Юрий Корчевский

Пушкарь

Пушкарь

Глава 1

Дежурство мое почти заканчивалось, беспокойное, надо сказать. Слава богу, завтра ухожу в отпуск. Куда отправлюсь, еще не решил, но то, что дома оставаться не хочу, – это несомненно.

В ординаторскую урологического отделения вошла Людочка – как всегда в накрахмаленном халатике и таком же чепчике, вся какая-то свежая и чистая, лучащаяся каким-то светом, – я всегда удивлялся, нестарый, с собственной точки зрения, мужик, после суточного дежурства выгляжу помятым – отросшая щетина, синева под глазами, помятый костюм.

– Доктор, в приемный покой вызывают, скорая кого-то привезла!

Господи, да уже шесть утра, чего же пару часов-то погодить не могли! Ладно, спустился и с бодрым видом зашел в приемное.

На кушетке лежал «браток», бритый, откормленный, как бычок, и с золотой цепочкой толщиной с большой палец вокруг необъятной шеи. Лицо бледно-серое, видно, хреновато «братану».

– Доктор, помоги! В долгу не останусь!

Да, как же, при своих бы остаться. Начал осмотр. Язык суховат, обложен, живот при ощупывании болезнен в области правой почки. Похоже на почечную колику. Назначил анализы и пошел к себе в ординаторскую урологического отделения. Урология в нашем городишке маленькая, оснащена не бог весть как – спонсоров-то богатых нет, не Москва, чай.

Пока «братку» сделают анализы, надо записать истории болезни тяжелых больных, находящихся под наблюдением, – воз и маленькая тележка.

Сделал записи. Один из моих учителей по хирургии в бытность мою студентом в Ставропольском государственном медицинском институте говаривал: «История болезни пишется для проверяющих комиссий и прокурора, запомните это и держите документы в порядке». Глупые и неопытные мы еще были, посмеялись – думали, шутка. Жизнь показала – дядька был прав.

Резко зазвонил телефон. Дежурный лаборант заспанным голосом продиктовала анализы «братка». Да-а-а, вот уж не вовремя нелегкая его принесла. Если бы я тогда знал, как изменится моя судьба после нашего с «братком» знакомства! Обычная тактика при почечной колике – «капельницы», баралгин, понаблюдать. Не всех же с камнями резать, тем более отпуск на носу. Я уже всех своих больных передал другим ординаторам и заведующему – а вот и он, легок на помине.

– Ну-с, как дежурство?

– Да более-менее спокойно, на двоих оформил выписки, одного с МКБ (для тех, кто не знает, – мочекаменная болезнь) в одиннадцатую палату определил.

Сдав документы и использованные ампулы от наркотиков, получив от сотрудников кучу наилучших пожеланий и советов, как отпуск провести, я отправился в кассу за отпускными – ага, закатай губы, кассирша посмотрела на меня как на полоумного: «Нет денег, да и когда отпускные вовремя были?! После получишь, целее будут!» И захлопнула окошко. Вот ешкин кот, отпускные нужны-то мне до отпуска, а не после, я отложил кое-чего, но…

В некоторой прострации добрел до своего старенького «жигуленка-шестерки» и отправился в магазин – кушать-то надо. После развода с женой я холостяковал в доставшейся мне после раздела однокомнатной квартире, правда, ремонт в ней я сделал на уровне, так как комфорт и чистоту любил.

Открыв холодильник, достал бутылочку запотевшего сразу пива и блаженно развалился на диване. Хорошо-то как! Бессонница и усталость взяли свое, незаметно я провалился в объятия Морфея. И снился мне страшный сон – девушка в старинных одеждах, ратники в кольчугах и сверкающих шлемах, клыкастые чудовища. Пробуждение было неприятным – затекла левая рука и было ощущение какого-то шума. Я прислушался, стук в дверь повторился, как вставать не хотелось, но я вяло прошлепал до двери. На площадке стоял мой сосед сверху – Петрович, имени я не помнил, да и все во дворе звали его так.

– Слушай, Юра, выручай, собака у меня на даче заболела, нос горячий, не ест ничего, скулит.

– Так, пригласи ветеринара, я же не специалист по собакам.

– Да разговаривал я с ним, цену больно высокую загнул.

Вот ведь незадача, почему-то все в доме считали, что врач у них вроде домашний, то ночью к старушке с гипертонией позовут, то к мальцу с болями в животе. Я уж и так держал на всякий случай и медикаменты в доме, и кое-какой инструмент, списанный в отделении. Но до собак дело как-то не доходило.

– Выручи, Юра, давай съездим, тут недалеко, я на машине тебя быстро туда и обратно, а хочешь, там отдохнешь, свеженьких огурчиков поешь.

Планов у меня не было, я почесал затылок, стал собирать медикаменты и инструменты в сумку, заодно бросил туда спортивный костюм.

«Копейка» Петровича стояла у подъезда и, на удивление, завелась быстро.

По-стариковски кряхтя и бормоча что-то под нос, сосед медленно полз по узким, уже по-летнему душным улицам. Да и то, конец июня, лето вошло в свои права, дачники ринулись на свои участки, молодежь потянулась просто за город, на пруд.

Наконец приехали, дышалось на природе, конечно, хорошо, воздух чистый, свежий, не то что в городе.

Дачка у Петровича была из старых – небольшой кирпичный домишко в одну комнату и шесть соток. За воротами на привязи сидела, а вернее, лежала здоровенная овчарка. Я в породах не спец, но, по-моему, кавказская. Собак, надо сказать, я побаивался.

Петрович ободряюще похлопал меня по плечу, не бойся, мол, и взял за ошейник своего пса. Я осмотрел лапы, язык, потрогал нос – в самом деле, был сухой и горячий. Достал из дипломата фонендоскоп и прослушал легкие – картина стала ясна, я услышал крепитацию – признак воспаления.

– Петрович, у собаки твоей воспаление легких.

Хорошо, что у меня были с собой несколько флаконов ампициллина, один из которых я собаке и уколол.

– Ну, пойдем в домик посидим, поговорим, винца выпьем.

Петрович прошел по грядкам, срывая молоденькие огурчики, ядреную уже редиску, зеленый лучок. Сбегав к машине, достал из багажника сумку с черным хлебом и немудрящей закуской, кряхтя, сползал в погреб и вытащил на свет трехлитровую банку с вином. Выпили мы по стаканчику – хороша оказалась малиновая настойка, да с черным хлебушком, огурчиками с грядки и ядреной редиской, хорошо летом на даче, однако и труда она требует немерено, да и воруют изрядно.

Не любитель я в земле возиться, так, приехать с друзьями на шашлычок, пивка попить, с подругами пообщаться потихоньку. За обстоятельным разговором и уговорили мы почти всю банку. Я встрепенулся:

– Петрович, а как же в город ехать, ты пьяный, а автобусов уже и нет.

– А что тебе в городе, здесь воздух какой, постель тебе найду, да и укольчик собачке утром сделаешь.

Вот хитрован, вокруг пальца, можно сказать, обвел, а я и не заметил, в принципе я был не против, сейчас возвращаться в душную квартиру не больно и хотелось, хотя я по натуре горожанин.

Через распахнутую дверь втекала вечерняя прохлада, звезды были ярче, ветерок доносил запах трав, стрекотание цикад и лягушачьи концерты.

Я уже начал впадать в дрему, когда проснулся мой мобильник.

– Слушаю!

– Юрий Григорьевич, это Атанас (заведующий наш) беспокоит. Подъедь, посмотри своего больного, его днем Федор прооперировал, а дежурантом сегодня молодой, мне домой сейчас звонил, паниковал, а Федора найти не можем.

– Так, Виктор Семенович, я в отпуске уже числюсь, да и не в городе я.

Вот окунь скользкий, как бабки с больных брать, так он в отделении главный, а как делом заниматься, это пусть другие.

– То, что не в городе, это не вопрос, скажи адрес, за тобой подъедут.

Как мог, я объяснил, где дачный кооператив, и стал одеваться. Петрович обиженно сопел, но обиды не высказывал, да и на что?

Через полчаса за забором прорезались мощные лучи фар. Взревел гудок. За калиткой стоял здоровенный «Ниссан-Патрол» черного цвета, с наглухо тонированными стеклами. Дверь салона распахнулась, и я сел в машину.

Мама моя, вот это сарай! На таком только бревна возить – и проходимость будь здоров, и вместимость позволяет. За рулем и рядом с ним, на пассажирском сиденье, расположились два «братка», почти такие же бычки – бритые головы, челюсти, перемалывающие жвачку.

– Не боись, док, за беспокойство мы отбашляем, – сказал пассажир и протянул мне сто баксов.

Я немного поколебался, но резонно предположил, что за вызов в период отпуска мне никто, никакой бюджет, платить не будет – и взял. От обоих «братков» крепко тянуло спиртным, я забеспокоился.

– Что, переживаешь, док? – коротко хохотнул водитель. – Менты все куплены, а в этом танке ничего не страшно, – и он хлопнул здоровенным кулаком по рулю.

Я был несколько другого мнения, из-за плеча «братка» поглядывал на спидометр, который уже переваливал за полторы сотни.

Показался уже наш городок. Пост ГАИ и перед ним перекресток. Справа медленно приближались фары, «браток» еще чуть надавил на газ, пытаясь проскочить перекресток первым, и это ему удалось, однако я с ужасом увидел буквально перед капотом джипа корму тракторной тележки, медленно влекомой «Беларусем». Сделать что-либо «браток» уже не успел, удар был ужасным, раздался звон стекла, хруст сжимаемого железа, треск досок прицепа и жуткий крик обоих «братков».

Очнулся я лежащим на траве, с головной болью и ощущением, что меня перед этим долго били. Я медленно сел, подавляя рвотные позывы. Картина, окружающая меня, поплыла в сторону, и я снова упал без чувств.

Второй раз я очнулся, судя по всему, часа через четыре, солнце уже значительно ушло вправо и находилось почти в зените. Сильно хотелось пить, я попытался припомнить, как я здесь оказался. Неужели с друзьями поехал на природу, упился как ежик и меня сморило в кустах? А где же компания, почему меня никто не хватился?

В голове медленно начало проясняться: Петрович, дача, «братки», гонка на джипе и удар. Ага, вот я где, вероятно, меня выкинуло через окно. Сначала я поднялся на четвереньки, покачался и, с трудом приняв вертикальное положение, огляделся. Странно, а где же разбитый джип, трактор с прицепом и шоссе? Ведь перед аварией я ясно видел впереди, не больше чем в километре, пост ГАИ. Наверняка кто-то уже должен был сообщить о происшедшем.

Я подобрал свою сумку и начал выписывать концентрические круги, пытаясь определить, где шоссе и разбитый джип. В голове мелькнуло, а сейчас уже полдень, авария случилась вечером, не может же быть, чтобы и люди, и техника находились здесь так долго. Понимание этого несколько восстановило душевное равновесие. Я оглядел себя – видок еще тот: одежда выпачкана, а кое-где и порвана. Сделал окрест пару расходящихся кругов, и пришло понимание чего-то странного. Авария произошла на шоссе, а шума оживленной магистрали не слышно, хотя в это время движение должно быть интенсивным. В душе зашевелился червячок страха, неуверенности, стало пусто под ложечкой. Может, бандюганы завезли меня подальше в лес, да и бросили? Зачем им это? Может, я уже в раю? Тогда почему в выпачканной одежде, да еще и с сумкой? Как я представлял себе этот рай – люди, а вернее, уже не люди должны быть в белой одежде. Тоже что-то не то. Не мудрствуя лукаво пошел напрямик, имея в виду, что рано или поздно наткнусь на тропинку, дорогу или жилье, а там сориентируюсь. Вокруг стоял березовый лес, редкий, просвечиваемый солнцем насквозь, весело чирикали птицы. Начинало пригревать, запах трав просто одурманивал. Наконец лес почти закончился и на опушке я увидел узкую проселочную дорогу. Наконец-то! Пришлось топать часа два. Я несколько раз глядел на часы, но время тянулось как-то медленно. Один раз попробовал позвонить по сотовому, но на экранчике высвечивалось «поиск сети» и елочки антенны не было. Решив, что станция сети далеко, попыток созвониться больше не повторял. Вдали послышался перестук колес, и навстречу, из-за поворота, показалась лошадка, запряженная в телегу, на которой восседал мужичок зрелого возраста с окладистой бородой. Я остановился – все равно встретимся.

Телега поравнялась со мной, мужичок натянул вожжи, и телега остановилась. Глядел мужичок настороженно, в телеге под рукой лежал топор. Конечно, рядом с лесом стоит неизвестно кто в грязной и местами драной одежде, незнакомый, а в деревнях все обычно друг друга знают.

Я поздоровался как можно вежливей, мужик степенно ответил: «И ты будь здрав». Говор был какой-то странный. Я поинтересовался, далеко ли до города, и тут же услышал в ответ: «А до какого?» Это меня огорошило. Да ведь от моего родного города, где и произошла авария, километров сорок не было других городов. «А какой ближе?» – «Так, до Касимова верст двадцать, а до Лашмы и более будет». Я не мог сообразить, где это, ближе двухсот-трехсот километров таких точно не было, что за область-то?

Мужик, глядя на мою вытянутую физиономию, добавил: «Рязанские мы».

Вот это ешкин кот! Это же верная тысяча километров от моего города и дома. Попросившись подъехать хоть до ближайшей деревни, уселся на подводу. Тряское оказалось средство передвижения, на всех корнях деревьев, выбоинах тряслась и подпрыгивала так, что екали кишки. Глянул на часы и, заметив удивленный взгляд мужика, брошенный искоса, спросил:

– А день-то какой?

– Знамо дело, среда.

– А месяц?

– Травень.

– А год?

– Одна тысяча шестьсот тринадцатый от Рождества Христова, – и мужик перекрестился.

Если бы я не сидел на телеге, я бы точно упал. Дико вытаращившись на мужика, я ожидал усмешки от неудачной шутки, а глаза шарили в поисках подтверждения по одежде возницы. Учитывая, что в мое время нестоличные жители одевались с рынков, где было в основном китайское и турецкое барахло, на ямщике не было вещей с молниями и заклепками, не было часов, не было туфель, а сапоги – короткие, черные, с подошвой без каблука.

За плавным изгибом дороги, которая огибала лесной мысок, показалась деревня. Я жадно вглядывался, ища зримые признаки цивилизации – остовы брошенной сельскохозяйственной техники, линии электропередачи, телевизионные антенны. Ничего этого видно не было. Нехорошее предчувствие холодной змеей заползало в душу, под ложечкой сделалось пусто.

Похоже, мужик не шутил.

Тряхнув бородой в сторону деревни, мужик промолвил:

– Вот и весь, Пашутино прозывается – боярина Ашуркова.

Мне никак не верилось в то, что вижу и слышу. Я попробовал снова включить сотовый, «Сименс» исправно выдал: «Подтвердите включение» – а дальше поиск сети, и все, никакой сети и не было.

– Слышишь, мужик, а переночевать-то здесь можно где?

– Так, постоялых дворов нету здесь, токмо в городе, но, ежели заплатишь за постой, у меня остановись.

Хорошо сказать, заплатишь, а чем? Я начал рыться в карманах – российские монеты, бумажные деньги, даже сто долларов от «братков» были, но ничего более ценного, хотя бы на обмен не было. Господи, да как же здесь жить, и на что? И как я сюда попал, и как мне вернуться домой – у меня же там квартира, работа, машина, друзья и мама. Голова раскалывалась от множества мыслей, версий всего со мной происшедшего и поиска выхода. Выход пока не находился. Одно пока радовало: я на территории Руси. Но время – это же четыреста лет тому назад. Хорошо ремесленнику, столяру, кузнецу, сапожнику, а я, кроме как лечить, почти ничего не умею. Ну, разбираюсь немного в электронике на уровне продвинутого пользователя – но кому это здесь надо? А если заняться своим любимым делом – как быть с аппаратурой – чем обследовать, чем лечить, наверняка и аптек здесь нет, а многие ли врачи могут похвастать знанием трав?

Какие здесь могут быть УЗИ, рентген или предоперационное мытье рук по Спасо-Кукоцкому?

Вопросов много, ответов пока нет. Меж тем мы въехали в деревню, состоящую из одной кривоватой улицы и полутора десятков деревянных домов. По улице бегали куры, детвора в рубашонках, медленно шел мужичок с оглоблей на плечах. Похоже, моя личность вызывала большой интерес – из-за плетней высунулись женские головы в платках, мужик с оглоблей остановился, провожая взглядом, дети замерли, разинув рты и ковыряя в носу. Вот уж такого любопытства к своей персоне я не ожидал, да и не хотел.

Подъехали к воротам, крестьянин отпер их, завел лошадку с телегой во двор, распряг не спеша. Все это время я стоял во дворе и глазел вокруг. Из дверей выглянуло женское личико и тут же скрылось.

Мы зашли в избу, двери были низкие, и я успел приложиться, с непривычки, лбом о притолоку. Вошедши, мужик перекрестился на образа в красном углу, я повторил, потому что был крещеным и носил крестик, хотя в церкви бывал изредка, а отчасти потому, что решил со своим уставом в чужой монастырь не ходить и приглядываться к окружающим.

– Вот, хозяйка, принимай гостя! Звать-то тебя как, милай?

– Юрий, Юрий Григорьевич.

– А меня Федор, по батюшке Кузьма. Ты не из раскольников? А то смотрю лицо у тебя голое, а на образа все же крестишься…

– Да нет, православный я, – вытянул из-за ворота крестик.

– Одежа у тебя тоже ненашенская, – хмыкнул мужик.

Я не нашел что ответить, хотя Федор, похоже, ответа очень-то и не ждал. Ну, одежа такая у человека, так ведь один в сапогах ходит, а другой – в лаптях, по достатку.

– Хозяйка, на стол собирай, проголодались мы!

Из-за печки вышла дородная загорелая женщина в платке и линялом сарафане, неся чугунок, затем принесла хлеба, кувшин с квасом, огурцы, блюдце с творогом и сметаной. Перекрестившись, сели, и тут выяснилось, что у меня и ложки с собой нет.

– Да как же ты без ложки в дорогу-то? – подивился Федор.

– Потерял, – соврал я, не объяснять же ему про XXI век и все остальное. Мне такое бы сказали – не поверил, а уж ему-то.

В горшке оказалась гречневая каша, хозяин дал мне деревянную ложку, и мы лазили туда по очереди. Никогда не думал, что гречневая каша может быть такой вкусной, обычно в больничной столовой это было нечто сухое, не лезло в рот, да и бывшая жена готовила не лучше. Квасок оказался довольно прохладным, ядреным, щипавшим язык. «Из репы», – пояснила хозяйка. Насытившись, я отвалился на стену, чувствуя сытость в животе и нарастающую усталость.

– А вещи твои где? – спросил хозяин.

– Да в телеге сумка.

Я сходил во двор к телеге и принес свою сумку. Заодно решил переодеться в спортивный костюм, а свою одежду постирать. Но постирать мне не дали – хозяйка взяла мою одежду и бросила в корыто с водой, оба с удивлением смотрели на мой адидасовский бело-синий костюм, а хозяйка подошла и пощупала:

– Гладкий какой и скользкий, шелковый, что ли?

– Ага, – что мне еще можно было им ответить?!

Хозяин отвел меня на сеновал, кинул на душистое сено какую-то дерюжку, пожелал счастливо отдыхать и удалился. Я завалился на дерюжку, кое-как стянул с себя туфли и немедленно отрубился.

Глава 2

Проснулся от крика петуха, никогда ранее не пробуждался я таким образом, посмотрел на часы – времени четыре часа утра, спать бы да спать. Покрутился на своем ложе, да уснуть снова не смог, думки одолели.

И первейшая из них, как рассчитаться с хозяином за ночлег и еду – вчера я как-то обошел этот вопрос, хотя Федор недвусмысленно сказал об оплате за постой. Да и дальше как-то вопрос о еде и жилье решать надо. Так и крутился я, пока не услышал во дворе стуки да бряки, посветлело в щелях дощатого сеновала, пора и выбираться.

Я спустился по хлипкой лестнице, Федор уже ходил по двору, в бороде застряли мелкие соломинки, и рубаха была мокрой от пота. Наверное, управлялся с живностью. Мужичок кивнул на колодец, поди, мол, ополоснись. Вода оказалась, на удивление, холодной, чистой и вкусной, не то что из городского водопровода. Обмывшись по пояс и вдоволь напившись, я подошел к Федору и, поблагодарив за приют и ужин, виновато сказал:

– Федор, вот какое дело, денег у меня нету.

– Дык как ето, вона рубаха и портки больших денег стоят, а за постой отдать не можешь. Ты по жизни чем кормишься-то?

– Врач я.

Федор глянул непонимающе.

– Лекарь, – уточнил я. Тоже мне, дубина, не мог сообразить, что и слова такого здесь, наверное, еще нет.

Лицо у Федора немного просветлело, затем опять нахмурилось:

– Плохой, что ли?

– Почему плохой? – обиделся я.

– Так ведь у хорошего завсегда деньги есть.

– Получилось так, – пробурчал я.

Стыдно было, хоть провались. Никому не покажешь свой диплом, да и не поймут ничего.

– О, слушай, лекарь, у соседки пацаненок ногу подвихнул, ты бы глянул.

И уже через плетень:

– Агафья, ты жива там? Как твой малой, с ногой как?

Из-за двери высунулась веснушчатая молодая, лет тридцати, с заплаканными глазами женщина.

– Да нет хорошего, лежит, нога опухла, не ступает.

– Вот человек, поглядеть может.

Я уже обратил внимание, что рост у местных был не больно – от силы сто шестьдесят сантиметров. С моими ста восьмьюдесятью роста и девяносто веса я выглядел здесь как швед среди китайцев. Внутри в доме было чистенько, однако бедновато, на полу лежали половички, сшитые из кусочков разноцветной материи, печка, с которой свисала седая голова деда, выскобленный стол и рядом широкая лавка, на которой лежал мальчуган лет десяти. Веснушчатое, как и у матери, лицо было покрыто капельками пота, под глазами легли синяки.

– Давеча с ребятами в лес ходил, да вот незадача, упал через валежину, обратно ребята на себе принесли. Лежит, нога распухла, синяя вся.

Я закатал штанину. Голеностопный сустав на правой ноге отек, посинел, даже пальчики были как сардельки. Мягко и осторожно я пропальпировал ногу, кажется, перелома нет, вывих только, да и не травматолог я, хотя придется вспоминать институтские знания. Жалко, книжек нет, в учебники заглянуть бы не помешало. Попросив хозяйку крепко держать парня за бедра, сильно, но не резко потянул за стопу, парень закричал, сустав щелкнул и встал на место. Я повеселел, видно, и здесь мои знания пригодятся. Попросив у хозяйки полотна, туго обмотал сустав и дал указания несколько дней не вставать на ногу, а через пару дней попарить в баньке.

– Все сделаем, как скажешь, спасибо тебе, мил человек, звать-то тебя как?

Я представился.

– Давай с нами пообедаем, – предложила хозяйка.

Отказываться, естественно, я не стал. Вот и первый мой гонорар. После довольно скромного завтрака – хлеб, молоко, огурцы, пареная репа, причем соли на столе не было, – надо было решать, что делать дальше.

Оставаться в деревне – пациентов мало, народ в основном здоровый, никто, как в городе, с мелочовкой к врачу не побежит. Решено, иду в ближайший город. Зашел во двор к Федору, забрал свои постиранные хозяйкой вещи, сумку и подошел к Федору, поблагодарил и спросил дорогу в город.

– А ты что же, пеший собрался идти? По дороге и тати пошаливать могут, подожди, поспрошаю, можа, кто из мужиков в город собирается.

Вернулся Федор быстро и от ворот замахал призывно рукой:

– Поспешай, сейчас Семен в город тронется, я ему об тебе обсказал.

Я потрусил в указанном направлении и уже на выезде из деревни догнал сухонького мужичка, шедшего сбоку от телеги.

– Это про тебя Федор сказывал?

Я кивнул. Бросил сумку на телегу.

– Сядем позже, сейчас в гору придется, тяжело лошади.

В телеге лежало несколько бочонков и целая кипа высушенных коровьих шкур.

Мой немногословный возница как заведенный шел в гору, я же начал приотставать, видно, сказывалась плохая городская физическая форма. Да и то сказать: дом—машина—работа и наоборот. Загружать себя бегом или заниматься в фитнес-центре мне было недосуг, да и лень.

В обед остановились у обочины – попили квасу, съели по краюхе хлеба, сели на телегу, да и двинулись дальше. Я попытался разговорить попутчика:

– А кто сейчас на престоле?

От такого вопроса мужик аж крякнул:

– Да ты что, царь, Михаил Федорович Романов.

Тут уж я надолго примолк, пытался вспомнить историю, но что-то ничего на ум не приходило – Иван Грозный со взятием Казани, Петр I с битвой под Полтавой, Екатерина сразу вызывает определенные ассоциации, а вот Михаил Романов – нет.

То ли в школе и институте я плохо учил историю, то ли царствование этого Романова не славно великими деяниями, но не вспоминалось ничего.

К вечеру усталая лошадка и мы, оба пропыленные и проголодавшиеся, подъехали к городу, вернее, даже к его пригородам – посадам.

Маленькие домики стоят абы как, образуя кривоватые улицы и тупички, сизый дым низко слался над крышами, мычали коровы, блеяли овцы, раздавался перестук из кузниц, в общем, большая деревня, а не город, которого я жадно ожидал.

Я был просто разочарован. На въезде в посады спутник мой спросил:

– Тебе куды?

Идти было ровным счетом некуда, я поблагодарил мужичка, спрыгнул с подводы и, подхватив сумку, направился к городским стенам.

У ворот города стояли двое ратников, в кольчугах, опоясанные мечами, в шлемах, но без щитов. Ей-богу, как из музея. Интереса ко мне они не проявили, в основном рылись в телегах въезжающих крестьян, взимая с них мыто. По всей видимости, у стражей были сомнения в моей платежеспособности или товара для торга они не увидели. Деревянные стены крепости изнутри выглядели довольно мощно, поднимаясь на высоту трех-четырехэтажного дома, по периметру шли крытые навесы, через метров семьдесят располагались башни. Сверху над стенами был навес, я было сначала подумал – от дождя, в дальнейшем оказалось от стрел.

В самой стене были проделаны бойницы для лучников, и кое-где – вот уж не ожидал – поблескивали медными боками пушки и тюфяки. Пушки стояли на лафетах с колесами, тюфяки лежали на деревянных колодах. Не зная, что делать дальше, я потоптался на узкой улице и, спросив дорогу, направился к постоялому двору. В животе уже урчало от голода, ноги налились свинцовой тяжестью. Вот и постоялый двор – ворота закрыты, калитка нараспашку. Навстречу выбежал подросток, вероятно половой, как здесь называют официантов:

– Позови хозяина.

– Будет исполнено.

Из дверей не спеша вышел красномордый пузатенький мужичок, лицо его лоснилось от пота, жилетка буквально трещала по швам, но передник был чистым:

– Чего изволите?

– Хозяин, переночевать бы мне, да денег нет. Может, работой какой оплачу.

– Иди с богом, надоели попрошайки, у церкви милостыню проси, – повернулся уходить. – Ладно иди к конюшне, на сене поспишь.

Не привык я к такому обращению, но делать нечего, в этом мире я никто и звать меня никак. Накидал в углу конюшни сено, бросил сумку и завалился спать. Сон, правда, был недолгим – часа два, проснулся от криков, ругани и шума драки. Поспал, называется, а в принципе чего можно было ожидать на постоялом дворе, это как у нас в ресторане – ближе к вечеру напьются и обязательно драка, как без этого. Покрутился на сене. Вылез и узнал у пробегающего полового с ведром воды:

– Что случилось? Из-за чего сыр-бор?

– Да заезжие постояльцы драться начали, хозяин разнимать полез, его и порезали.

Ну что же, можно сходить, поглядеть. Хозяин лежал на широкой лавке, прижимая к окровавленному лицу полотенце. Я распорядился половому:

– Чистые тряпицы принеси и водки. – Парень сделал круглые глаза. – Ну самогону.

– Хлебное вино?

– Да.

Обеденная зала представляла собой поле битвы: лавки перевернуты, столы на боку, на полу валяются кости, куски мяса, каша, жареная половина курицы, кувшины из-под браги или вина с потекшими лужами, которые жадно лакал небольшой лохматый пес.

Рысцой сбегав к конюшне, я принес свою сумку. Возле хозяина начала собираться прислуга – повара и прочая челядь. Посетителей не было никого – вероятно, смылись под шумок, не заплатив.

Я попросил всех уйти, оставив расторопного полового, протер руки водкой – здесь она называлась хлебным вином. На левой скуле почти от виска и до подбородка тянулась резаная рана, нанесенная, видимо, чем-то острым, в глубине виднелась кость. Мужик охал и стонал, все пытаясь прижимать полотенце к ране, дабы унять кровотечение. Вообще должен сказать, лицо кровоснабжается обильно, даже малейшие порезы довольно сильно кровят, но не бывает худа без добра – за счет этого же обильного кровоснабжения и заживают быстро.

Достав из сумки свой инструмент и попросив полового дать мне чистую миску, налил туда хлебного вина и бросил для стерилизации иголку, иглодержатель. Из протянутого кувшина снова ополоснул руки и начал шить рану. Половой по моей просьбе держал хозяину руки, который притих и лишь жалобно постанывал.

Наложив двенадцать швов, заклеил лейкопластырем, расходуя его бережно, памятуя о том, что пополнить запас уже неоткуда.

– Смотри, хозяин, обмывать лицо неделю нельзя, а потом я швы сниму.

Трактирщик медленно сел на лавку, прошепелявил благодарность. Понять было трудновато, щека отекла, к природной краснорожести добавилась синева под глазами, видок был тот еще.

– Как звать тебя?

– Юрий, Григорьев сын.

– Вот что, Проша, постели хорошему человеку в комнате наверху да покушать дай чего.

На стол поставили кувшин с пивом, оловянную миску с кашей и блюдо с кусками жареного мяса. От запаха потекли слюни и закружилась голова. Уговаривать меня не пришлось, неизвестно, когда теперь снова удастся подхарчиться. Когда я доскреб ложкой остатки и запил пивом, хозяин, который внимательно наблюдал за мной здоровым правым глазом и заплывшим уже левым, молвил:

– Ты отколь будешь, Юрий, Григорьев сын? Смотрю – непрост ты, парень, – одежка непонятная, руки мастеровые, а денег нет.

– Лекарь я. Из… – тут я запнулся. Городка-то моего наверняка еще и нет.

– Ладно, не хочешь, не говори. Иди почивать, время уж позднее.

Пока я кушал, челядь навела в трапезной относительный порядок. В голове от выпитого пива слегка шумело. Хозяин окликнул Прошку, наказал проводить меня в комнату. Шустрый паренек подхватил мою сумку, второй рукой бережно подхватил под локоток, и по скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж. В комнатке, небольшой и почти квадратной, стояла широкая кровать, сундук и стул. Все деревянное, сделанное без изысков, но не грубо. Небольшое оконце было затянуто бычьим пузырем на свинцовой рамке.

Едва разувшись, сняв только футболку, я рухнул на кровать. Матрас был тоже набит сеном, но закрыт чистой простыней, а подушка оказалась пуховой. Сон был сладок, давненько так не отдыхал.

Проснулся от запахов кухни, веселых голосов внизу в трапезной, во дворе кто-то колол дрова. Вчерашнее пиво настойчиво просилось наружу и, надев футболку, я спустился вниз. Хозяин был уже на ногах, стоял за стойкой. Щека затекла еще больше, отчего лицо стало асимметричным, но глазки поблескивали весело.

– Как поживаешь, лекарь?

– Спасибо, хорошо. А скажи, любезный, нужник где?

– Прошка, проводи гостя!

Во дворе у конюшни топтались два крестьянина у лошади с телегой, в углу, ближе к огромной поленнице, один мужичок рубил головы курам, а мальчишка рядом с ним тут же окунал их в чан с кипящей водой и ощипывал. Работа на постоялом дворе шла как на конвейере.

Вернувшись, ополоснул руки и лицо в деревянном рукомойнике.

– Садись, откушай чего, – ласково прошепелявил хозяин, белая наклейка лейкопластыря резко выделялась на его красной физиономии. Похоже, некоторая кровопотеря его нисколько не ослабила.

– Как величать мне вас?

– Да как все, Игнат Лукич.

– Чем мне расплатиться с вами? Я уже говорил, денег у меня нет.

Хозяин ухмыльнулся кривовато:

– Дык, ты уже расплатился, паря. А почто лицо у тебя голое, шапки нету, одежа не нашенская, путешествуешь откуда?

Пришлось на ходу сочинить легенду – иду, мол, из дальних краев, из франков, был там в учении, да вот по дороге ограбили, хорошо, самого не тронули да кое-какой инструмент сохранился.

Тем временем холоп принес каши с большими кусками вареной курицы, хлеб, пиво в кувшине и куски жареной рыбы. Готовили на здешней кухне совсем неплохо, все с травяными приправами, сначала непривычно, а потом мне начало нравиться. Пока я насыщался, хозяин что-то обдумывал, да и выдал.

– Пока не заживет, поживешь у меня, постолуйся, а желание есть – болящих попользуй, все прибыток будет, хоть одежу сменишь.

Вот далась им моя одежда.

– А где ж я болящих возьму?

– Это уже моя забота! У меня на торгу лавка есть, пошлю мальчишку он и обскажет. На торгу-то, наверное, и травники есть, где болящие снадобья да травы покупают, может, с ними и поговоришь?

– Попробуем. А сейчас я город поглядеть хотел бы.

– А что его глядеть – город, он и есть город, домишки да улочки. Ты лучше на торг сходи.

Игнат Лукич дал мне в сопровождающие сопливого мальчонку лет десяти, и мы отправились смотреть город. Город стоял на реке, на высоком берегу, под кручей был причал, где у деревенских мостков стояли разновеликие суда – от ушлых лодочек до парусных шхун размером с прогулочные катера, на которых возили на морские прогулки беззаботных отдыхающих в мое время.

Жизнь у причалов кипела – грузчики катали бочки, таскали тюки и мешки, кипы кож и тканей, вели связанных людей.

– Рабы али наложники, – со знающим видом, ковыряя в носу, сказал мальчишка.

Меня это поразило, конечно, я знал, что и в моем мире захватывают в рабство – в Чечне или Афгане, но это было где-то на краешке сознания, а здесь пришлось столкнуться с этим воочию. Не хотел бы я такой участи. В несколько подавленном состоянии мы отправились дальше. Улицы города и в самом деле оказались узковаты, местами кривоваты, ни о каком твердом покрытии – брусчатке, булыжнике или дощатом настиле – и речи не шло. Экологически чистый транспорт – лошади – на улицах оставляли зримые и весомые следы своего существования, все это перемешивалось копытами и ногами с грязью, подсушивалось солнцем и в виде желтой пыли висело смердящим облаком. Запах, кстати, вообще был везде – пахли люди, воняло на улицах. Только когда ветер приносил с полей свежий воздух, дышалось легко.

