Деннис Уитли

«Им помогали силы Тьмы…»

ОТ АВТОРА

Во время работы над книгой мне пришлось столкнуться с огромным количеством фактологического материала по второй мировой войне. Среди них большое место занимали сведения, связанные с обстоятельствами заговора германского генералитета, покушением на Гитлера, а также детальный отчет о последних неделях его жизни. Но не только эти бесценные бумаги оказали мне помощь. Я также хочу выразить глубокую признательность сэру Уинстону Черчиллю за его книгу «Вторая мировая война» (т. IV, V и VI); Честеру Уилтону, автору труда «Битва за Европу»; генералу Вестфалю — «Германская армия на Западе»; Милтону Шульману — «Поражение на Западе»; генералу Рейтлингеру — «С.С. Алиби нации. Дневники фон Хасселя»; Фабиану фон Шлабрендорфу за детальный отчет и о подготовке и провале июльского (1945 года) заговора против Гитлера; Казимежу Смолену — «Аушвиц»; Тревору Роуперу — «Последние дни Гитлера» и другим.

Д. У.

Глава 1

Козырный туз у Гитлера в рукаве

К полуночи самолет был уже далеко от берега и летел над Северным морем. Это был «Москито», снабженный дополнительными баками для горючего, позволявшими совершать долгие перелеты. Сейчас он летел к Балтийскому побережью Германии, именно там примерно часа через два Грегори Саллюста и его товарища должны были выбросить с парашютом. Мерно гудел мотор, невыносимо долго тянулось время, и Грегори был целиком поглощен воспоминаниями.

Он вспомнил, как последний раз посещал с секретной миссией континент. Сейчас был май, а предыдущая поездка пришлась на сентябрь. В тот раз его посылали в Будапешт, ибо английское правительство было заинтересовано, чтобы Венгрия перешла на сторону союзников. Тогда ему удалось уговорить нескольких ведущих венгерских магнатов выступить в пользу этого проекта при условии, что англо-американские войска осуществят той же осенью высадку во Франции и оттянут таким образом на себя наиболее боеспособные воинские формирования Германии из числа тех, что еще не были задействованы на фронтах с Россией.

Но Грегори не суждено было вернуться в Англию до конца сентября. А за время его отсутствия Черчилль успел убедить американцев принять его план высадки объединенных сил на побережье французской Северной Африки. Ко времени своего возвращения Грегори узнал, что практически все имевшиеся дивизии в распоряжении союзного командования предназначались для осуществления операции «Торч», так что переговоры с венгерской стороной пришлось прервать, а Германия, не теряя времени даром, нажала на Венгрию, и та под этим давлением вынуждена была объявить союзникам войну.

Задержался же Грегори потому, что столкнулся нос к носу со своим застарелым врагом группенфюрером Граубером. Ему тогда едва-едва удалось ускользнуть из лап этого эсэсовца с помощью очаровательной Сабины Тузолто и домой пришлось пробираться кружным путем, через Турцию. Но до этого было путешествие по Дунаю на речной барже, которое уж никак нельзя назвать комфортабельным.

И все же теперь, вспоминая те далекие солнечные осенние дни, когда они медленно плыли вниз по чудесной реке, он улыбнулся. В 1936 году они провели с Сабиной несколько сумасшедших недель искрометной любви, а когда снова повстречались в Будапеште военной поры, то его место, как оказалось, занял ни много, ни мало сам Риббентроп.

Невольно Грегори подумал о том, что, окажись темноволосая и прекрасная венгерская баронесса с кожей цвета лепестков магнолии рядом с голубоглазой золотоволосой блондинкой Эрикой фон Остенберг на конкурсе красоты, любой член компетентного жюри неминуемо был бы поставлен в тупик, не зная, кому из них отдать пальму первенства. Но для Грегори подобных сомнений и быть не могло: между ним и Сабиной, в общем-то, не было ничего, кроме физического влечения и огромного удовольствия, которое им доставляла их связь, хотя за это-то удовольствие ему пришлось дорого заплатить, когда он привез свою сногсшибательную попутчицу в Лондон. Эрику же, в отличие от Сабины, он любил по-настоящему — она и вправду заслуживала его любовь, обладая замечательным характером, которого так не доставало Сабине. И вот тогда-то он чуть было не потерял свою настоящую и единственную любовь.

Сабину он привез в Англию контрабандой, наивно полагая, что спасает от гестаповских костоломов, ни сном ни духом не ведая, что эта красавица, искренне убежденная в, окончательной и бесповоротной победе Германии над союзниками, согласилась на предложение Риббентропа использовать Грегори в своих целях и шпионить за ним в пользу Германии.

Женщина она была неглупая, но все же не настолько, чтобы в конце концов не попасться. Путем изощренных интриг, очень смелых, порой даже граничащих с безрассудством действий, а также благодаря помощи влиятельного друга и патрона сэра Пеллинора Гуйэн-Кюста Грегори удалось переправить Сабину обратно в Германию, снабдив ее мастерски сфабрикованной дезинформацией о морских конвоях, предназначенных для операции «Торч», которые к тому моменту уже находились на пути к Северной Африке.

Осенью 1939 года британская разведка узнала о том, что ученые в Германии экспериментируют с каким-то таинственным оружием дальнего действия. До декабря 1941 года англичане не знали, над чем конкретно работают германские ученые — над каким-то новым типом артиллерийского орудия, ракетой или беспилотным самолетом, однако Грегори по счастливой случайности удалось этот вопрос прояснить.

В июне 1941 года господин группенфюрер Граубер, шеф Иностранного отдела Гестапо, разъяренный успехами, выпавшими на долю Грегори — британского секретного агента, задумал заманить англичанина в ловушку и пресечь наконец карьеру удачливого английского разведчика. Для этого он использовал мужа Эрики — известного ученого. Эрика получила письмо от графа фон Остенберга, где тот сообщал, что испытывает отвращение и ужас к тем методам ведения войны, которые ведут нацисты. В письме он упоминал о проекте, над которым его силой заставили работать, но он сбежал из Германии и сейчас живет на вилле в Швейцарии. Вилла расположена на берегу красивейшего озера Констанц, которое разделяет Германию и Швейцарию. Далее в письме говорилось, что поскольку они фактически уже давно не являются мужем и женой, то она, возможно, могла бы приехать на три месяца в Швейцарию для оформления развода.

Эрика же ни о чем так не мечтала, как только выйти замуж за Грегори, поэтому она обратилась к сэру Пеллинору с просьбой помочь ей добраться до Швейцарии. Он пообещал оказать ей в этом содействие, но при условии, что она разузнает через бывшего мужа как можно больше о проекте, в котором он принимал активное участие. Когда Эрика приехала в Швейцарию, граф рассказал ей о том, что он работал над созданием нового отравляющего вещества, страшном убийственном для всего живого газе, формулу которого он-де оставил в замке по ту, немецкую, сторону озера. Она отправилась с фон Остенбергом через озеро в Германию и угодила, таким образом, в расставленные Граубером сети, причем последний не без основания считал, что лучшей приманки для поимки Грегори и придумать невозможно.

Грегори же, конечно, ничего об этом не знал, ибо находился в это время в России, выполняя ответственную миссию британской разведки. Но, узнав о случившемся, поспешил в Швейцарию, прихватив с собой своего друга и коллегу экс-большевистского генерала Стефана Купоровича, который и раньше помогал ему при выполнении важных заданий. Стефан женился на француженке и осел в Лондоне. Прибыв в Швейцарию, они убили на вилле гестаповца, исполнявшего при фон Остенберге роль тюремщика, и Купорович взял на себя его функции, а Грегори отправился на германскую сторону. Там он преуспел в освобождении Эрики, шантажом до смерти запугав ненавистного гомосексуалиста Граубера.

А тем временем граф, оставаясь один на один с Купоровичем, под нажимом последнего разговорился. Выяснилось, что работал он вовсе не над таинственным газом, а над гигантской ракетой. Испытания нового страшного оружия проводились на острове Пенемюнде, в Балтийском море. Дальность полета ракеты составляла более двух сотен миль, и она вполне бы могла быть использована немцами для обстрела Лондона.

Все это происходило еще в декабре 1941 года. В течение года после этого эпизода в Англию приходили очень противоречивые и разрозненные сведения о работах, проводимых нацистами на Пенемюнде. Англичане не придавали этому большого значения и не принимали всерьез донесения агентуры об этой новой затее Гитлера. Но немногим более чем через год генерал Исмэй прислал премьер-министру Англии меморандум, в котором сообщал о том, что эксперименты Германии с ракетами дальнего радиуса действия зашли уже настолько далеко, что он бы рекомендовал британской стороне создать секретный комитет под началом Дункана Сэндиса, который бы вплотную мог заняться выяснением этой проблемы.

Разведданные, полученные от полетов над Пенемюнде, свидетельствовали о том, что экспериментальная станция с многочисленными постройками занимала настолько большую территорию, что на ней работало, должно быть, несколько тысяч человек. По результатам аэрофотосъемки можно было судить о том, что на острове имеются пусковые установки, около которых на фотографиях можно было различить и сами ракеты.

И вот теперь появилась срочная необходимость в получении полной и достоверной информации о новом секретном оружии Германии. Сэр Пеллинор, как обычно, если дело было важным, имел к нему самое непосредственное отношение. Поэтому неудивительно, что за консультацией первым же делом обратились именно к сэру Пеллинору. Грегори Саллюст не был штатным сотрудником британских разведывательных служб, но там, наверху, были осведомлены о серьезных услугах, которые он не раз оказывал своей стране, выполняя поручения сэра Пеллинора. Престарелому баронету не оставалось ничего другого, как признать, что для подобной миссии более удачной кандидатуры, чем Грегори, пожалуй, и не найти.

Обдумав хорошенько предложение сэра Пеллинора, Грегори пришел к заключению, что у него будет неизмеримо больше шансов на успех этого рискованного предприятия, если он отправится на задание не в одиночку, а в компании проверенного Купоровича. И вот теперь, тридцатого мая 1943 года они лежат бок о бок в узком бомбовом отсеке «Москито».

Размышляя о былых своих баталиях на секретном фронте и гадая о том, что предстоит ему в будущем, Грегори не без основания на то предположил, что на Пенемюнде ему, возможно, предстоит встреча с фон Остенбергом, а если очень не повезет, то и с самим Граубером. Но ему и в голову не могла прийти безумная мысль, что его миссия сведет его с прекрасной Сабиной, что Судьба распорядится таким образом, что из них пятерых — включая Эрику — двоим придется расстаться с жизнью.

Часы показывали начало третьего утра, когда Грегори покинул борт самолета, выпрыгнув с парашютом. Вслед за ним в темную неизвестность полетел к земле и Стефан Купорович. Они стремительно падали на территорию нацистской Германии, жители которой в страхе перед неминуемыми последствиями поражения в войне становились в своем безудержном фанатизме все более и более жестокими по отношению ко всем инакомыслящим и к противнику.

Глава 2

И снова в бой

Когда парашют раскрылся, Грегори с облегчением вздохнул. Он медленно раскачивался в воздухе и теперь уже мог оглядеться вокруг, ориентируясь на местности. Луна поднялась, серебристый ее свет, отражаясь на поверхности моря, позволял различить очертания берега.

Померания характеризуется равнинным рельефом с небольшими рощицами. Грегори со своего высокого наблюдательного пункта увидел, что его выбросили над вражеской территорией так близко к тому месту, где он рассчитывал приземлиться, о чем можно было только мечтать.

Перед тем как покинуть Англию, он усердно проштудировал карты побережья Балтийского моря и местность на пятьдесят миль в глубину континента. Это пригодилось ему сейчас, потому что он точно знал: две железнодорожные ветки на севере сходятся едва не пересекаясь друг с другом у городка Штральзунда, а к востоку и западу от него — не что иное, как два населенных пункта: Гриммен и Грейфсвальд. В семнадцати же милях от последнего находился городок Вольгаст, от которого через пролив ходил паром до острова Узедом, на его северной оконечности располагалась база Пенемюнде.

По мере того как он приближался к земле, обзор местности сводился на нет. Море, едва различимые в ночи, затемненные от бомбежки города, железнодорожные пути — все это пропадало из виду одно за другим, и вскоре он видел под собой только смутную чересполосицу возделанной земли, пересеченную вдоль и поперек оросительной системой каналов и траншей.

При прыжке с парашютом ночью всегда трудно определить расстояние до земли, и поэтому когда ноги Грегори коснулись ее поверхности, то приземление показалось неожиданно резким. Он подобрался, пригнул согнутые колени к подбородку, как его учили во время инструктажа, и принял удар о землю на правое плечо. Хотя особого ветра не было, но его все же здорово протащило, так что он кувыркался через голову раз за разом, пока не сумел остановиться всего в нескольких ярдах от траншеи, куда его чуть было не затащил парашют.

Сноровисто расстегивая лямки, Грегори быстро огляделся вокруг. На фоне ночного неба он увидел приблизительно ярдах в трехстах от себя парашют Купоровича. Вдруг за его спиной залаяла собака.

Резко обернувшись, он пригляделся и различил в окружении деревьев темные очертания фермерского домика и дворовых строений. С воздуха он принял это темное пятно за небольшую рощицу и, грешным делом, собирался именно там спрятать парашюты, но теперь эта «рощица» была для них потенциальным источником опасности. Если подлая псина разбудит обитателей фермы, то они с Купоровичем запросто могут попасть в беду.

Грегори быстро подобрал стропы, спихнул парашют в траншею и спрятался сам. Затем, прислушавшись, он заухал, довольно удачно подражая крику совы, и тотчас же в ответ прозвучало такое же совиное уханье, а через несколько минут из темноты возник его попутчик и примостился на склоне траншеи по соседству с ним.

— Ты как, все в порядке, а, Стефан? — спросил Грегори.

— Отлично, а ты?

Разговаривали они по-французски, потому что Купорович хотя и сносно изъяснялся по-английски, когда жил в Лондоне, но французский знал в совершенстве, и когда они были одни, то предпочитали для общения между собой французский.

— У меня все о’кей, только мне не нравится, что умудрились свалиться с неба чуть не на самую ферму, — раздраженно проворчал Грегори.

— Если они найдут наши парашюты, то завтра же полиция прочешет всю округу, устроит облаву. А если еще хозяин этой чертовой фермы появится с дробовиком, пока мы с тобой тут шныряем, то дела наши вообще хуже некуда…

Русский зябко повел широченными плечами.

— Да никто нас не найдет, если затаимся ненадолго. Кстати, я уже придумал, куда мы можем спрятать парашюты. Я приземлился неподалеку от большого стога сена. Вот туда мы их и зароем.

— Молодчага, Стефан. Тогда эту проблему мы с тобой разрешили. Разве только они спустят с цепи свою подлую псину и она унюхает и нас, и наше снаряжение?

Несколько минут, затаившись, они пережидали, озабоченно поглядывая в сторону фермы в надежде, что сторожевой пес наконец уймется. И действительно, минут через пять, успешно продемонстрировав свою бдительность, верный страж перестал лаять, и воцарилась тишина. Пес еще порычал для порядка и успокоился. Спустя некоторое время они вылезли из укрытия, собрали парашюты, отнесли их к стогу и запрятали в нем как можно дальше неопровержимые улики своего шпионского ремесла.

Теперь, когда улики были уничтожены, им необходимо было наладить контакты с людьми, у которых они должны были поселиться. Перед отлетом Грегори встречался на Бэйкер-стрит с генералом, ответственным за Отдел выполнения секретных операций в тылу противника.

В распоряжении отдела имелась широко разветвленная сеть агентуры, связанной с движением Сопротивления во многих странах, находящихся под немецкой оккупацией, но — вот беда! — в Северной Германии практически никаких полезных для дела контактов не имелось. Правда, было достоверно известно, что с той поры, когда Гитлер начал терпеть на Русском фронте одно поражение за другим, да еще и продемонстрировал свою неспособность защитить города Германии от ежедневной и еженощной бомбежки, те слои немецкого населения, которые и раньше относились с неприязнью к нацистскому режиму, теперь значительно охотнее шли на контакт с союзниками.

Одним из таких добровольных помощников союзников была фрау фон Альтерн, жившая в замке, расположенном поблизости от деревни Сассен, в двадцати пяти милях к юго-западу от Пенемюнде; именно она сообщила о проводившихся там испытаниях гигантских ракет.

О ней же самой ничего известно не было, за исключением того, что ее муж служил офицером в полку померанских гренадеров, а затем был военным атташе при Германском посольстве в Анкаре. Для того чтобы занять дипломатический пост, германскому офицеру необходимо было получить на это личное согласие Риббентропа, из чего можно сделать вывод о том, что фон Альтерн был не из последних нацистов. Поэтому довольно странным выглядело стремление фрау Альтерн помешать нацистам одержать верх в войне против союзников, но какое-то объяснение этого феномена давало ее польское происхождение и тот факт, что у нее могли быть родственники в Польше, потому что она укрывала у себя одного польского офицера, которому удалось бежать из лагеря для военнопленных и который, собственно, и доставил ее послание в Британское посольство в Стокгольме.

К сожалению, навести более детальные справки у этого поляка не было возможности, ибо вскоре после прибытия в Швецию он погиб в автомобильной катастрофе. Вполне логично было бы предположить, что ее муж находится сейчас на действительной военной службе где-нибудь далеко от дома (иначе как бы можно было объяснить эпизод со спрятанным от немцев польским офицером), а отсюда следовало, что фрау фон Альтерн могла бы предоставить Грегори и Стефану вполне безопасное временное или постоянное укрытие на вражеской территории.

Деревня Сассен, по подсчетам Грегори, находилась в каких-то пяти милях к югу от места их приземления, но он никак не собирался заявиться к фрау Альтерн вот так — без предупреждения. Это было бы слишком опасно: во-первых, ее супруг явно не подозревал о двойной жизни жены, а сейчас он мог оказаться дома, в отпуске или, скажем, демобилизовался по ранению и теперь постоянно жил в своем родовом гнезде; во-вторых, она могла просто испугаться возможной провокации, у нее, наконец, могли просто сдать нервы и она за здорово живешь выдала бы их властям. Грегори обдумал все эти вероятные последствия и здраво рассудил, что незачем рисковать попусту и лучше сначала отправиться в ближайший город Гриммен.

У них у обоих на спине было по чемодану, прикрепленному лямками на плечах, за тем лишь исключением, что содержимое этих чемоданов отнюдь не было таким уж легким; и когда они шли, набыча головы и сгибаясь под тяжелой ношей, то здорово смахивали на двух путников-беженцев со скарбом и пожитками за плечами.

Время шло, часы показывали уже три утра. Вскоре показались разбросанные там и сям редкие домики — они вышли на окраину городка. Грегори остановился и сказал:

— Мне очень жаль, Стефан, но с этого момента тебе придется тащить два чемодана.

Предусмотрительность Грегори была вполне оправданной: оба они были в немецкой форме, с той лишь разницей, что у англичанина она имела знаки различия майора вермахта, а на Купоровиче — простого солдата. Поэтому зрелище, что германский офицер, который тащит на собственном горбу пожитки в сопровождении не слишком нагруженного солдата, несомненно могло вызвать законные подозрения у любого встречного.

Если бы кому-нибудь пришло в голову остановить их и проверить документы, то тут разведчикам бояться было нечего: у Грегори в кармане лежали фальшивые документы на имя майора Гельмута Боденштайна из сто четвертого артиллерийского полка, а у Купоровича — армейская платежная книжка, в которой указывалось, что он по национальности западный украинец, проживающий на территории Чехии, к тому же вольноопределяющийся — из тех, кто добровольно поступил на службу в германскую армию. Такая хитроумная легенда понадобилась для того, чтобы славянские черты его лица не вызывали ни у кого излишней подозрительности, да и по-немецки он говорил не слишком бойко.

Худой и жилистый, Грегори был чуточку повыше Купоровича, его походка была широкой и стремительной. Густые, коротко подстриженные волосы темно-каштанового цвета спускались из-под пилотки мыском на лоб, в худощавых и твердо очерченных скулах и твердом подбородке ощущалась привычка повелевать, шрам над левой бровью выглядел как воспоминание о студенческих дуэлях.

Купорович же был коренаст, тяжелая нижняя челюсть с двойным подбородком создавала впечатление телесной дряблости и рыхлости. Но это была лишь иллюзия, обманчивое его добродушие и вялость прекрасно скрывали силу, выносливость и хитрость, а что касается мускулов, то он целиком состоял именно из них. Волосы у него были с сединой, но брови черны, как вороново крыло. Голубые глаза казались мягкими и ленивыми. Кто-кто, а Грегори прекрасно знал хитроумную изобретательность, изворотливость и полное отсутствие моральных сдерживающих принципов своего напарника.

Впервые они встретились, когда Грегори выполнял одно из заданий в Финляндии во время Русско-финской войны в 1940 году. Он временно оказался под арестом, во власти Купоровича, военного коменданта порта Кандалакша, на Белом море. Но генерал на поверку оказался отнюдь не заурядным большевиком. Оторванный от всего мира, скучающий в арктической глуши, он принял Грегори как дорогого гостя, и они просидели за столом, накачиваясь спиртным, всю ночь.

В ходе этой товарищеской попойки Купорович разоткровенничался и рассказал Грегори историю своей жизни.

Совсем еще молодым человеком во время первой мировой войны он оказался на фронте и, как большинство офицеров — а он был кавалерийским офицером, — быстро разочаровался в своих идеалах, вере в царя и Отечество, уверовал в острую необходимость немедленных демократических преобразований и горячо приветствовал Февральскую революцию и нового кумира — Керенского. Полгода спустя власть в стране захватили большевики, и солдаты начали расстреливать бывших своих офицеров. Однако Купоровичу неожиданно выпал счастливый билет: за него вступился один из его вахмистров, впоследствии ставший видным советским кавалерийским военачальником.

Не имея выбора, Купорович перешел на сторону красных, которые нуждались в квалифицированных военных специалистах. Служил он на совесть и со временем дослужился до генерала.

Поведав историю своей жизни, Купорович разоткровенничался и сказал, что хоть он и служил большевикам верой и правдой, но никаких иллюзий на их счет не питал. Под пятой коммунистов его горячо любимая Россия превратилась в нищую, обобранную и несчастную страну. Последние годы Купорович втихомолку скупал валюту, в надежде при первой же возможности бежать из России с тем, чтобы провести остаток дней своих в Париже, который он успел полюбить еще в юности, когда был там совсем еще молодым человеком.

У Грегори имелась большая сумма германских марок, которые Купорович охотно согласился обменять на советские рубли. Потом они вместе убежали из России, в Париже плечом к плечу сражались с нацистами и с той поры крепко подружились, друг на друга надеялись в самых отчаянных и безнадежных ситуациях, в которых им приходилось по воле судьбы нередко оказываться.

И вот теперь они вместе идут на рискованное задание. Вскоре они уже шагали по улице городка, по обе стороны теснились убогие домишки с темными провалами мертвых окон. В конце улицы они прошли мимо какого-то заводика, его освещенные окна свидетельствовали о том, что ночная смена еще не закончилась. С заводского двора вынырнул грузовик, но шофер не обратил на них никакого внимания. По мере приближения к центру города улицы становились все шире, появились магазины и большие дома. Прошагав через весь город, они наконец оказались на центральной городской площади, где напротив ратуши стояла гостиница «Королева Августа».

Пожилой привратник, подметавший вестибюль гостиницы, при виде гостей отправился за хозяином, которому они предъявили свои бумаги, затем Грегори заполнил соответствующую анкету, в которой указал, что они приехали из Берлина. Хозяин проводил их в просторную комнату на втором этаже, стены которой были оклеены выцветшими обоями, а мебель можно было смело назвать антикварной. Продемонстрировав все достоинства нового жилища Грегори, хозяин пояснил, что денщик господина майора будет жить этажом выше и питаться вместе с персоналом гостиницы в полуподвальном помещении здесь же, в отеле.

Предоставив Купоровичу разбирать их нехитрые пожитки, Грегори спустился в душный и пыльный вестибюль, где стояло два письменных столика. Присев за один из них, он написал письмо фрау фон Альтерн, текст которого давно уже тщательно обдумал.

«Вернувшись недавно из Швеции, я приехал в отпуск в Северную Германию. Здесь я предполагаю немного порыбачить. Наши общие знакомые в Турецком посольстве в Стокгольме посоветовали мне обратиться к Вам с тем, чтобы передать свои приветы и наилучшие пожелания, а также узнать у Вас, где бы я в условиях военного времени покомфортабельнее мог провести свой отпуск. Может быть, Вы посоветуете мне какую-нибудь рыбацкую деревушку или побережье? Разумеется, я отдаю отчет в том, что из соображений безопасности местными властями введены определенные ограничения для посещения прибрежной зоны, находящейся по соседству с Узедомом, но не теряю надежды, что подходящее место может где-нибудь найтись в районе Штральзунда или, скажем, на западном берегу острова Рюген. Если Вы согласитесь принять мое приглашение на ленч завтра днем и поделиться при встрече своими соображениями на этот счет, я был бы Вам чрезвычайно признателен за Вашу доброту». Надписав на конверте адрес, он отнес письмо на почтамт и отправил его.

Почтовый служащий заверил его в том, что оно будет завтра же поутру доставлено адресату. Если же оно, паче чаяния, попадет в чужие руки, содержание его было абсолютно невинным, в то время как саму фрау фон Альтерн должны были насторожить его ссылки на посольство в Стокгольме и на меры предосторожности, предпринятые для охраны острова, где располагался испытательный полигон и экспериментальная база Пенемюнде. Таким образом, она должна сообразить что к чему, связать воедино визит отпускника-майора в Северную Германию и свое собственное донесение, переправленное разведслужбам союзников.

После бессонной ночи, проведенной на ногах, приятели чувствовали себя совсем разбитыми и решили до конца дня отдохнуть. Грегори остался в своем номере, а Купорович отправился к себе наверх.

Так случилось, что проспали они до утра.

Поутру, ровно в восемь, Грегори разбудил громкий стук в дверь — пришел Купорович, который, выспавшись, горел желанием приступить к своим обязанностям денщика. Он забрал для чистки и утюжки китель Грегори, его офицерские сапоги и ремень.

Спустя три четверти часа пуговицы на кителе Грегори, сапоги и пряжка ремня были начищены до зеркального блеска. Грегори спустился позавтракать, потом пошел убивать время, блуждая по улицам. Около полудня он возвратился в гостиницу, предупредил привратника о том, что ожидает даму, и обосновался на эспланаде кафе, спиной к витрине, чтобы перед глазами была центральная городская площадь.

Лениво наблюдая за летаргически сонной городской жизнью, он углубился в размышления о том, придет ли по его зову фрау фон Альтерн, или ему придется форсировать события и предпринимать более рискованные шаги для налаживания с ней контакта. Машин на площади было мало, и он сразу заметил появившийся довольно обшарпанный грузовичок, из тех что обычно используют фермеры для перевозки инвентаря и продуктов земледелия.

Из кабины вылезла высокая и худая женщина лет сорока и направилась к входу в гостиницу. Когда она подошла ближе, Грегори обратил внимание, что у нее овальное лицо с высокими скулами, очень светлые глаза и подвижный, выразительный рот. Ее довольно мясистый нос, смуглая кожа и, хотя он не видел цвета ее волос, забранных под косынку, не вызывали у него ни малейшего сомнения, что перед ним еврейка. Прекрасно осведомленный о том, что девяносто девять процентов евреев Гитлер со своими подонками отправил в газовые камеры или гноил в концентрационных лагерях, Грегори с изумлением смотрел на еврейку, свободно разгуливающую на свободе живой и невредимой по центральной площади одного из городов Северной Германии, и глазам своим не верил, гадая, какую же цену ей, должно быть, пришлось заплатить за свою свободу.

Привратник стаял у дверей и сплетничал с дружком, но когда женщина спросила его о чем-то, он отвлекся и указал на Грегори. В голове у англичанина тревожно заверещал будильник, предупреждая об опасности: в этом городке никакая другая женщина, кроме фрау фон Альтерн, не могла спрашивать о нем, а эта еврейка не могла быть настоящей фрау фон Альтерн. Следовательно, та, настоящая, была уже в лапах гестапо, там же, где и его вчерашнее письмо.

Без сомнения, они там здраво рассудили, что истинная немка и патриотка не могла отправить разведданные британским спецслужбам и выдать государственную тайну, значит, британский агент ждет, что на связь к нему придет иностранка, а раз страдания евреев при нацистском режиме достигли неслыханных дотоле масштабов, то они, естественно, породили ответную ненависть к своим мучителям. Таким образом, надо послать в качестве подсадной утки к англичанину именно представительницу гонимой несчастной нации.

А тот факт, что она разгуливает на свободе, логично бы было, с точки зрения Грегори, объяснить либо ее близкими отношениями с каким-нибудь видным нацистом, либо тем, что ей пообещали сохранить жизнь и не отправить в газовую камеру при условии, что она разыграет эту грязную роль в их грязных играх. Ведь на что только человек не способен — лишь бы выжить! Но как ему себя вести в подобной ситуации? Времени на размышления у него практически не было.

Глава 3

Проверка

По мере того как высокая плоскогрудая женщина приближалась к его столику, Грегори бессознательно отметил про себя, что ее одежда, когда-то приличная, даже шикарная, теперь выглядела поношенной и висела мешком. И вообще ее вид вызывал впечатление какой-то неухоженности и полного равнодушия к своей внешности, что лишь убедило его в том, что ее скоропалительно выпустили из концлагеря и подослали к нему. Он собрался и принял решение. Необходимо приложить все старания, чтобы убедить ее: он офицер, приехавший в бессрочный отпуск, здесь он с единственной целью порыбачить и подлечить нервы, поправить свое здоровье. А то, что поганые наци используют своих евреев как наживку для разведчиков — так этот их подлый прием давно уже не нов, только они недооценивают противника. Как же, черт подери, ему выдумать в такой короткий срок достаточно правдоподобную легенду о недавней службе в Швеции, ведь они очень быстро и эффективно могут проверить, соответствуют ли его утверждения действительности, или это не более чем наглая ложь? И еще. Если они подослали эту еврейку и в их руках письмо к фрау фон Альтерн, значит, среди людей за соседними столиками есть их агенты в штатском, только и ждущие от него какого-то неверного шага или движения.

Грегори поднялся, щелкнул каблуками, поклонился женщине в лучших армейских традициях пруссаческого юнкерства и отрывисто представился: «Боденштайн».

Внимательно разглядывая его огромными светло-серыми глазами, хранившими серьезное выражение, она протянула руку, которую он галантно поднес к губам, пробормотав:

— Фрау фон Альтерн, рад познакомиться с вами и выразить мою глубочайшую признательность за то, что вы сочли возможным скрасить одиночество солдата и согласились принять мое приглашение на ленч.

— Рекомендации наших общих знакомых было достаточно для меня, — ответила женщина. — И разве это не долг любой из нас — сделать все от нас зависящее, чтобы наши храбрые воины не скучали во время отпусков. Но, как мне показалось, вы были несколько удивлены, когда увидели меня, так сказать, во плоти, не так ли?

Голос у нее был низкий, грудной, по-немецки она говорила с заметным акцентом, поэтому Грегори сказал вполне открыто:

— Что для меня было полной неожиданностью — так это ваша внешность. Я… я не предполагал, что вы иностранка.

— Странно, очень странно, — заметила она, опускаясь на стул, который он вежливо предложил. — Странно, что наши общие знакомые не сказали вам, что я турчанка и вышла замуж за Ульриха фон Альтерна тогда, когда он служил при посольстве в Анкаре. Должно быть, вам также неизвестно, что мой горячо любимый супруг пал смертью храбрых на Восточном фронте полгода назад.

То, что сам фон Альтерн уже не может служить препятствием на его пути к разрешению загадок Пенемюнде, было для Грегори приятной новостью. Да и то, что германский офицер во время службы в Турции женился на турчанке, тоже не было чем-то из ряда вон выходящим. Кстати, объяснялась и ее восточная внешность, хотя в Западной Европе ее легко можно было принять за представительницу семитского племени. А раз она турчанка, то можно было определенно рассчитывать на то, что ее не подослало гестапо — уф-ф, сразу от сердца отлегло, обрадовался Грегори и подозвал пожилого хромого официанта, осведомившись у дамы, что бы она предпочла выпить перед ленчем.

Она быстрым и каким-то нервным движением извлекла из сумочки пачку сигарет, закурила и произнесла:

— Водка и бренди.

Грегори ничем не выдал своего удивления от ее странного выбора и только еще внимательнее стал приглядываться к ней. При ближайшем, рассмотрении она оказалась помоложе, чем издали, — лет тридцать пять — тридцать шесть. На лице никакой, косметики, цвет кожи нездоровый — изжелта-бледный, а под светлыми, лучистыми глазами так и вовсе черные круги. Выбившаяся из-под косынки неопрятная прядь волос говорила о том, что женщина от природы рыжая. Должно быть, молоденькой девушкой она выглядела очень миловидной.

«Теперь самое важное, — подумал Грегори, — убедиться в том, что именно она послала то донесение об испытаниях нового секретного оружия в Пенемюнде». Поэтому, выразив сочувствие по поводу постигшей ее тяжелой утраты, он продолжал, осторожно прощупывая ее:

— Мы не можем сомневаться в мудрости решений нашего фюрера, но нельзя не признать и того, что жертвы, приносить которые он нас призывает, становятся все тяжелее и непереносимее для простых смертных.

— Да-да, вы абсолютно правы, господин майор, — с горечью согласилась она. — Погибни мой муж во время триумфального шествия германского вермахта по развеселой Франции — это одно дело, а замерзнуть в необъятных просторах России — совсем другое. Фюрер клялся и божился, что Германии никогда больше не придется воевать на два фронта одновременно, но и здесь он обманул немцев, нарушив клятву.

Заявлять о том, что фюрер предал свой народ, и к тому же в присутствии совершенно незнакомого человека, было неслыханным безрассудством и дерзостью, из чего Грегори сделал вывод, что она идет ему навстречу и первый шаг решилась сделать сама — если, конечно, это не провокация чистейшей воды. Поэтому он сказал:

— То, что Гитлер начал войну с Россией, не покончив предварительно с англичанами, — это грубый просчет с его стороны, который может закончиться нашим поражением в войне. Я лично придерживаюсь мнения, что чем скорее мы освободимся от нацистской чумы, тем меньше придется претерпеть народу Германии, пока она не покрылась руинами и могилами честных немцев.

Это был уже открытый вызов к государственной измене, адресованный человеку, которого он совсем, можно сказать, не знал. Окажись она не тем самым отправителем письма с секретным донесением и ее слова — лишь эмоциональным всплеском, вызванным потерей супруга, она запросто могла выдать его гестаповцам.

Его фальшивые документы хорошо служили при обычной рутинной проверке, но никогда бы не выдержали настоящего расследования. Немцы, известные своей аккуратностью и скрупулезной точностью, в два счета разоблачили бы его, выяснив, что никакого майора Гельмута Боденштайна никогда и в природе не было. Сдай она его в полицию, его миссия была бы закончена, так по-настоящему и не начавшись. Но ему не оставалось ничего другого, как рисковать.

Какое-то мгновение глаза ее оставались непроницаемыми, затем она тихо произнесла:

— Значит, я не ошиблась, когда предположила, что вы желаете встречи со мной не только для того, чтобы проконсультироваться насчет рыбалки, не правда ли?

Он кивнул.

— Да, здесь, в Померании, есть и другие вещи, которые меня интересуют. И вы, возможно, в состоянии просветить меня.

В этот момент к их столику подошел официант и поставил заказ. Она одним глотком осушила наполовину свою рюмку и спросила:

— И это?..

— И это, к примеру, то, что вы послали несколько недель назад с польским офицером в Швецию.

Женщина аж задохнулась от неожиданности и нервно оглянулась вокруг — не прислушивается ли кто-нибудь к их разговору.

— Откуда… откуда вам это известно?

— Через каналы одного небезызвестного посольства.

— В своем письме, господин майор, вы упоминаете о своих знакомых в Турецком посольстве в Стокгольме, но ведь не через них же к вам поступила эта информация, не так ли?

— Нет, конечно, этих знакомых я выдумал на тот случай, если письмо попадет не в те руки, чтобы обеспечить и вам, и себе какое-то прикрытие.

Вытащив из пачки другую сигарету и прикурив ее от первой, она глубоко затянулась, потом произнесла почти шепотом:

— Так, значит, вы английский агент?

Грегори подтвердил ее догадку, утвердительно кивнув.

— Да. Я послан сюда специально для того, чтобы наладить с вами контакт и раздобыть с вашей помощью более точные и достоверные данные об этих… гм-м… длинных сигарах.

Женщина быстро опрокинула остаток бренди и промолвила:

— Закажите мне еще одну порцию. Мне надо хорошенько все обдумать.

Встретившись взглядом с официантом, Грегори указал на пустые рюмки. Затем повернулся к ней и негромко заговорил:

— Здесь наши с вами интересы полностью совпадают. Вы не можете не желать скорейшего окончания войны, пока миллионы немцев не погибнут на полях сражений или под обломками разбомбленных домов, а я, естественно, не могу допустить, чтобы миллионы англичан, безвинных женщин и детей были стерты с лица Земли с помощью этого дьявольского секретного оружия. Если обе стороны будут вести войну до победного конца и последнего солдата, то скоро ни там, ни здесь уже никого и ничего не останется.

— Да, я знаю, — тихо сказала она, — но как раздобыть нужные вам сведения, ведь это сопряжено со смертельным риском?

— Разумеется. Но я, к счастью, обладаю определенным опытом в такого рода вещах, а что касается риска, то я основную его часть приму на себя. Все, что я бы желал получить от вас, — так это чтобы вы дали мне какую-то наводку, путеводную нить.

Подошел официант и поставил на стол две рюмки. Женщина жадно схватила одну из них и проглотила половину ее содержимого. Выдохнув, она наконец сказала:

— Мне бы хотелось вам помочь, но сейчас не могу ответить положительно — мне надо посоветоваться с отцом.

Он наградил ее самой обаятельной из своих улыбок.

— Благодарю вас. И когда же я могу рассчитывать на ваш окончательный ответ?

— Бензин у нас теперь стоит дорого. Приехав сюда, я не могу упустить возможность пройтись по магазинам и закупить сигарет. Однако если мой отец ответит согласием на вашу просьбу, то чем раньше вы покинете Гриммен, тем будет лучше для всех нас. Поэтому я как можно скорее вернусь в Сассен, переговорю с отцом и позвоню вам, сообщив его решение.

Она допила вторую рюмку, и они вошли внутрь кафе, чтобы перекусить. За ленчем он узнал, что поместье фон Альтернов занимает несколько тысяч акров. До войны им управлял кузен ее мужа. Но когда его призвали в армию, ей пришлось взять на себя обязанности главного управителя, в чем ей помогает один из фермеров-арендаторов.

Грегори несколько раз пытался перевести разговор на подробности ее семейной жизни, но она не слишком распространялась о себе. Все, что ему удалось вытянуть из нее, — это что она вышла замуж за фон Альтерна в первый же год его службы в Турции, что, к великому ее огорчению, детей у них так и не было, что ее отец — доктор и приехал жить к ним вскоре после начала войны. Но разговор их большей частью не выходил из русла обсуждения ситуации на фронтах.

Что-то после двух часов дня Грегори проводил свою гостью до гостиничной двери и с полупоклоном распрощался с ней.

Послав за Купоровичем, он поведал ему о своей встрече и попросил никуда не отлучаться вечером из отеля, потом, прихватив книжку, расположился в вестибюле в ожидании звонка фрау фон Альтерн.

Она позвонила лишь в половине шестого:

— Отец очень на меня рассердился за то, что я не привезла вас к нам сразу же, — сказала она. — Он говорит, что совершенно недопустимо оставить старого друга моего мужа жить в какой-то гостинице, и настаивает на том, чтобы вы жили у нас столько, сколько захотите. Мы сможем обсудить с вами ваши планы насчет рыбалки. Пожалуйста, постарайтесь за час собрать вещи, и в половине седьмого я приеду в Гриммен и отвезу вас вместе со слугой к нам.

Грегори для приличия поломался, сказал, что не желает стать для нее обузой, но в итоге согласился провести денек-другой у них в поместье. На том они и порешили. Потом он вызвал верного Купоровича, и они отправились наверх, чтобы собрать багаж. Теперь у них было уже три чемодана: один взял в свое распоряжение Купорович, в другом разместили радиоаппаратуру, а в третьем — вещи Грегори. В двадцать минут седьмого Грегори заплатил за проживание, и они вышли на улицу.

Долго ожидать им не пришлось. Как только грузовичок остановился, Грегори шагнул вперед, отдал честь и поклонился фрау фон Альтерн. Сделав небрежный жест рукой в сторону Купоровича, он произнес:

— А это мой денщик Януш Сабинов. Он по национальности западный украинец, но по-немецки говорит сносно.

Русский отвесил неуклюжий поклон, закинул чемоданы в кузов фермерской колымаги и залез туда сам. Грегори уселся рядом с хозяйкой, и они тронулись в путь.

Как только они покинули пределы городка и поехали по извилистой дороге, тянувшейся между широкими плоскими полями, женщина встрепенулась и, обращаясь к Грегори, сказала:

— Я думаю, имеет смысл рассказать вам еще кое-что о нашем семействе. Кузен моего покойного мужа, Вилли фон Альтерн, который управлял до войны нашим хозяйством, в 1940 году вернулся с фронта. Во время французской кампании его сильно контузило, кроме того, он потерял ногу, и хотя у него протез, передвигаться он в состоянии, но роль управляющего хозяйством ему уже не по плечу. Он никогда особенно не жаловал меня и отца, поэтому, если бы он ненароком прознал о наших настроениях в отношении нацистов, и если бы его голова могла бы верой и правдой служить ему, как раньше, он бы обязательно выдал нас властям. Но, к счастью, в нынешнем состоянии он на это не способен.

— Я все понял и обязательно буду вести себя в его присутствии осторожно, — откликнулся Грегори.

— Что ж, это разумная предосторожность, — согласилась она. — Мы с отцом также соблюдаем ее. Стараемся не говорить ничего лишнего в присутствии слуг и наемных рабочих. Все они из крестьян, все как один преданы нашему семейству, но для них, как и для большинства немцев, Гитлер — это Бог. Лучше не критиковать его при них. Я в большей степени имею в виду не вас, а вашего слугу, которому придется общаться с ними довольно часто.

— На этот счет можете быть спокойны. Мы с Янушем отнюдь не новички в подобных делах и отлично знаем, что, если не держишь язык за зубами, рискуешь собственной шеей.

— Вот и прекрасно, что вы люди опытные, бывалые, — с облегчением вздохнула женщина. После некоторой заминки она продолжила: — И наконец, последнее, о чем я бы хотела вас предупредить: господин Герман Гауфф. Он не живет у нас, однако частенько наведывается в замок. Он арендует большой участок земли в нашем поместье, а также выступает от нашего, имени во всех судебных разбирательствах, представляет нас в тех случаях, когда мне не под силу действовать самой. Он очень хитер и честолюбив. В этих местах он был одним из первых местных жителей, вступивших в нацистскую партию, поэтому уже долгие годы возглавляет местный партийный комитет, имеет чин штурмбаннфюрера СС. Большинство видных нацистов занимаются только партийной работой, но, поскольку заботиться о хлебе насущном с начала войны стало задачей номер один, он, с согласия начальства, активно занимается еще и фермерством. А для нас иметь такого влиятельного нациста, арендующего у нас землю, чрезвычайно удобно. Именно ему мы обязаны тем, что наши сельскохозяйственные продукты продаются по высоким ценам, получаем намного больше удобрений, чем положено по площади обрабатываемой земли, прибавьте сюда еще жмых для скота на зиму, тот факт, что никто не сует свой нос в наши дела и не устраиваются проверки, чтобы выяснить, какое количество мяса, масла, яиц и всего прочего мы оставляем для себя.

— Очень ценный друг, особенно в наши времена, — сухо заметил Грегори. — И он что же, все это делает лишь из любви и преданности к вашему покойному мужу?

— Нет, не только, — едва слышно ответила она. — Он все это делает потому, что надеется жениться на мне.

— Тогда поздравляю вас с этой победой. — В голосе Грегори не было даже намека на сарказм, но она мгновенно уловила то, что было недосказано:

— Будь я лет на десять моложе, вы бы могли иметь основания говорить о том, что я одержала какую-то победу в этом смысле, но теперь подозревать меня в чем-то подобном просто нелепо — ведь я не обманываюсь насчет того, как я нынче выгляжу. Нет, Герман хочет жениться на мне, чтобы стать полновластным хозяином Сассена.

— Извините, я не знал, — пробормотал виновато Грегори. — Вам в вашем положении, должно быть, несладко приходится.

— Ну, в настоящий момент пока терпимо. У него, видите ли, уже есть жена. Но когда он от нее все же избавится, и она не будет связывать его по рукам и ногам — тогда мне и вправду придется туго.

— То есть разведется с ней, вы хотите сказать, или…

Она кивнула.

— Его жена — инвалид и поэтому целиком находится в его власти. А эти нацистские главари уже давно потеряли всякое понятие о чести и совести. Для них это уже стало делом привычным: ничего не стоит, например, подвергнуть жесточайшим побоям какого-нибудь несчастного еврея или просто человека, который им чем-то не понравился, и в результате такой обработки жертва почти всегда умирает от увечий. Очень удобно — никаких следов. Человеческая жизнь для них ничего не стоит — так чего уж тут толковать о такой обузе, как надоевшая жена, и инвалид к тому же.

— Да, понимаю. Но вы, кажется, говорили, что ваш отец по профессии врач, а в таком маленьком местечке, как Сассен, наверное, нет больше ни одного другого доктора, следовательно, он лечит и фрау Гауфф. А он-то обязательно установит причину смерти, если этот негодяй, скажем, даст ей слишком большую дозу лекарства или что-нибудь в этом роде. А ведь даже убежденным нацистам не дано безнаказанно умерщвлять своих жен.

— Отец не занимается регулярной практикой. Он по натуре что-то вроде отшельника, затворника, выходит лишь два раза в неделю, чтобы подлечить кого-либо из местных. Его в, деревне очень уважают, и не только потому, что он очень хороший врач, но и за то, что он лечит всех бесплатно. На дом он к пациентам не ходит — разве только в крайних случаях, когда дело серьезное и необходимо оказать срочную медицинскую помощь.

Несколько минут они молчали, потом она сказала:

— Вы должны произвести на Гауффа хорошее впечатление, просто обязаны завоевать его расположение. Льстите ему без зазрения совести, упомяните между делом о своих влиятельных друзьях в Берлине, которые могли бы обеспечить ему продвижение по службе, если вы замолвите за него словечко. Как все нацистские свиньи, он непомерно тщеславен и хвастлив. А когда выпьет, так просто теряет над собой контроль и, случается, бывает неосторожен в высказываниях. Всем известно в округе, что на Пенемюнде расположен испытательный полигон и что на нем в последнее время замечается активность. Но эта зона охраняется очень тщательно, поэтому никто доподлинно не может сказать, над чем там колдуют ученые и специалисты. А вот Гауфф как-то проболтался мне про ракеты, когда здорово поднабрался и начал хвастать.

— Обязательно последую вашему совету, — с готовностью согласился Грегори, — а поскольку я встречался и с Герингом и Риббентропом, надеюсь, мне не составит особого труда убедить господина Гауффа в том, что они мои добрые друзья.

Минут через десять они были уже на окраине деревеньки Сассен, проехали через нее и завернули во двор. В дальнем конце двора располагался сам «замок», как кичливо его называли в округе. В действительности же это было большое двухэтажное здание, построенное, наверно, более двух с половиной веков назад по образу и подобию всех типовых прусских юнкерских родовых гнезд.

Они прошли в большую комнату с низким потолком и стенами, обшитыми деревянными панелями, на которых красовались изрядно попорченные молью оленьи и лисьи головы. Фрау фон Альтерн позвонила в медный колокольчик, на зов явился старый и плешивый слуга, которому она сказала:

— Фридрих, это наш гость господин майор Боденштайн, о котором я тебя уже предупреждала. Чемоданы господина майора отнесет его денщик. Проводи их в комнату господина майора, а затем покажи помещение, где будет жить денщик.

Старый слуга пошел исполнять приказание, за ним ушел и Купорович, а хозяйка отвела Грегори в длинную, с низким потолком жилую комнату. Она открыла сосновый шифоньер и сказала:

— У нас как раз достаточно времени на легкий аперитив перед ужином.

Выбор напитков оказался не богат: бренди, шнапс и настойка из пастернака, поэтому Грегори предпочел ограничиться бренди с минеральной. Она едва успела наполнить бокалы, как в комнату хромая вошел мужчина лет тридцати пяти с соломенного цвета волосами, мускулистыми руками и тем безличным и туповатым выражением лица, которым славятся тевтонские красавцы. Его галантерейную красоту портил ужасный шрам, рассекающий лоб.

Грегори догадался, что перед ним, очевидно, Вилли фон Альтерн. Когда их представили друг другу, Вилли, морща изуродованный лоб, медленно произнес:

— Старый товарищ моего кузена? Нет, боюсь, я вас не припомню. Но так или иначе, мы всегда рады вам, раз вы знавали моего кузена.

Взгляд его светло-голубых глаз переместился на хозяйку дома. Он сделал мучительную гримасу, видимо, стараясь вспомнить, по какому же делу пришел, наконец вспомнил и разразился гневной тирадой:

— Хуррем, опять ты за старое: пьешь, пьешь и вечно опаздываешь к ужину. Все уже давно собрались, только тебя и ждем. За день люди хорошо потрудились, наломались по хозяйству, проголодались. А теперь извольте ее ждать, пока она пьет свой бренди. Пойдем!

Фрау фон Альтерн в ответ лишь пожала худыми плечами, но спорить не стала, осушила бокал, подождала, пока Грегори справится со своей порцией спиртного, потом повела их по длинному коридору с пятнистыми от сырости потолком и стенами. Они оказались в большой столовой. Около дюжины женщин, трое пожилых работников и несколько безусых юнцов стояли по обе стороны длинного, крепко сколоченного обеденного стола. Хозяйка села во главе стола, предложив Грегори сесть по правую, а Вилли — по левую от нее руку, наскоро пробормотала перед трапезой молитву, и все, кроме самых молодых работниц, которые побежали на кухню за едой, уселись за стол. Работницы вскоре вернулись с блюдами, нагруженными дымящейся снедью.

Пища была подана простая, но вкусная и обильная; блюда с лучшими кусками сперва предлагались сидевшим во главе стола. Вилли навалил себе на тарелку целую гору мяса и овощей, в течение всего ужина он хранил молчание, расправляясь с этой гигантской порцией. Хуррем фон Альтерн едва притронувшись к тому, что лежало у нее на тарелке, рассеянно беседовала с Грегори о надеждах на урожай этого года, делилась своими сельскохозяйственными заботами и невзгодами, которые выпали на ее долю.

Позже он узнал, что Хуррем по-турецки означает «радостная, счастливая», и это имя на редкость ей не подходило, оно никак не вязалось с ее мрачной серьезностью. За исключением Грегори и Купоровича, все сидевшие за столом были как на подбор нордического типа, и смуглая кожа Хуррем резко контрастировала с наливными, румяными щеками, голубыми глазами и золотистыми косами всех присутствовавших женщин.

Когда они закончили ужин, Вилли отрывисто пожелал им спокойной ночи и ушел. Хуррем извинилась перед Грегори за то, что время не позволило ей предложить ему помыться перед ужином, и отвела его наверх, где показала огромную ванную комнату.

Купорович уже распаковал его багаж, Грегори лишь оставалось проверить, хорошо ли заперт чемодан с рацией; убедившись, что запоры на чемодане надежные, он взял банные принадлежности и пошел в ванную комнату, чтобы принять холодный душ.

Приняв душ, он спустился вниз и присоединился к Хуррем, сидевшей в длинной комнате с низкими потолками. Она включила граммофон и слушала симфоническую музыку Бетховена, поэтому, не желая мешать, он тихо сел в кресло, стоявшее напротив. В руке у Хуррем был неизменный стакан с бренди. «Нормальная женщина, — подумал англичанин, — давно бы уже опьянела от такого количества бренди. Видимо, состояние легкого опьянения для нее уже стало привычным — иначе и не объяснить этот загадочный феномен».

Ему, кстати, показалась странной еще одна деталь: сначала она специально поехала, чтобы посоветоваться с отцом, согласен ли он приютить их, а затем, когда родительское благословение на это было получено, она даже не удосужилась познакомить гостей с таинственным оракулом этого юнкерского «замка». Но, кажется, она что-то говорила о том, что доктор — нелюдимый затворник и не любит общества, должно быть, поэтому он предпочитает ужинать в одиночестве, а вечера проводит в кабинете, где его никто не беспокоит.

Все складывалось как по маслу, и Грегори решил не форсировать вопрос знакомства с мистером турком, а послушать хорошую музыку, расслабиться под вечер, пока не придет время отправляться баиньки.

Но, видно, судьба распорядилась иначе, неожиданно Хуррем встала, выключила граммофон, с минуту постояла, словно прислушиваясь к какому-то неведомому голосу, и затем сказала:

— Мой отец хочет увидеться с вами и вашим другом.

Не дожидаясь ответа, она позвонила медным колокольчиком — вошел лакей, и она приказала ему позвать Купоровича. Тот не заставил себя долго ждать, и они прошли в холл. Хуррем распахнула входную, дверь и подала им знак следовать за ней. По дороге она объяснила, что идут они к старому замку, где фон Альтерны жили до того времени, пока не построили помещичью усадьбу. Замок находится в запущенном состоянии; однако отцу нравится одиночество, и в старом замке несколько комнат привели в относительный порядок, чтобы он мог там жить. За ним ухаживает его личный слуга, преданный ему душой и телом.

Луна еще не успела взойти, но по мере того, как они подходили ближе, можно уже было разобрать у дороги чернеющий на фоне вечернего неба рваный и неправильный по форме силуэт разрушенной башни и еще ниже — неровные крыши строений. Пройдя немного по дороге, они свернули на извилистую тропинку, петлявшую среди высокого кустарника, тропинка вывела их на поляну, на которой виднелись развалины замка. Света едва хватило, чтобы различить низкую дверцу посередине между двумя стрельчатыми щелями в стене. Подойдя к дверце, Хуррем дернула за веревку колокольчика. Тяжелая кованая дверь почти сразу же открылась, и на пороге показалась фигура смуглолицего горбуна, возраст которого определить было невозможно. Горбун красноречивым жестом пригласил их войти в дом.

Хуррем повела их по слабо освещенному, выложенному каменными плитами коридору и в самом его конце открыла еще одну массивную дверь. В первое мгновение они были ослеплены ярким светом единственной газовой лампы. Лампа стояла на большом письменном столе, за ней угадывался силуэт сидящего мужчины, но лицо его невозможно было рассмотреть из-за яркого света. Но вот он поднялся из-за стола, и они увидели, что он высок ростом, худ, лет за пятьдесят. Хуррем очень была похожа на отца, только волосы его были черные с проседью, нос более горбат и не так мясист, как у нее, лицо более смуглое, губы свидетельствовали о чувственной натуре. Глаза под приспущенными веками были черны, но улыбка оказалась даже приятной, когда Хуррем представила его гостям:

— Господа, перед вами мой отец, доктор Ибрагим Малаку.

— Майор Боденштайн, — дружеским жестом протянул ему руку доктор, — я поздравляю вас и мистера Сабинова с благополучным прибытием в нашу несчастную страну. Мы счастливы приветствовать таких храбрецов, которые пришли к нам на помощь, чтобы мы все вместе смогли перехитрить этих негодяев, в чьих руках сейчас находится судьба и будущее великой Германии.

После того как он пожал им руки, а Грегори произнес ответную любезность в патетическом духе, Малаку предложил им присесть и продолжил:

— Моя дочь известила меня о том, что наше донесение о секретных испытаниях на Пенемюнде попало именно в те руки, кому и было адресовано. Сразу признаюсь, что задача у вас необыкновенно сложная и почти невыполнимая, но я собираюсь сделать все от меня зависящее, чтобы помочь вам справиться с ней. Несмотря на то что я веду отшельнический образ жизни, в моем распоряжении находятся некие средства, недоступные для многих влиятельных и могущественных персон, с помощью которых я могу облегчить вашу задачу. Во-первых, у меня есть крупномасштабная карта района, которым вы интересуетесь, более подробная, чем те, которые вам уже приходилось изучать. Надеюсь, благодаря этой карте-схеме вы узнаете много для себя полезного для выполнения вашей миссии.

Закончив тираду, доктор Малаку встал и, обернувшись, указал на стену у себя за спиной. Грегори уже обратил внимание, что везде по стенам комнаты были расставлены стеллажи с книгами — везде, кроме самой дальней стены, на которую указал доктор: там висели две большие карты. Разведчики поднялись и подошли вместе с доктором к этим картам. Хуррем осталась сидеть у стола. Доктор, молча, как бы собираясь с мыслями, постоял, а затем начал:

— Та, что слева, — собственность фон Альтернов, а справа вы видите карту северной оконечности острова Узедом. Вот здесь, между прочим, обозначены места бродов, по которым во время отлива можно пересечь пролив и перейти на Большую землю. Одну минутку, сейчас я сделаю свет поярче, чтобы вы смогли рассмотреть карты подробнее.

Пока они разглядывали карты, доктор пошел к столу и неожиданно ошарашил их резким и властным окриком:

— Не двигаться! Вы у меня под прицелом! Руки за голову! Мне уже приходилось иметь дело со шпионами, так что я буду стрелять без промедления при малейшей вашей попытке сопротивляться. Хуррем, они наверняка вооружены. Обыщи их и отбери все оружие, чтобы они не пытались играть с нами в кошки-мышки.

Глава 4

Странный допрос

Грегори и Купорович прекрасно понимали, что доктор стоит буквально в двух шагах у них за спиной, что их двое против одного, и если они бросятся на предателя, то одному-то уж точно удастся выбить у доктора револьвер и справиться с ним.

Поэтому будь они авантюристами, то так бы и поступили, пошли бы на риск. Но они были профессионалами и не первый день имели дело с огнестрельным оружием. Их богатый опыт свидетельствовал о том, что в руках решительного человека револьвер — значительная опасность: достаточно и какой-то доли секунды, чтобы нажать на спусковой крючок, и кто знает, чем это может закончиться для одного из них. К тому же тон, которым командовал Малаку, не оставлял ни малейших сомнений в том, что он намеревается привести свою угрозу в исполнение. И все же Грегори не покидала надежда на то, что им удастся выкарабкаться из ловушки, в которую они угодили. Разведчики подняли руки.

Быстрый взгляд, брошенный через плечо, подтвердил самые худшие подозрения англичанина: темное аскетическое лицо Малаку было решительным, опасный блеск в черных глазах недвусмысленно говорил о том, что он не потерпите их стороны никаких глупостей. И все-таки… все-таки отчаиваться еще было рано.

Хуррем не удастся отобрать у него миниатюрный автоматический пистолет, спрятанный под мышкой. Когда она начнет расстегивать китель, у нее будут заняты обе руки, он сумеет схватить ее и прикрыться женщиной как живым щитом. Надо будет сделать еще только один шаг в сторону, чтобы прикрыть ее телом и Купоровича. А уж тому не требуется объяснять, что следует делать — выхватить пистолет и застрелить этого подлого турка.

И в тот же миг его надежды обратились в прах. Резкий, хриплый голос у него за спиной сказал:

— И не пытайтесь шутить, когда Хуррем будет вас обыскивать. Малейшее движение со стороны одного из вас — и я стреляю во второго.

Охваченный холодной яростью, Грегори понял, что недооценил противника. Ведь еще до ленча у него были все основания подозревать, что их заманят в ловушку, так нет же, эта еврейка рассеяла его опасения, представившись турчанкой, и он дурак, поверил ей.

Теперь не оставалось и тени сомнения в том, что она — настоящая фрау фон Альтерн и план их захвата — план западни был подготовлен и разработан задолго до появления английских разведчиков.

В последнее время активность работ на Пенемюнде настолько возросла, что нацисты, должно быть, отдавали себе отчет в том, что этот факт не может остаться без внимания со стороны союзников. Следовательно, к ним обязательно прибудет для наведения справок и выяснения всех деталей секретный агент. И для того, чтобы этот агент не появился незамеченным, они приготовили ему прекрасный прием с убедительным на первый взгляд живцом. Муж Хуррем был нацистом, и она, скорее всего, разделяла его политические амбиции; иностранка, не вызывающая у властей подозрений в связях с разведывательными службами, она служила идеальной приманкой для людей, подобных Грегори. Единственное, что от нее требовалось, — это написать то, что они ей скажут, в донесении и переправить вместе с польским офицером в Швецию.

Когда все это мгновенно пронеслось у Грегори в голове, он испытал сильное искушение все же принять бой. Гестаповцы ожидают агента, оснащенного радиопередатчиком, рассчитывают заставить его пытками выдать шифр и все сведения, которыми он располагает. А в Лондоне получат дезинформацию, и, пока передачи от его имени будут идти в эфир, оттуда не пришлют другого агента. А смысл радиограмм будет сводиться к тому, что немецкие ученые столкнулись на Пенемюнде с непредвиденными осложнениями и работы по испытаниям смертоносных ракет затягиваются на неопределенный срок, в то время как на самом деле испытания будут форсировать и ускорят гибель миллионов ни в чем не повинных людей.

Хуррем тем временем отняла у него пистолет и провела руками по туловищу, проверяя, нет ли у него еще какого-нибудь оружия, затем перешла к Купоровичу, а Грегори чуть не застонал вслух, когда его осенила еще одна мысль.

Этот человек, который передал ее донесение в посольство в Стокгольме, польский офицер или кем он там был в действительности, он ведь погиб в автомобильной катастрофе, и погиб-то уж слишком своевременно. Что-то ему уж больно знаком этот почерк: скорее всего, к этой операции приложил руку шеф отдела группенфюрер Граубер.

Грегори никогда не был трусом, но попасться так нелепо — это выше его сил. Разумеется, силки не были расставлены в расчете на него персонально, но кто-кто, а Граубер вполне мог предположить, что такое задание поручат именно ему. Теперь же, узнав о том, что он — Грегори попался на крючок, будет безмерно рад.

Попасть в застенки гестапо уже само по себе было достаточно плохо, а оказаться в руках этого безжалостного садиста — верный конец, и конец мучительный. Он представил гориллоподобную фигуру группенфюрера, вдвойне зловещую от жеманных повадок гомосексуалиста, он даже представил, каким торжеством будет гореть единственный глаз Граубера — второй Грегори ему выбил рукояткой пистолета. Он знал, что Граубер тогда поклялся, что будет убивать его медленно, собираясь растянуть свою месть англичанину на недели и месяцы.

Хуррем разоружила теперь и Купоровича, и Малаку прервал невеселые размышления Грегори:

— Теперь вы можете опустить руки и повернуться.

Когда они, воспользовавшись этим любезным приглашением, повернулись, Малаку махнул своим большим автоматическим пистолетом в сторону двух стульев:

— Присаживайтесь, господа шпионы. Ваш допрос может затянуться на неопределенное время.

Развернув одной рукой стул и не выпуская их из сектора обстрела, он уселся и, посмотрев на Грегори, продолжил:

— Ну что ж, давайте начнем с вас. Назовите свое настоящее имя.

— Мне нечего вам сказать, — отчеканил Грегори.

Малаку пожал плечами.

— Не тратьте попусту мое и ваше время. У меня есть способы заставить вас разговориться. Или, по крайней мере, ответить на все интересующие меня вопросы. Ну, скажем, вот на такой: вы когда-нибудь находились под гипнозом?

Грегори насторожился и отрицательно покачал головой.

— Плохо. Это означает, что с вами придется повозиться. Я, как вы понимаете, могу позвать слугу, он вместе с Хуррем вас свяжет и заставит держать глаза открытыми. Так я в принципе и поступлю, если вы окажете малейшее сопротивление моим намерениям. Но мне вовсе не светит провозиться с вами добрую половину ночи только затем, чтобы подчинить волю вашего разума моей воле. Нет, я предпочитаю более спокойный и эффективный вариант: вы должны не мешать Хуррем стать вашим оракулом, передающим ваши мысли и самые потаенные стремления.

Совершенно сбитый с толку, Грегори недоуменно воззрился на Хуррем, которая приблизилась, встала у него за спиной и положила обе ладони ему на лоб. Он где-то читал, что гипноз считают вполне научным методом и используют в медицине для облегчения боли пациента во время сложных и болезненных хирургических операций, но не представлял себе, чтобы Малаку, загипнотизировав третьего участника гипнотического сеанса, способен был вытянуть из него что-то против его воли, а именно это доктор, казалось, и собирался осуществить на практике. Быстро оценив в уме все «за» и «против», прикинув, что в какой-то момент, когда загадочный доктор потеряет на мгновение бдительность, этим можно будет воспользоваться, Грегори дал согласие на таинственную процедуру.

Малаку переложил тяжелый пистолет из правой руки в левую, направив дуло на англичанина, а сам сосредоточил взгляд поверх головы Грегори на лице Хуррем, затем правой рукой произвел какие-то одному ему ведомые пассы, вводя ее в транс. Спустя минуту-другую она сонным голосом произнесла:

— Вы можете продолжать, мастер. Я слилась сознанием с ним.

Переведя сосредоточенный взгляд на Грегори, доктор задал свой первый вопрос:

— Назовите свое настоящее имя.

Грегори намертво сжал губы, но в мозгу автоматически всплыла картинка с его собственноручной подписью на чеке. В ушах прозвучал негромкий и низкий по тембру голос Хуррем:

— Не очень разборчиво. Кажется, Джеффри. Нет, нет, Грегори. А фамилия… нет, как странно. Его фамилия такая же точно, как у древнеримского историка — Саллюст.

Совершенно обескураженный, Грегори рывком высвободил голову из-под ее ладоней, но в тот же миг Малаку поднял пистолет, направив его прямо в лоб Грегори, и отрывисто скомандовал:

— Не шевелиться! Помните! Я могу силой заставить вас рассказать мне то же самое.

С вздохом отчаяния англичанин откинулся на спинку стула: какой смысл сопротивляться, если в связанном состоянии он все равно не может помешать Хуррем держать ладони у него на лбу. Не разумнее ли будет сопротивляться по-другому — ни о чем не думать и не реагировать на вопросы этого странного доктора.

Пальцы Хуррем снова надавили на лоб, Малаку выждал несколько мгновений и задал следующий вопрос:

— Где вы находились вечером три дня назад?

Помимо воли в мозгу Грегори всплыло изображение.

Он старался изо всех сил сосредоточиться на другом — на кирпичной стене, мысленно разглядывал ее кладку, пучки травы наверху, наплывы раствора, трещины на кирпичах, — но все было тщетно: сознание его вспышками возвращалось к первоначальному изображению. Хуррем заговорила бесстрастным и монотонным голосом:

— Он сопротивляется, но ничего не может с собой поделать. Это был теплый летний вечер, поэтому он сидел в саду с какой-то белокурой женщиной… она красивая, чем-то напоминает внешне Марлен Дитрих. Она, должно быть, знает, что он должен уехать, она храбро ему улыбается, смеется его шуткам, но глаза у нее покраснели от слез. С ними сидит еще одна пара: это Сабинов и миниатюрная темноволосая женщина. Она тоже миловидная, значительно моложе своего спутника. Она одета как сестра милосердия.

— Матерь Божья, защити нас от лукавого! — завопил по-французски Купорович. — Это все дьявольские козни, без нечистого тут точно не обошлось — я знаю!

Толстые губы Малаку сложились в неприятную ухмылку, и он сказал на плохом, хотя и беглом французском:

— Вместо того чтобы призывать Пресвятую Деву, вы бы, милейший, лучше упоминали в более уважительных выражениях Властелина сего мира.

Переключив внимание обратно на Грегори, он сказал уже по-немецки:

— Итак, господин Саллюст, расскажите же мне о том доме, где вы провели тот вечер и ночь.

Все еще не в силах поверить в существование таких могущественных психических возможностей человека, Грегори изумленно уставился на доктора: Хуррем очень точно описала тот вечер, когда они приехали с Купоровичем на побывку перед отлетом на задание и действительно сидели с Эрикой и Мадлен в саду древнего фамильного особняка сэра Пеллинора, в его поместье Гуэйн Мидз, на самой границе Уэльса. В тот вечер было тепло, и после обеда они все вместе перешли в сад. То, что Хуррем так легко и просто удалось проникнуть в его подсознание, потрясло его, повергнув в смятение; различные мысли, и образы беспорядочно проносились в его голове, предоставляя Хуррем долгожданную возможность полнее отвечать на вопросы, которые задавал ей отец.

Хуррем заговорила снова:

— Это господский дом, старинный особняк, значительно больший, чем Сассен, в нем много комнат. Я вижу просторную спальню. В ней стоит большая кровать с высоким балдахином. Он делит эту постель с той белокурой женщиной. Я вижу ее уже в другой комнате, значительно уступающей первой по размерам. В ней много папок с документами, а женщина печатает на машинке. В более современной постройке, крыле особняка, расположены большие гостиные. Теперь в них стоят рядами койки, на которых лежат молодые мужчины. Между рядами ходят женщины в форме сестер милосердия. Видимо, это крыло превращено в госпиталь. Сейчас я вижу уже другую часть сада. Здесь располагаются на скамейках, которые стоят по краям большой лужайки, выздоравливающие в военной форме, у некоторых из них костыли. Все они — офицеры британских ВВС, и ни одного охранника в немецкой форме не видно. Следовательно, этот госпиталь находится где-то в Англии.

Малаку встрепенулся и удивленно поднял черные брови.

— Хуррем, ты в этом уверена?

Грегори, безуспешно пытаясь бороться с самим собой, был вынужден снова возвратиться в мыслях к предыдущей сцене, и Хуррем через мгновение сказала:

— Да, именно так. Они не могут быть военнопленными. Один из них чистит охотничье ружье.

— Черт побери, — вскричал доктор, живо вскочил на ноги и положил пистолет на письменный стол. Потом, сделав в воздухе несколько быстрых пассов перед лицом Хуррем, вывел ее из гипнотического транса, а затем обратился к Грегори:

— Мистер Саллюст, я должен принести вам свои глубочайшие извинения. Ваш истинно германский пруссаческий акцент и манеры истинного немецкого офицера настолько безукоризненны, что моя дочь была искренне уверена в том, что вы — немец, и немец до мозга костей. Я, знаете ли, тоже, бывает, ошибаюсь в подобных вещах и принимал вас за германского офицера, пока мне не пришлось проверить свои подозрения не совсем обычным методом, и я понял, что заблуждался. Понимаете, просто невероятно, чтобы союзники доверили столь ответственную миссию немцу, и мы пришли к выводу, что наше донесение перехватило гестапо и подослало вас к нам. Спасибо Всевышнему, ни вы, ни мистер Сабинов не пытались оказать сопротивления, когда я держал вас на прицеле, потому что я бы стрелял без малейших колебаний, не раздумывая о последствиях. К сожалению, я заставил вас провести не слишком приятные минуты под дулом пистолета. Умоляю, примите мои самые сердечные и искренние извинения за столь суровое испытание.

Испытание — это, пожалуй, было слишком мягко сказано, чтобы правильно охарактеризовать те ощущения, которые Грегори и Купоровичу пришлось испытать, когда Хуррем их обезоруживала. Даже и после извинения доктора оба разведчика чувствовали себя не совсем уютно, с подозрением поглядывали на доктора и ожидали с его стороны новых выпадов.

— Ваша ошибка, господин доктор, вполне извинительна, — великодушно простил Грегори гипнотизера. — Когда жизнь вынуждает меня играть роль германского офицера, я, признаться, настолько вживаюсь в образ, что даже думаю по-немецки. Да и опыт у меня для подобного лицедейства накопился достаточно солидный. Еще слава Богу, что вы обладаете столь редкими и удивительными способностями узнавать истину безболезненно. Мне часто приходилось слышать о передаче мыслей на расстояние, но я никогда не предполагал, что самому доведется участвовать в демонстрации этого удивительного дара, которым наградила вас природа.

Малаку покачал головой.

— Это не природный дар. Любой человек может развить в себе такие способности. Самое главное — это подготовить такого талантливого медиума, как Хуррем. Ведь читать чужие мысли как свои собственные — талант и, кроме того, для этого потребовалось много лет тренировки и безграничное терпение. Передача мыслей напрямую от гипнотизера к реципиенту и обратно — значительно более легкая процедура. Я ведь посредством телепатии сообщил сегодня Хуррем, что готов принять вас, точно так же я общаюсь со своим слугой. Помолчите-ка минутку, и вы увидите, как это делается.

Разведчики с любопытством наблюдали за гипнотизером, который на несколько мгновений прикрыл веки и посидел неподвижно, сосредоточившись. Вскоре он очнулся и продолжил свой рассказ:

— Знаете, вам необычайно повезло: у меня в погребе имеется богатый выбор хороших и тонких вин. Чтобы закрепить дружбу, мы откроем бутылку чудного рейнвейна урожая 1920 года. Я только что на ваших глазах мысленно приказал слуге спуститься в погреб и принести ее.

Выждав секунду, Грегори поинтересовался:

— Правильно ли я вас понял, что вы сможете облегчить нам выполнение нашего задания при помощи ваших талантов в оккультных материях?

Малаку кивнул:

— Да. И без моей помощи вы почти наверняка не осилите этой задачи, и ваша миссия будет обречена на провал. Меры безопасности, предпринятые немцами, чтобы сохранить в секрете то, что происходит на Пенемюнде, беспрецедентны по своей продуманности и исполнению. Узнав по случаю от Германа Гауффа об испытаниях там ракет, Хуррем безрезультатно пыталась навести справки у многих своих знакомых в Гриммене, Грейфсвальде и Вольгасте — все ее попытки ни к чему не приводили: либо эти люди ничего не знали, кроме общеизвестного факта, что на Пенемюнде нагнали много народа, особенно в последние месяцы, либо отмалчивались, не желая рисковать.

— Итак, кроме господина Гауффа, вы не в состоянии дать нам ни одной ниточки к раскрытию тайны Пенемюнде?

— Ни единой. И помните, что с ним вам следует держаться настороже. Он очень хитер и опасен. Боюсь, что единственная возможность что-либо узнать об интересующих вас ракетах — это лично кому-то из вас проникнуть на испытательный полигон.

— Именно так я и думал, — согласился Грегори. — Но Сассен находится далеко от Пенемюнде: добрых тридцать миль, если не больше. Я, признаться, рассчитывал на то, что фрау фон Альтерн подыщет нам какое-нибудь укромное местечко неподалеку от Острова Узедом. Пожив там несколько дней, мы смогли бы разведать, какими путями можно проникнуть на остров.

Дверь в комнату отворилась, и вошел горбун с подносом в руках, на котором стояла запыленная бутылка рейнвейна и бокалы. Теперь Грегори удалось его разглядеть. Горбун был совершенно лыс, лицо его украшали большие и выразительные темно-карие глаза и длинные висячие черные усы. Когда он поставил поднос с напитками на тумбочку, хозяин обратился к нему на незнакомом языке, который Грегори принял за турецкий. Горбун отвечал доктору на том же наречии, потом повернулся и ушел.

Разливая вино по бокалам, доктор продолжал извиняться:

— Очень сожалею, но вынужден сразу признаться еще в одной вещи. Как только Тарик впустил вас сюда, он по моему приказу отправился в ваши апартаменты и тщательно обыскал ваши вещи, ничего, впрочем, подозрительного и компрометирующего вас не обнаружив, за исключением рации, которую он и изъял. Надеюсь, вы не будете возражать, если я на всякий случай сохраню ее здесь, в тайнике.

— Вы хотите сказать, доктор, что в вашем доме могут найтись любопытствующие, которые могут проявить интерес к нашим личным вещам, не так ли?

— Вовсе нет, никто здесь за вами шпионить не будет. Дело заключается совсем в другом: если вы выйдете на связь с Лондоном, чтобы сообщить о своем благополучном прибытии на место и о том, что завязали в Сассене контакты, — боюсь, вы, сами того не сознавая, подвергнете всех нас страшной опасности. Немцы располагают здесь густой сетью пеленгующих станций. Обнаружив в эфире незнакомую радиостанцию с неизвестным шифром, они мгновенно запеленгуют вас и без промедления прочешут всю округу. Человек вы здесь новый и сразу же попадете под подозрение, а если вдруг окажется, что у вас что-то не в порядке с документами, то неизбежно пострадаем и все мы.

Грегори прекрасно понимал чувства, которыми руководствовался старый доктор, не рискующий подвергать смертельной опасности обитателей Сассена, поэтому, принимая из рук Малаку бокал с вином, он кивнул в знак согласия.

Сделав глоток вина, Купорович, как завзятый дегустатор, щелкнул языком, облизнул губы и воскликнул:

— Господин доктор, это просто замечательное, удивительное вино! Вы нас встречаете по первому разряду.

Грегори, поднеся бокал к свету, подивился золотистому оттенку вина и в свою очередь провозгласил:

— Чудный, божественный нектар! В последний раз я пил нечто подобное довольно давно, на обеде у Германа Геринга.

Малаку удивленно поднял брови.

— Это, должно быть, было очень интересное приключение. Обязательно расскажите мне о нем при случае. Что же до погреба Геринга, то он известен на весь мир, так что благодарю вас за комплимент.

Они выпили за успех их почти безнадежного предприятия.

После небольшой паузы Грегори вернулся к беспокоившему его вопросу:

— Скажите, доктор, раз вы не в состоянии предложить нам безопасную крышу где-нибудь поближе к Пенемюнде, то каким образом вы собираетесь, оказать нам содействие?

— Я буду искать покровительства для вас у звезд на небе, — с готовностью ответил Малаку, видимо ожидавший этого вопроса. — У каждого из нас есть дни счастливые и несчастливые. Очень многие люди иронически относятся к астрологии, презрительно фыркают, обнаружив в газете гороскоп на предстоящий день, считая, что все эти предсказания рассчитаны только на легковерных невежд. И всегда при этом оказываются неправы. Астрология — одна из древнейших наук человечества, служащая верой и правдой тем, кто путем долгих поисков и трудов научился пользоваться ею себе во благо. Само собой разумеется, что предсказать наиболее благоприятный день для бракосочетания или дату совершения преступления, с тем чтобы безнаказанно уйти от погони, — все это предполагает самые скрупулезные математические выкладки и сопряжено с конкретной индивидуальностью человека, который собирается предпринять тот или иной поступок. Как раз именно это я и предлагаю вам в качестве помощи.

Грегори слушал и ушам своим не верил. Как и большинство современных людей, он довольно скептически относился к древнему поверью о том, что звезды оказывают влияние на человеческие судьбы. Сеанс гипноза еще как-то можно было обосновать научно, а всевозможные предсказания будущего у него всегда ассоциировались с шарлатанами, которые вытягивают из легковерных немалые деньги, с умным видом вглядываясь в хрустальные шары или раскладывая карты и трактуя их и так и эдак — ну, и прочие их сомнительного свойства уловки. Хотя… нет, не стоит обижать хозяина и выказывать категорическое недоверие в ответ на его гостеприимство и искреннее, судя по всему, желание помочь тем, что в его — как он считает — силах.

— Иными словами, — спросил Грегори, — вы предлагаете составить наши гороскопы, не правда ли? Если это так, мы будем искренне вам признательны за любезность.

— Хорошо, тогда приступим сейчас же.

Доктор открыл ящик письменного стола и вынул оттуда несколько листов бумаги, взял ручку и стал задавать Грегори один вопрос за другим: дата его рождения, возраст, точное написание его имени и фамилии и прочие анкетные данные. Все это он записывал мелким каллиграфическим почерком на бумагу. Затем процедура была повторена в том же порядке и с Купоровичем, который заупрямился сообщить свое настоящее имя, однако после настойчивых просьб астролога, к которому присоединился и Грегори, он с явной неохотой последовал примеру англичанина. Покончив с этим, Малаку обратился к гостям.

— Поймите меня правильно: вы не должны ожидать, что я составлю ваши гороскопы за одну ночь. Приходится рассчитывать положение всех планет, находившихся в момент вашего рождения над линией горизонта, при том, что характеристики и свойства этих небесных тел зачастую вступают друг с другом в противоречивые отношения и даже конфликты. Поэтому потребуется определенное время на осмысление карты звездного неба, чтобы в результате сложных математических манипуляций прийти к окончательному выводу о том, какие из этих планет при восхождении к наивысшей своей точке будут оказывать влияние на ваши судьбы. Но, уверяю вас, вы не будете разочарованы результатами.

— Возможен ли вариант, что ваша работа затянется более чем на несколько дней? — осведомился Грегори.

— Нет, что вы, это маловероятно. А тем временем у вас будет возможность поближе познакомиться с господином Гауффом, с Вилли фон Альтерном и некоторыми жителями деревни — все они, я уверен, могут вам пригодиться в дальнейшем. Кстати, насколько я понимаю, документы, которыми вас снабдили, могут выдержать рутинную проверку, не так ли?

Грегори кивнул.

— Да, рутинную вполне могут. По этим документам я недавно вернулся в Германию после длительного пребывания в Норвегии, где нес гарнизонную службу. Они гарантируют мне бессрочный отпуск по болезни.

— Как это так? Отпуск обычно длится две недели — таков порядок.

— Порядок порядком, но вот у меня, например, слабое сердце. Так указано в документах.

— Ну что ж, будьте нашим гостем, отдыхайте, поправляйтесь. И если не совершите какого-то неосторожного шага, то, уверяю вас, никому не придет в голову сомневаться в вас и в достоверности ваших бумаг. Но все же вдруг встанет вопрос о медицинском освидетельствовании состояния вашего здоровья? Положение на фронтах, знаете ли…

— Нет, нет, я — стреляный воробей, — засмеялся Грегори. — Меня так просто не поймаешь. В первую мировую войну сколько солдат избежало отправки на Восточный, а потом и на Западный фронт очень простым способом. Надо лишь пожевать бездымный порох перед самой медицинской комиссией — и готово: у вас обнаружат врожденный порок сердца. Сердчишко начинает трепыхаться как птичка в клетке. Я, как и подобает бывалому солдату, прихватил с собой несколько шнурков бездымного пороха на всякий случай.

Снова наполнив бокалы, Малаку продолжал:

— Ну достаточно о делах. Как вам, должно быть, известно, сводки о положении на фронтах доктора Геббельса не отличаются особой точностью. Не скрою, что, совершая некие тайные обряды, я как ученый-оккультист могу себе позволить узнать действительное положение вещей, а нередко и увидеть урывками будущее. Таким образом, я, случается, бываю в курсе того, что на самом деле происходит. Но для того, чтобы получать эту информацию регулярно, необходимо тратить на работу со сверхъестественными материями значительно больше времени, чем я могу себе позволить. Поэтому не сочтите за труд посвятить нас в последние новости с театров боевых действий, пожалуйста.

Грегори, как истинный джентльмен, не заставил себя долго упрашивать и на протяжении следующего часа с небольшим целиком завладел вниманием присутствующих — Хуррем слушала его молча, а доктор то и дело задавал вопросы. Уже была полночь, когда Грегори закончил свое повествование, и они разошлись по своим комнатам.

День для Грегори выдался не из легких, но благодаря своей счастливой способности быстро восстанавливать душевные и физические силы он уже успел оправиться от перенапряжения нервной системы и теперь мог немного поразмышлять.

Не зная ровным счетом ничего об оккультных науках и даже не посетив ни одного спиритического сеанса хотя бы из любопытства, он теперь с трудом мог заставить себя поверить в то, что на самом деле подвергся короткому и очень эффективному воздействию гипнотизера, что это все ему не приснилось в причудливом кошмаре. Утешительным было то, что теперь ему не приходится ожидать предательского удара в спину со стороны Хуррем или ее отца. И через несколько минут, проведенных на жидком волосяном матраце за подведением итогов минувшего дня, он со спокойной совестью заснул.

Проспал он около двух часов, когда неожиданно проснулся. Шестое чувство, нередко предупреждавшее его об опасности, подсказало ему, что в комнате кто-то есть. Инстинктивно скользнув рукой под подушку, он схватил пистолет и приготовился к сопротивлению, но тихий шепот, донесшийся из ночной темноты, успокоил его.

— Это я, Стефан.

Смутная фигура подошла к постели, и, когда Грегори сел, Купорович примостился на краю кровати, взявшись за медный набалдашник спинки.

— Что случилось? — встревоженно спросил Грегори. — Нам грозит опасность?

— Нет, прямо сейчас не грозит, — успокоил его Купорович. — Но мне обязательно надо переговорить с тобой. Ты только не кричи — могут услышать.

Слегка обескураженный, Грегори попытался свести все в шутку:

— Великолепно. А до завтра ты потерпеть не мог?

— Друг мой, я очень, очень встревожен. Мы с тобой должны покинуть этот дом как можно скорее. До рассвета осталось в нашем распоряжении еще несколько часов, чтобы выбраться отсюда и залечь где-нибудь и переждать страшную годину.

— Да ведь ты же сам только что сказал, что нам не грозит в данный момент никакая опасность! Так замечательно устроились, с какой стати нам отсюда бежать, да еще и в ночь?

— Я имел в виду, что нам не грозит опасность немедленного предательства или ареста. Но, если мы останемся в этом проклятом Богом и людьми месте, мы подвергнем страшной опасности наши бессмертные души. Этот доктор, он никакой не доктор, он — колдун, черный маг, он в сговоре с самим Сатаной. Я знаю, что говорю. Тут никаких сомнений не может быть.

— Ой, не надо, не смеши! — запротестовал Грегори. — У Дьявола сейчас период безработицы в наш век электричества и телефонной связи. Он не в силах противостоять конкуренции со стороны современной науки. Ну кто теперь, скажи на милость, поверит в бабушкины сказки об этом джентльмене в красных штанах, да еще с рогами и хвостом?

— Глупости ты говоришь, друг мой. Дьявол — неотъемлемая часть самого Мироздания. Предполагать, что его отменили за ненадобностью только оттого, что человек изобрел всякие там штучки-дрючки, облегчающие жизнь приспособления, — это, брат, пошлая глупость, и ничего больше. Абсурд. Просто все сейчас стали такими бодренькими материалистами, потому что их головы забиты добычей хлеба насущного и люди стали невежественны относительно могущественных сил света и тьмы. Но это их тупое невежество — их беда. Дьявол, если хочешь, ушел в подполье, его самого не видно, но он тем не менее существует и делает свое дело руками чернокнижников, фанатиков, руками своих верных слуг.

— Н-да, пожалуй, есть что-то такое в том, что ты говоришь, — в задумчивости согласился Грегори, — и что самое интересное, ты, кажется, неплохо осведомлен обо всех этих делах. Ты что, сам этим делом когда-то грешил, а? Давай, давай, признавайся.

— Конечно, признаюсь. В дни моей юности в России это было модно. Но я сумел вовремя разобраться что к чему и очень скоро понял, что играю с огнем. Ну и бросил это увлечение молодости. Но моих познаний в этом деле достаточно, поэтому я быстренько раскусил «доктора» и, поверь, точно знаю — он находится в услужении у Нечистого.

— Это ты, брат, сильно загнул. Я признаю, что он сумел вытянуть мои собственные воспоминания. Это было и вправду удивительно. Но никаких доказательств того, что он занимается Черной Магией, у нас с тобой нет. Его трюк основан на научно признанном гипнозе — и все.

— Сомневаюсь, чтобы такое было под силу обычному гипнотизеру. Ну ладно, оставим этот вопрос. Но разве ты не слыхал, как он сказал, что бесполезно, мол, призывать на помощь Пресвятую Деву и лучше с уважением относиться к Властелину сего мира? Надеюсь, ты не забыл, что когда Господь откомандировал Михаила со всей свитой ангелочков изгнать восставшего Люцифера и низвергнуть его с небес, то тот же Господь в милости своей отписал Лукавому Землю для княжения на ней и владения всем сущим?

— Ну да, конечно, но…

Купорович наклонился к нему и совершенно серьезно зашептал:

— Поверь, мы угодили в значительно худшую западню, чем если бы за нами охотилось гестапо. Зло никогда не порождает Добро, а этот человек обладает могуществом, которое может быть куплено только при заключении пакта с самим Сатаной. И его могущество будет отнято у него, если он не оправдает надежд его Повелителя, если не исполнит условий подписанного кровью договора, где сказано, что он обязан творить только Зло, обязан совращать других людей с пути истинного. Если мы останемся в этом доме, то ничего хорошего нам с тобой ждать не приходится. Поступить так — значит рисковать участью, которой я бы не пожелал злейшему врагу.

Грегори задумался, а затем сказал:

— Стефан, я тебя знаю как очень храброго и мужественного человека и ни секунды не сомневаюсь в том, что ты, по всей видимости, знаешь, о чем говоришь. Но даже если ты и прав в том, что Малаку в действительности сатанист, я не могу поверить в то, что в его силах как-то навредить нам. Я имею в виду, что он не может совратить нас и погубить навек наши души. По крайней мере, пока мы сохраняем твердые убеждения относительно того, что такое хорошо и что такое плохо. И не думаю, что ему удастся разубедить нас. Что же до остального, то будь он плох или хорош, но он на нашей стороне против нацистов и может оказать важные и неоценимые услуги в нашей борьбе. Мы с тобой оказались припертыми к стенке и не можем себе позволить отказываться от любой помощи — с чьей бы стороны она ни исходила, поэтому…

— Я бы, может статься, прислушался к твоим аргументам. Но только если бы мы могли ему доверять, — перебил его Купорович. — А мы ему доверять не можем. Надеюсь, излишне тебе растолковывать, насколько опасно в нашей профессии сотрудничество с человеком, который нагло обманывает тебя?

— Что ты имеешь в виду? Объясни, будь добр.

— Да хотя бы начать с того, что никакой он не турок. Когда он узнал о нас правду — и кто мы, и что мы собираемся здесь делать, — да порядочный человек обязан был бы раскрыть нам свою тайну. Но он этого не сделал. Когда я служил еще в царской армии кавалерийским офицером, тогда наш полк два года был расквартирован в Грузии, на границе с Турцией. Я даже пару раз провел свой отпуск в Константинополе, как тогда назывался этот город. По-настоящему говорить по-турецки я так, конечно, и не научился, но нахватался — будь покоен — достаточно, чтобы сообразить, что со слугой он сегодня говорил никак не по-турецки. Может, он и жил когда-то в Турции, но он вовсе не турок. С горбуном своим он говорил на идише.

— Значит, ты считаешь, что он еврей, я правильно тебя понял?

— Я в этом абсолютно уверен. Когда я первый раз увидел его дочь, я уже тогда почуял, чем тут дело пахнет. Да любой русский, как только увидит ее рыжую шевелюру и нос, сразу тебе скажет, не задумываясь: польская еврейка. Но я, как человек порядочный, воздержался от комментариев и даже чуток засомневался, но когда он заговорил со своим слугой — мои сомнения полностью рассеялись. Тут-то все и стало на свои места. Да я последний свой грош поставлю, что он просто переиначил свое имя на турецкий лад: прибавил турецкое окончание и — готово: новоиспеченный Ибрагим Малаку. А был-то кто? А был Абрам Малахия. И почему? Да потому что неслыханное это дело, чтобы при нынешнем режиме в Германии евреи разгуливали на свободе. Нет, вполне возможно, что боши верят в то, что они турки. А если кто-то догадается, кто они на самом деле, то, поверь мне, единственный для них шанс оказаться не в газовой камере — это согласиться стать для нацистских подонков секретными осведомителями. И то, что они не раскрыли нам свои карты, свидетельствует о том, что так оно и есть, а мы с тобой, два олуха Царя Небесного, угодили в расставленную для нас мышеловку. Но, надо признать, играют они чисто. А когда они вызнают через нас все, что нужно, они передадут нас из рук в руки прямиком в гестапо.

Глава 5

Добро и Зло в предначертании звезд

Около минуты Грегори напряженно обдумывал степень рискованности ситуации, в которой они оказались, если ее оценивать в свете новых разоблачений бдительного Купоровича, чьей интуиции и нюху на иудеев у Грегори не было никаких оснований не доверять. Потом он, тяжело вздохнув, заговорил:

— Я ничуть не сомневаюсь в том, что ты не ошибся, признав в нем представителя иудейского племени. Да, Стефан, видно, так оно и есть на самом деле. Понимаешь, когда я увидел Хуррем первый раз, у меня зародились точно такие же подозрения. Но нам с тобой известно, что фон Альтерн служил военным атташе в Турции, следовательно, он вполне мог повстречать ее и жениться именно там. У евреев нет своей родины, это племя постоянно кочует из страны в страну, и Малахия, рожденный польским евреем, мог бежать в начале века от погромов в Турцию, изменить свое имя на Малаку, принять турецкое подданство и официально стать турком. Если это так, то у него есть турецкий паспорт, а нацистам отнюдь не светит пускаться во все тяжкие, подвергая насилию и гонениям граждан нейтральных государств, тем самым вызывая международные скандалы, грозящие им прекращением жизненно важных поставок стратегического сырья. А если говорить о Хуррем, то у нее вообще все идеально: турчанка, вдова высокопоставленного нациста, отмеченного вниманием самим фюрером. Из чего вытекает логический вывод: они на хорошем счету и вне подозрений у гестаповцев.

— Но гестапо может неожиданно прозреть, вычислив в них евреев по крови, — не сдавался Купорович. — И если это произойдет, гестапо будет плевать на турецкое подданство Малахии — его просто схватят вместе с дочкой и запихнут в концлагерь. Мы же, как их гости, автоматически попадаем под подозрение. Поэтому я настаиваю на том, чтобы мы убрались отсюда подобру-поздорову. И как можно скорее.

— Стефан, не делай из мухи слона. Не забывай, что нацисты устраивают гонения на евреев уже на протяжении более чем десяти лет, а фрау фон Альтерн овдовела полгода назад и лишилась таким образом защиты, которую ей обеспечивал покойный муж. Если бы гестапо хоть что-то намекнули местные доброхоты, и ее и Малаку давно бы забрали. Поэтому риском разоблачения можно смело пренебречь. Далее: мне представляется вполне естественным стремление Малаку скрыть от нас тот факт, что он еврей. Он же неглупый человек и должен соображать, что, чем меньше народу посвящено в его тайну, тем безопаснее для него. Он здраво рассудил, что, если нас с тобой поймают и подвесят за яйца, мы еще и не такие секреты выдадим.

Русский обдумал эти аргументы и вынужден был признать правоту англичанина, но на одном он стоял непоколебимо:

— Может, я и преувеличил слегка грозящую нам опасность, но оставаться здесь и дальше не хочу.

— Слушай, я ведь, кажется, тебе все по-французски объяснил, — начал терять терпение Грегори, — уже одно то, что эти люди принадлежат к гонимой расе, гарантирует нам их поддержку в борьбе против нацистского режима. А в их помощи мы с тобой сейчас очень нуждаемся — неужели не понятно?

— Даже в том случае, если они поклоняются Дьяволу? — с подозрением спросил Купорович.

— Даже и в этом случае. Если Малаку, в чем ты твердо убежден, связан с Дьяволом — это его личное дело, и нас с тобой не касается никоим образом. Нам предоставили временное пристанище и, надеюсь, безопасную базу для дальнейших действий, а если мы смоемся отсюда, то где найдем другую? И потом, ты что, забыл, что наша рация у него в руках? Если мы сумеем раздобыть нужную информацию — так грош ей цена, если у нас не будет возможности передать ее в Лондон.

— И правда! Вот ведь подлец! Я еще тогда удивился, что ты не стал возражать, когда он нам об этом объявил.

— Я не стал возражать потому, что было ясно как Божий день, что все протесты бесполезны. Да и его, по правде говоря, можно понять: он заботится о безопасности своих домочадцев. Я ведь — чего греха таить — хотел сообщить по рации в Лондон, что мы успешно прибыли на место и обеспечили себе надежную крышу над головой, а уж сэр Пеллинор в свою очередь успокоил бы Эрику и Мадлен. Но не тут-то было: этот Малаку живо сообразил, что к чему, и предпринял со своей стороны соответствующие меры. Ему же невдомек, что я бы послал лишь один только условный сигнал, который на общем фоне в эфире обязательно прошел бы незамеченным.

— Короче, я понял только, что ты наотрез отказываешься покинуть это проклятое место, которое нечестивый Малахия превратил в вертеп и средоточие сил Тьмы.

— Ты правильно понял. В интересах дела я остаюсь. Но не стану винить тебя, если, раз уж ты так сильно настроен против хозяина, уйдешь по-английски. К утру я придумаю какой-нибудь благовидный предлог, чтобы объяснить всем твое исчезновение.

— Нет уж, дудки, друг сердечный, — обиделся Купорович. — Если ты твердо решил остаться, то я тоже остаюсь. Ты что, не знаешь, что ли, что и сам Сатана не заставит меня бросить друга в беде? Но учти, с этого самого момента я буду усердно молиться Николаю Угоднику, чтобы он укрепил нас в вере и защитил от Лукавого.

— Спасибо, Стефан. — Грегори с чувством хлопнул Купоровича по плечу. — Другого я от тебя, признаться, и не ждал. Ничего, мы с тобой кого угодно — хоть самого Сатану — проведем и осилим. А уж об этих тупоголовых нацистах и говорить нечего — главное, что мы вместе. Ну ладно, давай пока оставим до утра наши проблемы и поспим хоть немного, чтобы завтра встретить новые невзгоды во всеоружии и со свежей головой.

На следующее утро, когда Грегори с Хуррем фон Альтерн беседовали о чем-то позади господского дома, во двор въехала старая, но мощная машина. Из автомобиля вылез высокий и розовощекий мужчина лет сорока, одетый в хороший, добротный выходной костюм. Грегори по наивности считал, что нацистским шишкам полагается носить на людях форму, и поначалу не признал в этом госте офицера СС, но он недолго оставался в неведении, поскольку мужчина, подойдя к ним, вскинул правую руку и заорал: «Хайль Гитлер!». Грегори и Хуррем ничего другого не оставалось, как только последовать его примеру и рявкнуть в ответ. Затем женщина представила Грегори господина штурмбаннфюрера Германа Гауффа и пояснила, что Грегори — старый друг ее покойного супруга, недавно вернулся после прохождения гарнизонной службы из Норвегии и теперь любезно согласился провести часть отпуска у них в имении. Гауфф дружелюбно заулыбался, продемонстрировав хорошие зубы, и промолвил:

— Надеюсь, вы не разочаруетесь, господин майор, в своем выборе места для отпуска. Правда, как мне кажется, гарнизонная служба в Норвегии, должно быть, показалась вам довольно скучным времяпрепровождением, и я удивлен, что вместо того, чтобы весело развлечься в добром старом Берлине, вы предпочли отправиться в нашу глухомань.

Грегори также дружелюбно улыбнулся.

— Не так давно я, пожалуй, именно так бы и поступил, но у меня, к сожалению, возникли осложнения с сердцем, вот доктора и запретили мне всякие бурные треволнения, прописав деревенский воздух и покои. Следуя их рекомендации, я собираюсь заняться здесь рыбалкой.

— Вот это другое дело. Но вы не учли, что мы не так уж близко находимся от моря. Вы хорошо знаете Балтийское побережье?

— Совсем не знаю. Я, видите ли, родом из Рейнской области, а здесь никогда раньше не бывал.

Подняв высоко белобрысые брови, Гауфф заметил:

— Странно, на Рейне можно хорошо порыбачить, и раз уж вас эскулапы обрекли на спокойную жизнь, то можно только посочувствовать вашим родным, если вы решились провести отпуск не в их обществе.

— Возможно, я бы туда и поехал, — нашелся Грегори, — если бы не был круглым сиротой, воспитанным старой девой, своей тетушкой, которая, к сожалению, уже умерла. И вдобавок ко всему, я у мамы с папой был единственным ребенком, а сам семьи еще не завел.

— Ну, тут вы, пожалуй, правильно поступили. Это я одобряю. Честно вам скажу: женитьба — это почти всегда не подарок, а скорее обуза. То есть… — Водянисто-голубые глаза штурмбаннфюрера метнулись в сторону Хуррем, и он торопливо поправился: — То есть, я имею в виду, если не подберешь себе женушку по нраву и по всем статьям.

Прикинув, что сейчас как раз подходящий момент, чтобы продемонстрировать свой патриотический дух, Грегори игриво заметил:

— Но я еще не так стар и беспомощен, чтобы отказаться от мысли завести подругу жизни. Разве фюрер не призывает нас, настоящих солдат, приложить максимум усилий к тому, чтобы следующее поколение германцев было сильным и многочисленным, чтобы с лихвой покрыло те потери, которые Германия понесла в этой войне.

Гауфф такого пафоса не ожидал, но сразу же на него отреагировал:

— Ваши намерения, господин майор, заслуживают только похвалы, но осмелюсь заметить, что для их претворения в жизнь вовсе не обязательно связывать себя узами брака. Кругом полным-полно юных и прелестных девушек и соломенных вдовушек, которые ждут не дождутся первой же возможности, чтобы пополнить потери, которые понесла Германия.

Грегори охотно посмеялся, но отрицательно покачал головой:

— Боюсь, что мое слабое сердце не позволит мне стать этаким Казановой, но если я подойду к этому делу разумно, то отцом семейства, конечно же, стать могу. А сама эта идея для меня не лишена некоторой привлекательности.

Хуррем решила, что сейчас самое время вмешаться в светскую беседу двух кавалеров:

— Извините, господин майор, но господин штурмбаннфюрер Гауфф приехал ко мне по делу. Нам необходимо обсудить кое-какие вопросы по хозяйству. С вашего позволения, мы вас покинем, если вы не возражаете.

— Прошу вас, милостивая сударыня, — расшаркался Грегори, отдал честь Хуррем, пожал руку Гауффу и промолвил: — А я пойду прогуляюсь… не спеша — чтобы слишком мотор не утруждать.

Когда они ушли, Грегори мысленно проиграл заново всю сцену знакомства с местным нацистским начальством и остался в целом доволен: Гауфф произвел на первый взгляд вполне удобоваримое впечатление. Могло бы быть и что-нибудь похуже. Хотя у него и слишком близко поставлены к переносице водянистые глаза, но лицо достаточно открытое и манеры тоже вполне приличные. Так или иначе, но с ним, кажется, ладить можно.

Прошел день и как-то утром, около десяти часов, Малаку сообщил своим таинственным способом Хуррем, что он снова готов встретиться с гостями. Срочно вызвали Купоровича, и они втроем отправились к развалинам старого замка.

Высокий и худой, слегка сутулый, оккультист выглядел вполне представительно в своей уставленной книгами, древними фолиантами и манускриптами комнате с высокими готическими сводчатыми потолками, где он встретил гостей, стоя у большого письменного стола. На столе лежали два загадочных пергамента. На каждом из них были начертаны два квадрата: один — внешний, другой — внутренний, пространство между ними было разделено на три треугольника. В целом же пергаменты были испещрены многочисленными цифрами и астрологическими символами. Когда гости поздоровались и уселись, Малаку указал им на чертежи и приступил к пояснениям:

— Я обещал сделать ваши гороскопы. Учитывая, что вы не сведущи в астрологии, я не стану пытаться объяснять вам их во всех подробностях. Достаточно, чтобы вы знали, что такие небесные тела, как Солнце, Луна и планеты нашей Солнечной системы, обладают определенными индивидуальными свойствами и характеристиками. Именно они управляют нашей жизнью, оказывая благоприятное или, наоборот, неблагоприятное воздействие на нас, определяя тот или иной результат всех начинаний человека. Любой сведущий в этой науке ученый знает, что все небесные тела ассоциируются с точно установленными цифрами.

Например, Солнце управляет цифрой Один, Луна — цифрой Два, Юпитер — цифрой Три, Уран — цифрой Четыре, Меркурий — цифрой Пять, Венера — цифрой Шесть, Нептун — цифрой Семь, Сатурн — цифрой Восемь и Марс — цифрой Девять. И производными от них, которые при сложении дают нам исходное число с известной периодичностью. К примеру, Солнце, кроме цифры Один, управляет также и числами Десять, Девятнадцать и Двадцать Восемь; Луна же — числами Два, Одиннадцать и Двадцать Девять; ну и так далее.

Следовательно, точная дата рождения дает возможность установить, какое из небесных тел осуществляет наиболее сильное влияние и воздействие на его жизненный путь и, само собой, определяет в значительной степени характер и натуру человека. Однако следует при этом принимать во внимание также и числовое выражение его имени, которое либо изменяет, либо усиливает влияние планеты, поскольку оно тоже привлекает вибрации астрального тела, с которым оно ассоциируется.

С самых древних времен цивилизациями халдеев, египтян, индусов и евреев разрабатывался код, в котором каждая буква алфавита выражается в цифровом исчислении.

Подозвав их поближе, доктор продолжил:

— Вот у меня здесь таблица латинского алфавита.

Став по обе стороны от астролога, они увидели лист бумаги, на котором было написано:

А под этим кодом были написаны их собственные имена и фамилии, а также те, под которыми они сейчас находились во вражеском тылу. И те, и другие были переведены в цифровое выражение:

Когда они внимательно изучили и сверили цифры, Малаку сказал:

— Первым делом мы должны обратить внимание на даты вашего рождения. Они несут для всего последующего расчета очень важный смысл и имеют основополагающее значение, поскольку их изменить уже невозможно, в то время как, изменяя имя или даже настаивая на том, чтобы между именем, данным при крещении, и фамилией стоял инициал еще одного имени — как, например, Грегори Б Саллюст, — человек может ослабить неблагоприятное воздействие, привлекая к себе влияние другой — более благоприятной — планеты.

Вы, мистер Саллюст, родились 31 июля, следовательно, цифровое выражение даты вашего рождения — 4, которое соответствует планете Уран. И в то же время ваше имя: Грегори Саллюст — соответствует 1, которой управляет Солнце, что, в свою очередь, значительно усиливается тем обстоятельством, что 31 июля очень близко по времени к тому периоду, который известен под названием «Дом Солнца». Вы, разумеется, не могли не обратить внимания на то, что оба ваши имени сводятся к цифре 5, связанной с планетой Меркурий, из чего следует, что эта планета тоже оказывает на вас сильное воздействие.

Уран не принадлежит к планетам, родиться под которыми считалось бы счастливым предзнаменованием. Рожденные под влиянием Урана люди отличаются чрезвычайно развитым здравомыслием и позитивными взглядами на все. Поэтому они зачастую инстинктивно, сами того не сознавая, восстают против общепринятых норм поведения, условных правил, и часто принципиально разрушают собственную карьеру, становясь в оппозицию к конституционным властям. Однако Уран, в соответствии с астрологическими законами, считается планетой, тесно взаимосвязанной с Солнцем и, в силу этого, нередко обозначается символом 4–1. Исходя из этого, а также принимая во внимание обстоятельство, что дата вашего рождения перекрывается сочетанием вашего имени в цифровом исчислении и тем периодом, близко к которому вы были рождены, я склонен считать, что главную роль в формировании вашего характера и дальнейшей судьбе играет именно Солнце. Кстати, любой оккультист, мало-мальски искушенный в физиогномике, подтвердит вам, что ваша внешность типична для мужчин-Львов. Поэтому я твердо уверен, что Солнце — это ваше небесное тело, при той оговорке, что близость, существующая между Ураном и Солнцем, придает вам еще более сильную индивидуальность и определяет вашу решимость везде и во всем идти собственной, непроторенной дорогой для достижения поставленной перед собой цели. Солнце обогащает ваш арсенал средств, обеспечивает наличие острого ума и природной смекалки, что почти во всех ситуациях приводит к успеху. Скажу больше, поскольку нерушимым правилом для всех людей является их стремление искать расположения тех, чей номер совпадает с его собственным или тяготеет к нему, то номер один обладает счастливой способностью находить общий язык почти со всеми.

Произнеся эти слова, Малаку сделал короткую паузу, кинув исподволь на Грегори испытующий взгляд, очевидно проверяя впечатление, произведенное на англичанина такими лестными для него характеристиками. Затем он продолжил:

— Числа, полученные в результате сложения имен, тоже очень важны для определения вашего характера и судьбы, и в вашем случае имеет место совершенно необыкновенное совпадение. Вы сами имели удовольствие убедиться в том, что и ваше имя, и ваша фамилия имеют одно и то же цифровое выражение — 23, а это число известно в астрологии под названием «Королевская звезда созвездия Льва». И то, что эта цифра заключена в вашем имени, несомненно свидетельствует о том, что это ваш знак зодиака. Это очень счастливое число, поверьте: уж я-то знаю, что говорю. То, что оба ваших имени в результате дают 23,— это явление совершенно исключительное, это буквально учетверяет его счастливую сущность: обещает успех, помощь сильных мира сего и защиту от многих напастей и невзгод благодаря вашим связям с могущественными персонами. Складывая 23 и 23, мы получим 46. И это тоже очень счастливое число, со своими специфическими особенностями. Оно означает успех в любви, верных друзей, надежных партнеров и вообще счастливое предзнаменование в дальнейшей судьбе.

— Ну, ну, это вы уж переборщили, — смущенно забормотал, улыбаясь, польщенный англичанин. — Слишком уж радужные перспективы вы мне нарисовали. Право, звезды мне сулят слишком много.

Доктор в ответ не улыбнулся — напротив, лицо его осталось мрачным, а голос звучал даже зловеще:

— Не забывайте, однако, что «возлюбленные богами умирают в молодости» и счастливое расположение звезд на небосклоне отнюдь не гарантирует вам спасения от преждевременной кончины. — Он обернулся к Купоровичу и спросил:

— Удалось ли вам понять смысл того, что я сообщил мистеру Саллюсту?

Русский кивнул:

— Основное я понял, господин доктор. Я воспринимаю на слух немецкий лучше, чем на нем говорю.

— Вот и прекрасно. Давайте теперь я растолкую для вас ваши цифры. — Заглянув снова в разложенные перед ним на столе бумаги, Малаку приступил:

— Дата вашего рождения: 11 февраля, вы находитесь под влиянием Луны. Подобные люди отличаются, как правило, богатым воображением и романтической натурой. Цифра 2, соответствующая Луне, предполагает также чувственное восприятие, обостренное до такой степени, что субъект с готовностью реагирует на различные оккультные влияния, с чьей бы стороны они ни исходили. Острое чувственное восприятие приводит порой в неблагоприятных обстоятельствах к состоянию подавленности и глубокой меланхолии, что, в свою очередь, порождает стремление к перемене мест и сексуальных партнеров.

В отличие от мистера Саллюста, я не берусь утверждать, что лишь одно небесное тело определяет ваш жизненный путь и характер. Цифровые значения, заключенные в ваших именах, сводятся в своей совокупности к числу 5, которое обозначает планету Меркурий. Следовательно, человек вы живой, деятельный и многогранный, с гибким и острым умом. Вы легко сходитесь с людьми, без особых колебаний, легко принимаете важные решения. Вам нравятся азартные игры в самых разных проявлениях, поскольку вы имеете склонность к рискованным ситуациям, обладая недюжинными способностями приспособляться к любым, даже самым неблагоприятным обстоятельствам, вы легко оправляетесь от неудач и незамедлительно начинаете строить новые планы на будущее.

