Юрий Андреевич Нефедов

Поздняя повесть о ранней юности

От автора

Эти биографические очерки создавались несколько лет. В них рассказывается о трудном детстве, о войне и о службе в армии после нее. Они не претендуют называться литературным произведением, так же, как их автор — писателем. Я всего лишь инженер, научный работник. Написаны они так, как сохранила память. Очень трудно было удержаться, чтобы их не написать. Для внуков.

Рассказывая в праздничные дни в кругу семьи и близких друзей те или иные эпизоды из прожитого, я, наверное, совершал ошибку, не концентрируя внимание на том, что главным в моей жизни было общение с людьми того исторического времени: солдатами и офицерами Красной Армии, мужественно сражавшимися на фронтах Великой Отечественной войны и беззаветно служившими великой Родине после нее.

С высоты прожитых лет могу сказать со всей уверенностью, что все сделанное и достигнутое мною является следствием именно того общения, состоявшегося в ранней юности, и я бесконечно благодарен судьбе за это.

От всей души выражаю чувство искренней признательности моим друзьям Аркадию Пальму и Александру Пиленову за идею, советы и долготерпение в выслушивании фрагментов изложенного в этой книге.

Особую благодарность я выражаю профессору Анатолию Николаевичу Овчаруку за бескорыстную помощь и поддержку при посещении памятных мест на территории Польской Республики.

Автор

Вступительное слово

Я благодарен судьбе за то, что она подарила мне многолетние дружеские отношения и сотрудничество с очень интересными людьми. Одним из них является автор этих воспоминаний. Книга, которую Вы держите в руках, завершается 1950-м годом, а с Юрием Андреевичем Нефедовым я познакомился лишь спустя 10 лет, когда начал работать на кафедре металлургии чугуна Днепропетровского металлургического института (ныне Национальная металлургическая академия Украины). За этот, в общем-то относительно небольшой период времени молодой демобилизованный воин, закончивший до начала войны 4 класса средней школы, не только смог получить высшее образование, но и стать сформировавшимся ученым-металлургом, кандидатом технических наук, что свидетельствует о его умении работать целенаправленно и интенсивно. Во время Великой Отечественной войны, прибавив себе 3 года и уйдя в действующую армию по сути дела мальчишкой, Юрий Андреевич после победы и пятилетней службы в армии, уже в мирное время за два года окончил среднюю школу и поступил в институт. Характерен и выбор им специальности — электрометаллургия, тогда еще только начинавшая развиваться подотрасль черной металлургии. Именно решению проблем этой важной области промышленности и посвятил всю свою жизнь мой, тогда еще молодой коллега, а ныне профессор, доктор технических наук. В частности нам вместе пришлось обосновывать наибольшую перспективность и эффективность организации научной деятельности в вузах в форме проблемных лабораторий по направлениям. Юрий Андреевич был организатором и первым заведующим Проблемной лаборатории ферросплавов ДМетИ, которая в 70-е годы решением Госкомитета СССР по науке и технике в связи с расширением направлений исследований была переименована в Проблемную лабораторию новых металлургических процессов. Не касаясь профессиональной стороны деятельности этой лаборатории, научным руководителем которой и сегодня остается Юрий Андреевич Нефедов, отмечу лишь, что за одну из современных разработок в области специальных сталей он с коллегами был удостоен в 1996 году Государственной премии Украины в области науки и техники. Высокие организаторские способности и профессионализм определили успешную, более чем 15-летнюю деятельность автора этой книги на посту проректора НМетАУ по научной работе, на который он был назначен решением коллегии Министерства образования Украины, когда я возглавлял это Министерство.

Меня с Юрием Андреевичем сблизила не только, а может быть даже не столько наша деятельность по развитию отечественной металлургии, а общность наших жизненных установок в части общечеловеческих ценностей и взаимоотношений. Я никогда не забуду трепетное отношение автора книги к памяти о своих соратниках. В период моей работы в Днепропетровске, ежегодно в день Победы в его рабочем кабинете на столе стояла перевернутая простреленная каска, заполненная землей с высаженными в ней красными гвоздиками. Рядом стояла снарядная гильза, лежала полная солдатская фляжка, и каждый пришедший мог помянуть близких ему людей, которых унесла война или ее последствия.

Воспоминаниям о войне посвящено очень большое количество книг. Как правило, это война глазами генералов или высших офицеров. Настоящая книга принадлежит перу молодого солдата, который пережил тяжелейшие годы оккупации и, тем не менее, не ожесточился. Книга, посвященная в большей своей части самому жестокому периоду XX века, наполнена внутренней добротой, и мне очень хочется, чтобы она нашла своего читателя не только среди современников, но и среди молодых людей, не знавших ужасов этой страшной войны.

Член-корреспондент НАНУ

профессор, доктор технических наук

Ефименко Г. Г.

Комбат-2 капитан Трусов

…Во второй батальон я шел вместе со связным, пришедшим оттуда несколько минут назад — старым солдатом, который, очевидно, давно выполнял эти обязанности, ибо по дороге только и рассказывал мне, какая это опасная, сложная и ответственная работа. Потом он говорил мне о семье, детях, еще о чем-то, но я почти не слушал. Было уже темно, двигались мы какими-то перелесками, и перспектива наскочить на бродячего немца или власовца нас мало устраивала. Да и не шла из головы происшедшая накануне днем неприятная история.

Было это в Восточной Пруссии, в Алленштайне. Вчера утром после тяжелого боя мы входили в город через железнодорожную станцию, на которой стояло много эшелонов, в том числе санитарных. Раненых немцев, врачей и медсестер, вышедших из вагонов с поднятыми руками, мы не трогали. А в центре города, за полчаса до нашего прихода, немцы взорвали трехэтажный дом, предварительно обработав его горючим. Дом тот был с нашими ранеными военнопленными. Когда мы подошли к нему, стоял такой крик и стон, который был слышен за много километров. Из огня навстречу нам выползали безногие и безрукие факелы, и все бросались к ним, помогая чем кто может, — тут же тушили, перевязывали. Но чем можно помочь в такой ситуации?..

После похорон нашего сослуживца Володи Соловьева, мы разместились в каком-то большом доме на восточной окраине города. Все чистили автоматы, приводили себя в порядок, сушились. Я вышел во двор и начал возиться с трофейным мотоциклом. В доме напротив — штаб полка. Вдруг ко мне подошел помкомвзвода и стал кричать, чтобы я шел к лошадям. Он был контужен и кричал всегда, хотя был нормальным человеком. В этот раз он даже шутил, что выразилось в том, что он пнул меня ногой под зад. Я, не поднимаясь с корточек, тоже шутя, ударил его левой рукой под колени, он упал в сугроб и опять что-то громко прокричал. А от дома напротив шел майор, начальник штаба полка. Он был в полушубке, в ремнях, на животе за поясом торчал парабеллум. Подошел ко мне, вытащил трофейный пистолет, дослал в ствол патрон, приставив к моему животу, закричал, что за избиение командира он меня расстреляет, а домой пришлет похоронку о геройской гибели. Шутки в его словах я не чувствовал. На крик выскочил весь взвод, солдаты подошли к нам вплотную, в руках автоматы. Не знаю, что остановило майора, но он вдруг повернулся к взводному и приказал отправить меня в 1-й батальон, в стрелковую роту. Для нас, разведчиков, это было равносильно, что в штрафную. Пришел капитан Кудрявцев. Взводный доложил ему о происшедшем. Тот пошел в штаб улаживать конфликт, но вернулся ни с чем. Потом, когда пообедали, меня всем взводом провели к коменданту штаба. Это был старшина-кадровик, днепропетровец, хорошо нас всех знавший. Ребята попросили направить меня не в 1-й, а во 2-й батальон, где командиром был майор Пенкин — пожилой и очень добрый человек.

Теперь связной вел меня к нему и дорогу выбирал как-то странно. Мы несколько раз пересекали шоссе, но двигались узкими, кем-то нахоженными тропками, почти в полной темноте, а солдат шел настолько уверенно, будто по своим родным местам. Когда мы пришли, я доложил майору, что прибыл для дальнейшего прохождения службы. Он, расспросив о случившемся, усмехнулся лукаво и сказал, чтобы я шел во взвод ПТР, там, мол, лейтенант из училища, такой же пацан, как и я. Вместе, дескать, и будете воевать. Лейтенант оказался действительно мальчишкой из Москвы. Меня все время подмывало спросить, не прибавил ли он себе 2–3 года, но сдержался.

Отношения с ним сложились дружеские. Во взводе было еще два сержанта, но, как правило, взвод делили на четыре части и меня во главе четырех солдат с двумя ружьями посылали в какую-нибудь роту. Потом одного из сержантов ранили. Он убыл в медсанбат, а мы еще теснее подружились с лейтенантом. А потом и лейтенанта в двух километрах от передовой ранил какой-то заблудившийся немец, выстрелив в него в упор из винтовки. На его место тут же прислали нового, меня же забрали в штаб батальона связным от взвода ПТР. Не успел я там осмотреться, как приехал из академии новый комбат — капитан Трусов, а майора Пенкина отправили в тыл. В момент передачи батальона я находился в соседней комнате, укладывался на соломе вместе с другими связными. Вдруг слышу голоса комбатов — старого и нового. Думаю: как же теперь все повернется? Новый комбат спрашивает, нет ли тут солдата, которого бы в ординарцы взять. Пенкин ему и говорит, что среди связных есть пацан из разведвзвода, хороший, мол, парень, возьми его, и называет мою фамилию.

Позвали меня к новому комбату — Трусову. Я начал отказываться, говоря откровенно, что «мухобоем» (так солдаты называли ординарцев) мне быть стыдно, что я лучше пойду куда угодно, но только не в ординарцы! Как я потом понял, Трусов оказался очень хорошим человеком. Он объяснил, что ординарец ему нужен не для личных нужд, с ними он и сам справится, а для помощи в управлении батальоном. И если мне это не понравится, я смогу в любое время уйти от него. И тут же выдал первое задание: привести батальон к семи утра на место, которое отметил на карте. Это была просека в километре от шоссейной дороги и примерно в 10–12 километрах от нашего расположения. Там надо было накормить людей и в восемь часов связаться с ним по радио. Затем он снял с себя и отдал мне планшет с картой, а сам уехал с Пенкиным верхом на лошади. Была ночь. Все спали. Я тоже. Не приняв всерьез его приказ, улегся на соломе. Сразу не уснул, все думал о происшедшем за эти несколько месяцев…

Летом 1944 года я учился в Херсонской школе юнг, куда попал после двух лет пребывания вместе с матерью и младшим братом в оккупированном Днепропетровске. Отец мой умер в 1938 году. Он был военным. Сам я родился в Одессе в 1929 году. Потом жил в Тирасполе, а с 1933 года — в Днепропетровске. За годы оккупации пришлось много увидеть и, как и всем, хлебнуть немало горя.

Когда учился в Херсоне, начальником школы был капитан первого ранга Москалини. В сентябре 44-го нас послали на уборку урожая в Каховский район, где мне и еще троим явно не повезло: какие-то хулиганы убили из винтовки племенного колхозного кнура. Обвинили, конечно же, невиновных. Мы выступили в их защиту, а кончилось тем, что Москалини отчислил из школы четверых «защитников». Двое из нас уехали домой, а я с товарищем — к его брату, старшему лейтенанту, командиру батареи, лежащему в госпитале в Николаеве. Мы ехали к нему, преследуя одну цель: пробраться вместе с лейтенантом на фронт! Однако брат товарища не оправдал наших надежд: он долго не раздумывая, купил нам билеты до Днепропетровска и для пущей уверенности дал телеграмму нашим родителям. Сам же ушел в команду выздоравливающих. Мы с Борисом прямо с вокзала отправились в Заводской РВК и стали проситься в армию, прибавив себе по три года. Красивый, без левой руки майор, гнал нас из военкомата целый день, а к вечеру сдался. Записав нам 1926 год рождения, отправил в запасной полк, а через 25 дней мы уже ехали на фронт…

…Под Волковыском мы, группа новобранцев, выгрузились. Прошли пешком километров 12–15 и в одной польской деревеньке нас встретили офицеры и генерал — командир дивизии, который объяснил, что попали мы в 191-ю стрелковую Новгородскую дивизию, прибывшую из-под Ленинграда и находящуюся на формировке. Затем развели по полкам. В следующей деревне нас опять встретила группа командиров. Построили в каре, в центр вошли человек пятнадцать офицеров и старший из них представился: полковник Звягинцев, командир 546-го стрелкового полка. Затем представил офицеров. Первым назвал начальника разведки — капитана Кудрявцева. Вышел молодой красивый и подтянутый офицер. Командир полка спросил у всех, нет ли добровольцев во взвод полковой разведки, куда требуется 18 человек. Я и говорю своему другу: «Коль сюда попали добровольно — пойдем и дальше». Перед строем вышло нас человек 11–12. Капитан увел нас за сарай и еще раз сказал, что разведка — дело добровольное, связанное с большой опасностью, и пока не переписаны фамилии, можно передумать и вернуться в строй. Один вернулся, такой высокий и с очень уж необычным в то время сытым лицом.

И вот первая встреча. Из-за стожка соломы вышел среднего роста, довольно плотный, одетый в телогрейку защитного цвета и ватные брюки, в портупее и с новенькой кобурой на поясе, младший лейтенант. Держа руки за спиной, он стал приближаться к нам. Мы, несколько человек, повернулись в его сторону, а капитан, проследив наши взгляды, сказал, что это и есть наш командир взвода — младший лейтенант Зайцев. Он один остался в живых от прежнего состава взвода лишь потому, что в это время был на курсах «Выстрел». До этого Зайцев был сержантом, помкомвзвода. Мы стояли, а младший лейтенант приближался. Нас от него отделяло не более 15–20 шагов. Шел он медленно, пристально, но без напряжения изучал каждого оценивающим взглядом. Потом мы вместе служили, были в боях, попадали в самые невероятные ситуации, вместе ели из одного котелка, но за прошедшие годы образ его стерся из памяти почти совсем… Шел, не торопясь, чуть косолапой походкой, держа руки за спиной, медленно переводя взгляд с одной нашей физиономии на другую. Запомнилась его сдвинутая на глаза чуть ниже обычного шапка и, конечно же, лицо — широкоскулое с еле заметными следами оспы, спокойное и очень доброе, какое бывает у хороших деревенских парней. Подходя к каждому из нас, он брал под козырек, называл свою фамилию и каждому крепко жал руку.

Потом, очевидно, командир решил, что с этими добровольцами много не навоюешь, и нам во взвод дали еще пять человек — опытных ребят: бывшего разведчика фронтовой разведки Сашу Половинкина — старшего лейтенанта, разжалованного в рядовые; Володю Соловьева — кадрового сержанта, провоевавшего командиром орудия от границы до Сталинграда и обратно до Днепра, а затем попавшего в разведподразделение партизан Вершигоры, оттуда в диверсионную группу и уже потом после какой-то неудачи и гибели всей группы — к нам; Сашу Одольского — одессита; Павлика Мусинского — парня из Вологды, очень опытного разведчика, воевавшего с 1942 года и еще 2–3 человека, фамилии которых позабылись.

Это было в начале декабря 1944 года, а через две недели напряженной учебы мы двинулись куда-то на юг; еще через неделю вошли на территорию Восточной Пруссии. Армия наступала, события разворачивались стремительно. Мы то входили в непосредственное соприкосновение с немцами, то нас отводили в ближний тыл, и мы куда-то двигались, преимущественно по ночам.

…Было нам, мне и Борису, по пятнадцать лет. Никто об этом не знал, никому никогда мы об этом не говорили, как и советовал майор из Николаевского военкомата. Конечно, было очень трудно. Во время форсированных марш-бросков проходили до ста километров в сутки, а иногда и больше. Спали на ходу, в снегу, под елью, у костра…

Через много лет на каком-то вечере, где были одни участники войны, меня попросили сказать тост. Я перечислил только очень запомнившиеся трудности и предложил выпить за здравие солдат пехоты. Многие зашумели. Не может быть, мол, такого — преувеличиваешь, начали вслух считать, сколько можно пройти за сутки, если двигаться со скоростью пять километров в час. Только один из ветеранов поддержал, потому что был на фронте командиром стрелкового батальона. Я, не садясь, спросил нескольких, особо сомневающихся, кем им довелось быть на фронте. Оказалось: один — прожекторист, второй — автомобилист, третий — служил в артиллерии на мехтяге и т. д.

…Разбудил меня часов в пять утра командир минометной роты старший лейтенант — веселый, смуглый, всегда всех подначивающий балагур. Жаль, не помню его фамилию, а вот внешность помню. Был он ниже среднего роста, со смоляными волосами, всегда улыбался. Разбудил и шутливо, с подначкой сказал, что батальон построен и надо вести, а командир, как сказали, у нас ты… Мне ничего не оставалось, как вскочить и действовать. Выбежал на улицу. Батальон стоял, многие меня знали, начались шутки, среди них и обидные. Я забрался в тачанку, где уже сидел радист, и выехал в голову колонны. Потом подошел тихонько к командиру 1-й роты и сказал, чтобы начали движение. Часа два мы двигались в темноте. Я подсвечивал на карту. К рассвету мы пришли на место. Приехала кухня, начали кушать. Меня окружили офицеры, стали спрашивать, как я в темноте ориентировался, подсмеивались, а мне все казалось, что идет какая-то игра в оловянных солдатиков, и если бы не звучали слова, брошенные кем-то в темноте: «холуй, мухобой, шестерка», — все было бы хорошо и даже приятно.

Дальше все шло как надо. В восемь часов утра включили рацию, комбат потребовал к себе 1-ю роту, всем остальным — ждать. Сколько ждать, кого ждать — ничего не сказал. Чуть позже приехал майор Пенкин. Оставив оседланную лошадь мне, попросил ездового отвезти его на тачанке в полк. Попрощался со всеми. И такое грустное лицо у него было — вот-вот заплачет. Видно знал, что по возрасту отставку получил, а это никогда не радует.

Когда вернулся ездовой, мне показалось, что я засиделся в тылу, тем более, что появились уже и адъютант и заместитель комбата. Собрал в вещмешок пару банок тушенки, буханку хлеба и флягу с водкой, сел верхом и подался на передовую выполнять свои «холуйские» обязанности. Подъехал к реке. Старики-саперы чинили маленький мостик, а откуда-то немец тревожил их из миномета, постреливая бесприцельно по площади, очевидно, не очень им владея. Один солдат мне говорит, куда, мол, ты на дырявой лошади едешь и показывает. Я спрыгнул, смотрю, а у лошади осколочный разрез на брюхе. Как бритвой срезано, и кишка висит петлей. Я снял седло, солдат говорит: «Пристрели». Я не смог, отпустил ее. Она пошла от меня на поляну, а кишка вылезала все больше и больше.

…Комбата нашел после полудня в какой-то яме у дороги. С ним были офицеры из нашего батальона. Сказал, что прибыл и, тихонько: поесть, мол, принес. Помнил, что ел он последний раз вчера вечером. Комбат отмахнулся. Я не настаивал. С хутора на взгорке били пулеметы, и мы до вечера ползали по кювету на четвереньках.

Когда стемнело, вперед двинули одну роту. Через короткое время поднялась стрельба, крики. Затем стрельба утихла, стали слышны стоны раненых. Прибежал ротный, весь возбужденный и грязный. Комбат ругал его, говорил, что посылал воевать, а не вести роту на убой, потом собрал всех, кто был под рукой. Набралось человек 30–35. Он повел их в сторону от хутора. Метров через 600–800 развернулся на 90° и опять во весь рост через поле до железной дороги. У насыпи опять на 90° влево. Пригнувшись, подошли прямо к домам. Немцы не сделали ни единого выстрела. Мы швырнули по гранате, прокричали ура, пальнули из автоматов — и в хутор. В домах — никого. Немецкие шинели и мундиры висят, автоматы и винтовки на месте, а немцев нет. Пошли в поле, собрали раненых и, вернувшись, метнулись за железную дорогу. Там стояли 2 или 3 каменных дома, но и в них тоже никого не было.

По карте — в километре маленький городишко, туда комбат послал две роты, а мы остались в подвале двухэтажного дома. На столе горела свеча, офицеры склонились над картой, что-то решали, спорили. А я смотрел на нового комбата и думал: «По всему видно, что надежный он человек и, наверное, опытный. С таким можно дела делать, не страшно».

Не успел подумать, прибегает из городка связной от командира. Говорит, что заняли оборону по одну сторону площади в центре, а по другую — немцы ходят и разговаривают. Наших не обнаружили. Ротный спрашивает: «Как быть?». У связного кровь из рукава шинели капает: шальная пуля выше локтя мякоть пробила. Командир осмотрелся, увидел меня и послал в город. Предупреди, мол, чтобы до утра сидели и постарались себя не обнаружить. Я расспросил дорогу у связного и пошел.

…Одному на пустынной дороге жутковато. Вдоль дороги деревья и кажется, что за каждым враг. А когда в улицу вошел, то совсем плохо стало от страха. Впереди слышны голоса немцев: разговаривают не таясь. Я иду прямо в сторону их голосов. Связной говорил, что справа должен быть костел, а слева в подворотне наши. Вдруг шепотом зовут: «Иди-ка, парень сюда». Пригнулся — и к ним. Стоит станковый пулемет и при нем расчет. Старшего сержанта я узнал. Прошлой ночью он меня «холуем» обозвал. Спросил, где ротный. Оказалось — в костеле, вход в который с противоположной стороны от подворотни. Я встал и, ступая на носки, перешел улицу и пошел вдоль стены костела. Опять вдалеке слышны голоса немцев и рокот автомобильных моторов. Иду, касаясь правым локтем стены. Темень беспросветная. Вдруг навстречу — фигура с двумя рядами белых пуговиц. Немец. Впереди и слева опять их голоса. Я шепотком: «Хенде хох». Немец поднял руки, а я уже за спиной у него, автомат упер ему в поясницу. На спине у него бак железный. Я подумал: огнемет! Подтолкнул его к пулеметному расчету, обыскал: за спиной термос, в котором сигареты, табак, спички, а в руках два котелка с горячей картошкой. Расчет поужинал, а я отправился опять в костел. Сказал ротному все, что надо, рассказал, что немцы у него под дверью ходят, но он был сильно увлечен беседой с поляками, среди которых были и молодые паненки.

Пришел опять к расчету, связал немцу руки за спиной, предупредил, чтобы не дергался, и повел в батальон. Опять страшно. Привел немца прямо в подвал. А когда рассмотрел при свете — эсэсовец, по документам — из охранного батальона. Тут уже комбат на меня посмотрел хорошо. Ему очень был нужен этот немец. От него узнали, что их батальон занимался эвакуацией двух госпиталей из этого городка. К утру комбат подтянул минометы и с рассветом они ударили. Охранный батальон драпанул, а больше тридцати автобусов с ранеными бросил. Много здесь было всяких трофеев, но не успели мы осмотреться, как нас срочно вывели из этого городка, и опять — вперед. Идем по дороге — деревня большая перед нами, оттуда бьют пулеметы. Комбат вызвал огонь полковых минометов, но не успели они его открыть, как немцы стрельбу прекратили, а еще минут через десять из деревни показалось человек 15–20. Подходят ближе, смотрим — дивизионные разведчики. Говорят, что когда они зашли в эту деревню, немцы драпанули на автомобиле. Там был просто их заслон. Комбат дал команду отставить огонь, ее передали в полк, а мы вошли в деревню. Когда вошли, оказалось, что эту команду в полк не передали, и мы попали под огонь своих минометов. Я бросился с дороги в канаву, вжался в землю, автоматом прикрыл голову. Слышу, под моим животом ворочается чья-то голова, поворочалась и успокоилась. Думал: кого-то убило. Когда все кончилось, и мы поднялись, оказалось, что лежал я на комбате. Опять он на меня посмотрел как на достойного ординарца: прикрыл, мол, командира собственным телом. А я смутился, стыдно мне стало, ведь не специально я его закрыл, просто так случилось. В этом обстреле маленький осколок отбил у моего ППШ целик. Я, бросив свой автомат на повозку, взял оттуда новый, видно, какого-то раненого — вороненый, совсем целехонький. Проверил только патроны в круглом магазине и подходит ли диск от моего автомата. Все сошлось нормально, но надо было, как оказалось впоследствии, посмотреть внимательней.

Потолкались мы в этой деревне пару часов, а потом вышли и почти походной колонной двинулись по дороге. Впереди комбат, оба заместителя, адъютант и старшина. Тут же с десяток солдат из связных и я между ними. Шли по шоссе несколько километров, потом резко свернули влево на проселок и стали подниматься вгору. Не крутой, но длинный подъем, километра два, а потом вошли в лес, пошли по просеке. Слева был старый красивый лес, по правую сторону — молодые сосенки, жиденькая полоска не более пятидесяти метров, через которую хорошо проглядывалось поле, а за ним вдалеке опять лес. Из офицерских разговоров я знал, что должны мы выйти на железную дорогу и вдоль нее занять оборону, окопаться.

Вдруг не более чем в двадцати метрах от нас из окопа прямо на просеку выскочили два немца в длинных тулупах и бросились бежать. Один сбросил тулуп и мгновенно скрылся в молодых сосенках, никто не успел даже выстрелить, а второй продолжал бежать в тулупе. Видно испугался, а проснуться толком еще не успел. Мы с одним солдатом догнали его в несколько прыжков. Подвели к начальству, обыскали. В карманах две итальянских гранаты и сумка с запасными магазинами к автомату. Два автомата нашли в окопе.

Оказалось, что их рота прибыла на прикрытие железной дороги и именно в то место, куда мы шли. Но их ротный решил дать солдатам отдохнуть, уложив спать в лесничестве, видневшемся через редколесье, и выставил охранение, которое уснуло. История старая и очень поучительная.

Комбат оценил ситуацию мгновенно. Последовала команда, и тут же роты залегли в молодняке, а за спиной у нас развернули четыре миномета. В лесу их поставить было нельзя, маленькая полянка не вмещала больше. Комбат лежал в цепи вместе со всеми справа от меня и чуть на метр впереди. Слева от меня лежал немец, которого мне поручили стеречь. Комбат повернулся ко мне, взял автомат и передал по цепи, чтобы без его команды огня не открывали. А удравший немец уже поднял тревогу. Мы видели, как из лесничества выскакивали немцы и уже разворачивались двумя цепями, охватывая полукольцом то место, где мы находились. Комбат выпустил их ровно на середину разделявшего нас поля и скомандовал: «Огонь», поставив ППШ на автоматическую стрельбу. Ударили минометы и автоматы. Только мой автомат в руках моего начальника пискнул одним патроном. Он тут же открыл затворную коробку, и я увидел, что она забита грязью. Комбат вытащил круглый диск и, полуобернувшись, метнул его в меня. Я отклонился и диск ударил в правое плечо пленного немца. Тот почему-то виновато улыбнулся. Комбат зло выругался.

Немцы все остались на середине поля. Это был умелый удар батальона, организованный опытным командиром. Народ наш преобразился; усталость и сонливость как рукой сняло. Все повеселели, громко разговаривали, и расправленные плечи солдат говорили об уверенности в себе, о вере в командира. Мне было грустно и стыдно. Я тащился в стороне уже с разобранным, почищенным и смазанным автоматом, приглядывая за пленным.

Пришли к железной дороге, пересекли ее в длинной прорези, стали окапываться. Комбат подошел ко мне и нарочито сердитым голосом приказал вырыть Г-образный окоп ему и радисту. Мне показалось, он проверяет меня, мой характер, реакцию. Я сказал ему, что нелепость с автоматом — случайность, что больше такого не будет. Он ответил, что такая случайность в другой обстановке может дорого обойтись, а потом уже шутя добавил: «Выроешь окоп быстро — все прощу». И пошел вдоль цепи. Я взял у кого-то лопату, дал ее пленному, расчертил контуры окопа и показал из кармана шинели рукоятку вальтера. Немец взялся за работу, грунт был песчаный и через полчаса он углубился в него по пояс, а я малой лопаткой укладывал бруствер. Поднял глаза и в нескольких десятках метров увидел комбата. Он стоял с замполитом и весело хохотал, глядя на неистовые старания пленного. Вокруг стояла тишина, и казалось, что мы находимся где-то на учениях. Когда окопались, стали кушать. И в этот момент увидели, что по шпалам к нам идут четыре раненых немца с поднятыми руками, таща друг друга. Их допросили и узнали, что они из той группы, которая должна была прикрывать железную дорогу, на которой мы уже сидели. Из их роты осталось в живых всего шесть человек. Два здоровых ушли в тыл, а эти четверо смогли дойти лишь до нас. Прибавив к ним нашего пленного, комбат отправил их на шоссе в сопровождении двух солдат.

…Потом был вечер. Солдаты дремали в окопах, по-прежнему было тихо. Офицеры отошли в редкий лесок у нас за спиной. Комбат позвал меня. Офицеры и весь штаб батальона сидели у маленького костра, напряженно обсуждая ситуацию. Батальон не мог связаться с полком, потерялся в этих лесных массивах. Орудийная стрельба доносилась с той стороны, откуда мы пришли. Наше положение было непонятно и, по-видимому, не только мне. Комбат посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но вдруг спросил тихо, когда и сколько я спал. Я ответил, что в позапрошлую ночь спал часа 2–3. Тогда он велел принести с тачанки один трофейный тулуп ему, а во второй завернуться мне и поспать прямо на тачанке. Так я и сделал.

Проснулся я, когда уже стемнело, подошел к костру. Офицеры снова о чем-то оживленно разговаривали. Спросил у старшины, что нового. Оказалось, послали связных в полк, а радист по-прежнему не может связаться. Комбат сидел на тулупе, опершись спиной о дерево, побритый и свежий, видно, тоже поспал. Шинель и меховая безрукавка расстегнуты, ремни с кобурой лежали рядом. Заместители и адъютант батальона по-доброму глядели на него, а он, улыбаясь, что-то рассказывал из своей прошлой службы. Улыбка у него была добрая, вызывала доверие. Заместители, видно, приняли его в свою семью после дневного эпизода. Никакой натянутости между ними не чувствовалось. Он продолжал свой рассказ, улыбаясь и показывая красивые белые зубы, а когда начинал двигать руками, безрукавка распахивалась, и на груди были видны ордена Красной Звезды и Красного Знамени. Потом он замолчал, подумал, посмотрел на меня и пригласил сесть рядом. Офицеры начали меня о чем-то расспрашивать, но я понял только, что об эпизоде с ППШ он им не рассказал. Мне было стыдно тогда и сейчас, но случай этот был. Комбат спросил меня, не изменил ли я своего мнения об ординарцах. Он был весел, контакт с офицерами придавал ему уверенности в себе и, очевидно, решая начать этот разговор, был уверен, что закончит тот, начатый трое суток назад при майоре Пенкине. Я понял его желание, настроение, четко сознавая, что передо мною боевой офицер и, наверное, я его уже больше чем уважал. Внутренний голос, совесть и разум говорили, что с ним можно быть вместе, что ординарец при нем не холуй, а он не барин, но я уже закусил свои детские удила и попросил отправить меня во взвод ПТР. Комбат помолчал, посмотрел на меня внимательно, изучающе. Все сидевшие у костра, молчали, ждали. Потом он начал расспрашивать подробности моей жизни и происхождения. Я рассказал. Все слушали, и я чувствовал, что офицеры хотят мне сказать что-то обидное, видно, и они оскорбились за только что принятого в батальонную семью хорошего человека, но им не позволяло это сделать прежнее, доброе ко мне отношение. А я сидел и ждал, думая, что он вдруг скажет о том, что служил вместе с моим отцом, и тогда я ни за что от него не уйду. Но этого, к сожалению, не случилось. Опять помолчали. Вдруг комбат неожиданно для меня сказал, чтобы я нашел кого-нибудь. Я вскочил, побежал к тачанке, нашел ездового, здорового парня с огромной бородой, и сказал ему, что если он побреется, комбат возьмет его к себе в ординарцы.

Через полчаса молодой симпатичный парень подошел ко мне и попросил отвести его к комбату. Я не узнал его, а ведь он был из Молдавии, из какой-то секты, где бриться запрещено. Оба довольные собой мы стояли перед комбатом. Он послал меня опять в группу резерва, где находились все связные от подразделений.

…Через некоторое время после моего возвращения неожиданно все пришло в движение. То ли радист что-то получил, то ли связные вернулись, но батальон быстро зашагал по просеке вдоль железной дороги. Опять впереди шел комбат со штабом, рядом с ним связные, резерв автоматчиков, а затем поротно. Шли быстро, молча и напряженно. Комбат говорил, что нужно к рассвету «оседлать» какое-то шоссе. Потом железная дорога ушла влево, а наша просека уперлась в реденький лесочек на замерзшем болоте. Лед был непрочный, и мы шли, проваливаясь, еще километров 5–6. Наконец остановились в лесничестве. Рядом было шоссе. Роты отправились занимать оборону.

…Мы рыли ровики вокруг лесничества, готовились к круговой обороне, если вдруг появится такая необходимость. Потом меня позвали к комбату. Он отослал меня снова туда, откуда мы пришли. Надо было срочно из двигавшегося за нами батальонного обоза пригнать на рысях взвод пушек-сорокапяток. Из разговоров в избе я понял, что пришел связной из какой-то роты и доложил, что где-то поблизости слышно движение танков. Подчеркнуто официально я козырнул комбату и вышел. Вокруг непроглядная темень. Как только отошел от строений и людей, жутковато стало, но идти надо. Опять, проваливаясь в болото, я почти бежал в обратную сторону. Автомат взведен, в руке итальянская граната, отобранная накануне у немца, а в правом кармане шинели вальтер.

Когда выбежал на просеку, с правой стороны показалась насыпь железной дороги, и я побежал еще быстрее. Послышался шум обоза, характерный скрип колес, похрапывание лошадей и тихая ругань ездовых. Встретил я их на пересечении железной и шоссейной дорог. Передняя повозка, на которой сидел ездовой и старшина минометной роты, поднималась на насыпь шоссе, а я стоял с правой стороны. Луна то выглядывала из-за туч, то снова пряталась. Вдруг старшина поднял с колен свой автомат и пустил длинную очередь в каких-то людей в белых костюмах, подходивших к подводе слева. Те бросились за насыпь. Я тоже залег за насыпью. Поднялась стрельба, и тут я понял, что если эти в белом, немцы, то я лежу в одной с ними цепи. Тихонько сполз с насыпи за деревья и, переходя от одного дерева к другому, увидел пятерых немцев, плотно лежащих спиной ко мне метрах в двадцати. Во мне все дрожало от страха. Но я все же прицелился и дал длинную очередь, потом еще одну, и еще… Немцы исчезли в лесу так же быстро, как и появились… Ко мне бежал человек с автоматом в руках. Я его не узнал сразу. Показалось: немец! В голове мелькнуло, что диск автомата пустой, перезарядить не успею. Граната! Выкрутил шарик, почувствовал натяжение шнура, но в это же мгновение луна осветила старшину. Старшина крикнул своим, чтобы не стреляли, поднялся по насыпи. Я пошел за ним. Тут же стоял лейтенант — высокий красивый грузин, командир взвода сорокапяток. Передал ему приказ комбата, он что-то кому-то крикнул в темноту и исчез. Пока я объяснял старшине, как я здесь очутился и что произошло, обоз объехали две сорокапятки, а лейтенант начал расспрашивать в каком направлении ему двигаться. Потом лошади пошли легкой рысью, я вместе с расчетом бежал следом, иногда придерживаясь за ствол или щит пушки. Старшина бежал рядом.

В лесничестве лейтенант доложил комбату о прибытии, и тут же увел свои пушки на шоссе, а старшина повел одну роту назад к обозу, отбивать его от немцев, переходивших железную дорогу. В суматохе я не понял, что те, которых мы обстреляли, были разведкой двигавшегося за ними подразделения.

Когда во дворе лесничества стало совсем светло, появился лейтенант-артиллерист и, увидев меня, наклонился и с усмешкой сказал, что танки оказались нашими, прошедшими стороной. Я посмотрел ему вслед и отупело думал о том, сколько же километров я сделал сегодня ночью. Лейтенант уходил легкой, почти танцующей походкой веселого лихого человека. Мне и в голову не приходило, что через несколько дней мы снова встретимся с ним, но уже вместо наших танков там будут немецкие.

…За прошедшие после моего ухода из взвода ПТР дни там осталось шесть ружей вместо восьми. Четыре из них комбат распределил по ротам, а два с расчетами во главе со мною держал в своем резерве. Наступали быстро: то разворачивались, то колонной почти бежали по дорогам. ПТР применили несколько раз, но не по танкам, а по автомашинам, тягачам и даже мотоциклам.

Несоблюдение хронологической, суточной точности, смены ночей и дней объясняется то ли прошедшим временем, то ли невероятной усталостью тех дней. Помню три или четыре дома, дорогу мимо них и в нашу сторону мчатся десятка полтора странных машин: впереди колесо и руль мотоцикла, на гусеничном ходу, в маленьком кузове — спаренные пулеметы, и по два немца бьют во все стороны трассирующими. Батальона нет, он где-то в стороне, а здесь, за домами, только комбат со своим окружением и резервом.

Первую такую машинку ахнули из ПТР. Она ударилась о придорожное дерево и опрокинулась в кювет. Тут же выкатили сорокапятку и расстреляли в упор еще восемь, остальные развернулись и уехали. Комбат подошел к лейтенанту-сорокапяточнику и, смеясь, сказал, что в реляции укажет на уничтожение восьми самоходных установок. Тут же приказал поставить пушку на бугор вправо от дороги. Расчет покатил, поле было вспаханное и не промерзшее глубоко, все увязали по колено. Комбат наблюдал за ними из-за дома, потом обернулся и приказал помочь. Побежал я и один пэтээровец, второй остался с ружьем. Выкатили пушку, спрятали за стожком, лейтенант обернулся к нам и, подталкивая в грудь, смеясь, он все еще был в пылу недавнего боя, сказал, чтобы убирались отсюда быстрее. С грузинским акцентом весело и красиво матюгнулся, махнул на нас рукой и, обернувшись к расчету, дал команду: «К бою!». Мы побежали вниз. Сзади грохнул взрыв. Когда мы обернулись, пушка валялась на боку, расчета не было, оттуда бежал один солдат, как потом выяснилось, подносивший ящик со снарядами. Втроем мы подбежали к домам. Тот, оставшийся артиллерист, прислонился спиной к дому и молча открывал и закрывал рот — не мог вдохнуть. Старшина налил ему в кружку водки. Артиллерист выпил, а затем, взяв из рук старшины кусок хлеба и колбасы, стал есть. Лицо его было каким-то необычно красным. Я смотрел и думал, как помочь. Вдруг, опустив глаза, увидел, что его шинель, весь ее перед, от самого верха до низу забрызгана кровью и крошевом человеческого мяса и костей.

Вспомнил веселого лейтенанта, прошло каких-то 2–3 минуты, голос его еще звучал: «Уходите, уходите…»

Я убежал за угол дома. Меня вырвало какой-то пустотой…

…20 февраля. Утро. Мы быстро идем, вернее, бежим, как сейчас называют, трусцой по дороге среди каких-то перелесков. Стоит тишина, солдаты смеются, шутят и, кажется, что идут учения. Но по озабоченному виду комбата угадывается близкая опасность, которую могут разглядеть только те, кто рядом.

Голова колонны шла напряженно. Дорога делала поворот вправо и втягивалась в большой лес. Как только вошли в лес — увидели завал на дороге и справа от нее. Комбат громко скомандовал развернуться вправо в цепь, сам побежал по дороге, обходя поваленные на нее сосны. Мы — за ним. Пробежали завал, а потом свернули вправо, в лес. Тут же раздалась длинная пулеметная очередь, затем сзади несколько взрывов. Я машинально обернулся на взрывы и увидел, как над завалом в воздухе летят два солдата с растопыренными руками и ногами, опускаясь, как в замедленном кинокадре… Вертикально, стволом вниз торчало противотанковое ружье. В этот момент по завалу начался густой минометный обстрел. Мы пробежали вперед, здесь мины рвались реже. Моих бронебойщиков нигде не было. Рядом со мною лежал сержант-латыш, их у нас было два брата-пулеметчика. Он потерял в суматохе своего брата. Теперь, как и я, все оглядывался. Потом подозвал меня, я подполз. Он показал рукой вперед, что-то сказал и двинулся в ту сторону. Кругом грохотало, щелкали по деревьям осколки.

Мы выползли с ним на небольшой взгорок и оказались на опушке. Сержант раздвинул кусты, посмотрел, затем указал рукой вниз. Я посмотрел и увидел метрах в двухстах, в палисаднике, возле красивого кирпичного дома миномет и четырех немцев, быстро опускающих мину за миной в его ствол. У нас в руках были автоматы. Сержант посмотрел по сторонам, ища кого-нибудь с винтовкой, но мы были здесь одни. Проследив взглядом за его рукой, я увидел прислоненную к сосне немецкую винтовку. Пополз, мелькнула мысль о мине-сюрпризе, но рядом, как по заказу, валялся ранец, каска и пояс с патронташем. Приволок. Сержант спокойно установил прицел, прицелившись, выстрелил. Один немец взмахнул руками, остальные продолжали вести огонь. Сержант опять спокойно, как в тире, перезарядил винтовку и уложил второго. Тогда из дома выскочил офицер. Он прыгнул с крыльца и бросился к машине, которую мы до этого не видели. Остальные метнулись от миномета за ним, вскочили в машину и рванули по дороге. Сержант выстрелил еще раз, но безрезультатно. Одно мгновение было тихо, но тут же, совсем рядом, раздался рев танкового двигателя. Из-за дома сначала показался корпус, а затем ствол короткой пушки, которая выпускала снаряд за снарядом влево от нас, в то место, где было шоссе и завал. Оттуда стали тоже раздаваться орудийные выстрелы. Мы встали и пошли вправо, там слышались офицерские свистки, батальон собирали на опушке.

Собрали всех оставшихся. Из моих четырех с ружьями осталось двое, двух отправили в медсанбат. Они подорвались на заминированном завале. Ранения, к счастью, оказались легкими. От минометного огня раненых было человек десять, убитых — два. Офицеры посовещались и, развернувшись прямо в лесу, мы начали выходить в поле. Впереди на высоте было два хутора: один слева — 3–4 дома, а второй метров на пятьсот правее — домов 7–8. Прошли полем метров двести и по нам ударили. С малого хутора — пара пулеметов, а с большого — скорострельные пушки.

Залегли, полежали под огнем, потом дали команду отойти в лес. Комбат уже был в лесу, кого-то материл по рации и был не похож на себя, весь взъерошенный, расстегнутый, шапка сдвинута на затылок. Пару часов мы сидели в лесу. Потом приехали три танка Т-34, из одного вылез командир-танкист, веселый, звания не поймешь, в засаленном комбинезоне. Поздоровался, подначил пехоту и громко, чтобы все слыхали, сказал комбату, что двигаться будет в направлении между хуторами, потом уйдет влево по шоссе. Там у него своя задача. Еще раз как-то даже ласково проматерщинил что-то в адрес пехоты, крикнул, чтобы не отставали, ловко вскочил на башню, словно верхом на коня, и скрылся в люке. Танки зарычали и двинулись из леса, расходясь небольшим веером. Сразу за опушкой была канава с замерзшей водой. Я прыгнул через нее вслед за танком, стараясь быть ближе к машине и, не допрыгнув до другого края, провалился по грудь в воду. Надо ли говорить, что после этого мне очень хотелось быстрей в хутор. Танкисты оказались ловкими ребятами. Там, откуда стреляли пушки, горело 3–4 дома, а на малом хуторе были разбиты два сарая с пулеметными амбразурами. Вдребезги разбили их! Не останавливаясь, танки ушли влево, как и говорил танкист. Мы, человек десять, бежали рядом с комбатом. Уже стояла тишина, а напряжение все не проходило. Вдруг комбат остановился, махнул рукой влево на малый хутор, крикнул, чтобы проверили что там, а сам по проселочной дороге бегом повел батальон к горящим домам.

Мы тихонько обошли дом, подходим к разбитым сараям, как вдруг стукнула дверь, и на крыльце появился поляк лет тридцати пяти, в галифе, красивых сапогах, спрашивает, что нам надо. Отвечаем: «Нужны немцы». Поляк говорит, что уже три дня, как немцев нет. Мы переглянулись: что за чудо, а кто же стрелял по нам? Берем поляка с собой, идем опять к сараям. Вдруг в одном из них слышим пистолетный выстрел. Заглядываем — а там три убитых солдата у станкового пулемета и офицер, придавленный балкой перекрытия. Видно только застрелился…

Обыскали поляка, забрали с собой и пошли к батальону. На окраине хутора люди: старики, женщины. Один старик бросился на нашего поляка, что-то кричит, из-за его волнения мы совсем ничего не можем понять. Потом разобрали: немец он! Грабитель и насильник, сын местного помещика-немца, убивал в этих краях. Мы его еле отбили от разъяренных людей, а когда привели в батальон, там удивились: зачем, мол, отбивали? И это тоже была война…

…Наши уже окапывались на противоположном скате высоты. Я попросил своих бронебойщиков вырыть и мне ровик, а сам пошел к горящему дому обсушиться. Уже темнело. Поставил ППШ к столбику, снял шинель и повесил на этот же столбик, а пистолет (до сих пор не пойму зачем) достал из кармана шинели и сунул за пояс брюк под гимнастерку. Разогрелась на мне мокрая одежда. Уже печет. Хотел снять гимнастерку, расстегнул рукава, воротник. Вдруг вижу, ко мне приближается… тот самый немец с хутора! На земле лежит жердь от изгороди, и он то на нее, то на меня поглядывает. Как потом выяснилось, прозевал его солдат, которому поручили охрану. Я к автомату, вижу, что не успею. Он — за дубину. Только после третьего или четвертого выстрела я сообразил, что стреляю из вальтера… Как я его доставал из-за пояса, снимал с предохранителя… ничего не помню. Прибежали солдаты, пришел комбат, послушал разговоры, попросил показать пистолет, спросил запасную обойму, потом все вместе положил в боковой карман шинели.

— Ты, видно, в сорочке родился! — сказал комбат и ушел по своим делам.

Не успел я высушиться, как подали команду вперед. Прямо с хутора развернутым строем пошли вниз, дошли до железной дороги и резко повернули вправо. Роты шли, развернувшись вдоль полотна, а мы — комбат, замполит, старшина и резерв человек 10–15 — прямо по шпалам. Ночь была морозная и лунная. Стали подходить к окраине какого-то городка. Уже хорошо были видны строения. Мы находились в одной линии с цепью передового подразделения, входившего как раз с замерзшего болота на пригорок.

Вдруг справа раздался рев танкового мотора. Из-за дома выскочил танк и, стреляя на ходу из пулемета, устремился прямо на наши цепи. Солдаты залегли, а из танка продолжалась стрельба в упор. От нас до него было метров пятьдесят, поставили ПТР, но не успели зарядить, как из-за ближайшего дома выскочил еще один, въехал на железную дорогу, ударил по нам из пулемета и на большой скорости пошел на нас. Мы все сбежали с полотна, внизу оказался виадук с незамерзшим ручьем, нырнули в трубу, а там воды выше колена. Танк остановился над нами, и немец стал швырять гранаты, но они рвались в стороне. Потом танк умчался вперед, сзади горели какие-то хутора, а мы вышли опять на железнодорожное полотно. Первого танка уже не было, роты стояли в растерянности. Комбат не успел скомандовать, прибежал связной, передал приказ отойти назад метров на 400–500, полковые артсредства дадут огня. Отошли, сошли с полотна. Я нагнул куст и уселся на него. Незаметно уснул, а когда проснулся — никого не было, наши ушли. Еле двигая ногами, в замерзшей одежде я побежал в том же направлении, откуда пришли, и догнал их. Они уже входили в улицы.

Стрельбы не слышно, пожаров нет. Комбат отдавал команды ротным, расставляя подразделения до утра в круговую оборону. Через короткое время мы, то есть весь штаб и резерв комбата, очутились в большом доме на противоположной окраине городка. Зашли в дом большой группой во главе с комбатом. Дом был огромный, кирпичный и хорошо натопленный. Я стоял у горячей голландки, пробовал согреться. Хозяин дома, пожилой поляк, проходя мимо меня, предложил раздеться и повесить одежду на печь. Я обвязал печь медным проводом и повесил на него брюки, гимнастерку, шинель, а сапоги сунул в духовку. Народ подшучивал. Стоя у печи в одном белье, понимал, что являюсь предметом насмешек. Поляк принес мне брюки, какую-то коричневую куртку и ботинки. Я оделся и, опершись на тумбочку, начал подремывать. Все батальонное начальство было здесь, в доме. Роты занимали оборону по обе стороны от него. От них то и дело прибегали связные. Все было тихо, все были спокойны, а я, согревшись, уснул по-настоящему.

Разбудила меня близкая стрельба. Когда я открыл глаза, увидел, как кто-то метнулся к лампе и погасил ее. Стало темно. Где-то совсем близко охнул орудийный выстрел и тут же разрыв. Впотьмах кто-то куда-то бежал. Я выскочил, а потом вспомнил о ППШ. Он остался в углу за печью. Опять несколько разрывов рядом, возвращаться поздно. Вдали горело несколько строений и рядом небольшой сарай. Во дворе было светло, как днем. У крыльца стоял станковый пулемет, а прямо на нем с разбитой головой лежал пулеметчик, второй катался по земле рядом, держась за глаз, все лицо его было в крови. Я схватил его карабин. Он, лежа на спине, замер. Потом посмотрел на меня одним глазом, сорвал патронташ с себя, протянул его мне и пополз к стене.

Я отбежал за большой кирпичный сарай, стал за углом и только теперь увидел происходящее. В низине, на фоне горящих домов, были хорошо видны две самоходки «фердинанд», двигавшиеся в нашу сторону. Следом и рядом с ними, развернувшись густой цепью, шли немцы, стреляя на ходу. Передняя самоходка никак не могла развернуться пушкой в нашу сторону, ее левая гусеница попала в канаву и, видно, буксовала.

Я стоял за углом сарая и, повесив патронташ на левую руку, опираясь левым плечом в стену, стрелял в набегающие фигурки немцев, которые, чем ближе подходили, тем лучше были видны в свете разгоревшегося сарая. Косил глазом на медленно приближающегося «фердинанда». Вдруг где-то рядом ударил «горюнов». Немцы замешкались, попятились, я выглянул из-за угла. Комбат лежал за пулеметом, ленту ему подавал кто-то из офицеров. Был он в гимнастерке с расстегнутым воротом, без ремней, в свете огня поблескивали ордена. Все было каким-то будничным, как на работе или учениях. Только яростная напористость чувствовалась в его слившейся с пулеметом фигуре, и огонь из ствола, казалось, изрыгался не порохом, а его командирской волей. Подумалось, что все это похоже на эпизод из фильма «Чапаев». Сзади раздался грохот. Во двор въехала наша САУ-100. Как выяснилось позже, самоходку привел кто-то из его заместителей. Я опять глянул на «фердинанда» и обомлел: он развернулся и поднимал свой ствол в сторону нашей самоходки. Надо было где-то укрыться, но было уже поздно. Падая, успел подумать, что если убьют и придут похоронщики, то в одежде, которая на мне, примут за поляка и, конечно же, в братскую могилу не положат. Выстрел. Наша самоходка опередила «фердинанда». Расстояние между ними было не более трехсот метров. Когда я поднял голову, над «фердинандом» поднимался темно-оранжевый факел с клубами черного дыма. Через несколько секунд запылал второй «фердинанд», не успев развернуться в нашу сторону. Немцы исчезли в темноте. Опять стало тихо. Солдаты подходили к самоходке. Было такое впечатление, будто ничего и не произошло. Убитого пулеметчика подтащили к стене дома, на крыльце санитар перевязывал второго — это была война. Я подошел, поставил карабин, повесил патронташ на перила, показал санитару на его хозяина и отошел к самоходке. И тут заметил, что и санитар и другие смотрят на меня как-то странно. И опять вспомнил, во что я одет. Бросился в дом, лампу уже зажгли. Моя одежда висела на месте и была почти сухая.

Собрались толпой у самоходки. Экипаж вылез из машины и с непрошедшим еще возбуждением рассказывал, как они «сработали» этих двух «фердинандов». Я стоял в стороне и думал о немце, в которого сделал последний выстрел. Он был в сотне шагов и шел прямо на меня косолапой походкой в надвинутой на глаза каске, стреляя из автомата от живота. Потом он упал и начал отползать в сторону, пытаясь уйти из освещенного места.

Через семь лет после окончания войны вместе с нами в институте учились немцы из ГДР. Среди них был один, который ходил так же, носками внутрь, а левая рука у него была покалечена на войне. Однажды я его спросил, как и где его угораздило. Он рассказал, что мальчишкой его забрали на фронт в фольксштурм. Был он в тех самых местах, где могли мы с ним повстречаться. А парень он был ничего, только когда говорил о войне, немного виновато улыбался.

…Потом вернулись в дом. Перед утром поели и стали собираться на дороге в сторону центра этого городка. Я уже успел заглянуть в карту и понял, что небольшой городишко находится на пересечении железной и шоссейной дорог, шедших от Кенигсберга в Германию. День предстоял непростой, и солдаты чувствовали ситуацию, хоть совсем недавно, всего 2–3 часа назад, все шутили и были на подъеме, сейчас сосредоточенно молчали и ждали.

Выход из города по автостраде пересекала высокая железнодорожная насыпь с проездом под ней, выложенным большими гранитными камнями. Мы стояли за домами и поглядывали в сторону проезда. Оттуда слышались рев танковых моторов и стрельба из орудий. Наши танки и самоходки стояли на улицах, в тылу у батальона. Комбат был рядом и чего-то ждал, поглядывая на часы. Потом неожиданно махнул мне рукой, вышел из-за дома и пошел к насыпи. Я шел следом. Когда шли по улице, в городке стояла тишина, было совсем безлюдно. Подошли к проезду и неожиданно увидели стоявшего там капитана Кудрявцева. Он глянул на меня, поздоровался с комбатом и, обращаясь ко мне, сказал, чтобы я шел во взвод разведки, есть, мол, потери и нужны люди. Я глазами показал на комбата. Он, не поворачиваясь к нему, ответил, что все согласовано. Тогда ко мне повернулся комбат и не приказал, а попросил сослужить последний раз батальону. Объяснил, что за высотой кочуют несколько танков и нужно узнать сколько их. Мне надо было пройти по улице вдоль железной дороги и с крыши дома осмотреть в торец противостоящую высоту. Тут же подошел взвод разведки. Кудрявцев отозвал одного, помню, что назвал его Барановым и, кивнув комбату, сказал, что пойдут двое. А Борис Лысенко подбежал ко мне и передал письмо, которое носил уже две недели. На той улице, куда нас посылали, еще никого из наших не было. Опять стало жутковато. Я глянул на теперь уже двух своих начальников и удивился их похожести. Оба одинакового роста, подтянутые, одетые по полной форме, затянутые в портупеи и ни единого следа фронтового излишества.

Если б я знал, что эти образы останутся со мной на долгие годы, я бы еще внимательнее присмотрелся к ним. Я бы запомнил больше деталей, а если бы знал, что больше не увижусь с ними, хотя бы спасибо сказал комбату за то, что сделал меня солдатом, сам не подозревая того. Просто так, своим примером истинно доблестного исполнения воинского долга.

После этого до конца войны еще были схожие по опасности ситуации, а когда война окончилась — начались другие. Преодолевались они хоть и с волнением, а часто и со страхом, но с очень четкой координацией действий. Ни одно из них не носило элементов случайности или растерянности. До сих пор я помню упрек ротному в первом же его бою в нашем батальоне: «Я тебя послал воевать с немцами, а ты повел людей, как бык на чикагской бойне». Потом, гораздо позже после этих событий, я узнал, почему именно на чикагской. Еще полнее уяснил смысл его команд и требований к командирам, которые в то время оставались иногда непонятными, понял смысл его действий опытного, боевого офицера.

Разведчики уже выбирались за насыпь и по кювету двинулись на склон высоты, где виднелся брошенный немцами блиндаж. С ними вместе поползли артиллерийские корректировщики и трое с радиостанцией на велосипедном приводе — авиаторы, наводчики штурмовой авиации. Через полчаса почти все они погибнут, и я узнаю об этом только в 1950-м, когда встречусь с Борисом, а тогда мы с Барановым пошли выполнять задание.

Мы двигались по улице, перебегая от дома к дому, но скоро поняли, что немцев здесь нет, и пошли рядом по левой стороне. Дошли до крайнего дома, вошли. Со второго этажа противоположного ската высоты не видно. Забрались на чердак — безрезультатно. Стали смотреть, куда бы забраться еще и увидели в метрах 300–400, прямо у шоссе, отдельно стоящий небольшой домик. Перешли на правую сторону дороги, вышли в поле и по кювету добрались до этого дома. Прошли сразу в крайнюю комнату, оказавшуюся спальней, подошли к окну и увидели 3 или 4 танка, которые имитировали роту, переезжая с места на место и ведя огонь в направлении автострады.

Под окном комнаты, в которой мы находились, был пролом. Там стоял пулемет ДП и лежали два убитых солдата. Присмотревшись, увидел, что застрелены они в спину прямо здесь, в спальне… Глянул на диск пулемета — винт подающего патрона слева, то есть диск полный.

От полотна железной дороги побежали наши солдаты, человек 10–15, даже не бежали, а пятились, отстреливаясь на ходу. На них буквально наседало 30–40 немцев. Если наши убегут в улицы городка, мы останемся в тылу у немцев, отрезанными в этом отдельном доме. Я прилег за пулемет и расстрелял по ним этот диск. Немцы залегли, а те, что были прямо передо мною, бросились назад, за железную дорогу.

Заглянул в коробки, остальные диски были пустые. Затем я поднялся и сказал Баранову, что надо уходить. И тут взрыв… На мои выстрелы очень быстро отреагировал немец в танке. Когда я очнулся, не смог открыть глаза. Раскрыв правый глаз пальцами, увидел лежащего с разбитой головой Баранова. Я выскочил на крыльцо, придерживая глаз пальцами, в метрах тридцати увидел немцев, бежавших по кювету в мою сторону. Петляя и падая, я рванул в противоположную. Когда я вбежал в улицу, то попал в руки наших танкистов, выходивших вслед за выезжающим из проезда танком. Крикнул им, что за высотой всего 3–4 танка. Они ответили, что если я пострадал за это, то спасибо, но от летчиков уже все известно. Один из них отвел меня к медсестре, назвал ее Машей, что-то сказал и убежал. Маша прижала мою голову к груди и стала обрабатывать глаза и лицо, а я площадно ругался. Она удивительно терпеливым и ласковым голосом говорила, что глаза целые, что волноваться не надо, что все еще впереди, что я еще женюсь и буду счастлив. Впоследствии так и произошло, но это было значительно позже, а тогда я ругался и не мог остановиться.

Потом был медсанбат, госпиталь. Так как ранение оказалось легким — запасной полк, а в первых числах апреля я был опять на фронте, но уже в легко-артиллерийской бригаде.

В тот день, когда закончилась война, мы ночевали в каком-то хуторе на опушке большого леса, орудия были развернуты и окопаны вдоль этой опушки в танкоопасном направлении. Рано утром, едва стало светлеть, к нам в комнату буквально вломился радист штаба дивизиона и закричал: «Кончилась война!»

Мы вскочили и выбежали на улицу, начали стрельбу. Сзади нас стоял зенитный дивизион МЗА, который уже пускал трассы в небо. Потом на короткое время успокоились, старшина достал свои запасы, которые, как он уверял, возил от Бобруйска, и все началось снова: стрельба, слезы, крики радости и опять стрельба из всех видов оружия. Наводчик одного из орудий, который стоял у них часовым, присел на станину и выпускал снаряд за снарядом в поле. Они рвались на бугре, но никто не обращал на это никакого внимания. Я подошел к одному из орудий, хотелось и самому отметить этот день чем-нибудь особенным. Вдруг неожиданно я увидел группу вооруженных людей, шедших в нашу сторону. Их было человек 15–18. Они шли гуськом вдоль опушки, медленно приближаясь. Подумал, что из соседней батареи в гости идут, но тут же рассмотрел станковые пулеметы у них на плечах. Пехота. Вдруг от неожиданной мысли я вздрогнул, быть может это наши из второго батальона, и пошел навстречу.

Впереди шли два капитана. Один с левой рукой на подвязке, через бинты проступала еще не почерневшая кровь, на плечи наброшен бушлат. Второй высокий, молодой нес на плече немецкую штурмовую винтовку с оптическим прицелом. Сзади расчет станкового «горюнова», два или три ручных пулемета и автоматчики. Несколько легко раненых, тоже «свежие». Подошел, спросили:

— Что за стрельба?

— Война кончилась, — ответил я.

Офицеры молча посмотрели друг на друга, сняли фуражки, бросили на траву, повернулись к своим и стали кричать радостно, наперебой. Солдаты поставили пулеметы, сели рядом, за ними сели все остальные. Я стал подходить ближе, а когда поравнялся, то увидел, что они все спали. Те, что были дальше, тоже спали, а один, как мне тогда казалось, пожилой, с двумя орденами Славы, поставил ДП на сошки между ног и достал сухарь из противогазной сумки. Потом начал есть шоколад, откусывая поочередно. Я повернулся к офицерам, хотел спросить из какой они части, но осекся. Оба стояли и смотрели на солдат. По их странно окаменевшим лицам текли слезы. Первым спохватился раненый капитан. Он подошел ко мне, хлопнул здоровой рукой по плечу и спросил, чего я плачу и где мой командир. Я повел его к командиру батареи. По дороге не выдержал, спросил часть, он, конечно же, не ответил. Поинтересовался, кого я ищу. А потом, пожав плечами, сказал, что даже не слышал о такой дивизии.

Много позже я понял, что встречи с батальоном быть не могло, что были мы в разных армиях. Но тогда мне хотелось их видеть и как можно быстрее, узнать, кто жив и что же было дальше.

На батарее в это время шел пир горой. Прямо на ящиках со снарядами лежала колбаса, консервы, хлеб. Под деревом в канистре — бобруйский трофей старшины. Я схватил два колбасных круга, флягу со спиртом и побежал к пулеметчику. Он продолжал жевать свой сухарь. Я протянул ему колбасу, он посмотрел на меня невидящим взглядом, взял из рук только флягу, отбросил далеко сухарь, потом потянулся к пулемету и выпустил в поле весь диск. Всего на несколько секунд его взгляд приобрел осмысленность и он сказал, что на рассвете, перед самым началом нашей стрельбы, они похоронили на выходе из леса восемь своих солдат. Приложился к фляге, отпил, закрутил пробку и опять сел под дерево.

Я смотрел на тропу, по которой они пришли, и мне казалось, что оттуда появится еще пехота и это будет обязательно мой батальон во главе с моим комбатом.

Детство

Человек не может выбирать, где и когда ему родиться, выбирать своих родителей — все это дарует ему его судьба. Взрослея и осмысливая окружающий мир, он радуется и изо всех сил старается занять в нем место, соответствующее складывающимся впечатлениям и постепенно появляющимся убеждениям, берущим свое начало от первых лет жизни.

Я считаю, что мне повезло: я родился в Одессе 30 июля 1929 года в доме на Пролетарском, а сейчас на Французском бульваре. Справа от нашего дома — вход в Отраду, а слева — Лейтенантский переулок. Мы уехали оттуда, когда мне было три года, но я без труда нашел его через 25 лет. Дом с балконами во всю свою длину все так же стоял чуть в глубине от трамвайной линии. Я до сих пор помню постукивающие, а не дребезжащие, как теперь, звонки открытых зеленых трамвайных вагончиков, идущих от центра в дачный район Большого Фонтана.

Мои родители. г. Одесса.

Мой отец Андрей Семенович Нефедов был военнослужащим, командиром роты в 51-й Перекопской дивизии, стоявшей здесь же в казармах на Пролетарском бульваре. Самым ярким впечатлением того периода осталась встреча полка, возвращающегося из летних лагерей в свое расположение. Впереди духовой оркестр, затем командиры верхом на лошадях, а за ними — колонны запыленных красноармейцев с винтовками, скатками шинелей, ранцами, противогазами, лопатками и большими кожаными патронташами на поясах. В конце командирской колонны — отец, весь покрытый пылью, ремешок фуражки опущен на подбородок, мама подает, а он подхватывает меня и усаживает в седло впереди себя. Пряжка его ремня давит мне в спину. На подходе к казармам оркестр грянул марш, лошади пританцовывают в такт, мне еще больней, но я терплю.

И, конечно же, море. Мама брала меня на руки, и мы спускались к нему по большой деревянной лестнице, сидели на песчаном пляже. Потом купались. Ласковая лазурная гладь моря еще много лет звала, манила и жила в памяти.

Мне 2 года. г. Одесса, 1931

Потом, в 1932 году, четыре кубика командира роты в петлицах отца заменили одной шпалой, и мы переехали в Тирасполь, где он уже командовал батальоном, а я посещал детский сад. В этом полку отец встретился с врачом, вылечившим его от тифа в 1919–1920 годах. Они крепко подружились. Леонид Николаевич Веселовский, из семьи потомственных военных врачей, остался другом нашей семьи до самой своей гибели вместе с сестрой Ольгой (тоже военным врачом) в 1941 году. Дом, в котором мы жили, был расположен на территории военного городка, и все детские игры проходили на спортплощадке среди красноармейцев. Когда пришел мой черед надеть гимнастерку, то запах солдатского пота, специфический дух казармы и казенных щей, исходивший от них, не показался столь отвратительным, как это кажется многим. У нас часто бывали гости — сослуживцы отца и соседи по дому. В то время военные носили оружие. Я завороженно смотрел на серебряные монограммки на наградных маузерах и клинках. Иногда мне давали в руки револьвер, предварительно вынув патроны, что приводило в полный восторг. Страстно хотелось пробежать с ним по улице, чтобы увидели мальчишки. По выходным мы ходили на плац, где кавалеристы устраивали джигитовку, рубя на скаку лозу и стреляя по мишеням из-под брюха мчавшейся лошади.

Однажды, выйдя из детского сада, а он находился рядом со штабом, возле которого меня встречала мама, я направился домой. Возле штаба стоял большой черный автомобиль, где сидели командиры. Я обошел его с правой стороны, уселся на большую широкую подножку, а он тронулся прямо на глазах у мамы. Проехав пятьдесят метров, автомобиль стал поворачивать влево. Я слетел с подножки, пролетев над булыжной мостовой, плюхнулся в густой спорыш, не получив ни единой царапины. Мама вскрикнула, машина остановилась. Оттуда вышел высокий командир с большой черной бородой, взял меня на руки, что-то сказал маме, уселся в машину, посадив меня на колени, и мы куда-то ехали. Потом остановились у моста, рядом с грибком, где стоял пограничник, а по мосту прохаживался румынский солдат с винтовкой, с длинным ножевым штыком. Бородатый командир объяснил мне, что это граница, а деревня за рекой называется Порканы и это уже Румыния. Много позже родители рассказали мне, что бородатым командиром был начальник Политуправления РККА Ян Гамарник.

С отцом и дядей Володей, г. Одесса, 1931 г.

Очень скоро, летом 1933 года, моему отцу добавили еще одну шпалу в петлицу и направили на должность заместителя командира 89-го Чонгарского стрелкового полка в Днепропетровск. Приехали мы сюда в последних числах июля. Пока мы с мамой два часа ждали отца на вокзале, он уехал и вернулся с ключом от квартиры. Там, где сейчас билетные кассы, в старом вокзале был большой пандус, куда и подъехал отец на извозчике, погрузили вещи и отправились через весь город на улицу Лагерную, в двухэтажный дом на углу с улицей Феодосиевской. В этом доме жили командиры, служившие в соседних казармах. Сейчас в этом доме «Днепроэнерго». Теперь он отстроен заново и выглядит значительно лучше.

Наша квартира была двухкомнатной с общей кухней. Соседями была семья Суверистовых: Михаил Андреевич — комиссар батальона связи, его супруга Глафира Даниловна и дочь Алла, моя одногодка. На этом же этаже жила семья Лысенко Николая Трофимовича — командира батальона, его супруга Нина Николаевна и их дети — Коля, чуть старше меня, и тоже моя одногодка — девочка Валерия, или Ляля, как ее называли родители. В этом городе мы остались навсегда и дружили и дружим с этими семьями до сих пор, с теми, кто еще жив. Наши судьбы многократно пересекались.

Через месяц мама родила мне брата Женю и к нам приехала ее сестра Шура, удравшая из колхоза от голода. Она жила на родине родителей. Из ее рассказов мы знали, что там свирепствовал страшный голод, несмотря на то, что был собран хороший урожай. Здесь же военные получали продовольственные пайки, которые вполне обеспечивали существование нам и нашим знакомым, среди которых была семья Мельников. Мы до конца сохранили и с ними добрые отношения.

Летом, когда командиры уезжали в лагеря, а в доме оставались одни женщины, к нам почти каждую ночь лезли воры, поэтому приходилось даже стрелять из ружей, чтобы их отпугнуть. По этой причине нас переселили на территорию Феодосиевских казарм. Здесь было несколько квартир, в которых жили старшие командиры, у них были сыновья-погодки, и мы целые дни проводили в физгородке и оружейной мастерской, с замиранием сердца наблюдая, как ремонтируют винтовки и пулеметы.

Моими близкими друзьями были Владик Евсигнеев, Жора Голев и Света Ширяева. Судьба последних мне неизвестна, а с Владиком мы встретились в 1950 году в военкомате, когда пришли туда становиться на учет после службы в армии. Через два года он поступил в медицинский институт, окончил его и уехал работать в Пятихатки.

Происходящее вокруг мы — дети, естественно, не понимали, да оно и не занимало нас: возраст был слишком мал. Однако я заметил, что к отцу перестал приезжать верхом и подавать лошадь вестовой, он перестал надевать полевые ремни и шпоры, совсем не появлялся на территории городка, но каждое утро уходил и возвращался вечером. А летом 1936-го мы переехали в новую квартиру на улицу Кирова, 25, в маленький одноэтажный домик, в небольшую комнату. Тем же летом в один из дней отец вернулся домой без знаков отличия в петлицах и без красной звездочки на фуражке. Таким я его видел впервые. Я понял, что что-то произошло, но связать и понять происшедшее, естественно, не мог.

Позже я узнал, что отец теперь работает преподавателем военной кафедры металлургического института, куда он меня привел, показал аудитории на первом этаже. На стенах были развешены плакаты с изображением стрелкового вооружения, а на четвертом этаже стоял фюзеляж самолета ПО-2, где готовили летчиков-наблюдателей. Мы спускались и в подвал старого корпуса, в тир, где стреляли из мелкокалиберной винтовки.

Однажды в выходной день мы с отцом и Женей пошли в парк им. Шевченко. На углу Лагерной и проспекта К. Маркса встретили какого-то мужчину с девочкой, у которой были огромные красивые глаза. Они поздоровались, разговорились, как старые знакомые, называя друг друга по имени, и речь шла о какой-то необходимости подождать год-два. Когда разошлись, отец сказал, что это был директор института Н. Ф. Исаенко. Эта короткая встреча имела продолжение через очень много лет, и мне хочется рассказать об этом, перенесясь на 33 года вперед.

К тому времени у меня было уже двое детей. Я жил в однокомнатной квартире. В начале января 1970 года я в установленном порядке подал заявление на расширение жилья. Во второй половине февраля меня через приемную вызвали к ректору. Когда я вошел, Николай Фомич, поднявшись мне навстречу и поздоровавшись, сказал, чтобы я пошел в райсовет и получил ордер на трехкомнатную квартиру. Обрадованный и растерянный, я искал слова благодарности и пытался сложить их в связную речь, думая при этом, как отреагирует на это известие моя семья, но ректор молчал, не прерывал меня, чего-то ожидая. Когда я замолчал, он ответил сразу на все вопросы.

— Не сомневайся и не переживай. Ты получаешь то, что честно заработал, а остальное — мои проблемы. И еще: я рад, что хоть и с большим опозданием, но выполняю просьбу твоего отца. Скажи об этом своей маме и передай привет.

Через два дня я встретил нашу многолетнюю начальницу отдела кадров, Антонину Яковлевну Долгую. Она попросила зайти к ней и показала мне личное дело отца, которое лежало у нее в столе, очевидно, приготовленное для этого случая. С большим волнением и интересом я вчитывался в пожелтевшие страницы, где каждое слово было хоть и давней, но новостью.

Перед приходом немцев мы с мамой запаковали в прорезиненный мешок все бумаги и фотографии, оставшиеся от отца, и закопали в сарае. После освобождения мешок не нашли. Наверное соседи, обнаружив и рассмотрев содержимое, решили сжечь, чтобы избежать возможных последствий. Но спросить к тому времени было уже не у кого.

Как бы понимая это, Антонина Яковлевна вынула из личного дела и отдала мне листок с заголовком «Жизнеописание». Так в те времена называли автобиографию, написанную рукой отца, которую я привожу ниже без исправлений и добавлений:

Жизнеописание Нефедов А. С.

Родился в августе 1901 года в Донской области, ст. В.-Курмоярская хутор Чекурат. До 11 лет проживал в этой местности, а в 1912 г. отец мой переселился в ст. Морозовскую.

Отец крестьянин-бедняк, до революции занимался хлебопашеством, сейчас тоже. С 1926 г. в колхозе. Два брата (младшие) также работают в колхозе: один парторгом, а второй трактористом.

До 1919 года жил с отцом и работал периодически дома, а больше по найму. В 1919 г. во время пребывания белых на территории, где я проживал и был ими мобилизован и прослужил у белых с мая 1919 г. до февраля 1920 г. Заболел тифом и был брошен вместе с госпиталем, в котором находился. По выздоровлении в марте 1920 г. вступил в ряды Красной Армии.

В 1922 г. окончил ком. Курсы и с этого времени беспрерывно до 1935 г. на командных должностях.

С 1922 г. по 1926 г. в частях 3-й Крымской дивизии в должности командира взвода и пом. ком. роты.

С 1927 г. по 1933 г. в частях 51-й Перекопской дивизии в должности командира роты, нач. штаба и командира батальона.

С 1933 г. по 1935 г. в 30-й Иркутской дивизии в должности пом. командира полка.

После увольнения из РККА с декабря 1935 г. и до настоящего времени работаю в Металлургическом институте в качестве преподавателя военной кафедры.

Нефедов А. С.

Последняя фотография отца. 1937

Из личного дела отца я узнал, что в конце 35-го он был исключен из ВКП(б) «За бесхозяйственное отношение к хозяйству». Вспомнилась моя прерванная морская карьера в Херсоне. Теперь это горько ассоциировалось с избитой пословицей «яблоко от яблони…». В графе о семейном положении только одно слово: женат. О детях никаких записей нет. Многие мои знакомые с подобной судьбой рассказывали, что и их отцы не вписывали в тот период в свои анкеты жен и детей. Очевидно, причины к этому уже были. И во второй половине 1937 года они проявились в полной мере. Первым арестовали начальника химслужбы Яковлева. Его жену и дочь не тронули. В начале до семей еще не добирались. Зинаиду Федоровну в самые тяжелые годы мы, как могли, поддерживали. Вторым забрали комбата Н. Т. Лысенко, достав его уже на военной кафедре горного института, а жену Нину Николаевну сослали на 10 лет. Детей, Колю и Лялю, забрал к себе ее брат Г. Н. Карвасецкий, работник НКВД, которому приказали отправить их в колонию, но он категорически отказался. И сразу же арестовали Голева, Евстигнеева, а затем и начальника штаба полка Ширяева. Последнего в 1940-м выпустили, и он погиб в одной из харьковских операций во время войны. Замыкал эту печальную шеренгу командир полка, автор и инициатор «чисток» своих товарищей-командиров.

В 1937 году я пошел в школу № 79, которую построили и открыли на углу улиц Кирова и Нагорной. Сейчас этого здания нет, в 1941 в него угодила немецкая бомба, а затем несколько наших снарядов с левого берега. На ее месте теперь корпус Трубного института.

В наш 1-Б класс попали все ребята-погодки с нашей улицы, жившие по соседству: Женя Петренко, Юра Писклов и Саша Гальперин. Больше всех запомнились, а с некоторыми и сдружились на долгие годы: Валентин Сокологорский, Толя Науменко, Игорь Кухтевич, Сергей Гайдов, Шурик Яценко, Леня Скабаланович, Люба Шорник, Нелля Грушко, Лиля Семенова, Тамара Данилова. Все четыре года учебы до начала войны я просидел за одной партой с Игорем Чекмаревым, с которым и сейчас соседствую в одном доме.

Самые дружественные отношения сложились с Сашей Гальпериным, с которым мы постоянно что-то творили: вначале парусные лодки, потом с паровыми двигателями, а затем освоили изготовление электрических. Источником материалов служил большой мусорный ящик в Горном институте и один из его сотрудников — учебный мастер Александр Петрович Варваров, снабжавший нас отработанными батареями БАС-80, которые мы научились заряжать, магнитами, белой жестью, оловом для паяния и многим другим. Часто результатом нашей активной деятельности являлись сгоревшие предохранители на столбе, и весь квартал погружался во мрак. Нас ругали, наказывали, родители платили штраф, но мы упорно продолжали творить.

В семье постепенно привыкли к новому режиму работы отца. Он стал больше обычного бывать дома, больше времени проводить с нами. Несколько раз он брал меня на охоту. В то время вниз по течению от Комсомольского острова был еще один: Заячья коса. Мы переплывали туда на лодке, прятались в густой лозе. Уток летало там очень много. Почти всегда мы возвращались с десятком. Все лето регулярно ходили в парк им. Шевченко, гуляли, играли на детских площадках, катались на лодках. Отец ходил в гражданском костюме. Было очень непривычно его в нем видеть. Еще до школы он научил меня читать. В первом классе я прочел строго контролируемые отцом ранние рассказы М. Горького, а затем и «Детство», «Юность», «Мои университеты». Уже взрослым я прочел все, что написал М. Горький, он стал одним из самых любимых писателей.

И, конечно же, кино. Мы ходили на улицу Дзержинского в кинотеатр и смотрели все подряд: «Веселые ребята», «Чапаев», «Щорс», «Кочубей», «Если завтра война», «На границе», «Двенадцать». Мечтали, видя себя по ту сторону экрана, участвуя во всем, что видели.

Во второй половине декабря 1937 года отца призвали на две недели в армию на командно-штабные учения в район Кривого Рога.

Зима была в том году суровая, морозы доходили до 25–30 градусов. Пробыв положенный срок в поле, в палаточном городке, участники сборов возвращались на автомашинах в город, и одна из машин, где старшим был отец, поломалась в десяти километрах от Кривого Рога. Отец пересадил пассажиров своей машины на другие, а сам остался с водителем, который оставить машину не имел права. Уехавшие должны были прислать за ними тягач для буксировки, но, попав в расположение, забыли это сделать.

С 22-х часов вечера до девяти часов следующего утра отец с водителем обогревались в кабине машины, пока был бензин, а потом жгли костер из досок автомобильной будки. Но без последствий не обошлось: в госпитале, куда их сразу же отвезли, водителю отрезали отмороженные пальцы на одной ноге, а отца на месяц уложили с двухсторонним воспалением легких. Вышел он из госпиталя в середине февраля, начал работать, но через месяц опять заболел. Лег в госпиталь, выписался через две недели с диагнозом «малярия» и его стали лечить дома. Приходил из госпиталя военврач Фельдман, с двумя шпалами в петлицах, приносил хинин, акрихин и еще какое-то снадобье, но лучше не становилось, и в последних числах мая отец перестал ходить на работу, окончательно слег, а 22 июня он скончался.

Эта трагедия коснулась меня в очень раннем возрасте, мне еще не исполнилось девяти лет. Я не понял сразу, что произошло. Я трогал его застывшие холодные руки и лицо, и казалось, что он сейчас встанет и все будет, как и было — папа, мама, братишка, все мы опять будем вместе и не может быть иначе.

Похоронили отца на православном кладбище, которое в то время было между нынешней улицей Днепропетровской и проспектом Кирова в створе с развилкой дороги на Запорожское шоссе. Провожали его коллеги из института и многие из 89-го полка. Павел Миронович Мельник сделал оградку из дерева. Мы посадили внутри много гвоздик и часто с мамой приходили туда, навещали отца. Только тогда и только там я поверил, что это горе не временное, а навсегда. В 1941-ом какой-то командир приказал через кладбище выкопать противотанковый ров. Могилы отца не стало.

Мама пошла работать в пошивочную мастерскую военторга, где очень быстро стала закройщицей дамского платья. В юности она училась этому в Ростове у какой-то эвакуированной туда из Варшавы мастерицы и, очевидно, преуспела в этой профессии. Дома она обшивала нас, и мы всегда были прилично одеты. К нам приехала и стала у нас жить мамина племянница Маруся, которая присматривала за братом и вошла в нашу семью как старшая сестра. Она прожила у нас до самого своего замужества в 1941-ом.

Летом 1939-го и 1940-го мама отправляла меня к дяде Ване, самому младшему брату отца, на родину в Морозовскую, где он работал в райкоме партии. Он взял часть забот о нас на себя. У него было своих двое: дочь Калерия — сейчас пенсионерка, живет в Одессе — и сын Толя, сейчас — полковник в отставке, летчик, много лет прослуживший пилотом в отряде космонавтов. Дядя Ваня погиб в самом конце войны, и его дети, также как и мы с братом, познали горе безотцовщины.

Там я большую часть времени проводил на хуторе Серебряном у дедушки Семена Зиновьевича. Несмотря на свои восемьдесят лет, дед продолжал трудиться в колхозе: зимой — плотничал, а летом сторожил бахчу с арбузами и дынями. Там же мы с двумя братьями, Володей и Колей, сыновьями среднего отцовского брата Дмитрия, ухаживали за лошадьми, помогали возить керосин к тракторам, ходили в ночное.

Дедушка давал нам старую бурку, мы расстилали ее в какой-нибудь балке, заросшей густой, сочной травой, приносили сушняк, разжигали костер, спутывали лошадей и долго сидели, рассказывая друг другу разные, услышанные от взрослых, героические истории, а потом незаметно засыпали. В пять утра дядя Митя уезжал в Морозовскую за керосином. К этому времени мы приводили ко двору накормленных и напоенных лошадей.

На хуторе было два пруда. В одном из них мы купали лошадей и купались сами, а другой был пересохший, с большими зарослями конопли, в которой гнездилось огромное количество куропаток. Мы приспособились охотиться, бросая в них короткие тяжелые палки, и иногда добывали 2–3 больших жирных птиц, которые утратили способность летать. После таких успехов дедушка стал давать нам ружье, но с ним у нас ничего не получалось: не успевали выстрелить.

Рядом с пересохшим прудом находились развалины усадьбы, в которой выросла мама, Елизавета Ефимовна, в девичестве Болдырева, жившая на одном хуторе и учившаяся в одной школе с отцом. Школа находилась в соседнем хуторе Покровском в полутора километрах. В школе ее отец, а мой дедушка Ефим Николаевич, преподавал джигитовку казачьим детям. Бабушка, Марфа Стефановна, была дочерью поляка, вступившего в казачье войско в одном из его заграничных походов, принявшего православие и женившегося на казачке.

В семье было шестеро детей: два сына — Федор и Дмитрий, и четыре дочери — Екатерина, Елизавета, Нина и Александра. К 1914 году один из сыновей, Федя, достигнув 20-летнего возраста, был призван на войну и погиб в конце 1916 года в районе Августово. Домой вернулся только его конь под чужим казаком и дальше своего двора не пошел. В гражданскую войну его не могли забрать ни белые, ни красные, он никому не давался, кроме мамы, которая была больше всех дружна с погибшим братом.

В описываемое время никого там уже не было. В 1926 году, когда появились первые признаки коллективизации на Дону, все уехали с хутора в Новошахтинск и работали в шахтах. Старшая Екатерина вышла замуж на соседний хутор Золотой.

Дядя Ваня привозил мне на хутор книги из райкомовской библиотеки, чтобы я не утратил любовь к чтению, а братья просили читать вслух, и я это делал с удовольствием. В контакте с детьми и в окружении трех заботливых мужчин щемящее чувство потери притуплялось, но когда я возвращался домой, все начиналось сначала: я постоянно ждал, что все вернется в прежнее состояние. Ничего не менялось, и моя тоска становилась острее.

Саша Гальперин. 1948

Когда мы что-нибудь делали с Сашей Гальпериным у них на кухне, где стоял большой сундук с нашими инструментами, часто приходил его отец. Мне было просто необходимо, чтобы он остановился и поинтересовался нашей работой. Но он работал юристом на заводе имени Петровского и был гуманитарием. Наши железки его не интересовали.

Иногда мы с Сашей ходили к Варварову в мастерскую. Стучали ему в полуподвальное окно прутиком, он открывал и мы, прыгая в глубокую яму, входили в мастерскую. Здесь он учил нас паять, пробивать дырки в тонкой жести, правильно гнуть и делать ребра жесткости, делился с нами кое-каким инструментом, крепежными деталями от старых приборов и еще много всего он нам давал. Мы с Сашей, очевидно, были неплохими учениками, и к лету 1941-го у нас был построен большой корабль длиной сто тридцать сантиметров с мощным электродвигателем, работавшим от батареи БАС-80. Его устойчивость и центровку мы делали в ванне, наполняя ее водой до краев, а ходовые испытания должны были произвести на Днепре 22 июня, так как 23-го я должен был уехать в Морозовскую. В 1970 году, когда я получил квартиру на улице Севастопольской, а это был дом Горного института, в один из первых теплых весенних дней я увидел А. П. Варварова, сидящего в кресле у соседнего подъезда на солнце, укутанного пледом. Рядом на маленькой скамеечке сидела его супруга. Я подошел, поздоровался и спросил, помнит ли он двух мальчишек, над которыми в свое время принял добровольное шефство и которые постоянно копошились в мусорном ящике напротив окна его мастерской. Несмотря на прошедшие тридцать лет и весьма преклонный возраст, он без труда вспомнил и спросил только кто я, Юра или Саша. Супруга попросила посидеть с ним и ушла, а мы долго сидели вдвоем. Я был очень рад возможности сказать ему много слов искренней благодарности за его теплое участие в нашей судьбе.

Парк имени Т.Г. Шевченко. 1940 г. Автор со своими друзьями

В мае 1941-го произошло одно очень неприятное для меня событие, о котором я долго размышлял: писать или умолчать? Но, еще раз подумав, решил все же написать, ибо считаю, что результатом этого случая явилось сознательное переосмысление всего того, что со мной произошло в тот период.

На первом уроке наша учительница Анастасия Николаевна объявила, что сегодня в газетах сообщили о присуждении Государственной премии папе Игоря Чекмарева, и призвала весь класс поздравить его. Все начали дружно аплодировать, а Игорь встал и, раскланиваясь, благодарил своих товарищей за поздравление. Когда он стал садиться, я подставил ему свою ручку пером кверху.