На одной из площадей, на пересечении нескольких улиц, был торг. Рядами стояли бревенчатые лавки, у открытых дверей зазывали посмотреть товар торговцы, меж рядами бегали с заплечными мешками торговцы квасом и калачами, степенно стояли в углу торга продавцы живности – лошадей, коров, овец. Все это говорило, мычало, блеяло, кукарекало – шум на торгу был изрядным. Многие были одеты ярко – голубые штаны и красные рубахи, синие сарафаны и желтые платки, зеленые плащи и под ними расшитые белые рубахи и почти необъятные, как у запорожских казаков, вишневые шаровары. Почти у всех мужиков на поясах висели ножи, ножики, сабли. Рубашки чуть выше колена, и самое удивительное – обувь: у всех мужчин, женщин, детей она была на одну ногу, то есть ни левой, ни правой, а средней. Любую туфлю или сапожок можно было обувать на любую ногу. Однако!

У навеса, с которого торговал кузнец, лежали щиты, мечи, сабли, стояли колья, грудой лежали наконечники стрел, замки и прочие железные предметы. Да, сюда бы милиционера! Вот бы привязался за продажу холодного оружия, да и весь остальной мужской люд привлек бы за ношение оного.

Медленно обошел я торг – было интересно, что продают, что может мне пригодиться, как одеваются люди и, самое главное, где травники. Одного, вернее, одну бабушку преклонного возраста я нашел. По всей видимости, с возрастом здесь склерозом не страдали, бабка была остра и языком, и головою. Приняв меня за покупателя, она показывала травы, нахваливая их чудодейственные силы, я же старался запомнить названия.

После я объяснил бабушке, что покупать не буду, что я лекарь, нахожусь на постоялом дворе и был бы не прочь попрактиковать болящих, а бабушка продавала бы им свои травки. Ага, клюнула, спросила адрес. Я объяснил – оказалось, к ней уже подходил холоп от Игната Лукича. Расстались мы довольные друг другом. На постоялый двор я и мальчонка пришли уже сильно пополудни, проголодавшиеся и пропыленные. На стук входной двери вскинулся с табуретки хозяин:

– И где вас носит? Ужо люди ждут. Прошка, давай пообедать быстро.

На обед была уха с маленькими пескарями, запеченная куриная полть, пареная репа и кувшин холодного кваса, хлеб был свежевыпечен, сам просился в рот.

После недолгого, по местным меркам, обеда я поинтересовался у хозяина:

– А больные-то где?

– Да где ж им ужо быть, наверху, Юрий Григорьевич, они тебя ждут.

В самом деле, в коридоре, у дверей моей комнаты толпилось с десяток человек крестьян. Это живо мне напомнило картину поликлиники, еще не хватало талонов на прием и извечного «Вы здесь не стояли, я очередь занимала за этим дядечкой в шляпе».

Ну что ж, начнем, пожалуй. Первым заскочил тощенький мужчинка с котомкой за плечами:

– Животом маюсь, господин. Чем ни займусь – в нужник тянет.

Пропальпировал живот, назначил отвар коры крушины и древесный уголь. Мужчина, на удивление, выложил на сундук пяток яичек и был таков.

Следующей зашла молодка с лихорадочным румянцем на щеках:

– Родила недавно я, да лихоманка приключилась, грудь как каменная и болит.

После осмотра стало понятно – острый мастит. Я промыл в хлебном вине скальпель, ополоснул им же руки и попросил молодку:

– Сейчас будет немножко больно – потерпи.

Одним движением вскрыл гнойник, оттуда хлынул гной. Молодка взревела дурным голосом, конечно, даже новокаина у меня не было.

По коридору послышался удаляющийся топот, по всей видимости, очередь испугалась и решила вылечиться сама. Оставив рану открытой (эх, жаль, что нет даже резиновой трубки – дренаж поставить), я подбинтовал рану, велел прийти завтра. Молодка ушла, я выглянул в коридор – там осталась только одна женщина. Сложного здесь не было, дал несколько советов. Похоже, сегодня прием окончен. Интересно получается – все случаи здесь это травматология – хирургическая практика. При размышлении стало объяснимо – знахари, травники с терапевтическими заболеваниями кое-как, в меру своих знаний и разумения справляются, а вот оперировать? Я и сам был в затруднении – наркоза нет, о стерилизации инструментов слыхом никто не слыхивал, инструментов остро не хватает. Как же Русь-матушка лечилась?

Я попросил у Игната Лукича несколько плошек побольше, кувшин хлебного вина, замочил в нем для очистки свои инструменты.

Щека у хозяина спала, глаз почти открылся, и, хотя разговор был пока шепеляв, Игнат Лукич не унывал. Глянув на сундук, на котором лежали яички и курица, спросил: «Ты куды девать все собираешься?» Вопрос меня огорошил. Съесть все это сразу я не мог, холодильников здесь нет.

– Давай я заберу, пока не пропало, дам тебе две деньги.

Я согласился, хотя о ценах представления не имел. Так потихоньку начал налаживать свой быт. Крыша над головой, хоть и не своя, имелась, не голодный, ближайшая перспектива есть, ну и ладно.

Прошла неделя, пожитков прибавлялось, начала сказываться нехватка инструментов, да и комнатка для приемов оказалась маловата. Всю натур-оплату: курами, яйцами, медом, сметаной, грибами, ягодами – забирал трактирщик, расплачивался со мной добросовестно. В конце недели я снял швы с раны на лице Игната Лукича.

Рубец получился аккуратным, розовеньким, он почти сливался с красными щеками страдальца. Я оглядел свою работу и остался доволен, ну не хуже, чем в своей больнице.

Игнат Лукич достал из кармана зеркальце и оглядел лицо, судя по тому, что радостно заулыбался, работой остался доволен.

– Молодец, хорошо поработал!

Я понял, что вопрос дармового жилья и еды встает передо мной в полный рост.

– Давай-ка, паря, подумаем, как нам быть. Комнату занимать мне невыгодно. Людишки в коридоре толкаются, мешают. Опять же, деньжат ты маленько уже поднабрал.

– Что делать, подскажи, ты же местный.

Лукич присел на лавку, долго хмыкал, чесал затылок, со стороны было видно, что идет мозговая работа.

– Два выхода есть: или комнату у кого в доме снять, или…

– Что замолчал?

– А ты надолго к нам?

Я пожал плечами – идти мне некуда и жить негде, родственники будущие наверняка где-то есть, иначе как бы я появился в будущем – да только где и как мне их искать? Я представил на секунду, что будет, если я бы их нашел, – здравствуйте, я ваш прапра… внук? Хорошо, если сразу башку не скрутят.

– Ты, похоже, человек серьезный, – молвил трактирщик. – Если надолго к нам, можно в углу двора маленький домик поставить об одной комнате.

– Почему об одной, две хотя бы, в одной принимать, в другой ожидать, пока построим – осень будет, где людям находиться?

– А и верно – не подумал.

Мы хлопнули по рукам. И снова все потянулось по-прежнему – с утра прием пациентов, обед, опять прием. По мере работы количество пациентов росло – если раньше приходили с торга, то сейчас шли из города и окружающих деревень специально.

Где-то через месяц, утром, я проснулся от перестука топоров, громкого крепкого мужицкого словца. Выглянув в окно, увидел артель плотников, ставящих в углу двора, справа от ворот, сруб. Да никак мне домик – можно сказать, амбулаторию ставят? Я быстро выскочил во двор – мужики с прибаутками, дружно ставили бревенчатые венцы. Ко мне подошел артельщик:

– Ты, что ли, жить здесь будешь? Игнат Лукич сказывал.

Мы определились, где будут двери и окна, и я радостно побежал умываться и завтракать.

Однако радость моя была преждевременной. Игнат Лукич сказал, что доски для пола придется ждать долго, ден шестьдесят.

– Как? – удивился я.

– А ты что думал, видел хоть раз, как доски делают?

– Нет, – признался я.

Не рассказывать же ему, что в моем времени доски из бревна получаются за пять минут. Во мне проснулся интерес – что за лесопилка здесь?

– А хошь, завтра со мной поедем, я в Ашихмино собирался, у меня там артель своя, бревна, вестимо, оттуда, и доски там делать будут.

На следующее утро Игнату Лукичу запрягли с утра нечто вроде пролетки – на двух седаков. Я пристроился рядом с хозяином, мы тронулись.

Трясло изрядно, местные-то привыкшие, но мне, после «жигулей», такая езда показалась пыткой. Поистине – и морковка сладкая для тех, кто сахара не ел.

Ехали недолго, по местным меркам, конечно, часа два. На берегу Оки располагалась небольшая деревушка – домов на двадцать. Ближе к воде высилась груда бревен.

По всей видимости, их сплавляли с верховьев плотами. Дюжина крепких мужиков обрабатывала лес. Палками с железными крючками на конце бревно затаскивали на подобие железного козла, споро, топорами, вбивали по всей длине железные клинья, и бревно раскалывалось вдоль. С половинами процедуру повторяли, затем топором заготовки досок обтесывались и получались почти доски. Затем два мужика брали нечто вроде здоровенного скребка и таким громадным рубанком выравнивали поверхность, причем только с одной стороны.

– А почему только с одной стороны? – спросил я.

– Так трудов много, а как ни положи, видна только одна сторона – хоть на полу, хоть на стене.

Разумно, вообще-то. Топором мастеровые владели мастерски: им и рубили, и тесали, и использовали вместо молотка. Делали топором грубую и тонкую работу – причем одинаково хорошо. И топоры для разных работ были разные – большие и маленькие, но все – наточены как бритва. В умелых руках и при необходимости они и оружием могли служить тоже убойным. Удара топора ни одна кольчуга или кираса не выдержит. Я поинтересовался.

– А пилы у вас есть?

– Есть, а как же, и лучковые, и двуручные, только топором быстрее получается, и устаешь меньше.

В голове начали шевелиться мысли о лесопилке с приводом от воды. А что – двуручные пилы у них есть, если собрать несколько в пакет, поставить водяное колесо… Я подозвал Игната Лукича и артельного, стал объяснять свою задумку – вбить недалеко от берега сваю или несколько, сделать колесо с лопастями, вал привода, поставить пакетом для начала несколько двуручных пил, причем от толщины прокладок между пилами будет изменяться толщина изготовляемых досок. Долго пришлось растолковывать, что-то додумывая на ходу, импровизируя, выкручивался как мог – многих материалов и инструментов не было, да и появятся они не скоро. Артельный долго чесал в затылке, что-то рисовал прутиком на песке. Игнат Лукич сказал, поразмыслив.

– Так ведь сколько ден потеряем, пока соберем энту штуку.

– Вот, мил человек, после того как запустишь в работу пилу, все сразу и окупишь, в день по сорок-пятьдесят досок делать будешь.

У него отпала челюсть, потом он начал шевелить губами.

– Бревна стоят недорого, а вот каждая доска денег стоит, только богатые доски покупают. Если и правда будет как ты говоришь – озолочусь!

– Ты не говори гоп, пока не перепрыгнешь – еще ничего не сделал, а как заработает приспособа – про меня не забудь!

– Что ты, что ты, я не тать какой-нибудь, совесть имею.

Обратно ехали молча. Трактирщик был задумчив, вздыхал, морщил лоб и шевелил губами. На въезде в город я прервал молчание.

– А кузнец хороший у вас есть?

– А как не быть в городе кузнецу. Да их несколько, а что?

– Давай заедем ненадолго, хочу попробовать одну задумку.

По мере житья здесь хотелось что-то улучшить в своей жизни, сделать ее комфортнее.

Кузнецом оказался степенный мужик с окладистой бородой, с обнаженным мускулистым торсом, с надетым кожаным передником. Руки почти такие, как у меня ноги. Я начал объяснять, что такое рессоры, как их поставить на тележную ось. Жизнь в СССР, а затем и в России научила ремонтировать свою машину самим. Это в последние годы поразвелось автосервисов, а в Брежневско-Андроповско-Горбачевскую эпоху почти все приходилось делать самим.

Я до сих пор вспоминаю свою первую машину – красный «москвич» ижевского производства. Ломался, конечно, часто, но по мелочи, был вынослив и по большому счету в дальних поездках не подводил.

Опять же прутиком на земле я, как мог, объяснил, чего хочу. Кузнец заявил:

– Видел я однажды карету иноземную с такой диковиной, да рассмотреть не удалось, ко мне приезжали лошади подкову менять, да спешили больно, сразу и уехали, а тута вона оно как.

Я уговорил Игната Лукича оставить во дворе у кузнеца нашу повозку, мы выпрягли коня и в поводу, пеши, тронулись к себе.

– Что-то непростой ты парень, – хитро ухмыльнулся трактирщик. – Вона, какие диковинки ведаешь. Видать, побросало тебя по свету, всего повидал, у иноземцев много чего странного бывает. И внимательный ты – другой бы мимо прошел. А будет толк с твоих диковинок или, може, зря деньги я выкину?

– А вот через три дня и увидим.

Три дня для меня пролетели как всегда – больные, сон, еда. Довольно скучновато – книг, до которых я был большой любитель, нет, телевизора – новости хотя бы посмотреть – нет, кино и дискотек нет. Даже как с женщиной амуры завести, я не знал. С замужней – по голове получить можно, а то и живота лишиться, с девицей – а вдруг жениться обяжут, с гулящими девками, были здесь такие, – так я и в своем времени ими брезговал. А природа брала свое, я все чаще поглядывал на женские личики, на стройные станы и высокие груди. Месяц уже прошел, как меня сюда занесло, и я не старик.

Через три дня хозяин с холопом, ведущим в поводу лошадку, и я направились к кузнецу. Холоп взялся запрягать лошадь в возок, я кинулся осматривать рессоры. Сделано было, конечно, грубовато, но для первого раза просто замечательно.

Хозяин постоялого двора и трактира долго торговался с кузнецом, тот стоял на своем – работа уж больно мудреная. Но вот они хлопнули по рукам, зазвенело серебро, и мы наконец выехали из ворот.

Возок шел мягко, покачиваясь на рессорах, только колеса погромыхивали. Резиновые покрышки бы сюда, да только это уже точно из области фантастики. Возок шел ходко, сидеть было легко, и Игнат Лукич заметно повеселел.

– Хорошая диковина, однако. Надо нашим купцам и господам похвастаться.

До деревеньки с лесопильной артелью на этот раз доехали быстрее и с большим комфортом. Моя пятая точка разницу между прошлой и нынешней поездкой ощутила. Еще подъезжая к лесопилке, мы увидели толпу мужиков – артельщиков и крестьян из деревни, толпящихся у лесопильного станка, если его так можно было назвать. Двое рабочих толстыми палками подталкивали бревно по желобу, а сверху двигался пакет из скрепленных между собой двуручных пил, только без ручек. Сыпались свежие опилки, остро пахло деревом. Оказалось, это уже второе бревно, недалеко от станка лежали доски с первого бревна. Не сказать, что ровные, но первый блин известно, комом. Бревно, скорее всего, несколько ерзало по желобу, когда его подталкивали рабочие. На наших глазах рабочие распилили бревно. Эти доски уже были ровнее. Артельщик и Игнат Лукич стали ощупывать доски, цокали языками. Изделие, судя по всему, им понравилось. Я приблизился:

– Ну как?

– Неплохо!

Артельщик и Игнат Лукич смотрели на меня с нескрываемым уважением. Я решил несколько усовершенствовать станок:

– Вы поставьте желоб под наклоном, тогда подталкивать бревно станет легче и с этим справится один человек, а не два, как сейчас.

– Молодец, Юрий Григорьевич! Большой с тебя прок, видно, Господь тебя ко мне послал, да я сразу-то не понял.

Радостно похлопывал меня по плечу, потирал руки, улыбался, довольно крякал. Сразу видно – радостно у человека на душе.

– Не знаю, как тебя и благодарить, всех конкурентов теперь задавлю.

Обратно возвращались откушавшие в деревне, сытые и довольные, в мягком возке. Вокруг расстилались возделанные поля, перемежаемые перелесками. На небе ни тучки, солнышко ясно светит, птицы поют, воздух свежий, живи да радуйся. Мы уж въезжали в город, когда Игнат Лукич повернул не к дому, а в сторону торга.

– Отдарить хочу за диковины твои, ясно – лесопилка хорошие деньги принесет. Да, может, ты еще чего ведаешь, повидал, поди, в заморских странах, так давай поделись, мы не хуже сделать можем.

Подъехав к торгу, привязали лошадь к коновязи, трактирщик бросил полушку мальчишке, что вертелся у привязи, – «посмотри».

– Одеть хочу тебя как уважаемого человека, твоя одежа странна зело, а здесь по одежке встречают.

Игната Лукича на торгу знали, с ним степенно раскланивались купцы и заискивали приказчики. Знали, видать, торговую хватку и зажиточность его. Мы сразу направились к определенной лавке, где мой благодетель степенно стал обниматься с торговцем:

– Вот, надо одеть хорошего человека.

Из подсобки выскочил юркий приказчик, посмотрел на меня, прикидывая размер.

– Какую рубаху брать будете?

– А нам несколько надо, неси все!

Мне подобрали яркую, атласную, довольно длинную рубашку синего света – парадную, можно сказать, и две рубашки попроще – льняную белую и коричневую кутурлиновую. К рубашкам подобрали пару брюк, если это можно назвать брюками – карманов нет, гульфика нет, покрой странный. Расплатился Игнат Лукич, и мы двинулись дальше – у сапожника заказали две пары сапог, за которыми велели прийти через три дня. У кожевенника купили хороший поясной ремень. Подошли к оружейнику – Игнат Лукич выбирал сам – выбрал мне маленький поясной ножик в чехле и здоровенный тесак. Когда я поинтересовался – зачем, сказал:

– А как ты без маленького ножа кушать будешь? Ну, птицу али мясо порезать?

У лавки ювелира хозяин начал присматривать серебряную ложку:

– Не дело тебе деревянными кушать, это дело простолюдинов, а ты человек не простой, только одет странно, да беден почему-то. Хватки торговой у тебя нет, видно. С твоими знаниями я бы уже купцом изрядным был, людей с ладьей нанял, по всей Руси али дальше торговал.

Ювелиром оказался чернявый с характерным носом человек, после того как он заговорил – сомнения отпали.

– Откуда будешь?

– Армения! Слышал, что ли, страну такую?

Господи, помилуй меня, и здесь они торгуют. Поистине – вездесущее племя. И никто не валит деревья, не пашет землю, не состоит у князя в дружине.

К возку подошли втроем – мальчишка, выделенный продавцом, пыхтя, тащил за нами тюк с покупками:

– Ну, иди, надевай обнову, покрасуйся!

Я прикинул на себя атласную рубаху, натянул штаны, подпоясался поясом, прицепил ножик. На голове красовалась шапочка типа большой ермолки, на ногах вот только были мои же туфли.

– Ну вот, другое дело, – довольно потирал руками Игнат Лукич. – Сразу видно – не голодранец, а уважаемый человек.

– Спасибо тебе, Игнат Лукич, много ты на меня потратил, заслужил ли?

– Что ты, – замахал он руками. – Ты с досками вот как мне удружил, а возок-то как хорош, сам ужо оценил.

Я успокоился.

– Напомнил бы ты мне, Игнат Лукич, про деньги наши, какой счет.

– Да ты что, мил человек, не знаешь разве?

– Да я только из дальних стран, подзабыл маленько.

Подивившись, трактирщик начал мне пояснять по-новому на Руси рубли, в одной Новгородской гривне – три рубля, в одном рубле – сто новгородских. Еще есть московки, эти на две новгородки потянут, еще есть полушки в четверть копейки, алтын – три копейки, есть серебряная гривна киевская – поменьше, и новгородская лодочкой – та поболе будет. На торгу и иноземных монет много: арабские дирхемы – куны по-нашему, полдирхема – резан. Сто резанов равны большой киевской гривне. Самые хорошие деньги – или златник, или золотой мискаль. Он перечислял и далее – нагаты, чешуйки и т. д.

На сколько какие деньги можно обменять. С непривычки я совсем запутался.

– Ты мне скажи, Игнат Лукич, а чего сколько стоит.

Хозяин посмотрел на меня как на больного.

– Ну, скажем, корова стоит 26 алтын и 3–4 деньги, на рубль купишь около двух пудов мяса али рыбы, три пуда соли али три пуда ржаной муки. Самое дорогое на торгу – железные изделия – гвозди, скобы, подковы, серпы, оружие всякое. За хороший меч можно деревню взять со всеми холопами.

Да, ну и расценочки у них тут. И запомнить с ходу курс денег друг к другу тяжеловато. С математикой у меня всегда было неважно.

Через три дня я пошел к сапожнику за обещанными сапогами.

Одна пара – коротенькие, чуть выше щиколотки, из мягкой красной кожи с низким каблучком. Обувши – нога как в носках, нигде не жмет. Вторая пара были черные, из более грубой кожи, с толстой подошвой, про такую говорят – им сто лет сносу не будет. Сапожник ходил вокруг меня и приговаривал – по уму сделано, на совесть, нигде ни одна нитка не порвется, ежели салом али дегтем мазать будешь, и промокать в дождь не будут. Носи на здоровье, мил человек. Сапоги, как и у всех здесь, были на одну ногу – ни левый, ни правый – какой обул, тот и носи. С непривычки легкий дискомфорт, если не сказать неудобство, доставляли портянки. Про носки в этом мире никто и слыхом не слыхивал, кроме теплых шерстяных, так это для зимы.

Наконец-то, одевшись по местной моде, я стал неотличим от аборигенов. Уже загорелое, отросшее мягкой бородой лицо, атласная рубаха, черные портки, алые сапоги и пояс с ножом делали меня своим. Разговорная речь постепенно утрачивала интеллигентность XXI века, появились новые для меня слова и понятия. Я становился своим.

Глава 3

Проснулся я в темноте, казалось, только сейчас голову приклонил к подушке, от шума, криков челяди и странного звука – набат, понял я, случилось что-то.

Быстро оделся и выскочил из своей комнаты. Игнат Лукич стоял внизу, в трапезной, вокруг несколько холопов.

– Что стряслось-то?

– Не знаю пока, вот послал одного холопа, прибегнуть должон, вскорости узнаем.

В калитку забежал соседский мужичок, Анисим, я его уже знал, мы здоровались, встречаясь.

– Басурманы! Татарва проклятая под стенами, говорят, много их. В темноте тихо подошли.

– Вот бесово отродье, все неймется им, беда, что боярина нашего в городе нет, а с ним и часть дружины в Рязань ушла, к князю. Ладно, стены крепкие, ратники есть, не впервой, должны отбиться. Это не литовцы али поляки – те, если придут, город окружат, стоять будут долго, измором брать. А татарва налетит, похватает что может, людишек наших в полон возьмет – и быстро убегает, пока по шее не надавали, как тати. Нету у них теперь силы, как ранее, как деды говорили.

Было интересно и страшновато. Страшновато, потому как не воин, здешним оружием не владею, так, ходил на охоту, постреливал из ружьишка, так здесь луки, копья, мечи, и владеть ими на профессиональном уровне за неделю или месяц не научишься. В конце концов меня учили лечить, а не убивать людей. Сообразив, что где битва, там и раненые, попросил Игната Лукича дать мне холопа в помощь и в провожатые и побольше чистых холстин для перевязок. Завернул инструменты в чистую тряпочку, поставил склянку с хлебным вином в сумку и направился в центр. На торговой площади было многолюдно. В основном стояли мужчины разного возраста, но были и женщины с тревожными лицами, одеты небрежно, видно, в спешке, бегала детвора постарше.

Распоряжался, стоя на лавке, крепкий широкоплечий мужчина в кольчуге, в шлеме, с мечом у пояса. «Воевода боярский это, за место боярина остался, – проговорил мой сосед, судя по одежде – из торговых, – Олег Фролович звать».

– Ратников в городе маловато осталось, – громким голосом вещал воевода, – однако если возьмемся всем миром бить проклятых басурман, я думаю, продержимся, пока наши с Рязани подойдут, гонца я ужо послал.

В толпе раздались крики:

– Командуй, воевода!

– Одолеем супостата! Кожевенная слобода – на полуночь, там помогать будете, кузнецы со своей зброей – к воротам, там, я думаю, главный удар будет, остальным – подойти к десятникам – по стенам распределитесь. Кто хорошо луком владеет – на башни. Женщинам и отрокам – костры жечь, воду и смолу варить.

Толпа, возбужденно голося, начала рассасываться, целенаправленными ручейками всасываясь в улицы, окружающие торговую площадь. Я подошел к воеводе:

– Я лекарь, мне куда?

– Ближе к воротам ступай, основная сеча, коли татары прорвутся, там будет.

В темноте, ориентируясь на свет редких факелов на стенах крепости и лучины в окнах домов, мы с холопом Прошкой пошли к воротам.

С внутренней стороны ворот было довольно многолюдно – таскали бревна, куски заборов – возводили на некотором расстоянии от ворот нечто вроде баррикады. «Знамо дело, – услышал я разговор двух ратников, – татарин, он на коне силен, да когда их много, кони прорвутся, а тут засека, на конях не перепрыгнешь, а лучники наши не хуже татарских будут». Я огляделся по сторонам. Судя по тому, что ратники и ополченцы подходили к воину в кольчуге, с болтавшимся у пояса шлемом, главным был он. Я подошел:

– Олег Фролович велел недалеко от ворот быть, лекарь я.

– Звать тебя как?

– Юрий Григорьевич.

Десятник окликнул одного из воинов.

– Лекаря проводи вон в ту избу, раненых, если будут, туда носить будете, пару женщин, кто крови не боится, в помощь ему дай.

В доме, куда провел нас воин, была только одна хозяйка, хотя дом был большой, семья, видно, тоже была немаленькая.

– Все ушли от супостата борониться, да вы проходите, садитесь. Что от меня нужно?

– Воды согрей побольше во всех горшках, лучин для света, да покажи, где они, – холопы помогут, куда раненых носить?

С Прошкой мы выдвинули стол на середину комнаты, подготовив нечто подобное операционно-перевязочной. Подготовка шла полным ходом, когда привели первого раненого. Татарская стрела с широким наконечником почти перебила воину левую руку чуть ниже локтя. Убрав окровавленную тряпицу, что прижимал воин к ране, я уложил его на стол, обильно полив рану и свои руки хлебным вином, остановил кровотечение, прошив и перевязав сосуды, сопоставив обломки костей, зашил рану и наложил палочки для фиксации костей. Жалко, гипса не было.

И пошло-поехало. Высокие стены не давали возможности татарам стрелять прицельно, сильно рисковали только воины на стенах и башнях, но проклятые басурмане засыпали стрелами территорию города. Сотнями, если не тысячами, шелестящая и невидимая в темноте смерть сыпалась с ночного неба. Тем, кто находился без укрытия – вне домов или другой защиты, приходилось туго. Люди это поняли и без необходимости не высовывались на открытое пространство. Зажигательных стрел татары пока не применяли – если город сгорит, что с него можно взять – ни утвари, ни ценностей, да и будущие полоняники могли погибнуть, сгорев в пламени или задохнувшись в дыму. Крики от стены и со стороны ворот усилились, видно, татары пошли на приступ. От ворот раздавались гулкие, тяжелые удары – как я догадался, вероятно, тараном пытались сокрушить ворота. Грянули несколько пушечных выстрелов, завизжали за воротами татары, восторженно взревели воины на стенах. Очередная попытка была отбита.

Тоненьким ручейком потянулись ко двору, превратившемуся в лазарет, раненые и увечные. Я наказал расторопным холопам.

– Заносить ко мне в комнату в первую очередь тех, кто сильно кровит.

В большинстве войн, автодорожных катастроф и других катаклизмов люди погибают от кровотечений и несвоевременного оказания медицинской помощи. Это я хорошо усвоил еще в институте, на кафедре военно-полевой хирургии. Стол уже был скользкий от крови, лучины чадили, в комнате стоял тяжелый дух страданий, стонов раненых.

Я попросил хозяйку позвать женщин из соседних домов – помыть стол и пол, поскользнуться можно было запросто, помогать раненым – кого поить, кому повязку поправить. Прошку послал на постоялый двор за хлебным вином. Вскоре он появился вдвоем с Игнатом Лукичом, внеся здоровенный, литров на тридцать, кувшин в комнату. Оказалось, Игнат Лукич организовал у себя в трактире при постоялом дворе пищевое довольствие ратников – массово рубили кур, жарили их кусками, пекли лепешки, наводили сладкое сыто, и холопы относили еду обороняющимся.

– Ну, как ты тут, лекарь?

– Держимся, отбили несколько атак татар, да вот видишь, раненых много, почти весь двор занят, а ну татарва стрелы снова пускать начнет.

– Ништо, сейчас займемся!

Через какое-то время я услышал перестук конный и тележный скрип. Игнат Лукич с несколькими незнакомыми мужиками подогнали телеги, застеленные сеном, и вывезли на постоялый двор около полутора десятков раненых. Должен сказать, сильно тяжелых раненых не было – то ли умирали от тяжелых ран сразу, то ли не было еще открытого, прямого столкновения – когда рубятся саблями и мечами, копьями и алебардами.

Наконец обработал последнего раненого. Наступило временное затишье. Я поспешил отмыться от крови, ибо выглядел хуже и страшней мясника на бойне, в крови почти весь, даже лицо. Зашедшая в комнату хозяйка даже шарахнулась от меня с перепугу.

Эх, закурить бы сейчас! Давно уж бросил, да что-то сильно потянуло. Я присел на крыльцо. Голова гудела, устали кисти рук, ныла поясница. Столько увечий сразу я еще не видел.

За спиной неслышно возникла хозяйка дома:

– Вот, хлебни, лекарь, – протянула мне корец с горячим сбитнем.

Очень кстати. Я с наслаждением осушил корец, поблагодарил женщину.

Ко двору подходили женщины, вероятно, высматривая среди раненых своих мужей, братьев, родичей. Кого-то уводили со двора под руки, кого-то, причитая, увозили на телеге.

Небо на востоке начало сереть. Ночь пролетела быстро. Установилась тишина. Татары притихли, очевидно, готовили еще какую то пакость. Пока все было тихо, я пошел домой, если называть постоялый двор моим домом. Хотелось помыться, надеть чистое и покушать. Игнат Лукич, увидев меня, засуетился:

– Сейчас, сейчас, покормим ужо.

– И ополоснуться бы!

– Да мы уж водицы нагрели.

Я поднялся к себе в комнату, достал чистую рубашку и брюки, присел на кровать на минуточку, да и отрубился.

Очнулся оттого, что меня трясли за плечо, это был Игнат Лукич.

– Сумлел, любезный? Ништо, сейчас помоешься, будешь как новенький. Ну-ка, холопы, помогите!

С двух сторон меня подхватили под локотки два дюжих парня и поволокли вниз. Я отбивался, не больной и не увечный ведь. В предбаннике холопы быстро меня раздели и уже в бане затащили на полку, плеснув кваса на горячие камни, начали сначала мягко, а затем все сильнее и сильнее охаживать меня веником. С непривычки это было больновато. Сильно потея, я терпел, пока меня обливали горячей водой, переворачивали, снова охаживали веником, терли мочалом с золой, снова обмывали.

Кожа, казалось, от чистоты стала поскрипывать.

– Хватит, хватит, – взмолился я.

Надев чистую рубашку и портки, выпив поднесенный ковш с холодным квасом, я почувствовал себя заново родившимся и ощутил зверский аппетит.

На столе в трапезной уже стояли дымящие паром щи, лежал нарезанный крупными ломтями хлеб, жареная убоина, стоял жбан с пивом. В трапезной было многолюдно, пришли перекусить ратники, ополченцы. Гомон стоял такой, что разобрать разговор даже близкого собеседника было непросто. Я с жадностью утолил голод, хотелось отдохнуть. Однако отдохнуть не удалось. На постоялый двор заскочил взъерошенный мальчишка:

– Опять татары на приступ пошли!

Вмиг трапезная опустела – кто на стены, кто к воротам, а я снова в дом, превратившийся в госпиталь.

Во дворе уже стояли несколько раненых – почти все легко. Обработав раны и перевязав, пошел искать десятника.

Пропыленный, с уставшим лицом десятник распоряжался недалеко от ворот:

– Стрелы, стрелы несите, иначе тяжко отбиваться будет, – он послал двух отроков за припасами. Повернулся ко мне, лицо просветлело, мелькнула под усами улыбка. – А, лекарь Юрий! Молодец! Славно помог, от всех ратников и ополченцев глубокая тебе благодарность и поклон низкий.

– Как дела, что татары?

Лицо его вмиг посмурнело.

– Тайны хранить умеешь?

Я пожал плечами.

– Похоже, не скоро помощь подойдет. На колу, недалече от ворот, голова моего гонца. Одна надежда, крестьяне из окрестных сел смекнут, за помощью поскачут. А город наш окружен, – он ударил кулаком в ладонь, – как знали нечестивые, что часть дружины в Рязань ушла.

В голове мелькнуло: «А может, и знали!»

– Послушай, старшой, а может, и знали, на торгу разный народ, может, кто и лазутчик.

– Да была у меня такая думка, – нехотя признал десятник. – Советовался я с воеводой. У ворот стража стоит, и на прилегающих улицах, чтобы кто ворота изнутри не отпер, особливо ночью.

За стенами взвыли татары, защелками луками ратники на стенах.

– По местам! – вскричал десятник.

Я потрусил в свой «госпиталь». Пока раненых не было, но надо было приготовиться. В котлах во дворе уже была приготовлена горячая вода, в комнате две девицы споро резали холстины на длинные полосы. Пол и обеденный стол были чисто вымыты, а стол даже отскоблен. Самой хозяйки не было видно, девицы скорбно вздохнули – мужа у нее на Заречной стороне убило, туда побегла:

– Да, не всем повезло в эту ночь.

Я протер инструменты хлебным вином, разложил на чистой холстине.

Работа не заставила себя ждать – раненые, кто сам, а кого и вели под руки, снова потянулись к дому. Снова тяжкий и кровавый труд – зашить, перевязать, отрезать размозженные пальцы. Правда, на этот раз я был умней – у Игната Лукича выпросил пару передников и вымазался кровью уже не так, тем более при дневном свете трудиться было не в пример лучше. Наконец и эта партия была обработана. Что удивляло – это терпение пациентов.

Ведь никакого наркоза – ни общего, ни местного обезболивания не было, максимум, что я мог, – это налить им по кружке хлебного вина, в моем времени я такого даже помыслить не мог, а здесь или кряхтели, или стонали сквозь сжатые зубы, но почти никто не закричал – не по-мужицки, взялся за мужскую работу – тяни ее до конца с достоинством.

Да, в этом мире люди были покрепче. У себя в отделении я насмотрелся, когда здоровенные молодые мужики падали в обморок при одном только виде шприца или, упаси бог, скальпеля.

Пока выдались несколько спокойных минут, я улегся на лавку, пытаясь вздремнуть. Снова взвыли татары, грохнуло несколько пушечных выстрелов. Обычно после пушечных выстрелов татары отступали, но в этот раз явно что-то было не так.

Звук боя – крики, щелканье тетивы, лязг железа – нарастал. Во двор, шатаясь, вошел воин, его тут же подхватили холопы, перенесли на стол. Из плеча спереди торчало оперение татарской стрелы, со спины был виден наконечник.

– Татарва одолевает, уже до верха стены добрались, десятника убило, – скривился он.

Сломав стрелу и вытащив обе половинки, я наскоро забинтовал ему рану и кинулся к воротам. Надо помогать, если татары прорвутся, раненых, увечных или не представляющих для них интереса, просто порубят, как капусту. На кону стояли моя жизнь и жизнь города. В конце концов, город дал мне приют, да и русский я все-таки. За мной бежали оба холопа – Прошка с постоялого двора и другой, даже имени его я не знал. Справа от ворот, на стене, на широкой галерее уже бились мечами и саблями русские и татары. По крутой лестнице мы забрались наверх, в надворотную башню. На площадке лежали убитые стрелами ратники, метрах в двадцати дрались топорами ополченцы. Один из холопов схватил валявшийся рядом с воином меч и кинулся на подмогу. Прошку я успел удержать. Взгляд мой упал на медный тюфяк. Попробовать, что ли? На затравочном отверстии лежал порох, стало быть, тюфяк был заряжен.

