, разумеется не окрашенное той излишней и совершенно неуместной эмоциональностью, с которой радировал дежурный Печерского районного отделения милиции столицы:

"…в 1:30 по киевскому времени в районе Саперной Слободки на Лысой горе патрулем ППС было замечено большое скопление женщин (примерно около 200 человек), которые разводили костры, шумели и использовали неизвестные пиротехнические средства. Патрулем было вызвано подкрепление, которое на подъезде к указанному месту стало свидетелями необъяснимого явления: с проспекта Науки, Стратегического шоссе, Надднепрянского шоссе, Южного моста и Столичного шоссе в сторону Лысой горы передвигалось огромное количество животных — черных кошек. Женщины полностью обнажены. Когда была предпринята попытка прекратить противоправные действия, женщины оказали сопротивление, в результате чего с травмами различной степени тяжести 14 сотрудников милиции…"

Еще раз перечитав сообщение, полковник передернул плечами, хмыкнул и повозил по столу бумажный листок, размышляя, как следует поступить в данный момент.

— Черт знает что, — пробормотал он. Если бы не эти четырнадцать человек, неизвестно каким образом пострадавших от "полностью обнаженных женщин", он бы, не раздумывая ни секунды, отправил сообщение в папку для Отдела статистики.

От раздумий его отвлек его друг, а теперь и начальник, вместо покойного Кляко, полковник Горовецкий, который, заступив на должность вчера днем, почему-то не спешил домой, а с какой-то излишней строгостью следил за работой сотрудников отдела. У него, как определили те же самые сотрудники, был "рабочий зуд". Такое можно наблюдать у людей, которые неожиданно получили повышение.

— Что случилось, Влад?

— Да вот не знаю, как с этим быть, — пожимая плечами, протянул ему лист с докладом Ковальчук. — Может, ты знаешь, что делать?

— Ну-ка, ну-ка, — пробормотал Горовецкий, принимая лист и впиваясь в него глазами.

После прочтения он хмыкнул и так же, как и его подчиненный, неопределенно передернул плечами.

— Занятно, — таков был его комментарий.

— Странно, — добавил дежурный.

— Ладно, — успокоил его товарищ, — занимайся своей работой, а я узнаю, что там происходит. Ты не дашь мне телефон этого отделения?

— Свяжись с ними по спецсвязи, — посоветовал Ковальчук. — Я пробовал по городскому, но там постоянно занято.

— Хорошо, — согласился начальник. — Я буду за тем столом. Переключи, пожалуйста, туда все радиопереговоры. Я прослушаю…

Он пошел за свободный стол оператора, на ходу бросив взгляд на электронный циферблат часов, которые были установлены в большом зале под самым потолком, прямо над картой Украины.

Было 1:44 ночи. Начальник оперативного отдела сокрушенно покачал головой: если это был серьезный случай, то было халатно упущено драгоценное время. За четырнадцать минут при массовых беспорядках ситуация менялась стремительно.

Прослушивая радиопереговоры, он заволновался сильнее. Стало понятно, что ситуация быстро выходила из-под контроля. Милиционеры, пытавшиеся навести порядок на Лысой горе, терпели неудачу. В эфире стоял невообразимый шум и гам: нарушая порядок переговоров, милиционеры ругались матом, сквозь их искаженные помехами голоса прорывались крики женщин, но они были мало чем похожи на обыкновенный женский визг — наоборот, в них слышалась ярость… Стражи порядка беспрестанно просили помощи. Но Горовецкий не спешил нажимать красную кнопку тревоги, которая была расположена на панели стола — по ней немедленно выезжала дежурная группа спецназа МВД.

Он поднял трубку телефона, одного из трех, который был без наборного диска. Ответил дежурный, привычно жесткий голос женщины, телефонистки. Горовецкий попросил ее связать его с отделением милиции…

Ответили мгновенно, и по тому, как торопливо и нервно звучал голос дежурного по отделению, начальник Оперативного отдела министерства понял, что ситуация действительно серьезная.

"Майор Корнухин… отделение милиции Печерского района столицы".

— Полковник Горовецкий, Оперативный отдел министерства. Майор, от вас было получено пятнадцать минут назад сообщение о беспорядках на Лысой горе…

В следующую секунду он даже скривился от того возмущения, с которым встретил его этот майор:

"Вы что там — спите, полковник!.. У меня здесь черт знает что творится! Пришлось убрать всех людей со всего района и бросить на этих сбесившихся сучек…"

— Возьмите себя в руки, майор! — одернул его Горовецкий, и когда услышал спокойное дыхание в динамике телефонной трубки, так же спокойно попросил: — Постарайтесь объяснить, что у вас там происходит на самом деле. Это для вводных данных для спецназа, который уже сидит в автомобилях и ждет моего приказа. Они должны знать, что делать еще до того, как прибудут на место. — Он говорил, а его палец уверенно нажал на красную кнопку тревоги, и на кнопку записи разговора. — Майор, можете говорить свободно: ваше сообщение не будет записано.

"К тому, что было сообщено, могу добавить, что жертв стало больше. "Скорые" забрали уже двадцать два человека из числа моих ребят… Там множество кошек! Тысячи, господин полковник!.. Они не подпускают ребят к женщинам — бросаются на лицо, рвут когтями, кусаются… Дрессированные, что ли, не знаю…"

— А женщины что?

"Они там, как мне стало известно, устроили настоящее представление!.. Вся гора в кострах и каких-то разноцветных огнях. Там такой фейерверк, что его видно даже с Левого берега! Они голяком — в чем мать родила! Прыгают, как заправские акробатки через костры и летают по воздуху!.."

— Что?.. Летают по воздуху?

"Да… Так мне сообщили. Я вызвал пожарных, чтобы они с помощью брандспойтов разогнали этих проклятых кошек".

— Всё, майор, — остановил его Горовецкий. — Спасибо. — Он старался говорить, как и прежде, спокойно, не выказывая голосом своего сомнения в психическом здоровье майора. — Ждите спецназ через десять-пятнадцать минут. Они уже выехали. Отбой…

Он положил телефонную трубку и схватился за микрофон для радиопереговоров:

— Кто сегодня главный у "орликов"?

Кто-то, как и положено в критические моменты, переключил радиопереговоры на главные динамики, и теперь голос Горовецкого гремел в зале.

В динамиках прошуршало и ответил ленивый сонный голос:

"Сегодня старшим по курятнику майор Голувев…"

— Саша, ты уже знаешь о том, куда едешь работать?

"Мы уже в пути, Валик. На Лысую гору. Мы с ребятами прослушали тут этот радиоспектакль — грандиозно! Думаю, что и посмотреть и поучаствовать будет приятно".

— Большая просьба: не усердствовать — женщины все-таки.

"Мог бы и не просить — сами понимаем. Что еще?"

— Там в подмогу тебе выехала пожарная часть. Так что посмотри, как их там применить.

"Сделаем, Валик! Жди с победой. — И игриво засмеялся: — Ох, и повеселимся сегодня с ребятами!"

— Что же здесь творится, матерь божья! — Этот возглас вырвался у него совершенно случайно, настолько было велико впечатление от увиденного.

Он первым выскочил из автобуса и, поправив сбившийся шлем на голове, побежал вдоль других автобусов, из которых с гулкой гороховой дробью тяжелых ботинок высыпали служащие спецназа. У всех в руках были прозрачные прочные щитки и белые, специально для ночного времени, дубинки. Спецназовцы выскакивали из автобусов и сразу строились в шеренги по-командно. Командиры подразделений спешили навстречу своему командиру.

Что-то громко и с протяжным свистом взорвалось. Затряслась под ногами земля.

— Да это же настоящие фугасы!!! — изумился кто-то из командиров, наблюдая, как над Лысой горой на стометровую высоту взвиваются тысячи ярких огней. — А нам сказали, что это пиротехнические средства… Что будем делать, Виктор? — спросил он, когда его командир, майор Голувев, оказался рядом. — Если у них там такая пиротехника, тогда они разнесут нас на клочки с нашими дубинками. — И с улыбкой поинтересовался: — А правда, что они все голые?

В первую очередь по своему чувству растерянности Голувев Виктор Александрович, понимал, что рановато он решил праздновать победу. На месте оказалось, что дела обстоят гораздо сложнее. Признаться, Голувев думал, что ему придется утихомиривать разбушевавшихся феминисток или эксгибиционисток. Такое случалось в Англии, Франции и США. И к тому, что это могло произойти в Украине, майор был не готов. По опыту своих зарубежных коллег он знал, что подобная работа, в принципе, не трудна… Но то, что он видел сейчас — казалось абсолютно нереальным и невозможным!..

Стоял такой шум, что приходилось кричать, чтобы передать необходимую команду. Хоровой, разъяренный крик многих тысяч кошек был настолько плотным, что его едва удавалось прорвать многочисленным сиренам машин "скорой помощи", пожарных и милицейских. От тёмных склонов горы, заросших густым кустарником, беспрестанно несся грохот драки: грубая ругань, крики боли, иногда сухие хлопки пистолетных выстрелов. Все это замешивалось на монотонном гуле моторов доброй полусотни машин, которая запрудила Столичное шоссе и толпы любопытных, неизвестно откуда взявшейся в столь позднее время. С самой вершины горы раздавались частые и звонкие гортанные переливы, улюлюканье, визг, вскрики женских голосов. Очень часто их крики перекрывали все остальные, поднимались на невозможную высоту звучания, от которой у окружающих ныли уши, и весь этот сумасшедший хор перекрывал очередной взрыв чего-то и начиналось долгое световое представление в ночном небе.

Гора была залита огнем десятков огромных костров, пламя от которых с искрами взвивалось на трехметровую высоту. Тысячи молний, каких-то непонятных синих, белых, зеленых, красных огней летало в воздухе над горой, проносились над толпой, визжащей то ли от восторга, то ли от испуга в такие моменты; эти огни не гасли по несколько минут; порой, беззвучно сотрясая воздух и сбивая с ног людей (правда, не причиняя им иного вреда) на своем пути, по склонам горы скатывался синий огненный вал, который с плеском и высоким веером брызг падал в стеснительно притихший Днепр; иногда с грозовым грохотом, очень низко над землей при абсолютно ясном небе, разряжалась в высоте многорукая ослепительная молния. На фоне этого спектакля мигание сигнальных маяков на служебных автомобилях, свет автомобильных фар и уличных фонарей выглядело очень скромно, словно они находились в тени этого представления.

Голувев, откинув вверх забрало на шлеме, стал рассматривать гору в бинокль.

На самой вершине Лысой горы действительно было много женщин, и опытным глазом майор определил, что их там не меньше трехсот. Как и сообщалось раньше, все они были обнажены. С помощью мощной оптики он мог рассмотреть тела зрелых женщин и почти девочек. Все были красиво сложены и стройны, словно сюда сбежались все работницы модельных агентств столицы. Женщины водили хороводы вокруг костров, и желто-оранжевые блики огней дрожали на их телах, ярко и полно представляя зрителям все тайны и прелести женского тела. Виктор Александрович едва мог скрывать своё восхищение. К своему удивлению он увидел, как несколько красавиц, держась за руки, поднялись над одним, самым большим, центральным, костром в воздух, и закружились над ним, по очереди выпадая из своего круга и ныряя в бушующее пламя, выныривая из него целыми и невредимыми.

— Черт, — только и мог в изумлении выдохнуть он.

Еще несколько женщин прыгали через другой костер, опять же в самую шапку жаркого огня, кувыркаясь в воздухе, как заправские акробаты. Другие стояли немного в стороне, скученно, плотно, а когда разбегались, потрясая руками, подпрыгивая в воздух и выделывая странные кульбиты, в ночное небо с громовым грохотом взлетал очередной салют, либо разряжалась молния, или скатывался холодный, но упругий огненный вал, тревожа сонную реку.

Понимая, что в таком шуме ему не справиться с командованием, Голувев приказал всему спецназу перейти на радиорежим переговоров, с отдельной частотой на каждое подразделение. Проверили связь. Теперь команды можно было отдавать без опаски, что их вообще не расслышат или неправильно поймут. После его приказов спецназовцы бросились разгонять толпу любопытных, а после этого выходить на рубежи будущей атаки. Все делалось с толком и слаженно. Никто из бойцов его батальона, как ему казалось, не испытывал страха, а даже наоборот, какой-то азарт от того, что предстояло делать еще незнакомую работу.

К этому времени разыскали милиционера, который до прибытия спецназа руководил боевой обстановкой. Это был капитан. Его лицо было исполосовано глубокими бороздами обильно кровоточащих царапин, войсковая каска таращилась облучившейся от ударов краской, форма, бронежилет выглядели жалко, обвисая клочьями изорванной ткани.

Вместе с майором они пошли в салон автобуса, чтобы получить возможность спокойно и результативно обсудить сложившуюся обстановку и выработать общий план. Сразу же к капитану подлетел врач и стал обрабатывать раны.

— Кто вас так? — спросил он, осматривая ранения.

— Кошаки, мать… — выругался капитан. — Этих тварей там, наверное, тысячи! И когти у них металлические — рвут даже бронежилеты!.. Они не дают моим людям пробраться на гору…

Он застонал, когда врач тампоном коснулся его поврежденного лица.

— Вас надо срочно госпитализировать, — не то посоветовал, не то потребовал врач. — Раны глубокие и их следует зашить, иначе…

Но капитан его не дослушал и отвел его руку с тампоном в сторону.

— Господин майор, моим ребятам на гору не прорваться. Я думаю, что надо ударить с брандспойтов, смыть в Днепр этих чертовых кошек!

— А как потом по грязи лезть наверх? — спросил его Голувев. — Я принимаю командование на себя, капитан, и если вы не хотите последовать совету врача, слушайте мой первый приказ…

Капитан встал и подтянулся.

Майор продолжал:

— Первое — отводите своих людей к подножию горы. Второе — займитесь расчисткой территории от машин и толпы. Разрешаю применять газ и дубинки, так как это надо сделать очень быстро. Тяжелая техника есть?

— Так точно. Пять минут назад прибыли два БТРа…

С их помощью оттолкните те машины, хозяева которых не отыщутся. И, немедленно! Отдайте приказ прекратить огонь!..

— Так это мы по кошкам стреляем, — возмутился капитан. — Они же на глаза и глотку бросаются! Уже тридцать три милиционера в больнице…

Но Голувев не слушал его и протягивал микрофон рации.

— Отменяйте стрельбу. Это приказ, капитан.

— Есть.

Через минуту в общем грохоте и шуме поубавилось пистолетных хлопков. Стало как будто легче. Еще через некоторое время, когда отряды милиции стали отступать со склонов горы, стихли кошачьи вопли.

Голувев провел радиоперекличку со своими подразделениями, проверяя, все ли вышли на установленные рубежи. Все были на местах.

— Кошек видите? — спросил он.

"Море, батя!" — был ответ, и в нем слышалось странное и веселое восхищение.

— Прикажите гранатометчикам зарядить ружья слезоточивыми гранатами. Бить только по кошкам! В самую гущу!.. Как поняли?

"Все понятно, батя. Баб не цепляем. Ну, работаем!"

— Кто-то не выдержал и восторженно воскликнул:

"Ох, и красивые же бестии!.. Все голяком! Краса-а…"

— Порядок в эфире, — без особой строгости произнес в микрофон майор.

Стоя возле автобуса и рассматривая гору в бинокль, он увидел несколько продолговатых рыжих вспышек, а через секунду услышал протяжный стон гранатометных выстрелов. Подножие горы и половину склонов стало обволакивать белым дымом. Кошачий хор запел на предельной ноте.

"Бегут, батя!!!"

— Преследуйте и продолжайте стрелять, но чтобы женщин не зацепить, — приказал и напомнил Виктор Александрович.

Подбежал пожарный:

— Вы здесь старший, майор?

— Да.

— Что нам делать? — как-то обиженно поинтересовался офицер. — Мы здесь уже минут двадцать прохлаждаемся!

Еще постойте, отдохните. Думаю, что скоро и для вас будет работа.

Пожарный, разочарованно разводя руками, развернулся и ушел.

Тем временем в эфире поднялся нестройный хор ругани и вскриков.

— Докладывайте! — требовал Голувев. — Не молчать, вашу мать!..

"Они на нас лавиной пошли, батя! А-а-а-а, сссу-ука-а!.."

От услышанного крика боли майор вздрогнул и закричал:

— Дробовиками бейте!

Затрещали у горы сочные выстрелы помповых ружей.

"Не берет их, батя!!! Они рвут нас!"

— Отходите, — тихо, но четко произнес Голувев и, повернувшись к оператору штабного автобуса, приказал: — Вадим, вызывай санстанцию. Объясни им в чём дело, пусть возьмут все что надо. Иначе нам эту гору не покорить. И вызови фоновую машину, чтобы помощнее нашей была, иначе не докричимся до этих баб…

Его отвлек радостный возглас, раздавшийся в эфире:

"Батя!"

— Да.

"Мы тут одну тварь поймали…"

— Ну?..

"Так у нее когти железные!"

Тащи её ко мне. Живо!

Что-то грохнуло на горе с такой силой, что всем едва удалось устоять на ногах. Но в этот раз грохот не сопровождался уже известным фейерверком. Грохот раздался без светового сопровождения и был, как показалось многим каким-то глубинным и более мощным, чем все прежние.

Вскинув к глазам бинокль, Голувев отметил, что и безумная пляска женщин на горе стала как будто менее бесшабашной, чем была раньше… Он был уверен, что эти изменения происходили, но были они настолько незаметные, что мог их определить только человек обладающий тонким чутьем.

Её принесли, завернутую в какой-то грязный кусок ткани. Она была так туго спелената, что только недовольно рычала, не в состоянии пустить в ход свои страшные когти, которые торчали сквозь ткань, отливая на свету полированной поверхностью. Кошка без перерыва рычала и косилась глазами на окруживших ее людей, которым казалось, что эти глаза горят холодным изумрудным светом. А может и не казалось…

— Надо бросить ее в клетку, — сказал Голувев.

Неизвестно откуда появилась небольшая клетка, и через минуту крупная черная кошка сидел в ней, и тянулась сквозь прутья к людям своей страшной лапой, стараясь достать их своими диковинными когтями.

— Здоровая бестия, — говорил кто-то. — Когда она прыгнула на меня, то сбила с ног, как собака. Ну, прямо как наш Кардинал! Он любит иногда так пошутить. Хороший пес.

— Но у него нет железных когтей! — с изумлением заметили ему.

— Пусть посидит здесь, — сказал Голувев, которому в жизни еще не доводилось видеть столь крупных кошек, как эта. — А вы на позиции, быстро!..

Он вышел со всеми.

— На гору к кошкам больше ни шагу… Я продублирую свой приказ еще по рации. Они могут убить, если у них такие… ну, когти. Ступайте.

Подчиненные ушли.

Виктор Александрович еще раз осмотрел в бинокль Лысую гору и собирался было возвратиться в автобус, когда еще раз рвануло. В этот раз не так мощно, как в прошлый раз, но где-то совсем рядом. Из штабного автобуса вывалил сизый густой дым. Майор вскочил в салон — там оставался оператор…

Салонные лампы, потухшие от загадочного взрыва, только-только разгорались, мерцая трескучим и неживым дневным светом. И через эти паузы света и густой дым Голувев рассмотрел обнаженную женскую фигуру, которая стояла возле развороченной клетки. Женщина стояла к нему спиной, но сразу развернулась, когда он вошел.

— Ты кто такая? — успел с удивлением спросить Виктор Александрович, перед тем, как невидимая рука схватила его за горло. Он с надсадным хрипом, охватив руками шею, медленно повалился на пол. Девица стояла над ним и полными ярости глазами наблюдала за его агонией.

— Майор, — медленно, металлическим голосом произнесла она. — Оставь эти попытки забраться на гору. Никто не сможет нам помешать. Ты ничего не сможешь сделать, кроме того, что будешь ждать.

Уже мутным сознанием он заметил, как она исчезла — просто растворилась в воздухе, в дыму. И в этот же миг душащая хватка на его горле ослабла, а затем и вовсе исчезла. Он закашлялся, еще не находя в себе сил подняться на ноги. Свет горел уже полностью. В углу кашлял и шевелился оператор.

"Кошки побежали, батя! Они убегают", — прокричал чей-то голос в рации.

Тотчас вновь рвануло. Автобус качнуло, как при землетрясении.

Через несколько часов, свободными и бодрыми движениями врезаясь в прохладный рассветный воздух, министр МВД Переверзнев Олег Игоревич шел по летному полю аэропорта "Киев", направляясь к своему служебному вертолету, намереваясь лететь в Чернобыль. На ходу он читал доклад Оперативного отдела министерства о ночном происшествии на Лысой горе. Читал с нескрываемым интересом, часто усмехаясь одними глазами:

"…все нарушительницы скрылись в неизвестном направлении. Следственными группами проводятся оперативно-розыскные мероприятия, с целью установить личности преступниц и провести задержание. В результате проведенных мер по ликвидации беспорядков на горе Лысая травмы различной степени тяжести получили 41 сотрудник МВД и 12 человек гражданских лиц, также были повреждены…"

Это место доклада он прочитал несколько раз, потом обернулся в сторону идущего рядом секретаря. Плещаная шла, стараясь не смотреть на своего начальника. Она находилась в сильном смятении: ей, после вчерашнего позднего ужина в ресторане, было неловко в Олеге видеть своего патрона. Что-то поменялось в ее отношении к нему. Да и у него, наверняка. Переверзнев тоже упрямо избегал прямых взглядов на Наталью, иногда, совсем не к месту, густо краснел. И он был каким-то другим, уже не тем, кем был вчера, но у Наташи было очень мало сегодня времени, чтобы внимательней всмотреться в него, понаблюдать, чтобы для себя решить, что явилось причиной столь сильной перемены в ее любимом человеке. А то, что она любит его, как никого в своей жизни не любила, она осознала вчера вечером в ресторане. Утвердилась в истинности своих чувств. Жалела, что он отказался зайти к ней в гости на ночь, жалела и не могла понять причины этого, очень дипломатичного, тонкого и совершенно необидного "нет"… Не понимала.

Она протянула ему следующий листок.

Это был документ со списком лиц, которые были арестованы сегодняшней ночью, причастные как к преступлениям в Чернобыльской зоне, так и к правонарушениям, связанных с зоной.

Пробежав по нему глазами, Переверзнев довольно хмыкнул, и уже не только глаза, но и губы расплылись в довольной улыбке. По списку он понял, что Президент сдержал свое слово — были арестованы все подозреваемые. Министр в своей последней игре был как никогда силен. Это был прощальный подарок от Поднепряного. Его надо было ценить и использовать на всю катушку.

Следующий доклад был устным. Плещаная коротко информировала своего начальника о том, как и где находятся спецчасти МВД и части ВС.

— От Горачука ничего нет? — поинтересовался Олег Игоревич. Он остановился у вертолета.

— Ничего, кроме того, что они в два часа ночи с Нечетом, и его людьми, вылетели в Чернобыль. Кажется, все идет точно по графику.

— Да, — согласился он.

Она не вытерпела и сделала к нему еще один шаг, нарушая ту дистанцию, которую можно принимать за установленное расстояние между начальником и подчиненным.

— Олег, — тихо обратилась она. — Прошу тебя, будь там поосторожней. У меня плохое предчувствие. Сегодня пятое мая, день богини Мокоши — была такая на Древней Руси, покровительница женщин, и продолжается Русалочья неделя. Считается, что все гадания и сны в этот день сбываются, а мне снился нехороший сон… Обещаешь мне, Олег, что будешь осторожным?

Он слушал ее молча, опустив, словно виноватый, голову и лишь изредка поднимал ее, чтобы посмотреть на тревогу в глазах женщины.

— Разумеется, — ответил он. — Мне очень льстит, Наталья Владимировна, что вы беспокоитесь обо мне. Но, простите меня за откровенность, это лишнее. Спасибо за работу. До свидания.

Он развернулся и быстро вбежал по трапу в вертолетный салон, даже не посмотрев на нее на прощанье.

Плещаная задохнулась от нахлынувшей на душу горечи и стала медленно пятиться назад — над головой с нарастающим свистом раскручивались лопасти винта. Она не плакала. У нее хватало сил, чтобы не показать своих слез людям. Но обида поразила ее сердце, которое забилось сильнее и чаще, обвитое тугим огнем боли: Переверзнев был холоден с нею, и в его глазах был колючий, безразличный лед… Он стал для неё чужим.

Фонари в руках людей полосовали желтыми лучами туманную предрассветную тому леса. Щедрые на влагу ломти тумана проплывали между темно-бордовыми стволами сосен, топя лес в плотном сером сумраке. Рассветного небесного света было недостаточно для того, чтобы можно было рассмотреть то, что творилось впереди, на расстоянии примерно тридцати метров. Даль скрадывалась воздушной, полной свежести и аромата леса, туманной взвесью. Не было видно ни земли, ни неба, только неожиданно выплывающие из тумана вертикальные стволы сосен, словно линейки школьной тетрадки, делили мир, как тот же самый тетрадный лист. Утром в лесу звуки особенно хорошо слышны на большом расстоянии, но в туман они усиливаются плотностью влажного воздуха, и при полном безветрии звучат гулко, протяжно и одновременно, как-то длинно. Звуков мало: где-то вскрикнула, проснувшись, птица; сонно, словно потягиваясь со сна, заскрипел древесный ствол; треснула под лапой зверя ветка; и отчетливое, до полной слышимости каждого удара, вдали сливающихся в настороженный и загадочный шепот, мягкое лопотание падающих с верхушек сосен капель росы. В этой царственной тишине спокойная людская речь всё равно звучала оглушительно.

Четыре милиционера, экипированные по-боевому, шли по заброшенной лесной дороге, ступая по едва различимой, из-за опавшей хвои, дороге. Они внимательно осматривались, бестолково пяля глаза в густой застоявшийся туман и тыча в него куцыми лучами своих мощных фонарей. Их шаги были неслышными и мягкими. Шли неторопливо, нисколько не стесняясь этой затаившейся тишины, иногда нарушая ее звонким треском сосновой шишки, попавшейся под подошву тяжелого, армейского образца, ботинка. Они старались идти по дороге, не забредать в густую траву, чтобы не вымочить ног до колен прохладной и обильной утренней росой. Автоматы в их руках, длинноствольные, со спаренными, по-фронтовому, патронными "рожками", смотрели стволами в дрему леса, дружно поворачивались на любой шум, раздающийся в стороне. Все оружие было предупредительно снято с предохранителей.

— Мой дед очень любил именно это время в лесу, чтобы море росы, — рассказывал один. — Уходил в лес на охоту или по ягоды — всю жизнь жил лесным промыслом, жил долго — сто четыре года… Уходил еще с ночи, чтобы, значит, рассвет в лесу почитать — так и говорил: "почитать рассвет".

— Конечно! — безразлично, как-то буднично возмутился другой. — Он мог прожить все сто четыре годка: в то время он не боялся, что по его яйцам в лесу каждый час будут стрелять эти проклятые рентгены!.. Посмотрел бы на него тогда, на такого читателя!

— Вечно ты об одном и том же! — досадливо скривился первый. — Можно подумать, что тебя волнует только то, что будет с твоими яйцами.

— А тебя не волнует? Сколько тебе годков?

— Двадцать два будет…

— Ну, может, в этом возрасте еще рано об этом беспокоиться, но я бы на твоем месте поберегся, а я в свои сорок три, ты знаешь, стал задумываться, иногда, правда, глядя на жену… Она у меня молодая — тридцать лет всего. Так стал задумываться над тем, что уже не вижу в ней бабы…

— Ну, ты и паникер, Шура! — воскликнул третий. — Уверен, что ты сразу побежал к врачу, ха!..

— А ты не смейся! Тоже ведь уже не молодой!.. Не знаю, как для кого, а у меня к бабам особое отношение, то самое…

— Что это ты заскромничал? — усмехнулся кто-то.

Шура остановился, немного приподнял каску за край и, запрокинув голову, посмотрел вверх, туда, в туман, где должны были быть шумливые верхушки сосен.

— Да не знаю вот, — произнес он тише обыкновенного. — Тишина особая… Неудобно при ней выражаться, что ли… Не знаю.

Остальные тоже остановились, прислушались.

— Да, особенная. Я уже три года в разведке, но такой раньше не встречал, — благоговейно прошептал кто-то.

— Лето скоро, — знающе произнес кто-то еще. — Вот лес-то и блаженствует…

— Точно.

Они продвигались дальше.

— Шура, в этом тумане я совсем не ориентируюсь. Посмотри, сколько нам еще до Зарубы топать.

Милиционер опустил голову и посмотрел на шагомер, прикрепленный к его поясу.

— Не больше десяти минут. Скоро будем…

И тут же набрались в лицах туманной серости, быстро встали к друг другу спиной, ощетинились автоматами во все стороны. Их заставил насторожиться частый треск валежника. Звук был настолько густым, что создавалось впечатление, словно где-то в стороне от дороги, в тумане леса, в его сумраке пробежало несколько человек.

— Кабаны? — осторожным шепотом, с надеждой в голосе, спросил самый молодой.

— Может быть. — Ответ был неуверенным, неохотным. — Вполне может быть…

— Только хрюка не было слышно.

— Да. Ладно, ребята, идем дальше, но без болтовни, — сказал Шура, опуская автомат первым. — Если бы это были вольные[24] — они бы нас уже давно уложили. Все-таки, думаю, кабаны… Здесь места особо безлюдные. Наверное, единственно такие на всю Чернобыльскую зону. Так зверье здесь вообще жирует.

— Разное зверье, — нехорошо добавил кто-то. Ему никто не ответил. Все знали, о чём он говорил, так как все служили в милицейской разведке, патруле, промеряли шагами пустынные и малолюдные тропки Зоны. Служили разные сроки, но никто не задерживался более трех-четырех лет. Больше — врачи запрещали. Грязной была зона. И кроме этой радиоактивной грязи было довольно другой. Человеческой.

Шура был из тех мужчин, которые не выносили молчания. В части его знали и любили как первого рассказчика и балагура. Рассказывал о разном и не требовал принимать его слова на веру. А когда кто-то, мало знакомый с ним, делал замечание, что тот или иной факт, преподнесенный Шурой сослуживцам, является, осторожно говоря, сомнительным, офицер добродушно отвечал: "Мы ж, браток, люди, а не змеи, чтобы шипеть. Нам говорить охота, и какая разница о чём". Странное было объяснение, но никто не требовал разъяснений.

Поэтому приказ "молчать" он нарушил сам через несколько минут.

— Вчера был в штабе. В Припяти неспокойно. Плохие новости. Погибло за прошлую неделю семь человек нашего брата.

— Это только в Припяти?

— Думаю, что так. Не уточняли. Я тоже как-то об этом подумал: на нашем и соседних участках за это же время к праотцам отправилось одиннадцать ментов. Позавчера под Лесавкой на засаду ребята напоролись. Всех в упор.

Помолчали, каждый думая о своем. Вполне могло случиться так, что над их головами, вот тем самым непонятным лесным шумом, уже судьба занесла свой топор.

— Я слышал, что на четырнадцатом участке несколько человек погибло странной смертью. — Это говорил молодой. Произносил слова осторожно, словно опасался того, что это несчастье может коснуться и его. — Нашли их тела всего в двух километрах от базы — ближним дозором шли. У всех перегрызены шеи и… ну, у них не было крови.

— Подобное случилось и в прошлом месяце под Купаловым урочищем. Там еще село со странным названием — Толстый Лес, знаете? — Добавил ещё кто-то. — Вот там шестерых наших нашли, мертвых, и у всех белые глаза. Даже на вскрытии не могли понять, чем это их и как…

Шура нахмурился, хотя такое выражение на его лице было большой редкостью. А хмурился он оттого, что думал: рассказывать своим сослуживцам, подчиненным и товарищам то, что услышал вчера на штабном совещании или нет?

— Все это сказки, — скептически бросил кто-то. — Враки. Говорите о различной чертовщине! Я же думаю, что это все вольные… Среди них полно еще тех душегубов, которые не только из тебя кровь высосут, но и через зад кишки достанут и будут на кулак наматывать до тех пор, пока не кончишься…

— Не враки, — тихо прервал его Шура. — Но только чтоб никому ни слова! Вчера на совещании как раз говорили об этом. Много случаев таких по всей зоне. Давали смотреть фотографии… За двадцать три года в милиции я многое повидал, но то, что вчера — впервые… Не знаю, кто так над ребятами "поработал", маньяки из вольных или бешеные волки, но от них мало, что осталось. Можете не верить, но я говорю правду. Понятно теперь, почему эти случаи не регистрируются официально, ведь никто не понимает, что это такое.

И все же не сказал ни слова о том, что с сегодняшнего дня в Зоне регулярные войска и спецназ МВД будет проводить операцию по очистке территории от бандитов. Строжайшим приказом было запрещено распространяться об этом. Шура знал свою командирскую службу, чтобы понимать все последствия своей болтовни.

Все молчали, всасывали в себя, в свое сознание лесную тишину, пустоту, чтобы не думать о собственном будущем. Не хотели думать ни о чем потому, что верили.

Зона изобиловала случаями, которые постоянно доставляли неприятности тем людям, которые по долгу службы должны были жить и работать на ее территории. Первой неприятностью, разумеется, была загрязненность Зоны. Как бы медики внимательно не следили за состоянием здоровья "обитателей" Зоны, но она легко могла перещеголять их своим коварством. Некоторым милиционерам было достаточно прослужить в патруле или разведке полгода, чтобы слечь на койку в каком-нибудь онкодиспансере с той самой болезнью, которая была самой изощренной из всех известных человечеству болезней — раком. Здесь это зловещее слово приобретало особый, уродливый смысл, и означало безнадежность и безбудущность. А что можно было ожидать от этих деревьев, травы, росы, этого таинственного утреннего тумана и падающей с крон деревьев росы, когда они были насквозь пропитаны невидимыми, но особо болезнетворными лучами долгоживущих радиоизотопов. После того памятного 1986 года и той самой ночи с 25 на 26 апреля, когда взрывом реактора разворотило крышу над IV энергоблоком АЭС, человек справился с теми радиоизотопами, физическая жизнь которых была около 110 суток, но остались те, перед которыми человек оказался бессильным, и с ними должна была справиться сама природа, время. Пройдут столетия, прежде, чем территория свыше 3 848 километров окажется пригодной для полноценного и безопасного проживания. (Но и здесь были те, кто сомневался даже в том, что даже после 250 лет кто-то согласится здесь жить. После того, как уровень радиации упадет до естественного природного уровня, людей будет отпугивать радиофобия[25]. Страх и ужас бедствий живет в памяти поколений гораздо дольше, чем реальные последствия этих несчастий).

А пока в Зоне были места, которые бросались на человека невидимым огнем радиации мощностью до 10 бэр[26]. И шли в милицейскую разведку ребята, добровольно шли, привлеченные хорошей зарплатой, мостя на рейд в паху куски плотной резины и свинцовые пластины. Надеялись, что такая скудная защита сможет из защитить от, нет, не от смерти от рака, а от одиночества в вечности — от того чтобы не оставить потомства, но, как известно, спасает не знание и не оснащение, а вера. Вот и верили…

Если с радиацией разбирались с помощью веры, то с человеком, вольным, которого можно было встретить в этих краях, мало оказывалось и надежды. Это было отребье общества, худшая его часть. Неизвестно и непонятно откуда это пошло, но всякий, кто совершил преступление, почему-то спешил укрыться в заброшенных поселках Зоны, ее лесах и болотах. Вольных не пугала никакая радиация. Их не пугали и милицейские дозорные отряды, и специальные поисковые отряды, которые направлялись сюда, чтобы изловить бандита или насильника. Они были превосходно вооружены и оснащены и, по сути, являлись настоящими хозяевами Зоны. Кого и чего здесь только не было!.. Но если все это и изумляло, то только в том смысле, как это можно было допустить? Но факт оставался фактом — Чернобыльская зона стала Преступной вольницей. И надо было кому-то идти в нее, чтобы хотя бы как-то сдерживать клокочущий раскаленным паром злобы и вседозволенности, готовый выплеснуться наружу, преступный мир. Пожалуй — это была бы катастрофа почище прежней, и тоже Чернобыльская…

Все здесь было словно ранее проклятое… Обреченное.

Из тумана, навстречу милиционерам, выплыл темный, размытый серостью, а ближе оказавшийся рыже-черным остов сгоревшей машины. Покореженный огнем металл был густо пробит дырами. Стоящие рядом сосны чернели обугленными стволами. Это было памятное место. В прошлом году, совершая объезд территории, дозорный милицейский взвод напоролся на мобильную группу вооруженных преступников, которые занимались дележом награбленного за Зоной (основной промысел здешних преступников — бандитизм на дорогах Украины: захватывали и угоняли в Зону грузовой транспорт) добра. Завязалась перестрелка, в результате которой погибли все милиционеры, одиннадцать человек. Когда прибыло подкрепление, на поле боя догорали два автомобиля, — второй, принадлежавший бандитам, должен был показаться из тумана через несколько десятков метров, — лежали истерзанные, безжизненные тела милиционеров и десятка полтора трупов бандитов. Остальные с награбленным добром благополучно укрылись в бескрайних лесах Зоны.

Когда проходили мимо заржавленного и обугленного автомобиля, все притихли и насторожились. Остатки машины напоминали о сути и последствиях службы. Железо, постепенно набираясь дневного тепла, тихо потрескивало и глухо стонало от падающих на него капель росы.

Прошли еще несколько десятков шагов, и на обочине заброшенной дороги увидели еще одного молчаливого монстра — остатки грузовика, сожженного бандитами. До села, не существующего на самом деле, но помеченного на карте как Заруба, оставалось совсем немного, и только милиционеры успели подумать о том, что пришли, как из тумана выплыл горб заброшенной хаты. Дом пялился на дорогу, на людей пустыми глазницами оконных проемов, вытекал через них вон чернотой тоски, хмурился осевшей и в некоторых местах провалившейся крышей, мялся морщинами размывов и трещин глинобитных стен, и стыдливо, словно страдая от собственного непотребного вида, сиротливо прятался за разросшимися, густыми кустами сирени. И дальше из тумана стали выплывать, один за другим, следы прошлого, памятники одиночеству и бесхозяйственности, еще дома, один другого страшней в своей неустроенности. Они стонали и скрипели, как немощные и больные старики. Пришедшие знали, что это за звуки, их причину — скрипело гниющее и набравшееся ночной влаги дерево строений, стонал тяжелый от тумана сквозняк, пробивая дома навылет через провалы и пустые окна, но все равно с замиранием сердца зажимом воспринимали их, как голоса живых и страдающих существ.

Шли так, чтобы была возможность отразить удар с любой стороны, держась середины проселочной дороги, надеясь на помощь тумана, который сделает стрельбу затаившегося стрелка неточной. Передвигались предельно тихо, до бескровности в руках сжимая оружие. Ступали тихо, не шаркая и не топая, чтобы сделать тишину предельно кристальной, чтобы она вовремя предупредила шорохом, дыханием, топотом о засаде. Дошли до конца села. По-прежнему было тихо. Немного расслабились и повеселели.

Кажется, здесь тихо, — произнес Шура, кривя лицо, чтобы согнать с него маску напряжения, которая немотой держала лицевые мышцы. — Идем назад, но только тихо.