Когда я пишу эти строчки, мне даже сейчас стыдно за мой поступок. Я готов еще не раз принести извинения Игорю, но время ушло. Я надеюсь, что вся моя последующая жизнь может стать оправданием тому, что я тогда сделал, и Игорь будет ко мне великодушным и простит меня.

А тогда меня повели к директору, у которого собрались по этому случаю завучи и учителя. Вначале они говорили все одновременно. Что говорили, я не понимал, но потом директор велел завтра явиться в школу с мамой. Помня, что мама уходит на работу рано и с опозданием у них очень строго, я спросил, можно ли прийти сегодня. Это было понято, как мой вызов, и все началось сначала с утроенной силой. Я каким-то образом сумел объяснить, почему именно сегодня. Все затихли, директор разрешил, и часов в пять я пришел к нему с мамой.

Директор школы Андрей Алексеевич Трунов был знаком с отцом по совместной военной службе. Он разговаривал с мамой совсем не казенным языком, а скорее как старый друг, желающий искренне помочь ей в воспитании непутевого ребенка. Припомнив все мои грехи, он предупредил, что переведет меня в школу для трудновоспитуемых, если я позволю себе хотя бы небольшое нарушение порядка.

Через девять лет после этих событий я встретил Андрея Алексеевича на нашей улице. В доме № 15 помещалось тогда торгово-кулинарное училище, где он был директором. Я поздоровался и назвался. Он, конечно же, сразу не узнал, но, услышав фамилию, вспомнил. Я был в военной форме и направлялся в военкомат для регистрации. Он спросил, где я сейчас, как у меня дела и наладилось ли с дисциплиной. Я достал характеристику, выданную мне при демобилизации, она была отличной, и протянул ему. Надев очки, он долго изучал ее, а потом, тыча пальцем в то место, где был указан год рождения, сказал:

— А о маме ты думал, когда это делал?

Он был опытный педагог и человек, ибо попал своим вопросом в самое слабое место, но и я уже насмотрелся, навидался и надумался и потому отшутился:

— Думал: потому никогда не расставался с малой лопаткой, чтобы лучше окапываться.

Мы оба рассмеялись и расстались. После этого у меня было с ним несколько встреч и больших задушевных бесед.

В мае 1941-го разговором у директора и его предупреждением дело не закончилось. Однажды мы катались на велосипеде Лени Скабалановича во дворе Горного института — велосипед был один на всех. По дороге, которая через двор Металлургического выходила на Лагерную улицу, я заехал чуть дальше и встретился лицом к лицу с папой Игоря, Александром Петровичем. Деваться мне было некуда, и я стоял, ожидая, что он сейчас что-то скажет, а он, рассматривая меня, очевидно, обдумывал, как со мной поступить.

— Юра, я хочу с тобой поговорить, но не здесь. Если хочешь, пойдем к нам домой, — сказал он.

Я обреченно шел за ним и думал, что сейчас все то, что пережил, начнется сначала, да еще предстоит встреча с мамой Игоря, Ксенией Ивановной, которой надо смотреть в глаза и опять краснеть от стыда, как в классе и кабинете директора. Мы прошли в кабинет Александра Петровича мимо Ксении Ивановны, я поздоровался, но она промолчала. Он усадил меня на стул, сам сел в кресло напротив и, немного помолчав, начал разговор, который за давностью я, естественно, повторить не могу, но его суть и ключевую фразу я запомнил на всю жизнь.

Александр Петрович говорил о том, как выбирают дорогу в жизнь, как надо трудиться, чтобы достичь цели, как правильно ее определить и сколько сил надо приложить, чтобы удерживать достигнутое. Он сказал, что пристально наблюдает за нашим классом, знает, сколько у нас отличников, а их было пятнадцать и я в том числе, что ждет нас всех в Металлургическом институте в 1947 году, когда мы закончим школу. В конце, как бы подводя итог, он сказал:

— Я хорошо знал твоего папу. Он был хорошим добропорядочным человеком и, если бы он был жив, ему было бы очень стыдно за то, как ты себя ведешь. Советую тебе от всей души всегда помнить это и хорошо обдумывать свои действия. Игорю я все объяснил так же, как тебе. Думаю, что он понял, и вы продолжите свои отношения, сумеете забыть плохое и остаться хорошими товарищами.

В то время мне еще не исполнилось 12 лет, отец со мною не успел поговорить на подобные темы, а мама была занята другим. Она старалась нас одеть, чтобы мы выглядели не хуже других, и накормить. Сейчас с высоты прожитых лет, оглядываясь на все, что со мной происходило во время монолога Александра Петровича, могу назвать это кодированием, если по-современному, а попросту, хорошим педагогическим приемом, к сожалению, редко применяемым педагогами.

В 1948 году я приезжал в отпуск и, проходя с группой наших одноклассников мимо дома, где жили Чекмаревы, зашли навестить Игоря, но не застали дома. Ксения Ивановна поздоровалась со всеми, кроме меня. Когда я уже учился в институте, мы с ней иногда встречались, я здоровался, но она смотрела мимо. И только в 1973 году в спортивном лагере института в Орловщине она, встретив меня, когда я возвращался с детьми от реки, подождала, пока я подошел, и сказала:

— Юра, я никогда не думала, что из такого хулигана получится такой хороший человек.

Затем взяла меня за руки и поцеловала. Дети стояли, ничего не понимая, а мы оба с Ксенией Ивановной вытирали глаза.

…А потом наступило 22 июня 1941 года. В этот день мы с Сашей собрались утром нести свой корабль на Днепр для проведения ходовых испытаний. Соорудили специальное устройство, чтобы могли нести четыре человека, упросили ребят нам помочь, а сопровождающим был взрослый — курсант спецшколы ВВС Воля Дунаевский, живший на нашей улице.

Мы уже заканчивали свои приготовления: вынесли на веранду корабль со всеми приспособлениями, собрали в сумку необходимый инструмент.

Неожиданно вошла вся заплаканная Сашина мама, Мария Львовна, высокая и очень красивая женщина. Она хотела что-то сказать, но, не сумев подавить спазм, зарыдала. Мы испуганно смотрели на нее, ожидая страшного известия, а она, наконец овладев собой, сквозь слезы хрипло крикнула:

— Мальчики, война началась!

— Ура-а-а! Теперь Красная Армия разобьет фашистов, и все будет хорошо! — заорали мы в две детские глотки.

Так закончилось наше детство.

Наш корабль был тут же забыт, мы начали жить другими интересами. Впереди нас ждали большие испытания, и мы их, каждый по-своему, прошли. После войны Саша окончил Металлургический институт (вечернее отделение) и долгое время работал горновым в доменном цехе Днепродзержинского металлургического завода, а затем перешел в вычислительный центр. Но прежней дружбы у нас уже не было, о чем я искренне сожалею.

А от того «ура!» до сих пор, когда вспоминаю, испытываю величайшее недоумение.

Днепропетровск, 25 августа 1941 г.

Накануне несколько дней где-то громыхала артиллерия, по ночам вспыхивали зарницы и доносились далекие разрывы. Потом снаряды стали залетать в город и даже на нашу улицу. Там, где сейчас студенческая поликлиника, стоял одноэтажный дом, в котором жили три почти наших сверстника. При одном из артналетов, за день до прихода немцев, снаряд угодил в щель, в которой прятались ребята. В общей суматохе тех дней мы даже не знали, где и когда их похоронили.

Щели тогда были в каждом дворе, их заставляли рыть службы гражданской обороны. Но прятались мы при бомбежках не в щелях, а в бомбоубежище, в общежитии строительного института, что на углу улиц Чернышевского и Лагерной.

Город наш бомбили часто, особенно в июле. Иногда по два раза в ночь объявляли воздушную тревогу, и тогда мама нас сонных тащила за руки в бомбоубежище. Когда налет заканчивался, мы возвращались домой. Собирали по дороге осколки зенитных снарядов, иногда еще горячие. Пока их было немного, мы их коллекционировали и обменивались.

С 1-го августа маме на работе дали для меня путевку в пионерлагерь, который находился возле двух радиоантенн на нынешнем проспекте Гагарина, а в то время это было за городом. Жили мы в лагере в палатках. По ночам, во время налетов, нас будили, мы сидели в щелях. Вожатыми у нас были студентки ДИИТа и учительницы. Меня избрали командиром звена, которое состояло из двенадцати человек.

Однажды ночью в ботанический сад, находившийся напротив нашего пионерлагеря, прибыла воинская часть, разместилась и замаскировалась под деревьями. Все время мы проводили там и так несколько дней, пока часть не уехала.

Подразделение это, как я понимаю сейчас, было штабное или разведывательное. Под деревьями рассредоточились маленькие танкетки с пулеметами «максим» и машины с радиостанциями. Бойцы и командиры были уставшие, некоторые с бинтами на ранах. Они позволяли нам лазить в танкетки и собирать там стреляные гильзы, восторгаться крепкой броней этих маленьких машин. Остудил нас сержант с забинтованной головой, сказав, что эта броня защищает так же, как зонтик.

18 августа, в связи с приближением фронта, пионерлагерь закрыли и детей отправили по домам. Мне поручили, наверное, потому что я до двадцати лет всегда казался старше своего возраста, отвезти на вокзал и отправить в Днепродзержинск двоих детей: маленького мальчика и девочку, но не намного младше меня.

Я не представлял тогда, что творится в городе, а тем более на вокзале. Вся площадь была завалена чемоданами и узлами, на которых сидели люди, дожидавшиеся отъезда.

Попытавшись несколько раз безрезультатно пройти в вокзал, я заметил справа, где сейчас кассы предварительной продажи, низкий барачного типа дом и надпись: «Военный комендант». Схватив за руки своих подопечных, я стал проталкиваться к этому дому, как к последней надежде. В дверях стоял в мокрой от пота гимнастерке, затянутой в ремни полевой формы, с красной повязкой на рукаве старший лейтенант-кавалерист — «Дежурный помощник коменданта».

Его окружала чего-то у него просившая толпа военных и гражданских. Говорили все одновременно и он, взявшись за голову, шагнув из этой толпы, вдруг оказался прямо передо мной. Что меня осенило в этот момент, я не помню, но на секунду выпустив руку одного из подопечных и, глядя в его удивленно раскрытые глаза, вскинул руку в пионерском салюте:

— Я командир отряда пионерского лагеря имени Валерия Чкалова и мне поручено отправить двух детей в Днепродзержинск.

Я не помню, почему меня понесло в командиры, очевидно, какое-то чувство «сработало» подсознательно, сообразно обстановке. У старшего лейтенанта на мгновение округлились глаза, он развел руки в стороны и посмотрел на окружавших его людей, как бы давая понять им, что деваться ему некуда.

Схватив детей за руки, он побежал вдоль вокзала к пешеходному мосту, перепрыгивая через тела и ноги лежащих и сидящих людей. Девочка чуть не потеряла туфельку, но он подождал ее, потом подхватил одной рукой и, не выпуская руку мальчишки, взбежав на мост, бросился к последнему пути, где стоял готовый к отправке воинский эшелон.

Двери теплушки были открыты, в вагонах были красноармейцы, у дверей лежали минометы, ящики с боеприпасами. Старший лейтенант поднял детей в вагон, передал бойцам, сказал, чтобы высадили в Днепродзержинске. Эшелон тут же тронулся. Уже на ходу, пройдя несколько шагов вместе с движущимися вагонами, он спросил:

— А дорогу от вокзала домой найдете?

Когда он бежал обратно, я не поспевал за ним. Сзади на лестнице увидел на его сапогах шпоры.

Кавалерия в то время была в большом почете. Мы много читали о ней: «Тихий Дон», «Кочубей», «Конармия». Много кинофильмов и песен посвящалось именно ей. Я до сих пор помню много песен, посвященных красным конникам. Правда, в 1940 г. во время финской кампании в магазинах появилась конская колбаса, и народ тут же откликнулся: «Товарищ Ворошилов, война уж на носу, а конница Буденного пошла на колбасу…»

Под Сурско-Литовским наши лихие кавалеристы атаковали наступавшие немецкие танки. Что из этого вышло, я слышал из уст замкомэска Анатолия Ивановича Грушко, отца моей соученицы Нелли, человека совершенно необычной, даже для того времени, судьбы.

За день до прихода немцев сослуживец Анатолия Ивановича принес семье его полевую сумку с документами и красочно рассказал о его гибели именно в боях под Сурско-Литовским. Посидели, помянули, а когда сослуживец ушел, появился сам Анатолий Иванович с перевязанной головой.

Потом он воевал и попал в плен в Лозовой. Бежал из плена. Пробыл дома около месяца и ушел через фронт опять воевать. В середине декабря 1943 года семья получила похоронку из Харьковского госпиталя о его смерти от ран. Нелля с матерью собрались ехать туда, искать могилу. Когда вышли из дома, встретили живого Анатолия Ивановича, правда, на костылях.

На вокзале даже подойти к трамвайной остановке было невозможно и я пошел на следующую. Когда я был в двух кварталах от вокзала, начался воздушный налет и бомбардировка моста, станции и привокзальной площади. Это была самая мощная с начала войны бомбардировка и старые люди ее помнят хорошо, этот ужас 18 августа 1941 года.

Немцы в город вошли без боя и очень тихо. Со стороны Дачной показался мотоцикл с двумя солдатами. В коляске мотоцикла — дощечки с дореволюционными названиями улиц. Мотоцикл остановился на углу Кирова и Чернышевского. Тот, что сидел сзади, сошел на землю, порылся в коляске, достал дощечку и прибил ее двумя гвоздями: «Полтавская штрассе». Так мы узнали прежнее название нашей улицы. Водитель же мотор не глушил и из седла не поднимался, стоявших на улице людей просто не замечал.

На тротуарах группками у своих домов толпились люди, в основном женщины и дети. Отдельно со своей семьей стоял священник Лазаревской церкви Предыткевич, его дети Игорь и Люся, матушка Зинаида. Он махал дымящимся кадилом и что-то говорил. Мы не понимали, что это значит: то ли во славу немецкого оружия, то ли предавал их анафеме. В 1942 году Игоря угнали в Германию, и он исчез бесследно. Священника Предыткевича в 1943 году расстреляли немцы за связь с подпольем. Матушка после войны работала уборщицей в Металлургическом институте, а дочка Люся — в городской технической библиотеке. Она была очень красивой девушкой.

В этом же доме, где жил священник, жили две молодые женщины, квартирантки, мало кому известные. Они тоже стояли на улице и призывно махали ручками немецким солдатам, складывая ладошки, поднося их к щекам и наклоняя головы. Это ошеломило всех.

На противоположный по диагонали угол со двора на тротуар вышли 10–12 красноармейцев с винтовками в руках. Водитель мотоцикла только глянул на них и отвернулся. А по Чернышевского вниз уже катил бронетранспортер, из которого торчали головы в касках. Подъехали к нашим бойцам, в упор навели пулемет, велели положить винтовки на землю. Унтер спрыгнул на тротуар, сложил винтовки на обочину дороги, махнул рукой. Тяжелая машина искорежила их, а потом повернулся к солдатам и, подталкивая их в спину, крикнул: «Век, нах хауз!».

Затем пошел поток машин и бронетранспортеров, они шли без остановки, очевидно, это были подразделения первой линии. Народ стоял и смотрел молча, не двигаясь, застыв в ожидании чего-то.

Наступила пауза, немцев не видно и только изломанные винтовки свидетельствовали о том, что они были. Немая сцена. На улицах стало тихо. Люди, до этого молча наблюдавшие за происходящим, стали расходиться, ушли и наши красноармейцы.

И вдруг улицы стали оживать. Прошел небольшой шум. Засновали какие-то озабоченные люди, неся в руках различные вещи: от узлов и чемоданов, мешков и ящиков с продуктами до мебели. Самый догадливый из нас, Юрка Писклов, пояснил, что началась «грабиловка». Он потом очень здорово изображал лица грабителей. Мы смеялись. Уж очень она была характерна, грабительская внешность.

В это время где-то далеко что-то взорвали. Взрослые сказали, что, наверное, железнодорожный и гужевой мост через Днепр.

А грабители уже ломились в квартиры уехавших соседей.

Мама забеспокоилась, что могут ограбить квартиру моей сестры Марии, которая жила в районе Исполкомовской. 21 июня она вышла замуж за Василия Исаенко, который вернулся из армии после участия в финской войне и работал вместе с ней на обувной фабрике. А 22 июня во второй половине дня он уже шагал на войну от Октябрьского военкомата на станцию Лоцманка, как тогда назывался Южный вокзал.

В середине июля Василия привезли раненного в обе ноги в госпиталь, который располагался в Строительном институте, и он на костылях пришел к нам. Мы позвали Марию. Потом он отвез ее к своей матери на Полтавщину, на Воркслу, в село Лучки, где она и дождалась его с войны. Вернулся он в 1945-ом после семи ранений, честно прошагав до самой Победы командиром противотанкового орудия.

После войны Мария родила ему сына и дочку, и они прожили счастливо долгие годы. Я бывал у них в гостях в этих неповторимой красоты местах. Мне часто кажется, что-то от их счастья осталось и в моей судьбе.

Квартира сестры оказалась разграбленной. Но, очевидно, это произошло еще до прихода немцев, ибо даже дверь с петель была снята.

А по улицам Нагорной, Исполкомовской, Шевченковской сновали люди, таща и везя всякий домашний скарб, вдруг оказавшийся «дармовым».

В центре была слышна пулеметная стрельба, изредка рвались гранаты. Именно туда и тянуло нас детское любопытство. Страха не было. Я его не ощущал в тот период своей жизни. Казалось, что самое страшное где-то в стороне, с кем-то другим, но только не со мной. Он придет, страх, но позже, и я познаю его сполна.

Мы по Артемовской спустились к проспекту. На углу, где был большой гастроном, увидели в его хозяйственном дворе как несколько десятков молодых парней призывного возраста ведром на шесте черпали сметану из огромной, стоявшей во льду, цистерны. В тот момент, когда мы подошли и остановились на противоположной стороне улицы, один из них свалился в огромный люк цистерны, двое его вытащили оттуда, и он стоял на цистерне, как гипсовое изваяние. Толпа хохотала. И опять на мгновение показалось, что нет никакой войны, никаких немцев.

А мы продолжали двигаться в сторону вокзала, по левой стороне проспекта, именно туда, где стреляли. Некоторые дома на проспекте горели, но не от бомб и снарядов. Очевидно, кто-то поджёг.

Стрельба прекратилась, мы подошли ко Дворцу пионеров. На углу стояли люди, человек десять: мужчины и женщины, в основном пожилые. Два немецких солдата оттеснили их дальше от проезжей части. Прямо на углу, ближе к бульвару, горела легковая машина — кабриолет, в которой сидели наши убитые офицеры. Сзади торчали стволы двух ручных пулеметов. Над машиной высоко поднималось пламя. В пламени было видно, как они еще шевелятся.

Очевидцы рассказали, что машина с офицерами опоздала на мост: его взорвали, а они, очутившись в уже занятом немцами городе, метались на машине по проспекту от вокзала до улицы Ленинской, отстреливаясь из пулеметов. На четвертом или пятом кольце, когда машина притормозила перед поворотом, два немецких солдата из-за угла Дворца пионеров швырнули в них по гранате… потом еще.

Это были первые жертвы войны, которые мне пришлось увидеть почти в самом ее начале.

Потом приходилось видеть много. Когда мы ходили к Днепру за водой, то видели, что течением несло и прибивало к берегу трупы наших бойцов. Местные их хоронили, если не было артобстрела с левого берега.

А в город уже по-настоящему входили немцы. Неисчислимое количество автомашин, бронетранспортеров, мотоциклов и велосипедов двигалось по всем магистральным улицам. Многие въезжали во дворы и маскировались под деревьями. Когда мы вернулись домой, то у нас во дворе уже стояло несколько машин. Немцы занимали пустующие квартиры уехавших соседей. Настроены они были благодушно, со всеми вежливо здоровались, а те, что не помещались в домах, укладывались отдыхать в машинах или под деревьями на раскладушках.

Наши соседи Добины, Елизавета Григорьевна и Марк Евсеевич, смущенно улыбались и рассказывали, что он, Марк Евсеевич, стриг немцев, а те благодарили и расплачивались марками. Их дети, дочь Сарра и сын Янкель, эвакуировались с Металлургическим институтом. Дочь преподавала там немецкий язык. Родители сожалели, что дети уехали в неизвестность, а немцы совсем не такие страшные, как о них писали в наших газетах.

Вместе с тем, во всем этом была какая-то настораживающая неопределенность, все ждали чего-то зловещего, но оно еще не пришло в этот первый день немецкой оккупации. Впереди был еще 731 день…

Сентябрь-декабрь 1941 г.

Оккупанты, стоявшие во дворах на нашей улице, оказались австрийцами. Это выяснили соседи, говорившие с ними на идиш. Отсюда, очевидно, и их довольно миролюбивое поведение, понять и оценить которое мы смогли через месяц-полтора.

Все это время с левого берега по городу била наша артиллерия. Как говорили взрослые мужчины, стреляли из бронепоезда со станции Игрень. Чаще стрельба была беспорядочной, больше доставалось центру и нагорной части. «Начисто» снесли Лазаревскую церковь на Севастопольском кладбище. О потерях немцев мы не знали, а среди населения жертвы были. Под нашим окном разорвался снаряд, когда нас не было дома. Следы его осколков можно видеть и сейчас, если заглянуть в ворота между жилым двухэтажным домом и прокуратурой Жовтневого района по улице Чернышевского.

Вначале начались проблемы с продуктами. Несколько дней после взрыва Днепрогэса мы ходили к Днепру и приносили рыбу, собирая ее в оставшихся ямах с водой на оголенном дне. Но это быстро кончилось. Тогда мы одолжили у соседей двухколесную тачку и отправились в деревню менять вещи на еду. Пошел я с тетей Шурой, маминой сестрой.

Дорог в деревни мы не знали и пошли по Запорожскому шоссе. На дороге стояли два сгоревших танка Т-34, в кюветах валялись противогазы, каски, ящики со снарядами и патронами, кучи окровавленных бинтов.

Тащить тяжелую тачку нам оказалось не по силам. Мы поняли, что далеко не уйдем. По какой-то проселочной дороге стали спускаться к Днепру и пришли в Лоц-Каменку. Заходя во дворы, предлагали свои вещи в обмен на какие-нибудь продукты.

Никто ничего не хотел. Только в конце улицы, обойдя 10 или 15 дворов, сравнительно молодой хозяин заинтересовался папиным зимним пальто, совершенно новым, не ношенным. Он долго его рассматривал, прощупывая каждый шов, очевидно, раздумывая, как с нами поступить. Потом пошел в дом, оставил там пальто и вынес нам маленькое ведерко столовых буряков, не более 5–6 килограммов.

— Побойтесь Бога, дядя, — сказала ему тетя Шура.

— Геть звідси, бо зараз візьму ружжо, так тіки мозги з твого виблядка полетять.

Так впервые встретился я с воспеваемой сейчас толерантностью.

Из магазина на нашей улице немцы выбросили на тротуар остатки никому не нужных товаров. Мы с Женькой притащили оттуда ящик ячменного кофе. Мама терла буряки на терке, смешивала с этим кофейным порошком и пекла горько-сладкие лепешки.

Вездесущий Юрка Писклов разузнал, что можно чем-то поживиться на элеваторе на улице Горького. Отступая, наши взорвали его снизу, и в силосных башнях горела пшеница. Сотни людей выгребали через круглые взрывные проломы дымящееся зерно. По мере уменьшения его количества огонь разгорался сильнее. Скоро все сгорело. Мы успели сходить туда два или три раза.

Дома полусгоревшее зерно мы научились «обогащать», промывая в воде, затем сушили и измельчали на мясорубке. Если два раза, то муки было больше. Из дробленого зерна варили темно-коричневую кашу и ели, как казалось, вместе с дымом.

Немного позже мы с тетей Шурой совершили поход в Сурско-Покровское. Там наменяли на вещи несколько ведер картошки, сахарной свеклы и кабаков. Мама экономила. Постоянно хотелось кушать, но до глубокой осени мы дотянули.

В первых числах октября фронт быстро покатился на восток, уехали из города фронтовые части, перестала бить по нам наша артиллерия. Изредка прилетали наши самолеты, пытаясь разрушить переправы. В город въехала оккупационная власть…

На следующий день по городу были расклеены приказы военного коменданта, объявлявшие комендантский час с 6 вечера до 6 утра, правила поведения для населения, добровольный набор в украинскую полицию и т. д. За невыполнение любого пункта приказа коменданта — расстрел.

Ровно через неделю появились большие, величиной с газетный лист, приказы о взимании с еврейского населения контрибуции в три миллиона рублей золотом в течение десяти дней. При неуплате будут расстреляны двести заложников.

Еврейским семьям было приказано стать на учет. Пошли не все, некоторые пытались скрываться. По городу ходили полицаи, откуда-то наехавшие дядьки в костюмах явно с чужого плеча с винтовками и белыми повязками на левом рукаве, на которых черными буквами было пропечатано по-немецки и по-украински: «УКРАЇНСЬКА ДОПОМІЖНА ПОЛІЦІЯ», с немецкой печатью, с орлом и свастикой. Они отыскивали евреев. Немного позже их одели в черную форму с серыми обшлагами рукавов. Они же исподволь распространяли слух, что регистрация производится для переселения евреев в села немцев-колонистов Сталиндорф, Калининдорф и Ямбург, а немцев, или как их стали называть, фольскдойче — в город. И действительно в нашем дворе появилась некая Евгения Карловна из Ямбурга, толстенная, одинокая, сравнительно молодая женщина. Мама продала ей какие-то вещи за пуд муки. А в соседнем дворе — Эльза Фридриховна, к которой тут же приехал брат фельдфебель, занимавшийся ремонтом бронетранспортеров на территории Химико-технологического института.

Все немного успокоились. Наверное, стали привыкать к страху. Соседи-немцы, гражданские и военные, по утрам, встречаясь, говорили «Гутен морген», а соседи, евреи Добины, приходили к маме и о чем-то подолгу шептались. Однажды я услышал, что они беспокоились о своей бабушке-инвалиде, постоянно сидевшей в коляске, не представляя, как с нею можно добраться до места, куда их будут выселять.

В городе ничего не менялось, только прибавилось оккупационного воинства: итальянцы, румыны, венгры, словаки и даже латышский полицейский легион. Казалось, что вся Европа навалилась на нас. Мы все чаще вспоминали наших отступавших бойцов. Как им сейчас там, на фронте против такой армады? А немцы в расклеиваемых листовках писали, что уже взята Москва, что скоро войне конец.

Открылось несколько школ. Мама сказала, что нужно учиться, и я вместе с ребятами с нашей улицы пошел в пятый класс школы № 33, что напротив Троицкого собора. Проучились там несколько дней, а когда учительница немецкого языка закричала изо всех сил:

— Это вам не при советской власти, всех буду сечь! — мы ушли и больше в школу не возвращались.

Заработал Лагерный рынок. Вначале там торговали старушки с Мандрыковки. Был он какой-то по-домашнему добрый: торговки подкармливали тех, кто добирался домой из плена, детей и тех, у кого нечего было менять на продукты. Потом в торговлю вступили румынские солдаты и офицеры. Солдаты продавали белье, одеяла и прочее вещевое военное имущество, а офицеры — сигареты и табак. Затем на рынке появились венгры, итальянцы и все, кто был в городе. Немцы, а у них, видно, с этим было строже, иногда заскакивали на базар и где-нибудь в уголочке продавали самое дефицитное — в бутылках бензин и керосин. Итальянцы, как нынешние кавказцы, — цитрусовые.

Появились ремесленники, в основном из покалеченных военных. Делали и продавали зажигалки, керосиновые и карбидные светильники, свечи, ремонтировали примусы и керосинки, запаивали дыры в металлической посуде. Верхом технической мысли и ее воплощения казалось устройство из жести для размалывания зерна и крупу — крупорушка.

Потом начали делать одежду: телогрейки, ватные штаны, шитые бурки и обувь из изношенных и брошенных немцами автомобильных покрышек и камер.

Рынок наполнялся товаром и народом, почти постоянно в нем обитавшим. Некоторые мальчишки проводили там все свое время и стали настоящими рыночниками. Даже после войны они не могли изменить свой интерес к этому занятию, зачастую граничащему с криминалом, и многие очутились в тюрьме.

Марфа Ивановна Самарцева, бабушка Юры Писклова, у которой он воспитывался и жил, не захотев остаться ни у одного из разошедшихся родителей, о чем-то переговорила с нашей мамой. Они категорически запретили нам бывать на Лагерном базаре. К тому времени там образовались, как сейчас говорят, бандитствующие группировки и ходить туда стало страшновато.

А Юра Писклов так и прожил с бабушкой и дедушкой до самой их кончины. Окончил строительный техникум, работал на сооружении Каховской ГЭС, после этого окончил Высшие инженерные курсы в Строительном институте и до пенсии проработал в Гипрошахте.

В описываемое время Юра славился тем, что из рогатки стрелял без промаха от бедра и был страстным рыболовом, каким и остался до настоящего времени.

Постепенно нас переключили на заготовку топлива на зиму. Мы выбирали доски и щепки из развалин разбитых зданий. У нас образовался небольшой «творческий» коллектив: мы с братом, Юра Писклов и Федя Кияновский. У Феди был старший брат Александр, служивший на западной границе и приехавший в отпуск за месяц до начала войны. Его зеленую фуражку пограничника примеряли мальчишки всей нашей улицы.

Родители Феди, оседлые цыгане, были очень добрые люди. Мама всегда чем-нибудь угощала детей, а, отвернувшись, плакала. Они очень переживали за старшего сына, служившего на заставе возле Бреста.

Федя был на два года старше нас, но ростом ниже на целую голову и носил ортопедический ботинок. Одна нога от рождения была у него короче. Зато он был рассудительней нас и почти по-взрослому серьезен. Если мы что-либо задумывали, считали нужным с ним посоветоваться. Как правило, его пророчества сбывались.

Когда нам попадались большие бревна или деревья, мы распиливали их у дома Кияновских, потому что у них имелся инструмент: пилы, козлы, топоры, бывшие в то время в большом дефиците. Дровами мы заполняли любое пустовавшее пространство в квартире: под столом и кроватью, на шкафу и даже внутри его, так как к тому времени он опустел. Сгорали они быстро, комната не успевала нагреваться, и утром в ведрах мы обнаруживали воду с корочкой льда. Но это позже, в разгар зимы, а пока продолжалась осень… Мы научились находить в мусорных ямах, в угольной золе несгоревшие кусочки угля и собирать его. Иногда набирали за день целое ведро, тогда удавалось хорошо нагреть комнату.

Так проходили день за днем. Мы бродили по улицам в поисках чего-нибудь съестного или дров. Опять ходили слухи о взятии немцами Москвы. Оккупанты всех мастей ходили гордые и надменные. Очередным приказом коменданта было введено правило: когда идет по тротуару немецкий офицер, необходимо немедленно остановиться, прижаться к стене и пропустить его. Организовали городскую управу и соответствующие учреждения. Все вывески были на украинском и немецком языках.

Стали выпускать городскую газету. Сразу же нашлись желающие в ней печататься. Писали всякую чушь, вплоть до правил гадания на кофейной гуще, блюдечке, картах. Сводки с фронтов были очень тяжкие, но постепенно люди научились понимать их истинное значение. Особенно глубокой осенью после битвы под Москвой.

Несколько позже начали расхваливать условия жизни в Германии и призывать ехать туда добровольно. Наши соседи Калашниковы, Иван Григорьевич и Мария Васильевна, уже не молодые люди уехали туда добровольно. Он работал там бухгалтером в каком-то хозяйстве в Голландии. Как объяснили маме, они боялись местных доносчиков. За неделю до прихода немцев к ним приезжали дочь и зять. Оба окончили ДИИТ и служили в армии. Очень красивая пара: оба высокие, в форме с портупеями и кубиками в петлицах. Они хотели эвакуировать родителей, но что-то не сложилось. После войны они вернулись в город через Англию и тут же уехали в Среднюю Азию. Их зять, Леня Бондаревский, работал там начальником дороги.

Там, где сейчас лечкомиссия, прямо за парком Глобы (на его месте сейчас Оперный театр) стоял двухэтажный дом. В нем разместилась биржа труда. Туда приходили люди, толпились в очередях, надеясь найти работу. Однажды очередь окружили немцы с полицаями, отобрали тех, кто моложе, в одно мгновение загнали в кузова двух машин и умчались в сторону вокзала. Остальные, кто не попал в машины, разбежались, а в парке стоял стон и плач. После этого мы старались в этом месте не появляться.

Позже полицаи стали забирать прямо из дома по каким-то разнарядкам, ими же и составленным. Сначала тех, кто был 1924/25 года рождения, а затем и более молодых.

Не помню по какому случаю, мы оказались на проспекте в районе универмага: я, мой брат, Юра Писклов и Федя Кияновский. Это было 13 или 14 ноября. На проезжей части, между универмагом и нынешней гостиницей «Центральной», стояла толпа людей, как бы построенная в колонну человек по 6–8 в ряд, мирно разговаривая, медленно продвигаясь в сторону улицы К. Либкнехта в окружении редкой цепочки немецких солдат. Некоторые из них, примерно через 10–12 человек, вели огромных овчарок.

Возглавляли колонну несколько офицеров. Они весело разговаривали и громко смеялись. Один из них, высокий, красивый и даже щеголеватый, очевидно, старший, не забывал оглядываться и подавать руками какие-то знаки солдатам. Солдаты были из войск СС и вермахта.

Мы заметили относительно небольшую толпу — начало огромной колонны, а конец ее просматривался где-то в районе Садовой или еще дальше. Колонну проводили последовательно через третий, второй и первый этажи магазина, заставляя их там оставлять свои вещи, якобы для последующей доставки в места переселения.

Колонна медленно двигалась вперед и уже свернула на ул. К. Либкнехта, а мы все стояли и смотрели. Большинство составляли пожилые люди: женщины, многие с детьми; старики, но были и молодые. Они, в большинстве, вели себя спокойно и даже улыбались, но таких было немного. Основная масса шла обреченно, очевидно, отчетливо понимая, куда и зачем их ведут.

Мы прошли ближе к универмагу и увидели, как полицаи подгоняли людей с вещами к входу, который ближе к улице Короленко, а затем выпускали их через противоположную дверь, но уже без вещей. Всех торопили в колонну.

Обратная стена универмага в ту пору была полностью из стекла. Когда мы зашли на ту сторону, где сейчас магазин Михаила Воронина, то увидели толпу, смотревшую куда-то наверх. Там, на третьем этаже, уже шел дележ оставленных вещей, где усердствовали, в основном, полицаи.

Во второй половине дня со стороны Запорожского шоссе стали раздаваться выстрелы, винтовочные, пулеметные и автоматные, затихшие только часам к 10 вечера.

Так расстреляли евреев в Днепропетровске. Говорили, что в этой колонне, которую мы так близко видели, их было 14 тысяч.

Из нашего двора навсегда исчезли наши соседи Добины, Елизавета Григорьевна и Марк Евсеевич. На веранде в инвалидной коляске осталась сидеть бабушка, мать хозяйки. Такая же старушка и тоже в инвалидной коляске осталась в доме № 42 из семьи расстрелянных Шерфов. Несколько дней за ними ухаживали соседи, затем наехали фольксдойче, заняли опустевшие квартиры, а старушек солдаты перетащили в подвал одноэтажного дома, что еще до недавнего времени стоял на углу улиц Кирова и Дачной, напротив студенческой поликлиники.

С середины ноября до середины марта мы ухаживали за старушками с Юрой Пискловым и Федей. Где смогли, застеклили, а где-то забили фанерой окна в подвале. В развалинах нашли и установили маленькую чугунную буржуйку, принесли дрова, посуду, воду, емкости для отходов, убрали комнату и сделали ее чуть похожей на жилье. Носили еду, которую готовили мама, Марфа Ивановна и Федина семья.

Когда мы оставались с братом вдвоем, а мама уезжала на заработки, мы всегда готовили и на бабушек. Мой восьмилетний брат очень строго следил за этим.

В середине марта, в один из дней, когда был наш черед кормить старушек, мы с братом ранним утром, еще не совсем рассвело, несли им котелок горячей кукурузной каши, или мамалыги, другого тогда не было. Дойдя до дома № 31, мы увидели телегу с лошадью, стоящую у входа в подвал, где находились наши подопечные.

Остановились в нерешительности и испуге. В этот момент из подвала вышел полицай, волоча по земле одну из бабушек. Подтянул, без труда забросил ее в телегу, спокойно вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в голову. По-хозяйски спокойно повернулся и пошел в подвал. Нас он не заметил. Надо было быстрее убегать…

Я потянул за руку Женю, но он не сдвинулся с места. Взяв у него сумку, где стоял обернутый полотенцами котелок с кашей, я закинул его руку себе на шею и потащил домой. Ноги его не шли. Я буквально приволок его домой, уложил в постель, затопил печку, сварил еду и пытался его растормошить.

Значительно позже я узнал, что такое шок и как можно вывести из этого состояния. А тогда мне было 12 лет, а ему 8. Примерно через четыре часа он сначала начал водить глазами, вроде бы рассматривая, но не понимал, где он находится, а потом сел в кровати. К котелку с кашей, который несли старушкам, мы не притронулись.

В конце марта мама приехала из Сурско-Литовского, а у нас кончились дрова. Утром, когда было еще темно, я отправился на поиски. Где-то на улице Жуковского я оторвал три доски от еще не до конца изломанного забора и потащил их через дворы домой. Когда я вышел на свою улицу, прямо перед собой увидел трех полицейских-латышей с винтовками. Они рассмотрели меня, велели положить доски на землю. Один повел меня в сторону Лагерного рынка, двое не спеша пошли вниз в сторону Дачной.

Полицай привел меня во двор 5-го почтового отделения, где уже находилось много народа, человек двести, а может и больше, в окружении полицейских и немецких солдат. Двор со всех сторон был огорожен высоким забором, и убежать оттуда было невозможно. Огромный полицай, очевидно, старший, предупреждал, что при попытке побега будут стрелять. Полицаи и немецкие солдаты стояли по периметру двора с винтовками в руках.

Через некоторое время со двора начали выводить людей группами по тридцать человек в сопровождении одного немца и одного полицая и усаживать в огромные крытые грузовики, большая колонна которых стояла на Лагерной. Дворы на улице с двух сторон были блокированы полицией.

Я пытался «улизнуть» со двора, стараясь не попасть в отсчитываемые тридцатки, переходил из одного угла двора в другой, но не получилось. Попал в последнюю машину. В кузове лежали лопаты и кирки.

Нас привезли на территорию нынешнего предприятия «Цветы Днепропетровска», там проходил противотанковый ров от Запорожского до Криворожского шоссе. Теперь это улица Днепропетровская. На этом месте расстреляли в ноябре ту колонну людей, которых мы видели возле универмага. Со стороны хозяйственного двора ров был наполнен трупами. К противоположной стенке рва доползали, видимо, только раненые и добитые позже. Картина страшная, хотя в последующее время я видел лагеря смерти в Германии… Там тоже не менее страшно, но этих я видел в колонне живыми. Среди них были наши соседи, с которыми мы были близки.

Расстрелянные в ноябре и едва присыпанные мерзлой землей, они оказались снаружи под лучами весеннего солнца. По дну рва ходил молодой немецкий офицер с пожилым унтером, очевидно профессионалом. Они штыками открывали рты жертвам, отыскивая золотые коронки. На дне рва, у противоположной от нас стены, сидела крупная молодая женщина с двумя прижавшимися к ней детьми. Кирками долбили мерзлую, уже чуть подтаявшую сверху землю, нашпигованную стреляными гильзами всех калибров, среди которых попадались и гильзы отечественного образца. Это стреляли полицаи.

Когда почти стемнело, нас отпустили. Как я добрался домой, не помню. Несколько дней я был без сознания, мама говорила, что у меня было воспаление легких. Она меня едва выходила.

В 1944-м, когда я уже был в армии, во взвод разведки вместе с нами попал и Борис Эльберт, одессит, эвакуированный в 1941 году и работавший почти всю войну в тылу на оборонном заводе. Его родные остались в Одессе и благополучно пережили румынскую оккупацию. Когда в начале 1944 года там стали править немцы, всех расстреляли: родителей, брата, сестер и многочисленных родственников. Борис с трудом отпросился на фронт, участвовал в Белорусской операции, будучи в роте автоматчиков, был ранен. С первым плененным немцем он обошелся как-то странно: долго смотрел ему в глаза, а потом отвернулся, стараясь больше его не видеть.

Войдя в Восточную Пруссию и пройдя по ней около сотни километров, мы не встретили ни одной живой души. Однажды совершенно неожиданно, выйдя из леса, мы попали на какую-то маленькую железнодорожную станцию, где скопились двести или триста эвакуированных и 15–20 военных. Нас было восемнадцать человек. Мы стояли молча вокруг редкой цепочкой с автоматами наизготовку. Первым отреагировал немецкий офицер. Он медленно достал пистолет и отбросил его шагов на десять, затем все остальные бросили туда же свое оружие.

Из толпы гражданских отделился старик и пошел прямо ко мне. Подойдя почти вплотную, он спросил по-русски московское время, подобострастно объясняя, что теперь они должны свои часы перевести по Москве. У меня часов не было. Я повернулся, чтобы спросить у кого-нибудь. Рядом стоял Борис. Я не узнал его. Он был бледный, с трясущимися искусанными до крови губами, со слезами в глазах.

Мы забрали военных и увели с собой в штаб полка. Большинство из них были из какой-то госпитальной команды. Когда выдалась удобная минута, я решил поговорить с Борисом и хоть как-то утешить. В разговоре мне пришлось рассказать немного из описанного выше. Оказалось, что Боря это тоже видел, но во сне и каждый день.

После окончания войны в течение лет двадцати пяти мне, особенно в день Победы, когда звучал голос Левитана, сообщавший о капитуляции, виделись наши командиры, горевшие в автомашине на проспекте Карла Маркса, противотанковый ров на Запорожском шоссе и заживо сгоревший наш пулеметчик на крыльце фольварка в Восточной Пруссии.

Первая военная зима

Зима 1941−1942 г. была очень холодной. Ко всем тяжелым испытаниям этого сурового времени добавилось и испытание морозом. В ход пошли все оставшиеся и еще не проданные вещи и то, что давно лежало в тряпках. Мама латала и штопала нам всякое старье. Потом из остатков старых одеял пошила телогрейки, которые мы надевали под уже ставшие маленькими пальтишки.

Кушать по-прежнему было нечего. Как и чем мы питались, сейчас уже и представить трудно, а если рассказать, то никто не поверит.

Однажды в лютое декабрьское утро по улице Чернышевского на телеге, запряженной двумя битюгами, так называли огромных немецких лошадей, ехал немец. Одна из лошадей ступила в какую-то ямку и сломала ногу. Солдат снял с нее сбрую и пристрелил, отправившись дальше на второй лошади.

Через несколько минут возле убитой лошади собрались люди и наиболее опытные и решительные стали ее свежевать. Я бросился домой за топором, а когда минут через пять вернулся, протиснуться к ней уже было нельзя. Но, как говорится, голод не тетка, и я с топором в руке пролез между чьими-то ногами и, едва не покалечив себе руку, отрубил кусок килограмма в три-четыре. Вернувшись домой с такой добычей я долго ходил гордый, почувствовав первый раз свою мужскую необходимость в семье. И на немецких битюгов стал смотреть совсем иными глазами, ожидая каждый раз очередной удачи.

Хорошее или плохое, как правило, приходит совершенно неожиданно. Так случилось, что в самый трудный момент нашего тогдашнего существования в нашем дворе вдруг появился Федор Тимофеевич Лозовой, старый друг и сослуживец нашего отца по 89 полку. В полку Федор Тимофеевич был начальником медсанчасти.

Семья Лозовых проживала в собственном доме с уютным чистым и зеленым двором, с роскошным ухоженным садом на углу Лагерной и Милицейской улиц. Хозяйка, Мария Емельяновна, умела и любила принимать, угощать гостей. Летом варениками с вишнями, потом с абрикосами и яблоками. И все это в густом саду за большим овальным столом, с огромным блестящим самоваром.

Инициатором и душой этих встреч был Федор Тимофеевич, большой, полный и настолько же добродушный. Демобилизованный из армии в 1936 году по состоянию здоровья он, фельдшер по образованию, успел до войны окончить медицинский институт. В начале войны его не призвали по той же причине и он уехал с семьей к себе на родину — в Сурско-Литовское, где врачевал жителей этого села до самого конца войны.

У них была дочь Тоня, очень красивая девочка. Любоваться ею бегали старшие мальчишки с нашей улицы, те которые уже учились в спецшколе ВВС. В 1941 году она окончила 10 классов.

После войны, в 1948 году мне дали отпуск на две недели и, находясь дома, я зашел однажды к Федору Тимофеевичу в областную больницу, где он работал заведующим венерологическим отделением. Увидев входящего солдата, он пробасил свой профессиональный вопрос:

— Чем тебя наградили?

Но, узнав меня, очень обрадовался. Мы многое с ним вспомнили. И даже тот случай, когда я вывихнул правый голеностопный сустав, резвясь на спортивных снарядах физгородка в Феодосиевских казармах. Он мне его вправлял. Вспомнили суровую зиму 1941–42 гг. в Сурско-Литовском. Я поблагодарил его за помощь нашей семье, но он остановил меня и сказал, что обязан был сделать гораздо больше, но сделал то, что мог в тот момент. И еще что-то говорил о своей благодарности моему отцу, но я не понял, что он подразумевал под этим, а переспросить было неудобно.

Больше я с ним никогда не встречался. Когда я вернулся домой совсем, его уже не было. А с Тоней встретились совсем неожиданно. В середине пятидесятых к маме вызвали скорую помощь. Приехала врач Антонина Федоровна Лозовая. Поразительная схожесть с отцом: громкий бархатный голос, не поймешь, когда шутит, а когда говорит серьезно…

А тогда, зимой 1941–1942 года, Федор Тимофеевич предложил маме поехать с ним в Сурско-Литовское, взять с собой швейную машину и обшивать там крестьян, которые к тому времени порядком поизносились. Меня и Женю оставили на попечение маминой сестры тети Шуры.

Мама собрала свою швейную машину «Зингер», оставила нам жалкие остатки наших продовольственных запасов, рассказала, как ими рационально распоряжаться и со слезами на глазах уехала. Тетя Шура своим опекунством нам не докучала. Мы очень быстро расправились со всем съестным, что у нас имелось.

Когда продукты кончились, мы начали с Женей пилить и колоть дрова у Кияновских, хотя они нас об этом и не просили. Но Федина мама вечером после работы давала нам по два, а иногда и по три пирожка с картошкой, морковкой или фасолью. Мы их несли домой, заваривали чай с чабрецом и медленно съедали, не ведая в то время, что чабрец пробуждает зверский аппетит.

Так прошли четырнадцать долгих и трудных дней. Однажды утром у нашего двора остановилась бедка-тележка на двух колесах, запряженная одной лошадью, из которой Федор Тимофеевич из рук в руки передал мне полмешка кукурузы в кочанах. Я притащил мамину передачу домой, развязал, взял в руки большой замерзший кочан и вместе с Женей рассматривал, не понимая, как можно его превратить в пищевой продукт.

Не ведая по молодости, что голод является великим стимулом научно-технического прогресса, я одолжил у Кияновских кровельные ножницы и отправился к разбитому бомбой детскому саду по улице Жуковского. Из-под обломков извлек дрова, вырезал из остатков крыши два больших куска кровельной жести и приволок все это домой. Затем, хорошо помня виденные мной на базаре крупорушки и понимая принцип их работы, сделал выкройки. Обрезал по выкройкам жесть, опалил с нее краску, набил большим гвоздем дырок, как на терке, скрутил две трубы в форме усеченного конуса, надел внутреннюю трубу на конусную деревянную колоду, прибив ее двумя огромными, вытянутыми из забора, гвоздями к широкой толстой доске.

Мы разлущили кочаны, просушили кукурузное зерно в духовке и засыпали в наше сооружение. Каково же было наше удивление, когда внизу, на выходе появилась мука, мелкая и крупная крупа. Это была наша победа над голодом. Мы тут же рассеяли ее при помощи заранее одолженных у соседей сит, и к полуночи уже ели горячую и неописуемой вкусноты не то кукурузную кашу, не то мамалыгу. О мамалыге мы знали только то, что ее очень любят румыны.

В маминой передаче был еще сверток какого-то жира, растопленного и застывшего в миске. Он был темного цвета и слегка пах солидолом. Наш сосед, Петр Николаевич Зайцев, воин-артиллерист Первой мировой войны, определил это как костный жир, или пушечное сало, которое тоже можно кушать. Мы его и употребили, пережарив с луком.

Кочанов кукурузы было полмешка, вроде бы много, но когда мы их очистили, получилась небольшая сумочка. Однако этот запас позволил нам кормить бабушек в подвале под неустанным Жениным контролем, который очень внимательно следил, чтобы мы не съели больше того, что относили им.

Еще через две недели приехала мама, привезла еще какие-то продукты и главное — ведро картошки, которая по дороге замерзла, но все равно была съедена. Когда все продукты закончились, мама решила забрать нас с собою. Однажды утром, когда было еще темно, мы отправились в Сурско-Литовское. По Криворожскому шоссе, я уже писал, что ныне это улица Днепропетровская, мы дошли до его пересечения с высоковольтной линией. Стало немного рассветать и примерно в двухстах метрах от дороги прямо под линией электропередачи мы увидели две шеренги людей, стоящих в 10–15 метрах друг от друга. Не успели мы о чем-то подумать, как одна из шеренг вскинула винтовки и раздался залп — вторая шеренга повалилась. В оцепенении мы остановились, но тут же из кювета поднялся полицай с винтовкой и предложил пройти в ту сторону, где стреляли. Мы бросились бежать, а он захохотал и выстрелил из винтовки в воздух.

Мы быстро уходили от этого страшного места, боясь, что полицай может в следующий раз выстрелить в нас.

Мороз был очень сильный, с ветром, несущим мелкие, колючие снежинки, впивавшиеся холодом в глаза, нос и все, что было не защищено одеждой. За собой мы тащили большие самодельные санки с привязанным к ним мешком. В мешке везли с собой остатки того, что можно было поменять на продукты или пошить что-либо для обмена. Ветер дул в лицо, обжигая, но мы шли, наклонившись, и порой казалось, что ложимся на встречный поток и топчемся на месте. Сил было мало, Женя норовил присесть на санки, мы его немного везли, а потом мама уговаривала его двигаться самому, чтобы не замерзнуть. Иногда хотелось сказать, что дальше не пойдем или вернемся домой, где можно спрятаться от этого смертельного холода, проморозившего, как казалось, даже кости.

Как ни странно, но на дороге мы были одни. Попутчиков и встречных не было. И в тот момент, когда показалось, что конец или трагическая развязка нашего путешествия где-то рядом, нас стал догонять большой, с крытым кузовом, немецкий грузовик. Мы сошли с дороги и остановились. Машина проехала, потом затормозила и остановилась. Мы попятились, но бежать или скрыться было невозможно.

По нравам оккупационного режима эта встреча на дороге ничего хорошего не обещала. Были случаи, когда людей «подвозили», и они исчезали навсегда или оказывались на работах в Германии. Нормальные люди избегали любых контактов с оккупантами, к какой бы армии они не принадлежали. Исключение составляли торговцы и спекулянты, делавшие гешефты на связях с румынами, венграми и итальянцами; женщины легкого поведения и те, кто пошел в услужение режиму. Но таких было совсем немного.

А тогда из кабины выпрыгнул водитель, открыл задний борт, схватил и забросил в машину санки, а потом затолкал туда нас и только после этого спросил по-немецки: «Куда?» Мама назвала село, он кивнул, и мы поехали. В кабине был второй, но из-за поднятого воротника я его не разглядел, был виден только унтер-офицерский погон.

Сначала было очень страшно, но вспоминая лицо немца я не находил в нем ничего зловещего, что бы насторожило. Машина шла быстро, в кузове громыхали пустые ящики, и уже не было холодного, обжигающего ветра. Когда немного успокоились, стало проходить и чувство обреченности, подумалось: «Уж не из тех ли он немцев, которые должны были соединиться с нашими пролетариями и прекратить войну?», — как мы представляли себе это в первую неделю после 22 июня 1941 года.

Если мне удастся закончить этот свой рассказ о трудном военном лихолетье, я обязательно расскажу в нем о разных немцах, которых мне пришлось видеть много и близко. В тот период, когда шла жестокая война, слова немец и фашист были неразделимы, и я не мог себе представить, что немецкий солдат-шофер может поступить не по-фашистски.

Машина остановилась в центре села у церкви, рядом с которой жили Лозовые. В обратном порядке немец высадил сначала нас, затем сани, закрыл борт, сказал что-то приветливое и сразу же уехал.

Мария Емельяновна обогрела, накормила нас, и мы, захватив мамину машинку, отправились на квартиру к хозяйке, с которой мама договорилась заранее. Хозяйку нашу звали Мокрина Никифоровна Дырда. Жила она с семнадцатилетней дочерью Евдокией, а сын Петр был на фронте с первых дней войны. Спальное место нам с Женей отвели на печи. Мама спала на огромной лавке — непременном атрибуте того времени каждой сельской хаты, а хозяйка с дочкой — на огромной кровати.

Поручили нам и некоторые виды работ по хозяйству. Утром мы убирали снег, в ту зиму его наметало за ночь иногда под крышу. Потом заготовка дров — дело для нас привычное. Если снега было немного, и мы успевали все сделать до середины дня, то играли с местными ребятами, конечно же, в войну. В игре мы, приехавшие из города, всегда были немцами, объедавшими их село. Доставалось нам крепко, но мы не сдавались. Потом за нас вступился Коля Ивлев, мальчик старше нас и безусловный авторитет в селе.

По селу ходило много постороннего люду: ремесленники, врачеватели, гадалки и просто шатающиеся в поиске где и что украсть. Местные полицаи стали проверять по хатам — где, кто и почему живет посторонний. Чтобы не попадать к ним на заметку, мы собрались и со случайной оказией уехали домой, пробыв в селе две недели. Хозяйский родственник ехал в город на санях с лошадью, мы благополучно докатились до самого дома.

После этого мама одна еще несколько раз ездила на короткое время в село, что-то зарабатывала, а потом изменила вовсе форму работы. Перешла с индивидуального на массовый пошив наиболее ходовых вещей: бурки, телогрейки, безрукавки и женские полупальто, которые сбывала приезжавшим в город селянам за продукты, в основном кукурузу. Очевидно, оставлять нас одних мама больше не решалась.

Так мы начали 1942 год, первую зиму оккупации. Наиболее запомнившиеся события того периода я уже описал. К некоторым, особенно интересным, я буду возвращаться, не соблюдая хронологической последовательности, ибо через много лет без дневниковых или хотя бы тезисных записей сделать это очень трудно, а вернее — невозможно.

Ближе к весне мама определила меня «подмастерьем» к Ивану Петровичу Борщу, бывшему мужу нашей тетушки, не попавшему в армию из-за очень плохого слуха и работавшему в областной больнице. В полуподвале здания, в котором сейчас неврологическое отделение, была мастерская, где он точил хирургические инструменты для той части больницы, в которой лечили местное население.

Работа в этой мастерской была интересной и весьма разнообразной. Вначале я помогал устанавливать станки для заточки, доводки и полировки инструмента. Затем приспособления для направки инструментов для бритья. Со временем я кое-чему научился у своего наставника: узнал, что такое шлямбур, зенкер, штангенциркуль, развертка, разницу между отрезным, заточным, шлифовальным и полировальным кругами, по размеру гайки или болта брал нужный ключ, не глядя на цифры у головки, научился затачивать сверла и работать ими и еще многим слесарным премудростям.

Кроме того, Иван Петрович был хорошим часовым мастером, а так как в то время с часами было много проблем, ему носили для ремонта самые разнообразные системы. Это была отличная школа. Месяца через полтора-два ходики и будильники он полностью доверял мне, и я с ними благополучно справлялся.

Своим детям и внукам я часто говорил, изобретая самые различные формы передачи информации: нужно помнить, что лишних знаний не бывает и что самый легкий багаж в жизни — это знания.

Но, очевидно, что каждое поколение должно наступить на собственные грабли, ибо почти ничего из моего опыта им до сих пор не пригодилось. В каких-то книгах по психологии я прочитал, что при нормальных условиях, то есть в отсутствие природных или военных катаклизмов, последующие поколения используют опыт предыдущих всего на двадцать четыре процента, а повышение этой величины на два процента могло бы кардинально улучшить мироздание.

Со временем в мастерской появились и были установлены два токарных станка: один большой, но очень старый, а второй маленький, для часовых деталей. На обоих я научился работать и мог выточить простую деталь, нарезать резьбу, а на маленьком — даже ось для анкерного колеса будильника. Все знания, полученные в этой мастерской, мне в будущем очень пригодились.

Из особенно интересных событий того периода мне запомнились два. Какой-то работник больницы пришел и рассказал о сожженном иконостасе в Преображенском соборе, после того, как объявили, что там будет отслужен молебен в честь большой победы германского оружия и выхода немецких войск к Волге. Давать оценку этому святотатству я не могу, да и не хочу. Могу только свидетельствовать, что людей в городе, которым эта «победа» была, как кость в горле, было значительно больше, и, слава Богу, что нашлись смельчаки, выразившие таким образом мнение большинства. И не было стыдно священнослужителям за молебен, который мог бы состояться.

Я, конечно же, сбегал и посмотрел на случившееся. Вокруг суетились полицаи, близко никого не подпускали, но мне удалось заглянуть внутрь. По характеру разрушений было похоже, что в иконостас швырнули бутылку с горючей смесью и гранату.

Еще одним занимательным свидетельством периода моего пребывания на территории областной больницы было визуальное знакомство с работницей управления (не то старшей сестрой, не то секретарем главврача) Зоей. Крупная, с весьма округлыми частями тела и полными ногами, она была в курсе всех дел в больнице, вникала в деятельность всех служб. И, очевидно, с ней все считались, советовались и спрашивали разрешения. Не любила она только моего Ивана Петровича, не заходила к нему в мастерскую и лишала его некоторых привилегий, которыми пользовались отдельные сотрудники больницы, в виде тарелки баланды, называемой супом.

Из разговоров взрослых я немного знал, что в больнице прячут от немцев офицеров и солдат нашей армии, маскируя под тифозных больных, но не догадывался, что к этому причастна Зоя. Однажды, сидя у открытого окна за занавеской, я направлял на ремне хирургический инструмент. Рядом с окном остановились Зоя и румын Миша (был такой высокий красивый парень в румынском госпитале, вольнонаемный) и о чем-то тихо говорили. Постепенно я стал разбирать отдельные слова и невольно услышал, что речь идет о каких-то продуктах: не то мешок перловой крупы, не то гороха. А главное — чистые бланки с печатями румынского госпиталя, которые Миша должен был достать.

Через двадцать лет после войны в актовом зале Металлургического института на торжественном собрании в честь дня Победы доцент кафедры термообработки Зоя Константиновна Косько рассказывала о своей подпольной деятельности в годы войны. Это была та самая Зоя из областной больницы. При случае я напомнил ей тот, невольно подслушанный мною, ее разговор с Мишей, чем привел ее в состояние сильного волнения, как будто я мог на нее донести.

Мишу я видел последний раз примерно через полчаса после появления в нашем городе первых солдат-разведчиков Красной Армии 25 октября 1943 года у хорошо всем известного здания НКВД. Солдаты во главе с двумя офицерами двигались от улицы Володарского, где я их встретил. Я пошел вместе с ними в сторону улицы Шмидта. На улице Артемовской стояли два немецких грузовика, в кабинах которых спали водители. Их разбудили и повели с собой. Они спокойно шли, будто бы давно этого ждали.

В середине семидесятых я лежал с разбитым коленом в клинике профессора Ю. Ю. Коллонтая. Там еще работали сестры, знавшие румына Мишу и всю эту историю с подпольщиками. Они рассказали, что после войны Миша женился на медсестре и у них родился ребенок.

А тогда, в 1942-ом, продолжалась жизнь в оккупированном городе: немцы ходили с высоко поднятыми головами и вели себя очень агрессивно. Когда случалось, что по улицам проводили наших пленных солдат, они избивали их, оскорбляли, а отставших тут же на улицах расстреливали. Я это видел.

По городу ходила молва, как по Короленковской вверх вели колонну наших пленных моряков. Все они были со связанными за спиной руками, шли и пели во весь голос матросские песни, и, конечно же, «Раскинулось море широко…». Немцы бесновались, били прикладами, а когда они приближались, краснофлотцы отбивались ногами. Немцы стреляли, а следом шли машины, в которые складывали убитых.

На улице Исполкомовской, между Чкалова и Комсомольской, в один день повесили на деревьях пятнадцать человек и каждому на грудь прикрепили табличку: «Я помогал партизанам», «Я прятал советских офицеров» и т. д., но народ сразу разобрался, что людей для этой акции устрашения взяли в лагере военнопленных. Все они, одетые в гражданскую одежду, имели загар, характерный для военных.

Участились и ужесточились облавы на молодежь для отправки в Германию. По городу распространялись переписанные письма, песни и стихи от уже угнанных и познавших западную цивилизацию. Были случаи возвращения по болезни, чаще всего искалеченных.

Расклеиваемые листовки и газеты сообщали о взятии Сталинграда. Когда они сообщили об этом в третий раз с интервалом в две-три недели стало понятно, что это вранье. Нам всем было обидно, страшно и по-прежнему голодно. А из открытого окна соседей-фольксдойче доносились запахи вареного мяса и мы спорили, что варится: свинина, говядина или курица.

У соседей, что жили в квартире расстрелянных Добиных, хозяин работал в городской Управе переводчиком, ходил в полувоенной форме и подчеркнуто строго обращался ко всем только по-немецки. Мы все его люто ненавидели, и у его сына Аркадиуса спрашивали, не собирается ли его отец на фронт — помочь фюреру. Нам всем так хотелось, чтобы его там убили.

Союзники немцев вели себя по-разному. Мадьяры, как правило, с населением не общались. Исключение составляли служившие в венгерской армии русины, говорившие на смеси украинского и русского языков. Они контактировали с населением и часто, чем могли, помогали, особенно детям. Румынов надо было опасаться: могли украсть, что попадется, или просто отобрать что-либо приглянувшееся прямо на улице. Особое войско составляли итальянцы. Они также как и мы люто ненавидели немцев и поэтому казались нам чуть ли не союзниками.

На нашей улице в доме № 31 расположилось небольшое подразделение итальянцев — радиостанция с двумя антеннами в саду и несколькими автомашинами во дворе. Основная их часть находилась в Феодосиевских казармах. Свободные от дежурства солдаты прямо на улице часто играли в футбол. Однажды мяч попал в грудь проходившего мимо немца. Он выхватил штык, с которым постоянно ходили солдаты, проткнул мяч и бросил его итальянцам. Те обиды не стерпели и прилично его побили. Через полчаса их расположение окружили около пятидесяти вооруженных автоматами немцев. Итальянцы, очевидно, позвонили в свою часть и оттуда примчались до двухсот вооруженных солдат. Казалось, кровавая развязка неминуема. Мы рванули врассыпную и, попрятавшись, наблюдали за происходящим через щели в заборе. Неожиданно появились карабинеры и стали плотной шеренгой между немцами и своими солдатами. Немцы молча стояли с автоматами наизготовку, а итальянцы бегали за спинами карабинеров, размахивали своим оружием и все очень громко кричали. Потом откуда-то появился офицер карабинеров, подошел к немцам и начал переговоры. Через несколько минут он что-то крикнул своим солдатам, те мгновенно умолкли и, к нашему изумлению и глубокому разочарованию, поплелись молча в сторону своего расположения.

Через много лет, бывая за границей, я несколько раз посещал итальянский ресторан и почти всегда наблюдал подобную картину: за столиками сидят итальянцы, которых легко можно отличить от других европейцев, едят и тихо переговариваются между собой. Потом громче. Дальше еще громче и, наконец, вскакивают, машут руками у лиц оппонентов, кричат и кажется, что сейчас прольется кровь. Страшно. Я готов был выскочить из ресторана, но вдруг все стихало, они усаживались на свои места и как ни в чем не бывало наматывали на вилки свои спагетти, сдабривали их кетчупом и отправляли в рот.

Дни проходили за днями, складываясь в тяжелые месяцы ожидания. Мы взрослели раньше, чем вырастали, и я уже начал понимать, как трудно маме управляться с нами. Время, проведенное вдвоем с Женей, незаметно приучило к самостоятельности и только значительно позже, став взрослым, я понял всю меру огорчений и материнского горя, которое оно принесло маме.

Летом произошли события, которые повернули наши мысли в другую сторону. Сколько нам пришлось пережить, что рассказать об этом придется со всеми подробностями.

Днепропетровск, 4 июля 1942 г.

Зимой в конце 1941-го на нашей улице поселилась семья Сушко: отец Семен Борисович, его сын Юрка, мой ровесник, его сводный брат Рудик и мачеха Юрки, Эмилия Шмидт, немка из местных. Эмилия Шмидт была известна тем, что, работая переводчицей на кухне подразделения полевой полиции в школе № 23, по дороге домой подкармливала немощных стариков и старух на трех кварталах от Шевченковской до Дачной остатками пищи из этой самой немецкой кухни.

В их доме одну комнату занимал молодой немецкий офицер лет двадцати семи, инженер-майор, как подчеркнуто он себя называл. И хоть он был совсем не страшным, страх вызывал его мундир. Комнату он закрывал на ключ. Иногда приходил денщик, пожилой солдат, и убирал ее. В комнате стоял большой радиоприемник, который тянул к себе, как магнит. Изучив дни и время, когда приходил денщик по своим делам, а майор на обед, мы подобрали ключ к комнате и стали регулярно слушать Москву, сводки Информбюро. В тот период каждый день сообщали о боях в Севастополе, а после официальных сводок шли короткие репортажи о героизме его защитников, передавались новые песни о войне, которые мы слышали впервые. Имен и фамилий героев не называли, обозначали их одной буквой, мелькали незнакомые названия: Любимовка, Мекензиевы горы, Сапун-гора, Камышовая бухта, Херсонес, Северная сторона. Я спрашивал у мамы, что это и где. Мои родители, когда поженились в 1924 году, жили в Севастополе. Мама рассказывала, не подозревая причин моего интереса к тем местам.

Так продолжалось долго. Мы слушали сводки о Севастополе и мысленно были там. Рассказы о его защитниках оттеснили на второй план наших кумиров: Робин Гуда, тимуровцев и даже Павку Корчагина.

В романтическом угаре Юрка украл револьвер у румынского офицера, а я стоял на стреме. Спрятали неумело, его нашел Семен Борисович в сарае под полом. Юрке досталось: отец не пожалел, а мне «отказали в доме», — выперли за дверь.

Но мы продолжали слушать радио уже тайком, опасаясь Юркиного отца. Но так как наши вылазки заканчивались благополучно, мы «потеряли бдительность». 4 июля, когда передавали сообщение о сдаче Севастополя нашими войсками, впервые называли имена защитников — от матроса до генерала, что воспринялось нами как большое личное горе, дверь в комнату открылась, — на пороге стоял инженер-майор вермахта Михайлик (я недавно звонил Юрке в Сочи и он вспомнил эту фамилию).

По существовавшим правилам он должен был сдать нас в гестапо, а там — только расстрел. Но он постоял на пороге несколько секунд, послушал, закрыл дверь и прошел в кухню. Когда там загремела посуда и он, очевидно, сел кушать, мы выключили приемник, закрыли на ключ дверь и убежали из дома. Он ничего никому не рассказал.

Так и остался загадкой этот немецкий инженер-майор со странной и совсем не немецкой фамилией, то ли бранденбургский славянин, то ли судетский немец. Но в нашем сознании немцы разделились на плохих и нормальных, что по тем временам было просто невероятно. И даже его ординарец, изредка посещавший квартиру, стал вести себя с нами иначе: он загадочно улыбался и что-то говорил нам, но на таком страшно непонятном диалекте, что мы только разводили руками. По его интонациям казалось, что он посвящен в эту тайну троих, но это только еще одна загадка.

Время шло. Шоковое состояние проходило. Интерес к происходящему брал верх над всеми страхами. И мы приспособились: тот, кто был у приемника не прилипал к нему ухом, а стоял у окна и просматривал подходы к дому со стороны улицы Кирова, второй — от раскрытой двери в кухню, через ее окно, со стороны улицы Жуковского. Тогда все заборы были сожжены. Пройти дворами с одной улицы на другую можно было в любом месте.

Наши отступали. Каждый день мелькали названия новых и новых оставляемых городов: Ворошиловград, Миллерово, Морозовская, Калач. Потом Кавказ: Тихорецкая, Прохладная, Минеральные Воды, Пятигорск. Наконец, самое страшное — Сталинград. В городе были развешены плакаты, что в Преображенском соборе состоится торжественный молебен по поводу выхода победоносной немецкой армии к берегам Волги. Не состоялся. Как я уже писал: кто-то ночью забросал гранатами и бутылками с горючим главный иконостас.

Мы слушали радио и мысленно были там, где сражались наши бойцы. Мы ходили с ними в атаки, строчили из пулемета, прыгали с парашютом в тыл врага, из огня вытаскивали раненых, подносили патроны и гранаты в самый критический момент. А когда передача оканчивалась, мы возвращались в реальность. Это было невероятно тяжело. Юрка срывался в истерику. У него начались серьезные конфликты с отцом. Он возненавидел мачеху, а ее сына, рыжего Рудика грозился зарубить топором и называл не иначе, как «немчура проклятая». Юрка Писклов, острый на язык, в этот период называл его «Дубист нервный глист». В этих его словах, очевидно, был намек на родственные отношения с немцами. Даже когда они встретились через 30 лет, видно было, что обида не прошла.

А приемник приносил все больше и больше тяжелых новостей. Уже шли бои в Сталинграде, Воронеже, в предгорьях Кавказа. И мы по-прежнему были там. Что с нами происходило — объяснить трудно.

У меня дома хранилась оставшаяся от отца карта, несколько склеенных листов, охватывающих полосу от Кировограда до Калача, с очень подробным Донбассом. Мы расстилали ее на полу и тщательно измеряли расстояние до возможного места встречи с Красной Армией. Сначала наш путь лежал до Морозовской, недалеко жил мой дед, на хуторе, где можно было спрятаться, да и местность в тех местах была, как мне казалось, знакома: в 1939–1940 гг. я провел там два полных лета. Пока мы планировали — немцев погнали на запад. Пришлось намечать уже Миллерово или Белую Колитву. Путь к ним прокладывался севернее Сталино, через Горловку, а оттуда — рукой подать. Красным карандашом мы нанесли свой маршрут на карту.

Ст. Ясиноватая, февраль 1943 г.

Маршрут, проложенный на карте, вел в обход Сталино на станцию Ясиноватая, далее на Горловку и Артёмовск. Кроме того, мы намечали путь в сторону Ворошиловграда или Старобельска: бои шли уже в тех местах. Ходили слухи о прорыве наших войск к Северскому Донцу и большом поражении итальянской армии.

Разработали мы и версию нашего пребывания там — возвращаемся домой в Днепропетровск из Воронежа, куда были вывезены с ремесленным училищем № 1. Только бы не остановили во время движения на восток. И, как оказалось, не зря: версия сработала очень скоро.

Отправились мы в путь 24 февраля, во второй половине дня, прихватив с собой буханку хлеба и запасные носки — Юрке, а мне — портянки. Я был в валенках и отцовской кожаной куртке. За боковой карман под подкладку сложил и спрятал карту.

Пошли прямо к Днепру, перешли первое русло и Комсомольский остров в районе нынешней канатной дороги. Потом через Шефский и, попав уже в устье Самары, стали двигаться по диагонали в сторону Рыбальского, ближе к мосту. На берег вышли уже в сумерках, дошли до железной дороги и пошли вдоль нее.

На разъездной стрелке станции Игрень из будки стрелочника тянуло дымом и теплом. Спросили, как добраться до Синельниково, объяснили, что едем, мол, к родственникам за продуктами. Оказалось, что поезд уже трогается и мы успели вскочить на тормозную площадку полуразбитого предпоследнего вагона.

В полночь мы оказались в Синельникове. Мороз и поездка в дырявом вагоне достали нас крепко. Мы вскочили в здание вокзала, битком набитое людьми и едва освещаемое керосиновыми фонарями, осмотрелись и начали немного согреваться. В центре зала сидела и ела большая компания мужчин и женщин с детьми. В полумраке мы разглядели на рукавах мужчин полицейские повязки, а затем и лежащие на вещах винтовки. Мы увидели, что и они нас внимательно рассматривают. Надо было немедленно уходить. Первым встал Юрка и, когда он был уже у двери, я не торопясь пошел следом. Уже в дверях услышал окрик: «Пацан, остановись!» — и заметил молодого амбала, поднимавшего винтовку.

Я выскочил, Юрка стоял за дверью, он слышал окрик, и мы бросились направо, за здание вокзала. У телеграфного столба три немца распутывали провода, мы пробежали мимо них в сторону поселка, чтобы скрыться в улицах. Больше бежать было некуда. Когда мы были уже почти в переулке, сзади раздался винтовочный выстрел, крик «стой!», а затем еще крики, но уже немцев. Мы обернулись на ходу, полицай выстрелил вверх, а на столбе, оказывается, находился четвертый немец, который оказался в большей опасности, чем мы.

Быстро отбежав темными переулками на другой конец станции, мы решили немедленно убираться из Синельниково и бегом направились в сторону выездных стрелок. Там стояли три порожняка с паровозами и один уже шипел тормозами, пробуя их.

Спросили у машиниста — оказалось паровоз будет тянуть до Гришино. Карту мы помнили, направление — наше. Мы пошли в конец состава — почему-то нам казалось, что из последних вагонов легче убегать.

В одном из последних вагонов мы и устроились. Там оказалось много соломы, мы сгребли ее в один угол. В соломе валялись окровавленные бинты, ортопедические металлические шины немецкого происхождения и куски обгоревшей камуфляжной плащ-палатки. Зарылись в солому, накрылись палаткой и уснули. Когда проснулись, было светло, во все щели светило яркое солнце, а поезд стоял. Прислушались, осторожно огляделись. Юрка сбегал к паровозу: только зацепили, и сейчас же отправляется до Ясиноватой.

Приехали уже в темноте, быстро дошли до вокзала, но, поразмыслив, входить не стали. Там была такая же толчея, как и прошлой ночью в Синельниково. Обошли привокзальную площадь — пусто. Решили проситься ночевать в поселке напротив вокзала. Большие, как нам казалось, богатые дома мы пропускали; опыт последних лет уже срабатывал. Заметив маленький, заваленный снегом по самые окна, домик, мы подошли к калитке и остановились, решая, как начать. Долго стоять не пришлось: из домика вышла женщина, вылила в снег помои и, увидев нас, остановилась. Потом медленно подошла к нам и спросила тихо, что мы ищем. Спросила ласково, с доброй нотой и по-матерински участливо, на мягком, украинском языке, каким говорят полтавчане.

Мы изложили свою версию, ибо ничего другого сказать не могли. Поверила она или нет, неизвестно, но пригласила в дом: «Заходьте, хлопчики, у мене своїх двоє, але тісно не буде».

Мы вошли в дом, там действительно было два мальчика лет примерно семи и десяти, которые все время молчали и не сводили с нас настороженных глаз…

Хозяйка подвела к умывальнику, дала полотенце и велела помыться. Затем мы, проявляя самостоятельность, стали доставать из сумки оставшуюся горбушку. Женщина остановила нас, положив хлеб обратно, и накормила нас какой-то еще теплой кашей.

Добрая женщина стелила нам на полу у печки и участливо расспрашивала о наших мытарствах на пути из Воронежа, преодоленных опасностях, питании и т. д. Мы рассказывали подробно и, видно, что-то не сошлось в нашей фантазии. Лукаво улыбнувшись, она прекратила затронутую тему. Из ее рассказа мы узнали, что отец пацанов на фронте с первых дней войны, что работал он токарем в депо, что выживать ей помогают родственники мужа, которые живут в селе между Ясиноватой и Горловкой, и она периодически бывает у них, ходит за продуктами. И главное, рассказала, с каким трудом она туда добирается.

Выйдя рано утром, еще в потемках, сориентированные рассказом хозяйки, мы без труда очень быстро вышли на шоссе, ведущее в Горловку. Люди, хоть и немногочисленные, уже двигались в обоих направлениях. Немцев не видно. Изредка они проезжали на машинах. Мороз был сильный, ветер задувал под скудную одежонку, и мы бодрым шагом шли навстречу Красной Армии.

Через некоторое время нас догнали сани. Мы попросились, и старик провез нас немного, а потом свернул в сторону. Когда вошли в Горловку, преодолев 30 километров, было уже темно.

Темная, мрачная, стоящая между терриконов и засыпанная снегом Горловка стала последним пунктом нашего похода на восток. Уже много позже мы долго и детально обсуждали происшедшее и не могли простить себе якобы допущенной ошибки в выборе направления.

…Продолжая слушать майорский приемник, мы знали, что на Северском Донце фронт остановился надолго и, как оказалось, до конца лета 1943 года. У нас могли быть и другие варианты, но…

Побродив по темным улицам, мы нашли какой-то, как нам сказали, заезжий двор, состоящий из двух огромных сараев. Вокруг дальнего толклась толпа итальянских солдат, очевидно, не помещались. Из второго выходили и входили наши. Мы зашли туда. В центре — огромная печь из бочки, а вокруг невероятное количество сидящих и лежащих людей. Кое-как протиснулись, кто-то подвинулся, кто-то согнул ноги и мы устроились на отдых. Опасно только было выходить, чтобы не потерять место.

Под потолком висело несколько фонарей, и было достаточно светло. Присмотрелись, прислушались. Из разговоров окружающих мы поняли, что большинство — ходоки за солью в Артемовск или уже несут оттуда увесистые мешочки. Нам это понравилось. У нас был выбор, как я говорил раньше: на Артемовск, а далее на Старобельск, или на Дебальцево и Ворошиловград. Мы присмотрелись к тем, что шли за солью, старались их запомнить, поговорить или как-то себя обозначить как попутчиков.

Среди этой многоликой толпы, большинство которой составляли женщины, подростки и пожилые мужики, резко выделялись дна молодых парня, активно крутившихся возле железной печи. Обслуживая ее, они выходили на улицу, приносили дрова, выносили золу, приводили и размещали новых постояльцев. В отличие от перепуганных, забитых, замерзших и голодных людей эти ребята были не только с виду сыты, но и раскованны, смелы. Они постоянно подбадривали усталых и растерявшихся, из их уст неоднократно звучало, что, мол, еще немного, и будет лучше. Мы полулежали в самом темном углу, что позволяло наблюдать за ними совершенно незаметно. И вскоре мы увидели третьего; он сидел в противоположном от нас углу и явно был в контакте с этими двумя. Когда по улице пошла тяжелая техника и раздался рев моторов, он глазами повел влево, и один из парней, перехватив взгляд, быстро вышел, а вернувшись, мигнул сидящему в углу.

Сомнений у нас не осталось — мы решили, что перед нами армейская разведка наших. Я долго помнил эту встречу и, когда уже был в армии, спрашивал у бывалых, ходивших в немецкий тыл разведчиков, рассказывая во всех, тогда еще свежих деталях. Оба они, Александр Половинкин и Владимир Соловьев, сказали, что 90 % за то, что это наша армейская разведка, ибо до фронта на север и на восток было примерно 80–100 км, и это полоса ее действия. Но, 10 % — могла быть и контрразведка охраны тыла немцев. Они говорили, что пребывать в тылу у немцев не столь опасно и страшно, как переходить в любом направлении линию фронта.

На этот раз ума у нас хватило и мы не стали их просить, чтобы взяли нас с собой, хоть искушение испытывали большое.

Жизнь, между тем, в этом полутемном сарае продолжалась. Иногда забегали итальянцы, заигрывали с женщинам, пели, что-то объясняли, но никто их не понимал. Мимо изредка проходили небольшие колонны немецкой техники. Немецких патрулей или местных полицейских мы не видели. Очевидно, все скопление людей они приняли в темноте за итальянцев и потому в этом районе не появлялись.

К утру погода резко изменилась — подул сильный теплый ветер. Из сарая стали выбираться люди и расходиться в разные стороны: те, что с грузом — на юг, остальные — в противоположную сторону. Мы шли небольшой гурьбой, человек 10–12, некоторые тянули на санках детей. Впереди и сзади с интервалами в 100–200 метров шли такие же небольшие компании.

Когда стали выходить из Горловки, начало рассветать. От нее мы прошли всего 2–3 километра, стало совсем светло и мы увидели впереди на дороге большую колонну людей, двигающихся нам навстречу. Все замедлили шаг, но вскоре вовсе остановились, а когда стали видны окружившие колонну немцы — бросились назад. Бежали в панике, обгоняя друг друга, роняя поклажу, подгоняя плачущих и ничего не понимающих детей. Страх усилился, когда на окраине Горловки мы увидели железнодорожный эшелон за колючей проволокой и толпу людей, загоняемую в вагоны, среди которых были и в серых шинелях.

На улицах поселка по-прежнему было тихо и спокойно. Не дойдя до ночлежки пару кварталов, мы свернули влево, на Дебальцево, куда указывала немецкая стрелка.

Пройдя два-три квартала по широкой магистральной улице, мы вновь увидели впереди толпу людей, сопровождаемую немецкими солдатами и полицаями. Пробегавшие навстречу девушки сказали, что гонят на станцию и отправляют молодых в Германию, а остальных — в западные области Украины.

Я уже и не помню, как мы вновь очутились у ночлежки, от которой хорошо просматривалась дорога, по которой мы пришли в Горловку. Она была пустынна, и мы быстро зашагали по ней в обратном направлении. Долго шли молча, каждый по-своему переживал провал задуманного нами побега на фронт, к нашим…

Потом навстречу нам по дороге пошли войска на гусеничных бронетранспортерах, с эсэсовскими молниями на дверцах и надписями «ВИКИНГ». Мы сбежали с дороги метров на 50 и пошли по целине, совсем растаявшему снегу. Когда я услышал песню «Теплый ветер дует, развезло дороги и на Южном фронте оттепель опять», то мне показалось, что это именно об этом дне.

Немцы внимания на нас не обращали, сосредоточено сидели в своих машинах. Вообще, после Сталинградской битвы они и внешне выглядели иначе, чем в 1941–42 годах. Очень редко можно было встретить солдата или офицера с гордо поднятой головой, как тогда, в начале. И эти эсэсовцы, спешившие к фронту, олицетворяли общее состояние немецкой армии.

Мы продолжали брести по снежно-водяному месиву, озираясь на проходящие колонны. Юрка шел чуть впереди слева и когда он наступал на бугорок пахоты, через кожу его ботинок проступали водяные пузыри. В моих валенках хлюпала вода и мне хотелось их сбросить, они были неподъемны. Но надо было уходить из этого «мешка» как можно скорей.

Периодически я останавливался, отжимал и перематывал портянки, потом догонял своего друга, который угрюмо молчал и, опустив голову и не реагируя на мои реплики, быстро шел вперед, казалось, и не замечая ничего вокруг. Трудно было понять до конца, но мне показалось, что он переживает возможное свое возвращение в онемеченную семью, с которой он уже порвал все отношения, разорвал, уйдя со мною в эти романтические бега. Порой казалось, что он может броситься на проходящие немецкие машины.

В Ясиноватую пришли уже в темноте и, пробираясь в сторону вокзала, быстро нашли знакомый домик. Больше нам идти было некуда.

Постучали в темное окно, нам долго не открывали, а потом вдруг распахнулась дверь, и знакомый голос из темного чулана пригласил войти. Хозяйка зажгла керосиновую лампу, зашевелились ее мальчишки, проснулись и уставились молча на нас. Хозяйка велела разуться, сунула нашу обувь в еще горячую духовку. Налила в тазик горячей воды и велела поставить в него ноги, которые были похожи на измятые холщовые мешочки с костяшками. И все это делалось почти молча. Лишь когда хозяйка поставила нам миску с холодной картошкой в мундирах и тарелку с солеными огурцами, и мы начали есть, спросила: «Напартизанились?» Пацаны стали смотреть на нас потеплевшими глазами, а мы в одно мгновение съели молча все, что нам дали. За сутки до этого мы расправились с последней горбушкой, и после этого у нас не было во рту ни крошки еды, ни капли воды. По дороге мы ели снег, но его много не съешь и жажду он не утоляет.

Проснулись мы, когда было совсем светло. Наша обувь хоть и не высохла, но уже можно было ее обуть. Быстро собрались и хотели уйти, но хозяйка опять чем-то угостила, напоила, сказала добрые слова. Мы вышли из гостеприимного дома, поблагодарив добрую женщину, и направились к вокзалу.

На привокзальной площади творилось невероятное: она была заполнена итальянскими солдатами, которые продолжали подходить из всех привокзальных улиц и переулков. Зрелище было потрясающим: солдаты сидели и лежали на площади вокруг костров, на которых сжигали все, что горело. В огне пылали окрестные заборы, сломанные деревья и даже отбитые приклады карабинов. Итальянская армия на площади станции Ясиноватая была представлена всеми родами войск, одетых каждый по-своему: кто в шинелях, кто в замысловатых, похожих на театральный реквизит, накидках. Сначала к общей массе не присоединялись карабинеры, они держались отдельными группами, стараясь соблюсти теряемое достоинство, и в своих шляпах с перьями выглядели по меньшей мере нелепо, но потом и они стали разбредаться к кострам.

Среди этой толпы итальянского воинства было и небольшое количество местного населения, в том числе и мы, на которых они внимания не обращали.

Потолкавшись и пообщавшись с народом мы узнали, что итальянцы, находящиеся на площади — часть их армии, бросившей фронт и направлявшейся домой в Италию. Здесь они ждут возможности перехватить какой-либо порожний эшелон, идущий в западном направлении.

А эшелоны изредка проходили, медленно, не останавливаясь. В каждом вагоне в распахнутых дверях стояли 1–2 немецких солдата с автоматами на груди и торчащими за поясом 2–3 гранатами. Из некоторых дверей были видны стволы пулеметов. В этот момент итальянцы вскакивали на ноги и устремляли свои взоры на уходящие вагоны и в их глазах, лицах и жестах было столько ненависти, что мы невольно прониклись, если можно так сказать, чувством солидарности. Почему-то казалось, что итальянцы не только бросили фронт, но и перешли на нашу сторону и вот-вот начнут бить немцев.

В отличие от вчерашнего, день был морозный и все старались быть ближе к кострам. Ничего не менялось. Также на запад продолжали проходить порожние охраняемые эшелоны, и после каждого итальянцы волновались все больше.