– Проша, берись за хвостовик колоды, поворачивай, куда скажу.

Я неосмотрительно выглянул из бойницы, в тот же миг, едва не задев ухо, мимо просвистела стрела, но я успел увидеть, как забросив веревки с крючьями на концах, по стене лезли татары. Хорошо, что башня выступала за плоскость стены и штурмующие были видны отчетливо. Никаких прицельных приспособлений не было, я по стволу навел тюфяк, схватил из железного ведра с костерком под ним тлеющий прут и приложил к заправочному отверстию. Порох вспыхнул, мы отскочили от тюфяка, в это время грянул выстрел. Все окуталось дымом, тюфяк подскочил и отлетел метра на два назад. За стеной раздавались крики боли и ужаса. Дым начал рассеиваться, и я увидел, что стена была почти чистой. Кое-где, запутавшись в своих же веревках, висели трупы татар, а внизу, под стеной, лежали мертвые тела. Получив весомую поддержку, ратники и ополченцы с новыми силами бросились на оставшихся татар, и в течение нескольких минут стена была очищена. Но слева от ворот штурм продолжался. На помощь подбежали несколько мужиков и стали разворачивать тюфяк стволом влево. Найдя на площадке банник, я споро прочистил ствол, залез в него рукой – нет ли тлеющих частиц, иначе заряжать опасно, схватил совок и из стоящей поодаль бочки с зерненым порохом зачерпнул его. В голове мелькнуло, а сколько сыпать. Мало – выстрел будет слабым, много – разорвет ствол и всех рядом поубивает.

Для начала я решил ограничиться одним совком. Засыпал его в короткий ствол, утрамбовал прибойником, заложил пыж. Мужики уже подтащили в деревянной бадье каменный дроб. Я забил его в ствол и снова наложил пыж. Времени катастрофически не хватало, через бойницу я видел ползущих на стену татар. В боковую бойницу залетело несколько стрел, и один из помогавших мне мужиков упал со стрелой в шее. Мы снова начали наводить – я прицеливался по стволу, Прошка двигал деревянную колоду влево или вправо, повинуясь сигналам моей руки. Готово! Снова я схватил фитиль, приложил к затравочному отверстию, благоразумно встав сбоку. Ба-бах! В этот раз ветер дул уже навстречу, поэтому дым снесло в сторону и можно было видеть результат стрельбы. Каменный дроб, где каждый камушек был размером в полкулака, выкосил среди нападавших изрядную прореху, однако атаки не остановил. Мы снова кинулись заряжать тюфяк. Прохор оказался парнем глазастым и понятливым, почти сразу подавал мне, что требовалось, и в этот раз зарядить тюфяк удалось значительно быстрее, и сыпанул пороха я теперь полтора совка. Снова прицеливание, снова выстрел. В этот раз заряд полетел дальше, выстрел был точнее и стена почти очистилась. Но и татары, оценив угрозу со стороны пушки на башне, осыпали нас стрелами. Сверху нас защищал навес, опасность представляли бойницы, открытые на три стороны. Рассудив, что наибольшую опасность представляла фронтальная бойница, мы закрыли ее деревянным щитом, стоявшим рядом. Частый стук от стрел по щиту, крыше и стенам показал, что враг по достоинству нас оценил и стоило поберечь голову, не высовываясь из бойницы. Уже действуя более спешно, мы зарядили тюфяк еще раз. Я уже опытным путем определил навеску пороха и каменного дроба, дальность стрельбы. Была она крайне невелика – не больше ста метров, из лука можно было выстрелить чуть не втрое дальше, да и точнее, но… один тюфяк, стреляющий дробом, на близком расстоянии буквально выкашивал нападающих, будто разом, одновременно стреляли из луков два-три десятка воинов. Я знал, что пройдет еще много лет и пушки усовершенствуются, станут точнее, быстрозаряднее и убойнее. Но пока…

Атака татар временно была отбита, они с воем откатились на обширную поляну перед городом, где на дистанции метров в триста от стен стоял небольшой шатер. Можно было передохнуть, по нашим закопченным лицам бежали струйки пота, мы дышали, как загнанные лошади. Да и то – весил тюфяк, вероятно, около полутонны, может, чуть меньше, наводя его, пришлось ворочать в стороны, заряжать, не мешкая, снова подтаскивать к бойнице. Колес лафет не имел. А было нас всего трое – я, холоп Прохор да один из пришедших на помощь мужиков.

Мы присели на колоду. Снизу раздались голоса, звон оружия, шагов, и на площадку, пыхтя и отдуваясь, забрался воевода:

– Лекарь, ты? – сильно удивился он.

– Я.

– Мне сказывали, десятник и пушкарь убиты, я на помощь кинулся, а тут смотрю – тюфяк стреляет, нападение отбито. Так это ты, вестимо, стрелял? – не верил воевода.

– Он, он, – подтвердили окружавшие.

– Молодца! Так, ты пушкарь или знахарь? Людишки к пушкам даже подходить боятся, а ты вон управился, еще бы чуток помедлил, не удержали бы басурман. Вовремя ударил, на стенах людей половину поубивало, а пушкарей и вовсе почти не осталось. От отечества и города спасибо, вот боярин возвернется, все ему обскажу.

– Так сейчас-то мне что – идти людей лечить или пушкой заниматься?

– Пойди по другим башням, у нас еще четыре пушки есть, да пушкарей, вишь, не осталось. Для нас сейчас важнее огненный бой, не удержим без него город.

Распорядившись выделить мне еще полдюжины ополченцев, воевода быстрым шагом двинулся к воротам, а я в окружении Прохора и преданных мне ополченцев пошел к другой башне. Картина здесь была почти такая же, как и в первой башне. Лежали убитые стрелами ратники, и стояла пушка. Если тюфяк стрелял дробом, то пушка стреляла ядрами – каменными, чугунными, свинцовыми. Ядра лежали аккуратными пирамидами недалеко от пушки, вероятно, ребятам не повезло – успели выстрелить всего несколько раз. Мы зарядили пушку, попутно я объяснял мужикам, кто и что будет делать – кто будет сыпать порох, кто заталкивать в ствол пыж, ядро. Я оставил за собой самое ответственное – прицеливание и поджигание заряда. Наконец пушка оказалась готова к выстрелу. Времени на ее зарядку ушло больше, чем на тюфяк, так как ствол оказался длинным и кидать туда, как в тюфяк, дроб рукой не получалось. Я стал в раздумье: опробовать, пальнув по татарам, – а вдруг разворошу этот осиный улей? Или погодить? А, пальну, хоть опробую пушку. Я попробовал навести бронзовый ствол по шатру, взял в руки тлеющий прут, мужики в испуге отбежали в стороны. Поджег, мучительно прошли несколько секунд, и грянул выстрел. Колеса у пушки были закреплены деревянными клиньями, поэтому она только сильно подпрыгнула, но назад от отдачи не покатилась. Ядро попало в шатер, чему я и сам удивился, однако дуракам, пьяницам и начинающим бывает и везет. От шатра врассыпную кинулись татары, кто на своих двоих, кто запрыгнув на лошадь. В стане поднялась паника, в сторону города принялись метать стрелы, но ввиду дальнего расстояния большого вреда не причинив. В дальнейшем оказалось, что этим ядром был ранен предводитель татар – ему оторвало ногу ниже колена. Об этом поведал захваченный через три дня в плен татарин. Больше в этот день атак не было, я успел обойти все башни, где стояли тюфяки и пушки, зарядил их и направил на опасные направления. Возле каждой пушки оставались по несколько человек, следить, чтобы не гас костерок и прут был раскаленным.

В городе была беготня, обстрела не было, женщины шли проведать своих, несли продукты, воду, брели от стен раненые. Я снова пошел к своему «госпиталю». Кое-кто был уже перевязан, человек десять ждали моей помощи. Снова обработка ран, наложение швов, перевязки, шинирование рук и ног. Когда раненые кончились, сил радоваться уже не было. Я наказал Прохору разбудить меня в случае чего, лег на лавку рядом со столом и провалился в сон.

Проснулся от радостных криков на улице – оказалось, проспал я до утра, а ночью татары ушли, оставив вокруг города выжженные пятна от костров и обглоданные кости съеденных овец и лошадей. Воевода осторожно через чуть приоткрытые ворота выпустил небольшие разъезды в разные стороны – разведать, куда делись нечистые, может, за ближайшим леском хоронятся. Разъезды вернулись ни с чем, в полдня пути татар не было нигде. За этот день я успел обмыться, хорошо покушал и валялся в полудреме в своей комнате.

Осторожно постучав, в комнату вошел Проша. За прошедшие дни татарского нападения мы сблизились – он помогал в работе с ранеными, не убоявшись крови и мучений, в эпизоде с тюфяком не бросил позорно, стоял рядом со мной, при стрельбе только закрывал глаза и мелко крестился.

– Барин! – Во как авторитет-то мой вырос. – Там к тебе раненые пришли, ну кому ты помощь оказывал ране. Ты ж сам велел.

Сам виноват, подзабыл!

Бегло осмотрев раненых, нашел их состояние хорошим. Жизнь продолжалась, и я пошел на торг покупать себе одежду взамен безнадежно испорченной кровью и изодранной. На меня на торгу оглядывались, встречные здоровались уважительно, похоже, я становился личностью популярной. Я приобрел несколько рубашек, причем одну купец в знак особого расположения подарил, отказавшись брать деньги. Еще я приобрел несколько аршин льна и здоровый кусок тонкой кожи, задумав сделать что-то вроде передников и врачебного костюма – для таких передряг, как эта, будет в самый раз. Ночь прошла спокойно, даже снов не видел.

Глава 4

После полудня из леса стройной колонной показалась дружина касимовского боярина. Сверкали на солнце шлемы, тускло, как рыбья чешуя, переливались кольчуги, остро сияли наточенные наконечники копий. По четыре в ряд покачивались в седлах воины, пыль скрывала задние ряды, но даже видимая часть внушала уважение. Впереди в ярко-синем плаще, на белом мерине гордо восседал мой ровесник. Был он сух, русая бородка обрамляла узкое лицо, ветерок трепал длинные волосы, кольчуга была отделана посеребренными зерцалами, к задней луке богато отделанного бархатом седла был приторочен щит.

Ворота городка распахнулись, и толпа народа, и как только так быстро прознали и собрались, вышла навстречу. Встретились, боярин легко спрыгнул с коня, поклонился народу:

– Здрасте, други мои. Рад вас видеть в добром здравии!

Толпа радостно приветствовала боярина. Я заподозрил, что больше радуются возвращению воинства, ведь без малого городок чуть не удержали. Боярин отломил хлеб-соль, и колонна, сопровождаемая женщинами и детьми, медленно втянулась в город. Большого интереса к начальству я не испытывал никогда, поэтому отправился к себе. Сегодня должны были хоронить погибших, число их было велико – три дюжины из дружины и больше полусотни ополченцев. В каких-то избах радовались победе, где-то оплакивали павших.

Вместе с челядью во главе с Игнатом Лукичом мы пошли на погост, располагавшийся на высоком речном берегу, в полуверсте от города. Проводить в последний путь павших собралось очень много, наверное, полгорода. Священник нараспев начал читать молебен, служки замахали кадилами. Под плач и крики вдов и сирот, горькие рыдания ближней родни погибших похоронили. Для многих, если не для всех, это обозначало конец сытой жизни, ведь мужчина в доме – добытчик, кормилец. Женщина не может рубить деревья, пахать пашню, охотиться на зверя. Многие занятия требуют мужской силы, ловкости, умения обращаться с оружием и инструментами. В чисто патриархальном обществе быт женщины был строго ограничен рамками церковных и общинных устоев.

После молчаливого возвращения домой Игнат Лукич устроил поминки по павшим. Все молча выпили – кто вина, кто хлебного вина, помянули тех, кого знали. Игнат Лукич произнес заупокойную речь:

– Вы не побоялись сильного и злого врага. Не пожалели живот свой за веру русскую, детей и жен, охраняли город от басурман. Спите спокойно, други!

Пили степенно, пьяных не было.

Я еще раз подивился про себя – в моем мире от военкомата бегают, на похоронах после… – дцатой рюмки начинают петь и плясать, забывая причину.

В середине застолья в трапезную вошел отрок и молвил:

– Кто здесь лекарь Юрий, Григорьев сын?

Я поднялся из-за стола.

– Боярин к себе приглашает.

– Иди, иди, – подтолкнул в спину Игнат Лукич.

Чувствуя некоторую слабость в коленях и легкое покачивание от выпитого, я пошел за посыльным. Меня провели в огромный боярский дом. Здесь тоже отмечали то ли тризну, то ли возвращение. За огромным, длинным столом восседали воины, знатные люди, коих можно было узнать по богатым одеждам и тяжелым драгоценностям. Около стола сновали с кувшинами и подносами юноши и девушки. На столах стояла серебряная и золотая посуда, ярко пылали факелы на стенах. Чего только на столах не было – жареный поросенок, копченый осетр, запеченные фазаны, фаршированные утки, заливная уха из щуки, печеный бараний бок, гусиная печенка, нежные цыплята да много еще чего, что я просто не успел рассмотреть, пока меня вели к голове стола. Там в высоком кресле восседал боярин, лицо его раскраснелось, руки были в блестевшем жиру – в левой он держал куриную ногу, в правой кубок с вином.

– Ну-ка, покажись, герой. Мне про тебя воевода много что порассказывал.

Я был смущен вниманием стольких людей. Гомон в зале затих, все с любопытством смотрели на меня.

– Молодец! Выпей с нами чашу, – и протянул ко мне кубок.

– Здрав будь, боярин, – ляпнул я и осушил протянутый кубок.

Какие тосты здесь к лицу, я просто не знал. Воины и знатные люди также дружно осушили кубки, принялись заедать.

– Кто таков, почему я тебя не знаю?

В зале опять установилась тишина.

– Кожин, Юрий, Григорьев сын, лекарь, – по-военному доложил я.

– Имя-то у тебя византийское, откуда будешь?

Пришлось изворачиваться:

– Отца и мать свою не помню, путешествовал из дальних краев, да вот осел пока у вас, дозволяешь ли?

– Дозволяю, – благосклонно кивнул боярин. – Такие люди нам нужны. А пушкарскому делу где обучен, зело ловко, сказывал воевода, ты татар из тюфяка посек, кабы не ты – большой урон городу был бы.

– Так, в заморских краях и обучился.

– Становись под мое крыло, вступай в дружину! Говорят, ты и лекарь изрядный.

Ратники дружно закивали, велик ли город, все новости расходятся быстро. Я задумался.

– Прости, боярин, невместно мне в дружине, там убивать надо, я лечить хочу, от смерти спасать.

Боярин засмеялся, через мгновение захохотали все. Лица многих, красные от выпитого, стали просто пунцовыми, кто-то подавился и стал кашлять.

Боярин отсмеялся и молвил:

– Убивать не можешь? Да ты один из пушки людей больше убил, чем все мои люди!

Зал вновь захохотал, тут уж и я заулыбался. А действительно!

– Шутник ты, братец! Ладно, проси чего хочешь.

Я пожал плечами.

– Все у меня вроде есть.

Зал снова захохотал. Утирая выступившие слезы, боярин что-то сказал холопу, тот исчез и быстро появился вновь, неся в руках шубу. В мехах я пока разбирался слабо, можно сказать, и не разбирался вовсе. Конечно, заячью шапку отличить от лисьей я мог, ну норку еще, и все.

– Носи, заслужил с честью. Что в дружину вступать не хочешь – так вольному воля, а теперь посиди с нами, выпей за победу.

Надрался в этот вечер я славно.

Утром проснулся на чужой перине, в чужой комнате. Как я здесь оказался? Лежал я в одежде, только сняты оказались сапоги, что стояли у кровати, да рядом, на сундуке, лежала жалованная мне шуба. Голова раскалывалась, во рту было суше, чем в пустыне. Не рассчитал, да и то взять, у Лукича в трактире хлебное вино – почитай, самогон – пил, а здесь вино, от такого ерша быстро свалишься. Застонав, я кое-как обул сапоги и вышел в коридор, передо мной объявился холоп и проводил во вчерашний зал. Был он почти пуст, только несколько воинов, без кольчуг, опоясанные мечами, сидели за столом. Вид у всех был бледно-зеленый. Дружно меня поприветствовали, предложили горячий бараний шулюм и рассол. Я жадно присосался к кувшину, в голове начало проясняться. Шулюм оказался, на удивление, хорош – нежное мясо, наваристый бульон, в меру сдобрен солью и перцем. Наевшись, задумался: что делать – искать боярина, чтобы попрощаться? Неудобно уходить по-английски. Мои сомнения развеял холоп – боярина в доме нет, поехал разрушения в стенах осматривать вместе с воеводой, тебя велел до дома проводить. Выделенный холоп нес мою шубу, пока я с трудом ковылял к постоялому двору. Нельзя так пить, решил я, спьяну мог и наболтать невесть чего.

Игнат Лукич встретил восторженно. Слухи доходят быстро.

– Рад, наслышан ужо про шубу, – подошел, ощупал шубу, помял между пальцами. – Новая, из бобра, хорошая, долго носить будешь.

Прошло четыре дня, жизнь вошла в свою колею. Стены, кое-где порушенные татарами, подправили, торг шумел по-прежнему. Дела у Игната Лукича на лесопилке шли просто замечательно – артельщики приноровились, и теперь каждый день телеги с досками тянулись в город. В один из дней, возвращаясь от купца, к которому ходил по приглашению – лечить занедужившую жену, я встретил хозяйку бывшего «госпиталя». Поздоровались, постояли:

– Как звать-то тебя – в суматохе не спросил я тогда.

– Анастасия.

– Муж погиб у тебя? – смутно припомнил ее лицо на похоронах.

– На все воля Господня, – Анастасия перекрестилась.

– Детки-то есть?

– Есть один, Мишутка.

Лицо женщины осунулось, под глазами легли темные круги. Тогда, в период нападения татар, я и не приглядывался к ней, и некогда было, и темно, голова была занята другим. Теперь я рассмотрел ее поближе – русые волосы, покрытые черным платком, симпатичное лицо, нежная кожа, высокая грудь, все остальное скрывал широченный, длинный сарафан.

Личико Анастасии слегка зарумянилось.

– Некогда мне стоять с вами, да и соседи что скажут?

– А можно ли зайти к тебе, проведать?

– А почему нельзя, ты уж в доме моем был.

Я сделал крюк, зашел на торг, купил леденцов на палочке и височные кольца из серебра. Теперь я уже мог позволить небольшие траты, в кошельке на поясе позвякивало серебро.

Придя домой, обмылся, слегка перекусил и, надев новую рубашку, отправился с гостинцами в гости. Помня, что собаки не было, я распахнул калитку, во дворе стоял мальчишка лет восьми в длинной рубашонке и портках, босой, с прутиком в руке, загонявший гусей и уток в сарай.

– Здравствуй, работник! – поприветствовал я его. – Звать-величать тебя как?

– Михаил, – серьезно ответил паренек.

– А мама твоя дома?

Паренек кивнул.

– Позови.

Но из дома уже выходила хозяйка, одетая в простой ситцевый сарафан, видно, занималась по хозяйству.

– Ой, – вскинула руками и убежала в дом.

Я подошел к мальчику протянул леденцы, паренек обрадовался – наверное, в этом доме нечасто баловали ребенка сладостями.

– Благодарствую. А я знаю, кто вы, – вы в нашем доме раненых лечили.

– Да! – Я погладил ребенка по вихрастой голове.

Из дома вышла уже переодетая Настя – яркий сарафан, из-под него выглядывали носки синих туфелек.

– Заходи, гость дорогой, отведай бражки али квасу.

Я вошел в дом, в котором за прошедшие дни почти ничего не изменилось, только полы были отскоблены до желта. В комнате было чистенько, уютно, но бедновато. Мы уселись, и хозяйка подала ковш с квасом.

– А кем был твой муж?

– Шорником в кожевенной слободе работал, хорошую сбрую для лошадей делал, да вишь, не повезло, забрала его к себе костлявая.

Я достал из кошеля свой подарок – височные кольца и протянул женщине.

– Это тебе мой подарок.

– Да за что мне? – Нерешительно дотронулась до колец. – Дорого больно, мне и муж такие не дарил.

– Это тебе за урон и беспокойство, что дома тебе я учинил, как татар отбивали.

– Так, всеобщее дело – от нечестивцев обороняться, каждый должон свою лепту внести.

Мы посидели с часок, поговорили о разном, уходить не хотелось, в доме чувствовалось женское тепло и уют, которых мне не хватало, но компрометировать хозяйку не хотелось. И так любопытные соседи периодически поглядывали через забор.

– Когда к тебе зайти еще можно?

– Некогда мне сейчас, лекарь Юрий, холсты в боярский двор закончить надо, приходи через три дня, если не забудешь.

В последующие три дня работы было много – снимал швы у тех, кому обрабатывал раны при нападении татар, принимал болящих.

Поток пациентов день ото дня потихоньку рос. Слава богу, также быстро плотники заканчивали домик для приема пациентов во дворе у Игната Лукича.

Проблема с досками теперь отпала. Я каждый день забегал на стройку, показывал, где поставить стол, лавки, себе заказал два стула. Плотники постарались на славу – стулья сделали резные, с фигурами птиц и зверей. Поскольку приближалась осень, нужно было поторапливаться, теснота и неудобство приема в небольшой комнате на втором этаже начинали тяготить.

Наконец, выпало свободное от работы окно, и я быстро собрался на торг. Долго выбирал подарок Анастасии и ее сынишке, Мише купил красивую рубашку, а Анастасии – отрез шелка и красивый кожаный ремешок.

В этот же вечер направился в гости. На этот раз меня ждали. В горнице был постелен домотканый половичок, на столе стояло небогатое угощение – пирожки, квас, зелень с огорода.

Я достал из сумки подарки – мальчонка тут же облачился в обновку и посмотрел на мать.

– Хорош, к лицу ему, за что ты так нас радуешь? – молвила женщина.

– Нравишься ты мне, Настя!

Женщина зарделась, схватила шелк и уткнулась в него лицом.

Мальчишка уже давно убежал хвастаться перед соседскими ребятами, мы остались одни. Я подсел поближе, обнял Настю, погладил по голове – волосы были легкие, пушистые, блестящие.

– Неужто нравлюсь? – прошептала Настя. – Я ведь тебя еще тогда ночью приметила, да ты в мою сторону и не смотрел, конечно, некогда было на баб оглядываться.

Лицо ее разрумянилось, глаза живо блестели, губы слегка приоткрылись, показывая жемчужные зубки. Красавицей ее назвать, пожалуй, было нельзя, но симпатичной – да, однако было в ней что-то такое – достоинство, женственность, какая-то особая привлекательность. Да и умом Господь не обделил.

– Я ведь замужем десять лет пробыла, сына родила, кровиночку мою, а с мужем так и не слюбилось. Отец с матерью засватали, меня никто не спрашивал, да и то в отцовой семье восемь детишек, а сыновей всего двое, землю только на них община выделяет. Вот батенька нас быстро из отчего дома и спровадил. Муж работящий у меня был, – продолжала она, – внешностью, правда, не вышел, плюгавенький да вино пить любил, в пьяном виде и меня, и сына бил часто. – Слезы навернулись на ее глаза. – Вот.

Женская доля!

Я как мог ее успокаивал, поглаживал спину, любовался ее волосами, целовал в ушко. Потихоньку стал возбуждаться, все-таки женщины у меня не было давно, не сказать, что бабник был, но все-таки живой человек.

Я стянул с нее сарафан, под ним оказалась рубашка, к моей радости, лифчиков и трусов женщины здесь не носили. От поцелуев шеи я перешел на соски и груди. Грудь, несмотря на роды, была упругой, хорошо держала формы, крупные, как вишенки, соски так и просились на язык. Мы как-то незаметно оказались в кровати, за печкой, и я принялся ласкать промежность, явно женщины средневековья не знали ласк клитора, лоно стало влажным и горячим, стан женщины выгибался, с губ слетало бессвязное бормотание, соски поплотнели, дальше не мог сдерживаться и я, приспустив брюки, лег на нее. Любовницей она оказалась неумелой, но темпераментной. Ладно, лиха беда начало, мы еще разучим камасутру. Надолго меня не хватило, сказалось длительное воздержание. Анастасия бурно дышала, грудь ее высоко вздымалась:

– Так хорошо мне с мужем не было, неужели так сладко может быть. – Она ухватилась за причинное место. – Да и дружок у тебя неплохой, мужу до тебя далеко было.

Хоть и комплимент, но в душе кольнула ревность. Да, я не бабник, но холостой, и женщины у меня были, и почему-то часто после любовных игр они начинали сравнения, меня это всегда раздражало.

Немного передохнув, мы снова, уже не спеша, принялись за ласки. В это время в сенях раздался грохот, детский крик. Анастасия подхватилась, накинула сарафан и побежала к дверям, пока мы миловались, стемнело, и ее сын, возвращаясь домой, впотьмах зацепил ведро, облился водой. С виноватым видом он вошел в комнату, ругать его мама не стала, вытерла и переодела в сухое.

– Дядя Юра, а теперь ты у нас жить будешь? – прозвучал детский вопрос. В ожидании ответа оба притихли.

Я замешкался.

– Пока нет, а там видно будет. Поспешишь – людей насмешишь, знаешь такую поговорку?

– Тогда ты к нам почаще заходи, такой рубахи, как у меня, ни у кого из ребят нету, – наивно сообщил мальчуган.

У порога мы обнялись, Настя прижалась ко мне:

– Теперь я поняла, что такое настоящий мужчина, заходи чаще, мы оба тебя ждать будем, – и перекрестила на прощанье.

Легким шагом, с хорошим настроением я добрался до своей постели. Игнат Лукич лишь лукаво улыбнулся, встретив меня за столом в трапезной, старый лис, понял, что у меня появилась женщина.

С утра прискакал посыльный – боярин к себе зовет, просил не медлить.

Голому собраться – только подпоясаться, я быстрым шагом направился к боярскому дому, стоявшие у входа воины без вопросов пропустили, видно, были предупреждены.

– Здрав будь, боярин, – слегка наклонился я – все же свободный человек, не холоп.

– Заходи, жду. Чарку гостю!

Из внутренних покоев выскочил парень в расписной рубашке и на подносе поднес чарку вина, отказываться было не принято. Я осушил кубок и перевернул, показывая, что выпил все и зла на хозяина не держу. Боярин взял меня за локоть, и мы прошли в горницу.

– Садись, дело у меня к тебе. Поведал я о тебе князю нашему, так он ночью уже гонца прислал – жена занедужила. Приказать я тебе не могу, но князю отказать – сам понимаешь.

– Добро, когда выезжать?

– Как соберешься.

Я почти бегом добрался до постоялого двора, собрал инструменты и одежду в сумку, постоял с кошельком в руке, да и кинулся к Анастасии. У князя, я думаю, и так накормят. Запыхавшись, вбежал во двор, стоявшая у сарайчика Анастасия испуганно обернулась. Лицо ее вмиг стало тревожным.

– Случилось что, любый мой?

– Князь просит спешно в Рязань прибыть, жена занедужила, думаю, за пару недель обернуться, чтобы ждалось легче – возьми деньги.

– Что ты, что ты, не муж ведь ты мне.

– Бери, тебе и мальчишке они нужнее.

Я буквально всунул кошель в ее руки, крепко обнял и поцеловал:

– Некогда, прости! – и припустился обратно.

У постоялого двора уже ждали несколько всадников, одна лошадь была под седлом – для меня, екнуло в груди. Никогда в жизни я не ездил на лошади. Для местных это было привычно, ездить сызмальства умели все мужчины.

В панике я помчался к Игнату Лукичу.

– Выручай, князь к себе призывает, жена занедужила, на лошади ехать боюсь, дай повозку с рессорами.

– Да ты, парень, запрягать хоть умеешь?

– Не доводилось.

– Ну вот, а повозку просишь!

Трактирщик задумался:

– Прошка, подь сюда, вот лекаря повезешь в Рязань, аккуратно только, в Рязани встанешь на постоялом дворе у моего брата, он поможет в случае нужды, привет ему передавай. А сейчас не мешкай.

Холоп умчался одеваться в дальнюю дорогу, другой челядин по грозному окрику Игната Лукича бросился запрягать кобылу.

Я забросил свои небогатые пожитки, и мы, в сопровождении четырех воинов, выехали со двора.

Еще проезжая по городским улицам, я мысленно поблагодарил себя за рессоры.

Подвеска была превосходной, если бы еще колеса не так громыхали, ведь обода были окованы железом.

Никогда ранее, даже в своем времени, я не был в этих краях. Слева и справа, впереди – до горизонта расстилались поля, часто перемежающиеся лесами. Небольшие речушки и ручейки прихотливо извивались, и так же извивалась проселочная дорога вдоль них, изредка попадались небольшие бревенчатые мостки. Часов через пять остановились перекусить у опушки. Ратники и Прохор ослабили подпруги, пустили коней щипать травку. Почти все из седельных сумок достали провиант – в основном сушеную рыбу, копченое мясо, лепешки, огурцы. На летней жаре продукты долго не выдержат. Оказалось, дальновидный Игнат Лукич положил здоровую торбу с харчами. Эх, инструменты собрал, к зазнобе сбегал, а о еде и не побеспокоился. Мысленно я поблагодарил трактирщика. После перекуса напились уже согревшегося кваса из фляжек и кувшинов и снова двинулись в путь. Мелькали редкие деревеньки, из-под колес летела пыль. Двое верховых ехали поодаль впереди, двое сзади. Охраняли грамотно.

Езда уже начала утомлять.

– Сколько верст мы проехали?

– Дык, верст двадцать пять – тридцать.

В таком же темпе, не останавливаясь, мы ехали до темноты, отдохнуть решилим на опушке березового леса. Расседлав лошадей, быстро развели костерок и повесили котелок. Скоро запахло кашей с мясом. Все подсели поближе и по очереди ложками стали вычерпывать. Ложки подозрительно быстро заскребли по дну. В этом же котелке подогрели воду, развели меда, напились и улеглись спать, один остался у костерка сторожить. По всей видимости, подобный вид отдыха был им привычен, сопение быстро переросло в богатырский храп. Прохор улегся под повозкой, расстелив взятый из-под облучка старый тулупчик. Я долго ворочался на мягком сиденье повозки, донимали комары. Но потихоньку сон сморил меня. Утром я проснулся от запаха дыма, готового кулеша, металлического позвякивания, всхрапывания лошадей.

– Долго спишь, лекарь, – весело бросил один из воинов.

Пришлось быстро умываться и в кружок. При всем ко мне уважении долго никто ждать не стал, а перспектива остаться голодным до обеда не радовала.

И второй день прошел как первый. Чем ближе мы подъезжали к Рязани, тем чаще начинали встречаться деревни, иногда попадались постоялые дворы прямо на перекрестках дорог, жалко, указателей на них не было. Я понял, что поговорка «Язык до Киева доведет» – это явно из этих времен.

Вечером, вымотанный вусмерть, я буквально свалился с сиденья. Сил хватило, чтобы сполоснуться и покушать. И я, и мои спутники были пропылены донельзя. На лицах белели лишь глаза и зубы, но держались мои попутчики не в пример мне значительно бодрее. Крепкий народ был на Руси, нынешним да городским не чета. Мы просто избалованы и изнежены цивилизацией. Никаких куриных мороженых окорочков, йогуртов, сосисок здесь не было. Что из дичи убил, то и сварил. В огородах урожай пусть и не богат, так ведь и без химии. В эту ночь сон был крепкий, даже здоровенные комары не помешали.

С утра снова по установленному распорядку – быстрые сборы, горячая похлебка из взятых с собой запасов и снова в путь. В конце дня пятая точка, несмотря на рессоры и мягкую подушку сиденья, уже болела, а вернее, я ее не чувствовал. К вечеру, когда мы подъехали к постоялому двору, я взмолился – давайте здесь остановимся, горячих щей поедим, на перине поспим, помоемся хоть. Воины переглянулись, кивнули. Завтра к полудню уже подъедем.

Я подошел к владельцу постоялого двора:

– Есть ли банька, хозяин, топлена ли?

– А как же, холоп проводит.

С таким наслаждением я не мылся давно, пыль грязными потоками стекала с моего тела.

Отмякнув душой и телом, переодевшись в чистую рубашку, я вошел в трапезную. Воины уже поели и, сыто порыгивая, отправились спать. Спешно закусив половиной курицы и запив ужин пивом, последовал за ними. Выехали снова рано утром, душу грело сознание, что конец путешествия уже близок.

Вот вдалеке показались предместья – ремесленные слободы, окружавшие высокие белокаменные стены. К городу сходилось множество полевых дорог, по которым ехали подводы. Внутри поблескивали купола церквей, курился дымок из топившихся печей.

– Рязань, лекарь, доехали!

Глава 5

Мы подъехали к воротам города, крестьянские телеги сгрудились у въезда, перегораживая его. Воины растолкали телеги, кого потчуя крепким словцом, а кого и плеткой. Наконец, мы в городе, по узким улицам помчались к Кремлю, что возвышался поодаль. В стороны от всадников прыскали испуганные горожане. Вот и княжеский дворец в Кремле, охрана было заступила дорогу, но старший из воинов сказал:

– По княжьему поручению.

Из дверей вышел невзрачный человек, одетый ярко и в то же время как-то обыденно. Встреть такого на торгу, и не вспомнишь, как он выглядел.

– Ты лекарь из Касимова?

Я кивнул.

– Следуй за мной!

Быстрым шагом направился он по комнатам, переходам, лестницам. Я не успевал рассмотреть даже мельком убранство княжеских палат, хотя было очень уж любопытно. Где бы я еще это увидел?! Наконец, мы остановились перед массивной дубовой дверью с двумя воинами по бокам. Сделав мне знак остаться, провожатый исчез за дверью и почти сразу вышел:

– Заходи, князь ожидает.

Я вошел, следом провожатый. В большой комнате было светло. Стены завешаны пурпурным бархатом, в середине комнаты, на огромном ковре стояли стол и кресло, в котором в богатых одеяниях сидел князь. Властное лицо, обрамленное темной бородкой, короткие волосы скрыты под тафьей, умные, живые глаза. Я поклонился:

– Здравствуй, князь.

– И тебе долгих лет, лекарь. Мой боярин касимовский сказывал – ты зело искусен во врачевании, жена любимая сильно занедужила, вылечи, ничего не пожалею. Ее уже местные лекари пользовали, да толку чуть.

– Хорошо, князь, ведите к больной.

Снова переход по коридорам и лестницам, ей-богу, шел бы один – заплутал на обратном пути.

Подошли к покоям княгини, такие же дубовые двери, только без охраны. Сопровождающий деликатно постучал, выглянула сиделка.

– Вот, лекаря касимовского князь прислал.

Двери распахнулись шире, и я вошел. Комната оказалась поболее, чем у князя, везде ковры и парча, окна закрыты, воздух тяжеловатый. В комнате куча народа – сиделки, няньки; судя по травам, торчащим из узелков, – местные травники и лекари. В углу стояла широкая кровать, на высоких подушках возлежала красивая женщина, лет этак тридцати пяти. Меня за руку подвели к больной. Русые волосы прядями прилипли к потному лбу, глаза запали, губы искусаны чуть не в кровь.