Имя, данное вам при крещении, соответствует цифре 8, это число не из самых счастливых — обстоятельство, усиленное к тому же и тем, что дата вашего рождения попадает в «Дом Сатурна». Ваша фамилия составляет цифру 6, это номер Венеры, которая наделяет вас привлекательностью и способностью завоевывать расположение окружающих — я имею в виду представительниц прекрасного пола, вы и сами неравнодушны к женщинам — вы любите веселое времяпрепровождение и бываете счастливы, когда все вокруг радуются жизни. Еще одна черта, присущая вам, — это глубокая порядочность и обязательность: вы скорее умрете от стыда, чем не исполните данное вами слово — независимо от того, стоит ли этот человек подобной жертвы или нет. Чувство долга — наипервейшее ваше руководство в общении с людьми.

Теперь обратим наше внимание на составное именное число, образованное путем сложения букв ваших имен. Оно соответствует числу 26, которое, к сожалению, является несчастливым, так как предполагает несчастье либо ваше, либо тех людей, которые вам дороги и которые привязаны к вам. А с другой стороны, число 51 в общем и целом число благоприятное. Обычно это число обозначает людей военных, со счастливой карьерой в мореплавании или других рискованных военных профессиях. Но я считаю своим долгом предупредить вас о том, что оно также означает опасность быть убитым из-за угла, пасть от рук подлого наймита. Поэтому заклинаю вас: будьте осторожны.

Купорович сделал чопорный и благородный кивок головой — только что каблуками не щелкнул — и торжественно заверил предсказателя:

— Не стану с вами спорить, господин доктор, — вы достаточно точно охарактеризовали меня и мой стиль жизни, к тому же я не могу пожаловаться на судьбу в том, что касается моей военной карьеры. В прошлом я достиг всего того, о чем только мог мечтать. Смерть от руки подосланного убийцы бывает почти всегда мгновенной — что ж, если мне суждено умереть именно так, я ничего не имею против такого конца.

Изрядно впечатленный таким точным описанием их личностей и судеб, Грегори спросил Малаку:

— Итак, господин доктор, узнав кое-что о наших настоящих личностях, мы горим нетерпением узнать, что поведают звезды нашим вымышленным именам.

— В вашем конкретном случае, — сказал Малаку, — практически ничего. Оба ваших новых имени — Гельмут и Боденштайн — сводятся все к той же цифре 5 и при сложении дают 10, что соответствует единице. Человек, не сведущий в тайнах астрологии, быть может, счел бы это за совпадение, но только, уверяю вас, в этой науке не бывает совпадений. Воздействие Солнца на вашу судьбу настолько всеобъемлюще, что, даже когда вы выбирали псевдоним, все равно никуда от своей судьбы не могли уйти. Этот факт подтверждается еще и тем, что составные именные числа, образованные вашими немецкими именем и фамилией, соответствуют 26 и 41, которые опять же сводятся к 5 и имеют те же магические свойства, что и счастливое 23.

А если мы рассмотрим случай мистера Купоровича, то увидим, что имя Януш дает нам 8, а фамилия Сабинов — 7. Последняя цифра обозначает планету Нептун, которая тяготеет к Луне, что лишь усиливает его замечательную способность легко сходиться с самыми разными людьми и его стремление почаще менять обстановку. Новые составные числа мистера Купоровича — 17 и 25 — счастливые для него числа, причем последнее означает успех в преодолении препятствий при достижении какой-то цели и победу в ожесточенной схватке с противником. Но в том случае, если эти имена вы взяли себе лишь на короткое время, тогда они не повлияют существенно на вашу судьбу в целом.

Малаку закурил длинную тонкую сигару и продолжил:

— Солнце и Луна — тесно взаимосвязанные небесные тела, и, как это часто случается в природе, противоположности взаимно притягиваются друг к другу. Поэтому ваше сотрудничество находится под покровительством звезд. Тот факт, что общий цифровой эквивалент ваших, мистер Купорович, имен равняется 5 и ваших, мистер Саллюст, также сводится к 5, очень сильно благоприятствует укреплению дружбы и согласия между вами, однако свидетельствует и о том, что оба вы склонны к импульсивности при принятии важных решений и зачастую пренебрегаете связанным с ними риском, действуя под влиянием момента.

Еще одна важная деталь, о которой я бы хотел предупредить вас. Поскольку ваш день рождения, мистер Саллюст, приходится на 31 июля, вам следует опасаться числа 4, а вам, мистер Купорович, раз ваше имя — Стефан — образует цифру 8, следует остерегаться именно этой несчастливой цифры. К тому же ваше новое имя — Януш — также образует восьмерку.

Совпадение вибраций Урана и Сатурна, обозначаемых этими цифрами, неминуемо приведет к трагическим последствиям того из вас, кто находится в данный момент под влиянием этих планет. Таким образом, 4-е и 8-е числа каждого месяца и даты, которые могут быть сведены к этим числам, противопоказаны вам для совместных начинаний. Подчеркиваю: совместных, то есть затеваемых вами вместе. Особенно же неблагоприятными периодами для вас являются периоды с 21 декабря по 19 февраля, на который выпадает «Дом Сатурна», и с 21 июля по 20 августа, то есть «Дом Урана».

Тем не менее звезды говорят, что, работая вместе, вы будете щедро вознаграждены за свое сотрудничество. У каждого человека есть такие дни недели, которые для него оказываются счастливыми, потому что на каждый день недели оказывает преобладающее воздействие какое-то небесное тело. Следовательно, какой-то день недели, благоприятный для одного из вас, может оказаться неблагоприятным для другого. Но Солнце и Луна, отождествляясь с мужской и женской ипостасью, естественно притягиваются друг к другу, и в силу этой причины вы имеете одни и те же счастливые дни недели, когда звезды будут покровительствовать вам. Таким образом, вы можете рассчитывать на их помощь в понедельник и воскресенье, когда вы будете неизменно ощущать, что вам везет, выражаясь бытовой терминологией. Исходя из этого, я бы вам рекомендовал особо опасные предприятия планировать на 1, 2, 10, 11, 19, 20, 28 и 29-е числа каждого месяца, и если к тому же эти числа выпадут на воскресенье или понедельник — успех вам гарантирован.

Грегори задумчиво покивал, наматывая себе на ус все сказанное чернокнижником, затем встрепенулся и задал вопрос:

— Очень, очень занятно. Видите ли, я, как и большинство людей, всегда относился к астрологии довольно иронически. Однако в свете той информации, которую сейчас получил от вас, я уже не могу рассматривать эту науку в каком-то несерьезном ключе — это означало бы неоправданный риск, вызов, брошенный самому Провидению. Но вот что бы я хотел у вас спросить: не могли бы вы предсказать нам успех или, не приведи Господи, провал нашей миссии здесь, в Померании?

Указывая на два пергамента с их гороскопами, все так же лежащих на столе, Малаку ответил:

— Чтобы растолковать ваши судьбы недвусмысленно и сделать окончательное заключение, мне бы понадобились многие и многие часы кропотливого труда и вычислений, но общие направления я могу указать вам уже сейчас. Звезды, под которыми вы родились, наделили вас всеми качествами, необходимыми для успешного выполнения этой миссии, а тот факт, что и в том, и в другом вашем имени присутствует «Королевская звезда созвездия Льва», окончательно убеждает меня в том, что вы своего обязательно добьетесь. Но только не в августе. Гороскоп мистера Купоровича убедительно свидетельствует о том, что он окажет вам в этом деле неоценимую помощь. Но, поскольку он имеет несчастье быть ассоциированным с цифрой 8, а август — восьмой месяц года и большая его часть связана так или иначе с цифрой 4, он, к сожалению, будет тем человеком, который, сам того не желая, подвергнет вашу жизнь серьезной опасности. Однако я счел бы своим долгом предупредить вас о том, что если вы решитесь действовать наперекор Судьбе и воспользуетесь вашими счастливыми числами, то возможен и смертельный для вас исход, когда вы погибнете из-за своего спутника в момент, казалось бы, наивысшего своего триумфа.

Услышав такие речи, Купорович, ни секунды не сомневаясь в том, что астролог предсказал Грегори смерть от его, Купоровича, руки, не сдержался и заголосил:

— Да как вы смеете подрывать доверие моего друга ко мне? Да я скорее позволю разрезать себя на мелкие кусочки, чем предать друга! Вы лжепророк — вот вы кто! И обманываете нас с самыми гнусными намерениями. Никакой вы не турок, клянусь! Ваше настоящее имя вовсе не Малаку, вы — еврей, вас зовут по-настоящему Малахия. А ну-ка попробуйте это отрицать! И чтобы узнать все это, совсем необязательно быть колдуном! — возмущенно прокричал Купорович.

Глава 6

Долгая дорога к Пенемюнде

Грегори бросил в сторону русского предостерегающий взгляд: пускай сам он лично верил другу, что Малаку — еврей, но зачем же восстанавливать против себя этого чернокнижника? Еще, не ровен час, предаст их со страху. Да и его делишки с Лукавым их не касаются.

От этого лжепророка требовалось только одно — чтобы его дочь нашла на время подготовки операции им крышу над головой. А разоблачать этого жалкого самозванца — или кто там он есть на самом деле — просто неумно и, главное, опасно. Грегори припомнил, что ведьмы и колдуны, кажется, особенно славились своим искусством приготовления ядов и всяких отрав… А этот впридачу еще и доктор по профессии… Вскочив со стула, Грегори произнес целую речь, адресуясь к Стефану, в которой убеждал коллегу раскаяться в столь необоснованных обвинениях и принести господину доктору искренние извинения за свою несдержанность. При этом он так смотрел на Купоровича, будто по-любительски гипнотизировал его, чтобы до того наконец-то дошел скрытый смысл его панегирика несчастному еврею.

Но не успел Купорович и слова сказать в свое оправдание, как Малаку драматическим жестом поднял правую руку, толстые губы его раздвинулись в подобие улыбки, и он произнес:

— Мне бы следовало сообразить, что русский обязательно распознает во мне еврея. Ведь они на протяжении столетий были гонителями моего народа. Да, я признаюсь, что и Хуррем, и я сам — оба мы представители этой нации. Но по вполне понятным причинам мы это скрываем, пользуясь тем, что она немка, вдова немецкого подданного, а я — натурализованный турок. Тем не менее у нас с вами один общий враг — нацистский режим. И мы с вами союзники. Скажу больше: когда я принимал решение относительно того, предоставлять или нет вам кров в Сассене, я отдавал себе отчет в том, что я рискую жизнью и благополучием собственной дочери, как и своим в равной мере. Потому что, попадись один из вас гестаповцам в лапы и признайся под пытками, кто предоставил вам крышу над головой, наша с Хуррем участь была бы предрешена. И теперь уже не так важно, знаете ли вы о нашей с дочерью национальности или нет — лучше или хуже нам от этого не станет. Поэтому я не вижу причины, отчего бы мне не признать, что меня действительно зовут Малахия, и не рассказать вам, отчего я был вынужден сменить имя.

— Уверяю вас, что я ничего не имею против вашего народа, — поспешил вставить Купорович.

— Возможно, возможно, — задумчиво согласился Малаку, улыбка на его лице сменилась хмурой озабоченностью. — Но, судя по вашему возрасту, очевидно, вы помните об отношении русских к евреям, когда Польша входила в состав Российской Империи. Да, евреи не забыли те погромы, тот ужас, который творился при царизме. И даже зверства фанатиков-нацистов не в силах стереть все эти страшные картины в памяти моего народа. Мне стоит только закрыть глаза, и перед моим взором снова встает та польская деревушка, где я родился, узкая улочка, по которой сотня казаков гонит, безжалостно стегая нагайками, обезумевших несчастных евреев. Женщины и дети погибают, растоптанные насмерть под копытами лошадей. Эти дикари врываются в наши дома, подвергают издевательствам и пыткам бедных местечковых евреев, женщин насилуют и обривают им наголо головы, над детьми издеваются.

Грегори припоминал, что о подобных фактах ему в юности приходилось где-то читать, а Купорович — тот знал, что все это так и было на самом деле. Наконец он прервал повествование Малаку.

— Мне все это известно, герр доктор. Но я знаю и то, что жестокие преследования евреев при царизме впоследствии были осуждены и уже не повторялись. При Советах ничего подобного не происходило; евреи обладают такими же гражданскими правами и свободами, как и другие советские граждане. Я лично знал многих евреев и имел среди них немало близких друзей.

Малаку пожал плечами.

— Ой, да я же не обвиняю лично вас. Я вспоминал о том времени лишь для того, чтобы объяснить, почему я уехал из Польши в 1903 году.

Немного помолчав, он добавил:

— Что ж, если нам предстоит вместе делать одно дело, то мы обязаны доверять друг другу. Присаживайтесь поудобнее, и я вам расскажу о себе.

С незначительным капиталом, который мне удалось наскрести, я вошел в дело к моему дяде, который к тому времени уже обосновался в Турции и занимался коммерцией. На протяжении всей Первой мировой войны наш бизнес благополучно процветал, и к 1919-му мне удалось сколотить небольшое состояние. Но торговлей я занимался лишь по необходимости, чтобы было на что жить. Поэтому я продал свою долю в деле и, став независимым и достаточно обеспеченным человеком, отдался целиком и полностью своим истинным пристрастиям.

А истинные мои интересы лежали в области изучения Микрокосма и Макрокосма, как оккультисты обозначают соотношение малого мира, заключенного в каждом человеческом существе, к необъятным просторам Вселенной. По правде говоря, я ведь доктор не медицины, однако мои исследования человеческого организма достаточно глубоко касались проблем медицины. И поэтому я вполне могу применять свои познания во врачебной практике, что с некоторым успехом и осуществляю два раза в неделю, чтобы заслужить симпатии местного населения. Но я отвлекся от главного.

Семерка, как вы, должно быть, слыхали, есть число мистическое и считается ключевым номером к Вечному Логосу. Именно по этой причине подсвечники в наших синагогах имеют по семь ответвлений для семи свечей. Люди, которым выпадает число семь, как правило, более развиты психологически, чем все остальные смертные, у них часто более чуткая интуиция, богатый внутренний мир, и из них порой получаются отличные предсказатели будущего. Я родился в седьмой день седьмого месяца и поэтому обладаю исключительными способностями для контакта со сверхъестественными силами. Мое имя Авраам давало мне дополнительную семерку, зато фамилия Малахия — лишь тройку. Это-то и стало впоследствии основной причиной того, что я поменял имя. Ибрагим, разумеется, имеет такое же цифровое выражение, как и Авраам, но Малаку — это еще одна цифра семь; так я искусственным образом усилил размах и мощь вибраций, которые мне так помогли при оккультных манипуляциях.

— Ну да, ну да, — пробормотал Грегори. — Но разве не руководствовались вы при перемене имени еще и стремлением в дальнейшем сойти за турка?

— Разумеется, — охотно признался Малаку. — Почти во всех странах мира евреев презирают и ненавидят, это настоящее проклятие моего народа. В 1907 году я женился на племяннице своего дяди и компаньона. Через три года она умерла, но, покинув меня, оставила мне в утешение дочь. К тому времени, когда я оставил коммерцию, Хуррем исполнилось десять лет, я строил для нее блестящие планы на будущее. Когда я решился принять турецкое подданство и поменять имя, чтобы оно давало мне цифру семь, я решил порвать заодно с теми людьми, которые знали меня и Хуррем довольно близко. Мы переехали из Стамбула в Анкару, где все нас принимали за турок по крови: благо мы с Хуррем бегло разговаривали по-турецки.

— Значит, фон Альтерн даже не подозревал о вашем происхождении, не так ли? — спросил Грегори.

— Ему это даже и в голову не приходило. Хуррем встретила его на одном из светских раутов и влюбилась без памяти. Я, правду сказать, никогда особенно не жаловал немцев как нацию, но, с другой стороны, Гитлер тогда только еще пришел к власти, и предугадать, чем его правление может закончиться, было трудно — кто мог предположить, что его враждебное отношение к евреям может привести к таким жутким и катастрофическим последствиям для моего народа? Здесь же речь шла о счастье Хуррем, а я всегда мечтал о том, чтобы она вышла замуж за человека благородного. Но как и у большинства прусских аристократов, у фон Альтерна были непомерные амбиции и очень скудные средства. А раз у него не было денег, я, чтобы сделать мою Хуррем счастливой, дал ему эти деньги.

— Отец! — прервала его Хуррем. — Зачем ты им все это рассказываешь? Ульрих был прекрасный муж, и я с ним была счастлива.

В ответ он пожал плечами.

— Дочь моя, под вопросом стоит наша добропорядочность, и я стараюсь рассказать этим джентльменам всю правду, ничего не утаивая. И я ведь не отрицаю того, что Ульрих — если не брать в расчет его политические взгляды — достойно выполнял свою роль супруга по отношению к тебе. И не узнав по имеющимся в моем распоряжении сверхъестественным каналам, что он с честью выполнит взятые на себя обязательства, я бы никогда не предложил ему денег, чтобы он на тебе женился.

Он посмотрел на разведчиков, проверяя, какой эффект произвели его слова.

— Когда Хуррем уехала с мужем в Германию, Польша уже восемнадцать лет была суверенным государством. В Турции мне больше делать было нечего, и я переселился в Польшу — все поближе к дочери. Те из моих родственников и старых друзей, кто еще остался жив, само собой, охотно и с радостью приветствовали мое возвращение. Больше их не преследовали, я нашел достойное применение своим способностям и интересам в новой Польше, помогал, чем мог, друзьям и родственникам, но… Но в 1939 году разразилась эта новая война. И Гитлер вовсю продемонстрировал всему миру свое патологическое неприятие еврейской нации, объявив, что сотрет всех евреев с лица земли. Чтобы не стать еще одной жертвой этого маньяка, я воспользовался своим турецким паспортом и уехал из Польши, где все знали, что я еврей, сюда в Сассен. Поскольку Хуррем была женой, а теперь вдовой нацистского офицера, никто не удивился, что к ней переехал жить ее папа, турецкий подданный. Итак, джентльмены, я рассказал вам почти всю историю своей жизни.

Грегори поклонился.

— Мы очень благодарны вам, герр доктор, за откровенность. Мы вполне доверяем вам, и в этой связи нам бы хотелось узнать вашу точку зрения на то, как нам приступить к выполнению нашего задания.

Малаку протянул руку в сторону их гороскопов и стал вещать.

— Путь ваш под звездами усеян терниями и камнями, но эти пергаменты убедительно свидетельствуют о том, что час ваш пробьет и будет вам знамение. Сейчас же я бы вам посоветовал съездить несколько раз в Грейфсвальд и завести там как можно больше полезных знакомств. Вдруг одно из них даст в ваши руки необходимую ниточку?

— А почему не в Вольгаст? — поинтересовался Грегори. — Вольгаст расположен гораздо ближе к Пенемюнде, и из него ходит паром на остров Узедом.

Малаку отрицательно покачал головой.

— Для вас это невозможно. Вся зона побережья на три мили в глубину объявлена закрытой, вход разрешен только по пропускам. У Вилли фон Альтерна есть пропуск, потому что он дважды в неделю возит на грузовичке продовольствие в Вольгаст — огромное количество пищи необходимо для военнопленных, согнанных на работы на Пенемюнде, хоть их там и держат впроголодь. Да и нам кое-какое подспорье с реализацией сельскохозяйственных товаров. Но тут есть закавыка: вы с Вилли совсем друг на друга не похожи, так что этот вариант отпадает. А вот до Грейфсвальда он вас подбросить, конечно же, может.

— Вот это славно. Когда у него следующий рейс?

— Завтра, в пятницу. Но завтра 4 июня, и, по гороскопу, вам следует проявлять осторожность, чтобы опасные предприятия не выпадали на 4-е и 8-е числа каждого месяца, а также на производные от них — этих чисел вам следует избегать. И не улыбайтесь, пожалуйста, я знаю, что говорю. Следующая поездка Вилли приходится на понедельник, ваш счастливый день недели, из чего можно сделать вывод, что она может оказаться для вас плодотворной.

В течение последующего часа Грегори и Купорович изучали вместе с доктором крупномасштабную карту окрестностей Пенемюнде и вели разговоры о ходе военных действий на фронтах Второй мировой, потом Хуррем проводила их через заросли кустарника к помещичьему дому.

Уик-энд прошел без особых событий. Грегори предложил, что, пока они живут в Сассене, Купорович будет помогать по хозяйству. Вилли фон Альтерн, прослышав об этом, стал гораздо приветливее: казалось, его затуманенные ранением и контузией мозги ни на чем другом, как на делах текущих, связанных с работами по хозяйству, сосредоточиться не могли. А такое щедрое предложение со стороны старого друга его покойного кузена очень ему польстило и расположило в пользу Грегори и его «денщика». Во время войны, когда все трудоспособные мужчины на фронте или служат где-то далеко от дома, помощь такого здоровяка — настоящий подарок.

Рано поутру в понедельник грузовичок нагрузили продуктами, и Грегори поехал вместе с Вилли в Грейфсвальд. Прокатив двенадцать миль по ровной, как стол, местности, они приехали, и Грегори вышел на главной площади городка. Грейфсвальд оказался одинаковым с Гримментом немецким заштатным городишкой: все здесь было выстроено по заранее установленному шаблону: жилые кварталы, заводишки местного значения, ратуша, полицейское управление, городской госпиталь… и все. К десяти утра с небольшим возникла проблема — а что делать дальше?

К половине десятого у продовольственных магазинов начинали выстраиваться уже привычные глазу очереди, а по улицам заковыляли инвалиды-фронтовики. За какие-то полчаса Грегори обошел все окрестные табачные лавки, скупая сигареты: где сколько продадут. В общей сложности накупил шестьсот штук или около того. Идти больше было некуда, время детское, и он пошел на центральную площадь.

Там он, естественно, обнаружил лучший — по внешнему виду — отель, осведомился о цене за номер, при этом рассказал, что он в отпуске и хочет немного порыбачить в заливе Грейфсвальда. Но хозяин гостиницы печально покачал лысой головой и сказал:

— Каких-то несколько лет назад, господин майор, я бы лично проводил вас в те места, где самый лучший клев, но уже несколько лет как военные окончательно наложили лапу на наше море и нашу землю. В радиусе пятидесяти миль вам, извините, ничего не светит. Но может, вам как человеку военному удастся получить у военного коменданта пропуск, я, правда, в этом сомневаюсь. Уж очень они там секретничают и строжайше запретили появляться в окрестностях большого полигона на Пенемюнде. Грегори поблагодарил его за совет, хотя на самом деле решил воспользоваться советом лишь в самом крайнем случае. Его фальшивые документы в общем были в порядке, но он знал, что немцы из предосторожности время от времени изменяли форму и шрифт документов, поэтому лишний раз рисковать не стоило.

В близлежащем кафе Грегори заказал рюмку бренди и подсел за столик к двум выздоравливающим после ранения офицерам. После непродолжительных пристрелочных разговоров о том о сем, он невзначай затронул и тему рыбалки, на что старший из двух немцев, седовласый капитан, только пожал плечами:

— Вам в этих местах, господин майор, никак не удастся порыбачить — такие вот времена настали. Выходить в море разрешается только местным рыболовным посудинам — и то под охраной и лишь по определенным, заранее установленным для них дням. А если попробуют выйти в другой день — их там же расстреляют.

— Но это, наверно, касается только тех случаев, когда они в нескольких милях от берега, — предположил Грегори. — Кто к ним станет придираться, если они выйдут далеко в море?

Тот офицер, что был помоложе, засмеялся.

— Будь я капитаном рыболовного траулера, я бы не стал рисковать и брать грех на душу. «Большая Берта», понаделавшая столько шуму в Первую мировую, может показаться безобидной хлопушкой по сравнению с теми штуками, которые они там испытывают на Пенемюнде. Они, говорят, могут посылать снаряды за двести миль.

— Будем надеяться, что вы правы и что с французского побережья они превратят Лондон в груду развалин, — высказался старший по чину. Опасливо оглядевшись вокруг, он прибавил: — Но лучше бы нам об этом не разговаривать: дело может печально закончиться для всех нас.

Грегори уже знал, что секретное оружие было отнюдь не пушкой, и, сделав для себя вывод о том, что тут он ничего ценного не узнает, тактично переменил тему разговора и, вскоре распрощавшись с офицерами, отправился перекусить.

В гостиничной столовой был сервирован стол с холодными закусками. Постояв возле него, обсуждая с официантом возможные достоинства различных сортов колбас, он не преминул тут же подцепить довольно симпатичную дамочку — офицера из Женских вспомогательных частей, которую пригласил за свой столик, и они, мило болтая, очень славно пообедали.

После ленча он снова заглянул в кафе, свел, знакомство еще с одним офицером, находившимся здесь на излечении. И опять пустой номер. Так он и просидел в кафе до трех часов, ломая голову над тем, какие же еще пути он бы мог использовать для осторожного прощупывания почвы. А в три часа за ним заехал Вилли, на обратном пути из Вольгаста.

Два дня после поездки в Грейфсвальд Грегори бесцельно слонялся по Сассену и мучительно размышлял, как бы ему все же подобраться поближе к Пенемюнде. В четверг приехал Герман Гауфф. Увидев Грегори, он удивился, что тот так и не уехал на рыбалку.

— Я надеялся для этого поселиться в Вольгасте, — пояснил ситуацию Грегори, — но оказалось, что там запретная зона.

— Да, это так. Она распространяется на все побережье к северо-востоку отсюда, а также на острова Узедом и Рюген. Только вот никак не могу взять в толк: почему вы хотите именно Вольгаст? Ведь вы же можете поехать в Штральзунд, он тоже расположен на побережье, и там вы бы, без сомнения, могли найти то, что ищете.

— Может, так оно и есть, — с унылой миной согласился Грегори. — Да вот беда: побережье там открыто всем ветрам, а на Балтике летом случаются неожиданные и сильные шторма. И угодить в одиночку в такую круговерть стихии — это, поверьте, дело нешуточное. И потом мне один старый приятель все уши прожужжал о расчудесной рыбалке в проливах между островами и побережьем. Вот о такой рыбалке я и мечтал.

Гауфф задумчиво поковырял пальцем шишковатый подбородок и как бы раздумывая сказал:

— Я, пожалуй, могу вам раздобыть пропуск в Вольгаст. Но вот разрешат ли вам там рыбачить — за это я поручиться не могу.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — расцвел Грегори. — Коли вы мне раздобудете пропуск, я сам все на месте и разузнаю.

В субботу в усадьбу пришла одна из работниц Гауффа и принесла для англичанина пропуск. В тот же вечер Грегори в сопровождении Хуррем прогулялся к руинам замка и порадовал Малаку этим известием, а также попросил разрешения одолжить у Хуррем ее грузовичок, чтобы съездить на следующий день в Вольгаст. Но о поездке доктор и слышать не желал. Он твердил, что несмотря на то что завтра воскресенье, но число месяца будет несчастливым для Грегори — 13. А 4, 13, 22 и 31-го числа будет ощущаться сильное влияние Урана, поэтому Грегори нечего и думать о том, чтобы испытывать судьбу. Не разрешил он ехать Грегори с Вилли фон Альтерном в Вольгаст и в понедельник, настаивая на том, чтобы первую свою вылазку на вражескую территорию англичанин совершил лишь тогда, когда астральные силы будут оказывать ему наибольшую поддержку. А случится, мол, это не раньше следующего уик-энда, иными словами, 19-го — 20-го числа, причем воскресенье — самый удачный для этого день. Грегори, надо сказать, не слишком обрадовался еще одной неделе ожидания и вынужденного бездействия, но делать нечего — согласился.

Не находя места от такой досадной задержки, Грегори стал раздражительным и ворчливым, он старался разогнать дурное настроение продолжительными прогулками по окрестностям, много читал, слушал граммофонные записи. В четверг снова приехал Гауфф. Поприветствовав Грегори как старого доброго знакомого, он спросил его об успехах на рыболовном поприще. Грегори ответил, что пока еще не ездил в Вольгаст.

Причину, почему он так и не воспользовался пропуском, Грегори изложил довольно туманно и уклончиво.

— Видите ли, я как раз собирался туда в этот уикэнд. Ведь у меня, в конце концов, бессрочный отпуск, и я здесь очень приятно провожу время. К тому же, чтобы навести все необходимые справки, мне понадобится некоторое время, а пропуск, который вы мне любезно раздобыли, действителен только на один день. Мне же, по-видимому, придется и заночевать в Вольгасте. Скажите, это возможно как-то устроить?

— Понимаю, понимаю. Да, поскольку вы боевой офицер, я думаю, что смогу вам оказать содействие. А если вы получите разрешение на рыбную ловлю, вам будет нужна и временная прописка. Слушайте, мне в субботу надо будет присутствовать на заседании партийного комитета (Parteikomitee). Я сам лично представлю вас членам парткома, и если только власти не отклонят вашу кандидатуру, то мы там все формальности и уладим.

— Это было бы замечательно, — улыбнулся Грегори, — и очень великодушно с вашей стороны. Я на всякий случай соберу чемоданы, думаю, что уж уик-энд-то мне разрешат там провести? Насколько я понимаю, я могу прихватить с собой денщика?

— Хорошо, ведь он поедет в моей машине. А это послужит ему лучшей рекомендацией и пропуском на заставе. Если же вы получите разрешение на временное проживание, то оно автоматически распространяется и на него.

В тот же вечер Грегори с Хуррем навестили Малаку и держали совет, как им вести себя дальше. Уже в конце беседы Хуррем сказала:

— Я считаю, вам удастся получить временную прописку. Гауфф в лепешку разобьется, чтобы добиться для вас этого. Он ведь потом разговаривал по этому поводу еще и со мной. Настроение у него было плохое: ему очень не по душе то, что вы живете здесь у нас, в Сассене.

— Да какое ему до этого может быть дело? — удивился Грегори.

— Вся загвоздка во мне, — призналась она, опустив глаза. — Вы, возможно, уже не помните, но при первой с ним встрече вы обмолвились о том, что фюрер обратился с призывом ко всем способным к детопроизводству и патриотически настроенным гражданам Германии завести как можно больше детей. Вы еще тогда шутили, что сердце у вас не выдержит целой серии любовных приключений, но вы, мол, всерьез подумываете жениться, если повстречаете добропорядочную достойную женщину в возрасте, позволяющем ей продолжить ваш род.

Она горько усмехнулась:

— Вот такие дела. Характеристика, я полагаю, вполне подходит ко мне. И с финансовой точки зрения я, как хозяйка Сассена, тоже находка для одинокого офицера. Сегодня, узнав, что вы не торопитесь уехать в Вольгаст, он переполошился. Иными словами, он считает, что именно я и есть та причина, по которой вы задержались в Сассене.

«Неисповедимы пути Господни, — думал Грегори. — Да ни за какие коврижки ложиться в постель с этой унылой и вечно хмурой алкоголичкой, которая, кажется, из костей и морщинистой кожи вся и состоит, он не согласен. Тоже мне удовольствие!» Но вслух он сказал другое:

— Да, конечно. Его можно понять.

Малаку мгновенно ухватился за эту идею:

— Вот и замечательно. Вот и чудненько. Ты, Хуррем, просто молодец! Теперь Гауфф из кожи вон вылезет, а временную прописку вам в Вольгасте устроит — будьте уверены.

Грегори, обдумав создавшуюся ситуацию, сказал:

— Ладно, если ему уж так не терпится убрать меня из Сассена с глаз долой, то я, пожалуй, подыграю ему. Получить разрешение на проживание в Вольгасте — это лишь полдела. Мне надо как-то перебраться на остров через пролив. Воспользоваться паромом мне наверняка не дадут, следовательно, нужна лодка, а для нее — специальное разрешение. Короче, если я правильно буду разыгрывать свои карты, Гауфф мне добудет и эту бумажку.

К субботе у Грегори уже сложился план действий.

Гауфф прибыл в своем старомодном, но мощном лимузине, одетый в ловко сидевшую на нем черную форму штурмбаннфюрера войск СС. Грегори уселся рядом с ним, а Купорович с чемоданами разместился на заднем сиденье, и они тронулись в путь.

Гауфф ездил по узким сельским дорогам на почти опасной скорости, что называется «с ветерком», водитель он был опытный, что самым убедительным образом доказал, когда они доехали до предместий Грейфсвальда. Не отнимая руки от клаксона, он вихрем пронесся по улицам тихого городка, заставляя все машины уступать дорогу, а пешеходов — в панике шарахаться на тротуары. Через четверть часа они подъехали к заставе, стоявшей в трех милях от морского побережья. По обе стороны от КПП по плоской местности тянулась изгородь, а вдоль нее через небольшие интервалы стояли солдатские патрули. У ворот Гауфф что-то сказал фельдфебелю, подписал бумагу, принимая на, себя ответственность за Купоровича, которому сразу же был выписан пропуск в зону.

Вольгаст, по имевшимся у Грегори сведениям, был меньшим по размеру городком, чем Грейфсвальд. На улицах не было видно раненых солдат, но место это прямо-таки гудело от напряженной активности, словно улей. Выяснить причину такой активности Грегори не составляло труда. На довоенных картах не была обозначена железнодорожная ветка, обслуживающая этот заштатный городишко, но теперь она была налицо, а через пролив к острову был перекинут железнодорожный мост. По эту сторону пролива Грегори увидел большое депо, где на подъездных путях маневрировали паровозы и стояли составы. Англичанину удалось мельком увидеть эту картину, когда они проезжали мимо, и зрелище этих бесконечных составов наполнило его сердце новой надеждой: если ему не удастся добиться разрешения на лодку, то остается еще шанс спрятаться в одном из вагонов и проникнуть на остров контрабандным путем.

На берегу пролива Гауфф остановил машину перед вполне приличной на вид небольшой гостиницей и посоветовал:

— Узнайте, смогут ли они сдать вам комнаты, а я отправляюсь на свое заседание, вернусь к часу, и мы с вами сможем пообедать.

Из-за толкотни на городских улицах и общего впечатления, что город живет крайне напряженной и бурной жизнью, Грегори опасался, что все места в гостинице будут заняты, но опасение его, к счастью, не оправдалось. Полная женщина, встретившая его за стойкой, удивленно взглянула на его рыболовную снасть и заметила:

— Рыболовы у нас гости нечастые, те из них, что побогаче, или работают на военных предприятиях, имеют свое жилье, так что у нас половина комнат пустует. Хотя грех жаловаться: будь наш гостиничный ресторан втрое просторней — и тогда бы он не смог вместить всех желающих. В обеденные часы и во время ленча у нас всегда полный зал.

Грегори снял комнаты на две ночи и забронировал столик на ленч, затем, в то время как Купорович занялся багажом, отправился осматривать местные достопримечательности. Должно быть, решил он, городок был в довоенную пору приятным местом для отдыха, но со строительством депо и подъездных путей, по которым с ревом сновали паровозы, это место окончательно потеряло свою былую привлекательность. К железнодорожным путям Грегори решил пока близко не подходить, чтобы, с одной стороны, не вызывать ни у кого подозрения на свой счет, а с другой — у него впереди было для этого немало времени.

Задолго до намеченного свидания он возвратился в гостиницу и позаботился о столике на веранде, которая быстро заполнялась посетителями. Минут через двадцать к нему присоединился Гауфф, сияя довольной улыбкой на мясистом, краснощеком лице. Устроившись поудобнее, он объявил:

— Итак, все устроилось: я раздобыл для вас разрешение на проживание сроком на месяц, с правом дальнейшего его продления по вашей просьбе, и вам дозволено заниматься рыбалкой в проливе. Если понадобится продлить разрешение, вы обратитесь с просьбой в городскую ратушу.

Принимая из рук Гауффа бумаги, Грегори рассыпался в благодарностях и настоял на том, чтобы заплатить за самый роскошный ленч, какой только им могли предложить в этом ресторанчике.

Гауфф хитро улыбнулся.

— Тогда он будет по-настоящему роскошным — ведь с вами я. У этих трактирщиков всегда есть в запасе что-нибудь стоящее, и уж они-то знают, кому и когда подавать на стол припрятанные деликатесы. Я здесь считаюсь не последним человеком, так что им хочешь-не хочешь, а придется обслужить меня как следует.

Его хвастовство, как вскоре выяснилось, имело основание. Доказательством были блюда, которыми сервировали их столик. Предыдущие встречи с Гауффом можно было назвать мимолетными, а сейчас Грегори предоставилась возможность поближе приглядеться к нацисту. При случае Грегори вскользь упомянул о своем личном знакомстве с Герингом. Затем, как бы случайно, вспомнил о том, что обедал с рейхсмаршалом в его роскошной загородной резиденции Каринхолле.

На Гауффа это произвело ошеломляющее впечатление, перешедшее в немое восхищение собеседником, когда Грегори разоткровенничался о своем совместном с Риббентропом ужине в одном из ночных клубов Будапешта. Но приятные минуты тем и приятны, что когда-нибудь обязательно кончаются: Гауфф после ленча вынужден был бежать еще на какое-то совещание, и расстались они чрезвычайно довольные друг другом. Гауфф, прощаясь, пожелал приятной рыбалки и просил, в случае, если им не доведется в дальнейшем повстречаться лично, обязательно дать ему знать, если Грегори все же столкнется с какими-то трудностями и неувязками бюрократического характера.

Когда тщеславный бош укатил на очередное партийное сборище, Грегори решил прогуляться к городской ратуше. Здесь он предъявил разрешение на временную прописку и ловлю рыбы в проливе и спросил у чиновника, где бы он мог арендовать для рыбалки моторную лодку. Как он и ожидал, чиновник ответил, что моторные лодки могут покидать Вольгаст только по специальному разрешению.

В воскресенье разведчики отправились знакомиться с местностью, причем один пошел на юг вдоль берега, а другой — на север. Когда они встретились вечером и обменялись впечатлениями, то оказалось, что ландшафт что по ту, то и по другую сторону не отличался разнообразием: местность низменная, местами заболоченная, иногда попадается чахлая растительность в виде зарослей кустарников или небольших деревьев. Зато по ту сторону пролива, на острове, широкая полоса была расчищена от всякой растительности, и даже кое-где можно было различить фундаменты снесенных коттеджей. За этим пространством выжженной земли стояли заграждения из колючей проволоки, в десять футов вышиной, вдоль которых на равных расстояниях друг от друга располагались патрульные вышки с прожекторами и пулеметами, а внизу вдоль проволоки прогуливались часовые. И все это на фоне темного хвойного леса. Деревья были достаточно высокими, следовательно, лес здесь посадили уже довольно давно, видимо, когда впервые, задумали разместить на Пенемюнде испытательный полигон. И теперь деревья полностью скрывали от постороннего глаза все, что происходило на острове, — благо тому способствовала и сама местность.

Результаты этого знакомства произвели на них самое удручающее впечатление: все говорило о том, что даже если Грегори и получит разрешение на аренду моторной лодки, шансов высадиться на острове не замеченными патрулями с вышек почти не было. Грегори подумал о том, чтобы проникнуть на Узедом в железнодорожном вагоне, но быстро отказался от этой мысли, решив сначала довести до конца свой первоначальный замысел.

В понедельник, после раннего ленча, они, заплатив по счету в гостинице, забрав свои вещи, пошли на станцию, где их забрал по предварительной договоренности, о которой ничего не знал Гауфф, контуженный Вилли фон Альтерн, приехавший в Вольгаст с сельскохозяйственной продукцией, и благополучно доставил их обратно в Сассен.

Следующий маневр в гениальном плане Грегори был самым легким: дожидаться в праздном и терпеливом ожидании приезда Гауффа. Тот, как правило, приезжал по четвергам, но на этот раз, против обыкновения, появился во вторник.

Грегори издали услышал мощный рев его машины и вышел как ни в чем не бывало во двор дома. Увидев его, Гауфф аж побагровел от возмущения, но взял себя в руки и с напускным весельем поприветствовал соперника:

— Хэлло! А я-то считал, что вы в Вольгасте рыбачите, успокаиваете нервы и лечите сердце. Что привело вас обратно в Сассен?

Грегори неопределенно пожал плечами и с досадой в голосе сказал:

— Не пришлось мне там порыбачить. Знаете, это огромное депо и составы, носящиеся взад-вперед по мосту через пролив, превратили всю воду на расстоянии мили-двух от города в отстойник: кругом плавает всякая дрянь, мазут — какая уж там рыбалка. Вот и пришлось сматывать удочки и договариваться с Вилли фон Альтерном, чтобы забрал нас обратно, на природу. Мы вчера вернулись в Сассен.

Гауфф набычился.

— Да ведь вам всего несколько миль от города надо было пройти по побережью, и наловили бы столько рыбы, сколько душе угодно.

— Ни минуты не сомневаюсь, что и тут вы правы, — согласился Грегори, — но, к сожалению, слабое сердце не позволяет мне совершать длительные прогулки. Я надеялся арендовать у кого-нибудь моторную лодку, но в ратуше мне объяснили, что люди, имеющие разрешение на рыбную ловлю, не вправе выходить в море на моторках и особенно в районе островов.

— Так-так, понимаю. Что ж, видимо, так оно и есть. Но я не понимаю другого: чего бы вам не позвонить мне в воскресенье из Вольгаста? Я же обещал вам, что непременно приду к вам на помощь, если она вам потребуется.

— Да, я помню. И чего скрывать, даже подумывал об этом. Но потом решил, что вы, должно быть, занятой человек — и служба, и свое хозяйство, и здесь помочь… Ну и постеснялся беспокоить вас своими пустяками. Да и хорошо здесь, покойно, свежий воздух, и фрау фон Альтерн — чудная хозяйка. Она была настолько любезна, что предложила мне оставаться столько, сколько я пожелаю, и теперь я уже не так горюю об утраченной возможности порыбачить.

— Но вы все же не отказались бы от своих планов порыбачить, если бы вам предоставилась такая возможность? — не сдержался Гауфф.

— Да, безусловно… не отказался бы, — подтвердил Грегори без особого энтузиазма. — Ведь только за этим я сюда и приехал. Но, знаете, мне, право, неловко даже и упоминать об этом. Ну, сами посудите, как же я могу вас просить снова обращаться за разрешением в партийный комитет?

— Нет-нет. Мне доставит большое удовольствие оказать вам в этом деле участие, герр майор. Твердо вам обещать, сами понимаете, я ничего не могу. Но офицеры охраны и старший персонал из тех, что работают над… так им в порядке исключения разрешается выходить в море на моторках; поэтому я не вижу оснований, отчего бы им не сделать исключение также и для вас. Я считаю, что лучше всего вам вернуться в Вольгаст, а после очередного заседания партийного комитета, которое назначено на субботу, я вам дам знать, все ли в порядке.

Грегори изо всех сил старался выглядеть рассудительным немцем, хотя и знал, что самое страшное в таком деле — это переиграть. Он замотал головой и произнес:

— Ну зачем же мне ехать обратно в Вольгаст, если нет никакой уверенности в том, что я получу право нанять у кого-нибудь моторку, и к тому же мне здесь положительно нравится. Поэтому я уж останусь в Сассене до тех пор, пока не получу от вас весточки.

Гауффу нечего было возразить, они обменялись рукопожатиями и разошлись.

До конца недели Грегори снова пришлось утихомиривать свои душевные порывы и находить утешение от раздиравшего его нетерпения в книгах и долгих прогулках. Он был в Померании вот уже целый месяц, а до Пенемюнде ему, по-видимому, предстоит еще добираться и добираться.

Ожидание становилось нестерпимым: с Купоровичем на людях толком не пообщаться, загадочный астролог выбирается из своей кельи лишь дважды в неделю и потом опять исчезает. После вечерней трапезы единственная компания — Хуррем. Но и она никак не вылезает из своей непробиваемой скорлупы. Он пытался ее разговорить о Турции, о ее жизни в Берлине и в Сассене в довоенные годы, о книгах, картинах, о политике — и мытьем и катаньем — все понапрасну. Даже о музыке, которую она, кажется, любила. Женщина отвечала на вопросы односложно, без каких-либо внешних признаков заинтересованности, потом ставила новую пластинку или подливала себе еще одну порцию бренди.

Но злоупотребление алкоголем почти не отражалось на ней внешне и мало влияло на поведение, только часов уже после десяти дикция ее становилась менее разборчивой, а прекрасные серые глаза приобретали тусклый блеск. Однажды вечером, когда она поднялась, чтобы наполнить уже в пятый раз свой стакан этим пойлом, Грегори сказал:

— Хуррем, конечно, это не мое дело говорить с вами о ваших привычках; но как искренне уважающий вас человек я не могу не сказать вам прямо: вы слишком много пьете. Всего несколько лет назад вы, наверное, прекрасно выглядели, и ведь вы еще совсем молодая женщина. Но вы губите свое здоровье и внешность таким количеством алкоголя. Вам надо лишь остановиться — и вы бы могли все это вернуть себе обратно. Я знаю, что смерть мужа была для вас ужасной, невосполнимой утратой, но ведь нельзя же всю оставшуюся жизнь оплакивать его таким образом!

Она глубоко затянулась сигаретой и взглянула на него тусклыми, помертвевшими глазами.

— Дело не только в нем. Моя жизнь далека от того, что можно назвать счастливой. Алкоголем я глушу преследующие меня мысли.

После секундного колебания он решился все же спросить:

— Может быть, вы расскажете мне: что это за тяжкие мысли? Может, я чем-то смогу вам помочь?

Непричесанные рыжие пряди волос качнулись из стороны в сторону.

— Нет. Это очень благородно с вашей стороны — проявить участие. Но мои заботы, мои мысли и моя беда — не из тех, о чем я имею право говорить.

Она снова наполнила бокал и завела граммофон.

Наконец наступило воскресенье, а вместе с ним появился и штурмбаннфюрер Гауфф. Он привез с собой разрешение для Грегори выходить в море на моторной лодке для рыбалки. Хуррем пригласила Гауффа в дом выпить по маленькой, и, к явному удовольствию Гауффа, было решено, что Вилли завтра, же отвезет Грегори и Купоровича в Вольгаст.

Уже почти в полночь Хуррем проводила разведчиков к развалинам замка, чтобы они попрощались с ее отцом. Грегори рассказал господину Малаку, как развиваются события, на что тот сказал:

— Завтра не просто понедельник, то есть самый счастливый день в неделе для мистера Купоровича и благоприятный для вас, но завтра еще и 28-е число, или единица, лучший день для вас и благоприятный для него. Завтра звезды будут особенно благосклонны к вам обоим, и вы должны оправдать этот шанс. Но предупреждаю: вы обязаны остерегаться дней в середине недели, которые управляются цифрами четыре и восемь. Лишь тогда вы добьетесь успеха. Звезды знают все: что было, что есть и что будет.

Доктор сосредоточился и мысленно вызвал своего лысоголового горбуна Тарика, который, как и при первой их встрече, вошел невозмутимый с запыленной бутылкой рейнвейна и бокалами на подносе. Они подняли бокалы с ароматным напитком за победу и за поражение и предание вечному проклятию нацизма. Малаку приказал Тарику принести и отдать разведчикам их портативную радиостанцию.

Глава 7

Его предупреждали

В понедельник, 28 июня Вилле привез приятелей в Вольгаст. К полудню они разместились в той же гостинице на побережье. Съев ленч, Грегори прошелся до городской ратуши, где показал свои бумаги, включая и разрешение на моторную лодку для рыбалки, и осведомился, у кого бы он мог арендовать на время надежное суденышко. Чиновник в ратуше с готовностью дал адрес человека, у которого были неплохие моторки. Хозяин лодки был рад получить клиента. Грегори обошел вместе с хозяином лодки, выбрал небольшой, с кабиной и каютой, аккуратный баркас и заплатил за две недели аванс.

В тот же вечер они вышли в море, направляясь вдоль пролива на юго-запад. Через некоторое время баркас рассекал широкую гладь залива, почти закрытого узкой полоской мелких островов. Там они распаковали радиостанцию. В кожаном ремне Грегори был тайник. Ножом он вскрыл его и достал узкую полоску твердой на ощупь бумаги, на которой был шифр. Недолго поколдовав с ним, Грегори зашифровал их первое послание, а Купорович передал его в эфир. Текст послания был кратким: сначала их условный номер и позывные, затем само послание следующего содержания: «Добрались хорошо Первый барьер взят но много препятствий впереди. Будем сообщать мере получения информации».

Они знали, что их сообщение может быть перехвачено, но, чтобы запеленговать их, немцам потребовалось бы значительно больше времени, чем они находились в эфире.

Пока Купорович разворачивал баркас и направлял лодку обратно в пролив, Грегори приспособил под тайничок полое пространство под досками на корме суденышка, здраво рассудив, что гораздо менее опасно прятать рацию на лодке, чем держать в гостинице. Когда они были на полпути к Вольгасту, Купорович заглушил мотор, а Грегори бросил якорь и закинул удочку. Улов за час был небогат, но несколько среднего размера рыбешек он все же вытащил, чтобы в случае чего было подтверждение их невинных забав в море.

На протяжении следующей недели они продолжали вести разведку. Обычно Грегори отправлялся на рыбную ловлю только после полудня, в другие же дни использовал и долгие летние вечера. Иногда Купорович составлял ему компанию, а иногда уходил в длительные пешие походы по окрестностям, отмечая в памяти все уголки, которые бы могли послужить им временным укрытием на случай провала и бегства с острова. Но самая большая проблема — как проникнуть на остров незамеченными — так и оставалась неразрешенной. Немцы превратили остров Узедом в неприступную твердыню.

Вытянутый в длину на тридцать миль неправильной формы остров состоял как бы из двух частей, соединявшихся узким перешейком всего в какую-то милю шириной. Северная часть острова, на оконечности которой и была расположена испытательная станция и полигон Пенемюнде, была поменьше, но вся ее территория, обращенная к Большой земле, представляла собой хорошо укрепленный район, по ночам освещенный прожекторами. Южная же, более обширная часть острова, где находился самый крупный населенный пункт острова — Швинемюнде, укрепленной зоны не имела. Грегори быстро сообразил, что высаживаться там не имеет смысла, поскольку поперек узкого перешейка, связывающего две части острова, стоял барьер, на КПП которого всем входящим на северную половину или покидающим ее требовалось предъявлять особый пропуск, выданный местной администрацией.

Городок Пенемюнде находился с той стороны острова, которая была обращена к Большой земле, в двух милях от открытого моря и в добрых семи вверх по проливу от Вольгаста. Во время первой воскресной прогулки по берегу пролива Грегори увидел очертания этого небольшого городка, который и городом-то назвать было неловко — скорее уж поселок. Подробнее же он его рассмотрел тогда, когда обследовал на моторной лодке весь пролив.

Городок имел небольшую гавань, но сам почти не был виден за двадцатифутовой бетонной стеной, из-за которой высовывались лишь кое-где коньки крыш домов да церковная колокольня. К гавани вела дорога, упиравшаяся в большие железные ворота с караульной будкой и часовыми, дальше дорога, очевидно, переходила в главную улицу. Как Грегори и ожидал, это место было хорошо укреплено, поэтому он не стал попусту тратить время на его детальную разведку, тем более что пусковые установки были расположены милях в трех-четырех отсюда, на морской стороне острова Узедом.

Однако как раз напротив Пенемюнде, на Большой земле, в полумиле от пролива, располагалась деревушка Креслин, Грегори пришвартовал баркас у пристани и пошел посмотреть, что она собой представляет. Он зашел в единственную харчевню и посидел там с кружкой пива. Не желая показаться местным жителям излишне любопытным, Грегори не стал проявлять любопытство, удовлетворившись информацией, что больше года назад все гражданское население Пенемюнде было срочно эвакуировано, а городские дома приспособлены под казармы для военных, которые патрулировали берег.

Во время морских прогулок они тайком проводили также промеры глубин при отливе в тех местах, где на карте Малаку указывались броды через пролив, хотя, пока в их распоряжении была моторная лодка, эти сведения вряд ли могли им пригодиться.

Во вторник они заметили, как с острова поднялись несколько самолетов и направились в открытое море, затем в течение нескольких часов оттуда доносились отдельные взрывы, из чего они сделали вывод, что там проводились стрельбы и испытания оружия. Та же история повторилась и в четверг, но полезной информации им это не прибавило ни на йоту.

К субботнему вечеру Грегори окончательно убедился, что любая их попытка проникнуть на остров с моря заведомо обречена на провал. А поскольку на следующий день — воскресенье, то на железнодорожных путях и в депо народу будет меньше, и Грегори собирался пойти на разведку именно туда. Но русский с ним не согласился.

— Нет, дорогой, только не завтра. Вспомни, что тебе говорил Малаку. Несмотря на то что воскресенье твой самый счастливый день недели, завтра 4 июля и, следовательно, неблагополучный день для новых начинаний.

Грегори с удивлением посмотрел на него.

— Да ты что? Всерьез веришь в это шарлатанство? Ну это надо же! Просто в голове не укладывается.

— Господи! А как же тут не поверишь? — откликнулся Купорович. — Мне противна даже мысль о том, чтобы пользоваться предсказаниями человека, который состоит в сговоре с Дьяволом. Но ты же сам на деле мне доказал, что он на нашей стороне. И теперь я уверен, что только благодаря тому, что мы следовали его советам и предостережениям, мы с тобой пока что целы и невредимы. Нет-нет, ты не отмахивайся, я-то знаю, что говорю. Ты не забывай, что я в этих вопросах не такой невежда, как ты. Я тебя сейчас прошу только об одном: отложи свои планы до понедельника.

Грегори неохотно согласился, и на следующий же день был за это вознагражден. Когда он вышел на веранду, собираясь выпить аперитив перед ленчем, он увидел за одним из столиков Гауффа и незнакомого офицера в форме СД.[1] Гауфф раскланялся с Грегори и представил ему своего спутника: оберфюрер Лангбан. И сразу же взял инициативу в свои руки.

— Я рассчитывал найти вас здесь, герр майор. Присаживайтесь, выпейте с нами. Как успехи на рыбалке? Ловится большая и маленькая?

— Благодарю вас! — ответил с улыбкой Грегори. — Ловится вашими стараниями. Ну а поскольку всю добычу я отдаю хозяйке, она меня не обижает. Правда, я подозреваю, что дело не только в моем улове, скорее всего, я обязан этим вашей компании за тем памятным ленчем.

— Вот и хорошо. Я бы хотел расплатиться с вами за тот ленч. Может быть, и вашей рыбки попробуем. Я забронировал столик в нише у окна, чтобы мы могли спокойно поговорить без лишних ушей.

Заинтригованный таким началом, Грегори выпил с ними аперитив, а затем вся компания перешла в ресторан. Когда кельнер принял у них заказ, Гауфф сказал:

— А дело у нас такое. Мы пришли поговорить с вами о вашем денщике. Скажите, какой язык у него родной?

— Он — западный украинец. А говорят они на диалекте русского языка.

— И что же, он хорошо понимает по-русски?

— О да! Сабинов, конечно, человек вполне образованный и ярый антисоветчик, но легко может сойти за русского — если захочет.

— Вы считаете, он человек надежный?

— Безусловно. Западные украинцы в Чехословакии составляют одно из национальных меньшинств. И как же они ненавидят чехов за то, что те их притесняли! Как только мы вошли в Судеты, они валом повалили к нам добровольцами. И Сабинов тоже из их числа.

— Скажите: не могли бы вы нам одолжить его на время?

Грегори насторожился.

— Ну-у, обойтись без него какое-то короткое время я, конечно, могу. Ему не приходится слишком много утруждать себя: чистит сапоги да пуговицы надраивает, ну еще с моторной лодкой помогает. Но откровенно скажу, что я не горю желанием расстаться с ним.

— Чистить сапоги вам будет гостиничная прислуга — мы об этом позаботимся, — быстро ответил Гауфф. — И с баркасом тоже не особенно много хлопот, не правда ли?

— Да я иногда выезжаю на рыбалку и без него, но поймите меня правильно: парень служит у меня уже больше года. Честный, работящий, ко мне искренне привязан. А вам-то он зачем понадобился?

Лангбан наклонился поближе и негромко сказал:

— С этого момента говорить о деле буду я. Господин майор, я работаю в службе начальника охраны Пенемюнде, Ни для кого не секрет, что под эгидой трудового союза «Тодт» здесь работают несколько сот русских военнопленных. Естественно, что вследствие жесткой диеты, на которой их держат, они обычно сонные, как осенние мухи, и не доставляют особых хлопот моим людям. Но за последнее время появились признаки того, что заключенные в лагере ведут подготовку к массовому побегу.

Оберфюрер отпил глоток вина и продолжил:

— Бог его знает, что эти несчастные полутрупы думают, на что уповают — бежать им некуда, перестреляем мы их тут же как кроликов. Но проблема все же остается проблемой: мои люди не должны быть захвачены врасплох и пострадать от рук этих красных фанатиков, к тому же я не собираюсь лишаться ценной рабочей силы. Поэтому я хочу выяснить вожаков и заправил — их я расстреляю и тем самым подавлю мятеж в зародыше. Сейчас там уже работают провокаторы на меня, но нужно значительно больше. И вы понимаете, что это дьявольски трудное дело — отыскать немца, говорящего по-русски настолько хорошо, чтобы русские его приняли за своего. Вот Гауфф и вспомнил о том, что ваш денщик — западный украинец, а поскольку вы говорите, что он человек надежный, я бы хотел его у вас одолжить для этой работы.

Грегори стоило немалых усилий скрыть охватившее его радостное возбуждение: ему буквально с неба свалилась чудесная возможность заслать Купоровича на экспериментальную станцию, но он себя сдержал.

— Разумеется, герр оберфюрер, я лично согласен — это мой долг. Но сказать, как к этому отнесется Сабинов, я заранее не могу. И нельзя забывать, что он вольноопределяющийся и дело, которое вы ему предлагаете, тоже сугубо добровольное. Естественно, если ему придется жить вместе с другими заключенными и работать наравне со всеми — а видимо, так оно и будет — испытание это не из легких. Я могу, конечно, приказать ему исполнять все, что вы скажете. Но только будет ли от этого какой-то прок, если он не захочет. Даже на короткий срок — такая жизнь равносильна самому суровому наказанию: заупрямится, закобенится — и пиши пропало. Это ж славянин!

— За сотрудничество он получит достойное вознаграждение, — вставил свое Гауфф.

— Да, да, — согласился оберфюрер. — Такая работа требует от человека мужества и самоотверженности, но ему за нее будут хорошо платить, а если ему удастся раскрыть заговор, то я позабочусь, чтобы его наградили Железным Крестом четвертой степени.

— Хорошо, — кивнул Грегори. — Я ему расскажу и об этом.

— Когда вы сможете сообщить нам о его решении?

— Я поговорю с ним сразу после ленча, но, думаю, надо ему дать часок-другой на размышление.

— Это разумно. Ну что ж, я зайду к вам около шести вечера, мы посидим, выпьем, и вы расскажете, какова была его реакция на это предложение.

Они еще немного поговорили о событиях на фронтах, и оба нациста удалились. Грегори отыскал Купоровича, завел его в садик около отеля и рассказал о предложении Лангбана.

— Это отличный шанс, Стефан, — убеждал он русского. — Но только в том случае, если ты согласен. Ведь никуда не денешься от того факта, что там у тебя будет не жизнь, а сущий ад. Охранникам никто не скажет, что ты провокатор — значит, они к тебе будут относиться так же, как и к другим пленным. Тебя будут морить голодом, бить. Если твои соседи по бараку начнут какую-то заваруху, то в равной степени достанется и тебе. Поэтому, если ты сочтешь, что жертва, которая требуется от тебя, неоправданно велика, я не буду настаивать на этом варианте, и мы воспользуемся запасным — я проникну на остров в железнодорожном вагоне.

— Клянусь брюхом Папы Римского — этому не бывать, — гордо отрубил русский. — Железнодорожный вагон — это не вариант, а почти верное самоубийство. Да и не сумеешь ты там ничего разведать — они же кишмя кишат по всему острову, а у тебя нет пропуска. Зато мне пропуск никакой не понадобится. Да я готов целый год провести в глубоком угольном забое на хлебе и воде — только бы лишить этого ублюдка Гитлера его последнего шанса выиграть войну.

— Ты настоящий парень, Стефан, — улыбнулся Грегори. — Я был уверен, что ты так и ответишь, но меня мучит мысль о тех страданиях, которые тебе придется перенести в этом концлагере, в то время как я буду беспечно ловить рыбку.

— Ну об этом ты не переживай. Переживать надо по другому поводу. Мы с тобой будем по разные стороны колючей проволоки, рацию, как понимаешь, я с собой прихватить не смогу. Так каким же, к черту, способом я передам тебе сведения, если раздобуду что-нибудь стоящее?

Купорович был прав: положение создавалось почти безвыходное. Они посидели, подумали и минут через десять нашли выход, а затем выработали линию поведения, которой Грегори следует придерживаться в разговоре с оберфюрером.

Лангбан пришел в гостиницу почти без опоздания, они заказали напитки, и Грегори приступил к выполнению оговоренного с Купоровичем плана.

— Сабинов дал согласие, — сказал он оберфюреру, — но поставил свои условия. Он рассказал, что раньше ему уже пришлось какое-то время служить охранником при русских военнопленных, и он хорошо помнит, как почти половина из них умерла от голода. Я ему сказал, что рабочих на Пенемюнде не будут морить голодом, но он настаивает на том, чтобы хотя бы раз в неделю ему позволяли наедаться до отвала. Какие там у вас порции — дело известное, поэтому две или три пайки все равно не спасут его, зато если вы переговорите с хозяйкой гостиницы, она позаботится о том, чтобы он время от времени наедался, что говорится, от пуза. И еще: он прекрасно отдает себе отчет в том, на что идет, и хочет раз в неделю иметь один выходной. Лучшего отдыха, чем рыбалка вместе со мной, он и представить себе не может. Таким образом, если вы будете отпускать его по воскресеньям в увольнительную, то все остальные дни недели он в вашем распоряжении.

Лангбан на секунду задумался, потом ответил:

— Я по достоинству ценю готовность вашего денщика помочь нам, и ничего в принципе не имею против выдвинутых им условий, но его отсутствие по воскресеньям будет выглядеть подозрительным в глазах его же товарищей по бараку, что неминуемо закончится провалом всего дела.

— Да, тут и вправду серьезная закавыка, — признал Грегори. — Но наверняка же у вас там не одна рабочая команда, а люди постоянно умирают, их должны заменять вновь прибывшие. Разве нельзя его переводить каждую неделю в новую бригаду?

— Боюсь, что это не выход, за шесть дней ему не удастся завоевать доверие соседей по камере.

Понимая, что надо идти на риск, иначе такая блестящая возможность просто уплывет из рук, Грегори сблефовал:

— Хорошо, в таком случае сделка отменяется. Мы сделали все, что могли, но мой денщик настаивает на том, чтобы ему время от времени давали передых. И понять его можно — не самоубийца же он в конце концов!

— Время от времени? — переспросил Лангбан. — Это совсем другое дело. Если он согласится брать передышку раз в две недели, то я соглашусь.

Грегори кивнул.

— Я попробую убедить его. И неплохо было бы предложить ему что-либо в качестве компенсации, чтобы сломить его славянское упрямство. Как насчет двух дней отдыха? Скажем, две недели тяжелого труда и службы не за страх, а за совесть и по окончании — воскресенье и понедельник полный отдых?

— Что же, так будет справедливо по отношению к нему. — Оберфюрер поднялся. — А сейчас мне пора. Пожалуйста, передайте ему наши условия. И если он согласен, то пусть явится ко мне завтра в Городскую комендатуру в девять утра.

Грегори вскочил, они попрощались. Но уже на пороге Лангбан обернулся и добавил:

— Еще одно — чуть было не забыл. Если он согласится, я немедленно отправлю его на остров, и вы его увидите только через неделю. Когда он будет уходить в увольнение, то я не хочу, чтобы он возвращался на берег на пароме: слишком большая вероятность, что его смогут узнать люди из новой партии пленных, и тогда всем станет ясно, что он — «подсадная утка». Я позабочусь, чтобы ему выписали пропуск, по которому он может проходить через калитку в стене, которой мы отгородили Пенемюнде от внешнего мира. Так и до лагеря ему будет ближе. У вас есть моторная лодка, вы можете забирать его в девять утра в условленное воскресенье и сдавать обратно в понедельник вечером, но обязательно до полуночи. Вас это устроит? Не слишком обременительно для здоровья?

— Вполне. Мне его, конечно, будет недоставать, но против такой договоренности я ничего не имею, — ответил Грегори, не покривив душой. — Я буду привозить с собой холодный завтрак, чтобы бедняга хоть немного подкормился.

Вечером Купорович был посвящен во все детали этой сделки, а утром Грегори со смешанным чувством наблюдал, как приятель уходит в Комендатуру.

Две недели Грегори не находил места от беспокойства за Купоровича, он не мог сосредоточиться на рыбной ловле: перед глазами стояло честное лицо его русского друга и картины всплывали одна другой ужаснее. И лишь одно событие светлым лучом озарило его тягостное ожидание и меланхолию: высадка союзных войск на Сицилии.

Услышав об этом, он понял, что Черчилль окончательно сдал позиции в своем затянувшемся споре с американскими кабинетными стратегами и отказался от столь долго вынашиваемого плана освобождения Европы путем вторжения союзных армий в «мягкое подбрюшье стран Оси».

Американцы всегда старались склонить Британию к прямому вторжению с Британских островов во Францию. Теперь становилось все более очевидным, что они одержали верх в этом единоборстве союзных стратегий: операция, развернутая против Сицилии, имела строго ограниченные рамки, сводившиеся к освобождению Мальты и очистке вод Средиземного моря от опасного германского присутствия с тем, чтобы морским конвоям союзников больше не приходилось огибать Африку с юга, а пользоваться водами Средиземноморья беспрепятственно.

Всю следующую неделю Грегори с жадностью вслушивался в радиосводки с полей войны, отлично понимая, что если уж жребий брошен, то довольствоваться лучше тем, что есть, и радовался, когда узнавал, что союзники мощным натиском сметали на своем пути все в Сицилии, победоносно наступая на противника.

В воскресенье, 18 июля, он рано утром вывел моторку в пролив, шепча мысленно молитвы о том, чтобы у Купоровича все прошло нормально. К его нескрываемому облегчению, Купорович появился в назначенное время и принес интересные новости.

Уминая с наслаждением бутерброд, припасенный Грегори, он заявил, что скинул за две недели не меньше двух фунтов весу, что условия жизни в лагере не поддаются никакому описанию: работать их заставляют с рассвета до темноты, они наполняют мешки песком и землей, потом обкладывают ими стены для защиты зданий, в которых немецкие ученые проводят свои эксперименты, надсмотрщики нещадно стегают кнутами тех пленных, кто работает, по их мнению, недостаточно усердно, кормят их там черствым хлебом и похлебкой из картофельных очистков. Каждый день люди умирают от недоедания и непосильной работы, бараки, в которых они спят, превращены в зловонные свинарники, потому что люди возвращаются с работы настолько обессиленные, что не могут даже прибрать.

Но ему удалось увидеть гигантские ракеты как издалека на земле, так и в воздухе, когда их испытывали. По размерам они приблизительно соответствовали данным, которые были получены британской разведкой, но при стрельбах Купорович обратил внимание на то, что более половины ракет взрываются в воздухе, не долетев до цели.

Сенсацией, сообщенной Купоровичем, было то, что нацисты разрабатывают еще один тип секретного оружия — ракеты значительно меньшего размера, оснащенные крыльями, похожие на беспилотный самолет. Эти тоже часто отказывали при испытаниях и, сделав круг, падали в море. Их на полигоне было значительно больше, чем гигантских.

Для того чтобы их шифровка в центр никак не ассоциировалась у немцев с увольнительной «солдата Сабинова» из концлагеря, решено было послать донесение в Лондон на следующий день, после обеда, и передавать шифровку они планировали подальше к югу от Вольгаста.

Вечером в понедельник, около половины восьмого, Грегори высадил Купоровича у Пенемюнде и проводил глазами до того момента, когда тот исчезнет в калитке с тем, чтобы терпеть еще две недели непрестанных унижений и непосильной работы.

Все это время Грегори чувствовал себя чем-то вроде соломенной вдовы, проводившей мужа на войну и не имевшей от него весточки. Но в воскресенье, 25 июля, радиоприемник принес радостную весть по Би-Би-Си: благодаря успехам войск союзников на Сицилии режим Муссолини пал. Подробностей не сообщалось, а немецкие радиостанции несколько дней вообще старались замалчивать это событие, но к концу месяца вынуждены были признать этот факт.

Утром 1 августа Грегори снова забрал с Пенемюнде Купоровича, который принес новые данные.

Работая у одного приземистого строения, Купорович увидел, как из здания вышли два человека в штатском — инженеры или ученые. Они остановились в нескольких футах от Купоровича и стояли, наблюдая за пуском ракет. Когда пуск небольшой крылатой ракеты закончился успешным попаданием в намеченный район, один из них сказал:

— Наконец-то у нас что-то вытанцовывается с беспилотными самолетами, и к тому же я слыхал, что на севере Франции полным ходом идут монтажные работы по установке пусковых устройств. Очень скоро главной нашей проблемой станет массовое производство этого оружия, но им-то уж точно будет оказан приоритет в военной промышленности, и помяни мое слово: уже к зиме или еще этой осенью мы будем бомбардировать ими Лондон.

Говорилось все это, конечно же, по-немецки, и двум болтунам, очевидно, и в голову прийти не могло, что кто-либо из этих доходяг русских может понимать их. Но познания Купоровича за два месяца пребывания в Германии в области немецкого языкознания существенно сдвинулись, и он уверял Грегори в том, что дословно передал все, что слышал, и готов в этом поклясться.

Новость о том, что Германия готова уже в ближайшие месяцы применить против Британии новое секретное оружие, была настолько ошеломляющей и тревожной, что Грегори решился передать ее в Лондон моментально и пошел в каюту составлять шифрованную радиограмму, а Купорович тем временем направил баркас в сторону Вольгаста. Немного не доходя до городка, Грегори подготовил донесение и отправил его в эфир.

У Купоровича в лагере дела шли не очень гладко. Он подрался с громилой из барака, который хотел отнять его пайку. Главарей готовящегося побега он пока не вычислил, но то, что в лагере что-то назревало — это было точно. Но докладывать начальству все же что-то надо, и он, насочиняв разных небылиц молоденькому офицерику из СД, под непосредственным началом которого находился, ушел в увольнительную.

Большую часть воскресенья и понедельника он либо ел, либо отсыпался, набираясь сил и стойкости. Незадолго до полуночи в понедельник Грегори в третий уже раз проводил его до калитки в стене вокруг Пенемюнде.

Выпустить его должны были в воскресенье, 15 августа, и к девяти утра Грегори пришвартовал моторную лодку у небольшого причала, ожидая, когда можно будет увезти Стефана.

Прождав Купоровича полчаса, Грегори не на шутку встревожился, затем, подумав, что русский, быть может, оставил для него записку через часовых у ворот, вылез из лодки на набережную и пошел к воротам. Снаружи поста сержант и несколько солдат грелись на солнышке, но ничего путного сообщить они ему не могли, тогда он попросил сержанта послать одного из солдат за офицером. Через пять минут пришел пожилой лейтенант-резервист и сказал, что он знает «солдата Сабинова», поскольку тот внесен в список лиц, которым дозволено покидать пределы лагеря в установленное время, но ничего о нем не знает.

С ощущением непоправимой беды Грегори прождал Купоровича до одиннадцати часов, болтая о разной чепухе с сержантом, потом решив, что дальнейшее ожидание бесполезно, вернулся на моторную лодку и помчался в Вольгаст. В гостинице его ожидала записка от генерала Лангбана. Ее принесли незадолго до прихода Грегори, в ней сообщалось следующее:

«С сожалением должен Вас известить о том, что Вашего человека вчера ночью избили, и он находится в лагерном лазарете. Травмы, нанесенные ему, не слишком серьезны и, я надеюсь, не помешают тому, чтобы завтра вы могли его забрать. Он загарпунил одну крупную рыбу, но этим наши проблемы не исчерпываются, в лагере определенно готовится большой заговор. Поэтому я бы попросил Вас вернуть его во вторник к полуночи».

На следующий день он наконец-то увидел друга. Оказалось, что, не считая подбитого глаза и крепкой ссадины на подбородке, тот выглядел вполне прилично.

Стефан рассказал, что в последней рабочей партии, к которой его прикрепили, он опознал — но, по счастью, сам остался неузнанным — одного крупного негодяя из ОГПУ. По купоровическим понятиям о чести и долге, он, разумеется, не собирался выдавать немцам лагерных заговорщиков, если бы кто-то из них ему доверился, но ничего дурного не видел в том, чтобы укрепить свое «статус-кво» в глазах нацистов, выдав им этого иуду, ответственного за пытки и смерть товарищей-офицеров, обвинив их в участии в «заговоре Тухачевского». Теперь он имел возможность отомстить этому перевертышу за смерть своих русских товарищей — что он и сделал, назвав его одной из основных фигур, организатором готовящегося побега из Пенемюнде. Но соседи по бараку заподозрили Купоровича в «стукачестве» и попытались втихомолку придушить его во время сна. У него хватило ума заорать во всю глотку, и охранники прибежали на место происшествия как раз вовремя, отбив его от разъяренных соплеменников.

О секретном оружии у него не было ничего нового, хотя он рассчитывал раздобыть информацию к следующей встрече. Два дня полноценного отдыха, добротная пища и спиртное полностью вернули Купоровичу жизнерадостное настроение и оптимизм, и незадолго до полуночи во вторник Грегори высадил его обратно на берег перед калиткой Пенемюнде.

Он сразу отчалил от берега и хотел послушать новости по Би-Би-Си. Обогнув мыс к югу от Пенемюнде, Грегори заглушил мотор и принялся крутить ручку настройки радиоприемника в надежде поймать сводку новостей какой-нибудь британской радиостанции. Грегори только-только вошел в континентальный диапазон частот, как рука его вдруг замерла на ручке настройки, потому что он услышал собственные позывные.

Не теряя ни минуты, он вытащил из кармана блокнот и карандаш, послал в эфир сигнал, что готов к приему, и заново настроил радиоприемник. Предназначавшаяся ему информация оказалась очень короткой, и ему потребовалось всего несколько минут, чтобы перевести колонки цифр в две строчки текста. Посветив фонариком, он прочитал:

«Пытались связаться вами три ночи подряд тчк Мощный налет в первую же удобную ночь тчк Уходите тчк Результатах доложить возможно»

Встревоженный смыслом адресованного послания, он погасил фонарик, быстро спрятал в тайник радиостанцию и завел мотор, разворачивая лодку обратно. Необходимо предупредить Купоровича, они должны что-то придумать, чтобы вытащить его из смертельной опасности. Например, они могут сказать, что он еще не вполне оправился от побоев. Он высадил Купоровича всего пятнадцать минут назад. Быть может, он еще успеет перехватить его по дороге и предупредить о воздушном налете.

На полном ходу он уткнул лодку в причал и выскочил на берег. Лучи прожекторов сразу же поймали его, но, узнав, часовой не стал стрелять, а Грегори, задыхаясь, на бегу крикнул ему:

— Солдат Сабинов! Солдат Сабинов! Я забыл сказать ему одну очень важную вещь. Очень! Верните его обратно. Пошлите кого-нибудь за ним!

Часовой покачал головой.

— Герр майор. Я не имею права оставлять пост.

— Тогда позовите вашего сержанта! Позовите офицера!

Часовой крикнул сержанту, и тот вышел из караульного помещения.

Грегори тоном, не допускающим возражений, потребовал, чтобы кто-нибудь сходил немедленно за его бывшим денщиком и вернул его.

— Сожалею, герр майор, — отвечал сержант, — но я не обладаю достаточной властью, чтобы посылать кого-то из моих людей по такому поводу, тем самым ослабляя охрану вверенного мне объекта.

Грегори на глазах мгновенно подобрался, стал как-то даже выше ростом и со всей властностью вышколенного германского кадрового офицера заорал не своим голосом:

— А ну позовите немедленно сюда вашего начальника! Иначе вы пожалеете!

Сержант дрогнул. Позвав из караульного помещения еще одного солдата, он обернулся, вынул из кармана ключ и отпер калитку. Прибежавшему на его зов солдату он приказал немедленно позвать господина лейтенанта.

Секунды ожидания тянулись как часы. Внезапно везде погас свет. Грегори мгновенно сообразил, что это может означать: такого еще не случалось за все семь недель его пребывания в Вольгасте, а произойти это могло лишь в том случае, если с постов раннего обнаружения поступил сигнал о готовящемся воздушном налете. В шифровке говорилось о «первой же удобной ночи».

Калитка отперта. Лейтенант, возможно, уже отправился на боковую. Пока проснется, пока оденется, подойдет — будет уже поздно. А Купорович идет, ни о чем не подозревая, к лагерю, который в течение ближайшего часа будет превращен в кровавое месиво. Эта мысль подстегнула Грегори.

Оттолкнув сержанта, он рванулся в проем калитки, она выходила на кривую улочку. Ожидая в любое мгновение выстрела в спину, Грегори понесся со всех ног по улочке, стараясь спрятаться среди теней, которые отбрасывал лунный свет. Часовой, застигнутый врасплох погасшим электричеством и совершенно уже непонятным поведением майора, растерялся, совершенно забыв, что он вооружен и должен действовать по уставу. Для сержанта все эти непредвиденные события тоже оказались неожиданными, но он все же крикнул вдогонку Грегори, чтобы тот остановился, правда потеряв несколько драгоценных секунд, пока расстегивал кобуру пистолета. И к тому времени, когда он занял огневую позицию и открыл стрельбу, Грегори уже успел завернуть за поворот и был вне пределов досягаемости.

Меньше чем через две минуты он оказался на широкой дороге, пересекавшей открытое пространство. Взревела сирена воздушной тревоги, захлебнулись трескотней батареи противовоздушной обороны, пучки трассирующих пуль прочертили небо вдоль и поперек, над головой стали рваться в клубах дыма зенитные снаряды.

Дорога пошла под уклон, а в низинке зачернели деревья. Мысль о том, что, услышав тревогу, Купорович должен сообразить, что к чему, и попытаться укрыться, так и не пришла в голову разгоряченному Грегори. Единственно, о чем он думал — это перехватить, во что бы то ни стало предупредить товарища об опасности.

Со стороны моря доносился и все больше разрастался глухой ровный гул приближающейся воздушной армады.

Тяжело дыша, но не сбавляя темпа, Грегори добежал до деревьев. Грудь разрывалась от боли, ноги были как налитые свинцом, силы постепенно уходили, но усилием воли он заставил себя бежать дальше, догнать, догнать! Когда он добежал до рощицы, упали первые бомбы.

Грегори теперь ясно различал впереди лагерь, ярко освещенный ослепительными вспышками. С десяток длинных бараков были объяты пламенем, зажигалки тысячным дождем обрушивались на землю. Взрывы бомб и грохот выстрелов слились в нескончаемую кутерьму оглушительного грохота и треска.

Грегори уже почти миновал рощицу и тут увидел человеческую фигуру, стоявшую неподвижно у края дороги, менее чем в сотне ярдов от него. Ошибки быть не могло: эта одинокая фигура спокойно наблюдающего за светопреставлением широкоплечего мужчины — Купорович. Грегори с облегчением вздохнул, остановился и изо всех сил крикнул:

— Стефан! Стефан! Бога ради, спрячься!

Купорович не обернулся, видимо не расслышав сквозь какофонию звуков предостережение Грегори. Тогда англичанин собрал последние силы и побежал к нему, крича на ходу:

— Стефан! Берегись, Стефан! В укрытие, Стефан!

В это мгновение все вокруг озарилось ослепительной вспышкой, потом другой, третьей, рощица содрогнулась от взрывов обрушившегося на нее бомбового удара. По обе стороны дороги раскачивались, взлетали на воздух и падали на землю вырванные с корнями деревья. Грегори с ужасом наблюдал, как, будто при замедленной киносъемке, торжественно взлетает одно из них, парит могучим стволом и кроной над дорогой и падает… прямо на него. И никуда не спрятаться от этого воздухоплавателя, настигающего свою жертву! Вот оно: удар, неимоверная тяжесть — и он лежит посреди дороги, придавленный к земле. Невыносимо резкая боль пронзает все его тело. Глаза готовы выскочить из орбит от страшного напряжения и тяжести, приковавшей его левую ногу к земле. Он пытается поднять руки, но они бессильно опускаются. На него наваливается бездонная черная тьма. Грохот взрывов и вой бомб — все отходит на задний план, звучит все глуше, глуше. Словно уши ему вдруг заткнули ватой.

Сквозь затуманенный болью мозг яркой молнией проносится мысль: сегодня 17 августа. Восьмой день восьмого месяца. Малаку предостерегал его, что любое такое число в сочетании с числом его дня рождения, 4, будет опасно для него, особенно тогда, когда это будет как-то связано с Купоровичем. Его предостерегали, но он проигнорировал предупреждение о грозящей ему смертельной опасности — и все потому, что Купорович опоздал на день, не смог вовремя вернуться из увольнительной. Но тогда бы он неминуемо погиб там, в лагере, а Грегори был бы в безопасности. Это Судьба. Еще Малаку сказал, что Грегори может погибнуть в час своего наивысшего триумфа.

Значит, так тому и быть! Он достиг того, к чему стремился: Пенемюнде уничтожается у него на глазах. Но сам он добрался до конца своего жизненного пути. Пусть так, но дело сделано. И, успокоенный этой мыслью, он потерял сознание.

Глава 8

Приговоренный к жизни

Когда Грегори пришел в себя, первое, что он ощутил, — это невыносимая боль, пронизывающая все его тело. Он смутно догадался, что его куда-то несут, что каждый шаг несущего его тело человека отдается в нем острой болью, стреляющей из области левого бедра прямо в его, Грегори, сердце. Он застонал и не столько услышал, сколько осознал, что человек, который несет его на себе, что-то говорит ему, быть может, утешает или уговаривает, но разобрать ничего не мог, временно оглушенный взрывом, обрушившимся на него деревом. Да, он не слышал, а ощущал вибрацию голоса человека. Он хотел попросить человека остановиться и положить его на землю, но слова почему-то не складывались в фразы, мозг шаг за шагом пронзала острым кинжалом боль. Она все росла, наливалась мощью, заполняя все его существо пульсирующей красной волной. Еще шаг, еще… и он снова потерял сознание.

В следующий просвет полусознательного состояния до него медленно, постепенно дошло, что он лежит в какой-то неглубокой канаве и что кто-то закапывает его. Ему пришла мысль, что он умер, а может, все-таки еще нет, может, ему преждевременно устраивают импровизированные похороны? Да нет, вряд ли. Ведь не раз же он слыхал о том, как люди с ампутированными ногами долго еще ощущают боль в несуществующих пальцах. Так и он, наверное, умер, но тело его еще помнит ту агонизирующую боль, когда он был еще жив; это душа еще пребывает в его теле, мучается, бедняга: рано отлетать. Успокоенный этим соображением, он лежал тихо и только надеялся, что спазмы боли, пронизывающие его тело, продлятся не очень долго. Через некоторое время боль вроде стала глуше, и сознание опять залила чернота.

Ч-черт, как же неприятно возвращаться к жизни! Мозг проснулся, веки затрепетали, он с усилием открыл глаза и увидел, что совсем светло. Его измученное болью тело было придавлено чем-то тяжелым: будто на него навалили дюжину одеял. Но лицо почему-то было открытым, он может дышать, глаза, глядящие в небо, видят ветки и верхушки деревьев.

Но, кажется, мозги прочищаются. Он вспоминает, как на него свалилось вырванное с корнем огромное дерево и придавило его. События минувшей ночи нахлынули на Грегори.

Довольно продолжительное время он пролежал в коматозном состоянии. Потом очнулся. Его привела в чувство мысль о том, что, несмотря на то что при налете, должно быть, погибли сотни людей, рано или поздно солдаты охраны, бросившиеся за ним в погоню и нашедшие его, вернутся, чтобы либо забрать на допрос, либо, если он к тому времени умрет, похоронить. Нет, это у вас, господа нацисты, не получится! Не желаю подвергаться пыткам ваших умелых палачей! Надо постараться убежать — ха! убежишь тут! — отползти подальше от этого места, прежде чем они за ним придут.

Отлежавшись в канаве, он вроде бы восстановил силенки, чтобы приподняться на локтях и оглянуться вокруг. Но боль не заставила себя ждать: его прострелило от левого бедра до затылка. Со стоном он откинулся на спину, потом перевернулся на грудь. Руки работали, правая нога — тоже, зато левая лежала мертвым грузом, вся раскаленная исступленно пульсирующей болью. Схватившись за корень, он подтянулся, встал на правое колено и стряхнул с себя листву и дерн. Фут за футом, дважды потеряв по дороге сознание, он прополз больше двадцати футов в сторону опушки, где кончались деревья. Отдышавшись, он огляделся и увидел невдалеке деревушку с церковью, высившейся посредине, в которой, к глубокому изумлению, опознал кирху в деревне Креслин.

Он не мог даже представить, каким это образом он смог перебраться через пролив, отделяющий Пенемюнде от побережья Большой земли. Никакой охранник его сюда, разумеется не потащил бы. А может, ему только почудилось в бреду, что его кто-то нес, может, его подсознательная воля к жизни заставила выкарабкаться из-под упавшего дерева, проковылять через рощу и выбраться всеми правдами-неправдами, пользуясь всеобщей неразберихой, вызванной налетом, потом переправиться на другой берег? Да нет же, чушь какая! Это с переломанной-то ногой?

Некоторое время его осатаневший от боли мозг отказывался дать ответ на мучившую его загадку, потом он решил, что немецкие протестантские кирхи обычно мало чем отличаются одна от другой. Наверно, это кирха не в Креслине, а в Пенемюнде — только он ее не видел раньше.

На протяжении всего дня он несколько раз надолго полностью отключался. А когда приходил в себя, то тщетно пытался сквозь багровую мглу, которой боль застилала сознание, обдумать какие-то шаги, с помощью которых он бы мог выжить. Но все в конечном счете сводилось к одному: если ему не удастся получить помощь со стороны, если его кто-то не обнаружит, смерть — единственно возможный финал для него в этой отчаянной ситуации.

На землю спустились сумерки, за ними пришла и ночь. Сколько он пролежал в непроглядной тьме, Грегори не знал, но вдруг он заметил приближающийся луч фонарика, мелькающий среди деревьев. Его уже давно мучила невыносимая жажда. И теперь, рискуя попасть в руки нацистских палачей, он был вынужден слабым хриплым голосом позвать на помощь — кто бы это ни был.

Он услышал приближающиеся торопливые шаги, затем незнакомый голос крикнул по-немецки:

— Вот он! Нашел! Несите сюда гроб.

С этими словами говоривший нагнулся к Грегори, засунул обе руки ему под мышки и приподнял. От внезапной и ошеломляющей по остроте боли Грегори опять потерял сознание.

Когда он снова очнулся, то обнаружил, что вокруг непроглядная тьма. На этот раз воспоминания о предыдущих событиях вернулись к нему сразу же. Нашедший его в рощице человек крикнул кому-то, чтобы принесли гроб. Гроб?! Он пощупал руками по сторонам и понял, что лежит в гробу, и со вздохом облегчения сообразил по толчкам и ухабам, в которые гроб то и дело проваливался, что его все же не похоронили заживо, а куда-то везут. Куда?

Охваченный паникой при мысли о том, что он себя выдал, позвав на помощь, и негодяи-гестаповцы теперь, возможно, закопают его заживо, он стиснул кулаки и стал колотить ими по крышке гроба, кричать, невзирая на усилившиеся боли, требовать, чтобы его выпустили.

Крышка гроба, оказывается, не была заколочена и сдвинулась. Но его слабые крики никто не расслышал, и он опять отключился. Когда через несколько мгновений он пришел в себя, то принялся размышлять над таинственными происшествиями ночи. Пускай, когда он потерял сознание, когда его приподнимали, его приняли за отдающего концы, и вот вроде и отдавшего. Пускай его везут на кладбище, чтобы похоронить по-человечески. Но зачем это немцам? У них же столько своих непохороненных в результате налета бомбардировщиков?

Хотя… Ведь на нем форма майора германского вермахта. В таком случае он несомненно заслуживает того, чтобы быть похороненным по-людски, как полагается. Тогда, чем черт не шутит, может, у него еще и будет шанс «воскреснуть» там, на кладбище и — чего доброго — попасть в госпиталь?

После долгого и показавшегося ему бесконечным путешествия они остановились. Он услышал шум приближающихся шагов, потом гулкие шаги по доскам уже около гроба, затем крышка поднялась. Смутно он осознавал, что все еще ночь, потому что в лицо ему посветили факелом, ослепляя и не позволяя видеть наклонившееся над ним лицо. В гробу было душно и жарко, прохладный воздух освежил его. Кто-то под китель засунул ладонь и послушал, бьется ли сердце. Затем хриплый голос произнес:

— Слава Пречистой Деве! Он выдержал путешествие.

В какой-то другой ситуации, при нормальных обстоятельствах, он бы поклялся, что голос принадлежит Купоровичу, но сейчас он не знал, что и думать. Незнакомый человек поднял его правую руку, и при свете факела он увидел, что правый рукав кителя оторван. Он почувствовал укол шприца и почти мгновенно погрузился в забытье. На протяжении довольно долгого времени на какие-то мгновения выходя из наркотического дурмана, он невнятно сознавал, что кричит и бьется в горячке, пока милосердный укол не отправлял его снова в пустоту и бесчувственность. Когда же он наконец, открыв глаза, почувствовал, что находится в трезвом уме и твердом рассудке, понял, что лежит в постели, в комнате со сводчатым потолком и каменными стенами. Слабым движением он поднял руку, и кто-то сидящий рядом с его постелью пошевелился, Грегори увидел, что это Купорович.

— Итак, друг сердечный, ты опять пришел в сознание, — пробормотал участливо русский. — Хвала Святому Николаю Угоднику и всем святым — тоже хвала. Я за последнюю неделю уже не раз подумывал, что ты вот-вот загнешься, но теперь, кажется, выкарабкиваешься.

Грегори силился ответить, но с его уст срывалось лишь неразборчивое мычание. Вдруг его пронзила острая боль — от левого бедра к сердцу. Купорович заботливо приподнял ему голову, дал попить и сделал еще один укол наркотика.

За три последующих дня, в короткие промежутки бодрствования, по мере того как его способность к восприятию окружающей действительности постепенно возрастала, Грегори неизменно видел Купоровича дежурившим у постели. От него он узнал о том, как развивались события после бомбовой атаки на Пенемюнде в тот роковой день 17 августа.

Купорович услышал крик, обернулся и в тот же миг увидел, как на Грегори обрушилось дерево. Только такой силач, как Купорович, мог освободить Грегори из-под толстенного бревна. Выяснив, что друг еще жив, Купорович понес его обратно к берегу, но, не доходя до калитки с постом, свернул в сторону и так никем не замеченный притащил в лесопосадку, отгораживавшую внутреннюю часть острова от берега пролива. Когда начался отлив, Купорович на спине перенес Грегори через брод в рощицу неподалеку от деревни Креслин.

Первой мыслью было сходить в Вольгаст и привести с собой подкрепление, но он тут же сообразил, что Грегори, должно быть, оставил моторную лодку у причала, напротив калитки, следовательно, поутру ее обязательно найдут, а потом рано или поздно, но непременно обнаружат и радиостанцию. Логичные и рациональные немцы быстро все сопоставят, и вот тогда-то им как дважды два станет ясно, кто такой майор Боденштайн и его денщик Януш Сабинов и кто послал те шифровки, вслед за которыми англичане совершили опустошительный бомбовый удар по Пенемюнде. Вся полицейская служба в Померании будет поставлена на ноги, чтобы разыскать их, следовательно, если Грегори будет помещен в госпиталь, то там его непременно найдут и передадут в гестапо. Но и ждать здесь тоже было нельзя.

Купорович решил, что единственно возможным в создавшейся ситуации вариантом спасти Грегори — это оставить его здесь, а самому отправиться за помощью в Сассен. Чтобы его случайно не заметил какой-нибудь прохожий, Стефан присыпал тело Грегори листьями и прикрыл дерном, оставив открытым только лицо — чтобы не задохнулся.

Когда Купорович пришел в Вольгаст, он увидел, что депо и подъездные пути разбомбили англичане, а город охвачен пожаром. Он обошел городок стороной и, выйдя на дорогу, ведущую к Грейфсвальду, остановил грузовик, на котором доехал до города. От Грейфсвальда он кое-как добрался пешком до Сассена. Огородами и кустарниками Купорович пробрался к руинам замка. Малаку по своим, одному ему известным колдовским путям уже знал о случившемся.

Доктор заставил Купоровича выпить своей чудодейственной настойки, которая взбодрила его на время, и, посоветовавшись, они решили, что ночью Купорович вместе с Вилли фон Альтерном должен забрать из рощи Грегори. Из-за хаоса, вызванного бомбежкой, по мнению доктора, немцы вряд ли найдут радиостанцию так быстро. Но тут возникла еще одна опасность: хоть Вилли и ранен в голову, но по недомыслию, а может, и из злого умысла может проболтаться, что он привез Грегори в Сассен.

Но Малаку легко преодолел эту сложность. Он знал, что люди, подвергшиеся операции на черепе и в результате ее оставшиеся умственно не вполне полноценными людьми, очень легко поддаются гипнозу. Он вызвал к себе Вилли и, заговорив ему зубы всякими фермерскими делами, подверг его гипнотическому внушению, чтобы тот начисто забыл обо всем, что с ним произойдет в ближайшие сутки.

Еще одна проблема заключалась в том, чтобы Грегори провезти незамеченным. Малаку предложил использовать для транспортировки тела не носилки, а гроб, поскольку для покойника аусвайса не потребуется, а Вилли в загипнотизированном состоянии запросто может сколотить гроб за один вечер: парень он трудолюбивый и аккуратный, по плотницкому делу большой дока.

Сценарий был готов, и Купорович в полном изнеможении заснул. Вечером его разбудил доктор, хорошо покормил и снабдил в дорогу несколькими ампулами морфия и шприцем для Грегори. С наступлением темноты он с Вилли отправился в путь. Когда они подъехали к рощице, то Купорович, по его собственному признанию, очень боялся найти Грегори мертвым, а не обнаружив в канаве, испугался, что на него, видимо, кто-то наткнулся ненароком и выдал немцам.

Но Вилли, к счастью, услышал зов Грегори. Во всем остальном их ночная экспедиция, можно сказать, закончилась удачно.

Утром они превратили кухню замка в операционную, доктор обработал ужасную рану на ноге Грегори дезинфицирующими средствами и перевязал. Потом англичанина перенесли наверх, в комнату, где еще сохранился потолок, и с тех пор они с Купоровичем здесь жили.

Грегори узнал от Купоровича, что налет на Пенемюнде был очень эффективным, а о подробностях сообщила Хуррем, которой Гауфф рассказал, что в налете, по подсчетам германских специалистов, принимало участие до шестисот английских бомбардировщиков. Они почти полностью уничтожили Пенемюнде. Сотни советских военнопленных в переполненных бараках были убиты разрывами бомб или сожжены заживо на месте, многие инженеры и техники на экспериментальной станции ранены или убиты, сама станция превращена в руины, и возобновить работы на ней немцы смогут только через многие и многие месяцы.

Хуррем также сообщила, что в ночь бомбардировки умерла жена Гауффа. Испугавшись, она упала с лестницы и расшиблась насмерть.

Припомнив рассказ Хуррем о видах Гауффа на нее, Грегори не исключал полностью и вариант, что штурмбаннфюрер просто-напросто решил использовать налет как удобный предлог, чтобы избавиться от связывавшей его по рукам и ногам калеки-жены.

На третий день после налета в моторной лодке Грегори была обнаружена радиостанция. Описание обоих злоумышленников было разослано по всей округе, за их поимку назначена большая награда. В усадьбу приехал оберфюрер Лангбан со своими головорезами. Все до одного обитатели Сассена были подвергнуты изнурительным многочасовым допросам. Малаку клялся и божился, что у Грегори действительно был порок сердца, а Хуррем сказала, что он, без сомнения, знал ее покойного супруга, когда тот был военным атташе при Германском посольстве в Турции — иначе ему бы не удалось ввести ее в заблуждение. Все с негодованием отметали предположение, что они сознательно пригрели и дали приют врагам Рейха.

И тем не менее разъяренный оберфюрер несомненно упек бы всю эту компанию в концлагерь, если бы не Гауфф. Он моментально сообразил, что все его брачные планы рассыпаются как карточный домик. Поэтому он поручился за Хуррем и ее отца, как человек близко их знающий, и в качестве доводов привел патриотические сельскохозяйственные поставки фон Альтернов для нужд Рейха и подвижническую работу Малаку в качестве местного врача и целителя. Это и спасло обитателей Сассена.

Никто из местных, само собой разумеется, не подозревал о том, что Грегори и Купорович вернулись в Сассен и живут в руинах старого замка. Друзья были теперь в полной безопасности до той поры, когда Грегори не подлечится настолько, чтобы быть в состоянии покинуть этот гостеприимный кров.

Когда же Грегори спросил у Купоровича, когда, по его мнению, наступит этот момент, русский печально покачал головой:

— Знаешь, друг, дело твое серьезное: раньше чем через несколько месяцев и не рассчитывай. Малаку каждый день делает тебе перевязки. Он приходит тогда, когда уверен, что ты спишь от наркотиков, которые тебе колют. Иначе ты бы не выдержал от боли ни одной перевязки. Дерево раздробило тебе бедренную кость. По его мнению, почти нет надежды на то, что ты встанешь на ноги раньше Рождества.

Грегори тяжело вздохнул:

— Наверное, мне повезло, что я вообще остался в живых. И этим я целиком и полностью обязан тебе, Стефан, твоему мужеству и верности. Но Рождество — это еще так далеко, целых четыре месяца. И незачем тебе оставаться здесь, со мной. Малаку позаботится обо мне, так что тебе не стоит тревожиться о том, что ты оставляешь меня в ненадежных руках. А ты возвращайся в Англию и доложи обо всем, что произошло в Пенемюнде.

Купорович развеселился:

— Ты снова начинаешь бредить, друг мой. Из отчетов пилотов-разведчиков и из аэрофотоснимков они и так узнают значительно больше, чем я им могу рассказать, и я не собираюсь оставлять тебя в обществе этого чернокнижника, один на один. Ладно, время делать тебе укол, чтобы ты не так мучился.

Это была первая их продолжительная беседа после ранения Грегори.

На следующий день Малаку навестил Грегори, когда тот не спал. Поговорив немного о налете, Грегори решил напрямую спросить доктора, каковы его перспективы на излечение.

Прогнозы Малаку были мрачны.

— Ваша нога пострадала очень сильно, и пройдет довольно много времени, прежде чем вы сможете самостоятельно передвигаться. Вам очень повезло, что удалось избежать гангрены. Сейчас уже можно сказать, что вы прошли через самое худшее и дело идет на поправку. Но вы обязаны проявлять терпение и верить в лечащего доктора. В подобных ситуациях это самое важное.

— Благодаря моим исследованиям Микрокосмоса человеческое тело для меня представляет открытую книгу. Мне не требуется пользоваться рентгеновскими лучами, чтобы увидеть точную картину ваших внутренних повреждений. И мне из Макрокосма известны пути благотворного воздействия на человеческий организм, позволяющие ускорить выздоровление. Каждая из частей тела имеет свое созвездие, свой знак Зодиака в качестве покровителя. Для бедер это Саггитариус, или Стрелец, и соотнося те часы дня, когда я врачую ваши раны, с теми, когда восходит на небосклоне это созвездие, мы можем наиболее успешно повлиять на ваше полное исцеление.

Но я должен предупредить вас об одной вещи. Я никогда не практиковал в области хирургии, поэтому я не беру на себя смелость оперировать вас. А помочь вам может лишь хирургическое вмешательство — иначе вы на всю жизнь останетесь калекой. И операция, которая вам необходима, очень сложная, так как бедренная кость имеет множественные переломы. Они должны быть заново скреплены специалистом металлическими пластинами. Учитывая наше с вами положение, боюсь, что не могу рекомендовать вам хирурга высокого класса, который бы не выдал нас с вами гестапо.

Пережив эту неприятную новость, Грегори спросил:

— Когда нога придет в норму, будет ли она осложнять мне ходьбу?

— Боюсь, что да. В течение многих и многих недель нельзя переносить вес тела на нее — кость не выдержит, поэтому вам придется передвигаться на костылях. А потом, что ж… — Малаку вздохнул. — Знаете, жестоко было бы вселять в вас несбыточные надежды на будущее. Вы всегда будете хромать, и хромать сильно. Ваша левая нога будет на три или даже на четыре дюйма короче правой и слегка вывернута коленом наружу. А это повлияет на позвоночник.

Грегори горько усмехнулся.

— Значит, я буду чем-то вроде краба в человеческом обличье, так вас понимать?

Доктор утвердительно кивнул.

— Не стану отрицать ваше сравнение. Но не забывайте, что вы будете жить и что вам очень повезло, что звезды не оставили вас в беде.

— Да, я понимаю. И я, конечно, согласен с тем, что позвать немецкого костоправа равносильно тому, что самому пойти в гестапо. Тут уж ничего не поделаешь. Видно, придется подготовить себя к мысли, что моя планида, — оставшуюся жизнь быть калекой.

Они помолчали, затем Малаку сказал.

— И еще одно. Во время перевязок я очень сильно накачивал вас наркотиками. Но теперь, когда вы прошли через самое худшее, я должен уменьшить дозы инъекций, чтобы не сделать вас наркоманом. Это означает, что вы должны приготовиться к сильным болям, когда я буду перевязывать вас. Но я предлагаю делать перевязки под гипнозом. Это значительно облегчит ваши страдания.

Грегори мгновение обдумывал это предложение, затем отрицательно покачал головой.

— Нет, доктор, благодарю вас, но у меня всегда было предубеждение против того, чтобы кто-то подчинял мою волю своей. Поэтому я предпочитаю потерпеть и справиться с болью самостоятельно, своими силами.

Малаку равнодушно посмотрел на него.

— Как хотите. Но лучше хорошенько все обдумайте и взвесьте. Гипноз в наше время признается медициной как вполне легальное лечебное средство, и чем меньше вам придется страдать, тем скорее вы поправитесь.

В последующие три дня дозы инъекций постепенно уменьшались, и, когда Малаку делал перевязку, Грегори собирал все свои силы, чтобы с честью, достойно выдержать невыносимую боль. Но во всех других-отношениях его дела быстро шли на поправку. Горбун Тарик оказался замечательным поваром, и аппетит Грегори существенно улучшился.

7 сентября Купорович озадачил его неожиданным неприятным сюрпризом.

— Друг мой, — сказал русский вечером, — я много думал над нашей ситуацией. Прошло уже три недели с той злополучной ночи. Когда твоя жизнь находилась в опасности, я бы ни за что на свете не оставил тебя. Но тебе предстоит долгий период восстановления сил. Ты находишься здесь в безопасности, тебе обеспечен нормальный уход и присмотр, поэтому те скромные услуги, в которых ты нуждаешься, могут тебе оказать вместо меня и другие. Скажи мне по чести, станешь ли ты думать обо мне плохо, если я попытаюсь прорваться к нашим?

— Ну конечно же нет, Стефан, — вымучил из себя улыбку Грегори. — Никто другой на твоем месте не смог бы более убедительно доказать свою верную дружбу. Признаюсь, я даже рад, что ты принял такое решение, потому что в Лондоне уже три недели ничего неизвестно о нашей с тобой судьбе, ни Эрика, ни Мадлен тоже ничего о нас не знают, я уж и не говорю о старине Пеллиноре — все, наверное, волнуются, переживают, а мы не можем ничего им сообщить о себе. Ты уже обдумал план, как тебе выбраться из этой чертовой страны?

— Нет, — покачал головой Купорович, — нет, сначала я должен был получить твое согласие, а вот теперь мы можем разработать план, конечно же вместе с Малаку.

— Да, ты прав. Он — стреляный воробей. И не сомневаюсь, предложит тебе несколько ценных идей, как избежать неприятности во время путешествия.

На следующий день, когда Малаку пришел делать Грегори перевязку, они рассказали ему о решении Купоровича. В одно мгновение он превратился в совершенно другого человека: черные глаза метают молнии, большой крючковатый нос заострился и стал похож на клюв хищной птицы, толстые красные губы дрожат от гнева.

— Ничего подобного вы не сделаете! — гневно накинулся он на русского. — Вы просто с ума сошли, если думаете об этом всерьез. Вы что, хотите, чтобы всех нас пытали в гестаповских застенках? За три месяца вы довольно бегло научились болтать по-немецки, но за немца вы никогда… слышите? никогда не сойдете. А ваши документы — это ваш смертный приговор. Вы и двадцати миль не пройдете, как вас остановят и потребуют аусвайс. А чуть позднее уже будут пытать раскаленным железом и выдергивать ногти. И ни один человек не способен выдержать гестаповских пыток. Желаете вы этого или нет, но вы нас всех выдадите. Нет, нет! Выбросьте эту бредовую мысль из головы и сидите здесь, ухаживайте за вашим другом.

Купорович неловко понурился и признался:

— Извините меня. Мне как-то это даже в голову не приходило.

Три дня прошли без происшествий. Грегори, обливаясь потом и скрипя зубами, подвергался болезненным процедурам перевязки. Купорович приносил ему еду и выполнял все, что положено сиделке.

В субботу, проснувшись, Грегори обнаружил, что постель Купоровича пуста. Он не придал этому значения, но через десять минут в комнату буквально ворвался Малаку, посмотрел на пустую постель русского и, заломив руки над головой, горестно запричитал:

— Я знал, что так будет! Только проснулся и уже все знал! Он ушел, его нет внизу, его нет и здесь! Иблис! (название Дьявола в исламе). Молю тебя, о Иблис! Защити нас от этого сумасшедшего! Его поймают, он нас всех выдаст. Что же нам делать? Что же нам теперь делать?

Впервые за все время их знакомства Грегори посмотрел на Малаку с презрением: в принципе тот был прав в том, что Купорович своим побегом поставил их в очень рискованное положение. Но он бежал и его не вернуть. Так чего же теперь так попусту голосить?

Грегори смотрел на осунувшееся от горя темное и морщинистое лицо Малаку и жалел несчастного оккультиста. Но еще больше он жалел себя: друг не посвятил его в свои намерения, он даже не оставил ему прощальную записку.

Истинные друзья так не поступают!

Глава 9

Дьявольские козни в развалинах замка

Малаку продолжал заламывать руки и причитать:

— Ай, этот проклятый русский выдаст нас всех с потрохами, я знаю, я их знаю! А потом придут эти подлые мерзавцы в черной форме и потащат нас на дыбу. Они сорвут с нас одежды и подвесят за яйца. Они обреют наголо голову Хуррем, они будут пытать ее раскаленной кочергой. О горе мне, горе! Ну почему я родился евреем? Разве я не отрекся от Иеговы? Разве не встал на истинный Путь? Чем же я нарушил обет, чтобы не меня пала суровая кара?

Морщась от боли, Грегори сел на постели и прикрикнул на чернокнижника:

— Прекратите этот спектакль! Возьмите себя в руки, черт возьми! У вас еще будет возможность поскулить, когда гестапо заберет вас, а пока мы еще не в их руках.

Малаку сразу замолчал, уставился на Грегори и пробормотал:

— Да, вы, пожалуй, правы. Так нельзя. Одна лишь мысль, что мне придется оставить все мои книги и приборы, заставляет мое сердце обливаться кровью. Но мы должны как можно скорее покинуть Сассен; если нам удастся добраться до Польши, то мы спасены. Там у меня осталось еще много друзей, они не оставят нас в беде. Эти нацистские свиньи никогда не догадаются, что я до войны жил там. У меня есть собственный дом в Остроленке, на северо-востоке от Варшавы. Там, в сельской местности, многие тысячи евреев остались на свободе, потому что немцы не могут себе позволить лишиться продовольствия и тех сельских продуктов, которые выращивают евреи. А мой турецкий паспорт убережет меня от преследований местных нацистских прислужников.

У Грегори тревожно заколотилось сердце. Совершенно очевидно, что Малаку не собирается брать его на носилках с собой. Выждав паузу, Грегори поинтересовался:

— Следовательно, вы намереваетесь бросить меня здесь?

Доктор сгорбился и развел руками:

— А как еще я могу поступить? В конце концов, это ведь вы накликали беду на нас.

— Это ложь! — оскорбился Грегори. — Вы сами накликали на себя беду, когда послали донесение о Пенемюнде в Швецию.

— Может, и так, может, и так. Но я тогда был не в себе, поддался искушению отомстить мучителям моего народа. И смотрите, к чему это меня привело?

— Черт побери! Да как вы можете блеять и мычать тут передо мной, как вы смеете нести такую чушь о том, что не понимали степени риска, когда посылали письмо? Может, вы еще скажете, что овчинка не стоила выделки? И это после того, как операция блестяще удалась? Да знаете ли вы, что десятки тысяч евреев просто так отдали свои жизни, не имея возможности отомстить хоть одному единственному нацисту? И если мы заплатим нашими собственными жизнями за уничтожение Пенемюнде — это, поверьте, совсем недорогая цена.

— Но, я, я совсем не хочу умирать, — закричал Малаку и опять начал заламывать руки. — О, моя работа, мой великий и ответственный труд! Поверьте, мне очень не хочется оставлять вас одного, это наполняет мою грудь горечью и состраданием, но почему я должен подвергать себя и дочь риску, если у меня еще есть шанс скрыться?

Прикованный к постели, Грегори понимал, что Малаку возьмет с собой и горбуна Тарика, и Хуррем — значит, он останется совсем один, и если даже Купоровичу удастся пробраться незамеченным через немецкие кордоны и нацисты не придут сюда за майором Боденштайном, то он все равно погибнет от жажды и голода. Нет, необходимо отговорить Малаку от этого малодушного поступка. И вдруг Грегори понял, что надо делать.

— Если вы оставите меня здесь одного, то все равно вас ждет смерть. Вы рассказали мне, куда собираетесь бежать, и вы сами дали мне козыри в руки, а я сумею ими распорядиться. Мальчики из гестапо будут знать где им надо вас ловить.

Смуглое лицо Малаку залила мертвенная бледность.

— Нет! Нет! — задохнулся он от неожиданности. — Вы не сделаете этого! Вспомните, что я для вас сделал!

— Все это перечеркивает ваше предательство. Вы обрекаете меня на голодную смерть.

Черные глаза доктора зажглись недобрым огнем, он медленно покачал головой.

— Вы забываете, что ваша жизнь находится в моих руках. И мне совсем нетрудно позаботиться о том, чтобы вы умерли еще до прихода сюда нацистов.