Развязка наступила ближе к вечеру. Немцы стали подтягивать к вокзалу войска, в улицах появились бронетранспортеры и большие группы солдат. Похоже, что немцы окружали станцию. Итальянцы начали митинговать, о чем-то спорили, яростно жестикулируя, и, казалось, начинается драка. Эта нервозность, естественно, передалась и нам. В испуге я вспомнил о карте за подкладкой и не мог придумать, что с ней делать. Трагическая развязка приближалась и оставаться с картой было дольше нельзя. Я забежал в развалины рядом о вокзалом, извлек ее из-под подкладки, засунул в левый рукав и медленно пошел к костру. Итальянцы стояли и смотрели на очередной уходящий эшелон. Я выхватил карту из рукава и сунул в огонь.

И тут случилось то, что целый день витало в воздухе: итальянцы всей своей многочисленной толпой бросились на эшелон, в вагонах которого стояли, как и прежде, немцы, но с колбасой и батонами в руках. Очевидно, у них был обед.

Метнувшаяся к вагонам толпа увлекла и нас, притиснула к медленно движущемуся составу, и десятки рук протянулись к немцу, вытянули его из вагона. Опередившая всех длинная, черная, волосатая, высунувшаяся почти по локоть из шинели, рука выхватила у немца… не автомат, не гранаты, а колбасу.

Забегали карабинеры, эшелон остановился, в несколько минут итальянцы его заполнили. Толпа и нас почти внесла в вагон, обустроенный двухэтажными нарами и буржуйкой в центре. Мы нырнули под нары и затихли. Вскоре эшелон тронулся и застучал колесами на запад.

В вагоне находилось человек 60, они быстро освоились и, изломав пару досок от нар, растопили буржуйку. Стало тепло, на нас никто внимания не обращал, хотя нас было хорошо видно.

На первой же остановке в наш вагон влез офицер и, отсчитав пятерых солдат, отправил их в другой вагон, а на их место привел старенького генерала, его адъютанта и ординарца. Генерала, как и положено, усадили у печурки, чемоданы поставили рядом, адъютант и ординарец устроились неподалеку. Свет из открытой дверцы освещал лицо генерала: был он совсем седой, худой и не отрываясь, отсутствующим взглядом, смотрел на огонь, очевидно, лучше других оценивая происходящее и предвидя последствия. А мне, как назло, стало смешно: я вспомнил стишок, который мы учили в первом классе, посвященный тогдашним событиям в Испании…

…Бросив пушки, танки, ранцы

убегали итальянцы,

всех быстрее убегал

итальянский генерал…

Через какое-то время он оторвал взгляд от огня, огляделся, тыкая пальцем пересчитал всех в вагоне, в том числе и нас. Затем поставил на колени чемодан, открыл, достал несколько пачек галет и протянул каждому по две пресных, несоленых галеты. В том числе и нам, что меня удивляет до сих пор. Обдумывая этот случай много позже и вспоминая как мы летом 1945 г. подкармливали немецких пацанов и их отцов-рабочих, трудившихся рядом с нами в Юкермюнде на демонтаже военного завода, я проводил некую параллель. И до сих пор мне итальянцы кажутся совсем не похожими на своих европейских собратьев, а тем более «старшего брата»-союзника. Непосредственные, искренние, добрые.

А тогда под нарами так хотелось, чтобы они повернули оружие против немцев, открыли второй фронт, а нас бы взяли разведчиками, как знающих местный язык и здешние условия. Но поезд продолжал стучать колесами на запад, а итальянцы, конечно же, думали о своей Родине, а не о нашей. Может быть, они, как и славяне, подвержены ностальгии?

Часа в два ночи поезд остановился и наступила тишина, длившаяся несколько мгновений. Затем послышалась громкая команда на немецком: «Открыть двери» и, как только они загремели — с двух сторон вдоль вагонов вспыхнули яркие прожектора. Метрах в десяти от вагонов почти сплошной стеной стояли эсэсовцы, многие с собаками, автоматы были угрожающе направлены на вагоны. Тут же послышалась вторая команда: «Выйти из вагонов и положить оружие».

Итальянцы, совершенно не похожие на тех, что вламывались в вагоны днем, покорно выпрыгивали, осторожно, с вежливой покорностью клали оружие на землю прямо у немецких сапог и выстраивались шеренгами вдоль эшелона.

Так провалилась наша вторая мечта — о втором фронте. Выпрыгнув из вагона за спинами итальянцев, мы, пригнувшись, стали пробираться к голове состава, чтобы выйти из освещенной зоны. Вместе с нами пробиралось еще несколько человек. Впереди шла женщина с двумя детьми, мы пристроились за ней и вместе вышли из немецкого оцепления. К удивлению, немцы нас пропустили свободно и даже не обратили внимания. Выйдя к помещению вокзала, прочитали название станции — Гришино.

Так мы расстались с итальянцами. Но, как оказалось — не надолго: ранней весной толпы итальянских солдат появились в Днепропетровске. Они ходили с оружием в руках и предлагали его за буханку хлеба, настоятельно рекомендуя вооружаться. Во двор к Сушко забрел унтер, предлагая наган и маузер за две буханки. Мы с Юркой со страхом отрицательно замотали головами, и он понуро пошел со двора. Юрий вбежал в дом, что-то вынес ему, догнал и сунул в руку. Не оглядываясь, итальянец продолжал идти, жуя на ходу.

…Похоже, это была благодарность за генеральские галеты. А потом прошел слух, что задержанных в Гришино итальянских солдат и офицеров расстреляли в Западной Украине.

Мы быстро пошли по улице, мороз подгонял и, после относительно теплого вагона, не могли согреться. Отойдя от вокзала несколько кварталов, стали стучать и проситься в дома. Казалось — безнадежно, но едва стукнули в четвертый дом, как дверь распахнулась: на пороге стоял не старый еще мужчина в пальто и шапке, вопросительно глядя на нас. Мы попросились. Хотя подвох был виден, бежать было нельзя: обе его руки были опущены в карманы пальто. Мужчина отреагировал мгновенно: пригласил переночевать, но сказал, что живет в двух кварталах отсюда.

Чувствуя, что влипли, мы обреченно шли за ним. Улица была широкая, с высокими сугробами, снег скрипел под ногами, бежать нам было некуда, тем более, что правую руку он из кармана не вынимал.

Вышли на маленькую площадь, свернули чуть влево и направились к длинному дому на противоположной стороне. Подойдя ближе, рассмотрели светящуюся синим светом вывеску — «УКРАИНСКАЯ ВСПОМОГАТЕЛЬНАЯ ПОЛИЦИЯ».

Он представился старшим следователем городской полиции, предложил побеседовать и рассадил нас в разные комнаты. Первым был я. Наша легенда предусматривала путь из Воронежа через Вешенскую, Морозовскую, Миллерово, Ворошиловоград, Дебальцево, Горловку. Имена хозяек — имена наших близких: матерей, сестер. Улицы — такие, что были в каждом населенном пункте.

Но до мелких деталей он не добирался, иначе нас можно было легко поймать. На вопрос — как добрались от Воронежа до Вешенской — мы с Юркой ответили одинаково: в группе наших военнопленных при какой-то зенитной немецкой части, заготавливали дрова.

Наши ответы его, очевидно, устроили. Он посадил нас напротив и сказал, что утром в Днепропетровск едут два полицая, они возьмут нас с собой и передадут в городскую полицию, где все проверят и, если не подтвердится, нас расстреляют.

Он говорил тихо, спокойно, но угрожающе. Однако и в речи, и в поведении проскальзывала заискивающая неуверенность и глубокое, далеко спрятанное беспокойство. Мы понимали, что это значит и откуда волнение, нам так хотелось засмеяться и сказать: «Трепещи, подонок».

Ближе к утру пришли два полицая, молодые и пьяные амбалы с винтовками. Один был в овчинном тулупе до пят, второй — в коротком кожушке. Взяли нас, выслушав наставления следователя, и отправились на вокзал.

Следователь никаких бумаг по нашему допросу им не передавал, велел только сдать для проверки в городскую полицию. Он передал большой запечатанный пакет, который вытащил из сейфа и, было очевидно, что он приготовлен заранее.

Полицаи нашли нужный им поезд, усадили нас на тормозную площадку, сами уселись с двух сторон, поставив винтовки между ног, и мы тронулись. Мороз был довольно сильный, очень скоро мы стали околевать. На крошечной площадке негде было попрыгать и даже помахать руками.

Ехали долго, и когда поезд остановился на станции Чаплино, первым не выдержал полицай в коротком полушубке: он разбудил напарника и сказал, что пойдет узнать об отправлении, велел стеречь нас. Но тот сразу же закутавшись в тулуп, уснул. Мы дали отойти полицаю подальше и нырнули под вагоны поперек путей.

Преодолев несколько составов, шмыгнули в улицы и понеслись, петляя, уходя как можно дальше от станции. Бежали, пока не наткнулись на кузницу, из трубы тянуло характерным дымом кузнечного горна, и мы поняли, что можем согреться.

Высокий, картинно-красивый старик-кузнец встретил нас внимательным, изучающим взглядом, выслушал нашу легенду и, по-моему, не поверил ни одному слову. Сунув прут, который он ковал, в горн, взял нас за руки и повел в дом. Уже по тому, как он держал, чувствовалось, что ничего плохого не будет.

Введя в дом, представил своей хозяйке как бродяг из Днепропетровска, которых нужно накормить, дать выспаться и потом поговорить. Такая же красивая и статная старушка согрела и дала нам по большой миске горячего, густого пшенного супа, заправленного жареным на сале луком, который мы раньше если и ели, то только до войны.

Проверив нас на вшивость, хозяйка постелила нам на печи и велела спать, что мы немедленно исполнили под далекий, но звонкий стук молота.

Проснулись поздним вечером, хозяева наши пили чай и, очевидно, ждали нашего пробуждения. Нам пришлось опять врать о ремесленном училище, Воронеже и т. д., но излагали мы свою историю последовательно и по очереди, чтобы не завраться. Не соврали только о вчерашнем задержании в Гришино и побеге от полицаев.

Старик внимательно слушал, о чем-то думал, потом вдруг спросил: «Правда ли, что вам нужно в Днепропетровск?» Услышав утвердительный ответ, он встал, оделся и вышел из дома, ничего не говоря. Мысль о полиции все-таки мелькнула, и стало тревожно. Но настолько по-доброму все было, что тревога рассеялась быстро.

Через полчаса он вернулся и сказал, что утром отведет нас на станцию и посадит в паровоз к знакомому машинисту, который довезет нас до города.

Так и сделал. Еще было темно, а мы уже сидели в деревянной будке, установленной в тендере паровоза, тесно прижавшись друг к другу и упираясь коленями в противоположную стенку. Когда мы поехали, машинист выпускал нас по одному, давая погреться у открытой топки.

Мимо главного вокзала он проехал без остановки, на малом ходу, оставив его занесенные снегом руины слева, и покатил дальше. Перед станцией Горяиново сбавил ход до минимума и, хлопнув по плечу, сказал: «Прыгайте по одному».

Когда нам пришлось уйти в другой район города, с Юркой стали видеться реже, появились новые друзья и я лишь изредка бывал у него. А когда освободили Днепропетровск, я сбегал к нему домой, но не нашел никого.

Это был удар, который я с болью пережил. Время уходило, произошло много событий, я стал забывать, а когда вспоминал его, го с уверенностью, что никогда больше не увидимся.

Когда я уже учился в институте, в марте 1953 года меня прямо с занятий, а шел семинар до истории КПСС, вызвали в МТБ Жовтневого района, где молодой и вежливый капитан, поговорив со мною минут двадцать, попросил написать список моих друзей и близких знакомых периода оккупации. Подчеркнул фамилию Сушко и, посадив меня в отдельную комнату, посоветовал написать о нем подробно и в деталях. Прочитав мой опус на четырех листах, он улыбнулся и заметил, что я, мол, оказал очень добрую услугу своему другу.

В 1961 году Юрка появился в городе, и мы встретились. Приехал он с женой и двумя сыновьями из Караганды. Пытался устроиться на работу, но с жильем здесь не получилось. Уехал. Чуть позже устроился в Сочи, где встретил на улице своего пропавшего в войну отца. Сейчас он тоже в Сочи. На пенсии. Иногда переписываемся, чаще — перезваниваемся. Последний раз он мне сказал, что строит баню и что его выбрали атаманом кубанского городского казачества…

После всех описываемых событий были и другие, не менее тяжелые и страшные, рядом были друзья, близкие — надежные и не очень. Но пережитое с Юркой Сушко осталось самым светлым воспоминанием тринадцатилетнего мальчишки и по силе, и по чистоте чувств.

На следующее после нашего возвращения утро в нашем доме внезапно появилась разъяренная Эмилия Шмидт и предупредила, что при повторении подобных выходок она нас обоих сдаст в гестапо. А вскоре после ее ухода пришел Семен Борисович. Разговор был серьезный, он говорил о возможных последствиях, учил молчать о происшедшем, а в конце сказал, чтобы угроз Эмилии не боялись, она никогда ничего плохого не сделает.

Мы и в самом деле замкнулись. То ли переживали неудачу, то ли испугались. На улице старались не бывать, с друзьями почти не общались, а когда встречались — они ни о чем не спрашивали, явно обходя молчанием наше загадочное исчезновение, а затем такое же загадочное появление. Только Юра Писклов при встрече со смехом называл нас партизанами.

Лето и осень 1943 года

Дальнейшие события развивались стремительно. Вообще 1943 год был не похожим на предыдущий. Немцы бежали полным ходом, как они писали в своих сводках — выравнивали линию фронта. В город наехало множество всякого войска, а с ними те, кто бежал от нашей армии: фольксдойче, полиция и прочие, замаравшие себя сотрудничеством с оккупантами.

В наших кварталах улиц Кирова, Чернышевского, Бассейной и Дачной разместилась какая-то часть зенитной артиллерии. Новшеством было их подчеркнуто вежливое отношение к населению и работавшим у них нашим военнопленным. Военнопленные заготавливали топливо, перемещаясь без конвоя, но из осторожности нескольких человек держали в заложниках. Своей уверенностью эти пленные не были похожи на своих собратьев 1941–1942 годов. При встречах они не таясь радостно сообщали, что немцев гонят во всю.

Не знаю какому из прибежавших с востока фольксдойче понравился наш дом, но стали докучать полицаи, предлагавшие немедленно его покинуть. После двух или трех таких приходов мы собрали все, что могли унести втроем, и ушли. Кто-то из маминых знакомых посоветовал и дал адрес. Так мы очутились на ул. Свердлова, 37, на углу с ул. Кооперативной.

Двухкомнатная квартира на 2-м этаже двухэтажного дома стала нашим прибежищем до самого освобождения. Нашими соседями была учительница Мария Григорьевна и ее сын Юра, мой ровесник. Ее старший сын, черноморский моряк, воевал, и от него, что было обычным в то время, никаких вестей не было.

Вторым соседом был Вадим Благун, живший в том же дворе, в соседнем доме. Его отец, бывший военный инженер, соорудил в Аптекарской балке мастерскую, где делал ухнали — гвозди для подков — и продавал их крестьянам за продукты. Подрабатывали у него и мы, дворовые мальчишки.

Еще одними соседями, любимцами всего двора, были братья Слава и Коля Мартыненко и их маленькая сестренка Оленька, жившие одни. Их мама умерла еще до войны, а отец — работник пожарной охраны — ушел на фронт, затем оказался в партизанском отряде на Черниговщине. В 42-м он появился дома, кто-то его предал, но когда за ним пришли, ему удалось уйти. С тех пор Славу, он был старшим, ему было лет 17, периодически забирали в полицию и били, потом отпускали, и он подолгу отлеживался дома, харкая кровью. Ребят этих поддерживал весь двор, делились всем, что имели. Они вместе со всеми встретили наших, а потом в 48-м мама мне написала, что Слава умер…

Из того периода запомнилось два интересных события, о которых стоит рассказать: первое — со слов Вадима.

…На бульваре напротив дома, где сейчас техническая библиотека по ул. Кооперативной, отца Вадима встретили два словацких офицера и напросились в гости. С собой они принесли какое-то угощение, выпивку, кофе и пр. Выпив и хорошо закусив, расслабившись, попивая настоящий кофе, спросили у хозяина, не знает ли он, где поблизости находятся партизаны. Хозяин же, наконец поняв цель визита, испугался до такой степени, что стал заикаться. Гости убеждали его в искренности своих намерений, как могли, клялись, что они не провокаторы и еще несколько раз повторили свой вопрос. Убедившись, что ответа им не получить, задали последний: «Как можете вы, еще не старый мужчина, не только не защищать воюющую Родину, но и не знать, кто и где ее защищает?» По слухам, этой же ночью рота словацких солдат исчезла в неизвестном направлении. Говорили, что они ушли к партизанам в Крым.

Второе событие коснулось нас непосредственно. Примерно в середине августа к маме на улице, на той же Кооперативной, подошли два парня и попросили их спрятать, представившись военнопленными, бежавшими из воинской части, располагавшейся в помещении пожарной охраны. Я не знаю почему, но мама им поверила сразу и привела в дом. Во всем чувствовалось, что немцам уже не до провокаций подобного рода и этим мама, очевидно, и руководствовалась.

Оба парня были среднего роста, крепыши. Один из села в районе Лозовой, второй — из Саратовской области. Имен и фамилий их я не помню. Поместили их на чердаке, и раз в сутки я лазил туда, принося скудную еду и воду. Через месяц их обнаружила на чердаке наша соседка Мария Григорьевна и со слезами предъявила нам претензию, что не сказали ей, плакала и говорила, что она тоже вправе помогать пленным, тем более нам известно, где ее старший сын. Но время было такое, что и доверять, и подставлять под удар было одинаково опасно.

Досидели на нашем чердаке оба парня почти до освобождения города. Дней за десять, когда по городу забегали шайки калмыков и казаков, стали выгонять людей на запад и жечь дома, мы отвели их на Базарную и спрятали в глубоком подвале знакомых нашей соседки.

После освобождения, пройдя все проверки, они опять были на фронте и прислали оттуда письмо с глубокой благодарностью за оказанную им помощь.

Из Саратовской области прислали письмо родители и жена одного из парней, сердечно благодарили, приглашали приехать и еще очень много теплых слов. Из Лозовского района тоже пришло письмо, но другого содержания: жена второго, как могла, ругала маму за то, что она, пользуясь войной, хотела отбить у нее мужа и еще массу пакостных излияний.

А закончилась эта история так. В 1965 г. на Лагерном рынке мама покупала мясо у колхозника и вдруг он спросил не знает ли она его. Мама узнала его сразу, но ответила, что видит впервые. Рядом с продавцом стояла женщина, очевидно жена, автор «благодарственного» послания.

В начале лета того же 43-го маму устроили на хлебозавод № 5, который выпекал хлеб для вермахта. Там была мастерская, где латали и шили мешки для муки и нужны были швеи со своими швейными машинками. Хлебозавод располагался на ул. Володарского, где сейчас Управление «Днепрогаз».

Руководил всем предприятием большой, толстый фельдфебель, все рабочие были гражданские немцы, в основном пожилые. Помогал по хозяйству фельдфебелю наш немец, или фольксдойче, Герман, парень лет около 30, ходивший подчеркнуто аккуратно в советской военной форме с петлицами, на которых остались не выгоревшими места от двух квадратиков и танковой эмблемы. К нашим людям относился очень хорошо, с немцами вел себя независимо и не заискивал.

Давали за 12-часовую работу граммов 600 хлеба через день, а когда хлеба не давали, Герман давал в коробочке сметок: сметенные со стеллажей и вытряхнутые на пол из мешков остатки муки. Конечно же, с мусором. Этого хватало на пропитание нам, а затем и нашим «квартирантам» на чердаке.

Однажды мы с Женей зашли за мамой, чтобы пойти проведать ее сестру, серьезно заболевшую. Герман увидел наше одеяние и дал маме два немецких мешка из очень плотной ткани белого цвета с большим черным орлом. Мама покрасила эту ткань, сшила из нее брюки, и я носил их. Но после стирки сзади на брюках стал отчетливо виден немецкий орел со свастикой. Чтобы избежать насмешек, я старался не поворачиваться задом. А когда летом 44-го я учился в Херсонской школе юнг, нам понемногу выдавали бывшее в долгом употреблении флотское обмундирование. Мне досталась фланелевая роба, тельняшка с узкими полосками и, вместо бескозырки, флотская пилотка. Брюки оставались мои. Однажды командир, наш лейтенант, после пристального изучения нашего внешнего вида объявил о присвоении мне звания «фрегатен-капитан», что, по-видимому, означало правильное понимание расположения немецкого орла на моих брюках. Расстался я с ними только в октябре, сменив на солдатские шаровары.

В городе происходили какие-то события, все больше прибывало войск, потом они куда-то исчезали, а от вокзала к госпиталям тянулись бесконечные колонны санитарных машин. Немцы ходили подавленные и озабоченные. При случавшихся контактах с населением некоторые солдаты и даже офицеры говорили откровенно, что начался полный отход и война Германией проиграна. Этот отход мы называли драп-маршем.

Чаще стали прилетать наши самолеты, бомбили переправы. Разрывы наших бомб мы воспринимали как приятное известие от близких родственников. Однажды мы наблюдали с довольно близкого расстояния бомбардировку Мерефо-Херсонского моста. Находясь в районе нынешнего Дворца студентов, мы отчетливо видели, как две группы наших самолетов, примерно по пять в каждой, давили зенитные батареи на площадке, где сейчас ресторан «Маяк», и сбрасывали бомбы на мост. Мост остался цел, но в парке появилось 10–15 могил немецких зенитчиков.

К концу лета все изменилось. Через город потянулись колонны немцев и их союзников. Появились плакаты, призывающие местное население уходить в западные области Украины, куда большевиков, безусловно, не пустят: «Погода стоит хорошая и можно незаметно добраться до Западной Украины».

Появившиеся с востока полицаи стали ходить по домам и выпроваживать людей, но делали они это несмело и вяло. Тогда за дело взялись прибывшие из Харькова калмыки и какие-то казаки. Они действовали жестоко: выгоняли жителей и сжигали дома. Народ выходил за город и разбегался, многие возвращались и прятались в нагорной части города, где стояли немцы и куда легионеры не заходили. Надо было спасаться и нам. На хлебозаводе работы не стало, всех разогнали, люди разбежалась по неведомым углам и выживали, как кто умел.

Еще раньше мама познакомилась с пожилой учительницей немецкого языка, которая с внуком нашего возраста жила в одноэтажном доме по ул. Володарского, 10. Она нигде не работала, немцев ненавидела люто, дети ее были на фронте. Предполагалось, что калмыки с казаками к хлебозаводу не подойдут и под этим прикрытием можно пересидеть до прихода наших.

Примерно числа 15 октября мы, собрав самое необходимое, отправились на ул. Володарского, где хозяйка радушно встретила нас и разместила в маленькой комнате на полу. Выходить из дома можно было только вечером, чтобы принести воды и справить нужду.

Немцы на хлебозаводе продолжали работать, машины въезжали и выезжали, мимо нашего дома сновали солдаты и все это создавало видимость того, что и наш дом входит в территорию их расположения. Нас никто не трогал, не приходил в дом, немцы были озабочены спасением самих себя и им было явно не до нас. Так продолжалось до 24-го октября.

В тот день, всего за день до прихода наших, во двор въехали 4 мотоцикла с колясками, развернулись и сняли с одной из колясок пулемет. Я увидел в окно, что солдаты были эсесовские, сказал об этом вслух. Но, успокоенные предыдущими днями взрослые и, в частности наша хозяйка, сказали, что, очевидно, приехали взрывать завод.

Но дальнейшие события развернулись молниеносно: молодые и энергичные эсесовцы разбежались по близлежащим домам и очень быстро согнали в наш двор человек двадцать жителей, в основном женщин и детей, поставив всех лицом к забору. Велели всем поднять руки и упереться ими в забор. Совсем молоденький эсесовец в грозно надвинутой на глаза каске ходил за нашими спинами и поправлял руки тем, которые, по его мнению, не очень высоко и красиво их подняли. Правую руку наша хозяйка, стоявшая рядом с нами, держала на плече внука. Эсэсовец подошел сзади, вежливо извинился, снял ее руку с плеча мальчишки и, осторожно подняв, приставил к забору.

Видно из хорошей семьи был этот воспитанный эсэсовский парень. Даже расстреливать как попало людей он не мог. Во всем должен быть порядок. «Орднунг», одним словом. А то потом упадут на землю и ищи тех, кто вдруг останется живым, чтобы добить.

За спиной раздался громкий металлический щелчок. Я оглянулся. Сидевший на корточках возле пулемета немец заправил ленту с патронами и захлопнул крышку затворной коробки. Сказать, что я испугался — это ничего не сказать. Мне долго потом казалось, что у меня остановилось дыхание. Вдруг показалось, что можно еще спастись, если упасть на землю при первых выстрелах. Мы стояли примерно в середине этой шеренги смертников, а стрелять он начнет, наверняка, с какого-то края.

Надо успеть сказать об этом маме, а немец уже стал на одно колено и начал укладываться за пулемет. В это мгновенье распахнулась дверь проходной и из нее вышел огромный, одетый в полевую форму, в каске и с парабеллумом в кожаной кобуре на животе, фельдфебель, главный начальник на этом хлебозаводе.

— Что здесь происходит? — громким голосом почти закричал он, обращаясь к уже лежащему за пулеметом эсэсовцу.

— Ничего особенного, господин фельдфебель. Сейчас мы расстреляем этих людей и уедем, — спокойно ответил пулеметчик.

Наша хозяйка, отлично владевшая немецким языком, переводила маме вполголоса содержание их разговора.

— Почему, на каком основании? — кричал фельдфебель.

— Они не выполнили приказ немецкого командования и не покинули город, — спокойно и деловито отвечал ему пулеметчик, продолжая уже лежать за пулеметом.

Фельдфебель резко двинулся вперёд, наступил одной ногой на пулемет, двинул его вдоль оси, сошки подломились и он поставил на пулемет вторую ногу.

— Нас здесь пятьдесят вооруженных солдат вермахта и вначале вы расстреляете нас, а потом уже и этих людей, — продолжал громыхать фельдфебель.

Из-за его спины, из проходной выскочил сравнительно молодой солдат с винтовкой, растолкал нашу шеренгу, прикладом выбил несколько досок в заборе и крикнул: «Бегите быстро!»

Повторять не надо было, мы рванули через дыру в заборе и разбежались в разные стороны. Далеко бежать было опасно, можно нарваться на других карателей: казаков или калмыков. Через два или три двора мы увидели большую, оставшуюся еще с начала войны щель, хорошо перекрытую и малозаметную, расположенную в густом кустарнике.

В ней уже сидели люди с детьми, несколько семей. Мы просидели с ними некоторое время, услышали треск уезжавших мотоциклов, а после этого, когда стало смеркаться вынуждены были уйти; уж очень они нас недружелюбно встретили и прямо попросили быстрее убраться.

Стало совсем темно. В разных концах города полыхали пожары, больше — в центре и на проспекте Пушкина. Изредка вдалеке раздавались винтовочные выстрелы. А где-то очень далеко, со стороны Запорожья, доносилась артиллерийская канонада и вспыхивали яркие зарницы.

Наша хозяйка, а мы были вместе с нею и ее внуком, знала улицу Володарского лучше нас и в темноте привела всех в глубокий подвал во дворе, напротив ее дома. Замаскировав его снаружи чем попало, мы спустились вниз, зажгли свечу, разобрали какие-то полки и улеглись, прислушиваясь к происходящему в городе. Часов ни у кого не было и мы лежали на досках, дрожали от холода и все еще не могли успокоиться после всего случившегося.

По нашим подсчетам, было уже совсем поздно, когда рядом что-то взорвалось. С потолка и стен осыпалось много земли, но погреб остался цел. Наша хозяйка предположила, что немцы взорвали хлебозавод. Так оно и оказалось впоследствии. Этот хлебозавод № 5 взрывали дважды: одну его половину в 1941 г. взорвали наши, а вторую, в 1943 г. — немцы.

Измученные и замерзшие мы все же уснули, а когда проснулись все вместе — не могли понять: утро уже или еще ночь. С согласия взрослых я поднялся по высокой лестнице и чуточку приоткрыл крышку, закрывавшую подвал. Чрез окошко коридора и щели в двери пробивался еще не яркий, но уже дневной свет. Выбравшись наверх, я стал прислушиваться к звукам улицы. Кругом было совершенно тихо. Только сердце громко стучало, отдаваясь в ушах. Осторожно приоткрыв дверь и оглядевшись, я ступил во двор, услышал треск лопнувших стекол и характерный звук пламени: начинала разгораться 3-этажная школа для глухонемых, подожженная, очевидно, совсем недавно с чердака.

Удивляла совершенно непривычная за последнее время тишина. Ни выстрелов, ни человеческих шагов, ни моторов. Почти абсолютная тишина, только школа разгоралась все сильнее. Осторожно ступая, двинулся к калитке, посмотрел в щель: все дома вокруг хлебозавода были без стекол. Тихонько отворил калитку, огляделся немного по сторонам и шагнул на улицу.

На пересечении улицы Володарского и трамвайной линии стоял боец Красной Армии в шинели с погонами, в шапке и с автоматом ППШ на груди. Я бросился к нему, потом притормозил и прижался к забору. Вспомнил рассказы о том, что в освобожденном и тут же оставленном в 42-м Павлограде еще долго полицаи переодевались в форму наших солдат, выманивали встречающих и тут же в них стреляли.

Боец, очевидно, правильно понял мои сомнения и крикнул:

— Беги смелее, пацан, я свой!

Я подбежал к нему, уткнулся лицом прямо в автомат. Непроизвольно брызнули слезы, и я зарыдал. Даже не заплакал, а завыл в голос, громко застонал, как-то по-звериному.

Солдат обнял меня, похлопал по спине. Он что-то мне говорил, успокаивая, а я просил:

— Дядя, возьми меня с собой…

Он рассмеялся, наверное, его впервые назвали «дядей».

— Ты пока немного подрасти, а потом догонишь нас в Берлине и подсобишь.

Говорил он окая, по-волжски. Уже в армии я научился по говору отличать волжских от вологодских, кировских, архангельских от всех других, как и украинских — восточных, центральных и западных.

— А сейчас нас видишь сколько. Много…

И показал рукой в сторону Краснопартизанской балки. Оттуда по мостовой шли наши бойцы, человек 25–30, одетые кто во что, а впереди два офицера в плащ-накидках и легких брезентовых сапогах.

Отовсюду уже подбегали люди, окружали солдата, а когда подошли остальные, состоялся импровизированный митинг. Один из офицеров поднялся на крыльцо, поздравил с освобождением от немцев и говорил еще что-то хорошее, долго, красиво и именно то, чего мы так долго ждали. А вокруг стояли люди, едва на них похожие: худые, грязные, одетые в тряпки и плакали.

Кто-то из толпы сказал, что школу подожгли два полицая, один из которых куда-то удрал, а второй лежит пьяный в соседнем доме. Пошли два пожилых местных и два бойца, приволокли почти бесчувственного, в черной форме, полицая. Как только он увидел офицеров, стал молить о пощаде, начал рассказывать о том, что раненым попал в плен и что все время пытался уйти к партизанам. Офицер, очевидно старший в этой группе, махнул рукой одному из солдат и тот застрелил полицая на крыльце горящей школы.

Все это продолжалось минут десять, а потом команда и все направились в сторону проспекта Пушкина. Пошел с ними и я.

Впереди шли три или четыре разведчика. Основная группа двигалась следом метрах в ста позади. Местами горели дома, было безлюдно. Дошли до ул. Шмидта и встретились с большим подразделением, поднимавшимся от проспекта К. Маркса. На этом большом перекрестке собралось очень много военных и появилось население. Опять импровизированный митинг, слезы, крики радости и объятия.

Но у военных все шло своим чередом. Появились телеги с продуктами, старшины, начали кормить солдат. «Мое» подразделение тоже получило еду: хлеб, консервы и сахар. Уже почти старые знакомые пытались меня накормить, но я застеснялся и взял лишь маленький кусочек сахара. Потом вдруг вспомнив о Вадиме, сбегал за ним и привел с собою, пообещав «устроить» его разведчиком. Из разговоров вокруг я уже понял, что нахожусь в разведроте стрелковой дивизии.

Вскоре все пришло в движение, все пошли в заданных кем-то направлениях. «Наша» рота зашагала вверх по ул. Шмидта, затем вышли на Запорожское шоссе и до Сурско-Покровского шли по нему. Как и в 41-м году в кюветах валялось много всякой военной амуниции: снарядов, патронов, попадалось и оружие, сгоревшие и поврежденные автомашины, но уже немецкие.

Пройдя окраиной села, перешли через Суру и свернули с шоссе вправо на проселочную дорогу. Впереди, метрах в двухстах, жидкая цепочка авангарда из 10–12 человек, а затем рота во главе с офицером. Второй офицер шел замыкающим, он, очевидно, был старшим и нам велел идти рядом, расспрашивая нас на ходу о том, кто мы, как жили, кто родители и т. д. Между его вопросами мы задали свой — оставят ли нас у них в части? Он спросил нас: «Хотите быть сынами полка?», — и смеясь сказал: «Сразу два — это уже близнецы». Потом объяснил, что он такого серьезного дела не решает, для этого есть старший начальник. Кто, какой он, не сказал. Пообещал только познакомить.

Ночевали в каком-то маленьком селе. На улице почти догорала немецкая штабная машина. Опять были слезы радости и добрые жители делились всем, что имели. Ночь прошла спокойно, и еще до рассвета мы выступили в том же порядке. К концу дня пришли в Соленое. При подходе услыхали стрельбу в селе, на противоположной окраине. Туда, как потом оказалось, вошло другое подразделение и столкнулось с немцами.

Ночевали в трех хатках, стоящих в стороне от сельских улиц, а задолго до рассвета опять двинулись вперед и вскоре пришли на станцию Елизарово. Вначале долго сидели под железнодорожной насыпью, а потом по одному переползли в полуразрушенный станционный пакгауз. Вскоре там появились куда-то уходившие разведчики и сказали, что немцы окапываются на ближайшей возвышенности.

Командир выругался и ничего не сказал больше. Все сидели молча и чего-то ждали. Неожиданно появился старшина с двумя солдатами — принесли еду. Это уже была передовая, и нас тоже накормили наравне со всеми, не спрашивая желания. Обычного после еды благодушия не наступило, а вскоре у нас в тылу стали рваться мины. Кто-то выглянул в разлом стены и сказал, что к нам мчится на «виллисе» генерал.

Командир дивизии, генерал-майор среднего роста, лет сорока пяти, очень подвижный, в кожаной куртке без погон, сразу же увел в угол нашего капитана и что-то ему говорил, очевидно, не очень приятное. Тот стоял навытяжку, и только было слышно:

— Есть, так точно, товарищ генерал.

Поговорив с командиром, генерал повернулся и направился к пролому в стене. Следом заспешил сопровождающий его капитан, очевидно адъютант. И тут он увидел нас, сидящих у пролома рядом со старшиной, возившимся со своим хозяйством. Повернувшись к командиру, спросил с усмешкой:

— Партизаны? Кто такие?

Мы начали отвечать вместе, наперебой, но командир махнул рукой нам, и наклонившись к генералу, что-то объяснил ему. Затем они втроем вылезли в пролом и ушли под насыпь. Через некоторое время командир вернулся, записал наши фамилии и опять ушел к генералу. Через полчаса генерал умчался на своей машине, немцы проводили его, как и встретили, минометным огнем и все стихло.

Бойцы сидели небольшими группами вдоль тыльной стены пакгауза и занимались каждый своим делом. Изредка происходила смена наблюдателей. Тогда командир разворачивал карту и наносил очередную цель. Я смотрел на разведчиков и вспоминал тех наших военных из 1941 года, которых довелось видеть в ботаническом саду. Эти, из 43-го, отличались спокойствием и уверенностью, хоть немцы и сидели в своих окопах всего в 300–400 метрах от станции. Когда кто-нибудь из бойцов раздевался, на гимнастерках я видел большие значки с Красным Знаменем. Спросил у своего самого «старого» знакомого, которого встретил первым:

— Это у вас ордена Красного Знамени?

Он рассмеялся, но ответил утвердительно, а другой, немного старше и очевидно серьезней, объяснил, что это знаки Гвардии, что их соединение гвардейское и эти знаки носят все солдаты, офицеры и генералы. И заметил: «А ордена Красного Знамени мы еще заработаем. До Берлина еще топать и топать».

Неожиданно появились девушки-радистки с молоденьким лейтенантом во главе, они принесли радиостанцию. А еще через полчаса пришли два телефониста с катушками и телефонным аппаратом. Мгновенно все изменилось: командир велел разобраться по подразделениям, переходя от одной группы бойцов к другой, ставил задачи. Тут мы только заметили, что кроме двух капитанов в этом подразделении еще четыре или пять офицеров.

Мы по-прежнему сидели возле старшины, который показал нам автомат ППШ, научил разборке, чистке и сборке, заряжанию магазина. Потом, не выпуская из рук, показал две гранаты РГ-42 и Ф-1, затем трофейный румынский револьвер. Рассказал много интересного из фронтовой жизни своего подразделения и своей личной. Служил он с 1939 года, участвовал в финской кампании командиром саперного отделения.

А командир, переходя от одной группы к другой, приближался к нам и, наконец, остановился напротив, широко расставив ноги в своих щегольских брезентовых сапожках, рассматривая нас внимательно из-под козырька почти на глаза надвинутой фуражки.

Мы встали и вытянулись перед ним. В одно мгновение пронеслась мысль: сейчас нас пошлют в тыл к немцам, в разведку. Подумалось даже как пойдём: сначала вдоль железнодорожной насыпи в низину, а потом окраиной какого-то села в тыл противостоящей возвышенности. А командир, как мне сейчас видится, понимая наше детское состояние и читая наши мысли, нарочито медленно достал из кармана гимнастерки сложенный вчетверо листок бумаги:

— Для вас есть особый приказ генерала, — начал он медленно, продолжая следить за нашей реакцией.

Все, что мы знали о геройских подвигах подростков, ясно представилось нам, как наше ближайшее будущее. И не позже завтрашнего утра нам вручат боевые ордена и гвардейские значки. А сейчас он даст команду вооружить нас автоматами или дать по паре гранат.

Не сводя с нас глаз, командир продолжал:

— Вы направляетесь на учебу в Суворовское училище. Эту рекомендацию нашего генерала вы должны передать в военкомат, где получите направления к месту дислокации училища. Поздравляю вас, ребята, и от имени нас всех желаю отлично учиться и стать хорошими офицерами. Когда мы выйдем в отставку, вы придете и смените нас. Отсюда уйдете с наступлением темноты вместе со старшиной. Все.

Он протянул нам бумагу, повернулся и отошел к своим бойцам.

Вадим быстро подхватил направление из руки капитана и спрятал в карман. Позже он мне его показывал, не выпуская из своих рук. Фамилию генерала, номер воинской части, фамилии командиров и бойцов, с которыми мы пробыли два дня, я не запомнил и, думаю, что я их и не знал тогда. Все происходило очень быстро, хотя и казалось, что времени много и все еще узнается. Так случалось и позже в похожих и непохожих обстоятельствах, но навсегда оставались только эпизоды, лица, места происходящих действий и очень редко — имена и фамилии. Да и интересоваться подробностями в то время было не принято, ибо почти все, а особенно фамилии командиров, номера частей и все с ними связанное, было военной тайной.

Тогда же, 27 октября 1943 года, мы, дождавшись темноты, тепло попрощались с разведчиками и ушли со старшиной в Соленое. Перед рассветом нас посадили в попутную машину и рано утром мы были дома.

Так закончились два с лишним длинных года жизни в оккупации и два очень коротких дня после освобождения.

В городе начиналась новая жизнь. На улицах появилось много народа, ходили без страха, не оглядываясь. Если встречались военные патрули, не надо было прятаться, а при контактах с военными всегда с их стороны чувствовалось очень теплое участие в наших недавних переживаниях и бедах. Именно этого нам не хватало долгие два года и два месяца.

Через город непрерывно шли войска, в основном пехота и легкая артиллерия. Появлялись ночью или утром, маскировались, а ночью опять уходили. Канонада удалялась от города все дальше и дальше, а вскоре и вовсе затихла.

Начали быстро строить переправы через Днепр — одну у железнодорожного моста, а вторую, более капитальную, хоть и деревянную, на том месте, где сейчас «новый» мост. Под началом наших саперов работало много пленных немцев, которых охраняли пленные румыны. Смотреть на такое сочетание было приятно и смешно.

Объявили о наборе в школу, ближайшую от нас, на Кооперативной, напротив пожарного депо. Начались занятия, длившиеся не больше недели, т. к. пришли саперы и сказали, что будут искать мины. После этого решили в здании школы разместить военный госпиталь, а нас переселить в другое место, но, я уже на занятия не вернулся и стал с саперами ходить искать мины.

7 ноября в парке им. Чкалова состоялся общегородской митинг, посвященный 26-й годовщине Октябрьской революции и освобождению города от немецко-фашистских оккупантов. Собралось очень много народа, большинство пожилого возраста и детей. Люди были возбуждены и многие плакали. А на трибуне стояли военные, в основном генералы, и несколько гражданских. Выступающие говорили о победах Красной Армии, о том, что немцев прогнали окончательно, и будут гнать до самого Берлина, что сейчас надо восстанавливать разрушенное фашистами, чтобы помочь армии, но никто ничего не сказал о 1941 годе, о том, что же произошло тогда. Как же мы все попали в оккупацию? Почти каждый выступающий начинал с того, что враг коварен и напал неожиданно. А так хотелось услышать что-то убедительное и понять, каким образом 70 миллионов человек попали в рабство, хоть я и не знал тогда, что много лет еще буду писать в анкетах строки: «Проживал на оккупированной территории с 25.08.41 по 25.10.43 в г. Днепропетровске вместе с матерью и братом. Именно «проживал», а не «был брошен». Не знал я тогда, сколько горьких пилюль придется проглотить мне за это «проживание».

Сразу после праздника началась регистрация населения. Ее проводили работники НКВД, офицеры и сержанты, которые разместились недалеко от нашего дома, на углу улиц Полевой и Свердлова. Приходили туда семьями со всеми сохранившимися документами.

Нас опрашивал пожилой старший сержант, очень добрый и вежливый. Задавал вопросы, записывал ответы, заполнял какие-то бланки. Когда записывал мой возраст — засомневался и не поверил, но я был вписан в мамин паспорт. Метрического свидетельства у меня не было. Его украл из нашей квартиры вместе с какими-то вещами наш сосед зимой 1942 г., когда мы были в Сурско-Литовском, а потом, забравшись к Евгении Карловне и, обокрав ее, «нечаянно уронил» это свидетельство в ее квартире. Был, конечно, большой скандал, но соседи подтвердили, что нас не было в городе.

Старший сержант выписал мне справку, заменяющую свидетельство с пометкой «подлежат уточнению», с которой я и дожил до того, когда попал в армию.

Помимо добрых советов он рекомендовал вернуться на прежнее место жительства, чтобы не иметь неприятностей с теми, кто будет возвращаться из эвакуации. Мы и сами уже делали попытку вернуться, но в нашем доме разместили какой-то узел связи и он был опутан проводами, как паутиной. Дом этот до войны был ведомственный и принадлежал КЭЧ Днепропетровского гарнизона. Как ни странно, но КЭЧ уже работала. Какой-то капитан объяснил маме, что поселить нас в прежнюю квартиру не может и обещал помочь. И действительно, дней через десять он передал нам ордер на квартиру № 2 по улице Кирова, 19, куда мы незамедлительно и перебрались.

Квартира состояла из двух больших комнат и маленькой — не то подсобки, не то кухни, в которой мы и поселились, так как всю квартиру отопить было просто нечем. Отсюда я ушел «в люди»: уехал в Херсонскую школу юнг, потом в армию. Вернулся, учился в институте, уезжал в Златоуст, опять вернулся и прожил там до 1964 года, а мама — до самого конца жизни.

В этот же период отца Вадима призвали на военную службу. Вернули ему довоенное звание инженер-майора и послали в саперную часть, которая строила переправы, восстанавливала мост и железнодорожный вокзал. Через него рекомендация генерала попала в военкомат, но там велели подождать до организации соответствующих отделов. И только во второй половине декабря пришел Вадим и принес повестку с указанием даты и времени нашего прибытия в военкомат.

Встретил нас там симпатичный молодой майор, долго беседовал с нами, заполнял анкеты и учетные карточки, приклеивая наши фотографии. Вложив все в большой конверт, который передал нам вместе с проездными документами и направлением в Харьковское суворовское училище, временно расположенное в Чугуеве. Кроме того, он дал маленький талончик с печатью и велел зайти с ним в продсклад, где кладовщик, к нашему радостному изумлению, выдал нам полторы буханки хлеба, большую банку американской тушенки, пакетик чая и кулечек сахара.

Казалось, что же здесь такого? Дали проездные документы и снабдили едой на дорогу, но нет: это все потому, что у нас есть Родина, которой мы нужны и которая проявляет о нас заботу, несмотря ни на какие трудности. Так мы думали тогда, толком не зная, что такое суворовское училище; представляя себя его воспитанниками, офицерами и еще бог знает кем, бросились на вокзал за билетами, где при поддержке огромной очереди получили их и на следующий же день отправились в Харьков.

До Чугуева добрались лишь поздно ночью и отыскав училище, располагавшееся в здании, напоминавшем монастырь, постучали в дверь, которая тут же открылась и нас встретили пожилой солдат с винтовкой и сержант с красной повязкой дежурного на рукаве и пистолетом на боку. Оставив нас с солдатом, сержант, взяв конверт с документами, удалился и вернулся с дежурным по училищу капитаном, который представился преподавателем и тут же начал решать, куда нас определить до утра. Тем временем солдат налил из стоявшего на топящейся плите чайника по кружке чая и дал по куску хлеба. Уставшие и замерзшие, мы в одно мгновение расправились с суворовским угощением, и тут же сержант отвел нас в караульное помещение, определил на свободные нары в каком-то закоулке и велел спать.

В шесть часов нас разбудили две медсестры, отвели в баню, раздели, забрали нашу одежду, постригли наголо и ушли, велев хорошо помыться. Бронзовые краны с большими деревянными ручками извергали в тазики горячую воду, и мы усердствовали найденными тут же рогожными мочалками.

Такого удовольствия мы не испытывали очень и очень давно. Разве что до войны. И мыло, пахнущее керосином, казалось нам чем-то невероятным только потому, что просто мылилось.

После бани пришел врач, осмотрел нас с головы до пяток, измерил температуру и велел одеться в одежду, принесенную сестрой: чистое фланелевое солдатское белье и черные суконные госпитальные халаты. Затем отвел нас в карантинную палату, велев никуда из нее не выходить. Кушать нам приносила одна из сестер, а мы почти неотрывно стояли у окна и смотрели, как во дворе строевой подготовкой занимались суворовцы и уже, конечно же, видели себя среди них.

Только к концу второго дня пребывания в карантинной палате к нам пришел пожилой, худощавый, но очень красивый подполковник, перетянутый множеством всевозможных ремней, в хромовых сапогах, издававших характерный начальственный скрип. Уже насмотревшись в окно, мы вскочили с кроватей и вытянулись по стойке смирно, как это делали суворовцы перед своими преподавателями.

Он усадил нас, сел сам и начал неторопливый спокойный разговор, детально выясняя, кто мы и как появились здесь. Потом, после, как нам показалось, долгого раздумья сказал, что в этом году принять нас не могут, так как уже набрали воспитанников на 20 человек больше штата и нас просто негде поместить и не во что одеть. Мы и сами видели в окно, что многие ребята были одеты как попало: кто в солдатских шинелях, а некоторые в ватных бушлатах до самых пяток.

Преодолев самую трудную часть нашей беседы, подполковник сказал нам, что наши документы оставляют в училище, нас зачисляют кандидатами в суворовцы, но сейчас мы должны уехать домой, пойти в школу, хорошо учиться и приехать в училище 1-го августа 1944 г., куда будем зачислены после успешной сдачи экзаменов по математике и русскому языку.

Доброжелательный тон разговора и очень теплый прием здесь, в училище, не оставляли возможности просить о чем-то большем, чем мы уже получили. И заверение подполковника было столь убедительным, что нам ничего не оставалось, как молча сидеть на кроватях, низко опустив головы.

На следующее утро нам вернули нашу продезинфицированную, выстиранную и проглаженную одежду, снабдили проездными документами от Харькова до Днепропетровска, дали дорожный паек — буханку хлеба и две маленькие баночки рыбных и мясных консервов, и на попутной машине отправили в Харьков.

Высадили нас у Благовещенского рынка, показали дорогу в сторону вокзала и мы, тепло попрощавшись со старшиной из училища до следующего года, двинулись домой. Проходя через рынок, мы увидели огромную разъяренную толпу народа, в основном вооруженных солдат и офицеров, рядом с четырьмя капитально устроенными виселицами. Потолкавшись в толпе мы узнали, что рядом в доме идет суд над немцами и их помощниками из наших, которые осуществляли убийства людей в специальных машинах-душегубках с выхлопом от двигателей внутрь герметичной будки.

Не помню каким образом, но нам удалось пролезть в зал суда и видеть происходящее. За длинным столом сидели военные и два или три гражданских. С последним словом выступали подсудимые, но была хорошо слышна только немецкая речь, которую мы не понимали. Слов переводчика расслышать было нельзя: мы были очень далеко от него. А когда говорил наш — было слышно хорошо: он просил и плакал, объясняя судьям, что не знал, какой машиной управлял, что его заставили и еще что-то в этом роде. После короткой паузы зачитали приговор. Осужденным связали руки за спиной и стали выводить из помещения. Толпа людей хлынула следом.

Осужденных подвели к виселицам, тут же под виселицы подъехали грузовики с открытыми бортами, по два солдата с двух сторон поставили осужденных в кузова, надели петли на шеи, чуть придержали и машины отъехали. Немцы приняли смерть молча, а водитель душегубки до последнего момента бился в солдатских руках, плакал, просил пощадить и, лишь когда петля была натянута, начал громко ругаться и проклинать всех и вся.

Через много лет в дневниках К. Симонова я прочитал об этом суде и участии в нем А. Толстого и И. Эренбурга. Наверное, они и были теми гражданскими, которые сидели за судейским столом.

Была война и к смертям и трупам люди привыкли, если можно так выразиться. Но казнь на Благовещенском рынке, зрелище насильственной смерти, несмотря на всю праведность происшедшего, оставило тяжелейший след в моей памяти.

Дома мама встретила радостно, хотя ей и очень хотелось, чтобы я учился, но как всем мамам ей больше всего хотелось, чтобы дети были рядом с ней. К этому времени из эвакуации вернулась швейная мастерская, где мама работала до 20 августа 1941 года, и ее приняли на работу закройщицей в цех женской одежды. По карточкам давали хлеб: 600 г работающему и 300 г иждивенцам. Были карточки и на другие продукты, но их, как правило, ничем не отоваривали. Зарплату платили, но это были скорее символические деньги, ибо купить за них ничего было нельзя. Топливо по-прежнему добывали из развалин, но его становилось все меньше, а снежная зима вообще сделала его недосягаемым. В полученной нами квартире стоял разбитый старинный рояль, который пришлось употребить на топливо. Сожгли и платяной шкаф, остатки которого из нашей старой квартиры нам отдали девушки-связистки.

Зима и лето 1944 г.

В один из первых дней Нового года к маме на работу зашел по каким-то делам Николай Петрович Чернуха, старый сослуживец отца, по ранению демобилизованный и работавший начальником охраны крупозавода № 10, расположенного на улице Ленинградской. Мама поделилась с ним своими заботами, и он предложил устроить меня на работу до начала нового учебного года на этот самый крупозавод.

Так его стараниями я попал в бригаду Ивана Гальченко, которая обеспечивала бесперебойную работу галендр-аппаратов, в которых шелушили просо, производя пшено, а если просо заменяли ячменем, то получали перловую крупу.

В бригаде нас было четверо вместе с бригадиром Гальченко, тоже демобилизованным по множеству ранений (у него была искалечена левая рука) кадровым сержантом еще довоенного призыва, много пережившим. Его рассказы о войне еще больше разжигали романтизм в детской душе, жаждущей военных приключений.

Было в бригаде еще двое: молчаливый мужик лет сорока, маленького роста, с длинными руками, тоже раненый, и восемнадцатилетний Толя, общительный, красивый парень, постоянно сокрушавшийся, что на этом заводе не дают бронь от призыва в армию. Когда начинался разговор о его возможном призыве, он бледнел, дрожал и заикался. Кто-то ему сказал, что при наличии грудных детей возможна отсрочка, и он сразу же женился. Жена стала ожидать ребенка. В апреле его призвали, мы бригадой ходили его провожать. Взрослые пили самогон и пиво, а мы с Толей только чай. Он сидел бледный и все время повторял, что его убьют в первом же бою, если живым дойдет до передовой. Жена, не переставая, плакала.

Основной задачей нашей бригады было обеспечение бесперебойной работы трансмиссионных валов и ременных приводов к галендрам, элеваторам — вертикальной ленты с металлическими коробками, поднимающей зерно из приемной ямы на все три этажа цеха. Работа не сложная и можно бы было с ней вполне успешно справляться, если бы было чем работать. Гаечные ключи доставал неведомыми путями сам Гальченко, болты с гайками меняли на пшено в соседней Горсети по ночам, ушивальники, т. е. узкие сыромятные ремешки для сшивания приводных ремней, добывали путем воровства деталей лошадиной сбруи на телегах, въезжавших на территорию завода, ну а металл для шайб отыскивали в занесенных снегом немецких окопах на берегу Днепра, который в то время стоял замерзший.

В промежутках между авариями мы бежали в маленькую мастерскую и заготавливали себе про запас необходимый крепеж, стачивая напильником головки болтов, вырубывали из немецких крупнокалиберных гильз шайбы, склепывали элеваторные коробки, распускали на тонкие ленточки ворованные ремни и т. д. И все это под непрерывную, высокохудожественную ругань Гальченко в адрес Гитлера, Геббельса и директора завода.

В случавшиеся паузы мы бегали кушать на склад, где работала бригада удивительных грузчиков: уже старых, не подлежащих мобилизации, но еще очень крепких и оборотистых мужиков. У них всегда был горячий, густой пшенный суп, сдобренный хорошей порцией жареного на растительном масле лука. Но дармового угощения они не допускали: всегда просили забросить на самый верх штабеля 10–20 мешков с пшеном, за что их люто ненавидел Гальченко, считая, что сохранились они потому, что только этим и занимались — самосохранением.

В аварийных ситуациях, а самая страшная — это остановка вертикального элеватора, т. е. полное прекращение подачи зерна в цех, Гальченко был всегда в самом трудном месте: в приемной яме и шахте, откуда надо было выбрать несколько тонн проса или ячменя. Со своими неизменными, нецитируемыми прибаутками, он неистово работал лопатой одной правой рукой, лишь слегка поддерживая ее искалеченной левой. Таким он и остался в моей памяти — добрым, отзывчивым, самоотверженным и человечным.

Режим работы был 12-часовой: с 6.00 до 18.00, а через неделю менялись сменами. Опоздание исключалось — увольняли с работы практически мгновенно. Часов дома не было и приходилось «угадывать» время. Часто приходил на завод в 3 или 4 часа ночи, идя по проспекту К. Маркса по колено в снегу. На углу ул. Ленина и проспекта, на бульваре стояла машина с будкой, в которой дежурили девушки-регулировщицы, у них можно было узнать время. Скоро они стали меня узнавать и по-доброму подшучивать. Но не я один был без часов: часам к 5 приходили человек 4–5 и играли до начала смены в бильярд, установленный в караульном помещении. Выходных дней в то время не было и, приходя с работы, я спал почти до следующей смены.

После одной из первых ночных смен я направился домой и у проходной встретил Н. П. Чернуху, который спросил взял ли я немного пшена с собой. При оформлении на работу предупреждали, что даже попытка что-либо взять каралась увольнением, а за кражу более одного килограмма — суд. Чернуха вернул меня, я всыпал в карманы брюк по две-три горсти пшена и спокойно прошел через проходную. Пока я добрел до проспекта пшено через дырочки в карманах пересыпалось в кирзовые сапоги, надетые с портянками, и до самого дома я шел превозмогая боль, а последние кварталы — со слезами на глазах.

Мама ругала меня, плакала, глядя на мои потертые до крови ноги, ругала Чернуху и просила никогда этого больше не делать.

Больше не пришлось. Не знаю по чьей инициативе, но через пару недель нам перед пересменкой стали давать по два килограмма дробленки, вычищаемой из застойных зон галендры. Гальченко приносил в ведре это пшено, мы делили его кружкой в мешочки и смело отправлялись через проходную.

Так я доработал на этом заводе до конца мая, после чего произошли события, очень много изменившие в моей судьбе, но этот первый урок самостоятельной, взрослой жизни запомнился с чувством глубокой благодарности ко всем, с кем пришлось быть рядом.

Херсонская школа юнг

До отъезда в Суворовское училище оставалось два месяца и надо было подумать о сдаче экзаменов. Наша бывшая соседка Мария Григорьевна согласилась с нами позаниматься. Несколько раз в неделю мы с Вадимом приходили к ней, писали диктанты, решали примеры и задачи, получали задания на дом.

Однажды возвращаясь от нее, я стоял на остановке трамвая на углу Кооперативной и пр. Пушкина. Трамвая долго не было и я, поглядывая по сторонам, вдруг увидел в окне первого этажа наклеенное объявление: «Херсонская школа юнг Черноморского флота объявляет прием на учебу мальчиков возрастом до 15 лет, физически пригодных для службы на флоте. Обращаться сюда» и были указаны часы приема. Спросив у прохожих время, я понял, что могу зайти и спросить. Я постучал в дверь.

Открыла мне молодая женщина, провела в комнату и я предстал перед худощавым, одетым в аккуратную морскую форму, капитан-лейтенантом. Я от неожиданности даже растерялся, но он пришел мне на выручку и сам спросил, действительно ли я хочу учиться в школе юнг. Услышав утвердительный ответ, предложил мне найти среди моих друзей еще 2–3 человека и привести к нему на беседу в указанное время.

Вернувшись домой, я сообщил о встрече с моряком и школе юнг ближайшим соседям и друзьям. Трое из них согласились попытать счастья на морском поприще. Это были Вова Потапов, Толя Лючков и Борис Лысенко.

Не откладывая надолго, мы в один из дней отправились на беседу. Моряк встретил нас радушно и уже не показался мне таким суровым, как при первой нашей встрече. Он усадил нас за большой стол и стал рассказывать о школе юнг, об условиях учебы, о специальностях, которым там учат, о морской практике, о возможностях продолжить учебу в мореходных или военно-морских училищах. Школа была гражданская, но военизированная ибо, он сказал, на флоте без военной дисциплины делать нечего. Преподаватели специальных дисциплин — морские офицеры. Рассказав нам все, что счел необходимым для первого знакомства, он встал и предложил нам написать диктант. Передвигаясь за нашей спиной и заглядывая в наши листки, он надиктовал нам строк двадцать, потом каждый внимательно прочитал и заключил: первое испытание вы прошли, пишите заявления. К заявлениям мы должны были приложить справку об окончании 5-ти классов средней школы, что оказалось проблемой, но и с ней мы справились.

Отъезд в Херсон был назначен на 15 июля. В этот день у штаб-квартиры нашего капитан-лейтенанта собралась огромная толпа мальчишек и провожающих их родственников. После построения мы почти строем отправились на Лоцманку и, погрузившись в товарные вагоны пассажирского поезда Днепропетровск — Херсон, почему-то называемого «500-веселый», отправились в путь.

Позади оставались не только Днепропетровск с родными, школьными друзьями, возвращающимися из эвакуации, но и надежды на учебу в Суворовском училище и романтическое офицерское будущее. События 1942 года, связанные с систематическим слушанием передач о моряках-черноморцах, защитниках Севастополя и возможность с ними близко соприкоснуться, оказались сильней. Жалею ли я об этих утраченных возможностях? Нет, нисколько и вот почему.

В 1949 году глубокой осенью, после отличной оценки на инспекторской проверке, почти всему нашему полку дали отпуск. Многим по второму разу, в том числе и мне. В кинотеатре «Родина» — так после войны стал называться «Рот-Фронт», я встретил Вадима. Он был в военной форме, но на все мои вопросы отвечал как-то невнятно, уклончиво, нехотя и я понял только, что он служит воспитанником при воинской части своего отца. На вопрос, ездил ли он в Суворовское училище, ответил, что ездил, но не прошел медкомиссию.

В августе того же года я успешно сдал все экзамены в Ташкентское воздушно-десантное училище. Оставалось только пройти мандатную комиссию. Я уверенно вошел в кабинет, где за столом сидели три офицера и, как положено, доложил. В центре сидел офицер с голубыми петлицами, очевидно представитель училища. Посмотрев на меня, они стали рыться в бумагах, что-то перекладывать на столе и когда пауза затянулась до неприличия, тот, что с голубыми петлицами сказал, что в этом году я не могу быть зачислен, а в следующем изменяются условия приема и надо будет все повторить.

Еще не веря, что все рухнуло, я попросил разрешения выйти и, когда осторожно прикрывал за собой двери, услышал голос офицера с голубыми петлицами:

— Ты что (дальше шло нецитируемое) не знал, что он был на оккупированной территории? Что ты суешь его мне?

Первая реакция была вернуться и спросить столь же колоритно, кто же меня оставил на этой проклятой оккупированной территории? Но я уже был предупрежден однажды, что подобные вопросы мне могут обойтись очень и очень дорого.

Мне было 20 лет и я уже пять из них прослужил в армии, разобрался и принял ее сложную иерархическую систему с обязательным и безусловным подчинением снизу до верху, а самое главное — психологическую и нравственную основу военной службы. Мне по-настоящему хотелось быть военным. И все оборвалось матерщиной офицера с голубыми петлицами.

Через год и два месяца, когда я уезжал домой по демобилизации, наш полковой генштабист майор Бессонов провел со мной беседу на предмет поступления в военное училище их профиля. Я отказался наотрез.

По дороге в Херсон на каждой станции, где были бедные по тем временам базарчики, будущие моряки, не доехав еще до своей гавани, проявили себя настоящими флибустьерами: в одно мгновение опустошались корзины с пирожками, выпивались расставленные на прилавке банки с ряженкой, выхватывались из рук кастрюли с вареной картошкой. Особое веселье вызывала забава, когда один вроде бы покупал семечки или махорку, а второй пробирался между широко расставленных ног покупателя и выгребал из мешка содержимое. Об оплате речи не могло быть. Стоял крик, плач, а будущие моряки весело хохотали.

Еще в дороге образовались группировки, большинство которых состояло из каких-то приблатненных парней, старающихся говорить на каком-то тюремном жаргоне и пытающихся установить свое полное влияние и власть. Это еще в большей степени продолжилось уже в Херсоне, даже когда нас разделили по учебным ротам и назначили командиров. Нас четверых не трогали, мы держались особняком и совершенно независимо благодаря Вове Потапову, который говорил басом, но тихо, имел самые крутые плечи и, очевидно, был принят приблатненными за «пахана». С такими шутками, как «велосипед» — когда спящему между пальцев ног вставляли кусочки кинопленки и поджигали, или «балалайка» — то же, но между пальцев рук, нас обходили только благодаря Вове.

Здание школы юнг на улице Перекопской, 2 было шикарное: трехэтажное, с высокими потолками, просторными, светлыми классами, спальнями с большими сводчатыми потолками, в цокольном этаже, и остекленной башней на крыше, наподобие пожарной каланчи. Говорили, что это здание бывшего кадетского корпуса или дворец губернатора, но построено оно было еще в Потемкинские времена.

Начальником школы был капитан первого ранга Василий Константинович Москалини, среднего роста, плотный, с крупным добрым лицом, которое становилось очень суровым, когда он был недоволен. Долгое время я считал, что его фамилия от итальянских предков, но через много лет я случайно был в греческом селе Ялта под Мариуполем и услыхал там эту фамилию.

Появились преподаватели и нам предложили сдать экзамены — написать диктант и решить по математике несколько задач и примеров. С экзаменами мы кое-как справились и после этого официально приказом были приняты курсантами школы юнг. Вопреки нашему желанию нас всех четверых зачислили в роту палубников, где должны были подготовить как матросов 1-го класса. Странно, но почти все хотели стать мотористами и механиками. «Успокоил» нас ротный командир, объяснив, что мотористы никогда не станут судоводителями-капитанами. А кто не мечтал об этом в детстве?

Постепенно жизнь в школе налаживалась: почти регулярными стали занятия по школьной программе 6-го класса, но мало кто окончил хотя бы 4. Должны были учить английский, но не было преподавателя. С морскими уставами и наставлениями, правилами поведения на судне и другими премудростями морской службы нас знакомил ваш ротный командир лейтенант Михаил Рубин. Стояли мы и на вахте, в упомянутой выше стеклянной будке-каланче на крыше школы, наблюдая за двором и возможными возгораниями. Почти каждый день после занятий мы драили полы: коридоры, классы, спальни.

Тех, кто дежурил у главного входа, а туда назначали более прилично одетых, вооружали винтовкой СВТ с примкнутым штыком.

Стали понемногу одевать в старое, сильно поношенное флотское обмундирование. В первую очередь тех, кто был почти раздет и разут. Столовая была в двух кварталах, а кормили так, что все время хотелось есть, но мы все уже привыкли к этому чувству за три прошедших года.

По выходным нам разрешали съездить домой и мы большой гурьбой атаковали «500-веселый», а через часов 10 уже были дома. Билетов, конечно, никто не брал — забирались в теплушку, лезли на нары, если было место, и ехали. Дома у нас немного наладилось, маме стали давать военный паек, было что покушать и немного взять с собой. То, что привозилось из дома кем бы то ни было, съедалось мгновенно всеми и хорошо, если доставалось владельцу.

Стали складываться определенные отношения между ребятами, как правило, на основе землячества. А так как большинство были из нашего города, то по улицам и районам. Особую группу составляли ребята Чечеловского заводского района: они были взрослей нас и более напористые, больше знающие негативную сторону жизни и, как казалось тогда, умеющие за себя постоять.

Бывали случаи, когда ротный командир приходил на занятия с больной головой, чечеловские с пониманием ухмылялись и давали ему добрые советы, как надо поступать в таком положении. Он оставлял нас часа на два, поручая им же читать уставы, а возвращался бодрым, подтянутым и веселым.

Отношение наше к командирам было очень уважительное, даже с большой долей влюбленности. Они оказались именно теми воинами-севастопольцами, о которых мы давно были наслышаны по сводкам Совинформбюро. Начальник школы был командиром корабля, на котором вывозил на Кавказ раненых, а обратным рейсом доставлял боеприпасы и пополнение, неоднократно тонул и имел множество ранений. Наш ротный — катерник, воевал на катерах, пока их не перетопили, потом сражался в морской пехоте и был основательно покалечен.

Все воспоминания, впечатления и чувства того периода уходили из памяти все дальше и дальше, тем более, что был я в этой школе юнг совсем немного и расстался с нею не совсем обычно. Но через 20 лет после этих событий я повстречал человека, который напомнил мне все прошедшее, а порой и заново заставил его пережить.

На спортивной базе нашего института тренировалась женская баскетбольная команда «Сталь», самая знаменитая и перспективная команда не только нашего города, а всей Украины. Ее бессменным тренером до самого последнего времени был Исаак Ефимович Майзлин, ставший впоследствии Заслуженным тренером СССР и УССР, воспитавший 40 составов этой команды, очень коммуникабельный, общительный и, как оказалось, несколько застенчивый человек. Однажды в разговоре он сказал, что учился в Херсонской школе юнг, и с тех пор мы много раз возвращались к этой теме, вспоминая пережитое.

Дальше выяснилось, что Исаак Ефимович не только вспоминает о прошлом, но и много лет является инициатором почти ежегодных встреч в Херсоне бывших курсантов школы юнг и мореходного училища, которое он окончил, а затем и плавал на Дальнем Востоке. От него я узнал, что механик доменного цеха на заводе «Криворожсталь», выпускник нашего института Александр Суровцев тоже учился и окончил школу юнг. Александра хорошо знали в институте все, он был душой общества, спортсмен-штангист, любимец девушек, хороший студент, а затем и специалист. Его уже давно не стало, но его помнят.

Несколько лет назад Исаак неожиданно организовал встречу бывших юнг в Днепропетровске: Валентин Флякс — автомобилист — пенсионер, Феликс Глушевицкий — тоже автомобилист, Анатолий Ролин — механик, Сергей Ксензов — капитан-наставник, Павел Овсеенко — капитан Херсонского порта и я. Посидели, каждый рассказал о своем пути, вспомнили о том, что еще осталось в памяти, и разошлись с немножко горьковатым чувством тоски по навсегда ушедшему детству и юности.

А тогда, в 1944-м, события развивались следующим образом. Однажды прервали занятия, построили во дворе на плацу всю школу, 300 человек, и объявили о том, что нас направляют на уборку урожая в колхоз. На следующее утро мы на барже двинулись вверх по течению Днепра и к концу дня прибыли в Горностаевский зерносовхоз Каховского района. Поселили нас в большом полуразрушенном здании школы или клуба, без окон и с одной дверью на весь дом. Кое-как переночевав, на следующий день мы с раннего утра «ремонтировали» дом: делали маты из соломенных снопов и закрывали ими окна, таскали солому для постелей, набивали ею наволочки, которые вместе со старенькими одеялами нам дали в Херсоне.

Председателем колхоза был отставной солдат-инвалид, ходивший в шинели, из-под которой торчал деревянный протез вместо правой ноги. Ходил он без костылей, которые брал в руки только ближе к вечеру. Он всячески старался помочь нам, но мог это сделать только добрыми советами и по-отечески нас пожалеть.

Утром следующего дня мы вышли на работу. Второй роте повезло больше: их послали на уборку винограда, а нас — кукурузы. Роту разделили на две группы и, меняясь через день, одна ломала кукурузу в поле, вторая — очищала кочаны. Что было легче — сказать трудно, ибо у ребят обеих групп к концу дня руки распухали и болели всю ночь.

Но очень скоро мы втянулись в работу и время пошло быстрее. Некоторые ребята болели: простуживались или расстраивались желудки. Иногда на работу не выходило по 10–12 человек. Надо отдать должное командиру, он очень заботился о заболевших, приводил к ним молоденькую фельдшерицу, выпрашивал у колхозников для них еду и очень хорошо распознавал симулянтов, благо, таких было очень мало.

Командир жил в маленькой комнатке, где была полуразрушенная печь, которую иногда протапливали соломой и от которой дыма было значительно больше, чем тепла. Спал он на железной кровати, устланной соломенными матами, в обнимку с винтовкой СВТ, которую иногда выдавал на пост у нашего дома, если из него уходили все. К нему повадились ходить в гости и играть в карты наиболее бойкие ребята из числа «приблатненных». Они со временем стали приносить ему где-то добываемый самогон. Это никому не мешало, ни на что не влияло, командира мы все уважали и внимания на этом не заостряли.

Однажды трое или четверо из этой кампании с винтовкой на ремне отправились на дальний, в 3–4 километрах от нас, хутор по той же надобности. Патронов в нашей винтовке не было никогда, но в то время, если не лениться и пройти вдоль любой дороги с километр, поглядывая в кювет, то можно было найти не только патроны, но и кое-что более существенное. Я видел этих ребят, они весело прошагали мимо меня, что-то говоря о возможной встрече с немецкими диверсантами.

Утром до завтрака всю роту построили, перед нами предстал председатель колхоза и едва сдерживая слезы, рассказал как он вез из Сибири свиноматку и кнура, подарок сибирских колхозников возрождающимся колхозам Украины, и что этого кнура сегодня ночью убили, в упор застрелили из винтовки. После короткого замешательства из строя выскочили те, что вчера уходили из нашего расположения с винтовкой, и вытолкали из строя четверых маленьких и худеньких мальчиков, которых часто можно было видеть стонущими от боли в животе, корчившимися на соломенных постелях.

— Вот они, товарищ командир, это они убили кабана, — кричали ретивые юнги, «друзья» командира, — мы видели, это они, мы можем подтвердить.

Возникла пауза, наступила тишина, даже видавший многое командир понимал, что ему никто не поверит в причастности этой четверки к свершившемуся. Очевидно, он не хотел «сдавать» ставших ему близкими воспитанников, искал приемлемый для них выход. В этом деле я ему здорово помог: выйдя из строя и желая установить истину, я громко сказал, показывая на группу обвинителей:

— Товарищ командир, эти ребята, — я показал на четверых инициаторов, — вчера вечером ходили с винтовкой и только они могли это сделать.

Со мной из строя вышли В. Потапов, А. Лючков, Б. Лысенко и подтвердили сказанное. Опять короткая пауза, а затем крик командира:

— Бунт в экипаже, коллективка, срыв уборочной кампании.

Арестовать немедленно и отправить в Херсон.

По какому поводу нас построили, было тотчас же забыто. Приближенные командира бросились связывать нам руки за спиной, мы не давались, началась потасовка. Потом нас посадили на землю и велели стеречь. Четверка плотно окружила нас и бдительно стерегла, командир ушел в дом, а председатель прихрамывая удалился по своим делам. Дело о гибели кабана-производителя было закончено и начиналось новое — срыв уборочной кампании.

Командир вернулся с запечатанным конвертом в руке, вручил его одному из наших охранников, велев отвезти нас на пристань, откуда должна отправляться баржа на ремонт в Херсон, сопровождать до школы и передать замполиту, тому самому капитан-лейтенанту, который оформлял нас в Днепропетровске.

Путь до Херсона оказался весьма забавным. Охранники затолкали нас в трюм ржавой баржи, где на дне было по колено воды, и мы сидели на ее округлых бортах, держась за шпангоуты. Задвинув люк над нашими головами, они всю дорогу стучали по крыше, прерывая это занятие лишь на время переговоров с экипажем буксирного катера:

— Кого везете, — спрашивали с катера. — Уж не героев ли, потемкинцев?

— Хуже, — отвечали наши охранники, — эти люди сорвали уборку урожая в совхозе и убили племенного кабана, которого…

Далее подробно излагалось то, с какими трудностями одноногий председатель колхоза привез его из Сибири.

В Херсоне нас передали замполиту, который тут же отправил нас на уборку помещений вместе с охранниками, объяснив, что начальника школы нет и будет только завтра.

У дежурного лежало письмо Борису от его мамы, в котором она сообщала, что его брат Владимир, старший лейтенант, командир батареи противотанковых орудий, был ранен и лежит в госпитале в Николаеве, уже в команде выздоравливающих, с подробным описанием, как его найти. Я видел Владимира, когда он приезжал к Борису, и даже был знаком с ним.

На следующее утро нас вызвали к начальнику школы. Вместе с ожидавшим нас замполитом, все еще веря в высочайшую справедливость вышестоящего командира, героя морских сражений и обороны Севастополя, мы вошли в кабинет Москалини.

Мы молча стояли перед капитаном первого ранга, который сидел за большим письменным столом, не надеясь, а будучи полностью уверенными, что сейчас произойдет справедливое разбирательство происшедшего и все станет на свои места. Каперанг молча встал из-за стола и, с лицом, налившимся кровью, подойдя к нам вплотную, закричал:

— Пойдете под суд за срыв работ по уборке урожая. По условиям военного времени вас будет судить военный трибунал.

— Можете вы нас выслушать? — тихо, спокойно и вежливо спросил Вова Потапов.

— Слушать вас не желаю. То, что произошло на уборочных работах мне известно от вашего командира роты. Сегодня же мы оформим документы и передадим в суд, а сейчас идите в расположение, при необходимости вас вызовут, — еще больше багровея, продолжал кричать каперанг.

Надежда на справедливое решение наших судеб рухнула окончательно и сознание почти автоматически отделило героическую оборону Севастополя от справедливости. Прежде чем выйти из кабинета, я вдруг заявил, обращаясь к каперангу:

— Но перед расстрелом, когда нам дадут последнее слово, мы расскажем, как все было на самом деле.

— Вон отсюда, — заорал каперанг…

Весь оставшийся день мы драили коридоры, лестничные пролеты, мыли двери и окна. Замполит дал нам талоны в столовую. Сочувственно к нам относилась только наша воспитательница Зоя, демобилизованная по ранению связистка морской пехоты, направленная на работу в школу райкомом комсомола. Она была уверена, что Москалини все простит и все образуется. О нем она говорила как об очень добром человеке и мы этому уже почти поверили.

Вызвали нас к начальнику школы только к вечеру следующего дня.

— Я решил отчислить вас всех четверых из числа воспитанников нашей школы юнг и вы можете взять свои документы в канцелярии, — заявил каперанг, не отвечая на наше «здравия желаем…».

Просить его о помиловании не хотелось. Мы уже познали и нашего ротного командира и методы решения конфликтов начальником школы, и хоть не совсем осознанно, но отделяли военно-морскую романтику от элементарных человеческих качеств. Остаться в школе можно было только ценой большого компромисса с совестью, а этого как раз и не позволял сделать юношеский максимализм.

Забрав документы, мы попросили разрешения у замполита переночевать в школе, ибо идти на вокзал было уже поздно. Охранников наших отправили обратно и в большой спальне мы были одни, совещаясь до полуночи, что же делать дальше.

Потапов и Лючков твердо заявили, что едут домой и пойдут в школу. Когда я вернулся из армии через 6 лет, они оканчивали институты: Вова — горный, а Анатолий — университет.

Анатолий Демьянович Лючков и сейчас работает в Трубном институте ведущим специалистом в области металловедения и термообработки. Владимир Потапов долгое время работал на заводе им. Карла Либкнехта, а затем связь с ним была потеряна.

Мы же с Борисом решили отправиться в Николаев, найти его брата Владимира и попроситься с ним на фронт в его противотанковую батарею.

Юнги встретились через 54 года. 1998 г.

25-й учебный стрелковый полк

25 октября рано утром мы приехали в Николаев, без труда разыскали госпиталь, в котором находился брат Бориса, и вызвали его через дежурившего у входа сержанта. Очень скоро к нам вышел щеголеватый в габардиновой гимнастерке с двумя орденами на груди старший лейтенант Владимир Лысенко, слегка прихрамывающий и опирающийся на трость. На рукаве красовался черный, с красной окантовкой, ромбик с двумя скрещенными старинными пушками, такими, какие до сих пор лежат у нашего исторического музея — знаком противотанковой артиллерии. На секунду и мы с Борей представили себя припавшими к прицелу противотанкового орудия, наводя его прямо в крест на башне фашистского танка.

Володя знал, где мы учимся и, увидев нас, сильно обрадовался: в то время родственники, если это было возможно, старались навестить раненых и чего-нибудь необычного он в нашем появлении не узрел. Немного поговорив о доме, братьях и знакомых, Владимир сказал, что сейчас устроит нас на ночлег у себя в команде, он оказался начальником команды выздоравливающих, а завтра отправит нас в Херсон. Мы тут же, чуть ли не дуплетом, выпалили о цели нашего приезда и замерли, ожидая решения нашей судьбы уже в который раз за последние трое суток.

Лицо Володи изменилось до неузнаваемости, вмиг исчезла доброжелательность и радушие, а мы, не зная, что делать, стали наперебой рассказывать о случившемся, отчетливо видя, что он нас не слушает и пытается найти выход из создавшейся ситуации.

— Вот что, ребята. Я сейчас должен уйти на обход главного врача, у нас сегодня выписка. Заодно я поговорю кое с кем о вашем желании. Вы меня подождите. Я постараюсь вернуться минут через сорок, — сказал нам Володя и удалился в глубокой задумчивости.

Просидели мы два часа. К тому времени у меня уже были большие карманные часы фирмы «Павел Буре», так называемые часы машиниста, с гравировкой «Екатерининская железная дорога». Вернулся он с каким-то результатом, что угадывалось по его энергичной походке и решительности в глазах. Подойдя, он взял за руку Бориса, кивнул мне и повел нас в госпиталь, в какую-то маленькую комнатку, где стояли две железные кровати, усадил нас, сам сел напротив и, глядя на нас, начал энергично:

— Вы что, думаете, война — это романтическая прогулка, где мы бьем врага и только побеждаем, потом с улыбками проходим по освобожденным городам, а девушки забрасывают нас цветами? Что такое шестиствольный немецкий миномет, вы знаете? Это когда тебя и твою батарею накрывают шестью двухсотмиллиметровыми минами, а если останешься цел, то увидишь перепаханную осколками позицию, вроде бы черт огромным плугом поработал и, самое жуткое — растерзанные тела своих товарищей. А «юнкерсы» колесами по головам бьют и сотками засыпают. Кругом кровь и смерть.

Володя говорил долго и очень убедительно. Я, естественно, не могу помнить всего, но основу, которую я изложил, запомнил надолго и впоследствии вспоминал часто.

— Нас, противотанковую артиллерию, перед каждой атакой или наступлением стараются обнаружить и обязательно подавить. Последний раз это было под Одессой. От моей батареи осталось трое: через неделю меня выпишут, через месяц — второго, а третий — через два месяца уедет домой калекой.

Он помолчал, видимо, обдумывая что-то и добавил:

— Должен же кто-то живым остаться после этой страшной войны.

Затем он поднялся, поправил гимнастерку, взял в руку тросточку и молча повел нас на вокзал, купил два билета на «500-веселый», дал телеграмму маме Бориса, накормил нас пирожками, напоил кислым молоком и, взглянув на часы, заторопился в госпиталь. До отхода поезда оставался час. Мы попрощались очень тепло, и Володя сказал, что есть надежда получить неделю отпуска по ранению и приехать домой, может, еще увидимся.

Он удалился, мы смотрели ему вслед и не знали, что почти через три месяца Борис получит одно за другим два письма: в первом мама сообщит о гибели Володи в декабре в Венгрии, а во втором — что погиб еще один его брат — Шура — в Будапеште.

Как только он скрылся из вида, мы вышли с перрона в город, спросили у патруля где военкомат и через пять минут стояли перед одноэтажным домом Заводского райвоенкомата г. Николаева.

Осмотревшись и найдя кабинет военкома, мы решили войти к нему, когда он останется один. Вскоре нам это удалось. Он выслушал, улыбнулся и сказал, чтобы мы выбросили эту затею из головы и шли учиться в школу. На пятом или шестом нашем заходе он не выдержал:

— Сейчас в учебный полк направляется команда из разбронированных молодых рабочих судостроительного, и коль вы хотите воевать, я запишу вас 1926 годом и отправлю с ними. Давайте ваши документы.

Мы подали ему все, что нам вернули в школе юнг, он прочел, улыбнулся, вписал наши фамилии в список, лежащий перед ним, и вышел из-за стола:

— Ребята, возьмите ваши документы, сохраните и предъявите невестам, когда будете жениться. А сейчас идите во двор, там собирается ваша команда. Постарайтесь обязательно вернуться живыми и протянул нам единственную руку.

Таким он мне запомнился навсегда — высокий, стройный, черноволосый, с красивыми усами и орденом Красного Знамени на груди.

Через много лет, поимев множество неприятностей в нашем Жовтневом военкомате, я захотел узнать больше о майоре, о котором сохранилось доброе воспоминание. В архиве Николаевского облвоенкомата никаких сведений за 1944 год не оказалось. Как сказал работник архива, в тот период были развернуты полевые военкоматы, подчинявшиеся мобилизационному отделу штаба соответствующего фронта и найти следы майора можно только в Подольске, в Центральном архиве Министерства обороны.

В 1974 году в Подольский архив на несколько месяцев был командирован сотрудник нашего института Василий Павлович Шевелев, фронтовик, начальник штаба стрелкового полка, с задачей отыскать там следы сотрудников, которые затерялись в период войны. Я попросил его, если будет возможность, помочь мне в розыске майора, но безрезультатно: на тот момент подавляющее большинство документов периода войны оставались закрытыми и работать с ними можно было только в присутствии и при участии работников архива, которых, как всегда, не хватало.

В тот вечер 25 октября 1944 года нас, команду из 50 человек, привели строем в расположение 25-го учебного стрелкового полка, постригли, помыли в бане и переодели в военную, изрядно поношенную форму с ботинками и обмотками, которые здесь же в бане научил наматывать сержант, принявший нас по списку. Затем он привел нас в казарму и объявил, что мы все зачислены во 2-ю пулеметную роту и утром, познакомившись с командиром, будем расписаны по отделениям и пулеметным расчетам.

В казарме были двухъярусные огромные нары, где нам предстояло спать, а напротив — пирамида с винтовками и стеллажи с пулеметами «максим», на которые мы смотрели завороженно, конечно же представляя себя уже удалыми пулеметчиками, каких мы насмотрелись в кинофильмах.

Роту сформировали в 150 человек: 3 взвода по 50 человек — 48 солдат и два сержанта. В нашем взводе командиром был сержант Сергеев, а его помощником — ефрейтор по фамилии Сыч, что полностью соответствовало его характеру. Командир роты — старший лейтенант Михайлов, выдержанный, никогда не повышающий голос, улыбчивый и добрый, из фронтовиков. Был в роте еще один офицер, лейтенант, инструктор по пулеметному делу, которого мы видели редко, только при изучении пулемета.

Наш взвод состоял целиком из той команды, в которую нас зачислили в военкомате. Все ребята были молодые, окончившие ускоренное ПТУ и работавшие на судостроительном заводе им. 61 Коммунара, а затем разбронированные, когда на завод стали поступать демобилизованные по ранениям или отозванные с фронта кадровые рабочие-судостроители. Остальные два взвода состояли почти полностью из солдат-фронтовиков, попавших в учебный полк из госпиталей.

Наш пулеметный расчет состоял из Бориса — 1-й номер, меня — 2-й номер, Жоры Стрижевского — 3-й номер, и еще двух солдат, фамилии которых не помню. Сам пулемет системы «максим» в собранном виде весил 63 кг; тело (ствол с механизмом) — 22 кг; станок с колесами — 32 кг; щит — 9 кг. Кроме пулемета — 5 коробок с брезентовыми пулеметными лентами по 250 патронов в каждой и в дополнение ко всему 5-литровая фляга с охлаждающей жидкостью.

Военная учеба началась с курса молодого бойца: один день занимались строевой подготовкой, а затем вся неделя — в поле, на тактических занятиях. В поле выходили с винтовками, в вещевой мешок клали груз в 5 кг, в сумки для гранат — 2 металлических болванки, малая саперная лопатка и противогаз. Место для тактики было выбрано за селом Вознесеновка, расположенном на правом берегу Южного Буга, куда можно было пройти по длинному понтонному мосту. Почва в Вознесеновке и на прилегающих полях глинистая, а погоды на юге Украины в ноябре дождливые, и нагруженная рота продвигалась как по льду. Если ефрейтор Сыч подавал команду «воздух» или «танки справа», мы лежали в глинистой жиже и целились из винтовок в воображаемого противника, ненавидя и кляня Сыча больше, чем противника настоящего.

В казарме на трех огромных голландках 150 мокрых шинелей за ночь не высыхали, подсыхала только корочка глины, которую можно было соскоблить с сукна ножом. Постепенно пропитавшиеся влагой шинели стали неподъемными.

