Джон О’Фаррелл

Мужчина, который забыл свою жену

Посвящается Лили

Глава 1

Мальчишкой я часто смотрел «Мистера и Миссис». Да мы всё смотрели; это было единственным доступным развлечением, так что приходилось терпеть. Сейчас, когда я и сам немного похож на героев той передачи, мне она кажется гораздо более любопытной. Разумеется, программа «Мистер и Миссис» не являлась культурным событием недели, мы не мчались на следующеё утро в школу, дабы поделиться своим негодованием по поводу того, что «Джефф из Ковентри не знал, что любимоё заграничное блюдо Джулии — «спагетти». Мы лишь с интересом наблюдали, как обычные супружеские пары смущаются и теряются, обнаружив нечто, чего они друг о друге не знали. Или хуже того — осознав, что знали абсолютно всё.

Для увеличения рейтинга канал ITV должен был бы проводить секретное расследование про всякие обстоятельства, о которых супруги и в самом деле не подозревают. «Итак, Джефф, последний вопрос — и вы можете стать обладателем главного приза. Как, по-вашему, Джулия предпочла бы провести субботний вечер: а) посмотреть телевизор? б) сходить в кино? или в) тайком встретиться со своим любовником Джеральдом, который хотя бы изредка интересуется её делами и настроением?»

Но в «Мистере и Миссис» подстрочником звучала лишь одна мысль: доскональное знание своей половины — это и есть брак. Привычность и предсказуемость. Текст на огромной открытке в форме сердечка ко Дню святого Валентина должен гласить: Я и вправду привык к тебе… или Любовь — это… когда в точности знаешь, что ты скажешь, ещё до того, как ты, на хрен, рот успеешь открыть. Как соседи по камере пожизненного заключения — столько времени провели вместе, что не в силах удивить друг друга хоть чем-нибудь.

Мой брак был совсем иным.

Большинство мужей постоянно о чём-то забывают: что у жены сегодня утром важная встреча, что нужно забрать вещи из химчистки, а о подарке ко дню рождения они вспоминают, лишь проезжая мимо мини-маркета «Тексако» накануне вечером. Женщин с ума сводит озабоченность мужчин собственной персоной — столь глубокая, что плевать им и на эпохальные события в жизни супруги, и на красные даты в семейном календаре.

Меня не коснулась эта банальная каждодневная забывчивость. Просто я начисто позабыл, кто моя жена. Её имя, лицо, наша общая история, всё, что она говорила мне, всё, что я говорил ей, — стёрлось без следа, и теперь мне неведом даже сам факт её существования. Да уж, в «Мистере и Миссис» я бы не блеснул. Представляю, как моя жена появляется в сопровождении красотки-ведущей и я мигом теряю драгоценные баллы, оптимистично вопрошая, на которой из них я женат. Дамы, конечно, тут же начинают бесноваться. В свою защиту могу лишь сказать, что я забыл не только жену, но и вообще всё. Заявление «я помню, как смотрел «Мистера и Миссис»» на самом деле очень значимо для меня. Поскольку оборот «Я помню» не всегда присутствовал в моём лексиконе. Был в моей жизни период, когда я имел представление о существовании, например, некоторого телешоу, но никаких личных воспоминаний, связанных с ним, восстановить не мог. В самый мрачный период своей амнезии я понятия не имел, кто я вообще такой. Никаких воспоминаний о друзьях, семье, собственной биографии и личности; да я даже не знал, как меня зовут. Когда стряслась вся эта история, я сначала попытался было поискать, не сохранилось ли бирки с моим именем на подкладке пиджака. Все, что обнаружил, — «Gap».

Моё чудесное пробуждение произошло в вагоне лондонского метро, когда поезд выехал из тоннеля и вяло затормозил где-то в предместье Лондона или окрестностях аэропорта Хитроу.

Моросил мелкий дождик — из чего я заключил, что сейчас осень. Никаких ослепительных вспышек или всплесков эйфории — лишь смутное подозрение, где я нахожусь. Вагон снова дернулся, тут-то до меня и дошло, что понятия не имею, как тут оказался. Поезд остановился, надпись за мутным стеклом гласила: «Хаунслоу-Ист», но никто не вошёл в вагон и не вышел. Может, это просто случайная отключка, а может, каждый, кто подъезжает к «Хаунслоу-Ист», проваливается в эту черную дыру.

Но потом я сообразил, что не только не знаю, куда направляюсь, но и не могу вспомнить откуда, собственно. Я что, еду на работу? А кем я работаю? Неизвестно. И тогда я запаниковал. Со мной что-то не в порядке, надо вернуться домой и лечь в постель. Но где мой дом? Я не помню, где я живу. Думай! Думай — ты обязан вспомнить!

— Итак… — начал я вслух, собираясь обратиться к себе по имени. Но в конце фразы повисла пауза, как недостающая ступенька на лестнице. Я принялся шарить по карманам в поисках бумажника, записной книжки, телефона — чего угодно, что могло бы привести мир в порядок. Карманы оказались пусты — только билет и немного денег. Да ещё маленькое красное пятно на джинсах. Откуда бы, интересно? Мозг перезагрузился, но всё старые файлы оказались стёрты.

По полу вагона были разбросаны листы каких-то газет. Обивка сиденья напротив вспорота. Сознание с сумасшедшей скоростью фиксировало новую информацию, жадно поглощая рекламные слоганы и объявления, призывающие людей быть внимательными к подозрительным предметам. Но, уставившись на карту метрополитена, я понял, что новые линии сознания не связаны с остальной глобальной сетью. Синапсы в моём мозгу были закрыты для аварийного восстановления данных, нейроны оказались заперты на Кингс-Кросс из-за проблем с сигналом.

От ужаса хотелось удрать куда подальше, но куда уж денешься от своих несчастий. Я метался по вагону, мучительно прикидывая, что же делать дальше. Выйти на следующей пустынной станции и попытаться обратиться за помощью? Дернуть стоп-кран в надежде, что внезапная остановка разбудит мою память? «Это просто временное затмение», — твердил я сам себе. Я сел, крепко зажмурился, стиснул ладонями виски, пытаясь заставить мозг работать.

А потом, к моему глубокому облегчению, одиночество моё было нарушено. Привлекательная женщина вошла в вагон и села наискось от меня, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Простите, — торопливо начал я, — по-моему, я немножко схожу с ума. — И слегка истерично хихикнул.

Двери ещё были открыты, и она резво подскочила и выбежала из вагона.

Судя по схеме, в Хитроу поезд разворачивался в обратном направлении. Если я поеду в ту сторону, откуда приехал, может, какие-нибудь станции или визуальные подсказки помогут мне определиться в пространстве? К тому же в аэропорту в поезд сядет много людей, и тогда я уж точно найду того, кто мне поможет. Но в «Хитроу Терминал 2» в вагон ввалилась толпа пассажиров, пихающихся чемоданами и говорящих на сотне языков, ни один из которых не показался мне знакомым. Я видел каждую пуговицу на каждой рубашке, слышал всё голоса разом — звуки были громкие, цвета насыщенные, запахи слишком резкие. Я сидел в вагоне метро, залепленном схемами с четким указанием маршрутов, меня окружали десятки людей, но я чувствовал себя заблудившимся и очень одиноким.

* * *

Прошло полчаса, а я всё так же неподвижно стоял в битком набитом людьми терминале, разглядывая табло и плакаты в поисках пути к моей прежней жизни. Стрелки указывали на платформы и пронумерованные зоны, дюжины указателей подсказывали спешащим пассажирам, куда им следует направляться, информация потоком лилась с многочисленных экранов, в ушах гремели малоразборчивые объявления. К стойке «Информация» стояла небольшая очередь, но что-то подсказывало, что там мне не смогут помочь. Я побрел в туалет, просто чтобы взглянуть на себя, и был потрясён возрастом бородатого незнакомца, мрачно уставившегося на меня из зеркала. Похоже, мне около сорока или чуть больше, виски тронуты сединой, а на макушке намечается лысина. Я-то предполагал, что мне двадцать с небольшим, а теперь оказалось, что я на пару десятилетий старше. Позже я узнал, что это не было связано с моим особым неврологическим состоянием — подобное несоответствие реальности и ощущений характерно для всех людей среднего возраста.

— Простите, не могли бы вы мне помочь? Я потерялся… — обратился я к молодому человеку в дорогом костюме.

— А куда вам нужно?

— Не помню.

— А, понятно, я знаю, где это. Вам нужно на Северную линию, пересадка на «Уэнкер-Стрит».

Остальные просто игнорировали просьбы о помощи; глаза они отводили, а уши, заткнутые наушниками, оставались глухи к моим мольбам.

— Простите… я не знаю, кто я такой! — взмолился я, бросаясь к симпатичному на вид священнику, волочившему чемодан на колёсиках.

— О да… что ж, полагаю, никто из нас этого не знает, верно?

— Да нет же, я в буквальном смысле! Я всё забыл!

Если верить «языку тела», святой отец уже полностью погрузился в собственные проблемы.

— всё мы порой начинаем сомневаться, а есть ли во всём этом смысл, но на самом деле каждый из нас по-своему важен… А вот теперь я забыл, что опаздываю на поезд!

Появление священнослужителя породило странные мысли — а может, я вообще умер и уже в пути на небеса? Впрочем, маловероятно, чтобы у Господа было настолько извращённое чувство юмора — осуществлять переход в мир иной лондонской подземкой в час пик. «Компания «Рай» приносит свои извинения за задержку отправления на тот свет. Пассажиры, следующие в Преисподнюю, приглашаются на вечные муки на станцию «Бостон-Мэнор» где их ожидает специальный автобус». Вообще-то на смерть это совсем не похоже. В своём странном призрачном состоянии я понял, что никому нет дела, жив я или умер. У меня не было никаких очевидных доказательств, чтобы подтвердить собственное существование. Наверное, тогда-то я и догадался, что это самая главная базовая человеческая потребность — обрести подтверждение, что ты жив и принят другими человеческими существами. «Я существую!» — провозглашают рисунки первобытных людей на стенах пещер. «Я существую!» — вопиют граффити в метро. В этом основной смысл Интернета — он дает шанс каждому объявить миру о своём существовании. Одноклассники: «А вот и я! Глядите-ка! Ага, вы обо мне забыли, но сейчас опять вспомните!» Фейсбук: «Это я. Смотрите, у меня есть фотки, френды и лайки. Никто не скажет, что меня нет, — вот доказательства, на всеобщее обозрение». Основной догмат западной философии двадцать первого века: «Я в Твиттере, следовательно, я существую».

Но со мной приключилось нечто худшее, чем изоляция от мира. Даже одинокие пассажиры вокруг меня, находящиеся в тысячах миль от своих домов, всё же имели друзей и близких, пускай и сокрытых в глубинах их памяти. Мой ментальный вакуум обрел физические симптомы: я дрожал и задыхался. Хотелось вернуться в метро и броситься под первый же поезд. Я заметил, как пассажирка поставила стаканчик из-под кофе на стойку, но заторопилась, видимо опаздывая, — она побежала дальше, а стаканчик упал. Я наклонился, поднял и добавил его к остальному мусору, что меланхолично собирал пожилой азиат в мешковатой, ядовитого цвета униформе.

— Спасибо, — улыбнулся он.

— Э-э, простите, у меня, кажется, инсульт или вроде того… — забормотал я, пытаясь объяснить свое затруднительное положение. История звучала настолько невероятно, что я сам с трудом в неё верил и потому был несказанно благодарен этому парню, который вдруг проявил искреннеё участие.

— Вам срочно нужно в больницу! «Больница короля Эдуарда» в миле отсюда. — Он махнул рукой в нужном направлении. — Я бы вас отвёл туда, но… потеряю работу.

Но всё равно это было первое сочувствие, я едва не расплакался. «Ну конечно! Медицинская помощь! — подумал я. — Вот что мне необходимо».

— Спасибо! Огромное спасибо! — Меня переполняло чувство благодарности этому человеку, моему самому близкому другу в целом мире.

Схема на автобусной остановке подтвердила наличие и расположение больницы: прямо по улице и повернуть налево в том месте, где прилип большой комок жвачки. Наконец я куда-то шёл, и осмысленное действие наполнило меня смутной надеждой. Я решительно шагал по шумной улице, подобно изумленному чужестранцу или даже пришельцу с другой планеты: стараясь принимать всё, отчасти казавшееся знакомым, а отчасти — абсолютно диким. Лучик надежды засиял ярче, когда я заметил на фонарном столбе объявление с надписью большими буквами: ПОТЕРЯЛСЯ. Но под ним красовалось фото перекормленного кота. Бетонное здание впереди, по-видимому, было больницей, и я ускорил шаг, точно люди внутри этого ангара мигом меня починят.

— Простите… мне действительно очень нужен врач, — лепетал я перед стойкой «Травмы и Неотложная помощь». — У меня как будто мозг застыл или что-то в этом роде. Не могу вспомнить, кто я такой. Вообще ничего о себе не помню. Как будто память стерли.

— Понятно. Будьте добры, ваше имя.

Я едва не начал отвечать на этот банальный вопрос — так же непринужденно, как он был задан.

— Я же об этом и толкую, я не могу вспомнить даже собственное имя! Словно всю личную информацию стерли одним махом…

— Ясно. Тогда не могли бы вы сообщить свой адрес?

— Э-э… простите… кажется, я недостаточно ясно объяснил. У меня полная амнезия — ничего не помню о себе.

Девица за стойкой умудрялась выглядеть одновременно раздраженной и равнодушной.

— Ну хорошо. А кто ваш лечащий врач?

— Поймите, я не знаю! Я ехал в метро, а потом внезапно осознал, что не понимаю, что я там делаю, куда еду Я не могу вспомнить, где живу, кем работаю, как меня зовут и что вообще было со мной раньше.

Она смотрела на меня так, словно я проявлял крайнеё недружелюбие и отказывался сотрудничать.

— Номер страховки? — Судя по злобному тону, до неё дошло, что разговор предстоит долгий.

Телефонный звонок на некоторое время оставил меня в чистилище одного, пока она занималась кем-то более вменяемым. Я тем временем изучал плакат, вопрошавший, не забыл ли я вовремя обследовать свои тестикулы. На этот счёт я тоже не мог сказать ничего определённого, но всё же решил, что сейчас всё равно не самый подходящий момент для данной процедуры.

— Простите, но мы не можем начать лечение, не получив ответа на следующие вопросы. — На меня вновь обратили внимание. — Вы принимаете какие-либо препараты в настоящеё время?

— Не знаю!

— У вас есть аллергия, соблюдаете ли вы диету?

— Понятия не имею.

— Не могли бы вы назвать имя и контактные телефоны ваших родственников или близких?

Вот тогда-то я впервые его заметил. Светлая полоска на безымянном пальце. Призрачный шрам обручального кольца. Ногти, кстати, очень неаккуратные — криво остриженные, с воспалённой кутикулой.

— Ну конечно, близкие! Похоже, у меня есть жена! — радостно воскликнул я. Кольцо, должно быть, просто украли. Меня, наверное, стукнули по голове и ограбили, а моя дорогая жена сейчас разыскивает меня повсюду. След обручального кольца воодушевлял. — Может, моя жена как раз сейчас обзванивает больницы, пытаясь найти меня, — самонадеянно заявил я.

Неделю спустя я всё ещё пребывал в больнице и всё ещё ждал её звонка.

Глава 2

Ногти отросли, заусеницы больше не кровоточили. Я носил на запястье браслет с надписью «Неизвестный белый мужчина», но санитары прозвали меня Джейсон, в честь страдавшего амнезией героя «Идентификации Борна». Между прочим, ничего не знать о себе оказалось вовсё не так увлекательно и не сулило невероятных приключений, как в голливудских блокбастерах. Мой статус эволюционировал от стационарного больного, поступившего в экстренном состоянии, до планового пациента «Больницы короля Эдуарда» в Западном Лондоне. Я вполне созрел, чтобы занять место «Тедди» — помните, милый медвежонок в заплатках, персонаж с открыток, а вовсё не стиляги 50-х и не дамское бельё[1].

Болезни как таковой у меня не обнаружили. В первый же день меня тщательно обследовали на предмет возможной черепно-мозговой травмы, но никаких логических объяснений, почему во вторник 22 октября мой мозг решил произвести полную перезагрузку, не нашлось. Каждое утро я просыпался с надеждой, что проснусь. Но то мгновение растерянности и потери ориентации в пространстве, которое переживаешь, открывая глаза в незнакомом месте, растянулось на целую неделю. Я безуспешно пытался дотянуться до своего утраченного прошлого, но всё это были иллюзорные ощущения; так бывает, когда вам кажется, будто телефон в кармане жужжит, но оказывается, что никто не звонил.

Меня регулярно осматривали врачи — непрерывному потоку неврологов с ассистентами меня демонстрировали как любопытную диковину. Что касается диагноза, здесь всё были единодушны. Никто из специалистов не имел ни малейшего представления, что же со мной произошло. Какой-то студент даже попытался обвинить меня:

— Если вы забыли абсолютно всё, то как же сохранили способность говорить?

С другой стороны, один из неврологов всерьёз озаботился моим заявлением, что я утратил память отнюдь не обо всех событиях внешнего мира.

— В таком случае вы, возможно, помните книгу доктора Кевина Ходди «Компьютер в черепной коробке»?

— Брось, Кевин, мало кто об этом вообще слышал… — вмешался другой.

— Ладно, а как насчёт сериала по Би-би-си-4 «Исследователи мозга» с участием доктора Кевина Ходди?

— Нет, не припомню ничего такого.

— Хм, поразительно… — пробормотал доктор Ходди. — Абсолютно невероятно.

В тот период моим единственным другом оказался Бернард Зануда с соседней койки, и это несколько смягчило мою депрессию. В те первые семь дней помощь Бернарда стала поистине бесценной. Я был практически сломлен чувством страха и беспомощности от непонимания того, что со мной произошло, кто я такой и смогу ли вообще оправиться до конца своих дней. Но увязнуть целиком в мрачных мыслях мне не удалось, поскольку сосед по палате постоянно поддерживал меня в тонусе, вызывая глухое раздражение своими идиотскими поздравлениями с тем, что я помню, чем завтракал.

— Нет, Бернард, моё состояние характеризуется другими симптомами. Ты ведь присутствовал, когда врач это объяснял.

— Прости, забыл! Ох, это, наверное, заразно!

Бернард не имел в виду ничего дурного и был вовсё не противным — просто неизбывно оптимистичным. Немного утомительно находиться двадцать четыре часа в сутки рядом с человеком, который полагает, что неврологическое расстройство можно излечить, повторяя себе «мир прекрасен».

— Вот что я тебе скажу: у меня в прошлом были моменты, о которых я с удовольствием позабыл бы! — хохотнул он. — Новогодняя вечеринка в 1999-м — ну, ты понял, о чём я? — И, закатив глаза, изобразил пьяного. — О да, это я не прочь забыть навеки! И одну девицу из танцевального сальса-клуба… да уж… Не могли бы вы стереть этот эпизод из официальной записи, господин Председатель?

Постепенно моё лечение перешло в ведение одного врача. Доктор Энн Левингтон, лет пятидесяти, на вид немного ненормальная, как всё неврологи, появлялась в больнице всего дважды в неделю. Но похоже, мой случай настолько поразил её, что она стала приходить каждый день. По её указаниям мне сделали сканирование мозга, утыкав всю голову датчиками, потом я прошёл аудиовизуальное тестирование. Но всякий раз активность моего мозга демонстрировала «абсолютную норму». Даже неловко, что во мне не нашлось кнопки, чтобы выключить мозг, а потом включить обратно.

Надо сказать, я отнюдь не сразу сообразил, что восторг доктора Левингтон по поводу моих результатов никоим образом не связан с пониманием того, что со мной случилось.

— О-о-о, как интересно!

— Что, что? — оптимистично вопросил я.

— Оба гиппокампа в норме, энторхинальный кортекс и височные доли в норме.

— Верно, и что это объясняет?

— Решительно ничего. Это-то и интересно! Никакого двустороннего повреждения височных долей или диэнцефальной средней линии. Видимо, ваша личная память сосредоточена в неокортексе, независимо от средней височной доли.

— Это хорошо или плохо?

— Ну, никакого явного объяснения или подобных примеров нет. Но тогда получается, что данная картина типична для мозга — просто чудо! Невообразимо!

Она в восторге хлопнула в ладоши, а я обмяк на стуле.

— Как именно функционирует память, где она хранится — это одна из самых запутанных областей. Невероятно захватывающий объект для исследований!

— Угу, отлично…. — потерянно кивнул я. Это всё равно как во время операции на открытом сердце услышать: «Ух ты — что это за штука такая постукивает в своём собственном ритме?!»

* * *

Через несколько дней доктор Левингтон пришла к определённому заключению и явилась сообщить, что, по её мнению, произошло. Она говорила так тихо, что Бернарду пришлось даже прикрутить радио у себя за занавеской, чтобы удобнеё было подслушивать.

— Случаи, подобные вашему, зафиксированные в Соединённых Штатах и вообще в мире, подтверждают, что вы пережили «психогенную ретроградную амнезию», буквально «вылетели» из прошлой жизни. Это могло быть спровоцировано сильным стрессом или неспособностью справиться с какими-то переживаниями.

— Психогенная амнезия?

— Да. Каждый год несколько человек в мире переживают нечто подобное, хотя нет двух абсолютно идентичных случаев. Утрата личных предметов, таких как телефон и бумажник, была, возможно, обдуманным шагом с вашей стороны в тот момент, когда вы соскользнули в состояние амнезии. Это нормально — не сохранять воспоминаний, когда сознательно уничтожаешь всё следы прежней жизни. Вы, безусловно, не утратили память полностью, иначе были бы подобны новорожденному младенцу. Пациенты с ретроградной амнезией обычно помнят, к примеру, кто такая принцесса Диана, но могут не знать, что она погибла.

— Париж, 1998-й, — немного рисуясь, объявил я.

— 1997-й! — донесся из-за занавески голос Бернарда.

— То, что вы помните внеличностные события, создает неплохие предпосылки для восстановления личных воспоминаний и возвращения к прежней жизни.

— Но когда именно?

— Тридцать первого августа, — заявил Бернард. — О её смерти сообщили около четырёх утра.

* * *

Доктор Левингтон с самого начала была не слишком оптимистична по части прогнозов, а в итоге вообще признала, что нет никаких гарантий, что я смогу окончательно выздороветь. И я остался один на один с жуткими мыслями. Созерцая зелёные занавески вокруг своей кровати, я прикидывал, вернусь ли к своей прошлой жизни.

— А может, ты серийный убийца? — невозмутимо вопросил Бернард.

— Прости, Бернард, это ты мне?

— Она же сказала, что провал в памяти бывает вызван необходимостью отгородиться от прошлого, так вдруг ты не мог вынести мучений от того, что тебя никак не поймают? Тебя — убийцу несчастных бродяг, чьи тела покоятся в морозильных шкафах в подвале твоего дома.

— Восхитительная идея. Благодарю.

— А что, вполне возможно. Или ты, к примеру, террорист.

— Давай надеяться, что всё-таки нет, идёт?

— Наркодилер. Скрываешься от китайской Триады!

Я предпочёл промолчать — в надежде, что гипотезы иссякнут.

— Сутенер… Маньяк-поджигатель…

Где-то тут должны быть наушники. Я заглянул даже под тумбочку, разыскивая то, что заглушило бы перечисление отвратительных преступлений, которые могли спровоцировать мою амнезию, — центральное место занимали «педофил», «вивисектор» и «банкир».

Предположения Бернарда я отмёл как абсолютно смехотворные, но чуть позже жутко перепугался, когда мне сообщили, что в кабинете старшей медсестры меня ожидают два полисмена. Нет, они вовсё не собирались арестовать меня за военные преступления против гражданского населения Боснии, как поспешил объявить Бернард, а просто принесли толстенную папку «Без вести пропавших», которую и принялись неторопливо просматривать, внимательно изучая каждое фото и сравнивая его с моей физиономией.

— Ну это точно ничего общего, — встрял я, отчаянно мечтая обнаружить свои данные на одной из страниц.

— Мы обязаны просмотреть каждый файл, сэр.

— Но я не такой толстый. И не чернокожий. И не женщина.

Они пристально рассматривали меня, словно подозревали, что я пытаюсь скрыть свои африканские или женские характерные признаки, потом нехотя перевернули страницу.

— Хм, что скажете? — Полицейский переводил взгляд с меня на фотографию морщинистого старикана.

— Но ему же лет восемьдесят! — возмутился я.

— Эти люди часто выглядят старше своего возраста, сэр. Они живут на улице, иногда употребляют наркотики. Как давно у вас эта борода?

— Э-э, ну… с того момента, как я вообще что-либо помню.

— Давайте приблизительно. Месяц, год, десять лет?

— Да не знаю я! Вам же сказали, у меня ретроградная амнезия, до событий прошлого вторника в моём сознании — чистое пустое поле.

Они переглянулись, несколько раздражённо качнули головами и продолжили искать сходство между мной и девочкой-подростком, сикхом, джек-рассел-терьером, — последнего, впрочем, всё же сочли случайно попавшим не в ту папку.

* * *

Тот факт, что никто не объявил меня пропавшим, был весьма красноречив. Никаких срочных сообщений в новостях, слёзных просьб о помощи от любящего семейства, полосных объявлений в газетах о пропаже драгоценного мужа, отца или коллеги. Интересно, я и до амнезии был настолько одинок? Может, именно стресс одиночества вызвал ментальное потрясение, очистившеё грифельную доску, дабы я начал жизнь заново?

Каково бы ни было моё прошлое, я мечтал, чтобы меня забрали с этого необитаемого острова, затерявшегося в восьмимиллионном городе. Я готов был запалить огромный костер на берегу, отправить письмо в бутылке, выложить гигантские буквы на песке для пролетающих самолетов.

— А мы не можем разместить объявление в газете? — приставал я к медсестре. — Например: «Вы знаете этого человека?» — и рядом моя фотография.

И хотя ей постоянно не хватало ни времени, ни чуткости, в конце концов она всё же признала, что идея недурна. Пока она нервно названивала в «Лондон ивнинг стандард», я торчал в её крохотном кабинетике. Сестра объясняла мою ситуацию, периодически прикрывая трубку рукой, чтобы передать мне вопросы с другого конца провода.

— Они спрашивают, вы выдающийся пианист или что-то в этом роде?

— Ну, не знаю… не помню. Давайте я сам с ними поговорю?

— Он не знает. (Пауза.) Может, вы математический гений или блестящий лингвист?

— Понятия не имею. Но кроссворды и прочие судоку в книжечке Бернарда я в состоянии решить. Не лучше мне самому поговорить?

— Он умеет решать несложные судоку. Это ничем не поможет?

Вероятно, в редакции не нашлось свободных людей, чтобы послать в больницу, но они сказали, что могли бы опубликовать материал, если мы пришлем подробный рассказ, приложив самое свежеё фото. На следующий день в газете появился огромный разворот, озаглавленный: «Кто этот таинственный незнакомец?» И фотография ухоженного молодого человека рядом с Пиппой Мидлтон на благотворительном матче в поло. Я дважды пролистал газету, но не нашёл ни слова о себе. Оказалось, что они вообще-то собирались разместить мою историю, но потом раскопали новость про загадочного спутника невесты принца Уильяма, и редактор сказал, что в одном номере поставить двух «таинственных незнакомцев» — это слишком. Журналист, который с нами разговаривал, успел уйти в отпуск, поэтому работу над потенциальным материалом поручили другому репортёру «Скажите, — начала она, — вы ведь выдающийся пианист или типа того?»

* * *

Меня мучила бессонница, и порой ночью я пробирался в комнату отдыха, откуда открывался роскошный вид на Лондон. На четвёртую ночь, любуясь миллионами огоньков огромного города, я внезапно со всей очевидностью осознал: это вовсё не временное помрачение рассудка, это теперь и есть моя жизнь. Кто-то вызвал дежурных проверить, что за странные звуки доносятся с десятого этажа, — очень быстро обнаружили меня, колотящегося головой о прочное стекло.

— Эй, парень, хватит! Окно разобьешь!

Иногда я смотрел телевизор. В один из таких «сеансов» наткнулся на «Мистера и Миссис», которую модифицировали, пригласив туда всяких знаменитостей и их очаровательных супругов. Эта программа стала для меня чем-то вроде наркотика. Я восторгался, сколько всего эти люди помнят друг о друге, хохотал над каждым супружеским faux pas[2] и наслаждался их дружественными отношениями.

— А, вот ты где! — Пронзительно-гнусавый визг Бернарда ни с чем не спутаешь. Явился ровно за секунду до начала второй части программы. — Слушай, я тут прикупил пару книжечек для тебя в киоске внизу. «Как улучшить память всего за пятнадцать минут в день». И почему мы не подумали об этом с самого начала!

— Это очень любезно с твоей стороны, Бернард, но, полагаю, книга полезна скорее страдающим обычной забывчивостью, а у меня ретроградная амнезия.

— Но разница только в степени, разве нет?

— Э-э, нет.

— Поверь, я знаю, каково тебе; я и сам никогда не помню, куда положил ключи.

— А у меня вообще-то нет такой проблемы. Я помню каждый свой шаг с момента появления в больнице. Но не могу восстановить ни одного мига из всей предыдущей жизни.

— Да, да, я понимаю, о чём ты. Тебе, возможно, понадобится больше чем пятнадцать минут в день, — уступил он, раскрывая книгу наугад. — «Когда вы знакомитесь с человеком, постарайтесь произнести его имя вслух, чтобы запечатлеть в памяти. То есть вместо обычного «привет» произнесите: «Привет, Саймон»». Слушай, почему бы не попробовать для начала хотя бы это!

— Да, но, видишь ли, маловероятно, чтобы это помогло разблокировать память о первых сорока годах моей жизни…

— С ножницами та же история. Никогда не знаю, где я их оставил. Иногда кажется, что они специально от меня прячутся! О-о, вот это классно: «Если вам сложно запомнить номер телефона, попробуйте ассоциации. Например, номер 2012 1066 легко запомнить, просто сообразив, что это Олимпиада в Лондоне и битва при Гастингсе».

— Отлично. Если мне придётся запоминать именно этот номер, я так и поступлю.

— Вот видишь! — Бернард откровенно ликовал от своей полезности. — И всего пятнадцать минут в день. Что это идёт? О-о, «всё звёзды в «Мистере и миссис»! Не отказался бы попасть в эту программу. Ну, в смысле, будь я знаменитым… и женатым.

Как-то раз, когда моё любимоё телешоу закончилось и я объявил, что отправляюсь спать, Бернард подскочил, чтобы «составить мне компанию», при этом триумфально размахивая книжкой, которую купил в вестибюле. Он решил, что спусковым крючком для пробуждения моей памяти может стать произнесение вслух всех мужских имён. Тут-то и пригодится толстенный том под названием «Придумайте имя своему малышу». С одной стороны, мне захотелось в ужасе сбежать, но с другой — Бернард, в своей исключительной бесполезности, был всё же единственным, кто пытался мне помочь.

В процессе чтения со всей очевидностью выяснилось, что «Придумайте имя своему малышу» никогда не станет выдающейся аудиокнигой. Великое множество персонажей, но ни один из них не разработан толком. «Аарон», к примеру, появляется в самом начале, но впоследствии мы ничего о нём не слышим. Та же история с «Абдуллой» — никаких ассоциаций, да и с чего бы вдруг родители наградили меня подобным имечком.

— Ты уверен, что полезно просто так лежать? — волновался Бернард. — Это не мешает сосредоточиться, а?

— Никоим образом. Я прикрыл глаза, чтобы меня ничто не отвлекало…

Проснулся я на медитативной декламации: «Фрэнсис? Фрэнк? Фрэнки? Франклин?» Бернард читал, похоже, несколько часов, но произносил каждое имя всё с таким же удовольствием и оптимизмом. А мне приснился уже знакомый сон: моментальный кадр — я смеюсь вместе с какой-то женщиной. Лица её и имени не помню, но она любит меня, а я люблю её. Ощущение чистого счастья, единственное цветное пятно в чёрно-белом мире, — и кошмарное пробуждение в абсолютном вакууме моего нынешнего существования. Не знаю, причиной ли тому увлекательное повествование из книжки Бернарда, но я позволил себе погрузиться в депрессию.

— Гэбриэл? Гаэл? Гэлвин? Ганеша?

— Хм, — заинтересовался я. — Вроде бы я не похож на Ганешу. Для начала, у меня нет четырёх рук и слоновьей головы.

Видимо, следовало попросить его прерваться; в конце концов, меня ведь могли утомить несколько часов интенсивной концентрации.

— Гаррет? Гарфилд? Гаррисон? (Со стороны поста дежурной медсестры донесся звук зуммера.) Гарт? Гарвин? Гэри?

И тут случилось неожиданное. Услышав слово «Гэри», я пробормотал: «07700…»

— Что это было? — насторожился Бернард.

— Не знаю. — Я сел в кровати. — Это само вырвалось, когда ты сказал «Гэри».

— Это ты? Твое имя? Ты что, Гэри!

— Не думаю… А ну-ка, повтори.

— Гэри!

— 07700… — Там точно было продолжение. — 900…913.

Это напоминало непроизвольный спазм. Никакого контекста, ни малейшего смысла — просто цифры естественным образом ассоциировались с именем.

— Это номер телефона! — воскликнул Бернард, торопливо записывая.

— Да, но чей?

Бернард посмотрел на меня как на полного идиота.

— Полагаю, кого-то по имени Гэри. Интересно, кто он такой?

Мы обнаружили фрагмент ДНК моей предыдущей жизни. Бернарду удалось отыскать путь в самые удалённые районы. Я был настроен скептически, а он доказал, что я ошибаюсь. Следовало, вероятно, поблагодарить его за упорство и предприимчивость, но именно эти качества заставили его потянуться за мобильным телефоном.

— Что ты делаешь? — заорал я, увидев, как он набирает номер.

— Звоню Гэри. Там в конце было 913?

— Не смей! Я не готов! Мы должны поговорить с врачом! Ты не имеешь права использовать…

— Есть соединение, держи! — И он сунул мне трубку.

Очень медленно я поднес телефон к уху.

— Не отвечают. Наверное, просто случайный набор цифр. Как я вообще мог тебя послушаться…

Тихое пощелкивание в трубке. И вот он, первый звук, донесшийся до спасательной команды после целой недели разбора завалов.

— Алло? — Мужской голос, слегка искаженный слабым электронным сигналом.

— Э-э… алло? Это… случайно не Гэри?

— Да. Воган! Это ты? Куда ты, чёрт побери, пропал? Словно исчез с лица земли!

В приступе паники я нажал на красную кнопку и швырнул телефон обратно Бернарду.

— Ну как, узнал голос?

— Нет. Я… возможно, это случайное совпадение, — пробормотал я, запинаясь.

Но незнакомец перезвонил. И вскоре они с Бернардом оживлённо болтали обо мне.

— Уже нет, — заявил Бернард. — Думаю, теперь я его самый близкий друг.

Глава 3

Гэри обнимал меня сердечно и крепко, а я с трудом терпел этот плотный физический контакт, словно подросток, которого тискает любящая тётушка на Рождество.

— Воган! Я так за тебя волновался. Как же я люблю тебя, парень!

— Любишь? — оцепенел я. — Так я что, твой… Мы что, гомосексуалисты!

Сердечное объятие мгновенно прервалось, и Гэри испуганно покосился на Бернарда.

— Нет, я не так тебя люблю. А как брата, ну, ты понимаешь…

— Ты мой брат?

— Нет, не в буквальном смысле. Я имею в виду, мы с тобой как братья, ты и я. Йа-ба-даба-ду!

— Как?

— Йа-ба-даба-ду! Мы ведь так говорили, а? Йа-ба-даба-ду! Помнишь? — И он игриво, но, впрочем, довольно болезненно стукнул меня в плечо.

Мой посетитель пытался быть сдержанным и скромным после короткой беседы с врачом. ещё по телефону Гэри предупредили, что я едва ли узнаю его и могу чересчур нервно отреагировать на бесцеремонность и недостаточную тактичность. Хорошо, что его подготовили. Несмотря на длительное одиночество, внезапная любвеобильность этого совершенно незнакомого человека показалась мне неуместной. Включился первобытный защитный механизм; древние охотники и собиратели определённо знали, что чужак может быть дружественно настроен лишь в том случае, если намерен заманить вас на поединок альфа-самцов.

— Послушай, понимаю, это звучит несколько невежливо, но, боюсь, я действительно не знаю, кто ты такой. Пока ты не обратился ко мне, я даже не знал, что меня зовут Воган.

— Вообще-то это твоя фамилия. Но всё тебя зовут именно так.

— Правда? Надо же, и не предполагал. Я вообще ничего не знаю о себе. К примеру, есть ли у меня мать?

Мой собеседник помедлил, потом осторожно положил руку мне на плечо:

— Мне так жаль, дружище. Твоя матушка преставилась пять лет назад.

— О, ладно… — Я лишь пожал плечами. — В любом случае, я ничего о ней не помню.

А он расхохотался, как будто услышал удачную шутку.

— Ну да, медсестра сказала, что ты потерял память или вроде того. А она та ещё штучка, а? Она видела тебя голым?

— Э-э, нет.

— Что ж, может, это и к лучшему. Пойдем пропустим пинту-другую? Просто мечтаю о маринованных корнишончиках.

И вдруг я рассмеялся. Впервые со Дня Ноль. Хотя мой посетитель вовсё не пытался меня позабавить. Произвольное и непредсказуемоё движение его мысли рождало освежающий комический эффект. Когда я оказался в больнице, моя личность для меня самого представляла тайну, нужны были определённые люди, чтобы распахнуть двери сознания и вывести меня наружу. Бернард вскрыл мою раздражительность, легкую нетерпимость; Гэри продемонстрировал, что именно может меня развеселить.

— Давай, Воган, накинь на себя что-нибудь. Бога ради, ты не можешь явиться в паб в этой долбаной пижаме!

— Ему нельзя выходить из больницы! — встрял Бернард, явно раздосадованный появлением этого нахала. — И вообще доктор сказала, что хотела присутствовать при вашей первой встрече.

— Да, но я заколебался её ждать! Тусил там целых двадцать минут. Да и чего ради я должен записываться на приём, чтоб повидаться с лучшим другом?

Я постарался скрыть самодовольство при этом описании моей персоны. После недели строгого режима пренебрежение правилами, демонстрируемоё моим другом, оказалось заразным, и мне ужасно захотелось воспользоваться шансом и увидеть внешний мир. Возможно, я так и пребывал бы в нерешительности, не запрети Бернард, совершенно недвусмысленно, сбежать из заточения.

* * *

Скорый выход на волю в компании с Гэри пугал и будоражил одновременно. Я почти забыл, как пахнет свежий воздух, а рядом к тому же находился человек, которому были ведомы всё тайны моей прошлой жизни. Мимо с рёвом пронёсся мотоцикл, и я заполошенно подпрыгнул, напугав спешащих куда-то прохожих, каждый из которых явно знал, куда и зачем спешит.

Гэри, высокий и нетолстый, примерно моего возраста, одет был как юнец двадцатью годами моложе. В байкерскую кожанку — хотя никакого байка, как выяснилось, у него не имелось. Бачки у него топорщились слишком кустисто, не согласуясь с аккуратной прической, и весь он источал аромат лёгкой самонадеянности вперемешку с резким запахом табака. Бесцеремонные его манеры чуточку смущали, но вместе с тем я испытывал облегчение от того, что хоть кто-то разговаривал со мной как с нормальным. Уже за одно это он мне понравился — мой друг Гэри. У меня есть друг, и мы с ним направляемся в паб.

— Ну, можно, конечно, отложить это дело… — сказал он, когда мы зашли за угол. — Но надеюсь, ты помнишь, что задолжал мне две штуки?

— Я? Прости, у меня нет с собой денег… Я… Не мог бы ты подождать немного?

Глаза Гэри лукаво блеснули, и он расхохотался во весь голос.

— Ох, не могу, ха-ха… ладно, не переживай! Я просто прикалываюсь!

— А, ну ясно! — И я постарался выдавить ответный смешок.

— Хотя мог бы и покруче чего придумать, как считаешь? Ты что, вообще ничего не помнишь?

— Абсолютно. Не представляю, чем занимался последние сорок лет.

— Ого. Теперь понятно, как ты себя чувствуешь.

Сорок — почти в точку. Мне было тридцать девять, и, по мнению Гэри, моё состояние являлось «типичным сраным кризисом среднего возраста». Создавалось впечатление, что медицинская сторона дела его не особенно волновала — как будто он годами практиковал разные наркотики и сейчас просто столкнулся с очередным измененным состоянием сознания. Вдобавок выбивало из равновесия то, как небрежно, походя этот парень называл меня «идиотом» или «тупицей», словно это такие имена мои. Я, конечно, быстро сообразил, что это такая ироничная манера общения, принятая между старыми приятелями, но когда человек, с которым ты едва познакомился, произносит: «Ну вот и паб, недоумок», с трудом преодолеваешь инстинктивную реакцию на грубость.

Время было обеденное, и мы едва успели занять последний свободный столик. Наконец-то я мог расспросить обо всём, что пожелаю. Получилось нечто вроде персонального шоу «Это твоя жизнь», но в этой версии ведущий подробно излагал приглашённой звезде невероятную историю жизни: «Ты не вспомнишь этот голос» или «Сегодня здесь присутствует та самая учительница, что вдохновила тебя много лет назад, но тебе придётся поверить на слово, потому что на самом деле она может оказаться всего лишь хозяйкой местной чайной».

Я взял пинту «Гиннесса», потому что, по словам Гэри, всегда так делал. Слишком велик выбор возможностей: я вполне мог предпочесть биттер, светлое пиво или минеральную воду с ломтиком лимона. Мог быть дважды женатым отцом семерых детей, олимпийским чемпионом по парусному спорту или пропащим уголовником.

Вопросы я решил задавать в хронологическом порядке, дабы мы не перескакивали с предмета на предмет и не упустили важных подробностей. В глубине души, вероятно, я надеялся узнавать правду о себе постепенно, и, если я полный неудачник, мне будет не так горько, ежели пойму, как дошел до жизни такой. Но попытки определиться с вехами из ранних лет успеха не имели.

— Итак. У меня есть братья или сестры?

— He-а. Ты единственный ребенок. Ой, я забыл прихватить закуску…

— Хорошо, а откуда я родом?

— Вообще-то ниоткуда. Или отовсюду — как посмотреть. Твой отец был военным, поэтому вы постоянно переезжали с места на место. Вы жили в Западной Германии, на Кипре, в Малайзии… в Йоркшире. Что я пропустил? Гонконг, кажется. Или Шангри-Ла?

— Это мифическое место.

— Правда? Ну тогда, значит, не Шангри-Ла. Может, Шанхай? Я помню, ты говорил, что ни в одной школе не учился дольше года.

— Иди ты! Выходит, я легко приспосабливаюсь к обстоятельствам?

— Э-э, можно и так сказать… Чипсов, что ли, прихватить…

— Опытный путешественник.

— Опытный, ага. Перекати-поле.

— Сын солдата!

— Он в ВВС служил. Отец твой имел довольно высокий чин, но, думаю, был кем-то вроде бухгалтера. Беднягу пришиб инфаркт вскоре после смерти твоей мамы.

— Ох.

— Но я помню твоих стариков ещё с тех пор, как мы были сопляками. Чудесная была пара.

Не имея никаких воспоминаний и переживаний, я воспринимал отца и мать эдакими абстрактными символами — просто имена на генеалогическом древе. Все, что Гэри рассказывал обо мне, вполне могло происходить с другим человеком в какой-нибудь выдуманной истории. На самом деле Гэри имел весьма смутное представление о моём детстве и событиях, предшествовавших нашему знакомству.

— Откуда мне знать, какие оценки ты получил на своих долбаных выпускных экзаменах? — недовольно проворчал он.

— Прости, я просто нервничаю по этому поводу И по всем остальным тоже. Так я учился в университете?

— Ну да, там мы и познакомились, — оживился Гэри. — Я изучал английскую и американскую историю. Перешёл с английской…

— Прости, где было дело? Оксфорд? Кембридж?

— Бангор[3]. Я выбрал его, потому что туда собиралась одна роскошная девчонка из нашей школы, но она в результате оказалась где-то в Восточной Англии, так что ничего не вышло…

За следующие десять минут я узнал, что мы с Гэри жили в одном коттедже, вместе играли за футбольную команду колледжа и закончили с одинаковыми результатами, хотя я, в отличие от Гэри, не сдирал целиком свою дипломную работу у какого-то студента из Аберистуита[4]. Откровенно говоря, в один присест узнать столько о себе — непростое испытание.

Гэри вернулся от стойки с очередной пинтой, хотя я просил только половину, и посеревшими от времени маринованными яйцами в качестве закуски — наверное, больше у них ничего не осталось. Мне невыносимо хотелось задать один вопрос, и, пока Гэри топтался у стойки, я не мог оторвать глаз от светлого кольца на своём пальце. Но я был слишком на взводе, чтобы приступить к этому вопросу. Если у меня есть жена, я бы хотел для начала понять контекст, сопровождавший наше знакомство. Хотел узнать, кем я был, когда женился.

— Так ты чего, вообще не помнишь этот паб? — И Гэри упал на стул.

— Нет. А что? Мы бывали тут раньше?

— Ага… ты здесь крэком приторговывал, пока не началась вся эта заварушка с русской мафией…

— Ах, ну да, конечно, русская мафия. Они ещё подбросили мне в постель кровавую свеколину, да? — И я горделиво приосанился, вызвав у Гэри довольный смешок. — Это бред. Понятия не имею, кто я такой и чем занимался. Но точно знаю, что не был наркодилером.

— Точняк, тяжёлые наркотики — не твой профиль. Ты вечно переживал, можно ли дать детям «Терафлю».

Вот так я и узнал, что я, оказывается, отец. «Детям», — сказал Гэри. Во множественном числе. У меня есть дети.

— Да, точно — твои малютки! — подтвердил Гэри, когда я потребовал развёрнутой информации. — У тебя пара сорванцов. Мальчик и девочка. Джейми, ну ему пятнадцать или двенадцать, где-то типа того. И ещё Дилли, она помладше, лет десяти, наверное. Хотя, пожалуй, уже одиннадцать. Оба ходят в школу. Но не в твою.

— Что значит «моя школа»?

— Школа, в которой ты горбатишься.

— Так я учитель? Погоди минутку, дай мне переварить. Вот поэтому я и хотел, чтобы ты рассказывал по порядку. Давай сначала о детях. — Я отогнал странное видение: облачённый в мантию, я стою у старомодной грифельной доски.

— Ну, дети как дети. Милые. Я даже крёстный отец Джейми. Или Дилли? Не помню, но точно у одного из них я был крёстным. Да нет, классные ребятишки. Ты можешь ими гордиться.

Но я не мог гордиться. Изо всех сил хотел, но не мог — они были для меня всего лишь абстрактным историческим фактом.

— Не возражаете, если мы тут присядем? — И, не дожидаясь ответа, какая-то дама с охапкой магазинных пакетов плюхнулась на свободный стул за нашим столиком. — Мег, давай сюда! Здесь есть два места!

Я — отец двух незнакомцев. Ничего примечательного, я ведь не моряк, у которого в каждом порту отпрыски, о которых он и не ведает. Эти дети меня прекрасно знают, надеюсь, даже любят.

— Меню захвати! — приказала тетка своей спутнице, вероятно дочери. — Я без очков не могу прочесть, что там на доске, а они вечно забывают положить меню на столик.

Лицо этой женщины я уже успел запомнить, но по-прежнему не представлял, как выглядят мои собственные дети.

— Какие они?

— В каком смысле?

— Мои дети, на кого они похожи?

Дамочка старательно притворялась, что не подслушивает.

— Ну, Джейми похож на тебя, бедолага. Весь такой из себя замкнутый и угрюмый, но, возможно, просто возраст виноват.

Я кивнул, но внутри всё содрогнулось. Я отец и учитель — без всякого опыта общения с детьми.

— Он здорово вымахал в последнеё время, стильный такой, в музыке рубит. Кажется, девушки у него пока нет, но, может, он просто скрывает.

— А моя дочь, Дилли? Это её настоящеё имя или какое-то сокращение? Или вообще семейное прозвище?

— Не знаю… ты всегда называл её просто Дилли.

— Может, это от Дайли, — предположила соседка по столику.

— Простите?

— Имя вашей дочки, Дилли может быть сокращением от Дайли. Или ещё есть имя Диллвин. Валлийское, кажется. Вы не валлиец, нет?

— Не знаю. Я валлиец?

— He-а, не думаю.

— Ну, я так, просто предположила.

— Спасибо. Вы очень помогли.

Известие об отцовстве внезапно представило ситуацию в гораздо более серьёзном свете. Теперь моя личная ментальная катастрофа касалась не только меня, но целого семейства.

— Итак, что ещё ты хочешь о них узнать? — Гэри, конечно же, обращался ко мне, но дамочка, видимо, решила, что спрашивает он и её.

— Э-э, да ладно, — пробормотал я. — Это может подождать.

— В тюрьме сидели, да? — невозмутимо поинтересовалась соседка.

— Вроде того, — криво усмехнулся я.

— Он убийца.

Если Гэри надеялся отпугнуть даму, то ошибся — она лишь ещё больше заинтересовалась.

— Мой муж бросил нас, когда Мег было два годика. И с тех пор мы о нём не слыхали. Если встретит на улице, он её даже не узнает.

— Да уж…

— Ну, так что тебе ещё рассказать? — вопросил Гэри. — Тори опять у власти. У всех есть мобильные телефоны и домашние компьютеры, «Вулворт» вышли из игры, и, это, Элтон Джон во всём признался; вот это был шок, скажу я тебе…

— Да, да, я в курсе. Я забыл исключительно то, что касается моей личной жизни. Помню, кто выигрывал Кубок по футболу в восьмидесятые и девяностые, знаю победителей рождественских хит-парадов. Но не помню ни одного имени своих близких, вообще ничего о них не знаю.

— Ха! Как всё мужики, — констатировала со вздохом дамочка.

Дальнейшую беседу мы вели шёпотом, а Гэри пришлось хотя бы частично систематизировать информацию. Мы отказались от идеи выстроить события моей жизни в хронологическом порядке, и я перешёл к вопросу, который терзал меня с того момента, как мозг впервые нажал кнопку перезагрузки.

— Слушай, Гэри, если я отец двоих детей, — прошептал я, — то расскажи мне об их матери.

Последовала пауза, в течение которой слышно было только, что посетители заказывают у барной стойки.

— Э-э… она клёвая, да. Господи, ну до чего мерзкие яйца! Надо было взять что-нибудь другое. Интересно, тут есть копченые колбаски…

— Нет, нет, погоди. Я хочу разобраться. Давай начнем с начала. Как её зовут?

— Зовут как? Мэдди.

— Мэдди?

— Ну да, Мадлен.

— Мою жену зовут Мадлен! Красивое имя, правда? Мадлен и Воган! — Я будто пробовал имя на вкус, наслаждаясь, как оно подходит к моему. — Воган и Мэдди.

Вы ведь знаете Вогана, мужа Мадлен?

Даже такой маленькой детали оказалось достаточно, чтобы вселить надежду: этот факт станет краеугольным камнем, на котором я воссоздам свою жизнь.

— А где я с ней познакомился? И не говори, что заказал по почте из Таиланда.

— Вы встретились в университете, на первом курсе, не помнишь? История типа «Пока, мамочка, привет, женушка!». Сечёшь, о чём я?

— Нет.

— Ну, вы были настолько поглощены друг другом, что всех остальных это несколько раздражало.

— Спасибо.

— Короче, после колледжа вы оба пару лет болтались без дела. И поскольку у вас не было ни малейшей идеи, чем бы заняться в жизни, то решили податься в преподы.

— Ух, я всё-таки учитель! Но это ведь не просто работа, да? Это призвание! Учитель… — Я пригладил бородку, воображая себя Робином Уильямсом в «Обществе мертвых поэтов» или Сидни Пуатье в фильме «Учителю с любовью».

— Ага, в какой-то муниципальной школе, — буркнул он. — Ты говорил как-то, что твоя школа специализируется на бизнесе и предпринимательстве, так что наркоманов ты на путь истинный не направляешь… твои ученики, скорее, рулят финансовыми потоками в наркоторговле…

— Учитель. Мне нравится. А что я преподаю? Но только, пожалуйста, не слесарное дело.

— Ты преподаешь историю и ещё иногда «обществознание», что бы эта штука ни означала.

— Учитель истории? Вот это да! Историк без собственной истории.

— Да, пожалуй, в этом есть некоторая ирония. Ты не только ничего не знаешь о прошлом, так ещё и не помнишь собственных учеников, что, впрочем, неудивительно…

Раздался очередной призыв от барной стойки, и Гэри потерянно оглянулся на посетителя, нёсшего тарелку с «фиш-энд-чипс».

— Погоди, мы не закончили про Мадлен и детей. Нужно ведь сообщить им, что со мной всё в порядке? Меня же не было целую неделю. Они беспокоились?

— Не знаю, приятель. Я с ней не разговаривал.

— Я отсутствовал в течение недели, а она даже не позвонила тебе?

— Ну, это не совсем так… Не хочешь порцию картошки или ещё чего?

— Не совсем — как? Мадлен уехала, или больна, или… В чём вообще дело?

— Может, съесть пакетик кетчупа, чтобы избавиться от этого мерзкого яичного привкуса? — Он принялся дёргать упаковку, безуспешно пытаясь отодрать кончик. — Я разговаривал с твоей докторшей по телефону, и она спросила, не было ли у тебя в последнеё время стресса, не дергался ли эмоционально, и я сказал: «А то, он же разводится с женой».

Пакетик с кетчупом неожиданно поддался, и красная жижа забрызгала и меня, и мамашу, и мамашину дочку. Наши соседки дружно отпрыгнули и разразились чудовищными проклятиями, а я пытался переварить травмирующую новость: жена, о которой я и узнал-то всего несколько секунд назад, разводится со мной. Это был, наверное, самый короткий брак в истории.

— О, простите. — В голосе Гэри, впрочем, не слышалось и тени сожаления. — Вот, возьмите салфетки. Или можете слизнуть его с блузки. Неплохой кетчуп, кстати…

— Это вы должны…

— Я не могу слизывать кетчуп с вашей одежды, дорогая… это переходит всё границы. Воган, дружище, у тебя капля на рубашке…

— Гэри, — прошептал я. — Кажется, я хочу обратно в больницу.

После грязного темного паба яркое солнце слепило глаза. Гэри зажег сигарету, протянул мне.

— Не надо, благодарю.

— Не надо? Да ты, бывало, смолил как старый шкипер.

— Правда?

— Ну да, ты всё перепробовал, чтобы бросить, — жвачку, пластыри, книжки, которые пишут эти самодовольные уроды, но тщетно: ты оставался безнадежно зависимым.

— Понятно, — кивнул я, наблюдая, как смачно он затягивается, но не испытывая при этом ни малейшего желания присоединиться. — Пока не забыл, что я курильщик.

До настоящего момента Гэри успел поведать мне, что я — запойно курящий учитель, работающий в отстойной школе, и мой брак распался. В обычных условиях человек идёт к подобному знанию десятилетиями.

— Ты в порядке, приятель? Выглядишь как-то не очень.

— Наверное, мне сейчас лучше вернуться в больницу?

— Слушай, ты же не будешь торчать там вечно. Всегда можно перекантоваться у меня.

Когда на семейном фронте дела пошли неважно, ты жил у меня некоторое время.

— А когда именно дела пошли неважно?

— Эх! — И Гэри скептически хохотнул. — Ты явился ко мне с рукой, обмотанной кровавым бинтом, и объявил, что всё кончено — вы разводитесь.

До меня дошло.

— Ну конечно! — расхохотался я. — Это очередная дурацкая шутка! Мы с Мэдди вовсё не собираемся разводиться, правда ведь?

Гэри глубоко затянулся и сморщился так, словно ему достались самые отвратительные сигареты на свете.

— Никаких шуток, парень. Вы с Мэдди больше не в силах выносить друг друга. И в этом ещё одна причина, почему тебе нельзя задерживаться в больнице. В четверг у вас развод.

— Я развожусь с ней в четверг?!

— Погоди-ка, нет, я ошибся…

— Что? Это шутка такая?

— Не в четверг. В пятницу. Когда у нас второе ноября, в пятницу? Значит, твой развод в пятницу. Слушай, в больнице есть какой-нибудь автомат с харчем?

Глава 4

Если верить Гуглу, в мире существует больше одной личности по имени Мадлен Воган. Теперь ясно, почему у нас ничего не вышло. Либо ей девять лет от роду, либо она щенок лабрадора, либо очень загорелая порноактриса.

Вечером я поднялся наверх, к компьютерному терминалу — подарок от «Друзей Тедди» — и на какой-то безумный миг почувствовал себя героем телешоу для дошкольников. Спокойно посидеть за компьютером можно было только ночью, но это лишь добавляло таинственности, я ведь и так ощущал себя немножко шпионом. «Возможно, моя жена сохранила девичью фамилию», — думал я. В таком случае пришлось бы перебрать всё картинки в Интернете, так или иначе связанные с её именем, и проверить, не покажется ли одно из лиц знакомым.

Собрать сведения о себе самом оказалось не легче. В Фейсбук войти не удалось — похоже, там действительно высокий уровень требований к безопасности, необходима тьма личных данных. А я, растяпа, даже не спросил у Гэри, как же меня зовут. Но, вооружившись минимумом известных фактов и проделав небольшую исследовательскую работу, я всё же напал на след человека, который, по всей видимости, являлся мной. Я нашел школу в районе, обозначенном Гэри, и там в списке сотрудников «Академии Уэндл» значился «Джек Воган — История». Либо необычная двойная фамилия как подтверждение сферы моих интересов, либо описание личного статуса.

Не задерживаясь на ощущениях от собственного полного имени, я продолжил исследование, добавив параметры «учитель» и «Британия», и нашел ещё пару упоминаний «Джек Воган» — на конференции в Кеттеринге, где я год назад выступал с докладом. На школьном сайте посмотрел фотографии учеников и коллег — я, должно быть, знаком со всеми этими людьми. И на каком-то групповом фото довольно низкого качества наконец отыскал себя, глупо скалящегося в объектив. Я действительно существовал до 22 октября! Я неловко поёрзал на стуле. Странное чувство: будто какой-то самозванец, похитивший моё имя, прикидывается мной — преподаёт историю, выступает на конференциях, отвергает мою жену.

На исходе ночи я усилием воли заставил себя прервать расследование. Утро прошло в бесплодных попытках всё-таки немного поспать под назойливый шепот Бернарда: «Воган, а Воган? Из-за своих проблем с памятью ты, видать, забыл, что очень невежливо не отдёргивать шторку всё утро напролет». Позже выяснилось, что это были мои последние часы в больнице.

Внезапно занавеска отодвинулась; за ней стоял Гэри, а с ним — стильно одетая блондинка, определённо моложе нас.

— Та-да-ам! — торжественно пропел Гэри. — Воган, познакомься с миссис!

Женщина нервно улыбнулась, по-детски помахала ладошкой:

— Привет, Воган. Помнишь меня?

— A-а… нет, простите. Вы Мэдди? Мадлен?

Голос мой дрожал, уж слишком неожиданным стало её появление. Но если я и злился на неё до 22 октября, эта эмоция не возродилась с первого взгляда. Моя жена была для меня совершенно чужим человеком — женщиной, к которой я не испытывал ни неприязни, ни, разумеется, влечения.

— Не твоя миссис, слабоумный ублюдок, а моя! Это Линда!

Я уронил голову обратно на подушку.

— Вот видишь, — обернулся к жене Гэри, — я же тебе говорил. Он забыл, к чёртовой матери, всё. И значит, не вспомнит о той неловкости, которая случилась с вами обоими на Лансароте.

Она хихикнула, игриво шлепнув его по руке:

— Ну тебя, Гэри! Не переживай, Воган, ничего у нас не было! Я… э-э… как бы… Линда. Жена… Гэри. — Она произносила слова медленно, словно разговаривала с иностранцем в коме.

Наклонилась было поцеловать меня, но, заметив удивление в моих глазах, ограничилась рукопожатием. — Гэри объяснил, что произошло, и мы собираемся забрать тебя домой, мы позаботимся о тебе, верно, Гэс?

Линда уже звонила с утра в больницу, и, вероятно, здесь с восторгом встретили предложение о возвращении меня к нормальной жизни. Да, это было грандиозное решение. Многочисленные медики, наблюдавшие меня, представили свои столь же многочисленные профессиональные соображения относительно неустойчивости моего психологического состояния, а также высказали опасения, не усугубит ли смена местопребывания состояние пациента. Но затем на другую чашу весов поместили шанс получить ещё одно свободное койко-место, и немедленно прозвучал вопрос: «Когда вы можете его забрать?»

Гэри и его супруга сумели убедить персонал больницы в том, что действительно являются моими ближайшими друзьями и подходящими опекунами, а доктор Левингтон напутствовала меня своеобразным прощальным гостинцем:

— Боюсь, нет никаких гарантий, что ваша память в один прекрасный момент не сотрётся вновь, и вы рискуете ещё раз оказаться в такой же ситуации. Так что советую постоянно носить бейджик со всеми необходимыми данными о себе.

— Металлический, — добавил Гэри. — Чтобы в случае, если твоё тело сожгут в целях сокрытия улик, мы всё равно смогли тебя опознать.

Мне назначили даты следующих посещений врача, довольно бестактно порекомендовав не забывать, а потом позволили собрать свои пожитки. Кроме одежды, в которой я поступил, нашлось ещё полпачки бумажных носовых платков, несколько мятных пастилок и Бернардова книжка «Как улучшить память».

— Заскакивай иногда, когда будешь приходить на приём, — печально сказал Бернард.

— Ну конечно, Бернард. Если тебя к тому времени не выпишут!

— У тебя такой же диагноз, как у нашего мистера Дырявая Память? — поинтересовался Гэри.

— Нет, у меня опухоль мозга! — радостно сообщил Бернард.

— Ой, — вздохнула Линда. — Какая жалость.

— Да ничего, я не позволю какой-то жалкой старой опухоли угробить меня. Я так считаю — всё, что рифмуется с «выхухоль», не может быть опасно.

— Точняк, — подтвердил Гэри. — А вообще неплохой способ оценить диагноз. Мне сразу легче, как только вспомню, что «алкоголь» отлично рифмуется с «боль».

Линда опять хихикнула и ещё раз шлепнула его по руке.

Никогда бы не подумал, что у Гэри такая жена. Возьми он на себя труд упомянуть, что женат, я бы ожидал увидеть рядом с ним девицу-панка с немыслимой прической и пирсингом в самых невообразимых местах, а то и старую хиппи с крашенными хной волосами, в мешковатой бархатной юбке. Линда же оказалась не только совсем обыкновенной, но и удивительно молодой и симпатичной; она просто сияла здоровьем и уверенностью в себе, свойственными поколению органического питания и горнолыжных каникул.

— А ещё у нас есть для тебя грандиозная новость, — уже у лифта объявила Линда, многозначительно улыбаясь мужу, который при этих словах слегка нахмурился. — Как тебе известно, мы очень хотели ребенка…

— Нет, не известно.

— Ах да, конечно, но это неважно. Итак, чудесная новость — свершилось! Скоро мы станем настоящей семьёй!

Она произнесла это так, словно ожидала, что я взвизгну от восторга, и, когда я всего лишь вежливо поздравил, выглядела огорчённой. И тут же принялась рассказывать всякие смешные случаи из прошлого, как бы подтверждая, что мы действительно близкие друзья. Я был шафером Гэри на свадьбе; каждый вторник мы с ним играли в футбол; мы даже ездили вместе отдыхать. На этом месте встрял сам Гэри с подробностями того, как я свалился за борт лодки, когда он, Гэри, вытаскивал огромного тунца.

— Вообще-то рыбину вытянул не Гэри. А тот дядька, владелец лодки, которого мы наняли, но всё равно было очень весело, — уточнила Линда.

— Неправда, поймал рыбу я, — возразил Гэри с некоторым раздражением.

— Ну да, ты подцепил её на крючок, но дядька выволок её на палубу, а эта громадина начала так биться, что ты прыгнул в море. Представляешь, Воган, — ужасно смешно!

— Да нет же, ты всё перепутала, — настаивал Гэри. — Мужик помогал той американке, а свою рыбу я вытащил сам — подтверди, Воган, — о, ты же не помнишь, да?

— Но ведь это неважно, даже если он немножко помог Гэри… — не унималась Линда.

— Хотя он ничуть не помог…

— Главное, что ты шлепнулся в море и тебя пришлось вытаскивать всем вместе.

— В отличие от рыбины, которую я выволок в одиночку.

— Простите, ребята, ничего не помню, — пробормотал я. — Наверное, кажусь вам ужасно невоспитанным, да? Вроде был шафером на вашей свадьбе, а сейчас даже не представляю, что нас с Гэри связывает. Я и вообразить не могу, о чём мы обычно беседовали.

Они задумались.

— Думаю, вы вообще никогда не беседовали — в нормальном понимании этого слова, — проговорила Линда. — Разве что обсуждали приложения на своих айфонах.