— A-а, значит, вы готовы пойти на убийство? Убить своего же союзника?

— Это будет гуманно с моей стороны. Ведь вы мне угрожаете и не оставляете другого выбора.

— Есть и другая альтернатива, — заявил Грегори. — До этого вы предполагали, что Купоровича обязательно поймают. Но если его не поймают, вам нечего опасаться. Но он — счастливчик, ему почти везет всегда.

— Вы сами не верите в то, что говорите.

— Верю. Я верю потому, что знаю его как самого себя. Его внешность очень обманчива. Вся его бесшабашность и добросердечие — это лишь одна сторона его натуры. Но я его знаю совсем другим человеком. Мы работали с ним в Париже месяцы под самым носом у нацистов. Он хитер как лис, способен на всевозможные трюки и уловки, и он безжалостно уберет со своего пути любого, не испытывая ни малейшего угрызения совести. А самое главное: он обладает очень большой способностью к выживанию в любых — самых неблагоприятных — условиях. Чтобы не быть голословным, мне достаточно упомянуть его Одиссею при побеге с Пенемюнде.

— Может быть, вы и правы, но я не могу рисковать.

Внезапно Грегори вдохновился:

— Послушайте. Прежде чем убивать меня и устраивать переполох при приготовлении к отъезду, почему бы вам не спуститься к себе и не побеседовать с вашими оракулами? Ведь не потеряли же вы веру в астрологию и в гороскопы? Наверняка вы можете узнать у звезд, каковы шансы Купоровича на успешный побег.

Малаку задумчиво покивал головой.

— Вот теперь вы говорите дело.

Обернувшись, он подошел к койке Купоровича и взял лежащую на ней пижаму:

— Я могу подвергнуть ее психометрическому анализу. Эта пижама и его гороскоп помогут нам узнать судьбу этого человека.

Когда он вышел из комнаты, Грегори вздохнул с облегчением и откинулся на подушку. Но он понимал, что угроза расправы все еще висит над ним. Прошел час ожидания, второй уже был на исходе, когда Малаку снова появился в спальне.

Смуглое лицо его снова обрело естественный цвет и уже не казалось серым, под темными глазами с приспущенными веками залегли круги от усталости и затраченных усилий. Пригладив рукой густые, подернутые сединой черные волосы, он ровным голосом сказал:

— Я сделал расчеты. И знаки судьбы оказались благоприятными, очень благоприятными. Сегодня 11-е число, он не мог бы выбрать более удачной даты. И не только потому, что оно сводится к двойке, но еще и потому, что он родился 11-го числа. Дальше самые счастливые дни недели для него — воскресенье и понедельник. Значит, завтра и послезавтра звезды будут покровительствовать ему. Его гороскоп подтверждает ваши слова о его жизнеспособности и выносливости, храбрости и изобретательности. Таким образом, имея три удачных дня в своем распоряжении, можно твердо надеяться на то, что ему удачно удастся покинуть опасный район. Хотя это и не означает, что ему не придется драться. Я увидел свежепролитую кровь, и она как-то связана с ним. Это имеет отношение к слуге Меркурия, возможно почтальону.

— Я так вас понял, — спросил в тон ему Грегори, — что вы готовы остаться?

— Да, я остаюсь. Покинуть Сассен для меня сейчас означает пойти против воли звезд — несколько месяцев жизнь моя будет ровной и небогатой событиями. Кроме того, просматривая ваш гороскоп, я понял, что нам суждено сотрудничать с вами в будущем и вы окажетесь рукой Провидения, которая спасет меня от страшной опасности, быть может даже от смерти.

— Очень рад услышать такие вести, — с сарказмом сказал Грегори. — Может, вы заодно и преподнесете мне мою дневную порцию адских мук, перебинтовав ногу, ведь я и зайца не спасу из капкана с такой-то ногой.

Малаку равнодушно пожал плечами.

— У вас имеются все основания для иронии, принимая во внимание мое малодушное поведение. Но я бы попросил вас не забывать, что природа наделила меня отличными от ваших чертами характера. Вы — человек действия, в то время как я по натуре склонен к созерцательности и обладаю исключительно впечатлительным и живым воображением. Люди, подобные мне, часто подвержены страхам и в панике способны на шаги, которые, по их понятию, могут избавить их от физических страданий. Вы человек мужественного склада, а я…

— Бог свидетель, мужество бы мне сейчас очень пригодилось, — перебил его Грегори. — Каким бы ярким и живым ни было ваше воображение, сомневаюсь, чтобы вы даже представить могли себе мои муки, когда делаете перевязку.

— Отчего же, прекрасно себе представляю, — сказал доктор серьезно, — и чтобы вы сами убедились в том, что я не жалкий трус, я могу, если желаете, на своей собственной шкуре испытать их.

— То есть?

— Очень просто, приняв ваши страдания на себя. Вы, очевидно, слышали, что люди с развитыми психическими способностями иногда так поступают.

— Что-то такое слыхал, — признался Грегори. — Ну что ж, вы мне, кажется, кое-что должны в качестве компенсации за тот страх, который нагнали на меня два часа назад. Будем считать, что мы квиты, и я постараюсь стереть все из своей памяти, если вам удастся проделать ваши штучки с моей ногой и я при этом не почувствую никакой боли.

Откинув простыни, Малаку начал разбинтовывать ногу. По мере того как он снимал бинты, Грегори, к немалому своему изумлению, обнаружил, что не испытывает обычных болей. Зато сам оккультист едва сдерживал стоны. Лицо Малаку посерело и было залито потом. Время от времени он был вынужден прерывать процедуру и закрывал глаза, хрипло дыша и дрожа. Несколько раз его толстые губы мучительно кривились от нестерпимой боли и его стоны переходили в крик. Когда он закончил, лицо его осунулось, а по морщинистым щекам текли слезы.

Он в изнеможении упал на стул и несколько минут сидел, обтирая лицо платком и тяжело переводя дух. Когда Малаку понемногу пришел в себя, Грегори сказал:

— Я благодарен вам за это. Ох, если б каждый день так!

Малаку ворчливо заметил:

— Сами виноваты, что приходится терпеть. Ведь я еще две недели назад предложил вам делать перевязки под гипнозом.

— Да, и я отказался.

— И зря. Разве вы не видите, что отвергать этот метод обезболивания и вместо этого позволять накачивать себя наркотиками противоречит всякой логике? Не откажетесь ведь вы от анастезии при операции, не так ли?

— Это правда, — медленно произнес Грегори, — но вы не тот доктор — в привычном значении этого слова, — и Купорович был уверен, что вы вступили в сделку с Дьяволом. Прибавьте к этому еще и то, что вы в моем присутствии отрекались сегодня от вашего Бога. Я не принадлежу к глубоко религиозным людям, но…

— То, что так думает русский, меня нисколько не удивляет, — не дал ему договорить Малаку. — Русские вообще очень верят в предрассудки. Ну а с ним и тем более все ясно, ибо он находится под влиянием Луны. Такие люди верят в Бога и в Сатану. И то, что я отрекся от Иеговы, также объясняется тем, что я не исповедую уже давно иудаизм как религию. Это то же самое, как если бы протестант сказал: «А черт с ним, с этим Папой!» Но, как мне кажется, вы человек с широкими взглядами на эти вещи, так что я принесу вам несколько книг по гипнотизму, прочтите их, и, может быть, тогда ваше мнение о гипнозе изменится.

Несмотря на благоприятные предсказания оккультиста, Грегори несколько дней серьезно тревожился о судьбе Купоровича. Но все было тихо. Очевидно, Купорович воспользовался чьими-то документами и путешествовал под чужим именем.

На это предположение наводил странный случай. В Сассене пропал деревенский почтальон: совсем хворый и немолодой белобилетник. Был он вдовец, жил одиноко и нелюдимо. В последний раз его видели копающимся в огороде в пятницу вечером, а в субботу утром он не вышел на работу. Решили, что он приболел — с ним это случалось. Хватились его только в понедельник утром. Дали знать в полицию, обыскали его домишко, но полиция ничего не обнаружила. Так его и не нашли. Был человек — и нет человека.

Ухаживал за Грегори теперь Тарик. Грегори быстро установил, что горбун общается со своим хозяином либо посредством передачи мыслей на расстояние, либо вслух на идише. Других языков он, видимо, не знал, и Грегори приходилось объясняться с ним знаками.

Хуррем раньше уже заходила к изувеченному англичанину, а теперь, после исчезновения Купоровича, она стала навещать его чаще. Выглядела она такой же печальной и подавленной, измученной своими таинственными заботами. Грегори был уверен, что приходит она к нему за человеческим участием. Он предложил ей помощь, если она откроет ему источник своей меланхолии, но она отказалась. Разговоры их, казалось, состояли из одних пауз и заканчивались обычно тем, что она вставала и под предлогом какой-то очередной срочной работы на ферме или по дому уходила. И он ни разу не попытался задержать ее.

Грегори частенько проводил долгие часы в одиночестве и до конца недели успел прочесть несколько книг по гипнотизму на немецком и фундаментальный труд Дж. Мильне-Брэмвелла по этим проблемам на английском.

Когда же Малаку полюбопытствовал, как продвигается его домашнее чтение, он ответил:

— Я прочитал достаточно литературы по гипнотизму, чтобы удостовериться в том, что гипнотизм — один из способов применения на практике возможностей человеческого мозга и никоим образом не связан со сверхъестественными силами.

Доктор удовлетворенно заулыбался, показав два ряда длинных крепких зубов.

— Но вы, надеюсь, не станете отрицать, что гипнотизера лет пятьсот назад обязательно зачислили бы в колдуны, не так ли?

— Не сомневаюсь, что так оно раньше и было.

— Вот вам и объяснение всех загадочных тайн. Сверхъестественное — это просто слово, служащее для обозначения какого-то явления, понимание которого лежит вне сферы познаний современной науки, а магическое — это способ или средство достижения результата, который не может быть объяснен с точки зрения законов, основанных на причинно-следственных связях. Но по мере того, как мы узнаем все больше и больше тайн и законов природы, вчерашнее магическое становится научным фактом.

— Звучит очень убедительно, но тогда вы, очевидно, стараетесь доказать мне и то, что магия, в противовес тому, что принято считать народными поверьями, никогда не использует силы Зла, так следует вас понимать?

— Я бы не формулировал это так безапелляционно, хотя с самого начала люди существенно расходились в понимании Добра и Зла. Видите ли, существуют законы, которые управляют материальным миром, и законы, которые действуют в духовном, спиритуальном мире. За последние две сотни лет многие материальные законы были изучены и освоены человеком, поставлены на службу человеческой цивилизации — электричество, к примеру; и современные колдуны и маги, иными словами — ученые открывают день за днем новые. Но законы, по которым строится Мировой дух, — эти законы по большей части остаются непризнанными или непознанными. Чтобы иметь возможность узнать их и поставить их на службу себе и обществу, нужны люди с экстраординарными способностями в области психики, и развивать эти свои таланты они призваны в тесном контакте с силами, которые этими знаниями обладают.

— Понимаю. Но коль скоро спиритуальные силы могут быть либо силами Добра, либо силами Зла, то не означает ли это общение некую форму религиозного служения тому или другому?

— Совсем не обязательно. Каждый из нас обладает спиритуальным потенциалом. Знание об этом потенциале позволяет оккультисту использовать его скрытые возможности, не прибегая к помощи полярных сил. Длительные исследования и многочисленные эксперименты в этой области позволяют мне ловко лавировать между полюсами, добиваясь при этом желаемого результата.

— Тогда почему же вы не воспользовались своими возможностями, чтобы гарантировать Купоровичу безопасность при его побеге? — подловил его Грегори.

— Потому что мои возможности управлять невидимыми силами строго ограничены. Подобно тому как ученые стоят сегодня лишь на самом пороге открытия законов, управляющих материальным миром, точно так же современные оккультисты по крохам собирают познания о мире спиритуальном и выводят методом проб и ошибок некие закономерности существования царства Духа. Древние знали в этой области значительно больше, чем знаем мы, но их великие цивилизации были повергнуты в прах и руины нашествием невежественных варваров, а науки и искусства растоптаны и утеряны для потомства. И вот поколение за поколением жрецы этой науки восстанавливают утраченные знания, терпеливо собирая их по крохам, проводя дни и ночи в их осмыслении и экспериментах.

— Иначе говоря, люди, подобные вам, ученые в своем роде, не используют силы Тьмы в оккультных исследованиях, не так ли?

Малаку нервно передернул плечами:

— В этом нет необходимости. Естественно, в основе всего сущего лежат высшие материи и ипостаси. Но я лишь старался вам растолковать, что определенные результаты, которые вам могут показаться неким «чудом», на самом деле могут быть достигнуты без привлечения сил Добра или Зла. Существует десять ступеней посвященности оккультистов в тайны Вселенной, первая из них — НЕОФИТ и последняя, наивысшая, — ИПИСИССИМУС. Ученые, обладающие тремя наивысшими степенями познания, уже преодолели великую Пропасть и, следовательно, окончательно и бесповоротно разделились на две группы: на тех, кто следует по Пути правой, и тех, кто следует по Пути левой руки. Я же пока лишь скромный «Практикус» и занимаюсь овладением тайных смыслов Каббалы. Но оставаясь на одной из низших ступеней, я тем не менее обладаю уже доступом в Астральный уровень и преуспел в изучении Асаны и Паранайамы, что позволяет мне заниматься в скромных пределах магией и творить маленькие «чудеса».

— И вы утверждаете, что в своем «чудотворстве» вы не пользуетесь покровительством сил Тьмы!

— Разумеется, нет. Не станете же вы утверждать, что всякий предсказатель будущего, специалист по чтению мыслей, гипнотизер или снимающий боль заговором или иными средствами обязательно вступил в сговор с Сатаной, подписал свой договор кровью и так далее?

— Нет, конечно.

— Ну так чего же вы упорствуете, вместо того чтобы облегчить боль, погружаясь в гипнотический транс?

Подумав, Грегори согласился:

— Хорошо. Жизнь станет для меня значительно более приятной штукой, если не придется все это терпеть, да еще часами готовить себя к процедуре. Давайте завтра же и начнем.

Когда Малаку пришел на следующее утро, на лбу у него была эластичная повязка с круглым металлическим зеркалом в центре. Усевшись напротив Грегори, Малаку приказал ему смотреть не отрываясь на металлический диск и не отвлекаться.

Сделав единожды выбор, не в натуре Грегори было потом отрекаться от принятого решения. Итак, он твердо фиксировал свой взгляд на зеркальном диске и решительно отгонял все посторонние мысли. По мере того как он упорно смотрел не мигая на сверкающий полированный металл, ему стало казаться, что диск постепенно увеличивается, пока свет его не вытеснил все окружающие предметы, а затем он почувствовал, что ослепительный свет притягивает его к себе. К своему удивлению, Грегори ощутил сонливость, веки его затрепетали и опустились, и даже сквозь прикрытые веки он ощущал сияние диска. Он почувствовал, как кто-то поднимает его руку, сгибает ее в локте и вдруг отпускает, но она остается в том же положении — перпендикулярно к его туловищу без всякого усилия с его стороны. И после этого он уже ничего не помнил.

Когда он очнулся, то обнаружил, что все так же лежит на постели, а рядом стоит Малаку и смотрит на него. Доктор улыбнулся и сказал:

— Это хорошо, что вы не сопротивлялись, облегчив тем самым мою задачу. Вы были под гипнозом в течение получаса и не издали ни единого стона. Более того, мне удалось на этот раз приподнять вас и свесить обе ноги через край кровати, чтобы восстановить немного кровообращение в нижних конечностях.

Грегори улыбнулся.

— Знаете, я ничего не почувствовал. Просто чудо какое-то. Спасибо вам, доктор, за то, что облегчили мои страдания.

Три дня подряд Малаку приходил к Грегори утром и делал ему перевязки под гипнозом. На четвертый день у Грегори появилось странное предчувствие, что доктор придет не утром, а во второй половине дня. Так и случилось на самом деле. Когда он поделился с Малаку этими наблюдениями, тот улыбнулся и сказал:

— Это прекрасно, что вы предчувствовали мой приход. Я задумал это и передал вам свою мысль, а вы ее приняли — что и требовалось доказать.

Но Грегори по этому поводу не выказал особого энтузиазма, наоборот, он слегка даже забеспокоился:

— Если я позволяю вам вводить меня в гипнотический транс для обезболивания, то это вовсе не означает, что я стремлюсь подчинять свою волю вашей. Если же у вас сложилось такое мнение, то я предпочитаю оставить наши дальнейшие эксперименты.

Малаку не был согласен с такой постановкой вопроса:

— Передача мыслей на расстояние, общение таким путем между двумя людьми отнюдь не означает, что один из них управляет волей другого. Это честное партнерство. Чтобы доказать вам правоту своих слов, я предлагаю, чтобы вы, коль скоро мы уже достигли какого-то взаимопонимания, пусть даже и незначительного, попробовали передать вашу мысль мне. Завтра я приду тогда, когда вы меня позовете, договорились?

Грегори был заинтригован и согласился принять участие в этом эксперименте. Чтобы действовать наверняка и исключить всякое мошенничество со стороны чернокнижника, он дождался середины дня и сосредоточился в течение десяти минут на просьбе, чтобы Малаку пришел к нему. Тот моментально пришел, сияющий от удовольствия.

Присев около кровати, он посерьезнел и заговорил:

— Теперь я вам объясню, зачем мне нужно, чтобы между нами установилась телепатическая связь. Звезды, как я вам уже говорил не так давно, предсказывают мне, что в будущем нам с вами придется работать вместе против нацистов. Когда придет этот час, возможность общаться между собой на расстоянии, не прибегая ни к каким техническим средствам, могла бы оказать нам неоценимую услугу.

С этим спорить Грегори и не пытался: действительно, преимущества от такого необычного средства общения между двумя секретными агентами не вызывали никаких сомнений. Грегори согласился настраивать свой мозг на волну Малаку, чтобы разработать свои способности. Для этого они договорились, что англичанин будет зачитывать мысленно отрывки из книг, а Малаку постарается передавать ему сводки новостей.

Но поначалу сеансы телепатии протекали не очень гладко: были и полные провалы, правда, были и успехи, редкие, но вселявшие надежду. Через неделю таких умственных упражнений телепатическая связь вроде понемногу начала налаживаться. Этим экзотическим путем, например, Малаку передал Грегори, что германское радио больше не хвастается тем, что в два счета уничтожит десант союзников на плацдарме в Салерно; что захвачен Родос, а это означало, что пока удерживается этот бастион поблизости от побережья Турции, все надежды Черчилля втянуть Турцию в войну на стороне союзников заведомо обречены на провал.

Грегори оценивал такой поворот как стратегическую неудачу, но в конце месяца Малаку предсказал, что вскоре дела у союзников будут совсем не так уж и плохи. Он оказался, как всегда, прав. Русские снова пошли в наступление и отобрали у немцев Смоленск, затем 2 октября немцы заявили о том, что производят «стратегический» отвод своих войск на заранее подготовленные рубежи, и позволили американской пятой армии войти в Неаполь.

А на следующий день после этого Грегори сказал Малаку:

— У меня нет ни малейшего желания, чтобы игры, в которые мы с вами играем, каким-то образом затрагивали ваши и мои личные дела, но вчера, когда я в первый раз выходил с вами на связь, у меня создалось впечатление, что вы беспокоитесь о Хуррем. Она не заходила ко мне уже несколько дней, и я подумал, уж не заболела ли она часом?

— Нет, она здорова, — мрачно сказал Малаку. — Но вы правы, я очень за нее волнуюсь. Надеюсь, вы помните, что жена Германа Гауффа была найдена мертвой после ночного налета на Пенемюнде. Прошло шесть недель, и он не дает Хуррем проходу, требуя, чтобы она вышла за него замуж.

— Понимаю, — задумчиво промолвил Грегори. — Жаль, пожалуй, что он убежденный наци, да еще впридачу и возможный убийца собственной супруги. В создавшейся ситуации можно понять ее неприятие. Но повторное замужество — это то, что ей сейчас необходимо, чтобы взять себя в руки.

Малаку даже подскочил при этих словах, с безумным взглядом он закричал:

— Моя дочь — это все, что у меня есть в этой жизни! Пусть лучше умрет, чем достанется этой нацистской свинье!

Слегка удивленный такой бурной реакцией, Грегори больше не возвращался к опасной теме, но совершенно четко ощущал, что беспокойство Малаку день ото дня возрастает. К середине октября неожиданно выяснилось, что не одна лишь Хуррем была причиной его подавленности. 15 октября, осмотрев ногу Грегори и наложив бинты, он сказал:

— Последние дни меня преследуют дурные предзнаменования. У вас, очевидно, произойдут кардинальные перемены, они, впрочем, не грозят ухудшению вашего здоровья, но окажутся довольно сильными, чтобы нарушить так успешно установившуюся между нами телепатическую связь. Могу лишь добавить, что перемены эти произойдут в непосредственном нашем окружении.

Больше Малаку ничего не объяснил, а Грегори, поломав голову, успокоил себя мыслью о том, что сам он все равно не может изменить ход событий. Рано утром 17 октября предсказания Малаку сбылись самым неожиданным образом. За окном было еще темно, когда Грегори разбудил склонившийся над ним чернокнижник. Оккультист произнес хриплым голосом:

— Звезды никогда не обманывают. Вернулся Купорович. Он покрасил волосы, подстриг брови и отрастил усы — так что в первый момент я его даже не признал.

Он приехал из Швеции и привез с собой хирурга и сестру-сиделку.

Грегори вскочил:

— Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что они прооперируют меня и приведут в порядок мою ногу?

— Именно это они и собираются сделать.

— Тогда позовите же их сюда! Пусть хирург осмотрит ногу и скажет, в состоянии ли он ее выправить или нет.

— Нет, потерпите немного. Доктор — человек в летах, а им пришлось преодолеть расстояние от Гриммена до Сассена пешком и еще нести на себе багаж. Доктор сказал, что ему необходимо поспать несколько часов перед осмотром вашей раны.

— Ну он — ладно. А Стефан? Где Купорович? Ему такие полночные прогулки нипочем — я же знаю! Приведите его ко мне, мы, с ним потолкуем. Ах, мой старый, верный дружище! И как я только мог вообразить, что он покинул меня в беде?

— И он, и сестра горят желанием немедленно увидеть вас. Я их оставил внизу освежиться бокалом доброго вина, а сам поспешил известить вас о новом повороте в вашей судьбе. Сейчас я позову их.

Через пять минут в комнату вошла женщина в платье медсестры. Волосы ее были забраны под шапочку. В предрассветных сумерках Грегори не сразу различил черты лица вошедшей. Но вдруг сердце его учащенно забилось, он решил, что это просто сон, какое-то наваждение. Но женщина улыбнулась, и он понял, что это не иллюзия, не обман зрения, а живая Эрика!

Через мгновение она уже обнимала его, прижималась щекой, всхлипывала от счастья. Он заключил ее прекрасное лицо в свои ладони и поцеловал, поцелуй длился так долго, что им уже не хватало дыхания. Когда он наконец отпустил ее, то увидел стоявшего по другую сторону постели улыбающегося Купоровича. Он схватил руку русского, крепко сжал ладонь и воскликнул:

— Стефан, старый черт! Как мне благодарить тебя за такой чудесный подарок? У меня нет слов, чтобы выразить то, что я ощущаю сейчас. Но как тебе это удалось? Это же невероятно, это чудо, что ты добрался живым невредимым до Англии, да еще привез Эрику и хирурга.

Русский улыбнулся:

— Кто ищет, тот всегда найдет, и сэр Пеллинор сделал все возможное, чтобы это чудо стало реальностью. Не мог же я позволить тебе остаться на всю жизнь калекой, если есть хоть какая-то, пусть самая эфемерная, надежда на то, что тебя еще можно слепить заново. Когда я добрался до Англии и пришел к сэру Пеллинору, он согласился, что тебя надо выручать во что бы то ни стало. Эрика настояла на том, чтобы поехать к тебе. Для того чтобы освоить квалификацию медсестры, она по восемнадцать часов в день присутствовала в операционных и следила за работой хирургов. Сэр Пеллинор позаботился и о том, чтобы нас доставили в Швецию, и по каким-то своим каналам раздобыл для нас шведские паспорта. Остальное уже было не трудно.

— Но хирург? Если кто-то узнает, что он приехал сюда, чтобы оперировать человека, которого разыскивает гестапо, немцы его не пощадят. Он обязан знать об этом. Как вам удалось уговорить его пойти на такой риск?

Эрика вытерла слезы радости и рассмеялась.

— Деньги, милый, деньги. Сэр Пеллинор снабдил меня чеком на десять тысяч фунтов стерлингов, и через знающих людей мы нашли одного из лучших хирургов в Стокгольме, доктора Цеттерберга, который пошел на этот смертельный риск за такой сногсшибательный гонорар. — Она посмотрела на Малаку и добавила: — Мы были уверены, что если появимся здесь без гестаповцев на хвосте, среди ночи, вы согласитесь спрятать нас в вашем замке.

Малаку стоял рядом и молча слушал. Теперь же он церемонно поклонился Эрике и ответил:

— Милостивая сударыня! Разумеется, я постараюсь сделать для вас все от меня зависящее. Но то, о чем вы просите, сопряжено с определенными сложностями. В этих старых развалинах очень мало комнат, пригодных для жилья. Мистер Купорович, конечно, может занять свою постель в углу этой комнаты. Но в замке не остается места ни для вас, ни для доктора Цеттерберга., Разместить же вас в усадьбе — неоправданный риск. Затем вопрос пропитания. Когда здесь жил мистер Купорович, мистер Саллюст почти не ел. Но теперь, когда дела мистера Саллюста идут на поправку, он ест с аппетитом, почти за двоих. Кормить четверых — опасно, ибо это вызовет определённые подозрения и нежелательные комментарии слуг в господском доме и на ферме.

Они решили еще вернуться к этому вопросу, и Малаку с Купоровичем деликатно удалились, оставив Грегори и Эрику одних.

Вскоре после полудня к Грегори пришел доктор Цеттерберг. Это был высокий и худой, седовласый мужчина с ярко-голубыми глазами и приятной улыбкой. После поверхностного осмотра раны он обратился к Малаку:

— Как меня и предупреждали, операция предстоит исключительно сложная. Я бы не согласился приехать сюда без собственного анастезиолога, но мистер Купорович убедил меня, что вы, доктор, можете провести анастезиологическое воздействие на пациента, не подвергая при этом его жизнь и здоровье опасности. Так ли это?

Малаку кивнул.

— Да, мне не раз приходилось готовить больных к операциям с применением анастезиологических средств, но я отличный гипнотизер и предпочел бы подвергнуть мистера Саллюста глубокому гипнотическому воздействию.

Доктор Цеттерберг нахмурился:

— Полагаться лишь на гипноз в такой серьезной операции на кости? Оригинальная идея, но ее воплощение в жизнь мне представляется…

Грегори поспешил вмешаться:

— Доктор Малаку использовал гипноз, когда делал мне перевязки, и я абсолютно ничего не чувствовал. Поэтому я предлагаю, чтобы он загипнотизировал меня на то время, пока вы будете пальпировать ногу и проводить детальное обследование раны, а там все будет зависеть от обстоятельств.

На это Цеттерберг согласился. Было оговорено, что на подготовку к операции уйдут сутки, а поскольку шок, переживаемый пациентом в ходе подобного хирургического вмешательства, как правило, бывает значительным, то доктору Цеттербергу придется задержаться в Сассене дня на четыре или, возможно, даже на неделю.

Затем Малаку рассказал о том, как они с Хуррем решили их разместить: Купорович оставался как и раньше, в комнате с Грегори, в библиотеке будет жить доктор Цеттерберг, а Эрика, которая останется здесь и после отъезда доктора, поселится в господском доме. По паспорту она звалась фрау Зельма Бьорнсен. Хуррем представит ее домочадцам и слугам как свою старую подругу, приехавшую погостить к ней на несколько недель из Швеции.

Эрика просидела с Грегори до того часа, когда ей надо было уходить и превращаться в фрау Зельму. Эрику сменил Купорович, который рассказал о своем побеге из Сассена.

Он без особых приключений добрался до Киля, спрятался в трюме маленького берегового пароходика, циркулировавшего по малым каналам, и, одевшись в матросскую робу, которую украл из чьего-то рундука, сошел ночью на берег в небольшом порту Аабенраа, в Дании, которая была оккупирована Германией в 1939 году. Перебираясь с восточного побережья Дании на северное, Купорович старательно избегал города и таверны, харчевни, а останавливался на уединенных фермах, где выдавал себя за дезертира. По его легенде, он был латышом, профессиональным мореходом, которого немцы мобилизовали на службу на вспомогательных судах Балтийского флота, но когда однажды его судно встало на якорь в Киле на подзаправку, он ухитрился сбежать с корабля и теперь рассчитывал устроиться на работу на Северном море, нанявшись на какой-нибудь рыболовный траулер до конца войны.

Добравшись до Эсбьерга, он пошел на север от города и через несколько миль набрел на деревушку Хиертинг, где снял комнату у одной миловидной молоденькой вдовушки. Довольно скоро, когда они перешли на совсем уж дружескую ногу, он понял, что может ей довериться. Вдовушка, после осторожного прощупывания почвы среди своих друзей и знакомых, быстро организовала ему рандеву с местным антифашистским лидером. Через две недели, после прощания с патриотически настроенной вдовой, Купорович стоял на борту рыболовного траулера, уходившего в тумане от германского патрульного судна, и вскоре сходил на британскую землю в Гулле.

Поздравив друга с успешным завершением странствий по Северной Европе, Грегори, как бы между прочим, поинтересовался:

— Что ты сделал с деревенским почтальоном?

Честное лицо Купоровича омрачилось.

— Знаешь, это самая неприятная страница в моей биографии. Ну да, я же понимал, что его все равно хватятся, рано или поздно. Но ведь он уже был далеко не молод. Да и сам посуди: если бы мы встретились с ним на поле боя в Первую мировую войну, разве я бы его пощадил? Нет, я бы исполнил свой солдатский долг и убил бы его. Давай посмотрим на это с другой стороны. Милосердный Боже даровал ему в доброте своей безграничной еще двадцать пять лет жизни. И хватит этой старой перечнице за глаза, а мне нужна была его форма, велосипед и сумка для писем. Но давай больше не будем о нем — это болезненная для меня тема.

После паузы Купорович-продолжал:

— Я должен тебе сообщить еще одну вещь. Когда я ушел, я это сделал, чтобы помочь тебе. Теперь же, когда доктор Цеттерберг, сделав свое дело, уедет, я уеду вместе с ним.

— Но Стефан! — заволновался Грегори, — а Эрика? Я не о себе беспокоюсь, но если с ней что-то случится, я же не могу прийти к ней на выручку, защитить ее от неприятностей.

— Все так, твоя правда, — покивал головой Купорович. — Но она немка до мозга костей, она знает все ходы-выходы в этой стране, голова у нее работает не хуже, чем у тебя или у меня. Я хочу сказать, что она не пропадет. В Сассене она будет в безопасности, ведь у нее шведский паспорт, и она им в любой момент может воспользоваться, чтобы покинуть эту страну. После операции пройдет немало недель, прежде чем ты будешь в состоянии самостоятельно передвигаться. И тут еще один нюанс: я обожаю свою малышку Мадлен. В начале января она должна родить, и я не могу в такой момент оставить ее одну, я обязательно должен быть рядом с ней.

— Да об этом и речи быть не может — ты должен быть с ней, — мгновенно согласился Грегори и засмеялся:

— Знаешь, Стефан, как-то у меня в голове не вяжется: ты и отец семейства. Но из тебя должен получиться замечательный папаша. Прими мои поздравления и самые наилучшие пожелания. О нас с Эрикой не беспокойся, нам, по всей видимости, нечего бояться, пока мы находимся в Сассене.

Купорович разгладил свои непокорные усы, полез в нагрудный карман и вынул пакет.

— Как ты говоришь, тебе не о чем беспокоиться, пока ты здесь. А жизнь еврея подвешена в неизвестности, пока он укрывает тебя от гестаповцев. И хотя мне здорово не по нутру этот субъект, и я, честно говоря, побаиваюсь его за его шашни с темными силами, но в одном ему не откажешь: в его знаниях и в его изворотливости. Но когда твоя нога заживет, тебе надо двигать отсюда домой. И я позаботился об этом. Здесь шведский паспорт на имя Гуннара Бьорнсена. Мы рассудили, что раз ты будешь возвращаться вместе с ней, то почему бы вам хоть ненадолго не побыть официально мужем и женой.

— Стефан, ты обо всем подумал заранее, — улыбнулся Грегори, взяв паспорт, спрятал его в бумажник и положил в тумбочку, стоявшую у кровати. — Не представляю, как мне тебя отблагодарить за все, что ты для меня сделал.

Русский небрежно пожал плечами.

— Да иди ты к черту и думать забудь. На моем месте ты поступил бы точно так же.

На следующий день, после полудни, комнату начали готовить для предстоящей операции. Грегори положили на широкую гладкую доску, и Малаку погрузил его в глубокий сон. Операция была сложной, но прошла благополучно. Грегори пришлось держать в гипнотическом трансе четыре с лишним часа, пока его не склеили и не зашили заново. Доктор Цеттерберг, с серым от изнеможения потным лицом, стянул с себя окровавленные резиновые перчатки и протянул их Эрике со словами:

— Если его нервная система справится с болевым шоком, он со временем будет на этой ноге прыгать. Но пока я бы посоветовал ему не пытаться начинать ходить без костылей по крайней мере в течение двух месяцев.

Три дня Грегори находился в гипнотическом трансе, выныривая из него стараниями Малаку лишь на мгновения. И тогда, в эти проблески сознания, он чувствовал, что у него жар, ясно было, что жизнь его висит на волоске. К вечеру четвертого дня после операции Малаку принес древний пергамент с изображением «Древа Сефирота» и под взглядами — неприязненным Купоровича и глумливо-циничным доктора Цеттерберга — повесил пергамент в изголовье кровати Грегори. Эрика забилась в глубину комнаты, испуганная, но внешне невозмутимая.

Это схематическое изображение «Сефирота» в учении Каббалы представляло собой ромбоидальную диаграмму, соединяющую круги с надписями на древнееврейском. (В своей совокупности «Сефирот» образует тело совершенного существа первочеловека Адама Кадмона, сосредоточившего в себе потенции мирового бытия.)

Указывая на схему, Малаку произнес:

— Узрит же Ключ ко всякой Власти, от самого Начала и до последнего Конца, какова она Сейчас и будет какой Вечно. Символы в нижнем ряду означают «Царство» и «Основу», выше располагаются «Величие» и «Вечность», еще выше: «Сострадание», «Сила», «Милость», «Разумение», «Мудрость». И выше всех — «Венец». Сим я призываю сущности бестелесные пощадить брата нашего во плоти и даровать исцеление ему от всех недугов.

Купорович и швед, обменявшись смущенными взглядами, тихо вышли из комнаты, Малаку опустился пред Древом на колени и невнятно забормотал древнееврейские заклинания, Эрика тоже преклонила колени. Первой большой любовью в ее жизни был очаровательный молодой миллионер, очень одаренный и высокоинтеллектуальный еврей. И она научилась уважать те идеалы, в которые он веровал. Его забрали в концентрационный лагерь, и из любви к нему она впервые публично осудила фашизм, и обязательно разделила бы его судьбу, не окажись дочерью известного генерала из Баварии и хорошей знакомой Геринга, чье вмешательство и спасло ей жизнь.

На следующее утро, после заклинаний Малаку, Грегори явно стало легче, кризис прошел и дело пошло на поправку. Он больше не обливался потом, температура упала. На шестой день после операции хирург сказал, что он вполне удовлетворен состоянием пациента, и Грегори с горечью попрощался с ним и своим верным товарищем Купоровичем. В тот же вечер Хуррем отвезла русского и шведа в Гриммен.

Для сохранения приличий и ради безопасности Эрика вынуждена была проводить большую часть времени в компании Хуррем, но под предлогом послеобеденных прогулок она пробиралась в замок и по нескольку часов просиживала у постели Грегори.

Иногда они разговаривали о Хуррем и о ее пагубной страсти к вину. Она никак не могла избавиться от нее, а тут еще Герман Гауфф со своими ухаживаниями, проявляющий все большую настойчивость. По мнению Эрики, Хуррем, быть может, и вышла бы за него, если бы не отец. Взаимный интерес к фермерству в какой-то мере связывал Хуррем и Гауффа, создавал между ними взаимопонимание. Да и прямых доказательств того, что он убил свою жену, тоже не было. Да, конечно, он наци, и убежденный притом, но ведь покойный муж Хуррем тоже был не из последних нацистов, рассуждала Эрика.

Она была уверена в том, что даже если не брать в расчет ухаживания Гауффа, причина подавленности Хуррем лежала в ее отношениях с отцом. Он полностью доминировал в этом тандеме, но страшным было то, что он не сделал ни единой попытки, чтобы заставить ее бросить пить. Эрика была убеждена в том, что, несмотря на все добро, которое он делает Грегори, влияние этого человека на окружающих было зловещим и недобрым. Она пыталась — и безуспешно — скрывать, что ее неприязнь к этому человеку становилась час от часу все сильнее.

Инстинкт любящей женщины подсказывал ей, что Малаку — страшный человек. Поэтому она категорически была против ежедневных погружений Грегори в гипнотический транс при перевязках. К моменту приезда Эрики Грегори уже свободно беседовал с Малаку на расстоянии, и в англичанине проснулся азарт ученого-экспериментатора, ему было жалко бросать такое увлекательное занятие на полпути.

К середине ноября он уже сидел, а в конце ноября даже попытался встать. Малаку объяснил ему, что с 21 ноября по 20 декабря Земля входит в зону Зодиака Стрельца, который особенно благоприятен для врачевания ног и бедер.

Оправившись в достаточной степени после операции, Грегори при виде Эрики испытывал естественные и понятные желания, которые она, без сомнения, разделяла, но из-за ноги, которую нельзя было тревожить, им приходилось смирять себя и ограничиваться только поцелуями и невинными ласками. Но к 25 ноября изнывающий от любви Грегори взмолился в полный голос — терпеть уже не было никакой возможности.

Поначалу она слушать ничего не хотела о физической близости, но он день за днем упрашивал ее скинуть с себя платье медсестры и залезть к нему под одеяло.

Искушение было велико, но Эрика сопротивлялась, боясь, что неожиданно в спальню может войти Малаку и застать их врасплох. На что Грегори горячо заверял ее, что он настолько хорошо овладел телепатией, что вовремя почувствует о приближении опасности в лице чернокнижника.

Эрика развеселилась от этой мысли и, качая золотистой головкой, со смехом сказала:

— Нет, милый, ты меня не убедишь в том, что, когда ты будешь заниматься со мной любовью, ты еще одно временно будешь думать о чем-то постороннем и страшном, вроде твоего Малаку. Если уж наслаждаться жизнью — так в полной мере, без оглядки на всяких уродов, которые могут ворваться в самый неподходящий момент.

— Но как же нам это устроить? — всерьез задумался над проблемой англичанин. — Даже если тебе посчастливится выскользнуть из дома незамеченной, то сюда-то ты войти не можешь иначе как через единственную дверь, а она всегда на запоре. Попросить у Малаку ключ — значит выдать себя.

Она подхватила игру:

— Завтра у Малаку день его выездной клиники, он отправится в деревню, а я воспользуюсь этим, чтобы полазить по развалинам в поисках еще одного входа.

На следующий день, когда она пришла к нему, большие голубые глаза ее блестели от радостного возбуждения. Она не стала томить его и сразу выпалила:

— Я нашла еще один вход. За дверью твоей комнаты, прямо около лестницы есть еще одна дверь. Правда, там надо перелезать через обломки, но это не беда. В Баварии я любила лазить по горам. Дорогой, да ты только представь себе! Какое волнующее приключение! Жду не дождусь ночи, чтобы прийти к тебе.

Вечер для него тянулся невыносимо долго, и, когда он прикрутил фитиль лампы, стоявшей у кровати, в полумраке перед его мысленным взором сразу возникла Эрика.

Неудивительно, что как только она вышла из подросткового возраста, она очень скоро стала известна в свете как «красавица фон Эпп». И действительно с правом носила этот титул. У нее был идеальный овал лица, высокий гладкий лоб, над которым золотились волнистые волосы, большие смеющиеся голубые глаза, обрамленные густыми ресницами, прямой нос и чувственный рот — ее лицо можно вполне было назвать произведением искусства. Проказница-природа наградила ее очаровательными ступнями, тонкими щиколотками, стройными икрами, тонкой талией. Ее гибкую фигурку украшала прелестная грудь.

Наконец, вскоре после полуночи дверь тихонько скрипнула, и Эрика проскользнула в комнату. Когда он зажег свет, то увидел, что, кроме пальто из верблюжьей шерсти, на ней была только ночная сорочка. Она слегка запыхалась, на щеках играл румянец, волосы были не прибраны и рассыпались по плечам живописными прядями, и от этого женщина выглядела еще более прекрасной. Глаза ее были огромны и сияли, она с улыбкой сделала кокетливый пируэт, развязала пояс, освободилась от теплого пальто и быстро сбросила сорочку.

Он зажмурился, затем открыл глаза и прошептал, очарованный представшей перед ним чудесной картиной:

— Поверишь, но если бы сейчас я тебя увидел впервые, я бы сказал, что это видение — Венера, спустившаяся на Землю.

Она сбросила туфли и склонилась над ним:

— Тогда считай меня настоящей Венерой, и я вознесу тебя за облака! Ах, милый, как же я долго ждала этого мгновения. Ты не представляешь, как мне сильно хотелось тебя все это время.

— А мне тебя, — хрипло ответил он от перехватившего в горле дыхания и протянул ей навстречу сильные руки.

Она бросилась на колени у кровати и, положив ладони ему на грудь, остановила его порыв;

— Прошу тебя, будь осторожен. Ради Бога, только будь осторожен! Лежи спокойно и позволь мне любить тебя. Ты столько раз брал штурмом ворота рая в прошлом. Разреши мне приоткрыть их для тебя самой, но только потихоньку, нежно.

Приподняв подбородок, она раскрыла губы для поцелуя. Грегори заключил ее лицо в свои ладони и приник к губам. Дыхание ее участилось, глаза закрылись в упоении. Когда он отпустил ее, она откинула в сторону одеяло и легла рядом с ним. Перегнувшись, она целовала его снова и снова, в то время как его руки ласкали ее тело. Когда жар их тел стал нестерпимым, она села на него и, как и обещала, вознесла за облака.

На следующий день он ожидал ее прихода с беспокойством. Но все, как выяснилось, прошло благополучно. После долгих поцелуев, шаловливых ласк и подначиваний друг друга о их ночном романтическом свидании, Эрика посерьезнела и сказала:

— У меня есть новости для тебя, и новости неважные. Хуррем сегодня утром сказала мне, что она пообещала Герману Гауффу выйти за него замуж. Она говорит, что это обещание он у нее вырвал силой. После того как нашли вашу рацию, Гауфф поручился за Хуррем и ее отца, а вчера этот подлец пригрозил Хуррем, что если она не согласится на помолвку, то он снимет свое поручительство и донесет в соответствующие органы, что он слышал, как они неподобающим образом отзывались о Гитлере.

Грегори нахмурился.

— Ох, какие же они все-таки гнусные свиньи, все эти фашиствующие молодчики. Бедная Хуррем, мне ее искренне жаль.

Эрика, закуривая сигарету, слегка пожала плечами:

— Не знаю, что и сказать. Она, конечно же, в него не влюблена, но, как мне кажется, для нее это даже что-то вроде облегчения. Чего она действительно боится — так это рассказать все отцу. Кроме того что ему ненавистна сама мысль, что его дочь выходит замуж за эсэсовца, но еще и дикий отцовский эгоизм, он не желает ее ни с кем больше делить. И когда она расскажет ему о помолвке, он, конечно же, придет в ярость.

— Без сомнения, так оно и будет. Но накричавшись вволю, он вынужден будет согласиться. А называла она тебе конкретную дату бракосочетания? Об этом они договорились или еще нет?

— Пока нет, но Гауфф настаивает на том, чтобы церемония была совершена еще до Нового года, а это немногим больше чем четыре недели, считая с сегодняшнего дня.

Когда Грегори стал просить Эрику, чтобы она снова пришла к нему ночью, она наотрез отказалась, мотивируя это тем, что ему противопоказано волнение, и чем скорее он поправится, тем скорее они смогут покинуть это зловещее и опасное место. Увидев его несчастное лицо, она смягчилась и сказала, что ему придется довольствоваться тем, что она будет приходить к нему по ночам два раза в неделю.

На следующее утро Малаку нанес ему дежурный визит, и, хотя он ни слова не сказал о Хуррем, Грегори по его виду понял, что он уже знает о помолвке дочери. Вместе с доктором пришел Тарик, который принес костыли и крепкую веревку, чтобы поддерживать Грегори с помощью петли со скользящим узлом. Таким образом страхуемый ими с обеих сторон, Грегори встал с постели и попытался передвигаться на костылях, но первая же его попытка закончилась неудачно — он слишком долго был прикован к постели, — и, если бы не страховка, он обязательно бы грохнулся на пол, но по мере тренировок, уже на следующий день-другой он мог с грехом пополам сделать несколько неуверенных шагов по комнате.

Дни бежали за днями, и Грегори с нетерпением ждал ночь, когда должна прийти Эрика.

Так оно было и в тот вечер. Тарик унес пустой поднос после ужина, а Грегори, уверенный в том, что мозг Малаку будет занят горестными раздумьями о судьбе Хуррем, мог себе позволить расслабиться и дать волю своему воображению, в предвкушении восхитительных утех предстоящей ночи.

Вскоре после полуночи он услышал торопливые шаги, и в следующую секунду дверь в спальню распахнулась настежь. Памятуя ту осторожность, с какой Эрика пришла к нему в прошлый раз, он решил, что, видимо, произошло что-то непредвиденное, или это не Эрика, а кто-то другой. Он торопливо сел и зажег лампу. В открытой настежь двери стояла дрожащая Эрика. Глаза ее были широко раскрыты, а лицо мертвенно-бледное.

— Дорогая, — позвал ее Грегори. — Ты выглядишь так, будто только что повстречалась с привидением. Что случилось? В замке водятся привидения?

— Нет! — задохнулась она. — Нет, не привидения. Кое-что похуже.

Она закрыла дверь, подошла к постели и, сбросив пальто, забралась к нему под одеяло. Он крепко обнял ее колотившееся в истерике тело и привлек к себе, она отстранилась и зашептала, глядя на него полными ужаса глазами:

— Когда… когда я шла сюда, то заметила, что через щели настила, который служит вместо провалившейся крыши над часовней, пробивается свет; я из любопытства подобралась к одной из щелей и заглянула вниз, и там… Грегори, там служили Черную Мессу, или как она у них зовется по-еврейски. Вместо креста приколочено над алтарем «Древо Сефирота», по обе стороны стоят еврейские подсвечники с семью свечами, но свечи черного цвета. Малаку и Хуррем были одеты в хламиды с изображением знаков Зодиака, а Тарик стоял в стороне и размахивал кадилом.

Она на секунду замолчала, переводя дух, потом заговорила с истерическими нотками:

— Я несколько минут смотрела, как Малаку служит мессу, а потом он перестал распевать заклинания, и они вместе с Хуррем сняли с себя хламиды. Под хламидами у них ничего не оказалось, и они были совершенно голые. Потом Малаку поднял ее на руки и вроде бы стал предлагать ее Князю Тьмы. А дальше, дальше он положил ее на алтарь и… и трахнул ее там. Грегори, он трахается с собственной дочерью! Я не могу в это поверить: с собственной дочерью!

Глава 10

Единоборство двух умов

Грегори в ужасе посмотрел на нее.

— Да нет, быть того не может. Ты, наверно, ошиблась, почудилось тебе. Не мог он пойти на такой страшный грех, как кровосмешение.

— Это правда! — воскликнула она. — Все правда. Я все это видела собственными глазами.

Она залилась слезами, Грегори старался как-то утешить ее, успокоить:

— Ну-ну, успокойся, милая, успокойся. Конечно, быть свидетелем подобной сцены — это кого угодно выбьет из колеи. Но, дорогая, не плачь, возьми себя в руки. Теперь, по крайней мере, мы знаем правду о нем. Стефан оказался прав, он знал, что говорил. Малаку действительно ученик Дьявола.

— Это ужасно! — всхлипывала Эрика. — Когда я увидела, чем они занимались там, на алтаре, меня чуть не стошнило. Это было так отвратительно, так мерзко.

— Дорогая, я прекрасно понимаю, что тебе пришлось пережить, но, видно, сатанисты ни перед чем не останавливаются при отправлении своих богомерзких ритуалов. Наверное, чем более гадкие вещи они творят, тем большую власть получают от Сатаны. Остается только пожалеть бедную Хуррем: она полностью во власти отца. И теперь понятна причина ее горького пьянства. Я не думаю, что то, что ты видела сегодня ночью, — впервые в их отношениях. Без сомнения, у нее доброе сердце, ей отвратительно то, к чему принуждает ее отец, но она ничего не может с этим поделать: он — мастер, а она лишь служанка.

Продолжая всхлипывать, Эрика закивала в ответ.

— Да, я… я уверена, что ты прав. Люди с нечистой совестью часто стараются забыться в вине. Но как же, должно быть, ужасно — служить прихотям этого похотливого козла, ее отца. Мы как-то должны помочь ей-ей надо бежать отсюда!

Грегори тяжело вздохнул:

— Дорогая, давай смотреть на вещи трезво. Каким бы сильным ни было твое стремление помочь Хуррем, ты не должна этого делать, по крайней мере сейчас. Потому что я ничем не могу тебе помочь. Пока я не встану на ноги и не смогу отвечать за свои действия, мы оба находимся во власти Малаку. Тебе придется — как бы тяжело это ни было — выглядеть как можно более естественной в общении с ними. Так, будто ничего не произошло, понимаешь?

Она резким движением отодвинулась от него, посмотрела на него непонимающими глазами, болезненно наморщила лоб и воскликнула:

— Разве я тебе не сказала, дорогой? А может быть, и не сказала… Они знают, что я подсматривала.

— Что-что? Нет, нет, успокойся. Откуда им знать?

— Понимаешь, когда я подсматривала и поняла, что там происходит, я распрямилась и поскользнулась, а руками ни за что не держалась. Я поскользнулась и задела туфлей за прогнившую доску, и она упала туда к ним. Они, конечно, услышали, что кто-то подсматривает за ними… остановились, ну, прекратили… то, чем там занимались, и посмотрели в мою сторону. Они наверняка догадались, что это я шпионю за ними — а кто же еще там мог оказаться?

— Ну, может, какой-то бродяга забрался в развалины, чтобы переночевать не под открытым небом, — предположил Грегори. Но еще до того, как закончить фразу, он уже знал, что пытается обмануть и ее и себя: развитая интуиция Малаку обязательно подскажет ему, что на крыше ночью была Эрика.

— Нет, конечно же, это не подходит, — быстро согласился он сам с собой. — Плохо, дорогая, очень плохо. Но не будем все рисовать только в черном свете. Малаку знает, что мы не в том положении, чтобы устраивать скандал из этой истории, и еще остается слабая надежда на то, что ему самому будет стыдно даже упоминать о том, что ты видела. Иными словами, мы будем вести себя как ни в чем не бывало. Потому что для нас сейчас главное — это не попасть в лапы нацистов, что, между прочим, распространяется также и на него и на Хуррем. Он не может просто вышвырнуть нас на улицу, потому что тем самым он ставит под удар и себя. Поэтому лучшей линией поведения для нас будет игнорировать это происшествие и только уповать на то, что они с Хуррем поступят точно так же.

Эрика после некоторых колебаний согласилась с ним. Она прижалась потеснее к Грегори и надолго затихла. Заниматься любовью она, конечно, теперь уже не могла. Сейчас главным было набраться сил и мужества для возвращения назад, в господский дом, пробираясь мимо часовни. Уже перед рассветом, когда они были уверены, что отвратительная церемония давно завершилась и часовня опустела, она в последний раз поцеловала на прощание Грегори и тронулась в обратный путь.

Утром Малаку пришел в спальню к Грегори как обычно. У него были темные мешки под глазами, а смуглое лицо казалось еще более изборожденным морщинами, чем всегда. Усевшись на стул, он сразу, не откладывая дела в дальний ящик, заговорил:

— Еще до прибытия сюда ваших друзей я предупреждал вас, что с их появлением телепатические контакты между нами будут нарушены. Когда снова появился на сцене Купорович, я решил, что он-то и должен быть этой помехой, но я ошибался. Сила эта заключена в той женщине, которую вы сделали своей любовницей, именно она заслоняет взаимопонимание между нами, и я не потерплю дольше ее пребывания в моем доме. Она должна покинуть его сегодня же вечером.

Грегори и в голову не приходило, что Малаку может потребовать от него такой жертвы, этот удар захватил его врасплох.

— Ах ты колдун проклятый! Это потому, что она случайно тебя увидела за твоими мерзкими проделками, да?

Малаку кивнул.

— Она сама виновата в таком финале — подглядела те вещи, которые ей видеть не полагалось.

— Это уж точно, что видела, то видела! Она, видите ли, подглядела! Ах, как безнравственно! А трахать свою собственную дочь, что противно всем законам Божьим и людским, это что, нравственно? Мы теперь знаем, кто ты такой есть — гнусный сатанист! Ты служил Черную Мессу с ее участием, ты приносил ее в жертву Сатане. Этого ты не можешь отрицать!

— Я и не стремлюсь что-то отрицать. Но отчаянные ситуации могут быть разрешены только отчаянными способами. Любая Черная месса, как вы ее именуете, служится с определенными конкретными целями. Хотя я вам ничего об этом не говорил, но вы в курсе той отчаянной ситуации, в которой оказалась Хуррем с Гауффом благодаря вам, кстати. Так вот, Гауфф должен умереть, и церемонию я провел именно с этой целью.

Грегори с секунду обдумывал, насколько может соответствовать истинному положению дел такое объяснение, и сказал:

— Я знаю, что вы не согласны на ее брак с Гауффом, и еще мне известно, что она не так категорически относится к его предложению, как вы. И это отнюдь не облегчает вашей вины. И то, что вы принудили ее к греху кровосмесительной связи с вами, чтобы навеки погубить и Гауффа и ее, — этому не может быть прощения. Уж лучше бы вы вместо этого ужасного и противного человеческой природе акта закрыли бы глаза на то, что он немец и нацист. Ведь вы пошли на это, когда ее мужем стал фон Альтерн. Вы пошли даже дальше: вы продали ее ему — вы сами мне говорили.

Малаку устало провел рукой по черным с проседью волосам. Затем слегка пожал плечами и уже менее агрессивным тоном произнес:

— Там было совсем другое дело. Может быть, вы станете понимать меня лучше, если я скажу вам, что любил я за свою жизнь только двух женщин: свою жену и Хуррем.

Я женился, когда моей будущей жене было всего шестнадцать, и, когда Хуррем исполнилось столько же, она стала как две капли воды походить на свою покойную мать. Обвиняйте и проклинайте меня сколько хотите, но именно тогда я и растлил Хуррем. Я не могу сказать, чтобы она была очень уж против сама, потому что обо мне она была более высокого мнения, чем обо всех мужчинах, которых ей доводилось встречать за ее короткую жизнь. В течение десяти лет мы были счастливы с ней, и наши отношения не имели ничего общего с сатанизмом. А потом она на одном приеме встретила фон Альтерна и влюбилась в него без памяти. Но я-то ведь любил ее и как дочь и как женщину, она так меня просила, так умоляла — и я сдался, я сделал все, все, чтобы она была с ним счастлива.

Прошли годы, и разразилась война. Я покинул Польшу, переехал сюда. Фон Альтерн — человек военный, он отправился выполнять свой воинский долг. Хуррем же, по натуре женщина очень страстная, была в том именно возрасте, когда стремление к сексуальному удовлетворению в женщине сильнее всего выражено, и мне не стоило большого труда убедить ее вернуться к прежним нашим взаимоотношениям. К тому времени я уже далеко продвинулся вперед в своих оккультных изысканиях, и мне требовалась помощь женщины. Поначалу она не хотела принимать участие в священных ритуалах, тогда я загипнотизировал ее, и она отдавалась мне в кульминационный момент обряда под гипнозом. Дальше я стал ослаблять гипнотическое воздействие на нее, когда мы занимались любовью, так сказать, в традиционно культовом обряде, до той поры, пока она сама не втянулась и не приняла с покорностью ту роль, которую назначила ей Судьба. И начиная с этого момента по установленным звездами благоприятным числам я продолжаю наслаждаться ее телом, совмещая это удовольствие с моими оккультными обрядами. Вот в такой стадии развития и обстоят сейчас наши дела.

С ужасом и отвращением выслушал Грегори эту удивительную исповедь.

— Так вы ее превратили в свою рабыню, в такую же прислужницу Дьявола, как и вы сами! — воскликнул он.

— Можете называть ее так, как вам заблагорассудится, — с вызовом отвечал Малаку, — но она также и моя единственная любовь, и я не позволю ее никому у себя отнять. И не позволю никому и ничему становиться между ней и мной. Вот поэтому-то Гауфф и должен умереть, и ваша женщина, которая пытается разлучить нас, именно по этой причине должна покинуть мой дом.

— Но я, — запротестовал Грегори, — я не смогу без нее обходиться.

— Тарик и я вполне справлялись с уходом за вами, когда ни ее, ни Купоровича здесь не было, а теперь, когда вы выздоравливаете, нам будет легче справляться с этими нехитрыми обязанностями.

— Может, и так, но я провел столько недель в полном одиночестве, без надежды на будущее. И мне необходимо, чтобы она была рядом со мной.

— Вам придется потерпеть.

— Да какого черта?

— Потому что, если она будет здесь, она будет мешать нашей с вами телепатической связи.

— Не будет вам никакой телепатической или еще какой другой связи! Я об этом позабочусь. Ничто на свете не заставит меня отдавать мою волю для подобных целей. Я не позволю вам превратить меня в прислужника Сатаны.

Черные глаза Малаку метнули гневные молнии, но голос его был тверд и спокоен.

— Одно не вытекает из другого. Вам совсем не обязательно становиться слугой Князя Тьмы, но вы будете подчиняться тому, что я вам прикажу. И я вам приказываю сказать фрау Бьорнсен, когда она навестит вас сегодня днем, что ей следует ухать из Сассена сегодня же вечером.

— Она откажется и пошлет вас ко всем чертям, где, кстати, вам и место.

— Она не откажется. И если она не горит желанием привести гестапо сюда, она покинет Сассен без дамских сцен и скандалов. Не забывайте, что вы пока беспомощный калека и находитесь целиком в моей власти. Я могу, к примеру, уморить вас голодом, пока вы сами не изъявите желания отослать ее отсюда. Но мне не хочется затягивать процесс вашего выздоровления. Скорее я изберу более легкий путь: Герману Гауффу станет известно, что у нашей шведской гостьи очень опасные взгляды — опасные как для нее, так и для существующего в Германии режима. Ее просто депортируют.

Грегори понял, что его загнали в угол. Если он позволит Эрике — а он слишком хорошо знал ее прямой и бескомпромиссный характер — сопротивляться решению Малаку, то тот донесет на нее, документы ее подвергнутся тщательной проверке, и если там будет хоть какая-то зацепка, то гестапо начнет копать и дальше, выяснится, кто она такая… Нет, лучше об этом даже не думать. А если она предъявит на границе свои «корочки», никто особенно придираться к ней не станет, ведь прошла же она через паспортный контроль, когда пересекала границу Рейха по дороге сюда. Ну а если они проигнорируют его угрозу, основываясь на убеждении, что он не посмеет привлечь внимание гестапо к их баронскому гнездышку с турецко-еврейской начинкой, как им противостоять этой темной схеме, если в его арсенале столько способов давления на них?

— Отлично, вы меня убедили, — едва сдерживая бессильную ярость, процедил Грегори сквозь зубы, — раз вы так настаиваете, я скажу ей, чтобы она уехала.

Тяжкое это было прощание, редкие случаи расставания с любимой оставляли у него такой горький осадок в душе. Три часа они бились над проблемой, как бы им обойти чернокнижника, заставить его взять обратно свое требование, но все впустую. Наконец они с тяжелым сердцем попрощались и, заливаясь слезами, Эрика пообещала Грегори, что немедленно по приезде в Швецию пришлет телеграмму Хуррем.

Двое суток Грегори не спал, почти ничего не ел, беспокоясь за Эрику и размышляя о собственном положении, Малаку к нему не заходил, и он предавался тревожным мыслям, пытаясь угадать, что теперь на уме у сатаниста. К концу второго дня, уже поздно вечером, пришел Малаку и принес адресованную Хуррем телеграмму. Она была послана из Треллеборга, датирована минувшим днем, и текст ее был следующий: «Ужасные пограничники но скоро все позади спасибо щедрое гостеприимство. Зельма».

Когда Грегори ознакомился с текстом телеграммы, Малаку сел на стул и заговорил:

— В последнюю неделю ум мой был настолько занят проблемами, связанными с Хуррем, что я не умел возможности уделять вам достаточно внимания, но теперь я, к счастью, могу подумать и о других вещах. Вы же, в свою очередь, убедились в том, что фрау Бьорнсен благополучно прибыла в нейтральную Швецию, и тоже свободны от ваших забот. Итак, давайте побеседуем.

— Мне не о чем с вами беседовать, — тихо и решительно проговорил Грегори. — Единственная вещь, которая теперь занимает мои мысли, — это мое скорейшее выздоровление, которое освободит вас от моего присутствия в этом доме. И чем раньше я поправлюсь окончательно — тем лучше для всех нас.

— В этом, смею заверить, вы заблуждаетесь, — таким же тихим и спокойным голосом ответил Малаку. — Для нашей будущей телепатической связи это обстоятельство исполнено первостепенного значения: мы должны развивать наши с вами информационные контакты посредством мысленного общения друг с другом.

— Никаких контактов, никакой телепатической связи между нами в будущем не предвидится. Когда я покину этот дом, я, надеюсь, больше никогда вас не увижу, а если и доведется свидеться, я буду сторониться вас как прокаженного.

— И в этом вы заблуждаетесь. Судьбы своей вам, как и всякому другому смертному, не избежать, а путь светил указывает на то, что наши с вами дороги пересекутся, и мы будем идти по одной тропке. Уже прошло то время, когда приходилось погружать вас в гипнотическое состояние, чтобы снять боль при перевязке. Но если вы отказываетесь от сотрудничества, я буду вынужден снова гипнотизировать вас и таким путем заставить подчиняться.

— Я вам этого не позволю! — вскричал Грегори. — Раньше я поддавался на ваши уговоры, но теперь — ни за что! Я буду сопротивляться всей своей силой воли, и вы увидите, что она сильнее вашей.

Малаку закрыл глаза и нагнул голову в молчании. Спустя две минуты в комнату зашел Тарик, которому доктор сказал что-то на идише. Горбун кивнул и пошел к Грегори. Тот напрягся всем телом и крикнул Малаку:

— Уберите его вон отсюда! Если он ко мне только притронется, я его задушу.

— Если вы попытаетесь, то окажетесь в дураках, — только и сказал доктор. — Тарик очень силен, вам придется приложить немало усилий, чтобы привести в исполнение вашу угрозу, единственное, чего вы добьетесь, — это сломаете себе еще недостаточно сросшееся бедро.

Грегори знал, что чернокнижник говорит правду. Поставленный перед такой дилеммой, он позволил Тарику усадить его на постели и крепко держать лицо прямо, но зажмурил глаза и наклонил голову, тогда горбун заставил его снова принять положение истукана, тупо глядящего перед собой. Грегори схватил запястья горбуна, стараясь оторвать его ладони от висков, и понял, что и в этом случае Малаку не соврал: силой горбуна Бог не обидел.

Тарик держал голову Грегори, и, хотя англичанин закрыл глаза, он чувствовал, как Малаку буравит его взглядом. Собрав всю свою силу воли, Грегори отчаянно отбивался от настойчивых приказаний сатаниста, молотом отдававшихся у него в висках. Двадцать минут, пока длилось единоборство двух умов, не прозвучало ни одного слова. Двадцать минут изнурительной борьбы — и Грегори, обессилев, погрузился в транс.

Когда он очнулся, то увидел перед собой довольное лицо Малаку, который сообщил:

— Вы были под гипнозом всего несколько минут, так как я не склонен прибегать к силовому воздействию чаще, чем этого требуют обстоятельства. От вас требуется лишь быть разумным. А тот маленький эксперимент, который я только что с вами провел, призван продемонстрировать вам достаточно убедительно то, что я в любой момент могу управлять вашей волей, стоит мне только захотеть. Но устраивать подобную дуэль ежедневно не входит в мои планы: не люблю пустой траты времени. Итак, я предлагаю вам послушать то, что я скажу, и надеюсь на то, что вы станете более сговорчивым.

Я признаю, что ввел вас в заблуждение, когда говорил, что я еще не перешел через Пропасть. Может быть, вам приятно будет узнать, что я — Адепт, что означает «достигший посвящения в тайны», но еще не слишком, к сожалению, преуспевший в овладении тайн Мироздания, а потому обладаю лишь ограниченным спектром возможностей. Но когда я говорил вам, что небольшие чудеса можно творить и не обращаясь за помощью к силам Тьмы, то говорил чистейшую правду. Возьмем, к примеру, предсказания Судьбы: поверьте, предсказывать события по звездам — такое же безобидное занятие, как пытаться представить себе страну, разглядывая ее карту. Теперь давайте перейдем к влиянию посредством оккультных сил на ход событий и судьбы людей.

Вы можете соглашаться со мной или не соглашаться, но колдуны и ведьмы действительно могут наводить порчу на человека, который им не симпатичен по какой-то причине, могут накладывать заклятия, зачаровывать и так далее. Не станете же вы оспаривать тот факт, что некоторые святые в самых разных религиях, собственно, и получили свой канонизированный статус благодаря тому, что творили «чудеса».

Волшебник призывает заклинаниями невидимые силы из загробного мира. Силы эти исходят либо из мира Добра, либо Зла, и соответственно употребление их в тех или иных целях называется Белой и Черной магией. Чтобы совершить какое-нибудь обстоятельное, солидных масштабов, чудо, маг адресуется непосредственно к Богу или к Дьяволу. Ваши святые не смогли бы творить свои чудеса, если бы не апеллировали к своему Всемогущему и Всемилостивому, а чтобы Герман Гауфф прекратил земное существование, я должен был просить об этой милости Князя этого Мира.

— Иными словами, — перебил его Грегори, — вы признаетесь в том, что поклоняетесь Дьяволу?

Малаку утвердительно кивнул.

— Да, я выбрал Путь левой руки, так как, только следуя по этому пути, я мог удовлетворить свои стремления. Однако сам обряд классифицируется как акт Белой или Черной магии, в зависимости от поставленной цели. Если оккультист преследует эгоистическую цель, как в моем случае, когда я пожелал смерти Гауффа, чтобы он не препятствовал моему счастью, то это из раздела Черной магии. А если бы я действовал бескорыстно — тогда надо было бы прибегать к магии Белой.

Вы, в отличие от Гауффа, никоим образом не стоите у меня на дороге. И цели у нас с вами общие: сокрушить ненавистное иго нацизма. Но вы не можете не согласиться со мной, что, предоставляя вам убежище на такой длительный срок и оказывая посильную помощь, я пошел на значительный риск. Сюда можно прибавить еще и мою убежденность в том, что нам с вами еще предстоят совместные славные дела, и что вы будете ниспосланы мне Провидением, чтобы спасти мне жизнь.

Принимая все вышеизложенное во внимание, вы должны убедиться в том, что в мои планы отнюдь не входит нанести вам какой-то вред. Все магические ритуалы, совершенные мною по отношению к вам, — все они были из области Белой магии. И то, что я прибегаю к Черной магии в других случаях, не имеет к вам ни малейшего отношения. И я не ожидаю от вас никакой другой реакции на этот факт, как если бы вы меня уличили в садистских наклонностях или в шантаже. Что от вас требуется — так это лишь забыть и не обращать внимания на то, что по временам я совершаю некие таинственные церемонии, к которым вы относитесь крайне отрицательно. Во всем же остальном рассматривайте меня как своего союзника. Я достаточно ясно изложил вам суть дела?

Все для Грегори было предельно ясно. Особенно тот факт, что Малаку не без оснований на то рассчитывал, что англичанин не откажется во имя победы над нацизмом от помощи самого последнего проходимца и негодяя. И то, что этот проходимец был способен не только на добрые широкие жесты, но и имел возможность заставить его плясать под свою дудку. Оставаясь настороже против какой-нибудь очередной гнусной выходки Малаку, он ответил:

— Все ясно. Согласен возобновить наши телепатические сеансы при условии, что они не будут связаны с сатанизмом.

Приняв это решение, он снова начал тренироваться с доктором в передаче мыслей на расстояние, сначала с оглядкой, но когда увидел, что никаких отрицательных побочных эффектов от его гимнастики для ума не было, даже с интересом. Декабрь вступил в свои права, и Грегори теперь уже мог свободно детально описывать доктору его деревенских пациентов, сидя в постели, а Малаку рассказывал Грегори о книгах, которые тот читал, о его успехах в ходьбе на костылях. Успехи и вправду были обнадеживающие: он не только передвигался по комнате, но и перенес свои занятия на галерею.

К Рождеству Грегори настолько окреп, что мог уже рассчитывать на то, чтобы покинуть свое убежище и отправиться в дальний путь. Поэтому он нисколько не удивился, когда в канун Рождества Малаку сказал:

— Уже несколько раз за последнее время я перехватывал ваши мысли об отъезде.

— Да, — признался Грегори. — Я уже могу самостоятельно одеваться, и примерно через неделю буду в состоянии отправиться домой. Разумеется, лучше всего ехать по тому же маршруту, что и фрау Бьорнсен: от Гриммена вдоль побережья до Шассница, там на пароме до Треллеборга. В Стокгольме, боюсь, придется немного подождать, чтобы они отправили меня на одном из «Москито», которыми возят диппочту в английское посольство, но, кажется, рейсы у них регулярные: раз в неделю. Самый трудный участок — это добраться до Гриммена. Но ведь вы можете загипнотизировать Вилли, чтобы он доставил меня до Гриммена и потом все забыл, не так ли?

Малаку печально покачал головой.

— Сожалею, но ваш вариант совершенно нереален.

— Отчего же? Разве с Вилли приключилось какое-нибудь несчастье?

— Нет, с ним все в порядке. А ваше предложение совершенно нереально оттого, что оно меня не устраивает. Я не собираюсь выпускать вас отсюда.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— То, что вы слышали. Я уже не раз повторял вам, что наши с вами судьбы тесно взаимосвязаны. Через несколько месяцев, указывают звезды, я вступаю в опасный период жизни. В частности, звезды предсказывают мне смерть, если только меня не спасет человек, чей гороскоп чрезвычайно схож с вашим. Гороскопы людей носят еще более индивидуальные черты, чем отпечатки их пальцев, поэтому вероятность того, что, когда грянет кризис, где-то поблизости окажется человек с подходящим гороскопом и изъявит желание спасти меня от смерти, ничтожно мала. Если я позволю вам вернуться в Англию, я с трудом представляю себе возможность вашего возвращения в эти места, чтобы исполнить эту благородную миссию с риском для жизни. Следовательно, моя собственная жизнь зависит от вашего присутствия здесь.

— Здесь у вас промашка вышла, господин хороший. Даже если вам удастся держать меня здесь в качестве вашего узника и заложника — а я сомневаюсь, что это будет осуществимо, когда моя нога будет в полном порядке, — клянусь, что я пальцем не пошевельну, чтобы спасти вас.

— Пошевельнете, не сомневайтесь. Обстоятельства, при которых мне будет грозить смертельная опасность, пока скрыты от моего взора. Но когда придет время, вы станете такой же игрушкой в руках судьбы, как и я. Ваши звезды прикажут вам защищать меня — и вы будете защищать.

— Будьте вы прокляты! — вскричал в сердцах Грегори. — Я вас заставлю выпустить меня отсюда. Теперь я сильнее и не позволю диктовать мне чью-то волю. Добро всегда побеждает в схватке со Злом, так и я сломлю вашу злую волю. Ну же, я вызываю вас на поединок!

Все это он прокричал, глядя в глаза Малаку. Тот моргнул и с такой же яростью впился взглядом в глаза Грегори. Англичанину показалось, что эта игра в гляделки длилась вечность, он вкладывал всю свою волю, пытаясь превозмочь мрачную решимость этих немигающих глаз колдуна, которые из-под приспущенных век вонзались в его мозг подобно раскаленному железу; они, казалось, все увеличивались и увеличивались, заполняя собой все пространство, а воля к победе у Грегори все падала и слабела. Поняв, что он проиграл, англичанин опустил голову и сел на край постели.

Такого отчаяния Грегори не доводилось испытывать даже тогда, когда Малаку заставил его расстаться с Эрикой. Почти всю ночь он не мог заснуть от рождественского подарка, который ему преподнес чернокнижник. Утром новое событие отвлекло его от тягостных раздумий.

Малаку буквально ворвался в его комнату в радостном возбуждении, едва в силах говорить от волнения, но под недоуменным взглядом Грегори выпалил одним духом:

— Хвала великому Иблису! Он снизошел до мольбы его верного слуги. Гауфф мертв!

— Мертв? — удивился Грегори. — Правда, мертв?

Он не придал особого значения россказням Малаку, что эта отвратительная церемония ему, видите ли, была необходима, чтобы заручиться поддержкой Дьявола в умерщвлении соперника в любви.

— И как же он отошел в мир иной?

— В машине. Он всегда носился как сумасшедший, того и гляди, кого-нибудь задавит. А теперь никого он не задавит. Как мне рассказали, он вчера поехал в Грейфсвальд на празднование Рождества и, я уверен, налился до бровей шнапсом и шампанским. Когда он рано утром возвращался домой, то на огромной скорости врезался в крестьянский фургон. Машина вдребезги, а сам он скоропостижно скончался там же от полученных увечий.

— Так-так, вы получили то, что хотели, но не забывайте, что на Страшном суде вы предстанете перед ликом Бога Всемогущего, и вам придется держать ответ и за это преступление.

— Может быть, может быть, — пригорюнился сатанист. — Но Хуррем моя! Она моя безраздельно, никто не посмеет отнять ее у меня!

— Ну, я бы на вашем месте не был бы так уверен в этом, — цинично ухмыльнулся Грегори. — Женщина она видная, и не забывайте, что она — владелица этого имения. Законная притом. Что же, по-вашему, одни дураки кругом? Стоит ей только привести себя в порядок, бросить пить — и от женихов отбоя не будет.

— Нет, этого я не боюсь. Если бы что-то в этом роде могло случиться, я бы прочел это в траекториях небесных светил. Нет, она сейчас проходит через черную полосу своей жизни, очень черную. Но ее жизненный путь не пересекает ни один мужчина, кроме меня.

На следующий день выпал снег, а еще несколько дней спустя Грегори отказался от своих ежедневных прогулок на костылях, поскольку это становилось опасно — слишком скользко. Но англичанин не сдавался и по нескольку часов ежедневно маршировал на костылях по комнате.

Под Новый год к нему неожиданно зашла после полудня Хуррем. Грегори был немало удивлен этим визитом, так как с той самой ночи, когда Эрика увидела ее голую на алтаре в замковой часовне, она, понятное дело, к англичанину не заглядывала. А тут вдруг такая нежданная честь! Грегори сразу же устыдился своих мыслей, когда рассмотрел ее получше.

Ее отец говорил, что она проходит через очень черную полосу в жизни, об этом же говорил и ее внешний вид. Светло-серые глаза только изредка освещали изможденное лицо, а по большей части были тусклыми и невыразительными, под ними залегли большие тени. Рыжие волосы она не расчесывала, видимо, уже несколько дней подряд, продолговатое лицо еще больше заострилось, на щеках появились глубокие складки.

Так как идеей фикс Грегори стал побег из замка, у него мгновенно сложился план: уговорить Хуррем отвезти его в Гриммен. Но он сразу же отбросил эту мысль — ведь Малаку может читать и его и ее мысли и быстро узнает о готовящемся побеге.

Хуррем вынула из сумочки конверт и сказала:

— Мистер Саллюст, я знаю вас как прямого и честного человека, единственного, кому я здесь могу доверять. Я знаю, что вы, должно быть, обо мне самого худшего мнения, но если бы вы знали, как на самом деле сложилась моя жизнь, я думаю, что вы скорее бы испытывали ко мне жалость, а не презрение. Но, так или иначе, я уверена в том, что вы не откажете мне в небольшой услуге: спрячьте, пожалуйста, у себя это письмо до завтра, а утром вскройте, прочтите сами и отдайте отцу.

— Конечно же, я исполню вашу просьбу, — заверил Грегори, принимая из ее рук письмо. — Боюсь, вы переживаете не самый лучший период в вашей жизни, поэтому, если я могу что-то для вас сделать, пожалуйста, скажите мне. Я понимаю, что нахожусь совсем не в том положении, чтобы кого-то судить или в чем-то винить, но если вы нуждаетесь в моей помощи, то не сомневайтесь, что я сделаю все, что в моих силах, никак не комментируя то, что вы могли бы попросить.

— Нет, — печально проговорила она. — Если бы я вышла замуж за Германа Гауффа, что-то в моей жизни, возможно, и повернулось бы к лучшему, а сейчас мне не может помочь никто. Но вы мне дайте слово, что не попытаетесь вскрыть письмо до завтрашнего утра, не правда ли?

— Даю слово.

Она повернулась и пошла к двери, но, не доходя, снова обернулась к нему.

— Я больше с вами не увижусь. Я уезжаю. Но в письме все написано, так что не говорите ничего моему отцу до утра. Я боюсь его. Но вам бояться не следует — вы же смелый человек. Вы тоже уедете отсюда. Это мне говорит мой внутренний голос. Поначалу я не уеду далеко, я буду рядом с вами, буду думать о вас и попытаюсь вам помочь. Когда вернетесь в Англию, поцелуйте от меня вашу замечательную, прекрасную леди. Она тоже была добра ко мне.

Когда Хуррем скрылась за дверью, Грегори сел на край постели и задумался о судьбе этой несчастной женщины. Ужасная, трагическая судьба, ведь она, по сути дела, неповинна в том, что грешна, ее действительно можно только пожалеть. А кто пожалеет меня? — криво усмехнулся Грегори. Она нашла в себе мужество порвать со своим отцом, а я пока нет.

Он не очень удивился, когда сатанист рано в первый день уже Нового, 1944 года, разбудил его. Вид у чернокнижника был просто ужасный: волосы всклокочены, щеки запали, глаза обезумели. Он во весь голос вопил:

— Горе мне! Горе мне! Мой хозяин отвернулся от меня. Хуррем мертва! Моя Хуррем мертва!

Усевшись на кровати, Грегори в отчаянии воскликнул:

— Боже Праведный, мертва! Я знал, что она собирается уехать, оставить вас, но… но не таким же путем?

— Она испросила у Князя смерти, — стенал Малаку. — Она отказалась от жизни, ей такая жизнь была не мила. Я мгновенно проснулся, почувствовав, что произошло страшное несчастье. Поспешил в усадьбу, а там она лежит… мертвая! Мертвая, а в кулаке зажат флакон со снотворным… О, горе мне! Горе! Зачем ты меня покинула, девочка моя? Как я буду без тебя жить, Хуррем? Я больше всего на свете любил тебя, а теперь ты меня покинула.

Грегори достал письмо Хуррем и вскрыл его. Письмо было написано нервным острым почерком, он быстро пробежал его глазами:

«Я больше не могу этого терпеть и решила покончить жизнь самоубийством, сожалею о смерти Германа Гауффа и не имею к этому никакого отношения. Я его не любила, но, выйдя замуж за него, быть может, нашла бы какое-то душевное успокоение. Я не возненавидела отца за то, что он со мной сотворил, когда мне было шестнадцать, и вина за то, что он оставался моим любовником и позже, лежит не только на нем, но и на мне. Но уже совсем недавно он начал пользоваться моим телом для своих дьявольских обрядов. Одна только мысль о том, чем это может закончиться, преследует меня как кошмар. Его ласки противны мне теперь, я возненавидела его за то, что он превратил меня в прислужницу сил Тьмы, и никогда ему этого не прощу. Пусть же он горит в адском огне за все свои страшные грехи и в отместку за мою смерть тоже. Да снизойдет на меня благодать и прощение Великого Бога Израиля, да примет Он мою душу грешную.

Хуррем фон Альтерн».

Прочитав это скорбное послание, Грегори мрачно сказал:

— Хуррем оставила мне это письмо вчера и просила прочитать его сегодня утром, а затем передать вам.

Малаку взял письмо и, медленно шевеля толстыми губами, прочел от первого до последнего слова, потом выронил на пол, упал на колени и с жалобными причитаниями принялся биться головой об пол.

Внезапно Грегори почувствовал непреодолимое желание посмотреть в сторону двери. Зрачки его мгновенно расширились, потому что он мог поклясться, что в дверях увидел Хуррем, которая показывала пальцем на бьющегося в истерике отца. Слова ее, беззвучные в предрассветной мгле, прозвучали в мозгу Грегори словно трубы Судного дня:

— Сейчас! Сейчас! Не медли! Он обезумел от горя, он не может оказать тебе сопротивления. Вот твой шанс победить его.

Не медля ни секунды, Грегори схватил костыль, соскочил с кровати и встал над беснующимся на полу коленопреклоненным Малаку, который рвал на себе волосы, заламывал руки и стенал:

— Горе мне, несчастному! Я потерял ее! Я проклинаю свою жизнь! О, горе мне, что теперь мне делать?

— Я скажу что, — крикнул возвышавшийся над ним Грегори.

Малаку прекратил в тот же миг свои горестные вопли и поднял к нему лицо, исполненное слепой надежды.

— Спуститесь вниз и принесите сюда изображение «Древа Сефирота». Торопитесь же, — твердым и беспрекословным тоном приказывал Грегори.

— Вы… вы придумали какой-то способ помочь мне? — спотыкаясь на каждом слове переспросил Малаку. — Да… да, конечно, ведь звезды назначили вас моим другом, вы мой ангел-хранитель. — Малаку вскочил с колен и убежал, чтобы уже через пару минут вернуться в комнату Грегори, прижимая к груди древний пергамент.

— А теперь, — приказал англичанин, — порвите его.

Глаза Малаку, пылавшие безумной надеждой, заморгали, взгляд стал обиженным и удивленным, тело задрожало, из уголка рта потекла струйка слюны.

— Нет! — прошептал он, тяжело дыша. — Нет! Это священный документ.

— Вы должны это сделать, должны! — хрипло продолжал Грегори. — Только отречением от зла и темных сил вы можете избежать страшных последствий проклятия, которое Хуррем призвала на вашу голову.

Они смотрели друг на друга глаза в глаза бесконечно долго. Это был решающий поединок двух умов. Грегори молился Всевышнему, чтобы тот наделил его мужеством, дал силы победить в этом единоборстве с подлым и трусливым чернокнижником. И вдруг тело его откликнулось на команду, ниспосланную свыше. Твердо и решительно опустив ступню левой ноги на землю, он отбросил в сторону костыль.

И он не упал, не пошатнулся, он стоял на обеих ногах и жег взглядом съежившегося от ужаса Малаку, пока тот не дрогнул. Сатанист опустил глаза на священный пергамент и со слезами разорвал древний документ непослушными, трясущимися руками.

Вечером 1 января 1944 года Грегори покинул Сассен, а 25 января ступил на английскую землю.

Глава 11

Грубейшая стратегическая ошибка

Через пять часов с момента, когда Грегори снова ступил на землю Британии, он уже сидел в большой комнате с высоким потолком, которая постоянно была как бы декорацией к его отъездам на очередное секретное задание и приездам по его выполнении. Окно комнаты выходило с заднего фасада Карлтон Хаус Террэс на Адмиралтейство и другие массивные здания, в которых билось сердце военной машины Великобритании. И то, что шел дождь, нисколько не портило открывавшийся из окна вид, да и настроение Грегори, признаться, — тоже.

На столике рядом с ним стояла тарелка с остатками сэндвичей с паштетом из гусиной печенки и серебряное ведерко со льдом, из которого торчала бутылка его любимого шампанского. Добрый старый друг и патрон Грегори сэр Пеллинор Гуэйн-Кюст уже дважды наполнял содержимым бутылки большой серебряный старинной работы кубок, к которому Грегори не без удовольствия прикладывался.

Сэру Пеллинору было уже далеко за семьдесят, хотя единственное, что говорило о столь почтенном возрасте, были белоснежная шевелюра, густые брови и роскошные и ухоженные старомодные усы. Удивительно живой взгляд его голубых глаз совсем не потерял своей остроты. Он был высокого роста — сто девяносто четыре сантиметра без каблуков. Как о человеке о нем можно было бы сказать, что это типичный продукт британского образа жизни.

В молодости сэр служил офицером в полку тяжелой кавалерии и за подвиги в Бурской войне заслужил Крест Виктории. Несколькими годами позже хроническое невезение в картах и необычайная щедрость в отношении любимых хористочек из кабаре вынудили его подать в отставку и заняться скучной прозой жизни. А именно, занять кресло в совете директоров одного не очень известного коммерческого банка.

Знакомые считали его добрым малым, не дураком выпить и закусить, человеком, хорошо разбиравшимся в лошадях и хорошеньких женщинах, знатоком вин. Но вот по части ума знакомые и друзья были о нем не слишком высокого мнения. Между прочим, эту иллюзию он с успехом и пользой для дела старался поддерживать в окружающих и по сей день. И когда ему предложили директорство, то главным образом в расчете на его широкие связи в обществе. И к удивлению окружающих, он занялся бизнесом так же искусно, как гарцевал на лошадях.

За тем первым директорством последовали и другие, так что к 1914 году он пользовался уже немалым влиянием в Сити. После войны он отказался от дарованного ему пэрства под предлогом, что Гуэйн-Кюсты де испокон веку жили-поживали в Гуэйн Мидз, и если он переменит имя, то привыкшие к этой многовековой традиции арендаторы его земель, чего доброго, подумают, что он продал свое имение, и их выгонят. Во время экономического спада тридцатых годов его выручила прозорливость, и он с честью провел возглавляемые им компании через Великую депрессию, а вышел из нее уже сэром Пеллинором — баснословно богатым человеком.

Несмотря на то что широкой публике его имя мало что говорило, зато в правительственных кругах оно пользовалось на протяжении многих и многих лет заслуженным уважением. Его особняк на Карлтон Хаус Террэс частенько посещали всякие «превосходительства», будь то послы, генералы или министры — все приходили к нему для частных консультаций, и редко кому удавалось уйти, не получив заряд бодрости и здравого смысла, которыми сэр Пеллинор охотно делился с сильными мира сего.

Грегори уже закончил рассказ о событиях в Сассене после отъезда Эрики, теперь в красках рисовал свой триумф над чернокнижником, а сэр Пеллинор стоял перед ним, не отпуская горлышко бутылки. Опустив наконец бутылку в ведро со льдом, он загудел:

— Да-а, черт меня дери! И ты, значит, этого Малакушку заставил-таки отречься? Съел, бедняга, свой дьявольский супчик. Вот ведь как бывает ошибаешься в людях — уж кого, кого, но тебя в роли священника я не представлял. Ты такой великий талант погубил в себе.

— Ну спасибо, — засмеялся Грегори, — но я не большой любитель носить «ошейник».[2]

— Может, ты и прав. Девчонки как-то не очень на него клюют.

— Сэр Пеллинор, это вы можете сказать о себе, а для меня единственная женщина — это Эрика, я однолюб и…

— А я Великий Татарский Могул, — закончил за него фразу сэр Пеллинор. — Как насчет той венгерской красотки, что ты притащил на хвосте из последней поездки? Баронесса Тупозо… нет, Тромболо… или еще как-то не по-нашему. Клянусь Юпитером, это было что-то сногсшибательное! — Голубые глаза баронета подернулись старческой сентиментальностью при одном только воспоминании о Сабине. — Эх, был бы я лет на десять моложе, я бы ее у тебя точно увел. Какая женщина, ох, и попиликал бы я на этой венгерской скрипочке…

— Не сомневаюсь, что вы бы своего не упустили. Но Сабина была последним отзвуком моей туманной юности, и чем меньше мы, вспоминая ее, будем пускать слюнки, тем хуже для меня — Эрика должна вот-вот подойти.

— Ага, значит, прямо с аэродрома ей и позвонил, да? Ну и правильно сделал, что сам позвал. Я ведь помню, в какую лужу ты меня посадил в тот раз. Я ее вызываю из Гуэйн Мидз, она сюда мчится как полоумная — ну понятно, мужик вернулся, — а тут… Слушай, а ты случайно какой-нибудь шведской секс-бомбочки сюда контрабандой не провез, а?

— Очень своевременное замечание. Я проторчал там так долго, что мог бы привести целый гарем.

— Н-да. Мне очень жаль, но, насколько я понял из оправданий генерала Губби, у них такие вот порядки. Когда им требуется, чтобы один из их доблестных рыцарей плаща и кинжала срочно вставил свою палку в какие-то новые нацистские колеса, они готовы его отправить моментально, а когда он побывал у тамошнего маляра, тогда все в порядке — может протирать себе штаны на заду аж до Второго Пришествия.

— Ну, мне в таком случае повезло. Конечно же, я рвался домой, но люди в нашем посольстве были очень предупредительны, и я воспользовался этим, чтобы полежать под присмотром доктора Цеттерберга. Представляете, лежишь, а к ноге здоровенная гиря привязана, жуть! Но это все для пользы дела, лучше это было сделать там, чем укладываться на спину здесь.

— Как нога?

— Намного лучше, чем я ожидал. Сердечно вам благодарен за доктора Цеттерберга. Если бы не ваша щедрость, я бы до конца своих дней так и остался калекой. Просто не представляю, как мне отплатить за вашу поистине царскую доброту.

— Глупости, — досадливо отмахнулся сэр Пеллинор. — Ты сполна расплатился уже одним тем, что вернулся ко мне на своих двоих. Деньги — это пустяк, что, ты меня не знаешь? Ты мне лучше расскажи про своего Малаку. То, что мне рассказала Эрика, просто средневековье — да и только!

Грегори понимающе вздохнул.

— Да и я бы не поверил, не окажись собственной персоной во всей этой чертовщине. Но судите сами: шарахнуло меня по ноге не когда-нибудь, а в предсказанный день. И не просто так, а взаимосвязано со Стефаном, причем меня, дурака, предупредили: остерегайся, из вас двоих в наибольшей опасности находишься ты.

— Этот случай как раз смахивает на совпадение.

— Нет, не смахивает, если принять во внимание все наши удачи, которые пришлись тютелька в тютельку на те дни, которые он нам обозначил как благоприятные, и потом эта смерть Гауффа. Вот она-то, эта вроде бы случайная, глупая смерть, она и убедила меня окончательно в том, что он состоит в союзе с самим Сатаной.

— Уф! Эрика говорила мне и об этом: кувыркается со своей же дочкой на сеновале, проказник. Нет, это только подумать, с собственной плотью и кровью! Меня не очень легко вогнать в краску, но есть же какие-то пределы! И потом, что за удовольствие делать кукен-квакен на каменной плите? Но это я уже отвлекся в сторону. В общем, если бы Эрика не подтвердила, что видела собственными глазами, как они там барахтались в часовне при свечах, а горбун размахивал кадилом, я бы просто приписал всю эту галиматью твоим галлюцинациям. А что? Ты от боли лезешь на стенку, с тобой там всякие психологические этюды разыгрывают — ну и примнилось, нафантазировал бред.

— Этот вариант можете исключить полностью. Я там с ним, с гадом таким, более четырех месяцев просидел взаперти в этих развалинах и по большей части был так же здоров в смысле головы, как вы сейчас. И еще должен сказать одну вещь, которая, возможно, вас удивит: я и сейчас могу воспринимать его вибрации через многие расстояния и знаю точно, что с ним происходит.

— Господи, спаси мою душу грешную! — Сэр Пеллинор сделал в волнении большой глоток шампанского. — Ты шутишь, признайся, этого не может быть.

— Нет, не шучу. Факт, что он все-таки добился с помощью Черной магии смерти Гауффа, послужил причиной самоубийства Хуррем, и он оказался в жутком положении. Я всегда недоумевал, почему после смерти Ульриха фон Альтерна поместье не перешло по наследству к его брату. Может, так оно и было на самом деле, да Вилли-то умственно неполноценный, он сам этого не понимал, а хитрый Малаку устроил с адвокатами фон Альтернов все дело таким образом, чтобы Хуррем была назначена опекуном и держала хозяйство в своих руках. Но вот Хуррем умерла, и ее папаша остается с носом. Вся семейка сразу оживилась, нашелся какой-то захудалый кузен Готлиб, который начал мутить воду. Этот Готлиб следующий на очереди наследник вслед за Вилли, а раз уж у Вилли не все дома, то он, Готлиб, через суд добивается права быть опекуном Вилли и, следовательно, прибрать к рукам Сассен. Турецкую родню в семействе фон Альтернов всегда не особенно жаловали, поэтому Готлиб наверняка выиграет дело в законном порядке, а Малаку останется с голым задом.

— Черт побери! И ты все это узнал через свою телепатию?

Грегори улыбнулся.

— На вашем месте, я бы поосторожнее чертыхался. С моей точки зрения, Малаку получил все эти невзгоды за то, что порвал пергамент и отрекся от своего инфернального хозяина. Но так это или нет, а сидит он сейчас по уши в дерьме.

— Мальчик мой, что за вздор ты мелешь? Ты там, наверное, слегка тронулся? Нафантазировал черт знает что.

— В определенном смысле да. Только это фантазии совсем особого рода. Бывает, что средь бела дня я вдруг начинаю разговаривать с Малаку — вот как с вами сейчас.

Голубые глаза сэра Пеллинора стали задумчивыми, расправляя белоснежные усы, он посоветовал Грегори:

— Ради Бога, позабудь ты всю эту чепуху, выкинь из головы — и все. Я понимаю, что ты мог слегка тронуться, когда тебя каждый день обрабатывали гипнозом и всякими другими штучками. Но здесь-то твоего чернокнижника Малаку и в помине нет. Никто тебе пудрить мозги не будет. Ну да ладно, каковы твои ближайшие планы?

— Моя хромота отнюдь не препятствие к возвращению на службу, правда, я очень надеюсь, что заслужил хоть кратковременный отпуск. Вот я и собираюсь провести его с Эрикой в Гуэйн Мидз. Отдохну душой и телом с месяц или около того, а потом с чистой совестью вернусь к своей старой службе.

— Никаких возражений с моей стороны. Я же договорился, что ты состоишь на постоянной службе, а когда ты мне нужен, они тебя замещают.

— Вот и прекрасно. И смею надеяться, что замещать меня больше не потребуется. Это может показаться странным, но я уже по горло сыт общением со всякой нацистской сволочью, да еще и на их территории. Лучше уж втыкать булавки в карты военных действий до конца войны.

Сэр Пеллинор забухал раскатами басовитого смеха.

— A-а, все-таки промочил ноги, да? Но ты, мой мальчик, совершаешь страшную ошибку. Тебе будет намного безопаснее жить в Берлине, чем в Лондоне, когда этот маляр с усиками начнет в нас пулять своим секретным оружием.

Грегори мгновенно насторожился.

— Я думал, что с этим покончено после налета бомбардировщиков на Пенемюнде.

— И да, и нет. — С хмурым лицом баронет поднялся с кресла и наполнил серебряные кубки. — Ты со своим русским дружком сделали Его Величеству ВВС добрую услугу. Одним только бомбовым налетом на эту базу мы отбросили колбасников на полгода назад. Разведка донесла, что мы не только перепахали всю дистанцию, но пожаром была уничтожена и вся рабочая документация, все чертежи, готовые к отправке на заводы-изготовители. Но все это было еще в августе, а толковые ребята, избежавшие этой мясорубки, чертежи, разумеется, сохранили в своих головах. Короче, разведка доносит, что они опять принялись за свое в горах — как, бишь, их там? — в Гарце.

— Но это же в сотнях миль от побережья? Не станут же они проводить испытания у себя в глубоком тылу?

— Нет, не станут. По мнению наших умников-экспертов, после светопреставления, что мы им устроили на Пенемюнде, они отказались от этой идеи. Похоже, что сейчас они сосредоточили все внимание и усилия на тех ракетах, что поменьше, на крылатых. Они их называют «самолет-снаряд». И теперь они забрались под землю, в норы, а как их нам оттуда выкурить? ВВС могут с таким же успехом бомбить китов в Северном море, как искать их норку среди рождественских елок в тамошних горах. И еще, они начали с удвоенной энергией сооружать на французском побережье пусковые установки вдоль канала. Наши стараются их там взять на заметку. Правда, ПВО на этих пусковых установках работает как часы, но уничтожаем по мере поступления. Тем не менее побережье большое, места много, и с весны мы ожидаем не один сюрприз для жителей Лондона.

— Получается, что все было понапрасну, лондонцам еще предстоит попробовать немецкие колбаски?

— Ну так серьезно дело не обернется — в этом я уверен. Я, понятно, только шутил, когда сказал, что в Берлине тебе будет безопаснее, чем в Лондоне. Понятное дело, что лучше бы тебе посидеть в родном гнездышке — уж стольких колбасников ты заставил плеваться кровью, что на добрую дюжину секретных агентов хватит. Расслабься, я не позволю тебя больше посылать туда, как бы они меня ни упрашивали. А что до этих самолетов-роботов, то как-нибудь, надеюсь, справимся и с ними, по всему видно, что эти штуки могут нести боевой заряд не сильнее, чем среднего размера бомба, и слишком много они этих сосисок не наштампуют.

— Спасибо за утешение. А можете вы в общих словах ввести меня в курс, как сейчас обстоят дела на наших фронтах?

— Да так, что я начинаю свирепеть уже от одной мысли об этом.

— Ну не стоит преувеличивать! — запротестовал Грегори. — Мы же уже целый год на подъеме. Джек Слессор в прошлом году разобрался с их подлодками. Королевские ВВС превращают их города в дымящиеся руины. Янки начали прибывать уже целыми миллионами, а поскольку русский паровоз с запасного пути вышел и «вперед летит», то германской армии, какой бы вымуштрованной и боеспособной она ни была, уже его не остановить.

Они еще долго подробно разбирали положение на фронтах. Наконец, баронет подошел к ведерку со льдом, выхватил из него бутылку, увидел, что она пуста, и позвонил в колокольчик. Все еще не успокоившись от своего рассказа о военных неурядицах, он пробурчал:

— Я всегда говорил, что бутылка в две кварты слишком неудобна: для одного многовато, а для двоих мало. Откроем еще одну, для аппетита перед ленчем.

— Я только за, — сказал Грегори. — Мне восемь месяцев не приходилось пить хорошего шампанского. Да, события, о которых вы мне поведали, воистину ужасны. И каково же положение сейчас?

В этот момент дверь просторной комнаты раскрылась, и горничная ввела Эрику, заодно захватив и вторую бутылку шампанского. Пока влюбленные с радостными возгласами обнимались, сэр Пеллинор открывал шампанское. Этим он занимался, пока Грегори рассказывал Эрике историю побега от Малаку.

Не заставил ждать и Стефан Купорович, он пришел как раз к оптимистическому финалу — как рассказа Грегори, так и священнодействий баронета. Двенадцать дней назад жена осчастливила его наследником, поэтому Грегори появился как раз вовремя, чтобы стать крестным отцом мальчика, сэр Пеллинор согласился сыграть роль второго крестного, а Эрика — крестной матери. Вскоре они переместились в один из самых фешенебельных лондонских ресторанов, где насладились ленчем, настолько роскошным, насколько это позволяли обстоятельства пятого года войны. А на десерт была распита бутылка имперского Токайского в честь маленького Грегори Пеллинора Купоровича.

На следующий же день Грегори проконсультировался со специалистом, который очень высоко отозвался о работе, проделанной доктором Цеттербергом, и сказал, что нога у Грегори, возможно, время от времени будет побаливать при перегрузках, но через несколько месяцев она, несомненно, будет как новая, но на полдюйма короче правой останется навсегда.

Чтобы внести некоторые коррективы в такое положение вещей, Грегори нанес визит на Сент-Джемс-стрит, где заказал несколько пар обуви, в которой левый каблук был на полдюйма выше, чем правый. Так его хромота будет не заметна. Через три дня они с Эрикой уехали в Гуэйн Мидз.

Основную часть своего старинного родового имения сэр Пеллинор отдал под госпиталь для Королевских ВВС, но одно крыло здания предназначалось для его особых гостей, которые нуждались в тишине и покое после особенно напряженной работы в условиях, приближенных к боевым. Грегори часто проводил здесь свой отпуск, возвращаясь после заданий, а Эрика жила постоянно с тех пор, когда бежала из Германии в Англию. Хотя в начале войны она закончила курсы медицинских сестер, ей больше по душе была административная работа, поэтому она взяла на себя руководство вспомогательным персоналом госпиталя, распределяла рацион питания раненых, заботилась о культурной программе для выздоравливающих и тому подобных вещах. Мадлен, работавшая медсестрой во Франции, также работала здесь вплоть до Рождества и теперь уже снова собиралась возвращаться к своим обязанностям, но с укороченным рабочим днем.

В начале февраля из Лондона приехал в двухнедельный отпуск Купорович, работавший в Военном министерстве переводчиком, и в первое же воскресенье в Гуэйн Мидз в местной церкви состоялись крестины его отпрыска. Сэр Пеллинор прибыл на церемонию и презентовал крестнику золотую погремушку с кораллами и чек на тысячу фунтов стерлингов, потом весь персонал госпиталя и раненых поил шампанским из своих фамильных погребов.

После отъезда гостеприимного хозяина друзья были предоставлены самим себе, наслаждаясь отдыхом и природой.

В середине марта с некоторым сожалением, но и не без желания снова оказаться в гуще событий Грегори вернулся в Лондон и снова облачился в форму.

Глава 12

Новая опасность

Коллеги Грегори по службе в Картографическом отделе тоже все были командирами ВМФ, подполковниками или коммандорами Его Величества ВМФ (звание соответствует подполковнику), все как на подбор средних лет и преклонного возраста и подбирались из числа заслуженных офицеров, с честью и славой послуживших Англии в первой мировой, но изъявивших желание послужить ей в меру сил и способностей. Люди это все были по большей части неглупые и воспитанные, поэтому обстановку в коллективе можно было считать доброжелательной. Они приветствовали возвращение Грегори в их ряды, наперебой угощая его в крохотной столовой и приглашая на ленч в свои клубы, деликатно обходя в разговорах вопросы, связанные с его таинственным десятимесячным отсутствием.

В равной степени они не заводили разговоров и об операции «Оверлорд», как называлась операция высадки союзников на континенте, но из бесед с высшим офицерским составом и министрами Кабинета Грегори довольно скоро составил целостную картину того, что готовилось в начале мая. Грегори часто обсуждал служебные вопросы с сэром Пеллинором, который всегда был прекрасно информирован.

Они возобновили давнишнюю традицию воскресных ужинов вдвоем. Домашнее хозяйство престарелого баронета, как и любое другое в военное время, подверглось урезанию и экономии, но тот со своей извечной энергией умудрялся разрешать эту проблему, и даже каждую неделю посылал в Гуэйн Мидз угрей домашнего копчения, цыплят и яйца для приготовления раненым воинам омлетов. После трапез они с Грегори отправлялись в библиотеку баронета, подкрепляя беседы прекрасным вином или хорошим старым бренди.

Сэр Пеллинор во время этих задушевных разговоров особенно часто распространялся об американском образе мышления. Среди самых больших просчетов американцев сэр Пеллинор считал их идиотский отказ, несмотря на многократные уговоры Черчилля, выделить хотя бы одну бригаду, чтобы взять у итальянцев Родос, пока немцы не введут на остров свои дивизии, — и таким образом, провалили все планы Черчилля привлечь Турцию на свою сторону.

Каждый раз при встрече с Грегори, потолковав о делах стратегических, сэр Пеллинор обычно задавал один и тот же вопрос:

— Ну как, ты бросил привычку обмениваться мысленными посланиями со своим приятелем-колдуном или еще нет?

— Нет, — печально качал головой Грегори. — Когда у меня выдается свободная минутка, он частенько выходит на связь. И тут уж я ничего не могу поделать. Хотя, честно говоря, мне это даже бывает интересно — узнать, как у него идут дела.

Пользуясь такими не совсем обычными средствами коммуникации, Грегори стало известно по оккультным каналам, что в марте Готлибу фон Альтерну удалось добиться решения суда о передаче ему имения Сассен. Малаку попытался договориться с новоиспеченным опекуном слабоумного Вилли, чтобы Готлиб позволил ему остаться жить в развалинах замка на правах арендатора. Они вроде бы уже и сговорились, но в начале апреля на голову Малаку обрушилось новое несчастье. Стряпчие Готлиба раскопали в финансовых и торговых документах фон Альтернов, что после смерти Ульриха Малаку продал за приличную сумму несколько ферм на окраинах имения. Когда его призвали к ответу и потребовали возвратить деньги, бедняга не смог этого сделать, потому что, совершенно уверившись в неминуемом поражении Германии и, как следствие этого, девальвации марки, предусмотрительно перевел деньги в шведские банки.

Вернуть деньги в кратчайшие сроки, как требовали адвокаты Готлиба, не было никакой возможности, потому что началось бы серьезное разбирательство, копание в биографии Малаку, и дело могло закончиться тюремным заключением — в Германии валютные махинации карались строжайшим образом. Да и неизвестно еще, до чего бы суд докопался в биографии турецкого подданного.

Малаку хотел было уладить дело по-родственному — но не вышло, носом он, как говорится, для фон Альтернов не вышел, а тут еще, в довершение всех его невзгод, сел он как-то гадать на звездах, а те ему возьми да и поведай, что против него выписана санкция на возбуждение судебного разбирательства по поводу того, что он воспользовался в корыстных целях увечьем Вилли, а это сулило Малаку верную тюрьму. Он решил, не дожидаясь развязки, бежать из Сассена. Вместе с Тариком они ночью пересекли границу бывшей Польши и, заметая следы, добрались до дома Малаку в Остроленке.

Весна полностью вступала в свои права, и приготовления к операции «Оверлорд» вступили в завершающую фазу.

Однажды вечером, в начале мая, сэр Пеллинор спросил Грегори:

— Как ты думаешь, если операция «Оверлорд» пройдет успешно, каковы шансы на то, что Гитлер запросит мира?

— Шансов ровно никаких, — с готовностью ответил Грегори. — Гитлер маньяк и будет драться до последней пяди земли.

— И я тоже так думаю. А что скажешь насчет германских военных? Если им всыплют по пятое число в Нормандии, побегут они как крысы с корабля?

— Сомневаюсь. Они, может, и рады бы были, да не в натуре Немцев бросать хозяина в беде. Я бы сказал, что единственный шанс заставить их сложить оружие — это если кто-нибудь пристукнет Гитлера.

— Н-да, я с тобой согласен, — безрадостно подтвердил престарелый баронет. — Тогда, если война затянется до осени, нам предстоит испытать на собственной шкуре их ракеты, те, что похожи на сосиски.

— Я думал, что после Пенемюнде они перестали работать над первой модификацией.

— Не ты один так думал. А вот на днях поляки из местного Сопротивления сообщили, что немцы снова взялись за свое там же. Как говорится, свинья лужу найдет. И еще нашли новый полигон в польских болотах, на северо-восток от Варшавы, вне пределов досягаемости наших бомбардировщиков.

И вскоре Грегори получил подтверждение словам сэра Пеллинора: на службе начали обеспокоенно шептаться о новой угрозе и о ее возможных последствиях. А еще через неделю, за ленчем со своим старым приятелем, работавшим сейчас в Управлении по дезинформации противника при Генштабе, с которым они служили вместе еще на Его Величества корабле «Вустер», Грегори осторожно завел разговор на эту тему.

Приятель, выслушав, сделал небрежную гримасу и сказал:

— Поскольку это не утвержденный план, то не вижу, почему бы мне не рассказать тебе того, что знаю. Но, сам понимаешь, чтобы не посеять паники среди населения, все держится в строжайшем секрете. Без всякого сомнения, немчура хлюпает своими сосисками в польских болотах, и месяцев через несколько следует ожидать, что эти штуки начнут рваться уже здесь, в Лондоне.

— Известно, какие разрушения они способны нанести?

— Да, у них в Польше толковые ребята собрались в местном движении сопротивления, они нам кое-что сообщили. Вчера на одном совещании на высоком уровне я представлял свою контору. Совещание проводилось в «Хоум Оффис» на случай эвакуации Лондона и прочего в том же духе. Главным ответственным за всю эту операцию назначили сэра Файндлэйтера Стюарта. Так вот он как раз и объявил во всеуслышание, что ракеты весят по семьдесят тонн каждая, с боеголовками по двадцать тонн. Ты представляешь, что это означает?

— Представляю. Примерно то же самое я слышал уже давно, в Швейцарии, когда все у них было только на бумаге. Знаешь, тогда я в это, признаюсь честно, не поверил.

— Что ж, это не слишком отличается от расчетов наших специалистов по фотоснимкам, сделанным над Пенемюнде, а теперь мы знаем точно. Яйцеголовые даже прикинули, что если такая штука упадет в густонаселенный район, то четверть квадратной мили превратится в руины, погибнет четыре тысячи человек и будет около десяти тысяч раненых — во как, наука!

— Господи, какой ужас!

— Налить тебе еще? — предложил специалист по введению противника в заблуждение.

— Давай, — согласился Грегори, — а то не по себе стало.

В тот день Грегори не надо было идти на работу до вечера, поэтому после ленча он отправился к себе на Глостер Роуд и поспал вволю. Когда он выныривал из дремы, то некоторое время не мог узнать привычной обстановки своей квартиры, но зато узнал Малаку, который находился в кабинете своего старого дома в Остроленке, интерьер которого был уже знаком Грегори по предыдущим их сеансам телепатической связи.

Вместе с Малаку в тесноватом кабинете находились двое мужчин из СС, и было ясно, что старый иудей опять угодил в какую-то неприятную историю. Но, видимо, деньги, которые он утаил у фон Альтернов, в данном случае были ни при чем, иначе ему бы нанесли визит не менее воспитанные джентльмены из местной полиции.

А эти двое были членами организации под названием «Спецгруппа», в которую Гиммлер набирал фанатичное отребье и бывших уголовников для выявления и «выведения на чистую воду», по его собственной терминологии, евреев, то есть для уничтожения, говоря человеческим языком. И вот один из этих молодчиков сейчас держал в руках паспорт Малаку и задавал ему всякие каверзные вопросы по поводу его, Малаку, биографических данных. Не надо было тут быть провидцем, чтобы определить, за кого они Малаку принимали и что по этому поводу собирались предпринять.

