Максим Гаспачо

Место для радуги

Начало

Помню тот день, когда мы с тобой смотрели ночью на небо, а вокруг нас был лес. Это было очень давно. Ты меня тогда спросила:

— Как ты думаешь, что это вокруг нас?

— Давай вместе придумаем, — ответил я. — Смотри, вот над нами синий Вол небесный, который тащит небо и звезды, чтобы мы с тобой смотрели на них, — я поднял руки к раскинувшемуся над нашей головой звездному небу, по которому проплывала легкая дымка облаков, — Видишь его, какой он огромный?

— Да, — ты заворожено смотрела на небо, и небо отражалось в твоих глазах. — А вон там, так высоко и так близко, золотой Орел, — сказала ты, показывая на яркий круглый диск луны, летящий над нашими головами, — Смотри, как он светит нам своим сияющим глазом в ночи… Слышишь, как он сияет?

— Да, — ответил я и, глядя на луну, произнес высоко в небо. — Видишь нас, Орел? Помни — ты должен защищать нас, её и меня.

— А когда Орел улетает спать, на небо выходит наш храбрый огнегривый Лев, — сказал я, глядя в твои сияющие любовью глаза. — Как я счастлив, что сейчас с тобой, вне пространства и времени…

С тех пор прошло много времен. Не могу поверить, что ты променяла наше небо на красивую шляпку. Не могу поверить, что я променял его на сигару и портфель. Я хочу все вернуть. Я тебя искал — и не находил, встречал — и ошибался, долго-долго ждал… Просыпайся скорее.

Рождение

Если допустить, что человек для Бога — муравей, то можно допустить, что человек для муравья — Бог.

Моя повесть написана не от большого вдохновения и не от скуки. Я пишу её, чтобы рассказать о том, что не смоет время. Ещё я пишу её потому, что меня очень сильно попросили написать обо всем, что со мной было. Можно сказать, что это история грехопадения, история Каина, история льва из колена Иудина. Но скорее всего, это история простого парня, который попал в непростую историю. А может быть, это история гордого и эгоцентричного сукиного сына. В мире, сотканном из наших мыслей, не исключен ни один из этих вариантов.

Вот моя история. Меня зовут Максим. Я родился 1 декабря 1980 года в Ленинграде, в семье Николая и Татьяны. Отец работал поваром, а кем была мама, я не помню. О раннем детстве у меня почти не осталось воспоминаний, но кое-что запомнилось. Некоторые события и факты, о которых я расскажу, могут показаться не значимыми, но это не так — без них история не сможет обрести целостность.

В годик, или в полтора, мама ездила со мной в Севастополь к бабушке, и там приключилась неприятность. Это была какая-то площадь. Помню, что все вокруг такое огромное — дома, люди, и я, совсем ещё маленький, перебираю ножками вдоль небольшого круглого возвышения, на котором стоят автоматы с газировкой. Я только-только делал первые шажки. И тут, я спотыкаюсь и падаю ладошкой левой руки на разбитый стакан, который кто-то оставил рядом с бордюром. Я не помню боли. Я удивленно смотрел, как что-то красное потекло из раны на моей ладони. Помню испуганные глаза матери, которая сразу раскричалась и подхватила меня на руки. Я не понимал, о чем она кричит и кому. Оказалось, она кричала, чтобы кто-нибудь вызвал скорую. Потом приехала скорая и меня куда-то увезли. Странно, что эти воспоминания сохранились так отчетливо. Конечно, я тогда не знал, что это — автоматы с газировкой, это — стакан, а это — скорая. Я знал только, что это — мама и что вокруг меня что-то происходит — какое-то волнение, суета, лица докторов, разглядывающих мою ладонь. Каждый раз, когда я вижу шрам на левой руке, я вспоминаю эту картинку из детства.

Мы жили в доме N31 и квартире N31. В ранние годы моего детства у отца случались «запои». Они были не частыми, но продолжительными. В такие дни мне нельзя было заходить в его комнату. Робко заглядывая за дверь, я видел, как отец валяется на полу в животном состоянии, а мать бегает вокруг него. Это были самые ужасные картины из моего детства. Я видел, как иногда к отцу приезжала неотложка и врачи что-то с ним делали, пытаясь привести его в чувство. Слышал, как он стонал, а потом засыпал. Просыпаясь, он требовал у матери, чтобы она принесла ему ещё бутылку. Отказывать было бесполезно. Он орал истошным голосом и мог вытворить все что угодно. Мать, от страха, или из жалости, приносила ему выпить. Я боялся его в такие моменты, потому что мне казалось, что это — не мой папа, а кто-то другой. Этот «кто-то другой» не любил детей. Он вообще никого не любил, кроме себя и алкоголя. В таком состоянии он мог меня оттолкнуть, или ударить просто так — ни за что. Мне, маленькому ребенку, было непонятно, зачем взрослые пьют эту гадость, от которой им так плохо. В такие дни у меня не было папы. Потом эти «запои» прекратились. Алкоголь я невзлюбил с самого детства.

Когда я был постарше, у меня появились два брата. Сергей родился, когда мне было семь лет, а ещё через два года родился Коля. Мы жили в коммунальной квартире из трех комнат. Две комнаты были наши, а в одной жила соседка. Я про неё ничего не знал, кроме того, что к ней в гости иногда приходят разные дяденьки, которые с утра уходили также поспешно, как накануне появлялись. Зачем они к ней приходят, я тоже не знал.

В школу я пошел с шести лет и поначалу учился хорошо. Со многими ребятами я быстро подружился. Мы катались на «тарзанках», играли в футбол, лазили по крышам, в общем, были как все дети. В нашем классе училась одна девочка, её звали Ира. Она мне очень нравилась с первых дней школы. Она была не такая, как другие девочки — её никто не дергал за косички, она почти ни с кем не разговаривала и была все время погружена в учебу. По всем предметам она была абсолютной отличницей. Помню, как она расплакалась, когда кто-то из учителей поставил ей четверку, вместо пятерки. Для неё это была настоящая трагедия. Я смотрел, как Иришка плачет, и мне было её очень жалко. Я хотел подойти и как-нибудь её успокоить, но стеснялся это сделать. Однажды я проводил её из школы до дома. Даже не помню, как мне выпала такая честь. Мы шли по улице, и мое сердце замирало, потому что я шел рядом с самой красивой девочкой в классе, а для меня она была самая красивая и во всем мире. Я нес её портфель и думал о том, что мне хочется провожать её каждый день. Не постесняюсь написать, что я мечтал, когда вырасту, быть с ней и любить её всегда. Это был такой возраст, когда в голове не было никакой пошлости. Первая любовь — самая чистая, самая искренняя, навсегда врезающаяся в сердце.

Примерно в то время у меня дома появился видеомагнитофон «ВМ-12» советского производства и несколько кассет с мультиками. Ни у кого в классе такого чуда техники ещё не было. Мне хотелось, чтобы ребята приходили ко мне после уроков смотреть мультфильмы, но отец запрещал приводить друзей домой. Мне было не понятно, почему так. Я свободно ходил в гости к другим ребятам. Чужие родители всегда были рады маленьким гостям, встречали с улыбкой, чем-нибудь угощали, и вообще, в гостях была какая-то другая атмосфера — теплая и доброжелательная. У меня дома все было не так. Мать тайком пускала ко мне друзей, когда отца не было дома. Если он неожиданно приходил, когда мы сидели, собравшись кучкой возле телевизора, он всех выгонял, и мне было очень стыдно перед ребятами за это. Я знал, что их родители так не поступили бы. Отец говорил, что они — «малолетние гопники», хотя это было не так — они были простые ребята, такие же как я сам.

В нашем дворе росли две сестры — Таня и Оля. Они были близняшки, я всегда их путал. Их можно было отличить только по количеству передних зубов. Мы дружили. Однажды я позвал их смотреть мультики. Мы сидели втроем и смотрели «Ну, погоди», как неожиданно нагрянул отец. Даже несмотря на то, что со мной были не «малолетние гопники», а две прилежные девочки, он выгнал их и запретил приводить в дом.

Больше всего мне стало обидно, когда отец позвал меня в прихожую и сказал: «Встречай, я привел тебе подружку, будешь с ней смотреть мультики». На пороге стояла девочка из соседнего двора, которая мне очень не нравилась. Она была из семьи, в которой родители сильно выпивали. Будучи ещё совсем маленькой, она постоянно ругалась нехорошими словами и на всех обзывалась, в том числе и на меня. С ней совсем невозможно было разговаривать. Её звали Оля. Стиснув зубы, я сидел рядом с ней и смотрел мультики, которые поставил нам отец. Больше всего мне хотелось, чтобы она поскорее ушла.

В детстве я боялся отца. За непослушание он лишал меня вечернего просмотра мультиков на несколько дней. Бывало такое, что он наказывал меня ремнем. Впрочем, мать тоже меня иногда била. Поводом могла быть какая-нибудь незначительная провинность, шалость или запись в школьном дневнике. Была такая закономерность — когда меня бил отец, мать защищала, а когда била мать, защищал отец.

Однажды, на летних каникулах, родители ездили отдыхать к кому-то из друзей в область. Помню деревянный двухэтажный дом, а вокруг — зелень, деревья, все такое солнечное, красивое, живое — не как в городе. Там, на этой даче, высокая светловолосая девочка учила меня играть в шахматы. Она была значительно старше меня, ей было, наверное, лет тринадцать. Помню, что она казалась мне очень взрослой и очень умной. Её звали Ира. Целыми днями мы сидели с ней в саду под солнышком, и она показывала мне различные шахматные комбинации. Я ни разу до этого не играл в шахматы и все время норовил походить не так, но Ира обучала меня с большим терпением. Мне очень понравилась эта игра.

Компьютер

Бог одинаково любит и тебя, и муравья.

Любишь ли ты одинаково и муравья, и Бога?

Когда в конце 80-х началась перестройка, отец организовал сеть видео-прокатов по городу. Мне тогда было восемь, или девять лет. Тогда же в доме появился первый компьютер. Это был IBM PC XT 80/88. Вместе с ним появился программист Дима Миронов, который писал отцу программы для его прокатов. Компьютер стал моим первым, и очень сильным увлечением. Дима Миронов стал моим первым учителем программирования.

Я все схватывал на лету и через несколько месяцев научился писать простенькие программки. Самая первая из них была такая — при включении компьютера на черном экране появлялась и застывала надпись «Протрите экран, я вас плохо вижу». Рано утром отец включил компьютер и, увидев эту надпись, начал доверчиво протирать монитор всеми тряпками. Это, конечно, но помогло, и тогда он позвонил Диме. Тот всполошился: «Николай Петрович, это вирус! Ничего не трогайте, я сейчас приеду», и примчался с другого конца города. Конечно, Дима сразу разобрался, что это на самом деле никакой не вирус, а моя шалость. Как программист, он оценил работу девятилетнего мальчишки на «пять», но все равно был очень не доволен, что ему пришлось ехать сюда в пять утра лишь для того, чтобы нажать на пробел (всего-то и требовалось). Помню, что я был очень сильно наказан.

Чем больше я погружался в компьютер, тем меньше меня интересовало все остальное. Я перестал гулять с ребятами из школы и забросил все наши детские увлечения, сидя с утра до вечера перед монитором. Когда компьютер был занят, я смотрел по телевизору кино, которое отец беспрерывно записывал в обеих комнатах. Это были самые разнообразные фильмы — от детских мультиков до кровавых боевиков. Все это впитывалось в мое сознание.

У меня была подзорная труба. Иногда я сидел на окошке и смотрел в неё на мир. Вечерами мне нравилось разглядывать луну. Глядя на неё в подзорную трубу, я видел кружочки, которые принимал за кратеры. Мне всегда казалось, что там — на луне — кто-то живет.

Помню, как однажды отец дал мне книгу «Мастер и Маргарита» и настоял на том, чтобы я прочитал её. «Это расширит твой кругозор», — говорил он. Я начал читать. Мне было не понятно, в чем её смысл и почему отец так восхищается этой книгой. Он постоянно приводил из неё цитаты, говоря: «Воланд сказал бы так», или «Воланд ответил бы эдак». В конце концов, я дочитал её и с радостью вернул отцу. Мне хотелось, чтобы он поскорее отстал от меня с этой книгой. Больше всего мне нравилось заниматься компьютером. Я просил отца, чтобы он подарил мне компьютер для занятий, но он не торопился это делать.

Однажды вечером, когда я перед сном лежал в своей кровати, ко мне в гости пришел дружелюбный голос, который спросил, хочу ли я, чтобы у меня был свой компьютер. Того, кто со мной говорил, не было видно, но я понимал, что он где-то здесь, где-то рядом. Этот голос предложил мне компьютер, а взамен попросил душу после смерти.

Я не знал, что такое душа. Мне очень хотелось, чтобы у меня был свой компьютер. Голос был дружелюбным, чем-то похожий на голос матери. Я написал на бумажке, что согласен и положил её под матрац — так попросил сделать этот голос. Почему я это сделал? Потому что, мне стало интересно, правда это или обман. Я не знал, хорошо это или плохо. Я не знал, кто такой «дьявол» (так он представился) и какова его роль в этом мире, а что такое душа, я вообще не имел представления. Мне этого никто не объяснял. Засыпал я в предвкушении, что с утра открою глаза, а в комнате на столе будет стоять новенький компьютер. Я верил, что это произойдет именно так. Но — никакого компьютера с утра ни на столе, ни во всей квартире не оказалось. Все было как обычно — гул записывающих магнитофонов, голоса курьеров из прихожей, треск матричного принтера из отцовской комнаты. Я заглянул под матрац. Бумажка была на месте, никто её не забрал. Помню, я тогда подумал, что голос меня обманул и что вообще нет никакого дьявола. В скором времени я забыл про этот случай.

Хоть у меня и не появилось своего компьютера, о котором я так мечтал, зато в школе, в которой я учился, в скором времени открылся компьютерный класс. Появился предмет «информатика», по которому я стал отличником. Когда все дети видели компьютер впервые в жизни, я уже умел составлять алгоритмы и писать несложные программы. Дима Миронов научил меня основам программирования и отдал в мое распоряжение исходный код своих программ.

— Этого тебе будет достаточно, чтобы обучаться самостоятельно, — сказал он.

— Вы меня больше не будете учить? — спросил я.

— Я улетаю за границу, — ответил он. — Ты всему научишься, у тебя талант.

Школа

Раньше мы были подключены к «матрице» штекерами, которые были вмонтированы в наши тела.

Теперь соединение идет через Bluetooth.

Дима Миронов улетел. Отец говорил, что он улетел в Бразилию. Некоторое время я учился сам, но вскоре подружился со школьным учителем информатики Виктором Борисовичем. Часто я оставался в его кабинете после уроков. Когда отец узнал о моей дружбе со школьным преподавателем, он предложил Виктору Борисовичу после школы обучать меня на дому. Виктор Борисович охотно согласился и принес мне один из школьных компьютеров (не знаю, как он его списал из класса). Это был почти такой же, как у отца «динозавр» из первых IBM PC, но только с черно-белым монитором. Я очень обрадовался — какой-никакой, а все-таки компьютер. Теперь я мог заниматься все свободное время.

Помню, я тогда мечтал сделать самообучающуюся программу, наподобие исскуственного интеллекта, которая будет всё знать. Это программа должна была стать верным помощником человека во всех сферах жизни. В своих детских мечтах я представлял, что в будущем у меня будет своя огромная фирма по разработке программ. Это будет высокое здание — не меньше, чем офис компании Microsoft, каким я его видел на картинках. Но меня не интересовали деньги — мне было интересно именно создавать что-то такое, что будет приносить пользу.

Братья видели, как я безотрывно сижу за компьютером, но у них это не вызывало такого интереса. Они предпочитали проводить свое время перед телевизором, погрузившись в мультфильмы Уолта Диснея.

Одно из запомнившихся событий того времени — как нашу квартиру ограбили. Бизнес отца процветал и приносил огромные доходы. В тот день я собирался в школу. На моих ногах были новые кроссовки, купленные накануне в магазине импортной одежды. В те времена вещи из-за границы только-только начали появляться и сильно отличались от продукции отечественного производителя. Таких кроссовок в нашем классе ни у кого не было, и я представлял, как моя одноклассница Иришка посмотрит на меня в этих кроссах. Помню, в те годы я часто думал о ней по дороге в школу, а на уроках тайком поглядывал на неё со своей парты.

И вот, с утра, в новых кроссовках, с рюкзачком за спиной, я открываю дверь, а за дверью стоят взрослые дядьки, которые, оттолкнув меня, резко вламываются в квартиру. Самый крупный из них, который командовал, был в натянутой на голову шапке с прорезанными дырками для глаз, с автоматом. Он говорил без акцента. Остальные трое были кавказцы, с пистолетами. Они положили и связали отца в комнате, мать связали в коридоре. Меня, мальчишку-подростка, тоже зачем-то связали и положили напротив отца. Все происходило очень быстро. Всех связав, они начали поспешно отключать видеомагнитофоны и выносить их из квартиры. Помню, как они били лежащего отца ногами и спрашивали, где спрятаны деньги и золото. Помню, как мать в коридоре панически кричала, чтобы брали все, что хотят, только не трогали детей. Помню, как один из кавказцев показал на меня другому пистолетом и сказал: «Этого в конце прикончим». Страшно не было. Я лежал и думал о том, что выстрел из пистолета — это быстро и не больно. Двое братьев, лежа в своих детских кроватках в другой комнате, вряд ли вообще понимали, что происходит. Интересно, что испытывает годовалый ребенок, когда, проснувшись от шума, он видит в комнате не маму с папой, а незнакомых дяденек в черном, с оружием в руках, которые с проводами вырывают аппаратуру и поспешно выносят её куда-то. Наверное, глядя на это чистыми глазами, ребенок думает, что большие дяденьки так играют.

Грабители не успели вынести все подчистую. В какой-то момент, один из них обратил внимание, что в коридоре есть еще одна дверь, и выбил её ногой. Это была комната соседки. Соседка лежала в кровати с мужчиной, оба делали вид, что спят. Рядом с кроватью стоял телефон. Видимо, ребятушки испугались, что соседка успела позвонить в милицию, потому что стали резко сворачивать свое мероприятие.

— Уходим, уходим, — прокричал один из них.

Те, кто орудовал в комнате, где лежали отец и я, вырвали из аппаратурной стойки ещё несколько видеомагнитофонов и, перед тем как выбежать вон, достали какой-то баллон и открыли его. Оттуда повалил едкий дым. Это был слезоточивый газ. Прокричав какие-то угрозы, грабители растворились. Меня никто не «прикончил». Отец лежал молча. Мать в коридоре кричала истошным голосом соседке, чтобы та звонила в милицию. Соседка что-то неразборчиво ей отвечала. Из другой комнаты раздался детский плач. Было слышно, как мать развязалась и побежала в квартиру этажом ниже, чтобы оттуда звонить. Возможно, был перерезан телефонный провод. У меня были связаны только руки. Я поднялся на ноги, прошел на кухню, исхитрился связанными за спиной руками достать из стола кухонный нож и перерезать им веревки. Слезоточивый газ был не таким уж и сильным. По крайней мере, видеть я мог. С ножом я вернулся в комнату.

— Заходи, Максим, не бойся, — сказал отец. — Я живой.

Я развязал отца. Потом приехала милиция. Показания, протоколы, описи. Все было как в кино. Компьютер они вынести не успели.

Когда я пришел в школу и рассказал ребятам о случившемся, мне никто не поверил. Все думали, что я проспал и придумал эту историю, чтобы меня не ругали за опоздание. Я так до сих пор и не знаю, обратила ли Иришка тогда внимание на мои новые кроссовки…

Отец потихоньку восстанавливал свой бизнес. Скоро в доме начали появляться новые видеомагнитофоны. Курьеры с сумками продолжали курировать по городу, матричный принтер продолжал трещать. Грабителей не нашли, зато теперь у отца появились новые знакомые — дяденьки милиционеры, которые расследовали это дело. Они стали захаживать в гости, чтобы взять посмотреть какое-нибудь свежее кино, и подолгу засиживались на кухне. У отца с ними были ещё кое-какие дела. В доме появился фотоаппарат «Полароид», а вместе с ним время от времени стали приходить какие-то женщины, с которыми отец закрывался в комнате. Однажды мне случайно попались в руки фотографии, которые делались за этой закрытой дверью. Это были обнаженные женские тела. Тогда отец мне сказал, что благодаря знакомству с «ментами» его бизнес стал вдвое круче, потому что теперь в каждом из его видео прокатов богатый клиент может не только взять кино, но и выбрать в дополнение к фильму одну из девочек с этих фотографий — «для совместного отдыха». Я не знал, хорошо это или плохо. В голливудских фильмах тоже так делали. «И при чем тут милиционеры?», — думал я.

Колледж

«Что есть Матрица? Диктат. Матрица — это мир грёз, порождённый компьютером, созданный, чтобы подчинить нас и сделать из нас всего лишь батарейку…»

(из к/ф «Матрица»)

Мои занятия за компьютером продолжились. Я овладел вторым языком программирования — Паскалем. Теперь я мог писать и базы данных, и прикладные программы. Помню, как после успешного выполнения очередного задания, Виктор Борисович сказал мне:

— Ну вот, наши занятия на этом заканчиваются.

— Вы больше не будете меня учить? — удивленно спросил я.

— Я научил тебя всему, чему мог. Больше мне тебя нечему учить, — сказал он, — Скоро, мне самому придется у тебя учиться, — добавил он шутливо.

С того дня я продолжил заниматься самостоятельно, но мне не хватало материала для занятий. Мне стало казаться, что я встал на месте и не продвигаюсь вперед. На одном из уроков информатики я сказал об этом Виктору Борисовичу.

— Я дам тебе адрес компьютерного колледжа, в котором работают очень опытные учителя, — сказал он. — Съезди туда, поговори с кем-нибудь из них.

Колледж назывался Научно-Образовательное Объединение «Земля и Вселенная». Он находился при здании одной из школ Приморского района, но был отдельной структурой. Там работали программисты самого высокого полета. Их было всего несколько человек, но они делали очень много для развития информатики — обучали программированию учащихся школы, проводили различные соревнования по районам, внедряли новые технологии и при этом выполняли крупные государственные заказы по разработке программ для различных организаций. В отличие от моей школы, тут был очень современный компьютерный класс — один из лучших в городе. Здесь я впервые увидел, как несколько десятков компьютеров в разных помещениях соединены в локальную сеть. Я запомнил ведущих программистов из этой команды, их звали Александр Сергеев и Александр Тронь. Они же были учредителями колледжа. Александр Сергеев с первых дней заметил, что у меня талант.

— Приезжай в любой день, — сказал он. — Двери колледжа для тебя открыты.

Он взял меня под свое личное обучение. Как и все в колледже, я называл его по имени и отчеству — Александр Генрихович, но у него было и другое прозвище — когда я увидел его никнейм «Serene», у меня возникла ассоциация со словом Ворон. Так, между учениками колледжа Александр Генрихович стал Вороном. Он показывал мне свои программы и рассказывал различные секреты и технологические приемы. Он был мастером своего дела. Когда отец узнал, что я езжу заниматься в колледж, он пригласил Александра Генриховича домой и предложил ему быть моим домашним репетитором. Так у меня появился третий по счету частный учитель программирования.

Александр Генрихович обучил меня третьему языку программирования — Си++. Вместе с ним, он научил меня множеству фундаментальных вещей, на которых зиждется вся «матрица». Однажды он пришел на занятия в очках с треснувшим левым стеклом.

— Что у вас со стеклом? — спросил я.

— Я упал, — ответил он.

Тогда я не придал этому большого значения. Иногда он разговаривал со мной не только о компьютерах. Мне запомнилось, как он рассказывал про какой-то фильм, который ему очень понравился:

— Интересный фильм, — говорил он. — Показана жизнь нашего общества, но изюминка в том, что все актеры — дети. Они одеваются в костюмы, проводят светские рауты, курят сигары, ухаживают за девочками, в общем, ведут себя как взрослые.

— А какой сюжет? — спросил я.

— Ничего особенного, — ответил Александр Генрихович. — Просто показана наша жизнь.

Я тогда не понимал, что может быть интересного в таком фильме. «То ли дело фильмы Квентина Тарантино, — думал я, — В них есть сюжет».

— Если бы в этом фильме снимались взрослые актеры, — говорил Александр Генрихович, — смотреть было бы нечего, потому что сюжет не особо замысловатый. Но когда ты смотришь на взрослую жизнь в исполнении детей, это выглядит очень забавно. Такая вот интересная режиссерская задумка.

Так иногда мы говорили с ним о кино. Александр Генрихович был очень хорошим учителем. Многое из того, чему он обучал, пригодилось мне в будущем.

Все, что происходило в школе на уроках и на переменах, меня перестало интересовать. Все предметы, кроме информатики, стали казаться мне пустыми и бессмысленными. «Зачем мне знать, в каком году на Руси правило татаро-монгольское иго? — думал я, — что мне дадут знания про пестик и тычинку?». Уроки я просиживал, составляя в тетрадках программный код.

На переменах мальчики обсуждали, кто из девочек кому больше нравится. Девочки приходили в школу в блузках, под которыми были одеты набитые ватой лифчики первого размера. Им хотелось выглядеть старше, чем они есть, чтобы мальчишки смотрели на них, как на женщин. Помню, что Иришка не играла в эти игры. Она по-прежнему была отличницей и держалась в стороне от школьных интрижек и шалостей полового созревания. Она мне по-прежнему очень нравилась, но компьютерная жизнь уносила меня в другую реальность. Я стал часто прогуливать занятия, предпочитая провести весь свой день в колледже. Учителя стали регулярно вызывать родителей в школу за прогулы по всем предметам. Мать сильно ругалась из-за этого, пытаясь меня всячески вернуть в общее русло, а отец, наоборот, поощрял. Однажды, после очередного скандала по поводу моих прогулов, он сказал:

— В этой школе все равно ничему толковому не научат. Пусть Максим занимается компьютерами, у него талант.

И хотя мать противилась, отец освободил меня от занятий в школе. Так, в тринадцать лет я ушел из школы и полностью погрузился в «матрицу».

13

Будда дает «Техническое описание» мира, а Иисус — «Руководство пользователя».

В тринадцать лет я познакомился с тремя крутыми программерами из Пушкина. Они меня обучали мастерству системного программирования. У них был свой офис, в котором стояли большие колонки и три самых навороченных по тем временам компьютера, о каких я только мог мечтать. Это были первые пентиумы, соединенные в локальную сеть. Теперь, я проводил там все свое время. Вечером, когда они заканчивали работу, я мог остаться в офисе до утра (офис закрывался и ставился на сигнализацию). Со мной оставались ещё двое ребят: Алексей, которого все звали просто Алекс — племенник одного из программеров, и его друг Серега, которого звали Кислотник. Втроем ночи напролет мы учились писать код, либо играли по сети в Doom-2. Алексу было почти восемнадцать. Кислотник был младше на год или два. Я был самый младшенький в этой команде. Алекс и Кислотник казались мне очень взрослыми и «крутыми». Хоть они учились на программеров, но одеждой и манерой разговора больше походили на парней из гангстерских фильмов. Для меня они были авторитетами.

Однажды Алекс спросил меня, пробовал ли я когда-нибудь «травку». Я сказал, что не пробовал, и он предложили мне покурить с ними. Я согласился — мне хотелось во всем походить на них. Они накурили меня так, что я смеялся всю ночь. Это был не дрянной химический гашиш, а настоящая чистая трава с полей солнечного Узбекистана. Тогда я, конечно, не знал таких тонкостей, но мне было очень весело и хорошо. Я понял, что зря опасался, когда мне предложили покурить. В общем, мне понравилось. Так я познакомился с «ганджубасом». Последующие наши «зависания» в Пушкине на ночь почти всегда сопровождались раскуркой.

Примерно в то же время отец купил дачный дом в Новгородской области. Его видео- прокатный бизнес испытывал невероятный подъем. Каждый день с разных точек в квартиру приезжали многочисленные курьеры, как правило — молодые девушки, которым отец отдавал предпочтение при приеме на работу. С утра они приезжали с сумками и загружались кассетами. Вечером — из этих же сумок вываливали на стол огромные кипы выручки. Деньги считались и тратились в этом доме беспрерывно. Все это происходило под треск матричного принтера и работу дюжины видеомагнитофонов в обеих комнатах. Запись кассет происходила почти круглосуточно. Мать была полностью вовлечена в этот бизнес. Меня отец также пытался всеми силами втянуть в него. Если я не в Пушкине, значит, должен печатать вкладыши на кассеты, либо обучать работе на компьютере очередную секретаршу, либо следить за качеством записываемых кассет. Огромные потоки видеоматериала проходили через мое неокрепшее сознание. Помню, что меня очень впечатлил фильм «Настоящая любовь», сценарий для которого написал дядя Квентин Тарантино, — посмотрев его я сделал вывод, что двум влюбленным надо отвоевать у этого мира право на то, чтобы быть вместе всегда. То же самое показывал Квентин и в «Прирожденных убийцах», но этот фильм мне не понравился.

Так проходил тот период детства: Пушкин — компьютеры — ганджубас — дом — компьютер — секретарши — видеомагнитофоны. Из многочисленных фильмов в моем сознании формировалось представление, что мир — это деньги, наркотики и секс. То же самое подтверждалось и в реальности — часто я видел, как отец «ненадолго» закрывался в комнате с какой-нибудь секретаршей. Мать тоже это видела. Не знаю, что она переживала внутри, но внешне, как мне казалось, её все устраивало. В этом доме не было понятия «семья», здесь правил бизнес, которым заправлял отец, а мать была его первой помощницей и доверенным лицом. Она руководила, она считала большие деньги и одевалась в дорогие одежды, её слушали и уважали. Это не оценочное суждение, это просто воспоминания детства — я пишу их так, как они отложились у меня в памяти. Я вообще не понимал, правильно это или нет.

Примерно в то же время, отец подарил мне первый хороший компьютер. Это, конечно, был не пентиум, как стояли в Пушкине, а всего лишь 386-ой, но по тем временам это была очень крутая машина. Помню, что этот подарок сопровождался фразой: «Ну все, теперь забудь про Пушкин, будешь дома работать». Очень многое из того, что говорил или делал отец, вызывало у меня сильное внутреннее сопротивление. Он постоянно пытался поставить меня в какие-то рамки, чтобы я был одним из винтиков его бизнеса. Я знал, что, если я воспротивлюсь, он может забрать свой подарок обратно. Конечно, я все равно ускользал от него в Пушкин, но это стало происходить гораздо реже и без «зависаний» на ночь. Ещё можно было подловить момент, когда он был в хорошем настроении, и отпроситься. Ему очень нравилось, когда я, как «послушный сын», отпрашиваюсь, но всё равно зачастую слышал «нет».

Даже не выбираясь в Пушкин, иногда я встречался с Алексом и Кислотником в городе — просто покурить «план» и посмеяться. В скором времени школа, одноклассники и отличница Иришка забылись в густом сером дыму дурмана и виртуальном мире программного кода. Да и что я мог тогда, в тринадцать лет, понимать об истинных ценностях жизни? Во всем этом хаосе, я стал чувствовать себя каким-то особенным — вундеркиндом и компьютерным гением. Бывало такое, что меня на улице окрикивали ребята, с которыми я учился в школе, а я, задрав голову, проходил мимо. «Genius» — это был мой пароль на включение компьютера, и он же отражал мое внутреннее убеждение о самом себе.

В тринадцать ко мне стали обращаться разные люди с просьбой написать им какую-нибудь программу. Одни находили меня через Алекса с Кислотником, другие через отца, третьи через друзей отца. Как правило, это были программки для учета и калькуляции чего-нибудь, табличные формы и базы данных. Я охотно соглашался, мне это было интересно. А когда мне за эту работу стали предлагать деньги, я почувствовал, что становлюсь самостоятельным человеком. Это было так необычно и так интересно. Помню, что брал всегда то, что платили, но платили почему-то всегда хорошо. По крайней мере, по моим детским представлениям. У меня стали появляться карманные деньги в больших количествах, я мог позволить себе «заапгрейдить» свой компьютер, а больше меня ничего и не интересовало.

Чем больше я выполнял различные заказы, тем больше это не нравилось отцу. Он видел, что я перестаю быть зависимым от него, и это его злило. Однажды он позвал меня на «серьезный разговор» и сказал:

— Ты стал самостоятельным — значит, и живи самостоятельно. Берешь продукты из моего холодильника — плати мне деньги.

Помню, я тогда ответил:

— Хорошо, я больше не буду брать продукты из твоего холодильника.

С того дня я стал покупать себе каждый день пачку пельменей, и мне этого хватало. Его это злило ещё больше. Через некоторое время разговор возобновился:

— Пользуешься моим телефоном — плати мне деньги, — звучали ультиматумы. — Хочешь жить в моей квартире — плати мне деньги.

Конечно, дело было совсем не в деньгах. Отцу не нравилось то, что я перестал зависеть от него. Он любил, когда все ходят «под ним», когда все просят деньги у него, когда он заведует всем и всеми. Я понимал, что на самом деле он хочет, чтобы я целыми днями печатал вкладыши на его видеокассеты, не занимаясь ничем другим, кроме его бизнеса. А мне не хотелось заниматься его бизнесом, мне хотелось обучаться программированию. Тогда я погрузил свой компьютер на ручную тележку и уехал жить на дачу. Я сделал это быстро и незаметно. Остановить меня никто не мог. Братьям я сказал, куда поехал, чтобы они передали это родителям. Так я ушел из дома.

Дача

«Мы были уже на краю пустыни, когда нас начало накрывать…»

(из к/ф «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»)

Поселившись в дачном доме, я безотрывно сидел за компьютером. В соседнем доме жила добрая бабулька тетя Надя. Она все время сетовала, что я в таком молодом возрасте живу один, без родителей. Будучи никак не приспособленным к деревенской жизни, я угорел: просто не знал, что заслонки в печке можно закрывать только тогда, когда в ней прогорят дрова, и закрыл их раньше времени. Помню, что мне вдруг сильно захотелось спать. Я прилег и моментально уснул. Очнулся я от криков тети Нади, которая тащила мое обмякшее тело из дома на веранду.

— Очнись, Максим, очнись, — кричала она. — Ты угорел.

Я не понимал, что происходит — у меня жутко болела голова, меня тошнило, и не было сил даже перевернуться с бока на бок, не говоря о том, чтобы встать на ноги. Руки болтались, как веревки, ноги не слушались. Тетя Надя проветрила дом и привела меня в чувство. Когда я оклемался, она рассказала, что в деревне было много случаев, когда люди умирали от угара. Она объяснила, как правильно топить печку. До этого дня она ни разу не заходила ко мне в дом. До сих пор задаюсь вопросом, что заставило её прийти проведать меня в тот день.

Я жил на даче несколько месяцев, постоянно занимаясь компьютером. Сын тети Нади работал в местной больнице. Когда он узнал, чем я занимаюсь, он попросил меня прийти к ним в больницу — настроить компьютеры. Там я познакомился с Володей — взрослым дядькой, который работал в милиции, в ОБЭП.

— У меня дома недавно появился компьютер, — сказал он. — Не мог бы ты как-нибудь зайти ко мне, научить им пользоваться.

— Этому надо долго учиться, — ответил я.

— Ну, хотя бы основы, — просил Володя. — Я даже не знаю, как он включается.

«Ну вот, — подумал я, — пришел настроить компьютеры, а теперь ещё и обучай». Но отказывать не стал. Как-то неудобно было отказать взрослому человеку, который искренне хотел научиться тому, чем я владею в совершенстве. Так я стал домашним учителем.

Я мог в любое время, когда Володя не был на работе, придти к нему в гости. Я обучал его простейшим вещам, азам работы с компьютером, но и это ему давалось нелегко. Тогда я понял, что взрослому человеку гораздо сложнее чему-то научиться, чем ребенку. Не раз он предлагал мне взять у него деньги, но я всегда отказывался. Я видел, что он живет не богато, и мне было стыдно брать с него что-то. Я ограничивался теми угощениями, которые ставила на стол его жена, когда мы с ним сидели за компьютером. Володя всегда с огромной радостью встречал меня и просил, чтобы я приходил почаще.

Через некоторое время я познакомился с местными ребятами. Это была довольно большая компания подростков — парней и девчонок. Мы стали собираться у меня дома, играть в карты и просто бездельничать. Компьютер их не интересовал. Они в моем возрасте уже попробовали спиртное и сигареты, и это был их основной интерес. Мне тоже предлагали, но меня это не привлекало. Я сказал, что предпочитаю покурить травку. К моему огорчению, травки в тех краях не было. Тогда кто-то из них спросил:

— А ты пробовал таблетки? Это круче, чем травка.

Мне стало интересно.

— Какие таблетки? — спросил я.

— От которых «глюки» ловишь.

Я согласился попробовать. Таблетки назывались «тарен». Мне сказали так: две таблетки — то, что надо, три — сильные «глюки», от четырех будет очень плохо, а от пяти люди умирают. Звучало убедительно. Первый раз я съел две таблетки. Ощущения не заставили себя долго ждать — через короткое время узоры на полу зашевелились, все вокруг стало меняться в объемах и переливаться различными оттенками.

Мы сели играть в карты, и я увидел, что валеты, дамы и короли — объемные, почти что живые, готовы вот-вот выпрыгнуть с картинки и пойти гулять по комнате. Это было очень необычно. Я смотрел на карты, поворачивая их так и эдак и пытаясь понять, как такое может быть. Трогаешь карту — она гладкая, а смотришь на неё — объемная. Остальные также были увлечены собственными «глюками». Одни разглядывали картинки на картах, другие — узоры на полу, третьи — обои. Если бы в дом зашел взрослый, он увидел бы компанию совершенно невменяемых подростков, распластанных на кроватях и со стеклянными глазами что-то бессмысленно разглядывающих по всей комнате. Но взрослые в этот дом не заглядывали.

Так я познакомился с галлюциногенами. Мой следующий опыт общения с «тареном» оказался гораздо более серьезным. Это произошло через несколько дней после первого приема. Ребята снова собрались у меня, при них было большое количество спиртного и таблеток. На этот раз мне захотелось испытать больше «глюков», и я съел три таблетки. Поднимать эту планку ещё выше я не собирался. Во всех комнатах было полно молодежи, я отправился бродить по дому. Таблетки начинали «накрывать». Я зашел на кухню, там тоже сидел народ. На столе стояла баночка с таблетками «Сукразит» — это обычный заменитель сахара. Одна таблетка «сукразита», добавленная в чай, приравнивается к чайной ложке сахара. Кто-то из парней покрутил эту баночку в руке, а потом спросил меня:

— Будешь «тарен»?

С этими словами он положил на стол три белые таблетки. Я плохо понимал, что происходит. Мне показалось, что он решил пошутить и под видом «тарена» предлагает мне заменитель сахара, который только что крутил в руках. «Эти таблетки — из этой баночки», — подумал я. Чтобы подыграть ему, я кивнул и съел эти три таблетки. Оказалось, что это действительно был «тарен», а никакой не заменитель сахара. В тот день я съел шесть таблеток. Для неокрепшего подростка это смертельная доза.

Я помню, как в какой-то момент в доме стало очень тихо. Было ощущение, что все ушли. Зайдя в комнату, я увидел, что все спят, причем не на кроватях, а на полу. Самое страшное было то, что лица спящих были изуродованы радиацией — они были неестественно-желтого цвета, облысевшие и покрытые ужасными язвами. Почему-то я не придал этому значения и решил, что не буду никого будить. В другой комнате тоже лежали тела — ещё более страшные и скрюченные. Было непонятно, живы они или нет. Я подошел к окну и увидел, что у неба неестественные оттенки — оно было каким-то инфернальным, с «кислотным» отблеском. Это было похоже на небо из игры Doom-2. Не хватало только игровых монстров, выпрыгивающих из-за углов. Мне почему-то казалось, что во всем мире остался только этот дом и небольшой клочок земли, который его окружает, и больше ничего — ни городов, ни людей. Как будто все остальные — давно умерли, и я остался в этом мире совсем один. Самое странное, что мое сознание не придавало всему этому никакого значения, как будто все, что меня окружало, было вполне естественным. «Надо убраться в доме», — подумал я и отправился мыть посуду.

В том месте, куда меня перенесли таблетки, я провел достаточно много времени. Воспоминания были смутными и обрывочными — я что-то делал по дому, потом кто-то пришел и разговаривал со мной, но ни его имени, ни разговора я не запомнил. Кажется, это был даже не человек, а какой-то дух. Все, что там происходило, было жутким и сюрреалистичным, но почему-то во мне не было ни страха, ни удивления, как будто я был просто зрителем, который смотрит кино со своим участием. В какой-то момент что-то произошло, и я провалился в черную пустоту.

Когда я открыл глаза, мое тело было парализовано. Я лежал в комнате и не мог пошевелить ни руками, ни ногами. «Паралич, — промелькнула ужасающая мысль, от которой внутри все похолодело. — Нет ничего хуже, чем быть на всю жизнь прикованным к постели». Я решил, что встану во что бы то ни стало. Всем телом я стал проявлять усилия, чтобы приподняться над кроватью, но что-то очень сильно мешало. Голова соображала плохо. Пытаясь оторваться от кровати и делая рывок за рывком, я был уверен, что бьюсь с параличом. Это был нелегкий и болезненный бой. С каждым рывком я чуть-чуть приподнимался над кроватью и снова падал. Грудная клетка болела все сильнее и сильнее. В один из таких рывков я почувствовал, как что-то на моей груди лопнуло. Это была веревка.

Оказалось, что я был очень плотно привязан веревками по всему телу к длинной гладильной доске. Когда разорвалась первая веревка, остальные я распутал без труда. В доме никого не было. Я отправился выяснять, что случилось и почему я очнулся связанный.

— Ты ходил по дому с закрытыми глазами, — рассказали мне ребята. — Ты спотыкался об пороги, которых нет. Ты открывал кран и мыл руки в воздухе, грыз семечки, которых у тебя не было в руках, разговаривал с зеркалом. Мы пытались до тебя докричаться, но ты нас не слышал. Потом ты стал зачем-то забираться на шкаф и грохнулся с него на пол. Как ни в чем не бывало ты встал и пошел дальше. Мы решили, что надо тебя связать, пока ты себя не покалечил.

Их рассказ звучал очень правдоподобно. С тех пор к «тарену» я больше не прикасался. После этого случая я прекратил собрания молодежи у меня дома и снова засел за компьютер. Через некоторое время на дачу приехала мать и предложила вернуться в Питер.

— Я поговорила с отцом, — сказала она. — Он остыл и больше не будет на тебя давить.

Я согласился вернуться в Питер. Создавалось впечатление, что этот дом относился ко мне недружелюбно — сначала я угорел тут от печки, потом съел критическую дозу «тарена». Было чудом, что после всего этого я остался жив.

Город дорог

«— Вот ты говорил, город — сила, а тут слабые все…

— Город — это злая сила… Сильные приезжают, становятся слабыми, город забирает силу… Вот и ты пропал!»

(из к/ф «Брат»)

Моему возвращению были очень рады старые друзья — Алекс и Кислотник. В городе было много заказов на написание программ. Я вернулся в прежний коллектив. Компьютеризация страны шла полным ходом, и не только компьютеризация. На дорогах города появлялось всё больше иномарок. Повсюду орудовало новое, доселе не виданное поколение людей — крепыши с бритыми головами, в кожаных куртках. Здороваясь за руку с милиционерами, они разгуливали вдоль ларьков и магазинов, не особо пряча выглядывающие из под курток рукояти пистолетов. Зачастую на улицах можно было услышать выстрелы среди бела дня. Передачи новостей были наполнены потоком информации о совершенных за день грабежах и убийствах, которые исчислялись десятками. Это были так называемые «лихие 90-е». Мы, дети того времени, были выброшены в жестокую клоаку этого мира, чтобы научиться в ней выживать. И мы делали это, как могли, стараясь не отставать от других.

Когда у нас появился струйный принтер, наши возможности расширились. Первое, что мы попробовали, это подделывать деньги. Но большинство продавцов имели очень чувствительные пальцы. Было впечатление, что у них прямо в кончиках пальцев прошит встроенный детектор купюр. Покупать что-либо по поддельным деньгам получалось только в вечернее время и, как правило, сопровождалось большим риском. Вскоре, мы решили отказаться от этой затеи. Надо было придумывать что-то более безопасное.

В те времена кассы в магазинах стояли отдельно от прилавков. Чтобы сделать покупку, надо было сначала заплатить деньги в кассу, а потом, уже с пробитым чеком, пойти в отдел и получить товар. На струйном принтере, мы подделывали чеки и выносили из магазинов большие пакеты с блоками сигарет, банками кофе и продуктами. В соседнем магазине мы тут же продавали это за полцены.

Вскоре мы перешли от мелкого мошенничества к более крупному. Мы изучили торговые схемы оптовых предприятий и стали подделывать документы, по которым на складах отпускались товары. Как правило, это были товарные чеки и накладные. Чтобы подделать документ, по которому можно получить товар со склада, требовалась только печать и подпись кассира на этом документе. Чтобы их заполучить, мы делали небольшую «контрольную» покупку, во время которой снимали на сканер подпись и печать. Дальше было дело техники.

Дома для меня тоже всегда находилась работа. Только первое время отец меня не трогал, но потом снова начал наседать. Работа была всё та же, рутинная и абсолютно не интересная — печатать вкладыши на кассеты и обучать компьютеру его секретарш, которых он менял каждую неделю. Я не успевал толком обучить одну девочку, как отец увольнял её и приглашал на работу другую. Как правило, это происходило после первого сеанса общения «за закрытой дверью». Видимо, по каким-то параметрам они не проходили его «кастинг», но явно не по уровню работы секретаря. Мне было не понятно, зачем это нужно. Было жалко времени, которое я тратил на их обучение, да и девочек, если честно, было жалко. В глазах многих из них я видел искреннее желание честно работать. Те девочки, которые все же проходили «кастинг», в последующем зачастую работали именно за «закрытой дверью». Всё это — кирпичики в стенках моего ума, из которых формировалось мое представление о мире, об отношениях между людьми и о женщинах. Ничего другого, к сожалению, я не видел.

Однажды парень бандитской внешности попросил меня продать ему диск с базой адресов и телефонов. В те времена найти такой диск было не просто и не дешево. Когда я приехал к покупателю домой, он попросил подождать на лестнице, а сам пошел в квартиру, якобы за деньгами. В это время снизу послышались шаги. Кто-то поднимался наверх. Я подумал, что это жилец этого дома. Поднявшись на лестничный пролет, где я ждал покупателя, этот человек резко выхватил пистолет и наставил на меня:

— Доставай все из карманов, — сказал он.

Я понимал, что это подстава со стороны покупателя. Я достал диск и положил его на подоконник. Это ему и было нужно, он схватил диск и побежал вниз. Через пару минут из своей квартиры вышел покупатель. Когда я сказал ему о том, что случилось, он сделал удивленные глаза и стал задавать нелепые вопросы: «а как он выглядел?», «а запомнил ли я номера его машины?». Я понимал, что это фарс, но доказать это никак не мог. После ограбления нашей квартиры, это был второй случай, когда на меня наставляли оружие.

Однажды я взял стакан травы и уехал на дачу, чтобы отдохнуть от города. Компьютер был со мной. Там, вдали от городской суеты, я писал какие-то программки и вдыхал конопляный дым. Как-то раз у меня дома снова собрались местные ребята, но теперь угощал их я. Мы курили «план» и смеялись до упаду. И тогда один из местных парней спросил:

— Ты когда-нибудь пробовал «ханку»?

— Что это? — спросил я.

— Отвар из маковой соломки, — ответил парень. — Действует круче, чем травка.

Мне захотелось попробовать. В моем огороде росло полно мака, а местные ребята, как выяснилось, уже не раз «баловались» таким отваром и хорошо умели его готовить. Начался процесс приготовления, который включал в себя сбор «молочка» из маковых головок, варку, процеживание и очищение. Это был сложный и довольно долгий процесс. Когда все было готово, выяснилось, что «ханка» применяется внутривенно. Мне чуть ли не на подносе поднесли шприц с прозрачной жидкостью. Меня это оттолкнуло.

— Сам не буду, — сказал я.

Рядом со мной на диване лежала девочка по имени Оля — брюнетка с черными глазами и немецкой фамилией.

— Давай я помогу тебе, — сказала она, и взяла шприц в свои руки.

Всё было как в моем любимом фильме «Криминальное чтиво» — шприц, игла, приятная музыка и красотка с глубокими черными глазами. Я подставил ей руку. Иголка плавно вошла в вену. Оля смотрела мне в глаза и не видела в них страха. Помню, я тогда подумал: «Если я сейчас умру, то это будет смерть от руки красивой девушки». Раствор медленно входил в вену. С каждым миллиграммом раствора, Оля становилась всё прекрасней, а мое внутреннее состояние всё расслабленнее.

— Что ты чувствуешь? — спросила меня Оля.

— Чувствую, что мне хорошо, — ответил я. — Ты такая красивая…

В тот день на дачу приехала мать. Она увидела дом, полный молодежи, унесенной морфийным ветром в сказочные миры. Повсюду валялись маковые стебли и пустые шприцы. Мать с криками выгнала всех вон и позвала меня на разговор:

— Возвращайся в Питер, — с серьезным видом, сказала она. — Тебя разыскивает милиция.

— За что? — спросил я, оставаясь невозмутимым, как Будда.

— Не знаю, — ответила она. — Тебя в чем-то подозревают.

Вариантов не было. Пришлось возвращаться в Питер.

По приезде в город выяснилось, что Алекс и Кислотник ограбили чью-то квартиру и находятся в розыске. Меня подозревали, что я был соучастником, но у меня было железное алиби: в день, когда совершалось ограбление, я курил «план» в Новгородской области. Это может подтвердить дюжина подростков, которые курили вместе со мной. Меня допытывали, когда я видел их в последний раз, где они могут скрываться, есть ли у нас общие знакомые и т. п. Я действительно ничего не знал — ни об ограблении, ни об их местонахождении.

Меня попросили на время расследования не уезжать из города. Я впервые почувствовал, как железные тиски системы сковывают мою свободу. С одной стороны, на меня наседали сыщики, которые были уверены в моей причастности к ограблению, потому что я не учился и нигде официально не работал. Они считали, что для своего возраста я веду слишком «асоциальный» образ жизни. С другой стороны, на меня наседал отец, который пытался обыграть ситуацию с сыщиками в свою пользу — чтобы я спрятался от них под «крылом» его фирмы и работал на творческой ниве печати вкладышей на видеокассеты. Ему не давала покоя моя независимость. Не имея возможности покинуть город и находясь между этих двух огней, я чувствовал себя в капкане. Тогда я решил, что устроюсь на работу, и все вопросы у обоих сторон ко мне отпадут. «Какие могут быть вопросы к самостоятельному человеку, который работает и сам себя всем обеспечивает?», — думал я своим наивным умом. Конечно, тогда я ещё не понимал, что иллюзия выбора — фундаментальная иллюзия в мире иллюзий, на которых держится это общество.

Исток

«Таким образом рассеивалась дурманящая иллюзия, что человек может прожить достойную жизнь, не сдавая себя в наем в качестве Иуды»

(Хантер С.Томпсон)

Найти работу не составило труда. Я знал фирму, в которой Алекс работал программистом до ограбления. «Поскольку Алекс находится в розыске, значит, этой фирме сейчас требуется программист», — подумал я и направился туда. Директора звали Игорь Александрович. Я сказал ему, что хочу устроиться программистом.

— Откуда ты узнал, что нам нужен программист? — спросил он.

— Я был знаком с Алексом, — ответил я. — Он рассказывал мне про вашу фирму.

Игорь Александрович нахмурился.

— Ты знаешь, что его разыскивают? — спросил он.

— Знаю, — ответил я. — Я не имею к этому никакого отношения.

— Точно?

— Точно.

Он окинул меня недоверчивым взглядом и понял, что я не обманываю.

— Можешь написать программу для нашей бухгалтерии? — спросил он.

— Могу.

Так, в 15 лет я впервые устроился на официальную работу — техником-программистом в фирму «Исток». Тогда же я купил себе зажигалку «Ronson» и заказал не ней гравировку «Vincent Vega» — имя персонажа из фильма «Криминальное чтиво», которого я ассоциировал с собой. Эта зажигалка у всех вызывала большой интерес, особенно — надпись на ней.

Работа была спокойная. Игорь Александрович меня сильно не напрягал. Его фирма занимала первый этаж здания, разделенного на три корпуса. В одном корпусе было кафе, в другом — бытовые услуги, а в третьем — бар и магазин. Я писал различные программки для бухгалтерии, график был почти что свободный.

Через некоторое время на меня вышли Алекс и Кислотник. Они взяли с меня обещание никому не говорить, что я их видел, и пригласили к себе в гости. Это была комната в просторной четырехкомнатной квартире, хозяин которой сидел в тюрьме. По всей видимости, родни у него не было, потому что квартира находилась под присмотром местного участкового. Чтобы квартире не стоять опечатанной, участковый любезно сдавал её в аренду.

— Вы находитесь в розыске, а участковый сдает вам комнату? — спросил я у Алекса.

— Да, — ответил он, доставая забитый косяк из большой картонной коробки, в которой штабелями лежали забитые косяки. — Ему какая разница, в розыске мы или нет. Ему главное, чтобы мы вовремя платили.

Чем больше я познавал мир, тем больше удивлялся. «Так вот чем на самом деле занимаются эти люди в погонах, — думал я. — Форма — это просто прикрытие».

Помимо Алекса с Кислотником, в квартире проживали несколько приезжих парней из Азиатских краев нашей необъятной родины. Старшего из них звали Тимур. С ним и его командой я тоже познакомился. Они занимались тем же, чем и все остальные маргиналы в «лихие 90-е» — проворачивали различные «темы». Конечно же, все в этой квартире были большими любителями покурить «план». Эта квартира получила название «берлога».

Однажды мы большой компанией сидели на кухне, только-только выкурив несколько хороших косяков. Вдруг неожиданно раздался тревожный звонок в дверь, но даже это не смогло стереть наших бесконечно довольных улыбок. Тимур пошел открывать дверь, а мы всеми силами постарались сделать серьезные лица. Пришел участковый. Было слышно, как Тимур о чем-то разговаривает с ним в прихожей, а потом участковый заглянул на кухню.

— Привет, парни, — дружелюбно поздоровался он.

Все в ответ дружно кивнули. Поздороваться голосом не хватало сил, чтобы ненароком наружу не вырвался смех. Участковый окинул взглядом нашу компанию, которая сидела в пелене густого конопляного дыма, и пошмыгал носом.

— Достал меня этот насморк, — сказал он. — Ничего не чувствую.

В ответ все дружно улыбнулись. Я понимал, что участковый всё понимает. Вывод напрашивался сам собой: гангстеры и полицейские — две стороны одной монеты, которые помогают друг другу зарабатывать деньги. «Фильмы, в которых милиционеры ловят преступников, снимают для того, чтобы простые люди верили в это, — думал я, — а на самом деле, милиционеры и преступники — это тайное мировое сообщество, действующее заодно».

Мир, который простирался за пределами родительской квартиры, не переставал меня удивлять. В скором времени я открыл, что на самом деле, очень многие люди, тайно или явно, курят «план». Я встречал их повсюду. Продавцы в киосках, проводники в поездах, молочники в молочных лавках, и даже бармен в фирме «Исток», в которой я работал. Создавалось впечатление, что не курят план только мои родители и Игорь Александрович. Все остальные, кого я встречал на своем жизненном пути — и стар и млад, выдавали себя по лукавому блеску в глазах. Я практически безошибочно мог определить, что человек «в теме», и для такого случая у меня всегда при себе имелась забитая папироса.

«Берлога» стала для меня вторым домом. Туда я приходил после работы, и мы придумывали различные аферы. Несмотря на то, что наш коллектив был очень дружным, я замечал, что Тимуровцы не принимают меня, Алекса и Кислотника за своих. Мы были «белыми воронами» в черной стае. Это не мешало нам вместе работать и отдыхать, но создавало небольшой внутренний дискомфорт, который граничил с недоверием, когда дело доходило до финансов.

Так прошло несколько месяцев моей работы в «Истоке» и познавания тайн бытия в «берлоге», пока однажды Игорь Александрович не узнал, что я вижусь с Алексом и Кислотником. Это произошло случайно. Тогда я ещё не знал, что случайностей в этом мире не бывает.

Алекс и Кислотник изредка звонили мне на работу, чтобы узнать, во сколько я закончу рабочий день. Бывали дни, когда мы встречались не в «берлоге», а где-нибудь «на районе». В один из таких звонков Игорь Александрович прослушал наш разговор из своего кабинета и позвонил в милицию. Когда я шел на встречу, издалека я увидел, как моих друзей сажают в милицейский «козелок». Я почувствовал себя виноватым в их поимке.

— Ты ни в чем не виноват, — говорил Игорь Александрович на следующий день. — Я это сделал, чтобы обезопасить тебя. Тебе незачем общаться с такими «друзьями».

С тех пор мои отношения с Игорем Александровичем стали ухудшаться. Через несколько недель я уволился из «Истока».

Алекса и Кислотника арестовали. В «берлоге» остались Тимур и его команда. Мы по-прежнему собирались на кухне, курили косяки, проворачивали разные «темы», но без Алекса и Кислотника я ещё больше стал чувствовать себя чужим среди них. Я знал, что они меня не принимают за своего и что я им нужен только как компьютерщик. Однажды, возвращаясь из «берлоги» домой, я обнаружил, что у меня нет при себе моей зажигалки с гравировкой. «Наверное, забыл на кухне, — подумал я, — Завтра заберу». На следующий день, когда я спросил зажигалку, все сделали вид, что не видели её, но я был точно уверен, что забыл её тут. У меня возникло тоже чувство, как тогда, когда меня «кинули» на компакт-диск, наставив на меня оружие, — я точно знал, что за этим стоит покупатель диска, но доказать этого не мог.

Похожие эпизоды происходили и в других мелочах. После каждой «темы» я видел, что со мной делились не по-честному, но это делалось так технично, что доказать было никак нельзя. Я понимал, что «братва» считает меня за наивного малолетку, а себя — слишком умными. Мне такое положение дел очень не нравилось, и я решил поставить на этом точку. Нашей очередной темой было «кидалово» оптового склада по продаже видеокассет. Я не стал дожидаться, пока «братва» продаст нажитые кассеты через свои каналы, и сделал это сам. С вырученными от продажи кассет деньгами я решил вернуться на дачу — подальше от этого жестокого города. Поскольку Алекса с Кислотником больше не искали, все ограничения на выезд из города с меня были сняты.

Я описываю такие нелицеприятные подробности из своего детства лишь для того, чтобы передать атмосферу, дух и ценности той среды, в которой я родился и вырос. В этой среде такие слова, как Бог и Любовь, были чем-то эфемерным, да я их почти и не слышал нигде…

Она

«Чтобы меня низвергнуть в ад кромешный,

Стремится демон ангела прельстить,

Увлечь его своей красою грешной

И в дьявола соблазном превратить…»

(У.Шекспир, Сонет № 144)

Было начало лета. Я вернулся в Новгородскую область, в дачный дом. Мне хотелось забыть про «берлогу» и про все, что было с ней связано. Общение с Тимуровской «братвой» не принесло ничего, кроме разочарований, главным образом — в самой «братве». По приезде на дачу меня с большой радостью встретил Володя из ОБЭП, которого я обучал работе с компьютером.

— Как хорошо, что ты приехал, — сказал он. — Многие коммерсанты в нашем поселке хотят установить себе компьютер для ведения бухгалтерии. Давай будем вместе зарабатывать деньги.

— Как? — спросил я.

— Я буду находить тебе заказчиков, — ответил Володя, — а ты будешь помогать им с покупкой компьютера и писать программы.

«Хороший бизнес, — подумал я. — Почему бы и нет?». Заказы не заставили себя долго ждать. Володя, в силу своей деятельности, имел большое влияние на местных коммерсантов. Многих он просто ставил перед фактом:

— Идет компьютеризация бухгалтерского учета. Надо бы вам установить компьютер.

— Мы в этом ничего не понимаем, — отвечали коммерсанты.

— Вам и не надо понимать, — говорил Володя. — У меня есть знакомый компьютерщик, он вам подберет компьютер и напишет нужные программы.

Дальше эти коммерсанты звонили мне. Ближайший компьютерный магазин был в Новгороде, до которого сто с лишним километров. При этом новгородские ценники были в полтора-два раза выше, чем питерские. Для нас это было как нельзя кстати — в Питере я нашел фирму, которая на условиях постоянного сотрудничества отпускала мне компьютеры по оптовым ценам. Фирма называлась «Оникс», как один из Библейских камней, из которых был построен небесный город — святой Иерусалим.

Наш «бизнес» налаживался. Я привозил компьютеры из Питера и отдавал их по новгородским ценам, но с доставкой и подключением. Выгода была очень существенная. За написание программ мне платили отдельно. На продаже компьютеров зарабатывали я, Володя и водитель Паша — простой и веселый парень на белом 41-ом «Москвиче». С Пашей я познакомился, когда выполнял первый заказ. Катаясь с ним в Питер, мы быстро подружились.

Паша работал ди-джеем в местном клубе. Я стал посещать этот клуб и зачастую, напоив его водкой, сам садился за диджейский пульт. Однажды Паша пригласил меня в гости на день рождения его жены, Нади. У него дома собралась большая компания. Напротив меня за столом сидела темноволосая девушка, которую мне представили как Ира «Солнышко».

— Почему «Солнышко»? — спросил я.

— Потому что всем светит, — смеясь, ответил подвыпивший Паша.

Сначала Ира показалась мне самой обыкновенной девушкой. Она была старше меня почти на два года, ей было 18. Эта разница в возрасте сразу бросилась мне в глаза. Мне нравились девочки помладше меня или ровесницы, поэтому я не воспринимал Иру, как потенциальную подругу.

— Ты из Питера? — спросила она.

— Да.

— А я учусь в Питере, — сказала она. — Ты не мог бы помочь мне с жильем на время учебы?

«Прямая и без комплексов», — подумал я, и посмотрел на неё более внимательно. Красивая девушка. Просит помочь с жильем. В её глазах было что-то необычайно притягивающее.

— Может быть, и мог бы, — ответил я. — Только я пока в Питер не собираюсь.

— А мне не сейчас надо, — сказала она, — а осенью.

— Тогда, ближе к осени, и поговорим, — сказал я.

Так я познакомился с Ирой «Солнышко». Потом я встретил её в клубе, где Паша работал ди-джеем. Я был под «травкой» и сидел за диджейским пультом. Она подсела рядом. В тот момент я впервые обратил внимание, что она — очень хрупкая и изящная девушка. «Пожалуй, в этом клубе она самая красивая», — подумал я, и мне стало приятно, что она сидит рядом со мной.

— Поехали ко мне, — предложил я.

— Нет, — ответила она, — я готова построить с тобой отношения, если мы будем вместе жить в Питере. Другие варианты меня не интересуют.

Меня это задело. Ни одна из местных девушек мне не отказывала. Я решил, что добьюсь её во что бы то ни стало. С того дня каждый раз, когда я встречался с ней в клубе или у кого-нибудь в гостях, я возвращался к этому разговору. И каждый раз получал отказ.

— Только когда у нас будет жилье в Питере, — отвечала она.

Тогда я решил, что слишком увлекся этой игрой. «С меня хватит, — подумал я, — Пусть ищет другого простачка». Я настроился на то, чтобы больше о ней не думать. Было неприятно принять поражение — первое в жизни, но это лучше, чем бегать за ней, как мальчишка, и каждый раз слышать «нет». Приняв такое решение, я поехал домой и ушел в забытье.

На следующий день, с утра, я услышал, как в прихожей открылась дверь. Я вышел из комнаты и увидел, что на пороге стоит она. Это было очень неожиданно и очень приятно.

— Можно к тебе? — спросила она.

— Конечно, — в душе ликуя, ответил я.

Она сказала, что стала за меня волноваться, потому что я уехал расстроенный, и приехала «просто так». Меня это очень тронуло. «Кажется, я погорячился со своим решением, — подумал я, — Все-таки, приехала, хоть я её уже не ждал». Я предложил ей посмотреть кино.

— Спасибо, что ты приехала, — сказал я. — Никого другого я не рад видеть так, как тебя.

Мы лежали рядышком на кровати и смотрели «Криминальное чтиво». От неё исходили волны тепла. После всех её отказов, я уже не относился к ней, как к другим женщинам. Я даже не решался к ней притронуться. Мне очень хотелось заняться с ней любовью, но я чувствовал, что если я предприму такую попытку, она встанет и уедет домой. Тогда я просто робко обнял её за талию и лежал рядом, вдыхая запах её волос. Потом она уехала, насадив в моем сердце росток надежды на свое возвращение. Между нами ничего не было, но с этого дня меня стало тянуть к ней ещё сильнее. Я понял, что влюбляюсь.

Однажды ко мне в дом нагрянул Тимур из «берлоги». Оказалось, что Алекс дал ему этот адрес ещё до ареста. Я встретил его доброжелательно, все плохое было давно забыто. Он сказал, что «берлога» терпит бедствие, денег нет и все были бы рады моему возвращению. Я ответил, что возвращаться не собираюсь, потому что у меня здесь «свой бизнес».

— В начале осени у моей девушки начнется учебный год, — сказал я, — тогда и приеду.

У Тимура при себе была трава. Мы выкурили косяк. Сознание размякло. И тогда Тимур рассказал, что у них есть «крутая тема», провернув которую братва из «берлоги» поднимет крупную сумму. Мне стало интересно, что это за тема. Он описал сценарий: они собирались «кинуть» человека на квартиру с участием подставного нотариуса. Человек, которого они собирались «кинуть», жил один и любил выпить, у него не было ни родни, ни друзей. Сценарий Тимура был похож на сюжет криминального фильма, но выглядел вполне осуществимым.

— Есть только один неприятный момент, — сказал он.

— Какой?

— После переоформления квартиры, хозяина придется убить.

Эти слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба. Он произнес их спокойно и непринужденно, словно речь шла о походе в магазин или выносе мусора. По его невозмутимому виду я понял, что он произносит такие слова не в первый раз. Для меня это было дико.

— Как? — воскликнул я. — Как можно убить человека?

— А что такого? — как ни в чем не бывало сказал Тимур, — ты видел в новостях, сколько людей каждый день пропадает без вести?

Я кивнул.

— И ты думаешь, что они все живы? — с умным видом спросил он.

Я не знал ответа на этот вопрос. Это говорил мне не кто-то посторонний, а человек, которого я уважал и считал своим другом — особенно после выкуренного косяка. Я понимал, что он лучше меня владеет ситуацией, его слова звучали очень убедительно. «Наверное, Тимур уже кого-нибудь убивал, раз так спокойно говорит об этом», — подумал я. Этот разговор хорошо ложился на фильм «Криминальное чтиво», который мы недавно смотрели с Ириной. Не знаю, какие химические реакции происходили в мозгу, но именно тогда в моем уме родилась мысль, что в убийстве человека нет ничего страшного. «Кажется, он прав, — думал я. — Может, я действительно придаю этому слишком большое значение, когда это происходит сплошь и рядом».

На следующий день я оставил Тимура в доме и ушел по делам. Когда я вернулся, его уже не было. Вместе с ним не было музыкального центра и каких-то мелких денег, которые оставались в доме. После того случая я окончательно разочаровался в «братве».

Время от времени я встречался с Ириной. С каждой новой встречей мое влечение к ней становилось все сильнее. Это было новое, не знакомое доселе чувство. Мне стало казаться, что она — самая красивая девушка во всем мире. В моих глазах ни одна из отцовских секретарш не могла сравниться с ней. Да что там секретарши — ни одна актриса и ни одна модель. Ирина была дьявольски красива. Когда я её видел, кровь моментально закипала и мне хотелось слиться с ней бесконечно долгом поцелуе. Но каким бы романтическим ни было наше свидание, дело никогда не заходило дальше разговоров:

— Переезжай ко мне, — говорил я. — Давай вместе жить.

— Давай сначала решим вопрос с квартирой в городе, — отвечала Ирина.

Меня убивала её практичность. Я ненавидел её за это, но мое влечение к ней было сильнее, чем моя ненависть. Как я ни старался, у меня не получалось преодолеть её стену.

