Антон Чиж

Пять капель смерти

Эта болячка не слишком обременяет. Требует заботы от силы раз в месяц. Тогда я иду в лавку на левом берегу Сены. Опускаю пальцы в корзину, плетенную из ивы. Трогаю. Глажу. Слушаю запах пыли. Пачкаю ладони мягкой шелухой. Хозяин наблюдает сначала терпеливо, потом — раздражаясь, потом отворачивается. Быть может, прощая странности иностранца за старость лет.

Книги я не покупаю.

Они скользят сквозь пальцы. Поймав заглавие, отпускаю его, чтобы немедля вытянуть следующее. Это странно приятно, будто тексты, которые не успеешь прочесть, узнаешь насквозь. Ощущаешь их глубину. В этом есть смутная радость, что-то из другой жизни, из того потерянного далека, что дышит сладкой печалью. Названия мелькают. Страницы шелестят. В душе наступает покой.

В тот день хандра заставила лезть в пыль снова. Обложки привычно рябили. Взглянув, я вернул корзине пожелтевшую стопку, с которой содрали переплет. Внезапно что-то, еще не совсем ясное, заставило выловить беглянку, успевшую юркнуть за «Историю цивилизации» Бокля. Книжечка в пол-листа была потрепана, как старая швабра. Срез лохматился обрывками, корешок сыпался засохшим клеем. От автора осталась дырка, за края которой цеплялись «Ан» и «жъ». То, что было между ними, съела пустота. А память моя не разгадала имени.

От вида кириллицы я, признаться, отвык. Русские буквы казались неправильными. Я читал, смакуя забытый язык. Название было, как у чудесных бульварных книжек моего детства: «Божественный яд». Наверняка приключения в Индии или исторический роман о коварных отравителях. Я нетерпеливо слистнул заглавие. И прочел первую страницу. За ней — следующие. Трудно было поверить глазам. Зрение мое ослабло до толстых очков, но тут оно было ни при чем. Неизвестный автор каким-то невероятным образом проник в историю, которая много лет не давала покоя, дразня неразрешимой загадкой.

Я спросил букиниста, сколько месье желает за эту рухлядь. Удивленный внезапному чуду, он хотел отдать за так, но совесть торгаша не позволила. Мы сошлись на паре франков за американский роман, а ненужный раритет — в подарок. И расстались, довольные друг другом.

Чуть не бегом вернувшись в свою квартирку, я заварил кофе и принялся изучать ветхий манускрипт. Оторвался же, когда закрыл последнюю страницу, а за окном рассвело. Удерживала меня не интрига. Я знал: если прервусь — выброшу книжонку в окно, или сожгу в плите, или разорву в мелкие клочья. Не смогу справиться с негодованием. Скажу прямо: автор разжег во мне подзабытый гнев.

Что же он сделал? Разузнав отдельные факты, хранившиеся в полной тайне, смешал живых и исторических персонажей, извратил и перепутал события, сплел чудовищную ложь. Причем испачкал дорогой моему сердцу образ Ванзарова. Но хуже всего, что безмозглый писака выдумал, высосал из пальца и нашкрябал такой финал, которого в действительности не было, и раскрыл тайну, которой так никто и не узнал. Во всяком случае — я. Что стало мукой на все эти годы.

Теперь уже не осталось никого, кто бы мог отомстить за литературное преступление. Быть может, и сам автор канул в Лету. На что я сильно рассчитываю. Но если сидеть сложа руки, тайна останется неразрешенной, а друзья мои уйдут в вечность оклеветанными. Чего нельзя допустить, хотя бы ценой самой пенсии.

Писать я не умею, слог мой коряв и ковыляет на обе коленки. Зато у меня хранится бесценное сокровище. Я тщательно собирал факты, показания и документы, касавшиеся того дела. Архив прошел со мной через скитания и уцелел до последней строчки. Я берег его, не продав популярным журналам, даже когда голодал. Долгие годы я размышлял над ним, искал зацепку, и казалось, что тайна вот-вот сдастся. Но всегда в последний момент она ускользала. Уже много лет не притрагивался я к заветной папке. В ней — мое возмездие.

Я извлекаю архив со всеми записками, показаниями и отчетами, ничего не скрывая. Если кто-то найдет возможную отгадку, тогда бессовестный автор «Божественного яда» будет наказан. А те, кто прочел его пасквиль, поймут, как много они потеряли.

«Истина всегда рядом. Ее надо увидеть», — говорил мой друг и учитель Ванзаров. Мне не хватило остроты логики. Быть может, кому-то повезет больше. Тайну Ванзаров знал, но так и не открыл мне. Лишь уверял, что ключ у меня в руках. Ныне я предоставляю этот ключ каждому, кто рискнет взяться за мой архив. Чтобы логика и разум победили мрак безвестности. И свет воссиял.

Николя Гривцов,

коллежский секретарь Департамента полиции в отставке.

Март 1953-го, Париж

Показания артельщика Ярцева Василия

Прибыли мы в Петербург к концу октября. Услыхали от наших, вологодских мужиков, что зимой в городе выгодное дельце имеется: резать лед на Неве да продавать. Ну, Макар, старшой наш, смекнул: за дурную работу платят, а зимой в деревне делать нечего, отчего бы не заработать. Дал «на лапу» исправнику, чтоб выправил паспорта, взял в аренду соседскую лошаденку. В артель же позвал Петьку, Кольку да меня. Все — Ярцевы. Не родственники мы, только фамилии похожие. И отправились, значит, к первому льду. В столице разыскали нашенских, те подсобили войти в ледорубное дело. Так и начали промысел. Патенты на заготовление льда речная полиция распределяла. Само собой, чтоб получить делянку, тоже надо было подмаслить. Но брали по-божески. Макар не терялся, устроились хорошо.

Лед пилили брусками в метр длиной и полметра шириной, называемыми «кабаном». Вытянем «кабана» из проруби, сложим на узкие волокуши и прямо с реки отправляем: в ледники складов, магазинов и ресторанов прочих. Дело выгодное. Льда до следующей зимы хватало. А нам деньжат. Своим в деревню отправляли гостинцы. Хорошо было. Макар артель в строгости держал, водки — ни-ни. А тут на Рождество зашли в трактир праздник отметить, и понеслось. Очнулись дня через три, когда все спустили до нитки. Хорошо хоть лошадь не пропили.

Макар обозлился, орал на нас с матюгами, чуть было поленом лошаденку не зашиб. А что мы, виноваты, что ли, будто сам не пил. Ну ладно. В тот день, это, значит, числа тридцатого декабря было, а может, и под Новый год, встали засветло, даже чаю напиться не дал, пошли на реку. Мороз, да и лошаденка наша некормленая, копыта еле переставляет, волокуши тянет. Ну ладно. Добрались кое-как.

Макар выбрал делянку между Биржевым и Тучковым мостами, там, где правый рукав Невы остров Васильевский огибает. Конечно, местечко глухое. Местные артельщики уходят правее, за линию электрического трамвайчика, что бегает по замерзшей реке от Дворцовой до Мытнинской набережной за три копейки с пассажира. Присматривали делянки ближе к Зимнему дворцу и Петропавловской крепости то есть. Оттудова везти быстрей и легшее. А мы без претензий. Спасибо, что работа есть.

Бредем, значит, мороз душу выворачивает, темно еще. Вдруг Колька говорит:

— Чегой-то на льду темнеет.

Макар на него огрызнулся, дескать, чего рот раззявил, а сам заторопился. Ну и мы за ним. Подходим. У самого края проруби — видать, в праздник на Святки кто-то работал, чухонцы, наверно, кто же еще в праздник работать будет — человек лежит. Пальто распахнуто, пиджак расстегнут, а лицом в снегу. По виду — состоятельный, чистый такой. Колька говорит:

— Может, пьяный? Помочь надо, замерзнет ведь.

Макар ему:

— Ишь, помощник выискался. Себе помоги. А этому уже все одно.

— Ты почем знаешь? — Петька, значит, спрашивает.

Макар говорит:

— Глаза протри, холера, вишь — не шевелится. Околел уже. На таком морозе долго не пролежишь. Да и пальтишко скинул.

Тут я встрял: может, в полицию сбегать?

Макар злобно зыркнул и отвечает:

— Чай, желаешь на каторгу угодить и нас с собой уволочь?

— Зачем же каторга, — говорю, — порядок соблюдем, позовем кого следует. Разве это неправильно?

— Ах, дурья башка! — шипит Макар. — Да тебя же первым виноватым и сделают. Скажут: сам и убил, злодей. Мужик бесправный — сподручный для обвинений. Зачем полиции убивца искать, когда такой вот умник к ним в руки пришел. Возьмут тебя в оборот — и сознаешься во всем, чего не делал. И мы за тобой пойдем.

— Да разве возможна такая несправедливость с простым человеком, — говорю, — не может такого быть.

Тут Макар совсем осерчал, всякого наговорил, повторять не буду. Колька с Петькой смотрят, как он меня чихвостит, рот открыв. Наконец артельщик наш выдохся и говорит:

— Все, не будет сегодня работы, уходить надо, пока темно. А чтобы с голодухи не сдохнуть, карманы выверните и одежку сдерните. Ему уже все равно, а нам копейка.

Мы с Петькой и Колькой переглянулись, кто первый желает. Никто не желает. Стоим, топчемся, на морозе не сладко. Макар обложил нас последними словами и сам лапы в пальто засунул. Вытягивает пачку ассигнаций, одни красненькие[1], по виду — не меньше тыщи!

— Видали, — говорит, — каков улов! Помогай, растяпы, будет чем душу согреть.

Тут уж нас уговаривать не пришлось. Взялись дружно. Колька перевернул его, на жилетке цепочка блеснула. Петька ее живо содрал с часами и за пиджак принялся, карманы выворачивал. Я тогда еще подумал: чего это мертвец такой мягкий, будто и не на морозе належался? Странное дело.

Конспект лекций жандармского корпуса полковника Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения[2] в отставке

Тот случай остался в моей памяти. Скажу больше: он стал хорошим уроком. Жаль, что учимся мы на собственных ошибках. Что поделать, если в нашей работе, господа офицеры, невозможно прописать на каждый случай инструкцию или составить циркуляр. Приходится полагаться на собственное чутье, а оно иногда подводит даже самых опытных из нас.

Это случилось незадолго до Рождества, кажется, 4 или 5 декабря 1904 года. Я прибыл на плановую встречу со своим агентом. Для этих целей имелась явочная квартира в неприметном домишке. Содержалась она за счет отделения, но ключи хранились у меня. Мало ли что.

Как обычно, я прибыл с запасом в полчаса: проверить все, предотвратить любые случайности. Комнату давно не топили, да и не проветривали, воздух был спертым. Я решил не зажигать свет и сидел в сумерках.

Скрипнула дверь. Второй ключ был только у моего агента. Я проверил по карманным часам: агент пунктуален. Замечу, что часы эти были со мной еще с начала карьеры в Харькове, хоть польского серебра[3], но я к ним привык. Что-то вроде талисмана.

Агент вошел тихо, сел напротив. Мы не подавали друг другу руку, так было заведено. Я позволил себе несколько ничего не значащих вопросов о здоровье и погоде и затем приступил к делу, спросив отчет о проделанной работе. Отчет излагался с большим количеством подробностей, когда предмет изучен глубоко или желают пусть в глаза пыль. Я терпеливо слушал, ничем не выражая своего отношения. Это было ни к чему.

Окончив монолог, агент ждал моей реакции. Я позволил себе большую паузу, не хуже великого трагика, да хоть того же Щепкина или Варламова-Дальского. Наконец, когда молчание стало тягостным — я давно заметил, что молчание в полутьме всегда кажется предчувствием беды, — сдержанно поблагодарил и сказал:

— Эта информация имеет некоторый интерес. Но для вас, дорогой Шмель, отныне будет новое поручение. Куда интереснее попа Гапона и его фабричных. С этими господами вы прерываете все отношения. Раз и навсегда.

Агент попытался возражать. Я не стал объяснять, что сменить задание пришлось, так как Шмель выдавал откровенную дезинформацию. Видимо, революционное окружение Гапона раскусило предательство. Выдумывать достойные объяснения было утомительно, а сообщить настоящие причины — глубоко ранить самолюбие Шмеля, и так болезненное сверх всякой меры. К тому же агент обходился нам изрядно. Платили ему поболее, чем моему заместителю. Не бросать же деньги на ветер.

Шмель все-таки обиделся:

— Прикажете за лавочниками следить или сразу в филеры отправите?

Не скрою, я неплохо владел мастерством тонких комплиментов, как, впрочем, и умением дергать за рычаги управления человеческой натурой: страхом, деньгами и лестью. К Шмелю я применял лесть, всегда успешно. Объяснив, как мы ценим тот мед, что он приносит в наш улей, я предложил агенту ознакомиться с новым объектом. Закончить мне не дали. Агент сообщил, что удалось нащупать ниточку заговора, по сравнению с которым вся деятельность рабочих кружков Гапона — невинная игра.

Не скрою, я был заинтригован, даже несколько сбит с толку. И попросил изложить неведомую нам угрозу государственному строю, начав с конкретных имен.

Шмель сообщил, что ему удалось проникнуть в окружение профессора Окунёва.

Этот веселый господин был нам знаком. Лет тридцать назад он преподавал древние языки в Петербургском университете и позволял себе проповедовать с кафедры свободу, равенство, братство и прочие гулпости. Окунёв проходил свидетелем по делу студенческой террористической группы «Свобода или смерть!». Но привлечь его не удалось, так как прямых улик против него не нашлось. С тех пор он находился под негласным надзором. Однако ничего особенного за ним не числилось.

Года два назад он оставил преподавание и опубликовал в газетах и журналах серию яростных статей, в которых доказывал (в рамках цензуры) бесполезность и вредность религии, писал о свободе личности, не ограниченной никакими запретами. Иногда он читал общедоступные лекции на столь же щекотливые темы. Уличить его в чем-то большем, чем интеллигентская болтовня, не удалось. Серьезного вреда ожидать не приходилось, в общем-то, его держали за городского сумасшедшего.

Выбор господина Окунёва казался, мягко говоря, сомнительным. А скорее бесполезной тратой сил и времени. О чем со всей прямотой я сообщил агенту.

— Вы ничего не знаете! — возразил агент. — А я знаю наверняка, что Окунёву удалось наткнуться в древних текстах на разгадку некоей тайны, которая может перевернуть современную жизнь.

Не удержавшись, я предположил, что Окунёв, видимо, раскусил философский камень, не меньше. На что Шмель очень серьезно ответил:

— Не совсем философский камень, но что-то очень близкое. Он разгадал секрет некоего забытого индийского божества.

Это было чересчур. В столице каждый день растет напряженность, реальные враги готовятся к активным действиям, а мне предлагают игры с индийскими богами… Шмель, ощутив мое отношение, стал торопливо рассказывать, что Окунёв у себя на даче в Шувалове завел корову, подолгу пропадал в полях и вообще что-то варил, смешивал и выпаривал на заднем дворе. Остается совсем немного, чтобы проникнуть в его тайну.

— Он проговорился, что, как только испробует изобретение, у него появится сила, способная в мгновение ока свергать троны и дарить свободу народам, — закончил Шмель.

После такого заявления агента следовало немедленно отправить в отставку. Но что-то меня удержало от разумного и единственно верного решения. Быть может, искренняя, захватывающая уверенность, с какой был произнесен этот откровенный бред. В любом случае я позволил себе слабость, как стало ясно в дальнейшем — непростительную. Я согласился на предложение и дал поручение выяснить, что же там такое намешал Окунёв. Сроку отводилось до 2 января. На следующей встрече я потребую полный и детальный отчет.

Шмель, окрыленный и в целом счастливый, выпорхнул из квартиры. А я — выждав четверть часа и внимательно осмотрев улицу на предмет сомнительных прохожих. Привычка к постоянной бдительности стала моей второй натурой. Жаль, что в тот раз я не вполне ей доверился.

Душевный рассказ капитана Щипачева Андриана Николаевича, пристава 2-го участка Васильевской части

Настроение мое в тот день, Коля, как раз перед Новым годом, по правде сказать, было чудесное. Местные лавочники постарались. Нанесли полные корзины снеди, не говоря о хрустящих бумажках. За что?

За то, Коля, чтобы смотреть сквозь пальцы на разные и мелкие делишки.

А в нынешний год что творится? Какой-то жалкий поросенок, две индейки, пять фунтов конфет да пол-ящика мадеры. Денег — шиш! Где почтение к чину? Нет, совсем народ испортился. Страх потерял. Смотрят, как заводские бузят, и думают, что им можно. Свободу и гражданских прав желают. Ну ничего, покажу им свободу с правами в отдельно взятой лавке. Напомню, что такое власть участкового и кто дает патент на торговлю. Хорошенько запомнят, что значит местное полицейское начальство в России. Будут как шелковые. Запомнят, что вековые традиции подношения полицейским чинам не подлежат пересмотру. Это не мзда вовсе. Разве благодарность человеку, который денно и нощно печется о защите и покое обывателя, — это взятка?! Это законное уважение к чину.

Так вот. Накануне, Коля, ко всему прочему, засиделся я в гостях у кума, с которым приговорили четверть беленькой[4], отчего кум тихо свалился под стол, а вот я смог добраться до квартиры, хоть по стеночкам.

Скажу так: пристав имеет право и погулять! Кто ему слово скажет? Все городовые и околоточные[5] в его подчинении. Андриан Щипачев на Васильевском острове — наместник богов, пусть и над 2-м участком. Может себе позволить. Но только в праздники. И где кум берет эту поганую водку? Выпили-то всего ерунду. Вот холодец кума готовит изумительный!

Значит, встал я поутру совсем больной. Скажу тебе так: избегай, Коля, такой напасти, одно мучение от ней. Решил разогнать похмелье ранней прогулкой по морозцу. А холодина была лютая. Иду по Тучковой набережной, рядом с Биржевым мостом. В такое раннее время народцу до крайности мало. Отвести душу не на ком. Как назло, только одна пролетка виднелась шагах в тридцати. Сошла с нее барышня в коротком полушубке, темно-синей юбке и шляпке, вуаль густая. Подошла к парапету и на лед засмотрелась.

Думаю: может, курсистка, хочет утопиться? Так куда топиться, один лед. Чего доброго, не убьется, а только покалечится. Ну уж нет, только не на моем участке.

Кашлянул, значит, так строго, официально.

Она вздрогнула, заметила меня, прыгнула в коляску и была такова. Ну и хорошо.

Хотел уже в участок вернуться, но тут меня что-то дернуло: и чего барышне приспичило болтаться утром на морозе? Осмотреть, что ли, Малую Неву? Конечно, река — не моя территория, здесь хозяйство речной полиции. С каждого разрешения на вырубку льда хорошие деньги имеют. А летом навара куда больше. Лодочки, катерки, пароходики. Всем нужно разрешение, бумага с печатью. Люди сами деньги несут. Не то что в участке. Обходишь территорию и лично к должнику заглянешь.

Думаю, значит, Коля, думы печальные, а сам лед разглядываю. Смотреть-то не на что. Как вдруг замечаю рядом с прорубью белый бугорок. Хоть голова раскалывается, осознаю, что стряслось. Вытаскиваю свисток, даю двойной сигнал — тревога, значит.

Из-за угла ближайшего дома выскакивает фигура в черной шинели. Городовой на бегу придерживает форменную шапку из черной мерлушки с гербом Петербурга и личным номером на металлической ленте. По правому боку колотится штатная шашка. Подбегает, отдает честь:

— Разрешите доложить, постовой Романов. На дежурство по околотку заступил в пятом часу утра. Происшествий нет.

Я ему:

— Как несешь службу? Оранжевые шнурки на плечах носить надоело? Я не посмотрю, что ты бывший вахмистр! Почему не на месте?!

— Так, вашбродь[6], я… Обход…

Тут уж принялся отводить душу:

— Молчать! Я тебя научу порядку и дисциплине! Будешь два года сидеть на низшем окладе! Здесь полиция, а не армейский бардак! Происшествий, видали ли, у него нет! Я тебе покажу!..

Романов честь отдает, как примерз. Молодой еще, неопытный. Год как перевелся в полицию из пехотного полка, в самом младшем полицейском звании и на низшем окладе. Обязан терпеть от начальника. Продолжаю:

— Почему один? Где сменные?

Чего спрашивать, и так ясно: двое его напарников-городовых отправились греться в недалекую чайную, а младшего оставили на часах.

— Так, вашбродь, отправились на обход, значит, территории…

Молодец, не сдает товарищей.

— А где околоточный?

— Не могу знать, вашбродь…

— Не могу знать! Происшествий у него нет! А это что такое?

— Где, вашбродь…

— Да вот! — указываю на лежащего рядом с прорубью человека. — Опусти клешню, стоеросина…

От усердия Романов перегнулся через парапет, чуть не свалился, и бормочет:

— Господи, спаси… Да это ж…

Я ему:

— То-то же! Увидел. А раньше не видел?

— Никак нет… Три раза обход делал, как полагается. Не было его…

— Ты на лед смотрел?

— Все прилегающие территории осматривал.

— Осматривал он! Почему я должен все делать сам? Один раз вышел на участок — и сразу пожалуйста!

— Виноват, вашбродь…

— Виноват… Хватит болтать, ноги в руки — и вперед.

— Прикажете санитарную карету вызвать?

— Карета не поможет, — говорю. — Встанешь рядом, и никого не подпускать к телу.

Романов, как видно, от моего разноса совсем обалдел. Вместо того чтобы добежать до ближайшего спуска к Неве, перемахнул через парапет и сиганул в сугроб, что по набережным каждую зиму сваливают с тротуаров. Ну и провалился по пояс. Выкарабкался кое-как и побежал гусиными шажками, а шашка так и болтается. Вот умора!

Знал бы, какая морока выйдет, вот даю тебе честное слово пристава, Коля, никогда бы не высвистал городового. Того, что на снегу-то, почти незаметно было. Еще бы снежком присыпало — поминай как звали. До весны бы не нашли. А весной лед вскрылся, и все концы в воду. В Неву то есть. Из-за болящей головы таких бед на свою голову накликал. Вот так-то, Коля.

Собственноручные записки Николая Гривцова о событиях 31 декабря

Настал черед моим заметкам, составленным по расспросам свидетелей. После описанных событий они собирались спустя некоторое время, иногда несколько лет, систематизировались и раскладывались в должном порядке. Сомневаться в их точности нет оснований.

Признаюсь, некоторые эпизоды пришлось восстанавливать из разрозненных воспоминаний и фактов, как калейдоскоп из осколков, порой кое-что добавляя в логическую цепочку изложения. Не считаю, что погрешил против истины. Без этих подробностей происшедшие события могли показаться излишне упрощенными. Да и как знать, быть может, в мелких деталях скрывается истина. Так что позволю себе представить мои записки в качестве равноправного свидетельства. Надеюсь, ни у кого нет сомнений в моей честности. Пусть никто не думает, что я позволил себе фантазии или выдумки, поддавшись яду воспоминаний. Когда дело касается раскрытия преступлений, воспоминания неуместны, как бы дороги и сладостны они ни были. А фантазии — вовсе преступны. Факты и выводы, ничего более. Ну и достаточно об этом. Начну с того, что…

Папка № 1

Еще раннее утро. Солнца не видно, небо покрыто серым, словно грозовым саваном. Над обледенелой Невой плывет морозная дымка. На белом полотне замерзшей реки резко выделяются темные шинели. Городовые, стараясь согреться, хлопают в ладоши, другие топчутся. Курить не смеют. Держатся группой, словно опасаясь заглянуть за простыню, натянутую на корявых палках. Белый занавес заслоняет что-то от случайных взглядов. Набережная оцеплена. Хоть зевак или случайных прохожих не видно, кажется, согнали из участка всю роту полиции.

К каменному спуску подъезжает пролетка. С нее ловко спрыгивает плотный господин в теплом пальто без меха. Его отличает крепкое сложение, основательная шея и неуловимое сходство с матерым волком. Спина прямая, держится легко и уверенно. Заметны роскошные усы вороненого отлива. Перед господином, с виду — штатским обывателем, городовые принимают стойку «смирно». Он кивает каждому и спускается по ступенькам, утопающим в снегу.

Навстречу торопится пристав Щипачев, придерживая шашку, еще на ходу отдавая честь.

— Здравия желаю, господин Ванзаров! — рявкает он, отчего с усов слетает хрустальный иней.

Господин протягивает руку, не ленясь стянуть крепкую перчатку. Пристав с почтением обменивается с ним рукопожатием.

— Если меня без толку выдернули, я вам этого не прощу, Андриан Николаевич.

Щипачев улыбается сытым котом:

— Не извольте беспокоиться, Родион Георгиевич, — отвечает без заметного трепета. — Исключительное происшествие. Лично никого не подпускал. В девственном виде, так сказать, сохранил. Извольте за ширму заглянуть.

Долгожданному гостю кланяются окоченевшие городовые. Пристав согнал на лед действительно весь участок. Даже доктора Борна не пощадил. На щеках полицейских расцвели румяные облака.

Отдав общее приветствие, Ванзаров заходит за простыню. На снегу распластано тело в белых подштанниках и сорочке. Торчат голые пятки. Руки свободно раскинуты. На вид — нет и тридцати. Длинные волосы сбились в клочья. Гладкое, ухоженное лицо.

— Что здесь исключительного? — спрашивает Ванзаров.

Пристав подает синюю книжицу с золотым орлом. Из дипломатического паспорта следует, что жертва — не какой-нибудь пьяница, что неудачно заснул на льду, а секретарь американской миссии мистер Санже. Со всеми вытекающими последствиями для мировой политики.

Паспорт ныряет в глубокий карман ванзаровского пальто.

— Эдакая коллизия вышла, — говорит пристав, намекая на возможные осложнения в российско-американских отношениях.

— Лично за паспортом в прорубь ныряли?

— Случай помог, — отвечает он с невольным сожалением, дескать, не было бы печали. — Прорубь подморозило, лед тонкий, прозрачный, вот документ и уцелел.

— Повезло нам, пристав. Будьте любезны вызвать медицинскую карету. Тело к себе в участок доставите. Вызовите Лебедева, скажите: я попросил. И не морозьте людей, отпустите греться.

Щипачев козыряет и бежит исполнять.

Ванзаров обходит вокруг тела, разглядывая снег. Наклоняется, чтобы рассмотреть лицо жертвы, аккуратно приподнимает руку, возвращает на снег. Приглядывается к побелевшим пальцам. Снова обходит кругом, удаляясь и возвращаясь к телу хитрой змейкой. Танец знаменитости полицейские наблюдают пристально, забыв о морозе. Со стороны не понять, что он делает. А по лицу, совершенно непроницаемому, не угадать, о чем думает. Загадочная личность. Чем и притягателен.

Ванзаров подзывает фотографа полицейского резерва, смерзшегося с деревянной треногой. Указывает, откуда снимать. Зажмуривается при вспышке магния, отчего усы комично машут хвостиками.

У набережной появляется санитарная карета. Одиноких прохожих отгоняют городовые. Ванзаров подходит и тихо спрашивает о чем-то участкового доктора. Помедлив, Борн неохотно соглашается.

— Господа, протокол осмотра составлен. Не мучьте себя, отправляйтесь в участок. Оттого, что мерзнем все вместе, дело не раскроется, — строго говорит Ванзаров.

Полицейские соглашаются с видимым облегчением.

На льду остается двое городовых, пристав и сам Ванзаров. Ветер играет простыней, как флагом капитуляции.

Оцепление прорывает невысокий, сухощавый мужчина с тонкими чертами лица и заостренным, прямым носом, про который физиономист непременно скажет: «Выдает прямой и цельный характер». Господин носит тонкие усики. Несмотря на мороз, шарф не повязал, идеально-белый воротничок рубахи плотно стянут галстуком черного шелка. Пальто распахнуто всем ветрам. Щуплая фигурка кажется былинкой на снежном просторе, пока одолевает десяток саженей до белого полотнища. Пристав тщательно отдает ему честь:

— Здравия желаю, господин Джуранский!

Ротмистр машинально подносит руку к шляпе, вовремя спохватывается, сухо кивает и просит прощения за опоздание. Извинения его обрывают и отдают срочные поручения.

Во-первых, снарядить филера Курочкина на розыски тех, кто снял с жертвы всю одежду. Ванзаров описывает злодеев так, словно видел лично. Ротмистр привык к магическим способностям своего начальника, каковых лишен начисто. И все-таки подробности приводят в смущение Мечислава Николаевича. Что поделать: служба в кавалерии оставляет неизгладимый след в мозгах. Джуранский носит кличку Железный Ротмистр, заработанную стальным кулаком бывшего кавалериста, но более характером: честным, трудолюбивым и упрямым до изумления. За что негласно числится лучшим помощником Ванзарова.

— Уже свидетелей успели допросить? — спрашивает он.

— Вот мои свидетели, — Ванзаров указывает на снег. — У вас перед глазами. Вокруг тела и вон там, в двух шагах. Следы замечаете?

Джуранский озирается напряженно и пристально. То же самое незаметно делает Щипачев. Ничего не обнаружив, ротмистр смущенно выпускает горячий пар, не хуже боевого коня:

— Затоптано все. Трудно разобрать…

— Тогда поверьте на слово.

— Слушаюсь!

— Слушаться — хорошо, а уметь думать — лучше, ротмистр.

— Так точно…

— Ладно, к делу… Поручаю вам, Мечислав Николаевич, почетную, можно сказать, дипломатическую миссию. Знаете, где американское посольство?

— На Фурштадтской улице.

— С вашим ходом минут за пятнадцать успеете. Как прибудете, так прямо с порога и обрадуйте: ваш секретарь господин Санже найден мертвым. С утра пораньше такая новость должна произвести бодрящее впечатление.

— Есть… А дальше?

— Когда посол придет в себя после радостного известия, вежливо, именно вежливо, ротмистр, попросите не поднимать скандал на все Министерство иностранных дел, а обратиться за разъяснениями ко мне. Если чин для них маловат — тогда к начальнику сыскной полиции, нашему добрейшему Филиппову. Хотя просьбу эту они, конечно, не выполнят.

— Почему же? — спрашивает ротмистр.

— Служба у дипломатов скучная, делать нечего, только плести интриги, — говорит Ванзаров. — А тут отличный повод скандал закатить. Все-таки развлечение. Такой шанс они не упустят.

Пристав сурово нахмурился. Джуранский, прихваченный речным ветерком, разрумянился, как барышня. Только Ванзаров, стряхнув ледышки с усов, смотрел на белеющее тело, будто знает о нем что-то важное.

Воспоминания полковника Макарова Николая Александровича, заведующего Особым отделом Департамента полиции[7]

Не думал, что вернусь к тем событиям. Однако сейчас, спустя много лет, когда их участников или тех, кто был о них осведомлен, давно уже нет, а мне осталось немного, настало время вспомнить все. Вспомнить для потомков. Тем более что записки эти увидят свет, когда меня не станет. Такова моя воля. Наследникам моим поручаю передать их господину Гривцову, в свое время доставившему мне столько хлопот своим беспокойным любопытством. Ему же разрешается поступить с моими записками и прочими документами по этому делу по своему усмотрению. Буду рад, если он найдет в них нечто для себя полезное.

Хочу вспомнить добрым словом штабс-ротмистра Особого отдела полиции, моего лучшего сотрудника Юрия Жбачинского. Он знал свое дело и считал, что работа с агентом должна напоминать игру. Он не жалел ни сил, был изобретателен и удачлив, и ни один агент его не был разоблачен. А ведь они имели дело не с уголовниками, а с террористами-революционерами.

Политический сыск для Жбачинского был не просто службой. Он боролся с врагами империи с такой страстью, на какую вообще способен офицер секретной полиции за скромное жалованье в полторы тысячи годовых.

В тот день Юрий Тимофеевич шел на свидание с малозначительным агентом Совкой с крайней неохотой. Агент новый, задание у него первое, что-то вроде учебного боя. Жбачинскому хотелось как можно скорее получить отчет и сразу направиться на прием Департамента полиции в ресторане «Донон». Штабс-ротмистр настолько несерьезно относился к Совке, что позволил себе опоздать на четверть часа, согреваясь коньяком в «Cafe de Paris»[8].

Когда же явился он в квартиру на Крюковом канале, которую снял для секретных встреч, Совка задернула шторы и включила электрический свет. Не снимая пальто, Жбачинский прошел в гостиную с большим круглым столом:

— Прошу прощения, срочное совещание.

Девушка не ответила.

— Ну-с, что у нас нового за прошедшие двадцать три дня?

Жбачинский всегда точно помнил, когда состоялась последняя встреча.

Он сразу заметил встревоженный вид агента, хотя искренне считал, что любой женщине бледность к лицу. Жбачинский не позволял себе смешивать работу и личные пристрастия.

Совка молчала.

Штабс-ротмистру захотелось кончить ненужную встречу.

— Голубушка, если у вас нет новостей, не беспокойтесь. Поработайте еще месяцок, а если ничего не накопаете, мы для вас что-нибудь придумаем.

Ответа опять не последовало.

Жбачинский встал, решив, что с Совкой все ясно. Обычная пустоголовая кукла, захотела поиграть в шпионов, ничего не вышло, и теперь барышня не знает, как выкрутиться.

— Давайте договоримся: недельки через две, ну, числа 15 января, встретимся здесь, и, может быть, у вас будет что рассказать. А сейчас позвольте откланяться.

Жбачинский протянул ладонь через стол.

Совка посмотрела ему прямо в глаза:

— Юрий Тимофеевич, не знаю, как вам сказать. То, что я узнала, представляет страшную опасность, это такое… Такое…

Штабс-ротмистр постарался быть мягким:

— И что же трагически страшного вам удалось узнать?

— Я вам все расскажу, все… — Совка всхлипнула. — Только, пожалуйста, прошу верить всему. Дайте честное слово, хорошо?

Жбачинский удержался от улыбки и сказал:

— Честное офицерское слово, Совка, поверить каждому слову. Так что стряслось?

— Только прежде выпейте со мной чаю…

Чтобы скорее закончить дело, штабс-ротмистр залпом опрокинул чашечку, в которой плескалась мутно-коричневая жидкость, вроде чая с молоком.

— Теперь я могу узнать страшную тайну, милая Совка?

Мемуары врача 2-го участка Васильевской части Эммануила Эммануиловича Борна

На своем веку повидал я много разнообразных фокусов. Служба врача при участке подразумевает, что перед твоими глазами проходят такие чудеса, каких и сам Гофман никогда не видывал[9]. Мне бы, конечно, засесть за мемуары да описать их подробно. Тогда книжица выйдет изрядная, произведет на общество впечатление изумительное. Господину Чехову до такой расти и расти. Да знаете, Николай, все как-то лень взяться. Да и кому это все нужно?

Вот вы спрашиваете, что же тогда случилось у меня в медицинской. Да уж, случилось. Все время возвращаюсь в своих воспоминаниях к тем счастливым денькам. Кстати, не хотите пропустить рюмашку? Ну, как знаете… А я не откажусь… Ваше здоровье… Ахх… Гххе-мм… Ох уж этот спиртуозус, пристрастился, знаете ли… Значит, вот как было…

Над анатомическим столом из цельной плиты мрамора висела стосвечовая электрическая лампочка под жестянкой абажура. Чтобы тела на металлических полках не портились, у меня хранились бруски льда. Закладывал их по секциям стеллажей, а те, что не влезли, держал складом под мешковиной. Даже летом такая холодина стояла, что полицейские накидывали шинель. Так вот. Стоим мы, значит, с господином Лебедевым в этой поморозни и холода совсем не ощущаем. Чайком с коньячком балуемся.

Угощаюсь приятным напитком, а сам думаю: это какое же везение привалило. Мне, скромному участковому врачу, посчастливилось ассистировать звезде российской экспертной криминалистики, самому великому Лебедеву. Скажу вам, Николай, что он действительно производил незабываемое впечатление. Клеенчатый фартук на величественном пузе болтался, как передничек горничной, а фарфоровая чашечка выглядела в его лапе игрушкой.

Теперь таких изумительных личностей вы не найдете. Выродились совсем. А Лебедев был скала. Аполлон Григорьевич отличался отменным здоровьем, обожал жутчайшие сигары, красивых женщин и брал от жизни все. Но мало кто знал, что балагур, произносящий роскошные тосты, занимается вскрытием трупов, определением ядов и поиском причин смерти жертв разнообразных преступлений.

Лет двадцать назад он принял активное участие в создании первого в России антропометрического кабинета при Департаменте полиции. Там проводились измерение и фотографирование преступников по системе Альфонса Бертильони, именуемой бертильонажем. Замерив человека по одиннадцати параметрам, его фотографировали анфас — профиль и составляли учетную карточку. С помощью бертильонажа Аполлон Григорьевич выявил несколько преступников, живших под чужими именами.

А еще Лебедев живо интересовался новинками криминальной науки, особенно дактилоскопией. В Европе дактилоскопия уже стремительно вытесняла бертильонаж, а у нас с начала века появилась лишь пара обзорных статей. Лебедев начал снимать отпечатки пальцев и пытался сам построить систему их распознавания.

Одним словом — великий человек. Ну что-то я увлекся. Вы и сами все это не хуже меня знаете. Так вот. Попиваем гусарский чаек, тут меня Лебедев спрашивает:

— Ну и что вы думаете, Эммануил Эммануилович?

Прямо вот так, как равного. Мне, конечно, польстило. Отвечаю с почтением:

— Надо разносторонне обдумать.

А он мне:

— Что тут думать? Сами все видите. Крайне интересный случай, да. Не закурить ли нам по сигарке? У меня отличные…

Тут я, признаться, смутился. По инструкции категорически запрещено курение в любых помещениях участка, а особенно во врачебной части и мертвецкой. Так ведь Лебедев курил такие особые сигарки, что даже в мертвецкой вынести их дух нелегко. Думаю, ладно, ради такой чести вытерплю и на себя все возьму.

Спасло меня появление господина Ванзарова.

Считаю необходимым сказать об этом малоприятном господине следующее… Ах да, вам же, Николай, говорить бесполезно. Для вас Ванзаров — свет в окошке. А сколько вас гонял… Ладно, ладно, не обижайтесь.

Зашел ваш обожаемый Ванзаров, ни здрасьте, ни до свиданья, а сразу с порога:

— Что нашли?

Господин Лебедев не растерялся, а смахнул простыню, обнажив тело до пояса, на котором свежие следы вскрытия уже зашиты суровой ниткой:

— Прошу к нашему столу!

Ванзаров смотрит искоса и спрашивает:

— Отогревали?

— Вечно от вас поступает лежалый товар! — отвечает ему. — Только не в этот раз. Тело не успело окоченеть. Почти что теплое.

— Когда же мистер дипломат умер?

— Если судить по температуре тела — часа два назад.

— То есть когда его пристав обнаружил, он был еще жив?

— В том-то и дело, что нет.

— Аполлон Григорьевич, что за загадки, — вижу, Ванзаров сердится.

— Пока не могу сказать. Одно наверняка: у погибшего была ненормально высокая температура тела. Что, как подозреваю, помогло ему продержаться до утра.

— Это все?

Лебедев мне подмигивает:

— Ну как, коллега, расскажем этому наглому господину, что мы нашли?

Мне-то что, я вежливо молчу. Лебедев продолжает:

— Начнем с того, что вас должно больше всего интересовать: причина смерти…

— Безусловно, — говорит Ванзаров.

— Таковой не обнаружено.

— Я не очень расположен к шуткам.

— Факты таковы: на теле нет следов от ударов или порезов. Внутренние органы не подвергались воздействию. Кровоизлияния нет ни в брюшной полости, ни в легких, ни в черепе. Никаких признаков удушья. Позвоночник не поврежден. Явных следов отравления или употребления алкоголя нет. Нет даже признаков обморожения. Такое впечатление, что здоровый организм выключили. Будто фокусник приказал: «Умри!» — и кролик послушно сдох.

— В таком случае обрадуйте, что удалось установить.

— В желудке найдены следы жидкости, поступившей туда незадолго до смерти.

— Яд?

— В том-то и дело, что нет. Перед самой смертью он пережил нервное возбуждение, которое привело к резкому увеличению физических сил.

— Это вы про застывшую улыбку?

— Это я про то, что перед кончиной он скакал, как горная козочка, и парил в небесах от радости…

Лебедев помахал руками, изображая птичку. Прямо сказать: довольно массивная птичка, точно не взлетит. Улыбнуться я не посмел.

— А потом его выключили и оставили умирать на льду? — спрашивает Ванзаров.

— Именно так.

Совсем помрачнел господин Ванзаров. Не обрадовали его новости. Выходит, что дипломат вел себя крайне странно. И зачем на невский лед поперся? Вот пусть и мучается над загадкой.

Господин Лебедев заметил смущение его и говорит:

— Поверьте, это беспокоит и меня. Если появилась жертва, которая умерла непонятным образом, я могу сделать вывод, что… — Тут он ко мне обращается: — Помогите-ка мне, коллега…

— Кто-то нашел способ убийства, при котором не остается улик, — говорю.

— Вы представляете, что это значит? — закончил он.

Ванзаров даже поклонился, чего от него не ожидал, и говорит:

— Благодарю, Аполлон Григорьевич, сделали подарок под Новый год.

— Мы с доктором Борном всегда рады вам услуживать, — отвечает криминалист. — Это только начало чудесных сюрпризов. Взгляните-ка сюда…

Воспоминания полковника Макарова Николая Александровича, заведующего Особым отделом Департамента полиции

Поначалу Жбачинский едва слушал. Потом решил, что Совка сошла с ума или нагло врет. Но чем больше она рассказывала, тем мрачнее становилось на душе штабс-ротмистра. Он понял, что поймал не просто удачу, это дело может стать фантастическим успехом. Даже если в рассказе барышни, хлюпающей носом, половина правды, Особому отделу удастся не только утереть нос охранке, но и предотвратить такую беду для государства, по сравнению с которой все революционные террористы — шаловливые детки. Под конец рассказа Жбачинский забыл о приеме в «Дононе».

Совка взирала на него со страхом и надеждой:

— Вы мне верите, Юрий Тимофеевич?

— Не знаю, что и сказать. Слишком фантастично.

— Значит, нет?

— Поверит ли начальство, вот в чем вопрос. Что еще можно предъявить, кроме ваших показаний?

Совка поставила на стол флакончик темного стекла, какой продается в любой аптеке. Внутри плескалось что-то мутное. Разглядывая, Жбачинский спросил:

— Это оно?

— Да…

— Выглядит безобидно… Есть еще?

— Кажется, да…

— Где хранится?

Совка беспомощно развела руками.

— Велись записи?

— Не знаю. Кажется, секрет смеси доступен каждому, потому что зашифрован в древнем гимне. Его надо только правильно понять.

Жбачинский задумался: если один человек смог расшифровать состав, значит, сможет и другой. Нужны срочные меры, чтобы все осталось в строжайшей тайне.

Но что делать с Совкой? Барышня стала тайным агентом случайно. Год назад приехала в Петербург учиться в Женском медицинском институте, чтобы получить диплом провизора. И вот как-то раз на Литейном проспекте она видела, как хулиган напал на пожилую даму, вырвал сумочку и скрылся в проходном дворе. Городовой побежал за вором, утомился и махнул на это рукой.

Совка зашла в полицейский участок, сообщила о возмутительном происшествии и заявила, что хочет поступить в отделение охраны порядка. Дежурный чиновник чуть чернильницу не проглотил, но в участке как раз оказался Жбачинский.

Обычно в Особый отдел не брали тех, кто предлагал свои услуги. Со времен легендарного Леонида Ратаева[10] в агенты по личной инициативе не был принят никто. Этого порядка мы придерживались свято. Одними отдел интересовался и приглашал. Другим делалось предложение, от которого нельзя было отказаться. К примеру, подследственному прямо в камере предлагались свобода и заработок. Но решительная девушка чем-то приглянулась Жбачинскому, и Юрий Тимофеевич решил вылепить из нее агента. При этом агента «слепого», который не должен догадываться, кому помогает. Штабс-ротмистр отвел Совку в кафе и предложил, прежде чем поступить в отделение охраны, выполнить несколько поручений. Девица с жаром согласилась.

Жбачинский придумал барышне забавный псевдоним и прочитал краткий курс начинающего агента. Как полагается, штабс-ротмистр доложил о новом агенте только мне. Именно я предложил доверить ей для начала слежку за профессором Окунёвым. Без жалованья, естественно.

И тут мелкий агент приносит такие сведения!

— Хуже всего, Юрий Тимофеевич, — сказала Совка тихим голосом, — что профессор планирует в ближайшее время устроить публичное испытание.

Мемуары врача 2-го участка Васильевской части Эммануила Эммануиловича Борна

Аполлон Григорьевич тычет указательным пальцем в грудную клетку, как раз туда, где имеется особая деталька. А деталька эта довольно хитрого свойства: черная звездочка, криво, но точно изображенная. Вроде как простейшая татуировка.

Ванзаров спрашивает:

— Это что значит?

Лебедев опять ко мне поворачивается и говорит:

— Насколько понимаю, пентаграмма. Верно, коллега? Помните «Фауста»?

Как не помнить. Гимназии все кончали. Как сейчас перед глазами сцена, когда Фауст призвал Мефистофеля. Мефистофель предложил Фаусту познание всех тайн в обмен на его душу. Но бес не смог выйти из кабинета ученого, потому что над дверью висела пентаграмма. Перехитрил ученый совратителя рода человеческого.

— Что ж, мило, — говорит Ванзаров. — Секретарь американского посольства делает татуировку, защищающую от дьявольских сил. Нашему Министерству иностранных дел сей факт особо будет приятен. Осталось узнать, чего же он боялся. Не это ли привело его на лед…

— Пятиконечную звезду использовали и тайные общества, — говорит Аполлон Григорьевич и мне с хитринкой подмигивает. Ну, я все понял, молчу со знанием дела.

Ванзаров ему отвечает:

— Тайные общества — по ведомству охранки и господина Герасимова.

— Хотите спихнуть дельце?

— С какой стати?

— Ну, раз так, порадую еще одной, я бы сказал, забавной мелочью…

И Лебедев простыню до самых пяток скинул.

Что сказать? Служба в сыскной полиции закаляет характер. Ванзаров и бровью не повел. Другой бы на его месте на охи и ахи изошел. Чего доброго схлопотал бы неизгладимое впечатление, вплоть до полного лишения чувств и способности деторождения. А этот — будто ничего не случилось. Скала спокойствия. Просто изучал редкое зрелище, и все.

Зрелище и впрямь редкое, даже для врачей.

Лебедев, конечно, ожидал большего, загрустил и говорит:

— Между прочим, распространенное в природе явление: двунастие, или гермафродитизм. Греки считали его божественным. Что же касается данного экземпляра, очень редкий случай так называемого полного ложного двунастия. Hermaphroditismus verus bilateris, как говорим мы, истинные знатоки латыни, не то что чиновники сыскной полиции.

— Могу ли надеяться на более доступное изложение? — говорит Ванзаров.

— Сколько угодно. Существо перед вами — полноценная женщина со слаборазвитыми молочными железами. Только с дополнительными мужскими половыми органами. Могла жить как нормальная девушка до тех пор, пока не решила выйти замуж. Даже если учесть, что нашелся бы любитель редкостей, такие случаи в литературе описаны, бедняжка физически не могла стать матерью. Впрочем, как и отцом.

Господин Ванзаров строго так посмотрел и говорит:

— Господа, прошу дать слово, что эта информация останется тайной до окончания следствия. Все-таки секретарь американской миссии. Международные осложнения нам ни к чему. Надеюсь, понимаете?

Лебедев эдак комично в струнку вытянулся и как гаркнет:

— Не извольте беспокоиться, господин начальник!

Не зря чаек пили.

Гостю нашему в характере не откажешь. Словно ничего не заметил. Лезет за пазуху, вытаскивает какой-то клочок бумаги и Лебедеву показывает:

— Что думаете об этой надписи?

Аполлон Григорьевич присмотрелся и спрашивает:

— Где раздобыли?

— Лежал в паспорте мистера секретаря. Так что вы думаете об этом?

Я присмотрелся: на обратной стороне выведено слово «soma», только чернила расплылись под самый край обрывка. Странное слово, вроде знакомое, но что означает, не могу вспомнить.

— То же самое, что и вы, — Лебедев ему отвечает. — Надеюсь, греческий не забыли?

— Не забыл. Только смысла в этом научном термине не вижу.

— А на той стороне, что от нас с доктором прячете?

Ванзаров клочок поворачивает. Вижу: господин какой-то и барышня за ним руки за голову закинула. Странная какая-то картинка.

— Это кто же таков весь симпатичный из себя?

— Надеюсь, мой старинный знакомый, — говорит Ванзаров. — Постарайтесь узнать, чем его или ее, не знаю, как правильно, напоили…

И не попрощавшись, выходит вон. Чрезвычайно странный господин. Как его Аполлон Григорьевич терпел? До сих пор понять не могу. Он, конечно, гений, но совесть тоже надо иметь. Ай, да кому я это говорю… Так я еще рюмашку… Не желаете?.. Ну как хотите…

Воспоминания полковника Макарова Николая Александровича, заведующего Особым отделом Департамента полиции

Жбачинский любил повторять, что страх — клеймо слабых людей. Юрий Тимофеевич считал себя сильным человеком, который никогда не растеряется. Уж поверьте мне. Но сейчас он испугался. Если те, кто будоражит рабочих на петербургских заводах, узнают об открытии профессора, то… В результате начнется не просто хаос, а катастрофа. Не о наградах думать, о спасении Отечества.

Но что делать с Совкой?

Штабс-ротмистр принимал решения мгновенно. Он нащупал в кармане брюк шелковый шнурок, не переставая нахваливать ее, обошел и начал поглаживать плечи девушки, как бы успокаивая и утешая. Дальше все должно быть просто.

Совка не поняла, что случилось. Она хватала пальцами воздух, но достать душителя не могла. Шнур сдавливал горло. И тогда на последнем дыхании она потянулась к спицам, забытым на столе, сжала кулачком и с размаху воткнула позади себя.

Раздался хрип, под тяжестью оседающего тела удавка вонзилась в горло и резко ослабла. Хватая ртом воздух, как рыба на льду, Совка сорвала петлю.

Штабс-ротмистр бился в конвульсиях, цепляясь за жизнь, пытаясь вырвать спицы из гортани. Я думаю, в этом последнем бою он сражался не за себя, а за империю, над которой нависла беда. Жаль, что в тот раз судьба поставила на другого. Жбачинский дернулся и затих окончательно. И проиграл.

Все еще тяжело дыша, барышня выскользнула из квартиры. Тело штабс-ротмистра осталось на полу. Он лежал один в темноте.

Папка № 2

Просмотрев заметки, я с грустью понял, что нынешний читатель не поймет, отчего это Ванзарова вызвали с утра пораньше на невский лед. Придется исправить эту ошибку.

К 1905 году Родион Георгиевич имел чин коллежского советника, хотя по-прежнему числился чиновником для особых поручений. Формально он состоял в штате сыскной полиции[11]. Но на самом деле распоряжения ему отдавал лично начальник Департамента полиции, а порой и министр МВД. Такое особое положение устраивало всех. Ванзарова не смели дергать на мелкие и незначительные преступления, а если начальству требовался дельный чиновник для особых случаев, он всегда был под рукой.

Кого-то эти тонкости, быть может, оставят равнодушным, но для меня это мед воспоминаний, в который так сладостно погружаться. Чины, звания, подчиненность, иерархия, сама полицейская служба из нынешнего далека кажутся бесполезной шелухой. Но что делать, если эта шелуха была всей моей жизнью. Вернее, лучшей ее частью. Ну, и довольно об этом.

Кабинет Ванзарова располагался на этаже сыскной полиции. Надо сказать, что сыскная полиция Петербурга была крайне незначительна. Весь управленческий аппарат, как бы сказали теперь, состоял из десятка чиновников. Плюс по чиновнику и полицейскому надзирателю в каждом участке. Вот и все. Эксперты и филеры привлекались по мере необходимости. Поэтому начальник сыскной полиции Владимир Гаврилович Филиппов был рад иметь под рукой такого нужного человека. И не поскупился на целый кабинет. Замечу, что, кроме сыскной полиции, в большом полицейском доме на Офицерской улице, 28, располагался 3-й участок Казанской части и сам полицеймейстер 2-го отделения[12] подполковник Григорьев. Все жили компактно и не жаловались на тесноту. Вот так-то.

Вернувшись из 2-го Васильевского участка, Ванзаров нашел на столе утренние сводки, отдельно донесение о происшествии, с которого прибыл, и записку от Филиппова со слезной просьбой разобраться с этим «мерзким» делом непременно сегодня, несмотря на новогодний праздник.

Позволю себе еще одно дорогое моей душе воспоминание. Кабинет Родиона Григорьевича я помню так подробно, будто только вчера был у него. От всех прочих он отличался скромностью и спартанской неприхотливостью. Правда, кроме обязательных портретов государя-императора, министра внутренних дел и градоначальника, там еще висела копия «Сикстинской мадонны» Рафаэля.

Письменный стол с приставленным столиком для совещаний, несколько венских стульев, рабочее кресло, шкаф для хранения деловых бумаг, этажерка с необходимыми справочниками и сводом законов, настенные часы. На стене — ящик телефонного аппарата. В темном углу пряталась узкая консоль с гипсовой копией бюста Сократа, на которую господин Лебедев любил закидывать шляпу, демонстрируя меткость и презрение к порядкам. Ну, не будем отвлекаться.

Просмотрев сводки ночных происшествий, Ванзаров собирался с духом, чтобы доложить директору Департамента полиции Алексею Александровичу Лопухину, какая радость на них свалилась. Но его прервали. Решительно постучав, в кабинет вошел Джуранский, печатая шаг, встал по стойке «смирно» и попросил разрешения доложить. Армейские привычки в нем были неистребимы. Судя по чрезвычайной строгости обращения, ротмистр был чем-то глубоко взволнован.

Ванзаров предложил сесть. Джуранский послушно опустился на краешек стула и сразу же заявил:

— Ничего не понимаю!

— Не поняли, что вам сказали по-американски? — предположил Ванзаров.

— Нет… То есть, конечно, понял. Они же по-французски все говорят. Дипломаты, одним словом. Тут другое.

— К фактам, ротмистр.

— Прихожу в миссию, представляюсь, требую дежурного чиновника. Выходит приятный господин. Докладываю ему о гибели сотрудника. На меня смотрят, как на идиота, простите. Говорят, что это какая-то ошибка. Поясняю: никакой ошибки нет, тело во 2-м Васильевском. Тогда меня просят подождать. Через четверть часа, не меньше, выходит мужчина крепкого сложения, среднего роста, волосы черные, вьющиеся, глаза карие, весом четыре пуда. Представляется мистером Санже. Выражает полное непонимание, спрашивает: нельзя ли расценивать мой визит как полицейскую провокацию, направленную на подрыв российско-американских связей?

— Успокоили дипломата?

— Так точно. Спросил у него паспорт.

— Он показал документ?

— Официально заявил, что я нахожусь на территории Северо-Американских Соединенных Штатов и власть российской полиции здесь не распространяется.

— Резонно. Как вы повели себя на земле чужого государства?

— Предложил съездить в участок, чтобы дать показания.

— На что вам предложили отправить запрос через Министерство иностранных дел, а пока выметаться с территории США.

Джуранский сердито хмыкнул:

— Так точно… Я еще спросил, не был ли потерян паспорт мистера Санже…

— Но эта информация оказалась строго конфиденциальной, — закончил Ванзаров. — Очень хорошо. Одним дипломатическим скандалом меньше.

— Думаете, паспорт Санже потерял?

— Мог и в карты проиграть. Или на бильярде. Дипломаты такие затейники.

— Нет, Санже в карты играть не будет, — сказал ротмистр. — Он спортс-мэн. Боксирует в полулегком весе под именем Слай, часто выступает на открытых турнирах боксерского клуба. Под своей фамилией статус дипломата, наверно, не позволяет. Да вы его наверняка видели на ринге.

— Ах, это он… Да, Слай ловкий и быстрый соперник. Как интересно получается… Спасибо, Мечислав Николаевич, за бесценные сведения. Сделайте запрос в 4-е Делопроизводство МВД[13], не было ли заявления о потере паспорта иностранным дипломатом.

Ротмистр уточнил, есть ли какие-то еще поручения, и отправился исполнять без лишних вопросов.

Ванзаров открыл сырой паспорт. Чернила уже поплыли, но документ выглядел исключительно подлинным. Если подделка, то очень высокого класса. Таких мастеров в столице давно не бывало. Быть может, гости с Юга. В Одессе обитают выдающиеся фальшивомонетчики. Купюры подделывают так, что эксперты приходят в замешательство. Таким паспорт подделать — легкая разминка. Только что им делать в столице в неспокойное время? Скорее всего, они тут ни при чем.

Паспорт и обрывок фотографии были заперты на ключ в ящике стола. Ванзаров взял справочник «Весь Петербург за 1904 год» и проверил адрес. Его знакомый, как и прежде, проживал на Васильевском острове на 3-й линии, как раз под сенью 2-го участка. По странному совпадению дом его располагался не так уж далеко от Тучковой набережной и Биржевого моста.

Папка № 3

Наверное, Ванзаров подбирал слова, чтобы напомнить, кто он такой. Но старания пропали зря. Ему торжественно распахнули объятия:

— Кого я вижу! Какая встреча! Кто к нам пожаловал! Сатрап и палач, жандарм и душитель свободы!

— И я рад вас видеть, Ирис Аристархович, — ответил Ванзаров. — Спасибо, что не забыли. Только я не жандарм. Служу при сыскной полиции. Если угодно — сыщик. Но не палач.

— Да знаю, знаю! — закричал профессор Окунёв на всю лестницу. — Обидеться вздумали, студиоз мой непутевый? Так это зря! Искренно рад вас видеть. Жандарм или сыщик — какая разница. Душить свободы — и точка. Вообще говоря, я вас и на порог пускать не должен за то, что вы с собой сделали.

— Как видите, цел и даже несколько упитан.

— Ах, это глупости! Кого волнует телесная оболочка. Но что вы натворили с вашей научной карьерой! Кому сказать: лучший студент вместо того, чтобы заниматься наукой, отправляется служить в полицию! Это чудовищно! Неслыханно! Позор! За это вас стоило прогнать немедленно… Но, так и быть, заходите!

В квартире профессора было не топлено. Хозяин на домашний халат накинул теплый плед. Гость должен был снять пальто из вежливости. Ванзаров давно не бывал здесь. В кабинете с прежних времен мало что изменилось. Полутьма, глухие шторы, шеренги книжных шкафов с золотыми корешками, письменный стол под зеленой лампой. Над ним репродукция с гравюры Рембрандта: доктор Фауст вызывает светящийся шар с магическими письменами. К запаху пыли примешивался тонкий аромат чего-то изысканно неприятного.

Ванзарову указали на шаткий стульчик. Профессор уселся в скрипящее кресло и пристально посмотрел на бывшего студента.

— Как вижу, служба преступному режиму идет вам на пользу, — сказал он с брезгливой миной.

— А вы чем теперь занимаетесь? — Ванзаров попробовал наладить светский разговор.

— Все тем же, коллега: беспощадно борюсь с глупостью религии. И поверьте мне, пройдет не так уж много времени, когда мы разоблачим ложь, которой потчуют народ все эти попы, муллы, раввины и прочие. Надо освободить сознание человека от рабского преклонения перед несуществующим призраком и дать ему свободу. Только отказавшись от религии, человек может ощутить всю красоту этого мира и наполнить свою жизнь весельем. Пора уже растоптать эту гадину, которая принесла столько бед. И еще принесет, поверьте мне. Но ничего, близится час расплаты. За все воздадим: за костры инквизиции, за все эти языческие камлания, называемые литургией, за 365 запретов, за вопли муэдзинов, за вертящиеся барабаны. Человеку ничего этого не нужно. Чем скорее он это осознает, тем быстрее вступит в эпоху счастья. Все эти опиумные, по выражению Маркса, грезы разлетятся дымом. И тогда человек увидит правду: небеса пусты.

— Что же человек увидит без бога? — спросил Ванзаров.

— Он увидит глубины свободы!

— Вы полагаете?

— Это вопрос решенный!

— Как скажете, профессор.

— В вас говорит полицейский! — закричал Окунёв. — В человеке есть все, что нужно. И только в нем. И нигде более. Не надо выдумывать миражи… Постойте, а зачем это вы пожаловали? Не вести же со мной богословский диспут.

Ванзаров согласился, что пришел не за этим. И спросил, может ли он рассчитывать на помощь. От профессора не потребуется служить преступному режиму, нужно всего лишь узнать одного человека. Окунёв немного покапризничал и согласился, не уставая повторять, что такое одолжение делает исключительно бывшему студенту. А полицейскому — никогда.

Поблагодарив со смирением, Ванзаров извлек фотографию жертвы, показал профессору и спросил, известен ли ему этот господин. Окунёв презрительно фыркнул:

— Ради этого навестили меня после десяти лет забвения? Вы стали мелочным, Ванзаров… Что ж, раз это вам так нужно… Да, я знаю этого человека. Это мой хороший и давний друг.

— Как его зовут?

— Наливайный Иван Иванович. Вам достаточно?

— Где он проживает?

— Понятия не имею! Кажется, в Нарвской части… Позвольте, а что за снимок такой странный… Глаза закрыты, волосы в беспорядке. Где вы это взяли?

— Обычный снимок полицейского фотографа.

— Иван арестован?! Он в тюрьме?!

— К сожалению, нет. Сегодня утром его нашли мертвым на льду Невы.

Вырезка из газеты «Петербургский листок» за декабрь 1904 года (Затесалась среди документов. Зачем? Уже не помню)

В петербургском окружном суде произошел вчера крайне редкий инцидент. В 3-м уголовном отделении под председательством г-на Карчевского должно было слушаться дело о запасном фельдшере М. Иванове, обвиняемом по 2-й ч. 1612-й ст. и 3-го п. 1610-й ст. уложения о наказаниях (поджог). На судебное заседание были вызваны присяжные заседатели и многочисленные свидетели. Явился и сам подсудимый, находившийся до этого на свободе. Приступая к рассмотрению дела, председательствующий объявил заседание открытым, но тут оказалось, что Иванов мертвецки пьян. Рассматривать дело при полной невменяемости обвиняемого представлялось решительно невозможным.

После заявления об этом товарища прокурора окружной суд постановил дело запасного фельдшера М. Иванова ввиду его безобразно-пьяного состояния отложить слушанием, а самого обвиняемого-пьяницу заключить под стражу. Присяжные заседатели и свидетели распущены.

Папка № 4

Окунёв схватился за виски и зарыдал в голос. Слезы катились крупными градинами. Лицо пошло красными пятнами, с носа свесилась мутная капля. Ванзаров предложил воды, но его оборвали жестом. Профессор глубоко всхлипнул, охнул и отер слезы рукавом, словно артельщик.

— О боже, какая трагедия, — проговорил он. — Как это случилось?

— Именно это необходимо выяснить, — ответил Ванзаров. — Могу рассчитывать на вашу помощь?

— Помощь?.. Какая тут помощь… Чем теперь поможешь… Его нет… И все… Что же теперь делать-то?

— Вы были близкими друзьями?

— Да-да, вроде того…

Профессор перестал замечать гостя, о чем-то размышляя. Глаза его суетливо бегали, словно он попал в западню и старался найти выход из неразрешимой ситуации. Наконец, будто очнувшись, он спросил:

— «Нашли мертвым» — это что значит на вашем полицейском жаргоне?

— Тело обнаружил городовой при утреннем обходе, — ответил Ванзаров.

— Что же это получается: Иван замерз ночью?

— Не совсем так: господин Наливайный был, скорее всего, убит.

— Ванзаров, объясняйтесь яснее. Я не понимаю вашей белиберды «скорее всего»! Или забыли, что такое речь культурного человека?

— Если это так интересует, ради вас нарушу тайну следствия. Вашего друга напоили довольно необычным веществом. Очевидно, после этого он шел куда-то поздней ночью, ошибся дорогой, вышел на лед, упал и замерз. Как отпетый пьяница. Если ему не помогли и в этом.

— Какая трагедия… Но что же теперь делать?

— Что вас беспокоит?

— Беспокоит? — закричал Окунёв. — У меня погиб бесценный друг, а вы еще спрашиваете о беспокойстве!

— Спрошу о другом: господин Наливайный был у вас в гостях?

— Нет-нет, его не было, — быстро ответил профессор. — И меня не было.

— А где вы были?

— Пригласили на новогодний бал Бестужевских курсов почетным гостем.

— Бестужевские… Это поблизости, на Васильевском?

— Да, на 10-й линии. Меня видели сотни людей. Коллеги поднимали в мою честь тост. Я не возвращался ночью в маске, чтобы отравить Ивана.

— Я вас не подозреваю.

Профессор печально усмехнулся:

— О, я вижу вас насквозь! Вас уже интересует, есть ли у меня алиби. И это ваша благодарность за помощь?

Ванзаров заверил, что очень благодарен профессору.

— Могу ли задать непростой вопрос, Ирис Аристархович? — спросил он.

Профессор махнул рукой: мол, теперь уже все равно, делайте что хотите.

— Вы знали, что Иван Иванович был… не в полном смысле мужчиной?

— Уже и в это нос сунули, — сказал Окунёв презрительно. — Да, я знал его тайну. И что с того? Он нес свое бремя мужественно. Ему было нелегко. Он много страдал и мучился, искал утешения в религии, но нет религии, что утешила бы гермафродита. Понимаете это?! Что ему оставалось? Он мог бы покончить все разом, но выбрал жизнь. Каждый день он шел на невидимый подвиг. И каждый день побеждал. Это заслуживает уважения.

— Господин Наливайный где-то служил?

— Это было свыше его сил. Да и кто бы принял… такого.

— Чем же он добывал средства к существованию?

— «Существованию»! — передразнил Окунёв. — Это вы точно сказали, господин полицейский. По-иному его жизнь не назвать… Иван в деньгах не нуждался.

— Богатые родители?

— Да поймите, Ванзаров, что приличные люди не спрашивают даже своих близких друзей, откуда у них деньги! Это неприлично!

— Давно с ним знакомы?

— Не меньше, чем с вами…

— Тоже был студентом нашего университета?

— Нет, он не учился… Кажется, сам получал образование.

— Вы видели у него на груди пентакль?

— Что-что? Изъясняйтесь яснее.

Ванзаров пояснил наглядно. И получил еще одну презрительную усмешку:

— Уж не думаете ли вы, что мы раздевались друг перед другом? За кого вы меня принимаете?! Вы лезете грязными лапами в душу человека, у которого погиб близкий человек!.. Позвольте, а как вы вообще узнали, что мы с Иваном… знакомы?

— У него был найден обрывок вашей фотографии.

— Моей фотографии? — поразился профессор.

Ванзаров показал обрывок. Профессор взглянул и плотнее закутался в плед.

— Ничего не понимаю… — пробурчал он.

— Не узнаете снимок?

— Понятия не имею. Не помню… Какая разница…

— Тогда не сочтите за труд, Ирис Аристархович, очертить круг друзей господина Наливайного.

Окунёв скинул плед, бросился к стене, увешанной фотографиями, и плотно прижался к ней спиной.

— Я никого не знаю, — торопливо сказал он. — Мне нездоровится, прошу вас не злоупотреблять нашим знакомством, господин полицейский.

— Любое предположение: кто мог напоить Ивана отравой…

— У Ванечки не было врагов и не могло быть… Он… был… чудесным, искренним и отзывчивым к чужим бедам. Убить такого доброго человека — большой грех. Умоляю вас, найдите как можно скорее его убийцу.

Извинившись за беспокойство, Ванзаров встал и неожиданно нацелил палец в пол:

— Что у вас там сверкает?

Окунёв слишком быстро нагнулся, как будто ожидал найти золотой луидор:

— Где?.. Что сверкает?.. Что такое?

— Ах, извините, показалось, — сказал Ванзаров. — Наверно, свет бликует. Кстати, зачем Ивану американский паспорт?

— Не знаю ни о каком паспорте… Прошу вас, уходите.

— Иван Иванович упоминал слово «сома»?

— Неужели служба в полиции настолько отшибает мозги, что вы забыли азы древнегреческого? Даже если упоминал — что тут такого? Уходите скорей… И не ждите от меня приглашения заглянуть еще. Я не желаю больше вас видеть. Считайте, что мы больше незнакомы. Прощайте…

Ванзаров поклонился и вышел в прихожую. Окунёв закрывал собой проем кабинета и так в этом преуспел, что позволил гостю самому отпирать входную дверь.

— Господин Окунёв, официально прошу вас не покидать столицу в ближайшую неделю. Вы можете быть вызваны для дачи дополнительных показаний.

Дверь захлопнулась с такой силой, что порыв ветра шевельнул холеные усы вороненого отлива.

Папка № 5

Ателье семейных портретов г-на Смирнова располагалось на нечетной, то есть солнечной стороне Невского проспекта. Через стеклянный потолок весь день льется свет, создавая естественное освещение, а экономия электричества увеличивает доход.

За стеклянной дверью с надписью «Cabinet portrait» находилась просторная приемная с образцами творчества фотографа Смирнова в золоченых рамочках. Обычно здесь толпились посетители, желавшие запечатлеть себя для потомства, но в предновогодний день царила тишина.

Ассистент фотографа по фамилии Ельцов, розовощекий юноша с идеальным пробором и бархатной бабочкой, с изящным достоинством осведомился, что угодно. Ванзаров спросил маэстро. Оказалось, тот отлучился по делам.

— Мне хотелось бы знать: отдаются ли негативы заказчикам?

— Довольно редко, если сами просят, — ответил Ельцов. — Чем вам помочь?

Ванзаров экспромтом соорудил историю: якобы дама, его бесценный друг, снялась на групповом снимке с подругами и мужем, а после уехала в Тамань и умерла, и у него ничего не осталось на память о любимом существе.

Молодой человек искренне проникся и согласился помочь. Надо было только указать, когда сделан портрет. Расчет определил: не позже конца ноября. Ведь фотография в кабинете не успела покрыться пылью.

— На чье имя? — уточнил чувствительный ассистент фотографа.

— На имя господина Окунёва.

Ельцов тщательно водил пальчиком по конторской книге, перелистнул страницы, для верности просмотрел весь ноябрь и даже октябрь, но ничего не нашел.

Оставалось одно. Покинутый влюбленный прилежно описал снимок.

Профессор Окунёв мирно восседает в кресле. За его спиной стоит прекрасная дама. Над головой она подняла руки острым конусом. Слева от него — молоденькая барышня с тонкими чертами лица. Одну руку она отвела в сторону, держа прямо, другую опустила под углом к полу. Позу, зеркальную этой, приняла третья девушка, что оказалась с правого бока профессора. Внизу удобно разлегся Иван Наливайный. Согнув ногу в колене, а другую привольно вытянув, он подпирал щеку левой ладонью, а правую вытянул в приветствии, вид имел веселый и чуточку шутейный. Не надо обладать богатой фантазией, чтобы увидеть в композиции фигуру пентакля.