Из предыдущих сеансов общения Грегори была уже известна подоплека этих событий. Малаку жестоко ошибался, когда уповал на немецкую практичность: они, мол, не станут выводить на корню все еврейское население в деревнях, потому что тогда некому будет немцев кормить. Что ж, раньше, может, оно так и было, и в концлагеря попрятали только евреев, живших в Германии, очистив арийское пространство от их тлетворного и разлагающего влияния. Но Гитлер и Гиммлер настолько ненавидели всех евреев, что Гитлер в 1943 году позволил Гиммлеру принять «окончательное решение еврейской проблемы» на всех территориях, над которыми развевалось знамя со свастикой.

И вот в течение многих месяцев проводились систематические облавы на представителей иудейского племени, и не только в Польше, но и во Франции, Бельгии, Голландии и даже в таких удаленных от Берлина странах, как Югославия и Болгария. Поскольку в Центральной Европе иудеи оказались слишком многочисленны, чтобы с ними можно было расправиться поодиночке в короткие сроки, их попросту сгоняли в гетто в больших городах. Потом понастроили концентрационные лагеря с газовыми камерами, а всю работу по уничтожению евреев осуществляли гиммлеровские молодчики из спецгруппы. Работали они «с огоньком»: уже к этому моменту десятки тысяч ни в чем не повинных людей отдали свои жизни лишь за то, что родились евреями.

Когда Малаку приехал в Остроленку, он обнаружил, что вся его родня либо на том свете, либо в варшавском гетто. Это навело его на весьма беспокойные размышления, но дальше ехать было некуда, и он зажил в своем доме тише воды, ниже травы под охраной турецкого паспорта. Но, видно, мир не без добрых людей; такой вот доброжелатель донес на него в гестапо — и вот вам, пожалуйста, результат.

Хотя Малаку и не был уж очень симпатичен Грегори, но все же ему было по-человечески жаль старого еврея, и он испытал облегчение, когда люди в черной форме, удостоверившись в подлинности документа Малаку, ушли до поры до времени, надеясь навести о старике более детальные справки.

В Картографическом отделе при Кабинете министров во время ночного дежурства, когда никакой срочной работы не возникало, имелась добрая английская традиция, неукоснительно соблюдаемая четырьмя дежурными офицерами: притушить свет и покемарить у телефонов на боевом посту. Той ночью, в два часа, когда наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь посапыванием коллег за столами, Грегори опять явственно увидел Малаку. Тот стоял на улице небольшого польского городка перед своим домом и грузил с помощью Тарика съестные припасы в старомодную одноколку. Затем с жалобными причитаниями взобрался на козлы, и повозка, стуча колесами по булыжной мостовой, уехала в ночь. Грегори из увиденного сделал вывод, что Малаку не захотел рисковать и ждать, что за ним придут, и, пока не поздно, покинул Остроленку.

Две недели англичанину несколько раз приходилось видеть двух беглецов в самых разных ситуациях: неделю они прятались в лесах, затем он увидел их идущими по узкой дорожке, протоптанной среди высоких зарослей камыша, оба сгибались под тяжелыми тюками, которые тащили на спине, очевидно окончательно распрощавшись со своим средством передвижения. Еще через два дня он увидел их в каком-то заброшенном коттедже посреди болот. Мебели в домике почти никакой не было, очевидно, здесь никто давно не жил, потому как Грегори увидел Малаку в тот момент, когда они с Тариком чинили протекающую крышу. Общее впечатление было такое, что это какая-то забытая заимка, куда хозяин наезжал в довоенные времена охотиться на уток, а теперь о ней все позабыли, и Малаку в ней мог себя чувствовать в относительной безопасности.

11 мая началось новое наступление союзников, и в течение всей следующей недели битва на юге Италии разгоралась. Затем, 23-го числа, американцам и англичанам удалось прорваться через немецкие заслоны с плацдарма Анцио. Но стремительно приближался ответственнейший момент десанта, и все офицеры при Генштабе были целиком задействованы в последних приготовлениях к этому историческому событию. Совершенно неожиданно Грегори тоже оказался вовлеченным в этот круговорот. Ему позвонил главный маршал авиации сэр Ричард Пек и попросил явиться в Министерство ВВС на прием.

Последний раз они виделись, когда Ричард Пек покинул пост заместителя начальника штаба министерства, теперь осуществлял общее управление и организацию контактов с гражданским населением и прессой. Однажды, сидя с ним за столиком, который всегда для него был зарезервирован в «Куаглиноз», ковыряясь вилкой в сервированном для них двоих ленче, Грегори мимоходом признался, что несколько лет зарабатывал себе на жизнь, работая специальным корреспондентом для одного английского издания за границей.

И вот теперь, припомнив тот давнишний эпизод, главный маршал авиации — а именно до этого поста сэр Ричард уже успел подняться — пригласил Грегори сейчас на прием. Предложив сигарету, Пек сказал:

— Наши американские друзья очень щедры на деньги, но отнюдь не так щедры на воздание должного по заслугам нашей стороне в равноправном партнерстве. Ежедневно просматривая газеты по давней своей привычке — и в особенности американскую прессу, — я пришел к выводу, что у любого читателя может сложиться впечатление, что Великобритания превратилась в военную базу для американских храбрецов, которые делают все возможное и невозможное, чтобы поставить Германию на колени. Я понимаю, что в скором будущем на континенте будет воевать больше воинских частей под американским флагом, чем под британским: в конце концов у дяди Сэма значительно больший потенциал людских резервов, чем у нас. Но в ходе операции «Нептун», подразумевающей высадку первого эшелона десанта на континент, соотношение будет фифти-фифти. А что касается ответственности за конечный успех или провал операции, то она падает исключительно на нас, поскольку именно британский ВМФ обеспечивает доставку и десантирование в Нормандию. Но несмотря на это, помяните мое слово, американские газеты напечатают о нас буквально несколько строк, и сведется это приблизительно к следующему:

«Бедная старая Британия очень сильно пострадала за годы войны, и бремя тяжелых испытаний, выпавших на долю англичан, сильно подорвало их силы, но мы тем не менее благодарны им за то, что они помогли нам всем, чем могли…» Или что-нибудь в том же духе.

— А я хочу, чтобы американский народ знал всю правду, и добиться этого можно лишь одним способом. Понятное дело, что на ежедневные газеты нам рассчитывать не приходится, но мы можем посылать в еженедельники и богато иллюстрированные журналы правдивые отчеты за подписью писателей, пользующихся популярностью у широких слоев читающей публики, — те с радостью напечатают такие корреспонденции с места действия, да впридачу еще и за громкой подписью. Для этого я прошелся с зубной щеткой по нашим Королевским ВВС в поисках известных писателей и писателей не очень известных, но талантливых. И позаботился о том, чтобы их отдали в мое распоряжение на несколько дней, чтобы они в качестве военных корреспондентов побывали на местах событий и оттуда дали достоверную информацию о высадке наших и американских войск на континенте. Я заручился согласием Теренса Раттигана, Денниса Уитли, Кристофера Холлиса, Хью Кливли и многих других и не сомневаюсь, что им по плечу эта задача. Поэтому я вспомнил и о вас, дорогой мой Саллюст. Ну как, вы согласны?

— Конечно, согласен, — не раздумывая ответил Грегори. — Если бригадный генерал Джекоб освободит меня на время от моих обязанностей в известном вам отделе, я в вашем распоряжении. И просто сгораю от желания слетать в Нормандию.

Главный маршал авиации покачал головой.

— Нет. В вашем случае это отпадает. То же самое относится и к Уитли. Генерал Измэй настоял, чтобы ни один из офицеров, задействованных при Кабинете, не рисковал быть подстреленным в бою. Вы, дорогой мой, слишком много знаете, и мы не можем рисковать, чтобы вы попали в плен. Но, прошу вас, не огорчайтесь по этому поводу. Там, на боевом рубеже будет слишком много дыма — и побережье Нормандии-то толком не разглядишь. Нет, у меня для вас есть более интересное задание. Вы отправитесь в Харвелл и будете наблюдать, как отправится первым в бой генерал Гейл со своей шестой воздушно-десантной дивизией. Им предоставлена высокая честь находиться на самом острие атаки.

Глава 13

Операция «Д»

В результате этого разговора с сэром Ричардом Пеком солнечным июньским утром Грегори выехал из Лондона в машине Министерства ВВС. Из-за введения ограничений на потребление бензина шоссе Грейт Вест Роуд было пустынным, и они быстро доехали до Мэйденхеда. В мирное время местная речка пестрела разноцветными лодочками и яликами с отдыхающей публикой, а сейчас выглядела уныло и осиротело. Машина на скорости пронеслась по еще более живописным окрестностям в верхнем течении Темзы, затем дорога пошла под уклон, и на горизонте появились очертания ангаров аэродрома Харвелл.

Это была построенная в мирные годы учебная база ВВС с хорошей планировкой зданий и подсобных помещений, а теперь здесь располагалась штаб-квартира шестой военно-воздушной дивизии, и куда ни кинешь взгляд, везде солдаты и летчики. Грегори доложил о своем прибытии адъютанту, который проводил его в столовую, а там уже через полчаса он обзавелся доброй дюжиной новых знакомых.

Особенно выделялись среди прочих командир авиационного крыла Макнамара, чей самолет поведет на буксире планер с генералом Ричардом Гейлом на борту до самой Франции, и командир авиационной станции полковник авиации Серплайс, за которым среди его подчиненных закрепилась слава лучшего командира во всех британских ВВС — довольно примечательный своим единодушием отзыв о начальнике. Майор авиации, ветеран Первой мировой войны, а ныне начальник по тылу Паунд отвел Грегори в комнату для инструктажа.

Там, за охраняемой часовым дверью, еще один заслуженный ветеран в комнате с занавешенными окнами работал над составлением карт, по которым будет проведен инструктаж экипажей самолетов, когда станет известен час проведения «вечеринки» и получено подтверждение. Потом, уже около шести часов вечера, гостя провели по большому аэродрому с широкими взлетно-посадочными полосами и ровными рядами самолетов и планеров, которые были покрыты маскировочными сетями, на бортах, крыльях и хвостовом оперении только вчера вечером нарисованы особые опознавательные знаки, и с того самого момента боевой лагерь был «опечатан», то есть никто из новоприбывших не имел права отправляться в увольнительную, писать письма или связываться с внешним миром по телефону.

После ознакомительной экскурсии майор Гриффитс, пилот генеральского планера, любезно пригласил Грегори на прогулку в воздухе на этом самом планере. Ветер был порывистый, так что Грегори пришлось немного поболтаться внутри, но это его не особенно заботило. Рев мотора самолета-буксира Макнамары постоянно стоял у них в ушах, и вдруг наступила полная тишина, когда отпустили буксир, и через несколько минут планер приземлился на посадочной полосе, откуда они недавно поднялись в воздух.

Затем Грегори сходил на предварительный инструктаж, который давался в форме проецируемого на экран цветного фильма с изображением Франции. И люди, сидящие в длинной узкой комнате в темноте, глядя на экран, легко могли себя представить на борту самолета, пролетающего над местностью захваченного немцами побережья. Снова и снова перед их глазами проплывали очертания берегов и прибрежных районов, где будет выброшен парашютный десант и где приземлятся планеры, а комментатор тем временем обращал их внимание на основные ориентиры на местности, по которым пилоты точнее могут сориентироваться в нужный момент.

Вернувшись в большую столовую, Грегори обнаружил, что она в равной степени была заполнена армейскими офицерами в хаки и представителями ВВС в синей форме. Все они выглядели бодро и уверенно, готовыми к выполнению ответственного задания. Макнамара представил Грегори генералу Гейлу, здоровенному детине, весельчаку с хитрыми глазами, топорщившейся щетиной усов и бульдожьей челюстью.

Вскоре выяснилось, что они с генералом одногодки.

— И отличного урожая притом, — пошутил генерал.

Один из офицеров поинтересовался у генерала, какой вид личного оружия он собирается брать с собой в бой, на что тот разразился хохотом и ответил:

— Оружие? Какого черта? Да если мне только повезет добраться до этих недоносков, я их буду пинать под зад своими бутсами.

После вечерней трапезы, которая отличалась большим количеством спиртного и обилием шуток за столом, когда офицеры разошлись на покой, Грегори остался поговорить по душам с генералом. Среди прочих тем они затронули проблему тех качеств, которые необходимы хорошему командиру. У генерала на этот счет имелась своя точка зрения:

— Боевая подготовка — вот то главное, что делает командира командиром. Если твои люди знают, что ты в своем деле дока, они за тобой пойдут и в огонь и в воду.

Грегори утверждал, что это еще не стопроцентная гарантия успеха. В командире должно быть еще кое-что, а именно, он должен быть личностью. И в качестве аргумента обратил внимание собеседника на то, что тот одет не строго по форме, вместо положенных уставом брюк на нем галифе.

— А какое, к черту, это имеет отношение к данному вопросу? — удивился генерал. — Я хожу в них, потому что в них просторно и удобно, потому что я терпеть не могу кусачей саржи форменных хаки.

— Во-от, точно, — засмеялся Грегори. — Любой другой на вашем месте не захотел бы в этом признаться, а вам на это плевать. А одежда, как известно, отражает натуру ее хозяина. То есть, если у вас имеется собственное мнение относительно того, как вам одеваться, значит, оно у вас есть и по поводу того, как вам себя вести в боевой обстановке.

Когда они расходились на покой, то поделились своими тревогами насчет погоды, но оба отлично знали, что операцию не отложат — разве только метеорологические условия будут уж слишком неблагоприятными. В эту субботнюю ночь сотни кораблей уже находились в пути к пунктам сосредоточения. Поэтому для сохранения безопасности всей операции Генштаб не согласился бы на перенесение сроков операции.

К утру погода действительно испортилась, но Грегори все же слетал в тренировочный полет на одном из самолетов, с которого должны были сбрасывать парашютный десант. Они сделали заход над одной из сельских проселочных дорог, типичной для Нормандии, и парашютисты проделали всю процедуру от начала до конца — так, как потом будет во Франции.

Когда Грегори вернулся на станцию, его ожидал неприятный сюрприз. В одиннадцать тридцать командир авиационной станции послал за ним, чтобы сообщить, что ночью операция не состоится.

Генерал Гейл и Грегори были в подавленном настроении, поскольку только они среди всех офицеров авиабазы в полной мере отдавали отчет о значении этой задержки. Более четырех тысяч боевых и десантных кораблей этой ночью были приведены в движение и многие тысячи вспомогательных судов сгруппировались у острова Уайт. Противнику достаточно было только выслать один самолет на разведку, чтобы узнать о точной дате вторжения на континент. Таким образом противник получает в свое распоряжение еще двадцать четыре часа на переброску дополнительных войсковых частей к побережью Франции, а союзники, высадив десант, обнаружат, что каждое орудие у немцев приведено в боевую готовность и направлено прямо на них.

Мало того, немцы могут в ночь на воскресенье послать на Солент все свои бомбардировщики, и если они это сделают, то все закончится страшной бойней и массовым уничтожением сгрудившихся на стоянке британских кораблей и судов.

К счастью, на авиабазе не больше десятка людей знали точную дату дня «Д», как назывался день операции, и основной контингент офицеров так и остался в неведении относительно задержки и возможных ее последствиях. Им было известно только одно: раз базу «опечатали», значит день «Д» наступит вот-вот, все радовались возможности наконец-то применить на деле все свои знания и навыки, приобретенные в утомительных тренировках.

Неудивительно, что столовая в тот вечер была набита до отказа веселящимися офицерами, а солдаты и летчики делали ставки на то, что война закончится уже через неделю после высадки десанта. Около девяти вечера всех охватила эпидемия распевания песен. Военврач майор авиации Эван Джоунс притащил аккордеон, и общество дружно голосило любимые песни и куплеты — начиная с «Хоть бедной, но честной подружка была» и заканчивая под всеобщий рев неизменной бернсовской «Олд Лэнг Сайн». Без четверти час пополуночи Грегори узнал от адъютанта генерала, что долгожданный сигнал наконец получен. Значит, завтра ночью все начнется.

Утро понедельника, 5 июня, прошло тихо. Очень немногие были в курсе, что это «Д минус 1». Но за ленчем офицеры шепотом передавали друг другу новость: в три часа окончательный инструктаж.

За последнюю неделю итальянская кампания как-то отодвинулась на второй план, никто уже не спорил о ней за столом, тут она сама о себе напомнила: было объявлено за ленчем, что генерал Александер, в конце концов, взял Рим. Сообщение это было встречено взрывом энтузиазма среди офицерства, с чувством долга и чисто британского достоинства поглощающего положенный ленч. Новости и вправду были замечательными, и Грегори особенно был рад за Александера, потому что в кулуарах служб при военном Кабинете «Алекс» был фаворитом и считался самым способным из нынешних британских военачальников. И это было счастливое предзнаменование, что его триумф пришелся на канун дня «Д».

До вечера того дня было проведено три часовых инструктажа, каждый для отдельной, но скоординированной с другими двумя операциями. Из Лондона прибыло высокое начальство: генерал-майор Кроуфорд, начальник оперативного командования Королевских ВВС, с ним вице-маршал авиации Холлингхерст из Генштаба. Полковник авиации Серплайс открыл официальный инструктаж, зачитав приказы генерала Эйзенхауэра и Главнокомандующего британскими ВВС сэра Трэффорда Лей-Мэллори. Затем, обрисовав обстановку в целом, он предложил генералу Гейлу изложить непосредственные задачи, поставленные перед его дивизией.

Генерал сказал присутствующим, что их задачей являются охрана и прикрытие левого фланга союзных армий. С этой целью будут проведены три высадки парашютного десанта к востоку от реки Орн. Поэтому непосредственной первоочередной их задачей является выведение из строя немецкой артиллерийской батареи, которая удерживает стратегическую точку обороны, держа под обстрелом линию побережья, где будет осуществлена высадка десанта. Один из первых отрядов парашютистов Должен совершить нападение на виллу и захватить машину, стоящую, по имеющимся сведениям, в гараже.

Два других отряда должны захватить близлежащие мосты в пяти милях от берега, один мост через Орн, другой — через идущий параллельно реке канал. Полевой штаб генерала будет располагаться посредине между этими двумя мостами. Он рассредоточит своих людей по всему району на запад, чтобы предотвратить возможный удар по флангу британских войск. И когда начнется наступление главных сил высадившегося с моря десанта, он будет сражаться с противником, защищенный с тыла двойной водной преградой.

Грегори слушал генерала и удивлялся новому для него ощущению, что все это всерьез, это не лекция в академии, не заготовка — это сама жизнь. Через несколько минут это ощущение еще больше усилилось, когда генерал сказал, что двадцать первая танковая дивизия немцев скоро пойдет на них и что ему поэтому понадобится каждое противотанковое орудие, которое он сумеет посадить на планере в Нормандии. И, будто это только что пришло ему в голову, прибавил:

— Речь идет о завтрашних боях.

Все собравшиеся оценили его юмор по достоинству.

Вечером в столовой Грегори внимательно приглядывался к юным лицам офицеров и солдат. Все они были возбуждены, радостны и веселы. И никто, кажется, не осознавал, что это, быть может, последний ужин в их жизни. Грегори представил себе, насколько бы были горды их родители, если бы они увидели своих сыновей в этот момент.

Перед отъездом из Лондона он совершил набег на погребок сэра Пеллинора — разумеется, с ведома последнего — и привез с собой несколько бутылок одного из лучших рейнвейнов. Теперь, по его предложению, генерал Гейл пригласил генерал-майора Кроуфорда, вице-маршала авиации Холлингхерста, командира авиационного крыла Макнамару и адъютанта Гейла помочь распить эти бутылки за успех союзников.

Они пили чудесное вино, разговаривали о предстоящей битве, но мысли Грегори блуждали совсем в другом месте. Он вспоминал, как Малаку угощал его у себя в замке таким же тонким рейнвейном в первую ночь их в Сассене. Они тогда тоже пили за победу и за поражение Германии в войне. И тут он снова мысленно увидел Малаку.

Оккультист и Тарик были в той же охотничьей заимке посреди болот и, по всей видимости, успели обжить новое пристанище. Чернокнижник, оказывается, не забыл в спешке прихватить свой астрологический инструментарий и сейчас сидел над расчетами. Присутствовал в комнате и третий человек: высокий, худой мужчина с интеллигентным лицом, одетый в грубый крестьянский костюм. Едва только Малаку почувствовал невидимое присутствие Грегори, он прервал работу и сообщил, что в данный момент ему опасность не грозит, а молодой человек в комнате — польский инженер, который тоже скрывается от нацистов.

В десять вечера в столовую пришел полковник авиации Серплайс и увел Грегори с собой. Сперва они проехали на машине, проверяя, все ли готово на аэродроме к началу операции, и остались довольны состоянием боеготовности людей и машин, затем заглянули в командно-диспетчерский пункт аэродрома, к которому должен был выруливать каждый самолет перед получением разрешения на взлет.

Ровно в двадцать три часа три минуты первый самолет поднялся в воздух, вслед за которым стартовали в неизвестность с тридцатисекундными интервалами один за другим остальные. Подполковник (командир авиационного крыла), стоявший рядом с Грегори, отмечал их взлеты по хронометру, и ни один самолет не выбился из графика ни на одну долю секунды.

Наступил небольшой перерыв, после которого должна была вылететь вторая волна. В этот интервал прилетел лично главнокомандующий ВВС главный маршал авиации сэр Трэффорд Лей-Мэллори, чтобы узнать, как идут дела. Ознакомившись с обстановкой, сэр Трэффорд Лей-Мэллори полетел дальше, чтобы провести инспекцию в других частях и соединениях ВВС.

Наступила полночь, но для Грегори она как-то не ассоциировалась с началом долгожданного дня «Д». Для него и для всех людей вокруг этот день начался уже несколько часов назад. В компании Серплайса он пошел пешком к генеральскому планеру, чтобы провести оставшиеся три четверти часа в обществе генерала с пользой для дела — сбора материала для своего репортажа. Тот недавно вернулся из палаточного лагеря, где пил доброе пиво со своими солдатами и летчиками, и в отдалении еще слышались их славословия и здравицы в честь генерала. Но добрый английский эль не очень помог разрядить обстановку гнетущего ожидания, поэтому Грегори предпринял попытку испытать на окружающих другое проверенное средство: начал рассказывать похабные анекдоты. Народ оживился, кто-то знал и другие истории, короче — помогло. Генерал сейчас выглядел более массивной фигурой, чем обычно, поскольку карманы куртки индивидуального пошива оттопыривались от множества карт и доброй дюжины всяких необходимых ему после посадки во Франции предметов. Из-под куртки выглядывали светло-серые галифе.

Еще немного поболтав, Грегори возвратился вместе с Серплайсом на контрольно-диспетчерский пункт аэродрома. Подали сигнал разрешения на вылет, и двадцать пять планеров, которых вели на буксире «Альбемарли», начали движение по взлетной полосе. Самым первым взлетал самолет Макнамары, на борту которого стояла латинская буква S, что означало Sugar (сахар), а за ним на буксире поднялся Ричард I со своим личным штабом. Один за другим, четко, как по будильнику — один самолет с планером в минуту — они поднимались в воздух и исчезали в ночном небе.

Пришло время возвращаться самолетам из первой волны, поэтому Грегори и командир авиационной станции поспешили в комнату для инструктажа, сгорая от нетерпения узнать, все ли прошло гладко. После некоторого ожидания прибежал первый возвратившийся пилот и доложил, что, несмотря на плохие погодные условия, он сбросил своих парашютистов в точности над указанным ему местом в семнадцать с половиной минут пополуночи. Но выглядел он невеселым, а когда Серплайс поинтересовался о причинах его дурного настроения, сказал:

— Если честно, сэр, то я разочарован — все как на наших бесчисленных тренировочных полетах здесь: полная темень, никаких зениток, ни зги не видать и азарта никакого. Просто даже и не верится, что ты каким-то боком причастен к открытию Второго фронта.

Но для Грегори такая его оценка звучала подобно музыке — ведь это означало, что его друзья-приятели из управления по введению противника в заблуждение постарались на славу. Противник не знал ни точной даты, ни места ожидавшегося десанта. Генералу Монтгомери несказанно повезло, ему даровано было такое, о чем мечтают все главнокомандующие на свете: полная тактическая внезапность нанесения удара. Потери союзников в течение нескольких часов будут составлять лишь незначительную толику от того, какими бы они стали, располагай немцы такими сведениями.

Один за другим стали возвращаться и другие экипажи, и все они приносили такие же радостные известия.

Но не у всех, оказывается, все прошло без сучка и задоринки. Присутствующим испортило настроение появление небольшой делегации парашютистов с маскировочной чернотой на лицах. Среди них был и начальник оперативно-разведывательного отделения штаба бригады, который должен был возглавить их высадку, поэтому должен был прыгать первым. Но он, как на грех, оказался мужчиной изрядного телосложения и застрял в люке; уж как они всем миром ни старались либо вытащить его из люка, либо пропихнуть вниз — ни в какую. Пилот прогонял вдоль побережья около получаса — результат тот же. Злосчастный толстяк тем временем потерял сознание, и было решено лететь обратно. Вытолкнуть эту пробку из люка удалось только после посадки самолета на базе. Пилот чуть не в ногах у Серплайса катался, умоляя разрешить ему сделать вторую ходку, чтобы хоть остальные парашютисты могли принять участие в историческом событии, но Серплайс разрешить этого не мог: воздушное пространство над Ла-Маншем сейчас было битком набито вылетающими и возвращающимися с боевого задания самолетами союзников. Все графики полетов были расписаны вплоть до минуты, и самолету с десантниками могло не поздоровиться, если бы он нарушил действие этого четко налаженного механизма.

Дальше — хуже. В комнату вошел бледный как смерть молодой летчик и обратился к своему командиру авиационной базы:

— Прошу прощения, сэр, — трясущимися губами выговорил он. — Я не знаю, как это объяснить, но мой буксирный канат почему-то порвался. Мы потеряли наш планер в трех милях от французского берега.

Серплайс положил руку на плечо парнишки:

— Успокойся. Я уверен, что это не твоя вина. Расскажи мне, как это произошло.

— Вся беда в том, что эти мерзавцы-синоптики опять наврали с три короба. В нашу боевую задачу входило отцепить планеры на высоте тысяча шестьсот футов. Но до высоты в восемьсот футов была сплошная облачность, луна не пробивалась через этот заслон, не видно ни зги. Я спускался как можно более плавно, стараясь выйти из облаков, но в темноте планер, видимо, потерял мой хвостовой фонарь из виду и стал неуправляемым. А когда он болтался на буксире вправо-влево, канат под действием его сумасшедшего тангажа лопнул. И мы ничем не могли ему помочь.

Быстро прикинули, что планер в тот момент находился на достаточной высоте, чтобы дотянуть до берега или, на худой конец, до мелководья. Но также было ясно и то, что материальное обеспечение, составлявшее груз планера, не достанется первой волне десанта, для которой он и предназначался для ведения самых первых боевых действий.

Вскоре появился второй пилот самолета-буксира. Та же печальная история. Низко висящая туча за несколько миль до берега, планер теряет управление, и канат лопается. Появились третий и четвертый пилоты, притихшие, с траурными выражениями на побледневших лицах. Они тоже потеряли свои планеры над морем.

Комната для инструктажа теперь битком набилась возвратившимися экипажами, подкрепляющимися чаем и горячими ячменными лепешками в ожидании своей очереди для более детального доклада офицерам по разведке. Все разговаривали вполголоса, поскольку недобрые вести уже успели распространиться и испортили всем недавно еще приподнятое настроение.

Было без четверти три утра. Грегори нечем было занять себя. В течение вечера он успел поднять немало тостов, ответить на еще большее их число и теперь чувствовал себя очень неуютно, тем более что промозглая сырость раннего утра пробирала до костей. Он сейчас с превеликим удовольствием сходил бы в столовую и привел бы себя в порядок рюмкой бренди с содовой, но высказать свое желание вслух поостерегся.

Они стояли растерянной и насупившейся недобро группкой: он, Серплайс, майор авиации Паунд, маленький валлиец-доктор и некоторые другие — и со страхом ждали новых неутешительных известий. Если все четыре планера из первой волны «макнулись», то каковы же были шансы генерала Гейла с двадцатью планерами во второй, направляющейся в тот же район? Да и не только их. На других авиационных базах происходило то же самое. Из-за каких-то недотеп-метеорологов десятки юных храбрецов, которые еще вчера поднимали тосты за победу, теперь барахтаются в холодных волнах Ла-Манша, или разбились насмерть, или потонули. Грегори с недобрым предчувствием ждал новостей.

Если генерал и основные силы воздушно-десантной дивизии были безвозвратно потеряны, следовательно, их боевая задача останется невыполненной и левый флаг британских войск будет открыт и беззащитен. Пройдет еще несколько часов, прежде чем будет высажен десант с моря, а немцам вот уже три часа как известно, где началось вторжение. Если воздушный десант не удался, немцы просто подтянут свежие части и скинут союзников в море, обрекая так тщательно подготовленный план освобождения Европы на полный провал. Для Грегори, более привыкшего действовать, чем ожидать известий, которые могут быть весьма неутешительными, это ночное бдение было особенно мучительным.

Наконец, где-то в половине пятого утра они услышали гул возвращающихся самолетов второй волны. Через четверть часа пришел первый экипаж. Все в комнате затаили дыхание и нависла грозная тишина. Все глаза устремились на вошедших, обескураженных таким неласковым приемом. Затем они доложили по команде об успешном выполнении задания. Туча поднялась, и они отпустили планеры в точно указанных местах.

Экипаж за экипажем докладывали о радостных новостях. Когда вошел в комнату Макнамара, все кинулись к нему. Он смеялся, шутил, рассказал, что посадил генерала Гейла как раз в то место, которое ему так приглянулось. Вскоре выяснилось, что из второй волны не было потеряно ни одного планера.

Дуглас Уорт, официальный военный корреспондент, вылетевший с первой волной парашютистов и давно прилетевший обратно, только и дожидался, чтобы узнать о том, как закончилась эпопея с планерами и генералом Гейлом. Он здесь находился на авиационной станции три дня, которые ему показались неделей. И теперь он предложил подвезти Грегори в Лондон в своем джипе, поскольку спешил в редакцию с оперативной корреспонденцией. Грегори с радостью согласился. Когда он тепло благодарил командира авиабазы за оказанное ему гостеприимство и всевозможное содействие, появился старший офицер по разведке и доложил, что все самолеты благополучно возвратились обратно на базу, а у экипажей нет никаких потерь. Поздравив с таким замечательным успехом Серплайса и пожав руки всем, с кем он свел знакомство за эти незабываемые дни, Грегори быстро собрал свои вещички, пошел с Уортом к его джипу. Усталость от бессонной ночи куда-то пропала, сменившись состоянием приподнятости, и они поехали солнечным утром мимо звенящих от птичьего пения живых изгородей и блестевшей на солнце глади Темзы обратно в Лондон.

К семи утра он был уже в Картографическом отделе и узнал подробности. Из двухсот восьмидесяти шести самолетов, предназначенных для высадки воздушно-десантной дивизии на континент, не вернулись на авиабазы лишь несколько, а потери планеров оказались значительно меньшими, чем ожидалось. Несколькими часами позже он узнал, что удачно приземлившийся генерал Гейл использовал фактор внезапности и захватил оба моста, что и составляло его первоочередную, задачу. Вечером они вместе с сэром Пеллинором слушали одну из самых замечательных за всю войну радиопередач — выступал Его Величество, а из хорошо информированных источников уже было известно, что король написал весь текст своей замечательной речи сам, без чьей-либо помощи — от первого до последнего слова. И Грегори поднял вместе с баронетом бокалы за здоровье Георга VI и Ричарда I.

День «Д» вместе со всеми его заботами и неприятностями был, слава Богу, позади, но война была далеко еще не выиграна, и через неделю она вступила в новую свою фазу.

На протяжении июля Малаку частенько выходил на связь с Грегори, и вскоре выяснилось, что оккультиста теперь занимает новая проблема. Польский инженер, который теперь жил вместе с ними, оказался членом местного движения сопротивления, а домик, в котором они прятались, находился на территории полигона, где немцы испытывали свои гигантские ракеты. Рубеж, с которого производились стрельбы, был от заимки более чем в двадцати милях, поэтому большая часть этих монстров пролетала у них над головами, но время от времени то одна, то другая ракета падала в болото.

Поляк руководил группой партизан, располагавшей довольно широкой и разветвленной структурой, и сопротивленцы, за неимением более полезных занятий, вели строгий учет и контроль за деятельностью немцев на полигоне: они подсчитывали количество произведенных запусков, сколько боеголовок на этих ракетах было учебных и сколько боевых, какой процент неразорвавшихся «Фау», как назывались снаряды, падал в польские болота и где. Но всю эту статистику партизаны вели по собственной инициативе и исключительно на свой собственный страх и риск. Рации у них не было, связи с организованной и централизованной организацией польского подполья — тоже. Но ребята они были рисковые; не удовлетворяясь своими научными наблюдениями за немцами, они в свободное от статистики время предпринимали акты диверсии и саботажа: по ночам разбирали железнодорожные пути и взрывали мосты через мелкие речушки. Малаку от всего сердца поддерживал поляков в их неравной борьбе с нацистским режимом и вносил посильный вклад в общее дело — составлял лесным и болотным героям гороскопы, предсказывал самые удачные ночи для диверсионной деятельности.

Сэр Пеллинор к этому времени пришел к выводу, что Грегори вполне владеет своим рассудком, и все его рассказы о необычайных телепатических контактах с собеседником, находившимся на расстоянии многих и многих миль от него, очевидно, имеют под собой какую-то реальную основу. Поэтому, когда Грегори поведал баронету, что Малаку сидит в болоте, а вокруг него падают, распугивая диких уток, немецкие ракеты, сэр Пеллинор проявил к этому сообщению живейший интерес. В высоких правительственных инстанциях любопытство к германским монстрам никогда до конца не утихало, а теперь, когда за пределами города появились тысячи палаток, приютивших беженцев из Лондона, а в близлежащих графствах были рассредоточены склады с медикаментами, пищевыми продуктами, и промышленными товарами, когда встал вопрос о немедленной эвакуации из столицы всех госпиталей, детей и беременных женщин — вот теперь-то власти и всполошились по-настоящему.

В начале июля общественный моральный дух начал стремительно ползти вниз. «Фау» начали действовать людям на нервы, а разрушения, произведенные ракетами, которые долетели до Лондона, начали бросаться в глаза. Да и во Франции дела продвигались не слишком успешно. Еще хорошо, что люди из отдела введения противника в заблуждение работали не покладая рук: создание ложной армии в Кенте и другие мероприятия дезориентировали Гитлера. Он был уверен, что десант в Нормандии лишь отвлекающий маневр, а основное вторжение готовится в любой момент (нет никаких сведений) через пролив Па-де-Кале. Вследствие этого он полностью игнорировал неоднократные просьбы генералов использовать против союзного десанта на юге немецкие бронетанковые части.

Но даже при таком благоприятном стечении обстоятельств Монтгомери не удавалось продолжить наступление. Он сообщил в Штаб объединенного командования, что намерен пока оставаться на завоеванных рубежах и перейти к оборонительным действиям, изматывая силы противника в безуспешных атаках на его войска. Первоначально предполагалось, что через месяц после начала операции союзники продвинутся на значительное расстояние в глубь Франции и, возможно, перейдут на другую сторону Сены, а Монтгомери до сих пор даже не взял Кана. Поэтому энтузиазм от открытия Второго фронта начал сменяться чувством разочарования.

Как-то в середине июля Грегори не дежурил, поэтому отправился в постель в одиннадцать вечера, но не мог ни сосредоточить внимание на книге, ни заснуть. Когда он потушил лампу, появился Малаку. Он был, видно, так возбуждён, что мысли его передавались Грегори особенно отчетливо и он положительно не давал англичанину уснуть.

В дополнение к бухгалтерскому учету за немецкими испытаниями ракет неутомимый польский подпольщик мечтал получить хотя бы один экземпляр в собственные руки для изучения. А это была задача не из легких, потому что предусмотрительные немцы расставили по обширным польским болотам свои дозоры, в обязанности которых входило все неразорвавшиеся ракеты немедленно обнаружить и, разобрав на составные части, эвакуировать из-под самого носа польских подпольщиков.

Два дня назад одна ракета сбилась-таки с курса и шлепнулась в нескольких милях от болот, на берегу реки Буг. Немецких патрулей поблизости нигде не было видно, тогда поляки схитрили: они скатили ракету вниз по берегу в речку. Когда немцы наконец приехали на место падения ракеты, то не нашли ее. А ночью партизаны выудили ракету из реки и припрятали в камышах, послав гонца к поляку-инженеру, жившему вместе с Малаку. Инженер проявил чудеса храбрости, отправившись ночью вместе с партизанами в камыши, где они все вместе разобрали ракету. В особенности инженера интересовала хвостовая часть, где располагался механизм двигателя. А Малаку тем временем сидел в охотничьей заимке и трясся от страха, что поляка поймают на месте преступления или, еще того хуже, немцы обнаружат ракету в его дровяном сарае, где они ее на время собирались схоронить.

Грегори посочувствовал в душе трусливому турецкому подданному и заснул, а поутру, проснувшись, уже точно знал, что план польских подпольщиков удался и что храбрый инженер теперь был счастливым обладателем полного комплекта деталей, в совокупности представлявших смертоносное оружие — знаменитый «Фау».

После ленча Грегори навестил сэра Пеллинора. А когда рассказал престарелому баронету о том, какие вести ему принес на хвосте Малаку, у того глаза на лоб полезли. Сильно топнув старческой ножкой, аристократически затянутой в темные в полоску брюки, баронет гаркнул:

— Клянусь Юпитером! Мне нужны составные части этой дьявольской игрушки. Итак, я ее покупаю. Может, этой покупкой мне удастся спасти Лондон от разрушения? Я тут вчера разговаривал с Линдеманном, и, знаешь, вроде мы сейчас разрабатываем какую-то штуку, которая может взрывать всякие снаряды и бомбы прямо в воздухе. Эти чудаки ученые — они и не на такое способны! Но если наши яйцеголовые будут знать, как работает немецкая чертова «сосиска», мы будем иметь возможность сбивать их еще над Ла-Маншем.

— Ну если так, — купился на приманку Грегори, — тогда необходимо переправить к нам того польского героя с его детским конструктором. Ведь именно для нас он эту штуку и заполучил, рискуя своей шеей. Но как это осуществить — ума не приложу.

— А я приложу, — завелся сэр Пеллинор с пол-оборота. — Наши бомбардировщики до Польши не долетят. А более легкий самолет с запасным топливным баком долетит. Внешняя разведка посылает один или два самолета в неделю сбрасывать польским подпольщикам посылочки и ценные бандероли. Я переговорю на этот счет с Губой.

— Пожалуйста, поговорите. Только нам это, кажется, ничего не даст. Даже если генерал Губбинс уверует в то, что у меня имеется контакт по беспроводной телепатической связи с человеком, живущим за сотни миль от Англии, если согласится предоставить самолет, чтобы забрать механизм ракеты, то я не могу ему точно сказать, куда надо отправлять самолет. Знаю лишь, что это где-то неподалеку от Остроленки, где у Малаку был собственный дом. Охотничья заимка находится у извилистой реки, отходящие от нее притоки образуют вокруг домика вилку. Но в той части Польши очень много похожих рек, а я не смогу ее описать достаточно подробно, чтобы пилот смог понять, о какой реке идет речь.

— Но ты можешь… Нет. — Сэр Пеллинор поспешно поднялся с кресла. — Забудь об этом, Грегори. Не будем тешиться несбыточными надеждами. Это всего только лунный свет — и больше ничего.

— Это не лунный свет, — возразил Грегори. — И мне приказывают отнестись к этому серьезно неведомые мне силы. Малаку будет надоедать мне до тех пор, пока я не придумаю способ доставить этот разобранный на части механизм в Англию.

Предчувствие не обмануло его. Уже на следующую ночь чернокнижник буквально бомбардировал усталый мозг Грегори своими мыслями. Он твердил, что поляки сумели раздобыть нечто бесценное, а его приятель-инженер, тот и вовсе оказался гением — даром что поляк — и разобрался, как эта штука работает. А если уж он понял, то британские ученые тоже обязательно во всем разберутся и сконструируют английский эквивалент «Фау», лишив тем самым Гитлера привилегии единственного обладателя секретного оружия. Ближайшая к заимке деревня единственного обладателя секретного оружия называлась Рона, а на запад от нее лежал прямой участок дороги с хорошим покрытием, по которому ночью не было никакого движения, и на котором мог приземлиться и взлететь самолет с бесценным грузом и польским инженером впридачу. Три четверти часа — достаточное время, чтобы погрузить все на самолет. В этой забытой Богом и людьми местности вероятность того, что немцы неожиданно нагрянут, ничтожно мала.

Поутру с чугунной от утомительного общения с Малаку головой Грегори позвонил на службу и предупредил, что будет только во второй половине дня. Потом пошел к сэру Пеллинору, с которым имел продолжительную беседу, по окончании которой баронет со вздохом подвинул к себе телефон и позвонил генералу Губбинсу. Через полчаса они прибыли в «роллс-ройсе» сэра Пеллинора на Бэйкер-стрит.

Маленький генерал, как всегда щегольски одетый в бриджи для верховой езды и отполированные до блеска сапоги с высокими голенищами, к которым он имел слабость, выслушав их с невозмутимым видом, сказал:

— Ну что ж, телепатия, конечно, не досужая выдумка, а научно доказанный факт, хотя я персонально не очень представляю, как это люди могут общаться друг с другом на протяжении длительного времени, разделенные таким огромным расстоянием. Говоря по совести, я сразу же сказал бы вам «нет», если бы речь не шла о ракете. Но в данной ситуации мы готовы использовать любой, даже самый невероятный шанс, чтобы отвратить опасность от Лондона и добрых лондонцев. Но не только о них следует подумать. «Монти» ежедневно делает тысячи выстрелов из всех стволов. Если наши порты, по которым осуществляется снабжение его армии снарядами и прочими необходимыми ему вещами, будут выведены из строя германскими ракетами, то «Монти» превращается в дохлую утку, а наших доблестных героев спихивают с плацдарма, пусть узкого, но все же надежного при нашем абсолютном превосходстве в воздухе, обратно в канал.

Поэтому я готов послать самолет хоть на Луну, если он привезет нам средство от этих проклятых бошевских летучих «сосисок». Самое паршивое во всем этом деле — это то, что у нас нет никакой связи с людьми типа «Земля-воздух», то есть они не смогут разложить сигнальные костры и не будут знать точной даты нашего прибытия, чтобы подготовиться к встрече. Ну какой пилот, скажите на милость, разыщет в этих болотах нужное место?

— Никакой, — с тяжелым чувством на сердце согласился Грегори. — Но если будет луна, я укажу пилоту место посадки — такая уж моя планида, раз я единственный человек, который может договориться с Малаку о всех необходимых приготовлениях. Я дал зарок не ступать больше на землю Германии до конца войны, но, видно, другого выхода нет. Мне придется указывать пилоту дорогу и самому забрать этот механизм.

Глава 14

«…А звезды располагают»

Когда они начали планировать операцию, первое, что довелось узнать Грегори: ему придется лететь из Бриндизи в Италии, поскольку на этом маршруте он меньше рисковал нарваться на зенитки или ночных истребителей противника. Все операции по снабжению оружием и припасами партизан в Польше, Чехословакии и Югославии и Северной Италии осуществлялись особыми эскадрильями, входившими в состав частей, находившихся под началом маршала авиации сэра Уильяма Эллиота.

Для того чтобы вся эта безумная операция имела хоть какой-то шанс на успех, необходимо было провести ее в ночное время, когда метеорологическая обстановка над Польшей окажется достаточно благоприятной и она совпадает с полной фазой Луны, которая приходилась на период с 23-го по 29-е число. Поэтому Грегори должен был покинуть Англию 21-го. Сэр Пеллинор позвонил бригадному генералу Джекобу и договорился, чтобы Грегори освободили временно от служебных обязанностей, затем связался с Эрикой и попросил ее приехать в тот же день в Лондон дневным поездом.

Когда они вернулись от генерала Губбинса, Грегори поехал на Глостер Роуд и сказал верному Радду, что он снова отправляется в путешествие, собрал свой дорожный чемодан и поехал на Карлтон Хаус Террэс. Эрика приехала вечером и, узнав новости, постаралась держаться мужественно. Грегори старался утешить ее, однако задача эта для них обоих оказалась не слишком легкой, тем более что Грегори приходилось несколько раз уединяться и сосредоточиваться на мысленных контактах с Малаку, чтобы получить от него более точную информацию и условиться о техническом обеспечении посадки. Результатами этих телепатических переговоров с телепатом Грегори остался удовлетворен.

Заимка была расположена в двенадцати милях на северо-восток от города Пултуск, и это уточнение, вкупе с конфигурацией рек, должно было помочь ему узнать на месте дорогу из Розана, на которой предполагалось посадить самолет. Если, конечно, луна не подведет.

Хотя по этой дороге практически не было ночного движения, но из-за польских партизан немцы патрулировали основную дорогу на мотоциклах, а та располагалась всего в нескольких милях на запад, поэтому решили не разжигать сигнальных костров. Значительную трудность представляло еще и то обстоятельство, что Грегори не мог заранее назвать ночь операции, а без предварительной договоренности нельзя было обеспечить явку достаточного количества польских партизан, чтобы дотащить тяжелые ящики с механизмом от заимки до самолета. Так что вполне могло случиться так, что им придется управиться с этим самим, да еще и за один час — не больше. Итак, было условлено, что с 23-го числа Малаку будет каждый вечер готов к сигналу Грегори, означающему начало операции.

В пятницу, 21-го числа Грегори распрощался с Эрикой и сэром Пеллинором, которые, питая инстинктивную неприязнь к Малаку, просили, чтобы он не слишком доверял чернокнижнику и не шел на излишний риск ради него. Грегори ответил, что в данном случае Малаку играет лишь роль медиума для польского инженера, которому не было оснований не доверять, и заверил друзей, что если будут какие-то подозрительные признаки того, что самолет может попасть в руки противника, он просто не разрешит посадку.

Из Лондона он доехал до Сент-Эвилля поездом, где его на платформе встретил сержант ВВС и отвез на военный аэродром. Там он доложил о своем прибытии командиру и отправился в столовую выпить и перекусить. Через полтора часа он был уже на борту самолета, который, оказавшись над Атлантикой, повернул на юго-запад и без всяких приключений доставил Грегори в Гибралтар. Через несколько часов он уже летел над солнечным Средиземноморьем и оказался в Бриндизи, на Адриатическом побережье, незадолго до полудня.

Командир полка оказал ему самый теплый прием, а когда они за рюмкой выяснили, что в конце Первой мировой он, как и Грегори, был субалтерном, то, поделившись воспоминаниями о том времени, быстро нашли общий язык. Позже, когда они перешли к обсуждению деталей предстоящей операции, полковник авиации сказал, что самая большая трудность, с которой придется столкнуться Грегори, — это то, что в разгаре лето и ночи слишком короткие. Самолет, чтобы сбросить оружие партизанам в Югославии или даже в Чехословакии, должен вылетать затемно и возвращаться еще до рассвета, а чтобы лететь в Центральную Польшу, надо потратить десять часов в оба конца плюс час на сборы, следовательно, вылетать из Бриндизи надо рано вечером, а в это время еще светло, и над северной Адриатикой их могут перехватить неприятельские истребители.

Им выделили для проведения операции «Дакоту» с дополнительным баком горючего и на случай перехвата дали в сопровождение «Либератор», который будет их охранять на первом этапе полета.

Все было готово, чтобы провести операцию той же ночью, но в Польше не было соответствующей метеорологической обстановки, поэтому они стали ждать улучшения погоды. На следующий день погода переменилась к лучшему, и, закутавшись в теплые вещи, поскольку полет им предстоял неблизкий, они стартовали в небо Бриндизи.

Пролетая над Адриатикой, они были обстреляны немецкими патрульными катерами, но находились на такой высоте, что зенитный огонь им был не страшен. К половине девятого они летели уже над Югославией и незадолго до десяти вечера приблизились к Будапешту. Стемнело, и сопровождавший «Либератор» повернул назад, оставив их в одиночестве. Под ровное гудение двигателя «Дакоты» они пролетели над Венгрией и Чехословакией.

Убаюканный мерным гудением мотора, Грегори большую часть пути проспал, пока его не разбудил штурман капитан Уилльямс и не сообщил, что они приближаются к цели своего путешествия. Самолет медленно снижался. Грегори снял кислородную маску и отправился в кабину пилота. Сравнить картину, расстилавшуюся внизу, с картой было делом отнюдь не простым, потому что облака то и дело закрывали луну, а весь район на северо-восток от Варшавы был так густо испещрен реками Ливец, Буг, Нарев и их притоками, что Грегори начал опасаться, что не сможет опознать те две развилки, между которыми находилась заимка Малаку.

Минут пятнадцать они с Уилльямсом изучали ландшафт, вооружившись очками для ночного видения, затем капитан с досадой констатировал:

— Перелет. Мы наверняка уже прошли над этой точкой.

Самолет лег на правое крыло, разворачиваясь на обратный курс, и в тот же миг внизу вспыхнули два прожектора с западной стороны, описывая в ночном небе широкие дуги. Командир корабля ругнулся, и, словно в ответ на его реакцию, вспыхнули прожекторы уже на юге, затем еще одна пара — прямо под ними. Было ясно, что немецкие посты прослушивания уловили гудение мотора их самолета. Пилот резко нырнул вниз. Когда Грегори оправился от этого маневра, Уилльямс прокричал ему в ухо:

— Наши полеты над Польшей настолько редки, что они могут принять нас за свой самолет, сбившийся с курса. Пока они не поймали нас в луч прожектора и не идентифицировали как самолет противника, они не будут стрелять.

Пилот Каллифорд опустил машину до высоты пятисот футов, и теперь они были ниже угла, под которым прожекторы чертили небо. А еще через две минуты в голове Грегори раздался голос Малаку. Он кричал — и кричал так отчетливо, будто бы находился вместе с ними на борту самолета:

— Здесь, здесь! Опускайтесь, опускайтесь!

Вглядевшись в ночной, пейзаж внизу, Грегори вдруг узнал и поворот большой реки, около которой находилась заимка, и дорогу от Розана, немного на север от деревни. Положив руку на плечо пилоту, Грегори указал вниз. Каллифорд кивнул, сделал широкий разворот и отключил мотор. Самолет медленно спланировал на дорогу, лежащую между болотами, и, слегка подпрыгивая на неровностях покрытия, покатился по ней и, наконец, замер.

Грегори, Каллифорд и польский офицер-переводчик Щайер вылезли наружу и осмотрелись. Туча только что закрыла луну, но в четверти мили от них они увидели мигающий через равные интервалы фонарик. Они побежали втроем на эти сигналы, а остальные члены экипажа остались в самолете, чтобы подняться в воздух в случае опасности.

Когда они были уже около человека, подающего сигналы, фонарик погас, они вынули пистолеты, остерегаясь засады. Но Грегори шел вперед уверенно, поскольку вот уже несколько часов подряд — с перерывом на сон — он подавал Малаку сообщения, что заберут они части ракеты сегодня ночью, а призыв оккультиста к нему всего пять минут назад подтверждал, что его сообщение получено.

Из-за туч вынырнула луна, и в ее свете они увидели две темные фигуры, появившиеся из зарослей камышей у дороги. Малаку кинулся вперед и закричал:

— Мистер Саллюст, я же знал, что не могу ошибиться, я знал, что вы прилетите именно сегодня. Какое счастье, что вы долетели сюда благополучно.

Затем он представил своего спутника, польского инженера пана Коцьяна. Грегори, в свою очередь, представил остальных участников ночного рандеву, но Коцьян, говоривший по-немецки, поторопил их, указывая на лучи прожекторов в небе:

— Теперь, когда они уже не слышат звуков мотора вашего самолета, они точно знают, что вы приземлились, и заподозрят, что самолет британский. Они не знают, где мы, поэтому паниковать не стоит, но нельзя терять ни одной минуты. Итак, следуйте за мной.

Повернувшись, он неровно затрусил по извилистой тропинке, проложенной между высокими зарослями камыша и проглядывающей сквозь них водой. Через десять минут они были уже у домика.

Окна дома были затемнены, но в комнате при свете масляной лампы Грегори увидел двух мужчин, поджидавших их. Мужчины были одеты в грубую рабочую одежду и тотчас же встали, когда Коцьян представил их англичанам:

— А это мои славные храбрецы. Груз состоит из множества узлов и свертков. И я бы хотел собрать как можно больше людей, чтобы помочь с его погрузкой. Но, к сожалению, на это не было времени.

Тяжело дышавший после пробежки Малаку подошел к плите над очагом и сказал:

— Вы, наверно, замерзли там в небе до полусмерти. Давайте я налью вам супа.

Налив дымящегося варева в три чашки, он предложил их Грегори, Уилльямсу и Щайеру.

— Очень кстати, — улыбнулся Грегори.

Щайер оторвался от беседы с партизанами и тоже поблагодарил. Но Коцьян был суровым командиром и рявкнул:

— Пейте, да поживее. У нас мало людей, и ваша помощь тоже понадобится. Потом он сделал знак подпольщикам, и те вышли за ним на улицу.

Пока Грегори прихлебывал обжигающее варево, Малаку рассказал ему о своих мытарствах и злоключениях за прошедшие полгода. Когда англичане закончили трапезу, Малаку проводил их к дровяному сараю, стоявшему на задворках заимки. Там при свете керосиновой лампы Грегори увидел, что первые партии груза уже унесли, а Коцьян с Тариком были здесь и грузили деревянные ящики на тележку, у них за спиной была целая гора всяких узлов и тюков. Увидев такое количество барахла, Грегори вслух по-немецки удивился:

— Ну и ну! Если все это набито железяками, то здесь не меньше тонны веса!

— Ничего подобного, — заворчал поляк. — Это они с виду такие неуклюжие и громоздкие. Но в нескольких тюках лежат документы, добытые нами при нападении на немецкий штаб. Они могут оказаться полезными — хотя это не ровня самой ракете. Мы сюда перенесли в разобранном виде всю целиком хвостовую часть и имеем право гордиться нашими деяниями.

— Имеете, — согласился Грегори. — Иметь-то вы это право имеете, да только я сомневаюсь, что самолет может поднять в воздух все ваши трофеи. Дополнительные баки с горючим, к вашему сведению, тоже чего-то весят, и самолету нужен каждый галлон для этого полета в тысячу четыреста миль.

Обернувшись к Уилльямсу, он спросил по-английски, что тот думает по этому поводу.

Капитан пожал плечами:

— Места, положим, на все это хватит, хотя на столько мы не рассчитывали. Если он не врет, что детали не очень много весят, тогда, думаю, справимся.

— Давайте, ну же! Хватит тут болтовню разводить! — прикрикнул на них поляк. — Вы что, не понимаете, что эти эсдэшные свиньи уже охотятся за нами? Давайте хватайте, сколько можете унести, и поспешим к самолету.

Ящики уже были погружены на тележку, и он спотыкаясь поволок ее на тропинку. Остальные тоже нагрузились кто чем смог и побежали следом. С большим ящиком, неудобно пристроенным на плече, Грегори спешил по тропинке и одновременно оглядывал небо, с тревогой отмечая, что лучи прожекторов больше не шарят по нему в поисках самолета, а это значит, что брюзжащий и заносчивый инженеришко прав, когда подгоняет и кричит, что их уже разыскивают немецкие патрули.

Через десять минут они были у самолета, который Каллифорд подрулил как можно ближе к тропинке и развернул для взлета. Подпольщики погрузили первую партию груза и собирались вернуться за следующей. Теперь было уже восемь носильщиков, но придется сделать еще две ходки туда и обратно, чтобы перенести из сарая все партизанское трофейное имущество. А нога у Грегори после тяжестей начала побаливать, и самолет находился на земле уже час и десять минут.

К моменту, когда был погружен последний тюк, тучи заволокли небо на три четверти, полковник Френкоумб — командир корабля начал сомневаться, что они смогут взлететь, потому что полоса разбега самолета была совершенно не видна пилоту, и предложил двум партизанам посветить впереди. Щайер перевел его просьбу, те согласились и, попрощавшись со своим вожаком, в сопровождении Щайера ушли в сторону Розана, чтобы оттуда указать взлетную полосу. Понимая, что Щайер вернется только через несколько минут, Грегори прошел вдоль тропинки и уселся в камышах, стараясь освободиться от невыносимой боли в желудке, мучившей его последние полчаса. Коцьян же забрался в самолет, а за ним и Уилльямс. Через минуту до Грегори донеслись звуки препирательств у самолета. Потом Френкоумб крикнул ему:

— Саллюст, где вы там? Ваш приятель просит, чтобы мы забрали его вместе со слугой в Лондон. Такого уговора у нас не было, не так ли?

— Нет, — крикнул в ответ Грегори. — Конечно, не было. Я сейчас приду.

Он второпях натянул штаны и побежал к самолету. Выглянув из камышей, он увидел, как из люка торчат ноги турецкого подданного. А прямо под ним стоит, поджидая своего часа, Тарик.

Вдруг из темноты послышался предостерегающий крик Щайера, который находился в нескольких сотнях футов от них впереди, у дороги:

— Взлетайте! Взлетайте! Немцы едут!

Уже из-под крыла самолета Грегори, оглянувшись, заметил далеко впереди быстро приближающиеся к ним со стороны Розана фары мотоциклов. На дикой смеси немецкого и французского Малаку отчаянно умолял Френкоумба, который не разрешал ему подняться на борт самолета:

— Пожалуйста, сделайте милость, возьмите нас с собой. Вы обязаны это сделать! Эта страна — проклятая страна. Дайте мне шанс покинуть ее пределы!

— Не могу! — кричал Френкоумб. — У нас имелась договоренность о том, что мы заберем мистера Коцьяна, потому что он разбирается в механизме ракеты. И больше никого. Самолет не может взять лишнего веса, мы и так уже перегружены. Отстаньте, черт бы вас побрал, дайте залезть мистеру Саллюсту.

Долг капитана корабля заставлял его быть неумолимо жестким, он должен был спасти самолет с грузом и экипаж. Самолет уже прогревал мотор, и в следующую секунду он отдал приказ пилоту взлетать. Мотор взревел, «Дакота» задрожала. Отпихнув Тарика в сторону, Грегори схватил Малаку за ноги и сильно дернул на себя. Они покатились по земле.

Когда Грегори встал на ноги, Френкоумб закричал ему: «Быстрей, быстрей! Сюда» — и, просунувшись в люк, подал руку. Но Тарик, увидевший, что его хозяина обижают, заворчал и, бросившись на Грегори, сцепился с ним. Отсутствие времени на джентльменские любезности и знание силы Тарика толкнуло Грегори на решительное противодействие: он изо всех сил ударил горбуна ногой. Тот взвыл и согнулся пополам.

Самолет покатился по дороге, Грегори побежал вдогонку. Нога, отчаянно болела, но до люка оставалось всего несколько футов, а Френкоумб подбадривал его криками. Самолет убыстрял бег, Грегори рванул вперед и дотянулся до нижней кромки открытого люка, с минуту его ноги волокло по земле, а он пытался подтянуться. Френкоумб схватил его за запястье и протянул вторую руку. Но в момент, когда их ладони встретились, самолет взмыл в воздух. Рукопожатие оказалось для Грегори прощальным, и он, упав на дорогу, откатился по инерции на обочину, в камыши.

Рев мотора самолета заглушил на время стрекот приближающихся мотоциклов, по мере того, как самолет улетал все дальше и дальше, звук его становился все глуше. И вдруг Грегори услышал очередь из немецкого «шмайссера», потом другую. Лежа наполовину в грязной воде, среди камышей, Грегори пытался оклематься от ушибов и сообразить, видели его немецкие мотоциклисты или нет. Затем он услышал какие-то крики, немецкие приказы, снова автоматные очереди в пятидесяти футах от того места, где он лежал, потом звуки мотоциклетных моторов стихли вдали. Выкарабкавшись из грязной болотной жижи на обочину, Грегори огляделся вокруг.

Из-за туч показалась луна, самолета не было видно, и дорога тоже была пуста. Он сообразил, что немцы стреляли вслед «Дакоте», развернули свои мотоциклы и поехали за ней, стреляя на ходу, а сейчас, наверное, разыскивают Щайера и двух партизан, которых они, без сомнения, видели в свете фар. Единственное, что его могло утешить в том жутком положении, в котором он неожиданно оказался, — это то, что «Дакота» благополучно ушла из-под самого носа нацистов.[3]

Добредя до места, где он оставил Малаку, он позвал его, сначала тихо, потом погромче, но ответа не дождался и решил, что, пока он отлеживался в придорожных камышах, Малаку, Тарик, Щайер и те двое подпольщиков-носильщиков углубились в болота и ушли уже на расстояние, достаточное, чтобы не услышать его зова.

Грегори, прошел немного по тропинке, ведущей к охотничьему домику, нашел место посуше и сел, чтобы обдумать положение, в которое угодил. Хуже не придумаешь! Надеяться на то, что Фрейкоумб прилетит за ним в следующую или какую другую ночь, не приходилось: немцы теперь были настороже и подобные попытки рисковать людьми ради спасения Грегори были бы безумными. Что ж, придется выпутываться самому. А как?

Вдруг его осенило: сегодня же 26-е число, производное от фатальной восьмерки, которую Малаку обозначил для него самым несчастливым из всех чисел. 17-го — еще одна восьмерка! — он попал в ту передрягу на Пенемюнде, одиннадцать месяцев назад. Его опять настигло предсказание Малаку, но он постарался откинуть в сторону все эмоции по поводу несчастливых примет и обдумать создавшееся положение хладнокровно.

Когда он пошел на это задание, он сознавал, что самолет могут сбить, что их могут застать врасплох во время погрузки «Фау», но он и представить себе не мог, что останется один как перст в Польше, не зная польского языка, без денег, без документов и с одним только поношенным, но хорошего качества костюмом под комбинезоном летчика.

Особое беспокойство вызывало то, что немцы скоро начнут прочесывать окрестности в поисках тех, кого мог высадить неприятельский самолет, а у него нет с собой документов и средств транспорта, при помощи которых он мог бы покинуть этот опасный район еще до рассвета. За вторую оплошность он себя корил и ругал беспощадно: как же он мог не предусмотреть того, что «Дакоту» могли сбить и он оказался бы примерно в таком же положении, как и сейчас. Итак, где можно раздобыть польские деньги?

Естественно, он первым делом подумал о Малаку. Поставив себя на его место, он задумался, как может повести себя пожилой еврей в подобной ситуации? Наверное, прячется где-то в болотах. Но сидеть там до бесконечности он не может. Завтра обязательно придут люди из СД, и попробуй их убедить, что ты турок, а не еврей, что сидишь в болоте и знать не знаешь ни про какое движение Сопротивления, ни про самолет, который ночью приземлялся совсем неподалеку. Скорее всего, где-то в доме у Малаку припрятана солидная сумма «на черный день», а больше всего Грегори в данный момент нужны были деньги. Если Малаку в домике, его можно убедить расстаться с частью денег, если же нет, то остается перерыть его халупу сверху донизу и найти требуемое. Но против этого тоже имелся аргумент: немцы могли уже быть там или появиться в тот момент, когда он будет устраивать импровизированное кладоискательство. Взвесив все «за» и «против», Грегори решил рискнуть.

Поднявшись с сухой кочки, он пошел по тропинке. Время от времени тропинка разветвлялась, и он боялся, что заблудится. Но он уже трижды за эту ночь ходил по ней и сейчас сбился с пути только один раз, но скоро вышел на правильный путь и увидел силуэт крыши домика на фоне ночного неба.

Осторожно Грегори приблизился к заимке. Дверь домика была распахнута настежь, и сквозь нее сочился бледный свет, разгоняя ночную мглу. Маловероятно, чтобы Малаку оставил дверь открытой по небрежности, следовательно, ребята в форме СД либо находятся внутри, либо уже уволокли бедного еврея с собой на допрос с пристрастием и оставили дом пустым. Тем не менее, Грегори подкрался к домику со всеми возможными предосторожностями и тихо ступил в квадратные тесные сени. Свет сочился через щель под дверью. Уже протянув руку, чтобы открыть дверь, Грегори услышал, как грубый голос крикнул по-немецки:

— Говори, ты, еврейская морда, а то хуже будет!

Грегори от неожиданности так и застыл с протянутой к ручке двери рукой. Не заговори немец в тот момент, и это был бы конец. То, что происходило сейчас за закрытой дверью, он ясно видел в своем воображении — все до подробностей. И для этого не надо было напрягать воображение — Малаку передавал ему всю эту картину. В следующее мгновение послышалось хныканье оккультиста:

— Я же вам говорю, господа солдаты, я ничего не знаю. Я как раз собирался ложиться спать. Я клянусь, что говорю правду.

— Это в три-то часа утра? — заржал немец. — Ты лжешь! Я знаю, что ты собирался делать…

Конца фразы Грегори не слышал, поскольку был уже вне стен домика и бежал к тропинке. Очевидно, эсдэшники поймали Малаку врасплох и одетым. Самое смешное, что он и вправду ложился поздно, так как до раннего утра просиживал над астрологическими вычислениями и отправлял разные оккультные обряды. Но в это нацисты никогда не поверят, и его турецкий паспорт в данном случае никакое не прикрытие — все дело кончится пытками, концлагерем, и ему еще очень повезет, если он избежит газовой камеры. Остается только пожалеть беднягу, но тут ничего не поделаешь, рисковать собственной головой ради этого подлого человечишки Грегори не намерен.

Внезапно он подумал, что мотоциклы этих негодяев-эсдэшников должны быть где-то неподалеку. Повернув обратно, он зашел за дом и увидел два мотоцикла с погашенными фарами, стоящими у проселочной дороги, которая, очевидно, вела в Розан. Это уже решало, по крайней мере, одну из насущных проблем: надо лишь воспользоваться одной из машин и вывести из строя другую — и все. Убираться из этого опасного района, убираться подобру-поздорову!

Сделав шаг по направлению к мотоциклам, он замер от вопля, донесшегося из дома, и Грегори наглядно представил себе, что там делают с несчастным евреем. Он твердо сжал губы и двинулся к первому мотоциклу, сознавая, что точно так же могли бы сейчас избивать и его самого. А в этом случае Малаку, не переносящий физической боли, никогда бы не пришел к нему на помощь. Вот еще один душераздирающий вопль. Это может означать только одно: из этого злосчастного неудачника выколачивают признание. Но, стиснув зубы, Грегори решил не обращать на это досадное обстоятельство никакого внимания.

Еще один истошный крик пронзил тишину ночи. На лбу у Грегори выступил холодный пот. Он закрыл глаза и подавил приступ тошноты, затем протянул руку к первому мотоциклу, собираясь выдернуть запальную свечу, нашарил за сиденьем кожаную коробку с инструментами и вдруг понял, что руки его мокры от пота и пальцы так дрожат, что он не может расстегнуть замок коробки, чтобы достать необходимые инструменты.

Из дома продолжались истошные крики. Грегори передернуло от отвращения, он хрипло выругался по-итальянски, что делал в самых исключительных ситуациях. Потом начал уже не вслух а про себя клясть Малаку: ну что он, в конце концов, собой представляет? Случайный знакомый, никто, к тому же творит всякие мерзкие обряды, заставлял свою дочь совершать с ним кровосмесительные акты, которые и довели ее до самоубийства. Чернокнижник призвал на помощь самого Сатану, и тот расправился за него с Германом Гауффом, ограбил фон Альтернов. Держал Грегори против его воли в Сассене и даже готов был убить его, чтобы тот не попал живым в руки гестаповцев и не рассказал бы о его шашнях. И наконец, именно ему сейчас Грегори был обязан тем, что оказался в почти безвыходном положении. Нет, такой человек недостоин ни жалости, ни того, чтобы рисковать своей собственной головой, чтобы спасти его.

Скользкими от пота пальцами Грегори расстегнул кожаный ранец, пошарил в инструментах и не мог найти отвертки, необходимой, чтобы вывернуть запальную свечу. А оставлять вторую машину в полном порядке было, конечно же, нельзя. А из заимки все доносятся жалобные стоны Малаку, слышно даже его трудное дыхание в перерывах между мольбами и проклятиями его мучителей. У Грегори руки опустились: нет, все же как ни гнусен и ни подл этот человек, терпеть такое от мерзких нацистских тварей не должен никто.

Решение решением, а осторожность не повредит никогда, он тихо обогнул угол охотничьего домика и, не доходя до двери, заранее снял с предохранителя свой автоматический пистолет. Прокравшись неслышно в сени, он заглянул в щель неплотно притворенной двери в жилую комнату. Зрелище, представшее взору, ничуть не удивило Грегори, а лишь подстегнуло его холодную ненависть к тем, кого Гитлер превратил в безжалостных и свирепых зверей, подонков без чести и совести.

Прошло с того первого крика Малаку, должно быть, не больше пары минут, хотя для Грегори они показались часами, но еврей еще не потерял сознания от пыток. Один молоденький живодер с квадратной физиономией держал руки Малаку у него за спиной, а второй держал зажигалку зажженной под подбородком истязаемого. Грегори не видел его лица, может, это было и к лучшему. Левой рукой англичанин толкнул дверь, а правая, в которой был зажат пистолет, поднялась, и Грегори выстрелил в того, что ближе, убив его безболезненно — в затылок, и он повалился на еврея. Второй немец отпустил Малаку и начал скрести пальцами по кобуре. Обезумевший от боли еврей рванулся вперед, споткнулся о труп и полетел прямо на Грегори. Когда произошло их столкновение, Грегори выстрелил во второй раз. Немец, уже вынувший из кобуры пистолет, не успел прицелиться, а чтобы избежать пули Грегори, он рывком бросился в сторону, ударился о комод и, потеряв равновесие, повалился на своего мертвого товарища.

Какой-то миг Грегори владел ситуацией, но этот миг оказался слишком быстротечным. Малаку, как всегда, все испортил: с широко раскинутыми в стороны руками он понесся прямо на англичанина и выбил нечаянно пистолет из его руки, а сам, завывая от страха и боли, нырнул под его руку и с воплями выскочил из входной двери куда-то в темноту. Проклиная в душе обезумевшего еврея, Грегори не упускал из виду второго немца. Тот уже успел подняться на колени и держал в руке пистолет. Прежде чем он успел поднять его, Грегори прыжком бросился вперед и ударил его ногой в лицо. Тот, вскрикнув от неожиданной боли, опрокинулся назад. Пистолет в его руке выстрелил, и со шкафа со звоном посыпались осколки фарфора. Не теряя ни секунды, Грегори подошел к нему и со всех сил ударил в пах. Из разбитого рта нациста донесся жуткий вопль, он уронил пистолет, схватился за низ живота и согнулся. Тяжелым башмаком Грегори продолжал бить немца по лицу, пока оно не превратилось в кровавое месиво, а проломленный левый висок не оставлял сомнений, что перед ним покойник.

Когда Грегори перестал колошматить уже мертвое тело, воцарилась тягостная тишина. Тяжело дыша, Грегори обмяк и оглянулся вокруг. Высасывая кровь с разбитых костяшек правой руки, он начал мало-помалу успокаиваться. Он не раскаивался в содеянном, ощущая лишь облегчение от того, что вышел из этой схватки победителем без больших потерь. Подойдя к двери, он позвал Малаку, но ответа не дождался. Очевидно, этот доходяга, совершенно не переносивший боли, сошел с ума и убежал на болота. А принимая во внимание недавнюю сцену с немцами, маловероятно, чтобы он набрался мужества вернуться — хотя бы за деньгами.

Стоя в проеме входной двери, Грегори вспомнил предсказание колдуна еще тогда, в Сассене, о том, что где-то в это время он, Малаку, подвергнется смертельной опасности, от которой его спасет Грегори.

И здесь все решают не люди, а звезды. Грегори криво усмехнулся: пророчество сбылось. Против желания, против разумной логики он был вынужден спасти Малаку. Но уж теперь-то все, хватит! Если чернокнижник снова в бегах и будет пойман — туда ему и дорога, Грегори его судьба больше не касается. Ладно, хватит забивать голову посторонними вещами, здесь есть кое-что и поважнее.

Вряд ли двух эсдэшников хватятся до утра, когда они должны будут сниматься с дежурства, но когда они не появятся в срок, их начнут разыскивать, прочешут весь район и обязательно все одиночные строения. Это уж помимо завтрашних поисков, связанных с самолетом. Но чем дольше их тела не будут найдены, тем больше у него шансов удрать отсюда незамеченным, пока не будет объявлен их розыск с указанием номеров мотоциклов, на которых они уехали на дежурство, и приказом об аресте любого, пользующегося таким мотоциклом. Поэтому, рассудил Грегори, надо часок попотеть, убирая все следы схватки в охотничьей заимке, припрятать в болотах тела немцев и выиграть на этом несколько часов.

Он секунду задумчиво постоял над трупами фашистов, потом прошелся по их карманам, вытащил бумажники и какую-то мелочь в карманах. Оба были здоровяки, на дюйм, а то и на два выше его ростом. Тот, которого он застрелил в затылок, залил кровью весь мундир, а второй, если не считать изуродованного лица и головы, вроде был жмурик-чистюля. Выбрав второго, Грегори быстро снял с него форму, а потом взвалил тело на плечи и отнес футов на пятьдесят по тропинке, затем еще футов на пятнадцать в сторону, где между высоким камышом поблескивала вода. Он на секунду остановился, переводя дух, потом швырнул тело как можно дальше в заросли камышей.

Вернувшись в дом, он взял фонарик, входивший, очевидно, в экипировку солдата, большой кувшин в углу комнаты и вышел к ожидавшим его двум мотоциклам. Баки у обеих машин были полны наполовину. Перелив недостающее количество бензина из одного бака в другой, Грегори откатил один мотоцикл к входным дверям, перекинул через него мертвое тело и, удостоверившись в том, что покойник не свалится, откатил машину с этим мертвым наездником к первому жмурику. Скинув труп, Грегори поставил машину таким образом, чтобы только заднее колесо катилось по земле, и отвел ее как можно глубже в воду, а затем толкнул с расчетом, чтобы она придавила трупы, имеющие неприятное обыкновение всплывать.

После всплеска он полюбовался результатом своих трудов. Заднее крыло и немного колеса все же высовывались из воды, но тут уж ничего не поделаешь. Днем, пожалуй, можно разглядеть наполовину погруженный в воду мотоцикл, но он умудрился почти не потревожить камыши, и пройдет еще несколько дней, прежде чем будут обнаружены тела, а он посчитает свою задачу выполненной на все сто процентов, если их не найдут в течение суток — ему этого времени достаточно, чтобы скрыться.

Нога разболелась от усилий, предпринятых за последние час-два, но самая тяжелая часть работы уже позади. Промокнув пот со лба, Грегори вернулся в дом. В буфете он обнаружил бутылку польской вишневки и налил себе от души в стакан, но, выпив, скривился: экая гадость, из гнилой картошки они ее, что ли, гонят? Но все равно сгодится и эта дрянь за неимением лучшего. Ему нужна сейчас энергия, чтобы завершить уборку дома. Он зажег керосиновую печку и поставил подогреваться воду, а пока она грелась, собрал осколки разбитой пулей посуды и запрятал их подальше на шкаф, чтобы не было видно. Затем переоделся в форму СД. Под одной из коек он обнаружил чемодан и портплед. Второй его устраивал больше: туда он уложил свою штатскую одежду, бритвенный прибор и туалетные принадлежности — то ли поляка, то ли колдуна, тирольскую шляпу с пером и те скудные припасы съестного, которые обнаружил в кладовке.

Вода закипела, и он в полной форме опустился на колени и стал губкой и горячей водой стирать следы крови на полу, радуясь, что тут был постелен линолеум. Стараясь как можно меньше оставлять следов после разгрома, который неизменно сопровождает любой тщательный обыск, он перерыл все шкафы, заглянул в буфет, за книги в небольшом книжном шкафчике, острым тонким ножом проткнул все подушки и матрацы, надеясь услышать шорох банкнот — ничего.

Он заглянул даже в маленький чуланчик, где, очевидно, жил Тарик. Торопливо перерыв небогатые пожитки горбуна, он еще подумал, а что с ним сталось? Прячется, наверно, как и Малаку, на болотах. Раз между ними существует такая сильная психологическая связь, он, скорее всего, уже нашел своего хозяина и утешает его по мере сил после перенесенных потрясений ночи.

Обыск в комнате Тарика дал скромные результаты: несколько польских грошей и немецких пфеннингов. А взглянув на часы, Грегори узнал, что уже половина четвертого. Поэтому придется бросить поиски сокровищ, припрятанных Малаку в доме. Он был готов поставить свой последний шиллинг, что где-то здесь укрыта кругленькая сумма, но, очевидно, Малаку сделал тайник под половицей или на чердаке, а на такие обстоятельные поиски у Грегори времени не было.

Быстро подсчитав ресурсы, извлеченные из бумажников двух немцев, он узнал, что располагает в общей сложности сорока восемью рейхсмарками и семью пфеннингами, не считая польских банкнот мелкого достоинства, которые ему сейчас и даром не нужны. Итак, получается примерно семь фунтов стерлингов и десять шиллингов в более привычном для него исчислении. На несколько дней хватит, но явно недостаточно, чтобы выбраться из зоны немецкой оккупации. В раздражении он поставил всю мебель на место, чтобы ни у кого не появилось и тени подозрения о том, что здесь кто-то дрался, задул керосиновую лампу, вышел во двор, завернул за угол, где стоял мотоцикл.

В перерывах между физическим напряжением последнего часа он непрестанно думал о том, как ему действовать дальше. Денег, чтобы подкупить нужных людей, у него не было. Следовать по пути Купоровича — через Киль, дальше по Балтике, Дания, Швеция — нет, это он не потянет, он не Купорович, да и Киль отсюда в пятистах милях, и опять же непреодолимый барьер отсутствия денег. Граница Швейцарии еще дальше, а испанская граница и вовсе отпадает. И чем больше он об этом думал, тем более убеждался в том, что ключевой вопрос в этой проблеме — вопрос денег. Без возможности откупаться наличными от всякого рода неудобств и неприятностей он был похож на боксера в наручниках. Но деньги, и немалые, он должен достать и обязательно где-то раздобудет. Каким путем? Любым, но только не в сельской местности. Деревья, на которых растут золотые яблоки, встречаются обычно в городах. Там имеются банки, процветает бизнес, там живут богатые люди, которых можно заставить расстаться с некоторой толикой их богатств.

Следовательно, он должен направить свои стопы в город. У города есть еще одно преимущество перед сельской местностью: начнутся поиски пропавших эсдэшников, все дороги перекроют заставами и патрулями, его мотоцикл рано или поздно станет объектом пристального внимания, а в городе легко затеряться в толпе. Но в Варшаву ехать не имеет смысла, как и в другой город Польши, поскольку он не знает ни слова по-польски, и должен как можно скорее уехать подальше отсюда. Чехословакия отпадает тоже. Чтобы придумать себе новую легенду и сделать новые документы, которые выдержат серьезную проверку, он должен ехать в Германию. В голове его начала раскручиваться карта Германии. На ней выделялся один город, который, пожалуй, подходил ему по всем параметрам — столица Германии.

Какое-то мгновение Грегори колебался, стоит ли искать убежища в самом сердце нацистского Рейха, если там же расположены и все штаб-квартиры различных полицейских и идеологических ведомств, которые играли руководящую роль в военно-полицейском государстве Гитлера? А потом на память ему пришел эпизод из рассказа одного прекрасного писателя — Айвора Монтегю. Там рассказывалось о том, как маленькому сыну британского посла подарили черепаху. Он играл с ней в саду посольства, и его гувернантка возьми и скажи ребенку, что больше всего на свете черепахи любят обычных рыжих тараканов. Мальчик поверил и потребовал, чтобы ему изловили таракана, просьба была незамедлительно исполнена — наверное, учитывая срочность заказа, таракана изловили на посольской кухне. Таракана водрузили перед самым носом черепахи, как какого-нибудь первохристианина, отданного на растерзание львам. Осознав, какая участь его ожидает, таракан не стал терять времени и прыгнул под мышку черепахи, откуда она его не в состоянии была достать.

Грегори прикрепил портплед позади сиденья, оседлал мотоцикл, завел стартер и поехал в направлении Берлина.

Глава 15

Под мышкой у черепахи

Грунтовая дорога вела на северо-восток и, пропрыгав на ее кочках и ухабах мили полторы, Грегори выяснил, что она выходит на дорогу в Розан, ту самую на которую совершила посадку и с которой взлетела «Дакота». А еще несколькими милями дальше он оказался на перекрестке с широкой магистралью, которую он помнил по карте: левая ветвь дороги направлялась к Варшаве — ему она не подходила, и он повернул направо. Покрытие дороги было хорошим, и он мог использовать своего мощного бензинового коня на всю катушку — что он и сделал, покатив на север.

Через шесть миль на его пути попалась сонная деревенька, которую он на полной скорости проскочил, а еще через двенадцать — небольшой городок Пшасныш. Там дорога продолжала идти через городскую площадь на север, но, рассудив, что он уже достаточно отклонился от Варшавы, Грегори свернул на запад.

Теперь, когда он был уже в тридцати милях от заимки Малаку, он находился на территории, которую не помнил по карте, поэтому он развернул карту, найденную в домике, и, посветив фонариком, несколько минут выбирал дальнейший маршрут. Он увидел, что проселочная дорога, на которой он сейчас находился, здорово петляла, но в общей сложности вела на запад, а через двадцать миль он должен приехать в городок Млава, там она уводила на северо-запад, проходила через две деревни и снова поворачивала на запад, заканчиваясь на железнодорожном узле Бродница.

Когда он достиг Млавы, солнце уже начинало всходить, в окнах домов зажигался свет, но улицы пока были пустынны. Часы на башне отбили пять, когда он выезжал из города. Еще в течение целого часа на дороге не было движения, но из окрестных домов выходили люди и шли на работу — день крестьянина начинается рано. В половине седьмого он был уже в Броднице, на улице он заметил немногочисленных прохожих, а на городской площади — польского полицейского, но, бросив на него опасливый взгляд, люди сразу же отводили глаза в сторону, чему он в данной ситуации был даже рад.

Из Бродницы он поехал в сторону областного центра Торунь, что лежал в сорока милях на юго-запад.

Местность здесь была гладкой как блин, кругом, куда ни кинь взгляд, простирались до самого горизонта поля, поля. Он уже совсем отчаялся, опасаясь того, что скоро не сможет управлять мотоциклом, когда в двенадцати милях от Быгдоща наконец нашел лесок.

В нескольких сотнях ярдов от магистрали он обнаружил деревянный мостик, перекинутый через речушку. Грегори слез с мотоцикла и обследовал мостик, выяснив, что с одной стороны ручья под мостом как раз достаточно места, чтобы спрятать мотоцикл, а с другой — чтобы прилечь и отдохнуть самому. Спустить по крутому бережку тяжелую машину и загнать ее во временный гараж было делом нелегким и отняло у него, последние остатки сил, но он все же сделал это, немало попотев и перечислив всех святых, а также их родительниц. Потом перебрался по мостику на другой берег ручья, там развернул портплед и использовал гражданскую одежду в качестве подушки. Растянувшись во весь рост, он перед сном подумал о том, что ему, несомненно, везет, если он уже покрыл сто шестьдесят миль и был далеко от района, где его могут искать, — и все благодаря его немецкому скакуну. Мысль о лошадях, естественно, ассоциировалась в его мозгу с Эрикой, которая будет очень огорчена, узнав о происшедшем с ним. Сейчас уже восемь тридцать утра, и она проснулась. Представив ее в постели, Грегори заскучал по ней, да так и уснул.

Когда он проснулся, часы показывали около четырех пополудни, значит, он проспал больше семи часов, что и подтверждалось общим состоянием организма, только вот левая нога… Он занялся зарядкой, немного размял ногу и одновременно обдумал, что ему делать дальше. Двух немцев, видимо, уже хватились, охота на него объявлена, и трогаться с места раньше наступления темноты не стоит: меньше шансов, что заметят номер мотоцикла и проведут логическую связь между ним и объявленным в розыске номером. А теперь лучше всего подкрепиться чем Бог послал. А послал Он Грегори половину дикой утки скромных размеров, огрызок сыра, кусок колбасы и буханку ржаного хлеба. Отложив утку и сыр на потом, он задумчиво пожевал черствую корку и колбасу, затем обследовал более внимательно содержание бумажников двух убиенных им германских воинов. Там имелись разрешения на заправку бензином, но он прекрасно знал, что если он предъявит их в гараже, номера карточек будут занесены в журнал, а ему придется расписываться от имени покойника. Обман рано или поздно раскроется, а он тем самым выдаст направление, в котором движется, и механик гаража даст его словесный портрет, что его отнюдь не устраивало. Самый главный его козырь был в его анонимности, и если только выловят Малаку — а он выдаст его с потрохами — только тогда немцы будут знать, кого искать. Следовательно, лучше добывать бензин всеми доступными способами, но не с помощью карточек.

Нашел он в бумажниках и удостоверения личности, которыми пользоваться не мог по той же причине, что и карточками на бензин. Но на нем была форма СД и останавливать его никто, кроме офицера СД, не имел права, а вероятность того, что ему повстречается такой офицер до самого Берлина, была, скажем прямо, невелика. Зато там разгуливать в форме, значки на которой свидетельствуют о том, что его часть расквартирована в Польше, будет смертельно опасно. Но и цивильное платье одевать пока рано.

Еще немного отдохнув, он завел мотор, откатил мотоцикл на холостом ходу до окраины леса, где проверил, не едет ли кто с той и с другой стороны. Ему еще оставалось до Быгдоща около двенадцати миль, а бак с бензином стремительно пустел. Он проехал медленно через две деревни, выглядывая возможные источники пополнения запасов бензина, но кроме крупных гаражей, которые его, понятное дело, не устраивали, ничего путного не обнаружил. А он уже приближался к Быгдощу, и по мере приближения к городу возрастало и его беспокойство. Но на окраине ему неожиданно повезло, он приметил солидных размеров виллу и около нее машину. Грегори остановился, подошел к автомобилю и шесть раз нетерпеливо надавил на клаксон.

Через несколько секунд из дома выкатился среднего возраста коротышка, прошел к нему по садовой дорожке и поинтересовался на немецком, что герр зольдат желает. Знакомый с повадками бандюг из СД, Грегори блистательно скопировал их манеру обращения с гражданским, потребовав бензина, на что ему было предложено обратиться за бензином в городской гараж, где господину солдату, несомненно окажут любезность помочь, поскольку сейчас было только немного больше девяти вечера. Грегори не удовлетворился подобным объяснением и отрывисто дал понять коротышке, что бензин ему нужен срочно и что срочно же он этот бензин у коротышки отберет. Тот запричитал, что он доктор, что буквально с минуты на минуту он должен выехать на машине на отдаленную ферму, что он не может поделиться своим бензином. Но когда германскому воину пытаются запудрить мозги такими неубедительными доводами, разговор обычно бывает коротким, и Грегори еще проявил своего рода гуманность, написав ему расписку следующего содержания: «Откомандировано у герра доктора такого-то семнадцать литров бензина для срочных нужд». И подписался: «Альберт Шмидт, № 4785 СД». Операция по перекачке бензина из одного вместилища в другое заняла не более десяти минут.

Пилотка у Грегори все это время была надвинута на глаза, а свет фонаря, под которым производилась эта сделка, не падал на лицо, с тем чтобы впоследствии доктор затруднился бы описать его внешность. После отрывистого «спасибо» Грегори снова вскочил на мотоцикл и поехал через весь город, стараясь не заезжать в центр, а придерживаться окраин.

Ему повезло, когда он выехал на дорогу с указателем «На Берлин», по которой он проехал шестьдесят миль, затем свернул на магистраль «Данциг — Берлин», где увидел указатель, на нем значилось, что до Берлина ему оставалось 160 километров. Он последовал указанному направлению и на хорошей скорости прокатил три четверти пути, когда впереди заметил огненное зарево, которое вставало над Берлином. Подъехав еще ближе, он понял, что на столицу совершается ночной бомбовый налет, а зарево было от многочисленных пожаров и прожекторов ПВО, которые бороздили ночное небо, ловя мириады светящихся точек-самолетов, видны были разрывы снарядов, сотнями выпущенных в считанные секунды из зенитных орудий, он слышал непрерывный грохот падавших бомб, доносившийся издалека, но когда Грегори доехал до конца аутобана, налет уже закончился, и только пламя от бушевавших в городе пожаров освещало небо.

Часы показывали половину второго. Замедлив скорость, он выглядывал место поудобнее, где бы мог избавиться от мотоцикла. Не найдя ничего подходящего, он свернул на северное ответвление дороги, где среди полей, рощиц и лугов были разбросаны маленькие заводики и ряды строений промышленного типа. Через милю с небольшим он нашел то, что искал: горбатый мостик, перекинутый через железнодорожные пути. Остановив мотоцикл, Грегори отверткой из набора инструментов за сиденьем, отвернул номера, сунул их в карман, огляделся, удостоверяясь, что никто его не видит, откатил машину подальше от дороги, отстегнул свой портплед и перекинул мотоцикл через кирпичную ограду на железнодорожное полотно, лежавшее в пятнадцати футах внизу. И утешая себя мыслью, что он сделал Германию беднее на один мощный мотоцикл — а если повезет, то и на один железнодорожный состав, — он подобрал с земли портплед. Минут через пять он уже шагал по дороге, походя закинул в высокую крапиву номера мотоцикла, упокоив их на дне придорожной канавы.

Он чувствовал себя сильно уставшим, и после получасового блуждания по пустынным улицам окраин начал заметно прихрамывать. Около двух ночи он нашел то, что искал — непритязательную на вид харчевню, старше, чем окружающие дома, с палисадником и достаточно большую, чтобы в ней нашлось несколько номеров с койками. После настойчивого стука в дверь и перезвона, который Грегори бессовестно учинил среди ночи, вниз спустился пожилой толстый трактирщик с черной повязкой на одном глазу и закутанный в поношенный домашний халат. Отсалютовав ему и крикнув «Хайль Гитлер», Грегори сказал:

— Я из Гамбурга, здесь в отпуске, приехал проведать девчонку, живущую по соседству. Но она два дня назад съехала отсюда и оставила мне письмо с новым адресом, по которому я завтра и пойду. А сейчас я уже с пяти часов на ногах, мне нужна комната, чтобы отоспаться.

— Сожалею, господин, но, как бы ни был я рад посодействовать вам, я ничего не могу поделать. Бомбежки превратили стольких людей в несчастных бездомных. Все мои комнаты заняты.

— Черт побери! — чертыхнулся Грегори. — Ну что за несчастье такое! А что же делать — я на ногах не стою, впору хоть на кушетку у вас в холле вались и спи.

Явно обрадованный такому компромиссному решению, хозяин ввел его в дом и запер наружную дверь.

Бывалый солдат, Грегори проснулся в половине шестого утра, так как перед сном назначил себе подъем именно в этот час: в холле было сыро и неуютно, но англичанин отыскал умывальник, облился до пояса ледяной водой, побрился, переоделся в гражданское и почувствовал себя окончательно проснувшимся. В баре он, руководствуясь древним принципом забирать на вражеской территории все, чем можно поживиться, осушил целую пинту пива, еще одну сунул в карман, рассовал по карманам как можно больше бисквитов и в шесть с небольшим уже вышел из дома с портпледом, набитым военной формой.

Он вошел в столицу с северо-восточной окраины, которую, в отличие от центра, знал слабо, то есть представлял себе, что лондонскому Вест-Энду соответствуют в Берлине Моабит и Шарлоттенбург и что богатые и зажиточные люди предпочитают более южные и западные районы, в основном в эксклюзивном пригороде Далем или на своей частной собственности у восточного берега продолговатой и достаточно приятно расположенной водной глади Хавеля, на дальней оконечности которой расположен Потсдам. А вот о той части Берлина, которая лежит к северу от Шпрее, он не знал практически ничего.

Теперь же, при свете дня, он находил окрестности более чем унылыми. Каждые несколько сот ярдов попадались развалины, а раз или два ему пришлось воспользоваться для обхода боковыми улочками, поскольку проход был закрыт из-за бомб замедленного действия, оставшихся от последнего налета.

Но каждый раз, сворачивая, он брал на запад и скоро оказался, на широкой Фридрихштрассе, идя по которой он дошел до моста через Шпрее. Посреди моста он остановился, поставил портплед на каменный парапет и стал задумчиво глядеть на свинцово-серую воду. Как это всегда бывает на городских мостах, несколько таких же задумчивых бездельников так же, как и он, уныло созерцали тот же объект. Наскучив этим занятием, Грегори протянул руку, чтобы забрать портплед, но вместо этого неловко опрокинул его в реку. Подошли несколько сочувствующих, но делать было нечего, портпледа не вернешь, и Грегори со скорбным выражением лица отошел от парапета. Теперь он избавился от всех вещественных улик, которые бы его связывали с охотничьей заимкой Малаку.

Пока что все шло хорошо. Но главные-то его проблемы остались: деньги и как добраться до границы нейтрального государства, то есть снова деньги. Он вышел на Унтер ден Линден, с ее импозантными кварталами и тремя шпалерами ухоженных деревьев. Грегори нашел ее поблекшей и много потерявшей в своем былом очаровании, какой он ее видел в последний раз.

Свернув у Потсдамер Плац и пройдя по Герман Геринг штрассе, он снова вышел на Унтер ден Линден в самом ее конце, где она упиралась в Бранденбургские ворота. Дальше на восток простирался Тиргартен. Здесь тоже отметины бомбовых ударов, леса зениток и установки с прожекторами. В той части Тиргартена, куда еще допускалась публика, он уселся на скамейке и задумался над своим нелегким положением. В Берлине каждый встречный мужчина и женщина для него враги, ни у кого он не может занять денег или попросить помощи, те жалкие марки, что у него остались — их хватит едва на несколько дней. Значит, остается разбой как средство пополнения своих фондов. Он вооружен, но взять банк рискованно, а залезть в чей-то дом — опасно уже по другой причине: он не был уверен, что найдет в чьем-то доме нужную сумму наличными. Тогда можно рискнуть взять кассу какого-нибудь шикарного ресторана, вроде «Хорьхера», или то же самое сделать в респектабельном отеле — так будет больше шансов скрыться с награбленным, чем из банка. «Адлон», кстати, совсем неподалеку, можно сходить туда на разведку.

Здания по обе стороны роскошного отеля практически уже не существовали, а его самого по какой-то счастливой случайности даже и не задело. Грегори поначалу остерегся появляться в этом знаменитом прибежище германской аристократии и миллионеров в поношенном костюме, но, приглядевшись, понял, что война внесла свои коррективы и в социальную сферу. Поэтому, оказавшись в огромном фойе, он с радостью понял, что в этой пестрой толпе, в которой каждый мельтешил, по своим делам, он своим видом нисколько не выделялся.

Появился он незадолго до ленча, когда люди встречались для совместных коктейлей. Подходя к дверям ресторана, он обратил внимание на женщину-кассира, сидевшую в деревянной коробке, верхняя часть которой была из зеркального стекла. Это его не слишком воодушевило, поскольку залезть рукой в низкое отверстие спереди и схватить пачку денег было непросто. А нужно еще и скрыться с этой пачкой. Тем не менее до ночи у него еще уйма времени и он успеет разведать и другие, более доступные места, например можно заглянуть в бар.

А зайдя в бар, ему показалось, что он заслуживает выпить чего-нибудь приличного, и, проклиная наценку за роскошность заведения, заказал себе большой коктейль с шампанским. Обернувшись, он обвел взглядом хорошеньких женщин, сидевших в другом конце комнаты в сопровождении ухажеров, и вдруг почувствовал, как сердце у него подпрыгнуло от неожиданности. Он узнал стройную спину одной дамы с высокой прической и несколькими очаровательными темными завитками на шее, и на память ему пришли те чудные мгновения, когда он ласкал такие же точно завитки на шее Сабины Тузолто.

Возможно ли? Рост, кажется, тот же, что и у Сабины. А если так… Он забрал у бармена бокал и прошел по комнате, усевшись таким образом, что мог наблюдать лицо обладательницы чарующих завитков в зеркале. Нет, лицо ее, миловидное и ухоженное, в данной ситуации не было столь чарующим для него, как знакомые завитки. Он почувствовал острое разочарование, но эта женщина, напомнившая ему о Сабине, просто молодец.

Хотя Сабина была венгеркой и дом ее находился в Будапеште, с той самой поры, как она приглянулась Риббентропу, жить она переехала в Берлин, поближе к своему могущественному покровителю. И если она так и осталась любовницей нацистского министра иностранных дел, тогда она, вполне возможно, живет в Берлине. Но даже если и так, Грегори не очень был уверен в том, можно ли ее считать своей союзницей.

Встретил он ее однажды вечером в казино «Дьювилль» в 1936 году, прекрасную как богиня — ей тогда едва исполнилось двадцать. Ее любовник возглавлял интернациональную банду, занимавшуюся сбытом и переправкой через границу государств контрабандных товаров, и к своим темным делишкам привлек Сабину. И ее бы несомненно арестовали, не спаси ее тогда Грегори. Он увез ее из Англии в Будапешт, где она сторицей вознаградила его рыцарский порыв и вознаграждала от всех щедрот своей души и тела несколько недель подряд. Потом им пришлось расстаться по причинам, от них не зависевшим.

А в 1942-м, летом, он снова оказался в Будапеште, и на этот раз уже Сабина выручила его, когда они спускались по Дунаю… Да, но выручила не так уж бескорыстно, как ему казалось, влюбленному идиоту: она шпионила в Англии в пользу нацистской Германии. Что ж, ее поймали и посадили в лондонский Тауэр, откуда ее вытащить представлялось практически невозможно. Но Грегори закрутил интригу с военным атташе Бессарабии полковником Каздаром и ухитрился-таки вытащить женщину и переправить в Германию с чудной дезинформацией о планах союзников в операции «Торч».

Поигрывая бокалом с шампанским, Грегори, припоминая былое, задумался о том, какова будет реакция Сабины на его появление. Если, конечно, она в Берлине и если он ее найдет. Ведь не исключено, что Гитлер, узнав, что Риббентроп подсунул ему ложные сведения, позаботился о том, чтобы канал, по которому эти сведения к нему дошли, больше не существовал.

Допив коктейль, он подошел к телефонному автомату и заглянул в справочник на фамилию Тузолто. Как он предполагал, такой фамилии там не оказалось. Единственная возможность связаться с ней, видимо, была через Риббентропа, к которому звонить не было смысла. И все-таки Грегори поинтересовался его личным телефонным номером; обнаружив, что тот все так же живет в Далеме, записал адрес рейхсминистра Риббентропа.

Выйдя из «Адлона», он зашел в Тиргартен и устроился на скамейке, всухомятку прожевав булочки и раскрошенные бисквиты, украденные у трактирщика утром. Затем подошел к ближайшей трамвайной остановке и спросил у стоявшей там женщины, сможет ли он добраться на этом трамвае до Далема. Она указала Грегори дорогу на восток, пояснив, что до Далема трамваи не ходят, но он может проехать на автобусе, если подождет час-другой.

Грегори предпочел пойти пешком и не пожалел, потому что идти по улице, где в глубине садов стояли особняки богатых людей, было легко и навевало на него приятные воспоминания. Он чуть было даже не пропустил боковую тенистую аллею, которая привела его через двести шагов к вилле Риббентропа.

Вилла представляла собой вместительное жилище довольно претенциозного вида, вроде тех, что строили себе удачливые промышленники в викторианскую эпоху. Тот факт, что Риббентроп не поменял места жительства после восхождения на политический Олимп на что-нибудь более импозантное, свидетельствовал лишь о том, что он не обладал ни вкусом, ни тщеславием Геринга. Но он наверняка обставил роскошью свою официальную резиденцию в Министерстве иностранных дел и, как Грегори подозревал, сохранил это воронье гнездо из самых сентиментальных побуждений, потому что именно здесь происходили самые первые и исторические партийные совещания, которые и привели нацистов к власти.

Открыв боковую калитку, Грегори прошел по садовой дорожке, что вела к заднему крыльцу виллы, и позвонил в колокольчик. На звонок дверь открыла служанка с кухни. Грегори спросил ее, не может ли он видеть лакея господина рейхсминистра. Она попросила его подождать, и несколько минут спустя к нему вышел пожилой и тучный человек.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, но я, видите ли, венгр, в Берлине совсем недавно. Матушка моя служила у госпожи баронессы Тузолто кормилицей, и у меня к ней имеются рекомендательные письма. Но адреса ее не могу найти, а в справочнике он не значится. Матушка говорила, что госпожа баронесса близкий друг господина рейхсминистра, поэтому я взял на себя смелость узнать, не в курсе ли кто-нибудь из домашней прислуги господина рейхсминистра, где мне ее найти.

Толстые губы лакея расплылись в довольной улыбке.

— Да-а, лакомый был кусочек, эта баронесса… Такую в постель затащить — и больше ничего на свете не надо. Была она подругой моего господина, была — а теперь он с ней вроде как и не знается. И она сюда, понятно, не приезжает. Госпожа бы такого не потерпела, ну и хозяин ее поселил тогда на чудной маленькой вилле на острове Шлахтен, прямо у входного фарватера озера Ванзе. А в добрые старые времена там все больше на лодках катались, эх, какие времена были! Ну, насколько мне известно, она там все так и живет, и катается, мать ее так! Сходи туда и узнай — может, и повезет. А мне с тобой некогда тут лясы точить.

Узнав, что вилла на острове зовется «Вид на Зе» и как туда лучше всего добраться, Грегори рассыпался в благодарностях и ушел.

Полускрытая деревьями, вилла стояла в пятидесяти ярдах от дороги. С одной стороны он приметил какое-то служебное строение, наверно, гараж с комнатами для шофера и механика наверху, но на воротах висел замок. Сама вилла была трехэтажной и, судя по габаритам, в ней было комнат десять. Муслиновые занавески на окнах верхнего этажа давали основание предполагать, что там кто-то живет, под навевающим сонливость зноем никого кругом видно не было, и Грегори решил сделать разведку.

Зайдя в боковую калитку, он прошел через кустарники и, обогнув гараж, вышел в небольшой дворик. Дальше снова начинался кустарник, и, используя его как прикрытие, он пошел дальше. Сквозь кусты он заметил, что задним фасадом вилла выходит на чудную зеленую лужайку, заканчивавшуюся озером, и с одной стороны у озера есть свой лодочный причал и сарайчик для лодок. А с ближней к нему стороны лужайки был подвешен гамак под полосатым тентом, но разглядеть, есть ли кто в гамаке или нет, он не мог, но лежавшая рядом книжка и садовый столик с бокалом наводили на подозрение, что в гамаке кто-то прохлаждается. Осторожно он приблизился к гамаку и заглянул внутрь: там спала Сабина.

Итак, удача не оставила его. Он искал ее и нашел. Но только удача ли это для него? Он пытливо вглядывался в ее черты, пытаясь прочесть свою судьбу. Эта очаровательная распутница отдавалась с одинаковой страстью и ему и Иоахиму Риббентропу. Но это все в прошлом — толстомордый лакей сказал, что Иоахим дал ей отставку. Скорее всего, из-за той дезинформации, которую он, Грегори, переслал с ней в Германию. Да, задачка: может ведь и отомстить — женщины такого не прощают. А если и простит, то ему от этого не легче.

Зная ее страстную натуру, Грегори всерьез обеспокоился за свое целомудрие. А как же Эрика? Неужели все начинать сначала? И все же, все же Сабина — его единственный шанс без особого ущерба для здоровья покинуть пределы Германии.

Глава 16

Очаровательная распутница

На Сабине было легкое летнее платье, подчеркивавшее соблазнительные изгибы ее тела, и Грегори невольно залюбовался стройной фигурой и совершенными чертами лица. Сейчас ей было двадцать восемь, и, честное слово, она почти не изменилась со времени их первой встречи. В уголках губ появились маленькие смешливые морщинки, грудь, пожалуй, стала больше, бедра чуть шире, женственнее, но кожа сохранила прежнюю свежесть и напоминала лепестки магнолии, темные шелковистые волосы так же густы, лоб гладок, рот во сне чуть приоткрыт и видны ровные мелкие зубы. Губы ее всегда были ярко-красными, поэтому она редко пользовалась помадой, впрочем, она никогда не подкрашивала и густые черные ресницы со слегка загнутыми кончиками.

Отступив на шаг, он громко и внятно произнес несколько слов по-венгерски — то немногое, что он знал на этом языке:

— Матерь Божья, все мы верим,

Что ты зачата без греха…

Это было начало куплета, который она столько раз повторяла вместо молитвы перед тем, как прыгнуть к нему в постель.

В гамаке послышалось легкое движение, Сабина приподнялась, а он спрятался, нырнув под гамак. С тихим смешком она закончила куплет:

— Тебя мы молим, уповая,

Грешить, как ты, не зачиная.

Она засмеялась и позвала:

— Ну выходи, чего прячешься?

Он высунул голову из-под гамака и дурашливо улыбнулся.

— Грегори! — ахнула Сабина, широко раскрыв от изумления глаза.

— Ага! Значит, не я один знаю твою маленькую молитву, — засмеялся англичанин.

— Конечно, ты один, — кокетничала она. — Это я спросонья решила, что вернулась в дни своей юности, к моим венгерским ухажерам. Ну ладно, оставим, что ты делаешь?

— Да так, заглянул в Берлин со скуки. Надоела мне эта война — уничтожу Третий Рейх, и войне конец.

— Ах, если бы тебе это удалось, — вздохнула она, вдруг отбросив кокетство. — Эти воздушные налеты стали совершенно невыносимыми. Каждую ночь я отправляюсь в постель, ожидая, что к утру от меня останется только мокрое место. Ну а если честно, как ты оказался в Берлине?

— Обычным манером. Сел на самолет и прыгнул с парашютом.

— Значит, ты прилетел как шпион, — нахмурилась Сабина. — Когда ты освободил меня из Тауэра, а сам бежать не мог, тебя обязательно должны были арестовать. Я-то думала, ты все-таки удрал из тюрьмы и здесь появился как перебежчик. Ты же мне тогда говорил, что если твой план провалится, ты порываешь с англичанами и бежишь в Ирландию.

— Но план не провалился, по крайней мере в той его части, что касалась тебя.

Он начал импровизировать на ходу:

— Но меня, разумеется, арестовали. И такой навесили срок, что закачаешься. Короче, последние полтора года были не самыми счастливыми в моей жизни. А сюда я приехал, можно сказать, в отпуск. Шпионить в пользу Британии.

Момент был критический: во-первых, не завраться, потому что она все-таки не дура, а во-вторых, еще неизвестно, как она поведет себя в дальнейшем. У него отлегло от сердца, когда он увидел, что лоб ее снова разгладился. Она покачала головой:

— Ах ты бедняжка. Сидел в тюрьме из-за меня. Ну, иди ко мне, расскажешь обо всем подробнее.

— Не стоит. Да и меня могут увидеть из дома, а я же в бегах, как ты помнишь. Я знаю, что тебе я довериться могу, но лучше будет, если нас никто не увидит вместе.

— Не беспокойся. Днем я здесь всегда одна. Со мной только горничная Труди. А сегодня ее вообще не будет — я дала, ей выходной.

Грегори вышел из-за гамака и сел рядом с ней.

— Но ведь ты не станешь меня уверять, дорогая, что по ночам тоскуешь в одиночестве, правда? И кто же он? Все еще Рибб или кто-то новый?

— С Риббом я иногда вижусь, но не часто в последнее время. Хотя он и позволяет мне оставаться здесь, на вилле, и между прочим, этого нового любовника — если только язык повернется назвать так эту старую калошу — сосватал мне тоже Иоахим. А этот козел, он ни на что не годен — представляешь себе, раз в неделю. Жуть! И работать мне приходится с ним столько, что уму непостижимо. А помнишь те недели в Будапеште…

Грегори не требовалось напоминать, чтобы увидеть в ее загадочных темных глазах сладостные картины прошлого. Она поняла его и, встряхнув густыми волосами, с тихим смешком протянула руку к бокалу с шампанским. А Грегори было о чем задуматься: если у Сабины сейчас такой неудовлетворительный в плане постели любовник, то его она будет рассматривать в качестве ниспосланного ей с неба утешителя. Она прервала его раздумья:

— Тебе что же, неинтересно знать, кто он? Ты даже не догадываешься?

— Да откуда же мне знать?

— О, это твой старый приятель или, лучше сказать, что-то вроде родственника по линии жены.

— Но я же не женат.

— Не женат, не женат. А как же та блондиночка, которая готова была глаза мне выцарапать, когда узнала о нашем с тобой плавании по Дунаю? Разве ты мне не говорил еще в Лондоне, что ты к ней относишься как к своей жене?

— Эрика? Но я в жизни не встречался ни с одним из ее родственников.

В темных глазах Сабины загорелись лукавые огоньки:

— Но ты же встречался с ее мужем.

— С Куртом фон Остенбергом? Боже праведный, не хочешь ли ты сказать, что он и есть…

— Именно так. И он живет на этой вилле со мной последние три месяца.

— Черт побери! Да ему же, поди, шестьдесят стукнуло и…

— Мне ли этого не знать, милый. И у меня сложилось впечатление, что он и в молодости-то был не боец. Но будем смотреть правде в глаза: я у него под седлом и стараюсь извлечь из этого максимум возможного.

— Бог ты мой, но зачем? — удивился Грегори. — Ты так же прекрасна, как и прежде, ты можешь выбирать из сотен мужчин того, кто тебе приглянется и будет тебя устраивать во всех отношениях. А у фон Остенберга даже денег и то нет. Эрика вышла за него замуж лишь потому, что для ее умирающего отца это был вопрос чести — восстановить ее доброе имя после ее связи с Гуго Фалькенштейном. И Курта она выбрала потому, что знала, что он не скажет ни слова против ее интрижек с любым другим мужчиной — лишь бы она финансировала его научные изыскания из тех миллионов, что оставил ей Фалькенштейн.

Сабина сделала капризную гримаску:

— Ну-у, милый, не будем. Ты ведь тоже хорош гусь. Наврал мне, что ты меня освобождаешь из Тауэра, а сам за меня пойдешь в тюрьму. Мне тоже пришлось расплачиваться за твое вранье, ведь информация, которую ты сообщил полковнику Каздару, оказалась ложной.

— Знаю, знаю, виноват, — гладко поддакнул Грегори. — Но я и сам тогда в это верил. Я ведь не занимаюсь планированием операций, а только втыкаю булавки в карты при Кабинете военных действий. Я считал, что передал правильные сведения Каздару за то, чтобы он доставил тебя в Германию, но оказалось, что мой приятель из Группы планирования продал мне фальшивку.

— А ты не врешь? — засомневалась Сабина.