Однажды мы с Пашей и его женой поехали купаться на озеро, и там я встретил Ирину — в купальнике. Она только-только вышла из воды и вытирала волосы полотенцем. Я смотрел на неё, как завороженный, и тут, напротив нашего 41-го «Москвича», остановился черный «Митсубиси Паджеро». Легкой походкой балерины Ирина подошла к этой машине и прыгнула в салон. Для меня это был шок. Я смотрел, как «Митсубиси» с моей возлюбленной отъезжает прочь.

— Вот так, — хлопнул меня по плечу Паша, — «Солнышко» такая!

— Доставай водку, — сказал я.

В тот момент мне хотелось любым способом забыться, чтобы не думать о том, что сейчас делает Ирина в этой машине. Я не верил, что она такая. Для меня она была слишком красивой, чтобы быть продажной. Я не верил, что она встречается только с теми парнями, которые снимают ей квартиры и катают на дорогих тачках. На следующем свидании я спросил её об этом «Митсубиси»:

— А это Виталик, мой знакомый, — непринужденно ответила она, — Он, кстати, тоже питерский, из Колпино.

Видя, что я сижу растерянный и поникший, она рассмеялась:

— Не ревнуй, — сказала она. — Мы с ним просто приятели.

Сердце подсказывало, что никакие они не «просто приятели», но я все равно верил её словам. Не знаю почему, я не мог устоять перед её голосом, её улыбкой, её взглядом. Из её уст я мог принять любую ложь и поверить в неё. «Может, они и правда просто приятели», — обманывал я себя, любуясь её глазами.

Александр

«И сказал Каин Авелю, брату своему: пойдем в поле. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его»

(Бытие 4:8)

Лето заканчивалось. У моей возлюбленной должен был начаться учебный год. На одном из наших свиданий она, как бы невзначай, спросила:

— Мне скоро надо ехать в Питер, что у нас с квартирой?

— Не волнуйся, — ответил я. — Если я пообещал, значит сделаю.

Тогда я ещё не представлял, как я буду выполнять свое обещание.

— Если у тебя не получается, скажи мне об этом сейчас, чтобы я на тебя не рассчитывала, — сказала она. — У меня ещё есть время что-нибудь подыскать самой.

Её слова звучали провокационно. «Другой вариант жилья — это значит другой парень», — подумал я. Эта мысль вгоняла меня в ужасную депрессию. Интуитивно я понимал, что всё это неправильно — отношения двух людей не должны строиться на материальной основе. Но я обманывал себя тем, что со временем смогу «завоевать» её любовь, а квартира — это лишь одна из ступеней этого «завоевания». «Когда она полюбит меня всем сердцем, наши отношения не будут меркантильными», — наивно подумал я и твердо ответил:

— Будет квартира.

Вопрос надо было решать скорейшим образом. «Если я не организую жилье, это сделает кто-нибудь другой, — был уверен я. — Например, тот же Виталик из Колпино, на Митсубиси». Этого я не мог допустить никоим образом.

Следующий заказ на компьютеры мог поступить только в конце месяца, а мог и не поступить вообще. В этом деле не было никакой стабильности. Квартира же была нужна сейчас. Ждать не было времени. До этого момента вопрос денег никогда не ставился для меня так остро. Я понимал, что при всем желании за несколько дней не успею заработать нужную сумму. Оставался только один выход — мошенничество.

Тогда, я решил «кинуть» фирму «Оникс», в которой закупал компьютеры. «С переездом в Питер, моя торговля компьютерами в Новгородской области закончится, — подумал я. — Сделаю последний заказ, а деньги за него не верну». Таков был мой план.

Я позвонил в «Оникс» и попросил, чтобы мне дали под реализацию ноутбук. В те времена ноутбуки стоили очень дорого. Конечно, я выбрал самую дорогую модель. Поначалу они согласились, но, когда я приехал за ноутбуком в офис, в последний момент что-то поменялось.

— Наш генеральный не доверяет такую дорогую вещь под «честное слово», — сказал мне менеджер. — Прости, но мы не сможем дать тебе компьютер без денег.

Когда он сказал это, сумка с ноутбуком уже была у меня в руках.

— Мы столько времени работаем вместе, — сказал я. — Я вас ни разу не подводил. Скажи генеральному, что деньги будут завтра.

— Я тебе верю и только «за», чтобы дать тебе этот ноутбук, — ответил менеджер. — Но, директор ничего не хочет слышать. Говорит: без денег — не давать.

Я был совершенно не готов к такому повороту событий. Других вариантов быстро найти деньги на аренду жилья для Ирины не было, а тот вариант, который минуту назад я держал в руках, бесследно ускользал. Тогда я стал действовать экспромтом. Подойдя к одному из сотрудников фирмы, которого звали Александр, я предложил ему поехать со мной, за вознаграждение от продажи ноутбука. Он согласился и взял компьютер под свою ответственность. Мы отправились на вокзал.

Я не представлял, как буду действовать по приезде. «Нужно так завладеть компьютером, чтобы меня потом не нашли, — думал я. — Но как это сделать?». И тогда мне вспомнился наш последний разговор с Тимуром и его слова: «Ты видел в новостях, сколько людей каждый день пропадает без вести? И ты думаешь, что они все живы?». Это воспоминание выпрыгнуло в моей голове, как чёрт из табакерки — как будто оно всё это время там сидело и ждало своего часа. «Кажется, придется пойти на этот шаг, — подумал я. — Свидетеля оставлять нельзя».

Никто в фирме не знал точного адреса, куда мы поехали. Моя голова была забита тарантиновскими фильмами и желанием покорить меркантильное сердце Ирины. Мысль о том, что свидетеля оставлять нельзя, засела в моей голове настолько глубоко, что других вариантов я не рассматривал. Я понимал, что встаю на криминальную дорогу, но меня это не пугало.

Тут надо сделать небольшое отступление: одно дело — когда смотришь на убийства в кино, и совсем другое — самому решиться на такой шаг. Могу сказать точно, что мной руководили не деньги. Я мог заработать эту сумму за пару месяцев, или в крайнем случае, убежать от Александра с этим ноутбуком по приезде в поселок. Но за время общения с Ириной у меня сложилось четкое представление, что она хочет видеть рядом с собой не простого парня и не воришку, а настоящего «человека с экрана» — бескомпромиссного и готового на любой, даже на самый отчаянный поступок — ради любимой женщины. Мне хотелось быть в её глазах именно таким. «Этот поступок станет следующей ступенью завоевания её сердца, — думал я. — Вряд ли кто-нибудь другой совершил бы для неё что-нибудь подобное».

Мы сели в поезд, который ехал в роковую для нас обоих ночь. Всю дорогу мы общались как ни в чем не бывало. Не знаю, чувствовал Александр что-нибудь неладное или нет. Я видел перед собой простого и открытого парня, и мне на душе становилось тяжело от того, что я собираюсь сделать. «Нет, — думал я, — не буду этого делать. Это безумие». В такие моменты, я с тоской смотрел на проплывающие за окном пейзажи и готов был выпрыгнуть на ближайшей остановке, только бы не делать того, что задумал. Потом мысли возвращались к Ирине. «Но ведь я обещал ей жилье, — думал я. — Если я не сдержу обещание, она никогда не будет со мной». Так, то сомневаясь, то заглушая сомнения мыслями об Ирине, я старался вести себя как можно непринужденнее. Мы разговаривали о том, о сем. Я рассказал Александру, что без ума влюблен.

— Я тоже! — сказал он. — Как зовут твою девушку?

— Ирина, — ответил я.

— Правда?! — воскликнул он. — И мою девушку тоже зовут Ирина.

Конечно, я тогда не придавал значения таким совпадениям. «Мало ли Ирин на свете», — думал я. Александр рассказал, что у них запланирована свадьба. Чем больше я заглушал в себе свою совесть, тем циничнее становились мои мысли. «Как жаль, — подумал я. — Свадьба не состоится». Я не знал, как буду действовать, и ругал себя за то, что не обзавелся пистолетом. Отпадали всякие варианты совершить преступление в стиле голливудских фильмов. «Hasta la vista, baby — скажу в другой раз», — подумал я. В одном я был уверен точно — что назад Александр не вернется.

В поселок мы приехали под ночь. Под предлогом, что надо растопить печь, я зашел к тёте Наде и попросил у неё топор. Ничего другого я придумать не смог.

— С утра будем показывать покупателям ноутбук, — сказал я. — До утра можно отдохнуть.

Ноутбук стоял на столе. Я растопил печь. Мы чем-то перекусили, и я уселся настраивать ноутбук, якобы для презентации покупателям. Александр выпил пива и лег спать. И тогда я решился исполнить задуманное.

Когда я занес топор над его головой, долгое время я не мог его опустить. Что-то внутри меня сильно противилось, но я заглушал это, стараясь не думать ни о чем, кроме поставленной цели. Внутри меня шла борьба. Несколько раз я ставил топор обратно и хотел отказаться от этого безумства, потом снова брал его в руки. Занеся его в очередной раз, я закрыл глаза и представил лицо Ирины. Она говорила мне: «сделай это ради меня, и мы будем вместе». Тогда я решился и со всей силы нанес удар. Но он оказался не достаточно сильным — Александр проснулся, закричал и попытался встать. И тогда я стал наносить удар за ударом, не давая ему подняться. Вскоре он перестал дергаться. Я опустил топор на пол. Все это произошло для меня за считанную долю секунды. Мои руки, лицо, одежда и вся комната были обагрены кровью. На столе стоял ноутбук.

Все, что здесь написано — это не художественный вымысел, а реальные факты. Возможно, другие люди воспринимали эти события и мотивы преступления как-то иначе, но я описываю всё так, как это происходило в моей голове, причем не сейчас, а именно в тот период. Спустя годы и пройдя все круги ада, я понимаю, что стояло за всеми этими событиями, но тогда я думал, что мной движет такая сильная любовь, ради которой можно пойти на все.

Я считал, что преступление ради любимой девушки — это геройский поступок. Мыслей о попадании в тюрьму я не допускал: я был искренне уверен в том, что такое преступление наказывается смертной казнью. И я был готов к ней, потому что считал, что если меня арестуют — лучше умереть, чем жить без Иры. Одним словом я жил в мире глубоких и очень темных иллюзий.

По возвращении в Питер, я продал ноутбук и встретился с Ириной в кафе. Попивая какой-то коктейль, я рассказал ей, на что мне пришлось пойти.

— Зачем ты это сделал? — спросила она.

— Потому что люблю тебя, — ответил я. — Ради тебя я готов на всё.

Такие слова я произносил впервые в жизни, для меня это очень многое значило. Все, что мне хотелось услышать в ответ — это всего несколько слов: «я тоже люблю тебя». Эти слова я мечтал услышать из её уст очень давно. Я готов был пойти за ними на край света и совершить любые безумные поступки. Но их не прозвучало. Она молча пила свой коктейль, думая о чем-то своем. Потом мы отправились искать жилье.

Несколько дней мы снимали жилье посуточно, пока не нашли приличную однокомнатную квартиру в спальном районе. Там Ирина, впервые за все время, подарила мне себя. Для меня это была сказочная ночь, никогда раньше я не испытывал такого блаженства, я был на седьмом небе. Мы лежали в постели, в наше окно светила луна, и мне хотелось, чтобы так было всегда.

— Ну вот, — сказала она, прижимаясь ко мне обнаженным телом, — жилье у нас есть. Теперь нам нужна машина.

— Будет и машина, — ответил я, замирая от счастья.

На следующий день меня арестовали. Ирина в это время была на учебе. Кроме Ирины, о случившемся знал мой отец. Позже я узнал, что именно он сообщил о моем преступлении в милицию. Мне было 16 лет.

Приговор

«— И знаешь, о чем эта книга?

— Нет.

— Она о побеге из тюрьмы.

— Может, её тоже поставить в раздел „образование“?»

(из к/ф «Побег из Шоушенка»)

Для меня было большим удивлением, что смертная казнь, на которую я так рассчитывал в случае ареста, давно отменена. Я понял, что придется сидеть в тюрьме и, скорее всего, очень долго. Я попал в новую, незнакомую для меня среду — очень далекую от голливудских фильмов и моих представлений о жизни. Цитируя какого-то писателя, можно сказать так: меня запихнули в крохотную камеру, уже заселённую примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, ещё двадцать тысяч — клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать.

Самым болезненным во всем этом было, конечно же, расставание с Ириной. С первого дня я начал писать ей письма. Меня не интересовало все, что происходило вокруг. Я знал, что когда-нибудь выйду на свободу и приеду к ней. Ни о чем другом я не думал. Я писал ей письмо за письмом — о том, что люблю её, переживаю за неё, хочу её увидеть или хотя бы получить весточку. Я просил написать в ответ хотя бы три строчки — что у неё все хорошо. Но ни на одно из своих писем я не получил ответа. Я всё отчетливее понимал, что ей на меня глубоко плевать. Это осознание перерастало в безумную боль.

Суд вынес приговор: 10 лет в исправительной колонии. Это был максимально допустимый срок для несовершеннолетних. Когда приговор зачитали, моя мать пошатнулась и схватилась за сердце. Отец вообще не приехал смотреть на это. Там, на суде, я увидел родителей Александра — пожилых и убитых горем людей. Но я не чувствовал их горя, потому что был мертв внутри. Тогда я ещё не понимал самой главной истины — что убивая Александра, я убиваю и себя, свою душу. Фактически мои родители также потеряли сына, как и Сашины. Теперь внутри меня жила только одна женщина — «Солнышко».

Я ждал суда не для того, чтобы услышать приговор. Мне было очевидно, что он будет суровым. Я ждал суда, чтобы увидеть Ирину. Она была главным свидетелем по этому делу. Не получив от неё ни одного письма, я все равно продолжал думать о ней и предвкушал, как прямо на суде, когда мне зачитают приговор, я выкрикну: «Ира, я тебя люблю», и меня уведут.

Свидетели шли на суд, чтобы давать показания, прокурор — чтобы обвинять, адвокат — чтобы защищать, а я шел на суд, чтобы увидеть мою возлюбленную и сказать ей эти слова. Но мои ожидания были разбиты и тут. Ира не пришла на суд. Женщина, которую я любил больше жизни и ради которой пошел на это зверское преступление, даже не пришла на вынесение приговора. Через каких-то третьих лиц, она передала судье письмо, что не может явиться по какой-то там надуманной причине…

10 лет. После суда, меня отправили в Питерскую колонию общего режима, но надолго я там не задержался. Тюремная система — как Прокрустово ложе. В ней никто не должен выделяться, все должны одинаково думать и одинаково говорить. Меня она невзлюбила с первых дней. Причиной было моё нежелание участвовать в хозяйственных работах.

Хозяйственные работы назывались «картошка» и проводились раз в неделю. Они проходили так: из отряда называли примерно двадцать человек, которых одевали в грязные робы и на сутки отправляли в подсобное помещение столовой — чистить картошку. Людей, как крыс, закрывали в этой заваленной картошкой подсобке, где нужно было провести сутки без личного времени и сна. Внутренний протест вызывало то, что из ста с лишним человек, которые находились в отряде, на картошку отправляли одних и тех же — кто не сумел затесаться в «блатную колоду». Мне было непонятно, почему я должен ходить на «картошку», когда больше половины отряда так называемых «блатных», «приблатненных», их «помощников» и «помощников их помощников» лежат на своих койках и плюют в потолок. Именно поэтому, когда в списке «добровольцев» на «картошку» зачитали мою фамилию, я пошел в отказ.

Чтобы заставить меня пойти на «картошку», сначала меня били братцы-заключенные, выполняющие функцию надзирателей за право получить условно-досрочное освобождение. Потом они отводили меня в дежурную часть и передавали в руки милиционеров, которые продолжали бить, но уже дубинками и кирзовыми сапогами. Пока меня били, за место меня на «картошку» отправляли кого-нибудь другого — более сговорчивого или просто более трусливого. Таким образом, я отстаивал свои убеждения ценой страданий. Под вечер меня, сильно помятого, возвращали в отряд. До следующей картошки можно было дышать свободно. Это продолжалось до тех пор, пока меня не довели до попытки суицида. В знак протеста против «картошки» и побоев, я проткнул себе живот железкой «заточкой», и меня закрыли на 15 суток в штрафной изолятор. Там я ещё немного претерпел, но после этого случая — с «картошкой» от меня отвязались. Правда, на этом козни не прекращались.

Когда я оборонил фразу, что интернет дает возможность выйти за рамки этого мира, меня поставили на особый учет: «Склонный к побегу». Теперь, каждые два часа, я должен был отмечаться на плацу, что я все ещё здесь, всё ещё в этом мире.

Про российские тюрьмы и лагеря снято много фильмов и написано много книг. В той или иной степени они достоверные. Но есть в России такие лагеря, про которые книг не писали и фильмов не снимали. В скором времени за многочисленные «нарушения» меня из Питерской колонии направили именно в такой лагерь.

Онда

«В закрытом обществе, где каждый виновен, преступление заключается в том, что тебя поймали»

(Хантер С.Томпсон)

«Онда» — так называется лагерь в Карелии, но отнюдь не летний. Перед тем, как меня, вместе с другими «счастливцами», привезли на Онду, я слышал много страшных историй про это место. Настолько страшных, что не верил в них. Про этот лагерь рассказывали такие вещи, которых просто по природе не может быть — что людей забивают до полусмерти, растягивают на шпагат, разрывая при этом связки, и заливают концентрированным хлорным раствором, который разъедает кожу и легкие. Смертельные случаи, когда человек выплевывает сожженные хлоркой легкие, или умирает от побоев, оформляют как «смерть от туберкулеза». Говорили, что убить заключенного и списать его со счетов на Онде легче, чем списать порванную простынь. Все, кто слышал такие истории, думали про рассказчика: «Во заливает», никто не верил, что такое может быть на самом деле. По приезде туда выяснилось, что может…

Когда приезжает очередной «этап» (партия заключенных), их первым делом отправляют в «приемную» камеру и дают прочувствовать, что такое хлорка — всех сгоняют к дальней стене камеры, выливают на пол два-три ведра дымящегося от сильной концентрации хлорного раствора и закрывают дверь. Вентиляции никакой. Раствор начинает действовать моментально — сначала начинает щипать глаза, и они начинают слезиться и опухать. Следом за этим пары хлорки проникают в дыхательные пути и в легкие, становится очень тяжело дышать, горло раздирает удушливый кашель. Когда дверь захлопывается, звучит команда: «Дежурный по камере, приступить к уборке. Остальные скучковались к стене». Тот несчастный, кого по приезде назначили дежурным, а им мог оказаться любой, на кого упадет волчий глаз представителя администрации, брал в руки маленькую тряпочку (размером с носовой платок — чтобы уборка не произошла слишком быстро и чтобы дежурный мог оценить иронию) и начинал собирать расплесканный раствор в раковину или в унитаз. Делал он это практически вслепую, потому что близкий контакт с раствором полностью разъедал глаза и они просто физически не могли находиться в открытом состоянии. Если у всех страдали глаза и легкие, то дежурному не везло ещё и рукам — за время уборки хлорка сжигала на них несколько слоев кожи. В этом деле была важна скорость — если не успеешь убрать раствор быстро, во-первых, он осядет глубоко в легких и все в камере измучаются от кашля, а во-вторых, кожу на руках разъест до мяса и последующая уборка будет куда более болезненной. Всевидящее око пристально наблюдало в «глазок», чтобы никто не бросился помогать дежурному и чтобы дежурный (не дай Бог!) не воспользовался чем-либо кроме предоставленной ему для этой уборки тряпочки. В противном случае, дверь открывалась и нарушителя выводили на индивидуальную профилактику, а остальным в камеру доливали ещё пару ведер раствора.

Чтобы выявить, нет ли среди новеньких так называемых «авторитетов», сразу по приезде всем в камере задавался вопрос: «Есть ли такие, кто отказывается дежурить?». При виде стен, в которых всем нутром чувствовалось, что умерло не один и не два человека, и жаждущих крови глаз дюжины палачей в военной форме моментально снимало всякую спесь. Те, кто ещё в дороге был уверен: «Ну я то не сломаюсь», стояли молча и притупив взгляд. Но если кто-нибудь смелый решался бросить вызов судьбе и говорил: «Я не буду дежурить», его выводили из камеры и дверь закрывалась. Из коридора начинали доноситься звуки. Трудно было догадаться, что именно там происходило, но все, кто остался в камере, слышали сначала кряхтение, следом крики, а следом и душераздирающие вопли смельчака. Было очевидно: то, что с ним там делают, — очень больно! Когда крики замолкали, звучал вопрос: «Будешь дежурить?». Если смельчак продолжал упорствовать, его крики и вопли становились ещё более душераздирающими, потом вопрос повторялся. Как правило, желание дежурить появлялось если не с первого, то со второго или третьего раза, и смельчака возвращали в камеру, но уже в качестве дежурного — с повязкой на руке. Были и такие, кто упирался подольше, их сажали в отдельные камеры и «работали» с ними круглосуточно. В конечном счете, человек соглашался надеть эту повязку, потому что рано или поздно понимал, что единственная альтернатива — мучительная смерть.

Атмосфера страха и всеобщего унижения начинала действовать с первых же минут. Когда звучал вопрос: «Есть ли такие, кто отказывается дежурить?» — каждый внутри себя понимал, что правильно было бы выйти из строя и отказаться, и дело даже не в каких-то там «тюремных понятиях», а просто в человеческом достоинстве. Так называемое «дежурство» было крайне унизительным занятием. Но все молчали. Люди, которые ещё вчера смеялись над предстоящими трудностями, будучи уверенными в силе собственного духа, переживали мучительное осознание того, что духу-то на самом деле и нет.

Следующий вопрос был ещё более издевательским: «Есть ли такие, кто хочет подежурить?». Это была не шутка, это была четко отработанная программа по уничтожению в человеке личности. В этот момент все понимали, что дежурного все равно назначат, и каждый ещё больше притуплялся, думая про себя: «Только бы не меня». Никто не хотел, понимая неизбежность ситуации, проявить благородство и взять это бремя на себя. Индивидуальный страх переходил в коллективный.

В приемной камере всех брили наголо и выдавали одинаковые робы и ботинки, чтобы начисто сгладить не только внутренние, но и внешние различия. Вчера это были люди, в которых за счет цвета волос, прически и одежды была индивидуальность, а сегодня — бритые наголо и одетые в одинаковые убогие робы «мартышки», с опущенными в пол головами, испуганно бегающие по камере под команды дяденек в форме.

Прибывших держали в приемной камере несколько мучительных и переломных для психики дней. Главной целью пребывания здесь было полностью разобщить людей и довести до взаимной неприязни и недоверия друг к другу. В созданных условиях это начинало происходить почти сразу. Человек, которого назначали дежурным, совершенно не готовый к таким испытаниям, не мог быстро убрать хлорный раствор. На остальных это действовало угнетающе, потому что хлорка сильно разъедала глаза и легкие. Не имея возможности помочь из-за постоянного наблюдения в «глазок», его начинали поторапливать словами:

— Давай быстрее, задыхаемся.

— Возьми эту тряпку и попробуй сам, — огрызался в ответ дежурный.

Его можно было понять: тем, кто дышал хлоркой, было нелегко, а тому, кто убирал её, было ещё тяжелее. Но, задыхаясь от кашля и от страха за свои глаза и легкие, никто друг друга понимать уже не хотел. Общаться в этом состоянии было невозможно — все общение сводилось к короткому обмену впечатлениями, которые можно было выразить несколькими фразами: «Жесть!», «Я в шоке!» и «Куда мы попали?!». Заливка хлоркой происходила два раза в день — этого было достаточно, чтобы находиться в состоянии хлорного опьянения постоянно.

Все ждали скорейшего перевода в «карантин» — так называется отряд, куда вновь прибывших переводят из «приемной» камеры для прохождения врачей и ознакомления с порядками колонии. Все были уверены, что «приемная» камера — самое страшное и самое тяжелое испытание. Но когда нас перевели в «карантин», стало ясно, что «приемная» камера была самым комфортным и спокойным местом в этой колонии…

Система

«— Доброволец, на выход.

— Я не записывался.

— Опять бунтуешь?»

(из к/ф «12 обезьян»)

Если быть реалистом и признать печальный факт, что через человеческие умы на Землю просачивается ад, то Онду можно смело охарактеризовать, как Особое Подразделение Ада, или сокращенно «ОПА». Это была не просто «ОПА», это была конкретная «ОПА». Здесь все держалось на страхе и ненависти, и было доведено до высшей точки маразма и абсурдности.

Отряд представлял собой большую секцию, уставленную двухъярусными кроватями и разделенную по центру коридором. Секция полностью просматривается, нигде ничего не занавешено, на всех кроватях заправка «по белому» — одеяло сложено в несколько слоев наподобие конвертика, который завернут в белую простынь и заправлен под подушку. Все подушки и торчащие из-под них «конвертики» с одеялами выровнены в одну линию. Армейским баракам такое, наверное, даже и не снилось. Жизнь протекает по распорядку, составленному в лучших сталинских традициях. С подъема до отбоя сидеть или лежать на кроватях запрещено. Рядом с каждой кроватью стоят две деревянные табуретки — для верхнего и для нижнего яруса. Сидеть на них нужно молча, сложив ноги вместе и положив руки на колени.

В каждом отряде есть старшина и четверо его верных помощников, называемые «дневальными». Это ставленники дяденек в форме, из числа очень «положительных и надежных» заключенных. Они занимаются тем, что с подъема до отбоя «следят за порядком». Один дневальный патрулирует по секции, один стоит на дверях и «регулируют движение», один на подхвате и один дежурит в ночь. Все передвижения в отряде делаются из очередей, по «командам», строго по пять человек. Это выглядит примерно так: слева от входа стоит несколько лавочек для очереди в туалет, справа — для очереди в умывальник. Если человек захотел, например, в туалет, нужно подойти и сесть в очередь на соответствующую лавочку. Дневальный, который стоит на дверях на входе в секцию, дает команду: «Пять в туалет встали». Пять человек должны одновременно подняться с лавочки. Если они встанут вразнобой, дневальный прокомандует: «Сели», и будет поднимать и сажать несинхронную пятерку до тех пор, пока они не встанут одновременно. После команды «Встали» следует команда «Подошли» — пятерка подходит к двери на выход из секции, но за порог не выходит, а стоит, уткнувшись в край дверного проема. Следующая команда «Шаг влево марш» означает, что надо от края дверного проема сделать четкий и одновременный шаг влево и встать по центру дверного проема. Следующая команда «С левой ноги в туалет шагом марш» означает, что пятерка проходит в туалет, а очередь на лавочке сдвигается. Выходить из туалета надо всей пятеркой — когда все сделают свое дело и будут готовы к выходу, надо открыть дверь и выкрикнуть «Дневальный, туалет готов». Если коридор свободен, дневальный командует «Из туалета вышли». Пятерка ровным строевым шагом возвращается в секцию и расходится по своим табуреткам.

Для придания этому процессу ещё большей нелепости, набор команд может быть усложнен промежуточными командами. Например, между «Встали» и «Подошли» может быть вставлена команда «Повернулись», по которой следует повернуться по направлению к выходу. Все команды должны выполняться четко, синхронно и молча. Распорядок дня соблюдается минута в минуту. Выход на улицу происходит несколько раз в день — на прием пищи и на две так называемые «проверки» — утреннюю и вечернюю. Когда подходит время выхода на улицу, дневальный командует «Построились на выход» и начинает по пять человек запускать в раздевалку. Принцип тот же: при команде «Пять подошли» пятерка заключенных из общего строя подходит к двери, затем «Шаг влево марш» и «С левой ноги в раздевалку шагом марш». Когда пятерка одела на себя бушлаты, ботинки и шапчонки, дневальный их выпускает и запускает в раздевалку следующую пятерку. Вся жизнь с подъема до отбоя — это нескончаемые потоки очередей и выполнение различных команд.

Личными делами, такими как написание писем, чтение книг или просто прогулка по локальному участку, можно заниматься только в «личное время», которое наступает после семи часов вечера. До этого времени распорядок плотно забит. С подъема разрешен только туалет и умывальник, затем выход на завтрак, потом утренняя уборка, утренняя проверка и так далее. Все время, которое человек не задействован в каких-нибудь мероприятиях, нужно проводить на своей табуретке, сложив руки на коленях и молча слушая непрекращающиеся крики дневального: «Пять в туалет встали», «Подошли», «Шаг влево марш», «С левой ноги в туалет шагом марш», «Пять в умывальник встали», «Подошли», «Шаг влево марш», «С левой ноги в умывальник шагом марш», и ответные выкрики заключенных: «Дневальный, туалет готов», «Дневальный, умывальник готов». «Из туалета вышли», «Из умывальника вышли», «Пять в туалет встали»…

Мозг просто разрывался на части от осознания того, что все это происходит на самом деле. Сказать, что это было похоже на какое-то массовое безумие, это все равно, что ничего не сказать. Тут делалось все, чтобы унизить и максимально довести до абсурда любое действие. В числе прочего маразма, передвижение по секции должно происходить строго «по кругу», против часовой стрелки. Если спальное место человека находится с левой стороны секции или по центру, он не может, зайдя в секцию, пройти к своей табуретке напрямую — он должен по правой стороне обогнуть всю секцию по кругу и никак иначе.

Обращение происходит по фамилиям, никакого приятельского обращения по имени, равно как и никаких «прозвищ» тут нет и быть не может. Когда дневальный или старшина обращаются к человеку по фамилии, в ответ надо громко и четко выкрикнуть свое имя и отчество.

Чтобы отнять и без того ничтожно малое количество личного времени, регулярно проводятся «массовые мероприятия» бредового характера. Их перечень весьма разнообразен: «устранение недостатков на одежде», когда дневальные выстраивают весь отряд и начинают выискивать мельчайшие дырочки и потертости на робе. У кого «недостатки» найдены, занимаются шитьем. Аналогичным образом происходит «устранение недостатков на спальных принадлежностях», только вместо одежды проверяются простыни и наволочки. «Чистка кружек», «Протирка тумбочек и табуреток влажными тряпочками», «Марширование по локальному участку» и многое другое составляет культурно-развлекательную программу этого удивительного лагеря, помимо ежедневных уборок и хозяйственных работ, которые являются обязательными.

Внешний абсурд всего происходящего вполне соответствует внутреннему состоянию постоянного напряжения и ожидания какой-нибудь очередной гадости от старшины и дневальных. Такие явления, как доносы и обоюдная слежка друг за другом, процветают в полный рост. Более того, для многих это считается нормальным, а некоторые даже соревнуются в количестве доносов, написанных за день.

Механизм работы этой чертовой системы настолько отлажен, что администрации лагеря не надо принимать в нем никакого участия. Они только делают пофамильные проверки в отрядах два раза в день, но даже в этом нет никакой необходимости — находясь под постоянных вниманием дневальных, дальше штрафного изолятора тут никуда не убежишь. Все, что остается людям в форме, это смотреть и радоваться, как заключенные сами себя охраняют и сами себя наказывают.

Как программист, я увидел вокруг себя не просто лагерь с очень жестокими условиями, а громадную самообслуживающую машину, которая вращает внутри себе тысячу с лишним человек, превращая их во взаимозависимые шестеренки. Тщательно продуманная иерархия, командный интерфейс, бинарная логика и строгая последовательность во всех действиях напоминала собой алгоритм программного кода, не допускающего ни компромиссов, ни исключений из правил, ни сбоев в работе системы. Именно тогда я впервые задумался, что вся модель социума построена по примерно такому же алгоритму, но в разы более разветвленному, а люди являются просто материалом для обеспечения жизнедеятельности системы.

Самое примечательное, что человек может существовать без системы, а система без человека не может, но люди — в данном контексте эти старшины и дневальные — даже не понимали, что, став частью системы, они превращались в её шестеренки, в марионеток, не имеющих собственной воли и действующих строго по предписаниям. У меня не укладывалось в голове, почему старшина, занимая свою «властную» должность, не понимает, что он может изменить систему и быть её «программистом», а не «программируемым» ей. «Неужели власть страха сильнее, чем власть здравого смысла и человечности?» — думал я.

Мне было ясно, что эта система является лишь крохотным филиальчиком огромной мировой системы, контролирующей человеческое общество. Можно сказать, что это была её миниатюрная модель, в которой особенно контрастно проявлялись фундаментальные основы вышестоящей модели — страх, подлость, лицемерие и корыстолюбие, прикрытое словом «работа». Как у любого программного кода, у системы верхнего уровня должен быть программист, автор. «Кто является программистом, который запрограммировал весь мир?» — думал я.

Единственное, что не могли здесь запретить — это думать. Я сидел на своей табуретке, стараясь как можно дальше абстрагироваться от окружающего меня безумия, и пытался понять, как такое вообще может быть. Мне было очевидно, что для любого нормального, уважающего себя человека предпочтительнее было бы умереть, чем находиться здесь, будучи униженным и раздавленным до состояния марширующего под команды зомби. Одно дело — это лишение свободы, и совсем другое — это обезличивание и втаптывание в грязь. Таких пунктов в моем приговоре не было.

Я отчетливо понимал, что больная психика тех насильников и убийц, которые тут сидят, даже рядом не стояла с больной психикой людей в погонах, которые все это придумали. Нужно было обладать не только очень изощренным умом, но также и хорошим знанием психологии, чтобы сделать унизительным и нелепым любое действие — от похода в туалет до сидения на табуретке с опущенной головой и сложенными на коленях ладошками. Причем они делали это руками самих же заключенных.

Даже воздух тут был пропитан коллективных страхом и ненавистью. Одни, как и я, сидели подавленные и думали о своем, стараясь не замечать того, что происходит вокруг. Другие крутили головой и высматривали, где кто-нибудь тихонько начнет перешептываться или что-нибудь тайком передаст своему соседу по табуретке. Если что-нибудь замечалось, тут же писалась докладная записка и передавалась дневальному. Это делалось в открытую, без какого-либо стыда, а главное — совершенно добровольно. Здесь ни у кого не было никаких привилегий, кроме, пожалуй, старшины, который жил обособленно, в отдельной комнатке, собирая подати со своих приближенных и занимаясь разбором бесчисленного множества докладных записок. Ценой его обособленного положения была кровь и страдания тех людей, которых он отправлял в штрафной изолятор.

Зачастую, чтобы попасть в штрафной изолятор, достаточно было не так посмотреть или сказать не то, что от тебя хотят услышать. По этой причине очень многие заключенные перед старшиной падали ниц и соревновались между собой в умении делать это наиболее изящно. Впрочем, и на старшин писались докладные — старшинами других отрядов, которые, ежедневно чередуясь, ходили с обходами по всем отрядам, и прочей челядью, обслуживающей работоспособность системы за пределами отрядов. Поэтому старшины жили в постоянном страхе оказаться на табуретке. На любом уровне иерархии здесь не было ни друзей, ни общности, ни доверия друг к другу.

Это была огромная безжалостная машина, ломающая психику и убивающая дух. Я видел, как у некоторых людей в буквальном смысле терялся рассудок от всего происходящего. Как правило, это сопровождалось уходом в религию. Человек начинал с утра до вечера неслышно перебирая губами читать молитвы и то и дело осенять себя крестным знамением, а всё «личное время», которого и так было очень немного, проводил за чтением Библии.

Годы спустя, когда у меня открылось духовное зрение, я могу только предположить, что видели эти люди там — в этом скопище духовных нечистот, ужей и насекомых. Но в то время я считал, что у этих людей просто-напросто съехала крыша.

В целом, контингент здесь делился на три категории. Первая, подавляющая своим большинством, — это так называемые «активисты». В неё входили все служители ада, от стукачей самого мелкого ранга до старшин, бригадиров и прочих трехголовых церберов.

Вторая категория — это те, кого активисты называли «серой массой». В неё входили люди, которые на захотели становиться активистами и стиснув зубы терпели всё, что над ними вытворяли, начиная от постоянного участия в различных «хозяйственных работах» и заканчивая уборками туалета.

И третья, самая малочисленная категория, — это так называемые «нарушители». Чтобы в неё попасть, нужно быть очень дерзким или просто сумасшедшим, потому что ни один нормальный человек не захочет к себе такого внимания, которое оказывалось этим людям. Впрочем, бывали исключения, когда статус «нарушителя» прикреплялся по каким-нибудь совсем не заурядным причинам. Именно так это приключилось со мной: когда обо мне узнали, что я программист, меня пригласил к себе в кабинет главный врач колонии и попросил настроить его компьютер. У меня появилась надежда, что моя специальность будет востребована и мне не придется находиться целыми днями в отряде. Но всё пошло совсем иначе. Когда меня вернули в отряд, старшина начал меня расспрашивать, для чего меня вызывал главный врач и что я так долго делал в его кабинете. Я сказал, что меня попросили настроить компьютер и, возможно, ещё вызовут.

— Будешь докладывать обо всем, что ты там видишь и слышишь? — спросил старшина.

Этот вопрос ввел меня в недоумение. Мне стало понятно, что тут всё настолько гнило, что заключенные следят не только за другими заключенными, но и за сотрудниками, которые не имеют прямого отношения к режимной части. Старшина хотел, чтобы я был его агентом в той среде, в которую до меня не был вхож ни один заключенный.

Я понимал, что стукачей тут тьма, а программист всего один, поэтому сказал, что не буду заниматься такой ерундой. Мой отказ был воспринят как оскорбление в адрес режимной части и плевок в лицо «системы». Тогда я ещё не знал, что врачи в этой колонии ничего не решают и что режимная часть ведет негласную войну с врачами, собирая на них любой компромат через своих «активистов». Это была внутренняя возня, а я невольно оказался в ней замешан и попал под жернова. За мою неслыханную дерзость меня записали в нарушители. Как сказал доктор Гонзо: Вот и делай после этого людям добро…

Нарушитель

«— В карцер его.

— За что?

— Чтобы защитить.

— Мне не нужна защита.

— Чтобы их защитить»

(из к/ф «Бэтмэн: Начало»)

Все, о чем я расскажу в следующих нескольких частях моей истории, написано без капли преувеличений, но далеко не каждый счастливый потребитель поверит, что такое может быть на самом деле. По телевизору таких сюжетов не показывают, и тем не менее, это не вымысел, не художественная фантазия и не страшилка — это просто повествование о том, что было и что особенно сильно запомнилось. Ни больше, ни меньше.

Получив статус «нарушителя», я выиграл сразу несколько бесплатных путевок в штрафной изолятор колонии, который сокращенно называется ШИЗО. Название вполне соответствует тому, что там происходит. В первый раз это был ознакомительный тур на двое суток. Не передать словами всё, что чувствуешь, когда тебя зовут с улицы в отряд, ты заходишь в коридор и видишь такую картину: стоит старшина отряда и несколько хлопцев из числа самых ярых активистов. Старшина говорит:

— Эти осужденные слышали, как ты на улице ругнулся матом.

Конечно же, матом никто не ругался. До этого я видел, как нечто похожее проделывали с другими «нарушителями». Я понимал, что эти хлопцы четко проинструктированы старшиной и подтвердят всё, что им было сказано. Говорить что-либо бесполезно, сценарий уже заготовлен. Но ответить что-то надо:

— Старшина, я не ругался матом.

И тогда старшина рявкает громовым голосом:

— А вот осужденные говорят, что ругнулся! — и, повернувшись к ним, спрашивает, — Было?

Те кивают и блеют в один голос:

— Было, старшина.

Старшина снимает трубку телефона, соединяющего отряд с дежурной частью:

— Гражданин начальник, старшина такого-то отряда такой-то. У нас тут осужденный ругается матом.

Ты молчишь. Что тут можно сказать? Ты знаешь, что любое сказанное слово перевернут против тебя и ещё припишут, что опять ругнулся. Через несколько минут в отряд приходят дяденьки в военной форме и уводят тебя писать объяснительную. Старшина и группа лжесвидетелей, в свою очередь, также пишут бумаги. Как показал печальный опыт, не имеет никакого значения, что ты напишешь — смотреть будут на показания старшины и его бравых хлопцев.

Потом тебя ведут на «суд» к начальнику колонии. Ты заходишь в кабинет, делаешь доклад, а он смотрит в эти бумаги, которые ему положили на стол, потом поднимает свой взгляд на тебя и спрашивает:

— Ты зачем матом ругаешься?

Когда он задает этот вопрос, ты видишь в его глазах, что на самом деле он прекрасно знает, что эти бумаги — липа и что весь процесс отправки человека в ШИЗО полностью инсценирован. Глядя на проглядывающую из глубины его глаз улыбку мясника, ты понимаешь, что вся эта инсценировка исходит именно отсюда, поэтому что-либо говорить бесполезно даже тут. Но ты все равно говоришь:

— Александр Владимирович (так его зовут), я не ругался матом.

Произнося эти слова, ты говоришь чистую правду, но правда здесь не имеет никакого веса и значения. Как, впрочем, везде, где правит «система».

— Пятеро осужденных написали, что слышали, как ты ругался, — восклицает он. — Ты хочешь сказать, они врут?

Что тут ответить?

«Что вы, что вы! Как могут врать пятеро прилежных осужденных, стремящихся получить условно-досрочное освобождение».

Можно попробовать сказать, что это старшина их заставил так написать, но когда ясно осознаешь, что старшина — лишь пешка и, сказав так, ты будешь обвинен ещё и в попытке оговорить старшину отряда — исключительно положительного осужденного, ты понимаешь, что ответить нечего. Ты молчишь.

— На первый раз, двое суток, — выносит свой великодушный приговор начальник колонии, и тебя выводят из кабинета.

Нужно сказать, что в отличие от других тюрем и лагерей, где действительно иногда случаются серьезные нарушения, такие как драки, поножовщина и бунты, в этой колонии ничего такого в помине нет. Тут нарушение — это плохо заправленная койка или разговор в очереди на умывальник. За это автоматом попадаешь на внеплановую уборку или на какие-нибудь «хозяйственные работы». А произнести любое матерное слово или, скажем, передать кому-нибудь конфетку или пакетик чая — это уже грубое нарушение, за которое можно реально попасть в ШИЗО и быть залитым хлоркой. Такое положение дел создает соответствующую атмосферу — все боятся сказать лишнее слово. Стукачество, в том числе и лжедоносы, здесь называется «работой в активе», которая всячески поощряется и считается чем-то само собой разумеющимся. Хоть я не был в эсэсовских концлагерях, но думаю, что они где-то на одной планке.

Из тысячи с лишним заключенных в этой колонии насчитывалось, пожалуй, всего несколько «нарушителей», которые периодически попадали в ШИЗО. Также туда отправляли «активистов», которые зазнавались, но такие были случайными «клиентами». Как правило, в этой гостинице класса люкс было занято не больше трех номеров, по три-четыре человека в каждом. Попав туда, я столкнулся с такими зверствами, каких не мог себе представить даже в страшном сне. Два раза в день по изолятору проходил так называемый «обход». Это было так: открывалась дверь и в камеру заходили несколько мясников в военной форме. Все, кто находился в камере, должны были заранее выстроиться в ряд. Дежурный по камере чеканил доклад — громко и надрывно. Если при произнесении доклада человек запнется или произнесет его недостаточно громко, или всем своим существом не будет выражать дикий страх и покорность, всем в камере достанется бонусное ведро хлорки (к двум обязательным) либо все будут выведены на «приседания». Впрочем, на «приседания» зачастую выводили и просто для профилактики. Приседания происходят следующим образом:

Дяденька в военной форме рявкает:

— Все вышли из камеры.

При этом «вышли» на самом деле обозначает «вылетели пулей», потому что если кто-то замедлится, всех вернут обратно и будут гонять туда и обратно, пока каждый, будь он хромой или слепой не научится именно вылетать пулей.

Итак, все вылетают пулей в коридор и утыкаются лбами в стену. Руки за спиной, ноги расставлены на ширину плеч и подогнуты так, что колени упираются в стену. Поза называется «Бей меня, начальник». Ты абсолютно беззащитен. Если кто-нибудь из стоящих за спиной дяденек захочет ударить тебя в печень (что случается весьма часто) или, ещё хуже — между ног, ты даже не сможешь внутренне собраться, чтобы принять удар. Крутить головой нельзя, иначе удара точно не миновать. Ты стоишь, уткнувшись в стену, и слышишь за спиной их веселые шутки между собой. Кого-то из рядом стоящих ударили и, кажется, очень больно, но ты стоишь, как истукан. Слышно, как тот, кого ударили, простонал и, кажется, упал, потому что раздается крик: «А ну поднимайся», и ещё один удар. Но ты стоишь, уткнувшись в стену. Трудно описать все, что чувствуешь в эту минуту. Потом раздается команда:

— Развернулись.

Все разворачиваются кругом, ноги вместе, руки за спиной. Головы опущены в пол все время «обхода», смотреть на представителей администрации нельзя, наверное, чтобы не видеть, кто тебя ударил на этот раз. Видишь только их мелькающие пятнистые формы и кирзовые сапоги. Если поднимешь глаза, есть шанс быть жестоко избитым.

— Разделись, — звучит следующая команда.

При этом нужно, опять же со скоростью ветра, скинуть с себя полосатую изоляторную робу, трусы и носки (другой одежды в ШИЗО нет и быть не может), и отбросить от себя на расстоянии метра, оставшись в чем мать родила.

— Начинаем приседать, — звучит следующая команда.

Приседать надо в такой позе: ноги расставлены на ширину плеч, руки сложены ладонями на затылке, голова опущена в пол. Полностью голый. Дяденька в форме ведет счет:

— Раз, два, три, — и так далее.

Если кто-то выбьется из ритма, его ждет серия ударов резиновыми дубинками по обнаженному телу. В этом изоляторе я видел, как у пожилых и немощных людей, попавших сюда за неосторожное слово или за ещё меньший пустяк, открывалось второе дыхание и они делали по сто и больше приседаний наравне с молодыми. Во время приседаний дневальный изолятора (заключенный, помогающий администрации следить за порядком в изоляторе) выносит пожарный шланг и включает напор воды на шеренгу приседающих. Тебя обдает напором воистину ледяной воды, ноги подкашиваются от усталости, глаза и легкие разъедены хлоркой, и уже не ты, а твое тело на каком-то автопилоте продолжает приседать. Через толщу внутреннего ужаса и отчаяния до тебя доносится счет:

— Пятьдесят, пятьдесят один…

Суставы сводит, но ты понимаешь, что упасть нельзя, надо продолжать приседать. Ты слышишь, как кто-то из приседающих упал и его метелят дубинками, пока он не поднимется. Счет при этом продолжается. Наконец, ты слышишь, как один из дяденек в форме говорит дневальному: «Хватит», и напор воды прекращается. Это значит, что скоро закончится счет. Приседать осталось недолго. Этот «обход» ты выдержал. Тем временем дневальный приносит пару заготовленных ведер с хлорным раствором и выплескивает их в камеру.

— Прекратили приседания, — звучит команда.

Выпрямившись на дрожащих от напряжения ногах и тяжело дыша, все возвращаются в исходную позицию.

— Взяли одежду.

Все хватают в охапку свои тряпки и опять же замирают в исходной позиции. Одеться можно будет только по возвращении в камеру. Кто замешкается или что-то сделает не так, будет сразу проинструктирован ударами дубинок.

— Зашли в камеру, — звучит долгожданная команда.

Тут, несмотря на то, что ноги отказываются идти, надо опять же залететь в камеру пулей. Если кто-нибудь замедлится, всех будут гонять в коридор и обратно в камеру, пока все не забегут «как положено». Когда все забежали в камеру, звучит финальная команда:

— Все запрыгнули на лавки, дежурный приступил к уборке, — и дверь захлопывается.

Так проходит «обход», которых в сутки два — утренний и вечерний. Всю «грязную», убийственную работу — заливку хлоркой, поливание холодной водой и прочее — выполняет дневальный, а представители администрации только бьют дубинками и командуют.

Один знакомый книголюб однажды сказал: Наш мир — это и есть ад. Мы здесь в ссылке — в наказание за прошлые жизни. Может быть, так и есть? Или отчасти? Интересно, через какую щелочку в своем сознании он увидел это? Его видение было пугающим — миром правят черти в черных фраках и их слуги в погонах, паромщики и баржи превратили нашу воду в огромный Стикс, за монетку — всё что угодно, и вообще всё — только за монетку, а никак иначе! Порядок охраняют обученные люди-церберы, народ превратили в зомби, повсюду слышно их слепое мычание… Ссукубы создают обман вокруг тебя, алкогольно-никотиновые демоны внутри нас, душа разрывается на части… — ВОТ ОНО, ПОСМОТРИ В ОКНО! Или ты пьешь кофе на работе и читаешь газету?

Правильно, дружище! Всю жизнь нужно работать и работать, потому что горячие сковороды можно остудить только добытым для чертей золотом и лесом, а не будешь добывать — станет горячо — черти жарят… А замаскировано всё так, типа и не ад вовсе, а нормальная реальность…

Сейчас я понимаю, что слово «администрация», будь то администрация тюрьмы, города или правительства, обозначает «министры ада». Интересно, кто работает в этих местах, сами это понимают? Впрочем, думать здесь запрещено. Конечно, читая эти строки, самое время крикнуть: «Не хочу видеть мир таким! Даже думать об этом не хочу!». И правильно — не думайте об этом.

Особенности национальных особенностей

«Только перед лицом ужаса и боли, души ваши сразу очищаются, чтобы возвыситься»

(из к/ф «Константин — повелитель тьмы»)

Те, кто побывал в штрафном изоляторе, становятся экспертами в области хлорных растворов. Там человек познает, в чем разница между известковой хлоркой, порошковой хлоркой и хлорамином. Неосведомленному человеку может показаться, что разницы никакой, но на самом деле разница есть — каждый из этих растворов по-разному разъедает легкие и слизистую оболочку глаз. Один раствор создает эффект пощипывания, когда глаза начинают слезиться и опухать, а легкие щекочутся парами, извлекающими из них непрерывный кашель. Другой сковывает дыхание так, что просто не вдохнуть — малейший вдох начинает разрывать легкие и бронхи на части, извергая из них такой кашель, что, кажется, вот-вот выплюнешь все внутренности. Третий — замедленного действия, но зато долгоиграющий. К раствору могут быть примешаны дополнительные ингредиенты в виде соды или нашатыря, которые делают его ещё более едким. У всех видов раствора есть одно общее свойство — все они сжигают легкие и слизистую оболочку глаз, а если ты дежурный по камере, то ещё и кожу на руках. Полностью нарушается ритм дыхания — дышишь урывками, стараясь максимально задержать дыхание перед следующим вдохом, потому что с каждым вдохом в легкие попадает новая порция хлорных паров, а это — очередная серия кашля и пенистой рвоты. Как и в приемной камере, на уборку выделяется тряпочка размером с носовой платок, которая в процессе уборки до дыр разъедается, так что зачастую раствор приходится собирать голыми руками. Пока дежурный убирает, все сидят на лавочках, уткнувшись носом и ртом в воротники робы, чтобы через ткань вдыхалось поменьше хлорных паров. Но это плохо помогает. Учитывая, что в камере нет никакой вентиляции, а деревянные полы полны щелей, в которых оседает значительное количество раствора, действие хлорки длится несколько часов. Утренняя порция хлорки выветривается не раньше, чем к полудню, когда подходит время «прогулки».

Прогулка — тоже весьма занимательная процедура. Она обязательна, даже если на улице минус тридцать, что для русского севера считается средней температурой. Никакой утепленной одежды, разумеется, не выдается. Перед входом в прогулочный дворик висят бушлаты — настолько тонкие и деревянные, что толку от них нет. На ноги — ботинки из материала, по плотности напоминающего картон. Час прогулки взад-вперед на ледяном морозе по дворику размером с камеру имеет только один плюс — легкие вдыхают чистый, не пропитанный хлором воздух. Но есть и минусы: во-первых, за этот час каждая клетка тела, а особенно ступни ног, настолько закоченевают, что просто перестаешь их чувствовать; во-вторых, иногда дяденьки в форме, чтобы развеять свою скуку, устраивают приседания и тут. Происходит это точно так же, как во время «обхода» — сбрасываешь с себя одежду и приседаешь под счет, а дневальный обдает приседающих ледяной водой, но только в данном случае это происходит на тридцатиградусном морозе. И хотя сердце готово выпрыгнуть из груди, зато ледяная вода на морозе не кажется такой ледяной. После прогулки все бегом возвращаются в камеру, а там — заботливо приготовленные дневальным пара очередных ведер хлорки уже расплесканы по полу и вовсю пропитали только-только проветрившийся воздух в камере.

— Все запрыгнули на лавки, дежурный приступил к уборке, — звучит команда, и дверь захлопывается.

Попав в ШИЗО, только поначалу удивляешься зверствам и изощренности пыток. Потом начинаешь удивляться тому, сколько всего может вынести человеческий организм. Причем вынести не только в физическом, но и в психологическом плане. Зачастую мне казалось, что всё, предел — мой рассудок отказывался принимать происходящее за действительность. Становилось настолько безразлично всё происходящее, что были мысли просто упасть на пол и сказать: «Забейте меня до смерти, я больше не встану». Но, что-то заставляло снова и снова выдерживать все это. Не могу сказать, что это был страх. Это был какой-то внутренний автопилот. Я ни за что не поверил бы, что человек может выдержать столько всего, если бы не убедился в этом на собственном опыте.

Полуденный раствор перестает действовать аккурат ко времени вечернего обхода. Вечерний обход — это не только очередные приседания и свежая порция хлорки, но ещё и передача дежурства. Отдежурить сутки и не быть при этом избитым при передаче дежурства — большая удача. Всегда поражала смекалка дяденек в форме, когда им нужен был формальный повод, чтобы поиздеваться над дежурным. Это могло звучать, например, так:

— Дежурный, что у тебя с тряпкой? Тебе с утра была выдана новая тряпка.

От выданной с утра тряпки оставалось проеденное хлоркой решето из ниток. Если дежурный отвечал: «Ее разъело хлоркой», как делали неопытные новички, его били за то, что он выдумывает басни про хлорку.

— Ты хочешь сказать, что вас тут заливают хлоркой? — рявкал дяденька в форме на дрожащего от страха бедолагу с опухшими и слезящимися глазами и разъеденными до мяса ладонями рук.

Дежурный понимал, что сказал лишнее.

— Нет, гражданин начальник, — отвечал он. — Это я не аккуратно обращался с тряпкой.

В принципе, любой из вариантов ответа подразумевал побои дубинками, вопрос заключался лишь в количестве ударов. Кроме изъеденной тряпки, были и другие предлоги, но всех их не перечислишь. Каким бы ни был предлог, он всегда был до отчаяния абсурден.

Я понимал, что это — безжалостная и годами отточенная машина по уничтожению личности в человеке. Что можно сказать про тех людей в форме, которые все это чинят? Колония находится в глухом поселке, где нет никакой другой работы. Устраиваясь сюда, молодые солдатики не сразу становятся такими — жестокими и способными на любое зверство. Молодого стажера долгое время обучают опытные сотрудники, прививая ему ненависть и жестокость к заключенным. Делается это разными способами: ему намеренно показывают докладные записки, которые заключенные пишут друг на друга и на самих сотрудников. Ему показывают ситуации, как заключенные инсценируют нарушения. Ему показывают докладные записки, которые поступают от заключенных на него же самого (на этого стажера), причем за каждую такую записку он получает строжайший выговор. Это может быть все, что угодно: приветливо кивнул заключенному — докладная; сказал что-нибудь не по уставу, а какой-нибудь «активист» это услышал — докладная и т. д. В скором времени стажер начинает думать, что все поголовно заключенные — твари и стукачи, заслуживающие того, чтобы их избивать, заливать хлоркой и всячески издеваться. Он становится таким же, как те, кто его стажировал. Те, кто его стажировал в свою очередь также когда-то были простажированы. Так это передается из одного поколения сотрудников в другое. Эти люди искренне верят, что это — их работа и долг государству. Так что же можно сказать про людей в форме, которые все это чинят? Эти люди не ведают, что творят.

Несмотря на то, что пищу раздавали в изоляторе три раза в день, усваивалась она только с утра, на завтрак, потому что за ночь проветривалась от хлорки и камера, и легкие тех людей, которые в ней находились. Получение пищи происходило так: было слышно, как к двери подъезжает тележка с пищей, которую развозил дневальный, сопровождаемый дяденькой в форме. Открывалось окошко в двери, называемое «кормушкой». Все должны моментально выстроиться вдоль стены, а дежурный отчеканить доклад. С той стороны «кормушки» в камеру начинают залетать алюминиевые миски с кашей. Дежурный должен поймать миску на лету, при этом выкрикнув:

— Одну тарелку каши получил.

Тут же он пулей бежит к столу, ставит на него пойманную миску и также быстро бежит обратно к «кормушке», в которую уже залетает следующая. Если ты — не дежурный, ты стоишь и смотришь, как бедолага носится от «кормушки» к столу и обратно, истошно крича:

— Одну тарелку каши получил, две тарелки каши получил, три тарелки каши получил…

Следующую миску он не успел поймать, и она оказалась на полу вместе с кашей.

— Четыре тарелки каши получил, — все равно орет дежурный, подхватывая с пола миску с остатками каши и ставя её на стол.

Если он ошибется и скажет слово «миска», а не «тарелка», голос в кормушке спросит его:

— Дежурный, почему ты говоришь слово «миска»? Ты хочешь сказать, что к вам относятся как к собакам?

— Нет, гражданин начальник, — кричит дежурный. — Простите, оговорился.

Следом за кашей в «кормушку» просовывается хлеб:

— Четыре пайки хлеба получил, — орет дежурный и бежит с хлебом к столу.

Аналогично происходит с компотом или чаем, только кружки не залетают, а ставятся на край «кормушки», но забирать их оттуда надо очень быстро, потому что очередная кружка выталкивает на пол предыдущую, если дежурный не успел её забрать. Если дежурный был слишком медлителен или недостаточно громко выкрикивал, сколько и чего он получил, на утреннем «обходе» ему это аукнется. Даже если еда не лезет, надо заставить себя съесть завтрак, потому что за ним следует утренний «обход», а вместе с ним — утренняя порция хлорки, после которой в обед ты уже не можешь ни есть, ни пить — под хлоркой всё моментально выходит обратно с раздирающим нутро кашлем и пенистой рвотой. После обеда следует «прогулка» и полуденная порция хлорки. Затем вечерний «обход» и вечерняя порция хлорки. Потом ужин, который, как и обед, организмом просто не принимается. Находясь под действием хлорки, даже если заставить себя съесть корочку хлеба или ложку каши, не почувствуешь ни вкуса, ни насыщения. Впрочем, голода в этом состоянии тоже не чувствуешь.

В одиннадцать — отбой. Дежурный получает завернутые в рулет матрацы с одеялами и подушками, отстегиваются вертикально пристегнутые к стене койки, и измученное тело наконец принимает горизонтальное положение. Но уснуть удается далеко не сразу — кашель и нарушенный ритм дыхания мучают ещё долго. Ты лежишь, закутавшись в «ультратонкое» одеяло и осмысливаешь весь ужас прошедшего дня, сопоставляя его с ужасом вчерашнего. В полшестого утра подъем, койки пристегиваются к стене, спальные принадлежности сдаются. Потом завтрак, и всё по-новому.

Двое суток, проведенных в штрафном изоляторе, показались мне вечностью. Я понял, что возвращаться сюда ни в коем случае нельзя и был решительно настроен вести себя в отряде тише воды, ниже травы и как можно меньше обращать на себя внимание. Часто было такое, что люди, выходя из ШИЗО, настолько боялись вернуться обратно, что сами шли к старшине и просили принять их в «активисты», после чего становились ещё более ярыми стукачами, чем те, которые в изоляторе ни разу не были. Меня приводила в смятение мысль о том, что сейчас мне могут предложить работу в «активе», отказ от которой будет равнозначен возвращению в изолятор. В уме я перебирал всевозможные варианты, как я буду «съезжать» с подобных предложений, но их не поступило — у администрации колонии была несколько иная программа в отношении меня. Если бы я тогда знал наперед всё, что меня ждет.

Мог ли я тогда предположить, что всё происходящее — это не цепочка случайностей и даже не следствие моего преступления, а кем-то заранее написанный сценарий на многие годы вперед? Конечно, нет.

Преступление и наказание

«И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я — Господь, когда совершу над ними мое мщение»

(Иезекииль 25:17)

Я был уверен, что двое суток в ШИЗО — это профилактический шаг администрации, направленный на то, чтобы выбить из меня излишнюю самоуверенность и дерзость, которая, по их мнению, во мне присутствовала. Возможно, во мне это и было, потому что, на мой взгляд, заключенные были уж слишком забиты и запуганы.

В сущности, и до, и после изолятора внешне я ничем от других не отличался, но внутренне не относился к происходящему так, как другие. Я не мог со всей серьезностью воспринимать откровенный идиотизм, который проявлялся буквально во всем — в стукачестве друг на друга; в том, с какой серьезностью и искренней верой в свою «работу» активисты пишут докладные записки; в то, с какой серьезностью дневальные их принимают и относят старшине; в то, как люди сидят в очередях, встают по командам дневальных (по сути — таких же заключенных), маршируют, выкрикивают свое имя-отчество в ответ на произнесение их фамилии, и весь остальной маразм — от первой до последней секунды каждого дня.

После выхода из ШИЗО я понял, что лучше притупить свой взгляд и стараться как-то скрыть свое внутреннее отношение к происходящему. Но они все равно каким-то образом это чувствовали, поэтому я стал жертвой провокаций. Как я ни старался быть «прилежным», в скором времени меня снова упрятали в штрафной изолятор. На сей раз — за избиение заключенного.

Дело было во время уборки. С тряпкой в руках я убирал пену в коридоре и вдруг заметил вокруг себя какое-то странное скопление «активистов». Среди них были и те, что отправляли меня в изолятор в прошлый раз. Я всем нутром почувствовал, что тут что-то не так. И в этот момент один из уборщиков, который тёр вместе со мной полы коридора, неожиданно падает и восклицает:

— А-а-а, дневальный, он меня ударил, — и при этом показывает на меня.

Не описать словами все, что чувствуешь в этот момент. Я полностью осознавал, что сейчас происходит, но какая-то часть меня упорно отказывалась в это верить. В надежде, что это все-таки не целенаправленная подстава, а просто какое-то недоразумение, я поднимаю взгляд на дневального и вижу его глаза, полные наигранного недоумения и фальши:

— Ты зачем ударил осужденного? — восклицает он.

Я настолько потерял дар речи, что даже не нашелся, что ответить. В этот же момент из своей комнатушки выпрыгивает старшина.

— Что случилось? — спрашивает он, делая вид, что не знает, что случилось.

— Этот осужденный ударил этого осужденного, — докладывает дневальный, показывая на меня и на «жертву».

— Кто видел? — рявкает старшина.

— Мы видели! — в один голос восклицает группа активистов, которая как бы случайно в это время протирала пыль в коридоре.

Эти инсценировки всегда обыгрываются так, как будто «нарушение» произошло на самом деле. Наверное, это делается для того, чтобы все выглядело более правдоподобно. Дальше тот же сценарий: старшина снимает трубку телефона и вызывает войсковой наряд. Через несколько минут люди в погонах уводят меня из отряда со скованными за спиной руками, а старшина, дневальный, группа лжесвидетелей и «жертва» пишут на меня бумаги.

До того, как меня увели, я осознавал, что говорить что-либо бесполезно. Мне просто хотелось понять, что чувствуют эти люди, которые только что все это разыграли. Каждый из них знает, что такое ШИЗО и что там делают с людьми. Я смотрел в глаза одному, другому, третьему, старшине, дневальному, и у всех, как у одного, встречал один и тот же взгляд — наглый, бессовестный, преданный идее и уверенный в своей безнаказанности. Никто даже не отвел глаза, а наоборот — с дерзостью и с усмешкой смотрели на меня, понимая, что я абсолютно ничего не могу сделать. Сейчас, глядя на это совершенно другими глазами я понимаю, что эти люди были тяжело больны и не держу на них зла, а наоборот — сострадаю им в их болезни. Но тогда я относился к происходящему не так, как сейчас. В каждом из них я видел законченную мразь, в которой нет ничего человеческого. То же самое относится и к тем представителям администрации, чьи руки обагрянены кровью многих и многих заключенных, в том числе и моей.

«Избиение заключенного» — это очень серьезное и очень грубое нарушение.

— Пятнадцать суток, — вынес свой приговор Александр Владимирович.

Помню, у меня даже ноги подкосились. Мне стало страшно, что я не выдержу. Пятнадцать суток — это максимальный срок пребывания в ШИЗО. Были случаи, когда человек «уезжал» на пятнадцать суток, а обратно не возвращался.

На этот раз претерпеть пришлось гораздо больше. Помимо всего прочего я познал, что такое «растягивание». Это происходит так: ты стоишь лицом к стене в коридоре изолятора, а пятеро мясников в военной форме начинают растягивать твои ноги в разные стороны. Один придавливает тело к стене большой деревянной киянкой, двое крепко держат руки, тоже прижимая их к стене, и двое растягивают ноги, цепляя их на сгибе ступни рукоятками резиновых дубинок. Сначала ты пытаешься сдержать себя, чтобы не закричать, и слышишь при этом: «Смотри-ка ты, держится… А ну давай посильнее его». И тогда ты чувствуешь, как готовые вот-вот разорваться связки начинают ныть от невыносимой боли. Крик невольно вырывается наружу. Ты начинаешь кричать, а они ещё сильнее тянут, и ты едва сдерживаешь себя, чтобы не выкрикнуть: «Да что же вы делаете, твари!». Этого сделать ни в коем случае нельзя.

Интересно, как вел бы себя в такой ситуации Будда? Смог бы он оставаться отрешенным и невозмутимым? Когда мясники вдоволь насытятся страданиями и криками, они отпускают тебя обратно в камеру. На подкашивающихся и ноющих от боли ногах ты забегаешь в камеру и приступаешь к уборке свежезалитого хлорного раствора.

Я вспомнил про Будду, потому что в детстве читал книжку «Сиддхартха», про мальчика, который стал Буддой. Мне вспомнилось оттуда, что избавиться от страданий этого мира можно путем отрешения и медитации. Всё, что происходило в ШИЗО, было сверх меры для человека. Иногда после приседаний нагишом под струей холодной воды нас возвращали в камеру, не давая забрать одежду. На моих глазах молодой парнишка, который был назначен дежурным по камере, потерял сознание и упал голышом в лужу хлорки. Я постучался в дверь, с той стороны раздался голос:

— Чего тебе надо?

— Человек умирает, — сказал я, — Надо врача.

Тот, кто стоял за дверью, посмотрел в глазок и увидел лежащее в луже хлорки тело. Всё, что на нем было надето — это только повязка на руке с надписью «Дежурный по камере».

— Пусть подыхает, — ответил голос. — Когда сдохнет, тогда стучи, а сейчас надевай повязку и убирай за него…

Я оттащил сокамерника под струю холодной воды и продолжил уборку за него. Иногда мне хотелось также упасть и больше не видеть ничего этого, но мой организм почему-то выдерживал всё. Тогда, вспомнив про мальчика Сиддхартху, я стал пробовать отрешиться от страданий — я переставал отождествлять себя со своим телом, мысленно перенося себя подальше от этого места. Задыхаясь от кашля и убирая хлорный раствор изъеденными до мяса руками, я представлял, что сейчас гуляю по лесу или сижу на берегу озера. Всей силой своего воображения я возносился прочь из этих стен, и это помогало мне преодолевать все страдания, которые выпали на мою долю в 20 лет. Так я выдержал эти пятнадцать суток.

В скором времени это повторилось снова — я опять «ударил» кого-то активиста. Меня закрыли ещё на пятнадцать суток. И потом ещё на пятнадцать суток. Это делалось с небольшими перерывами. Наверное, чтобы дать мне немного отдышаться. Тогда я ещё не понимал истинного смысла всего происходящего. Мне казалось, что за этими событиями стоит чисто человеческий фактор — личная неприязнь правящей верхушки колонии к моей персоне. Но это было не так — правящая верхушка колонии была лишь марионетками, слепыми исполнителями, которых дергала за ниточки сила иного порядка. Ответы на все вопросы я получил значительно позже.