После обеда был час отдыха, после которого мы расходились по классам или углам казармы и изучали устройство пулемета: тактико-технические данные, разборка и сборка, чистка, правила стрельбы. После этого на тактику стали ходить с пулеметами, катить которые не разрешалось и станок весом 32 кг мне приходилось тащить на себе. Теперь уже хотелось быстрее услыхать команду «воздух» или «противник справа» и хоть немножко отдохнуть в глинистой жиже.

Стреляли боевыми патронами дважды: из винтовки по 3 выстрела каждому и из пулемета по 15 выстрелов только 1 и 2 номеру расчета. Из винтовки по поясной мишени на 100 метров, а из пулемета по двум поясным мишеням, изображавшим пулемет противника, удаленным на 300 метров. Ручные гранаты показали учебные, рассказали устройство, а боевые РГ-42 и Ф-1 только в руках сержанта Сергеева, который и метнул их, мы же осмотрели место взрыва и зоны поражений.

Питание в полку было скорее символическое: на завтрак 2 столовые ложки какой-нибудь каши, пайка в 200 г хлеба и чай; в обед — то же и полмиски мутной горячей жидкости, остро пахнущей американской свиной тушенкой, в которой плавали несколько крупинок пшена или перловки; на ужин — то же, что и на завтрак. При такой физической нагрузке, которую мы испытывали, питания не то, чтобы не хватало, а его как бы не было вовсе. Но была война и были понятны трудности, которые нужно было пережить. Все это понимали и мирились, если бы не раздражающая всех свора красномордых поваров и кухарок. Один раз мне пришлось быть рабочим на кухне в течение суток при дежурном сержанте Сергееве, и я увидел, как мимо солдатского котла продукты уходили в кошелки кухарок.

А выживать было необходимо и солдаты, в первую очередь побывавшие в подобных ситуациях, нашли интересный выход. Вечером перед отбоем несколько человек уходили в туалет с вещмешками и приносили выбранные из мусорного ящика банки из-под свиной тушёнки. К утру изготавливали несколько банок лжетушенки и на маленьких стихийных рынках в Вознесеновке или вблизи расположения продавали или меняли их на хлеб незадачливым торговкам. В качестве наполнителя пустых банок использовали куски рваных обмоток, в которые заворачивали битые кирпичи, обильно смачивая водой для создания характерного хлюпа желейной массы настоящей тушенки. Развальцовка и завальцовка банок осуществлялась специальным приспособлением, изготовленным из предохранительной скобы ручной гранаты.

Менее квалифицированные умельцы пошли иным путём: они собирали в мусорнике стеклянные пол-литровые консервные банки, наливали в них глицериновую жидкость, используемую для охлаждения пулемета, и ставили на холод. Застывшая жидкость была похожа на искусственный мед, сладковата на вкус и все бы шло хорошо, но одну баночку такого меда купила жена командира полка. На следующее утро полк был поднят по тревоге и построен на плацу. Командир полка, далеко не молодой, но хорошо сохранившийся, стройный, в полевых ремнях, со свистком и почему-то со шпорами (поговаривали, что он полковник еще с царских времен) выступил вперед, адъютант подал ему банку, и он рассказал о покупке своей супруги.

В полку были две пулеметные роты, и мы стояли на правом фланге полка. Командир прошел вдоль строя, медленно вернулся и остановился напротив пулеметчиков.

— К сожалению, я не знаю этого курсанта, который торговал медом, но я знаю, что он честный человек; он несколько раз сказал моей супруге, что мед искусственный, но липовый. И она, вспомнив детство, свою деревню и дедушку, который угощал ее на пасеке липовым медом, купила. Если он еще и смелый человек, пусть выйдет из строя и все расскажет. После окончания учебы я оставлю его в своем полку учить молодое пополнение для действующей армии. Такие люди здесь очень нужны.

Наверное, он думал, что сейчас же вся рота, или даже две, шагнут вперед, или последует признание и раскаяние. Но никто не шевельнулся. И тогда командир раскрылся:

— Ладно. У меня есть другие способы выявить этого пасечника, но учтите, наказание будет очень и очень строгим. Сгною на гауптвахте. Командиры подразделений, разведите свои учебные роты по местам проведения занятий, — закончил свое выступление командир и, сопровождаемый адъютантом, удалился. Продолжения эта история не имела, видно, стукача не нашлось.

Еще одной нагрузкой было оказание помощи соседствующему судостроительному заводу. Почти каждую ночь нас поднимали на разгрузку бревен с железнодорожных платформ. Почему-то это происходило с 24-х часов до 4-х утра. Подъем в 6.00 не отменялся и к постоянному чувству голода прибавлялось хроническое недосыпание. Единственным утешением на этих ночных работах была невероятных размеров сушильная камера, на огромные горячие ворота которой мы вешали свои шинели и они высыхали за два часа.

В одну из ночей неслыханно повезло: вместо завода нас послали на армейский склад разгружать эшелон с продуктами. Нашему взводу выделили два пульмановских вагона с тяжеленными 100-килограммовыми ящиками, которые по доскам надо было спускать в огромный подвал. На ящиках были надписи на английском, которого никто не знал и мы, изнемогая от тяжести и любопытства, трудились в поте лица, пока кто-то шепотом не предложил уронить его углом на рельсы. Из ящика вывалились огромные, килограмма но четыре, куски белого, пересыпанного солью и обернутого бумагой свиного сала. Старшина-кладовщик ругал нас и даже бросался с кулаками, но потом успокоился и велел утащить разбитый ящик в дальний угол. Когда под утро мы закончили работу, он нарезал нам по куску сала, примерно по килограмму, и велел хорошо спрятать, а в случае поимки — на него не ссылаться. При выходе со склада нас обыскали, но в рукавах шинелей прощупать не догадались и мы благополучно принесли его в расположение. Одну долю продали в Вознесеновке, купили хлеба и три дня были сыты. Сержант Сергеев и ефрейтор Сыч учуяли запах сала, рыскали по нарам и под матрасами, но так ничего и не узнали.

Упомянутые наши младшие командиры заслуживают отдельного рассказа, но так не хочется вспоминать о них, а тем более писать. Озверевшие от страха быть отправленными на фронт, они позволяли под предлогом поддержания строгой военной дисциплины не только оскорбительные высказывания, но и рукоприкладство по отношению к ослабевшим физически и морально молодым мальчишкам, попавшими в незнакомую и тяжелую ситуацию. Сержант Сергеев никогда не повышал голос, но о его садистских наклонностях знали все, он сам тоже понимал это и, предполагая возможные последствия в определенной обстановке, держался подальше, когда взвод бывал в поле с примкнутыми к винтовкам штыками.

— Товарищ сержант, поедемте с нами на фронт, когда нас отправят, с вами нам ничего не страшно и мы победим любого противника, — говорил какой-нибудь остряк, желая услышать лукавый ответ командира и развеселить взвод.

Не улавливая иронии, сержант заученно со вздохом отвечал:

— Не судьба, видно, много раз подавал рапорт об отправке на фронт, но, говорят, что здесь ты нужнее. Кому-то же надо учить молодое поколение. А вообще нас, учебных сержантов, иногда отправляют в особые гвардейские части, действующие на направлении главного удара. Что бы там ни говорили, а военное дело мы знаем хорошо.

После этого монолога сержанта Сергеева взвод весело хохотал, а он вроде бы и не замечал реакции своих бойцов, продолжая говорить то, что не один раз, вероятно, рассказывал молодым солдатам.

Когда мы уезжали на фронт, сержант Сергеев сопровождал нас до вокзала и усаживал в эшелон, но к вагонам ближе чем на 20 метров не приближался. Среди солдат ходила молва, что маршевики иногда захватывали особо ретивых сержантов учебных подразделений, связывали, затыкали рот, запихивали под нары и увозили на фронт. Очевидно Сергеев знал о таких случаях.

Ефрейтор Сыч ходил всегда со сжатыми кулаками и вроде бы намеревался пустить их в ход. Постоянно в казарме стоял его крик:

— Ты как стоишь перед ефрейтором Красной Армии?

Он тут же объявлял наряд вне очереди, что означало мойку полов в коридоре и лестницы после отбоя. Однажды он наступил на ногу одному меленькому, худенькому пареньку и с силой толкнул его в грудь. Тот упал и ударился головой о деревянную стойку нар. Подошел солдат из соседнего взвода, из старослужащих и, крепко сжав руку Сычу выше локтя, сказал:

— Если вы, товарищ ефрейтор, еще раз позволите нечто подобное — будете иметь дело со мной.

— Кто ты такой? — заорал Сыч.

— Об этом я и расскажу в следующий раз, а ваше обращение ко мне на «ты» не уставное, я вместе с вами свиней не пас.

Ходили слухи, что солдат тот был разжалованным капитаном.

После этого случая Сыч притих, но продолжал пакостить исподтишка: в коридоре, в поле, в столовой. Прослужив 6 лет в армии и бывая в разных частях и ситуациях, я ничего подобного больше никогда не встречал.

В один из дней наш взвод послали в почетный караул на похороны Героя Советского Союза, погибшего на фронте, и мы почти весь день пробыли в городе, а когда вернулись, оказалось, что все молодые солдаты нашей роты и других подразделений приняли военную присягу. Нас привели к присяге в комнате командира роты, заводя туда по десять человек, а через день выдали на руки красноармейские книжки, где было записано, что воинскую присягу принял, подпись ротного, а в графе «гражданская специальность» указано — электрик. Когда в казарме гас свет, мне приходилось ремонтировать поломку, а однажды даже в городе на квартире у Михайлова. Этому я в свое время научился у Ивана Петровича. Обе эти записи имели интересное продолжение.

Старослужащие стали упорно говорить, что принятие присяги и выдача красноармейских книжек — ни что иное, как подготовка к формированию маршевых рот и батальонов, т. е. отправка на фронт. Да и по поведению наших младших командиров чувствовалось, что грядут изменения уже привычного образа жизни и, действительно, однажды утром после развода нас вернули в казарму, велели за полчаса почистить и густо смазать оружие, составить в пирамиду, а затем повели в баню. После мытья переодели во все новое, выдали полную солдатскую амуницию: вещмешки, патронташ, сумку для гранат, чехол для лопатки, котелки, фляги с чехлами, запасную пару нового фланелевого белья и портянок, но главное — кирзовые сапоги вместо ненавистных обмоток. По размеру мне досталась шинель желто-зеленого цвета из плотного канадского сукна, чем выделяла меня в строю из серых шинелей, что мне очень не нравилось и при первой же возможности, уже по приезду на место, я обменял ее на серую у какого-то писаря.

Из казармы приказали не отлучаться, и мы впервые были свободны: писали письма домой, ходили из угла в угол и спали, кто сколько хотел. Все слухи шли от старослужащих, а они говорили, что, судя по экипировке, нас направляют в пограничные войска то ли на румынскую, то ли на финскую границу.

Был вариант и воздушно-десантный.

Ближе к вечеру организовали команду во главе со старшиной и принесли продукты на дорогу. Надо отметить, что в этот раз не поскупились: дорожный паек состоял из двух банок тушенки, двух селедок, буханки хлеба, сухарей и большой пачки сухой американской овсяной молочной каши. Командиры бдительно следили, чтобы мы не стали его тут же уничтожать, а когда пошли на ужин — ахнули: по полмиски перловой каши с хорошей дозой тушенки, по пачке печенья на двоих и кружка сладкого чая.

Построение объявили в час ночи. Старослужащие-остряки тут же откликнулись: чтобы нас не засекла вражеская авиаразведка и не раскрыла направление главного удара. Полк стал в каре по две роты с каждой стороны и образовал замкнутый квадрат. В центр вышел командир полка и замполит. Что он говорил я, естественно, уже не помню, но это было доброе напутствие солдатам, уходящим на фронт и он совсем не был похож на того, со стеклянной банкой в руке. Его речь была больше похожа на обращение к близким людям или своим детям. Потом он представил начальника эшелона, какого-то капитана и его заместителя, нашего ротного командира. А замполит говорил долго, но по-казенному, пересказывая сводки Совинформбюро.

Последовала команда и поротно мы вышли из ворот военного городка, свернули налево, прошли мимо завода и казарм, вошли в жилые кварталы, оркестр, шедший впереди, грянул марш «Прощание славянки» и, к величайшему нашему удивлению, мы увидели вдоль дороги огромное количество народа.

Плотной толпой стояли женщины, пожилые мужчины и дети. Совсем маленьких держали на руках. Строевой подготовке нас учили и мы, не желая оставить плохого впечатления у провожающих, изо всех сил старались держать ряды, идти в ногу и попадать в такт звучащему маршу.

Почти все что-то кричали нам, но разобрать было трудно, потому что все сразу и уж очень старался оркестр. В короткие паузы, когда музыкантам давали передохнуть, мы слышали только два пожелания: «Ребята, возвращайтесь все к своим матерям» и «отомстите». Одна женщина, державшая на руке маленького ребенка, а второй придерживающая чуть старшего, кричала, что их родителей убили фашисты и просила отомстить. И так на всем пути до самого вокзала. Солдаты шли молча, даже старослужащие балагуры притихли, всех, очевидно, взволновала эта ночная встреча и проводы, все чувствовали, что идем не на парад.

За время службы мне еще раз пришлось ехать на фронт из запасного полка, но все было иначе: старшина пересчитал, прочитал по списку фамилии, посадил в кузов «студебеккера» и привез в часть. А то, что было в Николаеве, запомнилось на всю жизнь, и даже теперь, когда прошло много лет, я не могу спокойно слышать марш «Прощание славянки» — если сумею сдержать слезы, то не смогу подавить спазм в горле.

Вокзал был оцеплен вооруженными солдатами и на перрон гражданских не пустили. Наш эшелон стоял на первом пути, и нас очень быстро разместили по вагонам, назначили дневальных и помощника дежурного по эшелону. Попрощались с провожавшими нас младшими командирами, а они и в самом деле жались к группе офицеров, опасаясь насильственного вывоза, раздалась команда «по вагонам» и эшелон тронулся, увозя нас в полную неизвестность.

Утром проснулись и сориентировались, что эшелон идет на север — значит не румынская граница, может и в самом деле финская? Потом прошли Житомир, Коростень, Овруч, приехали в Белоруссию. Проехали Мозырь, Лунинец, т. е. стали сворачивать на запад. Загадки больше не было, стали только думать на какой 1-й или 2-й Белорусский?

В дороге не обошлось без приключений. Мы с Борисом попали в 4 или 5 вагон, где оказались и старослужащие — умельцы по изготовлению «свиной тушенки». Пустые банки они собирали в эшелоне, заполняли их и на базарах продавали или на что-нибудь меняли. Одну банку продали какому-то немолодому дядьке, он искренне благодарил и все приговаривал, что сейчас с напарником пообедают. А на следующей остановке он подошел к вагону, отыскивая продавца, а увидев его, стал стыдить:

— Кому ты продал, где твоя совесть, ведь я вас везу. Машинист я.

Сцена была очень неприглядная, смутились все и даже продавец. В эту минуту мой Борис достал из вещмешка банку настоящей тушенки и протянул машинисту:

— Возьми, батя, и извини нас всех, если можешь. Это уже не от голода мы, а от дури.

Наступила тишина, все молчали, глядя на машиниста, а он, разглядывая тушенку, перекидывал банку из руки в руку:

— Ладно, чего уж там. Сам такой был когда-то, — и добавил, — скоро приедем, ребята.

Мы уже проехали Барановичи и поезд набирал ход, почти что проносился мимо сожженных сел, маленьких поселков и станций. Чувствовалось, что война уже где-то рядом, это было видно даже по изредка встречавшимся местным жителям: такие же изнуренные, измученные, со следами пережитого ужаса и оборванные, как и мы год назад.

Удивительно, но на всем пути от Николаева нас ни единого раза не бомбила немецкая авиация, ее как бы уже не существовало. В составе эшелона, в середине и в конце, было две платформы с 37-миллиметровыми зенитными пушками и спаренный американский крупнокалиберный пулемет, но зенитчики только мерзли на своих платформах, прибегали на остановках греться в вагоны и ругали всех и вся.

Наконец Волковыск. Тоже разбитый, сожженный и какой-то закопченный городишко. Дежурные предупредили — приготовиться к высадке. И, действительно, протянув с десяток километров от станции на запад, эшелон остановился и тут же команда: «Выходи строиться».

Выскочили все дружно, осмотрелись, кругом чистое поле и ни единой постройки, даже вдалеке не просматривалось никакого жилья. Местность на нашу не похожая: холмистая, с редким кустарником и отдельными деревьями, покрытыми инеем, замерзшие лужи и хороший ветерок с морозом и колючей поземкой. Совсем не так, как на юге Украины.

Нас построили поротно вдоль эшелона. Вперед, кроме наших, вышло еще 4–5 офицеров, объявив, что сейчас мы совершим марш и через 3 часа будем в расположении своих частей. Наши офицеры, одетые в новенькие белые полушубки, подошли попрощаться, пожелали удачи, а Михайлов обошел всю роту и пожал всем руки.

191-я стрелковая Новгородская дивизия

Наши офицеры отошли в сторону и застыли в воинском приветствии. Новый капитан подал команду, и мы двинулись большой колонной, все дальше удаляясь от железной дороги, поротно печатая шаг и держа равнение.

Едва заметная проселочная дорога вела прямо на запад и мы молча, с чувством непривычного волнения двигались по ней, зная, что идем к фронту. Офицеры, видно, поняли наше состояние и стали на ходу вести беседы, переходя от одной роты к другой.

Нам рассказали, что дивизия сформирована еще в 1940 году как соединение береговой обороны, что всю блокаду Ленинграда дивизия билась на разных участках фронта, большую часть этого тяжелого периода — на Невском пятачке. Дрались на Волхове, освобождали Тихвин. После прорыва блокады участвовала в освобождении Новгорода, отличилась там, за что и получила наименование «Новгородской». А сейчас прибыла из Прибалтики, где освобождала Ригу, немного пополнилась там и в настоящее время находится во втором эшелоне на формировании. И, как бы откликаясь на наши мысли, сказали, что с ходу нас в бой не пошлют, а подучат, каждого хорошо проверят, вооружат, у каждого молодого бойца будет наставник из старослужащих фронтовиков и вообще погибнуть просто так не дадут — скоро конец войне и предстоит большая работа по восстановлению разрушенного.

Мы проходили через несколько бедных, полуразрушенных деревушек, видели местных жителей, пили и набирали во фляги воду из колодцев, шутили с девушками. Дружно прокричали «ура» бородатому, очень бедно одетому старику в солдатской, еще с царской кокардой, фуражке, стоявшему у своих ворот на костылях и вскинувшему ладонь в воинском приветствии.

Постепенно наши ряды выравнивались, колонна принимала правильную форму, солдаты подтянулись и в роте старослужащих за нашей спиной запели:

Несокрушимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед…

Потом пробовали петь все вместе, не получилось. Тогда стали петь поротно: одна рота заканчивала, следующая начинала новую.

Оглядываясь в то далекое время, силюсь вспомнить лица офицеров, принявших нас на разгрузке, и не могу. Очень мало я их видел, всего несколько часов, пока вели нас в расположение дивизии. Это была первая встреча с фронтовыми офицерами-пехотинцами. Потом было множество других встреч и впечатлений, и все они остались в памяти, как самое дорогое, что мне подарила судьба в тот трудный период моей жизни. Иногда я думаю, что было бы, попади я на другой фронт, а не на 2-й Белорусский? Отвечая себе, уверен, что и на других фронтах встретил бы точно таких, ибо других тогда просто не было. Где же они сейчас?

— Ребята, песню и громче. Мы входим в расположение дивизии, где старшины уже заждались и повара томятся у котлов с кашей. Им приказано вас накормить после запасного полка, — скомандовал старший. И мы вошли в деревню, дошли до центра, свернули вправо на большую поляну и перестроились буквой «П», по две роты с каждой стороны.

В центр тут же вошли генерал-майор с группой офицеров:

— Здравствуйте товарищи бойцы, — приветствовал нас генерал и после нашего громкого, дружного ответа, сказал:

— Желаю вам также хорошо воевать, как вы поете. Мы уже полчаса слушаем ваше пение и радуемся боевому пополнению нашей дивизии.

— Ура, — крикнули мы в ответ тысячей глоток.

— Я командир 191-й стрелковой Новгородской дивизии — генерал-майор Ляскин Григорий Осипович. Дивизия находится на формировании во втором эшелоне 2-го Белорусского фронта…

Далее он кратко рассказал о боевом пути дивизии, пересказав то, что мы уже узнали в дороге, и заключил:

— Сейчас вас разведут по полкам и с завтрашнего дня вы начнете напряженную боевую подготовку. Желаю вам успехов в учебе и в предстоящих боях. Только один вопрос: есть ли среди вас связисты, радисты или телефонисты?

Неожиданно для всех руку поднял Жора Стрижевский, третий номер нашего пулеметного расчета, и назвался радистом-коротковолновиком 1-го разряда. Генерал кивнул подполковнику, тот вывел Жору из строя и, приобняв, увел далеко в сторону. Оставшихся, разделив на три равные части, разобрали представители стрелковых полков и повели в свои расположения.

О том, как и кто нас встретил в 546-м стрелковом полку, зачислив во взвод полковой разведки, я рассказал ранее. А затем события развивались следующим образом.

Младший лейтенант Зайцев повел на кухню, где нас хорошо накормили, затем нам выдали оружие — 2 автомата ППШ, ящик патронов к ним, несколько пистолетов ТТ и револьверов, ящик гранат РГ-42, пообещав остальное выдать через 2–3 дня. Затем мы отправились в свое расположение, на хутор из двух домов примерно в 2-х километрах от штаба полка. В одном из домов квартировал начальник разведки, а в другом хозяин освободил нам одну большую комнату, вдоль двух стен мы настелили солому, укрыли ее плащ-палатками, и это стало нашим жильем. Сразу же расписали и выставили пост — 2-х человек с автоматами, ходивших вокруг хутора навстречу друг другу. Взводный предупредил, что до передовой 5 километров и мы находимся в полосе возможного действия поисковых групп противника. Когда подошла моя очередь заступать на пост и два часа ходить вокруг хутора в кромешной темноте со взведенным затвором автомата и пальцем на спусковом крючке, я пережил первый настоящий страх. За каждым кустиком мерещились немцы, пробирающиеся к хутору с целью захвата «языка», и так не хотелось таковым оказаться. Потом приспособился ходить так, чтобы не терять из виду своего напарника и считал секунды до его появления, когда он скрывался за домом.

На следующий день взводный повел всех в лес на занятия, а меня оставили охранять хутор, с задачей натопить хорошо печь и вскипятить чайники к 14-ти часам. И я остался один на один с автоматом и уймой патронов первый раз в жизни. Долго терпел, изнемогая, а потом не выдержал, зарядил два магазина, вышел во двор, нашел за сараем старую посуду и, спросив у хозяина разрешения, развесил ее на изгороди. Стрелял сначала одиночными выстрелами, а войдя в азарт, стал строчить очередями и тут же увидел бегущий от леса к хутору наш взвод со взводным во главе и с пистолетами в руках.

— Нравится тебе этот автомат? — спросил Зайцев. — Давай красноармейскую книжку и он твой.

Так в моей жизни появилась запись, сделанная собственноручно младшим лейтенантом Зайцевым — ППШ № 6725, а я впервые получил в руки мечту чуть ли не всей своей предыдущей жизни. «Наказан» я был через два дня, когда всему взводу выдали новенькие автоматы ППС-43.

С этого дня началась напряженная боевая подготовка. Вставали в шесть утра, быстро собирались, кушали и уходили в поле, лес или на линию ДОТов, недостроенных в 1941 году. Много стреляли, бросали гранаты, маскировались, а больше всего в ночное время ходили «за языком».

Основным тренером был, конечно же, взводный командир Гордей Зайцев, сибиряк, спокойный, малоразговорчивый, но очень опытный и смелый разведчик. До нашего с ним знакомства он два года пробыл в полковой разведке, один раз легко ранен и пережил два полных состава взвода. Был помкомвзвода старшим сержантом и в день его откомандирования на курсы «Выстрел» взвод ушел в поиск в полном составе и не вернулся. Это было в Прибалтике. Рассказывая об этом, он становился грустным и говорил, что надо лучше учиться сейчас, чтобы вернуться домой всем живыми. И без устали учил стрелять, маскироваться, незаметно приближаться к цели, сверяться с картой, запоминать и представлять по ней местность или наоборот — суметь нанести на карту увиденное, использовать гранату на поражение или испуг и еще многим другим премудростям. От него мы узнали, как разминировать противопехотную мину, как уберечься от уже сработавшей прыгающей, как мгновенно поставить мину-ловушку из гранат…

Его родители были сельскими учителями и он часто писал им, обучив и нас писать письма впрок, а когда появлялся почтальон отдавать ему, проставив только дату, тем более, что письма жестко проверялись цензурой и можно было писать очень скупо: «учимся бить врага», «бьем врага» и «обо мне не беспокойтесь».

Своего котелка у него не было и он каждый раз присаживался к кому-нибудь из солдат, как я понял значительно позже, чтобы чувствовать состояние своих бойцов, держа таким образом руку на пульсе взвода. Никто никогда не слыхал его крика или резкой громкой команды.

Полной противоположностью был его заместитель, старший сержант Владимир Терехин. Его мы подобрали в свой вагон на какой-то станции в Белоруссии. По рассказу и документам, которые он показал, его демобилизовали по ранению из госпиталя в Москве, который находился под патронажем Элеоноры Рузвельт. Маленький осколок вошел ему в лоб и вышел через затылок, пройдя между полушариями мозга, повредив их незначительно. В документах, которые ему выдали, все это было описано на русском и английском с указанием траектории. С нами вместе он и пришел во взвод разведки, где сразу же был назначен помощником командира взвода, как имеющий боевой опыт в качестве артиллерийского разведчика.

Будучи глуховатым по ранению, он всегда говорил громко, срываясь на крик, а когда стали выдавать наркомовские 100 грамм, он после них становился невменяемым, у него забирали оружие и он плелся сзади дня два, пока не приходил в норму. У меня с ним произошел небольшой конфликт, и после этого наши отношения испортились навсегда: он стал постоянно угрожать оружием, и нас часто просто разводили в разные стороны.

Однажды рано утром мы возвращались в расположение после ночных занятий по узкой, длинной и прямой, как стрела, гатке, проложенной через замерзшее болото. Я шел предпоследний, за моей спиной был Терехин. Откуда ни возьмись, выскочил заяц и помчался параллельно гати в противоположную сторону, метрах в 40 от нас. Весь взвод развернулся и стал поливать его из автоматов, а я достал гранату, вырвал кольцо, отсчитал две секунды и метнул ее ему навстречу. В эти две секунды, что прошли после хлопка взрывателя, Терехин упал под гать и закрыл голову автоматом, опасаясь взрыва гранаты в моих руках. Когда после взрыва взвод повернулся и громко захохотал, я увидел лежащего под гаткой, сжавшегося от страха, с автоматом на голове, Терехина. Тут же при всех Терехин пообещал меня убить, если этого не сделают немцы. В дальнейшем у меня бывали с ним неприятные инциденты, но все обходилось, ибо его просто перестали воспринимать как командира и совсем по другой причине.

Во взводе появился Александр Половинкин, разжалованный в рядовые старший лейтенант фронтовой разведки, бывший морской офицер, владеющий немецким языком, москвич и, как он подчеркивал, из Марьиной Рощи. Всего в дивизию прислали шестерых разжалованных: по одному в разведку каждого полка и троих в разведроту дивизии. Был он красивым блондином, выше среднего роста, с фигурой атлета, с кошачьей бесшумной и энергичной походкой, умел с большим изяществом носить солдатскую форму, с обязательным револьвером за голенищем. Сейчас мне кажется, что образ легендарного Таманцева из повести «В августе 44-го» В. Богомолов списал с Половинкина.

По его скупым рассказам мы знали, что во фронтовой разведке они забрасывались в глубокий тыл немцев к партизанам и организовывали там разведслужбу и связь. А если группа была человек 20–25, то организовывали диверсионные отряды и уходили в наши тылы, громя по дороге штабы крупных соединений немцев, строго согласовав сроки своих действий с центром.

С первого дня своего появления он буквально поразил нас стрельбой из револьвера, когда, падая на грудь, спину или на бок, успевал сделать два прицельных выстрела в мишень, почти вогнав пулю в пулю.

От автомата ППС он наотрез отказался, променяв его на ППШ, с которым долго возился, разбирал, стучал молотком, пилил напильником, а затем одиночными выстрелами с 50 метров попадал в донышко консервной банки. При этом он приговаривал с хорошей долей юмора:

— Ребята, это не фокусы или цирковые номера. Вы должны помнить всегда, что для уничтожения живой силы противника у нас есть артиллерия, авиация, танки и «Катюши», а нам нужен противник живой и разговорчивый, желающий сдаться в плен. Но не все этого хотят, к сожалению, и поэтому их надо брать силой. Так как они все вооружены, необходимо оружие из рук выбить, вогнав пулю в правое плечо, не повредив грудную клетку.

Когда начались боевые действия и взводу ставили определенную задачу, происходило это так: командира вызывали к начальнику штаба и давали приказ, а он, возвратившись оттуда, тихонько советовался с Половинкиным и только после этого начинал действовать. Вначале это происходило без нашего участия и как бы скрывалось от подчиненных, а затем вошло в норму в открытую спрашивать и советоваться с Александром, который по сути и был неформальным командиром.

Вместе с ним пришел сержант Владимир Соловьев, призванный в 1940 году из Одессы, где он уже работал сварщиком на судостроительном заводе. Провоевав до ноября 1943 года командиром противотанкового орудия, он был легко ранен и вместе со своей искореженной пушкой был оставлен в каком-то селе в районе Житомира до подхода медсанбата и ремонтных подразделений. На его беду в этом селе формировалась партизанская дивизия П. Вершигоры и опытный сержант понравился начальнику разведки, который и переоформил В. Соловьева в свою разведроту.

После 2-х месяцев боев и походов в немецких тылах пришел приказ из Москвы направить в штаб партизанского движения 10 опытных разведчиков. А так как старые партизаны расставаться не желали, то отправили туда всех новичков, в том числе В. Соловьева. Проучившись в спецшколе какое-то время, он был заброшен в Трансильванию в качестве заместителя командира диверсионной группы (18 человек) с задачей взорвать мост. Летчик не рассчитал и группа погибла при приземлении почти в полном составе. В живых остался командир с переломом обеих ног, невредимые Соловьев и пулеметчик. Они, конечно же не выполнив задания, тащили командира к своим, потом спрятали его на хуторе у румына и к своим добрались одни. Их держали под арестом до того дня, пока не нашли командира, а потом отправили на фронт.

Был он молчаливый, спокойный и как будто всегда о чем-то задумавшийся, очень добрый, готовый в любую минуту прийти на помощь, какими обычно бывают много пережившие люди.

Когда взвод делили на несколько групп, он всегда возглавлял одну из них. Я несколько раз был под его началом и всегда чувствовал себя спокойно, глядя на него, зная, что он не ошибется, не подставит, не пошлет вместо себя.

В конце Восточно-Прусской операции, в Алленштайне, после тяжелого напряженного дня вечером мы сушились у большой, разогретой голландки в просторном немецком доме. Соловьев сидел у раскрытой дверцы печи и, быстро высушив портянки, обулся и встал, посадив меня на свое место. Во дворе скрипнули ворота сарая, где мы поставили своих четырех лошадей. Взводный, обращаясь ко мне, сказал, чтобы я пошел проверить, не задувает ли снег в сарай.

Соловьев, положив руку на мое плечо, велел сидеть, надел телогрейку и вышел. Через несколько секунд раздался негромкий пистолетный выстрел, мы все выскочили во двор с оружием в руках, я и Терехин — босые. В воротах сарая лежал убитый выстрелом в лоб Володя Соловьев. Мы с Терехиным бросались за сарай и увидели убегающую фигуру женщины вверх по склону, в сторону ветряной мельницы, за которой виднелся небольшой лес. Босые ноги проваливались через толстый ледяной наст, казалось, что их режут ножами, но мы уже приблизились к ней метров на 30, и в этот момент женщина повернулась к нам, вытянула руку и два раза выстрелила. Падая с криком в снег, Терехин выпустил короткую очередь, женщина упала на спину, отбросив далеко свой пистолет.

Похоронили Владимира на следующий день на восточной окраине Алленштайна. За ночь соорудили тумбу из красного искусственного перламутра, отодранного от клавиатуры трофейного аккордеона, вырезали надпись: «Сержант Владимир Соловьев».

В книге Януша Пшимановского «Память», посвященной воинам, погибшим за освобождение Польши, в списке захороненных в Ольштыне (так теперь называется Алленштайн) фамилии Владимира нет. Это меня и удивило и обидело, и я даже писал автору об этом, но уже в наши дни мне пришлось ознакомиться с документами о захоронениях наших бойцов в Черске, где погиб почти весь взвод, и я понял систему, по которой велся учет погибших и похороненных. В дальнейшем я постараюсь рассказать об этом более подробно.

Следующим из числа опытных разведчиков, присланных в наш взвод, был рядовой Павел Мусинский, уроженец вологодской области, из семьи лесничего, уже два года воевавший в полковой разведке. Среднего роста, коренастый крепыш, передвигавшийся бесшумно и очень быстро, почти всегда молчавший, а потому незаметный, но всегда готовый прийти на помощь товарищу, даже если к нему и не обращались. Потеряешь ложку или не окажется котелка в нужный момент, он тут же молча тебе их протянет.

Стрелял, маскировался, ползал, метал гранаты на занятиях он безукоризненно, но никогда никто почти не слышал его голоса и, порой казалось, что он не может разговаривать. Снимая шинель, он рукавом правой руки каждый раз протирал орден Красной Звезды на своей груди, совершенно не обращая внимания на солдатские подначки по этому поводу.

Однажды перехватывая бегущих из деревни немцев — сбитый стрелковым батальоном заслон, мы неслись из леса им наперерез и, казалось, не успеем. Но Павел, самый крайний справа в нашей группе, опередил всех, выскочил из-за куста на дорогу прямо перед бегущими немцами, пустил длинную очередь над их головами и не крикнул, а заорал «хонде хох». Шесть немецких солдат, бросив автоматы, остановились, как вкопанные, а когда подбежали мы, Павел уже собирал оружие и был похож на отпущенную пружину.

Таким он и остался в моей памяти: незаметный, тихий, но всегда чуть ли не главный действующий персонаж в самой сложной ситуации.

В числе пришедших во взвод солдат, имеющих боевой опыт, были еще два одессита: Александр Одольский и Борис Эльберт, о котором я уже немного рассказал. Одольский же был весьма интересной личностью хотя бы тем, что с разными интонациями и по совершенно различным поводам говорил, что он не просто одессит, как Соловьев, Эльберт и Нефедов, а он одессит с Пересыпи. Что это означало, мы не знали, но по его жаргону догадывались: сапоги он называл прохорями, пистолет — пушкой, финский нож — пером, а брезентовые складные сумочки, в которые мы сложили свои документы и отдали взводному — лопатниками. Он же, вслушиваясь в польскую речь хозяина, первый придумал автомату «польское» название: джистопуль.

Среднего роста, худой, с золотым зубом и с виду совсем молоденький, он хорошо стрелял и быстро бегал. За его блатные словечки над ним стали подсмеиваться даже молодые солдаты, но однажды он достал из кармана шинели пристегнутый там холщовый мешочек и извлек оттуда орден Красной Звезды и медаль «За отвагу» со старой маленькой колодочкой:

— Медаль мне вручили еще в Сальских степях, а звездочку уже здесь, под Минском, — сказал Александр, задумавшись, будто что-то вспоминая.

Больше он никогда ничего не рассказывал, но со стороны молодых подначки прекратились, а наши старожилы как бы признали его своим: все совещания проходили с его участием.

Однажды на каком-то хуторе, где мы уже приготовились ночевать, он спустился к берегу большого озера, где стояло несколько сараев, и привел оттуда человек 70 вооруженных фольксштурмовцев. Зрелище было захватывающим: впереди идут вооруженные немцы, почти через одного несут на плечах фаустпатроны, одеты кто в чем, а возглавляет эту колонну высокий старик в каске с острым верхом. Сзади, так что и не видно, Одольский идет рядом с немцем, на плече у которого пулемет.

— Пусть положат оружие на землю, — крикнул взводный.

Только передний в нелепой, еще кайзеровской каске бросил оружие.

— А мы что, сами это железо носить будем? Пусть принесут и сложат аккуратно, — откликнулся Одольский.

Немцы подошли, сбросили винтовки в одну кучу, фаустпатроны осторожно сложили в другую и построились в две шеренги, ожидая дальнейших указаний. Все они были весьма преклонного возраста, за исключением двух или трех насмерть перепуганных мальчишек. Беседовал с ними Половинкин вместе с командиром. Узнали, что все они из близлежащих населенных пунктов, и велели им быстрее уходить домой. И тут выяснилось, что там, куда им надо идти, еще немецкая власть и они боятся расстрела. Пришлось нам самим утопить в озере оружие, разрядить фаустпатроны и уйти в деревню, где располагался штаб полка, а сдавшихся фольксштурмовцев оставить на хуторе.

В какой-то из дней мы вели в штаб трех немецких солдат, один из которых был ранен в правое предплечье и, зажав рану здоровой рукой, еле переставлял ноги. По дороге на окраине деревни мы увидели пункт первой медицинской помощи, обозначенный белым флагом с красным крестом, и завели туда своих немцев. Пока одна из сестер перевязывала раненого, Одольский увидел чью-то гитару и, побренчав на ней, вдруг запел:

Я вернусь к тебе, моя родная,

С орденами на блатной груди…

Одна из сестер забрала гитару и довольно резко, с раздражением заметила:

— Ты явно не туда попал, мальчишечка.

Ну а мы, молодые и необстрелянные, по-прежнему оставались детьми, хоть и научили нас очень многому: метко стрелять, маскироваться, быстро бегать и ползать по-пластунски, спать в любых условиях, разводить костер одной спичкой с помощью бикфордового шнура, согреваться, лежа часами в снегу, «подавить» приступ кашля и помочиться в лежачем положении, иметь всегда хотя бы маленький кусочек сахара, чтобы подавить чувство голода, выявить пулеметную позицию, командный пункт, минное поле, возможную смену подразделений противника, заткнуть рот пленному, чтобы не кричал и не кричать самому, если ранят… И еще многим военным мудростям учили нас командир и ветераны, и мы стали более взрослыми, но окончательно не повзрослели.

Командир принес и раздал каждому финские ножи в красивых кожаных чехлах, в которых мы нашли записки от учеников ремесленного училища г. Златоуста с пожеланиями боевых успехов. Тут же нашлись умельцы их наточить, чтобы брили. Половинкин стал учить как ими пользоваться, а Одольский — как их носить за голенищем, привязывая чехол к штрипке сапога. Через пару дней мы уже кое-что могли, тренируясь с деревяшками в руках и доставая ножи из чехлов только по разрешению командира.

В один из дней, вернувшись со стрельбища, мы чистили оружие и готовились к выходу на ночные занятия. Я закончил сборку автомата и уже положил его на свое спальное место, когда Борис Эльберт хлопнул меня по плечу и с криком «защищайся», занес надо мной руку с финкой. Развернувшись к нему лицом, я ударил его двумя руками с двух сторон по кисти с ножом, одновременно подставив ему подножку и толкнул. Он упал на спину, я на него, финка на рукоятку, и, когда я уже почти лег на него, кончик ножа ткнул меня в левый бок. Раздался скрежет ножа по ребру и, как показалось, финка воткнулась мне в левый бок по самую рукоятку. Ужас, который я испытал, неописуем. Вскочив, я задрал гимнастерку и увидел кровь, стекающую тонкой струйкой, и лежащую на полу финку. В комнате на секунду все остолбенели и первым отреагировал командир:

— Идиоты, еще до передовой не дошли, немца даже вшивого не видели, а уже калечите друг друга.

В это самое мгновение раздался стук в дверь, и на пороге появилась девушка, младший сержант, с санитарной сумкой через плечо. Опять стало тихо.

— Здравствуйте, герои-разведчики. Я пришла провести с вами занятие по оказанию первой помощи при ранении.

— Ну и окажи этим двум идиотам. Одному дырку заштопай, другому дурную голову замени, — продолжал неистовствовать Зайцев первый и последний раз за весь короткий период моей службы под его командованием.

Девушка быстро помыла руки, уложила меня на лавку, обработала рану йодом и начала энергично действовать, объясняя по ходу столпившемуся вокруг меня взводу:

— На такую рану необходимо сразу наложить тампон и заклеить или обвязать бинтом, но я сейчас сделаю так, как это сделали бы на ПМП — зашью, — ласковым голосом ворковала сестричка, доставая из сумки необходимое.

А взвод стоял вокруг и, перебивая друг друга, изощрялся шутками в мой адрес. Я же, лежа на правом боку лицом к стенке, готов был провалиться от стыда за случившееся, поставившее меня в центр повышенного внимания и обидных подначек. Надо особо отметить, что взводный об этом случае начальству не доложил и просил сестричку о происшедшем в санроте не рассказывать.

Медсестра тем временем достала из своей сумки большую ампулу, чем-то брызнула на рану, из целлофанового пакетика извлекла иглу с ниткой, двумя стежками стянула рану, смазала еще раз йодом и приклеила марлевый тампон.

— Вставай, будешь жить, если не будешь баловаться, — сказала она шутливо.

Потом она по-настоящему провела занятие, показала как перевязывать голову, грудь, живот, локоть, ступню и т. д., а когда закончила — совсем стемнело.

— Темно и девушку надо проводить в расположение санроты, — начал Зайцев. Половинкин и Одольский схватились за шапки.

— Проводишь ты, — указал он пальцем на меня, — она за тобой ухаживала, поухаживай теперь ты, — закончил взводный, отсекая самых опытных из нас ухажеров по каким-то своим, командирским, соображениям.

Мы вышли из дома и окунулись в полнейшую темноту: луны не было, морозный ветер гнал низкие черные тучи, проселочной дороги не видно и она только угадывалась под ногами замерзшей колеей от подводы. Взяв направление на деревню, мы осторожно шли, стараясь не потерять след телеги, и тихонько разговаривали:

— Возьми свой автомат на правое плечо и согни в локте левую руку, я буду держаться за тебя. Ты ведь девушку провожаешь. Помнишь, что говорил Зайцев? — сказала моя подопечная, рассмеявшись.

Я немного смутился и благодарил судьбу за темень, скрывшую, как мне казалось, мою растерянность.

Я впервые в жизни шел с девушкой, которая вполне ощутимо опиралась на мою руку, вызывая непонятные, совершенно новые чувства. Они настолько заполнили мое сознание, что я онемел и, казалось, просто машинально переставляю ноги.

— Как зовут тебя, я знаю. А меня зовут Шурой, Александра я.

Нравится тебе мое имя? Мне нет, уж лучше бы как угодно, много ведь красивых женских имен. Нина, например. Ты видел нашу командиршу, Нину Васильевну? Красивая очень. У нее большая любовь с вашим начальником, поженятся они. Он тоже красивый. Только это секрет, понял?

Так я был посвящен в первую полковую тайну, которую, как оказалось позже, знает не только полк, но и дивизия. От постоянного напряжения я совсем ничего не видел и продолжал молчать под тихую речь сестрички, которая наполняла мое человеческое существо чем-то еще не познанным, но уже позволившим почувствовать необъяснимую прелесть общения с женщиной. Я не помню, как долго это продолжалось, но кончилось довольно прозаично: мы оступились одновременно, шатнулись навстречу друг другу, и она на секунду прижалась грудью к моему локтю, дав ощутить ее упругость. От неожиданности я буквально выдернул свою руку из ее рук, чем вызвал приступ приглушенного хохота, который резко оборвался, и она тихо сказала:

— Шуры-Юры, это не Шуры-Муры. Я еще тогда, когда зашивала твою рану, почувствовала, что ты именно такой, не взрослый, не нахальный. Я очень хотела, чтобы ты меня проводил.

Мы шли, сняв рукавицы и взявшись за руки, я взял ее сумку, у меня вроде бы открылось второе дыхание, я перестал волноваться и стал лучше видеть дорогу. А Шура продолжала:

— В армии народ разный, много нахальных, лезут в душу, испоганят, а потом чувствуешь себя пришибленной. Ох, как это неприятно.

Я молча слушал ее рассказ и не знал, что надо отвечать и как реагировать, а у нее, очевидно, была потребность открыть душу и она тихонько продолжала:

— Калининская я. В 1942 окончила школу, но уже в Горьком.

Эвакуировали нас туда, отец у меня специалист, на заводе военном работал. Брат ушел на фронт сразу, с первых дней войны. А я после школы санитаркой в госпитале работала и училась на курсах медсестер. Насмотрелась я там всякого. Сначала страшно было, потом привыкла. Как брат погиб, сразу на фронт попросилась, была медсестрой в санитарном поезде, а когда нас разбомбили, попала сюда и уже скоро год я в этом полку.

Она помолчала немного, а я по-прежнему не зная что сказать, вел ее, держа в ладони ее мягкую, теплую руку.

— Домой я хочу, в Калинин. У нас там красиво и зимой, и летом. Ты не был в Калинине? И еще я хочу, чтобы дети у меня были и муж хороший, красивый и надежный.

В моем возрасте об этом вслух не говорили, я понял, что она сейчас сказала о самом сокровенном, приоткрыла душу и от этого стало совсем неловко, потому что не знал как ответить.

Из темноты стали вырисовываться очертания домов, нас стали окликать часовые, мы подходили к расположению санроты. Я уже начал чувствовать облегчение от того, что заканчивается эта ночная напряженная прогулка, но и уходить от Александры мне очень не хотелось.

Шура Коршунова. 1944 г.

— Вот мы и пришли. Спасибо тебе, ты вел себя очень прилично. А сейчас иди и не бойся, тебя не убьют, домой ты вернешься, я это хорошо знаю. Может, только ранят. Нужна буду, спросишь Коршунову Александру.

Она взяла меня за плечи, прижалась лицом к колючей шинели, потом провела ладонью по щеке и ухмыльнулась:

— Так ты еще не бреешься? Совсем молоденький, — взяла из моих рук сумку с красным крестом и уже от двери сказала:

— Я буду у вас еще раз. Проведу занятие, раздам индивидуальные пакеты и сниму швы.

Но больше она не пришла. Швы мне сняла другая сестра с загадочной, как мне казалось, улыбкой. Пакеты принес и раздал взводный командир. С Шурой я еще встречался три или четыре раза, и каждый раз мы обменивались какими-нибудь трофейными сувенирами. При встречах она всегда спрашивала: «Конфетку хочешь?» и протягивала, доставая из кармана шинели, мятную военторговскую карамельку. Последний раз я встретился с ней 21-го февраля, но об этом чуть дальше.

Между тем занятия продолжались, но нам уже выдали носимый комплект боеприпасов, телогрейки, маскировочные белые костюмы и бинт для автоматов. Несколько занятий и бесед провел с нами капитан Кудрявцев. В один из дней пришли дивизионные разведчики, познакомились, договорились о взаимодействии, способах связи и сигналах опознавания. Ребята они были лихие, мы смотрели на них разинув рты и слушали, как на одном языке с ними разговаривали командир и Половинкин.

Однажды вечером пришел связной из штаба полка и вызвал Кудрявцева и Зайцева. Вернулся Зайцев очень поздно, мы не ложились спать, зная, что просто так туда не вызывают. Развернув принесенную с собой карту, он попросил всех подойти к столу и будничным голосом объявил:

— Слушайте меня внимательно и запоминайте. Наши занятия окончены, получен приказ на выход полка в район боевых действий. Завтра в 6.00 взвод должен быть у этой развилки дорог (он показал на карте) и вместе со взводом автоматчиков возглавить головную походную заставку с боковыми дозорами.

Затем он назначил людей в боковые дозоры, распределяя так, чтобы в каждом были опытные бойцы с молодыми, выделил туда по пять автоматчиков и продолжал:

— Обращаюсь к молодому поколению. Внимательно присматривайтесь, как будут себя вести наши «старички», следите за каждым их движением, анализируйте и запоминайте. Возможно, это будет вашим заключительным учением перед встречей с противником. Мой последний совет: не ломитесь вперед, а незаметно продвигайтесь и помните, что вы не бойцы атакующего батальона, а разведчики, ваша задача первыми, без стрельбы, обнаружить противника и доложить командованию. Пароль для заградотрядов и других спецподразделений будут знать Половинкин, Соловьев и я. Ваши документы у коменданта штаба. Все.

Около 5 утра приехала телега с ездовым, мы сложили туда вещмешки, шинели, пайки НЗ, боеприпасы и около шести часов были на указанной развилке, тут же подошел взвод автоматчиков и две радистки с рацией, звали которых Липа и Капа. Взводный выделил 2 боковых дозора по 10 человек, остальных — в головную походную заставу.

— Направление движения — населенный пункт Грайево, расстояние 50 км, вперед, полк уже двинулся, — сказал Зайцев, и мы, пятеро разведчиков во главе с Володей Соловьевым и пять автоматчиков, двинулись вправо от дороги и далее вдоль нее. Местность была пересеченная, с маленькими оврагами, высотками, небольшими полями, узкими перелесками, а порой и большим лесом, примыкавшим к дороге, по которой двигался полк. Попадались сильно заснеженные участки и приходилось идти, глубоко увязая в снегу. Одеты мы были легко, в телогрейках, на поясе только запасной диск, за поясом лопатка прикрывает грудную клетку, а в карманах телогрейки по две гранаты, как учили нас бывалые. Интервалы между нами были метров 30–40, а автоматчики шли сзади нас метрах в 100. Замечали все по ходу, о подозрительном докладывали Соловьеву, подняв руку. Он подходил, осматривал, решал, что делать дальше. Особое внимание — к следам человека.

Вначале чувствовали себя нормально, а потом сильно устали, передвигаясь по бездорожью. Привалы делали на опушках так, чтобы местность впереди хорошо просматривалась. На одной из таких остановок Соловьев вдруг сказал:

— Грайево — это на самой немецкой границе. Далее знаменитая Восточная Пруссия. — И добавил после маленькой паузы. — Вот где шуму будет много.

Глубокой ночью прошли Грайево и полк остановили на большой привал до утра. В старом хвойном лесу стояло много сараев (очевидно, лесничество), в которых разместились батальоны, а нам выделили поляну и три палатки. Наученные бывалыми лесным ночлегам, мы с Борисом нашли высокую заснеженную ель, прорыли нору под нижние ветки, влезли туда и улеглись на хвойную подушку, надев шинели и завернувшись в плащ-палатки. Уснули мгновенно, было нам совсем не холодно, но, проснувшись утром, долго не могли согреться даже на ходу.

Перед началом движения всему личному составу зачитали приказ Верховного Главнокомандующего с обращением к войскам, входящим на территорию Германии, в котором говорилось, что немецкий народ не должен нести ответственности за злодеяния фашистов и мы идем туда с освободительной миссией, а не мщением. Любое проявление насилия к мирному населению будет строго караться по законам военного времени.

Солдаты, а многие были из совсем недавно освобожденных территорий, по-разному реагировали на этот приказ: большинство жаждало жестокой мести, но форма приказа была столь гуманна, что это чувство невольно передалось большинству и наблюдать поведение наших военных в Германии было даже интересно. По ходу своего рассказа я опишу некоторые эпизоды, но могу сразу отметить, что в тех коллективах, где мне приходилось быть, таких зверств, о которых писали и до сих пор пишут на Западе, я не видел.

Новый маршрут — Кольно, примерно 60 километров. Опять мы в правом боковом дозоре идем вдоль немецкой границы на юг. Остряки показывают на стрелку компаса и говорят, что там будет теплей. Все дружно смеемся. Граница от нас иногда в одном или в двух километрах, а иногда — в пятистах метрах. Кругом тишина и, конечно же, все мы уверены, что немцы уже приготовились и ждут.

Мы появились на окраине Кольно рано утром и в это же мгновение мимо нас в сторону границы двинулась колонна танков с десантом, а следом сопровождавшие их самоходные орудия. Полк повернули вправо и следом за этой бронированной колонной мы спустились к небольшому мостику, за которым стоял полосатый квадратной столб с орлом и надписью: «ДОЙЧЕ РЕЙХ».

В колонне дивизии полк шел головным и, перейдя границу, развернулся двумя батальонами в боевой порядок по обе стороны дороги. Мы всем взводом шли по дороге, опережая метров на 500 цепи стрелковых рот.

Входим в первую немецкую деревню Фишборн, совершенно целехонькую, только со следами танковых гусениц на утоптанном снегу. Жителей не видно, улицы пустынны, быстро проверяем дома. Пусто. Горят дрова в печах, а в кастрюлях кипит какое-то варево, в домах тепло, сухо, чисто, а людей нет. Заглядываем в сарай, подвалы, нигде никого. Дом за домом, уже окраина, пусто, будто только что вышли все сразу.

Вдруг из большого дома выходит старуха вся в черном с клюкой и быстро идет навстречу, не обращая на нас никакого внимания, проходит мимо. Половинкин сделал шаг, загородив дорогу, спрашивает по-немецки:

— Извините, мамаша, а где же жители?

Не останавливаясь, старуха отвечает, обходя его:

— Ушли все от Иванов. Туда, в лес, — и махнув рукой в сторону далеко видневшегося леса, быстро удалилась.

Майор Шевченко, заместитель командира полка, у которого, как говорили, в Бресте в 1941 году расстреляли жену, детей и мать, догнал нас верхом:

— Хлопці, ви бачили першу німкеню?

Мы в растерянности: бегали по домам, боялись засад, снайперов, других подвохов и вдруг — никого.

Нас догоняют батальонные цепи, мы быстро уходим из деревни и опять разворачиваемся в прежнем порядке, но более кучно, переговариваясь на ходу. Впереди слышны редкие выстрелы танковых пушек и разрывы снарядов.

— Откуда у них столько продуктов? Ведь нам говорили, что население в Германии голодает, — произносит вслух кто-то из солдат то, о чем мы все думаем.

И впрямь, подвалы буквально заполнены большим количеством домашних консервов: мясных, овощных, фруктовых. На специальных крюках, как по ранжиру, висят свиные копченые окорока и большие пласты сала. В кладовых мешки с мукой, крупами, бочонки со смальцем, в сараях куры, гуси, кроли и, конечно же, большое количество черно-белых коров. Мы ничего не трогали, хоть уже были голодные: боялись отравы.

— Молчи, лучше смотри, где немца поймать, да поживей.

Поймаем, тогда и спросим, — неуверенно отзывается Соловьев, то ли не верит, что немца поймаем, то ли, что скажет он правду.

— А вообще-то они со всей Европы стянули к себе все, что можно, — продолжает Володя.

Мы молчим, каждый думает по-своему, и проходим через узкую полоску леса. Выходим на поляну, стараемся прижаться к опушке и вдруг все видим горящий танк Т-34 с оторванной и валяющейся рядом башней. Бросаемся к нему, внутри разорванные тела танкистов в еще дымящихся комбинезонах. Один лежит между танком и башней, видно выброшенный взрывом.

По шоссе идут наши с Зайцевым во главе. Мы показываем издалека лопатки, спрашивая таким образом разрешения похоронить, но он машет руками, указывая направление вперед. Долго и молча идем по опушке никого не встречая, уже устали, но мелькающая вдалеке на дороге основная группа не оставляет никакой возможности передохнуть или отстать.

— Наверное, немецкая разведка засекла наш взвод во главе с младшим лейтенантом, когда мы переходили границу, и успела сообщить об этом главным силам. А они драпанули и уже занимают оборону в районе Берлина, оставив Пруссию нам, — серьезным голосом балагурит Соловьев.

Мы тихонько смеемся, у нас еще от пережитых за день впечатлений не прошло напряжение, но совсем скоро, через пару дней мы станем другими, почувствовав свою силу и уверенность.

Ночуем в лесу, опять в каком-то хозяйстве, похожем на лесничество с лесопильным заводом. В охранении целые роты от батальонов, а мы рядом со штабом охраняемся ротой автоматчиков, которые в открытую ругают нас. Терпим, но спим целую ночь.

Затемно поднимаемся, почти на ходу кушаем и опять движение вперед. Замен в группах Зайцев не производит, мы уже привыкли друг к другу и хорошо взаимодействуем не только внутри, но и с головной заставой. Стало светать и тут же громыхнуло, опять бьют ганки, что-то рвется и где-то впереди поднимаются огромные тучи черного дыма. Проходим несколько километров и видим горящие цистерны с горючим на железнодорожном перегоне.

К полудню входим в первый немецкий городок — Иоханесбург — жителей опять нет. На улицах танки, большинство домов заняты, кое-как размещаемся в сараях, говорят, что будем отдыхать до следующего утра.

Неожиданно появляется Половинкин на мотоцикле «цундап» с пулеметом на коляске и пристегнутой полной канистрой.

— Садитесь, прокачу. Я до войны был чемпионом Ленинградского военного округа по мотоспорту, так что не бойтесь, — весело приглашает Александр и тут же добавляет. — Законы войны: одни воюют, а другие трофеи собирают. На станции этих машин штук тридцать, всем хватит.

Мы гурьбой человек шесть-семь цепляемся кто за что и катим по улице, выезжаем за город. Шоссе покрыто льдом, но Александр уверенно газует, набирая скорость. Отъехали с километр, кто-то кричит, что дальше нельзя, можем приехать к немцам. Не вписываясь в крутой правый поворот, Половинкин направляет мотоцикл в глубокий кювет и нас, как из катапульты, выбрасывает на толстый снежный наст. С хорошо помятыми боками и ушибами вытаскиваем мотоцикл, возвращаемся к своему сараю и останавливаемся от удара о его стену.

Рано утром опять движение вперед, но полк уже идет походной колонной: дивизионная разведка сообщила, что немцев в нашей полосе нет на расстоянии 20 км. Впереди полка 2-й батальон, мы впереди него примерно на один километр в том же порядке. Идем, приглядываясь к ориентирам на местности, чтобы не пропустить злополучный двадцатый километр.

Совершенно открытый участок дороги, из леса к ней подходит невысокая насыпь с узкоколеечным полотном, не обозначенная на карте. В лес не идем, спускаемся к дороге, видим подходящий наш взвод, обходим насыпь и в этот же момент попадаем под длинную пулеметную очередь. С первого раза у него не получилось, и мы успеваем отскочить за насыпь, бежим, согнувшись вдоль нее к лесу, последние десятки метров почти ползком. Вскакиваем в лес с огромными соснами, на нас белые маскировочные костюмы и мы понимаем, что слишком заметны на фоне деревьев. Быстро, где ползком, а где от дерева к дереву, пробираемся к тому месту, откуда стрелял пулемет. Наконец видим их, человек 12–15 в длинном окопе с хорошим высоким бруствером, в белых зимних куртках, прильнувших к двум пулеметам, автоматам и одного со снайперской винтовкой. Соловьев тычет пальцем себе в глаз, потом в грудь, а затем два раза в небо. Мы понимаем его: снайпера беру на себя и стрелять одиночными выстрелами.

Мы уже знаем, что такое частая стрельба одиночными выстрелами: однажды на учениях нам показали наступление роты автоматчиков, которые шли и вели одиночную стрельбу. Ошеломит кого угодно и стрелок не чувствует себя беззащитным при перезарядке, и расход боеприпасов в несколько раз меньше.

Из десяти автоматов дружно открываем огонь, первые выстрелы прицельные, следующие — навскидку. Бежим к окопу, немцы по его дну уползают в противоположную сторону и убегают в лес, стреляем вслед. В окопе два убитых, один раненный в бедро и два, лежа на спине, подняли руки. Быстро собираем оружие, пленных и уходим тем же путем, за насыпью. Раненый рукой зажимает рану, но кровь просочилась через одежду и течет по руке. На дороге уже стоит начальник штаба и Половинкин начинает допрос раненого. Фельдшер спустил с него штаны и перевязывает рану. Немец, а он из троих самый старший по возрасту и уже, очевидно, повоевавший, говорит, что их группа — заслон, а вся часть отошла в укрепрайон в 15 километрах отсюда. Зайцев разворачивает перед ним немецкую карту и он показывает, тыкая пальцем в межозерье.

— А вшей у него нет, очевидно, свежие, — тихонько говорит фельдшер и Половинкин тут же спрашивает.

— Я из госпиталя прибыл в эту часть несколько дней назад, — отвечает немец и показывает на спину.

— Драп-марш совершал и получил, — шутит Александр, и немец, очевидно, поняв первые два слова, уточняет:

— Да, да, под Бобруйском.

Подошли танки, командир танкистов, в меховом комбинезоне без знаков отличия, выслушивает показания немца и говорит начальнику штаба:

— Пусть сидят в своем укрепрайоне, у меня приказ их обходить. Сажай свой батальон на танки, а то от моего уже почти никого не осталось.

Мы стоим, слушаем, ждем реакцию начальника штаба и думаем, вот бы на танке прокатиться, надоел этот пешодрал, устали очень. Никто и не думает, что сидеть «глухим» на танке в сто раз опасней, чем шагать своими ногами. Майор молчит, видно что-то обдумывает, потом спрашивает у танкиста:

— До Летцена?

Тот утвердительно кивает.

— Майор Пенкин, три роты на танки, — поворачивается к батальону и спрашивает у комбата:

— Кто пойдет старшим?

— Старшим буду я, — говорит остававшийся до сего времени незаметным заместитель командира полка майор Шевченко.

А мы опять шагаем пешком, порой выбиваясь из сил, включая второе, а может быть и третье дыхание. Мне давно хотелось написать об этом изнурительном состоянии солдата-пехотинца, но небольшое время пребывания в действующей армии вообще, и в пехоте, в частности, ставило в неудобное положение перед теми, кто сумел отшагать полной мерой четыре военных года. А огромное количество военных мемуаров, принадлежащих перу различных военачальников, большинство из которых мне пришлось прочитать, повествует о фронтах, армиях, корпусах, иногда дивизиях и очень редко о полках. О стрелковых — почти никто ничего не написал. О состоянии солдат, их настроении, мотивации поведения и действия, движущей и тормозящей силе, психологическом состоянии в экстремальной ситуации, в атаке, например, мне читать не доводилось. Художественные произведения В. Быкова «Его батальон» и «Атака с ходу» фотографически точны, но только фотографически, а не изнутри души и истинного состояния атакующего солдата.

Мне за время моего совсем короткого пребывания в пехоте пришлось принимать участие в трех боевых эпизодах, которые можно отнести, может быть с некоторой натяжкой, к классической атаке. Во всех трех случаях атаковали не участок эшелонированной обороны, а сбивали заслоны, имевшие целью на время задержать продвижение наших подразделений. И пусть простят меня истинные ветераны, множество раз поднимавшиеся в атаку в самых разных и более сложных условиях, за этот мой рассказ пятнадцатилетнего мальчишки, но мне думается, что нечто подобное переживали и они, но во множество раз чаще.

Первый раз это произошло в Восточной Пруссии, когда полк двигался в походном порядке во втором эшелоне наступавшей армии. Наш взвод шел во главе колонны, метрах в 50-ти от головного 1-го батальона. Погода была ветреная, с хорошим морозом и мы надели шинели поверх ватных телогреек. Вокруг было тихо.

Неожиданно с правой стороны, от леса, что виднелся на взгорке метрах в четырехстах от дороги, ударили несколько пулеметов, в том числе крупнокалиберный. Батальон и мы мгновенно залегли в кювет и за толстые деревья, росшие вдоль дороги. Минометная рота, тащившая на плечах 82-миллиметровые минометы, стала их устанавливать в кювете, но им мешали кроны деревьев и они, отодвинувшись метров на 50 от дороги, стали пробивать в снегу толстый ледяной наст, чтобы установить опорные плиты. При этом они попали в поле действия крупнокалиберного пулемета и многие погибли. Два наших ДШК старались подавить его, но у него была очень удобная позиция и губительный огонь продолжался, хотя и с меньшей интенсивностью.

Раздалась команда «приготовиться к атаке», ударили минометы. Первые мины разорвались между нами и немцами, очевидно только развеселив их, а когда они начали рваться у цели, нас подняли в атаку. Мы, как могли, бежали по глубокому снегу то скользя, то проваливаясь сквозь наст, огонь пулеметов МГ-34, а это было довольно страшное оружие, продолжался. Батальон не выдержал и залег. Я лежал на снегу, продалбывая локтями и коленями толстый наст, стараясь стать невидимым и был, казалось, насквозь мокрым, мне страшно хотелось пить. Запихивая в рот пригоршни снега, невкусного и не утолявшего жажду, я вдруг вспомнил совсем другое…

В 1940 году мама отправила меня поездом под наблюдением проводника в Ростов, где брат моего отца дядя Ваня учился в партшколе, с тем, чтобы оттуда я уехал с ним в Морозовскую на все лето к дедушке на хутор. В день моего приезда мы с дядей пошли ужинать в столовую и пока я сидел и ждал, он принес на стол яйца, масло, хлеб и две стеклянные, закрытые картонкой, запотевшие, с капельками воды, бутылки с кефиром.

И вот тогда, лежа, как мне казалось, в снежной яме, я вдруг образно представил перед глазами эти бутылки, и мне смертельно захотелось именно того, ростовского кефира. Вспоминая об этом, я не могу понять, что со мной происходило и при чем здесь кефир, но так было и так осталось в памяти.

Минометчики наконец пристрелялись, мы поднялись и изо всех сил рванулись вперед, уже с близкого расстояния швыряя гранаты и строча из автоматов. Заслон был подавлен скорее всего минами, а не нашей стрельбой из автоматов. Были убитые, раненые и пленные. Крупнокалиберный пулемет уничтожен вместе с расчетом прямым попаданием мины. Рядом с пулеметами, а их было три, лежали запасные стволы, охлаждаясь в снегу, настолько интенсивной была их стрельба.

Так мы и двигались по Восточной Пруссии: очень быстро, часто чуть ли не бегом, то сталкиваясь, то расходясь с противником. Иногда на 2–3 дня нам давали самоходные орудия ИСУ-152. Тогда было значительно легче: и подъехать можно, и спрятаться за их броню, и за мощное орудие. Прямое попадание в дом фугасного снаряда оставляло только кучу битого кирпича и разлетевшуюся на 200 метров вокруг черепичную крышу.

Пару раз нас поворачивали на восток и мы шли гонять какую-нибудь дивизию фольксштурма или оставшееся в тылу подразделение вермахта. Фольксштурм почти не сопротивлялся, а солдаты еще пытались, но совсем вяло. Сидя где-нибудь в доме, если случался нормальный ночлег, Половинкин говорил, обращаясь к молодым:

— Совсем не тот немец стал, боюсь, что не увидите вы настоящих немцев.

Потом думал о чем-то и продолжал отвлеченно:

— Как мы выдержали их в 1941/42 годах? До сих пор понять не могу.

Второй раз мне пришлось участвовать в атаке в составе взвода, усиленного отделением автоматчиков, на довольно крутую возвышенность, где находился опорный пункт, перекрывший движение по главной дороге. При каких обстоятельствах и кто организовал эту атаку я рассказывать не хочу по нескольким причинам и пусть смысл случившегося останется за кадром.

Мы, наш взвод и 10 автоматчиков, быстро разбежались по подножью этого холма, как бы охватывая его полукольцом и синхронно слева и справа стали короткими перебежками продвигаться наверх, проклиная всех и вся. Перебежками это назвать было нельзя: с наветренной стороны на склон намело много снега и ноги порой проваливались до колена, а залегая — оставался на поверхности. Мы были в белых маскировочных костюмах с перебинтованными автоматами, но день был яркий и немцы нас, конечно же, видели. Мы отлично понимали, что являемся хорошей мишенью и развязка наступит быстро, но единственная надежда — оставшийся в лесу со снайперской винтовкой Половинкин.

Стояла мертвая тишина и уже был слышен металлический щелчок: немец вложил ленту и передернул рукоятку, над бруствером мелькнула голова в белой каске.

Почему не стреляет Половинкин? Мы перебегаем, низко наклонившись, кажется, что туловище параллельно земле и если ранение, то легким не будет: пуля войдет в голову и выйдет ниже поясницы. Мы уже прошли половину расстояния, отделявшего нас от немцев. Почему они не стреляют? Не иначе как подпускают ближе, чтобы всех сразу и наверняка…

Наверху взрыв снаряда прямо в центре пулеметной позиции, сразу же второй. Над нашими головами просвистели осколки, оглядываемся на выстрелы — танк Т-34 стоит с высоко поднятой пушкой прямо на дороге в лесу, едва высунув ствол из-за деревьев. Когда вернулись в лес, выяснили, что танк после ремонта догонял свою часть, на опушке остановился, увидел нас, поднимающихся на бугор, и решал помочь.

Чем могло все это кончиться без этой неожиданной помощи — трудно представить. Отношения с вышестоящим командиром стали натянутыми и строго формальными, испортить до конца из-за субординации их нельзя. А то, что произошло в Алленштайне, явилось пиком напряженности.

Третья атака, в которой мне пришлось участвовать, случилась во время моего пребывания во 2-ом батальоне. В рассказе о капитане Трусове я не упоминал о ней, так как этот эпизод выходил за тему повествования и лично к капитану отношения не имел.

Батальон двигался по дороге не походной колонной, а скорее, табуном: как сказала одна старушка на понтонном мосту в Николаеве, когда роте было приказано идти не в ногу: «Сыночки, а нет ли моего сыночка в этом табуне?»

Незадолго до этого был привал, комсорг полка капитан Звонарев обошел роты, рассказал последние новости со всех фронтов и самую главную — о том, что войска 1-го Белорусского бьются за плацдармы на Одере, а значит, совсем скоро будет взят Берлин. Но в конце он сказал фразу, которая потрясла меня тогда и запомнилась на всю жизнь:

— Сейчас мы идем на Данциг и Гдыню, вы стоите в центре Европы и за вашей спиной огромная страна до самого Владивостока, которая смотрит на вас, надеется, ждет Победу и ваше возвращение.

С этим настроением и шел батальон вперед на Данциг и Гдыню, не ведая, что произойдет через несколько минут. Мы подходили к высокой железнодорожной насыпи, пересекающейся под прямым углом с шоссе, по которому мы двигались. Неожиданно колонну галопом верхом на лошади обогнал командир полка и, спрыгнув на землю, поднял руку и что-то сказал комбату. Тут же раздалась команда:

— Батальон, вправо, в цепь, короткими перебежками вперед, ориентир — опушка леса.

Четыре стрелковых роты тут же развернулись, рассредоточились по широкому полю от железной дороги до молодого лесочка справа и начали движение. Помню, что пулеметная рота отстала на километр, а минометная — еще дальше.

Расчет ПТР залег за рельсами, поддерживающими телеграфный столб, второй — выбежал на полотно железной дороги. Мне ничего на оставалось, как отбежать вправо и от ПТР, и от пулеметчиков и перебегать вместе со всеми.

На середине поля был взгорок и немцы, пропустив нас ровно до середины, открыли кинжальный огонь из нескольких пулеметов. Роты залегли, перебежки прекратились, все лежали, вжимаясь в землю и прикрываясь оружием. Я лежал правой щекой в снегу, прикрыв голову автоматным диском.

Не знаю, сколько это продолжалось, счет времени был потерян. Появились раненые и убитые. Первым, прямо от насыпи, поднялся один из ротных командиров:

— Вперед, быстро, бегом, иначе все погибнем, — крикнул он и с пистолетом в руке выбежал перед залегшими плотной цепью солдатами.

Батальон поднялся и с яростной матерщиной бросился вперед, крик стоял неописуемый, перекрывал даже стрельбу пулеметов. Мы бежали во весь рост, стреляя на ходу, и вдруг немецкие пулеметы умолкли, слышен был только гулкий звук станкового пулемета, бившего из молодого лесочка прямо во фланг немцам.

Осмотрели немецкую позицию: несколько убитых и два брошенных пулемета: один станковый, второй МГ-34. Сержант-латыш прихватил его и весь батальон вошел в лес, сели на хвою и поваленные деревья, молча отдыхали. Железная дорога была рядом, но уже в глубокой прорези.

Я сидел на низком пеньке рядом с сержантом, державшим в руках немецкий пулемет, и мы тихо разговаривали. Я спросил его об устройстве этого пулемета и он, положив его мне на колени, рассказывал. Открыл затворную коробку, вложил ленту и, показав положение, в которое нужно установить подаватель патронов, закрыл коробку.

В этот момент на полотно железной дороги выскочил немецкий солдат и стал осматриваться. Сержант замер и, толкнув меня, показал в его сторону. Немец никого не увидев, махнул рукой, и на полотно выскочили из леса еще 10–12 солдат, очевидно они уходили на другую сторону железной дороги. Сержант передернул рукоятку затвора и тут же дал длинную очередь прямо с моих колен.

Когда подтянулись все отставшие, наш батальон не вернулся на шоссе, а двинулся по просеке вдоль железной дороги. Сержант-латыш спустился на полотно, как только мы поравнялись с тем местом, где были немцы, и принес оттуда еще один пулемет:

— Немцы не простые, из ваффен-СС, наверное, еще встретимся. Это ребята серьезные, — сказал сержант и те, кто услыхал его, задумались.

Возвращаясь к теме атаки с громоподобной нецензурщиной, попробую рассказать еще об одном запомнившемся эпизоде.

На очень тяжелом марше, когда в кюветы сбрасываются пачки с патронами, гранаты, котелки, а иголка с ниткой в шапке клонит голову вниз, полку объявили привал. Весь личный состав улегся по обочинам и кюветам, подняв ноги вверх. По дороге примчался бронетранспортер со счетверенными крупнокалиберными пулеметами и экипажем из четырех девушек, командиром и водителем, съехал на боковую дорогу метрах в 10 от шоссе и остановился. Водитель, приподняв часть капота, возился с мотором, командир был около него, а девушки сидели в кузове, поглядывая по сторонам и выслушивая комплименты лежащих вокруг машины полуживых пехотных кавалеров, которых их появление явно взбодрило.

Неожиданно вдалеке показалось 6 или 7 «мессершмиттов», летевших параллельно дороге к нам в тыл, и одна из девушек, миловидная смугляночка, видно также в порыве вдохновения, присела к установке, прижалась к плечевым упорам и выпустила по ним длинные четыре трассирующих очереди. Все самолеты продолжили свой путь, а один развернулся на БТР и, стреляя из пушек и пулеметов, пронесся над нашими головами, а затем полетел догонять своих. Комплименты сменились страшной, неописуемой руганью тысячи разъяренных глоток; пулеметчица заплакала и вскоре БТР продолжил свой путь, провожаемый нецитируемыми пожеланиями.

Война заканчивалась, победа была где-то рядом и, видя нашу армию, вошедшую в Европу, любому человеку, будь то наш солдат или немецкий, было ясно, что повернуть события вспять уже невозможно. Желание вернуться домой было велико и у нас, и у немцев. На допросах пленные практически не кричали о верности фюреру и старались рассказать так, чтобы уменьшить потери своих коллег. Но война продолжалась, в нас стреляли и мы стреляли, стрелял и я.

Каждый раз, нажимая на спусковой крючок, я думал, как бы мне не попасть в того толстого фельдфебеля, который спас нас от расстрела 24 октября 1943 года, или в его ближайших родственников. Естественно, что сказать об этом было нельзя, ибо я тут же был бы заклеймен как пособник фашистов. Я думаю, что и сейчас, прочитав эти строки, кое-кто из ветеранов выскажется нелестно в мой адрес и, предвидя это, отвечаю: а вам приходилось стоять лицом к забору с поднятыми руками, когда за спиной пулемет, в патронник которого дослан первый патрон?

Да и ветеран ветерану рознь, всякие бывают. В конце 80-х жена упросила меня записаться в магазин, где отпускали кое-какие продукты для участников войны, время было непростое (не было масла, чтобы положить внукам в кашу).

Я пришел в магазин возле парка им. Шевченко, показал удостоверение и продавщица направила меня к мужчине, сидевшему за столиком и перелистывающему какие-то бумаги. Он, проверив удостоверение, положил передо мной список прикрепленных к магазину и велел вписать себя в этот список, в котором кроме фамилий были указаны год рождения и должность на фронте. Взглянув на сделанную мною запись, он сказал, как отрезал: «Не положено», — и тут же вычеркнул меня из списка. Маленькие глазки сверлили меня как буравчики, губы плотно сжаты и руки разведены в стороны, говоря о том, что встреча наша окончена. Не однажды уже оскорбленный военными: как действующими, так и отставными, я достал военный билет и положил перед ним. Он листал его, поплевывая на пальцы, сопел, потом сам ниже зачеркнутого вписал меня и молча протянул мне военный билет. Во время этой процедуры я рассмотрел его фамилию, стоящую в списке первой и прочел: полковник, начпроддивизии. «Хорошо, браток, устроился!» — хотелось выкрикнуть мне любимую фразу моего друга, старшины первой статьи Коли Денисова.

Возвращаясь в то время, о котором ведется основной рассказ, мне хотелось бы вспомнить еще один эпизод, писать о котором, как и вспоминать, было неприлично и не принято. Речь пойдет о трофеях.

Находясь на переднем крае, трофеи не найдешь и не соберешь, не до этого, если не считать оружия или продовольствия, которым пользоваться все-таки приходилось. Но был случай, когда один из наших опытных солдат при обыске генеральской машины извлек из-под сидения маленький саквояж, в котором была обнаружена шкатулка с драгоценностями.

В первый же ночлег, когда собрались все вместе, Половинкин, взводный и Соловьев удалились в угол и о чем-то долго совещались. Слышно было, что Зайцев возражал. Половинкин настаивал, а Соловьев больше молчал.

Потом Половинкин поставил на стол шкатулку и мы все увидели, что она почти полностью заполнена золотыми изделиями: кольцами, медальонами, цепочками, браслетами и т. д.

— Эту шкатулку я обнаружил в машине генерала, взятого нами в плен неделю назад, — начал Александр, высыпая содержимое на стол.

— Судя по фирменным знакам и другим признакам, эти драгоценности собраны со всего света. В том числе и из России, а следовательно, награблены. Греха не будет, они сняты не с убитого, а взяты у живого генерала и поэтому мы их разделим на всех и каждый из вас положит свою долю в карманчик для солдатского медальона. Если ранят и попадете в госпиталь куда-нибудь в Сибирь — продадите спекулянтам и подкормитесь. Ну, а если убьют, значит не судьба, пропадет.

Помолчав, а потом постучав пальцами по столу, как бы привлекая внимание, закончил:

— Об этом никто не должен знать. Если кто-либо проговорится случайно или умышленно — будет иметь дело со мною лично.

Свою долю — медальон с цепочкой и толстое кольцо с тремя камешками, я завернул в тряпку и положил в брючный махонький карманчик, тут же забыв об этом до поры, как и велел Половинкин.

Чтобы закончить «трофейную» тему скажу только, что от той поры у меня до сих пор есть полевая сумка и компас, отобранные у лично мною плененного оберлейтенанта, командира минометной батареи. От него же был пистолет «вальтер» и кортик, но их изъял начальник школы сержантского состава капитан Семенец в апреле 1946 года, выручив от возможного суда за хранение трофейного оружия. Дальше я расскажу об этом подробнее.

Так мы дошли до Алленштайна. Что там произошло, я уже рассказал. А входили мы в него после того, как с востока на запад по нему промчался казачий кавалерийский корпус, оставив после себя истоптанный тысячью копыт немецкий обоз и кучи конского навоза на дороге.

— Только что были здесь и на сытых лошадях, еще теплый, — заметил кто-то из наших остряков.

Маршруты первых дней движения по Восточной Пруссии точны и названия населенных пунктов соответствуют тому времени. У меня сохранилась найденная там туристическая карта немецко-американской топливной кампании «Эссо», с помощью которой удалось многое запомнить, особенно в первые дни движения. А потом чаще всего было не до того. Память еще хранит множество различных эпизодов и встреч с освобожденными из рабства молодыми парнями и девушками, военнопленными и не только нашими, но и французскими, английскими, польскими. Однако все это может увести в сторону от главной идеи моего рассказа, но одно отступление все же позволю.

Проверяя стоящий примерно в километре от главной дороги большой и красивый фольварк, наши ребята услыхали стон в подвале, на двери которого висел огромный замок. С помощью гранаты дверь открыли, вошли и увидели большую бочку, к которой спиной была привязана голая девушка, сидящая на цементном полу без сознания.

Подняли ее наверх в теплую комнату, растерли спиртом, влили в нее водку и она, придя в себя и увидев нас, опять потеряла сознание. В конце концов мы все же услыхали от нее, что произошло: вечером в фольварк зашли шесть немецких солдат, поужинали с выпивкой и стали приставать к хозяйской дочке. Хозяин предложил им вместо дочки русскую работницу, чему те обрадовались и вшестером ее изнасиловали. Утром повторили, привязали к бочке и ушли. Спасибо, не убили.

Несколько дней она была под наблюдением полковых врачей, а потом мы снабдили ее одеждой и с первой оказией отправили в тыл. Была она украинкой, из-под Киева. Интересно получила ли она в наши дни компенсацию от Германии за работу в рабстве?

Ну, а что касается меня, то после Алленштайна я уже был во втором стрелковом батальоне и достаточно полно рассказал об этом в самом начале. Отдельными деталями я дополню свои воспоминания о последнем дне пребывания в дивизии.

Итак, медицинская сестра Маша, которая, очевидно, была из танковой части, вывела меня на улицу. Мимо санитары несли раненого. Им она меня и поручила, положив мою руку на хлястик шинели сзади идущего санитара. Мы двигались все вместе и я улавливал стон и неразборчивое бормотание раненого, стараясь не наступить на пятки санитару. Неожиданно послышался звенящий гул пикирующего «мессершмитта», и по улице стеганули длинные пулеметные очереди. Санитары бросили носилки и умчались, оставив шинельный хлястик зажатым в моей руке. Упав на колени, я услышал голос раненого и он показался мне знакомым.

Когда они вернулись, то поменялись местами, и я опять шел, держась за хлястик, но уже другого.

Санитары привели меня на ПМП, врач посадил на стул и велел сидеть, пока они обрабатывали принесенного на носилках. По обрывкам разговора я понял, что раненый — капитан Кудрявцев, ранения осколочные в живот.

Потом они занялись мной, частично разбинтовав и чем-то смазав, написали какую-то бумагу, вложили в карман и велели ждать. Очень быстро вывели во двор, посадили на открытый задок телеги, на которой лежал тяжело раненный лейтенант, и телега тронулась, увозя нас от передовой, где уже шел серьезный бой, кругом грохотало, рвалось и хлестало очередями.

В дороге по нам начал бить пулемет, засвистели пули над головой, ездовой погнал лошадей, а лейтенант неистово закричал. Ездовой громко успокаивал, чтобы перекричать грохот телеги, обещал живыми довезти до санроты и даже дальше.

В санроте я опять взялся за хлястик впереди стоящего раненого и постепенно продвигался к принимающей медсестре, а потом услышал ее голос: «Документы, дайте ваши документы». Шура Коршунова! Подаю красноармейскую книжку и бумагу из ПМП.

— Юра, это ты? Идем быстро за мной, я тебя положу, — почти выкрикнула Шура и потащила за рукав в какую-то комнату, уложила на кровать.

— Я скоро приду, принесу тебе кушать и чай, полежи спокойно.

Вскоре она вернулась и дала мне в руки стакан и ломоть хлеба с колбасой:

— Вот, выпей чай и поешь, только сначала выпей.

— А почему чай холодный?

— Так надо. Пей!

Я приложился к стакану и не мешкая выпил разведенный спирт, первый раз в жизни, заев его вкусной и приятно пахнущей колбасой. Через некоторое время внутри у меня все изменилось, и я почувствовал себя спокойно, стал обдумывать, что же будет дальше и каким образом мне быстрей выздороветь и вернуться в полк. Пришедшее с выпитым спиртом спокойствие уже отодвинуло далеко страх, и вдруг показалось, почувствовалось, что действительно все обойдется. В этот момент появилась Шура.

— Идем со мной к машине.

Подняла меня с кровати и повела, продолжая говорить на ходу:

— Машина не наша, танкистов, идет за снарядами, вас отвезут до деревни, где штаб дивизии, а там до медсанбата 6–7 километров. Вам помогут штабные. Запомни, тебе в медсанбате оставаться нельзя, там нет глазных врачей, а тебе нужен глазной, запомни. Это очень важно для тебя. И еще. Я кладу тебе в карман записку с адресом. Напиши мне, как у тебя сложится, когда все пройдет. Я буду ждать.

Офицер, подвозивший нас на машине, как и обещал, выгрузил на улице прямо на обочину. Те, кто не мог двигаться, лежали на носилках и сидели на земле. Какой-то солдат на костылях предложил мне, держась за него, двигаться в медсанбат, говоря, что видит указатель, где значится расстояние в 7 км.

Мы двинулась по улице и прошли уже несколько сот метров, когда я услышал громкий веселый разговор группы солдат, шедших нам навстречу. Увидев нас, они притихли — обычное смущение тыловых солдат перед ранеными — но я уже успел услышать знакомый голос Жоры Стрижевского и окликнул его. Неожиданная встреча удивила окружающих и несказанно обрадовала нас. Жора был прекрасным товарищем, скромным, отзывчивым и добрым. Очень жалею, что больше его никогда не встретил.

Солдаты, а это был батальон связи, забрали нас в свое расположение, объяснив, что уже вечер и ехать в медсанбат небезопасно, потом машиной перевезли лежачих, накормили, привели медсестру, а утром на «додже» двумя рейсами доставили нас по назначению.

Лежа на нарах в медсанбатовской палатке я стал подремывать, слушая лежащих рядом раненых, тихо рассказывающих друг другу о своих приключениях и ранах, возможном будущем и, конечно же, домашних новостях. Неожиданно вошедшая сестра, спросила, обращаясь ко всем, есть ли среди раненых сидячие на одно место в санитарном автобусе. Пробыв в палатке не более двух часов и не считая себя первым, я промолчал, но молчали и все остальные. Тогда сестра обратилась ко мне с вопросом готов ли я ехать и при дружной поддержке обитателей палатки я стал пробираться к выходу.

Водитель отвел в автобус, и мы тронулись в путь, сидя в каком-то узком ящике с еще одним раненым, упираясь коленями друг в друга. Так закончилось мое пребывание в 191-й Новгородской стрелковой дивизии. Это было 22 февраля 1945 года.

Чем же закончился день 21 февраля 1945 года для нашего взвода?

Когда я вернулся из армии в 1950 году, Борис Лысенко уже два дня был дома, и мы немедленно встретились. Из его рассказа я узнал, что во время атаки немецкие танки, двигаясь вдоль дороги, подошли вплотную к блиндажу, где находились разведчики. Зайцев дал команду уходить по три человека и первыми выскочили Борис, Павлик Мусинский и Боря Эльберт. Отбежали они недалеко, и снаряд из танка их накрыл: Бориса ранило в обе ноги, Павлику осколок зацепил голову, а Боре Эльберту выбило оба глаза. Борис, как самый легко раненный, притащил их обоих назад в блиндаж и стал перевязывать, находясь во втором отсеке блиндажа за перегородкой из толстых бревен. Никто больше из блиндажа не ушел: подошедший вплотную танк выпустил прямо в дверь два снаряда. В живых остались только трое за перегородкой.