На заднем сиденье семейного автомобиля Гэри и Линды красовалось новёхонькое детское кресло.

— Так когда точно срок?

— Ещё около девяти месяцев, — вздохнул Гэри.

— Чуть-чуть поменьше, — поправила Линда. — Но мы хотим, чтобы у нашего Дитя всё было идеальным.

— Нашего ребёнка, — уточнил Гэри.

— Сиденье продавалось со скидкой, и это одна из самых безопасных моделей для Дитя.

— Ребёнка…

Солнечным ветреным днём мы покинули парковку больницы. Листья, ещё остававшиеся на деревьях, определённо долго не продержатся. Я думал, что мы поедем прямо к Гэри и Линде, но у них явно были другие планы.

— Итак, господа, приветствуем вас на борту и готовимся совершить знаменитое Волшебное Таинственное Путешествие с Гэри и Линдой! — громко объявил водитель, замечательно имитируя акцент немецких гидов или, возможно, голландских ведущих MTV — В нашей вечерней экскурсии мы осмотрим наиболее примечательные места, оставившие след в жизни Вогана, это ведь забавно, а?

Линда заливисто хохотала над среднеатлантическим, швейцарско-скандинавско-американским акцентом мужа, а Гэри продолжал:

— О некоторых из очаровательных местечек, которые будем проезжать, мы расскажем вам любопытные истории. — Сейчас его голос напоминал голос Йоды из «Звездных войн».

Мы не добрались пока до самых важных объектов, но Гэри уже показал паб, в который мы заскакивали лет десять назад, потом ещё спортивный магазин, где он купил себе удачные кроссовки, — хотя, впрочем, меня в тот момент рядом не было. Дурацкий акцент ему надоел, но от идеи экскурсии «по местам боевой славы» Гэри не отказался.

— Взглянув налево, вы увидите один из сегментов выдающейся ресторанной сети «Макдоналдс», где, по мнению ваших родителей и наставников, вы могли работать, если бы полностью реализовали свой недюжинный потенциал. Но, увы, вместо этого вы стали учителем истории. А вот как раз справа первая из школ, где вы преподавали! Ну как — не сверкнула искра воспоминаний?

Я разглядывал викторианские здания, не так давно снабжённые фонтанами, воротами с электроприводом и видеокамерами.

— Здесь всё вопиет — Роскошное Жилище.

— Ага, школу закрыли сразу же, как ты устроился, помнишь?

— О, Гэри, каким же ты бываешь грубым! Воган, ты совсем не виноват в том, что школу закрыли. Это было как-то связано с сокращением расходов на образование. Но я лично против подобных мер, потому что считаю: дети — наше будущее.

Мы переехали реку, и Гэри показал ещё пару пабов, куда мы с ним частенько заскакивали. Церкви, спортивные центры и магазины здорового питания миновали без всяких комментариев. Гэри и Линда удивлялись, что некоторые улицы я узнаю, а некоторые — нет; похоже, общее представление о Лондоне, его главных магистралях и мостах в моей памяти сохранилось — кроме всего, что касалось моего личного опыта. Закончились живописные бульвары и раскрашенные граффити тоннели, и мы подъехали к огромному современному зданию школы.

— Я здесь преподаю?

— Ура — сработало! Ты вспомнил, смышлёный ублюдок!

— Да нет, просто ты говорил, что моя школа расположена в Уэндсворте, и я нашёл в Интернете «Академию Уэндл».

— А, ну ладно. Так вот, именно здесь ты и работаешь! Не какой-нибудь жалкий Хогвартс, верно?

Бетонное сооружение выглядело убого и уныло, от него веяло обреченностью. У входа всё усеяно мусором, и, словно символизируя развитие молодых умов, две молоденькие голубые ели, высаженные у входа, были надломлены, толком не начав расти.

Я уже сообразил, что грубые шутки Гэри по поводу моей работы и школы, скорее всего, скрывают глубочайшеё внутреннеё уважение — мы, должно быть, общались в подобной манере друг с другом, так что, пожалуй, мне стоит заново освоить этот стиль.

— Так я тут классный руководитель?! Или заведую кафедрой или ещё кто, а, урод?

— Чего? — Гэри обалдело и явно обиженно уставился на меня.

— У меня есть какая-то должность?

— Нет, а с чего это ты обозвал меня уродом?

— Э-э… прости. Я просто подумал, что мы с тобой всегда так разговаривали.

— Нельзя называть окружающих уродами, ты, тупой урод! Теперь ты член общества, ты один из нас, парень.

Линда же снизошла до объяснения, что в школе меня повысили до «заведующего кафедрой гуманных наук».

— Может, гуманитарных?

— Да, точно! Я тоже подумала, что это чересчур — назначать одного человека ответственным за гуманизм…

— И давно я тут работаю?

— Да целую вечность. Точно больше десяти лет, — сообщила Линда.

Меня скрутило при мысли, что придётся оказаться по ту сторону ворот, лицом к лицу с целыми классами сорванцов, недоумевающих, что это случилось с мистером Воганом.

— Мои дети тоже здесь учатся?

— Не смеши меня! Мэдди прекрасно знает, какие там учителя!

— Они ходят в школу неподалеку от вашего дома, — пояснила Линда. — Дилли только закончила начальную. Мы хотим, чтобы наше Дитя тоже там училось, да, Гэри?

— Наш ребёнок.

Я, конечно, ничего не помнил ни о своих друзьях, ни об их характерах или событиях жизни, но не забыл всё же правил этикета.

— Ну а вы… чем вы занимаетесь?

— В каком смысле? По вечерам, по праздникам или как?

— Ну, не знаю… просто неловко — мы всё обо мне да обо мне. Не хочу показаться эгоистичным и всё такое… Первое впечатление, вы понимаете…

— Второе, — уточнила Линда.

— Да, конечно, второе. Для вас, по крайней мере.

— Тысяча второе, — поправил Гэри.

— Ладно. Что ж, я… бред какой-то… я занимаюсь подбором персонала, — начала Линда. — А Гэри — компьютерщик, Интернет и всё такое.

— Ясно, — кивнул я. — Не восстановление данных, случайно?

— Ха! Нет, но я знаю ребят, которые на этом специализируются. Они бы посоветовали сохранять мозг на внешнем носителе. А я работаю сам на себя: дизайн веб-сайтов, продвижение новых идей в Интернете, да ты в курсе.

— Ух ты! А что за идеи?

— Слушай, тогда, наверное, следует рассказать тебе о нашем грандиозном проекте.

— Нашем грандиозном проекте?

— Ну да, мы разрабатывали его вместе. Сайт, который произведёт переворот в распространении новостей.

— Как это?

— Это будущеё новостных лент, — с неожиданным энтузиазмом пустился в объяснения Гэри. — Вот гляди, сейчас всё новости размещаются по принципу «сверху вниз». Могучие фашистские корпорации решают, какие события являются самыми важными, дают команду своим лакеям состряпать новость, а потом доверчивой публике скармливают враньё от всяких Мердоков.

Линда согласно кивала.

— Интернет позволяет перевернуть эту модель вверх ногами. Вообрази, миллионы читателей по всему свету пишут о том, чему они стали свидетелями, размещают свои собственные фото, видео и тексты. Другие миллионы читателей, воспользовавшись поисковиком, кликают на те новости, которые лично им интересны, и — вуаля! Самые популярные запросы становятся лидером новостей на самой демократичной и беспристрастной новостной ленте в мире!

— Это так забавно, — поддакнула Линда. — Вчера заглавной новостью был транссексуал, занимавшийся этим с парочкой лилипутов, ха-ха-ха…

— Да, конечно, надо ещё поработать с фильтрами и прочим. Но будущеё за сайтом «Твои-Новости», ты сам так говорил. Поиск можно вести по регионам, темам, протестным движениям — масса вариантов.

— Ты должен посмотреть, — радостно вмешалась Линда. — Я научилась загружать свои сюжеты. Вчера поместила милое видео: очаровательный котёнок испугался часов с кукушкой!

— Линда, это же не новость! Сайт сделан не для этого!

— То есть ни журналистов, ни редакторов? — уточнил я.

— Вот именно! Никаких наёмных писак, требующих оплатить их расходы на путешествия по всему миру ни дорогостоящих студий, ни оборудования, ни медиамагнатов, защищающих интересы своих политических союзников или финансистов.

Я поразмыслил, а потом всё же указал на момент, который во всей этой идеё казался мне сомнительным.

— Но откуда ты узнаешь, что это правда?

— Правда?

— Ну да. Те рассказы, что будут размещать люди. Как можно проверить, не выдуманные ли они?

— Если это выдумка, — решил Гэри, — ты всегда можешь сообщить другим членам сообщества в комментариях, и человек утратит доверие. Или они сами могут исправить свои ошибки. Это как Википедия, но для текущих событий. Тебе нравится эта идея, уж поверь мне! Ты и я — мы перевернем мир!

Ощущения от информации про веб-сайт Гэри только углубили беспокойство, которое поселилось во мне с того самого момента, как мой мозг впервые нажал Control+Alt+Delete. Как можно быть уверенным в подлинности сведений? Я постоянно боролся с тоненьким внутренним голоском, вопрошавшим, а точно ли меня зовут Воган, действительно ли я был учителем и на самом ли деле мой брак неудачен.

Наконец мы добрались до того здания, где я жил непосредственно перед амнезией. Я узнал, что после того, как ушёл из дома, и до того, как поселился на четвёртом этаже «Больницы короля Эдуарда», я сменил несколько временных адресов, последним из которых был дом одного богатого семейства, уехавшего в Нью-Йорк на три месяца и просившего присмотреть за их жилищем.

— Какой роскошный особняк! И весь в моём распоряжении?

— Ага, но тебе это не нравилось. Тебя напрягала ответственность за всю эту дорогущую мебель и прочую ерунду. Ты вечно нудел: «Гэри, не кури траву в доме! Гэри, прекрати таскать одежду из шкафов! Гэри, не писай на грядки с зеленью!» Короче, был несколько взволнован, так сказать…

Когда я исчез, мои вещи остались в особняке, но Гэри с Линдой упаковали их и перевезли к себе, в том числе, кстати, и мобильный.

— Между прочим, среди твоего барахла я отыскал забавное жёсткое порно.

— Да ты что?! — ахнула Линда.

— Не волнуйся, он шутит. — Я уже научился различать дурацкие подколки Гэри.

Богатое семейство вернулось в родные пенаты и, возможно, всё ещё продолжало выуживать сигаретные окурки из бассейна с тропическими рыбками, так что меня здесь вряд ли ждали.

— И ты совсем не узнал это местечко? Невероятно! А ты вообще что-нибудь помнишь?

— Признаться, у меня в голове всё время крутится одна картинка. Смутное воспоминание, как я, юный, весело смеюсь вместе с какой-то девушкой. Мы прячемся под каким-то навесом или вроде того, но всё равно мокрые, и нам это безразлично. Но я не могу никак вспомнить, кто она такая, как выглядит и где это всё происходило. Помню только, что был невероятно счастлив, по-настоящему счастлив.

Гэри и Линда молча переглянулись. Мы свернули на длинную улицу сразу за Клапэм-Коммон. Среди викторианских построек — несколько уродливых кварталов 1950-х, где послевоенные здания плохо маскируют бреши, оставленные люфтваффе в нумерации домов. Дом номер 27, угловой, казался лучшим на этой улице — мансардные окна, маленькая башенка, чуть возвышавшаяся над общим уровнем здешнего Лондона.

— Узнаешь?

— Погоди, не подсказывай… я здесь родился? Но здесь же нет памятной таблички!

— He-а, попробуй ещё раз.

— Я тут жил?

— Ну, теплее…

В эту минуту входная дверь отворилась, ослепительная рыжая шевелюра блеснула в осеннем солнце, в мусорный бак полетел пакет.

— Ох! Кто это? — прошептал я. — Она прекрасна!

Женщина выдернула пару увядших гераней из ящика на окне, поправила выбившуюся прядь волос, помедлила, словно оценивая погоду.

— Она знакома со мной? Мы можем выйти поздороваться?

— Воган, чёрт меня побери, да ты покраснел! — воскликнула Линда. — Гэри, нам лучше не задерживаться здесь. Не нужно, чтобы она нас увидела.

Гэри и без напоминаний уже прибавил газу.

— Постойте, вы же ничего не объяснили… Где мы? Кто эта удивительная женщина?

— Это, Воган, дом, где ты прожил двадцать лет, — сообщил мой гид. — А эта женщина — Мадлен. С которой ты уже почти разведён.

Глава 5

Первое, что вы видели прямо от входа, — детские воротца, перегораживавшие вход на лестницу, и стильную детскую коляску, сложенную под вешалкой. На всех электрических розетках установлены пластиковые заглушки, а в холле — громадный ковёр с Паровозиком Томасом и груда разноцветных кубиков, выстроившихся у стены.

— Извините, вы ждете следующего ребёнка или это будет ваш первенец?

— Нет, пока нас только двое, — успокоил Гэри. — Просто Линде нравится покупать всю эту чепуху.

— Мне всегда ужасно нравилось у вас дома, Воган, — щебетала Линда. — Повсюду разбросаны детские игрушки и всякий хлам. Я вечно твердила Гэри, как мне хочется, чтобы у нас было так же.

— Понимаю. Что ж, полагаю, хорошо, когда всё подготовлено…

— Видишь, это не жилище, — многозначительно подчеркнула она. — Это дом.

— Ага, не жилище, — встрял Гэри. — Потому что это квартира.

Линда с гордостью продемонстрировала комнату, где я буду жить. В углу стояла ультрасовременная детская кроватка, оснащённая массой всяких крутящихся штуковин с подмаргивающими лампочками. На обоях, в мягком сиянии ночника, резвились забавные мишки, абажур оккупировали герои Диснея. Повсюду Линда рассадила мягкие игрушки, и они будто томились в зале ожидания. Диван, разложенный для меня, определенно портил атмосферу детской; он почти упирался в яркий манеж и пеленальный столик.

Здесь должна начаться моя новая жизнь — в комнате с ночником и «радионяней», чтобы Линда услышала, если я вдруг расплачусь или обмочусь. На потолке я разглядел плакат с цветными буквами в виде мучительно изогнувшихся домашних зверушек. А по шторам, спускаясь с луны, летели на парашютах озорные кролики. Не требовалось особого дара, чтобы предсказать: этот ребенок подсядет на тяжёлые галлюциногены.

— Правда, милая комнатка? — Линда очень гордилась собой. — Когда родится Дитя, тебе, конечно, придётся съехать…

— Ребёнок! — донёсся из гостиной рев Гэри.

В гардеробе нашлась мужская одежда. Либо это были вещи, приготовленные для Дитя, когда то вырастет и станет взрослым, либо мои. Я предпочитал банальные джинсы, рубашки и джемперы, как миллионы мужчин среднего класса от Сиэтла до Сиднея. К парочке поношенных костюмов — видимо, школьная спецодежда — было подобрано несколько унылых галстуков, которые и надеть-то страшно.

Линда позаботилась обо всем, даже о новой зубной щетке.

— Ванная здесь, Воган, — думаю, тебе не терпится принять ванну. Если хочешь включить душ, нужно переключить вот сюда…

— Она не показалась тебе опечаленной?

— Кто?

— Мэдди. По-моему, ей было грустно…

— Э-э, да нет, по мне, она выглядела как всегда… Грязную одежду складывай сюда, я потом покажу тебе, как пользоваться стиральной машиной.

— Может, немного озябла — ветер холодный, верно?

— Ага, наверное.

После недельного пребывания в больнице мысль о ванне казалась чертовски привлекательной, и несколько минут спустя я уже срывал с себя одежду в ванной комнате фактически чужих мне людей, чувствуя себя чужаком, вторгшимся в частное семейное пространство. Её косметика, его бритва; лосьоны, кремы, полотенца незнакомцев. Мне хотелось расспросить их об очень многом, я будто скользнул взглядом по своему прошлому, и волшебное зеркало тут же подернулось дымкой. Когда у нас с Мэдди всё пошло наперекосяк? Я ушёл от нее? Или она меня выгнала? У кого-то из нас роман на стороне?

Я лежал в ванне, полной душистой пены, так долго, что вода остыла и пришлось добавить горячей. Погрузившись в воду с головой, я отгородился от окружающего мира. Слышал только биение сердца. Вот она, реальность: стук твоего сердца и твои глаза, открытые в мир.

Я медленно вынырнул, взглянул на потолок. Тотальный покой. Голова совершенно пуста. Крошечный паучок прячется в щели оконной рамы. В этот миг всё и случилось. Ниоткуда, без всяких ассоциаций или логических рассуждений возникло моё первое воспоминание. Такое яркое, словно я оказался там, прожил всё заново в реальном времени, испытал всё чувства, услышал звуки, даже погоду вспомнил, — эпизод возродился в моей голове сразу, весь целиком.

* * *

Мы с Мэдди, держась за руки, идём вверх по холму, поросшему травой, перепрыгиваем через коровьи лепёшки и кроличьи норы, пока не добираемся наконец до вершины; ветер и солнце ласкают наши лица, сливающиеся в очередном поцелуе.

— Итак, куда дальше? — Я смотрю вниз, в сторону моря.

— Не знаю. Поселимся вместе, проживём, может, десять лет в безмятежном счастье, пока я не обнаружу, что у тебя роман с заместителем?

— Заместителем? Почему не с секретаршей?

— Сюрприз! Твой заместитель — мужчина.

— Ах да, я же латентный гомосексуалист. Поэтому-то ты и кажешься мне такой привлекательной…

— Десять лет! Господи, нам же будет почти тридцать, уже старость!

— А я с возрастом планирую выглядеть только лучше. Как тот парень в рекламе «Троя 2000» — «тронутые сединой волосы на висках».

— И голос твой будет дублировать актёр-англичанин.

— Именно так.

Не задумываясь о направлении, мы просто брели от холма к холму; рюкзаки и палатка казались совсем не тяжёлыми, и мы оптимистично продолжали путь по просторам Ирландии. Это были наши первые каникулы вместе. Погода отличная, на всякий случай у нас есть палатка — что может помешать?

— О нет! Невозможно! — воскликнула Мэдди встревоженно.

— Что такое? В чём дело?

— Я забыла отправить открытку тётушке Бренде. В который уже раз!

— Ту самую, шовинистическую?

— Это не шовинизм. Это лукавый ирландский стереотип.

На открытке, которая предназначалась тётушке Бренде, изображен был мультяшный лепрекон{1} с пинтой «Гиннесса», надпись на открытке гласила: «Добрейшего всем утречка!!» Я полагал, что картиночка на любителя, но Мэдди твёрдо стояла на своём выборе открытки для престарелой тётушки.

— Уверена, ей понравится. У неё есть гномы.

— Гномы?

— Ну да, в саду.

— Ах да, конечно, в саду. Я и не предполагал, что они резвятся в её прическе.

Лепрекон не потерял жизнерадостности за три дня, проведённые в боковом кармане рюкзака Мадлен. Она уже написала короткое оптимистическое послание на оборотной стороне открытки, заботливо добавила адрес и прилепила тщательно подобранную ирландскую марку. Не хватало только завершающего штриха — опустить открытку в почтовый ящик. Когда Мэдди вернётся в Англию и распакует рюкзак, лепрекон всё так же будет желать «Добрейшего утречка». Она решится всё же наклеить английскую марку поверх ирландской в надежде, что тетушка Бренда ничего не заметит или вовсё не знает пока о том, что Ирландия обрела независимость ещё в 1921 году. Она попросит меня отправить эту открытку, и я бережно положу её во внутренний карман пиджака. И когда случайно обнаружу там несколько месяцев спустя, буду долго размышлять, каким образом объяснить любимой девушке, что я позабыл отправить откровенно шовинистическую открытку легендарной тётушке Бренде.

Мы с Мэдди проехали автостопом и прошли пешком Западный Корк, и теперь перед нами расстилались длинные песчаные пляжи, известные как Барликоув. Холмы спускались к идеальному пляжу, а дальше тянулись крутые, поросшие травой дюны. Маленький ручеек вился к соленому озеру, образованному приливом; а ещё — разбросанные там и сям по склонам холмов белые домишки и подёрнутый дымкой горизонт, проколотый крошечным силуэтом Фастнетского маяка.

— Может, остановимся здесь на ночь? — радостно предложил я. — Искупаемся, разожжём костёр из плавника, устроим буколический пикник «назадкприроде» из сосисок и растворимой лапши?

— Но дама из паба сказала, что собирается гроза, помнишь? Можно вернуться в Крукхэйвен. В пабе есть комнаты наверху.

— Да брось ты — ясный солнечный день. А здесь отличное место. То, что надо! — Я уже снимал рюкзак.

Шесть часов спустя нас разбудил полог палатки, сорванный ураганом и громко хлопавший над нашими головами. Дождь барабанил по крыше палатки, и вода струилась по стойке, лужицей скапливаясь у наших ног. Несмотря на безрассудное пренебрежение мнением местных пророков, именно благодаря грозе мы чувствовали себя особенно уютно. Как романтично оказаться вдвоём в сложной ситуации.

— Я же предупреждал, не стоит обращать внимания на эту тётку из паба.

— Ты был прав. Всем известно, что в Ирландии не бывает дождей. Она знаменита на весь мир своим засушливым климатом. Именно поэтому Боб Гелдоф так интересуется засухой[5].

Очередной порыв ветра едва не унёс палатку, растяжки с одной стороны слетели, стойки повалились, и нас накрыло брезентом. Я громко выругался, неожиданно испуганно, чем вызвал приступ заливистого смеха у Мэдди, которую продолжала веселить бутылка белого вина, выпитая нами на закате.

Я попытался установить стойки изнутри, но при таком ветре это оказалось невозможно, и на наши вещи хлынул поток воды. Мэдди всё не унималась, потом высунула голову наружу, посмотреть, что там творится.

— Может, тебе выйти и попробовать укрепить их снаружи? — предложила она.

— Почему мне?

— Ну, потому что я не хочу намочить футболку, а ты можешь выскочить прямо так.

— Но я совершенно голый!

— Ага, но кто будет бродить по окрестностям в такую ночь? — резонно заметила она. — Давай, смелей, а я приготовлю сухое полотенце к твоему возвращению.

И вот моё бледное обнаженное тело замаячило во мгле, вступив в противоборство с ветром и дождём, а Мэдди торопливо застегнула вход в палатку за моей спиной. И уже оттуда услышала, как старческий голос с ирландским акцентом невозмутимо спрашивает меня, «всё ли в порядке».

— О, здрасьте, э-э, да, большое спасибо. Нашу палатку сорвало ветром…

— Ага, я видел, как вы тут устраивались, — из-под громадного зонтика проговорил мужчина. — И подумал, что надо бы глянуть, как оно у вас.

Я услышал хихиканье Мэдди — она наверняка заметила, что к нам приближается этот дядька, и сознательно вытолкала меня на улицу.

— Пока нормально! — сострил я и деланно рассмеялся.

— Там дальше есть амбар. Можете перебраться туда, если пожелаете.

— Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.

— Но не стоит скакать в такую погоду с голыми яйцами. Застудишь их до смерти.

Из палатки донеслось очередное радостное фырканье, а я стоял под проливным дождем и, прикрыв гениталии ладонями, вёл непринужденную беседу с местным фермером.

— Думаете? Понимаете, я просто не хотел замочить одежду. Но пожалуй, неплохой совет — немедленно вернусь в палатку. Спасибо, что побеспокоились о нас!

Растяжки так и не были укреплены, палатка так и пролежала всю ночь на наших телах, но всё это не имело ровно никакого значения — и то, что мы практически не спали, и что наутро пришлось сушить всё наше барахло, — потому что сейчас нам хотелось только хохотать и хохотать. Наверное, так мы демонстрировали друг другу, с каким оптимизмом готовы смотреть в лицо неприятностям. Мэдди было неважно, что я не послушался её совета и оказался не прав; ничто не могло омрачить нашего счастья. Мы были молоды, и брезент, накрывший нас с головой, не помешал нашему сладкому сну в обнимку, от неудобств нас надежно защищал восторг — ведь мы были вместе.

* * *

— Я вспомнил! — с воплем вылетел я из ванной. — Только что вспомнил целый эпизод из своей жизни!

Гэри и Линда порадовались за меня, хотя их радость была несколько сдержанной, что неудивительно: практически голый мужик, дико хохоча, прыгал по их кухне, разбрасывая вокруг клочья душистой пены. Возможно, именно ощущение собственной обнажённости и мокрости спровоцировало нужные ассоциации, но я был уверен, что видел именно Мадлен. Линда принесла мне розовый махровый халат, а крошечное полотенце, которым я пытался прикрыть свой срам, сунула в стиральную машину.

Мы устроились за кухонным столом, и они наперебой принялись уверять меня, что это только начало, что вскоре начнут возвращаться и остальные воспоминания.

— А этот женский халатик тебе к лицу, Воган, — заметил Гэри. — Тебе всегда нравилось одеваться, как женщина.

Линда, посмеявшись, успокоила меня, что я вовсё не трансвестит, задумчиво добавив, впрочем:

— Ну, насколько мне известно…

Мне хотелось больше узнать о Мэдди и вообще о нас. Но в то время как я стремился получить сведения о своём браке, Гэри советовал сосредоточиться на его расторжении. Они, разумеется, успели всё обсудить, пока я был в ванной, и теперь напомнили, что в пятницу мне необходимо быть в суде для завершения — по их искренним уверениям — долгого, болезненного и дорогостоящего процесса.

— Отложить это дело ещё раз — последнее, чего бы ты хотел, — убеждал Гэри.

— Ты должен совершить это усилие, Воган, ради Мэдди и детей, — вторила Линда.

Гэри предложил мне явиться в суд и притвориться, что со мной ничего не случилось, дабы не помешать кончине брака, о котором я не имел ни малейшего понятия.

— Но что, если мне зададут вопрос, на который я не знаю ответа?

— Рядом будет твой адвокат — он подскажет, — успокоил Гэри.

— А он знает о моём состоянии?

— Э-э, полагаю, нет. Мы, конечно, могли бы рискнуть и рассказать ему, но к чему это приведёт? Слушание отложат, и это обойдётся тебе в очередные десять штук, которых у тебя нет.

— Мэдди с ребятами подготовились к тому, что всё произойдет в пятницу. Они хотят, чтобы всё закончилось, — сказала Линда.

— Говорю тебе, последнее слушание — простая формальность. Ты просто повторишь судье свою позицию, он вынесет постановление, вы с Мэгги обменяетесь бумажками о разводе — и прямиком в паб, флиртовать с полькой-барменшей.

Гэри уверял, что я буду страшно жалеть, если не решусь сейчас пройти через процедуру развода. Ведь рано или поздно память вернётся ко мне, и тогда выяснится, что я упустил шанс освободиться от ненавистных уз.

— Ненавистных уз? — робко перебил я.

— Разумеется, раз ты разводишься, — напомнил Гэри. — Это кое-что да значит…

Я сознавал, что, наверное, наш разрыв проходил в довольно напряжённой обстановке, но, заглянув в себя глубже, понял, что, пока дело не дошло до суда, всё обстоит не так отвратительно. Вероятно, сначала, расставшись, мы с Мэдди относились друг к другу как разумные цивилизованные люди. И лишь после того, как нас поглотила состязательная юридическая система и мы узнали о наглых требованиях и претензиях, выдвигаемых адвокатами противоположной стороны, начала раскручиваться спираль личной неприязни.

— Как-то раз учитель истории, который живет в тебе, очень метко сравнивал бракоразводный процесс с войной, — вспоминал Гэри. — Ты рассказывал, как в 1939-м Королевские военно-воздушные силы считали безнравственным бомбить Шварцвальд, чтобы лишить немцев строевого леса. Но к 1945-му они сознательно устраивали кромешный ад, лишь бы уничтожить как можно больше мирных граждан.

— Надеюсь, мы с Мэдди не дошли до стадии бомбардировки Дрездена?

— Нет, вы остановились примерно на июне 1944-го. Она высадилась в Нормандии, но у тебя в рукаве ещё остался ФАУ-2.

— То есть, согласно этой метафоре, я нацист?

Сколько бы друзья ни убеждали, что нам с женой лучше расстаться, я никак не мог с этим согласиться и совершить шаг во тьму неведомого. Розовый женский халат не добавлял веса моему мнению. Переодевшись, я объявил, что хочу прогуляться, поразмыслить обо всём. Между нервозной обеспокоённостью Линды и полным равнодушием Гэри мы достигли компромисса: я захвачу с собой блокнот с их адресом и номером телефона и двадцать фунтов наличными, которые я пообещал обязательно вернуть.

— Ты уверен, что в порядке? — провожая меня, продолжала беспокоиться Линда. — Хочешь, кто-нибудь из нас пойдет с тобой?

— Нет, что ты — так здорово просто выйти на улицу. После недели в больнице и вообще всего, что случилось, мне нужно немного проветрить голову.

— Думаю, твоя голова и так достаточно пуста, дружище, — крикнул из кухни Гэри.

Как только за моей спиной закрылась дверь гостеприимного дома друзей, я пустился в путь, примерно в милю длиной, к тому месту, где мы видели сегодня Мэдди. Я намеревался поговорить с ней. Собирался встретиться со своей женой. Я решил, что она должна знать о моём состоянии; это событие имело огромные последствия и для её собственной жизни, и для детей, и для истории с судом. Я обязан рассказать ей обо всем, что случилось. Нужно успеть до возвращения детей из школы и иметь достаточный запас времени, чтобы отложить суд; значит, надо действовать безотлагательно.

— В любом случае, — бормотал я себе под нос, — прежде чем разводиться с женой, я хотел бы с ней сначала познакомиться.

Глава 6

Гэри имел непосредственное отношение к событиям, которые привели к тому, что мы с Мэдди оказались владельцами викторианского особняка в Клапэме. Полуразрушенный дом заколотили досками ещё в 1980-е, дыры на крыше видны были невооружённым глазом, а балконы верхнего этажа заросли кустарником. После университета мы с Мэдди сдружились с группой активистов, которые присмотрели это заброшенное здание в качестве потенциального сквота{2}. Но, когда дошло до конкретных действий, самой отважной среди нас оказалась Мэдди. Пока я нерешительно ныл, не следует ли попросить официального позволения, Мэдди просто взломала ставни на окнах. В следующие недели мы совершили несколько вылазок за дровами, а на ночь придвигали тяжелую мебель к входной двери, для безопасности. Выяснилось, что муниципалитет не в силах выселить нас. Друзья появлялись и исчезали — как, например, парочка художников-анархистов, мечтавших превратить здание в «Постоянно Действующий Свободный Фестиваль и Лабораторию Событий». Идея быстро выдохлась из-за их полной неспособности вылезать по утрам из постели.

Несколько лет спустя мы зарегистрировались как ассоциация арендаторов жилья; властям проще было официально закрепить наши права, чем конфликтовать. Так получилось, что именно я занимался бумажной волокитой и стал юридически ответственным лицом, а к тому моменту, когда закон изменился и ассоциации арендаторов получили право выкупать жилье, мы с Мэдди остались единственными, кто продолжал жить в этом доме. За пару десятилетий мы с Мэдди прошли путь от радикальных сквоттеров до респектабельных домовладельцев, буквально не выходя из дому. На том самом эркере, ставень которого взламывала когда-то Мэдди, ныне красовался плакат «Осенней школьной ярмарки» наших ребятишек. К почтовому ящику прилеплено объявление: «РЕКЛАМУ НЕ БРОСАТЬ». Наверное, когда сквозь кафельную плитку на нашей кухне пробивались маленькие джунгли, мы были не так привередливы по части рекламных листовок.

И вот я стоял перед собственным домом, хранящим массу воспоминаний, ни одно из которых меня не касалось. Сначала я намеревался решительно нажать на кнопку звонка, но оказалось, что никак не могу собраться с духом. Обескураживало отсутствие самой кнопки, вместо неё был домофон, — значит, мои первые слова, обращенные к жене, пройдут сквозь искажающий электронный фильтр микрофона. Когда я выходил из квартиры Гэри и Линды, всё казалось совсем ясным и простым. А вот теперь никак не мог унять дрожь в пальцах, зависших над клавишей домофона. А что, если дети не в школе и выбегут навстречу с радостными криками? Я с ужасом представил, что у дочери в гостях может быть подруга, они выскочат вдвоём, а я не буду знать, кто же из них моя дочь. В таком случае пострадает не только моё психическое здоровье.

Но отступать некуда. Я пригладил волосы, одёрнул рубашку и решился. К моему удивлению, из-за двери донёсся громкий лай. Собака! Но мне никто ничего не сказал о собаке. Между тем, судя по звукам, здесь жил настоящий сторожевой пёс — и грозное рычание не утихало. Мэдди нет дома. А я-то был уверен, что застану её, если видел около дома всего пару часов назад. До меня дошло: я ведь понятия не имею, работает она или нет. Видимо, бессознательно предположил, что моя жена домохозяйка. Я нажал на клавишу ещё раз, на тот маловероятный случай, что она не расслышала, и это вызвало новый приступ лая.

Заглянув в щель почтового ящика, я самонадеянно позвал: «Привет?» — и поведение пса внезапно изменилось. Он радостно заскулил, узнав меня, хвост завертелся с такой силой, что увлек за собой всё туловище вплоть до головы. Здоровенный золотистый ретривер страстно облизал мои пальцы, просунутые в щель, отскочил, издал ещё несколько восторженных приветственных воплей и вновь кинулся маниакально целовать мне руку Я даже не задумывался, люблю ли собак, но к этому созданию ощущал инстинктивную симпатию.

— Здорово, приятель! И как же тебя зовут? Ну да, да, это я! Помнишь меня? Я, поди, водил тебя гулять?

Заветное слово привело пса в исступление, и я тут же почувствовал себя виноватым, что подал надежду, хотя собирался вновь покинуть его.

Стоя на тротуаре, я изучал дом, пытаясь понять, что за люди тут живут. Потом перешёл на другую сторону улицы, для лучшего обзора. Дом сохранился чуть хуже, чем окружающие постройки: краска на балюстраде местами облупилась, половина входной двери — из толстого старинного разноцветного стекла, другая половина — просто деревянная. Но я смотрел и думал, какой же красивый дом мы создали. У него был собственный характер, в этих ярких ставнях и замысловатых эркерах. В причудливой застеклённой башенке на крыше нашлось бы место, пожалуй, только для одного человека, зато там можно спокойно читать или глазеть на Лондон с высоты. Мансардные окна, выступавшие над серой черепичной крышей, видимо, освещали уютные детские комнаты с покатыми потолками. На втором этаже был балкон, и со своего наблюдательного пункта я разглядел выцветший навес над той его частью, что выходила в сад, где последней осенней медью сияли заросли дикого винограда.

Я представил, как летним вечером сижу на этом балкончике с Мэгги, за бутылкой холодного белого вина, а наши дети резвятся в саду. Интересно, это смутное воспоминание или просто фантазия о недостижимом, из-за семейных проблем, идеале? Глядя на свой дом свежим взглядом, я не мог отделаться от мысли, что именно тому, прежнему Вогану необходим был психиатр, если он готов был добровольно отказаться от всего этого.

Я так увлёкся размышлениями и мечтами, что и не заметил, как к дому приближается машина. Увидев, кто за рулем, я впал в панику и нырнул за припаркованный неподалеку фургон. Скрючившись в три погибели, я наблюдал за происходящим в боковое зеркальце. Мэдди, поглядывая в открытое окошко своего автомобиля, лихо вписалась в тесное пространство, а я отчего-то почувствовал гордость за неё. Она вышла из машины — стильная и гораздо более деловая женщина, чем мне показалось в первый раз. Свободное ярко-оранжевое пальто, высокая причёска приоткрывает крошечные серьги в ушах.

И вновь я подумал, что произошла какая-то чудовищная административная ошибка — власти по чьему-то недосмотру инициировали процесс развода. Ни один из нас, безусловно, не мог подать соответствующего заявления. С чего бы мне не хотеть жить с такой роскошной женщиной? Вот он, мой шанс достойно представиться своей собственной жене.

Но едва я шагнул из своего укрытия, открылась пассажирская дверь, и, заметив выбирающегося наружу мужчину я юркнул обратно. Они вдвоём с Мэдди принялись вытаскивать из багажника большие картинные рамы и переносить их ко входу в дом. Кто он такой? Деловой партнёр? Брат? Любовник? Мужчина был моложе меня и слишком легкомысленно одет для простого курьера. Он равнодушно ставил раму у входной двери и тут же возвращался за новой. Мэдди что, художница? Хозяйка галереи? Отчего Гэри с Линдой об этом не упомянули? Точнее, почему я ни о чём не спросил? В идиотской позе, чуть ли не припав к земле, я чувствовал себя всё более неудобно, даже голова слегка кружилась, но не мог двинуться с места, сжигаемый любопытством и желанием получить ключ к разгадке этого ребуса. Они явно знакомы, но никаких намёков на характер их отношений. Парень ловко управлялся с тяжёлыми на вид предметами. Может, она купила его работы, а он просто помогает с их доставкой? Но это подразумевает несколько более тесные отношения, чем просто покупка у случайного уличного художника. Я решил подождать и посмотреть, зайдёт ли парень в дом или отправится по своим делам.

Мэдди открыла дверь, похлопала по спине пса, который радостно подпрыгивал, приветствуя её, вилял задом и восторженно скулил — точно так же, как и для меня несколько минут назад. Я с облегчением убедился, что домашний любимец никак не реагирует на мужчину, затаскивавшего подрамники в коридор. Пёс нервно понюхал воздух, но вместо того, чтобы последовать за хозяйкой, бросился вниз по ступенькам. Мэдди позвала его, однако пёс явно что-то учуял и помчался по улице, игнорируя призывы хозяйки. Я видел её встревоженное лицо. Она отставила картину и кинулась за псом. Наверное, такое поведение совсем на него не похоже, но запах неудержимо влек пса куда-то.

И тут я сообразил — это же мой запах! Собака, видимо, мчится прямиком к моему укрытию, Мэдди спешит следом и вот-вот обнаружит меня в засаде. Так и состоится наша первая встреча после разлуки: я в роли наглого шпиона со странным заболеванием мозга. Тенистый проход за моей спиной уводил к соседнему дому. Я рванул туда, обогнул деревянный сарай и прижался к стене. В тот же миг пёс настиг меня и, ожесточенно виляя хвостом, принялся подпрыгивать в попытке облизать мне лицо.

— Вуди! Вуди! — Голос Мэдди раздавался всё ближе.

— Вуди, домой, — прошептал я, но псу хоть бы хны.

— Вуди, ко мне! — взывала Мэдди.

— ВУДИ, ПЛОХОЙ ПЁС! — отчаянным шепотом рявкнул я. — ДОМОЙ, ПЛОХОЙ ПЁС, МАРШ ДОМОЙ!

Удивительно, но подействовало — разочарованный Вуди нехотя развернулся и потрусил в обратную сторону.

— Вот ты где, противная псина! — услышал я и удивился звучанию её голоса.

У неё был легкий северный акцент — ливерпульский, наверное, не знаю.

Но я теперь был в безопасности. Сюда она не заглянет, так что можно спокойно подождать, а потом тихонько ускользнуть. Больше всего на свете мне хотелось увидеть её вновь, но мысль о том, чтобы преподнести ей печальную новость, приводила в ужас. Прикрыв глаза, я уткнулся лбом в пахнущую креозотом дощатую стену и шумно вздохнул.

— Прошу прощения, что вы делаете в моём саду? — возмущённо произнес аристократичный голос. Обернувшись, я увидел плотного румяного здоровяка лет шестидесяти, в руке он держал бокал, по всей видимости, с джин-тоником. — О, Воган, это вы! Простите, а я подумал, что в сад прокрался злоумышленник. Как, чёрт побери, поживаете? Сто лет вас не видел.

— Ой, э-э… здрасьте!

— Кажется, я понял… — самоуверенно произнес этот вульгарный тип в рубашке с расстегнутым воротом, но при галстуке, — понял, зачем вы здесь.

Я занервничал. Что ему известно? Он видел, как я шпионил за собственной женой?

— Правда? — пробормотал я.

— В долг не бери и не давай взаймы! — И он вопросительно усмехнулся.

— А… Шекспир?

— Бард собственной персоной! Хотите забрать свою волшебную вещицу, верно?

— Волшебную вещицу?

— Ну да, это… Боже правый, как же эта штука называется?

— Хм…

— О, я совсем из ума выжил. Как же это…

— Да-да, вы о чем, собственно?

— Я должен был вернуть давным-давно — какая необязательность с моей стороны. Впрочем, вы можете забрать сами — в сарае.

Послушно распахнув двери сарая, я уставился на хаос из садовой мебели, сломанных газонокосилок, ржавых жаровень и цветочных горшков. А ну-ка, угадай… Может, следует схватить старое велосипедное колесо: «Вот ты где! Ладно, если когда-нибудь оно вновь вам понадобится, вы знаете, где нас искать…»

— Как поживает Мадлен? — поинтересовался он, пока я делал вид, что внимательно осматриваюсь.

— Она… хорошо. Вот только что ездила по делам! — выпалил я, несколько чересчур горделиво, но всё потому, что наконец-то мог поделиться хоть какой-то подлинной информацией.

— Вот как… Что-то важное?

— Да нет вроде. Получила несколько больших картин…

— Она постоянно в работе, надо же!

— Правда? А, ну да, конечно!

— Знаете, вы должны как-нибудь заглянуть к нам на ужин, вдвоём.

— Благодарю за приглашение, это очень любезно с вашей стороны.

— В самом деле?

Похоже, мой ответ его всерьез удивил. Вероятно, предыдущие приглашения встречали резкий отказ.

— Может, тогда в эти выходные? Арабелла как раз вспоминала о вас, и в субботу мы абсолютно свободны.

— Нет, в субботу вечером не слишком удобно…

— Тогда днём?

Я, конечно, не был знаком с его супругой, но отчего-то подумал, что совместный обед с соседями не смягчит горечь нашего семейного краха.

— Знаете, вообще-то у нас сейчас трудный период. Мы с Мэдди… некоторым образом… полагаю, какое-то время будем очень заняты… (Судя по молчанию, он ждал подробностей.) Понимаете… у нас сейчас бракоразводный процесс.

— Бракоразводный процесс?

— Вот именно… такой, знаете, пробный. Чтобы проверить, как это бывает…

Последняя новость положила конец беседе. Сосед отставил свой стакан и сам зашел в сарай. Выяснилось, что вещь, которую я разыскивал, всё это время находилась прямо перед моим носом.

Десять минут спустя я стоял в набитом людьми вагоне метро и моё личное пространство было гораздо просторнее, чем можно ожидать в такой толпе. Вероятно, потому, что я крепко сжимал в руках здоровенные электроножницы для стрижки живой изгороди, с огромными зазубренными лезвиями. Штуковина оказалась слишком тяжелой, чтобы тащиться к Гэри и Линде пешком, и я принял отважное решение воспользоваться общественным транспортом.

Я криво улыбнулся нервной мамаше, которая поспешно потянула своего малыша дальше в глубь вагона. Я держал громоздкое оружие так уверенно-небрежно, словно для меня это обычное дело — ехать в метро в час пик с метровыми стальными челюстями наперевес. Парочка подростков восхищенно косилась в мою сторону.

— Крутотень! — пробормотал один из них, проходя мимо к выходу.

Глава 7

Всю ночь я не сводил глаз с часов. Лежал при свете ночника, в тишине и покое, если не считать маниакального маятника на стене напротив. Счастливый клоун без устали елозил по радуге, туда-сюда, туда-сюда. Но даже в его положении было больше смысла, чем в моём. К половине четвертого, когда стало ясно, что клоун не намерен отдыхать, я поднялся и прокрался в кухню попить воды.

Рассвет знаменовал наступление моего персонального судного дня. Я сидел за кухонным столом, прислушиваясь к ритмичной капели из крана. Покосился на плиту. Интересно, люди всё ещё кончают с собой, сунув голову в духовку, или с электрической моделью этот номер не пройдет? Рисунки на панели управления предоставляли некоторую информацию — рыба, курица, но «головы человека в депрессии» не нашлось. К пробковой доске у холодильника прикреплен телефонный счет. «Вы обновили Друзей и Семью?» — надпись на нём, крупными буквами.

Я отыскал телефонную книгу Гэри и Линды, пролистал до буквы «В». «Воган и Мэдди», аккуратно напечатано, чуть ниже адрес. Потом моё имя перечеркнуто зеленой шариковой ручкой и сбоку накарябан новый адрес, тоже в свое время перечеркнутый, и очередной адрес вписан уже синим, пониже прежнего, так мелко, что почти не разобрать. Отдельного места для «Воган» на этой странице не планировалось. С желтой страницы на меня в упор глядел номер моего домашнего телефона, последовательность цифр, которую я набирал тысячи раз. Я мог бы прямо сейчас позвонить Мэдди. Хотя звонок в половине четвертого утра едва ли убедит её в моей психической нормальности.

В кармане пиджака, хранившегося в сумке с моей одеждой, обнаружились личные вещи, и сейчас, устроившись за кухонным столом, я раскладывал своеобразные социологические карты Таро, извлечённые из бумажника. Вот карточка видеосалона. Она символизирует стабильность и определенные запросы — у вас, вероятно, есть DVD-проигрыватель, и вы из тех людей, кому нравится брать фильмы напрокат. В сочетании с карточкой «Районной библиотеки Ламбета» и «Картинной галереи Клапэма» это заставляет предположить, что вы довольно культурная личность, хотя, разумеется, недостаёт карточек «Британского института кино» и «Друзей национального театра». Карточка фитнес-клуба вроде бы свидетельствует о здоровом образе жизни, если бы не то, где именно она хранится, — заткнута так глубоко и плотно, что на ней даже отпечатался рисунок кожи бумажника, так что, видимо, карточкой никогда не пользовались. О достатке позволяет судить единственная кредитка, не золотая и не платиновая. Но есть и положительные моменты — судя по карточке кафе «Нерон», до бесплатного капучино осталось всего две марки…

Взяв ручку и блокнот, я попытался изобразить собственную подпись. Ничего даже отдаленно похожего. Телефон полностью разрядился, что было очень кстати, поскольку меня пугала сама мысль, что кто-то может позвонить. Мелькает имя на дисплее, человек надеется, что мы продолжим общение с того места, на котором расстались, а я понятия не имею, кто он такой. Но сейчас, под покровом темноты, я решился включить телефон в сеть и наблюдал, как постепенно оживает экран. Сорок семь пропущенных звонков и семнадцать сообщений. Я просмотрел список контактов, список сообщений, положил перед собой чистый лист бумаги и приготовился записывать имена и чего, собственно, хотят эти люди.

Первого звонившего я не узнал. «Воган, привет, это я, надо обсудить кое-какие проблемы с расписанием. Я говорил с Жюлем и Майком, так что если ты можешь взять дежурство 6 числа…» На этом месте я остановил запись и нажал кнопку «стереть всё».

Уронив голову на стол, я думал об испытании, которое предстояло пройти сегодня. Суд так и не отложили — я не сумел настоять, чтобы Мэдди и адвокатам сообщили о моём состоянии. Гэри утверждал, что мы поступаем абсолютно правильно и что моя жизнь начнется заново, как только покончат с «последней маленькой формальностью». Приходилось учиться принимать юридические советы от человека с серьгой в ухе.

* * *

Я проснулся от грохота посуды прямо над головой.

— Прости, что разбудил, Воган, дружище. Завтрак готовлю. Хочешь фрикадельки из креветок?

— Чего?

— В кисло-сладком соусе. И свежий жареный рис, хотя, честно говоря, сейчас он чуть менее свежий, чем пару дней назад.

Звякнула микроволновка, Гэри впился зубами в разогретый блинчик.

— Э-э… нет, спасибо. Который час?

— Да уже пора, тебе через час нужно быть в суде. Хотя сначала ты, наверное, захочешь немножко разгладить складки на физиономии.

Гэри заметил, что я не так спокоен, как прежде. Ему казалось, нет никакой необходимости мчаться бегом от метро к зданию суда.

— Расслабься, без нас не начнут.

А я по-прежнему не представлял, насколько плохим мужем был. К счастью, у здания суда нас не ждала разгневанная толпа, рвущаяся сквозь полицейские заслоны с воплями «Проклятый ублюдок!» и посылающая проклятия мне на голову.

— Воган! А вот и вы! — бросился ко мне молодой красавчик, с голосом ещё более крикливым, чем его галстук. — Мне казалось, вы хотели прийти чуть пораньше?

— Это вы адвокат Вогана? — уточнил Гэри. — Мы говорили с вами по телефону вчера.

— Да, здравствуйте. Итак, Воган, ваш друг сообщил, что вы хотели бы повторить вопросы, которые могут задать в суде, чтобы понять, как правильно на них отвечать. — Он произнес это так, словно моя просьба казалась ему довольно странной.

— Да, верно.

— Ещё раз, — подчеркнул он.

— Ещё раз? — машинально переспросил я.

— Ну да, ведь именно этим мы с вами занимались в прошлый раз. И не собирались повторяться.

— Э-э, понимаете, Воган полагает, что это было жутко полезно, — вмешался Гэри. — Но когда мы с ним решили всё прорепетировать, для верности, выяснилось, что он немножко путается в паре мелких деталей, да, дружище?

— Понятно. — Адвокат расстегнул свою кожаную папку. — Времени у нас немного. Какие именно детали вы хотели бы уточнить?

Я с отчаянием смотрел на Гэри, надеясь, что он сумеет найти правильный ответ. Тщетно.

— Ну, в целом, общие положения этого дела, как-то так… ну, вам ли не знать. Вообще про расторжение брака.

Очень трудно было сосредоточиться, потому что я всё время пытался разглядеть, не идёт ли Мэдди.

— Как я уже говорил, боюсь, миссис Воган удивительно безрассудна, — комментировал адвокат один из пунктов, вызывающих разногласия, тот, что касался финансового договора.

— Ну, у всего есть другая сторона, — заметил я. — В смысле, её адвокат, вероятно, то же самое говорит обо мне.

Похоже, мой комментарий его обескуражил.

— Знаете, мистер Воган, должен сказать, ваша позиция стала много мягче.

Гэри забеспокоился, что моё поведение может вызвать подозрения.

— Поскольку развод так близок, ты уже готовишься к следующим психологическим стадиям, да, парень? Ну там прощение, примирение, сотрудничество… В точности как в книжке «Развод для «чайников»».

— Не читал, — коротко бросил адвокат. — В библиотеке Оксфорда такой книги не было.

Адвокат так и не представился, поэтому я вынужден был обходиться формулировками типа «как говорит наш коллега»; «возвращаясь к пункту, ранее указанному нашим уважаемым адвокатом». Вдобавок я всё ещё выискивал взглядом красавицу, с которой разводился, и поэтому весь заковыристый юридический жаргон превратился в простой шум, на котором я время от времени пытался сосредоточиться.

— Итак, про ЭФК всё ясно?

— Как? А, ну да, почти… — залепетал я. — А судья не спросит у меня, что это значит?

— Нет! Эквивалентная финансовая компенсация — это техническая мера, означающая, что обе стороны пришли к соглашению относительно выплат в пенсионный фонд.

— Я думал, что…

— Трудность состоит в том, что миссис Воган требует половину.

— Звучит вполне разумно, — радостно объявил я.

Ответное молчание длилось так долго, что я забеспокоился, не добавит ли он к счёту дополнительно потраченное время.

— Простите, мистер Воган, но до настоящего момента мы в этом вопросе были абсолютно непреклонны.

— Слушай, ты же практически всё платил в пенсионный фонд сам, — опять вмешался Гэри. — И не понимал, с чего это она должна получить половину.

— Но она же занималась детьми, домом, как она могла вносить деньги? Полагаю, её вклад можно считать нематериальным, разве не так?

— Вот именно на этом и настаивает её адвокат. Но одна из причин, по которой вы обратились в суд, как раз состоит в том, что вы не согласны с тем, что только что произнесли.

— Не согласен?

— Категорически. Мы последовательно настаивали, что она вполне могла работать, если бы хотела, но сама совершила свой выбор.

— Да, но это ведь очень трудно, верно? — задумчиво проговорил я, качая головой. — Разве это настоящий выбор? По сути, я имею в виду. Если я напряженно работал — планы уроков, отчёты, собрания, а ещё отметки выставлять, доску вытирать… учителя всё ещё этим занимаются? — возможно, всё это лишило её возможности возобновить карьеру после рождения детей?

Адвокат прижал пальцы к вискам, словно застигнутый приступом дикой головной боли. Его раздражение, судя по всему, нарастало по мере того, как я перешел к обсуждению ранее оговоренной точки зрения по вопросу раздела дома и воспитания детей.

— Я просто считаю, что мы придерживаемся чересчур жёсткой и неразумной позиции.

— Это суд, мистер Воган, а не Диснейленд. Либо вы сражаетесь за свои интересы, либо вас уничтожат.

Адвокат утверждал, что нет иной альтернативы, кроме как придерживаться уже выработанной линии, а Гэри повторял, что если я выиграю, то буду выглядеть в глазах Мэдди гораздо более значимо, чем если уступлю. Но меня тревожили некоторые заявления, сделанные мною самим прежним. Дабы удовлетворить моё требование об опёке над детьми, адвокат предложил перевести их в ту школу, где я работал. На этом месте Гэри шумно выдохнул.

— Не уверен, что ты этого захочешь, парень…

Желание вызвать дальнейшие разрушения в детских жизнях казалось неправильным, я не понимал ход мыслей Вогана, который прежде с этим соглашался. Я выяснял всё новые подробности о себе, словно очищал луковицу. И чем больше слоёв снимал, тем сильнее хотелось плакать.

— Итак, может, пойдём? — предложил адвокат, пока я своими вопросами ещё больше не усложнил дело.

Гэри, оказывается, в зал не пускали, поэтому меня одного торжественно сопроводили в сокровенное помещение, где браки приговаривались к смерти.

* * *

Сам зал судебных заседаний был меньше и гораздо современнее, чем я ожидал, — никаких дубовых панелей, отпечатавшихся в подсознании после душераздирающих судебных сцен в полузабытых телефильмах. Пахло полиролем для мебели и недавно уложенной кафельной плиткой, а старый портрет королевы на стене должен был напоминать разводящимся парам, что на свете существуют семейства ещё менее функциональные, чем их собственное. Пришли помощники адвоката, стажёры, и, наконец, влетела Мэдди со своей командой, они устроились на соседней скамье. Стоило увидеть её, как внутри что-то вспенилось и заиграло, я чуть наклонился вперёд, попытался улыбнуться, но она, вероятно, решила, что финальное слушание по делу о расторжении брака — не самый удачный момент для демонстрации дружеских чувств. Её адвокат что-то бубнил ей на ухо, она внимательно слушала, лишь один раз случайно встретилась со мной взглядом и тут же отвела глаза. Мэди выбрала приглушенных тонов жакет с юбкой и простую белую блузку. «Именно так и следует одеваться для развода», — думал я. Если вы женщина, разумеется. Хотя если вы вырядитесь так, будучи мужчиной, судья, по крайней мере, сразу поймёт, в чём причина разрыва. Неулыбчивость Мэдди встревожила меня. Событие, конечно, не радостное, но всё равно хотелось, чтобы она чувствовала себя спокойнее. Впрочем, как выяснилось, моё выступление в суде должно было подействовать ровно противоположным образом.

Судья, вошедший в зал, был одет не совсем по форме.

— А где же парик! — потрясённо выпалил я.

Судья недовольно покосился в мою сторону. И теперь я забеспокоился, что парик на нём всё же есть, а моё восклицание может произвести на него негативное впечатление.

— Судьи по бракоразводным делам не носят парики, Воган, — это же не открытый суд, — прошипел мой адвокат, и мы оба почтительно осклабились в сторону судьи, но моей силы воли не хватило, чтобы выдержать его взгляд, и я уставился на его буйную шевелюру.

Последовали процедурные формальности, которые, я надеялся, помогут судье забыть о неудачном начале, прежде чем мы перейдем к самой важной части. Казалось, он и два адвоката играют в странную игру, используя секретный код, — судья произносит нечто невнятное, а адвокаты должны разгадать эту шараду и пробормотать столь же непостижимый, но верный ответ. С таким же успехом они могли обсуждать трансформации персонажей в «Покемонах».

— Пожелания истца? В кого превращается Джиглипуф?

— Джиглипуф превращается в Виглитуфа, ваша честь.

— Так и запишем, реинкарнация Джиглипуфа — это Виглитуф. Адвокат ответчика, Пикачу кем становится?

— Пикачу превращается в Райчу, ваша честь. Используя Громовой Камень.

Постепенно я понял, что до настоящего момента они определяли этапы процесса, области консенсуса и расхождений, а я тем временем никак не мог отвести глаз от своей второй половины. Она смотрела прямо перед собой, холодная и безучастная, слушала затянувшуюся историю нашего расставания, смиренно терпела это испытание и ждала, как вскоре, выйдя отсюда, начнёт справляться с делами самостоятельно. Мне так хотелось облегчить ей жизнь, чтобы это отстранённое выражение сменилось улыбкой.

Накануне я старательно обдумал всё возможные вопросы, которые мне могли задать в суде. Мой наставник Гэри утверждал, что я должен чувствовать себя уверенно, что всё под контролем.

— Это просто на всякий случай, дружище. Убежден, тебе вообще ничего не придётся говорить. Несколько формальных фраз, а потом в конце ты только должен будешь подтвердить, произнести «аминь» или что-то вроде того.

— Это не церковь.

— Пусть не «аминь». Тогда «не виновен». Да ладно, на месте разберёшься.

Вот сюда бы его сейчас, чтобы понял, как ошибался. С самого начала они поймали меня на хитроумном вопросе, вразумительный ответ на который от меня странно было бы ожидать.

— Не могли бы вы назвать свое полное имя?

— Полное имя? — начал я заикаться. — В смысле, это, второе имя, да?

— Да.

— A-а, э-э… позвольте… Я, в общем-то, Джек Воган, хотя всё называют меня просто Воган, но полное имя… моё полное, подробное, официальное имя вместе со вторым… и всеми остальными, значит, должно быть… мистер… Джек… простите, что-то из головы вылетело, помогите мне, пожалуйста, вы, господин юрист, извините, я и ваше имя позабыл, как видите…

Теперь уже всё смотрели на меня так, будто я пришел в суд голым, но я точно знал, что с этой стороны всё в порядке, потому что явственно ощущал галстук на своей шее, и тот, кажется, медленно затягивался.

— Немножко нервничаю, простите.

Моего адвоката определенно сбила с толку новая загадочная тактика клиента.

— Ваше полное имя, оно, э-э, должно быть в исковом заявлении. Я не предполагал, что это нужно уточнить… вот в тех бумагах, полагаю… постойте, не в этой стопке, в другой…

— Джек Джозеф Нил Воган, — объявила Мэдди, и в тоне её сквозило многолетнеё раздражение от жизни с никчёмным существом, с которым она сейчас разводилась.

— Спасибо, — одними губами произнес я, прочитав в ответном взгляде: «Какого чёрта ты это делаешь?»

— Меня зовут Джек Джозеф Нил Воган, — с преувеличенной уверенностью провозгласил я.

— «Нил» с одним «л» или с двумя? — уточнил жирный клерк.

— С двумя! — так же уверенно ответил я.

— С одним, — поправил голос с соседней скамьи.

— С одним, простите. Разумеется, с одним.

Беспариковый судья некоторое время молча рассматривал меня; он, похоже, втайне оплакивал утраченное право суда инквизиции приговаривать к смерти без особых разбирательств. Я вообразил чёрный колпак на его голове. По крайней мере, прикрыл бы идиотскую причёску.

Следующая часть была попроще, зато противнее. Меня спросили о вероисповедании. Методом исключения я прикинул, что, вероятно, я не индуист и не зороастриец, а потому поклялся на Библии, что буду говорить чистую правду. Выяснилось, что я здесь истец (забавно, оказывается, именно я инициировал бракоразводный процесс), и я подтвердил дату собственного рождения, благо она была отпечатана на документах. «И что это должно означать? — размышлял я, поскольку полагал дату появления на свет очевидной случайностью. — Какой знак зодиака в мае — Телец, да? Абсолютная чушь…»

— Род занятий?

— Учитель! — выкрикнул я, словно самодовольный участник телевикторины. Наконец-то нашлись вопросы, на которые я мог ответить верно. Надеюсь, это сыграет мне на руку.

Огромная злобная муха билась в ловушке между рамами. Мне чудилось, что её назойливое жужжание вторит монотонному бормотанию двух адвокатов, говоривших на едва понятном мне языке. Мэдди налила себе воды, я повторил её движение. Мой адвокат одобрительно кивнул, точно я действовал в соответствии с неким планом, хотя ума не приложу, что уж такого стратегического в стакане воды. Тут судья распорядился, чтобы ответчик огласил свои требования, а потом мы подошли к моменту, который, как я до последнего надеялся, никогда не наступит, — перекрёстному допросу со стороны адвоката моей жены.

— Мистер Воган, я хочу, чтобы вы мысленно вернулись в 1998 год.

— Хм, ладно… постараюсь…

— Именно в тот год вы и ваша жена впервые обратились в службу финансовых консультаций, верно?

Адвокат только что не подсказывал мне утвердительный ответ.

— Вполне возможно.

— Боюсь, нам требуется более определенный ответ, мистер Воган. Вы и ваша жена обращались за финансовой консультацией в феврале 1998 года?

Я посмотрел на свою по-прежнему безучастную жену.

— У меня нет никаких оснований не верить Мадлен, если она говорит, что так оно и было.

— И разве на этой встрече с консультантом, семнадцатого февраля, вы не приняли решение, в дополнение к пенсии учителя, к которой мы вернёмся чуть позже, осуществлять независимые добровольные взносы исключительно на ваше имя, поскольку вы, мистер Воган, как единственный в таком случае налогоплательщик, могли получить более существенные налоговые льготы, чем в том случае, если бы взносы поступали на имя Мадлен Воган?

Я изо всех сил старался уследить за витиеватой финансовой конструкцией, но, думаю, человеку и с нормальным мозгом это было бы не под силу.

— Э-э, не знаю.

Судья подался вперед:

— Подумайте хорошенько, мистер Воган. Очень важно, чтобы вы припомнили ключевой момент.

— Должен заметить, звучит вполне вероятно. Если есть информация о выплатах, совершенных после этой даты, тогда, очевидно, я действительно создал дополнительный пенсионный вклад на своё имя.

— Проблема не в существовании этих пенсионных отчислений, мистер Воган. Суть дела в том, что вы вербально заверили свою жену, что этот персональный счёт будет в вашем общем распоряжении, а на своё имя вы его регистрируете только для того, чтобы сэкономить на налогах. Разве не это вы говорили своей жене в 1998 году?

Я взмок даже в тех местах, где нет потовых желез. Можно было соврать и просто согласиться с вполне правдоподобной картиной, которую мне тут представили, но я чувствовал священный долг быть честным, насколько возможно в столь неловкой ситуации.

— Должен сказать, абсолютно искренне, что я просто не в состоянии припомнить, — вздохнул я.

Адвокат Мэдди оторопел. Как будто я ловко переиграл его.

— Блестяще! — прошептал мой адвокат.

— Не в состоянии припомнить? — презрительно усмехнулся его противник. — Какая удобная позиция…

— Поверьте, это в самом деле так. То есть, возможно, именно это я и сказал. А возможно, и нет. Прошло столько лет, мне трудно вспомнить подробности.

— Возможно ли, — вмешался судья, — получить заявление от, гм, того самого «финансового консультанта», если он присутствовал при обсуждении?

— Мы пытались, ваша честь. Но он обанкротился и покинул страну.

— То есть это нам ничего не дает… Переходим к следующему пункту?

— Итак, вы не помните никаких обещаний собственной жене, мистер Воган, правильно? — В голосе её адвоката появились нотки отчаяния.

— Нет, не помню.

Мэдди разочарованно и презрительно покачала головой.

— Тебе недостаточно получить всё общие деньги, — не сдержалась она. — Ты ещё и секатор для стрижки изгороди стащил! У тебя ведь и сада больше нет!

— Тише, пожалуйста, — предупредил судья.

— Мне не нужен никакой секатор, можешь забрать его…

— Тише, ПОЖАЛУЙСТА! — рявкнул судья.

Адвокат перешел к следующей теме, а я всё пытался поймать взгляд Мэдди и беззвучно, одними губами, сообщить, что вчерашние ножницы принадлежат ей — могу даже купить ей новые, если захочет. Но она и смотреть в мою сторону не желала.

Тестирование моей памяти вошло в новую фазу: наша совместная жизнь и пропорциональность вклада в неё с обеих сторон.

— Мистер Воган, вы пытаетесь утверждать, что, будучи работающим человеком, участвовали в воспитании детей в той же мере, что и ваша жена?

— Сомневаюсь. Во-первых, когда они возвращались из школы, я всё ещё был на работе.

— Именно так, — многозначительно подтвердил он. — А вы пытались хотя бы подсчитать, сколько времени занимались детьми? — И театрально продолжил, якобы припоминая, что входит в обязанности родителя: — Забирали их из школы? Помогали делать уроки? Готовили и кормили? Водили в кружки и в бассейн? Вы оцениваете свой вклад в сорок процентов этой деятельности, тридцать или фактически он равнялся нулю?