Заруба была даже не поселком, селом, а хутором, одним из тех, которых довольно много разбросано в дремучих лесах Полесья. Обычно в десяток маленьких хат под соломенной крышей, стрехой. Как и во всех ему подобных населенных пунктах, из Зарубы были эвакуированы все жители сразу после аварии, но не все освоились на новых местах: приросшие к родным местам, они скоро стали возвращаться и поселяться вновь в своих домах. В тех же хатах, где хозяева не решились на повторную миграцию, поселялись бомжи, которые в большинстве своем осваивались основательно, заводили подсобное хозяйство и жили результатами своего труда и охоты в лесах. Их нисколько не пугала радиация, не могли выгнать власти и коменданты. Но потом, кто из них умер от скоропостижных болезней, кто от старости, а кого убили бандиты, мародеры и другая человеческая нечисть, которую влечет человеческое горе, как скотину сочный травяной луг. Остальные же, кому удалось уцелеть от всех этих напастей, спешили покинуть Зону уже навсегда. Поэтому Заруба был сравнительно молодым из заброшенных хуторов. Например, рядом с ним был совсем маленький, на пять хат под камышовыми стрехами, поселок Слывян, в который после эвакуации никто не вернулся и никто не поселился. Теперь от него остались только пять больших рыжих глиняных пятен, торчащие догнивающим строительным деревом, и больше ничего: ни тына, ни сарая, ни колодца, только лесная молодая поросль, которая неплохо осваивалась на бывшем человеческом жилище.

Они были уже на середине села, когда услышали впереди себя уже знакомый лесной топот. Звук был таким отчетливым, что без особого напряжения представлялись чьи-то ноги, в стремительном беге топающие по дороге. А по тому как дробно разнёсся этот топот, можно было догадаться, что бежало несколько человек. Также все ясно расслышали тяжелое дыхание бегущих. Милиционеры как по команде присели и выставили в сторону звука стволы автоматов. Шура достал из-за пояса картонную трубочку сигнальной ракеты.

В тревожном ожидании они просидели несколько минут, но больше никто не перебегал дороги, только со стороны развалин слышалось больше стонов и скрипов, различных густых шорохов. Языком жестов Шура поставил товарищам следующую задачу: держась вместе, медленно продвигаться в сторону ближайшей хаты, войти в нее и проверить, затем перейти к следующей, и делать все с предельной осторожностью и вниманием. Встали и медленно пошли, постоянно крутясь на месте, чтобы быть начеку, если нападут с флангов или тыла. Вошли в дом…

Запах гнили среди облезлых и обваливающихся стен был настолько острым, что защекотало в носу. В доме ступали с еще большей осторожностью, чтобы не спровоцировать обвал обветшавшего строения. Густой туман втекая в дом, пропитал толстый ковер пыли, покрывающий различный хлам на полу, влагой, и она образовала на пыли тонкую липкую пленку, которая прилипала к подошве обуви, оголяя сухую рыжую пыль. Почти весь пол светлицы был избит такими следами. Густыми росчерками они обрисовали почти все пространство пола, а кое-где подняли в воздух густую пыльную взвесь. Молодой присел и стал внимательно изучать один из таких следов. Его брови полезли на лоб от удивления. Он жестом показал, что следы совсем маленькие, детские и человеческие — на пыли четко прорисовывался рисунок пяты и пяти пальцев, оканчивающихся, правда, еще какими-то странными игольчатыми острыми дырочками в пыли.

В комнате стоял большой, старинный покосившийся шкаф, над дверями висели изорванные и выгоревшие занавески, на печи еще хранились следы изразцов, а из самой печи сильно пахло сажей, на одной из стен висели несколько выцветших фотографий в старых деревянных рамках. Мутные, едва различимые лица на фотобумаге с застывшей гордостью взирали на не пожаловавших гостей. Несколько фотографий валялось подле стены. В правом углу, наиболее хорошо сохранившемся, до такой степени, что можно было различить голубизну побелки как раз в том месте, где когда-то висели иконы, почти под потолком, приколотое маленькими гвоздиками, прикрывая пустоту под собой, висело вышитое полотенце. Вышивка давно выгорела и выцвела, а полотенце местами посерело и пожелтело, но ее рельефность еще было можно определить на ткани. Кажется, это были какие-то птицы и цветы…

Молодой милиционер подошел к шкафу и стал медленно, стволом автомата, открывать одну из створок. Другой заглянул в печной зев. Третий полез на печную лежанку, рискую развалить своим весом саму печь. Четвертый, Шура, остался стоять в середине светлицы, бросая тревожные взгляды на покосившиеся оконные проемы.

Когда дверца шкафа с протяжным и жалобным скрипом отворилась, раздался изумленный голос молодого:

— А это что такое, мать…?!

Все повернулись в его сторону. В шкафу, спиной к дверце сидело какое-то странное рыжее существо. Оно было покрыто шерстью так редко, что можно было видеть выпирающие под синеватой кожей позвонки хребта, кости лопаток и дуги ребер. Голова была совсем собачья, с длинными, дрожащими от страха ушами. Существо сидело на корточках, спрятав на груди лапы, изредка поворачивая голову, чтобы воровато коситься на людей. Длинный хвост, вывалившийся из шкафа сразу, как только была открыта дверца, теперь крупно дрожал в пыли. Оно жалобно попискивало, а глаза кричали мольбой о пощаде, смотрели с лаской и добротой.

— Кто это? — еще раз спросил молодой у Шуры, но тот только передернул плечами.

— Он был тут не один, — сказал он через некоторое время, когда прошло первое изумление.

— Кажется, еще в печи и на печи кто-то…

С потолка осыпалась штукатурка.

— И на чердаке есть.

— А ну, ты, чудо, вылезай! — приказал молодой существу, и то, задрожав сильнее, начало вылезать из шкафа. — Ты гляди, сволочь, понимает!.. Ты кто такой?

Все с любопытством смотрели на него. Но стоящий рядом с ним молодой милиционер брезгливо поморщился:

— От него воняет, как от дохлой кошки!.. Фу-у…

Вдруг существо коротко рыкнуло и стремительно прыгнуло на грудь молодому. Окружающие опешили. Выкатившимися от изумления глазами они видели, как пасть "рыжего" с сухим щелчком захлопнулась на горле товарища. Они не успели опомниться, как на них, с печи, из печи, дыры в потолке и из окон, с улицы с яростным тихим рычанием стали прыгать такие же рыжие бестии. Они гроздьями висли на людях, впивались в их тела зубами, душили и рвали длинными и когтистыми лапами. В руках одного из милиционеров забил автомат, и длинная очередь скосила нескольких "рыжих", и на них, бьющихся в агонии, тут же налетели собратья, разрывая на куски. Первым повалился молодой, на котором повисло около десятка бестий, и застыл в пыли. Вслед за ним стали падать остальные. Шура успел выстрелить из ракетницы. Красный огонь с оглушительным воем пробил потолок и застрял в стрехе, которая тут же занялась бушующим пламенем. Густой дым от горящего сырого и гнилого дерева выгнал прочь туман. Огонь быстро пожирал дом. Рыжие существа копошились у распростертых на полу тел до последнего, аппетитно чмокая и разрывая с треском мясо и ткань на них, а когда стали обваливаться балки, они выскочили в окна и заметались вокруг дома, поскуливая и несыто облизывая испачканные кровью рыла. Их глаза смотрели на пожар с прежней мольбой и добротой, которая уже ничего не означала…

Еще до того, как речной туман стал наползать на пойменные земли, проникая невесомой плотной вуалью в лесные покровы, чтобы там соединиться с тяжелыми и желтыми болотными туманами, далеко от Чернобыля, от самой Припяти, а тем более от хуторов Слывян и Заруба, тревожно дремлющих своими разрушенными мирами под изумрудной лесной крышей, далеко от всего, в глухих чащобах левого берега реки Припять, за непроходимой полосой клокочущих газами болот, там, где редко ступала нога человека и бытие леса представлялось диким и вечным… в этих местах что-то происходило. В Киеве дежурный Оперативного отдела МВД еще не успел дописать доклад своему министру о том, что женщины, возмутительницы спокойствия на Лысой горе, "пропали в неизвестном направлении" (он еще подумал, что, мол, как это вообще было возможно при таком скоплении свидетелей и спецназовцев! Преступная халатность какая-то!), когда над черным и плотным ковром леса, в ослепленной светом гигантской луны ночной выси, небо расчертили тонкие волоски падающих звезд. Их были сотни. Возле самых верхушек сосен "звезды" притормаживали свое стремительное падение, и, превратившись в обнаженных женщин, летели, даже скользили по воздуху меж стволов деревьев, вниз и садились на влажную, мшистую и ласковую лесную траву. Лес сразу загорелся изнутри ровными сине-белыми огнями, которые своим загадочным огнем освещали женщинам дорогу, и наполнился веселым гомоном и журчанием веселых женских голосов. Они падали на траву и катались по ней, купаясь в теплой и свежей ночной росе. Они были счастливы, и их радостный смех звенел струнами в уже неуверенной лесной тишине. Искупавшись, женщины вновь взлетели в воздух, но не поднялись выше древесных крон, а неторопливо полетели по лесу, с легким воздушным шумом лавируя между стволами деревьев, управляя своими чудесными огнями, чтобы можно было видеть в темноте как можно дальше окрест.

Совершив шабаш на Лысой горе в столице, киевские ведьмы, разные — молодые и старые, девочки и девушки… летели туда, где предстояло провести заключительный этап того, что было начато в Киеве на берегу Днепра. Летели и колдовали, подчиняясь неосознанному душевному порыву, скрытой части своей натуры, своей природе, данной с рождения, но неопределенной в жизни, подчинялись ей, как загадочному зову судьбы, как чужой воле. И были безмерно счастливы от этого.

Огни ведьм загорелись ярче, когда их воздушная армада встретилась с туманом, от которого сильно пахло речной гнилью. Свет разрывал и закручивал туманную рвань, рассеивал ее, очищая путь. Под ведьмами лесной мир был уже не спокоен. Тени бежали вслед летящим женщинам, шелестя внизу по влажной траве, молодому папоротнику, редко треща сухим валежником, и с глухим рычанием прыгали, намереваясь ухватиться зубами за мягкие и живые тела женщин. Когда огни приникали к земле, освещали эти тени, можно было увидеть бегущие поджарые тела рыжих хвостатых существ. Они жадно облизывались и ловили своими глазами, полными ласки и доброты, отражение огней. Их поджарые тела, покрытые редкой, но длинной рыжей шерстью, в беге легко преодолевали все препятствия. Бежали они на четвереньках, по-собачьи закидывая вперед задние ноги, взрывая длинными когтями опавшую хвою. Вурдалаков гнал голод и ненависть к жизни, коей обладали женщины, и в добром свечении их глаз таилась ледяная злоба. Но они не могли напасть на ведьм, достать их, растерзать их тела, нализаться их крови. Женщины, словно забавлялись с вурдалаками, иногда соскальзывая почти к самой земле, сбивая в кучу стаю вурдалаков, которые бросались друга на друга в борьбе за добычу, но жертва со смехом легко взмывала в спасительную высоту; либо летели по воздуху, протягивая навстречу алчущим и зловонным пастям то руки, то ноги, дразня чудовищ. Это была игра, и каждый промах, пустое щелканье зубов сопровождалось дразнящим и звонким женским смехом.

Сверху, с тонкими, едва различимыми стонами и плачущими всхлипами на ведьм сыпались еще тени. Промахиваясь, они с громкими рыданиями и стенаниями вновь запрыгивали на деревья, чтобы, хныча, стремительно перепрыгивать со ствола на ствол, преследуя недостижимую жертву, и снова промахнуться в броске. Когда тени пролетали мимо огней, с молниеносной быстротой свет вырисовывал из темноты их тела, такие же тонкие, женские и прекрасные, но только совершенством форм, но не цветом кожи, синеву которой не мог разбить даже колдовской огонь. Это мавки, зловещие жительницы ночных крон, старались утолить свой вечный голод, жажду человеческой свежей крови. Но странные, неуязвимые жертвы попались им этой ночью. Ведьмы, как казалось, даже не обращали внимания на мавок, только в самый последний момент, когда прыгнувшая с дерева дьяволица должна была вот-вот получить долгожданную награду за старание в охоте, немного отворачивали в сторону и ленивым взглядом провожали позорное падение мавок, продолжая забавляться игрой с "гончими псами", вурдалаками, которые мчались и мчались по земле, не зная устали.

Еще одни темные фигуры ночи скользили между стволами деревьев. Они не рычали нечеловеческими голосами, как рыжие вурдалаки, не ныли и не плакали, как мавки, но говорили между собой вполне человеческой речью, но слова их были настолько тихи, что становились неразличимыми, смазывались свистом стремительного полета, ночной гонки и охоты. Эти фигуры не бежали по земле, не прыгали с ветки на ветку, со ствола на ствол, а летели, грациозно взмахивая своими гигантскими черными крыльями, и ловко их складывая на своих густо поросших черной и плотной шерстью, спинах чтобы поберечь от удара о стволы, маневрируя в полете. Упыри, из всей нечисти этой ночи, были самыми разумными, понимая, что даже их изощренная на подлости натура гиблого мертвеца никогда не сможет одолеть стервозности ведьм, и летели вслед колдуньям, больше увлекаемые любопытством разума, чем вечным голодом.

Через, примерно, полчаса такого полета и неутомимых прыжков мавок и гонки вурдалаков ведьмы, вдруг дружно взмыли вверх, вынырнули над плотными кронами леса, устремляясь в сторону хорошо видимой небольшой сопки, совершенно свободной от лесной поросли и окруженной со всех сторон непроходимыми топями. Огни, до этого летевшие с ведьмами, теперь ринулись к сопке и через несколько секунд уже кружились дружным роем вокруг человека, который стоял неподвижно возле небольшого валуна, пробитого молнией. Человек был одет в строгий и дорогой костюм, и его появление в этой ночи, среди ведьм, упырей, вурдалаков и мавок, казалось нереальным и невозможным. Но, пожалуй, ему никто из ведьм не удивился. Они спокойно приземлялись на склонах и вершине сопки, сразу падая на колени перед этим одиноким человеком, как перед всемогущим господином и строгим повелителем. Он был недвижим, ожидая, пока не приземлится последняя ведьма. Над болотом, гулко хлопая в ночной темноте крыльями, черными профилями наскакивая на белый диск луны, в воздухе нерешительно барахтались упыри, за болотом, в лесу, не решаясь войти в холодную и топкую болотную жижу, жалобно и тоскливо выли и поскуливали вурдалаки, в голос им вторили рыданиями и всхлипываниями мавки. Но никто из ведьм не обращал никакого внимания на эти зловещие звуки, все их взоры были прикованы к человеку у камня, который был так же недвижим, как и его пронзенный молнией серый и холодный сосед.

Человек шевельнулся. Послышался шорох его одежд.

— Время пришло. Надо торопиться и успеть до рассвета, — произнес он грудным и раскатистым голосом, от которого смолкли все звуки в лесу, стихло бурление болота. В этом голосе была сила повелителя. — Приступайте.

Он коснулся рукой камня, и он тотчас вспыхнул рубиновым огнем, постепенно набираясь желтого, ослепительного жара. Человек у камня вскинул руки, и мгновенно, от одного этого движения, по всей сопке запылали жаркими языками пламени, рассыпаясь звездами искр в ночь, десятки огромных костров. Еще один спокойный пас и все женщины, поглаживая быстро растущие животы руками, сладко стеная, повалились в густую траву сопки. Еще несколько минут человек у раскалившегося до белого свечения камня дирижировал этим странным спектаклем, а когда то там, то тут стали раздаваться оглушительные крики, озвучивающие предродовые схватки, за его спиной с оглушительным хлопком распахнулись огромные, укрывающие почти всю сопку тенью, черные крылья, два взмаха — загудел, раздуваемый ветром огонь в кострах, испуганно свалились в воду упыри, громко зашумел лес, как в ожидании бури, но от того, что через него, гонимые паникой, бежали прочь вурдалаки и мавки. Человек взлетал над сопкой, медленно помахивая огромными перьевыми крыльями. Его глаза были наполнены чернотой бездны, которая втягивала, как магнит, темноту ночи, как пустота, вакуум питается воздухом, но они не были сыты этой нематериальной добычей, а прорывались наружу, бросались на костры, на мечущихся, катающихся в траве, в муках жестоких схваток, рожающих женщин, выливались на них знаниями и мудростью бездны вечности. Его губы, правильные и даже красивые, непрерывно шептали слова какого-то заклинания, но этот едва различимый шепот волновал лес сильным ветром, достигал реки, гнал по ней большую волну, которая, ударяясь о противоположный берег, рушила его, и грохотала. Природа радовалась этим словам, которые были понятны только ему и ей, и в этой радости было ощущение скорой свободы. Ее радость была зловещей, мстительной.

Одна за другой женщины начинали кричать более надрывно и протяжно. Роды заканчивались. Стихали крики, но их не сменяли обязательные младенческие. Лесом, болотом, сопкой быстро овладевала тишина, нарушаемая только звонким треском горящих костров, которые должны были гореть до утра, чтобы согревать тела тех, кто уже спал, обессиленный страданиями.

Крылатый человек, медленно облетел сопку, стараясь крыльями не сильно тревожить воздух, чтобы не выбивать из костров искры — не обжечь спящих в траве женщин. Он смотрел на них с любовью и жалостью. Наконец он произнес:

— Они дали жизнь тем, у кого ее не было…

Постепенно взмахи его крыльев становились все сильнее и сильнее, они поднимали его тело все выше и выше, и вскоре их очертания уже тонули вдали, на бордово-серой полосе горизонта. Человек улетал. Ему надо было успеть до того момента, пока не закончилась ночь.

Он давно не видел снов. Возможно их возвращение спровоцировал приезд в Зону. Сидя у окна в автобусе, он смотрел на проплывающие по обочинам лесные пейзажи, и видел в природе глухую дикость и отчужденность. И видимое давало понять, что он чужой в этих краях. Тоска наполняла сердце холодом одиночества и неотвратимостью скорых и недобрых событий, которые должны были не только раскаленным железом сложных обстоятельств коснуться его судьбы, но и изменить ее саму. Он давно ждал перемен в своей жизни, и свыкся с этим ожиданием, оно стало для него родным, самой жизнью, а теперь, когда подходило к концу это долгое путешествие, он был бы рад остаться по-прежнему в своем зале ожидания. Не нужны были ему перемены. Прошлое научило не только терпению, но и тому, что все найденное будет рано или поздно утеряно, и он страшился будущих утрат.

Саша уже мало чему удивлялся, так как уже привык принимать все события, которые происходили с ним, с уже известным терпением и той покорностью, которая не требует бездействия, опущенных рук. Оказалось, что оставшиеся в автобусном салоне спортсмены — некто иные, как те же самые террористы, что и Иван с его людьми. Он помнил, как изумился Иван, прочитав сообщение на пейджере, полученное как раз в тот момент, когда автобус пересекал первый контрольный пункт, ворота в Чернобыльскую зону. Что говорилось в сообщении — Саша не знал, не мог видеть, но прекрасно видел другое: Иван вышел на середину салона, глазами, полными растерянности, обвел пассажиров и произнес:

— Мне поручено обратиться к некой группе Кипченко и сказать, что скоро наступит рассвет и озвучить подпись: "Ярый".

В тот же момент со своего места встал тренер спортсменов:

— Повторите, пожалуйста. Это очень важно.

Иван повторил.

Тогда тренер повернулся к своим ребятам, которые уже смотрели на него с нетерпением.

— Парни, вот и пришел наш черед заняться делом… Готовность через пять минут. Экипировку буду проверять лично.

И сразу закопошились в салоне те, кого раньше все принимали за заложников и спортсменов, едущих в Киев на сборы. Теперь они с привычной сноровкой доставали из различных ниш, тайников, оборудованных в салоне снаряжение: бронежилеты, автоматы, патронные магазины, цинки с боеприпасами, собирали гранатометы…

Саша смотрел на них с не меньшим изумлением, чем сам Иван.

— Кажется, кроме тебя, теперь в автобусе нет ни единого заложника, — произнес тот, глядя на Александра.

Старший спортсменов представился командиром группы спецназа, подчиняющимся непосредственно главе СБУ, и попросил называть его майором Кипченко.

— Сужик, — в свою очередь представился старший террористов, — старший лейтенант СБУ, командир группы захвата. Можете называть меня, как и прежде, Иваном.

— Много наслышан о ваших подвигах, лейтенант, — с улыбкой произнес Кипченко. — Теперь вы переходите ко мне в подчинение, как к старшему по званию.

— Есть, — звонко отрапортовал Иван. — Для меня и моих людей будет большой честью служить под вашим командованием, под началом самого Кипченко, командира самой бесстрашной штурмовой группы…

— Довольно лести, лейтенант, — по-доброму перебил его майор. — У нас теперь много дел, которые нам предстоит переделать вместе, и совершенно нет времени на то, чтобы вспоминать боевые заслуги друг друга. Признаюсь только, что давно мечтал познакомиться с вами. — Он откряхтелся в кулак и продолжил: — Вот мой первый приказ, лейтенант: немедленно ступайте к врачу. Он окажет вам надлежащую помощь. Выполняйте.

Иван ушел, а майор стал заниматься своими хлопотами. Саша видел, как он проверил снаряжение своих людей, потом рассадил их вдоль окон с приборами ночного видения. В салоне был погашен свет и люди на постах стали внимательно вглядываться в ночную темень леса. Водителю автобуса тоже отнесли прибор, и через секунду после этого машина ехала по дорогам зоны в полной темноте, без включенных огней. Лерко не понимал причины всего этого, но словно догадываясь об этом, к ним с Геликом подошел Кипченко. Он сразу обратился к Лекарю, который сидел на своем месте и с не меньшим изумлением, чем у своего друга, наблюдал за странными переменами, которые происходили в их маленьком мире, в автобусе:

— Дмитрий Степанович, мне необходимо с вами поговорить. Простите за то, что не мог этого сделать раньше. На то были особые причины, поверьте мне, пожалуйста.

Вежливое, почти ласковое обращение заставило Лекаря расцвести в благодушной улыбке.

— Располагайте мною, как вам будет угодно.

— Может, тогда мы пройдем в конец салона?

— Хорошо, — согласился Гелик.

Александр встал, чтобы дать возможность Лекарю выбраться в проход со своего места, и после этого уже собирался сесть обратно, когда Кипченко взял его под локоть.

— Господин майор, я бы попросил и вас пройти с нами. То, что вы окажетесь здесь — никто не мог даже предположить. Это чистая случайность. Но если вы согласились сопровождать своего друга, тогда и вам следует знать то, что узнает сейчас Дмитрий Степанович. К тому же… Вы, как мне было известно с самого начала, являетесь превосходным подрывником, который, тем более, участвовал в боевых действиях. Не так ли?

— Вы хорошо осведомлены обо мне, господин майор, — должен был согласиться Лерко. — Следует ли принимать наш разговор, как то, что с этого момента я поступаю в полное ваше распоряжение? В вашу команду?..

— Нет, не совсем так. Вы будете, как и прежде, находиться рядом с Дмитрием Степановичем, но при необходимости будете выполнять мои поручения…

— То есть приказы? — уточнил Лерко.

— Да, майор, приказы… Вас это не устраивает?

— Я человек военный, и моя первая обязанность — исполнение приказов.

— Рад, что мы так быстро поняли друг друга… Пройдемте.

Его рассказ не был неожиданностью. Майор был откровенным, и его повествование было настолько полным, что у слушателей не возникло надобности узнать что-то дополнительно. Во время рассказа Саша старался рассмотреть лицо своего друга. Даже в сумраке автобусного салона оно засветилось надеждой — так показалось Александру.

— Почему раньше этого нельзя было рассказать? — спросил он, когда майор замолчал. — Ведь всё можно было сделать без лишних сложностей.

— Вы правы, уважаемый Александр Анатольевич, но задуманная операция была в своей грандиозности очень рискованной. В любую минуту грозил провал, и малая информированность Ивана, его людей и самого Дмитрия Степановича, гарантировала, что все останется в тайне.

— И будет похоже на действительный террористический акт, — дополнил Александр.

— Абсолютно верно. Но теперь, когда главное осталось позади, вы имеете полное право знать все. Я выполнил поручение Нечета по отношению к вам, теперь остается последнее: дня три продержаться, пока не закончится операция по очистке Зоны. В здешних условиях это будет нелегко. Поэтому я настоятельно требую выполнять все мои приказы. Я отвечаю за ваши жизни.

— Ярый — это и есть Нечет, глава СБУ?

— Да.

— При возможности, — сказал Гелик, — передайте Виталию Витальевичу мою благодарность.

Кипченко приветливо улыбнулся:

— Я думаю, что скоро такая возможность появится лично у вас.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Это моя работа.

— Куда мы направляемся сейчас?

Через сорок минут будем в Припяти. Город заброшенный, как и многое в этих краях, но там достаточно места, чтобы укрыться и при надобности держать оборону от вольных…

— Господин майор! — окликнул его кто-то из подчиненных.

— Да?

— На расстоянии примерно полукилометра за нами следуют три автомобиля с выключенными огнями.

— Продолжайте наблюдение. — И снова обращаясь к Гелику и Лерко произнес: — Нас уже вычислили, поэтому не думаю, что нас ожидает спокойная ночь в Припяти. Ладно, отдыхайте. Приятно было с вами познакомиться.

Он ушел.

Друзья некоторое время сидели молча.

— А я думал, — с облегчением в голосе проговорил Лекарь, удобнее умащиваясь в кресле, — что на этом свете нет справедливости вообще. Теперь же оказывается, что есть — надо только научиться ждать.

Через минуту он уже крепко спал.

В Припяти им выдали оружие: по автомату и пистолету. Остановились в заброшенном двухэтажном здании детского садика. Город был окутан темнотой, и его невозможно было рассмотреть, но пугала, настораживала густая, почти вязкая тишина. Такой тишины в настоящих городах не бывает. Жилой город не может молчать мертвенной немотой ни единой минуты потому, что он живет каждое мгновение, а здесь все было мертвым, и время здесь не шло, как ему положено, а наоборот копошилось в стенах зданий, незаметно, медленно и неотвратимо превращая их в обыкновенную пыль.

Быстро распределили места на случай нападения, выставили посты и легли спать. Но спали чутко, не только от ночной туманной зябкости, которая наползала на город серой влажной взвесью со стороны реки, но и от того, что машины загадочных преследователей отстали от автобуса у самой черты города, высадили несколько человек десанта, а сами спешно поехали обратно. Наверное, Кипченко был прав: эта ночь вряд ли будет спокойной.

С той самой снежной и памятной ночи на перевале Мирза-Валанг-Сангчарак, когда погибла Ева, Александру не снились больше сны. Раньше, еще в львовской психушке, их было столько, что его спасали от них. Снилась ему она. Виорика… Приходила и начинала говорить. Даже сразу после пробуждения он не мог вспомнить ничего из того, что она наговорила, но помнил настроение ее рассказов. Наверное, она жаловалась ему, так как невыразимая тоска и боль сжимали его сердце от той жалости, которую будили в нем эти ночные беспамятные повествования. Если же сама рассказчица была лишь плодом его больного воображения, царицей его ночных кошмаров, то боль и тоска были настолько реальными, что он умирал от них. Дело доходило до клинической смерти…

Раньше говорили, веря в пророчества и гадания, молодым девушкам, которые впервые оказывались в каком-нибудь месте, в гостях с ночевкой: "На новом месте — приснись жених невесте". Саша не знал, относилось ли когда-нибудь это к мужчинам, и тем более могло ли быть это забытое и заброшенное место, город Припять, тем самым местом, где имеют право сниться женихи невестам. Здесь в самую пору видеть в снах кладбища, и радоваться после всего, что приснился еще добрый сон…

Ночью было какое-то время, когда плотный речной туман растаял и в выбитое окно комнаты на втором этаже детского садика, в котором еще был силен, не выветрился запах детей. В оконный проем заглянула огромная и ослепительно белая луна. Ночное светило было настолько ярким, что вокруг его диска разливался голубой ореол, а сама высь, ее кусочек, очерченный ломаными гранями крыш многоэтажек, был чист от звезд.

— Колдовская ночь…

Это был ее голос. Он остался в его памяти, разложенный на мельчайшие составные, чтобы иногда самые бессонные ночи, проведенные в одинокой постели или в автомобильной кабине во время одного из бесконечных военных маршей, его можно было без труда вспоминать и… любить.

Он лежал головой к окну, поэтому лунный свет падал на его лицо, слепил как и солнце глаза, но не грел, не обжигал. Свет был мертвым.

Саша отвернул голову от окна и посмотрел в ту сторону, откуда раздался этот родной и до боли знакомый голос. Голос его мертвой любви.

Лунный свет чертил на стенах с облезлыми обоями четкие границы между плотной нечитаемой тьмой и ярким неживым светом. Тени были глубокими и загадочными. Одна из теней шевельнулась и начала расти приближаться к резкой границе света и тьмы. Еще Саша услышал слабый шорох босых ног по бетонному полу комнаты — шаги легкие, почти невесомые. Он зажмурил глаза и застонал, заскрипел зубами, из последних сил терпя жестокий приступ тоски, которая железными обручами воспоминаний и мары охватила его настрадавшееся сердце. Он лежал на сырых, сильно пахнущих прелостью, матрасах, которые когда-то служили ложем для детей в этом здании, ногами к тени, и видел как в ней неотвратимо растет и становится отчетливым белесое в сумраке продолговатое белесое пятно. Секундой позже оно уже напоминало фигуру человека в белых одеждах. Еще через одну можно было различить очертания женщины. Еще мгновение…

Лунный, иссиня-режущий свет ударил по ослепительно-белой ткани одежды. Александр крепко зажмурил глаза и резко отвернул голову в сторону. Он дал остыть вспышке света в сознании, а когда открыл их, то не сразу смог рассмотреть ту, что стояла в его ногах. То ли из-за того, что он пострадал от этого светового контраста, то ли от того, что лунный свет прямо-таки горел на белой ткани, Саша не мог увидеть подошедшую женщину. Ее окружало размывающее реальность голубоватое сияние.

— Я тебя напугала?

Этот голос… Он мог принадлежать только Виорике. Им не имел права и не мог говорить ни единый человек на всем земном шаре.

— Кто ты? — спросил он, по-прежнему жмуря глаза, от того что не мог смотреть на это ослепительное сияние, исходящее от женщины.

Она говорила тихо и нежно, как говорят люди, когда стараются не разбудить других. Рядом с Сашей спали Лекарь и три спецназовца.

— Я? — Она засмеялась. — После нашей последней встречи прошло чуть больше года, а ты уже успел меня позабыть.

Ее смех был полон укора и сожаления.

— Ты — это мой сон, — утвердительно сказал Саша. — Тебя нет, Виорика.

— Ты можешь не разговаривать во сне? — спросил грубый мужской голос. Лекарь что-то еще недовольно пробурчал и заворочался на своем ложе. — Надо спать, Саша…

Виорика подошла ближе и присела почти возле самой головы Александра. Она почти беззвучно смеялась и шептала сквозь смех:

— Вот, видишь. А говоришь, что это сон.

Саша задержал дыхание, чтобы не вскрикнуть и резко сел, и его лицо оказалось на уровне лица женщины, и пока он изучал его, не смел дышать.

Ее глаза смотрели на него с добротой и лаской. В них была прежняя небесная глубина, ясные кусочки неба, божественная чистота, но уже не такая чистая, как раньше, подточенная тенями мудрости, а может это ночь, мастерица тьмы, утяжеляла все тени. Взгляд Виорики был живым!.. Он играл озорством. Раскинутые длинные и шелковистые брови немного дрожали в ожидании. Миниатюрный, немного вздернутый нос… Это не могла быть она — чуть не кричал Саша. Но это была и могла быть только она, Виорика.

— Виорика!!! — громким шепотом воскликнул он, захлебываясь первым, после продолжительного перерыва, глотком воздуха.

Лунный диск на небе стал медленно гаснуть. Очередное действие странного спектакля жизни закрывал тяжелый занавес тумана, наползающего от близкой реки.

Женщина нежно коснулась его губ рукой, и он услышал ее тепло и запах — запах живого человека.

— Тихо, — попросила она, — иначе всех разбудишь… Да, это я. Я…

— Но это же сон?! — возмущался Александр, не ощущая в действительности ничего, что могло бы напоминать ему сон. — Я сплю!..

— Вот и спи себе тихонько, — недовольно проворчал рядом Гелик, переворачиваясь на живот. — Лопочет разное, спать не дает.

Виорика снова беззвучно рассмеялась:

— Вот видишь, а продолжаешь твердить, что это сон.

— Хорошо, — с жаром, громким шепотом, произнес Лерко. — Пусть это сон, но ты же… Ты мертва!

Последние слова он произнес совсем тихо, как страшную догадку.

Она слабо улыбнулась ему:

— Была, милый… Была мертва, а теперь — сам видишь…

Она нежно взяла его руку своей, теплой и мягкой, и заставила его коснуться своей груди.

— Живая я, Саша.

— Сон, жуткий сон, — проговорил он, отдергивая руку от реальной теплой плоти.

Женщина горько усмехнулась и, вдруг, повысив голос, произнесла:

— Лекарь! Лекарь, ты спишь?

Тот вновь заворочался и вяло пробормотал:

— Уснешь тут с вам, голубки… Шли бы куда-нибудь языки чесать.

Виорика взяла Сашу за руку и потянула.

— Идем, нам пора. Совсем нет времени. Меня прислали за тобой.

— Кто? — удивился он, но подчинился ей.

Они вышли на улицу, в туман. Она по-прежнему вела его за руку за собой. А он еще не верил, что это не сон.

— Виорика, это ты? — едва ли не на каждом шагу спрашивал он ее.

— Я, милый, я, — нежно без устали отвечала она, и вокруг них клубился густой, пахнущий речной гнилью туман. — Иди, не бойся… Смелее.

Он вздрогнул, когда за его спиной раздался крик. Кричал Лекарь.

— Саша! Са-а-ша-а!.. Не иди с нею! Это не сон!!!

Крик вяз в туманной плотной гнили.

Александр выдернул руку из женской и остановился.

— Это не сон, — повторил он страшную догадку. — Нет, я не пойду…

И тут же со всех сторон ударили автоматные очереди. Поднялся такой грохот, что от него заметно задрожала серая воздушная пелена тумана. Лерко хотел было повернуться и бежать обратно, понимая, что это напали на них вольные, когда что-то сильное и огромное бросилось на него сверху, обдало воздухом и жутким смрадом, схватило поперек туловища, сдавило, как огромными металлическими тисками, лишая воли к сопротивлению. Он почувствовал, как его поднимают вверх, услышал, как на взмахах со свистом врезаются в воздух огромные крылья. В глазах проплывал клубящийся, серый, предутренний туман, и стали загораться и лопаться черные пятна скорого беспамятства. Уже теряя сознание, он продолжал слышать где-то рядом успокаивающий, нежный и заботливый голос той, которую любил:

— Потерпи немного, милый. Совсем немного…

Гелик стоял за дверью на выходе из здания. В голове набатом била кровь, сердце грохотало от пережитого ужаса. Как он мог думать, что это сон! Он корил себя за халатность. Кукушонка явно похитили… Из тумана по садику беспрестанно били струи автоматных очередей, за выстрелами звучали людские голоса, мат и ругань. Лекарь, укрываясь за дверным косяком, стрелял одиночными выстрелами по вспышкам и голосам. Кажется, он один раз попал: кто-то жутко завизжал, после чего стрельба стала гуще. Стреляя, он продолжал кричать, звать друга, но тот не отвечал. Он видел, что Сашу увела женщина в белом. Заметил в самый последний момент, когда они покидали комнату, потом упустил время, потратив его на то, что продолжал лежать, ошарашено обдумывая всё, что казалось ему сном, а когда понял, что это самая настоящая реальность, было уже поздно.

В здании проснулись все. Отовсюду, из окон и дверей, спецназовцы ответили дружным огнем. Били прицельно. Нападавшие подались назад. В тумане это не было видно, но автоматные и ружейные огни стали вспыхивать из самой глубины тумана. Выскочив из своего укрытия, Гелик, стреляя на ходу в любую тень, которую мог различить в плотном покрывале тумана, побежал в ту сторону, куда, как он успел заметить, Лерко уводила незнакомка, имя которой Дмитрий Степанович боялся назвать даже в сознании.

Он успел пробежать, наверное, не больше пятидесяти шагов, когда его сбили с ног. На него кто-то навалился, и он слышал приторный кисло-горький запах немытого тела и нестираной одежды, запах табака и зубной гнили. Напавший был очень сильным, он быстро разоружил Гелика, заломил ему руки.

— Братаны! Я здесь чью-то шкуру заломал, — прохрипел он больными легкими.

Лекарь попытался вырваться, лягнул бандита, который взвыл и отпустил жертву, но она не успела убежать. Подбежали еще несколько человек, и в следующее мгновение Гелик упал, потеряв сознание, после того, как получил оглушительный удар по затылку.

Они опешили от того, что увидели…

Служба в милицейской разведке учила ничему не удивляться и требовала предельной осторожности, особенно разведка в Зоне. Восемь месяцев, с того самого момента, когда начались эти загадочные смерти среди обитателей Зоны. Чудовищная смерть была равна ко всем, кто попадался в ее цепкие лапы: милиционерам, лесниками, вольным, бомжам, атомщикам, строителям и всем прочим, кому приходилось работать или жить в Чернобыле… Вон, сегодняшним утром, передавали по служебному радио, на хуторе Заруба погибло четыре милиционера разведки, сгорели в заброшенной хате… Получалось, что тот, уже покойный патруль, вышел в ночь, как и этот, стоящий теперь на окраине большого хутора с раскрытыми от удивления ртами.

А этот хутор, Камышик, был расположен далековато от злосчастной Зарубы, почти у самого заброшенного города Припять. Разведку выслали сразу, как только со сторожевых вышек доложили, что в Припяти слышен бой. Пока добирались, бой стих. Нашли только дымящееся здание детского садика, горящий остов взорванного автобуса, пятна крови на земле, на полу в здании, сотни стрелянных гильз — впрочем, обыкновенная картина в бандитских краях: не поделили захваченную за Зоной добычу. Потом был приказ разведать обстановку в близлежащих поселках и хуторах.

К Камышику подошли в половине седьмого утра. Солнце было уже довольно и быстро растапливало лохматые остатки ночного тумана и подсушивало траву. Прошли хутор вдоль и поперек, но ничего подозрительного не обнаружили. Населенный пункт был сравнительно молодым: последние жители покинули его, переселившись на заброшенное кладбище в конце поселка, только два года назад, поэтому в некоторых хатах окна блестели целым стеклом, а не пустыми, распахнутыми чернотой, оконными проемами. Все, вроде бы, выглядело, как и позавчера — день, когда сюда наведывалась последний раз разведка: те же заброшенные хаты, буйная сирень, доцветающие одичавшие сады и покосившиеся ржавые кресты… Все было бы как и раньше, пустынное, одинокое, мающееся, тоскливо и обреченно, если бы не ряды свежевыбеленных хат немного поодаль, за деревьями на большой поляне, настолько свежих в утренних лучах солнца, что выедали глаза своей невозможной белизной.

Естественно, что это было принято за мираж. Уже много лет возле Камышика никто не только не строил хат, но и не располагался в примитивных шалашах.

Милиционеры осторожно подошли ближе. У крайней хаты приметили женщину, которая высоко, почти до паха, задрав юбку и исподнее, топтала белыми и стройными ногами глину в небольшой ямке, понемногу подливая воду себе под ноги из деревянного ведра. Она крутилась на месте, а когда немного оступалась либо поскальзывалась на мокрой глине, закатанный край юбки взлетал вверх, и на мгновение зрителям демонстрировались белые и упругие ягодицы женщины или черный треугольник лобка. Рядом с хатой, за ровным и выбеленным тыном гудел пчелиным пиром цветущий ухоженный сад, где-то в пушистых от густого цвета ветвях сказочной трелью заливалась птица. Пела и женщина:

Заплету віночок,

Заплету шовковий,

На щастя, на долю,

На чорні брови.

На чорні брови.

Ой пущу віночок

На бистрою воду

На щастя, на долю,

На милого вроду.