За время этих «командировок» в ШИЗО, я видел страшные вещи. Здесь повсюду царила смерть. Я видел, как у людей открывалось кровотечение из разъеденных хлоркой легких — они начинали кашлять кровью. Когда это случалось, человека переводили из ШИЗО в стационар, потому что ему, как правило, оставалось уже не долго. Конечно, это делалось не из сострадания и не с целью спасти человека. Просто в стационаре этого человека было легче списать — по всем бумагам выходило, что «пытались спасти, но не смогли». Такие случаи оформлялись как «смерть от туберкулеза». Если кто-нибудь из родственников, имеющих влиятельные связи, сумел бы добиться выдачи тела, то вскрытие подтвердило бы факт разъеденных легких, и никто не доказал бы, что это сделала хлорка, а не выдуманный «туберкулез». Впрочем, за всю историю колонии родственникам ни разу не удавалось добиться выдачи тела. Умерших хоронили тут неподалеку, на специально отведенном для этого участке земли. Тело закапывали и вместо надгробия вбивали столбик с порядковым номером. Участок был довольно большой и полностью усеянный столбиками с номерами.

Ни молодость, ни отрешение от страданий не смогли остановить процесс физического разрушения моего тела. Во время очередной заливки хлоркой я почувствовал, как рот наполняется чем-то сладковатым и теплым. Я сплюнул и увидел, что это кровь. У меня открылось кровотечение из легких. «Ну вот, — подумал я, — кажется, моя очередь». В этот же день меня перевели в стационар.

Евангелие

«От безбожья до Бога — мгновение одно,

От нуля до итога — мгновение одно,

Береги драгоценное это мгновение,

Жизнь — ни много, ни мало — мгновение одно»

(Омар Хайям)

Стационар — это больничное помещение на территории колонии. Туда переводят людей, достигших крайней точки. В стационаре созданы настолько жестокие и унизительные для человека условия, что больные выздоравливают главным образом за счет своего желания поскорее покинуть это место. Если у человека в каком-нибудь отряде возникнут проблемы со здоровьем, он будет переносить их на ногах и ни за что не обратится к врачу, потому что можно попасть в стационар, а этого никто не хочет. Негласно стационар считается вторым после ШИЗО местом для пыток. Конечно, там не заливают хлоркой и не издеваются физически — там убивают психологически. Как и в обычных отрядах, это делают братцы-заключенные — старшина и дневальные стационара, а врачи сидят в своих кабинетах в отдельном корпусе и делают вид, что ничего не знают. В этой колонии врачи абсолютно бессильны перед «системой» и не имеют никакой власти, кроме как выписать тебе таблеточку какого-нибудь отупляющего антибиотика. Сейчас я понимаю, что те таблетки, которые нам выписывали, были частью программы опытов над людьми, которые проводятся в этой колонии.

Меня, как «нарушителя», закрыли в отдельную палату. Учитывая мое тяжелое состояние, мне выписали «постельный режим» и положили под капельницу с какой-то дрянью. Мне было уже все равно, что в этой капельнице и что происходит вокруг. Можно сказать, от меня почти ничего не осталось — я весил 40 кг., ходил держась за стенку и кашлял кровью. Я был уверен, что эта койка — мой последний оплот. С первых дней тут делалось всё, чтобы меня поскорее убить. До конца срока оставалось больше семи лет, и я понимал, что не выдержу этого. Меня уничтожили меньше, чем за год. «Вот она — смертная казнь, на которую ты рассчитывал, — говорил я сам себе, — Немного более болезненно, чем ты ожидал, да?».

Все, что мне оставалось, — это лежать и осмысливать ужас того, что меня в 21 год похоронят в забытом Богом поселке, на тюремном кладбище, под столбиком с каким-нибудь трех- или четырехзначным номером, и всё.

В те дни ко мне на свидание из Питера приехала мать. Увидев меня, она ужаснулась. Я сказал ей, что скорее всего она меня не дождется.

— Прими это, — сказал я. — Мы ничего не в силах изменить.

— Ты помнишь девочек Таню и Олю из нашего двора? — спросила она, сдерживая слезы.

Я припомнил двух девочек-близняшек из моего детства, которое в эту минуту казалось таким далеким, словно это было где-то в другой жизни.

— Да, — ответил я.

— Я их недавно случайно встретила, и мы разговорились, — сказала мать. — Они спрашивали о тебе. Я им рассказала, где ты, и они попросили тебе кое-что передать.

Она достала из сумки маленькую синюю книжечку и дала мне. Это был карманный Новый завет. На внутренней стороне обложки сестричкой Таней было подписано короткое послание, которое заканчивалось такими словами:

«…Отдай своё сердце Иисусу, и Он сохранит твою жизнь и в настоящем и вечно!

Бог любит тебя, Ему дорога твоя душа!»

Слово «душа» было подчеркнуто. Надо сказать, что я не верил в Бога с самого детства. Я был твердо убежден, что Бога придумали люди, которые от собственной слабости верят, что есть кто-то сверху, кто им поможет преодолеть трудности и решит за них их проблемы. Более того, когда кто-нибудь пытался рассказать мне про Бога, я высмеивал этих людей, называя их суеверными. Я делал все, чтобы разубедить их в собственной вере, приводя множество научных и псевдонаучных опровержений существования Бога. Мать знала мое отношение и все равно дала мне эту книжку.

— Ты думаешь, это мне поможет? — с горькой иронией спросил я. — Может быть, Бог спустится с небес и вытащит меня из этой дыры?!

— Я просто передала это тебе, а ты сам решай, что с этим делать, — сказала мать.

Я был тронут тем, что сестры-близняшки помнят меня. Из вежливости к ним я взял эту книжечку. Видя мое физическое состояние, мать уехала со свидания раздавленная горем.

С момента ареста прошло почти три года. За это время я пересмотрел свое отношение к Ирине. Первый год я её, как до ареста, безумно любил и слал ей письмо за письмом о том, как сильно люблю её. Второй год, после того как она ни разу не ответила и даже не пришла на суд, я возненавидел её и слал ей письмо за письмом о том, как сильно ненавижу её. На третий год мне уже стало всё равно. Я перестал писать ей письма и вспоминал про неё всё реже. Порой я задумывался о том, что, если бы не повстречал её, в моей жизни не было бы всего этого кошмара. «Занимался бы сейчас любимым делом и жил бы спокойно в свое удовольствие, а не подыхал бы, как собака, на этой тюремной койке», — думал я.

При воспоминании о ней, сердце больше не замирало. Часто, закрывая глаза, я представлял, что на краешек кровати садится девушка — не Ирина, а кто-то, кого я не встретил в жизни — хорошая девушка с любящим сердцем. Она прикладывает свою ладонь мне на грудь и говорит:

— Не умирай, ты мне очень нужен.

Я лежу под капельницей, а она сидит рядом и держит свою ладошку у меня на сердце. Так проходили дни. Помню, я ей тогда сказал:

— Признаюсь тебе, что я заблуждался в жизни. Мне не нужны никакие деньги и сокровища этого мира. Мне нужна ты, и больше ничего.

Это было признание не только ей. Это было признание самому себе. Впервые в жизни я осознал, что человеку не нужно ничего звенящего и блестящего, если он любит и любим.

— Ты все выдержишь, — сказала она. — Ты сильный.

Она говорила эти слова, и я чувствовал, что действительно выдержу. Она приходила из глубин моего воображения. Я даже не знал, как её зовут, да это было и не важно — она помогала мне выжить. Чувствуя её ладонь на своей груди, я понимал, что не хочу умирать. Когда в окошко палаты заглядывал дневальный, она сразу исчезала.

Часто мне на глаза попадалась синяя книжечка, которую я положил в тумбочку рядом с кроватью. «Как странно, что эти сестры помнят меня», — думал я. Мы не виделись с самого детства. Прошло десять или двенадцать лет, как они вспомнили меня, да ещё в такой драматический момент. «А может, это не случайность, — подумал я. — Может быть, Бог действительно существует?»

Мысль о существовании Бога я допустил впервые в жизни. Мой разум отчаянно противился этому. «Не уподобляйся тем, кто от собственного бессилия возлагают надежды на несуществующего Бога, — говорил разум. — Ты же знаешь, что это делают только слабаки».

В тот момент передо мной был выбор — умереть в этой колонии или попробовать обратиться к Богу. «Лучше умри достойно, чем умри, читая молитвы, — говорил разум. — Неужели ты уподобишься тем, кого всю жизнь высмеивал?». Этот внутренний диалог продолжался недолго, мне вспомнился фрагмент из «Криминального чтива», где один герой говорит другому: «Перед боем ты почувствуешь неприятное легкое покалывание. Это твоя гордость. Пошли ее ко всем чертям. От гордости одни проблемы. Толку от нее никакого».

Моя гордость не хотела, чтобы я менялся, а мне не хотелось умирать. Мне хотелось жить, поэтому я послал голос разума вместе с его подружкой-гордостью подальше, взял синюю книжечку и начал читать.

Прочитав несколько глав из Евангелия от Матфея, я отложил книгу в сторону и впервые в жизни, вопреки всем своим принципам и убеждениям, сложил ладошки вместе и тихо произнес:

— Господи, я не знаю, есть ты или нет и слышишь ли ты меня, — каждое слово давалось с трудом, потому что мне казалось, что я выгляжу смешно и нелепо, разговаривая с потолком, — но, если ты есть, помоги мне…

Я не умел молиться, да и сильно сомневался, что это поможет. Я находился в таком месте, в котором не было никакой надежды. Чтобы мое положение изменилось, должно было произойти какое-нибудь чудо, такое как тотальная амнистия, или смена правящей верхушки колонии, или что-нибудь в таком же духе.

Через несколько дней я получил от матери письмо с неожиданной новостью — в скором времени меня переведут в Питер, в Межобластную больницу для заключенных. Читая это, я не верил своим глазам. За всю историю Онды никому не удавалось вырваться отсюда. Тут встречались заключенные, у которых были богатые родственники и хорошие связи, но даже им не удавалось добиться перевода из этой колонии. В лучшем случае им давали какую-нибудь относительно спокойную должность. Это было настоящее чудо.

Внутри меня всё ожило. «Смерть отменяется, — бодро подумал я. — Возвращаюсь в Питер». Даже самый законченный атеист и рационалист смог бы увидеть тонкую связь между моим недавним обращением к Богу и этим переводом. Я даже не хотел раздумывать над тем, так это или нет, — это была моя спасительная ниточка. В душе я возликовал и возблагодарил сестер-близняшек за их подарок, мать за то, что она мне его доставила, и Бога за то, что он меня услышал. С этого дня я стал более серьезно относиться к синей книжечке.

МОБ

«Стать зрителем собственной жизни — это значит уберечь себя от земных страданий»

(О.Уайльд, «Портрет Дориана Грея»)

Меня перевели в Межобластную больницу для заключенных, сокращенно — МОБ. Это считалось самым комфортным местом для заключенных во всей России. Чтобы сюда попасть, многие заключенные через родственников платили большие деньги разным полковникам и генералам, а попав сюда, платили ещё больше, чтобы тут остаться. Конечно, это относилось к тем, кто имел такие возможности — разные опальные олигархи и прочие криминальные «авторитеты». Простые «арестанты», такие как я, здесь надолго не задерживались — обследование и курс лечения длился, как правило, 2–3 месяца. Потом человека возвращали обратно в колонию, из которой он прибыл.

Как только меня вывезли с Онды, я решил, что буду цепляться за любые ниточки, только бы не вернуться обратно. Во время знакомства с лечащим врачом, я увидел в кабинете начальника отделения компьютер и не раздумывая предложил:

— Вам не нужна помощь по компьютеру? Я могу написать любую программу.

— Ты программист? — спросил меня начальник отделения.

— Я очень хороший программист, — скромно ответил я.

Для начала, меня попросили написать программу по учету больных на отделении. Я был бесконечно рад, что у меня появился шанс не возвращаться на Онду. Так началась моя работа в МОБе. Видя мои навыки, отношение врачей ко мне улучшалось с каждым днем. Заключенные тоже относились ко мне дружелюбно — для них я был как «свой среди врачей», через меня можно было что-нибудь разузнать о том, кому и сколько времени ещё пребывать в МОБе. Мое здоровье восстановилось за пару месяцев без всякого лечения, на одних положительных эмоциях.

Здесь я не был отрезан от внешнего мира. Ко мне регулярно приезжала мать. От неё я узнавал свежие новости. Отец не приезжал, да и писал очень редко. После ареста мы с ним почти не общались. На одном из свиданий мать проговорилась, что это он сообщил о моем преступлении в милицию. Я не был удивлен, мать лишь подтвердила мои догадки. Конечно, я сильно негодовал по этому поводу — в моей голове не укладывалось, как можно посадить в тюрьму родного сына, что бы он ни совершил. Тогда я ещё не понимал, что в моей жизни всё искажено с самого детства не только в частностях, таких как разногласия с отцом, но и в целом. Если бы в тот момент я познал духовные состояния света и тени, мне стало бы понятно, что я родился ближе к тени, и все последующие роковые события — следствие этого. Но законы кармы в целом и сей печальный факт в частности я осознал значительно позже.

Для работы мне выделили маленький кабинет. С утра до вечера я сидел за компьютером и ваял базу данных для врачей. Однажды ко мне обратился один влиятельный доктор с просьбой сделать компьютерную презентацию его кандидатской работы по хирургии в области пульмонологии. Презентация была разбита на две части — состояние больных до операции и после. В качестве исходного материала мне были предоставлены тексты и много флюорографических снимков, но все они были «до операции».

— А где «после»? — спросил я.

— У нас прорвало трубу, и они были залиты водой, — ответил доктор. — Можем ли мы сделать их в «фотошопе»?

— Да, конечно, — ответил я.

Что-то мне подсказывало, что прорванная труба — это миф, просто доктор не хочет показывать настоящих результатов. Выправляя в фотошопе эти снимки, я нутром чувствовал, что подтасовываю результаты хирургических операций. Мне захотелось узнать правду.

Вечером я возвращался в отделение, в палату к другим заключенным. Тут был один пациент, который находился в больнице уже довольно давно. Я спросил у него, не знает ли он, что стало с такими-то людьми, и назвал фамилии тех, чьи снимки я правил в фотошопе.

— Да, были тут такие, — поднапрягши память, ответил старожил. — Они умерли.

— Как умерли? — удивленно спросил я.

— Им сделали операцию, после которой у них пошло осложнение, — сказал он. — Один протянул три дня после операции, другой неделю, третий мучился два месяца…

Это было очень неприятное известие. В кандидатской, которую я готовил, было сказано, что во всех случаях операция частично или полностью излечила заболевание. В силу своего положения я не стал говорить об этом с доктором — он мог с легкостью вернуть меня на Онду. Стиснув зубы, я продолжал «фотошопить» снимки под его руководством.

Однако этот факт крепко отложился в моей голове. Я стал более внимательно наблюдать за врачами, слушать их разговоры и вникать в суть их деятельности. Имея доступ к их компьютерам, мне была доступна практически вся документация. В скором времени я узнал, что несколько подобных «кандидатских» и «докторских» работ уже были успешно защищены. Чем больше я познавал психологию врачей и саму суть их образа мышления, тем понятнее мне становилось, что им абсолютно неважно, что защищать, им важен результат — получить степень. Мне стало страшно, что вся медицина зиждется на таких вот «кандидатах» и «докторах» наук. «Что мы покупаем в аптеках? — думал я. — Что за прививки мы делаем нашим детям?».

Многие наблюдения подтверждали эти догадки — зачастую лечение напоминало опыты, прикрытые стандартным курсом лечения. На деле это выглядело примерно так: «Поступил новый препарат» — «Назначить группе больных» — «Наблюдать две недели» — «Увеличить дозировку» — «Наблюдать ещё две недели» и т. д. Больные, которых правильнее было бы назвать «добровольцами», без особых уговоров соглашались на любые препараты и вмешательства — всем хотелось задержаться здесь подольше. К тому же никто из врачей не говорил, что препарат новый и ещё не опробованный. Назначение препарата преподносилось так, как будто им уже вылечилось не одно поколение больных.

Процесс «лечения» был алгоритмизирован, как компьютерная программа, в которой люди были подопытным материалом. Я видел, как одни таблетки начисто вышибали память, другие нарушали слух и речь, а третьи превращали людей в зомби. Это списывалось на «побочные эффекты», на которых больному не стоит заострять внимание во имя достижения высокой цели — общего выздоровления организма.

Благодаря своей деятельности я не попал в число «подопытных кроликов» — врачам было нужно, чтобы моя голова была не затуманена химией и работала ясно, принося плоды в виде оснащения медицины цифровым интерфейсом. Делая свою работу, я был молчаливым зрителем всего происходящего, всё больше удивляясь этому миру.

Вскоре обо мне узнали за пределами моего отделения. Слухи о том, что в больнице появился «компьютерщик», поползли по всем корпусам и отделениям. Ко мне стали обращаться представители воспитательного и режимного отделов. С каждой выполненной просьбой мое положение укреплялось и расширялись возможности. У меня появился сотовый телефон и выход в интернет, но главное — на горизонте возникла перспектива досрочного освобождения. То, что совсем недавно казалось нереальным, теперь выглядело иначе — нереальной стала Онда со всеми её кошмарами, а эта больница, компьютеры, знакомства через интернет и прочие невообразимые для тюрьмы вещи стали самой что ни на есть реальностью.

Когда слухи обо мне дошли до начальника больницы, он пригласил меня и предложил создать единую базу данных для всех отделов. Этот человек был здесь самым главным, его предложение подразумевало досрочное освобождение по завершению проекта. Конечно, я согласился, и он взял меня под свое личное попечительство. Его звали Николай Борисович.

Для работы над этим проектом мне был выделен кабинет в административном корпусе с мощным компьютером, а для проживания — отдельная палата «со всеми удобствами», какие только могут быть в этих стенах. Теперь я был уверен на сто процентов, что меня не вернут на Онду ни при каких обстоятельствах — благодаря своей специальности я оказался тут очень нужным человеком и «крепко стоял на ногах». На фоне этого я, конечно же, немного расслабился и позабыл про чувство страха. Уровень вседозволенности рос с каждым днем.

Ко мне стали заглядывать охранники с мелкими просьбами — записать диск, закачать музыку на телефон и т. п. Я никогда ни в чем не отказывал. В охране работали в основном молодые парни, мои ровесники.

— Куришь? — спросил меня однажды один из них, показывая шарик из фольги.

Я понял, что это гашиш. Последний раз я курил такие штуки несколько лет назад, до ареста. Охранник был для меня как настоящий дед мороз.

— Не откажусь, — ответил я.

Мы покурили, и он оставил мне немного на потом. Это было невероятно. Я сидел за компьютером в клубах гашишного дыма и переписывался по интернету с подружкой. Никаких криков и команд, никаких табуреток, хлорки и унижений. По сравнению со всем, что пришлось пережить до этого, я готов был назвать такое «отбывание наказания» приемлемым. Когда моя дружба с охранниками окончательно окрепла, это состояние стало нормой — ко мне стали заходить не только с просьбами, но и просто покурить «самокруточку» и посмеяться над начальством.

Тем не менее, за все время работы в МОБе мое отношение к системе не изменилось. Я не показывал его явным образом, но к той работе, которую мне приходилось выполнять, относился с большой иронией, поэтому общая база данных называлась «Система учета и контроля (автоматизированная)», сокращенно — «сука». Программа для приемного отделения, куда поступали вновь прибывшие, называлась «Программа оформления прибывших (автоматизированная)», сокращенно — «попа».

Согласен, что с моей стороны это было глупо и пошло, но всё, что происходило в тюремных застенках, было ещё глупее и пошлее, я лишь тонко и завуалированно подчеркивал суть происходящего в названиях этих программ. Впрочем, никто из администрации ни разу не удосужился обратить внимание на эти аббревиатуры.

Чем больше я узнавал тюремную систему изнутри, тем больше видел в ней миниатюру всего социума, как бы в разы уменьшенную модель, в которой более контрастно и детально отражалась вся ущербность вышестоящей системы государственной власти. Отделы, расположенные в соседних кабинетах, сутяжничали друг против друга и вели негласную «холодную» войну между собой. Режимники не любили воспитателей, воспитатели не любили режимников, врачи не любили и тех и других, и всё это непосредственным образом отражалось на заключенных, которые здесь работали. Я понимал, что примерно то же самое происходит на всех уровнях власти в этой стране, где люди — это как бы заключенные, которых государство держит под стеклянным колпаком, зомбируя и программируя их через телевизор, интернет и прессу.

Многие заключенные предупреждали, что, когда подойдет время для моего досрочного освобождения, администрация найдет какой-нибудь предлог, чтобы не отпускать меня, потому что я им нужен здесь и другого такого «компьютерщика» у них не будет, но я верил в силу слова начальника больницы. Проект был завершен, на него было потрачено два года работы и неустановленное количество гашиша, который мне регулярно приносили ребята из охраны. Персонально для начальника больницы была написана программа «Спрут», что означало Система Профилактического Учета (Терминал). Эта программа была терминалом, отражающим статистику деятельности программ «сука» и «попа»: на экране «спрута» Николай Борисович мог видеть всё, что происходит в больнице.

Система была настолько функциональной, что генералы из управления захотели внедрить её по всем колониям. Это не входило в мои планы. А в их планы не входило мое досрочное освобождение, поэтому за неделю до комиссии, которая должна была меня освободить, в моем личном деле появилось маленькое нарушение. Даже не нарушение, а так, пустячок — дежурный по смене написал рапорт о том, что я ему нагрубил в нецензурной форме. Во всей больнице был только один дежурный по смене, с которым у меня не было дружеских отношений, потому что у него не было дома компьютера. Все остальные сотрудники не раз приносили мне свое «железо» на ремонт и были моими друзьями. Именно этому дежурному я каким-то чудом нагрубил, причем скорее всего это сделал даже не я, а мой двойник, потому что в то время, которое было указано в рапорте, я уже спал в своей палате — это произошло в полночь.

Этого рапорта было достаточно, чтобы комиссия вежливо отложила мое ходатайство об освобождении на несколько месяцев. Мое негодование не было бы таким сильным, если бы Николай Борисович просто по-человечески попросил бы меня остаться поработать ещё какое-то время. Высасывать из пальца нарушение было совсем необязательно. Впрочем, его вины в этом не было — нарушение было инсценировано по указке одного из его замов, который метил занять место начальника. Вновь я, как это было на Онде, оказался разменной пешкой во внутренней войне чинов. Если бы Николай Борисович уничтожил рапорт, его зам тут же сыграл бы на этом свою игру. Тем не менее, у Николая Борисовича был выбор — пойдя вопреки системе, сдержать свое слово и устоять перед возможными проблемами либо умыть руки и не рисковать своей должностью. Он умыл руки, поэтому комиссия отказала мне в досрочном освобождении.

Нужно было всего лишь поработать ещё несколько месяцев, но моя гордыня была против такого произвола. Не было желания не только продолжать работу, но даже общаться с этими людьми. Случившееся наглядным образом показало, что они меня, как и других заключенных, не считают за человека. Я понимал, что через несколько месяцев эта история может снова повториться. Не было никаких гарантий, а их словам я больше не верил.

Моя ответная реакция была бескомпромиссной — система «Спрут» со всеми дочерними программами была выведена из строя. За два года к ней подключились почти все отделы. Фактически на ней держалась вся информационная деятельность больницы, которая в одночасье накрылась. После того, как я вывел из строя сервер, все компьютеры, подключенные к системе, отказались работать. Это спровоцировало жуткий переполох во всей больнице. Меня тут же вызвал начальник. Таким разъяренным я увидел его впервые.

— Если ты не запустишь нам компьютеры, я тебя расстреляю, — кричал Николай Борисович.

Он прекрасно знал, почему я так поступил, однако выбрал угрозы вместо примирения.

— Расстреливайте, — сказал я, — сделайте одолжение.

Он хлопнул по столу.

— Ну все! — воскликнул он. — Ты вернешься туда, откуда приехал. Не видать тебе досрочного освобождения.

Я понимал, что это произошло бы в любом случае. Им было очень нужно, чтобы я запустил компьютеры. Ради этого они были готовы пойти на любые уступки, но я знал, что, как только я это сделаю, меня отправят на Онду вероломно, без предупреждений — это сущность системы, её лицо и характер. Мне не хотелось, чтобы они провели меня в очередной раз, поэтому я отказался запускать компьютеры. Лишенный всех заработанных «поощрений», я возвращался на Онду.

Онда

«— Как Ваши дела?

— Никак.

— Как никак?

— Совсем никак!»

(из к/ф «Алиса в стране чудес»)

Обратно на Онду меня отправили с сопроводительным письмом — с просьбой встретить меня пожестче, что и было сделано с большим усердием. Сразу по приезде я получил пятнадцать суток штрафного изолятора, которые прошли по полной программе — хлорка, приседания, растягивания, словом, старые добрые пытки, в разы усиленные по просьбе коллег из МОБа. Здоровье, которое я так бережно восстанавливал два года в тепличных условиях, было моментально подорвано. Я опять почувствовал дыхание смерти за плечами.

После штрафного изолятора меня поместили в особый отряд, который называется «Отряд со строгими условиями содержания». Он полностью отрезан от всех остальных отрядов, туда переводят людей, которые из категории «нарушитель» перешли в категорию «злостный нарушитель». Как правило, сюда попадали после множественного рецидива «нарушений». Никогда не мог бы подумать, что все это будет происходить со мной — я не был «криминальным авторитетом», чтобы ко мне относились с такими почестями. Это было похоже на кошмар — ещё вчера я был на волоске от досрочного освобождения и уже дышал запахом свободы, лежа в комфортной отдельной палате и флиртуя по телефону с девушками из интернета, а сегодня я снова здесь — на Онде, да ещё и в таком отряде, куда последнему врагу не пожелаешь попасть. Про досрочное освобождение можно было забыть.

В отряде со строгими условиями было не больше двух десятков человек. Большинство из них оказались здесь по причине своей неадекватности — человек в силу поврежденного рассудка не мог четко выполнять команды дневальных и его отправляли в ШИЗО. Там его, конечно же, не вылечивали, а только сильнее травмировали, и он возвращался в отряд ещё более неадекватным. Его опять отправляли в ШИЗО, и так продолжалось до тех пор, пока он не умрет или не попадет в этот злополучный отряд. Это были несчастные, больные люди, которые порой забывали свое имя и не всегда могли четко связать двух слов. За это их уничтожали те, кто считает себя здоровым и нормальным.

Особенностью этого отряда было то, что секция была загорожена толстой решеткой, а посередине стоял большой стол, за которым все сидели и читали вслух правила внутреннего распорядка. Потрепанная картонка с перечнем пунктов передавалась по кругу. Прочитал — передал следующему, и так с утра до вечера, за исключением времени уборок, протирок пыли и прочего маразма, которого тут, как и в обычных отрядах, хватало с лихвой. Радовало только то, что, заперев в клетку этого отряда, меня перестали отправлять в ШИЗО, потому что «аптечек и бронежилетов» на этом уровне игры больше не намечалось.

Дальнейшее «отбывание наказания» проходило в обычном Ондовском режиме до тех пор, пока меня не пригласил в свой кабинет главный врач колонии с той же просьбой — помочь с компьютером. По причине прошлого опыта я относился к этому с большой опаской, но он заверил, что поговорил с режимниками и они не имеют возражений. Хотелось верить, что это так.

Я помог ему, и меня вернули в отряд. Потом он пригласил меня опять и попросил написать для него программу по учету больных. Это была уже серьезная просьба, которая подразумевала безотрывное сидение за компьютером, а учитывая, что «злостные нарушители» могут передвигаться за пределы отряда только в сопровождении конвоя, это выглядело вдвойне затруднительно. Я понимал, что режимники не согласятся выделить персонально для меня «поводыря» в пятнистой форме, который будет постоянно водить меня из отряда в стационар и обратно. Если им так поставить вопрос, они ещё больше меня возненавидят и добьют. Я сказал об этом. На это главный врач предложил переехать в стационар, поближе к врачам, в закрытую палату. При воспоминании о том, что такое стационар, меня передернуло. Отряд со строгими условиями, в котором я находился, был и то более спокойным местом. Я сказал ему все, что думаю по поводу стационара, но он успокоил меня:

— Будешь в палате только вечером, а днем будешь сидеть за компьютером.

— А если меня снова начнут убивать за то, что я помогаю вам? — спросил я.

— Не беспокойся, я решу этот вопрос.

Вариант сидеть за компьютером и заниматься тем, чем мне нравилось заниматься с детства, показался более привлекательным, чем читать картонку с правилами в перерывах между мероприятиями бредового характера. Поборов сомнения, я согласился. И действительно, по переезде в стационар я стал замечать более лояльное отношение. Никто уже не искал повода написать на меня какую-нибудь «липовую» докладную. Формально я ещё оставался «злостным нарушителем», но фактически ко мне стали относиться, как к «вставшему на путь исправления». Это выглядело очень забавно и было бы смешно, если бы не было так грустно. Приходилось цепляться за любые ниточки уже не для того, чтобы освободиться досрочно, а для того, чтобы вообще освободиться. С возвращением за компьютер шансы дожить до этого дня немного выросли. Днем я сидел в маленьком кабинете, который находился во врачебном корпусе стационара. Специально для меня этот кабинет полностью освободили. Теперь здесь были голые стены, стол, табуретка и компьютер. Не хватало только наклейки на системном блоке с надписью: «Хотели компьютер — получите!». Обстановка была суровой и мрачной.

Вечером я возвращался в палату и читал книжки. Дневальные, которые раньше злопыхали в мой адрес, теперь были расположены доброжелательно. Они и снабжали меня литературой. Подчас попадались весьма интересные вещи. Мне особенно запомнилась книга «Дар Орла» Карлоса Кастанеды. Там говорилось о расширении сознания и выходе за рамки привычной действительности. Это было интересно, но в условиях этой колонии не было возможности проверить изложенное на практике. Я решил, что, когда освобожусь из этих мест, обязательно прочитаю эту книгу ещё раз — более внимательно.

Так проходило мое «отбывание наказания» — меня либо убивали в штрафных изоляторах, либо сажали за компьютер и давали отдышаться, пока я писал очередную программу для учета заключенных. Мне не хватало объективности мышления и полноты восприятия мира, чтобы понять, что вся череда роковых событий с самого детства была завязана на этом чертовом компьютере.

Освобождение

«— А куда мы едем?

— В Мексику.

— А что там, в Мексике?

— Мексиканцы»

(из к/ф «От заката до рассвета»)

В кабинет, где я работал, довольно часто заглядывали «режимники» — проверить, чем я там занимаюсь. То, что они видели, не вызывало негативной реакции и меня это успокаивало. Для меня это были страшные люди, которые могли одним щелчком пальцев отправить меня в ШИЗО и лишить остатков здоровья.

Через несколько месяцев программа по учету больных была готова и успешно расползлась по компьютерам врачей. Незадолго до её завершения ко мне заглянул один заключенный, который работал при штабе. Его должность называлась «связист», он занимался всем, что связано с электрикой, — от проводки кабеля до ремонта телевизоров, которые ему приносили на починку дяденьки в форме. У него тоже был свой маленький кабинет, заваленный микросхемами, паяльниками и прочим железом. Его звали Виталик, он был из Колпино.

Мне сразу вспомнился тот Виталик из Колпино, который промелькнул в моей жизни много лет назад, когда я встречался с Ирой «Солнышко». Это было, когда я ездил купаться и встретил её на берегу. Перед глазами выплыла сцена, как она, выйдя из воды в купальнике и с влажными волосами, прыгнула в салон черного «Митсубиси» и уехала по дороге красивой жизни с Виталиком, оставив меня провожать её взглядом и осмысливать тот факт, что в этой жизни все решает черный «Митсубиси».

Это был другой Виталик, но совпадение имен напомнило мне про тот давнишний случай и про то, как я сейчас далеко от той жизни, которую мог бы прожить, если бы не повстречал на своем пути Иру «Солнышко» и некоторых других личностей.

— Меня послал к тебе начальник колонии, — сказал Виталик.

При слове «начальник колонии» в этом месте было принято вскакивать и падать ниц, но я сдержался.

— Чем обязан? — спросил я.

— В колонию должны завезти гуманитарную помощь, которая включает в себя несколько компьютеров, — сказал Виталик. — Начальник колонии хочет организовать компьютерный класс. Ты согласен поучаствовать в этом?

Отказаться от этого предложения было бы все равно, что послать начальника колонии.

— Помогу, чем смогу, — ответил я.

Виталик заулыбался.

— Другого ответа я и не ожидал.

Так я стал ответственным за компьютерный класс. Это были допотопные компьютеры, из которых я быстро соорудил локальную сеть и установил на них «Героев-3» и «Варкрафт». Компьютерный класс был совместным проектом режимников и воспитателей, под него было выделено просторное помещение в корпусе штаба, а мне было разрешено свободно передвигаться по территории колонии. Статус «злостного нарушителя» был снят. Когда я рассказал главному врачу обо всем этом, он засмеялся:

— Ну и надо ли было им над тобой столько издеваться, чтобы в конечном счете к тебе же и обратиться, — сказал он.

— И правда, — ответил я.

Несмотря на то, что внешне все складывалось благополучно, я не расслаблялся. Коварство и переменчивость этой лживой и гнилой системы были мне хорошо знакомы. В МОБе все складывалось ещё благополучнее, и тем не менее я оказался здесь.

В свободное время я читал книги и строил планы на будущее. Я настолько глубоко проникся ненавистью к системе, что не мыслил своего существования в её рамках после освобождения. В школьной тетрадке я писал свои мысли на этот счет:

…Система создана для того, чтобы поработить человека. Находясь в ней, на любом её уровне, человек будет оставаться винтиком, шестеренкой, но никак не свободной личностью…

Будучи программистом, я как нельзя лучше понимал, что «система» — это просто огромная машина, целиком построенная на коллективном внушении и строго алгоритмизированная.

…Система запрограммировала сознание людей на то, что миром правят деньги и секс. В промежутках между сексом (который только в редких случаях можно назвать Любовью) человек должен зарабатывать деньги, без которых у него не будет секса…

Находясь в этих местах я стал понимать истины, на которые у простого обывателя, находящегося на так называемой «свободе», скорее всего, просто не хватает времени. Эта истина заключается в том, что человеческое общество болеет тяжелой болезнью, а «система» — это внешнее проявление этой болезни. Мысль о том, что существующая модель общества на корню не правильная, всё сильнее укреплялась в моем сознании. Это сопровождалось чтением духовной и философской литературы. Я понимал, что эта тюрьма и всё, что в ней происходит, является лишь следствием искажения вышестоящей модели и что эта болезнь, этот вирус, за несколько коротких как миг тысячелетий распространился по всему земному шару, выдавая истинное за ложное, а ложное за истинное.

Возможно, я никогда не пришел бы к этому выводу, торгуя компьютерами или попивая с подругой пиво в кинотеатре, но слишком высока была цена этих открытий. Когда я прочитал серию книг «Звенящие кедры России», все мои умозаключения подтвердились: «система» была дурманящей иллюзией, порабощающей сознание людей. Человек может и должен жить независимо ни от каких рамок, в гармонии с природой и в единстве со Вселенной. Именно тогда в моей тетрадке появилась такая запись:

…Надежда говорит, что всё впереди и заставляет двигаться дальше. Ты закрываешь глаза и явно видишь свою мечту — окруженную лесом полянку, речку, яблоньку, родничок. Твоя дочка радостно бежит к тебе по траве и бросается в твои объятия. Ты — здоровый и ещё достаточно молодой, берешь её за ручки и с безграничной любовью глядишь в её ангельски чистые и прекрасные глаза. Природа вокруг дышит любовью. Она, твоя дочурка, наверное, даже не догадывается, как безумно ты её любишь. Ты с трудом сдерживаешь наворачивающиеся на глаза слезы счастья, а она, этот светлый ангел, рассказывает тебе про то, что ей приснился непонятный сон.

— Какой? — спрашиваешь ты её, а она говорит:

— Папочка, мне приснились мрачные и больные люди, которые живут в непонятном месте, где все каменное и грязное. Там огромные каменные дома, в которых живут много людей, и они не любят друг друга…

Она рассказывает тебе свой сон, и ты понимаешь, что ей приснился город. Как он закрался к ней здесь, вдали от зла, от цивилизации? Вы живете в глухом лесу, где в округе нет даже ни одного поселка. Доченька, только бы ты поменьше думала об этой грязи. Она заканчивает свой рассказ и спрашивает:

— Что это за место, папочка?

Но ей не нужно знать о том мире, чтобы ни одно семечко зла не проросло в её душе. Ей не нужно знать, что такое боль и страдание; ей не нужно знать, что такое богатство и нищета; что такое власть и система; что такое гордость и унижение; что такое преступление и наказание, грех и искупление… И ты отвечаешь ей:

— Не знаю, доченька. А как ты думаешь?

Она немного поморщит лобик, раздумывая, а потом ответит:

— Я тоже не знаю, папочка, но мне кажется, что это нехорошее место.

Ты улыбнешься, поцелуешь её в лобик и скажешь:

— Значит, и не надо о нем думать, мой цветочек.

Она обнимет тебя, и ты, в который раз, зажмуришь глаза и скажешь в душе: «Спасибо тебе, Отец мой Небесный! Спасибо за это счастье!»

Конечно же, после всего, что пришлось пройти, у меня не оставалось сомнений: Бог есть. Чтобы открыть для себя эту истину, пришлось ни много ни мало — повисеть несколько лет на волоске от смерти. Каждый раз, когда я попадал в очередную мясорубку системы, я начинал читать синюю книжечку, и ситуация вокруг меня потихоньку выправлялась.

Я стал более сдержанно относиться к людям, которые отрезали себя от внешнего мира уходом в круглосуточные молитвы. По их примеру я не поступал, но «Отче наш» выучил наизусть и время от времени читал эту молитву про себя.

Работая в компьютерном классе, я изучал новые приемы программирования. Через какое-то время ко мне обратился начальник режимной части.

— Ты написал очень хорошую программу для врачей, — сказал он. — Мог бы ты и для нас написать программу?

За все годы, проведенные на Онде, режимники впервые заговорили со мной по-человечески. Эти люди здесь решали все.

— Конечно, — ответил я. — Нет проблем.

На горизонте снова нарисовалась перспектива досрочного освобождения. Я начал писать программу для режимной части. В своей основе она почти ничем не отличалась от той «Системы учета и контроля», которую я создавал в МОБе, но была существенно шире по функционалу. Название новой программы объединяло в себе философские догмы об относительности пространства и времени и мое отношение к системе. Она называлась «ПУСТОТА». Для дяденек в форме это расшифровывалось как «Программа учета спецконтингента и таблица оформления трудоустройства автоматизированная», но Виталику из Колпино и некоторым другим «ученикам» компьютерного класса я пояснил истинное обозначение этого названия: мы все существуем в пустоте — весь мир от этой злополучной Онды и до самой далекой звезды существует исключительно в нашем сознании. Кроме сознания, наполняющего собой бездонную пустоту, ничего больше нет. То, что многие из нас оказались здесь, — это следствие отклонения от Вселенского сознания. То, что в мире есть Онда и подобные места, — это следствие отклонения от Вселенского сознания. Вся существующая модель государственной власти, разделившая мир на части, именуемая социумом, — это страшная болезнь. То, что люди не понимают этого, — это тоже следствие отклонения от Вселенского сознания. Именно поэтому наши анкеты занесены в программу «Пустота» — мы все отклонились от курса. Сознание, сияющее как Бог, существует везде и всегда, а мы — лишь его песчинки.

— Вам понятно? — спросил я.

— Давай лучше в героев поиграем, — побегав глазами, ответил Виталик.

Понимая, что материал не усвоился, я печально вздохнул.

— Давай.

Иногда мне даже не верилось, что в этом месте такое возможно — пока все заключенные стонали от гнета фашистского режима, мы играли в Героев по сети.

Вскоре Виталик освободился досрочно. Перед этим он позвал меня к себе и достал сотовый телефон.

— Это я оставляю тебе, — сказал он. — Спрячь понадежнее.

Я был очень удивлен. Сотовый телефон на Онде — неслыханное дело. Чтобы позволить себе так рисковать, нужно быть героем не только в игре, но и в жизни. Теперь этот риск ложился на мои плечи.

Раз в месяц в колонию приезжал выездной суд на рассмотрение дел о досрочном освобождении. Помимо компьютерного класса, я занимался ещё тем, что к их приезду переносил в кабинет, в котором проводится заседание, один из компьютеров для секретаря. На этом компьютере печатались постановления о вынесенных решениях и отдавались на руки заключенным. Пока проходили заседания, я сидел в приемной — на тот случай, если компьютер вдруг откажется печатать. Конечно, это был лишь предлог. Настоящей целью моего нахождения там было желание примелькаться перед глазами у судей.

У этих заседаний была одна особенность: когда судья выносит решение, все присутствующие ненадолго удаляются из кабинета в приемную. Видимо, судье требуется время, чтобы посоветоваться со своей совестью. В один из таких перерывов молодая девушка, которая была секретарем суда, села на скамейке недалеко от меня. Она показалась мне очень красивой, а главное — я не чувствовал от неё волн предвзятости и высокомерия, которые обычно исходят в сторону заключенных.

Мне было строго-настрого запрещено разговаривать с кем-либо из представителей суда. Режимники предупредили:

— Если с кем-нибудь заговоришь — вылетишь из компьютерного класса и поедешь в штрафной изолятор!

Это была внушительная угроза, но мне очень захотелось познакомиться с этой девушкой. Рядом с нами не было ни одного дяденьки в форме и я наплевал на страх:

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она посмотрела на меня немного удивленно. Перед ней сидел коротко-стриженный зэк в тюремной робе. Больше всего я опасался, что она сейчас подойдет к кому-нибудь из режимников и скажет, что я к ней пристаю. Это была бы моя смерть. Но этого не случилось.

— Оксана, — ответила она.

— А я Максим, — представился я, всем существом выражая свое искреннее расположение и чистоту помыслов. — Ты не хотела бы, Оксана, улететь отсюда в Мексику?

Её лицо стало ещё более удивленным.

— А что в Мексике? — спросила она.

Я понимал, что в любую секунду судья пригласит всех вернуться в кабинет. Времени на знакомство было очень мало.

— Мексиканцы, — ответил я и быстро передал ей бумажку, на которой был записан мой номер сотового. — А ещё там тепло и…

Я не успел закончить предложение, потому что судья выглянул в приемную и позвал всех участников заседания в кабинет. Дело было сделано. Я обливался холодным потом. Только что я провернул немыслимую по меркам этого места операцию — знакомство с девушкой, которая к тому же ещё и секретарь суда. За этот разговор меня могли запросто посадить в ШИЗО, а если бы узнали, что у меня есть сотовый телефон, то я провел бы там весь остаток своего срока. Это был настоящий адреналин.

Через месяц после этого события программа «Пустота» была завершена. Внешне она чем-то напоминала собой социальную сеть — это был список анкет с возможностью быстрого поиска и фильтрации. В каждой анкете содержались полные сведения о заключенном и три фотографии — одна в профиль и две в анфас. Режимники были очень довольны, и я подал прошение о досрочном освобождении.

Мое дело было передано на рассмотрение. В те дни я как никогда раньше обращался к Богу в молитвах о том, чтобы меня освободили. Перед сном я часто представлял себя с Оксаной. Она мне ни разу не позвонила, но я все равно думал о ней. В моих мыслях, мы жили в Мексике, в вигваме у подножия скалы, рядом с племенем индейцев. Мы питались яйцами ящериц, живущих в пустыне, и супами из диких трав. Мы играли на испанских гитарах и носили широкополые сомбреро. Мы сидели на высокой скале под солнцем и наблюдали полет орла. Мы стояли под струями водопада, и другой реальности нам было не надо. Все это я представлял себе как наяву и не переставал мысленно просить у Бога, чтобы он помог в исполнении этих намерений. До конца срока оставался один год, но после всего, через что пришлось пройти, каждый день в этих стенах казался вечностью.

Мои молитвы были услышаны. Суд освободил меня досрочно. Не описать всю полноту эйфории, которая наполнила меня в тот момент. Мне захотелось станцевать джигу-дрыгу прямо в кабинете у судьи, но я сдержался. Нужно было сохранить видимое спокойствие. Я ещё не знал, что ждет меня впереди, но я знал, что осталось позади — страх, ненависть, унижения и боль. Конечно, я не рассчитывал, что мир упадет к моим ногам, но было ещё достаточно сил и здоровья, чтобы попробовать сказку сделать былью.

Оксана

«Только тот, кого однажды не любили, способен любить по-настоящему»

(из к/ф «Настоящая любовь»)

Так прошли 9 лет. Я почти не верил, что всё это когда-нибудь закончится, но это закончилось. Я освободился в ноябре, мне было 26 лет. По освобождении из колонии я вернулся в Петербург и застал… Застал полную разруху и опустошение. От той атмосферы «блеска» и «крутизны» не осталось и следа. Квартира по-прежнему была коммунальная — во время подъема и скольжения на гребне волны у отца, видимо, не было времени заниматься расселением, а теперь это время было безвозвратно упущено. Все угасло, потускнело. Отец лежал в больнице с переломом правой руки. Сказал, что где-то упал. Я заметил в нем что-то необычное, чего не было раньше — он мог вести разговор и смотреть ясными глазами, и вдруг его взгляд куда-то проваливался, как будто его уносило в другое измерение, потом опять возвращало. Было не понятно, что у него в голове и как он относится к моему освобождению. Мне показалось, что он скорее насторожен, чем обрадован. Братья хоть и делали вид, что рады меня видеть, но я чувствовал, что для них я — чужой человек. Каждый из них был погружен в себя, в свою учебу и работу. Искренне, без лицемерия, обрадовалась только мать. Так нелегко, наверное, быть матерью троих сумасбродных сыновей в этом мире.

Тюремная система выплюнула меня в просторы более обширной, но не менее жестокой системы. Куда идти? Что делать? Надо было искать какую-то работу. Я открыл интернет и стал смотреть вакансии для программиста. Работа нашлась практически сразу. После короткого собеседования по телефону, меня пригласили в офис. Там, выполнив несколько проверочных заданий, я был принят на работу. Компания называлась «Петрософт» (видимо, престиж «Майкрософта» вдохновлял не только меня) и занималась разработкой прикладных программ для мелкого и среднего бизнеса. В ней работал всего один сотрудник. Он был директор, программист, менеджер и секретарь в одном лице. Звали его Александр. Я стал вторым сотрудником в его фирме. Офис был небольшим помещением, в котором стояли два стола, два компьютера и несколько несмолкающих телефонов. Так я трудоустроился по своей специальности.

Через интернет я нашел телефон суда, где работала Оксана — та девушка, с которой я разговаривал в колонии незадолго до освобождения. Позвонить или не позвонить? Она ни разу не набрала на мой сотовый, который я оставлял ей там, но я допускал, что она звонила, когда телефон был выключен во избежание риска, а выключен он был почти постоянно. И хоть я был почти уверен, что, если я позвоню, она вежливо попросит больше её не беспокоить, я все-таки позвонил. Помню, как было неловко подбирать слова:

— Оксана, может быть, ты меня уже и не помнишь. Я тот парень, который спросил тебя про Мексику, когда ты, в составе суда, приезжала в такую-то колонию в прошлом месяце.

— Помню.

— Я решился позвонить тебе, чтобы сказать, что мое предложение по-прежнему в силе. Я освободился и сейчас в Петербурге.

Секунды молчания.

— Мне сейчас не удобно разговаривать, — сказала она. — Я на работе.

«Ну вот, — подумал я, — это и есть её вежливый предлог, чтобы повесить трубку».

— Если хочешь, запиши мой сотовый и позвони мне вечером, — сказала она.

«Не может быть!» — воскликнул я мысленно.

— Конечно, хочу, — сказал я в трубку, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно спокойнее, хотя меня переполняли радостные эмоции.

Она оставила мне свой номер. Я позвонил вечером. Я не помню, о чем мы говорили в тот вечер и во все последующие вечера. Но мы говорили долго, говорили часами, говорили до поздней ночи, а когда заканчивали разговор, мне хотелось, чтобы поскорее пролетело это мучительно долгое время до нашего следующего вечернего «Але, привет».

Через пару недель мы встретились. Она пригласила меня приехать к себе в гости. Я попросил у Александра свой первый аванс и на выходные поехал в Карелию. Она меня встретила на вокзале. Несколько месяцев назад она крайне неприятно рассталась с молодым человеком. Теперь она жила одна. Она была молода и красива. Сейчас я понимаю, что она также была очень чиста душой. Это были лучшие выходные в моей жизни. Мы с головой окунулись в любовь. Я не верил, что все это происходит на самом деле. Когда я возвращался в город, мы ещё не успели попрощаться, как уже томились в ожидании следующих выходных, когда я снова смогу приехать. С того дня жизнь превратилась в сплошное ожидание новой встречи, а все остальное — Питер, работа, компьютеры, домашние задания Александра — были чем-то незначительным, второстепенным.

Я был счастлив с этой девушкой. Наши глаза светились нежностью друг к другу. Кошмар прошедших девяти лет ушел из моего сердца, как будто его никогда и не было. Оксана залечила мои душевные раны и вдохнула в меня бесконечное желание жить и творить. Почти каждый день я писал для неё стихи, потому что мне хотелось это делать. Некоторые их них до сих пор сохранились на блокнотных листочках в питерской квартире. Это были красивые, добрые и чистые стихи, написанные от сердца. Это был декабрь.

Дед мороз

«Определенно, тщеславие — мой самый любимый из грехов. Он так фундаментален. Самолюбие — это естественный наркотик»

(из к/ф «Адвокат дьявола»)

Под новый год мне позвонил парень, с которым мы были приятелями в МОБе, его звали Валера. Он освободился гораздо раньше меня и несколько раз приезжал в колонию к одному нашему общему знакомому — привозил передачи. Каждый раз — на новой машине не ниже, чем БМВ. Он предложил встретиться.

До этой встречи, мое пребывание в Питере ограничивалось только стенами коммуналки, в которой я вырос, офисом Александра и метрополитеном в ту и обратную сторону. Валера показал мне другую жизнь — дорогие машины, рестораны, «крутые» друзья и «везде все схвачено». Мы выкурили косяк «голландских бошек» и поехали кататься по городу. Он показывал разные заведения, где он отдыхает с друзьями и подругами. Слушая его, я понимал, что он в день тратит больше денег, чем я зарабатываю за месяц.

— А ты что думаешь дальше? — спросил он.

Я рассказал, что встречаюсь с девушкой.

— Из Карелии? — спросил он. — Ты ездишь семьсот километров на поезде, чтобы встретиться с девушкой, когда их в Питере столько, что тебя за всю жизнь на них на всех не хватит?!

Я плохо понимал, что происходит. Его слова, как мне показалось в тот момент, звучали очень по-мужски. В них была твердая убежденность в правоте его собственных взглядов на жизнь, подтвержденная статусом парня, добившегося успеха среди себе подобных. Примерно так же сказал бы какой-нибудь «крутой» персонаж голливудского фильма.

— Я её люблю, — ответил я.

На его лице появилась кривая усмешка.

— Я их всех люблю!

Мы ехали на черном «бумере» по городу светящихся огней, красивых витрин, дорогих машин и успешных людей. В какой-то момент мне стало казаться, что все, что он мне говорит, — это нормальный образ жизни современного человека.

— Ну, а чем ты дальше планируешь заниматься? — спросил он.

Я сказал, что устроился работать программистом.

— Зачем тебе нужно работать на кого-то, если ты можешь работать на себя и получать хорошие деньги? — сказал он. — Будешь ездить на такой же тачке и с такими же телками, как у меня.

Не помню, что я ему отвечал и отвечал ли что-то вообще. Сознание было в тумане, доносились только отдельные фразы и мыслеформы, из которых следовало, что «в этой жизни не надо быть лузером» и что победитель тот, у кого больше денег.

— Я дам тебе ноутбук, — сказал Валера. — Пробуй. Посмотри, что можно придумать.

В моем уме стала зарождаться новая перспектива — собственное дело. «Это лучше, чем работать на кого-то, — думал я. — Полная свобода действий, полная мобильность». Я решил, что можно попробовать. Валера отвез меня домой и дал мне ноутбук, немного гашиша и немного денег. Он был как настоящий дед мороз.

С появлением ноутбука я стал наверстывать то, чем не мог заниматься в тюрьме и на работе у Александра — учиться создавать сетевые проекты. Интернет был очень перспективным направлением. Все свободное время я изучал языки программирования, на которых создаются сайты. В скором времени я получил первый пробный заказ и успешно его выполнил. Так я начал осваивать Интернет.

Собирая по крупицам идеи, я встречался с Валерой, но все мои предложения требовали больших затрат. Чтобы начать собственное дело, надо было нанимать программистов и дизайнеров, покупать им ноутбуки, находить крупные заказы и встречаться с заказчиками. Валера был не готов к таким вложениям, поэтому мои бизнес-проекты не заходили дальше разговоров. При каждой встрече он угощал меня гашишем.

Продолжая работать у Александра, на выходных я приезжал к Оксане. Она знала, что я курю гашиш. Никаких секретов и недомолвок у нас не было, мы жили с ней душа в душу. Я предложил ей покурить вместе, и она согласилась.

— Какой эффект? — спросила она.

— Посмеемся над вещами, которые в обычном состоянии кажутся серьезными, — ответил я, — и поговорим на разные темы в состоянии расширенного сознания.

— Это безвредно?

— Это не вреднее, чем сигареты.

Так моя девушка стала курить «план» вместе со мной. Мы курили не часто, по настроению, но это не было неотъемлемой частью нашей жизни. Нам было хорошо вместе в любом состоянии. Мы мечтали, что когда-нибудь у нас будет дочка.

— Назовем её Алисия, — говорил я. — Давно вынашиваю её в своем сердце.

— Почему Алисия? — спросила Оксана.

— Потому что Алиса уже есть, её придумал Льюис Кэрролл, — отвечал я. — А у нас будет Алисия. Она будет такой же умной девочкой, как Алиса из страны чудес, и такой же красивой, как её мама.

— А мне нравится имя Василиса, — сказала Оксана.

— Василиса… — задумался я. — А мне кажется, это имя не очень.

— Почему?

— Потому что Алисия, это Алиска, а Василиса — это… Васька! — ответил я и засмеялся.

— Дурачок, — ласково сказала Оксана. — Василиса — это Василисочка!

После духовного слияния, которое выражалось в наших многочасовых разговорах на различные темы, мы переходили к слиянию телесному. Это было замечательное время, которое можно уверенно назвать одним из самых светлых и счастливых периодов прожитых лет.

Тюрьма осталась в прошлом. С бывшими заключенными, кроме Валеры и Виталика из Колпино, я не виделся и не горел таким желанием. Виталик занимался бизнесом по развитию сети платежных терминалов, тогда ещё на начальной стадии, а чем занимался Валера, я мог только догадываться. Когда я спросил его об этом, он ответил коротко:

— Бизнесом.

По его ответу я понял, что он не хочет ничего рассказывать. В сущности, мне это было не особо интересно. Мы общались как приятели. Через несколько месяцев, так и не дождавшись от меня легких денег, Валера забрал свой ноутбук, но меня это не огорчило. С выполненных заказов у меня были небольшие сбережения, которых хватило на начальный взнос для покупки в кредит собственного ноутбука. К моему удивлению, компьютерный магазин не отказал мне в выдаче кредита, несмотря на судимость. Теперь я мог работать на дому. Я уволился из фирмы Александра и переехал жить к Оксане. Мы с ней переехали в просторную, но ещё не достроенную квартиру в деревянном доме, которую она приобрела в собственность. Была весна.

Компьютер

«Если я был когда-либо сильный, то лишь потому, что она стояла за моей спиной»

(Маргарет Митчелл, «Унесенные ветром»)

Так у меня снова появился свой компьютер, а вместе с ним и новая работа — разработка сайтов. Заказы не заставили себя долго ждать. Сайт для строительной компании, сайт для компании, поставляющей декоративные камни, сайт для агентства недвижимости и т. д….

В тот период времени я познакомился с Володей из Москвы, который сам был очень крутым программером — настолько крутым, что ему было уже лень самому воплощать свои проекты и он готов был нанимать людей. Он заказал мне сайт по размещению бесплатных объявлений, который он собирался сделать конкурентом сайту «Из рук в руки». Сайт должен был называться «Из первых рук».

Мы работали над этим проектом два месяца, но толком ничего не смогли сделать — мне не хватало опыта. Поэтому Володя решил отказаться от проекта и в один прекрасный день сказал, что мы с ним больше не работаем. Меня это очень огорчило. Я не хотел спускать в трубу свои мечты о светлом будущем, которые были связаны с этим проектом. Я был уверен, что смогу самостоятельно доделать этот сайт и найти людей, которые проинвестируют его продвижение. Поэтому я продолжил работу над этим проектом, параллельно выполняя другие мелкие заказы.

Мы с Оксаной жили в нашем маленьком недостроенном бунгало. В Питер я ездил редко, в основном — за деньгами и за гашишем. Жизнь протекала в ритме тихой гавани. Днем я сидел за компьютером. Вечером с работы приходила Оксана. Я забивал «косячок», мы садились в гостинной и начинали разговаривать. С ней было легко и приятно общаться в любом состоянии, но под «косячком» притуплялись животные инстинкты, поэтому разговор не сводился с первых же минут к банальному сексу. Мы могли говорить на любые темы без всякой дифференциации полов, как разговаривают маленькие дети, и вдоволь посмеяться над нашими «эго». Все формы человеческой глупости, в том числе разделение полов, мы высмеивали. «Философия в шутках» была одной из наших излюбленных тем. Один наш разговор мне особенно запомнился:

— Мужчина считается главой семьи, потому что Бог сначала создал мужчину, — говорил я, — а женщину потом, из мужского ребра, в помощь мужчине.

— Это мужики придумали, — отвечала Оксана. — Им хочется так думать, чтобы потешить свое самолюбие.

Она любила не соглашаться с устоявшимися представлениями. Почти на все явления у неё находилась собственная теория, подчас весьма оригинальная.

— Ты считаешь, что Бог сначала создал женщину? — спросил я, делая затяжку и передавая ей косяк.

— Скажу тебе больше, — игриво улыбаясь, сказала Оксана. — На самом деле, Бог и есть женщина!

Я чуть не подавился дымом.

— Ты, наверное, хотела сказать, что женщина — это Бог?

— Я так и сказала.

— Нет, ты сказала, что Бог — это женщина.

— Да? — уточнила Оксана и на секунду призадумалась. — А какая разница! От перестановки мест слагаемых сумма не меняется.

«Какая интересная теория, — подумал я. — Впервые такую слышу. Мне бы ни за что не пришло такое в голову. Бог — это женщина, подумать только!».

— А кто же тогда мужчина? — спросил я.

— А мужчина, — Оксана подняла глаза в потолок, как будто хотела там прочитать ответ на мой вопрос, — а мужчина произошел от обезьяны! — неожиданно выпалила она.

Я готов был покатиться со смеху от её ответа. В такие минуты я был восхищен её фантазией.

— То есть, мужчина — это обезьяна, а женщина — Бог? — смеясь переспросил я.

— Да, — с абсолютной уверенностью ответила Оксана.

Я даже не находил, что на это ответить.

— Вообще то, — сказал я, — мне всегда казалось, что от обезьяны произошел только один мужчина — это сам Дарвин. А всех остальных создал Бог.

— Ну, Дарвин-то точно произошел от обезьяны, — ответила Оксана, выпуская дым, — а все остальные мужчины — от Дарвина!

И она звонко рассмеялась. Меня её ответы тоже веселили, но сама она веселилась, как маленькая девочка. Мне казалось, что она никогда раньше так не смеялась. Где там и с кем, работая в суде, посмеешься над человеческой глупостью и ханжеством. Мне очень нравилось общаться с Оксаной. Когда я курил с друзьями, все разговоры были о деньгах, о машинах и о футболе, то есть, по сути, ни о чем. Тут же было нечто особенное — можно сказать, настоящее духовное общение. В такие минуты я чувствовал, что мы нашли друг друга.

— Тебе с твоими теориями надо книгу писать, — сказал я. — У меня даже название есть подходящее.

— Какое? — сдерживая смех, спросила она.

— «Библия для женщин», — ответил я.

— Хорошая мысль, — воскликнула она. — Наверное, все религии так и придумывались.

— Как? — спросил я.

— Как мы с тобой сейчас придумали «Библию для женщин», — ответила она. — Собиралась кучка «укурков» и выдумывали всякие басни, а потом народу мозги пудрили.

— Не богохульствуй, — с наигранной серьезностью сказал я. — Лучше ответь на вопрос, если Бог женского пола, то какого пола дьявол?

— Дьявол? — Оксана снова на секунду призадумалась, — Дьявол, конечно же, мужского пола!

— Почему это Бог — женщина, а дьявол — мужчина? — воскликнул я. — Почему не наоборот?

— Потому что женщины — это добрые сказочные феи, которые дарят любовь, — ответила Оксана. — А мужчины — это деньги, машины и азартные игры, которые свойственны дьяволу.

Тут мне вспомнился случай из детства.

— А знаешь, когда я был маленький, ко мне приходил дьявол, — сказал я. — Предложил компьютер за душу.

— И что? — вкрадчиво спросила Оксана.

— Обманул, — сказал я. — Никакого компьютера я от него не получил.

В то время я по-прежнему не придавал никакого значения этому случаю из детства. Так мы говорили о разных интересных вещах. Потом гашиш отпускал, и просыпались наши животные инстинкты. После столь приятных и теплых разговоров они были весьма кстати. Мы были счастливы, наверное, ровно настолько, насколько могут быть счастливы в этом мире унесенные ветром девушка-судья и мужчина-подсудимый, слившиеся в любовном экстазе.

Наступила осень. За несколько месяцев работы на ниве создания сайтов мои навыки в этом деле существенно выросли. Я чувствовал, что могу создавать большие проекты. Именно тогда на меня вышел бизнесмен из Москвы, которого заинтересовали мои идеи. Его звали Кирилл, внешне он сильно походил на Петра I-го. Мы встретились в Питере, со мной был ноутбук, я показал ему свои наработки.

— А где вы учились? — спросил меня Кирилл.

— «Земля и Вселенная», — ответил я, — так называется компьютерный колледж.

— Только колледж? — удивленно спросил он.

— Да.

Рассказывать про 9 лет обучения в «институте жизни» не хотелось. Наше сотрудничество началось без всяких формальностей. Мне был предоставлен офис. Через несколько дней, туда был установлен мощный сервер, который привез и собрал сотрудник крупной компьютерной фирмы по имени Александр. Мы с ним разговорились, я сказал, что собираюсь покупать автомобиль.

— Какую будешь брать себе машину? — спросил Александр.

— Пожалуй, Лексус, — ответил я.

Иметь собственный автомобиль я хотел ещё до тюрьмы, но с тех самых пор, как мы с Валерой прокатились по городу на его «бумере», это желание возросло в разы. Мое «эго», раздутое до размеров кафедрального собора, хотело что-нибудь не ниже, чем Лексус. Из всех вариантов я выбрал внедорожник RX-300.

Продавца автомобиля звали Александр Штукман. Во время осмотра автомобиля, мы покурили гашиш. Как выяснилось, Александр был любителем покурить не меньше чем я сам.

— Знаешь, что означает фамилия Штукман? — спросил он.

— Что?

Он жестами изобразил в воздухе, как перелистываются денежные купюры и засмеялся.

Переоформление машины не составило хлопот, потому что Александр работал на авторынке — директором брокерской фирмы. Там же мне сделали страховку.

«Ноутбук, сервер, офис и автомобиль — теперь я полностью укомплектован для этой жизни», — думал я, находясь в плену иллюзий, навеянных мелочными эгоистическими желаниями.

Я поехал к Оксане. Две недели назад я уехал от неё на поезде, в плацкартном вагоне, а вернулся на серебристом Лексусе.

— Теперь мне придется переехать в Питер, — сказал я. — Там работа, сервер. Буду, как раньше, приезжать на выходные.

Оксана посмотрела на меня с недоверием.

— Тебе не кажется странным, что ты совсем недавно освободился из тюрьмы и тебе уже предоставляют офис, дают большие деньги и создают все условия, лишь бы ты безотрывно работал за компьютером, — сказала она. — Ты не думаешь, что Кирилл и есть дьявол, который приходил к тебе в детстве?

Я усмехнулся.

— Не говори глупости, он просто бизнесмен, — ответил я. — Мне повезло, что нашелся человек, который заинтересовался моим проектом.

Как сейчас помню её глаза в тот наш разговор. Милая девочка. Она все знала и все понимала. Почему она не уберегла меня от ошибок? Почему я был таким слепым и наивным глупцом, который слушал только себя? Как я жил столько лет с закрытыми глазами? К сожалению, ответы на эти вопросы я получил значительно позже.

Я переехал в Питер и обосновался в офисе. Это была большая квартира в центре города, на одной из его исторических улиц. Прямо там я оборудовал себе жилое помещение. Номер дома был 31, квартира тоже 31. Помню, что, когда Кирилл дал мне этот адрес, я удивился:

— Какое совпадение, — сказал я, — я тоже живу в доме 31, квартире 31.

— Правда? — воскликнул он. — Вот и замечательно!

Маргарита

«— Это водка? — слабо спросила Маргарита.

Кот подпрыгнул на стуле от обиды.

— Помилуйте, королева, — прохрипел он, — разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!»

(М.Булгаков, «Мастер и Маргарита»)

Мне казалось, что все складывается как нельзя лучше. Не прошло и года после моего освобождения из колонии, а у меня уже собственный офис в центре Питера, дорогой автомобиль и большие планы на будущее. Тогда же я впервые попробовал «скорость» — синтетический наркотик, от которого тело больше чем на сутки переполняется бодростью, а мозг черпает энергию из каких-то совершенно необъятных глубин космоса. Сейчас я понимаю, что скорее всего — из его черных дыр. По сравнению с привычной для меня «травой», это было нечто совершенно новое. Мне нравилось под «скоростью» и водить машину, и общаться с людьми, и сидеть за компьютером. Было такое чувство, что все, что ты делаешь в трезвом состоянии, под «скоростью» получается на порядок лучше. Если трезвый ты просто идешь по улице, то под «скоростью» ты «летишь на воздушной подушке» и видишь мир сверху. Ещё под «скоростью» просыпается сильное влечение к сексу. Практически в каждой девушке начинаешь видеть объект вожделения.

Тогда я впервые задумался о том, что у некоторых моих знакомых по нескольку девушек. «Мне теперь не хватает только красивой подруги в Питере, для нечастых встреч», — думал я. Оксана была далеко и работу бросать не собиралась. А я тут, в Питере, один-одинешек и такой красивый. В моем распоряжении был самый большой бордель мира — интернет.

Так я познакомился с Маргаритой. Мы познакомились через какой-то чат. Ей было 18, на фото она была в красном платье. Я предложил встретиться. Она согласилась. Через несколько минут я заводил двигатель и ехал к ней. Когда она села в машину, я был приятно удивлен — она была красивая блондинка с кукольными глазками, от которой исходили волны непосредственности, граничащей с наивностью. В жизни она была значительно красивее, чем на фото. Мне она понравилась с первого взгляда.

— Значит, ты Маргарита? — спросил я.

Она кивнула.

— Очень приятно, — сказал я, — А я — Мастер.

Не знаю, почему она смотрела на меня с таким восхищением, но её глаза светились радостью так, как будто она очень давно ждала этой встречи. Мы поехали кататься по городу. Мы говорили ни о чем, но нам было легко и приятно общаться. Потом мы поехали в офис и провели там остаток ночи. С утра я отвез её домой.

Маргарита была избалованная девочка из богатой семьи. У неё было много ухажеров, и все как один — «крутые парни» на дорогих машинах. Ей это нравилось. Она могла ехать со мной в машине и при этом говорить по телефону с парнем, с которым вчера встречалась в каком-то клубе. Я понимал, что это не делалось для того, чтобы разозлить меня или вызвать ревность — просто она такая. И я принимал её такой. У нас были отношения без обязательств, но она мне нравилась. Однако когда она узнала, что я курю «план», её отношение ко мне резко переменилось, и она захотела прекратить нашу связь. Меня это очень сильно расстроило. Я сделал несколько попыток удержать её, но она была настроена решительно. Тогда, по её просьбе, я отвез её в клуб, где она растворилась в компании малолетних парней. В тот день я решил, что слишком много времени и внимания уделяю тем, кто этого не стоит, когда у меня есть прекрасная девушка, которая меня любит и ждет. «Надоело всё, — подумал я. — Поеду к Оксанке».