– Здравствуй, княгиня. Я лекарь из Касимова, по распоряжению князя и мужа твоего лечить тебя буду.

Кивнула, здороваясь.

– Я хотел бы для начала, чтобы открыли окна и всех людей отсюда удалили.

Служанки кинулись исполнять. Я присел на край кровати, взялся за пульс – частит, но наполнение хорошее.

– Болит где, княгиня?

– Уже седьмицу спина болит, как схватит – сил нет.

– А тошнит, рвота была ли?

– Как приступ, так и рву.

– А по малой нужде как ходишь?

– Часто и больно.

Я осмотрел и ощупал больную. Похоже на почечную колику. Вот черт – ни рентгена, ни УЗИ, ни анализов сделать. Порылся в сумке, на свое счастье, нашел ампулу баралгина и последний шприц. Попросив хлебного вина вытер руки и сделал укол. Через некоторое время дыхание больной стало ровнее:

– Отпустило, лекарь, уже не так болит.

Я велел служанкам приготовить горячую ванну. В комнату ввалились четверо дюжих молодцев и, пыхтя, втащили здоровенную бадью с горячей водой. Княгиня прямо в рубашке села в бадью, вода была горячей, аж пар шел. Повелев служанкам принести побольше теплого питья – взвара или пива, я присел. Через несколько минут принесли жбан теплого пива.

– Вот теперь, княгиня, надо побольше выпить пива.

Поморщившись – не женское дело пиво пить, княгиня все-таки перечить не стала и принялась мелкими глотками пить. Я попросил привести кого-нибудь из местных травников. Вошел дородный старик с окладистой седой бородой. После приветствия я поинтересовался, есть ли у него травка – марена красильная.

– А как же, – обиделся дед.

– Принеси поболее, да захвати хвощ полевой, липовый цвет, укропа и ромашку.

После того как травы были принесены, я попросил травника их заварить. Получился своего рода почечный чай.

После принятия горячей ванны княгине полегчало, боли прошли. Не евшая несколько дней, измученная болями, захмелевшая после жбана теплого пива, княгиня была бережно отведена на кровать, и она моментально уснула. Наказав служанкам, как только княгиня проснется, тут же позвать меня, я вышел в коридор. Неприметный человек – Афанасий, как он назвался, – был тут и проводил меня в соседнюю комнату.

– Жить пока здесь будешь, рядом с покоями княгини, князь так распорядился. Холопа твоего с лошадью уже определили, не тревожься. Скажи, что нужно.

– Чтобы вода горячая в большом количестве всегда была, теплое свежее пиво, хлебное вино.

– Да ты никак бражничать собрался, – изумился Афанасий.

– Нет, для лечения надобно.

В небольшой комнате была кровать с периной, стол и – о чудо – шкаф, причем иноземной работы – резной, покрытый лаком. Мой знакомый из прошлого, а вернее, далекого будущего – собиратель антиквариата – точно бы удавился. Я переоделся, в дверь постучали, и вошла служанка.

– Не покушаете с дороги?

– И покушаю, и напиться хочу.

В комнату внесли поднос, на котором стояли блюда с жареным мясом, вареная белорыбица, стопкой лежали лепешки и стоял кувшинчик с квасом. Хорошо подкрепившись, я пошел в баню. Двое холопов, несмотря на мои робкие возражения, сноровисто меня раздели, уложили на лавку, стали потирать золой и охаживать веником, натерли докрасна мочалом и обмыли. Воистину для русского тела баня – лучшее лекарство. Усталость как рукой сняло, смылись пыль и пот, открылись поры, тело легко дышало. Но надо поторапливаться, чай, не отдыхать позвали.

Княгиня пока не проснулась, намаялась за предыдущие дни, отсыпалась. То и хорошо, сон тоже лечит, сил наберется.

К вечеру княгиня – Елизавета Николаевна – проснулась и встала. Я уже находился в комнате, взглянув смущенно в мою сторону, сказала:

– По малой нужде сильно хочу!

– Это хорошо, но только в горшок.

Чтобы не смущать, я вышел.

Как я и думал, моча оказалась с примесью крови. Диагноз, к моему счастью, подтвердился.

Чувствовала себя княжна вполне удовлетворительно – боли прошли, беспокоила лишь легкая слабость. Я отменил постельный режим, ограничив лишь верховую езду и езду в возке, а также острые кушанья. К вечерней трапезе меня пригласили, и княгиня сидела по левую руку от князя. Выглядела она относительно неплохо, недавнюю болезнь выдавала лишь бледность лица. Зато князь был весел. Я с достоинством поклонился. Князь и княгиня ответили кивком головы. За столом сидели только ближние бояре и приближенные лица. Но и тех набиралось около тридцати. Меня усадили с торца стола, на другом конце от князя. Стол ломился от кушаний, ни в одном ресторане я не видел такого обилия вкуснотищи. Челядь, стоявшая сбоку стола, подкладывала новые блюда, взамен опустевших, виночерпий следил, чтобы бокалы и кубки были полны. После того как все слегка поели и выпили, князь, глядя через весь стол на меня, сказал:

– Благодарю тебя, лекарь Юрий, спас мою любимую жену от напасти. Верно мне сказывал боярин касимовский, теперь сам убедился, в искусстве и умении лекарском достиг ты высот. Откуда на земле рязанской появился, иначе я бы раньше о тебе услышал.

Я снова рассказал придуманную легенду об учебе в дальних странах.

– Лепо, – молвил князь.

Я поспешил добавить:

– Еще дней несколько за ней понаблюдаю, дозволь.

– Дозволяю, – благосклонно кивнул князь. – Что за работу искусную просишь?

Я пожал плечами – что я мог просить, у меня ничего не было – ни кола, ни двора, ни родных, ни лошади.

Князь хлопнул в ладони. Вошел челядин, князь прошептал ему на ухо, и тот исчез, чтобы через десяток минут появиться вновь. Его сопровождали два молодца, чего-то несших на подносах, покрытых платками. Князь громко сказал:

– Жалую лекаря шапкой серебра!

Ко мне подошли холопы, один сунул мне в руки глубокую бобровую шапку, второй с другого подноса, где оказалась груда серебряных монет, стал горстями высыпать мне в шапку. Такого я и ожидать не мог. Бояре радостно зашумели, послышались крики во здравие князя и его щедрости. Когда шапка оказалась полна, я поклонился князю и поблагодарил. Видя мое замешательство – как шапку-то держать, в ней весу – килограммов пять, холоп взял с пустого подноса платок, перевязал шапку и связал все четыре угла.

Поклонился и тихо сказал:

– Мы отнесем в твою комнату.

Я поднял кубок за князя и его жену, за его деток.

В общем, кончилось все как у боярина в Касимове. Утром я проснулся с головной болью и похмельем. Типично русская болезнь. И сколько раз я себе говорил, но не будешь же отказываться на княжеском застолье. Умывшись, зашел к Елизавете Николаевне. Женщина оправилась от болезни, еще больше похорошела. Жалоб не предъявляла. Поблагодарила меня за труды.

В коридоре подошел Афанасий – тот самый неприметный человек – и повел завтракать.

Кушали в небольшой комнате – несколько приближенных человек – княжеский ключник, конюшенный, тиун, воевода и Афанасий. Как я понял, в нашем мире его назвали бы человеком по особым поручениям. В перерывах между блюдами меня снова начали выспрашивать – кто я, откуда, где был, что видел. Пытались это делать незаметно, но я-то был из XXI века, хотя бы по телевизору видел, что такое перекрестный допрос. И то – как можно допустить к княжескому телу незнакомца – вдруг отравит или погубит каким другим способом.

В полдень меня позвали к князю. Сидел он в той же комнате, что и в первую нашу встречу. Поздоровались, на этот раз меня посадили на стул. Разговор начался о Касимове, а также касался моей стрельбы.

– Откуда огненный бой знаешь, воевода местный сказывал – зело ловко ты с пушками управляешься, выручил город.

– Когда в дальних землях был, пришлось и огненному делу научиться, и других диковин посмотреть.

– Да, мне молвили про некие диковины, что ты делал, как доски удумал из бревен делать.

– Так, не сам удумал, тоже ранее видел.

– Любопытно, – князь замолчал, задумавшись. – А ко мне не хочешь переехать, в Рязани жить, это не маленький Касимов? Человеку с таким искусством людей лечить в Касимове тесно будет.

В уме князю не откажешь.

Только и я помнил грибоедовское: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Сегодня ты люб, а завтра можно и головы лишиться. Рязань, конечно, не Касимов, да только не будет ли довлеть надо мной длинная княжеская длань. Не успел в Касимове лесопилку сотворить, как князю уже известно. Я раздумывал, князь молчал.

– Вижу, колеблешься. Даю тебе три дня на раздумье. Будешь мою семью и челядь приближенную пользовать, притеснять не буду. Дом в Рязани купишь али построишь, зазнобу сюда перевезешь. Ежели полезную диковину сотворишь, долю выделю.

– Хорошо, я подумаю, княже.

Из боковой дверцы вышел Афанасий – князь кивнул на меня:

– Покажи в городе лекарю дома, какие на продажу, пусть пока поглядит, приценится.

Мы поклонились князю и вышли. В коридоре я схватил за рукав Афанасия.

– Где мне денег на дом взять? А без денег чего же смотреть?

Человечек изумился.

– Да тебе князь полную шапку серебра отвесил, неужель девал куда? На эти деньги ты два хороших дома возьмешь.

Мы подошли к конюшне, нашли в боковой комнате Прохора – он лежал на лавке, поглаживая живот, – видно, ему здесь нравилось.

– Запрягай, – распорядился я.

Сели в возок, поехали. Через короткое время Афанасий стал дергать меня за рукав:

– Слышь, лекарь, что у тебя за возок такой? Почти не трясет, тоже какая диковина.

Я сказал:

– Видел в дальних странах, вот и себе сделал.

Афанасий ерзал на сиденье, довольно цокал языком.

– Надо обсказать княгине. Князь-то, Олег Всеволодович, верхами ездит, возком почти не пользуется, для парадных выездов токмо. Княгине, думаю, такое по вкусу придется.

Мы проехали по нескольким местам. Один дом мне понравился – в два этажа, из бревен, не старый, стоял близко от центра, но в тихом переулке.

Торговался в основном Афанасий. Я еще не успел всерьез решиться на этот шаг, колебался. Афанасий спросил:

– Дом и участок нравятся?

– Да.

– Ну так бери!

Мы хлопнули по рукам, договорились встретиться завтра – надо было составлять купчую, и я, слегка ошарашенный сделкой, вместе с Афанасием и Прохором направился назад.

– Не переживай, лекарь. Я этот дом знаю, не пожалеешь, дом ранее купцу принадлежал. На ладье плавал, да где-то сгинул, уже много лет ни слуху ни духу. Вот жена и продает.

На следующий день я попросил Афанасия помочь в покупке – я не знал, как и где оформляют купчую и как расплачиваться. И в моем мире делаются такие приобретения нечасто, а здесь ничего дороже одежды на торгу я не покупал.

Получилось быстрее и проще, чем я думал. Стряпчий в княжеском Кремле написал гусиным пером на пергаменте документ, мы расписались, свидетели – Афанасий с незнакомым мне горожанином – тоже приложили руку, после пошли в мою обитель, и Афанасий с продавцом долго звенели монетами, пересчитывая и переругиваясь.

Наконец все закончилось. В шапке осталось еще изрядно серебра. Афанасий молвил:

– Теперь поехали рухлядь на торгу покупать.

– Зачем мне рухлядь? – удивился я.

– А спать-есть на чем будешь?

Пришлось промолчать, рухлядью здесь называлось не то, о чем я подумал. На возке с Прохором и Афанасием мы отправились на торг. Афанасий во всех делах был дока, и знали его на торгу хорошо. Мы набили перинами, подушками, простынями почти весь возок и, еле уместившись сами, отправились к моей первой в этом мире недвижимости. Чем дольше я осматривал дом, тем больше он мне нравился. Широкий двор, сарай и конюшня сбоку, подвалы, просторные комнаты. Окна, правда, были затянуты слюдой, а не стеклом. Я велел холопу оставаться в доме и распрягать лошадь. Афанасий поскреб в затылке:

– Теперь тебе челядь нанимать надоть – ну там кухарку, сторожа, в доме убирать чего. Помочь?

Я быстро закивал головой, в городе знакомых не было, а брать первого попавшегося в дом не хотелось. Стремительно я обрастал домом и грядущими обязанностями, причем многое делалось как бы помимо меня – само собой. Вот уже я домовладелец, обслугу нанимать надо, видно, князь всерьез решил прибрать меня в стольный город своего княжества. Дав Прошке несколько монет, отправил его на торг – купить чего-либо съестного. С приобретением своего жилья теперь пришлось думать и о питании.

Встав утром, наскоро перекусил и в возке отправился в Кремль. Охрана у ворот пропустила беспрепятственно. Из дворовой церкви, видно, после службы, выходили люди. Ко мне подошел служивый:

– Княгиня призывает.

Я подошел, внешне женщина выглядела здоровой, была весела, жалоб не было. Сказала:

– Афанасий про возок твой дивный рассказывал, попробовать его хочу.

– Да ради бога, княгиня.

Я подвел ее к возку, подсадил, и мы сделали круг по кремлевской площади, выложенной дубовыми плахами.

– И правда – не трясет, как на лодочке плыву. Хочу себе такой же!

– Помилуй, княгиня, я лекарь, не кузнец. Ежели у вас кузнец хороший есть, я могу показать, чего сделать надо.

С помощью вездесущего и всезнающего Афанасия мы пошли в хозяйственный угол Кремля, где за конюшней была кузница. Кузнец внимательно осмотрел мой возок:

– Ловко сделано, да мы не хуже смогем.

– Обустроился ли? – спросил Афанасий, когда мы шли обратно. – Сегодня я тебе людишек пришлю – выбери кого надо.

– Вот спасибо, – искренно поблагодарил я. – Чтобы мне без тебя в незнакомом городе делать?

– Вспомни это, когда заболею, – ответил Афанасий.

После обеда, прошедшего скудновато – Прохор сварил щи и кашу – большего он, по-моему, не умел, я лег на перину отдохнуть и поразмышлять. Дом-то у меня есть, но нужна работа, деньги имеют свойство кончаться, если кошель не пополнять. И второй момент – надо перевезти Анастасию с сыном сюда, запала она мне в душу, а Прохора с повозкой вернуть Игнату Лукичу. И так уже неделю я здесь. Снова надо советоваться с Афанасием. Вскоре в ворота раздался стук – Проша пошел открывать. Пришли люди от Афанасия – наниматься. В городе только ремесленники, купцы и дружинники имели более-менее постоянный доход, все остальные перебивались огородничеством, охотой, рыбной ловлей. У женщин возможностей выбора было еще меньше.

В горницу вошли семь человек – два бородатых мужика и женщины разного возраста.

– Нас Афанасий послал.

Мужиков я взял сразу – сторож нужен, и за двором присмотреть надо, и по хозяйству без рабочих рук нельзя. Одна из женщин оказалась кухаркой, чему я обрадовался – покушать вкусно я любил, еще одна горничной, третью взял прачкой. Определил им их комнаты – в одной мужчины, в другой женщины. Низко поклонившись, они отпросились за своими пожитками, а я на возке отправился к Афанасию, заехав на торг. Неудобно – человек мне помогает, а служит князю. Долго выбирал, что подарить; выбрал красивый небольшой нож в ножнах, местные мужчины им пользуются как обеденным.

Афанасий от подарка не отказался, по лицу было видно – подарком доволен.

– Люди от меня были?

– Да, спасибо, взял пятерых.

– А чего не всех, людишки проверенные, не вороватые, работящие. Платы большой не спросят, а по дому и двору работа всегда найдется. Ладно, потом поправим. Сейчас что хотел, помочь чем?

Я объяснил ситуацию с зазнобой в Касимове, да и возок вернуть надо, опять же холоп не мой.

– Пойду спрошу у князя, отпустит ли.

Быстро вернулся:

– Езжай, но через десять дней назад тебя ждать будет.

Я крепко обнял Афанасия – этого «серого кардинала» княжеского Кремля – и вернулся домой. Вновь нанятые люди были уже там, обустраивались. Из двух мужиков я выбрал более серьезного и степенного и сказал:

– Уезжаю на десять дней, дом блюдите, если надо запасы сделать – сена для лошадей, зерна, людям покушать – вот деньги, распоряжайся с умом.

– Все будет исполнено, – мужик с достоинством поклонился.

Я обратился к челяди:

– Всем его слушать, он старшим будет.

Мужик приосанился. Утречком, после завтрака – яйца, квас, лепешки, мы с Прохором выехали в Касимов. Такой гонки уже не было, лошадка трусцой пылила по сельским дорогам. Кушали и ночевали на постоялых дворах. В один из дней Прохор обратился ко мне.

– Юрий Григорьевич, ты теперь в Рязани жить будешь?

– Выходит, так.

– И меня Игнату Лукичу вернуть хочешь?

– А как же, ты же его человек, ежели сбежишь – поймают.

– Выкупи меня у него, по нраву у тебя жить, верной собакой тебе служить буду. У Игната Лукича неплохо, да городок невелик – то мужики спьяну дерутся, то еще что. А ты человек ученый, думаю я, далеко пойдешь.

Вот тебе и холоп. Раздумывал я недолго. Если Игнат Лукич согласится, попробуем.

До Касимова ехали пять дней. Игнат Лукич встретил как близкого родственника, крепко обнял, похлопал по плечам.

– Рассказывай, как там в Рязани?

Я вкратце пересказал основные события. Когда речь зашла о покупке дома, трактирщик огорчился:

– Я так и знал, что тебя рязанцы сманят, чуяло мое сердце. Жалко, хороший ты парень, да тесно тебе будет в Касимове. Ладно, коли так, езжай.

– Подожди, Игнат Лукич, просьба у меня к тебе, насчет Прошки. Уступи мне холопа.

Лукич недолго подумал:

– Ладно, тридцать сребреников, и он твой.

Я отсчитал деньги, первый раз в жизни я покупал человека, да еще и тридцать монет – как куда.

– Зазноба у меня здесь, хочу дом ее продать, да с собой забрать – поможешь ли?

– Что с тобой поделаешь, помогу.

Я помчался к Анастасии. Пока получалось, что я решал за нее без нее самой. Запыхавшись, вбежал в дом, Анастасия и ее сынишка сидели за столом, обедали.

Радости обоих не было предела. Анастасия радостно меня обнимала.

– Вернулся, из-за меня вернулся?

– Да, ненаглядная моя, за тобой вернулся.

– Сердцем чуяла, что в Рязань тебя князь сманит, думала, забудешь про нас.

Мальчонка вертелся рядом, с ожиданием заглядывая в глаза.

– Всех вас отсюда заберу, собирайте пожитки, дом продавать надо, телеги прикупить – добро кое-какое перевезти надо.

– А в Рязани, где жить будем?

– Дом я купил за княжьи деньги. Челядь нанял, не хуже других жить будем.

С радостным визгом оба бросились мне на шею. Короче, дел было полно, а времени мало. Снова обратился к Игнату Лукичу.

– С повозками забот не будет – иди на торг, наймешь повозки с возчиками, сколь тебе надо. За одну подводу до Рязани берут три алтына и две деньги, не прогадай.

– А с домом как быть?

– Пойдем, посмотрим дом.

Запрягли возок и поехали смотреть дом Анастасии. Там царила оживленная суета – собирались вещи, перетряхивалась одежда.

Игнат Лукич с деловым видом обошел дом, слазил на чердак и в подвал, зашел в сарайчик.

– Сколько хочешь, хозяйка?

– Да не знаю я, господин хороший.

Лукич обратился ко мне.

– Дом, если не спешить, за две гривны киевские продать можно. Если хочешь – даю одну гривну сейчас, и дом мой.

Кто знает, как долго будет продаваться дом, я кивнул головой и посмотрел на Настю. Она была тоже согласна. Ударили по рукам:

– Когда освободишь?

– Через три дня.

На обратном пути заехали на торг. Игнат Лукич степенно подошел к мужикам, долго с ними разговаривал, потом махнул мне рукой – давай задаток, скажи, когда и куда подъехать. Я объяснил.

Вернувшись на постоялый двор, Игнат Лукич велел натопить баньку:

– Сходим, попаримся с тобой, поговорим.

Натопили баньку хорошо, двое холопов плескали квасу на раскаленные камни, хлебным духом наполнилось все помещение. Мы улеглись на полки, сначала аккуратно, затем сильнее и сильнее нас обиходили веничками, обмыли. Распаренные, мы вышли в предбанник, закутались в простыни, хлебнули крепкого холодного пива. К пиву на столе стояли вареные раки, копченая рыба и соленые бараночки. Хорошо!

Тело отдыхало.

– Как мыслишь далее жить?

Я пока и сам этого не знал.

– У князя во дворце есть такой мужичок – Афанасий. – Я кивнул, знаком уже. – Большое влияние на князя имеет, ты с ним не ссорься, мужик хороший, но злопамятный. Ты, лекарь, во многих делах занятный, жилка в тебе какая-то интересная есть, да и дно двойное али тройное. Это тоже чувствуется, осторожнее будь, ты человек здесь без роду-племени, поддержать тебя на первых порах будет некому, а кому-то дорогу ты уже перешел али перейдешь. С людьми видными и уважаемыми посговорчивее будь, на подарки денег не жалей, все сторицей окупится. Князь – человек разумный, но вспыльчивый. Более я сказать ничего не могу, не знаю, не в столице живу.

Никак не могу привыкнуть, что столицей они называют Рязань – столицу Рязанского княжества.

– Я мыслю, – добавил Игнат Лукич, – в верха пробьешься. Князем али боярином не будешь – это по рождению, но ум и хватка у тебя есть.

Давненько я так ни с кем не разговаривал, буквально по-отечески.

Поблагодарив Игната Лукича за все, что он для меня сделал, я пошел отдыхать.

С утра я отправился к Анастасии помочь собрать вещи. Особенно собирать было нечего, но узлов набралось изрядно.

– А с живностью как? – спросила Настя.

– Да никак – свиней продай или отдай соседям. На месте новую купим.

Я предложил сходить на торг, прикупить чего из одежды, но Настя меня огорошила:

– А в чем женки в Рязани ходят?

Ешкин кот, во все времена, наверное, женщины одинаковы. У нее судьба круто меняется – город, дом, спутник жизни, а она – какие в Рязани моды. Короче, на торг мы не пошли, решили купить в Рязани. Зарубили и сварили курицу, не пропадать же добру. Спать я отправился к Игнату Лукичу, все-таки внешние проявления нравственности.

Когда на следующий день, попрощавшись с Игнатом Лукичом, с небольшой сумкой с пожитками я подошел к Насте, телеги стояли уже там, возчики споро выносили узлы. На одной из телег укладывал вещи Прохор. В предотъездной суете я как-то о нем подзабыл.

– Здравствуй, хозяин! Я уже с вещами, – показал он на небольшой узел.

Вышли за ворота, из-за заборов выглядывали лица соседей.

Анастасия всплакнула, перекрестила дом, перекрестилась сама, мы уселись на телеги, и наша маленькая колонна из трех телег двинулась в путь. Прощай, Касимов. Начинался новый отрезок жизни.

Глава 6

Утомленные тряской, дальней и пыльной дорогой, мы благополучно прибыли в Рязань. В доме был порядок, при нашем приезде все челядины высыпали во двор поприветствовать нового хозяина. Я несколько приосанился, все-таки домовладелец, не голодранец какой. В мимолетном взгляде Настеньки я уловил уважение. Миша радостно закричал:

– Это теперь наш дом?

– Да, и твой тоже.

– Вот здорово! – и помчался по всем помещениям дома.

Я завел Настеньку в нашу спальню. Челядины навели относительный порядок, но с мебелью и уютом было скудновато.

– Давай завтра сходим на торг, подкупим, что надо, ты прикинь сперва.

Челядь уже ушла выгружать и сносить в дом вещи, кухарка приветливо пригласила к столу.

По домашней пище все соскучились и дружно уселись за стол. Угощение было не как у князя, но очень достойное.

С утра, позавтракав, я отправился в Кремль, надо же было доложиться о прибытии и проведать княгиню.

Афанасий радостно меня приветствовал, спросил, как съездилось. Мы поговорили о разном, я спросил о княгине.

– Здоровье неплохое, возок ей уже переделали, как у тебя, очень довольна и просит передать тебе благодарность.

– К сожалению, тот возок был не мой, сейчас я без транспорта.

– Негоже уважаемому человеку пешком ходить, это вопрос престижа. Пешком ходят простолюдины. Пойдем-ка со мной.

Мы пошли к конюшне. Поговорив с лошадниками, Афанасий подвел ко мне человека – он хорошо разбирается в лошадях, сходи на торг, обязательно купи лошадь. Ладно, надо слушать умных советов. Выбирал лошадь лошадник, так как я в них не понимаю ничего. Наконец, сделка состоялась, и я взял лошадь под уздцы. Узнав, что хорошие возки на торгу не продают, надо их заказывать у мастера, отправился с лошадью домой. Прохор обрадовался лошади:

– Еще бы возок!

Пришлось идти к каретному мастеру, обговаривать с ним возок. К сожалению, срок изготовления был велик – два месяца.

Я занялся обустройством своей рабочей комнаты – на первом этаже.

Захар, который оставался за управляющего, пока меня не было в Рязани, сделал мне кушетку, как в больнице моего времени. Обил ее кожей, сделал стол – подобие письменного, вешалку для пациентов. Когда кушетку застелили белой простыней, на мгновение показалось – я вернулся в свою больницу, и такая тоска меня взяла.

Для работы требовался спирт, которого тут не было, но делали хлебное или твореное вино – нечто подобное разведенному самогону или водке. Снова пришлось идти к кузнецу – заказывать подобие самогонного аппарата – змеевик, металлическую емкость и другое. Через три дня все было готово, и я объяснил Захару, как этим пользоваться.

Первая порция была опробована, вкус был не очень, местные трактирщики забивали его добавлением ягод.

Я сразу решил – только лучшего качества.

– А скажи, Захар, где можно взять древесного угля?

– Дык, на торгу.

Снабдив деньгами, отправил его за углем. Не имея пока оборудования, бросили уголь в чугунок, налили туда нашего самогона, через день осторожно слили через вату. Самое то, практически чистый спирт градусов 70–80, горел чистым синим пламенем. С таким спиртом уже можно было работать, а настояв на орехах или ягодах, употреблять за столом. Наказав Захару заняться изготовлением спирта, я пешком отправился к Афанасию.

– Как мне быть с лечением, как обзавестись клиентами?

– Тобой уже интересовались в княжеском окружении – спрашивали, примешь ли их тоже, только ты в Касимов уезжал. Я направлю, а как дом твой найти?

Ответ нашелся по аналогии – на воротах будет табличка с красным крестом, про улицу я объяснил. Если крупные, центральные улицы еще носили названия, хотя таблички и не было, то про нумерацию никто и не вспомнил.

– Слушай, Афанасий, а почему бы вам на каждом доме не поставить номер, будет удобнее искать адрес?

– А зачем, все на улице друг друга знают.

Я решил зайти с другого бока:

– Налоги брать удобнее, купчие на дом оформлять удобнее и много чего другого.

Разговор о налогах заставил его задуматься.

– Ладно, обскажу князю – как он решит.

Проходя мимо торга, решил пройти по лавкам, без особой цели. Торг в те времена не только место торговли – там можно было услышать городские и иные новости, узнать цены на грядущий урожай и много еще чего.

Вдруг глаз зацепился за что-то знакомое, я вернулся – за прилавком сидел то ли араб, то ли армянин, и перед ним лежала стопка бумаги. За все мое время нахождения в этом мире бумагу я увидел в первый раз. Я подошел, взял листок. Сонное лицо продавца оживилось. Я потер листок – качество было неплохое.

– Сколько стоит?

– Уважаемый господин разбирается в товаре, за последнюю седьмицу ты первый, кто заинтересовался, тебе как первому покупателю отдам по копейке листок.

– Дороговато!

– Товар редкий, дорогой, издалека вез.

– Хорошо, давай двести!

Продавец подпрыгнул.

– Да это почти вся моя бумага.

– Вот всю и давай.

Я забрал бумагу, араб слащавым голосом спросил:

– А писать есть чем?

– А что предложить можешь?

Из-под прилавка, араб достал серебряную чернильницу – вместе с чернилами:

– Куна. Чернильница – чистое серебро.

Молча я отсчитал деньги.

– Привози еще, я возьму.

Дома никто моей радости по поводу приобретения бумаги не разделил. Анастасия пожала плечами:

– Для баловства, что ли?

– Писать!

– Так неграмотные мы.

Да, в этом мире писать и читать из женщин почти никто не мог – за исключением княжеских и боярских семей. О неграмотности моих близких я и не догадывался, срочно надо было искать учителя.

Полежав и поразмыслив, я направился в ближайшую церковь. Обедня закончилась, народ уже почти весь разошелся. Стоявший у алтаря священнослужитель повернулся ко мне, я перекрестился, подошел, наклонился.

– И тебе мир, добрый человечек, – и перекрестил меня. – В чем нужда?

Я сбивчиво попытался объяснить, что мне нужен учитель – чтения, письма, арифметики.

Святой отец размышлял недолго:

– Живет недалеко от церкви дьяк, по причине преклонных лет службу ему отправлять тяжко, но думаю, что тебе он помочь сможет.

– Спасибо, святой отец.

Он улыбнулся:

– Покамест я дьяк.

Пройдя к указанному домику, я нашел священника. Почти лысая голова и седая, как серебро, борода, морщинистое худое лицо и неожиданно умные, живые глаза. Одет был в старенькую рясу.

– Что привело тебя ко мне, сын божий?

Я объяснил ситуацию.

– Ну что же, нести свет в народ – богоугодное дело. Жди завтра.

Долго я объяснял Анастасии и ее сынишке, что они начинают учиться чтению, письму и счету. Мальчик обрадовался, а Анастасия проявила непонимание:

– Зачем оно мне?

Как мог, объяснил ей, что моя половина не должна быть неграмотной, что ей придется вести хозяйство, записывать расходы и вести учет. Долгое объяснение сразу вразумило.

– Только священника каждый раз кормите, видно, бедновато живет, а потом я с ним рассчитаюсь.

С этого дня и всю зиму каждое утро отец Амвросий приходил к нам домой и до полудня учил моих домашних. Миша делал успехи. Священник тоже – я хорошо ему платил, кормил, на старости лет это было ему неплохим подспорьем.

Между тем у меня начала появляться клиентура – сначала редко ближнее княжеское окружение, затем чаще – их родственники, а потом уже почти постоянно купцы, ремесленники с домочадцами.

Заработок стал постоянным, и жизнь приобрела устойчивость и надежность.

Почти все заботы по управлению домом и челядью взяла на себя Анастасия – и ей это нравилось, дом содержался в порядке – погреб полон запасов, а челядь ее боялась больше, чем меня.

Работа поглощала все время, но одна дума все время меня не оставляла. Наркоз! Я не мог ничего сделать без анестезии. Заштопать раны или удалить жировик еще получалось, но на более серьезное я не решался. Без наркоза у пациента наступит болевой шок, от которого он может погибнуть. Я все время искал выход и пока не находил. Я ходил на торг, заказывал купцам, что торговыми судами ходили в Италию, Испанию, Францию, – хлороформ, эфир, но тщетно.

В один из осенних дней я отправился к арабу – прикупить чернил и бумаги. Торговец меня встретил как старого знакомого, спрашивал – как жена, дети, здоровье. После долгих приветствий наконец дошли до дела. Я прикупил бумаги и чернил и заметил в глубине лавки курящийся кальян. Что-то мелькнуло в мозгу:

– А скажи, уважаемый, нет ли у тебя с родных мест порошка, навевающего грезы, или опиума?

Араб прошел за занавеску и вынес небольшой кусочек терпко пахнувшего опиума.

Араб подробно объяснил: настоять на хлебном вине или сосать под языком, отщипнув кусочек, он показал – сколько. Сам я наркотиками никогда не пользовался, а пациентам в отделении больницы мы кололи промедол, морфин – то есть заводские препараты, и как они изготавливаются, я не знал. Придется выкручиваться, как получится. Случай подвернулся скоро. Один из бояр, сойдя кое-как с повозки с помощью холопов, зашел ко мне в приемную комнату. Едва поздоровавшись – он стал охать:

– Ни сидеть не могу, ни ходить, лихоманка меня трясет, – помявшись, добавил, – и оправляться по большой нужде больно.

После осмотра, когда стал ясен диагноз – острый парапроктит, – я предложил ему вскрыть гнойник.

– А выдюжу? Может, сам прорвется, ежели подорожник приложить.

– А помрешь ежели?

Помирать ему явно не хотелось.

– Ладно, ты лекарь ученый, делай, как знаешь.

Я дал ему выпить из плошки настойку с опием, через какое-то время глаза его затуманились, речь стала тягучей. С помощью его же холопа раздев его, уложил на стол. Вымыл руки спиртом, вскрыл гнойник, оказалось довольно много гноя. Сделав перевязку, отпустил домой, наказав завтра же посетить меня снова. Вырисовывалась еще проблема – что делать с больными, нуждающимися в наблюдении после операций, даже не тяжелых. Сделать пристройку во дворе, как у Игната Лукича в Касимове?

«Серый кардинал» Афанасий подсказал другой выход – недалече от торга амбар стоит, его для себя купец один строил, да прогорел, вишь, продает. Посмотри, перегородки внутри поставь, ежели надо, все быстрее будет, коли желание есть.

Амбар и впрямь оказался хорош – толстые бревенчатые стены, обширный подвал из камня, недалеко от торговой площади. Сговорились мы с бывшим купцом, а ныне скромным лавочником быстро. Я накидал на бумаге план перепланировки. Наутро привел Захара с Прохором в амбар и на месте показал, что делать. Мужики походили, посмотрели:

– Артель плотников нанимать надоть, доски, гвозди.

Прикинув, во что все обойдется, я отсчитал им деньги, пообещав заглянуть на стройку завтра. Без транспорта было как без рук, приходилось передвигаться пешком, сейчас я бы согласился на любую повозку.

Домой привезли вчерашнего боярина – выглядел он повеселевшим, жар спал, боль была терпимее:

– Спасибо тебе, лекарь Юрий. Ожил я, думал – конец подходит, ан семья большая – как им без меня?

– Все теперь уж, боярин, еще пару раз на перевязку приедешь – и здоров будешь.

Когда боярин, еще кривясь от боли, но уже без помощи холопов, выходил, оставил на столе кучу серебра – по весу куны полторы будет. Хорошо себя боярин ценит.

Следующие две недели я разрывался между стройкой и приемом больных. Вот уж не думал, что кроме лекаря я буду и строителем, и вновь изобретать уже сделанное кем-то. Но жизнь здесь была явно интереснее. Да, не было телефона и телевизора, не было машин и электричества, водопровода и много чего еще. Но здесь был вольный дух, свежий воздух, искренние до наивности люди, дорожившие своей честью. Сейчас я уже сомневался – предложи мне выбор – останусь я тут или предпочту вернуться.