— Ну, трудно сказать определённо, — искренне сознался я. — Но убеждён, что мой вклад был значительно меньше, чем Мадлен.

Я нервно оглянулся на своего адвоката, возмущение на лице которого означало, что он лично являлся свидетелем многолетних вечерних купаний и чтения сказок на ночь.

— Справедливо ли утверждать, что не занимайся ваша жена домашней работой так много, вы не смогли бы столько времени уделить своей профессиональной карьере?

— Полагаю, вы правы…

Мэдди вскинула голову.

— То есть вы согласны, что пропорция семьдесят на тридцать неверно отражает количество оплачиваемой и неоплачиваемой работы, проделанной вами обоими за время совместной жизни?

— Ну конечно, это неверно. Думаю, пятьдесят на пятьдесят было бы абсолютно справедливо. — И я посмотрел прямо на жену. Она выглядела абсолютно ошарашенной.

Повисло неловкое молчание, нарушаемое только безумным жужжанием мухи между рамами. Я даже немножко пожалел, что здесь нет журналистов и огромного, заполненного публикой зала; в этот момент должны были раздаться аплодисменты, переходящие в невнятный гул, который вынудил бы судью звонить в колокольчик и взывать: «Тишина в зале!» Но адвокат Мэдди впал в полный ступор. Беднягу будто запрограммировали только возражать и отрицать, он попытался выдавить пару слов, но безуспешно. Тут мой собственный представитель почувствовал, что пора вмешаться. Он встал:

— Ваша честь, адвокат ответчика подсказывает нужные слова моему клиенту Решение, безусловно, исключительно в ведении суда — после того как мы уже заявили свои требования о разделе в соотношении семьдесят на тридцать. — И нервно махнул мне рукой, заставляя заткнуться.

— Оказывается, мистер Коттингтон, вы и ваш клиент явились в суд, даже не договорившись заранее о том, чего требуете.

«Ага, мистер Коттингтон, — подумал я. — Так вот как зовут моего адвоката».

Я испугался, что судья рассердится, но, кажется, он, напротив, несколько оживился — дело хотя бы немного вышло из накатанной банальной колеи. Формально напомнив обеим сторонам о важности предварительной подготовки и решив отложить решение данного вопроса, пока не будут урегулированы остальные детали, судья шептался о чём-то с пугающе толстым клерком, а я продолжал стоять навытяжку. Я был абсолютно уверен, что поступил правильно, но ноги всё же предательски подрагивали.

И вот тут, в предельно нервной ситуации, во мне проснулось первое негативное воспоминание. Мэдди злобно бранила меня, а я орал в ответ. Я даже почувствовал, как во мне вскипает обида от того, что она беснуется из-за такой ерунды, как батарейка в системе пожарной сигнализации. Новое воспоминание было не совсем чётким, но очевидно, что спор разгорелся, потому что я, видите ли, «подверг семью опасности», вынув батарейку из пожарной сигнализации, чтобы вставить её в фонарик на своём велосипеде.

— Какого чёрта ты не заменил батарейку? — кричала она.

— Забыл, устраивает? Ты что, никогда ни о чём не забываешь?

— Нет, если дело касается безопасности наших детей!

— Хорошо, а это касается безопасности твоего мужа — чтобы его было видно в темноте, на забитых транспортом улицах! Это что, неважно?

— Вообще-то, нет — не настолько. В любом случае, ты мог купить новую батарейку — просто забыл. Забыл о нас, зато помнил о себе, любимом.

Глядя на Мадлен, я и представить не мог, что в её натуре присутствует иррациональная и агрессивная сторона, что она способна настолько разозлиться по такому ничтожному поводу.

Суд перешел к рассмотрению ключевых моментов — решению по урегулированию имущественных требований. Если не достигается соглашение относительно дома, он должен быть продан, но переговоры зашли в тупик по вопросам справедливого раздела денег, мебели и того, кто должен вести дела с агентом по недвижимости. Мне позволили покинуть свидетельское место, но чем больше я слушал аргументы обеих сторон, тем очевиднее становилось, что ни Мэдди, ни я не сможем позволить себе другой дом в районе, к которому привыкли и наши дети, и восхитительный золотистый ретривер. Это означало, что детям придётся переехать и жить далеко от школы либо родителю придётся спать на диване в гостиной; это означало также отсутствие сада, крошечные детские спальни и никакой возможности пригласить к себе друзей и уж тем более оставить их ночевать. Может, следует сохранить дом для детей, подумал я, а мы вполне могли бы по очереди ночевать в той самой палатке, что когда-то пережила ураган в Ирландии.

Очевидное решение всех проблем отчего-то не было предложено никем из присутствующих в зале суда, поэтому я счёл себя обязанным указать на него.

— Простите, ваша честь, возможно ли… изменить мнение?

— Прошу прощения?

— Могу я изменить свою точку зрения? Или уже слишком поздно?

— Вы желаете перейти к другим вопросам относительно имущественных соглашений?

— Нет-нет, я насчёт развода вообще, — услышал я свой голос. — В смысле, глянув на это дело свежим взглядом, я подумал, а не попробовать ли нам ещё раз начать всё заново?

— Воган, прекрати! — воскликнула Мэдди. — Это не шутки!

— Воган, что вы делаете? — взмолился мой адвокат.

— Если я истец, не могу ли я отозвать свой иск?

Вопрос казался мне вполне разумным. Я ведь вообще не видел никаких заявлений, не говоря уже о том, чтобы просить кого-либо их подписать. Но терпение судьи окончательно иссякло, он явно не находил слов. Даже муха за стеклом затихла. В глубине души я надеялся, что сейчас судья объявит: «Это, конечно, необычный случай, но с учётом обстоятельств суд рекомендует Вогану и Мадлен отправиться на Карибы и провести там второй медовый месяц, качаясь в гамаке на пляже при свете полной луны, и пускай миссис Воган опять влюбится в своего мужа».

Но вместо этого он отчитал моего адвоката за то, что тот не выяснил перед процессом, действительно ли его клиент намерен разводиться, и назвал наш случай «катастрофой». А потом заявил, что не видит иной альтернативы, кроме отсрочки рассмотрения дела. Мы должны явиться в суд позже, когда — особенно подчеркнул судья — выясним для себя, чего именно хотим. Взрыв ликования в моей душе продлился ровно секунду, пока я не увидел, как Мадлен в слезах бросилась к выходу. На меня она даже не взглянула. Её адвокат семенил следом, пытаясь убедить клиентку, как замечательно всё в конечном счете вышло.

Мой же мистер Коттингтон выглядел абсолютно контуженным. Он молча собрал свои бумаги, сунул в кейс и удалился, сопровождаемый помощниками и стажёрами. Судья уже вышел, и я остался в полной тишине, пытаясь осознать, что сейчас совершил.

— Знаете, я работаю здесь двадцать лет и никогда не видела ничего подобного, — сказала секретарша.

— Я просто подумал, что мы должны быть окончательно уверены в своём решении. — Я изобразил отважную улыбку. — Ну, понимаете, перед тем как разрубить узел.

— Правильно. — Секретарша расставляла стулья. — Но обычно к тому моменту, когда люди попадают сюда, они уже достаточно уверены.

Я чувствовал себя несколько глупо и неловко. С одной стороны, хотел броситься за Мэдди, но опасался столкнуться с тёмной стороной её натуры, о которой только что вспомнил. Поэтому просто сидел, глядя прямо перед собой и прикидывая, куда же мне теперь идти.

Секретарша уже собрала свои вещи.

— Это было последнее дело, и, боюсь, я не могу оставить вас здесь.

— Конечно, конечно, — спохватился я. — Вот только… вы не будете возражать, если я открою окно? Там муха застряла, и она ужасно мучается.

— Вообще-то для этого есть специальные служащие… впрочем, да, разумеется. Открывается сбоку.

— Ага, вижу.

Я взобрался на табуретку, приоткрыл раму и приготовился любоваться, как вылетит на свободу благодарное насекомое. Но муха шлепнулась на пол и, громко жужжа, принялась елозить на спине в попытке перевернуться.

— Ух ты, ну и здоровая же! — Секретарша подошла ближе, а муха всё продолжала борьбу, неистово жужжала и вертелась в поисках выхода из последней кризисной ситуации, но тут тяжёлая жирная ножища опустилась прямо на нее. — Вот так! — удовлетворённо улыбнулась секретарша. — Удачи в решении семейных проблем, или увидимся здесь же через пару месяцев…

Глава 8

Мы с Мэдди едем в поезде. Дело происходит до эпохи мобильных телефонов, поскольку никто вокруг не орёт: «Я в поезде!» Мы не так давно окончили университет, и отношение к долгому путешествию как к возможности спокойно почитать нам пока неведомо. Сейчас мы рассматриваем поезд не как транспортное средство, а скорее как паб на колесах. Я отыскал нам места напротив друг друга в курящем купе, что лишь усугубило общее впечатление бара.

Как только мы устроились, я сходил за выпивкой; примерно через час в буфет отправилась Мэдди, за закуской, о которой я позабыл. Но она отсутствовала гораздо дольше, и я уже начал выглядывать в проход, тревожась, не случилось ли чего. И вдруг прозвучал голос из репродуктора:

— Вниманию пассажиров… (Тогда мы были просто «пассажиры», это потом нас повысили до «клиентов», чтобы могли активнее возмущаться, когда не получаем того, за что заплатили. Я ещё успел подумать: «Женщина в службе охраны — не часто такое услышишь».) Британские Железные Дороги приносят свои извинения за то, что человек, работающий в вагоне-ресторане, оказался идиотом-сексистом. Британские Железные Дороги признают, что ни одна из пассажирок женского пола не желает, чтобы мужчина средних лет, с обручальным кольцом на руке и бейджем с именем «Джефф», расспрашивал, есть ли у неё дружок, и просил номер её телефона. — Мэдди сохраняла идеально спокойные официальные интонации. Люди вокруг начали переглядываться, улыбаться, а моё сердце стучало чаще, чем колеса поезда. — А заодно они были бы признательны, если бы Джефф попытался смотреть в глаза женщине, подавая бутерброды, а не пялился на её грудь. Следующая остановка Дидкот-Парквей, где Джеффу стоило бы сойти с поезда и лечь на рельсы. Благодарю за внимание.

Раздался шквал аплодисментов — хлопали всё женщины, находившиеся в вагоне. Кто-то даже восторженно свистнул. Только одна старушка выслушала этот текст с сосредоточенным вниманием, словно действительно прозвучало официальное объявление.

Я еле дождался Мэдди. И был невероятно горд: она такая смелая и весёлая, она сумела заставить совершенно незнакомых людей смеяться и общаться друг с другом. Они всё ещё радостно галдели, когда Мэдди наконец появилась в дверях, с абсолютно непроницаемым лицом, будто ничего не произошло. «А вот и наш диктор!» — громко выкрикнул я, демонстративно освобождая столик, чтобы звезда могла поставить пиво и те самые отныне знаменитые бутерброды. Возможно, не стоило привлекать внимание всего вагона. Но мы не слишком переживали, когда в Дидкот-Парквей нас вышвырнули из поезда. В смысле, даже в такой дыре нам было чем заняться во вторник вечером.

Воспоминание это спровоцировало во мне всплеск любви и гордости. И появление Мэдди в вагоне показалось одним из самых ярких моментов в мировой истории. С какой безмятежностью она уселась на свое место и принялась жевать бутерброд — это же величайший комедийный шедевр!

А ещё мне стало жутковато от того, что фрагменты нашего общего прошлого, возвращающиеся к жизни, столь малы. Я будто жил в крошечной клетке, метался по ней, стукаясь головой о потолок и разглядывая знакомые кирпичики в стенах и полу. Я располагал крайне подробной картой собственной жизни начиная с 22 октября и несколькими мелкими кадрами аэрофотосъемки всего остального пространства.

То давнее приключение в поезде всплыло в памяти само по себе — ровно в тот момент, когда я проснулся, без всяких логических ассоциаций или сигналов. Если не принимать во внимание, что, засыпая, я думал о Мэдди и продолжал думать о ней, едва открыв глаза. Минуло уже несколько дней после суда, и в то утро я проснулся поздно. Отчаянно хотелось, чтобы Гэри или Линда подтвердили пробудившуюся в памяти историю, но они уже ушли на приём к врачу. Думаю, Линда специально попросила о дополнительном ультразвуковом обследовании, чтобы убедить Гэри, что внутри неё действительно есть Дитя.

Я приготовил себе чаю и подумал, не выпить ли его без сахара, как любил прежний Воган. Если уж возвращаться к норме, рассудил я, следует попробовать поступать так же, как раньше. Отхлебнул, скривился и потянулся за сахарницей. Побродил в пижаме по квартире. Рассмотрел корешки книг на полках, целые ряды биографий знаменитостей, написанных другими людьми. Включил телевизор, пощёлкал пультом — сплошь мыльные оперы, где члены семьи орут друг на друга, перемежаемые рекламными роликами, в которых счастливые семейства радостно друг с другом обнимаются. Выключив телевизор, я некоторое время таращился на пустой экран. За подставкой для телевизора клубились спутанные провода, удлинители, ненужные разъёмы, электрические вилки. Хотелось навести порядок, воткнув каждую вилку на положенное ей место.

— Ну давай же, давай! — не выдержал я, шлепая себя по лбу, как будто можно было восстановить картинку, стукнув по крышке телевизора.

Я решил, что должен поговорить с Мэдди, один на один. Наверное, она всё ещё злится на меня за выкрутасы в суде, но я всё равно обязан рассказать, что со мной произошло. На тот случай, если её не окажется дома, у меня был адрес «студии», где она работает. Выяснилось, что Мадлен не занимается живописью, но всё же она художник — продает фотополотна с лондонскими достопримечательностями, что дает ей возможность заниматься более творческой работой и участвовать в выставках. И теперь я ещё больше гордился ею. Мэдди была фотографом, и, судя по всему, отличным. Здорово всё-таки, что женщина, с которой я развожусь, не проводит субботние дни в бесконечных съёмках чужих свадеб.

Через час я был готов выйти из дома. Напоследок ещё раз оглядел себя в зеркале. А потом пошел и опять переоделся.

* * *

— Какого чёрта ты тут делаешь? — начала Мэдди, открывая дверь.

— Привет.

— И?

— Я хотел встретиться с тобой — в смысле, поговорить. Серьёзно.

— У тебя чертовски крепкие нервы.

Мы впервые остались наедине. В своих мечтах я воображал, что она будет всё же чуть больше рада мне.

— Я подумал, что должен кое-что объяснить. Ты одна?

Из сада доносился собачий лай.

— Какое тебе дело до этого?

— Просто… ну, разговор непростой, и если дети дома, то…

— Разумеется, они в школе. (Долгое неловкое молчание.) Ладно, пожалуй, тебе лучше войти, — сдалась она и направилась в дом.

А я стоял на пороге, разглядывая огромную черно-белую фотографию пляжа Барликоув, — вероятно, чересчур долго, потому что Мэдди высунулась из кухни и недовольно бросила:

— Ну так что, ты идёшь или как?

— Да, прости. Мне разуться?

— С чего бы это? У нас что, разве так было принято?

— Не знаю… я забыл.

— Кто бы сомневался… — пробормотала она себе под нос.

Пёс ворвался в коридор и на радостях едва не сбил меня с ног. Я отвечал на его восторги, одновременно с любопытством озираясь по сторонам. Дом был совершенно не похож на идеальное жилище, сошедшее с картинки глянцевого журнала о недвижимости. Наверное, какой-то совсем уж нетрадиционный дизайнер-консультант предложил использовать вазу для фруктов в качестве хранилища старых телефонных зарядников и мячиков для пинг-понга.

Мы вошли в кухню. Я не знал, с чего начать, и ужасно нервничал. Не хотелось испортить наше первое свидание. Из динамиков айпода звучала музыка, я узнал песню.

— Ой, ты любишь «Колдплэй»! Я тоже! — обрадовался я.

— Не ври, ты терпеть не можешь «Колдплэй». Вечно заставлял меня их выключать.

— Ах вот как… но сейчас уже люблю…

— Слушай, Воган, что происходит? Ты не отвечаешь на мои письма, потом заявляешься в суд и устраиваешь там шоу. — И она озадаченно нахмурилась.

— Э-э, видишь ли, дело в том, что пару недель назад… двадцать второго октября, если быть точным, где-то после полудня, думаю, я…

— Что?

— Вроде как… родился заново.

— Ты что, принял крещение? — Она смотрела с откровенным подозрением.

— Нет, что ты! Выходит, судя по твоим словам, прежде я не был христианином. Надо же, а я и не знал.

— О чём это ты?

— Я неделю провел в больнице, после обратимой амнезии.

— После чего?

— Ну, из моего сознания сами собой стёрлись всё личные воспоминания. Я забыл, кто я такой, свою семью, друзей, забыл собственное имя. И память всё ещё не вернулась. Мне рассказали, что мы с тобой женаты пятнадцать лет, а знакомы вообще двадцать. Но сейчас, стоя здесь, в кухне, я чувствую себя так, словно разговариваю с тобой впервые в жизни.

Она долго с подозрением разглядывала меня.

— Да пошёл ты!

— Это правда. Можешь позвонить в больницу…

— Чушь собачья. Не знаю, что ты затеял, но этот дом ты не получишь! — Когда она ругалась, акцент становился заметнее, — легкий скаус[6], чуть ослабленный двумя десятилетиями жизни на юге.

— Ну вот, и Гэри рассказал мне, что мы с тобой разводимся, хотя я совершенно не помню почему. Доктор сказал, что триггерным моментом для развития амнезии стал стресс, который я испытывал при разрушении брака.

— Стресс, который ты испытывал! Да тебя тут вообще никогда не было, чтобы хоть что-то почувствовать! Ты вечно торчал на работе допоздна или болтался где-то со своим Гэри, а вот я-то как раз и переживала этот самый стресс, причем в одиночестве, и, кстати, ни о чём не забыла!

— Какая милая кухня, такая по-настоящему домашняя.

— Ты что, совсем чокнутый, Воган? И зачем ты так похлопываешь пса, ты что, не знаешь, что он этого не выносит…

— Не знаю! Я вообще ничего не знаю. Большую часть минувшей недели я провел в больнице с браслетом на руке, на котором было написано: НЕИЗВЕСТНЫЙ БЕЛЫЙ МУЖЧИНА. Вот, смотри, он у меня ещё сохранился. А вот медальон на шее, видишь? На нём моё имя и контактные телефоны — на случай, если мозг опять отключится и я опять потеряюсь, не понимая, куда идти и кому звонить.

Мэдди грохнула передо мной кружку с чаем.

— А сахар есть? — робко спросил я.

— Ты пьёшь без сахара.

— Вот и Гэри так говорит. Он ещё считает, что я курю.

Она склонилась ко мне, потянула носом.

— Вот что не так — от тебя не несёт табачищем. Поверить не могу — ты сумел-таки бросить.

— Я не бросал. Эта зависимость, как я понимаю, стёрлась из моего мозга вместе со всем остальным.

Она стояла у кухонной раковины, сложив руки на груди, и, казалось, никак не могла взять в толк, с чего бы мне выдумывать такую экстраординарную историю. Потом взяла мобильный телефон, позвонила Линде. По мере того как та говорила, глаза Мэдди всё больше округлялись, а лицо бледнело. Как только разговор закончился, Мэдди рухнула на табуретку и уставилась на меня.

— В этом весь ты!

— В чём?

— Я мучаюсь, копаюсь в этом дерьме, а ты просто стираешь память — и готово!

— Ну прости.

— Господи, а как же дети? Как будто им мало несчастий из-за нашего развода, так теперь папаша вообще их не узнает!

Она едва не плакала, и мне жутко хотелось её утешить, но, если верить языку тела, мне не следовало сейчас лезть к ней с объятиями.

— Врачи считают, что у меня есть шанс поправиться, хотя, кажется, они так и не понимают, что произошло.

— Дети скоро придут из школы. Что я им скажу? Тебе нельзя здесь оставаться — они на всю жизнь перепугаются.

— Понятно. Тебе виднее, что для них лучше.

— Да, и тут ничего не изменилось. — Но, заметив мою растерянность, она смягчилась. — Извини. Просто…

— всё нормально. А куда можно выбросить чайный пакетик?

— Туда же. Ой, ну да, открой вон ту дверцу. Так непривычно…

— Ух ты, как здорово придумано — крышка поднимается, когда открываешь дверцу. В самом деле отличная кухня.

— Я в суде сначала подумала, что ты не в себе. Всё время пытался поймать мой взгляд, зачем-то махал руками.

— Прости, но это вполне нормально — хотеть познакомиться со своей женой, прежде чем развестись.

— Боже правый, но ты же был под присягой — ты поклялся говорить правду.

— Я и говорил правду — что не могу вспомнить.

— Так… Всё равно не понимаю. Ты что, в прямом смысле нас не помнишь? Вообще ничего?

— Ну, не совсем.

— Как это?

— Недавно пара эпизодов всё же всплыла в памяти. Я помню, как у нас палатка упала во время путешествия по Ирландии и как ты делала объявление по радио в поезде.

— Точно, нас ещё за это ссадили с поезда.

— В Дидкот-Парквей.

— Нет, это было в Илинг-Бродвей.

Я не стал спорить, хотя дело определённо происходило в Дидкот-Парквей.

— Но это всё. Да, ещё как-то ночью мне снился кто-то по прозвищу Бэмби.

Мэдди слегка зарделась, но промолчала.

— Эй, ты его знаешь, да? Кто этот Бэмби?

— Ты меня когда-то так называл. Много лет назад, когда мы ещё учились в университете.

— Бэмби?

— Ты говорил, что у меня такие же глаза. И я, дура, на это купилась.

— Но это же мужское имя, нет?

— Да, и ещё так зовут олененка. И я была на него похожа.

— Теперь ясно… Рискуя быть бестактным, всё же замечу — у тебя очень красивые глаза.

Мэдди растерянно отхлебнула чаю.

— Нет, ты точно всё забыл. У меня «красивые глаза»? С чего это, чёрт побери? Ты же сказал, что я эгоистичная корова, погубившая твою жизнь.

— Я? Прости, если я так говорил. Но я ничего подобного не помню.

— Ах, как тебе повезло.

— Вообще-то не слишком, — хмыкнул я, глядя в пол. — Трудно начать жизнь заново.

— Прости. Мне пока тяжело это осознать. Так ты что, не знал своего имени и всё такое?

— Всю неделю, что торчал в больнице. И всё время думал, кем же я был до амнезии. Удачно ли сложилась моя жизнь, был ли я порядочным человеком, — понимаешь, о чём я?

— Надеюсь…

— И вот оказалось, что моя семья распалась, я болтался по чужим углам и потратил все сбережения на адвокатов.

Она промолчала, но глаза наполнились слезами, и она тихонько заплакала. В этот миг мне хотелось только одного — просто обнять свою жену, прижаться губами к её губам, и это был бы самый чудесный миг. Поколебавшись мгновение, я всё же решился нежно погладить её по руке.

— Ты что делаешь?

— Э-э… утешаю тебя?

— Не смей!

Зато псу было позволено лизнуть ей ладонь — Вуди можно, а мне нет.

— Прости, что стал дурным вестником, — промямлил я. — Но я должен был сообщить тебе лично.

В наступившей тишине неожиданно отчетливо заурчала посудомоечная машина. Я заметил фотографии на холодильнике.

— Это наши дети? Так вот они какие…

Девочка широко и открыто улыбалась в объектив, а мальчик изо всех сил старался выглядеть независимым. И самое потрясающеё — оба оказались миниатюрными копиями своих родителей. Дилли как две капли воды похожа на мать, а Джейми — вылитый я.

— Господи, какие красавчики… — выдохнул я, а она кивнула и встала рядом со мной.

— Это во Франции. Сейчас Дилли немножко подросла. А Джейми терпеть не может фотографироваться.

Абсолютно сюрреалистичный миг. Мать гордо демонстрирует детей их отцу. Мэдди, высунув кончик языка, аккуратно поправила фотографию, а я готов был прыгать до потолка. Та пустота, которую я ощущал с 22 октября, наполнилась глубочайшим смыслом. Незатейливый жест, легкое движение её губ — и всё внутри просияло; я стал сильным, энергичным и, наконец-то, живым.

— Они прекрасны, — повторил я. — Прекрасны и удивительны.

* * *

На обратном пути весь мир переменился. Первые фейерверки в небе вспыхнули именно в мою честь. Мне хотелось хватать за руки прохожих и каждому рассказывать, что я только что встретил удивительную женщину. Потом постепенно шаг сменился легкой трусцой, а дальше я уже летел, не чуя под собой ног. В квартиру вошел всё-таки шагом, но всё ещё в приподнятом настроении. Гэри сидел в кухне, разложив на столе перед собой внутренности лэптопа.

— Гэри! Случилось невероятное! Кажется, я влюбился!

— Отличная новость, дружище! И как её зовут?

— Мэдди. Мадлен. Я познакомился со своей женой, она удивительная, знаешь?

С недовольным ворчанием Гэри отшвырнул крошечную отвертку.

— Да уж, знаю, удивительная. Воган, она твоя бывшая жена. Вы расстались, помнишь?

— Нет.

— Ты не можешь влюбиться в Мэдди, тупица, — ты с ней уже почти разведен!

— Знаю, знаю… мы это уже обсудили. У неё такой забавный курносый носик, а глаза — как две темные миндалины…

— Воган, эй, послушай, парень, это все, должно быть, из-за твоей болезни. — Он покосился на разбросанные по столу детали. — Твой жёсткий диск полетел, а эмоциональная память, или что-то в этом роде, уцелела. Ты только не делай глупостей, и скоро всё пройдет.

— Ничего не пройдет, Гэри. Это навсегда, я абсолютно уверен! Я знаю, что всю жизнь ждал кого-то и наконец встретил её, свою Мисс То-Что-Надо.

— Ага, если не считать того, что всю свою взрослую жизнь ты был на ней женат и в конце концов решил, что она Мисс Никуда-Не-Годится.

— Да, понимаю, мы на грани развода и всё такое. Но в любых отношениях бывают сложные периоды — вспомни Ромео и Джульетту.

— Точно, оба померли… Ты её не любишь, это просто такой момент.

— Ничего подобного. Я абсолютно убежден, что это на всю жизнь. Я даже готов сделать татуировку. Большое сердце на предплечье, с надписью МЭДДИ.

— Отличная мысль! А на лбу — ИДИОТ! Ты бредишь. Давай-ка подзаправься слегка, я сделаю тебе бутерброд.

Гэри усадил меня за стол, и я рассказал про историю с поездом.

— Точняк, — подтвердил он и рассмеялся. — Вечно она что-нибудь эдакое выкинет. Помню, один придурок заблокировал ей выезд перед пабом, хамил и отказался хоть чуть-чуть подвинуться.

— И что она?

— Ну, после того как с грехом пополам протиснулась-таки, вышла из машины и нацарапала ему ключом на капоте прощальную записку.

— Какого содержания?

«Пожалуйста, будьте вежливы».

Я расхохотался.

— Главное, не забывать в таких ситуациях слово «пожалуйста», — ухмыльнулся Гэри.

— Ну вот, сам видишь, Мэдди потрясающая!

— Послушай, Воган, — Гэри поставил передо мной тарелку, — в мире миллионы девушек. Если ты ищешь ту, с кем намерен жить долго и счастливо, последней в списке будет женщина, которая была замужем за тобой пятнадцать лет и поняла, что видеть тебя больше не может.

— Гэри, ты не знаешь Мэдди так, как знаю её я…

— Вот именно. Я знаю её гораздо лучше. Ничего не выйдет, Воган. Нужно двигаться дальше.

Я надулся, отодвинул нетронутый бутерброд и ворчливо спросил:

— И что ты намерен делать с этим компьютером?

Гэри обрадовался перемене темы.

— Да вот хочу добавить СВ.

— Чего?

— Ну, это… Случайный Выбор… такой технический термин, не бери в голову. Погоди-ка, у меня есть отличная идея, каким образом ты мог бы побольше узнать о своём прошлом…

Глава 9

Дорогие все,

Возможно, вам известно, что недавно я пережил тяжелую форму амнезии, в результате которой утратил все личные воспоминания. Это означает, что я не в состоянии вспомнить ни одного события, случившегося в моей жизни до 22 октября сего года. Но с вашей помощью, надеюсь, смогу реконструировать собственную историю по тем фрагментам, что помните вы.

Я был бы крайне признателен, если у вас найдется минутка заглянуть на эту страничку Википедии, созданную мной, и добавить те подробности, что известны вам, или поправить то, что покажется вам не совсем верным. Например, я уже разместил базовую информацию о своей учебе в Университете Бангор. Но если вы учились там одновременно со мной, вы могли бы добавить имена наших преподавателей или клубов, которые я посещал, или, может, самые известные и забавные анекдоты того периода. Я надеюсь, что эта страница постепенно станет полноценным информационным ресурсом о моей жизни до амнезии, а это, в свою очередь, поможет мне восстановить подлинные воспоминания о тех временах.

С искренней благодарностью,

Воган.

Это Гэри, с его страстной верой в активных интернет-пользователей, выступил с инициативой создания аккаунта о моей жизни. Письмо от моего имени было разослано по электронной почте, размещено в Фейсбуке и — собственно, ради чего всё и затевалось — на страницах сайта «ТвоиНовости». Я изо всех сил стремился вернуть себе собственную биографию, я хотел бы изучать собственные «тёмные века», зубрить даты и ключевые события и пытаться понять, как они связаны друг с другом.

— Половинное знание очень опасно, — назидательно процитировал Гэри.

— И кто это сказал?

— Понятия не имею. Александр какой-то… Ха-ха-ха!

Так и получилось, что сетевые забавы Фейсбук/В контакте/Одноклассники вышли на новый уровень. Отныне мои мемуары будут писать интернет-пользователи, а я даже не смогу быть редактором собственной биографии. Да что там — мне и пары встреч с авторами не положено. Прежняя рукопись утрачена и будет полностью переписана, на этот раз с точки зрения очевидцев событий. И даже не от первого лица: в собственной биографии «я» превратится в «он». Интересно, каким образом это повлияет на чувства читателей. Всё равно что историю США возьмутся переписывать Британия, Мексика, Япония, американские индейцы и Ирак.

— Любопытная идея, — заметила доктор Левингтон, когда я гордо сообщил ей, что мою биографию будут восстанавливать другие люди. Прошло уже три недели с момента моей амнезии, и это был мой первый визит в больницу. — Но вы должны продолжать записывать свои собственные воспоминания, когда они появляются. Вы ведь записываете?

— Да, держу блокнот рядом с кроватью. И в нем множество чистых листов.

— А в целом как себя чувствуете? Не направить ли вас на консультацию к психиатру или психологу, если вы считаете, что это могло бы вам помочь?

— Нет, откровенно говоря, я сыт по горло разговорами об этом. Люди и так считают меня ненормальным, не надо ещё и психиатра.

— Но в этом нет ничего позорного. Вы пережили тяжёлую травму — и это форма психического заболевания.

— Я в порядке, честно. Жизнь налаживается. Кажется, я влюбился…

— Прекрасная новость. Помнится, вы намеревались разводиться.

— Не совсем так. Это она собиралась. И всё ещё хочет развестись, но, надеюсь, вместо этого мы опять поженимся.

— Ясно. Предложение о помощи психиатра остается в силе, в любое время…

Под конец встречи доктор Левингтон пожелала взглянуть на мою онлайн-биографию, и я, заметно нервничая, кликнул на ссылку Не прошло ещё и суток, однако я боялся, что найдутся люди, которые захотят воспользоваться ситуацией и предъявят старые долги или вспомнят старые обиды. Но я преувеличивал опасность. Никто не написал обо мне ни слова.

Весь следующий день я то и дело открывал свою страничку, щелкал на «обновления», но вся моя биография по-прежнему состояла из фразы «Эта статья требует доработки. Вы можете помочь Википедии, исправив и дополнив ее». Судя по статистике, всего несколько человек открывали эту страницу, но ни один не потрудился написать хоть слово. Гэри проверил Фейсбук и между делом сообщил, что все мои знакомые нашли достаточно времени для публикации своих новых фотографий и обновлений своих статусов.

Даже Мэдди не ответила на письмо, и я забеспокоился, как она себя чувствует после сногсшибательной новости, что её муженек, оказывается, просто забыл об их браке. Но потом Мэдди позвонила Линде: она хотела встретиться со мной за чашечкой кофе, чтобы «серьёзно поговорить».

— Вот, это же почти свидание! — Я преисполнился оптимизма.

— Хм, не думаю, Воган. Кажется, она хочет поговорить о том, что вам теперь делать.

— Нет уж, я прекрасно слышал, как вы разговаривали. Просто двое взрослых людей встречаются для обсуждения очень сложной ситуации.

Через пару минут я выскочил из своей комнаты:

— Как думаешь, эта рубашка не слишком яркая? Может, лучше вот эту?

— Всё равно, Воган, обе хороши.

— А туфли подойдут? Чересчур официально?

Я перерыл свою одежду, но Мэдди уже видела меня во всем этом. А рубашки Гэри выглядели так, словно их стирали с нарушением инструкции либо не стирали вообще.

— Я успею сбегать купить что-нибудь из одежды?

— Воган, твои наряды ровно ничего не значат. Просто будь собой.

— Легко сказать. «Собой» — это кем именно, интересно?

* * *

Я пришел в кафе неприлично рано, устроился за столиком на террасе, чтобы видеть, как она подойдет. Я смотрел в книгу и уже в двадцатый раз перечитывал одну и ту же строчку. Мэдди выбрала кафе в Ковент-Гарден, площадь перед ним была запружена народом, и я то и дело вздрагивал, принимая других людей за Мадлен. Наконец она появилась, я радостно вскочил навстречу, но с её стороны — ни улыбки, ни приветственного взмаха руки. Я потянулся было чмокнуть её в щечку, но она проигнорировала мои намерения, так что пришлось сделать вид, что наклонился просто подвинуть ей стул.

— Привет! Рад тебя видеть! Прекрасно выглядишь…

— Давай приступим к делу, — довольно холодно прервала она.

Сегодня она сменила прическу и показалась мне уже не ослепительно рыжей, а скорее рыжеволосой блондинкой. Она заказала двойной эспрессо.

— О, двойной эспрессо! В точности как я! — обрадовался я, полагая, что близость вкусов всё-таки что-то означает.

— Ничего подобного, ты всегда заказываешь капучино.

Она знала меня настолько хорошо, что практически лишила шансов удивить её.

— Впрочем, неважно. Послушай, я встречалась с адвокатом и думаю, хорошо, что финальное слушание дела отложили.

— Чудесно! — Я изо всех сил постарался не скривиться, попробовав свой крепчайший кофе.

— Да, он сказал, что если бы заседание состоялось, а потом выяснили, что ты был не совсем здоров, то развод могли признать недействительным. Гораздо лучше разводиться, если уверен, что результат невозможно обжаловать.

— А… — вздохнул я. — В этом смысле.

Неподалеку от нас уличный актёр то ли жонглировал, то ли балансировал на уницикле, то ли совмещал оба действия, а его самоуверенные комментарии периодически прерывались аплодисментами.

— Понимаешь, я рассказала ему о твоей амнезии, и он сказал, что ты должен предоставить медицинское заключение, что вполне вменяем и способен отвечать за свои поступки. Не хочешь записать?

— Нет, спасибо, я запомню.

— Поэтому тебе как можно скорее следует обратиться к психиатру или неврологу, или кто там выдаёт такие справки, чтобы мы могли закончить с разводом.

Крошечная надежда на то, что она, быть может, пытается наладить со мной отношения, была раздавлена в лепёшку. Нам оставалось только сидеть здесь на террасе, а здоровенные обогреватели, расставленные между столов, тщетно пытались вернуть лето в этот мир, где температура стремительно падала.

— Ты уже был у психиатра?

— Я не сумасшедший. Почему все решили, что мне нужен психиатр?

— Ну, например, ты предложил нам начать сначала. Это полный бред, не находишь?

Очередной взрыв аплодисментов с другого конца площади. Если бы она только захотела узнать меня поближе, она бы увидела, какой я искренний и внимательный. Она бы забыла все гадости, что нашептывал ей адвокат, и убедилась, что я именно тот мужчина, который ей нужен.

— Как дети? — Я действительно хотел знать о них, но вместе с тем и напомнить ей, что нас многое связывает.

— Нормально. Я пыталась намекнуть, что с тобой кое-что случилось, но Дилли ужасно расстроилась. Так что здесь нам придётся действовать очень бережно…

В глубине души я боялся быть представленным собственным детям. Сомневался, что сумею произвести правильное первое впечатление на людей, знавших меня всю свою жизнь. Они ведь всё прочтут в моих глазах — и отстранённость, и отчуждённость, и безразличие.

— Ладно, делай так, как считаешь нужным. Но скажи им, что я ужасно хочу познакомиться с ними.

— Нет уж, этого я говорить не стану.

— Я имел в виду — повидаться. Вновь.

Я надорвал пакетик с сахаром и равномерно распределил его содержимоё между кофейной чашкой и поверхностью стола.

— По-прежнему пьешь с сахаром?

— Сколько себя помню…

— И не куришь? Подумать только — все эти годы я умоляла тебя бросить, а ты утверждал, что это невозможно. И вдруг — запросто!

— Ага, так оно и бывает, просто немножко силы воли. И обратимая амнезия. Может, я всё-таки возьму тебе черничный маффин или ещё что-нибудь?

— Когда это я ела черничные маффины?

— Не знаю. У меня сейчас не хватит ёмкости мозга вспомнить про маффины.

— Прости, я забыла.

— Э, нет, это моя коронная фраза.

— Слушай, а что ты вообще помнишь? Если тебе удалось вспомнить каникулы, когда ты проигнорировал штормовое предупреждение, и как нас высадили из поезда… выходит, память начала возвращаться?

Я вспомнил, как она кричит на меня из-за пожарной сигнализации.

— Ну, не то чтобы…

— Что ж, может, оно и к лучшему.

— Я не помню, из-за чего мы расстались, — но кажется, что это ужасно глупо. И тогда в суде я говорил совершенно серьёзно. О том, что нам нужен ещё один шанс…

— Прекрати, Воган. Мы достаточно долго пытались спасти наш брак. Всё кончилось давным-давно. — Она отставила чашку, и вдруг поведение её изменилось, словно она решила перестать сдерживаться и вести себя по-взрослому. — Господи, как вспомню, сколько мне пришлось вытерпеть!

— Эй, дело не только во мне, ты сама знаешь! — У меня не было аргументов для возражений, но не хотелось отвечать за то, о чём даже не помнил. — Для того чтобы семья распалась, нужны как минимум двое.

— Да, вот и доктор Криппен так сказал…

— Кстати, я помню ещё кое-что, — торжествующе заявил я. — Помню, что ты приходила в ярость из-за всякой ерунды. Прямо в мегеру превратилась только потому, что я забыл сменить батарейку в пожарной сигнализации…

— Ерунды?

— В широком смысле. Не понимаю, почему столько шума из-за этого.

Она посмотрела на меня как на полного идиота:

— Потому что случился пожар.

Я подумал было, что это шутка. Слишком много времени провел в обществе Гэри.

— Что?

— Потому что случился пожар. Поэтому я и пришла в ярость. Мы уже спали, а на кухне начался пожар, и сигнализация не сработала, потому что ты вытащил батарейку.

Да, следует полностью владеть информацией, а уж потом бросаться в спор.

— Чёрт, звучит жутко. Я… совсем не помню этого… — пробормотал я.

— Но тем не менее помнишь, что я пришла в ярость?

— Смутно… Мы выскочили на улицу?

— Разумеется, поскольку наш дом полыхал огнём. Всё семейство торчало в саду в одних пижамах, пока пожарные выбрасывали наружу тлеющую мебель.

Я попытался представить эту сцену, но тщетно.

— Чтоб я пропал… А кто поднял тревогу?

— Я разбудила детей, когда ты растолкал меня и спросил, не чувствую ли я запах дыма.

— Ну, по крайней мере, тревогу поднял я.

— Разбудил меня и говоришь: «Чувствуешь, дымом тянет?» Я тут же подскочила и бросилась к детям.

— Но ведь это я почувствовал запах? Это ведь как-то компенсирует конфуз с батарейкой?

— Нисколько! Мы все могли погибнуть! Пришлось полностью переоборудовать кухню! И всего этого можно было избежать…

— А вдруг я почувствовал запах раньше, чем сработала бы сигнализация и…

— Отлично — ты настоящий герой! Давайте теперь перепишем историю. Вот я дура — всё перепутала.

Я не мог отделаться от чувства, что именно сейчас происходит наша первая размолвка, но счёл за лучшее об этом не упоминать.

— Роза для мадама? — предложил лоточник с сильным восточноевропейским акцентом. Аромат цветов терялся в клубах табачного дыма от сигареты, свисавшей из уголка его рта.

— Нет, спасибо.

— Эй, мадама, он что, вас не люблять? Не хотеть закупить романтийный цветок?

— Нет, благодарю.

Торговец удалился, но его вмешательство в беседу, похоже, немного разрядило атмосферу.

— Невозможно просто забыть обо всём и начать сначала, Воган.

— Но именно это и произошло! Ладно, пускай пока забыл только я, но и ты сможешь. Просто ты забыла, как хорошо нам было вместе. И тогда в суде я говорил именно то, что хотел.

— Ты уцепился за романтическую идею «Воган и его счастливая жена», потому что изо всех сил стремишься возродить свое прошлое, и это понятно. Но прошлое вовсе не таково, каким ты его вообразил. Невозможно оставить только счастливые моменты. Ведь мы не только резвились в упавшей палатке, уж поверь.

— Я думаю не о прошлом, а о будущем. Когда я впервые увидел тебя и наш дом, который мы вместе создавали… Если бы ты могла взглянуть на всё свежим взглядом, как я, ты бы ни за что не захотела с этим расстаться.

— Да, но твой взгляд не видит тебя в этой картине. Это как разглядывать симпатичные домишки вдоль шоссе, проносясь мимо на автомобиле. «Как бы я хотел здесь поселиться».

Издалека донеслись аплодисменты, словно комплимент её оригинальному сравнению.

— Но послушай, люди меняются, — взмолился я. — И я определённо изменился. И очень сожалею, что причинял тебе боль, когда у нас начались размолвки. Не понимаю, почему я так вёл себя. Единственное утешение — ситуация была настолько травмирующей, что мой мозг полностью стёр информацию об этом. И теперь единственное, что я помню, — восторг, который испытал при нашей первой встрече.

— Погоди, пока вернутся остальные воспоминания. Ты не любишь меня, Воган. Это твоё сознание так шутит с тобой.

Цветочник, не добившись успеха, направился к следующему кафе.

— Простите! — окликнул я его.

— Воган, нет!

— Сколько стоят ваши розы?

— Четыре фунта по штуке, — подскочил он. — Прекрасный розы для прекрасный мадама.

— Воган, не смей покупать мне розу.

Но желтые от никотина пальцы уже вытаскивали из корзинки упакованное в целлофан свидетельство любви.

— Нет, нет, — остановил я. — Пятьдесят фунтов за всю корзину.

— Все?

— Воган, ты напрасно тратишь деньги.

— Шестьдесят фунтов!

— Пятьдесят, и ваш рабочий день окончен.

Мужик невозмутимо кивнул и торопливо обменял банкноты в моей руке на охапку чахлых красных роз.

— Он вам очень сильно полюблять.

— Мы вообще-то разводимся, — буркнула Мадлен.

— Ваш жена — он такой веселый! — рассмеялся торговец.

Ни я, ни Мэдди его не поддержали. Мой театральный жест разозлил её ещё больше, и она торопливо просматривала листок со списком неотложных практических дел. Наша дальнейшая жизнь предполагала некоторое взаимодействие, но оставаться моим другом она не желала.

Я предпринял последнюю отчаянную попытку:

— А может, моя амнезия — лучшее, что могло с нами произойти!

— Ради всего святого, Воган, меня всегда бесила твоя способность забывать обо всём, что я говорила. Все, что касалось твоей жизни, ты прекрасно помнил, но то, чем занималась я, было настолько неважно, что не стоило утруждать память. И вдруг ты забыл вообще всё и полагаешь, что стал от этого более привлекательным? Я сказала бы, что это вполне логичный итог двадцатилетних отношений. Сначала ты забывал купить молоко по дороге домой; потом забывал, что у меня скоро выставка и поэтому я просила тебя прийти пораньше, чтобы я могла посидеть за компьютером; потом забывал о нашей годовщине и о том, что на прошлое Рождество дарил мне точно такой же подарок, пока в конце концов не позабыл обо мне окончательно — как меня зовут, как я выгляжу… вообще забыл о моём существовании. Не понимаю, причём тут врачи и прочие неврологи, если ты вычеркнул меня из памяти много лет назад. Это не заболевание. Это твоя сущность. Всё кончено, Воган! Мы разводимся. Конец истории. Нашей истории.

Она встала и ушла, оставив на столе передо мной пятьдесят красных роз. А я сидел и таращился на свой остывший эспрессо, пока не загудел обогреватель за спиной. Смеркалось, я почувствовал, что дрожу от холода. Как наивно — я-то верил, что можно задержать уходящее лето.

По другой стороне улицы брела старушка с палочкой. Остановилась, понуро опустив голову. Она казалась совсем измученной и подавленной. Убеждённый, что любой из нас в силах творить добро, я подхватил свой букет и направился к ней.

— Простите, вы позволите подарить вам пятьдесят алых роз? — со всем доступным мне обаянием обратился я.

Старушка недоверчиво вскинула голову:

— Извращенец!

Глава 10

— Воган, у меня для тебя плохие новости, дружище. — Гэри сидел за кухонным столом и пытался хлебным ножом подцепить последнюю маринованную луковку в банке.

Моей амнезии исполнился уже месяц.

— Что случилось?

— Тебе, наверное, лучше присесть.

— Что-то с Мэдди? Или с детьми? Не томи.

— Нет — это с твоим отцом. У него ещё один инфаркт.

Я остолбенел.

— Мой отец?! Я и не подозревал, что у меня, чёрт побери, есть отец. Он жив? Почему ты не сказал, что мой отец жив?

— Ну, я… это… просто подумал, что ты в курсе. Ты же ни о чем не спрашивал… — Гэри беспомощно поднял руки.

— Но ты говорил о моих родителях в прошедшем времени. Сказал, что они были прекрасной парой.

— Ну да, я же с ними был знаком раньше… Тогда, выходит, это хорошая новость, если ты думал, что он умер. А он жив. Пока. Хотя на твоём месте я бы не откладывал встречу надолго… Инфаркт, это же серьёзно, да? — И тут же, словно желая утешить: — Хочешь луковку?

Вопросы, которые следовало задать давным-давно, обрушивались на Гэри быстрее, чем он успевал на них отвечать.

— Сколько ему лет? Он в сознании? А когда случился прошлый инфаркт? — И самый сложный: — Как я к нему обращаюсь?

— В каком смысле?

— Я называю его «папа», или «папочка», или «отец», или зову по имени?

— Понятия не имею. Наверное, «папа». В смысле, если бы это звучало как-то необычно, я бы запомнил.

Ещё Гэри добавил, что звонила Мадлен — сообщила, что ведет детей в больницу, чтобы те повидались с дедушкой. Его перевели из реанимации, и к нему ненадолго пускают.

— Мадлен сама звонила?

— Линде, на мобильный. Сказала, что тебе, наверное, следует знать.

— А ещё что-нибудь сказала? Мне ей перезвонить?

— Нет.

— Нет — в смысле не сказала?

— Нет — в смысле сказала, чтобы не перезванивал. Она оставила телефон больницы. Смешно…

— Что именно?

— Да номер оканчивается на единицы. Один, один, один. Странно, да?

Я рухнул на стул, а Гэри, до которого наконец дошло, что новость для меня убийственна, попытался выразить сочувствие в своей обычной идиотской манере:

— Тебе, наверное, нелегко, чувак.

— Да уж…

— Сначала вообще о нём не помнил, а потом выясняется, что старикан почти при смерти.

— Да уж… нехорошо.

— Вот именно. Нехорошо. Так оно и есть. Вкус какой-то странный. Маринованный лук может испортиться?

— Ты не знаешь, во сколько точно Мадлен собиралась в больницу?

— He-а. Но ты можешь туда позвонить. Или это потому что уксус какой-то специальный, бальзамический или вроде того.

— Наверное, мне всё же следует ей позвонить. Выяснить, когда она туда идет, что нужно… и вообще.

— Можно и позвонить. Только она просила этого не делать. Хм, похоже, меня поташнивает.

Я не готов был прямо сейчас встретиться с детьми. Но в случае с отцом обстоятельства не оставляли выбора, знакомиться нужно было немедленно. Чтобы не умереть от горя, если он всё же скончается.

* * *

У входа в больницу я подумал, что надо купить что-то в подарок. Может, открытку или цветы? Или что-то, демонстрирующее уверенность, что он скоро поправится, журнал, например, или даже книжку? Не очень толстую, конечно; «Война и мир» или четвёртый том Гарри Поттера — это, пожалуй, чересчур. Но я абсолютно не представлял, что может быть интересно моему отцу. Слово «папа» ассоциировалось только с набором ролевых моделей, переживших мою амнезию. Капитан фон Трапп и король Лир смешались с Гомером Симпсоном, Дартом Вейдером и забавным палаткой из рекламного ролика семидесятых.

Я поднялся на четвертый этаж и направился прямиком к палате отца. Откровенно здоровый вид крепкого темноволосого мужчины, лежавшего на кровати, приятно удивил. Так это и есть мой отец. Папа. Я присел рядом и преданно взял его пухлую руку.

— Привет, пап, это я. Пришёл, как только узнал.

Мужчина внимательно посмотрел на меня.

— Кто ты, мать твою, такой, трахнутый ублюдок? — рявкнул он с выраженным восточным акцентом.

Тут я разглядел арабское имя на пластиковой бирочке и пулей вылетел из палаты.

Присел в коридоре отдышаться. Итак, я держал за руку постороннего пожилого мужчину, — в такой ситуации трудно сохранить спокойствие. Впрочем, может, он и не посторонний, а Гэри просто забыл сообщить, что мой отец сирийский шпион, сделавший карьеру в Королевских ВВС, несмотря на малопонятный акцент и склонность к грамматически некорректной нецензурной брани.

Наконец-то я стоял перед палатой, фамилия обитателя которой совпадала с моей. Я решительно взял себя в руки и шагнул через порог. На больничной койке, в окружении урчащих аппаратов, обмотанный проводами и трубками, лежал тощий, кожа да кости, старик — бесцветная кожа обтягивала скулы, губ почти не видно. Контраста ярче не придумаешь: плазменные мониторы и дорогущие технологии космической эры — и тело в центре, словно мумия бронзового века, чудом сохранившаяся в торфяных отложениях.

— Привет…

— Это ты, сынок? — прохрипел он сквозь кислородную маску.

— Да. Это я.

— Как это мило с твоей стороны. Пришел меня навестить. — Голос слабый, голову не повернул, обращаясь ко мне.

— Да ничего особенного. Это самое малое, что я могу сделать. Может, тебе что-нибудь нужно?

— Нет, присядь. Со мной всё нормально. (Хотя по виду этого было не сказать.)

Врачи уверяли, что отец в сознании, в здравом уме и твёрдой памяти, но я всё равно надеялся, что пациент будет спать или не сможет говорить из-за кислородной маски на лице, а я, как преданный сын, посижу немножко рядом и отправлюсь восвояси.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, лежать здесь — сплошное удовольствие.

— У тебя что-нибудь болит?

— Немножко. Ничего особенного.

— Может, всё-таки тебе что-нибудь принести?

— Двойной виски. Безо льда.

Я улыбнулся беззаботности этого старика и понял, что уже люблю своего папу. Он умудрился сохранить чувство юмора даже на пороге смерти. Вообще-то выглядел он так, словно уже преодолел этот порог и, миновав прихожую, направляется прямиком в гостиную смерти. В палате пахло дезинфекторами, которые не могли заглушить запах угасающего тела.

— Мэдди с детьми. Заходила…

— Да, знаю.

— Чудесные ребятишки. Такие милые.

— Точно. — И по глупости добавил: — И прекрасно справляются со всем этим.

Старик помолчал, но потом всё же уточнил:

— Справляются с чем?

— Ну, ты же понимаешь…

— Что случилось?

И тут до меня дошло, что дед ничего не знает о нашем разводе. Естественно: отец — старый человек, с больным сердцем, с чего бы мы стали подвергать его дополнительному стрессу и рассказывать, что брак его единственного сына распался? И по той же самой причине ему, конечно же, не сообщали, что я пропал и теперь страдаю амнезией.

— Ну, они прекрасно справляются, оба… с тем, что у их любимого дедушки инфаркт.

В этот момент я, каким бы диким это ни показалось, обрадовался тревожному звонку на одном из мониторов, что избавило от необходимости продолжать разговор. Я испуганно подпрыгнул, не понимая, что делать. Прямо над кроватью мигала красная лампочка. Это что, он, тот самый миг? Вот сейчас мой отец умрет, спустя пару минут, как я с ним впервые встретился? Но тут вошла медсестра, равнодушно щёлкнула каким-то тумблером и молча направилась обратно к двери.

— Всё в порядке?

— Да, просто аппарат барахлит. Ничего страшного.

— Спасибо! — проговорил дед вслед сестре. — Они тут просто восхитительные.

— Смотрю, ты не падаешь духом?

— Точно. Не жалуюсь.

— Ну, знаешь, ты только что пережил второй инфаркт, имеешь право и пожаловаться немножко.

— Да нет, я абсолютно счастлив. Сестрички очень добрые. Абсолютно восхитительные.

Поистине «абсолютно восхитительно», что мой отец не сказал ни одного дурного слова о своём нынешнем положении. Не знаю, чего я ждал — усталости, страха, раздражительности, страданий, но эта жертва болезни сердца проявляла невероятную сердечность.

На тумбочке рядом с кроватью я заметил открытку, подписанную «Дилли».

— Красивая открытка.

— Благослови Господь девочку. Такая заботливая.

Я прислушался к его прерывистому дыханию. Попытался представить, как этот человек держит меня за ручку, переводя через дорогу; или как мне, малышу, доверяют переключать скорости в автомобиле; или как мы вместе гоняем футбольный мяч в каком-то воображаемом саду. Но реальных воспоминаний так и не родилось.

— Помнишь, как мы играли в футбол, когда я был маленьким? — осторожно спросил я.

— Разве такое забудешь? Ты вечно был… — он помедлил, словно старый мозг с трудом подбирал правильные слова, — таким бестолковым.

Я хихикнул.

— Но я же был совсем ребенком.

— Ничего подобного. Даже когда стал старше. Никуда не годился! — На измученном лице появилась тень улыбки.

Так, всё ясно, отец путается в воспоминаниях, надо менять тему.

— Футбол, пожалуй, никогда не был моим сильным местом. Гэри вспоминает, как я пел в ансамбле.

— О да! Ну и голос!

— Э-э… спасибо.

— Как будто кота за хвост тянут.

— Что?

— Жуткий.

— Ха! Просто старшему поколению вся рок-музыка кажется странной.

— Публика аплодировала…

— Ну вот видишь…

— …вяло. Ровно пока ты пел…

Похоже, мы всегда подтрунивали друг над другом, но я как-то не ожидал подобной грубости от малознакомых людей.

Но, успокоившись, я понял, как замечательно, что отец сохранил способность подшучивать надо мной даже на больничной койке. Это демонстрировало нашу близость. Наверняка таким образом папа выражал свою любовь и привязанность.

— Но это всё ерунда, — объявил древний мистик, видевший нечто, непостижимое для его ученика. — Потому что главное в своей жизни ты выбрал правильно. — Сейчас голос звучал совершенно серьёзно.

— Что именно — работу?

— Нет. Свою жену. — С невероятным усилием он повернул лицо ко мне. — Ты женился на правильной девушке. — Он дышал всё тяжелее, мне приходилось прислушиваться, чтобы разобрать слова, звучавшие из-под маски. — Вы двое. Идеальная пара. — И прикрыл глаза, наверное представив, как я сегодня вечером встречусь с Мадлен, и радуясь этому образу.

Думаю, физическое состояние моего отца придавало дополнительной ценности его словам. Любое утверждение, прозвучавшее со смертного одра, кажется значительным. Можно испустить дух со словами: «Всегда снимай пальто в помещении, иначе не сможешь согреться», и слушатели будут благоговейно кивать мудрости этого откровения. Но мой отец потратил свои последние выдохи, чтобы сказать, что мы с Мадлен идеальная пара, — впервые хоть кто-то сказал что-то доброе о нашем браке.

— Да, одна такая на миллион, — согласился я.

— Прямо как… — хриплый вдох, — твоя мама.

И внезапно время вышло. Всего десять минут, но бак с горючим опустел.

— Я немного устал, сынок. Сил нет говорить.

— Ладно. — И всё-таки сумел выговорить: — Хорошо, папа.

Папа затих, мгновенно провалившись в глубокий сон. Я сидел рядом и просто смотрел на него, пытаясь найти своё место в этой реальности. Мимо двери в палату провезли каталку, но никто не вошёл. Я думал, что при виде беспомощного отца расплачусь, но сейчас, напротив, чувствовал себя в приподнятом настроении. Наши с ним ощущения в отношении Мадлен совпадали. «Идеальная пара», так он и сказал. И будь моё сердце подключено к ЭКГ, сейчас график показал бы полный покой.

Пришла медсестра и сказала, что теперь отец проспит несколько часов.

— Он на редкость оптимистичен, не находите?

— Да, он из тех людей, — улыбнулась сестра, — рядом с которыми сразу хочется жить.

— Это мой папа.

— Да, я знаю.

* * *

Жаль, что Гэри с Линдой не было дома, когда я вернулся. Ужасно хотелось рассказать им об отце, что сказал он про Мэдди, что медсестра сказала про него самого. Наверное, стоило позвонить Мэдди и поговорить с ней о папе.

Что может быть естественнее, чем поговорить о наших с ней посещениях больницы? Номер телефона я уже выучил наизусть, но остановился, так и не набрав последнюю цифру Потом положил трубку и вышел в холл. Я улёгся на ковёр и некоторое время рассматривал мигающий огонек пожарной сигнализации, словно сообщавший, что на его батарейку никто не покушался. Затем, практически не раздумывая, подскочил, решительно набрал номер и едва не упал в обморок от неожиданности — ответили почти мгновенно.

— Алло? — Детский голосок, добрый и немного удивленный. — Алло, кто это говорит? Мам, там молчат, но, кажется, кто-то есть…

— Алло-оо? — Трубку взяла Мэдди. — Алло? Перезвоните, пожалуйста, здесь ничего не слышно… Спасибо, до свидания.

Я успел услышать, как Дилли воскликнула «Мам!», перед тем как связь прервалась. Вот так я впервые услышал голос своей дочери.

Я звонил с мобильного, заблокировав определение моего номера. Сейчас они, наверное, гадают, кто бы это мог быть. Разглядывая телефон в своей руке, я обратил внимание на значок камеры в меню. А перебирая разные функции, с восторгом отыскал «фотографии», о которых мне тоже ничего не сказали. Один щелчок — и передо мной целая галерея фотографий Джейми с собакой, Мэдди с собакой, меня самого с собакой. И ещё сотня фото только собаки. Я заподозрил было, что это Дилли баловалась с камерой. Но там нашлись и её изображения — она явно позировала, и всегда с ослепительной улыбкой. Я ещё раз медленно просмотрел весь альбом, рассматривая маленьких людей, которых породили мы с Мэдди. А потом едва не разрядил аккумулятор, глядя на Мэдди, пытаясь разгадать её чувства на каждом фото, воображая, при каких обстоятельствах они сделаны, что при этом говорилось. И никакие рациональные мотивы не могли объяснить моё невероятное влечение к ней. К жене, которую, по словам Гэри, мне никогда не вернуть. К женщине, которую мой отец считал для меня идеальной парой.

Спустя час я стоял перед зеркалом в ванной, прижав бритву к горлу. Ещё один последний взгляд — и я продолжил. Седоватые клочья бороды падали в раковину, затем жесткая поросль прежнего Вогана была извлечена из фаянсовой посудины и отправлена в помойку. Неровная щетина покрыта пеной с истинно мужским ароматом и удалена бритвой новейшей модели, с количеством лезвий, превышавшим необходимое. Сантиметр за сантиметром моё лицо проступало наружу, впервые с конца 1980-х, когда я прочёл, что миссис Тэтчер не одобряет бороды.

Рождение лица не обошлось без крови и боли. В бритье я был новичок и слишком сильно прижимал лезвие к коже, но при этом пропускал участки под нижней губой и в других неудобных местах. Но вот сполоснул лицо — и из зеркала на меня посмотрел совершенно другой человек. Я убеждал себя, что стал красавцем с твердым подбородком, вылитый Джеймс Бонд или Супермен, — эффект несколько портили пятнышки засохшей крови и клочки салфетки, прилепленные к самым израненным местам. Чисто выбритый субъект был одет всё в те же мятые потрепанные лохмотья, которые я отыскал в шкафу у Гэри с Линдой. Настало время переходить к части второй моего плана.

Гэри утверждал, что моя амнезия — это своеобразная разновидность кризиса среднего возраста, каковое определение я с негодованием отверг, так как был убежден, что моя жизнь только начинается. «Не пойму, с чего столько шуму про сорок лет, — ворчал Гэри. — Почему тебе просто не повесить серьгу в ухо, не купить красный спортивный автомобиль и не покончить с этим?» Я вспомнил его слова, входя в секцию мужской одежды и громко объявляя продавцу, что мне нужна пара новых костюмов.

— К вашим услугам, сэр.

— Что-нибудь стильное, понимаете, элегантно и со вкусом… — И тут же в зеркале заметил клочок туалетной бумаги с капелькой крови, случайно оставшийся на моём лице.

Дизайнеры, оказывается, тратили деньги даже на то, чего никто не увидит, — подкладку с замысловатым узором и маленькие внутренние кармашки. В новом наряде я показался себе на пару дюймов выше ростом, строгим и сдержанным. И продавец снизошел до комплимента: «Очень симпатичный костюм». Галантерейщик сначала встретил меня несколько пренебрежительно, и отношение не улучшилось, когда выяснилось, что я не помню пин-код собственной кредитки. В ответ на отчаянное сообщение, отправленное Мэдди, я получил пин-код, девичью фамилию мамы и пароль. Вооружённый знаниями, необходимыми для выживания в современном мире, я купил три дизайнерских костюма, три рубашки и две пары обуви. Один из костюмов я сразу же надел, а старую одежду упаковали и вручили мне пакеты, хотя я и не собирался впредь облачаться в нее.

Через месяц после амнезии на свет появилась модель Воган 2.0. Да, были небольшие проблемы с операционной системой, да и память скромного объёма, но выглядела эта модель почище и поаккуратнее; интерфейс гораздо более приятен для глаз; не источает дым и вовремя заменяет все батарейки. Я надеялся, что найдётся система, в которой кто-нибудь вроде Мэдди посчитает эту модель желанной и крайне необходимой.

— Прошу вас, сэр! — Продавец протянул мне пакеты с покупками. — Особый случай?

— Вроде того. Я только что познакомился со своей женой.

— Мои поздравления, сэр! И когда свадьба?

— Ох, не спеши, парень, — вздохнул я, заталкивая чек в пакет. — Сначала нужно с ней развестись…

Глава 11

«Это первый день остатка твоей жизни» — гласила надпись на открытке, с которой на вас смотрел симпатичный тюлень. Фраза вселяла надежду даже в меня, в моей-то безнадёжной ситуации. Внутри открытки я обнаружил продолжение: несколько дальше стоит канадский охотник на тюленей с багром в руках, и надпись: «Ага, и последний день остатка твоей жизни».

Я бродил между полками с дорогущими открытками, совершенно растерявшись от бесконечного, но бессмысленного выбора. Может, Дилли нравятся милые зверушки? Или фотографии стильных девчонок-подростков? Она точно уже выросла из диснеевских принцесс? Как же я боялся ошибиться. Это ведь очень важно. «Прости, я забыл про твой день рождения…» Раскрыв, читаю внутри: «У меня был ужасно растрёпанный день». Ещё раз смотрю на открытку — мохнатый нечёсаный пёс. Ещё раз читаю: «У меня был ужасно растрёпанный день». Видимо, в результате амнезии утрачен участок памяти, где хранилось понимание этой шутки. Нашлись ещё открытки с надписью «Прости, я забыл про твой день рождения», но ни одна из них не продолжалась словами «Потому что у меня чертовски редкое неврологическое заболевание, известное как обратимая амнезия».

В открытке для Дилли я написал, что хотел бы подарить ей то, что она сама выберет, но додумался до этого лишь через несколько часов блужданий по магазину игрушек в поисках вдохновения. В открытку я вложил свою маленькую фотографию, чтобы новый безбородый и стильный имидж отца в костюме не стал для детей потрясением. И чтобы быть уверенным, что они действительно знают, как этот самый отец выглядит. В глубине души я всё ещё сомневался, что они со мной вообще знакомы.