— Ну конечно, я помню этот удивительный снимок! — торжественно заявил Ельцов.

— Так неужели могу надеяться, что…

— Такая жалость, но с ним пришлось расстаться.

Оказывается, сегодня рано утром, как только ателье открылось, зашла дама и спросила негатив. Она пояснила, что на снимке запечатлена ее сестра, трагически погибшая накануне. Приказчик растрогался, не смог отказать, при этом не взял денег с убитой горем женщины.

— Она назвала фамилию заказчика?

— Да, упоминала, кажется…

— Не сочтите за труд вспомнить.

Подняв глаза к потолку, Ельцов поморгал, но не смог вспомнить ничего. Как видно, память совсем девичья.

— А день, когда был сделан снимок?

Приказчик растерянно промолчал. Оставалось поинтересоваться, как выглядела дама. Ельцов мечтательно зажмурился:

— Прекрасное черное платье… Она такая… такая красавица… Сложно описать, на лице вуаль…

— Отчего же вы решили, что красавица?

— Я почувствовал это! — ответил юноша с неподдельным трагизмом.

Горестную атмосферу прервал дверной колокольчик и звонкий голос:

— Какое счастье! Родион Георгиевич! Наконец-то!

Сам хозяин заведения, модный фотограф Смирнов, бросился к Ванзарову. Как-то раз Ванзаров помог ему выйти из затруднительного положения и с тех пор был для фотографа желанным гостем. Переждав бурю восторгов и жалоб, что дражайший Родион Георгиевич совсем позабыл-позабросил, Ванзаров изложил свою просьбу. Возможно, найдется случайная копия снимка.

Смирнов принялся терзать конторскую книгу.

— Помню-помню дурацкое фото… — приговаривал он, листая записи. — Такие странные господа, захотели, видите ли, сделать оригинальный портрет… Да вот оно! Точно, двенадцать дней назад сделали. Прекрасно помню!

— На чье имя заказ оформлен?

— Неразборчиво написано, как курица лапой, что-то вроде Завальный, Навальный, Повальный…

— Быть может, Наливайный?

— О да, вы правы — Наливайный! Еще подумал: какая смешная фамилия… Так вы с ним знакомы?

— В некотором смысле. Не вспомните, как снимок делали?

— Обыкновенно. Я предложил выбрать пейзаж, то есть задник. Они остановились на греческом виде. Дамы сели, мужчины у них за спиной встали. Все как обычно. И тут им вдумалось затеять шутливую фотографию. Местами поменялись и вот такую живую картину устроили.

— Идея была пожилого господина?

— Откровенно говоря, меня попросили выйти, чтобы они могли обсудить. Такие странные! А когда вернулся, уже приняли задуманные позы. Кто это из них затеял, уж не знаю.

— Кому не понравилась обычная композиция? Кто предложил все поменять? Кто-то из барышень?

Смирнов задумался, напряженно стиснув губы, и сказал:

— Вот ведь не могу вспомнить… Но не барышни, точно. Те и рта не открыли.

— Могу ли надеяться на копию?

Фотограф юркнул за портьеру, скрывавшую лабораторию. Вернулся он, победно размахивая мятым клочком:

— Нашел! На ваше счастье, испортил один снимок при печати, а мусор еще не выброшен.

Бумага сильно пострадала и пошла трещинами, в верхнем углу зияла дыра, но лица участников сохранились отчетливо. Не хуже, чем на стене Окунёва.

Ванзаров предъявил фото приказчику:

— Нет ли здесь того, кто забрал негатив?

Ельцов опять затерялся в раздумьях и наконец боязливо выговорил:

— Кажется, это он… — Аккуратный ноготок указал на замерзшего, вскрытого и зашитого господина Наливайного.

— Вы же сказали, что приходила дама, — напомнил Ванзаров.

Под грозным взглядом хозяина Ельцов совсем растерялся и пробормотал:

— Я плохо запомнил…

— Честное слово: выгоню! — пообещал маэстро Смирнов. — Не позорь меня перед господином Ванзаровым! Отвечай толком!

— Темно было… Не разобрал…

— Темно?! У нас?! — поразился Смирнов. — Да ты пьяный никак! Точно пьяный! Весь день как ненормальный какой-то: то смеется, то песни поет. Думал: влюбился. А ты, брат, укушался. Ну конечно, вон морда вся пылает. Ну все… Ну я тебя…

Ванзаров спросил, чья это чашка стоит на конторке. Смущенно потупившись, Ельцов признался, что это его кофе с молоком. Прихлебывает между делом. Маэстро порывался разорвать нерадивого приказчика, но Ванзаров убедил фотографа, что полностью доволен и узнал все, что хотел. Даже выразил благодарность от имени сыскной полиции.

— Да за что же меня благодарить? — поразился Смирнов.

— Во-первых, за бесценную улику. Но самое главное, что на фотографиях ставите подпись ателье яркими золотыми буквами. Издалека видно.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Так вот, Николай, информация был столь срочная, что я решил разыскать начальника. Дежурный чиновник сказал, где Родион Георгиевич может быть сейчас. Хоть он и знаменитость, а обязан оставлять сведения о своем местонахождении. Мало ли что вдруг понадобится. Одно беспокойство, но нельзя иначе — служба. И вот как пригодилось.

Прискакал я в ателье Смирнова, вижу через дверь: Ванзаров допрос с кого-то снимает. Юнец какой-то совсем поник. А рядом господин с бантом на шее бесится. Ну, все понятно. Мешать нельзя. Я на Невском решил ожидать. Принял самый непринужденный вид. Даже насвистывал, хотел огорошить новостью. Не все ему меня в тупик ставить. Выходит он и сразу ко мне:

— Уже сведения раздобыли? Похвально.

Я ему: так точно! И уже хотел огорошить, а он говорит:

— О потере паспорта мистер Санже не заявлял и новый не представлял.

Честно скажу: растерялся. Стоило в министерство ездить да из чиновников душу вынимать, чтобы вот так взял человек и угадал. Не понимаю, как это у него выходит. Просто загадочный талант.

Тут Родион Георгиевич улыбается в усы, думает, незаметно, а я-то все вижу, вытаскивает фотографический снимок, сильно помятый, и указывает на господина, развалившегося на ковре.

— Узнаете? — говорит.

У меня глаз наметанный, такую задачку враз раскушу. Отвечаю: это же наш покойный Санже. Вернее, не Санже, а как назвать — не знаю.

— Верно заметили! — говорит. — Только этот господин сегодня утром, примерно часов в десять, заходил в ателье забрать негатив.

Думаю: опять проверяет. Ладно, не лыком шиты.

— Не может быть, — отвечаю.

— И я того же мнения, — Ванзаров мне. — Лебедев так тщательно произвел вскрытие, что прогуливаться ему крайне затруднительно. Тогда что?

— Врет свидетель.

— Возможно. А возможно, и не врет. И это самое интересное. Курочкина на поиски снарядили?

— Так точно… Все ему передал.

— Благодарю. Тогда еще одно поручение. Отправляйтесь в Бестужевские курсы и выясните, в котором часу вчера вечером к ним на бал приехал профессор Окунёв. Вот он на фотографии в самом центре восседает. Фигура колоритная, его все знают. Вроде бы пригласили почетным гостем.

— Поручение выполнено! — рапортую.

Тут уж Ванзаров попался. Смотрит удивленно:

— Каким же образом?

А я ему:

— Новогодний бал Бестужевских курсов будет… только завтра вечером. Знаю наверняка. У меня там… Меня пригласили. Они и залу только-только украшать начали.

— Интересно, — говорит Ванзаров. — Какое ценное у вас знакомство.

— Скажу больше: не мог господин Окунёв быть там почетным гостем. Она мне… У меня точные сведения: Окунёва на Бестужевских на дух не переносят. Как-то раз пригласили читать лекцию, так он такое начал проповедовать против религии, что сама начальница выставила его вон. Так ведь он в долгу не остался, закатил истерику, кричал, дескать, жалкие обыватели не могут понять великий замысел Фауста, и все в том же духе. Скандал вышел ужасный. С тех пор ни за что его не пригласят. Врет ваш профессор как сивый мерин.

— Может, и врет, — кивает Ванзаров. — Раз вы так хорошо осведомлены, не вспомните ли еще какое-нибудь происшествие, в связи с которым упоминалась бы фамилия Окунёва. В сводки ничего не попадало?

— Еще как вспомню! — докладываю, аж удовольствие испытываю. — В начале декабря было сообщение о странном происшествии в лекционном зале Соляного городка. Помните?

— Нет, не помню…

— На воскресной лекции пьяные приказчики устроили скандал, кажется, хотели побить лектора. Но тут из толпы зрителей возникла дама и хладнокровно выстрелила в хулиганов. Когда прибыл городовой, дамы и след простыл. Кто она такая, установить не удалось. Лектор заявил, что видит ее в первый раз, и устроил форменный скандал в участке. Знаете, кто был этот лектор?

— Профессор Окунёв.

— Так точно!

— Как все интересно, — говорит Ванзаров, а сам о чем-то думает. — Что ж, Мечислав Николаевич, вы превзошли себя. Блестящий результат. Вы очень помогли.

— Благодарю! — А у самого мурашки по коже от такой чести. Нет бы удержаться, так ведь дернуло меня за язык. На радости говорю: — А давайте этого профессора отвезем к нам на Офицерскую или в арестантскую 2-го Васильевского!

— Это зачем еще? — спрашивает.

Слышу, голос у него изменился, но меня уже несет:

— Солгал — значит, скрывает. Раз скрывает — значит, он и убил этого Санже. Вернее, не Санже, а как его…

— Поспешный вывод. Обман не красит Окунёва с моральной точки зрения, но преступником не делает. Теперь у него нет алиби на вечер 30-го.

— И только?

— Существует множество других причин, по которым он не может быть с нами откровенным.

— Какие же?

— Скажем, он принимал даму, замужнюю. Боится скомпрометировать.

Тут я и говорю:

— А давайте его… — и показываю, как бы вытряс из профессора душу.

Родион Григорьевич помрачнел и говорит:

— Головой надо работать, ротмистр. А вот это, — передразнивает мой жест, — оставим жандармам и охранке. Кулаки в сыске бесполезны.

Ну что тут поделать? Опять в лужу сел. И как ему это удается?!

Распекать меня, как обычно, Ванзаров поленился, а поручений насыпал целую кучу. Во-первых, аккуратно опросить соседей и дворника о привычках и манерах профессора. Затем проверить по картотеке, не числится ли за ним каких-нибудь подвигов. И самое главное — установить за домом филерское наблюдение. Ну а на сладкое выяснить, где проживает и чем занимается господин Наливайный.

Задание принял, чуть было не козырнул ему, все не могу от этой привычки отделаться, и поймал пролетку. Пролетка тронулась, я обернулся. И вот такая картина: праздник бурлит, витрины магазинов роскошью блистают, публика в приподнятом настроении фланирует. А среди радостной суеты бредет молчаливый господин, словно никого не замечая, и о чем-то размышляет. И нет ему никакого дела до праздника, а только до своей логики. Такой вот удивительный человек. Счастлив, что служил под его началом. Да вы, Николай, и сами знаете…

Материалы к событиям 1 января 1905 года

Папка № 6

Только сейчас я заметил, что, вспомнив кабинет Ванзарова, ни словом не упомянул кабинет Лебедева. Место это было уникальным, если не сказать — исключительным. В давние годы, когда я был еще юным чиновником, этот кабинет производил на меня ошеломляющее впечатление. И не на одного меня.

Кабинет Аполлона Григорьевича располагался в здании Департамента полиции на Фонтанке, стенка в стенку с антропометрическим бюро. Собственно говоря, это и не кабинет был вовсе. Всякий попавший в чудовищное нагромождение вещей чувствовал себя как на складе забытых вещей. Великий криминалист имел привычку не выбрасывать ни единой вещицы.

Здесь скопился миллион предметов, проходивших по всяческим делам. В банках со спиртом плавали человеческие органы, коллекция ножей, кастетов и заточек соседствовала с отличным собранием огнестрельного оружия, на стенах висели театральные плакаты вперемешку с анатомическими таблицами. Шкафы лопались от папок с журналами и специальной литературы. Кое-где богатство вываливалось на пол.

На рабочем столе расположились лабораторные реторты, химикаты, баночки, стеклышки, а в центре беспорядка находилось главное богатство — великолепный английский микроскоп. Кабинет представлял собой нечто среднее между лавкой старьевщика и лабораторией алхимика. В святилище криминалистики витал нестерпимый запах: смесь исключительных сигарок с химреактивами.

Настенные часы пробили полдень. Открыв дверь без стука, Ванзаров протиснулся меж стеллажами и полками, стараясь не получить по голове свалившейся рухлядью. Хозяин кабинета, скинув сюртук и засучив рукава, что-то рассматривал в микроскоп и яростно пыхтел.

— Попался, зараза! — прорычал он и добавил: — Я все слышал, Ванзаров, ко мне нельзя подкрасться незаметно.

Глаза Аполлона Григорьевича покраснели, как у кролика. Его спросили о самочувствии, не заболел ли часом.

— Нет, не заболел! Болезни боятся меня как огня. По вашей милости встретил новый, тысяча девятьсот пятый год в лаборатории. Такой подарочек преподнесли.

— Вас никто не заставлял.

— Попробовали бы заставить!.. Хоть с толком провел бессонную ночь. Это значительно интересней, чем пить шампанское и волочиться за юбками, да. В мои-то годы…

Лебедев явно напрашивался на комплимент. Ванзаров протянул мятую фотокарточку:

— Проверить бы по картотеке антропометрического бюро.

Взглянув на групповой портрет, Лебедев обрадовался:

— Это же тот полугосподин, которого я имел честь препарировать. А вот эта — просто редкая красавица, руки домиком держит, надо же. Хотя я с такой роман крутить не стал бы. Что-то есть в ней опасное. Кто она?

— Вскоре узнаем.

— Интересная женщина… Да и эти, что ручки растопырили, тоже ничего. Кто они?

— Вскоре узнаем, — повторил Ванзаров.

— А владелец гарема?

— Профессор Окунёв. Читал мне лекции по древнеримской литературе.

— Собрались отомстить ему за студенческие мучения? Хитро!

— Удалось что-нибудь выяснить? — спросил Ванзаров.

Из хаоса появилась пробирка, наполненная белым порошком.

— А как же! При помощи новейшего метода хроматографии. Заметьте, разработан нашим отечественным ученым Михаилом Цветом, добрейшим человеком и уникальным ботаником. Господин Цвет придумал использовать трубочку с мелом для разделения пигментов зеленого листа. А я приспособил хроматографию для криминалистики. Про это изобретение у нас мало кто знает, но я предрекаю ему грандиозное будущее.

— Так что же нашли? — напомнил Ванзаров.

Лебедев выудил мятую бумажку и сказал:

— Это надо слушать стоя. Ну, вы и так стоите… Извините, сесть некуда… Итак, жидкость из желудка господина Наливайного — смесь молока, меда и мочи животного, возможно, коровы. Есть подозрение, что бедняга употреблял коктейль регулярно.

— Как лекарство?

— Скорее как стимулирующее или возбуждающее средство. В его положении это резонно. С душевными муками надо как-то бороться.

— Замена морфия?

— Вполне возможно. Используя оптическую методику Александра Пеля по определению растительных ядов…

— Нашли какой-нибудь яд? — перебил Ванзаров.

— Яда не нашел, — Аполлон Григорьевич нагло ухмыльнулся. — Зато обнаружил кое-что другое. В состав жидкости входит вытяжка из Amanita muscaria.

— Я в ботанике не силен.

— Всеми любимый мухомор. Присутствие этого грибочка многое объясняет. Знаете, в сибирских деревнях мухоморы едят сырыми.

— От голода?

— Для поднятия настроения. Мухомор богат микотропиновыми кислотами, вызывающими галлюцинации. Это грибок быстрее китайского опия приведет в мир грез и фантазий. Но чтобы им отравиться, надо очень постараться. Но это еще не все!

— Ну, порадуйте, — согласился Ванзаров.

— Я обнаружил следы Cannabis.

— Поганка, что ли?

— Конопля.

— При чем здесь конопля? Из нее веревки делают.

Лебедев победоносно улыбнулся:

— В Англии с середины прошлого века конопля вошла в лечебные справочники фармакологии. Южноамериканские индейцы еще в доколумбовы времена сушили ее, набивали в трубки и курили с большим эффектом для фантазии. Но убить коноплей невозможно. Вывод: отсутствие отравления доказано научно.

Помолчав, Ванзаров сказал:

— Получается, дело можно закрыть.

— Как показало вскрытие, насильственной смерти нет. А раз так, то нет и дела. Несчастный случай, не более. Двунастие не является преступлением. С точки зрения законодательства господин Наливайный будет признан обычным мужчиной.

Действительно, по закону Российской империи с точки зрения наследственного права Ивана неизбежно надо было признать или мужчиной, или женщиной. Если бы ему было что наследовать.

Ванзаров попал пальцами во что-то липкое и брезгливо отдернул руку.

— Аполлон Григорьевич, скажите честно: считаете, что он тихо скончался?

— Нет, его убили. Причем изощренно, — ответил Лебедев. — Но мое мнение к делу не пришьешь. Ну, закрываем дельце?

— Совсем наоборот.

— Чудесно! Очень меня занимает одна деталька. В состав смеси входит некое вещество, которое я выделил в чистом виде, но не смог определить. Думаю, очень редкое органическое соединение. Скорее всего, очень ядовитое. Скажите спасибо хроматографии гениального Цвета.

Характер великого криминалиста иногда любил преподнести сюрприз. Побороть это было невозможно. Только смириться и терпеть. Все равно пользы от него намного больше.

— А что ваша хренотография говорит насчет подштанников жертвы? — спросил Ванзаров с невинной физиономией. — Есть ли какие-нибудь зацепки?

Лебедев легкомысленно отмахнулся:

— Обычное нательное белье, не совсем свежее, правда.

— А что… — начал было Ванзаров, но тут его перебили:

— Хватит науки. Поехали, познакомлю с забавным стариканом. Только, чтобы его разговорить, надо применить вот это… — Лебедев протянул портсигар: — Вспоминайте уроки курения.

Вспоминать Ванзарову не хотелось. Пагубная страсть могла и вернуться.

— Это необходимо?

— Как ловить сома на воробья: чудак обожает карты и сигарный дым. Не бойтесь, я вам своих не положил. Здесь гаванские легкие. Буду поблизости, в курительной. Если не справитесь, примчусь на выручку.

От портсигара пахло ароматно сладким. Совсем не так, как от беспощадных никарагуанских сигарок.

Папка № 7

Барона фон Шуттенбаха в Английском клубе предпочитали не замечать. Каждый любитель колоды находил партнера. Но только не барон. Все знали: играть с ним — дурная примета. Если выигрывал, что случалось крайне редко, то у всех партнеров начинались денежные проблемы. Если проигрывал фон Шуттенбах, на игроков обрушивались домашние беды: домочадцы ломали ноги, искра из печи поджигала дом или теща давилась косточкой.

Жуткую репутацию безобидный картежник заработал неумеренным увлечением спиритизмом и болтовней о своих успехах в магии и колдовстве. Поползли слухи, что в полнолуние в окнах его дома видели языки зеленого пламени, а самые отчаянные клялись, что наблюдали, как в ночь на Ивана Купалу барон в голом виде вылетал на метле из печной трубы и носился по Невскому проспекту.

Фон Шуттенбах так долго поддерживал вокруг своей персоны таинственность, что однажды обнаружил: никто не хочет с ним играть. Члены клуба избегали его как прокаженного. С бароном не хотели не то что банчок расписать, но и влегкую поставить на карточку. В последнее время жажду игры он утолял с новичками, впервые переступавшими порог Английского клуба. Дурная слава имела один положительный результат: уберегла от полного разорения. Фон Шуттенбах практически был нищ и анонимно распродавал фамильные драгоценности. Но игра требовала новых жертв.

Ленивой походкой подошел приятный моложавый господин, шлепнулся на кожаную подушку и вынул сигару.

— Позволите? — спросил он, чиркая спичкой.

Барон пожирал глазами табачный кокон:

— Извольте, извольте…

— Люблю, знаете, после приличного обеда насладиться сигаркой.

Барон уже забыл, что такое приличный обед: утром выкушал пустого чаю. Но это пустяк по сравнению с жаждой играть.

— А не изволите партию? — спросил он самым равнодушным тоном, надеясь, что новичка не успели отравить слухами.

Господин картинно выпустил густое облако и предложил партнеру выбрать место за карточным столом.

Фон Шуттенбах жадно втянул ноздрями ароматный дух и сел спиной к окну. Он верил: это приносит удачу.

— Позвольте представиться, барон фон Шуттенбах.

— Очень приятно. Коллежский советник Ванзаров.

— Николай Густавович…

— Родион Георгиевич…

Партнеры обменялись рукопожатием.

— Позвольте спросить, где служите?

— В Министерстве финансов.

— Превосходно! — Барон, имевший смутное представление о государственной службе, считал Министерство финансов самым доходным местом. И в чем-то был прав.

Подали новую колоду. Ванзаров с хрустом разорвал оболочку, щелкнул брусок и спросил разрешения взять раздачу на себя. Барон был согласен на все.

— Сколько ставим?

Заядлый игрок мучился от безденежья:

— Ну, давайте по рублю…

— Мы же солидные люди, давайте, что ли, по четвертной…

Барон не мог поверить такому счастью: ему попался игрок с деньгами.

Ставка была принята.

Ванзаров перемешал колоду с подозрительным изяществом и сдал. Барон выиграл. Во второй сдаче пришла десятка с тузом и другой выигрыш. И в третьей сдаче счастье улыбнулось барону. А после четвертого раза он имел уже сто рублей. Фон Шуттенбах не припомнил, когда так крупно выигрывал. Вот что значит попасть на новичка!

— Да вы, Николай Густавович, мастер, с вами нужен глаз да глаз!

— Что вы, Родион Георгиевич, так, случайность…

— Отчего бы не поднять ставки? Как насчет полтинничка?

— Я, знаете ли… А впрочем, согласен!

Сдающий скинул две карты, фон Шуттенбах попросил еще и тут же набрал «очко». Удача распахнула объятия. Барон выиграл подряд еще четыре раза. Между тем новичок не показывал и тени смущения, как будто такой проигрыш — заурядное дело.

— Поздравляю, Николай Густавович, сегодня ваш день! Такой фарт упускать нельзя. Поднимем ставочку? По сотенке?

Барон возбужденно вскрикнул:

— Принимаю!

Ему пришла маленькая и картинка. Барон рискнул, попросил еще и выиграл. Итого — четыреста пятьдесят рублей! Есть на что шикарно пообедать. И еще отдать самый неприличный долг. Довести до шестисот пятидесяти — и все, остановиться.

В глазах барона прыгали искры безумия, крючковатые пальцы дрожали.

Чиновник Министерства финансов подмигнул:

— Раз такая фортуна, сыграем по две сотенке?

— Принимаю!

Ванзаров сдал. У барона оказалось девятнадцать, у соперника — двадцать.

Просто случайность, сейчас отыграется. Во второй сдаче барон взял надежные двадцать, но у коллежского советника выпало двадцать одно. В третий раз барон рискнул и набрал на трех картах «очко». Соперник показал два туза. Фон Шуттенбах не понял, что проиграл все и уже задолжал сто пятьдесят рублей. В его портмоне жались две десятирублевые бумажки.

После пятой сдачи колода легла на сукно. Барона бил озноб:

— Что же остановились, играем дальше!

— С удовольствием, Николай Густавович, но хотелось увериться, что у вас имеется тысяча шестьсот рублей, которые только что изволили проиграть.

Ванзаров своим успехом был обязан Стеньке Угрю. Знаменитый фармазонщик[14] проникся к нему таким уважением, что обучил приемам беспроигрышной игры, добавив: «Будет тебе, Георгич, кусок хлеба на старость».

Страшная цифра оглушила: что наделал! Как мог так забыться?

— Простите, вынужден просить об отсрочке… — Барон еле шевелил языком.

Это конец. Остался один выход: продать дом и застрелиться. А какой фарт шел! Еще бы чуть-чуть, и отыгрался…

— Я готов списать долг и угостить прекрасным ужином за маленькую услугу.

— Что вам угодно?

— Сущий пустяк. Расскажите все, что знаете про этот символ.

На зеленом сукне мелок нарисовал пентакль.

— Зачем вам?

— Сугубо личный интерес.

Барон тут же согласился. Его спросили, где он желает отужинать. Старый гурман был не прочь заглянуть в «Донон», где застолье обошлось бы не меньше четвертного. Но согласился на «Медведь».

Ресторан этот был местом примечательным. Гостей встречало чучело Топтыгина размером с мамонта. Мишка держал серебряный поднос с полуштофом и заздравной рюмкой, разевая пасть, будто рявкал: «Пей, да дело разумей!» Но посетителей часто выносили без признаков сознания. В «Медведе» играл оркестр из двадцати музыкантов, в двух залах помешалось двести пятьдесят столов и еще тридцать в отдельных кабинетах. С осени до весны жизнь била ключом. Публика любила заведение господина Игеля за хорошую кухню, умеренные цены и вольный дух. Как раз для азартного барона.

Ванзаров взял отдельный кабинет.

Николай Густавович так давно нормально не ел, что без стеснений заказал обед из пяти блюд. Когда подали пармский салат, он накинулся коршуном. Разделался с крабовым супчиком, запил тремя бокалами рейнского красного, вытер губы салфеткой и только тогда блаженно вздохнул:

— Что желаете знать о пентакле?

Ванзаров заметил на мизинце фон Шуттенбаха странный перстень:

— У вас пентаграмма на щите у русалки.

Барон смутился.

— Это древний гностический символ. Прошу вас, не надо шутить на эти темы… Так что именно вас интересует о пентакле?

— Все, что угодно.

Воспоминания Курочкина Афанасия Филимоновича, старшего филера филерского отряда Департамента полиции

Господин Джуранский сведения мне передал такие точные, будто сам видел. Вот что значит школа Ванзарова. Да вы и сами, господин Гривцов, знаете. Бывает, некоторые господа ловкие прикажут: ищи того, не знаю кого.

Я, как полагается, записал установку в филерский блокнот и побежал в Департамент полиции. У нас там, рядом с кабинетом моим и залой, где проводился инструктаж, пряталась тесная каморка, забитая разнообразным платьем, — костюмерная отряда нашего. Для скрытного наблюдения приходится в кого угодно переодеваться: в крестьян, бродяг, извозчиков и прочий неприметный люд.

Пыли у нас там изрядно собралось. Как войдешь — обязательно чихнешь. Костюмерная, конечно, громко сказано, не театр ведь. Так, темный чуланчик, окон нет, духота да нафталин. Костюмы для слежки специально не чистят и не проветривают: чтоб имели натуральный вид. Разжег я газовый фонарь и выбрал: русские сапоги, поддевку, помятую серую фуражку и черную куртку на ватной подкладке. Набор, подходящий для такого случая. Отправляюсь в свой кабинет.

Кабинет — одно название. Угловая комнатенка, отгороженная от общего коридора тонкой перегородкой. Переодеваюсь в тряпье, сажусь перед зеркальцем и бороду с усами наклеиваю. Потом по скулам темным гримом мазнул, по лбу. Сажей ногти натер, как у рабочего люда. Посмотрелся — вроде ничего маскарад вышел, убедительный и незаметный. Народ у нас не дурак, если что не так — сразу фальшивку чует. Разоблачат вмиг. Хорошо, если в глаз дадут, а то ведь могут и ножиком пырнуть, всякое с нашим братом-филером бывало. Осторожность нужна. И тщательность. Есть такая профессия — за людьми следить.

Прикинул, куда первым делом загнуть. Ну, обошел трактиры дешевые на Петроградской стороне, вроде никого похожего. Весь день на это положил. А на следующий день опять принялся. Понимаю, что ротмистру результат нужен. Да и не ему, наверняка Ванзаров распоряжение отдал. А уж для Родиона Георгиевича надо расстараться. Такой человек!

Потому принялся со всем умом. Обход начался с трактира Арсентьева на Кронверкском проспекте. Заказал у полового чайную пару и шкалик. За теплой беседой под чаек и водочку можно узнать многое.

В зале заприметил субъекта, отчаянно страдавшего. Себе рюмку налил и тому подмигнул. Уговоров долгих не потребовалось, сразу прискакал. Чокнулись за приятное знакомство, разговор завязался. Мужичок оказался местным завсегдатаем, в свободное от трактира время подрабатывал мелкими услугами в ближайшем доме, знал все и про всех. Доложил, что хозяин трактира — жулик, в каток[15] ставит протухшие закуски, половые воруют от хозяина чаевые, а тетка Анфиса снюхалась со слесарем Перовым и теперь бегает к нему, почитай, каждый день.

Я ему водочки подливаю, сам же — только чай, но рюмку держу наполненной. Когда же мужичок объяснился мне в вечной дружбе, осторожно спрашиваю: а не было ли сегодня или вчера компании, которая лихо гуляла? Знаток трактира дает честное слово, что лихих пьянок, как ни жаль, не случилось. Посидел я для приличия еще четверть часика и оставил труженика приканчивать шкалик.

Такая же история повторилось в трактире Москалева на Большой Зеленина. Без всякого результата выпил чайник чаю.

Оттуда направился в трактир Чванова в начале Малого проспекта и выпил еще чаю. Потом заглянул в «Волгу» на Большом проспекте и влил в себя чайник. Кое-как дошел до «Луги», в конце Малого проспекта, и заставил себя осушить новый чайник. Без этого разговор бы не пошел. Но везде повторялось одно: словоохотливые завсегдатаи пили водку, выкладывали всю душу, но подозрительной компании, которая гуляла и спускала вещи, никто не видел.

Обошел я еще пять или шесть заведений Петербургской стороны, уж точно не припомню, и ничего толкового не узнал. Но уж чаю напился так, что вынужден был забежать в глухой двор. Одна срамота. А что делать? Невтерпеж.

Такие вот страдания претерпел. Всякое в нашей службе бывает. Сил уже не осталось. Решил: завтра займусь заведениями Васильевского острова. Только отдохну от этого проклятого чая чуток.

Лекция в общедоступном лектории, что в Соляном переулке, барона Николая Густавовича фон Шуттенбаха «Об исторической роли пентакля»

Должен сказать, господа, что эта тема практически неисчерпаема. Начнем с того, что пентакль принято считать символом черной магии. Хотя это глубочайшее заблуждение. Дело в том, что пентакль — древний и, самое главное, двусмысленный знак. Он может служить как дьявольским, так и божественным силам. Чтобы это стало очевидно, я должен пояснить историю символа. Впервые пентакль появился в древнем Шумере и Египте, там, где, по преданию, зародилась магия. Египтяне называли его Звездой псоглавого Анубиса. В Вавилоне он считался знаком правителя, власть которого распространялась на четыре стороны света.

Вам кажется, что в этом нет ничего магического? Прошу набраться терпения. Впервые особое значение пентаклю придали пифагорейцы. Для них он символизировал цифру 5, то есть символ всеобщего совершенства и священного брака мужского и женского начала, Земли и Неба. Пентакль стал тайным знаком их общины и символом пяти лет молчания, которые должен был выдержать адепт, желавший вступить в тайный союз. Но главный смысл, который пифагорейцы видели в символе, — вечная молодость и здоровье.

В раннем христианстве пентакль символизирует пять ран Иисуса Христа, или, в числовом толковании, три плюс два, то есть сумму Троицы и двойственной природы Христа: человеческой и божественной. Да, да, именно пентакль, а не крест.

Изначально пентакль был не менее важным христианским символом. Во времена святого Константина, который сделал христианство государственной религией Византии, пентакль встречается чаще креста. И даже на печати самого императора был изображен пентакль. Причем перевернутый, вверх ногами! И он символизировал Преображение Христа.

А дальше значение символа меняется. Пентакль стали считать знаком дьявола после того, как на процессе тамплиеров стало известно, что рыцари молились Бафомету, на лбу которого изображен пентакль. После разгрома тамплиеров пентакль стали почитать как знак, оберегающий от темных сил, и как знак, призывающий их. В магии пентакль получил два совершенно противоположных толкования. Если звезда была повернута лучом вверх — это символ человека. Но если верхний луч повернут вниз, пентакль превращался в козлиную морду.

Более того: человек, расставивший широко руки и ноги, сам является символом пентакля! Впервые про силу фигуры человека, вписанного в пентакль, написал маг Корнелий Агриппа во второй книге «Оккультной философии». А великий астроном Тихо Браге опубликовал пентакль с человеком и магическими буквами I-H-S-V-H на концах лучей. Но это еще не все! То, что пентакль — основа совершенной архитектурной пропорции, было известно еще римскому архитектору Витрувию. Об этом вспомнили, когда в Риме был опубликован его труд «De architectura». Через несколько лет Чезарино написал «Труды Витрувия» и поместил в книге изображение совершенных пропорций человеческого тела на основе пентакля. Что, кстати, использовал Леонардо в знаменитом эскизе, называемом «Витрувианский человек».

Если пентакль наложить на изображение человека, раскинувшего руки и ноги, сверху положить равносторонний крест, затем по углам лучей поставить знаки Меркурия, или алхимического азота, Сатурна, или свинца, Венеры, или меди, Марса, или железа и магнезии, — это будет универсальный символ микрокосмоса, Вселенной, который отражает божественную гармонию Мира в Человеке. Этот символ — краеугольный камень алхимии, теософии, оккультизма и герметизма.

Однако все это известно скорее специалистам. В сознании большинства, в сознании темных масс все куда проще. Один поворот превращает звезду из светлого символа в символ тьмы. Пентакль мог насылать проклятие или стать символом удачи. И все же считалось, что пятиконечная звезда защищает от темных сил. Это поверие основывалось вот на чем.

Сила звезды заключена в символике пяти ран Христовых, которых боятся демоны. Для создания оберегающего талисмана на концах лучей надо было написать пять еврейских букв: «йод», «хе», «шин», «вав» и «хе», что составляло имя Иисуса, или Пентаграмматон.

По представлению современной магии, да-да, не смейтесь, господа, современной, пентакль символизирует соединение божественного и человеческого начала, а если говорить шире — безграничную власть человека над природой. Его избрали в качестве символа Северо-Американские Соединенные Штаты. Было много слухов о принадлежности к масонам отцов-основателей американского государства. Так говорили про Джорджа Вашингтона, который, по слухам, был одним из самых великих Мастеров. Пентакль у масонов называется «Пламенеющая Звезда» и символизирует Человеческий гений, луч Божественного, свет мудрости и абсолютного знания, который придет в мир.

Рассмотрим эту тему подробно…

Папка № 8

Ванзаров положил на стол полицейский снимок:

— Что можете сказать об этом?

Отбросив салфетку, барон внимательно рассмотрел фотографию и явно встревожился:

— Где это нашли… То есть, я хотел спросить, кто это?

— Некий господин. Найден замерзшим на невском льду.

— Пентакль выжжен?

— Насколько знаю — нет.

— У этого… жертвы нет каких-то телесных особенностей?

— Только одна: он — гермафродит. Или она.

Фон Шуттенбах присмирел:

— И вы знаете, кто это сделал?

— Очень хотел бы узнать. Могу рассчитывать на вашу помощь?

Барон одарил презрительным взглядом:

— Все ясно. Вы из охранки. Это подло.

— Я чиновник сыскной полиции и подлостями не занимаюсь, — сказал Ванзаров. — Верю, что лучший специалист по магии сможет помочь в раскрытии преступления.

Недовольно хмыкнув, фон Шуттенбах все же принялся изучать карточку.

— Это не черная магия и не жертвоприношение, — наконец сказал он. — Иначе отрубили бы голову или руку. Резаных ран на теле нет?

— Угадали.

— Маг не посмел бы ставить пентакль на тело жертвы.

— Тогда кто?

— Игры дилетантов. Или привет от нового культа.

— Чем может грозить?

— Чем угодно. Готовьтесь к худшему. Думаю, последуют новые жертвы.

— Культ чего?

— Чего угодно. Забытого божества древности. Могу допустить эротический культ. Пентакль ведь наделялся эротическим значением. Надеюсь, господин Ванзаров, я отдал вам долг? — Барон поднялся.

— Кто из людей вашего круга мог бы пойти на такое? Профессор Окунёв?

Фон Шуттенбах застегнул две верхние пуговицы английского пиджака.

— О господине Окунёве не имел чести слышать. А в моем окружении нет ни одного, кто бы пошел на такое. Честь имею…

Папка № 9

Бывают случаи, порой незначительные, которые трудно объяснить логикой или рациональными причинами. В своей практике я несколько раз сталкивался с такими совпадениями, какие трудно представить. Оставалось только гадать: случайность ли это или нечто в запланированном порядке вещей указывает или предостерегает? Как шелест шестеренок в неотлаженном часовом механизме указывает на то, что времени, которое показывают эти часы, доверять нельзя. Именно о таком случае рассказал мне сам Родион Георгиевич. И даже подчеркивал, что в нем и был ключ к тайне. Хотя я искренно не понимаю до сих пор, каким образом из этого случая можно было вытянуть ниточку всего дела. Вот что рассказывал Ванзаров.

После ужина с бароном он вышел в общий зал ресторана «Медведь» в «некоторых раздумьях», как сам признался. И не заметил, что заступил дорогу даме. Едва не столкнувшись, он извинился и мельком взглянул ей в лицо. Карие зрачки излучали силу, которая способна обратить в раба любого. В глазах светилась бездна.

Ванзаров смутился и отвел взгляд. Царственной походкой дама направилась в кабинет, не замечая извинений. За ней шествовал в отличном настроении господин, не узнать которого было невозможно: мистер Санже собственной персоной! Отличный боксер в полулегком весе, не раз побеждал на ринге в клубе любителей бокса. Слай бился как леопард, одолевая соперников не силой, а быстрой хитростью. На одном турнире вышел против самого Исмаила Карды, звероподобного турка, с которым отказывались биться другие боксеры. И уже во втором раунде нанес молниеносный удар стамбульскому Голиафу, закончив матч чистой победой.

Чемпион-дипломат пребывал в искрометном расположении духа. Лицо его горело румянцем, глаза лихорадочно блестели, а сам он пританцовывал, выделывая замысловатые движения руками и чуть не подпрыгивая в канкане. Мистеру Санже было весело настолько, словно он изрядно подкрепился виски или другим горячительным напитком. Как видно, до «Медведя» спортс-мэн угощался в питейных заведениях. Или отмечал очередную победу.

Не это настораживало. Ванзаров пытался вспомнить, где мог видеть загадочное женское лицо. Отчего-то это было очень важно понять. Пока он рылся в памяти, пара исчезла в кабинете.

Он дал швейцару чаевые и пошел домой по заснеженной Казанской улице, выбрав самый длинный путь до дома, чтобы проветриться и подумать.

В одиннадцатом часу, войдя в домашний кабинет, Ванзаров сел за письменный стол. Наведя лупу, он принялся изучать помятый снимок. Как ни странно, дамы имели почти одинаково уложенные волосы. И хоть одна повернула личико в профиль, а другие смотрели в объектив, различить их с полной уверенностью было сложно. Черно-белые краски сгладили различия, превратив разных женщин в трех сестер.

Несомненно, в ресторане он толкнул одну из них. Его запутала новая прическа. Женщина, как кошка, меняя прическу, меняет жизнь. Новая прическа — как новое лицо.

Отложив фотокарточку, Ванзаров вскрыл пришедшую записку от Лебедева:

«Коллега! Я перевернул вверх дном картотеку антропометрического бюро. Увы и ах! Милых барышень обнаружить не смог. Видимо, они не общались с полицией. Какая жалость!»

Другая была от Джуранского. Верный помощник сообщал:

«Господин Ванзаров! Имею честь доложить: я лично проверил книги паспортного стола. Господин Наливайный Иван Иванович в Петербурге не числится и не числился никогда. Установить факт его службы в каких-либо государственных учреждениях также не удалось».

Вырезка из газеты «Петербургский листок» за 1904 год (Оказалась в папке)

ШАЙКА МОШЕННИКОВ ОСОБОГО РОДА

В Лодзи действовала чрезвычайно смелая и дерзкая шайка мошенников, оперировавшая главным образом в кругу несовершеннолетней, так называемой золотой молодежи, т. е. сыновей зажиточных фабрикантов и промышленников. Молодежь эта любит проводить все свободное время преимущественно в кафешантанах; родители, люди практичные, не давали своим сыновьям слишком много денег на мелкие расходы.

А тут столько искушений!

Нашлись услужливые приятели, согласившиеся ссуживать влюбленным в кафешантанных «див» юнцам деньги под долгосрочные займы. Но что же, однако, оказалось?

Они не только брали ростовщические проценты, но и пускались на различные мошенничества, а именно: пользовались двойными вексельными бланками, плотно склеенными. Верхний бланк был на сумму 500 рублей, нижний на 5000 руб. Должники делали только передаточную надпись на вексель, а предъявителя заемного письма мошенники должны были найти сами. Они обыкновенно записывали кого-либо из семьи должника, а потом уверяли, что он подделал вексель, так как передаточная подпись подлинная. Родственникам приходилось скупать векселя.

Констатирован факт, что некто Х занял только 1000 руб., а векселей оказалось на 25 000 руб., родственники скупили их за 2000 руб. В другом случае вместо 10 векселей в 100 руб. каждый оказалось 100 векселей на сумму 40 000 рублей. Разоблачение этой шайки мошенников произвело в Лодзи большую сенсацию.

Конспект лекций жандармского корпуса полковника Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

Теперь, господа офицеры, я подхожу к нашей встрече с агентом, назначенной на 2 января. Она навсегда осталась в моей памяти. Скажу больше. Я готов поставить ее в пример того, что офицер политической полиции должен в своей работе использовать не только инструкции и опыт, но прислушиваться к собственной интуиции, не быть глухим к ее голосу. Часто пользоваться таким советчиком недопустимо. Но порой без нее не обойтись. Как определить, что настал момент истины? Кто знает. Быть может, каждый должен совершить столько ошибок, сколько ему суждено. Этот урок я усвоил слишком большой ценой.

Шмель прилетел вовремя и довольно бойко доложил, чем занимается господин Окунёв. Я слушал внимательно. С каждой секундой росло странное чувство, что меня пытаются провести. Никаких конкретных фактов, ни одной существенной ошибки в словах агента не было. Но я буквально шкурой, если хотите — чутьем ищейки, чуял: со мной начали непонятную, двойную игру. Шмель попросту врал. Искусно, мастерски врал. Но для чего?

Чтобы отогнать это чувство, я оборвал визуальный контакт и подошел к окну, впервые повернувшись спиной, нарушив неписаное правило общения с агентом. На той стороне улицы зажигали ранние фонари. Я смотрел на прохожих, попадавших в пятно газового света и вновь растворявшихся в наступающей мгле, слушал доклад и неумолимо чувствовал обман. Это было настолько необъяснимо, что я отказывался верить самому себе.

В квартире для конспиративных встреч потемнело. Я задернул шторы, пошел к выключателю, по пути ударился о стол и зажег лампу под абажуром. От яркого света Шмель зажмурился. Расположившись так, чтобы свет падал в лицо агенту, я поблагодарил за интересный рассказ и предложил небольшую игру: задаю короткий вопрос, отвечать надо сразу, не задумываясь, только «да» или «нет». Агент не возражал.

— Профессор живет один?

— Да.

— Он делает приемы?

— Нет.

— Ходит в гости?

— Наверное.

— Держит химические реактивы?

— Да.

— Много книг по химии?

— Да.

— У него химическое образование?

— Нет… Кажется…

— Много химических колб?

— Да… У него маленькая лаборатория.

— Принимает лекарства?

— Возможно… Нет… Да…

— Глазные капли?

— Не знаю…

— Большая библиотека?

— Да…

— Много томов по литературе?

— Да…

— Много комнат?

— Нет…

— В квартире холодно?

— Нет…

— Пахнет молотым кофе?

— Да…

— Утром пьет чай?

— Нет… Да…

— Любит вино?

— Нет…

— Пьет водку?

— Да…

— Он пьет сердечные капли?

— Нет.

— Часто болеет простудой?

— Нет…

— Где он обедает?

— Что?.. Нет…

— Он обедает дома?

— Не знаю… Да…

— У него кухарка?

— Кухарку он выгнал… Нет…

— Он готовит?

— Не знаю… Нет…

— Ходит за продуктами?

— Нет…

— Он заказывает обеды на дом?

— Я, право… Откуда мне знать! Что за безумные вопросы?

Случайно или нарочно Шмель сбил темп допроса. Это было уже не важно. Я нащупал: Шмель избегает разговора о питании профессора. Случайность? Или за этим что-то есть?

От своего предшественника я был наслышан, как блестяще Шмель умеет входить в доверие к людям, и ни секунды не сомневался, что полоумный Окунёв рано или поздно выложит все.

А если это случилось? Если агент пытается скрыть именно эту, самую главную тайну? Возможно, потому, что профессор действительно изобрел нечто опасное?

Я всмотрелся в красивое лицо Шмеля, пытаясь найти в нем отгадку. Агент спокойно выдерживал взгляд. Следовало просчитать возможные варианты.

Первый: Шмель ничего не знает, чист как стекло. Профессор — безобидный сумасшедший.

Второй: Шмель узнал что-то, что может использовать в личных интересах. И теперь ставит дымовую завесу.

Третий: профессор Окунёв перевербовал Шмеля, а мы проглядели новую революционную организацию.

Первый вариант можно было отмести. Третий тоже показался нереальным: если б профессор был причастен к организации, то неминуемо попал бы в поле зрения наших агентов. Сеть у нас была раскинута обширная. Следовательно, вариант номер два.

Что же в таком случае открыл профессор?

Молчание затягивалось. Шмель по-кошачьи потянулся в кресле:

— Господин Герасимов, если у вас больше нет вопросов, позвольте удалиться. Время позднее…

— И вот еще что… — Я нарочно взял паузу.

— Да?

— Что за вещество принимает профессор?

— Какую-то микстуру. Кажется, от нервов.

— У какого доктора выписан рецепт? В какой аптеке куплен? Сколько раз в день?

Шмель невинно улыбнулся:

— Такими вещами мне не приходилось интересоваться.

— Выясните, где и у кого получает это вещество. Или сам делает?

— Понятия не имею.

— Необходимо выяснить подробным образом все об этой микстуре и доставить мне образец. Это возможно?

— Разумеется, господин полковник.

— Жду вас здесь четвертого января. В полдень. Надеюсь, двух дней хватит?

— Постараюсь, господин Герасимов. Это все?

— Вы свободны…

Шмель выпорхнул.

Я опять подошел к окну и отодвинул шторы. На той стороне улицы агент садится на извозчика. Я стал припоминать все наши встречи: первый раз Шмель телефонировал сам, а затем я назначал время. Но у меня не было никаких сведений о его месте жительства. Этот маленький факт я упустил из виду. Быть может, адрес указан в его личном деле? Но если вдруг Шмель решит исчезнуть, где его искать? Но с чего бы агенту исчезнуть? Маленькая ложь — еще не признак предательства. Вот если Шмель оборвет связь, это будет значить…

Я не хотел признаться сам себе, что это будет значить. В моей карьере подобного провала еще не было. И быть не могло. И хоть я не мог отделаться от тревожных мыслей, но заставил себя поверить: Шмелю можно доверять.

Только интуиция, которую я не пожелал слушать, твердила, что я совершил ужасную ошибку.

Донесение о наблюдениях за домом профессора Окунёва

2 января 1905 года. Весьма секретно

Имею честь донести Вашему Высокоблагородию, что, по сделанному Вами распоряжению от 31 декабря 1904-го, было установлено наблюдение за домом № * по 3-й линии В. О. и особо за квартирой, занимаемой профессором И.А. Окунёвым. На филерский пост мною было выделено по два наряда филеров на смену, которая начиналась в 8-м часу утра и заканчивалась в полночь, в составе двух сотрудников отдела филерского наблюдения.

За истекший срок были зафиксированы следующие лица:

Тридцать первого декабря в 5-м часу пополудню прибыла молодая барышня под вуалью. Объекту филерского наблюдения присвоена опознавательная кличка Вертля.

В 7-м часу вечера в квартиру пришла дама, прикрывавшая лицо вуалеткой. Приехала на извозчике. Объекту филерского наблюдения присвоена опознавательная кличка Рыжая.

В 9-м часу вечера объект Окунёв вышел из дома, поймал извозчика и отправился в ресторан «Медведь», где ужинал до одиннадцатого часа. После чего сел на извозчика, вернулся домой. Свет в квартире был потушен за полночь.

В этот же день в 8-м часу вечера дворник Пережигин в отвратительно пьяном виде стучался в квартиру профессора и требовал денег по случаю праздника. Дворник Пережигин в квартиру пущен не был.

Первого января в одиннадцатом часу утра прибыла дама в черном под вуалью. Пробыла в квартире не более четверти часа. На улице взяла сани и поехала в сторону центра. Филер Митрофанов проследил даму до Пассажа, где она сошла. Филер последовал за дамой внутрь. Дама вошла в магазин шляпных изделий, из которого не выходила более полутора часов. Когда филер, потерявший терпение, заглянул в магазин, упомянутой дамы в нем не было. По словам модистки, дама ушла из магазина больше часа назад через черный ход. Объекту филерского наблюдения присвоена кличка Ласка.

Около полудни объект Окунёв вышел из дому. По виду можно было сказать, что он пребывал в скверном расположении духа. Объект взял извозчика. За ним был отправлен филер Пономарев. Профессор поехал в Шувалово, где остановился около зеленого дома. Зашел не более чем на десять минут. По словам околоточного, это дача Окунёва. Постоялец не появлялся здесь с весны. На даче замечены господин и дама, вероятно, семейная пара, но их уже дня три как не видно. С дачи Окунёв отправился в город, где посетил Пассаж, пил кофе в Польской кофейне и отобедал в трактире Родиона на Офицерской. После чего вернулся в 7-м часу и более из квартиры не выходил.

В 9-м часу вечера дворник Пережигин в пьяном виде кричал на весь двор, что «он всех выведет на чистую воду». Дворник был уведен городовым. Ворота на ночь остались незапертыми.

2 января объект Окунёв квартиру не покидал, к нему никто не приходил, о чем и имею честь Вам доложить.

Подпись: старший филер А.Ф. Курочкин

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Начальник мой прочитал филерское донесение и говорит:

— Вам ничего не кажется странным, ротмистр?

Говорю:

— Конечно, странно. Дама, получившая кличку Ласка, с завидной легкостью ушла от наблюдения филеров. Очень странно. Люди Курочкина революционеров сутками ведут, а тут какая-то нимфа в вуалях.

— Верное замечание. Еще.

— Может, крики дворника, что он кого-то на чистую воду выведет…

— Не надо гадать, ротмистр, все у вас перед глазами, — и дает мне донесение. — Прочите внимательно.

Ну, прочел еще раз. Вроде ничего особенного. Все ясно. Тут Ванзаров и говорит:

— Разве не странно, что барышни Рыжая и Вертля вошли к профессору, но так и не вышли? Об этом в донесении ничего не указано. Куда они делись? Или прижились? Так у него квартирка крохотная.

— А может, он их того… — Не знаю, уж, для чего ляпнул.

— Нет, ротмистр, не «того», а этого. Ваши филеры доблестные их упустили. Непринужденно и легко. Черная лестница под наблюдением?

— Так точно… В смене два человека.

— Передайте мою личную просьбу утроить бдительность. Что говорят соседи и околоточный?

Настроение, конечно, совсем испортилось, опять дурацкая ошибка вылезла, но виду не подаю, докладываю как есть. Соседи о профессоре самого высокого мнения. Вежливый, почтительный. Безобразий за ним не замечено. Иногда допоздна свет горит, но ведь понятно — научный человек. Криков пьяных или прочих скандалов никогда не было. Гости бывают редко, но все прилично. Молодого человека с длинными волосами чуть не каждый день видели, наверняка Наливайный. Но вот барышни красивые до этого не заезжали. Живет один, кухарки или прислуги не держит. Законопослушный незаметный обыватель.

— Какие-нибудь истории за ним в прошлом числятся?

Проверил по полицейскому архиву — ничего. Чист, как новенький патрон. Но околоточный мне по секрету сказал, что профессор был под негласным наблюдением. Лет пять тому назад наблюдение сняли.

— За что попал под наблюдение?

— Политически неблагонадежный. Лет тридцать назад был замешан в какой-то истории со студенческой организацией. Околоточный точно не знал, что-то вроде террористов-революционеров, название какое-то идиотское, с кровью и смертью, проходил по делу свидетелем.

— Интересно… Не знал за ним таких подвигов. Но это сейчас не столь важно. А теперь, Мечислав Николаевич, выкладывайте козырь, что у вас припрятан.

Даже не знаю, как это он угадывает! Ясновидящий, что ли? Делать нечего, признаюсь:

— У профессора мелкое происшествие случилось. Соседи показали, и околоточный подтвердил.

— Окунёв вспомнил бурную молодость и бросал из форточки самодельные бомбы…

— Никак нет, — отвечаю. — Из квартиры раздавались буйные крики. Причем вопли такие, что соседи пожаловались на ведьмовской шабаш.

— Что вы, ротмистр, так смотрите, будто ожидаете медаль «За беспорочную службу».

— Так ведь это произошло вечером 30 декабря, как раз накануне убийства!

— Часто профессор практиковал танцы на Лысой горе?

— Впервые. Соседи околоточному пожаловались. Тот пришел за разъяснениями.

— Как профессор объяснил происшедшее?

— Смехотворно: якобы изучал вокал. Околоточный хотел написать докладную записку участковому приставу, но не решился. Все-таки профессор, уважаемый человек. Первый раз оступился. Вот это и подозрительно.

— Почему же?

— Так ведь крики-то были вечером накануне убийства! А это значит…

— Ровным счетом ничего, — обрывает Ванзаров.

— То есть как?

— Как вы свяжете тело, найденное на льду, с криками в квартире? Жертву ведь не душили, не резали и каленым железом не пытали. Кто-нибудь видел, что Наливайный был у профессора?

— Таких свидетелей не нашел.

— Не сомневался.

— А ложь профессора? Говорил, что был на бале, а у самого из квартиры вопли разносились.

— Это вопрос интересный, но не доказательство. Фактов не хватает. Логическая цепочка слишком короткая. На шею Окунёву не накинешь.

— А улики?

— Их нет, — как отрезал Ванзаров. — Известно, что Иван Наливайный накануне пил непонятную жидкость, которая не могла его убить. Где пил — неизвестно. Поил ли его профессор или кто другой — неизвестно. Приходил ли к Окунёву — неизвестно. На теле жертвы найден пентакль, непонятно к чему относящийся. Профессор зачем-то лжет, что не был дома накануне убийства, но ревет как белуга, узнав о смерти Наливайного. Накануне из его квартиры раздавались крики. Кто и почему кричал — неизвестно. Какая-то барышня забирает негатив с портретом Окунёва, тремя девицами и Наливайным. Когда филеры хотят проследить гостью профессора, она благополучно исчезает. А две другие проскальзывают мимо них. Пока мы никого не изобличили.

Тут я возьми да и скажи:

— Предлагаю арестовать Окунёва и произвести строгий допрос.

Ну, что поделать, характер у меня такой. Родион Георгиевич говорит: глубоко чужда мне рассудительность, зато армейской прямолинейности хоть отбавляй. Так и есть. Позволили б — сначала рубил подозреваемого шашкой, а потом выяснял его вину. Так ведь проще. Враг — он и есть враг. Что с ним нянькаться.

Ванзаров сделал вид, что пропустил мое предложение мимо ушей, вручил мне фотографию помятую и говорит:

— Покажите филерам снимок с барышнями, пусть укажут, кого кем окрестили. Чтобы не перепутать клички. Я догадываюсь, кого наши коллеги как обозвали, но надо знать наверняка. Сильно меня интересуют эти красотки. Мы не знаем о них ровным счетом ничего. А профессор никуда не денется.

— Будет исполнено, — говорю.

— И вот еще что, ротмистр. Передайте Курочкину: если завтра гостьи опять появятся, пропустить их в квартиру профессора, а затем задержать и доставить в участок.

— Есть!

— Установить в ресторане «Медведь» постоянное наблюдение. Загадочные барышни, возможно, появятся там. Также сообщать о появлении в «Медведе» мистера Санже. Одна из них может появиться с ним в ресторане. Как появятся, пусть берут сразу.

— Сделаем. Брать в зале всех?

— На улице, как выйдут. И только ее. К мистеру Санже и пальцем не прикасаться. У него дипломатический иммунитет. Даже если с кулаками будет защищать даму знаменитый Слай.

Хотел я кое-какие уточнения сделать, тут дверь распахивается, и раскрасневшийся с мороза господин Лебедев заявляется.

— Так и думал, что застану! — кричит. — Воскресенье — оба на службе!

Яркая личность. Прямо человек-фейерверк. Как его Ванзаров терпит? Лично мне его выходки не всегда по сердцу. Вот опять, не сняв шубу, грохнул на приставной столик походный чемоданчик и сообщил, что погода прекрасна для романтических знакомств: женщины тянутся к теплу и жмутся к первому встречному мужчине. Ну, разве так полагается себя вести? Понятно, что среди друзей, но все же меру надо знать. А Родион Георгиевич и виду не подает, что раздосадован, я-то его насквозь вижу. Делает вид, что так и надо.

Тут Лебедев хлопает себя по лбу и заявляет:

— Да, кстати! Забыл интересную деталь. Представьте, господа, пентакль на груди Наливайного нарисован не чернилами. Срезал слой кожи и провел анализ: то же самое вещество, которое он употреблял внутрь.

— И что такого? — так спокойно говорит Ванзаров, а у самого аж искры в глазах вспыхнули. Так его заинтересовало.

— Очень даже «что такого»! Внутрь он принимал его, смешивая с молоком и медом, очевидно, чтобы не вредить желудку, да. А при наружном применении смесь годится для татуировки. Вот так!

Ванзаров просит у меня снимок, достает лупу, рассматривает и заявляет:

— Теперь мы знаем, кто давал Наливайному эту смесь. Есть факт, прямо указывающий на того, кто его поил.

Мы с Лебедевым даже переглянулись.

— Откуда мы это узнали? — он спрашивает.

Ванзаров предъявляет нам снимок:

— Здесь неопровержимая улика.

— Но, позвольте, нельзя же делать вывод о виновности только потому, что эти люди находятся рядом с жертвой?

— Конечно, Аполлон Григорьевич, нельзя.

— Тогда не понимаю…

Тут я счастье попытал:

— Полагаю, улика в знаке?

— Нет, Мечислав Николаевич, пентакль к делу не пришьешь.

Лебедев руки вверх поднял:

— Все, добивайте, мы с ротмистром признаем свое поражение. Не всех природа одарила талантом предвидения.

Ванзаров передает лупу и говорит:

— Предвидение тут ни при чем. Присмотритесь внимательно к этому милому пальчику…

Воспоминания Курочкина Афанасия Филимоновича, старшего филера филерского отряда Департамента полиции

На следующий день опять принимайся за то же самое. Чай уже видеть не могу. Деваться некуда — служба! Петроградку всю обошел, остаются заведения Васильевского. В других частях искать бесполезно.

Выскочил из дворового ретирадника, в который всю ночь бегал, и отправился в трактир Степанова. Время раннее, народу почти не видать, уселся за первый попавшийся столик, осматриваюсь.

Скажу, что трактир Степанова слыл местом пристойным: половые чистые, отскобленный пол, механический оркестрик[16] тренькает. И пахло здесь не кислятиной пополам с перегаром, а деревенской избой.

Столы почти все пустые, в дальнем углу примечаю четверых мужиков. По всему видно, давненько сидят, стол заставлен тарелками, чайниками и пустыми графинчиками. По мордам судя, пьют отчаянно. Самый младший, не привыкший к кутежам, спит в селедке. И так они под описания подходят, что как нельзя лучше.

Подбегает половой, я его спрашиваю:

— Скажи-ка, любезный, что за люди там гуляют?

— Вологодские, артель ледорубная, — отвечает.

— И давно празднуют?

— Как перед Новым годом заглянули, так и сидят. На Рождество у нас такую кучу денег спустили, что страшно! А тридцать первого приходят — опять пачка. Хоть и мокрая.

— Это как же?

— Да деньги мокрые. Но на чай — не жалеют. Чудные! Вам-то чего принести?

Я по привычке чаю попросил. А сам за ними приглядываю.

Мужик, который главным показался, развалился на лавке, полез в штаны и вытягивает цепочку, любуется часами золотыми.

Тут уж самовара дожидаться я не стал. Выскочил из трактира, отбежал на угол и дал сигнал тревоги двойным свистом. На вызов прибегают трое городовых с ближайших постов, вытаращились на доходягу-рабочего, ничего не понимают, кто такой, что свистеть право имеет. Я им быстро объяснил, кто тут главный. А дальше пошло как по маслу.

Влетаю в трактир, следом постовые топают, шашками гремят.

— Полиция! — как заору. — Сидеть смирно! Всех порешим!

А чтобы чего не вышло, хватаю за руку ближнего мужика и кисть захламливаю, как учили. Мужик взвыл, на нем французские браслеты[17] защелкиваю. Все, попался.

Больше трудностей не было.

Мальчишку, что не выспался в селедке, все глазами сонно хлопал, выволокли за шкирку. Он не сопротивлялся. А детина самый здоровенный попытался было драпануть, так его с ног сбили и угостили сапогами по ребрам. Он и затих. Последний пьяно засмеялся и сам подставил лапы под браслеты. Чисто сработали, одним словом.

Пьяную компанию городовые сбили в кучу и погнали к выходу. А я под стол залез. И выискал то, ради чего принял чайные муки. Мужской костюм и пальто бобрового меха в узел скрутили.

Чудной у нас народ. Столько добра награбили, нет чтобы из столицы подобру убраться да денежки с умом потратить. Так они на водку все спустили и сами попались. Верно господин Джуранский их описал: человека четыре, артельщики-ледорубы, а не наши злодеи столичные. Неумелые, первый раз на грабеж пошли, вот и попались. Видно, по следам ротмистр их вычислил. Такой молодец. Говорят, в кавалерии все мозги вытряхиваются. А наш ничего — герой.

Вырезка из газеты «Петербургский листок» за 1905 год (Для чего-то оставил)

АРЕСТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ВОРОВКИ

Мещанка Галанчикова, проживающая в доме № 4 по Николаевской улице, проходя по Невскому проспекту, увидела свою бывшую прислугу, служившую у нее около года тому назад несколько дней и скрывшуюся во время отсутствия хозяйки из квартиры с разными ценными хозяйскими вещами на сумму до тысячи рублей. Галанчикова задержала воровку и передала ее дворнику дома № 73 по Невскому проспекту для препровождения в участок, но по дороге туда задержанная бежала и спряталась во дворе дома № 1 по Дмитровскому переулку. Прибывшие сюда чины сыскной полиции после продолжительных поисков нашли бежавшую в одном из темных подвалов дома; она лежала под большим пустым ящиком, возле которого валялись на земле два паспорта и пять ломбардных квитанций на заложенные ценные вещи. Доставленная в управление сыскной полиции задержанная оказалась профессиональной воровкой, крестьянкой Тверской губернии Дарьей Арсентьевой Бариновою, судимою уже два раза за кражи и разыскиваемою по многим другим кражам.

Баринова совершала свои кражи в разных домах, куда она поступала прислугой, причем всегда предъявляла паспорт на чужое имя. Паспорта она добывала посредством найма прислуги для самой себя. Воровка обыкновенно оставалась на месте не более нескольких дней, затем совершала кражу и исчезала. Пока Баринова созналась в четырех кражах.

Жалобная исповедь Акима Пичугина, дворника дома по 3-й линии Васильевского острова

Уж как есть не виноватый ни в чем, господин хороший. Когда и бывали упущения, но вот свят крест, ничего в тот раз не умысливал, и слыхом не слыхивал, и провинности моей никакой, значит, не имеется. Зря на меня господин околоточный так взъелся. Вы уж замолвите словечко, а то ведь совсем от него житья нет. Ест, проклятый, и нет никакого спасения. Ко всему цепляется, все ему не так, даже общественную улицу мету — все ему мало. Как будто я в той истории повинен. А ведь как было?

А вот так было. В ночь на третье число большой снег выпал, так валил, будто стеной шел. И мороз, как назло, не слабел. Встал я, как обычно, в седьмом часу, глянул из окошка дворницкой — беда. Двор завалило почти до дверей. Теперь к обеду не управиться. Надел валенки, нацепил свой фартук с бляшкой, лопату взял, кое-как вылез — мою-то сторожку тоже засыпало. Протопал до подворотни. И там навалено. Хорошо, ворота не заперты остались, а то бы до полудня их разгребал. Вернее, плохо, что говорить. Ну, уж так вышло.

Выхожу на улицу, а там — сугроб на сугробе. Вот тебе, Аким, на Святки подарочек. Махай теперь лопатой. Взял я ее, сердешную, за черенок, воткнул в сугроб, что поближе. Чувствую, что-то туго идет. Не могло так за ночь поморозить. Пробую поднажать. Вроде подается, но как-то непривычно. Будто во что-то мягкое упирается. Обошел с другой стороны, думаю, дай-ка здесь попробую, может, легшее пойдет. Только лопату примерил, вижу — из-под снежка что-то торчит. Не рассвело еще, видно плохо. Пригляделся и лопату выронил. Из сугроба, значит, ножка торчит. И сама она, бедная, вроде как лежит, только присыпало ее.

Тут меня страх взял, думаю: повесят на мою бедную головушку смертоубийство. Скажут: почему не уследил, почему тревогу не поднял? Знаем мы, как это делается. И деваться некуда. Что делать? Хватаю свисток, даю двойной тревожный, как по нашим полицейским правилам полагается.

С ближайшего поста прибегает Ванька, городовой. Ко мне все заходить на чаек любит. А с ночи злой, промерзший, набрасывается:

— Ты чего, обормот, безобразничаешь? Кругом люди спят, а ты свистеть вздумал.

Я ему говорю, вона чего. Он не понял сразу, темно же было, осерчал на меня, костерить принялся. Тогда ему на ножку показываю. Тут уж Ванька шапочку свою мерлушковую на затылок сдвинул, на корточки присел и говорит в большом изумлении:

— Едрить твою туда и сюда!

И я о том же.

Ванька поднимается и сразу такой важный вид принял.

— Дуй, — говорит, — в участок.

Я ему:

— Ты городовой, вот и беги за подмогой. Уж я, так и быть, тут посторожу.

Он кулак мне к носу подносит и говорит:

— А вот это видел? Чтоб одна нога здесь, другая в участке. Посторожит он, видали!

Нехороший человек этот Балакин, вот пусть попросит у меня чайку в другой раз. Даже ворота не отопру. Но не поспоришь — какой ни есть, а начальство мое. Много их, таких умников, надо мной, дураком, поставлено. Говорю:

— Так и быть, сделаю тебе одолжение. Только за лопатой присмотри, чтоб не свистнули. А то у тебя и лошадь из-под носа уведут.

Он как заорет:

— Белены объелся! А ну рысью!

Я уж почти разогнался, как в снегу что-то шевельнулось. Балакин говорит:

— Погоди-ка.

Я и сам вижу, что погодить надо. Он снежок раскидал, что на деваху насыпался, присмотрелся и говорит:

— Едрить твою сюда и туда!

— Что такое? — спрашиваю. — Знакомая краля оказалась?

— Так ведь она еще дышит! Живая.

Я, конечно, не поверил. Не может такого быть, чтобы человек ночь на морозе пролежал, его снегом покрыло, а к утру жив еще. Выпьет гулящая с вечеру, идет домой, приляжет в сугроб соснуть, а к утру ледышка. Часто билетные[18] тем и кончают.

Присел я рядышком — и правда живая, даже лицо румяное. Вот чудеса. Мы бы, конечно, с Балакиным что надо сделали, справились. Я уж фартук скинул, чтоб ее прикрыть. Так ведь нелегкая самого пристава занесла. Остановил пролетку, слез, подходит и спрашивает:

— Это что тут происходит?

Ванька вытянулся в струнку, докладывает: так и так, барышня обнаружена, замерзшая, но живая. Я за ним держусь, от греха подальше. А господин пристав сам изволил нагнуться, да в личико бедняжке заглянуть, да как закричат:

— Едрить твою и туда, и сюда, и еще в перековырочку!

Ох, что тут началось.

Документы, имеющие отношение к 3 января 1904 года

Папка № 10

Пришел черед коснуться семейного быта Ванзарова. Впоследствии это окажется немаловажным. Как коллежскому советнику и чиновнику полиции, ему полагались квартирные выплаты к годовому жалованью в размере пятисот рублей. На эти деньги Родион Георгиевич снимал скромную пятикомнатную квартиру в недавно отстроенном доме на Садовой улице. Так и не женившись, он вел образ жизни, о каком многие из нас только мечтали. Ни от кого не завися, не имея семейных обязанностей, он мог целиком посвящать себя работе. А когда выдавалось свободное время — любимым книгам или общению с редкими друзьями. Рай для мужчины в полном расцвете сил. Однако этот рай уничтожили самым наглым образом.

Его кузина, дочь родной тетушки из Казани, Софья Петровна, совершенный ангел, как о ней писала тетка, попала в трудную ситуацию: от нее ушел муж. И не просто ушел, а скандально бежал с актрисой. Оставаться в Казани Софье было невозможно. Все показывали на нее пальцем и смеялись за спиной. Тетка умоляла приютить несчастную на пару месяцев, пока все не уляжется или бежавший супруг не одумается. Родион Георгиевич не мог противиться родственным чувствам и пригласил кузину погостить. Кузина приехала не одна, а с двумя дочками-близняшками и обожаемой нянькой-старухой. Беженцам была выделена целая комната. Но они как-то сразу заняли три. Горничная оккупировала и кухню.

Кузина уверяла, что пробудет не более двух месяцев. Но жила уже второй год. Детки успели превратиться в очаровательных пятилетних ангелочков. А жизнь Ванзарова — в кромешный ад на земле. Родственница из Казани — это наказанье. Как татарское нашествие. Софья Петровна взялась управлять жизнью кузена со всем жаром брошенной женщины. Теперь в своем доме он должен был соблюдать десятки правил, класть вещи только на отведенные места, выходить к завтраку не в халате, а в костюме. И прочие глупости. Но страшней всего была старая нянька. Эта ведьма так невзлюбила благодетеля, что при каждом удобном случае старалась устроить ему мелкую пакость.