К моменту окончания переделки амбара в госпиталь, как его называли, была готова у каретника моя повозка, чему я был рад. Пешком бегать по Рязани было утомительно, я решил перенести прием больных и небольшой стационар при нем в переделанный амбар, оставив в доме на экстренный случай приемную комнату. Насколько я знал, были в Рязани травники, костоправы и другие целители, но никого оперирующего, естественно, не было. Поработав несколько дней в госпитале, понял, что без персонала мне не справиться. Взять готовых было негде, разве что санитарок – перестелить, убрать.

Их-то я нашел быстро, а вот подготовить что-то вроде сестер милосердия или сестричек мне придется самому. Я попросил Прохора сходить на торг, поговорить с людьми, пригласить к себе на отбор парубков и девушек. Дня через два-три ко мне стали подходить молодые люди, в основном меня интересовало, грамотный ли, не боится ли работать с кровью. Объяснял, что надо делать по-сле обучения. В итоге из более чем трех десятков человек отобрал троих – двух парней и девицу. Немаловажным было и то, что у них было желание врачевать.

Забот прибавилось – кроме лечения больных пришлось заниматься и с будущими медиками. На приеме больных я показывал им практические навыки, когда больных не было – рассказывал в объеме, который они могли усвоить, теорию – начиная с анатомии человека и кончая стерилизацией инструментов и приготовлением лекарственных трав. Кое-какие проблемы удалось решить – например, для шитья ран я использовал конский волос из хвоста. Но для всех случаев жизни, кетгут взять было негде, шелковых нитей тоже, хотя на торгу шелковые рубашки были, их привозили из Синда.

Так, в хлопотах, обустройстве личной жизни, обучении помощников пролетело полгода. Прошла зима с ее морозами, снегом, проводами масленицы с кулачными боями. Я пообвыкся в городе, оброс знакомствами, многие дела решались проще и быстрее. На улицах прошлые и настоящие пациенты раскланивались, постепенно пришло уважение.

Анастасия и Мишенька вошли во вкус учебы, уже довольно быстро читали и писали, научились сносно считать. У одного их лоточников я покупал книги, сначала попроще, и приучил Анастасию к чтению.

Периодически я захаживал в Кремль справиться о здоровье княгини, вызнать у Афанасия новости, пообщаться с боярами. Конечно, я не имел благородного звания, но пользовался уже авторитетом и весом в обществе, и разговаривали бояре и ближние княжеские люди вполне доброжелательно, как с ровней, без спеси и высокомерия. Не одного из них я поставил на ноги, дав возможность жить полноценной жизнью.

В один из вечеров внезапно, как это и бывает, ко мне домой на возке подъехал боярин, которого я оперировал пару месяцев тому назад с парапроктитом. После мы сошлись, несколько раз встречались на застольях или торгу. Звали его Никифор Артемьевич. Степенно сошел он с возка, отдуваясь в меховой шубе, чинно поприветствовал:

– Нужда привела к тебе, лекарь, выручай. К князю посол французский пожаловал, проездом из Москвы, да занедужил сильно, князь попросил тебя приехать, попользовать болящего.

– Ладно, что ж не поехать, коли князь зовет.

Собрался я споро, Прохор уже запряг мой возок и положил в него сумку с инструментами. Доехали быстро. Изба посольского приказа располагалась рядом с Кремлем. На широкой кровати, на мягкой перине лежал крупный мужчина в атласной рубашке с кружевами, мокрым от пота лицом. Рядом вертелся чернявый сухой мужчина неопределенных лет – толмач. После приветствия и осмотра я пришел к неутешительному диагнозу – ущемленная паховая грыжа. Надо оперировать, еще вопрос – выживет ли после операции, но без нее – гарантированная смерть. Все это я втолковывал переводчику, боярин Никифор Артемьевич стоял рядом, его глаза беспокойно перебегали с меня на посла и обратно.

– Не дай бог, у нас в Рязани преставится, царь Михаил Федорович осерчает. Помоги!

– Да как я могу помочь, если больной не решается оперироваться.

Кое-как с помощью переводчика и сам кое-где по латыни, а где жестами я попытался объяснить послу положение вещей. В ответ услышал, что болезнь эта у него давно, при увеличении грыжи он сам вправлял ее и состояние улучшалось, но этот приступ не проходит и попытка вправления не удалась.

– Решайте, – бросил я и уселся на лавку.

После долгих и бурных переговоров посла, боярина и переводчика посол все-таки согласился на операцию. Я распорядился везти его в госпиталь. По распоряжению Прохор привез в госпиталь двух помощников, еще одна была на месте – дежурила.

Операция прошла трудно – часть ущемленного кишечника омертвела, пришлось резецировать, наркоз на опиуме был слабоват для брюшных операций, инструмента не хватало.

Посол, правда, оказался мужиком крепким, очнувшись, часов через шесть попросил вина. Я разрешил дать разбавленного. Мои помощники и я трое суток не отходили от постели. Ученики мои видели ход операции, помогали выхаживать. Когда кризис миновал, я позволил себе уйти домой отоспаться, отослав также и двух помощников, наказав в случае ухудшения состояния прислать посыльного ко мне домой. Ночь прошла спокойно.

Утром, приехав в госпиталь, я был немало удивлен: пациент сидел на кровати и кушал, вернее, его кормила моя ученица. Вроде дела пошли на поправку.

Сделал перевязку – рана была сухая, с грануляциями, заживление шло хорошо. К пациенту стали допускать его спутников. Пришел боярин из посольского приказа. Еды и вина нанесли на неделю, только куда это без холодильника?!

Крепкое здоровье было у француза. Даже в мои дни не каждый пациент мог выздороветь после ущемления грыжи, к сожалению.

Через неделю пациент уже ходил, и я планировал вскорости снять швы. За эту неделю мы разговаривали на смеси латинского, русского, нескольких знакомых мне французских слов и остатков институтского английского. Посол оказался умен, образован и общителен, и не дурак выпить. С его слов я понял, что обращался он к разным врачевателям в разных городах и странах, но никто ему не мог помочь и только здесь – в варварской России – нашелся, о, великий лекарь!

– Я обязательно расскажу о вашем искусстве царю Михаилу Федоровичу, а также в Париже и Лионе, куда отправлюсь после выздоровления.

Вскорости я снял швы и, предупредив о дальнейшем образе жизни, распрощался с ним.

На следующий день гонец от князя попросил меня прибыть к нему. Обычно серьезный князь был весел, за столом стояли кувшины с вином, обильная закуска.

– Молодец, лекарь! Утерли послу нос, будет знать, что и у нас в России есть светлые головы и умелые руки. Перед царем Михаилом Федоровичем не срамно, не осрамил княжества моего перед иноземцем. Садись со мной за стол, отпей вина доброго.

После нескольких осушенных кубков князь спросил, что желаю. Просьб у меня не было.

– Слышал я, госпиталь ты организовал, учеников себе взял, это хорошо, по-государственному мыслишь, не все так могут, даже потомственные дворяне, только о кармане своем пекутся. Ежели нужно чего, скажи – своей властью решу.

Я вежливо поблагодарил и откланялся. Как говорили на службе в армии: «Длинная дорога вокруг начальства короче прямой».

И снова потянулись будни – я постепенно начал осваивать более широкий круг операций, да и от помощников стал получать чувствительную помощь. Оперировать – дело важное, но выходить больного не менее ценно. Кстати, зуд изобретательности у меня не прошел, и многие купцы или ремесленники пользовались моими придумками: по усовершенствованию колясок, лесопилки, мне даже пришлось дать совет по улучшению работы водяной мельницы, производительность которой и тонкость помола возросли. Я потихоньку становился обеспеченным человеком – не богатым, но мог не думать о хлебе насущном, да и на челядь и помощников тоже приходилось тратить изрядные суммы. Так, в трудах и заботах прошел год моего пребывания в новом для меня мире.

Глава 7

Утром я направился в Кремль, к Афанасию. Обстановка была необычной: стояла суета, охрана у входа удвоилась, к Кремлю подъезжали крестьянские подводы с продовольствием – из-под рогожи выглядывали половинки свиных туш, капуста, репа, мешки с зерном. Афанасия удалось поймать в коридоре за рукав.

– Прости, лекарь, недосуг мне, вишь, чего делается?

– А что случилось?

– Утром гонец прискакал – в дневном переходе от Рязани поляки с литовцами, идут воинской колонной, не иначе Рязань воевать хотят. Готовимся мы.

– А мне что делать?

– А что лекари на войне делают – иди, готовься.

Я заехал домой, предупредил своих, чтобы за ворота ни ногой, послал челядь на базар купить соли и съестных припасов – как-то оно обернется?

Сам поехал в госпиталь, предупредить помощников, чтобы заготавливали впрок бинты, пустили на всю мощь самогонный аппарат, заготовили палки и лубок для шинирования. Замочил в самогоне конский волос и льняные нити для швов. Над воротами у госпиталя уже несколько месяцев красовался красный крест, такой же, как и на заборе моего дома. Было беспокойно – будет битва или нет? И чего литвинам на месте не сидится? Вдалеке раздался шум и металлическое побрякивание, топот копыт. Из княжеского Кремля выползала колонна конных дружинников в полном вооружении – с копьями, щитами, мечами, в хвосте тянулись телеги с припасами. К центральной улице сбежался народ – почти весь город уже знал о нашествии, прибежали проводить – кто родню, кто знакомых. Колонна вышла из городских ворот и попылила на закат, ворота заперли, на городских стенах и стенах Кремля прохаживались часовые. День прошел в томительном ожидании, новостей не было, так же прошел и следующий. К вечеру третьего дня прискакал гонец от князя:

– Всем готовиться к обороне, в городе запереться, всем из посадов и ближних деревень уйти в Рязань, – прохрипел он. – Наших побили, на каждого рязанца по несколько литвинов и поляков. Много наших полегло, хоть и бились геройски.

В городе поднялась суета, воины и жители подтаскивали к стенам города дрова, воду, камни. Жители окрестных деревень стягивались в город, к родне, везя на повозках нехитрый скарб и ведя в поводу скотину. К исходу дня окрестности в Рязани опустели. Город замер в ожидании. На следующий день пополудни сначала появилось пыльное облако, затем послышался стук копыт, раздалось бренчание оружия. Пропыленные, усталые, с окровавленными повязками, злые возвращались рязанцы в город. Повозок с припасами не было, бросили, видно, уходя от врага. Вошедшие в город ратники были сразу окружены горожанами, родные пытались узнать – живы ли их отцы, сыновья, братья. Кое-где раздавался женский плач – не все вернулись с сечи. На стременах привстал князь:

– Не время плакать, не время устраивать тризну, подлый враг идет за нами по пятам, готовьтесь все – и воины, и горожане – к осаде, вместе будем отражать супротивника!

Толпа медленно рассосалась. Я пошел к воеводе:

– Направляй раненых к амбару за торгом, там сейчас госпиталь, на воротах красный крест.

Воевода молча кивнул.

Я направился в госпиталь. Помощники стояли с тревожными лицами, в глазах застыл вопрос. Хорошо, что не оставили службу, стало быть, какую-то дисциплину мне удалось им привить.

– Сейчас будут подходить и подъезжать раненые, готовьтесь.

Через несколько минут на лошади подвезли первого раненого – он сидел в седле с трудом, его привязали к передней и задней луке седла, лошадь под уздцы вел воин в годах, с седой бородой.

– Вот из нашего десятка ратник, копьем задело.

Подбежавшие помощники бережно стащили воина с лошади, перенесли на топчан в комнату. С трудом сняли рассеченную кольчугу, разрезали окровавленную рубашку. Рана была колотой, глубокой, в правое плечо, но, к счастью, для жизни неопасной. Просто ратник потерял много крови, даже повязка в спешке была наложена поверх кольчуги. После обработки раны я ушил края, наложил повязку, раненого отнесли в комнату, под пригляд помощников. И пошло – подъезжали, подходили сами, в основном раны были нетяжелые. С тяжелыми остались на поле боя или скончались по дороге от кровопотери. К вечеру удалось закончить прием. Отмывшись от крови и переодевшись, я направился к воеводе. В княжеском Кремле собрались в большой комнате воевода и старосты кузнечной, плотницкой, рыбачьей, кожевенной и других слобод. Дождавшись, пока они закончат что-то обсуждать, я попросил выделять мне с каждой слободы по одному работнику – раненых переносить, воду греть и т. д. Мои помощники сегодня с ног сбились, ведь основная работа у них – перевязки, приготовление мазей, настоек, а носить после операций пришлось многих. Воевода отдал распоряжение старостам выделить по одному ополченцу, кто силен физически, но плохо владеет оружием али увечен – скажем, косой на один глаз, – в мое распоряжение. Князь с видными людьми города занимался решением военных вопросов, и я решил подняться на городскую стену. Вечерело, на закат из густого леса, верстах в пяти от города, выползала темная масса – вражеское воинство. Остановились они вдалеке, зажгли костры, вокруг города засновали вражеские разъезды, постреливая по часовым на стенах из луков. Ратники лениво отвечали тем же – расстояние великовато.

Домочадцы встретили бурно – навстречу к воротам выбежала Анастасия, челядь стояла неподалеку:

– Что там, как? Удержим ли супостата?

Как мог успокоил Настеньку и слуг. После сытного ужина и баньки проспал до утра без сновидений. С утра отправился в госпиталь проведать, как там раненые – их оставалось восемь, тех, кто нуждался в постоянном уходе; легкораненые разбрелись вчера по своим домам. До полудня время ушло на перевязки, назначения. Освободившись, решил сходить на стены. У городских ворот толпились ратники, ополченцы, просто любопытные. Все были заняты: ополченцы топили костры с водой и смолой в огромных чанах, ратники чистили и точили оружие, поднимались на стены поглядеть на врага. Через какое-то время за стенами послышался топот копыт, стали падать стрелы.

Несколько человек были ранены и, поддерживаемые ополченцами, направились к госпиталю. В ответ с городских стен тоже начали стрелять из луков, выстрелили несколько пушек. Нападавшие отступили. Рыжий десятник пробасил:

– Пощупать подходили, дык, это им не в голом поле впятером на одного нападать, авось отобьемся.

Я забрался на стену, осторожно выглянул в бойницу – враги были далеко, ни стрелой, ни из пушки не достать. Кое-где горели посадские дома, видно, с утра по ним успели пошарить незваные гости. Ладно, дома-то можно отстроить – лес недалеко. Людей жалко.

Снова поехал в госпиталь. Раненых тяжело не было, с легкими справились мои помощники. Руки у них уже не дрожали, как вначале, работали сноровисто. Я сразу запретил прижигать раны огнем, обрабатывали их кипяченой водой и разведенным самогоном.

От городских стен донесся шум, крики, часто загрохотали пушки – опять на приступ пошли. На этот раз все продолжалось значительно дольше, и к нам хлынул поток раненых. Пришлось одевать кожаный фартук и становиться на операции. К счастью, до рукопашной не дошло, все ранения были стрелами.

Поздним вечером с работой было покончено, уставший, я отправился отсыпаться, кажется, только уснул, как меня затормошили. Анастасия трясла меня за плечо, за окном было темно.

– А, что? – спросонья соображалось плохо.

– Гонец за тобой, опять приступом пошли, раненых много.

Быстро собрался, Прохор уж запрягал возок. В госпитале на этот раз народу было много, раны были серьезней.

Оказалось, литвины под покровом темноты подтащили поближе к стенам осадные пушки и начали обстрел стен и ворот. Надо же, я спал так крепко, что и не слышал стрельбы. Вновь работа до мельтешения в глазах, кровь, крики раненых, стоны умирающих. Так и встретил рассвет, на ногах и со скальпелем в руках. Вот, наконец, и этот поток обработан. Вышел из госпиталя, сел на завалинку. Какая-то женщина поднесла ковшик кваса, и я с жаждой его опорожнил.

Пока было тихо, снова отправился пешком к стенам. В воротах зияли две дыры от ядер, над которыми уже хлопотали плотники, на городских стенах кое-где тоже были видны разрушения. В городе были видны слабые дымки – заканчивали тушение начавшегося пожара, кровопийцы стреляли по городу калеными ядрами. В стороне, где я жил, дымов не было видно, и сердце успокоилось.

Часов около пяти пополудни началась новая атака. На этот раз без применения пушек с вражеской стороны. К городским стенам подскакала конная лава, постреляли из луков, не причинив особого вреда, покружили вокруг города, выискивая слабые места. С водой у горожан проблемы не было, одной стороной город стоял на реке, да и колодцы были во дворах у многих. Приведенной живности и запасов из подвалов также могло хватить на несколько месяцев при рачительном использовании.

Страшен был только сильный пожар, или если враг ворвется в город. Воевода распорядился иметь в каждом дворе бочки и наполнить их водой для тушения пожаров, выделить конных сторожей на каждой улице, дабы быстро тушить возникающие возгорания. Город готовился к длительной осаде. Цены на торге возросли, особенно на соль, да и товаров изрядно поубавилось – не было свежего подвоза.

Вечер и ночь прошли спокойно, но утром с городских стен мы увидели, что напротив города стоит пешая рать, в разрывах между которой проглядывали пушки. Я понял, что этот штурм будет серьезным.

Медленно двинулись к городу чужие воины, неудержимой волной катились к городским стенам. Самые нетерпеливые из городских ополченцев начали стрелять из луков – слишком далеко. Облако пыли поднялось от множества ног, ветер нес ее к городу, видимость была плохая.

Несколько раз рявкнули городские пушки со стен, о точности попаданий сказать было ничего нельзя, все заволакивала вездесущая пыль. Но вот вблизи от города из пыльного тумана показались первые ряды воинской шеренги – неважно одетые, почти без вооружения, – они быстро добежали до рва, окружающего стены, бросили туда вязанки хвороста, почти заполнившие ров. Многие из них пали, сраженные стрелами защитников. Но на смену им выступили вторые и третьи ряды – эти были хорошо вооружены, со щитами, мечами, в кольчугах. По всей видимости, в первом ряду были те, кем можно было пожертвовать, – пленные, холопы, крестьяне. Воины приставили к стенам лестницы, забрасывали веревки с крючьями и пытались взобраться. Сверху на них летели камни, лились кипяток и смола.

Самые отчаянные уже почти добрались до верха, но здесь их встречали воины из княжеской дружины и ополченцы. Отовсюду раздавались крики ярости и боли, лязг мечей и сабель. Верхние площадки стен уже были обильно политы кровью, стали скользкими. Осаждающие стянули все шесть орудий к главным воротам и стали методично их обстреливать. Если ворота разобьют, прорыв в город почти неизбежен. В ответ палили немногочисленные пушки и тюфяки города. Пыль и пороховой дым накрывали место боя. Единая поначалу оборона разбилась на множество мелких очагов. Рубились насмерть, даже раненые пытались на последнем издыхании достать врага концом меча или копья. В бою даже от небольшой раны можно ослабеть, истечь кровью – наложить повязку не успеешь – можно и голову потерять. Вон их уже сколько – отрубленных – и своих, и вражеских. Постепенно лязг оружия и крики стали стихать, чужаки откатывались от стен Рязани. Этот приступ был отбит. Я израсходовал почти весь перевязочный материал и вскочил на возок – надо быстрее в госпиталь. Оглянувшись напоследок, увидел, как еще неостывшие от боя плотники, бегут с топорами к городским воротам заделывать пробоины, женщины тащат в бадьях воду к котлам, воины сносят своих убитых со стен вниз, а чужих сбрасывают со стены в ров.

У госпиталя стояло несколько подвод с ранеными, множество их лежало во дворе. Мои помощники и добровольцы сновали между ними, кому-то сделают перевязку, кого-то попоят. С ходу я принялся за работу – шить, обрабатывать раны, репозировать переломы, накладывать лубки, бинтовать. На этот раз кроме глубоких ран от стрел были и резаные от сабельных ударов и размозженные конечности от пушечных ядер и картечи. Много пришлось ампутировать и рук, и ног, много появится на папертях церквей убогих калек, выпрашивающих милостыню. Опять же, если уцелеют, но вопрос еще – устоим ли? По моим прикидкам, чужой рати тысячи три, а у князя воинов в дружине уже не более полутысячи наберется. Конечно, и ополченцев нельзя сбрасывать со счетов, но воинская наука требует кроме отваги и желания защитить свой дом еще и умения, которое шлифуется в постоянных занятиях с оружием. Нельзя сбрасывать со счетов и крепкие и высокие городские стены, но без людской защиты они сами по себе не устоят. Самое слабое место в обороне – ворота, их было трое, одни выходили к реке и в защите почти не нуждались, у врага не было кораблей, но двое других требовали внимания. Особенно главным – перед ними было поле, где удобно собрать рать перед наступлением. Перед другими близко стоял лес и мосток из бревен, который быстро разобрали. Сил добраться до дома уже не оставалось, да и некоторые раненые требовали пригляда, я отправил домой Прохора с наказом успокоить домашних и поутру привезти еду.

Ночь прошла спокойно, противники зализывали раны, готовясь к новым сражениям. День следующий почти повторил предыдущий: такой же приступ, снова стрельба по воротам, которые с трудом устояли. Приступ отбили, понеся еще большие, чем вчера, потери. На этот раз к воротам или на стены я не ходил, работы было столько, что присесть и перевести дух было некогда. Столько раз я мысленно себя хвалил за то, что успел подготовить помощников, выкупил амбар под госпиталь и многое чего сделал. Без всего этого уже упал бы в изнеможении. И сейчас трудно, но скольким рязанцам я помог – не счесть – кому руку или ногу спас, а кому и жизнь. Поскольку у госпиталя постоянно толпилась родня, и сам госпиталь, и я стали довольно популярны. На третий день атака повторилась. По улицам скакали гонцы от князя, собирая на стены всех, кого можно: татей из городской тюрьмы; купцов, по торгашеской замашке пославших на стены челядь, но самих оставшихся охранять свои лавки, и прочий люд. Видно, на стенах приходилось уже туго. Пошел и я. Если не удержать стен, и моя работа, как и я сам, будет никому не нужна. Вернее, лекари нужны всем и всегда, но кто в горячке боя будет разбираться – снесут голову, и все дела. Умирать что-то не хотелось.

За стенами взвыли, раздались крики и звон оружия – по лестницам полезли враги. Я взбежал на стену, схватил копье, стоящее рядом с лучником, и ткнул в показавшееся над стеной усатое лицо. В первый раз вот так – лицом к лицу – я убил человека. Но сожаления, переживания по этому поводу не испытывал. Он пришел по мою жизнь, значит, должен быть готов к тому, что отберут его. Толком действовать копьем я не умел, но как только над стеной показывалась голова или руки нападавшего – без затей колол. Мимо быстро прошел князь, на мгновение приостановился:

– Беги к пушке, лекарь. Это у тебя лучше получается.

Кивнул воеводе.

– Оставь двоих ратников здесь.

Я побежал к башне с пушкой. В горячке боя я увлекся, но что-то выстрелов слышно почти не было.

У пушки возился одинокий воин, товарищи его из пушечной обслуги лежали убитые у стенки. Мы молча, без слов стали заряжать пушку. Навели – ба-бах, все окутал пороховой дым. Немедля бросились перезаряжать. Снова выстрел. Теперь я уже прислушивался – другие пушки молчали.

– Давай сам, – бросил я и помчался к другой башне.

Картина удручала – тоже одни убитые, но пушка была уже заряжена. Поднатужившись навел, выстрел! Вновь в руки банник, быстро чищу ствол, шуфлой засыпаю порох, забиваю пыж, кричу ближнему ополченцу.

– Помоги!

Вдвоем поднимаем тяжеленное ядро, заряжаем, выстрел! Мы работали как заведенные. Я делал тонкую работу – насыпал порох, забивал пыж, вместе заряжали ядро и наводили пушку. Выстрелы с нашей башни грохотали часто. Шум битвы стал стихать, враги откатились от города. Я присел на лафет, руки тряслись от напряжения, по закопченному лицу градом катился пот, оставляя светлые полоски. Отбили. Опустошенный пережитым сражением, я долго сидел, не в силах подняться. Постепенно пришел в себя и спустился вниз. На стенах остались только дозорные. У стены уже сложили убитых. Рядом с воеводой и князем стояли воины и ополченцы. Князь распределял десятки на наиболее слабые участки стены, где убитых было больше всего. Худо, что воинов было не так много. В голове уже несколько дней бродили мысли – что можно придумать, чтобы сокрушить врага. Думаю, у противника силы тоже убывали, потери он нес серьезные, в атаке на защищенную крепость на одного убитого в крепости приходилось не менее трех-четырех убитых нападающих. Что-то подспудно вертелось в голове из далекого будущего. Я побежал на торг – он был пуст. Хватая за руки пробегающих прохожих, я стал допытываться, где живут купцы, торгующие шелком. Наконец один пробегающий мимо указал на дом в стороне. На стук вышел хозяин в грязной и кое-где рваной одежде – видно, тоже воевал на стене. Не очень приветливо буркнул:

– Чего тебе?

– Ты лавочник, что торгует шелком?

– Да в себе ли ты, враг кругом, какая торговля?

Он повернулся, собираясь уходить. Я схватил его за руку:

– Выручай, я лекарь, мне на дело надо, не одежды шить.

Лавочник повернулся ко мне. Всмотрелся в лицо:

– Да, вроде на лекаря похож.

Я после боя был, наверное, еще с более грязным лицом, чем у него.

– Ладно, пошли.

Мы пошли к торгу. Лавочник – звали его Евстафий – открыл лавку, и мы зашли в полутемное помещение.

– Выбирай, тебе какого цвета надо?

– Да мне ж не красоваться, а впрочем, есть белый?

– Есть, сколько брать будешь.

Я задумался:

– Давай двадцать аршин. Сколько с меня?

Лавочник усмехнулся:

– Ежели город возьмут, то уже нисколько, если на доброе дело, для защиты, тоже ничего не возьму. Наслышан я ужо о тебе.

Горячо поблагодарив, я побежал с материалом домой. Коротко поздоровавшись, я быстро, давясь, похлебал щей и выскочил во двор. Собрал дворовых девок и объяснил, что и как надо делать. Затем поговорил с мужиками, объяснил их часть работы, а также послал Прохора искать длинную, около полутора – двух сотен аршин веревку.

Сам же направился в недалекую кузницу, оттуда раздавался перестук молотков. Кузнец с подмастерьями ремонтировал оружие – копья, сабли, щиты, что грудой лежали у наковальни.

Узнав меня, улыбнулся, отложил молоток в сторону. Мускулистое тело без признаков жира блестело от пота.

– С чем пожаловал, дорогой гость?

– Хочу заказать одну штучку, – я нарисовал прутиком на песке чертеж размером в пол-локтя.

– Да, немудреная вещь, если не торопишься, обожди, сейчас и сделаем.

– Мне много надо – пять-шесть десятков.

– Зачем столько?

– Ворога отгонять.

– Не смогу столько, тут на полночи работы, – поскреб в затылке. – Сходи к соседу, тоже кузнец, тебя малой мой проводит, три десятка к вечеру будут, не сумневайся, за остальное не обессудь – вечером за оружием ратники придут.

– Ладно, и на том спасибо.

Я обошел еще трех кузнецов, всем заказал одинаковые изделия, и чем больше, тем лучше. Расплатиться обещал щедро, однако, узнав, что вещицы мои для обороны от супостата, кузнецы пообещали взять деньги только за железо, не за работу.

– Извиняй, лекарь, дорогое железо, сами крицы покупаем.

Вернувшись домой, я застал все женское население за шитьем.

– Скоро закончим, батюшка-хозяин.

Я попробовал шов на разрыв, подергав руками, – прочно. Халтурить здесь еще не научились. После ужина я собрал свое изделие – все домочадцы собрались поглазеть – не спятил ли с ума хозяин, но я прогнал всех.

– Прохор, запрягай возок, поехали к воеводе.

Нашли мы воеводу – Онисима Пафнутьевича, – как я и ожидал, у городских стен.

– Чего стряслось, лекарь?

Как мог, я объяснил. Долго не мог уразуметь воевода моей придумки, однако, когда понял, крякнул.

– Хорошо, пробуй, мы с воинами посмотрим да подсобим ежели чего.

Объехав кузнецов, я собрал в плетеную ивовую корзину железные штуковины, в общей сложности набралось около сотни. Прикинул на руке вес – многовато. Отобрал пару лучших, положил под сиденье и сказал Прохору:

– Едем домой.

Разобрав во дворе хитрую штуковину, забрав веревку, закинул все это в возок и кое-как примостился сам.

На торгу, пустынном в этот час, стояли с краю воевода и десяток ратников. Я объяснил, что это вроде воздушного змея, который некоторые запускали в детстве, и я хочу на нем полететь. Ратники растерянно переглянулись – никак ополоумел лекарь.

Привязавшись веревкой к деревянным шестам, я сказал Прохору гнать возок по площади в сторону лагеря противника, а затем стравливать длинную веревку, которую мы привязали к возку. По трехкратному моему рывку за веревку тащить меня вниз.

– Ой, барин, боязно, расшибетесь!

– Трем смертям не бывать, а одной не миновать!

Я перекрестился, в животе было пусто, сердце стучало. Страшновато. Не парашютист я и не парапланерист, опыта не было. Ладно, будь что будет. По моей команде воины взялись за деревянные шесты змея, и когда Прохор рванул на возке, побежали за мной, поддерживая. В начале разбега я думал – только бы не споткнуться. Над головой качалась во все стороны ивовая корзина с железными стрелками, что сделали кузнецы. Смеркалось, очертания домов и городской стены уже были смутными.

Скорость была уже приличная, я начал не поспевать за скачущей лошадью, вспомнив птиц, поджал ноги. Начался взлет, ратники в своих кольчугах давно стояли, глядя на меня снизу. Высота набиралась быстро, однако мотало под змеем изрядно. С запоздалым испугом я увидел надвигающуюся в темноте надвратную башню. Газу бы, да ручку на себя, так нет ничего. Пронесло! Я прошел в нескольких локтях над башней, беззвучно, как летучая мышь. Впервые в жизни я парил в воздухе силой своего разума. Хотелось петь, но вовремя вспомнилось о противнике. Высота была еще слишком мала, и любой, поднявший голову в небо, был бы несказанно удивлен, а ежели придет в голову стрельнуть из лука?

Собьют как коршуна. Осмотрелся, внизу было темно, лишь метрах в двухстах впереди светились костры воинского стана. По моим прикидкам, высота была метров двести – двести пятьдесят, тут болтало еще больше. Я почти отчетливо слышал голоса противника, видел его костры, белеющие пятна шатров. Пора! Я залез рукой в корзину, достал пучок коротких железных стрел, по виду – почти арбалетных болтов – швырнул вниз. Еще раз, и еще. Секунду ничего не происходило, и вдруг снизу раздались крики боли и ужаса, люди вокруг костров вскочили, схватив оружие, и метались, не понимая, где враг, почему падают соседи с арбалетными болтами в головах. Суматоха была изрядная. Один из пучков стрел я попробовал бросить на шатер. Корзина быстро опустела, не грузовик ведь, для начала я взял лишь половину стрелок, откованных кузнецами.

Я подергал за веревку и через какое-то время почувствовал, что снижаюсь, болтать стало меньше. Естественно, я теперь не мог смотреть назад, хотя и пытался вывернуть шею. Смотри не смотри – темнота, хоть глаз выколи. Наконец меня подтащили к торговой площади. При приземлении я довольно сильно ушибся коленями и животом, слава богу, переломов не было. Оказалось, меня встречал не только воевода с воинами, но и князь с малой свитой.

– Что удумал, лекарь Юрий?

Я объяснил, что сделал воздушного змея и бросал с высоты на противника вот эти стрелки – я достал одну из двух, оставляемых для образца.

– Ишь ты, – удивился князь. – И получалось?

– Полетать получилось, а какой урон понес, завтра посмотрим.

Князь хмыкнул и вместе со свитой и воинами ускакал.

Разбирать змея и сматывать длинную веревку пришлось мне с Прохором.

Сил на госпиталь не осталось, и мы направились домой. Поутру, едва позавтракав, я поехал на возке, правда, без змея к городским стенам. Воевода был уже тут. Окружавшие его воины и ополченцы смотрели на меня с уважением и страхом. Молва разошлась быстро. В стане противника царила тишина, нападать никто не собирался.

– Видно, своих хоронят, не до нас пока, – молвил воевода. – Время для нас потянуть – хорошо, может, на подмогу кто подойдет, князь еще до осады гонцов послал.

К городским стенам подскакал князь.

– Что скажете, вои?

– Пока тихо!

Князь поднялся на башню, долго вглядывался.

– Хоть немного передышки. Чем помочь тебе?

Я попросил отдать распоряжение городским кузнецам наковать железных стрелок по образцу. Падая с высоты, такая стрелка способна пробить воина даже в кольчуге, не спасал и щит. Олег Всеволодович отдал распоряжение – и к городским кузням поскакали посыльные, показывая мои стрелки. Вечером я снова решил повторить свой экзотический полет.

На этот раз я решил кое-что усовершенствовать, и к задку возка приделали колодезную ось с неким подобием штурвала, чтобы можно было быстро сматывать веревку. Вечером площадь была по краям занята зеваками, и отобрать помощников не составляло труда. Ветерок сегодня был слабее или, может, мешали уже две корзины стрел, но поднимался воздушный змей медленно, как бы нехотя. Набрав изрядную высоту, огляделся. По-моему, пора. Обеими руками я стал хватать стрелки из корзин и метать вниз. Но на этот раз старался выбирать скопление врагов побольше, чтобы ни одна стрелка не пропала. Но и враги за ночь поумнели, костры были быстро залиты и потухли. Выкинув весь груз стрелок, я огляделся – вот те на – за лесом километрах в десяти были видны костры и слабо белели шатры. Неужели – то подмога к недругам подходит? Или враги разделились? Подергал за веревку три раза и ощутил снижение – стало пахнуть травой, услышал пение птиц. Снижение было явно более быстрым, ежели вчера, но приземление прошло мягче – Прохор успел метнуть под мои ноги здоровенную, пуховую подушку. Воевода уже был здесь.

– Что видел, как прошло?

Я рассказал о видимых мной кострах за лесом. Встревоженный воевода ускакал на доклад к князю, а мы с Прохором и кучей добровольных помощников стали разбирать воздушного змея. Каждый, особенно ребятишки, старался потрогать шелк, заглянуть в корзины. К завтрему надо сделать упряжь из кожи, веревки сильно впивались в тело, оставляя багровые полосы. Не успели мы добраться до дома, как нас перехватил гонец.

– Князь к себе требует!

Скинув змея во дворе, не умывшись, не поужинав, отправился в Кремль.

Князь принял внизу, в трапезной – кивнул на мое приветствие.

– Садись, раздели со мной трапезу.

Я повторил почти все, что рассказал воеводе о кострах за лесом. Князь задумался.

Я уминал ужин, голова была пустой, но есть хотелось сильно.

– Я просил бы тебя подняться на змее утром, при свете осмотреть врагов и по возможности проследить, куда денутся воины от костров за лесом. Понимаю, что раскрою перед ворогом тайну, да и жизнью твоей рискую, но сведения очень нужны, посланные мною ночью лазутчики не вернулись – видно, погибли.

Я вздохнул, выбора не было.

– Стрелки твои трое кузнецов весь день ковали, от других дел освобожденные, подсказал воевода.

Утро вечера мудренее, поблагодарив князя за угощение, я упал в возок, и Прохор не медля отвез меня домой.

Утро выдалось пасмурным, но без дождя. Одно плохо – ветра нет, для воздушного змея – это как отсутствие лошади у телеги.