Когда Борис вернулся из медсанбата, уже был сформирован новый состав взвода, и его поставили помощником командира, присвоив звание сержанта. В районе Гдыни в лесу взвод по какой-то роковой случайности находился в большом немецком блиндаже в ожидании начальства. Пришел начальник штаба и заместитель командира полка майор Шевченко. Перед началом разговора начальник штаба попросил Бориса, очевидно, как хорошего знакомого, принести котелок воды из протекавшего недалеко ручья. Когда Борис уже возвращался, то услыхал звук пикирующего самолета, а затем взрыв. Бомба весом 200 кг угодила прямо в блиндаж.

Борис Лысенко. 1949 г.

Взвод сформировали заново, Бориса опять поставили помкомвзвода и так он довоевал до Победы. Таким образом, за шесть последних месяцев войны, надо отметить, что не самых тяжелых, взвод разведки полностью сменился трижды.

На этом можно было бы поставить точку, но было и продолжение…

На следующий день после окончания войны я послал письмо Шуре, сердечно поблагодарил за участие в моей судьбе и, зная, что девушек скоро отправят домой, просил прислать мне ее домашний адрес и дал свой, но ответа я не получил. Наблюдая за демобилизацией девчат, что были в той, новой части, где я служил, я понял — письмо вполне могло ее и не застать. Позже я узнал, что дивизия была расформирована 7 июня 1945 года, т. е. через месяц после окончания войны.

Значительно позже, в середине 70-х, я нашел адрес старшины медсанроты Тимофея Степановича Шведова, написал ему в Смоленск. Он быстро ответил, пообещав узнать, а потом сообщил, что Шура, приехав домой после демобилизации, вышла замуж и уехала на север. Адреса он не сообщал, очевидно, он его не нашел. Так и сохранился в моей памяти образ той Шуры Коршуновой, девушки-медсестры из санроты, с излучающими бесконечную доброту глазами.

Тогда же я переписывался с Советом ветеранов дивизии в Ленинграде. Несколько раз бывал на традиционных встречах в день Победы, но никого из знакомых не встретил, за исключением Веры Ивановны Головань, бывшей медсестры из медсанбата, которая отправила меня в госпиталь. К тому времени она была заведующей терапевтическим отделением в Центральном военно-морском госпитале. Вспомнила она и меня.

Еще одна встреча не имела продолжения из-за моей растерянности: в помещение, где сидели и беседовали ветераны, вошел высокий, красивый мужчина с седой головой и громко спросил:

— Я Иван Солнцев из саперной роты дивизии, меня никто не знает?

Что-то неуловимо знакомое отозвалось в моей памяти, но я онемело смотрел на него и не мог вспомнить. А он, постояв несколько минут, вышел, а еще через минуту я вспомнил, бросился следом, но он уже ушел.

…В один из вечеров в той же Восточной Пруссии мы всем взводом вошли в какую-то деревню и стали готовиться к ночлегу. Это был конечный пункт маршрута, и скоро должен был подойти полк. Здесь же были дивизионные разведчики, пришедшие откуда-то с фланга, и с ними сапер, Иван Солнцев. Уходя, он спросил, нет ли к нему вопросов и взводный вдруг сказал:

— Там, на входе в деревню, справа от дороги ДОТ. Мы прошли, он молчал, но может он живой?

— Понял, — отозвался Солнцев и попросил лишь выделить ему двух человек в помощь.

С ним пошли Соловьев и я. У Солнцева был автомат и чем-то набитая противогазная сумка. Мы спросили, чем будем рвать, он ответил странно:

— У меня детонаторы и толовые шашки, а взрывчатку найдем, сейчас она везде.

И действительно, в кювете мы уже в темноте нашли корзины с 88-миллиметровыми зенитными немецкими снарядами, по три штуки в каждой. Обойдя ДОТ, проверив следы вокруг, мы поднесли к его стальной двери три корзины, составили 9 снарядов к центру. Солнцев внутрь этой пирамиды подвесил несколько толовых шашек, вставил детонаторы с бикфордовым шнуром, поджег, и мы отбежали за дорогу в глубокий кювет. Изуродованную стальную дверь взрывом внесло в ДОТ, Солнцев осмотрел его и уложил еще 4 снаряда внутри, говоря, что глубоко под землей может быть убежище. После этого мы вернулись, Иван остался с нами до утра, а затем ушел в свою роту.

Многократно общаясь с ветеранами дивизии, а это были преимущественно медицинские сестры и врачи, я пытался отыскать хоть какой-нибудь маленький след капитана Трусова, но безрезультатно. Обещали показать его на общем снимке, но потом и его не нашли. В этом розыске участвовал председатель Совета ветеранов Иван Федорович Козырев, по иронии военной судьбы оказавшийся ветераном и Днепропетровского артиллерийского училища, в составе которого ему пришлось воевать в 1941. Он познакомил меня, а затем и подарил один экземпляр очень большого труда — описание истории дивизии, выполненное по материалам дневников боевых действий, хранящимся в Подольском архиве Советской Армии, бывшим политработником подполковником Сергеем Митрофановичем Голубятниковым. Мы хотели найти писателя, который бы литературно обработав этот материал, подготовил его к публикации, но уже наступил 1990 год и «демократические преобразования» с легкой руки новоявленных «борцов» вылили ушат грязи на Советскую Армию, сделав эту тему неактуальной.

Из этого объемного труда я узнал, что за бой в Черске и его освобождение наш 546-й стрелковый полк награжден орденом Боевого Красного Знамени, а следовательно, на нем есть большая кровь моих погибших товарищей и маленькая капля моей. Начиная от этого рубежа и до побережья Балтики, некогда одно из сильнейших вражеских объединений — группа армий «Север» — было окончательно разгромлено и перестало существовать.

Шли годы, очень много лет прошло после описанных событий и все время неотвратимо хотелось вернуться в те места, оглядеться, еще раз пережить прошлое и поклониться могилам павших гам товарищей, сказать им, что они не забыты и их помнят, несмотря ни на какие политические зигзаги. Много раз бывая за границей, проезжая поездом или пролетая на самолете, я вглядывался в проносившуюся за окном местность, старался отыскать знакомые пейзажи и ориентиры, напоминающие те незабываемые дни.

Если летишь самолетом в Берлин, в ясную погоду можно разглядеть железнодорожное полотно, идущее на запад, и, когда уже начнется снижение, проплывет последняя в Польше станция перед Одером — Швибодин, а раньше Швибус, с огромным озером Митвальдерзее на запад от него, которое с высоты кажется маленькой капелькой воды в огромном лесном массиве. От этого узнавания мысли бегут по тем дорогам вспять, возвращая и возвращая к давно ушедшим событиям.

Летом 1988 года мы с моим давним другом и коллегой по учебе в институте и долгой совместной работе Ильей Лысенко поехали в ГДР. Нас пригласили наши товарищи-немцы, учившиеся с нами, Гельмут Кинне и Георг Зюптиц. Мы на двух автомашинах вместе с женами двинулись в дальний путь. С бензином в Польше было очень трудно, и нас выпустили за границу с полными баками и двумя канистрами в багажнике, чтобы мы могли переехать Польшу, не заправляясь на АЗС. Доехали до Познани, прямо на север до Черска — 200 километров. Я стоял у бензоколонки и выпрашивал у поляков одну заправку за любые деньги, объясняя цель поездки, но они хотя и сочувствовали, но оставались неумолимы, говоря, что это грозит им тюрьмой.

Но одну поездку по памятным местам на территории ГДР я все же совершил.

В одну из суббот на даче у Кинне собрались все бывшие наши студенты-немцы с женами и мы весь день общались, вспоминая годы учебы и давние события студенческих лет, а вечером, когда все разъехались, мы уединились с Гельмутом в его кабинете. Говорили о разном, а потом коснулись военных событий и он вдруг, изучающе глядя мне в глаза, спросил не участвовал ли я в тех злодеяниях по отношению к немецкому населению, о которых так много говорят у них и еще больше на Западе. Я вспомнил места, где я больше всего контактировал с населением и показал их на карте: город Деммин и деревня Ребель на берегу огромного озера Мюрицзее, где я один месяц служил в военной комендатуре, жил на квартире в семействе Нойманов, и предложил ему туда съездить. Рано утром, когда наши жены еще спали, мы выехали, преодолев за день около 600 километров.

По дороге я ему рассказал, что 29 апреля 1945 г. в Деммине мы забрали у хозяйки 5 курей и большую кастрюлю, чтобы сварить суп освобожденным из лагеря нашим военнопленным, и я намерен ей сейчас вернуть их стоимость из расчета по 20 марок за каждую. А в деревне Ребель я надеялся увидеть хозяйскую дочь Лотту, в то время 16-летнюю девочку, которую мне пришлось спасать от надругательства почти что по тому же сценарию, что описан в романе Ю. Бондарева «Берег».

Но хозяйки в Деммине не оказалось дома, уехала на выходной к детям, как объяснил сосед, а деревня Ребель была преобразована в курортную зону, сплошь застроенную большими санаторными корпусами. Зная стремление Гельмута к поиску истины, мне очень хотелось встретиться с этими людьми именно в его присутствии, ибо надеялся на его публикации в периодической печати, что смягчало бы волну измышлений, уже набиравших силу в тот период.

Уже в 90-е годы по служебной необходимости мне пришлось многократно ездить в Краков и однажды, не удержавшись, я поехал в Тухоле и Черск, нашел братские кладбища, оставил цветы и вернулся. Через несколько лет выпала необходимость поехать в Щецин и, конечно же, опять через эти города. Я заказал в цветочном магазине две корзины с цветами и ленты с надписями на польском языке «от Совета ветеранов дивизии», заехал в Тухоле и оставил одну там, в центре города на братском захоронении из 2800 погибших. В составе 2-го батальона я участвовал в освобождении этого города и знаю, что на подходе к нему погибло 6 или 7 человек из роты, первой атаковавшей дом железнодорожного обходчика. При атаке на город никто не погиб. Эсэсовский охранный батальон удрал при первых минометных выстрелах (об этом я уже рассказывал).

Кладбище советских войнов в г. Тухоле (Польша). 1998 г.

На большом мраморном постаменте надпись:

«Здесь похоронены 2800 советских воинов 49-й армии генерал-полковника Гришина, павших во Второй мировой войне». То, что они пали за освобождение Польши лукаво умолчано. В Кракове почтенный профессор на наш вопрос, помнят ли здесь майора Вихря, ответил, что с началом периода гласности у них стало известно о телефонном звонке Краковского кардинала папе Римскому, а того — Гиммлеру, что и уберегло древнюю столицу от уничтожения гитлеровцами. А майор Вихрь — советская агитка и не более. Вот и приехали…

Но есть и другие поляки. На советском воинском захоронении в Черске я был четыре раза и каждый раз проезжающие поляки останавливали машины, выходили и склоняли головы в почтительном поклоне прижав правую руку к груди, а затем продолжали свой путь.

Там покоится прах 1141 советских воинов, в том числе и наш взвод пешей разведки, как он назывался по штатному расписанию. В центре — большой бетонный обелиск с надписью «Богатырям СССР», а по сторонам надгробные платы с надписями. Под каждой плитой — 70–80 погибших и одна фамилия командира: «Лейтенант Грохотов Алексей Александрович и 80 солдат Красной Армии». Таких плит 20.

Кладбище советских войнов в г. Черске (Польша). 2000 г.

В большой книге Януша Пшимановского «Память», которую невозможно даже в руках держать без волнения, воинское кладбище у шоссе Черск — Хойнице упоминается и перечислены 9 фамилий погибших, среди которых нет наших взводных ребят. Когда я впервые увидел эту книгу, то тут же написал в Московское представительство редакции и получил ответ, что они интенсивно работают, готовя продолжение, т. е. следующий том книги, и обязательно дополнят ее, проверив по другим источникам. В то время я не представлял, что такое «по другим источникам» и наивно надеялся, что в муниципалитете Черска есть перечень похороненных воинов, как гласит объявление на кладбище. Однако ознакомившись с ним, я нашел там одну фамилию Грохотова А. А., погибшего 21.02.45 г., т. е. в день освобождения города от фашистов. Остальной перечень состоял примерно из 50 фамилий (из 1141 захороненных!), погибших в самое разное время: и за полмесяца до 21.02, и через месяц после этой даты.

Януш Пшимановский пишет, что из 300 воинских захоронений на территории Польши около 130 описаны только количеством захороненных, без указания фамилий. Это, вернее всего, значит, что единой формы осуществления печального ритуала не существовало и похоронные команды исполняли эту обязанность каждая по-своему. Тогда установить фамилии захороненных можно только по спискам безвозвратных потерь дивизий, полков и батальонов, хранящихся в Подольском архиве, сопоставляя их по датам гибели и сражений в тех или иных местах. Кому же по силам такая работа?

Все это я понял сидя в муниципалитете Черска и листая страницы книги, где вписаны фамилии захороненных солдат, уже зная, что легендарного Януша Пшимановского нет в живых, понимая, что начатую им большую работу в новой Польше никто продолжать не будет. Любезная молодая девушка, служащая мэрии, сделала мне ксерокопию плана кладбища, где от руки на схемах надгробий вписано по-польски 36 фамилий, которые я и привожу ниже в собственном переводе:

Моисеев Алексей Петрович

Гуменюк Петр Алексеевич

Кравцов Владимир Андреевич

Грохотов Алексей Александрович

Горощук Иван Георгиевич

Сиваков Камил Натанович

Баражин Павел Яковлевич

Кочан Василий Степанович

Шведов Константин Николаевич

Щетинин Николай Данилович

Алексеенко Моисей Федорович

Исаев Василий Николаевич

Досаев Владимир Петрович

Бобров Андрей Прокопьевич

Еремин Иван Иванович

Соловьев Иван Петрович

Гапонов Николай Фомич

Усов Александр Ильич

Пуненко Андрей Семенович

Щупик Филипп Антонович

Корнилов Алексей Петрович

Сыроваткин Иван Михайлович

Сипко Илья Дмитриевич

Кульпин Борис Тихонович

Ривенко Иван Васильевич

Гузенко Иван Васильевич

Пилявский Василий Никифорович

Кожухарь Марк Степанович

Топалов Яков Платонович

Готубиев Иван Васильевич

Игнатов Павел Романович

Рокопчик Илья

Мунтян Исаак Федорович

Севрюков Иван Андреевич

Ухозан Борис Митрофанович

Савицкий Иосиф Иванович

Заканчивая свой рассказ о более чем двухмесячном пребывании в дивизии, мне хочется с чувством глубокой благодарности еще раз вспомнить о том периоде моей службы в армии, ибо именно там произошло солдатское становление, взросление и понимание не только смысла военной службы, но и жизни, что в значительной степени повлияло не только на последующие годы в армии, но и на всю жизнь.

Встреча ветеранов в Ленинграде. 1982 г. Слева: Вера Ивановна Головань

…Командир полка Иван Васильевич Звягинцев, строгий с виду и очень добрый человек, знающий цену солдатской жизни в пехоте и пределы физической возможности своих бойцов, ссадил полк с трофейных средств передвижения — лошадей, старинных карет, велосипедов, мотоциклов — и, поставив у дороги духовой оркестр, велел играть «Гренадерский марш».

— Отважные и прославленные бойцы советской пехоты, — громыхал его голос, почти заглушая оркестр, — мы подходим к Висле и пойдем через нее по мосту. За Вислой — бой. А сейчас нас встретит командарм генерал-полковник Гришин и, глядя на вас подумает, что подошло партизанское соединение Ковпака.

Рядом с ним росла гора велосипедов, стояли запряженные телеги и кареты, а роты выстраивались и шли в такт маршу.

Последний раз я его видел верхом на арабском скакуне, которого мы раздобыли ему в Восточной Пруссии. Он сидел на нем, слившись в одно целое, как заправский кавалерист.

Разыскивая капитана Трусова, я нашел адрес Ивана Васильевича (г. Кропоткин Краснодарского края) и написал ему большое письмо, где напомнил об оркестре и о трофейном жеребце, и о своем понимании уже теперь его истинно кавалерийской хватки. Он ответил очень теплым письмом, благодарил за память о нем, но оказывается, что из полка он убыл 26.02.45 в академию и о Трусове ничего не знал.

И еще одна незабываемая встреча… Во время пребывания во 2-м батальоне меня опекал одно время пожилой солдат-бурят, который воевал в полку с 1941 года и ни единого разу не был ранен. То ли он разглядел во мне большого ребенка, то ли еще по каким-то причинам, он часто оказывался рядом и давал очень важные в той обстановке советы: не нести автомат на одном плече, а перекладывать с одного на другое, потом на шею, потом держа за ствол на плече и т. д.; постоянно шарить глазами по земле, замечать возможные укрытия, не снимать шапку в мороз, если очень разогрет; правильно в нужный момент употреблять пайку сахара; соблюдать строгий питьевой режим; на привалах класть ноги на возвышенность и еще множество советов опытного солдата. Когда, случалось, нас догоняла кухня и выстраивалась очередь, он занимал очередь и для меня.

Ходил он всегда с винтовкой и полным патронташем, не менял ее на автомат, так как не считал его оружием. Однажды в благодарность за его заботы, я раздобыл и пытался подарить ему немецкую штурмовую винтовку с оптическим прицелом. Он отказался, объяснив, что оптический прицел запотевает и тогда через него ничего не видно, а глаз не запотевает никогда.

Однажды ночью он возвращался с дальнего охранения в дом, где ночевала их рота, и часовой, очевидно, испугавшись спросонья, выстрелил в него из карабина, угодил под левую ключицу и раздробил лопатку. Я стоял на посту у соседнего дома и прибежал на выстрел и крик, примчались санитары с носилками, а когда его, стонущего от боли, проносили мимо меня, он вдруг спросил, как же я теперь останусь один. А я даже не помню имени этого солдата, уж очень оно было труднопроизносимое.

Бывало и такое. Иногда гибли или были ранены в первую минуту, час или первый день пребывания в бою, а иногда, как этот солдат, в первый раз в самом конце войны и от своей же пули.

Заканчивая рассказ о дивизии, хочу еще раз вернуться к встречам ветеранов в Ленинграде и привести здесь краткое изложение ее боевого пути, без каких-либо добавлений, а именно так, как это сделано активом Совета. Если не получилась публикация большой книги, то пусть останется маленькая история большого и славного краснознаменного воинского соединения.

«191-я Краснознаменная Новгородская стрелковая дивизия за 4 года и 8 месяцев своего существования с ноября 1940 года по июнь 1945 года — 4 года находилась в действующей Армии, на фронте борьбы в фашистскими захватчиками.

Первое боевое крещение приняла под Нарвой 11 июля 1941 года в оборонительных боях против немецкого 41-го мехкорпуса 4-й танковой группы «Север», рвавшегося к Ленинграду. Участвовала в обороне города, в прорыве и полной ликвидации блокады Ленинграда. Освобождала Эстонию, Латвию, Литву. Преследуя «фашистского зверя», внесла свой вклад в освобождение польских земель и польского народа, добивала гитлеровские войска на территории Германии.

За освобождение города Тихвина от немецко-фашистских захватчиков указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 декабря 1941 года дивизия награждена орденом Красного Знамени.

За освобождение 20 января 1944 года города Новгорода от немецко-фашистских захватчиков приказом Верховного Главнокомандующего ВС СССР дивизии присвоено наименование «Новгородская».

Отличившемуся в освобождении 26 июля 1944 года гор. Нарва 559-му стрелковому полку присвоено наименование «Нарвский». А 1081-му артиллерийскому полку, отличившемуся в освобождении города Рига — «Рижский».

Части дивизии награждены орденами:

546-й стрелковый полк — орденом Красного Знамени;

552-й стрелковый полк — орденом Красного Знамени и орденом Суворова 3-й степени;

559-й стрелковый Нарвский полк — орденом Суворова 3-й степени;

3-й ОИПТАД — орденом Александра Невского;

330-й отдельный саперный батальон — орденом Красной Звезды;

554-й отдельный батальон связи — орденом Красной Звезды.

16 раз Верховный Главнокомандующий за отличные боевые действия объявлял 191-й стрелковой дивизии, всему личному составу, принимавшему участие в боях, благодарность.

Тихвин, Новгород, Нарва, Тарту, Валга, Рига, Восточная Пруссия, Черск, Бытув (Бютов) и Косьцежина (Берент), Лауенбург и Картузы (Картхауз), Гданьск (Данциг), морской порт Штеттин, Гарц, Пенкун, Казеков, Шведт, Пренцлау, Аргенмонде, Эггезин, Торгелов, Пазевальк, Штрасбург, Темплин, Анклам, Фридланд, Нойбранденбург, Лахен, Грайфсвальд, Трептов, Нойштралитц, Фюрстенберг, Гранзее, Штральзунд, Гримен, Деммин, Мальхин, Варен, Везенберг, Росток, Варнемюнде, крупные порты и важные военно-морские базы немцев на Балтийском море и города Рыбнитц, Морлов, Лааге, Тетеров, Миров, Барт, Бад Добарин, Нойбуков, Варен, Виттенберг, Висмар и соединение с союзными нам английскими войсками — таков победоносный боевой путь 191-й Краснознаменной Новгородской стрелковой дивизии.

С боями она форсировала большие водные преграды: реки Волхов, Нарву, Чудское озеро, Геуя, Одер. Воевала в труднейших условиях лесисто-болотистой местности. В боях с сильнейшим противником воины 191-й Краснознаменной Новгородской стрелковой дивизии проявили массовый героизм и воинское мастерство, одержали победы в решающих операциях Великой Отечественной войны и закончили свой боевой путь на реке Эльба (гор. Виттенберг) за Берлином.

Пусть же живут вечно ее имя и ее славные дела, ее герои, творцы ее боевой истории.

Вечная память тем, кто не дожил до дня Великой Победы, кто отдал свою жизнь за свободу и независимость Советской Родины».

Госпиталь

Через несколько часов автобус остановился и нас выгрузили в какое-то помещение, объяснив, что мы находимся в эвакогоспитале и после медосмотра, скорее всего завтра, повезут дальше тех, кого не смогут лечить здесь. Меня никто не осматривал, но сестра сказала, что повезут дальше, как только автобусная колонна разгрузит медсанбаты. Очевидно, и у них глазного врача не было.

Я лежал на нарах рядом с каким-то лейтенантом, которого только слышал. Он рассказывал о своем ранении: лейтенант был старшим офицером на батарее, заряжающий одного из минометов не положил на мину допзаряд и она разорвалась вблизи, ранив несколько человек. Обращаясь по очереди к окружающим и подходившим медсестрам, он все время спрашивал дадут ли ему отпуск домой по ранению.

Ближе к вечеру всех раненых вывели и вынесли во двор на «прогулку» часа на два, а в это время сделали санитарную обработку помещения и постелей, после чего долго и резко пахло хлоркой.

Утром пришел замполит и поздравил всех с днем Красной Армии — было 23 февраля, а затем стали кормить, и кому-то пришло в голову налить всем по 100 грамм водки. Взяли все, но не все пили, многие отдали свою порцию желающим и мой сосед-лейтенант значительно превысил свои возможности, кричал, ругал заряжающего, плакал и сквозь слезы отдавал команды на открытие огня. Как говорили сестры, у него была большая потеря крови и пить ему было нельзя. После укола он уснул.

В этом же госпитале встретил (они узнали меня) двух ПТРовцев, подорвавшихся на мине 20 февраля во время преодоления заминированного лесного завала. Один с переломом руки, второй с повреждением шейных позвонков, оба с легкой контузией. Их оставляли в этом госпитале.

На следующее утро нас погрузили в автобусы — 8 лежачих и 8 сидячих мест — и через несколько часов привезли во фронтовой госпиталь в город Торн. Прием здесь был почти царский: пришла врач, разбинтовала, проверила глаза, велела сестре заклеить их тампонами, постричь наголо и хорошо отмыть в ванне. Сестра старалась изо всех сил, оттирая меня жесткой рогожной мочалкой с мылом, сильно и приятно пахнущим керосином, а когда закончила, одела в чистое белье и длинный, из шинельного сукна, халат.

В ожидании палатной сестры я сидел в приемном отделении и слушал разговор трех врачей: двух женщин и мужчины. Последний, очевидно недавно прибывший в госпиталь, рассказывал о своей врачебной деятельности и между прочим заметил, что до войны работал в Ленинграде в судмедэкспертизе и специализировался на определении возраста. Не помню деталей, но уловив момент, я попросил его определить мой возраст, он подошел ко мне, велел раздеться до пояса и, ощупав мой торс, особенно плечи, ключицы и ребра, вдруг заявил:

— Тебе, солдат, пятнадцать — максимум шестнадцать лет.

Опешив, я все же, как мне казалось, нашелся и спросил:

— А что, у нас шестнадцатилетних берут в армию?

— Не знаю таких случаев, но тебе ровно столько, сколько я сказал. Документов я у тебя не требую и если я ошибся, значит ты хорошо сохранился и в старости будешь казаться молодым. Устраивает?

Мне нечего было сказать, я поблагодарил его и он продолжал свой разговор, вернувшись на место. Вспоминая это, я думаю, что если в тот период мой скелет был недоразвит, то как он мог выдержать все то, что пришлось выдержать мне? Обнимая своего шестнадцатилетнего внука Мишу, я невольно ощупываю его мышцы и прикидываю, сколько и чего они смогут выдержать, при этом кажется, что все, о чем пишу, было не со мною.

В палате стояли двухэтажные немецкие кровати и меня положили на верхнюю. Внизу лежали те, кто не мог подняться наверх. Рядом со мной лежал сержант-артиллерист, латыш, говоривший с легким акцентом, очень коммуникабельный и, как мне показалось, сильно обрадовавшийся моему появлению. За время нашего общения он рассказал много интересного из своей военной биографии, а воевал он с 1941 года в сорокапяточной батарее и это ранение было третьим. Когда я выписывался и получал обмундирование, он научил меня иголкой формировать и четырьмя стежками аккуратно пришивать подворотничок к гимнастерке.

На нижней кровати лежал тяжело раненный солдат: у него были здоровая правая рука и левая нога, а все остальное в гипсе, голова и правый глаз — в повязках. По ночам он брал здоровой рукой костыль и, тыкая им в мой матрац, звал к себе. Я спускался, садился рядом и он спрашивал:

— Юра, у тебя дом где, в городе или деревне?

Не зная к чему он клонит, я начинал тихонько, чтобы не будить окружающих, рассказывать о нашем городе, о Днепре и, постепенно увлекаясь, «рисовал» такие картины, которые, возвращая в прошлое, будили во мне труднопереносимую тоску.

А он вдруг перебивал:

— У вас там культурные люди живут. А у нас в деревне, как я только приеду, назовут меня на всю жизнь Васькой-кривым, потому как глаза нет, да и хром я буду на правую ногу, — и надолго замолкал, о чем-то думая.

Я прекращал свой рассказ, а он лежал, глядел мимо меня своим единственным глазом и вдруг взрывался, переходя на оглушительный крик:

— Если кто-нибудь назовет меня кривым, я этим костылем ему оба глаза выбью, — и, продолжая кричать, впадал в истерику, бил костылем по стойкам кровати, будя всех в палате. Прибегала дежурная медсестра, делала ему укол и он, постепенно умолкая, засыпал. Так продолжалось почти каждую ночь.

В первый же день сестра-хозяйка нашей палаты принесла большой конверт и велела документы и все ценное сложить в него и отдать ей на хранение. Я вложил туда красноармейскую книжку, карту и полученные письма, а также письма, написанные впрок. Медальон и кольцо, доставшиеся от Половинкина, обернул платком, повесил на шею и плотно завязал тесемки рубашки.

Тогда же состоялось первое посещение врача. Меня привела к ней та же сестра-хозяйка, оказавшаяся и ее помощницей — Нина Пономарева, молоденькая, хрупкая и ласковая ленинградка. Когда я смог ее рассмотреть, то понял, что если она и не моя ровесница, то может старше не более чем на год. С первых минут нашего знакомства у нас установились доверительные отношения, закончившиеся совершенно неожиданным поворотом в моей военной судьбе.

Врач разбинтовала глаза, оторвала от век присохшие тампоны и велела смотреть на нее. Левый глаз ничего не видел, только свет, можно было только понять, что сейчас день, а не ночь. Правым я разглядел перед собой силуэт женщины в белом халате. Подставив под глаза какое-то корытце, она промыла их, закапала лекарством, опять перевязала и велела лежать без лишних движений целые сутки, пообещав прогноз сделать позже.

На третьем или четвертом приеме врач сказала, что все идет нормально и полноценное зрение сохранится, но надо подлечить. Разговорились с ней и оказалось, что в 1935 году она окончила мединститут в Днепропетровске, вроде бы земляки. Вдруг увидев на моей шее золотую цепочку, попросила показать. Долго с интересом рассматривала и наконец не выдержала:

— Я не знаю, где ты это взял, но думаю, что это не из фамильного наследия. Подари ее мне, я ведь лечу тебя и у тебя есть повод. На фронт поедешь, убить могут, закопают и пропадет, а жив останешься, достанешь себе еще.

Медсестра, стоявшая у меня за спиной, выскочила из кабинета, а я поняв, что со мною говорят как с мародером, отупело молчал, не зная что ответить, наконец, собравшись, забрал медальон и вышел, пообещав подумать.

На лестничной площадке встретил Нину, она увела меня в освободившуюся двухместную офицерскую палату, мы уселись с ней на железных кроватях друг напротив друга и долго молчали.

— Знаешь, я была в блокадном Ленинграде и работала санитаркой в госпитале, этим и спаслась. Мои родители с двумя младшими сестренками уехали и их по дороге разбомбили. Они погибли. Насмотрелась я там такого, что тебе и во сне не увидеть. И теперь вижу много такого, что рассказывать просто нельзя. Страшно. Отдай ты ей эти проклятые цацки, не думаю, что они тебе очень дороги. Все равно отберут и с большими для тебя неприятностями, ты здесь не первый такой, да и врач твоя не самая плохая.

Я начал ей рассказывать о происхождении этих вещей, о Половинкине и, вдруг услыхав себя как бы со стороны, понял неубедительность всей этой истории перед опасностью, о которой она меня предупреждала. Я встал, вышел из палаты, вошел в глазной кабинет и положил на стол перед врачом жегшие мне руку предметы, сказав, что уже подумал и ушел с большим облегчением.

Лечение продолжалось, каждый день утром и вечером чем-то закапывали глаза, после чего я несколько часов лежал с закрытыми глазами, а когда открывал — видел все в желтом или зеленом цвете. Правым я уже вблизи видел и различал все. Врач подбадривала, обещая выписать с хорошим зрением.

Наступил день, когда Нина вручила мне талон на получение обмундирования и сообщила номер команды — 60, отправляемой на следующее утро в 9 часов. Потом отдала мне конверт с документами и разными бумагами среди которых я неожиданно обнаружил нераспечатанное письмо, которое мне передал Борис 21 февраля. Это было первое письмо, полученное не из дома от мамы, а от девочки-соученицы, которую все мальчишки нашего класса тайно любили и уважали за многие и многие человеческие качества и большую, красивую черную косу — Любы Шорник:

Здравствуй, Юра!

Поздравляю тебя и твоих боевых товарищей с уже наступившим Новым, 1945 годом и желаю, чтобы он принес Победу, а вы все, кто там сейчас с тобою, вернулись невредимыми домой.

Вчера узнала у мамы номер полевой почты и вот сегодня пишу тебе свое первое письмо.

Я сейчас учусь в 9 классе. Школы нашей нет и мы занимаемся в доме, рядом со сгоревшим зданием общежития Горного института. Из знакомых вместе со мною учится Виктор Воронин, даже сидит за одним столом, Толя Лючков, ты с ним знаком по Херсону, а остальные все новые из разных школ. Говорят, что когда перейдем в 10 класс, нас преобразуют в подготовительное отделение Горного института. Мне очень этого хочется, хочу непременно быть геологом. А ты, кем бы ты хотел быть? Странно, но пишу совсем не о том, о чем думаю. Вчера нам показывали кино «Два бойца», а в начале кинохронику — наступление нашей армии в Восточной Пруссии. Я почему-то считаю, что ты именно там. Смотрела внимательно, хотела увидеть тебя и наверное просмотрела.

Все солдаты запорошенные снегом, на шапках и даже на бровях снег, но лица веселые и уверенные, а в движениях не чувствуется усталости. Кругом горящие и сожженные дома, а где же вы спите? Вечером опять пойду посмотреть эту хронику, хочу увидеть тебя.

С комсомольским приветом, Люба. 4.01.1945 г.

Вспомнилась довоенная школа, наш 4-Б класс и мальчишка Витька Воронин из соседнего «А», всегда пристававший к девчонкам. В нашем классе была пара близнецов: брат и сестра — Валя и Сережа Гайдовы. Валя рано развивалась, была пышнотелая и Воронин любил ее щипать за мягкие места, а Сергей собирал мальчишек и они с большой охотой «метелили» Витьку. Подумалось, что и сейчас ему неймется, пристроился опять к нашей девочке, в самый раз «отметелить», если бы не было войны.

Это было первое письмо из более сотни полученных мною от Любы за время шестилетней службы, у нас сложились добрые дружеские отношения, которые почему-то не переросли в большее.

Врач внимательно осмотрела последний раз мои глаза, потыкала указкой в таблицу с буквами, дала рекомендации на месяц и сказала, что все восстановится в прежнее состояние, если буду хоть чуточку следовать ее советам, и — до встречи в Днепропетровске.

Обмундировали меня в многократно стиранные ватные шаровары, такую же телогрейку и ботинки с одной обмоткой, которую я разрезал пополам. Вместо вещевого мешка — старая противогазная сумка, а шапка — с наполовину обгоревшим ухом. Если бы на ней не было звездочки, то я вполне мог сойти за воина, бежавшего из фашистского плена, попавшего туда не позже 1941. Одно утешение, что все это прошло хорошую санитарную обработку.

В таком виде я явился в палату, изрядно повеселив коллег и, переночевав, после завтрака отправился на построение.

Команду 60 возглавлял строгий старшина, долго суетившийся перед строем, выравнивая носки и подтягивая ремни, а затем сделавший перекличку. К моему удивлению моя фамилия в списке не значилась и, как только команда, повернула в ворота, я прыгнул на крыльцо нашего отделения, открыл дверь и столкнулся с Ниной Пономаревой:

— Я вчера поздно вечером переписала тебя в команду 15, уедешь ровно через сутки. Команда 60 пойдет в пехоту на 1-й Белорусский к Жукову, там и голову сложить недолго, а ты уже в пехоте был, теперь повоюешь в артиллерии.

Моя кровать была занята вновь прибывшим и дежурная сестра отвела меня на свое место, а утром нас, 15 человек, погрузили в кузов «студебеккера» и мы отправились к месту нового назначения.

Прежде чем закончить этот эпизод, забегу немного вперед. Когда закончилась война, нас 5 или 6 человек послали в Берлин за деньгами и документами для офицеров, отъезжающих в отпуск. Сначала заехали в финансовое управление нашего фронта, потом на юг и попали в Кюстрин, а оттуда на запад до самого Берлина.

Почти на всем протяжении этого пути по обе стороны дороги стояло огромное количество разбитой техники: танков, самоходных установок, орудий, автомашин, а главное, несмотря на то, что после окончания этой битвы прошло почти полмесяца, воздух был густо насыщен сладковатым запахом горелого и разлагающегося человеческого тела. Между всем этим страшным нагромождением копошились похоронные и трофейные команды в масках и противогазах, что придавало всему зловещий вид.

Вернувшись из этой поездки, я получил обратно свое письмо к Нине Пономаревой с отметкой, что фронтовой эвакогоспиталь № 1374 расформирован.

7-й запасной артиллерийский полк

Отъехав от Торна не более 50 километров, мы прибыли в расположение 7-го запасного артиллерийского полка, разместившегося в лесном немецком военном городке с множеством уютных сборных одноэтажных деревянных домов. При первой беседе с принявшим нас офицером выяснили военные специальности каждого и направили по батареям. Я попал в батарею управления, во взвод разведки.

Когда я пришел в казарму, где размещалась батарея, там был один дневальный, который очень обрадовался моему появлению, так как уже трое суток бессменно находился на посту и только изредка его подменял комбат, давая возможность сходить в туалет и столовую. Несколько дней назад весь полк ушел с маршевыми командами. С этим парнем нам пришлось уже вдвоем дневалить двое или трое суток, а затем пополнение стало поступать очень часто и через неделю наша батарея насчитывала около 120 человек.

Полк был создан на базе отдельного истребительно-противотанкового полка, сильно пострадавшего в Белорусской операции, с 76-мм пушками ЗИС-3 образца 1942 г. на конной тяге. Все офицеры на утренний развод являлись с клинками и шпорами, а утром, до завтрака, командир полка лично занимался с офицерами вольтижировкой. Отводить лошадей в конюшню было обязанностью дневальных, и мне тоже перепадало это удовольствие.

Орудийный парк был представлен указанными пушками, а в стороне стояли немецкие различные артиллерийские системы, с которыми нас тоже ознакомили. Наша батарея состояла из четырех взводов: разведчиков, вычислителей, радистов и телефонистов. Занятия проводили взводные командиры.

Учили нас подготовке данных для стрельбы с закрытых позиций, умению быстро осуществлять топографическую привязку батареи, наблюдательного пункта и ориентиров, корректировке огня с помощью полевого бинокля и, в первую очередь, умению выявлять огневые точки на переднем крае противника, а также позиции артиллерии и минометов. Все занятия чисто теоретические с выходом на полигон. Стрелять нам из пушек не дали, только батарее, где готовили наводчиков, выделили по три снаряда для стрельбы прямой наводкой.

После обеда работали в орудийном парке, в казарме и строили стадион. Последнее было самым интересным: мы расчищали футбольное поле, размечали его, делали трибуны для начальства. По соседству, на опушке леса был небольшой, в 4–5 домов хутор, где жили две польских семьи, которым досталось десятка три коров от сбежавших немцев. Польские женщины, не зная куда девать большое количество молока, с радостью поили им нас и просили еще ведра два взять с собою. Когда же мы соорудили футбольные ворота, и они спросили, что это такое, один остряк ответил, что мы строим колхоз и скоро они все станут колхозниками, от молока нас отлучили.

Прибывшие солдаты и сержанты были все из госпиталей и одеты почти так же, как и я, но постепенно нас стали переодевать в новое обмундирование и выдавать походное снаряжение. Опытные стали поговаривать об отъезде и даже определяли куда повезут приезжающие за нами «покупатели»: если команда формируется из 50–60 человек — значит в противотанковую артиллерию, а если команда небольшая, то в артиллерию большой мощности или части РГК. В действительности произошло именно так.

Наконец настал день и приехали наши «покупатели». Они два или три дня приходили к нам на занятия, присматривались, прислушивались, а однажды вечером нас, человек 17–18 позвали за перегородку к командиру батареи. Там сидели приезжие офицеры и, вызывая по одному, задавали по 2–3 вопроса и отпускали. Перед ужином зачитали список из 15 человек и приказали быть готовыми к отъезду завтра утром. В этом списке был и я.

26-я артиллерийская дивизия

Капитан, сопровождавший нас, привез и высадил всю команду на огневых позициях 56-й пушечно-гаубичной бригады где-то в районе Гдыни, передал наши документы пожилому старшине и удалился. Старшина организовал нам обед и тут же нас повели к командиру дивизиона, находившемуся на наблюдательном пункте примерно в 3–4 километрах, на небольшой высотке, в немецких хорошо оборудованных траншеях с двумя огромными, в 5–6 накатов, блиндажами.

Командиром дивизиона оказался молодой, высокого роста, красивый майор, возившийся у планшетов и стереотрубы, махнувший нам рукой в сторону блиндажа, где мы и расположились на нарах. Примерно полчаса мы молча прислушивались к происходящему, а майор отдавал команды по телефону, где-то громыхали выстрелы и разрывы, потом все стихло и он вошел в блиндаж.

— Я, майор (он назвал фамилию, которую я, к сожалению, не запомнил), одессит, жил на Пушкинской, окончил Одесское артиллерийское училище, воюю с 1941 года. Земляки есть?

Не будучи уверенным в своем праве называться одесситом, но имея желание быть земляком командира, я несмело поднял руку и тут же увидел, что еще один из нашей команды, Коля Блажко, тоже поднял руку. Майор улыбнулся и иронично заметил:

— Теперь нас трое и мы успешно завершим разгром врага в его собственном логове. Еще немного пошутив на одесский манер, он вдруг стал серьезным и сказал:

— Вы прибыли в 56-ю пушечно-гаубичную…

Продолжить ему не дали, раздался голос какого-то офицера:

— Товарищ майор, прибыл командир дивизии…

Майор круто развернулся, вышел из блиндажа и прямо у его входа лицом к лицу встретился с полковником, доложил, что принимает пополнение, прибывшее из запасного полка.

Средних лет, красиво одетый, при многочисленных орденах полковник шагнул в блиндаж и, отойдя в сторону от дверного проема, начал внимательно нас рассматривать. Мы в свою очередь, вытянувшись по стойке «смирно», рассматривали полковника, чувствуя, что сейчас произойдет какое-то решение нашей судьбы:

— Адъютант, — обратился он к сопровождавшему его капитану. — Всех немедленно в 75-ю бригаду. Она на марше, догоните и передайте всех командиру. Потом, обращаясь уже непосредственно к нам, пояснил свое решение:

— В 56-й бригаде, пока она будет тащиться на своих тракторах, вы можете прозевать Победу. А вы все ребята молодые, крепкие и ваше место ближе к передовой. Желаю успеха в боях.

Он повернулся и вышел энергичной походкой, а нам раздали документы — справки о ранении и справки о пребывании в госпитале, посадили в подошедший «студебеккер», и мы отправились в путь.

Командир дивизии полковник Леонов К. А. командовал дивизией до дня ее расформирования — 22 июня 1946 года, а затем служил в Австрии, где и погиб в автомобильной катастрофе в 1949 году. Его супруга, наша землячка, похоронила его на мемориальном кладбище на Жовтневой площади в Днепропетровске.

75-ю легко-артиллерийскую бригаду мы догнали на станции погрузки Диршау. Командир бригады, полковник Олифер, кстати, тоже наш земляк, днепродзержинец, тут же приказал расписать нас по полкам и подразделениям, а затем направить временно всех в распоряжение начальника тыла. До глубокой ночи мы оборудовали две заправочные станции, заливали промежуточные емкости бензином, а затем нас всех направили на погрузку снарядов. Тяжело нагруженные грузовики подходили непрерывно и мы, уже чуть не падая от усталости, перегружали их содержимое в вагоны, отправив до рассвета два эшелона. Затем, когда вагонов не стало, выгружали в поле, в штабели, укрывая огромными маскировочными сетями. С рассветом жизнь на станции замирала, мы уходили в укрытие и отдыхали.

С последним эшелоном уехали и мы на станцию разгрузки Штаргард. Там разгружали, грузили в машины и все только ночью, но за все время нашей работы с боеприпасами ни одного налета немецкой авиации не было. Наверное, у них уже кончились самолеты.

Из разговоров наших офицеров мы знали, что наш 2-й Белорусский фронт разворачивается от моря на запад и идет на смену 1-му Белорусскому, отбивавшему наступавшие ему во фланг войска группы «Висла», которыми командовал сам Гиммлер.

Бои, очевидно, были жестокие, кругом громоздились сгоревшие танки, тягачи, автомашины, артиллерия и т. п., а в центре города, рядом с живописным сквером, застыли более десяти сгоревших тридцатьчетверок в стройной, но уже мертвой, еще дымящейся колонне. Освобожденный из плена польский офицер, добровольно работавший вместе о нами, рассказал, что он был очевидцем, как из-за домов одновременно шагнули несколько десятков фаустников и в одно мгновение расстреляли вошедшие в город танки. Кстати, этот офицер уже знал, что город, в котором мы находились, отойдет к Польше и он подбирал домик из числа брошенных для своей семьи, потерявшей все в Люблине. Этот офицер-кавалерист в звании майора или подполковника работал у хозяина-немца конюхом, а чтобы он не убежал, хозяйский родственник, работавший в гестапо в Люблине, держал в заложниках его семью, разрешая общение с ней один раз в году в местном отделении полиции.

В один из дней на станции появилась довольно странная группа офицеров во главе с богатырского сложения генерал-полковником. Они приехали на легковых трофейных машинах, с иголочки одетые, у каждого на запястье правой руки на тонком ремешке висел большой многозарядный пистолет — маузер или бельгийский браунинг. Один из них подошел к нашему командиру, о чем-то спросил и удалился, а старший лейтенант пояснил нам, что это люди из охраны тыла 1-го Белорусского и ищут дезертиров. За месяц до конца войны слово «дезертир» звучало, по крайней мере, странно, но к концу дня они все же наловили грузовик солдат, отправили в штрафную и гордо, с чувством исполненного долга, умчались на своих машинах.

Через день мы погрузили на автомашины нашей бригады последние снаряды и с ними уехали в расположение своих частей. Я попал в 5-ю батарею 2-го дивизиона 467-го легко-артиллерийского Севастопольского полка, во взвод управления, в отделение разведки. Коля Блажко — тоже разведчиком, но в управление дивизионом.

Командиром батареи был старший лейтенант. Кроме него еще три офицера: командир первого огневого взвода старший лейтенант Владимир Иванов, второго — лейтенант Александр Айриев и наш взводный — лейтенант Александр Литвиненко.

Командиром отделения разведки был младший сержант Петр Ащеулов, воронежский парень, большой молчун и почти безучастный ко всему вокруг. Кроме меня было еще два опытных солдата с хорошим боевым стажем: Петя Чернов, макеевский, очень общительный, грамотный, и Ваня Иванов, самый опытный воин, много повоевавший, всеми заслуженно уважаемый, коми по национальности. Он не выговаривал букву «х» и говорил клеб вместо хлеб, что служило поводом для солдатских подначек. Реагировал он на них всегда спокойно и говорил всегда одно и то же: коми — нация высококультурная и потому букву «х» из своего алфавита исключила.

Радистом был Юра Знаменский, младший сержант, родом из Новочеркасска, окончивший два курса специализированного вуза, что тщательно скрывалось от вышестоящего начальства. Когда радиостанция работала на прием, в промежутках между обязательными сеансами Юра слушал новости отовсюду и рассказывал нам: он неплохо знал немецкий и английский.

Телефонисты больше всего сидели на огневых позициях и мы их видели редко, а телефонные переговоры, как правило, вел комбат.

Отдельного описания требует легендарный старшина Фёдор Кузьмич Лукьянов. По занимаемой должности помощник командира взвода управления, а по сути человек на батарее, без которого не делалось, да и не сделалось бы ничего. Высокого роста, худощавый, с неизменными погонами рядового, он вникал абсолютно во все, что относилось к деятельности всей батареи: регулярное питание, обеспеченность боеприпасами, заправка машин, одежда и обувь, личное оружие, боевое охранение огневых позиций и наблюдательного пункта и даже настроение личного состава. Он был всегда необходим всем, и особенно командирам. Когда ему делали замечание офицеры или спрашивали коллеги насчет погонов, объяснял очень серьезно, что не хочет, если засекут немцы, показать им, что прибыло большое начальство. Все смеялись и так продолжалось до следующего раза.

Радист Юра Знаменский. 1945 г.

Когда его послали выбрать место для наблюдательного пункта батареи, он сумел первым найти хорошо оборудованные немецкие окопы с блиндажом в пять накатов, со стенами, обшитыми толстыми досками и таким же полом. Не узнавшим его в темноте полковым разведчикам он заявил, что место занято командующим армией и те выбрали для командира полка значительно более скромные «апартаменты», но всего в двухстах метрах правее. Когда утром командир полка пришел представиться соседу-командарму, то застал там командира 5-й батареи со своими бойцами. Полковые разведчики были в гневе, а полковник хохотал от души: оказалось, что он знал Федора Кузьмича еще со времен боев у Сапун-горы (что под Севастополем), где тот нечто подобное уже вытворял.

В день окончания войны, когда праздник был в разгаре, он предложил поджарить двух кролей по-сталински. Всуе имя вождя не упоминали и все подумав, что он знает какой-то кремлевский рецепт, согласно кивнули. Резать и свежевать двух несчастных животных пришлось мне, а когда их подали на стол — они были похожи на высушенные мумии. Такими же они были и на вкус. Кто-то скромно поинтересовался, где ему удалось раздобыть такой удивительный кулинарный рецепт, и Федор Кузьмич невозмутимо ответил, что точно такое блюдо ему до войны готовили на заказ в ресторане в Сталино (так тогда назывался нынешний Донецк). Все облегченно вздохнули и весело расхохотались.

Демобилизовали Федора Кузьмича ранней осенью 1945 года, сразу же после окончания войны с Японией. Провожать его на вокзал в Швибус поехала почти вся батарея, набившись в специально для этого выделенный командиром «студебеккер». Уезжали тогда из дивизии ребята 1920 года рождения, человек 50, а провожали их во много раз больше. На перроне, возле уже поданных вагонов, возник стихийный митинг. В общем провожали со смехом, слезами, песнями и плясками. Совершенно неожиданно появился командир нашего полка с адъютантом, подошел к Федору Кузьмичу, обнял его, что-то сказал и заплакал. Потом взял у адъютанта и передал ему чем-то нагруженную полевую кожаную сумку, тяжелый вещмешок и отошел к офицерам.

Тема расставания фронтовиков особая, почти никем до конца не раскрытая, очень трогательная и весьма загадочная. Миллионы молодых и пожилых мужчин, породненных смертельными трудностями, разъезжались по домам и все были уверены, что эта разлука временная — фронтовое братство останется навсегда. А потом у каждого начинались свои собственные трудности, свои личные заботы и, как ни странно, все пережитое отходило на второй план.

Оставшихся в армии перетасовали, как карточную колоду, полностью разрушив сплоченные боями коллективы. За полтора послевоенных года до отъезда во внутренний военный округ мне пришлось дважды сменить воинскую часть и каждый раз так, что из предыдущих оставалось не более трех человек, но даже не в одной роте.

Уже через много лет после войны стали организовывать Советы ветеранов и собирать полностью разобщенных собственными заботами людей, когда поняли, что последующие поколения воспитывать не на чем. Что это было: исправление ошибки партии или изменение методов работы органов, контролировавших настроение советского народа?

Тогда же мы за ночь оборудовали наблюдательный пункт, оснастив его оптическими приборами, средствами связи, запасом продуктов и питьевой воды. Слева метрах в 300–400 устроили НП-2 с буссолью, стереотрубой и телефоном для засечки целей, и туда ушел Ащеулов с кем-то из бойцов.

Наш НП находился примерно в 400-х метрах слева от автострады, выходившей на взорванный в двух местах железобетонный мост, на краю которого застыла подбитая тридцатьчетверка, на поросшем кустарником взгорке с крутой и высокой, метров в десять, песчаной осыпью впереди. Основной нашей задачей было обнаружение целей, т. е. огневых точек на переднем крае немцев и, по возможности, в глубине их обороны. Левый берег и первая траншея нам были хорошо видны и мы буквально в первые часы наблюдения засекли ряд пулеметных позиций, а в последующем только следили за возможным их переносом. Воды в Одере было много: немцы подперли ее шлюзами в Штетине, и русло быстро наполнилось, затапливая берега, угрожающе подбираясь к их первой траншее. За этим мы также следили, отмечая скорость течения, определяя время открытия и закрытия шлюзов.

По ночам мы выходили на берег и, лежа в кустах у самой воды, слушали, высматривали, пока не услыхали лязг металла и приглушенное урчание тяжелых тягачей. Доложили наверх, и на наш НП по ночам зачастило начальство из бригады, а затем и из дивизии, послали нас на песчаную косу посреди русла под прикрытием станкового пулемета, но оттуда ничего не было видно и слышно. Тогда рано утром, когда солнце светило в глаза немцам, воздухоплавательный дивизион поднял в небо аэростат, или по-нашему «колбасу», такую, как в кинофильме «Бумбараш». Немцы тут же подняли «мессершмитт» и, как только он зашел на боевой курс для стрельбы, наблюдатель выбросился с парашютом. Горящая «колбаса» еще падала на землю, а самолет уже прошили очереди мелкокалиберных зениток.

И тут случилось интересное: из-за кустов выбежали два офицера и, подбежав к командиру нашего полка, попросили его подписать бумагу о сбитом их подразделением самолете. Командир подписал, они быстро удалились, и тут же с другой стороны выбежала другая пара с той же просьбой. Все, находившиеся рядом, весело смеялись, а офицеры не могли понять, что случилось.

— Ладно, подпишу и вам, но третьим уже не смогу, совесть не позволит, — сказал полковник и вторая пара удалилась в смущении.

А наблюдатель все же засек цель: вдоль уходящего влево от моста автобана, на склонах прорези, было установлено 14 зенитных 88-миллиметровых орудий. Очевидно, немцы предполагали, что переправляться мы будем по мосту, опустив лебедками на место задранные взрывом пролеты.

Наступило 19 апреля, и нам всем приказали приготовиться к форсированию Одера, а в середине дня задачу уточнили. Первыми пойдут Николай Блажко из управления дивизиона, телефонист Саша Пагин из нашей батареи и я. Направление — деревня в 500-х метрах правее моста, мимо крайнего правого дома на высоту к отдельно стоящему дому с сараем. К нам на НП принесли и установили коммутатор, пять катушек телефонного кабеля и герметичный американский телефон.

Пришел Коля, мы стали чистить автоматы, перезаряжать магазины, подгонять ремни телефонных катушек и попросили Лукьянова достать нам восемь гранат: 4 Ф-1 и 4 РГ-42.

— А сорокапятку не хотите взять с собой? Пехота несчастная, — ерничал Федор Кузьмич, но гранаты принес. В каждый карман телогрейки плотно входили две гранаты.

Задачу ставил командир взвода, а комбат, находясь здесь, был ко всему безучастным и каким-то вялым, проводя большую часть времени на нарах. Тогда я еще не знал, что он был большим любителем выпить.

Инструктировал лейтенант Литвиненко:

— Как только начнется артподготовка — сразу вниз и под автостраду. Там саперы дадут вам лодку. Вы должны так рассчитать свое движение на тот берег, чтобы высадиться на него сразу после переноса нашего огня на вторую траншею, на высоту, то есть через 15 минут. Тянете нитку к отдельному дому на высоте — еще 15 минут. Начнем бить вглубь — находитесь в доме и даете связь.

Все. Вопросы есть?

Вопросов у нас не было и мы молча сидели, глядя друг на друга, каждый думая о своем. Лейтенант помолчал и добавил:

— Сейчас с вами будет говорить командир дивизиона. Деревня в километре — наш сектор, может он что-нибудь уточнит.

Вскоре появился командир дивизиона капитан Владимир Сидоров, 21 года от роду, москвич, с четырьмя боевыми орденами на правой стороне груди, с неизменной доброй улыбкой, о которой я был только наслышан, но видел впервые. Его сопровождал старший сержант Иван Китайкин, легенды о котором не сходили с уст. Лейтенант доложил, что задача поставлена.

— Задача простая и не очень опасная. Вы будете двигаться за огневым валом, после которого вряд ли кто-либо из немцев уцелеет. За вами будет наблюдать Иван, он хлопнул по плечу Китайкина, и в нужный момент поддержит огнем. Одно орудие для прямой наводки мы выкатим с началом артподготовки специально для вашей поддержки. Желаю удачи и до встречи на том берегу.

Он встал и вышел, как и пришел вместе с Китайкиным, который за это время не проронил ни одного слова.

Снилось ли мне что-нибудь я эту ночь, я не помню, но засыпал с мыслью, что двигаться за огневым валом даже нашей артиллерии не совсем приятно: кто-нибудь из лопухов положит не тот заряд или ошибется наводчик — попадешь под свой снаряд. Немцы вели себя тихо и порой казалось, что их нет совсем. Артиллерийских позиций в глубине мы не обнаруживали.

Разбудил нас Федор Кузьмич часов в пять, чем-то накормил и напоил крепким горячим чаем. Мы еще раз подогнали ремни телефонных катушек, проверили трофейную изоляционную ленту, ножи, кусачки, батарею телефона и стали ждать.

Командир 2-го дивизиона капитан Владимир Сидоров.

Ровно в 6.30 слева от нас, примерно в километре, где русло Одера разделялось на два рукава, заскрипели, завизжали «Катюши» и тут же загромыхало все вокруг, засвистело, зашуршало и захрюкало над головой, а противоположный берег вздыбился от разрывов. Мы выбросили из окопа катушки, повесили автоматы за спину стволом вверх, выскочили на бруствер, подтянули к себе низкорослого Пагина вместе с катушкой и, подбежав к песчаной осыпи, скатились вниз на пятках и заднице с десятиметровой высоты. Добежали до туннеля под автобаном, пробежали через него и тут неожиданность: навстречу колонна тяжелых машин с понтонами. Они разворачивались задом к реке, сбрасывали понтоны в воду и уходили по дороге в туннель, в ту сторону, откуда мы только что прибежали. Порвут провод — что делать? Пагин забрасывает его за кустарник дальше от дороги. Мы ищем лодку в том месте, где нам сказали, но ее нет, и тут из окопа поднимается пожилой саперный сержант в каске и тычет рукой на куст. Раздвигаем его и видим лодку, которую таковой можно назвать только при большом воображении: нечто среднее между обычным ящиком со слегка заоваленными бортами и большим корытом, в каком нас купали в детстве. Зато осмолили ее на совесть и снаружи, и изнутри.

Между машин с понтонами трактор тянет 203-миллиметровую гаубицу и Пагин мечется между нами, стараясь уложить провод в канавку, выкопанную поперек дороги. Немцы по-прежнему не открывают огня, мы тянем свой ящик к берегу. Пагин догоняет нас уже на воде, слева и справа от берега отчаливают такие же как и мы обладатели плавсредств.

Плывем. Коля гребет. Пагин сзади у него между ног разматывает катушку, а я, как вперед смотрящий, на носу, с двумя катушками через оба плеча и автоматом наизготовку на коленях, грудью прижавшись к условному носу и высоко подняв свой зад, чуть ли не к Колиным лопаткам.

Начинают бить немецкие минометы. Султаны, поднимающиеся из воды, белые, как свечи, а вода серая, холодная. Мины рвутся за косой, недолеты. Сейчас перенесут огонь по нам. Одним махом перетаскиваем свою посудину через косу и снова на воде. Белые султаны уже сзади нас. Впечатление такое, что немецкий корректировщик передает команды, семафоря флажками, но мины уже рвутся в нашем русле. От близких султанов вода уже в нашей лодке. Плывем. До берега остается метров 50, но мы летим в воду. Выныриваем вдвоем с Колей и становимся на дно, вода нам по горло. Одновременно ныряем за Пагиным и поднимаем его, намертво вцепившегося в катушку, на поверхность, выскакиваем на берег: бежим вокруг правого дома и я замечаю, что у меня нет моего автомата. Нырять за ним я не собираюсь и вдруг — подарок от немца: у штакетника валяется шмайсер и пояс с подсумком с тремя рожками. А мины рвутся в воде у самого берега, потом за домом, метрах в 50-ти, сейчас он поделит установку прицела на два, и они шлепнут по нам.

С нашего берега три орудийных резких выстрела и дома, к которому мы бежим, больше нет. Потом еще один — и нет сарая. Минометный огонь прекращается. Китайкин? Думаю, что он, но разговора об этом не было.

Подбегаем к дому, разгребаем его обломки, чтобы забраться в подвал, а Пагин прокалывает иглой кабель и говорит, что связь есть. Подвал маленький, низкий и лезть в него нужно, как в нору. Впереди нас, метрах в пятидесяти, немецкая траншея, развороченная взрывами, и Пагин уползает туда. Мы с Колей выжимаем воду из своей одежды, опять натягиваем мокрую и не можем согреться.

Артиллерия накрывает немецких зенитчиков у моста, а тяжелая гаубица перемешивает их с землей.

Строящаяся понтонная переправа нам хорошо видна сверху, она уже готова до середины реки, а из Штетина по ней начинают бить крепостные орудия большой мощности бризантными снарядами, рвущимися в воздухе и осыпающими свинцовыми шарами работающих саперов.

Огневой вал артподготовки крушит уже третью траншею, но нам ее не видно: она у деревни и между нами большая слегка заболоченная низина, поросшая невысокой осокой. Бьют так, чтобы не снести деревню. Уже научились хоть что-то сохранять.

Приползает Саша, говорит, что на склоне во второй траншее большой немецкий блиндаж, очень глубокий и хорошо перекрытый. Тут я замечаю, что оружия у него нет, вспоминаю, что и вышел он без оружия. Молчу. Я уже наудивлялся здешнему отношению артиллеристов к личному оружию.

Собираем свое имущество и ползем к блиндажу. Он и впрямь оказался большим, уютным и сухим: нары с толстым слоем сена, посредине стол с газетами и журналами, на стене — полочка со стеариновыми плошками для освещения, у двери бревно с двумя десятками гвоздей для шинелей, с одной брошенной или в испуге забытой, а в уголочке — жестяная печурка с набором труб, которую можно установить где угодно. Опять выжимаем воду из своей одежды, поочередно поглядывая по сторонам из окопа у входа. Пагин говорит по телефону и сообщает, что к нам уже вышли. Коля чистит и смазывает свой автомат, а я опробую побывавшие в воде гранаты. Срабатывают.

— Капитан, они здесь, — раздался голос Ивана Китайкина, и в блиндаж ввалилось сразу человек 15 во главе с командиром дивизиона. Были тут и наш комбат, и Ваня Иванов, и Федя Лукьянов, и Петя Чернов, и остальные из взвода управления дивизионом. Подбросили их через реку на амфибии командира саперной части. Кто-то установил и разжег печурку, мы начали сушить свою одежду, а Китайкин с кем-то ушел и вернулся только через час. Артподготовка уже закончилась, артиллерия продолжала еще бить по дальним целям, но вокруг было тихо и спокойно, только из Штетина методично по переправе били бризантными гранатами.

— Бардак, — он и на фронте бардак, — вскочил в блиндаж Китайкин, — мы на стыке двух батальонов, между ними около 400 метров, а мы в центре этой дыры. Связь с командирами установлена, связные назначены, телефон тянуть отказались, говорят, что скоро пойдут вперед.

Он указал на карте цели, которые попросили обработать пехотинцы, и комдив тут же организовал огонь по перекрестку дорог, большому хутору за деревней и оврагу между деревней и лесом.

Мы с Колей сушили свои гимнастерки, шаровары, телогрейками обмотали трубу и у раскрытой дверцы держали портянки. Вспомнилось, как всего два месяца назад я целый день и полночи на морозе сушил свою одежду теплом собственного тела и высушил бы, да помог старик-поляк.

Артиллерия — не пехота: перебрались через реку из одного уютного блиндажа в другой, намокли, но все-таки сушимся. А слева и справа от нас на таких же ящиках плыла пехота и кто-то наверняка искупался в реке, а теперь сидит в окопе и сушит собой свое барахло. И, наверное, если нашел шинель немецкую, то не побрезговал, как я сейчас, ее надеть, чтобы согреться. А если не в окопе, а в ячейке, то и землю заодно согревает.

Понтонная переправа через р. Одер. Слева — взорванный мост. Апрель 1945 г.

Вспомнил свой батальон, его командира, разведчиков, защемило… похолодело под ложечкой, как от чувства предательства по отношению к ним. Надо было из запасного полка удрать и поискать их, ведь где-то рядом были. Но разве мог бы я преодолеть полевые комендатуры и всякие заградподразделения? Угодить в штрафную роту можно было очень легко.

Только через много лет я узнал, что наша 65-я армия генерала П. И. Батова на Одере стыковалась на левом фланге с 49-й армией генерала И. Т. Гришина, а следовательно были мои побратимы не более чем в 10 километрах от меня.

Постепенно все вокруг стихло, кроме крепостных орудий из Штетина, и все немного расслабились: кто-то достал карты и на нарах образовалась небольшая, но веселая компания во главе с комдивом, а комбат сидел рядом и перекидывал из руки в руку трофейную, в суконном чехле, флягу, пока она не опустела.

— Эй, ты, — обратился он ко мне, тыча пальцем в мою сторону, — сгоняй на батарею и принеси нам всем чего-нибудь пожрать.

Ты же видишь, все голодные с утра.

Ослушаться командира, да еще на передовой, нельзя и я, зная, что «ездят» на новичках всегда, встал, надел еще мокрую телогрейку, взял свой шмайсер и хотел выйти из блиндажа.

— Отставить, — громко и отчетливо произнес командир дивизиона и, обращаясь уже к комбату, продолжил:

— Возьми бинокль и пойди посмотри на переправу.

Мы вышли вместе с комбатом, проползли к развалинам дома и стали смотреть на понтонный мост. Снаряды в воздухе продолжали рваться, и саперы, бегая между очередными разрывами, стаскивали убитых на носы понтонов за веревочными перилами. Комбат отдал мне бинокль и уполз в блиндаж, а я смотрел и не мог понять почему не подавят это единственное крепостное орудие, калибром не менее 200 миллиметров, натворившее столько бед. Как бы откликаясь моим мыслям, с нашей стороны к городу пронеслось не менее десятка Пе-2, там поднялись тучи дыма и пыли, раздался далекий грохот и стрельба по переправе прекратилась.

Я вернулся в блиндаж с намерением собираться на батарею, но комбат вдруг, обращаясь больше к командиру дивизиона, чем ко мне, произнес примирительно, как бы продолжая начатый ранее разговор:

— Пусть проявит военную находчивость и накормит нас, а чем — это дело его.

Сидоров кивнул и развел руки в стороны, как бы соглашаясь, а я, повесив автомат на гвоздь, вышел и пополз к подвалу разбитого дома, отыскал там несколько банок консервированного компота, оставил их на крыше блиндажа и пополз по полуразрушенной траншее. Еще раньше я заметил в ней присыпанное землей брошенное различное имущество, в том числе ранцы. Зная, что в них может быть солдатский паек НЗ, я стал вытаскивать их, раскрывать и действительно нашел несколько запечатанных в провощенную бумагу объемистых пакетов с продуктами.

Увлекшись своим занятием, я удалился от блиндажа метров на 200 и вдруг увидел сидящих в окопе, очевидно ими частично восстановленном, двух пехотинцев в касках и с ручным пулеметом. Опять защемило под ложечкой…

— Нашел чего-нибудь, так поделись, — засмеялся тот, что был постарше, — мы тоже проголодались.

Я бросил им один пакет через заваленную часть траншеи, они поблагодарили, и старший продолжил:

— Ты уходи быстрее к себе, немцы зашевелились и как бы не направились сюда. Нас тут немного и может стать жарко…

Двинувшись в обратный путь, я выглянул из траншеи в сторону деревни, но ничего не увидев, продолжал ползти к блиндажу. Когда я был на полпути, со стороны деревни раздались пулеметные очереди, над головой прошли стайки трассирующих пуль, все вокруг загремело, зашевелилось и я, не выпуская из рук пакеты, работая коленями и локтями, устремился к блиндажу.

Не войдя, а буквально влетев в него, я увидел, что он пуст, только на столе продолжала гореть стеариновая плошка, а на гвозде висел оставленный мною шмайсер. Схватив его, я забыл о сумке с запасными рожками, и выскочил в траншею, осторожно выглянул и невольно съежился: человек 250 немцев, охватывая полукольцом то место, где находился блиндаж, двигались через мокрую низину с подоткнутыми за пояс полами шинелей, ведя огонь на ходу из автоматов и пулеметов. За спиной у них рванули два снаряда, я понял, что наши передали данные для стрельбы по третьей траншее и сейчас ударят между третьей и второй, а затем по второй.

Какая-то сила рванула меня из окопа прямо за насыпь на крыше блиндажа, откуда я пополз к фундаменту разбитого сарая: до него было метров 30 и внутри его можно перевалить почти что на обратный скат высоты. В этот момент я отчетливо услыхал отборный, неистовый русский мат с угрозами в свой адрес из цепей наступающих немцев. Власовцы. Немцы, даже самые большие знатоки нашего языка, овладеть столь отборным художественным словом не могли. И пусть сейчас говорят, что дивизия власовского генерала Буняченко в это время готовилась освобождать Прагу, а через некоторое время какой-нибудь Бунич или Суворов напишут, что власовцы в это время брали штурмом рейхстаг, все равно, 20 апреля они были на плацдарме у Штетина, и тому было подтверждение следующей же ночью.

Прополз по еще тлеющим остаткам сарая к разлому в фундаменте, посмотрел вниз на реку, на деревню; никого не видно, сзади крики, стрельба, разрывы. Вскочил и побежал к тому дому, к которому плыли утром. Местность там каменистая, из земли наружу вылазят булыжники, которые хозяин выбирает и складывает в кучи. На такую кучу камней я наскочил и полетел через нее, выронив из руки свой шмайсер. Нащупывая его руками вокруг себя, вижу, как следом за мною мчится человек с автоматом в руках и будучи уверен, что это власовец, стреляю в него двумя короткими очередями навскидку из одной руки, опирая автомат рожком в землю. И тут же узнаю в нем Ваню Иванова. Две пули попали в него: одна пробила галифе у кармана, вторая — разорвала голенище кирзового сапога.

До самой его демобилизации весной 1946 года я, «зализывая» эти попадания, одаривал его чем только мог. А он при этом смущенно приговаривал:

— Ну не попал же, так… переживаешь? — мило не выговаривая при этом ту самую букву, которую коми исключили из своего алфавита.

Мы помчались к тому дому с Иваном вместе, а когда оказались у двора, он велел пойти в подвал, предупредить наших, что противник уже занял вторую траншею и продвигается к нам, а сам прилег за угол с автоматом наизготовку.

Опустившись на пару ступенек в подвал, я столкнулся лицом к лицу с командиром батареи, курившим у входа:

— Товарищ старший лейтенант, немцы во второй траншее и уже спускаются сюда.

Маленькие глазки просверлили меня недобрым блеском, он видно вспомнил, что по моей вине остался голодным, бросил окурок, растоптал и, глядя прямо в глаза, сквозь зубы произнес:

— Ты знаешь, что полагается за панику в боевой обстановке?

Расстрел.

Повернулся и стал спускаться в подвал. Я только что едва унес ноги от немцев или власовцов, или от всех вместе, которые стреляли в меня, материли, но не попали и не догнали. Захотелось удрать и от этого командира, но куда?

Я вышел со двора, подполз к лежащему Иванову и стал рассказывать о своей встрече, он засмеялся, обернулся и, глядя через мое плечо, показал рукой в сторону моста:

— Смотри туда, а потом сюда!

От понтонной переправы в нашу сторону быстро шла, почти бежала, огромная колонна нашей пехоты. Впереди шел подполковник в расстегнутом на груди кителе, из-под которого виднелась матросская тельняшка, с пистолетом в руке.

А немного ниже нас, в немецком пулеметном окопе копошились трое — командир дивизиона, Китайкин и старший сержант Боев, как я узнал позже, лучший корректировщик. За бруствером сверху лежал Пагин, положив впереди себя две немецкие каски: в окопе он не помещался.

Снаряды уже рвались на склоне высоты прямо среди бежавших в разные стороны власовцев, осколки свистели над нашими головами, но это были свои осколки, а подбежавшая пехота разворачивалась плотными цепями и двигалась наверх, ко второй немецкой, брошенной нами с десяток минут назад, траншее. Комдив со своими помощниками выскочил из окопа, те, что были в подвале, присоединились к ним, и мы двинулись следом за пехотой. Телефон висел на плече Боева, трубка — в руках комдива и он непрерывно переносил огонь по уже убегающему противнику. И вот мы опять в блиндаже, я снимаю с гвоздя сумку с запасными рожками к шмайсеру, проверяю и распихиваю их за голенища сапог.

— Так ты еще и оружие в бою бросил, а теперь чужими трофеями вооружаешься?

За спиной стоял комбат, опять сверлил меня своими глазками и медленно сдвигал кобуру с пистолетом из-за спины на живот.

— Отстань от солдата, не трогай его больше, это я тебе последний раз говорю, — отреагировал командир дивизиона.

Глядя поверх головы комбата, я увидел брошенные мною на нары два пакета немецкого НЗ, достал их и положил на стол. Кто-то вспорол ножом толстую провощенную бумагу и достал банки с мясными и рыбными консервами, галеты, пакетики с кофе, чаем, сахаром и консервированный, аккуратно нарезанный черный хлеб. Комбат повеселел и даже пригласил меня к столу, а я вспомнил Нину Пономареву: «Повоюешь теперь в артиллерии…» и думал: нормальный или ненормальный этот мой новый командир. Вспомнил своих пехотинцев в опять защемило под ложечкой — таких там не было.

Позже мне рассказали его биографию: всю войну прослужил на Дальнем Востоке командиром батареи в стрелковом полку, потом отправили на фронт. К нам под Гдыню попал из офицерского резерва взамен раненого при разгроме Торуньской группировки комбата. Сразу признался, что спешил за орденами и его наградили орденом Отечественной войны, но он говорил, что этот орден смотрится, если рядом еще и Красная Звезда. А когда смотрел на комдива, у которого два ордена Красной Звезды, Отечественная да еще Александра Невского — жмурил глаза, как от яркого света. Справедливости ради должен сказать, что после окрика комдива в блиндаже до конца 1945 года, когда его откомандировали в другую часть, мы с ним ни единого раза не сталкивались и не замечали друг друга.

А тогда Пагин подсоединил еще одну катушку кабеля, и мы быстро двинулись в деревню, на окраине которой еще раздавались редкие выстрелы и автоматные очереди. Постепенно и они стихли, пехота начала окапываться на окраинах, мы разместились в пустом большом доме и к нам пожаловали из управления дивизионом два радиста с рацией — старший сержант Гриша Бодовский с помощником. Кстати, Гриша — земляк, днепропетровец, но встретиться мне с ним в мирное время не пришлось: в адресном столе сведений о нем не было.

Примерно в 500-х метрах от деревни на запад был большой хутор со множеством больших хозяйственных построек из красного кирпича, окруженный массивным кирпичным забором, но изрядно пострадавший от артогня. В нем разместился командный пункт пехотинцев, которых мы должны были поддерживать, и туда отослали Гришу с рацией и Боева как корректировщика.

Тут же появился старшина дивизиона с двумя солдатами, принесли продукты, все дружно сели за один стол и пообедали, и поужинали. Уже темнело, закрыв плотно ставни, мы зажгли найденную в доме керосиновую лампу.

Неожиданно в комнату вошел офицер — врач и попросил лампу в соседнюю комнату, чтобы перевязать там раненого пехотного лейтенанта. Мы отдали ему лампу, зажгли свечу и продолжали сидеть, отдыхая. Вдруг в той комнате, куда он ушел, раздался мощный взрыв, мы вскочили туда, врач был контужен, его помощник санитар и раненый были убиты. За окном во дворе раздались крики, стрельба, а когда стихло, солдаты-пехотинцы ввели в дом власовца, держа его за руки и объяснив, что он стрелял из фаустпатрона по освещенному окну из-за дорожной насыпи метров со ста.

По документам — уроженец Ленинградской области, он успел повоевать во Франции и Югославии, а сейчас стоял и клялся, что не стрелял никогда и был сапожником. Когда пехотный офицер приказал его быстрей, пока не явился особист, вывести и расстрелять, он начал ругаться, проклиная нас всех до Верховного главнокомандующего включительно. Чтобы не возвращаться больше к теме о власовцах скажу, что через неделю мы поймали еще троих за пулеметом, в хорошо оборудованной засаде, указанной нам тремя сдавшимися в плен немецкими солдатами.

До рассвета Лукьянов нашел место и подготовил наблюдательный пункт на западной окраине деревни в склоне небольшого, но глубокого оврага, откуда хорошо просматривалась местность почти кругом, прямо напротив хутора, где сидели Боев с радистом. Затемно мы перешли туда. Поработав лопатами, выкопали в склонах норы, чтобы прятаться от возможного артогня.

Когда стало светло, пехота завязала бой с немцами, окопавшимися на небольшом склоне перед лесом, за которым уже просматривались окраины Штетина. Комдив, переговариваясь с Боевым, готовил данные и передавал команды на батареи, а мы, не отрываясь от биноклей, высматривали новые и новые цели.

В середине дня с хутора сообщили, что ранен Боев и просят его забрать. Комдив послал туда Ваню Китайкина, а Лукьянов, он был самым близким другом Боева, прихватив меня, вызвался эвакуировать его оттуда.

Чтобы попасть на хутор, надо было вернуться в деревню, проползти метров 300 до шоссе, а потом метров 500 вдоль шоссе до перекрестка дорог по кювету и последние 300 метров по совершенно открытой местности до хутора. Вся местность на нашем пути просматривалась и мы добросовестно проползли ее втроем, встретив вдоль шоссе, ползущих нам навстречу трех санитаров, управлявших маленькими низкими тележками, запряженными 5–6 собаками, на которых лежали раненые солдаты. Когда мы приползли на хутор, оказалось, что Боева эвакуировали этими самыми собачками, которые нам повстречались. Китайкин пополз на НП к радистам, а мой опекун и наставник Федор Кузьмич вдруг виртуозно выругался в адрес всех вождей национал-социализма, их фюрера Адольфа Гитлера и заявил, что обратно на брюхе он ползти не будет.

Для того, чтобы попасть к себе на НП, нам надо было преодолеть расстояние примерно в 500 метров по ровному, как стадион, нолю. Мы переползли через дорогу, постояли за толстыми деревьями и, выждав паузу в стрельбе, бросились бегом к нашему оврагу.

Когда мы пробежали уже большую часть пути, по нам ударил снайпер и мы на полной скорости влетели в большую воронку от снаряда, на дно которой стекли внутренности убитой рядом лошади.

Лукьянов достал из приклада своего автомата шомпол, поднял им шапку чуть выше уровня земли и, когда раздался далекий выстрел, и пуля чиркнула рядом, мгновенно перепрыгнул на другой конец воронки и повторил маневр с шапкой, потом подумал и сказал:

— Стреляет он из обычной винтовки с ручным перезаряжением — это 3–4 секунды, чтобы поймать в прицел бегущего — еще 5–6 секунд. Вероятность попадания по быстродвижущейся цели — 20 %. Я побегу, а ты сиди и не шевелись. Я тебя выручу, ты побежишь только тогда, когда я крикну.

Меня поразил этот совершенно спокойный и логичный расчет перед лицом смертельной опасности, а он повторил свой первый прием, уже изготовившись к прыжку и побежал сразу после выстрела, оставив в воронке шапку с шомполом.

Я лежал на противоположном скате воронки, упираясь пятками в рыхлую землю, чтобы не сползти в кровавую зловонную жижу и видел, как в воздухе мелькали подошвы его кирзовых сапог, создавая стробоскопический эффект полного отрыва от земли.

Выстрел снайпера раздался, когда Федина голова была уже не видна и я просчитал, что значат эти проценты, о которых он говорил: если 20, то много, а если один из пяти выстрелов, то возможно и добежал. Потом стал анализировать голоса на НП. Были разные, а когда раздался смех, понял — добежал. И стал ждать.

Я уже не помню, сколько я ждал. Но не меньше часа. Когда мне стало скучно, стал поднимать Федину шапку — два выстрела последовало, а потом стрельба прекратилась, видно понял и не хотел себя демаскировать. Но наши уже его засекли. В том месте, где он предположительно сидел, в нескольких молодых сосенках на каменистом бугорке, метрах в 500 от воронки разорвались два снаряда подряд, а потом еще один и сразу же крик Лукьянова: «Беги!»

Я помню, как выскочил из воронки и как влетел в овраг; ребята смеялись, хлопали по плечу и шутили:

— Слабак ты, Лукьянов пролетел на десять метров дальше.

Мы боялись, что его фриц в лет достанет.

А как бежал — не помню, отшибло. Через несколько дней Петя Чернов рассказал мне, что засек снайпера Федя по тем двум выстрелам и попросил комдива дать туда два снаряда. Тот попросил Китайкина сделать засечку, повернули одно орудие и дали три.

Комбат бурчал, чего мол снаряды зря тратить, пусть до вечера в дерьме полежит, цел будет.

Ближе к вечеру в деревне появились самоходные артиллерийские установки СУ-76 и полковая артиллерия непосредственной поддержки пехоты. Мы поняли, что начала работать паромная переправа, и тут же получили приказ с наступлением темноты уходить на правый берег.

После этих событий прошло много лет и в начале 70-х я, будучи в служебной командировке в Донецке, зашел в адресный стол и сделал запрос на Лукьянова Федора (отчество я забыл), 1920 года рождения. Через день мне дали список из шести фамилий с указанием и имен и отчеств. И я вспомнил, что Кузьмич, сразу же написал ему в Макеевку, получил ответ и при первой же оказии поехал к нему.

Маленький домик в шахтерском поселке на улице Станционной и небольшой тенистый двор сразу же заполнили Федины друзья и соседи. Мы обнимались, говорили, перебивая друг друга, а когда уже сидели за столом, я рассказал этот, описанный так подробно, случай. И к своему удивлению понял, что военная биография Федора Кузьмича никому не известна. Его жена Шура сказала мне тихонько, что он никогда ничего никому не рассказывал, даже сыну Геннадию, сидевшему здесь, все это было неизвестно.

Федор Кузьмич рассказал, что работал долгое время горным мастером, заработал хорошую пенсию и стал работать в конторе учетчиком, а сейчас опять ушел на подземные работы. Я спросил почему так, ведь работал уже там и возраст не тот, и здоровье после двух контузий подводит.

— Знаешь, как выучился мой сынок и пошел на проходку — не могу сидеть наверху, должен быть там и чуточку впереди, — прошептал мне на ухо Федор Кузьмич и сияющими глазами указал на сына.

Я вспомнил и заново пережил все связанное с ним и рассказанное выше, вспомнил эти 20 процентов и представил дорогого мне Федора Кузьмича идущего в забой впереди сына. Комок подкатил к горлу, слезы брызнули из глаз и не найдя другого выхода, я потянул к себе давно наполненный водкой граненый шахтерский стакан и выпил.

Командир дивизиона повел нас к переправе вкруговую через автобан, чтобы посмотреть на позицию того немецкого зенитного дивизиона, о котором я рассказал выше. Когда мы подошли, наступили сумерки, но все же хорошо видно: казалось, что какая-то неземная сила сделала замес из земли и железа. На склонах по обе стороны автобана торчали стволы орудий, станины, колеса, снаряды и трупы, трупы, а на обратных склонах — развороченные тягачи.

Это была победа советской техники и советских командиров над немецкой техникой и немецкими командирами. Это был акт возмездия за все сотворенное Германией с нами в предыдущие годы. Но обилие трупов в самом конце войны наводило на мысль, как мне кажется сейчас, что цена этой победы завышена.

Через много лет случай неожиданно вернул меня к тем событиям весны 45-го года. Будучи по долгу службы в Германии, я проживал в очень живописном месте под Бранденбургом, в маленькой уютной гостинице на берегу большого лесного озера. Мы каждое утро прогуливались по его берегу с сопровождавшим нас в поездке бывшим Государственным секретарем Министерства высшего образования ГДР, профессором Бернхардом, весьма интеллигентным и выдержанным человеком.

Я давно заметил, что когда встречаешься с немцами твоего возраста, т. е. помнящими войну, рано или поздно, но разговор о ней будет: уж очень это болезненная тема для наших народов.

Так было и в этот раз: профессор Бернхард спросил меня, что я помню из того периода. Я кратко ответил, а он, как бы продолжая что-то задуманное ранее, сказал:

— У меня был брат 1927 года рождения, его мобилизовали в 1944-м в зенитную артиллерию, и он служил в Берлине. Весной 1945-го их дивизион направили в район Штетина и он там погиб. Из них всех домой вернулось живыми только трое, они и рассказали маме о том, что случилось и где. Мама до сих пор плачет, просит меня повезти ее туда, к мосту через Одер, но там сейчас Польша и кто поймет там ее горе?

У меня по спине пробежал холодок от мысли, что мир действительно очень мал и тесен, мне захотелось рассказать, как это было, но, глянув на его осунувшееся вдруг от горя лицо, я промолчал и высказал лишь приличествующее в этом случае соболезнование.

Командир дивизиона привел нас в деревню, где были огневые позиции полка, и мы застали его уже изготовившимся к маршу с пушками на прицепе к автомашинам. Отъехав вверх по течению Одера километров пять, мы заняли очередь на паромную переправу и преодолели два рукава реки всем полком только к утру. Через заболоченную пойму между двумя рукавами была проложена бревенчатая гать, по которой медленно, практически всю ночь, продвигалась полковая колонна к парому на втором русле. В полночь на переправу прилетел немецкий самолет, и когда его вдруг осветили прожектора, все увидели, что он буксировал планер: была такая авиабомба, начиненная полутонной взрывчаткой. Отбежать было некуда, кругом болото и мы залезли под машины, доверху нагруженные снарядами, но зенитный огонь был настолько плотным, что нервы у немца не выдержали, и он отцепил планер, не долетев до цели. Нас тряхнуло вместе с машинами и немножко обдало комьями грязи из болота.

Так закончился бой за овладение Одерским плацдармом в районе Штетина. За время подготовки и форсирования в нашем дивизионе не погиб ни один человек. Ранен был только старший сержант Боев минометным осколком на излете в правую щеку и висок, но и он вернулся в часть месяца через полтора после войны. Большой шрам от скулы и высоко за ухо придавал его красивому лицу таинственную, как говорил Федор Кузьмич, привлекательность, которую так любят женщины. Как тут было не вспомнить Нину Пономареву?

За долгие послевоенные годы у меня не проходила надежда когда-нибудь еще раз побывать в этих местах и чувство «возвращения», которое очень редко меня подводило, наконец, сработало.

В самом конце 90-х возникла необходимость в деловой поездке в Польшу и именно в Шецин, как сейчас называется Штетин. На автомобиле мы проехали Торунь, Черск, Хойнице, останавливались в памятных местах, я рассказывал коллегам о том времени, возвращаясь в 45-й, и когда волнение проходило, ехали дальше. В Штаргарте возле сквера, где когда-то стояла колонна сожженных наших танков, прогуливались мамы с детьми за ручку и в колясках и ничто, кроме памяти, не напоминало о прошедшем.

Служебная составляющая этой поездки требует отдельного рассказа и может быть будет описана когда-нибудь, если представится возможность, а о встрече с весной 45-го — впечатлений много.

Принимавший нас профессор Ришар Котлински, моложавый, энергичный и весьма интеллигентный человек, был немало удивлен, когда узнал о моих внеслужебных интересах, и попросил своих сотрудников помочь мне проехать по местам, меня интересующим.