— Святую правду говорю, — не моргнув и глазом, заверил ее Грегори.

— Как бы там ни было, но ты посадил меня в очень глубокую и грязную лужу. Поскольку твоя информация совпадала во многом с тем, что у них уже имелось на руках, Риббу не пришлось вручать фюреру чистую липу, но уж на мне он отыгрался, так отыгрался… Они все меня, представь, считали более талантливой разведчицей, чем все люди Канариса вместе взятые. Просто Мата Хари, да и только! И вот я привезла им откровенную дезу. Тогда Гиммлер принес Риббу доклад Граубера о наших с тобой шашнях в Будапеште. Они заявили, что я обманула Риббентропа преднамеренно, и потребовали моей в их грязные лапы выдачи, как британского агента.

— Дорогая, как я тебе сочувствую! — воскликнул Грегори совершенно искренне.

— И ты имеешь для этого все основания. Я насмерть перепугалась перспективы попасть в лапы мясников Гиммлера. Но Рибб меня на этот раз выручил из беды.

— А почему все-таки теперь фон Остенберг? — прервал ее Грегори. — Я слышал, что ты последнее время ловила коммунистов. Но он ведь не коммунист?

— Ну что ты, конечно же, нет. Он совсем другой породы. Аристократ, ученый, светлая голова. Но только аристократы и большинство генералов всегда стояли в оппозиции к Гитлеру. Они на него давно уже зуб имеют, а после высадки союзников во Франции заговорщики активизировались. И Курт с ними тоже — это я знаю наверняка. Он уже много лет работает над созданием секретного оружия, а последний год или более того он у них за главного специалиста в подземной лаборатории около Потсдама. А раз до Потсдама рукой подать, Рибб подумал, что неплохо бы мне поработать с ним. А потом разбомбили его квартиру, и он переехал сюда жить. Поверь, никакой это не подарок — возиться со стариком, и я согласилась очень неохотно. Но у меня нет выбора, а если трезво на это дело посмотреть, то забот от него почти никаких, я для него скорее подруга, чем любовница.

— Все равно, он же страшный зануда. Удивительно бездарная растрата такого материала! — сказал он и тут же осекся, прикинув, чего этакий комплимент может ему стоить. Сабина заводится с полуоборота.

— Не переживай, дорогой, — утешила она англичанина. — Курт время от времени здесь не ночует, да и я свободна целыми днями. Уверена, что эти старые ишаки-психоаналитики из Вены одобрительно бы отозвались о моих методах. Фюрер сказал, что первейший наш долг — ублажать наших героев, которые приезжают в отпуск с фронта, и я постаралась побороть в себе комплексы, смиренно постясь по ночам и вознаграждая себя и симпатичных юношей днем.

— Надеюсь, что ты не очень ими увлекаешься, — заметил Грегори.

— Нет-нет, что ты. Но ведь ты знаешь, что до абсолютной фригидности мне еще далеко. И регулярного любовника я заводить остерегаюсь, чтобы не было лишних осложнений. И в Берлине, несмотря на бомбежки, все еще веселятся. Даже как-то отчаяннее, чем прежде. Теперь, когда не знаешь, будешь ли ты жива завтра, стараешься взять от жизни все.

— Меня больше удивляет другое: как это ты ухитрилась из всех выбрать именно мужа Эрики?

Сабина пожала плечами.

— Ничего странного я в этом не вижу. Насколько нам известно, заговорщики вообще стараются держаться узким кругом. И он оказался среди них. Надеюсь, ты не ревнуешь, милый? Ведь ты все эти годы развлекаешься с его законной супругой.

— Да нет, что ты. С какой стати? Я от этой сделки только выиграл.

— Звучит как сомнительный комплимент.

— Я хотел сказать, что из нас четверых больше всего повезло мне, а не тебе, — быстро поправился он.

— Из нас четверых! — повторила за ним Сабина и засмеялась. — В добрые старые времена, когда Курт был помоложе, ты, может быть, и имел право сказать такое. Знаешь, раньше в Будапеште даже модно было выезжать на пикник двумя парами, а там на природе по ходу дела меняться женами или любовницами, а потом веселиться всем вместе. Уж я бы тогда заставила Эрику приревновать тебя — будь уверен!

Грегори покачал головой:

— Дорогая, ты неисправима и очаровательна в своей проказливости. Но такая ситуация вряд ли возможна в будущем, а меня больше волнует настоящее. Я сейчас в бегах. Не могу сказать, что за мной в данный момент охотятся, но у меня нет документов, нет продуктовых карточек, из денег только мелочь. Разумеется, у меня все это было, но меня обокрали, когда я спал вчера ночью в бомбоубежище, и теперь я оказался на нулях. Скажи мне откровенно, можешь ты меня на время приютить или нет?

Она ответила с совершенно бесстрастным выражением лица:

— Не знаю что и сказать. Ты же понимаешь, что мне надо позаботиться и о собственной шкуре. Ты признаешься, что ты шпион. Следовательно, я должна сказать тебе «да», а ночью, когда ты уснешь, я должна, как Далила, отрезать тебе волосы и передать их полиции.

— Так ты, конечно же, не поступишь, — улыбнулся Грегори. — Не так уж я беспомощен и впридачу вооружен. И вся эта затея закончится несколькими трупами.

— Включая и мой тоже?

— Нет. Я бы этого не сделал после всего, что между нами было. Даже если бы от этого зависело мое спасение от рук гестаповцев.

— Я верю, что ты сказал правду, — тихо произнесла она. — Твоя взяла. Мы уже не раз рисковали друг за друга очень многим, рискнем и сейчас. Но ты обязан мне сказать, зачем ты снова пожаловал в Берлин. И пожалуйста, не болтай этой своей чепухи о том, что ты собираешься положить конец войне, ладно?

— Все очень просто. В Лондоне известно, что воздушные налеты наносят огромный ущерб Берлину и берлинцам. Аэрофотосъемка дает лишь общее представление, союзники уже несколько месяцев не располагают здесь надежной агентурой. Полагаться же на свидетельства очевидцев в промышленно развитых районах и важных стратегических объектах тоже не приходится, a дипломаты-нейтралы, отказавшиеся торчать здесь под бомбами и уехавшие домой, привозят устаревшие данные. Послать сюда надежного человека — значит обречь его на верную смерть. Потому-то они и пришли ко мне в тюремную камеру и предложили аннулировать оставшиеся мне годы тюремного заключения, если я возьмусь за это дело и вернусь с необходимыми сведениями.

— И ты хочешь, чтобы я дала тебе приют, пока ты будешь разведывать степень ущерба, нанесенного городу?

— Нет, я увидел уже достаточно. Моя проблема теперь заключается в том, как мне вернуться обратно. Вместе с бумажником воришки унесли и зашифрованные адреса явок, на которых, как мне обещали, мне могут помочь в случае крайней необходимости. Но это были не агенты, а сочувствующие нам нейтралы. Воришки, однако, все равно ничего не разберут, документы, доставшиеся им, фальшивые, а вот денег жалко. Я бы хотел тебя попросить раздобыть, если сможешь, мне какие-то документы и некоторую сумму наличными, чтобы я мог переправиться через границу нейтрального государства.

— О деньгах можешь не беспокоиться, но вот что касается документов, то с ними сложнее.

— Что ж, деньги — это уже наполовину выигранное сражение, — обрадовался Грегори. — За кругленькую сумму я могу подкупить какого-нибудь мелкого чиновника из посольства нейтрального государства, но найти такого кудесника, оформителя паспортов тоже непросто, на это потребуется время, а я не собираюсь обременять тебя своим присутствием дольше, чем это будет необходимо. Другая возможность: потолкаться во время налета на улице и забрать документы убитого.

Сабина энергично замотала головой, так что ее темные волосы засверкали на солнце.

— Нет, договариваться с посольскими чиновниками слишком рискованно. Он может пообещать достать паспорт, а потом, когда ты за ним придешь, передать тебя в руки полиции. Но второе твое предложение натолкнуло меня на хорошую мысль. Убитых и умирающих приносят домой теперь чуть не каждую ночь. Документы убитых оставляют женам и родственникам. У меня есть несколько знакомых женщин, чьих мужей и родственников вот так недавно принесли после бомбежки. Попробую поговорить с ними, убедить их расстаться с документами — глядишь, и смогу раздобыть тебе бумаги.

— Ты — прелесть, дорогая. Не знаю, как мне отплатить тебе за добро.

Она ласково потрепала его по руке.

— Дорогой Грегори, кто знает, кто знает. Мы сегодня живем как на вулкане. Если я переживу эту войну, я, скорее всего, закончу ее совсем без денег на жизнь. А так я могу надеяться на то, что ты поможешь мне пережить самое страшное время.

— Конечно, помогу. А теперь давай обсудим еще вопрос, где мне залечь. Что ты скажешь по поводу комнат над гаражом?

— Да, комнаты меблированны и пустуют. Машина стоит в гараже, но шофера я вынуждена была уволить еще год назад, когда даже подобным мне людям стало слишком трудно добывать бензин. Мы все как один пересели на велосипеды. Но я не понимаю, почему бы тебе не занять одну из спален наверху. Курт туда никогда не заглядывает, а Труди будет удобнее носить тебе наверх еду.

— Ты ей до такой степени доверяешь?

— Да. Я ей только скажу, что у тебя проблемы с нацистский режимом. Этого для нее будет достаточно. Она венгерка, но мать ее была еврейкой. А что эти подонки проделывают в Будапеште с евреями, просто не поддается описанию. У Гитлера насчет этой нации просто настоящий пунктик, он фанатично преследует только одну цель: полностью уничтожить эту нацию.

Интерьер виллы оказался примерно таким, как его Грегори себе и представлял: лестница наверх поднималась из прихожей, с одной стороны была огромная гостиная во всю длину крыла здания, украшенная «фонарем» с видом на дорогу и двустворчатыми окнами, выходящими в сад в другом конце комнаты, дальше, за вельветовыми занавесками располагался небольшой кабинет. А по другую сторону от холла была столовая и за ней кухня.

Наверху Сабина показала Грегори комнату, в которой ему некоторое время предстояло пожить. Она была удобно обставлена, раньше здесь жил лакей, теперь Сабина лакея не держала. Комната Труди и еще две пустующие тоже были наверху, но ванной комнаты не было, поэтому, объяснила Сабина, ему придется дожидаться, пока Курт уйдет в лабораторию, и только тогда пользоваться той ванной, что на первом этаже.

Спустившись вниз, она продемонстрировала ему свой роскошный будуар. Чуть дальше была расположена комната, которую занимал фон Остенберг. Когда они выходили из ванной, она улыбнулась и сказала:

— Курт уезжает на работу всегда в половине девятого утра. Труди будет приносить тебе завтрак сразу после его ухода. Я просыпаюсь не раньше десяти, поэтому, приняв ванну, можешь заходить ко мне поболтать, согласен?

Глава 17

Нация, попавшая в силки

Грегори ответил не сразу, тонкие морщинки в уголках рта углубились, как бы перед улыбкой, но улыбка эта не предвещала ничего хорошего для Сабины. Ему снова вспомнились черепаха и таракан: хорошо, он удрал из когтей и зубов гестапо, но только ли затем, чтобы оказаться в постели одной из самых очаровательных распутниц в Берлине? Последние полчаса он остро ощущал необходимость забыться от тревог в объятиях этой куртизанки, в которой все — и запах, и глаза, и волосы, губы, грудь, тонкая талия — все живо напоминало ему услады минувших дней. Такая награда достается лишь избранникам Богов.

А он ощущал себя тараканом. Тараканом, спасающимся от угрозы быть проглоченным ненасытным чудовищем в панцире. Таракан в рассказе сравнивался с одним из первохристиан. А первые христиане, насколько он помнил историю, отличались крайней целомудренностью и, в большинстве своем, давали обет безбрачия. Раз так, то и он готов сохранить верность своей Эрике.

С того момента, когда он удрал из охотничьего домика Малаку на достаточно безопасное расстояние, он уже несколько раз пытался передать Эрике телепатическим путем известие о том, что он цел и невредим. И два раза ему показалось, что она уловила его послание и молится за него. И он не хотел сделать больно Эрике, как бы соблазнительна ни была Сабина и все ее прелести.

— Что это ты так посмурнел, дружок? Я тебе разонравилась или ты стал импотентом, а?

Эта неосторожная фраза Сабины подсказала ему решение всех проблем, с которыми сталкивается мужчина на вражеской территории без денег и без документов. Он посмотрел на нее печальными глазами и спросил:

— А ты разве не заметила моей хромоты?

— Ну, конечно, заметила, когда мы шли по лужайке. Я еще подумала, что ты где-то ударился или подвернул ногу.

Тяжело вздохнув, он задрал брючину и показал, что подошва на левом башмаке была толще на целый дюйм, чем на правом:

— Берлин — не единственное на Земле место, где падают бомбы. В Лондоне, к примеру, они тоже падают. Полгода назад, когда я прогуливался по дворику тюрьмы в Брикстоне, началась бомбежка. Кого-то поубивало, меня лишь ранило: располосовало все левое бедро. Шрамы, скажу тебе честно, выглядят ужасно.

Сделав эффектную паузу, он продолжил похоронным голосом:

— Осколком меня ударило и между ног, вырвав полдюйма плоти, которую каждый мужчина почитает за украшение и самое ценное свое достояние, — вдохновенно заливал он самым высокопарным стилем.

— Ой, бедняжка! — вскрикнула Сабина и поднесла руки к шее. — Какой ужас! Так ты больше не можешь… не можешь этой штукой пользоваться? Все, конец?

— Слава Всевышнему, до этого не дошло. Хирурги постарались сделать все, что было в их силах, и я, по крайней мере, оказался не в накладе, пролежал четыре месяца в тюремной больнице вместо тюремной камеры, но при перевязках я буквально на стенку лез от боли. Ты, наверное, даже разницы не увидишь никакой между тем, что было, и тем, что я сейчас ношу в штанах, но перед тем, как покинуть Англию, я консультировался у хирурга, и он сказал, что вся их работа пойдет насмарку, если я буду иметь контакт с женщиной до определенного срока. Осталось терпеть еще месяц или два, и затем я стану мужчиной как прежде. Такие вот Дьявол со мной шутки шутит, позволив повстречать тебя в недееспособном состоянии. Но никуда от правды не денешься, я обязан был тебе все рассказать.

— Ах, дорогой, какая досада, просто нелепое недоразумение, — расстроилась Сабина, кажется, вполне искренно, и Грегори был рад, что оставил ей все же шанс на случай, если останется у нее достаточно долго и роль христианина ему надоест. Ведь раньше они часто принимали ванны вместе, а тут зайди она в ванную комнату, сразу разберет, что к чему, шрамы на ноге ее интересуют меньше всего. Нет, подстраховаться все же имело смысл.

— Какое несчастье, кто бы мог предположить, — не унималась Сабина. — Но тебе все-таки еще тяжелее, чем мне, переносить такое. Знаешь, давай не будем об этом думать. Пойдем наверх, дорогой, приведем в порядок твою комнату.

Они вместе застелили постель. Сабина принесла ему красивый шелковый халат и пижаму, которые Риббентроп держал для гостей. Затем они спустились в кладовку выбрать что-нибудь на ужин. Грегори изумился, увидев там половину пирога с дичью, целого лосося-тайменя, кусок ветчины, яблочный слоеный пирог, головку швейцарского сыра и великое разнообразие фруктов, булочки, дюжину яиц и огромный кусок сливочного масла.

— Клянусь Юпитером! — обрадовался он. — Карточки карточками, а ты себя совсем не обижаешь. Мы в Лондоне теперь получаем два яйца в месяц, немного сливочного масла, несколько тонких ломтиков бекона и одну отбивную в неделю, чтобы как-то разнообразить меню из соевой колбасы и рыбы, которую раньше покупали для кошек.

— Да что ты? — не поверила она. — У вас разве и черного рынка нет?

— Как же, имеется. Но там толкутся только спекулянты и темные личности всех мастей, а честные люди из патриотических чувств никогда там ничего не продают и не покупают.

— Здесь все по-другому. Если ты хочешь иметь то, к чему привык, всегда можешь раздобыть необходимое у нужных людей, а что до патриотических чувств — так люди настолько сыты проклятой войной, что у них уже на всякие такие высокие слова выработалось отвращение и хронический понос. Мы все опасаемся, что жить осталось совсем недолго, и пошли они все к черту со своими карточками. Давай выбирай, что тебе по вкусу, только не трогай лосося: Курту прислал эту рыбину его приятель, и он заметит, что мы начнем ее без него. Ты же сам говорил, что он зануда порядочная.

Они отнесли все съестное к нему наверх, и Сабина сказала:

— Скоро уже шесть, время возвращаться Курту, так что, дорогой, извини, но я должна тебя покинуть.

Грегори привлек ее к себе и, страстно поцеловав, смущенно отпустил ее, промолвив:

— Пусть я и в бегах, но этого дня в моей жизни я бы ни за что не пропустил. О-о, как бы я жаждал… но что тут поделаешь, красавица моя. Благодарю тебя тысячу, миллион раз. Увидимся завтра утром.

Едва за Сабиной закрылась дверь, на него волной накатилась усталость. Он медленно разоблачился, забрался в постель, и только гложущий внутренности голод заставил его еще раз подняться и насладиться прекрасным ужином. Закончив трапезу, он как сомнамбула добрел до кровати и повалился на нее, мгновенно провалившись в черную мглу.

Когда он проснулся, сквозь окна в комнату просачивался из-за занавесок серый утренний свет, он поворочался в постели и снова задремал, пока его не разбудил деликатный стук в дверь. Он крикнул:

— Войдите!

Вошла Труди с подносом в руках. Она была невысокого роста, темноволосая, пухлая девушка со свежим румянцем и глазами как две зрелые вишни. Сделав книксен, она поздоровалась и поставила перед ним на кровать поднос с завтраком.

В надежде завоевать ее расположение, он поговорил с ней о Будапеште в добрые старые времена и о том, во что превратил негодяй Гитлер этот прекрасный город. Затем, сообщив ему, что граф уехал, а фрау Сабина хотела бы видеть его после того, как он примет ванну, девушка ушла.

Позавтракав, Грегори, принявший ванну и облаченный в Риббентропов халат, вошел к Сабине.

Она сидела в постели, и при ее виде он в который уже раз обругал себя за пуританство. Стиснув зубы, он поцеловал Сабину, пожелал ей доброго утра и пристроился скромно на краешке ее обширного ложа. Сабина ответила на его целомудренный поцелуй и вздохнула:

— Ох, Боже мой, как я ненавижу эту проклятую войну. Только подумать, что эта бомба с тобой сделала, чего мы из-за нее лишились. Да ведь и не мы одни. Чтоб ему, этому вонючке-недомерку австрийскому вечно гореть в Геене огненной!

— Я смотрю, ты успела основательно переменить свои взгляды с той поры, что мы с тобой не встречались, — улыбнулся Грегори. — Два года назад ты была стопроцентной сторонницей идей национал-социализма.

— Была, — призналась она. — Но ты сам погляди, во что Гитлер все превратил!

Они еще немного поговорили о расстановке сил в Ставке Гитлера, о готовящемся на него покушении, неожиданно Сабина откинула одеяло в сторону и предстала перед Грегори в прозрачной ночной сорочке, целиком сведя на нет всю серьезность затронутой темы. Свесив красивые голые ноги с края своего ложа, она заметила:

— Ну ладно, если я хочу достать тебе какие-то бумаги, то нельзя целый день валяться в постели. Я должна поехать в Берлин и попробовать что-то предпринять.

У Грегори пересохло в горле, а сердце заколотилось как сумасшедшее. Интересно, сколько же он продержится, если ему предстоит ежедневный придворный церемониал одевания Сабины? Он сказал, что его ранило полгода назад, остался месяц-два, значит… Хриплым от волнения голосом он спросил:

— Когда тебя ожидать обратно? — И накинул ей на плечи ажурный халатик.

Она нерешительно посмотрела на него томными глазами:

— Ну, если говорить начистоту, то в три у меня назначено свидание с одним молоденьким капитаном-танкистом. Разумеется, я бы его отменила, если бы ты, дорогой, был в форме. Но, как говорится, тут уж ничего не поделаешь. Да и юноша он очень симпатичный, сегодня в полночь у него заканчивается отпуск, бедняжка отправляется на фронт. Не хочется его огорчать напоследок. Ты ведь меня понимаешь, не так ли?

— Конечно, понимаю. Следовательно, тебя не будет допоздна.

— Что ты, что ты, ничего подобного. На поздние вечеринки и приемы я остаюсь в Берлине только в безлунные ночи, когда британская авиация не устраивает самые жуткие налеты. Нет, сегодня я вернусь к семи, а Курт возвращается с работы вскоре после шести, поэтому мы с тобой не увидимся до завтрашнего утра, дорогой.

Она сунула ноги в туфли и поднялась с кровати. Грегори шлепнул ее по попке и отеческим тоном напутствовал:

— Ну, веди себя хорошо. Буду думать о тебе… Гм, лучше не буду.

— Конечно, лучше не думай, а то еще приключится с тобой какое-нибудь непоправимое несчастье, которое меня совсем не устраивает — ты мне нужен, как ты сказал? — совсем как новый, чтобы я не заметила разницы. Выбери себе какую-нибудь книгу в кабинете по вкусу. Труди принесет тебе ленч и ужин.

Проводив ее в Берлин, Грегори зашел в кабинет. Из мебели здесь стоял только письменный стол и два стула, зато все стены были уставлены шкафами и полками с книгами. Он первым же делом заинтересовался бумагами на столе, на случай, что наткнется на какое-нибудь упоминание о людях, замешанных в заговоре против Гитлера. Но нашел только счета, личные письма и неразборчивые математические каракули. Если Сабина так уверена, что фон Остенберг имеет к заговору какое-то отношение, она сама ему все расскажет, решил он, и положил бумаги на место строго в том же порядке, как они лежали. Потом выбрал на полках три книжки и позаботился, чтобы оставленные пробелы не были заметны.

На дворе стоял чудный летний день, его тянуло на воздух, но лучше не рисковать показываться на глаза соседям Сабины, а подняться в свою комнату, и не маячить в окнах гостиной. Так он и поступил, проведя остаток дня с книжкой в руке и единственной мыслью о том, чтобы не думать, как Сабина проводит время в компании всяких там танкистов.

Наутро, позавтракав и приняв ванну, он зашел к Сабине, которая, не откладывая дела в дальний ящик, сразу сообщила ему, что вчера ей с документами не повезло: две наиболее вероятные кандидатуры, к чьим услугам она собиралась прибегнуть для получения документов для него, уже успели покинуть Берлин, а тут еще и капитан-танкист оказался не на высоте — решительно неудачный вчера выдался день. Тут она углубилась в детали по поводу незадачливого капитана, и Грегори постарался поскорее переменить тему разговора.

Он поинтересовался ее планами, и она ответила:

— Одна моя хорошая знакомая недавно потеряла сына. Он получил серьезное ранение на фронте, потом она пристроила его в контору Геббельса, но неделю назад он попал под ночную бомбежку и умер от ран. У нее, возможно, остались его документы, и я попробую ее убедить расстаться с ними. Так или иначе, мы с ней сегодня встречаемся за ленчем. А потом у меня ничего не запланировано. Значит, в половине четвертого я вернусь, и мы с тобой можем провести часа полтора вместе.

Она вернулась с пустыми руками, объяснив, что подруга, возвратила документы сына в Бюро пропаганды. На улице пошел дождь, и Сабина предложила провести время в гостиной. Они немного повспоминали о счастливых днях, проведенных вместе, затем Грегори перевел разговор в другое русло, спросив:

— Слушай, дорогая, как ты считаешь, если одному из заговорщиков посчастливится убить Гитлера, тогда у генералов хватит смелости расправиться с нацистской верхушкой и взять власть в свои руки?

— Вопрос об этом даже не встает, потому что никому не удастся убить Гитлера. Ему известно, что слишком многие готовы пожертвовать своей жизнью, чтобы умертвить его, поэтому он фантастически осторожен. Его штаб-квартира в Растенбурге окружена тройным кольцом проверки любого входящего и выходящего из нее. Штатского изловят на первом же КПП, а своих штабных он выбирал лично, и лично же каждый из них ему обязан и предан его идеям. Каждый дежурный офицер проходит предварительный строгий отбор и суровую проверку.

— Но должен же он когда-нибудь покидать стены своей штаб-квартиры.

— Очень редко. Недавно его уговорили посетить Восточный фронт, он долго упирался, но поехал. И тут-то его чуть было не подловили. Кто-то попросил пилота его личного самолета прихватить с собой посылочку с двумя бутылками коньяка и передать их другу на авиационной базе. В посылочке была бомба, но она не взорвалась. Темная и запутанная история с мистическим душком.

— Вот как? А сам он об этой бомбе узнал? — живо заинтересовался Грегори.

— Нет, не узнал. И конспираторам очень повезло, что они свою посылочку благополучно получили по адресату. А могло бы все это дело закончиться для заговорщиков очень печально. Знаешь, Гитлер часто повторяет о своей какой-то особенной интуиции, и самое смешное, что она редко его подводит. Ну а с тех пор он вообще не высовывает носа из своего логова.

— Как я понимаю, это Курт тебе поведал про посылочку с коньяком?

— Да, он. И многое другое, кстати, тоже. Он говорит, что фюрер необыкновенно подозрителен и с ним ужасно трудно разговаривать. Он назначает, скажем, на какой-то день свой выход, где должен появиться публично, а потом в самый последний момент все отменяет. Бывает, что он переносит встречу два или три раза, а потом на час опаздывает. Намеренно опаздывает, чтобы тот, кто собирался совершить покушение, уже успел избавиться от своей «адской машины» и упустил свой шанс.

— А ты рассказываешь Риббу об откровениях Курта?

— Нет, зачем же? Если бы он был коммуняка какой-нибудь и пытался бы запродать нас русским — тогда, конечно, я бы его заложила. Но мне и самой хочется, чтобы Гитлера кто-нибудь укокошил, но только в том случае, если правильные люди потом возьмут власть в свои руки.

— Предположим, кто-то убрал фюрера. Каковы, по-твоему, шансы фон Остенберга и его дружков на то, чтобы поставить наверху людей, которые бы тебя устраивали?

— Очень маловероятно. Да и не удастся им ничего. Ведь потребуется вызвать в Берлин наиболее боеспособные части СС, а это практически неосуществимо. До войны и еще некоторое время после ее начала люди Гиммлера были бессильны что-либо поделать с армией. Мне до сих пор непонятно, почему Гитлер разрешал ему поначалу создать лишь несколько батальонов нацистской военной элиты. Их тщательно отбирали, они должны были представить документальное свидетельство о своем арийском происхождении на протяжении трех поколений предков с обеих сторон, они должны были подходить по всем физическим требованиям. Но теперь все переменилось в худшую сторону.

Грегори кивнул:

— Об этом нетрудно догадаться по количеству эсэсовских дивизий, дерущихся на фронтах. Увеличение количества неминуемо приводит к ухудшению качества. Очевидно, уже не приходится говорить о специально отобранных эталонах арийских воителей.

— Так оно и есть. Чем больше Гитлер убеждался в том, что генералы готовы в любую минуту предать его, тем благосклоннее он относился к любимой игрушке «верного Генриха» и позволял тому формировать новые и новые части его личной нацистской армии. А тому интригану большего и не требовалось. Он набирает в части СС уже не одних только немцев, но и французов, бельгийцев, голландцев, датчан, скандинавов и даже мусульман из Югославии. Теперь у него под ружьем уже больше миллиона человек. Они носят солдатскую форму, но совершенно независимы от Вермахта.

— Ты считаешь, что нацистские формирования достаточно сильны, чтобы подавить любой генеральский путч, поддержанный регулярной армией?

— В Берлине — несомненно. Как-то вечером Курт посвятил меня в некоторые детали. В городе армия располагает лишь батальоном охраны и несколькими подразделениями при Генштабе. Разумеется, они могут призвать на помощь части кадетов из учебных центров, расквартированные вне черты города. Но на это понадобится несколько часов, а командиры в гиммлеровских частях СС, если только не потеряют голову от неожиданности, вряд ли будут сидеть сложа руки.

— Таким образом, получается, что ни один генерал не осмелится предпринять активных действий до тех пор, пока не узнает, что его коллега уже позаботился о том, чтобы Гитлер не стоял у них на дороге.

Сабина даже удивилась его непонятливости:

— Да нет же, надежда на то, что Гитлера кто-то уберет, — это надежда несбыточная. Он слишком осторожен. Скажу тебе даже больше, я всерьез подозреваю, что он находится под защитой самого Сатаны, а такая протекция — поверь моему слову — самая надежная. Я более чем уверена, что, пока русские или союзники не войдут в Берлин, любая попытка покушения на него обречена на провал.

В ту же секунду они услышали, как хлопнула калитка. Кинув быстрый взгляд в окно, Сабина увидела Остенберга.

— Это Курт! — встревоженно воскликнула она. — Почему так рано? Быстро, быстро прячься!

Фон Остенберг уже бежал по тропинке через сад. Если бы Грегори попытался пересечь гостиную, Курт его бы заметил через окно или бы они столкнулись нос к носу в прихожей, откуда вела наверх лестница. Оставался только один выход: нырнуть сквозь вельветовые портьеры, отделяющие от гостиной маленький кабинет, и задернуть их за собой поплотнее.

Секунду он стоял, прикидывая, можно ли попытаться выбраться из окна кабинета, не поднимая шума, а потом застыл, услышав торопливые шаги входившего в гостиную фон Остенберга и его взволнованный крик:

— Свободны! Мы наконец свободны! Гитлер мертв! Мертв!

Глава 18

Великая конспирация

Грегори сначала не поверил своим ушам. Оставив намерение бежать через окно, он прислушался. Сабина ахнула и забросала фон Остенберга вопросами о подробностях:

— Мертв? Как это случилось? У него был удар? Или кто-то все же пристрелил его?

— Нет, это была бомба. По крайней мере, я так думаю. Подробности пока не известны. Но он точно мертв — иначе и быть не может. Я получил условный знак, пароль «Валькирия». Получил двадцать минут назад и сразу помчался к тебе, чтобы ты первая от меня узнала об этом.

— Значит, ты входил в число заговорщиков?

— Да. Несколько раз за последнее время мы пытались убить Гитлера, но каждый раз эта свинья меняла распорядок дня в самый последний момент. И с бомбой тоже были накладки. Наши германского производства взрыватели, гады, шипят — и такой непременно заметили бы. А британские — те работают под действием кислоты. Знаешь, как удобно: разбил капсулу с кислотой, а она через установленное время разъедает проводок. Поэтому обратились ко мне, ведь у меня в лаборатории имеются и трофейные взрывчатые вещества, и наши. И все причиндалы к ним тоже есть. Так что я, можно сказать, впрямую приложил к этой славной странице в истории Германии руку: раздобыл взрыватели. Но на этот раз никакой осечки все равно бы не случилось. Если бы не сработала бомба, его бы застрелили.

— Курт, ты, как мне кажется, мог бы и предупредить меня заранее. — В голосе Сабины послышались нотки недовольства.

— Дорогая, я не мог, не имел такого права, — оправдывался он. — Мы все поклялись хранить это в глубокой тайне. И я никогда не входил в число особо доверенных лиц. Я знать не знал, что попытка будет предпринята именно сегодня, и до сих пор не знаю, кто тот храбрец, что взял на себя эту роль. Но какое это теперь имеет значение? Ведь мы свободны! Мы наконец свободны от этого неумытого выскочки, этого чудовища! Мы свободны!

— Так. А что ты знаешь о других ключевых фигурах? — спокойно — так, что Грегори даже удивился, — спросила Сабина. — Что с Гиммлером? С Геббельсом? С Герингом? Они без борьбы не сложат оружия.

— Дорогая, ты, главное, не волнуйся. Ими займутся. В этом и есть смысл того, что по нужным каналам прошел пароль «Валькирия». Теперь наши генералы уже берут бразды правления в свои руки в Военном министерстве. Батальон охраны захватит Радиоцентр, подразделения из танковых и артиллерийских училищ уже маршируют на Берлин.

— Кто конкретно возглавляет путч?

— Генерал-полковник Людвиг Бек, и он заручился поддержкой очень многих видных военачальников, которые не желают пресмыкаться перед Гитлером: фельдмаршал фон Витцлебен, который станет Главнокомандующим вооруженными силами; Гальдер, который, возможно, займет пост начальника Генштаба; Хойпнер, Ольбрихт, Фелльгибель, Остер, Хазе, Вагнер и адмирал Канарис. И новые наши блестящие офицеры тоже с нами: Мерц фон Квирнхейм, Клаус Шенк фон Штауффенберг, Фабиан фон Шлаубрендорфф и Хеннинг фон Тресков. Это ведь он тогда отправил в самолете Гитлера бомбу под видом коньяка, хотя я тогда, разумеется, не мог тебе об этом сказать. С нами оба шефа полиции: граф Гелльдорф и Артур Небе. И военные губернаторы во Франции и в Бельгии обещали арестовать в Париже и Брюсселе всех нацистов. Обо всем позаботились заранее. Нам с тобой нечего опасаться.

Грегори приоткрыл щелочку между занавесками и наблюдал за графом. За те два года, что он не видел фон Остенберга, граф успел здорово состариться. Среднего роста, худой, теперь уже почти окончательно поседевший, он выглядел на все шестьдесят.

А граф тем временем продолжал вещать:

— Бек становится новым главой государства, но только временным правителем, пока мы не возьмем под свой контроль ситуацию в стране и не заручимся поддержкой англо-американского союза против вторжения на наши земли русских. Несмотря на заявление в Касабланке Рузвельта, что речь может идти лишь о «безоговорочной капитуляции», они не откажутся пойти на разумные компромиссы с нами, когда мы скинем нацистов: меньше всего им улыбается перспектива того, чтобы Австрия, Германия и Венгрия оказались под пятой коммунистов. Но наша позиция в то же время ориентирована против военной диктатуры: как только мы разберем накопившиеся завалы в политике и экономике, Карл Герделер унаследует верховную власть от Бека и сформирует коалиционное правительство, куда войдут социалисты и другие наши друзья. Тогда можно будет произвести широкие выборы снова. Но больше я тебе пока ничего не могу сообщить до вечера или до завтрашнего утра. Сейчас я только заглянул на минуту, чтобы принести тебе радостные вести. Немедленно направляюсь в Берлин, чтобы узнать поточнее, как там развиваются события.

Торопливо поцеловав Сабину в щечку, немолодой любовник ушел. Едва зазвучали его шаги по садовой дорожке, Сабина быстро прошла через гостиную к картине в позолоченной раме, сняла ее со стены, и на ее месте Грегори увидел небольшой тайник. Открыв его, Сабина вынула из ниши телефонную трубку и через секунду произнесла:

— Мне нужен господин Вайцзеккер. Срочно! Срочно, я говорю! Разговор первостепенной важности. На проводе номер сорок три.

Садовая калитка хлопнула, и Грегори вышел со словами:

— Какие сногсшибательные новости. Но что это ты там колдуешь?

Она сделала в его сторону нетерпеливый жест рукой, а затем в телефонную трубку сказала:

— Это ты, Эрнст? Дай мне срочно господина рейхсминистра. Сейчас, сейчас! Это дело не требует отлагательства!

— Эй! — окликнул ее Грегори. — Ты что, хочешь заговорщикам все карты спутать, плутовка?

С горящими глазами и румянцем на скулах она прикрыла трубку ладонью и огрызнулась на него чуть ли не со злобой:

— Нет, конечно. Даже если бы и хотела, сейчас уже слишком поздно. Я по личному вопросу.

Снова в трубку она произнесла:

— Что, он в штаб-квартире в Восточной Пруссии? Шлосс Штейнорт? Тогда немедленно свяжись с ним, Эрнст. Немедленно. Скажи ему, что я только что узнала, что Гитлер мертв. Вроде какой-то «адской машиной» взорвали или что-то в этом роде. Что генералы захватили власть в Берлине. Передай ему, чтобы был осторожен.

Затем она отключила связь, убрала трубку в тайник, закрыла дверцу, тряхнула головой и объяснила Грегори:

— Это частная линия в Министерство иностранных дел, которую Рибб установил, когда наезжал сюда. Я ею не пользовалась, кажется, уже целую вечность. Слава Богу, она не пострадала от бомбежек. Что до меня, так пусть Гитлер жарится в Аду. И все его соратники-приспешники-лизоблюды вместе с ним тоже — пусть их. Но Риббу я должна предоставить шанс спастись. Как бы там ни было, но он мой старый близкий друг и всегда вел себя по отношению ко мне как джентльмен.

С этим Грегори поспорить не мог, наоборот, он восхищался ее решительностью и быстротой, с которой она действовала. Он улыбнулся Сабине:

— Разумеется, ты права. Твое предостережение позволит ему улететь в Швецию прежде, чем его возьмут за шкирку военные. Что ж, ему повезло, что он оказался не в Берлине, а где-то далеко отсюда.

Она, улыбнувшись, сказала:

— Пойдем-ка, дружок, в погреб и выберем по такому случаю самую лучшую бутылку.

К половине восьмого бутылка опустела, поэтому за ней последовала другая, а из кладовки была добыта холодная закуска. К половине десятого вечера шампанское начало давать себя знать. Сабина вольготно раскинулась на кресле и, заложив руки за голову, размечталась:

— Дорогой, как бы я хотела, чтобы ты поднял меня на руки и отнес в постельку… А что, это так уж совсем-совсем невозможно, милый?

Грегори обдумал ее предложение и пришел к логическому умопостроению, что если какие-нибудь обстоятельства и могли бы послужить ему извинением для нарушения обета верности Эрике, то сейчас наступила именно такая минута. Война, почитай, уже почти подошла к концу, и он дожил до победного финиша в самом что ни на есть целомудренном состоянии. Схвати его сейчас полиция, ему в принципе нечего бояться: гестаповцев к завтрашнему дню станут вылавливать, как когда-то евреев, а все камеры пыток постараются переоборудовать под бордели, чтобы скрыть по возможности следы преступлений от глаз победоносных союзников. Так что если уж пить шампанское и завершать праздник в постели с красавицей, каких мало, то не стоит с этим мешкать, а следует приступать прямо к делу.

Сабина тоже не собиралась сидеть в кресле весь вечер. Она вскочила, подбежала к нему и попросила:

— Ну, пожалуйста, не упрямься! Уже целых шесть месяцев прошло, разве какие-то недели могут сыграть большую роль? Я осторожно, милый, обещаю!

И воспитанно усевшись ему на колени, принялась объяснять языком жестов — поскольку губы были заняты поцелуем, а жестов он все равно не мог видеть, — насколько осторожно она будет обращаться с его боевыми ранами. У Грегори от шампанского, духов и осязания ее тела голова пошла кругом, и он поплыл. Оторвавшись от его губ, Сабина жарко зашептала:

— Милый, я тебя так хочу сейчас… Отнеси меня наверх, покажи, что ты меня любишь… Как раньше…

— Нет! — горько воскликнул несчастный англичанин. — Я не могу! Так будет нечестно по отношению к моим боевым ранам. Я сделаю все, что в моих силах сегодня ночью, а потом останусь навек импотентом. Ты разве этого добиваешься?

Она как-то подозрительно помолчала, потом вздохнула:

— Да, конечно. Ты прав, как всегда. Извини, дорогой. Насильно мил не будешь.

Грегори зажмурился как от пощечины.

— Мне очень жаль, что ты так думаешь обо мне. Но наверх нам надо отправляться в любом случае: кто его, твоего Курта, знает, когда он вернется с подробностями о путче.

— Тогда пойдем к тебе в комнату. Я скажу Труди, чтобы она подождала его внизу и предупредила, когда он придет.

Вторая бутылка уже почти опустела, пришла очередь сходить за третьей в погреб, что навело их на мысль о том, что если они не могут заняться любовью, то по крайней мере могут себе сегодня позволить по-настоящему напиться. Этого они к обоюдному удовольствию и добивались, причем Сабина вела себя донельзя корректно.

На прощание Сабина поцеловала Грегори и попросила утром не спускаться вниз, так как фон Остенберг, вполне вероятно, не пойдет на работу. И пообещала, что при первой возможности сама к нему придет.

Взбудораженный нежданными радостными вестями и изрядной долей шампанского, Грегори едва добрался до постели и отключился. Однако через полчаса был разбужен Сабиной. Когда он увидел ее озабоченное лицо, то последние остатки сна с него как рукой сняло: произошло что-то непоправимое. Он сел в постели и вопросительно посмотрел на нее.

— Путч провалился, — ответила она на его взгляд, — Гитлер остался жив. В Берлине генералы провалили все дело, и теперь нацисты вылавливают их поодиночке.

— A-а, черт! — ругнулся он, собираясь с мыслями. — Вот незадача. А где твой симпатяга Курт? Он небось улепетывает во все лопатки?

— Некуда ему улепетывать. Везде его так или иначе найдут гестаповские ищейки. Единственное, на что он уповает — это, что его не заложат. А сейчас он сидит в погребе и трясется всеми своими шестидесятилетними поджилками. Собирается спать там, пока не станет известна обстановка в городе. Если придет за ним гестапо, я должна сказать, что его со вчерашнего утра здесь не было — а вдруг они решат, что он ударился в бега? У них сейчас так много крупной дичи, и он надеется, что о нем, авось, забудут — хоть на какое-то время. А потом, когда все поуляжется, он выползет на свет Божий.

Грегори невесело усмехнулся.

— Ничего не вижу в этом смешного, — упрекнула его Сабина.

— Пожалуй, что и нет, но меня рассмешило то, что ты прячешь одновременно двух любовников — одного в подвале, другого наверху. Так почему же у них сорвалось с переворотом?

— Подвинься, я заберусь к тебе. Холодно все-таки стоять практически без ничего.

Она залезла к нему под одеяло, и Грегори ничего другого не оставалось, как обнять ее, она прижалась к нему, согреваясь, что заставило сердце Грегори колотиться как ненормальное. Но, к счастью, Сабина сейчас была сама серьезность.

— Бомба разорвалась как полагается, но то ли она оказалась недостаточно мощной, то ли Гитлер в момент взрыва отошел, но он почти не пострадал. Геббельс выступил сегодня поздно вечером по радио, разумеется, ничего, кроме лжи, от этого придурка не дождешься, так что пока ничего конкретного не известно. «Адскую машину» принес граф фон Штауффенберг. Какой мужественный, должно быть, человек, потому что он уже серьезно изувечился на минном поле: это ему стоило глаза, руки и всех пальцев, кроме двух, на второй руке — так что я ума не приложу, как это он умудрился справиться с бомбой.

Курту посчастливилось встретить такого же, как он, горе-конспиратора прямо у стен министерства, и они решили не заходить внутрь, а пойти на частную квартиру, где собирались путчисты. Курт слышал выступление по радио Геббельса и понял, что дело пахнет керосином. Командир батальона охраны майор Ремер стал подозревать что-то неладное, получив приказы от заговорщиков, и пошел выяснять обстановку к Геббельсу. К тому времени генералу Фромму стало известно, что Гитлер жив, он, не теряя времени, арестовал генералов, которые недавно арестовали его, перестреляли на месте очень много народа.

Грегори вздохнул:

— Ну и кавардак. Ты правильно говоришь: такие шуточки вполне в духе Лукавого. Теперь о скором окончании войны не приходится и мечтать. Бойня затянется еще на несколько месяцев — по крайней мере, пока союзники не-захватят Рурскую область и не перейдут через Рейн. Н-да, так Курт, говоришь, в штаны наложил? А тебе важно, умрет он или останется в живых?

— Я бы не хотела, чтобы его взяли, — быстро отреагировала Сабина. — Как любовник он ничего не стоит, но я к нему успела привязаться. Ты же знаешь, что мне нравятся пожилые и воспитанные джентльмены, особенно если у них в голове не совсем пусто. С ними можно сосуществовать, это молоденькие устраивают сцены ревности и их надо держать лишь для постельных утех. Милый, я вовсе не тебя имела в виду — ты у меня особенный, не дуйся, пожалуйста. Да я про старичков: помнишь, как я обожала своего законного супруга, а ведь Кальману было тогда за пятьдесят. Что же до Курта, то у меня сердце на части разрывается, как подумаю, что гестаповцы с ним сделают.

Грегори понимал, что смерть фон Остенберга развяжет Эрике руки, и они смогут сочетаться законным браком, но позволять этим живодерам потешиться над стариком тоже вроде некрасиво, поэтому он сказал:

— Если ты хочешь спасти Курта, то убеди его вылезти из погреба и пойти завтра в лабораторию как ни в чем не бывало. Узнав о его участии в заговоре, гестапо его все равно возьмет, а если неизвестно, то он еще имеет шанс соскочить со сковородки. Так или иначе, они теперь будут всех подозревать, и фон Остенбергу не миновать оказаться в силу занимаемого им положения в списках подозреваемых. Он обязательно должен явиться в лабораторию и продолжать работать, как обычно. Если он этого не сделает, то сам себе подпишет смертный приговор.

Выслушав его аргументы, Сабина вскочила, накинула халатик, обдав мимоходом Грегори ароматом экзотических духов, и воскликнула:

— Ты умница, Грегори! Немедленно пойду и постараюсь убедить его в правоте твоих слов. Целую, дорогой. — И убежала, оставив его терзаться в сомнениях, правильно ли он поступил, отпустив ее.

Утром завтрак Грегори принесла Сабина и поведала ему, что Курт прислушался к ее совету и, подкрепившись на дорогу доброй порцией шнапса, только что ушел в лабораторию. А сама она после завтрака собирается в Берлин на разведку.

Вернулась домой Сабина уже после пяти и, поднявшись к Грегори, рассказала, что в городе бродят самые невероятные слухи, но одно совершенно точно: путч провалился. Несколько человек, находившихся около Гитлера в момент взрыва, были убиты, а сам он отделался легкими царапинами. Бек покончил жизнь самоубийством, Штауффенберга и еще нескольких человек расстреляли, гестапо арестовывает людей, подозреваемых в причастности к заговору.

Они посудачили о разных версиях, услышанных ею в Берлине, а около шести Сабина спустилась вниз, горя нетерпением узнать, что ей расскажет фон Остенберг.

В ночь с субботы на воскресенье прошло шесть суток с момента, как он расстался с Малаку, и Грегори с той поры вроде и не думал об оккультисте. Но ночью он увидел колдуна совершенно явственно: Малаку сидел под забором, несчастный, без ботинок и грыз сырую морковку. Видимо, за последнюю неделю он превратился в бродягу, отошел уже на достаточное расстояние от Розана, но, в Польше он или в Германии, Грегори понять не мог. И еще он узнал, что Малаку горюет не только о своей загубленной жизни, но переживает еще и смерть Тарика, убитого СД. Грегори тогда в темноте не разглядел его трупа, а Малаку, оказывается, потом нашел и похоронил верного горбуна.

Рассматривая встречу с Малаку как один из несчастливых эпизодов в своей жизни, Грегори подумал, что ему, в отличие от бедного еврея, сейчас не приходится сидеть под забором и грызть морковку, а потом и вовсе выкинул Малаку из головы.

В понедельник фон Остенберг поехал на работу, а Сабина — снова в Берлин, за бумагами для Грегори и новостями. Так продолжалось до четверга. О фон Остенберге гестапо, казалось, забыло, а Сабина, возвращаясь с новостями из города за час с лишним до его прихода, рассказывала Грегори о новых подробностях неудавшегося заговора, так что в результате у него сложилась довольно складная картина о случившемся.

Но как бы там все ни было, одно Грегори знал точно — путч в Берлине закончился неудачей.

Глава 19

Сплошное невезение

Каждый день, приезжая из Берлина, Сабина рассказывала Грегори новости, перечисляя имена военных, гражданских лиц, деятелей всех мастей, которых днем и ночью арестовывали и тащили на допросы в гестапо; но пока что к фон Остенбергу интереса не проявляли.

Вернувшись во второй половине дня из города, Сабина принесла обнадеживающие Грегори известия. Она случайно встретила старую знакомую, недавно вернувшуюся в столицу из Мюнхена. Звали эту даму Паула фон Проффин, и до замужества за президента банка, теперь уже покойного, она, как и Сабина, была манекенщицей. Судя по описанию Сабины, дама имела совершенно сногсшибательные глаза и фигуру, хотя ее несколько портил рот, но в постели банкирова жена, по свидетельству их общих знакомых, была «совсем как безумная».

То, что она была наделена всеми этими дарами и способностями, ей в жизни здорово пригодилось, так как после смерти президента банка выплыло на поверхность, что он на протяжении многих лет обманывал своих вкладчиков, как мог, и «бедной Пауле» пришлось вновь прибегнуть к своим талантам, чтобы позаботиться о себе. На практике это выразилось в длинной череде богатых любовников, предпочтительно из буржуазной среды, которые осыпали ее подарками и в общей сложности подарили ей на несколько тысяч фунтов стерлингов бриллиантов и других драгоценных камней. Но кроме промышленников «бедная Паула» любила и талантливую молодежь, особенно кавалерийских офицеров. Объясняла она свою любовь тем, что и сама была прекрасной наездницей. В кромешный ад берлинских бомбежек она приехала лишь потому, что нынешний ее любовник, крупный фабрикант оружия, был прикован делами к этому проклятому городу, но в качестве компенсации за моральный ущерб и физический риск твердо пообещал жениться на Пауле.

Сабина проводила старую подружку до «Адлона», где та проживала, и там красотки больше часа перемывали косточки всем знакомым, запивая сухим мартини. Разговорившись, Паула рассказала подруге очень печальную историю, произошедшую с ней недавно в Мюнхене.

Ее тогда содержал в роскошных апартаментах фабрикант огнетушителей Бляйхер, который из-за колоссального спроса на свой товар буквально счета не знал деньгам и сорил ими направо и налево. Однажды вечером на одной из пирушек ей представили принца Гуго фон Виттельсбаха цу Амберг-Зульцхайма. Отсутствие подбородка на породистом лице князя могло идти в сравнение только с полным отсутствием у него денег, но остальными мужскими достоинствами природа его не обделила, и Паула была польщена оказанным ей вниманием со стороны представителя Баварской королевской фамилии. Тем более что Бляйхеру по делам фирмы необходимо было отлучиться из Мюнхена. Слабая женщина сдалась под княжеским натиском и согласилась принять Его Высочество на следующий день у себя в будуаре для частной беседы.

Визит князя Гуго закончился тем, чем и должен был закончиться, и обе стороны расстались вполне довольные собой, но у визита оказалось самое непредсказуемое продолжение. Паулу ожидал неприятный сюрприз.

— Нет, не то, что ты подумала, милочка, — много, много хуже.

На следующий день князь пришел снова с чемоданом и заявил, что остается у нее на постоянное жительство.

Три дня и три ночи в перерывах между бурными любовными схватками, которые, по собственному признанию Паулы, не оставили ее совсем равнодушной к пылу венценосного самца, бедняжка без устали отговаривала князя от его глупой затеи, умоляя вернуться домой. Но ни мольбы, ни уговоры, ни угрозы, ни даже предложенная крупная сумма в виде сатисфакции за понесенный ущерб княжескому достоинству — ничто на него не действовало. Мало того, он отнял у Паулы ключи, и она даже не могла запереть дверь у него перед носом.

Но это еще цветочки. Она пребывала в несказанном страхе, поскольку всем ведь известно, что в роду Виттельсбахов из поколения в поколение передается королевская болезнь — бешенство. И уже через сутки совместной жизни с отпрыском славной фамилии у нее не оставалось ни тени сомнения, что его не держат в психиатрической лечебнице с жестким режимом только по причине его аристократического происхождения.

Но настал день, когда из деловой поездки вернулся фабрикант Бляйхер. Когда он появился перед дверью апартаментов Паулы, предвкушая счастливую встречу и сулящий ему многие радости прием его чудесной и очень дорогостоящей подружки, он немало удивился, когда она сказалась больной и под всевозможными предлогами просила его оставить ее на время одну. Бляйхер унюхал, что здесь что-то не так, и решительно, заставив посторониться Паулу, ворвался в ее спальню и застал там молодого человека без подбородка, однако ж во всем остальном достаточно мускулистого, лежащего на постели Паулы в одном лишь монокле.

Возмущенный этим зрелищем, честный фабрикант обозвал Паулу — возможно, и не без основания на то — грязной шлюхой, перечислив в сердцах все известные ему разновидности представительниц этой профессии. Самое удивительное, что обиделся так же и Гуго — нет, не за нее, а за себя — отпрыска царственного дома Баварии, — обиделся на бесстыжий намек, что он посещает проституток.

Недолго думая, князь Гуго голый вскочил с кровати, схватил нож, лежавший на подносе, и начал гоняться за фабрикантом огнетушителей по всем комнатам.

По счастливой случайности, нож оказался серебряный, фруктовый и не слишком острый. Но Паула мгновенно смекнула, что любовников необходимо нейтрализовать, иначе дело закончится смертоубийством. Она выбежала из квартиры и подняла на ноги всех соседей, которые позвали полицию. Дерущихся с трудом удалось разнять. Бляйхер, получив несколько порезов и синяков, послал Паулу ко всем чертям и ушел восвояси. А князя Гуго пришлось держать двоим полицейским и нескольким энтузиастам-прохожим, чтобы затолкать в полицейский фургон.

На следующий день у Паулы забрали вещи князя, но бумажник с платиновым гербом Гуго, усыпанным мелкими бриллиантами, она оставила себе на память о приключении с представителем громкой фамилии.

Сабина сразу же заинтересовалась этим сувениром и спросила, было ли в бумажнике что-нибудь еще, на что Паула пожала плечами и ответила:

— Только пятьдесят марок и документы, которые теперь всегда приходится носить с собой.

А дальше прекрасная Сабина сделала все, чтобы получить этот сувенир. И теперь она счастлива вручить бумажник с княжеским гербом новому владельцу. С этими словами Сабина расхохоталась, раскрыла сумочку и подала Грегори бумажник.

Оперативно проверив его содержимое, Грегори узнал, что, хотя князь Гуго был на десять лет моложе, чем он, описание его внешности в документах было достаточно невнятным, что могло соответствовать практически любому мужчине, если только его рост немного меньше шести футов, он брюнет и среднего телосложения, так что для рутинной проверки документов это вполне могло сгодиться. Мало кто в Берлине мог знать об анекдотической ситуации, в которой оказался князь Гуго полтора месяца назад в Мюнхене, да и за шесть недель его вполне могли снова выпустить на свободу из частной клиники.

Стрелки часов приближались к шести, разговор о том, как Грегори покинуть Берлин, надо было отложить до следующего утра.

Для себя Грегори решил, что лучший для него маршрут из немецкой зоны оккупации лежит через швейцарскую границу. Он достаточно хорошо знал окрестности озера Констанц и если ему удастся украсть лодку на немецком берегу, то под покровом ночи он сможет перебраться на швейцарскую сторону озера. Но из Берлина дорога на юг лежала через Мюнхен, а он остерегался ехать поездом, поскольку при проверке документов мог оказаться в компании людей, знающих князя Гуго фон Виттельсбаха цу Амберг-Зульцхайма, человека, известного скандальным поведением, что неминуемо привело бы к разоблачению Грегори как самозванца.

Хоть шансы такого совпадения были и невелики, Грегори предпочитал не рисковать, тогда Сабина предложила ему первую часть пути проделать на ее автомобиле. Как и у многих владельцев машин, ее машина в это сложное военное время стояла в гараже, но Сабина запаслась на черный день бензином, хотя уволила шофера. Поэтому Грегори мог воспользоваться ее автомобилем, а где-нибудь по дороге пересесть на поезд, вручив машину механику ближайшего гаража с поручением вернуть ее владелице и оставив ему бензин на обратную дорогу. Так они и порешили, что сорок миль он проедет на машине до Виттенберга, крупного железнодорожного узла, через который проходят поезда до швейцарской границы. Оставалось, таким образом, лишь проблема денег, поэтому Сабина немедленно отправилась в Берлин, чтобы получить в банке наличными сумму, необходимую Грегори на несколько недель, пока он переберется через границу.

Она вернулась в половине первого и вручила ему щедрую сумму в рейхсмарках, соответствующую ста пятидесяти фунтам стерлингов. Горячо поблагодарив ее и пообещав вернуть долг при первой же возможности, он сунул деньги в княжеский бумажник и хотел сразу же отправиться в путь, но была суббота, и фон Остенберг должен был скоро вернуться из лаборатории, а потом торчать на вилле до понедельника. В такой ситуации машину из гаража не выведешь.

Смирившись с тем, что ему предстоит еще одно воскресенье в одиночестве, Грегори уселся с книжкой у окна и так просидел субботу и большую часть воскресенья. Именно этому обстоятельству он и обязан, что был предупрежден за несколько минут до неожиданного поворота событий. Без десяти минут четыре в воскресенье перед домом остановились две машины, из которых выскочили семеро одетых в черную форму гестаповцев.

Пока они торопились по садовой дорожке к дому, Грегори быстро огляделся. Постель он утром застелил, а остатки ленча Труди убрала, нигде не видно следов того, что в этой комнате кто-то жил. Заранее прикинув свои действия в подобной ситуации, он уже знал, что его единственное спасение — лезть на крышу дома. Он подбежал к пролету лестницы, приставил деревянную стремянку, открыл крышку люка, выбрался на крышу и втянув за собой лестницу, прикрыл люк.

Люк находился ближе к заднему фасаду дома, так что ему сверху отлично было видно все происходящее в саду. Был такой же солнечный день, как тогда, когда он застал Сабину в гамаке, она по своему обыкновению отдыхала в нем и сейчас. Фон Остенберг грелся на солнышке в шезлонге неподалеку, на коленях у него лежала книга. Спрятавшись за дымоходной трубой, Грегори видел, как они вскочили, увидев бежавших к ним эсдэшников. В следующее мгновение граф вытащил из кармана пистолет, приставил его к виску, раздался хлопок, Сабина закричала, фон Остенберг повалился на землю, обливаясь кровью, гестаповцы окружили его.

Итак, Эрика свободна! А вот сам он — успеет ли на ней жениться? Что, если гестаповцы тщательно перероют виллу в поисках вещественных доказательств виновности фон Остенберга? Может, рвануть вниз, пока не поздно? Нет, водители в автомобилях у гестаповцев обязательно вооружены, он, положим, тоже, но выстрелы привлекут внимание той семерки в черном. Нет, не годится. Они уже получили того, кого хотели, могут, конечно, перерыть комнаты и погреб в поисках бумаг злополучного графа, но на крышу вряд ли полезут.

Стараясь как можно меньше высовываться, Грегори наблюдал за тем, как двое нацистов приспособили шезлонг наподобие носилок и отнесли тело графа в дом, а третий гестаповец взял Сабину за руку и увел из поля зрения англичанина. Добрую четверть часа Грегори томился на крыше в неизвестности, затем услышал звук подъезжавшей машины. Он подполз к другому краю крыши и увидел внизу машину «скорой помощи». Значит, граф, как всегда, не довел дело до конца и по телефону немцы вызвали для него транспортное средство. Ну да, вон уже выносят, простынкой не прикрыли — с ним все ясно. Хотя гестаповцы народ не слишком церемонный, могут о приличиях и не побеспокоиться. Снова тишина. Хлопанье дверей и шаги прямо под ним. Обыск на третьем этаже. Он взвел курок и приготовился к встрече гостей. Одного-двух он застрелит, когда они полезут через люк. Но тогда они притащат длинные пожарные лестницы и начнут вести по нему огонь одновременно с разных точек. Затаив дыхание, Грегори изготовился к стрельбе, используя трубу как прикрытие. Никого, полная тишина. Снова звук мотора, он подполз к краю крыши, выходящему на дорогу, и увидел то, чего больше всего боялся: гестаповцы уводили Сабину и Труди. Но тут он поделать ничего не мог.

Машины отъехали, но Грегори не знал, оставили гестаповцы кого-либо из своих людей в засаде. Он осторожно приоткрыл люк, прислушался, потом осторожно спустил вниз стремянку и тихонько сошел на лестничную площадку. Снова прислушался. Тихо как в могиле. Минут за десять он обошел все помещения, соблюдая все меры предосторожности, и убедился, что засады нет, в доме он один. Следы самого бесцеремонного обыска встречались на каждом шагу: выдвинутые ящики, раскиданная одежда графа и белье Сабины на полу.

Чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, Грегори плеснул в стакан бренди и уселся обдумывать дальнейшие действия. За Сабину особенно беспокоиться не следует: предостережение, которое она, не раздумывая, сделала сразу после путча Риббентропу, должно было до него дойти. Поэтому у нее железное алиби, свидетельствующее о том, что она не была замешана в заговоре. Какой бы лютой ненависти не испытывал Гиммлер к Риббентропу, он не осмелится замучить его женщину и агента в своих застенках. Скорее всего, их только допросят с Труди о том, куда и когда уходил фон Остенберг, с кем поддерживал контакты, и отпустят.

На случай, если гестаповцы намереваются совершить повторный визит на виллу, Грегори не стал убирать оставленные ими в беспорядке вещи, а взял из кладовки продукты на ужин и поднялся к себе в комнату. Там уселся у окна поджидать Сабину. Но час тянулся за часом, а ни ее, ни Труди все не было. В полночь начался налет на Берлин. Когда налет закончился, Грегори решил, что ночью Сабина уже не появится. Тогда он взял с собой пару одеял и полез ночевать на крышу.

Проснулся он рано, спустился вниз, позавтракал и стал опять поджидать Сабину, но часам к десяти стало ясно, что гестапо задержало ее надолго. Чем это ей грозило, Грегори прекрасно понимал. Следовательно, надо было что-то предпринять, чтобы спасти ее. Он открыл в гостиной потайной шкафчик за картиной, снял телефонную трубку и нажал кнопку вызова. Почти сразу же на том конце провода откликнулся мужской голос:

— Кто говорит?

— Я говорю вместо номера сорок три, — ответил Грегори. — У меня срочное сообщение для господина фон Вайцзеккера. Соедините нас, пожалуйста.

— Сожалею, — твердо отчеканил голос, — но господина фон Вайцзеккера в данный момент нет. Он на озере Шлосс Штейнорт с господином рейхсминистром.

— Когда он должен быть обратно?

На том конце воцарилось молчание, потом голос произнес:

— Ожидается, что он приедет после полудня. Но мы не знаем точно когда.

Опасаясь, что его сообщение может попасть не в те руки, Грегори сказал:

— Хорошо, я перезвоню после полудня. — И, охваченный тревогой, повесил трубку.

Заглянув в гараж, Грегори обнаружил там приземистый спортивной модели красный «мерседес». Глядя на изящную машину, Грегори подумал, что фотография Сабины за рулем могла бы служить лучшей рекламой для машины этой фирмы. К великой своей радости он отыскал запас бензина нетронутым. До полудня он приводил машину в порядок после ее вынужденной долгой консервации, одновременно держа ухо востро на случай того, что кто-то приблизится к вилле со стороны дороги. Когда он закончил свои приготовления и заполнил бензобак и запасную канистру до отказа, проверил напоследок мотор и остался доволен проделанной работой.

К ленчу Сабина не вернулась, и ему оставалось только уповать на то, что гестаповцы пока не приступили к своим измывательствам над ее прекрасным телом, что Труди не пытают каленым железом. Он не находил места от беспокойства и, еле дождавшись половины четвертого, снова позвонил по частному телефону.

К его огромному облегчению, его сразу же связали с Эрнстом фон Вайцзеккером. Отказавшись назвать себя, Грегори кратко пересказал события, произошедшие вчера на вилле, и потребовал, чтобы об этом немедленно доложили Риббентропу. Личный секретарь рейхсминистра сделал даже лучше, сам тут же позвонил от лица своего шефа в штаб-квартиру гестапо.

Сделав, казалось, все, что было в его силах, чтобы помочь двум женщинам, Грегори, как ни хотелось ему сразу же пуститься в путь, решил, что надо дождаться возвращения Сабины и Труди, тем более что трогаться с места ему лучше всего в сумерках, чтобы как можно меньше народа обратило внимание на выезжающий вызывающе-красный «мерседес».

Он сходил за бутылкой вина в погреб, добыл из кладовки холодной закуски и приготовился к трапезе, как вдруг зазвонил городской телефон. Звонок был столь резким и неожиданным, что Грегори вздрогнул, с минуту постоял в нерешительности, прислушиваясь к настойчивому трезвону, потом прикрыл платком микрофон и измененным голосом произнес:

— Алло!

Звонила Сабина. Немного помолчав, она сказала:

— Если это человек гестапо, то я рекомендую вам немедленно связаться с вашим начальством, поскольку вам предстоит нагоняй за тот разбой, что вы учинили у меня в доме. А если это тот, кому я звоню, то спасибо за то, что ты остался узнать о моей судьбе. Я хочу тебе сообщить, что меня освободили и не причинили никакого вреда. Этот предатель фон Остенберг хотел избежать правосудия, пытаясь покончить с собой. Изувечил он себя основательно, и я надеюсь, что уже подох. В моей камере гестаповцы сутками не гасили свет, и я едва не падаю с ног от головокружения. Мы с Труди переночуем у Паулы в «Адлоне», а утром вернемся домой, но ты лучше нас не жди. Желаю удачи. Надеюсь, еще когда-нибудь свидимся.

— Слава Богу, что с тобой все закончилось благополучно, — искренне сказал Грегори. — Я уезжаю. Благодарю тебя тысячу раз за все. Когда наши дороги снова пересекутся, рассчитывай на меня во всем. Крепко тебя целую.

Едва повесив трубку на рычаг, Грегори подхватил припасы и побежал в гараж. Не исключено, что телефон Сабины прослушивается.

В половине восьмого вечера он уже сидел за рулем длинной и приземистой шикарной машины, направляясь в сторону Потсдама. Грегори сосредоточил все свое внимание на дороге. Пролетев на полной скорости до южной оконечности Ванзе, он сделал поворот, и вдруг на мгновение перед его внутренним взором возникла фигура Малаку. Вот Дьявол, чертыхнулся мысленно Грегори, ведь только что возблагодарил звезды за свое везение — и на тебе, опять этот колдун. Малаку зарос щетиной, одет был как бродяга и плелся по проселочной дороге. Это короткое видение вызвало в мозгу англичанина мгновенную ассоциацию с тем, что его чудесное спасение на крыше виллы от рук гестаповцев произошло в воскресенье, самый удачный для него день, а сегодня понедельник, 31 июля, день его рождения. А Малаку предупреждал, что число четыре, находясь под влиянием Урана, самое неблагоприятное для него число и его спасает от невзгод лишь тесная связь с Солнцем.

Когда он ехал через Потсдам, наступили сумерки, самое неприятное для водителей время суток. Когда машина ехала среди разбомбленных предместий города, Грегори протянул руку, чтобы включить фары. Вдруг наперерез машине из подъезда какого-то неприглядного строения в рабочих кварталах выскочила девушка, за ней бросился вдогонку мужчина, криком пытаясь заставить ее остановиться. Но то ли она не заметила машины, то ли надеялась проскочить перед носом его автомобиля — короче, столкновение было неизбежно. Грегори круто вывернул руль в сторону тротуара, но поздно: он все-таки задел девушку и та с криком полетела в сторону и приземлилась посреди дороги.

Будь Грегори сейчас в Англии, он обязательно бы остановился выяснить, что случилось с девушкой, но сейчас ему нельзя было рисковать. Успокоив себя, что мужчина обязательно позаботится о пострадавшей, Грегори дал газ, и мощная машина рванула вперед.

Через двести ярдов впереди был перекресток, и полицейский, стоящий там, видел, что произошло. Вот он шагнул на проезжую часть и сделал знак Грегори остановиться, тот, не обращая внимания на призывы полицейского, направил автомобиль прямо на него. Полицейский едва успел отскочить в сторону и пронзительно засвистел. Навстречу Грегори ехал грузовик, водитель которого не растерялся и развернул грузовик поперек улицы, преграждая движение. Грегори только успел заметить, что грузовик был здоровущий, с прицепом и гружен бочками с пивом. Врезаться в борт такого немецкого монстра означало для Грегори стопроцентное самоубийство, и он снова вывернул руль в сторону, на тротуар. В следующее мгновение автомобиль врезался на полной скорости в бетонный фонарный столб, раздался душераздирающий скрежет металла, посыпалось стекло, и Грегори потерял сознание…

Глава 20

Безвыходное положение

Когда Грегори открыл глаза, то увидел полицейского, переведя взгляд в сторону, он обнаружил еще одного полицейского на фоне покрытой известкой стены с объявлениями о розыске каких-то незнакомых ему людей. Он понял, что находится в полицейском участке, в мозгу всплыло воспоминание о грузовике, перегородившем дорогу, удар о фонарный столб. Он лежал на боку, а с его левой рукой что-то делали — скорее всего, врач оказывал первую помощь.

Принимая во внимание скорость, на которой он ехал, можно считать, что он легко отделался: левая рука и ребра в том месте, где он ударился о руль, болели. Когда врач закончил бинтовать голову и просунул поврежденную руку в ремень, подвешенный через шею, полицейский сержант сказал:

— Ваше Высочество, считаю своим долгом предъявить вам обвинение в неосторожном поведении за рулем и отказ подчиниться сигналу постового.

В голове шумело, и Грегори сначала смутило, что его величают «Высочеством», но он тут же вспомнил, что он не абы кто, а «фон» и «цу». Значит, они уже проверили его бумажник. Князь фон Виттельсбах цу Амберг-Зульцхайм с прирожденным достоинством кивнул и поинтересовался:

— Эта… эта девчонка, что бросилась мне под машину, что с ней?

Предупредительный страж порядка покачал головой:

— Ничего страшного. Растяжение запястья, да содрала кожу на лице.

Это хорошо, по крайней мере в смертоубийстве его нет оснований обвинять. Но все равно, в нехорошую переделку он угодил.

В девять часов его отвезли в потсдамский суд в полицейском фургоне. Там к нему в камеру явился полный и вертлявый адвокатишко, представившийся доктором права Юттнером. Грегори, напустив на себя небрежно-высокомерный вид, как отпрыск королевского дома Баварии, снисходительно согласился на предложение этого стряпчего защищать его в суде. Затем они обсудили некоторые обстоятельства дела.

Хотя княжеский бумажник ему не возвратили, Грегори знал, что располагает значительной суммой денег, при помощи которой можно попробовать уладить дело с девчонкой полюбовно, не обращаясь в суд. Господину Юттнеру это явно не понравилось, но он согласился сходить к девушке в соседнюю комнату, где она ожидала своей очереди давать показания в суде, и предложить ей отступного. Он вернулся и сообщил Грегори, что девушка согласна на компенсацию в пятьсот рейхсмарок.

Затем Грегори поинтересовался, какую сумму рассчитывает получить в качестве гонорара пронырливый толстяк за все свои услуги чохом, тот помялся и с неискренним выражением на лице назвал гонорар в семьсот пятьдесят рейхсмарок, тогда Его Высочеству ничего другого не оставалось, как только сделать пренебрежительную мину и королевским жестом швырнуть нахалу в толстощекую рожу тысячу рейхсмарок за труды. Тот рассыпался в благодарностях и заверил Его Высочество в том, что все его приказы будут исполнены в точности. Таким образом, из полученной от Сабины суммы после уплаты отступного девице Тротт, расчетов с Юттнером у Грегори оставалось всего триста марок, но герр Юттнер был абсолютно уверен в том, что он не сумеет отделаться только штрафом, а оставшиеся деньги получит лишь по выходе из тюрьмы, так что, принимая все это во внимание, Грегори мог считать, что тысячу шестьсот или около того марок он потратил на дело, и при этом потратил разумно.

Вскоре после полудня состоялся суд, на котором Грегори признал свою вину, и в качестве оправдания привел тот факт, что ему стало известно о болезни его родственника, поэтому, мол, он так и спешил в Мюнхен. Дали свои свидетельские показания госпожа Тротт, мужчина, который бегал за ней в сумерках, и полицейский, которого Грегори чуть не задавил. Приняв во внимание высокое происхождение Грегори, суд подошел к решению дела со всей возможной мягкостью, хотя обвиняемому и было указано на то, что нарушение законности в данном случае довольно серьезное и что представителю знатного рода следовало бы показывать всем гражданам Германии в такой тяжелый для страны и нации момент пример в поведении вместо столь явного нарушения общественного порядка. Суд Потсдама приговорил князя Гуго к шести месяцам лишения свободы.

Грегори знал, что в Германии, в отличие от Великобритании, власти держали прессу в кулаке, и поэтому обратился в Высокий суд с просьбой не придавать случившееся огласке, чтобы пощадить чувства его августейшей родни. Суд согласился на его просьбу и немедленно отдал соответствующие распоряжения.

Из суда его отвезли в пересыльную тюрьму Потсдама, где он и проскучал остаток дня.

Во вторник утром его увезли в полицейском фургоне, и когда вывели наружу, то он, к великому сожалению, узнал, что находится в концлагере Заксенхаузен. Он-то предполагал, что будет отсиживать срок в тюрьме с обычными уголовниками, что само по себе не предвещало приятного времяпровождения, где его никто не мог знать, а оказался после прохождения всех формальностей на территории для привилегированных узников концентрационного лагеря.

Ему разрешалось носить вместо лагерного полосатого балахона свою цивильную одежду, охранники вели себя вполне прилично, еда была сносная, барак чистый, а койка с проволочной сеткой — вполне удобная, ну чем, скажите, не жизнь? Есть, правда, и ограничения: например, строго запрещается заключенным общаться друг с другом, для чего охранникам положено днем и ночью держать их под неусыпным контролем. Это непрерывное наблюдение за их личной жизнью убедило Грегори в том, что побег отсюда невозможен, зато общение шепотом, наоборот, практикуется во время утренней гимнастики и водных процедур. Таким манером он, к примеру, узнал, что в его бараке находятся пастор Дитрих Бонхойффер, профессор Эдуард Йессен и генерал фон Рабенау, а в других бараках живут барон Карл фон Гуттенберг, судья Ганс фон Дохнаньи, депутаты от христиан-демократов Теодор Гаубах и Адольф Рейхвейн, принц Филип Гессенский, известный своими ссорами с Гитлером и тем, что до этого разлада с фюрером был важной нацистской шишкой, лидеры социалистов Юлиус Лебер и Вильгельм Лейшнер, генералы Штифф и Линдеман, граф Молтке, граф Матюша и многие-многие другие известные германские деятели.

Поначалу, оказавшись в такой шикарной компании, Грегори боялся, что его скоро разоблачат как самозванца. Но скоро успокоился, потому что охранники обращались к заключенным не по фамилии, а согласно номеру, пришитому вместе с буквой «Р» на штанине и на спине каждого узника. Его номер был 541, и он предпочитал, прикрываясь этой исчерпывающей о нем информацией, сохранить инкогнито и отказывался называться в разговорах шепотом с товарищами по бараку.

Как и во всех местах принудительного лишения свободы, новости из внешнего мира таинственным образом проникали в этот замкнутый мирок, чему, без сомнения, способствовали и вновь прибывшие узники Заксенхаузена.

В середине августа стала известна судьба генералов, принявших участие в заговоре 20 июля. Фельдмаршал Витцлебен, генералы Гойппнер, Филльгибель, Хазе, Томаш и несколько высших офицеров были пропущены через так называемый Народный суд, где они предстали на всеобщее обозрение небритыми, в поношенной одежде, без шнурков и ремней, так что им приходилось руками поддерживать спадавшие штаны. Все они были приговорены к смерти, а характер умерщвления их был изобретен самим фюрером и расписан детально и поэтапно: сначала их раздевали донага, потом устраивали спектакль казни через повешение, веревка обрезалась, казненного приводили в чувство и вешали снова, но не с петлей на шее, а с крюками, которые мясники используют при разделке туш, эти крюки вонзались им в спины, и они долго агонизировали на них, пока в муках не умирали.

Приходили и новости с театров военных действий. После двухмесячного стояния на плацдарме в Нормандии союзники наконец перешли в наступление и разорвали блокаду противника. В конце июля американцы под началом генерала Брэдли предприняли решительное наступление в сторону побережья Бретани и заняли Сан-Ло, а канадцы бросились вперед по Фалезской дороге, захватив Кан. Русские тем временем стояли уже у ворот Варшавы.

Все это время, особенно по ночам, Грегори старался послать телепатическую весточку Эрике, уверяя ее, что он жив и здоров. Когда ему удавалось вызвать ее образ, то он видел, как она осунулась и подурнела от бесконечного беспокойства за его судьбу. Один раз он — это было на третьей неделе августа — увидел Малаку. Еврей сидел в тюремной камере. Где это происходит и почему, Грегори так и не разобрал, ясно было лишь то, что оккультиста поймали. И еще у Грегори создалось впечатление, что этим обстоятельством Малаку нисколько не обеспокоен, наоборот, был счастлив в своем новом положении.

В конце месяца в «политический бункер» поступило новое пополнение: доктор Карл Герделер, послы фон Хасселль и фон дер Шулленбург, адмирал Канарис, генерал Ганс Остер, начальники полиции граф Гелльдорф и Артур Небе, экс-министр финансов Йоханнес Попитц и некоторые другие. Все они были арестованы в конце июля и начале августа по подозрению в причастности к заговору против Гитлера. Их месяц продержали в гестаповской темнице, но против них не удалось раздобыть никаких неопровержимых улик, и теперь их перевели в Заксенхаузен.

Особый интерес у Грегори вызвала загадочная фигура адмирала Канариса, бывшего шефа секретной разведки Германии. Он оставил этот пост только прошлой зимой, когда всепоглощающее желание Гиммлера держать в своих руках все тайные нити власти вынудило этого зубра разведки оставить свое ведомство, укомплектованное кадровыми офицерами-профессионалами. Это ведомство было поглощено Департаментом заграничной разведки, созданным для Гиммлера его протеже группенфюрером Граубером.

В начале сентября в лагерь просочились новые известия о стремительно ухудшающемся положении немцев на фронтах. В середине августа союзники высадили еще один десант на юге Франции. Вскоре после того, как Брэдли и Монтгомери успешно завершили окружение и уничтожение большой группировки германских войск в окрестностях Фалеза, американская армия под командованием генерала Паттона подошла к Сене у Фонтенбло, румынский король Михай сверг прогнивший режим Антонеску, разоружил германские войска в Румынии и создав коалиционное правительство, перешел на сторону союзников. Одновременно произошло восстание против немцев в Словакии, а по прибытии в Париж бронетанкового авангарда генерала Ле Клерка там поднялось на восстание против немецких оккупантов все население Парижа и перебило немецкий гарнизон. Несколькими днями позже финны, храбро сражавшиеся на стороне Германии пять долгих лет, связывавшие на своем фронте большие силы русских войск, прекратили войну и попросили у русских мира.

Было ясно, что гитлеровская Европа трещит по швам. Но голова Грегори была забита и собственными заботами. Адмирала Канариса поместили в их барак, и Грегори, живо интересуясь личностью маленького адмирала и ступенями его загадочной карьеры, подыскивал ключи к этому человеку. Но, как скоро выяснилось, даже в заключении, в Заксенхаузене у экс-шефа Абвера нашлись свои источники информации. Однажды утром, когда они с адмиралом прибирали барак, пожилой разведчик шепнул Грегори:

— Номер 541, насколько мне известно, вы числитесь в лагерных списках под именем князя Гуго фон Виттельсбаха цу Амберг-Зульцхайма. Но мне известно и то, что вы не тот, за кого себя выдаете. Итак, кто же вы на самом деле?

Похолодев от страха, Грегори ответил:

— Да, вы правы. Но если обман раскроется, мне грозит смерть, поэтому я прошу вас ни с кем не делиться вашими сведениями.

Канарис пообещал, что сохранит тайну, но Грегори напугался не на шутку. Если его так легко раскрыл Канарис, то почему бы его не вычислить при малейшей с его стороны оплошности и другим заключенным, которые могут быть не заинтересованы держать в секрете эту информацию. От опасной личины лжекнязя необходимо избавляться как можно скорее. Сделать это трудно, но все-таки возможно, если он в результате какой-то путаницы окажется в другой секции лагеря под другим именем и с другим номером. А единственное место, где возможна такого рода путаница, — это лагерный госпиталь. Если же его в лагерном кондуите записали как князя Гуго, то почему бы ему не воспользоваться склонностью Виттельсбахов ко всякой экстравагантной сумасшедшинке.

Сказано — сделано. На следующее же утро за завтраком он вылил себе на голову тарелку супа. Соседи за столом поразились его жесту, а охранники только развеселились. Но за этим проявлением неукротимого нрава последовали и другие эксцентричные поступки номера 541. Двух суток такой тактики в линии поведения хватило, чтобы Грегори отправили под охраной, не обращая внимания на его яростные протесты, в лагерный госпиталь.

Пожилой усталый врач обследовал Грегори весьма поверхностно и, когда обнаружил, что, несмотря на воинственность речей, больной отнюдь не был склонен к агрессивному поведению, поставил диагноз периодических припадков бешенства, а эта болезнь здесь лечилась в несколько дней, если же не помогало, человека без лишних слов расстреливали. Грегори пока отправили в общую палату для наблюдения за течением болезни.

Ему разрешалось свободно перемещаться по палате, и он, стараясь не обращать внимания на страшное зловоние, царившее в этом медицинском учреждении, в послеобеденное время сделал обход палаты, переходя от койки к койке и разузнавая обстоятельства, при которых обитатели палаты попали в концлагерь. Один из них с хриплым присвистом сообщил, что его имя Франц Протце, что он был приговорен к трем годам за подделку завещаний своих клиентов. Грегори решил, что личность этого пройдохи-адвоката наиболее ему подходит для решения собственных проблем.

Около шести пришел с вечерним обходом доктор, сам, кстати, из заключенных лагеря, чувствовалось, что он уже настолько невосприимчив ко всем тяготам лагерной жизни и ужасам, прошедшим перед его глазами, что обход палаты для него простая формальность: он раздал несколько таблеток аспирина наиболее страждущим, а остальных едва удостоил взгляда, правда, одного пациента обнаружили мертвым, и он приказал старостам унести тело. Никакой пижамы больным не полагалось, все лежали на койках в грязном нижнем белье. Труп тут же раздели и унесли из палаты прочь.

После обхода врача принесли голубоватого цвета сильно разбавленное молоко и тонкие ломтики хлеба, для видимости намазанные маргарином, раздали всем больным. Затем погасили свет, оставив из экономии один ночник, при свете которого ходячие больные стали раздеваться и готовиться ко сну.

К девяти вечера палата угомонилась и заснула, но Грегори решил подождать на всякий случай подольше, чтобы медперсонал наверняка разошелся по своим комнатам и успокоился на ночь. А сам в напряжении тихо замер под аккомпанемент стонов, кашля, нечленораздельного бормотания и вскриков от неожиданной боли, сопровождавших неспокойный сон обитателей больничной палаты.

Около часа ночи он поднялся с кровати, но, вместо того чтобы одеться, натянул только штиблеты, а поверх них носки, чтобы заглушить звук шагов. Со своей верхней одеждой под мышкой он тихо подкрался к постели адвоката Протце и прислушался: адвокат едва слышно дышал, глаз не открыл — совсем, видно, был бедняга плох. Грегори переоделся в одежду адвоката, а свою аккуратно положил под адвокатскую койку, обратив особое внимание на то, чтобы была не видна заглавная буква и личный номер. Затем он неслышно, как тень, проскользнул к двери в неясном мерцании ночника, миновал койку храпевшего санитара, тихо открыл дверь и вышел в коридор, неслышно прикрыв за собой дверь в палату.

Когда его утром вели в больницу, он не заметил снаружи здания часовых. В этом не было ничего удивительного, поскольку шансы бежать из больницы сводились практически к нулю, как и шансы бежать из лагерных секций. Тем более что большинство пациентов этого заведения были совсем не в том физическом состоянии, чтобы бежать. Но он, к счастью, был именно в том состоянии, и если его никто не увидит выходящим из двери или вылезающим через окно, то он им это продемонстрирует.

Осторожно пройдя по коридору мимо дверей в палаты и двух лестничных площадок, он уткнулся в больничную кухню. Заглянув в нее, Грегори быстро огляделся вокруг. На нескольких подносах лежали съестные припасы, заготовленные для утренней трапезы, среди которых он приметил куски ветчины, ливерную колбасу и яблоки, очевидно предназначенные для медперсонала. Набив карманы съестным, он встал на одну из моек, открыл над ней окно и выбрался наружу. Оглядевшись в полутьме, он убедился, что никто его не видел, и пошел прочь.

Покрыв расстояние в три четверти мили, отделяющие его от лагерного госпиталя, Грегори нашел сарайчик для хранения инструмента. Пробираясь на ощупь, он отыскал в сарае свободный уголок и, усевшись спиной к стене и лицом к входу, жадно проглотил съестные припасы, которыми предусмотрительно обзавелся на больничной кухне. Насытившись, он закрыл глаза и задремал.

С приходом дня он остался там же, где сидел, в надежде на то, что следующая стадия выполнения задуманного плана у него пройдет не менее успешно, чем предыдущая. Сквозь дощатые стенки сарая до него доносились звуки просыпавшегося лагеря, в семь часов снаружи послышалось шарканье множества ног. После резкого приказа к дверям сарая выстроилась очередь изможденных и оборванных, грязных и несчастных людей, пришедших получить свою кирку или лопату. Некоторые из них смотрели на него тусклыми, невидящими глазами, но ни один не произнес ни слова. Вдруг в проеме двери показался капо, как здесь называли надсмотрщиков, увидел сидящего на полу Грегори, заорал на него, чтобы не рассиживался тут, и стегнул хлыстом. Грегори поднялся на ноги, и некоторые заключенные заговорили:

— Это не наш, он из другой команды.

Капо позвал эсэсовца, тот начал допрашивать Грегори, а тот только закрывал ладонью глаза от света и бормотал, что он не знает своего имени, кто он такой и как сюда попал, но, кажется припоминает, что ночью где-то бродил, спотыкался, падал и снова блуждал в потемках.

Грегори предположил — и не без оснований на то, — что существуя в таких невыносимых условиях, регулярно подвергаясь побоям и издевательствам, какое-то количество заключенных должно было сходить с ума в той или иной форме, включая и полное выпадение памяти от хронического недоедания и ударов по голове, на которые были щедры охранники, да и уголовники тоже не скупились, доказывая таким манером свое физическое и моральное превосходство над «политиками». Эсэсовец отвесил ему затрещину, потом, подталкивая в спину автоматом, отконвоировал к лагерному начальству. Там Грегори пришлось немного подождать, прежде чем его вызвали к худому унтерштурмфюреру со шрамом на лице.

Грегори стоял перед ним навытяжку с отсутствующим выражением на физиономии, отчетливо осознавая, что сейчас будет решаться его судьба. Настоящий Протце к этому моменту почти наверняка уже отдал концы, и его теперь перенесут из больницы и бросят в общую яму, а одежду с номером передадут на лагерный склад. При том количестве смертей, происходящих в концлагере ежечасно, маловероятно, чтобы кто-то обратил внимание на номер его одежды. Поутру не обнаружив на койке Грегори, никто не удивится, ибо он поступил к ним с диагнозом умственного расстройства, и все решат, что псих ночью ушел погулять. Конечно, об этом случае доложат начальству, но никто из персонала не успел его хорошенько разглядеть и запомнить внешность. Опасность заключалась в том, что начальство додумается сопоставить его случай с таинственным исчезновением из лагерной больницы полоумного князя Гуго, но Грегори уповал на то, что лагерь был слишком велик, а людей в распоряжении у лагерного начальства явно недостаточно, чтобы проводить серьезные розыски князя Гуго.

Нашитый на одежде Протце номер был 1076, и под ним зеленый треугольник — окажись он красным — для Грегори это был бы смертный приговор. Унтерштурмфюрер записал номер на листок бумаги и послал с этим листком своего ординарца в лагерную регистратуру, а Грегори поставили в углу комнаты, лицом к стене. Так он и простоял в углу, как провинившийся мальчишка, десять минут, пока не возвратился ординарец и не принес офицеру листок со справкой о данных Грегори. Тот сказал охраннику:

— Его фамилия Протце, осужден на три года.

Грегори затаил дыхание. Если в регистратуре отмечено также, что его направили в лагерную больницу, его игра проиграна. Его отошлют обратно, и обман раскроется. Офицер скомандовал:

— Отведите его в его секцию.

Грегори мог вздохнуть с облегчением. Но дело этим не закончилось, ведь офицер в секции «Е» или некоторые охранники могли знать номер 1076 в лицо, но он надеялся, что при постоянном притоке новых заключенных и прежних смертях им было не до таких тонкостей, вряд ли они воспринимали своих подопечных как самостоятельные личности, скорее для них это была безликая масса номеров. Через пятнадцать минут его надежды оправдались. Блокфюрер с бычьей шеей, в руки которого его передали, едва взглянул на него и сказал охраннику:

— Что, говоришь, памяти он лишился? Может, оно для него так и лучше будет: не будет скучать по тому, чего не помнит.

Дернув головой в сторону барака номер 6, он сказал:

— Это твой барак, номер Е 1076. Больше не забывай, понял? Пойдешь туда, доложишь о своем прибытии старшему по бараку.

Все с тем же выражением придурковатости на лице Грегори зашел в барак и доложился старшему недомерку с гнусной и злобной физиономией садиста. Тот сразу продемонстрировал свою власть, двинув Грегори в зубы, и англичанину стоило немалого самообладания, чтобы не двинуть этого подонка ногой по яйцам или не задушить тут же. Нет, он перенес унижение молча и так и остался стоять навытяжку перед злобным пигмеем, только голову повесил безвольно, чтобы этот мерзавец не видел выражения его глаз. И, как оказалось, поступил правильно. Презрительно передернув плечами, старший кивнул головой на свободную койку, где лежало свернутое одеяло, котелок и жестяная кружка.

Подойдя к койке, Грегори положил на полочку над ней свою безопасную бритву и некоторые другие мелочи из того, что ему удалось пронести в карманах, возблагодарив Провидение за то, что старший либо не запомнил в лицо Протце, либо принял как должное, что тот умер в больнице и его номер перешел по наследству новичку.

В бараке были еще двое больных заключенных, которых оставили скрести пол, Грегори было приказано присоединиться к ним. Он взял скребок и осмотрелся вокруг. Хотя обстановка в бараках для привилегированного контингента была далеко не шикарной, но здесь было несравненно хуже: вместо двух ярусов коек в бараке было три, вместо стульев — только лавки, узкий стол в центре помещения вряд ли мог вместить двести заключенных, на которых был рассчитан барак.

В полдень вернулись в барак его обитатели. Вскоре Грегори окружила небольшая группа любопытствующих. Они стали выспрашивать его, кто он да откуда, но на все вопросы Грегори отвечал невнятно и продолжал разыгрывать роль страдающего амнезией. Большинство же заключенных и вовсе не обратили на него никакого внимания. Хотя Грегори и не был голоден после своего ночного пиршества, он все же решил, что не стоит вызывать подозрений у окружающих, и тоже присоединился к обедавшим.

Перерыв на обед длился всего полчаса, затем в барак вошел капо и погнал всех, включая и Грегори, на работу. Они прошли строем к северной оконечности лагеря и принялись копать неглубокие ямы для фундаментов новых бараков.

В пять часов они вернулись строем обратно в барак, где их ожидал скудный ужин, состоявший из травяного настоя, который здесь назывался чаем, и небольшого куска грубого помола серого хлеба с чайной ложкой джема.

Перед тем как заснуть, Грегори немного поразмышлял о своем будущем, поздравив себя с удачей в довольно рискованном мероприятии, которое ему все же удалось осуществить.

Грегори вообще легко сходился с людьми, тут тоже быстро обзавелся знакомствами. Люди это были разные: довольно много здесь было образованных людей, которых обвинили кого в непредумышленном убийстве, кого в утаивании значительных запасов продовольствия в военное время, кого в сексуальных преступлениях, кого в шантаже. Но попадались и профессионалы-уголовники. Эти по большей части имели огромные сроки, но так как тюрьма Моабит, где они отбывали свой срок, пострадала от бомбежки, их эвакуировали сюда, в Заксенхаузен.

Каким образом, Грегори было непонятно, но в лагере уже в конце первой недели сентября знали, что поляки все еще сражаются с немецким гарнизоном в Варшаве, что союзники, высадившиеся на юге Франции, уже дошли до Лиона, что англичане с триумфом вошли в Брюссель.

Вскоре после того, как Грегори превратился в номер Е 1076, ему снова довелось увидеть внутренним зрением образ Малаку. Еврей стоял перед судом присяжных, по обе стороны его были часовые. За что судили Малаку, Грегори не знал, но что-то внутри подсказывало ему, что обвинение было связано с имением фон Альтернов.

На вечерней поверке 9 сентября заключенные барака изобразили ликование, когда блокфюрер торжественно заявил, что с этого дня давно обещанное фюрером секретное оружие начало наносить сокрушительные удары по Лондону. Летающие бомбы приземлились в центре британской столицы. Заключенных это известие не очень впечатлило, потому что Геббельс уже несколько месяцев как кричал о том, что Лондон-де превращен в руины и сравнен с землей, но все покричали и поликовали, как от них и требовалось. Потом уже, между собой, они пришли к выводу, что самое худшее, к чему может привести это новое оружие, — так только к некоторой задержке неминуемого конца Третьего Рейха.

Большинство заключенных страдали дизентерией, поэтому немцам пришлось позаботиться о сооружении отхожего места поблизости от стройки, на которой они отбывали ежедневную каторгу. Никаких особых роскошеств — просто канава, через которую было перекинуто толстенное бревно на козлах, где можно было присесть и освободить желудок. Бревно, перекинутое вдоль канавы, было достаточно длинным, чтобы на нем в ряд могли пристроиться несколько человек одновременно. Капо издалека зорко следили за примостившимися в орлиной позе заключенными с тем, чтобы те не отлынивали от работы, оставаясь там дольше, чем следует. В это же отхожее место ходили и работники двух других партий строителей, поэтому на бревне сидели одновременно несколько человек, и когда капо отворачивались, они менялись местами с тем, чтобы иногда отдохнуть от каторжного труда чуть ли не по пятнадцать минут.

Грегори быстро освоил нехитрую уловку и уселся на дальнем конце бревна рядом с каким-то сгорбленным мужчиной. Не успел он это сделать, как вдруг услышал, что его негромко окликнули:

— Доброго вам здоровья, мистер Саллюст. Я знал, что не сегодня-завтра встречу вас именно здесь.

Грегори был человек, хорошо владеющий своими эмоциями, но тут он от неожиданности встретить знакомого в таком месте чуть не свалился с бревна в канаву с нечистотами. Он повернул голову и взглянул в лицо соседу. Это был Малаку.

Глава 21

Странные компаньоны

С широко открытыми от изумления глазами Грегори воскликнул:

— А вас сюда каким, к черту, ветром занесло?

Малаку доброжелательно улыбнулся:

— Тем же, что и вас. Я тоже уголовный преступник, отбываю срок пять лет каторжных работ за растрату денег, незаконно полученных от продажи части имения фон Альтернов.

Грегори едва сдерживался от нервного смеха.

— Ага, так, значит, я не ошибся, когда увидел вас в суде два дня назад, и у меня было такое впечатление, что это имеет какое-то отношение к фон Альтернам. Ну да, я же знал, что вы выбрались из польского воеводства. Но не понимаю, что же вас заставило вернуться на место преступления?

— Они меня не поймали. Я сознательно вернулся в Грейфсвальд, чтобы сдаться добровольно в руки закона.

— Бог мой, да зачем?

Малаку хитро улыбнулся.

— Немцы, они странные, знаете ли, люди. Любой человек, подлежащий административной ответственности, должен быть посажен за нарушение существующего порядка в тюрьму, и даже если о нем известно, что он оппозиционно настроен по отношению к их режиму, гестапо и мечтать не может заполучить его в свои лапы, пока он не отсидит положенный срок. Как вам известно, я по национальности еврей и по внешности тоже еврей. После той страшной истории в охотничьей заимке я никогда уже не осмелился бы показывать свой турецкий паспорт, а из-за моей характерной внешности меня первый же попавшийся нацист за здорово живешь отправит в газовую камеру. Знаете, у них еще стишок такой есть, вот послушайте, очень убедительно:

Говорили трем жидам два германских воина:

Чем зубами скрежетать — умерли б достойно!

Поэтому я пошел и добровольно сдался властям, рассчитывая на то, что меня осудят гражданским судом до того, как в отделении гестапо в Грейфсвальде станет известно, что в Польше их коллеги разыскивают меня. Конечно, здесь не рай, но по крайней мере я в безопасности и еще переживу Гитлера.

— Да-да, понимаю. Это вы хитро придумали. Правда, в вашем возрасте, боюсь, нелегко вам будет пережить все тяготы зимы в таком негостеприимном месте, как концлагерь, так как Гитлер намерен драться до последнего.

— Он и будет драться до последнего. Так говорят звезды, но они же говорят о том, что я проживу дольше его. Более того, ни вы, ни я не будем дожидаться его кончины в концлагере — такова наша планида. Прежде чем идти сдаваться, я провел трое суток в развалинах старого замка в Сассене. Но там я не отлеживался впустую, — я проспал всего шесть часов за три дня и три ночи. Там ведь осталась основная часть моего астрологического инструментария и вся библиотека. Так вот, все время, что я там провел, я работал над гороскопами вашим и моим, а также вычислял дальнейший ход войны.

— А мой гороскоп при чем? — удивился Грегори.

— При том, что я уже знал и имел доказательство того, что наши с вами судьбы сплелись воедино, вы уже спасли мне жизнь в охотничьем домике, как было предсказано. Сами того не желая, вы меня спасли, не в силах сопротивляться велению звезд. А теперь они говорят, что мы с вами заключим некий альянс и сможем вместе улизнуть из этого проклятого концлагеря. Это говорит о том, что мы с вами будем противостоять смертельной опасности, но если преодолеем ее, то нам посчастливится нанести последний и сокрушительный удар врагу рода человеческого — Гитлеру.

— Значит, у вас уже готов план, как нам выбраться отсюда?

— Пока что нет. Я лишь знаю, что наша телепатическая связь поможет нам в этом, и мне известно, что я должен приложить максимум моих оккультных познаний, чтобы заставить тюремщиков считать меня совершенно особым заключенным в их обширной практике. Начал я с того, что предсказываю судьбы людей в своем бараке, гадая им по руке. И уже добился некоторого успеха с нашим охранником. Хиромантия — это верное средство завоевать расположение человека.

В тот же момент до них донесся окрик одного из капо, стоявшего за пятьдесят ярдов от них.

— Эй, вы двое, на дальнем конце! Не слишком ли засиделись там? А ну, живо, за работу!

— Встретимся здесь же завтра, после обеда, — быстро сказал Малаку.

— Но только потерпите до половины пятого: надсмотрщики всегда становятся покладистее и рассеяннее в конце рабочего дня.

Неожиданная встреча с Малаку вдохнула новые надежды в Грегори. Он, разумеется, не тот человек, с кем ему приятно было иметь дело, но нельзя отрицать, что Малаку небезразличен ему.

Поскорее бы настало завтра…

Как только они уселись рядом над антисанитарной канавой, сатанист сказал:

— Первым вашим шагом будет перевод в мой барак, чтобы мы могли свободно общаться друг с другом и приступить к совместной работе.

— И как же мне этого добиться? — поинтересовался Грегори.

— Вы когда-нибудь плотничали, или слесарили, или, на худой конец, кирпичи укладывали?

Грегори отрицательно покачал головой.

— Нет, ни то, ни другое, ни третье, хотя, я думаю, кирпичи укладывать смогу — только немного потренироваться надо. Много лет назад я помогал другу, у которого гостил за городом, обустраивать парниковые рамы.

— Вот и хорошо. Среди преступников редко оказываются умелые мастеровые. Все, кто выполняет работу по строительству новых бараков — все до единого жалкие любители. Весь этот лагерь построен самими заключенными, вышел приказ по лагерю, чтобы все знакомые с этими видами ремесел получали усиленное питание и лучше содержались. В нашей секции все представители нужных профессий собраны в бараке номер один, и я уже перевелся туда под видом плотника-золотые руки. Вам только сказать, что вы мастеровой-укладчик кирпича — и вот мы вместе.

— Разумеется, я заявлю старшему о своем желании работать по специальности.

— Отлично. Теперь хиромантия. Вы что-нибудь понимаете в гадании по руке?

— Абсолютно ничего.

— Жаль. Очень многие, знаете ли, на определенном этапе жизненного пути проявляют к этому занятию живейший интерес. Я надеялся, что и вас это не миновало. Но ничего страшного — вы быстро овладеете этим искусством.

В этом Грегори сильно сомневался:

— Что-то я не испытываю особенной уверенности в этом. Чтобы предсказывать человеческие судьбы, наверное, необходимо обладать некоторыми познаниями в оккультных науках, а у меня таких способностей раньше вроде не замечалось.

— Они вам и не нужны. Хироманта можно сравнить с врачом, который, сделав общий осмотр пациента, может сказать многое о его состоянии здоровья и перенесенных в прошлом заболеваниях. Так же точно, изучая ладонь человека и обладая некоторым набором знаний, где каждая линия говорит вам вполне достоверно о натуре пациента, складе его характера, состоянии здоровья, сексуальных пристрастиях и способностях не только в сексуальной сфере, но и в труде, в социальном плане, вы узнаете многое из его прошлого.

— Хорошо, пусть так, но предсказывать будущее…

— Конечно, это уже совсем другое дело, — согласился Малаку. — Будущее каждого написано у него на ладони, но правильно толковать увиденное может лишь человек, наделенный способностью ясновидения и умеющий быстро адаптироваться к пациенту, читать у него в мыслях. Но людям, которых вы встретите здесь, в лагере, вы можете предсказывать все, что хотите, только старайтесь, чтобы ваши предсказания касались достаточно отдаленных во времени событий, чтобы вас не заклеймили лжепророком. Когда вы освоитесь в географии человеческой ладони, вы сможете говорить людям, что им лучше всего удается в жизни, сколько раз их взаимоотношения с женщиной заканчивались браком, официальным или морганатическим, сколько у них детей и тому подобные вещи. Люди всегда поражаются тому, что, читая их ладонь, совершенно незнакомый им человек, оказывается, способен узнать о их прошлом, и суеверие заставляет их видеть в гадателе фигуру мистическую, наделенную особым даром, относятся к нему с почтением — это свойство человеческой натуры, и необходимо использовать человеческие слабости в своих целях. В данный момент мы оба в этом заинтересованы.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — пробормотал Грегори. — Только неясно, куда нас это заведет.

Прежде чем Малаку успел ответить, на них заорал капо, и двум «орлам» пришлось натянуть штаны и разойтись по своим рабочим местам.

В том, что из него получится довольно сносный хиромант, Грегори изрядно сомневался, а что кирпичи он сможет укладывать достаточно ровно — это, пожалуй, вполне возможное дело. И в тот же вечер, подкупив начальство своей порцией джема, он попросил его, чтобы блокфюреру донесли, что среди них есть умелец.

К счастью, ему поначалу доверили подтаскивать кирпичи и готовить раствор. Грегори тем временем приглядывался к работающим и готовился занять место одного из них. Малаку же не терял времени даром и сразу приступил к своим наставлениям, обучая Грегори рудиментарным познаниям в области хиромантии.

Уже сама форма ладони свидетельствует о характере человека: короткопалые и толстые руки обычно принадлежат людям с натурой грубой и зачастую пустой, квадратная форма ладони обличает в нем человека дела и умельца, коническая говорит об артистичности натуры, узловатые пальцы бывают у людей философского склада ума, изящные ладони у людей с идеалистическими взглядами на жизнь.

Три фаланги большого пальца также имеют каждая свое значение: если считать от основания пальца, то по конструкции пальца можно определить по первой фаланге способность человека в любовных делах, по второй — его логические задатки, а по третьей — силу его воли. Ногти выдают слабости человека, унаследованные им от предков: миндалевидные — склонность к попаданию в неприятные положения, квадратные ногти выдают в человеке плохое сердце и нарушение кровообращения, продолговатые и сужающиеся на концах — склонность к параличу. Прямые квадратной формы пальцы выдают практическую натуру человека, длинные и худощавые — артистический темперамент, очень худые и гладкие — психологические способности, расширенные и узловатые суставы — хорошие математические способности. Пальцы также соответствуют определенным планетам: указательный отождествляется с Юпитером и подразумевает амбицию, гордость и стремление к власти. Второй соответствует Сатурну и свидетельствует о серьезности и обстоятельности человека, рассудительном и благоразумном его характере, его склонности к уединенному образу жизни и любви к наукам и знаниям, третьему пальцу покровительствует уже не планета, а бог Аполлон, который наделяет человека воображением и изобретательностью ума, любви ко всему прекрасному, четвертый зависит от планеты Меркурий и говорит о быстроте ума, способности к языкам и любви к путешествиям и переменам в жизни. Если один из пальцев заметно длиннее остальных, это предполагает, что планета, которой соответствует этот палец, доминирует над всеми остальными. Бугорки у оснований пальцев только подчеркивают решающее влияние планеты на характер человека. Волосатые руки выдают тщеславную натуру их обладателя, сухая костлявая ладонь — робкий характер, мясистая ладонь — чувственность, твердая и эластичная — энергию и живой интеллект.

Из объяснений Малаку выходило, что ладони людей бесконечно разнообразны, и прежде, чем вынести по ним суждение об их обладателе, необходимо взвесить все характеристики, представленные в различных элементах ее составных частей, сопоставить их и только потом говорить что-то определенное. Но это, как утверждал чернокнижник, вовсе не так сложно, как кажется на первый взгляд. Необходима лишь некоторая тренировка — и все придет само собой. После небольшой практики сразу становятся понятны основные черты характера человека. Но наиболее даровитые от природы экземпляры обладают даже излишком всех упомянутых признаков: ладонь их упруга на ощупь, имеет квадратную форму и пальцы у них удлиненные, что означает присутствие недюжинного интеллекта, способность жить долго и счастливо, расчетливо и умело применяя свои дарования на практике.

Перейдя к объяснению значений линий на ладони, Малаку обратил особое внимание своего ученика на то, что, за исключением линии здоровья, все остальные линии должны быть отчетливыми, долгими и непрерывными. По ним можно получить дополнительные сведения о характере человека, узнать об основных событиях в его прошлом и, без всякого ясновидения, предугадать кое-что из его будущего. Ну хотя бы его вероятность ослепнуть в обозримом будущем, или склонность к умственным расстройствам с предсказуемыми последствиями, или много ли лет ему суждено прожить на свете.

Грегори, к великому своему изумлению, легко усваивал все эти премудрости, и уже на второй вечер своего пребывания в бараке номер один Малаку отправил его на промысел, благословив, подобно цыганскому барону, на удачливое предпринимательство пока что в среде наиболее им близкой, то есть среди товарищей по бараку. Но Малаку немного слукавил на первый раз, направив его к тем людям, которым он уже предсказывал их судьбы, и примерно обрисовал Грегори, что он должен у них увидеть и что ему следует говорить этим своим первым клиентам. Из этого следовало, что Грегори оставалось только подтвердить первоначальный диагноз его наставника. Но эти практические занятия пошли ему на пользу, он скоро втянулся в это дело, обнаружив для себя, что рассказывать людям о них самих совершенно очевидные вещи для посвященного в тайны хиромантии — дело совсем немудреное и, в общей сложности, необременительное — если соблюдать некоторые правила игры и профессиональную, так сказать, этику.

Однако его постоянно занимал один вопрос, который впоследствии он и задал Малаку:

— Скажите, а зачем вам все же понадобилось, чтобы я тоже усвоил какие-то понятия о хиромантии, если вы можете гадать по руке значительно успешнее, чем я когда-либо научусь?

— Затем, что звезды предсказывают, что мы с вами станем компаньонами, — отвечал оккультист, — и я нуждаюсь в помощнике. Да, я многое постиг в известных науках, но мне не дано самому применять мои знания на практике. Мне нужен ассистент, рассудительный и способный человек, который будет действовать от моего имени, а вы, как человек с практическим складом ума, как нельзя более подходите для этой роли.

— Это понятно. Но какова же цель, которую вы перед собой ставите, претворяя в жизнь свой план?

— Я еще сам точно не знаю. На нынешнем этапе нашей совместной деятельности мы будем стремиться к тому, чтобы произвести соответствующее впечатление на начальство. Если нам посчастливится предстать в глазах коменданта лагеря этакими ясновидящими и предсказателями, то он обязательно постарается выделить нас из серой массы заключенных и предоставит самые льготные условия для существования.

Грегори призадумался над такой перспективой и пришел к следующему выводу:

— Гадание по руке нам очень поможет в этом вопросе. Надо сделать какое-нибудь из ряда вон выходящее предсказание. Вы говорили, что в последний свой приезд в Сассен вы интересовались, что звезды говорят о дальнейшем ходе войны. Если вы твердо уверены в результатах ваших изысканий, то почему бы вам при удобном случае не упомянуть о грядущем решительном повороте в судьбах множества людей, причем так, чтобы ваше предсказание через несколько недель осуществилось. Лучше всего тут бы подошла победа германских войск, хотя это и не представляется таким уж вероятным событием.

— Прекрасная мысль, — одобрил Малаку и заулыбался. — Я ожидал от вас чего-нибудь в этом духе. И очень хорошо, что вы подали эту идею.

— Да, — остановил его Грегори. — Мы поступим так. Завтра вечером мы устроим спиритический сеанс и пригласим на него самого блокфюрера. Я буду изображать гипнотизера, введу вас в транс, а вы пробормочете несколько невнятных фраз, какую-нибудь белиберду, которую я за вас растолкую присутствующим и объявлю о ваших предсказаниях. Если только они подтвердятся, то мы с вами сразу же станем заметными фигурами на местном сером небосклоне.

Малаку эта идея очень понравилась, воодушевленные, они провели «спиритический сеанс» совсем неплохо для начинающих мошенников. Имели оглушительный успех у заключенных, но блокфюрер отнесся к их затее с плохо скрытым цинизмом, хотя и был заинтригован происходящим в своей епархии.

Сеанс они устроили 20 сентября. Грегори обрисовал более полную и развернутую картину сражения на фронтах, чем они намеревались сделать сначала. Потом они разработали сценарий представления и пришли к выводу, что для вящей убедительности им понадобятся некоторые конкретные детали. Малаку припомнил их, а Грегори донес до аудитории. По его словам выходило, что британцы выбросили многочисленный десант парашютистов далеко за линией фронта, лишив их тем самым поддержки своих наземных сил, они были отрезаны от основных сил и уничтожены, а кого не убили, тот был взят в плен.

Несколькими днями позже предсказание сбылось, когда Монтгомери очень неосторожно применил воздушный десант на Арнеме, печально закончившийся для англичан. Затем с мстительными нотками в тоне выступил по радио Геббельс и долго кричал о том, как доблестные германские войска подавили после многонедельных боев мятеж, вспыхнувший в Варшаве, что выжившие «диверсанты» будут все до единого расстреляны.