Уныло я сидел на площади в окружении горожан. Несколько раз подскакивали гонцы от князя с вопросом – почему не лечу.

– Ветра нет, ветер надобен, – отвечал я. – Жду.

К полудню наконец-то подул ветер, несильный, но ровный, впрочем, постепенно набирающий силу. Попробуем подняться. Снова разбег за возком с Прохором, взлетел. Медленно набиралась высота, веревка, что держала змея, то натягивалась, как струна, то провисала, отчего я дергался, как машина на буксире у неопытного водителя. На улицах города население показывало на меня пальцами, женщины крестились, а юркие пацаны бежали вслед. Сверху я увидел свой дом, раньше-то было темно, и всю Рязань. Под ногами проплыла городская стена с воинами, приветливо машущими руками. По мере набора высоты я отдалялся от города и приближался к лагерю противника.

Хорошо хоть, мотора и шума не было, и все же меня заметили. Сначала, видно, приняли за большую птицу, а вглядевшись – начали метать стрелы. Однако стрелять из лука вверх – занятие не очень благодарное, почти все стрелы падали ниже моего змея, лишь одна продырявила шелк крыла. Зато я в ответ с мстительным наслаждением опрокинул сразу целую корзину со стрелами. Упало сразу человек двадцать, остальные в страхе стали метаться по лагерю. Начал осматриваться, по лесной дороге к лагерю двигалось пыльное облако, разглядеть, кто там, решительно не было никакой возможности. Ближе бы подлететь, да и так веревка размотана во всю длину. Прицелившись, кинул еще несколько охапок стрелок, суета и крики возросли, воины тыкали в небо пальцами, показывая на змея. Бомбочку бы им сюда – мелькнуло в голове. Надо на досуге обмозговать. Ветер стал неожиданно ослабевать, и я, сбросив остатки стрелок, подергал за веревку. Меня потащило к крепости. За мной, по земле поскакало несколько всадников. Я забеспокоился, увидев за спиной у них луки. По мере приближения к городу веревка выбиралась, и я неизбежно терял высоту. Подстрелят ведь, как куропатку подстрелят! Городские не оплошали, начали стрелять из луков по конникам, и те повернули вспять, навскидку напоследок выстрелив по мне. Одна из стрел вонзилась в икру, пробив сапог. Больновато!

Меня вытянули на площадь, где Прохор снова ухитрился бросить мне под ноги подушку. Я неловко упал на раненую ногу, змей зацепился шестом за мостовую и перевернулся, меня хорошо приложило о землю, а деревянные шесты от удара сломались. Неподалеку стоял воевода. Постанывая, с помощью Прохора я поднялся и доложил, что видел. Воевода сразу ускакал, а я уселся в возок. Прохор с зеваками сложили шелк, смотали веревку и меня повезли в госпиталь. Сапог пришлось разрезать, иначе стрела не доставалась. Проникла она неглубоко, видно, уже на излете, но рана кровила. Помощники скоро вытянули наконечник, сломав древко, и щедро полили самогоном, я взвыл. Ловко наложили один шов и забинтовали. Прохор помог усесться в возок, и мы отбыли домой.

Под оханье и причитание Анастасии я спустился с возка и поковылял в комнату. Усталость чувствовалась сильно, голова кружилась, раздевшись, лег в постель и уснул. Ранение и две полубессоные ночи сказались. Проснулся под вечер от перезвона колоколов.

– Что случилось? Опять штурм?

Нога в щиколотке распухла, и сама мысль куда-то ковылять казалась кощунственной. Да и какой с меня сейчас боец?

Новость оказалась приятной – шедшая в лесу колонна оказалась подмогой – дружины и ополчение из Задонска, Касимова, Епифани, даже из Шацка ударили в тыл лагеря противника. Пока враги в суете бегали по лагерю, спасаясь от моих стрелок и пытаясь меня обстрелять из луков, под шумок конная лава просто смяла пеших литвинов. Известно, пешему против конного устоять трудно. Захватили изрядно пленных, убитых было больше, и часть их от моих стрелок.

Услышав радостную весть о снятии осады и победе, я снова провалился в сон.

Глава 8

Поутру нога отекла еще больше, я сделал перевязку и решил отлежаться, немного познабливало. Эх, сейчас бы антибиотиков. Но чего нет, того нет. В городе оживилась жизнь – у распахнутых ворот стояла стража, в город потянулись крестьянские повозки с продуктами, на площади, с которой запускали змея, возобновился торг. Челядь, побывавшая на улицах, воротясь, рассказывала, что пленные были шокированы и подавлены летающим змеем – потери от стрелок были большие, особенную панику вызвал мой первый полет ночью. Неожиданный для врагов железный дождь от невидимого и неслышимого врага навел ужас на противника. Многие воины роптали, говорили о неблагоприятном стоянии звезд, о привлечении рязанским князем черных сил или колдовства. Часть воинов собирались уйти из лагеря. Можно ведь воевать с противником, которого видишь, с которым можно биться на мечах или копьях, которого можно ранить или убить, взять в плен. Моральный дух воинства был подорван, угнетало сознание – что еще и когда могут выкинуть рязанцы. Во многих домах города шли бурные застолья. Убитых похоронили еще в дни осады. Теперь оставшиеся в живых бурно радовались жизни. Пусть завтра будет унылая работа, общественные заботы по замене городских ворот и ремонту стен, но это завтра. Из-за раненой ноги я не мог принять участие в празднествах, мы по-семейному посидели дома, а челядь я одарил мелочью. Через день прибыл гонец от князя. Кряхтя, забрался в возок и отправился в Кремль. По двору бродили пьяненькие холопы – видно, несколько дней застолья сказались, но стража была бодрой, воевода за порядком следил. Все так же неприметный человек – Афанасий – встретил меня с радостной улыбкой.

– Князь ужо ждет.

Я шагнул в распахнутые двери. Князь восседал в кресле в красном корзне, по обе стороны стола сидели бояре и воевода. Поклонился и поприветствовал собрание. В ответ раздался нестройный гул голосов.

– Да, – молвил князь, когда стихли приветствия. – Помог ты, лекарь, Рязани, дважды помог: калечных больных лечил да воинство супротивное сничтожить помог. Ловко ты придумал со змеем. Где видел сие?

– В Индии, князь.

– Далековато ты забирался, много чего насмотрелся, инда зело полезно. А хромаешь чего?

– Так, стрелой ногу зацепило, когда на змее летал.

– Садись, – предложил князь.

Я уселся в дальнем конце стола на лавочку.

– Когда воевода касимовский, Олег Фролович, про тебя рассказывал – и верилось и не верилось. Теперь сам да доверенные люди могли поглядеть. Хорошо службу служишь, хоть и на службе не состоишь. Решил я за усердие воинское, труды лекарские пожаловать тебе деревеньку с холопами – Власьево.

Я на мгновение растерялся: какой из меня помещик – я не знаю, как по ботве различить свеклу от моркови. Князь, видя мое замешательство, спросил:

– Что не так, али подарок не по нраву? – и нахмурил брови.

– Все так, княже, растерялся просто, не знаю, как и благодарить.

Я встал и раскланялся.

Сбоку выпрыгнули слуги, обнесли князя и бояр кубками с вином, мне достался, наверное, самый большой. Делать нечего – назвался груздем, полезай в кузов.

В этот раз аудиенция была короткой, видно, у князя после осады дел было полно. Мне вручили дарственную грамоту, с чем я и отбыл домой. Анастасия встречала на пороге дома, встревоженно вглядываясь мне в лицо. Я достал из-за пазухи грамотку:

– Теперь мы помещики.

Настя выхватила пергамент с коричневой сургучной княжеской печатью и, шевеля губами, начала читать, а затем радостно кинулась мне на шею.

Прошла неделя, нога почти зажила, я мог уже свободно ходить, но при длительной ходьбе все же поднывала. На почти постоянные вопросы Насти «Когда поедем смотреть деревню?» я тянул с ответом. Наконец решился – завтра с утра едем. Дал указания на следующий день возок приготовить, продуктов. Со мной ехал возничий Прохор и бородатый Захар, что оставался домоправителем, когда я ездил в Касимов за Настей. За прошедшее время я к нему пригляделся – мужик надежный, степенный, невороватый, одна беда – к вину подпускать нельзя, меры не знает.

Долго тряслись в возке по пыльным дорогам, пока к вечеру не въехали в мою уже деревеньку. Стояла она на берегу небольшой речушки, была невелика – двенадцать домов. Прохор с Захаром быстро обошли дворы, собрали крестьян. Я представился – ко мне подошел староста деревни.

– Что барин хочет?

– Сначала переночевать, а завтра объедем вместе по полям, покажешь, где что.

Ночевали мы с Анастасией в доме у старосты – он казался поболее и почище остальных. Прохор с Захаром – в соседней избе. После завтрака все мы четверо и староста на своей кобылке отправились осматривать угодья. Участок оказался не очень велик – версты четыре в ширину и верст двенадцать в длину, с небольшим прудом и протекающей речушкой. Лес стоял недалеко.

Вернулись почти к вечеру, усталые, голодные, пропыленные. Сели за стол, перекусили, что жена старосты на стол поставила. Легли отдыхать. Сил что-то решать уже не было.

После сытного завтрака тем же составом, за исключением Прохора, я стал вести совет.

– Думаю, Захар, поставить тебя здесь управляющим.

Захар приосанился.

– Староста останется прежний, будет заниматься, чем и раньше, а ты будешь заниматься подсобным хозяйством – поставим лесопилку, мельницу, а там видно будет. Оставайся здесь, присмотри место для дома, управляющий при доме должен быть, да и мы наездами будем у тебя останавливаться.

Захар поклонился. Я отсчитал ему несколько серебряных рублей – чтоб нанять артель строить дом, дал указания, и мы уехали.

Через десять дней уже вдвоем с Прохором, без Настеньки, приехали во Власьево. Рядом с домом старосты уже белел свежими бревнами сруб, правда, без крыши. Мы отошли вверх и вниз от деревни по течению реки, староста подсказал, где течение побыстрее, там и решили ставить лесопилку. По возвращении домой я отправился на торг – желающие наняться на работу обычно толкались там. По совету знакомого купца сначала нанял артельного – вроде бригадира плотников, а уже он подбирал себе артель. Договорились, ударили по рукам, погрузили в нанятые подводы купленные пилы и отправились в дорогу. Сам я выехал на следующий день. Артельным оказался мужик хваткий, мог понимать рисунок. Пока я в течение дня выяснял у старосты – какой налог надо сдавать в княжескую казну, сколько душ имеется в деревеньке и прочие хозяйственные премудрости, вчерне остов лесопилки уже начал обрисовываться. Теперь надо было решать вопрос с мельницей. Возить зерно на соседнюю – за двадцать верст – далековато и дорого. Коли натуральное хозяйство – то свое должно быть все.

Летом крестьяне будут заняты на полях, зимой – на подсобном хозяйстве. В планы мои входила оплата за работу, частично натурой – зерном, медом, овощами, частично деньгами. Будет достойная оплата – никто не ударится в бега, да и работать будут не из-под палки. Урожаи здесь были сам-три, то есть на килограмм посеянной пшеницы собирали три килограмма. Никто и слыхом не слыхивал об удобрениях. Кучи навоза лежали позади каждого двора и кроме запаха и мух не приносили ничего.

Через две недели во двор ко мне постучал Захар. Рубашка мокрая от пота, ноги в пыли.

– Все, барин, дом закончили и лесопилку тоже, смотреть надоть.

– Ты что же, пешком из Власьева шел?

– Дык, где подвезут, где пеше.

Так оказалось, предусмотрел я не все. Как в деревне без транспорта?

Поехали на торг:

– Выбирай себе лошадку и повозку.

По-моему, сам процесс выбора доставлял Захару большую радость – он заглядывал лошадям в рот, поднимал у них ноги, осматривал копыта, долго торговался.

Наконец и лошадь, и сбруя, и телега были куплены, и мы отправились в обратный путь. Захар гордо восседал на передке телеги, без нужды пощелкивал кнутом, погоняя и так резвую кобылку.

Лицо так и лоснилось от довольства. Дом был готов, единственный в деревне покрытый дощатой крышей, а не соломой или камышом. Распахнув ворота и двери, кланяясь, пригласил в дом. Остро пахло свежим деревом, полы отливали желтизной, в горнице уже стоял новый стол и лавки, белела свежей побелкой печь.

– В этой комнате почивать изволите по приезде – в большой комнате одиноко стояла широкая кровать с периной и стол. Ну что же, для начала неплохо.

Поехали смотреть лесопилку. Получилась она лучше, чем в Касимове, я учел свои ошибки. Плотники споро пилили бревна на доски, приятно пахло опилками и смолой.

– А что, артельный, нравится доски делать?

– Быстро и хорошо получается, а с деревом мне всегда нравилось работать.

– А не останешься ли с артелью на постоянную работу? Наниматься каждый раз не надо будет, всегда с копейкой.

Чувствовалось, что такой вариант его устраивал.

– Надо посоветоваться с мужиками.

После недолгой беседы он вернулся:

– Двое в город уходят, не берутся, остальные останутся.

Я расплатился по договору.

Артельный сразу спросил:

– А как оплата за работу – с бревна или с доски?

Я пообещал подумать. Заодно порешили вопрос об их жилье, сейчас они жили в шалашах у лесопилки, но впереди была зима.

– Хорошо, стройтесь, кто хочет – приводите семьи, обустраивайтесь.

Я мечтал о большой деревне: и работа будет, и от лихой ватажки отбиться проще.

Ко мне подошел Захар:

– Барин, еще покупать лошадь и повозки надо, на торгу приказчика нанимать, чтоб досками торговать. У меня родственник есть – возьмешь ли?

Да, об этом я и не думал, простой мужик подсказал.

– Хорошо!

После проверки расходов я выдал Захару деньги на покупку подвод и лошадей, дал распоряжение и уехал в город. Надо же и госпиталем заняться. Несложными перевязками или больными занимались помощники, наиболее сложных я оставлял себе. Авторитет мой с каждым вылеченным больным или раненым рос, уже не только рязанцы, но и жители окрестных городков и сел приезжали полечиться. Один из пациентов оказался мельником из Одинцовки. Я уговорил его за отдельную плату съездить с Прохором во Власьево, найти хорошее место для мельницы и объяснить артельным, что и как делать.

За два месяца на речушке уже стояла моя мельница. Кроме авторитета лекарского рос и мой авторитет хозяйственника. Ко мне приходили бородатые, степенные купцы, после долгого предисловия расспрашивали, каким подсобным промыслом заняться, не хочу ли я войти с ними в долю в торговле. Вначале я отнекивался, поскольку в местной торговле ничего не понимал, – ведь оптовые партии товара купцы часто меняли – лен на мед, сатин на пшеницу, ячмень на железо. Здесь важно было не прогадать. Наконец я сдался. Доход от деревеньки, подсобных производств рос, на торгу у меня уже были две торговые точки – с досками и сельхозпродукцией. Поставки досок шли исправно, оборот рос, серебришка в доме прибавлялось, а памятуя незабвенную полит– и прочую экономику с института – деньги должны работать, я вошел в долю с купцом, что возил товары в Новгород и Москву, Киев и Вятку. Забегая вперед, скажу, что люди мне попались надежные, за год я почти удвоил капитал и теперь мог считать себя человеком зажиточным. Надо же, чуть более года прошло, а я обзавелся домом, деревней, кучей холопов и челяди, стал богат, приобрел жену и был счастлив в семье.

В один из пасмурных дней ко двору подъехала крытая коляска, и из нее, отдуваясь, вылез знакомый купец. Мы славно посидели в горнице, хорошо выпили и закусили. По русскому обычаю купцы не начинали сразу деловой разговор, сначала о семье, погоде, видах на урожай. Потом купец из кармана достал здоровенную луковицу серебряных часов.

– Знакома ли тебе, Юрий, Григорьев сын, сия занятная штуковина?

Я с радостью схватил знакомый предмет. Острой болью кольнуло в сердце. Это была первая увиденная мною вещь в этом времени, которая напомнила мне мою прежнюю жизнь. Откинул крышку, заиграла мелодия. Немецкие!

– Вижу по обращению – знаком! Не хочешь ли купить? Никто из моих знакомых не знает, как с ней обращаться. Купил сии занятные вещицы в Гамбурге.

Не торгуясь, я отсчитал серебро. Непривычно как-то было без часов, жалко, что наручных еще нет, но секундная стрелка была, пульс считать хотя бы можно.

Подошел к зеркалу – ну как есть купчишка, каким он мне представлялся на полотнах русских передвижников. Через весь живот серебряная цепочка от часов, шелковая рубашка, черные штаны заправлены в короткие сапожки. Не хватало только картуза в стиле а-ля Жириновский. Я посмеялся сам над собой.

Ношение мною часов не осталось незамеченным со стороны именитых людей. Как бы невзначай интересовались – что за штуковина такая, да где взял. Я обратился к знакомому купцу, что ходил на судах в Ганзейский союз, снабдив деньгами, вошел в долю с наказом купить часы и другую точную механику – барометры, музыкальные шкатулки и прочие диковины.

По возвращении купца я выгодно в несколько дней распродал товар, оставив себе несколько штук. Музыкальную шкатулку и часы с золотыми стрелками подарил Настеньке, а самые красивые завернул в атлас и направился в Кремль. Князь был занят, но вскоре освободился, и я был впущен в светлицу. После приветствий и расспросов о здоровье жены и детей я развернул атлас и с поклоном подарил князю. Глаза его загорелись детским восторгом, он закрывал и открывал крышечки часов-луковицы, вслушиваясь в мелодию. С таким же интересом осмотрел музыкальную шкатулку – княгине Елизавете Николаевне по вкусу вещица сия придется. Я вкратце объяснил, как заводить часы и шкатулку. Князь дернул за шнурок, и в светлицу вошел слуга. На подносе стоял кувшин с вином и кубки. Провозгласив здравицу князю и его княжеству, я осушил кубок, перевернув его, демонстрируя, что не осталось ни капли.

– Что просить хочешь? – ласково осведомился князь.

Часы он так и не выпускал из рук.

– Ничего, князь, редкостную вещицу привез, бояре, кто побойчее, уже купили. Негоже князю без часов.

Хмыкнул.

Мы распрощались, и я в хорошем настроении отправился домой.

Меня всегда удивляла скукота – вечером после работы и в выходные дни делать было нечего – телевизора и радио нет, аттракционов нет, разве что заезжие скоморохи на торгу потешали периодически публику. Я решил несколько ликвидировать пробел. Долго мыслил, что такое можно сделать – электричества-то нет, да и нескоро будет. Решил остановиться на комнате с кривыми зеркалами, качелях, каруселях, гигантских шагах. Очень долго бился со стекольщиком – кривые зеркала сделать оказалось непросто, то есть кривое-то оно выходило, но изображение рассыпалось, а надо было, чтобы изображение было цельное, но искаженное, смешное. Я уже почти отчаялся, комната готова, а зеркал нет, как все-таки что-то начало получаться. Все остальные аттракционы уже были готовы. Горожане с любопытством старались заглянуть в щели забора – чего это там делают? Наконец, все было готово, нанятый глашатай несколько дней драл глотку, обещая в субботу невиданное зрелище. Вспомнив мои дни, пригласил княгиню с детьми на открытие. Когда подкатил возок с Елизаветой Николаевной, у уголка с аттракционами была уже толпа – разодетые горожанки с детьми, купцы, поддатые ремесленники. Всем хотелось посмотреть. У каждого аттракциона стояли нанятые люди. Для затравки я сопроводил княгиню с двумя детишками в комнату кривых зеркал – такую выстраданную. Дети покатывались со смеху, княгиня сначала улыбалась, пытаясь сдерживаться и блюсти лицо, но и она не выдержала – начала весело смеяться. Насмеялись до икоты, с трудом удалось увести детей на другие игры. Уже не сдерживаемая толпа ринулась к игрищам и забавам. Я был доволен, что смог сделать что-то полезное для отдыха горожан. Поблагодарив, княжна еле увезла с собой детей. Вечером, когда начало темнеть, я попытался остановить работу аттракционов – куда там, новость распространялась со скоростью ветра. К игрищам подходили все новые и новые люди. Однако при факелах эффект был уже не тот, да и боялся я испортить открытие несчастным случаем. Кое-как удалось уговорить разойтись до завтрашнего дня, заверив, что все это не на один день, стоять будет всегда. Назначил цену я совсем крошечную – деньга за один аттракцион, стоило мне все это немало, но глубоким вечером, подсчитав выручку, я понял, что шоу-бизнес дело очень прибыльное. Если так пойдет и далее, я окуплю затраты за месяц.

Господи, да здесь непаханое поле. Если раскинуть мозгами – горожанам польза и удовольствие, да и я внакладе не останусь. Кузнецы и прочий торговый люд чуть локти не кусали, глядя, как буквально на ровном месте появилось столь доходное место. Именитые купцы при встречах степенно здоровались и почти непременно добавляли:

– Удачлив, рука, видно, легкая, да Бог помогает!

А ведь и вправду в церковь я заходил только по выходным да праздникам, видно, воспитание атеистическое сказывалось. Выучил всего несколько молитв, чтобы не смущать челядь. Не дело это. Видно, и впрямь Господь помогает, надо и мне достойно ответить. Не раздумывая долго, поехал к митрополиту местному – отцу Кириллу. Перекрестившись, поклонился и поприветствовал митрополита. В ответ услышал неожиданное:

– В церковь редко ходишь, сын мой, не причащаешься, десятину с доходов не отдаешь.

– Грешен, батюшка, с тем и пришел.

Сухое лицо отца Кирилла смягчилось.

– Новый храм думали ставить на ткацком конце, чем сподобиться можешь?

Сговорились на десяти возах досок и деньгах. Доски были товар ходовой и дорогой, в отличие от бревен. С тем и расстались довольные друг другом. Дни были заполнены почти до отказа, как в моем прошлом, тьфу, будущем времени. Я ощущал свою нужность людям, князю, домочадцам. Казна моя, несмотря на немалые траты, увеличивалась, и я стал подумывать, что делать с деньгами. Подвернулся случай, как-то на торгу разговорился я с двумя купцами, что набивались войти ко мне в долю в какое-либо дело. Решив, что серьезные дела на улице не решаются, пригласил их к себе, взяв обязательство привести с собой еще нескольких солидных торговых людей.

Известив домашних, накрыли стол, шикарный по местным меркам – икра, белорыбица, пироги, жареное, вареное, копченое мясо, уха и пиво. Я уже знал, что на деловых обедах вина не подают.

К назначенному времени гости собрались, да в количестве большем, чем я ожидал. Местных купцов разбирало любопытство – почти все мои начинания заканчивались успешно: у лесопилки конкурентов не было, все богатые люди ездили на колясках с рессорами, как у меня, аттракционы заставляли от зависти скрежетать зубами.

Что-то удумал этот странный и удачливый Кожин, Григория сын? Гости неторопливо расселись за столом, соблюдая некую иерархию: кто побогаче да породовитее – ближе к концу стола, где на правах хозяина восседал я, кто менее удачлив в делах – ближе к другому концу. После длительных приветствий я попросил гостей подкрепиться. Купцы не заставили себя ждать и с аппетитом приступили к трапезе. Насытившись, почти одновременно стали вопрошать, а по какому такому поводу их пригласили. Я собрался с духом. Задумка была новая, еще не обкатанная здесь, но давно работающая в моих временах. А придумал я некое подобие банка на новых началах. После моих подробных пояснений, как из этого получить прибыль, сохранив и приумножив деньги, купцы надолго задумались. Уже никто не стучал ложками, кружки с пивом были отставлены. Понятно, своими деньгами рискуют, репутацией. В этом мире репутация стоила дорого, сделки заключались на словах: поговорили, договорились, хлопнули по рукам – все. Задумавший обмануть знал, что в этом месте ему больше не торговать, никто с ним дела иметь не станет. Худая слава впереди бежит, не устроишься и в другом городе.

По моим прикидкам, банк должен был давать деньги под проценты торговым людям, а также участвовать в открытии новых производств. Купцы навострили уши:

– А что новое предложить можешь?

– Предлагаю открыть сахарный завод или выпускать черепицу.

Если про сахар сомнений не было, то черепица вызвала недоумение: дранкой крыши кроют, досками еще, а это зачем?

Я объяснил, что это красиво и долговечно. Долго судили-рядили торговые люди, разбились по кучкам, спорили. Наконец обратились ко мне.

– Насчет денег в складчину – банка, как ты говоришь, – мы согласны, кто будет главою?

Я предложил им самим выбрать наиболее честного и уважаемого человека, оставив за собой должность советника, все-таки и я вкладывал солидный капитал и рисковать не хотел. Зачем мне здесь второй «Хопер» или «Русский дом Селенга»? Насчет сахарного завода к единому мнению не пришли. Решили подумать, поговорить, ответ сказать через неделю. Ну что же, у меня не горит. По главе банка разговор шел предметный, каждого кандидата обсуждали, некоторые из обсуждаемых вскакивали, краснели, бросали шапку об пол. Чувствовалось, разговор задел за живое. Выбрали Никиту Иванова – дородного, степенного купца в богатых одеждах. По моим меркам, уже пожилого, с сединой в бороде и на голове. Может, оно и к лучшему – меньше рисковать будет. Первым делом решили на общие деньги купить или построить дом, нанять охрану и писаря. Долго рядили, кто и сколько будет вносить. Наконец и этот вопрос утрясли.

Пока суть да дело, я через знакомых купцов нашел разорившегося торговца. Деньги он вложил в товар, отправил на ладье, только потом ни груз, ни ладью никто не видел. Толи утонула во время бури, то ли лихие ватажники захватили, груз продали, ладью сожгли или утопили, даже следов не было, а людишек – кого побили, живота лишив, кого в дальние земли в рабство продали. Такие случаи встречались не очень редко.

Подъехав к дому разорившегося торговца, я увидел добротный дом, правда видевший лучшие годы. Во дворе явственно проступали следы нужды. Хозяин – Тимофей – встретил хмуро.

– Здравствуй, лекарь! Почто ко мне? Болящих у нас нету.

– В дом пригласи, квасом или пивом напои, разговор у меня к тебе есть.

Цыкнув на босоногих детей, вертевшихся в горнице, уселись за стол.

Молодая женщина, вероятно жена, вынесла корец с квасом, сдержанно поклонилась. Квасок был хорош, с подвала, холодный, крепкий.

Я не стал затягивать разговор, известно, время – деньги.

– Хочу предложить тебе, Тимофей, на меня поработать. Думаю завод сахарный открыть, да дело пока незнакомое. Возьмешься?

– Так, и я ничего в этом не понимаю.

Я объяснил, что ссужу деньгами, надобно съездить в Малороссию, там делают сахар из свеклы, с кем-то поговорить, где-то подсмотреть, а лучше – мастера толкового, что весь процесс знает, сманить.

– Выгорит дело – построим заводик, управляющим тебя поставлю, на ноги снова поднимешься, понравится – так и будешь работать, нет – неволить не буду.

Тимофей долго не раздумывал. Семью кормить надо, прибытка нет, а какой русский, тем более купец в душе, откажется от неведомого дела, при том что и своими деньгами не рискует.

Обговорив детали, хлопнули по рукам. Видно, разговор вселил в него надежду.

На прощание угостили пивом. Когда вышел к воротам, потупясь, молвил:

– Все, что в моих силах, сделаю, не сомневайся, положись как на себя, ты мне поверил, когда никто денег даже под проценты давать не хочет. Завтра же и поеду.

С тем мы и расстались. Пусть господа задумчивые купцы чешут репы. Кто раньше встал – того и валенки.

Две недели пролетели, как один день, – подобрали уже готовый дом под банк, отремонтировали, наняли людей – проблема была в том, что грамотных было немного, а надежных еще меньше.

К деньгам абы кого не подпустишь. Купцы свозили свои обговоренные паи в дом, где соорудили серьезный железный ящик. Вскоре мешки с серебром и золотом почти наполнили его. Среди торгового люда, ремесленников уже было много разговоров о ссудах.

Не успели мы начать работу, как стали обращаться люди – кому на крупную торговую сделку, кому на строительство, кому на покупку ладьи или ушкуя. На все взятые деньги мы брали расписки и закладные – на товар, дом и другую недвижимость. Потихоньку дело отлаживалось, и я со спокойной душой переложил все финансовые операции на Никиту Иванова.

С каждым приобретением или новым делом мой деловой авторитет рос, и многие купцы, что раньше и здоровались-то нехотя – эко, лекарь, клистирка касторная, теперь первыми ломали шапку, подходили за советом. Что ни говори, деньги в любом веке значили много.

Меж тем ко мне подошли купцы, коих я приглашал на собрание к себе домой.

– Так что порешили мы, хотим в пай войти по сахарному заводику, трое нас.

Мы обсудили: кто сколько вносит, кто за что отвечает: на каких землях строим, кто отвечает за закупку свеклы, кто поставляет стройматериалы. Беседовали полдня. В конце зашел разговор: а кто умеет сахар делать, есть ли мастер? Вот тут я и удивил своих дольщиков:

– Давно уже человек уехал, скоро быть должен, он все обстоятельно обскажет.

Переглянулись купцы:

– Быстр ты, батенька, видно, пальцы в рот класть не след.

В деловой круговерти прошел еще месяц. Надвигалась осень. В один их прохладных вечеров в ворота постучали. Прохор, как всегда, открыл. За воротами стоял обносившийся, исхудавший Тимофей, рядом стояла неказистая лошадка, запряженная в телегу, на которой лежали какие-то узлы и восседал мужик с молодкой и сопливыми детьми.

– Вот, мастера сахарного сманил, почти из-под Киева. Поговори с ним, чтобы не сомневался, я уж и так ему все деньги на переезд отдал.

Долго уговаривать меня не пришлось, и я сразу согласился на его условия по оплате и жилью. Устроил его пока внизу, благо комнат хватало.

Дал денег счастливому Тимофею с наказом быть завтра утром.

Поутру, после завтрака, запрягли мой возок и лошадь мастера, дождались Тимофея и тронулись к моей вотчине – деревне Власьево. Конечно, можно было прикупить земли и в Рязани, но я смотрел вперед: вздумай расширять заводик – и будет некуда – вокруг дома жителей, да и держать завод в средневековом городе – задача не из легких, к нему надо возить свеклу, дрова для топки, обратно вывозить отходы. Проще из деревни привезти сахар. Да и неизвестно, как дело пойдет, не осрамлюсь ли? На душе было неспокойно, деревня встретила перестуком топором, визгом пил на лесопилке. Количество домов увеличилось – с моего разрешения поставили дома артельщики с лесопилки, мельник. Теперь вот заводик будет, народу точно прибавится. После решения деловых вопросов ко мне подошел староста деревни, робко поклонился.

– Дозволишь ли слово сказать, барин?

Я кивнул.

– Деревня наша разрастается. Лавку бы торговую открыть да постоялый двор.

– Ты что ли хочешь?

– Нет, не по мне это. Дочка замуж вышла, хотят с зятем попробовать, да деньги нужны да соблаговоление твое.

Строить я разрешил:

– А вот за деньгами в Рязань, в банк, езжай, я поручителем буду.

Староста чуть не бросился целовать мне руки. Ништо, к деревне крепче привяжу, хорошие руки везде ценятся.

Довольный я возвращался домой. С высоты своего современного опыта я видел массу возможностей улучшить быт и жизнь людей и честно заработать при этом.

Глава 9

Дела мои шли более чем хорошо. Всего за год я добился значительных успехов – в подаренной деревне открыл лесопилку и строил сахарный завод, начал работать банк, госпиталь исправно функционировал – помощники принимали больных, на себя я брал только сложные случаи или требующие каких-либо оперативных вмешательств. Среди бояр, купцов, простого населения пользовался заслуженным доверием, да и у князя был в фаворе.

Лежа утром в постели, размышлял, что делать дальше, все начатые предприятия требовали догляда, а то и прямого участия. Денежки, конечно, капали, но и вертеться приходилось. Ладно, понежился и будет. Не спеша встал, умылся, позавтракал, вышел во двор. За высоким забором раздался стук копыт, облако пыли садилось за воротами. В ворота постучали. Прохор кинулся открывать калитку. Посыльный от князя шагнул во двор, ведя в поводу коня. Поприветствовал.

– Князь рязанский, Олег Всеволодович, к себе просит.

Я уже был собран, только сесть в возок. Во дворе княжеского дома стояли богато украшенные кареты, вокруг ходили по-иноземному одетые люди, слышался немецкий и французский говор. Меня препроводили к князю в гостиный зал. Я вошел, поклонился князю и боярам.

Почти все лавки были заняты видными рязанскими людьми, князь восседал на кресле, рядом сидела княгиня. Перед князем стояли иноземцы, среди которых я разглядел французского посла, которого оперировал по осени по поводу грыжи. Выглядел он прекрасно – розовые упитанные щеки. Поправился килограммов на пяток – прикинул я. Мы вежливо кивнули друг другу.

– Вот он, – француз указал на меня пальцем.

В голове мелькнули нехорошие мысли: «Неужели в чем виноват?»

– Вот какое дело, – начал князь. – Прибыло к нам немецкое и французское посольство, просят отпустить тебя, Юрий Григорьевич, в Москву, сильно, сказывают, занедужил посол немецкий Карл. Тамошние лекари не помогли, по старой памяти французский посол за тебя просить приехал. Поможешь ли? Приказать я не могу, ты, лекарь, свободный человек, не холоп, просить только. Вишь, оказывается и в столице о тебе знают.

Думал я недолго, срочных дел в Рязани не было, а в Москву чего не съездить – хоть погляжу, какая она.

– Хорошо, князь, – ответил я.

– Выезжать завтра, вместе с послами, воинов в сопровождение я выделю.

Раскланявшись, я поехал домой. После моего известия поднялся переполох. Надо было успеть собрать инструменты, материалы – я ведь не знал, что может понадобиться, личные вещи, деньги, успеть съездить в банк, отдать кое-какие распоряжения. Ночь перед отъездом прошла бурно – то любовные ласки Анастасии, то ее уговоры взять ее с собой и мои твердые отказы – долгая дорога и утомительная, родни там нет, остановиться негде. Лишь под утро, усталый, я заснул, проснувшись с тяжелой головой. Возок мой уже был готов, челядь заранее погрузила вещи. На передке гордо восседал неизменный Прохор.

После бурных проводов с рыданиями Анастасии подъехали на княжеский двор. Кареты были готовы, слуги в ожидании, но послы изволили выйти после долгого ожидания. Француз радостно поприветствовал меня, похлопал по плечу. Предложил ехать в своей карете. Я с удовольствием согласился – хотелось поговорить, как себя чувствует после операции, и хоть чего-то узнать, что с немецким послом случилось. Про посла я ничего не узнал, так как посол французский Филипп слышал лишь слухи. Поговорив с ним, я хотел перебраться в свой возок, но пришлось ждать остановки всей колонны на отдых и обед. Филипп предложил французского вина, я не отказался, а поскольку вино оказалось великолепным, а закуска ввиду дорожных условий скромной, к вечеру мы укушались, как в пору моей студенческой юности. С утра у обоих был бледный вид, и Филипп предложил поправиться. Закончилось тем же. Я не знаю, как он вел себя во Франции, но в России перенял не самые лучшие привычки.

Потихоньку миновали Коломну.