В один из дней, свободных от переговоров, профессор Ладислав Кубишта — представитель Чешской Республики и профессор Волкана Стоянова — представительница Болгарии, работающие там по контракту, предложили проехать к тому мосту с автобаном, который сейчас назван именем генерала Кароля Сверчевского. Кубишта долго петлял по городу, потом по припортовым закоулкам, погрузочно-разгрузочным площадкам морского порта Щецина и наконец выехал к берегу Одера на дорогу, проходящую под автобаном, по которой мы когда-то бежали с катушками кабеля, отыскивая средство для переправы.

Проехали вдоль посадки и остановились прямо напротив той, в пять домов, деревни, стоявшей у самой воды на голом, крутом склоне. Дома, все пять, стояли целехонькие, но уже обросшие высоченными деревьями, выросшими за прошедшие пятьдесят три года. Воды в Одере было меньше и коса продолжилась вниз, как бы разделяя русло реки на два, а голая песчаная коса с редкими кустиками лозы тогда, когда мы тащили через нее свою лодку, поросла множеством высоченных тополей.

Мы стояли на дороге прямо напротив самого правого дома, к которому нам пришлось плыть тогда, а метрах в тридцати к берегу было место, где сапер дал нам лодку, значит рядом была канавка в асфальте дороги, куда Саша Пагин укладывал провод прямо перед движущимся на него трактором с гаубицей на прицепе. Сейчас на асфальте только трещина поперек дороги и ничего больше. Потом подошли к песчаной осыпи, по которой мы съехали к берегу, посмотрели на взгорок, где находился наш НП, и все прошедшее за более чем полвека со всем в нем уложившимся на секунду показалось крохотным мгновением.

Мои коллеги спросили меня о потерях в этой операции и я рассказал, что знал, что описано выше. Кубишта промолчал, но когда мы сели в машину, он повел ее на юг и привез нас в Грифино, что примерно в 10–12 километрах от Щецина, прямо на воинское захоронение советских воинов, где в уютном парке на холме покоились 12 тысяч погибших. Оттуда он повез на воинское кладбище в Щецине, не меньшее и также хорошо ухоженное. Первая мысль была, что я чего-то в 45-м не понял, не увидел и попал в какую-то «дыру» на фронте, где не так много стреляли, но, всматриваясь и прочитывая даты гибели воинов, обратил внимание, что большинство их погибло в период между 1 и 30 марта 1945 года. Это был как раз тот момент, когда маршал Жуков своими правофланговыми армиями первым ударил по группе армий «Висла», нависшими с севера над глубоко прорвавшимся 1-м Белорусским фронтом, а 2-й Белорусский был развернут фронтом на север, к Балтийскому морю. Выписки из дневников боевых действий 191-й стрелковой дивизии подтвердили это: за три дня форсирования Одера и боев за овладение плацдармами на западном берегу потери дивизии составили 52 человека убитыми и 91 ранеными. Вспомните бой под Черском. А на кладбище в Щецине и Грифино бойцов, погибших в конце апреля 1945 года, около 7 процентов.

В цветочном магазине я заказал две корзины желтых роз — как объяснила хозяйка, погибшим оставляют именно желтые, а польские коллеги перевели на польский надпись на лентах, и на обратном пути я оставил их на кладбище в Черске и Тухоле.

Через два года состоялась еще одна служебная поездка в Щецин и благодаря очень доброму участию в ней профессора Анатолия Николаевича Овчарука и его содействию, мне удалось побывать на месте паромной переправы через Одер, где на берегу до сих пор остались бетонные блоки, по которым машины с пушками нашей бригады выезжали на паром. Теперь же на этих блоках сидел польский мальчик и, забрасывая удочку, ловил рыбешек, которых из его рук осторожно брал стоящий за его спиной большой красивый белый лебедь.

В этой поездке я побывал и в Черском муниципалитете, где собрал сведения о захоронениях, о которых рассказал ранее, еще раз посетил кладбище, оставил цветы и поминальные свечи (по польскому обычаю), а фотографии тех мест послал в Совет ветеранов в Ленинград, но не уверен, что там кто-нибудь еще остался, ибо ответа не последовало.

А тогда, в 1945-м за Одером началась очень интересная война: был перебит не только хребет, но вся немецкая армия была разгромлена до основания и позиционных боев практически не было. Отдельные подразделения немцев иногда пытались организовать сопротивление и тогда полк разворачивали на огневых позициях, открывали огонь, сбивали их с занимаемых рубежей, сворачивались и устремлялись вперед. Сеть шоссейных дорог в Германии сильно разветвленная и обширная, а когда случались открытые участки местности и просматривалось сразу несколько — по всем дорогам на запад двигались нескончаемые потоки наших войск, остановить которые было уже невозможно.

Командование тут же сориентировалось, что движение в колоннах малоэффективно из-за возникающих по разным причинам пробок, и стало формировать небольшие мобильные передовые отряды, которые устремлялись вперед, часто обходя узлы сопротивления немцев и сообщая о них идущим сзади, а часто и сбивая их собственными силами. Эти несколько последних дней войны из-за их стремительности описать практически невозможно, поэтому ограничусь только наиболее яркими эпизодами.

В первый такой передовой отряд попали две батареи нашего дивизиона, 8–10 самоходных установок СУ-76, 2 или 3 «студебеккера» с мотопехотой, наводчики штурмовой авиации, химическая разведка, врачи и санитары. Командиром назначался старший по званию офицер и в этом отряде им был подполковник, командир самоходного полка. После построения колонны на шоссе и уяснения нашей задачи, на что ушло не более 15 минут, мы рванулись вперед, обходя Штетин, оставляя там его гарнизон, в направлении на северо-запад, имея целью Анклам и далее на Грайфсвальд, до которого было около 100 км. Этот путь мы прошли за три дня и 26 апреля, остановившись в богатом имении у самого города, получили сообщение о взятии нашими войсками Штетина.

Имение, в котором мы расположились, состояло из маленького дворца с роскошным парком слева от шоссе и множеством хозяйственных построек справа от него, за которыми прятались самоходки.

Установив оптику на чердаке, мы хорошо видели, как немцы копают окопы и пробивают амбразуры в углах больших каменных сараев, готовясь, очевидно, к серьезному сражению.

Мы же только посмеивались, глядя на эти приготовления, хорошо зная какая армада наших войск движется за нами, и тихо сидели, стараясь раньше времени не дать себя обнаружить.

Но нас обнаружили: в полдень из города в нашу сторону выехал легковой автомобиль с белым флагом. Мы рванулись с чердака и доложили своему командиру, он тут же предупредил подполковника, и мы стали на дороге в ожидании гостей. Машина остановилась метрах в пятидесяти, из нее вышел офицер с белым флагом и гражданский — торжественно одетый пожилой мужчина. Следом шел худощавый старичок с поникшей головой, как оказалось потом, переводчик. Гражданский представился бургомистром города и от имени начальника гарнизона предложил советскому командованию принять капитуляцию находящихся в городе немецких войск. Подполковник, обращаясь к офицеру, спросил сколько войск находится в городе и, услышав, что две с половиной тысячи, махнул рукой и сказал:

— Надо было это делать в 41-м, а сейчас уже очень поздно капитулировать.

Отчеканил, как отрезал и, пошатываясь, пошел к дому. Наш капитан бросился к радисту, а немцы сели в машину и уехали.

Не прошло и часа, как в нашем расположении появился генерал-майор на бронетранспортере в сопровождении двух «студебеккеров» с хорошо одетой, в касках, полностью экипированной пехотой. Из дома, где располагался подполковник, раздавались громкие голоса до тех пор, пока из города не показалась опять та же легковая машина. На этот раз военных было двое.

Генерал коротко переговорил с ними, затем махнул рукой, к нему подкатил бронетранспортер и машины с пехотинцами, следом мы на двух «студебеккерах», на одном из которых работающая радиостанция и командир дивизиона с микрофоном в руке. Оставшиеся на месте батареи тут же развернулись на огневых позициях.

Легковая машина с немцами и белым флагом впереди, а за ней бронетранспортер и грузовики, проехав по узким улицам города, в полной тишине въехала на большую площадь, в центре которой стоял какой-то памятник, а в улице с противоположной стороны — колонна вооруженных немцев во главе с двумя офицерами, стоящими со знаменем. Генерал вышел из бронетранспортера, снял кожаную куртку и направился к высокому офицеру, стоящему впереди знамени, очевидно, командиру. Сопровождавшие его пехотинцы спрыгнули с машин и блокировали все улицы, выходившие на площадь, а наши машины одна за другой остановились сзади памятника. На дне кузова сидел Юра Знаменский и крутил ручки попискивающей рации, а капитан Сидоров стоял рядом с нами, не выпуская из руки микрофон. Все это произошло в одно мгновение и показалось, что эти ребята только и делали, что принимали капитуляции частей вермахта. Настолько быстро и тихо, без команд, они выполняли свою задачу в незнакомом городе.

Немецкий знаменосец с ассистентами, четко печатая шаг, вышли на середину площади к памятнику, щелкнув каблуками, повернулись кругом, склонили знамя к земле, а старший немецкий командир скомандовал, и колонна солдат двинулась, складывая оружие у знамени и опять выстраиваясь к выходу с площади. Когда хвост разоруженной колонны достиг середины, мы стали хорошо видеть лица немцев, среди которых были угрюмые, безразличные и даже откровенно веселые. Тут же мы заметили, что и они разглядывают нас, не обращая внимания на окруживших площадь красивых пехотинцев. Очевидно, в нас они видели именно тех, с кем воевали, и сейчас сравнивали наши внешности с пережитым под нашим огнем и сравнение это оказалось в нашу пользу, ибо многие из них начали приветственно махать нам руками и что-то кричать, но из многоголосия можно было разобрать только отдельные слова: война капут, домой, цум матка, цум медхен.

В одно мгновение все виденное и пережитое с 1941-го по последний день промелькнуло в сознании и отозвалось гордым чувством хотя и крошечной, но сопричастности к происходящему и принадлежности к Великому народу и Великой армии.

Кому-нибудь, кто прочтет эти строки, они могут показаться излишне пафосными, но представьте, я стоял рядом с истинными победителями: комдивом Владимиром Сидоровым, старшим сержантом Иваном Китайкиным, грудь которого украшали два ордена Красной Звезды, рядовым Петром Черновым с двумя медалями «За отвагу» и другими своими товарищами и чувствовал именно то, о чем написал, совершенно объективно оценивая свою мизерную роль полуребенка в этом огромном деле, каким является война. Но это чувство и благодарность судьбе за то, что она подарила мне встречу со всеми, о ком я пишу, я пронес в памяти до самых седых волос.

Тем временем немцы сложили оружие, знаменосцы прикрыли его знаменем и стали в строй, командир скомандовал, и они дружно тронулись с места, четко печатая шаг. Кто-то из наших остряков громко крикнул:

— Фрицы, песню!

Все захохотали и почувствовалось, что напряжение, владевшее нами все это время, прошло.

Мы оставались в городе еще пару часов: подошли самоходки с нашей пехотой, заняли на его окраине не то казарму, не то пустующее общежитие, а мы осмотрели окрестности, отыскивая возможные артиллерийские позиции или точки. К нашему великому удивлению, в городе продолжалась нормальная жизнь: по улицам ходили люди, как бы не замечая нас, работали магазины: жители входили в них, что-то покупали и тащили домой свои корзины. Вроде бы ничего и не изменилось. Обычно же при нашем появлении все жители прятались и вывешивали из окон белые полотенца.

В магазин с надписью «Лебенсмиттель» (продукты) вошли шедшие впереди два солдата. Наш командир Литвиненко повел нас следом, говоря, что сейчас они начнут что-то вытворять. Войдя, мы увидели, как солдат примкнутым к карабину штыком наколол большой белый батон, лежащий на полке за спиной продавщицы, худощавой не молодой уже немки. Она же, перехватив карабин за ствол, сняла со штыка батон и громко возмущенно сказала: «Мюсен дален» (должен платить).

Таким, без описания мелких деталей, запомнился мне этот день в Грайфсвальде.

Лет через 20 после войны на экранах появился производства ГДР кинофильм «Совесть пробуждается», в котором рассказывалось, как некий вермахтовский полковник Петерсхаген капитулировал со своим гарнизоном и сдал в плен живыми своих солдат. Сюжет фильма разворачивался почти так же, как я рассказал, и вызвал очень бурную реакцию и в среде наших ветеранов, и в печати Западной Германии, где полковника иначе, как изменником, не называли.

Неоднократно бывая в Германии, я однажды гулял со своими немецкими коллегами в тенистом парке и заметил красивый гранитный небольшой памятник-пантеон с надписью внутри:

«Павшим за отечество. 1914–1918; 1939–1945». Обратив внимание своих спутников на даты, я сказал, что в эти периоды никто на их отечество не нападал, а все было наоборот. Когда германский солдат наступал и захватывал, он был завоевателем нового жизненного пространства для своего отечества, а когда это не получалось и его начинали беспощадно бить и гнать назад, он превращался в защитника Отечества. Что это, двойной стандарт или внутренний склад ума нации, менталитет, как сейчас говорят, на английский манер. Имея среди немцев много хороших знакомых и даже друзей, высоко ценя их за безупречные деловые качества, с большим уважением относясь к их достоинствам во всех областях человеческой деятельности, я никогда не соглашусь с тем, что написано в пантеоне и с тем, что полковник Петерсхаген — изменник.

Я видел лица тех немецких солдат, которых он сдал в плен, которые всего за час до этого были обречены на гибель, которых он спас от нее не для себя, а для Германии, которой они были очень нужны. И не имеет значения для какой: Западной или Восточной.

А тогда мы вернулись в имение, то попали в формируемый новый передовой отряд, несколько меньший, чем предыдущий: три танка, одна машина пехоты и мы — две батареи. Направление — юго-запад, город Деммин и далее на Гноен, расстояние — 80–90 километров, срок — 29 апреля. Командиром назначили нашего комдива, старше его по званию никого не было.

В своем рассказе о тех днях я упускаю много интересного, но многократно написанного другими авторами: толпы освобожденных из неволи наших людей, военнопленных наших и союзных, и даже итальянских, огромные заторы на дорогах, создаваемые немецкими беженцами и прячущимися среди них солдатами, отдельные очаги сопротивления противника, из тех, кто еще верил Гитлеру, верил в силу оружия возмездия и не хотел сдаваться и многое, многое другое, что свойственно и характерно войне.

Еще когда мы двигались к Грайфсвальду, в одном из населенных пунктов ночью мы обнаружили казарму, где в пирамидах стояло много оружия, в том числе пулеметы и много брошенной форменной одежды. Видно, немцы переоделись и разбежались. Один пулемет с тремя коробками лент я бросил в кузов нашей машины, он там валялся на полу, его пинали ногами, ругали меня, но не выбрасывали.

После полудня 29 апреля мы, всей колонной выехав из леса, стали спускаться в довольно живописную долину, в которой увидели нашу цель — Деммин. Первое, что бросилось в глаза — развернутые на огневых позициях 8 или 10 зенитных 88-миллиметровых орудий, у которых копошились расчеты. Реакция наших и немцев была мгновенной и одновременной: танки развернули башни, огневики отцепили пушки, а немцы большой и плотной гурьбой бросились на другую сторону реки по узкоколеечному мосту, который сразу же взорвали за собой, бросив свои орудия. На своей машине мы быстро спустились к орудиям, сняли с них замки, бросили в кузов, вернулись на дорогу и тут же продолжили движение в город.

Впереди три танка, по тротуарам — сошедшие с машины пехотинцы и мы с ними. Короткая улица и резкий поворот направо к небольшому автомосту через реку, на котором мы уже увидели застрявшую колонну из автомобилей и телег. Передний танк стал поворачивать к мосту, и в этот момент открылась калитка в одном из дворов, из нее шагнул мальчишка в форме гитлерюгенд с фаустпатроном на плече, сразу же выстрелил и скрылся во дворе. Граната чиркнула по левой стороне башни и взорвалась в воздухе, повалив на землю всех, кто шел за танком по тротуару. Мы были ближе всех к этому двору и сразу бросились следом, где увидели стоящих у забора и трясущихся от страха подростков в форме, человек 10, с фаустпатронами в руках. Длинная автоматная очередь у них над головами, наш крик «вафен фер леген» и наши зверские славянские лица мгновенно привели этот последний оплот национал-социализма в состояние, когда у некоторых из них стали быстро намокать штаны. Китайкин снял пояс и стал их пороть, а они громко плакали, извинялись и звали своих мам.

В это самое мгновение послышался рев самолета и показавшийся наш штурмовик ИЛ-2 выпустил по мосту два реактивных снаряда. Рассмотрев издалека, что мост взорван, мы остановились всей колонной и сообщили об этом командованию, а скоро появился и весь наш полк. Расположились кто где сумел найти место. Позже сказали, что саперы будут только утром. Кто-то нашел душ, нагрел воду, и мы помылись. Потом в лесу обнаружили лагерь наших военнопленных, человек 100, работавших на кирпичном заводе. Туда из полка послали кухню, а двадцать наиболее ослабленных мы привезли в свое расположение и выхаживали: помыли, как могли, переодели и накормили, сварив большую кастрюлю супа с курами, позаимствованными у хозяйки.

Запомнился мне из этих военнопленных один старшина, из кадровых, был на финской и эту провоевал до января 1945-го, а на Наревском плацдарме угодил в плен. Плакал, рыдал, голосил, зная, что придется проходить через «сито» наших особистов, и знал чем это обычно кончается.

Поздно ночью подняли, и организовав команду в 20 человек, велели подготовиться к переходу реки по взорванному узкоколеечному мосту, чтобы прочесать дома в районе взорванного автодорожного моста и прикрыть саперов, которые будут его ремонтировать. Пехотинцы, бывшие с нами в передовом отряде, уже переданы саперам и возят бревна. Выход назначили на 6 утра. Старшина батареи Фильченко заменил мой шмайсер на ППШ и снабдил всех патронами и гранатами.

Около 6 часов мы под командованием Ивана Китайкина цепочкой потянулись к мосту и уже были на позициях немецких зениток, когда нас догнал связной комдива и передал приказ вернуться: будет торжественное построение полка. Возвращаясь, гадали: взят Берлин, окончилась война, что может послужить поводом для отмены боевой задачи, если не эти причины.

Полк построили в 8 часов и, как оказалось, для подписки на Государственный заем 1945 года. Наша команда исполнила свой долг первой, отправилась по назначению и только наш командир вслух комментировал это торжественное событие.

На другой стороне реки мы оказались на большом открытом участке с множеством выездных железнодорожных путей и двухэтажной кирпичной будкой стрелочников в центре. Понимая, что она является очень удобной пулеметной позицией, мы начали окружать ее, обходя полукольцом, перебегая слева и справа, залегая за столбиками и рельсами. В этот напряженный момент из будки выбежала молодая женщина с грудным ребенком в руках и, пробежав мимо нас к реке, бросила его в воду и бросилась сама. Среди нас был один огромный парень, звали его Иван и был он такой комплекции, что после войны, когда стали переодевать в новое обмундирование, ему все шили на заказ: и гимнастерку, и брюки, и сапоги. Все стандартное ему было мало. Так он оказался быстрее всех: бросился в воду, подхватил ребенка, потом маму, вытащил их и пытался вернуть ей ребенка в руки, но она кричала и билась в истерике, пока он не надавал ей по щекам. После этого взяла ребенка и тихо заплакала. А от будки к нам уже ковылял на одной ноге седой старик и что-то кричал по-русски.

Оказалось, что он был в плену в Сибири около шести лет, был там женат на русской женщине, оставил у нее двоих детей, ехать с ним она отказалась, а ногу он потерял уже дома, при аварии на железной дороге. Он же и объяснил нам, что пропаганда была столь сильной, что очень часто приводила к таким последствиям. Он говорил по-русски и тут же переводил свои слова этой женщине, мы смеялись и, наконец, она улыбнулась.

Быстро обошли кварталы, прилегающие к мосту, осмотрели вокзал и привокзальные помещения. В небольшом вокзальном зале за буфетной стойкой, как будто и войны не было, стоял буфетчик и угощал пивом. Саперы уже клали в настил моста последние доски и, наконец, по нему началось движение.

Как недавно пояснил Китайкин, бардак он и на фронте бардак: первыми мост переехали не танки, пехота и артиллерия, а кавалькада из пяти легковых машин, полных артистов, во главе с генерал-лейтенантом Александром Георгиевичем Русских, членом военного Совета фронта, фамилию которого и некоторые детали этой экспедиции я узнал лишь в 1980 году.

Наша группа была единственной на правом берегу реки и, увидев нас, машины остановились. Артисты вышли и завязался интересный разговор: они расспрашивали о войне, о наших впечатлениях от увиденного в Германии, о том, как ведут себя немцы военные и гражданские в эти последние дни войны, и обо всем другом. Среди них были очень знакомые по кинофильмам лица, а одна совсем молодая, красивая, элегантно одетая пара, заметно выделялась из всех. Как рассказал мне А. Г. Русских в 1980 году, это был будущий знаменитый балетмейстер Григорович с молодой женой.

Угостить дорогих гостей нам было нечем, и мы отвели их в буфет вокзала, где некоторые выпили по кружке пива, любезно наполненных хозяином. Потом мы небольшой группой подошли к реке, с нами был один из артистов, одетый странно: на нем был выцветший свитер и старый солдатский бушлат без погон, а лицо очень знакомое и я никак не мог вспомнить, где, в каком фильме мог его видеть. Заметив, что я рассматриваю его лицо, он вдруг спросил, обращаясь ко мне:

— А ты кинофильм «Чапаев» видел?

Я вздрогнул от неожиданности: тремя месяцами раньше мне такой же вопрос задал капитан Трусов. Я вспомнил своих пехотинцев и, несмотря на полное нынешнее солдатское благополучие, у меня опять что-то защемило под ложечкой.

А артист продолжал:

— Помнишь сцену: «Хватит, навоевались, пускай теперь другие воюют!», — и вытянул лицо, широко раскрыв глаза. Я вспомнил.

Чапаев тогда застрелил его, а сейчас он стоял целый и невредимый и продолжал что-то рассказывать, смысл которого не сразу дошел.

Когда они паромом переправлялись через Одер, машина, в которой лежал чемодан с его вещами, скатилась в воду и утонула, а он остался в этом бушлате, любезно подаренном сапером-паромщиком.

— Не поможете ли, ребята, во что-нибудь переодеться? — нерешительным вопросом продолжил он свой рассказ, и тут опять отличился наш большой Иван, еще недавно спасший немецкого ребенка, стоявший тут же, мокрый по грудь и указывающий на большой чемодан, плывший по реке. Он влез в воду, какой-то палкой зацепил его и причалил к берегу. Когда его открыли, там оказалась мужская одежда, полностью подошедшая нашему «чапаевцу».

Вскоре началась активная переправа войск, и на правый берег в город съехалось столько техники, что в городе уже не помещались. Наш дивизион опять попал в какой-то небольшой отряд, быстро двинулись на юго-запад в направлении города Мальхин, быстро прошли его и повернули на Тетеров и Гюстров. Мы знали, что за нами двигаются полки нашей бригады, а за ними стрелковые части выгоняют из лесов разбегающиеся войска вермахта. Сопротивление немцев было очень слабым или его вообще не было. Мы проезжали некоторые города в полной тишине и только из всех окон свисали белые полотнища.

Но бывало и другое. Мы очень быстро двигались к Тетерову, объезжая места возможных заслонов и засад, сошли с главных дорог и устремились к какой-то большой деревне, расположенной за большим озером. Примерно в трех километрах от этой деревни дорога пошла через сильно заболоченный берег справа и большую высоту с крутыми скатами слева. С какого-то проселка перед нами на большой скорости выехала колонна машин с пехотой, быстро покатилась впереди нас и как только достигла узкого участка, была обстреляна тяжелыми минометами. В первую машину прямое попадание, вторая попыталась объехать по берегу и застряла, а из-за высоты стали вылетать один за одним «штукасы» и сбрасывать в гущу машин по одной тяжелой, около 200 кг, бомбе.

Командир дивизиона приказал батареям вернуться, занять огневую позицию и передать координаты, а водителю нашей машины велел объехать озеро с правой стороны по едва заметной дороге, чтобы попасть в ту деревню, куда мы стремились, но с другой стороны.

Проехав вдоль берега, свернули влево, объехав широкий озерный рукав, стали подниматься на высотку и тут же увидели стоящих в камышах по грудь в воде пятерых немцев, один из которых держал на голове радиостанцию. Немецкий пулемет стоял у меня под ногами с заправленной лентой и я, бросив его на задний борт машины, выпустил над их головами длинную очередь. Радиостанция полетела в воду, все пятеро подняли руки, а мы, спрыгнув с машины и бросившись в воду, стали вытаскивать их на сушу, снимать с них резиновые костюмы и обыскивать. Минометный огонь по застрявшей колонне моментально прекратился. Каждый обыскивал своего немца, вытащенного из воды, и мой оказался молодым, довольно симпатичным оберлейтенантом с железным крестом на шее. Когда он, отбросив каску, достал и надел фуражку, увидев железный крест, я сообразил, что должны быть еще наградной пистолет «Вальтер» и кортик. Карту с привязкой минометной батареи он отдал сам. Сидоров тут же перенес координаты на свою, и в одно мгновение организовал артналет, а въезжая в деревню мы уже видели результаты огня наших двух батарей — огневая позиция из четырех минометов представляла смесь земли и металла.

Трофейный пистолет и кортик у меня отобрал в марте или апреле 1946 года начальник школы сержантского состава капитан Семенец, а полевая сумка и компас сохранились до сих пор. На память.

Последний и весьма забавный эпизод войны произошел уже за Гюстровом, когда началось очень быстрое движение в сторону Шверина. Неожиданно съехались все три полка нашей бригады, их быстро развернули фронтом на север и приказали организовать противотанковую оборону: из района Ростока предполагался прорыв на юг немецкой танковой армии. На рытье капониров для орудий и укрытий для автомашин были направлены все подразделения управления и мы полдня и до глубокой ночи работали лопатами, закапываясь в землю. Слева и справа от нас занимали позиции и другие артиллерийские части, а сзади — тяжелая артиллерия и реактивные установки «Катюши». Закончив работу, мы стали искать место, где бы можно было прилечь, и не находили: орудия, машины, укрытия для боеприпасов — всем этим было заполнено окружающее пространство.

Наконец на обратном скате высотки, где стояли орудия, я нашел место и выкопал окоп метра два в длину и больше метра глубиной, сверху перекрыл пустыми немецкими снарядными ящиками и засыпал землей, оставив дыру, чтобы пролезть. Внутрь натаскал каких-то перин, предупредив командира и указав место, влез туда и мгновенно уснул.

Проснулся я когда ярко светило солнце и стояла полная тишина: ни голосов, ни машин, ни характерных стуков металла, какие всегда бывают на орудийных позициях. Сладко потянувшись, я собрался вылезать из своего укрытия, когда вдруг услыхал голоса. Немецкую речь. Они приближались ко мне и первая мысль, буквально пронзившая мозг, была — наши ночью отошли и немцы прочесывают местность. Увидят мою дыру и бросят туда гранату, тогда — конец, а мне этого не хотелось и я стал соображать, куда можно убежать: только на позиции тяжелой артиллерии сзади нас, за дорогой, они-то точно не могли успеть удрать. Достал две гранаты Ф-1, разогнул усики предохранительной чеки, оттянул затвор автомата и, когда голоса приблизились вплотную, встал во весь рост.

Мимо моего окопа проходила слегка наезженная машинами в телегами дорога, тянувшаяся от видневшегося вдалеке леса, и по ней пехотинцы вели колонну пленных немецких солдат, человек пятьдесят, которые плелись и мирно беседовали. Я спрятал руки с гранатами в окоп, снова согнул усики, положил гранаты в карман и, взяв автомат, полез из своей ямы.

— Гутен морген, герр русише зольдат, — с улыбкой приветствовал меня один из пленных, который, наверное, понял, что со мною произошло. Остальные только повернули головы в мою сторону.

У орудий стояли часовые, наблюдая за этой колонной, а расчеты мирно спали на ящиках со снарядами и между орудийных станин.

Во второй половине дня 6-го мая мы, проехав большую деревню, остановились у хутора из трех домов и получили приказ развернуться на огневые позиции всем дивизионом на танкоопасном направлении по опушке большого лесного массива. Остальные два дивизиона такую же позицию заняли перед деревней. Когда вокруг нас заняли позиции несколько батарей мелкокалиберной зенитной артиллерии, мы поняли, что охраняем какой-то большой штаб. Все подразделения управления разместились в домах хутора, а огневые взводы в лесу опять закапывались в землю, оборудуя позиции. Литвиненко повел наших организовать и оборудовать НП и боевое охранение, а меня с Петей Черновым послали помогать огневикам, где мы и работали почти до утра.

В доме, кроме хозяйки с девочкой-подростком и ее матери, находился эвакуированный из восточных областей общительный старик, немного говоривший по-русски. Однажды, слушая наши разговоры, где многократно произносилось слово фрицы, он с лукавинкой заметил, что только вчера здесь были немецкие солдаты, которые также часто употребляли слово иваны. Мы расхохотались, ибо из уст немца слышали это впервые.

7-го вечером из дома ушли все: офицеры — на огневые позиции, а наши управленцы — в боевое охранение, оставив нас с Петей. Мы закрылись в разных комнатах и улеглись, я подпер дверь штыком карабина, уперев приклад в ножку кровати, автомат положил рядом, а парабеллум — под подушку.

Ночью раздался сильный стук в дверь, и я еще не успел сообразить, что происходит, как дверь, пронизанная штыком карабина, распахнулась. Ворвался человек и сбросил меня с кровати на пол. Я рванулся за пистолетом, но он повернул меня на спину, уселся верхом и закричал из всех сил:

— Юра, проснись, война окончилась! Только что по радио сообщили, что немцы согласились подписать капитуляцию и отдали приказ прекратить боевые действия!

На мне верхом сидел, подпрыгивая от радости, старший сержант Гриша Бодовский и вытирал слезы, продолжая выкрикивать:

— Победа! Победа! Победа!

Выскочив во двор, а было еще темно, на часах — 4 часа 10 минут 8 мая, мы увидели, что со всех сторон в небо поднимаются нескончаемые пулеметные трассы и вокруг гремит ружейно-пулеметная канонада, в воздух летят трассы автоматических зениток, стоящих вокруг нас, а на огневых позициях нашего дивизиона методично выпускает снаряд за снарядом первое орудие нашей батареи.

Мы с Гришей тоже стреляли из всего, что у нас было: двух автоматов, карабина и ракетницы, и вдруг увидели, что от дома к нам осторожно подходит старик, придерживая рукой спадающие белые кальсоны:

— Фрицы идут? — спросил несмело.

— Война кончилась! Гитлер капут! Криг энде!

Он быстро вернулся в дом и снова вышел оттуда с двумя женщинами и девочкой-подростком. Они стояли обнявшись и плакали во дворе, за забором, как бы по другую сторону этого радостного для нас события — Победы.

Примерно в полдень, когда праздничное веселье было в разгаре, из штаба сообщили, что на позицию нашей батареи едет командир полка, которого незадолго до Победы легко раненного выхватили из болота, из-под минометного огня, протащив по пояс в воде полкилометра, наши разведчики. Батарею тотчас построили в две шеренги на опушке леса вдоль дороги и подъехавший оппель-капитан остановился прямо у кювета, в который, поскользнувшись на траве, и сполз на четвереньках немолодой полковник. Про него говорили, что еще до войны он был полковником, но побывав в двух окружениях, им и остался.

Оторвав правую руку от земли, он приставил ладонь в воинском приветствии к козырьку фуражки, начал что-то говорить и вдруг громко зарыдал. Строй батареи нагнулся к нему, рассыпался, полковника подхватили на руки и с криками «Ура! Победа!» начали подбрасывать, качать. Он смеялся, морщась от боли и просил отпустить, крича, что раны на спине еще не зажили.

Потом все стали по местам, он обошел строй батареи, пожал руки, каждого расцеловал, поблагодарил за службу, выпил вместе со всеми сто грамм и пошел к машине. Когда ринувшаяся за ним батарея проводила его и снова вернулась, двигаясь к лесу, прямо на дороге в 50-ти метрах от себя увидели трех немецких солдат в шинелях и касках, а на асфальте — пулемет и две винтовки. Их привели в расположение батареи, налили в кружки водку, дали по большому куску колбасы с хлебом, все вместе выпили и велели им без конвоя идти в деревню.

На следующий день по инициативе старшины Фильченко соорудили баню: натаскали трофейных бочек, вырубили днище, нагрели воду, поставили три палатки, помылись, переодевшись во все чистое и, отдыхая, увидели совершенно неожиданно, что уже весна в полном разгаре. В садах немецких усадеб цвели яблони, а земля сплошь покрыта яркой зеленой травой с красочными островками полевых цветов — белых, синих, голубых. Мы расстелили плащ-палатки на выпасном лугу рядом с хутором и молча лежали, загорая, думая каждый свою собственную думу о том, как бы быстрее добраться домой из этого европейского далека, куда занесла нас война.

Офицеры были рядом с нами и никаких команд не давали, только выставили часовых на батареях, сидели и тихо беседовали, думая, очевидно, о том же, что и мы. Среди них примерно треть были кадровыми, а остальные — специалисты из запаса, в основном инженеры из Ленинграда. Очень часто, разглядывая немецкую технику: военную, домашнюю, сельскохозяйственную, дорожную, строительную и другую, в их разговорах можно было услышать, что это все мы сотворим дома, когда вернемся. Очевидно, их инженерное начало брало верх над военным и хотелось помочь своей, лежащей в руинах, Родине.

10 мая вся бригада пришла в движение. Построившись в колонны, полки двинулись на восток, и среди солдат сразу же начались догадки: едем домой, в Союз. Но отъехали мы всего около 70 километров и остановились между городами Тетеров и Мальхин, на берегу красивого озера у опушки большого леса. Нам объявили, что это будет местом нашей летней стоянки, нечто подобное полевым войсковым лагерям. Начали строить, разбивать линейки, оборудовать парки для машин и орудий, ставить палатки, которых хватило только для офицеров, а для солдат — домики из фанеры, обтянутые тонким брезентом, привезенным откуда-то интендантами.

В один из дней дивизию построили по торжественному поводу: нас должен был посетить командующий 65-й армией генерал-полковник Павел Иванович Батов, Герой Советского Союза и, как передавала солдатская молва, герой войны в Испании. В то время ее участники были строго засекречены и говорить об этом вслух было опасно. На большом лугу между лесом и озером мы стояли в большом каре и, наверное, не только я, но и многие видели всю дивизию, собранную вместе, все девять полков, впервые.

Приехавший в сопровождении множества генералов, командарм поздоровался со всеми сразу, а потом обошел полки и, задерживаясь у каждого, поздравлял с Победой и благодарил за доблестную службу. У нашего дивизиона задержался особо и, обняв комдива, вспомнил, как тот выкатил пушки на прямую наводку по наступавшим на Наревском плацдарме немцам в октябре 1944-го. Так мы, новички, узнали, что орден Александра Невского Сидоров получил именно за тот бой.

— Готовься в академию, капитан, — закончил командарм и энергично двинулся дальше.

В построенном домике-палатке я переночевал всего одну ночь: утром комбат приказал собрать вещи, взять оружие и отправиться в штаб полка в распоряжение капитана Кондратьева. Зачем, с какой целью, сказано не было и, не ожидая ничего хорошего от своего командира, я собрался, попрощался с ребятами и ушел в штаб.

Как оказалось, в дивизии организовывали подсобное хозяйство в одной из деревень и из нашего полка выделили 15 солдат для создания комендатуры, а капитана Кондратьева назначили комендантом. Он быстро сформировал два отделения во главе с сержантами, а меня назначил переводчиком при себе. От этого назначения я пришел в ужас, но потом понял, что произошло: когда попадались пленные немцы, первый разговор с ними проводил я, имея запас слов не более десятка из оккупации и пару десятков военных терминов из русско-немецкого разговорника для солдат. Это происходило у всех на глазах и кто-то решил, что лучшей кандидатуры для переводчика нет.

Получив продукты, мы погрузили все свое имущество в выделенный нам «студебеккер» и отправились километров за 50 в большую деревню Ребель, расположенную на берегу огромного озера Мюрицзее. Найдя бургомистра, а им оказался не старый еще мужчина, мы объяснили цель нашего появления и попросили выделить нам помещение для размещения комендатуры и жилья для солдат.

Поселились мы в большом доме — помещичьем имении, брошенном хозяином. Быстро обустроили свое жилье, нашли повариху — молодую словачку, угнанную в Германию, только что родившую дочку, с которой она еще боялась пускаться в дальнюю дорогу домой, и приступили к выполнению главной задачи. Необходимо было пустить в работу молочный завод, хлебопекарню, наладить отлов и копчение рыбы, что мы и организовали с помощью бургомистра, а трофейные команды пригнали в деревню 600 коров. Завезли солярку, пустили электростанцию к большому удовольствию жителей, чем подняли в их глазах свой авторитет, не прекращая при этом круглосуточное патрулирование улиц, предотвращая набеги наших чересчур ретивых солдат.

Но бывали и неприятные инциденты. У немца, обслуживающего электростанцию, отобрали велосипед и сумку с инструментом, в каком-то дворе забрали двух поросят, а в гараж бургомистра ломились, пытаясь угнать его трехколесный автомобиль. К нам в комендатуру бургомистр привел несколько пострадавших таким образом жителей, в основном пожилых мужчин, от которых мы услыхали то, что и должны были услышать:

— В газетах, которые вы нам привезли, написано, что Красная Армия боролась с нацизмом, а не с немецким народом. В статье Сталина говорится, что ваша миссия освободительная, а почему же сталинские солдаты ведут себя как грабители?

Я слушал, переводил коменданту их разговор как мог, а сам думал о том, что писали немцы в своих газетах в 41-м и 42-м и как вели себя немецкие солдаты, может быть даже их сыновья, у нас. Но говорить об этом не хотелось, да и не имели права мы сравнивать себя с солдатами вермахта. Большинство наших солдат прониклись чувством не только военного, но и морального превосходства и вели себя достойно, и потому-то было особенно неприятно и стыдно слушать рассказы и выводы этих пожилых жителей доверенной нам деревни.

В Ребель входили и, естественно, выходили три дороги. Четвертая, на западной окраине, уходила в лес по самому берегу озера, ответвляясь от магистральной, и между ними стояли три дома. Наш капитан поселял на каждом въезде в крайних домах по два человека, которые должны были контролировать въезд и выезд, вооружил их (кроме имеющихся у всех автоматов, еще и ракетницами), договорились о способах сигнализации, а два человека на велосипедах, предоставленных бургомистром, круглосуточно патрулировали улицы.

Меня одного поселили в один из трех домов на западной окраине в семейство Нойманов, где я прожил ровно три недели. Хозяева — женщина лет 35-ти и ее дочка, если мне не изменила память, по имени Лотта, девочка моих лет или чуть старше, встретили обрадованно: все-таки охрана. Отец девочки погиб в Сталинграде, они рассказали мне об этом в первый вечер и показали фотографию унтер-офицера зенитчика, но я не знал, что надо говорить в этом случае и заметил только, что там погибло очень много и наших, и немцев. Прошло очень мало времени, и человек в форме вермахта все еще оставался для меня на другой, чужой стороне.

Прошла неделя, и мы поняли, что организованная система охраны нашей деревни действует весьма эффективно. Заметно изменилось отношение к нам со стороны жителей, вся жизнь и работа пришли в норму. Каждый день мы отправляли в дивизию машину с хлебом, два раза в неделю масло и сметану и к выходным — копченую рыбу, в основном угря. Капитан разрешил мне дважды съездить на рыбалку со стариком-инвалидом и я много интересного от него услыхал: в моем сознании произошла дифференциация на немцев и гитлеровцев. Я поделился этим с капитаном, но он посоветовал не «копать» так глубоко, чтобы не иметь неприятностей.

Однажды под вечер, были уже сумерки, я забежал на квартиру, чтобы переодеться к ночному патрулированию. Хозяев дома не было, они вместе со всеми доили коров. Стоя у открытого окна в мансарде, услышал тихий рокот автомобильного мотора и тут же девичий крик: «Гильфен!». Через кроны деревьев я увидел как два солдата тащат к машине хозяйскую дочку, бьющуюся у них в руках. Схватив автомат и сумку с ракетницей, я выбежал во двор и видя, что добежать до дороги, где стояла машина, я не успею, остановился у штакетника и пустил у них над головой длинную автоматную очередь. Солдаты отпустили девочку, бросились к машине, а из кузова, оперев карабин на левый борт, в меня целился солдат. Я, сообразив, что хорошо виден на фоне озера, упал и тут же громыхнул выстрел. Пуля срикошетила об воду. Выпустил сигнальную ракету, а мимо промчалась с плачем перепуганная девочка.

Я выскочил к дороге и, присев в кювете, послал вслед удалявшейся машине еще одну длинную очередь, конечно же, поверх голов. Чувство было неприятным, этот солдат стрелял в меня, и не упади я под штакетник, неизвестно чем бы кончилось.

Вернулся я с патрулирования в пятом часу и сразу же уснул. Проснулся от стука в мою дверь, открыл и увидел на пороге Лотту с подносом в руках, на котором стоял кофейник, две чашки, булочки и две порции сливочного масла. Она что-то говорила, но спросонья я ничего не понимал. Быстро оделся, сбежал во двор, плеснул на голову холодной воды, вернулся, и мы стали пить принесенный ею эрзац, разговаривая и совершенно не понимая друг друга, потом пришла хозяйка, плакала, но говорила медленно и я все понял:

— Мне Лотта сказала, что в вас стреляли. Как же так, ведь война уже кончилась.

Еще через неделю нас сменила команда из другой части, мы передали все свои дела и вернулись в бригаду. Я зашел последний раз в свое жилище, забрал нехитрый солдатский скарб, шинель и вышел во двор. Там уже стояла хозяйка с девочкой, готовясь проводить меня, и мы тепло попрощались.

— Я желаю вам быстрей вернуться домой. Передайте, пожалуйста, сердечный привет своей маме, — сказала хозяйка и, заплакав, добавила: от немецкой женщины и матери. Приезжайте к нам еще, мы всегда будем рады.

Так закончилось мое первое знакомство с немцами, с семьей погибшего унтер-офицера, и уходил со двора я с чувством обязательного возвращения, но оно не состоялось, я уже об этом писал.

Когда мы прибыли в свое расположение, там все было готово к отъезду: вещи погружены, пушки прицеплены, машины в колонне. Двинулись мы опять на восток и опять начались догадки: в Союз, домой, в Польшу… Но отъехали всего 100 километров и остановились на большой поляне за городом Юкермюнде. Опять палатки, которых уже хватило на всех, орудийный парк, парк боевых машин, столовая и все необходимое. На все ушло два или три дня, а затем нас построили, перед строем появились какие-то смешные офицеры и сержанты и объявили, что будем демонтировать завод взрывчатых веществ согласно актам денацификации, чтобы Германия никогда не смогла возродиться как милитаристское государство. Смешные офицеры и сержанты — вчерашние инженеры и квалифицированные рабочие с наших заводов соответствующего профиля.

Дня через три, обустроив свое расположение, мы приступили к работе. Ломать — не строить, и работа закипела: немецкие рабочие сколачивали добротные ящики, мы разбирали и укладывали в них оборудование, а сержанты из рабочих маркировали ящики и распределяли по трем, построенным нами, погрузочным железнодорожным площадкам.

Федор Лукьянов, Эльза, Петр Чернов. Август 1945 г. Германия.

Завтракали и ужинали мы в своем расположении, потом машинами нас везли на завод и мы работали там до самого вечера. Обедали в заводской столовой, где готовили два повара-немца с помогавшими им несколькими немецкими женщинами. Руководил этим предприятием сам Федор Кузьмич Лукьянов и работало оно безукоризненно: ровно в 14 часов мы садились по восемь человек за сдвинутые столы и молодая довольно миловидная Эльза подавала нам еду и убирала посуду. Вскоре мы заметили, что в это же время на кухне сидит и кушает мальчик лет семи-восьми, спросили, Кузьмич сказал, что это сын Эльзы и мы пригласили его, через маму, естественно, пересесть из кухни за наш стол. Целая неделя ушла на то, чтобы разговорить его: мы носили ему сахар, он говорил «данке» и, складывая его в чистенький платочек, прятал в карман, объясняя, что это «фюр швестер». Наконец сказал, что его зовут Клаус, что папа пропал на фронте.

Здесь же, в Юкермюнде, началась первая демобилизация старших возрастов. Первыми уехали домой солдаты и сержанты старше 40 лет и все, кто имел 3 и более ранений. Из нашей батареи уехали двое: командир орудия старший сержант Калинников и радист Юра Знаменский. За четыре дня до конца войны маленький осколок царапнул его по ноге, но справку в медсанбате все-таки выдали. Он оставил адрес, но, уехав, не написал ни одного письма и не ответил на наши.

Новое слово «демобилизация» захватило всех, о ней много говорили, считали, когда же подойдет наш черед, мечтая в ожидании.

Рассказывали, что из батареи управления полка домой уехал 15-летний солдат-телефонист, постоянно дежуривший на коммутаторе. Было о чем задуматься. Но, поразмыслив, я решил дослужить срок службы с ребятами 1926 года рождения, высчитав, что он окончится не позже 1947 года, чтобы исполнить воинскую повинность или гражданский долг в хорошо знакомом коллективе. Да и неловко было это делать: никогда никому даже в порыве самых больших откровений я не говорил о своем истинном возрасте и вдруг объявить об этом и уехать домой. Мне это казалось предательством, и я решил, что буду служить со своими «одногодками»-товарищами до конца. Тем более, что уже образовался круг довольно близких друзей-побратимов, с которыми хоть и небольшое, но испытание, было пройдено. Общение по службе и вне ее с Петей Черновым, Николаем Володиным, Николаем Меняйло, Ваней Ивановым, Юрой Знаменским и многими другими оставили до сих пор самые светлые в жизни воспоминания.

Между тем, к концу июля мы полностью демонтировали, упаковали в ящики и сложили у погрузочных площадок весь завод. Остальные бригады, демонтировавшие дочерние предприятия, тоже свою работу выполнили, но вагонов не подавали и все маялись от полного безделья. Командиры стали проводить с нами занятия, начав с политических, и стало вообще грустно и скучно.

Но настал день, когда нас подняли по тревоге. Мы быстро собрали свой лагерь, зацепили орудия и двинулись на юг. У Франкфурта переехали Одер и попали уже в Польшу.

Отъехав от Швибуса 18 километров, остановились в лесу, в расположении военного городка Скампе, на берегу большого красивого озера Митвальдерзее. В военном городке, очевидно, у немцев была офицерская школа, судя по остаткам техники — танковая. Комфортабельные двухэтажные казармы с комнатами на 6–12 человек, с умывальниками, душами и постоянно текущей горячей водой. После полевых условий эти казались царскими и, устроившись, мы стали привыкать к ним, как вдруг опять тревога нашему дивизиону и снова едем и мчимся в Юкермюнде — кто-то спохватился, что демонтированный завод остался без охраны.

По дороге услыхали по радио, что началась война с Японией, и настроение сразу испортилось. Когда приехали и стали обедать в столовой, подошла Эльза, поздоровалась, спросив о причине плохого настроения, вдруг сказала:

— Напрасно расстраиваетесь, доехать туда вы все равно не успеете, через месяц там все кончится. Если вы здесь так быстро управились с нашими, то там — не больше месяца.

Мы удивленно и молча смотрели на нее, думая, что ничего она не смыслит в том, что говорит, как вдруг она добавила:

— А у меня муж вернулся из плена. Сейчас будет народную полицию организовывать.

Полтора месяца мы через день ходили в караул, а через три караульных наряда — суточное патрулирование территории завода. Внеслужебное время заполнялось в основном сном и отдыхом, но были и весьма интересные встречи, которые оставили впечатление в памяти, и о них стоит рассказать.

Однажды Эльза пригласила к себе домой познакомить с мужем и развеяться от повседневного однообразия. Пошли втроем: Петя Чернов, я и Федор Кузьмич, прихвативший из запасов инженеров-офицеров две бутылки «Столичной», колбасы и еще каких-то дефицитных в то время продуктов.

В начале разговор не получался, мы курили во дворе, потом помогали Курту, мужу Эльзы, пилить и колоть дрова. Пришли еще два немца, тоже с повязками на рукавах, нарождающаяся народная полиция, и тоже из бывших военнопленных. Разговор шел о дровах, о пиле, о чем угодно, до тех пор, пока Эльза не позвала за стол. И вот мы сидим друг против друга, три недавних немецких солдата и три солдата Красной Армии и опять не знаем, о чем надо говорить. Пауза затянулась до неприличия и мне казалось, что нужно просто встать и уйти, но вдруг заговорила Эльза:

— Я уже могу считать, что знаю вас хорошо: и тех, и других.

Потому и собрала вас, чтобы вы познакомились, поговорили и ответили мне на мой единственный вопрос. Могу ли я быть спокойной за своих двух детей, за их будущее, за жизнь третьего, которого я хочу родить еще и назвать Куртом?

И тут началось. То ли выпитая водка, то ли коснулась Эльза самых тонких струн, но разговорились: немцы из плена пришли со знанием некоторых русских слов, несколько знал я, и остановить оптимистическое прогнозирование будущего устройства мира было просто невозможно. Мы дружно сходились во мнении, что человечество никогда больше не допустит войны после этой, недавно окончившейся кровавой бойни, что все политики поумнели и теперь все будет иначе, все будут дружить. Надо сказать, что мы в то время не просто верили в это, а были твердо уверены, что иначе быть не может.

Пройдет время и мне еще много раз придется встретиться с немцами, бывшими солдатами и офицерами вермахта, будет много интересных бесед, впечатлений и поучительных моментов, но эта была первая после войны, в немецком доме, с еще не совсем остывшими головами и не зарубцевавшимися ранами в душе.

А тогда эти три будущих полицейских будущей ГДР проводили нас до шоссе, мы поговорили о войне, потому что других тем еще не знали, и мирно, почти дружески, расстались. Опытный Федор Кузьмич предупредил, что рассказывать об этом визите никому не следует.

Охраняли мы этот завод шесть недель. Война с Японией закончилась, как и предсказала Эльза, и мы, передав функции по охране завода прибывшему саперному батальону, в хорошем настроении поехали назад в Польшу, в свою Северную группу войск под командование маршала К. К. Рокоссовского.

На месте нас ждали большие изменения: наша бригада сдавала пушки ЗИС-3, получала новые дальнобойные пушки А-19 с гусеничными тягачами «Ворошиловец» и «Катерпилер» и стала называться пушечно-артиллерийской. Многие офицеры уехали вместе с пушками, в том числе наш комбат. Командир дивизиона капитан Владимир Сидоров уехал в академию, а на его место прибыл угрюмый майор, которого мы видели только на утреннем разводе:

— Здравствуйте, товарищи!

А потом команда:

— Командирам батарей развести свои подразделения по местам проведения занятий.

Наш взводный лейтенант Литвиненко был демобилизован как специалист народного хозяйства, а на его место прибыл тоже лейтенант Литвиненко, но бывший адъютант командира бригады, который из-за прежней должности сильно завышал планку оценки собственной личности. С его появлением мы стали ходить по расположению только строевым шагом, козыряя друг другу, а вечером перед сном всем взводом прогуливаться по городку с песней. Потянулись дни обязательных занятий, где мы изучали буссоль Михайловского — Турова, стереотрубу, перископ разведчика и бинокль, а затем артиллерийскую линейку для подготовки данных для стрельбы из орудий, которых у нас уже не было. Эти гнусные занятия были прерваны однажды на чистке личного оружия. Мы предложили взводному соревнование: он разбирает и собирает пистолет ТТ, а трое наших ребят за то же время — автомат ППШ и пистолет ТТ, но с завязанными глазами. Он, конечно же, проиграл и после этого стало легче: лейтенант стал появляться в казарме только утром и вечером.

Однообразие мирной военной службы прерывалось каждые две недели, когда мы ездили в Швибус для патрулирования его улиц в течение суток. Это был период массового выселения немцев на запад и заселения новых польских земель жителями разоренных войной восточных районов страны. Кроме того, в городе было общежитие, где содержалось 3 тысячи так называемых «перемещенных лиц», а попросту, лиц, угнанных на работы в Германию и проходящих проверку перед отправкой на Родину.

Сейчас много говорят и пишут о якобы 100 % отправке этих людей на спецпоселение в Сибирь, но, естественно, я не могу это подтвердить или опровергнуть, могу только свидетельствовать, что угнанные немцами и уехавшие добровольно, резко отличались. Последние на момент проверки были уже самообеспечены за счет брошенного немцами имущества и внешне выглядели совсем не изнуренными подневольным трудом. Обобщать по одному случаю нельзя, но именно здесь, в Швибусе, наводчик орудия сержант Ливанов встретил семью соседа-полицая из Краматорска.

В одно из дежурств нами был задержан, а потом тяжело ранен, оказавший вооруженное сопротивление, молодой, лет 30-ти парень, промышлявший грабежом золота у немцев и поляков, переодетый в форму старшего сержанта. Раненый им в живот из пистолета наш солдат успел пустить ему вслед короткую автоматную очередь. Бандит, доставленный в медсанбат, скончался на операционном столе и, как выяснилось позже, оказался элементарным грабителем из Мариуполя. Такое вот сплетение судеб: наших, польских и немецких происходило в то время на этих новых польских землях.

А между тем продолжалась демобилизация. Уже уехали ребята 1917–1922 годов рождения. И хоть их было совсем немного, но они являлись во многих подразделениях тем, что составляет ядро военного коллектива: беспрекословно авторитетны, независимы и подчеркнуто спокойны. Они прекрасно знали, что их осталось в живых очень мало, что оставшиеся — счастливые представители обреченного поколения.

Молодых солдат не поступало, но уже стали прибывать офицеры послевоенного выпуска. Недокомплект в личном составе пополняли за счет расформированных частей. Появилось много новеньких и что-то, еще неуловимое, изменилось в сплоченных войной коллективах.

Занятия продолжались, как и положено в армии, но иногда случались свободные дни и мы позволяли себе небольшие «хулиганские» действия: в глубоком подземелье нашли большой запас немецкой взрывчатки и стали глушить рыбу в озере. В укромном красивом месте на берегу озера стоял шикарный деревянный домик, в котором жил начальник штаба дивизии, а рядом — причал с большим глиссером на якоре. Мы долго изучали подходы к нему с высокого берега и однажды, когда рядом никого не было, завели двигатель и промчались по озеру с огромной скоростью. На берегу нас уже ждали солдаты комендантского подразделения во главе с комендантом штаба, старшиной. Появился и начальник штаба, полковник, который сразу же спросил, как нам удалось завести двигатель. Младший сержант Коля Меняйло, командир отделения тяги, как он официально назывался, был очень грамотным мотористом и тут же сказал, что и как надо делать, чтобы двигатель завелся. К огромному разочарованию коменданта полковник велел нас сопроводить к нашему командиру и передать его благодарность за отличную техническую подготовку.

1945 год окончился участием в двух запомнившихся мероприятиях: двухнедельной командировкой в составе сводного отряда Северной группы войск по блокированию бандформирований и месячной работой в составе 15 электриков по восстановлению линии высоковольтной электропередачи в наш военный городок. Оба эпизода весьма интересны своими совершенно неожиданными поворотами в судьбе, встречами со страшными отголосками прошедшей войны, но они немного не вписываются в тему и цель моего рассказа.

С первых дней нового 1946 года заговорили о формировании школы сержантского состава в нашей бригаде. Из нашей батареи туда направили Петю Чернова и меня. Мы жили в отдельном здании, начальником школы был капитан Семенец, замполитом — майор Семенов, командиры взводов — почти все послевоенные выпускники нормальных военных училищ, а старшиной школы — старшина Алексей Бабкин, с которым мы еще встретимся, но сразу скажу, что прослужил с ним до конца своей службы в армии. Вспоминая тот период — шесть месяцев интенсивной учебы, удивляюсь прекрасным чувствам, которые оставило это время в моей душе. Отлично подобранные командиры сумели поставить дело так, что учеба в школе стала удовольствием, а не армейской нудностью.

Строевые занятия проводил начальник школы, и он сумел превратить их из формальной муштры в нечто подобное танцевальному коллективу или балетной студии: всем было интересно, весело и никто не уставал.

Через две недели занятий нам выделили линейную батарею, и мы продолжали учебу, выезжая на полигон для проведения боевых стрельб 3–4 раза в месяц. Сначала стреляли прямой наводкой по танкам, где в качестве мишеней использовались трофейные немецкие танки, а затем — интереснейшей стрельбой с закрытых огневых позиций.

Директриса полигона длиной 18 километров проходила вдоль ограды огромного лесного заповедника, где было много лесного зверья: олени, козы, кабаны, зайцы бегали за высокой сеткой, пробуждая древние охотничьи инстинкты.

В день окончания школы сержантского состава. Июнь 1946 г. Польша.

Примерно в середине директрисы находился телефонный коммутатор, обеспечивающий связь между батареей, наблюдательным и командными пунктами с постами оцепления. Когда предоставлялись паузы для отдыха, майор Семенов собирал команду в 5–6 человек и мы ехали на охоту в заповедник добыть дикого кабана. Оставляя машину у коммутатора, где постоянно находились три курсанта-телефониста, мы входили на территорию заповедника. Впереди майор Семенов, забайкалец, из семьи профессиональных охотников, шел, смотрел следы, потом на солнце, сверялся по часам, потом определял направление ветра, затем во что-то внюхивался и наконец тихо говорил:

— Прошли на водопой, скоро пойдут обратно, — и начинал нас расставлять вдоль ему одному видной кабаньей тропы. Много раз мне пришлось бывать на охоте впоследствии, но такого профессионала я больше не встречал.

Наступила ранняя весна 1946 года, а затем совсем незаметно и лето. Мы по-прежнему интенсивно занимались, уставали, а в свободные часы ходили в расположение своей батареи, общались с ребятами. Коля Володин стал командиром первого орудия, мы все были рады этому. Командир первого орудия в батарее — это как первая скрипка в оркестре: если точно пристреляется, то и батарея не промажет. Познакомились с новым комбатом капитаном Артеменко, который твердо заверял, что ждет нас из школы в конце июня и вакансии командиров отделений разведки и вычислителей заполнять не будет.

Наступил июнь, и начались испытания: каждый день мы что-то сдавали, нам ставили оценки, потом опять и опять. Особой гордостью начальника школы было форсирование водной преграды на подручных средствах, и мы с оружием переплыли озеро, встретив на другом берегу все начальство дивизии. Затем полигон и боевые стрельбы.

Все окончено и 21 июня вечером капитан Семенец зачитал приказ — четверым, в том числе мне и Пете Чернову вручили сержантские погоны, еще десятерым — младших сержантов, остальные — ефрейторы. Мы сходили в расположение своей батареи, нас поздравили ребята и комбат, но в воздухе уже витала какая-то неопределенность, всеобщее легкое волнение и, как результат — неважное настроение.

Утром объявили построение бригады и зачитали приказ о расформировании дивизии. До вечера мы сдавали на склады имущество, оружие, инструмент и, переночевав в казарме на голых досках, рано утром на автомашинах уехали к новому месту службы.

Расставание это было тяжелым. Полюбившийся коллектив и воинская служба, к которой уже пришло понимание и любовь, оставались в прошлом, а впереди — полная неизвестность. Что было делать с чувством гордости от службы в прославленном боевом артиллерийском соединении, именовавшемся не иначе как бог войны?

20-я танковая дивизия

Колонна из 10 «студебеккеров» повезла нас на восток Польши и вечером мы прибыли на место. Дивизия стояла в междуречье Вислы и Сана недалеко от городов Тарнобжег и Тарновска Воля в военном городке Демба, сооруженном немцами в огромном густом лесном массиве. Городок состоял сплошь из деревянных сборных щитовых казарм и домиков поменьше, штабных, складских и офицерского жилья. На весь городок было четыре кирпичных сооружения: три двухэтажных дома — штаб дивизии и в противоположном конце — водокачка.

Это был период, когда на весь мир было заявлено, что за рубежом Советским Союзом оставлено всего 49 дивизий и потому 20-я представляла собой конгломерат боевых частей, численностью не меньше корпуса, а может быть и более.

Нас человек 20 направили в 76-й гвардейский тяжелый танкосамоходный полк и, как положено, мы находились в 15-дневном карантине в расположении 2-го батальона. Карантин — это временная изоляция от личного состава части, но отнюдь не отдых. От всех мы отличались тем, что ходили в столовую последними. Затем работали вне контакта со старожилами: пилили дрова, обустраивали склады, сортировали и консервировали боеприпасы, мели территорию. В общей сложности я прослужил в этой части полгода и обзавестись друзьями и прочно войти в солдатскую семью не сумел: неприятные события следовали одно за другим, выбивая из нормального состояния, оставляя в душе подавленность и неотвратимое желание попасть в любое другое место службы.

Все началось с того, что однажды в один из последних дней карантина мы возвращались из столовой к месту работы и гуськом, без строя, шли по опушке леса. Я был последним. Вдруг с другой опушки, а нас разделял плац, на котором строили полк для утреннего развода, капитан с красной повязкой дежурного по полку, указывая рукой на меня, крикнул:

— Сержант, ко мне!

Я повернулся и быстро пошел к нему. Дойдя до середины плаца, я услыхал его команду: «бегом!», но продолжал идти шагом. Подошел, он скомандовал «кругом», я двинулся в обратную сторону. Так повторилось три или четыре раза, а потом он спросил:

— Почему не выполняете команду «бегом»?

— В соответствии со строевым уставом Красной Армии команда «бегом!» является предварительной, а исполнительная — «марш!», но ее не последовало, — глядя ему в глаза, ответил я.

— Если ты хорошо знаешь уставы, то получи 15 суток строгого ареста! — вскипел капитан.

— За хорошее знание уставов на гауптвахту не сажают. А сержанта под строгий арест можно посадить только на 10 суток, — опять продолжал умничать я.

И тут капитан не выдержал и заорал на весь лес:

— Сгниешь на гауптвахте! — и, повернувшись ко мне спиной, крикнул в сторону расположения:

— Дежурного по 2-му батальону, ко мне!

Запыхавшись, подбежал старший техник-лейтенант с повязкой дежурного на рукаве. В тот период командирами и механиками-водителями тяжелых танков и самоходных установок были офицеры. Их в полку было значительно больше, ибо солдат и сержантов до 1923 года рождения включительно уже демобилизовали.

Капитан приказал ему арестовать меня и посадить на гауптвахту. Мы вместе повернулись и пошли по лесу, как я думал, в сторону караульного помещения, где обычно располагают гауптвахты. Боковым зрением я видел, что он разглядывает меня и, придя к какому-то мнению, вдруг спросил:

— А ты был на оккупированной территории?

— Был, — ответил я, еще не предвидя дальнейшего хода его мыслей.

— Это немцы воспитали и научили тебя быть таким недисциплинированным.

— А ты где был, когда я попал в оккупацию?

Во мне уже во всю горел бикфордов шнур…

— Я от Прута отступал до Волги, две винтовки загубил на этом пути…

Договорить я ему не дал, шнур догорел…

— Ты с такой большой мордой бежал, как заяц, бросая винтовки, оставил 70 миллионов людей в оккупации, в том числе и меня, пацаном, а теперь, вместо того, чтобы извиниться, попрекаешь? — уже не говорил, а орал я на весь лес, конечно же, употребляя запас нецензурщины, уже известной мне к тому времени.

Продолжая так же громко объясняться, мы подошли к какой-то землянке, из которой разносился страшный запах сгнившей картошки, покрывавшей пол слоем до колена.

— Лезь в землянку, снимай погоны, ремень и звездочку с пилотки, — приказал старший лейтенант.

— А где записка об аресте? Где гауптвахта, оборудованная в соответствии с уставом караульной службы? Я сажусь и не сдвинусь с места, — продолжал я неистово кричать.

Мой сопровождающий от такой наглости растерялся и, велев его ждать, удалился, очевидно, оформлять мой арест. Я уселся на траву, отойдя от зловонной землянки, и стал размышлять о случившемся, понимая, что ничего хорошего меня не ожидает, а если дежурный распишет куда следует все, что я ему успел сказать, будет совсем плохо. Тут я заметил рядом небольшой домик, очевидно штабной, с раскрытым окном и белой занавеской и подумал, что возможно наш разговор слышал кто-нибудь из большого начальства. Неприятно, но мне уже было все равно, я в душе приготовился ко всему самому худшему.

Из-за дома вышел и направился в мою сторону высокий красивый, слегка седеющий полковник. Я встал, вытянулся смирно и, приложив ладонь к головному убору, открыл рот для объяснений, но он махнул рукой и сказал:

— Не надо. Я все слышал. Идемте со мной.

За домом была курилка, где, вальяжно развалившись, сидели три или четыре полковых писаря. Полковник сказал им что-то, их как ветром сдуло, затем сел, велел сесть мне.

— Ваш разговор с дежурным по батальону я слышал. Наверное, не только я, а весь полк. А сейчас расскажите о себе все, от рождения до сегодняшнего дня. Не спешите, не волнуйтесь, соберитесь. Времени у нас хватит.

Собраться — было самое трудное, что мне предстояло, я отчетливо чувствовал это, преодолевая огромное волнение и не зная с чего начать, о чем умолчать и как. У полковника было очень спокойное и располагающее к откровению лицо и я, наконец, с трудом, взяв себя в руки, рассказал ему все, о чем сейчас пишу, вплоть до приезда в эту дивизию. Замявшись на приписке к возрасту трех лет, подумал, что выгляжу некрасиво, что ждет он полного откровения, и рассказал все, как было.

Полковник слушал, не перебивая, а когда я закончил, он задал три вопроса: сколько мне сейчас лет, почему я не демобилизовался сразу после войны и нравится ли мне служба в армии. На последний я ответил, что нравилась до сегодняшнего дня.

Выслушав меня, полковник задумался, а потом ответил на все сразу:

— Вы человек молодой и еще не знаете, что жизнь на всем ее протяжении состоит из светлых и темных полос. И редко кому удается прожить, не узнав этого. Но сейчас — о другом. Сегодня с вами произошел страшный по возможным последствиям срыв. Вы оскорбили совершенно незаслуженно человека, честно исполнившего свой воинский долг, многократно раненого и совсем не виновного в том, что вы попали в оккупацию. Этому в определенных обстоятельствах может быть дана такая оценка, которая изломает вашу жизнь и исковеркает судьбу. Среди нас, как и везде, есть разные люди, а ваша категоричность может не всем понравиться. Прошу вас, задумайтесь хорошенько над последним. А совет мой считайте не командирским, а отеческим.

Я ушел в карантин, и все продолжалось без изменений, никто ни о чем не спрашивал и не говорил. Через несколько дней карантин кончился, всех направили по подразделениям, и я попал в разведроту.

Явившись в расположение, представ перед капитаном, сидевшим за письменным столом и что-то писавшим, а затем поднявшим голову — я обомлел: это был тот — бывший дежурный по полку.

— Садись, поговорим. Знаешь, кто тебя выручил? Начальник политотдела Николай Васильевич Стоценко. Но он уезжает, политотделы расформировывают, а его отзывают на гражданку, на партийную работу в Краснодар. Так что теперь выручать некому. Будешь делиться своим знанием уставов с нами.

Я сидел, опустив голову, и молчал. За эти дни я продумал предупреждения полковника, представил образно все возможные последствия и решил больше на рожон не лезть.

Но оказалось, что капитан тоже не намерен развивать конфликт, и как бы идя на примирение, спросил:

— С мотоциклами знаком? У нас их полтора десятка, но ни одного водителя, все уехали домой.

В это время вошел высокий стройный старшина и, услышав разговор, вмешался:

— Товарищ капитан, я один на четыре БТРа, давайте его мне, пусть стажируется, ведь я скоро должен демобилизоваться.

Так я стал стажером во взводе БТРов, состоящем из четырех американских «скаускардов» (M3A1 Scout Car), стоявших на колодках в парке боевых машин. Старшина Виктор Климентьев недели две обучал меня всему, кроме вождения, а затем приказали один БТР укомплектовать экипажем, боеприпасами, горючим и направить в штаб дивизии. Из батальона автоматчиков нам выделили двух солдат и, явившись по команде, мы узнали, что будем сопровождать экспедиционную машину штаба дивизии ежедневно в Лигницу и обратно, где было управление Северной группы войск.

Экспедиционная машина — небольшой автобус — в сопровождении двух БТРов каждый день преодолевала более 300 километров в одну сторону. Возили в дивизию почту, газеты и спецкорреспонденцию. Старшим в колонне был начальник экспедиции, старший лейтенант. Мы выезжали из дивизии в 5 утра и возвращались часам к 9 вечера, ночевали в помещении комендантской роты. Дозаправку машин бензином производили в Лигнице. Но БТРы ездили на авиационном, стали возникать трудности и один БТР сняли с конвоя.

Так продолжалось до конца августа. Однажды возвращаясь из Лигницы, где нас дозаправили не полностью, уже проехав Тарнов, Климентьев остановил машину, доложил командиру, что если ехать через Жешув, то может не хватить бензина, и предложил поехать другой дорогой, сократив путь на 40 километров. Он показал эту дорогу на карте и сказал, что когда-то ездил по ней, и она вполне проходима для нашей тяжелой машины. Командиру оставалось две возможности: вернуться в комендатуру в Тарнов и просить дозаправки или согласиться с Климентьевым. Он ругался, ворчал, решал, но вмешался майор, ехавший из отпуска и подсевший к нему в автобус в Лигнице:

— Я думаю, проскочим.

Указывая на карту, он аргументировал:

— Это район дальнего полигона дивизии и мы наверняка кого-нибудь из наших встретим, дальше поедем вместе.

Старший лейтенант с большим нежеланием согласился с майором.

Дело в том, что местность, где стояла дивизия, была районом активных действий АК — Армии Крайовой, или Армии Кровавой, как мы ее называли. Хорошо вооруженные, состоявшие почти полностью из бывших военных довоенной польской армии, руководимые польским эмигрантским правительством из Лондона, они хорошо воевали с немцами, нанося им ощутимые удары. Но после войны, не признав просоветского правительства новой Польши, начали воевать с нами. Дивизия несла ощутимые для мирного времени потери. Часто проводимые широкие войсковые операции против них были, как правило, безрезультатны. Так случилось, что при передислокации дивизии в Опельн мне пришлось последним в колонне из 12 машин покидать расположение военного городка. Выйдя рано утром из помещения штаба, а во время войны в нем располагался эвакогоспиталь, мы перешли дорогу и оказались на кладбище, где в тот период хоронили умерших от ран наших воинов. Посчитали могилы, их оказалось 250. Потом мы начали считать могилы погибших за последние 11 месяцев, т. е. за период пребывания дивизии в этом районе. Их было более 600.

Мне неизвестны причины передислокации дивизии, но могу лишь догадываться, что главной была именно эта. Еще немножко и могли бы натворить непоправимое. В один из осенних дней из нашего полка в Восточную Пруссию направили команду в составе 10 человек для погрузки продуктов в вагоны и отправки их в дивизию. В составе этой команды был старшина Иван Галкин, хорошо мне знакомый еще по 26-й дивизии. Утром на входе в столовую я встретил его уже выходящего оттуда с автоматом в руках. На мой вопрос, почему с оружием, он ответил, что едет на неделю в командировку за продуктами. В 11 часов его уже привезли в медсанбат с простреленной головой и ногами, единственного оставшегося в живых из всей команды. Молодой врач, лечивший его, выходил на воздух покурить, когда Ваня терял сознание, и пересказывал то, что слышал от раненого, которого опрашивал особист. Через полтора часа Иван скончался, и врач сообщил об этом собравшейся у медсанбата большой группе солдат и офицеров.

Все бросились врассыпную, и через 10 минут из парка боевых машин стали выходить танки и самоходки, выстраиваясь на дороге. Командовал какой-то офицер на головной машине. Не думаю, что эта техника могла что-либо сделать с АКовцами, но советско-польские отношения могли бы пострадать надолго, если не навсегда. Спас положение командир мотострелковой бригады Герой Советского Союза полковник Саакян. На своем «виллисе» он уперся в головную машину, вылез и сел под гусеницу тяжелого ИС-2. Результатом его разговора с танкистами стало возвращение машин на место.

И еще один случай. Из части исчезли два сержанта-связиста, ушедшие на проверку линии связи. Их искали целый месяц, но не нашли и объявили перешедшими на сторону бандформирований, со всеми последствиями для их семей. Когда стали готовиться к передислокации, было приказано заготовить по два бревна под каждую гусеницу танка. Договорились с поляками, определили квадрат вырубки и направили туда роту солдат с тягачами. В этом квадрате нашли этих сержантов распятыми на деревьях, с вырезанными на груди звездами, а на плечах — погонами. Похоронили с почестями, но вернули ли семьи, неизвестно.

Кто это сделал, мы так и не узнали. В то время там действовала и УПА. И тех, и других по разные стороны границы называют героями, доказывают право и праведность их действий и целей. Но вырезать у живых звезды на теле… у живых, чудом уцелевших на самой кровавой бойне XX века солдат, могли только люди, потерявшие человеческий облик.

Такова была в то время обстановка в том районе Польши, но мы были вооружены, имели кое-какой опыт и главное — были молоды и уверены, что все самое страшное где-то в стороне.

Свернув с магистральной дороги Краков — Жешув, мы покатили свои машины по второстепенной. Асфальт скоро закончился, начался профилированный грейдер, в низких местах засыпанный гравием. Перед въездом в лес мы заправили ленты в оба пулемета, дослали патроны в ствол, а крупнокалиберный «браунинг» я перекатил к правой дверке, закрепив его наглухо, со стволом, чуть поднятым вверх и вправо от оси движения.

Через час-полтора дорога стала немного идти вниз, и мы поняли, что спускаемся к реке. Карта была у старшего лейтенанта в автобусе, шедшем впереди, но мы знали, что это Вислока, приток Вислы. Скоро показался мост, и я успел отметить, что он совершенно новый, добротно сделанный из толстых еще не потемневших сосновых брусьев. А автобус уже стал подниматься на довольно крутой взгорок на противоположном берегу, двигаясь в десяти метрах впереди нас.

В этот момент раздалась грохочущая очередь крупнокалиберного пулемета, ударившая по автобусу. Я сидел на правом командирском сидении и придерживался за одну из рукояток на затыльнике пулемета. Автобус начал оползать назад; уперся в большой каток нашего передка, а я машинально, двумя пальцам, тыльной их стороной, нажал обе гашетки своего браунинга. Успел только заметить, как полетели ветки подрезанного кустарника и стоящих дальше деревьев. Пулемет, бивший по нам, замолчал. В этот момент в автобусе взорвался бензобак, расположенный впереди под капотом и вверх взметнулось высокое пламя. Климентьев с криком: «сумки!» выскочил из БТРа, бросился к кабине автобуса, указывая нам рукой на его заднюю дверь. Мы бросились к ней, открыли, зная, что там, у передней стенки, лежат две больших брезентовых опечатанных сумки со спецкорреспонденцией. И в этот момент раздалась вторая очередь по БТРу. Я упал на мост и стал отползать, чтобы укрыться за левым передним колесом БТРа, а оба автоматчика прыгнули в воду. Раздался взрыв внутри БТРа — взорвался резервный бак с бензином, располагавшийся под сидением водителя, по мосту потек горящий бензин, а я метнулся под перила и очутился в воде. Когда вынырнул — рядом плюхнулось сидение водителя, очевидно уже побывавшее на большой высоте.

Зажав в правой руке не помню как очутившийся у меня автомат ППС, я плыл к берегу, уже слыша рокот автомобильных моторов, приближавшихся с той стороны, откуда мы приехали. А вода была очень чистая и я, разгребая кувшинки и выходя на берег, увидел сидящего под мостом Климентьева с пистолетом ТТ в руках.

Я показал рукой в сторону автомобильных звуков, но Климентьев предостерегающе поднес палец к губам. Очевидно, он предположил, что это тоже могут быть АКовцы. В стороне, в прибрежных кустах лежали целехонькие наши автоматчики и, увидев меня, замахали руками в сторону машины. Выглянув на дорогу, я увидел остановившийся первый «студебеккер» и прыгающих из него солдат в касках, разворачивающихся в цепь. Из всей дивизии в касках и с довоенными ранцами ходил только батальон автоматчиков нашего полка, за что их называли абиссинцами.

Первыми ко мне подбежали двое с ручным пулеметом и, спросив направление, стали из-за толстой сосны стрелять короткими очередями по кустам, а мы вчетвером бросились к автобусу и потушили вовсю горевшую кабину, выхватили тлеющую полевую сумку с колен убитого старшего лейтенанта. Брезентовые сумки в автобусе начали тлеть, а убитый майор лежал на шинели, расстеленной на тюках с газетами. Водитель выпал из кабины, но ногами зацепился за педали и висел, ноги его сильно обгорели. По характеру ранений все трое погибли мгновенно, наверное, и не поняв, что с ними случилось.

Подоспевшие следом автоматчики потушили мост, и мы побежали к тому месту, откуда бил пулемет, нашли там кучу стреляных гильз от немецкого крупнокалиберного пулемета и следы крови, уходящие по дороге. Подбежавший командир батальона капитан Клименко отогнал нас, чтобы не затоптали следы, и сказал, что уже сообщил по радио о случившемся.

По следам, оставленным пулями из браунинга, было видно, что очередь прошла в полутора метрах от земли, прямо над головами АКовцев, а ручной пулемет наших автоматчиков бил точно в то место, где стоял крупнокалиберный пулемет, и следы крови были явно от его огня.

Примерно через час приехало много начальства в сопровождении броневиков, осмотрели местность, нас с Климентьевым разделили и стали порознь опрашивать. Будучи значительно опытнее меня и, предвидя ситуацию, он успел шепнуть мне, чтобы рассказывал только то, что было, и не высказывал предположений и догадок.

В сопровождении каких-то офицеров нас подвели к автобусу и БТРу, мы рассказали все, что было, осмотрели изрешеченные машины. Меня больше всего удивили дыры в броне БТРа: его стены и особенно задний борт были похожи на дуршлаг. Посчитали гильзы от браунинга, их было около 30. Гильз от немецкого пулемета, из которого стреляли АКовцы, больше 70.

Потом нас привезли и посадили в разные одиночные камеры гарнизонной гауптвахты, и два раза в день ко мне приходил военный дознаватель, как он представился, старший лейтенант. Долго и нудно задавал одни и те же вопросы, записывал ответы, давал прочитать, расписаться и уходил.

На третий день он пришел с капитаном, и я понял, что сейчас что-то решится. Капитан опять опросил быстро по той же схеме и вдруг спросил, не знаю ли я, не объявляли ли нам приказ, строго определяющий маршруты движения. Естественно, что я не знал, и он протянул мне его для ознакомления. Приказом категорически запрещалось съезжать с главных дорог, а близрасположенным воинским частям вменялось их патрулирование на выделенных участках.

В самом конце чернилами дописано «ознакомлен» и стояла дата на сутки ранее дня чрезвычайного происшествия. Я понял, что ему от меня надо и наотрез отказался его подписывать, тем более что уже два дня я давал показания, что никаких предупреждений не было. Офицеры уехали, а через два-три часа нас с Климентъевым выпустили, вернув все изъятое, кроме погон.

По дороге в полк опытный Климентьев наставлял:

— Раз живы остались — значит виновны. Здесь такие законы и от них никуда не денешься. Советую тебе в полку никому ничего не ассказывать. Через лучших друзей еще будут проверять долго. Лучше больше слушай.

Потом мы долго шли молча и наконец он закончил:

— Дознаватель сказал, что АКовцы устроили засаду нашим абиссинцам и ждали их. Представляешь, сколько они набили бы, стреляя по полным грузовикам. Их было восемь машин. Клименко должен был бы построить свой батальон в почетный караул, встречая нас с гауптвахты, а все будет по-другому. Держись, тебе еще служить долго, а я может быть скоро уеду.

В полку нас встретили совсем не как героев: Климентьева направили старшиной роты техобеспечения, а меня — в батальон автоматчиков первым номером ручного пулемета. За время нашего отсутствия старшиной разведроты назначили Алексея Бабкина, нашего школьного старшину из 75-й артбригады, и он предупредил меня, чтобы я не попадался на глаза ротному: тот опять вспомнил наше первое знакомство.

Через несколько дней моего пребывания в батальоне автоматчиков пришел заместитель начальника автослужбы полка старший лейтенант Флегонов и стал отбирать 20 человек рядового состава на ускоренные курсы шоферов. Очередная демобилизация оставила без водителей большое количество машин, и предстоящая передислокация дивизии вызывала большие затруднения. Я, тут же забыв о своих сержантских погонах, записался на курсы, прошел медкомиссию, и мы приступили к занятиям по 12 часов в день. Неделю изучали материальную часть, а затем вождение, сначала по внутренним дорогам, потом на магистрали Тарнобжег — Жешув. Через месяц мы лихо гоняли «студебеккеры», «доджи» и «форды» во всех направлениях, сопровождаемые охраной из батальона автоматчиков. Флегонов, довоенный московский таксист, хорошо знал свое дело, умел научить и через полтора месяца мы получили права военной автоинспекции, которые, как нам объясняли, на гражданке без проблем поменяют на общесоюзные.

Тут же началась передислокация дивизии в Опельн, нынешний Ополе. Колесные машины уходили своим ходом, танки, самоходные орудия и тяжелая техника — по железной дороге. Первый раз я поехал туда в небольшой группе бензовозов, сопровождавших основные колонны дивизии.

Военный городок, доставшийся от немцев, располагался в городе и после всем надоевшего опасного леса, казался царским. Четырехэтажные казармы с небольшими на 6–12 человек комнатами, со встроенными шкафами для оружия и верхней одежды, большие умывальники, душевые и туалеты приводили в восторг особенно тех солдат, которые такого не видели никогда ранее.

Рядом с воротами в городок стоял старинный красивый костел, куда по воскресеньям приходило много нарядно одетых поляков с детьми, и мы с удивлением их рассматривали, иногда даже разговаривали, удивляясь их приветливости. Мы уже привыкли в лесу, если появлялись гражданские лица, оттягивать затвор своих автоматов.

Нас стали понемногу переодевать в добротно пошитое обмундирование. Новые шинели на солдатских плечах сидели красиво и даже элегантно. Кирзовые сапоги заменили кожаными. Стали выдавать деньги: оказалось, что за все месяцы службы в дивизии у меня накопилось 2 тысячи рублей на сберкнижке, и 1 тысячу выдали злотыми. Это был последний год, когда за границей существовали полевые и гвардейские доплаты.

Через неделю я в составе группы из 10–12 машин поехал в Дембу. Мы погрузили оставшееся там имущество штаба дивизии, личное имущество, семьи начальства и большой колонной вернулись в Опельн. Здесь потекли дни рутинной военной службы: утром и до обеда — занятия, во второй половине дня до позднего вечера — обустройство парков машин и танков. Несение караульной службы, а особенно гарнизонной, и патрулирование по улицам города нам заменяли увольнения, которые были категорически запрещены.

И как ни старалось начальство уберечь нас от контактов с местным населением, таковые случались. Мой хороший товарищ Сережа Овчаров где-то познакомился с сапожником-немцем, у которого заказал себе хромовые сапоги, готовясь к демобилизации. У старика сапожника жила внучка, молоденькая красивая немочка 18-летняя Барбара, влюбившаяся в Сережу не меньше, чем он в нее. Родители Барбары погибли во время войны, она жила у дедушки и, как немцы, они должны были быть переселены на территорию Германии, что тогда интенсивно проводилось на новых землях Польши. Не знаю уж как, но они договорились, что она с дедушкой в Германию не поедет, а останется в Польше служанкой у знакомых поляков, дождется Сережиной демобилизации, и вместе уедут в Союз, где и поженятся.

Красиво, но наивно. Однако среди нас в то время было много таких романтиков. Слушая политинформации и радио, мы знали, что советский народ стал на трудовую вахту первой послевоенной Сталинской пятилетки и зажил счастливой жизнью Победителя. Офицеры, возвращающиеся из отпуска, на все вопросы отвечали одним словом — «хорошо» и угощали московскими сигаретами «Дукат». А как можно было думать иначе, если каждое утро на завтрак нам давали тарелку жареной картошки с двумя увесистыми котлетами и кружку сметаны, которую мы употребляли с белыми булочками, покупаемыми в пекарне напротив наших окон. Могли ли мы представить, что где-то живут иначе. И гражданское устройство нам представлялось другим, более достойным народа, победившего в этой страшной войне.

В один из дней Сергея Овчарова послали на машине в городскую комендатуру отвезти какое-то имущество, а на обратном пути он попросил водителя завернуть к Барбаре. Они подъехали к ее дому, когда наши и польские солдаты грузили в машину вещи старика-сапожника, а плачущая девчонка уже сидела в кузове, поддерживаемая провожатыми. Увидев Сергея, она забилась в истерическом плаче, пытаясь вырваться, но ее держали крепкие руки, тут же подхватившие старика, и машина тронулась к вокзалу. Желая хоть как-то утешить подружку, Сергей поехал следом и стал свидетелем последней сцены, когда рыдающую, бьющуюся в крепких солдатских руках Барбару вместе с дедом буквально внесли в вагон, у дверей заняли места охранники, и поезд тронулся.

Вернувшись в расположение, Сережа раздобыл где-то бутылку водки, выпил ее и, устроив небольшой митинг с участием личного состава роты, упал и уснул. Дежуривший по роте старший сержант Абалмасов доложил по команде, и спящего Сергея четверо солдат во главе с ротным командиром принесли в вытрезвительную камеру на гауптвахту, где я, находясь в карауле, стоял на посту.

Камера была создана по всем правилам немецкого военного искусства: площадью 2x2 метра, со встроенным в потолок мощным вентилятором. Бесчувственного Сергея положили на цементный пол, включили вентилятор, заперли дверь снаружи, приказали мне не выпускать его до утра и удалились. Вентилятор гудел, казалось, что воздушный поток поднимет Сергея к потолку, он ежился, скрутившись калачиком и было видно, что если он и останется живым, то здоровым никогда. Наказание было жестоким.

На гауптвахте было шесть одиночных камер, в трех из которых сидели арестованные, ключи от помещения были у меня, мой пост был внутри. Я запер на ключ гауптвахту и быстро сбегав в казарму, принес Сергею шинель и одеяло. О моем приходе стало известно дежурному. Он трижды приходил ко мне, требуя вернуть шинель и одеяло на место. Я просил его умолчать, сделать вид, что ничего не знает, открывал дверь и заводил его в камеру, взывал пожалеть Сергея, которого любила вся рота, но Абалмасов был неумолим и в конце концов пошел в караульное помещение и доложил.

Посадили меня на гауптвахту с большим шумом на 15 суток строгого ареста, в назидание личному составу, но получилось все наоборот: Абалмасову весь полк объявил бойкот, а мне в камеру в те дни, когда не давали еду, вся рота носила различные деликатесы, которых с лихвой хватало, чтобы поделиться с коллегами. Разогнав несколько раз толпу солдат из-под окон гауптвахты, бурно выражавших мне чувства солидарности, начальство решило меня выпустить на седьмые сутки и отправить на погрузку угля и дров на станцию в 30 километрах от города.