Когда я вернулся с почты, Линда уже возилась на кухне, помешивая что-то в кастрюле. Она оглянулась, взвизгнула и вдруг бросилась на меня, размахивая деревянной ложкой. Капли густого картофельного супа брызнули во все стороны.

— Линда, это же я!

— Воган, чёрт тебя подери… тебя не узнать.

— Ты заляпала мой новый костюм!

— Прости, но ты совсем на себя не похож. Где борода? Да ты красавчик! Нет, ты, конечно, всегда был хорош собой…

Она стянула с меня пиджак и занялась его чисткой, когда в кухне появился Гэри:

— Всё в порядке?

— Ну и как? — выжидательно обернулась к мужу Линда.

— Э-э… новое платье?

— Не я — как тебе Воган?

— А что такое?

— Он сбрил бороду!!!

— А, так вот в чём дело. А я подумал, он просто голову помыл.

— А костюм?

— О, точно! Ну всё-таки понедельник — важный день, первый раз на работу…

Да, я действительно решил вернуться на свое прежнеё рабочеё место: инстинкт подсказывал, что, если торчать целыми днями в квартире Линды и Гэри, душевного здоровья не прибавится.

— Ты мне ничего не сказал, Гэри, — неожиданно встревожилась Линда. — Почему ты мне не сказал? Ты никогда мне ничего не говоришь!

— Слушай, но это же совершенно не логично. Если бы я никогда тебе ничего не рассказывал, ты бы не знала, как меня зовут, да вообще ничего обо мне не…

Взвыли сирены, и толпы народа ринулись в убежища. Приближалась страшная семейная буря. Человек, который совсем недавно учил меня теории семейной жизни, собирался продемонстрировать её на практике. И если я и впредь останусь гостем семейной пары, то рано или поздно они попытаются пробудить во мне воспоминания о грядущем разводе, устраивая скандалы в моём присутствии.

Немного есть вещей на свете столь же неловких, как присутствовать при выяснении отношений между мужем и женой. Единственный разумный вариант поведения — залечь на полу в безопасном месте, притворившись глухим и немым, но мысленно живо реагируя на каждый поворот дискуссии: «О-о, этого я не стал бы говорить!» или «О нет, но и так отвечать не стоило, будет только хуже!»

В каждой семье существует свой «геологический разлом», проходящий недалеко от поверхности, и даже легкий шум или слабые сотрясения могут объясняться этой трещиной, лежащей в основе конфликта. Разлом может именоваться «ты женился на мне только потому, что я забеременела» или «тебя никогда нет рядом в трудные моменты», но всё же большую часть времени эти могучие скрытые силы безмятежно дремлют. И вдруг, без особого повода, посуда начинает мелко вибрировать, семейное фото падает со стены, и, прежде чем вы успеете осознать, что происходит, подземные тектонические плиты приходят в движение и скандал достигает 8,2 балла по шкале Рихтера.

Не надо быть профессором психологии, чтобы понять, что главная линия напряжения в браке Линды и Гэри проходит по вопросу рождения Дитя/ребёнка. Истории известны мужчины, ожидавшие рождения наследника с меньшим энтузиазмом, чем Гэри. Сразу приходит в голову царь Ирод, например. Но хотя все их семейные споры крутились, по большому счёту, именно вокруг этой темы, практически никогда они не ссорились в открытую — словно сейсмическое напряжение нарастало постепенно.

— Ты настолько, чёрт возьми, занят собой, что вообще со мной не разговариваешь. Ты даже не заметил, что Воган сбрил бороду. И прекрати вертеть в руках свой идиотский айфон!

— Я не верчу его в руках, я просто включил диктофон.

— ТЫ ЗАПИСЫВАЕШЬ НАШИ ССОРЫ?!!

— Именно так, а то ты вечно потом перевираешь мои слова или приписываешь то, чего я не говорил.

— Только не начинай! Ты же, мать твою, вечно твердишь, что…

— Никогда! И если бы ты прослушала ещё раз эти файлы, ты бы знала, что я только один раз сказал…

— Так ты что, всегда записываешь наши скандалы?

— Да, и сто лет назад сообщил тебе об этом!

— Неправда!

— Правда! Уймись — всё записи сохранились, можешь послушать сама.

Выяснилось, что Гэри хранит записи всех семейных ссор, причем в хронологическом порядке. Со временем он собирается снабдить свой архив перекрестными ссылками и предметным указателем. Иногда конфликт только зарождается, он включает диктофон, но тут Линда произносит что-то примирительное, и ему, с некоторым разочарованием, приходится удалять файл.

Это единственный пример отношений в браке, который я мог наблюдать непосредственно, и с недоумением осознал, что данный вариант оказался гораздо успешнее, чем мой собственный. Что же за древний могучий разлом уничтожил наш с Мэдди союз, что могло так непоправимо разрушить наш очаг?

Ночью я слышал, как Гэри и Линда занимаются любовью, и, грешным делом, подумал, а не записывает ли Гэри на айфон и эти звуки. В сексе супруги были столь же страстны, как и в ссорах; только что они кричали от злости, а через мгновение — уже в экстазе. Похоже, у Гэри с Линдой типичный маниакально-депрессивный брак.

* * *

Для осуществления плана по обретению контроля над собственной жизнью я решил перебраться из дома Гэри и Линды в какое-нибудь более спокойное место. Может, в Басру? Кроме того, я не хотел злоупотреблять гостеприимством. Ещё раньше днём Линда пылесосила в моей комнате и вдруг влетела в гостиную, испуганно вытаращив глаза:

— Почему под детской кроваткой спрятаны огромные электрические ножницы?

— Ах, это… ну, это очень легко объясняется…

— Целый километр острой как бритва стали! А если Дитя случайно наткнется на них?

— Ребёнок, — буркнул Гэри, не поднимая головы.

Сценарий Линды показался мне маловероятным.

— Кажется, до рождения малыша ещё довольно много времени…

— Что, если Дитя включит эту штуку и начнет с ней играть?

— Ребёнок.

Поскольку до появления нового члена семьи оставались жалкие шесть месяцев, я понимал, что пора дать родителям возможность спокойно поорать друг на друга.

Прошло несколько недель с того момента, как дебютант Воган был представлен обществу, а я уже обретал уверенность в себе. Вначале я чувствовал себя даже хуже незваного гостя на студенческой вечеринке — скорее обкуренным байкером, который на мотоцикле врывается на великосветский раут. Впрочем, я быстро овладел навыком оценивать степень общности с людьми по выражению лица. Незнакомы были абсолютно все, но в глазах отражался совершенно разный уровень ожиданий. Те, с кем мы общались долгие годы, словно умоляли о признании, в то время как равнодушный взгляд случайного знакомого ничего не требовал в ответ.

— Привет, Воган, отлично выглядишь. Рада, что ты вернулся, — улыбнулась секретарша школы, и я тут же сумел вычислить, насколько близко мы с ней знакомы. Судя по бейджику, Джейн Маршалл, во-первых, действительно работала здесь, а во-вторых, школе не помешала бы более качественная цифровая фотокамера.

Я, разумеется, выяснил, как зовут директора, но не знал, как следует к нему обращаться — «Питер» или всё-таки «мистер Скотт». Он лично взял на себя труд приветствовать меня и побеседовать о «реинтеграции в школьное сообщество». Мы прохаживались по коридору, что дало возможность познакомиться с персоналом и «заново освоиться» в здании. Окружающие вели себя настолько естественно и раскованно, что с ними, вероятно, провели серьезную беседу о непринужденном поведении. В учительской администратор поспешил убрать табличку висевшую над компьютером, — «Не обязательно быть психом, чтобы работать здесь, но это помогает». Все улыбались, сердечно здоровались, а потом якобы возвращались к работе. Фоном звучали кастаньеты компьютерных клавиатур — локальная сеть чудом не рухнула под грузом сплетен и предположений, не выдумал ли я, случаем, всю эту историю.

Мне полностью оплатили больничный, и сегодня мы должны были обсудить, какой работой я реально мог заняться.

— Я перечитал учебный план и горю желанием приступить как можно скорее, — заявил я.

— Не торопитесь, — несколько удивлённо проговорил Питер, или мистер Скотт. — Вы можете готовиться сколько нужно.

— Нет, правда. Меня, вероятно, замещают другие педагоги, но я чувствую ответственность перед своими учениками, которые, наверное, меня ждут не дождутся.

— Боже правый! Вы действительно всё позабыли, да?

Тут из-за угла высунулись двое мальчишек с криком:

— Ой, Ёршик-Воган! Где твой ёршик унитазный?!

И с хихиканьем ускакали.

— Ёршик-Воган?

— Убеждён, очень немногие называют вас так. Вы известны множеством других полезных дел, помимо мытья школьных туалетов.

— Всё в порядке, Ёршик? Рада тебя видеть, — бросила пожилая учительница, проходя мимо.

— А с чего это я чистил туалеты?

— Чтобы подать учащимся пример «соблюдения стандартов чистоты». Вообще-то вы человек со странностями. Сам я, конечно, не стал бы размахивать на собрании ершиком для унитаза, но, полагаю, вам удалось привлечь их внимание.

— Эй, Ёршик-Воган вернулся! — донесся издалека детский голос.

— М-да, что ж, полагаю, это пройдет…

— Возможно. Хотя продолжается уже пару лет. Откровенно говоря, Воган, вы тогда несколько утратили почву под ногами. Знаю, у вас были проблемы в семье, но и работу свою вы больше не любили. Дети ведь всё понимают.

Вероятно, мне пока рановато было встречаться с учениками лицом к лицу. Я объяснил Питеру, или мистеру Скотту, что мне предстоит ещё лечение у невролога, и мы сошлись на том, что можно начать с административной работы в школьном офисе. Документально это оформят чуть позже, когда вернётся с больничного инспектор по безопасности труда. Но всё равно — я вновь работал! У меня было рабочее место. На обратном пути я заглянул в туалет. «Просто омерзительно! — подумал я. — Почему никто не возьмется навести здесь порядок?»

* * *

Меня по-прежнему радовали атрибуты полноценной жизни, хотя я и напоминал себе: «Перестань, это же не главное». Но всё же у меня была работа, семья; я медленно нащупывал путь к цели. Сегодня и вправду был первый день остатка моей жизни. Да, у меня по-прежнему не было прошлого, но, как и всё в современном мире, его легко отыскать в Интернете. Последние сорок восемь часов я не позволял себе заглянуть в онлайн-мемуары, но сегодня вечером, открыв свою страницу, увидел, что картина радикально изменилась. Второе письмо с просьбой написать обо мне хоть что-нибудь подействовало, и моя биография расширилась. Хотя не все подошли к делу абсолютно нейтрально, с академической строгостью и точностью, на которые я надеялся.

Джек Джозеф Нил Воган, широко известный как просто «Воган». Родился 6 мая 1971 года. Его отец, Кит Воган, служил старшим офицером в Королевских ВВС, а мать работала секретаршей. Поскольку отца часто посылали в командировки, Воган провел детство в разных частях света. Он учился в Университете Бангор, где в итоге получил 2,2 по истории, в отличие от своего приятеля Гэри Барнетта, у которого было 2,1 (и отмечены успехи в написании диссертации). Дружки играли в футбол, хотя Воган вскоре пересел на скамейку запасных, а Гэри в течение двух сезонов был самым результативным игроком и занял второе место по итогам сезона.

На первом курсе в Бангоре он познакомился со своей будущей женой, Мадлен. (ОБ ЭТОМ ПОДРОБНЕЕ, ПОЖАЛУЙСТА.) Мэдди просто класс, она настоящая MILF[7]. Отвалите все! Это моя сексуальная фантазия, а не ваша, извращенцы, хотя ей лет 35 или около того.

У Вогана и Мэдди двое детей, мальчик и девочка. В 2001 году мистер Воган начал преподавать историю в Школе Вильяма Блейка в Уэндсворте, которая позже стала «Академией Уэндл». В прошлом году его направили в научную командировку, хотя у другого учителя, претендовавшего на то же место, были гораздо лучшие результаты. Его прозвали «Ёршик-Воган», потому что он любит чистить унитазы. Он Генеральный Сортирмейстер, Ёрш и кус Максимус. Говнотёр! Говнотёр! Говнотёр! Их-ха!!!

Воган выступал с докладом на конференции в Кеттеринге, и это было ужасно скучно. Просто тоска, тоска, тоска. Бубнил и бубнил тупые, никому не интересные факты, да ещё устроил компьютерную презентацию с теми же тупыми нудными цифрами, а в конце раздал листочки всё с той же нудятиной.

Ершик-Воган нормальный мужик, потому что он не сдал нас полиции, когда мы покатались на ламе в городском зоопарке.

Мистер Воган живет недалеко от мистера Кеннета Оукса, одного из ведущих иллюзионистов Британии, члена Ордена Иллюзионистов, популярнейшего участника корпоративных мероприятий и семейных вечеринок. «Величайший мастер искусства иллюзии», — пишет о нём «Стейдж». Каждый вторник Воган играет в мини-футбол с изяществом и ловкостью пьяного страуса.

Воган живет в Южном Лондоне. День рождения у него 6 мая.

Привет, Воган, сто лет не виделись, приятель! Прости, что оставляю здесь сообщение, но Гэри сказал, ты хочешь, чтобы каждый написал что-нибудь про тебя, про твою жизнь и прочую хрень, — пытался убедить, что ты рехнулся или вроде того, но, думаю, это один из его приколов! Короче, сообщи, куда тебе писать, и я попробую что-нибудь придумать! Твоё здоровье, дружище! Карл :)

В тот вечер я ложился спать с мыслью, что прошлое остаётся в прошлом и я не в силах его изменить. Разве только удалить пассаж о том, как невыносимо скучен я был в Кеттеринге. И ещё слишком много упоминаний о том, как скверно я играю в футбол, — всё они тоже ни к чему. Да и вообще вся эта информация не стоит упоминания. Ядовитый сарказм и насмешки должны продемонстрировать симпатию и уверенность в том, что я оценю шутку? И почему, интересно, они называют Мэдди MILF, что бы это ни значило?

Позже я отыскал в Интернете значение этой аббревиатуры. Похоже, придётся кое с кем объясниться.

Глава 12

Начало 1990-х, мы с Мадлен женаты меньше года. Мэдди поехала с подружкой в Брюссель. Консьерж в отеле передал ей срочное письмо. Мэдди распечатала конверт, из которого выпала открытка с лепреконом, всё также приветственно поднимающим кружку «Гиннесса». Я представил, как она расхохоталась и, может, даже объяснила изумлённой подружке, в чём дело. Но мне она не сказала ни слова.

А несколько месяцев спустя я получил загадочную посылку. Долго распутывал непомерно длинную ленту только для того, чтобы обнаружить внутри ещё одну коробку, поменьше. Она была заполнена мягким упаковочным материалом, защищавшим роскошный подарочный футляр. Сам подарок оказался тщательно завёрнут. И лишь размотав дюжину слоёв обёрточной бумаги, я добрался, наконец, до маленького тиснёного конверта, и хотя уже понимал, что кто-то весьма изысканно подшутил надо мной, всё же не догадывался, что получу обратно всё ту же нелепую открытку, которую когда-то должен был отправить тётушке Бренде.

С тех пор сакральный символ много лет переходил из рук в руки, причём ни один из нас никогда не упоминал вслух об игре. Это превратилось в неписаное правило. Адресат не должен звонить и радостно восклицать: «Ой, опять ты за своё!» Я просто улыбался изобретательности своей партнёрши, убирал открытку подальше, выжидал некоторое время, а потом выдумывал ещё более неожиданный и хитроумный способ передать лепрекона на попечение Мэдди. Получение открытки означало, что отныне адресат обязан нести ответственность за доставку этой чертовой штуки тётушке Бренде, хотя старушка скончалась давным-давно, а по адресу, написанному на конверте, сейчас проживала семья из Бангладеш, — ответственности это не снимало, но её можно было передать другому человеку, когда тот не ожидает подвоха.

Однажды Мэдди включила свой новый компьютер, а на экране появилось фото лепрекона с предложением заглянуть в лоток принтера. В другой раз я заказал пиццу из своей любимой пиццерии, но внутри коробки оказалась открытка для тетушки Бренды, которую доставили по просьбе Мадлен. Мэдди развесила наверху чудесные чёрно-белые фотографии детей, а вернувшись домой, заметила, что в каждой рамке красуется портрет ухмыляющегося лепрекона, а сам оригинал — в отдельной рамочке, украшенный гирляндой разноцветных лампочек.

Весь комплекс воспоминаний возник мгновенно, как только в свой первый рабочий день я устроился за компьютером. Будто мозг отыскал наконец-то нужное расширение для файла. Я хотел было тут же рассказать всем вокруг о своих достижениях, но коллеги и так чувствовали себя неловко от того, что один из учителей неожиданно оказался в их мирном кабинете, и не стоило привлекать внимание ещё и к моему загадочному недомоганию.

Можно было позвонить Мэдди и порадовать её воспоминаниями о нашей интимной шутке, но, пожалуй, её это вообще доконает. В онлайн-мемуары этот факт тоже не следует добавлять. И как бы ни хотелось лелеять подобные мелочи, но пришлось напомнить себе: всё осталось в прошлом, иначе не удастся справиться с нынешней реальностью.

Первый рабочий день вдохновлял: я был полезен обществу, у меня появилась серьёзная причина просыпаться по утрам. Должность временного помощника администратора в общеобразовательной школе предоставляла гораздо больше возможностей, чем прочий жизненный опыт, известный мне прежде, — больничная койка и просмотр повторов «все звёзды в «Мистере и Миссис». Ныне я возвращался в школу, чтобы заняться своим собственным образованием, изучить учебный план, в котором я по-прежнему числился, и разобраться, в каком именно учебном заведении я работал.

Мне открыт доступ к подробной информации о тысяче учеников. Можно кликнуть на любое имя и узнать их результаты государственного теста, предметы, которые они выбрали для специализации, питаются ли они бесплатно в школьной столовой и является ли для них английский дополнительным предметом. Но доступ к данным Джейми и Дилли был закрыт, невозможно было получить сведения о жизни моих собственных детей. Сегодня моя задача состояла в том, чтобы ввести в базу данные о результатах тестирования 540 школьников. Но я всё время мысленно возвращался к тем двум, с которыми должен был встретиться сегодня вечером.

Мы договорились, что я зайду к шести и поведу сына и дочь на рождественскую ярмарку, — вроде так должен вести себя приличный «воскресный папа» после развода. Потом мы встретимся с Мэдди в пиццерии, а к концу вечера я, глядишь, вновь почувствую себя нормальным отцом. Детям рассказали о моём неврологическом недомогании, хотя, думаю, они пока не понимали степень моей амнезии. Впрочем, Мэдди была настолько любезна, что сообщила мне, как они соскучились, и предложила сначала зайти на чашку чая, поболтать немножко, а потом уже отправляться на ярмарку.

— Присмотрись к ним повнимательнее, перед тем как идти гулять, — напутствовал Гэри. — А то тебя примут за полного идиота, если там, где родителям возвращают потерявшихся детей, брякнешь, что понятия не имеешь, как они выглядят.

* * *

Я пришёл на двадцать минут раньше. Бродил туда-сюда по замёрзшему тротуару, пока из двери не высунулась Мадлен:

— Ты собираешься нажать на звонок или как?

— Прости… я пришел немного раньше и не хотел бы… э-э, ну, доставлять неудобства.

— Всё нормально — они сто раз видели этот эпизод в «Друзьях»[8].

Привычным движением я потянулся к задвижке, отодвинул и толкнул калитку.

— Ой, я просто открыл калитку!

— Ну да…

— Но я даже не задумался! Это подсознательная память!

Это место было частью меня. Мадлен, в забавном красном платьице в горошек, ждала на пороге.

— Дети! — позвала она. — Папа пришёл!

Радостные вопли и грохот шагов вниз по лестнице. А потом они бросились ко мне, едва не сбив с ног, обнимая с обеих сторон, стискивая изо всех сил.

«Папочка!» — кричала маленькая Дилли, а я не знал, как правильно себя вести, и в итоге просто ободряюще похлопал по спинкам. От них пахло стиральным порошком и шампунем — свеженькие новые детки. Пёс носился кругами, беспрерывно лая. Сердце моё помнило то, что забыла голова: я словно обрел пару конечностей, ампутации которых отчего-то прежде не замечал. Предстояло заново научиться обращаться с ними, потребуются месяцы, чтобы полюбить их по-настоящему, но всё равно это чудо — мы с Мэдди вместе произвели на свет эти прекрасные человеческие существа, две самостоятельные личности; именно чудо рождения новой жизни потрясло меня до глубины души.

Я решил подчиниться их воле и вести себя максимально естественно. Спрашивал, как дела, выслушивал курьёзные школьные случаи и краем глаза замечал, как Мэдди наблюдает за нами и даже улыбается, когда я пытаюсь подшучивать над детишками. Я страшно боялся этой встречи, а всё получилось невероятно легко и просто. Они тарахтели наперебой — Дилли трещала с нечеловеческой скоростью, перескакивая с одной темы на другую прямо в середине фразы, а я пока не понял, что лучше и не пытаться успеть за ней.

— Ой-господи-смеху-было-мисс-Керринс-ска-зала-Надиму-на-биологии-чтоб-он-не-приносил-свою-крысу-потому-что-она-вечно-убегает-и-пу-гает-ужа-Джордана-ой-какой-у-тебя-костюм-чудесный-он-что-новый-а-он-все-равно-взял-и-су-нул-крысу-ей-в-сумочку-которая-на-столе-лежала-а-у-нас-на-ланч-сегодня-давали-карри-ммм-вкус-нятина-и-представляешь-она-как-начала-там-в-сумочке-прыгать-а-ещё-у-меня-по-математике-отлично-между-прочим-ну-и-его-выгнали-а-он-оставил-крысу-Джордану-а-тот-возьми-и-поло-жи-её-себе-на-голову-а-она-дико-крыс-боится-и-как-завизжит-и-бегом-из-класса-вот-умора-мы-поставим-«Друзей»-записываться-перед-уходом?

Наверное, поэтому её брат так молчалив — некуда было слово вставить. Хотя главную мысль он, похоже, научился различать.

— А кстати, с чего это ты в костюме, пап?

— И зачем бороду сбрил? У тебя что, кризис среднего возраста? — добавила Мэдди.

— Да так, подумал, стоит попытаться — новый старт, свежий подход, всё такое. Что, перестарался?

— Да нет, — заметила Мэдди. — Прекрасно выглядишь.

Я хотел поблагодарить её, но не нашёл подходящих слов.

— Ой, пап, да ты покраснел. А чего это ты покраснел, а?

Мы сидели за кухонным столом, я пил сладкий чай. Картинку идеального семейства дополняла собака, с жадной тоской наблюдавшая, как мы рассеянно поедаем печенье. Пёс безнадежно понурился, а в голове его явно блуждали виноватые мысли: «О, как я слаб и ничтожен, но не в силах побороть темные стремления души к этим сладко благоухающим хрустяшкам. О да, слюни у меня текут рекой, я отвратителен, простите, я сам презираю собственные страсти…»

— Вуди, фу, прекрати попрошайничать, — скомандовал Джейми.

— Бедняжка Вуди. Не смей кричать на него, — заступилась Дилли.

Я выдал заготовленный вопрос про то, что они хотели бы получить к Рождеству. Дилли почти полчаса оглашала свой бесконечный список, включавший все марки косметики и безделушек из «Аксессуаров», и продолжала бы дальше, не прерви я её:

— А ты, Джейми?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Может, деньги?

— В прошлом году мы подарили деньги на козу для африканских крестьян, — напомнила Мэдди. — Думали, что на этот раз дело ограничится игровой приставкой.

— Отличная мысль, — согласился я. — Или, может, айпэд?

— Ой, а мне можно айпэд? — заволновалась Дилли. — И козу!

— Нет, козу нельзя, — отрезал я. — А то потащишь её в школу и напугаешь мисс Керринс…

— Что? — хором удивились Джейми и Мэдди.

— Я что, единственный, кто слушал истории Дилли?

— Да, — невозмутимо подтвердили оба.

Дети приплясывали от нетерпения в коридоре, но всё равно категорически отказывались надевать шерстяные шапки и перчатки, утверждая, что на улице не так уж и холодно. Я ловко выиграл дискуссию, предложив таскать их амуницию, если после нескольких минут на улице она всё же им не понадобится, хотя, скорее всего, они ещё будут просить что-нибудь потеплее.

— Уверена, что не хочешь пойти?

— Абсолютно, — улыбнулась Мэдди. — У вас и без меня будет слишком много дел.

— Мы и вместе с тобой нашли бы чем заняться.

Мэдди предупреждающе подняла бровь, напоминая, что я едва не перешёл границу дозволенного.

— Увидимся в пиццерии в половине седьмого. — И дверь захлопнулась.

* * *

В зеркалах «Комнаты смеха» отражалась моя перекошенная физиономия, ласково улыбавшаяся детям, которые хохотали и махали руками нашим кривым отражениям. Джейми отходил подальше и приближался, изменяя длину шеи, а Дилли вытягивала руки и верещала от восторга, когда те оказывались размером с её тело.

— А вдруг мы и на самом деле так выглядим, — коварно предположил я. — Может, врут как раз зеркала у нас дома.

— Вот и нет, потому что тогда получается, что и глаза нас обманывают, — возразил Джейми, чьё интеллектуальное наблюдение несколько компрометировал размер лба, превышающий длину ног.

— Это зависит от того, как мозг преобразует полученную информацию. Может, мы просто видим всё таким, каким хотим видеть.

Дилли задумалась на секунду, потом, поймав в зеркале мой взгляд, осторожно спросила:

— Пап, а ты и вправду совсем забыл нас с Джейми?

— Ох… это всё по-прежнему здесь! — Я театральным жестом стукнул себя по лбу, вызвав весёлую улыбку у дочери. — Но я не могу отыскать, куда всё это засунул. Я не помню очень многого про вас, но я никогда не забывал о своих к вам чувствах. (Надо же, сумел выговорить такое вслух, но, похоже, это было очень важно.) Я никогда не забывал… как сильно вас люблю.

— Аааа… — её явно растрогали мои слова, в то время как Джейми за моей спиной старательно изображал рвотные позывы.

Единственными посетителями кроме нас была невероятно жирная пара, явившаяся, видимо, посмотреть на свои искажённые до нормального состояния отражения. Они молча, с каменными лицами переходили от зеркала к зеркалу, никак не реагируя на увиденное. Джейми с Дилли, наоборот, носились туда-сюда, прыгали и восторженно хохотали. Я остановился посмотреть на свое отражение, но никак не мог отвести глаз от вновь обретенных сына и дочери. Они были такие живые, такие настоящие, полные ожидания и радостных предвкушений, такие открытые миру. И я подумал, что прошлое не столь уж и важно — имеет значение лишь то, что происходит здесь и сейчас.

— Пап, а у тебя выросла вторая голова!

— Ох, не выношу, когда это случается, — ужасно неловко.

— Ого-го! Только гляньте, что с моим телом! — орал Джейми.

— То же самое говорю я себе каждое утро, глядя в зеркало.

— Что ты, пап, — утешила Дилли, — ты в отличной форме. Ну, для человека твоего возраста.

Но сегодня я чувствовал себя лет на десять моложе. Детская энергия и оптимизм на редкость заразительны, и, даже ничего не помня о собственных ребятишках, я переживал сложную смесь удовольствия, волнения, ответственности и восторга: я понял, каково это — быть родителем. И лёгкую печаль — потому что некому позвонить и радостно прокричать в трубку: «Мам! Пап! Мальчик! Сто сорок фунтов и три унции! Мы назвали его Джейми, у него голубые глаза, копна волос, и он очень хорошо ест. В основном сахарную вату. Да, и знаете что — Мэдди ещё и девочку родила! Ага, Дилли! Чуть поменьше брата, но тоже ходит и говорит. Очень много говорит».

— Пап, а теперь пойдем на карусели?

— Ну конечно!

Дети замялись, а потом объяснили, что мне-то на карусели нельзя, потому что меня обязательно вырвет.

— Правда? Ерунда, это было со старым папой. Я же пытался вам растолковать про мозг и всякие предубеждения. Может, меня тошнило на карусели, потому что мозг убедил тело, что так должно быть. Но теперь старые убеждения стерлись и я смогу получать удовольствие вместе со всеми.

Через пять минут я, пошатываясь, зашел за трансформаторную будку, где меня и вывернуло.

— Ты в порядке, пап?

— Платок дать?

Ещё один позыв — и я с трудом уселся на лавочку, зажмурившись и опустив голову на руки: мелькающие разноцветные огоньки усиливали морскую болезнь.

— Принести тебе водички?

— Нет, спасибо, всё нормально, — простонал я. — Через минутку приду в норму.

* * *

Мэдди уже ждала нас в «Пицца Экспресс». Увидев детей, она расхохоталась. Они старательно готовились к обеду, проверяя, сколько сахарной ваты удастся сохранить на лице и волосах, и мамина реакция, видимо, означала одобрение. Хотя Мэдди вполне могла разозлиться на меня — женщина, безапелляционно настаивавшая на разводе, могла бы расценить это как свидетельство моей полной некомпетентности и безответственности. За обедом Мэдди расспрашивала об отце, интересовалась моим возвращением к работе, даже посмеялась, когда я рассказал, как Гэри записывает ссоры с Линдой на айфон.

— Нет, ну правда, что за парочка? Почему нельзя просто поговорить по-человечески и помириться…

Вероятно, благостная атмосфера побудила Дилли спросить, не останусь ли я с ними на Рождество, но Мэдди помешала развитию темы, вежливо сообщив, что ей надо в дамскую комнату. её нежелание обсуждать проблему в присутствии детей было недобрым знаком. Впрочем, возможно, она воспользовалась моментом и сейчас репетирует свое предложение — мол, не хотел бы я вернуться, чтобы мы попробовали всё сначала.

— Ребята, давайте как-нибудь ещё выберемся погулять. Или, если мама будет занята, я могу прийти и посидеть с вами дома.

— Да, точно! — подскочила Дилли. — Или когда мама уедет на рождественские каникулы. Ты же можешь пожить с нами вместо бабушки. Пожалуйста, папочка, ну пожалуйста!!

— Отличная идея, я бы с огромным удовольствием.

Почти идеальный вариант — я сам предложил себе вернуться, воспользовавшись отсутствием Мэдди.

— А куда мама уезжает?

— В Венецию с Ральфом, — выпалила Дилли, не заметив грозного взгляда старшего брата.

— С Ральфом? А кто такой Ральф?

— Ну как же, Ральф — это мамин бойфренд!

Мэдди вернулась за стол, отхлебнула вина.

— Всё в порядке?

Глава 13

— О, Воган просто великолепен! — воскликнула Джин, мать Мэдди, когда я принёс со стола несколько грязных тарелок и поставил их рядом с посудомойкой. — Взгляни, Рон, — теперь он моет посуду. Разве это не великолепно, Мадлен?

— Всего лишь пара тарелок, мам. Это я ходила по магазинам, купила всю еду, готовила начинку, гарниры, накрывала на стол, варила соус и разделывала индейку.

— Всё равно я считаю, это чудесно, когда мужчина помогает по кухне. Взгляни — он даже выбросил объедки в мусор! Он замечательный.

Я промолчал, но всё-таки не упустил возможности подогреть страсти, предложив приготовить кофе.

— Ой, какой ты милый. Но нет, присядь, ты уже достаточно потрудился. Кофе сделаю я. Мадлен, подай мне руку, дорогая.

Рождественский обед прошел легче, чем я ожидал. Все были в восторге от огромной индейки, окружённой рулетиками из бекона и крошечными колбасками, и прежде всего — пёс, повесивший голову под тяжестью греховных мыслей. «О, позор мне! Но сочное нежное мясо так близко и вместе с тем настолько недосягаемо! Боже, я опять истекаю слюной, не в силах справиться с собой, как всё это унизительно…»

Мать Мэдди не проявляла ни малейшей враждебности к изгнанному зятю — напротив, мои положительные качества всячески подчёркивались, как только в пределах слышимости оказывался супруг самой Джин.

— Воган принёс рождественское печенье! Как это благоразумно. Ты видел, Рон? Воган принёс печенье. Как это мило — обязательно внести свою лепту.

Полагаю, честнее было бы всякий раз поднимать большой плакат с сопроводительными титрами.

— Какой же он хороший отец! Ты слышал, Рон? Воган водил детей на ярмарку. Как ребятишкам с ним повезло… (Что следовало сопроводить субтитрами: Ты никогда так не занимался детьми, Рон. Почему бы тебе не брать пример с Вогана?)

Или вот:

— Твой отец никогда не помогал по дому, Мадлен. Сейчас, без Вогана, тебе, должно быть, сложнеё приходится? (Пассаж определённо содержал в себе скрытое послание: Мой муж гораздо хуже твоего, но я всё равно живу с ним.)

И наконец:

— Почему бы вам не привезти детей на лето? Вы четверо прекрасно проведете время вместе, а я помогла бы Рону с домашними делами, за которые он никак не может взяться… (Прямо сигнальные огни, сирена и громогласное полицейское объявление через мегафон: НЕ СМЕЙ РАЗВОДИТЬСЯ, МАДЛЕН! ТВОЯ МАТЬ НЕ ПОЗВОЛЯЕТ ТЕБЕ РАЗВОДИТЬСЯ, ПОЭТОМУ ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ!)

Рон, отец Мэдди, вполне мог обидеться на этот поток бестактных напоминаний о его несостоятельности как отца и мужа. Но уже давным-давно он научился воспринимать речь супруги как фоновый шум, реагируя лишь на триггерные слова.

— Воган предложил подать кофе. Как это мило с его стороны, правда, Рон?

— Кофе? Да, пожалуй.

В целом день можно было назвать вполне удачным, учитывая, что большая часть гражданских войн начиналась именно из-за семейных скандалов в Рождество. Я вручил детям подарки, проведя накануне несколько счастливых часов в магазинах, а Джейми гордо расплатился сам у кассы. Дилли хотела маленький электронный дневник, куда можно записывать секреты, и никто больше не может до них добраться, потому что пароль известен лишь хозяину. Похоже на мой мозг, подумал я, вот только она пока не позабыла пароль.

Я не знал, следует ли подарить что-нибудь Мэдди. Вроде бывшему муже не положено вручать рождественские сувениры бывшей жене, но я всё же обошел несколько ювелирных лавок и наткнулся на прелестное золотое колье, продававшееся со скидкой. И, вынужден признать, оно вызвало определённое напряжение, когда после обеда Мадлен развернула подарок и, ахнув, пробормотала:

— О, не стоило…

Она ничуть не лукавила. Я потратил кучу времени и денег, выбирая идеальный подарок, а получилось только хуже. Мэдди предпочла бы бессмысленный пустячок от бывшего партнера — подтверждение того, насколько я её не понимал. Дети наперебой уговаривали её примерить, но она только покачала головой и вернула ожерелье в коробочку. Впрочем, я заметил, как чуть позже она проскользнула в ванную комнату, прихватив коробочку с собой.

А вот Джин не стала сдерживать восторгов по поводу очаровательного подарка, когда супруг вручил ей растяжку для обуви.

— А что ты приготовила для Вогана, Мадлен? Ты что, не собираешься вручить подарок Вогану?

— Я не приготовила ему подарка, мам. Мы разводимся, помнишь?

— Да, однако пока он всё ещё твой муж, дорогая. Ты могла бы соблюсти приличия…

Но мой подарок явно выходил за рамки обычного соблюдения приличий, и Мэдди прекрасно понимала это. Получается, я демонстрирую благородство, решительно защищая высокие моральные принципы, которые обрёл, обнаружив, что она встречается с другим мужчиной. («Не с другим мужчиной, — поправлял меня Гэри, — а просто с мужчиной».)

Итак, на фоне того, что всё Рождество я старательно исполнял роль идеального зятя и внимательного мужа при поддержке неожиданного союзника в лице Джин, поездка в Венецию выглядела поступком эгоистичным и абсолютно неуместным. Джин подчёркнуто беспокоилась, что её дочь будет перемещаться на катере и лодке — и это после ужасных историй, что показывали в новостях.

— Бога ради, Джин, Венеция всё-таки находится в Европе, — сердито ворчал её муж. — её же не собираются похищать сомалийские пираты.

— А вдруг? Некоторых европейцев брали в заложники.

— Да, на Африканском Роге. Сомалийские пираты не станут переплывать Красное море, преодолевать Суэцкий канал и Средиземное море, чтобы где-то на Адриатике захватить чёртову гондолу.

— Но там же всё рядом! Венеция, Сомали. Они хитры и беспощадны, эти люди. Пират моего времени — это забавный подвыпивший хулиган на деревянной ноге, с попугаем на плече. Не понимаю, почему сейчас всё так изменилось.

Нимало не испуганная жуткой угрозой, Мэдди намеревалась выехать в аэропорт утром, в шесть часов, а я оставался со своими детьми. Сначала я волновался, что теща начнет возмущаться, что её отстранили от забот о внуках, но оказалось, Джин считает идею моего возвращения в семью просто великолепной.

— Ну разве не чудесно, что Воган переезжает обратно? Надо открыть шампанское!

— Он не переезжает обратно, мам, он поживёт здесь, только пока меня не будет.

— Устроюсь в гостевой комнате, — подтвердил я. — Супружеское ложе оккупировано собакой.

— Неважно, — заявила Джин. — Дети всё равно будут счастливы, что папа дома. Многие детишки проводят волшебные рождественские дни без отца, и, по-моему, это ужасно печально.

По традиции обильная трапеза продолжилась нескончаемым потоком телевизионных программ, старики включили на полную мощность звук и отопление. Рон заговорил лишь дважды: первый раз спросил меня об отце, на что я сообщил, что сегодня утром, когда навещал папу, он спал; второй вопрос касался уже моего самочувствия, и тут Рон удивил меня, вручив пару библиотечных книжек по амнезии и нейропсихологии.

— Он не станет даже заглядывать в них, Рон, — вмешалась Джин. — Рождество — время радости и счастья, и нечего напоминать людям, что они сумасшедшие.

Вечером мы вместе смотрели фильм, хотя режиссер крайне легкомысленно пренебрегал советами и комментариями матушки Мэдди. Дилли получила на Рождество DVD «Реальная любовь»; меня поразило, как Эмма Томпсон в роли обманутой жены умудряется, несмотря ни на что, сохранить семью. А вот эпизод, где подросток перепрыгнул через ограждения в аэропорту и полицейские его при этом не пристрелили, показался мне несколько неубедительным.

— Помню этот момент! — воскликнул я. — Где он говорит, как много любви в мире, глядя на зал прибытия.

— Да, в тот момент все любят друг друга! — презрительно фыркнула Мэдди. — Потому что провели несколько месяцев на разных континентах. Взгляните на эти же парочки через пару недель — все так же скандалят и орут друг на друга.

Джин тоже не поняла истинного пафоса фильма.

— Кира Найтли очень милая девочка, — заметила она. — Но зачем она вышла замуж за чёрного?

Родители отправились спать пораньше, потому что Джин требовалось не меньше двух часов, чтобы подготовиться ко сну, а потом затолкать обратно в сумку всё, что не понадобилось при подготовке. И мы остались вчетвером у камина: мама, папа и двое детей.

— Давайте поиграем, — предложила Дилли.

— Да, мы ведь всегда играем в Рождество, — подхватил брат.

— Может, в шарады?

— Это как папа скажет. Кино, телешоу или всё подряд? Семейные и прочие события?

— Всего понемножку. Я не помню, смотрел ли фильм, но вполне могу знать его содержание. Поскольку «Челюсти», например, — просто часть современной культуры. Но если Дилли скажет, что я водил её на «27 свадеб», предупреждаю — я всё равно не помню оттуда ничегошеньки.

— Не переживай, так со всеми, кто посмотрел «27 свадеб».

— А может, с водичкой? — хитро прищурился Джейми.

— С водичкой? Что-то мне не нравится название.

— Ты задумываешь категорию — например, «Футбольные команды премьер-лиги», — а другой человек загадывает название команды, скажем, «Фулхэм». Потом он медленно обходит всех, пронося над головами рюмку с водой, и первый, кто выкрикнет «Фулхэм», получает душ!

— Ладно, тогда начинай, Джейми!

Джейми предложил категорию «Симпсоны», и хотя я смог вспомнить только Барта и Гомера, последнего оказалось достаточно, чтобы голова моя намокла, что, по мнению детей, очень смешно. Вообще-то удивительно, как забавно играть в этот упрощённый вариант русской рулетки: миг напряжения, когда объявляешь вслух свою версию, — и облегчение, когда ведущий переходит к следующему игроку. Настал мой черёд распоряжаться водой. Я выбрал «Фрукты» и «апельсин» в роли детонатора.

— Банан, — нервно пролепетала Дилли.

— Карамбола, — проявил тактическую мудрость Джейми.

И я перешёл к Мэдди.

— Апельсин.

Секундная пауза.

— Нет… — И я двинулся дальше.

Поспешная смена фрукта на «яблоко» ничего не дала, поскольку в следующем раунде Мэдди назвала именно его и пришлось менять заново. Теперь приходилось внимательно следить, какие фрукты уже названы, а какие нет, а потом вдобавок начался спор, мандарины и клементины — это один и тот же фрукт или всё-таки разные. А Дилли так хотела выиграть, что я решил полить её водой, что бы она ни сказала, и в итоге получилось очень странно, потому что она сказала «картошка». Но она так заразительно хохотала и так мило вытирала голову полотенцем, что я внезапно вспомнил, как однажды мы все вместе уже играли в эту игру.

— Мы в это играли. На каникулах, рядом с бассейном, да?

— Верно, — обрадовалась Мэдди. — Во Франции. У тебя просыпается память!

— И вместо того, чтобы полить меня сверху, — поспешил на помощь Джейми, — ты подхватил меня на руки и бросил прямо в бассейн!

— Точно. А потом сделал вид, что не замечаю, как Дилли крадётся за спиной…

— И я столкнула тебя в воду!

В комнате наступила тишина, которую нарушила Дилли:

— А мы не можем туда вернуться?

Молчание было ответом.

— Может, когда-нибудь я съезжу с вами туда ещё разок, — неуверенно пообещала мама.

— Нет, все вместе. И чтобы опять играть около бассейна.

Усилием воли я отвел взгляд от Мэдди, подбирающей правильный ответ, и попытался сам заполнить тягостную паузу. Но ситуацию спас Джейми — очередным тактичным уточнением:

— Нет, балда. Они же разводятся.

Наконец дети ушли спать и мы с Мэдди остались наедине. Я принялся собирать клочки оберточной бумаги, на которых Дилли записывала варианты пароля для своего электронного дневника. Да уж, потребовалась бы целая команда гениальных дешифровальщиков, которые несколько месяцев распутывали бы сложнейший код «Имя нашей собаки».

— Что ж, всё прошло без неожиданностей, — вздохнул я.

— Уж по крайней мере, лучше, чем в прошлом году.

— Прости, не могла бы ты напомнить…

— В прошлое Рождество был жуткий скандал, после чего ты уселся в кресло и напился до полной отключки, приговаривая, что «это единственный способ вынести наш брак».

Я подобрал с пола последние обрывки серпантина и очередную тысячу иголок с «неосыпающейся» рождественской елки.

— Извини, что пристаю с вопросами, но мы никогда не пытались обратиться к психологу?

— Пытались, но не могли договориться, к какому именно. Я хотела обсуждать проблемы с консультантом-женщиной, а ты заявил, что не желаешь, чтобы с самого начала чаша весов склонялась в мою сторону.

Да, это тупик, в котором не найти компромисса. Может, надо было поискать консультанта-транссексуала? Но брак и без того пребывал в настолько плачевном состоянии, что не стоило усугублять ситуацию: представляю, как я пялюсь на свежесделанные сиськи консультанта, стараясь не обращать внимания на его кадык.

Я уселся на диван, Мэдди устроилась рядом, налила себе вина и протянула мне бутылку.

— Моё пьянство стало одной из причин, по которой ты не захотела больше со мной оставаться?

— Какое это теперь имеет значение?

Я выплеснул свое вино в горшок с цветком, только что подаренный её матерью.

— Ладно, я бросаю пить. Что ещё?

— Я не хочу это сейчас обсуждать.

— Но я хотел бы знать, тем более что это не имеет уже никакого значения. Почему мы решили расстаться? Чем настолько невыносима была совместная жизнь?

— Да… всем.

— Извини, так не пойдёт. Тебе всё-таки стоит привести конкретные примеры, причины разногласий, поводы для споров.

— Конкретные? Хорошо. — Она посмотрела на потолок. — В молодости ты был таким темпераментным, так остро воспринимал несправедливости мира, считал, что мы должны изменить его. Но с годами всё это превратилось в занудное нытьё.

— Ладно, это раз, — согласился я. — Считается…

— Пойми, это было невыносимо скучно! Ты приходил в неистовство от всякой фигни. — Теперь её было не остановить. — Я спокойно принимала то, что ты седеешь и лысеешь, что на лице у тебя появляются морщины, а живот растёт. Но старела твоя душа, словно дряблым и отвисшим становился сам твой дух, и любить тебя такого становилось всё труднее.

— Спасибо, достаточно! Не стоит переходить на личности! — Я поднялся, чтобы выбросить пустую бутылку в мусорное ведро, и на нервной почве швырнул её чересчур сильно, едва не расколотив. — Но всё равно этого недостаточно для развода. Настоящей причины я так и не услышал.

— Мы больше не были счастливы, — вздохнула она. — Постоянно ругались, а дети очень переживали. Какие ещё причины нужны?

— Но из-за чего мы ругались?

— Из-за всего подряд. Ты убеждал меня заниматься фотографией, участвовать в выставках. А когда у меня начало что-то получаться, ты злился, что меня часто не бывает дома. Вёл бесконечные разговоры о том, как важна поддержка мужа, но когда доходило до дела, до повседневной рутины, когда надо было заниматься хозяйственными делами, вовремя возвращаться с работы или отказаться от возни с Гэри и его идиотским интернет-сайтом, — тебя никогда не было.

— Кстати, должен признаться, никак не возьму в толк, с чего это я связался с проектом «ТвоиНовости»…

— Да чтобы сбежать из дома, непонятно? А потом ты никак не хотел поверить, что какой-то владелец галереи может заинтересоваться моими работами. Говорил, что он просто решил за мной приударить.

— Ну, знаешь, это даже звучит подозрительно. Я, разумеется, ревновал к другим мужчинам. Ты очень привлекательная женщина, и, возможно, этот галерист тоже так считал.

— Но это лишь подтверждает, что ты видел во мне только юбку. Я и так чувствовала себя неуверенно, а из-за тебя стало в сто раз хуже, ты всё время старался принизить мои достижения.

— Хорошо, согласен. Да, ты не чувствовала поддержки с моей стороны, и вдобавок я тебя обижал.

— Ну почему он не мог устроить выставку просто по той причине, что я хороший фотограф? Почему обязательно надо предполагать, что у Ральфа исключительно романтический интерес ко мне?

Я чуть не выронил стакан — не ожидал, что она проговорится.

— Что?! Так этот «владелец галереи» и есть Ральф? И ты утверждаешь, что у меня не было оснований ревновать, подозревать, что он за тобой ухаживает, хотя завтра уезжаешь с ним в Венецию?

— Да, сейчас всё изменилось. Однако в тот момент у нас были исключительно профессиональные отношения.

— Ага, просто он за тобой ухлёстывал! Я был прав.

— Ты не можешь этого знать!

— Разумеется, могу! Боже правый, ты ведёшь себя так, будто это я во всём виноват, — но я хотя бы не сбегал с другой! Я никогда тебе не изменял!

— О чём это ты? Я тебе не изменяла.

— Вот как? И это не твой чемодан стоит у дверей? С двумя билетами до Венеции в боковом кармане?

— В этом всё дело, верно? Ты не можешь смириться с тем, что я встретила другого.

— Нет, я не могу смириться с тем, что ты не даёшь нам шанса всё исправить, между тем как я по-прежнему не понимаю, почему мы разводимся.

* * *

Когда рано утром Мэдди спустилась в кухню, я уже ждал ее, хлопоча по хозяйству.

— Вот это да — ты поднялся ни свет ни заря!

— Да, хотел разгрузить посудомойку и приготовить детям завтрак, пока твоя мама не застукала меня за этим занятием и не посвятила в рыцари. Я приготовил тебе чай — держи.

Тьма за окном придавала нашей встрече оттенок нелегальности: она улетала в отпуск с любовником, но сейчас шутила с бывшим партнёром.

— Как тебе спалось на диване?

— Неплохо. Только Вуди захапал всё одеяло…

Звякнул телефон Мэдди — сообщение.

— Ой… машина пришла.

Она подкатила чемодан к дверям, мы оба замерли в нерешительности.

— Ну ладно… пока. — Она помахала ладошкой; так энергично машут тем, кто далеко-далеко, и у меня, конечно, не осталось шанса хотя бы чмокнуть её на прощанье. — Передай мой самый тёплый привет своему замечательному папе.

— Мы с детьми навестим его в среду. Не возражаешь?

— Нет, конечно, отличная идея.

— Что ж, приятного отдыха.

— Спасибо. — Она с трудом выдавила улыбку и открыла дверь.

— Просто так, из интереса… — задумчиво проговорил я. — А мы бывали в Венеции?

— Нет. Я всегда хотела съездить, и ты много раз обещал… — она отвела взгляд, — но так и не сдержал слова.

— Прости…

— Да ладно. Я ведь сейчас туда отправляюсь, верно? Ну, пока.

Дверь захлопнулась, я услышал приглушенный мужской голос, щебет Мэдди, а потом звук отъезжающего автомобиля, увозящего её от меня.

Глава 14

Название места может породить в душе приятное волнение и ожидание, но со мной этот номер не проходит. Я готов был поверить, что «Город Брызг» — это и вправду такой город; ему, конечно, недостает грамотного управления и муниципальной инфраструктуры, иначе он смог бы получить статус городского поселения. И когда дети с жаром обсуждали план посещения громадного аквапарка, я не мог разделить их энтузиазма.

— Город Брызг?

— Это такой огромный комплекс с водными горками, волнами и прочим.

— И ещё там есть настоящий пляж, где песок и всё остальное, что должно быть на пляже.

— В смысле, мертвые бакланы, измазанные нефтью?

— Пап, ты всё время повторяешь одну и ту же шутку.

— Правда? Наверное, потому, что всё время об этом думаю. Идея отличная, ребята, только, боюсь, сегодня всё закрыто.

— Открыто, мы проверили в Интернете.

— Вот как. Но у меня, кажется, нет плавок.

— Есть — они так и болтаются в сумке в сушилке.

— Угу, но дело в том, что… — Я запнулся. — Не уверен, что могу повести вас в аквапарк, дорогие дети, потому что… забыл, как плавать.

В первый момент они растерялись.

— Мы тебя научим! — взвизгнула Дилли.

— Ну да, мы научим тебя плавать! Как ты когда-то учил нас!

Спустя час я, в длинных шортах, стоял перед мелкой ванной, отделявшей зону раздевалок от бассейна. Большой плакат гласил, что дети младше четырнадцати допускаются в бассейн только в сопровождении взрослых. И ни слова о детишках, которые вынуждены учить своих родителей держаться на воде.

Размеры сооружения потрясали. Грандиозный постмодернистский собор во славу божеств-близнецов — водных забав и грибка ногтей. Широченная труба, поглощавшая людей, извивалась над головами; дети и взрослые, пожираемые ею, один за другим с воплями исчезали в пластиковой глотке. Очередь полуголых беглецов дрожала на винтовой лестнице в надежде на спасение, но выяснялось, что туннель вел не на свободу, а в то же самое здание и выплевывал их в глубокий бассейн у подножия такой же лестницы.

Влажность и шум полностью подавили меня, я стоял и никак не мог прийти в чувство. Когда раздался рёв сирены, я с надеждой подумал, что это пожарная тревога, но дети уже схватили доски и приготовились плыть к муляжу пляжа, утыканному пластиковыми пальмами. Джейми и Дилли договорились встретиться со мной «на пляже», как только они скатятся со своей любимой горки. Я ждал их, подозрительно сухой, прислонившись к урне в форме кита-убийцы. Урок должен был начаться в дальнем углу, в бассейне для «головастиков», где под присмотром бдительных родителей плескались малыши младше четырёх лет. Здесь же бултыхалась и огромная надувная белая акула, на боку которой было недвусмысленно указано, что она не является спасательным средством.

Тёплая вода доходила мне до середины бедер, и я решил, что лучше бы присесть на корточки, пока дети обсуждали, какую методику избрать для первого урока с папой.

— Мы сможем вдвоём поддерживать его снизу, а он будет учиться работать ногами? — предложил Джейми.

— Ага, он меня так держал, я помню. Или вон там, в корзинке, есть нарукавники. Может, он наденет?

— Ни за что! — возмутился я. — Это для малышей!

— В бассейне нельзя огрызаться! — грозно предупредила Дилли.

— Да, будь хорошим мальчиком, и, если не станешь бояться, мы купим тебе мороженое!

Детям, похоже, понравилась эта смена ролей. Другие родители косились в нашу сторону, и я постарался принять вид ответственного папаши, присматривающего за великовозрастными детками, которым, вообще-то, уже полагалось уметь плавать.

— И если захочешь писать, НЕ СМЕЙ делать это в бассейне! — чересчур громко объявила Дилли.

— Особенно с бортика!

Они уже корчились от смеха. Убеждён, когда я учил их плавать, это вовсе не сопровождалось публичным унижением.

— Ну, так когда же мы приступим? — потребовал я, наблюдая, как четырёхлетний кроха уверенно плывет мимо.

— Э-э… давай ты просто оттолкнешься от бортика, и, может, оно само вспомнится? — посоветовал Джейми.

— Как это?

— Просто начнешь колотить руками и ногами по воде. Вдруг всё само получится?

— Это вот так выглядит ваше обучение?

Мои дети словно превратились в пособие для серьёзных родителей, 1930-х годов выпуска. «Тема: Как научить плавать. (1) Бросьте ребёнка, не умеющего плавать, в воду. (2) Прикажите ему плыть».

Но вынужден признать, в этом была определенная логика: просто оттолкнуться и посмотреть, что получится.

— Ладно, я попробую…

— Давай, вперёд!

— Я только попробую, как это делается…

— Вперёд! Сделай это!

Тогда я просто упал лицом вниз в воду отчаянно и неестественно. Но я решительно зажмурился и бросил вызов бездне для головастиков. Я вытянул руки вперёд и, к своему удивлению, коснулся дна, поэтому пришлось оттолкнуться и всплыть. Но тут мои руки сами собой сделали гребок, потом ещё один, а ноги задвигались, подталкивая вперед, а когда двигаетесь вперёд, вы, оказывается, не тонете. Я плыл! Я помнил, как плавать, — и это было самым естественным делом на свете.

Я слышал, как дети радостно кричат и аплодируют, но не хотел останавливаться, доплыл до противоположного конца бассейна, развернулся и ринулся в обратный путь, гоня перед собой мощную волну, поворачивая голову для вдоха на каждом третьем гребке, — и вот я уже у бортика. Безупречный поворот, толчок и вновь брасс, кроль, на спине, даже баттерфляй — всё стили в моём репертуаре. Я «самец альфа», пловец-мачо, проверяющий возможности своего тела. А потом я услышал-таки свисток охранника, остановился, встал на ноги и заметил разгневанных родителей, прижимавших к себе напуганных крошек в надувных нарукавниках.

— Эй, парень, это детский бассейн! — рявкнул молодой австралиец.

— Я умею плавать! — счастливо объявил я.

— Ага, это мы видели. Если хочешь поплавать, иди в олимпийский бассейн, идиот.

Ланч с детьми был незабываем. Ресторанные гиды пока не определили этому заведению количество звёзд, но, убеждён, это лишь вопрос времени, ибо вскоре на них обрушится всё миролюбие и любезность бургер-мафии, обосновавшейся в недрах аквапарка. Люди приходили сюда семьями, на весь день, и поэтому самые удобные места у воды были оккупированы многочисленными «кормушками». Здесь было принято обедать в ультрасвободной одежде — то есть мокрые плавки и ничего больше. Ни в одном ресторане мира не увидишь столь явно и одновременно саму еду, процесс приёма пищи и последствия нездорового питания. Постоянных клиентов видно издалека: пускай ресторан без мишленовских звезд — зато настоящие мишленовские человечки, словно составленные из бубликов жира, втискивались в узкие стулья, поедая «вопперы» и чипсы, а объёмные животы свисали поверх тесных плавок Speedo. После ланча они брели на мелководье и валялись там, пока активисты «Гринпис» поливали их водой из вёдер и пытались столкнуть обратно в море.

— Будьте любезны, гамбургер и… э-э, картошку, пожалуй, и… э-э… лимонад.

— Желаете Большой Обед?

— Разумеется, я желаю пообедать, иначе зачем бы я заказывал эти блюда…

Дети поспешно взяли дело в свои руки, не обращая на меня внимания.

— А когда мама вернётся, ты опять переедешь куда-то? — печально спросила дочь, на миг оторвавшись от громадного шоколадно-ванильного коктейля.

— Дилли! Замолчи!

— Да всё в порядке, Джейми.

Я с трудом подавил радость, вызванную вопросом. Без сомнения, дочь определённо хотела сказать, что предпочла бы, чтобы я остался с ними навсегда.

— Я тут подумала, что ты мог бы жить в сарайчике.

— Дилли, заткнись!

— Это, конечно, неплохая мысль, но вообще-то, когда люди разводятся, они живут порознь. Я постараюсь подыскать небольшую квартиру как можно ближе к дому — проблема в том, что они все жутко дорогие. Но где бы я ни жил, мы всё равно будем часто видеться.

— Я хочу, чтобы ты вернулся домой, — решительно заявила дочь.

— Мне очень приятно это слышать… — Но моя улыбка мгновенно погасла, едва я увидел жуткую гримасу на лице Джейми.

— Нет! Не смей возвращаться! — выкрикнул он. — Вы с мамой опять будете орать друг на друга… — Слёзы рекой текли по раскрасневшемуся лицу. Пластиковый стул отлетел в сторону, Джейми вскочил и бросился прочь.

— Джейми! Джейми, вернись!

Я не знал, бежать следом или лучше дать ему время успокоиться. К тому же со мной была ещё Дилли, которая, воспользовавшись удобным случаем, принялась таскать картошку фри с тарелки брата.

— Дилли, перестань. Он и так расстроен!

— Если вышел из-за стола, значит, уже наелся. Ты сам так всегда говорил…

Я наблюдал, как мой сын бредёт вокруг бассейна, постепенно замедляя шаг, потом садится, всё также возмущённо, — ну, насколько можно быть возмущённым, устраиваясь на пластиковом осьминоге. Убедившись, что он тоже время от времени украдкой посматривает в нашу сторону, я подумал, что картошка всё же остывает и глупо было бы напрасно терять ценный продукт. Потом предпринял не совсем искреннюю попытку убедить Дилли, что не следует бежать в бассейн сразу после еды, но, если начистоту, сам не слишком верил этой древней формуле. «Если прыгнешь в воду с полным желудком, обязательно разболится живот. А потом начнутся судороги, и лебедь сломает тебе руку, и бог весть что ещё». Так что пока Дилли ждала своей очереди к гигантской горке, я медленно обошел бассейн и присел рядом с Джейми.

— Можешь столкнуть меня в бассейн, если хочешь.

— Да ладно, всё нормально.

— Мы съели твою картошку.

— Ну и фиг с ней.

— Понимаешь, я потому и ушёл из дома, чтобы вам с Дилли не пришлось больше выносить всё это дерьмо.

— Ага, но взамен мы получили другое дерьмо.

— Что ты имеешь в виду?

— Мама плачет ночами в своей комнате. Нам придётся продать дом.

— Но постепенно привыкаешь и понимаешь, что новое дерьмо вовсё не такое дерьмовое, как прежнее. Знаешь, я не думаю, что если начну ругаться как портовый грузчик, то вмиг превращусь в крутого папочку…

Джейми наконец-то улыбнулся.

— Хочешь, куплю тебе ещё чего-нибудь пожрать?

— Не говори «пожрать», пап, у тебя это глупо получается.

Дома я попросил Джейми помочь мне вспомнить, не разучился ли я кататься на велосипеде, и, к своему удивлению, обнаружил, что этот навык тоже относится к инстинктивным. Джейми прыгал от восторга и гордо заявил, что научил отца кататься на велосипеде, и я не стал разрушать этот исторический миф. Хотя всё оказалось предельно просто, как и с плаванием: главное решиться двигаться вперёд, и тогда всё будет в порядке.

— Ага, не то что в браке, — подтвердил Гэри, когда мы вечером болтали по телефону. — Тут нельзя пустить дело на самотёк, всё время бываешь вынужден работать над отношениями… ЛИНДА, ЗАТКНИСЬ! Я, ТВОЮ МАТЬ, ГОВОРЮ ПО ТЕЛЕФОНУ!

Плавание и велосипед легко вернулись в жизнь, но прочие базовые навыки, очевидно, придётся осваивать заново. Я изо всех сил старался справляться с домашними обязанностями, но из-за своей амнезии полностью забыл, как пользоваться утюгом и пылесосом.

— Ого, папа пылесосит! — кричал Джейми. — Никогда в жизни такого не видел!

— Это что, утром он гладил белье!

Я убрал постельное бельё, на котором спали родители Мэдди, и когда Джин позвонила сообщить, что они благополучно добрались до дома, этот факт ненароком проскользнул в разговор.

— Да, Джин, убирая постель, я нашел вашу заколку и положил на тумбочку рядом — пускай дожидается следующего вашего визита.

— Ты слышал, Рон? Он убрал постели. О, ты невероятный!

— Да ничего особенного. Хорошо, что обнаружил заколку прежде, чем сунул белье в стиральную машину.

— Ты что, ещё и стирку затеял? Ты слышал, Рон, — он стирает!

Открытие, что амнезия не повлияла на память тела, вдохновило меня. «Итак, если я умею делать то, что умел прежде, — рассуждал я, — значит, водить машину тоже смогу. Это же как плавание и велосипед — надо только начать!» Я дождался, пока дети отправятся гулять с друзьями, и достал ключи от машины. «Я тысячи раз садился на водительское место, — убеждал я себя. — Сейчас заведу и поеду!»

Эвакуатор прибыл через сорок минут и оттащил машину от декоративной ограды дома номер 23. Прежде палисадник Паркеров был отгорожен от проезжей части, но сейчас приобрел гораздо более современный облик с открытой планировкой. Опять же, я решил проблему парковки, создав новое уютное местечко поверх руин заборчика, — если хозяева не против, что передние колеса попадут точно в пруд с золотыми рыбками.

— Бога ради, простите. Я ужасно виноват. Разумеется, я заплачу за нанесенный урон, — успокаивал я миссис Паркер, очень нервную американку, которая только сейчас решилась выйти из дома.

— Я решила, что это нападение террористов! — лепетала она. — Подумала, что настало моё личное 11 сентября.

После аварии она не сразу появилась на пороге. Наверное, ждала, что сейчас в противоположную стену врежется вторая машина.

Полицейские прибыли очень быстро, хотя и не были членами антитеррористического подразделения, как можно было ожидать, учитывая личность и интонации вызвавшего их. Один что-то записывал в лэптоп — видимо, подробности инцидента, — а второй с возрастающим недоумением выяснял, что алкоголя в крови у меня нет и звонков на моём мобильном телефоне в момент аварии не зарегистрировано.

— То есть другого транспортного средства рядом не было, — повторил пожилой полицейский. — всё произошло средь бела дня, на пустой и широкой дороге… Я просто пытаюсь понять, как вы умудрились врезаться в ограду.

— Видите ли, я как бы разучился водить машину.

— Разучились водить машину?

Он растерянно посмотрел на руины декоративной ограды, на застрявшую в них «хонду».

— Э-э… Дейв, здесь нет такой графы…

— Чего?

— В новой форме — там нет графы «разучился водить машину».

— Дай-ка глянуть. Хм. А вы уверены, что не «резко свернули, чтобы избежать столкновения с пешеходом или животным», сэр?

— Абсолютно.

— Может, «занос на скользком дорожном покрытии»?

— Нет, нет, это исключительно моя вина. Я подумал, что умею водить машину, но, вероятно, разучился.

— И когда именно разучились?

— Двадцать второго октября.

— Вы намерены продолжать попытки? — осторожно поинтересовался пожилой полицейский.

— Пока не вспомню — нет.

Полицейский за компьютером сдавленно хихикнул, но тут же притих под грозным взглядом старшего. Пора было кончать с этим делом.

— Напиши, что он резко свернул, чтобы не задавить кошку.

— Точно!

— Пёстрая такая, да, сэр?

— Нет.

— Резко свернул, избегая столкновения с животным, — прошептал себе под нос полицейский, внося сведения в нужную графу и очередной исторический миф получил документальное подтверждение.

— Что это тебе взбрело в голову? — возмутилась Мэдди по телефону когда я решил быть честным до конца и сообщить о нескольких крошечных царапинах на автомобиле. — С чего вдруг ты вообразил, что умеешь водить машину?

— Ты что, хочешь сказать, я не умел?

— Никогда! Не хотел учиться из принципа. Это одна из тех вещей, которые приводили меня в бешенство. Ты заявлял, что беспокоишься об экологии и потому пользуешься общественным транспортом, а сам вечно просил меня подбросить куда-нибудь.