На милого вроду.

Ой поплинь віночку,

Прудко за водою,

На щастя, на долю,

Милому за мною.

Милому за мною.

Сильный, чистый и полный голос, откровенность полуобнажённого тела, сильная и бодрящая работа, свежесть и чистота всего, что видел глаз. Все залито утренней ясностью бездонного голубого неба, ласковой теплотой солнца, пронизано свежестью лесного ветерка. Все это выглядело нереальным… Невозможным! Никто не смог был за двое неполных суток не только построить такой кукольный городок, населить его, рассадить сады и заставить их цвести! Но, то что было невозможно — было на самом деле, бросалось в глаза яркими картинами степенной сельской жизни.

— Я ничего не понимаю, — растерянно произнес один из милиционеров, оглядывая своих товарищей. — Если я вижу это один — увезите меня в психушку, я даже сопротивляться не буду.

— Мы составим тебе компанию, командир, — вяло ответили ему.

— Кто-нибудь, объясните мне то, что я сейчас вижу!

— Пожалуйста, — хмыкнул кто-то, наверняка невозмутимый циник. — На переднем плане вы изволите видеть добрую сельскую молодуху, которая копошится в грязи, потрясая своей великолепной задницей, и… сам, короче, видишь. Во-от, дальше стоит, следует понимать, ее хата, как куколка, у которой эта баба замазывает что-то: я вижу рыжее пятно на стене дома… Мелкий ремонт, наверное…

— Так это же и я вижу!

— Ха! А зачем же тогда спрашиваешь, чудак?..

— Сомневаюсь…

Ну, сомневайтесь дальше… А я пойду. Мы ж, как никак, разведчики — значит, надо разведывать… Эй, красавица! Муж дома?

Женщина остановилась и приложила ко лбу ладонь. Яркое солнце плавно гнуло тени в глубоком вырезе ее вышитой щедрым узором сорочки. Через домотканую чистую ткань была видна ее налитая здоровьем и бабьей красотой грудь с торчащими бугорками сосков.

— Спрашиваю: муж есть дома? — повторил милиционер, на всякий случай снимая автомат с предохранителя.

Женщина улыбнулась приветливо и искренне. Она не торопилась опускать юбку, словно нарочно дразнила своими белыми стройными ногами. Как, впрочем, не торопилась и отвечать, всматриваясь веселыми глазами в приближающегося милиционера.

— Язык, красотка, проглотила? — поинтересовался он, останавливаясь на краю ямки с жидкой глиной. — Будешь молчать — арестую. Почему молчишь?

Она улыбнулась еще шире:

— Смотрю, вот, на такого грозного! Здоров ты, видать, баб арестовывать. Герой!

— О! Язык у тебя здоров молоть, кума!

— Не крестила, не кума…

— Вот как!.. Хм… А муж-то где?

Женщина прищурила глаза, всматриваясь в лицо милиционера, который все это время нервно грыз травяной стебелек.

— Не успела я еще такого хозяйства завести… Вот ты бы мне в мужья сгодился: бравый, стройный, сильный, молодой!.. А, пойдешь в мужья? Я баба здоровая, ласковая очень — не пожалеешь, а?

Милиционер растерялся, замотал головой, чтобы избежать ее прямого пытливого взгляда.

— Так я, это… Ну, так…

— Что же ты, милок, телком замычал? — И расхохоталась. — А такой сразу смелый: "арестую", "арестую"!.. А тут язык отнялся!

— Ты брось скалиться, ведьма! — в жару стыда закричал милиционер, которого женщина вывела из равновесия. — Я, это… Женат я! Поняла?

— А чего ж непонятного? — закивала она. — Не тупа я, чтобы не понимать речи людской. — Сделав лицо серьезным, она подошла к нему так близко, что уперлась в его бронежилет своей упругой грудью. — Какой же ты муж, если свою жену видел три месяца назад, а, милок?

Он хотел было ответить, но осекся — молодуха говорила правду. Неудачен был у него брак, и все из-за этого Чернобыля: молодая жена требовала денег, а когда они появились, стала сторониться мужа — все, мол, в тебе не так… В плане секса, конечно.

— Она неправду говорила, — сказала женщина.

— Что? — не понял милиционер. — Кто "она"?

— Жена твоя, Юлия…

— А ты откуда знаешь?

— Полесские бабы много знают…

— Ты мне тут зубы не заговаривай, красотка! — повысил он голос.

— А, что — правда, красива? — Она с хохотом закружилась, поднимая юбку, чтобы он видел всё.

— А, ну, баба, неси сюда документы! — гремел он. Ему было очень трудно выглядеть серьезным. Веселость, живость женщины давали радость.

Она неторопливо выбралась из ямки и стала поливать босые ноги из ведра, оттирая с них глину о траву.

— Ты пойдешь со мной или как сирота возле ворот будешь торчать?

— Пойду.

Сме-елый! Нравишься мне очень… А товарищей своих звать будешь? У меня есть холодная ряженка, угощу… Могу и посерьезнее попотчевать, если хотите, конечно.

— Мы б с большим удовольствием, но на службе, понимаешь? — более спокойно ответил милиционер, давая товарищам знак рукой подойти, а сам последовал за женщиной в хату, и вскоре стоял возле стола и рассматривал корочки документов. Все было в полном порядке, как и разрешение на поселение в Зоне.

— Все равно ничего не понимаю, — пробормотал он. — Еще позавчера — сам видел — здесь не было никакого хутора!

Женщина ласково погладила его по щеке.

— А ты не ломай головы зря, милок. На, вот, попей. — И протягивала, как в сказке, как в старых фильмах про старину, росистую крынку с ледяной погребной ряженкой. И женщина, и хата, и сад, и эта ряженка, с ее ломящим зубы холодом — все было настоящим, подтвержденным, как говорится, собственными глазами.

Вошли остальные милиционеры, замотали головами, рассматривая простое и чистое убранство сельской хаты, и им были поднесены крынки.

— Хороши гости, — восхищалась хозяйка, любуясь, как они "уговаривают" ее угощение, а мужчины только довольно крякали, не в силах оторваться от крынок. — У нас верят, что если утром гость — мужчина, то счастье в дом.

Допили, поставили на стол посуду, сыто и почему-то растерянно посмотрели друг на друга, поблагодарили и попятились к выходу.

— А в остальных хатах тоже порядок с документами? — спросил первый хозяйку.

— Не знаю, не моя это работа бумажки проверять. Но люди живут хорошие: помогут, посоветуют… Жаль, что на весь хутор ни одного мужика, — жаловалась чернобровая, теребя тесьму на вороте сорочки.

— Одни бабы, что ли? — изумился он.

— Одни, как есть одни. Может быть, сегодня после службы пришли бы вечерком с товарищами. Славный ужин будет! Я соседок позову, а, служивый?

— На ужин? — переспросил он, хмуря брови. — Если с ночевкой — можно…

Она игриво улыбнулась:

— Придешь, а там подумаем, где тебя уложить: себе под бок или на порог, — и стала со смехом выталкивать из хаты. — Ступай, женишок, ступай. Вечером приходи. Тогда невеста будет готова. Понял?

И он смеялся. И было ему хорошо, легко на душе, как никогда в жизни.

Они уже шли по дороге обратно, минуя старую, заброшенную, разваленную Камышику, когда услышали знакомый голос, поющий:

Мала нічка-петрівочка —

Не виспалася наша дівочка.

Не виспалася, не нагулялася

І з козаченьком не настоялася.

Проснулся он от запахов. Не открывая глаз, он старался прочитать эту странную книгу ароматов. Сильнее был запах свежевымытых полов. И он быстрее всех опрокинул его сознание в прошлое, давнее, почти забытое детство. Он помнил, что так пахло в доме у бабушки, когда гостил у нее на школьных каникулах, в деревне. Такая же утренняя тишина, свечение дня, ненавязчиво пробивающее сомкнутые веки золотом лучей, и обязательная подспудная нега, канувшего в небыль мгновение назад нежного и спокойного сна — расслабляющая шелковыми нитками истомы тело, недвижно лежащее на мягкой постели. Наверное, это можно было назвать счастьем. Да, именно так… Тихий шелест листьев в саду сразу за распахнутым окном, сладкий и сильный, до головокружения, даже немного приторный запах буйного фруктового цвета. Александр, почувствовав этот запах, даже зажмурился от удовольствия, представляя, как выходит в этот сад, под утреннюю метель из белых лепестков, кружащихся в хрустальной свежести раннего ветра, как застывает там, сладко жмурит глаза, и стоит так, чувствуя на своем лице ласку падающих вишневых и абрикосовых лепестков, слушает деловое, торопливое жужжание пчелиной армии, собирающий богатый весенний нектар. Невесомый шелест бело-розовой пурги, сросшийся с монотонным гулом пчелиных хлопот, часто пробивал задорный перелив птичьего пения, воробьиного щебета и торопливого лопотания маленьких крыльев. Гордо, степенно кудахтали куры, наверняка копошась в какой-нибудь прошлогодней (как ни странно и стыдно признаться) пахучей куче навоза. К нему добавлялось более гордое гоготанье гусей, настоящих королей подсобного хозяйства, которые должны были, как продолжал представлять Александр, медленно вышагивать где-нибудь за воротами по еще непыльной, незаезженной проселочной дороге, по преддворью, сыто, выборочно пощипывая сочную свежую траву. В стойле терлась головой о деревянную дверцу телка, поддевала ее рогами и требовательно мычала, ожидая утренней дойки… И звенело уже пустое ведро, которое несли в чьи-то руки на выручку первой кормилице в селе, корове. Парное молоко… Представилась густая белая жидкость, с пенкой после процеживания, теплый и живящий аромат, слегка утяжеленный запахом навоза, — и Саша почувствовал, как его рот мечтательно наполняется слюной, а желудок недовольно сжимается от голода.

Он понимал, что лежит в доме, под одеялом, пахнущим сном и покоем, в хате, в которой распахнуты настежь все окна и дверь, и через окна врывается нежная энергия нового дня. Она была настолько сильна, что требовала движения, деятельности, например, вместо физзарядки (что может быть лучше!) выйти на сеновал и побросать на подкормку скоту прошлогоднее сено, сохранившее за долгую зиму тонкий аромат ушедшего лета, разогнать, разбить вдребезги эту уже кандальную негу, и нисколько не устать, а наоборот подкопить, зарядиться той энергии, которая утвердит тело и сознание, укрепит их и обяжет быть хозяевами нового дня жизни.

Вскочив на кровати, опустив с нее ноги на пол и открыв глаза, Саша застыл в изумлении…

Он прекрасно помнил, что произошло с ним за последние сутки, с того самого момента, когда он купил билет во Львове, своем родном городе, на рейсовый киевский автобус, и вплоть до прошедшей ночи, которая привела его в Чернобыль. Прекрасно помнил затопленную туманной теменью немую Припять, мучительно и медленно умирающий от яда заброшенности городок… Виорику, Гелика, ночной бой, свой бредовый, но реальный болью в перехваченной железной хваткой в пояснице, полет над туманом и в тумане… Так это был не сон! Беспамятство!!!

Теперь он видел то, что представлял, но ничего общего не находил в действительности со своими воспоминаниями и фантазиями. Бабушкин дом не был таким старым! В нем, сельской добротной и современной хате, было почти все, что навязчиво, по-модному, выпирало изо всех углов и стен техническим прогрессом человечества: программной швейной машинкой, широкоэкранным телевизором, креслами, мебелью, современной посудой — все принадлежало настоящему времени, только вот пахло по-другому, по-старому… Здесь же все было настоящим! Александру никогда в жизни не приходилось видеть настоящие украинские хаты, те самые, которые строили и обустраивали окраинцы в памятные времена славного батька-атамана Хмеля[27], но в том, что сейчас видел, понимал, была настоящая, не музейная история. Кто-то ему когда-то говорил, что в Украине есть чудаки, чем-то похожие на староверов (но отличимые от них тем, что были укреплены в настоящей Вере, Православной), они также уединяются подальше от городов и мегаполисов, но не для ведения своих обрядов, а для того, чтобы жить жизнью прошлого по-настоящему; они строят такие же хаты, собирая для строительства сведения по крупицам, "преданиям старины глубокой", и соответственно устраивают свой быт. Это могло быть реальностью, так как всегда есть немало тех, кто недоволен современной, быстротечной жизнью, когда дни уходят на решение различных жизненно важных проблем, и за гонкой распутывания разных обстоятельств, в пыли суетных хлопот незаметно, но неотвратимо и стремительно гибнет сама жизнь, прогорая бесполезным огнем. Как часто это бывает!.. И как часто мы этого даже не замечаем. Вполне могло быть так, что такие чудаки оказались в Чернобыльских лесах и обстроились, обжились, как было видно, крепко и основательно.

Кровать, на которой сидел Александр, своим изножьем примыкала к ослепительно-белой, выбеленной так аккуратно, что не было видно застывших известковых разводов от кисти, печи. Была видна серо-белая, из-за глубокой тени, лежанка, по стенам которой были аккуратно развешаны пучки каких-то трав. Лицевая сторона печи, с толстой дубовой доской припечника и расставленной чистой утварью, была не закопчена, а разрисована до вытяжной трубы крупными цветами, очень напоминающими декоративные ирисы. Цветы были прорисованы с такой любовью, что казались живыми. На ощупь печь была теплой, и Александр догадался, какой запах был в хате главным, тем самым, который вбирал в себя все остальные, дополнял их и подчинял, медовый, вязкий и аппетитный… Его разбудил хлебный дух. Печь топили ранним утром, чтобы испечь каравай! От этой догадки Александр испытал более сильный приступ голода — ничего удивительного, когда ты ел последний раз сутки назад. Роль заложника не очень-то располагала к приему пищи, хотя "террористы" были в этом плане очень заботливы: они закупили продукты и предлагали их пассажирам.

Печь упиралась в придверную стену светлицы, заканчивалась низкими и глубокими полками для крупногабаритной утвари, завешенной белой накрахмаленной, и вышитой по краям незатейливым двухцветным черно-красным узором, занавесью. Рядом стояли ухват, кочерга и деревянная, широкая ложем, хлебная лопата, которой ставился и вынимался из печи каравай.

Снежно-белой королевой в светлице была только печь и потолок. Стены же были также аккуратно выбелены, той же известью, но в этот раз в нее был добавлен зеленый краситель, совсем немного, чтобы поверхность была нежно-салатной, вечно весенней. Над дверью к притолоке была прибита полка с расставленной лицом в комнату, посудой — расписные блюда разной величины, посуда на праздники. Слева от двери был посудный шкаф с напольным двухстворчатым ящиком. На полке красовалась чистотой и порядком (даже каким-то незамысловатым стилем) посуда и что-то уж совсем мелкое, но необходимое для соли, приправ и тому подобному, обязательному и важному. Притолока по всему периметру светлицы была разрисована уже известными, диво как реальными, ирисами. Окно было распахнуто, как и представлял Александр, вон, во двор, и в раскрытую оконницу бесцеремонно лезли цветущие вишневые лапки, гудящие точечками пчел на своих любопытных до нескромности глазках цветов. Еще одно окно, так же распахнутое навстречу утренней свежести, которая все-таки из-за печного тепла не могла пролиться в светлицу. Над окнами, под разрисованной притолокой, были развешены рамки для картинок или фотографий, символизируя какую-то затаенную печаль, мол, посмотри в окно, в мир, и вспомни лица тех родных людей, которые сейчас где-то очень далеко от дома, от его тепла и твоих любви, доброты и заботы. Эта мысль была не надуманной, а словно прочтенной в этом порядке обязательных вещей. Она нисколько не таилась, а тревожила чувства, напоминала об утратах и боли разлук, но не резко, а исподволь, лишь теребя напоминанием сердце. Это поразило Александра настолько, что он сразу не заметил, что рамки-то пусты, безлики, и лишь потом отметил это, как незначительный досадный факт. Под окнами была длинная, по всей длине стены, лавка, укрытая чистым разноцветным рядном. В изголовье кровати, под сенью вышитого белоснежного рушника, в святой благости почетного места, блестя золотом фольги и сверкая натертым до почти абсолютной прозрачности стеклом, висели иконы перед звездочкой огонька немеркнущей лампадки — Иисус Христос, Дева Мария с младенцем и святой Николай. Пол светлицы был земляным, ровным и чистым, и сейчас остывал влажными пятнами после заботливого мытья, и земляной дух, смешиваясь с хлебным, пьянил и кружил голову.

В простенке между окнами сонно и тихо тикали настенные ходики, словно от беспросветности своей участи делать одно и то же дело неподвижно свесив на серебряных цепочках свои гирьки-шишечки.

Одежда Александра, выстиранная и старательно выглаженная — что он определил с первого же взгляда, — была ровно разложена на подоконной лавке. Он встал с кровати, и на цыпочках, боясь потревожить дремлющий и безмерно гостеприимный уют хаты, прошел к лавке и стал неторопливо одеваться. Свежая одежда приятно охладила разогретое сном и теплом перины тело. Александр выдержал и сладко застонал.

Между окнами стоял большой стол, застеленный праздничной, домотканой, вышитой красным узором и орнаментом скатертью. На столе стояло еще что-то, укрытое вышитыми рушниками. Заглянув под один из них, Саша увидел шершавый коричневый горб каравая, и, не удержавшись, приблизил к нему лицо и полной грудью, до кружения звезд в глазах, втянул его сытый и пьянящий дух. Было очень хорошо. Даже более хорошо, чем дома…

Одеваясь, он смотрел во двор. Это был довольно большой участок земли. Удивительным было то, строивший на этом месте свое хозяйство и жилище, хозяин бережливо отнесся к природе: не была срублена ни одна сосна, которые росли здесь еще до того, как была задумано поселение, ни другие деревья — например, бросая густую тень, на большую часть двора, рос великан дуб… За дубом, немного дальше колодца с журавлиным размахом длинной жерди, с помощью которой достают ведра со студеной родниковой водой, находился сарай-скотник, из раскрытой широкой двери которого слышались звонкие удары молочных струй в уже почти полное ведро и ласковый нежный женский голос, успокаивающий животное во время дойки.

Во время одевания Александра обеспокоила ноющая охватывающая боль в пояснице. Осмотрев больное место, он увидел длинные полосы кровоподтеков на коже, идущие с боков к животу, и сразу вспомнился ночной полет и убивающий сознание обхват тисков, раздавливающих тело в поясе…

У него было очень много вопросов, очень важных, чтобы тянуть с ответами на них. В первую очередь ему было интересно знать, как он попал в этот сказочно уютный дом, хотя прекрасно помнил все этапы своего похищения. Во вторую, узнать, что это за место, как называется поселок, и, само собой разумеется, хотелось скорее увидеть ту гостеприимную хозяйку, которая окружила своего постояльца такой невероятной заботой. Втайне Александр надеялся, что она будет красивой, на крайний случай, весьма симпатичной молодой женщиной. Он понимал, что именно так должно быть, чтобы не разрушился этот сказочный и чистый мир, в котором так легко было не только телу, но и душе.

И он уже было собирался выйти во двор, когда увидел, как она вышла из сарая и все последующие мгновения, пока женщина шла к хате через весь двор, стоял у окна, застыв от восхищения.

Она была одета в длинную, вышитую по краям затейливым, нечитаемым на большом расстоянии, узором сорочку. Хотя и свободна была одежда на ней, но под ней мужским опытом легко определялся стройный и изящный стан, колышущаяся и упругая полнота груди, ровные плечи с чистой кожей, высокая шея… Женщина шла неторопливо, отклоняясь вбок для противовеса, чтобы было удобно нести полное деревянное ведро с белой жидкостью, свободной рукой она высоко, намного выше колена, подобрала подол сорочки, чтобы она не мешала при ходьбе, поэтому были видны стройные, очерченные плавными линиями ноги, белизной своей кожи совсем немного уступающие молочной. Маленькие стопы были босы и ступали по траве, еще полной рассветной бриллиантовой росы, но женщина, это было хорошо видно, шла нарочно неторопливо, невысоко поднимая ноги, чтобы насладиться свежестью утренней влаги. Она задумчиво смотрела себе под ноги, тонко и мягко улыбаясь таинству своей женской мысли, как улыбаются по-настоящему счастливые женщины.

Женская красота бывает разной… Есть публичная, сценичная, которую можно наблюдать даже без грима, и совсем не обязательно на подмостках. Она впечатляет, бывает довольно сильной и может вызвать определенное волнение у почитателей. Но это только оболочка, которую в большинстве случаев можно считать, и вполне справедливо, ошибкой природы, проявлением ее лицемерия или коварства, но ее глубину зачастую не понять большинству поклонников. Причина последнего в том, что на самом деле никакой глубины нет, а вместо нее ошеломляющая глупость, что сопровождает этот сорт красавиц. Есть красота определимая, та, которой как бы и нет, но есть чудаки, которые какую-нибудь простушку видят не иначе, как королевой красоты всего мира. У нее может быть слишком тяжелым, даже излишне мужественным подбородок, но ее сердце в противовес этому и с ценным избытком может так покорить своей добротой, отзывчивостью, чистотой, что не только она станет для вас топ-моделью, но и весь мир засверкает и расцветет весной. Эта та красота, которая не внешняя, но внутренняя, и ее предпочитают считать самой совершенной из всех существующих на Земле. Но, думается, что такую философию исповедуют те, кто проиграл в борьбе за настоящую. Не они ли восхищаются улыбкой Джоконды?.. Но есть та единственная, идеальная и воистину божественная красота, своим совершенством доказывающая собственную непринадлежность этому миру. Она есть. Она пугает нерешительных, злит завистников, делает героев из трусов, благородных из подлецов. В ней всего достаточно, как в настоящем искусителе: внешней идеальной красоты и полной внутренней, участия и безразличия, милости и ненависти, доброты и злобы — одним словом, полной гармонии. Она, как знаменитый ковчег, полна всего, что есть в мире людей, и эта полнота самая притягательная и самая желанная, и… непостоянная с избранниками, словно стремится доказывать, что не единственна. Она — жемчужина в суетном океане жизни.

Ее лицо, фигура, движения — все было возвышенно идеальным. И справедлива была растерянность Александра, который не мог представить себе, что эта дева могла запросто идти после утренней дойки с ведром молока по сельскому двору, когда ей место было в королевском дворце! Еще он испытал легкую панику от осознания того, что эта богиня должна была войти в дом, в котором находился он.

Она вошла, стала на пороге и широко улыбнулась — вспыхнула, ослепила своей красотой.

— Вы так рано встали? — Голос ее журчал весной, звучал хорошим настроением в тихом уюте светлицы, и уже невозможно было представить другого места, где он мог бы так раскрыться до каждой своей поющей струнки, разлиться нежностью и полнотой. — Я предполагала, что вчерашнее ваше приключение даст вам более щедрый сон. — И спохватилась, занялась с завидным хозяйственным опытом, когда нет ни единого лишнего, суетливого движения, процеживанием молока. — Вы ж голодны! А я, глупая, потчую вас болтовней…

Вскоре на столе стоял кувшин с парным молоком, рядом лежали щедро нарезанные ломти каравая. Так и не сказав ни слова, Саша сел за стол и стал есть. Голод оказался сильнее растерянности. Женщина также села за стол напротив своего гостя, но не ела, а наблюдала за ним. И когда Александр было набирался решимости, чтобы взглянуть на нее, он всегда сталкивался с ее взглядом, в котором была ласка и любование.

— Меня зовут Анной.

Он был уже сыт, и слегка хмелен от этого. И мог смотреть на нее, не пряча глаз. Он нашел еще одно определение красоты этой женщины: она была стержнем всего того, что было вокруг них: хаты, убранства, цветения сада, солнечного нового дня, весны… Если бы не было Анны, вполне могло оказаться так, что была бы скупая на краски, черно-белая и холодная зима.

— Меня — Александром, — ответил он. — Вот только не знаю, благодарить вас или нет… Я не знаю, как и почему я оказался здесь.

Анна как-то излишне скрупулезно стала стирать ладонью крошки со стола. Было видно, что она серьезно над чем-то размышляет.

— Вы мой гость, — неуверенно, не смотря на него, произнесла она.

— По тому, как я попал сюда, можно сказать, что я пленник, а не гость… От приглашения у меня на теле остались такие синяки, что повернуться, поверьте, совсем не просто.

— Вас это сильно беспокоит? — обеспокоилась она.

— Можно терпеть.

Она протянула руку и коснулась его руки, лежащей на столе. Касание было полно ласки настолько, что хотелось продлить это мгновение на века, но Александр руку убрал.

— Почему я нахожусь здесь? — Он решил быть более конкретным.

— Вы не пленник, и в любой момент можете выйти отсюда, но прошу вас не торопиться использовать такую возможность. — Она продолжала собирать со стола крошки хлеба.

— Вы уговариваете меня остаться? Ради чего?

Анна встала и прошла к раскрытому окну, протянула руку с крошками, и в следующее мгновение помещение заполнил звонкий и густой птичий гам. Воробьи, синички, и еще какие-то мелкие птицы налетели на корм и клевали его прямо с руки женщины. Она при этом счастливо улыбалась, пальцами другой руки осторожно поглаживала маленькие птичьи головки. Саша сидел, открыв рот от удивления. Ему приходилось кормить белок и птиц с рук в городских парках, но как он ни старался, но добиться полного расположения от животных и пернатых не мог. Любая его попытка коснуться их была напрасной — птицы улетали, а белки проворно заскакивали на ближайший ствол дерева.

Анна повернула лицо к Александру и тихо, шепотом произнесла:

— Подумайте о своей мечте более ярко. Попробуйте!

Он не понял, о чём она говорила. Анна, видя его растерянность, пояснила.

— Вы только что мечтали о чем-то, Саша. Точно мечтали. Захотите эту мечту так, как никогда не желали. Сделайте ее главной в этот момент!

Он еще больше растерялся: о чем он мечтал? Кажется, совсем ни о чем, скорее совсем наоборот, завидовал любви птиц к этой женщине… И тут догадка озарила его: а не может ли быть зависть той же самой мечтой?

И сразу же оказался в середине галдящего птичьего вихря, который влетел из другого окна. Птицы рассаживались на плечах, руках, голове Александра, а он смеялся от счастья и радости, отламывая от каравая крошки и кормя птиц. Он гладил их, брал в кулак, целовал в клювики.

— Как это возможно? — восклицал он и продолжал смеяться. К его смеху пристраивался женский, звонкий и такой же счастливый. — Это невероятно!

Вдруг все птицы разом вылетели в окна. Анна прошла и села на свое место за столом.

— Вы видели их? — спросила она.

— Еще бы! — воскликнул он, медленно остывая от той неожиданной детской радости, которая охватила его. — Но к чему это всё? Это ведь не ответ на мой вопрос. И кто ты?

Он перестал смеяться и внимательно всмотрелся в женщину. Она не отвела своего взгляда, а прожгла им, бездонным, мудрым, насквозь, до неприятного холодка в груди, до замирания сердца.

— Я ведьма, Саша…

— Ты?!

— Ты готов все увидеть, а увиденное понять?

— Ты ведьма?! — Он словно не слышал ее вопроса. — Что за бред?

Она поднялась со своего места, и ее лицо наполнилось таким выразительным гневом, что Александр, было уже засмеявшийся, осекся на половине первого звука. Мгновением позже у него от изумления отвисла челюсть…

Кувшин с молоком легко поднялся в воздух над столом, покачался и перевернулся вниз горлом, но молоко при этом не вылилось!.. Потом он так же спокойно вернулся на место.

Представление продлилось достаточно долго, чтобы была возможность увериться, что это не фокус, а что-то настоящее, действительное…

Саша зажмурил глаза. Потом открыл, проверяя, не кончился ли это кошмарный сон.

— Ты не спишь, — уверила его Анна, и спросила с каким-то затаенным злорадством: — Не хочешь ли увидеть того, кто похитил тебя вчера ночью? Не боишься?

— Чего мне бояться? — неуверенно ответил он, чувствуя неприятную сухость во рту. — Можешь пригласить и ту, которая выманила меня…

— Как скажешь, — перебила его женщина, и позвала, повернувшись к входным дверям: — Виорика! Иди сюда!.. И приведи с собой злого, пожалуйста…

Хотя все было произнесено с вежливой интонацией, но уважения было излишне много, отчего фраза прозвучала как повеление, которому невозможно было не подчиниться.

Послышались шаги в сенях, шорох. Они приближались. И Александр почувствовал возвращение того неясного, ужаса, который он испытал ночью, когда увидел, как Виорика выходит из ночной темени навстречу лунному свету.

Они вошли вместе.

— Да, мама…

— Да, хозяйка…

Он был высоким и красивым мужчиной. Так считали женщины, с которыми он встречался. Но о своей внешности он думал совершенно иначе. Да, рост его был великолепным — почти два метра. Он мог гордиться этим. Но, в общем, его, нельзя было назвать красавцем: плешивость — на макушке, среди светлых, почти соломенных волос, вдруг открывался участок, слегка заросший едва заметным пушком… Что здесь могло быть красивого? И черты лица были весьма заурядными, даже совсем некрасивыми: крупный нос, постоянно выпяченные и влажные, слюнявые губы, выпирающие скулы, покатый высокий лоб. Может быть немного глаза, того самого цвета, который обычно пресно называют зелеными, а у него они были изумрудными, и постоянно светились, но не как драгоценный камень, а тайным огнем лютой злобы. В них пылала неуемная жажда власти. Скорее всего, женщины и называли его красивым из-за этих особенных глаз, из-за этого самого свечения. Опасно было для них говорить обратное, правду.

Неханко было от роду тридцать шесть лет, и он прожил нелегкую жизнь. Из этого значительного для человеческой жизни числа лет почти десять забрал закон, заставляя Григория Валентиновича пробивать вязкую вечность минут на нарах камер предварительного заключения, затем тюрем и зон. Трижды был судим за разбойное нападение. Отсидел полностью два срока, а по последнему приговору суда был через три года освобожден по амнистии. Он хорошо помнил свое состояние в тот момент, когда на день Конституции ему объявляли УДО в "кумовской конторе[28]". Если бы закон имел более определенное лицо, а не те вялые, усталые от однообразия работы лица судей, прокуроров, адвокатов и кумовьёв[29], то он бы рассмеялся в это лицо и оплевал его: какая изощренная в своей простоте глупость — давать отпетому рецидивисту милость свободы! Ха!.. Ведь он уже не мыслил жизни без воровских законов (которым, впрочем, следовал только в тех случаях, когда это было выгодно), без разбоя. С детства он привык брать то, что хотел. Его родители были людьми с хорошим достатком, которые хотели и умели работать, но не научили своих детей видеть в труде главный рычаг к достатку (младший брат Григория также стал вором, но был убит в тюремной драке несколько лет назад). Работать для Неханко — означало попусту тратить время, что было просто невозможно, по его мнению, когда хорошо понимаешь, что молодость никогда не вернется, и самые лучшие впечатления и радость жизни может дать только она. Зачем трудиться, творить, если можно просто пойти и взять, и пользоваться, а когда надоест — взять новое или несколько, столько, сколько надо! Проще и эффективнее! А если не отдают, сопротивляются — можно убить, покалечить и не испытывать по этому поводу никаких угрызений совести. Здесь была своя оправдывающая философия: зачем ему жить, когда у него уже все было… теперь жить буду я. Убивал Неханко, но никому не удалось доказать эту кровь, и почувствовал, остро осознал Григорий, что в этом мире такому как он можно жить, и жить красиво.

Зону, не Чернобыльскую, он любил и уважал. Когда сел первый раз, было горькое ощущение несправедливости судьбы к нему. В чем он виноват, если брал, что хотел?! И тюрьма быстро укрепила его в этой мысли, дополнила важным весом: виноват в том, что попался. Понял и сразу успокоился. Своим бесстрашием, с которым он встречал все невзгоды и испытания неволи, он заслужил уважение у авторитетов преступного мира, хотя особо не ценил их, понимая, что они такие же, как и он, люди, и в любой момент могут подохнуть от пера[30] под лопаткой, и этим самым бесстрашием, отчаянным безрассудством, которое сами преступники назвали более точно и объемно "беспределом", Григорий получил прозвище "Бузун". Новое имя очень ценил, как прошедшие войну ветераны ценят ордена.

В Зоне, вольным, оказался из-за своей любви. Крепко влюбился, как никогда в своей жизни. Красивой и ладной была та женщина, на которую были направлены его чувства, и молодой — на пятнадцать лет младше Бузуна. И строптивой… Последнее портило все. Он привык, что ему может принадлежать все, на что упадет его взгляд. Но в этом случае что-то не получалось. Девушка его не любила. Он это видел, но не мог своим эгоистическим сознанием представить это, как возможное. Не привлекали ее ни те вещи, которыми он старался завоевать ее сердце — отталкивала их, и его с ними, невыносимо больно раня его изнеженное вседозволенностью самолюбие. Не выдержал. Решил наказать. Организовал групповое изнасилование, но сам не участвовал. Она же после всего закончила жизнь самоубийством. И вновь этот "гнилой" безликий закон стал дышать ему в спину. Скрываясь от розыска, от правосудия подался в Зону. Еще в тюрьме он слышал, что существует в Украине некий анклав[31], в котором вольготно живет любой преступник, живет годами, и хорошо, сам себе хозяин. Правдами и неправдами пробрался сюда, и не только освоился в здешнем жестоком мире, но и стал преуспевать: сколотил вокруг себя различный сброд и делал вылазки за Зону, в основном на дороги, где захватывал и угонял грузовые автомобили, предпочитая контейнеровозы с заграничными номерами. Удалось также приобрести верных друзей, сбытовиков краденого, и — особая удача! — расположение сильных мира сего. Среди последних было много людей, фамилии которых имели определенный вес и в правительстве, и Верховном Совете. Такая дружба была ценна тем, что защищала Бузуна и его людей от притязаний закона. Эти люди, если реально оценивать ситуацию, были авторами и отцами преступной чернобыльской вольницы. Правда, это расположение стоило вольным недешево: например, только в этом месяце "оброк вольности" составил для Бузуна два миллиона долларов, но Бузун не был бы Бузуном, если бы не умел скрывать хорошие куски добычи от рук и глаз своих покровителей.

Жизнь была бы здесь прекрасной полностью, если бы месяц назад в Зоне не стали происходить события, заставившие многих вольных добровольно покинуть эти края и сдаться в руки закона. Для них тюрьма и лагеря стали теперь более безопасными.

Междоусобные войны между бандами вольных в Зоне были делом обыкновенным. Менее удачливые старались захватить краденое добро у более удачливых. Самым же везучим был в Чернобыле именно Бузун со своими тремястами отчаянными головорезами, которых называли здесь не иначе, как "черным казачеством атамана Бузуна". Лихой смысл был в этом имени, но еще более лихими были сами "казаки", не говоря о самом "атамане". Неханко смог подчинить себе, своему контролю хороший кусок территории Зоны, но были еще "атаманы" — не менее влиятельные и могущественные своим вооружением, снаряжением и "зазонными" связями. А, как известно, преступный мир особо славен своими схватками за раздел сфер и территорий влияний. Кровавыми были эти стычки, но Бузуну удавалось либо удачно выигрывать сражения, либо доблестно отражать атаки. Меньше всего досаждали милицейские патрули. Об этом позаботились "отцы" Зоны. Недостаток финансирования привел к тому, что милиционеров было недостаточно, и они были плохо оснащены, и те неприятности, которые они могли доставить таким как Бузун, можно было сравнить с укусом блохи. Эти неприятности были терпимыми и разрешимыми. Вольных же из Зоны гнало другое, против чего не могла выступить ни человеческая сила, ни его власть, ни его оружие.

Бузун для своей банды облюбовал поселок Перчаны, находящийся в семнадцати километрах от заброшенного города Припять. Это расположение рядом с мертвым городом было выгодно в первую очередь тем, что позволяло более надежно прятать награбленное добро, а в случае нападения милицейских отрядов растворяться среди заброшенных зданий, а при острой необходимости уйти за реку, в глухие леса, чтобы кануть там, и вести партизанскую войну против обидчиков. Атаман предусмотрел, кажется, все варианты на все случаи.

До последнего месяца единственной неприятностью в Зоне была нехватка женщин. Их время от времени привозили из внешнего мира — похищали прямо на улицах. Но сколько времени могли выдержать десятка два женщин, удовлетворяя своими телами банду численностью свыше трех сотен человек. И закономерно было то, что их растерзанные изуверским насилием трупы топили в водах реки Припять. Были, конечно, в банде и "законные" бабы, но их было ничтожно мало на всех, и кроме того, существовало правило, нарушение которого каралось весьма жестоко: с "законными" вольными женщинами сходиться только при обоюдном согласии. Этот закон все почитали ревностно. Но день назад рядом с Перчанами появился еще один поселок, на два десятка чистеньких и красивых, ухоженных, как с рождественских открыток, хаток с садами, огородами, хаток, в которых поселились приветливые бабенки. Как-то сразу и нашлось определение новому поселку: "чистый". И зачастили туда "казачки"… Сам же Бузун, как бы не было велико искушение — женщины были красивы необыкновенно, — не шел в новый хутор в поисках любовных утех, хотя с большой радостью променял бы свою, уже надоевшую постоянными требованиями "законную" суку, на дородную красавицу, которыми был полон чистый хутор.

Был утренний час, когда за Бузуном пришли старшие помощники. У всех был странный вид. Пока Григорий одевался в хате (а "законная" сука спала голяком на кровати, нисколько не стесняясь того, что в доме находятся посторонние мужчины — таковы были они все, пресыщенные мужской любовью), они стояли на пороге, топча грязными ногами дорогой, из вчерашнего "завоза", ковер, виновато опустив головы, чтобы прятать страх и растерянность в глазах.

— Мы их предупреждали, Бузун, — бубнил один, сжимая в руках автомат. — Но они не слушали нас и пошли…

Натягивая джинсы, Григорий выматерился, нашарил в карманах сигареты и зажигалку, закурил.

— Двенадцать братков, — прошептал он с тем тихим возмущением, с которым говорят люди, пораженные нехорошими новостями. — В среднем около десятка в день. У нас осталось не больше полутора сотен… Черт! Черт! Черт! Через две недели от нас не останется ничего. Уже сегодня любой болван может брать нас голыми руками. Заметут одними вениками!

Он уже кричал, распаляясь:

— А вы на что! Бакланы!.. Пидары!!! Вам бы только на тюремном насесте петухами кудахтать!..

Бузун резко бросил окурок и втоптал его босой ногой в ворс ковра.

— Что будем делать? — спросил он спокойно, хотя никогда не прислушивался ни к чьим советам. Он медленно обвел глазами стоящую тройку людей, пронизывая их своим отчаянием. Бузун действительно не знал, что делать. Надеяться на совет тех, кого выучил, как говорят, кнутом и каленым железом, не думать, а только в точности исполнять все его распоряжения? Он не верил в интуицию, или, тем более, в какое-нибудь дополнительное чувство, но с того самого момента, как появился этот чистенький хутор, понимал, что основная опасность исходит оттуда. Вначале это была просто угроза. Из своего лихого жизненного опыта, атаман знал, что действительно сильные люди живут спокойно: им нет нужды демонстрировать свою силу ("рисоваться" или "понтоваться", как это делают фраера[32] или придурки[33]), они ее просто используют, когда для этого наступает крайняя нужда. Вот и бабенки хуторка жили спокойно и приветливо, словно не замечая рядом с собою орды бешеных и вооруженных до зубов бандитов. Уже только в этом спокойствии и бесстрашии была угроза, но, кажется, ее никто не чувствовал кроме него. Но бандиты — это не солдаты, а банда — не батальон или полк, не армия, где при желании можно запретить подчиненным все. Атаман не мог требовать от своих разбойников не заниматься разбоем и насилием. Они бы его сразу свергли, убили.