А как же Сережа Овчаров? Он был безучастным ко всему и совершенно ни на что не реагировал, вроде бы все происходящее к нему не имело никакого отношения. Очевидно, он тяжело переживал разлуку с Барбарой, к которой питал самые сильные и искренние чувства. Только в середине января 1947 года при нашем расставании уже в Баку он отпустил скупую мужскую слезу.

Так заканчивалось мое полугодовое пребывание в 20-й танковой дивизии — тем же, чем и началось — гауптвахтой. Все это далось мне не просто и не легко. Я долго переживал все происшедшее со мною за это время и только молодость, масса новых впечатлений и встреч помогли надолго, вплоть до настоящего времени, когда захотелось описать те события, если не забыть, то немного отвести в другую плоскость всю остроту и трагизм тех месяцев.

Но до конца 1946-го года еще оставалось полтора месяца, и служба продолжалась. Очень быстро все пришло в норму, мы «совершенствовали свое боевое мастерство», много работали с техникой и, как всегда, два раза в неделю сидели на политзанятиях, слушая рассказы о счастливой жизни советского народа.

В середине ноября демобилизовали солдат и сержантов 1924 г. рождения, которых в полку было не более 5 человек. Их призыв в 42-м пришелся на самые кровавые периоды войны и почти полностью погиб. Это все знали и очень бережно к ним относились, хотя вслух никогда ничего не произносилось. Пришел попрощаться Виктор Климентьев, который к тому времени был заведующим клубом:

— Знаешь, о чем я думал там, на Вислоке, под мостом? Мы, когда всем классом уходили в армию, обещали своей учительнице вернуться и рассказать о войне. Из класса в живых остался я один. И тогда я думал, что уже не придет никто. Видимо, один из нас родился в рубашке. А может оба?

Вскоре после их отъезда в полку началось что-то непонятное: стали сокращать парки машин, выбраковывать танки и другую технику. Из 40 транспортных машин в роте оставили 12. Остальные отремонтировали, заправили и вывели на хоздвор. В один из дней дивизию посетил маршал К. И. Рокоссовский, о встрече с которым я расскажу дальше, в связи с еще одной очень интересной встречей.

В декабре все наконец прояснилось: дивизию сильно сокращали, приводя к нормальным штатам мирного времени. Сформировали команды по 50 человек. В нашу командиром назначили старшину Алексея Бабкина. В один из дней, числа 17–18 декабря, на 100 автомашинах, всего около 1000 человек, мы отправились в Бреслау, нынешний Вроцлав, где сдали машины 77-му автомобильному полку и стали ждать своей очереди отъезда на Родину.

Эти дни ожидания были не праздными: когда подавали платформы, мы грузили автомобили для отправки в Союз, а иногда нас посылали загружать вагоны трофейным барахлом отъезжающих генералов. Однажды переносили тяжеленные добротно сколоченные ящики через две железнодорожные колеи в вагон под командованием генеральской жены, которая, не стесняясь присутствия молоденькой дочки, отдавала команды, сопровождавшиеся отборным матом. Алексей Бабкин шепнул, чтобы бросили ящик углом на рельсы, оттуда вывалилось и вдребезги разбилось красивое старинное пианино. Раздался крик генеральши, сравнимый с воем пикирующего бомбардировщика. Появился генерал, все понял и велел разбить еще один ящик, а бившуюся в истерическом припадке генеральшу, протяжно повторяющую «саксонский фарфор», увели солдаты, прибывшие с генералом.

Бреслау — город-крепость, оборонялся в окружении почти до самого конца войны. Вокзал и несколько кварталов рядом с ним остались целыми, а весь город представлял собой груды битого кирпича. Через 40 лет, проезжая поездом через Вроцлав в Прагу, я вышел на перрон и, узнав, что стоянка 30 минут, прошел несколько сот метров по бывшим руинам. Никаких следов от них не осталось, а вокзал был до мелочей прежним.

В самом конце года настал наш черед, и нам подали длиннющий эшелон, состоящий из хорошо оборудованных вагонов, с новыми нарами, буржуйками, запасом дров и угля. Мы не знали в какой конец нашей огромной страны нас повезут, но были уверены, что ближе к дому, если даже и немножко мимо.

Путь на родину

Эшелон отправился во второй половине дня со станции Бреслау-Товарная под ликующие крики его пассажиров, звуки оптимистических мелодий аккордеонов, баянов и гармошек и просто задушевное пение лирических военных песен. Старшина Бабкин, с которым мы оказались в одном вагоне, положив голову на аккордеон, подаренный ему командиром еще в 75-й бригаде, тянул, многократно повторяя с изнывающей тоской одно и то же слово: «Д-а-в-н-о, д-а-в-н-о…», а потом вдруг продолжил красивым баритоном:

Давно ты не видел подружку,

Дорогу к знакомым местам,

Налей же в железную кружку

Свои боевые сто грамм…

Эту песню называли «Сержантский вальс». Бабкин любил и всегда пел ее в концертах солдатской самодеятельности в «красном уголке», когда случалась возможность. Личностью он был типично старшинской: среднего роста, крепкий, красиво сложенный, всегда аккуратный, чистый, энергичный в движениях. Форма на нем сидела настолько привлекательно, что невольно хотелось быть на него похожим. Вне строя и на отдыхе его все называли по имени, но когда он подавал команды, это желание исчезало, заменялось другим: как можно лучше исполнить то, что он требовал. Получить от него замечание считалось позором и почти все, если такое случалось, приносили ему уже вне строя свои извинения. Через месяц он станет старшиной роты управления дивизии, а в апреле 1950 года уедет домой на Алтай.

Когда первые ликования прошли, стали гадать, куда же нас везут. Начальник эшелона, незнакомый капитан говорил, что не знает. Может так и было, но знать очень хотелось. Вспоминали карту Польши, по компасу проверяли движение поезда, он шел строго на восток. Все вместе решили, что если ночью свернет на северо-восток, значит — на Варшаву, далее Минск и Московский железнодорожный узел — полная неизвестность.

Рано утром остановились в Радоме на втором пути. На первом стоял товарный эшелон из больших пульмановских вагонов, на которых 2-метровыми белыми буквами читалась надпись во весь состав: «Трудящимся Польши от трудящихся Советского Союза».

Солдаты — народ любознательный и в вагоны заглянули: эшелон был загружен мукой. Были, конечно, объяснения с польской и нашей комендатурой, но кражи не обнаружили и успокоились.

Дальше эшелон тянулся медленно, как будто решая, куда же нас забросить. Ночью проехали Люблин и утром, постояв немного в Хельме, двинулись к границе. Стало понятно, что наше направление — южное. На какой-то станции нас закатили на запасной путь, отцепили паровоз и оставили. Тут мы заметили впереди мост, украшенный гирляндами искусственных цветов и большую надпись над мостовой аркой: «Родина приветствует победителей!». От избытка чувств все онемели и побежали к мосту, но польские пограничники вежливо, с улыбкой попросили вернуться к вагонам. В каком-то переулке нашли продуктовый магазин и, у кого еще были злоты, решили их истратить.

Магазин небольшой, но по понятиям того времени там было все, что нам надо. Купили хлеб, колбасу, сгущенное молоко. Продукты, которые нам выдали на дорогу сухим пайком, сухари, тушенка и сахар, уже не устраивали.

Во второй половине дня паровоз зацепил наш эшелон и тронулся к границе. Двери вагонов были распахнуты настежь, все кричали ура, а потом запели «Широка страна моя родная». Политработников с нами не было, никто не заставлял нас петь, не призывал к ликованию, наши чувства были естественны и искренни. Только пограничники, стоящие у моста, глядя на нас, никак не реагировали на нашу радость, а сурово разглядывали и провожали глазами каждый вагон.

Первая станция за мостом — Ягодин. Эшелон остановился, мы немного успокоились и рассматривали окрестность, людей на станции, железнодорожников, постукивающих молоточками по колесам, стараясь вновь увидеть Родину, где не были больше двух лет. Неожиданно раздался шум многоголосой детской толпы, и каждый вагон буквально атаковали дети в возрасте от 7 до 12 лет:

— Дяди, дайте сухарика или чего-нибудь покушать!

Дети были грязные, в рваной одежде с самодельными сумками через плечо, чумазые и очень истощенные.

— Откуда вас столько, где вы живете?

— Мы из детского дома, нас сюда из Курской и Орловской областей привезли, там у нас голод. А здесь нам дяденьки военные чего-нибудь дают…

Наступило шоковое состояние, ведь мы отъехала менее двух километров от магазина, где покупали хлеб и колбасу, видели нормальных людей, в том числе детей. И вдруг такой контраст. Все, что было нами получено и куплено в Польше, за исключением необходимого минимума, стало заполнять сумки голодных детей. Они трогательно, совсем не по-детски разламывали хлеб и делились с теми, кто еще не успел получить свою долю. За спинами детей стояла девочка лет десяти, очевидно, стеснялась просить и ждала, когда очередь дойдет до нее. Один из наших солдат, Сережа Моисеев, москвич и очень добрый парень, подозвал ее, и мы увидели, как по ее рваному ватнику ползают вши. Вмиг согрели ведро воды, отгородили плащ-палатками уголок, раздели ее, помыли и одели во все чистое, у кого что нашлось. Получилось даже прилично: маленькие кожаные сапожки, солдатские шаровары, вязаный свитер, ватный бушлат с подкоченными рукавами, шапка и вещевой мешок, почти доверху загруженный продуктами. Сережа записал ее фамилию, имя и адрес детского дома, чтобы сообщить своей маме, попросить ее забрать девочку в Москву и удочерить. Его семья была достаточно обеспечена. Мама, как говорил Сергей, работала сестрой-хозяйкой на даче А. Н. Косыгина, который был в то время министром финансов.

Я не знаю, чем закончился этот эпизод, ибо попали мы с Сергеем в разные части, но я его еще один раз встретил. Мы были на учениях по преодолению водной преграды, ждали переправы, а мимо нас прошла колонна больших амфибий, за рулем одной сидел Сергей в каске. Мы узнали друг друга, крикнули оба, махнули друг другу руками. И все.

А тогда в Ягодине, начало смеркаться, детям надо было еще добираться до своего детского дома километров 5 по лесу, мы, отдав все, что могли, проводили их и молча сидели в вагонах, потрясенные встречей с Родиной и увиденным.

В один миг мне вспомнились все письма из дома с заверениями, что «у нас все хорошо, ни о чем не беспокойся» и истинная их цена, явно выраженное преднамеренное умалчивание правды в ответах офицеров, возвратившихся из отпусков: «все хорошо». И чувство опустошения от того, что тебя бессовестно обманывали, предавали.

Долго размышлять не пришлось, опять раздался детский крик, и почти все они вновь оказались у вагонов:

— У нас местные отбирают все, что нам дают дяденьки военные… Им свиней кормить нечем…

Молча выпрыгнули из вагонов и бросились к станции. Прямо передо мною под штабелем бревен сидели два парня и пересыпали содержимое в корзину из вещмешка той самой девочки, сухари падали на землю, а они смеялись…

Паровоз чуть ли не захлебнулся в длинном гудке, и состав медленно тронулся. Все бросились к вагонам, впрыгивая на ходу. Уже темнело. Эшелон отошел от станции 2–3 километра и остановился. Послышалась команда выйти из вагонов. Вышли, построились. С двух сторон нас осветили фарами два «студебеккера», в центре появился майор в зеленой фуражке пограничника в сопровождении отделения вооруженных солдат:

— Я комендант пограничного участка майор… (фамилию я не запомнил). Каждый день через нашу станцию проходит несколько эшелонов, но еще не было случая избиения местного населения. Что вы себе позволяете?

— На вашем участке у голодных детей-сирот погибших воинов отнимают милостыню, которую они просят, чтобы не умереть от голода, — раздался чей-то зычный голос с одного из флангов нашего, почти тысячного строя.

Майор нервно закричал:

— Это не ваше дело, здесь я начальник!

И тысяча глоток дружно заорала на всю округу:

— Позор коменданту пограничного участка!

— Бандиты, ваше место на Соловках и Колыме!

— По вагонам! — крикнул наш капитан, и мы дружно бросились на свои места. Эшелон отправился без промедления.

Паровоз набирал скорость, вагоны болтались из стороны в сторону, и порой казалось, что он и впрямь, выполняя команду пограничного коменданта, спешит доставить нас куда-нибудь подальше. Мы до полуночи спорили, кричали, митинговали. В вагоне было темно, светились только щели в дверце буржуйки и мы со всем откровением обменивались впечатлениями от увиденного. Потом, когда устали, замолчали. Бабкин велел мне дежурить до утра. Холодало, и чем дальше мы уезжали от границы, тем интенсивнее надо было топить. В вагоне тишина, но чувствуется, что многие не спят.

Перед утром, но было еще совсем темно, послышались паровозные гудки со всех сторон, я понял, что проходим большую станцию, приоткрыл дверь и увидел сгоревшее здание киевского вокзала: черные стены с белыми строчками свежего снега на карнизах.

Около полудня, наконец, остановились, спросили, оказалась Полтава. До Днепропетровска 200 километров. Если бы мама знала, что я буду так близко проезжать — непременно приехала бы с Женей. Уголь кончился, в вагоне холодно, вокруг много снега и хороший мороз. От такой погоды мы уже совсем отвыкли.

Маленький тепловоз подтянул к эшелону вагон с углем. Команда — пополнять запасы угля. Стали набирать и сразу же увидели под тонким слоем угля человеческую ногу. Откопали труп в нижнем белье, на котором отчетливо виден штамп воинской части. Солдат. На груди несколько ножевых ранений…

— Вот и вернулся солдат на Родину, — мрачно заметил кто-то из наших, и уголь из этого вагона брать не стали.

Мы стояли у своего вагона, человек 6–7, обсуждали случившееся, настроение мрачное, подавленное. Подошла маленькая, очень худая женщина и обратилась прямо к Бабкину, очевидно, рассчитывая на его решительность, которую он излучал:

— Старшина, у меня продовольственный аттестат офицерский. Мне его оставили друзья погибшего мужа, проезжавшие через Полтаву. Дома двое умирающих от голода детей. Помогите, если можете, получить по нему немного продуктов.

Она сняла перчатку, мы увидели ее опухшие руки, которыми она протягивала Бабкину сложенную вчетверо бумагу. Аттестат был на 15 суток, и срок его истекал через день. Бабкин взял аттестат, кивнул мне и еще одному, ей велел ждать у вагона, а мы отправились на продпункт, расположенный метрах в 300-х от станции в большом сборном бараке, обнесенном колючей проволокой и двумя часовыми у входа.

За большим прилавком в бараке стоял огромного роста красномордый старшина в белом фартуке и белых нарукавниках. Он взял из рук Бабкина аттестат, глянул на него и решительно заявил:

— В гробу я этот аттестат видел, мне его уже четвертый раз суют. Я сказал, что без офицерского удостоверения он недействителен. С ним бегает какая-то шлендра по станции, провокаторша. Теперь вот тебя нашла, дурака.

Работник продовольственно-фуражного снабжения, как в армии называлась эта служба, не предполагал с кем он имеет дело, швыряя аттестат в лицо нашему Бабкину, который в одно мгновение, перехватив за рукоятку один из больших ножей, лежавших на прилавке и направив его острый конец ему в живот, тихо и спокойно объяснил:

— Шлендра, как ты говоришь, офицерская вдова с двумя умирающими от голода детьми. Аттестат — друзей ее погибшего мужа. Больше ничем они помочь не могли. Ты все понял?

Красный цвет лица старшины сменился на белый, и он примирительно сказал:

— Ладно, ребята. Я все понял, но надо было с этого начинать.

Он действительно все понял и в два бумажных мешка положил продуктов значительно больше, чем было положено по аттестату. Когда мы подошли к вагону, женщина, увидев нас с мешками, бросилась к Бабкину, начала его обнимать, плакала, потом упала, забилась в истерике и стала хватать и целовать его сапоги. Подошел начальник эшелона, узнал в чем дело, велел проводить ее домой, пообещав задержать отправку, если ее объявят раньше. Она жила в двух кварталах от станции и мы, подхватив ее под руки, буквально потащили к дому. В маленьком домике в железных кроватках под лоскутными одеялами лежали дети, издавая нечленораздельные звуки, похожие на кошачье попискивание.

Опытный Бабкин велел закрыть в доме ставни на прогоны, наносить запас воды из колонки рядом, а также из сарая уголь и дрова, которые ей привезли, как она сказала, из военкомата. Велев ей никому не открывать, пока не поднимет детей, объяснив почему, мы бегом бросились на станцию. Эшелон стоял на прежнем месте, и все было спокойно, но совсем скоро поехали.

Теперь мы мчались на юго-восток и когда проехали Ростов, поняли, что наше направление южное, кавказское. Начались шутки по поводу шашлыков, фруктов и кавказских девушек. В нашем вагоне был один бакинец, который даже учился там в пехотном училище, но за какую-то провинность был отправлен на фронт рядовым. Теперь он мечтал побывать дома, и мы дружно стали сочувствовать ему, соглашаясь мысленно на Баку.

Следующая большая остановка — Тихорецкая, 23 часа 31 декабря 1946 года. Тепло, станция хорошо освещенная, по перрону ходят старушки, предлагая огромные караваи белого хлеба, который они придавливают, а он опять принимает прежнюю форму. Появилось много красивых девушек, очень немногие с парнями. Эти парни, недавние солдаты, стали приглашать нас в вокзальный ресторан встретить Новый год, но куда там — целому эшелону.

Нам объявили, что через час нас покормят горячим новогодним ужином и, действительно, накормили и дали по кружке сухого красного вина. Так мы встретили Новый 1947 год.

Затем замелькали названия станций: Невинномысск, Минводы, Гудермес, а следующим поздним вечером остановились в Дербенте на первом пути. Было тепло, станция освещена и прямо напротив нашего вагона — вход в станционный буфет.

Большое помещение буфета заполнено какими-то людьми, лежащими на полу с детьми, узлами и котомками. Оставался только небольшой проход к буфетным прилавкам между телами этих несчастных. На вопрос, что это за люди, милиционер, пытавшийся их выгнать на улицу, ответил, что это с Поволжья, беженцы от голода.

Мы с удивлением рассматривали большие копченые свиные окорока, висевшие за спиной буфетчика, горки вкусно пахнущего лаваша, и, оглядываясь на несчастных людей, стали продвигаться к выходу, когда за нашей спиной появилась сгорбленная старушка с клюкой, еле переставляющая ноги, с протянутой рукой. Огромный толстый буфетчик стремительно перегнулся через прилавок, схватил старуху за ее лохмотья и с силой толкнул на спящих на полу людей. Раздался крик, детский плач, и в это мгновение один из наших солдат кулаком ударил буфетчика в лицо, разбив ему нос. Мы вышли на перрон, влезли в вагон, и поезд тронулся. А к буфету уже бежали несколько милиционеров.

На станцию Баладжары, предместье Баку, мы прибыли рано утром, было еще темно. Вся станция и путь от нее до Баладжарских казарм был оцеплен вооруженными воинами 216-й национальной Азербайджанской дивизии. Такие формирования в то время существовали в каждой союзной республике. Мужественные воины, держа у ноги винтовки Мосина с примкнутыми штыками, внимательно вглядывались в наши лица, очевидно, ожидая от нас чего-то недозволенного, о чем их, наверное, предупредили весьма строго. Позже выяснилось, что именно так и было.

Поселили нас в двух огромных, еще царской постройки, казармах, сформировав из эшелона два карантинных батальона. Определили и срок карантина — 15 дней. На работу брали только добровольцев, но их поток быстро иссяк, ибо пилить дрова для кухни из местного карагача — пытка. Иногда нас посылали патрулировать улицы, прилегающие к бакинскому рынку. Впятером, с офицером во главе, мы ходили вокруг базара, останавливая тех, кто уже тогда пытался установить рыночные отношения путем продажи какой-нибудь казенной вещи. Однажды наблюдая рынок с какой-то возвышенности, старший лейтенант, с которым мы ходили, после долгой задумчивости вдруг изрек:

— Вот если бы всю энергию этой базарной массы направить на расщепление атомного ядра, у нас уже давно была бы атомная бомба.

Кормили нас отвратительно: три раза в день по 200 граммов хлеба и приварок в виде 2–3 ложек каши, а в обед еще 4–5 ложек супа. После наших «польских» котлет, сметаны, булочек и компотов мы были, мягко говоря, в некотором замешательстве. Но самое большое удивление вызывал ритуал происходящего. В маленькой остекленной будке-хлеборезке восседал сам хлеборез, откормленный детина, который внимательно следил, как нарезали пайки два его худосочных помощника, которые после нарезки сгребали крошки и отправляли их в рот. В один из дней на наших глазах хлеборез чем-то провинившегося помощника с силой ударил кулаком в лицо так, что тот, залившись кровью, вылетел из будки и, ударившись головой о железный уголок двери, упал без сознания. Кто-то из наших, сидящих за столом рядом, вытащил хлебореза из будки и, крепко надавав тумаков, ушел из столовой. Бедного солдатика унесли на носилках, а хлебореза вывели, якобы арестовали, но на следующий день он сидел как ни в чем не бывало на своем месте. Тогда мы еще не знали, что человек, по грамму собиравший оброк для кого-то, был неприкосновенным, как депутат.

На следующее утро весь карантин построили на плацу, в центр вошел представительного вида моложавый полковник:

— Радостная весть о вашем возвращении на Родину намного опережала паровоз, который тащил вас через полстраны. Мне удалось убедить местных военачальников в вашей дисциплинированности и высоких моральных качествах, вопреки поступившим о вас сведениям. И это не пустые слова. Я служил вместе с вами в Опельне, в танковой бригаде Польской армии, и уехал оттуда на месяц раньше вас. Я знаю ваших командиров, заслуженных боевых офицеров, знаю всю вашу дивизию, которая считалась одной из лучших в Северной группе войск. Как же вы могли устанавливать свои порядки здесь, в национальной дивизии, не зная обычаев и жизненных устоев народа, который вас принял в свою многонациональную семью. Мне стыдно за вас и очень обидно. Сегодня ночью я договорился с командирами частей, что они вас примут на десятидневный карантин в свои соединения. До следующего утра вы покинете Баку и разъедетесь по частям. Постарайтесь сделать так, чтобы хоть немного сгладить вчерашний инцидент. И еще. Я уеду отсюда через неделю, и возможно нам придется с кем-нибудь из вас вместе служить.

Действительно, полковник Рогач через неделю приехал в Кировабад и был назначен комендантом гарнизона. На этом посту он стал известен, как довольно строгий начальник, изрядно попортив нервы офицерам-кавалеристам бывшего казачьего корпуса, из которого была сформирована механизированная дивизия, очень любившим в выходные дни ходить по городу со шпорами, лампасами и клинками. Затем он был переведен к нам в полк заместителем командира по строевой части.

31-я Гвардейская механизированная дивизия

В Кировабад мы приехали ранним утром и через весь город отправились в расположение дивизии, которое находилось на восточной окраине около шоссейной дороги Тбилиси — Баку. Огромный военный городок — говорили, что до войны здесь было кавалерийское училище НКВД — состоял из одного белого санаторного типа здания и множества бывших конюшен, переоборудованных под казармы. Вне расположения находилось еще 5–6 двух- и трехэтажных домов, где жили старшие офицеры.

Дивизия была создана недавно на базе расформированного 7-го Гвардейского казачьего кавалерийского корпуса. По выходным мы с улыбками наблюдали за офицерами, надевавшими казачью форму и лихо щеголявшими по городу с шашками на боку.

В полку, в котором мне пришлось служить, был один командир ИСУ-152 старшина Вадим Красновский, в прошлом кавалерийский разведчик, имевший множеством орденов. В 1950 году при демобилизации он извлек бережно хранимую казачью форму и отправился домой в ней. Так прочны были традиции.

Дивизия была нормального, по тем временам, штата и состояла из трех танковых, трех мотострелковых, а также гаубичного и зенитного полков с множеством подразделений управления и технического обеспечения.

Нас, примерно 100 человек, поместили в одну из конюшен-казарм на 10-дневный карантин, после чего распределили по полкам. Я единственный попал в 14-й тяжелый танкосамоходный полк, где сразу же стал старшим оружейно-пулеметным мастером. В этом полку прошел самый длительный период моей службы, плотно насыщенный различными событиями, в том числе трагическими, но рассказать о них в хронологической последовательности уже просто невозможно и я ограничусь лишь наиболее запомнившимися эпизодами и личностями. В мои обязанности входил периодический осмотр всего личного стрелкового оружия и танковых пулеметов, их ремонт, пристрелка и заполнение стрелковых карточек на каждую единицу. Кроме меня в мастерской было три орудийных мастера: Саша Подмарьков, Володя Арешкин и Василий Великий. На осмотр и ремонт орудий мы выходили вчетвером: работа с орудиями была довольно тяжелой. Работа не из легких, но было и свободного времени достаточно.

В инструкции по ремонту пулеметов было сказано, что при замене даже одной подвижной детали необходимо его испытание стрельбой не менее 50 выстрелов. Когда в ремонт попадало 3 пулемета, мы, после замены деталей, втроем уходили в овраги километра за 3 от расположения и, соорудив футбольные ворота, пытались короткими очередями загнать в них немецкую каску. Двое стреляли с двух сторон, гоня ее в бок, а один, лежащий по центру, гнал каску в ворота. На звуки пулеметной стрельбы однажды примчался на машине майор, дежурный по штабу дивизии, нас отвезли в штаб, устроили большой шум, но, прочитав инструкцию, приказали делать это в присутствии офицеров. С тех пор эта забава стала офицерской.

Несмотря на случавшиеся развлечения подобного рода, жизнь оставалась монотонной, однообразной, каждый последующий день был похож на уже прошедший. Каждое утро я шел в какой-нибудь батальон, старшина открывал мне пирамиду с оружием и я начинал его осмотр, отбраковку для ремонта в мастерской или списание, заполнял всевозможные журналы или учетные карточки, составлял акты об условиях хранения. И так каждый день. Несмотря на мою с детства трепетную любовь к оружию, которая сохранилась до сих пор, скоро эта однообразность, выполняемая по графику, не просто надоела, а осточертела. Сотни единиц оружия, проходящие ежедневно через руки, стали вызывать чувства совершенно противоположные тем, которые должен испытывать оружейный мастер. Через год появилось «второе дыхание», и я начал даже вносить элементы творчества, совершенствуя отдельные детали пистолета ТТ, автомата ППШ и т. д., но тогда это еще не пришло. После двух лет службы, находясь почти в непрерывном движении, постоянной смене мест и лиц, эмоциональных перепадов, нынешняя служба невероятно угнетала, я стал чувствовать сильное физическое недомогание и даже сильно похудел. Полковой врач капитан Эфендиев, добрейший человек, списанный с морской службы из-за подверженности морской болезни, заметил происходящие со мной изменения и пригласил на осмотр. Два дня он исследовал меня, посылал на рентген, делал различные анализы, а потом поставил диагноз — цыганский синдром.

Он объяснил, что это значит, дал множество советов, привел примеры из своей морской службы и заключил такими словами:

— Если кочующего цыгана заякорить на месте, с ним будет происходить то же самое, что происходит с тобой. Надо влюбиться. Или найти что-нибудь подобное, какое-нибудь сильное увлечение. Старайся чем-нибудь свою жизнь разнообразить, но, конечно же, в пределах, допускаемых уставами.

Его диагноз, цыганский синдром, почему-то показался мне очень смешным, и я смеялся, когда наступала хандра, потом стал петь себе под нос во время работы, уходя таким образом от подступавшей грусти. Влюбляться необходимости не было: моя одноклассница Люба присылала мне 1–2 письма в неделю. В полку за мной утвердилось первенство по письмополучению, и я, влюбленный в нее с самого детства, не помышлял о ком-нибудь другом и свято верил в верность и прочность этого чувства, нисколько не сомневаясь в безусловной обоюдности.

Добрый чеченец Эфендиев сделал так, что я ему поверил, сумел понять происходящее со мною и начал с этим бороться. И вдруг почувствовал, что не безуспешно. Время пошло быстрее, наступило жаркое азербайджанское лето и однажды я получил телеграмму от мамы, что она выезжает и через несколько дней будет в Кировабаде.

Люба Шорник. 1948 г.

Мама приехала и поселилась на квартире в азербайджанской семье врачей, дочка которых училась в Днепропетровском мединституте и жила на квартире у соседей. Она пришла в часть, меня вызвали на КПП, и тут же всему полку стало известно, что ко мне приехала мама. В то время и в тех дальних краях это было весьма редкое явление и командир полка, по ходатайству моего начальника майора Петра Николаевича Корниенко, подписал мне увольнительную на 10 дней с 17-ти до 24-х часов.

Встреча с мамой была, конечно же, радостная, но и грустная. Она рассказала о тяжелом голоде на Украине, о трудностях жить на 600 граммов хлеба вдвоем с Женей. Уехав ко мне, она отправила Женю в Саратов к своему брату Дмитрию, где тот работал директором лесопильного завода, в надежде, что может быть там его подкормят, но, как оказалось, все получилось совсем наоборот: он вернулся оттуда опухшим от голода. Здесь же, в Азербайджане на базаре было всего вдоволь и цены по сравнению с Украиной значительно ниже.

Мама внимательно меня рассматривала, расспрашивала о ранении, и как это произошло. Я что-то врал, стараясь приуменьшить пережитые опасности, но Борис, оказывается, описывал все очень подробно, и от его мамы она знала больше, чем я думал. В наших разговорах с мамой все время присутствовала какая-то волнующая напряженность, и я не понимал, что это значит, но, не выдержав, спросил прямо. Она долго плакала, а потом рассказала, что в конце 1945-го к ней на работу заходил солдат, служивший вместе со мною, но не застав ее, громко, чтобы слышали все ее коллеги, попросил передать ей от моего имени, что я от нее отказываюсь и знать больше не желаю. И я вспомнил, что в нашей батарее был один днепропетровец, занимавшийся починкой обуви, и воевать его не могла заставить никакая сила. Когда мы демонтировали лагерь и уезжали в Юкермюнде, каждому солдату раздали на сохранение какую-нибудь вещь общего пользования. Мне достался большой, 4x5 метров, красивый напольный ковер. В стационарных казармах в Скампе, когда оборудовали красный уголок, я расстелил его там и сверху, естественно, поставили столы и стулья. Уезжая домой, этот мой земляк стал просить меня отдать ему этот ковер для передачи мне домой. Я наотрез отказался, он и пригрозил тем, что буду его долго помнить. В 1954 году я встретил его в кинотеатре «Победа», он был с дамой, поэтому объясняться с ним мне было неудобно.

На сберкнижке у меня оставалась еще тысяча рублей, я получил их и отдал маме. За эти деньги можно было купить 20 килограммов муки. Азербайджанская семья, где жила мама (глава семьи был главврачом городской больницы), устроила так, что она смогла заработать еще денег, обшивая их и всю их родню. Вспоминая тех людей и слыша нынешний горбачевско-перестроечный термин — лица кавказской национальности — стыжусь за содеянное братками-демократами. Русский философ В. Соловьев, объясняя национальный вопрос в России, доказывал, и не без оснований, что такового не существует, ибо наше государство изначально складывалось как многонациональное, и на его просторах прекрасно уживались труженики всех народов. А то, что принято называть национальным вопросом в нашем большом государстве, относится к культуре управления этими народами. В 1989 году «Новый мир» опубликовал статью Вл. Соловьева «Национальный вопрос в России», исключив из нее эту базовую идею не без помощи главных идеологов, которых возглавлял А. Яковлев, ибо она прямо указывала на ответственных за уже горевшие Карабах, Сумгаит и Баку.

Мама уехала вместе с дочкой гостеприимных хозяев. До Тбилиси их проводили и усадили в вагон, следующий до Киева через Днепропетровск, два хозяйских сына.

Вскоре по боевой тревоге дивизия была поднята, погружена в эшелоны и отправлена к самой границе на Аракс к подножью Арарата. Как оказалось, туда съехался почти весь Закавказский военный округ и, развернувшись фронтом перпендикулярно к границе с Ираном, прошел с «боем» около ста километров до самой Нахичевани. Самолеты бомбили настоящими бомбами, танки лупили не жалея снарядов, день и ночь продвигаясь по горным дорогам и ущельям. Как мы догадались позже, это была демонстрация силы в поддержку народно-освободительной армии Ирана, организованной и вооруженной нашей страной и вышибаемой шахским режимом на советскую территорию при поддержке американцев.

Лейтенант Рудольф Белянкин. 1947 г.

После возвращения в Кировабад начались ежедневные парковые работы по приведению в порядок всей боевой техники, участвующей в учениях. В один из дней, работая в первом танковом батальоне, я познакомился с командиром взвода лейтенантом Рудольфом Белянкиным, который, проживая ранее в Забайкалье, стал страстным охотником. Разговорившись, я рассказал об охоте в заповеднике, глаза у него загорелись, и он предложил поехать вместе с ним на охоту, которую он брался организовать. И действительно, в конце октября, выпросив у отца «виллис», а его отец-подполковник был начальником автослужбы дивизии, и, договорившись с моим начальником, он взял меня на охоту.

Прихватив два карабина и запас продуктов на два дня, мы отправились в Агджабединские степи, выехав из расположения задолго до рассвета. На следующий день после полудня мы возвращались с добычей: кабан и два джейрана настолько перегрузили «виллис», что въезжать в таком виде в городок было неприлично, поэтому пришлось ожидать темноты в придорожной посадке.

Такой трофей в полку утаить невозможно и вскоре нас с Белянкиным зауважали, но мой начальник получил нагоняй за превышение служебных полномочий. Командиром полка был Иван Акимович Девятко, строгий, но очень добрый 32-летний полковник, которого все полковые любили и уважали, а личный состав соседних частей завидовал нам. Его адъютантом был старшина Виктор Кочкин, с которым они воевали от Сталинграда, многократно горели вместе в танках и, после тяжелых ранений под Одессой, уже никогда не расставались. Кочкина в полку шутя называли глазами и ушами командира.

Командир 14-го ТТСП полковник Иван Акимович Девятко. 1948 г.

Виктор стал наведываться к нам в мастерскую и как бы из любопытства заводил разговор об охоте, но вскоре поступила команда переоборудовать машину командирской радиостанции «додж-3/4» для стрельбы через крышу. Три человека становились на скамью от радиостанции. В центре — с американским танковым прожектором, дававшим яркий луч метров на 300, по бокам — два стрелка, с карабином и охотничьим ружьем, заряженным картечью. Два танковых аккумулятора под скамьей.

В этом сезоне съездили на охоту один раз во главе с начальником штаба полка подполковником Шаминым. Белянкина и меня взяли как имеющих «большой» опыт. Привезли трех больших кабанов, и экспедитор продовольственного отдела старшина Григорий Гиндельман организовал копчение окороков. Начальству, очевидно, все это понравилось, но сезон охоты окончился.

Опять потянулись ничем не примечательные дни однообразной армейской службы. В один из таких дней мы пристреливали несколько единиц карабинов, автоматов и снайперскую винтовку для предстоящих соревнований по стрелковому многоборью. Незаметно к нам подошел незнакомый старший сержант, долго смотрел на то, что мы делаем, а потом, представившись сотрудником дивизионной многотиражки, стал задавать вопросы. Записав в блокнот все, что мы ему рассказали и наши фамилии, он удалился, попросив меня зайти в редакцию и прочитать перед сдачей в набор то, что он о нас напишет.

Так я познакомился с Владимиром Портновым. Читая написанную им небольшую заметку, я внутренне усмехался тому, как там все было перепутано и порой казалось, что сочинен солдатский анекдот, совершенно не предполагая предстоящей многолетней дружбы и того большого положительного влияния, какое она на меня окажет.

Мы долго просидели в редакции, которая располагалась на первом этаже нашей казармы. Володя рассказал мне свою биографию. В армии это было обязательным, когда солдаты знакомились.

Родился он в Харькове в мае 1927 года и до войны проживал там. Потом родители развелись, и он с мамой уехал в Баку, где она устроилась работать машинисткой в редакцию «Бакинского рабочего», а он подрабатывал в этой газете корректором.

Он уже около двух лет служил, сначала в караульной роте, затем в редакции. До армии он окончил 2 или 3 курса филологического факультета Бакинского университета, был женат, имел маленькую дочку Иринку. Его жена Кира была единственной дочерью из эвакуированной в Баку семьи ленинградского профессора. Трагедия заключалась в том, что родители жены были против их брака и всячески старались его расторгнуть. Его призыв со студенческой скамьи не был случайным: ведь у студентов была отсрочка.

В полном его откровении чувствовалась невыносимая тоска и непреодолимое желание с кем-нибудь ею поделиться. Я почувствовал это, внимательно выслушал его и ответил тем же, рассказав ему все о себе до мельчайших подробностей. С того самого дня у нас установились дружеские отношения, я часто бывал в редакции, мы вели свои солдатские разговоры. Постепенно возникло чувство необходимости друг в друге. Когда случались увольнения, мы ходили вдвоем, посещая кинотеатры и концерты на эстрадах Дома офицеров или городского парка.

С Володей мне было очень интересно: он великолепно знал литературу и поэзию и неутомимо вводил меня в этот совершенно новый для меня мир. Рассказывая о чем-нибудь, он как бы проводил уроки и, чувствуя, что труды его не пропадают даром, старался дать мне как можно больше. От него я впервые узнал о М. Светлове, В. Луговском, А. Недогонове, А. Твардовском, он открыл для меня совсем по-иному К. Симонова и стихотворные произведения М. Горького, поразил стихами А. Фета, Е. Баратынского, Р. Бернса и многих других поэтов. Знание им А. Блока потрясло меня: я открывал любую страницу его сборника избранных стихотворений, начинал читать первую строку, а он продолжал все стихотворение до конца.

Владимир Портнов (вверху слева) с друзьями. 1949 г.

Володя составил список литературы, которую, как он считал, я должен был обязательно прочитать. В него вошли И. Тургенев, Н. Гончаров, Л. Толстой и И. Куприн. После этого он прочитал для меня академическую лекцию о романтизме в русской литературе XIX века, чем на долгие годы сделал меня поклонником этих идей не только в литературе, но и в жизни.

Когда Володя понял, что я кое-что освоил из предложенного для меня, познакомил со своими стихами. Грустные лирические стихи полностью отражали все то, чем он жил. Его редактор иногда находил возможность посылать его в Баку по какому-нибудь делу, и тогда стихи становились еще более грустными. Бывало и так, что поездки домой заканчивались полной трагедией, мне приходилось помогать ему развязывать сложные узлы, сплетенные семейной жизнью, и тогда стихи посвящались мне. Я до сих пор храню их и помню в связи с чем они были написаны.

Демобилизовали Володю в мае 51-го и, поехав в Харьков к отцу, он на неделю заехал в Днепропетровск. Это была наша последняя встреча. Потом он жил в Баку, окончил вуз, стал известным в Азербайджане поэтом-переводчиком. Мы очень редко переписывались, еще реже говорили по телефону. Мой коллега по работе каждое лето ездил к родственникам в Баку, и я передавал с ним книги и письма.

В 1989-м мой коллега вернулся обратно и испуганно сообщил, что мой товарищ уехал в Израиль. Через знакомых, бывавших в Израиле, я пытался найти его, но не получилось. Осталась только добрая память о друге, который очень много для меня сделал хорошего. До сего времени я ощущаю и помню, а порой и совершаю действия под влиянием его доброй, искренней и щедрой души.

А тогда заканчивался 1947-й. Совершенно неожиданно 15-го декабря объявили о проведении денежной реформы и отмене карточной системы. Как по мановению волшебной палочки, через день в нашем военторговском магазине появился хлеб, сахар, крупы, колбаса, мясо и много других продуктов. Казалось, что они лежали где-то за стенкой в ожидании указа. Кормили нас неплохо, но почему-то хотелось вволю покушать хлеба. И мы с Володей Арешкиным стали покупать в день по одной буханке и съедать ее с солью, запивая холодной ключевой водой. Через месяц пальцы на руках опухли, появились кровоточащие трещины. Капитан Эфендиев, к которому мы обратились, сразу сказал, что это от соли.

Потом пошли будни обычной армейской жизни: учения, стрельбы, приведение в порядок техники и опять все сначала. Лучшее время — инспекторские проверки, проводимые весной и осенью. В полк высаживался десант из полусотни офицеров и проверял абсолютно все: содержание боевой техники, тактическую, огневую, химическую и физическую подготовку. И, наконец, стрельба из всех видов оружия. В этом виде подготовки полк всегда имел высшую оценку. Однажды после окончания инспекторской проверки она была повторно произведена только по стрельбе. В полк приехал генерал-лейтенант, начальник управления боевой подготовки бронетанковых войск, который не поверил 100 % отличным результатам стрельбы из танкового и личного оружия. Все подтвердилось и тут произошло то радостное событие, которого с большим нетерпением ждали и ради которого старались: разрешили отправить в отпуск 20 % солдат и сержантов в два приема.

После весенней инспекторской проверки 1948-го года в отпуск поехали два моих коллеги: Саша Подмарьков и Володя Арешкин. После осенней инспекторской проверки командир обещал отпуск мне и Васе Великому, если все обойдется, как всегда. Стимулом это было большим, и мы старались изо всех сил. Лето было жаркое, но нам пришлось долго работать в танковом батальоне, ремонтируя противооткатные устройства, в которых обнаружилось протекание жидкости — стеола — через сальники. На вооружении батальона были совершенно новые танки ИС-3, краса и гордость Советской Армии, с заводскими номерами от 003 до 0067. Полк получил их в Челябинске в середине апреля 1945-го, доехал до Наро-Фоминска, чтобы пополнить экипажи, и там их застал конец войны. Как рассказывали старожилы, танки с номерами 001 и 002 они расстреляли на заводском полигоне из 122-миллиметровых самоходных орудий с дистанции в 900 метров. 71 попадание окончилось рикошетом, и только 72-й снаряд заклинил башню. Танкисты любили эти мощные красивые машины и метко из них стреляли. Я не помню случая, когда бы на упражнение тратили три положенных снаряда. Всегда попадали первым.

У Володи Портнова образовался кружок любителей литературы, или просто хороших парней. Старшина Владимир Седов, командир танка из соседнего полка, красивый высокий парень, очень коммуникабельный и грамотный, Юра Грехов из последнего призыва, москвич, писавший лирические стихи, и еще несколько человек. Они мне сказали, что в гарнизонном Доме офицеров открывается школа, где можно заочно учиться и сдать экзамены за 7-й класс. Посоветовали записаться. Мой командир поддержал, и я получил официальное разрешение посещать занятия три раза в неделю после 17-ти часов.

Лето кончилось, наступила пора инспекторской проверки, мы тщательно готовились, но она как всегда началась неожиданно. Утром после подъема объявили боевую тревогу, запустили моторы, потом построение полка, зачитали приказ, и началось. Комиссия в том году была явно предвзятой. Проверяющие офицеры даже не скрывали этого: всем надоел полк, в котором так умело «втирали очки».

У столовой поставили гимнастического коня, командир подавал проверяющему строевую записку с указанием лиц, находящихся в суточном наряде и мы, прыгая через этого коня, попадали в столовую, где какие-то незнакомые старшины взвешивали пайки хлеба и заглядывали в миски, оценивая содержимое. После столовой выборочно заводили в санчасть и проверяли чистоту нижнего белья, тела и спрашивали, когда последний раз мылись в бане.

В танках и самоходных установках открывали трансмиссионное отделение и искали следы солярки, масла или воды. У орудий оттягивали казенные части и проверяли течи из противооткатных устройств, люфты в механизмах наводки и даже выверку установки прицелов.

При стрельбе из личного оружия разрешалось стрелять по одному, хотя мишеней стояло не меньше десятка. Как по секрету объяснил один из проверяющих, в некой национальной дивизии солдатам приказали стрелять мимо мишеней, а в это время несколько снайперов «обрабатывали» цели.

Стрельбу из орудий тоже усложнили: теперь после выполнения упражнения экипаж должен был отъехать от линии огня на 100 метров, отвернуть башню на 30 градусов и поднять ствол вверх. С этого положения начинал упражнение следующий экипаж. Но несмотря ни на что, цели поражали только первым снарядом.

Потом физподготовка, строевой смотр и все окончено. На партийно-комсомольском активе присутствовал генерал-лейтенант А. Л. Гетман, он поблагодарил личный состав, командование дивизии, полка и пообещал всем отпуска.

Надо отдать должное майору Корниенко: буквально на следующий день он внес мою фамилию в проект приказа на отъезжающих в отпуск. О Васе Великом речи не было: за лето он был дважды пойман патрулем в самоволке и один раз даже отсидел на гауптвахте.

Неожиданно поступила команда подготовить машину для охоты. С Димой Тимощуком — радистом командира полка, и с Владимиром Резвовым, его водителем, мы сняли радиостанцию, установили аккумуляторы, приготовили и погрузили различное снаряжение. В этот раз поехал сам командир полка, заместитель командира дивизии полковник Высоцкий, начальник штаба полка подполковник Шамин, полковой особист майор Агаян и мы с Рудиком Белянкиным.

На охоте нам явно не везло: два дня и два вечера мы прочесывали Агджабединские степи, камышовые заросли, ореховые рощи, кружили вокруг кукурузных плантаций, но кабанов не видели. Ночевали в деревнях у каких-то знакомых особиста. Начальство в домах, а мы втроем в машине, завернувшись в палатки и спрятав пистолеты под ремень за пазуху.

На третий день с утра решили один раз пройти загоном вместе с местными охотниками через большой старый лес до Куры и сразу же возвращаться домой. Все ушли, оставив меня с Резвовым у машины. Мы с ним позавтракали и я, взяв несколько пустых фляг, пошел к ручью, совершенно машинально повесив на плечо карабин. Крики загонщиков слышались далеко в стороне. Когда я вышел по едва заметной тропе к поляне, то услыхал треск кустов с противоположной стороны, и тут же на поляну выскочил огромный кабан, направляясь к реке. Увидев меня, он остановился, повернулся в мою сторону и начал медленно приближаться, как бы изготавливаясь к атаке. Я бросил фляги, снял с предохранителя карабин, прицелился и выстрелил ему в голову. Пуля, очевидно, срикошетив от крутого лба, только контузила его, и он присел на задние ноги, раскрыв пасть. Отойдя влево, чтобы пуля не пошла в сторону раздававшихся голосов загонщиков, я выстрелил второй раз.

Прибежавшие во главе с нашим начальством загонщики поздравляли меня, похлопывали по плечу, а я как мог, делал вид, что это мелочь, я и не такое могу. А кабан был огромным: все вместе мы едва смогли втащить его в машину.

Когда ехали домой, Иван Акимович неожиданно обернулся и, обращаясь ко мне, сказал:

— Юра, ты скоро поедешь в отпуск, приказ уже подписан. Я прошу тебя там, в Днепропетровске, положить цветы на могилу моего командира, генерала Ефима Григорьевича Пушкина. Я был командиром 3-й Краснознаменной Чаплинской бригады 23-го танкового корпуса, и его трагическая гибель была огромной потерей для всех нас.

Потом, обращаясь уже ко всем, рассказал несколько боевых эпизодов, из которых мне запомнилось, что генерал никогда не посылал в бой свои танки, не разведав противотанковых средств противника. Разведкой в этих случаях руководил лично, никому другому не доверял.

Подумалось вдруг — пересеклись дороги в Чаплино.

Между тем, первые 20 человек уехали в отпуск, на остальных не хватило бланков проездных документов. Я был в приказе 25-м. Время, тянувшееся очень медленно, заполнил тем, что приобрел 18-литровый бочонок с красным сухим вином и 10 килограммов сушеных экзотических фруктов.

Наконец вызвали в строевую часть. Вручили отпускной билет на 10 суток отпуска и 10 дней на дорогу в оба конца. Тут же метнулся на коммутатор и узнал расписание поездов из Тбилиси и Баку. А следующим утром я едва протиснулся в плацкартный вагон поезда Баку — Киев и занял единственно свободное место на самой верхней продольной багажной полке рядом с трубой отопления. На чемодан, бочонок и вещмешок расстелил шинель и улегся. Высоко и страшно.

Потом вдруг заметил, что колеса поезда на стыках стучат в такт моим мыслям: четыре года, четыре года. Ровно столько я не был дома. Было 15, сейчас 19, было 15, сейчас 19… Как там, кого увижу, кого застану? Тогда еще была война, голод, темень, комендантский час. А я эти дурацкие фрукты и вино везу. Может надо муку? Но уже карточек нет, и хлеб продают свободно. А ведь в прошлом году здесь тоже все было, а у нас ничего, голод. Как же сейчас? Поговорю с Любой. Пойду в училище. Потом уеду служить в дальний гарнизон. Увезу ее с собой. Будет ждать. Будет ждать. Будет ждать?

Ночью привязался двумя поясными ремнями к трубе. Целую ночь снилось то, о чем думал днем. Без перерывов, как в кинохронике. Утром спрыгнул вниз, старушка-соседка перекрестилась:

— Я целую ночь не спала, боялась, упадешь, разобьешься.

— А вы поймать меня на лету могли бы?

Посмеялись.

Замелькали знакомые названия станций: Кавказская, Прохладная, Тихорецкая, а следующим ранним утром — Ростов. Уже почти дома. Проехали Ясиноватую. Вокзал, сгоревший, очевидно, при освобождении. Тогда, в феврале 43-го, он был цел. Спрашиваю у проводника время прибытия в Днепропетровск. Рассчитываю. Получается чуть больше двух с половиной суток. Значит, в отпуске могу быть две недели.

И, наконец, знакомый сгоревший закопченный остов старого вокзала, огороженный забором, очевидно, уже восстанавливают или разбирают. Проход где-то сбоку, быстро иду в толпе на площадь, бочонок с вином буквально обрывает руку и громко булькает: я отлил банку вина проводнику. Народ вокруг улыбается, со значением показывают на него. В полуторку грузят вещи два офицера с семьями, очевидно, из-за границы — много больших чемоданов. Спрашиваю у водителя, оказывается в Феодосиевские казармы. Прошусь у майора, он разрешает, и я еду с ними в кузове до самого дома. Расстаемся, как старые знакомые.

Мама опять плакала, не могла понять, почему я не заявил о своем возрасте и не демобилизовался сразу после войны. Проговорили всю ночь. Женя уснул, а мы только утром. Мне много пришлось объяснять, рассказывать, но как я понял значительно позже, все мои объяснения были для мамы совершенно не убедительными. И, если признаться честно, то маму я понял только в тот момент, когда с Южного вокзала отправился поезд, увозящий моего сына в пограничные войска на турецкую границу в 1987-м году. Когда я вернулся домой совсем, стал учиться в вечерней школе, а затем в институте, только тогда мама поняла и поверила, что годы, прошедшие на военной службе — не зря потерянное время. А я до самого конца старался как-то смягчить, помочь забыть те тяжелые годы своего детства, доставившие ей столько горя.

Мои соученики и друзья стали приходить, делиться своими достижениями. Женя Петренко и Леня Скабаланович уже учились в Горном институте, Саша Гальперин — в металлургическом, Тамара Данилова — в университете. Остальные тоже были уже почти на порогах вузов.

Люба окончила школу и пошла работать чертежницей в Укргеологию. Они с мамой решили дать возможность учиться младшей сестре Наде, а потом уже поступать Любе. Смеясь, договорились, что пойдем вместе, когда я вернусь.

В один из вечеров мы с Любой проводили домой Лилю Семенову, а потом уселись на скамейке у Екатерининского постамента, где сейчас стоит Ломоносов. Поговорили о многом, а еще больше было понятно без слов. Клятвенных заверений не было, но условились дождаться моего возвращения. Я рассказал о своем намерении поступить в военное училище. Люба не возражала и сказала, что поедет со мною хоть на край света. Что еще нужно, если тебе только 19 лет?

Было уже половина четвертого, мы сильно замерзли сидя на скамейке, и вдруг Люба сказала:

— Мне очень холодно, идем домой.

Натасканный в любовной лирике Володей Портновым, я почему-то решил поумничать и прочел из Р. Бернса:

Очень холодно девчонке,

Бьет девчонку дрожь…

Она не дала мне закончить:

— Там дальше — целовался с кем-то кто-то… Поцелуй и ты меня.

Я прикоснулся своими замерзшими губами к ее губам. Это было первый раз в жизни, и я не знал, что делать дальше. Современных кинофильмов тогда не было, и каждый шел своим практическим путем. Люба выручила, но не преминула и пошутить:

— Что вас там, в армии и целоваться не учат?

— Как же, — нашелся я, — каждое утро после команды «подъем» мы по очереди подходим к старшине и со словами: «доброе утро, товарищ старшина», — и целуем его в щечку. А затем трижды в день котелок, личное оружие и на строевых смотрах — гвардейское знамя.

Это было единственное объяснение с Любой. После возвращения из отпуска мы стали писать еще чаще друг другу, с каждым разом раскрывая свои чувства все больше и больше. И когда через год мне вдруг стало известно, что у нее кроме меня есть еще резервный вариант — это было ударом. Случилось так, что по ходатайству моего начальника мне и в 1949-м дали 10 дней отпуска вместе с дорогой. Прямо с поезда я пошел к ней, мы долго сидели на веранде. Когда она сказала, что есть резервный вариант, но он не серьезный, я встал и ушел. Девичья психология и компромиссы мне были неведомы в то время, путь, через который я нес эту свою первую, еще детскую любовь, не позволял сделать иначе.

А тогда мы встречались каждый день: я заходил за Любой на работу. Укргеология помещалась в полутораэтажном домике на Нагорной. Весь девичий коллектив выходил проводить, чтобы посмотреть на героя ее романа, я немного смущенный брал ее под руку и удалялся, смурыгая кирзовыми сапогами по изуродованному тротуару.

Мы ходили по темным улицам, иногда заходили к нам домой, а чаще сидели на остекленной веранде у Любы и не могли наговориться. Мы не виделись более семи лет, очень трудных и страшных, каждый из нас достаточно пережил и чувствовал непреодолимое желание поделиться, исповедоваться, открыть душу.

Я рассказывал о службе только то, что казалось шуткой или анекдотом: как спал на ходу во время форсированного марша и свалился в глубокий кювет, как разогревали за пазухой замерзшие ломти хлеба, как сушили теплом своего тела намокшую одежду. В тот период почти все солдаты, служившие в армии, достаточно повидали и в боях, но тема о том, как кто нажимал на спусковой крючок, была под негласным запретом, говорить об этом считалось неприличным. А мои друзья и Люба в их числе именно об этом и хотели услышать.

Рассказывая в этой повести обо всем более подробно и нарушая тогдашнее табу, пользуясь как прикрытием толстым пластом прошедшего времени, мне хочется донести до внуков, ради которых и ведется повествование, хотя бы частично всю остроту и опасность того времени.

7-го ноября утром мы с мамой сходили к ее давней приятельнице Елене Петровне Страмцовой и принесли огромный букет роскошных астр. После демонстрации, когда вернулись мои друзья, мы пошли на мемориальное кладбище и положили эти цветы на могилу генерала Пушкина. До нашего прихода, очевидно, состоялось организованное возложение на могилы, ибо все они были буквально завалены огромным количеством цветов. Стоя у надгробия прославленного генерала, я вспоминал рассказы Виктора Кочкина о том, как горели танки на пути от Донбасса до Запорожья, как теряли боевых товарищей, и в который раз испытывал чувство неловкости от того, что родился поздно и в самое тяжелое время был не с ними. Все пережитое мною за 1418 дней войны казалось тогда, да и сейчас кажется, мелочью по сравнению с тем, что пережили участники Сталинградской битвы, Курского сражения и наступательных операций на Украине и в Белоруссии. Это чувство до сих пор не позволяет считать себя ветераном, а только «участником боевых действий», как сейчас придумали называть тех, кто воевал, и то с большой натяжкой.

Выполняя просьбу командира полка и опуская цветы, я вспомнил день похорон генерала во второй половине марта 44-го, огромное количество военных и особенно старших офицеров, выступавших и клявшихся отомстить за гибель любимого командира. Протиснуться близко было невозможно, разглядеть и запомнить кого-либо тоже, но сейчас поразила мысль о неисповедимости господних путей: как же неожиданно пришлось встретиться в далеком Закавказье с одним из героических комбригов прославленного танкового корпуса, находившегося в один день и час со мною в одном и том же месте. А если бы господние пути можно было хоть немного предвидеть, я бы ужаснулся тому, что меня ожидало ровно через три недели.

Время шло очень быстро, отпуск заканчивался, и я уже получил билет на тот же поезд Киев — Баку. Мама напекла целый чемодан пирожков, купила большой кусок сала, чтобы было чем угостить моих товарищей, остававшихся в Кировабаде.

Точно в день окончания отпуска я появился на КПП дивизии с чемоданом в руках. К моему удивлению дежурным был тот же сержант из роты управления, который дежурил и в день отъезда:

— А в чемодане что? Небось, мама пирожков напекла? Так угощай! Когда ты уехал, я Бабкину сказал, он радовался, как ребенок. Видно, любит он тебя.

Дома осталась девушка, которая любит, здесь встретили с любовью, и я, как на крыльях, влетел в расположение полка, сразу же столкнувшись в дверях с Петром Николаевичем:

— Хорошо, что приехал. Сегодня гуляй и готовься, завтра все поедем в Тбилиси в окружной арсенал на неделю.

Чемодан с пирожками был опустошен мгновенно, а с салом справились за два дня, прикончив его уже в Навтлугах, в арсенале. Там собрали человек сорок оружейников со всего округа, и мы неделю выбраковывали два огромных склада стрелкового оружия: отечественного и трофейного. Наш майор за это время нашел на территории четыре оружейных мастерских на новеньких автомашинах, полученных по ленд-лизу от американцев еще в годы войны. Он сумел обаять тамошнее начальство, и домой мы прикатили в будке, набитой неисчислимым количеством великолепного инструмента и оборудованной экзотическими металлорежущими станками.

Из всех новостей, привезенных из отпуска, Володя Портнов оценил выше всего два: объяснение с Любой и настоятельные рекомендации моих друзей учиться. Мы внимательно рассматривали привезенные объявления о приеме в Горный и Металлургический институты, водили пальцами по перечню специальностей, выясняли, соображали, догадывались…

— Вот смотри, геологоразведочная специальность. Это по твоему складу ума и характеру. Я немного писал о геологах, которые ищут нефть, и чуточку знаком с их работой, — говорил Володя, сдвинув в дугу свои широкие брови и склонив голову над большим, с газетную страницу, плакатом.

А я в это время уже видел себя пробирающимся сквозь непроходимые таежные дебри с тяжелой ношей за плечами…

— Но самое главное, что ты, приехав домой, попадешь в окружение учащихся друзей и это поможет преодолеть барьер неуверенности, который за годы войны и службы ты приобрел. Они будут твоими маяками.

Внутренне соглашаясь с Володей, я думал, что придется выбирать между учебой и необходимостью помочь маме материально. Вспомнились бесчисленные объявления о приеме на работу, о начале строительства автозавода и еще очень многое. А военное училище? О нем я думал все чаще, но молчал. После приезда уже был в Доме офицеров и сдал для проверки две тетради с заданиями, выполненными в отпуске.

В один из дней последней недели ноября поступила команда подготовить машину для поездки на охоту. Опять сняли радиостанцию, установили аккумуляторы, подготовили оружие и снаряжение.

В этот раз поехала та же команда: полковники Девятко И. А. и Высоцкий А. Н., подполковники Шамин В. Г. и Алексеев А. С. Рудик Белянкин был в отпуске и уехал в Москву к маме, работавшей хирургом в Центральном военном госпитале.

Первый день и вечер охоты были безрезультатными. Ночевали офицеры у знакомого по прошлой поездке председателя колхоза, а мы с Владимиром Резвовым в машине. Время сна и питание были совершенно нормальными. Старшина Захар Закиев, наш комсорг полка, к тому времени уже заведовал продскладом вместо двух проштрафившихся сверхсрочников и снабдил нас всем необходимым.

Второй день также был неудачным, но к вечеру, когда уже стало темнеть, сначала полковник Высоцкий, а за ним командир полка, свалили двух больших кабанов. По дороге домой заехали к председателю колхоза, у которого ночевали офицеры. Он встретил с истинно восточным гостеприимством: усадил по-турецки на ковер, две женщины подали чай в больших пиалах, а затем огромное блюдо горячего вкусного плова. Принятого по русскому обычаю возлияния не было. Гости очень уважительно отнеслись к национальным традициям хозяев.

Большая комната, в которой мы сидели, была вся завешена и застелена коврами. На одном из ковров висела фронтовая гимнастерка хозяина с погонами старшего сержанта, орденом Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу». Присутствие в его доме четырех старших офицеров-фронтовиков было ему очень приятно, он рассказывал о своей службе и настоятельно приглашал заночевать, тем более уже начался густой моросящий дождь.

Командиры, ссылаясь на то, что задержались более положенного срока, приняли решение ехать и очень вежливо отказались от предложения хозяина, пообещав еще не раз побывать у него. Несколько часов мы двигались по размытым дождем проселочным дорогам. Примерно в половине второго добрались до Евлаха и выехали на асфальтированную трассу Баку — Тбилиси. До Кировабада оставалось 65 километров. На выезде из города у закрытого шлагбаума нас остановили на посту ГАИ три офицера и предупредили, что на тридцатом километре из кювета копали и грузили в самосвалы глину. Участок опасен и попросили ехать осторожно.

Машина, выехав на хорошую дорогу, пошла быстрей и прекратилась болтанка. Дождь продолжал сеять, как через мелкое сито, не прерываясь ни на минуту. Офицеры прекратили разговоры и задремали на мягких сидениях. Я сидел на ящике, в котором мы возили продукты, спиной к задней двери и не отрываясь смотрел на дорогу.

Неожиданно я увидел и испугался: голова Резвова медленно опускалась на грудь, он засыпал, машина уходила к правой или левой обочине, голова резко взбрасывалась вверх, машина снова выравнивала ход. Не имеющий опыта действий в подобных ситуациях, но многократно наслышавшийся подобных историй еще на курсах шоферов от Флегонова, я попросил Резвова остановить машину. Объяснив командирам, что произошло, выскочил из машины и вместе с водителем бегал вперед и назад по дороге в свете фар. У подполковника Алексеева оказался термос с чаем. Резвов выпив кружку чая, сказал, что сонливость прошла, и мы тронулись дальше.

Машина уверенно двигалась вперед, офицеры опять задремали, но неожиданно цвет дороги изменился: вместо черного он стал светло-серым. Глина, о которой предупреждали гаишники. Потом мелькнула степь, выхваченная светом фар, потом дорога и еще раз степь, и машина опрокинулась в кювет кверху колесами. Под кузовом оказалась яма, из которой брали глину, передние сидения на ровном месте. Машина падала вправо, и Резвова выбросило из машины в момент опрокидывания, а командира полка раздавило бронированной спинкой правого сидения.

Следом за нами ехала грузовая машина с охотниками, они подбежали, помогли поставить машину на колеса. Среди них были врачи, которые сказали, что помочь ничем нельзя.

Хоронила Ивана Акимовича вся дивизия. У гроба сидела семья: жена, ее сестра, теща и девятилетний сын Валерий, глядя на которого я вспоминал себя в таком же положении ровно десять лет назад. На подушечках лежали многочисленные боевые ордена, и вспомнился рассказ Виктора Кочкина, как он, будучи дважды раненым, вытащил из танка тяжело раненного полковника и стал уползать с ним в сторону своих позиций и тут взорвался боекомплект, сорвало башню и она упала в полуметре, едва не накрыв обоих. Но тогда была война, а как сейчас объяснить всю нелепость случившегося мальчишке, сидящему у гроба отца с застывшим от непонимания лицом. После этих событий минуло более полувека, а я до сих пор прихожу в ужас, когда вспоминаю происшедшее.

Сразу после похорон началось следствие. Еще в день катастрофы Резвова отделили от всех, и я его не видел, а впервые встретил выходящим из военной прокуратуры, когда входил туда по первому вызову. Следователь записывал мои показания и в конце беседы дал подписать. Я прочел и увидел, что он пропустил те места, где говорилось о сне и питании. Подписать эту бумагу я отказался категорически. Он стал намекать, что водитель не спал и не ел двое суток, и потому произошла катастрофа. После долгих препирательств он велел мне собственноручно описать все, как было. Описав все до мельчайших подробностей и подписав, я ушел.

Таких вызовов было около десяти, и каждый раз я писал все с большими подробностями, не упуская даже мелочей: какие были консервы, чем открывали, в какую сторону головой ложился спать и чем укрывался. Потом вызовы прекратились, а через полтора года один из наших офицеров был откомандирован в прокуратуру для работы в комиссии. Он мне рассказал, что там он случайно ознакомился со следственным делом, и фамилии моей в нем нет.

Резвову весь полк объявил бойкот, с ним не здоровались и не разговаривали, а вскоре его перевели в транспортную роту. Но через сорок лет после описываемых событий я в Москве на Ярославском вокзале сел в электричку и поехал к брату в Болшево. На следующей же станции в вагон вошел и уселся напротив меня Владимир Резвов, пьяный, грязный, неприятно пахнущий. Я долго смотрел на него, не решаясь заговорить, но уже при выходе спросил:

— Вы Резвов?

Он двинулся за мною, вышел на платформу, стал доставать из кармана недопитую бутылку, но, не узнавая меня, спрашивал, кто же я. Электричка двинулась, он, шатаясь, падал на движущиеся вагоны. Поймав на лету, я усадил его на скамейку и ушел. Чувство прикосновения к чему-то очень мерзостному долго еще преследовало меня.

Между тем время шло, разговоры о происшедшем ЧП постепенно стихали, армейская жизнь вновь входила в нормальную для себя колею. Прислали нового командира — полковника Сойченкова Андрея Спиридоновича, бывшего до этого заместителем начальника Харьковского танкового училища. Он сразу же обнаружил недостаток в огневой подготовке: из всех видов оружия стреляли отлично, а о крупнокалиберных пулеметах ДШК, установленных на каждом танке и самоходной установке, вроде бы и забыли. Начались зимние стрельбы по наземным и воздушным целям из ДШК.

Однажды Петр Николаевич поручил мне отнести семье погибшего командира его личные вещи, хранившиеся после катастрофы на складе: тревожный офицерский чемодан и меховую куртку. У входа в подъезд дома я застал Валерия, пытавшегося колоть дрова для растопки печи. Тамошние закавказские дрова, в основном карагач, не всякому взрослому мужчине под силу распилить и расколоть. После этого случая Гриша Гиндельман на станции на что-то выменял машину хорошего угля, из Мингечаура привезли, напилили и накололи с Малаховым много дров, обеспечив семью топливом на всю зиму. Так продолжалось до самой демобилизации — осени 1950 года.

Летом 1949-го я получил справку об окончании 7-ми классов средней школы, и почти сразу же началась сдача экзаменов в военное училище. Что из этого получилось, я рассказал ранее, и возвращаться к подробностям нет нужды.

В начале осени 1949-го произошло небольшое событие, которое имело весьма далекое, но интересное продолжение. Расположение нашего полка, а он, как я уже рассказывал, находился в большом белом красивом здании, начали готовить для проведения окружных командно-штабных учений с участием командующего округом маршала Ф. И. Толбухина. Кто-то ремонтировал помещение или приводил в надлежащий порядок территорию, а мне «повезло»: я попал в сводную роту почетного караула для встречи маршала Советского Союза, как это предусматривалось строевым уставом. Начальником караула назначили майора из мотострелкового полка: наши офицеры-танкисты, ходившие вразвалочку, для этого не годились. За две недели интенсивной подготовки молодой и красивый майор, окончивший нормальное пехотное училище, сделал из нас подобие кремлевского подразделения. В конце каждого дня перед нами появлялся командир дивизии генерал-майор Гнедин и принимал рапорт начальника почетного караула, изображая маршала. Все занятия проводились вместе с дивизионным духовым оркестром, которым руководил пожилой капитан Шатров, о котором говорили, что капитаном он был еще в русско-японскую войну и, будучи в японском плену, написал вальс «На сопках Маньчжурии». О том, что было именно так, я прочитал и в журнале «Музыкальная жизнь» через много лет после службы.

Наконец, когда мы и оркестр были доведены до предела физических возможностей, объявили, что завтра утром встречаем маршала.

Утро — понятие весьма условное и с шести часов мы сидели в ожидании на скамейках летнего клуба, рядом с тем местом, где и должна была произойти встреча. Майор по одному подзывал к себе, придирчиво осматривал, заставлял что-нибудь доделать или погладить гимнастерку, перешить подворотничок, почистить сапоги и т. п.

Часов в десять построились, а через полчаса подъехало несколько машин и вышел маршал в сопровождении большой группы генералов. Раздалась команда, мы вскинули карабины «на караул» и майор двинулся навстречу маршалу. Я стоял правофланговым, и рапорт начальника почетного караула произошел прямо передо мной. Я хорошо рассмотрел Ф. И. Толбухина: высокий, полный, с большим добрым лицом, совсем не похожий на военного, слегка улыбающейся улыбкой добряка, а не прославленного полководца. Так мне тогда показалось.

Когда рапорт закончился и оркестр грянул туш, а маршал начал обход почетного караула, вдруг послышалось, что малый барабан звучит сильнее оркестра, заглушая его. Маршал заулыбался еще больше, что-то сказал начальнику караула, тот остановил оркестр, скомандовал нам «к ноге» и на этом церемония встречи окончилась.

Маршал стоял возле мальчишки-воспитанника оркестра и о чем-то с ним говорил. Потом поговорил с Шатровым и удалился, сопровождаемый генералами.

После описываемых событий прошло более тридцати лет, и однажды мне пришлось присутствовать на каком-то торжественном приеме, где в конце все сели за стол, уставленный множеством закусок и различных экзотических бутылок, среди которых стоял и азербайджанский портвейн «777». Напротив меня сидел молодой, но совсем седой, красивый азербайджанец. Чтобы заговорить с ним, я начал с выражения удивления по поводу появления именно этого, редкостного у нас напитка. Он откликнулся. Оказалось, что хорошо знает Кировабад. И каково же было мое удивление, когда выяснилось, что он является тем самым воспитанником дивизионного оркестра, который так громко стучал в барабан, что вызвал удивление маршала. После этого, описанного выше случая, Ф. И. Толбухин приказал направить его в музыкальную школу при институте военных дирижеров, который он и окончил, служил в оркестре, затем демобилизовался и работает заведующим отделом в музыкальном училище, где преподает игру на фаготе. Так произошла одна из приятнейших встреч с прошлым. С Анатолием Рагимовичем Абдулрагимовым мы, встречаясь, с большой теплотой вспоминали те трудные, но замечательные годы. Его отец, капитан Абдулрагимов, был начальником склада боепитания дивизии, и мы много работали с ним по ликвидации боеприпасов, произведенных в военное время. На 45-градусной жаре, когда мы раздевались, оставаясь в майках и трусах, он заставлял нас быть в касках, как того требовала инструкция.

Я рассказал ему, как в 1947-м на станции Шахтахты во время окружных учений его отец рано утром, выйдя из вагона с боеприпасами, где он ночевал, перешел контрольно-следовую полосу на советско-иранской границе и умылся в Араксе. После этого вагоны со снарядами перевели на другой конец станции, и пограничникам так и не удалось обнаружить «нарушителя».

Анатолий Рагимович был хорошим музыкантом, руководил многими духовыми оркестрами в нашем городе, в том числе и оркестром нашего института. В большой степени является его заслугой то, что оркестр получил звание народного.

А тогда в Кировабаде продолжалась нормальная военная жизнь. В октябре-ноябре началась демобилизация солдат 1925 года рождения. Мы остались последними воинами призыва военного времени. А в дивизии появился учебный батальон молодых солдат 1929 г. рождения и хотя они были двадцатилетними, печать войны все еще оставалась заметной на их измученных телах и лицах. Мне было интересно посмотреть на своих одногодок. Я ходил к местам проведения занятий учебного батальона. Впечатление осталось удручающим от вида их исхудалых тел и физической недоразвитости, но приятно удивило, что командиры, очевидно, все понимая, вели себя не так, как ефрейтор Сыч с нами в 25-м учебном полку.

За долгие послевоенные годы в армии появились так называемые неуставные отношения, или дедовщина, о которых много писали, говорили и объясняли, оправдывая тем, что армия такова, каково наше общество. Это не так, и я могу это легко доказать. Послевоенное общество на гражданке было более отягощено криминалом, нежели позже или сейчас, но армия оставалась армией и за долгие годы службы мне известен лишь один случай неуставных отношений. Старшина-сверхсрочник чем-то провинившегося дневального из молодых солдат заставил наполнить пожарную бочку водой, нося ее кружкой за сто метров. Дежурный по полку увидел и потребовал письменное объяснение, затем передал его командиру. Состоялся суд, и старшина, получив год дисбата, был отправлен на строительство Мингечаурской ГЭС, а затем уволен.

Дедовщина стала возможной в армии, когда начала налаживаться жизнь в стране и у молодых людей, начинающих свою жизненную карьеру, появилась альтернатива: большая зарплата и соответствующая пенсия в армии, или сложная и не всегда достаточно оплачиваемая работа на гражданке с весьма сомнительным обеспечением в старости. Такие понятия, как служение Отчизне, защита Родины и воинская честь были в значительной степени утеряны, что великолепно иллюстрируется событиями 1991 года.

Отнюдь, я не хочу сказать, что мы тогда были столь фанатичны и дисциплинированны, что только и делали, что выкрикивали здравицы в честь руководителей партии и правительства, а по расположению части двигались не иначе, как строевым шагом. Нам были присущи все слабости собранных в коллектив молодых ребят, и мы лишь одним отличались от своих сверстников на гражданке: служба была службой. Расположенный рядом с нашим городком знаменитый Ганджинский виноградник великолепного винограда, который самолетами вывозили в Москву, мы отведывали значительно раньше жителей Кремля, а инжирные сады в Красном селе и Ханлоре — раньше их хозяев. Мы никого не трогали первыми, но всегда давали такой яростный отпор местным и так могли заступиться за слабых, что нас уважали и побаивались. Когда же после окончания карантинного срока учебный батальон стал питаться в нашей столовой, мы, совершенно не сговариваясь, но по общему согласию, половину своей еды отдавали молодым солдатам.

Володя Портнов с еще большим упоением продолжал свою просветительскую деятельность и «сеял разумное, доброе, вечное». Круг посетителей его творческих семинаров значительно пополнился за счет молодых офицеров и даже солдат последнего призыва. Его начальник, редактор дивизионной газеты, молчаливый и угрюмый подполковник Дерюгин, тоже стал приходить на беседы с нами. Мы узнали, что до войны он окончил исторический факультет МГУ и до 1941-го учился там же в аспирантуре. Оказался он очень интересным, эрудированным человеком и совсем не таким угрюмым, как казался ранее. От него мы узнали очень много об Отечественной войне 1812 года и стихотворениях Дениса Давыдова. Он привез из отпуска новые издания стихотворений С. Есенина, ранее запрещенных, и много рассказал о его творчестве. Привез он также сборник стихов С. Щипачева, которые дал нам почитать, и мы переписывали в свои блокноты его нежно-лирические творения, находя то, что соответствовало душевному настроению и переживаниям каждого.

Летом в Кировабаде состоялось большое событие, отмеченное всей страной: праздновалось тысячелетие великого азербайджанского поэта и философа Низами Ганджеви. Вначале у его мавзолея, находящегося в одном километре от нашего городка, а затем в центре Кировабада собралось очень много народа: из Москвы и многих республик приехали поэты, писатели, общественные деятели. Подполковник Дерюгин под свою ответственность повез нас на эти мероприятия и мне запомнился выступающий К. Симонов, который прочитал стихотворение, посвященное азербайджанскому поэту Самеду Вургуну:

Мой друг Самед Вургун

Баку покинув, прибыл в Лондон…

Вокруг во всю развернулась большая книжная ярмарка, где продавались и юбилейные издания произведений Низами, купить которые мы не могли из-за их высокой цены. Купил только Дерюгин, который давал нам эти книги, из которых мы выписывали поразившие нас актуальностью древнейшие мудрости. В моем сохранившемся блокноте остались некоторые из них, и я позволю себе привести только одну, в большей степени отвечающей тому, что я делаю, творя эти свои воспоминания:

…И если посеяли деды сынам

Уместно посеять для внуков и нам.

Лишь взглянем на поле посева мирского

Увидим — что сеем один для другого…

Чтобы завершить рассказ о тех необычных для армии литературных и поэтических увлечениях, мне хочется привести несколько стихотворений, написанных солдатами срочной службы. В нынешнее время, в нынешней армии вряд ли кто-нибудь поверит, что так могло быть, но так было.

Вот что написал молодой солдат Ю. Грехов своей девушке в Подмосковье:

Хорошо, взгрустнув немножко,

По душе, как по морю, грести

И мечтать — под низеньким окошком

Серебристым тополем цвести.

Рук-ветвей измученные кисти

На карнизе мог бы я сложить

И, тихонечко качая листья,

Долго и неслышно жить.

В эту комнату весеннее дыханье,

Как не те, не здешние объятья,

Я бы нес на вечное свиданье,

Шевеля коротенькое платье.

И волнуя не людской любовью

В неразгаданной тобою встрече,

Я бы в сон к тебе у изголовья

Опускал обветренные плечи.

Может стал я уставать немножко,

Думами в душе грести…

Я хотел бы под твоим окошком

Серебристым тополем цвести.

Следующее стихотворение Володя Портнов подарил мне через два дня после случившегося. Однажды он вернулся из Баку ночным поездом после очередного свидания с семьей и пришел в редакцию. В эту ночь я дежурил по штабу и сидел у телефона, читая книгу. В четыре утра какая-то неведомая сила подняла меня с моего места и я, сбежав с третьего на первый этаж, буквально влетел в редакцию. Он сидел у стола, склонив голову, на меня не отреагировал и был в состоянии глубокого шока — что-то опять случилось дома. Очнулись мы оба, когда горнист под окном протрубил «подъем».

Я не стесняюсь тосковать

У друга на виду.

Отяжелела голова

И тишина в бреду.

И сердце бедное болит,

Как сотни лет назад.

И эту боль не утолит

Твой добрый зоркий взгляд.

Сиди, молчи. И я молчу.

Шальная голова

К столу склонилась, как к плечу,

И не нужны слова.

Нам нежных жестов не сыскать

И нам не надо слов.

Пускай бесчинствует тоска,

Как сабли — наголо.

Я не стесняюсь, не таюсь…

Участьем тихих глаз

Товарищ нынче, как в бою,

Меня от смерти спас.

А воинская служба продолжалась. Мы съездили в Баку, привезли мишени и начались стрельбы из ДШК по воздушным целям. Самолет-истребитель тащил на длинной веревке полотнище на высоте пятьсот метров со скоростью 450–500 километров в час, и надо было попасть в это полотнище. Бывало, что и попадали. Но прицеливаясь, надо учитывать скорость самолета и делать упреждение в наводке. За спиной у стреляющего сидел офицер и проверял наводку, но и это не помогло: длинная очередь прошила самолет. Он отцепил мишень, резко спикировал к земле и ушел к аэродрому. Этим и закончилась затея командира полка.

Женя Петренко. 1949 г.

Прошла еще одна инспекторская проверка, полк опять отличился, и последовал приказ на отпуска личному составу. Петр Николаевич договорился со старшиной Малаховым, что тот «ошибочно» внесет мою фамилию в приказ, а там — как повезет. Заместитель начальника штаба майор Бессонов усмехнулся, исправил цифру 15 на 10 и велел выдать проездные документы. Уже проверенным маршрутом я быстро доехал до Днепропетровска и неделю пробыл дома. Опять встреча с друзьями, пришли Женя Петренко и Леня Скабаланович в красивой форме с эполетами студентов-горняков, и опять разговоры о моей будущей учебе. Но еще не забытый «ожог» поступления в воздушно-десантное училище щемил где-то внутри, и я не мог представить себе и ощутить, как это все может быть, как поступить и с чего начинать.

Опять вернулся с пирожками и салом, но всем было не до них: за это время уехали домой последние солдаты 1926 года рождения, и в полку появилось много молодых. Все разговоры были только о демобилизации, и ее уже отсчитывали количеством оставшихся на нашу долю инспекторских проверок. Сошлись на том, что после весенней уедем все и оставим полк молодым.

Наступил 1950 год, и сразу же началась вербовка старослужащих сержантов в офицеры. Вводились должности замполитов рот и были нужны опытные кадры. Политработники составляли списки и по ним вызывали в политотдел на собеседование. Никого не принуждали, все решалось по желанию и анкете. Из полка изъявили желание человек десять, но взяли только троих: старшин Леню Малахова, Захара Закиева и Ивана Марченко. Оформили документы и велели ждать до ноября. Забегая вперед, расскажу о неожиданной встрече с ними в 1956 году. Наш курс проходил военную стажировку в лагерях Харьковского танкового училища в Чугуеве, и с полковником М. Е. Голантом мы приехали по делам в расположение училища. Был жаркий день и я, закатив мотоцикл в тень под дерево, сидел в коляске, ожидая полковника. Неожиданно из столовой вышли человек сто офицеров, преимущественно капитаны и майоры, и по команде начали строиться в колонну, а затем двинулись мимо меня. Я, внутренне поворчав, вылез из коляски, где уже немного задремал, и вытянулся по команде «смирно», как положено по уставу. Неожиданно увидел во второй или третьей шеренге двух капитанов: Малахова и Закиева и окликнул их по именам. Они, увидев меня, бросились из строя в мою сторону, колонна смешалась, сбилась в толпу вокруг меня, и началось общее братание. Офицеры, а это были политработники из Центральной группы войск, приехавшие из ГДР на какие-то курсы, ликовали вместе с нами. Большинство из них были такими же сержантами в 50-м и также тогда по доброй воле стали офицерами.

После службы судьба приготовила мне еще одну интересную ночную встречу в Златоусте, где я работал на заводе после окончания института в 1958 году. Зима там суровая и в том году была очень снежная. Я возвращался в общежитие во втором часу ночи, неся в правом рукаве трофейную финку. Тогда бывали случаи нападений и грабежей. Улица была пустынна, очищена от снега, сугробы которого доходили до середины фонарных столбов. Вдруг навстречу мне показались два милиционера и, чтобы не объясняться с ними по поводу ножа, а они иногда проверяли документы у прохожих, я метнул его под столб в снег, четко отметив приметы столба. И каково же было мое удивление, когда в одном из подошедших ко мне двух старших лейтенантов я узнал Александра Федулова, с которым спал рядом почти четыре года. Втроем мы перерыли сугроб вокруг столба, но финку не нашли. После этого мы еще несколько раз встречались, общались и расстались друзьями.

А с Иваном Марченко я встретился в поезде Адлер — Киев, попав в одно с ним купе. Он возвращался из отпуска в свою часть где-то под Киевом вместе с каким-то подполковником, его подчиненным. Мы долго смотрели друг на друга, он явно напрягался, делая вид, что меня не знает и, когда лимит моего терпения иссяк, я напомнил ему, что в нем течет четверть литра моей крови, отданной ему прямым переливанием во время операции. Оборвавшийся буксировочный трос перебил ему кровеносный сосуд и мы, четверо с первой группой крови, стали донорами. Но и это действия не возымело. При этом я говорил ему «ты», он мне отвечал «Вы», а сосед-подполковник осуждающе смотрел на меня и укоризненно покачивал головой.

Я вышел в тамбур покурить, а когда вернулся, они приготовили ужин, поставили бутылку коньяка и пригласили меня, опять обращаясь на «Вы». Я ответил, что с незнакомыми не пью и лег спать. Утром, попрощавшись в Киеве, двинулись по своим делам, никогда больше не встретившись.

В конце января 50-го мой начальник неожиданно пригласил меня на встречу с начальником штаба полка, ничего не объяснив, сказав, что все узнаешь на месте. Ничего хорошего не ожидая от вызова к начальству, я шел следом за Петром Николаевичем, а когда увидел в кабинете особиста майора Агаяна, стал вспоминать, где, что и когда я говорил или слышал. Кроме них в кабинете присутствовали майор Бессонов и замполит полка, зануда-подполковник, недавно сменивший нашего любимого подполковника Стадника, уехавшего в Германию.

Все оказалось сложнее, чем я предполагал, начальник штаба дал подписать какую-то бумагу о неразглашении военной тайны и потом объяснил, что поступил приказ о частичном кадрировании дивизии и необходимости создания мобилизационных складов НЗ.

Мне поручалось создать склад НЗ вооружения, не прекращая основной деятельности. Особист велел оформить документы на допуск к секретным работам, а замполит добавил, что на этой должности должен быть коммунист и просил подумать о вступлении в партию. Последнее было самым опасным, ибо утаить возраст в этом случае было невозможно, а, следовательно, срок моей службы мог продлиться еще на три года.

Выручить мог только майор Корниенко. Я однажды поделился с ним своими волнениями. Человеком он был весьма порядочным, ему можно было довериться, но он вдруг повернул в такую неожиданную сторону, что я ахнул. Пригласив меня к себе домой в выходной день и, угощая обедом, он вместе с супругой начал уговаривать остаться еще на три года и уехать домой вместе с ним, когда он получит чин подполковника и подаст рапорт об увольнении. Полковником он стать не мог, для этого уже стали требовать наличие академического образования.

Через несколько секунд, оправившись от шока, я твердо ответил, что этого я сделать не могу, а если меня все-таки будут заставлять, то напишу самому товарищу Сталину. А уж он поймет, где сейчас находится передовая.

Петр Николаевич все понял правильно, дал несколько дельных советов и после этого замполит пару раз во время ночного дежурства по штабу заставал меня читающим «Краткий курс истории ВКП(б)». А летом, когда уже поступил приказ о демобилизации, этот вопрос был снят.

Приказ начальника — закон для подчиненного, и я приступил к выполнению своей задачи. Два месяца ушло на ремонт помещения и оборудование его всеми видами защиты от возможного проникновения посторонних. Затем устройство стеллажей для имущества. В авиадивизии я нашел заинтересованного старшину и «по бартеру», который существовал и тогда, выменял у него машину хороших сосновых брусьев и досок за несколько тонн солярки и еще какого-то барахла. Когда все было готово, мы вместе с майором Бессоновым начали заполнение склада оружием и имуществом. После этого еще некоторое время ушло на совершенствование системы выдачи этого имущества в случае объявления мобилизации, а затем только поддержание порядка. Три дня в неделю я работал в оружейной мастерской или танковом парке, а три — в складе, где почти нечего было делать. Я притащил туда письменный стол, снабдил себя школьными учебниками и дни напролет вчитывался в них, стараясь разобраться в содержании и приобрести привычку работать с ними.