Дорога вытрясла всю душу, уже болели все кости и мягкие места. Хотелось помыться и полежать. Ближе к Москве дорога стала расширяться, но была такой же пыльной. Неторопливо переставляли ноги крестьянские клячи с телегами, полными грузов, кареты с важными ездоками, галопом пролетали гонцы и ратники. И над всем этим висела пыль, облаком въедливым и удушливым проникая всюду – в нос, глаза, волосы, одежду, обивку карет. Все было одинакового цвета – серо-коричневого. Путники периодически чихали, полоскали из фляжек с водой рты. В борьбе с пылью так незаметно и подъехали к Москве. Ба, деревянные стены, узкие улицы опять же с деревянными домами. На улицах слой пыли с навозом, отчего пыль была серо-желтой. Вот это белокаменная! Лишь ближе к центру стали попадаться мощенные дубовыми плахами улицы и каменные дома. Стало почище, меньше пыли. Крестьянских повозок тоже стало меньше, однако по улицам ходили толпы. Здесь были и ремесленники, и торговые люди, и священники, и семейные матроны, шедшие из церкви, и праздношатающиеся. Медленно пробиваясь через толпу, подъехали к домам немецкого посла. Меня привели в комнату, где я умылся и переоделся в чистую одежду, и тут же провели к больному. От усталости пошатывало.

В большой, богато обставленной комнате были задернуты тяжелые шторы, горели свечи, стоял тяжелый запах. По моему указанию шторы отдернули, распахнули окна. На широкой постели, на высоких подушках лежал дородный мужчина, среднего возраста с бритыми лицом и головою. После осмотра диагноз стал более-менее ясен, жаль только, что подтвердить или опровергнуть было нельзя – ни лаборатории, ни УЗИ не было. Я подозревал наличие камня в мочевом пузыре. Ясно, что отвары трав и прочие снадобья местных людей ему не помогали.

Спасти могла только операция. Больной постанывал, лоб его покрывала испарина. По-русски он говорил со смешным акцентом, но довольно неплохо.

Отдав распоряжение – приготовить во дворе легкую палатку или шатер, желательно из шелка, я собрался оперировать – необходим был свет. Обеспечить освещение свечами в комнате было затруднительно.

Напоил больного отваром опиума, и четверо слуг на простынях понесли его в палатку. Тщательно вымыв руки водой и обтерев самогоном, что я привез с собой, приступил к операции.

В мочевом пузыре оказался громадный камень, занимающий почти половину пузыря. После удаления камня я послойно ушил стенки мочевого пузыря, брюшину, мышцы и кожу. Делать операцию было крайне сложно, как говорят хирурги, больной дул живот, хорошей релаксации не было. Правда, удачно удалось остановить кровотечение. После перевязки посла в полубессознательном состоянии отнесли в спальню. Я умылся, попросил покушать и истопить баню. Прохор с повозкой располагался на заднем дворе и был челядью уже накормлен, а лошадь стояла под навесом. Основательно подкрепившись, я проведал больного. Состояние было адекватным после такого вмешательства. Попросив поставить в комнате еще одну кровать, я улегся и провалился в сон. Каждые два-три часа я вскакивал, как по будильнику, осматривал больного: щупал пульс, проверял, сухая ли повязка. Двое суток пролетели как в угаре. На третий день пациент очнулся, слабым голосом попросил воды. Кроме жены, я никого не подпускал к больному, кормил с ложечки бульонами, жиденькими кашами. Через четыре дня он стал присаживаться в постели, послеоперационная рана стала покрываться грануляциями, нагноений не было – чего я так боялся. Постепенно посол стал подниматься, хотя был еще слаб, но с каждым днем чувствовал себя увереннее. За прошедшие дни мы много разговаривали и между нами возникли доверительные отношения. Как-то Карл спросил, почему я прозябаю в дремучей России – любая страна с удовольствием примет такого лекаря. Оказывается, прооперированный мною год назад француз расписал меня во всех самых лучших красках местной знати и послам, и теперь, учитывая, что я в Москве, многие жаждут со мной встречи. Как-то не задумывался я ранее об отъезде в другие страны. Как говорится, где родился, там и пригодился. Еще не раз мы касались этой темы. Прошло десять дней, посол уже окреп, и я снял повязку. Дав ему советы по дальнейшему лечению – сборы трав, я подарил ему его же камень. Карл был удивлен: «Эта штука была у меня внутри?»

Изумлению его не было предела. В благодарность Карл преподнес мне перстень с брильянтами и толстенную золотую цель. Я поблагодарил и стал откланиваться. Карл остановил меня:

– Где ты остановишься, как сыскать тебя? Ко мне через день приезжают вельможи из иноземного приказа, очень хотят, чтобы ты их полечил.

Я еще не знал, где остановлюсь, и попросил его совета. За эти дни я еще не был в Москве, не знал, где и какие есть постоянные дворы. Карл взял колокольчик и позвонил. Вошел слуга, коротко переговорив на немецком, который я не понимал, посол сказал, что меня проводят в Немецкую слободу к надежному человеку, владельцу очень хорошего постоялого двора, на полный пансион. Раскланявшись, мы с Прохором и сопровождающим слугой отбыли.

Москва не впечатляла. Большая, малоэтажная, с грязными улицами, по канавам текут отбросы, толчея. Добрались до Немецкой слободы, сопровождающий меня слуга коротко переговорил с хозяином – толстым краснощеким господином в европейском платье – в коротеньких штанишках, жилете и камзоле зеленого цвета, – и мы въехали во двор.

Поселили нас с Прохором в отдельных комнатах, лошадь и возок поставили под навес. Везде было опрятно и чисто, весь двор был замощен булыжником. После того как я развесил в шкафу свою одежду, спустились вниз на обед. Подавали тушеную капусту со свиными колбасками, жареную курицу, отличное темное пиво. Наевшись от пуза, отправились отдыхать.

Утром я проснулся от осторожного стука в дверь. На пороге с виноватым видом стоял сам хозяин. Коверкая русские слова, он извинился, что рано разбудил господина лекаря, но его ждут.

– Кто? – не понял я.

Молча он подошел к окну, распахнул – мамочка! На улице у постоялого двора стояло семь или восемь богатых карет, рядом с ними разодетые в пышные наряды дамы и кавалеры. Мать честная, я глянул на часы – восемь утра. Быстро пошел умываться, попросив хозяина накрыть стол к завтраку.

– Готово уже!

Вот, орднунг у них.

После завтрака хозяин стал впускать во двор жаждущих полечиться, причем иноземцы чинно стояли в очереди, а наши пытались проскочить, но на немчуру их попытки не действовали.

Оказалось, Карл сообщил своим знакомым, где я остановился, но не знал, сколько дней я намеревался пробыть в Москве. Рекомендовал не тянуть. Вот страждущие и подъехали прямо с утречка.

Я внимательно осмотрел больных, кое-кому надо было оперироваться. Подошел к хозяину, попросил выделить мне еще комнату, где бы я мог сделать несложные операции. Проблем с этим не было, только плати.

Весь день я работал в поте лица, забыв про обед, но немец подошел ко мне:

– Господин лекарь, – и выразительно постучал по стеклу часов, – извольте кушать, стол накрыт.

В трудах прошло несколько дней, я просто выдохся от работы и подумывал устроить выходной, как прибыл Карл. После вежливых приветствий посол сообщил, что, будучи на приеме в Кремле у царя, живописал мои золотые руки и голову, а также усердие в работе. Михаил Федорович Романов – царь Руси – заинтересовался и, вероятно, пригласит во дворец. Карл поинтересовался, есть ли у меня подобающая одежда. Конечно, нет, я приехал работать, не на приемы ходить, да и моды местной не знаю. Улыбнувшись, Карл взял меня под локоток, и мы в его карете поехали к его портному. Меня тщательно обмерили. На выбор предложили различные ткани, хорошо, немец помог выбрать. Через четыре дня я уже примерял обновки – пару брюк, жилет, камзол, чулки. Туфли мы купили у сапожника уже готовые – из мягкой кожи, с большими серебряными пряжками. Я посмотрел на себя в зеркало и еле узнал – передо мной стоял франт, правда, не хватало шляпы и надо было бы посетить цирюльника. Цирюльник, оказывается, был на постоялом дворе у немчика, живо оправил бороду и постриг отросшие волосы. За шляпой пришлось ехать к мастеру. Зато теперь нестыдно было показаться и перед государем.

Приглашения не было, день летел за днем в работе, пациентов не убывало, причем все – и иноземцы, и русские бояре, и купцы – платили не скупясь. Я стал задумываться: уезжать ли в Рязань или присмотреть дом в Москве и переехать сюда. Все-таки столица – и интересных людей больше, и возможности иные, да и по доходам Рязани с Москвой не тягаться.

Прошло десять дней, как я поселился у немца на постоялом дворе. По вечерам иногда заезжал француз Филипп, и мы здорово кутили, вина всегда у него были превосходные, а под знатную закуску немца сиделось очень хорошо. На вопрос Прохора, когда будем уезжать, я решил:

– Все, Прохор, собирайся, завтра отбываем домой.

Но завтра с утра приехал Карл, сказал: «После обеда нас ждет на приеме царь Михаил Федорович, одевайся». Одежда у меня уж была, долго ли собраться? Мы сели в карету немецкого посла и поехали в Кремль. На въезде посол предъявил стрельцам грамотку, и нас беспрепятственно пропустили. Поразило, что на Красной площади стояли лавки, бродили лоточники, играла музыка, выступали бродячие скоморохи. Это была совсем не та Красная площадь, какую я привык видеть на парадах по телевизору: строгую, торжественную. А вот за кремлевскими стенами почти ничего не изменилось – колокольня Ивана Великого, нынешнее здание оружейной палаты, только нигде не было видно Царь-пушки и Царь-колокола, да у здания сената не лежали стволы трофейных орудий. Нас встретили слуги, проводили в Грановитую палату. Я там не был никогда, видел раньше такую красоту только на открытках. Сказать, что был восхищен, – ничего не сказать, я был просто подавлен красотой, изяществом форм, яркими росписями. По окружности стояли резные деревянные лавки и восседали бояре в цветных, шитых золотом кафтанах. Женщин не было, трон царя пустовал. В углу, рядом со входом, ожидали приема дородный дворянин со спесивым выражением на лице, купец армянского обличия, и туда же подвели нас. Я стал озираться, оглядывая красоту палаты, на людей я почти не глядел, все равно знакомых нет и быть не могло.

Вошел дворецкий и, трижды стукнув посохом о пол, возгласил:

– Царь и великий князь всея Руси Михаил Федорович!

Все поднялись и склонились в поклоне. Из двери за троном вышли царь с сопровождающим и митрополит Филарет. Царя под руки усадили на трон, хотя был он не стар, лет тридцати пяти. Невдалеке по правую руку расположился митрополит.

– Это отец царя – митрополит Филарет, недавно из польского плена, – пояснил Карл, он здесь знал многих, постоянно раскланивался, – а рядом приближенный боярин Салтыков, родственник царя по матери.

Первым к царю подвели армянского купца, разговор шел негромкий, но по отрывкам доносившихся слов я понял, что купец выпрашивает беспошлинную торговлю. Чем закончились просьбы, мне неведомо, но купец, низко кланяясь, пятился задом к выходу и беспрерывно на цветистый восторженный манер возносил хвалы Михаилу Федоровичу.

Следующими слуги подвели к царю нас. Я склонился в нижайшем поклоне, сняв шляпу, выпрямившись поприветствовал и пожелал долгие лета. Более говорить мне не пришлось. Карл расписывал мои заслуги, а царь разглядывал меня.

Богатые, шитые золотом одежды были усыпаны крупными самоцветами – красными, синими, зелеными, что ярко вспыхивали от солнечных зайчиков. На голове была полукруглая боярская шапка, опушенная мехом, верхушку венчал золотой крест. Пальцы царя были унизаны перстнями. Из-под одеяний выглядывали красные сафьяновые сапожки из мягкой кожи.

Темные глаза царя внимательно разглядывали меня.

– Мне докладывали о тебе, лекарь, князь Рязанский, Олег Всеволодович, присылал грамотку, как отбивали набег на Рязань, да послы иноземные хвалили за врачевание искусное. Инда ладно, иди, с тобой поговорить хотят.

Мы с Карлом низко поклонились, и слуги вывели нас из зала. Один из слуг вежливо взял меня под локоток и повел многочисленными и запутанными переходами по дворцу. Через небольшие промежутки, почти у каждого ответвления стояли стрельцы с бердышами и саблями у пояса.

Меня ввели в небольшую комнату, довольно скромно обставленную – стол, стулья, столешница для письма стоя. Правда, все деревянные вещи были из благородных сортов дерева и украшены искусной резьбой. Слуга указал на стул и исчез. Ожидать пришлось долго, я не раз глядел на свои карманные часы. Через часа полтора послышались шаги – в комнату вошел митрополит Филарет в сопровождении монаха. Я склонился в поклоне. Карл рассказывал ранее, что фактически правит отец – митрополит, а сын – Михаил Федорович, царь Руси, – умом и волей не богат, во всем подчиняется отцу. Митрополит перекрестил меня, подал для поцелуя руку и уселся. Монах занял место за стойкой для письма. Записывать будет, запоздало догадался я.

– Наслышан о тебе, человече! Дела добрые творишь, от ворога помог отбиться, многим людям раны врачевал, госпиталь организовал.

– С божьей помощью, отче! – Я, перекрестившись, поклонился.

– Правда, от настоятеля рязанского, отца Кирилла, наслышан, что в церковь нечасто ходишь, однако деньгами святому делу помогаешь.

– Грешен, святой отец! – Я снова перекрестился, поклонился.

– Инда, ладно. Призвал я тебя к себе, потому как наслышан о твоем искусстве врачевания от людишек рязанских, а тут видно сам Господь тебя в первопрестольную привел, да проверку с Карлом устроил, да людишек московских знатных полечил – и удачно. Мне все про то ведомо.

Глаза его остро сверкнули.

– Есть в тебе еще талант – дело вокруг себя наладить, будь то коммерция али госпиталь. Нужда у меня в таких людях. Ты сам откуда будешь, из каких краев, какого рода?

Я повторил выдуманную легенду: родителей не помню, был в чужедальних краях, занесло провидением Божьим в Рязань.

Патриарх покивал головой.

– Не серчай, что расспрашиваю подробно. Дело государственной важности хочу предложить. А то, что роду неизвестного, – так это даже и хорошо, своих на теплые места пристраивать не будешь. А дело такое: на Руси упадок во многих делах, в лекарском деле тоже. В иноземных государствах школы открылись – врачеванию учат, токмо у нас бабки-знахарки да травники людишек пользуют. Хочу и у нас на Руси школу открыть, дело новое, трудное. Возьмешься ли? Свое покровительство я тебе обещаю, деньги на первых порах и помещение выделим. А то перед видными людьми да иноземцами стыдно – в Рязани врачевателя нашли, а в Москве нет.

Я не раздумывал долго:

– Согласен, святой отец. Только мне время потребно – семью сюда перевезти, с помощниками обговорить – может, со мной кто поедет, да и вам помещение надо подобрать.

– Вот и славно. С жильем определись, семью перевези, врачевать можешь, но дело в первую голову, за то спрошу. Далее будешь все дела вести с ним, – он кивнул на монаха, – звать его отец Гавриил.

Патриарх легко поднялся, я приложился к руке, меня перекрестили, и я остался с монахом. Мы обговорили с ним основные вопросы помещения для школы – чтобы дом был недалеко от центра, но и не на шумных улицах, чтобы был удобный подъезд, большой двор, вода в колодце и много еще чего. Отец Гавриил с непроницаемым лицом все это записал.

– И еще к тебе просьба личная – помоги купить дом для меня, я ни с кем здесь не знаком, да и город плохо знаю.

– Хорошо, подойди ко мне завтра.

Я вышел из дворца, Карла и след простыл. Пешком добрел я до постоялого двора. Во дворе нетерпеливо ожидал Прохор.

– Что, барин, едем?

– Нет, Проша, задержимся еще на несколько дней, будем дом здесь покупать, в Москву переезжать.

Прохор бросился в ноги:

– Меня с собой заберешь ли, барин?

– Конечно, Проша, не переживай.

Прохор успокоился, повеселел. После обеда я направился в свою комнату, запер дверь и стал считать деньги. Кое-что я брал с собой, прилично заработал здесь, но мне надо было знать, сколько у меня наличности. Сколько стоят дома в Москве, я даже приблизительно не знал. Денег, правда, набиралось довольно много, не кошель нужен, а ларец или небольшой мешок.

Несколько успокоенный, я лег спать. С утра в своем возке я подъехал к Кремлю, оставил Прохора, отправился к отцу Гавриилу.

Поздоровался, он молча кивнул в ответ:

– Есть два дома, можно сейчас посмотреть, возок или карета имеются?

Мы вышли из Кремля и уселись, куда ехать, я не знал, монах односложно направлял Прохора – прямо, налево, прямо, направо. Ехали недолго. Улица называлась Конюшенный переулок. Забор и ворота неказистые. Дом каменный, небольшой, в два поверха, запущенного вида. Дом не глянулся, и мы поехали смотреть второй. Как сказал монах, на улице Ильинке.

За высоким забором виден старый сад, на воротах петли смазаны, встретил нас старый привратник.

– Хозяйка замуж вышла, один я да сторож и остались, год почитай вдвоем.

Дом стоял чуть в глубине небольшого сада, каменный, в два этажа. Вида ухоженного, даже внутри пыли почти не было, часть обстановки сохранилась, и даже эта оставшаяся часть производила впечатление.

– Хорошо, сколько хозяйка просит?

– Не могу сказать, я только за домом приглядываю.

– А как нам найти хозяйку?

– Ежели подождете около полудня. Я успею обернуться.

Я отправил Прохора на возке вместе с привратником, чтобы не тратить зря время, а тем временем вместе с монахом и сторожем, который давал пояснения, более внимательно осмотрел двор и дом. Почти все понравилось – имелся даже второй въезд в переулочек, видно, для хозяйственных нужд – дрова привезти, продукты, сено для лошадей, дабы не замусорить господский въезд. Деревянная конюшня на восемь лошадей с крытой пристройкой рядом для карет или возков. Рядом небольшой деревянный домик в один этаж – для прислуги. Я зашел – пять комнат, везде чистенько, две комнаты обжиты – привратника и сторожа. В саду стояла небольшая беседка, и я представил, как будет здорово сидеть вечером и пить неспешно в беседке чай. Сбитень, пиво, квас, вино здесь были почитай в каждом доме, но на торгу встречались купцы, привозившие из Синда чай. Вот жалко, до кофе еще не дожили. За обходом дома и не услышали, как подъехал Прохор и за ним карета, запряженная парой лошадей. Из кареты выпорхнула молодая стройная женщина, мы поклонились:

– Боярыня Калашникова, – представилась она. – Мужа сейчас нет дома, можете у меня узнать, коли что нужно.

Вопросов почти не было, главный – цена.

Когда я узнал, мысленно охнул. Не хватало двадцати рублей, сумма по местным меркам большая – чуть не стадо коров купить можно. Я согласился на покупку, но попросил несколько дней подождать. Распрощались и, оставив задаток, я уехал. При недолгом размышлении решил одолжиться у Карла, больше никого настолько близко я не знал.

Встретил Карл радужно, но, узнав о цели приезда, несколько сник. Я клятвенно заверил, что, как только обернусь из Рязани, отдам с процентами. Немец повеселел, и в мой кошель посыпались монеты. Правда, и расписку пришлось написать.

На следующий день, не став тянуть время, мы с Прохором направились к хозяйке. В этот раз муж был дома, и мы отправились в управу составлять купчую. Я уже знал, что в эти времена договор или другие юридические бумаги мог подписывать только мужчина. Сделка завершилась быстро, и я стал владельцем небольшого особняка почти в центре Москвы. Договорившись с привратником и сторожем – продолжать службу теперь уже мне, с оплатой по моему возвращению, мы вернулись на постоялый двор к немчику. Поскольку расплатился я с ним заранее, вопросов с отъездом не возникало, и мы, собрав свои немудреные пожитки, отправились обратно в Рязань. Я еще не знал, как воспримут мое решение о переезде Настя, помощники по госпиталю и, самое главное, князь. Иметь его врагом мне вовсе не хотелось.

Глава 10

Мы пылили с Прохором по пыльной дороге второй день. По мере удаления от Москвы дорога становилось все уже и хуже, повозки встречались реже. К вечеру остановились на постоялом дворе, недалеко от Коломны. Усталая лошадка захрустела ячменем под навесом, мы с Прошей зашли в трапезную. Народу было много, в основном крестьяне да несколько купцов, расторговавшихся в Москве. Судя по количеству пустых кувшинов и раскрасневшимся лицам, выпито было изрядно, видно, торговля прошла удачно. Мы нашли свободное место, заказали каши, жареную курицу, огурцов да пива. На большее денег не хватало, в кошеле уже не звенели весело монеты, а жалобно побрякивали. Дай бог, скорее добраться до Рязани.

Мы покушали и пошли располагаться на ночлег, Прохор вышел и, вернувшись, предложил:

– Барин, купцы в Шацк едут, надо бы к ним присоединиться, дале места глуховатые пойдут, вместе от лихих людей обороняться сподручнее будет, коли случится чего.

– Что ж, пожалуй, и так.

Нехорошие разговоры на придорожных постоялых дворах ходили. Я поднялся и подошел к купцам. Поздоровавшись и пожелав удачи, я попросил присоединиться к их обозу. Купцы переглянулись:

– А ты кто таков будешь, мил человек?

– Лекарь я рязанский, Юрий.

– А, так мы слышали про такого. Ладно, мы не против, токмо выезжаем рано, не проспи, ждать не будем.

Я предупредил Прохора и лег на матрас, набитый душистым сеном.

С первыми петухами Прохор вскочил и, растолкав меня, пошел запрягать кобылу. Выехали дружно, решили позавтракать попозже. Мы ехали ближе к концу обоза. Луг кончился, начался лес. Густые ели близко подступали к узкой дороге, солнце уже взошло, где-то высоко запевал жаворонок. Когда весь обоз углубился в лес, обозники вытащили из повозок кто топор, кто меч или саблю, кто лук со стрелами, а кто и арбалет. Все как-то посерьезнели. Утихли разговоры, все настороженно поглядывали по сторонам, и все равно нападение произошло неожиданно. Раздался шум падающего дерева, и поперек дороги упала здоровенная ель, перегородив ее. Обоз встал, и тут из-за деревьев высыпали разбойники. Одетые разномастно – кто в рубашке, кто в кольчуге, кто в драном кафтане. Вооружены тоже разнообразно – у кого топор, у кого бердыш или меч. Только на голове у здоровенного детины шлем, остальные в шапках. Заросшие хари, длинные, давно не мытые волосы, пыльные одежа и обувь. Сразу видно – разбойный люд. Купцы живо соскочили с повозок и заняли оборону, приходилось, видимо, уже сталкиваться с разбоем. Крестьяне замешкались и почти сразу полегли.

Прохор выхватил из-под облучка топор, у меня же был только длинный нож на поясе. Оружия более серьезного я не имел, так как не умел им пользоваться. Чтобы хорошо владеть копьем, мечом или луком, нужны почти ежедневные воинские упражнения.

Нападавших было около двадцати, но организованы они были лучше и оружием владели более искусно, разбойная практика сказывалась, очевидно.

Мы с Прохором стали прорываться к купцам. На меня напали сразу два разбойника, от выпада одного, с топором в руке, я уклонился, всадив ему нож в живот, а второй чуть не срубил мне голову саблей, да Прохор выручил, проломив разбойнику череп топором. Запыхавшись, в крови, мы добежали до купцов, стоявших спинами к телегам и державших оборону слева и справа от обоза. Мечами и топорами на длинных рукоятках махали они неплохо, несколько трупов нападавших уже валялись у их ног, но и ряды обороняющихся медленно таяли. Раздавались крики, лязг оружия, хрипы умирающих, ржание лошадей. Схватив топор на длинной рукоятке, лежавший рядом с убитым разбойником, я перехватил нож в левую руку. На меня бежал здоровенный мужик, заросший волосом так, что видны были только дикие, горевшие азартом глаза. Взмах мечом, я успел присесть и ударил топором по коленям, мужик с воем рухнул, к нему подскочил Прохор и добил. В бою не место жалости и гуманизму. Стоявший рядом купец натягивал тетиву арбалета, но, положив на желоб болт, упал сам с разрубленной головой. Я подхватил арбалет и выстрелил в грудь его убийце. Промахнуться с четырех шагов было невозможно, и разбойник молча рухнул. Сзади раздался крик Прохора, я мгновенно повернулся, одновременно присев. На меня надвигались два татя, размахивавших мечами. Не успел бы присесть, остался без головы. Схватил топор, отбросив бесполезный уже арбалет, и подставил под удар меча второго разбойника. Прохор кинулся мне на выручку, да неудачно, почти сразу меч одного из нападавших вошел ему в грудь, и Прохор упал. Все это я охватил краем глаза, отбиваясь от нападавшего, который бешено вертел мечом и наступал. Я медленно пятился к небольшой кучке оставшихся купцов, успевал подставлять под меч обух или окованную железом рукоять боевого топора. В один из моментов меч попал на обух и, хрустнув, переломился пополам. Радовался я недолго, из левого рукава разбойника вылетел кистень и ударил меня в лоб. Сознание померкло.

Очнулся я от мерного покачивания, где-то совсем рядом плескалась вода, было темно и душно. Рядом со мной ворочались и сопели какие-то люди. Сильно болела голова и тошнило, во рту было сухо – ну совсем как с перепоя. Я сразу поставил себе диагноз – сотрясение головного мозга. Главное лечение – покой. Я руками ощупал свое тело, местами была боль от ушибов, но переломов и крупных ран не было, так – царапины. Я решился и пересохшими губами спросил:

– Кто здесь?

Вместо своего голоса я услышал нечто сиплое, язык был шершавый, как наждачная бумага, – пить, пить и пить, вот что мне хотелось. Я прокашлялся. Рядом кто-то завозился:

– Лекарь, живой?

Я кивнул, не сообразив, что в темноте меня не видно, и тут же застонал от приступа головной боли. Ко мне придвинулся мой сосед:

– А я купец, вместе отбивались от татей.

Я не помнил. Застолье на постоялом дворе и выезд с обозом вместе с купцами помнил, а дальше сплошной провал.

– Я купец, Петром меня величают, нас четверо уцелело, в плену мы, на разбойничьем ушкуе, по реке куда-то сплавляемся.

– А что за река?

Даже в темноте я понял, что купец улыбается:

– Видно, сильно тебя по голове ударили. По Оке! Ты без памяти уже два дня лежишь. Сейчас ночь, спят все. Я так мыслю, что мы уже и Рязань миновали.

Ешкин кот! Я снова подал голос:

– А водичка есть?

– Нет водички, за два дня ни крошки хлеба, ни глотка воды.

Я надолго задумался.

– А что с нами будет?

Купец помолчал:

– Али в крепостные крестьяне нам дорога, али на торг дальний, в чужие страны.

Да, хорошая перспектива.

Надо попробовать убежать. Я намекнул об этом купцу. Тот хихикнул:

– Я и товарищи мои связаны, тебя одного не повязали, потому как без памяти ты был. Оружия у нас нету. На палубу нас не выпускают, как убежать?

Мысли в голове ворочались тяжело, видно и в самом деле ударили сильно. Но и в таком состоянии я сообразил, что чем дальше мы отплывем, тем меньше шансов вернуться назад живыми. Сразу же за Рязанским княжеством начинается дикое поле, а там и татары, и ногайцы, и башкиры, и турки забредают – вот им забава будет безоружного русского поймать!

А то и походя голову снести. Ничего не придумав, я провалился в глубокий сон. Проснулся я от внезапного света – люк откинули, и по трапу спустились два разбойника. Одного я узнал – это был тот, что угостил меня кистенем по голове. Они бросили узникам несколько сухих лепешек и пару бурдюков с речной водой. Кто мог, кинулся к воде. Тати скалили зубы, наблюдая за свалкой. Наконец им это надоело, один ткнул пальцем в меня – поднимайся наверх. Пошатываясь, щуря глаза от солнечного света, я поднялся по трапу из трюма и ступил на грязную палубу. У мачты стоял пузатый мужичок в ярко-красной рубашке, опоясанный кушаком, за который были заткнуты кривая сабля без ножен и нож. Украдкой я осмотрелся – мы плыли по широкой реке, по пологим берегам стояли редкие деревья. Никаких признаков деревень не было. Сориентироваться по местности не удалось. Моя заминка не прошла незамеченной, я получил хороший пинок и упал под ноги толстяка. Сзади раздался смех.

– Назовись, – буркнул толстяк.

Обычно люди полные бывают незлобные, но этот производил впечатление бульдога – красные отвислые щеки буквально лежали на шее, из приоткрытого рта торчали гнилые зубы, борода с крошками, маленькие заплывшие глазки злобно посверкивали.

– Лекарь из Рязани, Юрий Кожин.

– А, так это твои железки в сумке, а мы думали – палача споймали, инструмент, как у ката.

Толстяк обернулся, и у команды ухмылки с лиц исчезли.

– В каюте двое раненых – бери инструмент и осмотри.

Мне принесли мою сумку, и под конвоем двух разбойников я пошел к кормовой надстройке в каюту. Она была невелика, всего на две койки. На обоих в окровавленных тряпках лежали раненые разбойники. Запах стоял тяжелый – видимо, у одного рана гноилась. Я осмотрел обоих – у одного раны оказались нетяжелые. Я удалил наконечник стрелы и зашил другие раны. Со вторым было хуже – рубленая рана на плече гноилась, в ране копошились черви, к тому же раненый потерял много крови. К концу осмотра в каюту вошел толстяк, как я понял, он был владельцем судна, и все разбойники подчинялись ему.

– Что с ними?

Я доложил, он указал на раненного в плечо:

– На палубу его!

Мои надзиратели живо схватили раненого и, не церемонясь, потащили к мачте.

Толстяк не спеша подошел к раненому, достал нож и перерезал глотку. Кровь хлынула ручьем. Умирающий захрипел, задергал ногами. Толстяк вытер нож об одежду убитого:

– За борт его, неча воздух отравлять, палубу прибрать.

Разбойники схватили труп за руки и ноги и сбросили в воду.

Деревянным ведром на веревке зачерпнули воды и ополоснули палубу. Я стоял в оцепенении – ведь этого человека можно было спасти. Если толстяк с легкостью убил своего раненого товарища, то с нами может поступить, не раздумывая, более жестоко.

Толстяк посмотрел на меня:

– Этого в трюм, инструмент не трогать, отнести ко мне в кладовку. Я мыслю, этого можно дорого продать, у нехристей ученые и ремесленники в цене.

Так мои догадки, что нас продадут в рабство, получили подтверждение. В глубоком унынии я спустился вниз:

– Ну, что там?

Что я мог сказать в ответ? Молча пожал плечами и уселся в своем углу.

Дни сменялись днями, о том, что настал новый день, мы узнавали, когда открывался люк и измученным людям бросали бурдюки с водой и сухой хлеб.

После одной из ночевок, один наш собрат по плену скончался. Он был самым пожилым из нас. Труп разбойники вытащили наверх и скинули в воду, мы слышали всплеск. Я потерял счет времени – часы у меня отобрали давно, и теперь мне оставалось тупо сидеть или лежать на дне трюма и с тоской вспоминать лучшие дни.

Наконец, раздался легкий толчок, качка прекратилась. Пристали, открылся люк – на палубе стояли вооруженные разбойники:

– Выходи, кто живой!

Люди стали подниматься по трапу на палубу. Тати скоро вязали пленников в длинную вереницу – рука одного пленника привязывалась к руке другого. Затем нас погнали по сходням на берег и затолкали в сарай. Было уже темновато, но по дороге удалось разглядеть небольшое селение. «Где мы?» – этот вопрос беспокоил всех пленников, мы тихо переговаривались, но усталость взяла свое, и мы улеглись на лежалую солому.

Поутру проснулись от какого-то заунывного, протяжного крика. Мой сосед по веревке вздрогнул:

– Да это же мулла ихний кричит, к молитве призывает, я раньше на купеческой ладье вниз по Волге – Итилю по-ихнему – ходил. Навидался басурман.

Сердца многих испуганно екнули, оказаться в рабстве у своих плохо, но у мусульман во сто крат хуже, редко кто возвращался из татарского плена. Распахнулись створки ворот, в сарай вошли двое разбойников с судна и молодой татарин в длинном халате и тюбетейке. Отсчитали пять человек и увели. В полдень эти же люди увели еще десять человек. В сарае кроме меня оставалось шесть человек, но до вечера больше никого не уводили. Никто не разговаривал, всех занимала собственная судьба. Среди оставшихся почти все были бывшие купцы. Переночевали под урчание пустых животов. Утром, проснувшись от криков муэдзина, мы стали ждать своей участи.

Ближе к полудню зашла вчерашняя троица – двое разбойников и татарин. От ворот разбойник выкликнул меня:

– Лекарь, поднимайся, выходи!

Я обвел взглядом остающихся в неволе – удастся ли свидеться?

Во дворе стоял татарский мурза в зеленой чалме и богатом халате. Он о чем-то спорил с хозяином судна. Наконец они договорились, деньги из кошеля татарина перешли в руки толстяка. Один из разбойников сбегал на ушкуй и принес мою сумку с инструментами. Один из слуг татарина накинул мне на шею аркан и привязал к своему седлу. Руки мне не связали, но в них я держал свою нелегкую сумку. Мурза сел на лошадь, и кавалькада из трех лошадей и меня в качестве пленника тронулась в путь. Лошади шли шагом, но мне приходилось бежать, чтобы не упасть. Аркан из жесткой веревки натирал шею и, стоило мне чуть сбавить темп, довольно сильно дергал, норовя опрокинуть в пыль. Раза два я все-таки не удержался и упал. Никто не стал останавливаться, даже и не обернулись. Хорошо, что я успел продеть ручки от сумки до локтевого сгиба левой руки и ухитрился не потерять сумку с инструментами – это сейчас самое ценное, что у меня есть. Правой рукой я периодически убирал пот и кровь с разбитого лица. Часа через три, когда я уже стал задыхаться от непрерывного бега, татары остановились на обед и намаз. Расстелив коврики, что были приторочены у каждого за седло, совершили омовение и, преклонив колени, молитву. Я в это время валялся на траве, жадно хватая пересохшими губами воздух. После молитвы татары достали из переметных сум сушеное мясо, лепешки и стали есть. Мне оставалось глотать слюни и мечтать хотя бы о воде. Наконец, один из татар сжалился и кинул мне полупустой бурдюк с водой. Схватив его, я жадно припал к горлышку. Не знаю, сколько я выпил, но мне казалось – мало. Татарин отобрал бурдюк, и мы поехали, вернее, они, а я побежал за татарами. К вечеру мы прибыли в небольшое селение – несколько домов, наверное сакли, были сложены из необожженной глины, вокруг деревеньки стояли юрты. Везде бегали грязные ребятишки. Взрослых видно не было. Кавалькада остановилась у самого большого дома, открылись ворота, выскочили два татарина – один взял под узды лошадь мурзы, другой помог ему сойти. Все зашли во двор. Меня отвязали от седла, сняв аркан с шеи, и показали под навес с лошадьми. Я понял, что на ближайшее время мое место там. Выбрал уголок подальше от лошадей, надергал себе сена и упал. Ноги гудели, хотелось есть и спать. Но больше всего хотелось помыться. Отдохнув какое-то время, я пошел по двору, ища колодец. Он оказался за домом, рядом с ним стоял старый, седой раб в рванье, черпавший воду из колодца ведром и ливший ее в длинное корыто для поения животных. На меня он не обратил никакого внимания, взгляд был потухший. Я поздоровался, попросил воды.