Сбылось и предсказание Грегори: популярность компаньонов среди заключенных значительно выросла, как и их авторитет предсказателей. Теперь к Малаку приходили все эсэсовцы лагеря, чтобы он предсказал им судьбу. Но комендант Заксенхаузена никакой реакции на пророчества Малаку не выказал. Грегори между тем убедился, что наряду с улучшенным питанием, минимальным комфортом — по лагерным понятиям — ему все труднее и труднее бывает после одиннадцати часов таскания кирпичей и приготовления раствора сосредоточиться по вечерам на гадании по руке. Но он постарался взять себя в руки и настойчиво овладевать новым для него ремеслом, невзирая на все трудности физического и морального порядка. И добился определенных успехов на этом поприще, справляясь с гаданием, уже не прибегая к помощи Малаку. Освоил он и значение более тонких линий на ладони, тайный смысл перекрещивающихся линий, небольших звезд, островков и геометрических фигур на ладони, ответвлений и исчезновений линий, которые обозначали свадьбы, количество детей, несчастные случаи, развращенность натуры, изощренный характер мышления и другие черты. В некоторых, правда редких, случаях его клиенты с ним не соглашались, но в общем и целом признавали его правоту.

Ему всегда интереснее было гадать новичку или совершенно постороннему человеку, чем персонажу, о котором он уже что-то знал достоверно или который произвел на него ошибочное впечатление. Объяснение он находил в том, что хиромантия отнюдь не противопоказана психоанализу, о котором он имел некоторое — пускай, поверхностное и предвзятое — представление. Он теперь больше верил тому, что говорят руки человека, чем словам, которые произносят его губы.

Что же касается будущего, то они с Малаку предпочитали предсказывать его в радужных тонах, что, мол, нынешние трудности отойдут в небытие, их клиенты благополучно возвратятся к своим женам и детям — если таковые имелись — или к любимым, которые их ждут не дождутся.

Но однажды Малаку круто свернул с этой линии, когда предсказал в один из октябрьских вечеров судьбу одного капо. Он прямо сказал, что этот человек находится под угрозой насильственной смерти, а когда узнал его астрологические данные, то добавил, что если он не желает погибнуть в расцвете сил, то ему следует поостеречься на третий день и попросить на всякий случай увольнительную на службе, иначе, мол, этот день может оказаться для него роковым. Капо был грубый мужлан и вдобавок еще и циник. Малаку еще, конечно, повезло, что он не поплатился за свое недоброе предсказание. Капо просто его проигнорировал, а в указанный день один из заключенных внезапно сошел с ума и в припадке ярости раскроил капо череп. Поскольку свое предсказание Малаку сделал в присутствии двух эсэсовцев, которые пришли к еврею узнать свою планиду, они разнесли весть об этом случае по всему лагерю, и репутация Малаку как истинного ясновидящего поднялась на недосягаемую высоту.

Бедняга, которого неожиданно обуяла жажда крови, оказался укладчиком кирпича на стройке. На следующее утро его при утренней поверке сначала примерно высекли, а затем повесили перед строем в назидание остальным заключенным. Грегори приказали занять место несчастного, что его очень устраивало. За три с лишним недели работы подмастерьем он имел достаточно времени приглядеться к приемам укладки кирпичей и теперь несказанно был рад перейти на более квалифицированную и менее трудоемкую работу. На третий день после происшествия с капо Малаку пригласил к себе комендант лагеря.

В тот же вечер оккультист рассказал Грегори о своей встрече с комендантом. Оберфюрер Легриц оказался довольно гнусным типом, дурно воспитанным, как это часто было среди эсэсовцев, с ртом наподобие мышеловки и глазами, что два холодных булыжника. Итак, комендант прослышал о предсказании Малаку и смерти капо в определенный день и час. Больше всего в этой истории Легрицу понравилось, что Малаку посоветовал капо поостеречься и попросить увольнительную. Это навело эсэсовца на мысль о том, что Малаку можно использовать для предотвращения редких, но время от времени случающихся в лагере бунтов, когда доведенные до крайности люди теряют инстинкт самосохранения и бросаются на своих мучителей.

Малаку на это предложение ответил, что предсказать какое-то крупномасштабное восстание в лагере он берется, а вот предсказать поведение каждого заключенного практически невозможно, а затем Малаку предложил погадать коменданту по руке.

Тот согласился и не пожалел об этом: Малаку произвел на Легрица глубокое впечатление своей проницательностью, совершенно точно рассказав коменданту о его прошлом. Но хитрый Малаку оговорился, что он может слишком приблизительно говорить о том, что его ожидает в будущем, если он не составит гороскопа оберфюрера, а для этого ему понадобятся звездные таблицы. Только при этом, мол, условии Малаку возьмется предсказать точно и достоверно будущее герра оберфюрера, а иначе он, Малаку, не хочет обманывать его доверие. Как и большинство примитивных натур, Легриц свято верил в разного рода суеверия и связанную с ними дешевую мистику, поэтому он согласился достать для Малаку книги по астрологии, список которых тот немедля составил.

Через неделю комендант снова вызвал Малаку и вручил оккультисту заказанные книги. Тогда хитрюга сказал, что для составления гороскопа необходимо некоторое время, что он сам не в ладах с такой высокой математикой и для произведения сложных расчетов ему понадобится Грегори, который будет проверять его математические выкладки. В результате они получали в свое распоряжение время после обеда и достигли, таким образом, своей первоочередной задачи: облегчить свое пребывание в концлагере. Но Малаку потребовалось совсем не так много времени, чтобы составить гороскоп коменданта, а все остальное время они посвятили претворению в жизнь новой задумки Грегори.

Сама же его идея состояла в том, что, когда они устраивали представление, эффект был бы гораздо больше, если бы Малаку подкреплял свои мысленные послания Грегори не какой-то глупой тарабарщиной, а намеками по-турецки. Малаку согласился, что такое двойное общение на уровне трансцендентальном и на третьей системе общения будет для них значительно продуктивнее, и всю неделю, пока они якобы составляли и расшифровывали гороскоп коменданта, Грегори старательно учил турецкие фразы.

В начале ноября Малаку доложил о том, что гороскоп господина коменданта составлен, и потом несколько часов растолковывал его крутоголовому эсэсовцу. Башковитый генерал не все понял, зато во все поверил.

Наступала зима, и становилось все более ясно, что война затягивается до весны, что и подтверждали астрологические выкладки Малаку. И еще он напророчил Легрицу, что тот скоро оставит свой пост коменданта в Заксенхаузене и получит после войны повышение по службе, утаив, правда, что в августе Легрица повесят за все его преступления в Чехословакии и в концлагере. Вместо этого он сказал, что раз его непосредственным начальником был Гиммлер, то, сменив на посту канцлера Гитлера, рейхсфюрер не забудет своего подчиненного, и спустя три месяца, за которые он переживет определенные сложности переходного периода, ему будет предоставлен почетный и доходный пост инспектора по надзору за возвращением на родину интернированных лиц.

Легриц, боявшийся окончания войны и личных для себя последствий ее исхода, естественно, несказанно обрадовался. Малаку, воспользовавшись благоприятным моментом, предложил составить гороскопы ближайших помощников герра оберфюрера, чтобы тот узнал о степени их лояльности. Легрицу импонировала эта идея, так что послеобеденные занятия турецким языком в бараке продолжились.

К середине ноября сбылось предсказание Малаку о том, что Легриц скоро получит повышение по службе, но не совсем так, как предполагалось. До Гиммлера дошли слухи, что комендант Заксенхаузена утаивает некоторую долю прибыли от кирпичных заводов, а подозрительному рейхсфюреру достаточно было одних только слухов, чтобы перейти к немедленным действиям. Легриц был понижен в чине до штурмбаннфюрера и снят с поста коменданта Заксенхаузена. Так или иначе, но из лагеря он исчез, а два горе-предсказателя остались без своего покровителя.

Фамилия у нового коменданта была Кайндль, и чином он был пониже предшественника — всего только штандартенфюрер. Они его увидели, когда новый владыка обходил дозором владенья свои: совершенно не похож на дубину Легрица — этакий толстячок с хитрыми-прехитрыми глазками и добродушной физиономией. Но Малаку и Грегори насчет его добродушия ничуть не обольщались, потому что знали, для них оно выльется в тяжелый труд на стройке.

Весь последовавший месяц в полной мере подтвердил их опасения. Зима неуклонно надвигалась, днем и ночью небо было свинцовым, дожди, случалось, зарядят на несколько суток кряду, или задует холодный пронизывающий ветер. Но в любую погоду их все равно гнали на работу. Заключенные в таких нечеловеческих условиях мерли как мухи, их место непрерывно занимали все новые и новые люди.

17 декабря случилось событие, о котором так долго говорил Малаку. В половине восьмого вечера, уже после отбоя, их двоих поднял с коек блокфюрер и сказал, что комендант немедленно желает их видеть. Спали они, как всегда теперь, одетыми, поэтому времени на сборы не понадобилось, их тут же препроводили в здание, где размещалось начальство. Поскольку всякие дисциплинарные взыскания вплоть до исполнения смертного приговора входили в круг прерогатив ответственных эсэсовцев на уровне блокфюрера, то сейчас их позвали, несомненно, в связи с оккультной деятельностью Малаку, но предыдущий комендант вызывал одного Малаку — без Грегори, — это было что-то новенькое. Грегори внимательно оглядел себя в предбаннике, где им пришлось подождать. Что ж, он всегда был худым, а сейчас и вовсе кожа да кости, мясо на костях подсохло и превратилось в сталь, на здоровье не жалуется — до конца войны дотянет, как ему и обещал Малаку.

Их ввели в кабинет коменданта. Штандартенфюрер Кайндль внимательно оглядел серыми зоркими глазами эту странную пару, немного помолчал, затем сказал:

— Когда оберфюрер Легниц передавал мне дела, он упомянул мимоходом, что в секции «Е» у него имеется парочка «мистиков», как он выразился.

Упершись взглядом в Малаку, он продолжил:

— Как я понимаю, это вы, номер 875, удивительно точно и подробно описали ему события из его прошлого. И насколько мне известно, вместе с номером 1076 вы устраиваете спиритические сеансы, на которых предсказываете дальнейший ход войны. Сразу оговорюсь, что я лично никогда не верил и не верю в подобную чепуху и считаю, что спиритизм — фокусы не без примеси мошенничества. Но это исключительно для вашего сведения. Итак, в рождественскую ночь я устраиваю торжественную вечеринку, и мне пришла мысль использовать вас для развлечения моих гостей, как это делается в кабаре. В вашем распоряжении десять суток на подготовку номера. Советую вам подготовиться добросовестно и не ударить лицом в грязь, иначе пеняйте на себя.

Первым заговорил Грегори.

— Господин штандартенфюрер, мы считаем великой для себя честью развлечь ваших гостей, но если вы позволите мне высказать не только мое личное мнение, то я замечу, что предсказания номера 875 — это никакая не чепуха и не мошенничество. Он предсказал высадку англичанами десанта парашютистов далеко за боевыми порядками германских войск, предсказал, что этот десант при Арнеме будет уничтожен. Это предсказание было сделано за несколько дней до реальных событий. В действительности же все произошло точь-в-точь, как и было предсказано. Если вы найдете для нас несколько свободных минут, мы вас сейчас постараемся убедить в том, что мы не мошенники. Мы можем вам продемонстрировать наши способности хоть сейчас.

Эсэсовец неожиданно улыбнулся.

— Можете? Ну давайте, валяйте.

Малаку уселся на стул, Грегори начал делать пассы в духе заправских гипнотизеров, благо, эту часть программы они хорошо отрепетировали. Малаку свесил голову на грудь и начал бормотать нечто бессмысленное и неразборчивое. К этому сеансу они не были заранее подготовлены, и Грегори, разумеется, отчаянно блефовал, когда предложил устроить импровизированное представление. Сейчас он усилием воли сосредоточился, чтобы прочитать мысли Малаку, и вдруг к своему удивлению и беспокойству понял, что оккультист передал ему телепатическим путем сведения о предстоящей на этой неделе значительной победе германского оружия. Грегори был в смятении, стоит ли ему сформулировать информацию, полученную от Малаку, в слова, как еврей то же самое произнес по-турецки.

Сообразив, что у него нет выбора, Грегори обернулся к коменданту и сказал:

— Прекрасные новости. Вермахт буквально на днях предпримет большое наступление и, прорвав американский фронт в Бельгии, нанесет противнику большие потери в живой силе и технике.

Комендант расцвел.

— Что-то мало в это верится, но надеюсь, что вы не ошиблись. Так или иначе, но вы сделали свой выбор. Если вы мне соврали, вас поставят на особо трудный участок работы на один месяц, если же вы угадали, то на Рождество вас ожидает такой же ужин, как и меня самого.

Грегори не захотел упустить момент, пока комендант расположен благодушно, и пообещал эсэсовцу значительно более интересное праздничное представление в рождественскую ночь, если он соблаговолит дать им имена и даты рождения нескольких из приглашенных. Для этого, правда, им понадобится некоторое время для астрологических исследований и расчетов. В довершение он пояснил непонятливому коменданту, что, как он сам сможет убедиться, они оборванны, голодны и насквозь промерзли на работе, а для чистоты эксперимента и для достижения психологического и эстетического воздействия на аудиторию им понадобится теплое помещение и возможность поработать с гороскопами.

Сначала их пропустили через санобработку, чтобы не занесли с собой вшей, затем поместили в камеру гауптвахты для провинившихся эсэсовских офицеров в здании управления лагеря. Там стояли железные кровати с матрасами, стол, за которым они могли работать, им регулярно приносили пищу, обычную, без особых изысков, но и о такой им последние месяцы приходилось только мечтать.

На третий день их навестил комендант. В его обращении с ними теперь сквозило любопытство и некоторая доля неуверенной уважительности.

— Вы были правы, — сказал он. — Генерал Рунштедт предпринял наступление в Арденнах за день до того, как я послал за вами, но знать об этом из каких-то естественных источников вы не могли. Танковые армии фон Рунштедта двинулись в атаку на американцев, и генерал Брэдли со своими частями в панике бежал. Мы захватили Динан, американцы сдаются в плен. Можете просить все, что вам потребуется для рождественского представления, и даже вино. Я вам пришлю приличную одежду, чтобы вы могли показаться перед моими гостями.

Это празднество запомнилось как самое странное из всех, на которых Грегори доводилось бывать.

В концлагерях не было казарм для женатых охранников-эсэсовцев, вместо них имелся офицерский бордель и бордель для рядового и сержантского состава. Неудивительно, что все приглашенные на рождественский ужин женщины были сотрудницами офицерского заведения. Только четвертую часть из них составляли собственно немки, остальные были француженки, польки, венгерки, чешки, голландки, бельгийки. Подбирались они по внешним данным из многих тысяч интернированных на территорию Германии женщин из разных стран. Они знали, их ждет тяжелая участь, если они не будут полноценно удовлетворять своих многочисленных клиентов: непосильный труд, лишения, голод, побои, изнасилования — всего этого им уже в достатке пришлось хлебнуть, и они вовсе не стремились возвращаться к такой жизни, предпочитая эту форму рабства как менее обременительную.

Вели они себя на празднестве Рождества Христова раскованно. В начале вечера со своим номером выступили Грегори и Малаку. Успех они имели огромный, так как предсказали заключение мира весной, что русских англо-американская дипломатия и военная сила не допустит оккупировать большую территорию Германии, что немцы не очень пострадают от своих победителей, которые будут с уважением относиться к немецкой нации, которую они заинтересованы сохранить во всем ее величии. Затем было гадание по рукам, но недолго, так как огромное количество съестного и море разливанное шампанского, награбленного немцами во Франции, быстро сделали свое дело. Несмотря на оптимистичные предсказания Малаку, все присутствующие отлично знали, что Германия стоит на краю пропасти, и это, должно быть, последнее Рождество, где можно попировать вволю. То есть тот самый случай, когда «ешь, пей, веселись, и черт с ним, с будущим!» Никому скоро не было никакого дела до предсказаний собственной судьбы. К десяти вечера девок уже успели раздеть под их поощрительный смех и вызывающие жесты и разного рода подначивания, к одиннадцати все присутствующие успели разоблачиться и занимались своими делами на софах и креслах, девицы отплясывали канкан на столах голышом, а смешанные пары копошились под столами. Те из идейных арийцев, что не признавали связей с представительницами других народов или вообще с представительницами прекрасного пола, гордо демонстрировали, каким образом они собираются сохранять чистоту расы. В целом эта пьяная оргия была несколько в духе императора Тиберия и немало позабавила как сатаниста, так и Грегори, который впервые видел такую оргию своими глазами. В четыре часа они, спотыкаясь от усталости, доплелись до своей комфортабельной камеры без охраны и свалились спать.

Вечером появился комендант, довольно потрепанный после вчерашнего. Они поздравили его с Рождеством, он уселся на одну из кроватей и начал их выспрашивать о том, как они сюда попали, как их жизнь довела до подобного свинства. Малаку представился доктором, осужденным за растрату казенных средств, а Грегори придерживался версии адвоката Протце из Любека.

Тогда гость поведал им о себе, рассказав, что эта должность ему очень не нравится, поскольку совесть его отягощалась ежедневными тысячами умерших от истощения и непосильного труда рабов, да и осознавал он, что союзники его по головке не погладят за работу коменданта концлагеря, когда придут сюда и прознают про этот конвейер смерти. Но ничего поделать с существующей при данном режиме системой он не мог и только честно выполнял порученное ему дело. «Мистики» ему посочувствовали и посоветовали перевестись в какое-то менее уязвимое с точки зрения человеческой морали место до окончания войны. Малаку предложил погадать ему по руке, но Кайндль отказался, пояснив, что больше привык полагаться на собственные силы, чем на Провидение.

Перед уходом он сказал:

— Ну ладно, вы, ребята, мне показались приличными людьми, поэтому я могу себе позволить сделать одно доброе дело — оставить вас здесь, а не отсылать обратно в кишащий вшами простуженный барак.

Три недели пользовались они гостеприимством коменданта. Затем, в начале второй недели января, как-то поутру охранник, приставленный к ним, сообщил, что штандартенфюрер Кайндль куда-то перевелся и вчера вечером отбыл из Заксенхаузена. Их снова отправили обратно в барак, оставив, на память о легкой жизни приличную одежду.

Эти неприятные перемены в жизни заставили Грегори снова погрузиться в очередную депрессию и безнадежную меланхолию, так как, несмотря на то что талант Малаку дважды позволял им временно улучшать жизненные условия, он не понимал, каким образом, даже если им посчастливится угодить уже третьему по счету коменданту, это позволит выжить им в таких жутких условиях. Малаку же уговаривал его немного потерпеть, так как скоро ситуация переменится к лучшему. И действительно, через две недели его слова подтвердились.

31 января за ними снова пришел охранник, только на этот раз их не вызывали к коменданту, а приказали собрать пожитки, затем отконвоировали к железнодорожной ветке, протянутой к концлагерю, и посадили в сопровождении охранника на поезд, на котором их довезли до Берлина. Затем пересадили на другой поезд. Когда они тронулись, Грегори стал допытываться у Малаку, куда они, по его мнению, направляются. Тот только качал поседевшей головой:

— Мне известно лишь то, что один из больших начальников в нацистской партии услышал о моих необычайных способностях и приказал послать за нами. Для нас начинается новый этап жизни, о котором я рассказывал вам еще тогда, сразу же при встрече в Заксенхаузене. Нам будет грозить смертельная опасность, но я уверен, что мы ее преодолеем, то есть я точно выживу, а ваша судьба будет зависеть от того, насколько разумно и взвешенно вы будете вести себя в нужное время. Я буду помогать направлять вас по пути, предначертанном звездами.

Через полчаса они вышли из поезда на какой-то странной станции, подождали минут десять, пока не подъехал большой автомобиль и из него вышел улыбающийся штандартенфюрер Кайндль:

— Вот видите, я не забыл о вас, — сказал он, отпустил охранника и предложил им сесть в машину. Машина быстро понеслась по дороге, и меньше чем через милю они остановились у внушительного вида ворот с часовым.

Грегори смутно припоминал, что однажды ему уже приходилось проезжать через эти ворота или очень похожие на эти. Он уже успел обратить внимание на то, что на Кайндле была другая форма — форма полковника «Люфтваффе». Их бывший комендант дал необходимые пояснения:

— Мне посчастливилось уйти из-под начала Гиммлера. В первую мировую войну я служил пилотом истребителя в ВВС Германии, и мой старый патрон согласился принять меня обратно в «Люфтваффе». Я освободил вас из Заксенхаузена потому, что уверен — моему шефу интересно будет послушать ваши предсказания.

Сердце Грегори отчаянно заколотилось и ушло в пятки, когда он начал узнавать окрестности и понял, что они подъезжают к загородной резиденции Геринга в Каринхолле. И скоро ему придется столкнуться лицом к лицу с человеком, который знает, что он — Грегори Саллюст, английский агент.

Глава 22

В логове льва

Подъездная дорожка к Каринхоллу, огромной вилле Геринга, была длиной в милю, достаточно, чтобы Грегори успел поразмышлять над тем, какую злую шутку сыграла с ним судьба. Это уже был второй случай в его жизни, когда обстоятельства вынуждали его наносить визит хозяину Каринхолла. Первый визит пришелся на осень 1939 года, почти пять с половиной лет назад. Он тогда был в Германии под именем полковника барона фон Лютца и отчаянно пытался спасти Эрику, обратившись к ее давнишнему доброму знакомому Герингу за помощью. Он раскрыл тогда Герингу свое истинное лицо британского агента, так как только этим смелым шагом мог заставить не менее храброго человека, Геринга, поверить в то, что Эрику надо вызволить из лап гестаповцев.

Заинтригованный таким удивительным поворотом судьбы, что самая очаровательная женщина довоенного Берлина — возлюбленная Грегори, Геринг тогда пригласил его отобедать с ним тет-а-тет и рассказать о себе и об Эрике. В продолжительной беседе выяснилось, что у них есть немало общих интересов. Россия — тогда союзница Германии, следовательно, была потенциальным противником Великобритании и в то время открыто угрожала вторжением в Финляндию. Но в интересах долгосрочной политики Германия стремилась всячески ослабить боеспособность русских, и Геринг хотел, чтобы финны воевали с русскими. Грегори убедил рейхсмаршала в том, что если финнам предоставить информацию о слабых сторонах Красной Армии, то ввиду надвигающейся зимы, которая финнам была на руку, они могут отвергнуть захватнические притязания русских. Геринг согласился предоставить в распоряжение Грегори информацию германских разведывательных служб, и, вместо того чтобы быть расстрелянным, как британский шпион, Грегори отправился в Финляндию специальным эмиссаром Геринга.

Но теперь он вряд ли может быть чем-то, полезен рейхсмаршалу. Да и не тот Геринг человек, чтобы пощадить врага его отечества из сентиментальности, только лишь за то, что он — любовник женщины, которая в предвоенные годы была самым желанным гостем в Каринхолле. Единственный шанс Грегори заключался в том, что Геринг не узнает в этом изможденном человеке того лощеного прусского аристократа, в форме германского полковника, которого и видел-то всего один раз в жизни. Но против этого свидетельствовала удивительная память Геринга, которую он продемонстрировал Грегори, надиктовав ему тут же меморандум для финнов, не прибегая к документам, представленным ему в свое время тремя разведывательными службами о состоянии боеготовности Красной Армии на финском участке, цитируя на память огромное количество цифр и фамилий. Они просидели вместе целую ночь, вместе позавтракали утром, а в натуре Геринга было не забывать человека, с которым он общался близко хотя бы несколько часов.

Автомобиль остановился перед большим зданием, они вышли из машины. Часовые отсалютовали Кайндлю, а «мерседес» припарковался в длинном ряду машин, расположившихся широким полукругом у торца здания. Когда Геринг использовал свою резиденцию в качестве штаб-квартиры ВВС, в доме постоянно присутствовали по делам «Люфтваффе» многочисленные офицеры. В свой последний приезд в Каринхолл Грегори отметил мысленно наличие в парадной колоннаде огромного количества прекрасных скульптур и картин, то теперь он был просто поражен выставкой шедевров, которая предстала его взору. Это были не прошлые занятные и искусно выполненные копии, здесь каждый предмет стоил невероятную сумму. Он, конечно, знал за Герингом страсть окружать себя красивыми вещами, но представить, что увидит такое великолепие, просто не мог. Все эти произведения искусства, очевидно, были вывезены из музеев и частных коллекций Франции, Бельгии, Голландии и других оккупированных немцами стран. В роли мародера от искусства Геринг, кажется, превзошел в своей алчности Наполеона Бонапарта.

Кайндль проводил их на второй этаж и завел в просторную комнату, обставленную дорогой мебелью, с картинами, составившими бы честь любому человеку со средствами и амбициями. В комнате имелись две кровати, два стола — обеденный и письменный, шкафы с хорошо подобранной коллекцией книг, тут же, за дверью имелась прекрасно оборудованная ванная комната. Добродушно улыбаясь, полковник заметил:

— Не сомневаюсь, что эта перемена обстановки выгодно отличается от той, к которой вы в последнее время привыкли. Еду вам будут приносить прямо сюда, но выходить из комнаты вам строго запрещается. Я уверен, что вы не будете делать таких глупостей, как пытаться бежать отсюда, но для порядка должен взять с вас честное слово.

Малаку не замедлил произнести клятву, а Грегори на какую-то секунду запнулся. Отказаться дать честное слово не предпринимать попытки к бегству означало бы, что их просто-напросто посадят под замок. Шансы на побег ничтожно малы: часовые в доме, часовые в парке. Денег нет, документов тоже. Поймают его обязательно, а поймав, пристрелят. Мгновенно прикинув свои шансы, он решил сделать ставку на то, что Геринг его не узнает, и охотно дал честное слово, что будет играть по правилам.

Как только дверь притворилась за Кайндлем, темные глаза Малаку засияли торжеством, он тихонько захихикал, потирая ладони, и сказал:

— Ну что, убедились, насколько я оказался прав? Говорил же я вам, что с вашим опытом общения с этими нацистскими свиньями и моими способностями и знаниями оккультных наук мы никогда вместе не пропадем.

Грегори накинулся на бедного еврея:

— Черт вас подери, чернокнижник несчастный! Ведь знал же я, что вы черпаете свою энергию и могущество из дьявольских источников. Нечего было мне связываться с вами заново. Везде и во все времена люди говорили, что Сатана использует своих приспешников до последнего, а потом бросает за ненадобностью. Теперь, видно, пришла моя очередь становиться к стенке, разве что Герингу придет охота повеселиться, глядя, как я буду дергаться на веревке.

— Почему вы так думаете? Да, я предупреждал вас, что вам грозит очень серьезная опасность, но…

Грегори не дал ему договорить и вкратце обрисовал создавшуюся ситуацию, закончив рассказ словами:

— И если он все же меня узнает, то утверждаю, что он ни на минуту и мысли не допустит о том, что вы не знали, что я шпион британской разведки. Итак, вам тоже предстоит поболтаться чад землей.

— Нет, — покачал головой Малаку. — Разве что Гитлер умрет преждевременно — до той поры я могу быть спокоен за свою жизнь. Через несколько месяцев наши с ним гороскопы взаимно пересекаются, оба мы войдем в период жесточайшего кризиса, но я проживу дольше, чем он — так говорят звезды. А что касается вас, то вы и тогда были у него в руках, но использовали ситуацию себе на пользу, отыскав с ним общие точки соприкосновения. Придется вам снова пошевелить мозгами и изобрести нечто подобное в том случае, если ваши страхи будут обоснованны, то есть когда он вас действительно опознает.

— Но тогда была совершенно иная ситуация.

Малаку подумал и сказал:

— Насколько я припоминаю ваш гороскоп, он в чем-то напоминает ситуацию, когда вы собирались начать разведку стратегической базы на Пенемюнде. Вы снова вступили в опасный период, но имеется вполне реальная вероятность того, что он закончится для вас успешно. Если вы согласны, чтобы я вам в этом помог, то я уверяю вас, что вам незачем беспокоиться за конечный результат. Но это только в случае вашего согласия.

— На что это вы намекаете? — почуял неладное Грегори.

— Ночью мы можем быть уверены, что сюда никто не войдет, и я могу совершить необходимую ритуальную церемонию. Князь Этого Мира никогда не оставляет своих верных слуг, как вы по извинительному, впрочем, для вас невежеству привыкли считать. Если вы готовы признать его Мастером, тогда он…

Шагнув к колдуну, Грегори схватил его за лацканы пиджака и так основательно встряхнул, что голова Малаку заболталась безвольно, как у тряпичной куклы:

— Ах ты сатанист поганый, пошел к черту, где тебе и место! Ни за что, я скорее подохну, чем позволю тебе такие шуточки. Смотри у меня, а то и места мокрого от тебя не останется!

Когда Грегори разжал пальцы, сжимавшие пиджак Малаку, тот отшатнулся с перекошенным от страха толстогубым ртом от страшного в гневе англичанина и упал в кресло обессиленный.

Утерев со лба худой ладонью выступивший пот, он с минуту смотрел на обидчика расширенными глазами, затем скорчил плаксивую мину и загундел:

— Я же хотел как лучше — неужели не понятно? Мы с вами заодно против нацизма и нацистов, мы нуждаемся друг в друге. Только вспомните, как я вас прятал в Сассене, как я пользовался моими оккультными силами, чтобы облегчить вашу боль. Не будь меня на свете и моего могущества, которым я обязан моему Мастеру, вас бы давно уже не было в живых.

— Вы мне помогали, потому что прочли на небе, что я позже спасу вам жизнь — и только поэтому, — цыкнул на него Грегори. — Да если б я не дал вам себя обкрутить вокруг пальца с этой передачей мыслей на расстояние, разве б я оказался сейчас в этой проклятой стране? Нет, я бы жил себе припеваючи в Англии и не лез бы в ваши дьявольские шашни.

— Вы несправедливы ко мне. Именно при помощи телепатической связи я оказал вашему отечеству неоценимую услугу, позволив вывезти из Польши механизм той чудовищной ракеты. Я поставил ради этого на карту свою жизнь и дорого заплатил за этот благородный порыв. Я говорил, что нам с вами предстоит нанести вместе сокрушительный удар по нацистскому режиму, я опять посвящаю всю свою жизнь этому чудесному моменту. Нет, эта возможность доконать нацизм в его колыбели — единственное, что сейчас имеет значение.

Грегори вгляделся в смуглое и горбоносое лицо с чувственным ртом и слегка раскосыми бездонными глазами. За исключением верного Стефана Купоровича, на которого он мог положиться как на самого себя, он предпочитал всегда действовать в одиночку. И ему очень не по душе было иметь в завершающий период войны в качестве партнера такую коварную и ненадежную личность, как Малаку. Этот человек беспринципен и подл, ради собственного спасения он способен на любое предательство. Но в том, что он сказал, была доля правды: он не переносит физической боли — да, он боится смерти — да, но он ненавидит нацизм, как бесчеловечно преследующий и уничтожающий его народ, он уже пожертвовал всем, что имел, ради поражения нацистского режима и готов пожертвовать последним — своей жизнью. И этого нельзя сбрасывать со счетов. Уже более спокойным тоном Грегори сказал:

— Да, вы правы. Нет смысла препираться между собой. Насколько я понимаю, единственная возможность спасти свои шкуры — или мою, если вам так больше нравится, — зависит от того, насколько нам удастся произвести благоприятное впечатление на Геринга, как мы это сделали в случае с Легрицем и с Кайндлем. Если мы и можем ему в чем-то пригодиться — так только в этом. Тогда, может статься, он позволит себе поиграть со мной как кошка с мышкой и не отправит сразу на тот свет.

Малаку облегченно вздохнул и приободрился:

— Ага, так будет лучше для нас обоих. Теперь вы расскажете мне все, что вы о нем знаете и думаете, чтобы я понял, что он за человек.

Грегори задумался, потом нагнул голову и начал ходить по комнате, стараясь дать Малаку как можно более точную информацию.

— С виду он всего только здоровый, толстый и развеселый мужлан, которого на свете интересуют только вино, женщины, картины и добрая песня. За ним укрепилась репутация жадного до богатства, амбициозного и тщеславного человека, способного на любое коварство применительно к его недругам. Все это, конечно, справедливо — и то, и другое и третье. Но внешность бывает обманчива. У него в голове — такой здоровой на вид — помещается мозг прекрасного аналитика и стратега, если, разумеется, он не загубил его окончательно спиртным и наркотиками, как об этом в последнее время поговаривают. Но это мы узнаем из первых, так сказать, рук, когда с ним встретимся. Еще одно несомненно: он очень храбрый человек. В Первую мировую войну он был летчиком-истребителем. И не простым, а асом, его боевые победы могут уступать по блеску только победам фон Рихтхофена. Он возглавлял отряд, который тогда прозвали «воздушным цирком» и сбил вместе со своими товарищами очень много самолетов союзников. Когда война закончилась, он отказался сдать свой самолет победителям. Вместо этого он и его офицеры собственноручно сожгли свои боевые машины и поклялись снова встать на защиту родины, когда Германия позовет их. Кажется, именно тогда он и женился. Девушка была из богатой шведской семьи и очень хороша собой. Звали ее Карина, он ее обожал больше жизни. Именно поэтому, хотя он и женился снова после ее смерти, свою загородную резиденцию он назвал в честь жены Каринхолл. Некоторое время они жили в Швеции. Именно там, говорят, он впервые пристрастился к наркотикам, там же лечился от наркомании. Но на его мозг они не оказали отрицательного воздействия.

Потом вместе с женой он вернулся в Германию. Гитлер тогда был всего лишь уличный оратор, пивной демагог. Две основные идеи его учения — опасность коммунизма и несправедливость Версальского договора, только на эти две карты он ставил и вербовал себе сторонников. В их число сразу попал и Герман Геринг, которому эти идеи импонировали. В те самые первые годы становления национал-социализма Геринг был одним из очень немногих приличных людей, которые поддерживали идеологию Гитлера. И Гитлер очень многим ему обязан с того самого времени: Герингу удалось уговорить многих богатых промышленников вкладывать деньги и субсидировать антикоммунистическую кампанию, развернутую Гитлером, он возглавил первые отряды штурмовиков, ставших личной охраной и боевой дружиной Гитлера. И это при том, что Геринг не был никаким слюнтяем-идеалистом, которому просто не нравилось, чтобы коммунисты правили в Германии. Нет, Герман Геринг — человек дела, он берет в руки винтовку и идет сражаться против коммунистов.

Пока Гитлер разливался соловьем, Геринг на практике пускался во все тяжкие, только чтобы не допустить к власти красных. Именно благодаря его практической деятельности Гитлеру в 1933 году удалось взлететь на вершину политического Олимпа в Германии: он был законным путем выбран канцлером. Гитлер не остался перед другом в долгу и за одну ночь произвел его из экс-капитана в фельдмаршалы. Но на этом практическая польза от него для Гитлера не иссякла. Я же говорю вам, что у него есть не только характер бойца, но и хорошая голова. Гитлер доверил ему воссоздать заново ВВС Германии, и Геринг взялся за дело со всей присущей ему энергией и деловитостью.

Он встал во главе огромного индустриального концерна, о котором вы, должно быть, слыхали, и с помощью этого гиганта он не только построил заново всю материальную базу «Люфтваффе», но и стал ключевой фигурой в милитаризации Германии. Это человек такого склада, что, родись он где-нибудь даже на Балканах, в грязной и нищей дыре, он все равно сделал бы очень скоро миллионное состояние. Он умеет схватывать суть и работать до изнеможения.

Они на ножах с Риббентропом, потому что Геринг никогда не верил в риббентроповские сказки о вырождении британской нации, он отчетливо представлял себе опасность того, что Германия втянется в войну с Британской империей всего через несколько десятков лет после первой неудачной их попытки. Он вообще предостерегал Гитлера против мировой войны, ну а когда это ему не удалось, он, будучи от природы циником, превратил свою резиденцию Каринхолл в пещеру Алладина, набитую сокровищами себе на потеху.

Вот такой он, Герман Геринг. Я слыхал рассказы о том, как на частных вечеринках для избранных он появляется зачастую в тоге Римского императора. Вообще из наших современников трудно отыскать фигуру, более подходящую для роли Нерона, чем Геринг. Он, как мне кажется, со свойственным ему цинизмом наслаждается жизнью и берет от нее все, когда нацистская империя трещит по всем швам. Но, кроме этой его показной пьянки-гулянки и полной беспринципности и неразборчивости в средствах, больше ничего его не связывает с одиозным римским предшественником — на этом их сходство кончается. Потому что он наделен тем, чего у Нерона не было и в помине: мозгами и твердым характером.

— Вы можете сказать мне дату его рождения? — спросил Малаку.

— Никогда не задавался этим вопросом. Но мы можем почерпнуть ее из любого справочника, который обязательно найдется в этом доме.

— Это обязательно надо сделать, чтобы я составил его гороскоп.

На том они порешили, и Малаку среди книг на полке нашел справочник «Кто есть кто», вычитал там дату рождения Геринга и приступил к работе. За двенадцать часов он составил гороскоп Геринга, потом в той же книге они нашли необходимые данные и о других нацистских лидерах и уже вдвоем принялись за составление их гороскопов. Грегори уже кое-что понимал и умел, поэтому его помощь была для Малаку очень ценной, но все-таки они потратили на это несколько дней.

Предыдущие попытки предсказать окончательные итоги войны не намного продвинули вперед Малаку в его астрологических изысканиях. Объясняется это тем, что, хотя нации и народы, как и отдельные личности, отождествляются в своем жизненном пути с ходом небесных тел, в отличие от последних, у наций нет определенной закрепленности за каким-то одним светилом, что связано, по-видимому, с тем, что невозможно указать точную дату их рождения как единого целого. Но расчеты, связанные с конкретными нацистскими деятелями, помогли чернокнижнику представить более полную и подробную картину будущего Германии в целом в недалеком будущем.

Первым делом выяснилось, что ряды германской верхушки значительно поредеют уже в мае этого года: Гиммлер и Геббельс покончат самоубийством, многие другие также покинут этот мир разными путями. Затем следовал пробел в целых семнадцать месяцев до октября 1946 года. Риббентроп, Кейтель, Йодль, Розенберг, Франк и Кальтенбруннер — все они будут повешены, а Геринг покончит самоубийством. Но Борману, Деницу и Шпееру, кажется, удастся избежать подобной участи.

Судьба Гитлера оставалась неясной. Он будет находиться в самом эпицентре опасности, где, возможно, погибнет, а возможно, и подставит вместо себя двойника, которого объявят вместо него покончившим самоубийством, в то время как настоящий Гитлер уйдет в подполье и будет оттуда продолжать руководить военными действиями.

Далее, из более невнятных данных складывалось впечатление, что апрель этого года ознаменуется тем, что русские войдут в Берлин, американцы остановятся на Эльбе, а англичане захватят львиную долю территории Западной Германии. Александеру суждено было к этому времени завершить разгром немецких войск в Италии, Гиммлер и Риббентроп постараются вести тайные переговоры о мире, что Геринг в качестве давно назначенного Гитлером преемника возьмет на короткое время на себя лидирующую роль. Несмотря на выглядевшее окончательным поражение Германии уже в мае, союзники продолжат войну чуть ли не до самого августа, но, кажется, уже на Дальнем Востоке, и Малаку был уверен, что в этом месяце в Японии произойдет некий ужасный катаклизм, что-то вроде взрыва, который будет иметь резонанс во всем мире.

В целом, из отдельных предсказаний выходило, что приход русских в Берлин ускорит главный кризис, быть может, революцию, в нацистской партии, в результате которой хуже всего достанется Геббельсу и Гиммлеру. Но это не означало еще конца войны. Ведь то, что Геринг и другие лидеры останутся в живых вплоть до октября 1946 года, а под их началом оставались многие эсэсовские дивизии и костяк вермахта и «Люфтваффе», которым, возможно, будет продолжать руководить из подполья Гитлер, будут драться и после падения Берлина. Если ориентироваться на подавляющее превосходство союзников над немцами и на земле, и в воздухе, это представлялось не очень реальной перспективой, но, по мнению Малаку, если принять во внимание, что повешение главных нацистских главарей состоится где-то на юге Германии, то логически напрашивающийся вывод заключается в том, что последняя ставка немцев будет сделана на естественную цитадель Баварских Альп.

А тем временем, стараясь как можно крепче сосредоточиться на этих радостных для него предсказаниях, Грегори все же не мог избавиться от постоянного страха непосредственно грозившей ему здесь опасности. Он ел вкусную и давно забытую пищу, но не замечал, что ест, автоматически поддерживая жизненные функции организма, четыре ночи он практически совсем не спал, обдумывая различные линии своего поведения с Герингом. Долгие часы невыносимого ожидания сильно ослабили его обычную крепкую нервную систему, и он уже с нетерпением ожидал момента, когда Геринг вызовет их к себе — тогда, по крайней мере, он будет знать определенно, что его ожидает.

Их позвали на пятый вечер пребывания в Каринхолле. В семь часов вечера пришел Кайндль и сказал:

— Я только что вернулся с рейхсмаршалом из одной инспекционной поездки. Сегодня он устраивает небольшое празднество в узком кругу друзей и пожелал, чтобы после ужина я привел вас поразвлечь гостей. Поскольку он обычно ужинает поздно, то я попрошу вас быть готовыми к десяти часам вечера: Я за вами зайду. Надеюсь, не требуется объяснять, что вы должны приложить максимум усилий к тому, чтобы ему понравиться. Если вы постараетесь это сделать, он, возможно, оставит вас здесь. Если же у вас ничего не получится, то вас отошлют обратно, в Заксенхаузен, а меня вы здорово подведете, потому что я ввел его в заблуждение. Поэтому я считаю, что в наших общих интересах вам потрудиться как следует.

Малаку заверил Кайндля в том, что ему не стоит беспокоиться, и подобострастно поблагодарил за предоставленный им шанс снова выбиться из грязи в люди. Когда Кайндль ушел, они внимательно и скрупулезно подготовились к тому, какие из предсказаний огласить, о каких пока умолчать, затем занялись своим туалетом. В восемь принесли ужин, но Грегори кусок не лез в горло, и он отодвинул тарелку в сторону, оставив пищу нетронутой, встал из-за стола и повалился на кровать, находя утешение в мыслях об Эрике.

Вскоре после десяти за ними пришел Кайндль и проводил их вниз по лестнице в столовую. Она была настолько велика, что обеденный стол в форме подковы занимал едва ли половину свободного пространства, и Грегори уяснил себе, что в понимании Геринга узкий круг друзей за ужином предполагал не менее двадцати человек. Большая часть мужчин за столом была в военной форме с Рыцарскими и Железными крестами, другими высокими наградами. Только трое мужчин были в смокингах, зато все дамы щеголяли декольтированными вечерними туалетами.

Рейхсмаршал восседал на хозяйском троне с внешней стороны подковы-стола. Он не обманул ожиданий Грегори, облачившись в белую с золотом тогу и водрузив на голову лавровый венок. А на вид он здорово постарел и обрюзг, жир свисал неопрятными складками, под глазами темнели мешки, на толстых как сосиски пальцах сияли кольца и перстни на несколько тысяч фунтов стерлингов. Пожалуй, ни одному актеру на сцене не удавалось воспроизвести столь убедительно образ донельзя распущенного Римского императора времен распада Империи.

Кайндль вывел своих протеже в центр подковы и представил их как господина Протце и господина Малаку. Геринг осмотрел критическим взглядом эту странную пару и заговорил:

— Полковник Кайндль говорил мне, что вы удачно предсказали нашу победу при Арденнах и также другие события. Давайте же послушаем, какой дальше, с вашей точки зрения, могут получить поворот события в войне.

Стоявший в каких-то десяти футах от Геринга, Грегори поклонился ему и ответил:

— Ваше превосходительство, с вашего позволения, я попрошу стул для моего коллеги, которого я затем введу в гипнотический транс и буду переводить в дальнейшем его сообщения, которые он будет произносить по-турецки, общаясь на этом родном для него языке с высшими существами из внешних сфер.

Принесли стул, Малаку уселся, закрыл глаза и несколько раз резко втянул в себя воздух, потом впал по внешним признакам в медитативный транс и начал бормотать. Грегори отчетливо понимал, что все присутствующие осознают неизбежный крах нацистской Германии, поэтому никто ему не поверит, если он попробует вселить в них ложную надежду.

— Увы, через уста моего коллеги космические стихии не сообщают о великих победах германского оружия, но говорят, что воины великого фюрера будут сражаться до последнего, защищая Рейх от чужеземных завоевателей. Решающим и поворотным месяцем станет май, когда будут нащупаны пути к достижению мира между воюющими сторонами. Тогда же в партии произойдет раскол. Многие из ее вождей уйдут из жизни, но Вашего превосходительства не будет среди их числа. В марте англо-американские войска перейдут Рейн, а русские переправятся через Одер. В мае Берлин станет обреченным городом, но есть надежда, что основное сопротивление будет перенесено германскими войсками на юг страны с тем, чтобы добиться от союзников более выгодных условий мирного договора, чем те, которые они предложат в мае.

Геринг насмешливо передернул массивными плечами.

— То, что вы нам рассказываете, лишь в немногих чертах отличается от того, что бы не могли предречь мы сами, основываясь на нынешнем состоянии дел.

Теперь, когда Грегори уже выдвинулся на огневой рубеж, он взял нервы в кулак и полностью отдавался намеченному делу, сгруппировавшись и приняв свою наилучшую форму медиума. Он вежливо улыбнулся и заметил:

— Тот факт, что мнение господина рейхсмаршала совпадает со сверхъестественными предвидениями предсказателя, получившего эти сведения из высших сфер, лишь подчеркивает и выгодно оттеняет разумность ваших суждений. Но получить из этого источника более детальную информацию не представляется возможным. Стихии сообщили моему коллеге лишь сведения общего порядка, указав магистральную линию хода событий. Могу лишь дополнить эти слова тем, что война не закончится до августа, что в этом месяце в Японии произойдет некая глобальная катастрофа, которая затронет своими последствиями весь мир.

— Какого рода катастрофа?

— Нечто вроде землетрясения или мощного вулканического извержения, но имеются указания на то, что катастрофа будет вызвана не природными силами, дремлющими до поры в недрах Земли, а явится плодом человеческой деятельности.

Глаза у Геринга вдруг зажглись подлинным интересом.

— Мой Бог! Неужели союзники успели так далеко продвинуться в деле создания атомной бомбы? Ну-ка выразитесь точнее.

Грегори беспомощно развел руками.

— Это выше моих возможностей. Знаю лишь, что многие тысячи японцев погибнут при этой катастрофе. А теперь, с позволения Вашего превосходительства, мы бы могли сделать предсказания более конкретного характера об отдельных личностях, чем о вещах очень общего порядка. Не соблаговолите ли вы, Ваше превосходительство, разрешить вам первому предсказать судьбу?

Геринг покачал головой:

— Нет. Я подожду и увижу воочию, что заготовила для меня судьба.

Он сделал жест в сторону сидевшей по правую от него руку женщины.

— Попробуйте начать с этой дамы.

Грегори с поклоном обратился к женщине с просьбой дать ему на время что-нибудь из тех вещей, которые она постоянно носит с собой. Она протянула ему золотой дамский портсигар, который он передал Малаку. Прихватив стул, Грегори уселся на него напротив женщины и предложил ей положить перед собой руки ладонями кверху. Она с улыбкой выполнила его просьбу. Несколько секунд он молча изучал линии на ее ладонях и мысленно передавал то, что видел, Малаку. А тот, сидя у него за спиной, одновременно совершал психометрический анализ золотого портсигара и сообщал Грегори свои мысли. Таким образом им удавалось синхронизировать свои умозаключения, производя одновременно двойную их проверку, а когда Малаку понес свою тарабарщину, Грегори притворился, что переводит.

Он рассказал женщине, что еще в детстве она пережила серьезную травму позвоночника, что замужем была дважды, что второй ее муж авиатор, что у нее двое детей, мальчик и девочка, обоих они отправили за пределы Германии, ему кажется, в Швецию. Она переживет войну, у нее будет еще двое детей, и жить постоянно она будет в южной стране, по всему судя, в Испании.

Женщина была поражена услышанным и сказала, что он не ошибся относительно ее прошлого. Геринг захлопал шумно в ладоши, позвякивая перстнями и кольцами.

Следующая женщина, пожелавшая испытать мастерство хироманта, была значительно моложе первой. Точно рассказав ей о прошлом, Грегори замялся и закончил:

— Вы тоже выйдете живой из войны. Но не без ущерба. Мне очень жаль говорить это вам, но вы должны знать, что в результате воздушного налета вы потеряете правую руку, овдовеете, но впоследствии снова выйдете замуж за человека в годах, который окружит вас всевозможным комфортом.

Третьим клиентом оказалась миловидная женщина с довольно замкнутым лицом. Увидев эту женщину, Малаку вдруг подал Грегори идею, как произвести впечатление на Геринга. Англичанин решил рискнуть. Поведав даме о ее прошлом, он вдруг сказал:

— Через полгода вы станете любовницей русского офицера.

Женщина вскочила с места, дрожа от негодования, и влепила Грегори пощечину. Но Герингу это очень понравилось, и он захохотал, присутствующие последовали его примеру.

Когда раскаты веселья поутихли, Грегори подошел к следующей жертве, выданной Герингом на заклание. Это было то, что французы обозначают словом «красотка». Волосы ее были золотистыми и густыми от природы, а такие чудные глаза Грегори давно не приходилось встречать, но рот… рот у нее больше всего напоминал уродливый разрез, рану на лице, он был огромен… Грегори внезапно вспомнил, как Сабина рассказывала о своей подружке: рот напоминает отверстие на почтовом ящике. Уж не та ли это «бедняжка Паула» фон Проффин? Когда он начал читать по ее руке и когда уловил мысли Малаку, то все совпадало с историей, рассказанной ему Сабиной. А Малаку сообщил ему, что русские солдаты будут насиловать женщину по очереди до тех пор, пока она не умрет. Взглянув на нее с сочувствием, он решил не рассказывать ей этого. Рассказав о трудностях, пережитых в ранней юности, о нелегкой работе манекенщицы, о замужестве за банкиром, который оставил ее без гроша, он завершил свое гадание следующим образом:

— Жизнь ваша не будет долгой, поэтому я бы посоветовал вам взять от нее все, что можно. В конце концов, вы сейчас замужем за очень богатым человеком, и он просто обязан обеспечить вам последние годы жизни в довольстве и роскоши.

Геринг оценил эту шутку и заразительно захохотал, потом наклонился к средних лет человеку в смокинге, сидевшему рядом с ним, и рявкнул:

— Так тебе, Ганс, и надо! Поделом тебе, жадина ты этакая, взял себе, понимаешь, моду жаловаться на нищету. Теперь ты не посмеешь отказать Пауле ни в чем, так я говорю, Паула?

Из чего Грегори заключил, что ее муж, очевидно, является одним из руководителей концерна Геринга, поэтому сейчас и находится среди гостей. Паула обворожительно улыбнулась Грегори, отчего у него сердце екнуло, и он перешел к следующей женщине.

Среди прочего Малаку сообщил, что у этой женщины венерическое заболевание. Поэтому Грегори закончил ее жизнеописание выводом:

— В настоящее время я бы рекомендовал вам вести очень целомудренный образ жизни, поскольку любой мужчина, с которым вы ляжете в постель, отнюдь не будет вам благодарен за тот подарок, который вы ему преподнесете.

Она вскочила со стула в дикой ярости, и если бы Грегори не отпрянул, то получил бы вторую за вечер пощечину. Все кругом вволю повеселились, а женщина убежала из столовой в слезах.

— Ловко, — прохрипел Геринг. — Ловко. Да вы просто оба молодцы, цены вам нет с вашей проницательностью.

Гадание продолжалось, и, покончив с женщинами, Грегори перешел к мужчинам. Большинство из них должны были пережить войну, все, кроме троих, которым Грегори честно сказал, что они отдадут свои жизни за фюрера, но отказался назвать даты смерти и подробности. Один из них был флотский капитан, и по поводу него Малаку передал как мысленно, так и подтвердил скороговоркой по-турецки — что он делал в тех случаях, когда стремился, чтобы Грегори понял его наверняка и не сделал важной ошибки, — подтвердил, что этот капитан играет среди присутствующих роль сексота и предателя, что он приставлен к Герингу, чтобы докладывать о каждом его шаге.

Грегори об этом капитану ничего не сказал, а закончив сеанс, он обратился к рейхсмаршалу:

— Ваше превосходительство, психологические опыты, которые мы провели с вашими гостями, выявили одно побочное обстоятельство, которое я не раскрыл присутствующим, поскольку оно предназначено только для ваших ушей и касается вашей безопасности. Не соблаговолите ли вы дать мне аудиенцию на несколько минут?

Геринг внимательно посмотрел ему в глаза, затем кивнул, приподнял свою слоноподобную тушу с отделанного слоновой же костью и золотом трона и прогудел:

— Идемте за мной.

Подобрав полы тоги, он прошествовал в переднюю, указывая Грегори дорогу. Передняя тоже отличалась вычурной роскошью, как и все помещения в этом доме: на стенах развешана сказочная коллекция картин старых голландских мастеров, в центре комнаты антикварной работы огромный резной стол. Глава «Люфтваффе» с одышкой опустился на стул, сделал Грегори знак присесть на другой и спросил:

— Так что же вы хотели мне сообщить?

— Этот капитан из водоплавающих, — начал Грегори. — Я не знаю его имени, но мой коллега абсолютно уверен в том, что капитан приставлен к вам для осведомительства.

Широкое лицо Геринга расплылось в улыбке.

— Да, я знаю. Он — мой Военно-морской атташе, да только платит ему Гиммлер, а я его держу на поводке. Лучше уж Черт, которого ты знаешь, чем Ангел, которого ты не знаешь. И пока я его держу при себе, Гиммлер не пришлет шпионить за мной никого другого. Я имею возможность скармливать все, что нахожу нужным, этому сумасшедшему негодяю, все, что ему полагается знать обо мне.

Грегори улыбнулся:

— Но подстраховаться все же не мешает, господин рейхсмаршал. Мы с господином Малаку испытываем к вам чувство благодарности за то, что вы вытащили нас из тюрьмы, и готовы служить вам всем, что в наших с ним силах.

Геринг с минуту внимательно вглядывался в лицо Грегори, видимо соображая, что у него на уме.

— А скажите мне, господин Протце, какая доля из вашего замечательного представления может быть отнесена на счет ловкого надувательства? Разумеется, проверить сейчас ваши предсказания о будущем этих людей невозможно, но все мои нынешние гости — люди весьма известные, следовательно, ваш восточный приятель, для которого вы, кажется, выступаете в роли режиссера-постановщика, мог узнать некоторые детали из их прошлого и самыми традиционными средствами.

— Нет, — твердо и решительно ответил Грегори. — Я заверяю Ваше превосходительство в том, что господин Малаку воистину обладает мистическими познаниями и сведущ в Черной магии. В конце концов, мы оба с ним были на протяжении последних четырех месяцев заключенными в Заксенхаузене и поэтому никакими другими путями не могли раздобыть сведения из биографий ваших гостей.

Геринг кивнул:

— Да, это так. Тут у вас безупречное алиби. Фюрер и Гиммлер питают некоторую слабость к оккультным наукам, что же до меня самого, то я никогда такие вещи не воспринимал на веру, да и сейчас придерживаюсь того же мнения. Во что я могу до некоторой степени поверить, так это в способность медиума читать мысли человека о себе, а потом правильно их интерпретировать в нужном контексте. Но это и не рыба, и не мясо. Вы смогли замечательно развлечь нас, что при нынешних обстоятельствах дорого стоит. Что ж, вы можете идти. Передайте полковнику Кайндлю, чтобы он угостил вас вином и защитил от разгневанных женщин. Скажите ему, что я скоро вернусь. Мне надо сделать несколько заметок.

Геринг вынул из стола листок бумаги и вечное перо.

Поблагодарив его, Грегори поднялся, поднял руку в нацистском приветствии и пошел к двери. Он дышал спокойно и уверенно — странный допрос Геринга закончился благополучно, а вечеринка действительно удалась. Теперь все было покончено с голодом, холодом, вшами, дикой усталостью от работы в Заксенхаузене. Он был в безопасности, надо было лишь изредка развлекать рейхсмаршала и его гостей, наслаждаться хорошей пищей и комфортом Каринхолла.

Он был уже у самой двери, когда за его спиной раздался отчетливый и язвительный голос Геринга:

— Да, кстати, как там поживает моя давнишняя добрая знакомая Эрика?

Глава 23

По ту сторону рампы

— …Моя давнишняя добрая знакомая Эрика?

Какое-то мгновение Грегори в панике подумал, что его усталый мозг и нервное истощение сыграли с ним недобрую шутку. Может, ему только почудилось, что Геринг произнес эти слова? Нет, определенно это не так! Видно, что-то в его внешности или в манере поведения все же показалось рейхсмаршалу знакомым, и его память подсказала, что они уже раньше встречались, и встречались при вполне определенных обстоятельствах, что перед ним британский агент, которого он не расстрелял в 1939 году.

Грегори был уже так близок к двери, что первым его порывом было броситься бежать, но рассудок подсказал — любая попытка к бегству отсюда обречена на провал. Геринг уже должен был вынуть из стола пистолет и целиться ему в спину. Ну что ему сейчас могли дать несколько минут отчаянной гонки по коридорам? Нет, так не годится, если уж он дошел до последней черты, то лучше будет принять смерть достойно.

Он медленно обернулся в сторону причудливой фигуры в римской тоге. Геринг ленивым жестом приподнял жирную ладонь с пальцами как сосиски и поманил его, сверкнув кольцами и перстнями:

— Идите сюда, англичанин. Я вас узнал по шраму над бровью, но вот имени вашего не припомню. Как бишь вас?

— Саллюст, — негромко произнес Грегори, шагнув к столу и вытянувшись перед рейхсмаршалом по стойке «смирно».

— Ну да, конечно же, теперь припоминаю. А поначалу я помнил только, что вы тот самый британский агент, который, рискуя жизнью, пришел ко мне, считая, что Эрика находится в застенках гестапо и ее необходимо оттуда вызволить.

— Именно так, Ваше превосходительство. Затем вы угостили меня ужином, и мы всю ночь напролет просидели, обсуждая планы, как развязать войну между финнами и русскими.

— Да, да! Кажется, с того времени пролетела целая жизнь. Все теперь отлично припоминаю. Хотя наши страны находились тогда в состоянии войны, но в наших общих интересах было заставить финнов драться. И я тогда даровал вам жизнь, потому что у вас хватило мозгов предложить, как лучше это сделать.

Грегори выдавил улыбку, не слишком, правда, убедительную:

— Хотя наши страны до сих пор находятся в состоянии войны, возможно, мы снова можем найти нечто объединяющее наши интересы. Тогда я вам сослужил хорошую службу в Финляндии, если вы помните…

— Нет-нет! — хрипло хохотнул Геринг. — Времена теперь совсем другие. Теперь ни вы, никто другой уже не в силах вытащить нас из этой заварухи. Ставки сделаны, господа! Теперь, каковы бы ни были ваши способности, я уже не в силах вам предложить что-то в этом же духе.

За последние пять дней и ночей Грегори усиленно раздумывал, что конкретное он бы мог предложить рейхсмаршалу в случае, если будет раскрыт как британский агент. Ну вот, его опознали, он попытался выторговать свою жизнь в обмен на какие-то услуги и получил, как и предполагал, отказ. И сейчас он гадал, как с ним поступит рейхсмаршал — сразу прикажет расстрелять или в память о заслугах перед Германией даст ему орден, а расстрелять прикажет на рассвете?

Геринг приподнял руку. Грегори было подумал, что он нажмет кнопку вызова в столе, чтобы позвать охранника, но рука Геринга сверкнув немыслимыми каратами, сделала приглашающий жест в сторону стула. Он промолвил:

— Эти люди, что собрались в той комнате, наводят на меня смертную тоску. Присядьте и расскажите мне о себе. Как давно вы в Германии? Зачем пожаловали к нам в гости, чего собирались добиться этим маскарадом под оракула?

Уже семь месяцев миновало с той поры, как Грегори оставил Англию, и любая информация, которой он располагал, безнадежно устарела. Поэтому он без колебаний рассказал о том, как прилетел в Польшу за механизмом «Фау» и как его там оставили без денег и документов.

— Вот судьбинушка вам нелегкая выпала, — посочувствовал Геринг. — А главное, чего ради — этого дурацкого фейерверка? Я всегда говорил и говорю, что создавать эту хлопушку, которая стоит столько же, сколько хороший самолет, чтобы она могла нести на себе одну средних размеров бомбу — это верх идиотизма, но фюрер меня не послушал. И вместо этого позволил крикливому жулику Геббельсу разрекламировать ее как «новое оружие возмездия», способное выиграть войну. А что из этого всего вышло? Люди теперь просто не верят всему, что говорят по радио. Да с такими затратами и с такими силами я бы добавил в «Люфтваффе» десять тысяч самолетов, и побережье Нормандии представляло бы совсем другую картину. Но продолжайте дальше. Что с вами произошло потом?

Ни минуты не сомневаясь в том, что самое большее через восемь часов его уже не будет в живых, Грегори не без удовольствия рассказал, как он убил двух солдат службы безопасности на заимке у Малаку, а сам в форме одного из них добрался на казенном транспорте до Берлина. Но он умолчал о Сабине и сказал, что несколько дней скрывался в пустом лодочном домике, между делом взламывая гаражи, и в одном из них обнаружил машину с водительскими правами в «бардачке» и запасом бензина. Права были выписаны на имя принца Гуго фон Виттельсбаха цу Амберг-Зульцхайма, которыми он и воспользовался. И дальше уже перешел к правдивому рассказу.

Геринг слушал повествование с интересом, иногда даже смаковал кое-какие подробности, но когда Грегори перешел к изложению Заксенхаузенского успеха Малаку в качестве оракула, рейхсмаршал насупился и отметил:

— Но вот уж последнее — это из области ловких догадок. Я, скажем, уже долгое время могу предсказать, как будут разворачиваться события для Германии, ошибаясь лишь в незначительных подробностях.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — согласился Грегори. — Но в вашем распоряжении вся информация, у Малаку, когда он сидел в концлагере, не было на руках ничего, кроме слухов и новостей, которые запаздывали на многие недели. Даже вам бы не удалось предвидеть провал высадки британских парашютистов при Арнеме.

— Еще как удалось. Все успешные операции вашего Монтгомери объясняются его исключительной осторожностью и тем, что он пользуется своим превосходством в воздухе.

— Положим, что так. Но не забывайте, что в вашем распоряжении были карты боевых порядков, как своих, так и противника, а у Малаку не было ничего. А наступление на Арденнах? Откуда ему было заранее знать его ход из обычных источников?

— Вроде, неоткуда. Тут вы, быть может, правы. Скажите тогда, вы всерьез верите в то, что он сказал о мае месяце, как критическом для Германии, когда мы, нацистские лидеры, все между собой передерёмся, а некоторые из нас предпримут попытки к заключению мира с союзниками?

— Абсолютно точно, верю.

Геринг тяжело вздохнул:

— Боже, чего бы только я ни отдал за то, чтобы заключить этот мир уже завтра! С нами уже покончено, нация погибла, ее вызывает к жизни лишь стальная воля фюрера. Теперь хоть ползи да помирай!

— Вы забываете о Великобритании. Ее голыми руками не возьмешь! Британский народ сплотился вокруг Черчилля и готов драться до последнего.

— В конце концов вам бы пришлось смириться с этой участью, — с горьким смешком отвечал Геринг. — Это в том случае, если бы все пошло, как я задумывал. Ведь мы знаем, что действительной опасностью для западной цивилизации был и остается коммунизм или, иными словами, Советская Россия. Но Россия могла подождать. Она бы не осмелилась напасть на нас, поэтому нам надо было приложить все усилия на подавление тех правительственных режимов, которые относились терпимо к коалиции с коммунистическими партиями и силами. Мы уже завоевали Австрию, Чехословакию, половину Польши, Данию, Норвегию, Голландию, Францию, Югославию и Грецию. В Италии, Испании, Румынии, Португалии и Финляндии уже правили режимы, которые поставили компартии вне закона. Швеция и Швейцария — с этими проблем бы не возникло. Во всей Европе только одна Британия оставалась прибежищем наших настоящих врагов, которые вовсю пользуются себе на благо вашей доисторической традицией давать приют всяким анархистам, саботажникам и революционерам. Если бы Германия не растратила двух третей своих сил на вторжение в Россию, то мы сумели бы так надавить на Великобританию, что она бы вынуждена была принять наши условия и втянулась бы в войну против Советов, но уже на нашей стороне.

— Я в этом позволю себе усомниться, Ваше превосходительство. А что вы скажете о Соединенных Штатах?

— Ах, янки, скажите пожалуйста, янки, видите ли, — развеселился Геринг. — Ну вы же умный человек, неужели вы тоже разделяете эту веру простолюдинов в вашей стране, что Дядя Сэм такой уж бескорыстный друг и помощник британскому льву? Под прикрытием высокопарных речей о «доброй воле» их Госдепартамент только и делает, что отрывает у вас куски вашей Империи. Все, что их интересует, — это деньги, а на мировом рынке Британия для них — жесточайший конкурент. При всей своей хваленой демократии они в 1939 году не бросились на помощь Великобритании и Франции. Ну уж нет! Они тихонько переждут за океаном, пока Британия и Франция, их конкуренты, истощат свои силы.

— Это несправедливо по отношению к ним. Введя свой ленд-лиз, президент Рузвельт оказал Великобритании неоценимую поддержку.

— Но это когда Британия порвала на себе последнюю рубашку и не могла больше давать деньги на дальнейшие военные затраты. Ленд-лиз, друг мой, чтобы вы знали, — это хитрый ход, рассчитанный на то, чтобы Британия продолжала истощать все свои силы на войну и тем самым ослаблять себя.

Слушая откровения такого хитрого и многоопытного политика, как рейхсмаршал, Грегори забыл страхи за свою собственную судьбу и, увлекаясь, вступил, как всегда, в спор. Они долго спорили о том, правильным ли было со стороны Гитлера начинать войну в России. Обсудили проблему уничтожения еврейской нации, наконец, Геринг, пожав плечами, промолвил:

— Я понимаю, что от вас нельзя требовать понимания того, что именно еврейский вопрос является главенствующим в нашей стратегии последнего года. По крайней мере вы обязаны знать тот факт, что единственная цель жизни Гиммлера — извести на корню всю еврейскую нацию, а фюрер от всего сердца поддерживает его в выполнении этой задачи.

— Мне известно, что их миллионы уничтожены в Польше, а теперь начали сгонять со всей Европы, чтобы отправить в газовые камеры. И таких сотни тысяч.

— Это безумство, когда превыше всего ставят убийство евреев. Мы ничего не выигрывали от вторжения в Венгрию. Вплоть до последней весны венгры сохраняли благоразумный нейтралитет по отношению к нам, снабжая нас первоклассным продовольствием, даже давали дивизии своих солдат, чтобы те помогали драться с русскими. Но в Венгрии было семьсот тысяч евреев, и венгры не желали, чтобы их убивали, и тогда Гиммлер получает согласие на посылку туда частей СС для этих целей — вместо того чтобы использовать их на поле боя. Собрать такое количество евреев и всех уничтожить требует все-таки немалого времени, так что половина из них еще живы. И одна только мысль о том, что их могут спасти русские, придя в Будапешт, совершенно взбеленила фюрера. И вот, вместо того чтобы выпустить их подобру-поздорову, он переводит туда еще одну германскую армию, снимая ее с жизненно важного Центрального фронта, приказав им всеми правдами-неправдами продержаться, пока человек Гиммлера — Эйхман не проведет в жизнь это их «окончательное решение» с остатками евреев.

Требование Гитлера не отдавать противнику ни пяди земли приводило к страшным потерям немецких войск в окружениях — это знали все и каждый, но то, что эта его губительная для германской армии политика была обусловлена в большей степени его идеей фикс об уничтожении еврейской нации, — это для Грегори было новостью. Он подумал секунду и произнес.

— Если бы мне это сказал кто-нибудь другой, а не вы, признаться, я бы не поверил. Но вам, конечно, известно истинное положение вещей. И надо же, как странно получается: преследование фюрером иудейской нации пусть и косвенным образом, но сыграло роковую роль в поражении Германии. Тут хочешь не хочешь, а увидишь перст судьбы.

— Не знаю, быть может, и так. — Геринг передернул жирными плечами. — Но как бы там ни было, а такова суть событий.

Смолкнув, новоявленный Нерон потянулся к кнопке на столе и позвонил. Грегори напрягся: он считал, что рейхсмаршал в последние десять минут изливал ему чувства, критикуя фюрера, чего себе не мог позволить даже в кругу ближайших друзей, только потому, что знал, что эта тайна умрет вместе с Грегори, когда его поставят перед взводом. Но вместо охранника появился официант, которому Геринг приказал:

— Принесите шампанского.

Англичанин старался не выказать охватившего его чувства облегчения: пусть даже задержка эта только временная, но перспектива выпить пару бокалов доброго вина перед кончиной как-то грела душу. Чтобы поддержать разговор, он поинтересовался:

— Что же, разве генералы не могут убедить фюрера в том, что слишком многие из его решений ведут лишь к поражению?

Герингово огромное брюхо заходило ходуном от смеха.

— Генералы? Мой Бог! Нет, конечно! Он и поначалу-то не слишком много обращал внимания на то, что они ему говорят, а после июльского путча он скорее послушается кухарки, что готовит ему вегетарианские блюда, чем их совета. Он убежден в том, что все они до одного предатели. Он не верит даже своему подхалиму и приспособленцу Кейтелю. Сегодня всеми реальными делами заправляет Борман. Вот уж хитрюга из хитрюг, скажу я вам! А разыгрывает из себя тихоню-секретаря, который лишь исполняет наиболее обременительную для хозяина часть работы, но ему до всего есть дело. Даже я не могу войти к фюреру так запросто, как бывало раньше. Борман обязательно должен присутствовать при нашем разговоре, а потом начнет нашептывать фюреру гадости обо мне. И что самое худшее, как управляющий делами партии, он контролирует всех гауляйтеров, и, подчиняясь ему, они правят на местах, никого, кроме него, не слушаясь. Даже у командующего армией власть распространяется только на пять миль вглубь от линии фронта, где сражаются его части. Бывает даже так, что гауляйтеры экспроприируют целые поезда со съестным в свою пользу, вместо того чтобы переправить их частям, для которых они и предназначались. Но все протесты генералов так и остаются без последствий.

— Вот это да-а, — изумился Грегори.

Вернулся официант с бутылкой шампанского в ведерке со льдом. Разлив шампанское по бокалам, он ушел, а Геринг и Грегори сделали по солидному глотку, затем рейхсмаршал продолжил:

— Но это еще не самое худшее, с чем приходится считаться армейским генералам. Их теперь сплошь и рядом третируют башибузуки[4] из гиммлеровской обширной личной армии.

Геринг сделал еще один немалый глоток шампанского и добавил:

— У Гиммлера жажда власти совершенно не имеет границ. Натурально, он отобрал из рекрутов, что получше, к себе в СС, а для регулярной армии оставил одних нестроевиков. Геббельс тоже лапку приложил, выскреб, так сказать, бочку до самого донышка, поэтому не удивляйтесь, если услышите, что в Вермахте появились подразделения, состоящие из одних глухих или язвенников, которым нужна особая диета, или, к примеру, из эпилептиков, «старых боевых коньков» за шестьдесят лет.

— Да, пожалуй, с такими скорее горя хлебнешь, чем повоюешь, — посочувствовал Грегори.

— Ага, вот и хлебаем. И удружил нам это все барахло самолично верный Генрих — это ведь по его наущению их набрали для числа, чтобы когда генералы будут жаловаться на него фюреру, он мог сказать, что никого не обделил. А тем временем этот крысеныш Геббельс через фюрера урвал у меня полмиллиона людей из аэродромного обслуживания «Люфтваффе».

Вновь опустошив бокал, рейхсмаршал с горечью произнес:

— Ну вот, теперь вы в курсе того, как на самом деле обстоят у нас дела. И понимаете, почему я обряжаюсь в экстравагантные наряды, развлекаясь в тот самый момент, когда горит Рим, а не посылаю в бой одну эскадрилью за другой на смерть, предпочитая сохранить жизнь моим асам для дальнейших побед. Нет, они, разумеется, не сидят сложа руки, но бессмысленное их уничтожение при выполнении приказов фюрера не отдавать ни единой пяди земли — это выше моих сил. Война до последнего может продолжаться еще многие месяцы, и я благодарил бы Бога, если бы она закончилась завтра, но на этот счет я не питаю никаких иллюзий. Мне теперь тоже не верят, и с этим к себе отношением я ничего не могу поделать.

— Вот здесь я никак не могу согласиться, — решительно запротестовал Грегори. — В ваших руках сосредоточена огромная власть, части «Люфтваффе» подчиняются вашим приказам. Коль скоро ваш фюрер окончательно спятил, не слушается никаких доводов рассудка, вы можете приказать своим людям окружить его штаб-квартиру, арестовать, убить, если потребуется, взять власть в свои руки и запросить мира у союзников.

Слоноподобная фигура подалась из-за стола на Грегори со сверкающими глазами, он с силой опустил кулак на крышку стола и заорал:

— Мой Бог! Уже за одно это я собираюсь вас расстрелять!

У Грегори от удивления отвисла челюсть.

— А разве вы не собирались меня так или иначе расстрелять?

Так же внезапно, как разгневался, рейхсмаршал откинулся на спинку стула, успокоился и покачал головой.

— Нет, не собирался. С какой стати? Вы храбрый человек, Саллюст, а мне по душе храбрецы. Ну что мне в том, что вы английский шпион? Один Господь знает, сколько уже на моей совести крови. Тысячи мужчин и женщин умирают в то время, когда мы с вами рассиживаем здесь. Что тут добавит еще один труп во всеобщей кровавой бойне?

Побледнев сильнее, чем если бы сейчас настал момент его кончины, Грегори сглотнул и произнес:

— Господин рейхсмаршал, я не знаю, как вас и благодарить за дарованную мне жизнь. Могу лишь сказать, что на вашем месте я бы сделал точно то же самое по отношению к вам.

Геринг кивнул:

— Да, я верю, что вы бы тоже так поступили. Но помните, что предлагать предательство мне — последнее и бессмысленное дело. Вы думаете, что никто не понимает, что наш фюрер безумец, что он привел Германию к краху? Все понимают. Но понимают и то, что в нем есть искра гения. Нет ни на йоту правды во всех этих россказнях, что он-де не более чем искрометный оратор, которого все мы, его окружающие, использовали в своих целях, чтобы дорваться до власти. Когда он пришел к власти, в Германии было восемь миллионов безработных. Его мозг и его дерзновенность спасли страну от коммунизма, вернули обратно к процветанию, к самоуважению ее граждан и к первостепенному статусу среди сильных наций. Не прибегай он к войне и к преследованиям евреев как к средству решения всех проблем, он бы вошел в историю фигурой, достойной подражания, великим правителем. А мы все, его слуги и исполнители, пришли к процветанию и сытости лишь в его тени. Другие, возможно, и способны на предательство, но я могу сказать твердо, что нет: это не для меня.

— Я ценю по достоинству вашу точку зрения, — с самым серьезным видом сказал Грегори, — и ваши чувства делают вам честь. И это при всем том, что вы дали мне понять, что в последнее время фюрер не отдавал должного вашей мудрости и вкладу, внесенному вами в дело величия Германии.

— Это совсем неудивительно, принимая во внимание неэффективность действий «Люфтваффе» в последнее время. У нас с ним время от времени случаются стычки на этой почве, причем все упреки и обвинения приходится выслушивать мне. Что меня по-настоящему удивляет — так это то, что он до сих пор не имеет преемника. А ведь Гиммлер, Геббельс, Риббентроп и Борман постоянно подзуживают его, чтобы он официально заявил об этом, но фюрер их не слушает. Может, это объясняется тем, что я больше, чем кто бы то ни было из них, сделал для поддержки его во время «борьбы», поэтому он и испытывает по отношению ко мне известную лояльность. Но я больше склоняюсь к мысли о том, что он боится публично заявить, что я впал в немилость потому, что если он это скажет, то союзники скорее будут вести переговоры со мной, чем с остальной сворой его приспешников, «вождей» нацизма.

— И в этом, я уверен, вы не ошиблись. Гиммлера и Геббельса ненавидят за все их черные деяния, Риббентропа презирают, а имя Бормана мало кому что-то говорит. А вот вас многие англичане помнят еще воздушным асом в первую мировую войну, воспринимают как фигуру легендарную, с вашим именем никто не связывает концентрационные лагеря и преследования евреев.

Вынув бутылку шампанского из ведерка со льдом, рейхсмаршал наполнил снова бокалы и спросил:

— Раз уж мы заговорили об Англии, вы мне пока так ничего и не рассказали об Эрике. Как там она, все еще любит вас и верна?

— Уже семь месяцев, как я не видел ее, но у меня нет никаких оснований сомневаться в ее чувствах по отношению ко мне, как и в моих собственных. Пожениться мы решили уже несколько лет тому назад, но пока что это невозможно, так как фон Остенберг связывает ее по рукам и ногам. Я… до меня дошли слухи, что он был замешан в июльском покушении и что, когда за ним пришло гестапо, он покончил самоубийством. Вам случайно не известно, правда ли это?

Грегори старался говорить небрежно и непринужденно, но сердце у него колотилось и в ушах стоял звон, когда он дожидался ответа Геринга. Помедлив, Геринг ответил:

— Я что-то слыхал об этом, но, кажется, ему удалось выкарабкаться. Знаете, довольно трудно проследить судьбы тех, кто тогда исчез. С августа и до конца года были казнены три тысячи «предателей» как мужского, так и женского пола; и еще многие тысячи были отправлены в концентрационные лагеря. Ярость фюрера не знала пределов, он приказал не жалеть ни одного близкого родственника заговорщиков. Он подписал смертный приговор даже любимому генералу Роммелю, взятому только лишь по подозрению в причастности к заговору.

— Какой ужас.

— Да. Роммель был дома, оправлялся от ран, полученных при бомбежке в Нормандии. Фюрер прислал к нему адъютанта, главного армейского кадровика, генерала Бургдорфа, который привез от него склянку с ядом и ультиматум, в котором Роммелю было предложено либо отравиться самому, либо отдать всех своих близких на растерзание гестаповцам, тот, конечно, предпочел яд.

— Боже праведный! И это после того, как он покрыл себя неувядаемой славой в африканских песках. Просто невозможно поверить, что так поступают с национальным героем.

— А они ему устроили похороны героя, с речами, почестями и всем прочим. — Геринг цинично хохотнул. — Но вернемся к фон Остенбергу. Если он оказался в госпитале после попытки самоубийства, то, возможно, ему удалось избежать первой волны расстрелов, а поскольку он был одним из ведущих ученых, работающих с «секретным оружием», то Гиммлер мог спасти его, считая, что он представляет большую ценность живой, чем труп. Но мне припоминается, что кто-то говорил, что видел его совсем недавно. Ладно, вы мне об Эрике расскажите. Чем она занимается?

— Она владеет госпиталем для раненых летчиков Королевских ВВС. По крайней мере, на ее долю выпало заниматься не медицинской стороной этого заведения: пайки, развлечения, общее администрирование.

— Ну, с этим она справится отлично, у нее ведь не только внешность есть, но и мозги впридачу. Что за женщина! Помню, как в Мюнхене она оказала мне неоценимую помощь. И какая красавица! В Германии у нее была только одна соперница — Марлен Дитрих, да и то они бы могли сойти за сестер. Счастливчик вы, Саллюст, завоевать любовь такой женщины! Но это как раз еще один повод, чтобы я оказал вам протекцию. Не могу же я лишить ее вас. Насколько я понимаю, чтобы заниматься этой госпитальной деятельностью, ей пришлось принять британское гражданство?

Грегори покачал головой.

— Нет. Она заявила, что только трусы готовы бежать с тонущего корабля своей страны. Вообще-то ей бы полагалось находиться в концлагере как лицу из перемещенных граждан. Но большое поместье, превращенное на время войны в госпиталь, где она работает, принадлежит нашему другу, сэру Пеллинору Гуэйн-Кюсту, который пользуется большим влиянием в правительстве и поручился за нее. Она сказала, что примет британское гражданство, когда станет моей женой, но до тех пор она как урожденная немка останется немкой.

— Очень в ее духе! — заулыбался Геринг. — Умная, храбрая, красивая женщина и, самое главное, истинная патриотка. Было бы справедливо переправить вас к ней. Но это исключено — я придерживаюсь своих принципов. Но вы можете рассчитывать на мое гостеприимство в этом славном доме. Будьте моим гостем, пока сюда не пришли чертовы русские. Для вас война, можно сказать, закончилась: убивайте время как вам заблагорассудится, можете наблюдать, к примеру, звезды и составлять с этим вашим лжетурком гороскопы.

— Господин рейхсмаршал, я чрезвычайно признателен вам за вашу доброту и милосердие. Если мне удастся вернуться к Эрике и поведать ей об этом, она, я уверен, тоже всегда будет благословлять ваше имя. Я только хотел бы, вместо праздного времяпровождения, быть чем-то полезен. Я имею в виду внести свой посильный вклад в дело прекращения военных действий.

Геринг минуту раздумывал, затем глаза его оживились.

— Мой Бог! А что, мне кажется, у вас получится! Фюрер теперь не слушает никого, кроме астрологов и лжепророков, всяких там магов, которыми он себя окружил. Их предсказания — единственный фактор, который может повлиять на его решения. Прекрасная идея! Изумительно! Да я ему прекрасный подарок преподнесу в виде вас и вашего турецкого шарлатана.

Глава 24

На балу у Сатаны

Грегори отшатнулся как от удара и протестующе вскинул руку.

— Не приведи Господь! Мне больше по душе, если вы меня расстреляете здесь и сейчас, чем пошлете в штаб-квартиру фюрера.

Геринг поднял брови.

— Что за чушь, ничего не понимаю. Вы же секретный агент, и лицедейство, должно быть, вам вовсе не чуждо. И потом, я считаю вас смелым человеком. Почему вы так испугались, когда я предложил вам встретиться лицом к лицу с фюрером?

— Я не этого боюсь, — возмутился Грегори. — Но, поскольку штаб-квартира Гитлера находится в Берлине, если я там какое-то время буду находиться на виду, я обязательно повстречаюсь с группенфюрером Граубером. Это ведь я ему вышиб глаз, так что вторым он меня моментально узнает. Он пригрозил мне, что если я ему когда-нибудь попадусь в лапы, он будет наслаждаться моими пытками в течение Месяца, не убивая до конца, а превращая в привидение. Поэтому я предпочитаю принять пулю сейчас.

— Да, тут, пожалуй, не обязательно быть трусом, чтобы не желать себе подобной доли, — признал Геринг. — А из того, что мне довелось слышать о Граубере, он большой любитель до подобных штук. Но вы не переживайте, Граубер сейчас на Русском фронте.

— Да что ему там делать, гомику проклятому? Разве он теперь не возглавляет иностранный отдел гестапо?

— Нет. Он решил, что ему тоже не помешает подрасти, когда его шеф стал командармом. И ему это удалось: он получил чин обергруппенфюрера, и Гиммлер забрал его с собой как своего начштаба, когда уезжал в Россию.

— Начштаба группы армий. Да что он в этом смыслит?

— Разумеется, ничего. Но он идеально подходит для роли исполнителя гиммлеровских приказов. Например он издал приказ о том, что любой начальник обороны города или деревни, не сумевший их удержать, должен быть расстрелян.

— Да-да, до такого управления войсками трудно додуматься, но вы действительно уверены, что с Граубером я не столкнусь, если поеду, как вы предложили, в Берлин, в штаб-квартиру фюрера?

— Уверен, что нет. Видите ли, у меня тоже имеется собственная разведка, которая призвана следить за всеми моими коллегами. Если рыбка такой величины, как Граубер, переводится на другую работу, я своевременно об этом узнаю. Я же вас и предупрежу, если вам будет грозить какая-то опасность с его стороны, то вы сможете вернуться сюда.

— Вы действительно верите в то, что я смогу оказать какое-то влияние — пусть незначительное — на фюрера?

Геринг пожал жирными плечами.

— Сказать заранее невозможно. Неоспорим лишь тот факт, что сейчас он прислушивается только к нашептываниям Бормана и предсказаниям его астрологов. Особых надежд на то, что вы его убедите перейти к мирным переговорам, я не возлагаю, но как знать, как знать. Со времени июльского путча его здоровье стремительно ухудшается, но все равно он всем распоряжается, потому что окружающие люди до смерти боятся его. С головой у него явно не все в порядке. Сознание затуманенное, во время «озарений» его поведение непредсказуемо. Ничего практически не ест, поддерживает себя в более-менее приемлемой форме только благодаря наркотикам. Живет в постоянном страхе, что его убьют, мания преследования в острой форме: все у него предатели, кроме шайки его лизоблюдов. Напряжение на мозг настолько огромно, что ему необходима отдушина, способ излить свои сомнения и накопившуюся боль. Поэтому-то я и считаю, что целеустремленный человек, вроде вас, имеет шанс с помощью своего оккультного фокуса-покуса довести его до крайности и положить конец всей нашей фантасмагории.

— А что вы скажете о его астрологах? — спросил Грегори. — Им явно не понравится появление кого-то со стороны, кто ищет сближения с их клиентом, тем более что, я уверен, они тоже туда попали с чьей-то подачи.

— Да, это действительно проблема. Знаете, нужно самому все увидеть своими глазами, чтобы поверить в низость натур, составляющих ближайшее окружение Гитлера, их ревность друг к другу и завистничество. Вам придется рассчитывать только на себя, я не могу вас представить ему в качестве мага и волшебника первой величины, боюсь, что он по своей подозрительности или по наущению лизоблюдов сразу и наотрез откажется с вами встречаться.

— Тогда не лучше ли мне будет отправиться к нему в каком-то ином качестве, а потом вдруг сделать какое-нибудь неожиданное предсказание, которое сбудется через несколько дней. Если, разумеется, Малаку мне его обеспечит.

— Неплохая мысль, Саллюст. Вы, оказывается, большой хитрован.

Геринг поднял бутылку из ведерка и, увидев, что она пуста, опустил обратно.

— Думаю, новую заказывать не стоит. Мы на сегодня достаточно поговорили и, как мне кажется, договорились до дельных мыслей. Чем больше я думаю о вашем плане, тем больше он мне импонирует. В нем есть какая-то изюминка. Сейчас уже пора спать, но нам с вами надо поразмыслить хорошенько о том, как вам стать новым любимчиком у Адольфа. Поговорим об этом завтра.

Когда Грегори добрался до комнаты, где они с Малаку разместились, он обнаружил чернокнижника спящим и решил не будить его. Утром он поведал Малаку о том, что с ним случилось, и закончил рассказ о предложении Геринга послать их в ставку Гитлера.

Глаза Малаку загорелись от возбуждения, словно угольки.

— Я знал, знал, что произойдет нечто в этом роде. Звезды предсказали мне это, а звезды никогда не лгут.

— А вам не страшно, Малаку, встретиться с ним лицом к лицу и попробовать убедить его сделать нечто такое, что может ударить бумерангом по нам самим? — поинтересовался Грегори. — Мне, кстати, не стыдно признаться в том, что я испытываю некоторую робость.

— Да, конечно, есть такое. Но я и не скрывал от вас, что жизни наши подвергнутся смертельной опасности. В конце апреля нам предстоит пережить очень черный период, но у меня есть надежда на то, что мы его переживем. И нынешний ваш проект у меня лично не вызывает никаких отрицательных эмоций, поскольку я убежден, что переживу Гитлера. Но после этого мой гороскоп становится неясным и загадочным. Там все сводится к тому, что мне грозит смертельная опасность от моего собственного душевного порыва. Кажется, я могу лишиться жизни, спасая кого-то. Но я-то сделан не из того теста, из которого лепят героев, я не слишком отчетливо представляю, как это я могу совершить благородный порыв. Поэтому, быть может, речь идет о какой-то нелепой случайности. Но бывает, человек успешно преодолевает такие периоды опасности с одним лишь увечьем или раной, как случилось с вами в Пенемюнде.

Большую часть дня они обсуждали идею Геринга и то, как самым оптимальным образом подготовиться к ее реализации, потом, незадолго до полуночи, к ним зашел Кайндль и повел Грегори к Герингу. По дороге полковник сердечно поздравил его с успешно проведенным шоу и сообщил, что, по его мнению, ни Грегори, ни Малаку не грозит отправка обратно в Заксенхаузен.

Через несколько минут они вошли в кабинет Геринга. В дальнем его углу, за столом, подобного которому Грегори до сих пор видывать не приходилось, восседал хозяин. Стол в длину достигал метров восьми, был красного дерева и инкрустирован бронзовыми свастиками. Украшали его два золотых канделябра и невероятных размеров чернильница из цельного оникса. Дополнительным украшением этого монументального сооружения была немалых пропорций фигура Геринга, на этот раз облаченная в шелка веницианских дожей и коронованная фригийским колпаком. Улыбнувшись Грегори, рейхсмаршал сказал:

— Присаживайтесь поближе, а вас, Кайндль, попрошу внимательно меня выслушать.

Когда они уселись, он предложил:

— Я знаю, что могу верить вам, как одному из пилотов-истребителей, воевавших в дни моей юности. Я собираюсь сообщить вам некий секрет, но предупреждаю, если он выплывет из этого кабинета наружу, может нас поставить в весьма затруднительное положение. Все мы знаем, что война проиграна окончательно и бесповоротно — пояснять почему я не стану, поскольку даже одно это утверждение может послужить поводом к обвинению в государственной измене.

— Господин Протце, здесь присутствующий, и его знакомый турок заявляют недвусмысленно, что они имеют некий оккультный потенциал; поэтому я собираюсь их отправить к фюреру с тем, чтобы они постарались убедить Гитлера в том, что скорейшее заключение мира будет только на пользу Германии. Однако для двух уголовных преступников убедить фюрера в необходимости подобного шага будет делом далеко не из простых, отсюда следует, что мне придется сознательно ввести фюрера в заблуждение. Господина Протце я принимаю в свой личный эскорт и штаб в звании майора, турок же будет выполнять роль его денщика.

— Теперь единственная опасность состоит в том, что их видели во время вчерашнего представления мои гости. Располагаете ли вы сведениями относительно того, кто из них знал о том, что господин Протце и турок отпущены из Заксенхаузена под честное слово?

Кайндль заметно удивился:

— Никто, Ваше превосходительство, ничего не знал. Я, разумеется, ничего никому не сказал об их криминальном прошлом, чтобы не поставить вас в неловкое положение.

— Вот и прекрасно. Теперь вам предстоит известить моих домашних и приближенных о том, что господин Протце состоял уже давно в моем личном штабе, но, к сожалению, некоторое время находился за границей. Можете объяснить тот факт, что они последнюю неделю находились взаперти, тем, что им необходимо было заняться загадочными оккультными операциями. Я же, в свою очередь, позабочусь, чтобы вчерашних гостей достигло известие о том, что господин Протце не шарлатан, а майор «Люфтваффе» и что его несколько покоробили нанесенные ему вчера пощечины. То же самое по вашим каналам предлагаю сделать и вам.

— Слушаюсь, господин рейхсмаршал!

— Далее, необходимо позаботиться о воинской форме. Завтра же первым делом привезите из Берлина лучшего портного и объясните ему, что он должен выполнить заказ в сорок восемь часов. Теперь поговорим об инструктаже. Вы служите у меня не очень долго, но достаточно долго, чтобы повстречаться с разными людьми из штаб-квартиры фюрера. Очень важно, чтобы господин Протце был осведомлен об этой стороне дела как можно более полно. Он будет при генерале Коллере в качестве дополнительного адъютанта. С Коллером я, разумеется, поговорю сам. Но генерал не должен быть посвящен в миссию господина Протце. Вы все точно поняли?

— Слушаюсь, господин рейхсмаршал. Можете положиться на меня, я сделаю все возможное, чтобы у господина майора Протце не возникло никаких осложнений.

Геринг кивнул фригийским колпаком.

— Благодарю вас, Кайндль. Я знал, что могу на вас положиться. Сейчас вы свободны, оставьте нас с господином майором.

Когда дверь за полковником закрылась, Грегори улыбнулся и сказал:

— Примите мои поздравления, Ваше превосходительство, за быстроту, с какой вы нашли наиболее приемлемый вариант ввести меня в окружение фюрера под благовидным предлогом.

Геринг пожевал кончик длинной сигары, выдохнул дым и заметил:

— Это был наилучший план из тех, что пришли мне в голову, но и этот меня не вполне устраивает. Что ж, поставим на вашу способность хорошо сыграть роль штаб-офицера.

Англичанин засмеялся:

— Ну об этом вы можете не беспокоиться. Но тут есть одна тонкость: вы меня понизили в должности. Дома у меня чин командира авиационного крыла, что соответствует подполковничьему рангу.

— Вот как, — быстро взглянул на него рейхсмаршал. — Это как же понимать, господин подполковник?

— Да никак особенно — просто в этом звании я достойно служил отечеству во время моих долгих перерывов между заданиями.

— И где же вы служили?

— В разведке Министерства ВВС, — не моргнув глазом, солгал Грегори.

— Ну да, понимаю. У нас тоже подобное случается. А я-то ломал голову, не слишком ли будет рискованно засылать вас туда без сопровождения генерала Коллера.

— Я еще подумал вот о чем. Где я, интересно, находился все пять лет войны? Довольно странно, что у меня не окажется с другими офицерами общих знакомых, а лгать я не решусь, поскольку обман легко может раскрыться.

Геринг задумался, наморщив широкий лоб.

— А вы что-нибудь понимаете в живописи?

— Примерно столько же, сколько и любой образованный человек, но явно недостаточно, чтобы вести споры с знатоками и экспертами.

— Но ведь вы же, как я понимаю, достаточно попутешествовали. Неужели ни разу не заходили в знаменитые галереи?

— Отчего же, интересовался. Флоренция, Мадрид, Вена, Мюнхен, Брюссель и во все остальные тоже. Случалось, что заходил, и не однажды.

— Вот видите, этого вполне будет достаточно. Начиная с 1940 года по всей Европе разъезжало то восемь, то десять моих людей, которые разыскивали для меня подобные вещи. — Рейхсмаршал неопределенно обвел вокруг руками, указывая на чудные гобелены, ковры, инкрустированные бронзой и перламутром шкафы, наполненные бесценным мейсенским фарфором. — Вы вполне могли быть одним из них и провести добрую часть войны где-нибудь далеко, скажем в Болгарии или в Крыму. У меня роскошная коллекция икон в окладах с речным и морским жемчугом. Почему бы именно вам и не раздобыть для меня их значительную часть? Только, умоляю, не слишком вдавайтесь в детали. Объясните, что кроме икон вы разыскивали византийские доспехи и оружие, персидские ковры, всякие золотые украшения из древнегреческих захоронений. У меня всего этого, в достатке. И, прежде чем отправиться в Берлин, проведете день-другой в моих закромах, глядишь, что-то и запомнится. А что? Вы — мой личный коллектор, я к вам благоволю, теперь из всех стран, в которых вы на меня работали, нас уже погнали — ничего противоестественного в том, что я вас назначил на адъютантскую должность, нет.

— Отличное прикрытие, господин рейхсмаршал. В такую минуту никому и в голову не придет спрашивать мое мнение эксперта о подобных вещах. Но пройдет не один день и не два, прежде чем мы с Малаку сможем приступить к нашей миссии.

— Отчего так?

— Оттого что после инструктажа полковника Кайндля и генерала Коллера о персонах, которых мы встретим в ставке фюрера, мы должны узнать даты их рождения, составить их гороскопы, вернее, пусть на этот раз гороскопы составляет Малаку, а я пороюсь в их прошлом и настоящем. Это необходимо, но это требует времени.

— Сколько вам понадобится?

— По меньшей мере две недели. Скажем, к концу этого месяца.

— Вот и замечательно. Мое частное розыскное бюро располагает досье на всех нужных людей. Вам их передадут для ознакомления. Да, чуть не забыл, отныне у вас свобода перемещения. Турок, конечно, пусть лучше питается в вашей комнате, а вас милости прошу в нашу офицерскую компанию — как только будет готова форма. Так и с моими офицерами сведете знакомство, и когда я даю приемы, вас приглашаю тоже — чем больше влиятельных людей вы узнаете, тем лучше для дела. Ну вот, еще что-нибудь у нас есть срочного?

— Нет, Ваше превосходительство. — Грегори поднялся. — Вы, кажется, подумали обо всем. Сразу же с завтрашнего утра, то есть с сегодняшнего, я принимаюсь за работу.

Утром Кайндль привел портного, который снял для формы Грегори мерки. А после завтрака новоиспеченный эксперт отправился на экскурсию по Каринхоллу.

Геринг ухитрился собрать у себя на вилле неисчислимые богатства, ценность которых не поддавалась описанию, уж не говоря о многомиллионной (в фунтах стерлингов) их номинальной стоимости. Музеи и дворцы по всей Европе — а некоторые и в самой Германии — под тем или иным предлогом бесцеремонно грабились. Здесь были коллекции старых мастеров живописи и ваяния, распятия с инкрустациями из бриллиантов, алтарные украшения, резьба по нефриту, драгоценный фарфор, роскошнейшие табакерки, тысячи инкунамбул и редких изданий, собранных в просторной библиотеке виллы, — в общем, такой коллекцией не обладал ни один частный коллекционер. За пять-шесть часов Грегори успел познакомиться лишь с малой толикой всех этих чудесных сокровищ, но поставил перед собой цель ознакомиться со всем собранием до тех пор, пока не покинет Каринхолл. Если уж наслаждаться — то от души.

Вечером пришли досье, и он с помощью Кайндля принялся за их изучение. Малаку же больше интересовали даты рождения и важные, знаменательные события в жизни людей, составлявших ближайшее окружение Гитлера, произошедшие с 16 января, когда Гитлер сделал своей ставкой бункеры под Рейхсканцелярией.

Мартину Борману, как выяснилось из досье, было сорок пять. Он был помощником Рудольфа Гесса и впервые стал заметной фигурой, когда возглавил партийную канцелярию, но заслужил доверие фюрера как его основной финансовый советник. Скромный и застенчивый (не любил красоваться в хронике или на фотографиях), чрезвычайно наблюдательный и компетентный, он мало-помалу стал Гитлеру необходимым и принял на себя роль его конфиденциального секретаря. И так как Гитлер гордился своими способностями архитектора, то Борман завоевал его доверие, взяв на себя обязанности подрядчика горного замка Гитлера в Оберзальцберге. Затем, после побега Гесса в Шотландию, Борман примерил на себя хозяйские штиблеты: подошли, он стал руководителем партийной кассы, что давало ему скрытые рычаги власти. Конкуренты по придворной камарилье ненавидели его, отдавая отчет в неуемности его устремлений, но теперь он достиг положения, обеспечивающего ему безнаказанность действий и полную недосягаемость, поэтому им, скрепя сердце, приходилось заискивать перед всесильным и всемогущим фаворитом, обсуждать с ним причины, по которым им приходилось искать аудиенции у его хозяина, и следовать его рекомендациям — иначе этой аудиенции они и вовсе не получали. Примеров тому было уже немало.

Доктор Йозеф Геббельс был единственным из гитлеровских сатрапов, который сумел достичь с Борманом что-то вроде рабочего соглашения, и то только потому, что оба были умны, хитры и признавали за другим право на кусок пирога, стараясь не доводить дело до открытого конфликта. Мелкому колченогому босу-доктору исполнилось сорок восемь, а начиналась история его восхождения на германский политический Олимп еще в иезуитской семинарии, где он слыл за лучшего ученика и приобрел навыки побеждать в любом словесном поединке, каковы бы ни были факты, которыми ему приходилось оперировать в споре. Даже когда всем стало очевидно, что Германия проиграла войну, и повсеместно царило в умах уныние и разброд, он с успехом воздействовал на боевой дух народа, просто-напросто повторяя одну замысловатую полуправду-полуложь за другой, не уставая возвещать с уверенностью и энтузиазмом о грядущих победах Германии. В политическом смысле он был лидером левого крыла нацистской партии. В частной жизни он вел такую же двойную игру, как и в общественной: с одной стороны, примерный семьянин, отец нескольких детей; с другой, он и не скрывал, что, поскольку вся имперская кинематография выпускалась под эгидой его Министерства пропаганды, ни одна мало-мальски привлекательная актриса не могла получить в фильме главную роль, пока он не проведет самолично ревизию ее достоинств в постели. Он был ярым поклонником Гитлера, его убежденным сторонником, и неудивительно, что Гитлер привечал его.

Карл Дениц, гросс-адмирал — один из немногих и доверенных лиц при Гитлере, добился вершины в служебном положении благодаря прекрасным качествам морского офицера и глубокой убежденности в правильности нацистской философии. Он очень мудро воздерживался от политических альянсов и интриг с другими нацистскими главарями, а четко и без всяких лишних эмоций проводил в жизнь приказ вождя, что война на море должна вестись всеми доступными средствами. Армии Гитлер теперь совсем не доверял и ненавидел весь генералитет Вермахта, «Люфтваффе» дискредитировало себя в его глазах, и только ВМФ, по мнению фюрера, не обманул его ожиданий, поэтому хладнокровный и исполнительный Дениц пользовался особым доверием Гитлера.

Вильгельм Кейтель, фельдмаршал, шестидесяти лет от роду, с 1938 года, когда Гитлер взял на себя управление Военным министерством Германии, выступал от его лица как главнокомандующий ВС и оставался его основным военным консультантом. Высокий, корректный и благообразный, на самом деле это был король всех лизоблюдов, ему не хватило даже смелости замолвить словечко ни за одного из своих собратьев-генералов, когда их войска были вынуждены оставлять свои позиции под давлением превосходящих сил противника.

На более низком уровне окружения, не обладая неоспоримо большим влиянием, поскольку он был накоротке и заодно с Борманом и Геббельсом, находился генерал Бургдорф, еще один умелый царедворец и законченный подлец, занявший одновременно пост личного адъютанта Гитлера по Вермахту и начальника управления кадров.

Основными представителями «Люфтваффе» при ставке фюрера были генералы Карл Коллер и Эккард Кристиан — один из них пожилой и много натерпевшийся на своем веку честный человек, другой же, наоборот, бравый и моложавый амбициозный нацист, обязанный своим восхождением тому, что был женат на одной из двух секретарш Гитлера. Однако из-за того, что все неудачи последнего времени у «Люфтваффе» Гитлер приписывал лично Герингу, его офицеров он не честил так, как доставалось армейским.

Генрих Гиммлер, погодок Бормана, которому тоже было сорок пять, продолжал занимать главенствующее положение в нацистской иерархии и претендовал на место наследного принца, стоит только фюреру отменить свой декрет, в котором своим преемником он назначил Геринга.

Грегори терялся в догадках, почему Гиммлеру позволили оставаться одновременно и главнокомандующим нескольких дивизий на фронте, огромных формирований и отрядов пронацистских партизан и еще возглавлять гражданскую и политическую полицию Германии, поскольку любому было понятно, что у него не все дома, как и у самого фюрера. Гиммлер неоднократно доказал свою полную некомпетентность, у него к тому же был один нервный срыв за другим.

Очевидно, что вся его гиммлерова империя управлялась за него главным его помощником — Кальтенбруннером.

Офицером для связи Гиммлера при ставке был обергруппенфюрер Герман Фегеляйн, гнусный коротышка, начавший жизненный путь в роли лошадиного барышника и нечистого на руку жокея, на ранней стадии формирования вступивший в СС. Практически безграмотный и невежественный, он стал начальником кавалерийской дивизии СС. В этом качестве он и отличился на русском фронте жестокостью.

Йоахим Риббентроп, тщеславный, напыщенный и очень высокого о себе мнения, на нынешний момент в возрасте пятидесяти двух лет, был как презираем, так и ненавидим в гитлеровском окружении. Его, как и Геринга, винили во всех несчастиях, свалившихся на Германию, правда со значительно большим на то основанием. Если программу Геринга по обновлению авиационного парка «Люфтваффе», заменив ее бессмысленными проектами «Фау», просто саботировали, то Риббентропу в его Министерстве иностранных дел никто палок в колеса не ставил. Ему с самого начала Гитлер дал карт-бланш, но этот напыщенный дурак и наглец сумел приобрести столько врагов Германии, как среди ее союзников, так и среди нейтралов, что это было уму непостижимо. И несмотря на очевидные провалы всех его авантюр, его в ставке фюрера всегда привечали, потому что Гитлера ничто и никто не мог заставить поверить в то, что он при своей способности к ясновидению и стратегическому гению мог так жестоко в ком-то ошибиться.

Альберт Шпеер, сорока лет от роду, был сатрапом совсем другого рода. Он приглянулся Гитлеру как одаренный архитектор — и дело сделано, с такой поддержкой и неограниченными миллионными суммами на расходы при строительстве перед ним открывалась блестящая карьера. Его выдающиеся способности и гений организатора в 1942 году привели к тому, что Гитлер назначил его министром оборонной промышленности и вооружений. Он был полностью поглощен любимым делом, в политику никогда не лез и оказался единственным придворным, у которого практически в Ставке не было врагов.

После этих принцев нацистской государственности выступали стройными шеренгами менее значительные придворные, хотя о некоторых из них поговаривали, что они обладают большим влиянием на Гитлера, чем его министры. Например, такая яркая личность, как его личный врач профессор Теодор Морелль или хирург доктор Людвиг Штумпфеггер.

Морелль, возможно, был самым странным из преступников, когда-либо удостоенных докторской степени. Начавший карьеру специалистом по венерическим заболеваниям в берлинском полусвете, он был призван ко двору лечить придворного фотографа Гитлера — Гоффмана, но скоро его пациентом стал и сам фюрер. Гнусный старый мерзавец, знавший в медицине едва ли ее основы, он обладал несравненными способностями для удовлетворения своих амбиций и скаредности, при этом не гнушаясь буквально ничем. В считанные годы он понастроил по всей Германии огромные лаборатории, производившие многочисленные шарлатанские снадобья в огромных количествах, некоторые из них были далеко не безвредны.

Штумпфеггер появился в ставке сравнительно недавно. Это был огромный детина с очень неразвитым ограниченным количеством серого вещества под могучей черепной коробкой, но зато обладающий неограниченным талантом поклонения своим кумирам. Нетрудно догадаться, что кумиром на этот раз был Гитлер. Всегда довольно чувствительный к вовремя сказанной льстивой фразе, фюрер как-то сразу клюнул на него, и с тех пор они частенько прогуливались вместе в послеобеденное время по саду Рейхсканцелярии.

Из других завсегдатаев этого сатанинского двора следует также упомянуть Гейнца Лоренца, приносившего ежедневные бюллетени новостей из Министерства пропаганды, Артура Аксмана, лидера «Гитлерюгенд», секретарш фрау Юнг и фрау Кристиан, повариху, специалиста по вегетарианской кухне фрейлейн Манциали, с которой фюрер эти блюда зачастую и дегустировал. Разумеется, тут постоянно фигурировал и целый набор младших штаб-офицеров, начальники охраны, шпики и слуги — все люди, проверенные годами беспорочной службы и прошедшие проверку на преданность фюреру. Жили они по большей части тут же, на нижнем этаже Рейхсканцелярии.

Среди досье на всю эту публику, которые Грегори добросовестно штудировал и запоминал всякую мелочь, особый интерес у него вызвало одно, особо секретное, досье. Гитлер всегда из кожи вон лез, чтобы предстать перед германским народом в обличье столь бескорыстного радетеля о благополучии нации, что отказывал себе буквально во всем, вплоть до личной жизни. То, что это далеко не так, Грегори знал, так как ему приходилось читать бюллетени, выпускаемые секретным департаментом британской «Форин Оффис», где перечислялись редкие довоенные интрижки Гитлера, когда его видели возвращавшимся с частной вечеринки в компании очередной спутницы. Был зарегистрирован еще неприглядный эпизод с фрау Геббельс, которую он, по сведению секретной агентуры, принудил исполнить для него такого же рода услуги. После скандала с мужем фрау бежала в Швейцарию, и только агенты гестапо и ультиматум Гитлера, что если она не вернется немедленно обратно, то дети ее будут умерщвлены, заставили «добропорядочную» фрау вернуться в Германию.

Но чего Грегори не знал, так это то, что у фюрера на протяжении двенадцати последних лет, оказывается, была постоянная любовница. Впервые он с ней познакомился как с ассистенткой своего фотографа Гоффмана. Звали девушку Ева Браун, но называть ее в обиходе иначе как по ее инициалам, Е. Б., запрещалось, да и говорилось о Е. Б. не иначе как только шепотом. На поверку она оказалась средней блондиночкой со средними женскими прелестями, среднего ума и со средними запросами, точнее будет сказать, что вообще без оных. Гитлер обеспечил ей экономическую самостоятельность, передав половину всех доходов от его, фюрера, фотоснимков, но, несмотря на то что она уже столько лет была во всем, кроме имени, женой диктатора, она так и осталась обычной немецкой домохозяйкой, довольствующейся тем, что главенствовала над чайными приборами, перекидывалась парой банальностей за традиционными чаепитиями с близкими друзьями Гитлера и ложилась с ним в постель, когда он того требовал. Но это полностью устраивало Гитлера, потому что он так никогда и не оставил при всех своих амбициях привычек обыкновенного бюргера, а Ева не стремилась стать необыкновенной женщиной.

Итак, думал Грегори, вот каковы придворные этого вдохновленного самим Сатаной маньяка. Здесь только не хватает гарема и евнухов, а так — ну чем не двор какого-нибудь восточного владыки XVIII века, все элементы налицо: непредсказуемый в своих поступках, садистски настроенный тиран, раздающий награды и лишающий кого-то жизни под влиянием сиюминутного настроения; толпа царедворцев, льстящих каждому его слову и готовых немедленно исполнить любую его прихоть; верховные жрецы нацистского вероисповедания, постоянно требующие кровавых жертвоприношений в виде миллионов евреев; хвастливые паладины на трухлявых ногах; мелкие воришки, в тепличных условиях повернувшегося к ним колеса Фортуны превратившиеся в могучих воротил, которые без зазрения совести обкрадывают государство на миллионы золотых; лекари и знахари, поддерживающие наркотиками жизненные функции в теле своего повелителя лишь ради собственной наживы: всякого рода предсказатели и ясновидящие, которые наставляют его на путь истинный, что выражается в крайних формах безумств и кровавых преступлениях против рода человеческого. Чем дальше Грегори вникал в этот клубок интриг, ненависти и коррупции, тем больше он удивлялся тому, что подобная черная толпа могла удерживаться у власти в Германии такой долгий срок. И они не только копошились в своем собственном соку, но и сумели поставить с ног на голову международную жизнь. Страницы этих досье насквозь пропахли серой.