Была зима, вечер. Я начертил пластиковой карточкой на компакт-диске пару дорожек «скорости», затянул их в обе ноздри и поехал в ночь. Дорога была скользкая, но полный привод, зимняя резина, система курсовой стабилизации и самоуверенность были моим аргументом против гололедицы. Расстояние в семьсот километров я ехал всю ночь и под утро был почти на месте. Оставалось несколько километров. Я входил в пологий поворот, когда машина потеряла управление. Скорость была около 150 км./ч. Все произошло так, как будто какая-то огромная невидимая рука взяла машину за крышу и с огромной силой бросила в прилегающую к дороге лесополосу. Пристегнут я, конечно же, не был.

В фотоаппаратах есть такая функция «несколько кадров», когда одним нажатием делается сразу несколько снимков с очень короткой задержкой. Та ситуация промелькнула перед моими глазами, как «несколько кадров»: вылет с трассы, полет в воздухе, сильный удар, и через мгновение — осколки стекла, дым из-под капота, и я — весь окровавленный, с сильнейшей болью в грудной клетке. Я не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Машину впечатало в лесополосу так, что смятая в лепешку передняя часть застряла в деревьях, а зад висел в воздухе. Из-под капота валил густой дым, который становился все сильнее и сильнее. При этом музыка продолжала играть: «Ещё чуть-чуть и прямо в рай, и жизнь удалась…» — пели девочки из динамиков. Я понимал, что машина в любой момент загорится, а я даже не смогу из неё выбраться. Я сидел в осколках стекла, пытаясь вдохнуть воздух и нащупать рукой хотя бы один из телефонов, но телефоны отбросило куда-то далеко. Это были мучительно долгие минуты. Очень не хотелось сгореть заживо. Наркота приглушала боль и не давала потерять сознание.

Мне вспомнился фильм «Лицо со шрамом». В конце фильма главного героя Тони Монтану расстреливают из автоматов, но он не падает и продолжает стрелять в ответ, потому что его тело пропитано кокаином, который действует, как сильнейшее обезболивающее. Я вспомнил, что у меня в потайном кармашке спрятан пакетик со «скоростью». «Надо только добраться до Оксаны, и тогда я сделаю себе анестезию», — подумал я в тот момент.

Наконец, что-то внутри меня ожило, и я смог открыть дверь. Вывалившись из салона, я дополз до дороги и остановил проезжающий мимо грузовик. Водитель увидел, что случилось, и согласился довезти меня. Он помог достать из машины телефоны, и ещё какие-то вещи, погрузил меня в кабину и через полчаса, усыпанного осколками и окровавленного, передал Оксане, которая встретила меня вся в слезах. Потом приехали врачи, осмотрели меня и вынесли диагноз: «Ушиб грудной клетки». Следом за ними приехали инспекторы ГИБДД, началось оформление протоколов, вызов эвакуатора и прочая муть.

— Ты родился в рубашке, — говорили инспекторы. — Мы много видели аварий. После таких обычно не выживают.

— Ага, — ответил я, лежа в постели и делая вид, что мне очень больно. На самом деле это было не так — принятая по ноздре «анестезия» уже действовала.

Машина была застрахована. Поскольку ремонтировать было уже нечего, страховка должна была полностью покрыть стоимость автомобиля. Валера рассказывал мне много историй о том, как он обманывал страховые компании. Нужно было только «грамотно» оформить бумаги и произвести собственную «независимую» оценку повреждений. Всё это мне сделали — конечно, не за красивые глаза. Потом несколько дней я отлеживался в постели. Оксана за меня съездила в Питер и отвезла бумаги в страховую. Через некоторое время позвонил Александр Штукман — делец с авторынка, который продал мне этот Лексус:

— Мне позвонили из твоей страховой, — сказал он. — Что у тебя случилось?

Я рассказал, что разбился.

— Машина в смятку, сам живой, скоро оклемаюсь, — сказал я.

— Не переживай, — сказал он. — Получишь страховку и возьмешь себе новую тачку. Когда сможешь приехать в город?

— Не знаю, — ответил я. — Как приеду — наберу тебя.

Тогда я ещё не понимал, что это — цена измены. Можно сказать, что я тогда вообще ничего не понимал. За короткое время я так свыкся со своим новым статусом «крутого парня», что мне хотелось поскорее его вернуть. Думать о причинно-следственной связи всего происходящего у меня не было ни времени, ни желания — надо было зарабатывать деньги и покорять мир дорогих автомобилей и красивых женщин. Это был декабрь.

Дед мороз и снегурочка

«У нас было 2 пакета травы, 75 таблеток мескалина, 5 упаковок кислоты, полсолонки кокаина и целое множество транквилизаторов всех сортов и расцветок, а также текила, ром, ящик пива, пинта чистого эфира и амилнитрит.

Не то чтобы это был необходимый запас для поездки…»

(из к/ф «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»)

Новую машину я купил перед самым Новым годом. Это была серебристая трешка-BMW в 46-ом кузове. Денег не хватало, но благодаря моему новому другу Александру Штукману недостающую сумму мне дали в кредит. Правда, под бешеный процент и с нереальным ежемесячным платежом, но зато на весьма короткий срок — всего на один год. Годик попотеешь — и езди спокойно. Меня не пугали кредиты. Чем больше я обрастал богатыми друзьями, тем больше был уверен в том, что в скором времени сам буду богат, как дядюшка Скрудж МакДак из диснеевских мультфильмов, которые так любят взрослые и дети.

На новой машине мы поехали к Виталику в Колпино — получать номера. У Виталика было много знакомых в ГИБДД, а мне, такому непростому парню, были нужны не простые номера, а эксклюзивные. Виталик предложил два варианта — три единицы, или три двойки. Я выбрал три единицы. Мы с Саней сидели в машине возле здания ГИБДД и ждали, когда Виталик позовет нас за номерами. У меня с собой было немного гашиша, и мы накурились прямо тут.

— Ты когда-нибудь пробовал кокаин? — спросил Саня.

Было неловко ответить, что нет, — все «крутые парни» пробовали кокаин.

— Пробовал, — ответил я. — Но это было очень давно.

— Хочешь, давай на двоих возьмем? — предложил он.

— Давай, сколько стоит?

— По три штуки за грамм.

«Не хило, — подумал я, — дорогое удовольствие».

— Давай, — согласился я.

Неожиданно оказалось, что у Сани при себе было несколько пакетиков с кокаином. Один из них он достал и отложил, остальные спрятал. Я не понял такого хода.

— Это не мое, — пояснил он, видя мое недоумение. — У меня есть знакомый «барыга». Друзья попросили взять у него, себе на Новый год. Привезу им на один пакетик меньше и верну за него деньги.

Я кивнул головой, достал деньги и отдал ему. Меня почему-то не оставляло сомнение, что на самом деле Саня взял порошок для себя и решил немного «отбить» свои затраты за мой счет. Тогда я ещё не понимал, что мир наркотиков — это мир подлости, лицемерия и обмана не только в частности, но и в целом.

Вскоре Виталик позвал нас за номерами. Мы прошли без очереди, быстро их забрали, быстро расписались и быстро расплатились. Оставалось опробовать кокаин. Виталик тоже не отказался. Зарядив его ноздри белым порошком, мы поблагодарили его за помощь в получении номеров и попрощались с ним. Теперь была наша очередь. Я начертил на компакт-диске «дорожку» порошка и затянул её в себя. Саня сделал то же самое.

— А поехали в кафе, — воскликнул он, отрываясь от компакт-диска и с силой втягивая носом воздух, чтобы весь порошок прошел внутрь без остатка. — Я познакомлю тебя со своей девушкой!

— Поехали! — согласился я, чувствуя, как меня наполняет новая, неведомая доселе волна приятных ощущений.

Так я впервые попробовал кокаин. Если «скорость» дает ощущение воздушной подушки, которая возносит человека над миром, то здесь была не воздушная подушка, а настоящий ковер-самолет, сотканный из ощущения собственной непревзойденности, благородства и высокого интеллекта. Мы поехали в кафе, в котором сотрудники Сашиной фирмы собирались после работы. Там была большая компания. Многие были уже изрядно пьяны. Мы все познакомились, и я сел к ним за стол. Саша отдельно представил мне свою девушку — её звали Ольга, она была высокой гламурной брюнеткой со взглядом хищницы. Мне сразу бросилось в глаза её сходство с Ирой «Солнышко» — в её взгляде было что-то такое же необъяснимо-притягивающее, что в 16 лет я заметил в глазах Ирины.

С первых минут знакомства Ольга проявила ко мне большой интерес — спрашивала, как я разбился на Лексусе (об этом ей рассказал Саня), чем я занимаюсь, какие создаю сайты. Я охотно отвечал. Ольга создавала впечатление красивой и умной женщины. Конечно, ни Сане, ни ей я ничего не рассказывал про тюрьму — мне хотелось, чтобы об этих страшных страницах моей жизни знали как можно меньше людей. Разговор складывался легко и непринужденно.

— Тебе нравится новая машина? — спросила Ольга.

— Да.

— У меня есть мечта, — сказала она.

— Какая?

— Я хочу ребенка.

— Я тоже хочу ребенка, — сказал я.

Это, наверное, была единственная правда из всего того, что я в последнее время говорил и делал. Я действительно хотел ребенка, только непонятно, почему я говорил об этом здесь, в этом кафе, посреди мало знакомых людей, девушке своего новоиспеченного друга. Кокаин невероятно раскрепощал и снимал всякие барьеры. Разговор перескакивал с одной темы на другую, как крутящийся на ветру флюгер.

— Что ты будешь делать на Новый год? — спросил меня Саня.

— Я поеду в Карелию, к своей девушке, — ответил я. — А вы?

Они переглянулись.

— А мы пока не знаем. Нас и туда зовут, и туда, но мы ещё не определились.

Я видел перед собой двух успешных и взаимодополняющих друг друга людей. Мне казалось, что эти новые знакомства — следствие моего социального роста. Мне очень нравилось общаться с такой современной, модной и перспективной парой.

— А давайте, — предложил я, — поедем на Новый год в путешествие.

— Куда?

— Для начала в Карелию, к Оксанке, — ответил я. — Познакомитесь с моей девушкой. Там есть свободная комната. Встретим Новый год, а дальше решим.

Они снова переглянулись.

— Нам надо подумать, — сказал Саня. — Очень много разных предложений.

— Хорошо, — сказал я. — Позвони, когда что-нибудь надумаешь.

На следующий день он позвонил и сказал, что они согласны на путешествие.

— Чего мы не видели в Питере, — говорил он, — а тут разнообразие. Так мы ещё не встречали Новый год.

— Значит, завтра с утра я за вами заеду, — сказал я.

С утра я был у них. Упаковав в багажник все необходимое, мы отправились в путь. Я доверил водительское место Сане. После аварии мне было страшновато первое время садиться за руль на дальние расстояния. Я сидел на пассажирском месте. Ольга расположилась сзади. Мы с Саней взяли в дорогу «немного расслабиться», каждый сколько мог, по мере своих средств и связей. Когда Ольга об этом услышала, выяснилось, что она тоже пробовала кокаин.

— Вот это да, — воскликнул Саня. — А почему я раньше об этом не знал?

— А потому что не спрашивал, — с улыбкой ответила Ольга.

— Не думал, что у меня девушка — наркоманка, — сказал он с иронией.

По его интонации я понимал, что для них это нормальное общение, они так шутят.

— Нет, ну ты слышал, — говорила мне Ольга с манерными нотками в голосе, — Сам «обнюханный» предлагает своей девушке кокаин, а потом говорит, что она наркоманка.

Я кивнул головой. «Веселое у них общение, — думал я. — Наверное, они друг на друга никогда не обижаются, потому что всегда шутят, а как можно обижаться на шутки».

— К тому же, — продолжала Ольга, — я пробовала всего пару раз, в отличие от некоторых.

Кончился этот «веселый разговор» тем, что все втроем мы зарядили наши носы порошком и в необычайно теплой обстановке продолжили путь. На календаре было 31-ое декабря. Саша и Оля были для меня как настоящие дед мороз и снегурочка — полны сюрпризов и подарков.

Мы ехали по Мурманскому шоссе в сторону Карелии. Мне вспомнился фильм «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», где журналист Рауль Дюк и его адвокат едут по дорогам этой жизни на ярко-красной машине с открытым верхом и с полным чемоданом наркоты в багажнике. Под комедийным соусом фильм очень философский и неоднозначный. Правда, в нашем багажнике не было чемодана с наркотой. Там были запрятаны всего лишь несколько грамм кокаина и несколько грамм «голландских бошек». Но этих запасов должно было хватить на время путешествия.

Путешествие

«Мы ищем Американскую Мечту, и нам сказали, что она находится где-то в этой местности»

(Хантер С.Томпсон)

Вечером мы были у Оксаны. За всё время поездки был только один неприятный случай — недалеко от Петрозаводска мы увидели преградивший дорогу автобус, вокруг которого было большое скопление людей и инспекторов ДПС. Подъехав ближе, мы увидели страшную аварию. В нескольких метрах от примятой кабины автобуса, стояла раскуроченная легковушка. По всей видимости, машину на очень большой скорости вынесло на встречку, где и произошло лобовое столкновение с автобусом. Между остатками машины и автобусом лежал водитель этой несчастливой легковушки, без головы. Там, где у него должна быть голова, был накинут пропитанный кровью кусок ткани. Это было страшное зрелище. От этой сцены некоторое время был неприятный осадок. В остальном дорога была спокойная и веселая.

Когда мы доехали до Оксаны, оставалось пара часов до нового года. Стол был накрыт, и мы уселись отмечать. Девочки зарядились кокаином, а мальчики покурили «бошки». Почти сразу я заметил неладное — во взгляде Александра и Ольги читалась тоска. Здесь была совсем не городская атмосфера — маленький городок, тихая квартира, никаких лихих друзей и манерных подруг, никакого новогоднего ажиотажа. По их лицам я понял, что они ожидали чего-то большего. С тоской оглядев обстановку и грустно вздохнув, Саня начал разливать алкоголь по бокалам. Мне стало от этого немного не уютно. «Нужно ли было выдергивать их из города? — подумал я. — Там более привычная для них среда». Но самое интересное началось, когда они затеяли между собой диалог. Ольга начала рассказывать про свою жизнь, но я с первых же слов почувствовал, что она говорит обо мне. Это было нечто новое, с чем я ещё никогда не сталкивался. Не помню весь разговор дословно, он был достаточным долгим, но основные моменты запомнились хорошо.

— Уже в 13 лет считать себя кем-то особенным, — говорила Ольга, — представляешь?

— Можно списать на возраст, — отшучивался Саня, словно выступая в роли адвоката.

Поначалу я подумал, что у меня разыгралось воображение и что это просто совпадения, но с каждой очередной фразой всё больше убеждался, что они говорят именно про меня. Ольга с иронией пересказывала мою жизнь и обличала те вещи, о которых я не любил рассказывать. Наконец их разговор дошел до такой точки, когда в этом не оставалось никаких сомнений:

— Когда ты в 17 лет, по своей несусветной глупости, попадаешь в такое место, где приходится просто выживать, — говорила Ольга, — от гордости не остается и следа.

Меня посадили в тюрьму, когда мне было почти 17 лет, и мою гордость там выжгли хлоркой. «Откуда она может об этом знать, — встревожился я. — Сане я об этом не рассказывал». Теперь я был точно уверен, что они говорят обо мне и что они совсем не те, за кого себя выдают.

— Представляешь, как уродуется психика? — продолжала Ольга. — Не каждый взрослый смог бы выдержать такое, а тут малолетка.

— Может, нужна помощь психиатра? — в шутку спросил Саня.

Ольга махнула рукой.

— Бесполезно, — сказала она, — это не лечится.

Их диалог напоминал перекидывание мяча. Я переводил взгляд с него на неё, пытаясь понять, кто же они, наконец, такие. Страх пробирался в душу, нашептывая самые нехорошие догадки. Они лукаво смотрели друг на друга заигравшимися глазами и как ни в чем не бывало попивали виски, время от времени поглядывая на меня, словно хотели увидеть мою реакцию.

— Особенно, когда 9 лет вырваны из жизни и подарены непонятно кому, — продолжала Ольга. — Скажи, как можно после этого так ничего и не понять?!

Каждое слово било точно в цель. Они знают, что я провел в тюрьме 9 лет. Мне захотелось встать и закричать: «Что происходит? Кто вы такие и что вам надо?» — но я всеми силами старался держать себя в руках. «Так ничего и не понять…» — эхом повторилось в голове.

— Неужели совсем никакого толку? — спросил Саня.

— Ну ты сам посмотри, — ответила Ольга. — Пока другие уже давно живут, как нормальные люди, мы всё кокаинчик нюхаем и делаем вид, что такие честные и порядочные. На БМВ ездим.

Ольга цинично и беспощадно жалила меня в самое сердце. Я вспомнил про свою недавнюю измену с Маргаритой. «Вот она — моя честность и порядочность, — подумал я. — Я погряз во лжи, как у меня ещё хватает наглости смотреть Оксане в глаза». Самое страшное, что Ольга была права: чем глубже я погружался в мир денег и наркотиков, тем дальше были от меня те ценности, с которыми я освободился из тюрьмы — Бог, Любовь и семья. И она выставляла это напоказ.

— Что, совсем тяжко было? — шутливо спросил Саня. — Эти 9 лет…

— Настоящий ад, — с выражением ответила Ольга и опять многозначительно посмотрела на меня. — Даже не хочу рассказывать, через что пришлось пройти.

Не оставалось сомнений, что они про меня знают всё. Разум отчаянно пытался найти объяснение происходящему. Откуда им все известно? «Это ФСБшники! — подумал я. — Но что им от меня нужно?». В голове проносились самые мрачные догадки. «Это из-за того, что я обманул страховую компанию, — сначала подумал я. — Или им нужны адреса, где я беру наркотики».

Перебирая в уме все свои провинности перед законом, я не знал, что и думать. Липкий страх опутывал меня все сильнее. «Боже, зачем я пригласил их сюда? — подумал я. — Теперь ещё и Оксанка попала в эту переделку. Всё из-за моей глупости!». Внутри меня нарастало дикое напряжение и готовность ко всему, что угодно. Подсознательно, я даже был готов к тому, что закончив свой «шутливый» разговор, они посмотрят на меня и скажут: «Ну вот, Максим, ты и приплыл», и арестуют прямо на глазах у Оксаны. Между тем, они продолжали перешучиваться:

— Порой, чтобы выжить, — продолжала Ольга, — приходилось идти на очень неприятные компромиссы с собственной совестью. Озвучивать не буду.

Я понимал, что она говорит о ситуациях, когда приходилось улыбаться тем людям, которые меня били и унижали. В тюрьме такие ситуации случались, но знал про них только я. Это были самые неприятные и постыдные воспоминания. Они откуда-то знали и об этом.

— А что делать, — отшучивался Саня. — Или ты, или тебя.

«Нет, они не ФСБшники, — понял я. — Они знают меня изнутри, знают мои мысли». Мой страх становился все сильнее. Они говорят о том, о чем кроме меня вообще никто не знал. «Кто же они такие?» — судорожно пытался сообразить мой паникующий ум.

— А самое смешное, что за это время можно было бы поумнеть и понять, где находишься, — продолжала Ольга. — Но ведь нет! Так и тянет на всякую дрянь.

— Зато можно резко поумнеть сейчас, — отшучивался Саня. — Сейчас самое время.

— Если мозгов нет, то как тут поумнеешь, — ответила Ольга и, переведя взгляд на меня, спросила: — Да?

Я совсем растерялся и пожал плечами, изо всех сил пытаясь сделать вид, что спокоен и что меня это вообще не касается. Я не понимал, реально ли всё, что сейчас происходит. «Понять, где находишься… Если нет мозгов…» — эхом повторилось в моей голове, и я вспомнил аварию, которую мы увидели по дороге сюда, где человек остался без головы. Мозгов там точно уже не было. И тут я вспомнил свою недавнюю аварию. Страшная догадка пронеслась в моей голове: я разбился на Лексусе и нахожусь в другом мире. От этой мысли сердце сильно стукнуло в груди.

— Вот так, — сказала Ольга и посмотрела мне в глаза. — Видишь, как оно бывает?!

Это прозвучало как подтверждение моих догадок. Я смотрел в её глаза и не знал, что ответить. Никогда в жизни мне не было так страшно. Это был не страх перед физическими увечьями, не страх перед дикими зверьми и даже не страх перед смертью, который считается одним из наиболее сильных страхов. Это был настоящий мистический страх, когда сталкиваешься с чем-то потусторонним, необъяснимым и настолько жутким, что Стивен Кинг просто отдыхает.

Они сидели напротив меня и разыгрывали сценку, как будто общаются между собой, хотя на самом деле как бы «шутя» перелистывали постыдные страницы моей жизни. Они знали обо мне всё — каждый темный закоулок моей души, каждый грешок. Это было страшнее смерти.

«Я разбился насмерть в той аварии! — обреченно подумал я. — Это демоны, и они пришли за мной». Комок ужаса подкатился к горлу. Я сильно побледнел и почувствовал, что меня вот-вот стошнит. Оксана увидела, что со мной что-то не так и начала толкать меня в плечо:

— Максимка, с тобой все в порядке? — донесся до меня её отдаленный голос.

Я повернулся и увидел её глаза небесного цвета. Она не была демоном. По её взгляду я прочитал, что она не замечает ничего необычного в их разговоре, и это было вдвойне странно. Она не стала бы меня обманывать. «Не может быть, что все это происходит только у меня в голове, — подумал я. — Слишком много совпадений с моей жизнью». Я был словно между двух миров. Рядом сидела Оксана из привычного и уютного мира людей, а напротив сидели парень с девушкой из совершенно другого мира — страшного, темного и нечеловеческого.

— Кажется, я перекурил, — пролепетал я заплетающимся языком. — Мне надо выйти на улицу.

Я чувствовал, что если ещё немного задержусь, меня стошнит. Страшные мысли и догадки разрывали мой разум на части. На подкашивающихся ногах, я вылез из-за стола и пошатываясь прошел по коридору. «Я умер, и моя душа сейчас в аду, — думал я. — Все, что я вижу — это остаточные воспоминания от моей жизни, а Саша и Оля — демоны, которые пришли за мной».

С такими мыслями, я спустился на улицу. На морозе меня немного отпустило. Через несколько минут на улицу вышел Саня и направился ко мне. Я решил, что не буду молчать и спрошу его обо всем прямо в лоб.

— Объясни, что происходит? — потребовал я, стараясь быть как можно тверже.

Он удивленно посмотрел на меня:

— Ты о чем?

— О вашем разговоре, — я смотрел ему в глаза. — Не делай вид, что ты не понимаешь. Откуда Ольга все обо мне знает?

Саня продолжал «включать дурачка»:

— Что именно?

Я уже не понимал — он действительно говорит искренне или просто разыгрывает меня. По его взгляду было трудно что-либо определить. Только что они бегло прошлись по моей жизни, а сейчас он делает вид, что не понимает, о чем я его спрашиваю.

— Например, — сказал я, — о том, что я сидел девять лет в тюрьме.

Его лицо стало ещё больше удивленным:

— А ты сидел девять лет в тюрьме? — спросил он.

Я всячески старался не потерять самообладание, но это было уже слишком.

— Да вы только что об этом перешучивались, — воскликнул я. — Откуда Ольга знает, что я в семнадцать лет попал в тюрьму? Что девять лет вырвано из моей жизни и подарено непонятно кому? Саня, хватит меня разыгрывать!

Он засмеялся.

— Макс, да ты погнал, — сказал он. — Ольга рассказывала про свою жизнь.

Как выяснилось, Ольга была не из Питера, а из северного городка Апатиты, который находится в Мурманской области. В 17 лет она приехала покорять Питер, и с тех пор прошло 9 лет, за которые жизнь её сильно потрепала. События, которые происходили в её жизни, по смысловому содержанию были очень схожи с событиями в моей жизни, поэтому я воспринимал её рассказ так, как будто она говорит обо мне.

Звучало правдоподобно. Я не знал, что думать. «Какая странная цепочка совпадений по событиям и по датам, — подумал я. — Неужели это и правда случайность?». Очень хотелось думать, что это действительно так. Более того — хотелось поверить в это всем существом, но когтистое ощущение соприкосновения с другим миром не покидало меня. Я заставил себя успокоиться.

Потом мы пошли на городскую площадь, где проходили народные гуляния. Там под музыку, веселый смех, пляски и выстрелы фейерверков я окончательно выкинул этот разговор из головы. Позже я пожалел о своем легкомыслии и доверчивости, потому что на самом деле в этот новый год произошло не что иное, как прямое соприкосновение с потусторонним миром…

Наше путешествие продолжилось вчетвером. Мы доехали до Мурманска. У Саши было при себе удостоверение помощника прокурора. Конечно, он таковым не являлся. Удостоверение было купленное, но на дорожных полицейских действовало, как настоящее. После того, как нас остановили на одном посту ДПС и увидели это удостоверение, дорога была открыта. По всей видимости, про нас сообщили по рации, потому что на последующих постах, видя нашу машину, инспекторы выстраивались в ряд и стояли по стойке смирно. Это было забавно видеть. Инспекторы ДПС опасались, что мы можем остановиться и проверить их документы. Мы медленно проезжали мимо, глядя на них строгим взглядом помощников прокурора.

Так, попивая виски и покуривая «план», мы доехали до Мурманска и пополнили там наши запасы кокаина. Найти наркотики не составляло труда практически в любом городе. Потом мы сделали остановку в Апатитах, в гостях у Ольгиной мамы. Везде, где мы останавливались, мы изучали обстановку в местных клубах и увеселительных заведениях. Всё это напоминало затяжной прыжок в нирвану.

Зачем я описываю эти неприятные подробности блуждания души во мраке ночи? Потому что из песни слов не выкинешь, даже если это и не песня, а мелодия в стиле техно-транс с примесью рокабилли. Сейчас я понимаю, что мой рассказ больше похож на хроники демонов. Но тогда я искренне верил, что это и есть жизнь.

Хуторок

«— Не бойся, я тебя держу!

— А толку? Ты ведь тоже падаешь…»

(из к/ф «Воображариум доктора Парнаса»)

Мне хотелось бы, чтобы эта повесть была не наркоманской историей и не очередной сагой про вампиров, а красивой историей любви. Но в тот период времени сценарий писала отнюдь не рука купидона. Это, пожалуй, самая неприятная часть моей истории.

Падение моего сознания набирало устрашающие обороты. Наркотики и «ультра-прогрессивный» образ жизни окончательно изгладили все обеты и зароки, которые я давал перед освобождением из тюрьмы. Тогда я ещё не понимал, что происходит со мной на самом деле. Мне казалось, что я иду вверх, а наркотики и другие немиловидные поступки — это лишь издержки современного мира. Я был слишком поглощен «золотой мечтой» и чувством собственного величия. Мне не хватало времени, чтобы на миг остановиться и посмотреть на себя со стороны, а тем более задуматься о том, какие силы стоят за внешними декорациями головокружительного слалома моей души сквозь вечность.

Наше новогоднее путешествие закончилось. Саша и Оля вернулись в Питер, а мы с Оксаной продолжили праздновать Новый год, плавно переходящий в Рождество. К нам в гости приехали друзья Оксаны — семейная пара, и в ход пошло спиртное. Это был примечательный вечер. Через пару часов муж Оксаниной подруги уснул прямо на кухне, и я с двумя девушками отправился в гостиную. Подруга Оксаны была брюнеткой со стертыми гранями приличий, звали её опять-таки Ольга. Мне пришлось помочь ей дойти до гостиной, и пока я тащил её обмякшее от алкоголя тело, она терлась об меня, как кошка, не стесняясь идущей рядом Оксаны. Алкоголь творит страшные вещи. Я предложил сыграть в карты на раздевание — двое против одного, и девушки согласились. Через полчаса я, по-прежнему одетый, сидел в компании двух полностью обнаженных девушек. Когда Ольга снимала с себя последнюю часть гардероба, Оксана смотрела на меня осуждающим взглядом. Видимо, она ждала, что я скажу: «Довольно, не раздевайся, поиграли и хватит».

Тот Максим, который год назад писал своей любимой девушке красивые стихи и с нетерпением ждал каждой новой встречи, поступил бы именно так. Более того, тот Максим вообще не сел бы играть в карты на раздевание с подругой любимой девушки, которая к тому же ещё и замужем. Но сейчас это был не тот Максим. Это вообще был не Максим, а какой-то демон, которого я запустил внутрь себя и регулярно подкармливал «скоростью», кокаином, а теперь ещё и алкоголем.

Мы были в полушаге от Содома и Гоморры, когда неожиданно проснулся Ольгин муж. С кухни донеслось его пьяное рычание и девушки постепенно оделись. На этом «вечеринка» закончилась. Семейная пара уехала домой, и мы остались вдвоем. С какого-то момента я стал чувствовать, что в нашей жизни все складывается не так, как должно быть. В этих отношениях что-то неуклонно менялось в сторону охлаждения. Нередко я замечал на себе осуждающие взгляды Оксаны и её колкие высказывания на какие-нибудь мои действия, но, поглощенный собственным безумием, я списывал это на то, что девочка просто не готова так резко принять в своей жизни что-то новое — что-то «очень современное и культовое», как я считал.

Мне запомнился один из наших вечерних разговоров перед тем, как я уехал в Питер продолжать свою работу в офисе. Разговор был философским:

— Я слышал теорию, что в мире есть два типа женщин, — говорил я. — Одни произошли от Евы, а другие от Лилит.

— Кто такая Лилит? — спросила Оксана.

— Лилит — это зеркальная противоположность Евы, — ответил я. — Ева — добрая, нежная, заботливая и женственная, а Лилит — гордая, меркантильная, с замашками лидера.

— Я уже что-то слышала про Лилит, — сказала Оксана. — Напомни про неё…

— Есть такое придание, что до Евы у Адама была другая женщина, её звали Лилит, — сказал я. — Но, они не поладили, потому что Лилит была слишком горда, и тогда Бог дал Адаму Еву.

— А что стало с Лилит?

— Лилит превратилась в злого духа и стала строить им козни — разрушать семьи, разбивать сердца и воровать младенцев.

Кажется, я читал эту легенду в какой-то околорелигиозной книге, но источник мне не запомнился.

— Это ты, играя в карты, представлял, что перед тобой Ева и Лилит? — спросила Оксана.

Она была очень проницательна. Именно это я и представлял, играя с ней и её подругой Ольгой. Это были очень подходящие образы для светловолосой Оксаны — девочки с глазами из самого синего льда, и брюнетки Ольги — похотливой и необузданной женщины, в чьих взорах мрак ночной.

— Мне повезло, — ответил я. — Мне досталась Ева.

С этими словами я прильнул к Оксане и мы слились в любовной неге. Вскоре я уехал в Питер.

По интернету я общался с Сашей Штукманом. Его гламурная Ольга тоже добавилась ко мне «в друзья». Мы общались ни о чем, но я стал замечать, что она сильно расположена к общению со мной. Она писала о сложностях с Сашей и спрашивала советы. Оказывается, они начали встречаться за пару недель до Нового года, то есть фактически совсем недавно. По их общению мне казалось, что они встречаются уже приличное время. Тогда я ещё не понимал, что для того, чтобы знать человека, не обязательно годами с ним встречаться. Знатоку человеческих душ достаточно один раз посмотреть в глаза, чтобы понять, кто перед ним. К сожалению, я не был таким знатоком. Я делился с Ольгой своими неурядицами. Одним словом, наша переписка непроизвольно немного выходила за рамки дружеского общения.

Однажды Саня обратился ко мне с вопросом:

— Ты когда поедешь в Карелию?

— На днях собираюсь, — ответил я.

— Ольга собирается к маме в Апатиты, — сказал он. — Не мог бы ты довезти её до Карелии, а там посадить на поезд?

Это показалось мне немного странным. «Почему в Питере не сесть на поезд? — подумал я. — Неужели, экономят на стоимости билета?». Но долго размышлять на эту тему я не стал.

— Конечно, без проблем, — ответил я.

Через пару дней я заехал за Ольгой, и мы отправились в дальний путь. Нам предстояло проехать вместе почти целый день.

— Когда выйдем на трассу, дашь мне немного прокатиться за рулем? — попросила Ольга.

— Ладно, — ответил я, подавляя сомнения, — только аккуратно.

— Я тихонечко, — сказала она. — Правда, мне Саша запретил проситься за руль, так что ты ему не говори, ладно?

— Хорошо, — согласился я и показал ей пакетик с белым порошком. — Будешь «скорость»?

— Ско-о-орость? — переспросила Ольга с таким удивлением, словно впервые слышала это слово. — Вообще-то наркотики мне Саша тоже запретил в дороге.

— Так будешь или нет?

— Буду.

Почему-то я даже не сомневался, что она согласится. Я остановился, и мы зарядились этой белой гадостью. Дальнейшая поездка происходила в состоянии невероятной раскрепощенности. Ольга была со мной совсем не такой, как я видел её в новый год и в больших компаниях. Она разговаривала без пафоса и казалась простой и открытой. Мы общались так, словно были знакомы уже тысячу лет. Мне не хватало ума понять, что за всей этой «душевной близостью» стоит метамфетамин. В какой-то момент Ольга стала казаться мне идеальной женщиной. В ней было что-то необъяснимо притягивающее, она оказывала на меня примерно такое же влияние, как Ира «Солнышко» много лет назад. Я почувствовал, что хочу её очень сильно.

Если отмотать время назад, я не взял бы в дорогу «скорость». Более того, Ольгу я тоже не взял бы. Я предпочел бы вернуться ещё раньше и вообще никогда не быть знакомым ни с ней, ни с её Александром. Я вернулся бы в детство и не согласился бы на предложение от «дружелюбного голоса» — когда дьявол пришел ко мне со своим предложением, я послал бы его вместе с его компьютерами к черту. О, как мне хотелось бы вернуться назад!

Если бы я изобрел машину времени, то первым делом вернулся бы в детство и подошел бы к девочке Иришке из моего класса, которая мне очень нравилась, пока в доме не появился компьютер, поглотивший мое внимание. Я сказал бы ей:

— Знаешь, я был в будущем. Без тебя оно страшное, пустое и неинтересное. Ты сменишь двух мужей, а я вообще наделаю кучу ошибок.

Я поборол бы всю свою робость и застенчивость и признался бы ей:

— Не хочу увлекаться компьютерами, хочу увлекаться тобой. Ты самая красивая девочка на свете, пойдем со мной гулять.

А если бы она не поверила и не согласилась, приняв меня за сумасшедшего, я вернулся бы ещё раньше, в наше прошлое рождение — в послереволюционное время, и подошел бы к ней, возвращающейся из школы по увешанной красными знаменами улице.

— Ты меня не узнаёшь, — сказал бы я на ходу, — но и ты немного по-другому выглядишь. И всё равно я узнаю тебя, потому что знаю тебя очень давно, от начала времен. Я узнал бы тебя из миллиона. Я вернулся из будущего, чтобы сказать… Чтобы сказать, что мне не нужны ни деньги, ни власть, ни все остальное. Мне нужна твоя Любовь!

Все эти рождения я что-то пытаюсь изобрести, что-то придумываю, что-то строю с одной лишь целью — чтобы тебе это понравилось и ты проявила ко мне симпатию. Но меня каждый раз отрывает от тебя какая-то сила. Она появляется в виде другой женщины и преследует, чтобы разрушить мою жизнь и не дать мне обрести Любовь. Она не хочет, чтобы я нашел тебя и был с тобой. Она хочет владеть моей душой и разумом, потому что она пришла в этот мир, чтобы смешать семьи и посеять между людьми вражду. Она хочет превратить меня в дьявола, а я этого не хочу. Я нормальный парень, просто ты мне очень нравишься, вот я и строю всякие безумные изобретения — чтобы понравиться тебе. А теперь я понял, что не нужны никакие изобретения. Надо просто быть честным и прямым человеком, имеющим достаточно решимости, чтобы сказать тебе всего несколько слов: я хочу быть с тобой. Я вернулся в прошлое, пока ты ещё не успела выйти замуж, а я ещё не успел наделать кучу ошибок, которые помешают нам быть вместе…

Все это я произнес бы на одном дыхании, а если она снова мне не поверит и позовет на помощь патрулирующих по улице дружинников (один из которых в будущем станет её мужем), я убегу от них и вернусь ещё раньше — в царское время, где она была красивой стройной барышней, учащейся в царской гимназии. Я подошел бы к ней, гуляющей по парку в белом кружевном платье, и сказал бы те же слова. Сколько бы ни было отказов, я возвращался бы назад до тех пор, пока в каком-нибудь столетии, пусть даже до рождества Христова, она мне поверит, и мы снова будем вместе, как это было от начала времен. Дело за малым — изобрести машину времени…

Скажу без долгих предисловий: наша «душевная» поездка с Ольгой закончилась тем, что по приезде в Карелию мы переспали.

Это произошло, когда Оксаны не было дома. На следующий день я посадил Ольгу на поезд. Внутри меня всё бушевало. Я понимал, что совершил нечто ужасное — и по отношению к Оксане, и по отношению к Александру, но мне было всё равно — это был апогей моего грехопадения. Вечером, когда мы с Оксаной лежали в постели, она спросила:

— Мне кажется, что с тобой что-то не так…

— Со мной все не так, — грубо ответил я.

— Что случилось?

Я понимал, что не могу ей больше врать.

— Ухожу я от тебя, вот что случилось, — ответил я. — Завтра собираю вещи и ухожу.

Оксана заплакала. Я до сих пор помню её слезы. Я был не просто жестокой и бесчеловечной скотиной, я был Иудой с большой буквы. Мне по сей день трудно простить себе многое из того, что я вытворял. В этих строчках я хочу от всего сердца извиниться за боль, которую я причинил светлой девочке Оксане. Прости, милая, мной двигало нечто такое, чего я сам не осознавал в тот момент.

На следующий день я написал Ольге сообщение: «еду за тобой в Апатиты», и, покидав в багажник свои вещи, отправился в сторону Мурманска. Всё, что внутри меня билось, болело и стонало, пытаясь остановить это безумие, я заглушал метамфетамином. Это был самый настоящий реквием по мечте…

Мы с Ольгой решили ни от кого ничего не скрывать. По возвращении в Питер Ольга объявила Александру, что уходит ко мне. С её слов, это его очень расстроило.

— Он стоял на коленях и просил, чтобы я осталась, — смеясь, говорила она.

— Надеюсь, тебя это не слишком растрогало, — ответил я, доставая пакетик с кокаином.

Пытаясь оставаться невозмутимым, я тайно переживал, что Ольга может вернуться к Саше. В моих глазах она с каждым днем становилась всё больше и больше похожа на Иру «Солнышко», словно я встретил её спустя десять лет в другой женщине. Во мне воспылала та же всепожирающая страсть, во имя которой я был готов совершать безумства, не думая о последствиях. Меня не волновало, что обо мне будут думать Александр и Оксана. Я видел перед собой только эту женщину. Чтобы начало наших отношений было более ярким и сочным, я взял несколько грамм кокаина, который был любимым наркотиком Ольги, и уединился с ней в загородной гостинице. Мы не выходили из номера почти неделю, пока не закончился порошок.

Это был значительный скачок в сторону погибели души, о которой я вообще не думал. Мои глаза были закрыты. Где там было думать о душе, когда передо мной было такая «шикарная женщина», я думал только о ней. Гостиница называлась «Хуторок».

К сожалению, сынок, именно так твой папа познакомился с твоей мамой. Неприятно вспоминать все эти события, и ещё неприятнее писать про них — как будто заново все это пережил. Пишу об этом лишь для того, чтобы четко, связанно и последовательно закончить эту историю, выдавив из неё самую суть — горчичное зерно. Эта история — мой последний «долг» системе — этой адской машине, распинающей и уродующей человеческие сердца и уводящей людей от своей истинной природы.

Ольга

«— Поведай о своих прегрешениях, сын мой.

— Ну, падре, не хотелось бы задерживать вас тут на всю ночь, давайте расскажу только о последних…»

(из к/ф «Город грехов»)

Между мной и Сашей Штукманом не было ни дуэлей, ни выяснения отношений. Мы просто перестали общаться. Я занимался обустройством быта с Ольгой. После бурной недели в гостинице мы переехали в съемную квартиру на севере города.

Будучи одурманенным, я верил, что из нас получится красивая и счастливая пара. Но я ошибался. С началом совместной жизни в наших отношениях все пошло не так. Практически во всех вопросах мы натыкались на разногласия, которые приводили к ссорам. Сначала я думал, что это временное явление, не сегодня — завтра мы уладим все разногласия и подстроимся друг под друга. Но с каждым днем пропасть непонимания между нами неумолимо росла. Единственным спасением от ругани был секс, который происходил в моменты примирения. Потом полчаса затишья и новый конфликт — кто-то что-то не так сказал, или не так посмотрел, или не то сделал, и понеслось. Мы были абсолютно несовместимой парой, но я упорно отказывался это признавать. Почти после каждой ссоры Ольга заявляла:

— Всё, я возвращаюсь к Штукману.

Меня это убивало. «Она возвращается к Штукману, а я остаюсь ни с чем, — думал я. - И Оксану потерял, и друга потерял, и с Ольгой не сложилось». Я всячески пытался её остановить.

— Я готов признать свою неправоту, — говорил я. — Давай помиримся. Как ты можешь уйти после всего, что между нами было.

— Между нами ничего и не было, — цинично отвечала Ольга. — Только секс.

Такими словами она убивала меня ещё больше. Я не верил, что она относится к происходящему с такой легкостью.

— Я ради тебя бросил девушку, которая меня любила, и потерял друга, — восклицал я. — А ты говоришь, что это «только секс».

Ольга презрительно смеялась. С каждой нашей ссорой я сокрушался всё сильнее. Ольга полностью подавляла меня. Я уступал ей даже в тех случаях, когда она была явно не права, чтобы не давать повода для ссоры. Но повод находился даже на ровном месте. При этом каждая новая ссора была страшнее, чем предыдущая. Дело стало доходить до взаимных оскорблений и даже до драк. Это была какая-то агония. Надо было ещё тогда прекращать эти отношения, но какая-то сила не давала нам поставить точку, превращая каждую ссору в очередную запятую.

После каждой ссоры было всё труднее помириться. Я стал всерьез жалеть о том, что начал эти отношения, и всё меньше верил в то, что у нас получится что-нибудь серьезное. Ольга постоянно задерживалась на работе, а учитывая, что она работала в одной фирме со Штукманом, я мог только догадываться о причинах этих «задержек».

— Ты мне не доверяешь? — спрашивала она в ответ на мои укоры.

Несмотря на всю пикантность ситуации, в которой незримо, как бы за кулисами, присутствовал Штукман, дело было даже не в недоверии — она предпочитала компанию друзей и вечер в каком-нибудь заведении больше, нежели провести его вдвоем. Это не укладывалось у меня в голове. Случалось, что она не приезжала на ночь, а появлялась только на следующий день, к вечеру, и говорила:

— Я вчера осталась ночевать у подружек…

От всего этого я просто сходил с ума. Я не мог спокойно работать, финансовое положение становилось всё хуже. Давил кредит на машину, давила аренда квартиры, а больше всего давила Ольга. Каждое примирение всегда выливалось в затраты. Так и не разбогатев, я становился всё беднее.

Вопрос наркотиков тоже стал одним из камней преткновения. С началом совместной жизни выяснилось, что Ольга ненавидит наркотики. Для меня это была самая поразительная новость. Она стала устраивать страшные скандалы за то, что я курю гашиш. Я недоумевал.

— С каких это пор ты стала ненавидеть наркотики? — спрашивал я.

— Я их всегда ненавидела, — отвечала Ольга. — Как со Штукманом связалась, так и стала иногда принимать, и то только потому, что он сам постоянно под наркотиками.

Её слова звучали совсем неубедительно. Недавно она рассказывала, что «скорость» пробовала ещё в 17 лет, когда только приехала в Питер и стала вести «клубный» образ жизни. Потом она жила с парнем, который торговал наркотиками, а там уж точно не обойтись без снятия пробы. Потом она с подружкой нюхала кокаин в каких-то крутых тусовках, и только потом она познакомилась со Штукманом, а следом и со мной. Все эти факты она буквально на днях рассказывала в период «затишья и мира», а теперь я узнаю, что она ненавидит наркотики.

— Ты просто сама хочешь покурить, но не знаешь, как сказать об этом, вот и бесишься, — отвечал я. — На, покури со мной и успокойся.

Я протягивал ей трубочку с зельем.

— Не надо предлагать мне свой гашик, — противилась Ольга. — Я терпеть его не могу, и тебя тоже.

— Как насчет «скорости»? — спрашивал я.

Ольга чуть ли не дышала огнем от злости.

— Эту дрянь вообще мне не предлагай, — кричала она. — Ненавижу эту химию!

Я тяжело вздыхал, вспоминая в уме, сколько денег осталось в кошельке и на карточке. Я знал, что сможет её успокоить.

— Может, кокаинчику? — робко спрашивал я.

При слове «кокаин» лицо Ольги становилось более лояльным, огнедышащее дыхание прекращалось и, как бы немного для вида пораздумав, она отвечала:

— Кокаину я бы понюхала.

Её слова звучали, как одолжение, но я знал, что ссора изначально к этому и велась. Кокаин был таким своеобразным успокоительным для моей девушки. Понюхав кокаину, ненависть к наркотикам у Ольги проходила, и я мог спокойно курить свою трубочку.

Если бы в тот период меня спросили, верю ли я в потусторонние миры и в существование дьявола, я ответил бы, что нет. Для меня мир был твердой и очень материальной субстанцией, в которой всё решали деньги. «О мистике можно поговорить тогда, когда голова не занята ничем другим», — думал я.

Тем не менее, я все чаще замечал какие-то странные совпадения, которые выглядели случайными, но я уже начинал сомневаться в том, что это так. Мы лежали с Ольгой и говорили о числах. Я рассказал ей, что вырос в доме 31 и квартире 31, а теперь у меня офис в доме 31 и квартире 31.

— Правда? — воскликнула Ольга. — И у Штукмана квартира 31! Что бы это могло значить?

— Как странно, — удивился я. — Что-то эта цифра повсюду преследует меня.

Это заставило меня задуматься. Мысли набрели на воспоминания из детства.

— А знаешь, — сказал я, — когда я был маленький, ко мне приходил дьявол и заключил со мной сделку. Может ли это быть как-то связано?

— Незн-а-ю, — протянула Ольга. — Когда мой молодой человек разбил мне сердце, я тоже заключила сделку с дьяволом…

Таких подробностей я не знал. Это становилось всё интереснее.

— Да ладно! — воскликнул я, — Теперь я начинаю думать, что мы с тобой точно встретились не случайно! И о чем была сделка?

В сумрачном свете ночи я видел только силуэт Ольги и блеск её глаз.

— Я написала, что хочу жить вечно и согласна стать вампиром, чтобы мстить всем мужчинам за мое разбитое сердце, — ответила Ольга. — Я написала, что буду разбивать мужские сердца, и подписалась каплей крови.

Когда она говорила эти слова, мне на миг показалось, что рядом со мной лежит не Ольга, а царица ночи Лилит — хищная и коварная женщина-вампир. Я списал это видение на гашиш и игру воображения.

— Вау, — воскликнул я с усмешкой. — С кем я связался!

Я был как ребенок, который играет с огнем. Не знаю, как я мог быть таким легкомысленным, но я не воспринимал всерьез ничего, что выходило за рамки обывательской действительности. Работая за компьютером, я привык мыслить рационально. Даже моя вера в Бога ограничивалась редкими походами в церковь и такими же редкими воспоминаниями о том, как обращение к Богу помогло мне, когда я сидел в тюрьме.

И тем не менее, этот ночной разговор глубоко засел в моей голове. «Как странно, — думал я. — Может ли быть такое, что причина наших ссор заключается в этих бумажках?». Я все время пытался понять, почему мы ругаемся. Не было почти ни одного дня, чтобы мы не поссорились, хотя поводов не было абсолютно никаких. Несколько раз я менял тактику отношений в попытках найти равновесие, но все было бесполезно. Мы не приживались друг к другу. И несмотря на это, какой-то безумный самообман заставлял меня верить, что все наладится. Мне казалось, что я люблю эту женщину, мое внутреннее состояние было такое же, как во время отношений с Ирой «Солнышко» — я сгорал по ней, но не чувствовал взаимности и при этом продолжал всеми силами цепляться за эти отношения. Откуда мне, мыслящему материально, было знать, что в арсенале некоторых женщин есть такие заклинания, как «обольщение» и «приворот».

Я жил в постоянном страхе, что после очередной ссоры Ольга уйдет. Перед моими глазами постоянно были её сумки с вещами, которые она как будто специально не разбирала. Несколько раз она уходила со словами, что вернется только за вещами. Вдоволь нагулявшись, она возвращалась и по своему большому великодушию давала мне «ещё один шанс».

— Так разбери вещи, — говорил я.

— Пусть стоят собранные, — отвечала она. — Я не уверена, что это надолго.

На протяжении всего этого времени что-то внутри меня мучительно стонало. Я глушил это состояние наркотиками, но не мог полностью от него избавиться. Снова и снова я чувствовал, что всё не так. Все чаще я мысленно возвращался к Оксане — я вспоминал, как нам было хорошо в нашем маленьком бунгало, вдвоем, оторванным от всего внешнего мира. «На что я променял этот маленький тихий рай? — спрашивал я сам себя. — На какой-то кошмар».

Когда Ольга была рядом, она не давала свободу моим мыслям, а когда её рядом не было, я курил гашиш, но стоило мне вынырнуть из наркотического состояния, как внутри меня все начинало болеть. Душу терзала необъяснимая тоска об утрате чего-то очень светлого и значительно более дорогого, чем все Лексусы и БМВ мира вместе взятые.

Это стонала Любовь, которую я так долго выращивал и так резко начал убивать — наркотиками, порочными связями и стремлением к богатству. Сердцу не хватало того тепла и нежности, которые дарила Оксана. Ольга была полной её противоположностью — резкая, гордая, с хищным взглядом. Все, что она делала, шло в разрез с моими представлениями об отношениях между людьми. Сейчас я понимаю, что надо было ещё тогда оставить эту женщину — просто вырвать её с корнем из сердца и забыть. Я же, наоборот, всё больше сходил по ней с ума. После очередной ссоры, когда она снова собралась уходить, я решился сделать последнюю отчаянную попытку, чтобы удержать её:

— Выходи за меня замуж, — выпалил я перед тем, как она успела одеться и выскочить за дверь.

Надо сказать, что я был ярым противником бракосочетаний. Мне казалось, что ничего глупее, чем свадьба, просто быть не может. Если два человека по-настоящему любят друг друга, они и так всегда будут вместе, а эти нелепые формальности нужны тем, кто сомневается в прочности своих чувств.

До этого дня я был уверен, что никогда не женюсь. Для меня это был вопрос принципа. Да и сейчас я произнес эти слова скорее от отчаяния. Я был почти на сто процентов уверен, что они её не тронут и не остановят, поэтому мне было все равно, что говорить. К моему удивлению, услышав эти слова, Ольга сразу переменилась в лице.

— Ты серьезно? — спросила она.

«Так вот, что ей было нужно, — подумал я. — Ну пусть будет, как она хочет. Может быть, свадьба исправит положение, и мы перестанем ругаться». Мне хотелось, чтобы Ольга не сомневалась в серьезности наших отношений, и отбросил свои предубеждения.

— Да, — ответил я.

С криком «Я согласна!» Ольга радостно бросилась мне на шею. Я стоял совсем растерянный. Добро и зло, правда и ложь, любовь и ненависть, рассудительность и безумие — всё окончательно смешалось в моей голове. Так я попрал свои последние убеждения.

В жизни я совершил много ошибок, но если их мерить по десятибалльной шкале, то на десяточку потянут лишь несколько. Первая — это когда я в детстве согласился на предложение дьявола, вторая — это преступление, за которое я сидел в тюрьме, и третья — это мое предложение Ольге выйти за меня замуж. Правда, я тогда этого ещё не знал.

Мальчик и две девочки

«…Не знаю, кто придумал термин „магический реализм“, но мне он нравится. Он говорит о расширении видения мира. Ведь мы живем в эпоху, когда в нас вколачивают мысль, что мир — такой и никакой другой. С телеэкрана и отовсюду нам твердят: „Вот он какой“. Но мир — это миллион возможностей…»

(Терри Гиллиам)

Любая книга, будь то повесть, роман или даже моя история, — это собеседник. Читатель не просто читает, он как бы общается с автором, поэтому от духовной литературы люди одухотворяются, от любовных историй впадают в романтику, а от бульварного чтива тупеют. Еще говорят, что книги — живые учителя. Это так. Моя история — это учитель о том, как НЕ НАДО поступать. И не только об этом…

После того, как я сделал Ольге предложение, в наших отношениях наступил короткий период затишья. Я надеялся, что поводов для ссор больше не будет. В те дни мне позвонил один приятель из Карелии, который был учеником компьютерного класса на Онде. Я запомнил его как нормального парня — подлостей в чью-либо сторону за ним не замечалось. Он спросил:

— Как у вас в Питере дела с наркотиками?

— Нет проблем, — ответил я.

— А у нас тут с этим проблематично, — сказал он. — Мог бы ты взять для меня пятьдесят грамм «скорости»? Я приеду в Питер и рассчитаюсь с тобой.

Когда он назвал такое количество, я засомневался. Одного грамма этой дряни на двоих человек было достаточно, чтобы не спать и находиться в «танцевальном» состоянии несколько суток.

— Тебе зачем такое количество? — спросил я. — Ты там приторговываешь?

Он заверил, что берет исключительно для себя.

— Нет возможности часто ездить в Питер, — сказал он. — Беру столько, чтобы надолго хватило.

Я согласился ему помочь. Денег было совсем впритык, поэтому Ольга начала скандалить.

— А если твой приятель не приедет в Питер? — спрашивала она, — На что мы будем жить?

Я попросил её не беспокоиться и поехал в «лавку чудес». Вскоре пакетик с пятьюдесятью граммами метамфетамина был у меня на руках, и я позвонил Карельскому приятелю. Номер был вне зоны действия. Я был уверен, что он скоро включится, но этого не произошло ни в этот день, ни на следующий, ни через день. Человек пропал.

В первый же день Ольга начала изматывать нервы и пилить. Я просил её успокоиться, но она только нагнетала обстановку. Когда стало ясно, что дальнейшие попытки дозвониться бесполезны, я сказал Ольге:

— Человек не приедет за «покупкой». Мы с тобой попали на деньги.

— Не мы попали, а ты попал, — выпалила Ольга. — А я от тебя ухожу!

Этого я совсем не ожидал. Я думал, что разговоры о свадьбе — это серьезно и хлопанье дверью на этом прекратится, но и тут я ошибался. Вместо того, чтобы поддержать меня в эту минуту, Ольга поспешно собрала вещи и ушла. Я остался один, почти без денег, с непогашенным кредитом и с увесистым пакетом метамфетаминов на руках.

Я недолго раздумывал над тем, стоит уходить в наркотическую нирвану или нет. Вся моя жизнь была разрушена. Зарядившись изрядной дозировкой, я написал сообщение Маргарите — кукольной девочке, с которой мы недолго встречались до того, как я разбился на Лексусе. К моему удивлению, она ответила и не отказалась от встречи. «Ночь, абсолютная свобода, пятьдесят грамм метамфетамина и Маргарита в придачу, — подумал я. — Почему бы нам не покататься по ночному городу?!».

Мы катались по городу двое суток, не переставая при этом общаться и раскрывать друг другу то, что не раскрыли во время прошлых встреч.

— Я думал, ты не захочешь со мной снова встречаться, — говорил я.

— А я думала, ты мне больше не напишешь, — отвечала она. — Я потом пожалела, что мы расстались.

Когда мы приехали в офис, Маргарита горела страстным желанием, но тут произошел конфуз: метамфетамин, употребляемый в больших количествах, имеет одну характерную особенность — он напрочь блокирует эрекцию. Передо мной лежала полностью обнаженная девушка, которая мне очень нравилась, а я ничего не мог с этим поделать. При этом перед глазами почему-то постоянно возникала Ольга.

— Я не могу, — сказал я. — Не знаю, что со мной, в голову лезут мысли про Ольгу.

— Она тебя приворожила, — ответила Маргарита.

Для меня это был вечер позора. Я извинился перед Маргаритой и отвез её домой, а сам поехал в съемную квартиру. Когда я туда вернулся, меня ждала Ольга. Она была в остывшем от гнева состоянии. Я тут же пожалел, что отсутствовал двое суток.

— Ну и где ты пропадал? — спросила Ольга.

Я решил, что врать своей невесте — последнее дело. К тому же от меня пахло духами Маргариты, и наверняка на одежде оставались её волосы. Я подумал, что, если я расскажу Ольге всё как есть, она оценит мою честность и тот факт, что я не смог переспать с Маргаритой. И снова я ошибся. После моего рассказа на меня посыпались такие страшные оскорбления и проклятия, которые я не мог представить себе даже из уст самого чёрта. Я пытался оправдаться.

— Этого не произошло бы, если бы ты не парила мне мозги, — говорил я. — То ты уходишь, то ты остаешься…

— @#$%^&, ^%$#@, $#%@&, - кричала Ольга. — Теперь я точно ухожу от тебя. Я ещё Штукмана попрошу, чтобы он на тебя ментов натравил.

Она дышала огнем изо рта, ноздрей и ушей. Я понимал, что в этой ситуации не поможет даже кокаин. Было очевидно, что это — тот самый конец отношений, который с самого начала назревал, как огромный гнойный прыщ, и который сейчас лопнул, обрызгав меня с ног до головы матами и проклятиями. Все мое существо наполнилось пронзительной болью. Я ненавидел себя за то, что уехал кататься с Маргаритой. Теперь я уже ничего не мог изменить. Прямо на моих глазах Ольга позвонила одному из своих бывших ухажеров и сказала:

— Приезжай, забери меня с этой квартиры, я согласна с тобой жить.

Это был последний удар — ниже пояса. Незадолго до этого она хвасталась, что ухажер звал её сожительствовать, а она ему отказала. Живя с Ольгой, я постоянно чувствовал незримое присутствие Штукмана и других её ухажеров, но терпел.

— Радуйся, — говорила она, — что из всех них я выбрала тебя.

Радости было мало, приходилось мириться с этим, сдерживая свое негодование. Теперь это заканчивалось, не успев толком начаться. В этот же день ухажер заехал за Ольгой и забрал её вместе с вещами. Я чувствовал себя опустошенным. Жить дальше не было сил. Оставался метамфетамин.

С каждым днем я погружал свое сознание в самые темные глубины бездны. Я понимал, что скорее всего мне не вылезти из этой ямы. Там, на поверхности, — аренда, кредит, куча несделанной работы и пустая холодная квартира, в которой все напоминает мне об Ольге. Лежа на диване и глядя в пустоту, я представлял, как рано или поздно меня начнут разыскивать и обнаружат мое остывшее тело. «Это женщина за несколько месяцев сделала то, что люди в форме не смогли сделать за девять лет, — думал я. — Почему в моей жизни всё сложилось так? Почему? Почему? Почему?». Именно тогда я начал всерьез задаваться этим вопросом, записывая некоторые свои размышления в заметки:

…Физическая жизнь человека состоит из совокупности пережитых ощущений и впечатлений или из количества прожитых лет?… Беспокойные вопросы… Длительные паузы, вязкий поток мыслей… Не могу поймать ту ниточку… Это очередная попытка докопаться до истины и найти все ответы… Всё это происходит лишь в моей голове… Но что это — бессмысленный бред, или действительно всё это имеет значение?…

Так прошло несколько мучительных дней самокопания, пока мне не позвонил Виталик из Колпино. Он спросил, как мои дела, и я в двух словах обрисовал ему ситуацию. Он попросил не делать глупостей и пообещал приехать.

— Дождись меня и приведи квартиру в порядок, — сказал он. — У меня будет для тебя сюрприз.

— Хорошо, — апатично ответил я.

Сейчас я отношусь ко всем событиям и действующим персонажам этой истории совсем по-другому. Забегая вперед скажу, что когда декорации осыпались, я увидел всех людей, которые меня окружали, совершенно в ином свете и понял, кто «is who» на самом деле. Но тогда я ещё находился в мире грез, да к тому же наркотических.

Сюрприз, который посулил Виталик, не вызывал у меня интереса. Я понимал, что у него нет ничего, что могло бы изменить ситуацию в лучшую сторону и заставить меня встать на ноги. Я уже был равнодушен ко всему.

Но когда он приехал вечером, его сюрприз оказался сюрпризестее всех сюрпризов: он привез Ольгу. Это было действительно неожиданно. Он приехал за ней на работу и уговорил поехать с ним. Не знаю, как ему это удалось, но Ольга выглядела остывшей и готовой к примирению.

— Я приехал, чтобы вас помирить, — сказал Виталик. — Хватит издеваться друг над другом, живите мирно.

Это было легко сказать. У нас было слишком много претензий друг к другу. Немного поучаствовав в наших обоюдных прениях, Виталик все-таки склонил Ольгу к тому, чтобы остаться со мной. Всем своим видом она показывала, что этим делает большое одолжение, но для меня это было лучше, чем падение в наркотическую бездну. Не знаю, как я мог быть таким наивным — я опять поверил в эту игру теней, поверил в любовь с этой женщиной и в то, что можно в очередной раз «начать все сначала».

Когда Виталик уехал, Ольга настояла на том, чтобы я избавился от метамфетамина. Без лишних пререканий я высыпал весь порошок в раковину и смыл его водой. Мне очень хотелось, чтобы мы больше не ругались. За время, проведенное в наркотической нирване, я пришел к выводу, что причиной всех наших ссор является то, что наши отношения начались с предательства близких людей. Это не давало мне покоя, я хотел хоть как-то загладить чувство вины и смыть это пятно с наших отношений.

— Давай съездим в храм, к целительному святому источнику, — предложил я, — Нам обоим не помешает святая водичка.

Ольга восприняла мое предложение в штыки. Она категорически не верила в Бога. И тогда я рассказал ей историю о том, как я в 20 лет обратился к Богу, умирая на тюремной койке.

— Если бы я не сделал этого, то меня сейчас уже не было бы в живых, — сказал я. — До этого случая я, так же как и ты, был ярым атеистом.

Это её не убедило. Я понимал, что она находится в таком же состоянии неверия, в каком я был до знакомства с синей книжечкой. Мне хотелось как-то переубедить её.

— Давай просто попробуем, — предложил я. — Тебя это ни к чему не обязывает. Я же не заставляю тебя принять веру.

После долгих уговоров Ольга согласилась. На следующий день мы поехали в монастырь, при котором был святой источник. Это было почти 200 км. от города. Про это место рассказывали удивительные вещи — что, омывшись в купальне, люди исцелялись от смертельных недугов. Это был наш первый опыт посещения подобных мест.

Здесь нам предложили посетить один собор, который находился ещё в 50 км. от этого монастыря. Мы совершили омовение, набрали воды и решили воспользоваться советом, пока были рядом. Водичка действительно очень благотворно повлияла на внутреннее состояние — напряжение между нами как рукой сняло. Мы почувствовали себя так, словно никогда и не ругались. Когда мы приехали в собор, к нам очень дружелюбно, с большим расположением отнеслась настоятельница. Мы были очень удивлены её гостеприимством. Она с большой охотой сделала для нас экскурсию по собору, показала мощи святого и другие места храма, рассказала много историй и легенд, связанных с его строительством, а под конец экскурсии отвела нас в церковную лавку и щедро одарила подарками. Это было несколько красивых икон, картина, несколько книг и три серебряных крестика.

— Это вам и вашему будущему сыну, — сказала она.

Мы переглянулись. Буквально по дороге в этот собор, мы говорили о ребенке. Было впечатление, что настоятельница читала наши мысли. Это было удивительно — и прием, и подарки, и предсказание о сыне. Полные положительных эмоций, мы возвращались в город.

Это был такой ранний период моей эволюции, когда я, как и большинство формально-верующих, считал, что Бог — это купола и кресты. Я был уверен, что для веры в Бога достаточно изредка появляться в церкви и опускать в деревянный ящичек какую-нибудь бумажку. Если бы мне сказали, что Бог — это не только иконы и храмы, но главным образом — цветы и деревья, я посмеялся бы. А если бы кто-нибудь сказал мне ещё более глубокую истину: «очнись, ты спишь, а мир — это иллюзия, которую ты и создаешь каждую секунду», я посчитал бы этого человека ненормальным. Со временем мне открылось, что на самом деле ненормально — это грезить, отождествляя себя с религией, паспортом, кредиткой и устоявшимся бытом. Со временем…

Хуторок

«…Он велел подвергнуть свое тело кремации и запустить часть своего пепла на околоземную орбиту. Я спросил его, не хочет ли он оставшуюся часть смешать с марихуаной и закрутить из этой смеси косяки, чтобы его друзья и родственники смогли покурить его.

— Да, — сказал он. — Только не затягивайтесь мной очень глубоко»

(Тимоти Лири)

Гармония в наших отношения закончилась быстрее, чем святая вода в канистрах. Стоило вернуться в Питер, как ссоры на ровном месте возобновились. Из мелких упреков они перерастали в крупные стихии гнева. Ольга продолжала методично изматывать у меня всю душу. Ситуация с Маргаритой припоминалась чуть ли не ежеминутно и стала железным оправданием всех Ольгиных ухажеров. Создавалось впечатление, что это делалось целенаправленно, чтобы довести меня до крайней точки.

Операция «месть за Маргариту» происходила в виде уходов из дома, зачастую с ночевкой. «Лучше бы Виталик не возвращал Ольгу, — думал я. — Стало только хуже». Каждая новая ссора усиливала депрессию, которая стала обычным состоянием. Вся моя жизнь была адом с самого детства, и Ольга этот ад только усугубляла. Я угасал.

Мне не хотелось больше продолжать этот путь — я не видел в нём никакого смысла. Все чаще меня стали посещать мысли о самоубийстве. Когда Ольга в очередной раз хлопнула дверью и ушла в неизвестном направлении, я не мог этого больше выносить. Внутри меня все разрывалось на части. «Не хочу так жить, — подумал я. — Уйду из жизни, как уходят рок-звезды — сделаю себе золотой укол».

Это было мое очередное безумие, но когда безумие становится нормой, безумные поступки начинают казаться вполне нормальными. Для золотого укола был нужен героин. Я не был знаком с этим наркотиком, но из фильмов и из общения с «опытными людьми» знал, что новичку для передозировки надо меньше одного грамма. «Возьму грамм, — подумал я. — Нет, лучше два». Немного поразмыслив, я подумал, что раз уже решился на такое дело, надо действовать наверняка.

Я взял четыре грамма героина и поехал в гостиницу «Хуторок», где не так давно мы отмечали торжество нашей предательской страсти. «Тут вся эта история началась, тут она и закончится», — подумал я, располагаясь в арендованном до утра номере.

Дальше всё было как в фильме «Криминальное чтиво» — шприц, игла и раствор золотистого цвета, в который я замешал все четыре грамма. Мне вспомнилась картинка из далекого детства, когда девочка Оля с черными глазами вколола мне в вену маковый отвар в дачном доме. Ситуация повторялась, но в эту минуту мне не хотелось думать о схожести их имен и глаз. Я мыслил слишком однобоко, не пытаясь вникнуть в суть вещей и увидеть мир за рамками привычной плоскости.

Перед тем, как вколоть себе раствор, я позвонил Ольге. Она взяла трубку. На фоне её непринужденного «Алло» была слышна музыка, голоса и веселый смех. Она отдыхала в кафе. У меня была надежда, что мой звонок может что-нибудь изменить. Я надеялся на чудо.

— Я позвонил сказать, что ухожу из этой жизни, — сказал я.

Секунда молчания, а потом из трубки посыпалась брань:

— Ой, да уходи! — воскликнула она. — У тебя не получится меня шантажировать.