Родион Георгиевич терпеливо нес свой крест, надеясь, что когда-нибудь Софью Петровну заберет или раскаявшийся муж, или хоть какое-нибудь лихо. Сил сыскной полиции не хватало, чтобы справиться с несчастной женщиной.

В это утро Ванзарову особенно хотелось поспать, затягивая сладкую истому. Он никак не мог оторваться от подушки. В самый тонкий миг, когда сновидения и явь еще не разошлись окончательно, в дверь безжалостно забарабанили. Ванзаров приоткрыл глаз: на часах половина восьмого. Бессовестно рано. На такое безобразие способно только одно существо.

— Чего вам? — крикнул он.

— Вставай, ваше благородство, — ответил ворчливый голос.

Конечно, Глафира! Этот диктатор и сатрап в облике кухарки, наглая баба, бессовестная старуха, исчадие кухни… Ванзаров мог обличать няньку как угодно, все равно ей прощалось и гнусное бурчание, и все грехи, вплоть до утаивания сдачи. Глафира вела себя беспардонно, но бороться с ней не было никакой возможности: Софья Петровна обожала кормилицу.

— Что такое? Что вам надо?

— Мне ничего не надо, а тебя спрашивают.

— Кто пришел в такой час?

— Никто не пришел. По ящику тебя просят.

— Глафира, сколько раз вам повторять: не ящик, а телефонный аппарат. Вы служите в приличном доме. Повторите…

— Парат…

— Благодарю.

— Так к ящику подходить будешь аль сказать, что будить не велел?

— Скажите: сейчас буду.

Нет большей муки, чем проснуться на пять минут раньше положенного срока. Кое-как отыскав шлепанцы и дрожа утренним ознобом, разбуженный и недовольный Ванзаров натянул байковый халат.

Телефон в квартиру провели около года назад. Массивный скворечник фирмы «Эриксон и К°», покрытый ореховым лаком, висел в гостиной. Приставив к уху слуховой рожок, Ванзаров строго сказал в черную воронку амбушюра:

— У аппарата…

— Доброго утра. Разбудил?

— Уже час как на ногах. Работаю с бумагами. Никак не мог предполагать, что вы…

— Ничего, я без церемоний. Как настроение?

— Спасибо, бодрое. Чем могу служить?

— Чем вы мне можете служить, Родион Георгиевич. Если только по-приятельски…

На том конце телефонного провода был не кто иной, как заведующий Особым отделом полиции статский советник Макаров. Приятелями они не были. Мягко говоря.

— Слушаю, Николай Александрович.

— Сами понимаете, время неспокойное. Вчера Путиловский забастовал, кругом волнения, прокламации всякие. Наши куропаткины героические Порт-Артур сдали, эдакие молодцы. А у меня людей не хватает, за всем не уследишь. Вот и приходится вас беспокоить по особым обстоятельствам. Вы же в столице один такой для особых поручений. Я прав?

— Слушаю вас.

— Тогда слушайте внимательно: у нас пропал сотрудник.

— Как это: пропал?

— Должен был прибыть на новогодний банкет в «Дононе» и не прибыл. На службе не появился, дома нет.

— Хотите, чтоб мы занялись розыском?

— Нет, не хочу.

— Простите, не понимаю…

— Наш сотрудник просто так пропасть не может, по чину не положено. Тем более такой опытный. Стали думать, где он может быть. Любовниц сразу отмели, это несерьезно. Вспомнили про квартиры для служебных встреч, подняли адреса по оплатным ведомостям, в одну заходим, а он лежит на полу.

— Надо разыскать убийцу?

— Это совершенно необходимо.

— Придется осмотреть тело.

— Облегчу вам задачу: убийца — женщина.

— Откуда такая уверенность?

— Офицер убит вязальными спицами во время встречи с агентом. Мы проверили по записям. Кроме того, есть неопровержимая улика.

— Известно, кто она?

— Имя известно. Но ее нигде нет. Испарилась. Мы все обшарили.

— Если с вашими возможностями не нашли, то что мы-то можем сделать?

— Беглянка имеет отношение к лицу, попавшему в сферу ваших расследований.

— Кому именно?

— Профессору Окунёву. Как разыщете ее, доставьте на Офицерскую. Вопросов не задавайте, а сразу телефонируйте мне. Договорились? До приезда моих сотрудников примите меры для особой охраны задержанной. Не подпускайте к ней никого. В общем, полная конспиративность. Все необходимые данные получите в ближайшие часы.

Без дальнейших церемоний его собеседник отсоединился.

Папка № 11

Младший городовой 2-го участка Васильевской части Петр Версилов вышел на морозец без шашки. Вытащив пачку папирос «Важные» фабрики Богданова с витязем на упаковке, пять копеек за двадцать штук, с удовольствием затянулся. Но выдохнуть не смог. Бешено летевшая пролетка затормозила, с нее свалился заиндевевший городовой Балакин в одном кафтане, а на Версилова уставился сам пристав Щипачев.

— Чего раззявился, помогай! — рыкнул он, скидывая одеяло.

На сиденье рядом с приставом помещалось нечто закутанное в черную шинель Балакина и его же верблюжий башлык.

Младший городовой бросил папироску, прыгнул на подножку и принял поклажу. Сверток оказался тяжелым, но теплым.

Извозчик обернулся к приставу:

— Извиняюсь, ваше благородие, а как будет относительно оплаты?

Щипачев ответственно поднес к его носу молот кулака. На чем и договорились.

Подгоняемые матом, городовые тащили груз в помещение участка.

Кряхтя от натуги, Версилов буркнул:

— Неужто его благородие сами возят пострадавших в участок?

— Да принесла нелегкая с утра… — прохрипел Балакин. — И как на грех, на моем посту нашел эту… Самоварка проклятая, чтоб ей пусто было! Пока с 3-й линии ехали, околел совсем.

Полицейские внесли куль в помещение для задержанных. В это раннее время на лавках размещались простые герои: один пьяный до беспамятства, другой поколотил супружницу и маялся в наручниках, а третий просто не вовремя оказался на глазах постового без паспорта. Согнав бродяжку, Версилов пристроил тело на лавке. Дежурный полицейский посматривал на посылку с немым любопытством.

Под грохот шпор ввалился Щипачев. Появление начальника вызвало прилив служебной дисциплины. Городовые встали по стойке «смирно». Пристав вытаращился на лавку:

— Куда положили, скоты?!

— Так, вашбродь…

— В медицинскую! Живо!

Проклиная все на свете, Версилов с Балакиным поволокли тяжесть в медицинскую часть участка.

Надо тут отметить факт, не совсем ясный для современных горожан. В то время управление участка было универсальным командным пунктом полицейской власти округи. Сюда собирались дворники и швейцары со всех приписанных домов для получения инструкций и оглашения указов градоначальника. Сюда приходили для отчетов и получения распоряжений околоточные надзиратели. Здесь размещалась рота городовых, постоянно находившихся на казарменном положении. В самом здании, кроме кабинетов, имелись: мертвецкая, медицинская часть, сыскной стол для разыскиваемых и арестантская для задержанных. Кроме того, картотека, столовая, людская, мелочная лавка и буфет для городовых, в котором дозволялось выпить не более двух рюмок водки в день. Даже квартира участкового пристава помещалась здесь. В столице империи полицейский находился на службе круглые сутки.

Участковый врач Эммануил Борн услышал крики пристава и сам открыл дверь. Городовые в суматохе внесли куль вперед ногами и получили лишнюю порцию нагоняя. Поправив пенсне, доктор попросил прекратить балаган. Щипачев покрылся пунцовыми пятнами, спорить не стал, но городовых выгнал.

Девушка лежала без сознания, постанывая.

— Где нашли? — с удивлением спросил доктор.

— На улице в сугробе лежала, с ночи.

Борн хмыкнул: почти голая барышня, из одежды только рогожка вокруг тела обмотана. И в этом всю ночь на морозе? Необычный случай.

— Она что, в снег упала?

— Не могу знать…

Доктор приложил ладонь ко лбу:

— Ого! Температура просто гиперпиретическая![19]

Щипачев не понял, но согласно кивнул.

— Она может умереть в любую секунду…

Хирургическими ножницами Борн распорол ткань, тело растер сухой простыней. Женщина задышала чаще, доктор нагнулся и принюхался:

— Странно, не чувствуется запаха спиртного.

— Что вы такое говорите! Это девушка из приличной семьи. Я родителя ее лично знаю! Для чего же ей напиваться?

— Только невероятная доза алкоголя может спасти человеческий организм в такой ситуации. Да и то вряд ли. Однако не пойму причину жара…

Тело было неестественно горячим, казалось, кожа раскалилась изнутри. С подобным случаем Борн еще не сталкивался. Он пощупал запястье: пульс скакал как бешеный. Надо оказать помощь. Но вот вопрос: чем помочь? Выбор пал на успокоительное.

— Поднимите голову, попробую дать брому, — сказал Борн.

Щипачев нежно придержал больную. Доктор поднес ложку. Девушка выпучила глаза, дернулась и заорала.

Папка № 12

Позволю пояснить кое-какие обстоятельства, понятные только тем, кто служил в Министерстве внутренних дел, как я и Ванзаров. Неписаные правила служебного церемониала Департамента полиции учили: кто главней, тот и прав. Разумному чиновнику следует не спрашивать: «С какой стати выполнять указания чужого начальника?», а быстренько бежать и делать что велели. При этом стараться заработать особое расположение и благосклонность высших лиц. Так же следовало поступить в отношении приказа Макарова.

Хотя сыскная полиция напрямую не подчинялась Особому отделу, власть и возможности их были несоизмеримы. Принадлежа одному ведомству — Министерству внутренних дел — и даже одному Департаменту полиции, сыск и Особый отдел в неписаной табели о рангах располагались на противоположных полюсах.

Особый отдел царил на вершине властной пирамиды, был мозгом и сердцем всего министерства потому, что занимался политическим сыском, то есть самыми серьезными преступлениями против государственного строя. А сыскная полиция терялась среди полицейского резерва, тюремной части, речной полиции, Медицинского управления и пожарной команды. Кто, кому и почему может отдавать приказы в дружелюбной форме, сомнений не возникало.

Дружеская просьба заведующего Особым отделом могла поставить жирный крест на служебных мечтах. Не найти девицу означало, что, скорее всего, придется писать прошение об отставке. Даже высокие покровители будут бессильны. А если Ванзаров поймает убийцу, то станет нежелательным для Особого отдела носителем информации. Со всеми вытекающими последствиями.

Особо тревожно, что Макаров указал на связь с профессором Окунёвым.

Зная характер Родиона Георгиевича, могу предположить, что он решил: нельзя подписывать себе приговор раньше времени. Уж сколько раз толкали его в служебные капканы. Уж сколько раз милые люди хотели съесть живьем или хотя бы подставить под отставку. Однако тех уж нет на службе, кто-то сидит дома и пишет мемуары про службу Отечеству, другие скучно пьют водичку на швейцарских курортах. А Ванзаров хоть и проживает на казенной квартире, но решительно продвигается вперед. Выкрутится и в этот раз.

Укрепив дух, он как раз собрался подкрепить тело завтраком.

Но прогремел звонок.

Признания Петра Леонтьева, извозчика, личный номер 35–41, кобыла Мурка

Так ведь чего вспоминать, господин полицейский? Дело-то наше горестное, извозчичье, каждый норовит или деньгой обмануть, или кулаком в нос угостить. Ох, жисть наша горестная… Чего там вспоминать. Ну, сказал господину приставу пару добрых слов за то, что угостил своим подношением. Да только ведь про себя. Мы народ маленький, рта открывать не смеем. Покуда еще… Да ведь хуже того: в такую рань и пассажира-то не сыщешь. Что делать? Решил попытать счастья на стрелке Васильевского острова рядом с Биржей.

Тронул свою лошаденку, развернулись. Не успел еще вожжами поддать, как вдруг какая-то шалая наперерез бросается и руками машет.

Я ей:

— Ты что, сдурела?

Не хватало пешехода сбить. Тогда конец: патент отнимут, и иди, Петька, по миру с котомкой нищенской. И ведь такая дурища: вцепилась в облучок. Вдруг говорит:

— Я вам хорошо заплачу, — и сует бумажку синенькую.

Такому обращению мы всегда рады, малахай с башки сымаю, говорю:

— Прошу, мадам!

Вскочила она в пролетку и спрашивает:

— Кого привез в участок?

Я ей:

— Да пристав подобрал на улице пьяную, а городовой ее все «самоваркой» называл. А барышня ента всю дорогу кричала безобразия разные.

— Она жива?

— Да уж не мертва, — говорю. — Пристав с городового шинель снял и завернул, как младенца.

Барышня уселась, одеялом прикрылась и адрес называет. Недалеко, тут, на Васильевском острове. Очень даже нам приятно. Оборачиваюсь к ней и говорю:

— Прощения просим, а не вас ли третьего дня утром возил?

Она ответить не изволила. А нам и не надо. Щелкнул кнутом и как гаркну:

— Но-о, погибель! Шевелись!

Так и уехали. Мороз в тот день стоял — страшная жуть. А больше я, господин полицейский, ни в чем не повинен. Вот как есть…

Папка № 13

Опережая кухарку, Ванзаров бросился открывать, но лестничная площадка встретила пустотой. На коврике лежал белый конверт. Внутри оказалась крохотная фотокарточка: мадемуазель в платье с глухим воротничком без украшений, высоко подняв подбородок, глядит вдаль.

Кажется, с ней Ванзаров столкнулся в «Медведе», а филеры Курочкина назвали Вертлей. Выходит, Вертля убила сотрудника Особого отдела вязальными спицами. Такая женщина способна на многое.

В конверте нашелся листочек, исписанный мелким почерком статского советника Макарова. Сопроводительная записка сообщала, что девушка на фотографии — Марианна Петровна Лёхина, двадцати трех лет, училась в Женском медицинском институте, проживала в Коломенской части, состояла агентом Особого отдела меньше двух месяцев. Офицер, которого она убила, придумал для нее кличку Совка.

Фотокарточка с запиской были заперты в ящик стола. Ванзаров не мог поручиться, что любопытная Глафира не добралась до его служебных дел.

Ванзаров вошел в столовую, где уже был сервирован стол, и сразу получил укоризненный взгляд от Софьи Петровны: она не одобряла появления кузена за завтраком в халате. В столовой разгорался обычный утренний переполох. Близняшки боролись за конфету, пропуская мимо розовых ушек суровые замечания матери.

— Родион Георгиевич, обратите внимание: ваши племянницы пренебрегают хорошими манерами.

— Дядя, она первая начала! — закричали хором малышки.

— Вот погодите, возьмусь за вас, — погрозил им Ванзаров.

Софья Петровна только всплеснула руками:

— Чего хочу от детей, когда единственный мужчина в доме выходит к чаю в халате!

— Извини, Софья, мне телефонировали.

Как назло, опять раздались трели телефонного аппарата.

— Да что же такое? Это дом или приемное место?! — воскликнула Софья Петровна, в гневе швырнув чайную ложечку.

Дочки притихли.

Из гостиной вышла Глафира и ехидно преподнесла:

— Опять тебя, барин, к ящику кличут. Нет нам покоя, сиротинушкам…

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Помирать буду — не забуду тот день. Не поверите, Николай, ничего похожего больше не припомню. Во 2-м участке я оказался, можно сказать, случайно. У меня ведь еще дела имелись на расследовании. Скажем, в конце прошедшего года на хозяйку большой квартиры по 1-й линии, вдову Семову, было совершено дерзкое нападение. Неизвестные злоумышленники средь бела дня взломали входную дверь и вынесли золотых и серебряных вещей на тысячу восемьсот рублей, а процентных бумаг и денег на четыре тысячи триста рублей. Как раз собирался приказать околоточным проверить, не появился ли на участке новый скупщик краденого.

Только переступил порог, как вдруг слышу: из глубины вопль, буквально нечеловеческий. Был свидетелем, как лошадь тонула в прорубе и ржала от ужаса, как в газетах пишут. Так скажу вам, Николай, что крик этот был пострашней того ржания. Даже меня, кавалериста, мороз по коже пробрал. Спрашиваю у городового, что у печки греется:

— Что там происходит?

Балакин, видно, законную рюмку принял, разомлел и ласково так отвечает:

— Самоварка дурит, вашбродь.

Я, признаться, не расслышал, говорю:

— Это кто же самовар в участок приволок?

— Господин пристав, кто ж еще…

— Балакин, а чего к печке жмешься?

— Все Самоварка проклятая. Пока везли, продрог до костей.

— А где нашли?

— На 3-й линии, у 5-го дома.

И тут я соображаю, что жертву нашли довольно близко от дома известного профессора, которого мне арестовать не разрешили.

Опять завопила. Меня аж передернуло. Помню, что пристав — известный любитель пускать в ход кулаки без всякого повода, как бы не переусердствовал.

— Щипачев с ним в арестантской работает?

— К доктору отнесли. Только не господин это, а барышня. Одно слово: Самоварка.

Надо проверить, что за странность творится. Дверь в медицинскую распахиваю без стука и с порога сразу:

— Что тут происходит?

— Здравия желаю, господин ротмистр! — пристав мне козыряет.

Спрашиваю с него:

— Вы над кем тут измываетесь?

— Да как можно! Утром делал обход участка лично и вот нашел барышню, всю ночь в снегу провела. Бедная Наденька Толоконкина!

— Откуда знаете ее, Щипачев?

— Да как же не знать, когда это нашего василеостровского купца Поликарпа Семеновича Толоконкина дочка. Его лавка на моем участке расположена. Широкой натуры человек, богобоязненный и в дочурке души не чает. Такая беда! И как ее угораздило? Родители, видать, всю ночь не спали, с ума сходят, дочку ждут. Надо бы сообщить им…

— Успеется, — говорю. — Как же она ночь на улице провела и не околела?

— Чудо, не иначе, — отвечает пристав. — Ее ведь и снегом присыпало, дворник заметил. Возможно, выпила…

Доктор Борн ложку об стол как швырнет и заявляет:

— Не говорите глупостей, от нее даже не пахнет.

— Выжила на морозе без алкоголя, — говорю, — и за это ее городовой Самоваркой прозвал? Позвольте взглянуть…

Тут язык у меня и отнялся.

Борн спрашивает:

— Мечислав Николаевич, с вами все в порядке?

Да какой тут порядок может быть! Это ж… Но нельзя же ее при Щипачеве Рыжей, то есть филерской кличкой, назвать. Помалкиваю.

— У пациентки calor mordax[20], — сообщает Борн. — Сердце не выдержит.

— Лихорадка? — спрашиваю.

— Не думаю. Такой жар бывает, если в организме больного происходит стремительный процесс. Или…

— Что «или», доктор?

— Или она находится под действием наркотического средства.

Щипачев горестно вздыхает, чего от него никак не ожидал:

— А еще Надежда Поликарповна выкрикивала слова странные.

— Какие еще слова?

— Просила напоить ее соком луны, требовала, чтобы огонь шел за ней, и призывала… Ох, не могу…

— Здесь все свои, пристав.

— Войти в нее молодое божество. Только это между нами, прошу вас. У нее уважаемая семья… Отец староста прихода.

Тут Борн приподнимает край простыни:

— Явный признак возбуждающего средства. Кстати, любопытная деталь, обратите внимание… Ничего не напоминает?

Вижу: на груди барышни блестит черная звездочка.

Щипачев выглядывает у меня из-за плеча и говорит:

— Что же это делается! В такой семье, и эдакая напасть. До чего же дочка Поликарпа Семеновича докатилась! Связалась с вероотступниками. Или того хуже, с поляками.

— С чего вы взяли? — спрашиваю.

— А креста на ней нательного не было, — отвечает пристав.

Не знаю, до чего наша беседа дошла бы, Борн уже зубами скрипел, как вдруг в медицинскую ворвалась гостья нежданная. Шубка расстегнута, шляпка набекрень, лицо укутано кружевным платком, только глазки светятся.

— Помогите! Спасите! — вопит.

Увидела тело на лежанке, закричала о помощи и бросилась в коридор, мимо расставленных рук городового Балакина.

— Щипачев, что творится в участке? — спрашиваю.

Пристав побагровел:

— Сейчас разберемся, господин ротмистр! — и в коридор выскакивает.

Борн вытер карманным платочком лоб и говорит:

— Какая эксцентричная барышня! Думал, что сейчас кинет в нас ручную бомбу.

Тут купеческая дочка открыла глаза и шепчет:

— Где я?

— В полной безопасности, — говорю. — Что с вами случилось?

А она как закричит:

— Грядет новый бог! Он очистит огнем мир! Сома сладостный! Напои меня…

Закашлялась, у нее обильно выступил пот.

— Плохо дело, — говорит доктор. — Кажется, агония.

В такие моменты главное не теряться. Бегу в приемное отделение, где имеется телефонный аппарат.

Мемуары врача 2-го участка Васильевской части Эммануила Эммануиловича Борна

До чего не выношу всех этих зазнавшихся личностей. Вот, к примеру, Джуранский. Спрашивается: по какой причине ушел из армейской кавалерии в полицию? Говорит: не ужился с начальством. Вранье, не иначе. А я так думаю, нечто похуже. И никто меня в этом не переубедит. Только и умел, что лебезить перед этим вашим Ванзаровым. Хотя бы вспомнить тот случай. Я из последних сил пытаюсь барышню спасти, а он приказы раздает. Потом вообще изволил удалиться. Представьте, Николай, картину: несчастная у меня на кушетке лежит, я ее камфарой растираю, тут дверь распахивается, и на пороге собственной персоной ваш любимый Ванзаров.

— Успел? — кричит.

Еле дышит, так запыхался, но от тяжкого запаха такую гримасу скорчил… Конечно, у меня не фиалками пахнет. У него из-за спины Джуранский выглядывает. Он-то к запахам конюшни привычный. Но ведь тоже изволит строго глядеть. Дескать, плохо стараетесь, доктор. И тут же пристав протискивается. Ну как же без него. Кто же среди всех важных господ пациента не бросает? Конечно, доктор Борн. Ему же больше всех надо. Растираю грудь, кожа уже блестит, как лаковая шкатулка.

— Она выживет? — Ванзаров спрашивает.

Говорю:

— Если организм справится с шоком.

Он не отстает:

— Молодая девушка всю ночь пролежала на морозе, завернутая в одну рогожу. Такое возможно?

Что тут сказать? Закрываю ее наглухо одеялом.

— Теоретически шансов нет. Возможно, помогла неестественно высокая температура. Вы же подобный случай видели не далее как…

Тут пристав не утерпел:

— Барышня из такой уважаемой семьи! Не знаю, как отцу ее доложить…

— Вместо того чтобы вздыхать, постарайтесь выяснить, где она проводила вечер, — Ванзаров ему. — Вам здесь совсем делать нечего.

Щипачев зубами скрипнул, но спорить не посмел, исчез в коридоре. Ванзаров подходит к кушетке и разглядывает ее в упор. И чего найти собирается? Какие улики? Вот комедия. Я этому представлению не мешаю, в сторонку отошел. Тут уж к нему Джуранский пристроился, такое строгое лицо скроил, что просто смех. Ума нет, так важностью берет.

Барышня вздрогнула, чуть глаза разлепила и говорит еле слышно:

— Что вам надо… Идите домой, поздно уже.

И такая странность: улыбается.

Ванзаров к ней совсем склонился и говорит, как глухой:

— Надежда Поликарповна, как вы оказались на улице в одной рогожке?

Она улыбается.

Он опять:

— У кого вы были вчера вечером?

Бедняжка кашлянула и отвечает:

— Мы шли по бескрайним полям, наполненным лунным светом… Вокруг лилась музыка и вставала радуга. Меня звал прекрасный голос…

— Кто был с вами?

— …а потом воды объяли меня до души моей. И я поплыла. Океан был полон любовью, во мне горел огонь радости, и я была как костер, от которого каждый может согреться. О Сома медоточивый! Ты вошел в меня!

— Надежда Поликарповна, вы были вчера у профессора Окунёва?

Она жмурится, словно свет мешает:

— Вы кто такой?

Господин Ванзаров представляется и вопрос повторяет. Я молчу и упорно не вмешиваюсь. Думаю: сколько у него хватит наглости так мучить больную. Ведь того гляди дух испустит. А ему хоть бы что. Девушка вроде бы поняла, что в полиции, и отвечает:

— Я была одна… Никто не виноват… Я сама…

— Что такое сома? — не отстает от несчастной.

Надежда часто задышала, думаю: все, добился своего. Она крепкая, держится, шепчет:

— О, Ванзаров! Зачем ты спрашиваешь меня? Это великий огонь радости! Он поглощает человека до конца, наполняет все мышцы соками счастья, открывает глаза и дает умение видеть, жжет, и ты сгораешь в нем до пепла, который уносит ветер погребального костра в бездонный космос! О Сома медоточивый!

Я хоть и доктор, должен привыкнуть ко всяким мучениям, но на это смотреть не могу. Говорю Ванзарову:

— Пожалейте, она же бредит. Какой тут может быть допрос.

Куда там! Словно не слышит, во весь голос орет:

— Где ваша одежда? Откуда у вас рогожка?

Она уже из последних сил бормочет:

— Я… Одна. Оставьте меня, я хочу уйти к свету. Я так устала… — По телу ее судорога прошла.

Вот теперь господин Ванзаров изволил ко мне немой вопрос обратить. Дескать: чего бы от нее еще добиться? А что я могу? Медицина тут бессильна. Остается наблюдать за агонией. Если ему так приятно. Но ведь на этом мучения не кончились. Господину кавалеристу что-то в голову ударило, и он эдак строго спрашивает:

— Признавайтесь, это вы отравили господина Наливайного?

Надо отдать должное Ванзарову: так на него зыркнул, что ротмистр чуть не сгорел на месте. Но было поздно. Надежда глаза приоткрыла:

— Вы глупец, мужчина. От вас пахнет казармой… Вы ничего не понимаете…

— Простите, Надежда Поликарповна, — опять Ванзаров взялся. — Помогите мне найти того, кто убил Ивана Ивановича…

Вижу: по щекам у нее слезки потекли. А кожа просто пылает…

— Разве его убили? — спрашивает.

— Да, отравили.

— Этого не может быть, господин Венеров…

— Могу предположить, тем же составом, которым напоили вас. Кто это сделал?

— Ах, это… Вы ошибаетесь… Этим нельзя отравить, это счастье…

— Я тоже хочу ощутить это счастье… Помогите мне…

— Венеров… Какой вы смешной… Какое у вас забавное имя, как сама любовь… Зачем вам?

— Чтобы ощутить ту радость, что и вы. Помогите мне. К кому мне прийти?

Слушаю эту ахинею и от негодования не могу пошевелиться. Это же каким надо цинизмом обладать, чтобы так мучить женщину при смерти! Ничего святого!

— Вам это недоступно, — она отвечает. — Наклонитесь ближе…

Господин наш рад стараться, ухо чуть ей в рот не засунул:

— Слушаю вас, Надежда Поликарповна.

— Его смерть для меня — это такое… Такое…

— Я верю вам. Помогите найти убийцу. Может быть, ваши подруги?

— Подруги? Какие подруги? Ах, эти… Они… Они не убивали его… Зачем им… Не нужно… В тот вечер…

— Что было в тот вечер?

— Я ждала его, он не пришел… А потом я узнала, что он…

— Кто вам сказал, что Наливайный умер?

— Я сама… Я искала… И нашла…

— Кто вас раздел?

— Это пустяки… Было жарко… Так было надо… Мне повелели…

— Надежда Поликарповна, кто вам повелел?

Мое терпение лопнуло. Подхожу к господину Ванзарову и тихонько говорю:

— Проявите немного сострадания, дайте ей уйти без лишних мучений.

Так он на меня даже не взглянул, как коршун над девушкой нависает.

— Кто вам приказал выйти на мороз?

Она, бедная, выдохнула и говорит:

— Так было надо… Я сама…

Кажется, даже Железный Ротмистр смутился. А этот все свое гнет:

— У вас на груди пентакль. Такой же у Ивана Наливайного. Как они появились?

— Это просто… совпадение… Мы шутили, — она отвечает.

— Где мне найти вашу подругу Марианну Лёхину?

Бедняжка головку набок уронила, глаза у нее закатились. Не вынесла истязаний. Сколько он ни бился, Надежда уже не слышала. Или не желала отвечать.

Папка № 14

Каждый столичный житель знал, что кататься на лихачах было особым шиком, их брали для визита в увеселительные заведения или к цыганам. Лихача позволяли себе блестящие офицеры гвардии или аристократы, которым требовалось показать всему Невскому незыблемость финансового положения. Стоил лихач в три, а то и в пять раз дороже обычного ваньки. И вот представим…

К громаде Сибирского торгового банка на Невском проспекте на всем скаку подлетает и встает как вкопанная роскошная тройка с холеными, серыми в яблоках конями. Извозчик-лихач, красавец с русым чубом под заломленной кубанкой, в распахнутом полушубке, бросает хлыст, спрыгивает на снег. Широко улыбаясь, подходит к саням, сдергивает медвежью шкуру, прикрывавшую пассажирку от зимнего ветра. Вуаль скрывает ее лицо. Лихач галантно протягивает руку. Мадемуазель грациозно поднимается с меховой подстилки, чуть приподнимая юбку, ступает блестящим ботиночком на тротуар. Лихач окатывает жадным взглядом стройную фигурку, залихватски крутит ус и душевно охает. Сильно понравилась пассажирка!

Дама вынимает из ридикюля хрустящую бумажку, протягивает пальчиками.

— Да что вы, барыня, такую красу за счастье возить!

Купюра возвращается в ридикюль. Дама легонько касается ручкой в перчатке румяной щеки лихача. Извозчик немеет от счастья. А вышколенный швейцар Сибирского торгового засмотрелся на скандальное происшествие и не сразу открыл кованую створку перед дамой.

Она поднимается по мраморным ступенькам в бельэтаж.

В операционном зале в соответствии с представлениями о роскоши хозяев — екатеринбургских купцов — интерьер операционного зала совмещал итальянский мрамор с дубовыми табуретками. Сверху свисали тяжелые бронзовые люстры. Клиентов это не смущало. Сибирский торговый числился в десятке лучших банков России, работал с крупными промышленниками, владельцами железных дорог и металлургических заводов. Клиенты ценили надежность во всем.

Появление стройной дамы не осталось незамеченным. Женщина без сопровождения в таком месте — это на грани приличий. Стихли перья, пальцы кассиров замерли над костяшками счетов. Даму ничто не смутило. Она направляется к табличке «Выдача ссуд».

Старший служащий Кузнецов встретил клиентку галантным поклоном:

— Чем могу служить, сударыня?

— Мне необходимо получить деньги по чеку, — проворковала посетительница волнующе, словно обещая лично Кузнецову страстную ночь.

Служащий глупо заулыбался.

— Позвольте полюбопытствовать…

Мемуары врача 2-го участка Васильевской части Эммануила Эммануиловича Борна

Я уже давно понял: великое счастье иметь не только деньги и талант, но и характер бесшабашный. Уж поверьте, Николай. Ситуация, прямо скажем, накаленная. И вдруг влетает ко мне в медицинскую господин Лебедев, кидает медвежью шапку на стеклянный шкафчик с микстурами, роскошную шубу стряхивает на пол и заявляет:

— Ванзаров, друг мой, не вставайте! Какая дивная картина: коленопреклоненный чиновник у постели умирающей! Передвижники умрут от зависти, да! Дайте и мне насладиться!

Ему-то я, конечно, обрадовался. И правда: господин чиновник место ему уступил беспрекословно. А Лебедев уже походный чемоданчик открывает.

— Давно без сознания прекрасное создание?

— Минуты две, до этого периодически, — говорю. — Думаю, наступила агония.

— Правда, что купеческая дочка загорала под луной в одном легком платочке? — спрашивает, а сам зрачки ей смотрит.

— Пристав уверяет. Я наблюдал у нее температуру выше сорока градусов.

Лебедев даже присвистнул:

— Однако! Какой крепкий купеческий орешек! Но не кажется ли вам, коллега, случай до удивления схож с тем, которым мы с вами занимались? И на груди пентакль, точь-в-точь как у той барышни.

Что ж, соглашаюсь, действительно похож. Хотел развить научную дискуссию, но Аполлон Григорьевич ко мне всякий интерес потерял, к Ванзарову обращается:

— Что ж, друг мой, пляшите. На указательном пальце черный след от жидкости, которой были нанесены пентакли. Верно заметили на фотографии. Поздравляю с главной уликой.

Не знаю, уж про какие улики шла речь. Я ничего не понял.

— Не с чем, — Ванзаров отвечает.

— Как это?! Главная подозреваемая наверняка изобличена и во всем призналась.

— Она не имеет отношения к убийству Наливайного.

— Значит, все запутывается.

Джуранский и тут не удержался:

— Так точно…

Лебедев пиджак скидывает, рукава закатывает и заявляет:

— Ладно, господа, вы идите, а мы с Эммануилом Эммануиловичем попробуем привести это тело в живое состояние.

На подобное чудо я не способен. Уж не знаю, как Аполлон Григорьевич собирался ее оживить, только не пришлось ему мастерством блеснуть. Барышня пошевелилась, хоть глаза не открыла, и шепчет:

— Венеров…

Этот сразу оживился, чуть Лебедева не оттолкнул, к ней склонился:

— Я здесь, Надежда Поликарповна.

— Бесценная реликвия… Она… Она была там… Он прятал… Я все видела… Он взял ее… Она бесценна для всех…

— Кто прятал, профессор Окунёв?

— Да, учитель… Все записано в… в кожаном переплете…

— Записная книжка?

— Да, записная…

— Что в ней?

— Секрет… Состав… Изобрел… Нашел…

— Она была у Ивана?

— Найдите ее… Там… Великое счастье для всех… Она ее… Плохо… Она плохой человек… Я знаю теперь… Уже поздно…

— Имя, прошу вас!

— Это она… Это она все… На ней грех…

— Кто — она?

Только ничего у господина Ванзарова не вышло. Надежда выгнулась, словно ей в спину нож воткнули, и как закричит:

— Орлы принесут нам пищу, и мы устроим великий пир победителей! Больше не будет слез и страданий! Только радость и счастье! — и упала на постель.

Лебедев за локоть Ванзарова берет и говорит тихо:

— Это конец, она умирает.

Так ведь этот господин все-таки попытался выпытать у несчастной еще что-нибудь, чуть не кричит ей в ухо:

— Где она живет?

Только напрасно, бедняжка уже не реагировала.

— Ну-с, теперь моя попытка, — говорит Лебедев. — Барышня, чем вас напоили?

Она в потолок смотрит и вдруг отчетливо так говорит:

— Что ты надела…

И тут у нее хлынула кровь горлом. Ну и, как полается, через минуту все было кончено. Пощупал у нее пульс, сложил на груди руки и закрыл лицо одеялом. Отмучилась.

Лебедев печально так изрекает:

— Finita la comedia![21]

Вижу, что Джуранского чувства переполняют. А вот господину Ванзарову — как с гуся вода. Губы сжал, усы мерзенькие в стороны торчат, как у бешеного кота, и так спокойно заявляет:

— Господа, прошу за мной.

Лебедев ему:

— Могу спорить без вскрытия, что купеческая дочка пропитана той же смесью.

Он и слушать не стал, выскочил за порог. Большой оригинал ваш господин Ванзаров. Мне его не понять. И стараться не буду.

Папка № 15

Дама протягивает чек. Сумма к выдаче внушительная, если не сказать, из ряда вон выходящая. Если бы все зависело от Кузнецова, он бы с радостью расстался с деньгами. Но с этим счетом работал другой стол — крупных частных клиентов. Он с сожалением возвращает чек:

— Прошу в окошко напротив.

Пожираемая взглядами барышня переходит зал.

Заведующий столом Зандберг, к которому она обращается, отвечает с поклоном:

— К вашим услугам, сударыня! Итак, вам нужно получить…

Зандберг запнулся: такие суммы клиенты не каждый день забирают. К тому же чек выписан безымянно, то есть на получателя. Что происходило исключительно редко.

— Прошу прощения, — Зандберг улыбается. — Желаете открыть счет или перевести на уже открытый счет?

— Я бы хотела получить наличные, — воркует дама. — Могу рассчитывать на вашу помощь?

Суммы крупнее десяти тысяч выдаются только по разрешению директора банка, их нужно заранее заказывать. А дама принесла чек на пятьдесят тысяч рублей! При этом фамилию поручителя, стоящую на чеке, Зандберг прекрасно знает: это младший брат председателя ревизионной комиссии банка Роберта Севиера, Эдуард.

На всякий случай Зандберг поднимает карточку вкладчика и сравнивает подписи. Сомнений не возникло: чек выписан рукой Эдуарда Севиера, а по номеру — из книжки, выданной в декабре.

— Когда бы вы желали получить эту сумму? — спрашивает Зандберг, обдумывая, как бы деликатнее объяснить очаровательной незнакомке, что денег она не увидит до конца недели.

— Сейчас, наверное. Я могу надеяться?

Голос из-под вуали звучит волшебной флейтой. Размытые черной сеткой глаза кажутся воплощением неземной красоты.

И Зандберг сдается:

— Постараюсь что-нибудь сделать…

Оставив младшего кассира вместо себя, Зандберг бежит на второй этаж, где находится кабинет директора Сибирского банка Максима Львовича Лунца. По счастливой случайности, у директора прекрасное настроение. Услышав сумму, которую требуется выдать, он хмурится:

— Голубчик, с чего такая непозволительная щедрость?

— Максим Львович, нельзя ли сделать исключение? — говорит Зандберг, сам себе удивляясь. Впервые за годы беспорочной службы он покусился на святые банковские правила.

Зная честнейший характер своего сотрудника, Лунц находит разумное объяснение:

— Она ваша… эм-м-м… знакомая?

— Впервые вижу, — признается заведующий.

Не каждый день в банк приходит женщина, желающая получить сумму, в десять раз превосходящую годовое жалованье самого Лунца. Дама буквально с улицы, но для нее лучший сотрудник готов на все. Что за посетительница такая?..

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Своего начальника я знал как облупленного. Никакое настроение его от меня не скроется. Все могу прочитать, как в открытой книге. Полагает, что скрытничать умеет. А вот я его насквозь вижу. Только помалкивал из уважения. Но скажу вам, Николай, искренне, такого Ванзарова мне видеть еще не приходилось. Словно из него всю душу вынули. Посерел, мрачный и колючий какой-то. Пристава из кабинета выгнал, словно собачонку. И от него такая страшная сила исходила, словно электрическая, что даже Лебедев шутить не решился. А уж на что бывает развязанным. Мы с ним переглянулись и решили, не сговариваясь: тише воды ниже травы.

Ванзаров уселся в кресло пристава, пальцы сцепил, в стол уставился. Молчит. И мы молчим. Не смеем шевельнуться на венских стульчиках. Тут он очнулся, словно из сна вынырнул, с ним такое бывает, кладет перед нами снимок известный и говорит:

— Из пятерых двое уже мертвы. Внешние признаки совершенно одинаковы. Спорить с вами, Аполлон Григорьевич, я не буду. Видимо, госпожа Толоконкина наглоталась того же состава, что и Наливайный. Подозрения с профессора не сняты, но доказать его причастность к этой смерти…

Я не выдержал и спрашиваю:

— Так ведь ее нашли чуть не рядом с его домом.

— Какую кличку ваши филеры дали ей?

— Рыжая…

— Они бы зафиксировали ее приход в гости к профессору?

— Так точно…

— Если бы она в одной рогожке на улицу вышла, что бы они сделали?

Тут до меня дошло: а ведь правда. Не дали бы наши барышне в снегу замерзать. В любом случае помощь бы оказали.

— Толоконкина, скорее всего, была под действием неведомого господину Лебедеву вещества, — продолжает он. — А раз так, то будь она семи пядей во лбу, физически не смогла скрываться от филеров. Не до того ей было. Не от профессора она шла. Откуда и от кого — надо выяснить.

Что скажешь? Нечего сказать. Железная логика.

— Делаем вывод: необходимо найти вот эту барышню… — Ткнул пальцем в левую девицу. — Некая Марианна Лёхина. Полагаю, что к этим двум смертям она имеет непосредственное отношение.

Мы с Лебедевым опять переглянулись, он подмигивает: не тушуйтесь. Что поделать, иду в атаку:

— Откуда известно имя?

— Это не имеет отношения к делу, — зло так буркнул начальник мой. — Точно известно, как ее зовут, но мы не имеем ни малейшего представления, где она сейчас находится.

— А регистрация? Найдем в два счета.

— Не тратьте время, ротмистр.

Приказ есть приказ. Не тратить — так не будем тратить. Только вижу, что начальник пребывает в тяжких муках. Но виду не подает.

— Лёхина очень опасна, — говорит. И вроде как сам в это не верит. Словно его заставляет что-то. Даже Лебедев это почувствовал:

— Эта хрупкая барышня — коварный отравитель?

— Она уже убила зверским образом… Одного… Мужчину… Не здесь… Не в Петербурге…

Нет, Николай, не умеет наш дорогой Ванзаров друзьям врать, как ни старается. Только разозлился:

— Не надо лишних вопросов! Она действительно способна на все. И нечего на меня так смотреть, ротмистр. Я вам не жениться приказываю. Найдем Лёхину — найдем убийцу обоих. И быть может, предотвратим другие…

Лебедев хотел было разрядить обстановку, полез за портсигаром. Но Ванзаров так на него взглянул, что и охота пропала.

— Кажется, здесь я совершенно бесполезен, — говорит. — Подвернется еще труп — зовите!

— Простите, господа, что-то я не выспался, — совсем уж Ванзаров наш скис.

Аполлон Григорьевич походный чемоданчик показывает:

— Может, коньячку?

— Благодарю, не до того. Мы с ротмистром сейчас филеров навестим.

— Раз никто не хочет треснуть, пойду поковыряюсь в барышне. Может, что найду.

Опять меня нелегкая за язык дернула. Спрашиваю:

— Сома — это что за штука такая?

Лебедев так удивился, будто мне мудреные слова знать не положено. Обидно, честное слово. Вцепился, «что вы сказали» да «как вы сказали». Докладываю как есть: барышня все поминала какую-то сому, «сладостная», «медоточивая». Вроде знакомое, а вспомнить не могу.

— Это она в бреду говорила? — спрашивает.

— Так точно, в бреду…

— Много разных интересных фактов про это слово сообщила, — говорит Ванзаров. — Что это вас так заинтересовало? — говорит Ванзаров. — Или забыли греческий язык?

Лебедев на колкость внимания не обратил, подбородок идеально выскобленный почесал и говорит:

— Бедняжка упоминала, что профессор Окунёв изобрел некий состав. Так?

Ванзаров ему:

— И что с того? Она плохо понимала, что говорит.

— И все-таки упомянула сому.

— Если вам так угодно…

— Я навел справки, — говорит Лебедев. — О профессоре Окунёве. И вот что любопытно: у него репутация безумного скандалиста и фантазера. Все Фаусту пытается уподобиться.

— И что такого? — Ванзаров ему. — Это каждый студент знает.

— В научных кругах ходит слух, что изобрел эликсир каких-то забытых богов. Только все это непроверенные слухи были. Но если их соединить с сомой… В таком случае, господа, кажется, нас ждет сюрприз.

— Считаете, их мало на сегодня?

— От такого не отказываются, — Лебедев ему с напором. — Не все вам, друг мой, теории придумывать, иногда и мне хочется. Теория прямо-таки блестящая!

Папка № 16

Директор Лунц спускается в операционный зал в сопровождении Зандберга, подходит к стойке:

— Добрый день, сударыня, это вы желаете получить по чеку?

— Можем это обсудить где-нибудь приватно?

— Прошу в мой кабинет.

Лунц поднимается за нежданной гостьей и не может отвести взгляд от упругой спины. Они проходят в кабинет. Лунц спрашивает, чем угостить. Дама желает чаю. Приносят чай на большом серебряном подносе, Максим Львович уже хочет начать приятную беседу, но его вызывают для решения срочного вопроса. Лунц скидывает с себя обузу и возвращается к гостье. Она пьет чай. Директор тоже делает большой глоток и спрашивает:

— Желаете получить всю сумму по чеку?

— Окажите эту маленькую любезность…

Движения губ под вуалью слабо различимы. С Лунцем что-то происходит. Скучному финансисту кажется, что с небес спустилось нездешнее существо, ангел, обещающий неземное блаженство. Лунц ощущает прилив сил и забытых желаний.

— Сударыня, мы войдем в ваше положение, — нежданно для себя говорит он. — Извольте подождать…

Приняв чек, он лично отправляется в кассу и отдает распоряжение собрать требуемую сумму. Пока кассиры готовят деньги, бегают из хранилища и обратно, складывают пачки по тысяче из червонцев, других нет, а Лунц, забыв обязанности, любезничает с незнакомкой. Женщина кажется божественно умной и тонкой, он не встречал подобного совершенства. Служащие банка наблюдают за поведением всегда сдержанного и осторожного начальника в недоумении. Директор заливается соловьем, дама отвечает односложными репликами. Позабытый Зандберг с тихим обожанием созерцает богиню.

Когда все пятьдесят тысяч собраны, очарованный Лунц приказывает найти какую-нибудь тару. Кассиры упаковывают стопки банкнот в шляпную коробку, разысканную в кладовке. Лунц провожает ангела до выхода, у самых дверей страстно целует ручку. Он просит не забывать их, приходить еще и даже шепчет о свидании. На все его пылкости дама благосклонно кивает, но отвечает невнятно.

Вернувшись в кабинет, Максим Львович внезапно осознает, что не видел лица странной барышни. Более того: не спросил, как ее зовут и каким образом к ней попал чек на огромную сумму.

Дурман улетучился. Директор вспоминает, что вытворял при сотрудниках. Ему становится дурно. Дрожащими руками Лунц наливает стакан воды, осушает залпом. Следует немедленно просчитать ситуацию. Незнакомке выдано пятьдесят тысяч без всякой проверки чека. В случае разбирательства — его проступок только в том, что наличные выданы сразу. Чек от уважаемого Эдуарда Севиера, родного брата председателя ревизионной комиссии их банка. Значит, можно сослаться на желание оказать услугу родственнику.

Лунц немного успокаивается: большого проступка с его стороны нет. И все-таки он снимает телефонный рожок, крутит ручку вызова и диктует барышне домашний номер Роберта Севиера.

Отвечает сам финансист. Максим Львович справляется о здоровье детей и супруги. Севиер сухо благодарит. Продолжая светское вступление, Лунц спрашивает, как поживает его брат Эдуард.

Роберт Севиер, подданный английской короны и влиятельный петербургский финансист, отвечает без эмоций, как полагается истинному джентльмену:

— Мой брат умер второго января. В утренней газете некролог.

Директор Лунц испытывает прилив жара во всем теле.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Чудесный денек был, Николай. Просто чудесный. За зиму нашу петербургскую таких один или два выпадает. Наслаждение чувств и умиление взора, как сказал какой-то поэт. Только не помню, какой. Ах, нет, это не поэт говорил, это наш дневальный так говаривал, когда… Ну, неважно. К вашей истории, Николай, это не относится.

Так вот. Мороз ослабил хватку, небо ясное, под ногами скрипел сухой снежок. Шествовали кухарки с корзинами, на всю улицу кричали разносчики сбитня, держа под мышкой чайники, укутанные в одеяла. Лотошники нахваливали свой товар: «Пирожки свежие, румяные, только из печи!» Я, конечно, лирике не обучен, но и мне эта праздничная суета казалась другим миром, в котором нет загадочных смертей.

Красота вокруг, но от насущных мыслей деваться некуда. Задел меня рассказ Лебедева, никак не могу от него отделаться. А начальник мой, как назло, молчит. Набираюсь духу и спрашиваю:

— Родион Георгиевич, неужели сома эта натурально обладает таким поразительным действием?

— Ротмистр, последний раз индийские сказки я читал в детстве, — отвечает мне. Недобро так, словно сердится. Я-то его насквозь вижу. Промолчать бы надо, так ведь уже понесло меня.

— Позвольте, — говорю, — если пресловутая сома приумножала силы человека так, что он способен справиться с полчищами врагов, выходит, жертвы могли разорвать тех, кто их напоил, на мелкие кусочки. Логично?

— Нет, не логично.

— Но как же…

— Да вот так, ротмистр! Во-первых, мы не знаем, чем на самом деле опоили жертв. Если наш друг Лебедев верит, что это сома, — он имеет на это право. А мы, пока не найдем барышню Лёхину и запас ее отравляющих веществ, ничего определенного сказать не можем.

— Сомневаюсь, что эта красотка сама раздобыла сому. Если только профессор ей не подарил изобретение…

— Ротмистр, выкиньте это слово из головы.

— Слушаюсь… Не могу поверить, что она двоих отравила.

— Вот как? И какие же у вас факты? — Вижу, что Ванзаров заинтересовался. Чем-то я его задел. Знать бы чем…

— Фактов никаких. Одни размышления.

— Очень рад, Мечислав Николаевич, что иногда пользуетесь размышлениями. Кого же ваши размышления указывают злодеем-отравителем?

— Известно кого, — отвечаю, а уж понимаю, что опять впросак угодил, ладно, не в первый раз. — Профессор. Настоящий хищник — окунь, одним словом. Недаром ведь Лебедев свою теорию нам рассказал. Сам изобрел, сам и применил. Провел полевые испытания, так сказать.

— Интересно, — говорит Ванзаров, а сам о чем-то размышляет, под ноги смотрит. — Тогда к вам вопрос: каким образом господин Окунёв, который в химии и ботанике разбирается хуже ученика пятого класса гимназии, мог изобрести или разгадать секрет сомы?

— Не могу знать, — говорю. — Всякое бывает. Увлекался на досуге и вдруг открыл.

— Для этого вывода у нас нет ни одного факта. Поэтому не будем тратить время на выдумки. А могло быть только одно: Окунёв где-то раздобыл состав, который наш великий Лебедев упорно считает легендарной сомой. Вопрос: где и у кого? И второй: для чего ему понадобилось травить своих друзей?

Вопросы так вопросы, нечего сказать! Как на них ответишь? Говорю:

— Может, он на них проверял действие сомы. Составы разные смешивал, проверял, как действует.

— Искренно признателен за смелую гипотезу, — говорит Ванзаров. — Только не выдумывайте, а думайте и анализируйте.

— Чего тут думать, — отвечаю. — Если, по словам господина Лебедева, бог Индра, напившись сомы, уничтожил девяносто девять городов этой, как ее… Шамбары. Нам бы в полк такую легенду. Уж если сома дарила бессмертие, давала власть над временем и миром, тут не жаль и друзьями пожертвовать.

Ванзаров остановился, смотрит мне в глаза так, как только он умеет, и говорит:

— Легендарную сому не видели несколько тысячелетий. В России нет компонентов для ее изготовления. А нам нужно найти реальную убийцу, госпожу Лёхину. И давайте на этом закончим.

Приказ есть приказ. Рот на замок. Как раз дошли до того дома, у которого купеческую дочку нашли. Ванзаров кругами походил, да только все уже затоптано. Приказал дворника разыскать. Дело-то несложное. Иду во двор, беру за шкирку детину, что вокруг валенок снег задумчиво разгоняет, тащу на улицу. Ванзаров спрашивает: как звать? Тот бурчит себе под нос. С первого взгляда ясно: мужик хитрый и трусливый. Будет запираться.

— Как службу несешь, Аким? — Ванзаров спрашивает.

— Как полагается, вашбродь… — дворник ему.

— Вечером вчера что делал?

— Как полагается, ворота запер в девятом часу, а поутру в седьмом открыл.

— Кто приходил в дом?

— Так ведь… Жильцы. Посторонних не было.

— А барышню, что в снегу нашел?

— Никак не было… Вот вам крест…

— Никогда не видел и так хорошо запомнил. Что-то темнишь, братец…

Дворник сжал, насупился, но характер держит:

— Никак нет, вашбродь, впервые видел…

— Пьешь? — Ванзаров ему.

— Не положено, — говорит Аким, а сам валенки разглядывает. — Только по праздникам.

— Вчера пил?

— Не положено…

— Нехорошо, Аким, полиции врать. Придется тебя в участок отвести, пусть с тобой пристав разбирается.

Аким отшатнулся, да только на меня попал.

— Да что же такое, господин хороший, — совсем дворник перепугался. — За что же в участок?

— За что? Говоришь, ворота закрыл? Всю ночь снег шел, так? Так. Вот и выходит, Аким: у тебя ворота открыты, а перед ними сугроб намело. Разве такое возможно? Не запер ты ворот, забыл или спать завалился.

Тут дворник принялся лапой глаза растирать, дескать, слезу пустил. Хитрый змей.

— Ну был грех, вашбродь, каюсь… Уснул вчера как убитый. Но только в рот и капли не брал, вот вам крест…

— Это меня не интересует, — говорит Ванзаров, да так строго, что и мне страшновато стало. — Ты, Аким, это прокурору рассказывать будешь…

— Зачем же прокурору, вашбродь… — дворник чуть слышно.

— Затем, что погубил барышню, раздел ее и бросил в снегу помирать. Думал, никто не узнает, а тебя видели… Все, собирайся…

На что привык к фокусам начальника, но и я маленько растерялся. Дворник как стоял, так на колени и бухнулся:

— Вашбродь… Не погубите!.. Невиновен… Был грех, выпил, но чтоб девицу погубить… Не было такого, вот вам крест!.. Да разве ж я… Да что вы… Да и видел ее первый раз!.. Не виноватый я!

Испугался Аким по делу. И не самого ареста. Понимает, что потеряет место. В арестантской участка могут продержать «до выяснения» хоть месяц, домовладелец найдет нового дворника, и конец. Куда Акиму деваться? Где еще деревенскому мужику дадут такую хорошую работу. Дворник — человек уважаемый. Рыдает он уже взаправду. Ванзаров на него смотрит и говорит:

— Невиновен? Как же она в одной рогожке на улице оказалась? Только из твоего дома могла выйти. У кого была вчера вечером?

— Не видал я ее… — плачет Аким. — Соврал вам… В трактир пошел чаю выкушать, а как вернулся, скосило так, что и без ног свалился! В этом повинен… А ни в чем другом!..

Ванзаров известную фотокарточку достает, дворнику показывает:

— Кого из этих господ видел или знаешь?

Аким всхлипывает, слезы размазывает, но старается.

— Никого не знаю…

— А эту… — Ванзаров ему на Толоконкину указывает.

— Ни в жисть не видал!.. Не виноватый я…

— А этого? — в Наливайного пальцем тыкает.

— Никогда не видел… Не погубите, вашбродь…

— Иди работай, — говорит Ванзаров как ни в чем не бывало. — Весь двор снегом завален.

Аким такому счастью сперва не поверил, так и стоит на коленях, глазами хлопает. Я ему тихонько говорю: иди уже. Он вскочил, поклоны отвесил и как припустит. Только его и видели.

Признаюсь, Николай, сцена эта произвела на меня гнетущее впечатление. Не мог поверить, что Родион Георгиевич так измывался над несчастным. К тому же невиновным. Могу понять, когда негодяя угостить кулаком на допросе. Но зачем же так унижать публично? Разве такое скажешь? Стою молча, жду дальнейших приказаний. Он словно почувствовал мое состояние, говорит:

— Вам, ротмистр, не понравилось то, что я сделал. И вы совершенно правы. Это было отвратительно. Должен перед вами извиниться. К сожалению, на ласку и добродушие у нас с вами нет времени.

— Но не так же, — говорю.

— Иногда надо и так, — резко мне отвечает. — Подумайте: барышня среди ночи, раздетая, оказывается на улице. Откуда она могла идти, чтобы ее никто не заметил? Только из этого дома или двух ближайших.

Соглашаюсь нехотя.

— Раз так, то как она могла выйти, чтобы дворник ее не заметил? Или он ворота забыл запереть, или сам в этом деле замешан. Вот и все.

Что тут скажешь? Тяжко на душе, а приходится согласиться.

— Почему же Аким Толоконкину на снимке не узнал? — спрашиваю.

— Потому что видел ее уже в снегу, — отвечает Ванзаров. — Если бы узнал, тогда пришлось бы им заняться вплотную. Интересно другое: он не узнал никого из наших персонажей. На что я рассчитывал.

— Это же логично, — говорю.

— Нет, ротмистр, не логично. Совсем наоборот. Очень интересно.

— Почему же…

— Потом объясню. Заглянем лучше в соседний дом, ротмистр. Навестим ваших героических филеров. Как с ними закончим, прошу вас проверить всех барышень на фамилию Окунёва, что можно найти в столице. Займитесь в первую очередь.

— Так точно…

Я, конечно, понимаю, что для пользы дела порой надо применять особые приемы, но осадок на душе остался. Не по-кавалерийски это как-то. Честное слово…

Подходим к соседней подворотне, не успели осмотреться, как из-под земли вырастает сам Курочкин:

— Рад приветствовать, господин Ванзаров!.. Честь имею, ротмистр!

Старший филер, а сам на посту. Уникальная личность. Начал службу в полиции где-то в начале девяностых, слыл любимым учеником Евстратия Медникова, знаменитого создателя русской школы филерского искусства. Начинал он рядовым филером, но быстро выдвинулся благодаря исключительной пронырливости и сообразительности. И прямо-таки звериному чутью. Фигура у него высокая и худющая, должна привлекать внимание. Но Афанасий славился умением становиться невидимкой. Как ему это удавалось, понять не могу. Помощников подбирал таких же — хватких да ловких.

Вид у Афанасия цветущий. Исключительно доволен собой. Конечно, такое дело своротил.

Ванзаров ему вместо приветствий:

— Афанасий Филимонович, а где второй пост?

Мне-то объяснять не надо, какой это дурной знак, я начальника насквозь вижу. А филер наивно говорит:

— Как и полагается: на лестничной клетке, в прямом обзоре наблюдаемой квартиры.

— Каждый метр под наблюдением?

— Можете не сомневаться.

— Буду иметь в виду ваш совет, — говорит Ванзаров. — Что Окунёв делал за последние сутки?

— Вышел прогулять, отобедал в трактире, поехал на Невский, зашел в женскую аптеку Лесневской, пробыл там полчаса и домой вернулся. Сегодня из квартиры не показывался.

— Кто у него был в гостях?

— Никто не зафиксирован. — Тут уж Курочкин начал догадываться, что эти расспросы не к добру. — Я бы сразу доложил. А что…

— Объект наблюдения Рыжая появлялась около дома?

— Никак нет… Мы…

— Объекты Ласка или Вертля?

— Я бы сразу доложил…

— Тогда, дражайший Афанасий Филимонович, как объясните, что объект наблюдения Рыжая была сегодня утром найдена около дома, завернутая в одну рогожку? Какие на этот счет у вас есть соображения?

Афанасий дар речи потерял. Искренне ему сочувствую, но могу только молча сострадать.

— Как? — Афанасий еле выдавил.

— Это я и хотел знать, — говорит Ванзаров. — Как она оказалась в таком неподобающем виде в сугробе у соседнего дома.

— Так ведь мы же… Там… Не наше… Ах ты… — Тут уж у Афанасия вылетело крепкое словцо. Никогда не слышал, чтобы он выражался. Видно, сильно допекло.

На его счастье, Родион Георгиевич запал растратил, вижу: погрустнел, чихвостить филеров желание пропало, говорит:

— Лично прошу вас, Афанасий Филимонович, утроить бдительность ваших филеров. Мы имеем дело с опасным противником. Если в ближайшие часы появится объект Вертля, задерживать немедленно. Повторяю: не вести, а брать сразу. Взять ее живой. Она может оказать сопротивление. Проинструктируйте ваших сотрудников, с кем имеют дело. Надеть на нее браслеты и глаз не спускать. Вид у нее невинный, но убила уже несколько человек…

Афанасий все это в книжечку филерскую записывает.

— Не извольте беспокоиться, выполним в точности.

— Что по ледорубам, что раздели… того… что у проруби нашли?

Курочкин на меня удивленно смотрит: как же так? Опять я маху дал. Совсем в этой суете доложить забыл. Что поделать, надо на себя грех брать.

— Содержатся в арестантской 2-го Васильевского, — говорю. Жду, что на голову мою обрушатся громы и молнии, как из Везувия на Помпеи. Заслужил.

Ванзаров подает Курочкину руку и говорит:

— Вот за это огромная благодарность! Очень вовремя. Только мы с ротмистром сначала навестим родителей госпожи Рыжей, а потом вашими приятелями займемся. Надеюсь, из участка они никуда не денутся.

Ну, как его разберешь? Словно скачешь на необъезженном коне. Никогда не знаешь, что случится в следующую минуту. Служить с таким начальником, Николай, одно удовольствие.

Горестный рассказ Толоконкина Поликарпа Семеновича, купца 2-й гильдии, что держит лавку на Васильевском острове

Ох, господин чиновник, тяжко мне все это вспоминать, сердце прямо выпрыгивает. Что тут поделать, надо так надо. С чего бы начать? Даже не знаю. Стыдно признаться, что проморгали мы с матерью. Столько забот, все для Наденьки делали, обували-одевали, холили почем зря, а вот главное упустили. И ведь до последнего дня ни о чем не догадывались. Наденька-то веселая была, вечно смеялась, носилась по дому. Мать на нее сердится, а у меня на душе все поет: такая шустрая, птичка моя.

Теперь-то я понимаю, когда все началось. Где-то в начале декабря девятьсот четвертого года Надя моя вдруг за столом заявляет… Сидим в воскресенье, обедаем, как полагается. Так вот она и заявляет: надо все отжившие представления выбросить вон, религия — только помеха свободному уму, и нет в ней никакого проку. А вот если человек сам себе будет хозяин, будет распоряжаться своей волей и совестью, как ему вздумается, перед ним такие чудеса откроются, что никакой религии за ними не угнаться. Я осерчал: ты, говорю, крещеная, православная, в церковь с нами ходишь. Что же ты такие речи разводишь? А она мне: ничего вы, папенька, не понимаете, совсем от современности отстали. Скоро не будет никаких церквей и религий, а только свобода, радость и прочие удовольствия.

Я-то, конечно, решил, дурь молодая в ней бродит, не могла моя Наденька серьезно в это верить, нахваталась где-то глупостей, вот и повторяет чужие слова, смысла не понимая. И правда: после того разговора Наденька более ничего похожего не заявляла. Только изменилась: перепады настроения у нее стали слишком сильными. То мрачная ходит, злая, словно болит у нее, ничего не ест, даже глоток воды выпить отказывается, то вдруг пляшет, песни распевает. Спрашиваю у матери: что с дочкой? А она понять не может. Говорит: девичье, кровь бурлит. Я предупредил, чтобы с дочери глаз не спускала. Да где ей углядеть.

Наденька стала из дому отлучаться. Спрашиваю: где гостишь? Она отвечает: у подруг новых. Что делаете? Она: разговоры важные разговариваем, учителя слушаем, так много интересного рассказывает. Что за учитель, интересуюсь, порядочный ли человек? Она мне: такой расчудесный, что просто и не сыскать. Всю мудрость знает, и только у него и черпать. Вот и набралась этой мудрости. Как же зовут учителя такого расчудесного, где преподает? Говорит, нигде не преподает, ему это незачем, он и так все знает. А имя его ничего не скажет, самое обычное имя. Так ведь и не сказала.

В тот вечер я прямо как чувствовал. Не хотел ее отпускать. Она в слезы. Говорит: не могу не идти, подруги обидятся. Спрашиваю: что за дело такое? Важное, говорит. Ну какие у барышень важные дела, шутки одни. А учитель ваш будет? — спрашиваю. Она говорит: может, будет, а может, и нет, он никогда заранее не говорит. Ушла в восьмом часу, обещала домой вернуться не позже десяти. Денег ей дал, чтобы на извозчика не жалела. Обещала быть вовремя.

Сели с матерью ждать. Сморило меня, проснулся, а на часах полночь. Наденьки нет. И что делать? Куда бежать? Даже ведь адреса не сказала. Ночь не спал. А уж поутру господин пристав пришел… Вот такая история. Знать бы этого учителя, я бы из него своими руками вытряс, что он с Наденькой сделал. И подружки хороши. Наденька же только с виду взрослая барышня, а мозги детские. Сгубили они мою Наденьку…

И вот еще. Потом, когда вещи разбирать ее стали, мать нашла Наденькин крестик нательный. Она его сняла, прежде чем в тот вечер из дома уехать. Никогда с ним не расставалась. И кто ее этому надоумил? Ох, что творится, господин чиновник.

Показания артельщика Ярцева Василия

Проторчали сутки в кутузке, весь хмель и сошел, как не бывало. Стали кумекать, что дальше будет. Макар настрого приказал, чтоб держались одного: знать ничего не знаем, и все тут. Ничьих вещей не брали, и денег тоже. А пили на свои, честно заработанные. Ладно. На другой день забирают из камеры, выстроили для допроса вдоль стены. Личности наши установили. А чего их устанавливать, скрываться не намерены: вологодские крестьяне, приехали в столицу артелить на рубке льда. Документы выправлены как полагается.

Мы пообвыклись в полиции: много ли мужику надо, везде себе местечко найдет. Вроде как и страх прошел. Ну ткнули Кольку в живот, ну Петьке затрещину отвесили, ну пристав на нас глотку драл, невелика печаль. Мы и не такое терпели. Русскому мужику к палке не привыкать. Все бы ничего, да вот появился господин непонятный. Сам в гражданском, а в участке перед ним все навытяжку держатся. И другой — низкий да тонкий, словно оглобля. Переглянулись с мужиками: кто такие?

Этот, что покрупнее, ходит мимо нас, аки волк голодный рыщет. А чего рыщет — невдомек. Тихий, молчаливый, кажется, так и жжет взглядом. От такого жди беды. Уж больно взгляд у него пронырливый. Прямо как есть — Матерый. Боязно что-то стало. Чую, как бы в беду нас не утянул. Да и Макару он не больно глянулся, только за ним примечает. Другой с виду хоть и строгий, словно из офицеров, меня не больно испугал. Сразу видно: постращает, да и только. Одним словом — Свисток.

Макар нам знаками показывает: не робей, робяты, прорвемся, держись за одно, и ничего с нами не сделают. Стоим, значит, держимся. Тут как раз на столе все наша добыча разложена: пальтишко, костюмчик, часы с цепочкой, что спустить не успели, да деньжат кучка.

Матерый вокруг стола походил, все осмотрел, денежку в руках подержал, в костюмчике порылся, пальтишко взял и что-то Свистку показывает на подкладке. Тот лицо сделал суровым, дальше некуда.

Оставил Матерый вещички и к нам повернулся:

— Ну, ребятки, прощайте. Сыску тут делать нечего. Пусть вами Охранное отделение занимается.

Макар наш забеспокоился и говорит:

— Прощенья просим, господин хороший, за что такое обращение? Что мы сделали?

Этот к Макару шагнул и в глаза уставился, как буравчиком ковырнул.

— Разве не знаешь? — говорит.

Макар ему:

— Не ведаем, за что повязали… — И голос нарочно плаксивый. — Артельщики мы, народ смирный, своим трудом живем…

А он:

— В казематах Петропавловки узнаешь. Там такие мастера языки развязывать, вмиг заговоришь. Это тебе не сыскная полиция. Там Охранное отделение, занимаются государственными преступниками.

Вижу, Макар наш струхнул по-настоящему, это не нас чихвостить.

— Да что же это! — говорит. — Артельщики мы, трудимся, спины не разгибая, за что мучите!

Тот ему прямо в глаза:

— Невинная овечка? А государственного человека — посла иностранной державы — сгубили, в прорубь кинули? Так что ты, брат, теперь политический. С тебя и спрос особый. Прощай.

Вижу, Макар совсем очумел, язык отнялся, надо свою шкуру спасать.

— Не убивали мы! — говорю. — И в прорубь не бросали. Он на снегу лежал, не было проруби. Все скажу как есть!

Макар на меня зыркает, а мне уже все едино. Погибать хочет, так пусть без меня старается. Матерый ко мне подступил и говорит:

— Как же не убивали? Вещи как сняли? С трупа обледенелого снять одежду нельзя, только разрезать. Она у вас целехонькая.

Я ему:

— Не было такого, ваше благородие. Теплый он был. Я еще подумал: и чего он такой теплый да мягкий, вроде как на морозе лежал?

Страшно ему в глаза смотреть, аж мороз пробирает, но ничего, держусь. Матерый мне и говорит:

— Сейчас проверю, какой ты честный. Паспорт выбросили в прорубь?

Макар шипит мне:

— Молчи, дурень!

Мне уже все равно, говорю:

— Было дело…

— Книжку записную, что при господине была, в кожаном переплете, куда дели?

— Так ведь в ней все исписано, — отвечаю, — закорючки какие-то, и продать нельзя. Выбросил Макар ее в прорубь.

— Деньги куда остальные спустили?

Ну уж нет, на этом меня не поймаешь!

— Что пропили, а что не успели, перед вами имеется, — говорю.

— При господине что еще было из вещей: портфель, склянки какие-нибудь?

— Ничего не было…

Колька смекнул, как дело оборачивается, тоже решил спасаться.

— Не виноватые мы, ваше благородие, — говорит, — мы господина этого не хотели бросать. Это Макар его раздеть приказал. По карманам шарить. Мы его с собой взять хотели, а Макар уперся: бросить на льду — и так околеет. Вот какой плохой человек. Все он виноват…

Тут и Петька подтягивает:

— Господин хороший, не виноватые мы. Макар попутал, не сдавайте в охранку. Не знали, кто таков. Не убивали мы господина этого. Нет нашей вины, что приказал Макар, то и делали. Это он пачпорт нашел, полистал и в прорубь бросил. И книжку туды же. И пить нас заставил до одури. Все он, проклятый…

Так-то вот дело обернулось. А кому охота из-за жадности Макара на каторгу отправляться? Вот то-то и оно…

Матерый помолчал, словно размышляя, и говорит:

— Он, может быть, еще жив был… Грабили вместе, а вину свалить на одного решили. Не артельщики вы, душегубы. На деньги покусились. Пристав, оформляйте признательные показания и дело судебному следователю направляйте. Пусть решает, что с ними делать.

Уж так мне горько стало. Понял ведь, что сам себе на шею удавку надел. И кто только за язык тянул. Эх, надо было Макара слушаться. Сами себе срок наболтали. Держать бы язык за зубами, так ведь нет. Не зря Матерого испугался. Вытащил душу, я и глазом не успел моргнуть. Такая беда.

Гляжу, а ребят наших все те же мысли одолевают. Провели нас почем зря. Что поделать? Вдруг Макар как бросится на Матерого. Кулаки у него будь здоров. Только не успел дотянуться. Этот мелкий, Свисток, ему под дых заехал так ловко, что и заметить не успели. Макар наш на полушаге замер и тихо, как листок, на пол осел. Лег и не шевелится.