Бузун встал, накинул на плечи длинное кожаное пальто, застегнул на поясе ремень с двумя тяжелыми пистолетами, взял в руки автомат и широким шагом вышел из хаты, сразу направляясь по дороге в край села. Подчиненные мелкими из-за неуверенности шагами поспешили за ним, но не нагоняли и не обгоняли, опасаясь попасться на глаза атаману, который был особо лют в минуты раздражения.

Неханко шел, высоко подняв голову, как ходят люди уверенные в своих силах. Он едва заметными кивками отвечал на приветствия знакомых и приближенных, и постоянно косился в сторону чистого хутора, который находился всего в каких-то ста метрах от Перчан. Так близко, что было видно, как на огороде первого двора, стройная молодуха занимается прополкой грядок. Атаман видел, как она выпрямилась, оперлась о сапу, приложила ладонь ребром ко лбу, закрывая глаза от солнечного света, наверняка, чтобы внимательней всмотреться в идущего по дороге человека, и совершенно неожиданно замахала, как бы приглашая, рукой. Григорий зло сплюнул и выматерился, и дальше шёл, осматривая только свой хутор.

Хутор Перчаны прорезала загаженная вылитыми помоями и фекалиями дорога, мертвая от отсутствия даже мало-мальского клочка травы. По обочинам, кренясь, почти разваливаясь, тянулись ряды давно небеленых и от этого серых или рыжих хат. Во многих домах не было стекол в окнах, и они были затянуты мутной полиэтиленовой пленкой, через которую невозможно было ничего рассмотреть, кроме дня и ночи. Всё выглядело серо и пустынно из-за того, что на растопку печей зимой были вырублены все деревья во дворах и за дворами в селе, выкорчеваны кусты, разобраны сараи и заборы. Не было ни травы, ни цветов, несмотря на буйство поздней весны — все вытаптывалось ногами сотен людей и раздавливалось колесами машин. Кроме ворон, никакая живность не подавала голоса жизни в этом поселке, только ночами на ребрах жердей полуразваленных крыш заводили свою заупокойную песню сычи. В Перчанах была церковь, деревянное строение, от которого остался практически один остов — спасаясь от лютых крещенских морозов в январе, бандиты разбирали на топливо и ее, ленясь брать пилы и топоры, чтобы идти за дровами в лес — далеко и лень ("примета плохая — лесоповал на воле, что же будет в зоне?"). Не добрались только до куполов, которые торчали в небо покосившимися ржавыми крестами. То тут, то там прямо на земле, в грязи и помоях, можно было увидеть распластанные тела "казачков" — верная примета, что вчера был удачный "завоз" (взяли два грузовика: с мебелью и спиртными напитками). И все это вместе имело такой несчастный и убогий вид, что даже в ясную и солнечную погоду хутор выглядел серым, пасмурным. Насколько знал сам Бузун, дела в подобных хутору Перчаны населенных пунктах Чернобыльской зоны обстояли подобным же образом. Никто из вольных нисколько не заботился о благоустройстве своего жилища, хотя некоторые жили здесь уже по три-четыре года. Возможно причина была в том, что вор, привыкший паразитировать, не имел чувства собственности. Алчность — острое чувство, но оно не имеет ничего общего с собственностью, жадность — постоянное стремление к насыщению, беспрестанное утоление голода наживы, против же нее чувство собственности — это прежде всего забота, возможная только в том случае, если человек приобрел собственность за вознаграждения, полученные за свой труд. Человек, не умеющий заботиться о своих обретениях, в итоге ничего не будет иметь. Не поэтому ли говорят: "Как пришло, так и ушло"? И не поэтому ли большинство воров не имеют ничего, хотя постоянно грабят?

В конце села было особое место, где судили по своим законам воров. Небольшая круглая площадка с вкопанным в центре бетонным столбом, оборудованным под виселицу. Сейчас на одной из перекладин виселицы висели посиневшие и уже распухшие зловонные трупы. Два вора были повешены по личному распоряжению Бузуна за то, что во время последней вылазки за Зону пытались уйти. В воровском мире отступничество карается особо строго: "Если принял воровской закон — тяни его до конца, который только смерть завяжет[34]". Это было лобное место. Кроме воров, провинившихся перед своими товарищами, смерть свою здесь встречали и попавшие в плен милиционеры из разведочных дозоров, водители угнанных грузовиков, фраера…

Возле столба стояло около двух десятков вооруженных человек. Они плотно сгрудились над чем-то, лежащим на земле. Когда подошел Бузун, все молча расступились, и он увидел два трупа. Одно тело было обнаженным и белым до невозможности. Никаких видимых повреждений, причинивших смерть, на теле не было, кроме двух небольших дырочек на шее, как раз на том месте, где проходит под кожей сонная артерия. Григорий склонился над трупом, отвернул мертвому голову в сторону, чтобы внимательнее рассмотреть ранки. За последний месяц он видел десятки подобных тел, поэтому в этот раз не испытывал никаких волнений. Атамана поражала только предельная, до прозрачности, бледность трупа, который в грязи выглядел, как разлитый известковый раствор — настолько был силен контраст. Второе тело представляло собой горку обглоданных конечностей и костей. Какое-то неизвестное и жестокое чудовище убило человека и жрало его вместе с одеждой. Останки несчастного лежали на грязном и окровавленном куске автомобильного брезента. Подобное в Зоне встречалось гораздо чаще, чем первое. Растерзанных находили по утрам десятками.

— Это все? — словно сомневаясь, спросил Григорий, продолжая смотреть на трупы.

После продолжительной паузы из толпы раздался низкий, словно угнетенный страшным несчастьем, голос:

— Да, Бузун. После сегодняшней ночи мы нашли только этих двух.

Атаман обернулся к помощникам, которые стояли позади него, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Сколько ушло вчера на "чистый" хутор?

— Двенадцать, — ответили ему.

— А нашли только двоих?

— Да.

Бузун резко развернулся и пошел назад, прикуривая на ходу. Когда его окликнули, он остановился, но не обернулся, а стоял и ждал, пока подойдут.

Подошел один из его помощников, один из тех, которые разбудили его сегодня.

— Атаман…

— Борода! — рявкнул Бузун, обращаясь к подошедшему. — Какой я тебе атаман? Что за дурная привычка! — Он повозмущался некоторое время, давая отток желчи, которой накопилось довольно много там, возле виселицы, пока рассматривал трупы, но потом уже спокойно спросил: — Чего тебе?

Тот, которого звали Бородой, был молод настолько, что не имел на лице достаточной растительности, чтобы оправдывать свое прозвище. С Бузуном был знаком давно, еще с его второй ходки. В тюрьме и познакомились. Вместе же и оказались в Зоне.

Борода легко перекинул автомат из руки в руку.

— Мы вчера на Дибровы ездили с кодлом[35]…

— Так и что? — проявлял нетерпение Бузун, которому хотелось как можно быстрее попасть в свою хату, выпить полбутылки краденого бренди и завалиться в постель к своей суке — надеялся, что хотя бы таким образом удастся на время забыть о проблемах, которых жизнь городила частоколы.

— На дороге надыбали[36] милицейский патруль…

— Порешили[37]?..

— Одного. Больно вредный попался. А второй стал о вещах крутых бакланить[38], чтобы мы, мол, его пощадили.

— О чем нёс[39] этот мент поганый?

— Не знаю. Я, правда, толком ничего не понял, но решил не кончать его, хотя канючил он нехило, достал… Сюда его приволокли, чтобы ты его послушал.

— Где он? — резко спросил Бузун, поглаживая автомат. Он понял, что лучшей возможности восстановить настроение, чем застрелить мента, у него сегодня не будет

Борода указал на одну из хат.

— Там, где и должен быть — в яме[40].

— Идем.

Пошли.

— Ещё надыбали на автобус с пассажирами. — Продолжал рассказывать о вчерашних приключениях Борода, шагая за своим предводителем.

— Выставили[41]?

— Нет, не сразу. Мы их пасли[42] до Припяти. Они заныкались[43] в детском садике. Мы ждали пока они массу придавят конкретно[44], а потом навалились[45]…

— Ну? — отрешенно слушал его Бузун.

— Когда они в сарае катили[46], мы думали, что они фраера, но когда свалка[47] началась, они половину моих пацанов сделали[48].

Тут Бузун остановился, и, резко развернувшись, уставился тяжелым взглядом в помощника, который от этого предупредительно отступил на пару шагов. У него не было никакого желания упасть с проломленным черепом от удара прикладом автомата. Подобное с Бузуном происходило довольно часто, чтобы относиться к нему серьезно. Можно было, конечно, ничего не сообщать главарю, но Борода знал, как Бузун обходился с теми, кто скрывал что-то важное от него. В этом случае светила участь сгнить в веревочной петле на уже знакомом столбе. Был еще один вариант, самый благорассудный: дождаться момента, когда у атамана будет более хорошее настроение, и тогда рассказать всё, но Борода не имел на этот вариант времени — узнанные новости торопили.

— Решил грехи передо мной замолить, падла? — взревел Бузун, делая шаг к Бороде.

— Не реви, дурак! — от страха тоже повысил голос Борода. — Я тебе дело толкую!.. Мы думали, что это фраера, но у них с пушками было всё грамотно. Они ушли от нас, но мы одного из них взяли.

Он говорил быстро, чтобы загрузить разъяренное сознание главаря информацией, отвлечь от кровавого замысла.

— Что — бакланит? — Остановился Бузун.

— Ничего пока. Я шел к тебе на хазу, заходил в яму — он был еще без сознания. Идем, может он уже оклемался[49]. — Он по-дружески взял под локоть атамана, и они продолжили свой путь. — Во время свалки они свой автобус рванули. Такой фейерверк был!

— Куда они посунули[50]?

Борода передернул плечами.

— Они нам крепко всыпали. Мы не решились им еще раз на хвост падать. Но, кажется, дернули в Чернобыль, по реке. У них все было готово — играли уже готовую песенку…

— У нас под рылом? — удивился Бузун. — Говоришь, в городе?

— Натурально!

В сознание он пришел мгновенно и сразу застонал от сильной головной боли. Она пронизывала длинным стержнем мозг и влажно копошилась на затылке, в том самом месте, куда пришелся удар. Ныло всё тело, но не от боли, а от холода — Гелик, разминая затекшие от долгой неподвижности руки, ощупал твердь под собой и понял, что лежит на земле. Было темно. Дмитрий Степанович несколько раз крепко зажмурил глаза и открыл их, но так ничего и не увидел, кроме прежней вязкой темноты. От этих незначительных упражнений стержень боли в голове стал как будто толще, и до монотонного звона в ушах распирал мозг изнутри. По щекам Лекаря потекли слезы. Он не хотел плакать, но то, что он стал слепым, вывело его из привычного, приобретенного за десятилетие в психушке, терпения. Когда-то от кого-то он слышал, что человек может мгновенно ослепнуть от удара по голове, тем более, если удар пришелся по затылку.

Он слабо всхлипнул в своей темноте. И сразу услышал возню, очень похожую на то, как бы если бы кто-то полз, шурша одеждой по земле. А когда его коснулись, обшаривая, чьи-то руки, ледяные, как и все в этой глубинной темени, он вздрогнул. И сразу раздался чей-то возбужденный шепот:

— Отец Николай, он пришел в себя…

Лекарь, у которого со слепотой обострился слух, услышал, как в темноте завозился еще один человек. Шелестя одеждой, тот приблизил своё лицо к лицу Гелика — Дмитрий Степанович почувствовал прикосновение волос на своей коже и тепло человеческого дыхания. Тот, кого звали отцом Николаем, застыл, явно прислушиваясь к дыханию Гелика.

— Да, вы правы, отец Феодосий — он пришел в себя. Дыхание у бедняги хоть и поверхностное, но ровное. Он, наверняка, крепко спит. Надо бы его отнести в тот угол, где есть немного соломы, иначе — заболеет пневмонией. Это как пить дать!..

Голос второго "отца" звучал глубоко и уверенно, как у человека, который досконально знает исследуемую проблему, в этом — случае лежащего на земле Гелика. Так говорят врачи у койки больного на обходе.

— Хорошо бы было, если бы он не спал, — с сожалением произнес Феодосий. — Его надо осмотреть — узнать причину его столь долгого беспамятства. Прошлый осмотр ничего не дал. Кости у него целы, но если его избивали эти изуверы, дело могло закончиться повреждением внутренних органов.

Он приложил ухо к груди Гелика.

— Сердце работает превосходно, — заключил он после прослушивания. — Просто удивительный факт! У него великолепное здоровье… Но все-таки надо бы его перетянуть в тот угол, на солому. Вы мне не поможете, уважаемый отец Николай? Я не справлюсь одной рукой.

— Сильно беспокоит?

— Как всякий перелом, — бесцветным тоном, словно разговор шел не о его страдании, ответил Феодосий. — Так вы мне поможете?

— Непременно! — живо с готовностью ответил Николай.

У отца Николая голос был молод, звонок, правда, последнее, как определил Гелик, было следствием принудительной бодрости — человек находился в тяжелом положении, но не позволял себе падать духом. Насколько была успешной эта борьба — трудно было сказать, но хотя бы внешне этот человек держался отменно.

— Почему так темно?

Вопрос Гелика прозвучал в темноте, как гром. Все звуки разом погасли. Не было слышно даже слабого, тайного дыхания. Стало понятно, что он ошеломил своих соседей.

— Я не хотел вас пугать, — извинился он.

— Пресвятая Дева Мария! — воскликнул тот, кого звали Феодосием. — Ведь вы нас действительно напугали. До смерти, уважаемый!.. А темно, — он сделал короткую паузу, — потому, что темно. Мы в подвале, а наши мучители не очень-то заботятся о том, чтобы дать отраду нашим глазам.

— Просто нет света? — радостно воскликнул Дмитрий Степанович.

Феодосий вяло хмыкнул:

— Вы, наверняка, счастливый человек, если радуетесь этому…

— Я?! — изумился Лекарь. — Я радуюсь тому, что не слеп!..

Он бы рассмеялся, если бы не боль в голове, которая стала гудеть набатом, с того самого момента, когда он начал говорить.

Он поднялся, хотел встать на ноги, но тут же ударился головой… о низкий потолок. Удар был не сильным, но и его оказалось достаточным, чтобы Гелик вскрикнул и громко застонал. Он едва не упал, но заставил себя удержаться на четвереньках — здесь, в темноте, можно было стоять только таким образом.

Отцы сразу бросились к нему.

— Простите нас. Из-за этой темноты столько неудобств. Мы не видели, и не могли даже предположить, что вы собираетесь вставать. Предупредили бы вас. Вы не сильно ушиблись?

Они взяли его под руки и так, на четвереньках, повели куда-то.

— Еще совсем немного, уважаемый, — приговаривал молодой отец. — Вот сюда, сюда, правей… Прошу осторожнее — здесь ямочка. Наверняка, прежний пленник искал путь на свободу.

Действительно, через несколько метров, которые пришлось преодолеть на четвереньках, лежало совсем немного сырой соломы. От нее сильно пахло прелостью. Но все равно на ней было сидеть и лежать гораздо теплее, чем на голой земле, еще не прогревшейся с зимы.

Лекарь сразу лег, так как удар и движения, необходимые для преодоления этого короткого расстояния, обессилили его почти полностью.

Отец Феодосий сразу взялся за осмотр. Делал он это, как опытный врач.

— Не думаю, что у вас что-то серьезное, — наконец заключил он. — На затылке наблюдается довольно большой отек от ушиба. Вас, уважаемый незнакомец, просто оглушили. Не тошнит?

— Нет, — сказал Гелик. — Слегка кружится голова и очень сильная слабость.

— Не беспокойтесь, — успокоил его Феодосий. — Сотрясения мозга у вас, по всей видимости, нет. Эти симптомы пройдут в ближайшие два-три часа. Наберитесь терпения. Это единственное, что мы можем противопоставить нашему положению.

— Где-то я уже это слышал, — проговорил Дмитрий Степанович, и нараспев, по-церковному, продолжил: — "Смирение", "терпение"… Хорошие слова, но они не для жизни… Вы, господа, случайно, не являетесь священнослужителями? Я спрашиваю потому, что слышал, как вы обращались друг к другу "отец".

— Вы полностью правы, — ответил отец Феодосий и представился: — Отец Феодосий, к вашим услугам. А это отец Николай. Будем рады быть полезными вам.

— Спасибо, — ответил Гелик, соблюдая этикет и назвался в свою очередь. — Сколько времени вы находитесь в этой яме?

— Вы говорите так, словно принадлежите к этой своре отступников, — с предубеждением в голосе произнес отец Николай.

— Принадлежал, — поправил его Дмитрий Степанович. — Десять лет, господа. Десять лет. За это время я полностью изучил смысл слов "смирение" и "терпение", прочувствовал их собственной шкурой.

— В вас говорит обида, а от обиды до мести — меньше шага…

— Знаю, знаю, — поспешил перебить его Лекарь. — "И Аз воздам". Но прошу вас больше не говорить на подобные темы.

— Как пожелаете, — с готовностью ответил священник. — Но мне думается, что вы все-таки не совсем поняли смысл этих великих слов, которые выражают собой не только набор звуков, но несут в себе смысл великого подвига…

— Вот как!

— И не сомневайтесь, уважаемый Дмитрий Степанович.

— Вы меня заинтриговали.

— Рад, что смог развлечь.

Гелик не выдержал и рассмеялся:

— У вас превосходное чувство юмора, отец.

— Благодарен за комплимент. Но то, что смирение и терпение являются подвигом — это есть факт. Когда мы вас с отцом Феодосием вели на это замечательное ложе, помните, что мы вас предупредили о ямке, которую, в надежде сделать подкоп, рыл голыми руками какой-то несчастный? Она-то и является доказательством подвига через смирение и терпение…

— Занимательный поворот.

— Если бы он не смирился, занимался бы он подкопом? Думаю, что он бы просто сидел и надеялся на милость этих головорезов. А его кротость — не что иное, как средство трезво оценить собственное положение, понимание того, что никакой милости ждать не следует, и надо действовать, рассчитывать на свои силы. А рыть подкоп голыми руками, ковырять землю, ломая ногти, раздирая кожу об острые камни — это уже терпение…

Они разговорились. Беседа позволяла Дмитрию Степановичу на некоторое время забыть о собственных невзгодах. Давно замечено, что люди образованные, одаренные или эрудированные, и обязательно сильные духом, хотя и с трудом, с серьезными душевными муками (физические вообще не принимаются во внимание, так как они обязательны для всех невольников) встречающие несвободу, тем не менее медленно, но прочно вживаются в её ограниченный быт и мир, и живут полной жизнью, зачастую занимаясь самообразованием. В истории человечества подобных примеров более чем достаточно: необыкновенные люди почти постоянно становились первыми жертвами различных социальных или политических катаклизмов. Достаточно полистать страницы произведений Александра Солженицына, повествующие о временах Сталинских репрессий.

— Неволя — это мир собственного "я", — говорил отец Феодосий. — Вы знаете, уважаемый Дмитрий Степанович, в этой яме я понял, что наши мучители могут причинить нам страдания только в том случае, если мы хотим, чтобы над нами издевались.

— Вы говорите об эгоизме?

— Об ином и не думаю. Да, именно о нём, но о самом предельном, который позволяет заняться самосозерцанием. И эта темнота… Это тоже инструмент самопознания. При свете, перед зеркалом мы видим только собственную оболочку, а наши внутренние качества дают о себе знать неуверенным, неясным голосом чувств — языком очень слабым. Но неволя, время и темнота — они растворяют ее, она становится невидимой, неопределимой, выворачивая для нашего сознания душу наизнанку. В этом случае, хочешь ты этого или не хочешь, узнаешь себя всего полностью, со всеми лучиками душевного света, темными зонами и тенями.

— Увлекательное занятие.

— Более чем! И только теперь я понял тех схимников, отшельников, кто добровольно себя замуровывал в подземельях. Но они были не абсолютными эгоистами, почти преступниками…

— Перед кем?!

— Да перед нами же, людьми, перед нашим миром!.. Они познавали себя, совершенствовались, выявляя своим поступком настоящее мужество. Но разве они пришли в этот мир к нам, и стали нас учить тому, как быть чистыми и мудрыми? Нет. Они продолжали сидеть в своих норах, наслаждаясь собственной чистотой, а что творилось вокруг них — это их не касалось…

Отец Николай рассказал историю о том, как и почему они оказались в Чернобыльской зоне. Его повествование было наполнено изрядной мистикой. Гелик, видевший в своем недавнем прошлом факты, доказывающие существование метафизической стороны мира, слушал его, нисколько не сомневаясь в словах священника.

Оказалось, что отец Николай до своей бытности священником, был в Херсоне преподавателем филологии в университете, а отец Феодосий, что было, впрочем, понятно с самого начала, был заведующим ортопедическим отделением в одной из столичных клиник, и этому благородному делу хирурга посвятил почти пятнадцать лет своей жизни. О причине столь резкой перемены жизненного пути отцы решили не распространяться — причины могли быть весьма интимными. Ведь мало кто знает, почему те или иные люди становятся монахами, отрекаются от довольства мирской жизни? Но можно точно и определенно сказать, что в большинстве случаев это происходит вследствие тяжелых жизненных потрясений, реже — разочарований, еще реже — действительно по призванию, велению души… Главным остается тот факт, что они этот путь выбрали.

Настоящие же священники выбирали свою дорогу дважды. Однажды став богослужителями, и получив под свое начало солидный приход в городских церквях, они решили, что следует служить там, где божье слово будет более полезным, необходимым. Они знали о Чернобыльской преступной вольнице, и перебрались в эти дикие края, чтобы "возвращать отступников на путь истинный".

— Но это же полное безрассудство! — возмущался Дмитрий Степанович.

— Совсем наоборот, — спокойно возражал отец Николай. — Они те же самые люди, которые совершили когда-то ошибки, и их тяжесть ожесточила их. И все из-за того, что их некому простить. Мы пришли им доказать обратное. Не стоит думать, что наше дело было совершенно безрезультатным. Конечно, обращенных были жалкие единицы, но и они доказали нам, показали, что с остальными мы были недостаточно убедительными. Здесь следует говорить не об их греховности, невозможности вернуться к нормальной жизни, а о нашей несостоятельности, неспособности понять их души, предубеждении — грехи некоторых настолько тяжелы, что даже слово "прощение" в их присутствии произнести — все равно, что богохульствовать…

— Вы сумасшедшие упрямцы, господа, — печально покачал головой Гелик. — Я не священник, и никогда им не буду, так как считаю, что у каждого человека есть бог в душе. У кого-то он сильный, громогласный, а у кого-то… сами понимаете. Все мы разные. Разве можно дальтоника заставить видеть красный цвет не голубым, а именно таким, какой он есть на самом деле? Нет, это невозможно. Разве только заставить его этот голубой называть красным. Их невозможно научить жить правильно, так как они самой природой запрограммированы на неправильную жизнь. А обращенные вами, я даю голову на отсечение, остались прежними волками, но только в овечьих шкурах.

Отцы ничего не ответили ему, но в этом молчании было больше несогласия, чем в словах.

Они не могли точно вспомнить, сколько времени провели в плену с того самого момента, когда банда Бузуна ограбила и сожгла восстановленную отцами церковь в одном из хуторов Зоны. Когда Гелик назвал число месяца, которое должно было быть в этот день, как предполагал сам Дмитрий Степанович (он не был уверен, что его беспамятство продлилось только одну ночь), оказалось, что заключение церковников длится больше двух месяцев.

Их разговор прервали шаги людей, раздававшиеся над головами узников. Открылся люк, через который по глазам режущей болью ударил свет солнечного дня.

— Эй, фраера, — позвал чей-то хриплый и пьяный голос, — вылезай по одному! Живо!..

Бузун показался Гелику смертельно уставшим человеком. Серость покрывала лицо бандита словно толстой корой, делая черты неподвижными и застывшими.

— Ты кто, фраер? — пресным голосом спросил он.

Дмитрий Степанович рассказать собственный сценарий собственных приключений, понимая, что если будет узнана его причастность к милиции или госбезопасности, с ним долго церемониться не будут и сразу воткнут нож под лопатку. И оказалось, что он обыкновенный пассажир, оказавшийся заложником террористов, которые захватили рейсовый автобус.

Атаман слушал молча, с закрытыми глазами, облокотившись о резной, дорогой стол в своей хате. Казалось, он совершенно не слышит слов пленника. Спит.

Допрос вел не один предводитель банды. С ним был еще один бандит, которого все называли Бородой. Этот-то вообще не поверил рассказу Гелика, тем более тому, что старик — так называли Лекаря здесь, возвращался в Киев, домой, после отсидки…

— Бузун, — не выдержал Борода, вскакивая со своего места за столом, — этот дядя горбатого лепит! — И, уже обращаясь непосредственно к узнику, угрожающе шипя, произнес: — Почему же ты стрелял, гад? Ведь по своим палил, сволочь!..

— Не брыкайся, пацан! — огрызнулся Гелик. — Еще никто не обвинил Лекаря в его песнях[51]. Что мне оставалось делать? Мы с еще одним мужиком глушим охранника и собираемся делать ноги, когда в тумане в нас начинают палить. Как бы ты станцевал тогда, а?

Борода даже опешил после такого "равного" отпора, но потом злорадно улыбнулся:

— Если ты не песенник, может у тебя и ксива[52] есть об освобождении?..

Он застыл, надувшись от превосходства, но у него вскоре от удивления вытянулось лицо: допрашиваемый полез в карман и достал листок бумаги, бережно упакованный в полиэтиленовый пакет. Как бы хорошо не знал этот документ Борода, но не поленился самым тщательным образом изучить его. Насколько он смог определить, справка оказалась настоящей. Он протянул ее своему главарю, но тот даже не посмотрел в ее сторону, продолжая сидеть с закрытыми глазами.

— За что тебя закрыли? — медленно, лениво спросил он.

— За то, что едва не кончил человека, который потом стал министром МВД…

— Да ну! — воскликнул с недоверием Борода и рассмеялся. — Прямо так и самого министра? Бузун, а старик-то наш сказочник!..

— Закройся, — безлико бросил ему атаман, и задал Гелику новый вопрос: — Сколько отрубил?

— Червонец.

— Не нашего ли министра мочил?

— Его самого, Переверзнева.

— А до срока кем был?

— Инженером-атомщиком.

На мгновение, как показалось Лекарю, липкая тень на лице бандита как бы растворилась, и тонким зеленым огнем сверкнули глаза. Этот факт явно заинтересовал главаря, но он вскоре был так же безразлично сер, как и мгновением раньше. Только вяло уточнил:

— И крепко волочешь в этом деле?

— Было время, когда я два года работал на Чернобыльской АЭС.

Бузун пододвинул к себе стакан и налил его по края коньяком из богато украшенной бутылки. Он протянул стакан Лекарю и указал на стул за столом:

— Выпей пока, старик… Мы с тобой ещё потолкуем.

Гелик заметил, как нехорошо посмотрел на него Борода, которого такой резкий поворот явно не радовал. Бандит нехорошо прищурил глаза и медленно провел грязным пальцем по горлу, таким простым жестом пророча узнику незавидную участь. Гелик сделал вид, что этого не заметил, но решил вести себя с этим человеком предельно осторожно. Больница научила его относиться к угрозам серьезно. И еще он знал определенно, что отказываться от угощения воров нельзя, чтобы не накликать на себя беду. Они не любят, когда брезгуют их обществом и гостеприимством.

Потом в хату к атаману привели священников. Теперь Гелик мог рассмотреть этих людей более внимательно. Отец Николай был действительно молодым человеком, не более тридцати семи-тридцати восьми лет. И длинная борода, всклоченная и грязная, не старила его, не добавляла в образ суровость лет, а наоборот выглядела нелепо. Возможно, когда они были не в настоящем незавидном положении узников, их внешний вид был более благородным. А сейчас этих людей, нельзя было осуждать, так как за два месяца неволи они не только вдоволь не любовались светом, но их голов не касались ножницы парикмахеров, а тела не знали все два месяца воды и мыла, не говоря уже о рясах, которые были покрыты толстым слоем грязи из ямы. Феодосий, баюкая упакованную в примитивную шину, из каких-то дощечек перевязанных полосками ткани вырванных из рясы, выглядел более солидно. Его борода, не менее всклоченная и грязная, была более густой и длинной, почти достигала живота священника. Они часто моргали, и из их глаз беспрерывно текли слезы — от того, что они давно не видели света. Хотя они были предельно истощены, шатались от слабости, но смотрели на своих мучителей с таким вызовом, что можно было подумать, что представься им сейчас возможность выступить с бандитами в честной схватке один на один, они бы легко справились с добрым десятком разбойников. Но из их глаз, вперемешку со слезами лилась не угроза физической силы, а свет воли, знак несломленного духа, что было гораздо опаснее, чем просто удар кулака.

Мужчины практически непрерывно смотрели на Гелика, испепеляя его своими уничтожающими взглядами. Они презирали его за то, что он, как они думали, был заодно с бандитами, сидел за столом и пил коньяк из красивого длинного, но грязного стакана. И не было возможности оправдаться перед ними, все объяснить, чтобы увернуться, избавиться от этого пронизывающего созерцания предателя, коим в их представлении стал их, теперь уже бывший, коллега по несчастью.

— Вы пойдете со мной, — произнес по-прежнему пресным голосом Бузун и медленно, словно сбрасывая с себя невидимую каменную оболочку, поднялся и вышел из хаты. За ним, толкаемые прикладами в спину, последовали священники. Пошел и Гелик, которому жестами показали, что надо идти.

Пришли на лобное место, где все так же лежали трупы убитых. Висельников, правда, не было. Их сняли по распоряжению Бороды.

В своей жизни Гелику довелось видеть множество трупов, но то, что он увидел сейчас, ошеломило его до такой степени, что его стошнило. Когда он отбежал в сторону, вслед ему несся веселый смех бандитов. Не смеялись только Борода со своим атаманом. Лекаря, прежде всего, поразила предельная, до прозрачности, белизна одного из мертвецов, словно в нем не было ни единой капли крови, а в другом то, что его ели вместе с одеждой — лоскуты ткани спутались с окровавленными раздробленными костями, застряли в свисающих ломтях мышечной ткани.

— Что это? — спросил попов Бузун.

Священнослужители подошли, осеняя себя крестным знамением и неслышно шепча молитвы. Феодосий присел возле белого трупа, уверенными движениями рук ощупал его, осмотрел, больше всего времени изучая две ранки на шее мертвого. Потом перешел к расстеленному брезенту и стал на нем перебирать останки несчастного. Неожиданно он глубоко сунул в остывшее тело указательный палец. У всех, кто это наблюдал, включая и Бузуна, посерели лица, и люди стали часто сглатывать, стараясь справиться с тошнотой. Несколько человек с отборной руганью отбежали в сторону.

Вытирая руки о подол рясы, Феодосий подошел к своему коллеге, который все это время стоял возле брезента, споря своей бледностью с распластанным на земле трупом. Было видно, что он предельно испуган. Его глаза, уже не слезящиеся, расширенные от ужаса, неподвижно уставились на мертвые тела.

— Я правильно догадываюсь? — дрожащим шепотом спросил он своего старшего товарища.

— Здесь пока невозможно ничего сказать определенно, уважаемый отец Николай, кроме того, что один их них умер от полного обескровливания, а второй стал жертвой каких-то животных. Но зубы у них гораздо длиннее моего указательного пальца…

— Но и вы знаете, что это…

Отец Николай не договорил, а смолк мгновенно, когда тяжелый, предупреждающий взгляд Феодосия скользнул по его лицу.

— Вполне может быть, — неопределенно ответил старший поп, продолжая, иногда кривясь от боли в месте перелома, вытирать руки. — Вполне…

Кончив вытирать руки, отец Феодосий подошел к Бузуну, который стоял, курил сигарету и непрерывно, почти не мигая, смотрел на трупы, которые уже видел утром.

— Простите меня великодушно, уважаемый, но мы не были представлены, и я не имею чести знать вашего имени…

— Не нуди, поп, — оборвал его бандит. — Если есть дело — говори. А зовут меня Бузуном. Ну?

— Хорошо, — разочарованно сказал поп. — Господин Бузун, мне надобно переговорить с вами "тет-а-тет"… Дело не терпит отлагательства.

— Какое такое "тет-а-тет"? — поднял брови Бузун. — Ты не умничай, поп. Мы здесь люди простые — умных сразу на сук вешаем.

— В данной ситуации это было бы крайне неразумно, — воткнув в него тяжелый взгляд, парировал отец Феодосий. — Я говорил о том, что есть необходимость поговорить наедине, без свидетелей.

Скупой на лишние движения, бандит резко повернулся и отошел на десяток метров от толпы своих подопечных и остановился там, ожидая, пока подойдет священник. Они разговаривали долго. Свидетели этой беседы видели, что отец Феодосий рассказывал о чем-то с такой страстью, словно тема разговора касалась чего-то очень важного. Он размахивал руками, показывая в сторону "чистого" хутора, иногда неподвижно замирал, словно изучал, насколько сильно впечатление слушателя от его рассказа. Также было видно, что рассказ попа заинтересовал Бузуна, который во время молчаливых пауз священника поворачивал голову в сторону новых Перчанов, и нехорошо щурил глаза.

Наконец, они пошли назад, и свидетели расслышали только несколько фраз, которыми перебрасывались идущие. Ожидающие их люди заметно нервничали: то тут, то там кто-то полушепотом отпускал короткие ругательства, все переглядывались, упирая в друг друга недоумевающие взгляды.

— Ты, поп, говоришь, что времени вообще нет. Тогда не пойму, зачем вся эта возня? — спрашивал Бузун Феодосия. — Не проще ли собрать манатки и сесть на ноги?[53]

— Я не уверен, что из этого что-то получится, — беспристрастным голосом мудрого человека отвечал Феодосий. — Уйти удастся единицам, если поспешить. Надо обезопасить людей…

— Хорошо, поп, пусть будет по-твоему.

Вернувшись, Бузун позвал своего помощника, Бороду.

— Да, Бузун…

— Ты помнишь, куда делись кресты святых отцов? — строго спросил его главарь.

Я?! — корча лицо в неподдельном изумлении, воскликнул Борода. — Откуда, батька! Я даже не помню такого!..

— Не валяй дурака, — угрожающе предупредил его Бузун. — Я ничего не хочу слышать, Борода, но чтобы через десять минут кресты были на шеях попов. Ты меня понял?

Борода глубоко вздохнул и разочарованно закачал головой.

— Батька, а может им… это, по петле на шею, — смягчая тон, спросил он. — Дешевле всё-таки. Эти цацки[54] вместе тянут на добрый килограмм серебра. А?..

Бузун положил руку на кобуру с пистолетом и мгновенно покраснел от ярости.

— Борода, мне надоело тебя предупреждать. Но я буду сегодня добр с тобой — ты нужен. Еще раз повторяю: кресты вернуть попам — ты меня понял, падла?

Пальцы его руки медленно расстегивали кнопку на кобуре, взводили курок на оружии. Борода также побледнел. Он стоял, не в силах отвести взгляда расширенных от страха глаз от руки атамана. Стоящие за его спиной бандиты стали предупредительно расходиться.

— Так, я, атаман, хотел предложить то, что лучше — правда, — произнес он веселым тоном и с улыбкой.

Звук выстрела никто не расслышал. Просто у всех мгновенно заложило уши. Борода стал падать, продолжая цвести улыбкой на уже мёртвом лице. Его руки, быстро замедляя движения, шарили по автомату. Он упал, и в его глазах застыло разочарование. Бузун успел заметить, как рука помощника скользнула к оружию, но смог на мгновение опередить его.

Умирающий хрипел простреленной грудью и, раздувая щеки, как во время рвоты, выпускал меж сведенных судорогой губ черные ручейки крови. Он несколько раз поднимал и ронял голову, смотрел в сторону Бузуна. Но его глаза уже ничего не видели. Он был мертв.

— Ты был плохим вором, — склонившись над ним, произнес Бузун. — Ты забыл главное, братуха: не имей ничего… Мы все умрем, но ты сегодня. До встречи, Борода.

От второго выстрела никто не вздрогнул. Все стояли с серыми лицами, глядя на труп своего бывшего предводителя. Никто не осмеливался поднять глаза на главаря, который, не пряча оружия, спросил, указывая на кого-то пальцем свободной руки:

— Может, и ты хочешь уверить меня, что ничего не слышал о серебряных крестах?

— Как же не слышал? — ответил тот, на которого указывал палец. — Я, кажется, даже припоминаю, батька, где они лежат. Сходить? — Человек преданно уставился на Бузуна.

— Пять минут.

Бандит спешно удалился в сторону хутора. Остальные подошли к атаману, обступили его.

— Мы знаем, Бузун, что ты грозный и справедливый, но убери пушку — мы говорить будем. Иначе — сам знаешь — за секунду от тебя и от твоих бородатых отцов и клочка на этом месте не найдут.

Это говорил самый старший по возрасту, если можно было определить по его внешнему виду, среди воров. Он говорил, не отводя глаз с трупа того, кого еще недавно называли Бородой.

— Ты хочешь сказать, что я был не прав с Бородой? — ледяным голосом спросил Бузун, пряча, однако, оружие.

— Я ничего не хочу сказать, братка, пока не узнаю, о чём это ты шептался с попом. Такое правило — сам знаешь…

— Знаю и уважаю, Симон.

Бузун опустил голову и стал почесывать пальцем подбородок, словно решая, что сказать.

— Я подозревал это давно, — начал он, — но не верил, что такое возможно…

Когда он закончил рассказ, все дружно обернулись в сторону "чистого" хутора.

— А может спалить на хрен? — неуверенно спросил кто-то. — Вместе с этими бабенками. А, братки? Прямо сейчас!..

— Если дела обстоят так, как я думаю, то мы не успеем даже дойти до ближайшей хаты. От нас мало что останется. — Это говорил отец Феодосий. — Я предложил господину Бузуну свой вариант решения проблемы, но для этого нам надо иметь все необходимые вещи, начиная с крестов. Думаю, что в церкви были иконы. Они очень нужны. До темноты надо освятить воду, с помощью которой мы с отцом Николаем будем выводить вас отсюда.

— Водой? — недоверчиво хмыкнул кто-то.

— А те полторы сотни, падший грешник, которые надеялись на свои автоматы, где они теперь? — спросил его, чуть повышая голос, отец Николай. — Здесь всё дело в вере, человек. Кто не верит — пусть остается. Не доживете и до утра.

— Ты не запугивай, борода! — зарычал кто-то на него. — Я бы пошел с тобой, но за Зоной меня ждут дела почище, чем здесь. Как по мне, так лучше сидеть здесь, а во все эти сказки про вампиров и вурдалаков я перестал верить еще в детстве. Мать моя была мастерица на такие россказни.

— Сегодня никто никого неволить не будет, — твердо произнес Бузун. — За каждым остается право выбора. Но те, кто пойдет с нами из Зоны, будут во всем помогать попам. И будут все делать предельно быстро. Через десять минут встречаемся у церкви.

Бузун повернулся и пошел в хутор.

Попы стали на колени и стали креститься, творя молитвы. К ним присоединились еще несколько человек из банды. Большая часть, ругаясь и отплевываясь, пошла в поселок. И уже совсем мало кто остался просто стоять, так и не решив, что делать.

Гелик пошел на хутор. Он был под впечатлением рассказа Бузуна. Но жизнь, особенно последние ее десять лет, научила его не верить ни единому слову вора, который все повернет в свою сторону, чтобы из всего извлечь максимальную выгоду, и быть при этом максимально убедительным. А к вере у него было такое же отношение, как и к идеологии — слушай и согласно кивай, но решай все самостоятельно, своей головой.