В один из дней в середине апреля меня разыскал Алеша Бабкин. Он уезжал домой и пришел попрощаться. Мы долго разговаривали, вспоминая прошлую службу в 75-й бригаде, и подсчитали, что оттуда нас только двое в обозримых коллективах. Я отчетливо понял, что он, как и я, тоскует по тому времени, но и очень хочет к себе на Алтай. Говорил, что некоторые его друзья уже вернулись и зовут. Уезжал он на следующий день в составе команды из пяти человек, ехавших в том же направлении, и я ездил на вокзал проводить его на поезд до Баку. Принес и подарил ему, оказавшуюся лишней на складе, кожаную командирскую сумку и поясной ремень. Чтобы сумка не была пустой, поставил в нее две бутылки азербайджанского портвейна.

До отъезда домой я успел получить от него одно письмо. Он писал, что уже работает на заводе, и осенью его хотят избрать комсоргом. И уже дома я получил письмо, где он сообщал, что комсоргом избрали и посылают на учебу. А дальше, как и всех, жизнь закрутила по своей спирали, и мы потеряли друг друга.

Вспоминая о нем, всегда думаю о счастливой встрече с необычайно хорошим, добрым, порядочным человеком и о том, что здорово повезло тем, кому пришлось с ним долго жить и работать на гражданке. Лидером он был настоящим.

Все лето продолжалось реформирование дивизии и полка. В экипажах танков и самоходных установок осталось по два человека. Работы в танковых парках соответственно стало в два раза больше.

Слухи о демобилизации ползли ежедневно, меняясь, волнуя, раздражая и, когда на них уже перестали реагировать, на утреннем разводе приказали сержантам 1926 г. рождения выйти из строя и зайти в летний клуб. Через полчаса ожидания пришел новый начальник штаба полка вместе с замполитом и поднялся на сцену. Мы встали, а он обратился к нам:

— Здравствуйте бойцы народного хозяйства Советского Союза! — и громко рассмеялся своей шутке.

В ответ вместо уставного, раздалось громоподобное, в сотню глоток, троекратное «ура!»

— Чтобы пресечь слухи, которые стали мешать нам работать и нормально нести воинскую службу, по решению командования и политорганов официально объявляю, что в соответствии с Постановлением Совета Министров СССР и соответствующим приказом командующего Закавказским военным округом до 1 ноября этого года вы все будете демобилизованы и уедете домой.

Опять многоголосое «ура», а полковник Буслаев продолжил:

— Командование полка обращается к вам с просьбой: за оставшиеся почти три месяца максимально передать молодым свои знания и умение работать с техникой. Вы прекрасно понимаете, на кого вы оставляете полк, а потому постарайтесь сделать так, чтобы не было стыдно ни нам, ни вам. Еще одна инспекторская проверка с вашим участием поможет этому, а затем — торжественные проводы.

Прощание с командиром — полковником И.А. Девятко. г. Кировобад. лето 1948 г.

15-го октября, когда окончилась осенняя инспекторская проверка и опять же с отличными результатами, нас, демобилизованных сержантов всей дивизии, построили на плацу. К нам вышел заместитель командира дивизии генерал-майор Таранов и командование всех полков. Проводы были действительно теплыми и неформальными, никто не говорил казенных слов. Всем раздали характеристики, пожелали успехов в жизни и работе «на гражданке» и пригласили на торжественный ужин, организованный в столовой нашего полка. Там, кроме стандартного солдатского ужина, всем налили по кружке красного вина, и столы были буквально заставлены большим количеством самых разных кавказских фруктов.

Вел этот вечер генерал Таранов, оказавшийся очень веселым и общительным человеком. Он рассказал как был в гражданскую войну командиром эскадрона охраны штаба Первой Конной армии. В 49-м был приглашен на празднование 70-летия Сталина, с которым был знаком лично еще с гражданской. Но основной идеей его выступлений за пару часов ужина была примерно такая мысль: «С кем же вы нас оставляете служить? Что мы будем делать, и чем завершится инспекторская проверка весной 51-го?» Все внимательно слушали и казалось, что вдруг наступившая тишина взорвется дружным криком:

— Оставляйте нас на сверхсрочную!

Но этого не произошло. Из всех присутствующих только у меня за плечами было шесть лет службы, у остальных — семь и более.

Почти всю ночь мы не спали: говорили, строили планы своего будущего, рисовали картины предстоящих встреч с родными и любимыми, обменивались адресами и просто сидели, немало взволнованные предстоящими переменами. В редакции у Володи Портнова собрались все его друзья, кто-то принес бутылку хорошего вина, но она так и осталась наполовину недопитой. Накануне Володя получил письмо от Гриши Гиндельмана из Тихорецка с приглашением в гости всех наших полковых, отъезжающих домой.

Утром обошел всех, кого хотелось повидать перед отъездом. Очень тепло расстались с Петром Николаевичем и своими коллегами-оружейниками. Мастерскую и склад передал молодому ефрейтору Саше Климчуку. Рудик Белянкин подарил фотографию и большой красивый японский нож, который я на всякий случай не взял. Трогательным было прощание с семьей погибшего командира полка. Они оставались одинокими в этом, ставшем для них уже чужим, военном городке и дальнейшая судьба их была совершенно неизвестна и непредсказуема.

А вечером мы уселись в поданные машины и поехали на вокзал, где нас ждали десять теплушек, оборудованных новыми двухэтажными, с резким запахом дезинфекции, нарами. Утром в Баку нас не задержали, прицепили к какому-то эшелону, и мы быстро двинулись в северном направлении, подолгу ожидая на больших станциях попутных маршрутов. Пока наши вагоны сборными составами будут тащить к дому, я хочу отвлечься и рассказать то, что по разным причинам не попало в мои предыдущие рассказы, а в некоторых случаях заглянуть далеко вперед. Но все это так или иначе связано с годами армейской службы.

Поляки

До того, как я попал в армию, с поляками мне встречаться не приходилось. Во время оккупации на ул. Писаржевского дислоцировалась немецкая автомобильная военизированная организация, в которой было много шоферов-поляков. Изредка их можно было видеть на базаре и отличать от остальных по характерной речи.

Хозяин дома, где мы жили, когда я попал в действующую армию, был первым поляком, с которым мне, да и всему нашему взводу, пришлось общаться. Этот район Польши, а тогда Западной Белоруссии, называемый ныне Мазурией, с необычайно красивыми лесами и озерами, был населен в то время примерно поровну поляками и белорусами. Хутора в междулесье, небольшие деревни вдоль преимущественно грунтовых дорог были очень бедными даже по нашим скромным меркам. Бревенчатые почерневшие дома, покрытые деревянной дранкой, камышом или соломой, иногда по самые окна занесенные песком, окруженные изломанными штакетниками или плетнями, производили удручающее впечатление. Но была война и то, что они были не сожжены, казалось великим благом, ибо было где разместиться и переночевать.

Контакты с хозяином начались с того, что он стал интересоваться, не вернутся ли немцы. Мы посмеялись, но его это не устроило: он дождался, когда к нам зашел капитан Кудрявцев, и спросил у него. Когда тот твердо ответил, что нет, не вернутся, хозяин еще не один раз переспросил, а потом сказал, что надо картошку из ямы в лесу перевезти в погреб. Там он прятал ее от немцев.

Бедность в доме даже нас, не в роскоши выросших, приводила в удивление. Теплый бушлат был сплошь в латках, а то, что было на ногах, с трудом можно было назвать обувью. Так же были одеты его два подростка-сына и жена. В хозяйстве были корова и лошадь. Свинью и птицу «герман злапав», как он объяснил. Мебель: в каждой комнате по большому столу, две скамьи вдоль него и большая, метра три, лавка. За печью — уголок хозяйки с кухонной утварью.

Чтобы как-то компенсировать неудобства, которые мы ему причиняли, взводный командир приглашал всю хозяйскую семью на ужин. Те, кто ходил с термосом на кухню, получал задание попросить поваров дать больше. Мы выкладывали еду, а это, как правило, была гречневая, перловая или пшенная каша с приличной дозой свиной американской тушенки, в кастрюлю, разогревали и садились за стол все двадцать два человека. Чай из кухни мы не носили, нам давали пачку заварки и сахар. Первое удивление у хозяина вызвал чай, который он никогда не пил, а только видел, как его пил староста. Но больше этого он удивился, когда все вышли покурить и прикуривали каждый своей спичкой. От него мы узнали, что до войны коробка спичек стоила шесть злотых, и он покупал одну пачку в год, поддерживая постоянно огонь в лампаде. Много это или мало шесть злотых, мы не знали. Когда говорили ему, что спички у нас стоят пять копеек, он не верил. А когда дали ему десять коробочек, он радовался, как ребенок.

Кушала его семья два раза в день, утром и вечером. Что они завтракали, мы не видели, а ужинали мелкую картошку, сваренную в кожуре, запивая ее кислым молоком.

Когда мы хорошо раззнакомились и у нас уже установились доверительные отношения, он стал нас опрашивать всех по очереди о том, что будет с Польшей. Будет ли она суверенной страной или станет одной из республик Советского Союза. Очевидно, этот вопрос беспокоил его больше всего и, несмотря на нищенское существование, ему хотелось жить в Польше.

Почти все поляки, которых нам пришлось видеть, в том числе освобожденные из плена бывшие военнослужащие, из концлагерей, работавшие рабами в сельском хозяйстве и промышленности, задавали в той или иной форме один и тот же вопрос. Если хоть немного знать историю Польского государства, вековые страдания его народа, то вполне можно понять и обостренное до боли чувство характерного польского патриотизма.

В один из дней пришлось немало удивиться и нам. Выпал первый снег. В воскресенье хозяин вытащил из сарая красивые разъездные сани с расписанными цветами и лакированным кузовом, запряг в них светлого, почти белого, прекрасно ухоженного красавца-жеребчика и собрался с супругой в гости к родне. Вышел он из дома готовый к отъезду: в роскошной шубе, большой шапке-малахае из дорогого песцового меха и красивых сапогах. Супруга под стать ему: в расшитой цветами шубе, большой красивой шапке. Они совсем не были похожи на бедных и немощных. Завернувшись в огромный овчинный, размером в две солдатских плащ-палатки, полог, они гордо тронулись в путь. А мы с открытыми от удивления ртами смотрели им вслед, понемногу постигая польский склад ума.

Еще один случай запомнился на всю жизнь. Мы были на марше, длинном и изнурительном, и уже подходили к месту 12-часового привала, но деревня оказалась дотла сожженной. Пошли к следующей — тоже пепелище. В третьей или четвертой остановились и разместились по домам. Но не успел я прилечь, как Зайцев назначил меня на пост у дома, где я должен был простоять два часа.

Когда, разбудив своего сменщика, я вошел в помещение, все спали вповалку на полу на подстеленной соломе. За низеньким столом у керосиновой лампы сидела хозяйка — старенькая седая полька. Я стал разуваться, чтобы перемотать портянки и, увидев свои ноги, испугался: они были растерты до крови, местами кровавые пузыри лопнули и портянки приклеились к ранам. Я отдирал их, кривясь от боли, а старушка сидела и, глядя на меня, плакала, что-то причитая на своем языке: не то молитву, не то слова сочувствия. Вдруг она быстро встала, достала из печи казан с горячей водой, вылила в тазик, опустила туда пучок каких-то трав и прикрыла куском одеяла. Потом заставила меня опустить ноги в таз и держать полчаса. С трудом перетерпев боль, я все же сделал, как велела хозяйка, достал новые фланелевые портянки, обмотал ноги, натянул сапоги до середины голенища и лег спать. Когда после обеда подали команду на движение, я пошел дальше на совершенно здоровых ногах. Всю жизнь я вспоминаю эту старушку-польку с чувством глубокой сердечной благодарности.

Недавно, находясь в Польше в кругу своих коллег-поляков, во время застолья по их просьбе я рассказал этот случай, как наиболее запомнившийся из периода войны, многие, а там были и молодые, украдкой вытирали слезы.

Еще одну интересную сцену я наблюдал во дворе госпиталя в Торне. День был теплый, солнечный и мы, два или три ходячих, вышли из помещения на воздух. В углу двора, где было несколько деревянных навесов, что-то делала группа девочек-школьниц. Присмотревшись, мы увидели, что они стирают окровавленные бинты. Очень сноровисто: одни носили горячую воду, другие стирали, а третьи сушили их утюгами, скатывали в рулончики и укладывали в большие плетеные корзины. Из госпиталя выходили медсестры в белых халатах и уносили корзины. Когда забрали последние, одна из девочек, очевидно, старшая, сказала медсестре, что придут они завтра в двенадцать. Они уже направились к выходу со двора, когда им навстречу вышел высокий мужчина в длинной черной сутане. Он что-то говорил им, складывая ладони у груди, а затем они все вместе куда-то дружно зашагали. Стоявший рядом с нами пожилой поляк объяснил, что это их учитель позвал девочек в костел помолиться за быстрейшее выздоровление раненых русских солдат.

Когда война окончилась, контактов с поляками стало меньше. Они жили своей гражданской жизнью, а мы их видели только на улице. По манере одеваться и поведению в общественных местах они очень напоминали наших людей и порой, глядя на них, мы забывали, что находимся за границей. Если бы не звучавшая польская речь.

Однажды мы колонной в пять «студебеккеров» ехали из Тарнобжега в Опельн и перед небольшим городком Величко, почти предместьем Кракова, одна из машин поломалась: сгорела катушка зажигания. Командир послал нас в Краков, снабдив канистрой бензина, за которую мы должны были выменять эту самую катушку. Вдвоем, одев поверх формы джинсовые американские брюки и блузы, спрятав пилотки в карманы и сунув за пояса пистолеты, мы на попутных машинах добрались до центра города. Этот маскарад был предпринят, чтобы избежать попадания в Краковскую комендатуру, известную своим злодейством на всю Северную группу войск.

Плутая по городу с тяжелой канистрой в руках, мы наконец отыскали таксопарк. Когда мы подошли к его воротам, увидели, что он осажден полусотней женщин с детьми, а вход закрыт наглухо. Потолкавшись у ворот, мы от изредка выходивших оттуда мужчин узнали, что сегодня день получки и женщины ожидают своих мужей, чтобы помешать им пропить зарплату. Нам же советовали прорваться в гараж и спросить Янека-электрика, единственного, кто мог нам помочь.

Преодолев каким-то образом заслон забаррикадировавшихся шоферов, мы попали на территорию парка и без труда нашли помещение, где пропивалась зарплата. За большими столами, заставленными бутылками с мутным бимбером и закусками: аккуратно нарезанной колбасой, огурцами, помидорами на расстеленных газетах, сидела огромная кампания. Некоторые, уже покончив с выпивкой, играли в домино. Без труда разыскав Янека, мы подождали, пока он закончит партию, предложили ему бартер. Он обрадовался, а когда узнал, что бензин отдаем вместе с канистрой, дал нам две катушки.

Представьте себе на минутку такое застолье где-нибудь в Германии, Дании или, не дай Бог, в Великобритании. На газетах закуска, в бутылках мутный самогон, а в глазах счастье от наконец-то состоявшегося истинно славянского общения.

— Какое варварство! — воскликнули бы чопорные западники. А у нас возможно. И у поляков тоже. Ведь и мы, и они — славяне.

Мы вышли из таксопарка, когда стало совсем темно. Походив по городу, мы узнали, что автобус до Величко будет только в девять вечера от оперного театра. В 21.00 закончился спектакль, люди стали выходить и сразу же подали автобус. Не торопясь мы купили у водителя билеты, вошли и сели. Пассажиров было немного и мы, уставшие за день, присели на свободные места там, где освещения почти не было. Перед самым отправлением вошли и сели напротив нас красавица-полячка, одетая в черное вечернее панбархатное платье со множеством украшений, и такой же красивый молодой человек в темном костюме. Когда автобус тронулся, она сначала шепотом, а потом все громче стала просить своего спутника пересесть на другое место.

— От этих солдат сильно воняет потом, — разобрал я польскую речь красавицы-пани и подумал, чем бы завоняло от нее, если бы погонять ее целый день с канистрой по Кракову.

На заднем сидении сидел одинокий молодой мужчина, как мне показалось, осторожно поглядывающий на нас. Когда все стали выходить, он загородил нам выход и предъявил удостоверение капитана Управления контрразведки Северной группы войск. Выйдя из автобуса, мы объяснили ему кто мы, куда и зачем ездили. Он проводил нас до наших машин, примерно 2–3 километра по пустынному в это время шоссе, поговорил с нашим командиром, доехал до Кракова и ушел.

И последняя встреча с поляками в тот период была в магазине перед нашей границей, где мы тратили оставшиеся у нас польские злотые. В маленький магазин нас вошло человек десять и негде было повернуться. Молодая продавщица, предвкушая подвалившую прибыль, ласково щебетала с нами и вдруг спросила:

— Паны солдаты уже домой едут?

— Так, пани, так, — хором ответили мы.

Из открытых дверей за спиной продавщицы вышла пожилая полька, очевидно, хозяйка магазина, слышавшая наш разговор:

— Спасибо вам, солдатам Красной Армии. Вы здесь большое кровопролитие прекратили. Еще бы полгода и тут бы живых людей уже не было.

В то время мы не знали, что это был район, где сражались насмерть, каждая за свое, две «героические армии» — УПА и Армия Крайова.

Уже в наши дни, в последние лет пятнадцать, я много раз бывал в Польше, часто пересекая ее на автомашине вдоль, поперек и по диагонали. Самый последний раз из Щецина мы ехали по самым разным дорогам: автобанам, магистральным шоссе и просто проселочным. Я, глядя в окно, придирчиво искал ямы на дороге, участки без линий разметки и отсутствие столбиков с катафотами. Не нашел до самой границы.

Вдруг вспомнились осторожные, наболевшие, с достаточной деликатностью задававшиеся поляками вопросы:

— А какой будет Польша, самостоятельная или в составе вашего Союза?

Вот вам и патриотизм, и любовь к своей стране, и колбаса на газете, и выпить могут, и даже подраться, а ям на дорогах нет. И тоже славяне, как и мы.

О новой Польше можно написать много интересного. Какой, например, стала Мазурия, превратившаяся в красивый, богатый и гостеприимный край, где можно отдохнуть, собирая грибы, ягоды, рыбачить или охотиться. Но это совершенно другой рассказ: о новой стране и о людях новой, такой же, как и у нас, генерации.

Однажды мы ехали из Никополя поздно вечером и увидели, как дядька ломал скамейки в только что построенных будках на автобусных остановках. Крепкие, только покрашенные бруски он привязывал к велосипеду. Остановились, пристыдили, думали смутится, а он нам в ответ:

— А кто тут на них сидеть будет, кому они здесь нужны?

Немцы

До войны мы жили, не зная и не интересуясь национальностью. Среди нас были русские, украинцы, немцы, евреи, цыгане, татары, но никто не знал, кто есть кто. Когда стали говорить о войне, в первую очередь начали отличать немцев. На нашей улице жил немец, доцент университета Скарре. Его дочь Соня, почти наша ровесница, очень красивая девочка, играла с нами во все детские игры и даже в войну, исполняя роль санитарки. По соседству с ними жил еще один немец, Гэсс, который со своими маленькими детьми уехал еще до войны.

Но это были наши немцы. Тамошние, жившие в Германии, тоже были «за нас». Все, кроме фашистов. И если вдруг начнется война, все немцы и наши, и те, что в Германии, повернут оружие против фашистов, и победа будет за нами.

Когда война началась, стали прилетать и бомбить немецкие самолеты, мы думали, что в самолетах сидят фашисты, а рабочий класс Германии ждет удобного момента, чтобы нанести решающий удар по фашизму. Стали появляться беженцы и раненые красноармейцы, рассказывать о виденном и пережитом. С каждым днем надежда на рабочий класс Германии угасала и, наконец, исчезла вовсе, а потом понятия немец и фашист объединились.

Скарре оказался не немцем, а латышом и эвакуировался в Сибирь. Вскоре в город пришли фашисты, но мы, еще желая найти хоть какое-нибудь утешение, вглядывались в них, пытаясь отыскать хоть маленький признак сочувствия и братской солидарности. Но безуспешно. Выглядели они уверенно, спокойно и воинственно, очевидно, готовые к завоеванию всего мира.

Когда установилась оккупационная власть, с этим вопросом было покончено навсегда. По улицам водили колонны наших пленных солдат, их конвоировали молодые солдаты вермахта и отстающих совершенно буднично, по-деловому, пристреливали, а в движущийся сзади грузовик складывали трупы. Немецкие солдаты делали это без эмоций, как неприятную, но необходимую работу, похожую на подметание улицы дворником.

Расстрелы военнопленных, затем евреев, и сразу же периодические казни в различных районах города через публичное повешение с табличками на груди, начавшийся угон молодежи на работы в Германию, все это окончательно утвердило нас в том, что все немцы — фашисты. Приказы военного коменданта с постоянными угрозами расстрела привели к тому, что на улицы мы выходили очень рано и старались пробраться от двора ко двору или от одного угла улицы к другому так, чтобы не встретить немца.

Заборы между дворами были разобраны на топливо и только между нашим домом и домом № 27, где жила Эльза Фридриховна с братом, стоял невредимым:

— Если вы тронете этот забор, я скажу брату, и он вас застрелит, — предупредила нас наша соседка-фольксдойче так же буднично, как будто обещала надрать уши.

Но была и неожиданная встреча с немецким шофером на дороге в Сурско-Литовское зимой 1942-го, о которой я рассказал ранее. А летом того же года случай с немецким майором Михайликом, не сдавшим нас в гестапо и даже не рассказавшим об инциденте родителям Юры.

Эти случаи откладывали в глубине сознания маленькую надежду, что не все немцы фашисты и сволочи. Но как их распознать?

В январе-феврале 1943-го все стало резко изменяться. Сталинградская победа, очевидно, заставила многих задуматься о грядущем возмездии. Оккупационный режим оставался таким же, но солдаты и даже офицеры, прибывающие с фронта, вели себя иначе. Были случаи, когда они спасали от угона в Германию и даже от верной гибели.

Ранее я уже рассказал о фельдфебеле, спасшем нас от расстрела за двенадцать часов до прихода наших. Я долго вспоминал его и уже, будучи в армии и в Германии, надеялся, что вдруг встречу, — бывают же такие неожиданные случайности.

Первых пленных немцев — двух шоферов на углу улиц Чкалова и Артема, я увидел 25-го октября 1943-го. Они покорно шли вместе с разведчиками, не проявляя никаких эмоций, пока их не сдали в формируемую группу из 20–25 человек на улице Шмидта. Позже наблюдал за работой пленных на строительстве переправы через Днепр. И никаких контактов.

В январе 1945-го в Восточной Пруссии через наши руки прошло много немцев, которых мы брали в плен. Первый допрос по существовавшей в то время схеме проводил Александр Половинкин или я. Записывали их показания и тут же отправляли в штаб полка вместе с протоколом допроса. Делалось это быстро, и времени на лирические отступления не было. Но некоторые впечатления все же остались.

Конечно же, все они волновались, будучи уверенными, что их немедленно расстреляют после того, как они ответят на вопросы. Некоторые даже спрашивали об этом. Когда им объясняли, что они пойдут в лагерь военнопленных, где проверят их причастность к преступлениям и, если они их совершали, будут судить, многие успокаивались. Больше всех волновались молодые солдаты последних призывов.

Мы с ними не церемонились, они были врагами, солдатами армии, с которой мы сражались, но никогда не издевались, не били, а если было чем, то и подкармливали и перевязывали раны.

Генерал, которого выхватили из машины, потянул руку к пистолету, но его так швырнули в сугроб, что оторвали кобуру вместе с пистолетом. Он возмутился, напомнил нам, что он все-таки генерал, хоть и пленный, попросил обращаться с ним вежливей. Как бы они ни выглядели, грязные, обмороженные, завшивленные, голодные — никогда наши солдаты не относились к ним так, чтобы ущемить их человеческое достоинство или унизить. Так было — это я видел собственными глазами. И это нашло подтверждение через много лет.

В 52-м, когда я начал учиться в Металлургическом институте, к нам пожаловали десять молодых немцев из ГДР, направленных на учебу в Советский Союз. Это было совсем неожиданно: еще не зажили раны войны, город еще не полностью восстановлен, немец и фашист были синонимами. В нашей группе из 25 человек 15 были фронтовиками, а один даже из тех, кто был угнан в рабство в Германию. Какой будет встреча с ними, хватит ли у наших ребят интернационального заряда и здравого смысла нормально с ними общаться. Как выяснилось позже, об этом думали и немецкие парни.

После первого семестра, когда немцы изучали русский язык, в нашу группу электрометаллургов пришли два студента-немца: Вернер Фукс и Гельмут Кинне. Встреча с ними прошла дружественно и буднично, вроде бы мы только и делали, что учились с немцами. Они оказались довольно общительными ребятами, легко шли на контакт, а так как интерес у нас был обоюдный, то совсем быстро установились вполне нормальные студенческие отношения. Когда они хорошо овладели языком, а это уже после третьего курса, на производственной практике в Запорожье на обсуждение были поставлены вопросы, касающиеся военного периода. Споры были ожесточенные, до предела откровенные, но так как обе стороны искали истину, все оканчивалось мирно и благополучно, нисколько не влияя на установившиеся добрые отношения.

Самым болезненным для наших коллег был вопрос существования двух немецких государств и, как оказалось, в тот период было трудно объяснить, кто же по-настоящему стал инициатором этого раздела. Так называемая «хрущевская оттепель» наложила запрет на сталинскую политику послевоенного устройства германского государства, и многие вопросы, рассмотренные на Ялтинской и Потсдамской конференциях, просто замалчивались. Шло интенсивное строительство ГДР.

Учились немецкие студенты очень хорошо. Кураторы из ГДР постоянно ориентировали их на будущие задачи и соответствующую специализацию при обучении. После третьего курса они начали жениться на наших студентках. Гельмут женился на Тамаре Мирошниченко. Все немецко-украинские семьи сохранились до наших дней, и уже вырастает второе поколение от этих смешанных счастливых браков.

После окончания учебы мы не теряли связи и иногда переписывались, чаще перезванивались, но всегда все знали друг о друге. Хранить дружбу студенческих лет немецкие ребята умеют. Уже более пятидесяти лет у меня есть очень надежный и искренний немецкий друг Гельмут Кинне, которому можно написать, позвонить, приехать и пригласить к себе, поговорить, поспорить, отвести душу и расстаться с чувством обоюдного удовлетворения и с желанием встретиться снова.

В 69-м мне довелось попасть на научную стажировку в ФРГ в Аахенскую Высшую техническую школу сроком на один год. В течение этого времени пришлось поездить по стране и не единожды встретиться с бывшими военнослужащими вермахта, побывавшими у нас в плену. Это были самые разные по своему социальному статусу люди, разного уровня обеспеченности, образования, возраста и воинских званий. В период стажировки таких встреч было около десяти. Все они были похожи одна на другую тем, что ни один из бывших военнопленных не сказал худого слова в адрес нашей страны, армии или народа.

Первым был рабочий-сварщик, что-то ремонтировавший в литейной лаборатории. Он услышал, как мы по-русски разговаривали с египетским специалистом, ранее окончившим московский вуз. Он снял свой защитный щиток, с улыбкой подошел к нам и спросил, можно ли поговорить. Он прилично знал язык и рассказал, как попал в плен на Северном Кавказе, был в лагере, а потом работал на восстановлении шахт в Донбассе. Будучи сварщиком, трудился в бригаде вместе с нашими людьми. Был расконвоирован, в лагерь должен был являться к вечерней проверке. Среди наших рабочих имел много друзей, тоже бывших солдат, бывал у них в семьях, научился пить водку по-нашему и петь шахтерские песни. Он даже пропел мне: «Вышел в степь донецкую…» и «А молодого коногона…». С большой теплотой вспоминая русских коллег, он сказал, что уехал бы работать туда опять, если бы там платили хоть на двести марок больше.

За нашей беседой издалека наблюдал начальник лаборатории, бывший эсэсовский офицер. Слышать разговора он не мог, но радостное лицо бывшего солдата он видел. И, как рассказали коллеги-немцы, попросил прислать к ним другого сварщика.

Еще одна встреча состоялась в Ганновере на Международной ярмарке у большого стенда с канцелярскими товарами. Стоявший там представитель фирмы вдруг услыхал русскую речь и с радостью бросился к нам. Это был бывший гауптман, командир роты, работавший в плену на Горьковском автозаводе бригадиром слесарей. Он с гордостью сообщил о том, что был стахановцем, и поведал такую же трогательную историю своей дружбы с нашими рабочими. Когда мы с коллегой стали уходить, он принялся одаривать нас сувенирами и передавать приветы всему Горьковскому автозаводу.

Однажды коллеги-немцы пригласили съездить в Трир, на родину Карла Маркса, а, возвращаясь, мы остановились ужинать в небольшом уютном придорожном ресторанчике. Нас было шесть человек, мы сдвинули два столика и кушали, негромко беседуя. Неожиданно один из двух пожилых немцев, сидящих за моей спиной, обратился ко мне и попросил разрешения поговорить. Я пересел к нему, его знакомый ушел, и мы начали неторопливый разговор. Мой собеседник — большой седой красивый старик, представился как бывший полковник вермахта, начальник госпиталя, военный врач во многих поколениях, угодивший в наш плен зимой 1944-го под Корсунь-Шевченковским. Вместе с ним в плен попала и его жена, работавшая в госпитале переводчицей, владевшая шестью европейскими языками, в том числе русским. В настоящее время она известная в ФРГ писательница.

В госпитале было много раненых, и его немедленно перевезли в Новошахтинск. Кто-то распустил слух, что здесь раненых будут уничтожать руками своих же врачей и немецкие врачи сразу же попрятались в среде военнопленных, чтобы не участвовать в убийствах. Лечить раненых стали советские врачи во главе с женщиной-майором. Он назвал ее еврейскую фамилию, имя и отчество, а я подумал, каково же ей было это делать, если она, наверное, имела расстрелянных гитлеровцами родственников.

Когда администрация лагеря выявила немцев-врачей, наша женщина-майор привезла в госпиталь машину медикаментов и, оставив, сказала:

— Лечите сами, а нам надо дальше, на запад.

В 46-м в Новошахтинске у него родился сын, который в настоящее время уже окончил медицинский факультет и очень просит его организовать поездку на родину.

— Я и сам хотел бы с ним поехать, — медленно, но правильно выговаривая русские слова, продолжал мой собеседник. В вашей стране я провел шесть не самых плохих лет своей жизни. Многое узнал, многое понял, очень много передумал. Если бы было можно оттуда, из Новошахтинска, сказать всему вашему народу: простите, спасибо, будьте счастливы.

Он протянул мне визитную карточку, попросил узнать о возможности поездке в Союз и позвонить. Визитку при первой же своей поездке в посольство я передал лично консулу Андрею Николаевичу Козлову, сопроводив подробным пересказом услышанного от полковника. Как мне казалось, он проникся пониманием и обещал все устроить.

В Аахенской Высшей технической школе я был в Институте электрометаллургии, которым руководил профессор Гельмут Винтергагер. Небольшой коллектив преподавателей и научных работников стал местом моего почти годичного пребывания.

Тема моей научной работы и все с ней связанное может быть когда-нибудь станет предметом отдельного, весьма интересного повествования. А сейчас мне хотелось бы рассказать об отношениях с немецкими коллегами, о своих впечатлениях от контактов с ними на уровне обычного человеческого общения.

Ехать в длительную командировку мне не хотелось: жена была в интересном положении, были проблемы с ее здоровьем, оставлять ее в таком состоянии было очень трудно. Но товарищ из вышестоящих инстанций, беседовавший со мною в нашем Министерстве, сказал, что отказываться нельзя, принимающая сторона выбрала меня и, отказываясь, я подвожу страну.

Потом он рассказал о разгуле реваншистов в ФРГ, все выше поднимающих голову неонацистах, стремящихся к пересмотру итогов Второй мировой войны, о воинственных антисоветских кампаниях и в конце концов убедил меня, что ехать надо.

Немецкие коллеги встретили сдержанно, но дружественно. Братания не было, но я постоянно чувствовал их желание помочь осмотреться, разобраться и понять. Мой куратор, в тот период первый доцент Иоахим Крюгер, делал все возможное, чтобы я чувствовал себя равным среди них и с пользой провел научную работу, предусмотренную планом командировки. Он весьма корректно предоставил мне возможность освоить немецкий язык до уровня, позволяющего вести беседы, не прибегая к использованию семафорной азбуки. После этого он разрешил своим коллегам обращаться ко мне с любыми, не касающимися работы вопросами, в период кофе-паузы.

На меня обрушился шквал вопросов: в первую очередь о событиях в Чехословакии; затем о разделении Германии на два государства, об уровне жизни у нас и в ГДР, о системе образования, медицинского обеспечения и много других. Отдельным блоком шли вопросы о войне и поведении нашей армии на территории Германии. Странно, но поведение вермахта на нашей территории их не интересовало.

Мои собеседники были людьми интеллигентными, весьма выдержанными, провокационной прессы не читали и оголтелых «наездов» на меня не совершали. Мы вели беседы, объясняя то или иное друг другу, в чем-то соглашаясь, а в чем-то оставаясь при своем мнении. Пересказать все разговоры невозможно, да и не имеет смысла. Главным же итогом всего там происходящего было то, что я уехал оттуда с твердым убеждением о возможности договориться с немцами по любым вопросам наших просто человеческих и даже межгосударственных отношений. После этого я дважды бывал в Аахене с очень короткими визитами, опять встречался, разговаривал и еще больше утвердился в этом своем мнении.

Там же, в ФРГ, я познакомился с работниками нашего посольства: атташе по науке и технике Владимиром Петровичем Кравченко, курировавшим мою командировку, и советником-посланником Александром Яковлевичем Богомоловым — с очень интересным многогранным человеком, проработавшим в обоих Германских государствах почти всю свою трудовую жизнь. Тогда я еще не знал, что впоследствии меня свяжет с ним более чем тридцатилетняя дружба. Александр воевал от первого до последнего дня войны, хорошо знал Германию и немцев, имел множество знакомых в различных кругах политиков, журналистов, госслужащих и др.

Однажды в один из моих приездов в посольство, в беседе за чашкой кофе, они спросили: хорошо ли я познал немецкий народ, его настроение, желания, намерения. Я ответил, что, по-видимому «да», но только одну категорию населения — интеллигенцию. Тогда они вручили мне приглашение на торжественный прием, организуемый посольством в честь годовщины Октябрьской революции. На этом приеме присутствовала вся политическая элита ФРГ, деловые круги и практически весь журналистский корпус, аккредитованный в стране. Было там очень интересно и главное — вся информация из первых уст. Но это отдельный рассказ. А о второй их рекомендации я расскажу подробней.

Уезжая из посольства, по их совету, в 18.30 я сел во второй вагон электрички, следующей до Кельна от станции Роландсек (Rolandseck), развернул газету «Правда» и стал ждать. Действительно, через несколько минут в купе вошел средних лет мужчина, спросил разрешения и уселся напротив. Потом он, извинившись, спросил, какую газету я читаю. Вторым вопросом был, приезжий ли я из СССР или живу постоянно здесь, в ФРГ. Я ответил, что нахожусь в служебной командировке. Тогда он попросил разрешения побеседовать со мною и, когда я дал согласие, кивнул в коридор, и в купе вошли еще двое примерно такого же возраста. Седоватый, высокий, энергичный, он, очевидно, был инициатором этой беседы, начал сразу же без паузы:

— Мы давно хотели поговорить с русским человеком. Спасибо вам, что вы согласились нас послушать. Но первый вопрос к вам: что нравится и что не нравится вам в Федеративной Республике?

В тот период только что закончились выборы канцлера, им стал социал-демократ Вилли Брандт и мне пришлось быть свидетелем ожесточенной предвыборной борьбы всех политических сил Германии, в том числе и национал-демократической партии, которую и у нас, и на Западе называли неонацистской. Они не признавали итогов Второй мировой войны, требовали пересмотра границ и призывали сплотиться, чтобы отстоять силой свои идеи. А силой, значит опять война.

Так примерно я и ответил своим собеседникам, добавив, что воевать с кем-либо нам не хочется, навоевались и еще не забыли прошедшей войны. А все остальное — нравится. Получилось, как говорится, в масть. По-видимому, они именно такого ответа от меня и ждали.

— Я на Восточном фронте был командиром роты, гауптманом. Провоевал с 1941-го по 1943-й, прошел всю Украину до Кавказа, при отступлении был ранен под Ростовом, признан ограниченно годным, служил в тыловых частях на Западе и войну окончил в плену у американцев.

— Мне известно, что творил вермахт и СС на оккупированной нами территории. Но прошу поверить, что со своей ротой я готов вернуться в любой город, в любую деревню, где нам пришлось побывать и смело посмотреть в глаза мирным жителям.

Я сидел и внимательно слушал монолог бывшего гауптмана, вспоминая майора Михайлика, водителя на дороге в Сурско-Литовское и фельдфебеля в Днепропетровске. Может и он из тех, кто по каким-то причинам не смог объединиться с нашими пролетариями? А те пленные, которых мы брали, все как один, говорили, что в акциях против мирного населения не участвовали. Даже эсэсовец из охранного батальона, взятый в Тухоле, говорил, что помогал заключенным, которых охранял. Совсем молодые солдаты вермахта расстреливали пленных на Дачной в 42-м, почти мальчишки. Когда возмужали, заматерели и, если живы остались и попали в плен, от всего отрекались.

Это все в одно мгновение пронеслось в памяти, а я продолжал слушать рассказ бывшего немецкого офицера, все больше понимал его желание исповедоваться и кому-нибудь сказать то, что давно и многократно передумал. Его товарищи внимательно слушали эту исповедь с некоторым удивлением, очевидно, ранее никогда он им этого не говорил.

— Я, конечно, понимаю, что моя рота — это даже не капля, а значительно меньше в океане горя, которое пришло в вашу страну с нашим появлением. И если бы мы сейчас пришли туда и покаялись за всех, это бы ничему не помогло, никто бы нам не поверил. Я это понимаю.

— У меня два сына: старший служит в бундесвере. Их привели на стрельбище, поставили мишени и велели стрелять. Сын спросил у офицера, кто изображен на мишени и, когда тот ответил, что русский солдат, стрелять отказался. И с ним еще десять его товарищей. Именно это я и считаю своим покаянием. И когда вы приедете домой, расскажите, пожалуйста, об этом своим друзьям и знакомым. Мне станет легче.

Я слушал своего попутчика, и мне казалось, что его рассказ позволил мне заглянуть в таинство немецкой души, доселе остававшейся неведомой, куда заглядывать постороннему неприлично. Я вспомнил все, что читал и слышал из уст немецких политиков о покаянии, и показалось, что все это придумано ими по необходимости. А он, как бы прочитав мои мысли, вдруг продолжил:

— Политики сейчас говорят об этом часто, но на то они и политики, чтобы говорить одно, думать другое, а делать третье. То, что я вам сказал, мнение не только мое, а и большинства моих товарищей, таких же как и я, заплативших кровью и физическими страданиями за участие в этой страшной человеческой бойне. А НДП — неприятно, стыдно, позорно и несерьезно. Возглавляют и вдохновляют ее те, кто в окопах не сидел, кровью за свои бредовые идеи не платил, товарищей не хоронил. Мне думается, что скоро это кончится.

Доехав до Кельна, я с сожалением расстался со своими попутчиками, крепко пожав им руки, и долго еще вспоминал эту встречу, когда услышал неожиданные откровения незнакомых немцев, в плену у нас не побывавших и «коммунистической пропагандой не обработанных».

Через месяц я повторил этот «провокационный» трюк, но уже в последнем вагоне электрички. Все случилось как и прежде: попутчики обратили внимание на раскрытую советскую газету. Только на вопрос, приезжий ли я, ответил, что живу в ФРГ постоянно.

Выходя из купе и прикрывая за собой дверь, явно желая, чтобы я услыхал, немец объяснил своим коллегам:

— Дас ист феретер! (изменник).

Встречи с маршалами

Когда я попал в действующую армию на 2-й Белорусский фронт, ним уже командовал маршал К. К. Рокоссовский. Надо сказать, что в солдатской среде очень гордились этим, ибо он пользовался большой популярностью. К нему все без исключения относились с огромным уважением и любовью. Очень часто можно было услышать и в солдатских разговорах, и в официальных беседах политработников, и в словах командиров: «Ведь мы рокоссовцы!». И это ко многому обязывало, придавало силы, помогало в трудностях и дисциплинировало. Шепотом рассказывали, что он «сидел», что вся его армия по инициативе Сталина сплошь состоит из «сидевших». Мне трудно судить насколько это соответствовало действительности, но разговоры исходили, как правило, от тех, кто наверняка «сидел». Наверное, они чувствовали себя при этом ближе к маршалу.

И, конечно же, не мне судить о полководческих успехах маршала Рокоссовского, о которых очень много писали, а также широко известно от военных специалистов. Это не подлежит сомнению, но два эпизода из событий, в которых мне пришлось участвовать, долгое время оставались загадкой.

Когда мы прибыли в 191-ю стрелковую дивизию, она входила в состав 50-й армии и находилась на правом фланге 2-го Белорусского фронта. К концу Восточно-Прусской операции мы находились в западной части Пруссии в Алленштайне. Примерно 21 января были переброшены на левый фланг фронта, совершив 320-километровый марш, вышли в район Бромберга, затем поднялись к Кульму. Ночью по понтонному мосту перешли Вислу и с ходу вступили в бой, разгромив вдребезги эсэсовский калмыцкий легион.

Трудно представить, как это можно было сделать после стремительного марша, когда нам приходилось проходить в сутки по сто километров. В Кульме мы спали прямо на улицах, прислонившись к заборам и домам, а мимо проносились машины с понтонами. Саперы наводили переправу. Потом нас разбудили и повели к мосту. В колонне оказались две «катюши», которые нам пришлось уже на левом берегу с помощью канатов перетаскивать через дамбу. После почти часового марша на юг мы резко повернули вправо и догнали эсэсовцев. «Катюши» ударили прямой наводкой. Тогда возникает вопрос, зачем был нужен этот изнурительный многокилометровый бросок?

К тому времени войска 1-го Белорусского фронта совершили глубокий прорыв к Одеру и захватили на его западном берегу несколько плацдармов. Однако в результате некоторого отставания 2-го Белорусского фронта над его правым флангом нависла угроза ударов и окружения со стороны новой немецкой группы армий «Висла». Прикрывая правый фланг соседнего фронта, маршал К. К. Рокоссовский развернул свои войска на север и северо-запад, нацелив их на эту группировку, что и определило необходимость нашего форсированного марша. По датам эта версия подтверждается данными, приведенными в энциклопедии Великой Отечественной войны.

Вторая загадка появилась в 1991 году, когда на страницах журнала «Огонек» в материалах, посвященных 50-летию битвы под Москвой, говорилось, что командующий 16-й армией генерал Рокоссовский остановил наступление сибирской дивизии полковника Белобородова из-за неоправданно высоких потерь: в бою погибло 50 человек.

К этому времени я был знаком с выписками из дневников боевых действий 191-й стрелковой дивизии, полученных в Совете ветеранов в Ленинграде, в которых говорилось, что в бою за город Черск, где я был ранен, погибло 93 человека и ранено еще 290. Если населения в Черске в 1945 году было не более десяти тысяч человек, а сейчас не более двенадцати, тогда остается загадкой, какая стратегическая цель достигалась в этом бою. Быть может, резко снизилась цена человеческой жизни? Но наступление из-за неоправданно высоких потерь остановлено не было.

Впервые я увидел маршала К. К. Рокоссовского в конце февраля 1946 года на его встрече с избирателями как кандидата в депутаты Верховного Совета СССР на предстоящих в марте первых послевоенных выборах. Я тогда учился в школе сержантского состава нашей 75-й пушечно-артиллерийской бригады. Одеты мы были приличнее, чем линейные подразделения, поэтому нас посадили в первые ряды дивизионного клуба. С пятого ряда я его очень хорошо видел и слышал.

В тот период мы уже привыкли слушать выступления больших начальников на партийно-комсомольских активах, которые проходили два раза в году после весенней и осенней инспекторских проверок.

Сейчас все думают, что гласность — это изобретение Горбачева, но это не так. В описываемое время перед нами в зале садились командир дивизии, его заместитель по политчасти, заместитель начальника политотдела по комсомолу, заместитель командира дивизии по хозяйственной части, начальник отдела контрразведки и подробно информировали обо всем происходящем и предстоящем. Командир, как правило, обрисовывал военную обстановку в мире и Европе. Кстати, на таком активе мы впервые услышали о призывах Черчилля в Фултоне, о существовании планов атомной бомбардировки СССР и почувствовали первое дуновение ветра «холодной» войны. До этого о союзниках говорилось только в весьма уважительной форме. Остальные командиры, политработники и смершевцы освещали вопросы своей деятельности в порученной им области.

Его выступление было совершенно не похоже на речь военного человека. Говорил он очень свободно и спокойно, с улыбкой, как бы беседуя со старыми друзьями или исповедуясь близким людям. Он рассказывал о своем детстве, юности, работе камнетесом, службе в драгунском полку, о Первой мировой и гражданской войнах, о трудностях учебы в мирное время, но ни единым словом не обмолвился о прошедшей войне и своем в ней участии. Закончил почти стандартной в то время фразой, кому мы обязаны за одержанную великую Победу.

Солдаты и офицеры влюбленными глазами смотрели и внимательно слушали маршала. В большом зале стояла абсолютная тишина и, казалось, что дыхание у присутствующих остановилось. Мы расходились с чувством особой гордости, что служим под командованием маршала К. К. Рокоссовского и продолжаем быть «рокоссовцами».

Вторая встреча состоялась в ноябре того же года, но я уже находился в 76-м тяжелом танкосамоходном полку 20-й танковой дивизии. Мы только что передислоцировались из Тарнобжега в Опельн. Расположились в военном городке, доставшемся от немцев, в весьма комфортных казармах.

Однажды мы находились на занятиях в учебном классе на четвертом этаже соседнего с нашей казармой здания, как вдруг вошел дежурный по полку, прервав занятия, приказал быстро одеваться и приготовиться к построению: в дивизию прибыл маршал К. К. Рокоссовский. Я сидел за партой у самого выхода, и первым выскочив из класса, понесся по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки. На первом этаже, повернув налево к выходу, я оказался прямо перед маршалом, загородив ему проход в казарму.

Он взял меня за плечи, развернул спиной к стене и тихо, с улыбкой спросил:

— Куда торопишься, солдат?

— Вас встречать, товарищ маршал Советского Союза, — как можно спокойнее ответил я, вытянувшись по струнке и прижавшись спиной к стене.

Он прошел мимо, потом, повернувшись ко мне лицом, улыбнулся и скрылся за углом.

Что тут началось! Сопровождавшие его генералы бросились ко мне, стали кричать, перебивая друг друга, что я чуть не сбил с ног маршала. Пытались выяснить из какого я полка и как моя фамилия, но, не дослушав, бросились догонять уже ушедшего К. К. Рокоссовского. А у меня в памяти на долгие годы осталась его добрая отеческая улыбка.

И еще один эпизод, связанный с К. К. Рокоссовским. В мае 1980 года мы с моим коллегой и давним другом А. В. Рабиновичем, будучи в Москве, зашли в мастерскую его родственника, известного в то время художника-графика Лазаря Абрамовича Раппопорта, с которым я был хорошо знаком. Это был человек необычной судьбы, величайшего обаяния и коммуникабельности. Он прошел войну от бойца дивизии народного ополчения до майора, заместителя начальника разведотдела 31-й армии, был награжден тремя орденами Красного Знамени и вызывал у меня трепетное уважение.

В тот день Совет ветеранов 31-й армии, заместителем председателя которого был Раппопорт, принимал в Доме кино делегацию польских военных кинематографистов, снимавших фильм об освобождении Польши Красной Армией. Была продемонстрирована одна из многих серий, посвященная боевому пути этой армии в Польше. Вечером собрались ветераны, чтобы отметить это событие в обычных славянских традициях. Мы с коллегой пытались уйти, даже удрать, но нас оставили, и мы не пожалели об этом.

Буквально сразу же пришли гости. Первыми были наши: трое солидных мужчин при многочисленных орденских планках, с басовитыми командирскими голосами.

— Генерал-лейтенант Русских Александр Георгиевич, член Военного Совета 2-го Белорусского фронта, — представился самый старший и протянул мне руку.

— Красноармеец 546-го стрелкового полка 2-го Белорусского фронта, — ответил я в том же духе и назвал свою фамилию.

— Неужели? Тогда давай целоваться, — воскликнул генерал.

Мы действительно по-братски с ним расцеловались.

Вторым был полковник Батраев Петр Сергеевич, комиссар стрелкового полка, а затем дивизии. Третьим оказался профессор-математик МГУ, бывший старший сержант, командир орудия, Герой Советского Союза.

Тут же вошли трое поляков и представились: Збигнев Чиж, национальный герой Польши, бывший разведчик армейской разведки 31-й армии, знакомый Лазаря Абрамовича еще с военных времен; полковник Войска Польского, военный режиссер Ришар Згорецкий и Петр Бобровский, киноактер, ведущий фильма.

Все перезнакомились, а хозяин с помощником накрыли большой стол. Кстати, помогал хозяину родной брат М. Хатаевича, бывший в то время начальником строительства нынешнего здания правительства России. Когда сели за стол, началось истинно братское застолье, которое вел генерал. Говорили все по очереди, проникновенно, искренне, душевно. Дошла в конце застолья очередь и до меня.

— Пусть завершит наши тосты солдат 2-го Белорусского фронта, надеюсь, у него найдется, что сказать, — объявил генерал.

Поднимаясь, я вспомнил один эпизод, услышанный мною от нашего начальника разведки капитана Кудрявцева.

Когда мы приехали на фронт, был небольшой период, когда два полка нашей дивизии заняли оборону по каналу, а наш полк оставался в резерве, продолжая учебу.

Однажды перед предстоящим наступлением разведчики дивизии, активно ведшие поиски, вышли за «языком», перехватив в лесочке на нейтральной полосе разведгруппу немцев в количестве 16–18 человек. Без единого выстрела доставили их в свое расположение и заперли в амбаре.

После допроса первого немца их послали в тыл за контрольным «языком», но они, хорошо отдохнув в блиндаже боевого охранения, привели из амбара следующего. И так три раза, пока очередной немец не «заявил протест» по поводу холодного, голодного и длительного содержания в амбаре.

С двух офицеров, возглавлявших поиск, сорвали погоны и взяли под арест. Их ждал трибунал, но в это время в дивизию приехал маршал К. К. Рокоссовский. Командир дивизии сразу же доложил о чрезвычайном происшествии. И вот как отреагировал командующий фронтом, со слов присутствующего при этом капитана Кудрявцева: на мгновение лицо маршала стало серьезным и казалось, что возмездие будет суровым, но он тут же рассмеялся, как бы удивляясь их находчивости, приказал наказать их дисциплинарно и не судить. Он знал, что все до предела устали, что совсем скоро предстоит большое наступление. Он был уверен, что офицеры уже все поняли и достаточно пережили.

Я рассказал тогда этот эпизод более подробно, как рассказывал наш капитан, с деталями, цитируя комдива и маршала во всех мелочах. Вдруг я заметил, что генерал изменился в лице:

— Я думал, что этого никто не знает. Я ведь тоже был там вместе с маршалом.

Закончил я предложением выпить за светлую память лучшего маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского, что присутствующие сделали стоя и с большим почтением.

Так случилось, что совершенно неожиданно судьба уготовила мне еще одну интереснейшую и незабываемую встречу.

В конце октября 1978 года мне позвонил мой давний друг Владимир Петрович Ошко, бывший в ту пору первым секретарем Днепропетровского горкома партии, и пригласил приехать в выходной день на базу отдыха завода им. Коминтерна в Любимовку.

— Возьми жену, детей и приезжай, — сказал он. — Отдохнем и встретимся с очень интересным человеком. На празднование 35-й годовщины освобождения Днепропетровска приглашены многие участники боев за наш город и среди них маршал авиации В. А. Судец. Он обещал туда приехать. Я думаю, что тебе будет очень интересно с ним познакомиться.

С Владимиром Петровичем мы были знакомы с 1951 года, когда я начал работать на военной кафедре металлургического института, а он был студентом II курса. Встречались не часто, но хорошо знали абсолютно все друг о друге. И, зная мое трепетное отношение к людям в погонах того, военного времени, он, очевидно, решил сделать мне приятное. Вообще делать людям приятное — его характерная черта. До сих пор, уже пятьдесят с лишним лет, он является инициатором регулярных встреч одноклассников вместе с их семьями, детьми и внуками, а также с любимыми преподавателями, которые еще живы. Мне пришлось однажды присутствовать на такой встрече и пообщаться с его соучениками. Это был настоящий праздник, который сотворить способен только Владимир Петрович.

В тот день на базе тоже было несколько семей соучеников Владимира Петровича. Женщины приготовили и накрыли стол незамысловатыми блюдами, хорошо соответствовавшими времени года и обстановке.

Вскоре приехал маршал, сопровождаемый адъютантом, высоким красавцем-капитаном. Запросто, без протокольных церемоний со всеми познакомился, поговорил с детьми, рассказал о последних столичных новостях, покорив собравшихся непринужденностью и бархатным, истинно маршальским баском.

Уже за столом, неожиданно изменив тему разговора, Владимир Петрович сказал:

— Владимир Александрович, мы все по молодости на фронт не попали, но среди нас есть один, почти ровесник, успевший повоевать, и кивнул в мою сторону.

Маршал кивнул мне, показывая на стул, на котором сидел адъютант, пересадив его по правую от себя руку, а когда я уселся, велел нам налить. Тот, очевидно, зная, что надо делать, отодвинул рюмки и наполнил коньяком два фужера.

— За фронтовое братство, — сказал маршал, протягивая мне руку с фужером.

Мы дружно их осушили.

— А теперь рассказывай о себе все: как попал, где был, что видел.

Буквально несколькими фразами я рассказал свою военную биографию, не останавливаясь на деталях.

Маршал внимательно слушал, потом на мгновение задумался и, не торопясь, как бы вспоминая и взвешивая каждое слово, сказал:

— Я был членом Военного Совета 2-го Украинского фронта. Однажды мы получили приказ Ставки дать оценку действиям в боевых условиях и сообщить о случаях сдачи в плен или перехода на сторону противника военнослужащих, призванных с освобожденных от оккупации территорий. По многочисленным сведениям, полученным от политорганов и контрразведки «СМЕРШ», мы составили доклад, где однозначно говорилось, что случаев таких со стороны побывавших в оккупации не было. Были случаи, но не с теми, кто был в оккупации, — закончил маршал.

Безусловно, это был хоть и сильно запоздалый, но бальзам на израненную подозрениями душу и, не сдерживаясь, очевидно, выпитый коньяк придал мне смелости, я рассказал, как выхватил из кармана итальянскую гранату, когда увидел, что не успеваю перезарядить автомат новым диском…

— Вот видишь, значит не зря мы подписали этот доклад Сталину. Это был его личный запрос Военным Советам всех фронтов, — заключил маршал, и разговор на военную тему прекратился.

Старая рана как бы открылась, а затем стала быстро заживать, оставляя в душе постепенно исчезающие рубцы, благодаря откровению маршала авиации.

Встречи в военкоматах

О первых двух встречах в Днепропетровском облвоенкомате в декабре 1943-го и в Заводском райвоенкомате г. Николаева в октябре 1944-го я уже рассказывал ранее и добавить мне к этому нечего. Только повторюсь: буханка хлеба и банка тушенки запомнилась тем, что дали почувствовать первый раз в жизни в то голодное время чью-то заботу и свою необходимость для какого-то совершенно непонятного будущего. А Николаевский райвоенком — почти отцовским участием и суровой военной добротой.

Когда я вернулся домой и пошел в военкомат, чтобы стать на учет, то показал принявшему меня военкому дубликат свидетельства о рождении, к тому времени полученный из Одессы и попросил сразу исправить год рождения с 26-го на 29-й.

Тут же был вызван майор с проездными документами и последовал приказ отправиться в свою часть для прохождения дальнейшей службы на том основании, что мой год рождения как раз находился в армии. Я очень вежливо ответил, что свой воинский долг в соответствии с Конституцией уже выполнил и, прибыв в долгосрочный отпуск, в скором времени возвращаться в армию не собираюсь. В ответ раздался какой-то истерический крик с набором бессвязных слов, среди которых понял только, что в армию добровольно я пошел «жрать свиную тушенку» и что он, военком-подполковник, много видел таких «хлюстов», как я, на своем веку. Я ответил ему, что между нами разница только в том, что он отправился на армейские харчи в голодном 1933-м и дослужился до подполковника, а я — в 1944-м и стал всего лишь сержантом. Опять дичайший крик, какие-то нелепые бессвязные слова. Но я уже был не мальчик и довольно опытный. Уловив момент, когда он повернулся ко мне спиной и, разглядев, что на моем проходном свидетельстве нет еще никакой его резолюции, схватил со стола документы и, сказав, что для выяснения ситуации еду в облвоенкомат, быстро вышел. Тут же отправился в военкомат Ленинского района, молча подал военкому документы, объяснив, что буду жить теперь в его районе, и, через полтора часа у меня был военный билет вместе с временным паспортом.

Следующей осенью на трамвайной остановке я встретился с этим первым «на гражданке» подполковником. Он, узнав меня, спросил, куда же я делся тогда, год назад. Я ответил, что благодаря ему пошел и обманул другого военкома, чего никогда до этого не делал. Вопрос был исчерпан.

Следующий нравственный удар я получил в 1981 году в том же самом военкомате. Меня вызвали в III-ю часть и молодой майор, как тогда о них говорили, принявший эстафету мужества отцов и старших братьев, не поворачиваясь ко мне лицом, а, стоя, наклонившись над столом и работая дыроколом, предложил сдать удостоверение участника войны. Я положил удостоверение на стол. Майор продолжал пробивать дырки в каких-то бумагах и молчал, находясь в неприличной позе, т. е. повернувшись задом и наклонившись. Так прошло несколько минут. Потом он повернул голову и спросил, чего я жду. Я ответил, что хочу все-таки знать, почему изъято удостоверение. Он ответил, что мой год не был призывным во время войны, а, следовательно, на фронте я мог быть, не принимая присяги, что и является основанием для изъятия. Через 20 минут я снова был у него, но уже с чудом сохранившейся красноармейской книжкой, где было записано, что воинскую присягу я принял, стояла дата, подпись командира роты и печать. Он забрал у меня эту книжку, справки о ранении и пребывании в госпитале и сказал, что направит их на экспертизу в Харьков. Через 1–2 месяца меня вызвали в военкомат и тот же человек, но уже с погонами капитана вручил мне удостоверение, приговаривая при этом, что черти, мол, вас несли на фронт неизвестно зачем, и возись, мол, теперь с вашими бумагами. Я вежливо ответил, что на фронт я сбегал, предполагая выдачу льготных удостоверений в 80-м году, а за свою возню, на мой взгляд, он «вознагражден» очередным, в обратную сторону, званием.

В декабре 84-го меня повесткой вызвали в военкомат. Я вошел в комнату, указанную в повестке, поздоровался — в ответ молчание, а потом просьба подождать в коридоре. Сижу, жду минут 15–20, затем выходит подполковник, берет у меня военный билет и молча удаляется по коридору. Через несколько минут он возвращается, протягивает мне билет и так же молча удаляется в свой кабинет, хлопнув высокой дверью.

В полутемном коридоре военкомата фиолетовый штамп в военном билете сливался в сплошное чернильное пятно. Вглядываясь, пытаясь прочитать, сошел с крыльца. Привалясь к палисаднику, курили и громко разговаривали молодые парни. Вспомнил об очках. Достал, надел и понял, что дело не в них. Опять посмотрел на этих парней, и пронеслось в мгновение все, что было между взятием и снятием.

Номер военно-учетной специальности: 2.10.26. Призыв — нормальный. Оружие: пистолет-пулемет № 6725. Ручной пулемет РПД № 208. Сумка для гранат — 1, шинель — 1, сапоги кирзовые — 1 и т. д., а потом — личное оружие сдал, взамен справка: санобработку прошел, формы 24 не обнаружено. И, наконец, эта — с воинского учета снят.

Я шел на работу через сквер мимо Преображенского собора, не замечая зимней вьюги, и вдруг подумал, что с этим штампом я уже никому не нужен, что время вычеркнуло меня, пришли другие, и я ушел в категорию безвозвратных потерь. И нет моих современников, с которыми делал одно дело, которым благодарен за то, что встретились. Стало страшно, что мог разминуться, а потом вдруг подумалось, что их были миллионы — людей, шедших в бой, и уж если попал к ним, то непременно встретился бы с достойными.

Вспомнил все, вспомнил всех, вспомнил до мельчайших деталей и почувствовал, что ни разу не забывал ничего и никого, просто был занят будничными делами, как и все. Невероятно интересная и тяжелая вещь — память. Когда мы были мальчишками, она бросала нас вперед, а сейчас почему-то отбрасывает назад, в прошлое и не поймешь ассоциаций, к которым она приводит, но, очевидно, все-таки к промежутку времени между штампами ПРИНЯТ и СНЯТ с воинского учета.

* * *

Снова вернемся в эшелон с демобилизованными воинами. Он продолжал тащиться от станции к станции, на больших простаивая долго, а маленькие проскакивая без остановки. При формировании составов нас тащили в разные концы, то в середину, то в голову, то в конец. Вот уже и Дербент. В станционном буфете все тот же усатый за прилавком. Ведет себя вежливей и нет голодных беженцев.

Потом Кубань. На каждой станции маленькие базарчики, где чистенькие в платочках казачки торгуют всем, что у них есть: овощи, вареные куры, яйца, горячие пирожки, сметана, молоко…

— Куда же вас везут, солдатики? — спрашивают сердобольные торговки, настороженно ожидая ответа.

— В Корею, мамаша, куда же еще. Едем добивать мировой империализм, — отвечает какой-нибудь остряк и женщины, со слезами на глазах, отдают свой товар в солдатские руки, с просьбой вернуть пустую посуду.

В вагонах возникают ссоры, споры и даже маленькие потасовки. На очередной станции несколько сержантов ходят вдоль вагонов и развеивают миф о нашем участии в Корейской войне. Но доброта тоже имеет инерцию, и угощения продолжаются.

Приехали в Тихорецк. Так же много торгующих большими буханками белого хлеба — приветливых, улыбчивых, добрых. А девушки — одна красивее другой, кажется, что их свезли сюда со всей России.

Объявляют, что стоять будем шесть часов, горячий обед на армейском продпункте. Нас четверо, хорошо знающих Гришу Гиндельмана, и мы идем по его адресу, но дома не застаем. Говорим с хозяйкой и уходим в вагоны, а через час появляется Гриша. Увидев его, мы ахнули: хромовые сапоги, кожаное пальто и галифе, а на голове — кожаная фуражка-сталинка. На его тощей фигуре все это одеяние блестит, хрустит и он похож на комиссара ВЧК. Смеемся, но Гришу это нисколько не смущает, и он приглашает нас в ресторан. Сдвинутые столы ломятся от экзотических закусок и бутылок — гуляют сержанты 14 ТТСП, как говорит Григорий. Но самое большое удивление в конце, когда он достает из кармана большой и опять же из черной кожи, бумажник, плотно загруженный новенькими сторублевыми ассигнациями. Щедро расплачиваясь с официантом, стоящим за его спиной, Гриша дает последний совет:

— Приедете домой, ни в коем случае не идите работать на фабрики и заводы. По всей стране существует огромная сеть всевозможных заготовительных контор: «Заготзерно», «Заготскот» и т. д. Я работаю в конторе «Заготсырье» — это золотое дно, ребята!

А у официанта бегают глаза с одного лица на другое, затем на Гришу и, очень внимательно, на его бумажник. Вспоминая эту сцену в вокзальном ресторане станции Тихорецк, почти уверен, что Гришу «сдал» именно этот здоровяк-официант: через семь месяцев демобилизовался Володя Портнов и по дороге в Харьков остановился в Тихорецке навестить Гришу. Хозяйка сказала, что его осудили на семь лет.

Гриша был один, всех родственников расстреляли немцы. На фронт он попал в пехоту, в минометную роту, дважды был ранен, признан ограниченно годным, но из армии не ушел. Уходить было некуда. Удивительно чуткий к чужому горю, очень добрый, он, вполне вероятно, и это похоже на него, сел в тюрьму вместо кого-то другого.

И вот рано утром, еще темно, мы в Ростове. Сразу же началось расформирование нашего состава: на первых двух вагонах мелом написали «Киев», на трех — «Москва», а на остальных — «Челябинск». Начались пересадки из вагона в вагон, и в наших осталось человек по пятнадцать. Ходим вдоль вагонов, прощаемся, говорим последние теплые пожелания друг другу, но чувствуется, что все взволнованы приближением новой, совершенно незнакомой жизни на гражданке.

Наши вагоны быстро растаскивают в разные концы станции, и мы ждем попутных маршрутов. Но недолго. В этот раз попали в эшелон, идущий почти без остановок. Опять Донбасс, знакомые станции и восстановленный вокзал в Ясиноватой. Быстро проехали Красноармейск, Чаплино и вот уже Синельниково. Так же стоит рядом с вокзалом старый знакомый телеграфный столб, на котором сидел немец, чуть не угодивший под пулю полицая.

В вагоне никто не спит, но все молчат. До Днепропетровска нас двое, я и старший сержант Ковтун из батальона связи. Ему в поселок Крупской в районе Петровки. Около одиннадцати ночи доезжаем до станции Нижнеднепровск-Узел, и неожиданно начинается переформирование состава. Нас таскают в разные концы станции, лязгают буфера вагонов, а мы у открытой двери и нам хорошо видны освещенные фонарями улицы правобережья. Когда, после очередного маневра, нас заталкивают на запасной путь, не выдерживаем, надев шинели и захватив вещмешки, по шпалам уходим в город. Моросит мелкий дождь, мы идем по насыпи, сходя с нее, когда идут навстречу или догоняют поезда. Пережидаем и идем дальше. Молча. В новую жизнь, которую нужно будет начинать с нуля. Уже завтра утром не будет команды «подъем», физзарядки и приказа «выходи строиться в столовую». И никакого котлового довольствия, которое так надоело за долгие годы службы, но к которому привыкли и не замечали, как смену дня и ночи.

Таким я вернулся домой. Октябрь 1950 г.

Вот уже и мост через Днепр. Поднимаемся на автодорогу, идем по трамвайным рельсам, надеясь, что догонит дежурный вагон. Впереди — яркий свет и блески сварочной дуги. Подходим, два сварщика сваривают рельсы, третий стоит и что-то ворочает у дизель-генератора. Дальше восемь девушек тащат рельс ухватами-щипцами с длинными ручками, сгибаясь от тяжести и осторожно переступая неустойчивыми ногами. От неожиданности увиденного останавливаемся: вот она новая жизнь на гражданке. Останавливаются и девушки, опускают свой рельс, все восемь поворачиваются в нашу сторону:

— Ребята, вы домой совсем или в отпуск?

— Демобилизовались, отслужили, — невнятно мямлим мы в ответ.

А потом вдруг сбрасываем вещмешки, хватаемся за ухваты и тащим рельс к нужному месту. Затем еще три последних сбрасываем с трамвайной платформы и подменяем по очереди остальных.

— Осмотритесь немного и приходите в нашу бригаду, будем вместе работать и учиться в вечерней школе, — говорят на прощанье девушки.

Мы уходим с чувством вины: должны подвезти еще одну нагруженную рельсами платформу, а нам хочется домой.

Привокзальная площадь. Прощаемся с Ковтуном и обмениваемся адресами, хотя оба знаем, что никогда не встретимся и не понадобимся друг другу. Быстро нахожу машину — опять едут офицеры, но на «виллисе», в Феодосиевские казармы. Водитель — гражданский, берет у меня ассигнацию и усаживает на запасное колесо. Возле дома спрыгиваю, поднимаюсь на второй этаж, смотрю на часы, три часа 25 октября 1950 года. Ровно через шесть лет вернулся домой.

Квартира коммунальная с двумя соседями, ошибочно звоню один раз и за дверью голос:

— Кто там?

И тут же мамин:

— Лена, открывайте, это Юрочка приехал!

Опять капитан Трусов

После описываемых мною событий прошло много лет. Я уже окончил вуз и работал инженером, затем научным сотрудником, имел семью, воспитывал двоих детей. С каждым годом работы становилось больше, ее задачи постепенно усложнялись и когда наметились кое-какие успехи и удачи, задумался об их истоках. Мне вдруг показалось, что в своих действиях я кого-то подсознательно повторяю, кто-то мне подсказывает правильное решение, придает решительности в затруднительных ситуациях.

Свой образ, свой характер мы создаем по подобию старших, в чем-то им подражая. Это может быть кто угодно, но идеальный случай, когда сын повторяет хорошего отца. У меня, к сожалению, такой возможности не было, отец ушел из жизни раньше, чем наступило время моего становления. Когда же мы говорим о гражданском становлении, невольно вспоминаем наиболее значительные события жизни, память обязательно останавливается на мгновениях, ставших вехами на всех последующих маршрутах. У меня таких мгновений было несколько, но все они связаны с именем человека, едва ли заметившего меня, хотя жизнь свела нас вплотную, и несколько дней мы были рядом. Таким старшим, а может быть и отцом, стал для меня мой командир капитан Трусов.

Когда я все это понял, мне нестерпимо захотелось найти его, принести извинения за полудетскую дерзость и свое непонимание того, к чему он меня склонял, и выразить искреннюю благодарность за те несколько дней общения с ним.

Начав поиск с Совета ветеранов 191-й дивизии, я надеялся, что его след там обязательно отыщется, но все оказалось безрезультатным. Переписка с командиром полка результатов не принесла, я уже об этом рассказывал. И только в записках С. М. Голубятникова, которые мне передал председатель Совета ветеранов Иван Федорович Козырев, его маленький, едва наметившийся след отыскался. Вот выписка из представления к боевым наградам:

«Капитан Трусов Иван Митрофанович, 1912 г. рождения, белорус, в Советской Армии с 1930 года, член КПСС с 1940 г., награжден орденами Александра Невского (1944), Отечественной войны I степени и двумя орденами Красного Знамени (1944 и 1945)».

«В боях с 26 апреля 1945 г. на рубежах перед хутором Софинхенхоф и в бою за освобождение населенного пункта Вейдеморк отличился командир стрелкового батальона 546 СП капитан Трусов И. М. Батальон в дневное время по разлитой пойме реки шириной в три километра, по колено и по пояс в воде атаковал противника и занял Вейдеморк, обеспечив продвижение полка и дивизии на господствующие высоты. Капитан Трусов И. М. в боях за населенные пункты Миров и Штортав, командуя батальоном, отбил все атаки противника, перешел в наступление и выполнил боевую задачу. Во всех боях капитан Трусов И. М. показал образец личного мужества и высокого командирского мастерства».

И все, больше никаких сведений в большом пятитомном труде о капитане не было. Я продолжал свой поиск. Звонил в Москву, в Центральный Совет ветеранов, там выслушали и генеральским басом ответили, что ищу я «иголку в стоге сена». Но надежда не покидала.

Однажды сотрудник нашего института полковник Павел Дмитриевич Ракунов совершенно случайно, безотносительно к моим заботам, сказал, что его фронтовой друг и однокашник по академии работает в Главном управлении кадров Министерства обороны СССР. Я цепко схватился за эту тонкую ниточку. Написали. И получили ответ: «На Ваше письмо сообщаю, что разыскиваемый Вами подполковник Трусов Иван Митрофанович уволен в запас и по данным на 1968 год проживал по адресу г. Москва, Ленинский проспект, дом 25, кв. 63». Начальник отдела, подпись.

У знакомого прапорщика в Гвардейском достал солдатский вещмешок образца времен войны, укомплектовал его двумя банками говяжьей тушенки, буханкой черного хлеба, а чудом сохранившуюся флягу, наполнил водкой. При первой же поездке в Москву, захватив все это с собой, отправился по указанному адресу.

Знакомый водитель знал, куда и зачем я еду и, будучи многократным чемпионом по автоспорту, гнал по Москве так, что дух захватывало. А я и без того сильно волновался. Существовала вероятность не застать капитана, но мне хотелось встретить хоть кого-нибудь из его семьи. Жену, детей, внуков. У меня уже давно к тому времени созрела настоятельная и огромная необходимость высказать то, о чем думал долгие, долгие годы. Порой мне казалось, что, не рассказав всего, что я пережил, капитану или его близким, я совершаю такое же недостойное действие по отношению к нему, как и тогда, отказавшись от его командирской просьбы.

Ленинский проспект, 25. Пятиэтажка довоенной постройки, первый этаж занят почтой и сберкассой. Вход со двора. Поднимаюсь на верхний этаж и вижу последнюю квартиру 60. Звоню. Открывает пожилой, но очень крепкий мужчина в спортивном костюме. Спрашиваю квартиру № 63, показываю письмо Управления кадров Минобороны.

— Я здесь живу с 1950 года и знаю абсолютно точно, что квартиры № 63 в этом доме нет, жильцы с такой фамилией в доме не проживают. Но, если ты разыскиваешь своего командира, заходи, я тоже командир, — очень по-доброму, с улыбкой приглашает житель шестидесятой квартиры.

Обещая вернуться, сбегаю на первый этаж, затем в полуподвал и вижу табличку на двери: «паспортист ЖКО». Молодой женщине передалось мое волнение, и она пересмотрела три толстые домовые книги своего участка. Безрезультатно. Выхожу на улицу, захожу на почту, опрашиваю почтальонов, все четыре отрицательно качают головами.

Все еще на что-то надеясь, поднимаюсь к гостеприимному хозяину шестидесятой квартиры. Знакомимся, рассказываю о себе. Он — полковник, бывший командир мотострелкового полка Таманской дивизии. Войну окончил капитаном, заместителем начальника штаба полка. Рассказывая, достает стопки и бутылку коньяка. Я извлекаю из портфеля вещмешок с «фронтовым» пайком.

— Ты хорошо подготовился, солдат. Но не горюй, найдешь ты своего командира, — смеется мой новый знакомый.

Пьем за Победу, за фронтовое братство, за тех, кто не вернулся… и неожиданная мысль, пронизывает сознание, вселяя еще одну надежду…

В тот период мы в Москве активно сотрудничали с Межотраслевым научно-техническим комплексом, который находился под высоким патронатом ГКНТ СССР. Его директор очень любил по всякому поводу употреблять входившие тогда в моду иностранные слова и особенно «ноу-хау». Доноухавился до того, что организовали у него режимный отдел, на планы работ наставили всевозможные ограничивающие грифы, с нас стали требовать допуски к секретным работам, а во главе отдела поставили подполковника КГБ Евгения Алексеевича Решетникова. Бывая с ним на различных конференциях и совещаниях, я неоднократно слышал его стенания, что работа нынешняя не по его профилю, характеру и служебным навыком, что он розыскник, а здесь только бумажная волокита и не более.

Наскоро попрощавшись с новым знакомым и обещая позвонить, выскакиваю на Ленинский проспект, ловлю такси и мчусь на улицу Мархлевского, чтобы застать еще на работе Евгения Алексеевича. По дороге вспоминаю все его высказывания, где, когда, в каком кругу лиц, как повторял, его выражение лица, была ли при этом хоть маленькая выпивка и, внутренне поверив, что «розыскник» — не служебная легенда, вхожу в его кабинет.

Сдерживая волнение, рассказываю коротко историю своего поиска, протягиваю справку Управления кадров, говорю, что только что был по указанному адресу, безрезультатно и вдруг замечаю загоревшиеся интересом его глаза:

— Раньше мне потребовалось бы на этот розыск два-три часа, а сейчас — неделя. К вашему следующему приезду ответ, я надеюсь, уже будет, — говорит подполковник, и мы расстаемся.

Через две недели, которые прошли с большим волнением и еще большей надеждой, я опять был в Москве и, войдя в помещение, где располагались службы управления, встретил выходящего из своего кабинета Евгения Алексеевича. Он вернулся, усадил меня рядом и, как бы огорчаясь вместе со мною, сообщил:

— Вы понимаете, что официальной справки я выдать не могу. Но разыскиваемый вами Иван Митрофанович Трусов в военкоматах Москвы и области никогда на учете не состоял. Это совершенно точно, можете мне верить. Но не теряйте надежды, военная судьба непредсказуема и возможно вы его обнаружите совсем в другом месте. В армии вы служили и, надеюсь, понимаете, что я имею в виду.

Это был последний и самый сильный удар по моей надежде когда-нибудь разыскать капитана Трусова. Переживая его, я вспоминал вновь все им когда-либо произнесенное вслух, стараясь за что-нибудь ухватиться. Вспомнился разговор с офицерами у костра. Он рассказывал, что его жена, военный врач, после ранения оставлена работать в госпитале в поселке Давлатово или Давлетово в Башкирии. Но это ничего не значит, военные госпитали давно расформированы. А может он где-нибудь учительствует в Белоруссии в маленькой деревеньке, а в день Победы надевает боевые ордена и рассказывает о войне своим ученикам, не забывает поведать и о том, как незадачливый ординарец подсунул ему в бою автомат с песком в затворной коробке. По каким-то едва уловимым признакам он мне тогда показался учителем.

Возможно, осел на родине родителей, на каком-нибудь маленьком хуторе, завел пасеку и качает себе мед, получая удовольствие, и надоела ему воинская служба с самого 1930 года. Но, если в Башкирии, то там бортнический мед отбирают у диких пчел, говорят, очень полезный и в тех краях его много.

А что значит последний намек Решетникова о возможности обнаружения капитана в совсем другом месте? Конечно, Трусов боевой офицер, когда окончилась война, ему было тридцать три года. Через два года он должен был окончить академию. Что-то он говорил об изучении двух иностранных языков. Возраст подходящий. И фотографии его в Совете ветеранов исчезли неизвестно куда. Конечно же, полная конспирация, если попал в Главное разведывательное управление. Вот почему нет его следов в Совете ветеранов. Как же я раньше не догадался об этом?

Так и остался я наедине со своими невысказанными воспоминаниями и чувством благодарности к тем, кто оставил неизгладимый след в моей душе и сформировал мою судьбу.

Попраны идеалы страны, ради которой с чувством искренней любви и героизма преодолевались тяжелейшие лишения с верой в великое и светлое будущее, что преднамеренно вытесняется сейчас из нашей коллективной памяти. Но они были и жили, миллионы людей, беззаветно преданных великой Родине и совершенно бескорыстно выполнявших свой гражданский и воинский долг, не мечтая о наделах на завоеванных землях и больших звездах на груди или погонах.

С такими людьми мне по счастливому случаю судьбы пришлось быть рядом в дни моей ранней юности и о них мой рассказ. О тех, кого к великому сожалению, искал, но не нашел и о тех, кого уже давно никто никогда не встретит — весь наш взвод пешей разведки 546-го стрелкового полка, сформированный в декабре 1944-го, во главе с его командиром младшим лейтенантом Гордеем Пименовичем Зайцевым, покоящийся на воинском кладбище в Черске. Осталась только память.

Примечания (ноябрь-декабрь 2011 года)

Поиском по ОБД «Мемориал» (http://www.obd-memorial.ru) и прочим сайтам установлено:

1) По крайней мере, Зайцев Гордей Пименович (дата рождения 03.01.1922) НЕ погиб 21 февраля 1941 года, а благополучно пережил войну, хотя и считался некоторое время без вести пропавшим 24 марта 1945 года. Он скончался на своей родине, в кемеровской области, пгт Мундыбаш, после 2005 года (требуется уточнение даты).

2) Относительно Половинкина Александра, Одольского Александра сведений в списках убитых нет, но нет и подтверждения, что они остались живы.

3) 21.02.1945 погиб капитан Кудрявцев Илья Алексеевич, 1919 года рождения, офицер разведки полка.

4) Что же именно произошло в блиндаже 21.02.1945, пока неясно. Ясно лишь, что рассказ Лысенко Бориса Кузьмича несколько неточен.

5) Майор Шевченко Петр Никитич, 1916 года рождения, заместитель командира полка по строевой части, погиб 23.03.1945.

6) Портнов Владимир Самойлович (21.05.1927, Москва — 19.07.2007, Цфат), поэт, переводчик, бОльшую часть своей жизни прожил в Баку.

Вместо послесловия…

Профессору

Юрию Андреевичу Нефедову

Война к концу помолодела, —

В боях сплошные пацаны.

И если пуля не задела —

Живи до следующей смело.

Прости, комбат, за дрожь по телу, —

Они устали от войны…

Чтоб настроение поправить,

Комбат садился к пацанам.

Молчал о доблести и славе

И, нарушая все уставы,

Он разливал из фляги старой

Морозный спирт по котелкам.

Победу выкричали матом.

И полагалось бы — испить.

Но у костра тихи солдаты

И все, казалось, как когда-то,

Да только фляга без комбата, —

И полная — да не разлить…

…Года от ливней побелели.

Война — не лепится в строку…

А фляга чудом уцелела,

Ее сквозь годы и метели

Седой профессор, как в шинели, —

Несет по жизни на боку.

И так сложилось чинно — строго:

Коль тронет лето небосклон —

Седой профессор руки в ноги,

И каждый год — да видят Боги! —

И с полной флягой — по дорогам,

Где проходил с боями он.

Комбат из фляги лил, желая

Тем пацанам по сотне лет.

А ныне штука вот какая:

Седой профессор наливает,

Но каждый раз — как обнимает

Тех пацанов, которых нет…

Кому нужна теперь отвага?

Где — победившая страна?..

В пыли победные бумаги,

В подвалах стреляные флаги

И лишь комбатовская фляга —

Полным-полна, полным-полна…

А. А. Пиленов

Старые и современные названия проспектов, улиц, площадей, парков Екатеринослава — Днепропетровска

Александровская ул. — ул. Артёма

Александро-Невский спуск — Калиновский спуск

Аптекарская балка — Аптекарская балка

Архиерейский пер. — Советский пер.

Банная ул. — ул. Баумана

Бассейная ул. — ул. Писаржевского

Бойкая ул. — Выборгская ул.

Болгарская ул. — ул. Благоева

Больничная ул. — Бородинская ул.

Большая Базарная ул. — ул. Чкалова

Вознесенская ул. — ул. XXII съезда КПСС

Воскресенская ул. — ул. Ленина

Гимназическая ул. — ул. Куйбышева

Гимнастическая ул. — ул. Шмидта

Гоголевская (Волосская) ул. — ул. Гоголя

Гостиная ул. — ул. Гопнер

Дворянская площ. — пл. Шевченко

Еврейская ул. — ул. Шолом Алейхема

Екатерининский просп. — просп. Карла Маркса

Елисаветградская ул. — ул. Савченко

Жандармская ул. — Красноповстанческая балка

Железная ул. — ул. Миронова

Жуковская (Временная) ул. — ул. Жуковского

Иорданская ул. — ул. Коцюбинского

Казанская ул. — ул. Карла Либкнехта

Казачья ул. — Комсомольская ул.

Караимская (Торговая) ул. — Госпитальная ул. — Ширшова ул.

Каретная ул. — ул. Челюскинцев

Керосинная ул. — ул. Леваневского

Клубная (Проточная) ул. — ул. Ленина

Комендантская ул. — ул. Вокзальная

Крестовая ул. — ул. Фрунзе

Крутогорная ул. — ул. Рогалева

Кудашевская (Подгородняя) ул. — Баррикадная ул.

Лагерная ул. — пр. Гагарина

Лесопильная ул. — ул. Пастера

Нагорная ул. — ул. Паторжинского

Надеждинская (Короткая) ул. — ул. Чичерина

Новодворянская ул. — ул. Дзержинского

Новосельная ул. — ул. Дарвина

Первозвановская ул. — ул. Короленко

Петровская (Степная) ул. — ул. Володарского

Петроградская (Петербургская) ул. — Ленинградская ул.

Полевая ул. — просп. Кирова

Полицейская ул. — ул. Шевченко

Полтавская (Кирпичная) ул. — ул. Кирова — ул. Олеся Гончара

Пороховая ул. — Кавалерийская ул.

Потёмкинская ул. — ул. 40-летия Октября — ул. Ворошилова

Потёмкинский пер. — ул. Фучика

Приказная ул. — ул. Якова Самарского

Провиантская ул. — ул. Пастера

Пушкинский просп. (Военная ул.) — пр. Пушкина

Романовская (Скаковая) ул. — ул. Свердлова

Садовая ул. — ул. Серова (часть ул. носит имя Юлиуша Словацкого)

Семинарская ул. — ул. Клары Цеткин

Сквозная ул. — ул. Щепкина

Славянская (Конечная) ул. — ул. Димитрова

Соборная площ. — Октябрьская пл.

Соборный пер. — Октябрьский пер.

Старогородняя ул. — ул. Светлова

Стародворянская ул. — ул. Плеханова

Столыпинская (Меткая) ул. — ул. Чернышевского

Струковский пер. — пер. Урицкого

Тихая ул. — ул. Мечникова

Трамвайная ул. — ул. Боброва

Троицкая ул. — Красная ул.

Упорная ул. — ул. Глинки

Управская (Заводская) ул. — Исполкомовская ул.

Фабрика Первая (Брянская ул.) — ул. Фабрика

Фабрика Вторая (Покровская ул.) — ул. Булыгина

Фабрика Третья (Выездная ул.) — ул. Братьев Бестужевых

Фабричная ул. — ул. Столярова

Черногорская ул. — ул. Тельмана

Чечелевка Первая — пр. Калинина

Чечелевка Вторая — ул. Бабушкина

Чечелевка Третья — Красночечеловская ул.

Чечелевка Четвёртая — Камчатская ул.

Чечелевка Пятая — ул. Нестерова

Чечелевка Шестая — Алтайская ул.

Чечелевка Седьмая — Гомельская ул.

Чечелевка Восьмая — ул. Братьев Миллеров

Широкая ул. — ул. Горького

Юрьевская ул. — ул. Шпиндяка

Потёмкинский сад — парк Шевченко

Городской сад, Технический сад — парк Чкалова — парк Лазаря Глобы

Яковлевский сквер — снесен, сейчас на его месте Театр Оперы и Балета

Content

Юрий Андреевич Нефедов
Поздняя повесть о ранней юности

От автора

Вступительное слово

Комбат-2 капитан Трусов

Детство

Днепропетровск, 25 августа 1941 г.

Сентябрь-декабрь 1941 г.

Первая военная зима

Днепропетровск, 4 июля 1942 г.

Ст. Ясиноватая, февраль 1943 г.

Лето и осень 1943 года

Зима и лето 1944 г.

Херсонская школа юнг

25-й учебный стрелковый полк

191-я стрелковая Новгородская дивизия

Госпиталь

7-й запасной артиллерийский полк

26-я артиллерийская дивизия

20-я танковая дивизия

Путь на родину

31-я Гвардейская механизированная дивизия

Поляки

Немцы

Встречи с маршалами

Встречи в военкоматах

Опять капитан Трусов

Примечания (ноябрь-декабрь 2011 года)

Вместо послесловия…

Старые и современные названия проспектов, улиц, площадей, парков Екатеринослава — Днепропетровска