Так вот мы в столице деньжат подзаработали. Долго еще вспоминать будем. А что, господин полицейский, не угостите папироской? В камере одно развлечение: курево. Да где ж его взять?

Папка № 17

Ванзаров вернулся домой ближе к полуночи. Заметив, как измотан дорогой кузен, Софья Петровна отказалась от назидательных бесед: «Как вредно не соблюдать режим дня» и «В твои года пора бы уже остепениться», а молча принесла в столовую чай с мятой и бутерброды с холодной говядиной.

Поблагодарив, Ванзаров попросил оставить его: еще надо поработать.

Софья Петровна, оскорбленная холодностью братца, ушла с гордо поднятой головой.

Ванзаров жадно поглощал последний бутерброд, когда в тишине ночного дома раздался звонок телефонных колокольчиков. Он не успел еще встать, когда звонки затихли. В дверях появилась Глафира:

— Тебя, барин, кличут к ящику…

Старуха была на страже. Мало того, в столовую вошла Софья Петровна в ночном пеньюаре:

— Неужели в сыскной полиции не имеют ни малейшего представления о приличии? Звонить за полночь! Что за нравы?

Ванзаров пренебрег объяснениями. Вышел в гостиную и прошептал в амбушюр:

— У аппарата…

Черный рожок молчал. Он трижды сказал: «Алло!» Никто не ответил.

Он прислушался. Сквозь треск медных проводов казалось, что кто-то неумело сдерживал дыхание. Узнать голос не удалось. Телефонировавший отключился.

Глафиру Ванзаров нашел в кухне:

— Позвольте узнать, кто меня спрашивал?

— А мне почем знать? — ответила нянька.

— Голос мужской или женский?

— Мужской… А можить, и женский… Да кто его знает! Я в голосах, барин, не сильна… Супчику холодного не желаешь? Выбрасывать жаль.

— Повторите точно: как меня спросили.

— Чего повторять: Ванзарова изволили просить.

— Чин называли? По отчеству упоминали?

— Шел бы ты, барин… спать. Ничего я не помню, старуха глупая, чего с меня взять. Так супчика откушаешь али в помойку?

Конспект лекций жандармского корпуса полковника Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

Наступило 4 января. Я прибыл на место встречи заблаговременно. И стал ждать появления агента. Ожидание затягивалось. Я взглянул на часы. Опоздание на час. Такого Шмель себе не позволял никогда. Прошло еще полчаса. Если опытный и заслуживающий доверия осведомитель не пришел на встречу, это значит одно: Шмель вел двойную игру. Игра окончена, агент исчез. Можно было предположить самое невероятное: агент узнал нечто важное об изобретении профессора.

Это было совсем некстати. В городе складывалась тревожная ситуация. С утра бастовали Семянниковский, Патронный и Франко-русский заводы. Стачка, начавшаяся на Путиловском заводе из-за увольнения пьяницы-рабочего, разрасталась, как пожар. Я считал, что ситуация находится под контролем, пока рабочих возглавляет поп Гапон, человек, имевший непосредственное отношение к нам. Но рядом с ним есть люди, которые могут отодвинуть Гапона от руководства. Они только и ждут момента, чтобы поднять рабочих на бунт. Именно этих людей следует изолировать как можно скорее. В случае чего — взять самого Гапона. Но действовать мне мешали. Никто не хотел, чтобы лавры победителя революции достались провинциальному выскочке. Поэтому не действовал никто, а ждали чуда… или что волнения рассеются сами собой.

В столь сложной обстановке следовало разработать план экстренных действий. Он должен включать в себя несколько пунктов. Первое: начать облаву на Шмеля всеми силами. У нас в штате состояло двести осведомителей и триста филеров. И особый «летучий отряд», который высылался на исключительные происшествия.

Второе: завтра утром нанести визит профессору вместе с жандармами. Третье: потребовать приема у министра внутренних дел господина Святополка-Мирского и доказать необходимость быстрого ареста рабочих-вожаков.

Мне казалось, что этих мер будет достаточно. В общем и целом овладев собой, я запер конспиративную квартиру и поехал в Управление петербургского охранного отделения, располагавшееся в знаменитом доме № 12 на набережной Мойки. Войдя в приемную, я приказал дежурному офицеру меня не беспокоить с полчаса.

Открыв личный сейф, я достал дело с грифом «Особо секретно». В папке имелись: личное дело агента Шмеля, его донесения и рапорты. Папку эту мог видеть только офицер, курирующий агента, то есть я и никто другой. Степень секретности была такова, что в докладах вышестоящему начальству не упоминалась даже его кличка, а информация передавалась от третьего лица. Мы прилагали все усилия, чтобы уберечь своих людей от провала. Особенно от нашего руководства. И его начальственной глупости.

Я включил лампу и раскрыл дело.

Вырезка из газеты «Наши дни» за 4 января 1905 года (Завалилась между страниц)

На днях в газетах сообщалось, что собрание фабрично-заводских рабочих города Петербурга постановило обратиться к петербургскому градоначальнику с просьбою содействовать тому, чтобы четверо рабочих, уволенных с Путиловских заводов за принадлежность к собранию, вновь были приняты на службу. При этом собрание в своей резолюции ставило на вид, что в случае неудовлетворения его просьбы оно за сохранение спокойствия среди рабочих не ручается. Как мы слышали, хлопоты представителей собрания не увенчались успехом. Настроение рабочих названных заводов вследствие этого чрезвычайно напряженное и грозит серьезными осложнениями.

Конспект лекций жандармского корпуса полковника Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

К первой странице дела крепилась фотография. Еще раз вглядываясь в красивое лицо, я невольно вспомнил, как мой предшественник, Леонид Николаевич Кременецкий, передавал своего агента.

Шмеля нашли в тюремной камере. Будущему агенту невероятным образом удавалось уговаривать владельцев дорогих магазинов отпускать меха, платья, обувь и даже драгоценности в кредит. Когда купцы приходили за долгом, оказывалось, что названное лицо уже сменило место жительства. Так продолжалось несколько месяцев, пока Шмеля не поймали в Пассаже с поличным. Полиция составила списки похищенного, обворованные торговцы узнали преступника, и дело готовилось к передаче в суд.

На счастье Шмеля, Кременецкий обратил на него внимание: судя по характеристике, Шмель обладал незаурядной способностью вызывать доверие. Леонид Николаевич лично пришел в камеру, предложил замять дело и убрать все его следы из полицейского архива. К удовлетворению подполковника, клиент согласился сотрудничать и сам выбрал кличку Шмель. Жалованье ему положили семьдесят рублей в месяц. Вскоре успехи агента стали расти вместе с жалованьем, как снежный ком.

Я просмотрел донесения Шмеля пятилетней давности. К моему удивлению, было их не так уж много. И в них не нашлось ничего полезного. Шмель не предупредил о готовившемся покушении на Плеве и вообще не сделал ничего существенного. Более того: в донесениях писалась сущая белиберда о погоде, о городских слухах, были даже рецензии на спектакли. При этом Шмелю удавалось регулярно повышать себе жалованье. Иными словами, агент попросту валял дурака!

Это было настолько же очевидно, как и невероятно. Год назад, принимая дела, я был настолько завален работой, что доверился Кременецкому и не проверил досье. Сразу бы стало ясно: вместо настоящего агента — строка в расходной ведомости. Полный пшик.

На дальнейшее расследование времени не осталось. Мне пора было приниматься за текущие дела дня. Материалы я спрятал в сейф. В кабинет вошел дежурный с отчетом о вчерашних происшествиях. Я получал ежедневные донесения ото всех полицейских участков, сведения от речной полиции, врачебного комитета и пожарной команды.

Бегло просматривая машинописный текст, я остановился на очередном листке: по донесению пристава Щипачева, было найдено два тела в непосредственной близости от дома Окунёва. В случайности и совпадения я давно не верю. В такие — тем более. Надо было принимать экстренные меры.

К материалам по событиям 4 января 1905 года

Папка № 18

Профессор стоял в дверях, не желая впускать в квартиру. Ванзарову пришлось напомнить, что если с полицией желают общаться на пороге, то общение будет перенесено в участок, куда подозреваемого доставят под конвоем. Окунёв заявил, что не подчинится произволу властей, но посторонился.

Ванзаров без разрешения прошел в кабинет. На месте, где еще недавно висел групповой снимок, разместилась рамка с безобидным портретом престарелого родственника.

— Куда дели такую замечательную фотографию?

Окунёв уселся в кресло и сложил на груди руки:

— Обязан отвечать?

— На этот вопрос — нет.

— Тогда мой ответ: не ваше дело. Удовлетворил?

— Вполне, — согласился Ванзаров. — Не могли отказать женщине. Сами отдали или она украла?

— Вас не касается… И знаете что, Ванзаров? Проводите свой сатрапский допрос и освободите меня от вашего присутствия. У меня много работы.

— Над чем работаете, профессор?

— Все над тем же: хочу дать народу вместо обмана и религии счастье свободы. Не слишком ли я с вами откровенен?

— Со мной можно. Охранка или жандармы таких шуток не поймут.

Окунёв фыркнул:

— Да вы, Ванзаров, либерал, вольнодумец!

— Вы же учили меня думать и анализировать. Вы и — Сократ.

— О нет! — закричал профессор. — Я вас не тому учил! Я вас… Позвольте, к чему эти разговоры? Спрашивайте, что вам надо, и уходите!

— Извольте. Знакома ли вам Надежда Толоконкина?

— Эта глупенькая купеческая дочка?

— Да, она на фото с вами левый угол пентакля держит.

— Приходила, пыталась умничать. Ужасная посредственность. А что такое?

— Вчера вечером она была у вас в гостях?

— С какой стати? Нет, конечно…

— Когда видели ее последний раз?

— Несколько дней тому. А в чем дело?

— Сегодня утром ее нашли мертвой в двух шагах от вашего дома. Она лежала в сугробе, из одежды на ней — одна рогожка.

Профессор вжался в спинку кресла:

— Это, конечно, ужасно, но я здесь при чем?

— Разве она не к вам приходила?

— Конечно, нет!

— К кому тогда?

— Да откуда мне знать! У нее свои знакомства. Вот их и ищите.

— Дамы, которые на фото с вами, ее подруги?

— Скорее всего.

— Где их найти?

— Ванзаров, я не хожу к ним в гости и не знаю их адресов! — крикнул Окунёв. — Поймете вы это или нет? Если они иногда заходят ко мне, это не значит, что я посвящен в подробности их личной жизни.

— Как их зовут?

— Я называю их Марианна и Елена. Достаточно?

— Назовите их фамилии.

— Иванова и Петрова. Устраивает?

Ванзаров кивнул:

— На каких интересах строится ваша дружба с этими дамами?

— Да что же это! Они мои ученицы. Мы беседуем о литературе и вреде религии. Надеюсь, это не запрещено? На этом пытка закончена?

— Еще немного. Прошу вас назвать настоящее имя и фамилию Ивана Наливайного.

Профессор схватился за голову:

— Да сколько же повторять! Я рассказал вам все, что знаю. Я к Ивану в паспорт не заглядывал. Все, у меня кончилось терпение! Уходите, оставьте меня в покое! Мне очень жаль погибшую девочку, но еще больше мне жаль своего здоровья и нервов. Прошу вас выйти вон!

Поклонившись учителю, Ванзаров оставил негостеприимную квартиру.

Конспект лекций полковника жандармского корпуса Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

Вызвав ротмистра Владимира Модля, одного из самых толковых моих людей, я отдал распоряжение задействовать все силы Охранного отделения, а также привлечь дополнительно свободных сотрудников для розыска особо опасного преступника. Я не стал уточнять, что преступник — мой агент.

Мне требовалось сосредоточиться, чтобы составить записку о положении в рабочей среде. Но мысли все время возвращались к ситуации с агентом. Что еще можно сделать, чтобы поймать Шмеля как можно скорее? Кто занимается делами о двух смертях? Конечно же, сыскная полиция. У них там имеется толковый сотрудник, который может быть полезен в нынешнем положении. Я уже собрался искать в справочнике номер сыскной, как ожил мой телефонный аппарат.

Вам может показаться странным, господа офицеры, но в то время прямой номер начальника Охранного отделения (как сейчас помню: № 95) можно было найти в «Справочной книжке градоначальства», продававшейся в любом книжном магазине Петербурга. Фактически мне мог телефонировать кто угодно. Только никому это не приходило в голову. Время было такое: в чем-то глубоко простодушное. Жаль, что все вскоре кончилось.

Я машинально взял трубку и ответил.

— Полковник, не дождались меня? Как жаль! — сказал хорошо знакомый голос.

— Где вы? Советую вам немедленно явиться ко мне…

Конечно, это была грубейшая ошибка. Я не совладал с неожиданностью и ляпнул глупость: агентам категорически запрещалось появляться в Охранном отделении. Я быстро поправился:

— Иначе вынужден буду применить особые меры…

— Дорогой Александр Васильевич, «иначе» не будет, — проворковал Шмель своим волнующим голоском. — Не пытайтесь меня найти. Это в ваших интересах. Вы же не хотите получить в столице империи невообразимый хаос? Надеюсь, мы друг друга поняли… Прощайте, мой славный полковник!

Я повесил трубку на рычаг и позволил себе возмутительный поступок: саданул по столу так, что подскочило мраморное пресс-папье. Это выходило за всякие границы. Чтобы агент бросил открытый вызов всему Охранному отделению в моем лице? Такого просто не могло быть. Ради чего Шмель пошел на безумный риск?

Вероятный ответ сильно тревожил меня.

Стенограмма воспоминаний Аполлона Григорьевича Лебедева (в представлении не нуждается)

Николя, вы хуже любой пиявки. Ну разве можно так мучить пожилого великого криминалиста? Я же светоч науки, честь и совесть всего Департамента, и все такое, а вы за мной ходите и канючите. Нет бы так Ванзарова донимать. Так ведь кишка тонка! Все мне, старику, достается. Ладно, так уж и быть, любознательный и непутевый друг. Утолю вашу жажду знаний. Насколько сам владею фактами. Меня точно так же за нос водил наш обожаемый друг.

В деле том было много забавных моментов. Вам, Николя, трудно поверить, но тогда я прямо загорелся волнующей идейкой про эту индийскую заразу. Никак она у меня из головы не выходила, пока не докопался до кое-каких фактов. А как наткнулся на важные сведения, сразу бегом сами знаете к кому. Влетаю к нему в сыскную, разгоряченный, как девица перед свиданием. Дверь у меня сама собой отлетает, и вижу, что наш друг счастливо избежал легкого удара по лбу. Ему бы на пользу пошло. Нет чтобы поблагодарить, так смотрит на меня с осуждением.

Я ему с порога:

— Попался, Ванзаров!

Он так печально спрашивает:

— Будете пугать сомой?

И откуда только догадался? Ну, ничего. Сюрприз подпорчен, но не испорчен, как кто-то говорил. Я ему:

— Буду, еще как буду… Жаль, что записная книжка Окунёва утонула.

— Откуда узнали?

— Встретил сейчас Железного Ротмистра, — говорю, — которого бегать заставляете, как савраску. Вы потеряли, а вот я разыскал!

И верчу у него перед носом книжечкой в осьмушку. Другой бы ради приличия сделал вид, что удивлен, а этот прямо и рубанул:

— Эту книжку последние два года я вижу у вас то в одном, то в другом кармане.

Такой наблюдательный — беда.

— Все равно разыскал кое-что важное, — говорю.

И показываю потертую брошюру в голубой обложке. Не какая-нибудь дрянь, а одесское издание 1883 года магистерской диссертации тогда еще малоизвестного Дмитрия Овсянико-Куликовского. Называется «Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности» и посвящена изучению божества Сомы. Вываливаю столь интересные факты, а у него на лице хоть бы лучик радости или благодарности.

— Господин Овсянико-Куликовский столько всякой ерунды написал, что в библиотеках не помещается.

Тут уж я вскипел:

— Да как вы не понимаете! Слушайте: «Проникая в человека, оно приводит в священный трепет все силы души его, и человек чувствует, что какое-то божество — мощное и властное — вселилось в него, он теперь ощущает в себе необычайный прилив сил, он мнит себя причастным к божественной субстанции!» Вот какие ощущения дает сома!

Он мне эдак равнодушно:

— Вы же сказали, что сома — это божество?

Нет, ну каков! Я чуть не задохнулся от злости! Но сдерживаюсь:

— Напиток и божество — одно и то же! Важно вот что: сома дает ощущение неограниченных сил, она дарит чудодейственную мощь. В таком состоянии человек может сделать все, что угодно.

— Этому есть доказательства? — опять эдак равнодушно.

— Извольте! — немного кричу. — Вот: «…Мы имеем дело не с простым, но религиозным опьянением, в экстазе которого человек мнит себя всемогущим чародеем»! Как вам?

Знаете, что ответил мне Ванзаров? А вот что:

— И это все? Благодарю. Я пойду.

Ах ты, думаю… Ну, неважно, что я подумал, в сердцах был. Раскрываю книжечку записную, цитирую:

Прозорливый, преславный,

Продли нам срок нашей жизни, о сома!

Славный напиток дает избавленье,

Суставы крепит, как ремни — повозку.

Сома-царь милостив нам на счастье:

Мы твои по обету, знай об этом!

Признаться, Николя, малость разгорячился. Ванзаров меня под локоть хватает и тащит на улицу. Но не на того напал! Продолжаю:

Прочь отошли те недуги-болезни

Дурманящие — затряслись от страха:

Это мощный сома до нас добрался,

Мы пришли туда, где жизнь продлевают.

Ты, сома, нас подкрепляешь повсюду,

Солнце стяжаешь; взойди, мужезритель![22]

Тут уж прохожие на нас стали оборачиваться. Ванзаров говорит:

— Уговорили: сома — полезная вещь. Прелюдия окончена. Выкладывайте туза.

О, прозорливый жулик! Опять угадал. Не знаю уж как. Столько сил, и все напрасно, весь эффект насмарку. Приходится терпеть. На что не пойдешь ради пользы дела.

— Мы едем к человеку, который знает про сому все. Я договорился о встрече. Поверьте, это было непросто.

— Очередной барон-мистик-картежник? — он мне. — Сердечно признателен, очень ценю вашу заботу, но в другой раз, сейчас не могу.

И тут я ему:

— Никаких дел. Нас ждет сам Бадмаев!

— Тот самый?

Именно так! Надо сказать вам, Николя, что знаменитый доктор тибетской медицины жил в собственной каменной даче, построенной по специальному проекту на Поклонной горе. В столице у него было много горячих поклонников и не менее яростных противников. Одни говорили, что Бадмаев — кудесник и целитель, который вылечит и безнадежного. Другие уверяли, что он — шарлатан и невежественный знахарь. Ходили слухи, что лекарь предлагал императору Александру III присоединить к России Монголию, Китай и Тибет, придумав совершенно фантастический проект. Проект Его Величество завернул, но бурят был принят на службу в Министерство иностранных дел, дослужился до действительного статского советника и генеральских погон. Не посетить такого человека было бы просто преступлением. Любой бы запрыгал от радости. Но только не наш Ванзаров. Пришлось убеждать:

— Бадмаев — это чудо! Потомок Чингисхана, да! Петр Александрович выучился искусству тибетского врачевания у брата с отцом и даже перевел на русский язык древний медицинский трактат «Жуд-Ши». Теперь открыл свою клинику, добивается поразительных результатов!

— Ваша взяла, — говорит Ванзаров. — Только про сому будете расспрашивать сами.

— О чем речь, дорогой коллега! — я ему. — В свою очередь прошу вас, не прикасайтесь ни к чему, что Бадмаев может предложить: ни к чаю, ни к настойке, ни даже к стакану с водой.

— Это почему же?

— А кто его знает, что он туда может намешать. Бурятский маг все-таки.

Ванзаров это принял к сведению очень серьезно. Вот и хорошо. Добрались по накатанному снежку быстро. Скажу вам, Николя, дача Бадмаева — это особая история. От любопытных глаз ее скрывал забор в два роста. Над ним высились стены с высокими арочными окнами, над крышей торчала башенка, похожая на буддийскую пагоду. Другую башенку, опоясанную балконами, венчал острый шпиль. Архитектор Лебурде построил вычурное, но приметное сооружение. Во дворе же открылось богатое хозяйство тибетского лекаря: теплицы, конюшня, обширные сараи и летний павильон.

Нас провели в кабинет, хотя в приемной маялось десяток посетителей разного достатка: от рабочих до купцов.

Бадмаев вышел из-за стола:

— Аполлон Григорьевич! Рад вас видеть!

Обнялись мы, как старые знакомые, и троекратно облобызались.

Бурят производил неординарное впечатление: сам невысокий, глаза смотрят пронзительно, широкие азиатские скулы, толстый нос и высокий лоб говорят о твердости характера. У него сухая и крепкая рука, что есть верный признак физического и душевного здоровья. Так-то вот.

Представил Ванзарова как своего давнего друга. Хозяин предложил нам кресла, сам же устроился за столом, как врач на приеме.

В кабинете у него в красном углу висела икона, а во всю стену расположился шкаф, в котором в идеальном порядке помещались темно-бордовые картонные коробочки. На каждой — тисненная золотом цифра и надпись кириллицей. На столе — коренья, медицинские ложечки, медные ступки, аптечные весы и масса затейливых предметов. Тут же анатомический атлас с фигурой человека, утыканной красными и синими точками. Пахло особым, травяным ароматом. Ванзаров все это богатство тщательно изучил.

Бурят на него смотрит сквозь щелочки глаз, улыбается:

— Ожидали шаманский бубен или наряд из перьев?

— Действительный статский советник в перьях? Это слишком, — отвечает Ванзаров.

Вижу, понравился наш Родион Георгиевич Петру Александровичу. Вот и хорошо.

— Чем могу послужить доблестной сыскной полиции? — спрашивает.

— Мы тут занимаемся кое-каким странным делом… — говорю. — То есть хотелось бы узнать о разных древних снадобьях…

— Это о каких же именно снадобьях?

— О легендарных, мифических, я бы сказал, шаманских.

Дверь бесшумно отворилась, и вошла молодая жена Бадмаева — Елизавета Юзбашева. Внесла поднос, на котором дымились три чашки, полные темного напитка с ароматом лугового разнотравья, молча поклонилась и вышла. Вот оно — настоящая восточная женщина. Эх, нам бы такие порядки…

Беру чашку и делаю большой глоток. Ванзаров что-то изучает в чашке.

Хозяин заметил и говорит:

— Вижу, Аполлон Григорьевич сказал, что у меня ничего нельзя ни пить, ни есть. Так он сам раз в месяц приезжает за новым запасом. Вы попробуйте, зимой в Петербурге мой чай — залог здоровья.

О, как сладка была месть! Чай и вправду восхитительный. Ванзаров пил с наслаждением. Бадмаев чашку допил, на блюдце вверх дном перевернул и начал тихим голосом…

Лекция бурятского доктора Бадмаева Петра Александровича в закрытом кружке графа NN*

Вы, господа, изволите интересоваться загадочными снадобьями Востока? Что ж, удовлетворю ваше любопытство. Начнем с шаманов. Прежде чем шаман производит магический ритуал, ему надо войти в состояние экстаза. Тогда он совершит восхождение, чтобы узреть будущее. В Тибете таких называют «Те, Кто Уходит в Небо». Но прежде шаману необходимо достичь внутреннего жара…

Внутренний жар — это такое особое состояние, когда шаману кажется, что внутри него горит огонь. В Индии оно называется «тапас». Входя в него, шаман может творить чудеса: летать, властвовать над огнем, выдерживать лютые морозы, да что хотите. У шамана поднимается температура, кожа раскаляется от костра, у которого он проводит камлание. Без стимулирующего средства не обойтись. Шаман употребляет особый напиток, который возбуждает магический жар и отправляет его в полет. В состав может входить алоэ, или маниока, или рисовая водка. Иногда просто вода с солью. Некоторые шаманы едят жгучие перцы или вдыхают дым конопли. Хотя кое-кто предпочитает мухоморы.

Также в истории известны легендарные напитки. Как ни странно, легенды и мифы всех народов говорят об одном и том же напитке. Этот легендарный напиток — всего лишь эликсир жизни. У разных народов он назван разными именами. Начать с Древней Греции — помните, что голуби приносили Зевсу? Нет, господа, не амброзию. Голуби кормили маленького Зевса нектаром. Амброзия — это пища богов. А нектар, что в дословном переводе значит «преодолевающий смерть», давал олимпийцам вечную юность и бессмертие. Египтяне называли его «эссенция Нике». Эссенцию эту приносил из далекой волшебной страны Феникс — птица вечного возрождения.

А Мед Поэзии, который выкрал древнескандинавский бог Один? Тоже эликсир жизни. Сделанный из слюны богов, пчелиного меда и крови карлика, Мед Поэзии давал силу, молодость и просветлял разум. Да что там далеко ходить. В русских сказках живая вода — что это, как не эликсир жизни древних славян?

В Китае — это чудесный гриб «чжи» в лапах Лунного зайца, из которого нужно было приготовить отвар. В Индии — амрита, божественный напиток бессмертия. С полной чашей амриты из глубин океана появился бог врачевания Дханвантари. Он напоил этим эликсиром богов, и они, почувствовав силу и молодость, победили асуров, загнав их глубоко в недра земли. У индейцев Америки — волшебный напиток метль, приготовленный из растения, в которое превратилась божественная дева Майяуэль, он давал силу жизни и вечную молодость. У древних иранцев — хаома, которая дарила бессмертие. Сам Заратуштра восхвалял божественные свойства этого напитка!

И все же о подлинных эликсирах бессмертия известно немного.

В тысяча семьсот девяносто пятом году в столицу Японии Эдо прибыл старик Мамиэ. Он сказал, что ему сто девяносто три года. Крестьянин дожил до таких лет потому, что занимался прижиганием особых точек Цзу-Сан-Лиё. Он открыл императору секретные точки, за что и был награжден мешком риса. Правда, император умер через несколько лет. В Китае за две тысячи лет до нашей эры маг Сюй Фу отправился в экспедицию за травой бессмертия, взяв с собой несколько сот непорочных дев и юношей. Больше их никто не видел. Но особо интересовались эликсиром бессмертия даосские алхимики. Они называли его «Великое снадобье» или «Киноварный эликсир».

Напомню, что киноварь — это соединение серы и ртути, сильно ядовитое вещество. Достигнуть с его помощью бессмертия крайне трудно, как нам теперь известно. Скорее мучительную смерть. Но даосы считали киноварь мистическим андрогином, веществом женско-мужской природы, из-за свойства менять при нагревании цвет от белого к красному. Китайцы находили в киновари главный символ эликсира жизни: соединение белой спермы Отца и красной крови Матери. Для полного эффекта в эликсир добавляли свинец и мышьяк.

Несколько китайских императоров благополучно отравились. Даосов казнили с особой жестокостью, но это не остановило поиски. Для приготовления эликсира «Цуй Вэй-цзы» советовали ввести в желудок утки киноварь, потом отварить на пару и регулярно пить. Но и это не самый экзотический рецепт. Для приготовления эликсира «Кан Фэй-цзы» использовали смесь из яиц вороны и аиста и крови воробья. Смесь соединяли с киноварью, клали на сто дней в яйцо лебедя и покрывали лаком. Считалось, что эликсир бессмертия можно получить, если вымочить семена пяти злаков в смеси из костного мозга журавля, толченых черепашьих панцирей, рогов носорога и яшмы. Рекомендовалось пить натощак.

Я хотел показать, господа, на что шли люди на Востоке, чтобы получить эликсир бессмертия. Хотя и на Западе на поиски волшебного снадобья было положено не меньше сил. Вся средневековая алхимия искала в философском камне Великий Эликсир жизни. Одно из главных свойств философского камня — давать здоровье и вечную молодость. Те, кто в долгих трудах создал его, доказали это личным опытом, как Николя Фламель или Парацельс. Но были рецепты эликсира жизни попроще. Советовали пить человеческую кровь, дегтярную воду, «воду доктора Стивенса» — настой двенадцати провансальских трав — или чай графа Сен-Жермена, который и ныне можно купить в любой аптеке как слабительное на основе сенны. Или есть свежих гадюк, или спать между молодыми девушками. Назывался такой способ «сунамитизм» и был очень популярен у французских аристократов до Великой революции.

Впрочем, китайцы рекомендуют практиковать и особую технику сексуального соития под названием «заставить реку Хуанхэ течь к истокам». Китайцы считают ее основой молодости и долголетия. Имеется в виду умение мужчины достигать оргазма без семяизвержения. Кроме того, иногда можно услышать и о некоем напитке, именуемом «сома». Но это уже чистейшие сказки, господа.

Из рассказов Аполлона Григорьевича Лебедева

Тут Ванзаров, сидевший тихо и попивавший чаек, вдруг спрашивает:

— А сома?

Поглядываю на Бадмаева, замечаю, что бурят наш насторожился.

— Что сома? — спрашивает.

— Вы не упомянули о соме. Она тоже эликсир жизни?

Помолчал великий целитель и говорит:

— Сома — легендарный напиток древних ариев. Описан в гимнах «Ригведы». Считалось, что дарит веселье и радость, возможно, сильно опьяняя. На изображениях в некоторых храмах бог богатства Кубера стоит рядом с кувшином, в котором хранят сому. Кувшин охраняют ядовитые змеи.

— Из чего делали сому? — не отстает Ванзаров.

— Из неизвестного растения. Слышал, что служители индуистских храмов много раз пробовали ее получить, но все безрезультатно.

— Значит, сома — чистый вымысел?

— Возможно, в древности и был какой-то напиток, который давал силы, но все это давно забыто. Прошу простить, господа, меня ждут пациенты.

Бадмаев встал. Ну и мы поднялись

— Слышали о профессоре Окунёве? — спрашивает Ванзаров.

Бурят морщинки на лбу собрал, словно вспоминал что-то, и говорит:

— Это господин, который читает общедоступные лекции о вреде религий, кажется. Не имею чести знать. С подобными субъектами дела предпочитаю не иметь. Не люблю дилетантов. Рад был познакомиться…

Вышли мы за ворота несолоно хлебавши. Уже стемнело. Опять мороз припустил.

Ванзаров воротник поднял и говорит как бы невзначай:

— Что же это ваш хваленый Бадмаев так мало знает о соме? Почему ничего не сказал об ужасных последствиях приема этого снадобья? Может, стоило прочитать цитату из Овсянико-Куликовского или стишки из вашей книжицы?

Что тут скажешь? Прихватил меня, нечем крыть.

— Да, что-то темнит бурят, — говорю.

— Наверняка сам пытался получить сому.

— Не исключено.

— Судя по всему, у господина Бадмаева ничего не вышло.

— А вот дилетант Окунёв взял и сделал.

— Вы так думаете?

— Не сомневаюсь. И он ее применил на двух жертвах. В качестве эксперимента. Только за руку его поймать не можем.

Ванзаров смотрит на меня особенно, я этот взгляд его хорошо знаю, обязательно что-нибудь сумасшедшее выкинет, и говорит:

— Знаете, что мы сейчас предпримем?

— Вызовем Джуранского, чтобы вытряс из Бадмаева душу?

— Поедем на квартиру Окунёва и попробуем найти эту треклятую сому.

Ну все, приехали. Понесло друга моего. Говорю так вразумительно, чтобы успокоить:

— Полиция может войти в частный дом только в четырех случаях…

Куда там! Ванзарова не слушает:

— Значит, это будет пятый.

Когда друг наш на что-то решается, остановить его совершенно невозможно. Да вы же не хуже меня знаете, Николя. Представьте себе: на часах около шести вечера, несчастный профессор дома сидит и покидать свою берлогу намерений не имеет. Любой другой бы уже отступил. Но только не Ванзаров, ему же загорелось.

Что делает Родион Георгиевич? Вызывает околоточного и просит по-приятельски, чтобы Окунёва отвел в участок под любым предлогом, да хоть для проверки правописания, и продержал там никак не меньше часа. Околоточный рад стараться услужить самому Ванзарову.

И что я вижу? Не прошло и десяти минут, как околоточный чуть не силком тянет Окунёва, а профессор страшно ругается на всю улицу. Из его криков понимаю: профессор возмущен полицейским произволом. Где это видано, чтобы полиция интересовалась грамотностью профессоров. В общем, околоточный просьбу понял слишком буквально. Но дорога свободна. Заходим с Ванзаровым во двор. И тут новое препятствие: дворник. Смотрит на нас подозрительно и вопрошает: к кому господа изволили явиться на ночь глядя? Как из этой закавыки выкручиваться? Уже намереваюсь дать дворнику на лапу, чтобы забыл, что нас видел. Но Ванзаров с исключительным спокойствием говорит:

— Что, Пережигин, все пьешь?

Дворник слегка опешил, что такой солидный господин его знает и вообще осведомлен о его пагубном пристрастии, но еще держится:

— Никак невозможно…

— Что ж ты врешь, друг сердечный. Все дни после Рождества не просыхал, так думал скрыть? Мне про тебя все докладывают.

Пережигин этот стушевался: чтобы про какого-то дворника высоким чинам докладывали — совсем беда.

— Прощения просим, — бубнит.

— Ладно, — говорит Ванзаров. — Так и быть. На первый раз прощу. Но смотри, завязывай с этим делом. Не то доклад о тебе пойдет к самому градоначальнику. Знаешь, как он старается искоренить пьянство в столице. Вот тебя и искоренят. Теперь нам досмотр сделать надо: откроешь квартиру Окунёва, ключи запасные имеются или потерял?

Дворник только вздыхает горестно.

— Все с тобой ясно, Пережигин. Мы сегодня добрые с господином статским советником (это он меня приплел). Потому воспользуемся своими. Знаешь, Пережигин, что в сыскной полиции имеются ключи от каждой квартиры в столице? Вот и правильно, что не знаешь. Информация эта сугубо секретная, чтобы никому ни слова.

Дворник так проникся, что даже дверь перед нами распахнул.

Идем по лестнице. Говорю:

— Интересный способ исцеления от пьянства.

— Самый верный, — отвечает Ванзаров. — Ласковым и добрым словом, никак иначе.

Не успели ступить на третий этаж, как шорох раздается. Откуда ни возьмись филер взялся, словно из темноты вырос. Котелок приподнимает:

— Добрый вечер, господин Ванзаров! За сегодняшний день — ни одного посещения квартиры. По правде говоря, начинаем скучать.

Ванзаров с ним поздоровался и про черную лестницу спрашивает. Ерохин, филер, докладывает, что и там пост имеется.

— Очень хорошо, — говорит Ванзаров. — И вот еще что. Мы с господином Лебедевым хотим сделать небольшой осмотр квартиры… Негласный…

— Понимаю, важные улики. Чем могу помочь?

— Посмотрите, чтобы все было тихо, пока мы там… И особенно чтоб дворник не совал нос.

— Можете не волноваться, все сделаем исключительно! — Филер к котелку прикоснулся и беззвучно исчез. Вот что значит выучка.

— Доставайте ваш секретный запасной ключ, — говорю не без ехидства.

А он мне:

— В вашем саквояже имеется металлический инструмент?

Еще бы не имелся. В моем походном чемоданчике что угодно найти можно. Никогда не знаешь, что для дела пригодится: щипцы, ланцеты, скальпели, ножницы и другие медицинские инструменты. В Средние века нашел бы работу в тюремных подвалах инквизиции. Жаль, опоздал маленько.

Ванзаров берет пинцет, пристраивается к двери, не успел я глазом моргнуть, как замок хрустнул — и пожалуйста, проход свободен.

— Да у вас криминальный талант!

Он мне возвращает пинцет и говорит:

— Чтобы раскрывать преступления, надо уметь их совершать.

Вот и поди пойми, что у него в голове! Загадочная личность. Заходим в квартиру, свет зажигаем, хозяин все равно в участке правописанием занимается, а соседям дела нет. Принюхиваюсь и говорю:

— Чувствуете, запах какой-то странный… Духи, что ли?

— Может, духи, а может, и крыса сдохла… — он мне отвечает. — Надеетесь, что сомой попахивает?

— И ничем другим.

— Так давайте найдем ее, в самом деле. Хотя результат мне заранее известен.

— Тогда не мешайте мастерам своего дела делать свое дело.

— Ни в коем случае, — Ванзаров говорит, — берите на себя спальню, а я кухней займусь. Как ваша сома может выглядеть?

— Да откуда мне знать! Что-то жидкое в чем-то стеклянном.

На том и разошлись.

Пошел я в спальню. Обыск — дело трудное. Особенно если нельзя следы оставлять. Заглянул в шкаф платяной, тумбочку обыскал, кровать обшарил, даже под ковер заглянул и подоконник осмотрел. Снадобий сколько угодно: Окунёв и сердечком страдал, и печень у него пошаливает. Во все банки залез. Ничего подозрительно. Обычные домашние лекарства.

Выхожу в гостиную. Ванзаров уже ждет. Спрашиваю, что на кухне интересного. Говорит: кухня девственно чиста. На массивной плите ни пятнышка. Крышка самовара белая от пыли. Ни вязанки дров, ни даже засохшей корочки хлеба. На полках буфета груды тарелок и пустых кастрюль. Ножи и вилки горкой в серебряной корзинке для сладостей. В нижних секциях кухонная утварь, которой не пользовались давно. Ни банки с сахаром или мукой, ни щепотки соли или спичек. Очевидно, профессор готовить не очень любил. Ничего похожего на загадочный эликсир не попалось. Давайте займемся гостиной. Время истекает, а силы околоточного не беспредельны. Окунёв ему уже весь букварь переписал наверняка.

Гостиная, как видно, служила и столовой: квадратная комната с круглым столом посередине. Пыльная, неприбранная, в общем — берлога одинокого старика. Четыре мягких стула вокруг стола, небольшой диванчик и две консоли, забитые папками с рукописями. Еще имелся вместительный буфет. У профессора явная страсть к массивной мебели. Чтобы тут что-то найти, часа три надо, не меньше.

Ванзаров распахивает створку буфета и говорит:

— Посмотрите на это…

Заглядываю: пылятся чашки, бокалы. В нижней части стопка накрахмаленных скатертей.

— И что такого? — спрашиваю.

Он на скатерти указывает:

— Ничего не напоминает?

Приглядываюсь — мать честная! Так ведь это ж…

— Рад, что узнали, — говорит Ванзаров. — Как раз одной не хватает. Ошибки быть не может?

Я взял верхнюю, потер, растянул на свет, узор, вышитый красными нитками, изучил и говорю:

— На сто процентов скажу после анализа, но на девяносто восемь могу сейчас: одна и та же домотканка…. Ай да профессор, ай да сукин сын! Значит, он купеческую дочку в эту тряпку замотал. Ну все, теперь попался. Джуранский страшно обрадуется.

— Я бы предпочел не спешить с выводами, — заявляет он мне эдак равнодушно и скатерть на место кладет.

— Разве эта улика не выдает его с ног до головы?

— Ничего не выдает. Скорее наоборот. Если, конечно, оба филера не спали как убитые.

— Ну, не знаю, чего вам надо. После такой находки профессору одна дорога: писать признательные показания.

— Я потом вам объясню. Мы здесь, чтобы найти вашу сому.

Что с этим жуликом делать? Пошли в кабинет.

Там еще хуже. Сплошь книжные шкафы, забитые под самый потолок книгами. Стол рабочий завален бумагами. Ванзаров мне:

— Вы тут поищите, а я пока снимки изучу.

И действительно: руки за спину заложил и давай картинки рассматривать. А мне — все самое тяжелое. Я, конечно, понял, что время зря теряем. Так, для очистки совести, прошелся мимо шкафов. И недели не хватит, чтобы все разобрать. А свернуть на пол, как это у нас при обысках любят делать, нельзя. Хозяин заметит беспорядок. Надоело мне это бесполезное занятие, говорю:

— Если желаете все перерыть, милости прошу.

Ванзаров оторвался от фотографий, подходит к стеллажам, осматривается и говорит:

— Не замечаете определенный порядок?

— Замечаю, что у нас осталось не более четверти часа.

— Порядок есть. Смотрите: верхние полки все по древнегреческой литературе. Далее — оккультизм и магия. Ниже собраны труды по мифологии, религии и верованиям народов мира. Потом — вся латынь. Вижу корешки с арабской вязью и орнаментами хинди. Далее — Англия, затем Германия, ниже Франция, а в самом низу русские классики. Ничего не удивляет?

— Удивляет. Как он в такой грязище живет. А еще профессор.

— Мы считаем, что профессор изобрел сому. Но у него нет книг по химии или ботанике. Или по алхимии, хоть «Tresor de Philophie, ou original de Desir Desire»[23] Николя Фламеля и «De Alchimia» Альберта Великого. Но ведь их нет. Как же эликсир изобретал?

— Большой талант, — говорю. — Дошел до всего своим умом.

— Что это там стоит? — показывает на нижнюю полку.

Ну, стоит. Большой корешок, на котором готическим шрифтом красуется «Faust». Ванзаров наклоняется, вытащил томик и давай его листать. Нашел время! Я уже нервничать стал. А ему хоть бы что. Раскрыл книгу на гравюре первого появления Мефистофеля: коварный искуситель предлагал Фаусту все богатства мира за его душу.

Аккуратно намекаю:

— Публичная библиотека еще открыта, можете успеть.

Он шутку пропускает, заглядывает в щель между книгами и зовет меня. Наклоняюсь, присматриваюсь, и от удивления даже словечко крепкое вырвалось. Ну Ванзаров! Ну умница!

— Это не то, что вы сказали, — он мне заявляет, — а потайная дверца. Давайте аккуратно вынем ближайшие тома.

Вынули мы их рядком, чтобы не перепутать. Действительно — дверца. Явно от потайного сейфа. Металлический круг с пятью колесиками кодового замка. На каждом делении — латинские буквы.

— Вот это профессор, — говорю. — Мало того, что сейф устроил, еще и затейливый рисунок изобразил.

— Что-то часто пентакли попадаются… — он мне. А сам к замку присматривается.

— Вы про пентакли теперь все знаете благодаря старому доброму фон Шуттенбаху. Вам и карты в руки.

— Была бы охота голову всякой глупостью забивать. Особенно кашей из имен ангелов, мистических планет и еврейских букв на концах лучей.

— Тогда отложим на другой раз. Околоточный профессора еще раз вызовет, а мы вернемся или с бароном, или со слесарем. Один из них сейф точно вскроет.

— Одна попытка, — говорит Ванзаров. Набирает на колесиках буквы, дергает ручку и… сейф открывается.

— Просто волшебник! — восторгаюсь. — Как шифр угадали?

— Слово из пяти букв…

— Водка?

— Окунёв считает себя сверхчеловеком, Фаустом.

— Неужели «гений»?

— Нет, все проще: Faust.

Даже обидно, как же сам не догадался. Все же очевидно. А между тем времени совсем не осталось. Профессор наверняка уже на пороге участка с околоточным лается. Беру на себя почетную миссию, засовываю руку в темноту, шарю и вытаскиваю какую-то книжонку. Смотрим на свет: нелегальное издание «Катехизиса революционера» Нечаева. Всего-навсего запрещенная литература. На первой странице дарственная надпись: «С вечной любовью от всего сердца. Будь достоин великой свободы! Твоя В.». И никакой сомы. Что ты будешь делать! Я, конечно, расстроился. А Ванзаров доволен. Ничего не объясняет, только хитро усы топорщит.

Прибрали мы за собой следы, а тут вдруг дверной колокольчик звякнул. Кто бы это мог быть? Не Окунёв же к себе звонит. На лестнице остался филер, мимо которого не проскользнешь. Честно говоря, стало не по себе: застукают в чужой квартире, потом беды не оберешься. Этому-то все равно, а моя репутация не железная. Что тут предпринять?

А колокольчик зашелся как ненормальный, чуть со шнурка не слетает. Подходим на цыпочках к двери, Ванзаров спрашивает:

— Кто там?

Из-за створки голос раздается:

— Господин Ванзаров, срочное сообщение!

Открыли. На пороге — Ерохин:

— Господин Джуранский прислал городового. Велел передать: телефонировали из ресторана «Медведь» — американец появился…

Сразу понял: вечер будет долгим. И хорошо. Хоть какое развлечение в однообразной скуке наших дней…

Папка № 19

Сведения о событиях того вечера крайне противоречивы. Воспоминания Джуранского не соответствуют рассказам Аполлона Григорьевича. Поэтому мне пришлось восстанавливать цепь происшествий, опираясь на собственное чутье и опыт.

Когда Ванзаров с Лебедевым добрались до ресторана, оркестр играл вальс, в зале пили за победу русского оружия и оплакивали пропавшую жизнь, предчувствуя скорое прощание с вишневыми садами. А за крайним столиком сидел мрачный Джуранский. Он доложил, что американец находится в пятом номере, дамы при нем не имеется. Ванзаров распорядился: как только появится одна из знакомых персон, постараться перекрыть выход и дать знать ему. Ротмистр пообещал, что деваться ей некуда, на входе дежурят два проверенных филера. Ловушка готова.

Попросив Лебедева обождать, Ванзаров постучал в кабинет. Ему разрешили войти.

Отдельный кабинет был оформлен в русском стиле, посередине большой стол, люстра и бра. Американец сидел с бокалом воды. Узнать его было трудно. Лицо посерело, глаза слезились, он держался за живот, словно получил удар ножом.

Ванзаров закрыл дверь и выразил свое глубочайшее почтение.

Американец сощурился, чтобы разглядеть вошедшего, но не смог его узнать. Гость представился коллежским советником, большим почитателем спортивного таланта, решил, так сказать, выразить свое почтение.

Санже поблагодарил и извинился, что не может пригласить за стол, он ждет гостя. Каждое слово давалось ему с трудом. Говорил он по-русски с сильным акцентом.

Боксер-дипломат казался больным стариком: под глазами синяки, кожа приобрела сероватый оттенок. Казалось, он держится из последних сил. Трудно поверить, что вялый больной отправлял в нокаут соперников в первом же раунде. На турнире в декабре Санже одержал в полуфинале блестящую победу над самим Эдуардом Лусталло. Прошло от силы недели три, а чемпион в любую секунду может упасть в обморок.

Ванзаров предложил медицинскую помощь: с ним приятель, который отлично разбирается в болезнях. От этой помощи Санже отказался. Он попросил оставить его.

— Я бы посоветовал быть с вашей гостьей крайне осторожным, — сказал Ванзаров.

Санже не успел удивиться, а Ванзаров уже сидел напротив него:

— Она замешана в двух убийствах.

— Кто ви? — спросил Санже.

— Я чиновник для особых поручений от сыскной полиции. Знаю, что не имею права вести официальные беседы с лицом, обладающим дипломатическим статусом, но искренне хочу помочь вам.

— Ви не из…

— Не из охранки и не из Четвертого отделения Особого отдела. Я не занимаюсь шпионажем и не ловлю шпионов. Моя профессия — убийцы.

Санже скривился и отпил глоток, рука его дрожала:

— Я ние знай, чьто мне делай…

Ванзаров позвал Лебедева. Оценив состояние пациента, тот достал из походного чемоданчика какие-то порошки, смешал в бокале с водой и заставил Санже выпить. Затем капнул в ложку темную жидкость и приказал проглотить. Средство подействовало: на щеках боксера заиграл румянец, глаза прояснились, он улыбнулся.

— Спасьибо, гаспадин…

— Зовите меня Лебедев, без чинов.

— …Лье-бье-дь-эф. Доктор ф посольство не мог памоч. Она страшни женщин… Она его убиль…

Ванзаров попросил назвать ее имя.

— Ей звайть Хэлен Медофарофф. Я расскажу фам…

— Господин Санже, вы не против, если господни Лебедев будет протоколировать ваш рассказ?

Дипломат был не против. В отличие от Лебедева.

— Для начала надо выяснить, о ком мы говорим…

Ванзаров достал известный снимок и попросил указать, кто из них Елена Медоварова.

— Эту жэнсчина не забить!

Он указал барышню, которую следовало ожидать меньше всего. Ванзаров поблагодарил и спросил:

— Когда и где вы познакомились?

Показания секретаря миссии Северо-Американских Соединенных Штатов в России мистера Санже

Я происхожу из небогатой семьи, мне приходилось пробивать дорогу в жизни кулаками. Я выступал за университетскую команду по боксу, что позволило оплачивать учебу. Получив диплом юриста, я подал прошение на дипломатическую службу. Взяли меня только потому, что я имел великолепные оценки и рекомендации моих учителей. Мне предложили место, от которого отказывались все: в нашей миссии в России. Эта командировка могла стать хорошим трамплином для карьеры. В Петербург я приехал два года назад. Я старался подготовиться основательно и даже выучил русский язык. Свободное время я посвятил боксу, был принят в боксерский клуб, начал выступать. В декабре этого года выиграл открытый турнир, о чем с гордостью сообщил родителям.

ВОПРОС: Где и когда вы познакомились с Еленой Медоваровой?

С этой барышней я познакомился примерно две недели назад. Незадолго до Рождества у нас в клубе состоялся последний в году турнир. Собралось довольно много публики. Я провел бой против господина Граве и выиграл по результатам трех раундов. После окончания матча меня встретила дама. Она представилась и объявила себя большой поклонницей бокса. Она сказала, что давно следит за моими успехами. Дама попросила автограф. Я пошутил, что женщина с такой фамилией сладка мужским сердцам, и расписался на программке. Она произвела на меня огромное впечатление: славянская красавица показалась удивительным созданием.

ВОПРОС: Почему вы так решили?

Госпожа Медоварова необыкновенно умна и образованна. Она с легкостью поддерживала разговор на любую тему. При этом необыкновенно красива и обаятельна. Она никогда не показывает мужчине свое превосходство, но умеет держать себя обворожительно.

ВОПРОС: Вы решили завести с ней роман?

Я не собирался заводить роман. Мое положение дипломата не позволяет думать о такой интрижке. Госпожа Медоварова была настолько очаровательна, что мне хотелось с ней общаться.

ВОПРОС: На каком языке шел разговор?

Она неплохо говорила по-английски, но я попросил ее разговаривать по-русски.

ВОПРОС: Что произошло дальше?

После турнира я предложил ей поужинать. Она выбрала «Донон». Время пролетело незаметно. Признаюсь, я был глубоко очарован этой женщиной. Но у меня не возникло чувственного влечения. Она казалась единомышленником по вопросам европейской политики.

ВОПРОС: После ужина вы отвезли ее домой?

Выйдя из «Донона», она предложила заехать к ней на чашку кофе, чтобы познакомиться с ее сестрой, которая тоже любит спорт. Мы взяли извозчика и поехали на Невский, в меблированные комнаты «Сан-Ремо». Клянусь, у меня и в мыслях не было, что этот вечер может закончиться интимными отношениями. По дороге мы весело болтали. Мы поднялись на второй этаж в апартаменты. Ее сестра представилась странным именем Раса и была похожа на Елену. Раса казалась нервной и испуганной. Я решил, что приехал не вовремя, и хотел откланяться. Но Елена вынесла кофе и ликер. Я отчетливо помню, что до кофе сделал глоток ликера. После наступил провал в памяти.

ВОПРОС ЛЕБЕДЕВА: Какой на вкус был ликер?

Это был шартрёз. Я не люблю ликеры, но отказаться было неудобно.

ВОПРОС: Где и когда вы пришли в себя?

Я проснулся утром в кресле. Елена сидела напротив меня, странно улыбаясь. Я был смущен двусмысленностью ситуации и постарался скорее уйти. Я предложил ей поужинать в «Дононе», она согласилась, но предложила «Медведь», причем отдельный кабинет. Когда я вышел на свежий воздух, почувствовал странное недомогание. Словно силы покинули меня. Я постарался не обращать на это внимания. Но с каждым часом становилось все хуже. Врач посольства сказал, что я совершенно здоров. А недомогание может быть вызвано легким отравлением. Он дал какую-то микстуру, от которой стало еще хуже. К вечеру я еле держался на ногах. У меня было такое ощущение, что все внутренние органы кричат от боли, а тошнота выворачивает наизнанку. Я уже хотел отказаться от визита в ресторан и провести вечер в постели, но подумал, что это будет невежливо с моей стороны. Собрав остатки сил, я приехал в «Медведь». Елена ждала в отдельном кабинете. Увидев мое состояние, она не удивилась, а сразу предложила выпить бокал молочно-белой жидкости. Я спросил: «Что это?» Она ответила, что молоко с особым лекарством. Я заставил себя выпить. И почти мгновенно наступило облегчение. Силы вернулись. При этом ощутил душевный подъем, ясность ума и веселье. Казалось, могу совершить любые подвиги. Елена была чрезвычайно сурова. Она сказала, что теперь я нахожусь в ее власти. Чтобы выжить, я должен регулярно принимать состав, который был в молоке. Она сказала, что те страдания, которые мучили меня весь день, завтра вернутся. Теперь я раб ее воли. Я хотел возмутиться и уйти, но что-то подсказывало, что она говорит правду. Елена сказала, что я буду жить ровно столько, сколько захочет она. Я заявил, что лучше умру, чем буду терпеть такой позор. Она усмехнулась и вытащила несколько листов бумаги. Она сказала, что вчера ночью я подписал собственноручное заявление, в котором подтвердил, что соглашаюсь сотрудничать в качестве агента с русским Охранным отделением. И даже написал секретные дипломатические коды. Она предупредила, что это еще не все бумаги. Если с ней что-либо случится, то прочие мои заявления будут отосланы в посольство. Я понял, что в ловушке.

ВОПРОС: Вы уверены, что бумаги не подделаны?

Совершенно уверен. Даже если она подделала мой почерк, откуда могла знать секретные дипломатические коды, которые сменились у нас в начале декабря? Я понял, что погиб. Погибло мое доброе имя, я погубил свою карьеру. Я решил, что соглашусь для вида, а потом приму яд.

ВОПРОС: Что она приказала вам делать?

Елена приказала привезти к ней богатого иностранного подданного. Она добавила, что я смогу получить порцию спасительной жидкости только в том случае, если выполню приказ.

ВОПРОС: Как вы поступили?

На следующее утро начался приступ болезни. Я понял, что слова о рабстве — не пустой звук. Я действительно мечтал только об одном: получить глоток эликсира. Даже забыл, что хотел убить себя.

ВОПРОС: Кого вы привезли к Елене?

Эдуарда Севиера, британского подданного, серьезного финансиста и брата крупного банкира Роберта Севиера. Вечером с Эдуардом мы поехали в ресторан. Я не ел целый день, но не мог даже смотреть на еду. Эдуард ел и пил с удовольствием. Я предложил ему поехать к знакомым дамам, он с радостью согласился. Я привез Эдуарда в меблированные комнаты и получил от Елены пузырек с жидкостью, которую нужно было пить по три капли, смешивая с молоком.

ВОПРОС: Каким образом она собиралась связываться с вами?

Она сказала, что каждый вторник и субботу будет ждать в «Медведе». Елена сказала, что лекарства хватит на неделю, не больше. Чтобы получить следующий пузырек, я должен выполнить другое задание.

ВОПРОС: Кого Елена убила?

Вчера утром я открыл газету и прочитал о скоропостижной кончине Эдуарда Севиера. Это был совершенно здоровый молодой человек.

ВОПРОС: Вы готовы повторить свои слова под присягой?

Да.

ВОПРОС: Что было дальше?

Жидкость закончилась. Боль нарастала, став нестерпимой. Я пришел за новой порцией. Елена сказала, что даст только тогда, когда я привезу богатого иностранца. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Я нашел Ричарда Эбсворта, сына председателя правления пивного завода.

ВОПРОС: Вы говорите о «Калинкинском пивомедоваренном товариществе»?

Да, Ричард — наследник пивного дела. Я поступил точно так же. Отвез Ричарда в ресторан, угостил ужином, а потом предложил поехать к дамам. Юноша с жаром согласился. Елена дала мне жидкость в пузырьке и отпустила.

ВОПРОС: Господин Эбсворт тоже умер?

К счастью, Ричард жив. Я телефонировал ему сегодня утром, он полон сил и здоровья. В отличие от меня. Видимо, Елена пожалела молодого человека.

ВОПРОС: Когда именно вы были у Медоваровой в первый раз и когда привозили Севиера и Эбсворта?

К сожалению, не помню. Из-за недуга у меня все перемешалось. Я не могу ручаться за даты. Все это происходило в течение последних двух-трех недель.

ВОПРОС ЛЕБЕДЕВА: Где находятся пузырьки из-под зеленой жидкости?

Когда они кончались, я их выбрасывал.

ВОПРОС: Что вы сегодня делаете в ресторане?

У меня закончился эликсир. Мне было так плохо, что готов был рвать собственное тело. Я терпел сколько мог, но опять пришел к Елене за новой порцией. Я ненавижу эту женщину. Я хочу отомстить ей с помощью закона.

ВОПРОС: Вы видели, что делала ее сестра Раса, когда вы привозили мужчин?

Нет, Елена уводила меня из комнаты.

ВОПРОС: Вы видели, кто наливал гостям ликер?

Мне его принесла Елена.

ВОПРОС: Упоминала Медоварова о профессоре Окунёве?

Нет.

ВОПРОС: Госпожа Медоварова как-то называла жидкость, которую вам давала?

Нет, никогда.

Папка № 20

Ванзаров поблагодарил за помощь и обещал поймать преступницу, предав ее в руки закона. Он снова вынул карточку и попросил взглянуть еще раз: нет ли на ней кого-нибудь знакомого?

Санже сощурился, словно страдал близорукостью, и вдруг ткнул пальцем в Лёхину:

— Это есть она!

— Прошу пояснить.

— Раса, сестра Мьедоварофф…

— Не замечали у Расы или Елены особых знаков на теле? Скажем, татуировку звезды вот здесь, чуть ниже шеи.

Санже покачал головой:

— Нет. У Раса бил открити платье. Совсьем чиста кожа. Елена носиль высоки воротник. Всьегда.

— Когда вы потеряли паспорт?

— О! Ви об этом знать? Я не терял, меня украли…

Ванзаров протянул сморщенный документ. Санже принял его и выразил огромную благодарность:

— Это стидна: дипломат терять паспорт! Ви меня спасай!

— У вас в паспорте не было важных документов или фотографий?

— О ньет! Спасиба! — сказал и скривился от боли.

Глядя на его страдания, Лебедев воззвал к человеколюбию: больного надо отправлять домой. Ванзаров не возражал. Ждать бесполезно. Госпожа Медоварова не явится. Вызвав Джуранского, он поручил доставить дипломата по любому адресу. За счет сыскной полиции.

У объекта филерского наблюдения Ласка оказалась красивая фамилия. Надо проверить по паспортному столу, но, скорее всего, это фальшивка. И госпожа Лёхина назвалась чужим и странным именем Раса. Точная причина отсутствия Медоваровой неизвестна. Однако филеры доложили, что к ресторану подъехала, а потом долго стояла пролетка с закрытым верхом. Как будто кто-то наблюдал за входом. Когда они попытались проверить, пролетка сбежала в ночь. Кто в ней находился, узнать не удалось. Скорее всего, Медоварова заметила слежку и скрылась окончательно. Ехать в «Сан-Ремо» бесполезно. Такие опытные дамы, как Медоварова и Лёхина, наверняка там больше не появятся.

Размышлял над этим Ванзаров уже дома. В тишине мирно отбивали время настенные часы. Племянницы спали в детской, Софья Петровна, высказав все, что думает о сыскной полиции вообще и ночных возвращениях кузена в частности, тоже легла. Даже Глафира угомонилась и дремала на своих полатях на кухне.

В доме не спал только Ванзаров. Он запахнулся в халат и устроился в гостиной, не зажигая настольной лампы. Сидеть за рабочим столом совершенно не хотелось.

В глубине квартиры часы отбили четверть первого. И в этот момент оглушительно зазвенел телефон. Он бросился к аппарату и дернул с крючка рожок.

— Ванзаров слушает! — прошипел в воронку амбушюра.

Где-то на том конце щелкнуло.

— Слушай меня внимательно… — произнес сдавленный голос.

— Кто говорит?

— Ты больше не прикоснешься к тому, что не имеешь права знать…

— Не понимаю, о чем вы.

— Прекрати поиски, или неотвратимое возмездие падет на тебя и твою семью.

Невидимка умел хорошо маскироваться. Так говорить мог кто угодно: хоть Бадмаев, хоть дворник Пережигин. Говорили через тряпку.

— Я ничего не понимаю. Кто вы?

— Берегись. Погибнут твои жена и дети. Ты получил предупреждение.

— Подождите…

Трубка замолчала.

Странно, что преступник не знал важной мелочи: у Ванзарова не было жены и детей.

Вырезка из газеты «Петербургский листок» за 5 января 1905 года (Сохранилась в папке)

ЗАГАДОЧНЫЙ ТРУП

Вчера на Шлиссельбургском проспекте и на Охте разнеслась весть о найденном трупе мужчины на поле военного стрельбища, что на правом берегу Невы за Киновиевским монастырским кладбищем. Действительно, в первом часу дня компания каких-то рабочих, отправившаяся на военное поле погулять, хотела расположиться у канавки. Вдруг все почувствовали трупный запах. Заглянув в канаву, рабочие увидели там труп какого-то человека. Немедленно на место происшествия прибыли чины полиции. При осмотре трупа на нем были найдены рассеченная рана на темени и резаная глубокая рана на левой стороне лица от подбородка до нижней губы.

Приглашенный врач нашел, что труп пролежал в канаве с осени. Судя по одежде и найденным у покойного в карманах вещам, он принадлежал к рабочему классу.

Покойному на вид не более 20 лет, он шатен, волосы коротко острижены, бороды и усов нет, одет в триковое черное полупальто, красную с крапинками рубашку и длинные с голенищами сапоги. В карманах найдены: головная щеточка, столовый нож без черенка, два цинковых свистка, небольшой машинный ключ для отвертывания гаек, два листа отрывного календаря на 23 и 24 сентября и два коротких с пряжками ремешка.

Труп покойного находится в покойницкой Киновиевского кладбища.

Записки к событиям 5 января 1905 года

Папка № 21

Ванзаров уверял нас с Лебедевым, что после звонка спокойно лег спать. И проснулся как обычно, от стука маятника, пробившего восемь. Как было на самом деле, не могу сказать наверняка. У него никогда не знаешь, что думает. А тем более говорит. Он уверял, что был совершенно спокоен за сестру с племянницами. И желание поднять на ноги сыскную полицию или устроить повальный обыск в городе, проверяя все гостиницы, меблированные комнаты и квартиры при трактирах, вовсе его не одолевало. Как знать. Поверил ему на слово.

Ванзаров вошел в столовую как раз в тот момент, когда Софья Петровна занялась воспитанием дочек. Рассердившись не на шутку, она схватила близняшек и потащила к стульям. Малышки затихли, надули губки и жалобно оглядывались на доброго дядюшку, умоляя о защите от суровой матери и ненавистной утренней каши. По румяным щечкам текли слезинки. Связываться с сестрой Ванзаров не рискнул. Кажется, она не слышала ночного звонка — что уже неплохо.

Едва уселся во главе стола, едва взялся за чашку с утренним чаем, как в дверь позвонили.

Воспоминания Курочкина Афанасия Филимоновича, старшего филера филерского отряда Департамента полиции

День для меня был памятным. С утра пораньше получил приказ явиться в Управление сыскной полиции. Рассчитывал, что за поимку мужиков, ограбивших замерзшего, получу денежную премию не меньше ста рублей, как у нас полагалось, и заслуженный выходной. Очень он мне был нужен. Потому как намерился подвести черту под холостой жизнью. До смерти надоело бобылить, пора обрести семейный статус.

Поднимаюсь на этаж сыскной и воображаю радужные картины служебного поощрения. А после — нежный прием у дочери купца второй гильдии Настасьи Осиной. Встречи с ней продолжались у меня полгода, хоть и под присмотром ее маменьки. Последний месяц хаживал в дом как жених. Отец Настеньки, Павел Петрович, имел мануфактурную лавку, стабильный доход и обеспечил дочке хорошее приданое. Скажу по правде: в брак по любви я верю, но материальные возможности невесты со счетов не скидывал. Родители ее согласны: иметь родственника в полиции удобно. И так и эдак уже намекали: пора бы, Афанасий, сделать предложение. В тот день как раз собрался предложить Насте все, что у меня было, а именно руку и сердце. Скопить больше на полицейской службе не удалось.

С утра пораньше сбегал в парикмахерскую, причесался, напомадился, надушился и надел свой лучший костюм. Так, цветя и благоухая, стучусь в кабинет.

Джуранский пожимает руку и выражает искреннюю благодарность за блестящий розыск. Я уже хочу откланяться, а ротмистр говорит:

— Вижу, собрались на праздник. Обстоятельства требуют срочных мер.

У меня внутри прямо все захолодело. Знаю, чем «срочные меры» оборачиваются. Пытаюсь объяснить свое положение, а он слушать не желает:

— На разговоры, Курочкин, времени нет. Дело срочное. Кроме вас, поручить некому, — и протягивает фото. Будто я его прежде не изучил. — Вот эти две дамы, — указывает мне на Ласку и Вертлю, — установлены. Одна может записаться как Елена Медоварова, а другая — Марианна Лёхина. Имейте в виду: они крайне опасны. Особенно Лёхина. Могут быть вооружены. Никакой самодеятельности и попыток задержать на скорую руку. Только выяснить их диспозицию… Тьфу ты… Место проживания. Дать знать и глаз не спускать. Я прибуду с подкреплением.

Хорошенькая история! Барышни, с виду скромные цветочки, оказались похлеще наших клиентов — революционеров.

— Последний их адрес: меблированные комнаты «Сан-Ремо», что на Невском проспекте. Знаете адрес?

Как не знать: Невский, 90.

— Там их уже нет. Для розыска надлежит проверить гостиницы и меблированные комнаты.

— Во всем городе? — спрашиваю.

— Ограничьтесь Невским и ближайшими улицами. Они не могли далеко уехать.

Прикидываю: пять гостиниц и с десяток «меблирашек». А в доме Осиных уже накрыт стол, будущая невеста надевает праздничное платье. Родители фамильную икону приготовили, чтобы благословить молодых, нас то есть с Настенькой. И в это счастливейшее время я, как угорелый пес, буду носиться по Невскому. Катастрофа всей жизни. Не иначе.

— Мечислав Николаевич, пощадите! — говорю. — Тут и за два дня не управиться. Я дам надежных людей.

— Об этом не может быть и речи, — заявляет мне. — Считайте розыск особо секретным. Преступники особо опасны. Мы можем доверить только вам. Начинайте немедленно.

Что же за наказание на мою голову? Мало того что бестии эти от моих людей увильнули, а я от стыда чуть не сгорел, так опять за ними гоняться.

— Может, изволите с агентами и городовыми наведаться? — робко спрашиваю. — Может, они еще не сбежали?

Он мне так строго:

— Это бесполезно. Мы их вчера упустили. Они слишком опытные, чтобы остаться там, где указал свидетель.

— Что за свидетель?

— Это секретная информация, Курочкин. Отправляйтесь.

Ну, что ты будешь делать! Железный Ротмистр, одним словом, все человеческое ему чуждо.

— Господин ротмистр… — говорю, а голос дрожит. — Позвольте завтра. Раз уж они все равно сбежали из «Сан-Ремо», какая разница, когда их искать. Завтра весь Невский лично перерою. С раннего утра! Только отпустите сегодня.

И ведь надеялся, что разжалоблю душевными обстоятельствами. Куда там! Железный истукан. Выслушал и говорит:

— Откажете в личной просьбе Ванзарову?

Все, конец. Тут уж деваться некуда. Удар под дых. Спрашиваю: «Сан-Ремо» проверять?»

Джуранский милостиво мне:

— В последнюю очередь. Ну, не тратьте время.

Совсем человеку чуждо семейное счастье. А у меня перед внутренним взором, так сказать, встала картина в печальных красках: «Филер Курочкин теряет богатую невесту». Только ротмистру до этого никакого дела.

Папка № 22

Пока Глафира отпирала дверь, Софья Петровна холодно поинтересовалась:

— Это еще кто с утра пораньше?

— Не имею понятия. — Ванзаров отпил чай из чашки. Кипяток обжег рот. Пришлось зажать ладонью. Не выплевывать же на пол.

— Какой пример вы подаете детям!

Он хотел напомнить, что примеры подавать не напрашивался, тем более детям. Но разве такое скажешь сестре, хоть двоюродной. Обиды не оберешься.

Дверь приглушала звуки. Кажется, Глафира с кем-то спорила. Ее басок перешел на повышенные тона. В прихожей что-то стукнуло, раздался гневный крик:

— А ну-ка убирайся, проходимец! Сейчас полицию позову!

Софья Петровна встала из-за стола:

— Родион, вам не кажется, что пора проявить немного решительности и выяснить, кто там. У людей не хватает такта, они не понимают, что беспокоить во время семейного завтрака — это верх неприличия!

Отодвинув недопитый чай, Ванзаров вышел.

Глафира, уперев руки в бока, загораживала коридор:

— Чтоб духу твоего не было!

— Что тут происходит?

Глафира не обернулась:

— Иди, барин, чай пить, я уже как-нибудь сама…

— Глафира, позвольте!

Кухарка зашипела, но посторонилась.

У порога топтался приземистый мужичок с аккуратной бородкой, в зимней куртке хорошего сукна, ватных штанах и черных юфтевых сапогах. Фуражка незваного гостя лихо заломлена, на плече длинная гроздь новеньких тапок с вышитыми узорами, за спиной — короб, набитый перчатками. Обычный уличный лотошник. Такие торговцы вразнос целыми днями ходят по дворам, предлагая товар. Они крепкие, здоровые мужики с зычными голосами и обветренными лицами. Этот коробейник выглядел щуплым, а лицо бледным.

— Что вам угодно?

— У меня к вам сугубо личное дело, господин Ванзаров.

— Ишь ты, какой выискался! — крикнула Глафира из-за спины хозяина. — Иди, пока в шею не прогнали!

— Прошу простить, Родион Георгиевич, необходимо говорить тет-а-тет. У меня дело служебное и сугубо приватное.

Гостю указал в сторону кабинета.

Пока фальшивый торговец сбрасывал товары и плотно прикрывал за собой дверь, Ванзаров сел за письменный стол:

— Могу знать, с кем имею честь?

— К моему поручению это не относится.

— Прекрасно, слушаю вас. Только покороче. Вы не вовремя.

Посланник расстегнул куртку и протянул желтый канцелярский конверт, в каких министерства пересылают служебную переписку. На конверте ни почтового штампа, ни служебной печати Департамента. Заклеен тщательно.

— Что это?

— Ознакомьтесь.

— Сделаю в удобное время. А сейчас прошу извинить — завтрак.

— Необходимо ознакомиться немедленно.

— Милейший, кто вам дал право указывать, что и когда мне делать?

— Срочная корреспонденция от господина Герасимова. Прошу вскрыть конверт и при мне ознакомиться с содержанием.