Создавалась такая ситуация, что Гелик оказался не у дел. После, наверняка, фантастических заявлений священников, как думал Дмитрий Степанович, на него никто не обратил внимания, и была возможность незаметно покинуть этот хутор, а затем и саму Зону. От этих мыслей ему стало легче. Он сможет, сумеет стать незаметным и никто не будет в силах разыскать его и помешать дожить в покое одиночества свои последние годы. В последнее время Лекарь только об этом и мечтал. И казалось, что такая возможность, наконец-то, представилась, и надо было подумать, как максимально выгодно использовать настоящее положение. Он уже шел, размышляя, как незаметно выйти из поселка, и какую дорогу выбрать, чтобы быстрее выбраться из этой проклятой земли, но его окликнули:

— Эй, старик! — какой-то бандит остановился и повел в его сторону автоматом. — Ты не вздумай делать ноги. Я за тобой секу и, отвечаю, стреляю я отменно. Ступай в хату к батьке. Он приказал. Давай, двигай конечностями, Лекарь. Хо-ха-ха! Лекарь, мать твою…

Все двигались небольшими группами по проселочной дороге, когда увидели четыре легковые машины, мчащиеся на полной скорости по ухабам. Бандиты сразу же поснимали с плеч оружие и направили его в сторону приближающихся машин, которые, правда, благорассудно стали замедлять ход, и докатив до той группы, в которой шел Бузун, остановились. Из первой машины выскочил вооруженный автоматом и обвязанный пулеметными лентами человек. Он выглядел растерянным и был очень бледным, скорее всего, от потери крови — его рука, прямо поверх одежды была перевязана пропитанными кровью грязными тряпками. Человек сразу подошел к Бузуну.

— Это ты, Григорий? — спросил он, словно сомневаясь.

— А тебе что, повылазило, братан? — ответил кто-то за главаря, который стоял молча, испытывающее осматривая приехавших, среди которых добрая половина была ранена. Автомобили были побиты пулями.

— Так ты будешь Неханко? — повторил раненный, не обращая никакого внимания на грубость.

— А ты чей будешь? — нехотя пробасил Бузун.

— Я? — Он обернулся, оглядывая своих спутников. — Мы братва Спрута.

— Это не тот, который в хуторе Савка?

— Он самый.

— Тогда передавай ему привет. Мы с ним один звонок слушали пятишку[55].

Приезжий на это зло сплюнул и замотал головой, сопровождая все глухим стоном.

— Если попадешь на тот свет раньше меня, Григорий, то передашь ему привет от меня сам. А я пока хочу жить.

Бузун прищурил глаза и сделал шаг к раненному:

— Ты, браток, не мути, а если бакланишь дело, говори толком и помни, что за базар не торговки отвечают — а такие как ты базарщики…

— Не учи битого, — огрызнулся человек. — Нет больше кодла Спрута, как и его самого. — Он сделал паузу, потирая грязной ладонью уставшее бледное лицо. — Утром менты целой дивизией навалились на хутор. С пушками, броневиками и минометами. Кого не пристрелили, того повязали. Воронки по Зоне катают целыми колоннами. Сам видел.

Окружающие Бузуна бандиты зароптали, переговариваясь между собой. Гул постепенно нарастал. Бузун же молниеносным движением схватил приезжего за полы кожаной куртки и притянул к себе.

— Ты обкуренный, падло! За такой базар надо кровью отвечать.

Приезжий, сильно и умело выкрутив руки противника, освободился.

— Сам ты падло, как я слышал, Бузун… Еще то падло. За меня подпишутся все, кто приехал со мной. И также расскажут, что сами видели, как требуха Спрута летела до горизонта, когда в его хату упала мина. Мне сейчас не до разборов с тобой. Я с ребятами делаю ноги. Решил по пути заскочить к тебе, предупредить, что менты и армейские "чистят" Зону. Хватают всех, кого не пристрелили. Окружили Зону полностью. Давят со всех сторон. Натурально — война!.. За нами гнались, но напали на хутор Кметиши. Свалка там сейчас.

— Это же в двадцати километрах от нас. А ты так решил помочь браткам?

— Только дурак будет бросаться с автоматом под бронетранспортер или танк, а я не герой, а вор.

— Так куда ты рвешь когти, когда все обложено? — с ехидцей в голосе спросил Бузун.

— От тебя совета да помощи не дождусь, — в тон ему ответил человек. — Справимся сами. Мы на Припять, а там на левый берег, в леса. Менты не менты, а бежать надо было раньше. Какие-то твари порвали почти половину наших братков. Я слышал, что и в других кодлах дела не лучше. Бегут… Конец нашей вольнице. Подставили хозяева.

Приезжие сели в свои автомобили и уехали.

Бузун некоторое время стоял в окружении своих бандитов, смотря вслед машинам. В полной тишине, которая зависла над ними, все расслышали далекий рокот. Все повернулись в сторону звука, надеясь увидеть, как на горизонте собираются тучи, чтобы подтвердить надежды наблюдателей на то, что скоро пойдет дождь, а рокот — это не что иное, как предвестник скорой грозы. Но небо везде было ясным. Далекий грохот был предвестником беды, которая не была связана с непогодой, и всем стало понятным, что приезжие говорили правду. В звуке, пробивающем дали Зоны, при достаточном внимании можно было расслышать автоматный стрекот и грохот разрывов.

Атаман глухо выругался.

— На совет, в мою хату, — коротко приказал он, призывая своих помощников, и, уже идя широким нервным шагом, бросил на ходу: — И поторопите священников. Помогите им во всем.

Дальше он пошел один. Остальные стали быстро разбегаться. Ими уже управляла паника, и они уже не думали выполнять чьи бы то ни было приказы и распоряжения. Уже через минуту из заваленных кучами мусора и загаженных помоями дворов, взвывая двигателями и буксуя в грязи, выезжали перегруженные пассажирами и награбленным добром автомобили, они скоро, на предельной скорости, покинули хутор Перчаны, торопясь присоединиться к остаткам банды Спрута.

Оставшиеся, несколько десятков человек, с растерянностью на лицах медленно шли в сторону резиденции, собираясь там в большую и молчаливую группу, которая стояла возле крыльца, но не решалась войти без приглашения предводителя. Двое прикладами подгоняли Гелика, едва не насильно втолкнули его в дверь хаты.

— Пошла вон, шмара! — рявкнул Бузун на свою сожительницу, которая обиженно надув полные и ярко накрашенные губы, стала одеваться, но он, дрожа от ярости каждым мускулом на лице, схватил всю ее одежду, разбросанную в беспорядке по кровати, и выбросил в окно. — Там будешь свои манатки натягивать, сука!..

Вскрикнув от испуга, женщина выбежала из дома, размазывая по красивому, но слегка вялому лицу слезы обиды. Ей хотелось наговорить ему гадостей, но она не решилась, как не решалась делать это никогда, зная крутость и жестокость характера своего любовника.

Оставшись один, Бузун включил импортный широкоэкранный телевизор и переключал каналы до тех пор, пока не попал на программу новостей, подготовленную телеканалом "1+1". Точеная, обаятельная телеведущая беспристрастным голосом вещала о том, что за последнюю ночь в правительстве были произведены массовые аресты лиц, подозреваемых в коррупции…

Вошел Гелик, и Бузун, не отрывая глаз от телевизионного экрана, указал ему рукой на кресло. Дмитрий Степанович сел.

"… В пресс-центре МВД нашим корреспондентам не дали информации относительно арестов важных должностных лиц правительства, объясняя это тем, что получено личное распоряжение Президента Украины: не давать никаких комментариев до тех пор, пока не закончится операция по очистке Зоны от преступников. Представители пресс-центра однако уверили журналистов, что ночью были произведены не аресты, а задержания. Господин Моцный, глава пресс-центра Министерства внутренних дел, напомнил, что силовые органы имеют полное право задержать подозреваемого на семьдесят два часа, и если за это время не будет предъявлено обвинение, задержанных незамедлительно освободят. По нашим данным, минувшей ночью было арестовано восемнадцать человек из числа чиновников правительства. Общее же число задержанных, по непроверенным данным, около ста пятидесяти человек. В правительстве арестованы следующие лица…"

Диктор быстро перечислила имена задержанных чиновников, и сопровождая каждое имя, на телеэкране появлялась фотография чиновника правительства. Несколько раз во время этого показа тишину хаты раздирала отборная ругань Бузуна.

"… В операции по очистке Чернобыльской зоны задействованы регулярные части Министерства Обороны Украины и спецчасти МВД Украины, общим числом около пяти тысяч человек. Используется легкая артиллерия, бронетехника и вертолеты. К этому часу войска продвинулись в глубь зоны на десять километров. По данным пресс-центра МВД, за это время были потеряны убитыми двадцать два человека кадровых военных МО Украины и восемнадцать милиционеров. Всего ранено около тридцати человек. Преступники оказывают вооруженное сопротивление, которое не отличается особой организованностью. Из их числа убито восемьдесят девять, ранено свыше двухсот, арестовано около полутора тысяч. Операцией руководит министр МВД Украины господин Переверзнев Олег Игоревич…"

Бузун выключил телевизор.

— Расскажи мне, что у тебя произошло с этим ментом, Переверзневым? — спросил, утопив лицо в ладонях, и спрашивал словно не Гелика, а эту вязкую тишину, царившую в помещении. Он сидел спиной к собеседнику, и Лекарь мог видеть, как с каждой фразой диктора могучие плечи Бузуна сжимались и сникали, как это бывает у людей, охваченных беспощадным отчаянием.

— Только покороче, — добавил бандит.

Дмитрий Степанович рассказал свою историю, начиная с того момента, как он когда-то очень давно открыл свое собственное дело. Повествование получилось длинным, но Бузун слушал терпеливо, и все полчаса просидел все в той же сникшей позе раздавленного обстоятельствами человека. Он был неподвижен, и лишь изредка кивал головой, не сколько фактам, которые звучали из уст рассказчика, а своим мыслям. Во время рассказа в хату, уставшие от ожидания, вошли несколько помощников, поинтересоваться, когда начнется совет, но главарь резким криком потребовал оставить их наедине. Совет он не отменил.

— Ты должен сам понимать, — сказал он после того, как рассказ был завершен, — что Переверзнев охотится за тобой, а не за братками. То, что он полез в Зону — это только повод, чтобы поквитаться с тобой, старик…

— Я это понимаю, — ответил Лекарь, говоря правду. Он действительно ясно стал осознавать тот факт, что министр решил окончательно покончить с угрозой своего настоящего и будущего — со свидетелем его преступлений в Алгонии, Геликом. В Зоне, в этой кровавой бойне, это можно будет сделать очень просто, без свидетелей.

— Поэтому, — продолжал Бузун, — ты должен согласиться сотрудничать со мной. Мне нечего терять, старик, как и тем, кто сейчас стоит перед дверью этой хаты — на наших руках довольно таких дел, за которые одной вышкой не отделаться. — Он с невеселым смехом покачал головой. — Если ты не согласишься, тогда я лично окажу услугу этой сволочи, Переверзневу: повешу тебя на самом видном месте в этом хуторе, чтобы он увидел тебя сразу, как только войдет в это село. Ты меня понял?

— Ты достаточно красноречив, чтобы тебя не понять, — угрюмо ответил ему Гелик.

— Хорошо, — повернулся к нему бандит. — Тогда ты сейчас выйдешь из этой хаты, пригласишь моих братков, а сам будешь стоять и ждать, пока они не выйдут, и будешь делать, то что я тебе прикажу… Бежать тебе все равно некуда — попадешь или в мои руки, или в лапы своего крестника.

— Я не собираюсь делать ноги, так как, кажется, догадываюсь, что ты собираешься делать. Если это действительно так, то я тебе помогу во всем. Это мне нечего терять, кроме собственной жизни — у меня ничего и никого нет… А я смогу взорвать реакторы на АЭС.

— Ступай, старик. Скоро тебя позовут.

Выйдя на улицу, Гелик не стал стоять во дворе, где невозможно было дышать из-за разложения выброшенных в полном беспорядке мусора и нечистот, а пошел на дорогу, немного ближе к тому белому хутору, которого так боялись бандиты, и который они так метко называли "чистым". Он подошел к нему как можно ближе, однако, не решаясь войти на его территорию. Странно все здесь выглядело. Действительно, здесь наблюдалась странная чистота — все было красочно, удобно и счастливо, но вместе с этим несло в себе угрозу собственной невозможностью. Лекарь был поражен контрастом не только чистоты нового хутора и старого, но и контрастом своих чувств: одновременно влечения и страха, который он ощущал настолько явно, что чувствовал даже жжение в сердце, а не только обычное неприятное сжимание в груди.

Когда он соглашался сотрудничать с Бузуном, там, в хате, он еще не был полностью уверен, что готов решиться на этот поступок. Тогда им управляло отчаяние, ясное осознание того, что жизнь завершена, и нет более ни единого счастливого, или просто радостного дня в будущем. Если молодые люди могут себя утешать мыслями о том, что еще не все потеряно, стараются быть оптимистами даже в самые тяжелые жизненные времена, то что остается людям, чей возраст постоянно напоминает о том, что пора подводить итоги, суммировать дела, сравнивать потери с обретениями, которыми была богата или бедна жизнь. Стоя на загаженной земле хутора Перчаны и наблюдая за спокойной и чистой жизнью нового хутора, он видел своё настоящее положение символичным: полуразрушенный временем и людским безразличием хутор — это его, Гелика, мир, его будущее, а белый, солнечный и цветущий, тот самый, в который он не мог войти из-за неясного, но сильного страха, это что-то невозможное для него, несуществующее и нереальное. Оно не имело права быть. Теперь он понимал, что утвердился в своем будущем поступке полностью. В пламя невидимого радиационного огня попадет и тот, чьей волей в жизни Гелика был этот затхлый хутор Перчаны, и в буквальном, и образном смыслах.

Вдруг воздух завибрировал, стал давить оглушительным, нарастающим звуком, который наполнял всё видимое пространство, но самого источника жуткого звука не было видно. Внезапно из-за верхушек деревьев близкого леса выскочили два вертолета, которые на предельно низкой высоте пролетели над хуторами, ударили по ним длинными пулеметными очередями, подожгли несколько хат, развернулись и полетели обратно, оставляя после себя онемевшую тишину, испуганно потрескивающую пожарами.

Во время налета Гелик инстинктивно упал на землю, и неподвижно пролежал на ней, прильнув к ней головой, ухом, слыша ее стоны, когда снаряды с вертолетов впивались в ее израненную болезнями запущенности поверхность. Но, когда машины нехотя уволокли за собой свой грохот, свист и рокот, этот стон не прошел. В обновленной грохотом тишине этот стон был отчетливо слышен, глухой и металлический. Его можно было бы принять за звон тяжелых церковных колоколов, если бы к нему не добавлялся, не вливался в него протяжный хоровой стон, словно это пел большой хор людей. Этот звук настолько потряс Гелика, что он мгновенно вскочил на ноги и осмотрелся. Стон пронизывал не только землю, но и воздух, глухой болью отзываясь в сердце. Дмитрий Степанович видел, как из полуразрушенной церкви вышли несколько бандитов и оба священника и стали осматриваться, наверняка, желая определись причину этого звука. Также из хаты Бузуна вышли все, кто был на совете, и остановились, поводя в стороны головами. Стон становился все громче и отчетливее, и наконец приобрел такую полноту и красочность, что слушать его стало невыносимо из-за того, что в нем металась боль и угроза, словно это стонал тот, который меньше всего хочет причинить страдания кому-то, но вынужден это делать, чтобы защититься. Гелик понял его суть, его язык, так как тоже почти три года стонал на своей койке в психушке, после очередного убийства, когда вынужден был убивать, чтобы остаться в живых. Это был стон безысходности, и пророчества всем скорой смерти, кто его слышал.

Прошло еще немного времени, пока Гелик понял, откуда шел этот звон. Он повернулся в сторону "чистого" хутора и стал искать в его праздничной кукольности источник этого звука-стона. И скоро нашел. За хатами, на противоположной стороне нового села, прячась за редколесьем стояла белая, с голубыми куполами церквушка. Ее купола поднимались выше верхушек леса, сливаясь окраской с бездонностью весеннего и чистого неба. С небольшого расстояния было нетрудно заметить, как на звоннице медленно раскачивались темные контуры больших колоколов. Также невозможно было не заметить, что голубые купола нарядной церквушки не венчали привычные золотые кресты. Не было вообще никаких…

Заметив это, Гелик, совершенно не понимая, что делает, не контролируя себя, перекрестился.

Они гуляли по лесу уже примерно полчаса. Можно было радоваться этой обновленной жизни, которая их окружала. Заросли папоротника достигали высоты человеческой груди, поэтому получалось, что часть тела постоянно находилась в прохладной тени этих растений, а другая — нежилась в богатом и щедром на лесные ароматы и летнее тепло воздухе. Это было то время года, когда чувствуешь себя полностью комфортно: уже нет холодов зимы и ранней весны, но еще нет звонкого летнего зноя. Но Лерко не чувствовал уюта, хотя очень любил и эту пору года, и лес вообще. Они гуляли втроем, исследуя таинства леса, в котором давно не ступала человеческая нога, и он буйствовал, был по-королевски роскошен своей природной, почти идеальной одичалостью. Но прогулка мало приносила радости двум из трех, кто сейчас промерял лесную, едва заметную за опавшими сосновыми иглами и шишками, тропинку. Лерко постоянно с опаской косился на того, кто тонко скулил, расправив свои гигантские крылья и сложив их таким образом над собой, что получался большой зонт, укрывающий от лучей солнца. Это черное чудовище часто дышало, скаля свою ужасную пасть с длинными белыми иглами зубов, расположенных непривычно в середине верхней челюсти, но постоянно следовало позади мужчины и женщины, исполняя строгое распоряжение своей хозяйки, ведьмы Анны: охранять Лерко даже ценой своей жизни… Глядя на объект охраны, чудовище щелкало челюстью и постоянно алчно облизывалось. Было неприятно ощущать его ненавидящий, вечно голодный взгляд на своей шее. Это ощущение было настолько реальным, словно кто-то касался кожи кусочком льда, после чего по всему телу пробегала густая волна мурашек, и Александр резко оборачивался.

В очередной раз обернувшись в сторону упыря, он повысил голос, моля свою спутницу о помощи:

— Виорика! Я не могу спокойно идти, когда этот монстр дышит мне в спину!.. Да и воняет от него, как из канализации! Не могла бы ты его убрать, а?

Женщина обернулась и развела руками:

— Извини, но они, злые, очень преданы своим хозяйкам, и будут в точности исполнять все их распоряжения. Можешь его не опасаться, он не сделает тебе ничего плохого.

— Что-то с трудом верится, — пробормотал Александр и вдруг пошел навстречу упырю, который от такого оборота даже сложил крылья за спиной, и стал в нетерпении потирать свои огромные черные руки, как это делают дети, когда ожидают, что вот-вот им вручат долгожданный подарок. Он замотал головой и чаще защелкал челюстью, проверяя крепость своих длинных и острых зубов.

— Не стоит его провоцировать, — предупредила Виорика, однако не спешила вмешиваться, оставаясь на своем месте. — Он не убьет тебя, но покалечит. Ты даже себе представить не можешь, сколько воли и сил он тратит на то, чтобы не броситься на тебя и не насытиться твоей кровью.

— Представляю! — отозвался на ходу Александр, которому было тяжелее всего терпеть ожидание того, что вот-вот на тебя бросятся, и воткнут свои клыки в твою шею. Он был бы рад схватиться с этим монстром, чтобы наконец закончить эту невыносимую пытку ожидания. — Но если ты не можешь мне помочь, я постараюсь помочь себе сам. К этому времени у меня поднакопилось достаточно опыта, чтобы справляться с большинством проблем…

Он подошел к упырю и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя твое, да придет царство твое, да будет воля твоя и на земле, как на небесах, — начал читать он, когда его перебил пронзительный женский крик:

— Не надо, Саша-а-а!!!

Упырь закрылся, почти завернулся в свои кожистые крылья, и стал медленно отступать, осторожно ощупывая голыми черными стопами землю под собой. Он уже не скулил по-собачьи жалобно и тонко, а выл, тихо и глухо. Наконец, ударив крыльями по воздуху, монстр с оглушительным вскриком взмыл вверх и скрылся в густых кронах сосен.

— Так-то лучше, — произнес довольным голосом Лерко, запрокидывая голову и стараясь в высоте рассмотреть среди ветвей и сучьев черное тело вампира. Но ничего не было видно.

Он вернулся к Виорике. Женщина плакала. Саша хотел было подойти к ней ближе, обнять, приласкать, успокоить, но ужаснулся своей мысли. Да, она была живая. Он это знал точно и определенно. Она была теплой, натуральной… такой, какой должна была быть женщина, живой человек. Но между этой реальностью, и той, что осталась в прошлом, и, впрочем, могла приниматься, как игра воображения, между всем этим был факт смерти. Но не настоящий, а какой-то размытый, неточный, но все же он назывался словом "смерть", которое уже само по себе подразумевает невозможность возврата.

Стоя возле плачущей Виорики, Александр думал о времени. Да, он мог не оказаться на четыре года на больничной койке, пораженный безумием, а мог пойти вслед за ней. Ведь для этого она встречала его тогда на Львовском вокзале. Не сказала, не намекнула ему ни единым словом, не дала тогда понять, для чего она пришла, для чего была с ним, почему была его… А время всё рассказало, но его надо было прожить. Он задумался о том, что его бы ожидало там, если бы он пошел вслед своей любви.

— Не думай так, Саша, — произнесла она, вытирая слезы. — Я была с тобой потому, что мне было одиноко там, одной… Мне было позволено так сделать.

— Кем? — машинально спросил он, хотя, кажется, догадывался, о чём говорила Виорика.

— Это не столь важно сейчас, когда у тебя и у меня есть жизнь.

— Я мало что понимаю, Виорика, в том, что происходит вокруг нас, и уверен, что если стану задавать тебе вопросы, то твои ответы мало что прояснят для меня. Наверное, я не готов к тому, чтобы понимать то, что не понятно простому смертному. Но все-таки мне хочется знать, как получилось так, что ты вновь жива?

Она пошла по лесной тропинке неторопливым шагом.

— Я не знаю сама, Саша… Могу только догадываться. Все дело, скорее всего в том, что я что-то недоделала на Земле, перед тем, как уйти в вечность. Может, просто, не долюбила, как положено женщине. Не дала тебе счастья, не оставила продолжения своей крови на Земле, детей. Не уверена, конечно, но стараюсь так думать.

Он догнал ее и, взяв ее за плечи, развернул к себе. Вновь, как и раньше, очень давно, его ослепила абсолютная, словно из чистого стекла, прозрачность ее глаз. Они были настолько глубоки, что из их бездонности струилась нежная голубизна, само небо. Отчаянно захотелось их поцеловать…

— И ты для этого вернулась? — с надеждой спросил он, из последних сил борясь с желанием.

— Нет. — Виорика опустила глаза, словно опасаясь, что он сможет прочитать в них причину ее ответа. — Сейчас нет, Саша… Я очень люблю тебя. Мы можем сейчас заняться любовью, но этого не сделаем. Знаешь почему?

Он отпустил ее плечи:

— Да. Этого не хочу я.

— Причина в том, что ты сомневаешься. Не даешь себе полностью поверить в то, что видишь. Я живая, как и прежде.

Теперь она смотрела на него с надеждой. Еще он видел, как потемнела, стала синей глубина ее глаз. В них была тоска.

— Прости, — упавшим голосом, произнес он, чувствуя, как жар стыда разгорается в сердце. — Я не хочу говорить об этом, тем более ты знаешь все сама. Как я понял, ты хорошо умеешь читать мои мысли.

Виорика вяло улыбнулась:

— И сейчас ты, милый, ошибаешься. Я могу прочитать только то, что не сказано, а сами мысли — нет.

— Как это возможно? — без особого любопытства спросил он.

— Недосказанное, откровенное, но нерешительное — это как крик, но только немой. Ты понимаешь?

Александр грустно усмехнулся:

— Я, наверное, кричу оглушительно. — Он пошел дальше по тропинке, слыша, как за спиной шуршат опавшие сосновые иглы под ногами женщины — она шла следом. — И, чтобы не кричать, я постараюсь рассказать все естественным языком. Думаю, что нам надо многое обсудить.

— Я буду только рада, — услышал он журчание ее голоса.

— Все должно иметь свое время, и свое место.

— Ты прав.

— Но то, что случилось, нарушает все законы мироздания!

— Те законы, которые известны, — добавила Виорика.

— Может быть. Я думаю, что ты имеешь полное право утверждать обратное. Ты знаешь больше. Но я хотел сказать, что…

— Что ты ее любишь?

Этот вопрос заставил его остановиться и задержать дыхание. Он обернулся. Виорика стояла на тропинке в своём великолепном и памятном для Александра платье, и лучи солнца, пробивая пушистые кроны нежно шумящих сосен, играли золотыми солнечными зайчиками на ее лице, плечах и руках, вспыхивали блеском золотых нитей в ее волосах. А на ее ресницах, блестя бриллиантами, дрожали капельки влаги. Виорика часто моргала, стараясь изо всех сил запретить своим слезам катиться по щекам.

Он подошел к ней, обнял и прижал к себе, смущаясь собственному чувству жалости к этой женщине. Он понимал, что не имеет никакого права так поступать с нею, но и в то же время, как ему следовало поступать по отношению к себе?

— Виорика, не плачь, пожалуйста, — шептал он, уткнувшись носом в ее волосы. — Ты не должна этого делать.

— Я стараюсь, но у меня ничего не получается, Саша, — всхлипывала она. — Я так долго ждала тебя, а теперь понимаю, что ты очень далеко от меня, хотя и рядом.

— Я не виноват в этом, Виорика. Слишком многое случилось в последнее время и со мной, и с нами. Многого я не могу объяснить, не могу понять, не могу разобраться. Порой кажется, что мне пора возвращаться в психбольницу. Ведь то, что я вижу — это невозможно! Я это понимаю, но продолжаю все видеть. Понять не могу, но принимаю. Скажи мне, пожалуйста, я здесь оказался не случайно?

Виорика прильнула к нему, обняла и поласкала руками:

— Ты всегда был очень умным, любимый. Каждый из нас пройдет свой путь.

— И ты знаешь, что я должен буду сделать?

Она немного отстранилась от него и взяла его лицо в свои руки:

— Я не могу тебе сказать. Прости. Но обещаю, что ты все скоро узнаешь сам. Тебе расскажут. Обязательно.

Она взяла его за руку, и повела туда, где тень папоротников была наиболее густой, а сами растения поднимались выше человеческого роста, образуя в своей тенистой глубине тайный мир.

— Ступай за мной, любимый, — нежно произнесла женщина, ведя его в тень. — Ты не должен отказываться. Я так по тебе соскучилась.

В самой густой тени она остановилась, быстрым движением рук стянула платье, представая перед Александром абсолютно обнаженной, потом подошла к нему и прильнула, вся горячая от желания.

— Правда, что ты будешь меня любить сейчас?

Вместо ответа он поцеловал ее губы, чувствуя их солоноватость, тепло, реальность. Не было ни сил, ни желания отказываться. Это было как эхо давней любви. Они имели полное право к нему прислушаться, так как оно было отголоском их прошлого, короткого, но настоящего счастья.

Он взял ее на руки и осторожно положил на мягкий лесной мох, стал покрывать ее тело поцелуями, едва не теряя сознания оттого, что его давняя, почти умершая мечта стала реальностью, и оттого, как пьяняще журчал ее волшебный голос, сумевший через бескрайний провал вечности донести свою нежность:

— Люби меня, люби меня…

Их вскрики и стоны, полные наслаждения и радости, возносились над папоротниковым царством, разливались по изумрудному миру застывшего в своей скромности леса. Даже ветер, словно приникая к этой тайной сказке счастья, перестал шуметь в пушистых верхушках сосен, и замер в своей беззвучной высоте…

Они шли назад, останавливаясь едва ли не на каждом десятом шагу, чтобы еще и еще прильнуть к губам друг друга, словно таким способом необходимо было пополнить запас жизненной силы, без которой они не могли жить ни единого мгновения больше. Наконец, они вышли к хутору и пошли по проселочной дороге, чувствуя на себе по-доброму насмешливые взгляды жительниц этого поселка, которые вышли из своих хат, чтобы проводить счастливую пару слегка завидующими взорами.

— Почему ты называешь ее мамой? — спросил он, так как этот вопрос его мучил давно. Было странным то обстоятельство, что "дочь" была, если судить о возрасте по внешности, старше своей матери.

— Потому, что она мне дала жизнь, — был ответ.

— Но жизнь тебе дали твои родители! — возмутился он.

— Саша, — произнесла Виорика с некоторой долей укора, — я все прекрасно помню, но та жизнь давно завершилась, а сейчас у меня другая, благодаря Анне…

Вдруг задрожал воздух, словно стонал целый хор невидимых мучеников. И в этом стоне было столько боли, муки, что казалось, где-то совсем рядом разверзлась земля, открывая жуткий мир преисподней. В этот момент Александр был готов поверить в это, тем более, что его заставляли прежде верить в то, что было невозможным. Одни заставляли, другие же, напротив, убеждали в обратном, и требовали отказаться, с профессиональной точностью и уверенностью клея ярлык "сумасшедший".

От этого звука-стона сжалось в судороге боли сердце, и не спасали даже ладони, которыми Александр плотно закрыл уши. Набатный стон пробивал оболочку тела, заставлял душу метаться в агонии боли и отчаяния.

— Что это? — закричал он, крутясь на месте, стараясь увидеть то, что могло создать такой звук. Он видел, как дернулся, словно поплыл весь хутор. Это продолжалось какое-то мгновение, ничтожную секунду, но все равно можно было заметить, как на мгновение оплыли словно сотворенные из воска белые хатки, ухоженные дворы и сады. Также было невозможно не заметить, что это мгновенное размытие коснулось только самого хутора и его обитателей, а весь остальной мир был торжественно неподвижен. — Что это?

Он обернулся в сторону Виорики. И к своему ужасу увидел, как женщина, которую еще совсем недавно он любил, задрожала, и ее лицо, перекошенное в гримасе ужаса, стало оплывать, втягиваться в себя — внутрь себя, как густая жидкость, вращаясь в коническом объеме воронки, втекает в отверстие. Это происходило со всем телом девушки, и скоро от него остался только контур, внутри наполненный ледяной и бездонной чернотой, щедро усыпанной близкими и безликими звездами. От внезапности увиденного, от ужаса происходящего находясь на грани безумия, Саша стал пятиться назад, споткнулся и упал навзничь. Черный бездонный профиль женщины двинулся к нему, зияя пропастью до самого дна мира, пялясь тоской вечного пути.

Лерко закричал, однако так и не слыша своего голоса, который утонул в набате колоколов на церквушке без крестов на куполах. Он потерял сознание, так и не успев этого заметить…

Он пришел в себя сразу, как его сознание определило, что вдыхаемый воздух до предела насыщен испарениями нашатырного спирта. Саша сразу вскочил на кровати и затряс головой, таким образом стараясь стряхнуть неприятное ощущение тяжести в голове. Он открыл слезящиеся от резкого запаха глаза и увидел, что лежит в хате Анны, на той же самой кровати, на которой проснулся утром. Рядом сидела Анна, держа в руках тампон и небольшую бутылочку.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Так, словно мне пришлось сразиться с целым легионом демонов… А разве нельзя было обойтись не этой дрянью, — он указал на предметы в ее руках, — а, колдовством, например? После этого запаха у меня становится отвратительным настроение.

Она улыбнулась и пошла к шкафчику, чтобы поставить бутылочку на место. Он же невольно залюбовался ее грацией. На Анне была темно-синяя длинная юбка, украшенная по краям великолепной вышивкой гладью, подпоясанная красным поясом, новая и свежая белая сорочка, красивый платок на голове и красные сапожки. Она выглядела парадно, словно собиралась на выступление Национального хора Украины, участником которого была.

Когда она, проверяя складки на своей одежде, провела руками от талии до низа ягодиц, стоя спиной к своему гостю, тот поспешил отвести глаза в сторону, боясь по появившимся от этого движения формам добавить своим воображением все остальные подробности женского тела.

— Что это было? — спросил он, имея в виду тот самый звон, который заставил его потерять сознание. — Я о таком раньше не слышал.

— Я думала, что ты уже привык к тому, что не всему стоит удивляться.

— Но это же!..

Он вскочил с кровати, собираясь подойти к ней, но тут же осторожно опустился обратно — сильно закружилась голова, надо было еще немного повременить с подобными порывами, пока не наберешься сил.

— Это звонил церковный колокол.

— Церковный колокол?! — искренне изумился он. — Церковь здесь?!

Она подошла к окну и посмотрела в него, просто так. Он видел ее профиль, и смог заметить, как тонко коснулась ее губ снисходительная улыбка.

— Я ничего не буду тебе доказывать, — произнесла она. — Скоро все увидишь сам. Мне поручено тебя подготовить. Нам надо поторопиться. Времени очень мало. Прибыл хозяин, и он требует тебя к себе.

Анна медленно подошла к нему и стала расстегивать на нем рубашку. Он смотрел на это все с изумлением, но не мог решиться, чтобы возмутиться этой бесцеремонности, оттолкнуть ее руки от себя. Она была так близко от него, что он легко читал под тканью сорочки контуры ее очаровательной груди, точеные и твердые, как подсказывало ему разыгравшееся воображение, соски. Запах ее тела, натуральный, не перебитый искусственными ароматами парфюмерии, какой-то молочный и пряный, при вдохе наполнял сердце трепетом. Ее руки осторожными движениями расстегивали пуговицу за пуговицей на его рубашке. Совершенно не понимая, что он делает, Александр протянул руки к ее поясу, к ее туго спеленатой красной тканью талии, чтобы освободить ее тело из плена одежды. Подсознанием он понимал, что она ждет этого, но она медленно отступила от него на шаг и произнесла мягким, и в то же время каким-то отчужденным голосом:

— Нет. Не мешай мне.

Его руки так и застыли протянутыми к ней. Анна расстегнула манжеты на его рубашке, и через мгновение он был раздет по пояс, впитывая кожей прохладный воздух притихшей светлицы.

Анна присела у его ног и стала снимать обувь, потом сняла с него брюки и плавки, и, когда он остался сидеть полностью обнаженным, она стала гладить руками его грудь, прикрыв от наслаждения свои волшебные глаза. Ее руки были приятно и ласково прохладными, а их прикосновения необычайно нежными. От этой ласки, как ему показалось, всё пространство вокруг них наполнилось музыкой, которую могли слышать только влюбленные, аккомпанируя ей возбужденным стуком своих сердец.

Она отошла от него, стала в середине комнаты и стала также неторопливо снимать с себя одежду. Словно в замедленном кино, к ее ногам падал пояс, юбка, были стянуты сапоги. Анна осталась в одной белоснежной длинной сорочке.

— Иди ко мне, — протянула она к нему руки.

Саша, не чувствуя ног, встал с кровати и пошел, словно притягиваемый магнитом ее рук. Он шел до тех пор, пока ему не показалось, что всего в несколько шагов ему удалось преодолеть вечность, и наградой за этот нелегкий путь была прохлада и ласка ее рук.

— Стой здесь, — прошептала она. — Закрой глаза и подними вверх руки. Не бойся ничего. Будь спокоен, если произойдет что-то необычное. Так надо.

Он закрыл глаза, безропотно подчиняясь силе ее чарующего голоса, уверенности ее слов, присутствию ее рук на своем теле. Они ласкали его, пьянили, и как только он закрыл глаза и поднял руки, так почувствовал, как мягко проваливается куда-то в теплую и ласковую глубину. Это ощущение можно было сравнить с тем, которое обычно принимается за предчувствие счастья: когда его еще нет, но уже есть радость и легкость, которые заставляют душу соединиться с сердцем и замереть до того самого мгновения, когда, наконец, будет достигнуто главное и важное, то, к чему так долго стремился…

Его падение было необыкновенным. Саша чувствовал, что стоит на тверди, но в то же время отчетливо ощущал, как воздух, сначала пушистым, едва ощутимым касанием омывал его тело, но с каждым мгновением его струи становились более упругими и реально ощутимыми. Он продолжал падать, стоя на чем-то твердом, с улыбкой слушая свист теплого воздуха в ушах и боясь пошевелиться, чтобы не отстраниться от прохлады женских ладоней, которые по-прежнему были на его груди. Он боялся открыть глаза, чтобы не разочароваться, когда увидит обыкновенную, непременно обыкновенную после такого сказочного полета, светлицу.

— Где я? — сказал он, и даже не сказал, а глухо, зачарованно простонал.

— Ты со мной, — ответил все тот же ласковый и одновременно отчужденный голос Анны. — Не бойся, я буду с тобой.

Это было сказано так, словно это была единственная и последняя возможность убедить безнадежно больного человека в скором выздоровлении. И ощущение скорого счастья стало как будто ближе. Александр не только чувствовал его приближение, но и даже через закрытые веки видел его свет: где-то снизу, разгораясь с каждым последующим мгновением падения, бил свет и вскоре он стал настолько сильным, что растворил веки, наполнив их розово-золотым блеском до той степени, что стал вливаться в сознание.

— Ты будешь со мной, — на выдохе вырвалось у него. — Ты будешь со мной всегда?

Последнюю фразу он прокричал, уже погружаясь в упругое, но ласковое золото загадочного, но долгожданного свечения. В самое его ядро.

— Ты будешь всегда со мной?

И в его крике было требование. Подчиняясь чужой и могущественной воле, он почувствовал свою собственную, которая зверем, учуявшим свободу, рвала все оковы, чтобы стать свободной и не менее могущественной. Мгновение счастья наступило… Нет, оно обвалилось на Александра, опрокинулось светом из-под ног и накрыло его полнотой и бесконечной радостью. Он закричал, выдыхая из груди весь воздух, чтобы наполнить ее вздохом нового, но насыщенного до предела счастьем. Это было ощущение полноты могущества и равности с кем-то, кто если и был велик, то только потому, что был невидим. Он мог быть невидимым, но его сила уже принадлежала человеку. Еще раз вздохнув как можно глубже, пьянея от распирающего грудь воздуха, Саша закричал, переходя от необыкновенной, предельно возможной радости, на переливы и визг… И это был крик дикаря, победившего доисторического дракона.

Ее рук уже не было на его груди. Они не были ему нужны. Он мог обойтись без них, а своими мог помочь кому угодно, и даже не руками, а единственной силой мысли. Думалось, что только пожелай, только подумай и толкни эту мысль, и где-то взлетит в воздух мост, небоскреб, рухнет небо, или, наоборот, зацветут деревья, зазеленеют луга, заржавеет оружие, разлезется, словно от гнили, военное обмундирование, превращая могущественных генералов в жалких карликов с выпяченными круглыми животами. Чья у него была сила? Ему не нужен был ответ, ему не нужен был ничей совет. Он стала самим…

— Ты будешь со мной! — уже сквозь смех своего могущества кричал он.

— Открой глаза, — прозвучал ее голос, но для него он был сейчас далек, словно звучал из дали, и докатывался до его слуха едва слышимым шепотом. И эта даль заставила его дрогнуть. Он имел могущество, силу, но с ее обретением отдалился от той, благодаря которой он стал таким счастливым и таким всемогущим. И к его силе стал примешиваться страх утраты.

— Я… я… я, — уже захлебываясь, уже не имея сил кричать, раздавленный собственным могуществом, старался произнести он. И, вдруг, напрягшись, произнес: — Я не хочу тебя терять. — Стало легче дышать. Покой разлился по телу, и Александр сказал: — Ты далеко, но я не хочу тебя терять. Где ты?.. Где?

Открой глаза.

Голос Анны прозвучал совсем рядом и с радостью, как голос матери, которая нашла потерявшегося ребенка. И для него он явился первым указателем пути к только что потерянному счастью.