— Мне очень жаль, это была такая красивая машина…

— Что значит была?

Когда «хонду» вернули из автосервиса, я тщательно помыл её прямо на улице перед домом, вызвав нездоровый интерес безалаберного соседа, того самого, одалживавшего у нас ножницы для стрижки изгороди.

— Приветствую, Воган. Решили привести в порядок старушку?

— Да вот… — вежливо улыбнулся я. — Не влезает в посудомоечную машину.

Сосед посчитал шутку крайне забавной, а я никак не мог решить, удобно ли продолжать заниматься своим делом, пока этот придурок заходится от смеха. Очень трудно найти баланс между банальной вежливостью и дружеской беседой, и, видимо, в какой-то момент я утратил бдительность, чуть живее ответил, не вовремя посмотрел в глаза — и сосед пошёл в атаку.

— Арабелла предложила, пока Мэдди нет дома, вы могли бы вечерком привести детишек к нам на чай. Она приготовит им рыбные палочки или ещё какую вкусняшку?

За его спиной появились Джейми и Дилли — возвращались после прогулки с собакой. Дети разыграли абсолютно недвусмысленную пантомиму: «Нет!» — одними губами, несколько раз подряд, подкрепив протест добровольным расстрелом, повешением и вскрытием вен.

— А, м-да, конечно, это очень любезно с вашей стороны, — промычал я, с трудом подавив то ли смех, то ли кашель. — Но я составил меню и закупил продукты на всю неделю, так что, наверное, в другой раз.

Я уже пообещал детям пиццу вечером, и теперь пришлось назначать место встречи курьера подальше от дома, чтобы стрекот мотороллера нас не выдал. Впрочем, я всё увереннеё чувствовал себя на кухне, научился пользоваться поваренной книгой и готовил детям их любимые блюда по специальному заказу. Они всеми силами поддерживали меня, подсказывая, как всё бывало раньше. Оказывается, я всегда убирал со стола и мыл посуду сразу после обеда, а им не приходилось помогать, потому что мы с мамой отправляли их смотреть «Гриффинов», «чтобы еда лучше усвоилась».

Я понимал, что они водят меня за нос, но позволял смотреть телевизор в награду за то, что сумели меня рассмешить. Правило таково: если их просьбы или оправдания достаточно остроумны, считается, что они своего добились.

— Пап, я не получил свои карманные деньги — ты приготовил шесть с половиной фунтов?

— Шесть пятьдесят? Мама сказала, ты получаешь пятерку.

— Да, но фунт пятьдесят — проценты.

Дилли попросила, чтобы подружки из класса переночевали у нас, и сначала я отказал. Но она продолжала настаивать, объясняя, что бедные близняшки не могут оставаться дома, потому что в их доме поселился Антихрист.

— Да не может быть!

— Точно, — подтвердил Джейми. — Муниципалитет уже вызвал экзорциста, но придётся ждать своей очереди ещё целых шесть недель.

И вот я уже волоку матрасы в спальню Дилли.

Собственная кровать Дилли представляла собой шедевр столярного искусства. Винтовая лесенка сбоку, как у старого лондонского автобуса, вела на уютные полати, а внизу располагалась настоящая каморка, с откидным столом, выдвижными ящичками, укромными закутками и специальными полками для книг и мягких игрушек. В изголовье встроены автомобильные динамики, присоединявшиеся к айподу, радио и CD-плееру. Аудиокниги, ради которых эта конструкция и задумывалась, лежали нераспакованными, зато повсюду были разбросаны диски с музыкой, а в специальной подставке для стаканчика с водой красовалась банка «Доктор Пеппер».

— Ух ты, просто фантастика! — выдохнул я. — Откуда у тебя такая красота?

— Ты сам сделал! — гордо доложила дочь.

Я осмотрелся внимательнее, любуясь своим мастерством, проверил прочность креплений. Должно быть, у меня природная склонность к дизайну и столярным работам, которой я в себе и не подозревал.

— А облака на потолке? Тоже я нарисовал?

— Нет, это мама. Сказала, эту идею она подсмотрела в «Крамере против Крамера», там у мальчика в спальне был такой рисунок.

— Верно. Фильм с Дастином Хоффманом, да? Кажется, я помню. Они в конце помирились?

— Нет, они развелись.

Снаружи этот дом был обычным викторианским комодом, как прочие здания в округе, но внутри в каждой комнате царила особенная атмосфера нашей семьи. Я мог часами рассматривать фотографии Мэдди, её характерные работы — тщательно подобранные цифровые коллажи, составленные из сотен крошечных снимков интересных мест или людей, из которых складывался один огромный портрет. Меня восхищала способность Мэдди отобрать это множество картинок. Я смотрел на себя в зеркало и видел только собственное отражение, не в силах вообразить те тысячи людей, мест, событий, из которых я состоял. После больничной палаты и детской спальни в чужом доме я почувствовал, что в конце концов обрёл своё истинное место.

Оказывается, я приложил немало усилий к обустройству жилища. Это я переоборудовал кухню, сам соорудил встроенные шкафы, даже построил деревянный сарайчик в дальнем конце сада и навес у кухонной двери. Странно, конечно, но я гордился своими достижениями. Словно всё дурное не имело никакого отношения к новому Вогану.

Если дом продадут, облака в детской замажут краской, мою самодельную кровать разберут на части и выкинут, заменив чем-нибудь по вкусу новых хозяев. А как же та невидимая глазу работа, которую мы с Мэдди делали вместе, воспитывая наших детей? Скоро они повзрослеют, и каково будет подросткам, утратившим безопасность семейного очага, как они перенесут эти метания между разведёнными родителями?

Я всё никак не мог понять, каким образом наш дом превратился в «разорённое пепелище», как обозвала его Джин. Вечером, когда дети уснули, я тайком подсоединил старый видеомагнитофон, который отыскал под лестницей, и решил посмотреть домашнее видео, подписанное «Рождество-2007». Несмотря на легкое чувство вины, я был уверен, что всё мужчины украдкой просматривают старые записи, заново переживая счастливые супружеские годы. Может, в Интернете отыщется что-нибудь покруче — к примеру Воган и Мадлен идут по пляжу рука об руку или бегут по цветущему лугу?

Звездой, конечно, был Джейми, блистая в главных ролях в захватывающих дух лентах типа «Первое банановое пюре Джейми» или «Джейми видит море!» (интересная интерпретация роли — актёр предпочел мгновенно заснуть). Второй ребёнок, по-видимому, провалил пробы, поскольку почти не появлялся в кадре. Я смотрел на своих карапузов — и радостно на душе, и сердце щемит. Как будто видел наших детей впервые, но знал, какими они вырастут.

Детки подросли, и записей стало больше, что и понятно: можно отложить ребёнка и взять в руки камеру. Малютка Дилли в скаутской форме ангельским голоском поёт песенку, хотя едва ли в скаутах её научили петь: «Одни лишь знают небеса, как мерзко мне». А вот Джейми пересекает финишную черту на школьных спортивных соревнованиях. Здесь я совсем расчувствовался, потому что Джейми бежал первым — мой сын почти победил! И вдруг, в трёх шагах от финишной ленты, он заметил, что я снимаю, остановился и помахал мне, и какой-то парнишка обогнал его.

Я принес ещё пару пива, прежде чем продолжить этот видеомарафон. Мы с женой и детьми на берегу моря, голоса едва слышны за шумом ветра. Вуди ещё щенок, побаивается воды, но всё равно лезет в воду, лает на волны, потом несётся прочь как бешеный, путаясь в собственных лапах, и вновь — к кромке прибоя. Дети маленькие и удивительно милые, хотя в них уже видны те, сегодняшние, знакомые мне. Наверное, они вспомнят эти каникулы, если посмотрят фильм, и будут уверены, что действительно вспомнили тот день на пляже, а не запись, которую смотрели гораздо позже.

Опыт научил меня: воспоминания постоянно трансформируются — люди переписывают разговоры, изменяют порядок событий. В ходе судебного заседания у Мэдди всплывут исключительно негативные воспоминания, ей нужна её версия совместно прожитых лет, чтобы представить искажённую картину событий, в духе канала «Фокс Ньюс». Я перебирал кассеты в поисках более оптимистичных свидетельств для Стороны Защиты. Вот оно (пару лет назад, судя по возрасту детей) — у нас на заднем дворе, готовим барбекю, а Джейми снимает и за кадром комментирует происходящее.

— Давай я сначала запеку мясо в духовке. А потом ты просто положишь его на жаровню и доведешь до готовности? — предлагала Мэдди, поскольку куриные ножки на вид даже не стали теплее, а тонкие облачка дыма от углей постепенно таяли.

— Не надо, всё почти готово, — настаивал шеф, несмотря на очевидные свидетельства обратного.

Ехидные комментарии Джейми становились всё менее и менее сардоническими, в них появлялись голодные нотки, а ближе к финалу мальчик, судя по голосу, оказался на грани голодной смерти. В последних лучах заходящего летнего солнца Дилли выступила на камеру с обращением от имени голодающих детей Южного Лондона, после чего в кадре появилась Мэдди со сковородкой, дабы перенести мясо в свои владения, где оно будет готово через двадцать минут.

И атмосфера мгновенно изменилась.

— Ты что, не можешь, чёрт побери, просто позволить мне закончить? — рявкнул я, отбирая цыпленка. — Я сказал, что приготовлю, и занимаюсь этим.

Джейми опустил камеру, и на фоне размытого изображения шаркающих ног слышно было, как мы с Мэдди орём друг на друга.

— Ну почему ты так помешана на правилах и порядке?

— Я не помешана на правилах, я просто хочу накормить детей.

— Да, обед немного задерживается, — ну и что? То ты ноешь, что я совершенно не помогаю по кухне, а как только я берусь за стряпню, тут же вмешиваешься и начинаешь командовать.

— Стряпню? Но тут же нет огня! Прошло два часа, а цыпленок абсолютно сырой! Я предлагала тебе заняться этим пораньше, но ты велел мне не совать нос!

В кадре появилось изображение дома внутри, потому что Джейми сбежал, не в силах вынести эту сцену, и голоса персонажей отвратительной пьесы о семейных склоках звучали всё глуше, пока камеру всё же не выключили. Наш спор очень быстро перешел в личную плоскость, где неправильные поступки обобщались до уровня личных качеств партнера, а аргументы должны были не подтвердить мнение, но побольнее ранить оппонента.

Я просмотрел запись ещё пару раз, обратил внимание на бутылку в своей руке и несколько пустых — на столике рядом. Был момент, когда камера переместилась, ухватив печальное выражение лица Дилли, — печальное и усталое, словно она уже не первый раз наблюдает подобные сцены. Сам я совершенно не помнил, как испортил семейный летний вечер, и, невзирая на неоспоримые доказательства, поверить не мог, что это и в самом деле я.

Потом я перемотал пленку к окончанию комического заявления Дилли и нажал кнопку «запись». Последние пять минут этой истории должны быть уничтожены начисто; мрачный финал произвел настолько негативное впечатление при просмотре, что студия заказала другой сценарий.

Я представил, как Мэдди с ласковой улыбкой вспоминает наше прошлое:

— Помнишь тот чудесный вечер, когда мы затеяли барбекю, а угли всё никак не хотели разгораться, а Джейми постоянно подтрунивал над твоей стряпней?

— Ага. Дилли тогда ещё выступила с просьбой о помощи?

— Весёлый вечер получился, да?

— Угу…

Войдя в кухню, я сразу заметил пустые бутылки в мусорном ведре. И рядом картонная упаковка с пивом. Вытащил первую банку потянул за кольцо и аккуратно вылил содержимое в раковину. Выливая следующую, я вдыхал манящий аромат. Открыл третью. Да уж, от такой работы поневоле начнешь страдать от жажды, и вообще выглядит как-то неэкономно. Покупать пиво и выливать его в раковину — не слишком экологично. К исходу вечера я уничтожил всё пиво в доме, но менее расточительным образом — просто выпив его.

А потом нашел в кухне визитку Ральфа и, хотя уже была глубокая ночь, набрал его номер.

«Привет, это Ральф. — Голос автоответчика. — В настоящеё время я нахожусь в Венеции. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню вам в новом году».

Не стоило ему этим хвастать.

В канун Нового года я посмотрел отредактированное видео ещё раз, вместе с детьми, и они пришли в восторг от того, как весело мы прежде жили. Потом Дилли сбегала к себе и притащила альбом с фотографиями, и дети наперебой рассказывали мне о друзьях нашего семейства, родственниках и знакомых, которые попали в кадр и не оказались закрыты тенью от моего большого пальца.

— Это дедушка Саймон, брат бабушки, который уехал в Австралию…

— Хорошо его понимаю…

— Ну, пап!

— Посмотри, какая мама здесь красивая!

К некоторым фотографиям, особенно плохого качества, приклеены бумажки с уточнениями. Объект не в фокусе. Причина: возможно, неаккуратно присоединен объектив. Объект слишком тёмный. Причина: вероятно, вспышка не сработала. Невозможно узнать объект. Видимо, у фотографа амнезия, в результате которой стёрлись все личные воспоминания.

— Кто эта дама? — На очень старой фотографии женщина на фоне тропического пейзажа.

— Это бабушка Воган… твоя мама…

Я держал в руках потускневшеё фото. Она улыбалась, глядя прямо на меня, — застенчивый привет из другой вселенной. В элегантном костюме, в широкополой шляпе, с маленькой сумочкой; официальный снимок на фоне официального здания в колониальном стиле. Как бы мне хотелось ощутить сейчас прилив тёплых чувств, любви и привязанности, но там, где положено быть чувству, — абсолютный вакуум.

— Ты в порядке, папочка? — заволновалась Дилли.

— Странно это, наверное, — посочувствовал Джейми.

— М-да… я в норме. Просто… она симпатичная.

— Да, она была красивая, — сказал Джейми. — Всегда дарила нам шоколадки и фунтовые монеты и приговаривала: «Только папе не рассказывайте!»

— А что ещё она говорила?

И до поздней ночи дети рассказывали мне о временах, которых я не помнил, и притащили ещё несколько фотографий моих родителей и мои детские снимки, и мы вместе хихикали над семейными байками и преданиями.

— С Новым годом, папа!

— С Новым годом.

На следующий день мы втроем пошли навестить дедушку, и я дико гордился тем, что они такие храбрые и взрослые, так нежно к нему относятся и не стесняются своих чувств. Лицо у папы немножко пожелтело, кое-где пробивалась седая щетина, но Дилли, не колеблясь, наклонилась и поцеловала дедушку. Она, как всегда, принесла ему самодельную открытку, а Джейми даже одолжил деду свой айпод, стерев частично свою музыку, а вместо неё записав несколько аудиокниг.

— Жмешь на эту кнопку — и готово, — объяснял он. — А вот эту, если надо переключить на следующую главу.

Сомневаюсь, что у отца хватило бы сил на аудиокниги, но при виде такой заботы со стороны моего сына я чуть не прослезился.

— Хорошие мои, — шептал дед.

Внуки рассказали ему, как прошло Рождество, и какие подарки они получили, и куда мы успели сходить. А когда пришло время прощаться, они обнимали его долго и крепко.

— До свидания, дедулечка, — ласково шепнула Дилли.

— До свидания, дорогая.

— Пока, дед, — произнес Джейми.

— Какие у меня замечательные внуки! Спасибо, что навестили. У вас ведь, наверное, есть дела поважнее.

— Вовсе нет, — решительно ответил внук, и выглядел он в этот момент лет на двадцать пять. — Нет ничего важнеё тебя.

Неделя промелькнула слишком быстро. В последний день я прибрал весь дом, приготовил обед и упаковал свои вещи. Мэдди приехала одна. Пока она обнималась с детьми, я ждал в сторонке. Она привезла им подарки и фотографии забавных собачек, а мне достались загадочная улыбка и привет.

— О, как здесь чисто! Надо отправить бабушке фото!

Я напросился на ужин, приготовив огромную кастрюлю тушёного мяса, а потом у нас с Мэдди была возможность потолковать наедине.

— Ну, как каникулы?

— Как сказать… Сначала плывёшь в роскошной гондоле, а потом летишь в жутких условиях бюджетной авиакомпании. Таким образом достигается равновесие.

— А мы с ребятами отлично провели время. Они такие забавные и умные, и интересные, и вообще…

— Да, это у них от матери.

— Вот только не понимаю, почему они любят «Симпсонов» больше, чем «все звезды в «Мистере и Миссис».

— Послушай, я тут подумала, — начала она, — о том, что ты сказал тогда в суде… Нам не обязательно официально расторгать брак, если ты не хочешь.

Я встал, осторожно прикрыл кухонную дверь.

— После амнезии разговаривать с тобой стало гораздо легче, и я подумала, что мы могли бы решить проблему как взрослые люди. Если бы мы не тратили такую уйму денег на адвокатов, вполне могли бы сохранить этот дом.

— Чтобы ты с детьми жила здесь без меня? — Я начал поглаживать пса, но, кажется, чересчур сильно тянул его за загривок.

— Я ведь только предложила. Дети живут здесь, у них остаются их комнаты, остается Вуди, они продолжают ходить в ту же школу. А мы с тобой пополам снимаем небольшую квартирку и живём там по очереди, когда другой в это время живёт здесь с детьми.

Пёс заворчал от удовольствия, когда пальцы крепко впились в шерсть.

— Но есть ещё и сарайчик. Я мог бы обосноваться там. Или в комнате для гостей.

— Я просто пытаюсь найти способ сохранить нормальную жизнь детей. Когда они вырастут, мы сможем продать дом и строить жизнь дальше. Но на ближайшие семь-восемь лет у каждого из нас появится второе жилище…

Должен был признать, что предложение казалось вполне разумным и конструктивным. Каждые выходные я мог бы проводить с детьми. У Дилли останется её чудесная спальня, а Джейми по-прежнему сможет делать уроки в сарайчике, и Вуди будет валяться у его ног.

— Иногда тут будешь жить ты, — улыбнулась Мэдди, — а остальное время — мы с Ральфом.

— Что?

Пёс недовольно обернулся, поняв, что его больше никто не почесывает.

— Так это идея Ральфа? — Я чувствовал, как лицо наливается краской. Пёс, которым пренебрегли, громко тявкнул. — Вуди, замолчи!

— Не совсем так… Я хотела сказать, если мы с Ральфом решим жить вместе. Дети наверняка будут в восторге — они всегда быстрее понимают, что к чему.

— Итак, твой грандиозный план состоит в том, что нам не нужно официально разводиться, чтобы сэкономить деньги, — и тогда Воган поселится в каморке в трущобах, а Ральф переедет на супружеское ложе здесь?

— Нет, вовсё не это я имела…

Пёс обиженно залаял.

— Замолчи! Глупый пес, ты что, не понимаешь? — Я сердито оттолкнул Вуди. — Плохой пёс, не хочу с тобой играть.

— Ты всё переворачиваешь с ног на голову. Ральф сказал, нам не следует необдуманно бросаться в…

— Ах вот оно как! Ну если Ральф так сказал, тогда конечно! Мы просто обязаны именно так поступить! Невероятно — ты пытаешься прикрыться заботой о детях, когда на самом деле твой любовник просто хочет сэкономить на квартплате!

Отшвырнув стул, я вышел в гостиную поцеловать детей на прощанье. Мадлен поспешила за мной в коридор, всё ещё пытаясь что-то объяснить, но я уже надевал пальто.

— Хм… вообще-то это пальто Ральфа, — пробормотала Мэдди.

— Не может быть! Это моё пальто, оно висело здесь, и я носил его всю неделю.

— И всё таки — Ральфа. Он забыл его. Но уверена, что не будет возражать, если ты его поносишь…

Глава 15

— Итак, одиннадцатый класс, я рад вновь быть вашим учителем. Сегодня мы поговорим о причинах Второй мировой войны, — жизнерадостно начал я. — Мисс Кони, которая, как мне известно, заменяла меня, рассказала вам о Версальском договоре, который, безусловно, вызвал общее возмущение в Германии двадцатых годов, но сегодня мы обсудим, каким образом в крайней экономической ситуации рождаются крайние политические меры…

— Мистер Воган, сэр…

— Да, Таника? — Я с удовольствием продемонстрировал, с какой легкостью вспоминаю их имена. Хотя сколько же ушло времени, чтобы внимательно изучить фото из школьного архива и вызубрить подписи под ними! — Ты хочешь спросить о гиперинфляции в Веймарской республике?

— Не совсем. Вы теперь псих, сэр?

— Простите?

— Дин сказал, вы повредились мозгами, и вообще дело говно, больше ни хера не соображаете.

— Ну, во-первых, не могла бы ты не употреблять такие слова в классе…

— «Псих»?

— Да, и это тоже, но я имел в виду бранные слова. И, отвечая на твой вопрос, не скрою, что моё отсутствие в прошлом семестре объясняется довольно редким неврологическим заболеванием, от которого я практически оправился и которое никоим образом не влияет на мою способность обучать вас и рассказывать о закате Веймарской республики.

Я включил интерактивную доску и удовлетворенно отметил, как на экране появилось изображение банкноты в миллион марок.

— Да, но у вас же крыша съехала или как, сэр?

— Нет, у меня не съехала крыша, как ты любезно заметила.

— Но может, вы так, слегка трёхнутый теперь? Воете на луну и прочее такое говно?

— Нет, однако, пожалуй, через минуту взвою. Поскольку уж Таника затронула тему утраты памяти, стоит поинтересоваться, а возможна ли ситуация, когда целые страны разом теряют память. Именно поэтому так важно изучение истории…

— Тогда вы просто долбанутый, выходит? Вы шизик, что ли, сэр?

— То, что забывается в масштабах нации, влияет и на личность граждан, и на их будущий выбор. Мы, британцы, к примеру, предпочитаем помнить о событиях Второй мировой войны, в которой проявили себя геройски, и забыть о колониальных войнах и завоеваниях, которые не так уж сильно отличаются от устремлений Гитлера.

Это, должно быть, заставило их задуматься, потому что поднялось сразу несколько рук.

— Да, Дин?

— Но вы всё-таки психопат, сэр?

— Вы воображаете себя Мессией, сэр? Или собираетесь расстрелять посетителей «Макдоналдса»?

— Прошу вас, давайте вернемся к теме урока. Итак, отказ от демократии в Германии в пользу экономической безопасности способствовал росту популярности милитаристских взглядов…

— Вы их нашли, сэр?

— Нашёл — что?

— Ваши мозги, сэр. О нет — неужели они к вам так и не вернулись?

— Хотите печеньку, сэр? Помогает…

— А у вас пена изо рта идёт, сэр? Воды не боитесь?

— ВНИМАНИЕ! — рявкнул я. — ЭТО ЧЕРТОВСКИ ЛЁГКАЯ ТЕМА! ВОЗВЫШЕНИЕ ГИТЛЕРА И ЧЁРТОВА НАЦИЗМА — ЭТО САМАЯ ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ ИЗ ВСЕХ ЧЁРТОВЫХ ИСТОРИЙ, ЧТО Я ПРЕПОДАВАЛ! ЭТО ДАЖЕ ПОКАЗЫВАЮТ ПО ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМУ КАНАЛУ, ТАК ЧТО ИЛИ ВЫ, МАТЬ ВАШУ, БУДЕТЕ СЛУШАТЬ, ИЛИ МЫ НАЧНЁМ ГЛАВУ ЧЕТВЁРТУЮ ОБ ОТМЕНЕ ЗЕРНОВЫХ ЗАКОНОВ, ИДЁТ?

— Ого-о! — Таника получила доказательства. — Ёршик-Воган сбрендил.

После первого урока в одиннадцатом классе я в изнеможении рухнул в кресло и принялся размышлять над печальным открытием: мне недостаёт естественного авторитета, необходимого для работы с трудной подростковой аудиторией. Впрочем, младшие школьники были столь же непочтительны; откровенно говоря, те же самые выражения, но тоненькими голосками, звучали даже отвратительнее. В глубине души я это подозревал, но теперь страшная правда прорвалась на поверхность сознания: я вовсе не был тем учителем, которого обожают и помнят всю жизнь, — как я воображал, узнав о своей профессии.

Всё обеденное время я проторчал за рабочим столом, проверяя домашние задания, составляя планы уроков, а потом позвонил родителям одной девочки, дабы разобраться, каким образом у неё могли появиться проблемы с осанкой.

— Здравствуйте, это мистер Воган, учитель Джоди.

— А, Ёршик-Воган… Вы, говорят, умом тронулись?

Может, хотя бы в моих онлайн-мемуарах появилось что-нибудь положительное? Может, бывшие ученики вспомнили, как на их жизненные планы повлиял невероятно интересный урок о причинах Аграрной революции? Оказалось, что и в самом деле многие школьники обнаружили мою страницу в Википедии, но их комментарии о моём прошлом не отличались той академической точностью, которой славилась эта открытая энциклопедия.

К примеру, я сомневался, что действительно был «пятым членом «Аббы», играл на гобое и тамбурине в «Джимми, Джимми», подпевал и хлопал в «I do, I do, I do». Я с интересом прочёл, что, оказывается, в течение трёх лет второй чеченской войны сражался на стороне исламских боевиков, в итоге став представителем Ахмеда Закаева во время осады Грозного, но потом перешёл на сторону Российской Федерации, «потому что у них форма круче».

Стоило шестиклассникам проведать об этом открытом документе, как они, похоже, устроили соревнование, кто придумает самую абсурдную историю о жизни мистера Вогана до начала его работы в «Академии Уэндл». Оказывается, я был заместителем редактора журнала «Караван», но меня уволили за драку с главным редактором из-за качества нового «Спрайта». Мне было приятно узнать, что я самостоятельно выделил геном гигантского африканского барсука, но не слишком гордился тем, что угрожал покончить с собой у входа в штаб-квартиру «Нестле», если они не пообещают, что будут класть в «Кволити-стрит» побольше треугольных зелёных вкусняшек.

Просматривая эту документальную историю, я видел, как ежедневно новые факты вытесняли старые. «Джек Джозеф Нил Воган прежде был «Ингрид Фьола Йохансдоттир» известной хозяйкой ночного клуба в Вест-Энде, которая, несмотря на свои широко известные сексуальные подвиги с дипломатами Восточного блока во времена холодной войны, осознала, что родилась не в том теле. С падением Берлинской стены «Исландская Мата Хари» как прозвали её в Ми-5, не могла более добывать военные тайны коммунистов, предлагая им сексуальные услуги, и потому решила сменить пол и превратилась в мужчину, учителя истории в одной из школ Южного Лондона».

Я решил закрыть страницу в Википедии, но учитель во мне полагал, что тем не менее для детей это была довольно ценная возможность проявить творческие и литературные способности, определяя размытые границы художественного и документального жанров. Некоторые из подлинных фактов биографии, которые я сам разместил на страничке, всё же сохранились, но на фоне эксцентричных детских фантазий тоже казались забавным вымыслом.

* * *

Доктор Левингтон велела мне поразмышлять о воспоминаниях, что восстановились сами собой, и попытаться припомнить какие-нибудь важные события, которые по-прежнему оставались вне досягаемости моей памяти. Я послушно прибыл на очередное сканирование мозга с солидной выборкой эпизодов прошлой жизни — счастливых, вроде первого гола в футбольном матче начальной школы, и печальных, как новость о том, что команды, оказывается, поменялись воротами. Я должен был сосредоточиться на этих воспоминаниях, и тогда можно будет сравнить активность мозга с тем состоянием, когда я пытаюсь возродить пока ещё отсутствующие фрагменты памяти.

Новый сканер выглядел так, словно на него ухнули большую часть бюджета Национального фонда здравоохранения за прошлый финансовый год. Громадный, ослепительно-белый модуль, размером примерно с «Аполлон-13». Механизм мягко заурчал, вдвигая моё тело внутрь камеры, и как будто сам догадался, что пора остановиться, когда мой череп оказался на нужном для обследования месте. Мысль о том, что женщина-врач сейчас увидит, что творится в моих мозгах, несколько беспокоила, конечно. «Не думай о сексе», — приказал я себе, и, разумеется, именно эти мысли тут же полезли в голову. Как они отображаются на экране? Она сможет потом прокрутить их ещё раз? Сквозь мерный шум машины я слышал инструкции доктора Левингтон — вспомнить какое-нибудь важное событие.

Незабываемоё лето 1997-го, газеты пестрят заголовками о молодом премьер-министре, у которого, разумеется, нет недостатков, и неисправимой принцессе Диане с её новым скандальным любовником. Мне ужасно неудобно в новом тесном костюме, я нервничаю, стоя перед юридической конторой — несколько спорный выбор места для нерелигиозной брачной церемонии. Мадлен не хотела традиционной свадьбы в церкви, не хотела белого подвенечного платья, подружек невесты и церковного органиста с его неизменной «Кантатой» для того, чтобы приветственно помахать ручкой всем родственникам.

— Она не беременна, просто очень увлечена политикой, — объясняла матушка Мэдди всем пожилым родственникам. — Привет, Джойс. Правда, Мадлен очаровательна в красном? Она отказалась от традиционного белого платья. Вовсе не потому, что беременна или…

— Мам, не могла бы ты прекратить рассказывать всем, что я не беременна?

— А что — неужели ты…

— Нет, просто это совершенно нормально — выходить замуж не в церкви.

— А я просто не желаю, чтобы люди подумали, что церковь отторгла тебя. Кроме того, они могут истолковать красное платье как знак… ну, ты понимаешь, знак того, что ты падшая женщина. — Последние два слова она произнесла трагическим шёпотом, как будто даже подумать о подобном неприличии стыдно.

— Падшая женщина! Это что, из Томаса Харди? На дворе девяностые, мам! И если женщина выходит замуж беременной, это никого не волнует!

— О, так ты беременна? — встряла тетушка Бренда. — Это очень хорошо, что ты всё-таки выходишь замуж, дорогая. Хоть незаконнорожденного не произведешь на свет.

— Она не беременна, Бренда, — отчаянно ринулась на выручку мама. — Просто очень увлечена политикой.

— Политикой?

— Ну, в том смысле, что она неверующая.

— Мама, я очень даже верующая. Именно поэтому… впрочем, неважно.

— Не позволь испортить этот день, Мадлен, — ласково проговорила тетушка Бренда. — Ты всё равно невеста, милая, даже если, хм, ну понимаешь… — И ободряюще кивнула в сторону животика Мэдди.

После того как на праздничном ужине тётушка совершила кружок-другой по залу, обходя собравшихся гостей, Мэдди пришлось то и дело рассыпаться в благодарностях тем из пожилых родственников, кто выражал восхищение её «цветущим видом», либо уверять их, что она «нисколько не устала» и — нет, одной порции ей вполне достаточно.

Забавный намек на «интересное положение» Мэдди трудно было забыть, и ещё пару лет мы хихикали над ним, но не как над обычными сплетнями, а вспоминая как потешный анекдот. Мы с Мэдди создали из этого эпизода настоящую легенду. Все мои яркие воспоминания, как правило, имели под собой подобную историю — подлинную либо несколько приукрашенную позднейшими пересказами.

Вероятно, это было справедливо и относительно других моментов свадьбы, которые я помнил, — картинки из того дня перемешались, точно цветные корректорские полоски. Я вспоминал, как Мэдди вальсирует с моим отцом, как галантно он ведет её по натертому до блеска паркетному полу — истинный король танцев. Подвыпивший Гэри воспроизводит каждое из движений «Танца маленьких утят», хотя диджей включил «Оазис». И Мэдди, прильнувшая ко мне в долгом объятии, уже на исходе вечера, перед тем как мы сядем в машину. Именно это объятие напомнило мне, что она меня любила и хотела прожить со мной всю жизнь.

Но одна из традиций свадебных церемоний всё же была соблюдена в точности — Мэдди и её отец последними вошли в зал регистрации. Появление невесты несколько задержалось, поскольку у самого входа в здание её остановил молодой адвокат и протянул конверт, на вид официальный. Он настаивал, что конверт необходимо распечатать и ознакомиться с его содержимым до начала брачной церемонии. В зале зазвучала музыка для торжественного входа невесты, встревоженная Мэдди торопливо надорвала конверт. Юридическое препятствие к заключению брака? Её суженый уже женат? Или он нелегальный иммигрант, мошенник, беглый каторжник? Дрожащими руками она извлекла содержимое. Открытка с лепреконом, радостно объявлявшим своё «Добрейшего всем утречка!»

Томограф урчал и гудел, а за стенками моего саркофага доктор Левингтон продолжала настаивать, чтобы я постарался вспомнить ещё что-нибудь важное. Я мучительно пытался представить свою мать, момент, когда я узнал о её смерти, или похороны, на которых я, возможно, был вместе с Мэдди и ребятишками. Я видел, как стою на маленьком деревенском кладбище, бросаю горсть земли на крышку деревянного гроба. Воспоминание предельно подробное — даже черные одеяния плакальщиц и одинокий удар колокола. Я мог запросто убедить себя, что так оно и было на самом деле, если бы к тому моменту уже не знал, что маму кремировали в большом муниципальном крематории. Но сцена классических похорон всё же нравилась мне больше, несмотря на абсолютную её иллюзорность.

Теперь мне велели сосредоточиться на любом эпизоде, который удалось реконструировать лишь частично, и в голову тут же полезли самые неприятные моменты, по контрасту со сладкими воспоминаниями о свадьбе. Я наивно поделился открытиями с доктором Левингтон, и получил инструкцию именно о них и думать.

В тот день Мадлен сказала, что не хочет больше быть моей женой. Непонятно с чего, но воспоминание окатило целым шквалом переживаний: несправедливость, разочарование, бессилие, отчаяние и гнев.

Мы с Мэдди готовимся ко сну, оба чем-то раздражены и в нашей тесной ванной комнате стараемся не замечать друг друга. Я попытался было рассказать, какой тяжёлый день выдался в школе, но она проигнорировала попытку. Я совсем забыл, что Мэдди только что получила результаты анализов, о которых постоянно думала последние пару недель. Она обнаружила странную шишку у себя под мышкой и вбила себе в голову, что это рак, причем все мои попытки разубедить её полагала безответственными.

— Да с чего вдруг неходжкинская лимфома? — возмутился я, когда она впервые заговорила об этом. — Нельзя же ставить подобные диагнозы на основании сведений, почерпнутых в Интернете.

— У меня сразу несколько симптомов. Кое-кто считает, что дело серьёзное…

— И кто же эти люди?

— Я не знаю, как их зовут. Они с форума о женских болезнях.

С самого начала она воспринимала мои насмешки над медицинской онлайн-болтовнёй как равнодушие к её здоровью. И вот сейчас демонстративно отодвинулась к противоположному краю кровати, избегая малейшего физического контакта со мной. А потом разрыдалась.

— Что? Что такое?

— Сегодня пришли результаты анализов.

Я ощутил пронзительный стыд, оттого что позабыл, как сегодняшний день важен для неё. Обещал, что позвоню сразу после занятий, но благие намерения поглотила школьная суета.

Но это ничего не значило сейчас, в масштабе всей трагедии. Мэдди так рыдала, что я сразу понял: анализ, должно быть, положительный. Вопреки моему скептицизму, вопреки некоторым изысканиям, предпринятым лично мною, у неё в самом деле оказалась неходжкинская лимфома. Я внезапно увидел будущее, в котором дети потеряют маму, а слабеющей Мэдди придётся выдержать операцию и курс химиотерапии. Мы будем жить в страхе и неопределённости и страдать при виде её мучений от болезни, о которой никто из нас даже не слышал ещё две недели назад.

Не прекращая реветь, она стряхнула с плеча мою ладонь, а я попытался выяснить, что же точно сказал доктор и каковы перспективы лечения. Вытирая слёзы рукавом пижамы, она с трудом сумела выговорить:

— Анализ отрицательный. У меня нет рака.

— Как?

— Опухоль доброкачественная. (Всхлип.) Доктор сказал, что остальные симптомы — это просто вирусная инфекция или что-то такое…

— Ох, слава богу! — Я ринулся обнять её, но она оттолкнула меня и разрыдалась ещё отчаяннее. — Мэдди, но это же отличная новость! Ты так рыдала, что я решил, у тебя эта нехоженская дрянь…

— Неходжкинская лимфома. Ты даже название болезни не можешь запомнить правильно.

— Ладно, да какая теперь разница, у тебя же её нет! Боже, да я чуть не рехнулся, когда ты так плакала! Какое облегчение, право…

Она ещё раз утёрла слезы пижамой, а я подумал, что раньше она никогда не надевала такие штуки — обычно одеждой для сна служили мои старые футболки. Наверное, просто закончились.

— Ты забыл спросить про результаты.

— Да, прости, пожалуйста, но если я расскажу тебе, что произошло в школе, ты сразу поймёшь…

— Тебе это вообще не пришло в голову! Тебе нет дела, есть у меня рак или нет, тебе безразлично, даже если я на пороге смерти.

— Послушай, это просто смешно. Разумеется, мне есть дело до твоей жизни или, тьфу-тьфу, смерти. Просто я с самого начала сомневался, что у тебя действительно рак, хотя понимал, как тебя это беспокоит.

— Но в больницу со мной всё же не пошёл?

— Потому что ты не просила об этом.

— Но мог хотя бы предложить.

— Слушай, где логика? Если бы ты сказала «Пожалуйста, сходи со мной», я бы пошёл, но ты не просила, потому я решил, что никакой необходимости в этом нет. Да ведь ты же здорова — о чём тогда мы спорим? Надо радоваться!

— Наш брак болен. У наших отношений рак — неоперабельная терминальная опухоль. Если ты не в состоянии быть рядом, когда мне приходится пройти через такие переживания, я не хочу больше жить вместе с тобой…

— Ладно, понимаю, сейчас ты плохо соображаешь. Волнения насчет лимфомы выбили тебя из равновесия, ты всё сильно преувеличиваешь. Давай я возьму пару дней отпуска, ребят отправим к твоим родителям…

— Поздно, Воган. Тебя ведь никогда не было рядом. Ты так и не смог преодолеть свою природу, не стал настоящим мужем. В твоей жизни всегда был только «я», и никогда — «мы».

И тут я понял, что она рыдала так горько вовсе не из-за истории с раком. Она оплакивала то, что уже умерло.

Мозг пульсировал, вспоминая ту жуткую ночь, и пульсация эта только возрастала от всплывавших в памяти всё новых подробностей. Мы тогда оба замолчали, потом она вылезла из постели и ушла спать в другую комнату — и больше не возвращалась, пока мы продолжали жить под одной крышей. Перегоревшая лампочка в светильнике у кровати, которую я должен был заменить. Невыносимая боль в затылке, до рассвета.

Лёжа в томографе, я вспомнил кое-что совершенно новое. Экран компьютера должен был показать, что происходит в мозгу, когда открывается новый файл и обнаруживается доступ к утраченной информации. Я ударился головой! Точно — всё время, пока мы переругивались, у меня дико болела голова, а на затылке набухала огромная шишка. Да, меня контузило! Именно это я и пытался ей объяснить: на пороге школы на меня набросился разгневанный папаша и обвинил в приставаниях к его ребенку. Он повалил меня, я стукнулся головой о тротуар и даже потерял сознание. В больницу ехать я отказался, но, несмотря на неуместный героизм, чувствовал себя прескверно.

Может, моя амнезия стала следствием той травмы. Потому я и забыл спросить Мэдди о результатах анализа! Я вовсе не был равнодушным эгоистом — просто контуженным. Это стало первым симптомом амнезии, позднее поразившей мой мозг полностью.

Доктор Левингтон внимательно выслушала меня. Её заинтересовали подробности удара по голове, но, к её радости и изумлению, это никак не проясняло тайны случившегося со мной. Она продемонстрировала результаты сканирования. На одном снимке — синие и красные пятна в центре мозга. На другом — абсолютно то же самое.

— Разве не удивительно? Ни малейших различий! — с восторгом восклицала она. — Работа мозга — поистине величайшая тайна.

То есть в те моменты, когда я вспоминал нечто совсем новое, активность мозга никак не изменялась.

На столе в её кабинете стояла керамическая голова, в натуральную величину, со всякими надписями, черточками по всему черепу, подтверждавшая, видимо, викторианскую чушь относительно френологии. За сто пятьдесят лет наука существенно продвинулась вперёд. Теперь они знают, что ничего не знают.

— Разумеется, мы должны понимать, что всплывшие воспоминания могут быть не во всем точны… — осторожно начала она.

— Что вы хотите сказать?

— Видите ли, многочисленные исследования подтверждают, что наши воспоминания со временем меняются. Вы могли восстановить воспоминания, которые уже были несколько искажены прежде, а при дальнейшей реконструкции подверглись ещё большим изменениям и теперь могут быть абсолютно ложными.

— Ложными?

Я даже обиделся. С каждым новым восстановленным эпизодом я ощущал себя всё более нормальным человеком. А теперь доктор Левингтон предположила, что я, напротив, всё больше схожу с ума.

— Именно. У меня были пациенты, живо помнившие события, происходившие в их отсутствие. И они очень сердились, когда их версия собственного прошлого подвергалась сомнению. Каким удивительным образом память воздействует на наши эмоции! — И с этими словами она закрыла файл с моей историей болезни.

Следующая встреча была назначена через два месяца, и к тому времени я буду официально разведён. Керамическая голова демонстрировала миру участки мозга, связанные с основными функциями сознания: «благоговение», «осторожность», «любовь».

— Просто ради интереса, — произнес я, вставая. — Существует ли научное обоснование известной поговорки «От ненависти до любви один шаг»?

— Ну разумеется. Обе эмоции проявляются в одной и той же области нейронов, расположенной в коре и островковой доле. Неврологи из Лондонского университетского колледжа недавно определили различия между ними, основанные на уровне активности в данной части подкорки.

— Получается, можно измерить, насколько вы любите того или иного человека?

— Или любите, или ненавидите. Измерить можно только интенсивность эмоции.

Воспоминание о сотрясении мозга усилило чувство несправедливости, уже поселившееся во мне. Я обратился в адвоката защиты, который только что обнаружил ключевое доказательство в пользу невиновности несправедливо осуждённого. Я должен немедленно выложить эти аргументы Мэдди. Она изображала несчастную жертву равнодушия к её здоровью, но в тот роковой день серьёзные медицинские проблемы были как раз не у неё, а у меня. И я поспешил домой поделиться с ней своим открытием. Не знаю, какой реакции я ожидал, — скорее всего, просто надеялся получить оправдание. Дети сейчас в школе, и я рассчитывал, что мы сможем поскандалить по-человечески. В этом и заключается недостаток одинокой жизни: никого нет рядом, когда вам просто физически необходима хорошая перебранка. Можно, конечно, снять девочку в баре для разовой семейной ссоры, но в глубине души понимаешь, что это пустой и бессмысленный опыт. Дружеские отношения, товарищеское взаимодействие, взаимное влечение и регулярная практика — именно в этом привлекательность брака. В фантастическом сценарии, родившемся в моей голове, она признаёт, что погорячилась, и умоляет принять её обратно. «Увы, поздно, — в мечтах говорил я ей. — Ты упустила свой шанс».

Уже через сорок минут, взбегая по ступенькам к входной двери, я довел себя до такой степени негодования, что, нажимая на кнопку домофона, едва не выломал ее.

— Это Воган! Мне нужно с тобой поговорить.

Долгая пауза, щелчок замка, и я вошел в дом. Пёс радостно запрыгал рядом, но Мэдди не спешила явиться пред мои очи, как того требовал мой благородный гнев. Над головой, правда, слышались шаги, и я вообразил, что она в ванной торопливо поправляет макияж перед встречей со мной. Но вот кто-то спускается по лестнице. Я весь подобрался, сдерживая волнение перед трудным разговором. Однако, похоже, разговор этот окажется гораздо сложнее, чем я ожидал. По лестнице спускалась вовсе не Мэдди, а её любовник, Ральф.

Глава 16

Я сразу его узнал. Давно уже догадался, что мужик, который помогал тогда Мэдди с рамами для фотографий, должно быть, и есть Ральф. Да и уверенность, с которой он вприпрыжку, через две ступеньки, спускался по лестнице, не позволяла предположить, что этот парень — телефонный мастер или грабитель. Высокий, лет на десять моложе меня и, значит, Мэдди. Волосы чуть влажные, и весь он чистенький и свеженький, особенно по сравнению с потным и красным неврологическим случаем, примчавшимся сюда на велосипеде.

— Привет, Воган, — я Ральф! Рад познакомиться.

У меня не оставалось выбора, кроме как пожать протянутую руку.

— Мэдди сейчас нет дома. Простите, что не совсем одет — принимал душ после пробежки!

— А, ясно.

Отсюда и халат. «Отель Хилтон»! Я не собирался обвинять его в воровстве, но так вышло.

— Да, знаете ли, египетский хлопок. Их продавали в венецианском «Хилтоне», и я подумал, отчего бы и не купить?

Меня сбило с толку упоминание роскошного отеля, куда он, оказывается, возил Мэдди, и я с трудом вернулся в русло вежливой беседы.

— Ах да, конечно, Венеция. Ну и как она?

— Восхитительно! Что за город! Бывали там?

— Э-э, нет. Мэдди всегда стремилась туда, но, видите ли…

Мы помолчали. Уверен, прежде часы в коридоре тикали гораздо тише.

— М-да, итак… Венеция, — пробормотал я. — всё ещё тонет?

— Кто?

— Венеция. Там ведь проблемы с затоплением города?

— Не знаю, решены они или нет. — Ральф сосредоточенно нахмурился и собрался поставить ногу на ступеньку повыше, чтобы, подобно роденовскому Мыслителю, задумчиво опустить локоть на колено, но сообразил, что это движение распахнет полы его халата, и вовремя остановился. Ситуация и без того неловкая, чтобы ещё усугублять её демонстрацией пениса. — Но, насколько я понимаю, даже если они с этим раньше разобрались, сейчас уровень моря опять поднимается, и, значит, скоро вернёмся к исходному состоянию!

— Ну да, не одно, так другое, — буркнул я.

— Нужно просто делать всеё что можешь…

— Вот именно, — согласился я, хотя здесь никто из нас особо не рисковал, поскольку никогда ничего особенного и не делал. — К примеру, я раньше всегда заказывал «Венециану» в «Пицца Экспресс», потому что они добавляли двадцать пять пенсов к счёту, которые шли в фонд «Венеция в опасности».

— Ух ты, как здорово! И продолжаете до сих пор заказывать «Венециану»?

— Нет — объелся изюмом.

— Гм, изюм в пицце? Увольте.

Пёс протяжно зевнул, и я понял, что пора в конце концов признать щекотливость данной ситуации и сказать что-нибудь о его отношениях с Мэдди.

— Итак… — грозно начал я и заметил, что он тоже подобрался. — Интересно… никому не приходила в голову идея о постройке, например, огромной плотины через Гибралтар?

— Что?

— Ну, как дамба на Темзе, только гораздо больше, чтобы остановить приток вод Атлантики в Средиземное море и предотвратить затопление прибрежных зон?

Ральф тоже осознал необходимость прояснить ситуацию; он, должно быть, чувствовал себя не слишком уверенно — в связи с детьми, тяжёлым эмоциональным состоянием Мэдди и всех остальных, так или иначе вовлечённых в этот процесс.

— Невозможно — между Испанией и Марокко целых двадцать пять миль! — возразил он. — Одно только проектирование выльется в неразрешимую проблему, не говоря уже о трудностях политического и финансового характера…

Высокомерие, с которым он отверг моё предложение, подействовало на меня неожиданным образом.

— Но что-то должно быть сделано! — Я повысил голос: — Мы не можем просто оставить всё как есть.

— Иного выхода нет, всё равно уже поздно. Нужно просто признать это.

— Чудно. Выходит, мы можем отправить человека на Луну или организовать высадку союзников в Нормандии, но даже не попытаемся спасти жилища и средства к существованию миллионов людей?

— Эти берега рано или поздно всё равно исчезнут — смиритесь!

— Ну уж нет, я не намерен просто так взять и «смириться»! Я попытаюсь исправить ситуацию. Начну, в конце концов, опять заказывать пиццу «Венециана». Даже если придётся выбирать из неё изюминки, все до одной!

Вероятно, моё предложение прозвучало чересчур дерзко и самоуверенно. Ральф, возможно, хотел бы завершить дискуссию, указав на геополитические стратегические соображения, поскольку контроль над подобной плотиной существенно увеличил бы влияние Испании или Марокко, но он предпочёл путь личных оскорблений, причем в форме ударов ниже пояса.

— Насколько мне известно, у вас какие-то проблемы с психическим здоровьем?

На этом месте я почувствовал, что мои аргументы относительно грандиозного инженерного проекта останутся без ответа, поскольку я намерен ударить Ральфа по лицу Мне показалось, что подобная изысканная тактика поможет выкристаллизовать аргументацию и гораздо точнее выразит мою позицию, нежели любые слова. Кулаки сжались, лицо налилось кровью, и встревоженный Ральф вдруг отпрыгнул на ступеньку выше. В последнюю наносекунду включился внутренний тормоз. Не помню, чтобы когда-нибудь ударил человека, только тот дурацкий досадный эпизод с ненормальным папашей. Я ведь за этим и пришёл — рассказать Мэдди о своей контузии.

— Где Мэдди? — проревел я.

Он ответил, и я, не отягощая себя нормами приличий и вежливостью, развернулся и вышел, хлобыстнув дверью. Когда я открывал замок велосипеда, руки у меня тряслись. Путь был неблизкий, но, пылая яростью, я пролетел его, почти не заметив. Испуганные таксисты шарахались в стороны, а пешеходы, ступившие на «зебру», отскакивали на тротуары.

* * *

— Привет, Мэдди. — Я тихонько приоткрыл дверь и сунул голову в щель.

— Ой, привет. Я не знала, что ты собираешься сюда.

— Я и не собирался — спонтанное решение. Привет, пап, как себя чувствуешь?

Папино иссохшеё лицо торчало над краем казённого одеяла, которое не могло скрыть хрупкости крошечного тела.

— Это ты, сынок?

— Привет, пап. Выглядишь получше.

— Это потому что. Вижу. Твою чудесную жену! — задыхаясь, выговорил он. — Вы обычно. Не. Приходили вместе.

Мы с Мэдди переглянулись.

— Мы думали, что лучше навещать вас почаще, вот и заходили по очереди, — импровизировала Мэдди, поднимаясь со стула, чтобы поставить принесённый букет в вазу.

— Ага, точно! — подхватил я. — Но, э-э, так здорово наконец-то прийти вдвоём, правда, Мэдди?

Я всё ещё злился на неё и на Ральфа и подумал, что сейчас она не сможет возразить, если я обниму её за талию. Она напряглась, когда моя ладонь легла чуть выше её бедра, но я не шевельнулся, и так мы и стояли под одобрительным взглядом старика. Мэдди не отодвинулась, но как ни в чём не бывало продолжала рассказывать отцу, что принесла свежие цветы и что с ними в палате гораздо веселее. Талия у неё была такая мягкая, округлая, а выемка над бедром, казалось, идеально приспособлена для мужской ладони. Впрочем, я не был уверен, что с моей стороны это проявление нежности, в глубине души я беспокоился, что обнимаю её в попытке отомстить. Но всё же чувствовал тепло её бедра, прижатого к моему, аромат её духов заглушал больничные запахи.

— Гляжу я на вас! — хрипло выдохнул отец. — Вы по-прежнему. Такая милая пара.

Я притянул её поближе и даже прикинул, не поцеловать ли в щечку. Но Мадлен нашла повод отодвинуться от меня, поправляя одеяло, из-под которого торчала бледная худая стопа. Потом она поспешно присела и принялась рассказывать о детях, а я пристроился на стуле рядом, периодически встревая со своими бестолковыми комментариями.

— Мэдди. Очень хорошая. — Голос звучал тише, отец, видимо, очень устал от нашего визита.

— Ну разумеется, она очень хорошая.

— Она мне как дочь, о которой я всегда мечтал.

— А теперь вам нужно поспать, Кит, — дрогнувшим голосом произнесла Мэдди. Покосившись в её сторону, я увидел, что глаза полны слёз и она вот-вот потеряет контроль над собой. — Я на минуточку, в туалет! — выдавила она и выскочила в коридор поплакать.

Вскоре отец уснул, я вышел и решил дождаться Мэдди у нашего семейного автомобиля.

— Привет ещё раз. Ты как?

— У тебя замечательный отец, — задумчиво проговорила она. Глаза были всё ещё красные.

— Да, жаль, что я не помню, каким он был раньше.

Кажется, Мадлен покоробило моё замечание, но она промолчала.

— Послушай, нам нужно поговорить. Если собираешься на тот берег, не подбросишь меня?

Мадлен, как взрослая женщина, не могла отказать.

— Не стоило изображать перед отцом влюблённого.

— Я просто не хотел, чтобы он что-нибудь заподозрил.

— Ну ещё бы! Попробуй ещё разок — и я отдавлю тебе ногу.

— Ладно, я буду предельно внимателен.

Застегивая ремень безопасности, Мэдди заметно нервничала и, наконец решившись, спросила:

— Так ты… встречался с Ральфом?

— М-да, поболтали немного. — Я постарался подчеркнуть интонацией сложное чувство — нечто среднее между равнодушием и лёгкой неприязнью.

— И как, разобрались?

— Не совсем.

— Не совсем? Перестань, что ты ему сказал? А он что тебе ответил?

— Тебе это будет неинтересно.

— Мой бывший муж, отец моих детей встречается с моим бойфрендом — по-твоему, мне это неинтересно?

Она сунула талон в парковочный автомат, шлагбаум поднялся, пропуская нас.

— В общем, он сказал, что невозможно построить плотину через Гибралтар, а я сказал, что стоит попытаться, дабы Южная Европа, Северная Африка и Ближний Восток не теряли своих прибрежных территорий.

Оторвав взгляд от дороги, она изумленно посмотрела на меня:

— Прости, не понимаю.

— Чего? Что уровень моря поднимается? «Венеция в опасности»? Он полностью отверг мою идею о морской дамбе, подобной той, что на Темзе.

— Ясно. То есть ни о чем серьёзном вы не поговорили?

— Уровень моря — это достаточно серьёзно. Но — нет, мы не говорили о том, как поместить слона в квартире.

— Что ещё за слон в квартире?

— Ну, ты, разумеется…

— Ты хочешь сказать, что я — слон? — В голосе появились угрожающие нотки.

— В том смысле, что ты — такая же масштабная тема, как слон в квартире.

— Значит, я огромный жирный слон, меня нельзя не заметить, потому что я такая толстая?

Невероятно, но мне опять пришлось защищаться. Телефон Мэдди пискнул, и на следующем светофоре она прочла новое сообщение.

— Он говорит, ты чуть не поколотил его!

— За что? За обсуждение уровня моря? Да он просто параноик! Неужели я способен поднять руку на мужчину в банном халате! — Эта деталь явно смутила её, на что я и рассчитывал. — Из чего я сделал вывод, что он уже переехал.

— Нет, нет! Просто дети сегодня ночевали у школьных друзей, и он остался на ночь. Но они не догадываются, что Ральф иногда проводит ночь в нашем доме, так что не рассказывай им.

— Хорошо. Но я приехал, чтобы поговорить с тобой. У меня сегодня было очередное обследование.

— Отлично — давай о тебе.

— Это важно. Я вспомнил кое-что. День, когда ты получила результаты анализа про неходжкинскую лимфому. Дело в том, что у меня в тот день случилось сотрясение мозга — на меня набросился агрессивный родитель, повалил на землю, и я ударился головой об асфальт. Думаю, это имеет отношение к моей октябрьской амнезии.

— Ты рассказал об этом доктору? — Она явно недопонимала.

— Дело не в этом. После той ссоры мы никогда больше не спали в одной кровати, а ведь я забыл тебя спросить о результатах по вполне медицинской причине, не говоря уже о стрессе после нападения, разбирательствах с полицией и прочих неприятностях, о которых просто не успел тебе рассказать вовремя. Но, как ты помнишь, именно это оказалось последней каплей.

— То есть, по твоим же словам, было много других капель.

— Но чем больше я вспоминаю, тем больше убеждаюсь, что нам не следовало расставаться. Я знал это с того самого момента, как влюбился в тебя осенью.

— Ты не влюбился в меня, Воган. Тебе просто нравится быть женатым. — Она пошла в атаку. — А теперь я ещё должна выслушивать от всех подряд: «Ах, бедняжка Воган — он не может вспомнить даже собственную жену!» Но ты всегда забывал о собственной жене — твоё мировоззрение просто получило логическое завершение!

Зажёгся зелёный, автомобиль сзади нетерпеливо засигналил. Мэдди высунулась из окошка:

— И ты, козёл, тоже пошёл к черту!

Степень её негодования шокировала, но у меня был в запасе ещё один козырь, который должен был сейчас сработать.

— А ты представляешь, каково это — потерять себя? И, выяснив наконец, кто ты такой, тут же утратить обретённую было жизнь? (Слава богу, мы перестали обсуждать, назвал я её слоном или не называл.)

— Знаю ли я, каково потерять себя? — Возмущению её не было предела. — Ты это серьезно? До свадьбы я была «Мадлен». А вовсё не «жена Вогана», не «мама Джейми» или «мама Дилли». Я существовала как личность, как я. Фотограф Мэдди, которая зарабатывает на жизнь, занимаясь любимым делом. А потом внезапно оказалось, что на это нет времени и никто больше не желает беседовать со мной обо мне. Лишь «Чем занимается ваш муж?» Или «Сколько лет вашим деткам?» Или, особенно противно, «Ваши дети пойдут в ту же школу, где работает ваш супруг?» Знаю ли я, каково утратить себя? О, прекрасно знаю. Каждой жене и матери это известно от начала грёбаных времен…

— Мэдди, ты едешь семьдесят миль в час, а здесь ограничение до тридцати…

— А теперь впервые в жизни я делаю, что хочу! Гуляю по Венеции, готовлюсь к выставке и гоняю на автомобиле, как мне нравится, и не обязана подстраиваться под кого бы то ни было.

— Кажется, камера наблюдения зафиксировала нарушение…

— Отлично, а я подам апелляцию и объясню, что мой бывший муж довел меня до исступления. Ты что, думаешь, если стукнулся башкой, я тут же начну причитать: «Ах, это всё меняет! Это я во всем виновата…» всё не так просто. Затёртые файлы в твоих мозгах, надеюсь, освободили достаточно места для того, чтобы понять: всё кончено!

Придавленный её натиском, я всё же попытался парировать:

— Даже не думай от меня избавиться, потому что я уже избавился от тебя.

— Чего? Нам что, по тринадцать лет?

— Ты предложила отказаться от развода и поделить дом, но я отказался от предложения, так что это я порвал с тобой.

Она резко затормозила.

— Давай-ка выметайся, пока я не переехала кого-нибудь. Или лучше так: выметайся отсюда, и, возможно, я сумею переехать тебя.

— Э-э… Но… не могла бы ты высадить меня там, где я оставил велосипед?

— И где же это?

— Около больницы.

Похоже, что бы я ни сказал, всё вызывало её раздражение. Она рванула с места, даже не глянув в зеркало заднего вида. Я постоял немного под моросящим зимним дождём и перешёл на другую сторону улицы, чтобы сесть на автобус, идущий обратно. Бесцельно прождав десять минут, я пустился в путь. Морось перешла в ливень. Из какой-то урны я извлёк сломанный зонтик. В наше время, случись самая незначительная поломка, мы выбрасываем вещь и приобретаем новую; зонтики, компьютеры, супруги — все они легко заменимы. Но ведь бывали времена, когда люди дорожили своими зонтиками, дыры латали, прорехи зашивали. Впрочем, я быстро понял, что этот зонтик сломан безнадёжно, и выбросил его в следующую урну. Я добрёл до Челси-бридж, позади меня возвышался голый каркас Баттерси. Дождь поутих, но я уже так промок, что практически не заметил изменений. Громоздкая древняя баржа проплывала под мостом, гулкое тарахтение двигателя разносилось над рекой.

На шее у меня по-прежнему болтался собачий жетончик с нужной информацией, на случай повторной амнезии. Что будет, если я вновь потеряю память? Наверное, второй раз всё пройдет легче. Бирка весила всего несколько грамм, но казалось — не меньше тонны; она поблескивала в отражении в зеркале, натирала шею — постоянное напоминание о моём поврежденном мозге. Драматическим жестом я вцепился в бирку, дернул, но цепочка не порвалась, а лишь впилась в кожу. Воровато оглянувшись — не слышал ли кто моего вскрика, — я аккуратно расстегнул замочек, бросил прощальный взгляд на контактный телефон и швырнул железку в мутные воды Темзы. Ни звука, ни всплеска. И тогда я просто отправился в путь, навстречу остатку своей жизни, уже без Мадлен.

Глава 17

— Ни за что, никогда в жизни не буду пользоваться мобильным телефоном!

— Ага, это ты сейчас так говоришь… — поддразнивает моя невеста.

— Ничуть, это твёрдое решение, — настаиваю я. — Сотовые телефоны для недоумков. Спроси меня в 2000 году, и даже если я буду последним из таких мужиков в Британии, обещаю, ты не увидишь меня орущим в трубку, как те идиоты в поезде, у которых, поди, и батарейка села, но они всё равно хотят произвести впечатление на всех вокруг.

— Для женщины это важно, — возражает Мэдди. — А вдруг я задержусь где-нибудь допоздна? Это опасно — могут напасть, ограбить.

— Ага, и тебе обязательно нужно иметь с собой что-нибудь ценное, аппетитно позвякивающее в сумочке! Прости, но мне срочно нужна телефонная будка… как говорит Гэри, когда ему нужно в туалет.

Этот разговор я вспомнил много лет спустя, когда мы с Гэри сидели в пабе, изучая приложения на наших айфонах.

— Вот это определяет твоё местоположение и сообщает, сколько сумасшедших домов находится неподалёку…

— Полезная штука…

— Или вот это — берешь свою фотку, можешь приделать себе усы и бачки и превратиться в порнозвезду семидесятых.

— Ума не приложу, как мы справлялись без этих прибамбасов…

Я официально съехал от Гэри с Линдой, последние недели там было совсем уж неудобно жить. У Линды уже округлился животик, и я убедился, что она не чокнутая, помешанная на детском барахле.

— Гэри, ты рассказал Вогану, какую одежку я купила для Дитя?

— Ребёнка. Нет.

— А ещё я купила большую рубаху, на которой впереди написано: «Да, это я!»

— А сзади — «Псих».

Заглянув к друзьям — оставить ключи и небольшой подарок, — я некоторое время мялся на пороге, не решаясь войти: из-за двери доносились вопли очередного скандала. В надежде, что буря скоро уляжется, я подождал, но вскоре замерз и отважился всё же на цыпочках прокрасться в кухню. Оказалось, нет никакого скандала. Гэри в одиночестве чистил картошку, прослушивая одну из старых ссор через усилители айфона.

— Привет, Гэри. Слушаешь Великие Хиты?

— Ага. Пятнадцатое августа прошлого года — интересно.

Из дорогущих динамиков доносился плачущий вопль Линды:

— Ты никогда ни о чём со мной не разговариваешь! И сразу замолкаешь, если я хочу что-то обсудить…

— Потому что это единственный выход! — ответный крик Гэри. — «Обсудить» в твоем понимании значит «согласиться». Ты не хочешь «обсуждать», то есть «выслушать иную точку зрения», ты хочешь, чтобы я стал таким же, как твои подружки, которые считают, что должны соглашаться с любой глупостью, которую ты произносишь.

— Неплохой ход, а? — прокомментировал Гэри. — Видишь, я был готов к расставленной ловушке. Это как президентские дебаты — возражения должны быть подготовлены и отрепетированы.

— Разве не лучше избегать споров?

— He-а, ссоры в браке необходимы. Иначе какой смысл жить вместе? Видел татуировки у людей на пальцах? LOVE на одной руке, НАТЕ[9] — на другой. Две стороны одной медали.

— Я не ненавижу Мэдди.

— Ненавидел, пока мозгами не повредился. Ты ненавидел её, потому что любил — в этом всё дело.

— Но почему «любовь» и «ненависть»? Почему не «компромисс» и «сочувствие»?

— Пальцев не хватит.

До паба было недалеко — или было бы, не воспользуйся мы маршрутом, предложенным новым приложением «Поиск бара». Я, конечно, был не прав насчет мобильных телефонов, но в мою защиту можно сказать, что спор происходил задолго до того, как в них появилось так много полезных штуковин. Мы с Гэри отправляли друг другу сообщения, электронные письма, пользовались Фейсбуком, но, как ни странно, никогда не звонили друг другу.

После нашей с Мэдди ссоры в машине минуло несколько недель, и я решил в полной мере насладиться обретённой свободой: пожить в самых знаменитых туристических местах планеты в идеальное для них время. Париж весной, Новая Англия осенью или, к примеру, Стрэтем[10] в марте.

— Ну и как выглядят высококлассные отели в Стрэтеме? — Гэри вернулся от стойки с парой кружек.

— Откровенно говоря, слишком высокий класс. Если не обращать внимания, что слово «класс» написано с ошибкой. Как, впрочем, и слово «роскошь».

— Уже завораживает…

— Но зато для меня с большой скидкой, потому что я единственный постоялец, который снял номер больше чем на полчаса. У них там команда горничных работает, как пит-стоп группа на гонках, — меняют белье после каждого клиента, всю ночь напролёт.