В каждой нотке её голоса я слышал равнодушие, граничащее с ненавистью. Теперь я не сомневался, что ей абсолютно наплевать на меня.

— Я тебя не шантажирую, — сказал я. — Просто моя жизнь потеряла всякий смысл.

Я пытался найти хоть какие-то слова, чтобы донести до неё, что в эту секунду моя жизнь находится в её руках. Одно её слово могло всё изменить.

— Ты всё сказал? — резко спросила она.

«Зачем я обманываю себя, — подумал я. — Ничего не изменится».

— Да, — ответил я. — Прощай!

Я отключил телефон. Надежды больше не оставалось. Чуда не произошло — звонок был напрасным. Очень плавно я начал вводить раствор себе в вену. Деление за делением золотистая жидкость убывала из шприца. Свет погас.

Я открыл глаза и почувствовал, что мое тело не может пошевелиться. Не работала ни одна конечность, тело было словно парализовано. «Я умер», — промелькнула у меня отчаянная мысль. Я лежал в той же позе, в которой уснул. Из вены торчал шприц, в нем оставалась примерно одна четверть содержимого — в вену вошло три грамма.

Я осознавал, что в номер в любую секунду может войти горничная. Перед глазами промелькнула пугающая картина, как она, увидев меня, сначала испугается, потом подойдет и потрогает пульс, а потом с криком «Срочно вызывайте скорую» выбежит вон. Я представил, как меня выносят из номера на носилках люди в белых халатах, а я пытаюсь сказать им «Подождите, я живой», но не могу даже пошевелить застывшими губами. Мне стало страшно, что я буду видеть, как меня кладут в гроб и заколачивают крышку. Если бы я был терминатором, то сейчас было бы самое время воспользоваться альтернативным источником энергии. Я напрягся изо всех сил и, наконец, смог пошевелиться.

Движения получались неуклюжими и плохо контролируемыми. Я вытащил шприц из вены и привстал над кроватью. Держаться на ногах было очень тяжело, все вокруг плыло и качалось, словно я находился на палубе корабля, переживающего сильный шторм. Я обернулся назад, чтобы удостовериться, что мое тело не осталось лежать на кровати. Мне было совершенно непонятно, каким образом человек может остаться жив после трех грамм героина. Такая дозировка усыпила бы даже слона. Тело сковывала невыносимая слабость, я обливался холодным потом. Мне казалось, что я не смогу сделать и трех шагов. «Позвонить, срочно позвонить, чтобы за мной приехали», — подумал я и тут же обнаружил, что телефон полностью разрядился и отключился. Вариантов не оставалось — придется выбираться из гостиницы своим ходом.

С нечеловеческими усилиями, держась за поручни и опираясь об стену, я спустился к администратору и отдал ключи от номера.

— Мне надо срочно позвонить, — сказал я, едва ворочая языком и вытирая со лба капли пота. — У меня разрядился телефон.

Девушка посмотрела на меня тревожным взглядом и поставила на стойку телефонный аппарат. Я стал судорожно вспоминать номера телефонов хоть кого-нибудь из друзей, но тщетно. Мозг выдавал только один номер, который он помнил наизусть — это был номер Ольги. Мое состояние не оставляло мне права на раздумья. Я позвонил ей и сказал, что нахожусь в «Хуторке» и мне требуется, чтобы за мной кто-нибудь приехал.

— Ты правда сделал себе золотой укол? — с удивлением спросила Ольга.

— Да, — ответил я. — Мне не выбраться отсюда самому.

Она сказала, что выезжает. В её голосе послышались нотки волнения. «Надо пустить себе пулю в голову, чтобы она поняла, что я не шучу», — подумал я. Оставалось сделать последний рывок — добраться до машины. Это было самым сложным, потому что на пути к ней не было ни стен, ни поручней. «Лишь бы не пришлось ползти на карачках», — подумал я и, собрав все силы, направился к выходу. Меньше всего мне хотелось попадаться на глаза людям. Было достаточно девушки-администратора, чей взгляд я чувствовал на своей спине. Добравшись до машины, я упал на сиденье и моментально уснул. Меня разбудила Ольга. Я отдал ей ключи и документы и попросил отвезти меня в квартиру. По моему виду она поняла, что мне действительно очень плохо, и сделалась послушной. Последующие пару дней я отходил от этого состояния. Всё было как в тумане. Мне запомнилось только то, что Ольга сама, без уговоров, согласилась вернуться. Когда я окончательно пришел в себя, в квартире было убрано, а её сумки с вещами наконец были разобраны. С заботливым видом Ольга поднесла мне тарелку с какой-то стряпней.

— Покушай, сладенький, — сказала она. — Набирайся сил.

Она вела себя так, словно не было этого «Хуторка» и золотого укола. Мне даже не нашлось, что ответить. Вспомнилась песня: «ту-ту-ту, на-на-на, снова вместе, снова рядом…». Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Жизнь с Ольгой продолжалась.

Египет

«Что ж, так устроен мир — потоки энергии зависят от капризов великого магнита. Я был идиотом, отрицая это»

(из к/ф «Страх и ненависть в Лас-Вегасе»)

До дня нашей свадьбы мы дожили относительно спокойно. Кредит был погашен и финансовое положение улучшилось. Это качественно отразилось на умонастроениях Ольги. Правда, ссоры не прекращались, но они уже не были такими болезненными. Наверное, у организма выработался иммунитет. До суицида дело больше не доходило. Как и раньше, секс и кокаин были лучшим лекарством от этих ссор. Ольга часто рассказывала разные истории из личной жизни своих подруг, из которых следовало, что мы ещё мирно живем.

— Не переживай, — говорила Ольга. — Все ругаются.

Я предпочитал молчать. Говорить ей, что мы с Оксаной не ругались, было опасно для жизни. Это было бы расценено как уничижительное сравнение. Я чувствовал, что в нашей жизни все не так, но никак не мог найти корень этой проблемы. Отношения с Оксаной были значительно чище и красивее. В душе я о них сильно жалел.

Надо полагать, что семейные ценности формируются у ребенка с самого малого возраста, когда он смотрит на отношения родителей. К сожалению, в моей семье смотреть было не на что, кроме нескончаемого потока молодых секретарш, каждая из которых претендовала на роль второй мамы. Я искренне верил, что после свадьбы в наших отношениях все изменится на корню. Не знаю, как я мог быть таким наивным. Это была очередная иллюзия, навеянная наркотиками и незнанием истинного положения вещей.

Написание этой истории, а особенно всего, что связано с Ольгой и нашей совместной жизнью, меня сильно угнетает. Просто меня попросили написать обо всем, что со мной было, поэтому я делаю над собой усилие и пишу. Видимо, это такой местный обычай — побывал в когтях у сатаны — напиши об этом. Наверное, чтобы другим неповадно было. Я даже не знаю, какой из кошмаров страшнее — тюрьма или этот период.

Конечно, я не понимал, что на самом деле происходит вокруг меня. Если бы мои глаза хоть на миг открылись, я в тот же день не раздумывая купил бы билет на самолет и улетел в страну третьего мира. Мне было бы предпочтительнее собирать хворост и пасти скотину какого-нибудь фермера-пуэрториканца, чем жениться на похоти кокаинового демона, который арендовал мое сознание и руководил моими мыслями, действиями и желаниями. Но мои глаза были широко закрыты, а в демонов я не верил.

Ольга держала под контролем все мои контакты с внешним миром. Она скандалила из-за наркотиков, и она же доводила меня до их употребления. Моя жизнь превратилась в сплошной парадокс. Каким бы я ни был — трезвый или под кайфом, — ей что-нибудь да не нравилось. Повод помотать нервы находился всегда. Мне казалось, что она делает это по глупости, я даже не мог предположить, что это делается специально, чтобы постоянно держать меня в напряжении и наркотическом тумане, не давая высунуть голову на поверхность. Чем больше я пытался разобраться во всем этом и понять, что является истинной причиной наших неурядиц, тем больше Ольга уводила меня в сторону от этих мыслей, приводя в пример друзей и подруг, которые «живут не лучше». Она меня буквально убедила в том, что все так живут и что это — нормально. Я этого не принимал и в глубине себя верил, что свадьба все изменит и мы начнем жить по-человечески. Как же я ошибался.

Первая крупная ссора после свадьбы произошла в день свадьбы. Не на следующий день и не через день, а именно в этот день, при всех гостях и родственниках. Ссора была настолько крупной, что мы провели первую брачную ночь по разным комнатам, а утром Ольга собиралась подавать на развод. За эту ночь во мне окончательно надломилась вера в эти отношения. Я решил, что сделал все, что мог, включая эту несчастную свадьбу. «Раз ничего не меняется, значит, я больше не буду цепляться за эти отношения, — подумал я. — Да, потеряно много времени и денег, но жизнь продолжается. Никто ещё так сильно не унижал меня, как эта женщина». Это решение следовало принять ещё давно.

У меня на руках был тур в Египет — это было наше свадебное путешествие. Как я и предполагал, от своего билета Ольга не отказалась.

— Ты же собралась разводиться, — сказал я с иронией. — Как же ты будешь жить со мной в одном номере?

— Вернусь из Египта и разведусь, — с презрением отвечала Ольга. — И не факт, что я буду жить в одном номере с тобой!

Окончание её фразы прозвучало особенно многозначительно. Ольга умела ужалить, она была настоящим мастером в этом деле. Наш самолет взмыл в голубую даль — навстречу пирамидам и легендарному сфинксу.

Тайна Египетских пирамид притягивала меня с малых лет. Мне всегда казалось, что за этими пирамидами скрывается нечто большее, чем просто гробницы фараонов. Сказки о том, как рабы перетаскивали на своих плечах многотонные глыбы, которые нам скармливали на уроках истории, ещё тогда казались мне неубедительными. Позже мне повстречалась книга, в которой выдвигалась версия, что пирамиды использовались жрецами для осуществления магических ритуалов. В ней говорилось, что жрецы выстраивались по краям пирамиды и направляли коллективное намерение к её вершине. Сила этого намерения, собранного в одной точке, была настолько велика, что оно моментально осуществлялось. Это мог быть, например, призыв дождя, или огненного града, или саранчи — все зависело от конкретной цели призыва. При помощи таких призывов жрецы держали народ в страхе перед «богами». Эта история показалась мне больше похожей на правду, чем банальная версия с гробницами. В одном я был уверен точно — пирамиды хранят в себе что-то очень древнее и очень мистическое. Не то, чтобы я вычитал это в каких-то книгах или увидел в кино — я знал это всегда. Тогда я ещё не мог объяснить природу этого знания, это было что-то вроде откровений, которые изредка меня посещали, когда мое сознание не было затуманено. Впрочем, особого значения я им не придавал.

Египетское солнце растопило сердце Ольги, и она передумала подавать на развод. Это было приятным дополнением к программе. Другим приятным дополнением было то, что здесь можно было практически в любом кальян-баре заказать кальян с гашишем. Для меня это было нечто новое. Мы с Ольгой сидели на мягких подушечках открытого кафе и совершенно в открытую курили кальян, забитый необычайно качественным гашишем. Мимо проходили люди, по дорогам ездили машины, в том числе и полицейские, но здесь это никого не смущало. Я думал, что такое возможно только в Амстердаме. Поначалу обстановка в кафе показалась несколько неуютной потому что нас со всех сторон окружали черные как смола Египтяне, которые курили свои кальяны и о чем-то говорили по-египетски. Но гашиш был настолько качественным, что после нескольких затяжек мы не только увидели в них веселых и дружелюбных людей, но и начали понимать египетский. Это было удивительно. Мы стали слышать их так, словно они говорят по-русски. Никогда раньше я не встречал такого качественного гашиша. После этого кафе я лежал возле бассейна и, глядя на вечернее небо, видел, как облака превращаются в драконов и рыцарей и сражаются между собой. Это было круче любого фильма.

Должен сказать, что я не рекламирую наркотики, а просто описываю свой опыт, который я никому не рекомендую повторять. Более того, забегая немного вперед, скажу, что алкоголь, сигареты и большинство видов наркотиков, особенно синтетических, равно как медицинские прививки и многие категории продуктов питания являются настоящим оружием по геноциду сознания и духовного начала в каждом из нас. Они намеренно производятся и впрыскиваются в общество, чтобы загрязнить энергетические поля и заблокировать духовное зрение в человеке с малых лет. Но на тот момент я ещё не дорос до таких серьезных и глубоких истин, поэтому с восторгом смотрел, как семиглавый дракон на небе плавно превращается в женскую фигуру.

Свадебное путешествие прошло мирно, почти без конфликтов, но сразу по возвращению в Питер приключилась очередная крупная ссора. Ольга исчезла на ночь, а вернувшись с утра, застала меня играющего с приятелем по сети в Героев. Это и было поводом для ссоры. По всей видимости я должен был сидеть возле подъезда с цветами и ждать, когда Олечка нагуляется, а я не только осмелился пригласить в гости приятеля, но ещё и нюхнул «скорости». Ольга раздула из этого такую страшную трагедию, что я начал было сомневаться — может быть, действительно я чего-то не понимаю. Подумаешь, жена ушла на ночь в неизвестном направлении. Из всех вариантов ответных действий я выбрал самый безобидный — игра в Героев, но и это оказалось преступлением. Я совершенно не понимал, что этой женщине нужно от жизни и почему она постоянно беснуется.

Ольга была беспощадной. Обхамив меня и приятеля всеми матами, она начала собирать вещи и опять позвонила своему бывшему ухажеру, чтобы тот за ней приехал. Создавалось впечатление, что Ольгу просто тянуло к нему. Я решил что это — последняя капля, и я больше не пошевелю ни пальцем, чтобы её остановить. Впервые за всё время этих отношений я отпускал её с легкостью. Пока Ольга собирала вещи, я со спокойным видом продолжал прерванную партию.

Мой настрой был тверд — я больше не позволю продолжаться этой агонии и вырву эту женщину из сердца, чего бы мне это ни стоило. Конечно, в душе я знал, что это будет нелегко, но виду не подавал. Однако как только она исчезла с сумками за дверью, из глаз полились слезы. Я ничего не мог с собой поделать. Сердце опять наполнилось пустотой и одиночеством. Я понимал, что полюбил не ту женщину — вместе быть мы не можем, потому что это погибель, и без неё никак. «Надо пересилить себя и поставить на этом точку», — подумал я.

Чтобы вырывание жены из сердца было менее болезненным, я запасся для анестезии небольшим количеством метамфетамина и закрылся в офисе. Снова начался наркотический кошмар во сне и наяву. Лежа на диванчике я бредил, вспоминая светлые мгновения этих отношений. Их было совсем немного, но они были, и сейчас они резали душу в кровь, как никогда раньше. Я понимал, что ни одно из них больше никогда не повторится и что моя жизнь разбита — в 16 лет её разбила одна женщина, побудившая меня на преступление, а теперь это сделала Ольга. Мне потребовалось несколько дней на самобичевание, чтобы взять себя в руки. Наконец сознание начало проясняться. «Хватит, — твердо сказал я сам себе. — В мире есть много прекрасных девушек, и я обязательно встречу одну из них. Надо встать на ноги и перестать пускать сопли». С таким настроем я вернулся за компьютер.

Удивительным образом я почти сразу познакомился через интернет с девушкой Женечкой. Мы встретились, и она мне понравилась. С ней было легко и приятно проводить время в общении. Ничего серьезного я не строил, но это новое знакомство помогало мне поскорее забыть про Ольгу. Женечка рассказала, что до знакомства со мной она встречалась только с одним молодым человеком.

— Его зовут Александр, — сказала она. — Мы расстались, но я иногда встречаюсь с ним по обоюдному желанию.

— Зачем? — спросил я.

— Для секса, — ответила она, виновато опустив глаза. — Не могу ничего поделать с этой темной стороной себя. Она меня съедает. Мне кажется, что если в моей жизни ничего не изменится, она победит меня и я пропаду как все.

Я плохо понимал, о чем она говорит. Мне казалось, что она просто рассказывает о каких-то внутренних проблемах, которых у всех хватает. Жалею, что я тогда так невнимательно отнесся к её словам. Мне не хватало полноты видения картины мира, чтобы заметить, что во всех ключевых событиях моей жизни, а особенно в отношениях с женщинами, всегда присутствовали некие Александры. Даже то, что невольно замечал, я списывал на простые совпадения.

Мои свидания с Женечкой долго не продлились. Первым тревожным сигналом для меня стала её фамилия, которая мне случайно открылась — она была точно такой же, как у Ольги. Именно тогда я всерьез задумался о том, что всё это не случайно не только в частности, но и в целом. «Как такое может быть? — задавался я вопросом. — Из миллиона девушек я знакомлюсь именно с той, у которой такая же фамилия, как у Ольги». Возможно, я не придал бы этому значение, если бы в моей жизни раньше не было других похожих и не менее таинственных «случайностей». Но главной причиной нашего разрыва была, конечно, не её фамилия.

Пока я анализировал этот факт, позвонила Ольга и сказала, что ей нужно со мной срочно встретиться. Мои раны только начали затягиваться, и я совсем не хотел её видеть.

— Скажи по телефону, — попросил я.

— Не могу, это требует личной встречи, — сказала она. — Это очень важно.

Я не знал, что и думать. Пришлось согласиться. Наша встреча произошла в тот же вечер, в кафе «Пирамида», — видимо в память о Египте. Когда я пришел, она меня уже ждала за столиком. У меня не было желания задерживаться, поэтому я начал без особых лирических вступлений:

— Что ещё ты хочешь мне сказать, помимо всего, что уже было сказано?

— Ты не поверишь, — сказала она и таинственно блеснула глазами.

По её расположению я сразу почувствовал, что она настроена на примирение.

— Давай без интриг, — попросил я, стараясь не дать себе слабину. — Кажется, мы друг другу всё уже сказали. Я не хочу дальше продолжать эти отношения.

Обычно я разговаривал с ней гораздо мягче и податливее. Она сделала огорченное лицо.

— Нет, мы ещё не все друг другу сказали, — ответила она.

— Так говори, не томи.

— Я беременна!

Эта новость была для меня, как удар деревянной киянкой по голове. «Этого не может быть», — подумал я. До этого Ольга рассказывала, что несколько лет назад она сделала аборт и с тех пор не может зачать. Я совершенно не был настроен на продолжение отношений и спросил, с чего она это выдумала. Ольга ответила, что просто чувствует, как в её животе зародился младенец. Всё это было похоже на какую-то злую шутку судьбы.

— Тебе не получится в очередной раз меня обмануть, — сказал я. — Я отвезу тебя на УЗИ и, если беременность не подтвердится, мы навсегда расстанемся.

— А если подтвердится? — спросила она.

— Когда подтвердится, тогда и будем разговаривать.

После этой встречи я позвонил Женечке, которая ждала моего звонка, и рассказал ей о встрече с Ольгой.

— И что теперь? — спросила Женечка.

В её голосе чувствовалось напряжение.

— Если Ольга действительно беременна, я не оставлю её с ребенком, — сказал я. — Ты должна это понимать.

— Не факт, что этот ребенок от тебя, — сказала она.

— И тем не менее, пока мы этого не узнали, я отец.

Я чувствовал, что она расстроена, но сделать свой выбор в её пользу не мог.

— Хорошо, — сказала она. — Давай подождем результатов УЗИ.

На следующий день я отвез Ольгу в больницу. УЗИ подтвердило — Ольга была беременна на 2-ой неделе. Это произошло либо в Египте, либо сразу по возвращению в Питер. Ольга плясала от радости, а я был совсем оглушен и растерян. Все, что я мог сказать, это только слова из песни — ту-ту-ту, на-на-на, снова вместе, снова рядом…

Даниил

«— Я беременна!

— Не помню, чтобы мы…

— Ты был пьян!

— Не помню, что бы я настолько напивался!»

(из к/ф «Пираты Карибского моря»)

Незадолго до возвращения Ольги я решил завязать с наркотиками. Это произошло главным образом потому, что встречаясь с Женечкой, я вновь почувствовал живое общение — без всплесков эмоций, без обоюдных уколов и придирок к словам. В этой игре чувств и радости встреч я почувствовал настоящее дыхание жизни — ободряющее, вдохновляющее и дающее силы двигаться дальше. Подышать свободой удалось совсем недолго.

— Чем ты занимался, пока меня не было? — вкрадчиво спросила Ольга.

Наученный печальным опытом с Маргаритой я решил, что рассказывать про Женечку не стоит.

— Работал, — коротко ответил я.

Также я не стал говорить о том, что даже и без Женечки я посвятил эти дни вырыванию Ольги из сердца, и вполне успешно. Впервые за все время я не убивался по ней, когда её нет со мной, и не танцевал от радости, когда она была рядом. За эти дни что-то безвозвратно перегорело. В этом не было ничего удивительного — не каждая душа выдержит столько издевательств и унижений, сколько выпало на мою долю. Чтобы нам поменьше соприкасаться и не мотать друг другу нервы, я абстрагировался и ушел в работу. Со мной снова начал общаться программист Володя из Москвы, с которым мы начинали работу над проектом «Из первых рук». Когда он узнал, что у меня появился сервер и большие планы, он захотел возобновить общение. Мы стали вынашивать идею создания какого-нибудь крупного проекта на базе его опыта и моих ресурсов. Я купил себе для работы новый компьютер, а ноутбук подарил Ольге, чтобы ей было чем себя занять.

Период затишья продлился недолго. Вскоре ссоры на ровном месте начали повторяться, и я всерьез задумался о том, что Ольга либо не дружит с головой, либо делает это специально, — только мотивы были для меня не ясны. У меня не укладывалось в голове, почему она, зная, что в её животе развивается плод, не упускала возможности помотать нервы себе и мне. Я всеми силами старался избегать конфликтов, но тщетно. В этих отношениях было что-то до боли не логичное и не естественное, но я никак не мог понять, что именно. Чем больше я пытался найти ответ на этот вопрос, тем сильнее у меня формировалось убеждение, что конфликты, из-за которых мы оба страдаем, устраивает не сама Ольга, а что-то внутри неё. Она жутко противилась походам в церковь и поездкам на святые источники, но я настоял, чтобы она утихомирила свою спесь ради малыша, и мы начали путешествовать по святым местам.

За время Ольгиной беременности мы объездили довольно много святых мест и целительных источников. Ни одна из таких поездок не проходила даром, — мы снова и снова открывали для себя целительную силу живой природы. Один из святых источников, который находился в глубине леса в Новгородской области, обладал поистине чудотворным действием — он моментально омолаживал лицо и тело от одного только омовения, а глоток воды из него заряжал бодростью и необычайной душевной легкостью на несколько часов. Это было похоже на действие живой воды из старинных сказок. Каждое из таких мест было по-своему удивительным.

К сожалению, эти путешествия не помогали устранить основную проблему — сколько бы не было позитивных эмоций от поездок и святой воды в канистрах, ссоры вспыхивали как лесной пожар, сжигая и разрушая все, что я пытался построить. С каждым разом я понимал, что путешествия и святая вода — это лишь кратковременная анестезия для наших отношений. Корень проблемы был в чем-то другом, но вот в чем — я никак не мог разобраться.

Конечно, я описываю эти события так, как они мне виделись на тот момент времени. Мне казалось, что в нашей жизни есть все, чтобы жить счастливо и не ругаться. Подсознательно я постоянно пытался найти причину наших конфликтов и искоренить её, но чтобы я не предпринимал и как только не подстраивался, ничего не получалось. Все это стало походить на какой-то бой с тенью, а Ольга превратилась в девушку-загадку, потому что я никак не мог разгадать, в чем секрет её поведения.

— Я - настоящая женщина, — говорила Ольга. — Ты меня никогда не разгадаешь.

Одну истину я понял ещё тогда — гордость и самомнение этой женщины выше, чем Вавилонская башня.

В скором времени, к регулярным внутренним конфликтам добавилась ещё одна внешняя проблема — нашу машину поставили в розыск. Это получилось, как обычно, случайно: из колонии освободился один товарищ, друг Валеры, и я отнесся к нему с расположением — встретил, покатал по городу, словом, провел такую же экскурсию, как в свое время Валера сделал это для меня.

— Как насчет курнуть? — спросил меня товарищ.

Я не стал отказывать в маленьком удовольствии человеку, который несколько лет провел в условии жестоких лишений.

— Без проблем, — ответил я и набрал давно заждавшийся меня номер наркодилера.

Выкурив косяк «гидропоники» мы продолжили экскурсию по городу. На заправке этот товарищ попросил меня сфотографировать его рядом с автомобилем. Я сделал на его телефон несколько фотографий. Потом мы расстались.

Через пару дней, когда мы с Ольгой мирно играли в Героев, в дверь позвонили. Был вечер и мы никого не ждали. Незадолго до этого мы выкурили кальян с виноградом и гидропоникой для более глубокого погружения в игру. На вопрос «Кто?» грубый и требовательный голос ответил:

— Макс, открой.

Я открыл дверь и меня тут же, без всяких объяснений, сковали в наручники группа хлопцев, по виду похожих на бандитов из лихих 90-х, и повели в машину, одаривая по пути ударами в поддых. За мной не было абсолютно никакого криминала. Я не знал, что и думать. Меня посадили в машину и куда-то повезли, по дороге допытывая, где я был тогда-то и тогда-то. Действие кальяна усиливало шоковое впечатление от происходящего. Это было словно дежавю. Много лет назад такие же люди так же ворвались и арестовали меня, после чего были вырваны девять лет из моей жизни. Было ощущение, что откуда-то из глубины ада в мою и без того не спокойную жизнь как ураган ворвался весь кошмар этих девяти лет.

Выяснилось, что товарищ, которого я недавно катал по городу, не успел освободиться из тюрьмы, как совершил новое ограбление. Но, самым нелепым было не это. Самым нелепым было то, что на месте преступления он случайно выронил свой телефон, в котором были фотографии моей машины. Теперь этого товарища разыскивали. Машина сразу же была поставлена в розыск, а я подозревался, как соучастник. Продержав всю ночь в отделении и испив всю кровь своими допросами и угрозами, меня наконец отпустили. Я спросил, когда снимут машину с розыска и меня стали уверять, что это очень сложно сделать. На вопрос, как теперь быть, мне назвали внушительную сумму. У меня не было ни денег, ни желания что-либо платить этим людям. Система вновь дыхнула на меня своей гнилостью. Я вернулся к Ольге в полном негодовании.

— Машина в розыске, — сказал я. — Но мы все равно будем ездить на ней.

С того времени мы ездили более аккуратно, стараясь не встречаться с дорожными полицейскими и всячески маневрируя, чтобы не попасть в объектив камер наблюдения, считывающих номера. Когда это ненароком происходило, мы подвергались длительной и изматывающей процедуре проверок, на которые приходил ответ, что розыск ошибочный. Похитив полдня на ожидание и созерцание отупляющих стендов в очередном железобетонном участке, нас отпускали. Это были неприятные и нелепые ситуации, но те ребята, которые поставили машину в розыск, упорно отказывались её снимать, не сорвав себе какой-нибудь куш.

«Почему всё это происходит именно со мной? — задавался я вопросом. — Почему в нашей жизни постоянно присутствует какая-то незримая тень, которая не дает нам жить спокойно?». Так и было: стоило нам найти гармонию между собой, как из ниоткуда появлялись внешние проблемы, а стоило урегулировать внешние проблемы — начинались внутренние конфликты.

Жизнь все больше походила парадокс, но Ольга не переставала убеждать меня, что все так живут. Я был слишком сильно отрезан от внешнего мира, чтобы иметь возможность удостовериться в этом. Все мое общение по работе происходило через Скайп или почту, я находился в состоянии информационного вакуума. Наркотический разброс и затяжные прыжки в нирвану закончились. В качестве лекарства от непрекращающегося стресса и жестокой реальности социума, в которой творческого человека со всех сторон обложили правилами, запретами и условностями, я остановился на курении гашиша в домашних условиях. Наркодилер по имени Александр очень ценил меня, как постоянного и обеспеченного клиента, всегда оставляя для меня наиболее качественные сорта и бесплатно угощая пробными «порциями». Меня очень удивляло его расположение — он готов был отвечать на мои звонки в любое время суток, и даже привезти «заказ» с доставкой на дом. Такого высокого сервиса в этой сфере я нигде доселе не встречал. Александр стал нашим «другом семьи». Ольга курила со мной очень редко, гораздо чаще она скандалила из-за того, что я курю «слишком много». Одного она никак не хотела понимать — её психологическая давка не оставляла мне выбора. Гашиш был лекарством от её вампиризма.

Всё это — совсем не та история жизни, которую мне хотелось бы написать. Более того, эта история не имеет никакого отношения к той жизни, которую мне хотелось бы прожить. Тогда я ещё не понимал, что в моем теле мою жизнь проживает кто-то другой — тот, кто украл мою жизнь, а взамен подсунул компьютер, наркотики и Ольгу, которая оплела мое сознание, как плющ, не давая мне возможности разобраться в истинном положении вещей. Тем не менее, в жизни то и дело происходили ситуации, которые заставляли задуматься.

Однажды, возвращаясь из гостей по ночному городу, мы пересекли перекресток, разделенный трамвайными путями, и вдруг позади нас раздался пронзительный скрежет, а затем звук очень сильного удара. Я обернулся, когда этот звук только начал издаваться и увидел такую картину: красный «Шевроле», входя в поворот на очень большой скорости, задевает колесами бордюр, отделяющий дорогу от трамвайных путей, и со скрежетом взлетает в воздух. Двое переходивших дорогу пешеходов не успевают отпрыгнуть в сторону и, как кегли при игре в боулинг, разлетаются в разные стороны от удара летящего по своей траектории автомобиля. В следующий момент «Шевроле» со страшным ударом впечатывается в растущее на газоне дерево.

Ольга была за рулем.

— Стой! — воскликнул я. — Сзади авария!

Мы остановились. Пока Ольга парковалась, на месте аварии уже остановились несколько других автомобилей, из которых выскочила подмога. Одни вытаскивали людей из дымящегося «Шевроле», другие суетились возле сбитых пешеходов. Откуда не возьмись появились дорожные полицейские. Все происходило настолько быстро, что нам не нашлось участия в этой суете. Немного постояв и убедившись, что наша помощь не требуется, мы продолжили свой маршрут, обмениваясь впечатлениями о происходящем.

— Представляешь, — говорила Ольга, — если бы мы секундой раньше переехали этот перекресток, они врезались бы нам в «бочину» в моей стороны.

С этими словами она многозначительно погладила круглый живот, в котором уже почти созрел маленький человечек.

— Да-а-а, — согласился я, забивая в трубочку щепотку марихуаны. — Малышу сегодня крупно повезло.

Через несколько дней выяснилось, что наш автомобиль поставлен в розыск как причастный к этой аварии. Это был уже второй розыск, и опять те же алчные лица в погонах и те же нелепые формулировки и объяснения, из которых следовало, что, со слов водителя «Шевроле», мы его «подрезали». Я понимал, что парню светит серьезное наказание за сбитых пешеходов, поэтому он готов наплести все что угодно, чтобы сгладить свою вину. Конечно, мы его не подрезали — авария произошла уже после того, как мы проехали перекресток. Оставалось только доказать это. Во всем этом было что-то необъяснимое, не подвластное логике и разуму. «Что-то тут не так, что-то тут не так, — думал я. — Что-то тут совсем не так».

Когда Ольга легла в роддом я начал серьезно анализировать все происходящее в моей жизни. В переплетении случайностей я стал прослеживать тонкие нити закономерностей, вырисовывающих странную, причудливую картинку. Похожие по смыслу ситуации, одни и те же имена и числа повторялись с самого детства. Одно из таких совпадений было очень характерным — на протяжении всей жизни я незримо находился в окружении двух девочек. Как правило, это были сестры: у Иры «Солнышко» была младшая сестра, у Оксаны была младшая сестра, у Женечки была младшая сестра и у Ольги тоже была младшая сестра. Это касалось не только серьезных отношений, но даже случайных встреч или просто соседства — «загадочные» две сестры всегда были рядом, начиная с песочницы. Складывалось впечатление, что я постоянно встречаю одних и тех же людей, только в разных лицах. Во всем это присутствовало что-то иррациональное, не поддающееся логическому объяснению, но я всем нутром чувствовал, что эти совпадения не случайны и что моя жизнь находится под управлением сил иного порядка, нежели моя собственная воля. Мне очень хотелось во всем этом разобраться.

Курение гашиша помогало отбросить тот ничтожный и тупиковый рационализм, на котором зиждется человеческий разум, но чем больше я находил ответов, тем больше рождалось новых вопросов. Я все глубже проваливался в кроличью нору и не чувствовал дна. Ниточки уходили куда-то в глубину моих наследственных корней, но распутать их я не мог. Постоянно что-то уводило в сторону, не давая докопаться до сути. Мне стало казаться, что это делаю тени, которые прямо на моих глазах начинали устраивать причудливую игру, отвлекая мои мысли.

И вот настал долгожданный день — сегодня на свет должен родиться человек. С самого утра я чувствовал особый эмоциональный подъем. День прошел в томлении духа и ожидании звонка из роддома. Такое сильное волнение я испытывал, пожалуй, только в день освобождения из тюрьмы. И вот долгожданный звонок — Ольга рожает. Я мчусь в роддом, прихватив букет цветов для врача и акушеров, — друг проинструктировал. На входе меня наряжают в халат и бахилы и что-то говорят о правилах поведения, но я ничего не слышу и не понимаю. Мне надо быстрее увидеть его — того, кого я так долго ждал. Ведомый медсестрой я захожу в помещение, где новорожденные ждут своих отцов и вижу на столе трех младенцев, закутанных в одеяла.

— Выбирай, — улыбаясь, говорит медсестра.

Двое малышей по бокам смотрят в разные стороны и глотают ртом воздух, а тот, что посередине, ясно смотрит на меня до боли родными глазенками и мысленно посылает мне сигнал: «ну что ты смотришь?».

— Вот же он! — восклицаю я и без капли сомнений хватаю его на руки.

Медсестра хлопает в ладони.

— Точно! Как ты угадал?

Я не мог объяснить, как я угадал. Просто я знал, что это он — мой мальчик. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Даниил — так мы назвали сына. Позже я узнал, что двое других младенцев были девочками. После своих погружений в «кроличью нору» в поисках истины, я просто не мог не заострить на этом внимание — мой мальчик с самого рождения оказался между двумя девочками…

Мальчик и две девочки

«В мире достаточно религий, чтобы люди ненавидели друг друга, и недостаточно, чтобы любили»

(из к/ф «Сердце ангела»)

Рождение сына — великое событие в жизни мужчины. Это настоящий подарок от Бога, который дороже всех сокровищ в мире. С появлением на свет Даниила мне больше не хотелось никуда уезжать из дома. Этот маленький человечек стал для меня комочком любви и света. Я мог часами сидеть возле его кроватки и смотреть, как он спит. С первого дня я почувствовал, что это моя плоть и кровь. Я полюбил его всем сердцем.

Я ожидал, что с рождением ребенка семья окрепнет, но, вопреки моим ожиданием, все выходило наоборот. Ольга встала между мной и сыном, как суровый надзиратель. В наших отношениях все было искажено с самого начала, и с течением времени только усугублялось. После родов Ольга стала ещё более раздражительной. Ни с того ни с сего она могла устроить ссору из-за какой-нибудь ситуации прошлогодней давности. Собственно говоря, большинство ссор происходили именно так — в моменты, когда на Ольгу накатывали воспоминания о былом. Я не понимал, как можно постоянно переваривать этот груз внутри себя и, доведя до кипения, выплескивать.

— Пока ты будешь травить меня своими старыми обидами, мы не сможем начать нормально жить, — говорил я. — Зачем постоянно об этом вспоминать? Вычеркни, сотри из памяти, забудь и давай жить по-человечески, как будто этого никогда не было.

— Да щас! — восклицала Ольга. — Этого я тебе никогда не забуду, а того я тебя вообще никогда не прощу!

Я не находил, что сказать. Любой мой ответ мог оказаться «неправильным» и привести к обострению. С великой печалью я понимал, что малыш как и я чувствует эту клокочущую злобу внутри мамы, но ничего не мог с этим поделать. Попытки спокойно поговорить расценивались, как «пустая болтовня», а знаки внимания — как «ложь и подхалимство». Ольга превратилась в комок нервов, её стало раздражать во мне буквально всё, а самое страшное было то, что она начала создавать невидимую психологическую стену между мной и ребенком. Часто она хватала малыша в охапку и не давала даже подойти к нему. Бывало такое, что вместо колыбельных песенок она, не стесняясь в выражениях, пела о том, какой у него «плохой папа». Это было для меня настоящим издевательством. На неё не действовали никакие слова. Мне казалось, что она только того и ждет, когда я не выдержу и брошусь на неё с кулаками, но несмотря на изощренность провокаций, я сдерживал себя и терпел всё это. Ребенок стал для Ольги ещё одним инструментом оказания давления, — она делала всё, чтобы скорейшим образом добить меня морально и материально.

Надо сделать небольшое отступление: я не пытаюсь сказать, что она плохая, а я хороший или наоборот. Я повествую события так, как они виделись мне, без каких-либо оценочных суждений. Несомненно, Ольга воспринимала происходящее совсем иначе и в этом заключается корень всех проблем — мы изначально не совместимые, абсолютно разные люди. Однозначно, что Александр Штукман гораздо ближе ей по духу и по интересам: он — генеральный директор, она — кредитный эксперт, они оба любят шумные компании, а деньги — это их жизнь и их работа. Мне же был ближе тот образ жизни и духовный мир, которым мы жили с Оксаной. Теперь мои мечты были похоронены под семью печатями. Когда я однажды спросил Ольгу, не хотела бы она бросить все и улететь в Мексику, она посмотрела на меня как на дурака и подпрыгнула от негодования.

— Без подружек? Без выходов «в свет»? Вдалеке от мамы? — воскликнула она. — Я не для этого такой ценой пробивалась в Питер, чтобы улететь отсюда в какую-то глухомань и неизвестность.

Я понял, что впредь лучше даже не заикаться на эту тему. Ей была предпочтительнее твердая земля и твердая валюта, нежели романтика, приключения и открытие новых миров.

Несмотря на все наши неурядицы, совместный проект с программистом Володей близился к завершению. Володя вел мобильный образ жизни и путешествовал по Индии с женой и ноутбуком. Мы часто общались по скайпу.

— Как там травка? — спрашивал я.

Он в ответ смеялся.

— Тебе такая и не снилась, — отвечал он.

Володя был значительно старше меня.

— Ты, живя в Индии, наверное, стал экспертом в этом деле? — спрашивал я.

— Под травкой хорошо читать писания, — отвечал Володя. — Травка открывает «дверцу», а кого ты в эту дверцу запустишь, зависит от тебя, поэтому лично я под травкой читаю Библию.

Я никогда раньше не задумывался о том, что сказал Володя. Покурив, я слушал техно или смотрел с Ольгой кино, и мне в голову не приходило, что в этот момент у меня «открыта дверца». Теперь мне стало понятно, что обозначает красный автомобиль с открытым верхом, фигурирующий во многих произведениях наркокультуры — это символ того, что человек, попирая все правила и запреты общества, едет по дороге жизни, а его сознание открыто космическим потокам, как верх кабриолета.

Запуск проекта сулил большие надежды, но Ольга делала всё, чтобы я не мог спокойно работать. Это не поддавалось никакой логике, потому что с одной стороны она меня постоянно пилила из-за нехватки денег, а с другой стороны сама же мешала их зарабатывать. Всё чаще её поведение и поступки стали видеться мне в совершенно ином свете: если раньше я думал, что это капризы и завышенные потребности, то теперь склонялся к выводу, что она просто вампирит из меня энергию — ей было без разницы, из-за чего устраивать скандал, ей просто нужна была регулярная подпитка. Это зарождалось на уровне догадок, но с каждым днем они всё больше подтверждались. Я осмелился высказать ей свое предположение:

— Признайся честно, — сказал я. — Ты устраиваешь скандалы, потому что тебе нравится пить у меня кровь?

— Ты совсем больной! — дерзко выпалила Ольга.

Я и не рассчитывал, что она признается.

— Откуда в тебе столько злости? — спрашивал я, стараясь быть как можно мягче в словах.

— Отвали!

Это были самые безобидные из её ответов. Мы полностью потеряли общий язык. Так проходили дни и ночи. Я сидел за компьютером, одев наушники, а Ольга возилась с ребенком. Периодически до меня доносились её злопыхания. Когда они становились слишком сильными, я не выдерживал:

— Ты чего клокочешь? — спрашивал я. — Кажется, я тебя не трогаю и сижу спокойно.

— А я сама с собой разговариваю, — отвечала Ольга. — Не нравится — забирай компьютер и переезжай в офис, можешь хоть насовсем. Только деньги нам присылай.

Эти высказывания выходили за всякие рамки. Она уничижала меня при ребенке, который это слышал и, даже не понимая слов, чувствовал вибрации происходящего. Меня это убивало больше всего.

— Не надо оскорблять отца при сыне, — говорил я. — Ты это специально делаешь, чтобы ему передалось твое отношение ко мне?

— Не учи меня жить.

С этой женщиной было совершенно невозможно разговаривать, а самое страшное было то, что я был полностью бессилен перед всеми её выпадами. Вступать в словесную перебранку не было резона, попытки вести мирный диалог ни к чему не приводили — оставалось молча кушать её ненависть на завтрак, обед и ужин. Это был кошмар. Единственным утешением был маленький человечек с чистыми ангельскими глазенками, навряд ли понимающий, что происходит между мамой и папой.

В какой-то момент накал достиг такой степени, что я не выдержал. Находиться в одной квартире дальше было невозможно.

— Я поживу у друга пока ты не успокоишься, — сказал я. — Если тебя всё не устраивает, найди проблему в себе.

— Давай, давай, — дыша ядом, отвечала Ольга. — Можешь не возвращаться.

Опечаленный, я поехал к школьному однокласснику, у которого была свободная комната. По пути я заглянул к продавцу «снадобий». Здесь мне были всегда рады.

— Ничего не радует, — сказал я, делая «пробную» затяжку марокканского гашиша. — Не можем с Ольгой ужиться. Постоянные ссоры на глазах у ребенка, вечный стресс. Поживу у друга, пока она не успокоится. Хочется отдохнуть от этого кошмара и забыться.

«Добрый доктор» сочувственно покивал головой.

— Ты когда-нибудь пробовал «кислоту»? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Кажется, сейчас самое время попробовать…

Приехав к однокласснику, который гостеприимно выделил мне свободную комнату, я развернул бумажку с «кислотой». Это был белый порошок на основе ЛСД, который следовало принимать «по ноздре». До этого дня я много слышал про ЛСД, — именно этот наркотик широко распахнул сознание молодежи в 60-е годы в Америке, породив новую культуру и новый взгляд на мир у целого поколения, из которого, под предводительством гуру Тимоти Лири, вышли Битлы, Пинк Флойды и многие другие известные имена. Именно этот наркотик произвел техно-революцию в России в 90-ые. Долгие годы во многих странах мира шли споры о том, надо ли признавать ЛСД наркотическим веществом или нет, поскольку вред от его приема не был доказан. В этом споре, как это заведено на протяжении последних пяти тысяч лет, снова победили нацисты — ЛСД был запрещен. Это был самый легендарный и самый противоречивый наркотик, и сейчас он лежал передо мной.

Я затянул в себя «дорожку» белого порошка и отправился в ванную. Мне сказали, что действие начнется в течении получаса. Я успевал спокойно помыться.

Стоя под струей воды, я стал замечать странное явление — нарисованные на кафельных плитках листья начали покачиваться, как живые. Мир словно расслаивался на части — плитки отдельно и листья отдельно, всё это выглядело объемным и очень реалистичным. «Вот это да! — подумал я, — Как красиво!».

Выйдя из ванной, я направился на кухню, где одноклассник жарил свинину на большой сковородке под стеклянной крышкой.

— Будешь мясо? — спросил он, дружелюбно улыбаясь.

Во всех его движениях была необычайная гибкость и пластичность, как у резинового Бумера из мультфильма.

— Мясо? — задумчиво переспросил я, восхищенно разглядывая, как узоры на обоях шевелятся и переливаются разными бликами и цветами.

Я перевел взгляд на шипящую сковородку и меня окатила волна энергии, которая исходила от неё. Я увидел как там, под стеклянной крышкой, бегают маленькие розовые поросятки и жалобно визжат: выпустите нас отсюда, не жарьте нас, выпустите нас отсюда. Я весь наполнился состраданием к ним — к этим кусочкам мяса, которые совсем недавно были живыми существами и радовались солнышку. Впервые в жизни я осознал, что мясоедство — это ужасное зверство.

— Нет, — твердо ответил я. — Разве ты не слышишь, как они просят тебя выпустить их оттуда?

Одноклассник засмеялся.

— Да-а-а, — протянул он. — Кажется, мощной «хренью» тебя угостили.

Аппетита не было никакого. Меня тянуло на улицу. Хотелось увидеть весь мир под этим новым, непривычным углом.

Первое, что бросилось в глаза, когда я вышел — это проплывающее над головой небо в дымках облаков, из которых проглядывали звезды. Они пели древнюю, давно забытую людьми песню. В этот момент я почувствовал каждой клеточкой, как небо бесконечно сильно любит нас — маленьких, заблудившихся, сбившихся с пути человечков. Горели вечерние огни, по набережной шелестели машины, а вокруг — дома-дома-дома, каменные дома, исписанные и изрисованные странными надписями и рисунками, с бездушными глазницами окон. Во всем этим была какая-то дикая пустота и безысходность.

Напротив меня через улицу, возле входа в магазин, стояли несколько парней и о чем-то разговаривали. Они были одеты во всё темное, в их руках были бутылки с пивом и сигареты, а в их разговоре — надрывный и дикий смех, переходящий в гогот и громкие матерные выкрики. В этом было что-то нечеловеческое, но это был только внешний атрибут их образа. Я чувствовал нечто большее — я чувствовал, как в каждом из них за «нарисованным образом» скрывается ноющая душевная тоска и одиночество, которое они бессознательно топят в бутылке и глушат сигаретами, и от которого убегают в ненастоящий, придуманный людьми мир денег и футбола. Я в полную силу почувствовал иллюзорность внешнего мира, который, как злой чародей, противопоставлял себя тому, что реально существует — человеческой душе, затягивая её в свою игру материй. Я увидел среди этих домов то, чего раньше никогда не замечал — одиночество человеческой души, от которого люди прятались в каменных гробах, в телевизорах, компьютерах, свадьбах, торжествах, кухонных празднествах и других наигранных декорациях огромной драмы под названием «Род человеческий».

В этот момент я почувствовал, как на самом деле одиноки все люди и как сильно этому миру не хватает Любви — настоящей, взаимной, всеобъемлющей, от которой горит сердце и светится огонь в глазах. Той Божественной Любви, которая наполняет весь мир дыханием жизни, радости, счастья и искреннего смеха. «Так вот какой мир на самом деле, — подумал я. — Мир глазами души». Мне стало бесконечно жалко этих парней. На какую-то секунду я увидел их детьми, ещё не запачкавшими свои души, и в следующую секунду — теми, кого из них сделала эта жизнь и эта система. И только небо в этот момент чувствовало и понимало мою боль. В тот вечер в моих заметках родилась такая запись:

…Как мало всего от Бога и как много всего от дьявола нас окружает. Только чистым оком можно разглядеть это сквозь призму нашей мерзости, которая является для нас нормой. Наши лица несут отпечаток наших жизней, но все они уже стары, измучены, слепы и съедаемы собственными демонами — за внешней красотой человека можно увидеть то, от чего становится СТРАШНО… Мало кто сохранил хоть что-то от ангельских глазенок, которыми мы напугано смотрели на этот мир безобразия и жестокости людей… Как бы я хотел протащить это с собой в реальность…

Это был вечер насыщенный впечатлениями и откровениями. Спать совсем не хотелось. Самым удивительным было то, что даже на расстоянии я чувствовал, как в это время в своей кроватке лежит моя крошечка. Невыносимая боль пронзила все мое существо — боль разбитой судьбы, боль неудавшейся семьи, боль того, что я не могу быть рядом с тем, кого люблю больше жизни. Я добавил в заметки ещё одну запись:

…Женщины, что вы с нами делаете? Вы загоняете нас в пропасть, а потом говорите, что мы слабые. Вы дарите нам самое великое счастье и вы же его у нас отбираете. Вы думаете, что мы грубые и бесчувственные, но вам даже не представить себе той боли, которую вы причиняете нам, когда отрываете от нас кусок сердца, родную кровинку, нас самих…

ЛСД действовал необычайно сильно. Ни один наркотик не вызывал у меня таких глубоких истин и переживаний. На следующий день я почувствовал, что мне очень плохо без малыша. Когда я уезжал, я не думал, что меня так сильно будет тянуть к нему. Всеми силами я сдержал порыв, чтобы не сесть в машину и не поехать туда. Передо мной тут же предстало лицо Ольги — надменное, с презрением в глазах и с оскорблениями на языке. Возвращаться не было резона.

У меня оставалось небольшое количество ЛСД. Я принял его и стал перебирать номера в телефоне. Надо было как-то отвлечься от тяжких мыслей. Взгляд остановился на номере Маргариты. «Почему бы и нет?», — подумал я и пригласил её в гости. Она охотно согласилась. В скором времени я наблюдал, как эта хрупкая девочка с большим энтузиазмом принялась готовить нам ужин, параллельно подметая пол на кухне и перемывая гору посуды в раковине, хотя её об этом никто не просил.

— Оставь ты это, — говорил я.

— Мне не трудно, — отвечала она. — Я люблю чистоту.

Её движения были похожи на танец. Она прямо на моих глазах то старела и становилась немного располневшей барышней с двумя подбородками, то настолько молодела, что превращалась в сказочную дюймовочку — девочку, которую можно уместить на ладони, то снова становилась собой — кукольной блондинкой с длинными ресницами. Это были удивительные метаморфозы. Маргарита обратила внимание, с каким интересом я за ней наблюдаю, и заглянула мне в глаза. Её лицо стало наигранно-строгим.

— Чего сожрал? — спросила она, играя глазами.

— Да так, — невинно улыбаясь, ответил я и махнул рукой. — Ничего серьезного.

По исходившим от неё волнам энергии я чувствовал, что она всем существом хочет расположить меня к себе и показать, что она — именно та девушка, которая мне нужна. Неоднократно она подчеркивала это всяческими маневрами, но Ольга настолько сильно измучила мое сердце, что оно уже просто боялось кого-то полюбить до уровня ласки, нежности и заботы. Меня хватало только на встречи без обязательств.

Этой ночью моя давнишняя «неудача» с Маргаритой, вызванная приемом метамфетаминов, была полностью компенсирована. В отличие от метамфетаминов, ЛСД на двести процентов раскрывало животный потенциал мужчины.

Во время одной из коротких передышек меня внезапно окатила холодная волна одиночества. Я почувствовал страшную внутреннюю пустоту, которая отбросила меня на другой конец кровати. Перед глазами возникла кроватка сына и я всем сердцем захотел туда — к нему. «Какого я здесь делаю?», — с отвращением к самому себе подумал я. И тут же этот порыв был вытеснен образом Ольги, которая темной тенью нависла над малышом, не давая подступиться к нему. Таково было положение вещей — там был мой сын, но там не было семьи и не было дома. Иногда я задумывался, что Ольга — это мое наказание.

Нам с Марго было хорошо, но в этот момент я всеми клеточками ощущал, что она как и Ольга не родная мне. И с одной и с другой меня свели наркотики и похоть, но мы были совершенно чужими друг для друга, хоть она и пыталась показать, что это не так. В этих отношениях не было самого главного — Любви. Осознавая это, мне вдруг стало омерзительно всё, чем мы только что страстно занимались.

Я почувствовал себя совершенно одним в этом мире, между двумя женщинами, которые словно соревнуются и разыгрывают меня между собой, как подкидного дурака. В отчаянии я закрыл глаза и вдруг в одно мгновение куда-то очень глубоко провалился. Я увидел необычайно яркую картинку, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. На утро я написал об увиденном в заметках:

…Закрываю глаза… Музыка и какая-то энергия… Вижу изнутри сферу, похожую на цветной калейдоскоп, а в её центре яркое, сияющее распятие — золотой мальчик на кресте. Его плотно обвивают две зеленые змеи… Повсюду океан гудящей энергии, и этот юноша, с золотой кожей, с необычайно красивым лицом, распятый на кресте, и в бесконечном круговороте обвиваемый змеями по всему телу… Пока не знаю, что это значит…

Я открыл глаза и вынырнул на поверхность. Рядом, по прежнему тяжело дыша, лежала Марго. Я немного полежал, осмысливая увиденное, а потом перевел мысли на неё. Мне вдруг стало очень жалко эту девочку. Она не виновата, что мир стал таким и что из множества мужчин, с которыми она общается, никто не хочет относиться к ней серьезно. На мгновение я почувствовал и её боль:

«Меня никто не хочет любить, как женщину, — говорила её душа. — Все хотят любить только мое тело, всем нужен только секс, а я хочу любить и быть любимой. Мне не нужны толпы поклонников. Мне хочется, чтобы со мной был один-единственный человек, который не побоится сказать: Маргарита, я тебя люблю. Для него я готова буду сделать всё…»

Как это было странно — чувствовать чужую боль, слышать чужие мысли. Я прильнул к этой хрупкой девочке и обнял её. Мне хотелось, чтобы хотя бы в эту минуту посреди холодной пустоты и вечности мы не чувствовали себя одинокими.

С утра я отвез Маргариту домой и стал думать, что делать дальше. Прием ЛСД очень много изменил во мне. Весь негатив, накопившийся в одной квартире с Ольгой, растворился без остатка. Я понял, что у людей в этом мире нет абсолютно никаких поводов для разногласий. Все разногласия — это горе от ума. Хотелось уже новым человеком, с этими откровениями, приехать к Ольге и попробовать ещё раз найти ключик от её сердца. Главным образом хотелось быть с сыном. «Может быть ЛСД поможет ей забыть всё плохое и увидеть мир новыми глазами, — подумал я. — Если Ольга увидит, как ничтожны её амбиции по сравнению с вечностью, она поймет, что нам не стоит ругаться — мир и без этого слишком жесток».

Так у меня появилась новая надежда на спасение семьи. Я взял у «доброго доктора» ещё немного ЛСД и поехал к Ольге и малышу…

Самопознание

«Я познание сделал своим ремеслом,

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете,

Кроме смерти, завязанной мертвым узлом»

(Омар Хайям)

Ольга встретила меня без скандалов. Я рассказал ей про ЛСД и о тех откровениях, которые посетили меня под его действием. Она согласилась попробовать.

Был вечер, малыш спал. Ольга с детским восторгом любовалась, как весь мир заиграл красивыми переливами цветов, а икона не стене ожила и засветилась золотом. От иконы исходил ослепительный сияющий свет. Потом мы легли на диванчик. Все барьеры между нами как рукой сняло. Мир был прекрасен, мы были его частью, а от кроватки малыша исходили волны тепла и любви. Казалось, что от неё поднимается и растекается по всей комнате нежное сияние.

В очередной раз я убедился, что под ЛСД чувствую другого человека как самого себя. Я не просто читал мысли Ольги — я видел мир её глазами и думал так, как думает она. Мне впервые открылось, каким она меня видит, и это было очень необычное открытие — в её представлении я был злым, жестоким и очень грубым человеком. С таким человеком действительно было невозможно ни жить, ни нормально разговаривать. Но самое парадоксальное, что это был не я — это был образ, который она сама для себя выдумала. Тот, кого она видела, не имел ничего общего со мной. Мне захотелось каким-то образом донести до неё эту истину.

— Теперь я понимаю, почему мы ругаемся, — многозначительно сказал я. — Ты видишь меня совсем не тем, кто я есть на самом деле.

— Почему? — спросила Ольга.

— Это ты себя спроси, почему, — ответил я. — Только что я увидел себя твоими глазами. Ты меня считаешь чуть ли не дьяволом!

Ольга лукаво улыбнулась.

— А какой ты?

— Не такой, каким ты меня видишь, — уверенно ответил я. — Во мне нет тех качеств, которые ты мне приписываешь.

После этих слов Ольга долго присматривалась ко мне.

— Ты и есть дьявол… — промолвила она с ноткой сомнения, глядя в мои глаза и пытаясь разглядеть в них дьявола.

Но в них было только недоумение по поводу услышанного. Так «ласково» она меня ещё не называла. Я был расстроен, что ничего другого она не разглядела, но промолчал. Мое молчаливое недоумение заставило её засомневаться в сказанном.

— Или… не ты? — задумчиво спросила она, пристально вглядываясь в меня.

Мне стало забавно наблюдать, как она пытается разобраться сама в себе. Я улыбнулся, и она сочла мою улыбку за проявление «лукавости».

— Да ты! — воскликнула Ольга.

Я опять сделал серьезное лицо, и она вновь засомневалась.

— Обрати внимание, — сказал я, — буквально за одну минуту ты несколько раз переменила решение, хотя я не произнес ни слова. На самом деле ты просто хочешь видеть меня таким.

Ольга задумалась и надолго погрузилась в себя. В её глазах промелькнуло осознание того, что может быть её взгляды и убеждения действительно ошибочны, но она тут же отогнала от себя эту мысль. Гордость мешала признать ей свою неправоту в отношении меня.

— А какой меня видишь ты? — спросила она.

Я внимательно посмотрел ей в глаза и мне стало её очень жалко, потому что я увидел то, чего раньше никогда не замечал.

— Я вижу, что глубоко внутри тебя, под семью замками, заперта маленькая беззащитная девочка — твоя душа, — ответил я. — Она очень чистая и красивая, но в тебе есть кое-кто, что убивает её — это твоя маска. Ты находишься в полном подчинении у неё…

В глазах Ольги появилась печаль. Мои слова били в цель.

— Ты с малых лет так хотела казаться сильной и независимой, — продолжил я, — что одела на себя эту маску «красной королевы», которая управляет тобой и рушит всё в нашей семье.

Ольга опустила глаза. Сегодня она услышала ту правду, в которой боялась признаться даже самой себе. В обычном состоянии мои слова были бы восприняты как ересь или нравоучения и вызвали бы поток оскорблений. Но сегодня был вечер откровений без масок — красная королева была усыплена действием ЛСД.

— Эту беззащитную девочку слишком долго били и унижали, — с грустью ответила Ольга. — Поэтому она умерла, а вместо неё появилась, как ты называешь, «красная королева».

— Девочка проснется, когда ты победишь свою темную «сущность», — ответил я. — Всё это время я пытаюсь освободить тебя от неё, но ты почему-то мне противишься и считаешь меня врагом, хотя это не так. Враг — не я, враг — твоя красная королева…

Это был единственный спокойный вечер без всплесков эмоций за все последние месяцы наших отношений. В какой-то момент над детской кроваткой появилась головка малыша и его сияющие радостью глазки встретились с нашими притихшими взглядами.

— Боже мой, — прошептала Ольга. — Он всё понимает.

— Конечно, я тебе это всегда говорил, — ответил я. — Он умнее нас с тобой вместе взятых пока мы ему не замусорили мозг.

Видя нашу гармонию, Данечка улыбался нам из своей кроватки и просился к нам, выражая всем комочком своего существа радость и любовь к маме с папой. Мы смотрели на него и из наших глаз текли слезы счастья. В тот момент мне хотелось, чтобы такая идиллия была в нашей семье всегда и в любом состоянии, а не только под ЛСД.

К сожалению, уже на следующее утро душа Ольги — её маленькая беззащитная девочка, была снова съедена красной королевой. Ольга проснулась в плохом настроении и утро началось с ругани. Больше всего меня удивляло, как она может возвращаться в свое привычное «амплуа» после той идиллии, которую испытывала буквально несколько часов назад. Мне было непонятно, почему её темная сторона настолько сильно довлеет над ней, что она даже не пробует побороть её, чтобы сохранить эту идиллию в обычном состоянии. Но разговаривать было уже бесполезно — по её недовольным взглядам было понятно, что «посюсюкались и хватит», — от приема ЛСД в ней ничего не изменилось, а значит, лучше молчать.

Все дни напролет я проводил за компьютером. Мне нужно было во что бы то ни стало запустить проект, на который я возлагал все свои надежды. Ольга больше не могла вывести меня из равновесия и выбить из рабочего графика. Как только она не пыталась это сделать, я работал, стиснув в зубах свою трубочку и не обращая внимания ни на что, кроме малыша. Конечно, это была совсем не та жизнь, о которой я мечтал, — я отчетливо это понимал. Осознание этого наполняло меня тоской по всему, что не сбылось. В общем и целом, жизнь с Ольгой походила на кошмар — вечная ругань и постоянная нехватка денег. Это было похоже на сценарий какого-то плохого фильма, в котором режиссер очень хотел поглумиться над моим героем.

В один прекрасный день мне пришло известие, что на наш автомобиль наложен арест: выяснилось, что судебные приставы откопали материальный иск десятилетней давности, который я должен был выплатить родителям убитого Александра. Это была сумма, потраченная ими на похороны плюс компенсация морального ущерба. На фоне десяти лет тюрьмы этот иск выглядел маленьким неприятным дополнением к приговору. К тому же он был присужден так давно, что я про него совсем забыл. Зато не забыли судебные приставы. Это был ещё один удар судьбы.

Арест на машину дополнил те два розыска, которые по-прежнему висели на ней. Ездить на этом автомобиле стало совсем опасно. Денег на погашение иска не было, как не было их и на взятки, которые требовалось заплатить за снятие машины с обоих розысков. Я оказался в полной финансовой яме. Как сильно мне не хотелось этого делать, но вариантов не было — машину пришлось продать. Это был единственный способ погасить иск и расплатиться с жаждущими наживы людьми в погонах.

Оставшись без машины, я больше не мог в любой момент уехать от репрессий Ольги к однокласснику или просто уйти ночевать в салон, как это иногда случалось. Теперь оставалась единственная защита от выпадов и противоядие от укусов — это гашиш. Курить его я стал с утра до вечера, как гусеница из книги про Алису. Это помогало мне отрешиться от мира и уйти в работу. Главным образом это помогало оставаться спокойным во время нападков со стороны Ольги, которые не прекращались ни днем, ни ночью. Наркодилер Александр бесперебойно поставлял плитки различных сортов.

Когда куришь «план», только поначалу всё становится смешным и теряешь адекватность восприятия. Потом наступает момент, когда оцепенение разума пропадает и мир проясняется в другом свете. Начинаешь видеть то, что до этого никогда не замечал — тонкие взаимосвязи, мелкие детали мира, духов животных и птиц, одним словом «закулисы» внешних декораций. В этот момент начинаешь понимать, что мир — это гораздо больше чем то, что мы про него знаем.

Мне были нужны ответы на вопросы. «Почему со мной всё это происходит? — спрашивал я сам себя. — Почему в моей жизни с самого детства всё складывается не так? Почему Бог не может или не хочет ничего изменить?». И тут мне на глаза попалась синяя книжечка, заброшенная со времен освобождения из тюрьмы. Было ощущение, что она ждала, когда я наконец очнусь и вспомню про неё. Я взял её в руки как какую-то древнюю и очень ценную реликвию, и меня всего наполнило ощущение прикосновения к святому. В этот момент, мне вспомнились слова программиста Володи: «Под травкой хорошо читать писания. Травка открывает „дверцу“, а кого ты в эту дверцу запустишь, зависит от тебя».

В моих руках была синяя книжечка, а в моих закромах было изрядное количество гашиша, который по сути, та же травка. Это было то самое время и место, когда было пора снова открыть Евангелие, но уже более обстоятельно — с открытой «дверцей».

Так начались мои поиски ответов. Я набирал полную ванну воды и ставил рядом большой кальян. Погружаясь в воду, я открывал Евангелие. Практически с первых дней я стал замечать такую странность — какой бы вопрос меня не мучил, книга всегда открывалась на той странице, где я сразу видел ответ. Сначала я думал, что это самовнушение или попытка разума подогнать открывшийся текст под ситуацию, но тут же натыкался на такие фразы, как «откройте глаза» или «не будьте неверующими», и это прямым образом било по моим сомнениям и рационализму. Это происходило снова и снова, и не могло быть случайностью. Сомнений не оставалось — книга реально разговаривает со мной. Как это получалось, я не мог объяснить, но именно тогда я стал задумываться, что в этом мире все не так просто, как кажется на первый взгляд.

Чем больше я погружался в Евангелие, тем больше замечал что-то странное в Ольге. Я стал подлавливать её на том, что все ссоры, которые она устраивала, были не спонтанным выплеском эмоций, а хитрым маневром, чтобы постоянно держать меня в напряжении. Но меня беспокоило не столько это, сколько более серьезные вопросы. Мне хотелось разобраться в себе и понять, почему в моей судьбе всё сложилось именно так? Почему все светлое и чистое, что Бог посылал в мою жизнь, я терял, рушил и предавал? Почему мы постоянно ругаемся с Ольгой? Почему даже рождение сына ничего не изменило? Больше всего меня мучил вопрос о моем преступлении. Осознание тяжести того, что я забрал у человека жизнь, доводило меня до слез. Ответы скрывались где-то внутри меня, но что-то мешало докопаться до сути, — как будто в уме стояла какая-то перегородка, дальше которой заходить было нельзя. Тем не менее, я снова и снова погружался в глубины себя, ломая страхи, психологические барьеры и создаваемые Ольгой внешние препятствия.

Погружаясь в «кроличью нору» своего сознания я постоянно спрашивал себя и синюю книжечку: что заставило меня пойти на это преступление? Этот вопрос не давал мне покоя. Что-то настойчиво подсказывало, что всего этого вообще не должно было быть, как будто с какого-то момента не я, а кто-то другой проживал мою жизнь за место меня. Поиски ответов постоянно возвращали меня в детство. Тот Максим, который чистыми детскими глазами смотрел на мир, никогда бы не помыслил ни о чем подобном. Я был добрым и любознательным мальчишкой со светлой головой, во мне не было ни жестокости, ни заносчивости, — именно таким я помнил себя. А потом что-то случилось, как будто кто-то перевел стрелку моей судьбы и голубой вагон из детской песенки поехал не по тому пути. Чем больше я анализировал свою жизнь, тем очевиднее понимал, что всё это началось примерно тогда, когда я бросил одноклассницу Иришку и школьных друзей, и ушел в «матрицу». Все началось с компьютера.

Именно тогда я впервые задумался, что переведенная стрелка моей судьбы — это действие той бумажки — сделки с дьяволом, которую я заключил в детстве, когда ко мне ночью пришел «дружелюбный голос» и предложил компьютер. «Может быть, дьявол действительно существует? — задумался я. — Что, если это он на протяжении всего времени управлял моими мыслями и поступками?». Другого объяснения своим поступкам я не находил.

Ольга всеми силами препятствовала, чтобы я не искал ответы на вопросы.

— Зачем тебе это нужно? — спрашивала она, пытаясь увести меня в сторону. — Живи как все.

— Я чувствую, что в моей жизни что-то не так, — отвечал я. — Хочу разобраться во всем с самого начала.

— Да всё у тебя нормально, — настаивала она. — Хорошая работа, красивая жена, сын. Чего тебе ещё надо?…

Её аргументы на меня не действовали. Я чувствовал, что во всем этом что-то не так, а особенно — в её попытках отвлечь мое внимание. Закрывшись в ванной, я проводил по несколько часов за чтением Евангелие. Мои поиски ответов приводили к ещё большим ссорам, но меня это не останавливало — я понимал, что она делает это намеренно, чтобы я прекратил читать Евангелие. Это и настораживало. Я перестал видеть в Ольге ту совершенную женщину, какой она казалась мне в начале наших отношений. Меня больше не пробивали её оскорбления и проклятия. Благодаря кальяну, я находился в состоянии постоянной отрешенности, как это было в те времена, когда меня ежедневно травили хлоркой. Это было моим «защитным панцирем». Когда в мой адрес звучало очередное оскорбление, я смеясь отвечал из глубины своего внутреннего бункера:

— Ты опять напускаешь на меня заклинание «злое слово»…

Ольга видела, что на меня больше не действуют никакие способы подавления. Когда с её уст слетало какое-нибудь оскорбительное или бранное слово, я отвечал коротко: «злое слово», а когда ловил на себе ненавистные, полные злобы взгляды, я комментировал: «черный глаз». Эти два заклинания — «злое слово» и «черный глаз», были самым популярным оружием в её арсенале. Когда они потеряли силу, в ход пошли более серьезные методы — угрозы вызвать милицию и натравить на меня Штукмана с его «крутыми друзьями». Но и это не действовало — с улыбкой на лице я делал вид, что дрожу от страха, но внутри меня всё было спокойно. И тогда Ольга стала пробовать продавить меня лаской, включая «кошку», но я чувствовал, что и это — фальшь.