А Малаку весь остаток февраля без устали составлял гороскопы, испещрял тетради математическими выкладками и загадочными каббалистическими знаками. Устав от чтения этого вороха грязи, с которым Грегори познакомился в досье, он перешел к личным знакомствам с людьми из окружения Геринга. Генерала Коллера он воспринял как приятного в обращении пожилого джентльмена, находившегося, однако, на грани нервного истощения. Заместитель Коллера, генерал Кристиан, понравился Грегори значительно меньше, тем более что он, кажется, и всерьез полагал, что Германия-де из всех этих временных неудач воскреснет, подобно Фениксу, из пепла еще более окрепшей, чем прежде. А вот с Николаусом фон Беловым они прекрасно сошлись, хотя виделись только дважды, на вечерних приемах, которые Геринг продолжал устраивать, одеваясь по этому случаю в самые разнообразные маскарадные костюмы: то как индийский раджа, то как император инков, а то в какое-то фантастическое сочетание шелков и атласов, позволявшее ему, всякий раз демонстрировать свои коллекции сказочных драгоценных камней.

Наконец, подготовительный период для Грегори и Малаку закончился, и в самом начале марта генерал Коллер отвез их в Берлин. Министерство ВВС тоже пострадало от бомбежек, но первый этаж остался цел, и там офицер из администрации министерства указал приготовленные для них апартаменты, отличавшиеся после роскоши Каринхолла унылостью и спартанской обстановкой. Кайндль заблаговременно позаботился о том, чтобы они были обеспечены всем необходимым, что может понадобиться офицеру и его денщику. Поэтому, оставив Малаку распаковывать багаж, Грегори отправился вместе с генералом Коллером вверх по Вильгельмштрассе к зданию рейхсканцелярии.

Огромное здание значительно пострадало от бомбежек, в роскошном холле неприятными кучами лежала штукатурка, и ни у кого из аккуратных немцев она не вызывала естественного желания прибрать этот разгром, поскольку все понимали, что неизвестно, чем все закончится завтра.

Вверху каждой лестницы находилась гардеробная, но не для одежды, а для личного оружия. Со времени июльского покушения в штаб-квартиру фюрера практически никого не допускали. Даже Геббельс и другие министры подвергались обыску, и, как скоро выяснил Грегори, обыску очень тщательному и умелому.

Спустившись под землю, он думал, что увидит некое подобие подземной крепости, но ничего подобного не увидел. Бункер, из которого Гитлер вел войну, состоял из немногим более тридцати помещений, многие из них казались просто игрушечными домиками на детской площадке по своим размерам, только одно было достаточно вместительным, чтобы проводить в нем совещания или служить общей столовой, а остальные представляли переходы и коридоры. В других бункерах ютился обслуживающий персонал и младшие штаб-офицеры. Но в них нужно было спускаться по отдельным лестницам. Общая же обстановка была в высшей степени неуютная, неэффективная и бестолковая.

Грегори уже располагал детальной информацией о распорядке дня Гитлера. Вставал фюрер в полдень, проводил совещание с подчиненными, выходил ненадолго погулять в сад рейхсканцелярии с одним из своих ближайших друзей, возвращался в бункер для овощной трапезы или чая с булочками, присутствующие при этом подвергались его бесконечным и занудным монологам о ситуации на фронтах, затем давал несколько аудиенций генералам, вернувшимся с фронта, или еще кому-нибудь, снова перекусывал и отправлялся на боковую, что случалось, как правило, около пяти утра.

Чтобы всегда быть при хозяине, Борман придерживался того же расписания. Таким образом, ему удавалось всегда быть в курсе последних новостей, а также либо предотвращать визиты нежелательных посетителей, либо высказывать фюреру свои критические замечания после их ухода. Он стал каналом и рупором последних высказываний и распоряжений своего хозяина и оформлял через штабных все в соответствующем порядке.

Появившись сразу перед полуднем в ставке, Коллер смог без промедления представить Грегори Борману. «Серый кардинал» Гитлера удостоил его холодным неулыбчивым взглядом и задал несколько вопросов. Грегори сказал, что до недавнего времени он выполнял личные поручения рейхсмаршала на Балканах, приобретая там антиквариат. Губы Бормана скривились в презрительную усмешку, и он процедил:

— Отличное времяпровождение, пока другие проливают кровь за Отечество! Ваш жирный разгильдяй-начальник, должно быть, уже утонул в том барахле, которое люди, подобные вам, для него наворовали.

Грегори уже собирался соответствующим образом объяснить наглецу, что его шеф как раз проливал кровь за Отечество, а… Но тут, получив предостерегающий тычок в спину от Коллера, смолчал, а скоро и узнал, что подобные оскорбления в адрес Геринга здесь были самым обычным делом.

Борман небрежным жестом отпустил их, Коллер отправился на полуденное заседание, а Грегори отыскал фон Белова, который тепло его приветствовал и показал все помещения его новой службы, разумеется, за исключением тех комнат, которые занимал фюрер.

Они недолго поговорили о войне. Грегори в душе обрадовался, когда фон Белов достал карту Западного фронта, на которой приблизительно были обозначены позиции союзных армий.

В начале февраля генерал Эйзенхауэр начал большое наступление, направленное на нижнее течение Рейна. На Крайнем Севере британцы и канадцы удачно освободили от немцев Рейхвальдский лес, однако ниже к югу американский бросок на Дюссельдорф был остановлен исключительно мужественными действиями генерала Шлемма. Кроме того, условия для наступления союзников были крайне неблагоприятными, поскольку дождь лил беспрестанно, танки и тягачи безнадежно вязли в слякоти, задерживая общий ход наступления по всему фронту. Рассматривая карту, фон Белов объяснил:

— Противник сосредоточивается в этом районе для следующего большого броска. Сегодня мы практически лишены данных воздушной разведки, но сотни офицеров и солдат, опрокинутых наступлением союзников и пробравшихся через линию фронта к нам, свидетельствуют об огромном скоплении в этом районе артиллерийских орудий и бронетехники. Я опасаюсь, что к концу месяца англичане пересекут Рейн в этом месте.

— Возможно, возможно, — задумчиво промолвил Грегори, но потом, как будто его осенило, выложил свой козырь:

— Но американцы это сделают быстрее тихоходных британцев. И будет это отнюдь не на этом участке, а дальше вниз, к югу от Кельна.

Этой информацией его снабдил Малаку, который колдовал над таблицами в Каринхолле, бормотал свои малопонятные заклинания и молился своему Князю Всего Сущего. Возможность использовать этот первый козырь появилась рановато, но Грегори было жаль упускать этот шанс.

Фон Белов воззрился на него в изумлении:

— Но дорогой мой, это же чепуха полнейшая. Да вы сами взгляните на карту. Армия генерала Паттона вот здесь, в центре, она слишком далеко отстоит от Рейна и слишком широко рассредоточена. То, о чем вы говорите, просто невозможно.

— Нет, отчего же, — настаивал Грегори. — Американцы перейдут Рейн к югу от Кельна в течение недели. Если бы не честно было делать ставки на заведомо известные результаты, я бы поставил сотню марок именно на такой исход.

— Мой Бог! Да вы, наверно, спятили, когда говорите об этом как о заведомо известном событии. Интересно, на чем же основывается эта ваша уверенность?

— На предсказании моего слуги, турка по национальности. Я его приобрел на Балканах, где путешествовал по поручению рейхсмаршала. Так вот он у меня, знаете ли, из колдунов и ясновидящих. Я не сомневаюсь, поскольку уже имел возможность самолично убедиться в его способностях: он правильно предсказал поражение британских парашютистов при Арнеме, потом Арденнское наступление и его провал, да мало ли чего он еще на моей памяти напророчил. Так что, вы как хотите, я же не сомневаюсь в том, что так оно и будет.

— Удивительно. А вот маги фюрера на такое не способны. Правда, иногда они кролика из цилиндра-таки вынимают. Когда фюрер надумал вызволить из плена Муссолини, то разведка наша не могла сказать, куда они его запрятали. Но один оккультист, который себя кличет Мастером Звездного Маятника, тот указал место. Проверили — так оно и есть, сидит, голубчик, под замком и в ус бритый не дует. Тогда Отто Скорцени слетал туда и вывез дуче к нам. Но это редкий случай, так они все больше попадают пальцем в небо или еще куда. Короче, на прошлой неделе фюрер двоих таких жуликов выгнал за то, что они ему наврали про грядущие события.

— Да, это так, они по большей части пройдохи и шарлатаны. Закавыка в том, что Малаку у меня из истинных оккультистов. Может, все дело в том, что он всегда бескорыстно предсказывает — вот звезды его и не обманывают. Как бы там ни было, если захотите узнать судьбу, то дайте мне знать.

В этот момент фон Белова позвали, а Грегори отправился в Министерство ВВС, где и пообедал с аппетитом и сознанием исполненного долга.

За несколько дней он перезнакомился со всеми коллегами по бункеру и приступил к исполнению своих обязанностей.

Через несколько дней Коллер послал Грегори с конфиденциальным документом к Герингу в Каринхолл. Это позволило Грегори доложить рейхсмаршалу о том, что он удовлетворительно устроился и сделал первый шаг в выполнении их плана, хотя о результатах судить пока трудно.

Когда Грегори вернулся в бункер, то обратил внимание, что все его обитатели выглядят очень озабоченными и хмурыми. Вдруг заметивший его появление фон Белов воскликнул:

— Дорогой Протце! Вы оказались правы!

Для Грегори это могло означать только одно: американцы пересекли Рейн. Последние два дня он все приставал к Малаку, чтобы тот проверил данные, но тот более точной даты назвать не мог, твердил только, что речь идет о первой неделе марта — так говорят звезды. Сегодня было седьмое, поэтому он испытал облегчение и, улыбаясь, поинтересовался:

— А что же случилось, друг мой? И где, позвольте полюбопытствовать, случилось?

— Сегодня днем, — пояснил полковник, — одна из летучих колонн генерала Паттона достигла Рейна у Ремагена. Бог его знает почему, но наши саперы не удосужились вовремя взорвать мост. Американцы пока не могут перейти Рейн, так как не подошли основные силы. Ничего, этих зарвавшихся американских одиночек мы живо опрокинем в реку.

Но на следующий день атмосфера в бункере продолжала накаляться.

9 марта немцы предприняли мощную контратаку против американского десанта, а к вечеру было уже известно, что она американцами отбита. Грегори в одиннадцать вечера находился в своей каморке в Министерстве ВВС, когда к нему зашел вестовой и сказал, что генерал Коллер приказал срочно явиться в бункер рейхсканцелярии. Грегори уже собирался лечь спать, но служба есть служба, и он снова, натянув мундир, поспешил вверх по улице. Генерала Коллера он нашел в главном коридоре бункера, который одновременно использовался как комната для ожидания. Генерал сказал Грегори только:

— Следуйте за мной.

И повел его в дальний конец коридора, где проходили совещания.

Там в одиночестве за длинным столом сидел Борман, встретивший Грегори холодным взглядом стальных глаз.

— Господин майор, правда ли это, что вы предсказали переправу американцев через Рейн у Ремагена неделю назад?

— Совершенно точно! — четко отрапортовал Грегори.

Борман поднялся из-за стола и потребовал:

— Фюрер желает знать, откуда вы могли получить подобные разведданные?

С этими словами он приоткрыл боковую дверь и жестом пригласил Грегори войти внутрь. А еще через секунду Грегори оказался лицом к лицу с Адольфом Гитлером.

Глава 25

В норе у кобры

Надо было решать, как себя вести, буквально в считанные секунды, что он и сделал. Остановившись в нескольких шагах от стола, за которым сидел согнутый недугами человечек, Грегори, выкрикнув нацистское приветствие, вскинул руку и замер по стойке «смирно».

Гитлер ответил на приветствие, вяло приподняв трясущуюся руку от стола, и вдруг, к удивлению Грегори, протянул ее к нему. Тут до англичанина дошло, что для фюрера, наверное, вошло в привычку пожимать руки всем и каждому. Бережно взяв трясущуюся ладонь, Грегори слегка склонился к фюреру, пожал руку и выпрямился, вновь принимая позу почтительного ожидания.

Одного внимательного взгляда на лицо вождя было достаточно, чтобы понять — этот человек болен и безумно устал. Геринг рассказывал, что Гитлер сильно сдал в последнее время, что живет только на наркотиках, которые три раза в день ему колет Морелль. Пусть так, но ведь ему же только пятьдесят шесть, а этот человек-развалина выглядит на все семьдесят. Волосы редкие, сильно поседевшие, лицо нездорового серого цвета, изборожденное морщинами, глаза тусклые, прячущиеся в пухлых мешках. Куда только подевалась его молодцеватая выправка? Определенно, развалина.

Единственное, что в нем осталось прежним, так это голос. Манера говорить отрывистые фразы, властные интонации, непререкаемый тон.

— Садитесь, господин майор. То, что мне довелось услышать о вас, меня живо заинтересовало. Насколько я понял, у вас имеются какие-то контакты с оккультными силами.

Борман придвинул Грегори стул, тот с поклоном сел. Борман уселся рядом, скрестив ноги, и принялся поигрывать большими пальцами рук, не сводя немигающего взгляда с Грегори.

— Мой фюрер, — ответил Грегори. — Я лично не могу сказать, что общаюсь с оккультными силами. Однако мой слуга, турок, которого я привез с Балкан, без всякого сомнения, обладает возможностью связываться с Внешним Кругом, который сообщает ему знания и направляет его на истинный путь.

— Внешний Круг, — откликнулся эхом Гитлер. — Следовательно, он далеко прошел по пути познания и уже пересек Пропасть. Продолжайте.

— Он заинтересовал меня этим около двух лет назад. С той поры мы выработали оптимальную для нас систему сеансов. Он вводится в транс и фокусирует на себе сношения извне. Когда он находится в этом состоянии, то не осознает, что произносит, а говорит он только по-турецки. Я выучил турецкий и таким образом воспринимаю информацию, получаемую им, запоминаю ее, перевожу и передаю.

— Как часто осуществляется предсказание?

— Неизменно сбывается, мой фюрер. За последний год он точно предсказал мне все основные события войны.

— Вот как? Тогда я обязательно должен познакомиться с ним. За последние месяцы я испытал несколько раз разочарование в подобных делах, предсказания не сбывались, поэтому мне пришлось уволить их авторов. Человек рейхсфюрера, господин Вульф, был наиболее надежным из предсказателей, но хозяин его, к сожалению, сам нуждается в его услугах. Ваш человек меня заинтересовал, а рассказ звучит слишком многообещающе, ведь мне сейчас, как никогда, нужна направляющая рука.

Он секунду помолчал и продолжил:

— Ни один человек на свете, господин майор, за исключением моего дорогого друга Мартина, присутствующего здесь, не осознает тяжесть ноши, которую мне приходится нести. Исключительно благодаря мне наша страна еще не потерпела сокрушительного поражения. Меня предают все до единого бывшие сторонники. Это катастрофа у Ремагена! Только представьте себе! Солдаты Германии забывают о своем долге! Оставить стратегический мост без соответствующей охраны! Не взорвать его при приближении противника! Свиньи! Я прикажу всех их ресстрелять! Всех, всех до одного! Офицеры заплатят за предательство жизнью жен и детей тоже! Я… я…

И понесло. Ни Грегори, ни Борман не осмеливались его остановить. Более часа без остановки он говорил, кричал, угрожал. Он хрипел, синел, звенел, но слова лились ритмичным потоком. Это было что-то вроде воинственной песни, которая притупляла чувства у слушателей и заставляла их лишь кивать в знак согласия с исполнителем в логических паузах. Грегори частенько приходилось слышать о гипнотической силе воздействия речей Гитлера, теперь он сам имел возможность убедиться в мощности этого эффекта: он был вынужден усилием воли подавлять в себе возникающее у него невольно впечатление, что этот дряблый, сломленный человек с серым лицом — он и есть истинный Мессия, который отказывал себе во всех жизненных благах и удовольствиях, он доведен до этого ужасающего состояния потому лишь, что все свои силы, физические и душевные, отдал ради одного, ради своего призвания привести народ Германии к лучшей жизни.

Наконец, Гитлер с трудом поднялся на ноги, опираясь руками о стол: чувствовалось, что его тирады здорово измотали его. Он пробормотал Грегори:

— Вы должны представить мне вашего слугу. Борман устроит все, что следует. Мы проведем сеанс. Кто знает, быть может, вас и вашего турка послало мне само Провидение, чтобы указать путь. Ради победы мы обязаны испробовать все возможные способы. Есть некие силы, которые в состоянии помочь нам, и игнорировать эту возможность нельзя.

Видя, что аудиенция закончена, Грегори пружинисто вскочил, отдал нацистское приветствие и четким шагом вышел из комнаты. Секундой позже за ним вышел Борман в предбанник-коридор, внимательно заглянул в лицо Грегори, бледно улыбнулся и сказал:

— О визите вашего турка к фюреру я вам сообщу.

В последующие несколько дней на Третий Рейх свалилась новая серия несчастий. Гиммлер снова покинул свою штаб-квартиру в Пренцлау и теперь командовал в Гогенлихене.

Несмотря на то что русское наступление на севере впрямую угрожало Берлину, самым сокрушительным ударом для обитателей бункера явились вести с юго-востока. Вместо того чтобы спасти Будапешт от всех ужасов осады и бомбардировок, Гитлер послал туда Зеппа Дитриха с отборными войсками СС, и они упорно обороняли город, пока все прекрасные дворцы Будапешта не были превращены артиллерийским огнем в руины. Чуть позже пришло сообщение от Дитриха, что он разбит и с остатками армии отступает по направлению к Вене.

За два дня до этого Гитлер послал Дитриху детальный приказ о том, что он должен контратаковать русских. В этот день лил проливной дождь, не менее шквальный и губительный огонь на него обрушила русская артиллерия, лучшие, отборные части Зеппа Дитриха были наголову разгромлены. Когда фюрер узнал, что его самый надежный генерал объявил генеральное отступление, его ярость была неописуема. Он бушевал четыре часа подряд и в ту же ночь продиктовал приказ о том, что его любимое образцово показательное подразделение лишается предмета их особой гордости — нарукавных повязок, таким образом окончательно унизив наиболее преданных ему солдат.

Через несколько дней пришло известие о том, что Дитрих наотрез отказался выполнить приказ фюрера, а потом в ставку пришла посылка, адресованная лично фюреру. В ней был ночной горшок и в нем — все награды, которые Дитрих получал от Гитлера.

То, что за ними до сих пор так никого и не присылали, Грегори относил на счет расстроенного состояния ума фюрера, болезненно переживавшего эти последние несчастья. С той памятной встречи прошла уже неделя, но, с другой стороны, он провел во внешнем бункере уже две недели и страдал если не от клаустрофобии, то по меньшей мере от тяжести нервной атмосферы в этом логове кобры: постоянно снующие туда-сюда люди, одни трясутся от страха, ожидая стать жертвой очередного приступа яростного гнева фюрера, другие сокрушаются по поводу его безумных распоряжений, которые они должны доставить по назначению, все вместе боятся за судьбу своих близких, за свое более чем неопределенное будущее. Так или иначе, но Грегори уже физически необходимо было разрядиться, и он решил попросить себе полдня увольнительной.

Все десять месяцев, прошедших с момента, когда он уехал из Берлина от Сабины, он не переставал беспокоиться за ее судьбу и не раз уже испытывал непреодолимую потребность навестить женщину. Поэтому в субботу он отпросился у Коллера до вечера и отправился на виллу Сабины.

Когда Грегори наконец увидел виллу, он с тревогой обратил внимание на то, что верхний этаж дома больше не существовал.

Разумеется, если Сабина прятала его, когда он был вне закона, то сейчас майора «Люфтваффе» ни она, ни Труди не выдадут. Но не исключена возможность, что фон Остенберг поселился здесь снова, а встреча с ним не входила в планы Грегори, поэтому он подходил к вилле, соблюдая предосторожность. Вблизи он разглядел, что хотя все окна, за исключением одного, были разбиты, а потом заколочены, через то единственное он увидел стоявший на подоконнике горшок с гиацинтами, следовательно, в доме жили. Оглядевшись вокруг и удостоверившись, что никого не видно, он прошел через боковую калитку, обошел сзади гараж и позвонил с черного хода. Через секунду дверь открыла Труди.

Узнав его, она так испугалась, что ему пришлось успокоить ее улыбкой и словами:

— Я не привидение, Труди, и рад видеть тебя живой и здоровой. Надеюсь, что твоя хозяйка тоже в порядке. Она дома?

Труди, приходя в себя, улыбнулась ему:

— Нет, в данный момент ее нет. Она у доктора, очень скоро вернется и, я уверена, будет счастлива видеть вас. Заходите, прошу вас.

— А что господин граф, — полюбопытствовал Грегори. — Он все еще живет здесь? Или, может быть, кто-нибудь другой?

Девушка покачала головой.

— Нет, мой господин. Мы уже живем одни.

— Это хорошо. А что ты такое сказала насчет доктора? Разве у баронессы что-нибудь серьезное?

— Нет, мой господин, у нее легкое недомогание, от которого она страдает последние несколько недель.

Ободренный полученными известиями, Грегори вошел вслед за Труди в дом и прошел в гостиную. В нескольких местах изрядно попорчена была штукатурка на потолке, на стенах виднелись пятна от сырости, но в общей сложности здесь было прибрано и уютно. Труди рассказала, как в сентябре в их дом попала бомба, но небольшая, поэтому пострадал только верхний этаж, и, слава Богу, никто из обитателей. Грегори все еще беседовал с Труди, когда послышался звук открываемой двери в передней. Он поднялся с дивана и встретил Сабину.

Она не выглядела больной, наоборот, была прекрасна, как всегда, только лицо уже было несколько напряженным. Но в ту же секунду, когда она его увидела, это выражение исчезло, и она с радостным криком бросилась Грегори на шею. После первых объятий и расспросов она погладила ловко сидевшую на нем форму и, кокетливо заглянув в глаза, спросила, как это ему удалось так быстро дослужиться до майора. Она, видите ли, всегда была без ума от летчиков, но особенно нравились ей майоры.

— Это долгая и запутанная история, — отмахнулся Грегори, — я тебе потом как-нибудь расскажу все по порядку, а пока в двух словах: после полугода, проведенных в концлагере, мне удалось добраться до Геринга, и он дал мне работу — втыкать булавки в карты в Министерстве ВВС.

— Грегори, милый, — заворковала Сабина, — в чем тебе всегда было не отказать — так это в дерзости. Тут с тобой никому не справиться.

Он пожал плечами:

— А что тут такого? Самое трудное заключалось в том, чтобы добиться у него аудиенции, а уж старая дружба не ржавеет.

— Что? Ты не хочешь ли часом сказать, что ему известно, что ты англичанин?

Грегори кивнул.

— Знает, ну и что? Он также знает и то, что я всегда придерживался фашистских взглядов. Я ему поведал, что у себя на родине я сидел в тюрьме за свои убеждения, потом мне удалось бежать, и я решил предложить свои услуги Германии, но в первый же день, когда появился здесь, по дурацкому невезению оказался за решеткой.

Это в некотором роде состыковывалось с той историей, которую он ей наплел в июле прошлого года, единственное, о чем она спросила:

— Ну а как твое ранение?

Он засмеялся:

— На мне все заживает как на собаке, сейчас все в норме. Но только ничего такого не думай на этот счет, проказница. Я сюда пришел как старый друг — проведать тебя, узнать, не случилось ли что во время бомбежек. И больше ничего.

Она уныло на него посмотрела.

— Нечего сказать, кавалер, настоящий джентльмен! А впрочем, может, оно и не так уж плохо. Я, понимаешь, последние недели не в форме, тут уж не до любви.

И прежде чем он успел задать ей вопрос на эту тему, она быстро промолвила:

— Я смотрю, глупая Труди тебе даже выпить ничего не предложила. Я сейчас спущусь в погреб и достану для тебя бутылку вина.

Через несколько минут она возвратилась с бутылкой шампанского и только одним бокалом; перехватив его удивленный взгляд, она отрицательно покачала головой:

— Нет, дорогой, некоторое время мне это не разрешается.

Он удивленно поднял брови, потом возможная связь между такой неожиданной для нее трезвенностью и отказом от любимого вида спорта заставила его задать вопрос:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что…

Ее прекрасные глаза наполнились слезами, и она кивнула:

— Да. Никому другому бы не призналась, а тебе расскажу. Я ужасная дура. Ненавижу и презираю себя за это. Конечно, из одного только страха, что эта ночь — твоя последняя, сейчас все женщины в Берлине как с цепи сорвались. И, как мне кажется, добрая половина из них сейчас в таком же положении, как я. Но это, знаешь, вовсе не утешение. Я себя чувствую ужасно, грязно, мерзко, словно прокаженная какая. Когда я поняла, что произошло, я хотела покончить жизнь самоубийством, правда, правда. Ну почти.

Они сидели рядом на диване, Сабина спрятала голову у него на груди и всхлипывала. Грегори обнял ее, гладил по волосам, успокаивал. Потом она рассказала, как с ней все приключилось.

— Это было всего месяц назад. Я пошла на чай к подруге. Дома ее не оказалось, был только ее сын, который сказал, что мать срочно вызвали по телефону, сказали, что во время бомбежки ранена ее сестра и что сегодня она домой не придет. Потом настоял на том, чтобы напоить меня кофе. Мальчик еще совсем, почти ребенок, ему едва пятнадцать исполнилось, но уже в форме. Я удивилась, ну и он рассказал, что его призвали в батальон «Гитлерюгенд», что через два дня он будет драться с русскими. Я никогда мальчишками не интересовалась — такие противные, неопытные, слюнявые — ну ты же знаешь. И когда он со своими глупостями начал ко мне приставать, я его просто-напросто отшила. Он клянчил, на коленях ползал, всякую чушь нес. Меня это нисколько не трогало, но чем он меня взял за живое — это тем, что он через неделю-другую обязательно погибнет, так ни разу в жизни и не узнав женщины. А ведь правда, думаю, погибнет. Ну какие из них солдаты? И тогда, дорогой, я не устояла. Да и любая, думаю, поступила бы на моем месте точно так же.

После нового взрыва всхлипываний и утешений со стороны Грегори Сабина закончила свою печальную повесть:

— Ну а раз уж я, скрепя сердце, решила помочь бедному мальчику, то гадко бы было с моей стороны не позволить ему насладиться этим по-человечески. Я все позволила сделать, как полагается, потом мы устроились на постели его мамаши. Я думала, что быстро отделаюсь, но он мигом оклемался и начал просить еще. После этого, признаюсь, мне даже понравилось, как он работает. В общем, мы за этим делом больше двух часов там провели. А потом начался налет, на улицу выходить опасно, а их квартира на первом этаже. Господи, если бы только я вовремя отправилась домой и приняла обычные меры предосторожности! Но я осталась там и провела с ним всю ночь. А потом… потом выяснилось, что паршивец мне все наврал про свою девственность. У него уже была связь с какой-то подзаборной дрянью или даже с несколькими. Я хочу сказать, что он такой мне букет преподнес, что просто немыслимо!

— Ах ты бедняжка, — посочувствовал Грегори. — Удивительно противная штука, согласен, но так убиваться, право же, не стоит. Это все легко поддается лечению. Да и посмотри на эту историю с другой стороны. Сейчас идет война, у тысяч и тысяч случайных пар случается такая же беда. Главное в этом деле — вовремя показаться хорошему доктору, и через несколько недель ты снова в порядке.

Сабина выпрямилась, взяла вышитый носовой платок и вытерла глаза.

— Да. Доктор тоже так говорит. Но ведь это так мерзко, так противно: я ничего не могу пить, должна отказываться от всех вечеринок. И потом, я не представляю, как я в будущем смогу доверять какому-нибудь мужчине? Боюсь, я всегда буду опасаться того, что и он тоже больной.

— Кстати, о мужчинах, — перевел разговор Грегори. — Я слыхал, фон Остенберг еще жив! Так это?

— Да, жив. Курт ничего не может толком сделать. Он, понимаешь, выстрелил и промахнулся, у него в черепе трещина. Три месяца провалялся в госпитале, а поскольку никаких настоящих улик против него не было, то Шпеер его взял на поруки и заставил снова работать над взрывчатыми веществами для «секретного оружия».

— Ты его в последнее время видела?

— Нет, но этот старый обормот, кажется, всерьез в меня влюбился. Как только выписался из госпиталя, несколько раз сюда являлся, умолял меня согласиться, чтобы он у меня жил. Но я вежливо и твердо ему указала от ворот поворот. Так что вернулся старый охальник к себе в общежитие при лаборатории, насколько мне известно, он и по сей день там.

Грегори рассказал ей об автомобильной аварии и о том, как его отправили в Заксенхаузен под именем князя Гуго. Долго извинялся за то, что так глупо расколотил ее машину, и клятвенно обещал возместить ей все убытки при первой же возможности.

Она пожала плечами:

— В этом нет необходимости. Я получила за нее страховку. Какой ты молодец, что сказал на суде, что ты ее украл. Когда я впервые услышала, что произошло, я до смерти перепугалась, но ведь ты был бы не ты, если бы не придумал какую-нибудь историю, чтобы никто и не догадался, что я тебя здесь прятала.

— Это была самая малость, что я тогда мог сделать. Но ведь мы договаривались, что я верну тебе машину, чтобы ты в любой момент могла уехать из Берлина.

— И об этом тебе не стоило беспокоиться. Сейчас, когда нигде нельзя ни правдами, ни неправдами раздобыть бензин, машину можно купить за гроши. За очень небольшую сумму из полученной страховки я купила себе другую.

— Но в таком случае что же держит тебя здесь? Я бы на твоем месте уже давным-давно удрал из этого города призраков.

Сабина горестно вздохнула:

— Я столько раз думала уехать, но меня удерживает то, что ехать мне некуда. К русским в Венгрию — нет уж, извините, это не для меня. И наш чудный дворец в Буде, наверное, тоже превращен в руины, как и все остальные чудеса этого города.

— Да, знаю. Но, дорогая, будь благоразумной, тебе никак нельзя оставаться в Берлине. Через месяц, а может, и меньше здесь тоже будут русские. Бог знает, что тогда с тобой может случиться, об этом страшно даже подумать.

И снова она упрямо покачала очаровательной головкой.

— Пока я не могу. Меня лечит лучший специалист в Берлине, я нигде не смогу найти и вполовину такого же дипломированного и опытного. Для меня в этом вопросе поставлено на карту слишком многое. Пока не закончу лечение, не тронусь с места, хоть здесь сущий ад начнется.

Он долго ее уговаривал и приводил разные доводы, но Сабина осталась непреклонна.

Грегори пора было возвращаться, она сразу поскучнела, выглядела такой одинокой и несчастной, что он от души пообещал приходить к ней так часто, как только сможет, но честно объяснил, что это вряд ли получится чаще, чем раз в неделю.

Дорога заняла у него больше двух часов, он чуть не заблудился в развалинах и затемнении центра Берлина, поэтому когда он, в конце концов, добрался до министерства чуть позже одиннадцати, то застал в своей каморке ожидавшего его Коллера. Престарелый генерал был очень возбужден и сказал, что час назад фюрер потребовал к себе Грегори и его слугу-турка. Захватив Малаку, они все поспешили в Рейхсканцелярию.

Внизу, в бункере, Грегори прошел через перегородку в конференц-зал, куда допускались лишь очень, высокие чины из окружения Гитлера. Там, как и в первый раз, за длинным столом сидел Борман. Он сказал Коллеру, что его присутствие излишне, затем обратился к Грегори:

— Фюрер пригласил вас, чтобы вы со своим медиумом провели сеанс. Однако я хочу предупредить вас, что вы не должны высказывать своих собственных суждений.

— Хорошо, — отвечал Грегори, — я буду только переводить мысли моего слуги, когда он находится во власти оккультных сил. Но я буду постоянно наблюдать за вами, и если смысл предсказания покажется вам неблагоприятным, я изменю его или прерву перевод, когда вы закроете глаза.

Борман поблагодарил его за догадливость бледной улыбкой и произнес:

— Я рад, что мы понимаем друг друга. Теперь можете выйти и подождать в коридоре, я вас позову.

Вызова пришлось ждать два часа. Малаку был хотя и необычайно бледен, но спокоен и не паниковал. Самое плохое заключалось в том, что такой эксперт по истинно арийскому происхождению, как Гитлер, не может не обратить внимание на типично иудейские черты лица лжетурка. Возможно даже, что сам сомнительного австрийского происхождения, Шикельгрубер впадет в один из своих припадков неконтролируемого гнева, и тогда никакие увещевания и объяснения не помогут, все закончится тем, что Малаку и Грегори выведут в сад Рейхсканцелярии и расстреляют.

Англичанин мысленно задавался вопросом о том, приходит ли его компаньону в голову возможность подобной перспективы, и решил, что нет, очевидно, не приходит.

Наконец нестерпимо долгое ожидание закончилось. Борман открыл дверь и сделал знак войти, затем провел из конференц-зала в прихожую кабинета фюрера. Грегори мысленно возблагодарил небеса за то, что у фюрера сегодня, кажется, было не такое угрюмое состояние духа, как в последние дни, потому что, хоть лицо его и было покрыто пятнами и изборождено морщинами, выглядел он спокойнее и более нормальным, чем при первой аудиенции.

Сразу же за приветствием Грегори без паузы и перехода перешел к сути дела:

— Мой фюрер. Разрешите представить вам моего слугу Ибрагима Малаку. Дом его находится в Стамбуле, но его твердое убеждение в том, что именно вам предстоит переделать и возродить весь мир, заставило его покинуть родину и добровольно вступить в борьбу за великое дело национал-социализма.

Произнеся вступительную фразу, Грегори на секунду остановился. Гитлер как раз допивал чай со сдобной булочкой. Прожевав остаток булочки, он улыбнулся, пожал им обоим руки и сказал Малаку:

— Германия всегда была другом Турции, и приятно встретить среди наших союзников именно турка. Милости просим, господин Малаку.

Затем он предложил им сесть и приступить к сеансу.

Как и все помещения в бункере, это также не отличалось монументальностью и размерами было немногим больше двенадцати квадратных футов, так что им пришлось потесниться. Малаку сел на стул спиной к двери, Борман пристроился рядом, но повернув стул боком, а Грегори остался стоять у торца стола фюрера с тем, чтобы иметь возможность видеть всех троих. Он начал делать привычные пассы.

Они уже притерлись друг к другу во время подобных сеансов и легко вошли сейчас в роль, заранее, впрочем, их детально обсудив до мелочей, принимая во внимание ответственность момента и все досконально отрепетировав, уточнив, что Гитлеру можно говорить, а о чем лучше умолчать. Поскольку обязанности Малаку были необременительными, у него была масса свободного времени, основную часть которого он посвящал проверке и уточнению астрологических подсчетов, вчерне сделанных ими еще в Каринхолле, которые они подвергали корректировке в свете информации, ежедневно приносимой Грегори из бункера, о событиях и действующих лицах.

Несколько минут Малаку сидел с закрытыми глазами, затем начал бормотать сперва нечленораздельно, затем вполне понятно для людей, знавших турецкий язык. Голос его стал пронзительным и звонким, и тогда Грегори начал переводить. Это было несложно, поскольку Малаку говорил короткие фразы, время от времени делая длинные паузы.

Как они условились заранее, некоторые вещи, о которых он говорил, не имели никакого отношения к нынешним событиям, а давали возможность слушателю общаться с друзьями умершими, но скоро готовыми возродиться в своем новом воплощении. Гитлер не проявлял нетерпения, слушая очень внимательно.

Из сообщений, имевших для Гитлера непосредственный интерес, во время этого почти часового сеанса можно упомянуть следующее.

Через пять или семь дней армия Монтгомери пересечет Рейн и начнется отчаянная битва на западе, которая продлится несколько недель. Германские потери будут огромны, и Германия потеряет часть территории в пользу англичан и американцев. Однако на Северном фронте предстоит улучшение ситуации. Через несколько дней наступление русских будет остановлено, и, по крайней мере, три недели здесь будет относительно спокойно. Предстоящий же день ознаменуется для фюрера очень тяжелыми испытаниями. Он получит два известия. Одно из них — просьба наиболее уважаемого им полководца об освобождении его от командования армией, а другое — письмо от одного из столпов нацизма, в котором автор сообщит, что разуверился в победе, однако фюреру не стоит воспринимать это письмо слишком близко к сердцу, так как его автор останется верен ему до последнего момента. Выходило, что в недельный срок фюреру предстоит произвести серьезные перестановки в высшем армейском командовании, поскольку он решит избавиться от одного из своих генералов. И наконец, в середине апреля из неожиданного для него источника придет великое утешение за его испытания и поддержка в борьбе, но откуда будет эта неожиданная помощь, сказать пока трудно.

Грегори, для того чтобы завоевать доверие фюрера, старался предсказания сделать как можно более оптимистичными, затушевывая наиболее мрачные аспекты грядущего, а о некоторых из предсказаний Малаку не упомянул вовсе. При упоминании о грядущих двух сообщениях-известиях Гитлер было не удержался и пустился в монологи о повсеместном предательстве вокруг, но через десять минут стих и успокоился и, кажется, остался удовлетворен услышанным. Когда все закончилось, он обратился к Грегори:

— Господин Малаку несколько раз упоминал моих умерших знакомых и друзей, которым вскоре предстоит родиться в новом воплощении. Скажите, вы тоже верите в перевоплощение?

— Твердо верю, мой фюрер, — с готовностью откликнулся Грегори, что было правдой, поскольку он часто беседовал на эту тему с Эрикой и действительно верил в существование этого явления. И он не случайно посоветовал Малаку несколько раз в своих экскурсах подчеркнуть этот аспект. Не выпуская из поля зрения Бормана и следя за его реакцией на свои, слова, Грегори прибавил: — Для любого мыслящего человека, принимающего как должное возрождение своего «я» после смерти, что для меня лично представляется делом совершенно естественным, перевоплощение есть фундаментальная база логического существования природы вещей. И мудрецы и пророки всех религий и вероисповеданий считали перевоплощение направляющей силой движения всего сущего и руководствовались в своих поступках и учениях именно ею.

Гитлер кивнул:

— Несколько совершенно разных людей излагали мне эту же точку зрения, господин майор, и этот вопрос очень меня интересует. Надо нам будет как-нибудь побеседовать с вами на эту тему.

Фюрер пожал им руки, и они попрощались.

Когда они вышли в комнату для совещаний, Борман попросил Малаку выйти в коридор и спросил у Грегори:

— Вот вы упоминали о командарме, который попросит отставки. Я заметил, что вы запнулись и что-то утаили. Вы знаете, кто он. Поделитесь со мной.

И раньше в их оккультной практике случалось, что Малаку, повинуясь зову вдохновения, упоминал какие-то детали, о которых раньше сам не подозревал. Так случилось и на этот раз.

— Вы совершенно правы, — ответил он. — Речь идет о господине Гиммлере, но я счел нетактичным назвать его имя.

Борман просиял:

— И очень правильно сделали, что не назвали. Но вы в этом уверены?

Грегори пожал плечами:

— Почем мне знать. Я могу сказать точно только одно: все предсказания турка сбываются.

Геринг был, кажется, прав, когда говорил, что Борман хочет стать преемником Гитлера и в Гиммлере видит самого серьезного своего соперника и именно поэтому позаботился услать его подальше. Грегори это отлично понял.

На следующий день после полудня разразилась буря. Гудериан, начальник Генерального штаба, появился в ставке с письмом от Гиммлера, где тот просил освободить его от командования по состоянию здоровья. Было срочно созвано совещание, и все находившиеся в бункере слышали, как разворачивается генеральное сражение между фюрером и его генералом, с криками, воплями и прочими обычными аксессуарами.

Позднее Грегори узнал, что Гудериан бросил фюреру вызов, сказав, что Гиммлер в военном отношении полное ничтожество и так плохо зарекомендовал себя в качестве командующего армией, что он, Гудериан, заставил его написать прошение об отставке и теперь опять же настаивает, чтобы отставка эта была принята. Кейтель и Йодль, как всегда, считали, что мнение фюрера — самое верное, а Борман кричал, что это инсинуация, что-де налицо новая попытка ослабить влияние фюрера на армию. После многочасовой битвы Гитлер, практически обессилев, поднялся из-за стола и, пробурчав, что он «все обдумает и решит», ушел из комнаты, еле волоча ноги.

На следующий день Грегори узнал и о втором письме. Оно было от Альберта Шпеера. В письме автор говорил о своей убежденности в том, что ситуация Германии в войне совершенно безнадежна, что надо просить о мире, чтобы спасти германские города и максимум оставшихся действующими заводов, дабы иметь основу для возрождения германской промышленности. Письмо вызвало в фюрере новый приступ жалости к себе и злобу в адрес молодого министра, который воплотил его мечты в жизнь в виде великолепных зданий и прекрасных аутобанов.

Малаку и раньше предупреждал Грегори, что, по его мнению, Шпеер активно готовит заговор против Гитлера, и поэтому на сеансе они старались рассеять готовые сгуститься над ним тучи. Одно было ясно: это единственный приличный и честный человек во всей гитлеровской камарилье и отдать его на заклание было бы подло.

22 марта Гитлер неожиданно для всех принял наконец решение по поводу отставки Гиммлера от командования боевыми частями и, несмотря на все усилия Бормана, принял эту отставку.

Грегори сразу же забеспокоился, потому что вместе с Гиммлером в ставке мог появиться и Граубер, но надеялся, что хотя бы несколько дней он гарантирован от встречи со своим заклятым врагом. С разрешения Коллера он воспользовался частной линией из Министерства ВВС, чтобы сообщить Герингу о новостях, и обсудил перспективы возвращения Гиммлера со всеми его клевретами из армии в Берлин.

Геринг сказал, что для беспокойства пока нет причин. Гиммлер страдал от очередного нервного расстройства и, наверное, некоторое время останется пока в клинике в Гогенлихене, а Граубер приставлен к генералу Гейнричи, принявшему командование после Гиммлера.

Но Гитлер, хронически склонный принимать совершенно нелогичные решения, на этот раз, прислушавшись к совету Гудериана убрать из армии бездарность — Гиммлера, избавился заодно и от самого советчика, непопулярного среди высшего офицерства, но очень одаренного военачальника.

От фон Белова Грегори узнал, что Гитлер все-таки вызвал к себе Шпеера и на несколько часов устроил министру оборонной промышленности выволочку за его письмо, не стесняясь в выражениях и обвинениях. Фюрер тогда сказал:

— Если война будет проиграна, погибнет и немецкая нация — это рок судьбы. Нация оказалась слаба, те, кто выжили после сражения, не стоят, чтобы ради них так стараться, потому что все лучшие пали с достоинством на поле брани.

Тщетно Шпеер доказывал, что человечности ради необходимо оставить выжившим материальные средства для существования. Гитлер не захотел ничего слушать и приказал Шпееру уйти в отставку. Шпеер отказался и пояснил, что оставаться на своем посту для него долг чести, и он свой долг выполнит до конца.

Как только он ушел, Гитлер, весь дрожа и посинев лицом, приказал: по мере наступления союзников на их пути не должно оставаться ничего: заводы и фабрики, железнодорожные узлы и электростанции, дома — все должно быть взорвано или предано огню. Оставлять противнику нельзя ничего. Раз немцы предали его, он не должен оставлять им никаких средств к существованию после поражения Германии — они не имеют на это никакого права.

На следующий день, как часто бывало, буря сменилась полным штилем. После очередного совещания Гитлер послал за Грегори и сказал, что хочет прогуляться с ним по саду Рейхсканцелярии. Они поднялись по ступенькам лестницы в дальнем конце бункера и вышли на весеннее солнце. Гитлер сразу же попросил:

— Расскажите мне, почему вы верите в перевоплощение?

— Все очень просто, мой фюрер, — ответил Грегори и начал излагать те аргументы в пользу своей теории, которые, по его мнению, могли бы импонировать его спутнику-мегаломаньяку:[5]

— Ни один здравомыслящий человек не может и не должен верить в христианского или, если уж на то пошло, ни в какого другого персонифицированного Бога. Сама концепция всеобщего воскрешения из мертвых с последующим вселенским судом, в результате которого ты либо вознаграждаешься вечной благодатью или бываешь подвергнут вечным мучениям в Преисподней, определяемая твоим поведением на протяжении короткого отрезка человеческой жизни, — сама эта концепция абсурдна. Взять хотя бы умственно неполноценных или детей преступников — какой шанс они имеют в этой жизни? Осуждать этих несчастных только за то, что они вынуждены были вести дурной образ жизни, было бы прямым искажением справедливости в общепринятом значении этого слова. А что говорить о людях, умерших в раннем возрасте? Разве они полностью отвечают за свои действия? Привести вас или меня пред ясны очи такого судьи, мы просто будем испытывать презрение к Богу, давшему жизнь людям на таких арбитражных условиях, следовательно, учение о том, что Он существует, такое учение ложное.

— Согласен, да-да, согласен, — хрипло проговорил Гитлер.

— Далее, — продолжал Грегори, — то, что дух, оживляющий человеческое тело, продолжает существовать после физической смерти человека — в этом ни один из нас, хоть что-то понимающий в оккультных науках, сомневаться никак не может. Таким образом, если нет персонифицированного Бога, перед которым подотчетны наши души, следовательно, мы сами являемся хозяевами своих собственных душ и ответственны только перед собой за те дела, которые творили в жизни. Но ничто не стоит на месте. Заявление Гаутамы Будды о том, что все, что мы осознаем, находится либо в состоянии роста, либо в состоянии гниения и распада, бесспорно по своей сути и глубине. Причем это касается не только жизни растений и животных, но также и гор, Земли, как нашего приюта и как астрального тела, и любого тела во Вселенной. Раз это универсальный закон, наши личности также должны подпадать под его действие. Наиболее понятно и доступно можно это объяснить на примере вашей, мой фюрер, личности. Достаточно подумать о вашей мудрости законодателя, ваших выдающихся способностях стратега, вашем удивительном таланте создателя красивых зданий, всеобъемлющих познаниях во всех областях и сферах жизни народа, которым вы правите. Согласитесь, что все эти способности изначально не могли быть аккумулированы в одном человеке за пятьдесят с лишним лет.

— Понимаю вас. Да, вы правы.

— Между вашим мозгом и мозгом австралийского аборигена лежит непреодолимая пропасть, и объяснение для этого явления очень просто. Такой человек, как он, мой фюрер, должен был прожить несколько жизней в разных телах — женщин, мужчин, бедных и богатых, здоровых и изуродованных, вы же, наоборот, прожили уже сотни жизней, и в каждой из них вы прогрессировали, приобретали ценные познания, накапливающиеся в вашем подсознании. Очень редко человеку дано помнить о своих предыдущих воплощениях, но знания, в них накопленные, остаются. Разве можно сомневаться, если именно благодаря этому богатейшему опыту в вашем нынешнем воплощении вы — гений, что может подтвердить любой человек на свете?

В этот момент к ним подбежал Борман с листком бумаги в руках. Остановившись перед ними, он выкрикнул приветствие и уже другим тоном продолжал:

— Мой фюрер, лишь долг мой и моя вам преданность придают мне силы, чтобы сообщить вам эти известия. Скрывать их от вас было бы преступно. Это известие поступило от фельдмаршала Моделя. Вся его армия целиком отрезана в Руре, и он просит вашего разрешения пробиться из окружения.

Гитлер сильно побледнел и внезапно закричал:

— Оставить Рур! Никогда! Никогда и ни за что! Болваны! Идиоты! Предатели! Этих генералов надо за их преступления и трусость жарить на медленном огне. Рур должен быть удержан любой ценой. Пусть Модель защищает Рур до последнего солдата. Когда кольцо начнет сжиматься, они должны уничтожить все. Все. Какой нам прок от Круппов, когда мы проиграем войну? Все заводы взорвать, чтобы камня на камне не осталось.

Забыв о Грегори, он вместе с Борманом ушел, крича чуть не во все горло и дико размахивая здоровой рукой.

Из всех сатрапов, посещавших в эти дни бункер, чаще всего бывали Геббельс и Риббентроп. Маленький доктор с хромыми мозгами под стать хромой ноге, обычно озабоченный лишь тем, как бы половчее оболванить народ Германии своей хитрой ложью и искаженной правдой, чтобы подхлестнуть боевой дух немцев, иногда был способен и на такую безграничную жестокость и противное здравому смыслу поведение, что в этом мог бы поспорить со своими коллегами, покрывшими себя неувядаемой славой мерзавцев и человеконенавистников. Сейчас, разъяренный массовыми бомбежками прекрасного и с промышленной точки зрения бесполезного для противника Дрездена, он призывал в отместку за это бессмысленное уничтожение города нарушить Женевскую конвенцию и расстрелять сорок тысяч военнопленных летчиков из армий союзников, применить против наступающего противника отравляющие вещества и прочее, прочее, прочее.

Гитлер, как утверждали врачи, был патологически кровожаден. Очевидцы говорят, что он всегда был счастлив и весел, когда объявлял о какой-нибудь экзекуции, поэтому идея массового уничтожения военнопленных ему очень понравилась, однако Коллер успел послать за Герингом, и тот вместе с Деницем и несколькими генералами, опасавшимися возмездия за этот акт насилия в виде ответных акций со стороны союзников, отговорили его от этой безумной затеи.

Грегори было неловко не держать данного Сабине обещания проводить с ней хоть несколько часов в неделю, ведь бедняжке было так одиноко и страшно под бомбежками, но раз уж он заинтересовал Гитлера предсказаниями Малаку и беседами о перевоплощении, он считал своей прямой обязанностью и долгом находиться безотлучно под рукой у фюрера. И как бы ему ни хотелось урвать часок-другой ради женщины, которой он был многим обязан, и которая ему нравилась, но долг заставлял его оставаться в бункере. Дозвониться до нее по телефону не удавалось, что и неудивительно, принимая во внимание, что станции и телефонные линии постоянно страдали от ночных бомбардировок. Писать было рискованно: письма вскрывались гестаповцами в поисках пацифистов и недовольных, к тому же он не хотел, чтобы было известно, что он каким-то образом с ней связан.

Вечером в самом начале апреля Гитлер снова послал за Грегори и Малаку.

Все было как и в первый раз, только теперь они чувствовали себя гораздо увереннее. Общее содержание бормотаний Малаку в переводе Грегори сводилось к следующему. Русские собираются с силами, чтобы в середине месяца начать новое большое наступление. Рур придется списать в расчет, потому что фельдмаршал Модель окружен предателями, которые заставят его сдаться. Среди высших эшелонов власти также имелись предатели, по меньшей мере двое из правительства были в тайных сношениях с врагом, пытаясь подписать с ним сепаратный мир, но их попытки закончатся провалом. Невзирая на нынешние успехи англо-американцев, они никогда не дойдут до Берлина, и в самом скором времени получат удар страшной силы, который, возможно, полностью перевернет политические ориентиры.

Гитлер в три погибели согнулся над письменным столом и выглядел совершенно больным. Услышав о поражении англо-американцев, голова его вдруг качнулась и упала на стол; он силился поднять ее и не мог.

Вскочив со стула, Борман бросился к нему и крикнул Грегори, чтобы он позвал доктора Морелля. Малаку, выходя из своего состояния полутранса, начал приоткрывать бессмысленные поначалу глаза, но, получив от Бормана четкий приказ «пошел вон», моментально выполнил приказание.

Морелль занимал в бункере фюрера две комнаты, из которых почти никогда не выходил, поэтому Грегори тотчас же отыскал его и сообщил о случившемся, они вместе поспешили обратно в кабинет фюрера, где старый знахарь умело сделал фюреру укол в вену. Через несколько секунд Гитлер открыл тусклые глаза и сказал, обращаясь к Грегори:

— Ваш турок — прекрасный медиум. Я и сам обладаю этим даром, поэтому сразу вижу настоящий талант. В моем случае это связано с прекрасной интуицией, и его предсказание о том, что англо-американцам никогда не дойти до Берлина, совпадает с моим предчувствием. Сейчас я устал, но скоро я опять пошлю за вами обоими… очень скоро.

Наверху, в огромном зале рейхсканцелярии Грегори нашел поджидавшего его Малаку. Глаза еврея сияли:

— Умерла свинья? — спросил он по-турецки.

Грегори покачал головой.

— Нет. Сопротивляемость организма удивительная. Этот старый негодяй сделал ему укол, и он тут же пришел в себя.

Малаку пробормотал несколько ругательств на иврите. Потом, когда они уже шли по улице, он вынул что-то из кармана. Русские вовсю бомбили Берлин, в этот момент ярдах в сорока от них упало несколько зажигалок, при свете которых Грегори рассмотрел, что в руках Малаку держит длинный шнурок с петлей на одном конце. Он полюбопытствовал:

— Что это такое?

— Гаррота, — мило улыбнулся Малаку. — Я ее ношу с собой как талисман и как фокус, при помощи которого я улавливаю силу. Если бы я не брал на эти сеансы с собой что-нибудь такое, в самый ответственный момент испускаемое Гитлером зло могло бы нарушить мой контакт с Внешним Кругом.

— А что такого особенного в этой удавке, чтобы придавать ей такое оккультное значение? — осведомился Грегори.

Малаку скрипуче засмеялся:

— Одна только астрология не позволила бы мне делать такие точные предсказания. Время от времени я обязан сделать подношение… гм… источнику моего могущества. В нормальных условиях надо было бы пользоваться жертвенным ножом, а гаррот была бы только талисманом. Но мы с вами не в нормальных условиях, да и нож бы мне не позволили пронести в бункер, поэтому я ношу только гарроту. Но вы не подумайте, что это просто шнур — она очень здорово заряжена, ведь совсем недавно я несколько раз ею убивал.

Остановившись как вкопанный, Грегори схватил сатаниста за руку и рванул, развернув его к себе лицом, вгляделся в него и спросил:

— Ты что, хочешь сказать, что когда ты в одиночку выходишь по ночам, то ты убиваешь людей в затемнении?

Небрежно вырвав руку, Малаку ответил:

— Если бы убивал, то мы бы с вами были значительно надежнее защищены. Да только, к несчастью, для этого у меня кишка тонка. В качестве жертв мне приходится довольствоваться животными.

— Какими? Кошками и собаками?

— Да, ими. Я их подманиваю объедками, накидываю на них шинель и тащу в ближайшую разбомбленную церковь и там приношу в жертву, лишая жизни гарротой.

— Господи, до чего ты мерзок.

— Ваши дурацкие нежные чувства оставьте при себе. Нечего тут сантименты разводить, — окрысился Малаку. — Кроме того, это вас вовсе не касается. Будьте довольны и тем, что используете мои контакты с Бесконечными Стихиями, чтобы привести нашего общего врага к его закономерному и заслуженному концу.

Они подошли к Министерству. Грегори собирался уже войти внутрь здания, когда сатанист отрывисто бросил ему «спокойной ночи» и зашагал дальше по улице. Грегори на секунду представил себе, что Малаку собирается делать, и усилием воли сдержал подкатившую к горлу тошноту. Как бы ни гадки были его обряды, но — как знать? Быть может, они в чем-то помогут действительно важному делу: покончить с Гитлером и с войной.

На следующий день Гитлер снова позвал Грегори погулять в саду рейхсканцелярии и снова заговорил о перевоплощении. Беседуй Грегори на эту тему с кем-то другим, он бы сказал не задумываясь, что с каждой жизнью человек прогрессирует, если в ней добрые дела преобладают над дурными. В последующем своем воплощении человек может познать нужду и разные тяготы, чтобы научиться скромности, например, или усвоить еще какой-нибудь специальный урок, но, так или иначе, в следующий раз он рождается уже с более высоким градусом и с более ответственной целью. И наоборот, если в этой жизни человек злоупотребляет властью, вызывая горе и страдания других людей, то не надо удивляться, что на протяжении нескольких последующих воплощений ему придется терпеть тиранию других.

Но не священник же он, в самом деле, чтобы отпускать Гитлеру грехи перед смертью, встречаясь с этим мегаломаньяком, он преследует вполне определенные цели. Следовательно, надо так сформулировать свои фразы, чтобы, пересыпая их тонкой лестью, убедить фюрера поскорее закончить это свое бренное существование, готовясь одновременно к новым свершениям в следующей ипостаси. Поэтому Грегори терпеливо втолковывал этому чудовищу, которое хромало рядом с ним по саду рейхсканцелярии, что с каждой прожитой жизнью личность приобретает новые качества и новые таланты, определяющие ее могущество в дальнейших воплощениях. Скажем, в Древнем Египте фюреру довелось быть мелким чиновником, к примеру писцом или сборщиком податей, в Древнем Риме он был уже центурионом, в Средние века — аббатом, в Венеции — богатым сенатором, в XVIII веке — уже правителем небольшого княжества, пока он не накопил в себе столько необходимых качеств, чтобы стать вождем одной из величайших наций в мире.

Представляя себя поочередно во всех этих ипостасях, Гитлер с готовностью соглашался, что да, пожалуй, и такое могло быть. Затем очнулся:

— А что же теперь? Каким образом в следующем воплощении я могу подняться еще выше? Мне кажется, я уже поднялся до самого верха.

— Никоим образом, мой фюрер, — ответил Грегори. — Наша Земля лишь один из десяти тысяч миров. Наука доказала, что звезд на небе столько же, сколько песчинок в море. За исключением планет нашей Солнечной системы, каждая из звезд тоже солнце, и почти все они обладают своими планетами, вращающимися вокруг них. Наука говорит нам и то, что все небесные тела состоят более или менее из одних и тех же материалов и, как и вся материя Вселенной, подчиняются универсальным законам. Они тоже рождаются, развиваются и переживают период упадка. Небесные тела начинают свой жизненный цикл как расплавленное существо, а спустя вечность начинают остывать до такой степени, что на них затвердевает кора, на которой зарождается жизнь, сначала растительная, затем животная. Учитывая безграничность небесных тел во Вселенной, можно утверждать, что в данный момент по меньшей мере несколько сотен из них переживают ту же стадию развития, что и наш мир. Обитатели тех миров могут быть не похожими на нас, но неразумно бы было предполагать, что они не обладают интеллектом, в некоторых случаях, несомненно, более высоким, чем наш.

— Ну да, ну да, отчего бы и нет, — бубнил под нос Гитлер. — То есть вы подводите мысль к тому, что в тех случаях, когда индивидуальная личность на нашей планете достигла высшей ступени развития, она автоматически переходит в другой мир — на другую планету, не так ли?

— Именно так, мой фюрер. И я ни секунды не сомневаюсь в том, что, когда придет ваше время покинуть свою бренную оболочку, вы родитесь заново уже в другом мире, где вам будут предоставлены возможности большие, чем в этом, и вас ожидает большее могущество.

— Интересные вещи вы говорите, — загорелся Гитлер. — Но на сегодня я уже достаточно нагулялся и порядком устал. Мне надо спуститься вниз и отдохнуть.

На этом и закончилась их вторая частная беседа.

Рассудив, что три дня подряд фюрер его вряд ли станет вызывать, Грегори решил рискнуть проведать Сабину. Она была страшно рада его видеть, но не преминула горько попрекнуть за его несдержанное обещание приходить к ней раз в неделю.

Он отговорился своей большой загруженностью и тем, что после службы из-за плохой работы транспорта к ней очень трудно добираться.

— Кстати, — заметил Грегори, — почему ты до сих пор не уехала из Берлина?

Она печально покачала головой.

— Не могу. Мне уже намного лучше, но лечение еще не закончено и поэтому не могу уехать.

— И сколько же, по мнению твоего доктора, требуется к нему ходить, чтобы он наконец вылечил тебя?

— Еще неделю или больше. Может быть, две.

— Но девочка моя дорогая, — протестовал он. — Здесь уже русские будут через две недели. Они снова пошли в большое весеннее наступление. Вот-вот они захватят Берлин. Самое большое недели через три — я абсолютно в этом уверен. Ты обязательно должна уехать из города до того, как они возьмут его в кольцо, и не останется ни единой бреши, через которую можно было бы проскочить.

— Да-да, вот и Курт то же самое говорит.

— Ага, значит, он снова появился на горизонте?

— Он несколько раз приходил навестить меня. Ну я же тебе говорила, он по-настоящему в меня влюбился и очень беспокоится за мою безопасность. Я ему, естественно, отказала, чтобы он тут со мной жил, но позволила проводить здесь воскресные дни.

— А я-то думал, что ты считаешь его занудой и только рада была от него избавиться.

Она невесело усмехнулась.

— Но ты не приходишь, а мне ужасно тоскливо. За последние пять недель я, кажется, ни единой живой души не видела и готова на луну выть от скуки. В общем, я его не воспринимаю как любовника, а поговорить с Куртом всегда интересно.

С каждым днем ситуация в Берлине становилась все более и более отчаянной. Русские уже взяли Штеттин, обошли с фланга Германскую линию и захватили Мекленбург, а в центре они предпринимали атаку за атакой на Одер, бывший последней оборонительной линией перед Берлином. Всем в бункере было ясно, что Германию может теперь спасти только чудо.

Вечером 10 апреля Гитлер снова послал за Грегори и Малаку. Удостоив их вялого рукопожатия, он сказал:

— Господа, дела наши очень плохи. Но сегодня, после совещания, доктор Геббельс попытался развеять мою черную меланхолию, зачитав отрывок из «Жизни Фридриха Великого». Вы, господин майор, наверное, помните, о чем идет речь. В 1796 году великий король-солдат воевал с русской императрицей Елизаветой. Вся армия Фридриха была наголову разбита, и русские находились у самых ворот Берлина. Однако в феврале Елизавета умерла. Сын ее, Петр, ненавидел покойницу и, едва унаследовав престол, повернул политику России вспять. Молодой император, как оказалось, был большим поклонником короля Фридриха, поэтому сразу же приказал остановить русскую армию на пороге Берлина и предложил Фридриху мир. Так Берлин был спасен, и в памяти народной это запомнилось как «Бранденбургское чудо». Так в последний раз…

Гитлер затрясся от неистового приступа кашля. Откашлявшись, он продолжил:

— В последний раз господин Малаку предсказал, что англо-американцы никогда не дойдут до Берлина. Но по темпу их наступления можно предположить обратное, разве только что-то неожиданно их остановит. Также он предсказал, что нашим врагам будет нанесен сокрушительный удар, который полностью перевернет их политические ориентации. Мне кажется, что лишь чудо может заставить их остановиться. Можете ли вы укрепить меня в убеждении, что это чудо произойдет?

Грегори и Малаку приступили к привычным манипуляциям. Несколько мгновений оккультист бормотал какую-то невразумительную чепуху, а потом начал вещать по существу. Грегори же переводил, и в результате выходило следующее:

Меньше чем через неделю фюрер получит помощь, которая, как предсказывалось и ранее, будет исходить из совершенно неожиданного источника. Это ободрение и помощь тяготеют к Луне, следовательно, они будут связаны с женщиной. Несмотря на то что Русский фронт пока держится, это направление представляет наибольшую опасность для Берлина, чем прорыв англо-американцами обороны на западе. Они остановятся на некотором расстоянии от столицы, а русские будут в предместьях Берлина уже в конце месяца. Событие, которое, возможно, перевернет все политические ориентиры союзников, не что иное, как смерть президента Рузвельта, которая произойдет 12 апреля.

Услышав это, Гитлер вскочил и закричал:

— Спасены! Мы спасены! Я знал это, знал. Меня никогда не подводила интуиция. Грядет новое «Бранденбургское чудо»! Смерть американского президента все радикально переменит. Американцы и англичане станут нашими союзниками в схватке с коммунизмом.

Он повернулся к Борману и сказал:

— Но тут кроется серьезная опасность. Мы не должны сдать Берлин русским прежде, чем западные союзники придут к нам на помощь. Последуем тому плану, который мы часто обсуждали в последнее время. Баварские Альпы — это созданная самой природой неприступная крепость. Там невозможно использовать танки и тяжелую технику. Нам, конечно, понадобится время, чтобы договориться об условиях капитуляции, а пока повоюем на два фронта. До тех пор пока Берлину не будет угрожать штурм, я останусь здесь; но необходимо подготовить все к моему переезду в Берхесгаден. Сделайте соответствующие распоряжения.

— Хорошо, мой фюрер. — Борман вскинул руку в приветствии, остальные последовали его примеру, и все покинули комнату.

Для всех старших офицеров следующий день оказался одним из самых худших на их памяти. Пришли известия о том, что передовые отряды американцев подошли к Эльбе, а русские наладили переправу в районе их плацдарма на Одере, фронт там прорван и в прорыв устремились орды большевиков.

В полдень на совещании Гитлер требовал крови. По всему бункеру разносились его истерические призывы, разоблачения, проклятия, оскорбления. Через несколько часов из конференц-зала потянулись генералы с серыми вытянутыми лицами. Старику Коллеру досталось больше других за то, что «Люфтваффе» не удалось предотвратить переправу русских на западный берег Одера и захват ими большого плацдарма. Бедняга был в слезах.

Весь день и вечер Грегори старался держаться поближе к бункеру, чтобы одним из первых узнать вести из Соединенных Штатов. Но наступила полночь, кончился день 12 апреля, а сообщения о смерти президента все не было и не было. В два часа ночи он покинул ставку в состоянии крайнего беспокойства и вернулся в министерство, но и ночь провел отвратно.

Утром он сходил в Министерство пропаганды, чтобы повидаться с помощником Геббельса, Хайнцем Лоренцом, и разузнать, нет ли каких интересных новостей. Но, кроме сообщений с фронта на Одере, откуда передавали вести одна другой ужаснее, ничего интересного не было. Вернувшись, он начал тормошить Малаку, в чем дело? Почему Рузвельт не умер, как предсказывал Малаку. Но лжетурок уперся и только бубнил о том, что по гороскопу Рузвельта американский президент находится в смертельной опасности, а о том, что президент умрет именно 12 апреля, ему-де сообщили знакомые духи, за которыми такой грешок раньше не замечался, чтобы так нагло врали.

Но Грегори было ясно, что на этот раз духи Малаку подсунули первоклассную дезинформацию. Шагая к Рейхсканцелярии, он воочию представлял, что его там ожидает и что его миссия это полный и окончательный провал.

В коридоре-предбаннике Борман беседовал с Кейтелем и Бургдорфом перед дневным совещанием. Увидев Грегори, он усмехнулся и язвительно осведомился о здоровье президента Рузвельта:

— Ну и как же себя чувствует сегодня утром президент, а, господин майор? Кажется, духи на этот раз оставили вас с вашим турком в дураках, не так ли? Что ж, ничего удивительного в этом нет. Вы и так продержались дольше, чем другая оккультная публика, что время от времени наведывалась сюда, даже дольше, чем человек рейхсфюрера, Вульф. Но конец у вас у всех один: попадаете пальцем в небо.

— Это еще не доказано. Вполне возможно, американцы придерживают информацию по каким-то причинам, — упорствовал Грегори.

— Надеюсь, что так или иначе фюрер оторвет вам голову за то, что вы ввели его в заблуждение, — пообещал Борман.

Когда они отправились заседать, Грегори пошел в буфет, чтобы опрокинуть так необходимую ему сейчас рюмку. Перекинулся парой слов с дежурившими там адъютантами, потом вернулся в главный коридор. Там стояли два офицера и беседовали. Один был фон Белов, а другой, коренастый широкоплечий человек со складками жира, выпирающими над воротником черной эсэсовской формы, стоял спиной к Грегори.

Фон Белов с улыбкой обратился к англичанину:

— A-а, Протце, мне кажется, вы не встречались с нашим новым коллегой. Рейхсфюрер прислал его вместо Фегеляйна. Это… — А окончания Грегори даже не слышал. Человек обернулся к нему, и на Грегори глянул единственный глаз обергруппенфюрера Граубера.

Глава 26

Как гром средь ясного неба

Какое-то мгновение ни один из них не шелохнулся. На лице Граубера застыло крайнее изумление, а на лице Грегори — озабоченность. Ведь именно из-за такой встречи со старым заклятым врагом он отказывался от предложения Геринга откомандировать его в штаб-квартиру фюрера.

И в последние дни, занятый драмой, разыгрываемой в бункере и на фронтах, он совсем забыл о Граубере.

Теперь он мысленно клял себя за халатность, что не сообразил, когда в этом всеобщем хаосе рушатся все структуры, разведслужбы Геринга тоже могли пострадать и давать сбои. А такой человек, как Граубер, ни за что не останется умирать в пораженной армии и несомненно поспешит поближе к кормушке власти, где жизни его ничего не будет угрожать — хотя бы какое-то время.

Если бы Грегори не был захвачен врасплох и поприветствуй он Граубера как ни в чем ни бывало, тогда, возможно, обергруппенфюрер не поверил бы собственным глазам, точнее, глазу. Но у Грегори отвисла нижняя челюсть, а в глазах при виде этого гориллоподобного эсэсовца мелькнула тревога. И в тот же миг Грегори понял, что Граубер его узнал. С кошачьей проворностью, которую трудно было ожидать от человека его комплекции, он отпрыгнул назад, и рука его зацарапала ногтями по кобуре в поисках пистолета.

Но кобура была пуста. Граубер забыл, что сдал пистолет при входе, как полагалось это сделать всем. А Грегори об этом не забыл, поэтому его реакция была совершенно другой.

Подняв удивленно брови, он перевел взгляд на фон Белова и спокойно произнес:

— Извините, полковник, я не уловил имени обергруппенфюрера.

Граубер разразился серией визгливых выкриков:

— Как же, он не знает! Он не знает моего имени, но я зато знаю, как его зовут! Грегори Саллюст! Британский супершпион!

Фон Белов внимательно оглядел обоих, улыбнулся и произнес:

— Дорогой мой обергруппенфюрер, то, что вы говорите — полный абсурд. Я…

— Это не абсурд, это факт, — отрезал Граубер.

Грегори выдавил из себя улыбку, покачал отрицательно головой и сказал:

— Вот уж никогда не предполагал, что могу походить на такой знаменитый в ваших кругах персонаж. Однако моя фамилия, как вы слышали, Протце, я служу в штабе рейхсмаршала.

— Ага, вы, значит, и его провели, — прорычал Граубер. — Сколько же порядочных немцев вы обвели вокруг пальца своим безупречным немецким! Но я-то знаю, кто вы такой на самом деле, и наконец-то вы в моих руках. На этот раз я вас не упущу.

— Послушайте, — увещевал его фон Белов. — Вы наверняка заблуждаетесь. Господин Протце служит у нас с начала марта. Не может он быть британским шпионом. Все мы отлично…

— Идиот, — взвизгнул женским фальцетом Граубер. — Я вам говорю, что знаю его! Я его знаю с самого начала войны. Сколько раз он попадался на моем пути и каждый раз ухитрялся ускользнуть как сквозь пальцы. Но уж не на этот раз. Не на этот!

Грегори, разыграв оскорбленное достоинство, возмутился:

— Вы несете полную чушь! Переутомились, наверно, или еще что-нибудь — не знаю. Но я никогда с вами прежде не встречался. И я такой же немец, как и вы. Рейхсмаршал может поручиться за меня.

— Клянусь, он не сможет! По крайней мере, в первоначальные периоды войны не сможет. Он не мог вас знать в качестве офицера «Люфтваффе» с 1939 по 1942 год.

Граубер, судя по занимаемому им чину, соответствовал по званию полному генералу, но, как и все строевые офицеры, фон Белов презирал людей Гиммлера и принял сторону Грегори как офицера своего рода войск и поэтому дал эсэсовцу резкую отповедь:

— Ваши обвинения в адрес майора Протце голословны. В то время как он показал себя верным слугой фюрера и заслужил его самые горячие похвалы. Если вы будете настаивать на подобном обвинении и оно окажется ложным, то вам предстоит…

Лунообразное лоснящееся лицо Граубера побелело от негодования.

— Как вы смеете угрожать, да еще при исполнении мной служебных обязанностей! Я настаиваю на том, чтобы этого человека немедленно арестовали и отвезли на Альбрехтштрассе. Там у нас много всяких штучек, чтобы он признался, кто он такой на самом деле.

У фон Белова заиграли желваки.

— Под пытками, милейший, у вас кто угодно и в чем угодно признается. Подвергать же пыткам офицера только за то, что он напомнил вам знакомого английского шпиона, просто немыслимо. Вас никто не останавливает за руку, когда вы тренируетесь на евреях и инородцах, отрабатывая свои изощренные способы. Но здесь ставка фюрера, и лояльность каждого человека стоит выше всяких подозрений.

— К этому конкретному человеку данное правило не имеет никакого отношения. Я приказываю, чтобы вы позвали охрану. Нравится вам это или не нравится, но я его забираю с собой.

— Охрана не будет выполнять ваши приказы, — она подчиняется непосредственно руководителю партийной канцелярии господину Борману.

— Тогда я требую немедленной встречи с ним.

Фон Белов махнул рукой в сторону аппартаментов фюрера.

— Он на совещании у фюрера, сейчас его беспокоить нельзя. Тем более что это «сейчас» может растянуться на несколько часов.

— Черт побери, — разразился ругательством Граубер, раздосадованный вынужденной отсрочкой. — Тогда я арестую его. Там, наверху достаточно эсэсовцев, которые будут выполнять мои приказы, они обязательно доставят этого мерзавца на Альбрехтштрассе.

С этими словами он схватил Грегори за рукав мундира.

Грегори прекрасно понимал, что вне бетонных стен бункера его дело безнадежно проиграно. Даже если фон Белову удастся получить у Бормана приказ об освобождении, к этому времени Граубер сделает из него жалкий кусок кровавого месива. Вырвавшись из цепкой хватки Граубера, Грегори замахнулся, но Граубер, опередив, кинулся на него как бык, с грохотом опрокидывая по дороге стул. Противники сцепились, упали на пол и катались по нему в отчаянной схватке, выкрикивая ругательства и проклятия.

Грегори держал Граубера за горло, но находился под ним, придавленный весом ширококостного эсэсовца, который большими пальцами старался проткнуть англичанину глаза. Боль была невыносимая. Грегори закричал, мотнул головой в сторону, избавляясь от страшной пытки, и вцепился зубами в руку Граубера. Тот закричал от боли.

Дверь распахнулась, на пороге появился Борман и раздраженно крикнул:

— Что здесь, черт возьми, происходит?

Беспомощно разведя руками, фон Белов попытался перекричать шум суматохи:

— Обергруппенфюрер Граубер заявляет, что майор Протце — британский шпион.

— А ну, стоп драться! — рявкнул Борман. — Эй вы, двое, остановитесь!

Подойдя к ним, он для вящей убедительности двинул ногой по извивающемуся на полу клубку тел, попав Грегори по больному бедру. У того сработал условный рефлекс, и он расцепил зубы. Противники откатились друг от друга и, тяжело переводя дыхание, не очень твердо встали на ноги.

Из-за спины Бормана вынырнул Гитлер и тусклыми глазами взирал на беспорядок в своем хозяйстве, а Борман потребовал от обергруппенфюрера Граубера немедленных объяснений.

— Я знаю этого человека, — пронзительным голосом загундел Граубер. — Уже много лет знаю. Его зовут Саллюст, и это один из самых опасных агентов британской разведки.

— Когда вы в последний раз с ним встречались? — спросил Борман.

— Летом сорок второго года, — без запинки отчеканил эсэсовец.

— Но это же, черт возьми, почти три года назад. Какой бы замечательной памятью на лица вы ни обладали, пожалуй, слишком большой срок, чтобы поручиться за то, что вы не обознались. Кто-нибудь еще может подтвердить, что этот человек — английский шпион?

Граубер засомневался, слизывая кровь с укушенной руки, и печально покачал головой:

— Нет. Нет, никто. Но уверяю вас, что я не ошибся. Он тогда еще выдавал себя за французского коллаборациониста. Я на него наткнулся в одном из ночных клубов Будапешта.

Грегори приободрился и запротестовал:

— Наглая ложь. Вообще, здесь какая-то ошибка, недоразумение, причем глупейшее. Я никогда в жизни не бывал в Будапеште.

— А вот это уж точно ложь, — произнес чей-то голос. Это произнес Риббентроп и затем с улыбкой обратился к Гитлеру:

— Обергруппенфюрер прав, мой фюрер. Когда я в первый раз столкнулся с этим человеком здесь, в бункере, я точно знал, что где-то его уже видел, но никак не мог припомнить где. А теперь вспомнил: это было летом сорок второго года, в Будапеште. Он действительно очень талантливый английский шпион, и зовут его Саллюст.

Это был завершающий удар шпагой в дуэли. Если раньше у Грегори оставалась хотя бы какая-то надежда на поддержку и заступничество со стороны фон Белова и генерала Коллера, чтобы выгадать время и скрыться среди руин Берлина, то теперь все рухнуло. Если его арестуют немедленно для предварительного выяснения обстоятельств, то ему необходимо настоять на том, чтобы его оставили в стенах бункера и связались с Герингом. На чью сторону встанет рейхсмаршал, предугадать заранее было невозможно. Единственный глаз обергруппенфюрера Граубера загорелся торжеством, он быстро провел языком по тонким губам и женским фальцетом закричал:

— Благодарю вас, господин рейхсминистр. Теперь, когда вы подтвердили, кто этот человек, я могу позвать своих молодцов, чтобы они забрали этого субчика.

Грегори побледнел. Но он обладал одной замечательной чертой характера истинного британца: лучше всего эта черта проявлялась у него в обороне. Что бы он ни сказал сейчас, ему ничего не поможет, однако он может выторговать себе быструю смерть вместо предлагаемых страшных пыток этих подонков в черных мундирах. Англичанин сделал шаг и обратился к Гитлеру:

— Мой фюрер! Вы человек справедливый, и поэтому я прошу вас учинить справедливый суд. Да, это правда, что я англичанин, но я не британский шпион. Прошло уже много лет, как я пришел к выводу, что любое демократическое правительство, управляемое евреями, должно привести к коррупции и угнетению коренного народа. Я стал фашистом по духу, но скрывал свои убеждения, чтобы проникнуть в британскую секретную службу и подрывать изнутри прогнивший строй. В начале войны мне удалось дважды добиться посылки в Германию, чтобы предложить свои услуги нацистскому Рейху, но каждый раз у меня поперек дороги вставал обергруппенфюрер. Он уже встречался со мной раньше в Лондоне, знал меня как сотрудника секретной службы и не верил в искренность моих намерений. И оба раза у меня опускались руки, и я возвращался в Англию, чтобы меня здесь не забрали в гестапо.

— Наглая ложь! — закричал Граубер. — Все — от первого до последнего слова — все ложь. Никогда он не предлагал нам свои услуги. В Будапеште он плел интриги, чтобы перетянуть венгров на сторону союзников.

— Ничего подобного, — закричал Грегори. — Я убеждал некоторых венгерских лидеров оказывать Германии более активную поддержку. В этом мне помогала баронесса Тузолто. А она, как всем известно, убежденная нацистка.

Внезапно он повернулся к Риббентропу, крикнув:

— Вы можете поручиться за нее, господин рейхсминистр. Разве она стала бы помогать британскому разведчику? Но мстительный характер обергруппенфюрера разрушил все благие намерения. Мне пришлось спасать свою шкуру и ее тоже от этого мясника из окружения господина Гиммлера, мне пришлось взять ее с собой. И ведь именно вы оказали нам неоценимую помощь в этом деле. Разве я говорю неправду?

Тогда Риббентроп дал возможность бежать ему с Сабиной в основном, чтобы насолить Гиммлеру, и теперь он моментально сообразил, что коль Грегори был любовником Сабины, то она, очевидно, займет сторону англичанина, если ее привлекут к этому разбирательству. Ему невозможно было давать шанс, чтобы его обвинили в содействии агенту британской секретной службы. Поэтому он предпочел отмежеваться и от Сабины и от Грегори:

— Я знал только, что он англичанин и что за него поручается баронесса Тузолто, которую я знаю много лет, она вне всяких подозрений. Когда за ними погнался Граубер, я понял, что, помогая этому человеку ускользнуть, я могу одновременно воспользоваться его услугами; поэтому я послал баронессу вместе с ним в Лондон в надежде на то, что она, благодаря своим высоким связям в аристократических кругах, сможет добыть для нас ценную информацию.

— И она добыла, — закончил за него Грегори. — С моей помощью она раздобыла вам план союзников по внедрению в Средиземноморье — операция «Торч».

Вдруг неожиданно заговорил Гитлер. Его феноменальная память на факты, цифры и события почти не пострадала при общем физическом распаде организма. Отрывистым гортанным голосом он произнес:

— Я помню эту историю. За несколько дней до высадки союзников на северном побережье Африки с помощью молдавского военного атташе баронессе удалось вернуться в Германию. Она привезла с собой планы операции, но они оказались фальшивыми. Фальшивыми!

— Мой фюрер, — вскричал Грегори. — В этом нет моей вины. Я их получил от одного из офицеров штаба при Военном кабинете. Но этот мерзавец, оказывается, всучил мне фальшивку. Но это еще не все. Деятельностью баронессы вплотную заинтересовалась контрразведка, ее арестовали и посадили в лондонский Тауэр. Она должна была предстать перед военным трибуналом, и ее несомненно расстреляли бы — в отместку за расстрелы парашютисток во Франции. И что же, разве я бросил ее тогда? Нет! С риском для жизни я проник в замок-тюрьму и освободил ее, а потом при содействии полковника Каздара переправил в Германию. Разве это не подтверждение того, что я верил в подлинность документов, что я всегда делал для Германии все, что мог?

Риббентроп кивнул:

— Это все правда, мой фюрер. Ей бы ни за что не убежать, если бы не отвага этого человека.

— И мне пришлось поплатиться за мои идеалы, — промолвил Грегори. — Через несколько минут после того, как я усадил баронессу в моторную лодку, присланную полковником Каздаром к подножию Тауэра, меня схватили, потом судили, я отсидел срок, но теперь меня выпустили, потому что британцам известно, что я лучше знаю Берлин, чем многие их агенты, они хотели получать достоверную информацию о разрушениях в Берлине в результате бомбежек. Они предложили мне свободу, если я добуду им такую информацию, сбросили меня с парашютом в одном из пригородов Берлина. Я отправился к рейхсмаршалу и выложил карты на стол. Он мудро рассудил, что я прибыл с самыми честными намерениями и что мне можно найти применение.

Грегори перевел дух и продолжил:

— И, смею утверждать, мой фюрер, что применение мне нашлось. Вы удостоили меня вашего доверия и в течение последних пяти недель мы с моим слугой-турком оккультным путем раздобыли для вас очень ценные сведения…

И совершил роковую ошибку, упомянув об оккультных сеансах. Лицо Гитлера вдруг пошло пятнами, его полупарализованная рука затряслась, когда он пытался обвиняющим жестом указать ею на англичанина, на губах показалась пена.

— Ах ты… ты… ты, дрянь! — закричал Гитлер. — Ты явился сюда с лживыми намерениями. Геринг, должно быть, совсем спятил, когда поверил тебе. Я тебе поверил, а ты… ты, как и все бывшие до тебя, обманул меня и предал. Ты употребил свои оккультные силы и способности, чтобы давать предсказания. И они все сбывались. Но почему, почему? Зачем это тебе было надо? Чтобы в чем-то по-настоящему большом, стоящем деле я бы тебе поверил. Ты вселил в меня ложные надежды, надежды на чудо. Ну где оно, твое чудо? Это была ложь! Ложь!

Обернувшись к Грауберу, он приказал:

— Господин обергруппенфюрер. Забирайте его и делайте с ним, что хотите.

За этим взрывом фюрерова темперамента воцарилось молчание. Тонкие губы Граубера сложились в хищный кошачий оскал.

Борман пожал плечами и скомандовал фон Белову:

— Позовите охрану.

Во рту у Грегори пересохло, вся кровь, кажется, мощным приливом ударила в голову.

За последние недели ему не раз приходило в голову желание убить Гитлера, но так как на входе их тщательно обыскивали, в бункер невозможно было пронести оружие. Поэтому осуществить покушение на фюрера было необыкновенно трудно. И независимо от того, будет ли эта попытка удачной или снова закончится провалом, покушающегося все равно ожидает один финал — смерть.

Но теперь, когда его ожидают застенки гестапо, Грегори набрался отчаяния, чтобы осуществить такую попытку, пускай и самоубийственную. Гитлер стоял от него в паре шагов, всего один прыжок — и маньяк у него в руках. Никто из присутствующих не вооружен, и все сообща они, конечно с ним совладают, но он успеет убить Гитлера. Побелев как полотно, со вспотевшим от волнения лбом, Грегори приготовился к решающему броску.

Он уже весь напружинился, когда у входных дверей в бункер раздался крик. Головы всех присутствовавших повернулись. Сквозь толпу пробирался Хайнс Лоренц. Вот он уже здесь, вытянулся по стойке «смирно», вскинул руку в нацистском салюте и кричит:

— Мой фюрер, у меня для вас воистину потрясающие новости. Только что получено по радио в Министерстве пропаганды сообщение, я мчался сюда как угорелый. Президент мертв! Рузвельт умер прошлой ночью! Это официальное известие, американцы объявили.

Снова тягостная пауза, слышно, как Гитлер с присвистом дышит, губы его задрожали, и он прошептал:

— Чудо! «Бранденбургское чудо» повторяется вновь. Рейх спасен. Я это знал, всегда знал, что такое должно случиться. Никому не дано повернуть вспять указующий перст Судьбы, а он указует на то, что я восторжествую над моими врагами.

Голос его набирал силу и вскоре поднялся до крика. Услышав знакомые нотки возбуждения и пророческого вдохновения, из конференц-зала выглянули Кейтель, Йодль, Коллер, новый начальник Генштаба генерал Креббс, адмирал Фосс и другие.

Когда радостный переполох немного стих, Гитлер взглянул на Грегори и произнес:

— Господин майор, вы оказались правы. Мне много пришлось пережить — нервы, нервы. На какое-то мгновение, краткий миг я потерял веру. По-моему, не вина человека, что он не рожден немцем, а кем-то другим. Сейчас на нашей стороне сражаются тысячи французов, голландцев, чехов, датчан, да, даже русских — все они защищают наши идеалы. Достаточно и того, что вы их также разделяете. Вы останетесь здесь, в бункере, и можете рассчитывать на мою дружбу.

Весь мокрый от пота, но теперь уже от облегчения Грегори пожал вялую руку фюрера. Гитлер повернулся к Грауберу, ехидно усмехнулся и сказал:

— Вы, надеюсь, все поняли, господин обергруппенфюрер, — вы ошиблись в этом человеке. И ваши домогательства, направленные против этого честного нациста, должны быть прекращены. Если с ним что-нибудь случится, вы ответите мне за это головой, ясно?

Потом, обведя глазами окружающих, с улыбкой закричал:

— А теперь мы должны отпраздновать это событие. Шампанского! Шампанского всем!

Если кто и нуждался в бокале хорошего вина в этот момент — так это Грегори, но даже в самом страшном кошмаре он и представить себе не мог, что придется чокаться бокалами с Граубером, а десять минут спустя Гитлер заставил его проделать именно это.

На следующий день его снова пригласил на прогулку по саду Рейхсканцелярии фюрер, прихватив с собой любимую овчарку Блонди. Они беседовали о перевоплощении. Гитлера, в частности, интересовало мнение Грегори, что ждет президента Рузвельта. Англичанин ответил:

— По всем канонам древних мудростей, мой фюрер, он теперь очень неплохо проводит время — и не только потому, что освободился от всех бренных забот, но и от того, что встречается с многочисленными людьми, которых давно не видел, но они ему были дороги в прошлом. Сказано древними, что между нашими различными воплощениями нам даровано несказанное блаженство, вроде школьных каникул. Когда же мы, отдохнув от невзгод последней жизни, подготовим себя к новому воплощению, перед нами встанут новые задачи, которые мы должны решить. Поскольку Рузвельт достиг очень высокого положения в прошлой жизни, накопленный им опыт и знания, несомненно, подготовили его к более блестящему будущему в новом воплощении. Но вероятнее всего, он будет рожден заново уже на другой планете, где-нибудь на далекой звезде.

Гитлер в ответ только хмыкнул, так как голова его была занята новыми планами. Он сказал, что после последнего наступления русских, которое поставило Берлин в безвыходное положение, он всерьез обдумывает возможность остаться здесь, в обреченном городе, и совершить грандиозный жест самопожертвования, возложив свою жизнь на алтарь тех идеалов, за которые он всю жизнь сражался. Но смерть Рузвельта вдохнула в него новую надежду на свою счастливую звезду. Остаются лишь недели до того момента, когда американцы предложат свои условия мира, а такой срок продержаться в баварском естественном укреплении вполне возможно и даже нетрудно. Даже если русские возьмут Берлин, американцы не такие дураки, чтобы позволить коммунистам и дальше расползаться по Европе. С политической точки зрения, для него, это, разумеется, будет конец карьеры. Но он пойдет на эту последнюю жертву во имя спасения народа Германии. Когда условия мира с союзниками будут оговорены, он удалится от политической жизни, как уже давно собирался поступить. Свои последние годы он проведет в родном Линце. Они будут стареть вместе с Евой Браун, его единственным верным другом, кроме нее, у него на свете есть только еще одно существо — овчарка Блонди. Там, в Линце, он собирается построить оперный театр и большую галерею, где выставит свои замечательные коллекции произведений искусства, собранные им за многие годы.

Грегори битый час выслушивал эти несбыточные мечты фюрера, потом они вернулись в бункер.

На следующий день, к всеобщему изумлению, в бункере появилась Ева Браун. О ней поговаривали, что она способна проявлять свой темперамент только в одном случае: если ей будет отказано постоянно находиться в компании Гитлера. Однако она раньше никогда не смела ослушаться его приказаний. Когда появились первые признаки, что русские подходят к Берлину, Гитлер приказал ей готовиться к переезду в Мюнхен. Теперь же, когда судьба Берлина была уже предрешена, она решила разделить судьбу своего Адольфа до последнего.

Он сначала приказал ей уехать на юг, она же наотрез отказалась, тогда фюрер сказал, что чем больше испытаний ему суждено пережить, тем больше он будет обращаться к ней за утешением.

Грегори был представлен подруге фюрера, и его акции значительно поднялись в глазах окружающих, особенно после предсказания Малаку о том, что в середине апреля у Гитлера будет передышка от страданий и тревог и это к нему придет от некой женщины.

Для Евы в бункере выделили комнату, которая одновременно была спальней и гостиной, а также небольшую гардеробную, рядом с ванной комнатой фюрера, которую она с ним делила. Повариха-вегетарианка фрейлейн Манциали, составлявшая компанию фюреру при его трапезах в отсутствие Евы Браун, теперь была отправлена на кухню, а Ева главенствовала над чайными приборами и пирожными с булочками во время нескончаемых чаепитий и заседаний.

Два дня Гитлер выглядел заново родившимся человеком. Он был весел, приветлив со всеми и отделывался шутками на известия о новых неудачах на фронтах. На третий день запал закончился и он сник.

Не было никаких признаков того, что Гарри Трумэн, сменивший Рузвельта на посту президента США, намеревается внести какие-то коррективы в политику США по отношению к Германии, а на очередном дневном заседании выяснилось, что ситуация становится отчаянной и необратимой.

По поступившим донесениям, британцы находились уже в пригородах Гамбурга и Бремена. Генерал Александер взял Болонью и прорвался с войсками в долину реки По. Французы были в верховьях Дуная. Русские заняли Вену и угрожали как Дрездену, так и Берлину. Американцы перешли Эльбу, и со дня на день следовало ожидать, что их войска повстречаются с русскими и, воссоединившись, они рассекут Германию пополам.

К явному неудовольствию так называемых советчиков Гитлера, молча сидевших за длинным столом на совещании, он снова сорвался на крик и истерику. С пеной у рта он доказывал, что Сталин был прав, как никто, когда расправился с девятью десятыми своего высшего командного состава в армии. Ему еще повезло, что он раскрыл их заговор задолго до войны. Теперь становится все яснее и яснее, что Вермахт предает интересы Германии. Слабые в коленках трусы желают мира любой ценой. И не одни только офицеры, солдаты нынче помышляют лишь о том, как бы уберечь собственные шкуры. Их следует расстреливать на месте, без суда и следствия. Всех расстреливать! Всех до одного!

Несколькими часами позднее охрипшего от обвинений, выдохшегося и выжатого как лимон фюрера Борман проводил в личные покои, где его поручили заботам сначала скользкого доктора Морелля, а затем Евы. Отдохнув пару часов в постели, он послал за Грегори и предложил ему уже в который раз прогуляться в саду.

Уже наверху в парке он все еще напряженным голосом рассказал Грегори о сообщениях с фронтов, которые услышал на совещании, и закончил рассказ признанием:

— Русские возьмут Берлин — это точно. Но и что же с того?! Это вина предателей-генералов, не исполняющих мои приказы, а не моя. Если берлинцам суждено испытать нашествие большевиков, то за это они должны быть «благодарны» своей армии. А мне теперь самая пора подумать о более важных вещах: о своем будущем. Самая плохая из сегодняшних новостей — это то, что генерал Паттон начал танковый прорыв в направлении Баварских Альп. Там, разумеется, очень трудный для маневра рельеф. Но он из упрямых и настойчивых. Его новый прорыв угрожает Оберзальцбергу и самому Берхтесгадену. Могу ли я доверять частям, охраняющим мою баварскую ставку? Буду ли я там в безопасности? Могу ли я на нее рассчитывать?

Вот он наконец и пришел, тот момент, из-за которого за эти шесть недель Грегори натерпелся столько страху и переживаний. С помощью предсказаний Малаку — неважно, из какого источника они исходили, — ему удалось полностью завоевать доверие Гитлера. Он, понятно, не лелеял никаких надежд на то, что ему удастся склонить Гитлера к подписанию капитуляции, но всю свою кампанию он построил в расчете на то, что, быть может, повезет и результатом его мистификации маньяком-правителем будет заключен мир хотя бы на несколько месяцев раньше и тем самым удастся избежать ненужных жертв. Теперь пришло время рискнуть высказаться прямо. Помолчав, как бы прислушиваясь, к внутреннему голосу, он сказал:

— Мой фюрер, вам не следует искать прибежища в Оберзальцберге. Любая попытка продолжать войну оттуда заранее обречена на провал и будет бессмысленной. Американцы не теряют присутствия духа, и самое большее, на сколько вы можете рассчитывать продержаться, — это несколько недель. Не так давно вы говорили мне, что останетесь в столице до самого конца, что это послужит примером наивысшего образца верности народу Германии и беззаветной храбрости. Именно таким путем вам следует идти и дальше, а в будущем, которое вам открывается необозримыми просторами, вы, я уверен, не пожалеете о принятом вами решении.

Гитлер с минуту помолчал, потом спросил:

— Можете ли вы что-нибудь мне сказать о моем будущем?

— Могу, — не дрогнув, объявил Грегори. — Я справлялся у Малаку. Вы заново родитесь на Марсе.

— На Марсе? Но ведь эта планета выжжена дотла, за исключением, быть может, какой-нибудь скудной растительности, там нет жизни!

— Мой фюрер. Позвольте с вами не согласиться. Марс состарился раньше Земли. И что там делать человеку, если моря постепенно высохли, цивилизации родились и умерли? Но даже при современном развитии науки вполне реально изобрести способы продолжения жизни на этой планете. Весной и осенью тают ледники на полюсах. Вполне возможно, что этот последний резервуар воды используется по назначению, чтобы обретали свою былую плодородность более умеренные зоны. И всего этого марсиане добились, построив пятидесятимильные широкие каналы. Сейчас они стоят на грани вымирания.

— Отчего же, раз они разрешили свою проблему?

— Решение проблемы было наиболее приемлемым на том этапе развития и реально осуществимым, но оно не в силах решить проблему раз и навсегда. Испарение влаги уменьшает год от года их ресурсы. И наступил день, когда воды от таяния ледников уже не хватает для орошения самыми отдаленными каналами. Наступило время найти более радикальное решение своих проблем либо погибнуть. Однако звезды говорят, что это решение будет найдено и они выживут.

— И как же это произойдет?

— Наука на Марсе далеко продвинулась вперед по сравнению с нашей. Они уже могут преодолевать гравитацию и засылают в стратосферу космические корабли. Поскольку Марс уже не та планета, на которой можно жить, они собираются высадиться и завоевать какую-нибудь другую планету, на которой можно выращивать злаки, фрукты и есть животный мир. Они наметили Землю. Им понадобится тридцать-сорок лет на то, чтобы усовершенствовать межпланетные корабли и создать необходимый для вторжения флот, способный доставить на Землю достаточные силы, чтобы подавить сопротивление аборигенов. Но когда они прилетят, нам придется столкнуться с их оружием, о котором нам и мечтать не приходилось. И тогда подобно тому, что случилось с Кортесом, несколько сот конкистадоров смогут справиться с целой цивилизацией. И им тогда понадобится выдающийся полководец и вождь.

— Вождь! — эхом отозвался Гитлер. — Вождь! Вы и вправду считаете, что я…

— Да, мой фюрер, вы. Таково ваше предначертание. Именно это вам уготовано. Малаку в этом уверен, я — тоже.

— Завоевать весь мир! Весь, целиком! И тогда за мной будут идти по-настоящему убежденные и целеустремленные люди, вместо этих трусливых немцев. Какие перспективы! Тут поневоле поторопишься умереть.

Грегори исподволь взглянул на шагавшего с ним рядом вселенского масштаба маньяка, остался удовлетворен увиденным и начал бессовестным образом развивать достигнутый успех:

— Да, пожалуй. Мой фюрер, принимая во внимание такую участь, продолжать вести проигранную войну и рисковать попасть в плен союзникам — безумие. Насколько более благородно будет принять смерть в Берлине: проигравший, но не побежденный вождь среди руин своей столицы. Моей страстной к вам просьбой будет позволить сопутствовать вам и верно служить в сиянии вашей небывалой и грандиозной славы.

— Согласен, будете мне верным помощником, будете, — скороговоркой пробормотал Гитлер, зачарованный радужными перспективами, открывающими перед ним дороги к владычеству над миром. Вы подарили мне не только надежду, но и само видение, стремясь к воплощению которого в реальную действительность мне уже не терпится свести счеты с жизнью, я расстанусь с ней со счастливой улыбкой на устах.

На следующий день вечером за Грегори послал Геринг. Рейхсмаршал разговаривал по телефону с Коллером и сказал, что дело не терпит отлагательств. Поэтому Грегори пришлось с неохотой собраться и поехать в Каринхолл, как ни велико было его желание присутствовать при кончине Гитлера.

Дороги были запружены разбитым транспортом. Некоторое время Грегори вообще не верил, что они доберутся до места. Теперь, когда союзники и русские заняли почти всю Германию, они использовали захваченные аэродромы, Берлин бомбили не только по ночам, а круглые сутки. Из каждой дюжины улиц добрый десяток был настолько перерыт воронками, что невозможно было проехать. Везде громоздились груды мусора и битого кирпича.

Тысячи зенитных орудий стреляли по бомбардировщикам в небе, а те заставляли землю содрогаться от взрывов тяжелых бомб, лучи прожекторов бороздили небо по всем направлениям, а бушующее в домах пламя отражалось багровыми всплесками от туч, и все это напоминало ад. Поездка до Каринхолла заняла у них более пяти часов. До места они добрались после полуночи.

Едва он назвал свое имя, как адъютант немедленно проводил его в огромный кабинет Геринга. Рейхсмаршал на этот раз щеголял не маскарадным костюмом, а был облачен в белую шелковую форму, с бесчисленными крестами, стрелами и орденами на широкой груди, оказавшейся настолько широкой, что не только вместила все ордена Германии, но и награды покоренных стран.

Кивнув Грегори, Геринг сказал:

— Присаживайтесь. Представляю, сколько вам пришлось потратить на дорогу, но я рад, что вы наконец приехали, и надеюсь, будете заслуженно вознаграждены за все страдания по пути сюда. Вам приходилось слышать о Аллане Даллесе?

— Да, — ответил Грегори. — Он возглавляет службу стратегических сил или, если сказать точнее, американский эквивалент секретной службы.

— Именно так. Так вот, последнее время он управляет своими службами из Швейцарии. Мы, разумеется, об этом осведомлены, так как в этой нейтральной стране немало и наших людей. Но совсем недавно он затеял новую опасную игру. Уже достаточное количество титулованных германских коммивояжеров совершили вояж в Швейцарию, чтобы оговорить с ним условия, на которых можно было бы положить конец войне.

— Рад это слышать, — отозвался Грегори.

— Да, чем раньше она закончится, тем лучше для всех. Ни один человек, имеющий в голове хоть капельку мозгов, не может оспаривать это утверждение. Я в последнее время был настолько занят, что не хватало времени подумать о вас. Но мне очень интересно услышать, есть ли какой-нибудь прогресс в ваших отношениях с фюрером?

Грегори не хотел сообщать все, что знал, и поэтому ответил уклончиво:

— И да, и нет. Я с самого начала не надеялся, что мне удастся склонить его к капитуляции. Но я уже довольно долго выступаю в качестве придворного лекаря-колдуна. Фюрер со мной на дружеской ноге, мы подолгу разговариваем наедине, и он очень внимательно относится ко всему, что я ему говорю, поэтому есть шанс, что я смогу как-то подтолкнуть его к решению сложить оружие и не допустить к власти нежелательных людей.

— Что ж, желаю удачи. Если только он не переменит свое завещание, то его преемником буду я, и тогда в течение часа я начну переговоры с союзниками. Но вернемся к Даллесу. Он прислал ко мне своего эмиссара с предложением арестовать фюрера или просто проигнорировать его, выступить по радио с приказом всем нашим войскам сложить оружие.

— Так и слава Богу! — обрадовался Грегори.

— Куда вы так спешите, — поморщился Геринг. — В прошлый раз я объяснил вам, что никогда не запятнаю свое имя предательством. Точно такой же точки зрения я придерживаюсь и сейчас, будьте уверены.

Спор затевать было бесполезно, поэтому Грегори, пожав плечами, спросил:

— Тогда зачем вы послали за мной?

Рейхсмаршал поднялся с кресла.

— Затем, что хочу, чтобы вы встретились и поговорили с эмиссаром Даллеса. Следуйте за мной.

Они вышли из кабинета, спустились вниз по лестнице и прошли по нескольким коридорам. Перед одной из дверей Геринг остановился, повернул ручку и распахнул ее. В комнате, в кресле у камина сидела женщина, одетая как больничная медсестра.

Сердце у Грегори отчаянно заколотилось, он не мог поверить глазам — это была Эрика.

Глава 27

Важное решение

Эрика отложила книгу, которую листала, вскочила и с сияющей улыбкой воскликнула:

— Грегори, дорогой! Я уж думала, ты никогда не приедешь! — Через минуту она была в объятиях англичанина.

Геринг остался в дверях, с добродушной усмешкой наблюдая радость их встречи. Когда они нацеловались и наобнимались вволю, он укоризненно сказал:

— Я Эрике сообщил, что вызвал вас, а она предложила, чтобы вы сегодня переночевали здесь и не возвращались в Берлин. Поэтому для вас приготовлена комната. В гардеробной, естественно, есть и отдельная кровать на всякий случай. Надеюсь, что вы найдете все необходимое. Итак, доброй ночи!

Когда дверь за Герингом закрылась, Грегори дал волю своему беспокойству:

— Эрика, милая, то, что ты приехала сюда, — это прекрасно, самый лучший подарок для меня, но я сильно тревожусь за тебя. Просто недопустимо, чтобы ты приезжала в Германию в такую страшную годину.

— Я должна была сделать это, — ответила она тихо. — Существует долг, о котором никому нельзя забывать. Я знаю, что ты не воспринимаешь меня как немку, но в душе я всегда немка и останусь ею до конца. Моя страна сейчас переживает ужасный момент. Сколько бы преступлений и бесчинств ни натворили нацисты, все равно это не может перечеркнуть тот факт, что в Германии живут многие миллионы честных немцев, которые не хотели войны и которых заставили подчиняться силой нацистской тирании.

— Я все хорошо знаю и понимаю. Но только это не твоя вина и не твоя забота.

— Мой дорогой! Этот народ — мой народ. И они умирают ежедневно тысячами или страдают от ужасных ран. А дети! Несчастные крошки, только представь, что из них делают эти бомбежки. Нельзя упускать ни единой возможности, чтобы прекратить этот ужас. Ни единой!

— Ты всерьез верила в успех своей миссии?

— Я надеялась на какой-то шанс, рассчитывала на то, что в предвоенной Германии я была не последним человеком. Улаживала многочисленные сделки Гуго Фалькенштейна, связанные с поставками вооружения, так что посредник в деловых операциях я опытный. Как ты знаешь, Герман — один из моих близких друзей. Я знаю, что ему приходилось действовать разными методами, чтобы пробиться к власти, знаю, что добрую половину жизни он или пьян, или под действием наркотиков. Но знаю и то, что он не такой, как все эти нацистские мерзавцы. Это один из самых блестящих германских асов во все времена, храбрейший из храбрых. И он никогда не позволял засорить себе голову нацистской пропагандой. Он, несмотря ни на что, обладает огромной силой воли, и он именно тот человек, который может спасти Германию.

Грегори только усмехнулся:

— Дорогая, я по достоинству ценю твою самоотверженность и чувство долга, которыми ты руководствовалась, но каким образом тебе удалось попасть сюда, в Каринхолл?

Она пожала плечами:

— Это как раз было совсем нетрудно. Когда союзники перешли Рейн, я съездила в Лондон и переговорила с милым стариной Пеллинором. Поначалу он ни в какую не хотел пойти мне навстречу, хотя и соглашался с тем, что, когда война близится к завершению, нельзя упускать ни единой возможности, чтобы прекратить боевые действия. Он раздобыл мне рекомендательное письмо к Аллену Даллесу и организовал перелет в Швейцарию. Даллес поначалу тоже упирался, но когда понял, что в добрые старые времена я для Германа была не просто предметом ухаживаний, согласился на мое предложение. И вступил в игру: был организован караван Красного Креста по Германии, для меня оборудовали машину, чтобы я могла в ней спать и жить, — всем, короче, необходимым. И под эгидой Красного Креста я официально путешествую. Слава Богу, речь не шла о зонах и территориях, захваченных русскими, а немцы, как и американцы, уважают форму медсестры. Хоть и поулюлюкали мне вслед, однако пропустили без инцидентов. Так что вся дорога заняла у меня всего четыре дня.

— Уже за одно это тебя следует наградить крестом, — пошутил Грегори.

Эрика смеялась и целовала его.

— Эй, не относи все на счет моих благородных намерений спасти германский народ от всех ужасов войны. У меня, кроме того, были и личные причины.

— Ты надеялась узнать что-то обо мне?

— Конечно. Когда из Польши без тебя вернулся самолет, я чуть не умерла от горя. Неделями не ела, не спала — горевала. Но почему-то была убеждена в том, что ты жив, на свободе. А потом я почувствовала, что тебя поймали и ты теперь заключенный в концлагере. Всю осень у меня было ощущение, что тебе приходится очень несладко, но ближе к Рождеству у меня постепенно начало исчезать это ощущение. То есть я знала, что ты теперь не голодаешь и все в твоей участи поменялось в лучшую сторону. А потом я уже не знала, что и думать. Я, конечно, понимала, что в лагере ты живешь не под собственным, а каким-то чужим именем, следовательно, проследить твою участь очень трудно, если вообще возможно. Но я намеревалась сделать все возможное и горячо молилась Богу, чтобы он дал мне хоть какую-нибудь зацепку. У Германа я и не надеялась узнать что-либо о тебе, но когда я его увидела, меня будто кто-то толкнул: «Спроси!» И Провидение немедленно откликнулось на мои мольбы. А он только расхохотался и пообещал, что вечером раздобудет и привезет тебя в целости и сохранности. Я знала, что такими вещами он шутить не будет. Чуть в обморок от счастья не свалилась.

— Бедняжка, настрадалась, — пожалел и приголубил ее Грегори, притянув к себе. — Сколько долгих месяцев тебе пришлось пережить в одиночестве и горе. Ты права, я действительно был заключенным в концлагере до января и не удивлен тем, что о последующих месяцах у тебя очень смутные представления. Честно признаюсь, это потому, что у меня не было возможности думать о тебе так часто, как хотелось бы. Но только не воображай, что это связано с тем, что я меньше тебя люблю, — просто я под самую завязку погружен в крупнейшую аферу своей жизни. Она, так же как и твоя миссия, связана с попытками закончить войну в кратчайшие сроки, но я тебе расскажу об этом подробнее потом. Насколько я понимаю, тебе с Герингом не удалось ни о чем договориться.

Она покачала головой:

— Нет. Герман уперся и стоит на своем, ни в какую. А ведь союзники ни за что не сядут за стол переговоров с Гитлером, Гиммлером, Геббельсом или Риббентропом, а с ним, думаю, сядут. И что делает его отказ особенно горьким и досадным, так это то, что из большой четверки он единственный сохраняет лояльность Гитлеру. А вся остальная шайка направо и налево распродает Германию и заботится лишь о сохранении собственной шкуры.

— Вот как? — поинтересовался Грегори и, усевшись в кресло, посадил Эрику на колени. — Это очень интересно. Расскажи-ка мне об этом.

— Меня просветил на этот счет Даллес. Он справедливо рассудил, что у меня на руках будет больше козырей, если я буду в курсе всей этой закулисной игры, что Геринга будет легче убедить, если открыть ему глаза на его коллег из гитлеровского окружения.

— Но ты же сама только что сказала, что союзники с ними переговоры вести не собираются.

— Да, не собираются. Но это не мешает этим мерзавцам и убийцам подсылать к союзникам своих парламентеров. И разумеется, союзники отнюдь не против заключения сепаратных договоров о капитуляции с какой-либо из германских армий. Еще в феврале Карл Вольф, военный губернатор Северной Италии, вступил в контакты с Алленом Даллесом, а в марте прилетел в Швейцарию и встречался с ним в Цюрихе. Была достигнута договоренность, что Кессельринг окажет союзникам лишь видимость сопротивления в долине реки По, в обмен на это немецкая договаривающаяся сторона получила обещание в том, что в послевоенных судебных разбирательствах им будет обеспечена безопасность. К несчастью, об этом узнал Сталин и потребовал участия в переговорах русских офицеров. Западные союзники же ему в этом отказали, разгорелся скандал, и переговоры отменили. Но теперь они снова ведутся — на этот раз с преемником Кессельринга, генералом фон Фьетингоффом, и появилась возможность, что германская армия в Италии сложит оружие уже на этой неделе.

— Отличная новость!

— Риббентроп секретно ведет переговоры со швейцарскими правительственными кругами и с Ватиканом. Через эти два канала он предложил план капитуляции Германии западным союзникам, чтобы повернуть все ее армии против русских. Союзники даже не удостоили его ответом. А он, так и оставшись полным ослом, выкинул такой фортель: начал угрожать союзникам, что если они не согласятся на его условия, то он, видите ли, отдаст Германию русским. Но пустая угроза — она и есть пустая. А ближе всех подошел к намеченной цели Гиммлер.