Достав нож для бумаг, Ванзаров вскрыл послание.

Внутри конверта оказался еще один — почтовый. На лицевой стороне красовалась надпись: «Г-ну Ванзарову лично в руки». Он разрезал верхнюю кромку и вытащил плотный, сложенный вдвое лист. Вскрытые конверты легли на край стола. Субъект тут же засунул их в карман куртки.

Воспоминания Курочкина Афанасия Филимоновича, старшего филера филерского отряда Департамента полиции

Вышел я из управления в расстроенных чувствах. Невозможно представить мучения, когда душу раздирают долг и любовь. Любовь велела бежать к моей Настеньке, наплевав на все розыски. Скорее всего, этих барышень уже днем с огнем не сыщешь. Только время напрасно терять. Доложить назавтра, что объекты не обнаружены, и забот никаких. Кто усомнится в докладе? А был или не был, это уж мое дело. Но с другой стороны, как подумаешь, что самого Ванзарова подведешь, и жениться не хочется. Я-то понимал, что найти их шанс есть. Крошечный, с мышиную лапку, но есть.

Встряхнулся, отгоняя шальные мысли, прикинул план мероприятий. Ротмистр приказал «Сан-Ремо» на последнюю очередь оставить? Так назло ему в первую туда отправлюсь. Вот такая моя филерская месть будет. И сразу как-то легче на душе стало. А может, морозец освежил.

Взял извозчика, добрался до знаменитых меблированных комнат, которые занимали высокое четырехэтажное здание с широкими окнами в центре Невского. Вхожу — и к стойке, за которой портье разглядывает «Маленькую газетку» с большими иллюстрациями Маньчжурского фронта. Парнишка с завитыми усиками и с идеальным проборчиком напомнил мне галантерейного приказчика. И ведь, наглец, окинул меня взглядом, оценил как несолидного клиента и манерно мямлит: «Чего изволите?»

Вынимаю фотокопию, что Джуранский вручил, сую мальчишке под нос и спрашиваю: не видел ли этих дам? Малец на карточку взглянул и спрашивает:

— А вам какое дело будет?

Я человек сдержанный, вы, Николай, это знаете. Вывести меня из себя непросто. Но тут что-то случилось. Не иначе — прилив бешенства. От всех переживаний сознание затмило. Прячу фотокарточку, вырываю из рук портье газетку, рву ее в клочья и швыряю ему в физиономию. Затем хватаю его за цветастую жилетку и дергаю через конторку. Это я теперь так спокойно рассказываю, а в тот момент плохо соображал, что делаю, очень непрофессиональный для филера поступок. Ну, что поделать, всякое бывает. Так вот. Схватил его за грудки и рычу страшным шепотом:

— Я тебе сейчас объясню, какое мне дело! Сейчас я тебе все объясню, напомаженное отродье! Ты у меня надолго запомнишь, как разговаривать с полицией! Ты у меня научишься уважению!

Признаю: маленько перестарался. Захват у меня отработанный — на удушенье. Мальчишка хрипит, румяное личико побагровело, глазки выкатил. Еще чуть-чуть — случился бы грех смертоубийства. На счастье его или мое, пришел я в сознание. Вижу, что творится, сразу отпустил. Герой на пол осел, к конторке прислонился и ртом воздух хватает, как рыбка.

Я около него опустился, спрашиваю:

— Как звать?

Он еле слышно:

— Пичугины мы… Мефодий…

— Так вот, Мефодий, урок усвоил?

— Благодарствуем, очень нам приятно даже…

— На действия полиции жалобы имеются?

— Никак нет-с, всем премного довольны-с…

— Умница, Мефодий, — говорю. — А теперь припомни все, что можешь, про этих милых барышень.

Мальчишка дышит ровнее, но страх в глазах еще бегает.

— Она жила, кажется… — На объект Вертля указывает дрожащим пальчиком.

— А может, эта? — показываю ему на объект Ласка.

— Может, и она…

— Как же ты не запомнил?

— На лицо больно схожие… И все вуалькой прикрывали-с.

— Так, может, одна и была?

— Не могу знать, возможно-с…

— Где проживала?

— В пятом нумере… Вчера в ночь уехала-с.

— Куда уехала, сказала?

— Не знаю. Вот вам крест, господин хороший, не знаю! Я утром заступил, сменщик вчера был, записок не оставила, только вещи.

— Какие вещи?

— Так два чумадана, — говорит Мефодий удушенный.

— Где чемоданы эти?

— В кладовке, как полагается. Сказала: пусть до вечера постоят.

— Сегодня приедет за вещами? — спрашиваю, а сам боюсь такую удачу спугнуть.

— Сменщик передал: обещала в девятом часу вечера заглянуть. Перед поездом, видать. В Москву собрались, не иначе.

— Так какая из них у вас жила?

— Не припомню, вот вам слово! — Шелуха портьерная с Мефодия слетела, и вытер он нос рукавом. Как полагается.

Мы же полиция, а не звери. Нам помогли, мы поможем. Поднял его, по плечу одобрительно похлопал, галстук одернул, жилетку и даже пригладил волосы. Привел в полный товарный вид

— Слушай меня, любезный, — говорю. — О чем рассказал, никому не болтать. Ясно?

Мефодий кивает.

— Чемоданы держать под замком. Ждать меня. Часов в восемь буду. И чтоб никому! — Еще пальцем ему погрозил.

Мальчишка поклялся держать все в тайне.

Вышел я на Невский с чувством исполненного долга. Правильно, что не послушался ротмистра, а поехал в «Сан-Ремо», вот удача и улыбнулась. Сегодня вечером хоть одна птичка да попадет в клетку. А где одна, там, глядишь, и вторая нарисуется. А раз так, задание Ванзарова выполнено.

Глянул на карманные часы: просто блеск. Еще вагон времени: попрошу быстренько руку и сердце Настеньки Осиной, быстренько получим благословение, и успею обо всем доложить Джуранскому. Вот как надо дела обделывать. Отправляюсь в ближайший магазин «Жорж Борман», что сразу за Фонтанкой, покупаю самую дорогую коробку шоколадного ассорти, по дороге заскакиваю в цветочную лавку, хватаю первый попавшийся букет роз и бегу на Садовую к своему счастью. Золотое колечко еще с утра дожидалось будущую хозяйку у меня в кармане. Столько счастья привалило. Совсем голову потерял. А филеру это непозволительно. За что и поплатился.

Папка № 23

Герасимов написал:

«Дражайший Родион Георгиевич!

Обстоятельства особого рода вынуждают меня обратиться к Вам с просьбой. Зная, что Вы занимаетесь расследованием двух смертей, которые, возможно, связаны с профессором Окунёвым, я счел необходимым попросить Вас найти человека, близкого к этому господину. Не скрою, разыскиваемое лицо является моим агентом и долгое время оказывало услуги нашему отделению. Открываю его кличку: Шмель. Агент занимался сбором сведений в обществе «Собрание заводских рабочих» и близко общался со священником Гапоном. Надеюсь, понимаете, что такие конфиденциальные сведения говорят о моем полном доверии к Вам.

В последнее время агент вызывает крайнее беспокойство: исчез и позволил себе выступить с угрозами в мой адрес. Вынужден серьезно отнестись к ним. Для его розыска мы приняли надлежащие меры. Однако прошу Вас немедленно задействовать все Ваши возможности. В случае успешной поимки прошу Вас лично проследить, чтобы с данным лицом никто не общался, обеспечить особые меры безопасности, не проводить никаких допросов и немедленно связаться со мной. При задержании данного лица запрещаю использовать оружие. Агент должен быть взят живым. Прошу телефонировать мне по служебному номеру. Письмо по прочтении передайте моему сотруднику. Он предоставит необходимые данные.

Подпись: полковник Герасимов, 4 января 1905 года».

Это была малоприятная новость. Охранное отделение со всем штатом осведомителей и филеров не смогло найти сбежавшего агента. А Ванзаров должен. Ко всему прочему попал между двух огней.

Надо пояснить моменты, забытые теперь, по прошествии стольких лет. Тогда каждый чиновник Департамента полиции знал, как Особый отдел и Охранное отделение ненавидят друг друга. На узкой поляне борьбы с революцией двум спецслужбам было тесно. Ручеек бюджетных денег тек еле-еле. На свою долю претендовал еще и корпус жандармов. Поэтому кто лучше выполнит «госзаказ», кто победит, тот получит все. А проигравший, скорее всего, повторит участь знаменитого Третьего отделения, сотрудники которого были изгнаны со службы без пенсий. Охранное отделение и Особый отдел тратили на взаимные интриги не меньше сил, чем на борьбу с революцией.

До этого письма сыск благополучно не имел отношения к битве гигантов. Теперь все изменилось. Во всяком случае, для Ванзарова. При любом результате он окажется врагом либо охранки, либо особистов. Как вести себя с ведомством Макарова, Ванзаров представлял. Но если в него вцепился еще и Герасимов, ситуация значительно осложнялась.

Беда эта стала обратной стороной популярности чиновника по особым поручениям. В верхах знали: если некому поручить — надо поручить Ванзарову. Слава сыграла с ним дурную шутку. Чиновнику нельзя выделяться. Только об этом теперь поздно сокрушаться.

Посланник ждал.

Ванзаров протянул листок:

— Знаете, что с этим делать?

Маскарадный торговец скомкал письмо, бросил в пепельницу, что пылилась на письменном столе, и достал серные спички. Добротная бумага сгорела быстро. От пепла заструился дымок. Он вытащил газетный кулек, заготовленный заранее, и вытряс пепел. Кулек был спрятан за пазуху. Протянув новый запечатанный конверт, прихватил свое торговое богатство и, не прощаясь, исчез.

Глафира высунулась из двери:

— Дымом, что ли, барин, у тебя пахнет?

— Выйдите, пожалуйста, вон.

Оставшись один, Ванзаров вскрыл конверт. Выпала небольшая фотография, какие прикладывают к личному делу агента. Могу поспорить: даже он — умный и проницательный — испытал некоторое удивление. Хотя всегда отрицал этот факт. Тем не менее было чему удивиться. Лицо, смотревшее в карточки, будто дразнило: «Ну что, голубчик, получил по вороненым усам!»

В конверте не нашлось сопроводительной записки. Ванзаров заглянул на обратную сторону снимка. Наклейка с инвентарным номером сообщала: «Кличка: Шмель. Дата вербовки: 07.08.1903. Фамилия по паспорту: Полонская Ника Карловна, 1880 года рождения».

Филеры Курочкина присвоили ей кличку Ласка. Мистер Санже знал ее как Елену Медоварову. Под каким именем знает ее профессор Окунёв? И кого искать на самом деле? — вот главный вопрос.

Рядом с полусумасшедшим профессором оказались агенты охранки и Особого отдела. Одна — хладнокровная убийца. Во всяком случае, Макаров в этом уверен. Другая чем-то крепко насолила Герасимову. Неудивительно, что они так легко ушли от слежки. С такими мастерами филерам тягаться сложно. Каждая из них могло подстроить отравление Наливайного и Толоконкиной. Только зачем?

Ванзаров признался мне, что у него остался один аргумент. Обе барышни — молодые, красивые женщины, странно похожие друг на друга. Что толкнуло их на предательство и преступление? Они узнали нечто важное от профессора. Это «нечто» могло быть жидкостью, которую Лебедев упорно называл сомой. Вопрос: что, если это действительно эликсир жизни? Или страшный, бесследный яд? Или древний демон, которого разбудил любознательный Фауст? Ответы могли быть разные. Странно другое: почему этим составом так интересуется политическая полиция?

В любом случае дело принимало скверный оборот. Барышни слишком серьезные.

Следовало принять кое-какие меры предосторожности. Ни детям, ни сестре нельзя выходить из дому до конца расследования. Чтобы не напугать Софью Петровну до смерти, Ванзаров решил все свалить на революционные настроения и забастовки рабочих. Ничего другого ему не оставалось.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Скажу вам, Николай, как товарищу по службе: в предчувствия я не верю. Не привыкли мы в кавалерии предчувствиям доверять. Надо в седле крепко держаться, шашкой рубить и от эскадрона не отставать, какие тут предчувствия. Но когда Курочкин телефонировал и сообщил, что одну из барышень можно взять, что называется, тепленькой, у меня в душе шевельнулось: не может быть такой легкой удачи. Чтобы хитрая бестия вот так взяла и сама пришла в руки полиции? Но Курочкину тоже нельзя не доверять. Такой радостный, говорит: буду вас на месте поджидать.

На всякий случай Ванзарову докладывать не стал. Собрал агентов самых крепких и ростом отменных, погрузились в пролетку, приехали на Невский к «Сан-Ремо». Курочкин уже тут как тут, подбегает довольный, сияет. Спрашиваю:

— Чего такой счастливый?

Он мне:

— Теперь официальный жених. Предложение сделал со всеми романтическими финтифлюшками, кольцо преподнес и все такое. И сюда раньше вас успел.

Я еще подумал: как это он все успел? Весь Невский обежать и женихом стать? Чудеса. Истинный талант. На улице стоять незачем, заходим внутрь.

Портье, мальчишка совсем молоденький, как нас увидел, только бровью недовольно повел. Стоило Курочкину вперед выбежать, как он навстречу бросился, кланяется, «чего изволите», спрашивает. И как Курочкин на этот народ впечатление производит?

Спрашиваю:

— Где чемоданы?

Портье безумными глазами на меня смотрит, потом на Курочкина и на меня снова. И руки у него натурально осиновым листом дрожат. Курочкин его за локоть поддержал:

— Хватит дрожать, ничего тебе не сделаем. Неси чемоданы.

Глаза у мальчишки чуть из орбит не вылезли, лепечет:

— Так ведь нету их…

— Как так нету? — спрашиваю.

— Так это… В полицию забрали-с.

— Что значит: «в полицию»? В какую полицию? Мы и есть полиция…

— Вот как господин этот ушли-с, — портье на Курочкина кивает, — минут через пять приходит дама и спрашивает: «Сыскная полиция была?» Я говорю: «Вот как, разминулись». Они-с и говорят: «У меня срочный приказ доставить чемоданы начальнику сыскной полиции». Я, конечно, удивился, порядок понимаю, говорю: «А нельзя ли какой документик?» Она говорит: «Можно» — и вытаскивает гербовую бумагу. Ну, я, признаться, читать не стал, вижу — все официально-с, правильно. Да и дама вызывает уважение-с…

— Продолжайте, — говорю ему.

— Пошел за чемоданами, принес и говорю: «Можно ли какую расписочку?» Дама говорит: «Конечно» — и тут же пишет… Вы позволите?

Заходит за конторку и протягивает бумагу в пол-листа. Читаю. Вот вам слово, Николай: если бы записка не являлась важнейшей уликой, разорвал бы ее в мелкие клочки. Но ничего, с характером справился, бумажку сложил аккуратно, спрятал в нагрудный карман и одарил Курочкина таким взглядом, что будь он лошадью — пал бы от тоски. А вот портье улыбнулся:

— Что дальше, любезный?

— А ничего-с… Отнес даме чемоданы, посадил на пролетку. Она мне червонец дала, сказала: «Благодарность за труды от сыскной полиции». Если дама с таким документом от полиции приходит, разве могу отказать?

— Как выглядела дама, сможешь описать?

— Высокая, пелерина серая, голос приятный.

— А лицо какое?

— Не могу знать-с. Они-с черной вуалью прикрывали.

Вот так, Николай, с моим участием сыскной полиции поставили мат. Нет, не мат: об нее вытерли ноги, фигурально выражаясь. И я точно знал, кого надо за это благодарить.

Через час докладываю Ванзарову о невероятном провале.

Он выслушал и говорит:

— Во всем есть положительная сторона.

Я прямо не сдержался, спрашиваю:

— Что же тут положительного?

— Скажите, ротмистр, — он мне, — дама в вуали, забравшая негатив в ателье, и та, что оставила расписку, одно лицо?

— Нет сомнений! — говорю. — Стиль один: наглый и напористый. Лицо скрыто черной сеткой. Сомнений нет: одна и та же действовала.

— Для вас вуаль — доказательство?

— Нет, но… Как же иначе?

— Кого на эту роль прочите: Ласку или Вертлю?

— Думаю, Ласка.

— Почему?

— Мне так кажется…

— Вот это правильно: кажется. Так же вам кажется, что это одно лицо. Что совсем может быть не так. Это и есть положительный вывод.

— Совсем не такой вывод вижу.

Ванзаров явно заинтересовался:

— И какой же?

— Они же вдвоем действуют, — говорю. — Преступный дуэт: одна голова, а другая — боевик. Конечно, наглость — важное качество для преступника, но точный расчет не заменить. Одна — исполнитель. А руководит ею умная, невидимая и оттого еще более страшная.

Начальник мой ждет: есть еще что в умственном запасе? Я скромно молчу. Он и говорит:

— Ротмистр, логика — это не фантазии, а связь фактов. В вас погибает автор криминальных романов. Подумайте, пока не поздно, может, бросить вам сыск? Такие фантазии в нашем деле помеха. Барышни на вас произвели впечатление, но не стоит из-за этого плести вздор.

— Но как же…

— Да вот так! — обрывает Ванзаров. — Мы ничего не знаем наверняка. Даже как их зовут не знаем. Ваша Ласка на самом деле не Елена Медоварова, а Ника Полонская. Хотя и это, скорее всего, выдуманное имя.

— Как узнали?

— Неважно. Поверьте на слово. Мы не знаем, какое они имеют отношение к Окунёву. И вообще ничего не знаем. Даже не знаем, как они могли узнать номер моего домашнего телефона.

Я насторожился:

— Они вам звонили?

— Я вам этого не говорил! — Ванзаров заявляет. А сам уже злится.

Я-то его как облупленного знаю, насквозь вижу. А все потому, что не клеится у начальника моего расследование. Рассыпается.

— Что вы скажете на это? — продолжает и берет записку: — «Изымаются два чемодана дорожных по распоряжению главного сыщика сыскной полиции Ванзарова», и затейливая подпись. К чему эти игры?

— Не могу знать, — говорю.

— В том-то и дело… А вы: стиль, вуаль.

— Прошу простить, ошибся…

— Не берите в голову, ротмистр.

Начальник мой строгий, но отходчивый. Что приятно.

— Про барышень с фамилией Окунёва узнали? — продолжает.

— Так точно.

— И ни одна не имеет отношения к профессору?

Что тут скажешь? Наверняка знал заранее. Или поразительная догадливость. Как он умеет? Ума не приложу. Ну, не об этом речь. Вижу, задумался крепко. Выждал, сколько могу, спрашиваю:

— Что делать с Курочкиным?

Он очнулся и говорит:

— Будем доверять Афанасию, как и прежде.

— За такую халатность в военное время его бы судом армейского трибунала…

— Мечислав Николаевич, среди наказаний нельзя выбирать между расстрелом и немедленным расстрелом. Так всех агентов перепугаете. Наказывать опытного сотрудника из-за одной промашки недопустимо. Ошибиться может каждый. Важно, чтобы человек осознал и не повторял ошибку.

Не мог я согласиться, не мог, и все. За проступок по службе должно следовать неотвратимое наказание. А все эти либеральные методы не одобряю. Но не станешь же с начальником спорить. Ему виднее.

— С дамой все ясно, упустили. Что с квартирой?

Принялся описывать обыск в пятом номере меблированных комнат «Сан-Ремо».

Портье провел на второй этаж. Курочкин, конечно, сзади плелся как побитая собачонка. Только мне от этого не легче. Открыли номер. В большой комнате, что гостиной считалась, витал странный запах. И в спальне. В ванной комнате он тоже ощущался, но там перебивало духами и ароматным мылом. Начали мы обыск, обшарили каждый клочок мебели, каждую щелочку, каждый уголок. У меня сложилось мнение, что жилище покидали в большой спешке. Повсюду разбросаны шпильки, заколки, платочки, чулки и даже пуговицы. Платяной шкаф распахнут, вешалки раскиданы. На кровати беспорядок, простыни и одеяла скомканы, ковер задран. Но вот так, чтобы какая вещь указала на личность, — ничего.

Портье как разгром увидел, побежал за хозяином. Вчера вечером, когда постоялица покидала номер, коридорный поленился проследить, все ли в порядке. Теперь будут расхлебывать.

Все, что агенты на стол складывали, я осматривал. Ничего особенного не попалось: бутылки из-под ликера и шампанского, хрустальные бокалы, парфюмерные скляночки. Один агент отодвинул диван и нашел за ним пустой пузырек, в каких аптечные микстуры хранят. Другой нашли под ванной. Запах от них мерзкий, как от лекарства. Приказал, чтобы Лебедеву доставили на осмотр. На этом все.

— Сому нашли? — спрашивает Ванзаров.

— Никак нет, — отвечаю.

— На стенах или на полу знак пентакля имелся?

— Не было такого… Сделал все, что мог. Оставил двух агентов в засаде.

— Верное решение. Пусть берут всех, кто в номер сунется. Сначала поймаем, а потом будем выяснять, кто таков. Больше ничего интересного?

— Ничего, — говорю. — Кто-то ошибся номером, но это не в счет.

У Ванзарова усы приподнялись, так ему интересно стало.

— Могу знать подробности?

— Во время обыска дверь не закрывали, полюбопытствовал какой-то юноша.

— Какой? Сколько лет? Как выглядел?

— Среднего роста, лицо чистое, модные усики. Одет дорого: пальто с меховым воротником, цилиндр, заколка на галстуке с брильянтом. На вид лет двадцать, может, двадцать два. Заглянул, удивился, спросил: «Здесь ли живут купцы Полонские?» Я говорю: «Вы ошиблись номером». Он поклонился и ушел. Надо было задержать?

— Теперь поздно об этом думать, — говорит Ванзаров. — Давно не верю в совпадения. А в таких делах — особенно. Не переживайте, ротмистр, попробуем найти этих загадочных дам. Будем надеяться, что филеры адрес не перепутали.

— Подмогу собрать?

— Нет времени. На месте разберемся… Надеюсь, хоть в этот раз не опоздаем.

Папка № 24

Софья Петровна вышла из дому в скверном расположении духа. Мало того, что кузен потребовал не покидать дом, так еще и с Глафирой неприятности. Сегодня с утра произошла возмутительная история. Глафира заявила, что цены растут, денег не хватает, и потребовала на недельные расходы десять рублей сверху. Софья Петровна возмутилась и вспылила. В ответ Глафира молча легла на свой сундук и повернулась спиной. Софья Петровна заявила, что отныне она сама будет ходить за покупками и покажет прислуге, как надо экономить деньги.

Честно говоря, Софья Петровна имела смутное представление о том, где лучше покупать продукты. В родной Казани дальше модистки она не бывала, в столице посещала шляпные салоны, кондитерские и ателье модного платья и, откуда берутся припасы в доме, имела смутное представление. От Глафиры она слышала, что лучше всего покупать на Сенном рынке. Но идти туда воспитанной даме показалось неприличным. К тому же Софья Петровна помнила многочисленные истории няньки о том, как на рынке то ограбили, то обчистили, то обвесили. Поэтому решила зайти в какой-нибудь крупный магазин, где наверняка дешево, а приказчики предупредительны.

Софья Петровна вспомнила, что, гуляя с дочками, замечала на Большой Морской улице вывеску магазина «О’Гурме», до которого не более десяти минут пешком.

Заветную дверь мясной империи купцов Рогушиных Софья Петровна открыла в полной уверенности, что утрет Глафире нос.

В магазине «О’Гурме» все было рассчитано на глубокое изумление. В зеркальном потолке отражались тушки отборных индюков и каплунов, разложенные на мраморных прилавках. С крюков свисали парная телятина и баранина, обрубки шей венчали искусно вырезанные бумажные короны. Мелкая дичь хранилась в плетеных корзинах. Между прилавками поднимались мохнатые пальмы. Магазин сиял, как дворец, в котором царили приказчики в фартуках крахмальной свежести.

К Софье Петровне подскочил один такой, в белой косоворотке и новенькой фуражке. Вежливо поклонившись, спросил, что угодно. В этот миг Софья Петровна поняла, что не имеет малейшего представления о том, что же ей угодно. Чтобы скрыть неловкость, она попросила показать что-нибудь для семейного обеда.

Приказчик смекнул: дама первый раз за покупками, подвел к прилавку с лесной дичью и предложил на выбор медвежатину или лосятину. Экскурсия продолжилась у натюрморта с рябчиками, перепелами и куропатками. Затем приказчик направился к подносу с молочными поросятами, просил обратить внимание на свежайшую зайчатину. Только прилавки с упитанными курами и гусями, а также с говядиной и свининой избегал. Стоило это дешевле, да и всегда найдет настоящего покупателя.

Софья Петровна совершенно растерялась, так все нравилось, что о ценах вовсе забыла. А приказчик тактично не напоминал. И вот когда она нацелилась на зайца-беляка, рядом с ней прозвучал женский голос:

— Рекомендую обратить внимание на телятину…

Ей улыбалась молодая женщина. Одета модно, но не броско, без украшений и дорогих мехов. Не аристократка, но и не горничная. Возможно, жена надворного советника или коллежского асессора, а может, супруга майора или полковника. В незнакомке чувствовались спокойная уверенность и приятная скромность. Софье Петровне понравилась с первого взгляда. Она считала, что умеет разбираться в людях, а эта милая барышня сразу вызывала доверие.

— Вы полагаете?

— Я вам покажу, какое мясо лучше выбрать, — сказала незнакомка так просто, как будто встретилась с давней подружкой.

Дамы отошли от дичи и остановились у телячьих туш. Приказчик сразу потерял к ним интерес, лишь для порядка присутствуя рядом.

Незнакомка объяснила Софье Петровне, что хорошее мясо должно быть не бледно-алого и не темно-красного цвета. Светлый цвет — верный знак того, что животное болело, а красный свидетельствует о том, что оно не было правильно забито. Барышня сообщила удивительную новость: мясо надо трогать. Хорошее мясо — твердое и упругое. Что же касается телятины, ее качество видно в белизне и жире, который должен толстым слоем находиться на внутреннем филее. Лучшее мясо у теленка шестинедельного или двухмесячного, выкормленного молоком. Парная телятина может быть жестковата, и, чтобы сделать ее мягкой, следует положить на сутки в ледник.

— Откровенно говоря, я бы посоветовала здесь ничего не покупать, — шепнула незнакомка, чтобы не услышал приказчик.

Софья Петровна растерялась:

— Отчего же?

— Зачем переплачивать? То же самое мясо в любой лавке вам продадут втрое дешевле. Только не берите у торговцев вразнос. У них не парное, а подтаявшее, из мороженого. Лучше всего брать на Сенном или Мясном рынке, а если хотите подороже, отборное, как здесь, следует отправиться на Круглый рынок, что на Мойке.

Софье Петровне стало неловко уходить из магазина без покупки. Но принцип домашней экономии превыше всего. Если Глафира узнает, что купила дороже, замучает бурчанием.

— Благодарю за помощь, — вздохнула она. — Вас не затруднит подсказать, куда лучше отправиться за мясом сейчас?

— Ну, зачем вам этим заниматься… Поручите кухарке.

Нельзя вдаваться в подробности, какие сложные у нее отношения с кухаркой.

— А знаете что? — подмигнула милая дама. — Бросьте эту затею и пойдемте, выпьем горячего шоколаду. Право слово, соглашайтесь! А мясо в следующий раз купите. Да у вас и корзинки нет, в чем понесете…

Софье Петровне затея понравилась. Она была уверена, что нянька не оставит близняшек без внимания. А выпить горячего шоколаду в зимний день так славно!

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Вам, Николай, хорошо известно, что бывает, когда начальник наш загорается идеей. Тут уж терпения нет никакого. Как конь необъезженный копытом бьет, подавай ему все и сразу. И в тот раз не дал мне взять дежурную пролетку из участка. Потребовал, чтобы поймал первую попавшуюся на Офицерской. Мужик хитрый попался, видит, что господам невтерпеж, заломил двойную цену. Я ему шею хотел заломить, но Ванзаров торговаться не стал, приказал доставить за полчаса.

Вы, конечно, знаете, что Шувалово считалось любимым местом дачной публики. Летом там жизнь кипит, устраивают спектакли, танцы, гулянья, летние ресторанчики открываются. По тенистым аллеям бродят парочки, поэты всякие набираются вдохновения, а богатые купцы закатывает невиданные банкеты. Ну, все как обычно. А в январе картина другая. Дремотное оцепенение и тишина. Летние дачи закрыты до майского солнца. По дороге нам встретился случайный прохожий да одинокий городовой.

Снег в Шувалове убирали только на главной улице, а проехать в сторону можно не иначе как на полозьях. Медленно, но тащимся по снежной целине, только снег скрепит. Хорошо, что Ванзаров догадался сани взять. Дача стояла на отшибе, на самом краю поселка, иначе бы не добрались. Где-то вдалеке свистнул пригородный паровозик, зимний поселок погрузился в тишину.

Зеленый домик с палисадником я приметил издали. Ванзаров приказал извозчику ждать, обещав еще столько же. Прямо грабеж, честное слово. Я свое мнение не высказываю, первым в снег спрыгнул. Протоптал дорожку к крыльцу, поднялся по ступенькам, жду. Ванзаров подходит, озираясь по сторонам, будто следы искал, спрашивает:

— По дороге что-нибудь заметили?

Что там замечать, снег да и снег кругом. Говорю:

— Дверь плечом высадить или в замке поковыряться?

— Зачем такую неприятность профессору делать, — отвечает. — Попробуем иначе.

И трогает дверную ручку. Только тронул — дверь и скрипнула, не заперта. Прямо чудеса. Как догадался? Может, профессор забыл закрыть. Или что другое.

— Оружие при вас?

Что за вопрос? Пальто расстегнул, вынул из кобуры табельный наган, что всю службу со мной прошел, курок взвел.

— Не извольте беспокоиться, — говорю. — В полной готовности.

Люблю я, Николай, такие моменты — как предчувствие грозы или кавалерийской атаки. В воздухе эдакое нервное напряжение разлито, искры сыплются, а мне хорошо и спокойно. Пульс и дыхание ровные, доктора бы удивились.

— Мечислав Николаевич, в случае чего прошу проявить выдержку, — Ванзаров мне. — Оружие применять только в случае крайней необходимости, стрелять в ноги или руки. Нам нужны живые преступники. Помните про кулаки в сыске?

— Их надо применять реже, чем мозги, — отвечаю.

— Сейчас тот случай, когда нужны кулаки. В первую очередь. Ствол — на крайний случай.

Знать бы, когда этот крайний случай случится. От начальника моего не дождешься команды «огонь!». Принимай решение сам.

Ванзаров дверь тихонько открыл и говорит:

— Идем так, чтобы половица не скрипнула. Ясно?

Что же не ясно. По краешку и бочком. Хотел уже авангардом выступить, но Ванзаров меня придержал. Сам пошел первым. Такой вот человек.

Заходим. Помещение вроде гостиной или столовой. Мебель ветхая, стулья чехлами покрыты, на столе посуда в беспорядке с засохшими объедками. Сразу понятно: давно хозяев не было. И холодно, как на улице. Печь давненько не топили. Да и нет ее, скорее всего, дача летняя, печь не полагается.

Осмотрелся начальник мой и подает знаки: идем за гардину, что прикрывала вход в другую комнату. Опять вперед двинулся. И ступает прямо как кот: по самому краешку половиц. Ловко и легко идет, приятно посмотреть. Прижался к стене, прислушался и знак подает: замри!

Встал я как вкопанный. Ничего не понимаю, жду. И тут вдруг уловил тихий такой шорох, как занавеска от сквозняка ходит. Вот ведь! Я упустил, а он услышал. Тогда о таких пустяках не размышлял, а принял наган на изготовку. Мало ли что. Вдруг критический момент за гардиной нас ждет. Очень на это похоже.

Ванзаров грозный взгляд мне посылает: никакой пальбы. Одними глазами ему отвечаю: не извольте беспокоиться. Тишина такая, что в ушах звенит. Непонятно, то ли шорохи, то ли кажется. Меня морозец нетерпения пробрал. Скорей бы уже что-нибудь случилось. Нет муки хуже, чем в ожидании томиться.

И тут награда за терпение: пол скрипнул. Точно, кто-то есть. Теперь уж медлить нельзя. Ванзаров гардину отодвигает. Я изготовился в проем кинуться, а он возьми и сам туда нырнул.

И что мне делать? Показалось, что вечность прошла. На самом деле секунд пять, не больше. Вдруг что-то как грохнет, словно горшки посыпались, топот и хлопок. Я галопом влетаю. На полу сидит Ванзаров, держится за голову, вокруг обломки венского стула рассыпаны. А в стене напротив щель света захлопнулась. Успел заметить, как в нее тень метнулась. Вроде как юбка подолом махнула. Мне и вуаль померещилась.

Стою как истукан, не знаю, что делать: помощь оказывать или в погоню пускаться. Наступил уже критический момент? Или еще подождать? Жду чего-то, теряю драгоценные секунды.

Ванзаров кричит:

— За ней!

Я кинулся вперед и со всего размаха плечом заехал. Любая дверь после такого вылетит. Но эту на задвижку заперли. Только ходуном пошла, даже дом затрясся. Удар как надо, да только есть предел человеческим силам.

— Окно!

Терять нечего. Плечо огнем горит, но локти еще работают. Вынес крестовину под звон стекла, осколки градом посыпались. Вижу — сани трогают. Пристроился кое-как на подоконнике, выставил руку, дал первый выстрел. Эхо по поселку разлетелось. Брал специально ниже, чтобы голову не задеть. Видно, совсем в снег ушло. Сани дернулись и пошли резво, сейчас за поворотом скроются. Что делать?

Прыгаю через окно. Снег глубокий, провалился по самый живот. Пока барахтался, сани еще дальше ушли. Тут уж делать нечего, на стойку времени нет, выставил ствол и наудачу пять пуль послал. Не знаю, может, и попал. Только беглецы из вида пропали. Если бы не снег, догнал бы. Но сейчас как в болоте — с каждым шагом проваливаешься.

Вы, Николай, не подумайте, что я стреляю плохо. Стреляю отлично. И не слушайте разговоров, что Джуранский видит плохо, близорукостью страдает, в мишень попасть не может, а очки носить гордость не позволяет. Вранье все это. Мишень я вижу в целом отлично, иногда яблочко чуток расплывается. Но это ерунда. В тот раз рука у меня сильно болела от удара и прицелиться не было возможности. Вот потому и мазанул.

Да, так вот. Я от злости снег раскидал, да толку от этого никакого. В оконном проеме Ванзаров появился:

— Надеюсь, ни в кого не попали. А то Макаров с Герасимовым мне не простят.

При чем тут эти господа? Ох, темнит командир мой.

— Мечислав Николаевич, хватит в снегу купаться, поднимайтесь. Сделали все, что могли.

Такая досада меня взяла. Так подвел, так подвел. Чего ждал, чего растерялся? Надо было сразу бить, тогда бы хоть одного взяли.

Из снега выкарабкался, по приставному крылечку поднялся. Так и есть: задняя дверь на щеколду заперта. Обхитрили нас. Нет, не нас — меня.

Вхожу в комнату. Ванзаров стоит, за голову держится.

— Вам плохо? — спрашиваю.

— Пустяки. Стул ветхий, голова крепкая. Только немного кружится. Значительно хуже, если бы вы им затылки продырявили. Рассмотреть успели?

— В общих чертах…

— Понятно. Заметить ничего не успели. Вместо лиц — одни контуры. Точно не уверены, сколько их было. Нервное напряжение, необходимость стрелять.

Такой стыд напал, не знаю, куда деться, стою, как гимназист-двоечник перед доской. Кое-как выдавил:

— Виноват… Прошу простить.

— Это пустяки, ротмистр, с кем не бывает. Хуже, что нас опять опередили.

— Розвальни за домом стояли, — говорю, — ей только прыгнуть оставалось.

— Уверены, что барышня была?

— Не уверен… Показалось, вроде как юбка мелькнула. Лошадь пошла так резво, только их и видели. Чуть бы левее прицелиться…

— И все же: сколько их было?

— Кажется, она и кучер. Надо было выше брать: кучера снимать.

— Надо было в лошадь стрелять, — говорит Ванзаров.

Уж как меня стыд ни мучил, но такое не мог спустить:

— Господь с вами, Родион Георгиевич, да разве можно в коней стрелять…

Посмотрел он на меня, хмыкнул и говорит:

— Оставим это. Раз помогли профессору проветрить помещение, давайте хоть осмотрим его. Вдруг вашу любимую сому найдем.

Вот, опять он язвит. Я ведь только понять хотел. Уж больно господин Лебедев весомо рассказывал.

Ванзаров меня в гостиную отправил, сам комнатой занялся. Скажу вам, Николай, после всех этих событий слегка пал духом. Осмотр провел тщательно, да все без толку. День такой несчастливый. В буфете такая же грязь, как на столе. Тарелки, чашки, мусор житейский. Ничего толкового. Возвращаюсь обратно. Ванзаров посреди комнаты стоит, лоб придерживает, в пол смотрит. Меня подзывает:

— Взгляните, ротмистр, ничего не напоминает?

Пригляделся, а на досках знак звезды мелом нарисован.

— Так ведь такой же у Наливайного и Толоконкиной был!

— Нельзя не согласиться. Что-нибудь раскопали?

— Никак нет, — отвечаю, — бытовая рухлядь.

— Баночек, как в «Сан-Ремо», не попадалось?

— Специально искал, нет ничего. А у вас?

— А у нас кучи грязного белья. Несколько пустых бокалов с отбитыми краями, поднос запачканный, салфетки, скисшая склянка молока, полупустая банка меда. И вешалка для мехового пальто.

— И что это значит? — спрашиваю.

Ванзаров мне:

— Помните, что на карманчике пальто Наливайного было вышито?

— Проф. Окунёв И.А.

— Что я вам тогда сказал?

— Окунёв Наливайному со своего плеча подарил.

— При этом господин Наливайный не нуждался в деньгах. Буквально полные карманы ассигнаций. О чем это говорит?

— Профессор хотел, чтобы думали: он на дачу приезжает зимой. Издалека кто отличит. Я же говорил: он всех отравил! Надо было его хорошенько допросить. Может…

— Зачем убивать подручного, ротмистр, который участвует в твоем маскараде?

Такая простая мысль мне в голову не приходила. Начальнику по голове дали, а думает все равно лучше некоторых. Бывают же такие люди!

— Простите, не сообразил… — говорю. — Зачем Окунёву этот маскарад?

— Это пока не ясно, — отвечает. — Зато ясно другое: кто-то здесь тщательно и неоднократно рылся. Значительно тщательней, чем мы с вами. Искали что-то важное и нужное. Деньги можно исключить.

— Что же искали?

— А вы как полагаете? — Ванзаров спрашивает.

Ну, мне сегодня уже ничего не страшно, и так по уши в навозе, говорю:

— Искали сому. Можете меня на смех поднять.

Ванзаров посмотрел на меня внимательно, вернее, мимо меня, и говорит:

— Сому, значит… Что ж, и это нельзя исключить. Одно странно: неужели профессор держал запас этой мифической дряни в кадке или бутыли на даче? Как варенье или грибы соленые? Зачем? В чем смысл? Не в холоде же…

— Не могу знать…

— В таком же странном положении и я пребываю. Кстати, ротмистр, не попадались какие-нибудь склянки с химикатами, или травы, или еще какая-нибудь ерунда?

— Немного гречки, сахар и соль. Хлеб в плесневелые сухари обратился.

— И здесь не лучше. Профессор к домашнему уюту относится без внимания. Спит на железной кровати, вещи давно не стираны, даже попахивают. Как его женщина терпела.

— Какая женщина? — спрашиваю.

— Во-первых, та, что указана в донесении филеров. Также сомневаюсь, что Окунёв, каким бы оригиналом ни был, наряжался на даче в женское белье и платья.

— Откуда вы знаете?

— Загляните в шкаф, сами убедитесь…

Эх, и кому по голове стулом заехали? Такое впечатление, что не Ванзарову.

— Все подвиги, какие могли, мы уже совершили, — говорит он. — Пора на Офицерскую возвращаться. Если наш извозчик от выстрелов деру не дал.

— Так точно, — говорю, — пойду взгляну.

А у самого так и вертится на языке: надо брать этого Окунёва и душу из него вытрясти. Только не смею вслух произнести.

— Вот и хорошо, а я тут напоследок осмотрюсь.

Только сказал, как на крыльце загрохотало. Как кованые сапоги по ступенькам грохочут, это я отлично знаю. Ни с чем не спутаешь.

Папка № 25

Выйдя из продуктового рая Рогушиных, дамы познакомились. Очаровательная незнакомка представилась Верой Павловной Холодовой, супругой начальника Ревельской сыскной полиции. На зимние праздники приехала к тетке в столицу.

Софья Петровна оказалась перед сложным выбором: назваться настоящей фамилией, а потом объяснять, почему живет не с мужем в Казани, а у брата в Петербурге? Нет, это немыслимо. Тем более с малознакомым человеком. Да и что Вера Павловна о ней подумает? Один стыд. И Софья Петровна пошла на маленькую хитрость: сказала, что и ее муж (вовсе не кузен) тоже служит в полиции. Им есть о чем поговорить. Извинившись, Холодова опустила вуаль: кожа боится мороза.

Решено было отправиться в «Польскую кофейню» в здании Дворянского собрания.

Болтая о милых пустяках, дамы дошли до Михайловской улицы, где и размещалось кафе пани Станиславы Бахминской, любимое служащими Невского проспекта. Софья Петровна предложила сесть у окна, Вера Павловна настояла у самой стены, в глубине зала. Они заказали шоколад. В кафе Холодова не подняла вуали. Но это совершенно не мешало Софье Петровне наслаждаться беседой.

Вера Павловна давала такие дельные советы по ведению домашнего хозяйства, по воспитанию детей и содержанию прислуги, что фальшивая мадам Ванзарова только диву давалась: как сама до сих пор этого не знала? Попивая обжигающе вкусный шоколад из чашечки с золотым ободком, она прониклась безграничным доверием к новой подруге. Если бы не правила приличия, пригласила бы ее в дом… Позвольте, но ведь здесь же обман раскроется. Ах, это такая мелочь. Чего не бывает между верными подругами, Вера Павловна все поймет, и они посмеются над неловкостью. В день знакомства воспитанная дама могла надеяться, что первая встреча станет началом долгой дружбы.

— Завтра Крещение, что думаете подать на праздничный стол?

Софья Петровна смутилась:

— Я еще не придумала.

Вера Павловна отодвинула чашечку с нетронутым шоколадом:

— Советую приготовить говядину по-бенгальски!

— Как раз говядину я и собиралась… А как ее готовить?

— Мясо выберет и запечет ваша кухарка, здесь ничего нет трудного. Но самое главное в говядине по-бенгальски — пряности…

Софья Петровна слушала, как сказку в детстве.

— Как вытащите мясо из печи, дайте ему постоять минут десять, чтобы поостыло, а затем обильно посыпьте бенгальской смесью пряностей и полейте горячим красным вином. И ваше блюдо готово!

— Так просто?

— Вот именно, дорогая, секрет этого рецепта в его простоте. Получаете восхитительное праздничное кушанье.

— А где взять бенгальскую смесь пряностей? В лавке колониальных товаров?

— Бенгальская смесь там не продается, — ответила Вера Павловна.

— Что же делать?

— Подождите…

Холодова положила на стол изящную сумочку:

— Кажется, у меня для вас найдется подарок…

Она вынула изящный хрустальный флакончик.

Софья Петровна с интересом разглядывала вещицу:

— У вас редкий парфюм?

Вера Павловна торопливо спрятала:

— Прописали капли для желудка, всегда ношу с собой… Мне так перед вами неудобно, Софья Петровна. Забыла пакетик с бенгальской смесью дома. Я хотела подарить ее вам! Брат привез из Индии… Ах, какая я растяпа!

Софья Петровна просила не расстраиваться по пустякам.

— Нет! — резко заявила Вера Павловна. — Я обязана подарить вам бенгальскую смесь. Ваш муж оценит вкус и аромат. Давайте сделаем так: завтра в это же время встретимся здесь, и я непременно принесу специи. Договорились?

Софья Петровна с радостью согласилась. Холодова извинилась, что вынуждена покинуть новую подругу, предложила заплатить за шоколад, но Софья Петровна решительно отвергла даже саму мысль об этом. Дамы расцеловались. Однако Вера Павловна так и не подняла вуали.

На мгновение Софье Петровне показалось, что к ней прикоснулась ледышка. Таким странным и неприятным вышел дружеский поцелуй милейшей Веры Павловны. Но этому она не придала значения. Она ведь так хорошо разбирается в людях.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Дверь вылетает с петель, в дом врываются околоточный и двое городовых с револьверами на изготовку. Все как один — наигрознейшего вида. Околоточный в Ванзарова целится и орет, то ли от страха, то ли от нетерпения:

— Попались, поджигатели!

Командир мой усмехается, руки приподнял и говорит:

— Наконец-то Андрей Игнатьевич пожаловал. А мы уж четверть часа палим, а вас все нет и нет. Непорядок.

Околоточный — фамилия у него Заблоцкий — наган еще держит, присмотрелся и говорит в сомнении:

— Родион Георгиевич, никак вы?

— И Джуранский со мной. Как же без него.

Заблоцкий оружие убрал, извиняется, честь отдает. Ванзаров с ним за руку поздоровался, городовых приветствует. Те заулыбались, узнали знаменитость. Мне околоточный только кивнул. Не может забыть, как прошлым летом я его чихвостил, когда расследовал «утопление от несчастной любви» студента Горного института. Ну, ничего, мне не привыкать.

Ванзаров спрашивает:

— Почему приняли нас за поджигателей?

— Вертелись тут у дачи какие-то личности, — Заблоцкий говорит.

— Наверное, наши филеры.

— Нет, филеров постовой признал. Нынче постовой прибегает, говорит: «Стреляют», а где — не понять. Тут извозчик городской удирает, остановили его, он говорит: «Привез на зеленую дачу двух господ, велели ждать. Как стрельба началась, так и драпанул от греха подальше». Я сразу смекнул, что к профессору опять полезли.

— Что значит «опять»?

— Повадился кто-то на этой даче шалить. Уж дважды гоняли.

— Когда это случилось?

— Значит, вчера и третьего дня…

— Приметы запомнили?

Околоточный оборачивается к пожилому городовому:

— Медведев, ты гонял? Докладывай.

Вижу, Медведев смущается перед знаменитостью, портупею поправил и говорит:

— Вашбродь, так докладывать нечего…

Заблоцкий насупился: безобразие, при таком госте подчиненные его позорят.

— То есть как «нечего»? — рычит. — Да ты знаешь, кто перед тобой? Сам чиновник для особых поручений от сыскной полиции!

Городовой, бедолага, смутился окончательно:

— Темно уже было, почитай, сумерки… Я обход делал, вижу, по заднему двору кто-то пробирается…

— Мужчина или женщина? — Ванзаров спрашивает.

— Не понять, может, и баба… — городовой задумался. — А может, и нет.

Околоточный только развел руками:

— Вот так и работаем! Не взыщите.

Ванзаров его по плечу похлопал и говорит:

— Не только вы подозреваемых упустили.

— Это в них вы стреляли? — спрашивает Заблоцкий.

— Стрелял не я, а ротмистр. Что же касается цели, то могу сказать, что она спешно удалилась на санях. Кто-нибудь видел розвальни?

Городовые мнутся, все ясно: и не смотрели даже.

Заблоцкий вежливо кашлянул и говорит:

— Я, конечно, понимаю, у вас сыск, но не подаст ли профессор жалобу?

— Если подаст, знаете, на кого ее перевести. Отказываться не будем. Для сведения: мы с ротмистром расследуем двойное убийство, к которому, возможно, причастен профессор. В дом проникли потому, что непосредственно преследовали подозреваемого. Это вам для отчета. Не стесняйтесь.

— Благодарю, Родион Георгиевич.

— От себя, Андрей Игнатьевич, прошу обратить на эту дачу особое внимание: не исключено, что ее попытаются поджечь еще раз. Понимаю, что особый пост выставить не сможете. Но постарайтесь задерживать любого, кто будет пытаться попасть сюда. Особенно женщин. Проинструктируйте ваших людей, что женщины эти крайне опасны. Я бы сказал — смертельно. Шутить и миндальничать с ними не рекомендую.

— Благодарю за сведения.

— Как сцапаете, телефонируйте мне в управление. Прибуду я или ротмистр. Жалоб не бойтесь.

Мы уже к выходу двинулись, как вдруг городовой Медведев спрашивает у околоточного разрешения обратиться к господину из сыскной. Заблоцкий нахмурился, но делать нечего.

Медведев говорит:

— Приказали задерживать всех… А как быть с вашими сотрудниками?

Заблоцкий как рявкнет:

— Что ты мелешь, Медведев?

Ванзаров попросил не горячиться, а доложить подробности.

— Вчера это было, часу в третьем дня… — отвечает Медведев. — Подъезжают, значит, сани, а в них барышня. Я, конечно, подошел, спрашиваю, кем будете, что делаете. Она посмотрела и говорит: «Служу агентом в сыскной полиции, у меня секретное задание».

— Как выглядела дама?

— Не могу знать, у ней на лице вуаль черная насунута.

— Не спросили, у кого служит в сыскной?

— А как же, спросил…

— И она ответил, что служит секретным агентом у меня, — сказал Ванзаров. — Видите, ротмистр, какая умница нам попалась.

Городовой вздохнул печально и спрашивает.

— Вашбродь, так что с нею делать?

— Медведев, никакой пощады моим сотрудникам. Крутите и сразу ко мне. Только смотрите, чтобы она вас не прикончила. Вообще с женщинами надо быть начеку, а с этой — особенно.

Так-то вот на дачу съездили.

Легенда о Посланнике

Дама в вуали задержалась на углу Малого проспекта и 7-й линии Васильевского острова. Она поправила сбившуюся накидку, всматриваясь в витрину кондитерской лавки, расправила складки и привела в порядок меховую опушку. В вечерних сумерках прохожие прятались по подъездам от наседавшего мороза. Вдали мерзли трое городовых.

Постояв еще, изучая витрину, а заодно осматривая улицу в отражении, она двинулась по заснеженному тротуару и неторопливо дошла до неприметной подворотни. У нее за спиной раздался сухой кашель. Дама резво обернулась. Старичок в драном зипуне, сильно горбясь, поклонился и, сняв с седой головы ермолку, промолвил:

— Подай на хлеб, матушка.

С виду — один из странников, что ходят по монастырям и живут на то, что бог пошлет. Таких было много во всех городах России. Но только не в столице. Беспаспортных бродяг задерживали на заставах, держали в арестантском доме, при случае воспитывали ударами розог и высылали из Петербурга. Ловили не всех. Нищие толклись на папертях храмов или у ночлежек. Но просить на хлеб у доходного дома не каждый осмелится.

С виду — классический «калика перехожий»: курчавая нечесаная бороденка, давно не стриженные космы, котомка за плечами. Только личико узкое и тонкое да глаза смотрели молодо и дерзко.

— Поди-поди, нету… — ответила она.

Старичок нахлобучил ермолку и горестно вздохнул.

— Не дашь, значит, на хлебушек. А чайком с сахарком не угостишь? — сказал он и назвал ее по имени и фамилии.

Барышня оторопела:

— Откуда ты…

— Давно живу, много видел.

— Вы кто?

— Ты, девушка, меня не знаешь. А вот я за тобой давно присматриваю, любуюсь. Такая умница! Всех провела, всех обманула. А меня, старика, не приметила.

— Вы обознались.

Дама попыталась его обойти, но палка преградила дорогу.

— Не торопись, красавица, — буркнул старик. — От меня не убежишь.

Случайный прохожий оглянулся на странную парочку.

— Пошел вон! — Дама толкнула старика в грудь. — Уйди с дороги!

— Пойдем в дом, там все скажу… — Старичок огляделся. — Хватит топтаться, и так глаза намозолили.

— Уйди, я крикну полицию, — прошептала дама.

Старичок ухмыльнулся:

— А кричи! Пойдем в участок, там и расскажешь, как убила друга своего и дочку купеческую.

Барышня не нашлась что ответить.

— Хватит, милая, пугать друг дружку. Тебе ведь хочется узнать про сому?

Он вошел в подворотню уверенно, будто знал о тайном убежище.

Поднявшись на последний этаж, дама открыла дверь и впустила незваного гостя. Нищий скинул зипун с шапкой, оставил котомку и по-хозяйски направился в гостиную. Она вошла следом, не подняв вуаль.

Старик расселся за обеденным столом:

— Что, милая, устала бегать, сеткой лицо прятать? Ничего, я тебе помогу. Все сладится, все хорошо будет, не бойся меня, я друг твой. Столько сил потратила, и все попусту.

— Почему ты решил, что я убила Ивана и Надежду?

— Прости меня. Погорячился, милая. Конечно, не ты.

Она еле сдержала слезы:

— А кто тогда?

— Неужто не догадалась?

— Я не умею догадываться.

— Подружка твоя их порешила.

— Как? — вскрикнула барышня.

— Ивана напоила водкой, отвела на лед и бросила.

— Но ведь Иван не пил!

— Затащила его в постельку, он голову и потерял.

— Это невозможно! Иван…

— Все возможно, милая, когда у человека воля несгибаемая. Такая, о какой ты всегда мечтала. А у нее вот силенок хватило. Ничто не остановило.

Чтобы не разрыдаться, барышня зажмурилась. Вот ведь в чем дело. Верила, что подруга верна высокой идее, а она оказалась убийцей. И на кого руку подняла…

Старичок обнял за плечи:

— Ты поплачь, милая, полегчает.

— А Надю? — сдерживаясь из последних сил, спросила барышня.

— И ее, бедняжку. У купеческой дочурки мозгов-то совсем маловато.

Барышня плакала навзрыд, за все унижения и обиды прошедших дней.

Старик терпеливо ждал.

— Простите… — сказала она. — Я не знаю, что теперь делать. Мне теперь деваться некуда. Хоть сама иди в полицию.

— И не думай, милая! Ты еще молодая, тебе жить да жить. А попадешь в тюрьму, пойдешь по этапу — жизнь адом покажется. Давай-ка чайку выпьем…

Вскоре на столе пыхтел самовар, появились заварочный чайник, вазочки с кусковым сахаром и яблочным вареньем. Старичок попросил молока. Хозяйка поставили фарфоровый кувшинчик.

— Что вам известно про сому?

Старик приложил палец к губам:

— Будто кто стукнул? Сходить бы посмотреть…

На цыпочках она пробралась в прихожую, прижалась к двери, сдерживая дыхание. Убедившись, что дед ослышался, вернулась за стол.

Гость чаевничал, с удовольствием прихлебывая из чашки.

— Ох и вкусный у тебя чаек. Прости, что заставил бегать.

Взяв чашку, она сделала глоток и не заметила, как допила восхитительную влагу. Заботы и беды исчезли, огромная радость наполнила ее всю. Вспыхнуло солнце, и зажглись звезды, встала радуга, и вышел месяц, хлынул теплый ливень, и обрушился ураган пушистого снега. Время исчезло, пространство раздвинулось. Комната наполнилась сиянием чистого золота, лучи которого проникали в сердце. Она увидела, как на солнечной колеснице несется прекрасный и юный бог. Она закричала, замахала ему, в радостном танце славя появление божества. Бог обернулся и посмотрел на нее. Взгляд его был так прекрасен и чист, что по низу живота неудержимо покатился жаркий прилив. Юный бог вошел в нее и стал частью ее. Водопад сладости обрушился, она рухнула и отдалась истоме. Лежа на полу, билась в конвульсиях, с восторгом принимая муку.

Видения схлынули. Она снова различила свою комнату. Над ней кто-то склонился. Она поняла, что это Посланник, который пришел с вестью. Посланник был прекрасен. Серебряные волосы спадали на доброе и мудрое лицо, борода источала сладостный аромат. Она протянула руки и застонала. Она хотела приникнуть к Посланнику, стать его частью, слиться с ним. Он так прекрасен!

— Ты видела его? — прогремел голос.

— О да! Он прекрасен!

— Это Сома! Ты принимаешь его?

— О да! Я так люблю его!

Над головой Посланника возник ореол, в котором блистали изумруды, а звезды водили хоровод. Барышня извивалась на полу.

— Ты готова идти за мной? — спросил Посланник.

Да, она готова!

— Мы уничтожим вековое рабство. Мы сорвем короны с голов венценосных мерзавцев и кинем их к стопам свободных народов!

Как это прекрасно!

— Мы свергнем позорную религию, а на развалинах храмов построим сияющие дворцы истинного счастья! Ты хочешь этого?

Да, да, да, она хочет этого всем сердцем и душой.

— Мы откроем человечеству новый, светлый мир! Ты хочешь этого?

Скорее, скорее приблизься, блаженный миг!

— Отныне ты должна подчиняться мне. Каждый мой приказ — это приказ Сомы! Повинуешься ли ты новому богу счастья?

Она повинуется Посланнику с радостью и восхищением.

Слова лились сладостным потоком. Посвященная знала, что впереди ждет радость. Она стала тем, чем и была от рождения — маленькой крупинкой великого Сомы, которого познала. Теперь все жертвы и лишения не напрасны. Теперь у нее есть великая цель и великий учитель, который поведет к радости. Много лет назад она поклялась положить свою жизнь на алтарь борьбы. Муки и слезы были дорогой к великой жертве, которую она принесет Соме.

Тело содрогалось, приступ слабел. Она вздрогнула и затихла с блаженной улыбкой на пересохших губах, не ощущая жара.

Изучив пылающее лицо, старик снял парик и бороду.

— Какой прекрасный результат! — сказал он удовлетворенно.

Из воспоминаний Аполлона Григорьевича Лебедева

Заворачиваю в сыскную, вижу: на ловца и зверь бежит. Только зверь за голову держится. Хватаю в охапку, волоку за собой. Он упирается:

— Да подождите, Аполлон Григорьевич, что случилось?

— Некогда, надо поспешить, — говорю. — Что у вас с головой: от мыслей умных лопается или стулом кто заехал?

— И как только догадались, — отвечает. — Пустите, никуда я не поеду, дел полно.

— Нет уж, я столько времени потратил. Поедете как миленький.

Тут Джуранский появился. Тоже словно пыльным мешком ударенный. Все они тут, в сыскной, слегка не в себе.

Ванзаров орет:

— Ротмистр, остановите этого медведя!

Куда там! Наш Железный Ротмистр только посторонился от греха подальше. Знает, с кем не надо лишний раз связываться. А его начальник пойманный еще трепыхается и мелко так со мной торговаться пробует:

— У Джуранского кое-что для вас есть, любопытное. Нашли на даче профессора. Хотите взглянуть?

— Отведу вас к уникальному специалисту, а потом уже займусь уликой.

— Еще один знаток сомы?

— Лучше, несравнимо лучше! — говорю.

Ванзаров в перила вцепился и заявляет:

— Как хотите, с места не двинусь! Что это такое — хватают, толкают, тащат. Я, конечно, дружески к вам отношусь, но надо и меру знать! Объяснитесь, в чем дело?

— Ну Ванзаров, ну душечка. Если бы я стал вас уговаривать да объяснять, мы бы еще час препирались. А так — два шага пройти. От Офицерской до Большой Матросской за пять минут дойдем.

— Зачем и куда?

— Рядом тут. Сразу за Мариинским театром. В нашем распоряжении час. Он уедет — и тогда все!

— Кто уедет? — спрашивает, а сам уже усы навострил.

— Вам сказочно повезло. В Петербург из Варшавы буквально на три дня приехал доктор Цвет. Я узнал об этом случайно, увиделся с ним утром и договорился, что перед поездом он уделит нам несколько минут.

Не понимает ведь, какое ему редчайшее счастье подвалило. Цвет изобрел метод хроматографии, которым я воспользовался, когда определял состав смеси из желудка Наливайного. Кто-то скажет: чем может помочь следствию кабинетный ученый-ботаник? Так вот отвечу вам, Николя: Михаил Семенович уникальный ученый и человек редчайшей скромности. Вы только представьте: родился в Асти, наполовину русский, наполовину итальянец. Блестяще окончил в двадцать один год Женевский университет, в двадцать пять защитил диссертацию, получил степень доктора естественных наук. В Европе его ждала блестящая научная карьера. А он решает уехать в Россию, вернуться на родину предков, так сказать. Было ему тогда тридцать два года.

И как его встретили? Конечно, как обычно. Диплом и степень Женевского университета у нас, видите ли, не признаются, да! Гениальный ученый не может найти работу. Хорошо, его заметил Лесгафт и пригласил в свою лабораторию. Там Михаил Семенович и трудился, пока самого Лесгафта не сослали в Финляндию. После чего Цвету опять пришлось искать себе место. Защитил диссертацию в Казанском университете и получил место преподавателя биологии в Варшавском. И это один из лучших умов Европы, открывший величайший научный метод хроматографии! Ученый, опередивший свое время на десятилетия, не может получить в Петербурге место ассистента. Полный бред!

В общем, просветил Ванзарова, какое счастье ему привалило, а он и говорит:

— Доктор Цвет прочитает лекцию о хроматографии? Или покажет, как набивать мелом пробирку?

Тут уж я обиделся по-настоящему:

— Утром он сделал анализ остатков жидкости во флакончике, — говорю. — Вас ждет приятное открытие.

Короче говоря, дошли быстро.

Отворил худощавый господин в поношенном сюртуке. Я первым прошел, поздоровался с хозяином квартиры и представил господина, топтавшегося у порога:

— Знакомьтесь, коллега! Специалист прекрасный, но характер — отвратительный!

— Очень приятно познакомиться…

Доктор Женевского университета говорил печальным голосом с застенчивой интонацией, как будто извиняясь за то, что доставил хлопоты. Тонкие пальцы болезненно вздрогнули от прикосновения холодной руки. От Михаила Семеновича исходили невидимые токи истинного благородства. Подобное, знаете ли, нельзя получить с чином или орденом. Оно рождается с человеком, как дар. И называется природной интеллигентностью.

Высокий лоб с зачесанными назад густыми темными волосами, курносый нос, окладистая бородка, прикрывавшая острый подбородок. В темных глазах — необъяснимая грусть. Взрослый мужчина — как беззащитный ребенок. Невозможно не проникнуться безграничным доверием к странному человеку, посвятившему жизнь растениям.

Михаил Семенович предложил пройти в маленькую гостиную.

— Простите, господа, у меня и чая нет, — виновато улыбается. — Приехал в Петербург отдать долг за трехлетнее проживание, все денег не мог подкопить. Домовладелец благородно позволил мне остановиться в пустой квартире, а то гостиницы в столице дороги.

Говорил доктор Цвет с одышкой: верный признак больного сердца.

После обмена приветствиями Ванзаров вежливо говорит:

— Мне бы не хотелось отнимать у вас время. Что вам удалось обнаружить?

Цвет на краешек стула сел, одна на другую ладошки сложил:

— Мне по старой памяти разрешили провести анализы в Биологической лаборатории, тут недалеко, на Офицерской. Так что могу в основном подтвердить выводы Аполлона Григорьевича. В жидкости содержатся вытяжки конопли, мухоморов, а также коровья моча. К сожалению, не удалось полностью разложить состав. В него входит несколько компонентов, мне неизвестных.

Вижу, сейчас меня живьем съедят. И откуда такие вредные личности берутся? Говорю:

— Михаил Семенович, не скромничайте, а то кое-кто меня взглядом сейчас до кишок прожжет. Рассказывайте о найденных алкалоидах. Для кое-кого напоминаю: алкалоиды — это яды растительного происхождения.

— Совершенно верно, коллега, — Цвет кивает. — Именно к алкалоидам относятся обнаруженный мною эрготамин и сфацелиновая кислота.

— Что это такое? — Ванзаров спрашивает.

— В состав смеси входит спорынья…

Ванзаров когда-то рассказывал мне о своей юности и визитах к бабушке в имение. Было ему лет пятнадцать. Как-то раз великолепным летним днем, выйдя в поле, в котором уже колосилась рожь, Родион сорвал полный стебель и заметил среди наливавшихся зерен черные закорючки, похожие на засохших червячков. Они торчали между зерновых коробочек, как рога, проросшие из колоса. Родион выдрал один из них и понюхал: запах был странный, как от сырого гриба. Ему захотелось попробовать на вкус, но деревенский мальчишка выбил из рук, сказав, что это — спорынья. Скрючит так, что погибель. Наверняка сейчас он вспомнил историю детства.

— Значит, спорынья? — спрашивает.

— Да, паразитный грибок Claviceps purpurea Tulasne из отдела сумчатых Ascomyceteae и группы Pyrenomyceteae, — отвечает Цвет. — Спорынья — довольно странный и не до конца изученный представитель грибного мира. Целительные свойства спорыньи давно известны, препараты на ее основе применяют для облегчения и ускорения родов. В продаже можно найти водный экстракт спорыньи «эрготин Бонжана», который используется при мигренях. Его отпускают в любой аптеке. Но если спорынью принимать в большом количестве, наступят необратимые последствия.

— Мгновенная смерть?

— К сожалению, смерть будет долгой и мучительной. Неизлечимые болезни, именуемые «злая корчь», «рафания» или «огонь святого Антония», вызываются употреблением спорыньи. Болезнь протекает исключительно тяжело. Кажется, что по телу бегают ледяные муравьи. Потом у человека начинаются судороги, кровавая рвота, понос и в довершение — чудовищный жар, омертвение конечностей и сухая гангрена. В Средние века в Европе бушевали эпидемии, вызванные употреблением спорыньи. Да и в российских губерниях происходило подобное еще десяток лет назад.

— Не понимаю, как спорынья в таком количестве попадала к людям.

— С мукой. Хлеб, зараженный спорыньей, шел на мельницы, оттуда в хлебные печи. Думаю, этот грибок еще преподнесет ученым сюрпризы. В вашем случае он не мог быть причиной смерти.

— Как это понимать, Аполлон Григорьевич?

То есть Ванзаров меня спрашивает: смесь, именуемая сомой, на самом деле не могла убить Наливайного и Толоконкину. Значит, отравление ядом констатировать нельзя? Значит, великий Лебедев ошибся?

Пришел час торжества науки над домыслами логики.

— Нет, это не отравление! — заявляю, и Цвет мне согласно кивает.

Тут наш умник зашел в тупик и спрашивает:

— Тогда что?

— Та самая смесь… Ну, вы понимаете… Не яд, а сильнейшее, я бы сказал, чудовищное наркотическое средство.

Вот загадали задачку! Каждый чиновник полиции знает, что наркотические средства безвредны и применяются для обезболивания: без хлороформа, закиси азота, бромистого этила, эфира, атропина, морфия невозможно представить современную медицину начала двадцатого века. Конечно, отдельные эксцентричные натуры не могут жить без укола морфия. Но это безопасные и ленивые создания, плавающие в собственных снах. Никакой угрозы для общества не представляют. Тем более что морфий продается в любой аптеке.

Я бы его еще помучил, но добрейший Цвет пришел на выручку:

— Средство, которое я изучал, судя по всему, сильнейший растительный наркотик. С ним не сравнить ни листья коки, ни высушенный сок мака, называемый гашиш, ни открытый в Мексике семь лет назад Людвигом Левином кактус пейотль.

— Как насчет имбога, коллега? — подсказываю.

— Экстракт этого африканского растения, завезенного в Европу в середине прошлого века, значительно слабее. Алкалоид из него выделили четыре года назад, а чтобы Tabernanthe iboga подействовала, надо съесть очень много коры.

— Подозреваю, что эта жидкость даже хуже вещества под названием «героин», синтезированного из морфия некой швейцарской компанией Bayer, — говорю.

Нашему славному Ванзарову надоело играть роль несмышленого ученика:

— Господа, если это вещество — сильнейший наркотик, а не яд, как вас тогда понимать? В чем опасность?

Цвет пенсне надел, тут же снял в нерешительности и говорит:

— Сознание человека подвергается решительному изменению.

— Последствия могут быть непредсказуемы, — добавляю.

Могло показаться, что мы заранее отрепетировали свои партии. Но суть дела от этого не менялась. Как и обещал, преподнес сюрприз сыщикам-зазнайкам.

— В русской литературе есть яркий пример последствий регулярного приема наркотиков, — говорит Цвет.

— Не припомню, — Ванзаров ему.

— Анна Каренина. Бедняжка принимала морфин и опиаты, отчего и бросилась под поезд в состоянии помрачения рассудка. Граф Толстой, видимо, хорошо представляет, как это происходит.

— К счастью, наркотическими средствами у нас балуются лишь обеспеченные господа и некоторые художественные натуры, — подхватываю. — Простой люд водочку пользует. Но если народ начнет употреблять наркотики, мы утонем в море преступлений.

Как часто бывает, все замолчали. Наконец Ванзаров не выдержал и спрашивает:

— Доктор, что вы знаете про сому?

Цвет отвечает:

— Вы имеете в виду мифическое растение? Видите ли, я ученый и не занимаюсь сказками. Для меня «soma» — это греческое слово, обозначающее всю совокупность клеток растения. Извините, если огорчил вас.

— А как же труд Овсянико-Куликовского? — спрашиваю.

— Эту книгу знаю. Но когда увидел на первых страницах, что легендарная сома — растение из рода Asclepias acida, закрыл и не стал читать дальше. Филолог мало что понимает в ботанике. К тому же сей господин пропагандирует наркотический экстаз как средство культурного развития общества. Я с ним не могу согласиться.

Ванзаров встает, протягивает доктору руку:

— Спасибо, вы нам очень помогли. Смесь можно произвести в домашних условиях?

Цвет смутился, как барышня, улыбнулся и говорит:

— Ну что вы, такая мелочь! Если бы я мог провести подробные исследования… Для производства такого вещества нужна оборудованная лаборатория… Знаете, это действительно очень опасный состав. И хоть мне не удалось определить его до конца, все же рискну сделать вывод: подобный наркотик может вызывать невероятные видения. Он способен полностью подавлять волю человека. Более того, делать его рабом. Понимаете?

— Нет…

— Чиновник полиции не понимает намеки, он любит полную ясность! — говорю.

И тогда наш великий ученый ответил с явной неохотой:

— Если некто, использовавший в составе препарата спорынью, пожелает узнать, что получится, если дать это вещество большой массе людей… Трудно представить последствия такого научного эксперимента… Я бы не рискнул их прогнозировать.

Неплохой сюрприз получился, нечего сказать.

Папка № 26

В десятом часу вечера чиновник с разбитой головой добрался до дома. Наверное, преодолевая ступеньки парадной лестницы, он ощущал себя Сизифом, который тащит камень наверх, а тот упорно скатывается вниз. Барышня Полонская, или как там ее, при помощи Марианны Лёхиной опережают полицию везде, оставаясь недосягаемыми. К ним добавилась сома. После того, что сказал Цвет, Ванзаров понимал, что случится, если они решат использовать напиток профессора.