С каждым днем Евангелие открывало мне глаза. Я стал видеть, как за время нашей совместной жизни мой дух и сила воли были полностью погашены непонятно чем — какими-то злыми чарами, расчетливой и безжалостной игрой на чувствах, при помощи которой Ольга дергала меня за ниточки. Чем больше я осознавал, что всё это время она просто манипулировала мной, тем комичнее в моих глазах выглядел тот образ, который она из меня слепила. Но самое глубокое осознание было в том, что все её концерты, нервотрепки, переменчивость и капризы действительно были просто игрой — хитрой, тонкой и очень изощренной. Мне было совершенно непонятно, как я не замечал этого раньше.

Ольга чувствовала, что я начинаю видеть и понимать то, чего по её расчетам никогда не должен был увидеть и понять, и с этого времени стала терять контроль надо мной. Всё чаще мои ответы на её выпады стали звучать веско и загоняли её в тупик, чего раньше никогда не было. С каждой новой «стычкой» она теряла свои позиции и становилась всё тише и смиреннее.

Я начинал понимать, что загадка этой женщины, которую я так долго не мог разгадать, заключается в её игре. Все оказалось гораздо проще, чем я мог предположить. До этого я ни за что не поверил бы, что абсолютно все её поступки, включая регулярные уходы и возвращения — это просто игра, но теперь я это ясно видел. Ольга всё чувствовала, — она делала последние отчаянные попытки подавить меня скандалами и прочими уловками, которые раньше всегда работали, но в моих глазах уже не было того идиотизма и покорности, которые заставляли меня воспринимать её выходки всерьез. Любую ситуацию я тут же переворачивал в свою пользу, показывая ей всю абсурдность и неправоту её поведения, причем это происходило совершенно спонтанно.

Володя был прав — чтение священных писаний в состоянии расширенного сознания давало удивительные результаты. Многое прояснялось, но мой порядок не успевал за моим беспорядком и новые ответы порождали новые вопросы. Главные вопросы оставались теми же — какая сила двигала мной, когда я совершил убийство в 16 лет? Почему мне в жизни постоянно встречается число 31 и другие загадочные совпадения?

Евангелие было полностью пронизано числами и я начал понимать, что числа — один из универсальных языков Вселенной, но что они обозначают, мне только предстояло узнать. В ходе моих «погружений» я чувствовал, что приближаюсь к разрешению какой-то очень важной загадки. В те дни в моих заметках появилась такая запись:

Ты бродишь в лабиринте в поисках ответов и тебе кажется что уже вот-вот мозаика соберется… Чтобы узнать все ответы, подними голову вверх — ты увидишь бубенчики от костюма клоуна, а над ними — небо!

Самое главное событие

«— От рождения мы способны на ужасные поступки, но порой появляется нечто со стороны и слегка подталкивает нас…

— Что ж, спасибо, что просветили меня. Но я не верю в Дьявола!

— Напрасно… А он в вас верит!»

(из к/ф «Константин — повелитель тьмы»)

Когда синяя книжечка вернулось в мои руки и начала давать ответы на вопросы, мы прожили с Ольгой уже два года. По сути, цель моих поисков истины была простой и приземленной: мне очень хотелось, чтобы после всех этих мытарств, — тюрем, кредитов, розысков и судебных исков, наша жизнь наконец наладилась. Чтобы мы перестали ругаться, чтобы сын воспитывался в гармонии, в Любви, в теплоте отношений. Я не знал, как этого добиться, но чтение Евангелие что-то сильно меняло внутри меня. Во мне просыпалось что-то очень высокое, против чего не могла устоять ни Ольга, ни мой собственный эгоизм. В тот период времени я руководствовался интуицией. Сердце подсказывало, что надо позвонить Сашиным родителям и попросить прощения и что надо съездить к нему на могилу, чтобы просто сказать слова: прости, брат, я не ведал, что творил. Через интернет я нашел телефон его родителей.

Когда я позвонил, трубку взяла Сашина мама. Я представился. Она не повесила трубку. Она выслушала мое покаяние. Помню как сейчас — душа разрывалась на части, из глаз текли слезы. Она слушала и вздыхала. Потом она рассказала о том, что Сашина невеста Ира так и не смогла после этого никого встретить, — ей уже 31 год, а она по-прежнему одна. Я понял, что эта девушка по-настоящему любила — такой любовью, о какой я только в книгах читал. Потом она спросила, как сложилась жизнь у меня. Я сказал, что никак не сложилась — живу в кошмаре, с женщиной, которая меня уничтожает и выпивает из меня все силы. Что единственная радость — сын, но растет он не в нормальной семье, а в постоянных склоках между мамой и папой, и меня это убивает, но я ничего не могу сделать. Мы говорили не долго, но я почувствовал, что она слышит меня. Слышит, что я звоню не для галочки и говорю от сердца. Это действительно было так. В конце разговора я спросил, где находится Сашина могилка. Она мне это сказала.

Перед тем, как ехать на могилку, у меня было предчувствие, что это будет не простая поездка. Все больше и больше я замечал разные необычные вещи вокруг меня. Как будто какие-то силы хотели воспрепятствовать тому, что я намеревался сделать. А намеревался я разорвать свой договор с дьяволом. Я был точно уверен, что вся моя жизнь пошла кувырком именно из-за той бумажки, которую я написал в детстве. Как это сделать, я не знал. И тогда я поступил так, как подсказывало мне сердце — я взял лист бумаги и написал на нем, что отказываюсь от той сделки, потому что не хочу иметь ничего общего с дьяволом. Конечно, кому-то вся эта «писанина» может показаться глупой, смешной и нелепой, но я относился к ней со всей серьезностью, потому что из-за той «сделки» были разбиты несколько любящих сердец и вся жизнь пошла кувырком.

Потом я позвонил своему знакомому таксисту Эдику и попросил его отвезти меня на кладбище, где был похоронен Саша. Была середина дня. Когда я сел в машину, то предупредил Эдика:

— Езжай внимательно, сильно не гони. Мы ДОЛЖНЫ во что бы то ни стало доехать до места.

— Ты же знаешь, что я нормально езжу, — ответил он.

— Знаю. Но это будет необычная поездка. Нам будут препятствовать, чтобы мы не смогли добраться.

— Кто? — спросил Эдик.

— Летучие мыши, — многозначительно ответил я.

Он засмеялся, но как только мы выехали со двора на дорогу, нас тут же опасно подрезали какие-то безумные лихачи. Улыбка сошла с его лица и он покрепче взялся за руль.

— Вот видишь, — сказал я. — Поезжай осторожнее.

Ехать было прилично. Всю дорогу до подъема на кольцевую происходило что-то необычное. Машины так и норовили воткнуться перед нами, подрезать и не пропустить. Эдик говорил, что это происходит потому, что все уставшие и злые едут с работы, но я понимал, что дело в цели нашей поездки. Мы выехали на кольцевую. Надо было обогнуть почти весь город. Эдик знал, где надо свернуть с кольцевой, но когда мы подъехали, он каким-то удивительным образом проехал нужный поворот.

— Проехали! — закричал я. — Надо было тут сворачивать.

— Да вижу я, — воскликнул он. — Запарился! Это ты меня отвлек своими летучими мышами!

— Моими? Да они не мои!

Пришлось ехать несколько километров до следующего съезда и толкаясь в пробках, разворачиваться, затем возвращаться по кольцевой и снова разворачиваться — чтобы выехать по направлению к нужной развязке.

— Смотри внимательно на указатели, чтобы снова не проскочить, — попросил Эдик. — Предупреди заранее.

Я смотрел на таблички с указанием развилок. «Кажется, приближаемся». «Наш поворот, или не наш?». Наконец появился знакомый указатель.

— Вот наш поворот, — воскликнул я. — Сворачивай.

Как это произошло, я не знаю, но Эдик снова проскочил. То ли ему показалось, что я ошибся с указателем, то ли кто-то в соседнем ряду не дал ему перестроиться, но нужный поворот уплывал вдаль за нашей спиной. Страшно ругаясь и поглядывая на датчик бензина, он опять поехал до следующего съезда.

— Кажется, ты прав, — сказал он, — и правда какие-то летучие мыши не дают повернуть.

Аналогичная ситуация произошла и в третий раз. Эдик был в полном недоумении — он был таксист с большим стажем, знал маршрут и знал развилку, где надо сворачивать, но все равно проскочил мимо. Так мы проплутали кругами несколько часов, пытаясь выехать на нужную нам дорогу. Я стал опасаться, что если это снова повторится, на улице стемнеет и кладбище закроется.

— Мы должны доехать, — говорил я ему. — Сосредоточься. Не обращай внимания на летучих мышей. На этот раз надо во что бы то ни стало повернуть там, где надо.

— Если я расскажу об этом кому-нибудь на работе, — говорил он, — мне не поверят. Скажут, что я был пьяный. Невозможно три раза подряд проехать нужный поворот, тем более мне — таксисту.

Наконец, мы добрались до места. Эдик остался в машине, а я отправился искать могилку. У меня был только номер дорожки. Я пробирался через кресты и надгробия и внимательно смотрел надписи. Вот и она! «Бабин Александр Викторович. 1972–1997». Его лицо, высеченное на камне, и кем-то недавно оставленные цветы. Трудно описать всё, что я чувствовал в тот момент. Казалось, что мы только вчера ехали с ним в вагоне поезда. Хотелось вернуться назад и сказать: Брат, не надо ехать со мной, у меня не доброе на уме. Я представлял, что если бы время сейчас перенесло меня обратно, я бы во всем ему признался и долго-долго просил бы прощения за то, что вообще допустил такие мысли в своей голове. Через какое-то время позвонил Эдик и спросил, долго ли я ещё. Я понял, что он торопится вернуться домой. Мы с ним прокатались несколько часов. Надо было возвращаться.

Когда я доставал из кармана текст, который написал, — что я отказываюсь от сделки с дьяволом, рука случайно зацепилась за молнию и из надреза пошла кровь. Это действительно произошло случайно, но в тот момент я уже начал понимать, что случайностей не бывает. Я пропитал каплей крови лист с текстом, положил его на могилку и присыпал землей. И в этот момент, небо прогремело сильным раскатом грома и пошел дождь. Это правда! Пока мы ехали сюда, небо было безоблачным и не предвещало дождя, как вдруг в один момент разразилось сильным ливнем. Всем сердцем я ощущал, что это произошло не случайно — небо плачет вместе со мной. Я почувствовал, как вокруг меня и внутри меня все оживает и понял, что то, что я сделал — на самом деле имеет значение. Меня охватил восторг, я чувствовал присутствие Бога в каждой клеточке своего тела. На душе стало легко. Свободный и счастливый, до нитки промокший, я возвращался в машину, подставив лицо дождю. Тогда я ещё не представлял, с чем мне предстоит столкнуться…

С этого момента начинается все самое интересное. Перед тем как перейти к продолжению моего повествования хочу подвести небольшой итог. Эта история не о преступлении во имя «роковой любви», не о наркотиках, не о сложностях во взаимоотношениях полов и не об особенности Российских тюрем. Все эти неприятные подробности из моей жизни пришлось написать для того, чтобы отталкиваясь от них, рассказать о чем-то гораздо более важном, что мне пришлось осмыслить и пережить. Я никому не советую пробовать повторить мой опыт если вам, конечно, есть что терять. Уверен, что есть гораздо более безобидные и действенные способы пробуждения от иллюзий, чем тот путь, который пришлось пройти мне.

Можно учиться всю жизнь, и ничего не понять, а можно всю жизнь ничего не понимать, и один раз научиться.

Пробуждение

«— Кто-то считает вас убийцей, а кто-то говорит вы — святой… Кто же вы?

— Всего понемногу…»

(из к/ф «Ван Хельсинг»)

Должен сказать, что когда я писал бумажку о расторжении сделки с дьяволом, я не придавал ей какого-то сакрального значения. Вернее сказать я вообще не думал, что кто-то всерьез обратит на неё внимание, потому что делал это себя — мне просто хотелось изложить боль прожитых лет и горечь совершенных ошибок в какую-то законченную точку, которой должна была стать моя поездка к Саше на могилку, покаяние, и этот текст, написанный от сердца. Это был для меня символический жест — некое письмо в вечность, которым я хотел обозначить расставание с прошлым. Когда я его писал, то даже не мог предположить, какие серьезные последствия повлечет за собой это письмо. Тогда я ещё ничего не знал об этом мире. Теперь мне предстояло узнать очень многое, да к тому же такое, что не каждый человек готов принять и поверить. Тем не менее, эта история правдива и все описываемые события реально происходили со мной.

Вернувшись в квартиру, я рассказал Ольге о своей поездке. Мой рассказ её сильно заинтересовал и встревожил. Она стала выспрашивать подробности.

— Я написал, что отказываюсь от сделки с дьяволом, — сказал я. — Хочу, чтобы из нашей жизни ушло всё темное, и чтобы ты тоже написала такую бумажку.

В глазах Ольги появился испуг.

— Ты серьезно? — спросила она, и я почувствовал, как задавая этот вопрос, она в уме судорожно ищет предлог, чтобы отказаться.

— Да, сделай это прямо сейчас, — твердо сказал я.

Ольга окончательно замешкалась, её взгляд забегал.

— Я не буду ничего писать, — сказала она, не найдя никакого предлога.

— Почему? — удивленно спросил я.

Я искренне не понимал этот отказ, мне было очевидно, что я предлагаю ей сделать очень важный духовный шаг для укрепления семьи — так я думал в тот момент. В ответ прозвучали какие-то нелепые оправдания, контекст которых мне даже не запомнился — было понятно, что это просто отговорки. Мне показалось, что Ольгу останавливает страх и я не стал на неё давить, но намерение подвести её к этому шагу осталось неизменным. «Со временем я добьюсь, что она победит свой страх», — подумал я.

Примерно в те же дни я закончил интернет-проект, над которым работал два года. Это был очень крупный и перспективный сайт, который успешно работает по сей день. С ним были связаны все мои надежды на будущее.

Когда проект был готов к запуску, я написал Кириллу письмо с презентацией, но ответ не получил. Мне хотелось запустить проект как можно скорее, поэтому я не стал томиться ожиданиями и позвонил ему, что делалось в крайне редких случаях. Общение с этим человеком происходило, как правило, по электронной почте. По телефону мы разговаривали очень мало и очень кратко, как впрочем и все остальные, кто с ним знаком. Так было заведено — меньше слов и больше дела. Разговор получился коротким и информативным.

— Вы получили мое письмо? — спросил я.

— Да, — ответил Кирилл. — Мне очень понравилось всё, что вы мне написали.

— Замечательно, — ответил я. — В таком случае, жду ваш ответ по запуску проекта на е-мэйл.

Этот разговор наполнил меня позитивом. «Проект будет запущен и будущее обеспечено», — ликуя, подумал я. До этого разговора я беспокоился, что проект не будет интересен, а это означало бы, что два года работы потрачены впустую.

Ольга была в курсе, что проект готовится к запуску.

— Что тебе ответил Кирилл? — спросила она.

— Что ему очень понравилось всё, что я написал.

Конечно, я тогда не мог даже предположить, что Кирилл говорил совсем не о том письме, которое я написал ему на e-мэйл. Позднее я понял, что он говорил о том письме, которое я оставил на Сашиной могилке — о расторжении сделки с дьяволом. Но тогда я ещё не догадывался, что все, кто меня окружают — совсем не те, за кого я их принимаю. Это и многое другое я понял немного позднее и очень оценил иронию по поводу того, что ему понравилось всё, что я написал в том письме…

Дальше события начали разворачиваться с невероятной скоростью. Началось с того, что активно стало меняться мое внутреннее состояние. Каждый день я чувствовал, как внутри меня просыпается какая-то огромная сила и мудрость. Я ассоциировал эти внутренние процессы с чтением синей книжечки и стал погружаться в неё ещё глубже. Каждое новое погружение сопровождалось необычным, почти трансцендентным состоянием, открывающим духовное зрение. Я начал понимать, что эти тексты, не всегда удобоваримые для ума, несут в себе скрытый механизм пробуждения — последовательность символов, набор образов и описываемых событий действовали на мое сознание как ключ, который открывал двери ума. Чем больше раскрывалось мое сознание, тем сильнее я ощущал соприкосновение с высшим разумом — в меня стал как будто вливаться откуда-то сверху космический поток информации и мне стали открываться истинные смыслы текстов, которые несет Евангелие. Трудно подобрать слова как это происходило потому что это не поддавалось никакой логике и рациональным объяснениям.

Сначала я начал понимать, что в этой книге обо всем говорится иносказательно, а не буквально. Я стал замечать, что во многих местах, в разных контекстах встречаются одни и те же цифры — 7 мужей, 7 церквей, 7 голов у дракона и т. д. Поток информации, который вливался в меня, как бы диктовал мне значения этих цифр и символов…

Я использую слово «диктовал» чтобы подчеркнуть, что это не мои собственные умозаключения и вообще не порождение человеческого умишки, а откровения свыше. На самом деле, конечно, никто ничего не диктовал — информация сама открывалась в моем уме, как будто я всегда её знал, но когда-то очень давно забыл. Это было похоже на соприкосновение моего ума со всей Вселенной, словно в какой-то момент я слился с ней в одно целое.

Мне открывались огромные пласты информации, очень далекие от общепринятых толкований, которые преподносят людям разные религии. Все их описывать в этой повести не буду, потому что на это не хватит и тысячи книг, но некоторые из них опишу в последующих страницах.

Чем больше мне открывались Библейские Истины, тем более сдержанно вела себя Ольга. Было впечатление, что она как будто затаилась и чего-то ждет. Я чувствовал, что она тайно надеется, что я испугаюсь перед дыханием вечности, которое вливалось в меня со страниц священных писаний и поверну назад, но я не намеревался отступать. Мне хотелось распутать этот клубок и получить ответы на все вопросы. Были редкие минуты страха, когда я чувствовал, что переступаю такие границы, за которыми привычный мир остается далеко позади и дороги назад скорее всего уже не будет, но меня это не останавливало — я сжимал свой страх в кулак и шел дальше. Это был путь в глубину себя — к своим первоистокам.

И тут, Ольге совершенно неожиданно потребовалось уехать в Мурманскую область. Она собралась и села с ребенком на поезд так поспешно, что я даже не успел задуматься, какие у этой поездки скрытые причины и мотивы. Формальным предлогом было то, что она соскучилась по маме и хочет её проведать.

Отъезд Ольги позволял мне уделять гораздо больше времени подготовке проекта к запуску и чтению Евангелие, что было весьма кстати, потому что я чувствовал, как с каждым днем все ближе приближаюсь к разгадке какой-то очень великой тайны, скрытой в страницах этой книги. Оставшись в квартире один, я стал ещё больше времени проводить в наполненной водой ванной, общаясь с книгой.

Дух этой книги наполнял всего меня, давая всё новые откровения и наставления. Весь мой организм словно перестраивался под новый образ жизни — в духе Евангелие. Это сопровождалось необычными биологическими переменами — я перестал испытывать голод. Каждый раз, когда я подходил к холодильнику и хотел съесть что-нибудь мясное, меня как будто останавливала какая-то сила. В голове всё время всплывали строки про воду — как вода превратилась в вино, как Иисус ходил по воде, как переплывал по воде с одного берега на другой и как говорил ученикам: «кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды»…

Я начал понимать, что вода — это ключ. Всё мое существо противилось какой-либо пище, кроме воды и двух-трех фруктов, съедаемых за целый день. При этом я совершенно не чувствовал голода, а наоборот — моя голова работала чище и яснее, чем когда-либо, а тело было наполнено невероятной силой. «Адам и Ева питались именно так, — понял я в те дни. — Поэтому они могли разговаривать с Богом и не знали ни болезней, ни смерти. Чистота пищи обеспечивает чистоту сознания и мировосприятия».

Евангелие возвращало меня к естественному — Божественному состоянию тела и ума, и это было невероятно. «Как далеко мы уведены от своей истинной природы, — удивлялся я, ощущая, как меня с каждым днем все сильнее наполняют потоки чистой энергии. — Как много всего инородного и противоестественного нам навязывают, чтобы превратить в слепых и послушных животных, живущих по режиму социума»…

Не знаю, сколько прошло дней очищения организма водой, но с каждым днем я все сильнее укреплялся в мысли, что с мясом и рыбой покончено навсегда, равно как и с алкоголем даже в самых мизерных количествах. Та сила, которая наполняла мой организм и та чистота и пространность мышления, которую я испытывал сливаясь в единстве со Вселенной, доставляла в тысячу раз больше удовольствия, чем жаркое или бутылочка пива. Я чувствовал себя настоящим сверхчеловеком, для которого не существует никаких преград. «Хорошо бы все люди вернулись к этому состоянию, — подумал я тогда. — Ведь это — наше естество! Если бы мы к нему вернулись, из мира сразу ушло бы огромное количество проблем».

В редкие моменты проскакивала мысль, что я ничего не ел уже много дней и мой организм не выдержит такого режима, но я смеялся над этой мыслью — я понимал, что это говорит страх, который пытается увести меня с выбранного пути и вернуть в состояние обывателя и потребителя.

Насколько сильно я укреплялся в духе, настолько неумолимо уменьшались все мои страхи. Я чувствовал, как они растворяются в потоках чистой энергии, наполняющей всё мое тело, и полностью теряют контроль надо мной. Я перестал бояться зайти слишком далеко в моих погружениях, я перестал бояться потерять рассудок от глубины и значимости полученных откровений и наконец я перестал бояться смерти.

Чем меньше во мне оставалось страхов, тем чище и яснее становилось мое сознание, а вместе с ним и моё тело наполнялось невероятной силой и легкостью. Именно тогда я стал видеть то, что раньше было для меня закрыто.

Одна из ситуаций запомнилась особенно сильно: тогда я уже начинал видеть духовные начала, которые скрываются за внешностью того или иного человека. Был вечер. Я зашел в магазин за фруктами и увидел, как на меня смотрит девочка лет пяти, которую старая бабулька водила за руку между прилавками. Девочка смотрела прямо мне в глаза и я понял, что она меня чувствует — она каким-то образом видела, что я нахожусь на пороге пробуждения. Когда она поймала мой взгляд, я отчетливо прочитал в её глазах: «Освободи меня». В этом коротком взгляде было очень много информации, которую она пыталась мне передать.

В тот же момент её бабулька — тучная, непробиваемая как стена, с укоренившимися взглядами в равнодушных ко всему миру глазах, спрятанных под огромными линзами очков, недовольно посмотрела на меня и резко потащила девочку в соседний зал. Девочка всё время оборачивалась и смотрела мне в глаза, а бабулька её одергивала и поспешно оттаскивала подальше от меня, пытаясь прервать возникшую между нами связь.

Это было настоящее телепатическое общение. Меня не оставляло ощущение, что эти глаза я уже видел раньше. И тут я вспомнил, как девушка по имени Женечка, с которой я встречался короткое время, в одном сокровенном признании сказала такие слова:

«…Она меня съедает. Мне кажется, что если в моей жизни ничего не изменится, она победит меня и я пропаду, как все…»

Встретившись с этой маленькой девочкой, я увидел эти же глаза — как будто это была та же Женечка, но значительно моложе. Тогда я не понимал, о ком говорила Женечка, и не придал её словам значения, но сейчас начал понимать, что она говорила про духовную сущность, которая делает нас всех «взрослыми и умными» — вожделение, страсть, похоть. В памяти тут же выплыло одно воспоминание из далекого детства, когда мой учитель программирования Александр Генрихович рассказывал про какой-то фильм, который ему очень понравился:

— Интересный фильм, — говорил он. — Показана жизнь нашего общества, но изюминка в том, что все актеры — дети. Они одеваются в костюмы, проводят светские рауты, курят сигары, ухаживают за девочками, в общем, ведут себя как взрослые…

Теперь я с полной ясностью осознал, что Александр Генрихович не случайно рассказывал мне этот сюжет. Ответы на все вопросы были где-то совсем близко. В этот день зародились первые серьезные догадки, но они были ещё слишком туманными. Предстояло во многом разобраться. В голове выстраивались интересные образы:

Девочка в магазине представляла собой чистую душу, которую социум ещё не успел опорочить. В ней жила вера в Любовь и она видела жестокость и несправедливость всего, что происходит вокруг — её глаза ещё не успели закрыться. Бабулька же была лицом этой системы — она тащила чистую душу в мир твердой материи, где всё имеет свою цену, — где чистые и святые души одевают на себя костюмы с галстуками и курят дорогие сигары, чтобы произвести друг на друга впечатление. Девочка просила о помощи, потому что отчаянно не хотела, чтобы её как и многих других система превратила в такую же бабульку с закрытым сердцем.

«Неужели вся эта чёртова система, которая ворует наши детские мечты, держится на сексуальном влечении?», — задался я вопросом, очень похожим на правду. Впрочем, это был не единственный вопрос, на который я жаждал получить ответ.

Часто мне вспоминался золотой мальчик на кресте, обвиваемый двумя змеями, которого я увидел в одном из своих видений. Я интуитивно понимал, что это видение как-то взаимосвязано с тем, что происходит со мной сейчас. «Кто этот золотой мальчик? — задавался я вопросом. — И кто эти две змеи?». Со всеми этими вопросами я решил обратиться к синей книжечке и приготовил «открывающий дверцу» кальян. Книга раскрылась на таком месте:

«…и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?…»,

«…и увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога…»,

«…он действует со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю… и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми…»

Мне было понятно, что звери — это образы, но что скрывается за этими образами и как это связано с моими видениями? Ответ был где-то совсем близко, но я никак не мог его уловить. В голове вертелись фразы: «…заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться… и творит великие знамения… огонь низводит с неба…». Ломая голову, я пытался понять, что это за зверь такой, который низводит огонь, и которому поклоняются все, живущие на земле.

Докурив кальян, я уселся за компьютер, и тут же мне в глаза бросилась свежая новость, опубликованная в колонке новостей: «В Иерусалиме с неба сошел благодатный огонь».

— Что за…?! — удивился я, не веря своим глазам.

Это не могло быть совпадением. Так и должно было случиться — чтобы я в это время, в этом месте, в полном одиночестве сперва прочитал приведенные строки из Евангелие, а потом увидел эту новость и сопоставил её с прочитанным. Вселенский разум пытался показать мне нечто очень важное.

Я открыл эту новость и увидел фото. На нём была огромная толпа народа, преклонившаяся перед громадным храмом, на который сходил так называемый «благодатный огонь». Тут же мне бросилось в глаза предложение из текста: «…тысячи людей поклонились благодатному огню, сходящему в Иерусалимском храме…». И тут поразительная догадка пронзила все мое существо.

— Религия, — воскликнул я. — Это и есть один из «рогов» зверя, которому преклонились все народы!

Клубок начал распутываться. В мире было множество религий, но все их объединяло одно общее качество — они держали людей в страхе и поклонении. Тут же следом пришло второе поразительное откровение: Власть — это второй «рог» зверя. Все сходилось. Имя этого зверя — страх, а его символические два «рога» — это власть и религия, которым действительно поклоняются все народы.

— Поразительно! — воскликнул я.

Сердце бешено колотилось от этих откровений. Я снова погрузился в синюю книжечку. Хотелось получить больше ответов. Я чувствовал, что это только начало. Что-то подсказывало, что золотой мальчик из моего видения, это мы — все люди, живущие на земле, а две змеи, которые его обвивают — это то, что нас разделяет, заставляя постоянно воевать и конкурировать друг с другом — власть и религия, которые держат все народы в страхе…

В те дни мне давал подсказки не только интернет, но вообще всё, что меня окружало. Было впечатление, что весь мир разговаривает со мной, пытаясь раскрыть значения священных текстов. Я понимал, что власть и религия — это только внешние проявления зверя в то время как Евангелие — это многомерная книга, охватывающая все стороны бытия, — как внешние, так и внутренние. Благодаря космическому потоку, который вливался в меня, я всё отчетливей понимал, что главные ответы находятся не снаружи, а внутри нас. Полученные откровения были очень значительными, но пока ещё выглядели разрозненными. Не было общей связывающей нити, но я всем нутром чувствовал, что она в природе есть и что я её вот-вот найду, и тогда мозаика соберется.

Часто мне попадалось упоминание «жены, сидящей на звере» и упивающейся нечистотами из золотой чаши. Выходило что зверь, которого я разгадал, подчиняется этой таинственной жене.

Откровение пришло внезапно: «жена» — это гордыня, это чувство собственной неотразимости и превосходства. Когда «жена» зарождается в девочках, она пробуждает в мальчиках дух соперничества и другие животные инстинкты. Именно она разделяет всех людей. Тут же я вспомнил, как в ту ночь, когда я совершил преступление, перед глазами появлялось лицо Ирины, которая говорила мне: «сделай это ради меня, и мы будем вместе».

Это было поразительное открытие. «Кто бы мог подумать, — мысленно воскликнул я. — Дьявол — это она!». В тот день в моих заметках появилась завершающая запись:

Помню, как в одном странном видении я увидел сферу, похожую на цветной калейдоскоп, в центре которой сиял юноша с золотой кожей, с необычайно красивым лицом, распятый на кресте, и в бесконечном круговороте обвиваемый двумя змеями…

Тогда, в ту ночь, это было начало пути. Вот и конец: вся её головоломка, со всеми картами, шахматами и лабиринтами — не более чем обман. Две змеи — это и есть ЕЁ сущность двуликая. Суть их — страх и обман, которые распинают золотого мальчика — твою душу. Они же — два рога на лбу лжепророка, который низводит огонь на землю. Они же — учителя наши земные: религия, которая вселяет страх, и власть, которая сеет обман. Осталось рассказать ещё много интересного. Удачи Вам, храбрые рыцари!

Истина

«— Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.

— Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?»

(М.Булгаков, «Мастер и Маргарита»)

В этой главе я расскажу о самом главном. Всё, что было до этого, я написал только с одной целью — чтобы подойти к этой части моей истории. Собственно говоря, позднее я понял, что вся моя жизнь со всеми её уроками, знакомствами, «случайностями» и числами, прочитанными книгами и полученными откровениями с самого рождения велась к этому моменту. Когда всё случилось, я отчетливо увидел, как на протяжении многих лет Единое Вселенское сознание незримо вело меня именно к этому дню — дню моей встречи с Иисусом Христом, с моим высшим Я, с бескрайним океаном Любви и сострадания. Это был день, когда я познал себя и Бога. В этот день собралась вся мозаика, которую я так долго постигал. В этот день я получил ответы на все вопросы. В этот день я умер и заново родился.

Было воскресение. С момента, как я написал, что отказываюсь от сделки с дьяволом, прошло не больше двух недель. Всё это время я пил воду и почти ничего не ел. Позже я понял, что таким образом Дух готовил меня к этому дню. Если бы мой организм был забит шлаками, сердце могло бы не выдержать.

Как и все предыдущие дни, с самого утра я был наполнен необычайной силой. Мои мысли были заняты тем, как собрать воедино полученную информацию и рассказать обо всём этом людям. Мне хотелось освободить весь мир от плена страха и лжи, в которых власть и религия держали человечество под каблуком сатаны, но у меня по прежнему не было связующей нити, на которую можно было бы нанизать эти знания, поэтому я продолжал поиски. Ответы начали приходить, когда я читал фрагмент из книги «Откровение»:

…И первое животное было подобно льву, и второе животное

подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек,

и четвертое животное подобно орлу летящему…

(Откровение 4:7)

До этого я уже замечал, что книга «Откровение» особенно сильно наполняет меня Духом. Когда я читал эти строки, мне сразу вспомнилась песня «Под небом голубым есть город золотой», в которой поется про животных невиданной красы:

…Одно — как желтый огнегривый лев,

Другое — вол, исполненный очей,

С ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый…

«Как интересно, — подумал я. — В этой песне — те же самые животные, что и в Библии». Мне вспомнился Египетский сфинкс, настоящее называние которого «шепсес анх» переводится как «живой образ». Это мифическое существо с головой человека, лапами и телом льва, крыльями орла и хвостом тельца. Тут же я припомнил, что во многих других источниках также встречал этих мифических животных. Они присутствуют на росписях храмов и древних сооружений по всему миру. Их можно увидеть на многих иконах, в священных текстах, в исторических памятниках и даже на картах таро. «В этих животных заключена какая-то великая тайна, — подумал я. — Кто они такие?». Космический поток продиктовал: пиши, сейчас ты ВСЁ поймешь. Листок и ручка оказались под рукой.

Я написал: ЧЕЛОВЕК.

Уверен, что космический поток, о котором я говорю — это Святой дух, потому что он наполнял меня невероятной силой, а мой разум работал как тысяча суперкомпьютеров.

Он диктовал: включи воображение, Орел — это символ, а не птица. Языки меняются, алфавиты меняются, а символы не меняются никогда. Священные тексты написаны в символах, чтобы человек во все времена и на любом языке мог их прочитать. Орел символизирует разум человека. Снаружи он отражается, как луна.

Я написал:

Л

Е —--- Мир снаружи

Р

Ч Е Л О В Е К

Р

Е —--- Мир внутри человека

Л

Это было настоящим откровением: «Внутри — разум, а снаружи — луна! Как все просто, — подумал я. — То есть луна — это просто отражение нашего ума в небе. Поразительно!». Всем существом я чувствовал, что приближаюсь к какой-то великой тайне.

Космический поток нисходил прямо в мой затылок и продолжал открывать Библейские символы: Лев — это Сердце, которое снаружи отражается, как Солнце.

Я написал:

Л

Л Е В —--- Солнце

Р

Ч Е Л О В Е К

Р

Л Е В —--- Сердце

Л

Становилось всё интереснее. «Так вот оно что! — подумал я. — Ну конечно же! Сердце, не знающее страха — это Лев, а благородный ум, летящий высоко — это Орел. Вот что обозначают эти символы! Ведь это и есть истинная суть Человека». Я чувствовал, как во мне просыпается то, что от рождения было забито страхами, запретами и ложными представлениями о мире — не знающий никаких страхов первозданный человек.

Поток информации из космоса становился все сильнее. Он диктовал: мир — это огромный город, который сотворен Любовью. Город внутри человека — это душа, а снаружи — это весь мир.

Я написал слово ГОРОД, получилось:

Л

Л Е В —--- Солнце

Г О Р О Д —--- Мир

Ч Е Л О В Е К

Г О Р О Д —--- Душа

Л Е В —--- Сердце

Л

Пронзительная догадка пронеслась в голове: «Весь мир — это отражение человеческой души». Тут я вспомнил, что название «Иерусалим», которое часто встречается в Библии, дословно переводится как «Город, который построил Бог». Истины открывались одна за другой: Бог есть Любовь, а душа человека — это прекрасный город, сотворенный Любовью, который и есть наш мир. «Так вот про какой Иерусалим говорится в писаниях! — осенила меня поразительная догадка. — Святой Иерусалим — это душа Человека, а вовсе не каменный город в Израиле!».

Космический поток продолжал открывать двери моего сознания: чтобы мозаика сложилась в законченное предложение, напиши слово ЛЕВ наоборот и пойми простую истину — нет ни верха, ни низа, ни зада, ни переда. Все эти ограничения придумал человек, когда забыл, кто он есть на самом деле. Есть только слово. Как его не напиши, оно останется тем же словом.

Я написал ЛЕВ наоборот, получилось:

Л

В Е Л

Г О Р О Д

Ч Е Л О В Е К

Г О Р О Д

В Е Л

Л

Буквы выстроились в форме кристалла и мне вспомнились, что в Библии некий загадочный кристалл упоминается во множестве мест. Теперь этот кристалл был развернут передо мной — в нём была отражена суть всех священных писаний. Я прочитал содержимое кристалла по вертикали: «Л вел город человек» и понял, что «Л» — это Любовь.

Получилось, что если прочитать кристалл хоть сверху вниз, хоть снизу вверх, выходило законченное предложение: Любовью вел город человек. Это была Истина Истин — Человек весь мир вел Любовью.

Космический поток продолжал раскрывать мне значения символов кристалла: в слове ЛЕВ, символизирующем сердце, буква «Л» обозначает Любовь, «Е» обозначает Единство и «В» — это Вера. На этих трех словах держался весь мир, это — основа всего мироздания.

Все события и переживания, которые я здесь описываю — это лишь попытка описать то, что не поддается никакому описанию. На самом деле, всё происходило молниеносно — истины открывались во мне одна за другой. Тут же я увидел, что льва и орла, которые суть сердце и разум человека, соединяют три вола:

В     Л

О     О

Л О В

«Три Вола — это и есть три СЛОВА, — понял я в этот же момент. — Те самые три слова, на которых держался весь мир — Любовь-Единство-Вера».

В писаниях говорится, что святая троица — это Вера, Надежда и Любовь.

— Боже мой! На самом деле, не «надежда», а «ЕДИНСТВО», — прошептал я. — Святая троица, это Вера-Единство-Любовь! Все люди Едины!

На какую-то секунду мне стало плохо, потому что вместе с этим откровением внутри меня рухнуло всё представление об окружающем мире и о людях, которое закладывали в мою голову с детства. Выходило, что весь мир находится внутри нас и всё, что мы видим — это отражение нас самих. Мы создаем этот мир каждую секунду, каждое мгновение.

«Всё обман! — пронеслась отчаянная мысль. — Деньги, государства, границы — всё обман! Бог живет внутри каждого Человека и все люди Едины, потому что Бог Един, а когда люди разделились, они распяли Бога!».

Сердце бешено колотилось, в глазах потемнело. Мне казалось, что я сейчас умру, потому что всё, что мне открылось, человеку знать «не положено». Космический поток с невероятной силой вливался в мой затылок, не давая сердцу остановиться.

Я не боялся смерти, но мне хотелось успеть донести до людей эти откровения. Не было ни капли сомнений в том, что кристалл — это Истина. Самым сильным чувством было то, что я всегда её знал. Так было изначально заложено Создателем в наши сердца. Мы все рождаемся с этим знанием, но материальный мир изглаживает его, подменяя на ложные представления и ценности.

Вместе с первозданной Истиной во мне открылась память предков. Было ощущение, что святой Дух снял внутри меня какие-то печати и я вспомнил самого себя и тот мир, в котором царило Единство всего сущего. Моё сознание полностью вернулось к первоистокам. Всем существом я пребывал в состоянии бесконечной Любви ко всему живому и отчетливо понимал, что это — естественное состояние каждого человека. Это было то состояние, в котором человеческий род пребывал многие тысячелетия. Огромные потоки информации из прошлого, будущего и настоящего, проходили через меня, как невидимые космические вихри.

Мне сразу вспомнились прочитанные в разные периоды жизни легенды и придания про трех гигантов, на которых держался мир: три кита, три слона, три вола — всё это на самом деле были древние символы, олицетворяющие собой прочный фундамент мироздания:

Любовь — всеобъемлющая Любовь ко всему живому, без какого-либо собственничества.

Единство — духовное единство всего сущего, взаимопомощь и взаимоотдача во всем.

Вера — открытость и абсолютное доверие друг к другу, как в одной большой семье.

Это — суть каждого человека. Так было от начало времен и так должно быть — так и никак иначе! Я понимал это всем своим существом.

Тот мир, в котором я родился и вырос со всеми его деньгами, властями, машинами и чужими друг для друга людьми предстал передо мной, как настоящий ад. «Почему мы живем, как звери? — воскликнул я. — Что с нами произошло?». Космический поток продиктовал: переставь местами буквы «О» и «Д» в слове Город и ты всё поймешь. Я переставил местами эти буквы и получилось:

Л

В Е Л

Г О Р Д О

Ч Е Л О В Е К

Г О Р О Д

В Е Л

Л

Я прочитал: ЛЮБОВЬ ВЕЛ ГОРДО ЧЕЛОВЕК.

Вместо трех волов, которые держали мир, теперь осталось два вола и… ВДЛ. Было нетрудно догадаться, что ВДЛ — это тоже самое, что ДВЛ.

— Вот где буковки-то смешались, — воскликнул я. — ДВЛ — это дьявол.

Я был поражен, какой глубиной и мудростью обладает Святой дух, который в простом рисунке из нескольких слов сложил передо мной всю мозаику мироздания.

Но самым сильным откровением было то, что всего одна переставленная буква — и вся картина мироздания приобрела совсем другой вид — гордость всё смешала. Передо мной предстала Египетская пирамида, отождествляющая собой «Новый мировой порядок»:

Л

В Е Л

Г О Р Д О

Ч Е Л О В Е К

Я понял, что краеугольный камень из Евангелие — это и есть нижняя часть кристалла, которую гордость отколола, превратив кристалл в пирамиду. Этот краеугольный камень — внутренний мир человека, который полностью идентичен внешнему.

Весь мир находится внутри нас. Мы и создаем этот мир. Нас хотят держать в неведении о том, кто мы есть на самом деле и нам с детства врут. С самого рождения нас глушат прививками и приучают есть трупы животных, чтобы закрыть дверь внутрь себя, заблокировать духовное зрение и приблизить к животным, в то время как мы — Боги! Это были поразительные откровения.

Святой Дух не останавливался. Мое сознание было полностью открыто. В него вливались огромные потоки информации со всей Вселенной. В этот момент я и был всей Вселенной — я всё знал и всё понимал. Следующее откровение было таким:

Нет смерти — Душа живет Всегда.

Нет времени — Есть только Здесь и Сейчас.

Нет добра и зла — Есть только Любовь.

Как много смысла было в этих коротких постулатах: мы — бессмертные творения, мы существуем всегда и мы все — едины. И тотчас мне во всей полноте открылось колдовство, посредством которого люди были отделены от сознания Вселенной и разделены между собой. Это — зеркало! Именно через зеркало гордыня пробралась в человеческое сердце и разделила людей. В памяти выплыло множество нарицательных историй про зеркало, которым я раньше не придавал значения. Я схватил какой-то тяжелый предмет и подбежал к большому трюмо в прихожей.

— Значит, разбитое зеркало — к несчастьям? — выкрикнул я своему отражению.

Мне стало ясно, что поговорки и суеверия про разбитое зеркало специально впрыснуты в человека, чтобы связать сознание страхами. Я замахнулся на зеркало и услышал, как глубоко внутри меня что-то чуть ли не зашипело: «не смей этого делать». Этот голос по тональности был похож на голос Ольги. Именно этот голос приходил ко мне в детстве — голос сатаны, гордыни. Но я больше не подчинялся ему — я знал, что нет ни страха, ни смерти.

Со всей силы я ударил по зеркальной поверхности, но стекло оказалось гораздо прочнее, чем оно кажется. Я ударил посильнее и по поверхности пошла трещина. На третий раз я ударил ещё сильнее, и мое Эго разлетелось на мелкие кусочки. Каждый миг я чувствовал, как внутри меня освобождается невероятная сила, связанная зеркальным отражением, впрыснутым в мое сознание в древнем Египте посредством колдовства…

В этот день я получил столько информации, сколько за всю жизнь не прочитал бы во всех книгах. Это были давно забытые и тщательно спрятанные от людей знания из глубины времен. Это были значения Библейских чисел и символов. Это было огромное количество информации со всех закоулков Вселенной, в том числе, касающейся лично меня.

Одним из самых поразительных открытий было то, что Ольга — женщина, с которой я прожил два года — действительно была вампиром. «Открой глаза, — сигналил мне весь мир, — неужели ты не видишь, что ты получил компьютер и теперь она пришла за тобой?». Мне сразу стало понятно, почему она так сильно противилась, когда я искал ответы на вопросы — она планировала держать меня в неведении всю жизнь, дергая за ниточки, как свою домашнюю куклу.

Тут же я вспомнил тот мистический Новогодний вечер у Оксаны на кухне, когда я увидел, что Саша Штукман и Ольга — сущности из другого мира, и как Саша потом со всей серьезностью убеждал меня, что это было просто наваждение. Он врал. «Значит, то была не галлюцинация, — подумал я. — Боже, какой я был дурак! Всё это была правда!». Я схватил телефон и набрал Ольгу. Раздалось ровно столько гудков, сколько было нужно, чтобы я всем нутром почувствовал, как она не хочет брать трубку. Но выбора у неё не было.

— Алло, — услышал я её настороженный голос.

— Ты ничего мне рассказать не хочешь? — резко спросил я.

— Что именно? — с наигранным удивлением спросила она, но по её голосу я слышал, что она всё понимает.

— Я всё знаю про тебя, — сказал я в трубку. — Что ты теперь будешь рассказывать мне про дьявола?!

После этих слов я даже на расстоянии почувствовал, как она поняла по моему тону, что лукавить бесполезно. Чувствуя, что я раскусил её, она засмеялась.

— Сладенький, ты пойми, — ответила она. — Мне же надо что-то кушать и во что-то одеваться!

«Вот она — правда, — подумал я. — Стоило заговорить напрямую и все маски сразу слетели». Я понимал, что больше ни одна сущность этого мира не сможет меня обмануть. Всю жизнь меня просто использовали, как марионетку, включая и совершенное моими руками преступление. Всё это было нужно, чтобы расколоть на части мир и построить на нем эго-мирок денег и улиточного комфорта.

— И ты решила воспользоваться для этого мной? — выпалил я.

Ольга ответила что-то невнятное, но я уже не слушал её.

— Ты пришла в мою жизнь, чтобы украсть мою душу, — сказал я. — Но я не дам тебе этого сделать.

— Тебе кстати привет от тещи, — скороговоркой проговорила Ольга чувствуя, что я сейчас закончу разговор.

Теперь мне было понятно кто такие Ольга и «теща», и как они меня очень давно уловили в свои сети — хитростью и колдовством. Я попал в их силки, как лев в охотничий капкан.

— Нет у меня тещи, — сказал я. — И ты мне — не жена!

Я бросил трубку и подошел к окну. И тут я увидел то, чего раньше никогда не видел, и это было не наваждение — я увидел, что небо смотрит на меня. Словами этого не описать, это можно только испытать самому. Каждой клеткой тела и каждым электроном ума я чувствовал, что я — не просто капля в океане бытия, а центр всего этого — точка, из которой всё это происходит здесь и сейчас. Я видел, что деревья, птицы, облака и всё живое смотрит на меня. «Вот она — Истина! Бог внутри меня, а всё остальное — просто иллюзия!», — отчетливо осознал я. И это было так: весь мир находился внутри меня, посередине, в области солнечного сплетения. Мы — люди — это плоть Бога. Мы создаем этот мир и держим его. Внешний мир — это отражение наших внутренних миров.

Глубина этого осознания наполнила меня невероятной силой. Я почувствовал, что смогу донести это до всех людей и освободить мир от плена невежества и тьмы. И в этот момент я увидел, что солнце смотрит прямо на меня. Оно не просто светило мне в глаза — оно именно смотрело на меня, причем я понимал, что оно смотрит на меня изнутри меня, и для меня в этом не было никакого парадокса. На какую-то секунду я увидел очертания большого небесного глаза, в котором солнечный диск был зрачком. Зрелище было просто завораживающее! И в следующее мгновение солнце коснулось меня: это было ни с чем несравнимое прикосновение из глубин Вселенной — из сердца самого Создателя. Это было касание невероятной силы — я почувствовал, как мое сердце в один миг разжалось, словно оно всю жизнь было связано какой-то невидимой веревочкой, и тут эта веревочка лопнула, порвалась, — и сердце стало просто огромным. Я почувствовал, как все мое тело наполнилось потоком бесконечной Любви, которая огромной волной вышвырнула из меня вон остатки страхов, пороков и душевной темноты. Вместе с этим, произошло какой-то чудо — весь мир вокруг стал светлее и ярче, а на люстре ярчайшим светом загорелись все лампочки, и даже те, которые были перегоревшими…

Такой сильной Любви я даже не мог себе представить. Это была не любовь мужчины к женщине или родителя к ребенку, это — Абсолютная Любовь. Она не поддавалась никакому сравнению. Когда она наполнила меня, я почувствовал себя всесильной частицей самого Творца, способным сдвинуть горы. «Надо идти и рассказать об этом всем людям, — тотчас решил я. — Идти и ничего не бояться! Меня никто и ничто не остановит!». И я пошел нести людям Истину…

Компьютер

«А там у нас телевизор. В телевизоре все хорошо, все замечательно. Смотри, слушай, молись рекламе. Мы ничего не производим, больше никому ничего не нужно, кругом машины, а мы на какой черт сдались? Мы потребители! Все просто — покупай и ты хороший гражданин, а если ты много не покупаешь, не хочешь покупать, то кто ты после этого? Кто? Псих ненормальный!»

(из к/ф «12 обезьян»)

Все, что происходило после этого, выходит за всякие рамки того, что мы привыкли считать реальностью. Я опишу эти события в очень сжатом виде, выделяя только самое основное. На детальное описание у меня просто не хватит слов, чтобы во всей полноте передать весь иррационализм и фантастичность увиденного.

Квартира, которую я снимал в то время, благодаря подыскавшему её Виталику, находилась в Колпино. Я вышел на улицу и увидел, что во всей округе нет ни одного человека. Был день. Обычно в это время на улицах полно народу, но сейчас всё как будто замерло. Внутри меня бурлила огромная сила — я не чувствовал своего тела, оно было полностью подчинено моему духу и я мог за секунду проделывать расстояния в несколько сотен метров. И тут за меня принялись те силы, которые не хотят, чтобы люди знали правду. Это было похоже на радиосигнал, который посылали мне прямо в голову.

— Не ходи пешком, вызови такси, — сказали они мне.

Я достал телефон, чтобы набрать номер такси, как тут же передо мной остановилась машина с шашечками и водитель в окно спросил:

— Вы такси вызывали?

Стоило только подумать и такси возникло из ниоткуда. Я ничему не удивлялся, мне было понятно, что весь мир — это действительно какая-то матрица, управляемая не людьми. Я сел в машину и водитель отвез меня на колпинский вокзал.

Переходя подземный переход я увидел, что меня встречают двое людей в милицейской форме. Я точно знал, что они не просто дежурят при вокзале, а ждут меня. Они стояли там именно с этой целью — их обращенный на меня взгляд я поймал издалека. Но во мне не было страха и я пошел прямо на них. Как я и ожидал, они меня остановили и попросили показать документы. При мне был паспорт. Пока они его листали я всеми клеточками понимал, что это — просто инсценировка. Им было нужно, чтобы я начал их бояться. Какая-то мизерная часть меня отчаянно вопила, что в карманах пальто валяются крошки гашиша, но меня это совершенно не беспокоило. Я знал, что страха — нет. Посмотрев паспорт, они попросили меня пройти с ними в привокзальное отделение. Все было, словно по сценарию — эти люди были не настоящими, ими просто управляли, и я это не только понимал, но каким-то необъяснимым способом видел это. В досмотровой комнатушке, глядя мне в глаза, один из них спросил:

— Наркотики употребляешь?

Это было смешно. Он знал, что спрашивать. В обычной ситуации я конечно же ответил бы, что нет, но сейчас я знал, что всё это — обман, игра призрачных сил, которые хотят, чтобы я их боялся, тем самым подчиняя свой дух правилам этого общества, в котором людьми управляет страх. Из клетки отделения доносились чьи-то крики и звуки ударов. Там кого-то сильно били. Это напоминало те крики, которые я часто слышал на Онде в штрафном изоляторе. Я понимал, что это делается для психологического воздействия на меня и что всё это — нереально.

— Да, — ответил я, уверенно глядя ему в глаза.

Мне было совершенно очевидно, что они ничего не могут со мной сделать. Не могу объяснить, откуда была такая уверенность — я просто ЗНАЛ это. Милиционер переглянулся со своим коллегой.

— И мы употребляем, — сказал он и отдал мне паспорт. — Иди!

Для живущего в иллюзиях гражданина это показалось бы как минимум странным, но я ничему не удивлялся — эти милиционеры были радиоуправляемыми марионетками. Я пошел дальше, по пути выкинув паспорт, который мне больше никогда не понадобится. Через несколько мгновений я был на дороге, ведущей в Питер. До города было примерно двадцать километров.

Я передвигался с огромной скоростью. Тут и там мне сильно бросались в глаза некоторые необычные детали мира. Я видел то, чего раньше никогда не видел — почти все стены были исписаны древнеегипетскими иероглифами и рисунками. Они проявлялись, как будто у меня открылась какая-то заслонка в глазах. Мне было понятно, что большинство людей их не видят или принимают за творчество уличной молодежи, но это было не так — это были символы, несущие мрачный смысл. Большинство из них были древними заклинаниями, цель которых — полностью закрыть духовное зрение человека. Вокруг по-прежнему было безлюдно и пустынно, и ни одной машины, словно все куда-то исчезли. И сила — огромная сила внутри меня — сила первозданного человека. Я чувствовал, что могу ВСЁ и мне хотелось вернуть к этому состоянию всех людей, чтобы мир стал таким, как был прежде — Единым. Я ничего не боялся, никто и ничто не могли меня остановить. И тут я увидел, как прямо над моей головой светит луна, хотя был ещё день. Луна не просто висела в небе — она смотрела на меня. Лишь на мгновение я сосредоточил свое внимание на луну, но этого было достаточно, чтобы на дороге странным образом появилась отворотка, которой только что не было. Она буквально возникла из ниоткуда. Мне это не причудилось, я знал дорогу наизусть и был точно уверен, что этого поворота тут раньше не было. Через мгновение я уже шел по этой таинственной отворотке.

Всё, что со мной происходило, было невероятно — стоило захотеть и тело само быстро и незаметно перемещалось на любое расстояние в видимой области, я его даже не чувствовал. Сознание работало с огромной силой — я чувствовал внутри себя весь мир, да его нигде больше и не было, кроме как внутри меня. Только если раньше я понимал это лишь на уровне теорий, то сейчас в буквальном смысле держал весь мир в своих руках.

Дорога петляла и уходила в густой лес, но я был совсем рядом с городом и леса тут не могло быть по определению. Я понял, что всё это наваждение и что за меня взялись силы иного порядка, нежели «манекены» в милицейской форме. Всем нутром я почувствовал, что не нужно идти дальше по этой дороге и пошел в обратную сторону. Тут прямо передо мной остановился черный джип и из него вышел человек, которого я очень хорошо знал. Это был один из наркодельцов, с которыми я имел общение за последние пару лет, но в то же время это был и не он — с его лицом что-то произошло — оно стало каким-то статным и благородным, да и джипа у него никогда не было. Создавалось впечатление, что я попал в какую-то альтернативную реальность, где все по-другому. Этот человек зачем-то полез в багажник. Не будучи уверенным, что это действительно мой знакомый, я не стал обращаться по имени:

— Довезешь до города? — спросил я.

— Нет, Максим, не довезу, — ответил этот странный человек.

Все это было и реально и нереально одновременно. Мой знакомый не стал бы мне отказывать, а этот человек был кем-то другим и неважно, что он знал моё имя. Я понял, что нет смысла с ним дальше разговаривать и направился в том направлении, по которому пришел сюда. Ещё одной странностью было то, что в какую бы сторону я ни шел, луна постоянно смотрела на меня, но меня ничего не удивляло. Мне нужно было попасть в город.

Отворотка вывела меня совсем на другой участок трассы, как будто пока я по ней ходил, она сместилась в другое место. Теперь я уже не знал точно, в каком направлении находится город. Меня пытались запутать. Я понимал, что с такими успехами могу заблудиться в отворотках, которые возникают из ниоткуда и ведут в никуда, но несмотря на полный иррационализм происходящего, меня ничего не пугало. Я знал, что рано или поздно выйду отсюда, чего бы мне это не стоило.

Не каждый человек готов принять и осознать, что весь материальный мир — это иллюзия, причем не просто иллюзия, а удушающая иллюзия. Удушье заключается в связывании сознания ложными убеждениями о мире и о самих себе. Если каждый человек узнает, что этот мир во всем его многообразии создает он сам и что все мы существуем относительно друг друга, или, попросту говоря, друг у друга в голове, да к тому же все мы духовно едины, как клетки одного организма, возникает резонный вопрос — зачем нам деньги и какая сила держит всех людей под стеклянным колпаком иллюзий, передающихся из поколения в поколение вот уже несколько тысячелетий?

Теперь я точно знал, что ответ находится внутри Египетских пирамид. Я чувствовал, что огромная сила, которую я получил, была мне дана, чтобы я освободил этот мир от плена материи над сознанием и вернул людям величие, силу и свободу духа. Для этого первым делом нужно было разрушить пирамиды. Я не мог объяснить это откровение с позиции разума, а просто получал информацию из космоса — что пирамиды нужно демонтировать, потому что всё управление идет оттуда. Нужно было рассказать об этом всем людям и привлечь союзников.

Мне этого сделать не дали. Когда я вошел в город, меня сбросили с моста на проезжающий под ним поезд. Это сделали не люди — это сделали сущности, которые живут внутри пирамид. В какой-то момент моя внутренняя сила набрала такую мощь и уверенность, что люди вообще не могли подойти ко мне, пока я не оказался лежащим со сломанными ногами на крыше вагона поезда. Когда же это произошло, почти сразу откуда не возьмись появился автомобиль МЧС и ко мне поднялись несколько дяденек в военной форме, да ещё и с ружьями. Операция по моему «обезвреживанию» происходила четко и слаженно. Я отчетливо видел, что все это делает одна сила, а врачи и МЧС-ники — просто пешки. И зачем им, спрашивается, были нужны ружья? Первая фраза, которую я услышал из уст человека в военной форме, поднявшегося на крышу вагона, прозвучала так:

— Ну, здравствуйте, дети.

В той бумажке, которую я оставил на Сашиной могилке, в числе прочего я написал, что люди — это Божьи дети, которых дьявол обманывает и улавливает в свои сети. И теперь человек с ружьем, обращаясь ко мне, лежащему со сломанными ногами, говорил: «Ну, здравствуйте, дети». Мне было понятно, кто в его лице говорит со мной.

— Ну, здравствуйте, — ответил я.

Меня связали веревками и погрузили в машину. По лицам и разговорам участвующих в этом процессе людей я понимал, что они не видят того, что вижу я. Скорее всего им казалось, что они просто делают свою работу — спасают «упавшего» с моста человека. На самом деле они были просто управляемыми матрицей исполнителями, выполняющими операцию по «обезвреживанию» пробужденного от иллюзий человека. Я по-прежнему не чувствовал страха и, несмотря на перелом обоих ног, боли тоже совершенно не чувствовал.

Между тем радиосигнал, который посылался в мою голову, становился все сильнее. Именно этот радиосигнал скинул меня с моста. Когда это происходило, было впечатление, что какая-то часть меня не подчиняется моей воле. Вероятно, это было мое «эго» — с того момента, как я освободился от него, оно стало активно пытаться войти в меня обратно и доминировать, но получалось это у него только короткими урывками. Именно оно транслировало радиосигнал в мою голову и заставило мое тело спрыгнуть с моста. Наверное, правильнее будет сказать не «оно», а «они», потому что радиосигнал походил на множество голосов, которые звучали со всех сторон как шепот. Они мне внушили, что мост, по которому я шел, сейчас взорвется. Вокруг всё действительно сильно громыхало. Казалось, что вот-вот должно что-то произойти. Как наивный ребенок я поверил в эти вибрации и подчинился их требованию совершить отчаянный прыжок на проходящий под мостом поезд. Они взяли меня обманом.

Теперь меня начали давить психологически, перечисляя все мои неблаговидные поступки с самого рождения. Это было похоже на нескончаемый поток обвинений, который лился в мою голову и был очень похож на тот «зеркальный» голос, приходивший ко мне в детстве. Только теперь он не был дружелюбным. В этом голосе сочетались злоба, властность и змеиное шипение. Я чувствовал, что они хотят забрать мою силу и вбить меня в состояние страха и покорности ко всему происходящему. В это же время дяденька с ружьем включил видеокамеру и, наставив её на меня, спросил:

— Почему ты прыгнул с моста?

И в этот момент подавляющий моё сознание радиосигнал снова полностью перекрыл мою волю. Как запрограммированный я ответил:

— Потому что в 13 лет я заключил сделку с дьяволом.

Я не собирался разговаривать с этими людьми, а тем более говорить в камеру таких слов. К тому же мне тогда было не 13 лет, а значительно меньше. Но слова выходили из меня, словно их говорил за меня кто-то другой, и говорил «он» совсем не то, что сказал бы я, не будь я подавляем этим радиосигналом. Можно сказать, что из меня просто выдавили эти слова.

После моих слов дяденька с ружьем довольно улыбнулся, словно ему это и было нужно, и выкрикнул куда-то вверх.

— Готово, выключай.

Было непонятно, к кому он обращается, потому что сверху была только крыша фургончика, в котором меня везли, но после его выкрика я почувствовал, как перед глазами гаснет свет. Это произошло почти моментально — меня ничем не кололи и не ударяли, а просто выключили, в буквальном смысле этого слова — как выключают компьютер из розетки. Я даже не успел ничего подумать: раз — и свет погас.

Не хочу в подробностях описывать всё, что происходило потом, потому что это долго и настолько нереально, что Алиса в стране чудес просто отдыхает. Расскажу вкратце: очнулся я в больнице, в гипсе. Оттуда меня в оперативном порядке перевели в психушку. Я понимал, что всё это делается специально, чтобы скорейшим образом вернуть меня в так называемую «реальность». Теперь я знал, для чего на самом деле существуют подобные заведения — стоит человеку увидеть то, что ему видеть «не положено» и его прячут в такое заведение, где сразу начинают глушить таблетками и уколами, пока он в письменной форме не признает свою неправоту и не откажется от увиденного. Причем в этих делах рассчитана каждая деталь и мелочь — даже сломанные ноги входят в этот точный и коварный расчет, чтобы человек не мог никуда скрыться от системы.

Я видел что люди, которые участвуют в этом процессе, совершенно ничего не понимают. Было ощущение, что я попал в мир каких-то человекоподобных роботов — все они были запрограммированными исполнителями, которые поступали со мной согласно инструкциям. Но сама последовательность этих инструкций не оставляла сомнений в том, что система составила их как раз для таких случаев — обезвреживать пробудившихся от спячки людей.

Матрица, она же мамона имеет ярко-выраженную женскую природу. Это не попытка оскорбить прекрасную половину, а сухая констатация факта. Скорее всего, оба слова происходят от коренного слова «мать», а мать как известно любит всё держать под контролем — у неё всё расставлено по полочкам, подписано и пронумеровано. Сюда же можно отнести однокоренное слово «материя».

Доктор, которому меня передали, был мужчина. Более того, он относился к тем редким мужчинам, которые не становятся шестеренками матрицы и которые не только вполне её видят и осознают, но ещё и находят достаточно воли и мужества, чтобы не подпадать под её воздействие. Он мне сказал:

— Я не буду тебе ничего назначать и на днях выпишу отсюда. Тебе здесь делать нечего.

Я благодарно кивнул. Находится среди сгустков темных энергий в лице пациентов этой клиники, которым я пытался рассказать про Бога и Любовь, а они в ответ смеялись, было действительно неприятно. Большинство из них потеряли адекватность от злоупотребления алкоголем, который крепко и надолго блокировал сознание этих несчастных людей. Я понимал, что выписывая меня, доктор идет против инструкций.

— Но имей ввиду, — добавил он, — что очень немногие люди видят то, что видишь ты. Будь с этим осторожнее.

Я снова кивнул. А видел я действительно много: я видел, как облака в небе приобретают очертания человеческих лиц и у меня не было сомнений, что это развоплотившиеся существа, достигшие освобождения от мира твердых материй. Я видел, как общаются между собой растения и птицы. Одним словом, я видел что всё, абсолютно всё имеет свой дух — мир был живым потоком энергий, а люди… люди были отрезаны от него и не видели этого, потому что если бы их глаза хоть на миг открылись, они перестали бы заниматься самоуничтожением во имя золотого тельца. И это была лишь малая часть того, что я видел и слышал — внутри меня были открыты все заслонки. Это было невероятно, и в то же время я понимал, что это — наша истинная природа и что люди намеренно уведены от своей Божественной сути в мракобесие материального мира. Моя попытка донести это до людей закончилась переломом ног и психиатрической клиникой.

Потом меня перевезли в другую больницу — на операцию по восстановлению ног. Конечно же, меня не спрашивали, согласен я или нет — всё решали за меня. Мне хотелось, чтобы все эти люди просто оставили меня в покое. Мне хотелось вырваться из тисков этой громадной самообслуживающейся машины и уехать в монастырь, закрыться в келье и не видеть всего этого безумия. Но больше всего мне хотелось избежать хирургических вмешательств в мой организм. Теперь я ни на йоту не сомневался, что медицина — главный убийца человеческого духа, и что она полностью контролируется силами зла. Дождавшись приема у хирурга я сказал, что отказываюсь от операции.

— У тебя открытый перелом, — сказал хирург, — если ты откажешься от операции, то не сможешь ходить.

Всем нутром я чувствовал, что они — все эти живущие в иллюзиях люди — специально пытаются меня запугать, чтобы я засомневался в своей силе и согласился на хирургическое вмешательство.

— Смогу, — ответил я. — Выпишите меня отсюда.

Мать и отец, узнав о моей выписке, были категорически против. Они настаивали, чтобы я согласился на операцию, но я твердо ответил нет. У меня не было сомнений, что я встану на ноги. Я ЗНАЛ, что болезней не существует и что все болезни специально придуманы врачами. Человеческий организм может исцелиться от любой травмы, если этому не препятствовать ложными доктринами и собственными страхами.

Вокруг меня не прекращалась внешняя активность — почти каждый день приезжали друзья и знакомые, и все как один говорили голосом этого мира. Было ощущение, что всё это — один человек, который в разных лицах крутится вокруг меня и пытается поскорее вернуть к обычаям и ценностям материального мира.

Я не собирался возвращаться в матрицу — я твердо знал, что мне нужно в тот храм, где нам предсказали рождение сына. Выписавшись из больницы я настоял, чтобы Виталик отвез меня туда. Мы выехали поздно ночью и к утру были в храме. Когда мы туда приехали, весь мир — деревья, птицы, солнце, луна и звезды говорили мне, что я приехал по адресу. Всем существом я чувствовал, что весь Божий мир хочет, чтобы я остался в этом храме. И та сила, полученная от поцелуя солнца, которая открыла мне глаза — сила Любви, Божественный огонь, тоже хотели, чтобы я остался здесь. Виталик этого не видел — он нервно смотрел на часы и хотел скорее вернуться в город к своим терминалам, а я видел и чувствовал это всем сердцем. Но, вышедший мне навстречу священник так не считал. Поигрывая ключами и не слушая никаких аргументов, он бескомпромиссно отрезал, показывая на ноги в гипсе:

— Нам тут инвалиды не нужны.

Для меня это было дико. Всё живое вокруг хотело, чтобы я остался тут и только человек не видел этого. Передо мной стояло ещё одно лицо этого мира, только в черной рясе.

— Я не могу возвращаться в город, — сказал я. — Я ВСЁ ВИЖУ!

Последние слова как-то на него подействовали, но стену не пробили.

— Подлечи ноги, а потом возвращайся, — сказал он. — Нам тебя с такими ногами даже некуда определить.

Я понимал, что бессилен перед этой стеной. Для меня всё упиралось в душу, а для него — в ноги. В отчаянии я покивал головой — дальнейшие разговоры не имели смысла. Был вариант выгрузиться возле стены храма и остаться сидеть, погрузившись в единство с Богом и не нуждаясь совершенно ни в чем, но я понимал, что даже этого мне, скорее всего, сделать не дадут.

— Поехали в город, — сказал Виталик. — Я сниму тебе квартиру. Возвращайся к работе и восстанавливай ноги.

Я слышал, что это говорит не Виталик — это был голос этого мира, который с самого начала всеми способами пытался затянуть меня в себя. Отовсюду мне предлагали помощь в виде денег и других материальных благ, и всё это было действием одной и той же силы. Мне было некуда ехать. От безысходности своего положения, я согласился.