Он открыл глаза…

Ее не было видно, но Александр чувствовал ее близость, как человек чувствует дыхание любимого рядом с собой в темноте.

Это была не светлица, даже не хутор. Это было совершенно другое место, ему незнакомое.

Он стоял на высоком холме, который одиноко возвышался над безжизненной пустыней, земля которой парила, растекалась в пространстве раскаленным воздухом. Под ногами была горячая, покрытая густой сетью глубоких трещин черная земля. Высь была мертвой, выжженной огромных размеров светилом, которое было настолько низко над землей, что можно было рассмотреть на его поверхности аляповатые черные пятна и взвивающиеся на сотни тысяч километров в высоту языки протуберанцев. Это было солнце. СОЛНЦЕ-УБИЙЦА.

На холме, рядом с обнаженным странником, коим был сам Александр, способный видеть себя со стороны, стоял огромный дуб. Ствол дерева был необъятен и высота недосягаема. Возможно его размеры и позволили ему выстоять в этом испепеляющем аду, и при полном безветрии бумажно шелестеть сухой безжизненной листвой.

— Ты видишь? — спросил голос невидимой Анны.

Саша закружился на месте, надеясь, что увидит ее. Но никого не было рядом ни на холме, ни у его подножия. Только растерянный странник, мертвый гигант дуб и вливающаяся в пыльный горизонт пустыня. Ни ветра, ни тени, даже под дубом, ни шороха, ничего, только пустота царства смерти и зноя.

— Ты видишь? — словно из воздуха рожденный, затаенно спросил голос женщины, которая оставалась по-прежнему невидимой, но была где-то рядом.

— Нет, — совершенно растерявшись ответил он.

— Ты видишь? — голос женщины зазвучал громче, злее.

— Нет, — в тон ему ответил Александр.

— Ты видишь? — уже в ярости кричала она, и молила: — Ты должен видеть!

— Я тебя не вижу! — не менее яростно воскликнул он. — Где ты, ведьма? Где? Я хочу тебя видеть.

— Не меня, — устало выдохнула она. — Ты видишь?

Он еще раз осмотрелся. Все было, как и прежде: дуб, сопка, пустыня и солнце…

— Зачем здесь дуб?

Этот вопрос молнией пронзил его мозг. Великан никак не вписывался в этот безжизненный ландшафт. Его не должно быть здесь. Он чужой.

— Да, я вижу! — Радость вернулась к Александру, а вместе с ней и могущество, с которым он попал в этом мир.

— Выбор, — произнес голос. И в нем была тоскующая обреченность. — Ты должен сделать его. СДЕЛАЙ!!!

Ее последний вскрик был материальным. Он толкнул Александра с дубу с каким-то пренебрежением, как толкают школьники своего слабого и беспомощного одноклассника. В душе Саши вспыхнула тлеющей искрой обида, но тут же она была раздута до ревущего реактивного огня гордостью: его, всемогущего, всесильного и непобедимого, толкают, как бродячего пса!..

Он закричал, и его крик стал ревом разъяренного чудовища. Земля под ногами задрожала и подернулась пыльной вуалью. Ненависть горела в душе Александра, и он направил ее на могучего великана, на дуб.

Он даже не прикоснулся к нему. В этом не было необходимости, когда сила была в одной только мысли. Дерево-великан затрещало и застонало, закачалось и стало выпирать из земли своими толстыми витыми корнями, готовое вот-вот рухнуть, как сломленный стебель травы, но вдруг все остановилось, и дуб ухнул на место, осыпаясь твердой и жесткой листвой.

Дуб был одинок, и Александр почувствовал это, припоминая свои дни в палате сумасшедшего дома. И там он был, как этот дуб, окруженный безжизненной пустыней, — окружен пустым и больным сознанием пациентов, и так же, как и это солнце, круглые сутки в палате горела ослепительная электрическая лампа, лишая последних капель разума, выпаливая его.

Один взмах руками, одна мысль, и быстро, словно цунами, от всех горизонтов, на холм побежала огромная зеленая волна. Небо мгновенно затянули серые низкие тучи, а тишину пустыни разбил треск молний, почву смочили упругие ливневые струи, и все это стал перекрывать густой и живой зеленый шум.

Тело Александра стало расти, постепенно ускоряя свой рост, сначала он достиг роста баскетболиста, потом стал Колоссом Родосским, и все продолжал расти, возвращаясь туда, откуда пришел. Он уже не радовался собственному могуществу, так как стал мудрым, и эта мудрость, сила мироздания, поднимала его над миром, который его волей стал вновь живым. С высоты своего могущества Саша видел свой мир, леса и реки на нем, когда еще совсем недавно его окружало мертвое плато ада.

Он закрыл глаза, когда понял, что достиг пика своего роста, и стал взлетать…

— Открой глаза.

Он открыл и увидел перед собой прекрасное женское лицо. Все происшедшее настолько овладело им, его воображением и сознанием, что он не узнал Анну, но когда он, наконец, понял, что вернулся в светлицу, то повалился на пол под ноги женщины, почти умирая от изнеможения. Она не успела подхватить его, а присела рядом, стала гладить его мокрое от дождя тело и шептать сквозь слезы оправдавшихся надежд:

— Ты сделал то, что нужно. Молодец.

Уже засыпая, вновь проваливаясь, но теперь в темный бархат сна, он почувствовал нежность ее поцелуев на своем теле.

— Ты будешь со мной? — едва шевеля растрескавшимися губами, чуть слышно прошептал он и уснул, так и не дождавшись ответа.

Вечер наступил рано. Солнце спряталось за черную кайму туч, которые окружали все горизонты. Это выглядело неестественно, словно с дальних границ на Зону наползала сама материализовавшаяся тьма. Тучи почти ровной линией, ограничивающей круг чистого неба над Зоной, медленно, но неотвратимо стискивали эту чистоту. Солнце еще поливало краем своего раскаленного диска округу, наполняя ее блеском чистой меди, но этот свет становился с каждым мгновением более скупым, и скоро всё видимое пространство стали затапливать густеющие сумерки.

— Будет буря, — сказала Анна, когда они проходили по проселочной дороге, минуя застывшие, тихие, словно нежилые хаты хутора. Ни в одном окне не горел свет, хотя уже было достаточно темно, чтобы тянуть с зажиганием свечей, коими на этом хуторе освещали помещения.

Они направлялись к церкви. Ее саму в сумерках еще не было видно, но был слышен тихий звон колоколов на ее звоннице. Такой тихий, что казалось, звонарь устал, и лишь лениво раскачивал чугун колоколов, извлекая из них едва заметное монотонное звучание, очень похожее на стон умирающего человека. Это был голос обреченных людей, огромный их хор.

Уже подходя к церкви, Саша увидел ее открытый вход, наполненный изнутри вялым золотым светом, который выливался на ступени порога, и делал окружающую темноту более плотной. У входа в церковь, в окружающей ее темноте, тихо покачивалось рассыпанное море маленьких желтых огней. При приближении к ним Александр заметил дрожание огней и их отблески, отражение на застывших в масках тревоги и ожидания женских лицах. У церкви собралось все население хутора, все женщины.

— Идут. Идут, — пронеслось ветром, словно лесным ночным лиственным шорохом вокруг, когда Анна со своим спутником подошли. — Идут. Идут…

Женщины расступились, образуя ровный проход к свету, льющемуся из церкви в темень ночи. Но Анна остановилась.

— Дальше ты пойдешь сам, — произнесла она, уступая Александру дорогу, отходя в сторону и низко кланяясь. — Ступай. Тебя ждет хозяин.

Он испытал неловкость, когда заметил, как разом дернулось и медленно оплыло вниз море огней горящих в руках женщин свечей. Они все кланялись ему, как кому-то необыкновенно могущественному, а не простому человеку. Если бы он не знал, для чего он здесь — Анна, когда он проснулся, все ему рассказала, — то, наверняка бы, сейчас же развернулся и побежал прочь от этого нереального, но одновременно существующего мира. Побежал бы, туда, где всё до простого ясно, в настоящую и привычную жизнь!.. Но после всего, что узнал здесь, он не имел никакого права отступать. Слишком многое зависело от него.

— Ступай, — тихо, почтительно повторила Анна. — Он тебя ждет.

Саша пошел по проходу. Стал подниматься по ступеням, и уже видел яркий свет свечей внутри церкви, игру их сотен огней на золотой фольге украшений иконостаса, темные лики бога и святых, еще нечитаемые, но обязательные, когда дорогу ему перегородил бушующий огонь. Пламя оглушительно гудело, вырываясь откуда-то с боков и было настолько плотным, что пройти сквозь него было невозможно. Сильный жар ударил по коже и заставил отпрянуть. Отойдя на пару шагов назад, Александр обернулся, надеясь увидеть Анну, которая должна была дать совет, как делала это всегда. Но позади ничего не было, кроме черноты, такой глубокой, что казалось, здание церкви парит над самим провалом вечности. Огни свечей едва читались в этой темноте, и принимались как дрожание звезд в космическом просторе.

Огонь ударил сильнее.

— Пусти, — поворачиваясь к нему, произнес Александр. Но пламя разгорелось еще сильнее, и гудело почти у самого лица, иссушая и опекая кожу. Человек прикрылся рукой. Он крикнул громче, надеясь на свою силу, которую он недавно приобрел: — Пусти!

Пламя немного поубавилось, но продолжало гореть, перекрывая путь. Когда он сделал шаг к нему, то тут же был вынужден отскочить назад. Огонь ударил с прежней яростью.

— Оставь то, что не должно сюда прийти с тобой.

Этот голос звучал спокойно и уверенно, даже как-то обыденно, и принадлежал мужчине, который должен был находиться за этой взбесившейся стеной смертельного огня.

— Что я должен оставить? — Александр спросил, полагая получить совет. Но особой надежды на это у него не было. Он уже понял, что в этом мире все сплетено и держится, живет, имеет право существовать только мудростью — не той, которой человек привык называть свои умственные способности, свой способ течения мыслей, свою неординарность, а той, которая являлась стержнем всему, что было известно, и всему, что было еще не познано.

Что с ним было такое, что не давало ему войти в этот храм?

Обреченность. Покорность своей участи.

Ненависть. Которая возмущением прожигала душу. Ненависть к тому человеку, который был болен той же самой болезнью — ненавистью.

Любовь… Разве она была? Ее место в сердце занимала пустота неуверенности. Не любовь, а неопределенность.

Надежда. Нет, не было той надежды, которая бы позволяла чувствовать себя уверенно, надеяться на помощь со стороны. Вместо нее было море вакуума, сосущего с алчной жадностью одиночества все силы.

Вера. Чего стоит она, если обращена внутрь мающегося сердца.

Страх. Поле, засеянное колючими и ядовитыми растениями паники…

Он шагнул в огонь.

Боль была мгновенной, она всепроникающим пламенем достигла сердца, обожгла сознание, но тут же откатилась назад, в никуда.

Задержав дыхание и крепко зажмурив глаза, Саша услышал, как смолк смертельный гул свирепого огня. И воздух, зажатый в груди, готовый вырваться вон в смертном крике, был спокойно выдохнут. Препятствие было преодолено.

Он оказался в полной темноте. Не было больше ни яростного огня, ни дрожания свечей за спиной, ни золотого света, который еще мгновение назад струился из раскрытого входа в церковь. Саша постоял немного, давая глазам привыкнуть к темени, рассчитывая, что скоро что-нибудь увидит. И тут же тонкая игла далекого огня сверкнула где-то впереди. Он пошел ему навстречу. Но его движение было странным, словно было разбросано во времени, нисколько не обращая внимания на его законы: каждый шаг был словно гигантским, хотя ощущался естественным — огонь, светившийся в темени где-то вдали, только от одного шага человека стал вдвое ближе. Еще шаг, и Саша видел уже, что огонь — это толстая и высокая свеча. Ее пламя было абсолютно неподвижным, словно нереальным, приклеенным к свече. Свеча стояла на длинном столе, но не освещала всю его длину. Александр сделал шаг вдоль стола, минуя свечу, и тут же заметил, что оказался возле другой свечи, которую из-за расстояния не мог рассмотреть раньше. Он обернулся. Прежней свечи уже не было видно. Он продолжил свой путь, всё ускоряя шаг. Это была обыкновенная, простая ходьба, но стоящие на столе свечи, их огонь слился в непрерывную плотную линию.

Последняя свеча была маленькой и стояла в небольшом золотом подсвечнике. Ее пламя было живым и дрожало, словно его тревожило чье-то дыхание. Подойдя ближе, Александр увидел, что за столом сидит довольно молодой человек и приветливо ему улыбается. Человек встал и направился навстречу гостю. И тут же темнота растаяла. Снова была церковь, сотни дрожащих огней на свечах и лампадах, блеск золота, мечущиеся размытые тени. Стена иконостаса, с ликами бога и святых, как и прежде застывших с закрытыми глазами, словно они намеренно не хотели видеть того, что происходило в этом мире.

Саша посмотрел на стол.

Это был простой стол, покрытый парчовой, кровавой, тканью. Он был небольшой, и его любую сторону можно было пройти за какой-то шаг. На кровавой поверхности стола стоял ряд маленьких свечей. Это обстоятельство заставило Александра изумиться.

— В непознанном пути все кажется бесконечным, — произнес человек, подходя к гостю.

Саша теперь мог рассмотреть его полностью. Высокого роста, одетый в дорогой костюм, в котором привычнее видеть высокопоставленного государственного чиновника, чем священнослужителя. Больше всего внимание привлекало его лицо. Оно было четко огранено в чертах, словно было вырублено из огромного куска гипса, с той лишь разницей, что имело естественный цвет и нормальную, живую подвижность, но все равно угадывалось, что это лицо не принадлежало человеку, а было маской, хотя и мастерски выполненной.

Еще были глаза…

У человека они были вылиты из темноты. Их чернота была абсолютной и глубокой. И их бездонность смотрела на Александра ноющей тоской, выливалась вон холодом вечности, усталостью еще не пройденного вечного пути.

— Как тебя зовут? — спросил Саша.

Человек, стоящий против него, едва заметно усмехнулся.

— У меня много имен.

— И имя тебе легион?

Черты лица человека заострились, и прикоснувшись к его носу можно было, казалось, серьезно пораниться. И улыбка, которая пробежала по губам человека, разбила этот неживой лик черной трещиной.

— Нет. Я старше него.

— Кто же ты?

— Я Ярый. Я Ярило. Я Вий. Я Дажбог. Я прошлое этой земли.

— Если ты прошлое, зачем же ты здесь? Твое место там, куда смотрят твои глаза, Ярый — в вечности.

Человек запрокинул голову и громко засмеялся. Его смех громом разметался в выси храма, тонко звенел в золотой фольге икон, позвякивал в хрустале. И это сопровождение делало его необыкновенно мелодичным.

— А ты очень наблюдателен, смертный! — говорил Дажбог, продолжая смеяться. — Увидел вечность в моих глазах!.. Ха-ха-ха!

— Нет.

И это одно слово Александра опустило на них покрывало тишины. Стало так тихо, что было слышно, как уверенно и размеренно стучит сердце в груди. Единственное живое сердце.

Лицо Ярого стало растрескиваться по граням, покрываться черной сеткой глубоких резко-ломаных морщин-трещин. Оно становилось ломким и хрупким, и крошилось, опадая под ноги с легким шорохом. От его головы, сбоку, отвалился большой кусок и с фарфоровым стуком ударился и покатился по каменному полу церкви.

— Что же ты видишь? — рот Вия стал обваливаться, превращаясь в черную острогранную дыру, пещеру, дышащую темнотой и холодом.

— Вижу боль отчаяния. Вижу поверженного.

После этих слов раздался протяжный стон, исходящей от Ярого. Воздух дрогнул и отчетливой, видимой волной, искажая предметы и пространство, прокатился до стен церкви. Маска, и весь Вий раскрошились на тысячи осколков, которые, разлетевшись по залу, заискрились бенгальскими огнями, превращаясь в ничто, сгорая до пустоты. Огромные крылья, с блестящими черными перьями, распахнулись за спиной того, кого уже нельзя было назвать человеком. Они достигали стен церкви, и казалось, что им не хватит места, чтобы развернуться здесь полностью; они сильно ударили по воздуху, но не затушили свечей, а, наоборот, заставили их разгореться гудящим факельным огнем. Еще взмах, и черное чудовище с оскаленным и зубастым ртом, распахнутыми бездонными глазами, взмыло в воздух.

— А теперь кого ты видишь?

Того, чье самолюбие уязвлено до предела, и он поражен этим настолько, что забыл, что он собирался делать.

Александр вспомнил сопку и дуб. И вновь он был там, но вместо сопки стояла церковь, а вместо дуба — этот крылатый демон. Саша вновь почувствовал свое могущество, свою подконтрольную воле силу. И она была большей, чем у Ярого…

Демон взлетал все выше и выше. И с высоты раздавался его вой, полный отчаяния и бессилия.

Человек был силен над прошлым потому, что был полон силы того, чьих крестов не было в этой церкви. Он увидел, как открылись озерные внимательные глаза на лицах святых, их лики вытянулись за грани икон, обрели объем, стали с мудростью и сожалением осматривать убранство святилища. Они мелко кивали своими бородатыми, косматыми и седыми головами, словно осуждали все, видели, и когда их умные и все понимающие глаза останавливались на Александре, то их головы начинали, стыдя, покачиваться на плечах.

Шепот десятками ровных голосов, шорохом тысячелетий зашелестел в пространстве церкви, и в нем, в этом шепоте, была досада, но и понимание: они говорили о нем, но не осуждали.

Все происходящее было настолько реально, что у Саши закружилась голова, и он, закрыв глаза, зашарил рукой, чтобы найти спасительную опору, стол, чтобы не упасть перед ожившим иконостасом. Его подхватили чьи-то сильные руки, и уверенный голос с мудростью в каждом слове произнес:

— Ты прав во всём.

Он обернулся на голос. Это был Ярый. У него уже не было крыльев. Его лицо было обыкновенным, человеческим. Только в его глазах по-прежнему была черная глубина не испитой тоски вечного пути.

— Тебе надо идти, — вздохнул с сожалением Вий.

— Да, — согласился Александр, и вдруг произнес: — Прости.

Ярый уже вел его к дверям в иконостасе.

— За что? — Его изумление было искренним.

— Мне незачем было говорить о том, что и так видно.

Они остановились возле дверей. В тишине было слышно, как что-то монотонно гудит за ними, и в этом звуке была угроза скорых мук.

— Ты ни в чем не виноват, человек… Каждый из нас, даже бог, должен пройти свой путь, и услышать имя своей судьбы, как итог своих дел. Ты назвал мой путь. Но тебе еще предстоит пройти собственный. Ты готов?

Он взялся за золотую ручку на двери, и Александр увидел, как вспыхнула яркими и трескучим огнем эта рука, будто она была из пересушенного дерева. Ярого изломало судорогой от боли.

— Я должен тебе напомнить, — кричал он, стараясь перекричать свою муку, — что ты имеешь полное право отказаться от этой дороги!

— Нет.

Александр отвечал, стараясь быть спокойным, но то, что он оставил там, за стеной огня при входе в храм, снова возвращалось. Его охватывал страх, когда он видел, как сгорает рука того, кто даже не был подобен его человеческой плоти. Вий был когда-то богом, идолом, но только от одного прикосновения к тому пути, который предстояло пройти простому смертному, он превращался в ничто.

— Мало кому из нас дано пройти это путь, человек! Ты готов — еще раз тебя спрашиваю?

— Да!

Это согласие прозвучало слабо, неуверенно и жалко. Оно требовало не открывать двери, а пожалеть его, и увести отсюда обратно.

— Я готов!!! — закричал он что было сил, но голос его ужаса был сильнее.

— Ты можешь уйти, — искушал его Ярый, извиваясь от боли. Его рука уже горела по локоть.

— Нет!!!

— Ты имеешь полное право отказаться…

— НЕТ!!!

— Человек!..

— НЕТ!!!

— Тогда ступай и помни, — умиротворенно, не обращая внимания на ужасную боль, произнес Ярый, — что редко кто возвращался. Ступай и будь благословен. Твой господь с тобою.

Дверь распахнулась с оглушительным грохотом взрыва. Ужасная сила, испепеляя все вокруг себя, вырвалась наружу, схватила, сжала, раздавила, смяла, разорвала, изломала тело человека. Но, как только она захватила эту добычу, с жадностью века голодающего чудовища, как обвилась вокруг него, повертела в раскаленном воздухе, наслаждаясь криком жертвы и тут же рванулась обратно. Едва с металлическим оглушительным ударом, сотрясшим все пространство, закрылась дверь, как исчезла церковь, а вместе с нею и хутор.

Ведьмы прошли на том место, где еще недавно стояла церковь, а теперь была простая заросшая высокой травой поляна, и обступили распластанное тело того, кто лежал, неловко подогнув под себя ногу и раскинув широко в стороны огромные черные крылья. Они окружили его и стояли, скорбно наблюдая при дрожащем свете свечей за неподвижным телом, которое стало медленно просачиваться в землю. Он уходил в нее, растворялся в ней, а трава на том месте поднималась высоко, что-то благодарно шепча во время этого неестественно быстрого роста.

Было тихо. И в этой тишине раздавался женский плач. Плакала единственная ведьма, которая не присоединилась ко всем. Но никто не обращал на нее никакого внимания.

Пошел дождь. Это был ливень. Который разом затушил все свечи. И когда стало полностью темно, пространство пронзил вой ветра. Он был настолько сильным, что многие не удержались на ногах и попадали в мокрую траву. Лес стонал и трещал, пробиваемый бурей. Сквозь грохот необузданной стихии раздавался еще один, леденящий сознание звук. Хор голосов. Ледяных, жадных и бешеных. Из леса катилась черная волна нечистой силы. Тучей, пробивая косые ливневые струи, летели упыри. Под ними рыжей лавиной, освещая путь светом голодных глаз, неслись вурдалаки, неся на спинах синеватые, трупные тела мавок. И вся эта орда неслась на женщин. Когда до ведьм оставалось совсем немного, женщины взмыли в воющий воздух, оставляя за собой пустое и разочарованное щелканье хищных челюстей. Туча упырей предупредительно раздалась, испуганно засвистела, уступая пространство для ведьм. Загорелись огни. Они полетели впереди нечистого воинства, освещая ему дорогу в стремительном движении. Лавина катилась на хутор, запущенный, но обитаемый, на одинокие огни в хатах, туда, где была долгожданная добыча…

— Ненавижу такую мерзкую погоду, — проскрипел прокуренным голосом Валя, высокий бандит, выглядывая в окно, стараясь рассмотреть в нем что-то, но за окном была ночь и бушующая буря.

Он только что встал из-за стола, за которым сидел, играя в карты с тремя своими товарищами.

— А как по мне, — с ехидным смешком, тасуя засаленную колоду карт, произнес другой, стараясь одновременно достать из рукавов карты, (делал он последнее незаметно и профессионально — до того, как попасть в леса Зоны, Хлощ, был профессиональным каталой[56]). — Как по мне, — повторил он, когда, наконец, произвел подмену карт, — эта погода так и шепчет: налей, да налей… Эй, Куб, ты бы не спал, а наливал!..

Он похлопал по плечу другого своего товарища, который сидел рядом, задумчиво, даже печально рассматривая давно нечищеное стекло керосиновой лампы.

— Тебе бы только пить, дура! — беззлобно выдавил тот из своей немощной груди. Кубу было около пятидесяти лет, и он страдал от одиночества и болезни. Отбывая двадцать лет назад свой пятилетний срок, он работал на "химии", на нефтеперегонном комбинате, и во время аварии наглотался какой-то гадости. Попал в больницу. Вылечили. После освобождения он старался быть повнимательнее к своему здоровью, и болезнь отступила. Но, когда от него ушла жена (убежала к какому-то молодому ублюдку), он подался сюда, в Зону. Он давно завязал с преступным промыслом, но потрясение в личной жизни толкнуло его опять в эту темную стихию, и за три года болезнь не только дала о себе знать, но и стала прогрессировать. Мало того, что жестокий кашель изводил его по утрам в течение нескольких часов — у него иногда открывалось горловое кровотечение. По своему обыкновению быть ко всему абсолютно безразличными, его товарищи пророчили ему скорую смерть. Да, Куб это и сам понимал. Не жить ему долго. И от этих мыслей, особенно, когда в голове шумело от выпитого, им овладевала тоска. Думал о том, что ему страшно не повезло в жизни, и о том, что несправедливая судьба не оставляла ему ни единого шанса что-либо поменять в будущем, которого попросту не существовало.

Он взял бутылку и разлил ее содержимое по помятым алюминиевым кружкам. Одну из них пододвинул товарищу:

— Пей, гад. Может, утопишься.

— Тот нехорошо засмеялся, поднимая емкость:

— Ты всегда был особо ласковым человеком. Злишься, что не поживешь еще…

— Ты бы заткнулся, — попросил его Валя, отходя от окна и обходя большую лужу на раскисшем от избытка влаги полу. Через давно прохудившуюся крышу дождевая вода протекала ручьями. Обувь у обитателей этой хаты постоянно была сырой, а кожу ног покрывали язвы. В остальных жилищах дела обстояли не лучшим образом, разве что в хате Бузуна, в которой крышу отремонтировал какой-то заезжий тип за определенную плату. — Что-то ты стал длинным на язык, Хлощ.

— А чего ты на меня в претензии? — с улыбкой невинного человека ответил Хлощ и опрокинул содержимое кружки в свой беззубый рот. После он громко крякнул и отрыгнул, вытирая рот грязным рукавом. — Ему жить-то часа два осталось, так его завидки берут, что ему кранты, а нам еще пожить можно. Собака гнилая!

Куб взревел и поднялся над столом, выхватывая из-за пояса пистолет и направляя его на обидчика. Хлощ также вскочил и поднял автомат.

— Ну, что — пальнем, браток? — скаля воспаленные десны, брызгая слюной, заерничал он. — Сдохнем разом, чтобы там веселее было в компании. Может и Валю попросим присоединиться, а? Валя, как ты на это смотришь?..

Тот резким рывком выхватил оружие из рук своих товарищей.

— Болваны, — спокойно произнес он, складывая оружие на мокром подоконнике. — Я устал от ваших концертов. Если хотите стреляться — ступайте на двор. Мне будет меньше работы — не собирать ваши кишки по хате.

Он сел за стол, спиной к окну, за который бушевала непогода. Сели и остальные. Разлили еще из бутылки. Валя выпил дважды — один раз за пропущенный, когда стоял у окна, изучая дождливую ночь за стеклом.

— Я вот что кумекаю, — протянул он. — Наша нора стала вообще худой. Надо завтра переселиться в бузунскую. Там уютно. Атаман сделал ноги со своими попами, гад, но оставил прикид по хате и шмотье.

— Гад! — сплюнул Куб. Хлощ только согласно кивнул. — Сволочь!.. Так с братвой поступить!

— Как? — спросил Валя. — Он предлагал всем. Почему же ты побоялся свой зад поднять и пойти за ним?

— Заткнись, — огрызнулся Хлощ.

— Я тебе не радио, чтобы меня вырубать по желанию, — не глядя в его сторону, сказал Валя, и тут же замер, прислушиваясь. Ему показалось, что за спиной, за окном, в шумящей дождем ночи, кто-то пробежал — послышался быстрый топот чьих-то ног по лужам и раскисшей земле.

Насторожились и все остальные.

— Что? — прошептал Хлощ, заметно бледнея. Он также слышал это звук.

— Ничего, — отмахнулся Валя, поднимая свои карты, чтобы увидеть, что "пришло" в этот раз. Он был самым молодым в этой компании, поэтому ему хронически не везло. Его соперники были не только старшими по возрасту, но слыли самым опытными карточными игроками. Он подозревал, что все дело было не в опыте, а в умении виртуозно подтасовывать карты и заниматься другими шулерскими штучками. Он не принадлежал к славной когорте воров. Валя был мокрушником, наемным убийцей, которого после последнего задания подставили сами же заказчики, чтобы самим выйти сухими из возможных проблем. Серьезная проблема вышла. Из-за нее он и подался искать спасения в Зоне. Правда, не рассчитывал оставаться здесь очень долго, готовил проход за границу, на войну, в качестве солдата удачи. Он был профессионалом в своем деле, и здесь его побаивались, уважали, зная, что убить сможет и простой ложкой. — Ничего, мне просто показалось.

— И мне тоже, — неслышно для других прошептал Хлощ, также рассматривая свои карты. — А ты, Куб, долго будешь пялиться на лампу или возьмешь карты и будешь играть?

По столу ударили первые карты.

— Поднимаю до ста тысяч, — протянул Валя.

— Мало, удваиваю. Твое слово, Куб.

— Еще пятьдесят.

— А не пожалеешь потом? Впрочем, тебе бабки незачем…

— Ты допросишься, гад!

— Всё, всё, мир, — улыбнулся своей "очаровательной" улыбкой Хлощ. — Я это так, просто к слову… Валя, ты когда-нибудь расскажешь, как ты оказался здесь? Ты парень не простой. Сразу видно, что ходок не имел, но и на фраера не похож.

— Те, кто обо мне много знал, уже червями не только переварены, но и выс…ны.

— Да мы же тут все свои. Нам можно доверять. Правда же, Куб?

— Пошел ты!..

— Вот и наш друг Куб соглашается, правда, в своей манере. Ну, так как, расскажешь? До чертиков хочется послушать.

— А сдохнуть не хочется?

— Неужели все так серьезно? Я слышал, что ты братков мочил…

— И таких, как ты, болтунов. Ты будешь играть? Триста в банке. Предупреждаю: если найду в твоих рукавах карты — кастрирую. Мне надоело проигрывать. Я уже продул полтора миллиона.

— Не умеешь играть — не садись. Ты такое слышал, пацан? Вот, только не пойму, почему сразу яйца? Они-то здесь при чём?

— Тогда голову отшибу.

— А это уже чисто деловой разговор…

Он онемел, когда увидел, как разлетелось со звоном окно за спиной Вали, и как чья-то огромная тень навалилась на него. Хлощ смотрел на все это и забыл дышать от охватившего его ужаса. Валя задергался, когда его схватили и стали раздирать чьи-то черные руки. Его еще живого с глухим рычанием обгладывали чьи-то свирепые рыжие морды.

Разлетелось, словно от взрыва, второе окно, и в хату, вскочили две обнаженные женщины, сразу хватая онемевшего от происходящего Куба. Они стали полосовать его своими длинными зубами, разбрызгивая горячую кровь, заливая ею свои синюшные тела, а он лишь дергался, еще продолжая держать в руках веер карт. На его лице было написано изумление. Он словно спрашивал: это на самом деле происходит со мной?.. Но потом лицо опрокинулось куда-то вниз. Это отвалилась отгрызенная голова, звонко хлюпнувшись в жидкую грязь под столом. И тогда Хлощ закричал, выдавливая из груди весь воздух. Крик получился длинным и жутким, но на второй вдох у него не хватило сил. Из его вспоротого живота вывалились кишки, и их тут же стали растаскивать какие-то рыжие полулюди-полусобаки.

Все произошло в течение какой-то минуты. И скоро пустую хату, залитую и забрызганную кровью, освещала одинокая керосиновая лампа, а в разбитые окна врывался сильный ветер с дождем, заливая стол и разбрасывая карты.

Тысячи теней, размытых темнотой, дождем и бурей, устремились к остальным хатам, где еще ютились в своём жалком одиночестве живые люди.

Где-то в другом месте Зоны, таком же ненастном, разбитом крупными и частыми каплями дождя и пронзенном воющим ветром, по полю одичавшей самозасевающейся пшеницы с криком ужаса бежало около десятка человек. Хлопая мокрыми крыльями, тихо свистя от радости скорой добычи, над ними кружились черные фигуры упырей. Нечистые, один за другим, на мгновение застыв в воздухе, выбирая жертву, камнем падали на нее, обнимали ее своими кожистыми крыльями и вонзали в задохнувшегося от страха и безумия человека свои длинные клыки, и торопливо, жадно сосали горячую кровь, пока трепыхающееся тело не застывало в мертвых тисках смерти.

Еще где-то бежали по лугам другие, путаясь в высокой траве. Люди один за другим исчезали в ней, когда невидимые руки полевых русалок хватали их за ноги, валили в мокрую траву, жадно и торопливо разрывали на несчастных одежду и тонкими пальцами щекотали… Жуткий смех-крик, захлебывающиеся в безумной радости голоса людей замирали один за другим, и всё накрывала своим воем ночная буря, а русалки, легко скользя в траве с помощью своих чешуйчатых хвостов, спешили к новым жертвам.

На дороге, с разгона бросаясь на колонну легковых автомобилей, забуксовавших в размокшей грязи дороги, вурдалаки разбивали стекла и сразу же впивались зубами в тела обреченных вольных. Многочисленная стая этих ужасных и предельно разъяренных от невыносимого голода чудовищ разделалась с тремя десятками беглецов, разорвав на куски не только их тела, но и разбив машины. Один автомобиль загорелся. Пламя было настолько сильным, что его не мог затушить даже яростный ливень. Свет от бушующего на ветру огня освещал размытую дорогу, ближайший лес и на какое-то мгновение выхватил рыжее море вурдалаков, которое разлилось между деревьев, мчась через лес на другую дорогу, где, надрывно ревя перегретыми двигателями, крутясь в жирной грязи, буксуя в ней, двигалась другая колонна машин, везя в своих ненадежных корпусах обреченные человеческие души.

Множество едва обжитых хуторов Зоны в эту ночь постигла одна и та же участь. В них, в полуразваленных хатах, сараях и просто шалашах умирали на своих кроватях, подстилках и лежаках, исходя в предсмертных судорогах, пуская густую пену из оскаленных в удушье ртов, сотни беглых… На их спинах, груди, боках сидели маленькие волосатые фигурки домовых. Длинные руки нечистой силы мертвой хваткой сдавливали шеи несчастных. Эта смерть была тихой. Не было слышно ни вскрика, ни стона, а хруст ломаемых кадыков и стук бьющихся в агонии тел заглушала буря.

Разыгралась, разошлась в своем разгульном пиру нечистая сила, разлила вместе с дождем по Зоне ужасную смерть. А жуткий праздник продолжался…

Ночь только начиналась.

Он вернулся в свой штабной автомобиль только что, и прямо в блестящей от дождевой воды накидке устало опустился на удобный диван. Усталость отравляла сознание пустотой бездумности. Не было сил думать, не хотелось думать… Лица, лица, лица. Тысячи лиц прошли мимо него за эти неполные сутки, но среди них, растерянных, уничтоженных лихим поворотом судьбы, безразличных к своей участи и просто безумных, не было того, которой уже не только призраком виделся в беспокойных снах, но и грезился наяву.

Очистка Зоны проходила строго по плану. Никаких неожиданностей не было, и если ничего непредвиденного не случиться, то к полудню от преступной вольницы не останется и следа. Зона вновь будет Зоной, где мир будет отдыхать, ожидая очередного насилия над собой человеком, который будет пахать, сеять, жать строить и гадить…

Переверзнев, стараясь обезопасить всю операцию, благоразумно послал вертолетный десант в Припять, на АЭС, чтобы военный и милицейский спецназ в случае чего, мог пригодиться охране станции, если туда нагрянут ведомые отчаянием вольные. Люди в состоянии аффекта способны на самые безумные поступки.

Он вяло улыбнулся. Успех операции его совершенно не радовал. Ему нужно было совершенно другое. Ему нужен был Гелик. Ему нужна была жизнь этого человека, чтобы он сам, Переверзнев, мог жить и любить. Улыбка Олега ожила, когда он представил образ той, которую любил. Он не знал, что такое любовь, до того самого момента, как увидел ее, стройную, гордую и красивую, в кабинете ее отца, даже не мог представить, что подобное может произойти с его очерствевшим сердцем. Как сразу много случилось в тот момент, как сразу стала ценной каждая секунда жизни, как сразу важным стало будущее, которое было под угрозой — в руках уже полумертвого старика, черт бы его побрал!.. Судьба издевалась над ним. Олег это знал определенно. Она дарила ему самый важный, самый главный подарок в жизни, но и реально грозила его забрать. Но Переверзнев был бы не Переверзневым, если бы не знал, как решать подобные проблемы. Однажды он уже заработал настоящее своё положение с помощью двухсот одиннадцати жизней. Они стоили того, чтобы он жил хорошо. Но нужна была, необходима, еще одна, двести двенадцатая, чтобы его жизнь расцвела счастьем. В этом Олег был полностью уверен.

Сброшенная накидка с шорохом упала на пол. Олег встал и потянулся, стараясь напряжением мускулов выдавить томную усталость из тела. Он прошел к столу, на котором стоял компьютер, и стал просматривать сообщения. По его распоряжению, перед началом операции всем ударным отрядам были розданы размноженные фотографии Гелика, и подчиненным было строго наказано сразу ставить начальство в известность, если в поле зрения попадется человек более или менее схожий с запечатленной на фотографии личностью, либо в какой-то мере соответствующий описанным приметам на обороте фотографии. Сообщения сыпались на компьютер Переверзнева, как снег в зимний буран. Оказалось, что такой внешностью и приметами в Зоне обладали сотни вольных. И министр лично метался по фильтрационным пунктам, рассматривая тех, на кого указывали приметы. Это было утомительно, но другого выхода не видел.

Чтобы хоть как-то облегчить свою роль в розыске Гелика, Олег Игоревич приказал, чтобы всех подозреваемых, отвечающих приметам этого человека, направляли на ближайший к штабу фильтрационный пункт.

Сев к компьютеру, он, однако, не поспешил просмотреть список очередных "геликов", а открыл файл, в котором оперативная следственная группа докладывала о том, как идет "горячее", по горячим следам, дознание задержанных преступников. В этот раз было подготовлено уже свыше восьмидесяти обвинительных заключений. А всего с начала операции было добыто свыше трехсот. Бегло просмотрев их, Переверзнев дал команду компьютеру связаться с Генеральной прокуратурой. В здании Генеральной прокуратуры этой ночью тоже мало кто мог пойти домой, чтобы лечь в постель и отдаться покою заслуженного сна: время не могло ждать — задержанные высокопоставленные чиновники должны быть освобождены через сорок восемь часов с небольшим.

Прокуратура ответила сразу, и, тихо журча носителем информации, винчестером, компьютер стал передавать на киевский сервер будущие приговоры. Во время обратной связи министр узнал, что обвинения предъявлены уже более чем пятидесяти задержанным. Работа шла превосходно. И ей было суждено войти в Историю.

Теперь пришла очередь другого файла…

Безучастными строками сообщения компьютер информировал:

"… вашим требованиям на 06.05. <02:35> этого года, по фильтрационному пункту 43-ИН, отвечают 28 задержанных. Из указанного числа только 9 могли представить действительные документы. Это…

(шел список имен, мест рождения и проживания, возраст и т. п.)

… остальные назвали себя…

(снова перечисление имен)

… Среди умерших и погибших указанным приметам отвечают 24 тела. Из них интендифицированы 5…

(опять короткие строчки имен, отчеств и фамилий)".

Закончив ознакомление с документом Переверзнев потянулся к микрофону рации и связался с диспетчером командного пункта. Его интересовала обстановка на АЭС. Какой-то майор Дерябко, неестественно для такого позднего времени, — министр бросил беглый взгляд на круг часов укрепленных на стене: было 02:54, — бодрым голосом доложил: со станции информировали, "обстановка является стабильной" (неизвестно было, что майор хотел этим сказать). Потом министр попросил соединить его с киевским номером (он бы мог дозвониться самостоятельно, используя для этого собственный мобильный телефон, но по его же приказу было применено глушение всех радиочастотных передатчиков, чтобы лишить преступников средств связи). Трубку долго никто не поднимал, но это было не удивительно — была глубокая ночь, но скоро томный и сонный женский голос ответил:

"Да, я слушаю".