— Ты меня изумляешь! Вот уж не думал, не гадал, что союзники его на пушечный выстрел к себе подпустят.

— Не подпустят, не подпустят, но, по всему судя, он даже не осознает, что его рассматривают как одного из самых страшных палачей в истории человечества, он себя мнит преемником Гитлера и так себя и ведет. Знаешь, он, оказывается, изрядный простофиля, этот Гиммлер. Долгое время он находится под дурным влиянием своих чудо-подчиненных. Один из этих умников — эсэсовский генерал Вальтер Шелленберг, который у Граубера ходил в помощниках в гестаповской зарубежной разведке. А другой — это министр финансов Шверин фон Кросиг. Оба мнят себя великими дипломатами. Уже несколько месяцев они обрабатывают Гиммлера, чтобы тот показал фюреру задницу и перешел на сторону союзников. В середине февраля, когда он еще был командующим группой армий, к нему по наущению Шелленберга подкатился шведский граф Бернадотт. И с тех пор его посещали и другие парламентеры. На одной из последних встреч Гиммлер даже брякнул, что он советовался с Геббельсом и этот лгунишка якобы раздумывает, не войти ли ему также в долю и организовать новый путч. Но самая большая беда его в том, что он всегда был и остается жалким трусом. Он боится Кальтенбруннера, возглавляющего гестапо уже довольно долгое время, мол, он может что-то пронюхать, и тогда, мол, «верному Генриху» несдобровать придется прежде, чем шведы получат от союзников ответ на свои конкретные предложения.

— Да ведь и ничего, поди, никакого ответа не последует на подобные предложения.

— Нет, разумеется. Граф Бернадотт, бедняжка, зря старается. Но и сидеть сложа руки тоже нельзя, надо использовать любой шанс — даже самый эфемерный.

— Судя по всему, эта бойня скоро закончится. Может, еще несколько месяцев — и все.

— Месяцев? — ужаснулась Эрика.

— Да, месяцев, если Гитлер решится оставить Берлин и начнет вести партизанскую войну из Баварских Альп, а похоже на то, что он именно так и поступит. Кстати, в пользу этого предположения говорят и предсказания Малаку о том, что главные нацистские преступники не будут повешены до октября 1946 года.

— Опять Малаку!

— Да. Он попал в один со мной концентрационный лагерь. Мы выбрались оттуда вместе, и сейчас он здесь в Берлине.

Затем Грегори поведал Эрике о том, как он воспользовался оккультными талантами Малаку, чтобы войти в доверие к Гитлеру, и о своем плане, который в случае его реализации положил бы быстрый и эффектный конец карьере маньяка.

— Ах, милый! Если б только тебе это удалось, — воскликнула Эрика. — Герман говорит, что русские будут в Берлине в ближайшие пару недель. Если Гитлер останется в столице и покончит самоубийством, тогда действительно война закончится. А если засядет в баварской крепости, то война протянется еще несколько месяцев. Сколько бесчисленных жертв войны ты бы мог предотвратить, сколько бед и несчастий избежать.

Грегори кивнул:

— Именно этого я и добиваюсь. Но только слишком это непростое дело.

Секунду они помолчали, затем Эрика сказала:

— Кроме грандиозного плана, который ты воплощаешь в жизнь, ты мне так ничего и не рассказал о себе.

— Между прочим, ты тоже о себе не слишком распространялась, — засмеялся он.

— Ну мне, собственно, и не о чем рассказывать. Вплоть до прошлого месяца я продолжала работать в госпитале в Гуэйн Мидз. Старина Пеллинор продолжает жить и работать в своем духе. Стефан и Мадлен счастливы, твой крестник — просто чудо. Но ты-то, ты? Столько месяцев провести в концлагере! И еще этот Малаку опять появился! И тебе удалось найти правильный подход к Герману. Расскажи мне обо всем. Сначала поясни, как ты смог выстоять перед всеми бедами и лишениями? И твоя нога, как она? Очень болит?

— Нет, теперь я уже почти и не замечаю раны. Только когда перенапрягаю ее сверх меры — тогда побаливает.

Вдруг Грегори вспомнил что-то и рассмеялся.

— Что, интересно, тебя так рассмешило?

Он поцеловал Эрику.

— Знаешь, прелесть моя, я ведь воспользовался этим своим увечьем, вернее, самим фактом серьезного ранения, чтобы использовать его как предлог, под которым я всячески избегал прыгнуть в постель к очаровательной женщине.

— Это с кем же? — насторожилась Эрика.

— С Сабиной Тузолто.

— Что?! Опять эта женщина?

— Да.

И Грегори рассказал Эрике, как Сабина прятала его у себя на вилле и спасла от ареста за бродяжничество и от верного финала в застенках гестапо.

Выслушав его историю, Эрика улыбнулась:

— Она моложе меня и очень хороша собой. Так что ты заслужил самые высокие оценки за образцовое поведение, когда устоял перед ее чарами. Да если бы и поддался, то в таких отчаянных обстоятельствах я бы тебя не слишком винила за малодушие. В общем, я на нее зла не держу — напротив, я ей признательна за то, что она подвергала свою жизнь опасности ради твоего спасения. И выиграла в конечном счете только я.

— Я рад, что ты так считаешь, — задумчиво произнес Грегори. — Тебе ведь известно, что она меня спасла и в Будапеште, и когда я вытащил ее из лондонского Тауэра, мы тогда сравняли счет, а теперь она снова выигрывает по очкам. — И рассказал о беде Сабины, из-за которой она не может уехать из Берлина.

— Бедная девочка, как ей не повезло, — посочувствовала сопернице Эрика. — Остается только уповать на то, что она прислушалась к твоему совету и наконец-то уехала из Берлина.

— Я обязательно должен в этом убедиться, иначе меня совесть замучает. Но несчастье в том, что теперь, когда Гитлер начал клевать на мою приманку, я не смею оставлять бункер надолго, чтобы добраться до виллы. Я бы и сегодня не вырвался, если бы не настоятельный приказ Геринга приехать в Каринхолл.

— Но теперь-то ты, надеюсь, рад, что откликнулся на его зов?

— Как ты можешь еще сомневаться в этом?

Он подкрепил свои слова нежным объятием. Эрика высвободилась и заметила:

— Ты ведь уже давно покинул бункер, наверное, страшно проголодался. Давай поужинаем.

Грегори уже обратил внимание на то, что столик у одной из стен гостиной был превращен в буфет с холодными закусками. Там были представлены такие яства, которые мог себе мало кто позволить во всей Европе накануне окончания войны. Однако на кухню такого могущественного гурмана, как Геринг, это правило не распространялось. Там был паштет из гусиной печени, холодный омар, вестфальская ветчина, суп из птичьего филе, украшенный трюфелями, ананас, бутылка вишневки, большая бутылка шампанского в ведерке со льдом.

Пока они воздавали должное роскошному угощению, Грегори рассказал о своем бегстве из Польши, о своих несчастных месяцах, проведенных в Заксенхаузене, как он с помощью Малаку получил возможность спастись из концлагеря и оказался опять в смертельно опасной ситуации, когда его мог запросто расстрелять Геринг. Ужин они закончили около трех утра.

В семь их разбудил лакей, который принес завтрак, и сообщил, что рейхсмаршал уже поднялся и желает, как только они позавтракают, чтобы они присоединились к нему.

Рейхсмаршал был щегольски одет в бледно-голубой китель со всеми соответствующими его чину шефа «Люфтваффе» золотыми безделушками и регалиями, его широкую грудь украшали мягко поблескивающие на свету отделанные драгоценными камнями ордена. На столе лежал массивный маршальский жезл из слоновой кости с золотыми эмблемами власти.

Он встретил их стоя, поцеловал руку Эрике и извинился:

— Мне ужасно неприятно прерывать ваше блаженство в столь ранний час, но скоро мы уезжаем отсюда. Пришло время эвакуироваться из Каринхолла.

Едва он произнес эти слова, как они уловили вдалеке глухой грохот.

— Этот шум… — поинтересовался Грегори, — уж не приближение ли это часом…

Геринг кивнул:

— Да, это пушки русских. Они будут здесь уже завтра, а может быть, и сегодня вечером.

Эрика обвела взглядом огромное помещение.

— Но что же будет с этими чудесными вещами? Вы не собираетесь попытаться спасти эти сокровища?

Рейхсмаршал Горько усмехнулся:

— Нет, дорогая моя. Понадобились бы недели на то, чтобы упаковать это все и отослать. А потом, что толку связывать себя обузой, чтобы утащить подлинный антиквариат, который бы потом я смог обменять на хлеб с маслом. Нет, этот период моей жизни закончен. Пока он длился, это было восхитительно. В новое время никто еще не жил, подобно мне, так долго в роли римского императора. Но настал момент опустить занавес. Что будет со мной, когда я уйду с исторической сцены в небытие, уже не имеет значения. Меня лишь заботит, что народу Германии придется заплатить дорогую цену за свои усилия достичь мирового господства.

Грегори обернулся к Эрике.

— Где твоя санитарная машина? Нельзя терять ни минуты. Поскольку твоя миссия не достигла желаемого результата, ты немедленно должна возвратиться в Швейцарию.

— Ты поедешь со мной? — спросила она, хотя отлично знала его ответ.

— Нет, радость моя, я не могу. И ты знаешь почему.

— Да, конечно.

Геринг быстро вставил;

— Но Эрика не может возвратиться тем путем, по которому приехала. Русские вот-вот возьмут Лейпциг. Или они уже там. Одному Господу известно, как далеко вперед ушли их передовые части. В случае, если она сделает большой крюк, все равно есть риск, что она попадет к ним в руки. Нет, такой риск граничит с безумием.

— А без Грегори я не собираюсь возвращаться в Швейцарию. Если вы оба собираетесь в Берлин, я поеду с вами. Если же нам суждено погибнуть там, я с гордостью разделю, как немка и патриотка, участь тысяч и тысяч берлинцев.

Геринг галантно склонился к ее руке и поцеловал ее:

— Моя графиня, вы истинная фон Эпп. Пускай о нас думают, что хотят, все остальные, но мы, истинные немцы, хотя бы знаем, как показывать пример бесстрашия перед лицом смертельной опасности.

— Но там, в Берлине, — быстро среагировал Грегори, — где же она там будет жить — ведь я не могу ее взять с собой в бункер или в министерство.

— А мы и не задержимся в Берлине, — пообещал рейхсмаршал. — Все ключевые фигуры в ставке должны сегодня же отправиться в Баварскую крепость. Глупо бы было Эрике оставаться в обреченной столице и пожертвовать своей жизнью ради пустого звука и благородных намерений, которые никто не оценит по достоинству. Поэтому я настаиваю на том, чтобы она поехала со мной. Из Мюнхена ей будет значительно легче перейти границу Швейцарии. А теперь отправляемся в путь и пожелаем фюреру счастливого дня рождения.

— Ах да, конечно же, — пробормотал Грегори. — Я и забыл, что сегодня двадцатое апреля.

Как ни странно, они довольно быстро достигли предместий Берлина, хотя над головой и сражались истребители, но на этот раз обошлось без налета бомбардировщиков. Но когда въехали в город, из-за разбомбленных дорог и улиц они вынуждены были, однако, столкнуться с теми же трудностями, которые пришлось претерпеть Грегори прошедшим вечером, поэтому они приехали в министерство только к часу пополудни. Геринг, сопровождаемый штабными офицерами, направился внутрь здания, а к Грегори прислал его бывшего патрона, Кайндля, с приказанием Эрике поставить санитарную машину в подземный гараж до его дальнейших инструкций.

Прождав около часа в гараже этих рейхсмаршальских инструкций, они проголодались и решили подкрепиться чем-нибудь из припасов Эрики. Внутри фургона имелась удобная койка, мойка, туалет и масляная плита, на которой они себе разогрели суп и консервы с сосисками. За импровизированной трапезой порассуждали о том, что сегодня вечером может произойти в бункере.

Радость от того, что Эрика была с ним, омрачилась огромным беспокойством о ее безопасности во время долгой дороги на юг. И еще он подозревал, что его место сейчас не здесь, а в бункере, где он может воспользоваться своим влиянием на Гитлера и постараться отговорить его уезжать из Берлина. Но он знал слишком хорошо, что как только Эрика уедет, он, быть может, уже никогда ее больше не увидит, и сейчас не мог заставить себя оторваться от нее и лишить себя радости последних часов, проведенных вместе.

А тем временем вокруг них все пришло в движение, началась суета перед отъездом из обреченного города. На грузовики грузили папки, карты и всякое штабное имущество, каждые несколько минут отъезжал очередной грузовик или машина, битком набитая офицерами «Люфтваффе». Эвакуация Министерства ВВС была в полном разгаре.

Около четырех часов появился Малаку и церемонно отсалютовал Грегори. Он сказал, что узнал о том, что Грегори находится в подземном гараже, и хотел узнать о намерениях партнера сейчас, когда совершался всеобщий исход.

Грегори пояснил, что они остаются — если только Гитлер не передумает и не уедет на юг. Потом сделал жест рукой в сторону Эрики и сказал:

— Вы, надеюсь, припоминаете графиню фон Остенберг, хотя знали ее под именем фрау Бьорнсен.

Малаку отвесил Эрике низкий поклон, толстые губы его расплылись в улыбке, и он негромко сказал:

— Я знал заранее, что графиня должна появиться в Берлине примерно в это время, однако ничего не сказал господину майору, чтобы не отвлекать его от дела огромной важности, которое он претворяет сейчас в жизнь. Я, разумеется, понимаю, что фрау графиня не испытывает по отношению ко мне никаких теплых чувств, но все мы в данный момент переживаем кризисный и переломный период в наших жизнях, и я самым серьезным образом надеюсь, что личная ее ко мне неприязнь никак не отразится на том общем деле, которое мы призваны совершить.

Эрика не улыбнулась, но ровным и выдержанным голосом достаточно благосклонно ответила:

— Господин Малаку, я никогда не приветствовала способов, которыми вы сопровождаете свои оккультные обряды, и все-таки если бы не они, господин майор мог бы умереть с голоду в Заксенхаузене или бы остался узником в концлагере. То, что он благодаря вашим усилиям остался жив и на свободе, перевешивает ту неприязнь, которую я испытываю по отношению к вам. Единственная моя просьба к вам — это не пытаться его сделать учеником Дьявола.

В это время вошел Кайндль и сообщил, что рейхсмаршал желает видеть Эрику. Оставив Малаку сторожить фургон, Грегори проводил ее в кабинет Геринга. Штабные офицеры лихорадочно сортировали документы, отбирая те, что подлежали сожжению, от тех, которые предполагалось отправить в новую штаб-квартиру в Баварии. Геринг был очень занят и отрывистым командным голосом произнес:

— Я в самом скором времени направляюсь в бункер фюрера. Вы, майор Протце, лучше пойдете со мной. Вы же, графиня, возвращайтесь в свою санитарную машину и готовьтесь к отъезду с моим личным конвоем, который отправляется в путь вскоре после наступления темноты, скорее всего, часов в восемь вечера.

Эрика упрямо покачала головой.

— Нет, господин рейхсмаршал, с вами не уеду. Наши взаимоотношения с майором Протце вам хорошо известны. И я останусь с ним в Берлине.

Оба — и Геринг, и англичанин — в один голос начали уговаривать ее не губить себя и спасаться, пока еще есть время и возможность, но она упорно стояла на своем. Возник вопрос: где же ей жить до той поры, когда будет решена судьба города. После минутного размышления Геринг предложил:

— Неподалеку отсюда имеется один домик, в котором в лучшие времена я встречался с очаровательными дамами. Но те добрые времена уже давно миновали, хотя престарелая супружеская пара все это время приглядывала за домиком, я там недавно даже ночевал. Если он все еще цел, то Эрика может пожить там. А если и его разбомбили, то придется подыскать для нее какое-нибудь другое убежище.

Еще с полчаса они были в кабинете рейхсмаршала, пока он подписывал документы и отдавал последние приказания. Затем он сказал, чтобы они забрали из гаража санитарную машину и присоединились к нему на улице. Десятью минутами позднее с Малаку в фургоне они уже ехали вслед за «мерседесом» Геринга.

Огромный лимузин остановился перед скромным двухэтажным зданием, стоявшим в глубине небольшого сада. На пороге дома появилась пожилая супружеская пара. Геринг представил их Эрике как супругов Хофбек и сказал, что они должны относиться к ней как к его почетной гостье, а санитарный фургон необходимо поставить в гараж. Дав Грегори лишь минуту на прощание с Эрикой, Геринг проводил его по тропинке в саду к кремовому с золотом «мерседесу».

С нещадно гудевшим клаксоном и в сопровождении мотоциклистов, расчищавших дорогу, они за пять минут доехали до рейхсканцелярии. В огромном холле жизнь била ключом, такой активности здесь Грегори еще не доводилось наблюдать. Кажется, все занимающие какой-либо мало-мальски значительный пост в Берлине нацисты собрались поздравить фюрера с днем рождения, а когда Геринг с Грегори спустились в бункер, они обнаружили всю нацистскую верхушку в сборе.

Фюрер как раз собирался подняться в сад, где Артур Аксманн выстроил для него делегацию специально отобранных юнцов из «Гитлерюгенд». Послушать бравые речи верноподданной молодежи он взял с собой Геринга, Гиммлера и Геббельса. Пока он обходил строй юных героев, Грегори подошел к Коллеру и спросил, какие в бункере новости. Генерал печально покачал головой:

— Соберется он на новую штаб-квартиру или останется здесь, никто пока ничего не знает. До сих пор он еще окончательно не решил. Но после приема должно состояться совещание, на котором он собирается объявить свое решение.

Возвратившись из сада, фюрер принял Деница, Кейтеля и Йодля, каждому из них выделив по нескольку минут частной беседы, затем были построены шпалерами все остальные, и он от каждого из присутствующих выслушал поздравление и каждому пожал руку. Когда церемония поздравлений была завершена, он с избранными придворными пошел в конференц-зал. К общему удивлению, совещание закончилось очень быстро, и вскоре присутствовавшие узнали, о чем там шла речь. Геринг, Гиммлер, Геббельс, Риббентроп, Борман, Дениц и Кейтель были единодушны, призывая фюрера переехать из Берлина в Баварию, однако, он заявил, что останется в столице, по крайней мере, еще на какое-то время.

Только самые фанатичные из ближайшего окружения Гитлера — Борман, Бургдорф, Граубер, Кристиан, Штумпфеггер и некоторые другие — проявляли умеренный энтузиазм по поводу этого необычного дня рождения и вечеринки, с ним связанной. Риббентроп, с осунувшимся от озабоченности лицом с набрякшими мешками под глазами, презираемый и ненавидимый всеми, стоял в стороне, являя собой фигуру полного отчаяния. Геринг, которого теперь тоже ненавидели за неудачу «Люфтваффе», человек-гора, посверкивая драгоценностями и наградами, выказывал полное пренебрежение к общему мнению придворных и накачивался шампанским, время от времени что-то говоря несчастному Коллеру или фон Белову, стоявшим рядом с ним.

Через некоторое время, проходя мимо Грегори, рейхсмаршал заметил:

— Ну все, с меня хватит, я уезжаю. Вы, конечно, остаетесь, чтобы делать все, что в ваших силах. Коллер будет ежедневно приезжать из новой штаб-квартиры, в случае необходимости вы можете связаться со мной через него. Мне нет нужды напоминать вам, чтобы вы позаботились о нашей общей знакомой и сделали для нее все, на что способны, чтобы уберечь от превратностей войны. Могу лишь только надеяться, что через несколько дней вы оба приедете в Мюнхен.

Празднество вскоре сошло на нет. Гиммлер, Риббентроп, Дениц — все попрощались с фюрером и присоединились к великому переселению из германской столицы. Либо на юг, либо на север потянулись длинные вереницы грузовиков, эвакуировавших все, до единого министерства по всем дорогам, еще доступным для проезда из превращенного в руины города.

Грегори пошел к маленькому домику Геринга. Электричество уже несколько дней было отключено, горячей воды тоже не было, но при свечах они с Эрикой кое-как перекусили в окружении бесценной мебели Людовика XV.

На следующий день в бункере снова состоялось многочисленное совещание. Потом Гитлер пожелал прогуляться с Грегори. Фюрера было не узнать, он прямо-таки лучился энтузиазмом, неожиданно уверовав в то, что он защитит и спасет Берлин.

— Мое чутье никогда меня еще не подводило, — заявил он. — Я был против того, чтобы уходить из Восточной Пруссии, но Кейтель уговорил меня. И вот вам результат: Восточная Пруссия потеряна для нас. Но в Берлине я останусь, и пока я здесь, город не будет сдан.

Переведя дыхание, он продолжил:

— Я придумал новый, план. Завтра на рассвете генерал Штейнер предпримет мощное наступление. Это не какой-то армейский мужлан, а обергруппенфюрер СС, и уж он-то меня не предаст. Кроме того, я позаботился о предосторожности. Это будет массированная атака на русских, и я отдал приказ, чтобы любого офицера, который не поведет своих солдат в психическую атаку, через пять часов отдадут под трибунал и расстреляют. Я говорил и с Коллером о его жалких потугах злосчастного «Люфтваффе» и пообещал ему, что он заплатит мне головой, если в бой не вступят все исправные боевые машины.

Полчаса Грегори молча выслушивал неистовые угрозы и похвальбу маньяка, пока тот не выдохся. И уже когда Гитлер собрался возвратиться обратно в бункер, ему наконец удалось вставить в это словоизвержение несколько слов:

— Мой фюрер, — сказал он. — Когда вы берете на себя личное руководство боевыми действиями, в успехе операции сомневаться не приходится. Если новое наступление все же окажется не совсем успешным, то в том не ваша вина — поверьте. Если это произойдет, то знайте, что такова воля властителей Вселенной, которые решают, в какую ипостась нам дано воплотиться при новом перевоплощении и каковы пределы каждой из наших жизней, которые не могут превозмочь и нарушить никакие силы на Земле. И неуспех — по моему глубочайшему убеждению — может быть ясным указанием на то, что эти силы вступают в противоречие с промедлением, пускай, и незначительным, пускай всего на каких-то несколько месяцев, по отношению к тем срокам, за которые вы должны подготовить себя к новой роли, роли вождя и спасителя обитателей Марса.

Когда Грегори заговорил о возможном провале грядущего наступления, он разыгрывал беспроигрышную карту. Все в бункере — и Кейтель, и Кребс, и Йодль, и Бургдорф — все знали, что две трети тех частей, которые должны быть брошены в психическую атаку, уже больше не существуют в природе, и все равно, месмерическая власть фюрера и их страх перед ним были так сильны, что никто не осмелился в открытую сказать об этом безумному тирану.

На следующее утро, 22 апреля, в бункер начали поступать самые противоречивые сведения. В некоторых докладах говорилось, что атака началась спешно, в других же — что «Люфтваффе» не подняла в воздух ни одного самолета. К трем часам дня еще не было известно ничего определенного, но постепенно русские передовые танковые части прорвали фронт и ворвались на северные окраины Берлина.

И тогда в бункере разразилась настоящая буря. Грегори, фон Белов, Граубер, Хойгль и все, кто был, слышали, как фюрер изрыгал потоки проклятий и обвинений, обрушиваясь на всех своих военачальников. Он визжал, кричал, орал и вопил так, как если бы его подвергали самым страшным пыткам в застенках гестапо. Все его предали, подлость и измена были повсеместными. Армия всегда славилась трусами. В «Люфтваффе» надо всех перестрелять поголовно. А вот теперь его предали даже эсэсовцы. Кругом — куда ни глянь — везде предательство, коррупция, ложь и измена. Все, это уже конец. Больше он терпеть не намерен. Третий Рейх доказал свою нежизнеспособность, и ему не остается ничего другого, как умереть.

Это заявление повергло всю его придворную клику в глубокое изумление. Но он, кажется, не блефовал, а говорил на полном серьезе, поскольку когда немного успокоился, то продолжал уверенно твердить, что решил не уезжать на юг. Кто хочет, может бежать с тонущего корабля, а он встретит свой конец в Берлине. Через некоторое время фюрер вызвал Геббельса и приказал, чтобы передали по радио объявление о том, что он будет удерживать Берлин до последнего солдата и намеревается сам погибнуть при защите.

В столовой и во внешнем бункере воцарились мрачность и уныние. Генералы были до смерти перепуганы таким оборотом дела. Фюрер объявил, что больше никаких совещаний проводить с ними не будет, приказов отдавать тоже не будет, ни во что больше вмешиваться не хочет. Долгие годы он думал за них, назначал их и снимал, карал и миловал самолично, вникал в самые незначительные детали каждого армейского подразделения. Без его отрывистых команд, которые звенели у них в ушах, они просто не знали, что им теперь делать. Они растерялись и потеряли веру в будущее.

И тогда Йодль, с его прирожденным чувством дисциплины и ответственности, нашел в себе мужество сказать:

— Мы не можем ему позволить поступать таким образом. Он все же как-никак Верховный главнокомандующий вооруженными силами и должен исполнять свой долг. Он обязан либо приказывать нам, что мы должны делать, либо передать свою власть кому-то другому.

Йодль и Кейтель отправились к Гитлеру, упрашивали его отдавать приказы и распоряжения, но так ничего и не добились. Он заявил, что весь Рейх распадется на куски, так что теперь никакие приказы не будут действовать, поэтому они бесполезны. Они протестовали, на что он им сказал:

— Никаких приказов вы от меня не дождетесь. Лучше обратитесь к рейхсмаршалу. Теперь вопрос о дальнейших сражениях уже не стоит на повестке дня, ибо сражаться уже нечем. Если-де встает вопрос о переговорах, то Геринг с этим справится лучше моего.

Так и закончилось свидание фюрера с Кейтелем и Йодлем.

Когда Грегори добрался до дома, где жила Эрика, она уже спала, но Грегори разбудил ее, чтобы сообщить последние новости. С сияющими от счастья глазами она обнимала его, целовала и все восхищалась своим возлюбленным, который сумел одолеть такого могущественного тирана.

Он только смеялся и говорил:

— Ему так понравилась идея стать повелителем марсиан и завоевать Землю, что мое вмешательство было уже излишним. Он ведь так любит дешевые эффекты и наполовину для себя уже решил, что останется в памяти грядущих поколений как мужественный властитель, покончивший с собой в собственном логове, когда игра окончательно проиграна. Я разве только бросил перышко, которое перетянуло, чашу весов.

— Так это или нет, но, Благодарение Богу, все уже позади. Завтра же рано утром мы отправляемся на юг.

Грегори только головой покачал:

— Если бы так, я был бы счастлив. Но, к несчастью, я не могу. Он ведь может еще и передумать. Мне придется остаться здесь и сделать все возможное, чтобы противодействовать всем попыткам уговорить его все же уехать в Берхтесгаден. А такие попытки будут предприниматься — это несомненно. Но вот ты…

— Нет, дорогой! Нет! Я без тебя не поеду. А теперь, когда Гитлер передал все свои полномочия Герману, мне уже не грозит та опасность, что раньше. Он теперь наверняка объявит о капитуляции Германии на Западном фронте. И британские танки беспрепятственно могут появиться на улицах Берлина в двадцать четыре часа.

— Ты, пожалуй, права. И русским придется очень нелегко действительно войти в город. Армия генерала Венка может сдержать их наступательный порыв на протяжении, по крайней мере, нескольких дней.

Через некоторое время, вернувшись в бункер, Грегори был рад, что решил остаться, потому что вокруг фюрера началась новая борьба за власть.

А между тем Министерство пропаганды было объято пламенем от бомбежек и обстрелов. Поэтому было решено постоянно поселить в бункере Геббельса, его жену и пятерых детей. Во время очередного припадка безумия фюрер сгоряча заявил, что больше не нуждается в инъекциях наркотиков, чем сильно обрадовал доктора Морелля, который не замедлил воспользоваться этим предлогом, чтобы присоединиться к всеобщему бегству, и освободил занимаемые им две комнаты, которые тут же передали в распоряжение супругов Геббельс с отпрысками.

Во всей этой суматохе Гитлер, как с ним часто бывало после особенно яростных взрывов темперамента, на следующий день был спокоен, а после полудня устроил с Евой Браун традиционное чаепитие. Грегори был в числе приглашенных и с облегчением услышал заявление, что Гитлер собирается умереть в Берлине. Состояние здоровья, по словам фюрера, не позволяло ему выйти на улицу и погибнуть в бою, к тому же он не желал, чтобы его тело попало в руки противника. Посему они с Евой Браун заключат пакт самоубийц, застрелившись, чтобы тела их потом были преданы огню.

Вечер принес новые осложнения: пришла телеграмма от Геринга. Как впоследствии стало известно, Йодль дословно передал Коллеру слова Гитлера в ответ на свое требование об отдаче приказов и распоряжений. Коллер же счел своим долгом немедленно лететь в Мюнхен и сообщить своему шефу, что судьба Германии отныне в его руках. Геринг собрал совет, в который вошли Мюллер, шеф гестапо, шеф СС в Берхтесгадене, и Ламмерс, глава Рейхсканцелярии. Геринг объявил, что он готов лететь к генералу Эйзенхауэру, однако настоял на получении прямого подтверждения на его полномочия в заключении капитуляции. В результате их дискуссий была составлена и отправлена Гитлеру телеграмма, копии которой отосланы также Кейтелю, Риббентропу и фон Белову. Текст же телеграммы был следующий:

«Мой фюрер,

Ввиду вашего решения остаться на своем посту в цитадели Берлина, согласны ли вы на то, чтобы я немедленно принял на себя общее управление рейхом при полной свободе действий и решений, как на территории Германии, так и за рубежом, в качестве вашего преемника, в соответствии с вашим декретом от 29 июня 1941 года? Если к десяти вечера я не получу ответа на данную телеграмму, то буду считать, что вы не вольны в своих действиях в настоящий момент, следовательно, условия вашего декрета можно считать выполненными, и я буду действовать в интересах нашей страны и нашего народа. Вы знаете мои чувства к вам в эту тяжкую годину в жизни моей и всего германского народа. Эти чувства невозможно передать словами. Охраняй вас Господь от всяких напастей и бед, надеюсь на ваш скорейший приезд сюда, невзирая на все препятствия. Всегда верный вам Герман Геринг».

Фон Белов показал Грегори полученную копию документа, и они оба согласились с тем, что телеграмма составлена как нельзя более корректно и свидетельствует о лояльности рейхсмаршала и верноподданическом настроении. Но на беду Геринга, все последние годы кротоподобная деятельность Бормана была целиком и полностью направлена на дискредитацию всех видных нацистов, которые бы могли оспаривать его влияние на фюрера, а теперь у него появился реальный шанс окончательно избавиться от рейхсмаршала как конкурента в борьбе за власть. Он, понятно, не мог возражать против факта, что Геринг официально назначен преемником фюрера, однако в телеграмме присутствовала одна злополучная фраза, которая позволила ему влить яд в ухо Гитлера: «Если к десяти часам вечера я не получу ответа на данную телеграмму…»

— Да это же самый настоящий ультиматум, — возмутился он. Геринг считает, что он держит пистолет у виска фюрера. Какая страшная самоуверенность, какая беспрецедентная наглость диктовать вождю нации свои условия. Если ответ запоздает, то Геринг, поди, сошлется на ужасающее состояние средств связи и заявит, что ответ пришел после установленного срока. При всех красивых словах и кажущейся лояльности Геринг пытается узурпировать власть фюрера и сам договориться о капитуляции. Он самый настоящий предатель.

Мозги Гитлера настолько были завернуты на всеобщем предательстве, что он, ничтоже сумняшеся, тут же принял бормановскую интерпретацию телеграммы. Он с пол-оборота завелся, пустился в крик, что ошибки Геринга и недобросовестность при управлении возглавляемым им «Люфтваффе» послужили причиной проигранной им войны, что Геринг — это коррумпированный тип, наркоман, пьяница и отъявленный лгун. Распаляя себя все больше и больше, он вышел во внешний бункер и, шагая взад и вперед, всем кричал, что Геринг его предал.

Борман потребовал смерти рейхсмаршала, Граубер громогласно его поддержал. В бункере появился Шпеер, и когда Гитлер выдохся после первого приступа гнева, вмешался в ход событий, где на его стороне активно выступили Грегори и фон Белов. Они втроем принялись напоминать Гитлеру, сколько неоценимых услуг оказал Герман Геринг в годы становления нацистского движения.

И их убедительные доводы спасли Геринга от самого худшего: Гитлер нехотя согласился на то, чтобы двум старшим эсэсовским чинам в Берхтесгадене направить телеграммы, где сообщалось бы, что Геринг лишается права наследования фюреру, его лишают чина и всех наград и его необходимо арестовать за государственную измену, так же как и весь его штаб. Телеграмма заканчивалась словами: «За неисполнение приказа вы ответите своими жизнями».

Так закончилась еще одна беспокойная ночь в бункере, который за последний месяц успел превратиться в сумасшедший дом.

После нескольких часов сна Грегори обсудил создавшуюся ситуацию с Эрикой. Нанеся удар Герингу в спину, Борман разрушил их надежды на быстрый финал. На Западном фронте не будет подписана немедленная капитуляция, английские танки не проедут сегодня же вечером по улицам Берлина, а город уже частично окружен русскими. Одно утешение, что Гитлер вроде бы всерьез замыслил покончить жизнь самоубийством — и это уже хорошо. Напряжение последних шести недель жестоко сказывалось на нервной системе Грегори, и ему как можно отчаяннее хотелось увезти Эрику из Берлина. После долгих, уговоров он согласился покинуть Берлин в ее санитарной машине, если в этот же день у фюрера не изменится настроение, и он наконец-то примет решение покончить счеты с жизнью.

И все же, несмотря на свою все нарастающую усталость и бесконечные заботы, Грегори не раз ловил себя на мысли о Сабине — уехала ли наконец она на юг? Прежде чем покинуть осажденный город, он обязан выяснить, как сложилась ее судьба. Когда он поделился об этом с Эрикой, она сразу ответила:

— Если Сабина все еще на своей вилле, то почему бы нам ее не взять с собой? Фургон у меня просторный, места на всех хватит, и после того как они укрывали тебя со служанкой, самое меньшее, чем мы можем отблагодарить их за это — спасти.

В результате разговора Грегори написал Сабине записку, где объяснил, что, возможно, уедет из Берлина утром, хотя полной уверенности у него пока нет. И если все получится так, как он планирует, то он заберет ее с собой; потом вручил это послание Малаку и отправил его на виллу к Сабине.

Под землей, в бункере, день прошел спокойнее, чем обычно, зато к вечеру события приняли беспокойный для Грегори оборот: пришла телеграмма от фельдмаршала Шернера. Его штаб-квартира была расположена в Праге. Он сообщал, что может продержаться в Богемских горах несколько месяцев, и просил, чтобы Гитлер прилетел к нему.

Хотя Берлин теперь не только бомбили, но и постоянно обстреливали из артиллерийских орудий, аэропорт Гатов все еще функционировал, и Гитлер мог сесть на самолет и долететь до Праги в относительной безопасности. Несмотря на все уговоры Бормана, пока он отказывался это сделать, но телеграмма заново пробудила в нем интерес к битвам и сражениям. Послав за картами, последними боевыми сводками и за генералом Вейдлингом, военным комендантом Берлина, он снова вернулся к исполнению обязанностей, которые еще два дня назад с себя снял, по его словам, раз и навсегда. И принялся издавать приказы направо и налево для частей и подразделений, как боеспособных, так и вовсе уже несуществующих. В довершение всего он вызвал к себе генерал-полковника Риттера фон Грейма из «Люфтваффе».

В тот вечер Грегори вернулся к Эрике с тяжелым сердцем, рассказав ей обо всем произошедшем, и выходило, что он обязан остаться и проследить за тем, чтобы непоседа-фюрер придерживался принятого решения остаться и погибнуть среди руин своей столицы.

Малаку же благополучно добрался до виллы «Вид на Зе» и обратно. Сабину он нашел еще там и принес от нее Грегори письмо, написанное торопливыми каракулями.

«Дорогой,

Как замечательно, что в это страшное время ты не забыл обо мне. Тебе известна причина, по которой я оставалась так долго в этом городе, но, благодарение небесам, я совершенно здорова, и тебе не следует так беспокоиться за меня. Несколько раз меня навещал Курт и уговорил поехать в его родовое имение Шлосс Ниедерфельс, неподалеку от Бодензее; денег на поддержание замка в приличном состоянии у него, конечно, нет, поэтому жизнь там предстоит довольно мрачная, но я хоть не буду испытывать постоянного страха перед приходом русских. Его собственный отъезд тоже задержался на несколько дней, пока он припрятывал свою научную документацию, чтобы не попала в руки противника. Он собирается доложить Шпееру об исполнении задания завтра к полудню, а потом сразу приедет за мной, так что мы с Труди упаковываем в темпе вальса наши пожитки, чтобы сразу тронуться в путь. Итак, всего тебе самого доброго, дорогой. Надеюсь на встречу в более счастливые времена.

Сабина».

Так одной заботой стало меньше, но что-то надо было придумать с Эрикой. Когда он вновь принялся убеждать ее уехать из Берлина без него, она осадила его словами:

— Не слишком уважительно ты ведешь себя по отношению ко мне, мой милый, если предполагаешь, что у меня меньше гордости и достоинства, чем у женщины вроде Евы Браун.

Когда Грегори пришел в бункер утром 25-го числа, он обнаружил своего приятеля фон Белова сидящим в столовой-коридоре перед бутылкой бренди и полупустым стаканом, настроение у бравого летчика было не из самых веселых. Вообще-то в бункере никогда не было недостатка в запасах спиртного и частые его посетители пили много, чтобы подбодрить себя. Грегори пошутил:

— Ну-у, видать, новости хуже некуда, если с самого раннего утра потребовался допинг.

Фон Белов поглядел на него помутневшими глазами и произнес:

— К черту новости, я только что пришел из госпиталя от умирающего родного племянника. Ему всего-то было пятнадцать, такой чудный, беззаботный парнишка, но его тоже призвали, а пуля не разбирает — беззаботный ты или озабочен жизнью.

Грегори пробормотал какие-то слова сочувствия — ему искренне было жаль хорошего офицера фон Белова и его подростка-племянника. Летчик же продолжал:

— Самое противное в этой войне — это то, что она так несправедлива к самым лучшим. На соседней койке лежал один знакомый человек в летах. Он был замешан в подготовке июльского путча, но чудом избежал наказания. Когда они пришли арестовать его, он пытался покончить жизнь самоубийством, да не сумел, чудак, только искалечил себя. Два дня назад ему на голову падает осколок зенитного снаряда, но не на ту сторону, в которую он стрелял и которая еще не совсем зажила, а на другую, целую. И вот он теперь жив, и если госпиталь не разбомбят, то выпишется через неделю. А мой мальчишка-племянник мертв, и никогда его не выпишут.

Еще до того, как Грегори осведомился о том, как зовут этого дважды в голову раненого, шестое чувство уже подсказало ему ответ: «Граф Курт фон Остенберг».

Значит, Сабина еще у себя на вилле. А передовые отряды русских армий уже замкнули кольцо вокруг Берлина. Изо всех мест на окраинах столицы приходили донесения о том, что русские танки и самоходные орудия утюжат предместья города гусеницами. Однако сейчас он так или иначе ей помочь ничем не мог, поскольку самая важная для него задача была связана с нахождением в бункере.

Утром 27 апреля снаряды русской артиллерии падали уже по всему городу, окончательно запертому в кольцо. Но предместья и район городской застройки занимали ни много ни мало, а более сотни квадратных миль. С южной стороны русских было не так много, особенно наземных войск, и людям часто удавалось как-то просочиться или обойти их ударные колонны на дорогах.

Волнуясь за Сабину, Грегори снова послал на виллу Малаку с запиской о ранении фон Остенберга и необходимости как можно скорее бежать из города, пока кольцо окружения не стало слишком плотным. Вооруженный непробиваемой броней веры в то, что еще не пришло время погибнуть, пока жив Гитлер, Малаку спокойно отнесся к своему опасному поручению и пустился в чреватый неприятностями извилистый и неблизкий путь по разрушенному и пылающему городу.

В тот день, по какой-то непонятной причине, Гитлер был в отличном расположении духа, и все в бункере приободрились, а вечером Борман, напившись, танцевал тустеп с Бургдорфом.

Насмотревшись вдоволь на это массовое помешательство, Грегори вышел из бункера вскоре после полуночи. Кругом все гремит, трещит и рушится, а эти пляшут! Он прошел совсем немного, когда что-то со страшной силой ударило его сзади по голове. Из глаз посыпались искры, все закружилось и померкло, он упал на тротуар.

Пришел в себя, когда в лицо ему плеснули холодной водой. В размытых контурах перед собой он различил, что находится в комнате с низким потолком, а перед ним стоит с пустым стаканом в руке здоровый бугай в сером фланелевом костюме. Он попробовал пошевелиться и понял, что накрепко привязан к тяжелому стулу, на котором сидит. Он старался найти объяснение нападению на офицера «Люфтваффе», и, кажется, нашел.

Вот уже на протяжении нескольких недель из-за смертного страха и всеобщего голода и нищеты Берлин стал практически городом бандитов и ворья. Полиция ничего не могла поделать с тысячами дезертиров и отчаявшихся, готовых на все иностранных рабочих, которые днем прятались среди развалин, а ночью выходили на охоту и разбой целыми шайками, врывались в продуктовые магазины, грабили одиноких прохожих. Очевидно, один из таких негодяев подкрался к нему неслышно под звуки канонады и разрывов бомб и стукнул его по голове.

Пусть так, но почему он не оставил его, забрав бумажник? Зачем притащил сюда и привязал к стулу?

Зрение у Грегори слегка прояснилось, стало более отчетливым, и он получил ответ на все свои вопросы. Человек в сером костюме был, оказывается, давним его знакомцем: господином обергруппенфюрером Граубером.

Глава 28

Во власти негодяя

Вода медленно капала с бровей, носа, губ и подбородка. Зрение пока еще не совсем пришло в норму, в затылке яростно пульсировала боль. Инстинктивно Грегори оглянулся по сторонам в надежде обнаружить какую-нибудь зацепку, возможность спасения. При этом мозг его как бы повернулся внутри черепной коробки, причиняя невыносимую боль.

Комната была большая и без единого окна. Видно, находилась она в полуподвале, но это не была пыточная камера под зданием гестапо на Альбрехтштрассе, слишком уж роскошная для таких целей меблировка. Единственным напоминанием о пытках был подвешенный над кожаной кушеткой без спинки набор хлыстов, на кушетке лежал раскрытый чемодан, битком набитый цивильной одеждой. Только хлысты были необычные: тонкие, пружинящие, с серебряной отделкой, с рукоятками из березы и кости, китового уса, гибкие кожаные хлысты и розги, слишком декоративные, чтобы ими можно было спускать ремнями со спин пытаемых шкуру. Конечно, ведь Граубер был не только гомосексуалист, но и садист. Раньше он всегда ездил в сопровождении специально отобранных эсэсовцев, белокурых гигантов, которые раскрашивали лица гримом и называли друг друга уменьшительными именами. Очевидно, для них-то и предназначались эти хлысты, а может быть, они хлестали ими и самого Граубера.

Вдруг эсэсовец закричал:

— Наш последний раунд, мистер Саллюст. Я его выигрываю без особых усилий, но наверняка. Хоть вы и скользкий тип, господин английский шпион. И всегда таким были — сколько я вас помню. Но и на старуху, знаете, бывает проруха. Ваши необычайные способности, которые привели вас аж в сам бункер фюрера, сослужили вам недобрую службу: головка-то, небось, побаливает. Ну да вот вы и попались. Нельзя же так недооценивать противника.

Что правда, то правда: не будь Грегори так занят своими проблемами, он бы, конечно, больше внимания уделял Грауберу и не позволил ему поймать себя врасплох. Но он, понадеясь на тот ужас и безусловное подчинение, которое Гитлер внушал всем своим приспешникам, недооценил Граубера.

Да и тот постарался усыпить бдительность Грегори в последние пять или шесть дней: обязанности заставляли их проводить вместе долгие часы на дежурстве перед конференц-залом, вместе обедать и ужинать в столовой. Безусловно, они едва-едва терпели друг друга, но сохраняли видимость вежливости, а Граубер — так тот относился к Грегори даже с некоторым почтением, которое англичанин приписывал своему влиянию на фюрера. И так жестоко ошибся!

Слишком поздно он лишний раз убедился в том, что за стенами бункера Граубер все еще располагал практически неограниченной властью и уже столько раз мог со своими гестаповскими клевретами похитить Грегори, когда тот возвращался ночью из бункера через темный город. Этот подонок терпеливо дожидался своего часа, когда его действия могут пройти безнаказанно.

От боли Грегори едва мог шевелить челюстью, но все же прохрипел:

— Ну ладно, поймал ты меня, а дальше что? Ты все же поосторожней, не забывай об отношении фюрера ко мне. Он ведь тебе пригрозил смертью в случае, если ты тронешь меня хоть пальцем. И он в любой момент может меня хватиться… А если меня нигде не найдут, значит, виноват ты. Придется тебе, мерзавец, поболтаться на веревке.

— A-а, этот уж мне маньяк! — сплюнул презрительно Граубер. — Ты что же, думаешь, мне до него сейчас есть дело? Довел Германию до позорного конца, себя погубил. С ним теперь все кончено. Он уже труп, хоть и шевелится, мельтешит.

— Пока что не труп. И память у него — что твоя энциклопедия. Он не забудет, что мы с тобой враги. Вот вернешься в бункер, и он сразу же отдаст тебя личной охране. Они с тобой живо разберутся, чтобы узнать, что ты сделал со мной…

Граубер визгливо засмеялся:

— Ах ты глупец. Почему, как ты думаешь, я не в форме, а в штатском? А потому, что я не собираюсь возвращаться в эту паршивую мышеловку, потому что сегодня же ночью меня уже не будет в Берлине. А завтра… завтра может быть уже слишком поздно.

Это презрительное заявление словно бы вбило последний гвоздь в крышку гроба Грегори. Он почувствовал, что его шансы уйти отсюда живым равняются шансам человека, засунувшего себе в рот дуло револьвера и нажавшего на спусковой крючок. Однако была еще какая-то — пусть и эфемерная — надежда на то, что Граубер все-таки побоится мести фюрера.

Теперь погасла и эта искра надежды. Но Грегори был уверен, что раз ему теперь уже терять нечего, можно напоследок и поиграть с Граубером в кошки-мышки.

— Понятно. Еще одна крыса бежит с тонущего корабля. Решил присоединиться к главной крысе-убийце, да? Только у тебя больше шансов найти общий язык с союзниками, чем с Гиммлером. Он ни твою шкуру не спасет, ни свою — тем более. Намерения у графа Бернадотта самые благородные, да только…

Наклонившись к нему, Граубер рявкнул:

— А ну выкладывай, что тебе об этом известно?

— Судя по тому, как развиваются события, Гиммлеру и ему подобным предстоит трибунал, его будут судить как военного преступника — об этом уже официально объявлено. Это, кстати, распространяется и на тебя, сволочь: поболтаешься на перекладине в пеньковом галстуке.

— За других ручаться не буду, а мне это не грозит. Ты меня снова недооцениваешь. А что до Гиммлера — сам виноват. Прекрасный организатор, но во многих отношениях полный болван. Вечно питал какие-то иллюзии на свой счет, а теперь и вовсе спятил, как Гитлер. И его вера в то, что союзники пойдут с ним на переговоры при посредничестве графа Бернадотта — лучшее тому доказательство. Нет, я с этими романтиками-мечтателями ничего общего не имею.

— Имеешь — не имеешь, а конец у тебя все равно один. Слишком жирный ты карась, чтобы пройти через ячейки сети и ускользнуть незаметно. Всю Германию прочешут, но тебя выловят — у тебя ведь немало накопилось смертельных врагов. Рано или поздно агенты союзников поймают тебя или кто-то тебя выдаст.

На одутловатом лице Граубера появилось хитрое выражение.

— Ошибаешься, голубчик. Не поймают и не выдадут. И по одной простой причине: меня здесь не будет. На флоте служит много честных наци, и я позаботился о приготовлениях к отъезду уже давно. Меня ожидает подлодка, которая доставит благополучно в Южную Америку, там я прекрасно и безбедно заживу на большом ранчо и помру естественной смертью, которая, надеюсь, еще далеко.

— А теперь поговорим о тебе, милок, — ласково продолжал Граубер. — Я уже давно дал зарок, что, когда тебя поймаю, ты у меня умирать будешь медленно и болезненно, с самой квалифицированной медицинской помощью, чтобы привести тебя в надлежащую форму для нового этапа мучений — я бы себе никогда не простил, если бы у тебя сдало сердце раньше чем через месяц. Но в настоящих условиях это, к сожалению, неосуществимо: мне пора собираться где-то уже через час. И я решил даровать тебе жизнь — вот такая я добрая душа.

Грегори с трудом проглотил комок в горле. Чтобы Граубер вдруг проявил милость к кому-то — и в первую очередь к нему, Грегори в подобные чудеса не верил.

— Ты… ты что же, шутки со мной надумал шутить?

— Да нет же, уверяю тебя: никаких шуток, все честь по чести. Через час ты выйдешь отсюда свободным человеком.

Говорят, надеяться никогда не поздно, а человечество всегда готово было уверовать в чудеса. Сердце в груди Грегори подпрыгнуло от безумной надежды.

— Я… ты и вправду собираешься… собираешься… выпустить меня отсюда?

— Ага, собираюсь, — противный рот Граубера сложился в подобие улыбки. — Но запомни: только через час. А пока что нам с тобой надо кое-что припомнить. Ноябрь 1939 года, не забыл? Ты мне должен один глаз, и я требую возмещения ущерба. Ну а поскольку ты задолжал мне давно и не торопишься отдать долг, то я вправе потребовать и некоторые проценты: твой второй глаз впридачу.

У Грегори по спине пробежала холодная дрожь, а Граубер невозмутимо продолжал:

— Так ведь будет справедливо. Но я еще должен позаботиться о своей безопасности, так как ты недвусмысленно пообещал, что побежишь к своему сумасшедшему фюреру и начнешь на меня ябедничать. Я, правда, очень сомневаюсь, что он мне может что-то сделать, когда я буду вне пределов его досягаемости, но согласись, что мы с тобой выжили в этой войне только благодаря тому, что всегда проявляли разумную осторожность. В данном конкретном случае мне надо позаботиться, чтобы ты не мог говорить. Мне — не скрою — приходилось видеть, как вырывают язык с корнем, хотя я лично сомневаюсь, что мне под силу такая задача. Да и потом неприятная это и грязная процедура. Поэтому я поступлю как человек цивилизованный, разобью у тебя на языке склянку с концентрированной серной кислотой. Ты после этого долго еще не будешь в состоянии никому ябедничать — если вообще когда-либо сможешь заниматься этим постыдным занятием.

Грегори тщетно старался не слушать этого садиста, но руки у него были связаны, заткнуть уши он никак не мог, и этот смакующий женоподобный голос волей-неволей проникал в мозг.

— Наконец, я всегда отличался добросовестностью в работе, и мне бы не хотелось, чтобы у тебя был повод упрекнуть меня при расставании, что я не довел дело до конца. Поэтому я проткну тебе обе барабанные перепонки вязальной спицей.

Граубер помолчал, а затем продолжил пытку:

— Как видишь, хоть я и лишаю себя удовольствия слышать неделями твои мольбы о пощаде, у меня будет возможность по дороге в Южную Америку думать о том, что ты вознагражден сполна и не можешь пожаловаться на мою неблагодарность. Как я и обещал, меньше чем через час ты будешь свободным человеком и можешь отправляться на все четыре стороны. Я с тебя сниму китель и выпровожу на улицу, только ты будешь уже слеп, глух и нем. А я буду усердно молиться за тебя. — Он хрипло рассмеялся. — Я буду молиться, чтобы тебя не разорвало русской бомбой или снарядом.

Тут у Грегори терпение лопнуло. С силой он попытался вырвать запястья и лодыжки из пут, привязывающих его к стулу, но стул был с высокой крепкой спинкой, из тяжелого черного дерева. Максимум из того, что ему удалось, это покачнуть его, а Граубер отнесся к его попыткам высвободиться спокойно, не обращая ровным счетом никакого внимания на проклятия и оскорбления, которыми осыпал его англичанин. Развратно виляя бедрами, он прошелся по комнате и вынул из бюро коробку сигар, тщательно выбрал одну и уселся пред очами своего узника.

— Одна из лучших — гаванских, — похвастался он, единственный глаз обергруппенфюрера горел торжеством.

— Выбить тебе оба глаза рукояткой пистолета было бы слишком жестоко и вульгарно. Я вместо этого выжгу их тебе этой замечательной сигарой. Но не сейчас, нет, не сейчас: рано еще. Когда я воткну сигару тебе в глаз, пойдет неприятный запах, а сигара утратит все свои чудесные достоинства. Я ее выкурю на три четверти — у нас с тобой еще целый вагон времени.

Грегори сидел, привязанный намертво к тяжелому стулу, и обливался потом от ужаса. В бункере никто не знает, куда он пошел, никакой надежды на спасение. Комната в полуподвале погрузилась в мрачное молчание, сквозь толстые стены едва доносились даже взрывы на улице — только каменный пол иногда вздрагивал от разрывов особенно тяжелых бомб. Людей, выкравших Грегори, Граубер, очевидно, отослал прочь.

Часы на книжном шкафу отсчитывали последние минуты для Грегори, Граубер умиротворенно посасывал сигару. Комнату заполнял голубой дым и чудесный аромат. Несколько раз садист методично и аккуратно стряхивал с сигары по дюймовому столбику пепла в пепельницу. Стряхнув пепел еще раз, он заметил:

— Ну вот, скоро начнем — минут через пять.

И в этот момент в дверь позвонили, от этого неожиданного звука Грегори передернуло, как от удара электрическим током. Он замер, напрягся всем телом. Граубер удивленно посмотрел на дверь, но не пошевелился, чтобы открыть ее.

Дверной звонок снова пронзительно зазвенел, Граубер сидел. Нахмурясь, он кинул озабоченный взгляд на англичанина и тихо произнес:

— Не обманывайте себя, друг мой, ложными надеждами. Это кто-то из соседей зашел ненароком. Я отвечать не буду, и сосед уйдет восвояси.

Грегори словно бы очнулся от транса, в котором был, представляя ужасные пытки, которым его обещали подвергнуть. Он открыл рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но в тот же миг Граубер кошачьим прыжком оказался рядом и сильно зажал его нос между указательным и большим пальцем. Уронив окурок сигары на пол, он вынул из кармана белый шелковый платок и, скомкав, засунул его в открытый рот Грегори.

Снова зазвонили в дверь, теперь уже настойчивее.

Подобрав с пола окурок, Граубер, чертыхаясь, выпрямился перед англичанином во весь рост.

Звонок замолчал, но через минуту послышались глухие сильные удары в дверь. Граубер застыл на пару мгновений в нерешительности. Дверь под ударами затрещала.

С богохульством на губах Граубер прошел в узкую прихожую. Шум ударов стал громче, послышался треск ломающегося дерева, потом голоса. Граубер, видно, открыл входную дверь и кричал:

— Какого черта вы ломитесь в мой дом?

Чей-то голос ответил:

— Из-под двери виден свет, и мы решили, что вы здесь.

С нервами, натянутыми как скрипичные струны, Грегори только гадал, кто же мог это быть, чтобы ломиться силой. Отчаянными толчками языка он изо всех сил старался выплюнуть изо рта кляп, надеясь на невозможное, на то, что его спасут неожиданно вторгшиеся к Грауберу незнакомцы. В прихожей тем временем разгорался горячий спор. У Грегори сердце замирало, что они уладят свои проблемы и Граубер выпроводит незваных гостей раньше, чем он сумеет позвать на помощь. Бросив тщетные попытки закричать, он всем весом своего тела наклонился в сторону. Тяжеленный стул качнулся, завис над полом и с громким стуком повалился. Грегори потерял сознание. Но лишь на несколько мгновений.

Послышался топот бегущих людей. Когда он очнулся, вся комната была полна эсэсовцами. При виде их черной формы он застонал: опять люди Граубера. Шум падающего стула привлек их внимание, но все надежды на неожиданное спасение обратились в прах.

Двое из вошедших с усилием поставили стул, на котором он сидел, в вертикальное положение. Грегори увидел, что в дверях гостиной столкнулись лицом к лицу Граубер и эсэсовский офицер, причем офицер, стоящий спиной к Грегори, спрашивал:

— Что здесь такое, черт возьми, происходит?

— Частное выяснение отношений, — раздраженно закричал обергруппенфюрер. — Частное дело, частное! Я допрашивал английского шпиона.

Офицер обернулся и посмотрел на англичанина, в тот же миг они узнали друг друга. Это был штандартенфюрер СС Хойгль, начальник личной охраны Гитлера. Увидев Грегори, он вскричал:

— Черт побери! Да это же не шпион! Это же майор Протце!

— Шпион, шпион! — заголосил Граубер. — Самый что ни на есть британский шпион.

— Это уж вы сами расскажете фюреру, — отрезал Хойгль и приказал своим людям:

— Освободить господина майора.

Чуть не теряя сознание от пережитого и боли в голове, Грегори, когда его развязали, шатаясь встал на ноги. А между Граубером и штандартенфюрером Хойглем завязалась ожесточенная перебранка, в разгар ее Граубер вдруг заявил:

— Мой шеф, господин рейхсфюрер, приказал мне срочно явиться к нему.

— Тогда ему придется немного подождать, — ответил Хойгль, — пока вы объясните фюреру причину, по которой вы посмели покинуть бункер без его на то разрешения. И еще ему будет очень интересно узнать, что это вы собирались сделать с майором Протце. Следуйте за мной.

Через две минуты они вышли из полуподвального помещения и погрузились в большую черную эсэсовскую машину, ожидавшую у подъезда. При вспышках выстрелов Грегори заметил, что они едут по Тиргартену.

Когда они подъехали к рейхсканцелярии, Грегори спросил, не может ли машина подбросить его домой. Так как фюрер посылал не за ним, да и он буквально падал от усталости и головной боли, Хойгль разрешил. В сопровождении эсэсовского эскорта бледный и трясущийся от страха Граубер ушел в здание рейхсканцелярии, а Грегори через десять минут время от времени прикладываясь к бутылке бренди, уже рассказывал свои полночные страхи Эрике.

В половине пятого утра раздался мощный взрыв бомбы, который просто-напросто выбросил их с Эрикой из постели. Кое-как одевшись, они выбежали через искалеченную дверь на улицу и увидели, что часть заднего фасада была начисто сметена, кухня отсутствовала, а чета Хофбеков, спавших в соседней с ними комнате, была убита. Малаку же, спавший над ними, чудесным образом остался цел и невредим.

Они помогли ему перебраться вниз в небольшую столовую, и он сообщил Грегори, что вчера застал Сабину на вилле и она передала Грегори записку:

«Дорогой,

Бедный старый Курт, оказывается, был ранен и так за мной и не заехал. За последние два дня я не раз уже было собиралась отправиться с Труди без него, но все говорят, что русские уже тысячами наводнили южные предместья, и я так и не набралась храбрости, чтобы рискнуть пробираться на юг в одиночку. Как я себя кляну за то, что не послушалась тебя несколько недель назад. Но я уверена, что ты тоже не планируешь оставаться в захваченном городе и всегда был горазд на всякие выдумки. Когда ты соберешься уезжать, умоляю тебя захватить меня с собой. Всегда твоя,

Сабина».

Показав записку Эрике, Грегори сказал:

— Я понимаю, что она до смерти напугана и боится одна покидать Берлин. Но на юге города просто не может быть столько русских, чтобы мы не могли бы найти лазейку между их боевыми порядками. Нам, кстати, тоже необходимо позаботиться о спасении. Так что, если сегодня фюрер не переменит своего решения покончить жизнь самоубийством, мы уедем из Берлина сегодня ночью и по дороге захватим с собой Сабину.

После нескольких часов беспокойного сна, усталый и разбитый, с раскалывающейся после «свидания» с Граубером головой, незадолго до полудня Грегори появился в бункере. Там он узнал, что накануне вечером Геббельс снова потребовал крови — на этот раз вопрос стоял о заключенных. Но не германских, с которыми Грегори некоторое время содержался в концлагере, они уже были уничтожены, а английских и американских военнопленных. Их вывезли из Кобленца и теперь держали в Баварии как заложников. Когда Геббельс заговорил об их умерщвлении, Гитлер вдруг задрожал, весь стал синий и заорал:

— Застрелить их всех, сволочей! Всех до одного!

Послали за Граубером, чтобы он передал приказ об этом массовом убийстве, а когда он неожиданно исчез, Гитлер, который теперь везде готов был видеть предательство, приказал исполнительному Хойглю из-под земли отыскать мерзавца. Когда же наконец, Граубера, доставили под конвоем и Хойгль начал докладывать о том, что он обнаружил Грегори привязанным к стулу на явочной квартире Граубера и его собирались пытать… с Гитлером случился очередной упадок сил, и Ева Браун настояла, чтобы его уложили в постель. Поддерживаемый верной подругой, Гитлер, едва волоча ноги, пошел в спальню, но, обернувшись, приказал лишить Граубера звания и посадить под арест до выяснения всех обстоятельств дела. Итак, экс-обергруппенфюрер теперь сидел в отдельной камере одного из внешних бункеров и ожидал решения своей участи.

Новости в бункер продолжали поступать безрадостные. Союзники быстро наступали на всех фронтах, русские снаряды уже падали в саду рейхсканцелярии. Но Гитлер все не оставлял надежды на то, что армия генерала Венка спасет его.

Вечером он получил самый страшный удар. Из Министерства пропаганды пришел Хайнц Лоренц с известием, только что переданным по Би-Би-Си о попытках Гиммлера вести переговоры о капитуляции через графа Бернадотта.

Когда торжествующий Борман принес Гитлеру это известие, фюрера охватила настоящая истерика. Как же так, его Генрих, которому он верил как никому другому, предал его. Это было немыслимо, но оспаривать справедливость утверждений англичан у него не было повода. Печаль сменилась приступом ярости. Гитлер бормотал проклятия, лицо его изменилось до неузнаваемости. Теперь он все понял: Штейнер был одним из людей Гиммлера и по приказу рейхсфюрера он не атаковал русские позиции, а ведь это могло спасти Берлин. Это был заранее спланированный заговор, нацеленный на уничтожение его — фюрера, честь и совесть нации. Он вспомнил о Граубере и приказал Мюллеру, шефу политической полиции, с пристрастием допросить его.

Хойгль потом рассказывал Грегори, что сначала Граубера, как водится, лупили стальными прутьями по икрам, пока он уже не мог держаться на ногах, затем вырывали ногти и подвергали стандартным в этом заведении процедурам. И вырвали у него признание о том, что он на протяжении долгого времени был в курсе переговоров Гиммлера с графом Бернадоттом, а потом даже придумал историю, чтобы его не пытали и дальше, что в обмен на обещание о сохранении ему жизни Гиммлер предложил передать труп Гитлера союзникам.

Получив доклад Мюллера о результатах проведенного расследования, Гитлер совсем распалился:

— Так эта толстая свинья все уже давно знала и, тем не менее, ничего мне не сообщила? Вывести его в сад и расстрелять немедленно!

Грегори уже настолько был безразличен к судьбе этого подонка, что когда узнал о вердикте фюрера, то даже не испытал никакого удовлетворения. Когда мимо него проволокли превращенного в слезливую развалину кровного врага, он не очень жалел, что ему не придется присутствовать при расстреле, потому что его пригласили на аудиенцию к фюреру.

Когда Грегори вошел, Гитлер сразу перешел к делу:

— Я сейчас предпринимаю необходимые шаги, чтобы подготовить свой уход из жизни. Ни одному вождю до меня не приходилось вытерпеть стольких измен и предательств от своих подданных. И все же со мной остались некоторые друзья, которые продемонстрировали мне свою лояльность, выразив свое желание покончить счеты с жизнью одновременно со мной. Вы, господин майор, появились рядом со мной слишком поздно, чтобы я по достоинству смог отметить ваши заслуги и верность почестями и наградами, которых вы, без сомнения, заслуживаете. Однако вы были в последние ужасные недели большой поддержкой для меня, и, мне кажется, я смогу вознаградить вас позднее. Я, разумеется, говорю о последующей нашей жизни на Марсе. И чтобы гарантировать, что вы будете рождены заново одновременно со мной, я подумал, что вы можете присоединиться к тем, кто уходит из этой жизни вместе со мной.

Грегори был поражен этим зловещим и богомерзким приглашением расстаться со всем ему дорогим и близким ради ублажения тщеславия этого маньяка. Он сбивчиво поблагодарил Гитлера за оказанную ему великую честь служить фюреру, лихорадочно придумывая выход из этого пикового положения. Он не мог отказаться участвовать в им же самим затеянной игре и лишь надеялся на то, что как-то избежит уготованной ему участи, если попросит фюрера показать всем им пример мужества и первому покончить с земной жизнью. Он произнес:

— Мой фюрер, я не ищу наград. Но величайшей для меня честью будет умереть с вами за компанию.

— Вот и хорошо! Вот и прекрасно! — обрадовался Гитлер. — Я от вас никакого другого ответа и не ждал. — Гитлер полез в карман и вынул капсулу с ядом и вложил ее в протянутую руку англичанина.

Было уже за полночь. Все окружающие заблаговременно заготовили прощальные письма к родным. И вдруг опять как бы очнувшийся от спячки фюрер объявил о своем намерении удостоить заслуженного титула и статуса свою многолетнюю и верную подругу. Он сказал, что хочет жениться на Еве Браун. Какой-то мелкий и никому неизвестный чиновник по имени Вальтер Вагнер, который, однако, был достаточно компетентен, чтобы провести церемонию гражданского бракосочетания, был с ловкостью фокусника раздобыт вездесущим Геббельсом, как кролик из цилиндра. Сама церемония проходила в узком пенале Картографической комнаты, а в качестве свидетелей выступали Борман и Геббельс. И вот после стольких лет морганатического сожительства Ева Браун стала официально фрау Гитлер.

Затем счастливая пара вышла в конференц-зал, всем пожали руки и приняли поздравления, после чего удалились в свои покои на утренний завтрак, за которым присутствовали лишь две личные секретарши Гитлера, два свидетеля и фрау Геббельс.

Грегори постарался сразу улизнуть. И нашел проспавшую добрую половину дня Эрику бодрствующей и поджидающей его. Они с Малаку, как и было решено, уже были полностью готовы к отъезду.

Как можно более деликатно он объяснил Эрике причину, по которой по-прежнему не может уехать. Рассказал об участи, которая постигла Граубера, о запоздалой женитьбе фюрера, о капсуле с ядом, отчего она сильно за него встревожилась, но он утешил ее, объяснив, что собирается вылить смертельное ее содержимое и заполнить водой, а потом, если придется глотать на людях, то изобразит предсмертные муки и поползет умирать в какое-нибудь безопасное место. Эрика с облегчением вздохнула.

— Да-да, ты, конечно, прав любимый. Тебе необходимо быть до конца. Но если я останусь здесь еще хотя бы на сутки, ты, возможно, уже не застанешь меня в живых. Русские снаряды и бомбы падают совсем близко, буквально каждую минуту. Крыши на доме уже почти не осталось, три снаряда упали прямо в садик. Но я тебя не собираюсь оставлять — не думай, пожалуйста.

— Послушай, дорогая, центр Берлина для русских — это главная их мишень. А город очень велик. У них не хватит пушек, чтобы вести такой же интенсивный огонь по его окраинам. Почему бы тебе вместе с Малаку не перебраться с санитарной машиной на виллу к Сабине? Дорогу туда он знает, и ты там будешь в большей безопасности.

— Это хорошая мысль, — согласилась Эрика и улыбнулась. — А ты не боишься, что твоя подружка не примет меня?

— Да нет же, конечно. Ведь ты же сама всегда говорила, что желаешь закопать в землю топор войны между вами. Она будет только рада видеть тебя, потому что для нее это будет гарантия того, что мы позаботимся о ней и возьмем с собой, когда будем прорываться через кольцо русских.

Утром следующего дня Эрика переоделась в форму медсестры, а Малаку, невозмутимый как всегда, погрузил в фургон с эмблемой Красного Креста всякую всячину, которая, по его мнению, может пригодиться в дороге. Грегори пообещал догнать их при первой же возможности, попрощался с Эрикой и помахал им на прощание рукой, когда они отправились в свою небезопасную поездку.

В бункере почти все еще спали. После ухода Грегори за стол к новобрачным пригласили Кребса, Бургдорфа, фон Белова и кухарку. Они все здорово налакались шампанским и вспоминали нацистские сборища в Нюрнберге в добрые старые времена, когда Гитлер был шафером на свадьбе у Геббельса.

Гитлер продиктовал свою личную волю и завещание для народа Германии и провел обычное полуденное заседание.

На нем были оглашены донесения о том, что русские уже в Грюневальде и Шарлоттенбурге, захватили вокзал Анхальтер, ввели крупные силы в Потсдам. При этом известии у Грегори в желудке вдруг образовалась какая-то пустота, так как вилла Сабины находилась вдвое ближе к Потсдаму, чем к центру Берлина. Эрика была уже в пути и вернуть ее не было никакой возможности.

Когда он сумел снова сосредоточиться на делах службы, то узнал, что фюрер назначил своим преемником адмирала Деница и три копии этого завещания разосланы поутру с Лоренцом, Йоханмейером и адъютантом Бормана — Цандером.

Очень многие мужчины и женщины в бункере получили строгий приказ не ложиться спать и сейчас слонялись без дела по бетонному убежищу, пьянствуя без меры. Наконец, в половине третьего утра появился Гитлер и произвел официальную церемонию прощания со своими соратниками. Он всем со слезами на глазах пожимал руки, волочил ноги при ходьбе и казался накачанным наркотиками.

Когда он ушел в свои покои, люди толпились в ожидании выстрела, который бы освободил их от тягостного существования. Но выстрела не было. Вместо этого вышел лакей Гитлера с приказом не шуметь, так как фюрер не может заснуть. А в это время ординарцы и охранники в отчаянии танцевали под музыку на первом этаже бункера в буфете. Некоторые из подвыпивших штабных тоже присоединились к танцующим. Грегори с тяжелым чувством, что этот кошмар никогда не закончится, свалился от усталости на чью-то опустевшую койку в полной амуниции и забылся тяжелым сном.

На следующий день, 30 апреля, железная рутина функционирования ставки фюрера продолжилась как ни в чем ни бывало, будто Гитлер продолжал командовать армиями за тридевять земель от столицы. Разве что нынче он молча выслушивал доклады и донесения генералов, оборонявших Берлин и не лез со своими истеричными выступлениями. За одну ночь противник захватил весь Тиргартен и дошел до Потсдамер Плац. Туннель подземки на Фридрихштрассе уже был в руках русских, и они пробивались с боем по туннелю под Фоссштрассе к рейхсканцелярии.

В два часа дня Гитлер съел свой ленч в обществе двух личных секретарш и кухарки, а Ева из своей комнаты не выходила. За трапезой он вполне нормально разговаривал, несмотря на то что уже сделал все свои последние приготовления к уходу в мир иной. Охранникам было сказано более не появляться в бункере, а личный шофер Гитлера отнес в сад рейхсканцелярии два литра бензина, чтобы запалить погребальный костер.

После ленча Гитлер снова вышел в главное помещение бункера с Евой и снова пожимал всем руки — вернее, тем, кто решил остаться с ним до самого финала. Потом молодожены удалились в свои комнаты. И в два тридцать пополудни прозвучал одиночный выстрел. На несколько минут все застыли, словно в оцепенении, потом зашли в комнату фюрера. Гитлер выстрелил себе в рот, а Ева приняла яд.

Эмиссар Дьявола, который на протяжении стольких лет обуянный духами Всемирного Зла безнаказанно творил свое черное дело во всем мире, теперь отправился к своему Хозяину в Преисподню. Впечатление было такое, будто некое черное облако, почти осязаемое на ощупь и удушавшее все здравые мысли, честные побуждения и человеческие эмоции, внезапно поднялось и вылетело из бункера. Вся былая атмосфера, источавшая предательство, страх, жестокость, кровожадность, вдруг очистилась, и все свободно вздохнули.

Люди смотрели друг на друга и не узнавали, потому что лица их размягчились, и в глазах уже не горел единственный жадный инстинкт животного самосохранения и готовности пожертвовать другими ради пустой прихоти или жажды преходящей власти.

Курение всегда было запрещено в ближайшем окружении фюрера, но вот человек нервно закурил сигарету, потом другой, третий. Спокойно и равнодушно, даже не склонив для приличия головы, люди наблюдали, как охранники отнесли трупы Гитлера и Евы наверх в сад, чтобы там сжечь в какой-то неприглядной воронке от бомбы или от снаряда.

Геббельс драматическим голосом возвестил, что теперь ему незачем жить и поэтому он выполнит данное фюреру торжественное обещание и покончит с собой, а также лишит жизни свою жену и пятерых детей. Кребс и Бургдорф согласились, что, пожалуй, лучше пустить себе пулю в висок, чем попасть в руки русских. А остальные, не стесняясь, выбрасывали капсулы с ядом, которые им дал Гитлер. Борман уже диктовал телеграмму Деницу, стремясь поскорее заручиться его поддержкой и оказывать на него, нового фюрера, такое же влияние, какое он имел на мертвого, прежнего. Многие оживленно обсуждали свои планы бегства под покровом грядущей ночи.

Грегори же, знавший, что накануне русские захватили Потсдам, с ума сходил от беспокойства, в ужасе представляя, что они уже могли дойти до виллы Сабины.

Если бы в преддверии полночного часа всех вампиров и вурдалаков в расстроенном мозгу Гитлера вспыхнула надежда на несбыточную победу над силами Добра, если бы он под покровительством сил Тьмы, которые так часто спасали его от верной погибели, все же решился бежать в Баварию и там, сцементировав и возглавив германские разбитые армии, снова вступил в борьбу, то Грегори последовал бы за ним и вогнал в могилу осиновый кол. Но теперь, когда злокачественная опухоль прорвалась, когда страшный Зверь в человеческом обличье был уже мертв, ничто не могло заставить его дожидаться темноты, чтобы броситься на спасение Эрики.

Ни с кем не попрощавшись, он бросился вверх по ступеням, схватил в ячейке хранения оружия первый же попавший пистолет и побежал. Шаги его эхом отдавались по пустым коридорам в направлении гаражей, выходивших на Герман Геринг штрассе.

Над городом нависла пелена дыма пожарищ, в воздухе пахло пороховой гарью. Улица была сплошь и рядом изрыта уродливыми воронками, из одной фонтанировала водопроводная вода. Разбитые камни брусчатки и осколки снарядов усыпали тротуары. Оглушающе рвались снаряды, сквозь них слышалось стрекотание пулеметного и автоматного огня, четко обозначая, что русские не теряли времени даром и были совсем рядом с рейхсканцелярией. А где-то ближе слышался глухой рокот падающих камней с фасадов зданий. Казалось невероятным, что кто-то может остаться в живых в этом реве и грохоте пылающего Берлина. Но большая, истинная любовь предполагает и великое мужество, придает человеку особые силы для достижения сокровенной цели. И без колебаний Грегори нырнул в этот пылающий Ад.

Глава 29

В игру вступает смерть

Повернув налево, Грегори побежал. Почти над его головой разорвался снаряд, и он чудом выскользнул из-под обрушившегося града кирпичей. Через минуту впереди упал другой и почти ослепил англичанина поднятой пылью. Он пробежал буквально несколько шагов, как сумрак прорезали вспышки выстрелов из винтовок и автоматов, затем Грегори увидел, что в конце улица перегорожена высокой баррикадой, за которой располагалась площадь Потсдамер Плац, и где сейчас шло настоящее сражение.

Поняв, что дальше ему не пройти, он нырнул в развалины здания и стал пробираться через завалы щебня, мусора и упавшие балки. Вскоре очутившись на другой улице, он осторожно огляделся по сторонам.

Недалеко от него располагалась еще одна баррикада, он решил обойти ее, но она была занята русскими. Собравшись с духом, он понесся стремглав на другую сторону улицы, к противоположным руинам. Какой-то русский заметил его и выпустил по нему автоматную очередь.

Еще одно трудное и долгое восхождение, кирпичи и штукатурка разъезжаются под ногами как живые. И вот он уже на Потсдамер штрассе. По улице катила на северо-восток колонна русских танков. Спрятавшись за стеной, Грегори переждал, пока они пройдут мимо, потом рванул через улицу. Сейчас его никто не заметил. Сбивая в кровь колени и локти, он пополз по грудам обломков, скользил, падал и снова полз, взбирался на какие-то стены, перелезал через провалы, пока не добрался до квартала, который частично не пострадал. По пожарной лестнице он вскарабкался в окно второго этажа. Окно выходило на лестничную площадку. Спустившись по лестнице, переступив через упавшую дверь, он оказался в огромном холле большого банка. В следующий момент он услышал шаги. Из-за ближайшего столба на расстоянии каких-то двух-трех метров от Грегори появился русский солдат и обалдело уставился на него.

Секунду они молча разглядывали друг друга в недоумении, затем бросились бежать в разные стороны.

Сделав широкий полукруг по развалинам, Грегори обогнул стороной Потсдамер Платц и вышел напротив вокзала Портсдамер. При виде зияющей прорехами крыши вокзала он рассудил, что быстрее и безопаснее для него будет добираться по железнодорожным путям, чем пробираться на юго-запад по наполовину разрушенным, наполовину заблокированным баррикадами улицам.

Внутри вокзал жил активной жизнью. Хоть у него практически не было крыши, а большие фермы и балки кое-где перегородили железнодорожные пути, русские использовали его платформы под оружейные и продуктовые склады. И хотя поезда в здание самого вокзала войти не могли, но русские инженеры как-то все же наладили функционирование железнодорожных сообщений на некоторых путях, поскольку он видел пыхтевшие вдалеке паровозы.

Теперь, когда он вышел из зоны Рейхсканцелярии, ему не приходилось опасаться, что на голову ему неожиданно свалится бомба или его разорвет на клочки снарядом.

Зорко поглядывая по сторонам, он прошел в дальний конец вокзала и добрался до большой отводной ветки под открытым небом, где стояли на разгрузке два эшелона, у которых суетились разгружающие их русские солдаты, а третий, уже разгруженный, маневрировал и, видимо, должен был отправиться за новой партией грузов. Когда маневрирующий состав остановился, Грегори затрусил к нему рысцой, схватился за поручень открытой двери теплушки и подтянулся наверх.

Несколько минут состав стоял неподвижно, а Грегори лежал в полутьме вагона и ждал, что вот-вот появится железнодорожник и обнаружит его.

Наконец поезд дернулся и пришел в движение. Он шел по обширным районам, подвергшимся полному разрушению и лежащим в руинах, часто останавливаясь и снова трогаясь, пока, по подсчетам Грегори, не покрыл расстояние в пять миль от центра Берлина. Его надежды, что они уже проехали Лихтерфельде, подтвердились, поскольку поезд теперь ехал по сравнительно открытому пространству. Поэтому, когда поезд в очередной раз дернулся и остановился, Грегори, не долго думая, спрыгнул на землю.

Пересекая параллельный путь и спускаясь с насыпи, он услышал, что ему что-то кричат по-русски. Обернувшись, он увидел на последнем вагоне-теплушке тяжелый пулемет, а охранники-пулеметчики как раз разворачивали свою пушку прямо на него, угрожая выстрелом, если он не повернет обратно. Проигнорировав их призывы и угрозы, Грегори съехал вниз по насыпи и живо перемахнул через забор в чей-то сад. Под забором лежал убитый солдат, Грегори взял оружие мертвого — это был русский ППШ, почти с полным диском.

Несколько минут он раздумывал, не спрятаться ли до ночи в кустах, но мысль о том, что может за это время произойти с Эрикой, заставила его оставить эту мысль. И вдруг его обожгло. Китель он сбросил давно и пистолет лежал в брюках. Очевидно, когда он перелезал через забор, оружие выпало. Да! Бог, наверно, есть. Как вовремя он нашел автомат. Поднявшись на ноги, Грегори осторожно пошел к противоположному краю сада, где стоял дом.

Дом бомбили, но он пострадал не очень серьезно. Обойдя строение и заглядывая поочередно в разбитые стекла окон, Грегори пришел к выводу, что дом жильцы покинули. Он забрался через окно внутрь. Пол в комнате был засыпан известкой. Он поднялся на второй этаж, доски под ногами трещали и скрипели. В одной из спален наверху он нашел то, что искал: гардероб с несколькими костюмами. Положив автомат на постель, Грегори стянул с себя форму, если это еще можно было назвать формой.

Он стоял в нижнем белье, когда услышал скрип ступеней: кто-то поднимался по лестнице. Схватив автомат, он укрылся за кроватью. Через мгновение в дверях спальни появился немец с бычьим загривком и короткой стрижкой, который, очевидно, прятался в погребе, а теперь вышел разобраться с пришельцами, ворвавшимися в его дом. Он был в рубашке с короткими рукавами и в огромном кулаке держал «маузер». Когда он угрожающим жестом начал им размахивать и требовать, чтобы Грегори выходил, англичанин пригнулся. Рядом с ним на полу лежали две тяжелые бутсы, он взял одну и швырнул ее в немца, но тот уклонился в сторону, в тот же миг Грегори вынырнул из своего укрытия и выпустил по немцу автоматную очередь.

Грегори торопливо выбрал костюм и оделся в него. Костюм был велик. На верхней полке лежал небольшой баул для уик-эндов, Грегори захватил его на всякий случай. Потом ему пришло в голову, что человек в штатском с ППШ в руках может вызвать законное подозрение у первого же встречного. Тогда он бросил автомат на постель, забрал у немца «маузер» и сунул в карман пиджака.

Через две минуты он выбрался из дома и огляделся по сторонам: никого. Сориентировавшись по солнцу, он быстро прошел несколько улиц предместья, похожих на Далем, где жил Риббентроп, только с более скромными домами. Мимо прогрохотали два немецких броневика, но на Грегори не обратили никакого внимания. Над головой то и дело с воем проносились снаряды и неподалеку разрывались. Никому не дано предугадать, куда упадет бомба, но каждый, побывавший под артобстрелом, может примерно указать, куда упадет снаряд, поэтому Грегори в случае необходимости приходилось бросаться на землю или прятаться за каким-нибудь укрытием.

По дороге ему попалось несколько трупов солдат и людей в штатском, но он на них не обращал внимания. Он делал перебежки на несколько сот ярдов, потом падал на землю, в поисках убежища от падающего снаряда. Но все встречные солдаты оказывались немецкими, и когда он достиг берега Хавеля, к его несказанному облегчению, русскими там еще и не пахло.

Бункер он покинул чуть раньше трех пополудни. Проехав половину пути на поезде, он уложился в три часа. Сейчас было десять минут седьмого, он быстро перебежал по дамбе на небольшой островок, где стояла вилла. Или, вернее, раньше стояла. В нее прямиком угодила еще одна бомба, превратив домик в груду развалин, только деревья вокруг стояли целехонькие. Когда же бомба попала в виллу? Меньше чем трое суток прошло, как Малаку ходил на виллу и принес записку от Сабины, значит, уже после того? Эрика уехала сюда вчера утром, и если добралась благополучно, то трагедия произошла где-то в последние часы. Если она была уже тут, когда упала бомба, то ее изуродованное тело лежит где-то среди кирпичей и штукатурки. Грегори опять побежал и через пять минут, запыхавшись, добежал до остатков того, что когда-то было виллой Сабины или «любовным гнездышком» Риббентропа. Верхние этажи обрушились на комнаты нижнего и теперь из груды битого кирпича то тут, то там торчали обломки мебели.

В слабой надежде на то, что все укрылись в гараже, Грегори бросился туда, но гараж тоже был частично разрушен взрывной волной. Грегори, сломав дверь, забрался внутрь, но и там никого не было. Слезы застилали ему глаза. Этот последний удар совершенно доконал его, он поплелся в сад, несколько минут, обмирая от горя, смотрел мутным взглядом на руины виллы, затем перевел взгляд на лодочный домик у озера. И на крыше его вдруг различил яркий белый флаг с красным крестом.

Боже! Неужели? С новыми силами он побежал через лужайку, ворвался в домик и увидел Эрику и Малаку, сидевших на скамейке. Огромная радость захлестнула Грегори. Он взахлеб начал рассказывать, что Гитлер мертв, что он сам видел, как его тело уносили, чтобы сжечь в воронке в саду рейхсканцелярии. А Эрика бессвязно поведала ему о том, как они выбирались из Берлина. Когда их машина ехала вдоль берега Хавеля, в двадцати ярдах от них разорвался русский снаряд, и взрывной волной легкий фургон опрокинуло набок, но им посчастливилось выбраться из него до того, как машина загорелась. Последние две мили они прошли пешком, и только для того, чтобы найти виллу в руинах. Как они предполагают, Сабина и Труди похоронены где-то под обломками дома.

Малаку же был вне себя от радости, что Гитлер мертв и что он теперь может умереть со спокойной совестью.

— Теперь мне незачем жить, — тяжко вздохнул он. — В Швеции у меня скоплено небольшое состояние. Я бы мог, конечно, сделать и больше денег, если бы захотел. Но моя Хуррем мертва, а без нее мне свет не мил. Вы оба знаете, что я принял обет выполнять волю того, кого вы называете Нечистым, но этот мой обет помог мне отомстить за мой народ, и я теперь о нем не жалею. Он — Князь Этого Мира, и в его Мир я возвращаюсь, возможно продолжая выполнять Его волю и постигать новые тайны Мироздания. А возможно, что дитя невежества, я вступлю на другую дорогу, чтобы загладить и искупить все зло, которое я принес окружающим в этой и прошлых моих жизнях. Какова бы ни была моя судьба в настоящем и непредсказуемом будущем, я доволен достигнутым и смело могу уйти из жизни.

Эрика пыталась утешить его:

— Милость Господня беспредельна, и вы боролись тем оружием, каким могли, чтобы помочь вашему народу. Смерть Гитлера спасет многие тысячи ваших собратьев, которые томятся в австрийских и баварских лагерях, ведь Гитлер обязательно убил бы всех их поголовно, если бы прожил еще несколько месяцев.

— Правда твоя, — согласился Грегори.

— Дорогой, — обратилась к Грегори Эрика. — Может, ты принес в этом бауле какую-нибудь еду? Все наши запасы погибли в санитарном фургоне. Все, что мне удалось спасти — это флаг с эмблемой Красного Креста. Мы просто умираем с голоду, ничего не ели уже сутки.

Грегори покачал головой:

— Нет. Там ничего нет. Но в погребе на вилле полно припасов, если только мы сумеем до них добраться. У Сабины было много консервированных продуктов, заготовленных на черный день.

Они, не теряя времени, прошли через лужайку и забрались на груду развалин. Грегори хорошо знал расположение комнат в доме и без труда нашел место, под которым находилась лестница, ведущая в погреб. Уже наступили сумерки, когда они начали разбирать кирпичи и обломки каменной кладки. Почти через час они добрались до погреба, и Грегори с фонариком спустился вниз.

Погреб особенно не пострадал, хотя пол был залит вином из бутылок, разбившихся при взрыве. Спускаясь вниз, Грегори очень боялся, что в погребе он найдет тела погибших Сабины и Труди, но там их не оказалось. Он обнаружил две кровати, стол, стулья, керосинку и кухонные принадлежности — было ясно, что Сабина и Труди спали и проводили большую часть времени в этом убежище, укрываясь от бомбежек. На столе стояли две свечи, а керосинка полна керосина. Малаку быстро разжег огонь, а Эрика выбрала из запасов Сабины консервы супа, сосисок и фруктов. Грегори тем временем разобрал завалы стекла в винном отсеке и нашел внизу две целые бутылки.

За едой они обсуждали, как лучше спастись из этой западни. Грегори был уверен в том, что рейхсканцелярия уже пала или будет захвачена этой ночью, но, по последним донесениям, фанатики-юнцы из «Гитлерюгенд» до последнего момента удерживали мосты через Хавель, и все еще осталось много очагов сопротивления, таких, например, как тот, на территории которого была расположена вилла.

Нет и тени сомнения в том, что Берлин полностью и наглухо со всех сторон заперт, русские не выпустят ни одной машины из кольца. Даже если бы уцелел их фургон, то эмблема Красного Креста не могла бы им послужить защитой, русские реквизировали бы машину для своих нужд, а их бы арестовали по подозрению в шпионаже или в том, что они пытаются избежать возмездия за свои преступления. Поэтому наиболее приемлемый для них вариант — пуститься в путь, стараясь держаться подальше от дорог и используя леса и разрушенные здания как места для ночевки, обходя все русские патрули и заставы.

Когда они перекусили, Эрика решила привести в порядок прическу и подсела к небольшому трюмо, стоявшему в дальнем углу погреба. У зеркала она нашла прикрепленной записку, которую раньше они не заметили. На конверте было нацарапано имя адресата: «Грегори».

Оставить записку могла только Сабина. Эрика отдала записку Грегори, он надорвал конверт и прочитал содержимое послания:

«Мой дорогой, я прождала тебя целый день, но ты так и не появился. Я очень опасаюсь, что ты погиб. Наступила ночь, а с ней и мой последний шанс на спасение. Мы с Труди уезжаем в моей машине. Одному Богу известно, доедем ли, сумеем ли выбраться из кольца. Я за тебя молюсь, чтобы ты остался жив, добрался сюда и прочитал эту записку. Если случится так, что у тебя не окажется под рукой машины, чтобы удрать от русских, то воспользуйся моторной лодкой. У меня было припасено много бензина, и я заполнила ее бак перед отъездом. Ну с Богом. Сабина».

— Значит, она жива! — обрадовался Грегори. — Они уехали еще до того, как упала бомба. Моторная лодка! А я-то подумал, что она бесполезна для нас без бензина. Какой же она молодец, что позаботилась заполнить бак!

Они начали спешно перекраивать свои планы. Познания Грегори в русском языке были безнадежны для того, чтобы изъясниться с патрулями, но на то, чтобы односложно ответить, их хватало: немножко он все-таки поднабрался русских слов, когда в сорок первом году был в Москве и Ленинграде. Он мог переодеться в русскую форму. Спускаясь вниз по Хавелю, они неминуемо проходили бы мимо Потсдама, если на них наведут прожектор, Грегори что-нибудь крикнет на ломаном русском, а форма будет гарантией того, что их не расстреляют с берега тут же, на месте.

Решив, что нелишне прихватить с собой какую-нибудь провизию, он взял баул и напихал туда консервных банок, затем они с Малаку сходили к лодке. Так как ею уже несколько месяцев не пользовались, пришлось немного повозиться с мотором. Удостоверившись, что теперь все в порядке, они вернулись в погреб. Раньше полуночи трогаться в путь не имело смысла. Пока Грегори переодевался в советское обмундирование, припасенное предусмотрительным Малаку, тот вставил вместо двух догоревших свечей новые и отыскал среди стеклянного боя еще одну бутылку вина.

Они сидели, распивая эту бутылку, празднуя свою удачу, когда неожиданно услышали, как кто-то наверху взбирается по куче обломков, Грегори мгновенно вынул «маузер». Когда он подобрал его на полу после убийства немца, ему было не до того, чтобы проверить оружие, а сейчас он, к удивлению, обнаружил, что пистолет какой-то слишком уж легкий, Грегори проверил, заряжен ли «маузер», и обнаружил, что немец просто-напросто блефовал незаряженным оружием.

Шаги послышались уже на верхних ступенях лестницы, раздался мужской голос:

— Сабина! Сабина! Ты тут, Сабина?

Подняв глаза, они с Малаку увидели сначала мужские сапоги, затем форменные офицерские брюки и ствол немецкого автомата. В погреб проник луч света мощного фонаря и упал на лицо вздремнувшей на койке Эрики. В следующий момент сверху раздался удивленный голос:

— Эрика, ради всего святого, что ты здесь делаешь?

Грегори понял, кто хозяин голоса, фонаря и автомата.

Это был Курт фон Остенберг, выписавшийся из госпиталя и пришедший за Сабиной. Что за злая шутка Фортуны: пройти через все мытарства сегодняшнего дня и напороться на хорошо вооруженного врага в самый неудачный момент!

Эрика рывком села на постели и вскрикнула:

— Курт, ты? Сабины здесь нет, а я…

Яркий свет фонаря перебивал слабый отблеск свечей, и граф пока не знал, что в погребе есть еще кто-то, кроме Эрики. Когда он сбежал вниз еще на несколько ступеней, присутствующие в погребе увидели, что голова у него забинтована.

Он закричал на Эрику:

— Ах ты сука! Предательница поганая! Сбежать к английскому шпиону, когда твоя страна ведет с Англией войну. Но ничего, я восстановлю справедливость и сведу с тобой счеты еще до прихода русских!

Когда он поднял на Эрику автомат, Грегори вскочил с пустым «маузером» в руках.

Фон Остенберг развернулся на звук, держа фонарь параллельно стволу; луч от фонаря пробежал по лицу Малаку и упал на Грегори, граф охнул:

— Мой бог! Русский!

Держа Грегори на прицеле, он рыкнул через плечо на Эрику:

— Вот значит как! Хороша женушка — нечего сказать! Сначала еврей, затем англичанин, а теперь еще и русский. Под кого угодно готова лечь, стерва! Ну и шлюшка же мне досталась в жены. Ладно, как только я покончу с этими двумя субчиками, разберусь и с тобой, чтобы ты не позорила меня своими любовными связями со всяким отребьем.

Он направил автомат в грудь Грегори.

— Стой! — крикнула Эрика. — Остановись, ради Бога! Это совсем не русский. Это…

Ее испуганный голос перешел на шепот.

Под широкой повязкой глаза графа зажглись интересом и ненавистью.

— Неужели, — зашептал он удивленно. — И точно, не русский. Это тот самый английский поганец. Да, Бог и вправду мне помогает.

Грегори знал, что перед ним враг, враг лютый, но это не Граубер. Этот ученый граф не садист и не патологический убийца. Надо попробовать спасти жизнь хотя бы Эрике. Заговорить ему зубы и… Грегори метнул в сторону фон Остенберга тяжелый «маузер» и приготовился к прыжку. Пистолет пролетел мимо, так как граф просто уклонился от этого метательного снаряда, дернув головой в сторону, и предупреждающе выразительно пошевелил автоматом:

— Еще один шаг, и ты покойник!

Эрика закричала:

— Грегори, не трогайся с места, умоляю! Если уж ему так не терпится кого-то убить, пусть это буду я.

— Какая пара любящих голубков, — развеселился граф. — Галантный джентльмен предлагает убить его вместо моей подзаборной шлюхи-жены, как будто у меня не хватит пуль на вас обоих. А эта тварь воет, что готова пожертвовать собой ради него. Но вы не сомневайтесь: я не собираюсь вас разлучать, мои голубки. Прямо Ромео и Джульетта! Одна могила на двоих.

Помолчав секунду, он рявкнул на Грегори:

— А ну отвечай, британская падаль, что ты здесь делаешь? Как сюда попал?

— Мы пришли забрать с собой Сабину, чтобы провести ее мимо русских патрулей и спасти от бесчестья.

— Вот уж не думал, не гадал, что ты с ней знаком.

Грегори почти искренне засмеялся — получилось довольно-таки натурально:

— Да ее я уже сто лет знаю. Она меня здесь прятала от гестапо во время вашего дурацкого покушения на Гитлера. Я даже на крыше сидел и видел, как они пришли за тобой, а ты здесь разыграл клоунаду с самоубийством, у тебя не хватило мужества даже на то, чтобы застрелиться, как полагается честному человеку.

— Где Сабина?

— Бог ее знает, где она. Перед уходом она оставила мне записку, где сообщала, как мы отсюда можем выбраться.

— Да, Курт, — воодушевилась Эрика. — Она наполнила бензином бак моторной лодки. Через полчаса мы собирались уходить отсюда и плыть вниз по Хавелю. Давай же забудем старое. Мы же все живы и здоровы. Брось ты свои бредни о кровавой мести и поезжай с нами.

— Спасибо, дорогая моя шлюшка, за ценное предложение, — сухо поблагодарил граф. — Чудесный план, и я непременно им воспользуюсь. Только мне не нравится компания шпионов и шлюх, а посему я отправлюсь в путь в одиночестве.

— И тебя непременно убьют, — закончил за него Грегори. — В Потсдаме давно уже сидят русские и контролируют реку патрулями и прожекторами… И себя, дурак, погубишь и лодку.

— Ничего, не убьют. Я с твоего трупа сниму русскую форму и переоденусь в нее.

— Убьют, ты же не знаешь ни слова по-русски и не сможешь им ничего ответить, когда они потребуют от тебя объяснений.

Грегори стоял от графа в нескольких метрах — слишком далеко, чтобы броситься на него, тот успеет уложить его раньше, чем он дотянется до автомата. А без него Эрика погибнет от руки этого титулованного подонка почти наверняка. Надо отговорить подлеца от его кровавых планов. Он решил и дальше попытаться заговорить фон Остенбергу зубы:

— Эрика права. Ведь ты уже достаточно нагляделся на смерть и жестокости в Берлине. Постарайся вспомнить, что все мы когда-то были цивилизованными людьми, а теперь, когда война уже практически закончилась, надо и вести себя соответственно. Ты же не гестаповская безродная сволочь, а германский аристократ, твой долг вести себя так, как подобает аристократу. Я достаточно понимаю по-русски, чтобы провести всех нас мимо их постов и кордонов, спасти себя и тебя. Ради Христа, будь же благоразумен, и поехали вместе.

Когда графу напомнили, что он граф, он решил продемонстрировать свое хваленое высокомерие.

— А из тебя бы, пожалуй, получился неплохой стряпчий. Но недостаточно хороший, чтобы убедить меня. Если они меня окликнут, я им прокричу какую-нибудь тарабарщину. Я же буду в их форме, вот они и решат, что я какой-нибудь их татарин или калмык. И пропустят. А потом разыщу Сабину. Нет уж, голубочки, я пристрелю вас обоих, и со спокойной совестью поплыву один.

Эрика, все еще сидя на постели, принялась его снова упрашивать, но он на нее рявкнул:

— Молчать, ты, сука! Встать с постели и повернуться лицом к стенке!

Она отрицательно покачала головой. Внезапно он выпустил автоматную очередь у самых ее ног. Вскрикнув, она подтянула колени к груди, вскочила с постели и встала лицом к стене. Грегори рванулся к графу, но Малаку с неожиданной силой дернул его за руку обратно. Граф направил на Грегори автомат, облизнул пересохшие губы и с угрозой произнес:

— Ни с места, а то пристрелю тут же. Дай мне расправиться с этой продажной сукой, втоптавшей в грязь мое имя и святую Германию. У нее нет ни чести ни совести, и она заслуживает кары.

Он усмехнулся:

— Что, очень хочешь убить меня и жениться на ней. Но получится как раз наоборот: я убью ее и женюсь на Сабине Тузолто. Она до сих пор довольствовалась лишь жалкой ролью любовницы. И какая это была любовница! Лучшая в моей жизни. Правда, теперь мы с ней лишь добрые друзья. Но не забывай, подонок, что я граф фон Остенберг, мой род старше и благороднее, чем род Гогенцоллернов. И маленькая венгерская баронесса никогда не откажется от такой блестящей партии.

— Жалкий дурак, — издевательски усмехнулся Грегори. — Да она и стала-то твоей любовницей только потому, что Риббентроп приказал ей следить за тобой. Когда я здесь прятался, она отзывалась о тебе с презрением, говорила, что тебя только на раз в неделю и хватает. И то с большой натяжкой. Эх ты, старый пердун, зануда вшивая. Да ты ей и даром не нужен.

— Ложь! — завопил в ярости фон Остенберг, выпучив глаза и весь позеленев от злости и унижения. — Ложь — все ложь, от первого до последнего слова! — Видно было, что он вот-вот нажмет на курок. Граф спустился вниз с оставшихся нескольких ступенек и направил автомат на англичанина. Грегори напрягся, понимая, что пришел конец. Но в этот момент неожиданно вперед бросился Малаку. Загремел выстрел. Бедный еврей, резко втянул в себя воздух, последним усилием воли дотянулся до автомата в руках графа и всем телом налег на него.

Грегори, воспользовавшись замешательством противника, с торжествующим воплем кинулся на графа, но пол от разлитого вина был скользким, одно неосторожное движение — и Грегори с громким всплеском упал на спину около стола. Когда он поднялся, фон Остенберг уже вырвал автомат из умирающей, но цепкой хватки Малаку, ударил еврея ногой в лицо и снова направил оружие на Грегори.

Малаку застонал, тело его содрогнулось, и он застыл в неподвижности. Еще совсем недавно он говорил, что его миссия закончена, ему теперь не для чего жить, и вот он пожертвовал жизнью ради другого человека, которого — какова бы ни была разница в их мировоззрениях — он почитал своим другом. Но жертва его была принесена впустую. Эрика стояла с безвольно опущенными плечами лицом к стенке, а Грегори, с ног до головы залитый вином, — под прицелом убийцы. Утирая грязь с лица вдруг задрожавшей рукой, англичанин хрипло произнес:

— Смотри: ты убил человека. И притом того, кто в жизни не сделал тебе ничего плохого. Как можешь ты не бояться, что за это убийство тебе придется нести ответ впоследствии? Неужели тебе недостаточно того пятна, которое теперь появилось на твоей совести?

— Нет, — негромко промолвил граф. — Этот идиот сам напросился на пулю, вмешавшись, когда его никто об этом не просил. Да и все равно бы мне пришлось убрать его потом. Иначе, как твой товарищ, он бы попытался сделать мне какую-нибудь пакость. Ну все, хватит, поговорили — и будет! Лицом к стене!

И опять неожиданно вмешалось Провидение: все присутствующие услышали чьи-то легкие шаги наверху лестницы. Надежды англичанина на то, что внимание фон Остенберга будет хоть на секунду отвлечено появлением нового лица на сцене, не оправдались. Граф недвусмысленно пошевелил автоматом и прорычал:

— Стой, где стоишь!

Посмотрев поверх его головы, Грегори увидел спускающуюся по лестнице Сабину. Волосы ее были растрепаны, сама она была в грязи.

Увидев немую сцену в погребе, она изумилась:

— Курт, Грегори! Что здесь происходит?

Не поворачивая голову, но узнав ее по голосу, граф обрадовался:

— Сабина! Ты жива! Слава Богу, что все обошлось. Где ты была?

— Мы с Труди пытались уехать отсюда на машине. Позавчера еще, вечером. Но проехав мили три, наткнулись на русских. Мы… мы свернули с дороги и спрятались в лесу. А сегодня утром мы вновь пытались проскользнуть сквозь кордоны русских, но нас остановили люди в немецкой форме. Но они были не немцы — это точно. Французы или бельгийцы. Но, так или иначе, они отняли у нас машину. Выкинули меня и Труди в придорожную канаву. Потом набились в автомобиль и укатили. Нам еще повезло, что им потребовался только автомобиль — и больше ничего. А примерно через час мы опять наткнулись на русских. Но мы прятались сначала у кого-то в саду, потом до вечера отсиживались в разбомбленном доме. Когда стемнело, мы поняли, что лучше всего нам вернуться обратно.

— А Труди твоя где? — отрывисто спросил фон Остенберг.

— Она пошла к лодочному домику. Я ей приказала проверить, на месте ли лодка, и подождать меня, пока я разузнаю, есть ли возможность спуститься в погреб и взять с собой какие-нибудь припасы. Моторная лодка — это наш последний шанс бежать от русских. Но почему ты целишься в Грегори? И что это за мертвый человек на полу? Ничего не понимаю.

Не сводя автомата с Грегори, граф встал так, чтобы иметь возможность видеть одновременно и Сабину. Хмуро усмехнувшись, он ответил:

— Не понимаешь, дорогая? А ведь все так просто: эти двое — мужчина и женщина — превратили мою жизнь в кошмар и мучение, пока в нее не вошла ты. Я собираюсь их пристрелить. После этого мы можем уплыть на твоей лодке.

Большие темные глаза Сабины от ужаса округлились:

— Да ты что, Курт! Курт, это нельзя делать! Грегори — мой старый добрый знакомый. Когда меня посадили в тюрьму в Лондоне, он спас мне жизнь.

— Он — английский шпион. Он украл у меня жену и покрыл бесчестьем мое имя. Всевышний даровал мне возможность поймать их обоих здесь. А ты не вмешивайся в мои личные дела.

— Курт! Ради Бога, выслушай меня! — закричала Сабина. — Конечно, он англичанин, но разве ты не понимаешь, что если нам повезет, и мы проскочим мимо русских, только он может нас спасти? Если мы доберемся до англичан, они возьмут нас в плен, но не расстреляют. Он позаботится, чтобы с нами обращались прилично, как с людьми. Он близко дружен с одним из самых влиятельных людей в Англии. И добьется, чтобы нас как можно скорее освободили. Ведь правда, Грегори?

— Да, это так, — подтвердил англичанин. — Даю слово, что сэру Пеллинору станет известно о том, что мы с Эрикой спаслись благодаря вам. Вам будет гарантирована свобода и крупная денежная сумма на то, чтобы прожить до той поры, пока все здесь образуется.

Взглянув на Сабину, фон Остенберг покачал головой:

— Нет! Я этому человеку и моей предательнице-жене не желаю быть ничем обязан. Они умрут здесь, и сейчас же. А о том, что ждет нас впереди, мы позаботимся сами.

— Ты — сумасшедший! Сумасшедший! — закричала Сабина и, порывшись в сумочке, быстро вынула из нее маленький автоматический пистолет, направила его в голову фон Остенберга и придушенным голосом сказала:

— Мы можем бежать только вместе с ними. Если ты этого не понял — тем хуже для тебя. Брось автомат, или я стреляю!

Во время этого поединка у Грегори и Эрики снова появилась надежда. Граф стоял спиной к стене, лицом к Грегори. Эрика была по левую от него руку. Сабина стояла справа от него на ступеньках, как бы возвышаясь над графом. Ситуацией владела Сабина, но фон Остенберг не верил, что она может выполнить свою угрозу, поэтому, целясь Грегори в сердце, он крикнул:

— Не дури, плутовка!

И тогда она выстрелила. Пуля пролетела мимо и с глухим стуком ударила в стол. Эрика бросилась вперед и схватила мужа за ноги, тот пошатнулся, но устоял. Сабина выстрелила во второй раз, но пуля просвистела у его уха.

Грегори все еще стоял под прицелом, какую-то долю секунды жизнь его висела на волоске. Когда автомат выплюнул пламя, он прыгнул в сторону; в тот же миг Эрика протянула руку вверх и ударила по автомату, и автоматная очередь прошлась по потолку. Рикошетом посыпались пули. Грегори схватил за горлышко бутылку рейнвейна, которую они с Малаку распивали, прыгнул вперед, и прежде чем граф смог дать вторую очередь, с силой обрушил бутылку ему на голову. Бутылка разлетелась на мелкие осколки. Без звука граф выронил из рук автомат и замертво упал.

Наступила тишина, казалось, она длилась вечно. Трое выживших в этой безумной схватке молча смотрели друг на друга. Потом Эрика поднялась с колен, а Сабина спустилась со ступенек в погреб. Окончательно обессиленные пережитым, былые соперницы со слезами упали друг другу в объятия.

Грегори отнес тело Малаку на одну из постелей, Эрика с Сабиной взгромоздили общими усилиями тело фон Остенберга на другую. Потом они встали на колени на залитый вином пол и произнесли молитвы — Эрика и англичанин за упокой души раба Божьего Малахию, а Сабина помянула добрым словом покойного любовника, чей род был древнее рода Гогенцоллернов. Потом они поднялись и ушли в ночь.

Когда лодка проплывала мимо Потсдама, как и предполагалось, их окликнули с берега и осветили прожектором, тогда Грегори поднялся в полный рост и прокричал по-русски фразу, которую Сталин часто повторял в своих выступлениях по радио:

— Смерть гитлеровским бандитам! — и, сжав кулак, для убедительности добавил: «Рот-фронт».

Их пропустили. На берег они вышли поутру в восьми милях ниже Потсдама, на дальнем конце озера Хавель. А на другой день вечером на их пути встретились британские танки, в которых сидели храбрые парни, некоторые из них с боями прошли три тысячи миль от Каира, по Сицилии, добрую половину Италии, а потом из Нормандии до Брюсселя и дальше, в самое сердце Германии.

Был еще один беспокойный день, пока Грегори не разрешили отправить телеграмму сэру Пеллинору. А дальше уже все пошло гладко. На самолете Королевских ВВС Грегори, Эрику, Сабину и Труди доставили в Англию, и в Лондоне они в тот же вечер увидели, как во всех окнах горит свет, затемнение было снято, а это означало, что пришел конец войне с Германией.

В годовщину высадки союзников во Франции Эрика снова стала невестой. Из своего особняка на Карлтон Хаус Террэс, где все, что можно было приобрести за деньги, имелось для приема новобрачных, сэр Пеллинор сопровождал невесту в церковь и отдал ее в жены Грегори.

Предсказание Малаку, что Грегори пройдет через все испытания и останется жив, сбылись. Очевидно, Провидение помогло.

Примечания

1

СД — политическая полиция.

2

Имеется в виду высокий жесткий воротник у лиц духовного звания. — Прим. ред.

3

Историческая справка: именно так механизм «Фау-2» был доставлен в Англию, однако польский инженер, вернувшись в Польшу, попал в гестапо и был казнен 19 августа 1944 г.

4

Разбойники, головорезы. — Прим. ред.

5

Мегаломания — мания величия. — Прим. ред.

Content

Деннис Уитли
«Им помогали силы Тьмы…»

ОТ АВТОРА

Глава 1 Козырный туз у Гитлера в рукаве

Глава 2 И снова в бой

Глава 3 Проверка

Глава 4 Странный допрос

Глава 5 Добро и Зло в предначертании звезд

Глава 6 Долгая дорога к Пенемюнде

Глава 7 Его предупреждали

Глава 8 Приговоренный к жизни

Глава 9 Дьявольские козни в развалинах замка

Глава 10 Единоборство двух умов

Глава 11 Грубейшая стратегическая ошибка

Глава 12 Новая опасность

Глава 13 Операция «Д»

Глава 14 «…А звезды располагают»

Глава 15 Под мышкой у черепахи

Глава 16 Очаровательная распутница

Глава 17 Нация, попавшая в силки

Глава 18 Великая конспирация

Глава 19 Сплошное невезение

Глава 20 Безвыходное положение

Глава 21 Странные компаньоны

Глава 22 В логове льва

Глава 23 По ту сторону рампы

Глава 24 На балу у Сатаны

Глава 25 В норе у кобры

Глава 26 Как гром средь ясного неба

Глава 27 Важное решение

Глава 28 Во власти негодяя

Глава 29 В игру вступает смерть

Примечания