Добравшись до третьего этажа, он повернул ручку звонка.

За массивной дверью было тихо. Открывать никто не торопился.

Ванзаров вновь повернул рычажок. Послушно звякнул колокольчик. Ни звука. От нахлынувшей паники он потерял способность рассуждать, бил кулаками в дверь и кричал, чтобы немедленно открыли, иначе высадит замок.

Что-то щелкнуло.

— А ну уходи, окаянный! Полицию вызовем, у нас в доме ящик паратный!

— Глафира, зачем заперлись? — прокричал он в замочную скважину.

— Это ты, батюшка, Родион Георгиевич?

— Кто ж еще! Открывайте! Что за игры?

Клацнул замок, в проеме показался силуэт кухарки.

— Весь дом из-за вас перепугал…

Глафира сжимала топорик, которым колола дрова для растопки плиты. В доме что-то случилось. В дальнем конце прихожей Софья Петровна, зажав рот кружевным платочком, содрогалась от рыданий.

— Соня, что с детьми?!

— Спят, голубушки, что им станется, — ответила Глафира. — А вот барыня наша…

Софья Петровна захлебывалась рыданиями, притихшая Глафира не выпускала топор, таращась жалостливо, будто прося защиты.

Ванзаров сбросил пальто и обнял сестру. Ее трясло как в лихорадке.

— Ну сестренка, ну маленькая, ну хорошая, ну славная, ну успокойся…

Она спрятала лицо на его груди и разревелась.

Через полчаса, приняв успокоительные капли, Софья Петровна смогла рассказать, что превратило мирный дом в осажденную крепость.

Вернувшись в прекрасном настроении из «Польской кофейни», она проявила милосердие и помирилась с Глафирой. Кухарка принялась стряпать обед, а девочки, наигравшиеся в детской, потребовали прогулку. Забыв о просьбе брата, она стала одевать малышек. Когда Оля и Лёля уже нетерпеливо прыгали в коридоре, а Софья Петровна примеряла перед зеркалом шляпку, раздался телефонный звонок. Она взяла слуховой рожок. То, что услышала, было чудовищно.

Требовалась обходительность, чтобы не спровоцировать новую истерику:

— Соня, передай слово в слово, что тебе сказали…

Она всхлипнула:

— Не помню, я так испугалась.

— Сонечка, ты же мудрая женщина, попробуй вспомнить. Это очень важно.

— Кажется… Что все мы погибнем страшной и мучительной смертью, что мои дети будут умирать у меня на глазах… Нет, я не могу это повторять!

— И все? И больше ничего?

— Разве не достаточно?

— Я должен знать все, чтобы принять меры.

Софья Петровна взглянула на брата:

— Родион, ты ничего от меня не скрываешь?

— Ну что ты, Соня. Как я могу. Говоришь, голос был мужским?

— Да откуда мне знать, мужской или женский! Я испугалась за девочек!

— В котором часу телефонировали?

— Родион, ты меня не слушаешь! Я тебе уже раза три повторила, что мы решили пойти гулять около двух… Или трех… Но не позже четырех. Это точно…

Можно успеть доехать до города из Шувалова и отомстить таким способом. Как они в принципе могут осуществить убийство? Ворваться в дом? Или бросить бомбу на улице? Или выстрелить в окно с противоположной крыши? Это методы эсеров, но не Полонской и Лёхиной.

— Соня, а почему не телефонировала мне на службу?

Софья Петровна растерялась лишь на долю секунды:

— Какой ты бесчувственный! Я чуть было с ума не сошла, а ты требуешь внимания к себе! Родион, что нам делать?

— Выполни мою просьбу и не покидай дом.

Это совершенно невозможно, ведь у нее намечена встреча с очаровательной Еленой Холодовой, которая принесет бенгальскую смесь. Девочкам нужен свежий воздух.

— Повторю: залог безопасности — осторожность. Надо вытерпеть дня три.

— И это все?

— Остальное уже мое дело.

В гостиной проснулся телефон.

— Опять… Это! — прошептала Софья Петровна.

Ванзаров поднял слуховой рожок.

— Ванзаров у аппарата…

— Почему от вас нет вестей?

— Здравствуйте, Николай Александрович, не хотел беспокоить без надобности.

— Что произошло сегодня на даче Окунёва?

Поступление информации у начальника Особого отдела полиции поставлено отменно. Наверняка милый Заблоцкий уже настрочил рапорт о происшествии.

— Возможно, там была она. Сказать определенно не могу.

— Джуранский попал в нее?

— Ротмистр, к счастью, близорук. Он в корову не попадет с трех шагов.

— Что искала?

— Не имею представления.

— И все-таки? — настаивал Макаров.

— В доме заметны следы обыска, причем не одного. Каких-то явных признаков воровства обнаружить не удалось. Или их нет, или тщательно подчистили.

— Прошу утроить усилия. — И полковник отключился.

Узнав, что тревога была напрасной, Софья Петровна попросила сесть с ней рядом. В запасе у нее была еще неприятность.

— Родион, ты можешь связаться с начальником полиции Казани?

— По полицейскому телеграфу?.. Извини, Соня, зачем тебе казанская полиция?

Софья Петровна протянула разорванный почтовый конверт.

— Вот, прочти…

— Голова моя немного болит, словно об нее стул сломали. Расскажи своими словами…

Софья Петровна горестно вздохнула:

— Изволь, хотя твое равнодушие к родственникам ранит меня глубоко.

— Соня, просто скажи, что случилось в Казани.

Ему предъявили лист, исписанный бисерным почерком.

— Троюродный племянник моей мамы по папиной линии — сын Натальи Михайловны, если тебе что-то говорит это имя, — Аникий, студент Казанского университета, попал в дурную ситуацию.

Ванзаров потер предательски слипающиеся глаза:

— Что случилось с юношей? Первая любовь и все такое?

— Он пристрастился к опию.

— К чему пристрастился?

— К опию, Родион… Тебе известно, что это значит?

Извинившись, что головная боль не дает сосредоточиться, Ванзаров отправился к телефонному аппарату. Появился крохотный шанс нанести ответный удар.

Вырезки из газеты «Наши дни» за 6 января 1905 года

РАЗДЕЛ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ»

Купчиха Левина при расчете с извозчиком, на котором она подъехала к своему магазину на Большом проспекте в доме № 27, оставила в санях шелковый ридикюль, в котором находилось шестьдесят бриллиантов. Г-жа Левина спохватилась немного спустя и задержала извозчика. Доставленный в участок извозчик назвал себя Шадаковым. Он утверждал, что найденный им ридикюль не открывал. Однако при тщательном осмотре ридикюля в нем был найден только один бриллиант. Это дало основание к дальнейшим розыскам, которые привели к тому, что в сиденье, наполненном овсом, а также в снегу во дворе было найдено сорок четыре бриллианта. Извозчик не сознался в присвоении бриллиантов.

Началась стачка рабочих в СПб и на заводе «Франко-русского общества» (до 2500 душ). Был слух о беспорядках на заводе Обуховском.

Записки к событиям 6 января 1905 года

Папка № 27

До глубокой ночи он телефонировал чиновникам сыскной полиции и задавал один вопрос. Никто не мог ответить вразумительно. Ванзаров даже Курочкина привлек, и Афанасий обещал с раннего утра заняться поиском. Но информация требовалась немедленно.

Дело казалось таким простым: где в столице раздобыть опий.

Теоретически, опий в Петербурге можно найти у зубных докторов: порошок использовался для обезболивания. Этот вариант сомнителен. Дантисты дорожили своим именем, а больше всего боялись лишения врачебного патента. Опий могли продать только в крайнем случае и близким знакомым. Искать среди них — трата времени.

Еще одно место, где водился опий, — общежития китайских рабочих в Новой Деревне. Китайцы осторожнее зубников: продавали белый порошок только своим. Оставались подпольные курительные салоны. Специальной борьбы с ними не велось потому, что особой статьи в законах империи, наказывавшей за употребление опия, не было. Полиция разгоняла то или иное сборище любителей опия, но регулярно ими не занималась и учета не вела. К тому же в таких местах собиралась в основном приличная публика.

Потеряв надежду, Ванзаров телефонировал Лебедеву. Разбуженный криминалист долго не мог понять, что от него хотят. Когда ему в третий раз повторили вопрос, Аполлон Григорьевич вспомнил, что у него имеется личность, которая сможет помочь. Если захочет. Через час он телефонировал с приятным известием: человек согласен встретиться. При одном условии: хочет лично убедиться, что полицейский не причинит вреда тем, к кому его отведут.

Осведомитель назначил встречу в ресторане «Доминик».

Из стенограммы воспоминаний Аполлона Григорьевича Лебедева

Ради дела, Николя, я на многое способен. Вы это знаете. И себя не жалею, и людей не пощажу. Но всему же есть мера! Чтобы с утра пораньше вытащить меня из постели ради безумной идейки! На такое способен только Ванзаров. Ни для кого больше, даже для министра, не оторвусь от подушки. Нечего сказать: чуть свет, а я у ваших ног. В общем, чтобы скрасить раннее пробуждение, иду, курю свою замечательную сигарку, аромат волшебный, народ от него шарахается, как обычно. Вижу — маячит знакомый силуэт. Весь в нетерпении. Наверняка уже с четверть часа под окнами ресторана прогуливается. Хочет пообщаться со знатоком опийных салонов. Ничего без Лебедева толком сделать не можете, да!

Так вот. Приближаюсь незаметным тигром, он как раз спиной повернулся. Только хотел его треснуть, поворачивается и заявляет:

— Если хотите незаметно подойти к жертве, потушите сигарку. На морозном ветре запах выдает вас за десять шагов. Доброго утра…

Что за личность несносная!

— Прекрасное утро, друг мой! — говорю. — Что это вас заинтересовали нелегальные места употребления опия? Хотите побаловаться?

— Это очевидно, — отвечает. — В номере «Сан-Ремо» нашли пустые баночки. На квартире и даче Окунёва их нет вовсе. Логично предположить, что состав, который вы называете сомой, у барышень на исходе. Этим можно объяснить их визит на дачу.

— И что из того?

— Остатки жидкости им нужны для новых свершений. На себя тратить не будут.

— С чего вы решили, что они сому пробовали?

— Как узнать эффект, не попробовав на себе? А вещество, как убедил нас доктор Цвет, имеет свойство затягивать. Без наркотика они, скорее всего, не могут обходиться. Значит, будут искать замену. Думаю, остановятся на опии.

— Вывод шаткий, но проверить не мешает, — говорю. — Хочу взять с вас слово: с моим протеже быть предельно деликатным и простить некоторые странности. Обещаете?

Ванзаров дал слово быть дипломатичным.

— А где наш Железный Ротмистр? — спрашиваю.

— Поблизости.

Друг мой совсем в нетерпении: достал часы, посмотрел и огляделся. Да только не заметил, как на другой стороне Невского проспекта остановилась пролетка. На проезжую часть соскакивает дама, сует в лапу извозчика мелочь и давай наперерез, не обращая внимания на экипажи и ползущую конку. Ну, наконец-то!

Говорю:

— Помните: терпение и выдержка. Будьте джентльменом, берите пример с меня.

Дама, заставившая хвататься за вожжи извозчиков, головы не повернула на возмущенные крики. Идет не по-женски прямой, грубой походкой, край юбки не придерживает.

Я котелок снял, Ванзарова в бок пихнул. Он тоже приготовился.

Она подходит к нам и говорит баском:

— Мужчины, как не стыдно, наденьте шляпы.

— Здравствуй, Лера! — говорю. — Выглядишь прекрасно!

Пожимает мне руку.

— Позволь представить моего друга…

Она окинула Ванзарова с головы до ног оценивающим взглядом и сделала вывод:

— Что-то полноват, сладким злоупотребляет? Будем знакомы, Герцак.

Ванзаров невозмутимо пожал протянутую ручку. Наверно, впервые в жизни женщине руку пожал. Выдержка изумительная. Скажу вам, Николя, вы уже взрослый мальчик, не одобряю я равенства полов. А уж Ванзаров — тем более. Мы, конечно, не поклонники домостроя, верим, что женщины в России должны зарабатывать на достойную жизнь и даже получить избирательные права. Но всему же есть предел! Нельзя же соглашаться с бредовой идеей европейских суфражисток, что женщина должна стать равной с мужчиной. Хотя бы потому, что нам с Ванзаровым нравилось целовать милые женские пальчики, а не давить их.

Чувствую, ситуация висит на волоске, приглашаю в ресторан.

Помните, Николя, что «Доминик» слыл излюбленным местом деловых встреч и переговоров? Уютные столики с венскими стульчиками, отменный выбор напитков, большое меню легких закусок — все, что нужно для общения. Правда, ходить с дамами в это исключительно мужское заведение не принято.

Вошли мы втроем. И тут началось. Валерия скидывает в гардеробе теплый жакет, первой проходит в зал и выбирает столик рядом с окном. Хотя Ванзаров предпочел бы сесть где-нибудь в углу, не на виду.

Официанты и буфетчики откровенно глазеют и посмеиваются. Вижу, закипает Ванзаров. Я ему строгий взгляд послал: выдержка и терпение. Он сигнал принял.

Подходит официант в благородно-черном сюртуке, из-под которого торчит крахмально-белый фартук, и, не скрывая наглую ухмылку, предлагает карту напитков.

— Лера, что желаешь? — спрашиваю исключительно светским тоном.

— Я бы предпочла сакэ.

— Не держим-с такого, — отвечает официант.

— Тогда абсент.

Себе и Ванзарову я заказал кофе с коньяком.

Как раз вовремя появился Джуранский. Ротмистр увидел, в какую историю угодил его начальник, отвернулся вежливо и выбрал столик так, чтобы держать под контролем входную дверь. И на том спасибо.

Официант поставил изящные чашечки и бокал с зеленой жидкостью, лопатку и сахарницу с горкой колотого сахара. Лера кидает рафинад в бокал, с треском размешивает и делает большой глоток. Но этого ей мало. Вытаскивает серебряный мужской портсигар, зажимает папироску в зубах, чиркает спичкой и, затянувшись, выпускает в лицо Ванзарову струю дыма.

— Ну, мужчины, о чем молчим?

— Лера, у нас к тебе важное дело, — говорю.

Как нарочно, она опять пыхнула дымом:

— Курильный салон ищете?

— Нужно найти тех, кто регулярно употребляет опий, — отвечает Ванзаров так вежливо, что у меня мурашки по спине побежали.

Герцак усмехается и делает глубокую затяжку:

— Полицейские хотят попробовать опий! Вот это да!

— Я же тебе все объяснил, — говорю.

— Аполлоша, не нервничай! — пресекает она. — Вы, мужчины, такие нежные!

И демонстративно тушит окурок о стол. Официант чуть поднос не выронил.

— Лера!..

— Аполлон, помолчи! — она мне сурово. — Вот вы, Ванзаров, типичный слуга режима, палач свободы и так далее. Чем живете, чем увлекаетесь, скажем, есть у вас хобби?

— Хобби есть, — отвечает мой дорогой палач свободы. Ну, думаю, все, конец. Сейчас начнется.

Лера улыбается своей лошадиной физиономией и давай в петлю лезть:

— Это какое же?

— Обожаю ловить негодяев, — Ванзаров отвечает.

На всякий случай кашлянул, дескать: выдержка и выдержка.

Суфражисточка моя фыркнула:

— Глупость! Надо увлекаться чем-то особенным, восточным, да хоть японским!

— Это зачем же такое счастье? — Ванзаров спрашивает.

— Нам всем надо учиться японской культуре. Какая тонкость, какая изысканность во всем! Гармония человека и природы!

Ванзаров чашку отодвигает от греха подальше и говорит:

— Не люблю эти восточные штучки. Особенно японские. И раньше не любил, а уж как началась война… Что хорошего в японцах? Едят сырое. Ходят в халатах. Дома из бумаги строят.

— А самурайский дух, а кодекс чести воина? Это же прекрасно! Если князь самурая погибает, самурай убивает себя. Нам бы такую преданность!

Что делает! Что творит! По глазам вижу: выдержки у друга моего на донышке осталось.

— Знаете, барышня, русский офицер, конечно, не самурай, но что такое честь, хорошо знает, — говорит он. — А погибает из-за бездарных генералов, которые и его, и простых солдат считают пушечным мясом. Во всех войнах примеры найдете. И заметьте, никто из этого культа не делает.

Официанты и буфетчики пялятся, как на цирк. Я под столом за край пиджака его дернул — бесполезно, не реагирует.

Лера за свое:

— Но как же высокая культура японцев?

— Почитайте газеты, как эти высококультурные господа недавно вырезали обоз раненых казаков, которые даже шашку поднять не могли. И ведь мало культурным японцам, что резали беспомощных. Солдатикам нашим, еще живым, уши отрезали и в рот запихивали.

— Это война, наши тоже не ангелы.

— Не ангелы. Только не люблю, когда образованные люди делают из чужого теста русский хлеб. Пусть японцы живут, как им положено, по-японски. Хотят — животы себе режут, а хотят — под цветущими вишнями сидят. Я не против. Только и мы будем жить по-своему.

— В русской грязи, пьянстве и рабстве! — Лера в невинных официантов тыкает.

— Грязь, сколько мне сил отпущено, выметать буду. С рабством сложнее. А вот насчет пьянства — без этого нельзя. Во-первых, очищение организма. К тому же средство от холода. Если бы не пьянство, как еще русский мужик, загнанный в состояние бесправной скотины, смог бы остаться человеком?

— Ванзаров! — кричит Лерка. — Да вы революционные идеи проповедуете!

— Нет у меня идей, барышня. Мне идеи по должности не положены.

— Так как же вы…

— А вот так! — Тут Ванзаров как саданет кулаком по столу, аж бокал с абсентом подпрыгнул. — Я, коллежский советник, чиновник для особых поручений, на самом деле такой же мужик. Вся разница в годовом жалованье и чистом пальто. Но что такое долг и честь, хорошо знаю. Если придется умереть, умру не хуже вашего самурая. И водки люблю выпить. Особенно с мороза.

На всякий случай зажмурился: жду, что сейчас драка начнется. Лера такого обращения не стерпит. Что-то тихо. Открываю один глаз и что же вижу? Валерия в полном восхищении разглядывает моего друга. А он хоть и пунцовый, но держится спокойно, кофе допивает.

— Уважаю, — говорит она. — Хоть полицейская ищейка, фараон, а имеет представление о чести. Редкий случай.

— Вот что, Лера… — Ванзаров чашку кофейную вверх дном на блюдце поставил, чего отродясь не делал. — Или веди к своим знакомым, или проваливай.

Лерка вскакивает и провозглашает.

— Ванзаров, ты мне понравился! Поехали…

Не могу поверить. Чудеса. Пропустили мы дикую барышню вперед, я ему тихонько говорю:

— Не замечал за вами таких высоких взглядов, друг мой.

Он усмехнулся в усы и отвечает:

— Чего не скажешь ради счастья одинокой барышни.

— Так вы все это… нарочно?!

— Как соблазнить столь крепкий и самоуверенный характер? Только клин клином…

Что тут скажешь: великолепный жулик.

Джуранский за нами тенью увязался.

Папка № 28

До 7-й линии Васильевского острова пролетки добрались стремительно. Герцак провела через двор, заваленный снегом и замерзшими помоями, открыла дверь черной лестницы.

Следуя на другом извозчике, Джуранский спрыгнул у ворот, где и решил остаться, чтобы не повторить ошибку, допущенную в Шувалове, и при случае перекрыть отход преступникам. Ротмистр оглядывался по сторонам, но не обратил внимания на барышню, которая, пошатываясь, шла в сторону Большого проспекта. Он решил, что пьяная проститутка возвращается домой.

Поднявшись на четвертый этаж, Лера постучала три раза особым сигналом в ободранную дверь. Лязгнуло, словно отпирали амбарную щеколду.

— Василий, я с гостями! — Она показала на спутников.

Ванзаров вежливо приподнял шляпу, приветствуя нечесаное существо в замызганной рубахе навыпуск. Им разрешили войти.

В темной прихожей ощущался сладковатый запах.

— Чем это пахнет? — спросил Ванзаров.

— Так пахнут бескрайние поля в Китае, засеянные красным маком, в соке которого люди находят дорогу в страну фантазий, — ответил Лебедев. — Так пахнет опий.

— Вы здесь бывали?

— Только мечтал. Догадываюсь, где мы. В артистических кругах это место именуется «Черная Башня». Попасть сюда можно только по рекомендации одного из членов кружка, который возглавляет недоучившийся студент Иван Богородов. Поэтому всех его, так сказать, учеников прозвали богородовцами. Многие хотели бы здесь побывать, но разрешается лишь избранным. То, что Лера нас привела, большая удача.

— Нечто вроде секты?

— Тайный кружок единомышленников. Богородовцы говорят о новых путях в искусстве, философствуют, пишут безумные стихи, рисуют картины, которые и дворник не повесит в каморке. И тому подобное…

— Богема в собственном соку.

— Фантазии у них рождаются под воздействием опия. Вот вам и вся богема. Я бы назвал их самоубийцами.

— Почему «Черная Башня»?

— Сейчас узнаете…

Отодвинулась гардина черного бархата, выглянула — Герцак:

— Отец тебя примет… Аполлону велено ждать.

Ванзаров переступил порог. Лера задернула занавес, словно оберегая тайну от чужого любопытства. Они оказались в особой комнате: стены, потолок и пол были выкрашены в черный цвет. Черные шторы наглухо закупорили окна. На полу черной комнаты, посреди черных подушек, возлежал юноша лет двадцати трех, тощий и вялый, с редкими клочками мерзкой бородки. Отец, или в миру Иван Богородов, хозяин «Черной Башни», покуривая трубочку, разглядывал вошедшего рыбьими глазками.

— Чего тебе, старик? — Мутные зрачки заволоклись дымком.

Ванзаров проявил дружелюбие:

— Господин Богородов…

— Для тебя Почтенный Отец! — прошипела Лера.

— Почтенный Отец. Я ищу двух женщин. Одна из них могла приходить к вам за…

— Божественным нектаром, — подсказали ему.

— …За божественным нектаром.

Божество закатило глазки:

— Многие приходят и уходят, но лишь избранные остаются, старик.

— Позвольте показать фотографии… — Ванзаров вынул карточки. — Прошу вас…

— Уходи, старик, ты мне неинтересен. — Он сомкнул веки, плывя в сладком тумане.

Поднялся край черного занавеса, указывая выход.

Ванзаров убрал снимок, шагнул к Отцу и схватил за грудки:

— Я тебе устрою притон!

Духовного лидера встряхнули пустым мешком.

— Познакомлю с приставом Щипачевым — он тебе покажет «Черную Башню» в арестантской. Посидишь денек с ворами — сразу поумнеешь…

Лера стояла с поднятым занавесом, не в силах шевельнуться. В проем высунулся веселый Лебедев.

— Отвечать сыскной полиции!

Богородов испуганно хлопал длинными детскими ресницами.

— Я не… Это…

— Ты узнал одну из них. Когда познакомился?

— Месяц назад… Наша привела, сказала, родственница из провинции…

— Дальше!

— Так это… Принял ее благосклонно. Понравилась мне очень… Хотел ее того, как у нас полагается, так она отказала… Раз такая гордая, заставлять не стал… Не выгнал, больно хороша… Так она потом не появлялась, а нынче прибежала как бешеная, стала требовать опий.

— Опий ей дал?

— Нет… У меня кончился… Только себе осталось…

— Как она назвалась?

— Раса… Имя такое чудное.

— А твоя подруга, что ее привела?

— Леночка Медоварова… Конечно…

— Где живет?

— Да не знаю я… Зачем мне… Сами приходят…

— Когда была у тебя?!

— Се… Се… Сегодня…

— Время!!!

— Минут пять до вас… Пустите…

— Куда пошла? Отвечать!

— В аптеку Пеля. Слабая была, больная. Сказал, чтобы купила себе морфий.

Швырнув Отца на подушки, Ванзаров бросился вон из «Черной Башни».

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Правильный выбор позиции — это половина успеха. Убедитесь в этом сами, Николай. Наглядный пример: стою у ворот, ожидаю, что сейчас кто-то из барышень выскочит. И точно, выскакивает. Только не барышня, а мой командир. Слова не говоря, рысью вперед. Даже не махнул мне, словно я пустое место. Что поделать? Бегу за ним, стараюсь не обогнать. А он такую скорость взял, что на самом деле не обойти.

Бежим по 7-й линии в сторону пятиэтажного дома с башенкой. Там знаменитая аптека Пеля размещается.

Еле поспеваю за начальником, как бы не отстать. Уже арочные двери виднеются. Ванзаров на себя дверную ручку рванул, в три прыжка мраморную лесенку одолел, влетает в аптечный зал, хочет крикнуть, а дыхания нет.

Я ему помог:

— Всем стоять!

Провизор охнул и скляночку выронил. А девица, по виду гувернантка, прижалась к прилавку.

— Барышня… Вуали… Морфий… — Ванзаров кое-как выдавил. — Отвечать! — и на всякий случай наган вынул.

Гувернантка как заверещит. И чего ей не понравилось?

— Ссс-к… полиция… — командир мой говорит.

Провизор за сердце схватился:

— Господа, ну разве так можно? Да, была барышня… Такая странная…

— Когда?..

— А вы не встретились? Только-только ушла…

— Куда?!

Провизор заглядывает в проем, что ведет в служебные помещения аптеки:

— Егор, куда барышня направилась?

— На Большой проспект, на остановку конки! — кричит оттуда мальчишка.

— Ротмистр, она рядом, не упустите… — Ванзаров мне. — И никакой стрельбы больше.

Фармацевт тараторит:

— Такая странная. Пришла, шатается и просит морфий, понимаете? Я говорю: «У вас рецепт есть?» Она протягивает сторублевку: «Возьмите за морфий!» Представьте! Ну, я, конечно, не взял, а она чуть не упала, уцепилась за прилавок. Усадил ее, предложил капли сердечные, она отказалась. Морфий ей подавай! Такая странная! И вуали не подняла! Посидела, отдышалась и пошла. Я мальчика послал проводить… Так, представьте, отказалась. Сама, говорит, доберусь…

Дальше слушать не стал, выскочил из аптеки, господина Лебедева чуть не сбил с ног. На извинения времени нет, потом извинимся. Выскочил на Большой проспект, вижу: от остановки 8-й линии тронулась конка, колокольчик звякнул.

Голубой вагончик оклеен рекламой универсального средства от запоров. Пара лошадок еле тащила. Догнать транспорт, ползущий черепашьим ходом, для меня так же легко, как марш по пересеченной местности. Не зря в кавалерии служил, в сыске пригодилось. К тому же заметил парочку постовых. Дунул в свисток в нейзильберовый[24], дал тревожный сигнал. Городовые встрепенулись.

Показываю им знаками задержать вагон. Они со всех ног припустили. Один, что порезвее, на подножку прыгнул, другой следом. Конка и встала.

Подбегаю к вагончику, влетаю в салон.

На лавке сидит одинокая дама в вуали. Уронила головку и к стеклу прижалась, из-за которого выглядывает вожатый, сильно удивленный.

Наган наготове, подхожу к ней и вуаль поднимаю. Она не шелохнулась.

Тут и Ванзаров с Лебедевым подоспели.

Папка № 29

Запыхавшаяся Софья Петровна подбежала к Холодовой, мерзнувшей у «Польской кофейни». Морозный воздух освежил лицо. Однако Вера Павловна, взяв новую знакомую за руки, сразу заметила:

— Дорогая, вы плакали?

— Нет, нет… Дети рано разбудили, не выспалась…

Софья Петровна совсем не умела врать.

— Вот что. Сейчас пойдем и выпьем шоколаду, а потом погуляем, и вы расскажете все, что случилось.

Софья Петровна пыталась объяснить, что вынуждена откланяться и немедленно возвращаться домой. И так еле удалось вырваться от Глафиры, которая не отпускала. Пришлось плакать и дать клятву, что добежит до кафе, извинится и сразу обратно. Но вместо заготовленных объяснений Софья Петровна пробормотала что-то невнятное.

Холодова опустила вуалетку, подхватила подругу и, не слушая возражений, повела в кафе. Вера Павловна вновь выбрала столик у стены, заявила, что в этот раз ее черед угощать, и заказала к горячему шоколаду дюжину воздушных безе.

— Чем я могу помочь? Все, что в моих силах, сделаю!

Она говорила с таким искренним жаром и дружелюбием, что Софья Петровна испытала непреодолимое желание излить душу.

Принесли шоколад и пирожные. От волнения Софья Петровна не заметила, как съела три штучки и большими глотками осушила чашку. При этом успела рассказать о страшной угрозе, которая прозвучала из телефонного аппарата.

Вера Павловна была сильно озадачена.

— Вы уверены, что угрозы предназначались именно вам, а не вашему мужу? — спросила она.

— При чем тут муж!.. В том-то и дело! Это неслыханная дерзость! Как думаете, что мне делать? Может, это глупая шутка?

Холодова задумалась.

— Ваш муж не ведет случайно какое-нибудь опасное дело?

— Муж?.. А, нет… Что вы! Родион никогда не говорит дома о своих делах. Я бы не стала задавать такие вопросы. — Софья Петровна взяла еще одно безе и только теперь заметила, что на правой руке знакомой нет обручального кольца. — А почему не носите…

Подруга улыбнулась:

— В Ревеле другие обычаи. У них принято носить кольцо на левой руке, а мне это не нравится. Вас сильно напугал этот звонок?

— Очень! Кухарка с трудом отпустила меня из дому. Думаете, угроза настоящая?

— А что на это сказал ваш муж?

— Муж… То есть Родион сказал, чтобы мы не выходили дня два или три, пока не найдет того, кто телефонировал.

— И как же он позволил, чтобы семье полицейского угрожали?

— Вот именно! Со вчерашнего дня просто не нахожу себе места!

Холодова промокнула салфеткой уголки губ:

— Дорогая, вам следует совершенно успокоиться. Ваша нервозность может передаться детям. Я совершенно уверена, что вам ничего не угрожает. У меня хорошо развита интуиция, и я готова в этом поклясться.

Слова подействовали. Софья Петровна вздохнула с облегчением, как камень упал с души, благодарно улыбнулась и с удовольствием съела лишнюю завитушку.

— Спасибо, Вера Павловна! Как хорошо, что мы встретились!

— А кстати, Софья Петровна, не забыли о причине нашей встречи?

Из сумочки появился туго свернутый фунтик.

Софья Петровна была сражена. Ну конечно! Она должна приготовить праздничный обед! Совсем забыла послать Глафиру за говядиной! Это катастрофа! Она дурная, неумелая хозяйка! Как стыдно!

Ее быстро успокоили, объяснив, что бенгальскую смесь можно использовать с любым мясным блюдом. Результат будет изумительным. Даже если кухарка состряпала обед, достаточно перед подачей на стол посыпать мясо специями.

Благоговейно приняв кулечек вощеной бумаги, Софья Петровна принюхалась. Пахло восточным ароматом, загадочным и волнующим. Она вспомнила, что няня, наверно, с ума сходит от страха, заторопилась, искренне поблагодарила Веру Павловну за чудесный подарок и обещала принести ей в следующий раз какой-нибудь гостинец. Дамы трогательно расцеловались.

— Дорогая, непременно сегодня попробуйте бенгальскую смесь. Не жалейте весь фунтик. Если понравится, принесу еще. И главное, пригласите за стол всю семью, — ворковала Вера Павловна.

— Непременно! И знаете что… Завтра, здесь, в это же время, я хочу с вами встретиться!

— Завтра? — спросила Холодова. — Зачем же завтра?

— Расскажу вам, какое впечатление произвел обед, — ответила Софья Петровна.

— Впечатление… Хорошо. Пусть будет завтра.

— Чудесно!

— Мне особо интересно, как понравится обед господину Ванзарову, — добавила Вера Павловна.

Софье Петровне на миг показалось, что подруга странно улыбнулась. Но наваждение сразу исчезло.

Папка № 30

Подозреваемой деваться некуда. Не выпрыгнет в форточку, не умчится на тройке, не растворится в толпе. Барышня совершенно обессилела. Лебедев насильно вливал ей в рот спасительную микстуру. Он предложил отвезти еще живое тело в ближайший участок Васильевской части и там привести в чувства. Ванзаров приказал ехать на Офицерскую, в Управление сыска. На доводы и просьбы не поддавался и упрямо стоял на своем, чем изрядно разозлил великого криминалиста. Нельзя быть таким беспощадным к поверженному противнику. Тем более такому симпатичному.

Барышню погрузили на пролетку, куда уместились Ванзаров с Лебедевым. Ротмистру осталось место на облучке. От тряски она открыла глаза, но взгляд был мутным и пустым, как у фарфоровой куклы. Только в кабинете Ванзарова, куда ее внес на руках Джуранский, совсем пришла в себя и даже смогла удержаться на стуле. Оглядев окружавших мужчин, облизнула пересохшие губы и спросила самого представительного:

— Кто вы?

Лебедев торопливо размешивал в стакане белый порошок.

— Некоторым образом ваш искренний поклонник, сударыня, — ответил он. — Восхищаюсь вашими способностями. Не я один. Мой коллега, господин Ванзаров, просто горит желанием с вами пообщаться.

Она взглянула на крепкого мужчину, рывшегося в ее сумочке. Добычей его стали несколько ассигнаций, батистовый платочек и пудреница. Ни оружия, ни хрустального пузырька, ни записной книжки.

Ванзаров вернул дамские мелочи обратно, наблюдая, как заботливый Лебедев поит девицу. Вид ее вызывал сочувствие. Несмотря на то, что она сделала. Следовало немедленно телефонировать в Особый отдел, информация о задержании могла просочиться: даже в сыске у Макарова могут быть «друзья». Но из лапы политической полиции возврата нет. Для допроса оставалось не более часа. При большей задержке уже Ванзарову придется отвечать на неприятные вопросы. Но как отдать живого свидетеля, пойманного с таким трудом?

Лекарство подействовало. Щеки потеплели румянцем. Она расстегнула телогрейку.

— Где я?

Вопрос достался Лебедеву. Он передал по назначению.

— Здесь вы ненадолго, за вами скоро приедут, — ответил Ванзаров. — А меня вы прекрасно знаете, поэтому представляться нет нужды.

— Откуда мне вас знать? — сказала она. — Я вас первый раз вижу. И надеюсь, в последний.

— Несомненно. Потому жаль терять оставшегося времени. Представлю вас коллегам. Знакомьтесь, господа: Марианна Петровна Лёхина собственной персоной. Двадцати трех лет, училась в Женском медицинском институте. Некоторое время проживала в Коломенской части. Нынешнее место проживания неизвестно. Прячет свою красоту под черной вуалью. Получила филерскую кличку Вертля. С недавних пор секретный агент Особого отдела полиции по кличке Совка.

Лебедев уважительно присвистнул. А Джуранский выбрал для себя роль немого свидетеля. Ротмистр хотел исключить любую случайность и потому неотрывно наблюдал за движениями девушки. Чтобы в любую секунду успеть первым.

Лёхина поморгала, словно боролась со сном, и сказала:

— Каким агентом я была?

— Особого отдела полиции, — ответил Ванзаров.

— А что это такое?

— Не стоит, Марианна Петровна, изображать наивность. Кстати, господа, забыл добавить: наша гостья хладнокровно убила офицера вязальными спицами. Метким ударом в горло.

— Я же говорю: талант! — Лебедев зааплодировал. — Истинный талант!

— Господин… Как вас… Инсаров…

— Ванзаров… — поправили ее.

— Это несусветная чушь. Никаких офицеров я не убивала. Тем более спицами. Зачем вы все это выдумали? И откуда такая нелепая идея, что я секретный агент? Это же смешно просто. Как вы меня назвали: Сотка? Глупость какая-то… Лучше объясните, куда и зачем меня привезли.

Ванзаров наблюдал за ее лицом и наконец сказал:

— Эта история меня не касается, с вами будут разбираться в другом ведомстве. Но если вам угодно, я бы предложил искреннюю и дружескую беседу, какие обычно ведут в сыскной полиции.

— А, так я в сыскной, — сказала она, словно обрадовавшись. — Извольте, побеседуем. Только о чем?

— Есть несколько вопросов, которые меня и моих коллег исключительно занимают. Например, зачем вы убили господина Наливайного?

Марианна издала горловой звук, словно ножом провели по жести:

— Это полнейшая дикость!

— Почему же?

— Как я могла… Его… Зачем мне? Это просто немыслимо! Вы не понимаете, о чем говорите.

— А вот профессор Окунёв считает, что это вы его отравили.

— Выдумки чистой воды. Поймите же, гибель Ивана Ивановича для меня огромная трагедия. Это как потерять верного и неоценимого друга.

— Откуда узнали, что Наливайный умер?

— Леночка сказала.

— Имеете в виду госпожу Медоварову? — спросил Ванзаров.

— Ну конечно. Кого же еще!

— Что у вас с ней общего?

Помедлив, Марианна ответила:

— Мы добрые подруги…

— Чем занимаетесь?

— Так, разные женские мелочи.

— Я вам верю, — сказал Ванзаров. — Но чтобы убедиться в вашей искренности, прошу ответить на несколько несложных вопросов. Готовы?

— Извольте…

— Где проживает госпожа Медоварова?

— Не знаю… Мы встречались в городе… Иногда она приходила ко мне в гости.

— А вы где проживаете?

— В меблированных комнатах «Сан-Ремо».

— Вот как? А разве не Елена Павловна там проживает?

— Кто?.. Ах, нет… Я проживаю там. Именно так.

— И куда съехали?

— На другую квартиру… Недалеко…

— Кто забрал из ателье Смирнова групповой снимок? — Ванзаров продемонстрировал групповой портрет.

Лёхина поежилась, словно ей стало холодно:

— Откуда у вас…

— Сохранился бракованный отпечаток. Кто была дама в вуали, которая выкупила в ателье негатив?

— Это была я.

— Именно так я и думал, — согласился Ванзаров. — А на дачу профессора кто заглядывал?

— Я… Это была я…

— Так это вас я должен благодарить за синяк на груди?

— Простите… Не было иного выхода.

— Хорошо, что пули Мечислава Николаевича вас миновали… И как только успели? Какая вы энергичная барышня! А с виду не скажешь.

— Пришлось…

— В таком случае будьте любезны пояснить: зачем вам понадобилась смерть вашей подруги?

— Лена погибла?!

— Я говорю о Надежде Толоконкиной.

Лёхина потупилась:

— Такое несчастье. Милое, хоть и глупенькое существо, наивное и искреннее. Не понимаю, как это произошло.

— Где вы были вечером накануне ее смерти?

— Уже не помню…

— Быть может, в гостях у профессора?

— Возможно…

— Как вы с ним познакомились?

— Заглянула на его лекцию в Соляном переулке, мне понравилась тема: смерть религии. После окончания лекции мы разговорились, он оказался интересным собеседником.

— В тот день на лекции ничего не произошло?

— Кажется, нет…

— Так кто же мог желать смерти Надежде Толоконкиной?

— Невероятная трагедия… Не могу себе представить.

— Обсуждали это с профессором?

— Нет, мы не виделись несколько дней.

— О чем вы с ним беседуете?

— О разном…

— Как свергнуть религию и дать народам свободу?

— У нас разнообразные темы. Ирис Аристархович очень интересный собеседник.

— И друг?

— Добрый и чистый друг.

Джуранский вышел у нее из-за спины и спросил:

— Это вы ворвались в участок, когда туда доставили Толоконкину?

— Ротмистр, прошу молчать! — оборвал Ванзаров. — Так что же, Марианна Петровна, вы напугали господина Джуранского?

Она скривилась от приступа боли и проговорила:

— Я не помню…

— Это вполне объяснимо. Столько переживаний… В таком случае остается нам узнать: зачем вы отравили секретаря американской миссии, господина Санже? Зачем вам понадобились секретные дипломатические коды? Особый отдел не занимается контрразведкой. Или вы подрабатываете для Генерального штаба?

— Я никого не отравляла! — закричала Лёхина. — Это выдумки.

— В таком случае его отравила ваша подруга. Это происходило в номере «Сан-Ремо». Сами сказали, что это ваш номер.

Лёхина оглянулась, словно ища защиты, но криминалист только развел руками: бессилен, ловушка захлопнулась. Джуранский, мрачный и сдержанный, вернулся на свой пост.

— Я ничего не понимаю… — проговорила она в растерянности.

— Позвольте помочь, — сказал Ванзаров. — В номере меблированных комнат «Сан-Ремо», представившись Расой и Еленой, вы опоили наркотическим средством мистера Санже, затем купца второй гильдии Эдуарда Севиера, затем наследника пивной империи Ричарда Эбсворта и наверняка кого-то еще.

— Я не знаю никакого Санже…

Ванзаров продолжал:

— Результат: Севиер умер второго января, господин Санже держится только благодаря средству господина Лебедева. Что же касается Эбсворта…

— Я не знаю никакого Эбсворта, — тихо сказала она.

— Это на вашей совести. Дело-то в том, Марианна Петровна, что барышня Толоконкина была еще некоторое время жива. Перед своей кончиной она напрямую обвинила вас…

— Это полный абсурд.

— Кто оставил записку в «Сан-Ремо», что чемоданы изымаются сыскной полицией?

— Эту шутку придумала Елена.

— На даче профессора представилась городовому моим сотрудником тоже она?

Лёхина кивнула.

— Медоварова убила обоих?

— Я… Я не хочу об этом думать… Она моя подруга…

— Зачем вся эта суматоха? Зачем два трупа, найденных на морозе? Ради чего?

— Вам не понять.

— Объясните, прошу вас…

— Хорошо, я постараюсь… Рано утром тридцать первого декабря я проезжала по Тучковой набережной… Что-то толкнуло меня посмотреть на лед. Там я увидела силуэт, странно знакомый. Мне показалось… что это… что там… лежит Иван… Я попыталась рассмотреть, но тут появилась полиция. Я испугалась, приказала извозчику уехать. А после не находила себе места, искала Ивана Ивановича, но его не было…

— Где искали?

— В разных местах… И тогда я пошла к профессору. Он рассказал, что приходила полиция, Иван Иванович замерз на улице. Я не знала, что его убили… Мы встретились с Еленой, я ей рассказала. Она не могла поверить и порывалась сама поехать в участок. Еле удержала.

— Допускаю огорчение госпожи Медоваровой. У вас заканчивался особый состав, изобретенный профессором. Травить богатых мужчин было нечем. Так ведь, Раса?

Лёхина сжалась:

— Откуда вы узнали это имя?

— Неважно. Госпожа Медоварова искала на даче запасы наркотической отравы?

— Ничего она не искала…

— Могу поверить в вашу искренность. Профессор предлагал вам волшебный напиток, который изобрел?

Барышня наморщила лобик:

— Напиток? О каком напитке вы говорите?

— Сома, — сказал Ванзаров.

— Не надо говорить о вещах, силу которых вы не представляете, — заявила она. — Сома — великий, самый величайший бог из всех богов! Он пришел, чтобы дать людям счастье!

— Посвятите и нас, — попросил Ванзаров. — Только совсем мало времени…

— Хорошо, — прошептала Лёхина. — Я расскажу…

Показания Марианны Петровны Лёхиной

Кажется, это было 19 декабря. Мы собрались у профессора. В этот вечер учитель был особенно взволнован:

«Друзья мои, сегодня я могу заявить определенно: тот, кто встал на путь террора, зря погубил свою молодую жизнь. А ведь мог бы принести пользу России!»

Я спросила, что предлагается взамен.

«Мы пойдем другим путем! — сказал он. — Я всегда понимал свободу в истинном, платоновском смысле. Свобода — это власть над жизнью. Так говорил великий грек. И я готов своей кровью трижды подписаться под этим. Мы дерзнем совершить невозможное и возродить великую силу древности. Мы дадим народу новую веру, разрушив до основания старую!»

Елена спросила, не марксизм ли имеется в виду.

«Марксизм — это пресный хлеб, испеченный скучными немецкими профессорами! — ответил он и указал на аптекарскую банку темного стекла, в которой переливалась темная жидкость. — Вот! Новый бог и реальное чудо, которое сразу увидит каждый причастившийся. Это сома!»

Мы попросили объясниться. Учитель продолжил:

«В древнем ведическом культе наряду с богами Агни, Индра и Варуна существовал бог Сома. Это поистине великий, нет, величайший бог! Арии считали его царем мира, богом над всеми богами, господином неба и первым творцом. Он создал небо и землю. Он владыка и творец всего сущего. Он самец и самка, он бык и космический Эрос. Он заставляет сиять солнце, приносит богатство, дает счастье, жизненную силу, приходит на помощь, награждает певцов и побеждает болезни. Тем, кто почитает его, он дарит боевые колесницы, коней, золото и тысячу даров. Он бог — олицетворение Луны! Он известен под разными именами. Древние египтяне называли его Хонсу или Неферхотеп. Этот бог-врачеватель изображался в виде юноши с серпом и диском луны. Вавилоняне называли его Сином — повелителем человеческой судьбы. У китайцев он превратился в богиню Си Ванму, у которой хранился эликсир бессмертия. В Халдее его называли Нэбо — лунным богом сокровенной мудрости. Персы называли его Хаомой, и ему поклонялся сам Заратуштра. В Греции он становится Гекатой, владычицей судеб земли и моря. Но подлинный Сома — это божественная троица: Луна, божество и одноименный напиток! Именно он придет на смену обветшавшему христианству. Сома — это новая религия! Это новая вера, которая будет доступна каждому мужику! Это новое причастие, приняв которое человек сразу почувствует в себе бога. И мы будем первосвященниками! Народ упадет к нашим ногам! И все это потому, что по древним текстам «Ригведы» я расшифровал секрет приготовления божественного напитка. Он перед вами!»

Елена заинтересовалась рецептом.

«Древние жрецы приготовляли его из стебля легендарного растения сомы, — ответил учитель. — Согласно преданию, сому принес с небес орел. Многие пытались отыскать растение, но так и не смогли этого сделать. Я подробно изучил тексты и понял, что растение сома — всего лишь метафора. Затем долго подбирал и смешивал растительные компоненты, пока не нашел точный состав. Кстати, в текстах сказано, что стебли сомы надо перетирать каменными жерновами и процеживать через мех овечьих шкур. Все это я научился делать!»

Елена сказала:

«Все это интересно, но какое отношение имеет сома к освобождению от рабства? Хотите заставить мужика вместо икон поклоняться Луне? У вас мало шансов. Наш мужик ночью спит или пьянствует. До Луны ему, как до Луны».

Учитель продолжил:

«Божественный нектар сомы дарил богам ариев бессмертие. Жрецы, вкусившие сому, исцелялись от болезней, открывали ясность ума, равную богам, и получали силу, способную победить полчища врагов. Вот что таится в этом напитке! Это подлинный эликсир жизни! Это ребис — философский камень нашего времени!»

Я спросила, как же приобщить народ к соме.

Он ответил: «Как и должно быть в новой религии — через причастие! Я все продумал. Бог Сома возродится, чтобы править новым, счастливым миром. Если капнуть в каждый бидон хоть каплю сомы, ее действие будет в каждой чашке молока, в каждой чашке чая и даже в каждой тарелке каши, которую дают утром детям. Но особенно сильно действие сомы проявляется в вине или пиве. Представьте, как просто и великолепно будет восхождение новой религии! Люди, выпив молока, пива или вина, ощутят в душе неведомый порыв счастья. Они захотят получать его вновь и вновь. И тогда появимся мы. Мы скажем, что это — желание увидеть истинного бога Сому! Толпы паломников потекут в новые храмы Сомы, в которых можно будет получить заветный глоток причастия и ощутить божественный огонь радости! Какое грандиозное будущее ожидает нас!»

Лицо его горело, по щекам текли слезы:

«Мы дадим России новый путь! Монархия склонит колени перед Сомой! Народ будет свободен! Россия поведет за собой весь мир, потому что сила Сомы непобедима. Храмы возрожденного божества возникнут на месте мерзких лжехрамов всех религий. Народы объединятся в новой религии, и на земле наступит рай без войн и угнетения. Потому что каждый сможет получить глоток божественного напитка, открывающего здесь и сейчас ворота счастья!»

Елена сказала:

«Все это заманчиво, но меня смущает одно. Вы уверены, что сомы хватит всем и не начнутся новые войны за обладание ею?»

Он ответил:

«Напиток можно приготовить на любой кухне. Мне удалось изготовить сому из обычных растений. Перед питьем надо лишь добавить молока с медом. Рецепт сомы будет известен всем. Но это случится не раньше, чем люди придут в новые храмы Сомы и в мире установится вечный мир и процветание. О, я вижу, как прекрасен будет этот мир! Что же касается вас, то вы должны принять самое важное решение в своей жизни: или идете за мной и принимаете сому, или отходите в сторону. Иного пути нет».

ВОПРОС: Что означает знак пентакля, который был у Наливайного и Надежды Толоконкиной?

Это смешная история. Учитель объяснил, что символ возрожденного лунного бога — треугольник, обращенный углом вверх:

«Этот символ мы одолжим у старой религии и вдохнем в него новый смысл. В христианстве треугольник — символ Троицы, а у нас он будет означать триединого Сому. К тому же в индийской традиции — это символ созидательной мужской силы. Также это символ жизни, огня, жара, любви, истины, мудрости. В мистической традиции луна всегда обозначалась символом треугольника».

Елена засмеялась и сказала:

«Мне кажется, что символ новой религии уж больно прост. Ну что такое треугольник? Какая-то детская игрушка. Мужик не будет поклоняться геометрической фигуре».

Он раздраженно ответил:

«У меня блестяще развито то чувство, которое греки называли калокагатия, то есть способность избирать наилучшее. Треугольник, только треугольник станет побеждающим символом бога Сомы!»

Елена повернулась к окну. Я проследила за ее взглядом и увидела, что в доме напротив горит рождественская елка, украшенная Вифлеемской звездой.

«А почему бы не взять символом звезду?»

Он схватился за голову, вскочил и закричал:

«Как же я не понял! Ну конечно, пятиконечная звезда! Символ Фауста! Пентакль, пентальфа, пентаграмма, древнейший христианский символ, который символизирует пять чувств и Троицу, бесконечный узел и печать Соломона! И к тому же пентаграмма составлена из пяти треугольников, каждый из которых символизирует Сому! Это гениально! Пентаграмма объединяет старую и новую религии! Пентакль — это знак всемогущества и духовного самоконтроля! Символом нового мира и новой религии будет пентакль — пятиконечная звезда! Именно звезда! Звезда поведет к новому миру радости и всеобщего братства, где не будет зла и угнетения, где люди будут братьями, потому что каждому достанется глоток сомы. Не будет больше преступников, полиции, армии и государств. Все будут объединены звездой Сомой! Я вижу огромные толпы на площадях всех городов мира, поющие гимны, восхваляющие всеобщее братство и Сому! И все это под сенью пятиконечной звезды! Боже, как это прекрасно! Елена, вы не представляете, что сделали для будущего мира!»

На глазах учителя блестели слезы:

«Звезда сметет все обветшавшие символы, все эти кресты и прочее. Теперь я уверен, что Сома победит и в России, и в мире. Но пока все это должно храниться в глубокой тайне. Поклянитесь!»

Мы дали обет сохранить тайну.

Папка № 31

Выслушав, Ванзаров спросил:

— У вас есть татуировка пентакля?

Борясь с недомоганием, Лёхина отрицательно покачала головой.

— А у госпожи Медоваровой?

— Я не спрашивала, это неприлично. Никогда не видала ее в открытом платье.

— Кстати, вы знакомы с барышней по имени Ника Карловна Полонская?

— Не имела чести…

— Наливайный принимал сому?

— Иначе и быть не могло.

— Окунёв и Толоконкина?

— Скорее всего…

— А вы, Марианна Петровна?

— Светлый Сома пришел и ко мне…

— Когда у Наливайного и Толоконкиной появились пентакли?

— Не знаю…

Действие порошка заканчивалось. Лёхина уже не могла сидеть прямо, клонилась вперед — вот-вот упадет со стула.

— Когда последний раз принимали сому? — спросил Ванзаров.

— Не помню… Давно…

— Как узнали, что розыском по делу Наливайного занимаюсь я?

Лицо ее скривилось, она еле проговорила:

— С чего это вы взяли?

— Вы дважды телефонировали мне и угрожали.

— Господин полицейский, не говорите глупостей. Я имени вашего не знаю…

Лебедев коснулся ее лба и тихо сказал:

— Нельзя давать лекарство, надо подождать хотя бы два часа…

— Марианна Петровна, подскажите, где находится госпожа Медоварова?

— Пытайте меня каленым железом, я не выдам полиции своего… — Говорить она не смогла.

Лебедев не выдержал, смешал порцию белых порошков и напоил несчастную. Крутанув ручку телефонного аппарата, Ванзаров назвал барышне на городском коммутаторе секретный номер заведующего Особым отделом.

Воспоминания полковника Макарова Николая Александровича, заведующего Особым отделом Департамента полиции

В тот день меня не отпускало странное предчувствие, что сегодня должно все кончиться. Что тому было причиной, судить не берусь. Бывает, что дело, которое не отпускает много недель или месяцев, решается вдруг, в один момент. Или, быть может, мой огромный опыт незримо отсчитывал на часах интуиции время, наконец шепнув: «Пора». Во всяком случае, когда раздались звонки телефонного аппарата, я практически знал, что сейчас услышу. Действительно, телефонировал Ванзаров и сообщил, что лицо, меня интересующее, находится в его кабинете. Безопасность обеспечена. Я напомнил о необходимости соблюдать строжайшую осторожность и выехал немедленно. С собой захватил трех агентов, в которых был уверен.

Ровно через четверть часа мы вошли в полицейский дом на Офицерской улице. Первое, что я увидел в кабинете, — щуплое существо, болезненного вида, волосы в беспорядке, как и одежда, теплый жакет расстегнут, но не снят. По всем признакам, барышня здесь недавно. Допрашивать ее не посмели. Хотя достаточных мер безопасности не принято: вместо усиленного конвоя агентов — ротмистр сыска, известный своим фатальным неумением стрелять. Господина Ванзарова и Лебедева в экстремальной ситуации в расчет брать не приходилось. Тем более криминалист озабочен смешиванием порошков, а не обеспечением безопасности.

Мои люди взяли ее в плотную опеку, оттеснив ротмистра. Джуранский всем своим видом показал, как оскорблен, но это меня беспокоило в наименьшей степени. Куда больше меня занимало то, что происходит с задержанной. Ошибки быть не могло: передо мной агент Совка. Однако ее физические данные вызывали вопросы. Я отказывался понимать, как она могла справиться со Жбачинским — крупным и сильным мужчиной. В его отчетах указывалось, что агент Совка, не обладая физической силой, умеет вести психологическую игру. Но чтобы реальность настолько расходилась с представлениями… Я надеялся, что впереди достаточно времени, чтобы узнать все ее таланты.

Я попросил удалиться посторонних, то есть ротмистра с Лебедевым, что они и исполнили. Ванзаров сам предложил кабинет в мое распоряжение, но ему я приказал остаться. В первую очередь меня интересовало, что происходит с задержанной.

— Сильное наркотическое опьянение, — ответил Ванзаров.

Я спросил, где удалось ее разыскать.

— В «Черной Башне».

Это странное название мне ни о чем не говорило. Какой-то театр-варьете?

— Модный салон курения опия некоего Ивана Богородова на Седьмой линии.

Мне не терпелось узнать, что она там делала.

— Хотела купить опий. Но у хозяина кончился запас. Госпожа Лёхина отправилась в аптеку Пеля за морфием. Благодаря ротмистру Джуранскому подозреваемая была задержана в вагоне конки.

Я потребовал объяснить, как удалось выйти на нашего агента.

— Расследуя смерть господина Наливайного, мы вышли на некоего профессора Окунёва, в кружок которого входила госпожа Лёхина.

Это была правда. Ванзаров конечно, не знал, что Жбачинский направил Совку заниматься профессором.

— Профессор изобрел наркотический состав, который вызывал сильную зависимость. Очевидно, Лёхина поссорилась с Окунёвым, и он отказался дать ей снадобье. Дом профессора находился под неусыпным наблюдением моих филеров. Лёхина там не появлялась. Логично предположить, что ей требовалось чем-то заменить снадобье. Опий подходил как нельзя лучше. Осталось установить, где можно сравнительно легко раздобыть его.

Сведения казались логичными. Упрекнуть Ванзарова в нечестности пока не было причин. Я сделал вид, что поверил всему, и спросил, что за состав изобрел Окунёв.

— Одурманивающая мешанина из трав. Профессору нужно было чем-то успокаивать нервы, вот он и ставил эксперименты. Очевидно, один оказался удачным. Пока мы еще не установили его причастность к смерти господина Наливайного, поэтому не имели формального повода задавать вопросы.

Было в этом что-то мутное, словно Ванзаров не врал, но и всей правды не говорил. Для меня было достаточно, что Жбачинский направил к Окунёву молодого агента. Значит, он что-то подозревал. Как видно, долго и много придется нам выяснять. На всякий случай я спросил, сняли ли с задержанной показания.

— Как можно, Николай Александрович, — обиженно ответил Ванзаров. — Дама в таком состоянии… Я не имею привычки нарушать приказы. Вот ее вещи… Господин Лебедев приводил барышню в чувство, а ротмистр обеспечил повышенные меры безопасности. В соответствии с вашими инструкциями.

Как все-таки наивны эти сыскные! Безопасность они обеспечивали! Хорошо, что живы остались. Только и умеют, что розыском заниматься. Никакой осторожности. Я спросил, оказала ли она сопротивление при задержании.

— Госпожа Лёхина не в состоянии была сидеть. Лебедеву пришлось оказать первую помощь прямо на месте. А здесь отпаивать порошками.

При приеме опия такое состояние возможно. Я сел рядом с агентом и посмотрел ей в лицо. Она с трудом подняла на меня взгляд. Взгляд ее был мутным и расплывчатым. Я спросил, знает ли она меня.

— Не имею чести…

Барышня еле ворочала языком.

Я спросил:

— Вы отрицаете, что вас зовут Марианна Петровна Лёхина?

— Нет, не отрицаю, это я… — ответила она.

— Вы проживали в Коломенской части на Садовой улице в доме № **?

— Да, проживала… Когда-то…

— Вы агент Особого отдела Департамента полиции по кличке Совка?

— Не понимаю, о чем вы говорите…

Молодец, усвоила урок Жбачинского: агент Особого отдела ни при каких обстоятельствах не должен признаться. В чем угодно, но только не в причастности к нашей службе.

— Зачем вы убили своего связника?

— Не понимаю, о чем вы говорите…

Крепкий орешек. Разговор будет трудный, если не сказать жесткий. Такие вот хрупкие на вид оказываются порой крайне упрямы. Я был уверен, что в руках моих специалистов долго запираться никакой упрямец не сможет. Вернее — не выдержит. Пора забирать. Я спросил, сможет ли она передвигаться сама.

— Она не сможет идти, — за нее ответил Ванзаров. — Ротмистр нес ее на руках.

Я дал знак. Агенты подхватили Лёхину под мышки. Она повисла у них на руках, словно безжизненная кукла. Голова болталась, как неживая. Видимо, придется нести. А прежде чем допрашивать, привести ее в чувство.

Вдруг она встрепенулась и посмотрела мне прямо в глаза:

— Куда вы меня забираете? В полицию?

Агенты мои проявили недопустимую несдержанность и усмехнулись.

— Вы жандармы? — спрашивает.

Барышня играла хорошо, но явно переигрывала. Такая наивность была чрезмерна.

— Там узнаешь, сволочь, — сказал мой агент и легонько шлепнул ее по щеке. — Узнаешь, как офицеров убивать.

Лёхина попросила ее отпустить, она может стоять. Я разрешил. Агенты ослабили хватку. Барышня качнулась, но удержалась на ногах.

— Думаете, что пытками остановите борьбу народа за свободу? Скоро узнаете, как ошибались, палачи!

— Если желаете произнести зажигательную речь, не будем терять время, — сказал я. — Для таких выступлений у нас имеется прекрасная одиночная камера.

— За все рассчитаешься, обещаю, — добавил мой агент. Извиняло его только одно: они были близкими друзьями со Жбачинским.

Лёхина улыбнулась, глубоко вздохнула и сказала:

— Отмщение близится! Будьте вы прокляты!

Сунув руку под жакет, что-то дернула, раздался глухой хлопок, и она повалилась ничком. Никто из моих людей не успел среагировать. Все произошло так стремительно, переход от бессилия к атаке был столь резок, что мы только наблюдали. Барышня великолепно усыпила нашу бдительность, и вместо живого свидетеля мы получили умирающее тело с кровавым пятном на левой стороне блузки.

Когда агенты пришли в себя и бросились помогать, было поздно. Прошла судорога, у края губ появилась струйка крови, она затихла, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Агент вынул из ее ладони крохотный дамский браунинг с перламутровой рукояткой. В этом был только один положительный момент: Ванзаров действительно ее не обыскивал. Получилось, что мой приказ меня же и загнал в ловушку.

События развивались стремительно. Как только тело упало на паркет, в кабинет ворвался Джуранский с револьвером на изготовку. Ротмистр был настроен крайне решительно, видимо, сторожил под дверью. Ванзарову пришлось успокоить его окриком. Тут же появился Лебедев, который тоже был недалеко. Он предложил свои услуги, вызвался осмотреть тело, но этого не требовалось. Одолжив у хозяина кабинета ковер, испорченный кровью, агенты завернули тело и вынесли. Оставлять его в сыскной не было никакого смысла.

Я остался сказать Ванзарову пару слов.

Он прекрасно умеет скрывать чувства. Полное равнодушие могло обмануть кого угодно, но только не меня. Я прекрасно знал, что творится у него на душе и как он относится к некоторым нашим методам. В сыске работают люди мягкие и отзывчивые. Они не понимают, что значит вести непрекращающуюся борьбу с врагами режима. Мне искренно не хотелось, чтобы у Ванзарова остался неприятный осадок от всей этой истории. По служебному порядку я всегда мог ему приказать, но личные отношения портить не следовало. Таков мой принцип. И потому я решил приоткрыть ему кое-какие детали.

— Барышня, которую вам наверняка жалко, не совсем та, за кого себя выдавала. Когда мы искали ее, обнаружилось, что в Петербурге она жила по подложным документам. На самом деле она — Раса Гедеминас Адамкуте, единственная дочка богатого виленского помещика Адамкуса, можно сказать, золотая молодежь. Вместо того чтобы радоваться жизни, выйти замуж и продолжать род, Раса связалась с революционным кружком «Саюдис» и стала членом его боевого отряда. На их счету убийство нескольких жандармских офицеров, покушение на градоначальника Вильно и серия ограблений банков. Можно только догадываться, с какой целью она прибыла в столицу.

— Она лично принимала участие в этих акциях? — спросил Ванзаров столь равнодушно, будто я не сообщил ему информацию высшей секретности, а поделился планами на отпуск.

Я сказал, что такой информации у нас нет. Ее связь с боевиками несомненна. Да и смерть Жбачинского на это указывает.

— Позвольте вопрос?

В такой ситуации я счел это допустимым.

— Насколько знаю, агента стараются оградить от случайного разоблачения, поэтому в лицо его знает только офицер-связник. Во всяком случае, такой порядок в Охранном отделении. В вашем ведомстве порядки не менее строгие?

Нельзя было не согласиться.

— Фотография агента хранится личном деле?

— Верно. Агент Совка завербована недавно, и дело на нее Жбачинский завести не успел.

— Как же узнали, что вашего сотрудника убила она?

— В пиджаке Жбачинского находился ее портрет, который прошу вернуть.

Ванзаров отдал мне фотокарточку и спросил:

— Зачем вашему офицеру понадобился снимок, когда он шел на встречу с агентом?

— У него были для этого свои резоны, — ответил я.

— Как же революционерка-боевик смогла проникнуть в ваши ряды?

Вопрос этот выходил за рамки допустимого. Однако он тревожил и меня. Поэтому я счел возможным ответить:

— Она сама предложила свои услуги. У нас это не практикуется. Но, видимо, Жбачинскому она чем-то понравилась. Вы узнали достаточно, и надеюсь, все сказанное останется строго между нами.

Ванзаров обещал. Его слову можно верить, я не сомневался. Но все же обязан был забрать у него все материалы по убийству Наливайного и все, что есть по Окунёву. С невозмутимым видом Ванзаров отдал дело. В папке хранилось лишь несколько листков: заключение экспертизы по вскрытию тела, протоколы пристава и прочие малозначимые бумаги. Я напомнил, что с этого момента любые разыскные мероприятия по Наливайному закончены и ничего из происшедшего не было вовсе. Ванзаров подтвердил это целиком и полностью.

Покидая сыскную полицию, я не мог отделаться от неприятного чувства, будто меня обвели вокруг пальца дважды. Один раз — бойкая девица, второй — господин чиновник для особых поручений. Уж больно покладист и послушен, что с его репутацией и характером никак не вяжется. Но ведь играть с огнем, то есть с нашим отделом, он не рискнет, в уме ему точно не откажешь…

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

На что господин Лебедев умеет не вовремя пошутить, так и он сидел мрачный, пальцами по столу постукивал. Командир мой из угла в угол ходит, а из него огненный пар так и бьет. Фигурально выражаясь. Кому непонятно, а я-то его как облупленного знаю. Так вот. Гуляет туда-сюда и молчит себе в усы. Признаться, не выдержал, спрашиваю:

— Что же такое творится, Родион Георгиевич?

Он остановился, смотрит мимо нас и отвечает:

— Это мы с вами, ротмистр, ловим мелкую рыбешку, а господин Макаров защищает основы государства. Барышня оказалась не так проста. Провела многомудрого полковника. И не она одна. Кстати, нам запрещено расследовать смерть Наливайного. Макаров заинтересовался, что же изобрел Окунёв.

— К соме подбирается, — говорит Лебедев. — А как найдет, будет веселье. Помяните мое слово.

— Ни к чему он не подберется, — Ванзаров ему. — Он вообще не представляет, что искать надо. Так, отдельные слухи. Главный, по его мнению, свидетель мертв. Остается только Окунёва пытать.

— С них станется.

— Некогда им на ерунду размениваться, когда кругом такое заваривается.

— Значит, дело закрыто, концы в воду, — говорит Лебедев и сигарку вытаскивает. — Поехали, что ли, к актрискам, развеемся.

— Одно дело закрыто. Но смерть Толоконкиной расследовать никто не запрещал.

Сказал и усами поиграл. Ох и хитер начальник мой. Счастлив служить под его началом. Господин Лебедев сигарку убрал и говорит:

— Что думаете о показаниях Лёхиной, или как там ее на самом деле?

— Для нас она по-прежнему Лёхина, — отвечает Ванзаров. — Думать нечего, все очевидно.

— Она убила обоих? — спрашиваю.

— Нет, Мечислав Николаевич, все сложнее. Она, безусловно, врала. Врала отчаянно и глупо, насколько позволяло ее самочувствие. И не она, конечно, на даче стулом меня угостила и от ваших пуль ушла. Но зерно правды там есть. Его надо только выковырять. И не спутать с шелухой. Чем и займемся. Прошу вас подготовить списки всех сотрудников аптек, обратите внимание на первую женскую аптеку Лесневской.

— Слушаюсь, — говорю. — Филерский пост у профессора держать?

— Снимайте, в нем никакой пользы уже.

— Почему же, друг вы наш, — говорит ему Лебедев, — утаили от нас с ротмистром, что вам телефонировали с угрозами?

— Пустяки, просто пугали.

Лебедев подмигнул мне, дескать, скрытный какой у вас начальник, и говорит:

— Навел я в архиве справки по родившимся гермафродитам. Так вот…

Только закончить ему не дали. Телефонный аппарат задребезжал.

Ванзаров трубку к уху приложил, в рожок говорит:

— У аппарата.

Слушает молча.

Чувствую, что-то случилось. На лице у него ни единый мускул не дрогнул, сказал только: «Ждите, сейчас будем», и трубку повесил.

Мы с Лебедевым молчим, ждем, что дальше будет. Он к вешалке подошел, пальто надевает. Мы ждем. Пуговицы застегнул и говорит:

— Особого приглашения не будет. Поехали. У нас приятный сюрприз.

— Кто? — спрашиваю.

— Скоро узнаем.

Лебедев чемоданчик походный прихватил и за ним. Я вперед всех побежал, пролетку полицейскую с участка требовать. На свои-то разъездные копейки не наездишься.

Душевная исповедь капитана Щипачева Андриана Николаевича, пристава 2-го участка Васильевской части

Вот тебе, Николаша, пример на моем горьком опыте. Стоит только проявить инициативу, потом долго расхлебывать будешь. Сам себе не рад, что по своей дури в такую кашу влез. А поздно. Раньше надо было думать. После тех двух случаев я, конечно, всем хвосты накрутил. Чтоб каждый городовой утроил, нет — учетверил внимание. Если кого подозрительного заметил, сразу хватать, потом разберемся. А ежели кто в голом виде по морозу разгуливает, свою шинель не жалеть, человека обогреть и сразу в участок. Чтоб живым доставить. Сам даже стал улицы по утрам проверять, у нас одного приказа мало, может, где-то в Лондоне приказов и слушаются, а наш народ только когда палку над собой чует, шевелится. Городовые знают, что сам пристав взялся по утрам их проверять, так что все, как один, на постах. Да только все равно опоздали.

Утром 5 января, в канун светлого праздник Крещения, обход сделал, сижу в участке, вдруг слышу — шум. Выглядываю: опять тело тащат. Приказ выполнили — в шинель завернули. Спрашиваю: что, как?

Оказывается, как рассвело, городовой Балакин обход делал по 1-й линии. Вдруг видит, среди сугробов что-то темнеет. Он-то уже ученый, сразу смекнул, что к чему. Подходит — господин в одном домашнем халате лежит. Наверняка с ночи. А в тот день морозище был жуткий, крещенский, одним словом. Балакин подмогу вызвал, приволокли с напарником тело. Мы его сразу в медицинскую. Да только без толку. Доктор Борн сказал: хоть теплый, да только помер уже часа два как.

Что тут поделать? Опять «самовар» нашли. Господин Ванзаров четкий приказ оставил: чуть что похожее случится, сразу ему докладывать. Иду телефонировать в сыскную. А у самого пальцы дрожат. Совсем разнервничался. Приезжают они всей троицей, словно на метле примчались, и сразу в медицинскую. Да только что там делать. Несчастный давно окочурился, остывает теперь. Лебедев над ним колдовать принялся, а Ванзаров меня отвел и спрашивает:

— Андриан Николаевич, этого так и нашли в халате?

— Так точно, — говорю, — лежал, уткнувшись лицом в снег. Городовой сказал, словно спать улегся и халатиком прикрылся. Материя шелковая, блестит как снег, светлая, потому и не заметили сразу. Долго ли на таком морозе выспишься.