— Так тебе надо потребовать дополнительную услугу. Много времени, поди, прошло…

— О чём ты?

— О сексе. Когда у тебя в последний раз был секс?

— Не помню.

— Ты не помнишь?!

— Я вообще не помню, чтоб когда-либо занимался сексом. Этот опыт утрачен полностью.

Гэри едва не свалился с табурета от хохота.

— Ох, да ты, наверное, ни на что не годился! — И продолжал ржать, но я даже из вежливости не улыбнулся, просто сидел и ждал, когда он закончит. — Боже правый, ты понимаешь, что это значит, а? Ты фактически теперь девственник!

Шум в баре мгновенно стих, посетители озирались, высматривая, кто же тут девственник.

— Не смешно. У меня двое детей.

— Фигня. Ты зановорождённый девственник. Ты ж понятия не имеешь, что значит заниматься любовью с женщиной. Ergo, ты — virgo![11] — Гэри искренне обрадовался и теперь стучал по кнопкам телефона в поисках подходящего бара, где можно снять девушку.

— Что ты делаешь?

— Мы, дружище, сейчас устроим праздник. Сделаем из тебя мужчину.

Перед выходом Гэри заглянул в туалет и вернулся оттуда с маленьким пакетиком из фольги.

— Это что такое?

— Презерватив. Будь готов. Помнишь девиз скаутов?

— Не знаю, у меня никогда не было значка за секс…

— Держи, потом будешь меня благодарить. Такая возможность выпадает раз в жизни! Любой мужик нашего возраста хотел бы оказаться на твоем месте.

Не будь я так измотан, конечно, упирался бы энергичнее, но Гэри был настолько уверен в благости своей миссии, что сопротивляться я не смог. Я не собирался переспать с незнакомой женщиной на первом же свидании, но решил уступить Гэри и посмотреть, а вдруг знакомство с другими интересными и чуткими женщинами несколько смягчит последствия моей брачной катастрофы.

— Всё в порядке, парень? Выглядишь не слишком радостно для человека, который вот-вот утратит невинность.

— Даже не знаю… Я едва сумел смириться со всем этим. Словно всю мою жизнь поддерживали две стойки — Мэдди и Вогана.

— Стойки?

— Ну да. Знаешь, есть такие старые двухместные палатки, их крепят на две стойки. Потом надо ещё укрепить растяжки, но палатка держится, пока стоят эти палки.

— Э-э, у нас палатка на дугах, так что я не понимаю, о чем ты. Ты что, в поход намылился?

— Ладно, проехали… Без стойки Мэдди палатка моей жизни рухнула — семья, финансы, дом, способность работать…

Гэри поразмыслил минутку и жизнерадостно предложил:

— Ерунда, запросто можно купить запасную стойку. И вообще не стоит спать в палатке — ты всегда можешь вернуться к нам, дружище.

Я поблагодарил его за поддержку и сказал себе, что где-то обязательно должна быть другая женщина для меня, однако на поиски потребуется время и терпение. Бесчисленные фальстарты тоже надо учесть. Вот только вряд ли мне удастся отыскать Мисс Совершенство в таких ночных клубах, как «Тайные Шёпоты» или «Развлечения для джентльменов», куда притащил меня Гэри. Я застыл на пороге, глядя, как в призрачном голубоватом свете обнажённая женщина покачивает своей неоновой грудью.

— Я не могу войти сюда. Что подумает Мэдди?

— Воган, между вами всё кончено. Ты сам сказал. А это просто поможет поднять тебе настроение. Гляди, у них есть «Живые девушки»!

— Это что, кроме мертвых? Ну хорошо, а как же Линда?

— Она не захочет пойти в стриптиз-клуб, правда же?

— Вас двое? — проворчал лысый громила, выныривая из-за бархатной занавески.

— Нет, я не могу. Это… это же сексизм.

— Сексизм? Откуда ты свалился, Воган? Никакого сексизма больше не существует. Ты что, не видел, как стриптизёрши рассказывают про это по телику? Это как бы вдохновляет женщину… когда она получает власть над… чем-то там. На этом месте, честно говоря, я перестал слушать, потому что показали её сиськи…

— Так вы заходите или нет? — громила начинал сердиться.

— Вы не считаете это сексизмом? — спросил я у него.

— Какого чёрта — конечно, это сексизм, в этом и фишка. Сексуальные девочки, с которыми хочется заниматься сексом.

Я уже готов был пуститься в объяснения филологических нюансов, но Гэри ткнул меня в бок.

— Но разве девчонки интересуются такими, как я? Я дарил Ольге цветы, подкладывал шоколадки ей в гримерку, а она всё равно уезжает домой в «порше» этого ублюдка хозяина…

Громила больше не казался таким уж страшным, но вместо того, чтобы поговорить с ним по душам, утешить, я проследовал за Гэри внутрь.

Пятнадцать минут спустя мы вновь стояли на тротуаре у входа.

— Воган, чёртов идиот, что за игру ты затеял?

— Я ничего не сделал, честно. Просто старался быть вежливым.

— Во-первых, всем известно, что девочек нельзя трогать.

— Но это же грубость — не ответить на рукопожатие…

— Это стриптиз-клуб, а не церковный праздник. И нечего спрашивать, чем она зарабатывает на жизнь, — вот этим и зарабатывает! Вертит сиськами перед провинциальными делягами — вот чем!

— Прости, я не привык встречаться с женщинами и не знаю правил этикета.

— Блин, я заплатил такие деньжищи за приват-танец для тебя, а нас обоих вышвырнули из заведения!

Я и вправду зашел за тёмно-красную занавеску для «интимной встречи один на один» с привлекательной литовской девушкой по имени Катя. Несмотря на то что из одежды на ней оставалась лишь полоска ткани, я изо всех сил старался смотреть ей только в глаза и успел выяснить несколько интересных фактов из жизни её братьев и сестер в балтийском порту, где она выросла.

— Так почему она ревела, когда вышла из-за занавески?

— Ну, я просто рассказывал ей про Мэдди, детей, про всё. Потом упомянул про отца в больнице, а она сказала, что всё это очень печально, а я добрый и хороший человек…

— Чёрт побери, Воган, твою мать! Ты должен был просто пялиться на её сиськи.

— Нет, только ты не начинай! Катя так и сказала, что английских мужчин интересует лишь её тело.

— Ради всего святого, она стриптизёрша, танцует у шеста! А не офицер из Комиссии по гендерному равноправию из окружного совета!

Гэри был настроен решительно — миссия должна быть выполнена, несмотря на все мои философствования о равных правах стриптизёрш.

— Знаешь, женщинам теперь позволено кормить грудью детей, не прерывая работы.

— О нет…

— Точно, и за это шла трудная долгая борьба. Интересно, танцовщиц у шеста это тоже касается?

— О чём это ты?

— Если Катя, например, захочет иметь ребенка, может ли администрация клуба уволить её, когда она забеременеет? Или она вправе принести ребёнка на рабочее место и кормить его во время выступления?

— Фу-у! Так вот что тебя заводит? Ладно, наверняка есть специальные сайты…

— Да нет же! Просто я смотрел на этих обнажённых женщин — и задумался о трудовом законодательстве.

— Да уж! — рассмеялся Гэри. — Девочки, этот парень для вас!

Неудивительно, что мой презерватив так и остался в тот вечер нераспакованным, хотя Гэри изо всех сил старался воспроизвести схему, сотни раз виденную в кино, где двое мужчин встречают двух одиноких женщин в баре и предлагают им выпить. В шести разных барах мы отыскали только пару девиц без приятелей и мужей, но оказалось, что они просто ждут остальную компанию.

— А кстати, сколько вам лет? — поинтересовалась напоследок одна из них, и Гэри поспешно удалился, неостроумно пошутив: «Совершеннолетние!»

Итак, нам не удалось убедить их отказаться от обсуждения последних книжных новинок в компании друзей, а вместо этого переспать с двумя незнакомцами средних лет. И хотя энергичная самоотверженность Гэри результата не дала, я вскоре всё-таки оказался в центре женского внимания, но уже без помощи друга.

Это произошло в последний день занятий, перед пасхальными каникулами. Мы с коллегами зашли в паб после работы. Они всегда были деликатны, здоровьем моим не интересовались и вообще не проявляли излишнего любопытства, вели себя как ни в чем не бывало. Но после нескольких бутылок белого вина молодые женщины всё же не удержались и принялись обсуждать, что конкретно я могу или не могу вспомнить.

— Честно говоря, я не помню, почему мой брак распался, поэтому очень переживаю по этому поводу.

— Бедняжка… А детство и всё такое… помнишь?

— Совсем немножко. Я не помню родителей, школу, как учился в университете — ничего.

— Может, твое сознание захлопнулось, потому что с тобой жестоко обращались? — предположила одна особо настойчивая учительница биологии, которую частенько можно было застать в учительской за чтением душераздирающих мемуаров вроде «Невидимые слезы ребёнка — 7».

— Э-э… м-м, сомневаюсь.

— Я читала про такое. Это механизм самозащиты, твое сознание стирает воспоминания о том, что ты был сексуальным рабом католического священника, а потом тебя в наказание запирали в подвале приёмные родители, кормившие тебя объедками из собачьей миски.

— Джейн, заткнись, а? — вмешалась Салли, учительница английского. — Жутковато, должно быть, не иметь прошлого. Трудно понять, кто ты есть в настоящем.

— Вот именно. Но случившееся открыло мне глаза. Думаю, никто из нас в действительности не осознаёт, кто он такой, — мы изобретаем личность, демонстрируем её миру и надеемся, что остальным это понравится.

На миг эта глубочайшая мысль овладела умами присутствующих.

— А может, тебя в детстве заставляли заниматься проституцией?

— Заткнись, Джейн!

— Мой приятель Гэри утверждает, что вообще-то я теперь девственник, поскольку не помню, как заниматься сексом! — пошутил я, но эта информация произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— Как — у тебя не было секса после амнезии?

— Но… мы с женой живем раздельно.

— И ты не помнишь, как занимался сексом раньше?

— Нет — абсолютно белое пятно!

Эта очаровательная подробность мгновенно подняла мой статус до самого желанного мужчины в Европе. Мои средней руки шутки превратились в шедевры остроумия, анекдоты стали уморительны, а малейшую пушинку с моего плеча необходимо было срочно смахнуть. Я стал объектом ухаживания для нескольких привлекательных и весёлых женщин. Они по очереди подливали мне вина и выслушивали рассказы о том, как я провёл неделю в больнице, даже не зная своего имени. Я поведал, как не помнил ни друзей, ни семьи, а потом обнаружил, что мой брак распался, а отец умирает.

— Ах, иди сюда — я хочу тебя обнять. — Дженнифер, работавшая с умственно отсталыми детьми, к которым теперь, видимо, относился и мистер Воган, привлекла меня к себе и поглаживала по спине — несколько дольше, чем предполагало обычное дружеское сочувствие.

— Да, тебе крайне необходимы ласка и забота, — поддержала Кэролайн, которая преподавала детям журналистику и сценическое искусство, но, похоже, не возражала и против занятий со взрослыми, по крайней мере сегодняшним вечером.

Я наслаждался ролью звезды и безраздельным вниманием дам, хотя физический контакт с лицами противоположного пола всё же несколько пугал.

— А мать я не помню вообще…

Объятие.

— И пытаюсь восстановить отношения с отцом, практически с нуля, в то время как он умирает на больничной койке…

Ещё объятие.

— И… это… мне пришлось заново выучить все темы по истории, перед тем как начать преподавать в одиннадцатом классе.

Последнее прозвучало не слишком трагично, но меня всё равно наградили объятиями.

Топография паба в сочетании с упорством одной конкретной женщины привели к тому, что в конце концов я беседовал уже не с группой дам, а лишь с одной из них; ещё через несколько бокалов до меня дошло, что я, вполне вероятно, и остаток ночи проведу именно с ней. Сюзанна — высокая тощая австралийка, брюнетка, слегка за тридцать — работала в нашей школе на кафедре физической культуры и театрального искусства. Раньше она танцевала, что было заметно по безупречной фигуре и привязанности к шерстяным легинсам. Там, где у остальных женщин округлости декольте, у Сюзанны — кости грудины, в которую хочется постучать, чтобы проверить на прочность.

В начале вечера она не казалась особенно привлекательной, но после нескольких пинт пива и бутылки красного я сумел оценить её обворожительный внешний вид, соблазнительные манеры и обаяние. Чем дольше мы разговаривали, тем крепче становилась моя уверенность, что сегодня ночью я просто обязан переспать с ней. Она поддразнивала меня пикантной историей, как получила степень по танцам, потому что не могла сдать на обычный школьный аттестат, а сага о том, как ей удалось нечестным путем устроиться на должность заместителя директора, звучала уже откровенно эротично.

— Так, говоришь, в воскресенье собираешься на рынок? — прожурчал я. — У меня в столе есть блокнотик с картой, можешь позаимствовать, если хочешь.

— У меня есть собственный блокнотик! — огрызнулась она, но тут же осеклась, сообразив, что едва не отвергла завуалированное предложение вместе покинуть паб.

— Что ж, — я не сдавался, несмотря на первую неудачу, — а мой блокнотик зато на пружинках. И ты можешь раскрыть карту на нужной странице…

— Неужели? Нет, у меня не такой, твой, пожалуй, пригодится…

— И не нужно запоминать страницу… просто открываешь, и вообще…

Повисла пауза, во время которой мы оба обдумывали, как перейти к следующему вопросу.

— Вот только в столе у меня бардак, придётся поискать, — собрался я. — Так что, если хочешь, допивай свой бокал вместе с девчонками — вон они сидят, — а минут через десять давай встретимся в школе.

Кофи и Джон, школьные охранники, привыкли, что учителя частенько возвращаются на работу вечерами — отправить письма, проверить домашние задания, — так что ничего необычного в моём появлении около полуночи не усмотрели. Они были ребятами симпатичными и внимательными, но не собирались даже ради старшего преподавателя отвлекаться от важного занятия — чтения местного таблоида.

— Добрый вечер, Кофи. Добрый вечер, Джон!

— Привет, мистер Воган, сэр!

— Много работы, сэр, да?

— Ох-ох-ох, да, всё работаю, работаю! Прихвачу вот только кое-что… Я ненадолго.

Я проскочил в дверь и поднялся по лестнице. Было что-то незаконное в этом ночном проникновении в школу. Никогда здесь не было так тихо. Уборщицы уже закончили работу, свет приглушен, а лампы тихонько гудели, чего днем я никогда не замечал. В туалете я протёр подмышки влажной салфеткой, слегка пригладил волосы. Глядя на свое отражение в зеркале, я волновался и нервничал, надеясь, что в эту ночь наконец произойдет неизбежное.

В кабинете я отыскал блокнот с картой города. Вот он, маршрут первого сексуального опыта: сначала идёшь по пути разговоров и прикосновений, пока не доберешься до поцелуев, а в итоге дорога приведет тебя прямо к… Но я не представлял, как двигаться от одного пункта до другого. А вдруг у меня не получится? Вдруг она будет смеяться надо мной? Может, лучше извиниться и отказаться от этой идеи? Телефон оглушительно тренькнул, я даже подпрыгнул — так разволновался. Текст сообщения гласил: «Купла вно. В спртзале. Скс».

Меня всего трясло. Она подписалась «Скс» Это должно было навести меня на определенные мысли. Новая информация всё меняла. У меня не оставалось времени подготовиться по пути домой. Сюзанна уже отперла спортзал и ждёт меня в помещении, провонявшем потом и резиной. Я потеряю невинность в спортзале, как какой-нибудь качок-подросток в дебильном американском фильме.

Дверь в спортивную кладовку была чуть приоткрыта, Сюзанна сидела на груде матов, с бутылкой красного вина и парой пластиковых стаканчиков. Интерьер являл собой хаотическое нагромождение ворот для игры в мини-футбол, сложенных теннисных столов, стоек для минибаскетбола, беговых барьеров, повсюду валялись мячи всех цветов и размеров. Сюзанна сидела, скрестив ноги настолько естественно и непринужденно — прямо статуя Будды, йога-тичер, а вот мои неуклюжие конечности наотрез отказывались складываться, и чем больше я старался расслабиться, тем сильнее их сводило судорогой. Сдавшись, я пристроился на краешке гимнастической скамейки и торопливо выпил вино, пока мы имитировали беседу.

— С тобой всё нормально, Воган?

— Да, всё замечательно, а почему ты спрашиваешь?

— Нога у тебя трясется что-то слишком сильно.

— О, прости. Вот, затихла. Ещё вина?

— Нет, пожалуй.

— Наверняка должны быть правила насчет распития учителями алкогольных напитков в спортзале после полуночи, — сострил я.

— Да кто узнает? Кофи с Джоном никогда не выходят из дежурки. И вообще я всегда могу запереть дверь!

Она поднялась, демонстративно щелкнула замком и обернулась, кокетливо приподняв бровь. А я, кажется, тихонько захныкал.

Но Рубикон должен быть перейден. Пока мы только болтали — коллеги, которые встретились в пабе, а сейчас просто невинно выпивают в запертом спортивном зале после полуночи.

— Не представляю, как это ты не помнишь, что такое секс! — хихикнула она, присаживаясь рядом и заглядывая мне в глаза.

— Да, но, знаешь, я тут попал в бассейн и сразу вспомнил, как надо плавать. Потом сел на велик и вспомнил, как…

— О, так ты по-прежнему катаешься на велосипеде, водишь машину?

— Не совсем. Я попробовал сесть за руль. И развалил соседскую стену…

Судя по сумасшедшему хохоту, она была ещё пьянее, чем я.

— Хочешь, я дам тебе несколько уроков вождения?

— Не стоит. Думаю, здесь важно, чтобы у инструктора была вторая пара педалей. А, понимаю… — Остаток фразы поглотил поцелуй, который она запечатлела на моих губах.

У её кожи был особенный запах — так может пахнуть парфюмерный прилавок, если поместить его в паб. Примешивался ещё аромат лака для волос. Либо она льет его на себя ведрами, либо пьёт, когда в баре заканчивается водка. «Итак, мы перешли к делу, — подумал я. — Вероятно, это необходимый этап». Интересно, скольких женщин я целовал в предыдущей жизни? По словам Гэри, я был довольно стеснительным, в университете мне никогда не удавалось сравняться с ним в количестве романтических побед, а после встречи с Мадлен я даже не смотрел на других женщин.

Мне удалось оборвать поцелуй — якобы для очередного глотка вина. Я старался изо всех сил, но не мог выбросить Мэдди из головы. Тело этой женщины нисколько не походило на тело матери моих детей. И я точно знал, которое мне нравится больше. Тело Мадлен было гораздо мягче мужского; плавные изгибы бедер и груди, непослушные рыжие кудри, не обкромсанные ради занятий спортом. А потом я совершил нечто, чем не могу гордиться. Когда Сюзанна вновь накинулась на меня, я вообразил, что это Мадлен. Прикрыв глаза, я ответил на поцелуй, а потом жадно притянул её к себе. Сюзанна одобрительно заворчала, а я, не размыкая объятий, целовал её страстно и убедительно, представляя, что рядом со мной та самая женщина, с которой у меня всё кончено.

Она задрала мне рубашку, а я чувствовал руку Мадлен, нежно ласкающую мою спину.

Другая рука Мэдди ерошила мне волосы. Губы стали мягче, а запах гораздо приятнее. Я ещё раз попытался отвлечься от Мэдди. Сегодня ночью передо мной стоит конкретная задача утраты невинности; это цель, которую я сам поставил перед собой, — как люди стремятся пробежать марафон или взобраться на горную вершину. Нужно постоянно стремиться к цели, а мне всё время что-то мешало. Несмотря на очевидные доказательства, я никак не мог поверить, что всё происходит на самом деле, что дрожь восторга, охватывавшая меня при достижении очередного пункта этого маршрута, реальна. Когда руки пробрались под её блузку и ладонь коснулась таинственного механизма застежки лифчика, она соблазнительно предложила мне «действовать увереннее».

Расстегивать женский бюстгальтер — до таких высот я ещё не поднимался! Я фактически получил доступ к женской груди! И женщина не визжит, не разворачивается и не бьёт меня по физиономии — она хочет, чтобы я продолжал. На застежке обнаружились три крючка, но один из них, кажется, застрял в волокнах ткани, откуда его невозможно было высвободить. Я пытался не прерывать поцелуев, продолжая шурудить левой рукой, но конвульсивные движения за спиной всё же вынудили её отодвинуться.

— Ой! Что ты делаешь?

— Прости! Прости — кажется, крючочек зацепился…

— Да просто дерни его как следует — пускай даже порвется, не страшно.

Я потянул решительнее, но хлопковые нити оказались сильнее меня.

— Погоди минутку, я посмотрю, что там творится, вот только очки надену…

Сексуальное напряжение резко ухнуло вниз, пока я тянулся за пиджаком, вытаскивал футляр, открывал его и разглядывал нашу маленькую проблему, словно старый часовщик, изучающий внутренности карманных часов.

— Вот оно! Ах ты, шалун! — уверенно объявил я. Но на самом деле опасался, что финишная прямая к её груди несколько утратит свою привлекательность, поэтому оставил лямочку на её плече и вернулся к поцелуям, надеясь пробудить новую вспышку страсти.

К моему удивлению, она без всяких усилий расстегнула пуговицы на моей рубашке и уже поглаживала мне грудь. Она всё время опережала меня на шаг. Одним ловким движением она освободилась от блузки и лифчика, а потом прямо через голову стянула с меня рубашку. Теперь я мог любоваться грудью Сюзанны. Мы были едва знакомы, но она ничуть не смущалась, раздеваясь передо мной. Мне жутко хотелось потрогать их — прямо ребёнок военного времени, который никогда в жизни не видел диковинного фрукта и не понимал, как к нему подступиться. Она стащила колготки, а я, наверное, должен был последовать примеру и снять брюки. «Но не будет ли это выглядеть чересчур самонадеянно? — подумал я. — Может, она не желает заходить дальше. Не хотелось бы выглядеть извращенцем-эксгибиционистом, демонстрирующим свои прелести в школьном спортзале».

— Ты принёс кое-что? — неожиданно спросила она.

— Хм, у меня в портфеле есть вино, но мы уже выпили целую бутылку, так что…

— Да нет — презерватив. У тебя есть презерватив?

Значит, это всё-таки оно. Бесспорное подтверждение — сексуальный акт действительно состоится.

— А, да, прости, конечно, в бумажнике. — И я метнулся к валявшимся в сторонке брюкам — искать пакетик, купленный Гэри несколько дней назад. — Но это вовсё не значит, что я автоматически рассчитывал, ты же понимаешь…

— Что?

— Я не хотел бы, чтобы ты подумала, будто я был уверен, что у нас с тобой будет секс, поэтому и положил презерватив в бумажник…

— Да что за фигня? Давай натягивай скорее…

— Сейчас-сейчас…

Я потянул краешек фольги и, конечно, не сумел сразу разорвать упаковку. В отчаянии я вцепился зубами, отгрыз зазубренный краешек фольги, в панике отшатнулся, почувствовав вкус стерильного лубриканта. И вот вожделенный предмет у меня в руках, маленький и жалкий. «Из-за этого столько шума? — подумал я. — Мокроватый клочок полиэтилена?» Но презрение всего лишь скрывало очередной приступ страха. Я понятия не имел, как пользуются этой штукой. Недавно девятиклассников учили надевать презервативы в рамках курса «Здоровье и социальные проблемы», но я решил тогда, что будет странно выглядеть, если я вдруг заявлюсь к ним на урок.

Кое-как я справился, и мы с Сюзанной изготовились к началу классического акта. Она лежала подо мной, и я собирался заняться с ней любовью. Вообще-то «любовь» слишком сильное слово. Я с ней почти не знаком, она мне немножко нравится, — значит, буду заниматься «немножко нравится». От матов несло плесенью, к верхнему прилип грязный комок жвачки. И вот, неуклюже двинув телом, нащупывая путь, я вновь стал мужчиной. «В поэму Киплинга непременно должен быть включен фрагмент об этом деле», — думал я, пытаясь сконцентрироваться на достижении цели — верстовой столб «вот оно!»

— Оооо! Оооо! Помедленнее, Воган, — это не гонки с преследованием!

— Прости… так лучше?

— Нежно и аккуратно — вот так, да.

Я испытывал огромную благодарность к этой женщине, как новичок к взрослому наставнику, хотя она была лет на десять моложе меня, но всё равно словно наблюдал сцену со стороны. Мы почти незнакомы с Сюзанной, но тем не менее в тёмном запертом помещении два обнажённых тела сомкнулись в одно.

Я старался двигаться медленно, быть внимательным и чутким, время от времени нежно ласкал разные части её тела, хотя, возможно, Сюзанна не считала локоть эрогенной зоной. Я вошёл в ритм и чувствовал себя всё более уверенно. К сожалению, нога застряла в сетке сложенных футбольных ворот, которые стояли у стены, но меня это не могло остановить. Я занимался сексом — так вот что это такое! Только нога мешала двигаться, сколько я ни пытался её выдернуть. Обернувшись, я увидел, что лодыжка полностью запуталась в сетке, так что, наверное, стоит оставить её там, пока всё не закончится. На всякий случай я ещё разок дернул ногой напоследок, и внезапно вся металлическая конструкция пришла в движение и рухнула на пол с оглушительным грохотом.

— Господи Иисусе, что это было?! — Сюзанна в панике подскочила, чудом избежав гибели под железными балками.

— Прости! Прости! Это я ногой зацепился за сетку. Прости. Ты испугалась?

— Как думаешь, парни у входа слышали?

— Сомневаюсь. У них ведь там радио работает. Давай продолжим?

— Ты уверен? Не помню, чтобы у них там было радио.

— Да не так уж громко вышло, — заверил я, хотя в голове до сих пор звенело, а из лопнувших барабанных перепонок, вероятно, струилась кровь. — Давай начнем с того места, где остановились?

Но момент был упущен. Прежде опьянение сделало её безрассудной и дерзкой, а сейчас — параноидально напуганной, и я в смятении наблюдал, как она одевается.

— У нас могут быть большие проблемы, — заявила она и продолжила: — Я несу ответственность за это оборудование.

Странно было слышать такое от человека, который минутой раньше демонстрировал свои профессиональные обязанности, используя вверенные ему спортивные маты для занятий сексом.

Всё закончилось прежде, чем началось. Мне показали аттестат зрелости, но выгнали до окончания школы; я раскурил косячок, но не затянулся; научился натягивать презерватив, но тот не понадобился. Пожалуй, не стоит сохранять его до следующего раза, решил я, заворачивая в салфетку и пряча в карман. Интересно, это засчитывается? У меня был секс с женщиной, но без финала. Этого достаточно, чтобы меня признали взрослым? Да, определенно считается, заключил я. Я размочил сухой счёт: потерял свою вторую девственность. Теперь могу смело смотреть в глаза Мику Джаггеру.

Мы оделись. Ситуация не предполагала, что мы проведём вместе остаток ночи и прочие подобные глупости. Она велела мне уходить первым, а она приберётся здесь и выйдет минут через десять, чтобы охранники ничего не заподозрили. Я чмокнул её в щечку, поблагодарил — возможно, чересчур бурно — и вышел в тёмный спортзал, чувствуя себя супергероем. В центре зала валялся забытый футбольный мяч. Я коротко разбежался и изо всех сил ударил по мячу, направляя его точно в угол ворот.

И ликующим жестом вскинул руки: «Он мастер! Го-о-л!»

Я был страшно доволен собой — вожак стаи, король мира, Человек на шесть миллионов долларов. Прощаясь с Кофи и Джоном, я всё ещё раздувался от гордости. Они отчего-то странно посматривали в мою сторону, а глаза у них покраснели, как от долгого плача. Или смеха. Взглянув на маленький чёрно-белый монитор над их столом, я увидел чёрно-белое изображение Сюзанны — она как раз надевала пальто у двери спортзала. Из школы я выходил, провожаемый раскатами хохота.

Глава 18

Когда Мэдди надоест большой город, она купит порнографически-стильный журнал о недвижимости под названием «Жизнь на побережье». С фотографиями коттеджей, где единственные предметы на кухонных столах — свежесорванная спаржа или художественно разбросанные ракушки. Веснушчатые ребятишки в полосатых футболочках, с испачканными песком коленками, с аппетитом поедают хлебные горбушки, ухваченные с бледно-голубых полок буфета.

Но должен же быть специальный журнал о жизни таких, как я?

Воган проводит время либо в уютном номере «Люкс-отеля в Стрэтеме», либо в смежной ванной комнате, где он разводит колонии чёрной и зелёной плесени на резиновом коврике. «Мне нравится жить в дешёвой ночлежке, среди клиентов которой одни проститутки, — говорит Воган, 39. — Из моего грязного окошка на четвёртом этаже открывается великолепный вид на огромную вентиляционную трубу кебабной напротив». Воган утверждает, что отсутствие возможности приготовить еду или постирать одежду существенно облегчает жизнь, и ему нравится вспоминать различные блюда, купленные на вынос, разглядывая полные засохших объедков коробки, громоздящиеся по всей комнате.

Я мечтал, что в пасхальные каникулы воспользуюсь неограниченным свободным временем и составлю планы уроков, закончу все незавёршенные дела, а ещё успею вдоволь побыть с детьми и навестить больного отца. Но, выползая в среду днём из-под одеяла в своей дешёвой ночлежке, я посмотрел на часы и понял, что упустил множество возможностей. Все благие намерения предполагали определённую степень энтузиазма и воли к жизни, которые таинственным образом оставили меня. Телефон и лэптоп разрядились давным-давно. Включить зарядное устройство не составило бы труда, не будь моя собственная батарейка полностью разряжена.

В среду я был не более небрит, чем во вторник, — похоже, даже у щетины не хватало сил отрастать дальше. Вид у меня был настолько нездоровый, что я решил съесть немного овощей и откопал среди картонок из-под карри полиэтиленовый пакетик трехднёвной давности с нарезанными листьями салата, который полагался к масале{3} из цыплёнка.

Я включил телевизор, круглосуточный канал новостей, но дополнительные новости упрямо отказывались появляться, чтобы заполнить дополнительное время. Я посмотрел американское шоу, героями которого стала пара, разводившаяся потому, что они узнали, что являются братом и сестрой. У нас с Мэдди не было хотя бы этой проблемы. Ну, насколько мне известно. Если выяснится, что Джин моя мать, этого будет вполне достаточно, чтобы меня доконать.

Я спал на одной половине двуспальной кровати — по привычке. Забавно, но инстинктивно выбирал левую сторону матраса, подсознательно оставляя другую свободной. И вот сейчас я пристально смотрел на лист бумаги, который должен покончить с подобной предупредительностью.

Устно я уже согласился со всеми положениями этого юридического документа, теперь оставалось поставить подпись на гербовой бумаге, в присутствии свидетеля, вернуть документ в его дорогущий конверт — и мой брак обратится в историю. На всё про всё требуется пять секунд, но за все дни безделья я не смог выкроить времени на это простое действие. Я положил документ на хлипкую тумбочку, но потом всё же выкарабкался из-под скомканных одеял, дабы убрать его из поля зрения, спрятав среди хлама в противоположном углу комнаты. Меня убивал не финальный формальный акт прекращения брака, но дополнительное унижение, связанное с поисками свидетеля, который должен пронаблюдать, как я подписываю документ.

Может, попросить управляющего этим отелем, мужика из бывшей советской республики? Впрочем, я понимал, как его обижает то, что я плачу за комнату, а потом дрыхну там целую ночь. Всякий раз, встречаясь с ним, я чувствовал себя виноватым, что не освобождаю послушно номер через пятнадцать минут после вселения. Полагаю, можно было бы попросить о помощи одну из дам, что регулярно развлекают здесь клиентов. Род занятий свидетеля: проституция. Да, это произвело бы впечатление.

Звуки, доносившиеся из соседних комнат, где люди занимались сексом, тоже не облегчали моего депрессивного состояния. Иногда я вспоминал о событиях в кладовке спортинвентаря, но никаких чувств это не пробуждало. Гораздо важнее, что опыт физического контакта с Сюзанной пробудил воспоминания о сексе с Мадлен. Ничего возбуждающего или эротического, лишь обостренное ощущение того, что завершается брак, который так толком и не начинался.

Я помнил, как Мэдди говорила во время секса. Совсем не так, как в обычных мужских фантазиях. Она не стонала в экстазе: «О, это невероятно! О да, да!» — нет, это не в стиле Мадлен. Помню одну из ночей страсти: финальная часть сексуального акта, я рычу и гримасничаю, и вдруг Мэдди, лежащая внизу, произносит: «Ой, не забыть бы написать заявление для школьной экскурсии Дилли…»

Она частенько выдавала подобное. Когда я воображал, что она охвачена страстью и полностью отдается близости, она объявляла, что заказала такси или размышляла вслух, не перенести ли визит к педикюрше с понедельника на среду. Подобных сюжетных поворотов в порнофильмах не найдёшь: мускулистый, намазанный маслом фитнес-инструктор занимается спортивным сексом с силиконогрудой высветленной блондинкой, которая в момент оргазма бормочет: «О нет — я забыла отправить маме открытку с днём рождения!»

Но я уверен, что Мэдди болтала о пустяках именно потому, что ей было со мной очень хорошо и спокойно; она очень, очень хорошо меня знала. Мы были исключительно близки — привыкли к причудам и идиосинкразиям партнёра. Словно два дерева в нашем саду, которые росли бок о бок, — стволы их переплелись за десятилетия совместной жизни и поддерживали друг друга.

А потом я восстановил другое воспоминание. Ссора, начавшаяся с того, что Мэдди хотела выбросить пластиковую занавеску из душа, а я настаивал, что её вполне достаточно почистить.

— Иными словами, это я должна почистить, — возмущается она. — Поскольку с тобой никогда не случалось, чтобы ты постирал, к примеру, занавеску из душа.

— Но её не нужно стирать, её и так поливает водой каждый день.

— Ага, ты каждый день принимаешь душ, а я принимаю ванну, и ты говоришь, что помоешь душ, так почему бы заодно не вымыть и занавеску?

— Потому что я забыл, идёт? Забыл заодно с душем помыть и занавеску. Забыл, как и всё остальное, о чём ты бесконечно твердишь…

Но в действительности спор шел о сексе. Накануне вечером я начал было к ней приставать, и она отказала, но у нас уже несколько недель ничего не было, и я жутко разозлился и обиделся.

— Ты замечаешь пятнышко грязи на занавеске, но не хочешь замечать собственного мужа. — Я провоцировал конфликт.

— Что?

— Тебя больше волнует чёрная плесень в душевой, чем я.

— Почему ты ведешь себя так отвратительно?

— Ой, гляди, тюбик с зубной пастой открыт, потому что Воган забыл закрыть крышечку! — Я схватил тюбик и устроил целое шоу с этой крышечкой. — О-о, невероятно, сиденье унитаза поднято, потому что Воган забыл опустить. — И я шваркнул крышкой унитаза. — Конечно, это важнее, чем помнить, что ты за кем-то замужем!

По моим прикидкам, инцидент произошел примерно за год до нашего разрыва. Это переживание встряхнуло разум, и мне стало стыдно, что сексуальная неудовлетворённость трансформировалась в гнев, причем в такой дикой форме.

Но теперь, в ретроспективе, я понимал, что секс настолько важен для поддержания брака, что его нельзя оставлять в ведении только одного из супругов. Существуют специальные службы, которые проверяют работу аварийной сигнализации и надёжность замков в наших домах; мы проходим медицинские обследования, регулярно посещаем стоматолога, у нас есть инженеры, отвечающие за безопасность газовых обогревателей. Должен быть кто-то в муниципалитете, кто регулярно проверяет, что супружеские пары занимаются сексом раз в неделю. «Хм… Я вижу у вас двухнедельный перерыв в начале месяца. Я внесу эту информацию в журнал, это означает, что вы получите официальное уведомление, предупреждающее об опасности пренебрежения интимными контактами».

Документ от адвоката моей бывшей жены должен быть подписан. Я обязан это сделать ради Мэдди. Я надел ботинки, влез в пиджак и глянул на себя в зеркало, перед тем как представить себя окружающему миру. Потом снял пиджак, ботинки, принял душ и побрился. Тщательно протер нижний край занавески в душе, пока меня не пристукнули.

Реинтеграция в социум прошла незамеченной для остального населения: мимо спешили покупатели супермаркетов, пассажиры автобусов торопились домой, и никто не обращал внимания на одинокого мужчину, бесцельно бредущего по оживлённой улице. Это напоминало состояние перед тем, как я начал вспоминать собственную личность, — чувство отделённости от остального мира, как будто каждый играет свою роль, а мне даже не показали сценарий. Однако в кармане моего пиджака покоился сертификат о смерти моего брака, и я обязал себя всё-таки отправить его по почте. Мысленно перебирая список тех, кто мог выступить свидетелем моей подписи, я понял, что не хочу, чтобы мою окончательную несостоятельность подтверждали друзья.

Я прошел две мили и оказался у дверей единственного человека, которого мог просить о помощи. Я никогда здесь не бывал, но адрес запомнил, ещё работая в школьной администрации. Сюзанна, учительница танцев, очень удивилась и даже встревожилась, увидев меня.

— Воган! Какого чёрта ты тут делаешь?

— Прости, что не позвонил — мобильник разрядился. Я пришёл просить о помощи.

— Но… это неудобно… — Она оглянулась.

— Кто там? — донёсся из глубины квартиры грубый мужской голос.

— Это из школы.

Несмотря на откровенное смущение Сюзанны, я убедил её, что дело займёт не больше минуты, и меня поспешно проводили в кухню, где я продемонстрировал соглашение о разводе. Суть помощи, о которой я просил, совсем выбила её из равновесия.

— Воган, — прошептала она, — я не хочу, чтобы ты разводился с женой только из-за того, что произошло той ночью…

— Нет, я всё равно собирался разводиться.

— Понимаешь, мы с Брайаном очень счастливы. Я не могу оставить его ради тебя, Воган, из-за одной маленькой оплошности.

— Да нет же. Мне просто нужен кто-то, кто засвидетельствует мою подпись, я проходил мимо, и вот…

— Ты ведь никому не расскажешь, правда? — Она нервно обернулась на дверь гостиной, где Брайан смотрел какое-то семейное шоу. — Я немножко выпила, ты выпил, это ведь ничего не значит, верно?

Торопливо нацарапав свое имя, Сюзанна поставила подпись. Простая формальность, но дело сделано.

Я несколько раз проверил и перепроверил, правильно ли подписан конверт, не отвалились ли марки. Затем, совершая своеобразный ритуал, Будущее официально уступило Прошлому — я опустил письмо в почтовый ящик. Предпочитая не возвращаться в свой унылый номер, я направился в таверну. Вывеска над входом старинным шекспировским шрифтом сообщала, что здесь вас ждёт много удовольствий. В том, что касается «старый добрый эль» и «старая добрая закуска», это оказалось правдой, но гораздо менее убедительно в отношении «спортивный канал в высоком разрешении». Огромный экран, даже с выключенным звуком, невозможно было игнорировать: персонажи «Скай Ньюс», лишённые голоса, из последних сил пытались попасть в ритм песен, которые крутили за стойкой паба; наводнение в Бангладеш стало видеоклипом для Леди Гага; взрыв мины в Афганистане добавил пикантности новой балладе победителя «Фактора X». Бегущая строка сообщала то ли об изменениях на фондовых рынках, то ли счёт в футбольных матчах Евролиги, пока я доедал третий пакетик чипсов с беконом и скручивал упаковку в трубочку В паб, держась за руки, вошла какая-то пара, и меня едва не стошнило при виде столь откровенной демонстрации сексуальной страсти.

В туалете я долго разглядывал помятую рожу субъекта, чья жизнь мне досталась.

— Тупой идиот! — проорал я своему отражению. — У тебя только одна жизнь, а ты практически спустил её в унитаз, урод?

Выпивка добавила мне агрессивности, но единственным человеком, с которым я сейчас мог сцепиться, был я сам.

— Ты ни черта не знаешь о собственных детях! Жена тебя ненавидит. Ты не можешь даже вспомнить имена близких людей, ты, слабоумный ублюдок!

Из-за закрытой двери кабинки донеслось:

— Кто здесь? Откуда вы обо мне столько знаете?

Я вывалился на Хай-роуд, темноту ночи нарушал лишь стробоскоп синей полицейской мигалки. Обычно, выпив, я оживлялся и веселел, но сейчас просто хотелось спать. Как на вечеринке для сорокалетних: чуть больше алкоголя — и всем пора домой баиньки. «Ух ты, гляди, водка! Выпью целую бутылку и… упаду». — «Ага, а потом накатим текилы, чтобы уж наверняка… захрапеть».

Бредя по широкому неровному тротуару, я с воодушевлением воспринял внезапное появление мусорной урны и, в попытке обогнуть ее, почти повалился на стойки для велосипедов. По ступеням отеля я взлетал, как мне казалось, довольно самоуверенно. Но вот попасть ключом в недружественный замок — серьёзный вызов, и я несколько раз промахивался мимо замочной скважины, не подозревая, что и ключ не тот.

Оказалось, что дверь надо просто толкнуть, а внутри меня ждал ещё один сюрприз — на стуле в коридоре сидела женщина. Обычно на этом месте клиенты ожидали девочек или девочки ждали, пока освободится комната, и в своём пьяном смятении я никак не мог взять в толк, почему вдруг моя бывшая жена Мадлен работает проституткой в «Люкс-отеле в Стрэтеме».

— Мэдди? Что, чёрт побери, ты здесь делаешь?

— Привет, Воган, — тихо ответила она.

Она была очень серьёзна, и до меня дошло, что она здесь ради меня. Неожиданное появление среди ночи, усталый вид, покрасневшие глаза — тревожные признаки.

— Слушай, ну прости. Я всё отправил сегодня. Там нужна была подпись свидетеля, я и попросил, э-э, коллегу из школы, но вот добрался до неё только сегодня… Но я уже всё отослал, честное слово…

— Я по другому делу. Мы не могли тебе дозвониться, не могли тебя разыскать…

— А в чём дело? Что произошло?

— Твой отец. Это случилось во сне. Думаю, он не страдал. Мне очень жаль.

Я физически ощутил, как трезвею, пока пытался воспринять дикую новость — мой отец умер.

— Но… это нечестно, — услышал я свой всхлип. — Это просто несправедливо.

— Мне правда очень жаль, Воган, — повторила Мэдди, но я словно окоченел.

Я горевал о том, чего так и не обрёл. Он ушел, а я так и не успел с ним толком познакомиться. Воспоминания, связанные с ним, всё ещё не вернулись. Наверное, это ужасно эгоистично. Я ведь должен автоматически полюбить собственного отца, с первой встречи, и сейчас горевать, как любой другой ребёнок, оплакивающий умершего родителя?

— Господи, какое горе…

Мы с Мэдди молча смотрели друг на друга. А потом она протянула руки обнять меня, и я откликнулся на приглашение. Я совсем запутался в собственных чувствах. Не успев узнать отца ближе, я потерял его. И злился, что дурацкие повреждённые мозги лишили меня возможности стать настоящим сыном. Но вместе с тем женщина, которую я потерял, обнимает меня, и это чудесно. Я осторожно обнял её в ответ. Это ведь неправильно, что мне так хорошо?

«Наверняка он хотел бы именно этого», — утешил я себя.

Глава 19

Трогательно и самоотверженно. Одного того, что Мэдди сумела отодвинуть свою боль, чтобы утешить бывшего противника, было достаточно, чтобы восстановить веру в человечество. Крошечным пятнышком на нежном фоне этой сцены — чавканье портье, который, дожевывая кебаб, проговорил:

— Нет потрахаться здесь. Платить за комнат. Презерватив — три фунта поверху.

Мадлен не воспользовалась любезным предложением хозяина. Вместо этого она сама предложила мне переночевать дома, в гостевой комнате, чтобы не просыпаться в одиночестве и повидаться с детьми утром.

Мы с Мэдди сидели в гостиной, которую, как я теперь помнил, обустраивали и украшали долгие годы, пили вино и говорили о моём папе. Она рассказала, как мы все вместе отдыхали в Корнуолле, как невероятно терпелив он был с детьми. И никаких споров и раздоров. Глядя, как она сидит напротив, подобрав под себя ноги, я не понимал, как вообще мог когда-то не любить её. Выбрав момент, я отлучился в туалет и по пути, заметив на стене семейные фотографии, пережил ещё одно воспоминание. Теперь я ежедневно что-нибудь вспоминал, и на этот раз — поездку в центр Лондона с детьми, они тогда были примерно того же возраста, что на фотографиях.

Музей мадам Тюссо. В те времена, должно быть, визит туда считался грандиозным семейным развлечением. Но наши дети не считали блуждание по залам, забитым людьми и восковыми копиями экс-знаменитостей, потрясающе увлекательным. Британская Королевская Семья не шла ни в какое сравнение с удовольствием прокатиться на «Немезисе» в парке Алтон Тауэре[12]. Разочарование и раздражение постепенно нарастали, и примерно через час мы готовы были уже возвращаться домой, как вдруг в глазах моей жены блеснул озорной огонек. Знакомое выражение лица — в прошлый раз я видел его, когда дама в косметическом отделе универмага предложила попробовать кокосовый крем и, слегка придурковато улыбаясь, Мэдди послушно принялась его жевать. Группа туристов покинула зал, мы остались одни, и Мэдди вдруг перешагнула через веревку ограждения, ступила на свободный пьедестал и замерла в вычурной позе. Лицо её приняло величественное, истинно королевское выражение, взгляд был устремлен куда-то вдаль.

Маленькие Дилли и Джейми пришли в восторг от её шалости, но тут в зал вошли иностранцы и встали рядом со мной, внимательно разглядывая мнимую восковую фигуру.

— Пап, а кто это? — многозначительно осведомилась Дилли, явно рассчитывая рассмешить маму.

— О, ты её прекрасно знаешь, дорогая. Это принцесса Рита. Из «Лейксайд» в Турроке[13].

Выражение лица Мадлен не изменилось ни на йоту, хотя я знал, что внутри она уже хихикает.

— Простите, а какое отношение она имеет к королеве? — поинтересовалась американка, внимательно изучая скульптуру.

— Принцесса Рита? О, она имеет отношение не к самой королеве. Рита — незаконнорожденное дитя герцога Эдинбургского и, э-э, Элеанор Ригби, — пояснил я, и Джейми сдавленно закашлялся.

— Элеанор Ригби? Как в песне «Битлз»?

— Точно. Именно поэтому она и стоит в отдалении — герцог не захотел расстаться с королевой ради неё. Не смог платить алименты.

— Надо же, ничего не знала об этом — как интересно! Благодарю вас.

Они уже уходили, когда их дочь пронзительно взвизгнула.

— Папа! Папа! Принцесса Рита мне подмигнула!

— Успокойся, дорогая, — тебе показалось.

— Клянусь, это правда! Я на неё посмотрела, а она подмигнула. Она оживает, пап! Восковые фигуры могут оживать!

Мэдди сунула винные бокалы в посудомоечную машину и погасила в кухне свет.

— Когда ты перестала делать глупости? — спросил я.

— Глупости?

— Ну да — изображать статую в Музее мадам Тюссо, делать объявления в поезде. Мы вечно смеялись над твоими безрассудными выходками, но потом они отчего-то иссякли.

— Да так… — пожала она плечами. — Люди меняются, верно? Думаю, жизнь в конце концов выколачивает из нас всю радость.

Я лежал в тёмной гостевой комнате, размышляя над словами Мэдди, и вспоминал, как в последний раз видел отца, ещё цеплявшегося за жизнь, но уже превратившегося в тень человека с фотографий. Неужели вот так и умирают люди? Постепенно? Да, его жизнь закончилась сегодня, но папа медленно умирал несколько месяцев. Дух Мадлен начал угасать с тех пор, как наш брак дал трещину; с каждой обидой и разочарованием в каждом из нас умирала какая-то часть.

Нежный сладковатый запах бывшей детской Дилли и Джейми словно вернул меня в те времена, когда дети были совсем крошками. Светящиеся звездочки сияли с потолка, куда их много лет назад прилепил молодой счастливый отец. Я любовался рукотворными созвездиями и думал, сколько же лет потребовалось, чтобы свет этих звёзд достиг меня сегодняшнего; казалось, прошли века между тем, как я прикреплял их для своего новорожденного сына, и нынешней одинокой ночью, когда под их слегка померкшим сиянием я ночую в комнате для гостей в своём собственном доме.

Мэдди пришла в восторг, увидев, что я придумал для малыша, а я гордо демонстрировал ещё и маленький месяц, и крошечный космический корабль. Потом мы вместе смеялись, когда я сознался, что сначала хотел воспроизвести знаменитые созвездия, но запутался и просто налепил звездочки как попало. «Вон там звезды изображают Большую Медведицу. Только не созвездие, а паб на Вордсворт-роуд».

А несколько лет спустя Дилли была совершенно очарована, когда однажды зимним вечером я показал ей настоящие звезды, а потом мы валялись на кровати в темноте, шептались и тыкали пальцами в волшебные огоньки на потолке.

Настоящий эмоциональный гейзер вскипал в душе. Горло сжалось, глаза сами собой наполнились слезами. Сколько всего потеряно, сколько чудных моментов утрачено навеки. Я представил старика, которого видел только на больничной койке, его помутневший взгляд, морщинистую шею. Вспомнил, как Дилли и Джейми приходили к нему и как обнимали на прощанье, понимая, что дедушка скоро умрёт.

Я рыдал в голос от невыносимой печали — от чувства полной утраты: ушедшее без следа детство, воспоминания о котором уже невозможно восстановить; семья, которую я воспринимал как должное, а теперь понял, что у меня её никогда больше не будет. Потом взял себя в руки, вытер слёзы о подушку. Но следом накрыла новая волна, и я вновь плакал, отвернувшись лицом к стене, словно стыдился сам себя. А когда наконец успокоился, услышал, как по другую сторону стены рыдает Мадлен.

Утром я долго и крепко обнимал дочь, пока она оплакивала своего дедушку. Все эмоции Дилли можно в прямом смысле слова прочесть на её рукаве — достаточно посмотреть на количество соплей, которые она вытирала своим кардиганом. Её брат, напротив, изображал юного стоика, но тоже разревелся, когда я попросил его обнять папу. Мэдди не смогла сдержаться, видя, как мы с детьми стоим, обнявшись, в большой кухне, где они когда-то учились ползать, потом ходить, говорить, читать и вот сейчас — горевать. К группе обнимающихся присоединился и взволнованный пёс. Подпрыгнув, он обхватил передними лапами мою ногу и принялся тереться об нее.

— Как это мудро с твоей стороны, Вуди, — пробормотал я, чуть отодвигаясь от детей. — Ты догадался, что именно сейчас папе больше всего не хватает, чтобы золотистый ретривер самоудовлетворялся посредством его ноги. (Плач мгновенно сменился смехом.) Может, тебе заглянуть на похороны и проделать то же самое с кем-нибудь из дедушкиных сослуживцев?

Дети плавно перешли от печали по деду к поеданию хлопьев перед телевизором, а мы с Мэдди занялись уборкой кухни. Удивительно, но в любых обстоятельствах находится место будничной работе. На телефон Мэдди пришло сообщение с демонстративно забавной мелодией — ну ясно, это что-то трагическое.

— А… угу…

— Что там?

— Да так, неважно…

— Ральф?

— Да, но… он просто говорит, что сочувствует тебе.

— Угу.

— Говорит, несколько лет назад он тоже потерял отца, так что понимает, каково тебе сейчас.

— Очень сомневаюсь.

— Прости, мне не следовало о нём упоминать.

Я молча протирал стол, разве только чуточку энергично.

— Всё в порядке, я не рассчитываю, что он тебе понравится.

— Отчего же, он славный, — пробурчал я.

— Я правда не против, чтобы вы с ним спорили.

— Ладно. Я просто подумал, что он не слишком «самостоятельный», вот и всё.

— Не слишком «самостоятельный»? О чём это ты?

— Он столкнулся с человеком, который первым понимает проблему.

Мэдди умолкла, озадаченная, потом её осенило и она весело рассмеялась.

— Это потому, что он указал тебе на трудности со строительством грандиозной плотины? Он не слишком «самостоятелен», поскольку полагает, что Италии, Израилю, Франции, России и всем остальным трудно будет договориться относительно проекта Вогана?

— Россия тут ни причём, — возразил я. — У них нет выхода к Средиземному морю.

— Возможно, после глобального потепления…

— Вот видишь, ты на моей стороне! Ты уже мыслишь масштабно. А Ральф просто из тех, кто всегда видит только плохое.

Не задумываясь, мы вместе принялись разгружать посудомойку: Мэдди расставляла бокалы, а я разбирал приборы — как всегда. Я прибрал остатки завтрака, инстинктивно сообразив, что овсянке место в собачьей миске, а чайным пакетикам — в компостном ведре. Мадлен вполне могла разозлиться на критику в адрес Ральфа, но, к моей досаде, её это только повеселило. Однако, поскольку тема нового партнёра уже возникла, я решил продемонстрировать немного смирения.

— Кстати, я отослал соглашение.

— Да, ты говорил. Чтоб мне провалиться! С каких это пор ты выковыриваешь мусор из раковины?

— Ну, я вспомнил, что ты сердилась, что я этого не делал, вот и стараюсь теперь, даже когда один. (Приятно, что она заметила.) Так Ральф переезжает? — Я мог и не спрашивать, но не удержался. — В смысле, ты уже выбрала время для этого?

— Не знаю, — тяжело вздохнула Мэдди. — Иногда думаю, насколько же проще быть лесбиянкой…

— В каком смысле? Надеюсь, Ральф не трансвестит?

— Да нет, дело в том… Неважно…

Я надеялся, что меня сочтут внимательным и участливым, хотя на самом деле меня сжигало любопытство.

— Слушай, ты можешь мне рассказать. Всё-таки мы были женаты пятнадцать лет.

— Хорошо. Мы поссорились, всерьёз. Он всю галерею забил жуткими абстракциями одной молодой художницы. Я уверена, он за ней ухлёстывает.

— О, какой ужас! — возликовал в душе я.

— Может, мне вообще не следовало выходить замуж. Стала бы одной из тех старушек с семнадцатью кошками и предписанием от муниципалитета насчёт дурного запаха из моей кухни.

Внутри я прыгал от радости, размахивая руками, но внешне сохранял самообладание, продолжая вычищать грязь из раковины — как и полагается современному домовитому мужчине.

— Воган, да ладно тебе, не нужно разбирать объедки для компоста и на выброс.

Мэдди велела детям одеваться сразу, как досмотрят «Друзей», но на этом канале они заканчивались позже, а я громко объявил, что ухожу Я поблагодарил её за то, что позволила переночевать и я смог сам сообщить детям печальную новость, и добавил, как замечательно, когда есть с кем поговорить. Мэдди старалась не смотреть мне в глаза и всё протирала стаканы. Ей было немножко неловко, что разоткровенничалась. Она решила, будто я должен уйти с твёрдой уверенностью, что нам обоим следует строить новую жизнь.

— Знаешь, что тебе нужно, Воган? Тебе нужна женщина.

Я уже надел пальто, но на этом месте так растерялся, что прямо в пальто принялся загружать уже чистую посуду в мойку.

— Хм… Боюсь, не сумею разобраться с эмоциональными проблемами. Разве только займусь дрессировкой кошек, которых ты со временем заведёшь, и это меня успокоит.

— Не обязательно сразу Мисс Совершенство. Кто-нибудь, с кем можно просто перепихнуться, чтобы понять: на свете множество других женщин.

— Ты что, правда хочешь, чтобы я с кем-то перепихнулся?

— Ну, меня это больше не касается. Но, думаю, тебе пошло бы на пользу.

Хорошо, что она об этом заговорила, а то мне не терпелось поделиться своим секретом.

— Вообще-то была у меня одна женщина, из школы…

— Какая ещё женщина?

— Сюзанна, учительница танцев, австралийка.

— Что? И она тебе нравится?

— Откровенно говоря, при дневном свете я бы так не сказал…

Мэдди перестала суетиться и внимательно посмотрела на меня.

— Но всего один раз. Как ты и сказала — только чтобы начать новую жизнь.

Глаза её растерянно забегали.

— На прошлой неделе. Абсолютно одноразовый акт.

— Учительница танцев? Худющая, наверное?

— Ага, не в моём вкусе.

— Это ты о чём?

— Да ни о чём… Просто мне не нравится такой тип женщин, вот и всё.

— Вот как… интересные новости. Я и не подозревала.

— Ну, я же не искал специально ничего такого. Сюзи просто случайно оказалась рядом.

— Ах, значит, «Сюзи»? Отлично. Так вот, с уборкой я закончу одна. Двое здесь не нужны.

И мы оба сделали вид, что не заметили, как она только что поцарапала лицо Кейт Миддлтон на кружке с «Королевской свадьбой».

Я шёл к автобусной остановке, и пар вырывался изо рта, и холодный ветер дул в лицо. В этот ясный морозный день весь остальной мир отчего-то не заметил, что мой отец умер, а Мэдди теперь относится ко мне иначе. Но самым главным из чувств была безысходная печаль, охватившая меня после кончины старого человека, с которым я познакомился только в больнице. За те несколько бесед, что случились у нас с ним, этот человек успел стать для меня отцом.

В других культурах разработаны специальные традиции, чтобы справиться со смертью близких, включающие в себя недельный совместный траур: песни, танцы и религиозные церемонии. Западное общество постановило, что скорбящая семья более всего нуждается в огромной стопке бюрократических бумаг. На меня внезапно обрушилась куча юридических обязательств и организационных дел, которыми пришлось заниматься всю неделю. Я узнал, что являюсь душеприказчиком и, значит, обязан зарегистрировать смерть, организовать кремацию, выбрать музыку и подсчитать количество волованов{4} и ломтиков моркови для закуски с хумусом{5}.

Кого следует пригласить на похороны? Сначала я избрал тактику выписывания имен, не зачёркнутых жирной линией в записной книжке отца. И получил в ответ очаровательное письмо от «Джона Льюиса» с пояснением, что никакого «Джона Льюиса» не существует в реальности и что никто из универмага не сможет присутствовать на похоронах. Но они всё равно выражают мне искренние соболезнования.

В итоге спустя две недели я стоял у входа в пригородный крематорий, 1960-х годов постройки, полностью готовый исполнить свой долг как самый близкий родственник усопшего и единственный сын Кита Вогана, КБ, коммодора{6} ВВС. Тот факт, что к имени отца добавлены ещё две загадочные буквы, удивил меня. Выяснилось, что за службу в Королевских ВВС мой отец был провозглашен «Кавалером ордена Бани». Эту древнюю почесть оказывают подданным ещё со Средних веков, когда это не звучало настолько гомосексуально. К званию прилагалась небольшая медаль, которую я обнаружил в постыдно маленькой обувной коробке с личными вещами, переданной мне из дома престарелых. Эта коробка теперь лежала у меня под кроватью — на случай, если мне вдруг понадобится устав ВВС, самозаводящиеся часы или армейские запонки.

Я приплатил, чтобы меня подвезли до самого крематория, просто чтоб иметь возможность поговорить хоть с кем-нибудь. Предыдущая служба закончилась, и семейство выходило из часовни. Они явно неплохо провели время там внутри, поскольку сейчас смеялись, шутили и хлопали друг друга по спине. Смерть родственника, видимо, изрядно повеселила собравшихся.

Первыми из моих гостей явились две пожилые дамы из дома престарелых, где отец провел последние годы. Они внимательно осмотрели здание, будто подбирая местечко для собственной кремации, потом подчёркнуто уважительно пожали мне руку и прошли внутрь, дабы изучить механизм транспортировки гроба. Следом появился сравнительно молодой джентльмен в форме Королевских ВВС, он не задержался перекинуться словечком и решительно промаршировал мимо, даже не глянув в мою сторону. Моё сердце радостно подпрыгнуло при виде Мэдди с детьми. Ребятишки, должно быть, переживали, как им правильно себя вести.

— Ты как, папочка? — прильнула ко мне Дилли.

— Всё нормально.

Мэдди сказала, что мне не обязательно стоять у входа, и, дождавшись её родителей, мы все вместе вошли в зал и заняли свои места.

— Что именно ты сказал детям, дорогой? — прошептала мать Мэдди.

— Я сказал, что их дедушка умер, мама.

— Ага, тогда мы все будем придерживаться этой версии, да?

Ведущий церемонии представлял собой нечто среднеё между добросердечным приходским священником и скучающим парнем в жёлтом жилете, руководящим погрузкой машин на паром. Он пробормотал традиционные гимны, а потом выразительно прочёл отрывок из Библии, умудрившись ни на йоту не изменить интонации на протяжении всего текста. У меня не было времени обсудить подробности процедуры, поэтому в сопроводительном письме обозначил, что мы хотели бы «обычную традиционную службу; я согласен с наиболее распространённой формой, которую вы обычно используете». Конечно, следовало проверить, что именно в неё входит. Задумайся я хоть чуть-чуть, сразу догадался бы, что этот формат предполагает речь ближайшего родственника.

После второго гимна мы сели. Я несколько отвлёкся, пока ведущий бормотал следующую невразумительную молитву, но потом — готов поклясться, я своими ушами услышал, как викарий произнес:

— А теперь единственный сын Кита скажет несколько слов о своём отце.

Нет, правда — мне не послышалось? Он именно это сейчас сказал? Викарий отступил на шаг от кафедры, жестом предложил мне подняться и поделиться воспоминаниями о жизни отца, даже не подозревая, что у меня их нет. Я затравленно оглянулся — пожилые родственники и знакомые одобрительно кивали в ожидании предстоящей кульминации действия. Я встретился взглядом с Мэдди — она слегка запаниковала, но вытащить меня из этого затруднительного положения, конечно же, не могла.

— Итак, — с приклеенной улыбкой повторил мой мучитель, — мистер Воган, прошу вас…

— О нет, я… не могу. В смысле… — лепетал я, не вставая с места и почти физически ощущая волны нетерпения, исходившие от собравшихся.

Эти старики не сводили с меня глаз, и я понял, что моя речь — гвоздь их социального календаря. Они ведь практически не выбираются в люди; речь на похоронах друга — лучшее развлечение для них.

— Разумеется, это нелегко, — поддержал викарий.

«Не представляешь насколько», — подумал я. И, поскольку все ждали, а викарий не сделал попытки перейти к следующей части программы, я медленно поднялся и побрёл к кафедре.

Собрание провожало меня взглядами, нимало не сочувственными. Я набрал полную грудь воздуха. Ноги подкашивались, и я изо всех сил вцепился в кафедру.

— Что я могу сказать о своём отце?

Долгая многозначительная пауза, которой я сумел выгадать пару секунд. Кто-то из отставных сослуживцев столь же многозначительно кивнул на этот риторический вопрос.

— Папа! Мой старый отец…

Хриплый кашель с последнего ряда.

— Сказать можно так много, что даже нет смысла пытаться сделать это за несколько минут… (Старушка из третьего ряда при этом замечании нахмурилась.) Но всё же я попытаюсь. (Старушка успокоилась.) Он сделал замечательную карьеру в Королевских ВВС, дослужился до высокого звания коммодора и служил своей стране с такой преданностью, что стал КБ. Э-э, его направляли в разные части света, но он всегда хотел, чтобы семья была рядом. — Пора переходить к приукрашиванию действительности, и будем надеяться, что это истинная правда. — Потому что он всегда был отличным отцом и чудесным мужем для моей матери…

Одобрительные кивки в зале; похоже, я на верном пути. Даже если последняя деталь не точна, не думаю, что кто-нибудь осмелится сейчас спорить со мной. Не помню, бывал ли я на других похоронах, но убеждён, перебранки здесь не в почёте. Дилли смотрела на меня с восхищением.

— Но при этом он был и замечательным дедом. Помню, как мы всей семьей отдыхали в Корнуолле. — Я сдержанно улыбнулся, словно припоминая. — Он всегда был так терпелив с внуками. — Эту подробность тоже спокойно проглотили; публика страстно желала знать, в чем проявлялось данное качество. — Например, он всегда… был по-настоящему терпелив…

Опять кашель.

— Они с мамой изготавливали очень крепкое домашнее вино… (Несколько улыбок.) А ещё он сделал карьеру в Королевских ВВС. — Кажется, это я уже говорил, и, кажется, на этом месте иссякли сведения, которыми я располагал. — У него были очень интересные запонки и старомодные часы.

Долгая пауза, во время которой я шумно вздохнул, пожал плечами и покачал головой, словно говоря: «Ну вот, собственно, и всё». Капли пота стекали по спине, а руки тряслись. В панике я не мог придумать иного выхода, кроме самого простого, доступного мне. Сжав переносицу большим и указательным пальцами, я всхлипнул:

— И мне его будет всегда не хватать.