— Доброй ночи, Анастасия.

Он слышал, как счастливо и мягко она засмеялась.

"Боже, как поздно, и так приятно, еще не проснувшись, слышать твой голос, Олеженька. Кажется, что ты где-то рядом".

— Я бы с большой радостью и желанием…

"О, о желаниях ни слова, я тебя умоляю", — игриво взмолилась Анастасия.

— Я еще здесь некоторое время задержусь.

"Как твои дела?"

— Пока все удачно.

"Да, я слышала. Отец ходит в хорошем настроении. В Верховной же Раде паника. Ты и туда добрался?"

— И им достанется, — довольно хмыкнул он. — Я, вообще-то, позвонил, чтобы сказать тебе, что я тебя очень люблю…

Она ответила не сразу, но он слышал, как чаще и глубже она задышала.

"Правда? — почти прошептала Анастасия. — Я тебя тоже очень люблю, Олеженька, и… и очень хочу".

У него едва не остановилось сердце, захлебнувшись щемящей истомой.

— Спокойной тебе ночи, моя любовь. Я обязательно еще позвоню.

"А тебе удачи, любимый. Пока…"

Он уже встал, нагнулся, чтобы поднять с пола накидку, намереваясь идти на фильтрационный пункт, чтобы снова и снова вглядываться в черты лиц людей, и искать в них того, кто мог сделать так, что он, Переверзнев, больше никогда не услышит любимого голоса, своей любимой женщины, ни рядом с собой, ни по телефону, когда дверь распахнулась, и с порывом ветра вошел в блестящей от воды войсковой плащ-накидке генерал-майор Горачук.

— Доброй ночи, Олеженька.

Доброй, Всеволод Сергеевич… Что слышно о Нечете?

Глава СБУ поехал с инспекцией по "очищенным" территориям Зоны еще в восемнадцать часов вечера, и после того о нем никто ничего не слышал, как и о тех людях, которые отправились с ним в качестве охраны. Нечет пропал.

Но "войсковик" не спешил с ответом. Он прошел к небольшому столику, на котором стоял электрический чайник, протянул руки и дотронулся до прибора.

— Горячий, — довольно проворковал он, снимая накидку, и засуетился, разливая чай по стаканам. — Проклятая ночь!.. Такого я не видел давно, честно тебе скажу. Май месяц заканчивается, лето на носу, а ветер и дождь ледяные.

Он поставил стакан перед министром МВД:

— Попей сладкого и горячего. Я уверен, что ты со своими походами на фильтрационные пункты и крошки в рот не клал. Впрочем, как и я… Жалко, что лимона нет.

— В холодильнике, — подсказал Переверзнев, понимая, что Горачук тянет с ответом потому, что новость, с которой он пришел, была не из приятных. Надо было набраться терпения — генералу необходимо было время, чтобы собраться с мыслями.

Скоро был нарезан лимон, и к запаху дождя в салоне штабной автомашины, примешался его тонкий аромат.

Наконец, Горачук сел и отхлебнул горячий чай.

— Хорошо. Тепло.

Он помолчал еще пару минут, невидящими глазами глядя перед собой.

— У меня погибло тридцать девять человек. — Его голос звучал тихо и глухо, и чтобы его расслышать, надо было напрячь слух. — Ранено сто одиннадцать. — Вдруг он повысил голос и уставился горящими гневом глазами на коллегу. — Олег, кто мог допустить такое? Это же война!

— Они будут наказаны, — убедительно и одновременно успокаивающе ответил ему Переверзнев. — Я обещаю тебе.

— Но это не вернет ребят!

— Я понимаю, Всеволод.

— И тебя жалко, Олег… Честное слово! Если судить по тому вооружению, какое мы здесь собираем, и по тому оборудованию, какое мы здесь видим, я начинаю понимать, что здесь крутились громадные деньги… Не простят они тебе это.

— Плевать, — скривив лицо отмахнулся Олег. — Кто-то же должен был положить всему этому шабашу конец.

"Войсковик" пожал ему руку, по-дружески тепло, ободряя.

— Ты молодец. Таких, как ты мужиков, нашей стране надо бы больше. Гораздо больше. Зажили бы мы, — мечтательно протянул он, — как у бога за пазухой.

Он замолчал, задумчиво, маленькими глотками прихлёбывал горячий чай, бережно держа в руках стакан, грея озябшие кисти.

— Нашли машину Нечета.

Переверзнев выпрямился на своем месте, словно его пронзил невидимый стержень.

— Только его машину?

— Нет. И все остальные.

— Есть что-нибудь?

Горачук замотал головой, хмуря густые седоватые брови.

— Мои эксперты перетрясли всё до последнего винтика и шишки, но ничего не нашли. Они пропали, Олег.

— Это невозможно!.. Я возьму своих экспертов, и мы еще раз всё внимательно осмотрим. Должно быть хоть что-нибудь.

— Удачи.

— Я отдам приказ допрашивать всех задержанных о том, видели ли они Нечета…

— Валяй, но я не думаю, что эта история сама по себе утихнет.

— Ничего страшно не произойдет с нами. Ладно, Всеволод, мне пора идти. Ты можешь здесь остаться: поспать, отогреться…

Но генерал встал и прошел к вешалке, где висели его вещи:

— Спасибо за гостеприимство, но мне тоже пора. Мои ребята застряли у хутора Деряки.

— До этих пор торчат там? — изумился Переверзнев.

— Там у бандитов, оказались безоткатные орудия и минометы, а гранатометов немеряно. Их там душ около четырехсот. Дерутся, как бешеные псы, будь они прокляты!.. Я бы парой вертолетов разнес их в пыль, но погода отвратительная. Нельзя сейчас авиации.

Одеваясь, Олег добавил:

— Придется тебе обходиться без вертушек. Погода сегодня будет еще хуже. Синоптики сообщают, к утру дождь прекратится, а ветер усилится. И говорят, что уже сегодня активизируется атмосферная электростатика. Уверяют, что это будет особенное представление — такого не было больше восьмидесяти лет…

— А это что за черт? — удивился Горачук, открывая дверь и делая шаг в бушующую ночь. — Что это за представление?..

Он уже кричал, стараясь, чтобы его было слышно в слившемся с шумом дождя вое ветра.

— Не знаю, Всеволод, но сегодня уже увидим…

Они пошли каждый своей дорогой, быстро растворяясь в непогоде и темноте ночи.

Фильтрационный пункт 43-ИН представлял собой две палатки и обширную территорию, освещаемую яркими электрическими фонарями и обнесенную густыми вьющимися спиралями колючей проволоки, через которую не смог бы пробежать даже маленький зверек, не говоря уже о человеке. Палатки служили для следователей и охраны. В одной проверялись документы, а в другой отдыхала другая смена специалистов — работы было столько, что пришлось организовать деятельность следственных групп в три смены, но и это не смогло разрядить обстановку на территории пункта, где под проливным дождем, под слепящим светом прожекторов и стволами пулеметов на бронеавтомобилях, под автоматами охраны, упираясь почти в само колючее ограждение, стояла толпа задержанных. Но ситуация постоянно усложнялась. Когда Переверзнев подходил к пункту, как раз подъехали три крытых грузовика, которые подвезли очередную партию задержанных. Бандиты были настолько подавлены и разбиты происшедшим, что стояли под ливнем неподвижно, как деревья в лесу, едва покачиваясь под ударами ветра. Не было слышно ни единого звука, только шелест дождевой воды, чавканье грязи под ногами охраны и завывание непогоды.

— Где? — коротко спросил Переверзнев, едва шагнув под полог палатки.

Внутри стояло около полутора десятков столов, за которыми, вытирая пот со лбов, работали следователи. Возле столов стояли табуреты, на которых, качаясь от усталости и пережитого потрясения, сидели люди и монотонно бубнили ответы на бесконечные вопросы дознавателей.

— Часть пространства внутри палатки была загорожена плотным брезентовым занавесом.

— Сюда, пожалуйста, господин министр, — указал ему на занавесь какой-то капитан. — Они все там. Их уже сорок…

Он хотел было шагнуть с министром в распахнутый проход в загородку, но Переверзнев остановил его рукой:

— Не надо, я справлюсь сам.

Хотя за загородкой было довольно светло, Олег достал из кармана длинный и очень мощный фонарь, и, освещая им лица выстроенных в ряд людей, пошел вдоль этого ряда. Его брала досада, усиленная усталостью: что общего находили милиционеры с изображением на фотографии и этими серыми измученными боями, паникой и ужасом лицами? Среди задержанных не было ни одного, кто хотя бы приблизительно напоминал Гелика.

Возвращаясь назад, он отпрянул, когда ему под ноги упал один из задержанных. Переверзнев присел возле него и перевернул, освещая лицо своим фонарём. Свет застыл в расширенных зрачках человека и утонул в темном провале открытого рта.

— Врача!

На этот крик сразу прибежал человек в белом, местами испачканном кровью халате. Он сразу склонился над упавшим, но скоро встал.

Он умер, господин министр. По-видимому, сердечный приступ и переутомление. Это не первый случай. Люди переживают страшный стресс. Надо бы их напоить горячим и дать поесть.

Министр стремительно вышел из загородки.

— Кто здесь старший?

К нему подскочил тот же самый капитан, который его встречал. Хотя Переверзнев и обладал превосходной памятью, но его усталость была настолько сильна, что он не мог вспомнить имени этого офицера, при том, что за последние пять часов был на этом фильтрационном пункте шесть раз.

— Капитан Дежавин, — представился офицер.

— Вот что, капитан… Организуйте горячее питье для задержанных. Возьмите у соседей, военных, полевые кухни. И накормите задержанных.

— Господин министр, — почти взмолился капитан, — из-за непогоды в дороге застряла колонна с продуктами. Обещают быть к утру. Надо подождать.

Олег Игоревич с окаменевшим от негодования лицом шагнул ближе к нему.

— У вас всего восемь звезд на погонах, капитан.

У того вытянулось лицо. Офицер не понимал, о чём шла речь.

— Если через час у вас будет еще один труп, я сниму с вас две звезды, будет еще — ещё две. Лишитесь офицерского звания — буду снимать сержантские лычки, вплоть до увольнения!.. Как поняли меня, капитан? Если нет продуктов, разделите пайки своих подчиненных и кормите хотя бы тех, кого приводите на допросы.

— Все понял, господин министр. — Милиционер стал сер в лице, как и те, кто стоял за загородкой.

Переверзнев пошел к выходу.

— Они там, за территорией, — подсказал капитан, давящимся голосом.

Совет был не нужен, министр и сам знал, где лежат тела погибших. И скоро луч его фонаря шарил по луже, в которой неподвижным рядом, пяля глаза на льющийся дождь, не закрывая их, когда тяжелые капли били по самим зеницам. Лежал страшный и немой ряд трупов. Переверзнев начал их осмотр с того самого места, где в прошлый раз был конец этому зловещему ряду мертвецов. За час их стало на два десятка больше. Но и среди "новеньких" не было никого, кто был бы похож на Гелика. Последние в ряду лежали глубоко в мутной воде, показывая на поверхности только белые заостренные носы или подбородки. Нисколько не обращая внимания на то, что ледяная и грязная вода давно протекла в полуботинки, цепкой хваткой холода охватила ноги много выше лодыжек, он шагнул в воду и стал за плечи поднимать над водой тела и освещать их окаменевшие неприглядные лица, стараясь не смотреть на то, как из распахнутых ртов выливается мутная вода. Но и среди этих мертвых не было того, кого с таким упорством разыскивал министр.

— Господин министр! — раздался сзади чей-то обеспокоенный вскрик, и заплескалась вода под шагами подходящего человека. — Вы бы сказали, я бы вам помог. Вам надо теперь переобуться и переодеться.

— Как и вам, — сказал ему Переверзнев, выбираясь из воды и подставляя руки под дождь, чтобы вода смыла грязь и сгустки чужой, мертвой крови. — Почему не хороните?

— Еще не прибыл экскаватор, — виновато ответил офицер, — но я могу организовать людей с лопатами…

— Не надо, — кривясь от приступа досады, бросил Олег. — Просто вытяните их из воды. Вон там, у леса, кажется, есть незатопленный участок.

Милиционер бросился бежать обратно в палатку, но вдруг спохватился на полпути и вернулся назад.

— Совершенно забыл, — пролепетал он, фыркая, чтобы сдуть дождевые капли с носа, льющиеся непрерывным ручьем. — Вам звонят с КП[57], просят срочно подойти к телефону.

Переверзнев быстро вернулся в палатку, поднес телефонную трубку к уху.

— Переверзнев слушает…

Диспетчер КП говорил быстро и по-деловому:

"Господин министр, я вынужден вам сообщить…

(словосочетание "вынужден сообщить" раскаленным жалом нехорошего предчувствия пронзило грудь и разлилось там мягким холодом)

… что сто двадцать вооруженных лиц сделали попытку вооруженного вторжения на территорию АЭС. Во время боя, в котором со стороны противника были применены минометы, гранатометы и ракеты, были убиты двадцать два бандита и тридцать человек из числа охраны, обслуживающего персонала станции и милиционеров…"

— Суть!!! — заорал министр, у которого сгорело все терпение. Его в данный момент мало интересовала статистика.

"Станция захвачена преступниками, господин министр. Они требуют немедленно прекратить очистку Зоны и выйти за ее границы, иначе они грозят взорвать все реакторы".

И больше ни слова…

Переверзнев медленно положил трубку на аппарат, отключая связь, и спокойным шагом вышел под дождь. Он проходил мимо площадки, сложенной из снарядных и патронных ящиков, на которой, накрытые белыми, измятыми дождем простынями лежали еще трупы. Белая ткань плотно облегала, прилипала к рельефу тел, вырисовывая гипсом лица погибших. В местах ран она расплывалась огромными кровавыми пятнами. Смешанная с водой кровь была розовой. Свет близкого фонаря отражался от белой ткани снежной слепотой. Вдруг министр упал в грязь перед ящиками лицом вниз. Он был неподвижен только секунду, но потом стал бить кулаками по грязи, куски которой взлетали вверх и опадали на белые одежды мертвецов, пачкая их. Тела погибших милиционеров.

Все это видел постовой, который стоял неподалеку. Он не поспешил к министру, а медленно побрел в сторону палатки звать помощь. Из-за воя ветра он не мог слышать, как лежащий в грязи человек кричал:

— Свидание разрешено, мать вашу!!! Свидание разрешено, мать вашу!!!

Постовой слышал только то, что доносил ветер, и ему казалось, что человек рыдает. Сегодня был трудный день для всех. И его дела вершили простые люди, которым свойственны слабости. Постовой был не просто старшиной, который прослужил в милиции больше семи лет, но еще он был мудрым человеком, чтобы понимать страдания других.

Когда он вернулся с помощью, министра возле площадки с мертвыми телами уже не было.

Это напоминало старую печную топку. Раскаленные полуобвалившиеся кирпичи неровностями и провалами таращились внутрь длинного коридора, по которому струился дрожащий раскаленный воздух. Стены дышали смертельным зноем, светились красным огнем, на выступах сверкая белым и желтым раскалом. Под невидимым потолком текла густая огненная река, иногда в своем спокойном течении взрываясь грохочущими фонтами огня, которые, достигая пола, заваленного острыми кирпичными крошками, опаливали дно коридора. Его даль тонула в качающемся жидком мареве мертвого воздуха.

Огненное облако, оглушительно завывая тысячами голосов невидимых монстров, вырвалось из начала коридора, выплюнуло из своей утробы мокрый, красный и липкий комок, ударило его о дно, и с реактивным грохотом взмыло в огненную реку, разлилось в ней и стихло.

Комок дернулся и развернулся. Это был человек. Он корчился, выгибался мостиком, стараясь избавиться от боли ожогов, но ее невозможно было избежать — все вокруг было болью. Он кричал, катаясь по камням, но его мука была бесконечной. Его крик жадно поглощался огнем в высоте коридора.

Кто я?

Эта мысль, пробила обжигающую пелену боли. Но он испугался того, что может еще думать во время этой боли, и забился, стал извиваться на полу коридора, как червяк, попавший на раскаленную сковороду. Но мука была прежней, и не было никакого спасения от нее.

Кто я?

Упорная мысль возникла вновь, и на какое-то мгновение боль отступила. Она не оставила его настрадавшееся тело, а только немного отстранилась, словно стала в стороне, наблюдая за реакцией жертвы.

Другая мысль догнала первую:

Это я!.. Я Александр…

И за нею обвалился камнепад мыслей. Они громоздились, порождая в человеке изумление, страх, досаду, отчаяние, но скоро угомонились и выстроились в ровный ряд разума.

Саша понял, что полностью от боли не избавиться. Надо было примириться с нею, уговорить ее своими мыслями. Пусть грызет, но не съедает.

Я пришел сюда, чтобы пройти свой путь.

Он поднялся на ноги и осмотрел то место, куда попал после того, как шагнул в распахнутую дверь в иконостасе. Коридор, наполненный смертью, огнем и одиночеством, был перед ним. Он был так огромен, что тело Александра казалось микроскопичным рядом с высокими стенами. Далеко вверху колыхалась и вспыхивала бесконечная река из огня, которая текла ниоткуда и втекала в никуда.

Человек осмотрел себя. И то, что он увидел, заставило его оскалиться в зловещей улыбке. На его теле не было кожи. Она вся сгорела, была слизана болью, а вместо нее осталось кровоточащее мясо. Огонь решил не трогать жертву, пока она не буде достаточно готова, чтобы ее употребить. Она была еще сыра.

Не зная, почему он это делает, но уверенный, что надо поступать здесь именно так, Александр побежал. Он иногда падал, когда оступался на острых камнях, или когда огненный столб накрывал его, низвергаясь сверху. Но это не могло остановить его бега.

Неизвестно, сколько времени занял его бег, так как в мире мук время становится вечностью, оно злорадно удлиняется, чтобы смертельный исход был даром, а не ужасом, но скоро оказался на перекрестке. Пересекающий основной коридор проход был полон темноты. В нем не было видно огня. Саша остановился, прислушиваясь, понимая, что здесь его настигнет новое испытание.

Он не ошибся, так как сквозь гул огня услышал, как заскрежетали металлом о камень кладки стен. Этот звук — стремительное накатывание скрежета — слышался со всех четырех сторон. И скоро он увидел, как из коридоров, врезаясь острыми краями в стены, выбивая из них пыль и камни, выкатились четыре огромных, покрытых огромными тупыми и сбитыми о камень шипами, катка. Отчетливо были видны густые снопы искр, в тех местах, где железо встречалось с камнем. Бежать было некуда, но человек побежал… Побежал навстречу тому катку, который катился оттуда, куда вел огненный коридор.

Мгновение — и четыре катка столкнулись. От их столкновения затряслись стены, по огненной реке пошли высокие волны, выплескиваясь на неровные грани стен. Человека не было видно среди изломанного и дымящегося железа. Его не было там вообще. Катки ударились в пустоту, они не поймали жертвы…

На какое-то мгновение его выбросило из коридора. Одело в мучительные одежды чьей-то несчастной судьбы. Он увидел себя лежащим на носилках, которые в стремительном беге несли шесть человек. Они бежали к вертолету, который стоял на расчищенной от камня площадке, бешено вращая лопастями и разгоняя ими жёлтую удушливую пыль. Сквозь гул вертолётного ротора слышалась густая стрельба и грохот близкого боя. У бегущих были запыленные лица, покрытые густой корой из смеси грязи и пота. Оружие билось у них на груди, а на лицах застыла отрешенность и сочувствие. Они прощались с ним, а сами были готовы через минуту шагнуть в ад войны в растопленных зноем горах. Александр кричал от боли, стараясь приподнять голову, чтобы увидеть то, что осталось от его живота, увидеть то место, где беспощадной хозяйкой поселилась боль, но сил было мало — голова падала обратно на окровавленный его и чужой кровью брезент носилок и моталась там, разбрасывая остатки сознания под ноги бегущим. Он кричал, но не слышал крика, а чувствовал солоноватый вкус горной пыли в своем теперь вечно разинутом рту. Но еще до того, как его подняли в люк вертолета, им овладело безразличие, и еще до того, как цепкая немота сомкнула его уста, он успел удивиться тому, как легка смерть…

Огненная река мерно гудела, растекаясь по потолку высокого и бесконечного коридора, выплескиваясь в его пространство смертью. Александр оглянулся. Назад пути не было. Позади, загромождая перекресток, треща от жара, раскаляясь, лежала огромная груда металла — все, что осталось от гигантских шипастых катков. Он побежал дальше, пробивая своим наполненным болью до каждой капли сознания телом непреодолимые расстояния вечности. Он не знал, куда попал, но мысль, борющаяся с болью, отталкивающая ее, гнала его вперед, туда, где был конец его путешествия.

А есть ли конец этому пути? Если это дорога судеб, то она бесконечна… Я не выйду отсюда!.. Прочь сомнения, с которыми этой дороги не пройти. Только вперед!..

Следующий перекресток был пустынным. Все тот же испепеляющий жар наполнял пространство перепутья. Саша осторожно вышел в его центр и осмотрелся. Огненный гул висел над головой, взрывы сотрясали воздух и стены коридоров, расплёскивали огонь в высоте. Он уже собирался бежать дальше, когда из пыли и раскаленных камней под ногами, перегораживая дорогу, взлетели и натянулись сотни канатов. Они застонали нудной песней напряженных струн. Из боковых коридоров, наполненных, как и прежний, густой темнотой, донеслось сухое и частое щелканье, словно невидимый погонщик гнал стадо скота. Это звук стремительно приближался. И через мгновение на свет огненного коридора вылетели тысячи других канатов, которые, извиваясь в воздухе ожившими щупальцами диковинного животного, набросились на стоящего человека и стали его оплетать, сдавливая и врезаясь в окровавленную плоть. Кричать было невозможно. Затрещали разламываемые кости…

Еще до того, как открыть глаза, он изо всех сил напрягся, чтобы расширить грудь и вдохнуть ею воздух, но вместо него был удушливый дым. Александр закашлялся и, наконец, открыл глаза. Он стоял на дощатом помосте, привязанный к деревянному столбу, укрепленному в середине помоста. Путы так сильно оплетали его тело, что не хватало сил, чтобы дышать даже тем скупым на жизнь воздухом, до предела наполненным дымом, который густыми и жирными струями выбивался из щелей помоста. Часто моргая, чтобы сбить веками слезы из глаз, разъедаемых дымом, он увидел, как вокруг помоста с деловитой суетой сновали стражники в латах, запаливая факелами солому возле помоста. За ними, на небольшом удалении, проливая безразличные слезы (дым попадал в глаза), постоянно вытирая их рукавами неопрятной одежды, стояла толпа. В их лицах он отчетливо читал любопытство, хотя ожидал увидеть хотя бы жалость. Его взгляд, пробивая дымную удушливую пелену, заметался по серым лицам, ища в них сердечности, благодарности, участи, но везде была одна и та же тупая маска любопытства. Это были уже не люди. И умирая, не от огня, а от дыма, он изумлялся тому, как он мог посвятить этим существам свою жизнь, а теперь бросал в их жадные глаза свои обреченность, агонию и смерть. Удивление было настолько велико, что в последнее мгновение ему показалось, что он умер не от огня, а именно от удивления. Его сердце разорвалось от ужаса ясного осознания несправедливости. Не той несправедливости, которая убила его, а той, которую, дала судьба этому морю жадных на зрелища, на зависть и на смерть ближнего существ, коих он всю жизнь принимал за людей…

На следующем перекрестке у Александра выдернули твердь из-под ног, со злостью злорадных шутников…

Теперь он падал с небоскреба. Его крик ужаса уже отзвенел в бесконечной высоте, которую его ничтожное тело никак не могло преодолеть. Время поползло несправедливо медленно. Внизу, вращаясь и дергаясь, пробивая город лентой серого асфальта, пробегала улица. По ней, шли прохожие, мелькали сверкающие на солнце разноцветные автомобильные крыши. И никому внизу не было дела до него, кто должен был рухнуть на их головы. Они его не знали, и он их не знал, словно всю свою жизнь прожил один. Как он раньше не заметил, что все это время был одинок, жил в подвижной пустыне, пустыне бездумных и бездушных голов, наполненных алчностью и безразличием? Почему же он это сделал, для чего, что стремился этим доказать им, когда доказал только себе, что они не стоят этого. Они не стоят его жизни!!! Она нужна только ему, а им нужно только его мертвое, размозженное об асфальт тело. Разве была важна та любовь, которой он отдал всего себя, а она его отвергла, уничтожила и убила, толкнув на безумный шаг самоубийства? Ничто не было важным, кроме этих последних мгновений жизни, во время которых он познал настоящее изумление: они — пустота, они — никто!..

И пошла череда перекрестков. Замелькали чужие жизни. Александра насильно вживляли в чьи-то изношенные судьбы, чтобы он пережил их последнюю итоговую цену.

Для чего? Что важное он должен увидеть, понять? Что, о, господи?

Он умирал сотни раз. То он был летчиком, который направлял свою машину, с закрепленной под фюзеляжем торпедой в борт судна. В ней же он пережил уже знакомое немое изумление скоротечности жизни, когда струя зенитного огня впилась в самолет, пронзив его грудь… То дёргался в петле, сдавившей горло в тюремном подвале, и вместе с удивлением в его мозгу таяла пустая, бездушная фраза из приговора: "… повторной кассации не подлежит". Разве можно так легко заканчивать такую трудную жизнь? То изумлялся тому, как легко входит в его живот штык военного преступника, когда грабили и насиловали его семью в каком-то из городков Югославии… То мысленно удивлялся тому, как мучительно просто растаяла его жизнь на больничной койке, после того как безличные, равнодушные губы доктора, вяло, буднично прошептали роковое слово "рак"… И другое изумление, вялое, расплавленное высокой температурой, последнее, предсмертное: неужели так умирают от СПИДа?

Что они хотели ему показать, рассказать?.. Почему это мелкое изумление? Везде оно… Неужели ключ в этом? А, может, разгадка была в другом? В том, что он переживал одни только смерти, и ни одного рождения, первого вздоха, ни одного радостного любовного мгновения, боли родов, мук потерь, счастья приобретения… Почему не было ничего этого? Неужели самое главное в мире — это смерть?

СМЕРТЬ.

Она главная?! Но это же абсурд!!! Разве она может быть главной? Тогда получается, что нет смысла в жизни, или надо жить только для того, чтобы умереть…

ЖИЗНЬ.

Он в ряду длинной очереди людей, одетых в полосатые робы с нашитыми номерами. Мука голода, боль побоев, испепеляющая плоть работа — Освенцим. Очередь медленно ползла. Вдоль нее сновали люди в эсэсовской черной форме, скупыми движениями раздавая залапанные, никогда не использовавшиеся по назначению, куски мыла. Лай собак созвучный слову: "Смерть! Смерть! Смерть!.. Смерть!" Их слова, именно слова, были более откровенными, чем эти куски мыла. И он брал этот кусок, и так же, как и прежний, тот, кто был до него, мял его в худых руках, словно старался передать ему свою жалкую жизнь… Но этого куска было слишком мало на сотни тысяч жизней, его было недостаточно и на одну, самую первую. Все было известно, обреченные знали: эта очередь не в баню, как было объявлено, а на тот свет, но все-таки благодарно тянули руки к мылу. Надеялись. А потом, раздетые, задыхались, выдирая себе глаза в предсмертных муках, чтобы они не кричали тем удивлением, которое было готово разнести эту газовую камеру, замаскированную под баню, в пыль. Изумлялись тому, как просто и жестоко их обманули…

Значит, еще не понял.

Чему же они удивлялись? Чему кричало их смертное изумление? Что шептали и орали их перекошенные в муке, безумии рты. Что они хотели сказать, при последнем своем вздохе, но так и не успевали? Какую истину они познавали, и до какой же степени она была простой, чтобы добивать героев, просто умерших, добровольно умерших, самоубийц, казненных?..

Он лежал в середине арены, посыпанной опилками. Сорвался с трапеции во время циркового представления. Боли уже не было. Она от удара о твердь невидимыми брызгами выплеснулась на зрителей, прямо в их жадные на зрелища глаза, но они даже не заметили этого. В сотнях глаз была пустота и любопытство, а он лежал и удивлялся тому, что им интересно совершенно не то, что он сейчас узнал. Он умирал, проваливаясь в бездонную пустоту вечности, пытался крикнуть, рассказать, но невидимая неумолимая смерть успела нацепить на его уста крепкий замок немоты. Жаль, как жаль… Важно же, чтобы они это узнали. Важно, господи! ВАЖНО!!! Его глаза стекленели, запечатлевая изумление, а над головой, под ярко освещенным куполом медленно раскачивались опустевшие снаряды и трапеции. Всё…

Сожалел он? О чём? О том, что ошибся на какой-то миллиметр при очередном кульбите? Нет. О том, что зря прошла, прогорела и закончилась так театрально конце вся жизнь? Нет. Не этому он удивлялся. Другому…

Где-то всё рядом.

На нём офицерская форма. В груди, за пробитым сердцем, пуля. Противник по дуэли стоит рядом и с сожалением качает головой. О чём ты можешь сожалеть, оставшийся живым? О моей судьбе? Закрой глаза и проводи ее молча. Не плачь по мне. Я глуп был, что не померился с тобой. Прости за то, что и из твоего тела в белый снег капает кровь. Ты ранен в руку. Мне легко от того, что я промахнулся, но и ты не мучайся совестью, потому что ты убил того, кто выбрал… СМЕРТЬ. Не смотри в мои глаза, потому, что ты видишь только изумление, читаешь в них удивление тому, как легка смерть. Да, ты прав. Так и есть на самом деле. Но и ты глуп, если ты видишь только это. Жаль, что и ты ее выбрал, несчастный, и жаль наших секундантов: они тоже утвердились в своем выборе, даже не подозревая об этом. Ах, да, прости — ты меня не слышишь… Прощай.

Вот оно… Уже близко. Надо собрать воедино. Всё.

ИЗУМЛЕНИЕ.

МУКА.

СМЕРТЬ.

ЖИЗНЬ.

ВЫБОР.

СОЖАЛЕНИЕ.

Что же главное?

Надо думать о смерти, чтобы…

Александр бежал по огненному коридору. Впереди из раскаленного марева, выплывал очередной перекресток. Расстояния между ними становились как бы короче. И снова его душу ждала очередная смерть, новые муки, и штамп изумления, тяжелой гирей конца разбивающий остатки сознания. Он понимал, что с каждой новой смертью он постепенно умирал сам. Вот о чем говорил Ярый, когда замечал, что не все из них, богов прошлого, могли пройти этот путь.

Не могли… Конечно! Они, вечные, поверженные, могли делать только один выбор! Да!.. Вот он, ключ!..

СМЕРТЬ.

Неожиданно огненный коридор сразу за перекрестком рухнул. Лавина раскаленного камня обвалилась откуда-то сверху. Волна пыли обожгла тело новой порцией боли. Но пути дальше не было, кроме Т-образной развилки. Черные проходы зияли глубокой пустотой. Огненная река вверху иссякла. Раскаленный воздух остывал. Камни на стенах крошились, не выдерживая резкого перепада температуры.

СМЕРТЬ.

Он засмеялся, опускаясь на камни. В теле без кожи боль не утихла. Грызла с прежней жадностью и голодом. Но она была слишком слаба, чтобы добраться до сознания, которое было пробито диким, просто невыносимым удивлением.

Неужели всё так просто?!

СМЕРТЬ.

Его смех эхом метался в почти остывшем коридоре. Истеричный смех забирал последние силы. Но они уже не имели прежней цены. Его путь был окончен. Оставалось только закрепить полученные знания. Жаль, что по этому коридору нельзя прогнать всех, кто сейчас жил в этом мире. Лишних сразу забрал бы огонь. Остались бы лишь те, кто сделал бы свой выбор. Тот самый, который бы положил на лицо умирающего не маску изумления, а милый, радостный покой, чтобы у тех, кто его видел, глаза не горели любопытством, а наполнялись лишь тем же самым, изумлением.

Ха!.. Ха-ха-ха!.. Хох! Ха-ха-хо!

Он вновь корчился на каменном полу, в облаке душной и густой пыли, но уже не от боли, а от смеха, не имея сил остановиться.

Как все просто!.. Невыносимо, невообразимо просто! Просто до смерти.

СМЕРТЬ.

Когда из темноты другого, черного коридора, одновременно, каждая со своей стороны, вышли две женщины, Александр не удивился этому. Так должно было случиться. Закономерность. Одна-единственная. Всё остальное — условности, глупости. Он уже знал об этом.

Женщины были полностью обнажены. Тело одной звало Александра сильнее. Оно было ему знакомо. В нем была его любовь. Другое отталкивало своей загадкой. Первой была Виорика. За нею, словно живая, колыхалась жидкая чернота. Второй — Анна. За ее фигурой тоже была живая чернота. Они вышли на саму грань света и тьмы, и застыли, как каменные изваяния, прекрасные своим совершенством, как гимн благодарности их ваятелю. Из лица были неподвижны и суровы, как лики справедливых судей. Глаза плотно и спокойно закрыты.

Смех не позволял подняться. Продолжая уже не просто смеяться, а выть от радости, Александр несколько раз пытался встать, но тут же падал на острые ледяные камни, о которые разрывал свою исстрадавшуюся плоть. Наконец, он встал, и постоял немного, давясь собственным смехом, чтобы не выпустить его из своего перекошенного судорогой рта. Стоял, пробуя крепость своих ног. Не падал. Значит, силы еще были. Один неуверенный шаг, второй…

Когда его губы коснулись ее губ, ее глаза распахнулись живительной прохладой чистого и глубокого неба. Они были полны счастья. Ее каменное тело наполнилось живым трепетом, движением. Она протянула к нему руки. Виорика звала его.

Но он сделал от нее шаг назад, вновь давясь приступом смеха.

Извини, но я сделал свой выбор. Прости… Смерть важна…

Ее глаза еще пели счастьем, но чернота за ее спиной уже впитывалась в ее тело, размывая его, растворяя в вечности. Она уходила. Когда от нее не осталось следа, он услышал за спиной уверенный и чистый, нежный голос:

— Идем, нам пора.

И Александр сделал шаг к той, которая осталась в черноте другого коридора. Едва он пересек границу тьмы и света, как оказался в пустоте. Он падал, быстро набирая скорость. От этого падения перехватило дыхание, но оно вернулось. Не сразу, но скоро. Он падал один. Его окружала пустота и одиночество.

Они — это условности. Пустота, глупость!.. Я сделал свой выбор. Правильный выбор!

О-о-о-о-о!!! У-у-у-уух!!!

Его падение было стремительным. На огромной скорости он пробил атмосферу планеты. Теперь он ясно осознавал и скорость, и время. Все было сплетено в привычную систему, когда время преодоления расстояния соответствует скорости… Это было естественно в его мире. Через какое-то незначительное мгновение он пронзил тяжелые дождевые тучи и помчался дальше, обгоняя тяжелые ливневые капли. Его скорость стала быстро замедляться, когда внизу он увидел окутанное дождевой пеленой световое пятно. Фонари Чернобыльской атомной станции отвоевывали у ночи пространство. Это было не произвольное падение. Александр управлял своим телом. Он мог остановиться вообще, замереть в воздухе, парить над ровными кубами зданий станции, но он не сделал этого, хотя его, приобретенная на сопке с дубом, сила могла справиться и с этим — сущим пустяком. Но он знал ее всю, как себя. Она, после огненного коридора, стала его сознанием, и принадлежала ему полностью, как покорная наложница. С её помощью он пробил крышу перекрытия, но без взрыва, без грохота проломленного бетона, а прошел сквозь препятствие с легким шипением, совершенно не повредив его. Он успел заметить, что вокруг гремит бой. Росчерки трассирующих пуль полосовали ночное пространство. Были слышны крики, стоны умирающих.

а ему было уже знакомо их предсмертное изумление; они делали свой выбор

Отряды милиции, войск и спецназа непрерывной лавиной шли на приступ. Бандиты дрались отчаянно, но они не могли противопоставить свое отчаяние, свой выбор, который сделали много раньше, стремлению и выбору штурмующих. Разные выборы, но смерть одна для всех. Заметив это, Александр вновь засмеялся, но это был уже смех мудрый, немного ехидный от веса тайны, которую он озвучивал, и… оказался в диспетчерском зале.

Бронированные двери зала были плотно закрыты, но их мощность, выраженная в тоннах бетона и железа, постепенно отступала под натиском военных подрывников. За считанные минуты осаждающие должны были ворваться в зал, в котором стояли около десятка бандитов. Они смотрели на одного человека, который уверенно переключал тумблеры, жал на кнопки, не обращая никакого внимания на то, что аварийная сирена звучала так оглушительно, что дрожал сам воздух. У всех на лицах была застывшая маска обреченности. Если Александр не знал всех остальных, то стоящего возле пульта человека узнал сразу. Это был Гелик.

Лекарь был счастлив. Его лицо сияло светом победителя. Но за этим светом, прорываясь чернотой наружу, кипело безумие.

Но дело было уже сделано.

Александр видел сквозь стены, видел, как из реакторов, вытягиваемые мощными поршнями, под гул насосов, медленно выползали графитовые стержни, а под ними в атомном котле уже бушевала смерть, стремясь вырваться вон, чтобы обвалиться на тех, кто сделал выбор, предпочитая ее. Он видел, смотрел в будущее, в котором, одна за другой взвиваются ввысь на верхушках огненных грибов атомных взрывов, крыши реакторных залов. Невидимое пламя пробивает пространство, пронзает своей смертоносной силой всё на своем пути…

Качается под открытым, светлым небом сосновый бор. Пушистые метелки верхушек высоких деревьев не чистят голубую глубину высокой дали, а измазывают ее невидимой грязью. Чернобыль теперь — проклятая на все времена земля, впитавшая в себя вместе с радиацией глухую к голосу совести человеческую ненависть. Если предельные рентгены за столетия постепенно утратят свою убивающую жизнь силу, но ненависть останется, чтобы ждать между этими деревьями, скользя в лесной тени затаенным коварством, и при первой возможности преследовать любой разум по пятам, путая его жизненную дорогу, толкая на неверный выбор, ведя к СМЕРТИ. А её ворота всегда гостеприимно распахнуты, ее мир пуст, поэтому в нем хватит места на всех. Идите, милости прошу!..

Качается под толчками грязного ветра сосновый бор. Небо уже давно больное и заразное. Оно мчит над всей землей, сыплет радиационной пылью, сея медленную смерть всем, независимо от их выбора — ведь ненависти безразлично, что ты выбрал. Она яростна и слепа. Она безумна и коварна. Она сила, которой не может противостоять даже сила мудрости вечности. Вечность становится отрезком, становится ничем, потому, что уже некому бороздить его бескрайние пространства. Ей может противостоять сила ясного разума. Человеческого разума. Именно он может положить ей конец, так как он является той благодатной почвой, в которой может родиться и развиваться, становиться монстром, ненависть.

И лес перестал быть зеленым. Сосны стали багряными, выгорев от разлитой в пространстве радиации, впитав в себя яд человеческого безумия, пустоту и никчемность сироты-совести, его безразличность.

БАГРЯНЫЙ ЛЕС.

Этого не должно было произойти!

Самая сильная, яростная мысль не смогла прорваться сквозь черное кипящее море безумия Гелика. Он был обращен внутрь себя. Его безумие заняло круговую оборону, и яростно оберегало свою жертву, свое обиталище. Гелик стал мал в цене, как обреченный на смерть, но умножал ее, будучи готовым остаться в памяти остальных бессмертным, за счет стоимости тысяч жизней других, среди которых должна была оказаться та единственная ради которой должен был выплеснуться на землю ад, но… Он не думал об этом. Он сожалел о том, что ему не удастся увидеть сожженного радиацией того, кто, привел его в багряный утренний лес под Кряцевом, на мертвое поле "Кряцевской мести", чтобы познакомить с безумием, ненавистью, которая витала над трупами родных, ожидая своих слабовольных жертв… За все надо платить! — вопила она, врываясь в сознание, и острыми якорями, баграми цеплялась за извилины воспаленного несчастьем мозга.