Дальше всё происходило как по мановению волшебной палочки — сидя в большом кресле уютной и очень приличной квартиры я наблюдал, как Виталик и его отец, которого зовут дядя Саша, заносят в квартиру мои вещи и собирают компьютерный столик. Через несколько мгновений на столе стоял старый добрый компьютер, готовый к зарабатыванию денег, и дружелюбно смотрел на меня черным матовым экраном.

Через пару недель как ни в чем не бывало приехала Ольга с малышом. Она была загоревшая и отдохнувшая после отдыха в Анапе.

— Привет, сладенький, — с невинным видом поздоровалась она.

Горчичное зерно

«…ибо прошлое разрушалось бесконечно, поглощая само себя, готовое каждое мгновение кончиться совсем, но так никогда и не кончая кончаться…»

(Г.Г.Маркес, «100 лет одиночества»)

Мне ещё предстояло во многом разобраться и многое осмыслить, но одно я знал точно — что жить с Ольгой я не буду. Для меня была совершенно очевидна связь между «дружелюбным» голосом из детства, который пришел ко мне ночью, компьютером и ней. Все вопросы и загадки, которые не давали мне покоя на протяжении многих лет, в одночасье распутались. Я стал видеть мир в совершенно ином свете — глазами Вечности, а ключевых людей, которые прошли через мою жизнь, увидел в новой плоскости — вне времени. Наступившее прозрение открывало поразительные вещи, которых я раньше не видел.

Вся моя жизнь предстала как бы крохотной режиссерской постановкой, в которой одни и те же актеры встречались мне под разными ролями и масками на протяжении всего пути. Впервые я отчетливо увидел, что с того момента, как дьявол пришел ко мне со своим предложением, компьютер был со мной всё это время. Он был со мной дома, в школе, в колледже и даже в тюрьме. Он стоял на столе в ту роковую ночь, когда я совершил преступление, и он же был предметом этого преступления. Он был со мной после освобождения из тюрьмы.

Всё это был один и тот же чёртов компьютер, и все события крутились вокруг него. Для меня это было поразительное открытие — оказывается, сделка с дьяволом действовала на протяжении всех этих лет, только раньше я не понимал этого.

Моя жизнь собралась в крохотное зернышко, в котором нет времени, нет имен и нет никаких ярлыков: Александр, Ира «Солнышко», Ольга, и многие другие — это лишь крупицы одного сознания. В уме выстроилась хронология из разговоров с различными людьми в разные периоды, которые казалось бы никак между собой не связаны. Теперь — вне времени — взаимосвязь стала видна, и это открыло удивительную картину:

Следом за компьютером, почти сразу появилась она — в лице Иры «Солнышко»:

— Я согласна с тобой встречаться только тогда, когда у нас будет квартира в городе…

…Квартира символизировала нечто большее, чем просто жилье. Тимур, надоумивший меня на убийство человека, тоже был лишь частью чужого сценария по захвату «квартиры»:

— Есть только один неприятный момент, — сказал он. — После переоформления квартиры, хозяина придется убить…

…Эта условная «квартира» символизировала собой мир, в котором правила Любовь. До той роковой ночи Александр и я были единым сознанием. И вот дело сделано — раскол произошел. Мы с Ирой «Солнышко» лежим в постели, в наше окно светит луна:

— Ну вот, — сказала она, прижимаясь ко мне обнаженным телом. — Квартира у нас есть. Теперь нам нужна машина…

…И вот я собираюсь покупать автомобиль. В это же время продавец компьютеров Александр привез и установил в мой офис очередной компьютер — интернет-сервер.

— Какую будешь брать себе машину? — спросил Александр, когда мы с ним разговорились.

— Пожалуй, Лексус, — ответил я, тогда ещё ничего не понимающий в том, что на самом деле происходит вокруг.

…Машина есть и вот, спустя короткое время, продавец автомобиля Александр Штукман знакомит меня в кафе со своей девушкой. На этот раз она пришла ко мне в лице Ольги:

— Тебе нравится новая машина? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— У меня есть мечта, — сказала она. — Я хочу ребенка…

Диалоги из разных лет складывались в причудливую мозаику: она действовала поэтапно — квартира, машина и, наконец, ребенок — всё это было похоже на какой-то дурной сценарий. Выходило, что я был просто слепым исполнителем её капризов. После всего, что мне открылось, развод с Ольгой был неизбежным. Продолжать эти отношения было бы чистым безумием — это был бы не только мазохизм для души, но и травмирование психики ребенка.

Я постарался как можно спокойнее и мягче объяснить Ольге всё, что думаю по поводу наших отношений, и мы расстались. Она уехала к маме. Я понимал, что при всем желании не смогу остаться с Даниилом. Оторвать от себя сына было очень нелегко, но это была расплата за все мои глупости и ошибки, которую я вынужден был принять.

На самом деле эта история началась очень давно — задолго до моего рождения. Именно при таких обстоятельствах случился раскол единого сознания, и между двумя семьями началась война, о которой говорится во многих древних легендах. За счет разделения людей материальный мир стал активно овладевать человеческим сознанием. Несомненно, что дьяволу это и было нужно, потому что когда миром правила Любовь, в нём не было места для денег, компьютеров, тюрем и дорогих машин. Тяжело осознавать, что это было сделано моими руками, а самое неприятное — что моими руками, но отнюдь не по моей воле…

Множество воспоминаний из разных периодов жизни легли передо мной в виде ответов на все вопросы. Я вспомнил, как в детстве мой учитель программирования Александр Генрихович пришел на занятия в очках с треснувшим левым стеклом. Когда я спросил, что у него со стеклом, он ответил:

— Я упал.

Тут же я вспомнил, как после выхода из тюрьмы я приехал к отцу в больницу, где он лежал с переломом правой руки. Его ответ был таким же:

— Я упал.

Это сделала гордость — она привела к падению нашего сознания. Одному она забралась через глаз в сердце, другому предложила сделку, которую тот заключил правой рукой. Все это случилось очень давно, но повторяется снова и снова в новых людях и в новых рождениях…

Фирма, в которой работал Александр, называлась «Оникс» и это название тоже не было случайностью — такой камень часто упоминается в Библии, а эта книга отражает не только внешние события из истории человеческого рода, но и внутреннее устройство мироздания.

Мне стало понятно, что мы с Александром — это и есть Библейский камень «Оникс», который расколола гордыня. Чья? — моя, его, Ирины или другой Ирины — сейчас уже не важно. Скорее всего, наша общая, потому что сознание всех людей было единым. В сущности, оно таким и осталось, но, как следствие эгоизма, большинство людей перестали видеть духовную сторону мира и осознавать себя частью единого.

Взаимосвязи прослеживались буквально во всем: Виталик из Колпино появился, когда я познакомился с Ирой «Солнышко». Другой Виталик из Колпино помирил меня с Ольгой, когда мы должны были расстаться. Определенно, что персонаж «Виталик из Колпино» был ещё одним из действующих актеров этой постановки — моим кармическим спутником, выполняющим свою функцию согласно сценария.

Это не попытка систематизировать людей по именам или другим критериям и свести к какому-то общему знаменателю, нет — карма очень давно всё систематизировала за меня: имена, даты рождения и прочие цифры — это лишь квинтэссенция кармы, что-то типа наших порядковых номеров. Открытое духовное зрение лишь дает возможность увидеть эти кармические взаимосвязи.

Поразительным было и осознание того, что все духовные сущности, о которых я когда-либо слышал или читал, не были выдумкой. Оказывается все эти боги, дьяволы, асуры, дэвы и прочие духи поднебесной реально существуют. Более того, они живут здесь среди нас — одеваются в обычных людей, играют какие-то роли, ведут дела, управляют людьми в малых и больших количествах, арендуют наши сердца, программируют наше сознание и бесконечно играют в свои игры, далекие от принципов человеческого единства и открытости.

Среди прочих откровений было очень неожиданным и то, что число 31, которое встречалось мне на протяжении всей жизни — это число Люцифера. Раскладывать и объяснять это не хочу, да это и не требуется. Просто это ещё один из множества элементов огромной мозаики, которая легла передо мной, как собранный пасьянс. Почему я был награжден этим числом, для меня тоже не было загадкой — оно досталось мне по наследству от генетических родителей.

Всё это — лишь малая часть откровений, которые мне открылись. От полученной информации голова просто разрывалась на части. Хотелось каким-либо способом донести до людей Истину, и я был готов снова выйти на улицу, чтобы кричать об этом каждому встречному прохожему, но во мне уже не было той силы, которую я получил изначально. Вся полученная сила ушла на восстановление ног — я непрерывно направлял свою мысль на исцеление переломов. Чтобы разогнать кровь и не дать образоваться гематомам я крутил ногами, как при езде на велосипеде. Чтобы зарастить переломы я прикладывал к этим местам ладони рук и направлял из них энергию сердца, при этом мысленно сращивая кости. Я визуализировал себя стоящим на ногах или танцующим. Самое главное — я верил, что встану и буду ходить как раньше.

В скором времени я уже мог ходить с тростью, а ещё через короткое время и без неё. На восстановление ног мне потребовалось чуть больше месяца. Врачи говорили, что если я откажусь от операции, то никогда не смогу встать на ноги. Для меня это было очередное подтверждение того, что медицина ничего не ведает и что человек обладает безграничными возможностями, а человеческий организм — великое чудо.

Правда, богатырской силушки больше не оставалось. Оставались только огромные многомерные пласты Библейских откровений, которые полностью перекрывали все научные теории и устоявшиеся в обществе представления о жизни. Более того, они не имели ничего общего с теми приземленными до обывательского уровня трактовками писаний, которые дает современная церковь. Было впечатление, что весь существующий аппарат государственной власти вкупе с религиями и ученым сообществом намеренно скармливает людям ложь.

Несколько слов об этих откровениях: мне стало понятно, что Истина далека от плоскости, в которой лежат человеческие «знания» именно потому, что «знания» для того и закладываются в нас — чтобы увести от Истины. Они — все эти «знания» и научные открытия, почему то не рассказывают о главном — что все люди едины, как клетки одного тела, а это так и есть. Можно сказать, что все мы — один большой человек, или, условно выражаясь, Ангел. Мы разделены только в уме.

Евангелие повествует миру не просто историю одного человека — Иисуса, который где-то когда-то жил и был распят. Евангелие — это многомерная книга, не привязанная к конкретной точке времени. Она повествует во-первых историю Иисуса как отдельной личности, во-вторых историю всего человеческого рода и в-третьих историю каждого отдельного человека на этой земле. Это только три плоскости, которые открылись мне. Возможно, что их гораздо больше. Между ними можно привести связующую нить:

1. Христа-человека (Иисуса) распяли первосвященники и римская власть, то есть — власть и религия. Это исторический факт.

2. Христа-ангела (всех людей) разделили государства и церкви, то есть опять же — власть и религия. Тут уместно привести строки из Евангелие: «…воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили… хитон же был не сшитый, а весь тканный сверху…».

Нетрудно догадаться, что «не сшитый, а тканный сверху хитон» — это земное покрывало, а «воины», которые его делили — это войны. Никто не оспорит, что войны разделили землю, а кто их устраивал во все времена? Ответ очевиден — власти и церкви.

3. И Христа в каждом отдельном человеке (человеческое сердце) распинают социальное неравенство и различные вероисповедания, то есть опять же — власть и религия.

Это маленький пример многомерности Евангелие. Символ распятия очевиден — для Любви, коей несомненно является Бог, нет ни государств, ни христиан-мусульман-иудеев и прочих. Для Бога каждый человек — это часть его самого, поэтому, когда люди разделяются между собой: «ты немец, он еврей, я русский» — Бог распят — для Любви нет национальностей; когда люди разделяются: «вы мусульмане, мы христиане, они кришнаиты» — Бог распят — для Любви нет этих штампов и бутафории. Бог Един, мир Един и люди все Едины.

Другой пример:

1. Иисус-человек распят на Голгофе.

2. Иисус в каждом отдельном человек распят в голове.

Голгофа-голова — созвучие очевидно. К этому созвучию можно добавить, что Голгофа в писании имеет второе название — лобное место… Дальше можно не продолжать, Евангелие целиком пронизано созвучиями, аллегориями, и символами.

Во всем этом нет никакой игры слов, просто следует понять, что Богу не составляет труда вложить в текст много пластов информации, которые будут и выглядеть созвучно, и подходить под любой язык и под любой временной отрезок, а вот человеку, чтобы раскрыть эти пласты, надо поднапрячься.

Если собрать все книги, написанные человечеством за пять тысячелетий, из них можно выстроить огромную башню высотой до неба. Собственно говоря, это и есть Вавилонская башня — огромная, раскиданная по всему миру в виде книг, «знаний», «научных открытий», «догм» и прочих изысканий человеческого ума. Эта башня продолжает расти по сей день — в ней множество этажей и тысячи залов на любого читателя. Она выросла настолько, что блуждая в её лабиринтах современному человеку очень трудно найти Истину и докопаться до первоистоков. То, что мне удалось это сделать — это великое чудо, за которое пришлось заплатить немалую цену — пройти все круги ада и потерять всё, включая самого себя.

Истина настолько проста, что, наверняка, не каждый согласится принять её за Истину, ведь куда привычней верить в ложь — крепкую, объемистую и подкрепленную «научными доказательствами» и «историческими фактами» — и то, и другое заключено в кавычки по причине полной несостоятельности.

Кристалл отражал Истину, полученную из первоисточника, в самом чистом виде. Я это понимал умом и чувствовал сердцем. Всё очень просто: во всем мире Любовь — это единая вера, единый закон и единая религия. Собственно, кроме Любви никаких законов и религий вообще нет и быть не может — это основа основ и начало начал. В те времена абсолютно все люди это знали, и не было никаких искажений, никаких неправильных трактовок или двояких толкований, и не нужны были никакие книги, чтобы выразить это. До нас это дошло только в символах, в образах животных, а раньше все люди понимали друг друга без слов — телепатически, потому что во всем мире был один язык — язык сердца.

Попробуй сейчас донести это до подростка, шагающего с бутылочкой пива на футбольный матч. Попробуй донести это до военных, готовых при первой же команде запустить ракеты и развязать кровавую войну. Попробуй донести это до банкиров. В нынешней реалии это может стать отличным поводом для шуток на каком-нибудь очередном камеди-клаб, или предметом для долгих споров и жарких дискуссий между, например, какими-нибудь православными христианами и ортодоксальными иудеями.

И ещё важный момент: я не собираюсь вступать в клуб «трактователей» Библии и кому-то что-то доказывать. В различных книгах и в интернете есть множество трактовок практически на любой стих из Библии — все они спорные, противоречивые и отличающиеся друг от друга. Человеческий род страдает этим занятием уже очень давно. Всё, что я написал — это не очередная «трактовка» и не повод для научных или религиозных споров, а просто маленькая толика той огромной информации, которую я получил свыше. Человеческий разум может с ней не соглашаться, искать опровержения или приводить какие-то другие трактовки — на то он и разум. Точно знаю, что кому надо понять, тот поймет и примет.

В Евангелие есть такие слова: Царство небесное подобно зерну горчичному. Теперь мне открылось их значение: все люди существуют в очень маленьком пространстве — в голове друг у друга. Только кажется, что людей огромное множество, а на самом деле — духовно — есть всего несколько человек, которые отражаются на Земле в миллиардах маленьких человечков. Поэтому на протяжении многих веков мы снова и снова встречаем одних и тех же людей. Отсюда при каждой новой встрече и возникает чувство, что мы уже раньше встречались и что мы очень давно знакомы — это так и есть. Да и времени на самом деле нет, время — это иллюзия. Все мы существуем только в одной точке времени — здесь и сейчас, и это «здесь и сейчас» существует всегда — это и есть вечность.

Путешествие

«— Странное совпадение!

— Если верить в совпадения. Предпочитаю неизбежность.»

(из к/ф «Трасса 60»)

После расставания с Ольгой прошло несколько месяцев, которые моя душа была на лезвии ножа: компьютер — этот чертов компьютер делал всё, чтобы я снова оказался вовлечен в игры материального мира. Создавалось впечатление, что компьютер полностью контролируют сознание людей, потому что со стороны всех моих родственников, коллег и друзей делалось всё, чтобы я поскорее позабыл касание Любви и те события, которые за ним последовали. Когда я делился пережитым с близкими, мне говорили: «Не думай об этом, думай о зарабатывании денег». Не думать об этом я не мог, но надо было закрыть счета.

Собрав свою волю в кулак, я закончил и запустил два крупных интернет-проекта. Они полностью покрыли все вложения, которые были в меня сделаны. Люди, с которыми я работал в этой сфере, были очень довольны и строили большие планы по дальнейшему развитию проектов, но я чувствовал сердцем, что всё это — не то. После пробуждения у меня не оставалось сомнений, что история сделки с дьяволом тянется за мной из прошлых жизней, как шлейф. Развод с Ольгой и наркотиками ничего не решали — пока я продолжаю работать за компьютером, сделка продолжает действовать и я понимал это с полной ясностью. Так же я понимал и то, что должен покончить с ней раз и навсегда.

Между тем, внешний мир создавал все условия, чтобы я активно продолжал компьютерную деятельность — сулились сладкие обещания в будущем и гарантировалась стабильность в настоящем. Мне пророчили, что в скором времени мои проекты войдут в топы лучших сайтов и будут пропускать через себя миллионы посетителей. Это звучало заманчиво, год назад я мог только мечтать о таких прогнозах, но теперь это были для меня пустые слова. Для меня гораздо важнее было разорвать колесо рождений в квартире номер 31.

Когда я обмолвился, что после тестирования проектов я оставлю компьютерную деятельность, меня стали продавливать тем, что я должен продолжать работать, чтобы помогать ребенку. В этом был какой-то холодный и безжалостный рационализм, прикрытый высокими ценностями: Даниил был единственным аргументом, который связывал меня с прошлой жизнью. У меня не было сомнений в том, что сын — это подарок от Бога, но также не было сомнений и в том, что он же — моя расплата. Я отнял у человека сына и теперь я сам лишался сына.

Оставляя работу я точно знал, что без моих денежных переводов сынок не останется голодным — мама Ольги все времена была надежной подушкой безопасности для своей дочери. Но мне также было понятно и то, что когда я перестану высылать деньги, Ольга лишит меня возможности видеться с сыном. И тем не менее, продолжать работу за компьютером, делаясь при этом врагом собственной душе, я больше не мог. Это был не простой выбор.

Проведя некоторое время в полосе мучительных сомнений, я принял окончательное решение вернуться в храм и тем самым навсегда поставить точку в отношениях с дьяволом. Ноутбук я подарил Ольге, а рабочий компьютер вернул в офис. По сути, все компьютеры вернулись туда, откуда они пришли.

На оставшиеся деньги я приобрел гитару: поскольку я больше не мог заниматься тем, что любил с детства, я решил заменить это музыкой. К тому же, когда решаешься провести жизнь в застенках монастыря, невольно задумываешься о том, чем ты будешь заниматься там вечерами.

Так, собрав немного вещей первой необходимости и попрощавшись с родными, я отправился автостопом в храм. Ноги были восстановлены, поэтому на сей раз у служителей не нашлось предлогов, чтобы мне отказать, и я попал в число послушников. Меня распределили в столярную мастерскую. Пройдя краткий инструктаж, мне выделили рабочее место.

Моим соседом по столу оказался парень по имени Александр. Меня это не удивляло, скорее наоборот — я начал отчетливо понимать причину этой закономерности. Мы сидели и шлейфовали наждачной бумагой иконостасы, а между нами на стене висело распятие. Тут же рядом валялась вырванная страница из детского учебника по арифметике, на которой лежали инструменты. На странице была нарисована девочка с яблоками и приведена задача: «в первый день Ира собрала 13 яблок, во второй день Ира собрала 18 яблок. Сколько всего яблок собрала Ира?».

Глядя на этот листок, я уже не понимал — это реальность или сон. Тут же мне вспомнилось, как много лет назад мы с Александром ехали в поезде в роковую для нас обоих ночь.

— Как зовут твою девушку? — спросил он меня тогда.

— Ирина, — ответил я.

— Правда? — воскликнул он. — И мою девушку тоже зовут Ирина.

Было очевидно, что все эти совпадения не случайны. Арифметика была проста — девочка Ира собрала 31 яблоко — число Люцифера. Во многих источниках говорится, что Люцифер — это ангел. До падения он действительно им был, но, пав на землю, разделился — Александр, две Ирины и я — это и есть Люцифер. Некогда это был единый ангел, внутри которого мальчик и девочка любили друг друга чистой и бесконечной Любовью. Впрочем, это было так давно, что многие из нашего колена уже не помнят этого. Распятие, которое висело между мной и Александром, было очень символичным.

На следующее утро меня позвал на беседу тот же служитель, который не позволил мне остаться в храме, когда я приехал сюда в первый раз. Отведя меня в сторонку, он заявил неожиданную новость:

— Ко мне подходили правоохранительные органы и спрашивали, есть ли у нас человек с твоей фамилией…

Это было похоже на какую-то злую шутку. «Православный храм, правоохранительные органы — всё у них справа, а где же сердце?», — подумал я. Мне было очевидно, что это — очередные козни матрицы, но служитель так не считал. Он решил, что я что-то совершил и скрываюсь в храме.

— Они ошиблись, — ответил я. — За мной ничего нет.

— Нам тут не нужны проблемы, — ответил служитель. — Я попрошу тебя собрать вещи и покинуть храм.

Я стоял и не верил своим ушам. Это говорил мне человек, который считал себя батюшкой. Более того, это говорило мне лицо церкви, которая должна безоговорочно оказывать помощь людям, нуждающимся в Божьей защите, не идя ни на какие компромиссы с внешним миром, особенно учитывая то, что за мной действительно не было никаких правонарушений, если конечно не считать правонарушением расторжение договора с дьяволом.

Так я проработал в монастыре всего один день. Жалею, что мне в тот момент не хватило решимости сказать этому служителю в глаза, что он поступает не по совести и уж точно не по Божьей заповеди — ему не мешало бы услышать правду. В полном отчаянии я собрал вещи и направился в сторону дороги. Я чувствовал себя один на один с этим миром, который хочет сломать меня духовно и вернуть в «матрицу», всеми силами пытаясь показать, что других вариантов у меня нет.

Перед тем, как я вышел за ворота храма, ко мне подбежал один из послушников и спросил, почему я уезжаю. Я вкратце объяснил ему ситуацию.

— Поезжай на Валаам, — сказал он. — Там много монастырей, которые больше отдалены от внешнего мира, чем этот храм.

Я почувствовал, что через этого послушника со мной говорит Дух, который вел меня все эти годы к пробуждению. Раньше я уже слышал про Валаам — это остров в Карелии, который исторически считался обителью русских православных храмов и монастырей, местом для паломничества и ухода от мира. Поблагодарив за совет, я направился на шоссе. Направо был Петербург, налево — дорога на Валаам. Не раздумывая, я поехал дальше — по дороге сердца.

Харлу

«Иногда истина не имеет значения. Главное, что ты её знаешь» (из к/ф «Город грехов»)

Когда идешь небесным путем, промежуточные маршруты не имеют четкой гавани и могут измениться в любую секунду по велению сердца. Так произошло с маршрутом на Валаам. В тот день я не добрался до острова и остановился заночевать на берегу Ладоги, на спуске к воде.

Искупавшись, я собирался ложиться спать, как на обочине дороги остановился автомобиль. Из него вышел молодой парень и, спустившись к воде, нырнул в озеро. То, что человек захотел искупаться ночью именно в том месте, где на склоне стояла моя палатка, можно было бы посчитать случайностью. Но когда парень вылез из воды и, увидев меня, предложил подняться с ним к машине, я был действительно удивлен — он достал из салона пакет с булочками домашней выпечки с различными начинками и угостил меня. Это произошло так просто и естественно, словно так и должно было быть.

— Вот, попробуй, — сказал он. — Это наше Карельское блюдо.

Я не был сильно голоден, но сам факт, что вкусные Карельские булочки свалились на уставшего путника ночью в совсем нелюдном месте буквально из ниоткуда, наполнил меня чувством бесконечной благодарности к Творцу. В этот вечер мне вспомнились слова из Евангелие: «…не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться». Это действовало. Небо подмигивало мне мириадами звезд. И это действовало не только в тот вечер, но и на протяжении всего последующего путешествия.

На утро я вышел на дорогу и начал голосовать. Почти сразу остановился синий микроавтобус с Евангельским значком в виде рыбки. Меня это почему-то уже не удивляло, а скорее приводило в восторг — мне открывался совершенно новый мир — мир за пределами логики и разума. Водителя звали Алексей, он работал служителем в Евангельской церкви, в поселке с финским названием «Харлу».

Пока мы ехали, Алексей рассказал, что вот уже несколько лет как он обратился к Богу и стал служителем. При его церкви работает реабилитационный центр по лечению алкоголиков и наркоманов, поэтому работы хватает — возвращение к жизни зависимых людей, церковное хозяйство, проповеди и многое другое.

— А ты куда направляешься? — спросил он.

— На Валаам, — ответил я. — Хочу там остаться в монастыре.

Алексей посмотрел на меня и ненадолго призадумался.

— Много ли пользы будет оттого, что ты закроешься в келье и будешь посыпать себе голову пеплом? — спросил он. — Поехали со мной, мы строим ещё одну церковь и при ней большой реабилитационный центр. Поможешь в строительстве.

Когда он говорил эти слова, я почувствовал такое же касание Духа как при разговоре с тем послушником, который направил меня на Валаам, и понял, что через Алексея со мной говорит моя путеводная звезда.

— Хорошо, — согласился я. — Поехали строить церковь.

— Отлично, — сказал Алексей. — Только надо этот вопрос с Виктором Александровичем согласовать.

Когда я услышал это имя, мне сразу вспомнилось, что так звали папу Александра — я запомнил это с того дня, как мне зачитывали приговор в зале суда.

— Кто такой Виктор Александрович? — спросил я.

— Пастор церкви, — ответил Алексей.

Это было ещё одно совпадение по именам. Конечно, формально это был другой Виктор Александрович, но только не для меня. Мы поехали знакомиться с пастором.

Виктор Александрович встретил меня достаточно дружелюбно, как будто ждал этой встречи, но я всё же чувствовал некоторую дистанцию. Будучи отцом, я мог его понять. Почти без слов мы попили чаю на терраске его дома. Слова были не нужны — мы оба всё понимали.

— Ну вот мы и познакомились, — сказал Виктор Александрович, когда мы закончили чаепитие.

Моё участие в строительстве церкви было одобрено. Именно тогда я начал понимать корни всех религий и человеческого неравенства. Так я приехал в поселок Харлу.

Новая церковь строилась рядом с действующей. По проекту это выходило большое двухэтажное здание, на первом этаже которого будет церковь, а на втором — реабилитационный центр. Действующая церковь имела такую же организацию, но была значительно меньше по размерам. В строительстве здания принимали участие реабилитанты и служители действующей церкви. Здесь всё существовало почти автономно от внешнего мира — свой участок земли, своя банька, свой транспорт и своё большое картофельное поле. Хозяйство велось своими силами.

Я жил в палатке недалеко от церкви. Коллектив был очень дружный и работалось легко. Каждый день — будь я с лопатой днем или с гитарой вечером — меня переполняло чувство внутренней свободы и единства со всем миром. Прошлое и будущее не имело никакого значения — здесь и сейчас было прекрасным и неповторимым. Каждое мгновение я чувствовал присутствие Бога буквально во всем.

Здесь я познакомился с музыкантом Эдгаром, который стал моим первым учителем игры на гитаре. Эдгар проходил реабилитацию от алкоголя — как и многие другие в этом обществе, он стал жертвой пагубного пристрастия. Для реабилитационного центра он был довольно редким персонажем, потому что в своем большинстве сюда приезжали на лечение не музыканты, а люди, до безобразия потерявшие себя как внутренне, так и внешне. Эдгар сильно выделялся из общего числа реабилитантов — он был вполне адекватен и он был замечательный гитарист. Глядя, как он исполняет сложные композиции, мне казалось, что передо мной сидит сам Элвис.

Самое невероятное было то, что ещё позавчера я сидел за компьютером и вопреки своему сердцу окучивал матрицу, вчера был послушником в православном храме, а сегодня я здесь — строю церковь и учусь играть на гитаре у настоящего музыканта, который опять же по воле случая оказался именно в это время именно в этом месте.

Время летело незаметно: днем я вместе со всеми участвовал в строительстве, а вечером шел к реке и занимался музыкой — учился простым аккордам и переборам. Иногда я писал стихи, в которых пытался выразить пережитое. Эти стихи я публично читал во время служений, Библейских часов и других церковных собраний. Одно из них особенно сильно передавало суть и глубину осознаний — оно было написано по мотивам книги Откровение, также известной как Апокалипсис. Стихотворение называется «Четыре Всадника»:

Такой удивительный видел я сон — Наш сказочный мир от начала времен, Сознание людей было чистой рекой И в мире царили Любовь и покой, Легко и свободно я шел по воде, И видел в воде отражение людей — Прекрасных, красивых и сильных мужей, И девы, что были рассвета нежней, Веками Любовью журчало течение, Но вдруг, по воде пробежало волнение, И тут я увидел, как к этой реке, Приблизился всадник на белом коне, В руке его лук, я спросил у него: — Ты кто, и на реку пришел для чего? Мне всадник ответил: — Зовут меня Власть, Царя себе люди решили избрать, Я их разделю на дворы и чины, И больше не будут все люди равны. Сказав это, всадник свой лук натянул, И в реку сознания бодро нырнул. А следом за ним, при огромном мече, Приблизился всадник на рыжем коне, Спросил я его: — Как зовут и почем К реке ты пришел с этим страшным мечом? — Зовут меня Золото, — всадник ответил. — Корысть и жестокость я в людях приметил: Решили, что могут зверей убивать, Их шкурой и костью слонов торговать, Я мир заберу — золотою монетой Людей разделю на богатых и бедных. Сказав это, всадник мечом замахнул, И в реку сознания бодро нырнул. Река взволновалась от гостя такого, Но тут я увидел коня вороного, И темного всадника с мерой в руке: — Ты кто, и зачем прискакал ты к реке? И всадник ответил: — Мне имя Война, Заметил вражду я в людских племенах: Раз им не по нраву Единое царство, Смешаю язык и создам государства, Отправлю народ на народ воевать, И мерой своей буду жизни считать. Сказав это, всадник рукою взмахнул, И в реку сознания бодро шагнул.

А следом за ним, словно призрак в плаще, Приблизился всадник на бледном коне, И задал ему я все тот же вопрос: — Как имя твое, и сюда что принес? Ответил мне всадник: — Зовут меня Смерть, Пришел я народы с Земли истереть: Стихийные беды, пожары и зной, Болезни и голод несу я с собой, Моя саранча — сталь, машины и техно, Я рай переделаю в ад незаметно. — За что? — я воскликнул. — Ведь жизнь так прекрасна! Но всадник ответил корОтко и ясно: — За то, что гордыней распяли Любовь, И пролили Бога невинную кровь! Сказав это, всадник одел капюшон, И в реку сознания бодро вошел. Стоял на воде я и молча смотрел, Как всадники делают множество дел, Я видел эпохи и тысячи лет, Ведь там — на поверхности, времени нет, Река отражала сознание людей, Но только вода становилась мутней. И тут я услышал шаги за спиной — Ко мне по воде Человек шел простой, Так сильно похожий на образ с икон — Одежда, сандалии… Да, это был Он! Иисуса Христа я, конечно, узнал — Он шел и людей из воды доставал, И много спасенных держались за ним, И шли по воде, помогая другим, Ко мне подойдя, Он спокойно сказал: — Я рад, что меня ты услышал и внял, Чтоб всадников мне из воды отпустить, Должны мы Любви всех людей научить, Ты видел, что сделала гордость с рекой, Теперь просыпайся и следуй за мной!

Александр

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня» (от Матфея 5:11)

Все времена Карелия была примечательна сказочно красивой природой. В ней есть что-то особенное, неописуемое, очень живое и проникновенное. Поселок Харлу был со всех сторон окружен этим живым произведением искусства Творца.

Здесь я начал практиковать медитацию на природе. Уединяясь на берегу реки, я останавливал мысли и погружал свое сознание в состояние покоя и безмятежности. Я сливался со всем миром — с небом, с рекой, с деревьями. Я был частью всего этого, пропуская через себя потоки чистой любви и обновляясь в ней. Каждое такое погружение наполняло меня невероятной легкостью и вдохновением. Иногда во время медитации душа как будто переносилась в другое измерение. Самые яркие ситуации я записывал в тетрадку. Вот одна из них:

Я увидел дивный и прекрасный мир. Наверное, словами не передать всю красоту и совершенство Божественного творения. Но самое главное было то, что люди в этом мире совсем не такие, как те, среди которых я вырос. Достаточно только посмотреть в их глаза и видно, что это совсем другие люди — в них нет никаких пороков, которые делают людей некрасивыми или не дружелюбными. Атмосфера Единства и всеобщей Любви сразу захватывает, проникает внутрь и становится видно, как далеко современный человек ушел от своей истинной сути. В этом мире абсолютно все люди свободные и счастливые. Оказавшись там, нет ни малейшего сомнения, что можно подойти к любому, абсолютно любому человеку, и тебя примут как родного, как самого себя. Мужчины и женщины в этом мире никак друг от друга себя не отделяют — все смотрят друг на друга с искренней Любовью и уважением. В этом мире нет никакой собственности — ни духовной, ни телесной, ни материальной.

Может быть, это просто фантазии, но я верю, что это существует. Возможно, где-то параллельно нашему миру — выше или ниже этажом, или в соседнем блоке дворца мироздания. Если так, то именно оттуда на Землю приходят пророки и святые, и туда возвращаются.

Наступила осень. Спать в палатке становилось холодно. Я понимал, что мое пребывание в Карелии подходит к концу, но дальнейшая дорога была пока не ясна. Чтобы остаться служителем при церкви, нужно было испросить разрешения у пастора и пройти какие-то формальные процедуры, в том числе и бумажные. Но смущало не столько это, сколько тот факт, что вступая на эту тропу, я автоматом становился частью организованной религии — той самой организованной религии, которая «и огонь низводит с неба, заставляя всю землю поклоняться». Сердце подсказывало, что этого делать не стоит.

Между мной и пастором по-прежнему была дистанция. Он ждал, что я подойду и скажу: «Виктор Александрович, возьмите меня служителем, я буду всё делать по инструкции», а я ждал, когда случится какое-нибудь событие, которое укажет мне дальнейший маршрут. На одном из Библейских часов пастор объявил набор в миссионерскую школу и я вызвался на обучение. Пора было сниматься с якоря.

Двухмесячное обучение в миссионерской школе включало проживание, питание и послушание. После завершения обучения я должен был путешествовать по миру и проповедовать Евангелие, останавливаясь в Евангельских церквях и других христианских прибежищах для миссионеров. Конечно, я прекрасно понимал, что никакая миссионерская школа и никакие земные учителя не расскажут больше, чем откровения, которые были получены в тот воскресный день, когда сам Творец коснулся меня. Но приступать к миссионерству без обучения и получения какого-то специального диплома было «не положено». Я не стал высказывать вслух свою иронию по этому поводу — отсидеть два месяца за партой, слушая приземленные до обывательского уровня трактовки Библейских текстов, не представлялось сложным. В этом деле самое главное — не показывать, что ты понимаешь немного больше, чем религиозные постулаты, которые пытается вложить в твою голову очередной проповедник 80-го уровня. Само собой, что во время миссионерства я не собирался дурить людям головы действуя по инструкциям и предписаниям. Моей целью было нести Истину в том виде, в котором я получил её сам. Но система не дремала.

Незадолго до того, как я должен был переехать с вещами в миссионерскую школу, в церкви появился друг Виктора Александровича — пастор из соседнего городка по имени Александр. Он приехал погостить на несколько дней и остановился в служительской. Я сразу заметил его пристально обращенный на меня взгляд, и этот взгляд был мне хорошо знаком. После чаепития мы остались с ним в служительской вдвоем и он меня спросил:

— Скажи, кто для тебя Иисус Христос?

— Учитель, — ответил я.

Этот ответ его явно не удовлетворил.

— Ты считаешь его Богом? — спросил Александр.

— Да, — ответил я.

Мой ответ прозвучал спокойно, без раболепства и преклонения. Видимо, это снова не удовлетворило моего собеседника, потому что он продолжил расспрашивать.

— И кроме него нет других Богов? — был следующий вопрос.

Я не смог сдержать улыбку. Мне было понятно, к чему он клонит. Лицемерить я не собирался.

— Мы все — Боги, — ответил я. — Иисус Христос учит именно этому.

Лицо Александра застыло в каменном выражении.

— Понятно, — ответил он.

Мне было понятно, что ему понятно, что я не собираюсь играть в эти игры. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Мы оба знали Истину.

— Ты знаешь, кто такой Люцифер? — спросил мой собеседник.

Я улыбнулся. Как мне было этого не знать.

— Да, — ответил я.

— И что ты о нем думаешь?

— Я ему сострадаю.

На этом наш диалог закончился, но я чувствовал, что это ещё не точка. Так и вышло: после вечерней службы состоялся разговор между мной, пастором и моим недавним собеседником. Всё началось достаточно мирно:

— Я собираюсь направить Макса в миссионерскую школу, — сказал Виктор Александрович своему другу.

И тут Александр решил внести свои коррективы в мой маршрут:

— Я против, — резко высказался он. — Какая ему миссионерская школа? У него жена с ребенком!

Для Александра это был лишь предлог, чтобы выставить меня в неприглядном свете и показать, что он здесь имеет влияние. Виктор Александрович конечно же знал о моем разводе с женой и о сыне. Несмотря на дистанцию, между нами был определенный уровень понимания, поэтому я совершенно не ожидал, что он моментально подхватит позицию своего друга и заговорит с ним в унисон. Всё произошло настолько неожиданно, что я даже растерялся — только что передо мной сидели два дружелюбных пастора, и тут, буквально с ровного места, на меня посыпались самые разнообразные придирки и непонятные вопросы. Я понял, что со мной уже говорят не люди — со мной заговорила система:

— Почему ты не хочешь проходить обряд крещения? — спрашивал Виктор Александрович.

За всё время, которое я помогал в строительстве церкви, этот вопрос прозвучал впервые. Я даже не стал уточнять, почему меня об этом раньше никто не спрашивал. Что мне было ответить по поводу обрядов, которые придумали играющие в религию люди?

— Потому что я уже получил крещение, — ответил я. — От самого Творца. Никаких других крещений мне не требуется.

Мои слова были восприняты с ещё большими эмоциями и сарказмом.

— Ты видел самого Бога?! — воскликнул пастор. — Кроме Христа Его никто не видел! Всё что ты говоришь — это ересь!

— Бог — в сердце, — ответил я. — Но если вам нужно, чтобы я прошел формальные обряды, то я могу их пройти, чтобы вам было спокойнее — это у меня ничего не убавит и ничего не прибавит.

Казалось, от моего ответа оба пастора готовы разодрать на себе рубашки. Я чувствовал, как трудно найти слова, когда говоришь с системой — любое слово воспринимается с предубеждением.

— Почему ты не зарабатываешь деньги? — давил на меня пастор. — Почему ты не помогаешь своему ребенку?

— Во-первых, бывшая жена находится на полном обеспечении, — отвечал я, — и во-вторых, я не имею возможности зарабатывать деньги.

— Всё равно ты должен зарабатывать деньги, — шла атака. — Почему это ты не можешь их зарабатывать? Все могут, а ты не можешь?

Даже не верилось, что эти слова говорят мне пасторы церкви.

— Людей не должны разделять деньги, — отвечал я.

Происходящее всё больше напоминало, как фарисеи допрашивали Христа — мои собеседники готовы были зацепиться за любое слово.

— Ты должен пройти обряд крещения, — сыпались на меня требования. — Ты должен зарабатывать деньги и высылать их жене.

Это был долгий и неприятный разговор. Обряды, деньги и прочие придирки — это был лишь предлог. Точно так же в 13 лет на меня давил отец, когда хотел, чтобы я стал «послушным сыном» и печатал вкладыши на его кассеты. Теперь от меня ждали преклонения и принятия правил игры в «послушного христианина». Принять правила этой игры означало бы замолчать обо всем, что мне открылось и начать лицемерить окружающим. Этот выбор был не для меня.

Деньги — одно из самых хитрых изобретений дьявола, привитое людям, как нечто само собой разумеющееся. Но это далеко не так: представьте, что клетки вашего организма начнут вести торговлю друг с другом. Интересно, что получится, если одна клетка заявит другой: «не буду пропускать через себя кровь, пока ты мне не заплатишь» или другая клетка скажет: «не буду вырабатывать лимфу, у меня сегодня выходной». А что если, например, правая и левая рука не захотят работать слаженно, а начнут друг с другом заключать договора «о взаимном сотрудничестве». По сути, между людьми это и происходит.

Мы является частью природы, а природа — это огромный живой организм, в котором всё тонко взаимосвязано, поэтому торговля между собой в любой форме — это отклонение от своей природы. Все болезни и расстройства — как физические, так и умственные — истекают именно отсюда, но люди этого пока не понимают — система программирует наше сознание на то, что денежная система — это нормально. На самом же деле, деньги — это и есть главная болезнь, которая выросла на разделении людей: когда люди перестали осознавать свое единство друг с другом и со всем сущим — именно тогда появились деньги. Принуждая человека зарабатывать деньги система, по сути, заставляет его идти против своей природы.

Я понимал, что миссионерская школа отменяется. Фактически, меня гнали отсюда. Гнали не явным образом, но поставили перед фактом — или принимаешь правила игры, или ты здесь лишний. «Вот на чем всё это держится, — понял я в тот момент, — Рука руку моет, и обе белы живут». Я был уверен, что где-то в этом мире есть другая альтернатива, поэтому мое путешествие продолжалось.

Путешествие

«— Мы направляемся к морю, ты там никогда не был. — Кажется, я уже не хочу… — Тебе в раю не о чем будет говорить» (из к/ф «Достучаться до небес»)

После отъезда из Карелии я много путешествовал. Мне встречались разные люди — светлые и темные, спящие и пробужденные, верующие и неверующие. Всех их объединяло одно — они были придавлены системой и вынуждены растрачивать свою жизнь, работая за деньги. Это же их и разделяло. Многие из них курили и пили алкоголь — наверное, чтобы скоротать свой нелегкий путь через эту жизнь. Впрочем, встречались и такие, кто находил в себе силы противостоять химере под названием матрица. С такими людьми я мог общаться без слов, мы узнавали друг друга по глазам, а иногда случались настоящие чудеса.

Одним из запомнившихся случаев была поездка в электричке. Вагон был почти пустой — в нем ехали молодая светловолосая девушка в очках, похожая на школьную учительницу и с ней мальчик лет пяти, а чуть дальше сидел умудренного вида пожилой мужчина с книгой. С того времени, как я перестал видеть мир глазами эго и начал видеть сердцем, всё стало совсем по другому — я стал видеть себя словно в большом океане, а все люди были как бы каплями этого океана. Стало видно, что скрывается за внешней оболочкой того или иного человека, и это было потрясающе — мир наполнен потоками духовной жизни. Каждый человек нес в себе какую-то индивидуальную энергию.

Определенно, что девушка с ребенком и мужчина с книгой — это мои духовные союзники, сопровождающие меня на пути. Совершенно неважно, кем они были в материальном мире и куда формально ехали в этом вагоне — фактически каждый человек на протяжении всей жизни находится в том духовном окружении, которое определяет путь его души сквозь вечность. В разных лицах это будут одни и те же духовные сущности, их можно назвать учителями, спутниками, союзниками — суть от этого не изменится. Духовное зрение открывает этот занавес. Девушка была моей учительницей, а старец — белым магом и защитником.

В какой-то момент мальчик отошел от мамы и, подойдя ко мне, стал смотреть в глаза. Я мысленно сказал ему, что всё будет хорошо и тут его тело как бы ушло на второй план, и я стал отчетливо видеть его светящийся силуэт. Такое часто бывало, когда я строил церковь в Карелии — на церковных собраниях я видел не сидящих на лавочках людей, а их светящиеся тела. Это происходило короткими вспышками, спонтанно, и я не сильно фиксировал на этом внимание. На этот раз это случилось очень явно — передо мной стояло золотистое тело, сотканное из света, а физическое тело малыша как бы растворилось в этом световом теле. И тут я заметил, что внутри его светового тела в лобной области головы копошится что-то похожее на жука. Это был как бы более плотный сгусток энергии, по виду напоминающий насекомое. Я смотрел мальчику в глаза и понимал с полной ясностью, что этот жукообразный сгусток энергии — и есть та субстанция, который материализует его световое тело в плотную материю. Это насекомое — природа человеческого «эго», которое содержит в себе страхи, желания и так называемые «знания», делающие мир твердым и осязаемым.

На самом деле мы — светящиеся тела, источник бесконечной Любви и света, неотделимые от Творца — это наша духовная суть. Как странно, что человечество в своем большинстве находится в плену у этой насекомообразной расы, которая пробралась в наше сознание через зеркало. А самое печальное, что люди этого не осознают и полагают, что мир такой, каким мы его воспринимаем на физическом уровне. Эти паразиты питаются нашей энергией — страхами, пороками, болью, страданиями и прочими отрицательными эмоциями. Примечательно то, что это они создали существующую модель социума, построенную на принципе разделения и потребления. Денежная система — не только подлая ложь, заслоняющая собой естественную форму нашего существования, но ещё и реальное чародейство, переключающее внимание человека на мир материальных объектов и фиксированных ценников.

Естественная форма нашего существования — это духовное единство всего сущего, построенное на Любви, взаимопомощи и взаимоотдачи. Это наша природа, наша суть, которую в нас исказили и подменили ложной моделью.

Мне было ясно, что мальчик намеренно показал свое световое тело — он смотрел мне в глаза и я читал в них: смотри и расскажи об этом другим. Я не переставал удивляться, как дети видят и понимают гораздо больше, чем взрослые. Они не утратили способность телепатического общения. Мне вспомнились глаза той девочки в магазине, которую бабка оттаскивала за руку, чтобы она не смотрела на меня. Мне вспомнился взгляд сына, когда я отвозил его в поликлинику на прививку — сидя в очереди, он противился и плакал, а Ольга всячески пыталась его успокоить, но он не хотел успокаиваться. Помню, как он взывал ко мне вопиющим взглядом, а я как бесполезный истукан стоял и тупо смотрел, как моего сына ведут на инквизицию. Как же я был слеп. Человеческий род настолько тяжело болен, что хочется закричать: люди, откройте глаза.

Я достал гитару и внимание мальчика переключилось на инструмент. Не хотелось думать о плохом и я стал наигрывать «Город золотой», погружаясь в размышления об увиденном. Как я могу изменить что-то, если подавляющее большинство взрослого населения верит, что так и должно быть? Но весь парадокс в том, что существует именно то, во что мы верим и ничего больше. Стоит всех людям ПОВЕРИТЬ в Любовь и Единство, и взяться за руки — и внешний мир моментально перестроится под нашу коллективную веру. Мы создаем этот мир каждую секунду своими мыслями, потому что мы и есть плоть Бога. Так почему мы разделяемся и уничтожаем себя? И как рассказать об этом людям?

Когда электричка остановилась на конечной станции, белый маг галантно подал учительнице руку и помог спуститься по ступенькам из вагона. Следом выпрыгнул я с гитарой и, попрощавшись со своими спутниками, продолжил путешествие.

Конкретной цели у меня не было, но я хотел пробраться в Индию. Я находился в поиске мест, подсказок, людей и самого себя. Маршрут не представлялся сложным: Россия, Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, маленький кусочек Афганистана и добро пожаловать в Индию — страну слонов, где я обязательно найду пристанище — так я думал в тот момент.

В пути происходили невероятные ситуации, наполненные присутствием Бога. Вот одна из них: Надвигалась ночь. Было довольно холодно. Я расстелил спальник в стороне от дороги и, закутавшись во все одежки, попытался уснуть. Ночью я проснулся от ощущения неимоверного тепла. Ещё не открыв глаза, мне казалось, что в меня со всех сторон вливается поток согревающей энергии и что я сам — часть этой энергии. Было ощущение, что кроме этой энергии во Вселенной больше ничего нет. Мне было очень тепло и хорошо, как будто я лежал возле печки, и вдруг я вспомнил, что я лежу в Тульской области на траве под березкой. Ко мне тут же вернулось ощущение тела и я открыл глаза: так и есть — листья березки, холодный воздух и ночное небо над головой. Но внутри по-прежнему тепло. Меня охватило неимоверное блаженство. Было очевидно, что Бог меня укутал в самого себя. Его энергия наполняла меня со всех сторон — она исходила от земли, от деревьев, от растений и даже от ночного воздуха. Это был невидимый, но очень хорошо ощущаемый поток тепла, который протекал через всего меня. Однако, как только включилось осознание, что сейчас глубокая осень и очень холодно, тело сразу начало замерзать — заработал разум. Возвращаясь в физическое тело я лежал преисполненный благодарностью и наслаждался пережитыми ощущениями, снова и снова пестуя их внутри себя. Это было действительно невероятно. Творец Вселенной, как заботливый родитель, побеспокоился, чтобы я выспался и не замерз. Похожие ситуации происходили на протяжении всего путешествия.

Путешествие по России длилось несколько дней. До границы с Казахстаном я добрался к ночи. Машины не останавливались и я заночевал в лесочке недалеко от дороги. «Завтра пересеку границу и буду ещё на один шаг ближе к священной реке Ганг», — подумал я, глядя на купол звездного шатра над моей головой. Но ночью мне приснился удивительный сон, который заставил меня изменить маршрут:

Все происходило так, как и бывает во сне — пространство и время были весьма размыты, события запоминались не линейно, а как бы фрагментарно, причем фрагменты не всегда были связаны между собой. Приснилась заброшенное здание, в котором я когда-то уже был. Я знал, что в толстых стенах этого здания есть тоннели, которые образовывают лабиринт. По ним можно пробраться практически в любое помещение. Я примерно помнил места, где можно забраться в эти тоннели- входы в них были прикрыты досками и пожарными щитами, или замаскированы под вентиляционные отверстия.

Странный сон, странные воспоминания. Всего этого никогда не происходило со мной в реальности, по крайней мере, в этой жизни, но я отчетливо помнил и само здание, и тоннели в стенах, и то, как лазил когда-то по этим лабиринтам. Всё вокруг было очень знакомое, как будто я здесь был много-много раз. Этот сон был похож на дежавю. Где всё это происходило раньше? В другом таком же сне? В прошлых жизнях? Или в каком-то другом измерении? Здесь всё было гораздо более близкое и родное, чем в том мире, в котором я обычно просыпаюсь. Этот сон заставил меня в очередной раз серьезно задуматься о том, что есть наша реальность…

Со мной была девушка. Она была очень похожа на одноклассницу Иришку, но это была не она, или же она, но не в этом воплощении, а много рождений назад. Как странно — мы виделись с ней во сне и раньше, но каждый раз, когда я просыпаюсь, я не могу вспомнить ни её имени, ни её отчетливого лица. Остаются только образы — небесно-голубые глаза, светлые волосы, хрупкая фигурка и внешнее сходство с Иришкой. Было чувство, что мы бесконечно давно знакомы, как будто никогда и не расставались, а этот сон — просто место очередной нашей встречи. Только на этот раз сон был более отчетливым и запоминающимся:

Мы сидели рядом с заброшенным зданием. Казалось, что мы с ней в пути — не в этом сне, а вообще — как будто мы оба знаем про какое-то место, куда должны вместе придти и нам осталось идти совсем недолго. Но, опять же, что такое «недолго» по меркам вечности? И тут появилась ещё одна пара — парень с девушкой, оба во всем темном. От них исходили эманации грубого света. Они были не такие, как мы. У нас произошел небольшой разговор:

— Мы покурим. Не желаете с нами? — спросил парень и достал папиросу.

Я понял, что в ней забита трава и отрицательно помотал головой, поймав себя на мысли, что впервые вид косяка вызывает у меня неприязнь. Парень подсел рядом.

— Пробовал когда-нибудь? — спросил он, показывая мне косяк.

В этом сне я помнил всё, что происходило со мной в жизни.

— Я выкурил столько, что ты даже не можешь себе представить, — ответил я. — Тебе хватило бы на много жизней вперед.

Мне вспомнилось, как целые плитки высококачественного гашиша растворялись в моем кальяне, трубке и других курительных приборах, которыми был заставлен мой рабочий стол.

— Тогда почему отказываешься? — с удивлением спросил парень. — И как это ты умудрился столько выкурить?

— Я был программистом, — ответил я. — А знаешь ли, компьютеры и наркота — это как две половины одного лица. Мне всё это больше не интересно.

Этот разговор и дымящийся в руке моего собеседника косяк явно напрягали мою спутницу. Она взяла меня за руку и мы направились внутрь здания, оставив их троих — парня, девушку и косяк, наедине со своим кайфом.

Моя спутница была очаровательна. Когда мы заходили в здание, я очень сильно её захотел и прижал к себе. Я вспомнил, что мы уже занимались любовью в этом здании, и это было прекрасно. Но она меня отстранила и я почувствовал, что она не расположена на близость. Возможно, ей не понравилось, что я сказал тому парню много не нужных слов про компьютеры, про наркотики и про две половинки одного лица. Это действительно было лишним — у них была своя дорога и нам незачем было пересекаться, а тем более, вдаваться в дискуссии.

Моя спутница отстранила меня не грубо, но бескомпромиссно. На какую-то секунду у меня возникло негодование, и тут я сказал сам себе: «Имей к ней уважение, не думай только о себе». Как только я подумал эту мысль, она нежно взяла меня за руку. Удивительно, но я чувствовал её, а она меня, и очень много информации передавалось между нами по одному только взгляду или касанию. Я понял, что она не сердится на меня и уже забыла о моем порыве. Я почувствовал, что она хочет посмотреть на лабиринты и мне захотелось показать их ей.

Когда мы поднимались по лестнице, она произнесла коротенький стишок собственного сочинения. Мне запомнилось только одно слово: «mamdom». Рифма была очень простой, что-то типа: «mamdom, or freedom?» или «mamdom, it's not home, it's just mamdom».

Я не запомнил этот стишок дословно, но для меня в нём было очень много смысла. Когда она его прочитала, я понял, что в коротеньком детском стишке она передала всю глубину того понимания сути вещей, которую я осознавал в глубине себя, но не встречал ни одного человека, кто понимал бы это также. В тот момент я осознал, что она видит и чувствует мир так же как я, только она с необычайной легкостью смогла выразить это в трех строчках, когда я не смог бы этого сделать и в трех томах. Конечно же «mamdom» — это вся эта мамона, вся эта адская денежная система, направленная на то, чтобы похоронить высшее «я» человека под глубоким слоем повседневности и эгоцентрического маразма, скрывая и заслоняя собой истинную суть вещей.

Тот парень в черном или кто-нибудь другой из миллиардов его воплощений, скорее всего не понял бы суть этого стишка, но сейчас я чувствовал всем существом, что она и не прочитала бы его кому-то другому. Скорее всего, она сочинила его на ходу, но для меня этот экспромт был, как целая книга, прочитанная за один лестничный пролет, и эта книга называлась «Язык Любви».

Я был восхищен глубиной её души, грацией её ума и той непосредственностью, в которой все это сочеталось. Тут мне стало по-настоящему стыдно за себя: во-первых за свой животный порыв, во-вторых за пустое многословие на той площадке, а в третьих, четвертых и пятых за то, что я до сих пор не замечал в ней этих качеств — пока она явным образом не показала мне, что мы гораздо больше друг для друга, чем просто слияние тел, и что она всё знает обо мне самом и об этом мире также, а может быть и намного глубже, чем я сам. Она пристыдила меня, но по касанию её ладони я чувствовал, что это произошло не специально и что она не хочет, чтобы я напрягался.

Вся эта гамма осознаний и чувств произошла в считанные доли секунды, а потом меня охватил восторг оттого, что она — я чувствовал это всем нутром — единственный в мире человек, который по-настоящему понимает меня. Ответ на её стишок родился моментально и буквально на ходу:

— Для всех людей ответ со временем найдется, но нужных слов пока я не нашел,

Зато сейчас со мною мое солнце, и мне с тобою очень хорошо.

Она улыбнулась снисходительной улыбкой. Я почувствовал, что ей стало приятно.

— Подхалим, — ласково подумала она.

— Прямота — не подхалимство, — мысленно ответил я.

Впервые в жизни я чувствовал такую легкость в общении с женщиной. Не надо было придумывать, что сказать и что ответить. Не надо было играть в какие-то условности и одевать нелепые маски, чтобы быть в её глазах кем-то. Всё складывалось само собой с необычайной легкостью. Мы были как дети — мы просто шли, держась за ручки, и мне казалось, что я не иду, а лечу по воздуху. С ней было легко говорить — все её слова завораживали мудростью, облеченной в такие простые формы, что можно было слагать из них афоризмы. Слушая её, я понимал, что это не та мудрость, которая исходит из ума и которую книжные люди пытаются всю жизнь постигнуть. Эта мудрость исходила из её сердца и, скорее всего, она её даже не осознавала — она просто была собой и, находясь рядом с ней, я тоже был собой. Всё, что я чувствовал, было взаимно. Как много это значило!

Как только я осознал всё это, во мне вспыхнула пронзительная истина: «Это Ты! Это всегда была Ты!». Она почувствовала, что я это понял. Помню тепло её руки и как она с радостью посмотрела на меня. Помню, как я растерялся от глубины и значимости этого осознания. Я хотел воскликнуть слова: Это Ты! Я нашел тебя!

И тут я проснулся. О, как я не хотел просыпаться! Я проснулся и понял, что это была Она — женская ипостась моей души, которую я подсознательно искал не только всю свою жизнь, но — сейчас я это понимал вне всяких сомнений — все свои жизни, а может быть и всю вечность. Вот почему нам было так легко! Это была та единственная женщина, которую я всегда любил, всегда люблю, и всегда буду любить. Всё остальное — просто иллюзия, самообман и игра разума. Когда-то мы были вместе, а потом нас разделила гордыня и мы потеряли друг друга. Я стал рождаться и умирать в колесе сансары, с каждым разом все больше забывая первозданную суть вещей и самого себя, а она… думаю, что она всё это время делала всё, чтобы я смог, наконец, вспомнить себя и вернуться к ней.

Проснувшись, я почувствовал, что мне не надо ехать в Индию — она предупредила меня об этом во сне. Я знал эту девушку очень давно и полностью доверял ей. «Возвращаюсь, — подумал я. — Эта дорога никуда не приведет».

Голосовать в обратную сторону пришлось долго — никто не хотел останавливаться. Это было довольно странно — обычно останавливались сразу. Возникло ощущение, что должен остановиться человек, который будет не случайным, поэтому я его так долго жду. Так и вышло: остановился парень, который совсем недавно обратился к вере в Бога и очень интересовался духовной стороной бытия. Как только я увидел его, то сразу понял по глазам, что это именно тот человек, который должен был остановиться. В мире всё взаимосвязано — мы встретились, потому что на этом участке дороги я был нужен ему, а он был нужен мне. Я рассказал ему о своей встрече с Богом в тот воскресный день, и о том, как я оставил «матрицу» и отправился в путешествие.

— Куда ты едешь? — спросил меня водитель.

— Вчера я ехал в Индию, — ответил я. — А сегодня направляюсь в сторону Питера.

— Что ты там будешь делать?

Я не знал, что я буду делать дальше.

— Спасти мир у меня не получилось, — ответил я. — Закроюсь в дачном доме и буду заниматься музыкой.

— Поехали на Кубань, — предложил водитель. — Посмотришь наш городок. Может, что-нибудь найдешь для себя…

Кубань — это ещё полтысячи километров в сторону юга. Маршрут менялся прямо на ходу, но география пути не имела значения. Значение имела конечная цель. Сердце подсказывало, что это — выход из системы, встреча с девушкой из моего сна и дочка Алисия. Ради этого я готов был объездить всю землю.

— Поехали, — недолго раздумывая, ответил я.

Водитель включил музыку. Я откинулся на сиденье и мысленно вернулся в свой недавний сон. И тут же, синхронно с моими мыслями, по радио заиграла песня: «…ты беги, беги, найди меня, где те края — Радуга укажет, где я буду ждать тебя…».

Меня посетило невероятно сильное чувство, что эти слова обращены именно ко мне. Не могу объяснить природу этого чувства. Я понимал, что это послание от моей спутницы. «Там, где в небе появится радуга, я встречу её, — подумал я. — Я родился в этом мире для того, чтобы найти её и вернуться к ней». Так, с намерением дождаться радугу я ехал на Кубань.

Славянск-на-Кубани

«И если кто-нибудь даже,

Захочет, чтоб было иначе,

Бессильный и неумелый,

Опустит слабые руки,

Не зная, где сердце у спрута,

И есть ли у спрута сердце.»

(А.и Б. Стругацкие, «Трудно быть Богом»)

Водителя звали Антон. По дороге мы много разговаривали. В числе прочего я рассказывал о том, как система разделяет людей:

— Человек с рождения программируется системой на то, чтобы смотреть на мир только под одним углом, — говорил я в контексте разговора. — Привычный угол зрения среднестатистического гражданина: дом-семья-работа.

— Это не правильно? — спросил Антон.

— Речь не о том, правильно это или нет. Речь о том, что таким образом в человеке полностью блокируется возможность видеть мир шире — за пределами навеянной иллюзии.

— Что значит «видеть мир шире»?

Я задумался, какой из огромного множества примеров можно было бы привести и мне вспомнился Виталик из Колпино с его «терминальным бизнесом».

— Например, вставляя купюру в платежный терминал, ты думаешь, что просто оплачиваешь услуги, верно?

— Да, а разве это не так?

— Под привычным углом зрения это, конечно, так, — ответил я. — Но есть и другая сторона: деньги — это материализованная человеческая энергия, которой питаются машины. Вставляя купюру в терминал, ты скармливаешь машине свою энергию…

— Прямо как в матрице, — с иронией сказал Антон.

— Мы и есть в матрице, — ответил я. — Только многие не хотят этого понимать и признавать. Как ты думаешь, почему в мире технологий делается всё, чтобы человек как можно больше времени проводил с электронными устройствами, будь то телевизор, компьютер или даже просто телефон?

— Не знаю… — немного поразмыслив, ответил Антон.

— Машины поглощают наше внимание. Направленное человеческое внимание — это и есть энергия, — ответил я. — Посмотри вокруг — платежные терминалы стоят на каждом углу, а компьютеры в каждом доме. Взрослые и дети безвылазно сидят в интернете, в то время как продолжительность человеческой жизни всё больше сокращается, а количество разных болезней, расстройств и отклонений неизбежно растет. Ты думаешь, это никак не взаимосвязано?

По глазам Антона я понял, что он вообще об этом никогда не задумывался. В такие моменты я задаюсь вопросом — для чего мне даны все эти откровения, если их так трудно донести до человеческого ума? Я вижу на улицах городов вроде бы счастливых людей, которых всё устраивает — и образ жизни, и новый мировой порядок, и ставки по кредитам, и жизнь в спящем состоянии души.

Женщины с уставшими лицами, мужчины с сигаретками, девочки на высоких каблучках — всё это многогранные проявления Творца. Неужели Творец захотел проявить себя в умирающем от алкоголя человеке, в закопченном табачным дымом организме подростка, в юной девушке, просыпающейся в постели с незнакомым мужчиной после вчерашней дискотеки и в бесконечном непрекращающемся потоке торговли между собой. Что это — закон кармы? Или последствия сделки с дьяволом, заключенной много веков назад нашим праотцем? Да и что такое карма — не более, чем ещё одна игра, но несколько иного уровня, чем те социальные игры, в которые играет большинство людей. Игра, где ты выбираешь между кармой и дхармой, страхом и Любовью, разумом и сердцем…

В нашем обществе на фоне разрушенного храма в человеческих сердцах строятся большие и красивые храмы с позолоченными куполами. А что строится вместо храма в сердце? «Мой дом, моя жена, моя работа, моя машина, моя дача» — и по центру всего этого большое позолоченное «Я» — человеческое эго, которое забыло про единство.

Так что же мы имеем? Мы имеем то, что человечество полностью находится под контролем сил иного порядка. Эти силы можно назвать как угодно: сатана, инопланетяне, машины, вампиры — любое из этих определений подходит, потому что в них отражена суть — они инородные и они существуют и эволюционируют за счет поглощения нашей энергии, главным образом — наших негативных эмоций и страстей. Эта правда настолько жестока и печальна, что многие могут принять её за параноидальный вымысел. Хорошо, если это было бы так, но, увы — это не так.

Антон — мой путеводитель по Кубани, обеспечил меня жильем и питанием. Он был первый человек, который попросил меня написать обо всем, что со мной было. До него меня уже просили написать, но это было на уровне различных посланий. Например, однажды я прочитал, как в старину люди писали гусиным пером, а на утро я обнаружил перышко от подушки на лежащей на столе Библии. После этого случая перышко очень часто попадалось на глаза именно как мотиватор к действию — «пиши». Несколько раз в самых разных местах я слышал песню: «напиши о том, что было с тобою, напиши о том, что время не смоет…» — она включалась в такие моменты, когда я терялся и не знал, что делать дальше и куда идти. Причем, до слуха доносились только эти слова из песни и каждый раз я отчетливо понимал что это — обращение ко мне. Я не могу объяснить природу этих посланий, как и многое другое, что происходило со мной после пробуждения — мир разговаривал со мной всеми возможными способами, хотя для тех людей, кто никогда не выходил за рамки обывательской действительности, это могло бы показаться сумасшествием. В общем, здесь я начал писать эту повесть.

Славянск-на-Кубани — тихий, чистый и красивый городок. В ожидании радуги я провел здесь несколько недель, делая первые наброски этой повести и занимаясь музыкой. Когда стало ясно, что написание повести может затянуться на месяцы, мне не захотелось больше обременять Антона — он и так достаточно много для меня сделал за эти дни. Я отправился в православный храм — в надежде остаться послушником или устроиться на работу на добровольных началах. Меня встретил седовласый батюшка. Я сказал, что хочу остаться при храме.

— У нас тут нет никакой работы, но сейчас в городе строится ещё один храм, — сказал он. — Там твоя помощь может пригодиться.

«Строительство православного храма, — подумал я. — Почему бы и нет?». Батюшка дал мне адрес и я направился туда. «Сад-гигант» — так называется это место, и название вполне ему соответствует — это огромное хозяйство поставляющее фрукты во многие регионы. Новый храм строился на территории сада. Меня встретил бригадир стройки, которого батюшка по телефону предупредил обо мне:

— Я путешествую и дорога привела меня сюда, — сказал я. — Мне хотелось бы помогать в строительстве храма.

Без лишних слов бригадир понял, что меня не интересуют деньги. Всё, что мне было нужно — это минимальное питание и угол для ночлега, где я мог бы вечерами заниматься музыкой. Он охотно согласился меня принять:

— Мы поселим тебя в летнем трудовом лагере с другими рабочими, — сказал он. — Питаться будешь в общей столовой, на работу выходить вместе со всеми. Тебя это устраивает?

— Да.

— Тогда приходи завтра с вещами, а сегодня, если хочешь, поработай — ребята тебе покажут, что делать…

Остаток дня я помогал сажать деревья вокруг строящегося храма.

На следующий день полон энтузиазма я пришел на стройку, чтобы заселиться к рабочим и приступить к строительству, но бригадир встретил меня не так, как вчера — его лицо было хмурым и озадаченным. Я почувствовал, что сейчас он скажет мне что-то, чего на самом деле не хочет говорить. Так и было:

— Я поговорил с руководством. Тебе надо написать заявление о приеме на работу, — сказал он, отводя в сторону глаза. — Подойди с паспортом в отдел кадров.

Было понятно, что это очередные козни системы.

— Я не буду писать никакие бумаги, — ответил я. — К тому же у меня нет паспорта — я его выкинул.

Бригадир посмотрел на меня с удивлением. Я действительно выкинул свой паспорт в тот воскресный день, когда освободился от страхов и иллюзий этого мира. Из документов у меня остался только загранпаспорт. Собственно, загранпаспорт в тот день я тоже выкинул, но Виталик из Колпино чудесным образом нашел его на дороге и привез мне в больницу. Я не стал выкидывать его повторно — раз нашелся, значит, так было надо.