Прозвучало очень убедительно ещё и потому, что я был красен от смущения и, закусив губу, тряс головой. Но, пытаясь принять драматическую позу, я вдруг понял, что и вправду тоскую по нему. Он всегда был так рад мне, и мир в его присутствии становился вовсе не таким уж страшным; он поднимал мне настроение именно тогда, когда я в этом нуждался. Мои чувства, должно быть, оказались гораздо откровеннее, чем я предполагал, потому что, поглядев из-под ладони, которой я сосредоточенно тёр нахмуренную бровь, я заметил, как старушки, пришедшие на церемонию первыми, прижимают платочки к глазам. Пожилая пара, знавшая меня, видимо, с младенчества, утирала слезы. А прямо передо мной в первом ряду сидела Мэдди, и слезы струились по её щекам. Только дети держали себя в руках, их явно смутило такое количество солидных взрослых людей, полностью утративших над собой контроль.

Вид плачущей Мэдди странным образом подстегнул меня.

— И ещё кое-что о моём отце — он был очень высокого мнения о Мэдди, моей жене, — произнёс я, глядя прямо на неё. И продолжил с лёгкостью и чувством, прежде не наблюдавшимися: — В последние месяцы в больнице её визиты были для него настоящим праздником. Он постоянно рассказывал мне, какая она добрая и умная, словно пытался предотвратить опасность — потерять свою любимую невестку. Он не знал, что уже слишком поздно. Он очень тяжело болел, поэтому мы решили скрыть от него травмирующую правду, что его сын не смог сохранить брак, в отличие от него, хотя жизнь у отца была куда труднее.

В зале повисло молчание, окрашенное печалью от новости, что у сына Кита не сложился брак. Только муниципальный священник демонстративно посматривал на часы, явно беспокоясь о том, что график поступления гробов в печь может оказаться нарушен.

— Мэдди привела внуков попрощаться с дедушкой, и, думаю, всё мы понимали, что это их последняя встреча. Дети вели себя совершенно по-взрослому, они были такие нежные и внимательные, и отец не хотел, чтобы такой пустяк, как его близкая кончина, огорчал их. «Как приятно видеть всех вас! — Я постарался изобразить его интонации. — Как мне повезло иметь такую чудесную семью!»

Собрание узнало знаменитый оптимизм Кита, и все заулыбались.

— «Как мне повезло! — сказал он нам, а тело его было опутано проводами и трубками. — Как мне повезло! — говорил он сквозь боль и страдания. — Как мне повезло прожить ещё несколько дней!»

Я вошел в раж. Нашел нужную тему и принялся излагать её с миссионерским рвением.

— И возможно, лучший способ почтить память моего отца — это принять его взгляд на мир и всякий раз, когда мы огорчаемся или жалеем себя, вспоминать Кита. «Мой рейс задерживается; как мне повезло, я могу заглянуть в книжную лавку, а потом спокойно выпить кофе и почитать!» Моя жена и дети теперь живут отдельно от меня. Но как мне повезло, что они у меня есть и я могу вспоминать прекрасные моменты, пережитые вместе, и впереди ещё так много увлекательного, пока дети будут взрослеть…

Если верить пресловутому языку тела, викарий готов был прервать мою речь в любой момент. Ещё несколько минут — и он нажмёт кнопку, отправив гроб за траурную занавеску, независимо от того, закончу я или нет.

— Знаю, каждый сын, потерявший отца, думает так, но, поверьте, я предельно искренен, говоря, что мечтал бы оставаться рядом с ним подольше. Мне бы хотелось поближе познакомиться с ним. И теперь я стремлюсь каждую свободную минуту проводить со своей семьей, дорожить каждым мигом — хотя у меня не так много возможностей и у Мэдди появился другой мужчина.

— Не-а, — раздался голос Дилли. — Она его бросила.

Реплика прозвучала не слишком громко, дети сидели во втором ряду. скорее размышление вслух, чем публичное заявление. Но я прекрасно расслышал, как и громкий шепот «Но это правда!» в ответ на замечание Джейми, что неприлично болтать во время церемонии. Итак, Мэдди и Ральф расстались. Мэдди прятала глаза, но откровенное удовольствие на лице её матушки подтверждало информацию.

— Как мне повезло! — продолжал я, не уточняя, в чем именно. — Вот о чём я думаю. Как мне повезло! — И я сел на свое место, пытаясь сдержать блаженную улыбку.

Наконец-то я осознал терапевтический эффект похорон, ибо удивительный покой и безмятежность охватили меня. Мир оказался довольно симпатичным местом. «Я рад оказаться здесь сегодня», — думал я, пока гроб совершал свое краткое путешествие под песню «Карпентере». Хотя это и была папина любимая группа, я с некоторым опозданием сообразил, что песня «Мы только начинаем» — не лучший выбор для похоронной церемонии.

— Перестань подпевать, Воган, — прошептала сзади Мэдди.

— Ой, извини.

Глава 20

— Мистер Воган, сэр, а почему вас не было в пятницу? Вы были в сумасшедшем доме, да?

— Вам делали лоботомию, сэр? Или примеряли смирительную рубашку?

— Хватит, Таника.

— Вас поместили в клинику, верно? А там правда стены и потолок обиты поролоном?

— Таника, Дин, вам обоим первое предупреждение. Будете продолжать хамить и отвлекаться от урока — и вам грозит удаление из класса, оставление после уроков и телефонный звонок родителям.

Я изучил официальные документы и надеялся, что мои трудные ученики узнают эти волшебные слова и немедленно изменят поведение.

— А мы ничего и не говорили. Вы, наверное, слышите голоса, сэр.

— Вы серийный убийца, сэр? Поедаете трупы своих жертв?

— Второе предупреждение, Таника!

— Но я не Таника. Вы опять всё перепутали. Меня зовут Моника, сэр.

— Это твоя последняя выходка, Таника.

— А вот и нет, сэр, — правила изменили. И теперь нужно получить пять предупреждений, только потом всё остальное. Вы, наверное, забыли, когда сошли с ума.

— Сэр, вы закапываете свои жертвы во внутреннем дворе? Вы этим и занимались в пятницу, хоронили труп?

— Если хотите знать, я действительно хоронил кое-кого.

Уже произнося эти слова, я понял, что совершаю ошибку, но гробовое молчание, установившееся в классе, требовало дальнейших объяснений.

— Вообще-то это была кремация. Я присутствовал на похоронах своего отца, удовлетворены? Он долго болел и во время каникул скончался, поэтому в пятницу меня заменял другой учитель, за что я приношу свои извинения.

После этого насмешки прекратились. Ученики, вероятно решив, что Ёршик-Воган достаточно исстрадался из-за смерти отца, воздержались от дальнейших напоминаний о психической ненормальности своего наставника. Более того, они вдруг сосредоточились на уроке, отвечали на вопросы и даже записали домашнее задание. Возможно, следует объявлять о семейной трагедии в начале каждого урока? Впрочем, через пару недель рассказов о почивших двоюродных тетушках и прочих дальних родственниках эффект наверняка пойдет на убыль.

Ребята вышли из класса, но Таника задержалась.

— Я, э-э, мне очень жаль, я про вашего отца, сэр. Я вовсе не хотела нахамить или обидеть и всё такое…

— Всё в порядке, Таника. Вот только… перестань подкалывать меня с моим сумасшествием, а? Я так и не смог толком вспомнить своего отца, а теперь он умер, и у меня действительно есть проблемы с памятью, и иногда это очень тяжело.

Она промолчала, но не двинулась с места.

— Что-то ещё?

— Сэр… мой отец умер…

Никогда прежде не видел, чтобы Таника сбрасывала маску наглой самоуверенности, но я чувствовал, что за вызывающим поведением она скрывает страх.

— Мне очень жаль, Таника. Это произошло недавно?

— Нет, мне было три года. Его застрелили.

— Застрелили! — воскликнул я, непрофессионально обнаруживая смятение.

— Это показывали в лондонских новостях. Говорили, что это преступление, связанное с наркотиками, но это неправда. Хотите посмотреть фотографию?

Она уже доставала снимок из пластиковой упаковки, где вместе с фотографией хранились её проездной и школьная карточка. Фото помялось и выцвело, но сквозь мутную пленку видно было, как маленькая версия Таники стоит рядом с высоким мужчиной, улыбающимся в объектив.

— Очень симпатичный мужчина.

— Это не имело отношения к наркотикам.

— Я верю.

— Так сказали, чтобы всех успокоить.

Группа семиклассников, дожидающихся начала следующего урока, сунулась было в класс, но я прикрыл дверь.

— В каком смысле?

— Если люди видят фото убитого чернокожего, а потом в газетах пишут, что это «убийство на почве торговли наркотиками», все приличные белые граждане думают: «Ну, всё в порядке, со мной такого не случится».

Я никогда не замечал у Таники способностей к аналитическому мышлению, но сейчас видел, что смерть отца волновала её гораздо больше, чем падение немецкой марки.

— Да, потерять отца в три года гораздо тяжелее, чем в моём возрасте. Не представляю, что тебе пришлось пережить.

Теперь она смотрела мне прямо в глаза. Никакой тоски, никаких эмоций, но я понимал, откуда появилась жёсткая броня, превратившая её в главную задиру в классе.

— Таника, ты помнишь, что должна подготовить независимое историческое исследование для получения аттестата?

— Я собираюсь этим заняться — отстаньте уже!

— Почему бы тебе не взять за основу историю твоего отца?

— Как это?

— Совершенно не обязательно писать о событиях многовековой давности. Почему бы тебе не собрать всю информацию об убийстве отца — газетные заметки, интернет-новости, да что угодно, — а потом соотнести их с подлинной историей случившегося?

— А это можно?

— И то, что ты сказала, — ну о том, как искажаются факты, чтобы людям было спокойнее, — должно стать частью исследования. Ты абсолютно права — именно так переписывают историю.

Идея была рискованная, следовало, конечно, её обдумать тщательнее, но Таника рискует завершить образование раньше положенного, если я не найду способа её заинтересовать.

— Подумай об этом, — закончил я.

Она кивнула, затолкала фотографию на место и уже собралась уходить. Какой-то одиннадцатиклассник прижался ртом к стеклянной двери с обратной стороны и дышал, присасываясь, словно гигантский человекообразный слизняк.

— Сэр, другие учителя обычно поливают стекло всякими противными моющими жидкостями. Ну, если вы вдруг позабыли…

— О, спасибо, Таника. Надо будет попробовать…

После занятий я сидел в кабинете, сражаясь с завалами в почте и с безысходностью осознавая, что на месте одного убитого немедленно возникают два новых. Манящему зову Интернета я сопротивлялся сколько мог, но минуты через полторы серьёзной работы всё же уступил искушению и открыл окно в огромный мир.

На главной странице новостного детища Гэри красовалась история, разъясняющая, что утечка нефти в Мексиканском заливе, спровоцированная компанией «Бритиш Петролеум», является частью заговора белого большинства, сговора между Букингемским дворцом и американским военно-промышленным комплексом с целью дестабилизации политики Барака Обамы. Странно, что ни одна из крупных программ новостей не отреагировала на эксклюзив «ТвоихНовостей».

Британская королевская семья (евреи) приказала своим приспешникам из «Бритиш Петролеум» имитировать утечку нефти, чтобы сохранить свои проклятые кровавые нефтедоллары, но не рассказала, как они убили леди Ди, потому что Обама «чёрный» президент (Африка), как Доди закончит жизнь так же, как М. Л. Кинг, Малкольм Икс и Марвин Гэй, — их всех убили, точно, сионисты из ЦРУ (подлинный факт).

После прочтения я почувствовал себя гораздо менее виноватым перед Гэри за то, что не захотел продолжать совместную работу над сайтом. Он считал меня предателем, просто поверить не мог, что я не желаю свергать всех злобных всевластных супербогатых медиамагнатов и становиться новым всевластным супербогатым медиамагнатом.

Уже целую неделю я не заглядывал в свою вики-биографию — после того раза, как битый час удалял остроумные комментарии и сообщения, будто я умею «разговаривать с животными», «открыл Францию» и у меня «удалена поджелудочная железа». Но одна шутка никак не выходила из головы.

22 октября Воган пережил обратимую амнезию, узнав, что выиграл в национальной лотерее. Шок был настолько силён, что амнезия стала хронической, и он по-прежнему не подозревает, что имеет право на получение 4 миллионов фунтов по выигрышному билету, который он спрятал в укромном местечке.

Очень оптимистичная версия, но пора отказаться от неё. Тем более что я уже обыскал все возможные укромные местечки.

Раньше, когда я удалял подобные байки, им на смену появлялись новые, но с момента последней зачистки никаких изменений не произошло. Авторам, видимо, надоело; изобретение судьбы мистера Вогана развлекало ребят какое-то время, но, судя по всему, творческая активность юных умов переместилась в иное русло. Странно, но я почувствовал себя уязвлённым.

Но потом обратил внимание на новую заметку в разделе «Карьера».

Мистер Воган — самый лучший учитель, которого я знаю. Когда я бросил школу в шестом классе и пошёл работать в «ДжД Спорт», он постоянно приходил в магазин и уговаривал меня вернуться. Я бы никогда не получил аттестат и не поступил в университет, если бы не мистер Воган.

Этот комментарий бывшего ученика полностью изменил моё настроение. Итак, меня всё-таки считали хорошим учителем. Бывали времена, когда я мог изменить человеческие судьбы. «Сейчас я работаю менеджером в «ДжД Спорт»», — похвастался бывший ученик.

Несмотря на восстановление памяти и всё большее количество фактов, я с бесстрастной объективностью по-прежнему наблюдал лишь негативную сторону Вогана версии 1.0. Семейная катастрофа произошла с другим человеком. И Мэдди до моей амнезии совершенно не походила на женщину, которую я знал. Одна — персонаж дрянной полузабытой семейной драмы; другая — настоящая живая женщина, которая, несмотря на все наши проблемы, понимала меня лучше, чем я сам. Но Мэдди отчего-то умудрялась совмещать в себе оба несовместимых образа. Она придавала значение тому, что происходило с её воображаемым двойником; она обижалась на живого Вогана за то, что совершил Воган несуществующий. Я ведь стал совсем другим, она сама это признавала, однако меня корили за поступки, о которых теперешний Воган даже не помнил.

Я много размышлял над тем, насколько амнезия изменила мой подлинный характер. Это заставляет задуматься о философском соотношении памяти и опыта. Мы с Гэри обсуждали данную проблему, сидя в шумном пабе, позади грохочущих игровых автоматов. Не лучшее место для экзистенциальных споров о влиянии сознания и подсознания на эволюцию эго и личности.

— Я что хочу сказать — когда я полностью забыл обо всех событиях своей жизни, они перестали влиять на меня? Возможно ли, чтобы моя личность вернулась к своей глубинной природной сущности и началось новое её формирование на основе нового, более позднего опыта?

— Ну, ты как был полным дерьмом в футболе, так им и остался. О чём это нам говорит?

— Согласен, положим, в футболе я середнячок…

— Да нет, полное дерьмо. Бегаешь, как девчонка, а последний гол забил, потому что мяч отскочил от твоей задницы.

Кажется, философская дискуссия отклонилась от центральной темы.

— Я и говорю: возможно ли, чтобы черты характера, сформировавшиеся на основе жизненного опыта, исчезли вместе с исчезновением воспоминаний о самих событиях жизни? В детстве я упал с велосипеда, ничего про это не помню, но на ноге остался шрам. И такие же душевные шрамы остались от неудачного брака, прочих разочарований, нереализованных амбиций, что там ещё бывает?

— Ещё можно быть дерьмом в футболе…

— Да, ты это уже говорил.

— Не уметь водить машину… не трахаться с девчонками в колледже… не уметь пить… не иметь вкуса в одежде…

— Да, понятно, не стоит перечислять. Просто хочу сказать, тебе не кажется, что это предоставляет уникальный шанс изучить проблему «воспитание против природы»? Мы ведь не обязаны помнить событие, чтобы оно продолжало влиять на нас? Мы не в состоянии запомнить каждый пустяк, хотя каждый из них формирует нашу личность.

— Не-а. — Гэри отхлебнул пива. — Ты вечно бредил этой философской чушью. Я доем твои чипсы?

Но даже на Гэри, с его чувствительностью носорога, внешний мир всё же оказывал влияние. Заставкой на его айфоне теперь был УЗИ-снимок его пока не родившегося ребенка. И никакие усы или бачки из любимых приложений Гэри не превратят плод в порнозвезду семидесятых. Ему пришлось смириться с идеей, что мы, вероятно, перестали быть неразлучной парой студентов-радикалов. И он даже присмотрел для меня новую подружку.

— Я тут подумал, знаешь, за кем тебе надо бы приударить?

— За кем?

— За Мэдди! — торжествующе объявил он, словно сделал гениальное открытие. — Ты подумай. У вас с ней много общего. И у меня предчувствие, что ты ей не совсем безразличен.

— Вот это да! Спасибо, Гэри. Я приму это к сведению.

* * *

Я боялся, что, восстанавливая воспоминания о семейной жизни, вновь обрету грубость и цинизм своей предамнезийной инкарнации. Анализируя различные этапы нашего брака, могу сказать, что развитие борьбы в нашем доме напоминало эскалацию локального военного конфликта. Я настаивал, что полки над телевизором — историческая родина моей коллекции виниловых дисков, и требовал прекратить провокации со стороны ароматических свечей и фоторамок на спорной территории.

Мадлен породила усиление напряжённости в регионе печально известной казнью исторических программ, ссылки на которые хранил наш телевизор. Десятки документальных фильмов о нацизме, которые я намеревался со временем обязательно посмотреть, подверглись систематическому уничтожению; эта этическая чистка нашего аккаунта на спутниковом канале «Скай Плюс» стала окончательным актом в решении Мадлен положить конец гитлеровской оккупации жёсткого диска нашего плеера.

Справедливое негодование привело к тому, что теперь мы скандалили из-за всякой ерунды. «Но это же совершенно разные песни! — орал я. — Как ты можешь сравнивать «Фернандо» с «Чикитита»?»[14] Тягостное напряжение, возникавшеё после каждой ссоры, тянулось не один день — настоящая позиционная война на нескольких фронтах. Мэдди заправляла машину, намеренно делая так, чтобы счет составил 50,01 фунта, — она знала, что меня такое буквально бесит. В детективных триллерах она демонстративно сочувствовала безумным жёнам, кокнувшим своих мужей. Традиционные проявления нежности друг к другу исчезли: любимые лакомства больше не клали в тележку супермаркета, даже чай пили в разное время. Много лет назад чужой развод мы воспринимали как новость об автокатастрофе или серьёзной болезни, ныне же подобные события видели как освобождение из тюрьмы невинно осужденного.

Но ничего из этого я, разумеется, не стал писать в вики-мемуарах, где старался быть максимально нейтральным и объективным. В любом случае я не мог полагаться только на собственные воспоминания, ведь я помнил и другую Мэдди — партнёра, лучшего друга, родственную душу. В моих мысленных реконструкциях печальный финал всё-таки не был неизбежен. Разве это не последняя глава в книжках об отношениях в браке? Или в данном случае в эпилоге предполагается развод?

Я много думал о наших отношениях, хотел понять, почему же мы расстались. Как детектив, взвесив все факты, обнаруживает преступника, так и я анализировал события совместной жизни, размышляя, где же случился тот роковой поворот. И вдруг вспышка озарения — я понял, что именно здесь не так. Я думал только о себе. Изучал только одну версию истории, единственную точку зрения. А если в этом и заключается проблема моего брака, что я воспринимал себя как отдельную личность, но не как половину пары или четвертую часть семьи?

Вдохновленный этим открытием, я составил новый документ, на этот раз для личного пользования, и озаглавил его: «История жизни Мадлен Р. Воган». Потом исправил на её девичью фамилию. И начал вспоминать всё, что знал о её жизни, в произвольном порядке. Семья, интересы, со всей возможной объективностью — подробности отношений с парнями до меня. Постарался написать как можно больше о её работе. Как она билась за шанс стать профессиональным фотографом, как ей пришлось полностью пересматривать свою деятельность, когда произошла цифровая революция. Я описал несколько блестящих фотоколлажей, которые она создала, когда с детьми стало полегче. Вспомнил, как она радовалась, когда арт-дилеры начали проявлять интерес к её работам, и вспышки ярости, охватывавшие ее, когда давал поводы для подозрений, будто считаю её работу менее важной, чем свою.

Я попытался воссоздать наши отношения с её точки зрения. Воспоминания, в которых я вовсе не был уверен, лились потоком: день, когда мы самовольно вселились в наш дом и всю ночь потом не спали, вздрагивая при каждом шорохе, потому что в любой момент нас оттуда могла вышвырнуть служба охраны. Я написал про её беременность и рождение Джейми — как она сначала боялась, пока роды не начались, и как разревелась от радости, взяв на руки багрового орущего младенца. Я написал, как однажды нам домой позвонил какой-то настойчивый коммивояжер, а она прикинулась абсолютной дурой. «Чё эта?» — мычала она на каждый вопрос, а бедолага вынужден был раз за разом повторять одно и то же. А ещё её как-то остановил на Кингз-роуд человек — из тех, что выманивают у людей инвестиции, — а она притворилась глухонемой и размахивала руками, имитируя язык жестов.

Мои пальцы всё стучали и стучали по клавиатуре. Коллеги-учителя, уборщицы и дневной свет давно ушли отдыхать; в тёмном классе остался один я, на фоне светящегося дисплея. Я не был согласен с её оценками моих ошибок и неудач, но аккуратно внёс их в документ. Я решительно настроился воспроизвести нашу жизнь с её точки зрения. Наконец добрался до нынешних дней. Первый набросок краткой биографии Мэдди заканчивался её разрывом с Ральфом и скорбью по ушедшему свекру. Я был почти так же растроган описанием переживаний Мадлен, как был растроган её чувствами в реальности.

Всего пару часов я пытался посмотреть на мир её глазами, а в моём мозгу словно образовалось дополнительное полушарие. Не могу сказать, что теперь я полностью понимал Мэдди, но по крайней мере нащупал нужный путь.

Мы спорили по пустякам, и я приходил в бешенство от её абсолютно нелогичных заключений.

— Что с тобой? — спрашивал я, когда уже невозможно было игнорировать её многозначительные вздохи.

— Это неважно, — неискренне отвечала она.

— Нет, это, разумеется, важно, — настаивал я с эмоциональной чувствительностью доктора Спока. — Если что-то не так, просто скажи мне.

— Об этом не нужно говорить — ты должен сам догадаться.

Я злился и обижался — и потому что она сердилась на меня, и потому что я не оправдывал её надежд и не стал цирковым магом с выдающимися телепатическими способностями. Но сейчас я, кажется, понимал, что она имела в виду. «Об этом не нужно говорить — ты должен сам догадаться». Мэдди пыталась сказать: «Ты хоть раз попытался взглянуть на мир с моей точки зрения?»

На похоронах она была такая тихая, задумчивая и растерянная. Она, конечно, печалилась о моём отце, да и разрыв с Ральфом стал, должно быть, неприятным переживанием, но её явно беспокоило что-то ещё: она не реагировала на уговоры пожилых родственников попробовать сэндвичи с яйцом, не отзывалась на их восторги по поводу того, как выросли дети. В какой-то момент мне удалось застать её в кухне и я спросил, как она себя чувствует.

— Я больше не понимаю, что я думаю, — прозвучал загадочный ответ.

— Не понимаешь, что думаешь — о чём?

— Обо всём. — И мне показалось, что она готова прижаться головой к моему плечу.

— А я вот не знаю, как я отношусь к анчоусам. — Гэри ввалился в кухню с банкой пива в руке. — Иногда обожаю их, а иногда ненавижу.

— Может, тебе жениться на анчоусе, Гэри? — предложила Мэдди, насмешив меня, и поспешно вернулась к гостям.

Другого шанса поговорить так и не представилось, только несколько фраз при расставании, о бытовых делах. Я выдал детям денег на школьный лыжный лагерь и предложил погулять с собакой в выходные, чтобы немного помочь. Я хотел стать её советчиком, но вынужден был выслушивать какого-то деда в берете, который уверял, что служил с моим отцом в Нортолте, — а она тем временем уехала.

— Да-да, — рассеянно отвечал я. — Папа часто о вас рассказывал.

— Правда? — удивился дед. — Что ж, приятно слышать.

И вот сейчас, сидя в пустом классе, я отчего-то вдруг разволновался за Мэдди. Возможно, во мне пробудилась интуиция, спавшая раньше, — инстинктивное сопереживание, обретённое за два десятилетия семейной жизни, а может, и вполне природное свойство. Часы в углу экрана подтвердили, что время позднее и, значит, бежать к Мэдди и проверять, как она там, неприлично. Обязательно позвоню ей в выходные или даже в гости нагряну. Но ведь я могу просто пройти мимо дома и посмотреть, горит ли там свет? Да нет, ерунда какая. Делаю из мухи слона. Убедил себя, что ей нужно поговорить со мной, — а у неё, наверное, всё нормально. Я выключил компьютер, быстро собрал вещи и поспешил к выходу.

— Работы много, а, мистер Воган? — хихикнули Джон и Кофи, прежде чем переключить монитор — в надежде полюбоваться, как в пустом классе одевается какая-нибудь училка.

Даже издалека видно было, что свет горит во всём доме — совсем не похоже на Мэдди. Даже фонарь у калитки сиял, как сигнальный маяк. Я постоял на улице, разглядывая окна, но не заметил внутри никакого движения. Можно было сначала позвонить, но я не хотел, чтобы она сбросила мой вызов. И я всё же поднялся на крыльцо, осторожно нажал на кнопку и с облегчением увидел, что с другой стороны к двери приближается какая-то тень. В глазок посмотрели, и дверь открылась. Но, к моему глубочайшему разочарованию, это оказалась не Мэдди, а её мать, выглядела она крайне встревоженной.

— Нет, это не она! — вскрикнула Джин. — Это Воган! — Она затащила меня в коридор. — Я собиралась звонить тебе, дорогой, если сегодня вечером от неё не будет вестей. Целых два дня — мы с ума сходим…

— Да что случилось? Где моя жена?

— Она пропала, Воган. Просто исчезла, и всё.

Глава 21

Первая мысль — Мадлен настигло то же неврологическое заболевание, как и у меня. И сейчас она бродит по улицам, не понимая, кто она такая и где живет. Не такое уж и фантастическое предположение, кстати, ведь доктор Левингтон первым делом высказала гипотезу о вирусном энцефалите. Мэдди могла же подхватить этот проклятый вирус от своего бывшего мужа?

Я помнил собственное замешательство и растерянность, когда осознал свою ненормальность, и надеялся, что такой ужас не коснется Мэдди. Вдруг она сейчас где-нибудь в больнице, с браслетом на руке «НЕИЗВЕСТНАЯ БЕЛАЯ ЖЕНЩИНА», или тщетно пытается обратить на себя внимание прохожих, не желающих снять свои наушники, чтобы услышать её мольбы о помощи?

А если её ретроградная амнезия будет иметь такие же последствия? И она вновь страстно влюбится в меня? И станет такой, какими мы были в девятнадцать? Наверное, об этом мечтают все пары средних лет — ещё раз пережить ослепляющую вспышку страсти, подобную той, что когда-то соединила их. Год от года всё труднеё сохранять даже тлеющие угольки. Прожив вместе двадцать лет, вы смотрите в глаза друг другу только в попытке поймать партнёра на очередной провинности.

Но чем больше я узнавал об обстоятельствах исчезновения Мадлен, тем меньше верил в гипотезу о возвратной амнезии. Если мозг Мэдди уничтожил все воспоминания, момент выбран весьма подходящий. В субботу утром дети уехали в спортивный лагерь. Впервые за двадцать лет Мэдди получила дом в своё полное безраздельное распоряжение. Или могла получить, если бы её мать не решила задержаться в гостях на недельку. Таинственное исчезновение Мэдди произошло после длительного периода стресса: сначала её бывший муж внезапно пропал, потом объявился и решил повернуть время вспять; она встретила другого мужчину, но вскоре порвала с ним; наконец, пришлось вместе с детьми присутствовать на похоронах их дедушки.

Представьте, что на вас свалились подобные испытания, а в довершение бед матушка поселяется, дабы не оставлять в покое круглые сутки, — какой нормальный человек в состоянии это выдержать?

— Я не понимаю, почему Мадлен так внезапно исчезла. Не могу взять в толк. А ты понимаешь, Рон? Видишь, Рон тоже не понимает. Это абсолютно необъяснительно…

— Необъяснимо…

— Вот именно! Совершенно необъяснительно, да, Рон?

— Это необъяснимо.

— Совершенно. Видимо, надо обратиться в полицию? Да, следует позвонить в полицию. Рон, звони в полицию! Девять, девять, девять, дорогой. Три девятки.

— Погодите, не надо пока звонить в полицию, — вмешался я.

— Да ладно, я всё равно забыл номер, — подмигнул мне Рон.

— Девять, девять, девять, Рон. Раньше просто набирали номер, а сейчас всё на кнопках. Не понимаю, зачем нужно всё менять…

Рон, очевидно, пришел к тому же выводу, что и я: внезапное исчезновение его дочери вовсё не так таинственно.

— Но возможно, Джин… — Я помедлил, подбирая правильные слова. — Возможно, Мэдди просто нужно было немного свободного пространства?

— Свободного пространства? Да у неё полно пространства. Вы ведь переоборудовали чердак, верно? И стены в подвале обшили. Ты в курсе, Рон? Почему в нашем доме ты ничего подобного не сделаешь?

— У нас никогда не было подвала.

— Я имею в виду пространство для души — свободное от тягот, которые обрушились на неё в последнеё время. Возможно, ей просто захотелось побыть одной.

Мэдди отсутствовала всего тридцать шесть часов, и хотя можно понять Джин, ожидавшую от дочери разговора по душам, а не бегства, беседа с матерью вполне могла растянуться на всё это время. Я заверил Джин, что Мадлен скоро позвонит, но признал, что это «ненормально». Джин категорически определяет как «ненормальное» женский футбол, пирсинг в носу и телеведущих азиатского происхождения, сообщающих «наши новости».

Но в душе я по-прежнему тревожился. Бросить родителей одних, без всяких объяснений, — абсолютно не в духе Мэдди, которую я знал. Она всегда была чрезвычайно деликатна и внимательна к чувствам других людей. Когда стюардесса перед взлётом проводила инструктаж, Мэдди переживала, что никто не смотрит на неё. Обычная картина: сорок рядов пассажиров, беспечно листающих журналы, и одна внимательная мамочка в кресле у прохода, старательно кивающая и послушно поворачивающая голову в направлении аварийных выходов. В противоположность ей брюзга-муж считал откровенным хамством, когда сидящие впереди осмеливались откинуть спинки своих кресел.

Воспоминания натолкнули меня на одну мысль. Я знал, где хранятся паспорта. Если она действительно решила сбежать на несколько дней, это легко проверить. Я пробрался в спальню, к массивному викторианскому бюро у окна. Выдвинул ящичек с документами. Свидетельство о браке (удивительно, что его не пришлось сдавать), детские награды Мэдди за победы в плавании, прививочная карта собаки, корешки парковочных талонов, вероятно представлявшие романтическую ценность. Но мои подозрения оправдались. Мэдди сбежала! Человек, всю жизнь отодвигавший себя на второй план, вырвался из кокона обязательств и ответственности и просто улетел.

Я представил, как она в спешке пакует чемодан, пока родители выгуливают пса. Жаль, что мне не довелось видеть этой спонтанной демонстрации независимости. Но она не оставила записки, ни слова; верный признак кризиса — женщина дошла до последней черты. А потом я присел на краешек кровати и попытался представить, где бы она могла быть, — наконец-то поставить себя на место Мэдди.

* * *

Довольно жарко для апреля. Я воображал, как она ловко перепрыгивает с камня на камень, поближе к глубокому месту, где можно нырнуть. Останавливается на минуту, наслаждаясь простором — пустынной дугой её самого любимого пляжа на свете. Серо-зелёные холмы, окружающие залив, оживляют лишь несколько пасущихся в отдалении овец, но — ни одной машины на дороге вдоль моря. Здесь так тихо. Только «добрый шум», как говорила Мэдди, — волны, ветер и чайки.

Вижу, как Мэдди пристраивает рюкзак и полотенце в расселине скалы и готовится нырнуть. Вода холодная, но Мэдди всегда считала, что это не повод отказываться от купания. Решительный прыжок, всплеск. Красоту и грацию прыжка несколько смазала громкая брань по поводу ледяных весенних вод Атлантики. Но Мэдди отлично плавает, и я наблюдал, как она решительным брассом пересекает бухту. Летом здесь дежурили спасатели, но сейчас ей приходилось самостоятельно следить за течением и на всякий случай держаться поближе к берегу; и, возможно, она заметила местного парня, собиравшего плавник в дальнем конце пляжа, а тот, вероятно, краем глаза наблюдал за сумасшедшей купальщицей.

Когда холод добрался до костей, она вскарабкалась обратно на скалы. Она помнила, где можно выбраться наверх, — не забыла ни купание здесь много лет назад, ни бутылку вина, ни уютную палатку. Легкий весенний ветерок казался уже ледяным шквалом, крошечного полотенца едва хватало, чтобы укутать плечи. Человек на пляже разжёг костер, клубы белого дыма поплыли над дюнами. Хотелось, конечно, подойти и погреться у огня, но как-то неловко явиться перед совершенно незнакомым мужчиной в мокром купальнике, да ещё после безумного заплыва в абсолютно неподходящеё время года. С другой стороны, это же Ирландия. Народ здесь дружелюбен, все запросто обращаются друг к другу; просто подойти поболтать — совершенно нормальное дело.

Держа сандалии в руках, она побрела вдоль дюн, вдыхая чарующий запах горящего дерева. За облаком дыма не видно, человек всё ещё там или нет, и пришлось подойти довольно близко, прежде чем обратиться с дружеским приветствием.

— Добрый день, — ответил знакомый голос с выраженным английским акцентом.

И тут дым отнесло в сторону — прямо перед ней стоял, ласково улыбаясь, бывший муж и протягивал ей холщовую сумку.

— Я принес тебе кашемировый анорак{7}, — улыбнулся я. — Подумал, что ты можешь замёрзнуть.

Как только я догадался, куда могла сбежать Мэдди, совсем не трудно было последовать за ней. Самое трудное путешествие я всё равно уже совершил: сумел понять её. Мэдди смотрела на меня так, словно запуталась в собственных мыслях и никак не могла решить, какую же из них произнести вслух.

— Я тут развёл костер, чтоб ты могла согреться. Но я понимаю, что ты приехала сюда, чтобы отдохнуть от всего и всех, так что я сейчас уйду. Если захочешь потом встретиться, выпить и всё такое, то улетаю я только завтра, но я ни на чём не настаиваю. — С этими словами я повернулся и зашагал прочь.

Прошло несколько секунд, прежде чем Мэдди меня окликнула, а то я уже начал волноваться, что она и в самом деле позволит мне вот так просто уйти.

— Погоди! Не дури. Откуда ты?.. Как ты?.. С мамой и папой всё в порядке?

Вот тут я остановился и обернулся.

— У них всё хорошо. — И рассмеялся. — Слушай, ты неисправима! Всё время думаешь только о других!

— Мама не слишком расстроилась? Как ты догадался, что я здесь? Как ты меня разыскал?

— Просто вспомнил, что всякий раз, когда ты пугалась и нервничала — вой сирен на улице, рёв самолёта над головой — или просто проблемы наваливались, то обычно бормотала: «Вот бы сейчас оказаться в Баркликоув».

— И ты запомнил?

— А ты наконец взяла и сделала это! Я увидел, что паспорта нет, ну и рассудил… А потом заметил, что ты забыла свитер, и подумал: «Э, а он ей не помешал бы».

Мэдди уже оделась, щеки её раскраснелись от жара костра.

— Я тут, кстати, прихватил колбасок и хлеба, хочешь бутерброд?

— Но колбаски вегетарианские? Ты не забыл, что я вегетарианка?

И на секунду я ей даже поверил.

Медленно и тщательно я прожаривал колбаски. Сегодня особый день, и если в результате моих кулинарных упражнений Мэдди стошнит прямо в песок, это несколько обострит атмосферу. Но поджаренные на костре ирландские колбаски показались проголодавшейся после купания Мэдди лучшим блюдом на свете, а когда я вытащил маленькую бутылку вина и пластиковые стаканчики, она с трудом удержалась, чтобы не броситься мне на шею. Мы сидели на дюнах, смотрели в туманную даль, болтали и смеялись, и начинался прилив, а наши тени удлинялись. Я чувствовал полную гармонию с окружающим миром и даже не заметил, что Мэдди занялась костром. Но совсем немножко.

Мадлен объяснила, что приняла спонтанное решение исчезнуть, ничего не объясняя, потому что в противном случае ей пришлось бы прибить собственную мать чугунной кастрюлей Le Creuset.

— Мама, видимо, почувствовала, что я в депрессии, поэтому принялась утешать меня перечислением всего того, что есть у её счастливой дочери и чего не было у неё, когда она воспитывала детей.

— Но ты порадовалась, что не пришлось выходить замуж за твоего отца?

— Вчера я узнала, что папа всегда был крайне эгоистичен. В сексуальном смысле.

— О, такие подробности заинтересуют любую дочь!

— Ага, и всю очередь у кассы супермаркета. Так что я предпочла смыться, пока она не начала в деталях рассказывать, какие именно из сексуальных позиций её не удовлетворяют.

Мэдди нашла дешевый рейс в Корк (она дока по части бюджетных авиакомпаний), поняла, что надо выезжать немедленно, иначе опоздает, а родителям решила позвонить позже.

— Но мой телефон разрядился, а телефон-автомат оказался сломан, и, откровенно говоря, чертовски приятно хоть чуть-чуть побыть махровой эгоисткой.

— Не переживай — мы скажем, что ты позвонила мне и попросила сообщить родителям, а моя дырявая память в очередной раз подвела.

— Слушай, отличная идея. Кстати, всё именно так и было!

Мы поговорили ещё немного о моей амнезии и о том, что мне удалось вспомнить. Не хотелось упоминать о печальных сторонах, но она поняла меня, когда я пояснил, что постепенно восстанавливаю всё, и дурное и хорошее. Танкер вдали скрылся за мысом, по берегу ковыляла пугливая чайка, мы бросили ей крошек. Мэдди предложила мне ещё вина и тут заметила, что я не пью.

— Ты что, за рулём? — пошутила она, но тут же пожалела о своей бестактности.

— Ну… да. Машина там наверху, взял напрокат…

— Ты научился водить?

— Прошел интенсивный курс и с тех пор не повалил ни одной ограды. Могу подвезти тебя в Крукхэвен, если хочешь, в своей роскошной «ниссан-микра». Боковое зеркало отломано, но я не виноват — недалеко от Скиббереен дерево буквально выпрыгнуло на дорогу.

Она молча рассматривала меня, словно не узнавала — человека, с которым прожила почти всю жизнь.

Костёр погас, похолодало, мы поехали в деревню, и Мэдди старалась вцепляться в сиденье как бы ненароком, пока мы петляли по прибрежной дороге. Мы ещё посидели в пабе, где Мадлен сняла комнату, и вместе почитали восторженное письмо от детей, минут двадцать потратив на его расшифровку. Мэдди позвонила родителям и извинилась, а потом мы цитировали перлы Джин и вспоминали, с каким трудом дети сдерживали смех за рождественским столом.

— «Воган опускает сиденье унитаза, после того как пописает, слышишь, Рон, — передразнивала свою матушку Мэдди. — Рон вечно забрызгивает мочой всё сиденье; ты гораздо аккуратнее обращаешься со своим пенисом, Воган».

— О, это лишь одно из моих положительных качеств, о которых тёща сообщила всем своим подружкам. Потрясающая меткость моего пениса.

— «Воган, может, ты покажешь Рону, как надо держать пенис, когда писаешь?»

Я расспрашивал Мэдди о её работе, она меня — о моей, и тут я, пожалуй, чересчур увлёкся, повествуя о прорыве в отношениях с самой трудной ученицей, не в силах сдержать восторга от того, что наконец-то могу обо всем рассказать Мэдди.

— …А потом Таника стояла перед всем классом и рассказывала, как история гибели её отца был искажена средствами массовой информации, и ты бы видела её, Мэдди, — я так гордился ею. Она произнесла страстную речь, говорила, что ложь — это как рак; что ложь нельзя оставлять без внимания, потому что она может поглотить и уничтожить тебя, и именно поэтому необходимо изучать историю — неправильно понятое прошлое приведет вас к неправильному будущему. А ещё она написала в «Саут Лондон пресс» и потребовала опубликовать статью с правдивой информацией о её отце, и весь класс ей восторженно аплодировал, а она взволнованно кричала, что намерена «уничтожить ложь». «Мы с мистером Воганом уничтожим ложь, — повторяла она под бурные аплодисменты. — И я знаю, что мой папа сейчас смотрит с небес и говорит спасибо».

— Выходит, ты и это вспомнил, — с нежной улыбкой произнесла Мэдди.

— Вспомнил — что?

— Как тебе нравилось быть учителем. В былые времена ты частенько рассказывал мне о школьных делах с такой же страстью. И я очень любила это в тебе…

А потом Мэдди поднялась к себе в комнату, повесила мокрое полотенце сушиться. В пабе оставалась ещё пара свободных комнат, и самую дешевую занял я.

Она чмокнула меня в щеку, пожелала спокойной ночи, и тяжёлая деревянная дверь закрылась за нею. Прошел час, а я всё ворочался с боку на бок. Отвык засыпать в таком благостном расположении духа.

Ни один из нас не произнес это вслух, но произошло нечто крайне важное. Мы простили друг друга. Я осознавал, каким рискованным выдался этот длинный день — перелёт, безумная гонка по шоссе, — но на самом деле я больше всего боялся, что она разозлится, решив, будто я выслеживал её, как сумасшедший извращенец. Но она удивилась и обрадовалась мне. На такую удачу я даже не надеялся. А когда я уже засыпал, дверь тихонько приоткрылась и Мэдди прошептала:

— Подвинься, — и юркнула ко мне в кровать.

Я хотел было вскочить, обнять её, но что-то подсказало, что она предпочитает, чтобы я просто освободил ей место и позаботился, чтобы моей бывшей жене хватило одеяла. Или, может, просто жене? Не знаю.

— Тебе удобно?

— Угу всё хорошо. Прости, если разбудила.

— Нет, я не спал. Откуда ты узнала, в какой я комнате?

— А я и не знала — сначала вломилась в комнату напротив. Чуть не залезла в постель к тому жирному немцу, помнишь, сидел в баре.

— Это могло быть интересно…

— Да ладно, ты разыскал меня на западе Ирландии. Не думаю, что поиски нужной двери сложнее подвига чтения чужих мыслей, который ты совершил сегодня. — Она положила голову мне на плечо и вздохнула, всё ещё удивляясь: — Надо же, ты догадался, что я здесь! Просто догадался!

А потом мы молчали, просто тихо лежали рядом, и я обнимал её, и её тело прижималось к моему. Я помнил множество вещей, о которых ни за что бы не вспомнил до своей амнезии. Я помнил её любимое место на свете. Помнил, что она любит плавать, но вечно забывает тёплую одежду. Помнил, что бутерброды с колбасками, которые мы ели на этом идеальном пляже, были лучшей едой на свете.

А ещё я помнил пароль её почты и мог проверить, на какой рейс она взяла билет и где заказала гостиницу, — но, полагаю, сейчас был не самый подходящий момент об этом сообщать.

Глава 22

Если какому-нибудь историку придётся определять самую нижнюю точку в графике нашей совместной жизни, это будет, вероятнее всего, 13 февраля, за восемь месяцев до моей внезапной амнезии. В тот вечер я поздно вернулся домой и обнаружил, что Мэдди всё-таки выполнила свою угрозу сменить замки на входной двери. Она не отвечала ни на телефонные звонки, ни на стук, делая вид, что её нет дома, и я в гневе треснул кулаком и случайно разбил стекло. В итоге пришлось добираться до больницы, где мне наложили несколько швов, количество которых обычно было пропорционально чувству несправедливости, переполнявшему меня всякий раз, когда я вспоминал этот эпизод. В моём представлении кровь на рукаве — дело рук Мэдди; шрам на руке — следы от раны, которую она нанесла мне, выставив из собственного дома.

Назавтра весь мир праздновал День святого Валентина, витрины магазинов были завалены гигантскими розовыми сердечками и открытками. А у меня на руке красовалась повязка с расплывающимися кровавыми пятнами (может, я и перестарался с краской, но мне требовались доказательства). Несколько недель мы с Мэдди не разговаривали, а потом я подал на развод.

Воспоминание об этом недостойном уходе из семьи не было совсем свежим, оно появилось несколько недель назад, когда я спросил Гэри о происхождении шрама на моей левой руке. Линда заметила, что он перерезает «линию сердца» на ладони.

— Это означает трудности в отношениях…

— Знаю, Линда, — это шрам в память о той ночи, когда наш брак окончательно развалился.

— Я к тому, что ты мог предугадать возможность разрыва, взглянув на линии ладони.

— Да, только ладонь моя была замотана окровавленным бинтом, потому что я расколотил стекло. Мэдди тогда сменила замки в доме.

И вот сегодня утром, когда я лежал в постели с Мадлен в старинной деревенской гостинице в Западном Корке, это воспоминание посетило меня вновь. Из паба донесся звон разбитого стекла, и трагический эпизод мгновенно возник в сознании, хотя именно сейчас оказался совсем некстати. Мэдди пошевелилась, и я порадовался, что шум всё-таки не разбудил её.

Проснувшись, я с минуту не мог сообразить, где нахожусь, — очень похоже на то, как я вообще чувствовал себя, потеряв память. А потом нахлынула волна буйной радости, когда я припомнил, как Мэдди прокралась ко мне накануне и свернулась клубочком у меня под боком. И вот она всё ещё здесь, тихонько поёрзывает, укладывая голову в Специально-для-Мадлен выемку на моём плече, как частенько делала в предыдущей жизни.

Мы не занимались сексом ночью. Искушение предпринять попытки в этом направлении было велико, но мне не давали покоя рассказы Мэдди об откровениях её матушки накануне. Мне бы не хотелось, чтобы в будущем Мадлен рассказывала нашим детям, что я был «сексуальным эгоистом». Я нежно перебирал её волосы, пока она засыпала, но сейчас никак не мог выбросить из головы воспоминания о 13 февраля. Я вновь переживал жуткое унижение, испытанное там, на пороге собственного дома, когда я требовал, потом умолял, потом кричал в щель почтового ящика, чтобы меня впустили. Она как будто взяла и отобрала у меня всю жизнь; похитила всё, чем я был на протяжении двух десятилетий.

Я больше не ласкал волосы Мадлен. Её голова на моём плече показалась очень тяжелой, и я отодвинулся. Она сменила замки в доме, где я жил со своими детьми! Я не изменял ей, не бил; она просто не захотела, чтобы я там жил, и сменила замки. Разве это не чудовищный поступок?

Мадлен тихонько пошевелилась, не просыпаясь, и потянула на себя одеяло. Я чувствовал, как вскипает раздражение. Долго подавляемый гнев рвется наружу, как только подумаю о несправедливости, совершенной по отношению ко мне. Я выбрался из постели, решив спуститься вниз и позавтракать в одиночестве, но она перекатилась на спину, приоткрыла глаза и сонно улыбнулась мне.

— Кажется, я в твоей спальне… — игриво протянула она.

— Угу, — пробурчал я, отводя глаза, якобы разглядывая чайник на прикроватной тумбочке.

— Почему ты не ложишься?

— Да так, решил вот приготовить чаю.

И потащил чайник к раковине, неловко грохнув им прямо об кран.

— Всё в порядке?

— Нормально, — отозвался я. — Этот чертов чайник не помещается в раковину. И как они предполагали им пользоваться? Идиотизм!

— Можно наполнить из чашки. Или налить под краном в ванной.

Мэдди села в кровати, и я заметил, что она опять начала носить мои футболки, а это, как известно, важный знак в сложной символике семейной дипломатии.

Я грохотал чашками и блюдцами и с яростью разрывал упаковки чайных пакетиков. Я предложил Мэдди чаю, и она, сделав глоток, сказала, как чудесно, когда тебе подают чай в постель. Ответной улыбки у меня не получилось, и я проворчал, что терпеть не могу эти крошечные пакетики стерилизованного молока. Пришло время озвучить моё возмущение её поступком. Я понимал, что могу всё разрушить, но не в силах был дальше сдерживать гнев. Я покосился на неё — как она удобно устроилась в подушках, едва заметные вмятинки на нежной светлой коже. Она ответила мне лукавой улыбкой и вдруг стянула с себя футболку — полностью обнаженная женщина посреди мягкой белоснежной постели.

— Почему бы нам не заняться сексом, а потом спуститься вниз и плотно позавтракать?

— О господи, о господи… — стонал я несколько минут спустя. — Какая же ты красивая…

— Перестань! — ворчала она. — Представляю, на кого я похожа — спросонья, патлы спутаны, мешки под глазами.

Теперь, когда мы занимались сексом, история с заменой замков была пересмотрена и сочтена банальной и несущественной. И вообще моя пьяная выходка с разбитым стеклом вполне оправдывала решение Мэдди не впускать меня в дом. «Примирительный секс» всегда более страстный, чем секс обычный, — представляете, каков должен быть «примирительный секс после развода». Я лежал в «миссионерской позиции», но мы уже знали друг друга достаточно хорошо, чтобы она признала, что это не самый удобный вариант. Так что мы легли на бок лицом друг к другу, и я ласкал ее, как много лет назад, когда она была беременна Джейми. Не помню, чтобы у нас с Мэдди был когда-нибудь такой секс. И неважно, что она периодически хихикала — как забавно, мол, тарахтит машина — или вслух интересовалась, хранит ли мама на чердаке её школьные тетрадки.

После завтрака мы гуляли в порту, рассчитывая купить подарки родителям — в благодарность, что присматривали за домом и собакой. Но в это время года были открыты только почта и супермаркет, и Мэдди разрывалась между льняными салфетками с изображением ирландских победителей Евровидения и баночкой живых морских червей. В разгар лета пристань гудела: местные мальчишки, пахнущие рыбой, с воплями прыгали в море; туристы в мохнатых джемперах вываливались из паба с подносами, заставленными «Гиннессом» и заваленными пакетиками чипсов. Но сегодня, когда жизнь в деревне замерла, она казалась собственным привидением: лодки укутаны влажным брезентом; плотные жалюзи, словно наглазники, прикрывали окна закрытых на зиму дачных домиков.

— Хочешь съездить в Баркликоув? Искупаться напоследок?

— Нет уж, спасибо, не хочу второй раз рисковать — ещё пневмонию подхвачу. Да здесь и так здорово — может, сходим на мыс?

— Ты права, чудное место. Надо было нам тогда остаться в пабе, а не ставить эту чёртову палатку.

— Да уж… некоторым требуется двадцать лет, чтобы понять очевидные вещи.

Она не вкладывала никакого особого смысла в эти слова, но прозвучали они так, словно подводили итог нынешней ситуации. Мы смотрели на качающиеся на волнах яхты, слушали шум проводов, постукивающих по алюминиевым мачтам.

— Я уехала в Западный Корк, чтобы подумать, — нарушила молчание Мэдди. — И вчера, сидя у костра в Баркликоув, приняла окончательное решение.

Сердце моё бешено колотилось, когда я невольно прошептал:

— И что ты решила?

Она взяла обе мои руки в свои, посмотрела прямо в глаза:

— В следующий раз, когда соберусь поплавать в Атлантике в апреле, обязательно куплю гидрокостюм.

— Разумно… И я могу не болтаться рядом, с твоими свитерами.

— О, а вот это совсем другое дело. Я бы предпочла, чтобы ты был рядом.

В небе над нами хором захохотала пара чаек. Секунд через двадцать Мэдди прохрипела:

— Не мог бы ты слегка разжать руки, а то я задыхаюсь?

Мы шли к утёсам, и я держал её за руку, и она не отбирала её, а тропинка становилась всё уже, и идти за руку было страшно неудобно. А за деревней ещё и ветер усилился. Но мы всё же добрались до утеса, возвышавшегося над бухтой, и присели на лавочку, которую какой-то скорбящий муж установил в память о своей упокоившейся жене.

— Взгляни на даты, — показал я. — Они были женаты пятьдесят пять лет. Как думаешь, мы столько продержимся?

— Как знать. Ты завтра можешь завести интрижку на стороне, и мне придётся убить тебя…

— За что? Неужели это самое страшное преступление?

— Конечно, нет. Если ты сразу же сознаешься в случайной измене, я, может, и прощу тебя. Но если я всё узнаю сама, что ж, буду убивать медленно и мучительно, а потом выложу видео в YouTube.

— Вот в это с трудом верится — чтобы ты сумела что-нибудь выложить в YouTube.

Мы вспоминали, как первый раз приехали сюда на каникулы, как взяли напрокат велосипеды, погрузились на паром до Клиар-Айленд, как ели бутерброды, прихваченные из паба, купались на пустынных пляжах. Отыскали невероятно красивое озерцо в холмах над Бэллиде-хоб и провели там несколько дней на опушке леса в полном одиночестве. Мы искренне наслаждались чередой воспоминаний. В годы ссор и скандалов романтические истории укрывались в глубоком подполье, поскольку ничем не могли помочь в военных действиях, ныне же эти народные сказания должны были стать частью мирного процесса. Мы писали новую историю своего брака, соответствовавшую новому финалу — для счастливой, любящей разведенной пары.

— Слушай, а мы официально уже разведены?

— Нет пока, через несколько недель состоится последнее слушание, но мы же туда не пойдём.

— Может, всё-таки сходим? — в шутку предложил я.

— Ну конечно, да! Я надену свадебное платье, а ты свой лучший костюм, и на выходе нас забросают конфетти, а потом будет грандиозный банкет!

— Ух ты, фантастика…

— Что — фантастика?

— Ты опять устраиваешь всякие безумства!

Я понял, что должен сделать всё как полагается, и у лавочки на ветреном утесе, что стоит в нашем любимом месте на свете, я опустился на одно колено, взял её за руку и произнес:

— Мадлен Воган, окажете ли вы мне честь стать моей бывшей женой? Я прошу — нет, умоляю: ты разведёшься со мной?

Случившиеся по соседству овцы таращились на нас с полным пониманием.

— Почту за честь!

Этот развод не будет похож ни на один другой. Мы признали, что слишком сложно и дорого сейчас пытаться обратить дело вспять, поэтому решили: получив decree nisi[15], устроить настоящую праздничную вечеринку, с шампанским и торжественными речами, — потому что отныне, после развода, мы будем жить вместе долго и счастливо. Представили, как дети воспримут наше совместное возвращение домой. Отныне мы должны быть предельно осторожны и не допускать споров в их присутствии, когда между нами вновь появятся разногласия. Которые не замедлили последовать…

— Прости, что не взяла тебя домой сразу после амнезии. Но я должна была быть уверена, что ты не бросишь нас снова.

Удивительно, в каком ложном свете она представляет наш разрыв. Я хотел было промолчать, но тема слишком существенна, чтобы оставлять в официальных источниках подобную версию.

— Э-э… прости, что заговорил об этом сейчас, но… я вообще-то вас не бросал. Это ведь ты сменила замки, помнишь?

— Сменила замки? О чём это ты?

— Ты сменила замки на входной двери, как и грозилась. Именно в тот момент я понял, что наш брак невозможно спасти, и подал на развод.

— Не меняла я никакие замки, ты, тупой идиот! Да, грозилась, но никогда так и не осуществила угрозы!

— Неправда. И ещё притворилась, что тебя нет дома, — даже когда я порезал руку стеклом.

— Что? Так это был ты? А мы-то решили, что к нам пытались вломиться грабители! Я отвезла детей к родителям, чтобы они передохнули от наших скандалов, а тебе оставила записку. А когда вернулась, окно оказалось разбито, тебя нигде не было, и несколько недель ты не отвечал на мои звонки…

— Да, потому что ты сменила замки и уехала!

Мэдди пристально посмотрела мне в глаза:

— Ты был пьян?

— Чего?

— В тот момент, когда ты выбрал ключ из связки и он не подошёл к замку, — ты был пьян?

Длинная пауза, в течение которой я предпочел бы любоваться завораживающим морским пейзажем, но вместо этого, потупившись, разглядывал грязь под ногами.

— Ну, это, послушай, если хочешь, я могу убрать из гостиной свою коллекцию виниловых дисков…

Глава 23

Наступила весна — время года, когда все мужчины средних лет мечтают о разводе. В зал суда мы с Мэдди вошли рука об руку и торжественно прошествовали по проходу. Старое свадебное платье Мэдди, к счастью, ничем не напоминало традиционные белые «зефирные торты» с пятиярусным шлейфом и ниспадающей вуалью, иначе её вполне могли обвинить в неуважении к суду, надень она его на финальное слушание о разводе. Но всё же в своём изящном красном шелковом платье она была настоящей невестой, а в руках у неё — букет роз того же оттенка, что и цветок в её кокетливой шляпке. Она надела это платье всего второй раз в жизни, и я рассыпался в комплиментах по поводу того, что, несмотря на рождение двоих детей и пятнадцать лет семейной жизни, оно всё ещё идеально сидит на ней.

— Благодарю. Да, и если вдруг придет отчёт из банка, что с наших кредиток сняты крупные суммы на покупку платья, это будет означать, что мы стали жертвой мошенничества.

Я же, несмотря на утренние пробежки с собакой и отказ от алкоголя, так и не сумел втиснуться в свадебный костюм, который не подошёл в плечах, да ещё и рукава пришлось бы надставить. Да и волос мне не хватало для роскошной чёлки 1990-х, которая уже однажды выходила из моды. Но я взял напрокат отличный серый костюм, воткнул розу в петлицу, и вот мы стояли плечом к плечу, готовые услышать, как судья объявит нас бывшими мужем и женой.

Судья сначала подумал, что мы ошиблись зданием, увидев, как жених и невеста входят в зал суда за decree nisi в соответствии с утренним расписанием. Наши многострадальные адвокаты тоже присутствовали на заседании, чувствуя себя в некотором смысле товарищами по несчастью, поскольку их невыносимые клиенты упрямо отказывались следовать традиционной схеме. Официальное соглашение всё-таки надо было подписать, но теперь это действие имело исключительно академическую ценность. Неважно, кто будет владеть домом, сколько алиментов я должен выплачивать Мадлен, если мы остаемся частями одного целого.

На формальности выделялось всего несколько минут, все финансовые и имущественные вопросы были урегулированы задолго до того, как развод вошел в финальную фазу. Наш случай, похоже, оказался светлым пятном в унылых буднях судьи.

— Это больше похоже на свадьбу, чем на развод! — заметил он.

— Можно и так сказать, ваша честь, — смущённо пробормотал адвокат, а Мэдди гордо продемонстрировала публике новое обручальное кольцо.

— Поверенный, могу я задать вопрос непосредственно истцу? Вы абсолютно уверены, мистер Воган, что хотите расторгнуть брак с этой женщиной?

— Да, ваша честь. — Я с любовью посмотрел на Мэдди, она улыбнулась в ответ. — Никогда в жизни не был так уверен!

Тогда судья объявил, что, поскольку нет других юридических препятствий, паре предоставляется decree nisi, брак официально расторгнут. На этом месте мой адвокат саркастически пробормотал:

— Можете поцеловать разведённую.

Что я и сделал.

На здании суда не было никаких объявлений, запрещающих бросать конфетти, поэтому, когда мы с Мэдди рука об руку появились на пороге, небольшая группа друзей и родственников осыпала нас разноцветным бумажным дождем. Я сдержался и не сделал замечания за мусор на улице. Особенно щедры на конфетти были наши детки, которые сначала вывалили на головы родителей целые коробки этой ерунды, а потом скакали вокруг, уточняя, не забудут ли их покатать в белом «роллс-ройсе». И вот всё семейство забралось в лимузин и отчалило под аплодисменты публики на торжественный приём. Дилли устроилась на переднем пассажирском сиденье, чтобы её заметил хоть кто-нибудь из знакомых.

— Круто! А мы поедем обедать в «Ритц»?

— Слишком дорого. Давай мы купим тебе пиццу «Ритц»?

На радость Джейми и Дилли, «роллс-ройс» ехал домой живописным маршрутом — по набережным Темзы, через Челси-бридж — и по пути завернул в «Мак-Авто», где шофер в униформе, церемонно высунувшись из окна, заказал детям «Хэппи-мил» и шоколадные коктейли. Когда мы подрулили к дому, почти все гости, с бокалами шампанского, уже толпились в большом шатре, занявшем чуть ли не весь наш сад.

По такому торжественному случаю наши друзья облачились в лучшие наряды. И лишь матушка Мадлен изо всех сил старалась подчеркнуть иронический аспект происходящего и курсировала в толпе родственников, объясняя всем и каждому, что это вовсе не настоящий развод, потому что на самом деле «они помирились и, возможно, скоро опять поженятся, как Ричард Бертон и Элизабет Тэйлор, только, разумеется, без скандалов, алкоголизма и второго развода».

Практически все знакомые искренне обрадовались, узнав, что мы воссоединились, лишь некоторые из подружек Мэдди чувствовали себя неловко, поскольку чересчур охотно соглашались с её рассказами об ужасном муже. «Когда я сказала, будто всегда считала, что ты слишком хороша для него, я, э-э, имела в виду тот период, когда вы разводились. Но на самом деле он тебе полностью подходит, такой милый, заботливый, идеальный муж. Или бывший муж, если угодно…»

По прошествии двух недель все уже свыклись с новостью, и теперь наши друзья искренне наслаждались вечеринкой. По сравнению со свадьбой шутки стали веселее, еда — вкуснее, даже солнце сияло ярче; идеальный праздник — ещё и потому, что случайных людей на нём не было.

— О, как романтично! — восклицала Линда, уже на сносях. — Почему бы и нам не развестись?

Гэри сегодня исполнял роль лучшего друга, или, как он спешил сообщить каждому, «худшего друга», и даже заявлял, что именно ему принадлежит идея воссоединения нас с Мэдди. В его жилетном кармане покоились те самые обручальные кольца, которые мы не носили уже несколько месяцев, но намерены были надеть друг другу во второй раз.

Дилли — безусловно, самая очаровательная и восхитительная двенадцатилетняя девочка в мире — радостно вспыхивала, когда взрослые один за другим сообщали, как она выросла. Джейми пунцово краснел, когда спрашивали, есть ли у него подружка, даже если вопрос звучал уже в одиннадцатый раз. Ответ: «Нет, я храню себя для Мисс Совершенство» — заслужил одобрительный хохоток пожилых родственников; впрочем, продолжение не вызвало такого восторга: «Или для Мистера Совершенство, уж как получится, пока не определился с ориентацией». Но пёс уж точно дал себе волю, получив поддержку нашего забавного соседа, который беззастенчиво пичкал его куриными палочками и сосисками в тесте. Вуди ещё никогда не чувствовал себя таким свободным: «Да, это подлинный я! Да, я обожаю еду! Это грех? Я должен стыдиться своей любви и не осмеливаться произнести её имя? Но нет — вот он я! Я — гурман! Обжора! Я прожорлив и горжусь этим — привыкайте!»

Рон танцевал со своей обворожительной дочерью, а Джин с гордостью наблюдала за ними. Когда же шампанское заиграло в её венах, она внезапно разразилась слезами радости при виде такой светлой любви между двумя самыми главными людьми в её жизни.

— Он всегда великолепно танцевал, — всхлипывала она. — И всегда был таким чудесным мужем. Как же я счастлива с ним, как счастлива…

Я чуть не подавился куриной косточкой.

Настало время официальной церемонии. Гэри повел собравшихся к специально сооруженному для такого случая деревянному помосту. Полтора десятилетия назад мы с Мэдди дали друг другу клятвы перед муниципальным чиновником и пожилыми родственницами в шляпках. Мы поклялись «отныне и навеки, в радости и в горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, любить и почитать, пока смерть не разлучит нас». Поразмыслив, мы вынуждены были признать, что питали несколько завышенные ожидания и для первого раза, наверное, не следовало так задирать планку. «Этим кольцом я немножко обручаю тебя. Я почитаю тебя своим телом, даже если отвергаю мерзкой привычкой оставлять в биде остриженные ногти. Я разделяю с тобой все свои ценности, кроме большого альбома по истории ню, который, как я наивно полагаю, ты никогда не найдешь в коробке на чердаке».

На «повторной» церемонии мы решили, что должны вновь дать публичные клятвы друг другу, но на этот раз отредактированные и более реалистичные. Эти обеты были разработаны для более зрелых пар, не имеющих иллюзий относительно компромиссов и периодических разочарований, сопровождающих долгую совместную жизнь. «Обещаю иногда делать вид, что слушаю тебя, хотя на самом деле голова моя занята абсолютно другим; обещаю любить тебя ежедневной, привычной, дружеской любовью и не ждать пылких уверений в верности, с цветами, конфетами и дебильными любовными сонетами каждые пять минут». И ещё «обещаю терпеть твои недостатки и перепады настроения, как ты терпишь мои, но не считать это оправданием, когда меня застукают за поиском имён старых подружек в Гугле».

Приветственные крики и аплодисменты потрясли сад, когда звёзды шоу вышли из кухонной двери на помост. Гэри, наряженный почему-то епископом (или Папой — не разберешь), успокоил толпу и ещё раз напомнил гостям, по какому, собственно, поводу они здесь собрались.