— Иностранные подданные, проживающие в участке, все по учету проходят?

— Как же иначе, — говорю.

— Проверьте, где проживал некий господин Санже.

Заглядываю в регистрационную книгу: как есть, в доме на 1-й линии.

— А где этого нашли? — Ванзаров спрашивает.

Сверяю: мать честная! Адрес-то один и тот же. А господин Ванзаров даже не удивился, словно знал.

— Кто же таков этот Санже будет? — спрашиваю. — Купец или коммерсант?

— Все значительно интересней, пристав, — отвечает мне. — Готовьтесь, у вас будет масса хлопот. Потому что господин этот — секретарь американской миссии. Важный дипломат и знаменитый боксер. Ждите больших гостей. Из министерства, не иначе. В общем, я вам не завидую…

Как сказал, так у меня внутри все похолодело. Это какую же холеру на свою шею повесил. Все, теперь замучают проверками. Скажут: как же ты, пристав, не углядел, что у тебя дипломат иностранной державы в снегу голяком спит? Плохо ты, пристав, за участком следишь. Надо тебя куда подальше отправить. И ведь отправят. Сделают во всем виноватым, это у нас умеют.

В общем, натерпелся я, Николаша, тогда страху. Думал, совсем пропал: турнут с должности, и поминай как звали. И все из-за этих «самоварок» проклятых. Такая неприятность.

Папка № 32

Ванзаров только нажал кнопку электрического звонка, как дверь распахнулась. Гостя встретил седой старичок с ухоженной бородкой в примерно чистом смокинге с белыми перчатками. Он удивленно осмотрел незнакомца.

— Что вам угодно?

— Это квартира секретаря американской миссии господина Санже?

— Именно так. Однако хозяина нынче нет дома. А вы…

— А вы его камердинер?

— Дворецкий. Так что вам угодно?

— В котором часу господин Санже вчера ушел из дома?

Дворецкий не был расположен сообщать подробности первому встречному. Ванзаров представился и даже показал зеленую книжечку Департамента полиции. Но и это не тронуло верного слугу.

— У мистера Санже дипломатический иммунитет, его не может задерживать или допрашивать полиция, — ответил он, демонстрируя хорошую осведомленность в международной политике.

— Я не собираюсь его допрашивать. Я спросил: когда он ушел из дома? — пояснил Ванзаров.

— Хорошо, я отвечу. Мистер Санже ушел из дома в девятом часу.

— Вас не беспокоит, что его до сих пор нет?

— Мистер Санже взрослый мужчина, который может за себя постоять. У него дипломатический иммунитет.

Дворецкому нравилось это сочетание. Словно и он имел к важному и значительному свое маленькое дворецкое отношение.

— Вам известно, с кем у господина Санже была назначена встреча? — спросил Ванзаров.

— А вы уверены, что имеете право задавать такие вопросы? Дипломатический…

— Уверен. Господина Санже нашли сегодня утром на улице мертвым…

Русский дворецкий перенял выдержку английских коллег. Он только приподнял бровь, ничем более не выразив удивления, зато распахнул дверь, предложив войти.

— Ваша фамилия Ванзаров? — спросил он. — В таком случае для вас оставлено сообщение. Можете подождать в гостиной.

Дворецкий удалился бесшумно.

У Санже оказался хороший вкус. В обстановке гостиной не чувствовалось вызывающей роскоши: состоятельный человек со стабильным доходом. Вместо безделушек и пейзажиков, какими хозяйки любят украшать семейное гнездышко, на стенах красовались фотографии с боксерских рингов. Снимки покрывали стену плотным ковром. Одна фотография вызвала интерес.

Это был снимок последней победы англичанина на декабрьском турнире: Санже в окружении поклонников. За спиной боксера был виден улыбающийся Окунёв. Выходит, профессор в редкие минуты отдыха посещал спортивные состязания. Рядом с боксером стояла дама, лицо которой было удивительно знакомо, и более того: дама как две капли воды была похожа на Ивана Наливайного.

Появившись как привидение, слуга протянул письмо на серебряном подносе.

— Мистер Санже, уезжая вечером, оставил распоряжение: если с ним что-то случится, передать это письмо вам. Я выполняю волю хозяина, — сказал он, поклонился и хотел выйти. Но Ванзаров его задержал:

— Господин Санже захватил с собой саквояж или портфель?

— Мистер Санже отбыл в обычном вечернем наряде.

— Фрак?

— Именно так.

— У него есть халат белого шелка?

Дворецкий презрительно скривился:

— Мистер Санже не носит халаты белого шелка. Он джентльмен.

— Вы уверены?

— Я лично убрал домашний костюм в шкаф.

Ванзаров больше не задерживал слугу и вскрыл письмо. У Санже был резкий, твердый почерк. Русские буквы он выводил старательно:

«Дорогой господин Ванзаров!

Моя болезнь, вызванная сомой, к сожалению, прогрессирует. Последние часы мне помогало средство Вашего друга, доктора Лебедева, но и его лекарство перестает действовать. Я понимаю, что дни мои сочтены, но так хотелось бы наказать виновника моих страданий. Было бы проще всего, если бы я мог указать Вам адрес, где проживает Елена Медоварова. Но она не дала мне ни одного шанса. Зато вчера вызвала на встречу. Я уже хотел дать Вам знать, но она перехитрила меня: когда я вышел из дома, она уже ждала с извозчиком. Быть может, она что-то подозревает. Мы поехали в какой-то ресторан на краю города, долго кружили, я совсем перестал ориентироваться. Там она взяла отдельный кабинет и стала спрашивать о пентакле. Что было полной неожиданностью. У меня историческое образование, но я не занимался символикой глубоко. Познания мои в этом вопросе поверхностны. О чем я ей и сказал. Она рассмеялась и сказала, что это сущие пустяки. Цель нашей встречи в другом.

Теперь я должен сделать отступление. Сегодня утром мне телефонировал клерк из Петербургского частного коммерческого банка. Он сообщил, что в десять утра к ним пришла некая особа и предъявила чек на всю сумму, хранящуюся на моем счете, т. е. на пятьдесят три тысячи рублей. Клерк решил проверить чек лишь потому, что является поклонником моего боксерского таланта. По его словам, чек настоящий, как и моя подпись. Я попросил клерка задержать выдачу денег до завтрашнего утра. Ради нашей спортивной дружбы он согласился, хотя дама очень настаивала. Когда я спросил, как она выглядит, клерк не смог ее описать: лицо дамы скрывала черная вуаль.

Теперь, господин Ванзаров, должен кое в чем признаться. Во время нашего разговора я постеснялся упомянуть о том, что Елена показала мне не только подписанное мной согласие работать на русскую разведку, но и чек, в котором моей рукой была написана сумма и поставлена личная подпись. Елена обещала, что предъявит этот чек к оплате только в том случае, если я ослушаюсь ее приказаний или сообщу в русскую полицию. Я полагал, что она никогда не пойдет на такую низость. Но, видимо, я ошибся. Елена исполнила свою угрозу. Умоляю Вас, господин Ванзаров, спасти мои деньги, не ради меня, а ради моей семьи, которой должны остаться после меня хотя бы эти крохи.

Чтобы Ваш труд не остался с моей стороны без благодарности, а тем более вся помощь господина Лебедева, хочу предупредить вот о чем. Елена сказала, что в ближайшие дни в столице с ее помощью произойдут события, которые сломают хребет царизма, и начнется такой хаос, после которого страна развалится. Она предложила за солидную сумму раскрыть подробности американскому правительству, чтобы моя страна могла воспользоваться ситуацией для своей выгоды. Я счел такое заявление откровенной провокацией и отказался. Но, зная эту женщину, нельзя быть уверенным, что ей это не под силу. Будьте бдительны и осторожны.

Это письмо я пишу накануне новой встречи с Еленой Медоваровой. Она требует меня на встречу опять, хотя вчера я получил от нее глоток вожделенной сомы. Подозреваю, что она решила от меня отделаться, я ведь слишком много знаю. Но у меня не осталось сил противиться этой женщине. Участь моя решена, я еду. Если со мной что-то случится, умоляю спасти мои деньги ради моей семьи.

С искренним почтением, Дж. Санже. 5 января, около девяти вечера».

Легенда о чашке

Рядом с темной церквушкой остановились сани, из которых выпрыгнула стройная пассажирка, бросила извозчику медяки и направилась к боковому входу в храм, через который ходили служки и священники. Лицо дамы покрывала густая вуаль. Дорога была ей знакома. Она уверенно обходила рытвины и сугробы, ни разу не споткнулась и в полной темноте нашла дверь. Сбив снег с сапожек о каменный порог, она дважды стукнула, подождала и еще раз повторила.

— Кто там? — спросил настороженный голос.

— Откройте, отец Георгий, это Елена, — прошептала дама в дверную створку.

Щелкнул замок. В отблеске света появилась высокая фигура в рясе.

— Матушка, как хорошо, что пришла! Проходи скорее!

Бархатным голосом отец Гапон умел завораживать паству. На еженедельных вечерах с чаем и конфетами, проводимых «Собранием русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», люди с упоением слушали речи молодого и красивого священника. Его глаза горели праведным огнем, слова несли надежду и веру, что беспросветной жизни в нищете и убогости скоро придет конец и настанет время нового мира. Сам Георгий Аполлонович происходил из малороссийской деревеньки, с грехом пополам окончил Полтавскую духовную семинарию и кое-как получил степень кандидата богословия в Духовной академии. Но с народом разговаривать умел.

Дама прошла в натопленную комнатку, служившую столовой, местом отдыха и кабинетом при церкви, остановилась на пороге и трижды перекрестилась на большой киот. Теплилась лампада, и тускло светила керосиновая лампа на столе. Она поклонилась иконам в пояс, подняла вуаль и села напротив господина в поношенном костюме.

— Что, Рутенберг, опять козни строите?

— Давно вас не видел, Медоварова, и, признаться, не хотел видеть. Особенно сейчас, — процедил господин.

Вернулся Гапон, потер руки и улыбнулся.

— Как хорошо, друзья, будем пить чай втроем! — мягко проворковал он.

Рутенберг встал:

— Я, пожалуй, пойду…

— Отчего же, Петр Моисеевич, голубчик? Мы не договорили…

— Извини, батюшка, при этой… особе разговора не будет. Помни, что сказал: или ты пойдешь впереди и поведешь за собой, или мы пойдем без тебя. Так что решайся. Увидимся завтра.

Не простившись, Рутенберг вышел в прихожую. Отец Георгий извинился и побежал запирать. Когда вернулся, дама разлила чай.

— Как нехорошо, как глупо получилось! — с досадой сказал он. — Ведь Петенька хороший, дельный товарищ, только вспыльчивый. А с тобой, Леночка, не ладит. Что не поделили?

— Не сошлись характерами. — Она взяла чашку. — Пейте, батюшка, пока не остыл.

Отец Георгий отодвинул блюдце, уставился в невидимую точку и пробормотал:

— Как это некстати…

— Не виделись давненько, и не спросите, как у меня дела?

— Да-да, как дела? — механически пробормотал он.

— Дела у меня, батюшка, идут лучше некуда. Получила большое наследство. Думаю отдать половину на ваши кружки и Общественные чайные. Стыдно ведь, отец Георгий, брать деньги на борьбу с самодержавием у Департамента полиции.

До Гапона не сразу дошел смысл слов:

— Что ты сказала?

— Я теперь богатая наследница и могу предоставить вам тысяч двадцать на ближайшие нужды рабочего движения. А если дело пойдет успешно, можете рассчитывать еще на столько же.

Она выложила на стол банковскую упаковку сторублевок.

— Здесь тысяча, на первые дни. Остальное — на следующей неделе.

Отец Георгий по-бабьи всплеснул руками:

— Леночка! Провидение Господне привело меня к тебе! Ты не представляешь, что значит твой дар в такой момент! Это просто чудо! Спасибо, Господи!

Гапон упал на колени и истово перекрестился. Медоварова смотрела на проявление радости равнодушно.

Встав с колен, отец Георгий засунул пачку ассигнаций в секретный ящичек под крышкой стола. И поднес ко рту чашку:

— Ты мой ангел-спаситель, Леночка! А то ведь господин Лопухин, директор Департамента, каждую копейку со скрежетом зубовным отдает. А господин градоначальник Фуллон и полушки не даст. А господин министр Святополк-Мирский вовсе со мной говорить отказался. То ли дело был Зубатов Сергей Васильевич![25] Все понимал и денег не жалел. Такую махину с ним подняли!

— Полно вам, батюшка, такие пустяки.

— Нет, Леночка, не пустяки! Твоя помощь сейчас нужна рабочим.

— Что-то случилось?

— Да разве ты не знаешь? Такая каша заварилась! — Гапон тяжко вздохнул. — А все эти господа социал-революционеры воду мутят. Из такой ерунды ересь сотворили.

— Слышала, уволили четырех рабочих?

— Да какое! Уволили одного пьяницу, Сергунина, а он оказался из нашего «Собрания». За него заступились, выдвинули хозяину требования. Ну и пошло-поехало. К Путиловскому заводу другие присоединились. В общем, большая заваруха. И так это не вовремя. Что теперь государь подумает о моих стараниях?

— Революция не бывает по расписанию, — сказала Медоварова. — Она приходит, когда у народа кончается терпение.

Отец Георгий поставил чашку:

— Елена, ты ли это? Ты же никогда не призывала к насилию. Или примкнула к радикалам?

Медоварова улыбнулась:

— Что вы, батюшка, время такое, все нервничают, вот и сама не заметила, как ляпнула глупость, простите. Да вы пейте, пейте…

Гапон вздохнул горестно и отпил большой глоток. Затем другой. Чашка его быстро опустела. Зрачки расширились, лоб покрылся испариной, тонкие пальцы мелко задрожали. Медоварова смотрела ему в глаза:

— Ты видишь?

— Да, я вижу прекрасный мир, новый мир! — Гапон говорил медленно. — Как хорошо, как красиво! О да, тут все счастливы! Нет ни слез, ни горя, ни унижений!

— Тебя ведет великий бог радости и счастья. Ты видишь его?

— О да! Я вижу его! Он мчится на солнечной колеснице! Он так прекрасен!

— Ты исполнишь мою волю как свою.

— О да, я подчиняюсь гласу твоему!

— Ты поведешь народ к царю.

Гапон обмяк, голова стукнулась об стол. От резкого удара он очнулся и стал лихорадочно озираться.

— Что это было? — спросил он.

— Что, батюшка?

— Мне показалось, — отец Георгий подбирал слова, — что со мной разговаривал…

— Вы, батюшка, замолчали, уставились куда-то, а потом принялись бормотать. Я даже немного испугалась.

Гапон сжал кулаки:

— Значит, правда! Это был глас Божий! Я ждал его и молился, а он пришел нежданно!

— Глас?

— Повеление. Он сказал… — Гапон потер лоб, будто стараясь вспомнить. — Я не помню слов, но теперь точно знаю, что мне делать…

Дама наблюдала, отодвинув нетронутую чашку.

— Пришел день! — крикнул отец Георгий. — Пробил великий час! Мы обнищали! Нас угнетают! Обременяют непосильным трудом! Над нами надругаются! В нас не признают людей! К нам относятся как к рабам, которые должны терпеть горькую участь и молчать!

Гапон дрожал как в лихорадке, лицо пошло пунцовыми пятнами:

— Это моя судьба!

— Батюшка, о чем вы?

— Завтра… нет! В воскресенье… Я поведу моих рабочих к царю. Мы пойдем к Зимнему дворцу. Я напишу Николаю письмо, он меня поймет и примет. Я попрошу его быть милостивым к своему народу и дать ему счастье, ради которого он и поставлен на земле. Царь добрый и мудрый, он все поймет и простит. И все поймут, какой великодушный и заботливый помазанник Божий!

— А если вас не допустят?

— Если царь примет наши условия, я выйду к народу и махну белым платком. И будет мир и согласие. А если откажет, я выйду на площадь и махну красным. И будет бунт! И пусть будет то, что суждено!

— Значит, так будет, — сказала Елена. — Это судьба.

Папка № 33

Прочитав записку от Лебедева: «Проспорили: наш американский друг полон сомой, как свинья черносливом. С вас ящик шампанского», Ванзаров телефонировал начальнику Охранного отделения.

Узнав новость, Герасимов радости не выразил, предупредив, что при задержании все сотрудники должны быть предельно осторожны. Ванзаров убедил, что будут задействованы самые опытные сотрудники, а потому участие агентов охранки нежелательно. Полковник не стал настаивать, напомнив, что арестованную следует держать под неусыпным контролем до приезда его людей.

Закончив столь важный разговор, Ванзаров открыл телефонный справочник «Весь Петербург» за 1904 год и нашел номер директора Сибирского торгового банка.

Когда господин Лунц услышал, по какому вопросу им интересуется сыскная полиция, сослался на невозможность обсуждать деликатную тему по телефону и просил быть лично после закрытия банка, часов в шесть.

В банке его уже ждали. Служащий Зандберг встретил чиновника полиции в операционном зале и проводил в кабинет директора. Максим Львович оказался милейшим и радушным человеком, сразу предложил чаю с коньячком.

Не замечая улыбки и реверансы, Ванзаров повторил вопрос: не пропадало ли со счета господина Эдуарда Севиера, брата известного финансиста Роберта Севиера, крупной суммы?

Директор Лунц, пряча глаза, объяснил, что преступным или небрежным образом со счета не ушло ни копейки. А вот по чеку на поручителя действительно несколько дней назад была выдана сумма в пятьдесят тысяч рублей.

Ванзаров спросил, кто получил деньги. Ответ был невнятный. Директор что-то лепетал о даме в черной вуали. Однако Лунц заверил, что брат покойного Эдуарда Севиера не счел нужным проводить расследование или сообщать в полицию. То есть попросту замял дело. А раз так, то и беды нет. И помощь сыскной полиции счастливо не требуется. Но вот на все прочие услуги банк готов со всем радушием.

Папка № 34

Прихожая манила сочным ароматом. Сняв пальто, Ванзаров спросил, что такое необыкновенное приготовлено на обед.

— Сие нам неведомо, — буркнула нянька. — Софья изволила готовить. Беда, да и только.

— Неужели сама к плите встала?

— От этого бог миловал. Притащила специи какие-то, весь кулек и бухнула. Небось так вкусно, что и в рот взять нельзя. Ничего, мы богатые, выбросим котел в помойку — другой сварим… Ступай за стол, барин. Она ждет. Обед праздничный называется! От ведь несчастье…

Ради чего праздничный обед? Ванзаров совсем забыл, что нынче крещенский сочельник.

Нарядно одетая Софья Петровна и два ангелочка в кружевных платьицах восседали за празднично накрытым столом. Судя по всему, ангелочки получили строжайшие нравоучения, как надо вести себя на торжественном приеме, а потому нетерпеливо заерзали на стульях.

Ванзаров галантно поцеловал ручку сестре, поздравил с праздником, погладил Олю и Лёлю и занял место во главе стола.

Софья Петровна оценила послушание.

— Родион Георгиевич, хотите вина? У нас сегодня к мясу выдержанный портвейн. Мне в лавке посоветовали как лучший.

Оценив глоток мутно-желтой жидкости с запахом гнилой бочки, Ванзаров изобразил блаженство и похвалил букет. Софья Петровна благодарно улыбнулась. Обед начался в строгих правилах лучших аристократических домов. Чтобы доставить радость сестре, кузен решил вытерпеть все.

Глафира внесла в столовую дымящееся блюдо и бухнула об стол.

— Родион Георгиевич, обратите внимание, сегодня у нас говядина по-бенгальски, — сказала Софья Петровна, ожидая похвалы.

Ванзаров разразился потоком комплиментов, поглядывая на кухарку, которой каждое доброе слово было как ножом по сердцу. От блюда исходил упоительный аромат. По мясу были густо рассыпаны специи, создающие неповторимый аромат.

— Ваше блюдо достойно украшать царский стол! Говядина по-бенгальски — это потрясающе! Гениально! Поразительно!

Глафира с досады махнула полотенцем и вышла.

Счастливая Софья Петровна раскраснелась от удовольствия. А ведь это только начало! Она еще покажет кухарке, кто в доме хозяин!

Софья Петровна взяла тарелку, выбрала самый большой кусок говядины для брата, следующие порции положила девочкам и лишь в последнюю очередь себе.

Ванзаров осторожно ковырнул мясо. Пахнет неплохо, хотя необычно, но, кажется, пропеклось достаточно. Он был голоден, но не мог понять, что удерживает его от трапезы. И покосился на племянниц. Девочки надули губки, не желая приниматься за необычное блюдо.

Софья Петровна подняла бокал.

— Предлагаю тост за праздник и наш чудесный семейный вечер!

Даже второй глоток лучшего портвейна не заставил прикоснуться к еде. Ванзаров принялся жевать булку. Софья Петровна отрезала сочный кусочек.

На пороге возникла Глафира.

— Твое, барин, что ли? — сказала она, показывая карточку. — В прихожей обронил.

Фотография Окунёва с дамами выскочила из кармана пальто.

— Благодарю, Глафира, положите сюда.

Софья Петровна заинтересовалась находкой.

— А что это за барышни? — спросила она шутливо-грозным тоном.

— Это служебное, — сказал он, но фотография оказалась в лапках сестры.

Софья Петровна радостно вскрикнула:

— Ой, да это же Холодова!

— Как ты сказала?

Она указала на даму пальчиком:

— Вера Павловна Холодова, жена помощника начальника Ревельской сыскной полиции. Очаровательная женщина.

— Какая еще Холодова?! — закричал Ванзаров, помня, что в Ревеле нет сыскной полиции.

— Родион, ну что вы кричите! — примирительно улыбнулась Софья Петровна, поднося ко рту вилку с кусочком праздничного мяса. — Холодова чудесная хозяйка. Она подарила смесь индийских пряностей для говядины по-бенгальски. Попробуйте, наконец…

Ванзаров совершил то, чего не позволял себе с давнего детства: прыгнул на стол, круша все на своем пути, и ударом ладони выбил вилку из рук сестры. Племяшки замерли. А их дядюшка, перемазанный в соусе, крушил праздничный стол, сбрасывая на пол тарелки с кусками мяса по-бенгальски.

Из воспоминаний Аполлона Григорьевича Лебедева, рассказанных им самим

И ведь просто так, по-приятельски, к себе не пригласит. Нет чтобы сесть спокойно, распить бутылочку коньячишка, сигарку выкурить, побеседовать о приятном, то есть о вскрытии трупов. Ну или какое иное развлечение, полезное для холостого мужского организма. Так ведь вызывает прямо как на пожар. Бросай все, дорогой Лебедев, хватай свой непременный чемоданчик и бегом ко мне. У нас тут катастрофа почти случилась. Нельзя другу отказать.

Действительно, дом выглядел как после обыска или добротного семейного скандала. Пол в столовой усеян битыми тарелками вперемешку с едой, дети орут, старуха носится как угорелая, а дама нежная на кушетке валяется почти без чувств. Первым делом влил в нее капли, приказал старушке-прислуге бойкой напоить чаем с мятой и уложить спать. Для здоровья никаких опасностей. Кроме женской дури. С этим справились, занялись кулинарным шедевром. На запах, конечно, не определить, но опыт намекает, что тут намешали. Провел быстрый анализ, результат убедительный. Теперь остатки подчистить. Натянул резиновые перчатки, собрал разлетевшиеся по паркету кусочки мяса, сложил в кастрюлю и приказал кухарке выбросить все вместе. Не жалеть посуду. Она мне приносит пакетик вощеной бумаги, говорит: от специй осталось. Я ей в ответ приказал тщательно вымыть с хлоркой пол в столовой и кухне.

Выходит Ванзаров, весь такой домашний, в халате, прямо как помещик.

— Не напрасно семейный ужин испортил? — спрашивает.

— Нет, не напрасно, — отвечаю. — Если, конечно, не желали, чтобы я потом вскрывал вашу сестру.

Он посмотрел на меня и говорит:

— Ваш искрометный юмор ценю. Но первыми яд достался бы моим племянницам.

Тут уж, конечно, перегнул палку. Извинился: опасность действительно была.

— Что-нибудь особенное приготовили?

— Бездарно и примитивно, — говорю. — Никакой сомы. Цианид смешали с солью и перцем, чтобы отбить запах, и добавили безобидных пряностей. Для букета, так сказать. У вас в доме курят?

— Дети и так чудом остались живы. Не хватало, чтобы они отравились вашими сигарками.

Ладно, и это стерпим. Друг слегка нервничает, надо понимать.

— У вас слишком доверчивая сестра, — говорю. — Ей полагается быть более осмотрительной. Особенно в выборе знакомых. Жизнь в столице коварная.

— Вот сами ей объясните.

— Нет уж, благодарю. У меня с женщинами разговор короткий. Воспитанием заниматься не умею. Любить или вскрывать — всегда пожалуйста. Остальное не для меня.

Тем временем волнение унялось. Девчонки затихли, старуха куда-то делась, даже барыня стонать прекратила. Покой и благодать. И тут телефонный аппарат как грохнет. Друг мой подскочил как ужаленный, схватил трубку и шипит в рожок:

— Ванзаров у аппарата…

Слышу, из трубки доносится:

— Что ты решил?

— Я решил, что найду вас и вы ответите перед судом за смерть двух человек, — говорит он спокойно. Словно ничего и не было. Исключительное самообладание.

Слышу:

— Ну, берегись…

— А это уж как карта ляжет.

— Ты подписал себе смертный приговор.

— Да за что же такие страсти? — тут он плотнее к уху приложил. Выслушал и говорит: — Постараюсь учесть…

И повесил трубку.

Спрашиваю:

— Угрожали?

— Обычное дело, — говорит.

— Что в этот раз?

— Уведомили, что меня ждет смерть. Оказывается, я помешал богу Соме свершить правосудие. А еще было добавлено нечто новое.

Снял я перчатки, сел на край диванчика и говорю:

— Удивляйте.

— Оказывается, нашему проклятому миру рабства и насилия осталось доживать считаные часы. Бог радости и счастья, лучезарный Сома, уже несет народу освобождение, а его мучителям возмездие.

— Страшная жуть.

— Не в этом дело. Неизвестный собеседник почти слово в слово повторил восторженную речь госпожи Лёхиной. Только срок освобождения приблизился. К чему бы это?

— Вам не кажется, коллега, что худшее из предположений доктора Цвета может сбыться? Ящик Пандоры уже открыт.

— Продолжайте, коллега.

— Нас ожидает Армагеддон или, по меньшей мере, Судный день, — говорю. Несколько возвышенно, но уж так пробрало меня на патетику в поздний час.

— Возможно, бог Сома и впрямь решил нас проучить, — говорит Ванзаров. — Но завтра мы еще посмотрим, как это ему удастся.

Вырезка из газеты «Наши дни» за 7 января 1905 года

Рабочие «Франко-русского общества заводов» 6 января продолжили забастовку. Около завода все спокойно. На воротах завода вывешено объявление следующего содержания: «Рабочие всех цехов приглашаются в пятницу 7 января для выборов депутатов. 7 января будет дан в 8Ѕ часов утра свисток для созыва рабочих к заводу, а в 8 ч 45 мин ворота завода будут открыты. Администрация завода надеется, что все недоразумения будут в скором времени улажены».

Систематизация материалов к событиям 7 января 1905 года

Папка № 35

В восемь часов утра поступила депеша из Департамента полиции, в которой сообщалось о начавшейся в городе всеобщей забастовке. Петербургский гарнизон и жандармское губернское управление переводились на военное положение. Был организован штаб по борьбе с беспорядками во главе с великим князем Владимиром Александровичем. В связи с возможными выступлениями вводился особый режим несения службы городовыми, отменялись отпуска и выходные дни. Все чиновники полиции должны были находиться на своих местах для получения дальнейших указаний.

Чтобы операция не сорвалась, Ванзаров потребовал от начальника сыскной полиции выделить необходимых людей. Филиппову не хотелось нарушать распоряжение Департамента. И тогда Ванзаров добавил веский аргумент: полковник Герасимов лично заинтересован в поимке преступника. Охранное отделение не смогло разыскать, а сыску удастся. При случае Филиппов сможет блеснуть успехами своих сотрудников, а если что-то пойдет не так — свалить все на охранку. Владимиру Гавриловичу такая мысль понравилась, он дал добро.

Накануне Джуранский и Курочкин отправились в Петербургский частный коммерческий банк для осмотра места и тщательной подготовки всех мелочей. Ротмистр обследовал входы и выходы, чтобы исключить малейшую возможность побега. Курочкин лично отобрал для задержания самых крепких агентов, пятерым выдал костюмы конторских служащих, остальные оделись, как заурядные коммерсанты.

Все было готово.

В центре операционного зала за элегантными столиками-конторками несколько клиентов заполняли бумаги и подписывали векселя. Еще один клиент, в котором не без труда можно было узнать Курочкина, беседовал со служащим банка. Рядом с окошечком кассира, которому предстояло выдать пятьдесят тысяч рублей, сосредоточенно работали четверо мускулистых служащих. Джуранский прятался за колонной.

Пробило четверть одиннадцатого.

Клиенты и служащие не покидали мест. Нетерпение возрастало. Минутная стрелка настенных часов показала двадцать минут одиннадцатого. Открылась массивная дверь, пропуская даму в серой пелерине и меховой шапочке. Лицо ее скрывала густая вуаль.

Ни один служащий или посетитель не обратил на нее внимания. Мужчины, опустив глаза, занимались деловыми бумагами. Даму это насторожило.

Прошло больше минуты, а она так и стояла на пороге операционного зала. Один из клиентов встал из-за конторки, подошел к служащему и принялся усердно с ним беседовать, перебирая бумаги. Другой продолжал писать.

Решившись, дама пошла к кассиру.

Услужливый господин привстал и улыбнулся.

— Добрый день, чего изволите? — спросил он, вцепившись в край столика.

В окошечко просунули чек с подписью Санже.

— У меня заказаны деньги на сегодня.

— Сию минутку-с!

Приняв чек, кассир записал его в учетную книгу, проверил номер по книге выдачи и сделал пометку в карточке клиентского счета.

Дама следила за манипуляциями.

Вчера в этом окошечке сидел другой господин, и она почти уговорила его выдать всю сумму. Кассир удалился, очевидно, чтобы получить разрешение. Но, вернувшись, заявил, что такую наличность банк может подготовить только к завтрашнему дню.

Кассир убрал бумажку в папку выданных сумм и вытащил из-под стола пачку ассигнаций. Вскоре перед ним выросла горка из пятидесяти упаковок. Он пересчитал, отщелкивая каждую пачку, и, убедившись, что сумма сложена правильно, пододвинул к даме. Раскрыв объемную сумочку, она скинула в нее пачки.

— Благодарю вас! — сказала она волнующим голосом.

Замок щелкнул.

С разных сторон к ней придвинулись господа, которые изображали клиентов, а за стеклом вместо кассира появились рослые клерки.

— В чем дело? — спросила дама, пытаясь освободить руки. Но было поздно. Ее держали крепко за локти и запястья.

— Что вы делаете, мне больно! — закричала она.

Курочкин взял сумочку и передал настоящему банковскому служащему.

— По какому праву! — закричала дама. — Я буду жаловаться!

— Попрошу не шуметь, госпожа… Как-Вас-Там, — сказал Афанасий. — Здесь банк, почтенное заведение. Вы задержаны сыскной полицией.

— Это беззаконие! Отпустите немедленно! Как вы со мной обращаетесь!

— Повели, — приказал Курочкин агентам. — Покажем птичку Родиону Георгиевичу.

Агенты подтолкнули даму. Она уперлась, вдруг охнула и обмякла, повиснув на руках. Без сомнения, женщина потеряла сознание. Растерянные агенты смотрели на старшего филера.

Курочкин почесал затылок.

— Ах ты, незадача! Ладно, кладите на пол и найдите где-нибудь нашатыря.

Барышню опустили на мраморные плиты. Кто-то снял пиджак и положил ей под голову.

На мгновение Курочкин отвернулся, чтобы посмотреть, не идет ли Ванзаров.

Никто ничего не успел понять. Афанасий увидел ствол крохотного браунинга, инстинктивно отшатнулся, но ощутил сильный удар, от которого упал.

Барышня нажала на курок еще раз. Агент согнулся пополам. Третьим выстрелом она ранила в шею еще одного сотрудника. Остальные присели. Агенты пребывали в замешательстве. Она вскочила и побежала, стреляя на ходу, не целясь. Две пули ушли в стекло, на пол посыпался дождь осколков.

Ванзаров с Джуранским выскочили со служебной лестницы в зал как раз в тот момент, когда беглянка скрылась за дверью. Оглушенные филеры не двигались. На полу в луже крови корчился один из агентов. Ванзаров знал его в лицо, но не помнил имени. Другой, прислонившись к стойке, зажимал рану в животе. Сам Курочкин, стоя на коленях, держался за разбитое плечо и закусил губу, чтобы не стонать от боли. Банковские служащие с нескрываемым интересом разглядывали последствия боя.

Выхватив наган, Джуранский бросился в погоню. Ванзаров его остановил. Не хватало, чтоб ротмистр перестрелял случайных прохожих.

От полного бессилия Мечислав Николаевич выругался по-кавалерийски и закричал на служащего, который застыл над одним из раненых:

— Вызвать карету медицинской помощи! Чего смотришь?! Шевелись! Пристрелю!

Клерк бросился к телефонному аппарату.

Такого унижения Ванзаров еще не испытывал. Разгром был полный и бесповоротный. Нельзя было убирать с улицы филерский пост. Но ведь расчет был разумный: подъезжая к банку, Медоварова могла заметить филеров и проехать мимо. И ведь, кажется, взяли, уже была в силках. И вдруг такое. Хладнокровие надо иметь особенное, чтобы перестрелять лучших агентов, как куропаток.

— Это моя вина, — сокрушался Джуранский. — Нельзя было уходить. Так бы хоть пристрелил эту гадину. А то ведь у наших даже револьверов не было. Нечего сказать, перестраховались на всякий случай!

Нужно найти выход из полного тупика. Выход есть. Выход всегда есть. Его надо только увидеть. Даже в такой ситуации он должен быть. То, что пришло Ванзарову на ум, было не только нелогичным, безумным, но и просто опасным экспериментом. Он в этом честно мне сознался. Но тогда это был единственный выход. И другого не осталось.

В банковском зале появились санитары с носилками. Ротмистр поплелся за ними, Ванзаров его окликнули:

— Здесь мы ничем помочь не сможем. Не будем терять время.

— А как же Курочкин?

— Нашей помощью Афанасию будет арест Медоваровой.

— Каким образом? Где ее теперь искать?..

— Есть один шанс, совсем призрачный, — сказал Ванзаров. — Надо его испытать на прочность. За мной, ротмистр, аллюром…

Папка № 36

В половине одиннадцатого Софья Петровна уже сидела в «Польской кофейне». Перед ней остывала чашка шоколаду, к которой она не притронулась. Она пошла на это без возражений и слез, заявив, что готова на все ради безопасности дочек. Такого мужества трудно было ожидать от избалованной дамы.

За соседним столиком просматривал утреннюю газету худощавый господин. Револьвер лежал у него на столе, прикрытый другой газеткой, либерального направления. То и дело он поглядывал на входную дверь. Ванзаров надеялся, что Джуранского в лицо не узнают. Сам он остался в пролетке на углу Михайловской улицы, у отеля «Европа». Находиться в кафе не имел права: призрачный шанс становился эфемерным.

Сидя на кожаной подушке, Ванзаров не замечал холода. Он старался не думать, чего стоило его сестре согласиться на роль наживки. Несмотря на абсурдность идеи, у него крепла уверенность, что Медоварова придет. Хотя бы ради дерзкого интереса. Пока она опаздывала.

Другая сторона Михайловской просматривалась как на ладони. Ванзаров мог отследить каждого, кто приближался к окнам кафе. Забастовка не коснулась служащих контор Невского проспекта. Они спешили с деловым видом, кутая носы в меховые воротники. Среди прохожих не было ни одной дамы в черной вуали.

Без четверти двенадцать мимо окон кофейни прошелся седой старичок в длиннополом пальто. Ванзаров обратил на него внимание только потому, что дедушка незаметно оглядывался по сторонам. Так делали не очень опытные жулики, чтобы засечь филерское наблюдение. Пройдясь туда и обратно, старичок завернул за угол и пропал из виду.

Время неумолимо истекало. Пробило полдень. Затем — четверть первого. Как вдруг с Невского проспекта завернули сани с колокольчиками и на всем скаку встали у кофейни. Стройная дама в вуали вышла из саней и исчезла внутри. В руках она сжимала черный ридикюль. Лихач остался ждать, поигрывая кнутом. От разгоряченных лошадей валил пар.

Ванзаров сошел на тротуар. Он был спокоен. Рядом с Софьей Джуранский. Ротмистр, не задумываясь, пойдет под пули, чтобы спасти женщину. Все должно развиваться по намеченному плану. Сейчас она напряжена, как тигр на охоте, может среагировать на любую мелочь. Софья Петровна должна отвлечь и успокоить ее разговором. Когда бдительность зверя притупится, вступит сыскная полиция.

Папка № 37

В этот час посетителей было мало. В дальнем углу дамы пили чай. Влюбленная парочка ворковала у окна. Невдалеке расселся незначительный господин с газетами. Сжимая ридикюль, Елена подошла к столику и, обняв за плечи Софью Петровну, прижалась к ее щеке:

— Дорогая, что с вами? На вас просто лица нет.

— Ох, Вера Павловна, не спрашивайте, у нас дома такое…

Дама была вынуждена сесть на свободный стул — спиной к входной двери и господину с газетой. Она приподняла вуаль, чтобы разглядеть страдания «госпожи Ванзаровой».

— Что случилось?! Расскажите мне все, милая…

— Мои дети и мой… Родион Георгиевич что-то съели, они… Они… — Софья Петровна не смогла говорить из-за рыдания.

— Они отравились? — спросила подруга.

Борясь со слезами, Софья Петровна кивнула.

— Какой ужас! Они живы?

Софья Петровна промокнула слезинку кружевным платочком.

— По счастливой случайности — да, — сказала она и слишком прямо посмотрела в глаза Холодовой.

— О! Как хорошо… Надеюсь, им лучше?

— Безусловно. Родион Георгиевич настолько пришел в себя, что хотел с вами познакомиться.

— Я с удовольствием познакомлюсь с господином Ванзаровым, — сказала Холодова с улыбкой. — Только, боюсь, дорогая, в этот приезд мне уже не успеть. Сегодня вечером возвращаюсь в Ревель.

— Как жаль! Он так хотел вас повидать.

— В другой раз обязательно. — Вера Павловна стала искать что-то в ридикюле. — Кстати, дорогая, у меня для вас еще один набор пряностей…

— Ну что вы, не стоит. Ванзаров не любит специй.

— Да-да, минуточку… — не слушая подругу, пробормотала Холодова.

— Он сам это подтвердит…

Холодова слишком поздно заметила рядом со столиком плотного господина.

— Позвольте представиться: Ванзаров Родион Георгиевич, — сказал он. — Давно хотел вас встретить, Вера Павловна. У меня к вам есть несколько вопросов.

Она кивнула в знак приветствия.

— Очень приятно, господин Ванзаров, такой сюрприз. — Пальцы нащупали в ридикюле рукоятку, боек взведен.

— Хотите еще побегать?

— Конечно! — ответила дама и выхватила браунинг.

Ствол целился в переносицу. Чтобы свалить наверняка.

Джуранский среагировал быстрее.

Мгновенная сила «прямого левого» у чемпиона кавалерийского полка по боксу была такова, что дама так и отлетела с выставленной рукой, не успев шевельнуть пальцем. И все равно ротмистр закрыл собой Софью Петровну. Геройство оказалось излишним. Противник валялся на полу без движений.

Зажав рот ладошкой, Софья Петровна выбежала из кафе, опережая испуганных посетителей.

— Мечислав Николаевич, вы ж ее прибили, — ласково сказал Ванзаров.

Подняв с пола обмякшее тело, Джуранский посадил его на стул и поднял выпавшее из руки красавицы оружие:

— Ничего, пойдет на пользу.

Барышня пребывала в глубоком обмороке. Руки висели плетьми, голова упала набок. Ванзаров откинув вуаль. С губы текла густая слюна. При падении она ударилась головой, содрав кусочек кожи на виске. Но это не портило ее красоты.

— Какой логике угадать, что скрывается за таким чудом… — сказал Ванзаров. — Поверить невозможно, если бы не видели, как она перебила агентов.

— У нее большой опыт. Еще в декабре стреляла на лекции профессора.

— Вот именно. И зачем ей тогда…

— О чем вы, Родион Георгиевич?

— Нет, ничего… Грузите в пролетку и ридикюль не забудьте. А я пока с лихачом ее побеседую. Узнаю, откуда вез.

Маленький Джуранский перебросил через плечо обмякшее тело, как полотенце.

— Второй день подряд приходится носить на руках симпатичных женщин, — сказал он. — Вот и кулаки мои сыску пригодились.

И тут случилось редкое чудо: Железный Ротмистр улыбнулся.

Папка № 38

Пока Джуранский приводил барышню в чувство легкими шлепками и нашатырем, Ванзаров осмотрел ридикюль. Ни флакончика с волшебным напитком, ни баночки с мышьяком. Среди женских мелочей нашлись запасная обойма к пистолету и открытая пачка сотенных купюр с печатью Сибирского торгового банка на бумажной ленте.

Он рассмотрел маленький браунинг. Пистолет был предназначен для защиты дам, обладал небольшой дальностью, но с близкого расстояния мог свалить любого. Ванзаров погладил полированный ствол. Он был неравнодушен к браунингам. В его сейфе хранился FN-Browning M1903, или, как чаще называли эту модель, Browning № 2. В Бельгии для русской полиции была закуплена небольшая партия таких пистолетов, и ему удалось получить для себя один. Наганы образца 1895 года, стоявшие на вооружении Департамента полиции, Ванзаров не уважал.

Девица мотнула головой и посмотрела на Джуранского сощурившись, словно пытаясь понять, кто перед ней. Она застонала и попыталась поднести руки к вискам. Наручники помешали.

— А, кандалы… — сказала она. — Поздравляю, Ванзаров.

— Бить женщин — верх неприличия, но вы не оставили выбора. Подать воды?

— От вас ничего не возьму. От ищеек охранки — лучше смерть, чем помощь.

Джуранский угрожающе засопел.

— Мы не охранка, а сыскная полиция, и вы это отлично знаете, — сказал Ванзаров. — Так что, сударыня… Кстати, как вас называть: Вера Павловна Холодова, или Елена Медоварова, или Ника Карловна Полонская? Или Ласка, как назвали вас филеры? А может, агент Охранного отделения Шмель?

Ротмистр уставился на своего начальника, но сейчас Ванзарову было не до него.

— Как вижу, вы много знаете, — сказала она.

— Даже больше, чем вы можете представить, — согласился Ванзаров. — Так как вас величать?

— Раз все одно погибать, — красавица пожала плечами, — так лучше под своим именем. Меня зовут пани Ядвига Зелиньска. Я полька и горжусь этим. Ни о чем не жалею, ни в чем не буду раскаиваться. Все, что сделала, я сделала ради одной великой цели — свободы моей несчастной, униженной родины. Жалею только об одном: не успела нанести смертельную рану вашей империи.

На виске ее горела ссадина, волосы сбились в комок, под глазами выступили глубокие черные круги, но в порыве Зелиньска казалась удивительно прекрасной. Ротмистр невольно поправил галстук и пригладил волосы.

— Раз мы познакомились, пани Зелиньска, может, поговорим?

— Я ничего вам не скажу, — ответила она.

— Охотно верю, да и Мечислав Николаевич в этом не сомневается. Рассказывать вам придется полковнику Герасимову и его подручным. Они не будут церемониться. Мы же всего лишь побеседуем при вашем любезном согласии. Без всякого протокола, заметьте.

— Не интересует.

— А если я сделаю выгодное предложение?

Она усмехнулась:

— Выгодное? Мне? Билет до Варшавы?

— Лучше. Я не стану раскрывать начальнику Особого отдела полиции, кто на самом деле прятался под кличкой Совка и кто подкинул чужой снимок убитому офицеру Жбачинскому. Что избавит вас от общения с его подручными. Я даже не стану спрашивать, зачем вам понадобилась эта двойная игра. Годится?

— Вы принимаете меня за кого-то другого, — отвечает Ядвига. — То есть пекельна помилка, прошу пана[26].

— Тогда расскажите, как убили Ивана Наливайного, Надежду Толоконкину и мистера Санже. Расстрел агентов в банке мы наблюдали. Что же касается доведения до скоропостижной кончины Эдуарда Севиера…

— Я не убивала их.

— Кого именно?

— Ивана, Надю, да и Джулиана тоже, а этого Севиера вовсе не знаю. — Она застонала.

— Ротмистр, принесите воды и капли. У Власкова наверняка имеются. И, пожалуйста, быстрее!

Джуранский выскочил рысью.

— Благодарю вас… — еле слышно сказала Зелиньска.

Ванзаров пересел поближе к ней:

— Как понимаю, пани Ядвига, если не вы это сделали, то остается госпожа Лёхина, или, точнее Раса Гедеминас Адамкуте.

— Раса в арестантской?

— К сожалению, нет. Вчера госпожа Адамкуте погибла. В этом кабинете.

— Ее били?

— Она захотела этого избежать. Воспользовалась оружием, которое вы ей предоставили. Выстрел прямо в сердце. Она не мучилась. Никто не успел даже пальцем пошевелить. Мне очень жаль. Поверьте.

Зелиньска закрыла глаза.

— Каждый должен платить за свободу свою цену. Раса заплатила свою. Иван был сумасшедшим, заносчивым, эгоистичным, но увлеченным существом. А Надя просто глупая, доверчивая дурочка. Джулиан — добродушный балбес, любитель денег, жизни и женщин. Убить их — большой грех.

— Намекаете, что Адамкуте смогла?

— Сами сказали: некому, кроме нее.

— Как вы узнали о смерти Наливайного?

— Утром 1 января приехала к Окунёву и застала его в состоянии глубочайшей тоски… — Зелиньска говорила медленно, смотря перед собой. — Он сказал, что Иван погиб, нашли на льду мертвым. К нему уже приходила полиция, он не представляет, как это могло случиться.

— А про смерть Надежды Толоконкиной?

— Раса сказала.

— Неужели? А мне кажется, что вы забежали в участок, закрыв лицо платком. Как будто знали, что с ней случилось. Искали ее? Или подозревали?

Ядвига промолчала.

Вошел Джуранский с наполненным стаканом. Она схватила и выпила большими глотками. Отдышавшись, сказала:

— Думайте что хотите… Мне хватает собственных грехов, за чужие отвечать не желаю. Было так: рано утром Раса с безумными глазами врывается в номер, который я снимала в «Сан-Ремо», заявляет, что Надежду засунули в сугроб и заморозили до смерти. Она сама видела мертвое тело в полицейском участке.

— И что же?

— Откуда она могла знать, что Надю именно засунули? Проговорилась…

— У вас большие способности к логике. Что же она сделал с Наливайным?

— Наверняка отвела на лед, там и покончила. Утопила.

— Как Раса справилась с господином Санже, он все-таки боксер?

— Вот уж не знаю… Опоила его чем-нибудь…

— Возможно. А где снимала квартиру?

— Не знаю, где-то на Васильевском.

— Разве не она снимала апартаменты в «Сан-Ремо»?

— Нет, я…

— Вам все ясно, Мечислав Николаевич? — спросил Ванзаров. — Вот как, оказывается, все раскрылось. Мы держали убийцу в руках. Теперь она навсегда ушла от возмездия. Что ты будешь делать, перехитрила сыскную полицию барышня…

Джуранский благоразумно промолчал.

Ванзаров предложил еще воды, но Ядвига отказалась.

— Раз все прояснилось, тогда простой вопрос из любопытства: кто придумал оставить записку от имени сыскной полиции портье «Сан-Ремо»?

— Раса, — ответила Зелиньска.

— Кто ездил на дачу профессора и назвался городовому моим агентом?

— Тоже она. — Ядвига обернулась на Джуранского. — Рассказала, как в нее четыре раза не попал, очевидно, этот господин.

Ванзаров удовлетворенно кивнул:

— Вот оно что! А я все понять не мог, кто бы это мог быть. И что же госпожа Адамкуте там искала?

— Откуда мне знать! Может, деньги.

— В таком случае, пани Ядвига, раз вы мне открыли глаза… Объясните: откуда ваша подруга узнала, что расследование веду я?

Она нашлась очень быстро:

— Сказала, что видела вас в «Медведе». Заподозрила неладное.

— Так это была она? Вот как! Что ж… Вы, пани Ядвига, сильная и честная женщина, — сказал Ванзаров. — Как же вы могли так близко сойтись с убийцей?

— У нас с Расой общее дело, ради которого мелочи неважны.

— Великий бог всеобщего счастья.

— Что вы об этом знаете?

— Очень многое. Например, что профессор открыл состав легендарного напитка богов и решил с его помощью построить рай на земле. А ему хотелось занять скромное место творца, нового Фауста, сверхчеловека. Правда, он не учел, что последствия приема наркотического вещества оказались несколько неожиданными. Ведь так?

— Вам Раса рассказала? О профессоре?

— Мы знаем состав сомы, знаем, как ее пьют и что происходит после. Знаем, что профессор хотел возродить забытое божество и дать народу новую религию. Что вы случайно придумали символ этой религии — пентакль. Мы знаем почти все.

— Это очень хорошо, — Ядвига улыбнулась. — Что же вас интересует?

— Что было после того, как Окунёв объявил вам и вашим подругам о пришествии в мир бога Сомы.

— Снимите наручники, — попросила она. — Не бойтесь, не убегу.

Ванзаров позволил. Щелкнула пружина, Зелиньска растерла запястья, посиневшие от французских браслетов.

— Зачем вам это, Ванзаров? Изменить уже ничего нельзя… Раса мертва, Иван мертв, Санже больше нет. Да и мне недолго осталось. Вам не под силу противостоять судьбе… Свершится то, что должно.

— Чистое любопытство.

— Как знаете…

— Так что он устроил?

Показания пани Ядвиги Зелиньской

В тот вечер учитель отвел меня в кабинет и просил прибыть на дачу в Шувалово завтра к восьми. Я спросила зачем. Он ответил, что 21 декабря посвятит нас богу Соме, совершив обряд возлияния. Он взял с меня слово, что я не скажу ничего Расе, которую он знал под именем Марианны Лёхиной. Я спросила, почему ученица не может быть посвящена.

Он ответил:

«Новое пришествие Сомы в мир должно быть встречено только посвященными. Марианне в этой церемонии нет места. Она глупа и будет причащена не как жрец, а как простой смертный».

Я обещала приехать. Он попросил захватить чистую простыню. В назначенный день, ровно в восемь вечера, я подъехала к даче. В окнах домика горел свет. Я постучала, учитель открыл. Он был закутан в простыню, как в тогу, приказал мне скорее переодеться и скрылся за занавеской, которая отделяла вторую комнату. Я быстро скинула одежду и закуталась в простыню. Он выглянул, пригласил войти.

В другой комнате на полу, в центре начерченного мелом пентакля, стоял медный таз с тлевшими угольями. Надежда Толоконкина сидела, завернутая в простыню. В комнате стоял тяжелый дух. Я спросила, не станем ли мы поджигать дом, учитель ответил, что это совершенно безопасно. Он указал мне занять левый нижний луч, как раз рядом с Надей. На правом верхнем углу он поставил подсвечник, после чего принес серебряный поднос, прикрытый салфеткой. Под ней оказались хрустальные бокалы. В одном было налито молоко, в другом — что-то похожее на мед, в последнем — темная густая жидкость. Один бокал был пуст. Надя встала на колени и молитвенно сложила ладони. Я последовала ее примеру. Он простер руки и сказал:

«Сегодня, в священный вечер, мы, жрецы адхварью, призываем тебя, о Сома Павамана, великий бог, сын неба и земли, Всезнающий Небесный Возлюбленный, позволить нам прикоснуться к соку Господина Леса, сыну Синдху, небесному цветку, принесенному священным орлом, выжатому нами по правилу, очищенному сквозь овечьи шкуры и смешанному под возглас «Вашат!».

«Вашат!» — крикнула Надежда.

«Позволь нам восславить тебя, испив божественный напиток, равный силе амрите, а могуществом не имеющий равных, дарующий радость, открывающий взор и дарящий бессмертие! Так опьяняйся же телом от напитка для великого дарения! Живя в завете Адитьи, да будем мы в милости у Митры! Вашат!»

Учитель протянул бокал Надежде, она макнула палец и нарисовала ему на груди пентакль, а затем и себе. Надя повернулась ко мне, я подставила шею. О чем потом жалела. Я не знала, что жидкость въедается в кожу и ее невозможно смыть. Больше я не могла надевать платья, открывающие шею.

Он опустился к подносу и, напевая на непонятном языке, перелил в пустой бокал часть темной жидкости, добавил туда молока, а напоследок долил меду. Учитель пронес бокал над углями и сказал:

«О Сома-Пушан, помоги мне! Да победим мы во всех сражениях вместе с тобой! Во славу Сомы! Вашат!»

Он сделал большой глоток и сразу передал Надежде. Она повторила: «Во славу Сомы! Вашат!», отпила и передала кубок мне. Я произнесла торжественные слова и уже хотела глотнуть, когда учитель затрясся. Его тело буквально разрывали конвульсии. Он дико зарычал, сорвал с себя простыню и крикнул:

«Я вижу его! Молодой бог на солнечной колеснице! Как ты прекрасен, Сома! О Сома! Ты вошел в меня! Он во мне! Я сам стал богом! Я способен видеть сквозь космос и время! Я умею летать! Я могу один сразить орды врагов! Как ты прекрасен, великий бог радости!»

Я держала в руках нетронутый бокал. Рядом билась в конвульсиях Надежда. Она дико смеялась и размахивала руками. Учитель схватил подсвечник и стал им размахивать, как флагом, бросил его в таз и набросился на Надежду. Я не знала, что делать, и вылила смесь в огонь. Они свились в клубок и бесновались не меньше четверти часа. Постепенно силы оставили их, они упали без чувств. Я потрогала его тело — оно горело. Видимо, температура была очень высокая. Жар был и у Нади. Боясь, что замерзнут, я накрыла их одеялами.

Под утро они проснулись, ничего не помнили, чувствовали себя плохо и еле могли разговаривать. Я пошла за извозчиком, его отвезла на Васильевский, Надю к родителям.

Вечером этого же дня я снова пришла к учителю. Ему было плохо, он не мог есть. Лицо осунулось, жаловался на тошноту и головокружение. Я предложила позвать доктора, но он отказался. Спросил, как я себя чувствую. Я ответила, что прекрасно. Сома — чудесный напиток. Он сказал, что лунный бог, видимо, любит меня. Я спросила, чем могу помочь. Он вытащил пузырек с зеленой жидкостью и попросил смешать с молоком и медом. Я сделала все, как он сказал, и подала сому в маленькой рюмочке. Учитель выпил и сразу преобразился, вскочил, глаза его горели. Он бегал по комнате, пел и кричал. Безумие продолжалось не более десяти минут. После чего упал на ковер и затих.

Я спросила: «Вы меня слышите?» Он ответил: «Слышу». Я спросила: «Можете встать?» Он сказал: «Могу». Я приказала: «Встаньте!» Он, как сомнамбула, встал. Глаза открыты, он меня не видел. Мне стало интересно: будет ли выполнять все мои команды? Я приказала ему поднять правую руку. Он поднял. Приказала поднять левую ногу. Он исполнил. Сказала, чтобы сел за стол, и учитель подчинился. Через час, когда действие напитка закончилось, он ничего не помнил.

ВОПРОС: Где и когда вы познакомились с Окунёвым?

В начале декабря я пришла на его общедоступную лекцию в Соляном городке. На лекции оказались двое пьяных приказчиков, которые устроили скандал. Я напугала их выстрелом из браунинга. Он подошел поблагодарить, и наше знакомство началось.

ВОПРОС: Когда была сделана фотография?

Утром 20 декабря, накануне причащения сомой. Учитель сказал, что этот исторический день должен быть запечатлен. Когда мы пришли в ателье, фотограф предложил нам самую тривиальную семейную фотографию. И тогда учитель попросил меня, Марианну и Надю составить фигуру пентакля. Мы сделали все, как он сказал.

ВОПРОС. Как вы использовали свойства напитка?

Не понимаю, о чем вы.

ВОПРОС. У кого оказался весь запас сомы?

Я не знаю.

ВОПРОС. Где был Иван Наливайный?

Его не было с нами.

ВОПРОС. Под каким именем вас знал профессор?

Вера Павловна Холодова.

Папка № 39

— Откуда у вас снимок? — спросила Зелиньска.

— Так это Раса произвела неизгладимое впечатление на приказчика фотоателье, капнув ему сомы?

Ядвига кивнула.

Ванзаров по-гусарски расправил усы:

— Спасибо за честность, пани Зелиньска.

— Не стоит благодарности…

— Позволите задать вопрос, наверное, последний?..

— Попробуйте.

— Кто решил отравить сомой мистера Санже?

Выждав, Зелиньска ответила:

— Никто…

— Но вы же заставляли его привозить в «Сан-Ремо» молодых и богатых мужчин.

— Ах, вот что! — сказала она. — Вы ошибаетесь…

— Разве не вы напоили Санже ликером с сомой? Разве не вы шантажировали его некой бумагой? Разве не вы заставили подписать Эдуарда Севиера чек на пятьдесят тысяч? Надеюсь, вам известно, что Севиер умер пять дней назад?

— Вы не понимаете…

— Что именно?

— Обвинения не по адресу.

— Неужели? Кому же их адресовать?

— Вы не понимаете простых вещей…

— Кто же загадочный гений злодейства, если не вы, госпожа Медоварова-Холодова?

Зелиньска повелительно подняла руку:

— Обещаете быть откровенным?

Ванзаров обещал ничего не скрывать.

— Как вы узнали, что я приду именно в этот банк?

Раскрывать карты было нельзя, впереди у нее допросы у Герасимова. Пришлось сымпровизировать: после случая в Сибирском во все банки столицы было разослано предупреждение не выдавать крупные суммы на предъявителя без тщательной проверки. Особенно если предъявитель — дама. И сразу сообщать в полицию.

Доводы Ванзаров излагал без огонька.

— Ну, что ж… Откровенность за откровенность, — сказала Ядвига. — Вы хотите знать, кто напоил Санже? Так я скажу вам: я никого не предавала. Даже когда работала на охранку. А уж тем более сейчас…

Допрос зашел в тупик.

— А что, пани Зелиньска, все-таки попробовали сому? — спросил Ванзаров.

— Я не смогла.

— А Раса?

— Не знаю. Последние дни она сильно изменилась.

— Как вы собирались осуществить пришествие Сомы к народу?

— На все воля Божья.

— Зачем трижды телефонировали мне с угрозами?

Ядвига с интересом взглянула на него:

— А я думала, что ваша жена что-то напутала с этим телефонированием.

— Во-первых, не жена, а сестра. Первый раз четвертого января. Последний — вчера.

— Хотите поймать в ловушку? — она усмехнулась. — Не выйдет. Вы от меня ничего не добьетесь.

Ванзаров направился к ящику телефона, но остановился:

— Можно личный вопрос, пани Зелиньска?

— Слишком много вопросов… Но так и быть. Напоследок.

— Неужели за свободу вашей любимой Польши ни в чем не повинные дети должны были заплатить своей жизнью?

Зелиньска насупилась и ответила:

— Это мой личный расчет с петербургской полицией за арест пять лет назад.

Ванзаров покрутил ручку телефонного аппарата, назвал барышне на коммутаторе номер Герасимова. Полковник обещал доехать с Мойки за пять минут.

— Мечислав Николаевич, будьте добры надеть нашей гостье наручники. Клиенты Охранного отделения должны быть в надлежащем виде.

Ротмистр бережно защелкнул на тонких запястьях тертые браслеты.

Конспект лекций полковника жандармского корпуса Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

Приятно было видеть знакомое лицо с расплывающимся синяком. Выглядел Шмель слегка удрученным, помятым и притихшим, крылышки ему подрезали основательно. Долетался агент-невидимка. Во всем этом была капелька дегтя: взяли беглянку не мы, а сыск. Впрочем, это одно и то же. Работаем ради одного дела и сохранения спокойствия в нашем отечестве. Чтобы не устраивать при посторонних ненужных сцен, мои люди взяли барышню накрепко, наручники надели наши, английские, а не хлипкие браслеты полиции. Она еще пыталась красиво уйти, кричала что-то вроде: «Да здравствует Польша», ну и тому подобные глупости. Можно понять ее состояние: такую умницу взяли. Подробности задержания я и хотел выяснить.

Когда крики ее на лестнице затихли и мы с Ванзаровым остались вдвоем, я спросил, как вышли на след.

— При расследовании смерти господина Наливайного удалось выйти на секретаря американской миссии господина Санже. Он заподозрил, что его хотят отравить и ограбить, указал, где можно взять преступницу. Я вам докладывал.

Умеет господин Ванзаров отвечать так, что и не придерешься. Однако так просто отделаться у него не получится. Спрашиваю:

— Какое отношение к этому имеет профессор Окунёв?

— Входит в круг подозреваемых.

— Что удалось о нем установить?

— Самодовольная личность. Улик и фактов недостаточно для ареста.

Какие они все-таки наивные, в сыске. Если бы мы об уликах беспокоились, борьба с врагами отечества давно бы уже встала на тормозах.

— Что-нибудь особенное заметили? — спрашиваю.

Ванзаров смотрит на меня чистыми и наивными глазами:

— Только одно: Наливайный — гермафродит. У него редкая форма полного двунастия, как уверяет господин Лебедев.

— Обстоятельства его смерти до удивления похожи на смерть мистера Санже и некой купеческой дочки Толоконкиной. Не находите?

— Именно так, — отвечает Ванзаров. — Все следы ведут к Окунёву, но пока не можем его взять крепко.

— Шмель какое имеет к этому отношение?

— Скорее, к господину Санже. Она хотела его тривиально обокрасть.

— Да, это на нее похоже. Вспомнила воровскую молодость. Что-нибудь еще она вам рассказала?

— Это было невозможно. После меткого удара ротмистра Джуранского она минут пять как очнулась. Думали уже карету «Скорой помощи» вызывать.

— В банке она от вас ушла, трое агентов убито. Где же вы ее поймали?

— Убит один, двое ранены. Взяли в «Польской кофейне». При помощи логических умозаключений.

Умен и хитер, извивается, как карась на сковородке. Никак его не прихватишь. Подумал: что время терять, все, что надо, Шмель и так расскажет, а потом, в случае чего, побеседуем с чиновником Ванзаровым.

Благодарю и прошу выдать дело гермафродита. Он заявляет:

— У меня этого дела нет.

— То есть как? — спрашиваю.

— К смерти Наливайного проявил интерес Особый отдел полиции и лично его заведующий господин Макаров. Вчера Николай Александрович лично изъял у меня дело, дав приказ прекратить по нему любые разыскные действия.

Взял себя в руки, спрашиваю спокойно:

— Что было в деле?

— Прошу простить, господин полковник, не имею права раскрывать обстоятельства. На этот счет имею строгий приказ от вышестоящего начальства. Я привык четко выполнять все распоряжения.

Что тут поделать! Прохвост Ванзаров строго следовал букве служебных инструкций Департамента полиции. И даже я, при всей своей власти, не мог отменить приказ Особого отдела. Пробую зайти с другого конца, ласкового:

— Родион Георгиевич, ценю вашу порядочность. Но хоть пару словечек, что вам удалось узнать о роли моего агента в этом деле? Приватно.

— Ну, разве приватно. Полонская имела контакты с убитым, но никаких улик ее виновности в смерти Наливайного я не нашел. А допрашивать вы запретили.

Изъяв фотографию Шмеля, я попрощался, но намекнул, что наша встреча, возможно, не последняя. Он выразил готовность оказать любую помощь. Скользкий господин, очень скользкий. Нам бы такой очень пригодился.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Скажу вам, Николай, не таясь: после таких скачек с препятствиями даже мне потребовался отдых. Кажется, служишь в сыскной полиции, работай с бумагами да свидетелей допрашивай. А тут не успел из одной фланговой атаки выскочить, как тут же с головой в новую. И без остановки. Что я, железный человек, что ли? Двужильный у меня командир, не иначе. Но и ему передышка потребовалась. Пригласил пройтись по морозцу.

Вышли мы на Екатерининский канал и направились к Театральной площади прогулочным шагом. Ванзаров руки за спину заложил, идет молча. Не смею нарушить его мысленного средоточения. Жду, когда сам начнет. А так и подмывает спросить. Но нельзя. Чего доброго, обидится, и наш поход в самом деле обернется пустой прогулкой. Надо терпеть.

И терпение мое было вознаграждено. Он под руку меня взял и говорит:

— Займемся, ротмистр, майевтикой.

— Не имею чести знать, — отвечаю.

— Повивальное искусство, с помощью которого поможем родиться истине. Как говорил Сократ, за неимением собственной мудрости буду задавать вопросы, а вы отвечать. Таким образом мы отыщем истину. Согласны?

Что тут сказать? Дело нам привычное — на вопросы начальства отвечать. Хоть командира эскадрона, хоть Сократа.

— Одно условие: на простые вопросы должны быть простые ответы.

Куда нам до сложных. Простые бы в вожжах удержать.

— Что мы знаем, ротмистр? — он мне.

Ничего себе простой вопрос. Говорю аккуратно:

— Много чего знаем…

— А знаем, как был убит Иван Наливайный?

— Думаю, да.

— И как же?

— Его опоили большой дозой сомы.

Вижу: не понравился ответ командиру моему, но пока терпит.

— И что же дальше?

— Приказали идти на лед, чтобы он упал в прорубь. Он упал на снег. А дотащить до воды сил у убийцы не хватило, — отвечаю.

— То есть убийца шел рядом с ним.

— До самого конца.

— Тогда ему пришлось лететь по воздуху: на снегу остались только следы жертвы. Если не считать следов ледорубов…

— Подмела за собой следы, то есть…

— Это уже не логика, а фантазии, — Ванзаров морщится, усы торчком. — Давайте проще и только факты.

— Отравили и отправили замерзать.

— При этом убийца знал, что сома… тьфу ты, наркотический состав вызывает жар?

— Конечно, знал. Еще бы не знать.

— И приказал идти на лед…

— Так точно, — говорю.

— Что «так точно»?! Если убийца мог управлять сознанием жертвы, почему убивал так сложно и рисковал, что жертва выживет? Почему не приказать подняться на крышу и броситься вниз?

— Тело надо было скрыть.

— А что в нем такого?

— Может, записную книжку уничтожить.

— Что мешало просто ее забрать?

— Не могу знать, — говорю. — По всему выходит, не во всем она такая умница. А все-таки дурой вышла.

Ванзаров споткнулся на ровном месте и спрашивает:

— Кто дура?

— Убийца. Зелиньска то есть. Или эта литовка скромная.

— Так, ротмистр. С майевтикой у нас с вами выходит не очень, — говорит мне Ванзаров. — Начнем еще раз. Допустим, Ивана убила пани Зелиньска. То, что она, не задумываясь, применяет оружие, мы видели. Психологически у нее хватит сил на такой поступок. Но для этого должен быть точный и важный мотив.

— Должен быть мотив, — соглашаюсь. — Только непонятно какой.

— Вернемся к двум англичанам, которых она опоила сомой. Ради чего?

— Ради денег.

— Это понятный и вразумительный мотив. Деньги ей нужны для революции или на шляпки. А ради чего она погубила американского дипломата?

— Тоже ради денег. Пятьдесят тысяч — не шутки.

— Чем ей помешала купеческая дочка?

— Может, денег не дала…

— Толоконкина не просила у родителей денег.

— Могла узнать, что подруга убийца, лишний свидетель.

— Хоть какой-то смысл, — соглашается Ванзаров. — Но зачем Зелиньской убивать безобидного гермафродита?

— Не знаю.

— Отвечайте точно.

— Иван что-то видел, или слышал, или подозревал.

— А конкретнее?

— Он понял, что Зелиньска не пила сому.

— И что из этого следует?

— Мог пожаловаться профессору, он бы отказал Зелиньской. Выгнал бы ее… Да мало ли что…

Ванзаров помолчал и спрашивает:

— О чем может думать человек в состоянии, в котором были профессор и Надежда?

— Только о новой порции… сомы, — говорю.

— Будет ли профессору дело до какой-то Веры Холодовой?

— Наверное, нет.

— И какой у нас остается повод для убийства Наливайного госпожой Зелиньской?

Не хочется, а признаешь: никакого.

— Пойдем дальше, — Ванзаров говорит. — Зелиньска видела, как действует сома… Да что такое! Ладно, пусть будет сома. Нужно ли ей проверять действие сомы на Иване Наливайном?

— Скорее незачем.

— Кем был Наливайный для профессора?

— Другом сердечным, сами говорили, как он убивался…

— А кем был профессор для нашей пламенной революционерки?

— Дойной кобылой… То есть коровой… Нет… — тут я запнулся. — Хотел сказать: курицей, несущей золотые яйца.

— Верное замечание. С помощью сомы Зелиньска могла заработать в Петербурге и в любом крупном городе России и Европы колоссальные деньги. Другой вопрос: сколько из них пошло бы на революцию? К началу января сома у Зелиньской заканчивалась. Не зря они с Расой Адамкуте ездили на дачу. Они искали волшебное зелье.

— Так точно, — говорю.

— Кстати, ротмистр, вам ясно, что городовые в Шувалове за поджог приняли?

— Не так чтобы очень…

— Да церемонию сомы: профессор подсвечником размахивал, огонь в окнах, вот они и решили, что пожар.

— Надо же, как просто… — говорю, а самого такая досада гложет: что же это я?

— Вернемся к нашим баранам. Получается, что Зелиньска была заинтересована в соме, но уничтожила невинного Наливайного, друга профессора, рискуя порвать отношения с поставщиком.

— Странно, конечно…

— И какой вывод? Она не причастна к смерти Наливайного? Заметьте, не я это сказал, — Ванзаров ухмыляется. — Займемся Марианной Лёхиной, то есть Расой Адамкуте. Почему мы подозреваем ее?

— Во-первых, явилась в участок убедиться в смерти Толоконкиной, во-вторых…

— С чего вы взяли, что Раса хотела убедиться в смерти Надежды?

Тут уж я возмутился:

— Я сам видел!

— Что видели?

— Она вбежала с криками «Помогите!», увидела купеческую дочку, оттолкнула городовых и тут же выскочила.

— В чем ее вина?

— Да хотя бы… — начал и не знаю, чем закончить.

— Так что же, Мечислав Николаевич?