Одна-единственная мысль, но не рухнул дуб на знакомой сопке в мире Анны, а, наоборот, раздался вширь, стал могуч и всесилен. Дерево стало царем живого мира, который окружал его трон, сопку… Это было совершенно не трудно. Масляные насосы жалко и натужно взвыли, брызнули в стороны горячим маслом из пробитых трубопроводов. Графитовые стержни, потеряв силу подъема, безжизненно рухнули вниз, глуша цепную реакцию разъяренного атома.

Следующий удар сознания по окружающему пространству был слабее, чем прежний, но его было абсолютно достаточно, чтобы легко распахнулись многотонные двери операционного зала станции. Немного опешившие от такой неожиданности, в зал с криками ворвались милиционеры, за несколько секунд справляясь с замершими в недоумении бандитами. Они изумлялись тому, что остались в живых.

Гелик, до которого еще не успели добраться милиционеры, услышал за своей спиной истеричный смех. Он обернулся, но никого не увидел. Перед тем, как исчезнуть, раствориться в пространстве, как туман под прямыми солнечными лучами, он успел подумать, что голос смеющегося кажется ему удивительно знакомым. Ему показалось, что над ним смеется его же судьба. Он уже где-то и когда-то с нею встречался. Не в больничной ли палате?..

Вместе с постепенно слабеющим дождем на землю проливалась серость раннего утра. Ветер по-прежнему был сильным, и зло шипел в верхушках деревьев, раскачивая лес. Низкие тучи клубились, казалось, у самых крон, едва не разрывая свою плотность о щетки острых игл мачтовых сосен. Небо неслось с огромной скоростью, кипело и бурлило. То тут, то там, за плотным киселем непогоды, в мокрой и тяжелой выси разливался глухой рокот. Он быстро набирал силу, становился могучим и сотрясал уже не только свое облачное обиталище, но и твердь внизу. Если минуту назад гром раздавался редко, звуковыми росчерками разрезая гудящее полотно сильного ветра, то теперь он слился в беспрерывный грохот, и серое покрывало свинцовых туч, с огромной скоростью протаскиваемое ветром над зоной, засверкало зарницами молний. Самих электрических разрядов еще не было видно, но плотная мгла неба вдруг загорелась холодным огнем, забилась, не имея сил удержать в себе неживой свет, и он, обгоняя разлив утра, отразился бликами по земле, ослепляя лесные ландшафты Чернобыльской зоны частыми фотографическими вспышками. Еще через некоторое время удары молний за плотным покрывалом туч стали такими частными, что ослепительный свет слился воедино, заливая землю холодной слепой сединой, а гром преобразовался в монотонный оглушительный вой, за которым не было слышно сильного ветра, его шума в ветвях деревьев, треска выворачиваемых с корнем могучих стволов.

Недалеко от границы сумрачного леса, плотной массой качающегося под напором ветра, стояла одинокая сосна. Вырвавшееся из несвободы соседства со своими сестрами, дерево здесь раздалось вширь, раскинуло свои толстые ветви низко над землей, и стонало от напряжения, в героическом одиночестве борясь с яростью бури. Иногда раздавался резкий треск, на миг заглушающий небесный грохот, и в потоке ветра уносилась отломанная пушистая сосновая лапа. На дереве, держась цепкими сильными руками за ветви, обвив их своими длинными хвостами, часто моргая от постоянных слепящих вспышек, сидели мавки. Мокрые от дождевой воды обнаженные тела дьяволиц при вспышках молний загорались синеватым перламутром. При каждой новой вспышке небесного огня мавки кривились от ярости, и оскаливали свои острые зубы. Черные рты издавали угрожающий крик, но его не было слышно за воем стихии.

Где-то неподалеку, разбивая пространство толстой трещиной, в землю ударила молния. На мгновение всё исчезло в плотном ослепительном свете. По-обезьяньи проворно перепрыгивая с ветки на ветку, нечистая сила в истеричной панике заметалась по дереву. И когда они успокоились, одна из мавок, накрутив свой синий и гладкий хвост на самую нижнюю и толстую ветку, свесилась на нем и протянула руки к распростертому под деревом человеческому телу. Ее длинные когти осторожно заскребли по мокрой одежде на спине человека. Ее руки дрожали от нетерпения, мощная зубастая челюсть жадно защелкала, истекая липкой желтой слюной. Человек застонал и перевернулся на спину. Пропитанный до предела влагой, мох под ним неприятно захлюпал. Остальные мавки, наблюдая за своей сестрой, стали спускаться ниже, намереваясь присоединиться к будущему пиршеству. Вдруг они застыли, потом одновременно подняли свои лысые головы, смотря в одну и ту же сторону. Из леса неторопливым шагом вышла женщина. Она направлялась к одинокой сосне. Вновь мавок охватила паника. Они запрыгали с ветки на ветку, иногда замирая, чтобы бросить жадный взгляд на человеческое тело под деревом, но уже не решались спуститься к нему. В злобном исступлении они стали грызть древесину ствола и веток, выдирая из них бело-желтое лыко, пачкая свои перекошенные пасти душистой смолой. Идущая женщина была одета в длинное белое платье, ткань которого, впитав в себя дождевые капли, промокло до последней нитки, и плотно облегало прекрасное молодое тело. Вспышки небесного огня, отражаясь на идеально чистой белой ткани одежд девушки, разливались вокруг нее неясным неживым свечением, образуя призрачный и прозрачный светящийся ореол. Когда до дерева оставалось всего несколько шагов, мавки с криками ярости и ужаса спрыгнули с дерева и помчались по широкому полю, путаясь в высокой молодой траве, пощелкивая, как хлыстами, своими длинными диковинными хвостами. Они не успели добежать до спасительного леса на противоположной стороне, когда вниз ударили десятки ломанных молний, высекая из воздуха свежий запах озона, а из тел мавок — тяжелый серный дым. С этого момента землю Зоны стали пронзать тысячи молний, настигая во всех местах нечистую силу, превращая ее в ничто, оставляя в месте удара густое серное облако, быстро размываемое сильным ветром.

Он лежал в мокром мхе, не открывая глаз, стараясь слушать только свою боль, представлять ее. Она тонкими горячими ручейками растекалась по всему телу, но жар ее уверенно студила дождевая вода и влага земли. Скоро боли не стало и сознание освободилось для мыслей, для воспоминаний о тех событиях, которые произошли с ним в последние часы. Гелик открыл глаза и увидел себя лежащим под разлапистой сосной, с которой на его тело падали холодные капли дождевой воды. Это было приятно. Он постарался пошевелиться. Тело подчинилось воле сознания, но эти движения были ватными, неуверенными. Дмитрий Степанович помнил, что случилось в диспетчерском пункте АЭС. Прекрасно и детально вспоминал все свои действия, и был уверен, что все должно было закончиться по его сценарию… Не могло быть иначе. А тот демонический смех за спиной, показавшийся ему до удивления знакомым — это могли быть иллюзии, вызванные контузией во время взрыва. Но почему он жив?! Еще его сознание четко зафиксировало ужас стремительного падения в черноте ночи, удар о землю… Неужели его выбросило взрывной волной? Такое вполне могло произойти, но он не должен был остаться в живых. Не должен… Это было крайне несправедливо. Но Дмитрий Степанович счастливо улыбнулся: если взрыв все-таки произошел, ему долго не жить — радиационный огонь скоро поставит точку на его никчемной жизни. Надо было только лежать и терпеливо ждать.

Вокруг все сверкало и грохотало с такой силой, что казалось, наступает конец света, но Гелик смотрел на все это с безучастностью обреченного человека. Скоро он закрыл глаза, но тут же открыл, когда почувствовал на своем лице чье-то осторожное прикосновение. Еще он почувствовал, как по горлу, врываясь в ледяной поток дождевой воды, бьют еще горячие, буквально обжигающие капли — настолько сильным был контраст.

Когда он увидел сидящую на корточках рядом с ним Виорику, у него перехватило от ужаса дыхание. Он встрепенулся и отполз в сторону, будя в своем теле густую сеть ручейков боли.

— Не бойся, — произнесла она сквозь слезы, и он понял, что это они, горячие, падали на кожу его шеи. — Нам пора идти.

— Куда? — не скрывая волнения, испуганно выпалил он.

Ступай за мной, — безапелляционно произнесла она, поднимаясь на ноги. — Тебе я не сделаю ничего плохого. Помогу найти то, что ты так долго искал.

Он подчинился, веря ей, хотя мало понимал в том, что она говорила. Что он искал? Кажется, всё уже было сделано окончательно.

Она шла по полю впереди него так быстро, что ему приходилось напрягать свое разбитое падением тело, чтобы поспевать за нею. Вокруг них в землю впивался целый лес молний, выжигая затаившихся в высокой траве полевых русалок. Правда, Гелик этого не видел. Он бежал за одетой в белое фигурой женщины, как можно ниже пригибаясь к земле, чтобы избежать удара молний, хотя понимал, как примитивны его меры безопасности. Такого разгула атмосферного электричества ему не приходилось видеть. Он даже не слышал о подобном. На его теле каждый волосок стоял торчком, а кожу слегка саднило, настолько было сильно разлитое в воздухе электрическое напряжение.

Они дошли до леса. Лекарь было успокоился, думая, что под защитой деревьев будет более безопасно, но был предельно удивлен, когда увидел, как мгновенно было превращено в облако дыма загадочное огромное крылатое существо, пытавшееся пролететь между деревьев. Молнии пробивали покров леса. Такая же участь постигла и небольшую стаю каких-то странных рыжих псов, которые лавиной выкатились из горы сваленного бурелома, направляясь на идущих. Все происходило так быстро, что ничего невозможно было разглядеть. Гелик был ослеплен и оглушен, и продолжал идти, ориентируясь по отблескам молний на платье своего проводника. Виорика уверенно двигалась вперед, даже не оборачиваясь, чтобы удостовериться, следует ли за нею ведомый.

От удара молнии загорелся один автомобиль. Пожар быстро ликвидировали, а сам автомобиль, заблокировавший движение, оттащили в сторону и столкнули в кювет. Теперь передвижение войск и отрядов милиции могло происходить свободно. Эту новость, сквозь сильный треск помех в радиоэфире, Переверзнев прослушал машинально. Он сидел в штабном автомобиле генерал-майора Горачука, затянув ладони под мышки сырого свитера. Его знобило. Жар температуры, казалось, выливался через глаза, настолько они горели огнем. Ночные походы под дождем на фильтрационный пункт не прошли даром. Но они уже закончились. Войска и часть подразделений МВД покидали Зону после удачно проведенной операции. Штабы, Горачука и Переверзнева, покидали Чернобыль последними, контролируя выход своих подчиненных, и оказались под утро расположенными близко друг к другу, и возвращаясь из своего последнего похода на почти опустевший фильтрационный пункт, где он осматривал трупы бандитов, собранные по лесам и хуторам Зоны, Переверзнев зашел к Горачуку. Все живые были уже допрошены и вывезены с территории Зоны. Последняя же партия мертвых состояла из ужасно разорванными и обескровленных тел. О причине их смерти, здесь, среди лесов и бури, было трудно догадаться, и министр отдал распоряжение все тела отвезти в министерский исследовательский центр. Эти случаи заслуживали самого пристального внимания. Уже во время этого похода он почувствовал себя прескверно. Ноги налились неприятной вязкостью, тяжестью, а в голове беспрестанно гудело, как от набата. Голова раскалывалась от простуды и постоянного небесного грохота. Если "войсковика" и многих, кто наблюдал этот диковинный природный катаклизм, зрелище и восхищало и покоряло, то Переверзнева оно раздражало тем, что постоянно давило на больную голову, и тем, что этот вывод войск победителей был похож на самом деле на паническое бегство. Из Зоны победителей гнала небесная стихия. Не любил министр спешки, зная, что она приносит с собой много ошибок. В Зоне могли остаться места, в которых укрывались беглые. Хотя, по правде говоря, он мало в это верил. Очистка шла сразу со всех сторон, и силы правительства одновременно сошлись возле Чернобыльской АЭС, и захват группы террористов, стремительное и разумное в своей организации, стало венцом всей запланированной операции. Переверзнев победил, но не был рад этой победе. Не было того, кто был ему нужен. Гелик пропал, как провалился сквозь землю. Можно было, конечно, надеяться, что он стал жертвой этих диковинных животных, которые рвали и убивали вольных. Но министр не был тем человеком, который верил в смерть тех, чьи тела не найдены, особенно, если эти люди — опасные преступники.

Надо было еще раз просмотреть сообщения на компьютере. Может быть там было что-то, что в обвале ночных дел прошло мимо внимания Олега. Слабая надежда, но она все-таки была…

Он встал и начал натягивать на себя китель, тяжелый от впитавшейся в него влаги. Мокрая ткань была противной и нисколько не грела жаждущее тепла больное тело. От малейшего движения неприятно ломило кости. Одеваясь, Олег скривился.

Горачук посмотрел на него с сочувствием:

— Олег, я не могу понять тебя. Зачем загонять себя до такой степени работой? Ведь уже все сделано! Все закончилось!.. Ты оказался прав и победил. Может, все-таки ты останешься здесь, я позову врача…

— Нет, Всеволод Сергеевич, — в который раз упрямствовал Переверзнев. Он говорил и не узнавал своего голоса, который болезнь размазывала, растягивала, делала в воображении неприятно-липким. — Спасибо за гостеприимство, но мне надо закончить еще кое-какие дела. Согрелся у тебя — уже хорошо.

Неопределенно хмыкнув, Горачук развел руками.

— Я думаю, что ты знаешь цену своему геройству. Но не хотелось бы узнать, что ты почил после всего сделанного от какого-то паршивого воспаления легких… Извини меня за мою прямоту.

— Ничего. Ты хороший мужик, генерал. И тебя понять можно. Ты когда выходишь из Зоны?

Всеволод Сергеевич посмотрел на часы:

— Если ничего не изменится, думаю, что через час. А ты?

— Скорее всего, к обеду… Если тоже все будет идти по плану. Пока. Увидимся в Киеве.

— Давай… Ждем тебя на белом коне.

— Со щитом или на щите. — Переверзнев открыл дверь и вышел на ветер.

До его штабного автомобиля надо было идти не больше ста метров. Поглубже втянув голову в ворот плаща, чтобы ледяной ветер не забирался глубоко под одежду, не выбивал так необходимое тепло тела, не разбивал длительными приступами озноба, министр пошел не разбирая дороги. Его ноги неуверенно шлепали как по уже подсохшим участкам земли, так и по жидкой грязи и глубоким лужам. Грохот грома больно бил невидимыми молотами по голове, заставляя почти постоянно жмуриться, переживая короткие приступы боли. Пространство вокруг было залито частыми бликами разрядов молний, окрашивающих мир в ослепительную сине-белую седину, и замирал в глазах черно-белыми кадрами застывшего движения. Лишь на мгновение министр остановился, чтобы посмотреть на Зону, которая осталась прежней ЗОНОЙ, а не преступной вольницей. Низкое, почти черное небо вышагивало по земле корявыми ногами молний, кроша пространство тысячами ослепительных трещин. Картина была необыкновенной, но она не впечатлила человека, который чувствовал, что где-то там, в разбитой непогодой дали, был тот, кого Переверзнев ненавидел больше всего в жизни.

Продолжив свой путь, он посмотрел машины своего штаба. Возле них, замирая пятнами негатива во время очередных вспышек небесного огня, деловито сновали служащие, умело пакуя министерское имущество. Но одна фигура во время ударов молний выделялась из черно-белого рисунка жизни своей слабой подвижностью и белым пятном. Пройдя еще несколько шагов, Переверзнев увидел, что белая фигура — это женщина, одетая в белый брючный костюм. Именно одежда выделяла её из всего пространства и приковывала взгляд, из-за того, что каждый блик молнии заставлял ослепительно вспыхивать всю фигуру слепящим призрачным ореолом. А причиной малоподвижности было то обстоятельство, что женщина стояла и… кормила собак. Три какие-то страшно худые промокшие твари, жадно брали еду из рук женщины. Она была красива и спокойна, что выглядело совершенно нелепо на фоне суеты и остывающей войны. Ее не должно было быть здесь, но она была… И это несоответствие, нереальность давали понять, что она здесь не случайно. Не контролируя себя, Переверзнев почему-то ускорил шаг, быстро приближаясь к женщине. Она была так занята собаками, что не замечала ничего вокруг. Когда до неё оставалось совсем немного, на Олега ринулись собаки. Животные, не способные перекрыть своим лаем непрерывный грохот неба, набросились на министра с такой яростью, словно были готовы разорвать его на куски. Это было так неожиданно, что он опешил и остановился, скользнув рукой в карман с пистолетом. Оскаленные пасти животных беззвучно щелкали у самих его ног. Их не останавливало даже то, что в руках человека оказался пистолет. Это только добавило им ярости. Самый проворный пес умудрился ухватить Олега за ткань брюк, в мгновение ока выдирая огромный кусок. Переверзневу показалось, что женщина в белом смотрит на это с безучастностью человека, который видит то, что должно происходить, как на восход солнца, или на разлив утра на розовом горизонте. Но на самом деле ее глаза были полны пустоты презрения.

На помощь министру, схватив по длинной палке, побежало несколько человек и их стараниями нападение собак было отбито. Не замечая испорченных брюк, Переверзнев подошел к женщине, жестом предлагая ей войти в штабной автомобиль, но она отказалась от приглашения, замотав головой. Когда она заговорила, грохот бури и грозы притих настолько, что Олег мог расслышать каждое слово, хотя женщина говорила спокойно и свободно, нисколько себя не утруждая криком, единственно возможным способом общения в настоящих условиях.

— Я пришла к тебе, как и обещала…

— Кто ты?

Она печально улыбнулась, но не ответила, а стояла против него, внимательными глазами изучая его. И ему показалось, что уже когда-то он видел эти умные и добрые глаза. В прошлом, как он помнил, доброты было больше, чем сейчас, — тогда она покрывала затаенное зло только тонкой пленкой.

Удар боли в сердце заставил его покачнуться от неожиданности. У него никогда не было проблем с сердцем. Это было внезапным, как и то, что он вспомнил ее.

— Анастасия?!

Мягкая улыбка по-прежнему разливалась по ее бледному лицу, и в ней была какая-то странная, неприятная и скользкая снисходительность.

Он оглянулся, проверяя, не заметил ли кто из окружающих его растерянности, его ужаса.

— Но это невозможно?! — едва не завопил Переверзнев. — Я сам видел, что тебя…

Её глаза были неподвижными, мертвыми и ледяными.

— Они были хорошими стрелками. Не переживай — они не промахнулись…

— Но как же?..

— Я не могу тебе объяснить то, что ты не можешь понять, Олег… Мне пришлось долго ждать этого момента, а теперь ты пойдешь за мной.

Ее голос был полон той уверенности, которой невозможно было не подчиниться. И Переверзнев пошел вслед за женщиной, стараясь от неё не отстать.

Оказавшись ближе к ней, от спросил:

— Куда мы идем? — Но голос ветра и грозы был вновь непреодолимым. Она его не услышала.

Тогда Олег закричал, но даже сам не услышал своего вопля. Белая фигура впереди него уверенно шла дальше, нисколько не беспокоясь о том, идет ли следом кто-то или нет. И в этой безразличности была железная воля, которая управляла своей жертвой. Министр безропотно шагал следом.

Офицеры штаба на секунду остановились, бросив свои дела по упаковке оборудования, когда услышали звонкий крик своего начальника. Они не слышали, что он кричал, и с недоумением наблюдали, как он торопливо удаляется в сторону леса. Он шел один. Пожав плечами, перекинувшись короткими взглядами, люди вернулись к своей работе, которой было много, а времени мало.

Ярость разлилась вокруг них, она плясала бликами молний в их выкаченных от перенапряжения глазах. Никто из противников не обращал внимания на боль от ударов. Переверзнев дрался молча и умело, используя весь свой опыт разведчика, уроки, полученные в течение сотен часов тренировок в спортзалах училища под руководством опытных преподавателей. Гелик же рвал своего врага яростью отчаяния и той болью, которая крошила его душу. Одежда на них была изорвана в клочья, и в дыры проглядывали тяжелые пятна кровоподтеков и липкие кровавые ссадины. Стена молний окружала поляну, с вытоптанной травой и взбитой в пену грязью. Молнии были так близко, что сделай шаг в сторону и от тела останется только обугленная головешка. Молнии очерчивали место схватки четким кругом ринга. В этом же кругу стояли две, утопленные в светящемся ореоле своих белых одежд, женщины, с безучастностью неподкупных суровых судей, наблюдая за дерущимися. Фигуры Виорики и Анастасии были неподвижными, словно застывшие, растянувшиеся во времени огненные столбы молний.

Очередной удар достиг груди Гелика. Хруст сломавшихся ребер был так силен, что его можно было расслышать за грохотом близкого грома. Но Лекарь, обуянный своим безумием, охваченный жаром "салюта", вновь поднялся на ноги и без передышки, необходимой, чтобы восстановить перебитое болью дыхание, рванулся на врага, и в следующее мгновение тот рухнул в грязь, хватаясь за разорванное горло, из которого в раскисшую землю, заливая одежду, потекла кровь. Она была не первой. Тела дерущихся были предельно изувечены и окровавлены.

Лекарь стоял над упавшим врагом и делал манящие движения руками, предлагая продолжить схватку. Он что-то кричал, разевая до огромных размеров залитый грязью и кровью рот, но его голос таял в грохоте. Переверзнев поднялся на ноги. Его сильно шатало. Отекшее лицо было искажено миной изумления. Он не мог понять, каким образом противнику удалось нанести ему столь сильное повреждение. Рана была серьезной, и потеря крови быстро вымывала силы из тела. Подскочив в воздух, Лекарь схватил голову Переверзнева и с силой дёрнул её навстречу своему острому колену. Отвесив сломанную челюсть, отчего изумление на лице стало кричащим, резким, Олег вновь упал в грязь. В этот раз времени на то, чтобы подняться, понадобилось гораздо больше. Одна из молний, ударив совсем близко, одной своей мгновенной веткой коснулась тела Переверзнева, как хлыстом, заставляя его подняться.

Оказавшись на ногах, он с изумлением уставился на черную полосу прожженной одежды в том месте, куда ударила молния. Второй прыжок Лекарю не удался. Серия сильных ударов сбила его на землю, заставив беззвучно завопить от боли в сломанной ключице. Надеясь не дать возможности противнику подняться на ноги, Переверзнев метнулся к нему, чтобы вбить, втоптать его корчащееся тело в грязь, намереваясь сделать это так, чтобы от него не осталась и следа. Он был уверен, что способен на это. Он знал, что защищает: свою любовь, свои деньги, свою власть, своё будущее — все то, чем была богата вся его жизнь, и крайне необходимо было победить. Не обращая внимания на боль, он кричал, разбрызгивая кровь, звал свою победу, удачу, но… поскользнулся в грязи. Упав, еще не сообразив как это произошло, он дернулся и замер, когда тяжелый ботинок Гелика с невероятной силой обрушился на его лицо…

Они лежали некоторое время, стекая в грязь горячими слезами своего отчаяния и густой кровью сил своих тел. Гелик перевернулся на живот, разинув разбитый рот в крике боли, впившейся в места переломов бешенством невидимых демонов, и пополз к своему врагу. Безумие, разбитое болью, покинуло его сознание. Одна мысль горела в его мозгу. Одна-единственная. "Кряцевская месть". Он не имел никакого права простить те сотни смертей… Они вопили в нём, требуя мщения! И он глох от этого хорового вопля. Навстречу ему, оставляя за собой широкий кровавый мазок в грязи, полз Переверзнев.

Они встретились, и их руки сомкнулись железной судорожной хваткой на шеях друг друга. Судорога была такой сильной, что толстой проволокой, едва не пробивая кожу, выступили толстые вены на руках. Душа друг друга, уже вываливая посиневшие от удушья языки, пуская белую, пробитую нитями крови, пену, они вставали. Неожиданно руки Переверзнева ослабли и безжизненно повисли вдоль поникших плеч. Его ноги подкосились. Тело несколько раз сильно дернулось, изгибаясь дугой в бесполезной попытке вырваться из смертельных тисков рук противника, и упало в грязь…

Перед тем, как стихнуть, пропасть вообще, сгинуть, молнии ударили по неподвижным женским фигурам, превращая их в густые облака сернистого дыма. И в тот же момент по всей поляне, и по всей Зоне, разлилась пустая тишина. Стих и ветер.

Гелик стоял и с недоумением смотрел на свои руки, удивляясь не тому, как ему, с перебитой ключицей, удалось убить ими человека, а той легкости, которая застыла в ладонях. Он представлял это совершенно иначе… точно знал, помнил по прошлым убийствам, когда убивал в психушке, защищая свою жизнь, что тяжесть была невыносимой, она саднила руки долгими и бессонными ночами, а сейчас… Вышло легко и несправедливо. Ярость и ненависть не стихли, а разгорелись новым ненасытным голодом. Всё должно было быть иначе. По-другому. Так как он представлял это себе. Но получилось все наоборот: руки стали легкими, руки убийцы, а душа горела неутоленной болью мщения.

Он вскинул руки вверх и закричал. Теперь его голос был звонким, наполненный отчаянием и изумлением, и взлетал высоко вверх, достигая клубящихся облаков.

— Господи!!! Я не этого хотел!!! ГОСПОДИ! НЕ ЭТОГО!!!

Тучи глухо зарычали над ним.

— Где ты, ГОСПОДИ!!! Или ТЫ ЭТОГО хотел? ТЫ!!!

Одна молния пробила небо и ударила рядом с человеком. Тот засмеялся:

— Здесь я!.. Неужели ты не видишь? ЗДЕСЬ!!! Ну же, попробуй еще раз!

Сноп молний обвалился сверху. Огненные столбы, извиваясь, разбрызгивая оплавленную землю, выбивая из нее клубы пара, заметались вокруг человека, который тоже задвигался, забегал, стараясь попасть под смертоносный огонь, но тот либо предупредительно изгибался, пропуская человека сквозь себя и не причиняя ему никакого вреда, либо бил в то место, где человек был только что.

Вновь все стихло, когда Лекарь остановился и прокричал что-то, неслышимое за рвущимся грохотом. И в следующее мгновение он стоял в тишине, прислушиваясь к ней, потом тихо засмеялся.

— А-а-а-а! — злорадно протянул он. — Ты такой же самолюбивый ублюдок, как и я!.. Я ДОСТАЛ ТЕБЯ!!!

Было по-прежнему тихо.

— Я достал тебя! А ТЫ?

Он поднял руки выше.

— Ну? — призывающе прошептали его разбитые губы. — Ну же, господи?

Тишина.

Это было мгновенно. Этого даже не успел осознать Гелик. Но у возможных свидетелей добрую минуту звенело в ушах от жуткого и оглушительного взрыва, и в глазах остывала белая трещина разряда. Он был необыкновенно толстым и последним…

Небо постепенно очищалось от серости туч. То тут, то там пробивая их серый и плотный ковер, на землю устремлялись солнечные лучи, заливая ее теплом и лаской своего золотого света. В тишине, захлебываясь радостью, щебетали жаворонки, и их журчащие тонкие голоса подчёркивали это молчание природы, рвущейся к жизни. Густой запах свежей травы пьянил сознание, наполнял грудь дыханием счастья, заставлял сердца биться сильнее в ожидании перемен к лучшему. Они должны были наступить непременно. Это была не надежда, а уверенность. Она открытой светлой дорогой лежала перед каждым, и все, даже не видя ее, не подозревая о ней, ступили на нее уверенной походкой. Начало нового пути — это всегда радость, это долгожданное счастье. Все новое, все молодое и радостное ждало всех: и ищущих, и просто идущих, и каждый из них должен был найти в этом пути что-то единственно свое. Здесь всего было достаточно, и обязательно хватит на всех.

По высокой траве, топча ее свежесть и не выветрившуюся влагу, шел отряд милиции. Человек двадцать, вытянувшись поперек поля длинной цепью. Один из милиционеров наткнулся на что-то, что заставило его замереть в немом изумлении.

На смятой траве, среди нежных полевых цветов и небрежно разбросанной одежды, плотно прильнув друг к другу, лежала влюбленная пара. Они были так близки друг к другу, что казалось их объятий невозможно разомкнуть, а они не могут разъединиться сами, потерять дыхание друг друга. Они спали, мерно дыша, и к их совершенно обнаженным телам прилипли травинки, по их коже ползали муравьи и божьи коровки.

Милиционер некоторое время стоял, глядя на них, потом стыдливо отвел в сторону глаза, осмотрелся: товарищи уже обогнали его. Он присел, поднимая мужскую куртку и зашарил по карманам. В одном из них он нашел удостоверение офицера, раскрыл его и прочитал: "Лерко Александр Анатольевич. Майор вооружённых сил Украины". Дальше его глаза неторопливо пробежали по строчкам, которые рассказали о нелёгкой службе этого офицера. Документ был положен на место и куртка брошена обратно в траву. Еще раз, с доброй улыбкой, слегка завидуя, скользнув взглядом по откровенным телам любовников, милиционер пошел дальше. Заметив его остановку, к нему спешили товарищи.

— Что ты нашел? — спрашивали они.

Он вяло махнул рукой, показывая, что можно идти дальше.

— Ничего серьезного. Нашел гнездо луговых жаворонков. Скоро будут птенцы.

Дёрнув плечами, спешившие на помощь, развернулись и пошли назад.

Милиционер поторопился за ними, спеша занять свое место в цепи, лишь на секунду оглянувшись назад. Он думал о том, что было бы тоже неплохо приехать сюда, на это поле некошеной травы, и помять ее со своей женой. Может быть, потом и они бы ждали своих птенцов…

ЗАВЕРШЕНИЕ

Вы никогда, попадая в фотогалерею и останавливаясь возле того или иного портрета, не ощущали любопытства: какова же судьба этого человека? Милости прошу в мою фотогалерею. На стенах выставочного зала портреты тех, кого вы прекрасно знаете. Вы знаете о них даже больше, чем о простых людях, которые ежедневно проходят мимо вас в уличной толпе, вы знаете о них даже больше, чем о своих знакомых и друзьях. Не так ли? Они стали вам родными. И естественно, если вы стремитесь узнать, что случилось с ними в дальнейшем, в той дали, которая началась сразу, с того момента, как была прочитана последняя страница.

Вот, взгляните внимательно сюда. Вы их непременно узнаете. Я уверен в этом полностью.

На одной фотографии мужчина и женщина. Он мужествен и счастлив. Вы смотрите на его лицо и видите на нем росчерки судьбы. Да, это морщины, но, обратите внимание, они не старят его. Кажется невероятным, но это факт!.. Постойте и понаблюдайте, и вы это увидите сами. А она… Какая красавица! Просто неземная красота!.. Да, вы не ошиблись, это Александр и Анна. Кстати, рассказывают, что когда в Киеве была их свадьба, свидетелей этого настоящего праздника счастья озадачило то, что на свадьбу съехались гостями практически одни женщины. И все они были прекрасны. Но вас это факт нисколько не удивил, правда?

Что это за фотографии с искристыми детскими улыбками? Ну же… Как можно? Вы же люди взрослые и должны понимать, что когда есть любовь, и ее много на двоих, появляются такие маленькие человечки, которым и достается этой любви с избытком. Это их дети… Ах, вы уже сами догадались! Прекрасно… И вас не удивляет, что фотографий четыре, да? Тогда я искренне рад за вас.

Теперь сюда…

Такой строгий человек на фоне государственного флага Украины. Нет, ему не удалось выиграть выборы. Жаль. Так говорили многие, когда это произошло. С новым Президентом было нелегко. Понимаете, ошибаться свойственно не только отдельным личностям, но и целым народам. И через четыре года эта ошибка была исправлена, и Поднепряный Святослав Алексеевич был избран еще раз, потом еще… Его уже мало кто называл по имени и отчеству, а именовали просто и точно: "Шах и мат".

Это пустая рамка. Что под ней написано? Прочитайте сами. Узнали? Да, это Переверзнев. Похоронили его с почестями, как героя.

Эта пустая принадлежит Нечету. О нем ничего не известно. Что можно знать о том, кого не было? А если и был, то стал легендой…

Да, это и есть Плещаная. Та самая красавица и великолепная хозяйка, сосуд настоящей любви. Смотрите, как она счастливо улыбается. Это правда, то что вы о ней слышали. Да, она вышла замуж через две недели после того, как погиб Олег Переверзнев. Не судите её строго. Она, прежде всего, женщина, которой давно не доставало любви.

А эта женщина кто? Ну?.. Нет, не узнаёте? Да, она сильно изменилась. Это произошло за год. Сразу с того момента, как она узнала о том, что погиб ее герой Переверзнев. Это была настоящая любовь, поверьте мне, как главному свидетелю. Да, это его сын. Правда, похож? Трудно не узнать отца в его чертах. Он растет очень умным мальчиком, но очень далеко от родной земли. Так решила мама, которую он будет называть, голосом своего отца, тревожа ее сердце: "Моя любимая Анастасия". Нет, она выйдет замуж, у нее будут еще дети, но по непонятным причинам все ее дети будут похожи не на отца, а на того, кого давно нет в живых. Послушайте меня — я скажу так, как все есть на самом деле: печать настоящей любви не смыть и через семь поколений…

Эти рамки принадлежат, можете сами прочитать, Посушу, Виорике и Анастасии. Да, той самой, что так любила собак.

Но идём же дальше.

Вот эта. Очень любопытная. Седоусый человек с добродушной улыбкой. Конечно же! Это и есть любимый в армии генерал Горачук. Нет, это не внуки рядом с ним. По крайней мере вы указываете не на внуков. Они стоят за ним. Да, уже такие взрослые!.. Нет, эти трое пузанов, не правнуки ему, а дети… Я вас удивил?! Простите великодушно, но этот генерал удивил меня не меньше, чем вас, честное слово. Я долго отказывался верить, что он женился, притом по любви — взаимной, разумеется, — второй раз в жизни и взял в жены красавицу на двадцать семь лет младше себя. Я не люблю подобное, но факт остается фактом.

Да, эта фотография не очень приятная. Но я знаю, что она была бы еще хуже, если бы над лицом этого человека не поработали талантливые хирурги в Америке. В этом ему помог его давний друг Иван Ивашко. Да, это он с ним на фотографии. Нет, это не внук и даже не сын Ивана. Это сын Дмитрия Степановича. Да, того самого Гелика, Лекаря. Он остался жив… Почему?

Почему…

Вы не знаете почему?

Тогда милости прошу к вступлению. А я пока отдохну, ожидая когда вы еще раз пройдете дорогой судеб моих героев. Знаете ли, трудно было рассказать так, как это было на самом деле.

Автор, Роман Лерони.

30. I.2000 г.

Примечания

1

Анахореты — то же самое, что и монахи; синоним слова "монахи".

2

UN — войска ООН, задачей которых является проведение мер по локализации вооруженных конфликтов, примирение конфликтующих сторон, помощь мирному населению.

3

PM — военная полиция.

4

105°F ≈ 40°C

5

ККК — Ку-клукс-клан.

6

Мнемоник — человек со способностью (врожденной, либо приобретенной) очень быстро запоминать большие объемы информации; о мнемониках часто говорят, мол, это люди с фотографической памятью.

7

Орлы-падальщики — то же самое, что и стервятники.

8

ЧП — чрезвычайное происшествие.

9

1 фут (ft) ≈ 0,3048 м (m), соответственно 16 000ft ≈ 5km

10

Она — женское имя в Японии, читается с ударением на первый слог.

11

Вкус железа во рту является одним из первых признаков лучевой болезни.

12

МАГАТЭ — международное агентство по атомной энергии. Создано в 1957 году.

13

Имеется в виду Кабинет министров.

14

C4 — полимерное взрывчатое вещество, обладающее огромной разрушительной силой; достаточно часто используется террористами.

15

"Deserted eagle" ("пустынный орел") англ. — очень мощный пистолет, способный пробивать большинство бронежилетов.

16

Трава сома — (хома) предполагается, что произрастает в высокогорьях Гималаев (Тибет); в древности, как гласят легенды, сому использовали монахи, чтобы заглянуть в будущее человека и для окраски бриллиантов (делали их красного цвета).

17

"винчестер" — постоянная память в вычислительных машинах (компьютерах).

18

Отформатировать диск ("винчестер") — команда, при которой уничтожается вся информация в постоянной памяти вычислительной машины (компьютере).

19

Глухарь — он же профан, человек ничего не смыслящей в каком-либо деле.

20

С любезного согласия автора, кировоградской поэтессы Елены Медведенко ("Эссе о любви"). В романе использован песенный вариант эссе (изменения автора романа). (Р.Л.)

21

Первая инстанция правды и справедливости в демократическом государстве — Конституция страны; Вторая — Конституционный суд; Третья — ; Президент страны Четвертая — министр МВД; Пятая — Минюст; Шестая — Генеральный прокурор, и т. д. Вплоть до субъекта конституционного права — гражданина государства, который является последней и решающей инстанцией правды и справедливости (его правота, его право быть свободным изменяют и должны изменять все законы, кроме закона совести — религии)…

22

Здесь имеется виду предпринятые меры, а не конкретное предприятие (завод, фабрика, фирма).

23

"Голубая молния" — маленькая, нежно-голубой окраски змея, обитающая в амазонских лесах. Укус "голубой молнии" смертелен.

24

Вольные — беглые преступники, лица скрывающиеся от ответственности перед законом.

25

Радиофобия — боязнь излучения безо всяких на то причин.

26

10 бэр — допустимое разовое облучение человека при авариях.

27

Имеется в виду украинский гетман Богдан Хмельницкий.

28

Кумовская контора — (жаргон) администрация тюрьмы, исправительно-трудовой колонии, и т. п.

29

Кум — (жаргон) начальник тюрьмы, исправительно-трудовой колонии, лагеря, и т. п.

30

Перо — (жаргон) нож.

31

Анклав — государство в государстве.

32

Фраер — (жаргон) простой человек, либо человек ничего не смыслящий в воровском законе, не принадлежащий к воровскому (бандитскому) миру.

33

Придурок — (жаргон) человек, старающийся подражать ворам.

34

Завяжет, завязка, завязать — (жаргон) уйти от воровских дел, бросить воровской промысел, начать жить нормальной жизнью. Вор может завязать только с разрешения воровской сходки (совет воров в законе) — "завязал в законе".

35

бандой.

36

встретили.

37

убили.

38

стал говорить о вещах интересных; стал давать важную информацию.

39

что рассказывал?

40

тюрьма.

41

ограбили?

42

мы за ними следили…

43

спрятались, схоронились…

44

пока они не уснут глубоко…

45

напали

46

ехали в автобусе…

47

бой…

48

перебили…

49

пришел в себя.

50

где они делись?

51

Рассказах.

52

Справка.

53

Собрать вещи и убежать.

54

Драгоценности.

55

Мы с ним сидели пять лет на одной зоне.

56

Катала — профессиональный шулер.

57

КП — командный пункт.

Content

Роман Лерони
Багряный лес

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ III

ЧАСТЬ IV

ЧАСТЬ V

ЧАСТЬ VI

ЧАСТЬ VII

ЧАСТЬ VIII

ЧАСТЬ IX

ЧАСТЬ X

ЧАСТЬ XI

ЧАСТЬ XII

ЧАСТЬ XIII

ЗАВЕРШЕНИЕ

Примечания