Писать бумаги и ставить подписи я не собирался по понятным причинам — мне хватило одной бумажки, написанной в детстве — она как нельзя лучше отражала происхождение навязанной людям бумажной волокиты, в которой погрязло это общество.

— Я не могу взять тебя на работу, — сказал бригадир. — Это государственное предприятие.

Всё происходящее было в высшей степени странно — ещё вчера меня готовы были принять без всяких формальностей и документов. Создавалось впечатление, что какая-то незримая сила постоянно вносила свои поправки в мой маршрут, снова и снова пытаясь вернуть в ту систему координат, из которой я ушел.

— Но ведь я не устраиваюсь на «официальную работу», — сказал я. — Я просто хочу добровольно помогать в строительстве храма.

Бригадир развел руками. Дальнейший разговор не имел смысла. Так провалилась моя очередная попытка остаться жить при церкви.

Время шло и я всё острее чувствовал, что не могу больше обременять Антона. Радуга, которую я так сильно ждал все эти дни, так и не появилась. «Может быть, я просто обманываю сам себя? — подумал я. — Может быть в моем путешествии нет никакого смысла?». Организованная религия меня не принимала. Путешествовать дальше не имея представления о конечной гавани и следуя за мистическими подсказками и белым кроликом, я не решился. Вариантов не было — я возвращался в Питер.

Смерти нет

«Я думаю, предназначение свыше существует для каждого из нас. И я должен был умереть дважды только для того, чтобы понять»

(из к/ф «Константин — повелитель тьмы»)

По пути из Кубани в Питер мне повстречался водитель Володя. Наше знакомство сразу пошло легко. Володя был активным и успешным предпринимателем с разносторонними интересами и устоявшимися взглядами на жизнь. Салон его машины был обставлен электронными помощниками с кучей лампочек и дисплейчиков — тут был навигатор, ноутбук, пара телефонов, автомобильная рация и ещё какие-то непонятные устройства и провода. Было впечатление, что я сел в кабину трансформера, а передо мной — человек из будущего, путешественник во времени, которого прислал космический ветер, чтобы я мог продолжать путешествие с комфортом. Но, немного пообщавшись, я понял, что Володя, как и многие другие, глубоко погряз в матрице. То, что его прислал космический ветер — сомнений не было, только сам Володя об этом не знал.

Мы заговорили о жизни и смерти. Володя рассказал историю о том, как он попал в аварию. Это было так: на большой скорости Володя ехал по трассе и тут человек впереди него, не включая поворотник, резко затормозил перед поворотом направо. Володя тоже резко нажал на тормоз и вывернул руль влево, чтобы избежать столкновения. Ехавшая сзади машина не успела затормозить и врезалась в Володю с такой силой, что его вынесло на встречную полосу, а в это время по встречной полосе на очень хорошей скорости ехал внедорожник.

— Я увидел, как на меня на полной скорости несется BMW X5, - говорил Володя. — Ещё я успел заметить, что за рулем сидела девушка, и каким-то шестым чувством понял, что ей не придёт в голову вырулить на обочину — она ехала на меня, как танк на жестяную банку. Я едва успел внутренне собраться, как тут же произошел удар. Всё случилось настолько быстро, что я ничего не успевал сделать…

Володину машину сплющило и развернуло. Он был зажат со всех сторон так, что подъехавшим на место аварии спасателям пришлось выпиливать его из остатков машины. При этом сам он совершенно не пострадал.

— Представляешь, — говорил Володя, — мощный удар сзади, вынос на встречку и тут же мощный удар спереди. Чудо, что я остался цел и невредим.

Я внимательно выслушал его историю. Закончил он её такими словами:

— Думаю, что каждый из нас попадал в такие ситуации, когда был на волоске от смерти.

Из его рассказа мне стало понятно, что Володя смотрит на жизнь мирскими категориями.

— Смерти нет, — сказал я. — И в буквальном и в переносном смысле.

— Как понимать «смерти нет»? — спросил Володя. — Что ты имеешь ввиду?

Я задумался, как лучше выразить эту мысль.

— В момент аварии ты терял сознание? — спросил я. — Хотя бы на один миг?

— На миг может и терял, когда ударился об руль, — ответил Володя, — но не дольше.

— Тогда позволь я тоже расскажу тебе небольшую историю, — сказал я.

— Хорошо, давай, — согласился Володя.

— Когда мне было 13 лет, я ушел из дома и поехал жить на дачу, — начал я свой рассказ. — Я не умел топить печь, поэтому почти сразу сильно угорел…

— О, это серьезно, — прокомментировал Володя.

— Когда это произошло, я уснул рядом с печкой, — продолжил я, — а очнулся оттого, что бабулька из соседнего дома оттаскивала моё тело на веранду…

Я сделал акцент на словах «уснул» и «очнулся». Володя слушал внимательно.

— Следующее событие произошло там же, — продолжил я. — Местные ребята пошутили и под видом заменителя сахара дали мне критическую дозу таблеток, которые выпускаются на случай ядерной войны…

— Что за таблетки? — спросил Володя.

— Называются «тарен», — ответил я. — Я съел шесть штук. От такого количества даже взрослые не возвращаются обратно, а я был ещё подросток.

Володя покачал головой.

— Нехорошо с тобой пошутили, — сказал он. — И что было?

— Я провалился в другое измерение и провел там неопределенное время, — ответил я, — а потом как ни в чём не бывало очнулся в своем доме.

Тут я опять сделал акцент на слове «очнулся».

— Потом я попал в аварию на Лексусе, — продолжил я. — На скорости 150 км/ч я вылетел с трассы в лесополосу. Машину впечатало в лесополосу так, что смятая в лепешку передняя часть застряла в деревьях, а зад висел в воздухе. Это была страшная авария, но я отделался легким ушибом. Помню, что на какой-то короткий миг, буквально на секунду, я тоже потерял сознание в момент удара, а потом выбрался и поймал попутку…

— Тебе повезло, как и мне, — сказал Володя.

— Может быть и так. Но следующее событие было ещё круче, — продолжил я. — После расставания с девушкой я решил уйти из этого мира, как уходят рок-звезды — я закрылся в гостиничном номере и сделал себе «золотой укол»…

Володя покосился на меня. Было очевидно, что с точки зрения мирного обывателя, это прозвучало очень дико.

— Признаю, что это было безумие, — добавил я, — но на тот момент я не видел другого выхода и мне казалось, что это решит все проблемы.

— Серьезно тебя жизнь кидала, — сказал Володя.

Он пока ещё не понимал, что я пытался ему сказать. Я продолжал:

— Чтобы уйти наверняка, я вколол себе по вене три грамма героина. От такой дозировки не возвращаются даже опытные наркоманы, а я до этого героин ни разу в жизни не пробовал…

Володя в полном негодовании покачал головой.

— Три грамма?! — воскликнул он. — И что было?

— А было то, что на утро я очнулся в том же гостиничном номере, — сказал я. — И за мной приехала та женщина, которая накануне меня довела до этого безумия…

По глазам Володи я видел, что он по-прежнему не улавливает мысль, но уже близок. Я продолжал:

— Каждый раз ты открываешь глаза и думаешь, что находишься там же, где они закрылись, — сказал я. — Но где уверенность, что это действительно так?

Было видно, что Володя никогда не об этом не задумывался. Я продолжал выстраивать мысль в законченную форму:

— Бытует известная догма, что душа бессмертна и что именно душа определяет всё, что ты видишь вокруг себя, начиная с момента рождения. То, что мы называем смертью — это короткий миг, вспышка, мимолетная потеря сознания, и душа продолжает создавать этот мир, но уже в каком-то другом измерении, понимаешь? — сказал я. — Внешне ничего не меняется — ты по-прежнему видишь свою жену и своих друзей, потому что ничего другого ты видеть и не можешь…

Володя принял задумчивое лицо. Он начал улавливать мысль. Я не останавливался:

— Ты видишь только то, что когда-то уже видел, но не факт, что ты открываешь глаза в том же месте, в котором они закрылись, даже если это произошло на долю секунды, — продолжал я бить по его рационализму. — Будь то авария, «золотой укол» или ещё что-нибудь…

Взгляд Володи становился всё более задумчивым, как будто он проваливался куда-то вглубь себя. Было видно, что его привычная реальность вот-вот обрушится. Я продолжал:

— Нет никакой гарантии, что после аварии на Лексусе, моя девушка не похоронила меня! А я сейчас тут еду с тобой в машине, — сказал я. — То же самое можно сказать и про твою аварию!

После этих слов Володя наконец-таки понял всё, что я пытался ему сказать. В его глазах промелькнула целая гамма пронзительных мыслей и предположений, разрушающих устоявшиеся взгляды и представления об окружающей действительности.

— Взрыв мозга! — воскликнул он.

— А как ты хотел?

— Да-а-а, — протянул он, с некоторым сомнением поглядывая на проезжающие по встречной полосе грузовики.

По его взгляду я понял, что он только что допустил ошеломляющую мысль, что его авария была для него роковой, и что он сейчас продолжает путешествие не там, где находился до аварии. Возможно, это так и было.

— К сожалению, ни ты, ни я, этого не знаем, — сказал я. — Но одно мы знаем точно.

— Что?

— Что мы с тобой находимся далеко не в раю, мой друг.

Володя серьезно призадумался. Я тоже замолчал. Какое-то время мы ехали, погрузившись в размышления. Прощаясь, я дал ему Евангелие.

— В этой книжечке есть ответы на все вопросы, — сказал я. — Главное — начать их задавать.

Когда Володя уехал, я обнаружил, что забыл у него в машине пакет с грецкими орехами, которыми меня угостили на Кубани. Тут же я представил, как Володя читает Евангелие и грызет орехи, пытаясь расколоть скорлупу своего ума и докопаться до Истины. «Ну вот, — подумал я, — теперь ещё один человек в этом мире отвлечется от зарабатывания денег и подумает о Вечном». Не удивительно, что люди не сразу понимают то, о чём я хочу сказать — мне и самому пришлось пройти через несколько смертей, чтобы понять простые истины: смерти нет, а единство мужской и женской ипостаси одной души — это целая Вселенная.

Египет

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня»

(Псалом 22)

В детстве, когда мама возила меня в Севастополь к бабушке, я упал ладошкой левой руки на разбитый стакан и на ладошке остался шрам. Каждый раз, когда я смотрю на этот шрам, мне вспоминается Египетский сфинкс, у которого в ладони левой руки — вход внутрь. Куда ведет этот вход — не иначе, как в сердце того, кого египтяне называли «живым образом». Сердце — не только источник жизни всего тела, сердце — это свеча, которая освещает и просветляет стенки разума. Именно через сердце происходит связь человека с духовным миром — сердце является источником вдохновения и всевидящим оком души. Поэтому его с самого рождения стараются заглушить прививками и убойной пищей. Это — один из первоочередных шагов по блокировке сознания.

Страшное и убийственное дело совершают врачи и медсестры, делающие прививки детям. Но можно ли их в этом упрекнуть, если они сами не ведают, что творят. Как полицейские, избивающие дубинками людей и военные, стреляющие в обозначенных противников — опять же людей, искренне верят, что они делают свою работу и выполняют свой долг, так и эти несчастные в белых халатах, обманутые, совершают тяжкий грех, сами того не осознавая.

Всё случилось в древнем Египте — в сознание человека было «впрыснуто» зеркальное отражение, полностью противоположное Божественному естеству и разделившее единое сознание планеты — ведь сознание человека не отделено от сознания планеты. Это привело к страшным катаклизмам и к разрыву единого материка на несколько частей, но главным образом это привело к падению людей с уровня высокой духовности до уровня эгоцентризма, непонимания друг друга и проявления животных инстинктов, которые никогда не обладали над человеком до этих событий. Все последующие отклонения от естества — страх, жестокость, появление денег, богов и лжебогов, убийство животных ради пищи и торговли шкурой и костью, избрание царей, господство и рабство, дележка земель и войны — это следствие одной причины. Именно из зеркала в наш мир пришел дух, именуемый сатаной, или попросту гордыней, которая уже много веков уводит человека как можно дальше от своих первоистоков, всячески вытесняя духовное начало.

Выйти из внутреннего Египта и вернуться к самому себе — это долгий и нелегкий путь, который мне предстояло пройти. Вернувшись из Кубани, я остановился в дачном доме и моя душа отправилась ходить по той пустыне, по которой Моисей выводил свой народ из Египта.

В 22-ом псалме в Библии есть такие слова: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла». Не знаю, многим ли доводилось ходить этой долиной, но название ей вполне соответствует. Трудно описать всё, что чувствуешь, когда сон и реальность переплетаются в кошмаре из которого не найти выход:

Во сне я увидел удаляющийся по пыльной дороге автомобиль — серую девятку. Я направился за ним и очутился в заброшенном городе. В поисках людей я зашел в какое-то здание и тут со всех сторон раздались волны странного сигнала, и весь мир в одночасье переменился: все здания превратились в готические постройки, а окна домов — в цветные витражи, и на всех рекламных щитах изображения людей сменились на вампиров. Это было похоже на смену картинки в калейдоскопе — только что был один узор и тут уже другой.

Я понимал, что звуковой сигнал просто сместил точку моего восприятия, но мне все равно стало жутко — вампиры смотрели на меня с рекламных щитов иссиня мертвыми лицами. Не знаю, откуда пришла мысль перекреститься, но я тотчас осенил себя крестным знамением. В эту же секунду сигнал прекратился и город снова стал таким как прежде. Но ненадолго — не успел я толком разглядеть лицо светловолосого парня на рекламном щите, как отовсюду снова стал доноситься этот странный сигнал и жизнерадостный парень превратился в завернутого в темную мантию живого мертвеца, улыбающегося мне дружелюбным оскалом, а город снова превратился в некрополь. Это был не просто сон: я осознавал, что мир вампиров — не наваждение, он существует параллельно нашему миру, и питается энергией нашего мира. Удивительно, как мало мы, люди, знаем о параллельных мирах и о населяющих их тварях.

В этот момент я понял, почему вампиры боятся крестного знамения — оно им напоминает о том, что своим чародейством они распяли Божьего сына. Они даже не столько боятся, сколько осознают свою низшую паразитическую природу перед человеком, чья душа несет в себе свет Создателя, и это осознание заставляет их отступить.

Меня не покидало ощущение, что точка трансляции меняющего реальность сигнала находится где-то совсем рядом, очень близко ко мне. «Может этот сигнал идет не снаружи, а изнутри меня?», — подумал я. И тут я проснулся и почувствовал, как на моей руке что-то шевелится. Я включил свет. На правой руке сидел черный паук приличных размеров. Он начал перебирать лапками, пытаясь скрыться в складках постельного белья, но я поймал его и отшвырнул на пол. Он удачно приземлился и замер. Всем существом я чувствовал, что он смотрит на меня и что это он транслировал сигнал в мой сон.

— Оставь меня, — выкрикнул я ему.

Паук чуть постоял и убежал под сервант. Я выключил свет и лежал, осмысливая происходящее. Сон наполнил меня очень сильным ощущением соприкосновения с потусторонним миром. «Каким образом эти насекомые могут так сильно влиять на человеческий разум?», — думал я. Множество вопросов вихрем крутились в голове и тут запищал телефон. Пришло сообщение с незнакомого номера: «обидно, когда тебя бросает близкий человек»…

Всё, что бормотал мой разум, типа «это просто ошиблись номером», я сразу откинул. Было очевидно, что это сообщение отправил паук — только что я бросил его на пол. То, что он назвал меня «близким человеком» совсем не радовало, как и многое другое, что происходило со мной во сне и наяву. Я понимал, что если я напишу в ответ «кто это?» или что-нибудь подобное, то выяснится, что это действительно ошиблись номером, но я не питал себя иллюзиями — всё происходящее было за пределами разума. Мне не хотелось в этом разбираться и я ответил: «Верить в Бога, другого не дано». Больше сообщение не приходило.

С утра я вышел на улицу, чтобы сходить на колодец за водой и первое, что увидел — это удаляющуюся по пыльной дороге серую девятку из моего сна…

Это лишь одна из множества мистических ситуаций, которые происходили ежедневно и ежечасно. К этим кошмарам можно добавить ощущение невидимого электрического шлема на голове, на который то и дело подавалось напряжение различных мощностей. Я не знал, кто это делает и что происходит, и откуда это делается, но было ощущение, что мои мозги жарятся на раскаленной сковородке и время от времени подгорают. Это было страшнее, чем Онда.

Иногда мне хотелось сбежать от всего этого в мир логики и рационализма, в мир твердых материй, где всё просто и понятно — дом, жена, работа, зарплата, пиво, футбол, отпуск в Адлере и натянутая на глаза ширма — ничего не вижу и ничего не слышу. Но жить так, зная об истинном положении вещей — это просто обманывать самого себя.

В какой-то момент я почувствовал, что больше не могу продолжать этот путь. Совершенно один, чужой даже для матери и братьев, с оторванным от сердца сыном, с грузом ошибок и осознаний, одолеваемый силами зла. Я не хотел дальше жить. Мне не хватало сил даже на то, чтобы закончить эту повесть. И тогда я упал на колени и закричал:

— Творец Вселенной, для чего ты создал меня? Для чего ты выбросил меня в этот мир?

В полном бессилии я упал на кровать и слег. Мне не хотелось вставать — хотелось уснуть и не проснуться. В окно светило солнце и тут его лучик как будто вошел ко мне в макушку. Я почувствовал, как меня куда-то уносит и в следующий миг я провалился внутрь солнца. Здесь было хорошо, тепло и просторно. Вокруг — сплошной золотистый свет, очень нежный, проходящий сквозь всего меня. Мое тело растворилось в нем, и от меня остался только маленький клубочек сознания, похожий на пучок нитей. Пространство и время полностью растворились во всеобъемлющем золотистом потоке. Здесь было очень тихо и хорошо. Меня окутывали волны Любви со всех сторон, которые очень ласково разговаривали со мной:

— Послушай, — сказала мне Любовь, — и напиши в своей истории то, что ты сейчас услышишь…

До меня стали со всех сторон доноситься голоса. Я понял, что Любовь настроила мое сознание на их частоту. Все они о чем-то молились. Их было огромное количество, но я слышал их всех одновременно. Самым удивительным было то, что я чувствовал их. Стоило мне зафиксировать внимание на каком-то голосе, и я сразу чувствовал этого человека — кто он и что у него на сердце. Я знал про него все, как будто сам был этим человеком. Это были миллионы, миллиарды голосов со всех сторон — мужчины, женщины, дети, старики. Будь я писателем, я описал бы прочувствованное и услышанное более художественно — как одни обращаются к Богу чуть ли не официально, другие в простоте, третьи как будто по шпаргалке, или с пафосом…

Все они на разных языках и наречиях о чем-то просили, но переводчик был не нужен — даже не дослушав молитву, я уже знал, о чем молится человек. Это был огромный шквал человеческих мыслей со всех сторон, которые сплошным и несмолкаемым гулом звучали примерно так:

— Господи, помоги… исцели… Боже, услышь… помоги в делах… дай мне… поспособствуй… Отче наш… спаси… благослови… даруй… помоги с ипотекой… помилуй…

Спокойные и со слезами, с воплями отчаяния, с искренней верой или от безысходности — все они о чем-то просили. Среди них особенно отчетливо выделялись детские голоса — они были как будто на другой резонирующей частоте и звучали чище и искреннее, чем остальные:

— Боженька, сделай, чтобы мама с папой не ругались… Дорогой Иисус, сделай, чтобы папу не увольняли с работы… Боженька, хочу чтобы мама выздоровела…

Эти голоса были очень чистыми и искренними. Сердце начинало разрываться от этих молитв. В ту же секунду я понял, насколько жалки и мелочны мои страдания по сравнению с тем, что я слышу здесь. Мне стало стыдно за свою слабость.

— Слышишь? — спросила Любовь. — Теперь послушай вот это…

Мое сознание как будто настроилось на другую частоту. Создалось впечатление, что открылось окно в преисподнюю, по сравнению с которым только что услышанный поток молитв показался бы тишиной. Это был гул мужских и женских голосов, которые ругались и что-то выкрикивали друг другу. Доносились отдельные фразы:

— Скотина, ненавижу тебя… будь ты проклят… убирайся вон… Шлюха… Тварь…

Этот гул нарастал все сильнее, переходя в ругательства иного рода, как будто волна усиливалась, но диапазон оставался всё тот же:

— Сука, где мои деньги… Держи его… Гони кошелек… Не бейте меня… Нет… А-а-а… Пожалуйста, не убивайте… А-а-а…

Отдельные выкрики передавали общую эмоциональную волну происходящего, и это было повсюду, со всех сторон, во всем мире. Сказать, что было больно за этих людей — это ничего не сказать. Они даже не догадываются, что их сейчас слышно. Наконец, волна доросла до такой степени, что превратилась в один сплошной гул криков, воплей, выстрелов, рыданий и боли. Этот гул был невыносимым. Мне казалось, что эти крики сейчас разорвут меня на части. В следующий момент всё стихло и сознание опять расплылось на волнах блаженства, тишины и солнечного света.

— Ты их слышишь всегда? — спросил я.

— Да, — ответила Любовь. — Более того, я слышу ещё и миллиарды других, которые ты сейчас не слышал.

Я не находил слов.

— Это очень печально, — с грустью ответил я.

— Это происходит оттого, что люди разделились между собой. Мир не был таким. Ты помнишь, каким он был?

— Да, — ответил я. — Мир был красивой песней, а все люди жили одной большой семьей.

— Да, но именно ты, много рождений назад, запустил в этот мир змея, который всё разрушил, — сказала мне Любовь.

В её словах не было упрека, она просто проконстатировала факт. Я это знал и сам. Не было смысла что-либо отрицать и врать самому себе. За время моего путешествия всё это неоднократно осмыслилось и перемололось внутри меня. Это была горькая правда.

— Я знаю, — ответил я. — Но, я ничего не могу с этим поделать. Я хочу всё исправить, но люди не хотят меня слушать. Они отгородились друг от друга стеной эгоизма и обвешали себя телефонами, ноутбуками, и прочими электронными друзьями, которые учат их, как правильно жить. Всё, что я пытаюсь сказать, они не воспринимают и смотрят на меня, как на сумасшедшего. Для большинства людей Бог — это купола, кресты и иконы.

— Пока ты там, — сказала Любовь, — ты должен говорить и писать об этом. Не падай духом. Делай то, что можешь и то, что в твоих силах.

— Хорошо, — ответил я. — Постараюсь…

Так меня просили написать обо всём, что со мной произошло, и так писалась эта история — то сущности из мира теней жарили мне мозги на невидимом электрическом стуле и транслировали в мою голову кошмары, то ободряла и давала вдохновение сила Любви. Каждый раз, когда происходила очередная атака демонов, разум шептал: «возвращайся за компьютер, зарабатывай деньги и всё будет хорошо».

Если бы страхи возобладали над моим духом, я не выдержал бы этих атак. Бывали моменты отчаяния, когда я выбегал из дома с намерением положить голову на рельсы, только бы прекратился кошмар во сне и наяву, но меня тут же останавливал сильный порыв ветра, в котором я чувствовал дыхание Бога — Единый и Вечный не оставлял меня ни на миг, снова и снова побеждая того внутреннего врага, который хотел сломить меня.

Часто я задавался вопросом — что же приключилось со мной в тот воскресный день, когда я увидел солнце? И что это были за знаки на стенах, похожие на древнеегипетские иероглифы? Долгое время я думал, что в тот день я умер, но поскольку смерти нет, моя душа продолжает видеть и слышать всё, что происходит вокруг, только под другим углом. Эти мысли угнетали и порождали различные страхи, но потом они прошли — помогала молитва и медитация.

Со временем я начал понимать, что в тот день у меня открылось духовное зрение, или, как его ещё называют, третий глаз, и я стал видеть скрытое — то, что от человека тщательно прячут. Издревле известно, что третий глаз — это не миф, он реально есть у каждого человека и его возможности поистине потрясающие. Однако, благодаря появлению зеркала и сопутствующих ему магических пассов, третий глаз оказался закрыт. Именно по этой причине огромное количество людей живет, мягко говоря, в неведении — главным образом о самих себе, но и об окружающем мире тоже. «Всё что мы есть — это результат наших мыслей», — эта Истина сказана не мной.

Долгое время мой разум разрывался на части, пытаясь найти ответ на вопрос: все роковые события в моей жизни — это Божий промысел, имеющий какое-то высшее назначение, или это — просто моя карма. Со временем двойственность восприятия мира окончательно прошла, и я понял, что закон кармы — это и есть Божий промысел.

Исток

«Господи, дай мне силы быть таким, каким я был прежде. И прости меня за то, какой я есть»

(из к/ф «Desperado»)

Конечно, эта история началась гораздо раньше — задолго до моего рождения. В те времена планета была одним материком, не разорванным на части. Люди называли землю большой черепахой, которая плавает по воде. Отсюда и пошло предание, что землю держит черепаха и три слона. Это иносказательное выражение, в котором три слона — это три слова: Любовь-Единство-Вера. Эти три слова — фундамент нашего мироздания.

В момент пробуждения пять тысячелетий, которые прошли после нашего грехопадения, промелькнули передо мной, как один миг. Я увидел тот первозданный и красивый мир, в котором гордость не разделила мужское и женское начало в человеке. Весь мир был живым воплощением Любви, а люди — одной большой семьей, единой, как листья одного дерева. Сознание было настолько чистым, что мы общались друг с другом и с животными телепатически, а наши тела были полностью подчинены духу. Мы не знали ни болезней, ни страха и были совершенными — это наша изначальная суть. А потом, в человеческом сердце зародилась гордость. Она разделила единый мир и убила Любовь, предоставив взамен мнимое материальное благополучие. Она закрыла в человеке двери на небо и духовное зрение. Она разорвала планету, которая и есть отражение коллективного сознания, на части.

С тех пор прошло много времен, но на самом деле это — один миг, который отделяет человека от Бога. Один миг, породивший терабайты лжи: происхождение от обезьяны, эволюция и технократия, полеты в космос и другие байки, которые нам рассказывают, чтобы мы верили в науку и прогресс, придуманы с одной целью — увести людей от своей Божественной сути в мир твердых материй. Открыв двери сознания, каждый человек может вспомнить себя от начала времен и сравнить, как было и как стало. Теперь мне понятно, почему я родился в семье, где тебе говорят:

— Хочешь тут жить — плати.

— Пользуешься моим телефоном — плати.

— Берешь мои продукты — плати.

Род человеческий — так называется эта семья. Тут правят деньги. Тут люди грабят друг друга, не гнушаясь наставлять оружие на женщин и детей. Тут милиционеры покрывают торговлю женскими телами, а дед мороз разносит подросткам спиртное, сигареты, гашиш и кокаин — нужное зачеркнуть. Тут девушка согласна встречаться с парнем только при условии, что у него есть деньги и жилье. Тут люди друг друга убивают, одни — из корысти, другие — за идею, третьи — будучи пьяны. Кому-то удобнее отгородиться от этой правды и сказать: «меня это не касается», но это не так — это касается всех нас.

На фоне этого слышен ровный монотонный гул процессоров и микросхем, пропускающих через себя мегабайты наших душ. Машины не знают эмоций — машины делают свое дело. Всё это — последствия сделки с дьяволом, которая была заключена нашим праотцем давным-давно.

Я назвал свою историю «Повестью о смерти и бессмертии» не просто так — дьявол обманул меня: предлагая заключить с ним сделку взамен на душу после смерти, он не упомянул главного — что смерти нет. Тело рождается и умирает, а душа живет вечно. Душа не может умереть, это просто невозможно, потому что душа — это и есть вечность.

Так и получилось, что много веков назад я попал в круговорот, в котором с каждым новым столетием власть денег над сознанием людей всё сильнее укрепляется. Этого не должно быть, но я ничего не могу с этим сделать — денежную систему держит в своих руках Александр, который вот уже много перерождений подряд считает себя правым. Во множестве разных лиц он встречается мне снова и снова — продавец компьютеров, начальник тюрьмы, продавец автомобиля, торговец наркотиками, пастор церкви и многие другие… Да, всё это — один и тот же Александр.

Мы все существуем в очень маленьком пространстве — друг у друга в голове. Мы существуем всегда. Очевидно, что хитрость гордыни в том и заключается — так расколоть человеческий род, чтобы одни чувствовали себя как бы власть имущими, а другие как бы виноватыми. Одни как бы сверху, а другие как бы снизу. Слово «как бы» подчеркивает, что всё это — иллюзорно, потому что это происходит только в уме, но по факту, на этом расколе держится вся модель социума. Денежная система — это и есть гордыня, а власть и религия — её порождения, которые намеренно разделяют людей.

Постфактум: брат убил брата, брат посадил брата в тюрьму, брат затравил брата хлоркой — всё это лишь видимость, а на самое деле, если смотреть в корень, происходит нечто иное — смерти нет как для моей души, так и для души Александра. Во множестве разных лиц мы рождаемся снова и снова, но только с каждым веком и с каждым новым рождением внешние декорации всё сильнее сгущаются — зародилась вражда, люди перестали жить в единстве и во всем помогать друг другу, появились власти, начались войны, дома стали запираться на замок, землю поделили на границы. Всё активнее внедряются средства геноцида человеческого рода — химия, убойная пища, алкоголь, сигареты и т. п. Сюда же можно отнести «оцифровывание сознания». Это делается так плавно, технично и ненавязчиво, что человек, родившийся в современном обществе, даже не понимает, что на самом деле происходит, и полным ходом вливается в эту жизнь.

А происходит то, что из нашего древнего райского сада всё активнее вырубается лес, выкачивается нефть, загрязняются воды и всё это продается, продается, продается… Денежная система медленно, но верно, пожирает нашу планету. А что есть наша планета? — это и есть наше сознание, это и есть наша душа, это и есть мы! Когда она будет окончательно переработана в сырье и застроена электрифицированными каменными гробами, другой живой планеты у нас не появится — надо понимать это. Денежная система превратила нас в общество потребителей, живущих иллюзиями материального мира и не видящих истинной картины происходящего.

Мой генетический отец Николай закончил свой земной путь через несколько месяцев после моего пробуждения. Незадолго до этого, в одном из наших разговоров, он сказал:

— В этом мире есть только два человека — Александр и Николай.

Сейчас я понимаю, что он говорил именно об этом расколе, который произошел между людьми. Символично Александр и Николай — это власть и религия, книжники и фарисеи, добро и зло, правые и левые, евреи и немцы, орел двуглавый… Можно сколько угодно льстить себе, называя себя денницами, падшими ангелами и другими красивыми именами, но это не так. Надо иметь смелость посмотреть правде в глаза: Иуды мы — все Александры и Николаи, у которых «рука руку моет» — на крутых машинах, на высоких должностях, в рясах, в костюмах, с золотыми крестиками и с толстыми бумажниками, — и при этом знающие, на чем всё это держится.

Это так, независимо от того согласен человек признать этот факт или нет. Пасторы, директора, военные, министры, президенты — все окроплены одной кровью — кровью нашей души, которая есть Христос и кровью нашей планеты, которая медленно, но верно убивается и распродается. Мы все едины, и сколько не построй церквей с золотыми куполами, сколько не напиши томов «Войны и мира», а денежная система продолжает делать свое дело.

Когда мой генетический отец говорил, что в этом мире есть только два человека, — он заблуждался. В этом мире есть только один человек — единый, не разделенный на «добро и зло». Этот человек — это мы — все люди, живущие на этой земле. Мы должны отказаться от денег и вернуться в Единство, или просто исчезнуть как вид, превратившись со временем, как и все живое, в «расходный материал» для машин.

Когда-нибудь все люди поймут, а точнее вспомнят, что нам не нужны машины, потому что каждый человек обладает безграничными способностями — начиная от телепатического общения друг с другом и заканчивая возможностью перемещаться в пространстве силой своего намерения. Люди вернуться к изначальному Божественному состоянию души и тела и перестанут быть рабами своего зеркального двойника — своего «эго». Я верю, что так будет, это — наш общий путь.

Тех откровений, которые я получил с момента пробуждения и за время моего путешествия, хватило бы ещё на много книг. Всё они выходят за рамки обывательской логики и рационализма. Если сжать их в одно предложение, то их квинтэссенция будет такова: видимый мир — это мираж, красивая картинка, иллюзия разума. Реален только ты, Человек, и этот видимый мир создаешь Ты, а не те сущности, которых нам транслируют на экранах и в радиоприемниках.

Не претендую, что написанное здесь — это Истина в последней инстанции. Многим она может показаться неубедительной по той причине, что всё это изложил не седой профессор-каббалист, и не церковный поп, а простой парень, попавший в непростую историю. Тем не менее, каждый, кто захочет, может открыть Евангелие и найти ответы на все вопросы — было бы желание войти в эту дверь.

Моя история в миниатюре повторяет историю грехопадения человеческого рода — сделка с дьяволом, убийство Каином брата Авеля, рабство во внутреннем Египте и нелегкий выход из него. Однозначно, что в дальнейшем в моей жизни больше нет места компьютерам, наркотикам, денежной системе и тем дамам и господам, которые ей управляют. В моей душе нет места тем силам, которые стоят за кулисами внешних декораций происходящего.

Сейчас я задаюсь вопросом: где тот Максим, которым я был до пробуждения? Да, всё это было — преступление, тюрьма, измены и всё прочее, но в тот воскресный день я понял одну очень важную вещь — я никогда не был таким, и всего этого вообще не должно было быть. Много рождений назад, до того, как я попал в переделку с дьяволом, я был человеком, не знающим кривизны, воплощением Божественного совершенства. Впрочем, как и все люди, кто жили в то время. Я не разделял мир на «добро и зло», любил всех живых существ, смотрел на мир чистыми глазами, и мой ум был чистой рекой, — к этому состоянию я и хочу вернуться. А ещё я помню, что у меня была любимая девушка — светлая, очень чистая душой, с глазами небесного цвета — та, что приходила ко мне в моих снах. Где-то на перекрестке миров я потерял её. Вместо неё в каждом новом рождении ко мне стала приходить другая женщина — хищная, меркантильная, с глазами цвета ночи, ищущая моей души. Как слепой ишак, я шел у неё на поводу и не понимал, что меня, как марионетку, просто дергают за ниточки.

Дьявол украл мой мир, мою Любовь и мою мечту, а взамен дал то, чего я никогда не хотел, потому что всё, о чём здесь написано — я не хотел этого. Тот Максим, о котором я рассказал в этой повести — умер. Он умер в тот воскресный день, когда увидел солнце, и родился заново, но уже совершенно другим человеком — родился тем, кем был всегда — частью Творца, частью вечного света, восходящего над этим миром. Верю, что моя история закончится вознесением и возвращением домой, но это будет потом, а пока я здесь, и мне нужно закончить эту повесть — это не только просьба моих духовных союзников, но и последний долг старухе-карме.

В один из дней, когда повесть была почти закончена, я гулял по Питеру и размышлял о том, какой будет последняя глава и как жить дальше в этом мире. Я чувствовал, что уже не смогу стать частью системы, но и выхода из неё пока не видел. Идти мне было некуда — попытки ухода в монастырь, равно как и другие варианты жизни при церкви, заканчивались ничем — организованная религия отторгала меня. По её мнению, я понимал слишком много того, чего простому смертному человеку понимать «не положено». Впрочем, я не сильно беспокоился об этом — я верил, что Бог не оставит меня и пошлет какого-нибудь человека, который укажет мне дальнейший путь.

Погрузившись в себя, я шел по городу цветных витрин и дорогих машин, которые теперь уже не вызывали во мне никакого интереса. Неподалеку от входа в метро пел уличный музыкант и тут до меня донеслись слова из песни: «Небо становится ближе с каждым днем…». В этот момент, меня снова посетило пронзительное чувство, что это — послание для меня. Небо действительно становилось ближе, — я ощущал это всеми клеточками. Я подошел и стал слушать, о чем поет музыкант. Это были песни «Аквариума», которые я раньше не понимал. Теперь каждая песня была настолько созвучна моей душе, словно я сам был их автором.

Музыкант играл несколько часов, а я слушал его, и для нас не было времени. Когда солнышко начало садиться, он закончил играть, и я подошел к нему, чтобы поблагодарить за игру. Со мной была моя гитара.

— Играешь? — спросил меня музыкант.

— Учусь играть фламенко, — ответил я. — Мне бы живого учителя, по книгам тяжело учиться.

И тут прозвучала ключевая фраза:

— Поезжай на Радугу, — сказал музыкант.

Эти слова прострелили меня на вылет. В памяти моментально выплыло послание, которое я получил во время путешествия: «Ты беги, беги, найди меня, где те края — Радуга укажет, где я буду ждать тебя…».

— Что это? — спросил я, всем сердцем чувствуя, что встреча — это ещё одна не случайная случайность, из которых вышиваются красивые узоры на полотнах наших судеб.

— Сбор семьи, — ответил музыкант. — Называется Rainbow Gathering.

— Я поеду туда, — не раздумывая, сказал я.

Музыкант сказал мне место и время проведения радуги. Короткие фразы, полное понимание друг друга по одному только взгляду, абсолютное доверие, — мы даже не спрашивали друг у друга имен. «Так вот про какую радугу говорилось в том послании», — подумал я и не смог сдержать улыбку: как же я примитивно мыслил, когда искал радугу в небе. Казалось, что сила, которая ведет меня по дороге сердца, играется со мной, как с ребенком, снова и снова разбивая в моем уме шаблоны и стереотипное мышление.

Итак, все мои беспокойства оказались напрасными: путеводная звезда не оставила меня — путешествие продолжалось…

Дар Орла

«Я уже отдан силе, что правит моей судьбой. Я ни за что не держусь, поэтому мне нечего защищать. У меня нет мыслей, поэтому я увижу. Я ничего не боюсь, поэтому я буду помнить себя. Отрешенный, с легкой душой, я проскочу мимо Орла, чтобы стать свободным»

(К.Кастанеда, «Дар Орла»)

Путешествие продолжалось. Мне хотелось побольше узнать про Радугу. Я набрал в интернете «Rainbow Gathering» и получил следующий ответ:

Радуга — это традиционное ежегодное собрание людей, поддерживающих идеалы мира, любви, гармонии, свободы и сотрудничества. Радуга существует как сознательно выраженная альтернатива господствующей массовой культуре, потребительству, капитализму и господству средств массовой информации…

Этих строчек мне было достаточно, чтобы понять, что Радуга — то самое место, которое я искал. Сердце наполнялось радостью и предвкушением новых встреч и новых открытий. В нужный день и час я был на месте.

Это было настоящее Божественное провидение: оказавшись на Радуге я сразу понял, что это — мой дом и семья. Здесь всё было гораздо более близким мне по духу, чем каменный город и квартира номер 31. Нет смысла описывать это событие — каждый человек видит мир по-своему, поэтому мое описание может не совпадать с видением другого человека. Тем не менее, я увидел здесь то, что и ожидал увидеть — не затонувший во всемирном потопе островок древнего мира, на котором встречаются люди, осознающие единство всего сущего и стремящиеся к свету. Это действительно было так — здесь как нигде в другом месте можно встретить людей, пробужденных от иллюзий материального мира и от плена денежной системы. Было ощущение, что после многих лет скитаний я вернулся домой. Для многих, кого я здесь встретил, Радуга — это праздник, свобода и Любовь. Для меня это была ещё и часть моего духовного пути. Дальнейших подсказок долго ждать не пришлось — в первые же дни один светлый человек спросил меня во время знакомства:

— Ты знаешь, что зимой будет всемирная Радуга?

Я увидел в его глазах такой же огонек, как у того уличного музыканта, который направил меня на эту Радугу.

— Впервые слышу, — ответил я. — Где она будет проходить?

— В Мексике.

Меня снова посетило сильное чувство, что это не просто случайный разговор, а указание дальнейшего пути. «Как это странно, — подумал я, — в который раз слово Мексика появляется в моей жизни». Мне тут же вспомнились слова из послания, которые привели меня сюда: «Радуга укажет, где я буду ждать тебя». Сердце громко стукнуло: Мексика — то самое место…

Наверное, рационально мыслящему уму трудно принять тот факт, что Бог способен играючи прокладывать путь своего ученика сквозь годы и десятилетия, моделируя в настоящем ключевые ситуации, смысл которых человеку откроется только в далеком будущем.

Слово Мексика появилось в моей жизни очень давно: много лет назад, когда мама привезла мне в тюрьму синюю книжечку и я впервые обратился к Богу, меня стали посещать необычные мысли и приливы вдохновения. Помню, как в тот период я начал писать шуточные рассказы про человека по имени Ринпоче Гаспачо, который жил в Мексике на маленьком ранчо, отстроенном в горах вдали от цивилизации. Он играл на гитаре, медитировал на скале, питался дарами природы и путешествовал по пыльным дорогам на музыкальные фестивали. Эти короткие истории были наполнены дикой романтикой внутренней свободы и комическими ситуациями, которые мой персонаж разыгрывал везде, где появлялся. В тот период я не придавал этим рассказам никакого значения и писал их, чтобы потешить свое воображение. Конечно, я никак не ассоциировал эти истории с собой.

Спустя несколько лет слово Мексика появилось в моей жизни снова — вместе с девушкой Оксаной. Это произошло в день нашего знакомства. Как сейчас помню, что оно началось со слов:

— Ты не хотела бы, Оксана, улететь отсюда в Мексику?

Не знаю, почему именно эта фраза родилась в тот момент, но в те дни я как никогда раньше обращался к Богу, а перед сном часто представлял себя с ней: мы жили в Мексике, в вигваме у подножия скалы, рядом с племенем индейцев. Мы питались супами из диких трав. Мы играли на испанских гитарах и носили широкополые сомбреро. Мы сидели на высокой скале под солнцем и наблюдали полет орла. Мы стояли под струями водопада, и другой реальности нам было не надо. Все это я представлял себе как наяву и не переставал мысленно просить у Бога, чтобы он помог в исполнении этих намерений. С тех пор прошло много лет и множество событий, которые предстали перед мной, как один короткий миг.

Перечитывая тетрадку с заметками тех времен, я увидел, что рядом с записями про дочку Алисию выписано из какого-то сборника стихов стихотворение с такими строчками:

…Бард хоть и держит бой с исчадием ада -

Химерой, что внушает небылицы,

Но там, где рифы, скалы, тени, надо

К спасительной утопии стремиться,

На статую Мемнона из Египта,

Подчас походит бард, но безутешный,

Когда его надежда уж разбита,

Он может стать зарей чужой надежды…

Автором стихотворения был Мексиканский поэт Сальвадор Диас Мирон. Мне тут же вспомнился мой первый учитель программирования Дима Миронов, который улетел в Бразилию. «Какие странные совпадения, — подумал я. — Мексика и Бразилия настолько же близки, насколько Диас Мирон и Дима Миронов». Теперь было самое время, чтобы окончательно выключить свой бортовой компьютер, называемый «умом»: все эти обрывки воспоминаний, совпадения имен и «неслучайные случайности» не оставляли сомнений — путеводная звезда очень давно вела меня в Мексику…

Возвращение с Радуги тоже было знаковым и исполненным Божественной игрой самопознания. Водитель подхватившей меня попутки стал расспрашивать о моем путешествии и я вкратце рассказал о прошлогодней поездке от Карелии до Кубани, и обо всех чудесах, которые привели меня на Радугу.

— Хочешь грецких орехов? — спросил водитель.

— Да, — ответил я.

— Возьми на заднем сиденье, — сказал он. — Угощайся.

Я обернулся и увидел на заднем сиденье пакет с грецкими орехами, — точно такой же, как я оставил год назад в машине у водителя Володи, когда возвращался автостопом из Кубани.

— Правда, они не очень свежие, — сказал водитель. — Прошлогодние…

Мой разум покачнулся и ударил во внутренний колокол. «Та-да-да-дам, — прозвучало в голове. — Ещё одно веселое совпадение».

— Кстати, они из Кубани, — как ни в чем не бывало добавил водитель, — Там, где ты был в прошлом году…

Эта ситуация с грецкими орехами походила на розыгрыш длинною в целый год. Когда происходят такие ситуации, я снова и снова спрашиваю себя: что это — реальность, сон или какая-то высокая игра? В прошлом году я оставил в попутной машине пакет с кубанскими грецкими орехами, а сейчас, продолжая путешествие в другой попутной машине и угощаясь прошлогодними кубанскими грецкими орехами, я отчетливо видел, как небо смотрит на меня и улыбается. «Расколи скорлупку своего ума», — говорило мне небо.

Наш разговор непроизвольно зашел об индейцах и конкистадорах, — о разнице этих двух культур и о том, как меч воина и рог Роланда уничтожают древние культуры, пытаясь весь мир уложить на своё Прокрустово ложе. В контексте разговора я приводил аллегорические сравнения индейцев с племенами Радуги, а конкистадоров — с системой государственной власти, которая насильно вторглась в пространство и быт свободных людей, разрушила традиции добра и единства, споила целые народы «огненной водой» и загнала людей в каменные резервации под названием «города».

— Ты не считаешь, что «конкистадоры» принесли людям прогресс? — спросил собеседник.

— Я считаю, что «конкистадоры» не только установили бесчеловечные порядки, построенные на принципе иерархического разделения, но ещё и вполне успешно выдают себя за «хороших парней», которые якобы несут прогресс и служат «самому Богу».

Дальше, на разных примерах я попытался рассказать водителю о тех закулисных силах, которые управляют нашими аллегорическими «конкистадорами». Как это уже стало принято, в этом диалоге я снова столкнулся со стеной конфликта мировоззрений, и мне вспомнились слова из Евангелие: «поражу пастыря и рассеются овцы» — пастырем было сердце, поражающим — гордость, а овцами — человеческие мысли и представления о мироустройстве.

— Ты читал Карлоса Кастанеду? — спросил водитель. — Кажется, это он писал про конкистадоров то, что ты сейчас рассказываешь.

Мне вспомнился прочитанный много лет назад «Дар Орла».

— Читал немного, — ответил я, — и ничего похожего там не припоминаю.

— А я слышал, что дон Хуан надиктовал Кастанеде эти книги, чтобы отомстить «конкистадорам» за свой народ, — сказал водитель.

— В чем заключается месть? — спросил я.

— В том, что после прочтения этих книг, люди сходят с ума.

Такую неожиданную теорию я услышал впервые, она очень походила на очередную «страшилку». Тут мы доехали до поворота на Брянск и попрощались, — дальше нам было не по пути, потому что водитель уходил на Брянск. Наш разговор об индейцах и конкистадорах и о Карлосе Кастанеде остался незаконченным.

Почти сразу остановился следующий автомобиль. Открыв дверь, мне первым делом бросилось в глаза, что салон машины обставлен множеством электронных помощников с кучей лампочек, датчиков и счетчиков, — точно также был обставлен салон у прошлогоднего водителя Володи, которого я только что вспоминал.

Водитель остановившейся машины оказался режиссером. Почти с первых слов нашего знакомства он прострелил мой разум на вылет такой фразой:

— Я снимаю фильмы про индейцев и конкистадоров. По сюжетам Карлоса Кастанеды…

Это прозвучало, как само собой разумеющееся продолжение разговора с предыдущим водителем. С детским восторгом я понимал, что сменилась только машина, но собеседник остался тот же. «Так на чём мы остановились, — подумал я. — Значит, на Карлосе Кастанеде». Не было смысла пытаться умом разобраться в происходящем, — было совершенно очевидно, что дорога сердца находится за границами стенок человеческого ума.

— Следующий фильм мы собираемся снимать на исторической родине дона Хуана — в Мексике, — добавил водитель. — А куда едешь ты?

Я мог только улыбнуться. Это прекрасное и захватывающее чувство, когда ты перестаешь быть собой и становишься частью игры Вселенского Творца. Ты растворяешься в потоке, который несет тебя по течению огромной как космос реки, в которой нет ни лиц, ни имен, ни каких-либо привязок к чему-либо, — есть только поток единого сознания, представленный во множестве явлений. В этом потоке перестаешь быть кем-то или чем-то, потому что становишься неотделимой частью этой огромной вселенской реки, как и всё остальное, что есть в этом мире.

— Я еду в Мексику, — ответил я, — На всемирную Радугу.

Вкратце я рассказал про свой путь, про Радугу в общем и про предстоящую всемирную Радугу в Мексике.

— Ты читал путешествие в Дуранго? — спросил водитель.

— Нет, — ответил я.

— Дуранго — это штат в Мексике, — сказал водитель, — В этой книге описано, как дон Хуан ведет своего ученика в этот штат, чтобы столкнуть лицом к лицу со своими страхами…

Каждое слово напрямую относилось ко мне. Это было невероятно — я общался с сидящим за рулем человеком и при этом понимал, что через него общаюсь со Вселенной. Было совершенно очевидно, что Вселенная — это и есть учитель, который ведет меня в Мексику, а страхи — это главный враг души. Побеждая свои страхи, человек становится по-настоящему свободным. Все сильнее и сильнее во мне росло чувство полного доверия к пути и к своему учителю.

Самое характерное в этом разговоре было то, что с моим собеседником происходило то же самое, что и со мной — через меня он получал информацию, которая была актуальна для него. Я понимал, что мы — частички единого сознания — встречаемся на разных отрезках времени, чтобы помогать друг другу на духовном пути, который должна совершить каждая душа, заброшенная в этот мир. Всё это было за рамками всяких рамок и мой рассказ — лишь попытка передать то, что невозможно описать словами. В такие моменты непроизвольно рождаются вопросы: Кто мы? Какая сила управляет нашими судьбами? Можем ли мы освободиться от оков вселенского греха и сделать этот мир светлее и добрее? Можем ли мы очистить реку нашего сознания от собственного эгоизма, насилия, войн, границ и непонимания природы вещей? Ответ: можем — если возьмемся за руки и захотим этого!

Теперь мне предстоит дорога в Мексику. Поездка обещала быть непростой — пока я дописывал эту повесть, система создавала множество препятствий, чтобы я не смог выбраться из страны. Это проявлялось буквально во всем: ни с того ни с сего меня вызвал участковый и стал интересоваться моей жизнью. Я чувствовал, что больше задерживаться в этой стране не стоит — у меня не было ни денег, ни документов, ни желания их восстанавливать. В порту, при попытке договориться с моряками о посадке на корабль, меня задержали ФСБэшники — мальчики, которые играют в национальную безопасность. Эти ребята упорно пытались запугать меня карой за проникновение в порт и попытку незаконного пересечение границы. Я с грустью смотрел на всех этих людей — они искренне верят во всё, что говорят. Весь мир — это отражение нас самих, поэтому я отчетливо понимал, что эти люди в форме на самом деле — просто мои страхи, которые не хотят меня отпускать. Сталкиваясь с ними, я ни на секунду не забывал, что всё это — лишь иллюзия, о которой в Кодексе Мастера говорится так:

«Путь к свободе преграждают могущественные силы вселенной, управляющие судьбами всех существ. Они обладают безграничной волей, которой не может противиться никто из людей, ничто не сможет как-либо заставить их изменить свое намерение, кроме другой еще более могущественной безграничной воли — воли человека, который стал Мастером».

Эту повесть я заканчиваю на пути в Мексику. Если мне будет ещё о чем рассказать, то третью часть я буду писать без помощи компьютера. Возможно, я построю ранчо в горах и буду наблюдать со скалы за полетом орла и путешествовать с гитарой по пыльным дорогам континента на карнавалы и фестивали, а вечерами писать стихи и песни у костра. Возможно, мы — семья радуги — будем строить радужные города и деревни по всему миру. Будет так, как оно будет и так, как должно быть, потому что я уже отдан силе, что правит моей судьбой.

Иногда я представляю, как однажды возвращаюсь в Россию на радужном дирижабле и вижу заброшенные города, в которых дома заросли лианами. По заброшенным улицам бродят лоси и белые медведи, а в разбитых витринах висят никому не нужные платья и фраки. На пустынных автострадах будут сушиться грибы и ягоды, которые собирают племена радуги — свободные и счастливые люди, живущие в просторах лесов и полей. В мире больше нет границ и каменных резерваций. Заржавевшие и навсегда застывшие стрелки часов на городских башнях теперь несут новое предназначение — они служат памятником человеческой глупости.

Самое прекрасное в нашей многомерной «квантовой» реальности то, что никто не знает всей Истины до конца: если, например, группа туристов случайно обнаруживает в лесной хижине тело монаха, закончившего свой земной путь — это вовсе не значит, что сам монах в это время не плывет по бушующей морской стихии в Ноевом ковчеге на новую землю. Для туристов монах умер, а для монаха туристы утонули в очередном всемирном потопе, но при этом и монах и туристы продолжают создавать свои миры в нашей многомерной «квантовой» реальности. Так это или нет, я не знаю, но как бы там ни было — где заканчивается эта повесть, начинается жизнь.

И ещё: если когда-нибудь, путешествуя по свету, вы окажетесь на атлантическом континенте и, заблудившись в горах, наткнетесь на маленькое ранчо с табличкой «Конец всех дорог», — заходите и ничего не бойтесь — вы дома! Добро пожаловать!

Конец всех дорог

«Всё иллюзорно, кроме Любви…»

(из к/ф «Иллюзионист»)

Вечное сейчас, — нет завтра, нет вчера, а есть только этот момент и в нём двое — мальчик и девочка. Не «ты я и», а мы — одно целое, всегда. Мы идем по прекрасному сказочному миру, похожему на красивый сон и всё живое тянется к нам. Звезды поют красивую песню, потоки света проходят через наши тела и весь мир наполнен этой чистотой. Нам не нужны слова — мы слышим каждую мысль друг друга, но и мыслей почти нет, потому что внутри нас — музыка Любви, рожденная первозданной тишиной, и нескончаемый поток трансцендентного состояния единства друг с другом. Мы идем, держась за ручки, и этот мир полностью принадлежит нам. Мы не знаем, что такое инертность и материя, мы не знаем, что такое физика и геометрия и мы не знаем, как всё это работает, но стоит нам о чем-нибудь подумать — и это происходит, стоит нам чего-то пожелать — и это случается. Мы не знаем ничего — мы просто бесконечно любим друг друга и весь мир. И мир отвечает нам тем же.

Однажды мы набрели на странный плод, который не пробовали раньше. Он рос из земли на тонкой белой ножке, у него была красивая яркая шляпка с белыми точечками. Это был гриб. Раньше мы никогда не обращали внимание на эти грибы. Не знаю, почему мы остановились сейчас. Я почувствовал, что ты смотришь на него и хочешь попробовать, но сердце подсказывало, что не надо этого делать — плод не предназначен для пищи. Ты посмотрела на меня, потом снова на этот гриб, а потом ты протянула руку и сорвала его. Мне нужно было одернуть тебя, но я почему-то не сделал этого. Я чувствовал, что тебе очень интересно.

До этого мы никогда не пробовали того, что сердце подсказывало не есть. Впервые мы не послушали голос нашего сердца. Ты отломила кусочек шляпки и скушала его. Я сделал то же самое. Плод был почти безвкусный — фрукты и лесные ягоды были гораздо вкуснее.

В тот вечер нас стали посещать необычные мысли, которых никогда раньше не было. Нам стало интересно, где мы и кто. Я держал тебя за руку и чувствовал, как огромный поток мыслей и каких-то странных вопросов проходит через нас. Небо, звезды, деревья и цветы — всё это стало выглядеть как-то необычно, — не так, как мы видели их всегда. Мы стали замечать разницу, на которую раньше никогда не обращали внимание — ни потому, что её не было, а потому, что мы всегда видели мир единым целым. Теперь нам стало интересно, почему одни деревья отличаются от других? Почему слон появляется из деревьев именно тогда, когда мы хотим на нём покататься? Как он слышит наши мысли? Как устроен этот мир? Кто мы и почему мы отличаемся друг от друга?

Эти и многие другие вопросы рождались один за другим. Нам захотелось всё познать, это был самый необычный вечер за всю предыдущую вечность. Прижавшись друг к дружке мы смотрели на ночное небо, а вокруг нас был лес. Ты меня тогда спросила:

— Как ты думаешь, что это вокруг нас?

— Давай вместе придумаем, — ответил я. — Смотри, вот над нами синий Вол небесный, который тащит небо и звезды, чтобы мы с тобой смотрели на них, — я поднял руки к раскинувшемуся над нашей головой звездному небу, по которому проплывала легкая дымка облаков. — Видишь его, какой он огромный?

— Да, — ты заворожено смотрела на небо, и небо отражалось в твоих глазах, — А вон там, так высоко и так близко, золотой Орел, — сказала ты, показывая на яркий круглый диск луны, летящий над нашими головами. — Смотри, как он светит нам своим сияющим глазом в ночи… Слышишь, как он сияет?

— Да, — ответил я и, глядя на луну, произнес высоко в небо. — Видишь нас, Орел? Помни — ты должен защищать нас, её и меня.

— А когда Орел улетает спать, на небо выходит наш храбрый огнегривый Лев, — сказал я, глядя в твои сияющие любовью глаза. — Как я счастлив, что сейчас с тобой, вне пространства и времени.

One Love

Прошу прощения у всех людей за мою гордыню. Прошу прощения у семьи Александра и у его невесты Ирины. Прошу прощения у моих родителей, братьев и всего моего колена. Простите меня, дорогие и любимые, я не ведал, что творил.

Не знаю, как именно это происходило, но именно при помощи зеркала в сознание человека было «впрыснуто» нечто, полностью противоположное Божественному естеству. Я говорю не о какой-нибудь ворожбе при свечах, а об очень серьезных магических пассах, которые разделили единое сознание всей планеты, — потому что сознание человека не отделено от сознания планеты. Это привело к страшным катаклизмам и к разрыву единого материка на несколько частей, но главным образом это привело к падению сознания людей с уровня высокой духовности и взаимной любви до уровня эгоцентризма, непонимания друг друга, и проявления животных инстинктов, которые никогда не обладали над человеком до этих событий. Все последующие отклонения от естества — страх, жестокость, убийство животных ради пищи и торговли шкурой и костью, появление денег, придумывание богов и лже-богов, избрание царей, господство и рабство, дележка земель и войны — это следствие одной большой причины. Именно из зеркала в наш мир пришел дух гордыни, который много веков всеми силами уводит человека как можно дальше от своих первоистоков, всячески вытесняя духовное начало.

К сожалению, современный человек стал видеть мир не единым живым океаном бытия, где все тонко взаимосвязано, а фрагментарно, то есть отделяя себя и воспринимая внешний мир и других людей как бы самостоятельными существами и объектами. Закрытие духовного зрения — это целенаправленное действие «матрицы». Это происходит с раннего детства, когда только что родившемуся человеку под видом прививок от болезней впрыскиваются в тело инородные химические элементы. Эти прививки ставятся в левую руку, чтобы химия скорейшим образом проникла в сердце. Дальше, с возрастом, в ход идет убойная пища и телевизор.

Сердце — не только источник жизни всего тела, сердце — это свеча, которая освещает и просветляет стенки разума. Именно через сердце происходит связь человека с духовным миром. Сердце является источником вдохновения и всевидящим оком души, поэтому его с самого рождения стараются заглушить. Это — один из первоочередных шагов по блокировке сознания.

Страшное, убийственное дело совершают врачи и медсестры, делающие прививки детям. Но можно ли их в этом упрекнуть, если они не ведают, что творят. Как полицейские, избивающие дубинками людей, или военные, стреляющие в обозначенных противников — опять же людей, искренне верят, что они делают свою работу и выполняют свой долг, так и эти несчастные в белых халатах, обманутые, совершают тяжкий грех, сами того не осознавая.

Эти люди — марионетки системы и рабы своего ума, который находится в плену иллюзий. А самое печальное, что они даже не осознают этого. По отдельности мы как бы просто люди, но что представляет из себя социум в целом? Социум — это ничто иное, как сплошной поток денежной массы, которая разделяет и поглощает сознание людей, а вместе с ним и все то, что представляет истинную ценность жизни — кровь и плоть нашей планеты, красоту живой природы и величие человеческой души, завязанной на этих бумажках. Каждый раз, когда я начинал с кем-нибудь говорить на эту тему, как правило, я слышал один и тот же вопрос: «Ну а как без денег?», — словно мне отвечала одна и та же сущность, прячущаяся под разными лицами.

Писатель Дэвид Айк, много лет изучающий природу манипулирующих людьми сил, отвечает на этот вопрос аллегорически, но весьма понятно. Он описывает сложившуюся ситуацию так: представьте, что вы родились в таком месте, где вам с самого рождения говорят, что два плюс два равно пять. Потом вы идете в школу, где вам годами по книжкам и указкам талдычат, что два плюс два равно пять. Затем тоже самое происходит в институте. Даже если в какой-то момент вы вдруг чудом откроете Истину, что два плюс два равно четыре и придете с этим открытием в институт или ещё куда-нибудь, седой профессор с бородкой посмотрит на вас как на идиота и скажет: «Я всю жизнь изучаю то, о чем ты пытаешься мне рассказать, и твердо знаю, что два плюс два равно пять. Более того, это знаю не только я, но весь ученый коллектив нашего земного шара, так что иди отсюда». Примерно так.

Это и есть аллегорический ответ на вопрос: «Ну а как без денег?». Настолько велико человеческое заблуждение в этом вопросе, что развеять его подчас представляется очень трудным. Как рассказать человеку, что его с детства обманули, если он искренне верит в этот обман и не желает расставаться со своими иллюзиями до тех пор, пока лично его это не коснется. По сути, весь мир введен в заблуждение очень небольшой группой лиц.

Можно привести другое сравнение, более приближенное к действительности: представьте, что почти каждому человеку с детства ставится в голове некая перемычка, отделяющая его разум от единого сознания всей Вселенной и наполняющая его информацией, прямо противоположной Истине, которую человек получил бы естественным путем, если бы не эта перемычка. Это очень точное сравнение, потому что такая перемычка действительно существует. Эта перемычка — зеркало, а как она работает — об этом лучше спросить у древнеегипетских жрецов, которые когда-то захотели взять власть над миром в свои заботливые руки. Но то, что она работает — это факт, потому что огромная часть человечества искренне верит в то, что два плюс два равно пять.

Один знакомый на это как-то сказал:

— А мне кажется, дело не в деньгах, а в том, кем или чем они являются для нас…

— Конечно, дело не в самих деньгах, а в двойственности человеческого ума. Двойственность — это первопричина отделения человека от Бога и разделения между собой, которая началась с разделения полов и в течении каких-то пяти тысяч лет дала очень серьезные осложнения: денежная система, войны, границы, армии, религии, институты «невежества» и уничтожение плоти нашей земли, с которой мы духовно одно целое, — всё это следствие двойственности, иначе называемой «человеческая гордость». Она настолько глубоко въелась в подкорку головного мозга очень большого количества населения, что зачастую, из-за неё люди не видят истинной картины всего происходящего.

Немного истории: издревле известно, что у каждого человека есть третий глаз. Это не миф — третий глаз реально существует, он находится в лобной области и его возможности поистине потрясающе. Однако, благодаря появлению зеркала и сопутствующих ему магических пассов, третий глаз оказался закрыт. Именно в следствии этого, огромное количество людей живет мягко говоря в неведении — главным образом, о самих себе, но и об окружающем мире тоже.

Однажды мне попалось видео ученого-биолога Владимира Антонова, который пошел путем богоискательства, и весьма успешно. Он автор многих интересных книг и видеоматериалов. В упомянутом видео он рассказывал про чакровую систему человека. Простым и понятным языком он изложил такую суть:

Чакра Аджна, которая находится в области третьего глаза, переводится с санскрита, как не-мудрая и это объясняется тем, что в этой чакре происходит скопление эгоцентризма. В ней как бы поселяется «эго», или «зеркальный двойник» человека — тот самый «черт из табакерки» у мужчин и «красная королева» у женщин, с которыми ведется непрестанный внутренний диалог: «как я выгляжу», «что мне сегодня одеть», «хочу то или это» и т. д. Некоторые люди могут часами разговаривать сами с собой, обыгрывая в голове те или иные ситуации, но речь не об этом. Речь о том, что «зеркальный образ» — это впрыснутая в сознание людей инородная субстанция, которая заселяется в лобную чакру и закрывает духовное зрение. Простыми словами, это колдовство. Освобождение от этого колдовства и есть открытие третьего глаза.

Как победить свой зеркальный образ? Думаю, нет точного рецепта, как это сделать. По крайней мере, я не берусь его давать, потому что мой опыт слишком индивидуален. Главное — захотеть и начать искать. Мы рождаемся здесь, чтобы научиться Любить всё живое и ценить Любовь, потому что всё остальное — ничто. Это не философский трактат, а выводы, извлеченные из пережитого опыта. Есть только Любовь. One Love.

Обращение к сыну

Данечка, мой дорогой мальчик, прости, что меня долго не было рядом с тобой. Я тебя люблю и буду любить всегда.

Сынок, ты совершил героический поступок, когда выбрал нас своими родителями. Именно с твоим рождением в моем сердце воскрес неугасимый огонь. Пока я пишу эту историю, ты растешь вдалеке от меня, но я никогда не забываю о тебе — ты растешь вместе со мной в моем сердце. Скорее всего, тебе будут говорить, что папа у тебя такой и сякой — бросил, не помогает деньгами и т. д. Материальный мир во множестве разных лиц умеет напустить пыль в глаза и запудрить мозги. Мой родной, я тебя не бросил и всегда с тобой!

Знаешь, я часто задавал себе вопрос — мог ли я остаться с Ольгой? Теперь ты знаешь, какие у нас были отношения и с чего начались — они изначально были обречены. Мне очень не хотелось, чтобы ты рос в атмосфере вечных разногласий и злословия. Перед тем, как мы с Ольгой расстались, я предлагал ей полностью изменить нашу жизнь, чтобы сохранить и возродить отношения. Для этого нужно было поменяться внутренне — разорвать её сделку с дьяволом, полностью перестроить себя, отказаться от своего прошлого и настоящего, одним словом — переродиться и стать другим человеком. Это большая духовная работа, которую Ольга, к сожалению, не захотела над собой проделать.

— Не лезь ко мне в душу, — отвечала она.

Я ни в чем её не упрекаю — это её выбор. Но быть вместе мы уже не могли однозначно. Сейчас, получив определенный духовный и мистический опыт, я совершенно не держу обиды на неё. Более того, я очень ей благодарен — за тебя, за урок и вообще за всё. Во время моего путешествия все негативные стороны и эмоции наших отношений растворились без остатка, а вместе с этим пришло понимание того, что всё происходило именно так, как должно было происходить, и всё продолжает происходить именно так, как должно. Спасибо тебе, дорогая Олечка. Искренне желаю тебе быть любимой и счастливой женщиной!

Сынок, я верю, что мы ещё обязательно увидимся. Нам будет много о чем поговорить. К нашей встрече я в совершенстве овладею гитарой и научу тебя играть фламенко. Это музыка способна воспламенять сердца и отрывать от земли. Думаю, нам обоим будет много чему друг у друга поучиться, — ты тоже у меня не обычный мальчик, я это понял сразу, как увидел тебя.

Эту повесть я написал, чтобы от первого лица рассказать тебе правду о твоем папе, и я верю, что тебе не придется с нуля проходить тот путь, который прошел я. Много удивительных открытий готовит нам жизнь, но помни главное: всегда верь в себя. Если тебе будут говорить «там Бог» или «вон там Бог» — не слушай эти сказки. Бог — это твое сердце, ты — Бог. Слушай всегда свое сердце и не запускай в него эту мерзкую тварь — гордыню. Я тебя люблю, мой мальчик. До встречи.

Твой папа

Content

Максим Гаспачо
Место для радуги

Начало

Рождение

Компьютер

Школа

Колледж

13

Дача

Город дорог

Исток

Она

Александр

Приговор

Онда

Система

Нарушитель

Особенности национальных особенностей

Преступление и наказание

Евангелие

МОБ

Онда

Освобождение

Оксана

Дед мороз

Компьютер

Маргарита

Дед мороз и снегурочка

Путешествие

Хуторок

Ольга

Мальчик и две девочки

Хуторок

Египет

Даниил

Мальчик и две девочки

Самопознание

Самое главное событие

Пробуждение

Истина

Компьютер

Горчичное зерно

Путешествие

Харлу

Александр

Путешествие

Славянск-на-Кубани

Смерти нет

Египет

Исток

Дар Орла

Конец всех дорог

One Love

Обращение к сыну