— Вы меня запутали…

— И не думал. Если Раса бросила Надежду в сугробе, зачем убийце так рисковать и лезть в пасть волку, то есть в полицейский участок?

— Хотела убедиться, что она мертва…

— Могла она за то кратчайшее время понять, мертва Толоконкина или нет?

— Заскочила и выскочила.

— Что можно увидеть за несколько секунд?

— Лицо…

— А зачем Расе надо было увидеть ее лицо?

— Чтобы узнать, что это — Толоконкина.

— То есть она не была уверена, кого притащили Щипачев и городовой.

— Выходит, так…

— Почему Раса была не уверена, что это Толоконкина?!

Совсем замучил. Признаю: не могу этого понять.

— Но ведь это очевидно! Мечислав Николаевич, смелее, не коня покупаете…

Что тут поделать? Пример к стенке:

— Только одно: Адамкуте не убивала Толоконкину…

— Она что-то увидела на улице и решила проверить. Вот и все. Причем у меня нет уверенности, что это была Раса, а не Ядвига. Хотя это совсем не важно. Но был ли у Расы какой-нибудь иной, чем у Зелиньской, повод убить Ивана и Надежду?

— Ей тоже были нужны деньги для революции.

— Профессор утверждал, что он был на новогоднем балу Бестужевских курсов…

— Сам проверял его ложь…

— Почему он соврал?

И тут меня как молнией поразило:

— Да ведь Окунёв, как пить дать, был под сомой! Ему могло и не такое примерещиться!

— Что из этого следует?

— Нет ни мотивов, ни улик против Адамкуте, — говорю и сам не верю, что такое сказал. Вся моя уверенность карточным домиком развалилась.

— Браво, ротмистр, — говорит Ванзаров. — Раса тут ни при чем. Думаете, возможно, чтобы Зелиньска пошла против своих опекунов из охранки ради того, чтобы убить Наливайного? Абсурд! Следовательно, Ядвига не совершала двух убийств. Что следует?

— Профессор сам убил Ивана и Надежду.

— При этом оставил на самом видном месте улику: скатерть-домотканку.

— Так точно, странно это… — говорю.

— Кто же тогда настоящий преступник?

Тут я чуть не подпрыгнул:

— Кто-то четвертый!

— Это простой, но шаткий вывод. Важнее другое. Зелиньска врала, наговаривала на Адамкуте и путала следы только ради того, чтобы скрыть от нас истинный смысл этих событий. Как, впрочем, и Раса.

Хоть мне в таких логических скачках бывать не приходилось, но и я вкус ощутил.

— Одно к одному, — говорю.

— Нам помогают пойти по ложному следу. Загадочная смерть Наливайного невдалеке от дома профессора, когда у того нет алиби. Тело Толоконкиной брошено возле дома Окунёва. Явный расчет на быстрое обнаружение трупа. Это бросает тень на профессора. Кроме того, нанесло ему тяжелую моральную рану.

— Железная логика.

— Что за этим скрывается?

— Охота на большой куш?

— Сделано все, чтобы никто — ни мы, ни охранка, ни Особый отдел — не приблизился к соме. При этом замести все ее следы. Не зря ведь дважды пытались поджечь дачу. Поэтому единственный смысл убить Толоконкину — убрать того, кто принимал сому. Как и Наливайного. И при этом навести подозрение на Окунёва. А заодно и боксера Санже. Не было случайности и путаницы. Не было мистической мести бога Сомы людям, посмевшим разбудить его. Все заранее спланировано. Включая угрозы мне. А теперь самое главное…

— Кто убийца? — подсказываю.

— Поначалу я думал, что это творение рук господ Макарова или Герасимова. Почерк больно похож: устроить провокацию и самим ее раскрыть. Но, пообщавшись с этими господами лично, понял: они не имеют никакого представления о происходящем. Узнав про изобретение профессора, но не догадываясь, в чем его суть, они на всякий случай внедрили к нему агента. Однако их опередили. Поэтому на данный момент самый важный вопрос: что собирались делать с сомой? И кто именно?

— Теперь уж все равно ничего не выйдет. Одна мертва, другая в охранке.

— Я так не думаю, — Ванзаров мне с напором. — Убийца хорошо знаком с идеей Окунёва о свержении старой религии и создании нового мира. Пропадать такому шансу непозволительно.

— Неужто неизвестный преступник хочет получить легендарную силу бога Сомы?

— Готовится нечто худшее. Если спорынья попадает в хлеб…

Ванзаров остановился как вкопанный и уставился на тумбу с рекламными плакатами. Разглядывает русскую красавицу в кокошнике, что с подноса бутылочки пива «Калинкин» предлагает.

— Ротмистр, кто производит больше всего пива в Петербурге?

Вопрос, конечно, смешной и всем известный.

— Калинкинский завод, кто же еще, — говорю.

И тут мы побежали опять. Да еще как припустили.

Из воспоминаний Аполлона Григорьевича Лебедева

Денек у друзей моих выдался не блестящий. Уже наслышан, как их лихо разгромили в банке. Приехал, чтобы поддержать добрым или веселым словом. Уж как придется. Захожу в кабинет Ванзарова, а он лихорадочно бумажки перебирает.

Говорю ему утешительно:

— Ничего, коллега, с кем не бывает. Вы еще их одолеете. Будут и у вас хорошие вести.

Он эдак дерзко:

— У нас и так полно хороших новостей. Вот депеша: жизни Курочкина ничего не угрожает, пуля прошла навылет. А вот другая из американской миссии: требуют немедленно разыскать убийцу и при этом прекратить любые следственные действия в отношении американского гражданина. Разве не хорошая новость? Или вот еще: из Шувалова. Наш друг околоточный Заблоцкий сообщает: сегодня ночью дотла сгорела дача профессора Окунёва. Постовые никого из посторонних не видели, а когда заметили столб огня над крышей, было поздно. Разве это не отлично?

Вижу, для шуток время неподходящее, Ванзаров кипит, как перегретая колба. Надо с осторожностью. Вытаскиваю бумажку, кладу ему на стол:

— Коллега, уделите пару минут вашего драгоценного внимания.

Он не слушает, бросается к телефонному аппарату, называет номер председателя «Калинкинского пивомедоваренного товарищества» господина Эбсворта, просит принять по срочному делу и только тогда удостаивает меня:

— Что-то срочное?

— Нашел кое-какие интересные данные по гермафродитам… — говорю.

— Аполлон Григорьевич, это очень интересно, но сейчас не до лекций, — и уже к дверям бежит.

Это совсем ни в какие ворота!

— Может, послушаете?

— После, дорогой друг. Все, что связано с Наливайным, меня уже интересует мало. Дорога каждая минута…

И пулей выскакивает. Совсем не в себе друг наш пребывал. А ведь если бы послушал…

Конспект лекций полковника жандармского корпуса Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

В этот день у меня дел было выше головы. Требовалось завершить расследование происшествия 6 января, когда по нелепой случайности чуть не погибли император и его семья. Государь возглавил процессию к крещенской проруби у Зимнего дворца, которая считалась святой Иорданью. Ровно в полдень был дан залп из батареи на стрелке Васильевского острова. Одна из пушек оказалась заряжена боевой картечью. Заряд ударил поверх толпы сановных гостей и выбил стекла дворца. Я лично вел допросы подозреваемых в халатности или преступном умысле.

К тому же обстановка в городе становилась угрожающей. Бастовало сто семь тысяч рабочих, но власти не предпринимали решительных мер. Я предложил арестовать Гапона и тем самым обезглавить рабочее движение. Как агент, поп не выполнил стоящих перед ним задач и явно начал свою игру. Но оказалось, что Гапону удалось получить честное «солдатское» слово градоначальника Фуллона, что его не арестуют. Я мог злиться на такую непростительную слепоту высших чиновников, но поделать ничего не мог.

Шмелем поручил заниматься самым опытным моим офицерам: ротмистрам Илье Дукальскому и Михаилу фон Котену.

Им были поставлена задача: выяснить, что за вещество изобрел профессор Окунёв и каким образом оно может действовать. Также я потребовал выбить четкие показания, что мой предшественник, подполковник Кременецкий, был завербован Никой Карловной Полонской и работал на революционное подполье. А заодно проверить, не проводил ли господин Ванзаров неразрешенных допросов и не получил ли информацию о загадочном составе.

Подчиненные обещали, что не пройдет и часа, как на стол лягут признательные показания. Сомневаться в их способностях мне не приходилось, и я окунулся в неотложные дела.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Вырвал я у Казанского участка пролетку, уселись с начальником, едем. Вернее, мчимся. Кучер наш, городовой Ерохин, лихим наездником оказался. Кнут так и свищет, молодец, с ветерком прокатил. Конечно, перед важным делом Ванзарову надо подумать, мысли разные в порядок привести, но меня так и распирает, не могу удержаться.

— Отчего такая срочность, Родион Георгиевич? — спрашиваю.

Он ко мне наклонился, вроде чтобы городовой не услышал лишнего, и говорит:

— Помните молодого человека, который ошибся комнатой, когда проводили обыск в «Сан-Ремо»?

— Отлично помню.

— Юный денди наверняка Ричард Эбсворт, сын председателя правления «Калинкина».

И что тут такого? Не могу понять, ради чего надо нестись сломя голову. Ванзаров словно мое затруднение понял и спрашивает:

— Почему Зелиньска не напоила юного Эбсворта сомой, а оставила живым?

Опять майевтика проклятая.

— Может, влюбились? — говорю.

— Ей нужен человек, который может беспрепятственно войти в пивные цеха и вылить в чаны отраву. Сын председателя правления — вне подозрений.

— Ах ты ж… — у меня само собой вырвалось крепкое кавалерийское словцо.

— Истина всегда перед вами, — говорит Ванзаров. — Надо только ее увидеть.

Ему-то хорошо говорить. А я вот ничего не вижу, пока меня носом не ткнут. Такая вот досада.

Конспект лекций полковника жандармского корпуса Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

В восьмом часу я вспомнил, что от подчиненных нет ни слуху ни духу. А между тем прошло более пяти часов, как они занимались Шмелем. Я спустился в тюремные подвалы, которые располагались прямо в нашем здании на Мойке, 12. Камеры были устроены для временного содержания тех, кого часто вызывали на допросы по текущим делам.

Дежурный унтер-офицер тюремного блока открыл дверь камеры номер 5. Когда я переступил порог, ротмистр фон Котен вылил ведро на арестантку. Она застонала. Без сомнения, помощники постарались от души.

На ней не осталось живого места. Связали руки, губы разбили в кровавое месиво. На полу валялась шахматная доска с обрывками кожи и кровавыми разводами. Видимо, ломали пальцы между створок. Платье сорвали до пояса. На груди виднелись пятна от прижигания сигаретами. Тело пересекали следы плеточных ударов. В общем, допрос по высшему уровню.

Оба мои офицера так наработались, что в холодном подвале скинули мундиры, оставшись в сорочках с закатанными рукавами. Дукальский помахивал кожаной грушей, наполненной песком. Заметив меня, приняли стойку «смирно».

Я подошел к столу, на котором стояла пишущая машинка со вставленным листом. На нем появились заглавие проводимого допроса с датой и ответ на первый вопрос. Я прочитал, что барышню зовут Ядвига Зелиньска. Выдергиваю листок из каретки, предъявляю офицерам.

— И это все? За пять часов пристрастного допроса?

— Стараемся, господин полковник, — рапортует Дукальский.

— А результаты?

— Молчит.

— На любой вопрос отвечала бранью и пела польские песни, — добавляет фон Котен.

— Прекрасно, господа, — говорю, комкая лист и бросая на пол. — Не смогли разговорить слабую женщину. Хороши, нечего сказать!

Дукальский грушу с песком отбросил и говорит:

— Прикажете применить особые средства?

От красоты ее остались жалкие ошметки. Ах, мой бедный Шмель. Не надо было играть с нами. Жало-то уже вырвали. И тут мне пришла на ум интересная мысль: а ведь госпожи Зелиньской формально не существует. Она не имеет вида на жительство в столице и вообще здесь никогда не появлялась. Значит, не надо сообщать прокурору про арест и объяснять, кто она такая и почему потребовалось задержание. А госпожа Полонская может бесследно исчезнуть. Всякое бывает в столице. Вот пусть полиция и ищет. Что же касается агента Шмеля, то стоит уничтожить личное дело в сейфе, и этот персонаж растворится. Перестанет существовать. Нигде, ни в одном докладе настоящее имя не упоминалось. А строка в расходной ведомости перейдет другому агенту. Выпускать из камеры в таком виде Зелиньску невозможно. Она должна заговорить любой ценой.

— Делайте что хотите, но к утру у меня должен быть подписанный ее рукой подробный протокол допроса. Вам ясно? Подробный!

Офицеры мои команду приняли. И взялись за особые средства. Только я этого не видел. Не люблю кровь и крики.

Папка № 40

Управление Калинкинского завода располагалось в краснокирпичном здании на Эстляндской улице. Сыскную полицию встретила непривычная тишина. Одинокий приказчик дежурил у входа, дожидаясь гостей.

Эдуард Егорович Эбсворт, дородный господин с роскошными седыми усами и маленькой бородкой, поздоровался радушно. Ему было интересно принимать «настоящих сыщиков».

— Ну-с, господа, чем могу быть полезен? — сказал он сочным баском хлебосольного барина. — А то, изволите видеть, наши сегодня решили побастовать. Так сказать, в знак солидарности. И ведь еще вчера были довольны и жалованьем, и работой. Пролетарии — большие затейники, доложу вам. Все время норовят объединяться.

— Есть основания предполагать, что на вашей пивоварне будет предпринята попытка крупной диверсии, — сказал Ванзаров.

— Что предпринято? Господа, я не ослышался?

— Опасность далеко не шуточная.

Ротмистр молчал, но его молчание добавило угрозе основательности.

— Это что же, революционеры ручную бомбу в солодовый бак бросят? — спросил Эбсворт.

— Массовое отравление пива. Может быть, сегодня.

Схватив колокольчик, Эбсворт отчаянно затрезвонил и приказал вбежавшему секретарю вызвать директора. В кабинете появился гладкий господин, представился: Иван Ромуальдович Малецкий.

Эбсворт пригладил ухоженную бородку:

— Сыщики из полиции сообщают, что сегодня или завтра у нас планируют диверсию. У них есть данные, что некие лица хотят отравить наше пиво. Кстати, не знаете, какой сорт выбрали злоумышленники: «Баварское», «Пильзенское», «Столовое» или «Портер»?

— Почему таким серьезным преступлением занимается сыскная полиция, а не жандармы или Охранное отделение? — спросил Малецкий.

— Мы расследуем убийство, которое привело нас к возможным исполнителям этой акции, — ответил Ванзаров.

Малецкий не скрывал возмущения:

— Вот что, господа, я вам доложу… Может, где-то такое возможно, но только не у нас. У нас порядок и дисциплина. Мы не какое-нибудь затрапезное товарищество Дурдина. Мы — «Калинкин»! Лучший пивной завод России. Самый крупный, самый современный. И хочу напомнить, что у нас имеется заводская полиция, которая неусыпно несет вахту. К тому же ни сегодня, ни завтра на заводе никого не будет. Забастовка!

— Каково, господа! — Эдуард Егорович сложил лапки на круглом пузике: — Что скажете?

— Прошу выслушать некоторые детали приватно, — сказал Ванзаров.

— У меня нет тайн от Ивана Ромуальдовича!

— Как скажете. Дело касается Ричарда Эдуардовича…

Эбсворт торопливо замахал:

— Иван Ромуальдович, вы свободны. Езжайте домой, отдохните, все равно до понедельника нечем заняться.

Недобро глянув на гостей, Малецкий удалился.

— Обиделся, вот досада, — пробормотал Эбсворт. — Что хотите сообщить о сыне?

— Ваш сын знаком с производством? Бывает в цехах?

— Он мой наследник, ввожу его в курс дела. Ричард освоил рецептуру, знает весь технологический цикл, прекрасно разбирается в финансах. Сейчас оканчивает коммерческое училище… Господа, может, наконец объяснитесь?

— У вас есть его фотография?

Эбсворт повернул одну из богатых рамок, стоящих на столе.

— Вот мой дорогой мальчик, мой Ричард!

На салонной фотографии стройный юноша лет двадцати, в идеально приталенном костюме, с модной стрижкой и усиками, элегантно опирался рукой на колонну из папье-маше.

— И заколка на галстуке та же, — шепнул Джуранский.

— Ваш сын бросит отравляющее вещество в чаны с пивом.

Откинувшись на спинку кресла, председатель добродушно улыбнулся:

— Господа, это невозможно.

— У нас веские основания утверждать обратное.

— Ричард второй день болеет и не выходит из дому. Доктора прописали ему постельный режим минимум на неделю.

— Нашли причину болезни?

— Пока нет, но вызваны лучшие специалисты.

— Он не может есть, пьет только воду, сильно ослабел, и ни один врач не понимает, что за болезнь его мучает.

Эбсворт встревожился:

— Откуда вам это известно?

— Проследите, чтобы он не покидал дом в ближайшие дни.

Ванзаров поклонился и вышел.

Вырезка из «Всеобщей маленькой газеты Петербурга» за 8 января 1905 года

Во время водосвятия на Неве, в Высочайшем присутствии, при производстве установленного салюта произошел несчастный случай. Одним из орудий расположенных близ Биржи батарей был произведен вместо холостого выстрел картечью. Пули попали в полость у Иордани и на набережную, а также в фасад Зимнего дворца, в четырех окнах которого ими разбиты стекла. Ранен один нижний чин Санкт-Петербургской городской полиции. Других несчастий с людьми, насколько удалось выяснить, не было. Следствие производится. У раненого городового Романова пуля прошла через подглазную кость, искрошила левый глаз, в глубине прошла через основание носа и затем в мозг. Около трех часов дня был извлечен оттуда кусок свинца (картечи). Положение его весьма тяжелое.

Конспект лекций полковника жандармского корпуса Герасимова Александра Васильевича, начальника петербургского Охранного отделения в отставке

То, что случилось потом, я узнал от моих подчиненных. Признаю, господа офицеры, я не был готов к таким последствиям. Тем горше они стали для меня. Однако отрицательный опыт считаю важным и полезным в работе. Борьба продолжается. Ни одно поражение не может ее остановить. Мы становимся только сильнее, изучая повадки врага, чтобы опережать его. В тот раз мы проиграли сражение, но не проиграли войну.

После тринадцати часов бесконечного допроса ротмистры Дукальский и фон Котен выбились из сил. Они испробовали все, что было в нашем арсенале. И даже особый препарат, который официально не существовал, но применялся в исключительных случаях, чтобы развязать язык особо упрямым подследственным. Полька молчала. Перестав ощущать боль, Зелиньска впала в глухой обморок. Продолжать допрос дальше не имело смысла. Вернее, было не с кем. Ее проволокли в соседнюю камеру за руки и бросили на солому. Очевидно, она пришла в себя около восьми часов утра, доползла до двери и ударила в нее локтем. Пальцы ее разбили в мясо.

Охранник Баландин прибежал на стук, открыл окошечко и спросил:

— Чего надо?

— Солдатик, мне бы яблочка, — сказала она, кашляя кровавой слюной.

— Тебе, видать, мозги отбили! Баланду через час получишь.

— Я заплачу. Сбегай на улицу, может, лотошник пройдет.

— Сколько дашь?

Зелиньска подтянула ногу, сняла ботинок и вытащила из-под стельки свернутую сотенку.

— Отдам за яблочко…

Сто рублей — двухмесячное жалованье унтер-офицера. Баландин запер окошечко камеры, проверил остальные двери и выбежал на набережную Мойки.

Неподалеку как раз прогуливались лотошники с пирожками, сластями и яблоками, прихваченными морозом. Баландин подозвал разносчика, спросил, сколько за пару красных. Тот попросил гривенник. Баландин сунул ему пятак, забрал три яблока и скрылся за воротами. Он просунул в камеру самое мелкое яблоко и получил купюру.

Примерно через час, то есть около девяти утра, ему приказали доставить арестованную на допрос. Баландин отпер дверь и обнаружил на соломе Зелиньску, лежащую на спине. Она не подавала признаков жизни. В угол камеры откатилось недоеденное яблоко. Охранник поднял тревогу. Прибывший доктор констатировал полную и окончательную смерть, наступившую чуть менее часа назад. Исследование яблока показало, что оно было густо посыпано цианистым калием. Как Зелиньской удалось сохранить яд, загадки не составило. В сене был обнаружен пузырек с кристалликами цианида, а в отодранной подметке выемка, как раз по размеру. Она боялась, что не сможет проглотить яд всухую, и подкупила охранника. За что он будет разжалован и предан суду.

Когда мне доложили о случившемся, я лично спустился в камеру. Шмель окончил свой полет на гнилой соломе. Даже после допроса с пристрастием она вызывала невольное восхищение своей красотой. А впрочем, наглостью и талантами — не меньшее.

Две мысли встревожили меня в тот миг. Я подумал: как жаль, что такие сильные личности сражаются не на нашей стороне. А еще: на империю надвигается катастрофа, которую я бессилен остановить. И к этой катастрофе приложила свою ручку пани Зелиньска. Чутье подсказывало, что я прав, и от этого было горько и тоскливо. Я устроил отменную головомойку Дукальскому с фон Котеном и отправил их на месяц в филерское наблюдение. Только это уже ничего не могло изменить.

Эта история, господа офицеры, является наглядным примером, что недооценка противника может привести к сокрушительным последствиям. Особенно если противник является твоим агентом. Надеюсь, это станет для вас хорошим примером внимательного и неравнодушного отношения к службе. Присматривайтесь к тем, кому вы доверяете. И не повторяйте моей ошибки: не доверяйте самым надежным и проверенным людям. Этим вы избежите не только внезапных провалов, но сохраните служебное положение. Чего я вам искренно желаю. Благодарю, господа, за внимание.

Ремарка: аплодисменты слушателей.

Записки по 8 января

Папка № 41

Агентов на филерский пост у дома Эбсвортов Ванзаров выбрал лично. Из-за недостатка людей, занятых в обеспечении особого положения, удалось взять только четырех человек: две смены по двое.

Филеры взяли под контроль особняк в Волховском переулке в шестом часу вечера 7 января. Они засекли возвращение Эдуарда Егоровича Эбсворта. Затем в восьмом часу приехал врач и через полчаса покинул особняк.

Всю ночь филеры не смыкали глаз. Ванзаров требовал обратить особое внимание на случайных, ничем не примечательных субъектов, которые могли вертеться около особняка. Но до утра было тихо.

В семь из дома вышли кухарки с огромными корзинами и вернулись с покупками к девяти.

В одиннадцать к дому подъехал личный экипаж главы семьи. Эдуард Эбсворт в сопровождении супруги отбыл на дневную прогулку.

В полдень из дверей особняка вышел молодой человек в роскошном пальто на собольем меху в сопровождении слуги. Ричард выглядел неважно, но передвигался без посторонней помощи. Слуга высвистал извозчика. Эбсворт-младший уселся в сани и отправился на Невский проспект.

Ричард остановился у здания «Сан-Ремо», посмотрел на окна второго этажа и приказал трогать. Далее поехал на Васильевский остров, долго кружил по Большому проспекту и линиям. В конце концов остановился на 3-й линии возле дома, где проживал профессор Окунёв. Потом сани отправились на 7-ю линию, и там Ричард тоже не вышел, а лишь наблюдал за угловым домом.

Около двух часов он подъехал к ресторану «Медведь», оставил извозчика ждать. Один из филеров последовал за ним. Эбсворт-младший посидел за столом, заказав легкий обед, но так ни к чему и не притронулся, оставил большие чаевые и покинул ресторан.

Примерно в три часа пополудни он подъехал к Англиканской церкви, направился к воротам храма, но остановился и, резко повернувшись, пошел обратно и приказал домой.

В четыре часа вернулся к фамильному особняку, пробыл в доме до восьми часов вечера.

В восемь пятнадцать показался вновь, прошел на соседнюю улицу и только здесь остановил случайного извозчика.

Без четверти девять подъехал к кварталу, ограниченному Рижским проспектом, Курляндской и Эстляндской улицами, где располагались здания завода «Калинкин». Он приказал извозчику ехать по кругу. Примерно в половине десятого сани остановились у ворот солодовни на Эстляндской.

Из воспоминаний Аполлона Григорьевича Лебедева

После выходки моего бесценного друга я имел полное право обидеться. Но оставим подобные обиды милым дамам. Нам, великим криминалистам, надо думать о вечном, а не переживать из-за мелких недоразумений. Ничего, еще отыграемся на наглеце. Тем более такой козырь имеется. Так вот.

Собрав всю любезность, какую сумел наскрести, я отправился на Офицерскую. Да, хочу напомнить, Николя, что в тот день добраться было не так уж просто. В городе всеобщая забастовка. А это значит, отключено электричество. Петербург погрузился в первобытную тьму, так сказать. Театры, рестораны и магазины не работают. Конки остановились. Поезда на железнодорожных вокзалах встали. А в воздухе витало нечто тягостное и тревожное. В общем — предчувствие Апокалипсиса. Но телефонные станции работали исправно.

Захожу в кабинет и не узнаю знакомую комнату. Холод, тьмища, огоньки свечей вздрагивают. А из тьмы усы торчат. Жуткая жуть. Был бы дамой, упал в обморок. Из-за спины появляется Джуранский, напряженный, как пружина, спрашивает:

— Ничего?

— Никаких известий, — Ванзаров ему.

Ротмистр тут же исчез. А меня словно нет. Ладно. Скидываю шубу, усаживаюсь.

— Приятный вечер, — говорю. — Хорошо сумерничаете.

Часы как раз четверть десятого пробили.

— Как обстановка в городе? — Ванзаров спрашивает.

— Прекрасная. Извозчики берут втридорога. Говорят: иначе нельзя, народ бастует, а мы что, хуже? Завтра рабочие собираются идти к Зимнему дворцу с челобитной.

— Нам приказано проявлять бдительность.

— Вот так, значит? Ну, им виднее, да. Давно хотел спросить, зачем вы держите у себя эту рожу страшную?

Это я про бюст уродца-грека, что в углу торчит. Во мраке оскал его казался загадочно живым.

— Основатель метода допросов и выяснения истины, — говорит Ванзаров.

— Сократ? Развращал вольнодумными идеями афинскую молодежь, за что и был приговорен к выпиванию кубка цикуты.

— Он создал метод простых вопросов, ведущих к истине.

— И каким же образом? — спрашиваю.

— Сократ учил обнаруживать истину, задавая вопросы. Истина всегда находится прямо перед глазами. Просто мы не умеем ее увидеть вовремя. Кстати, «Сократ» происходит от двух слов: sozo — спасать и kratos — сила. Таким образом, получаем: спасающая сила. То есть сыскная полиция в чистом виде.

— А вот у нас, бедных криминалистов, нет такого досточтимого покровителя. Все приходится делать самим.

— Я с удовольствием обсудил бы с вами, Аполлон Григорьевич, вопросы философии, да только время неподходяще.

— А что так? Темноты боитесь?

— Ждем сообщения от филеров.

— Убийцу на крючок взяли?

— В каком-то смысле… Кстати, хорошо, что приехали. Можете понадобиться.

— Низкий вам поклон, — говорю. — Хоть на что-то старик Лебедев еще сгодится. А то ведь его никто не хочет слушать.

— Извините, я спешил и проявил преступную невнимательность. Прошу не держать на меня зла. За это готов позабавить вас новостями.

— Новый труп припасли? — спрашиваю.

— Нет, касаемо уже известного вам. А именно господина Санже. Жаль, что тратили на него остатки своего человеколюбия.

Друг мой крепко меня удивил, я даже забыл, зачем пришел.

— Что так вдруг? — спрашиваю.

— Изрядный мерзавец оказался, — Ванзаров отвечает. — Не буду мучить ваше любопытство, а скажу проще: врал он нам нагло. Деньги, которые дама в вуали сняла со счета Севиера в Сибирском банке, оказались на его счете в Петербургском частном банке. За небольшим исключением: тысячу он выдал Наливайному, а другую наверняка оставила себе на булавки пани Зелиньска.

Прямо не знаю, что и сказать. Это какие же надо логические выверты устроить, чтобы вот так…

— Никакой логики, ну, почти никакой, — словно угадал Ванзаров. — Во-первых, телефонировал в банк, где нас так удачно расстреляли, и задал простой вопрос: а когда на счете господина Санже появилась столь крупная сумма? Оказалось — буквально на днях. Самолично внес сорок восемь тысяч. Плюс пять, что накопил за два года беспорочной службы. Получилось ровно пятьдесят три. Спрашивается: на чем же так разбогател дипломат? Не на боксерском же ринге под именем Слая — наверняка. Остается простая комбинация: опустошить счет Севиера, напоив его сомой. Видимо, тут Санже и попался: решил выпить за компанию, не зная последствий. Деньги заработал, но подписал себе смертный приговор. Буквально неотвратимая справедливость. Так что барышни-революционерки нам не врали: они ничего не знали о его фокусах. Но здесь другая тонкость: специально ему не сказали о последствиях или с умыслом? И они ли не сказали об этом? Вот вопросы.

— А про Наливайного как узнали?

— Помните, у него мазурики-ледорубы из кармана выудили пачку денег? Осталась только ленточка Частного банка.

— Позвольте! — говорю. — Какая тут, к фигам собачьим, логика, если Наливайный утром 31-го замерз, а барышня деньги со счета Эбсворта только 3 января взяла?

Ванзаров усами улыбается:

— Рад, что заметили. Здесь все логично. Санже, как честный бизнесмен, заранее расплатился с ним. Поэтому тысяча уже была в кармане Наливайного. Как раз из Петербургского частного банка, где у Санже счет. Другой вопрос: за что расплатился? И свой паспорт отдал в придачу. Вот это интересный вопрос.

— Ответ уже знаете?

— Знаю, но раскрыть пока не готов. Кое-чего не хватает. Зато почти уверен, что предприимчивый Санже сам познакомился с пани Зелиньской, а нам врал напропалую.

— Как выяснили?

— Обрывок фотографии из паспорта. Наливайному она не нужна. Нужна только владельцу паспорта. Зачем? Чтобы опознать пани Ядвигу, когда живьем увидит. Не с профессором же ему знакомиться. И слово незнакомое на всякий случай на обороте написал. За что ему от меня благодарность.

— А про прекрасную польку откуда мысли?

— Должна была она за работу что-то получить. Такая дама из своих пальчиков все не упустит, что-нибудь да прилипнет, — тут мой друг кое-как улыбнулся. — Извините, заговорил вас. Так что вы нашли в архивах?

Вот это другое дело. Помнит, значит. Какие обиды между друзьями! Достаю блокнотик, открываю исписанный лист.

— Сделал я запрос в Медицинский департамент о случаях рождения гермафродитов с полным ложным двунастием за последние двадцать пять лет — то есть возраст, которому мог соответствовать Иван Наливайный…

— Очень интересно, — говорит Ванзаров и в кулак зевок прячет. Что за человек!

— Подобная аномалия встречается крайне редко. Так вот, за весь период был зафиксирован только один подобный случай.

Вижу, друг мой заинтересовался, сонливость как рукой сняло.

— Кто он? — спрашивает

— Не он, а она: Надежда Кабазева, 1875 года рождения.

— Почему записали женщиной?

— Роды происходили в тюремной больнице, на этапе у ссыльнокаторжной. Доктор, который их принимал, был малограмотным, записал рожденного девочкой. Лишь при повторном осмотре в возрасте пяти лет вскрылась ошибка. Но документы переделывать не стали. Представляете, до чего дошла наша бюрократия?

— Значит, Иван Наливайный по паспорту…

— Надежда Кабазева. Поэтому его невозможно было найти по адресному столу. Нет никакого Ивана Наливайного, в мужском платье ходила Надежда Кабазева.

— А кто его… ее родители?

— Отец — неизвестен. Отчество — Ивановна. Как правило, таким детям дают фамилию от имени матери… Мать — некая Кабазева. Проходила по делу «Народной воли», была членом террористической группы студентов «Свобода или смерть», отличалась крайней жестокостью. Убила офицера Третьего отделения, покушалась на жизнь московского генерал-губернатора. Получила бессрочную каторгу. Пыталась покончить с собой из-за того, что охранник дал ей пощечину. Революционная кличка — Баска. Умерла на каторге в тысяча девятисотом году.

— Когда она на каторгу попала?

Что за вопрос от такого умницы? Я повторил. Он как закричит:

— Так что ж вы раньше молчали!

— А что ж вы раньше не слушали! — я в ответ. — Вчера пытался рассказать!

Не знаю, чем бы наши крики кончились, но тут телефон зазвонил противным треском. Ванзаров схватил рожок так резво, словно этого и ждал:

— У аппарата! Понял… Выезжаем немедленно… Не упускайте его!

Бросил слуховую трубочку на крюк, выскочил из-за стола и говорит:

— Аполлон Григорьевич, мне понадобится ваша помощь…

Вот! Без Лебедева — никуда.

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Уж как гнали, думал, колеса слетят или на льду перевернемся. Все казалось мне, что двигаемся медленно. Хлопаю по спине городового, что на козлах сидит, кричу, чтобы подгонял. Он хлыстом лупит так, что лошади на морозе в мыле. Такой во мне охотничий азарт проснулся, что сам готов был в упряжке бежать. Рекорд, конечно, установили: от Офицерской до Эстляндской домчались за девять минут.

Подъезжаем. Вдалеке виднеется одинокая фигура, машет. Не дождался, чтобы пролетка остановилась, кинулся навстречу, прыгнул на подножку.

— Пять минут как вошел внутрь, — филер докладывает. — Напарник пошел за ним, но сторож ворота запер.

Ванзаров командует:

— Ротмистр, вперед!

Прыгнул я в темноту, подскочил к воротам и стал дубасить со всей силы.

— Кто там озорует? — голос послышался. — Щас полицию кликну…

— Открывай немедленно! — кричу. — Сыскная полиция!

Щеколда лязгнула, ворота приоткрылись. Высунулся пожилой сторож в накинутом на плечи тулупчике и с масляным фонариком, каким пользуются путейцы, светит на нас.

— Чего изволите, вашбродь?

— Куда пошел Ричард Эбсворт? — спрашиваю.

— Их благородия нам не докладывают. Сказали, есть надобность. Разве ж я не пропущу сынка хозяина? Взял у меня керосинку и пошел. А вам чего надобно?

Сторож с порога не сдвинулся, вход заслоняет.

— Где бродильный цех? — Ванзаров ему.

Старик махнул неопределенно:

— Тама вон…

Все ясно, время терять нечего. Выхватил у него фонарь, командую:

— Показывай дорогу! Быстро!

Папка № 42

Шли по узкой темной лестнице. За сторожем следовали Ванзаров и Джуранский, все время подгонявший старика. Следом двигались филеры с револьверами и Лебедев с чемоданчиком. Лестница кончилась, впереди темнело необъятное помещение.

— Пришли, извольте…

Вдалеке виднелся слабый огонек керосиновой лампы. Пятнышко света поднялось на высоту поднятой руки и замерло.

— Быстрее, он начинает! — крикнул Ванзаров.

Ротмистр рявкнул во всю кавалерийскую глотку:

— Стоять! Полиция!

Эхо троекратно усилило крик. Фонарик приближается к керосинке, выхватывая из темноты бока бродильных емкостей.

Ричард стоял у чана, готовясь совершить то, что обещал. Юноша был счастлив услужить светлому божеству. И хоть его била дрожь, он улыбался и шептал:

— Пусть придут радость и свет, о всеблагой Сома! Пусть будет счастье и мир, о мудрый Сома! Пусть утрутся слезы и отныне пребудет только смех, о светлый Сома! Приди к нам и напои нас напитком богов, о Сома!

Ричард поднял сосуд, который вручил ему Посланник. Он приказал капнуть по пять капель в каждый чан. Последние два дня Ричард сильно страдал от непонятной болезни, но Посланник заранее предупредил: бог Сома очищает от скверны душу нового почитателя. Надо терпеливо принять эту муку и заслужить прощение. Посланник сказал, что сегодня утром можно выпить из флакона каплю, смешав с молоком и медом. Бог Сома пошлет прощение и облегчение. Так и случилось. К вечеру Ричард почувствовал новый приступ болезни. Он решил, что бог Сома не обидится, если в его честь выпить еще одну каплю с молоком и медом. Сейчас ему было хорошо. Рядом с ним был бог Сома. И Сома был в нем.

Ричард слышал шум, но решил, что это бог Сома радуется. Он поднес к отверстию чана флакон.

Джуранский опередил. Сдавив запястье мертвой хваткой, притянул к себе склянку и вырвал. Подоспевшие филеры скрутили Ричарда. Мальчишка блаженно улыбался, не понимая, что произошло. Ротмистр протянул открытый флакончик.

— Куда дел пробку, Эбсворт? — спросил Лебедев, принимая находку.

Ричард только пьяно улыбался.

Хлопнув его по карманам, Джуранский извлек стеклянную затычку.

Подошел Ванзаров:

— Господин Эбсворт, кто вам приказал вылить сому?

Юноша беззаботно улыбнулся:

— Великий Сома! Его Посланник передал мне волю моего бога.

— Где Посланник?

— Он везде и нигде! Он здесь и далеко! Он велик, как Сома! — Ричард закрыл глаза. — У него теплый, ласковый голос. Прекрасные седые волосы и борода…

Мятая фотография оказалась вблизи лампы, которую услужливо держал филер.

— Здесь есть Посланник?

Ричард охнул.

— Я вижу жрицу Великого посланника Сомы! Она прекрасна! Я так люблю ее! Елена, куда ты пропала! Я везде искал тебя! Почему ты скрываешься от меня?

— А Посланник?

— Его здесь нет…

Лебедев потрогал лоб почитателя Сомы:

— Жар под сорок.

— Где живет Посланник? — спросил Ванзаров.

— Иди к нему! Он тебя примет! Сома примет всех! — Ричард засмеялся.

— Как его найти?

— Он сам к тебе придет!

— Что вы делали в доме на Третьей линии Васильевского острова?

— Ездил к Посланнику… Он показал мне Сому! И Сома вошел в меня! Он в моем сердце!

— Как его зовут?

Ричард улыбнулся:

— Его зовут… Посланник! У него прекрасные белые волосы, чудесная белая борода, и сам он весь в белом…

Эбсворт обмяк, повиснув на руках филеров. Ванзаров отдал приказ доставить его в участок, а когда придет в себя, вызвать отца. Окликнув Джуранского, он двинулся к выходу. Лебедев увязался за ними:

— А теперь куда?

— Пора передать привет богу Соме от сыскной полиции.

— Я с вами! — Открыв чемоданчик, Аполлон Григорьевич вручил филеру пузырек с серым порошком. — Размешать чайную ложку на стакан теплой воды, дать задержанному. Проверю лично.

Папка № 43

Язычок щелкнул, дверь отошла в сторону. Вошли неслышно. Тонкая полоска света пробивалась из-под двери кабинета. Ванзаров показал знаками, что надо делать. Джуранский кивнул, спрятал наган и встал на изготовку. Бронзовая ручка тихо пошла вниз. Ванзаров дернул створку на себя. Ротмистр бросился, как в омут. Грузное тело пало на ковер, заломили руки за спину. Щелкнули наручники. Сопротивления не было.

— Взяли! — не запыхавшись, доложил Джуранский.

Донесся возмущенный хрип:

— Как смеете!.. Это что такое! Произвол!

За что получил по ребрам легкий тычок носком ботинка:

— Советую не трепыхаться.

Огоньки свечей вздрагивали. По стенам носились тени. На рабочем столе лежали раскрытые тома. В остальном в обстановке кабинета мало что изменилось. Лежа лицом в ковер, задержанный тяжело закашлялся. Ванзаров приказал усадить его.

Повалить тело было куда проще, чем его поднять. Джуранский тянул изо всех сил, но смог только перевернуть на спину. Оставив чемоданчик, Лебедев пришел на помощь. Вдвоем они кое-как взгромоздили шесть пудов живого веса на ветхий стульчик.

Профессор издавал булькающий звук, словно внутри у него клокотала ненависть:

— Вы ответите… Вы за все ответите… Не думал, что вы такой негодяй, Ванзаров! Ну, ничего, поплатитесь… За все придет расплата… Я этого так не оставлю, дорого заплатите за произвол!

Бывший студент сел напротив и тихо сказал:

— Все кончено, Ирис Аристархович.

— За все заплатите! Дорого заплатите!.. Я дойду до самого министра!.. На каторгу пойдете… Что там у вас кончено?

— Господин Санже мертв, барышня Марианна Лёхина застрелилась, пани Зелиньска, которую вы знали как Холодову или Медоварову, находится в подвалах охранки, из которых она вряд ли выйдет живой. Потому что полковнику Герасимову это совершенно не нужно. О смерти господина Наливайного и Надежды Толоконкиной вы осведомлены. И самое главное: приход бога Сомы к людям не состоится.

— Что вы такое несете? Какой Сома? — прохрипел — Окунёв.

— То самое древнее божество, которого вы разбудили.

— Это отвратительный бред, Ванзаров! Вы издеваетесь надо мной!

— Разве я позволю себе быть невежливым со своим учителем. Тот, кого вы послали отравить сомой чаны с пивом, час назад нами задержан. Апокалипсис отменяется.

Профессор перестал издавать ужасные хрипы и уставился на бывшего студента:

— Что вы сказали?

— Никакого массового отравления жителей столицы не будет.

— Так, значит, они…

— Ваши ученицы попытались воплотить ваши идеи в жизнь. Мы им помешали. Извините.

— Вы сказали, сома… Так что, она действительно существует?

— Наркотический состав, который вызывает галлюцинации и сильнейшее привыкание, несомненно, имеется.

Окунёв удивленно крякнул:

— Вот, значит, как…

— Что удивляетесь? Вы же его изобрели.

— Ванзаров! Откуда у вас столько самоуверенной дури? Я занимаюсь литературой и борьбой с религией, а не поисками философского камня. Сома — это чистейший миф.

— Конечно, миф, — согласился Ванзаров. — Вы о ней столько слышали от окружения, но думали, что все это сказки. Только кое-кто сделал сказку былью. Нам придется немного побеспокоить вас, Ирис Аристархович. Ротмистр, расстегните ему верх сорочки…

Окунёв зашипел, как хорек, загнанный в угол, но это не помогло. Зайдя сзади, Джуранский быстро справился с пуговицами. Грудь профессора обильно поросла волосами, но была совершенно чистой. Ванзаров кивнул, края сорочки закрыли стыдную наготу. Ирис Аристархович совершенно поник и всхлипнул:

— Как вам не стыдно унижать старого больного человека…

Ванзаров принес искренние извинения, приказал снять наручники и предложил побеседовать о другом, куда более важном, чем сома. Окунёв тер запястья, на которых остались красные вмятины, слезливо сопел, но скандалить не порывался.

— Что вы хотите? — спросил он.

— Расскажите о Надежде Ирисовне Кабазевой.

Профессор не выразил бурного удивления, потупился и сказал:

— Все-таки узнали…

— Это было нетрудно.

— И что вы хотите?

— Полагаю, Надежда, имея женский паспорт, окончила Женский медицинский институт и потом служила в какой-нибудь аптеке, где берут барышень…

— Да, у Лесневской. Но это было еще год назад.

— Узнали вы о ее существовании не так давно…

— Да, — печально согласился профессор. — С ее матерью у меня случился страстный роман. Потом Веру отправили на каторгу. Я не знал, что она беременна. Года два назад я читаю лекцию, ко мне подходит симпатичная барышня, говорит, что заинтересовалась темой гибели религий. Она мне сразу понравилась, я даже подумал: не закрутить ли роман. Но бог уберег. Пригласил ее в ресторан, тут она и рассказала, кто ее мать. Я сначала не поверил, но она предъявила доказательства: фотографию, где мы с Верой снялись вместе как раз накануне ее ареста. Скажу вам, что Вера была страшный человек. Все повторяла заповедь «Катехизиса революционера» Нечаева: «Революционер — человек обреченный. Для него нет ни родных, ни близких, ни друзей. Вся его жизнь подчинена одному: страстному, полному, повсеместному и беспощадному разрушению. Всегда и везде он должен поступать так, как этого требует единственная мораль и нравственность — торжество революции…» С этим Надя и выросла.

— Двадцатый век на дворе, а у нас все то же: нечаевщина и «Бесы» господина Достоевского! — не удержался Лебедев.

Одарив коллегу строгим взглядом, Ванзаров спросил:

— Перед расставанием Вера подарила вам запретную книгу на долгую память.

Окунёв вздохнул печально:

— А это откуда узнали?

— Только предположение, не более. Так что же Вера?

— Ничего. После ареста мы больше не виделись. Но когда увидел Надю, все вернулось. Пригласил ее сюда, признался, что я ее отец. Она не удивилась. Сказала, что знает это.

— А свою… особенность тоже раскрыла?

— Что называется, прямым текстом. Характером в мать пошла.

— Что именно Надежде от вас было нужно? Денег?

— Ни разу о деньгах не заикалась, — ответил Окунёв.

— В таком случае ей был нужен комплект мужской одежды по росту. А пальто вы ей со своего плеча подарили. Впрочем, ключ от дачи в Шувалове она тоже взяла.

Профессор отер слезы, засыхавшие на щеке:

— Вроде бы надзор за мной давно снят… Как узнали?

— Только Сократова логика, которой меня обучили вы, — ответил Ванзаров.

— Хоть что-то полезное в вас заронил… А всё-таки?

— Надежде необходимо было установить контроль над двумя барышнями-революционерками. В мужском обличье это было куда проще. Вот только барышня Полонская случайно раскрыла ее тайну. У вас на даче. Зря вы туда давно не наведывались. Кстати, теперь у вас и дачи нет. Но это пустяки. Итак, Надежда получила от вас ключи, мужскую одежду, шубу, познакомилась с вашими друзьями…

— Какими еще друзьями? — спросил Окунёв.

— Санже, Толоконкина, Лёхина и прекрасная полька…

— Барышня Полонская, что ли? Не друзья они мне вовсе. Это скорее…

— Друзья Надежды. Она их сюда приводила. Устраивали чаепития…

— Конечно.

— И Лёхина с Полонской приезжали к вам узнать про судьбу Надежды…

— Все расспрашивали, как да почему.

— Они еще что-нибудь хотели?

— Спрашивали, не оставляла ли Надя каких-то банок или склянок.

— А Санже к вам не приезжал позавчера вечером?

— Нет, мы едва знакомы.

— Надежда водила вас на его боксерские поединки?

Профессор вздохнул:

— Был грех. Затащила, сильно возбуждалась от мордобоя, потом еще заставила фотографироваться с победителем. Очень любила победителей.

— Она дружила с Санже.

— Не то слово — дружила. Уж не знаю, до чего у них дело дошло. Санже на нее влюбленными глазами смотрел. Большой сюрприз его ожидал…

— Зачем ей понадобился снимок с фигурой пентакля? — спросил Ванзаров.

— Появилось у нее такое желание: сняться вместе, а она в мужской одежде. Шутка. Только Санже отказался с нами сниматься. Сказал: дипломату не полагается. Чудной такой.

Переполнившись чувствами, Лебедев вынул сигарку и спросил разрешения закурить. Профессор безразлично махнул рукой, но Ванзаров отклонил порыв.

— Теперь самое важное, Ирис Аристархович, — сказал он. — Кто придумал отравить население столицы отваром спорыньи?

— Да ведь какие идеи порой за столом не возникнут… Так, шутливые разговоры…

— Кто их начинал?

— Полонская все больше фантазировала…

— А Надежда?

— Она девушка умная, начитанная, спорила с ней…

— Кого вы просили телефонировать мне с угрозами?

Окунёв смущенно хмыкнул:

— Что было делать… Боялся, что докопаетесь. Не хотел, чтобы в Наденькину жизнь лезли грязными лапами. Это была шутка. Простите…

— Я спросил: кто телефонировал.

— Оставьте, Ванзаров. Этот человек вам ничего не сделал. Пытайте меня, но невинное существо не отдам на растерзание полиции.

— А что же сома?

Профессор изобразил глубокое непонимание.

— Кто организовал возвращение Сомы? — спросил Ванзаров. — Кто изобрел рецепт наркотической смеси?

Он безнадежно покачал головой.

— А вот мой коллега, господин Лебедев, считал, что вы ее изобрели, и настойчиво в этом меня убеждал. Как же он теперь разочарован.

Криминалист сжал в кулаке сигарку, отчего табак посыпался трухой.

— Это все пустяки, — продолжил Ванзаров. — Куда важнее узнать, откуда она появилась.

— Не имею ни малейшего понятия…

— Это же так просто: если пани Полонская и барышня Лёхина спрашивали сому у вас, искали ее на даче, а господин Санже за что-то заплатил Надежде большие деньги, какой следует вывод?

— Не может быть, — проговорил Окунёв.

— К сожалению, Ирис Аристархович, может. Надежда ведь изучала химию, ботанику, медицину, работала при аптеке. Что ж тут невероятного?

— Надя никогда ни полусловом не обмолвилась…

— Это не значит, что у нее не было сомы. Вспомните: это ведь она затевала разговоры о напитке богов?.. Вот видите… Получилась гремучая смесь: ваши фаустовские идейки, мечты пани Полонской отомстить за несчастную родину, боевой опыт барышни Лёхиной и удивительная жидкость из рук вашей дочери.

— Хорошо, допустим, вы правы! — взъярился профессор. — Но кто убил Надежду?

— Вас только эта смерть интересует? — спросил Ванзаров.

— Так нашли вы убийцу или нет?!

— Считайте, что нашел. Только не смогу привлечь к ответу. Вы же не убивали собственную дочь?

— Как вы могли такое подумать!

— Извините, профессор. На полицейской службе порой тупеешь. В качестве компенсации готов признать, что в смерти Санже и Толоконкиной вы невиновны.

— Разумеется, нет!

— И даже готов простить вам вранье, что были на балу Бестужевских курсов. Ротмистр за это вас с удовольствием расстрелял бы перед строем, но я более мягкий человек.

Окунёв развел руками:

— Ничего лучше не придумал.

— Понимаю. Защищали дочь как могли. Почему? Потому что боялись: вдруг Надежда сама в ту ночь кого-то прикончила. У нее ведь была несгибаемая воля, ребенок с каторги.

— Это мое наказание… — Профессор опустил голову, словно шел на плаху. — Могу я просить об одолжении?

Ванзаров был сегодня необыкновенно щедр.

— Покажите, как выглядит эта легендарная сома…

Лебедев с гордостью продемонстрировал пузырек:

— Вот она, красавица. По виду — зеленая муть.

— Позвольте взглянуть?

Аполлон Григорьевич, не раздумывая, протянул склянку. Окунёв бережно взял, подержал на ладони, пытаясь разглядеть содержимое сквозь темное стекло.

— Поразительно, — сказал он. — А как она пахнет?

— Откройте крышку — и узнаете.

Окунёв дернул затычку, принюхался. От густого запаха его передернуло.

— Коварная вещица, — согласился Лебедев. — Научный интерес удовлетворили, давайте назад.

Профессор протянул ладонь. Как вдруг пальцы его сжались.

— Будь проклят этот мир! — крикнул он и опрокинул склянку в рот.

Джуранский, пребывая в задумчивости, опоздал с броском.

— Держи! — крикнул Ванзаров.

Но было поздно. Аптекарский сосуд опустел и выпал из профессорской руки.

— Что бы ты, Ванзаров, ни говорил, но ты опоздал! Возмездие народного гнева уже близко! — Профессор упал на колени, тяжело дыша. — Что вы понимаете? Разве может убогий мещанин Вагнер понять замысел великого Фауста?! Нет, вы — вагнеры, не можете. Потому что вам никогда не стать сверхчеловеком! Пусть я проиграл, но будущее останется за мной! Семя уже посеяно! Скоро будут всходы!

Он задыхался. Сома рвала тело изнутри. Профессор содрал с себя одежду, упал и принялся биться головой об пол. Он вопил диким зверем, обливался потом, кожа раскалилась, от нее валил пар, как будто внутри зажглась топка. Окунёв вскочил, с чудовищной силой отшвырнул Джуранского, за ним и Лебедева, бросился вон, налетел на входную дверь и рухнул. По телу прошли конвульсии. Не прошло и минуты, как он затих. Лебедев пощупал пульс на шее.

— Все, конец.

— Нет, не конец, — сказал Ванзаров. — Остались незаконченные дела. Ротмистр, вызывайте Щипачева и оформляйте дело. А мы с господином криминалистом кое-чем займемся.

Папка № 44

Не слушая извинений, Ванзаров отправился к черному ходу и вышел на лестничную площадку. Он спустился по лестнице и оказался в соседнем дворе. В петербургских домах лестницы порою так запутаны.

— Вот вам и ответ, куда делись объекты наблюдения филеров, — сказал Ванзаров, вернувшись на этаж. — Наши следили за одним черным ходом, а барышни преспокойно выходили другим… Одолжите пинцет.

Лебедев без разговоров предоставил хирургический инструмент. Ванзаров попросил посветить. Зашипела серная спичка. Пока горел огонек, дверь в соседнюю квартиру сдалась незаконному вскрытию.

В кромешной темноте незнакомой квартиры они двигались на ощупь, пока не заметили силуэт керосиновой лампы. Ванзаров терпеливо ждал, пока Лебедев от нервного беспокойства и гложущего чувства вины ломал спички, зажигая фитиль. Наконец пламя озарило стеклянный колпак. В обманчивом свете коптилки открылась крохотная квартирка. Платяной шкаф распахнут, на полу валяется одежда. Обыском здесь не занимались. Собранные чемоданы говорили, что хозяева квартиры собрались в дорогу.

— Могу поспорить: в одном из них найдется американский паспорт для пани Ядвиги, — сказал Ванзаров. — И даже угадаю еще одну фамилию.

— Почему так уверены?

— Только в этом случае паспорт Санже в кармане Наливайного приобретает смысл.

— Не понимаю, — признался Лебедев.

— Запустив маленький хаос, они предпочли удалиться в безопасное далеко. Мистер и миссис Санже могли уехать куда угодно с американским дипломатическим паспортом.

— Почему Ядвига не могла одна?

— Могла. Скорее всего, это было ее запасным вариантом. Но семейная пара, путешествующая по Европе, не вызывает никакого интереса или подозрения. Не то что одинокая красавица… Поищем доказательства.

Пройдясь по комнате, Ванзаров нашел мужской фрак и платье, какие предпочитают купеческие барышни, с оборками и цветочками. На ковре нашлась банковская ленточка от пачки купюр. Раскрыв чемоданы, он обнаружил полный набор дамской и мужской одежды. А под кроватью белый парик и бороду.

— Это что такое? — спросил Лебедев.

— Умный маскарад. Пани Зелиньска действовала как всегда — нагло, просто и талантливо: посланник Сомы для Ричарда Эбсворта. И еще для кого-нибудь. Понимаете, почему из квартиры Окунёва раздавались вопли?

— Добивайте окончательно, друг мой, своей треклятой логикой.

— Чтобы они не раздавались отсюда и никто не заподозрил, где ее убежище. Это так понятно. Толоконкина приходила к Зелиньской, а принимать сому отправлялись через лестничную клетку к Надежде.

— Исключительно просто.

— Так же очевидно, зачем профессор соврал про вечер 31 декабря.

— Зачем?

— Его засунули сюда. Формально его не было дома. Он знал, что в квартире Надежда, но понятия не имел, чем она там занимается.

— Если Окунёв не убийца, кто же тогда? — спросил Лебедев. — Кто погубил столько человек? Кто убил Надежду?

— Это простой вопрос, — ответил Ванзаров. — Сократу бы точно понравился.

Воспоминания Аполлона Григорьевича Лебедева

Так вот, Николя. Пока пристав Щипачев занимался составлением протокола, а Джуранский с мрачным видом за этим наблюдал, я отозвал своего дражайшего друга в сторонку. Так меня распирало любопытство.

— Вы, конечно, коллега, имеете свойство пронзать время и пространство насквозь, — говорю, — но мы, простые криминалисты, в логике ничего не понимаем. Только глупости умеем совершать, за которые очень стыдно. Но, может быть, поясните без вины виноватому: что все эти дни творилось?

Ванзаров взглянул на меня, грустный-прегрустный, и говорит:

— Аполлон Григорьевич, мне бы очень не хотелось касаться этого дела. Давайте оставим его в покое.

— Нет, не давайте! — возражаю с напором. — Джуранский может в дураках оставаться. А я от любопытства лопну.

— Что вы хотите знать?

Вот тебе на! Да всю знать хочу. Что, к чему и почему. И кто убийца.

— Все узнать теперь не получится, — Ванзаров мне с тоской. — Одни предположения.

Что ж, и это сгодится.

— Только учтите: дело это до конца не будет раскрыто никогда. А все, что расскажу, вы никогда и никому не раскроете. Даже Гривцову. Требую с вас слово.

Делать нечего, даю слово. Только что за страсти такие?

— Больно опасное знание, — отвечает. — С чего начать?

— Кто убийца Наливайного и компании, конечно же!

— Надо с другого конца начать, — говорит Ванзаров. — С сомы.

— Давайте с нее, — соглашаюсь. — Откуда она взялась? Кто изобрел?

— Этого я не знаю. Могу сказать точно: ее было ограниченное количество. Она была нужна всем. Санже — чтобы вытряхивать крупные суммы. Зелиньской — чтобы устроить светопреставление в столице ненавистной ей империи. Лёхиной — скорее всего, для какого-то террористического акта над высшими чиновниками. Толоконкиной — для веселья.

— А Надежде Кабазевой?

— Чтобы управлять людьми. Она ее и достала откуда-то. Сомневаюсь, что изобрела сама. Совсем не тот склад характера.

— Так, значит, обе барышни-революционерки напропалую врали вам на допросе…

— В таком состоянии выдумывать невозможно. Они говорили правду, только мы ее поняли неверно. Перевернуто.

— Это как же? — спрашиваю.

Ванзаров вытаскивает хорошо известный снимок и говорит:

— Что видите?

— Фигуру пентакля.

— Вы видите то, что знаете. А если бы не знали, что случилось с этими людьми, что бы тогда сказали?

— Не понимаю, — признаюсь.

— Это же очевидно: в основании лежит веселый шут-оборотень, а над ним горит звезда дурака. Это же настоящий Джокер! Карта, побеждающая всех. Шутка с большим смыслом. Если в него глубоко залезть.

— Это вы от барона фон Шуттенбаха набрались?

— Нет, от Сократа, — отвечает.

Такой, однако, шутник. Только все равно непонятно, кто виновник стольких смертей. Не Джокер же!

— Проще всего с Толоконкиной и Санже, — Ванзаров говорит. — Девица пришла за очередной порцией развлечения и получила его. Ей стало жарко, она по черной лестнице выбежала на улицу, упала в сугроб. Там и осталась.

— А домотканку откуда взяла?

— Схватила первое, что попало под руку.

— Так она к профессору приходила?

— Она приходила к пани Зелиньской. А та ее препроводила к профессору, чтобы криков не было из ее квартиры. И забыла про нее. Масштабные заботы одолевали.

— И про Санже забыла?

— Тут хитрее. Санже пользовался Надеждой и был неравнодушен к Зелиньской. После смерти Кабазевой он оказался без источника сомы. Куда идти? Только на поклон к пани Ядвиге. Она, скорее всего, выдвинула ультиматум: сома за пятьдесят три тысячи. Санже согласился, он был уверен, что заработает еще. Подписал чек. И при этом решил подставить под удар барышню, чтобы в банке ее арестовали. В любом случае он ничем не рисковал: у него дипломатический иммунитет. Даже если бы его выгнали со службы, он вернулся бы в Америку богатым человеком. Вмешалась сома. Придя к Ядвиге, Санже получил жидкость, но ему нужно было проверить, что это сома и его не обманули. Он попробовал, но переборщил с количеством. Дальше все просто. Борясь из последних сил с жаром, натянул халатик Ядвиги и попытался дойти в жару и бреду до дома. Сил чуть-чуть не хватило, упал в снег. Белый халатик неплохо его замаскировал. До самого замерзания. Только Зелиньска не знала, что Санже подстраховался, оставив мне письмо.

— И в чем ее выгода?

— Скорее всего, проверялось: как разные количества сомы воздействуют на организм. На допросе Ядвига готова была все раскрыть, но я ей глупо соврал.

— А как же смерть Кабазевой? Тоже проверяла и переборщила?

— Я сказал: это шутка Джокера, — ответил Ванзаров. — Великолепный обман. Как и весь наркотический блеф с приходом в мир забытого божества. Хотя в этом случае ни в чем нельзя быть уверенным наверняка.

— И что это должно значить?

— Сами думайте.

— Нет, вы мне скажите! — наседаю на бесценного друга. — Кто гермафродита приговорил? Почему обман?

Ванзаров пальчиком поманил и на ушко мне шепнул. Я как услышал, не поверил, что так просто.

— Не может быть! — говорю.

— Сложите все, что знаем, и получите тот же ответ, — он мне. — Только это все равно логические заключения, фактов нет.

Была бы охота шарады разгадывать, особенно в такой час. Да и пристав уже управился, я протокол подписал, нужно и честь знать.

— Даже если так, — говорю, — зачем Надежде Кабазевой пентакль на себе рисовать, раз она ни во что это не верила?

— И это хороший вопрос, — соглашается Ванзаров. — Тут что-то другое. Из сути дела это не ясно. Быть может, обозначение для каких-то особых целей. Если предположить…

— Нельзя друзей мучить загадками!

— Если предположить, что я решительно ошибся…

— Такого не может быть! Только Лебедев может ошибаться, ну и Джуранский, и Курочкин заодно, но только не вы!

— Если я ошибся, — повторил Ванзаров. — и Зелиньска на допросе говорила правду, то офицера охранки убила вовсе не она и фотографию подбросила тоже не она…

Вот тут я не нашелся спросить ничего умнее, кроме как:

— А кто же тогда?

— Кабазева, конечно.

— Надежда Ирисовна — агент охранки? Ну, знаете…

— Назовите мне один факт или аргумент против, и я с радостью признаю свою ошибку, — говорит Ванзаров.

Хотел было я ему десяток привести, но подумал так и эдак, и ничего путного не выходит. Тогда и говорю:

— Может, Кабазева хоть двойной агент, хоть тройной, но с сомой покончено. Вся в профессора ушла.

Ванзаров нахмурился окончательно и заявляет:

— Не могу быть в этом уверен.

— Это еще что такое?!

— Наша добрая знакомая пани Зелиньска тесно общалась со священником Гапоном, который рабочим движением в столице руководит. Не спрашивайте, откуда это знаю. Так вот я и думаю: если…

Что за манера на полуслове обрывать! Тереблю его: так что «если»?

Ванзаров отмахнулся и говорит:

— Пустяки, не может быть. От усталости всякая глупость в голову лезет.

Ну, раз так, то и пусть секретничает. Не так уж сладок мед этой тайны, чтобы из-за него унижаться.

Попрощались со всеми, отказались от пролетки, что Джуранский предлагал, отправились пешком по ночному городу, проветриться. На улицах тишина стоит звенящая. Только городовые нам честь отдают. Вернее, Ванзарову, его-то все знают. Идем, помалкиваем, каждый о своем думает.

Вдруг Ванзаров ни с того ни с сего говорит:

— Меня недавно спросили: «Что же человек увидит без Бога?»

— И что вы ответили? — поддакиваю. В такое время подобные темы крайне утомительны.

— От ответа тогда воздержался, — говорит. — Но теперь, пожалуй, отвечу.

— Сделайте одолжение. Очень интересно.

— Если небеса пусты, человеку некуда смотреть, кроме как в себя. Что он там увидит?

— Кишки, желудок, печень, селезенку и прочие гадости.

— Он увидит бездну. Бездна — он сам. Вот в чем дело.

— Служа в сыскной полиции, этого не знали? Разве не заглядывали в бездны?

— Выбор каждый делает для себя, — сказал Ванзаров, и дальше молчок.

Понимай как хочешь. Разбираться в этих хитростях мне было откровенно лень.

Миновали стрелку Васильевского острова, перешли Дворцовый мост. Гляжу, а из-под арки Генерального штаба на площадь у дворца втягивается эскадрон. В ночной тишине копыта по мостовой грохочут. За спинами кавалеристов винтовки болтаются.

— Глядите-ка, — говорю, — войска к Зимнему дворцу подтягивают. Готовятся к утренней демонстрации.

— Надеюсь, к полудню разойдется, — сказал Ванзаров. — Уже воскресенье. Высплюсь, а как утихнет, поведу племянниц на прогулку. Надо снять с дома осадное положение. И сестра будет рада.

Пожали мы друг другу руки и разошлись. Я к себе на Гороховую направился.

На Полицейском мосту остановился посмотреть, как гвардейская кавалерия цепью перекрывает Невский проспект. Странно все это выглядело. Не к добру. И точно, предчувствия меня не обманули. Девятого числа такое началось, что и вспоминать страшно. Да вы и сами все знаете, Николя.

Папка № 45

Архив мой закончен. Тем воскресным утром случилось то, что никто не мог представить в страшном сне. Демонстрация рабочих была расстреляна. Столица окунулась в кровавый омут. По улицам носились разъезды казаков, рубившие шашками всякого, кто казался подозрительным.

На следующий день был составлен полицейский отчет о дневных беспорядках. Был разгромлен и сожжен только один полицейский участок. А именно: 2-й участок Васильевской части. В котором, по странному совпадению, хранились тела профессора Окунёва и Ивана Наливайного. От них не осталось даже пепла.

Сколько я ни донимал Ванзарова вопросами, он наотрез отказывался раскрыть разгадку этого дела.

Через много лет, уже во Франции, я познакомился с ротмистром корпуса жандармов. У него сохранился небольшой архив, относившийся как раз к 1904–1905 годам. Мне было любопытно ознакомиться, я предложил его выкупить. Поторговавшись, ротмистр уступил. Среди массы занятных документов мне попалось странное донесение…

Донесение начальнику С.-Петербургского губернского жандармского управления В.А. Безсонову

Ноября 30, года 1904-го. Чрезвычайно секретно.

Имею честь донести Вашему Превосходительству о результатах моей деятельности за прошедший период и о целях потраченных финансовых средств. Агенту Янус мною была выдана порция (3 золотника) состава, известного Вашему Превосходительству как «С.О.М.А. литера 4» (Средство острой ментальной активации, серия 4-я) из особых запасов хозяйственного отдела жандармского управления. Агенту было поручено проведение экспериментов по воздействию вещества на психику, для получения опытных результатов по использованию состава в агентурной вербовке.

Агентом Янусом была предложена версия о возрожденном божественном напитке древних ариев как удобном предлоге для возникновения интереса у объектов изучения. Я согласовал эту легенду. Янусу была поставлена задача в течение трех месяцев провести испытания строго конфиденциально. Данного агента можно рекомендовать как надежного и проверенного сотрудника. Напомню, что благодаря его усилиям был получен ценный источник информации в дипломатической миссии известного Вашему Превосходительству государства, который был передан нами в дальнейшее ведение разведывательного отдела Генерального штаба.

В качестве дополнительного условия агенту Янус поставлена задача: обозначать принявших состав особым знаком, пользуясь свойством этого состава быть несмываемым с кожи. Знак позволил выбрать на усмотрение агента. Данную меру считаю необходимой для опознания тел, испытуемых при нахождениях их в мертвецких полицейских участках или больницах для скорейшего опознания и изъятия.

Другая порция состава (9 золотников) была мною выдана агенту Коба для получения сравнительных результатов, а также проведения испытаний вне территории ответственности нашего управления. Агент Коба возвращается на Кавказ, где проведет испытания вещества, после чего будет предоставлен полный и исчерпывающий отчет Вашему Превосходительству о целесообразности дальнейшего использования данного состава для агентурной работы.

Подпись:

Штабс-ротмистр С.-Петербургского жандармского… (далее — неразборчиво).

Быть может, это всего лишь случайное совпадение. Мед тайн тем и сладок, что никогда не знаешь, что скрывается на самом его дне. Ванзаров говорил мне, что разгадка этой истории столь же верна, сколь и ошибочна, логична и в то же время бессмысленна, как и любые человеческие поступки. Все эти годы я размышлял над его словами. И пришел к выводу, что по-другому и быть не может. Порой, ощущая за сушеной коркой реальности тонкий слой чего-то другого, необъяснимого, приходишь к выводу, что наша жизнь не так уж просто скроена. Не все в ней поддается логическому пониманию. Всегда найдется нечто, что выпадает из привычного устройства механизма, как ни старайся его завинтить. Наверное, это счастье, что все эти годы я держал в руках живую тайну, но так и не смог понять ее до конца. Не хотел бы я этого лишиться.

Незнание — счастье.

Примечания

1

Купюры по 10 рублей имели соответствующий цвет.

2

Отделения по охране общественной безопасности и порядка — политическая полиция.

3

Польское серебро — дешевая фальшивка, посеребренный металл.

4

Пристав имеет в виду четверть ведра, от которого тогда шел расчет объемов казенной водки.

5

Насколько известно мне, должность околоточного соответствует участковому в нынешней России.

6

Так народ наш скороговоркой произносит обращение: «Ваше благородие». И правильно, чего язык ломать.

7

Отдельная секретная политическая полиция в составе Минис-терства внутренних дел, если кто не знает.

8

Чудесное местечко! Располагалось в Пассаже, что на Невском проспекте.

9

Доктор имеет в виду не автора сказочек, а составителя знаменитого учебника судебной медицины, однофамильца и, впрочем, тоже немца.

10

Для тех, кто подзабыл: основатель и первый директор Особого отдела.

11

Особо возмутительно, что автор «Пяти капель смерти» выдумал Ванзарову странную должность: заместитель начальника сыскной полиции. Во-первых, не заместитель, а товарищ, вот как это называлось. А во-вторых, чистая глупость и незнание наших полицейских реалий.

12

Столица была разделена на четыре отделения. В состав каждого входило примерно десять-двенадцать участков.

13

Занималось иностранными подданными, пребывавшими на территории России.

14

Мошенник на языке российских жуликов и воров.

15

Открытый для посетителей трактира буфет с закусками, нечто вроде шведского стола.

16

Большая шарманка, которую ставили в трактирах для развлечения публики.

17

Наручники.

18

Уличная проститутка.

19

Чрезмерная температура тела, выше 41 °C.

20

Жгучий жар (лат.).

21

Окончен бал, погасли свечи, как говорили в дни моей юности.

22

Перевод В.И. Кальянова.

23

«Книга прачек».

24

Легкий и прочный сплав алюминия, такой свисток полагался офицерам полиции.

25

Заведующий Особым отделом Департамента полиции в 1903–1905 гг. Был инициатором создания и финансирования рабочих кружков.

26

Это ужасная ошибка.

Content

Антон Чиж
Пять капель смерти

Примечания