— Сегодня Воган и Мэдди сделали тот самый шаг, о котором многие из нас часто задумываются, но так и не находят в себе мужества совершить, и расторгли свой брак.

Очередной взрыв ликования в подвыпившей толпе. Я разглядывал доброжелательные лица и чувствовал, как постепенно покрываюсь потом в своём тесном арендованном костюме.

— Мэдди и Воган благодарны тем из вас, кто почтил своим присутствием их свадьбу пятнадцать лет назад. Сегодня они считают своим моральным долгом вернуть чудесные подарки, что вы вручили им в тот знаменательный день.

Несколько разрозненных выкриков «Позор!» и одинокий голос: «Они что, выкупили их обратно на eBay?»

— …А именно, — продолжал Гэри, — так и не открытую банку икры розовой форели, срок годности которой истек ещё в прошлом тысячелетии. Марк и Елена, с тяжелым сердцем они возвращают подаренный вами обеденный сервиз из двадцати двух предметов, который после одного особенно жаркого спора превратился в сервиз из девяноста двух предметов.

Несколько нервный смех: аудитория не уверена, уместно ли припоминать печальные моменты семейного прошлого на радостной разводной вечеринке.

— Пит и Кейт, вам возвращаются шесть хрустальных винных бокалов, впрочем, сейчас это одиннадцать винных бокалов, поскольку Мэдди и Воган заправляются на той же станции, что и вы.

Эту шутку смогли оценить гости, помнившие бесконечные акции автозаправок, выдававших призовые бокалы. Но Дилли хохотала вместе со всеми, пусть и не имела ни малейшего представления, о чем толкует Гэри.

А Гэри на полную катушку воспользовался шансом обрушить на аудиторию весь свой запас острот. Я вскоре перестал улавливать смысл слов, хотя прекрасно всё слышал. В нужных местах я хихикал вместе с остальными, но сознание регистрировало сотни других деталей: отстранённый интерес, с которым Джейми разглядывал этих забавных взрослых; узел на верёвке, поддерживающей шатер; след самолёта в небе. Я видел друзей, с которыми пришлось заново знакомиться; школьных коллег; соседа в неизменном галстуке, чьё имя, боюсь, никогда не смогу запомнить. И Мадлен — улыбающуюся, с букетом роз, кивающую шуткам Гэри или шутливо негодующую. Прикрыв глаза, я чувствовал солнечное тепло на лице, его сияние проникало сквозь сомкнутые веки, и мелькание разноцветных пятен и спиралей мягко уносило меня далеко отсюда. И внезапно — огромный пласт моего прошлого вломился в пространство праздника, без всякого приглашения цепочка воспоминаний возникла в голове. Я растерянно заморгал, голова кружилась, я почувствовал, что стремительно схожу с ума.

У меня была другая женщина.

Когда мы с Мэдди ещё были вместе, я изменял ей. Я врал про позднюю работу и выходные в Париже. И теперь мне стали известны подробности.

Её звали Иоланда; молоденькая маленькая брюнетка, учительница французского в школе. Она вернулась во Францию, и мы оба решили, что на этом наши отношения должны закончиться. Но целый месяц я тайком встречался с ней после работы, а Мэдди плел что-то про школьные спектакли и совещания. Я был настолько самоуверен, что даже отправился на школьную экскурсию в Париж вместе с Иоландой и пробирался в её номер в отеле, когда остальные засыпали.

Сейчас, после всего случившегося, я стоял здесь рядом с женщиной, которую люблю, и ужасался собственному предательству. Мой роман закрутился в тот период, когда мы с Мэдди уже не могли нормально общаться, уже несколько месяцев у нас не было секса, и мы фактически перестали быть мужем и женой. Но если я считал это достаточным оправданием, почему тогда скрывал эту тайну так глубоко, что она всплыла самой последней из утраченных воспоминаний?

Гэри уже завершал свое комическое представление, объясняя смысл новых обетов, которые мы с Мэдди собирались дать друг другу. Мэдди поймала мой взгляд и изобразила страдальческую улыбку. Моя дочь восторженно хлопала в ладоши, ведь у её родителей был такой весёлый и романтичный праздник. Джейми, видя, как я потею на этой импровизированной сцене, поощрительно вскинул вверх большой палец.

Прочие подробности моего романа как-то спутались в сознании. Помню только давящее чувство незаконности происходящего, охватившее меня в самый первый раз. Было очень много убедительных причин не заниматься сексом с этой француженкой, но все аргументы перевесил неопровержимый факт: вот она лежит тут передо мной, абсолютно обнаженная. В сложном балансе мужской психики случаются моменты, когда пенис легко берет верх над подсознательным, душой и чувствами.

Помню, как впервые явился домой после секса с другой женщиной и гадал, заметит ли Мэдди. Может, мгновенно всё прочтет в моих глазах или услышит, как я бормочу во сне чужое имя? Но мы уже давным-давно не смотрели в глаза друг другу, и чересчур много враждебности носилось в воздухе, чтобы антенны Мэдди смогли уловить смутное раскаяние. И сам я не мог признаться. Она уже столько раз проклинала меня, а я — ее. Узнай она об измене, всё стало бы ещё хуже. Неважно, расстанемся мы или попытаемся спасти брак, в любом случае мой поступок мог погубить все. Но только если она узнает правду.

Это было тогда. Ныне же, в нашей новой жизни, она должна узнать всю правду, прежде чем мы пустимся в новый совместный путь, так ведь? Если не сейчас, то когда? В какой момент лучше рассказать жене, что ты ей изменил? Вечером, когда, проводив гостей, будем убирать грязную посуду? «Отличный день, правда? Да, кстати, у меня когда-то был секс с одной школьной учительницей». Или завтра утром, подавая чашку чая в постель? Должна же существовать какая-нибудь инструкция на этот счёт? До или после того, как вы произнесёте клятвы в присутствии друзей и родственников?

«Если ты немедленно сознаешься, я, возможно, прощу тебя…» Она же сама так сказала.

Гэри наконец закруглился, но, прежде чем празднество достигло кульминации, Мэдди пожелала сказать несколько слов. Она хотела поблагодарить всех, кто приложил руку к сегодняшнему торжеству. Своих родителей, Дилли и Джейми. А ещё Гэри, взявшего на себя роль распорядителя. И подружку Дилли, которая включала музыку. И всех, кто принёс закуски. В общем, она собиралась благодарить такое количество народу, что брак вполне мог закончиться естественным образом кончиной одного из нас, а я так и не успел покаяться.

— Гэри! — прошипел я и втолкнул его в кухню. — Гэри!

— Всё в порядке, чувак, кольца у меня, только что проверял…

— Нет, погоди. Я опять вспомнил кое-что.

— Как правильно играть в футбол?

— Это серьёзно. Я… — мой шёпот едва можно было расслышать, — у меня была любовница.

— Ага! — широко ухмыльнулся Гэри. — И взрывы в метро тоже ты устроил. Брось, парень, тебе не удастся меня разыграть, это мой профиль.

— Клянусь тебе. Пару лет назад. Всего месяц, но я изменял Мэдди.

Он всё-таки отодвинулся от открытой настежь двери.

— Твою мать, Воган. Какого черта ты мне сообщаешь об этом сейчас?

— Я только что вспомнил. И должен рассказать Мадлен! Я обязан сказать ей правду, прежде чем произносить клятву!

Мы одновременно посмотрели на Мадлен, которая в этот момент бурно благодарила соседа, одолжившего один из складных столов для фуршета.

— Ты спятил? Не смей ей ничего рассказывать. Никогда, но особенно сейчас! Не вздумай всё испортить, идиот.

— Но это необходимо сделать до того, как мы дадим друг другу новые обещания. Если я промолчу, это будет обманом.

— Ну и отлично! Обман — это нормально. Ты вовсе не должен быть абсолютно честен и открыт перед своей женой. Это худшее, что можно сделать.

В решающий момент жизни я вынужден просить совета у придурка, вырядившегося Папой Римским.

— Но потом будет слишком поздно! Ложь нужно уничтожить в зародыше. Она сказала, что простит меня, если я сразу же сознаюсь.

— Да хотя бы переспи с этим ночь, обдумай как следует. Не порть ей прекрасный день. Ты же понимаешь, сегодня у вас фактически свадьба.

Аплодисменты прервали наши тайные переговоры. Настал главный момент церемонии, за которым следует символичный (без тени иронии) обмен кольцами. Я вышел следом за Гэри, который выглядел куда менее уверенным, но всё же пробормотал вступление к следующей части праздника.

Мэдди чуть смущённо улыбнулась. Может, это последняя улыбка, адресованная мне, подумал я. Неплохой выбор: счастливый брак, основанный на лжи, или риск остаться в одиночестве, рассказав правду? И есть ли вообще выбор? Разве не будет этот брак лишь казаться счастливым, а она так никогда и не узнает, какую возможность упустила? И почему прекратили выдавать призовые винные бокалы за покупку бензина? Потому что это казалось намеком пьющим водителям?

— Мэдди! — прошептал я за спиной у Гэри.

— Готов? — ничего не подозревая, отозвалась она.

— Мэдди, я должен сказать тебе кое о чём, пока мы не начали. Давай зайдём в кухню.

Я говорил настолько серьёзно, что это не могло не показаться уморительно смешным.

— Перестань валять дурака, ты меня смешишь!

— Это серьёзно. Про нашу жизнь. Я только что вспомнил, но ты должна об этом знать.

— Воган, ты меня с ума сведёшь. Замолчи!

Я качнул головой в сторону кухни, и Мэдди, заинтригованная, всё же последовала за мной.

— Ну и в чём дело?

— Помнишь, когда мы уже почти не разговаривали, я ездил в Париж со школьной экскурсией? Но это была не просто экскурсия. Я ездил туда из-за другой женщины.

Мэдди поняла, что я не шучу, и никакая косметика не смогла скрыть, как стремительно она побледнела. Запинаясь, она то ли выдохнула, то ли выкрикнула:

— Как это? Как… кто она?

— Учительница французского из нашей школы. Это продолжалось всего месяц, и мы с тех пор не встречались. Это случайность, у нас ведь тогда всё шло наперекосяк, и я очень, очень сожалею, но должен быть честен перед тобой.

— На свадьбе в Галилее присутствовал сам Иисус, — вещал Гэри согласно сценарию. — Он вручил счастливой паре своё отцовское благословение и подарочные сертификаты ИКЕА…

— Мэдди, ну скажи же что-нибудь. Это никогда не повторится, обещаю. Но мы оба тогда были так несчастны, и я как будто нажал кнопку самоликвидации.

Но Мэдди молчала, и лишь тонкая черная струйка потекшей туши побежала по щеке.

— Итак, Воган и Мадлен, выйдите вперед, пожалуйста! — воззвал липовый священник. — Давайте, давайте, не стесняйтесь! — Гэри практически вытолкал нас из кухни. — Что ж, если какой-нибудь человек или золотистый ретривер знает о препятствиях, из-за которых этот мужчина и эта женщина не могут быть разлучены в греховном разводе, пускай скажет сейчас или навеки оставит их в покое.

Мэдди стояла словно оглушенная.

— Джек Джозеф Нил Воган, берёшь ли ты Мадлен Роз Воган в законные бывшие жены, чтобы жить во грехе отныне и навеки? Клянёшься ли замечать её новую прическу и признавать, что она тоже имеет право выбирать автомобильные маршруты?

— Я… да. — Я покосился на Мадлен — ну хотя бы слёз не видно.

Но Дилли явно углядела, что мама плакала, и почувствовала, что здесь что-то не так, хотя всё можно было списать на эмоциональность ситуации.

— А ты, Мадлен Роз Воган, берешь ли Джека Джозефа Нила Вогана в законные бывшие мужья, чтобы жить во грехе отныне и навеки? Клянешься ли терпеть его и приспосабливаться к нему? Не использовать его бритву для своих подмышек? Смеяться над шутками, которые уже сто раз слышала? Притворяться, что тебе интересны его теории насчет того, что было бы, завоюй Гитлер Афганистан?

Повисло молчание. Подсказка Джин «Да» из последних рядов — не в счёт.

— Она забыла свои слова, леди и джентльмены, — такой волнительный день… — Гэри слышал, как мы шептались в кухне, и подозревал худшее. — Просто скажи «Да», — пробормотал он.

Все смотрели только на Мэдди — чуть ли не шевелили губами, подсказывая ответ. Гэри безмятежно улыбался гостям, словно подобные паузы в порядке вещей и церемония вот-вот продолжится.

— Она передумала! — раздался пьяный возглас кого-то из гостей, и жена тут же ткнула его в бок, догадавшись, что благоверный, похоже, прав.

— Не спеши, Мэдди, это важное решение… — Голос Гэри звучал серьёзно, и, кажется, сейчас он говорил искренне.

Мэдди подняла голову, и вздох облегчения прокатился по саду.

— Ты… ты… — она смотрела только на меня, — ты СКОТИНА!

Кто-то в толпе попытался выдавить смешок, как будто эта сцена была частью представления, но вышло неубедительно.

— Ты абсолютно конченый ублюдок! — И вот тут она разрыдалась в голос и швырнула букет мне в лицо. — Видеть тебя не хочу до конца своих дней!

Она вбежала в дом, и через несколько секунд до онемевшей публики донесся звук хлопнувшей парадной двери.

Подружка Дилли должна была включить музыку по окончании церемонии, но, разволновавшись, нечаянно нажала на кнопку, и зазвучала «Она любит тебя» в исполнении «Битлз». Я не знал, куда глаза девать, но в итоге попытался ободряюще улыбнуться сыну, который смотрел на меня с яростью ребенка, преданного собственным отцом.

— Твою мать! — подвел итог Гэри. — Только не это! Опять!

Глава 24

После ухода Мэдди вечеринка угасла. Основная идея «Правда, забавно, что они опять вместе, не успев толком развестись?» утратила свой ироничный оттенок, как только невеста швырнула букет в лицо жениху, проорала, что не желает его больше видеть, и в рыданиях умчалась прочь. Гэри попытался сгладить впечатление парой заранее подготовленных шуток, но даже он понял, что момент упущен. Я кинулся за Мэдди, но она схватила ключи от машины и рванула с места со всей агрессивностью, на которую способна «хонда-джаз».

Инстинктивно Мэдди бросилась за утешением к подругам, но быстро вспомнила, что все её подружки сейчас веселятся у нас в саду с её неверным партнером. Поэтому она завернула на парковку супермаркета, где мойщик машин заявил, что у неё очень грязный автомобиль, — и тут она разрыдалась ещё раз.

Гости расходились, смущенно бормоча «спасибо» и уверяя, что большая часть вечеринки вполне удалась. Кто-то даже прихватил с собой старые свадебные подарки. А вечером заехала Джин, чтобы собрать кое-какие вещи Мэдди, и объяснила детям, что их мамочка пару дней поживет у своей мамочки, но обязательно им позвонит.

— Мне бы только поговорить с ней, — взмолился я. — Не могли бы вы передать, что нам необходимо поговорить?

— Ей просто нужно сейчас немного личного пространства, Воган. Такое в каждой семье случается…

Я обдумал её слова и пришел к выводу, что такое случается вовсе не в каждой семье. Муж и жена расстались, у него случился приступ загадочной болезни, закончившийся тотальной амнезией; он провёл неделю в больнице, никем не узнанный; потом увидел свою жену словно в первый раз и влюбился; блефовал на судебном слушании, передумал разводиться и заново завоевал свою жену. А на вечеринке в честь начала новой жизни вспомнил, что когда-то изменил ей, во всём признался, и она порвала с ним.

* * *

Мэдди отсутствовала дольше чем пару дней, и я превратился в обычного задёрганного одинокого родителя, который отправляет детей в школу, мчится на работу, потом мчится с работы, готовит ужин и не в состоянии помочь детям с домашними заданиями по математике. Вечерами мы усаживались «на часочек посмотреть телик», а спустя несколько часов дети расталкивали меня, задремавшего на диване, чтобы сообщить, что они идут спать.

Джейми и Дилли регулярно разговаривали с мамой по телефону, но не задавали вопросов, что будет дальше.

— Что ты хочешь — пасту с тунцом или сосиски с картошкой? — спросил я Джейми уже на второй вечер.

— Что угодно, — пожал плечами сын.

— Ну выбери что-нибудь одно. Паста?

— Ладно.

— Или всё-таки сосиски с картошкой?

— Пойдёт.

— Так что именно?

— Что угодно.

— Дилли, — шумно вздохнул я, — а ты что предпочитаешь?

Бедняжка Дилли изо всех сил старалась разрядить атмосферу и быть максимально покладистой.

— Мне всё равно, — нервно пролепетала она.

Мэдди каждый вечер звонила Джейми на мобильный. Проворчав несколько дежурных слов, он передавал трубку Дилли, которая за первые дни исчерпала лимит бесплатных звонков. Я писал Мэдди сообщения и письма, но она до сих пор не смогла себя заставить поговорить со мной.

Я предложил Мэдди вернуться домой, к Дилли и Джейми, но в своём разгневанном состоянии она расценила это как моё нежелание заниматься детьми, чтобы иметь возможность ухлестывать за очередной молоденькой учительницей.

Гэри и Линда приглашали меня на ужин. Я узнал, что они пытались разговаривать с Мэдди обо мне и подчёркивали, в мою защиту, что я, по крайней мере, не стал скрывать горькую правду.

— Да, это было ошибкой, он так и твердит, — говорила Линда, — но ведь не каждый мужчина смог бы признаться…

— Я бы ни за что не признался, — уточнил Гэри. Но у него были свои причины для депрессии. Он сообщил, что решил-таки закрыть «ТвоиНовости». — Я думал, это будет круто. Надеялся, мы растопчем Мердока.

— Э-э, он всё же довольно влиятельная фигура. В медиамире, я хочу сказать…

— Моя идея не сработала. Люди не новости размещают, а просто враньё всякое.

— Да, в отличие от журналистов из таблоидов?

— А мне нравилось. — Линда пыталась защитить проект. — Там был очень забавный клип про шимпанзе со шлангом…

— Линда! Идея была не в этом!

— То есть ты закрыл сайт?

— Я разместил сообщение, что ресурс закрывается. А какой-то шутник написал другое сообщение, что, мол, моя информация — это розыгрыш, а на самом деле «ТвоиНовости» куплен CNN, и теперь все в чате беснуются от восторга.

— В этом проблема мнения большинства. Толпа иногда ведет себя исключительно глупо.

Всё пошло наперекосяк. В двадцать лет вы полны оптимизма и намерены горы свернуть, вы строите планы и ждёте их скорого исполнения. После тридцати вы слегка контужены появлением детей, покупкой дома и дополнительной работой, чтобы оплатить всё это; у вас нет и минутки свободной, чтобы поднять голову и посмотреть, куда вы движетесь. К сорока у вас, наконец, появляется возможность перевести дыхание, критически оценить достижения и осознать, чего же вы добились. И тут внезапно понимаете, что это нисколько не похоже на то, к чему вы стремились, и вообще всё произошло само по себе. После сорока наступает Десятилетие Разочарования.

* * *

Последняя встреча с доктором Левингтон, которая сообщила, что собиралась звонить мне, узнать, как обстоят дела с моей амнезией, «но представляете, как забавно — забыла! Какой всё-таки удивительный орган — человеческий мозг!» Мы поболтали немного, потом она спросила, не появилось ли новых важных воспоминаний. Но я, поколебавшись, решительно ответил: «Нет, никаких». Самое любопытное, что, наверное, стоило бы ей рассказать, ведь из всех воспоминаний это первое, которое возникло, а потом опять пропало. Я ясно помнил момент, когда вспомнил об измене, но сейчас отношения с Иоландой, поездка в Париж представлялись просто каким-то размытым пятном. Как будто подсознание решило, что бестактно задерживаться на столь постыдном эпизоде.

Керамическая голова на столе доктора, судя по всему, пережила катастрофу — была расколота, а потом кое-как склеена.

В итоге доктор Левингтон объявила:

— Что ж, полагаю, мы больше ничего не можем для вас сделать. Ступайте и спокойно живите всю оставшуюся жизнь.

Я давно уже решил, что обязательно загляну к Бернарду, как только окажусь в больнице. Надо было зайти раньше, но из-за своей житейской суматохи я так и не выбрался до сих пор. Прямо слышу, как он усмехается: «Лучше поздно, чем никогда!»

— Бернард? — рассеянно переспросила доктор Левингтон, когда я поинтересовался, где могу его найти.

— Ну, помните, Бернард? Болтливый такой мужик, лежал на соседней койке. У него была опухоль мозга, но он всё говорил, что не позволит ей себя прикончить.

— А, да, этот! Нет, боюсь, вы не сможете с ним повидаться.

— Его выписали?

— Нет. Он умер.

* * *

На четвёртый день чистилища мне позвонил отец Мэдди. Рон предложил встретиться в «Гуманитарном кафе» в Британской библиотеке. Он не сказал зачем, но выбор места несколько обнадёживал. Если он собирался начистить мне физиономию за оскорбление дочери, Британская библиотека — не самое подходящее для этого место.

Я не бывал прежде в этом святилище культуры и, пересекая просторную площадь, чувствовал себя юным студентом. На меня сверху вниз смотрела огромная бронзовая статуя. «Иссак Ньютон, по рисунку Уильяма Блейка» — два выдающихся ума на противоположной стороне шкалы по отношению к моему ненадёжному клочку студенистой плоти. Наверху эскалатора открывался вид на застеклённое хранилище. Миллионы книг, все знания человечества заключены здесь, и чувство благоговения охватило меня. Отовсюду звучали приглушенные перешёптывания студентов и академиков.

Рон уже ждал меня и поднялся навстречу пожать руку. Никакой враждебности от него не исходило, но мне всё равно неловко было смотреть ему в глаза.

— Воган, спасибо, что пришёл.

— Да пустяки. Как Мэдди?

— Почти не выходит из своей старой детской. Мама приносит ей еду, оставляет поднос у кровати, а через несколько часов забирает…

— Да уж…

— Знаешь, Джин не любит, когда я путаюсь у неё под ногами, поэтому я решил съездить в Лондон, немного почитать о твоих медицинских проблемах. Надеюсь, ты не против?

Боль разочарования пронзила меня — оказывается, он проделал весь этот путь, просто чтобы поболтать о моей амнезии. Я-то надеялся, что он принес весточку от Мэдди, что ему поручена дипмиссия по восстановлению дружественных отношений.

— Кажется, мне удалось обнаружить несколько интересных случаев, — сообщил он.

Я лишь равнодушно кивал — я давно уже прочёл все, что известно о ретроградной амнезии.

За соседним столом юная парочка не сводила глаз друг с друга. Видимо, настолько влюблены, что не в силах разлучиться даже для еды, поэтому две соломинки, опущенные в один стакан, вытягивали кофейный фраппе{8}.

— Не могу сказать, что эта история в точности повторяет твой случай, но, полагаю, ты должен о ней знать. — Он разложил на столе несколько страниц, скопированных из разных книг и старых журналов. — В 1957-м некий бизнесмен из Нью-Йорка пережил нечто подобное. У него была очень нервная работа — руководитель, от решений которого зависела судьба миллионов долларов, в общем, постоянный стресс. И вот однажды он пропал, а когда его через неделю отыскали, то не помнил, кто он и чем занимается в жизни.

— Ну, непосредственно об этом случае я не читал, но знаю о многих таких же.

— Ага, и так же, как ты, этот джентльмен мало-помалу восстанавливал память, пока не пришла пора возвращаться к работе, но правление выступило против.

Студент вытащил свою соломинку и любезно предложил подружке слизнуть сладкую пенку.

— Но когда он вроде уже вернулся в нормальную жизнь, внезапно вспомнил, что обманул собственную компанию. Он страдал от чувства вины, во всём признался и подал в отставку.

— Простите, Рон, не понимаю, как это может мне помочь? Я ведь тоже самое страшное вспомнил в финале. Мало утешения в том, что могло быть и хуже…

— Я просто подумал, что это может иметь отношение к твоему опрометчивому поступку в Париже.

Я густо покраснел, услышав такое определение из уст собственного тестя.

— М-да, самое смешное, что я о нём больше ничего не помню. В день праздника воспоминание было таким же ярким, как прочие. Но отчего-то опять стерлось в памяти.

— Но это же и есть один из симптомов!! — радостно воскликнул Рон. — Вот послушай. Компания провела расследование, и оказалось, что всё — неправда. Никакого мошенничества не было, это ложная память!

Никогда ещё не видел Рона в таком возбуждении.

— Ложная память? Каким образом?

— Дело в том, что в глубине души он боялся возвращаться к стрессу и тревогам своей прежней жизни и подсознательно искал оправданий, чтобы избежать самого последнего шага.

— Откуда вы всё это раздобыли? — Я начал перебирать бумаги Рона.

— Из книг. Из книг, хранящихся в этой библиотеке. Ты же говорил, что прочитал всё, что написано по твоей проблеме?

— Да, но в Интернете.

— Эти исследования довольно давние. Думаю, монографии были написаны задолго до появления медицинских онлайн-журналов. В библиотеке можно найти поистине увлекательные вещи.

— Вы хотите сказать, что есть и другие случаи?

— Конечно — взгляни. Вот очень интересная книжка по психиатрии, изданная ещё в 1930-е. Член городского совета в Линкольне признался, что убил женщину, которая, как выяснилось, была жива и здорова.

— Не понимаю…

— Пациенты не выдумывали свои воспоминания, они действительно считали, что совершили преступление.

Я торопливо просматривал страницы, пестрящие малопонятными терминами. Давно известная психиатрическая теория заключалась в том, что эти люди переживали вспышки ложной памяти по тем же самым причинам, по которым они прежде заработали амнезию. Не в силах справиться с напряжением или угрозой неудачи, мозг предлагал экстраординарное решение: стереть воспоминания о полной стрессов жизни или создать новые, которые не позволят вернуться к ней.

— Я рассказал коллеге в школе, по какой причине мы с Мэдди вновь расстались, — задумчиво проговорил я. — Он удивился и сказал, что Иоланда никогда не ездила с нами в Париж. И вообще к тому моменту уже уволилась. Я решил, что он всё перепутал.

— Кажется, твой мозг опять сыграл с тобой шутку.

— Рон, но это же прекрасно! Меня словно из тюрьмы выпустили! У меня не было никаких интрижек на стороне! — чуть громче, чем необходимо, воскликнул я, и две пожилые дамы за соседним столиком разом уставились на нас. — Я не изменял своей жене! — сообщил я дамам. — Невероятно. Мэдди в курсе?

— Да, я рассказал ей вчера вечером.

— И что она сказала?

— Предложила встретиться с тобой.

— Но она рада?

— Скорее задумчива. Она сказала: «Выходит, Воган и не изменял, и…»

— Великолепно!

— «…и он просто полный псих».

— М-да…

По соседству загремели стулом. Неосторожное слово или жест обидели девушку, она вскочила и выбежала из кафе, а растерянный парень бросился следом.

— Вы расскажете ей, что Иоланда вообще не ездила в Париж? Расскажете, что я теперь ничего не помню про этот роман? Это ведь подтверждает мою невиновность, правда? Пожалуйста, расскажите ей обо всем и попросите позвонить мне.

— Ты ведь не сумасшедший, верно? Ты просто сходишь с ума по Мэдди, — улыбнулся Рон. — Да и кто бы устоял?

* * *

Спустя несколько часов, усаживаясь в актовом зале школы, где учились мои дети, я на всякий случай занял соседнее кресло, хотя не был уверен, что оно понадобится. Джейми и Дилли участвовали в школьной постановке «Тихоокеанской истории», и сразу из Британской библиотеки я помчался сюда. Я написал Мэдди, что оставил ей билеты у входа и что она не обязана встречаться потом со своим бывшим мужем, если не хочет. Волнение детей на сцене не шло ни в какое сравнение с переживаниями одного из взрослых, наблюдающих за ними из зала.

Оркестр грянул увертюру. Бедняга Джейми, кажется, сильно сожалел, что его гитара недостаточно велика, чтобы можно было за ней спрятаться. Все родители смотрели прямо на сцену, и только я то и дело крутил головой. Но скоро выход Дилли, и я постарался сосредоточиться на одном из самых знаменитых номеров мюзикла. Именно в этот момент знакомая фигура скользнула на соседнее кресло и я услышал шепот Мэдди: «Привет».

Я возликовал. Моя удивительная жена не могла выбрать более подходящего момента, чем хор «Нет ничего лучше женщины». Радостное восклицание «Мэдди!» прозвучало так громко, что несколько разгневанных родителей обернулись в нашу сторону. Джейми улыбнулся, заметив маму рядом с папой, но тут же взял себя в руки и вернулся в образ.

— Дилли пока не было, — шепнул я.

Весь первый акт она молчала, из-за этого я нервничал и почти не слышал ни «Чарующего вечера», ни «Оптимиста». Публике Южного Лондона была особенно близка тема расовой дискриминации в музыкальном изложении; отовсюду доносились возмущённые охи и ахи, когда со сцены звучало слово «мулат».

Когда девочка, исполнявшая роль Эмили, пела «Юная, как весна», я наклонился к Мэдди и прошептал:

— А я разговаривал с твоим отцом.

— Знаю, он звонил мне сразу после вашей встречи, — отозвалась она.

— Как замечательно, правда?

— Замечательно? И что в этом замечательного? Кстати, спасибо за субботнюю вечеринку, было очень мило.

— Тсс! — грозно прошипела учительница, сидевшая впереди.

Супругам очень важно иметь возможность общаться друг с другом, уверял я себя, но окружающий мир, похоже, не собирался нам помогать. Я пытался объяснить Мэдди, какой огромный положительный смысл несёт в себе открытие её отца, но всякий раз, как я слегка повышал голос, нас пронзали возмущенные взгляды.

— Это же отличная новость. Я, оказывается, всё просто выдумал, на самом деле ничего не было…

— Не могли бы вы прекратить разговаривать! — раздался злобный шёпот за нашими спинами.

Номер закончился, зрители бурно аплодировали, и Мэдди жестом предложила мне выйти из зала. Как раз вовремя, чтобы появившаяся на сцене Дилли успела заметить, как её родители пробираются между рядами к выходу.

Мы стояли в школьном коридоре, рядом с доской почета, озаглавленной «Кто меня вдохновляет?». И я попытался выяснить, почему Мэдди по-прежнему так холодна со мной.

— Послушай, я помню, что Иоланда работала в нашей школе, вот и всё. Едва ли я вообще был с ней знаком. Не понимаю, почему ты не радуешься. Я не спал с учительницей французского!

Девочки-подростки в туземных юбочках пробежали мимо, покосившись на меня с подозрением. Я хотел было обнять Мэдди, но она остановила меня, заявив обвиняющим тоном:

— Тогда почему ты вообразил, что у тебя роман с этой женщиной?

— Понятия не имею — спроси у невролога! Но ты же не собираешься преследовать меня только за то, что я вообразил, будто занимался сексом с другой женщиной? Да каждый мужчина в этом мире…

— Мне наплевать, с кем ты занимаешься сексом в своём воображении.

— Здрасьте, миссис Воган. — По коридору пробежал приятель Джейми, в костюме матроса.

— Привет, Дэнни. Первый вопрос — тебе померещился секс с Иоландой, потому что ты за ней ухлёстывал?

— Здравствуйте, миссис Воган!

— Привет, Эйд. Ну же, отвечай!

— Я?! Никогда!

— Правда?

— Это нечестно. Я только что выяснил, что невиновен, но мой мозг издевается надо мной, а ты терзаешь меня за преступление, которого я не совершал.

— Но тебе нравилась учительница французского по имени Иоланда?

— Ну конечно, мне нравилась Иоланда. Как и всем остальным — она красотка.

— Благодарю.

— Но как мило — моё подсознание полагает, что обворожительное юное существо Иоланда может связаться с таким старым пердуном, как я! Это же просто смешно! Как я мог быть настолько наивен, чтобы поверить собственному мозгу?

Двери зала распахнулись, и публика хлынула в направлении школьной столовой, где предлагали напитки и разваливающиеся кексы. Мы с Мэдди присоединились к остальным, стыдливо отводя взгляды всякий раз, когда нас поздравляли с великолепным выступлением Дилли.

— Потрясающий спектакль, — издалека прокричала Мэдди преподавателю музыки.

— Так ты вернёшься домой? — не отставал я. — Мы опять станем нормальной семьёй?

— И костюмы тоже! Представляю, сколько труда вы вложили.

— Мэдди, пойдём сегодня домой. Дети соскучились по тебе. И я соскучился.

— Хочешь апельсинового лимонада?

— Да не хочу я этого чёртова апельсинового лимонада. Ты согласилась дать нашим отношениям второй шанс, мы устроили из этого грандиозное представление, всё шло нормально, пока я, в попытке быть честным, не признался в неком проступке. Тебе достался лучший вариант: я не изменял, но теперь ты знаешь, что я обязательно признаюсь, если это произойдёт.

— Всё не так просто.

— Нет, всё очень просто. Ты ушла, потому что у меня якобы был роман. Выяснилось, что никакого романа не было. По этой причине ты спокойно можешь вернуться.

— Дилли была просто великолепна! Вы должны гордиться ею, — сообщила учительница, которую я не смог узнать.

— Ой, да, она так любит выступать. Благодарю вас!

— А Джейми прямо настоящий музыкант! Чудесный вечер с семейством Воган!

— Давай всё-таки разберемся…

— Великий мюзикл, да? — Мэдди пользовалась тем, что учительница всё не уходила. — А какие песни!

— Кстати, Мэдди, какой номер тебе больше всего нравится? — поинтересовался я. — «Я намерена выбросить этого мужчину из головы» или «Я влюблена в чудесного парня»?

Учительница деликатно топталась рядом, дожидаясь ответа на этот занимательный вопрос.

— Я полагаю, что лучшая песня ещё впереди. «Впредь будешь внимательнее».

— Отличный ответ! — прокомментировала училка.

К нам то и дело подходили неведомые мне семейные пары, и до начала второго акта нормально поговорить так и не удалось. Мы вернулись в зал, но Мадлен упорно отказывалась обсуждать наше будущеё семейное счастье. Лишь когда зазвучали аплодисменты, я получил свой шанс.

— Ты сказала, что первый вопрос — ухаживал ли я за Иоландой. А каков второй?

Пришлось дожидаться, пока не закончится следующая песня.

— С чего вдруг твое сознание сформировало ложную память? — выдала она наконец, перекрикивая одобрительный свист и аплодисменты.

И вновь пришлось ждать паузы, чтобы ответить. Но зато у меня появилось время корректно сформулировать фразу. Я проанализировал вопрос, выбрал лучший из возможных вариантов ответов и сразил жену своим красноречием:

— Не знаю.

— Потому что в глубине души ты не хочешь иметь обязательств. Твой мозг изобретает причины, чтобы не быть со мной, потому что ты этого не хочешь.

— Но…

Она прижала палец к губам. Пока пели «Это был не я», мне хотелось кричать от несправедливости происходящего. Память вела себя, как мышца, сведенная судорогой: полностью вышла из-под контроля, действовала независимо от меня, уничтожала файлы, создавала новые, а я должен был смириться с тем, как она разрушает моё прошлое и будущее.

— Но я хочу быть с тобой. И об этом мой мозг тоже знает. Я хочу быть с тобой — в болезни и здравии. Вспомни наши свадебные обеты.

— Угу, вот только мы разведены…

На сцене вновь появилась Дилли, и мы оба принялись изо всех сил вытягивать шеи, чтобы она заметила нас в зале. Мы громко хлопали, а я ещё вдобавок свистел и кричал, пока не понял, что упустил возможность ответить на последний убийственный аргумент Мэдди.

Очередной шанс перекинуться словом выпал ближе к концу представления. Гремели овации, занавес поднимали несколько раз, а мы бешено махали своим детям, попутно решая, останутся ли их родители вместе.

— Не знаю, что и думать, — вздохнула Мэдди. — Вроде мы обо всём договорились, и вдруг ты выкидываешь очередной фокус.

— Не надо меня обвинять, у меня неврологическое заболевание.

— У тебя психическое заболевание. И твоя психика не желает жить со мной. Рано или поздно это проявится, а я не хочу проходить через этот кошмар ещё раз.

— Как несправедливо. — Я перестал хлопать и посмотрел на Мэдди. — Я хочу, чтобы ты вернулась. Пожалуйста, поверь мне, а не лживому взломанному хранилищу моей памяти. Я хочу, чтобы ты вернулась, дети хотят, чтобы ты вернулась, я не спал с другой, и теперь ты знаешь, что я не намерен ничего от тебя скрывать. Что ещё я должен сделать?

— Вон Дилли машет нам — помаши в ответ!

Я помахал дочери, потом показал Джейми целых два больших пальца.

— Ох, не знаю, — покачала головой Мэдди. — Я говорила с адвокатами, ещё до истории с твоей ложной памятью. По условиям развода ты должен освободить дом, а я должна позволять тебе встречаться с детьми каждые выходные. Они ждут от меня дальнейших инструкций.

— Нет, Мэдди, умоляю, одумайся. Дай нам шанс.

— Пойми, мы не можем допустить, чтобы дети пережили второй наш развод. Я пока вернусь к родителям, но буду звонить, договорились?

Вечером Дилли разрешили лечь спать позже, чем обычно, и я долго сидел рядом, как в те времена, когда она была совсем маленькой.

— Почему вы с мамой сбежали, как раз когда я вышла на сцену?

— Ты заметила, солнышко? Прости, что мы пропустили твой дебют. Это всё потому, что мы никак не можем разобраться, как нам дальше жить всем вместе.

В дверях спальни возник Джейми:

— И что вы решили?

— Привет, Джейми. Пока ничего конкретного. Но мы оба будем с вами, неважно, вместе или порознь.

— Тогда можно нам взять чипсы?

— Если ты думаешь, что из-за чувства вины я позволю вам есть всякую дрянь на ночь, после того как вы уже почистили зубы… что ж, большой пакет в буфете, с луком и сыром.

* * *

Утром дети ушли в школу, а я сказался больным. Я бросался на каждый телефонный звонок и, задыхаясь, отвечал страховому агенту из Бангалора, что меня не интересует его предложение. А поздно ночью я выскочил из кровати на звук подъезжающего такси, но это вернулись домой Аноним в Галстуке и его супруга. Надо бы всё же узнать, как их зовут. Два дня я ждал вестей от Мэдди. Отправил ей длиннющее письмо с перечислением всех причин, по которым мы должны быть вместе, но не получил никакого ответа. Я боялся выйти из дома, и доведённый до отчаяния пёс остервенело лаял перед входной дверью. Чем дольше было её молчание, тем более пессимистичным я становился.

Ответ пришёл на третий день ожидания. Через щель почтового ящика влетел конверт. Я готов был к самому худшему. Официальное письмо от её адвоката: предписание освободить дом и соблюдать условия развода.

Я растерянно оглядывал прихожую. Пальто Мадлен так и висело на вешалке, обувь Джейми и Дилли стояла рядом с мамиными туфлями. Чёрно-белые фотографии детей наверху: Джейми с сестрёнкой в её первый школьный день, держа за руку, брат выводит Дилли за калитку; оба, уже чуть постарше, на пляже, такие мокрые и солёные; Мэдди держит на руках обоих, ещё совсем крошек, и смеётся в объектив, словно не веря, что у неё и вправду уже двое детей. Какой нелепый оптимизм. Я припомнил, как мы уже вместе с Мэдди смеялись, катаясь на лодке по Серпентайн; как Мэдди баюкала малышей; как она махала мне из окна поезда, возвращаясь с каникул, а я ждал её на станции.

Я никак не мог решить, где же лучше вскрыть эту эмоциональную бомбу. Прошел в кухню, но понял, что здесь читать не хочу Побрел было в гостиную, потом опять в прихожую. Поднес конверт к свету, но тот был слишком плотным — не разглядеть, что внутри. И наконец, решительным жестом распечатал, встречая свою судьбу.

Никакого письма от адвоката в конверте не оказалось. Только потёртая зелёная открытка, на которой мультяшный лепрекон желает «Добрейшего всем утречка!».

Глава 25

— Красавица, само совершенство! — Не знаю, кому именно был адресован комплимент — новорождённой или Мэдди. — Хочешь подержать её, Воган? — предложила Линда, и Мадлен, ностальгически улыбаясь, передала мне младенца.

Гэри и Линда с гордостью наблюдали за процессом.

— Можно я сфоткаю её на свой телефон? — попросила Дилли.

— А ты не хочешь сделать снимок, Джейми? — Я заметил, что сын тоже занят мобильником.

— Чего?

— Хочешь сфотографировать малышку Линды и Гэри?

— Не сейчас, я уровень вот-вот пройду.

Линда решила рожать естественным путем, что Гэри воспринял как сигнал к исполнению роли папаши 1950-х годов и просидел весь вечер в пабе. Он едва успел к финалу, после звонка раздражённой акушерки, которая, по словам Гэри, постоянно придиралась к нему по пустякам. «Немедленно выбросьте сигарету! — рявкнула она. — Это же больница!» «Это не сигарета, это косячок. Ну, если только по такому случаю…»

Но, как ни удивительно, вот он, младенец. И Мэдди восторгается чудом новой жизни.

— Разве не поразительно, Джейми? Совершенно новый человек, который увидит мир совсем по-новому…

— Есть! — выкрикнул Джейми, не отрываясь от экрана. — Прошёл!

Я чувствовал странное родство с этим новорождённым существом. И Мэдди улыбалась, глядя, как малышка таращится на меня. Я брякнул наугад, что у неё мамины глазки и папин подбородок, хотя, конечно, какое уж там сходство у этой помятой красной мордашки с родительскими физиономиями, но вроде принято говорить подобные глупости, поэтому никто не стал со мной спорить.

— Вспоминаешь, как впервые держал на руках наших? — спросила Мэдди.

— О да, никогда не забуду, как…

— Опять… — простонал Джейми, не прерывая игры.

Линда забрала малышку, приложила к груди, и я, следуя заведенному этикету, многозначительно спросил Гэри, намерен ли он вставать по ночам и кормить ребёнка из бутылочки.

— Зависит от того, хватит ли у Линды молока. Мы не хотим пользоваться смесями, грудное молоко — лучшее, что может получить Дитя.

Ого, Дитя. Значит, его тоже проняло. А когда симпатичная молоденькая медсестра заглянула проверить, как дела у Линды, взгляд Гэри ни на секунду не оторвался от жены с ребёнком.

— Можно я возьму Дитя? — попросил он.

— Ребёнка, — буркнул Джейми.

— Ой, мы же принесли вам подарок, — вспомнил я.

— Не стоило беспокоиться…

— Сначала мы хотели, чтобы её именем назвали вновь открытую звезду, но оказалось, что это слишком дорогое удовольствие.

— Но можно попробовать наоборот и назвать малютку, к примеру, Бета J153259-1.

Линда отрицательно покачала головой, будто и впрямь рассматривала возможность такого имени. Гэри разорвал упаковку и вытащил специально для них изготовленное генеалогическое древо, с фотографиями родителей малышки, дедушек и бабушек и пустым окошечком в самом низу, для её собственного портрета.

— Ух ты — только взгляни! Какой чудесный подарок!

— Ну, после всего, что вы для нас сделали за последний год…

— Да ладно, фигня. Прости, я хотел сказать, э-э, не стоит благодарности… Гляди-ка — мой прапрадедушка тоже был веб-дизайнером!

— Правда? — изумилась Линда.

— Конечно, нет — тут написано, что он был торговцем полотном. Откуда только они всё это узнали?

— Всё записано в архивах.

— Или они всё выдумали, понадеявшись, что вы всё равно не станете проверять! — пошутила Мэдди, а я подумал, что такой вариант вполне возможен.

— Это, разумеется, подарок для всей семьи, — уточнил я. — Ведь история — очень важно. Откуда мы, что было раньше… понимаете, чтобы понять, кто мы такие.

— Смотри-ка, вот какой ты был в колледже! — ткнула пальцем в фотографию Линда. — А что это за блондинка к тебе прилипла?

— Все фотографии легко заменяются, — поспешила добавить Мэдди.

Мы оставили Гэри и Линду на пороге разочаровывающего открытия, что никто из предков ребёнка не плыл на «Титанике» и не был повешен за конокрадство, и отправились домой.

* * *

После возвращения Мэдди семейная жизнь быстро вошла в привычную колею. Детей немного раздражало, что родители откровенно старались быть предельно внимательными друг к другу, и кричали «Идите к себе!» всякий раз, как мы начинали обниматься. Но на самом деле они радовались, что и папа и мама всегда рядом — напоминают им, что пора выключать компьютер и заниматься уроками, заставляют прибираться в комнате и мыть посуду, и гулять с собакой, и класть одежду в корзину для грязного белья.

Но мы с Мадлен воссоединились не только ради детей. По словам Мэдди, она поняла, что я «свет её жизни». Я умилился романтическому определению, но тут она добавила: «Хотя, конечно, свет этот всё время моргает, и предохранители надо менять, и лампочек хватает только на пять минут, но я не хотела бы связываться с установкой новой системы». Она, вероятно, хотела сказать, что взаимоотношения развиваются, в браке бывают отливы и приливы, и вы должны постоянно работать над отношениями, корректировать свои надежды и ожидания и никогда не воспринимать друг друга как нечто самой собой разумеющееся. И если вы изредка пытаетесь смотреть на мир глазами партнёра и не забываете дарить ей открытки к годовщине развода, всё будет хорошо.

Несмотря на внешне спокойное поведение детей, я всё же волновался, как на них повлиял наш конфликт. Во всех книжках по психологии и руководствах для родителей говорится, что дети всегда винят себя в разводе родителей. Вот Елизавета I на все попытки придворных утешить её отвечала: «Уверена, будь я мальчиком, папа никогда не отрубил бы маме голову». Я беспокоился, как Джейми отреагирует на наше примирение. У меня не выходили из головы его вспышка в бассейне и злобный взгляд в мою сторону, когда его мать рыдала на ироническом семейном торжестве.

Я придумал, как можно поговорить по-мужски с моим полумальчиком-полумужчиной, — мы вместе пошли выгуливать Вуди.

— Такого безобразия больше не повторится, — объявил я, но получилось похоже на извинения.

— Ты не можешь обещать, — охладил он мой пыл, словно мудрый родитель.

— Зато могу обещать, что я изменился.

— Посмотрим. — Именно так говорят взрослые, когда не хотят спорить.

Мы помолчали, и я уже начал переживать, что сын никогда не простит мне травмы, которую я нанёс ему в решающий подростковый период. Но тут ни с того ни с сего он выдал:

— По крайней мере, здесь больше не будет этого говнюка Ральфа.

— Джейми! Не смей произносить такие слова в присутствии отца.

— Какие, «Ральф»?

— Совершенно верно…

Вдали урчала газонокосилка, аромат свежескошенной травы мешался с лёгким дымком от первых летних барбекю. Потом показались Мэдди и Дилли на велосипедах; дочь запыхалась и раскраснелась, догоняя нас.

— Мы подумали, а не пойти ли нам всем вместе туда, под навес, поесть мороженого?

— Отличная идея! Возьмите мне кофе, — крикнул я вслед нашим велосипедисткам, а пёс увязался за ними.

— Не хочу мороженого. Можно мне деньгами? — тут же заныл Джейми, не желая проникаться серьёзностью момента.

Идеальная картинка — семейство сидит на террасе кафе в лондонском парке, дети таскают шоколадную пенку из кофейных чашек родителей, пробуют мороженое друг у друга. Я болтал и смеялся вместе со всеми, но будто наблюдал за сценой со стороны, подобно тайному антропологу В каком блаженном неведении относительно ценности этого момента пребывает вся семья; как хрупко и почти неосязаемо человеческое счастье. А ведь возможно, именно здесь и сейчас — лучший момент их жизни. Словно из далёкого будущего я оглядывался на сегодняшний день и понимал, что так оно и есть.

Мэдди, такая красивая и добросердечная, морщинки на лице от сорока лет улыбок людям. Джейми, тихий и важный, благоразумно и здраво рассуждающий. Дилли, исполненная энтузиазма и веры в добро; она готова сочувствовать каждому встречному и даже пса, выклянчивающего подачку, урезонивает так ласково и нежно, что тот расценивает это как приглашение взгромоздиться к ней на колени и лизнуть в нос. И я, по центру, фиксирующий в памяти сцену, прозревший и принявший собственную важную роль в своей семье; осознавший наконец, что являюсь одной из главных деталей, скрепляющих этот хрупкий самодельный механизм. Я чувствовал себя новорожденным отцом, евангелическим семьянином, готовым стучаться в двери воскресным утром и предлагать людям поклоняться их супругам: «За то, что, э-э, ваша жена произвела на свет новую жизнь, а вы дали ему имя Уэйн».

Впрочем, может, я просто отвлекся, потому что Дилли болтала без умолку, а я уже научился, как остальные члены семьи, отфильтровывать её трескотню.

— Пап-можно-я-поменяю-телефон-на-Блэк-берри-потому-что-ой-у-меня-мороженое-кончилось-но-это-совершенно-бесплатно-и-можно-даже-сэкономить-ой! — посмотрите-на-Вуди-какой-милый-и-клевая-рубашка-кстати-а-что-подарить-бабушке-ко-дню-рождения-а-сегодня-вечером-«Как-я-встретил-твою-мать»-можно-посмотреть-и-записать-чтобы-потом-еще-посмотреть-но-Блэкбери-Керв-не-то-же-самое-что-Блэкбери-Болд-900-который-для-бизнесменов…

Джейми с нежностью улыбнулся сестре и только заметил:

— До Рождества не рассчитывай, но таймер ты уже завела.

Мэдди рассказала мне кое-что о нашем тихом философичном сыне. В тот мучительный «очистительный» период, когда Мэдди жила у своих родителей в Беркшире, она однажды открыла дверь и увидела на пороге Джейми, в школьной форме. Ему пришлось целый час ехать на электричке, а потом ещё около часа идти пешком. Мэдди был потрясена и обрадована, когда сын внезапно объявился в доме дедушки с бабушкой, сжимая в руках шоколадку с апельсиновыми цукатами для своей мамы. И то время, что ему полагалось провести на дополнительных по математике, он сидел с матерью на лавочке в саду, уплетая вместе с ней шоколад.

— Короче, мы тут с Дилли поговорили…

— Вы с Дилли?

— Ну да. Я уговорил её заплатить за билет на электричку, — пояснил он с набитым ртом. «Съесть шоколадку вместе» означало, что Мэдди досталось два или три кубика, а ему — всё остальное. — В общем, мы подумали, что ты должна знать… что бы ты ни решила, делай так, как хочешь ты, а не, как думаешь, хочется нам. Потому что чего ты хочешь, того и мы хотим.

Мэдди говорит, она тогда в первый раз заметила, что у него ломается голос.

— Нет, так не пойдёт, — ответила она. — Потому что я хочу того, чего хотите вы, и, значит, мы зашли в тупик! — И поцеловала сына в макушку, чтобы он не видел её слез.

Позже я заметил, что Мэдди хранит в своей тумбочке обёртку от этой шоколадки. Всякий раз, натыкаясь на неё, я испытываю гордость за своего сына, которой, правда, предшествует мимолётная досада, что мне опять досталась лишь пустая обёртка.

* * *

На следующий день после того, как Гэри официально стал отцом, я пригласил старого друга отпраздновать это событие бутылочкой пива или, как в моём случае, минеральной воды. Гэри занял последний свободный столик, в опасной близости от мишени для дартса, где отскочившие от доски дротики запросто могли пригвоздить нас к месту.

— Ну, за прибавление.

— За это я, пожалуй, выпью…

— Надо же, девочка! Теперь в твоем доме целых два существа, которых ты не в состоянии понять.

— Кстати, как поживает Мэдди? — отважился спросить Гэри, глядя на воткнувшийся рядом с его ногой дротик.

— Отлично! Конечно, пока рано делать выводы. Но мы оба стараемся и, думаю, по-настоящему счастливы.

— Это хорошо. — Он отхлебнул из кружки. — Выходит, она так и не догадалась, что её папаша выдумал всю эту чушь про ложную память?

— Что-о-о?! — Челюсть у меня так и отвалилась от столь чудовищного предположения.

— Вот только передо мной не надо! — Гэри не скрывал отвращения. — Мы оба знаем, что ты трахал эту француженку. Помню, как ты хвастался мне. Да уж, он постарался, старина Рон, с этой кучей фальшивых ксерокопий и выдуманными психиатрами. Трогательно, что он зашёл так далеко, лишь бы соединить вас…

Очередной дротик чудом не задел меня.

— Ты хочешь сказать… Так я всё-таки…

Меня затошнило. Всё вернулось на круги своя?

Должен ли я рассказать ей или жизнь во лжи — единственный возможный выход? К счастью, мне так и не пришлось выбирать, ибо мгновением позже Гэри дико заржал, расплёскивая пиво.

— За двадцать лет ты ничуть не изменился! Как был доверчивым лопухом, когда мы познакомились, так и остался лопухом! Ох, видел бы ты свою рожу!

Я сумел выдавить естественную улыбку, используя мимические мышцы, предназначенные для грубой брани. Молодые игроки в дартс уступили место старикану в очках с толстенными стеклами, и мы сочли за благо переместиться к стойке.

* * *

Наутро в школе я слегка отклонился от программы и расписания, затеяв философскую дискуссию на последнем уроке в одиннадцатом классе.

— Итак, история, которую мы изучали весь год, — подлинная история, по вашему мнению?

— Ну да, потому что иначе это не история.

— Но кто сказал, что это правда?

— Правда, потому что так оно и было.

— Или это «правда», потому что все думают, что так оно и было? Письмо Таники в газету о подлинных обстоятельствах гибели её отца и большая статья, рожденная этим письмом, — это ведь изменило официальную историю, разве нет, Таника?

— Верно, а ещё мы собираемся посадить дерево и поставить табличку внизу. Вы придёте, сэр?

— Почту за честь.

Полгода назад подобный диалог вызвал бы свист в классе и язвительные насмешки, мол, Таника втюрилась в Ёршика-Вогана, но, похоже, сейчас всё это осталось позади.

— Видите ли, это вопрос восприятия. Если дерево в лесу падает, но никто не слышит его падения, был ли звук?

Пауза, во время которой класс напряженно обдумывал проблему.

— А что, дерево Таники уже рухнуло?

— Нет, Дин. Попробуй поразмыслить. Вопрос в том, действительно ли то или иное событие происходит, или оно происходит, потому что мы воспринимаем происходящее?

— Может, ей поставить что-нибудь вроде заборчика вокруг?

— Иногда нам кажется, что мы помним о чем-то, но на самом деле просто придумали это, потому что ложные воспоминания нам приятнее. То же касается истории…

— Не, — перебил Дин, — в истории я никогда ничего не помню.

— Сознательно или подсознательно мы все искажаем происходящее с нами, в зависимости от собственной точки зрения. Правительства, страны и отдельные люди.

— Как — даже Википедия?

— Даже, как ни невероятно это прозвучит, Википедия.

— То есть всё, чему вы нас учили, может оказаться большой кучей дерьма?

— Я не стал бы формулировать столь категорично. Хочу лишь сказать, что история — это не то, что в действительности случилось. История — это… старая добрая байка.

* * *

Вечером мы с Мэдди сидели на своей крошечной терраске. Медленно смеркалось. Мы прогнали детей от телевизора, запретив им в сотый раз смотреть «Друзей», и они теперь смотрели «Ошибки Друзей» в YouTube. Сад был весь в цвету, причём каждый цветок разломан надвое благодаря футбольному мячу Джейми; газон приобрел идеальный вид — ровного коричневого цвета, поскольку дети и пёс совместными усилиями вытоптали всё до единой травинки. Зеленые попугайчики с истеричными криками носились над крышами — видимо, никак не могли взять в толк, каким образом они очутились в Южном Лондоне.

— Линда с маленькой сегодня возвращаются домой.

— Ух ты! Не представляю, как их семья выдержит грядущие трудности.

— Уверена, они прекрасно справятся, — успокоила Мэдди. — У Гэри наверняка есть для этого дела специальное приложение на айфоне.

— Ха! Мне бы тоже не помешала такая штука. GPS-навигатор, чтобы определить, куда меня занесло в этой жизни…

— Думаю, секрет в том, чтобы найти, что делает тебя по-настоящему счастливым. А потом пить это в умеренных дозах каждый вечер. — Она отхлебнула из бокала и расслабилась, демонстрируя эффект.

— Надо будет рассказать одиннадцатому классу.

— Тебе, кажется, в последнее время очень нравится твоя работа.

— Ага, а сегодня у нас была крайне интересная дискуссия. О природе истории. Довольно экзистенциально получилось, кстати. Они хотят быть уверены в том, что происходило в действительности.

— М-м, полагаю, ты не лучший эксперт в этой области.

— Справедливо. Но, полностью утратив прошлое, понимаешь, как устроен этот механизм. Целые страны затевают войны из-за искажения истории; супружеские пары разводятся, потому что накопилась горечь обид за поступки, которые происходили вовсе не так, как они их запомнили.

— Что это, предложение Вогана для решения проблемы разводов? Хроническая амнезия, чтобы, просыпаясь, не узнавать того, кто рядом с тобой в постели?

— Ну, для этого амнезия не обязательна. Достаточно веб-сайта свингеров. Нет, я просто хочу сказать, что у тебя есть твоя версия прошлого, а я теперь обрел свою, и мы должны уважать различия.

— Ты, наверное, не вспомнил, что обещал мне гладить бельё до конца дней…

— Странно, но этот фрагмент пока не восстановился. Но зато у меня есть очень яркое воспоминание, как мы договорились, что всякий раз, когда моя очередь готовить, я буду заказывать карри с доставкой.

— Нет, это определённо ложная память.

— Проклятие!

— Кхорму{9} с цыплёнком, пожалуйста.

Она потянулась налить мне вина, но я прикрыл пустой стакан ладонью:

— Больше никакого алкоголя — помнишь?

— Ой, прости. Старые привычки умирают медленно.

Она нечаянно задела донышком бутылки мою руку, стакан выскользнул и раскололся на две половинки.

— Черт! Прости.

— Да нет, это я виновата, толкнула тебя под руку.

— Нет, я сам виноват, должен был держать крепче.

— Да нет же…

Мы оба прыснули. Я аккуратно собрал осколки.

— Погоди, пройдет несколько месяцев, и я буду уверен, что виновата была, безусловно, ты.

— А через десять лет я буду утверждать, что ты расколотил стакан, швырнув его в меня в приступе гнева.

Где-то хихикнула Дилли — наверное, её развеселила компьютерная игра.

— Через десять лет! Думаешь, мы продержимся вместе целых десять лет?

— Может, да. А может, и нет. — Она вытянула босые ноги и удобно устроила их у меня на коленях. — Кто знает, что скрывает прошлое?

Рыжеволосая девушка вошла в студенческий бар.

Никогда в жизни я не видел такой красавицы, и, как только она села, я тут же пристроился неподалёку — в надежде, что она обратит внимание на первокурсника, торчащего прямо перед ней. Я вытащил из сумки новёхонький учебник, но решил, что начинать с первой страницы неразумно, гораздо солиднее будет выглядеть, если я раскрою книгу ближе к финальной части. Строчки расплывались перед глазами, и каждые несколько минут я посматривал в её сторону.

— Вы читаете такие серьёзные научные книги, — заметила она в конце концов.

— Вы про эту? О, это просто для развлечения.

— Хм… Извините, что спрашиваю, но почему вы начали читать книгу с конца?

— Э-э, ну, я предпочитаю изучать историю именно таким образом, — смущённо покраснел я. — Знаете, не могу утерпеть, сразу хочется знать, чем дело закончится…

Она сдержанно посмеялась моему неловкому объяснению. Я заглянул на последнюю страницу и изумлённо воскликнул:

— О нет! Римляне победили!

— Вот чёрт побери! Теперь мне неинтересно читать!

— Ну простите. Кстати, меня зовут Воган.

— Мадлен… Социология.

— Какая необычная фамилия.

— Пожалуй… Что-то русское. А вы пришли на вечер экспериментальной поэзии?

— Что? А, да. Люблю это дело. Ой, вы ведь только что это выдумали, верно?

Она лукаво улыбнулась, и в тот же миг я понял, что встретил женщину, на которой хочу жениться. Потом за наш столик подсели приятели Мадлен и она представила меня:

— Знакомьтесь все — это Воган. Он изучает историю… — И уточнила: — Начиная с конца.

Примечания

1

Тедди — женское белье, сочетающеё лифчик и трусики, разновидность боди. Появилось в начале 1900-х годов, сейчас осталось как эротическое белье. — Здесь и далеё примеч. перев.

2

Faux pas (фр.) — неловкость, ошибка.

3

Университет Уэльса, находится в северной его части.

4

Университет в Центральном Уэльсе.

5

Боб Гелдоф — ирландский рок-музыкант, солист группы The Boomtown Rats и рок-идол Ирландии, но всемирную известность ему принесла главная роль в фильме «Стена» Алана Паркера, основанном на альбоме Pink Floyd. В 1984 году Боб Гелдоф начал самую крупную и точно самую громкую в истории (благодаря грандиозным концертам Live Aid) благотворительную кампанию — по сбору средств в помощь голодающим Эфиопии, за что получил прозвище Святой Боб. А толчком послужил увиденный Гелдофом телерепортаж о засухе и голоде в Эфиопии.

6

Ливерпульский акцент.

7

MILF («mother I’d like to fuck») — аббревиатура вульгарной фразы «мамочка, с которой я хотел бы заняться сексом», обозначает сексуально привлекательную женщину в возрасте от 30 до 50 лет.

8

Американский комедийный сериал; с 1994 по 2004 г. было снято 10 сезонов; получил множество наград.

9

Hate — ненависть; love — любовь (англ.).

10

Район Южного Лондона.

11

Следовательно — девственник (лат.).

12

Аттракцион типа американских горок в крупнейшем парке развлечений.

13

Крупный торговый центр в пригороде Лондона.

14

Песни группы «Абба».

15

Юридический документ, подтверждающий, что прошение о разводе удовлетворено и решение суда вступит в силу через шесть недель и один день.

Комментарии

1

Лепрекон (ирл. eipreachán) — персонаж ирландского фольклора. Лепреконы имеют вид маленьких (не выше детей) людей преклонного возраста. В Ирландии образ лепрекона используется для описания изящности туризма по стране. В честь лепреконов и Дня святого Патрика был открыт самый маленький парк в мире, Милл Эндс Парк. — Здесь и далее комментарии Dimuka.

2

Сквот (англ. squat) — нелегально занятое помещение. Сквотирование, или сквоттин (англ. Squatting) — акт самовольного заселения покинутого или незанятого места или здания лицами (скваттерами или сквоттерами), не являющимися его юридическими собственниками или арендаторами, а также не имеющими иных разрешений на его использование.

3

«Масале», или «Масала» на языке хинди означает «пряности, смесь специй». Chicken Tikka Masala блюдо, которое большинство считают индийским, но впервые кусочки курицы, приготовленные в смеси специй и сливках были представлены в британском ресторане.

4

«Волова́н» (фр. vol-au-vent, «полёт на ветру») — пикантная закуска французского происхождения, небольшого размера выпечка из слоёного теста в форме башенки с начинкой из мясного, рыбного или грибного рагу. Волованом также называют само изделие из слоёного теста без начинки.

5

Хумус (ху́ммус, хо́мус, гу́ммус; англ. hummus) — закуска из нутового пюре, в состав которого обычно могут входить: оливковое масло, чеснок, сок лимона, паприка, кунжутная паста. Хумус особенно популярен на Ближнем Востоке. Кстати, в арабском языке и на иврите «хуммус» означает как просто горох нут, так и саму закуску.

6

Коммодор (англ. commodore) — воинское звание в ряде иностранных ВМС и ВВС, предшествующее званиям контр-адмирала и вице-маршала авиации.

7

Анорак (гренл. anoraq) — лёгкая ветрозащитная куртка из плотной ткани с капюшоном, надеваемая через голову и не имеющая обычного разреза с застёжкой спереди. Анорак является важнейшей частью туристского снаряжения. Отличительной чертой анорака, в сравнении с различными другими видами ветровок и штормовок, является наличие большого грудного кармана-кенгуру и отсутствие карманов боковых, которые при ношении рюкзака невозможно использовать, так как они перекрыты поясом. Рукава анорака имеют манжеты с резинкой, для того чтобы внутрь рукава не проникали ветер, снег. С той же целью имеется утяжка на капюшоне и по низу анорака.

8

Коктейль фраппе (от французского frapper — бить, ударять, стучать) — способы подачи крепкоалкогольных напитков, содержащих сахар (ликёры, сладкие настойки, наливки). Напитки подаются с измельчённым льдом и представляют собой холодный густой смешанный коктейль, изготавливаемый из кофе, мороженого, холодного молока и фруктово-ягодного сиропа.

9

Корма (произносится также как кормаа, горма, кавурма, кхорма, курма) — блюдо индийской кухни, для приготовления которого необходимы йоргут или какой-либо другой молочный крем, ореховая или семечковая паста, а также кокосовое молоко. Постоянной составляющей этого блюда является также приправа карри. Корма может быть мясной (например, из курицы) или вегетарианской. При приготовлении корма тушится на огне (само слово «корма» на языке хинди означает тушение еды).

Content

Джон О’Фаррелл
Мужчина, который забыл свою жену

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания

Комментарии