– Ты русский? – Услышал я русскую речь. И быстро взахлеб. – Я из Костромы, третий год как тут, уже русскую речь не чаял услышать, одни басурмане вокруг. Ты как здесь?

– Да так же, как и ты, – захватили разбойники, продали вот этим, – я кивнул на дом.

– Тише! Услышит кто из татар – кнутами бить будут.

Он показал на свою спину. Сквозь прорехи драной одежонки виднелись багровые рубцы.

– Так ведь еще царь Иван Грозный подчинил Казанское ханство, не должно в рабы русских брать.

– Ты это мурзе расскажи.

Из-за угла вышел татарин, и мы прекратили разговор. Я набрал ведро воды, разделся до пояса, обмылся, насколько смог. Утереться было нечем, вытерся пропотевшей рубахой. Почувствовал себя несколько посвежевшим. Напился воды – была она слегка солоноватой, но выбирать не приходилось.

– А кормят как?

Русский раб обернулся:

– Выкинут что со своего стола – то и кормежка.

Я пошел к конюшне и рухнул на сено. Надо хотя бы выспаться, неизвестно, что будет завтра.

Утром проснулся от криков муэдзина. Это начинало входить в плохую привычку. Сбегал за дом, умылся и попил воды.

Через час из дома вышел татарин, показал на сумку с инструментами и сел на лошадь, привязывать меня на этот раз не стали, я плелся следом. Часа через два добрели до стойбища с юртами и пасущимися неподалеку овцами и лошадьми. Меня завели в юрту – у дальней от входа стены лежал на горе подушек старик. Татарин показал на него рукой и, скрестив ноги, уселся рядом.

У деда оказалась нагноившаяся рана в области бедра. Оказалось – ударила копытом лошадь. Я вскрыл гнойник, выпустив гной, рану зашивать не стал, пусть очистится. Сделав перевязку, встал, показав жестом, что хочу помыть руки. Татарин что-то прокричал. Вошла женщина и поманила меня за собой. Рядом с юртой из медного кувшина я вымыл руки. Так же молча меня завели в соседнюю юрту, усадили на пол, дали в руки кусок вареной баранины и лепешку. Я с жадностью накинулся на еду. После еды попил воды и, прижав руку к сердцу, поблагодарил за угощение. Все общение на стоянке пастухов свелось к жестам, русского татары не знали, как и я татарского. На обратном пути я размышлял о том, что надо бы учить татарский, хотя бы на разговорном уровне, чтобы общаться с больными.

На следующий день история повторилась, правда, мы пошли на другое стойбище. Сопровождал меня прежний татарин. По пути туда и обратно я показывал на предметы – татарин лопотал по-татарски, я старательно пытался повторить.

Каждый день я проходил по многу километров в сопровождении татарина, учась потихоньку языку. Иногда татарин был зол и ехал молча. Работал я за еду и, хоть похудел, выглядел все же лучше русского раба на дворе у мурзы. Когда я узнал, сколько ему лет, я был поражен. Он был моложе меня, было ему тридцать лет. Но выглядел он почти стариком.

Наступила осень, стало прохладно. Я начал замерзать по ночам под навесом с лошадьми. Обращаться к мурзе было бесполезно, я видел, как обращаются с рабами. Понемногу меня стали узнавать на стойбищах, и хотя я не умирал от голода, есть хотелось постоянно, а теперь стал одолевать холод. Как-то на одном стойбище мне за работу из жалости кинули старый стеганый зимний халат. Был он дыряв, цвета неопределенного, из многочисленных дыр торчала вата, но я и ему был рад. С тревожным ощущением ожидал я грядущей зимы – у меня не было теплой обуви и шапки, тело укрывал ветхий халат. Я не мог согреться даже у печки – ее у меня не было, а в дом меня не пускали. Постепенно строгий режим охраны смягчился. На недалекие стойбища я уже ходил сам, зная дорогу по предыдущим посещениям. Худо-бедно овладевал языком, прислушиваясь, как разговаривают татары, запоминал незнакомые слова и при случае спрашивал их значение.

Общаться с больными стало легче, но смотрели на меня как на раба – грамотного, полезного, но жизнь моя по-прежнему не стоила ничего. Во время своих пеших походов я вынашивал мысли о побеге, но понимал их бесплодность. Я не знал, где нахожусь, у меня не было продуктов, и я был слаб от постоянного недоедания, у меня не было оружия для защиты или охоты для пропитания. Побег мой пока не был готов, но мысли о нем я не оставлял. Ночами я с тоской вспоминал счастливые дни с Настенькой, полную самоотдачи работу в госпитале, открывавшиеся перспективы работы в Москве. Все это уже в прошлом, как в туманном сне. Вернусь ли я снова в свои, ставшие для меня дорогими места или сгину в неизвестности по прихоти неграмотного татарского пастуха или мурзы? Тяжело было на душе, а более всего мучила неизвестность.

В один из дней, когда я пришел в стойбище и зашел в юрту к больному, поздоровался и протянул руки к очагу, жарко горевшему в центре юрты, снаружи послышался стук копыт. В юрту вбежал слуга мурзы:

– Урус, пошли.

Пришлось взять сумку с инструментом и подчиниться. Рядом с юртой стояли три коня, мне указали на небольшую, неухоженную лошадку. Только я на нее взгромоздился, как один из татар подхватил ее под уздцы и рванул галопом. Ухватившись за луку седла, я еле усидел. Наездник я был никакой, а татары с седел всю жизнь не слазят, едят и пьют в седле, решают все вопросы в седле, даже малую нужду справляют в седле. Всю дорогу я мысленно заклинал Бога, чтобы он позволил удержаться в седле, упасть при такой скачке – верный способ сломать шею. Проскакав в таком темпе часа два, когда кони начали подхрапывать и покрываться пеной, мы прибыли к юрте, стоявшей недалеко от леса. Вокруг нее стояло десятка полтора коней в богатых сбруях и седлах. Я буквально свалился кулем с седла, с непривычки натерло внутренние поверхности бедер и деревянным седлом отбило мягкое место. Враскорячку я двинулся к юрте. С дневного света там оказалось темновато. Меня вытолкнули в центр юрты, где на попонах и подушках возлежал богато одетый татарин. Одежда на груди и правой ноге была разорвана и окровавлена. Рядом с ним на коленях стоял мой хозяин. Без слов он указал на раненого. Я осторожно стянул штаны и халат, один из слуг помогал. Так, нога в бедре сломана, причем перелом открытый, в кровоточащей ране виднелись обломки костей. Рана в грудной клетке была полегче – сломано несколько ребер да разорвана кожа. Я попросил несколько палок и длинные чистые тряпицы. По-русски, и то не очень хорошо, понимал только один татарин – богато одетый, за поясом кинжал в украшенных самоцветами ножнах. По его распоряжению слуги сорвались на лошадях в сторону леса.

– Что случилось?

– Родственник хана из Тюбек-Чекурги приехал поохотиться в здешних лесах на лося, но тот прямо шайтаном оказался – изувечил бея.

Пока я обрабатывал рану, многие из присутствующих вышли из юрты. Я попросил хлебного вина. Татарин, что был переводчиком-толмачом, неодобрительно покачал головой. Мое пояснение – что покалеченному это надо для лечения – оказало эффект, через несколько минут мне принесли кувшин. Я омыл руки, плеснул на рану, больной застонал. Ну что же, надо репозировать обломки. Объяснив толмачу, что мне требовалось, я встал у раны. Татарин стал по моему знаку тянуть сломанную ногу, слуги прижали тело. Кости удалось сопоставить, и я тут же примотал тряпицами палки к сломанной ноге. Еще раз сполоснув рану и руки хлебным вином, наложил несколько швов и туго забинтовал:

– Ему необходим покой, к дому надо перевезти на арбе. Мне надо наблюдать, лечить его.

Я намеренно говорил только по-русски, какой-то интуицией поняв, что свое, пусть и неважное знание татарского надо скрыть. Стоявший почти все время за моей спиной и внимательно наблюдавший старик с седой бородой и в зеленой чалме о чем-то стал переговариваться с толмачом. Я понимал только отдельные слова.

– Якши, – толмач поклонился.

Видно, старик был уважаем.

Через какое-то время послышался скрип колес, к юрте подогнали повозку, запряженную парой лошадей. В повозке на толстом слое сена лежал пуховый матрас, на который бережно переложили раненого. Мне снова подвели лошадку, и я со вздохом взгромоздился на нее. Татары, глядя на меня, показывали пальцами и громко смеялись. Мы тронулись, я за повозкой, остальные, чтобы не поднимать пыль, чуть приотстали. Ехали долго, почти до вечера. Вот и селение – Тюбек-Чекурги. Недалеко от селения протекала неширокая река. Меня вместе с раненым поместили в юрте. Вокруг забегали женщины. Как всегда, создалась суета, крики. На меня никто не обращал внимания. Осмелев, я знаками попросил покушать, все-таки я не ел весь день и провел его в седле. Я рассудил, что если им нужен был лекарь, то почему это должен быть голодный лекарь. Мне принесли вареной баранины и плошку риса, поставили небольшой кувшин с кумысом.

После быстрого ужина я снова осмотрел пациента. Состояние повязок было удовлетворительным, но дышал он хрипло, находясь в полубессознательном состоянии. Я нашел рядом с юртой толмача, как мог объяснил ему, что в юрте должна быть горячая вода, хлебное вино, запас чистых тряпок для перевязки, лубки, – он понял не сразу, но после моего объяснения закивал. И опиум – снова пришлось объяснять. На этот раз почти все за исключением опиума нашлось быстро. Никакого удивления мои требования не вызвали. Ко мне в юрту с раненым привели татарчонка – он жил у русских, хорошо знает язык, будет помогать и переводить.

Ночь прошла беспокойно, раненый метался в бреду, я не сомкнул глаз, смачивал губы влажной тряпочкой, прикладывал ко лбу холодный компресс. Если пациент умрет, мне не сносить головы, поэтому придется приложить все умение.

Поздним вечером следующего дня из Казани примчался еле живой от усталости и пропыленный гонец с опиумом. Немедля я развел его хлебной водкой и несколько капель влил в рот раненому. Всю ночь он проспал спокойно.

Каждый день проходил в хлопотах, и состояние пациента медленно, но неуклонно улучшалось. Постепенно зажили раны на грудной клетке, дышал он уже свободно. С ногой дела шли не так быстро, но в постели татарин уже сидел, обложенный подушками, ел и пил сам, а не с ложечки.

Я находился в юрте вместе с ним, здесь же ел и спал, однако по мере улучшения состояния раненого ожидал, что меня или выгонят во двор, или отправят обратно к моему хозяину.

С каждым днем раненый требовал внимания меньше и меньше, в один прекрасный момент попросил к себе женщину. Я вышел из юрты, чтобы занять себя и облегчить восстановление татарина, подобрал палки и решил сделать костыли. Указал на ножик на поясе у охранника и на палки, татарин нехотя протянул нож.

Я обстругал палки и попытался соорудить нечто вроде костыля. На мой взгляд, получилось неплохо – пусть и не такой красивый и легкий, как заводской, но пусть попробуют найти лучше. Вернув нож охраннику, попросил привести толмача. Через несколько минут татарчонок стоял передо мной.

– Есть ли у вас в селении мастер по коже?

– Да! Я провожу тебя.

Я взял костыли под мышку, и мы отправились к кожевеннику. Объяснил, что хочу обить мягкой кожей перекладины. Через полчаса-час получил готовое изделие. Перекладины, ручки были обшиты мягкой кожей, я попробовал – неплохо.

Придя в сопровождении татарчонка к юрте, поклонившись, вошел.

Попросив подростка помочь раненому подняться, подсунул ему под руки оба костыля. Для страховки мы с татарчонком встали по обе стороны, чтобы в случае падения успеть поймать. Первые несколько шагов получились неудачные. Конечно, костылей здесь не было никогда и он даже не видел, как ими пользоваться. Отобрав костыли, я сунул их под мышки и показал, как это делается. Бей внимательно следил, взяв костыли, попробовал сам, теперь получилось лучше. Бей тут же поспешил из юрты на свежий воздух, его можно было понять. Он, привыкший жить в движении, на коне, среди природы, три недели отлеживал бока. Но, видно, не рассчитал силы, голова закружилась, и бей пошатнулся. Мы были начеку и подхватили под руки.

– Сразу нельзя много ходить, надо постепенно, день за днем, проходить больше и больше.

Татарчонок бойко переводил.

Бей улегся в постель, лицо его раскраснелось, но видно, что он получил удовольствие от прогулки. Теперь каждый день мы гуляли вокруг юрты, постепенно удаляясь дальше и дальше. За нами, держась на почтительной дистанции, все время следовали два вооруженных охранника. Я думаю, что они были не для того, чтобы стеречь меня, – по статусу бею не положено было ходить одному. Где вы видели ну хотя бы губернатора, ходящего без свиты?!

В один из дней, осмелившись, я спросил у бея, когда меня отвезут к мурзе. Он рассмеялся:

– Мой отец уже купил тебя у прежнего хозяина, теперь ты мой. Такого искусного лекаря надо держать при знатном роде, а не при худом, где ты был. У меня в прислуге есть искусные кузнецы, гончары, кожевенники, златокузнец, а вот лекаря не было, а теперь он есть. Не каждый улус или род может купить себе лекаря.

Так у меня появился новый хозяин, в принципе жалеть было не о чем, никакого имущества у меня не было, а сумка с инструментами всегда была при мне.

Мы отошли от селения, бей устало махнул рукой, и один из сопровождающих нас татар, подбежав, подставил скамеечку. Бей с видимым облегчением уселся. С каждым днем он чувствовал себя лучше, и я размышлял, не пора ли снимать лубки.

Вечером, сняв лубки, осмотрел ногу, постарался прощупать кость. На мой взгляд, можно было потихоньку нагружать ногу, мышцы и так начали атрофироваться, одна нога по объему бедра была тоньше другой.

На следующий день с утра уже без лубков бей начал прохаживаться по юрте, наступая на травмированную ногу, но на костылях, снимая часть нагрузки с ноги. И такие упражнения мы проделывали несколько раз на дню. Отношение ко мне было как к полезной вещи – вокруг ходили татары и их домочадцы, но меня никто не замечал, я как будто был в шапке-невидимке.

Даже пообщаться было не с кем. Русских рабов в этом улусе не было. Наконец настал день, когда бей отбросил костыли и, прихрамывая, пошел сам. Я успокоил бея, заверив, что через одну луну – через месяц по-русски – он будет ходить нормально, ранее, когда снял лубки, я измерил длину обеих ног, длина была одинакова. Бывает после травмы, когда кости срастаются неправильно, одна нога становится короче и человек хромает.

Так, в частности, случилось с Тамерланом – его еще называли железным старцем или хромым Тимуром.

По случаю выздоровления бей устроил той – праздник по-русски. В селении резали баранов, пекли в круглых печах лепешки, в котлах в масле шипели мучные шарики, которые сверху посыпались тертым козьим сыром, к юртам несли большие кувшины с кумысом.

Перед юртой бея расстелили ковры, на которых, скрестив ноги, восседали мужчины. Перед каждым стояло угощение – жареная и вареная баранина, овечий и козий сыры, творог горками, лепешки, рыба соленая, вареная и жареная, были кушанья, названий которых я не знал. Женщины только прислуживали: подносили миски с едой, кувшины с кумысом, убирали кости. Я сидел невдалеке от юрты, глотал слюни. Кто пригласит раба за стол?

Несколько дней я ничего не делал, отсиживался в юрте, на улице уже было холодно, с неба срывался снежок. За лечение бей бросил мне свой кожаный, еще не дырявый зимний халат на толстом войлоке.

Однажды ближе к вечеру на арбе с погонщиком подъехал старый татарин, что стоял у меня за спиной во время осмотра бея после ранения. О чем-то долго разговаривали с беем, временами срываясь на повышенные тона. Я улавливал, что речь шла обо мне, но о чем конкретно, понять было невозможно. Наконец, разговор стих, старик выглянул из юрты и поманил меня пальцем. В юрте горел небольшой очаг и было тепло, блики от костра давали скудный свет. На плохом русском старый татарин объяснил, что забирает меня с собой, в Казань, он теперь будет моим новым хозяином. Выбирать не приходилось, меня просто ставили в известность. В путь мы тронулись утром, лишь перекусив вчерашними лепешками с молоком. На арбе трясло немилосердно, старик молчал, видимо, к тряске привык. Ноги в разбитых сапогах мерзли, и я периодически соскакивал с арбы и бежал рядом, чтобы согреться. Остановились на ночлег в каком-то ауле из одного глинобитного домика и десятка юрт вокруг. Старик бросил несколько медных монет пастуху, нас покормили бараньей похлебкой и указали на коврики в юрте. Таким образом мы добирались до Казани пять дней.

На всем пути к нам подскакивали татарские вооруженные разъезды, спрашивали, кто такие и по какой надобности. Вот и попробуй сбеги – далеко ли уйти сможешь? До первого разъезда, где тебя или убьют, или снова аркан на шею.

К вечеру пятого дня показались крепостные стены Казани, высокие башни минаретов. Мы беспрепятственно въехали в ворота, стражники подобострастно кивнули старику в чалме. На меня никто не обратил внимания. Ну, едет хозяин с рабом, что здесь такого?

Мы подъехали к солидному каменному дому за высоким забором. Ворота открылись, и мы въехали. Дворик был невелик, но уютен – с бассейном, который сейчас по зиме был пуст и лишь припорошен снежком, с навесом для чайных церемоний. Меня завели в комнату, указали на коврик. В комнате было тепло, я устал и заснул мгновенно. Мне показалось, что не успел я уснуть, как над головой раздались крики муэдзина. Тело ломило, голова была тяжелой. Зашедший слуга поманил меня за собой. В комнате, в которую меня ввели, сидели вчерашний старик и средних лет дородный татарин, оба в шитых золотом халатах и зеленых чалмах. Я поклонился и застыл у двери.

– Проходи, садись, – на хорошем русском языке сказал татарин. Старик лишь покачал головой в приветствии. Я уселся, подогнув ноги.

Гость представился:

– Меня звать Вагиф, я лекарь визиря. Мне рассказывал о тебе достопочтенный Юсуф. Он видел, как ты оказывал помощь раненому бею из Тюбек-Чекурги. Его удивили твои умения. У нас, в Казанском ханстве, так не лечат.

В этом месте я чуть не сказал – да так и на Руси, и в Европе не лечат, но вовремя удержался.

– Поскольку ты теперь в рабстве у достопочтенного Юсуфа, – татарин отвесил поклон в сторону старика, – я хотел бы, чтобы ты показал мне свое умение. Хочешь, я буду платить твоему хозяину – старик негодующе замахал руками – и ты будешь жить у него, хочешь, я перекуплю тебя и ты будешь жить со мной. Согласен ли ты поделиться своими сокровенными знаниями? Как образованные люди мы понимаем, что заставить человека делиться знаниями из-под палки невозможно, так можно только заставить собирать дрова или месить глину. Такие знания, как у тебя, – это драгоценный камень, который необходимо беречь. Мы обязуемся в случае твоего согласия вволю тебя кормить и поить, одеть и обуть подобающим образом, а не в эти лохмотья, дадим тебе слуг и женщину для услады тела. Ты будешь свободно ходить по городу, и тебе на шею не наденут ошейник раба. Будет лишь один запрет – ты не можешь выходить за ворота города. Согласен ли ты?

Что мне оставалось? Голод не тетка, да и зима на дворе. Долго протянуть на тяжелой физической работе и скудной пище не удавалось никому.

– Я согласен, но при одном условии – не пытаться оспорить мои познания, не нравится – не слушайте и не используйте.

Вагиф кивнул:

– Да, подходит. А теперь слуга проводит тебя на обед. Как звать тебя и откуда ты будешь?

– Звать меня Юрий, я из Рязани.

Я начал рассказывать про пленение, но Вагиф меня перебил:

– Нам это неинтересно. Об остальном поговорим позже.

После завтрака я пошел вслед за повозкой Вагифа. Идти пришлось недалеко, и я с интересом поглядывал по сторонам – дома, в отличие от русских городов, были почти все каменные и стояли за высокими глухими заборами. Улочки узкие, рядом в канаве текли нечистоты, распространявшие зловонный запах. Похоже, и в Казани были незнакомы с канализацией или выгребными ямами.

Дом Вагифа был похож на дом моего нынешнего хозяина – старика. Почти такой же двор, только размером побольше, во дворе замерзший бассейн, только вот окна в доме были узорчатые, с цветными стеклами. Смотрелось красиво. Вылезший из возка Вагиф провел меня в дом, показал мою комнату на первом этаже, недалеко от кухни, судя по запахам. Хлопнул в ладоши – к нам подбежал слуга. Вагиф что-то быстро проговорил по-татарски. В комнате мы уселись на коврики.

– Плохо, что ты не говоришь по-татарски. Теперь к тебе каждый день будет приходить учитель – мой слуга, и ты будешь изучать язык правоверных, это большая честь для тебя.

Я склонился в поклоне.

– Что тебе необходимо, чтобы ты плодотворно передавал мне свои знания?

– Бумага, господин Вагиф, писала и много хлебного вина.

Вагиф поморщился:

– Коран запрещает употреблять правоверному вино.

– Вино нужно для врачевания, а не для питья, – пояснил я.

– Хоп, якши. Сегодня пока отдыхай, тебе принесут одежду, – и вышел.

Вскоре ко мне пришел слуга, в руках он держал кучу разноцветных тряпок. Это оказались халаты – зимний – для улицы – и легкий – для дома, шаровары, пояс, тюбетейка и лисья шапка, а также сапоги и тапочки без задников с загнутыми носками для дома. Я переоделся, почти все было впору.

Одну часть обещания Вагиф сдержал – переодевшись, я выглядел как татарин средней руки, но выдавало русское лицо – широкие серые глаза и русая шевелюра, борода, правда, у меня была черная.

Впорхнула девушка лет пятнадцати – то ли служанка, то ли дочь Вагифа – принесла на подносе лепешки и кувшин кумыса.

После обеда или полдника – я и сам не понял – вошел пожилой слуга – Мустафа, как он представился. Мы стали изучать татарский язык – он называл вещь или действие по-русски, затем медленно по-татарски, добиваясь от меня правильного, чистого произношения. Большими способностями лингвиста я не обладал, но не зря говорится – терпение и труд все перетрут.

До самого вечера мы изучали язык, и Мустафа отстал от меня, когда я взмолился – голова уже не соображает, дай передохнуть.

Вечером меня покормили вареной бараниной с лепешками и отваром сухофруктов. После сна и легкого завтрака ко мне пришел Вагиф:

– Для начала мы будем заниматься по утрам врачеванием, после обеда я иду во дворец к визирю, ты учишь татарский язык, – сразу все расставил по своим местам.

Начали мы с азов – сначала я попытался узнать от Вагифа, насколько он знает анатомию, имеет ли понятие об асептике и антисептике (для тех, кто не знает, – о стерильности), какие болезни знает и чем лечит. Разговор пока строился в виде интервью, причем больше говорил Вагиф, а я внимательно слушал. Кое-какие вещи были разумные, что-то просто наивное и смешное, но травы Вагиф знал хорошо. Полдня за разговором пролетело незаметно. После обеда изучение татарского языка. Вечером ужин и сон.

От обильного словоблудия почти в течение всего дня уставал даже язык. Выяснив уровень подготовки Вагифа и поразившись дремучести его знаний по некоторым вопросам, утренний урок я начал с азов – где расположено сердце, почки и где проходят сосуды, для чего нужны легкие и много чего другое. Здесь и пригодилась бумага – я показывал на пальцах, рисовал на бумаге, затем Вагиф хлопнул в ладоши – вошел слуга. Вагиф приказал ему раздеться донага, и я показывал, где лучше прощупывать пульс, определять отеки, как осматривать язык. Так теперь у нас было каждый день, за исключением пятницы – у мусульман это был день отдыха.

За месяц учебы я вкратце пояснил Вагифу анатомию и физиологию человека, правила первичного осмотра и азы стерильности. Теперь Вагиф понял, для чего нужно хлебное вино и как и чем обрабатывать руки. Его уважение ко мне росло, он не раз восклицал:

– Твои познания велики, Юрий! Я хотел бы, как губка впитывать драгоценные крупицы знаний, которыми ты обладаешь. Велик Аллах, когда свел меня с тобой. Я обучался в Турции и Персии, я даже ездил в Самарканд, но, поверь, никто и нигде так понятно не объяснял, как ты. Ты очень хороший врачеватель. До встречи с тобой я думал, что в Казани я лучший, но Аллах вразумил меня: воистину гордыня – грех.

Надо отдать ему должное, был он умен и сообразителен – много усваивал сразу, но были моменты, которые приходилось объяснять по многу раз, показывая на примерах. Сказывалась отсталость общей культуры, хотя Вагиф владел на приличном уровне четырьмя языками, быстро писал и читал. Как-то по ходу занятий мы коснулись арифметического счета – арабскими и римскими цифрами. Вагиф считал долго, я показал ему на бумаге как умножать и делить столбиком. Теперь мы занимались и математикой. Мне интересно было смотреть, как быстро рос и впитывал знания этот мужчина. Ум его был как вспаханное и незасеянное поле. Через два месяца занятий я уже сносно мог говорить по-татарски, но писать не умел, алфавит был арабский. Мой ученик так же преуспел во многом. Постепенно он начал советоваться со мной по своим больным – он подробно описывал симптомы, я пытался направить его в нужное русло. Дни летели за днями, постепенно теплело, и пришла весна. Воздух был напоен ароматами цветущих трав и деревьев, прилетели перелетные птицы, хотелось, ох как хотелось домой, обнять Настю, не слышать заунывных криков муэдзинов, поесть сала с прожилками мяса, выпить водочки, сходить в парную. Только человек, лишившийся всего окружающего его привычного быта, начинает ценить даже мелочи.

Вагиф как лекарь рос, круг его пациентов расширялся, росли и доходы. Но до сих пор я практически не выходил из дома, занятия проходили дома, и с пациентами я не встречался. Руки уже чесались, так хотелось поработать, учить и лечить все-таки вещи разные. Вещей в моей комнате прибавлялось, Вагиф изредка дарил подарки – то туфли из мягкой кожи без задников, то кафтан. Однажды принес нечто вроде шахмат – клетчатая доска и фигурки из слоновьих бивней. Правила почти не отличались от шахматных. В институтском общежитии студенты частенько поигрывали в шахматы, коротая время, и играл я неплохо. Из нескольких партий я выиграл все. Вагиф обидчиво надул губы:

– Я думал научить тебя играть в индийскую игру, а ты, оказывается, сам можешь научить кого угодно. Этой игрой увлекаются при дворе самого хана, он очень сильный игрок. А ты можешь сыграть с советником визиря? Лучше его никто не играет, можно даже сделать ставки.

Я пожал плечами – попробовать можно, все ж развлечение, а вот выиграть – не знаю, насколько силен в шахматах советник. Глаза Вагифа возбужденно заблестели. Видно, он строил в отношении меня какие-то свои планы.

Через несколько дней, вечером, Вагиф предупредил – завтра идем во дворец к советнику, одеться в лучшие одежды. Можно подумать, у меня был выбор одежды.

С утра мы на повозке Вагифа отправились во дворец. Высокие стены и башни, везде мозаика и ажурные плетения окон. Стены и полы во множестве украшены коврами. Впечатление производило даже на меня, что говорить про местных. Вагиф завел меня в комнату, за низким столиком, на подушке, скрестив ноги, сидел советник. Был он стар и седа его борода, но не по-старчески живые глаза светились умом и достоинством. Мы низко поклонились. Разговаривали на татарском, я еще не так быстро, как хотел, но уже довольно чисто, не приходилось мучительно подбирать слова. После по‑восточному витиеватых приветствий Вагиф сказал:

– Вот мой раб, он хорошо играет в шахматы, ты хотел сыграть с сильным противником – вот он.

Мы сели играть. Играл старик неплохо. Но не чувствовалось школы. После трех проигранных вчистую партий советник слегка огорчился:

– А еще во что играть можешь?

– Есть ли нарды?

Вагиф и советник не поняли, тогда я объяснил. «Да, – закивали они, – есть, только называются не так». Советник дернул за шнурок, висевший рядом со шторой, в дверях возник слуга, вернувшись, он принес нарды. Я переспросил правила игры, они были похожи с нашими длинными. Игра пошла с попеременным успехом, две партии я выиграл, три проиграл. Советник, вероятно, утомился, встал, поблагодарил за игру и сказал Вагифу:

– У твоего раба быстрый ум и хорошая память.

Мы откланялись, Вагиф вывел меня за пределы дворца, и я один пешком пошел к дому Вагифа. История имела продолжение – через неделю нас снова пригласили во дворец визиря, на этот раз к самому визирю. Вагиф по дороге наставлял – спиной к визирю не поворачивайся, не перечь, когда будешь кланяться при входе, не поднимайся, пока не позволят.

Въехав во дворец, мы длинными, запутанными коридорами прошли к визирю. По дороге нам несколько раз преграждали дорогу здоровенные стражники при оружии, но, опознав и переговорив с Вагифом, пропускали дальше.

Вошли в комнату, и не успел я ничего разглядеть, как Вагиф бухнулся на колени и дернул меня за полу халата. Я тоже упал на колени и руками оперся о пол. В такой позе прошло несколько минут.

– Встаньте!

Сидя на низенькой скамеечке перед низким столиком, на нас глядел высокий статный усатый татарин, с горделивой осанкой и властным выражением лица.

– Подойдите ближе.

Мы исполнили. Вокруг визиря стояли приближенные, среди которых я узнал советника.

– Кто из вас играет в индийскую игру?

Я поклонился.

– Садись.

Сел. Перед нами поставили доску и расставили фигуры. Наверное, в мое время это было бы целым достоянием. Король отлит из золота, ферзь – из серебра. Каждая фигура вырезана из самоцветов разного цвета – зеленого, синего, розового. Тщательно сделана каждая деталь, даже копья у пешек. Я невольно залюбовался, слегка поглаживая фигуры.

Визирь с удовлетворением и самодовольством взирал на меня, видно, моя реакция пришлась ему по вкусу.

Начали играть. Играл визирь хорошо, чувствовалась богатая практика, мы были на равных. Игра закончилась приблизительно с равным счетом. Наконец, визирь встал, и тут же вскочили все окружающие.

– Я доволен твоей игрой, урус. Давно я не сражался с равным противником. Мне пора заняться государственными делами, но по моему велению ты будешь приходить ко мне на игру.

Я поклонился, памятуя наставления Вагифа. На стол между шахматными фигурами что-то упало. Я поднял голову – визирь, сняв с пальца перстень, бросил его на шахматную доску.

– По этому перстню тебя будут беспрепятственно пропускать ко мне.

Бормоча слова благодарности, я склонился в поклоне.

С этого дня несколько раз в неделю, когда присылали гонца, я ходил во дворец играть в шахматы. С практикой восстанавливал старые навыки, вспоминались какие-то отрывки из партий Алехина, Капабланки, Карпова, Каспарова.

Окружавшие визиря приближенные наперебой приглашали к себе домой поучить их игре, причем за солидное вознаграждение. Несколько таких предложений я принял, и у меня в кармане впервые с момента пленения зазвенели монеты – серебряные дирхемы, нагаты и несколько золотых. Знатные вельможи не гнушались зазвать в свой дом пленного уруса, но мало кто знал, что основное мое умение во врачевании.

Глава 11

Однажды ночью, во внеурочное время, в ворота сильно постучали и зычно крикнули:

– Вагиф, по велению визиря тебя срочно вызывают во дворец!

На улице гарцевали на лошадях несколько татар. Вагиф быстро собрался, сел в свою повозку и отбыл.

«Видно, что-то случилось», – подумал я.

Немного поворочавшись в своей постели, стал придремывать, когда стук в ворота повторился:

– Именем визиря – откройте ворота!

Испуганные слуги бросились открывать. Во двор влетел всадник:

– Кто здесь лекарь Юрий?

Я поднялся с постели, накинул халат и вышел.

– Быстро собирайся и немедля во дворец визиря!

Я понял, что случилось серьезное, быстро оделся и, захватив сумку с инструментами, вышел. Гонец сильной рукой схватил меня за шиворот и помог подняться на лошадь, посадив за собой. Мы поскакали во дворец. Меня провели в большую, богато убранную комнату, где я увидел Вагифа, визиря и его советника.

На широкой кровати под балдахином лежал подросток. Даже едва войдя, можно было предположить, что болен он серьезно – на лбу крупные капли пота, на лице страдальческое выражение, лежит на боку, прижимая руки к животу.

Я упал на колени и низко склонился, приветствуя визиря. В нарушение дворцового этикета визирь быстрым шагом подошел ко мне и поднял за руку.

– Я узнал, что ты не только умеешь играть в шахматы, но и умелый лекарь. Мой единственный сын и наследник, мой дорогой Мустафа, тяжело заболел. Спаси его, и я выполню твое любое желание, иначе… – он сделал красноречивый жест поперек горла.

Я подошел к Вагифу, тот был бледен. Поклонившись визирю, я сказал, что сделаю все, что смогу, а сейчас прошу покинуть комнату. Все, кроме Вагифа, вышли. После беглого осмотра и расспроса Мустафы стало ясно – у пациента острый аппендицит. Я сказал Вагифу – только срочная операция может спасти мальчика. Тот в страхе отшатнулся:

– Никто и никогда в Казанском ханстве этого не делал. Если парень умрет, нам обоим отрубят головы!

– Если операцию не сделать, он все равно умрет, и мы умрем тоже, а так у нас есть шанс. Спасая его, мы спасаем себя!

После краткого, но мучительного раздумья Вагиф кивнул.

– Будешь мне помогать!

Придворный лекарь в страхе попятился, уперся спиной в стену, глаза его выражали страх.

– Ты только делай, что я скажу!

Он замотал головой.

– Распорядись, чтобы принесли стол и лучше осветили комнату, а также нужны несколько зеркал и веревки.

Все требуемое принесли быстро. Зеркала на веревках я подвесил над столом, рядом поставил подсвечники с горящими свечами. Парня переложили на стол, напоили настойкой с опием, пока лекарство не начало действовать, приготовили инструменты и вымыли руки. Обработав хлебным вином живот, приступили. Разрезав кожу, начал шить кровоточащие сосуды, дальше рассек клетчатку и мышцы, снова начал перевязывать шелком сосуды. Парень стонал, напрягал живот. Долго он не выдержит, если будет кровопотеря или болевой шок, от которого он может умереть, мы надолго его не переживем.

Свет тускловатый, свечи мерцали, но моя придумка с зеркалами хоть как-то помогала осветить операционное поле. Наконец я добрался до аппендикса. Отросток был воспален, выглядел, как мешочек с гноем, слава богу до перфорации дело не дошло. Осторожно наложил круговые швы и пересек аппендикс, вытащил его из живота и отбросил. Вагиф, широко раскрыв глаза, вовсю смотрел на ход операции, стараясь ничего не упустить. Его участие ограничивалось в подавании инструментов по моей команде.

Проревизировав брюшную полость, я послойно ушил рану. Еще раз протерли живот хлебным вином и наложили повязку. Отмыв от крови свои руки, осторожно перенесли парня в кровать. С его губ иногда срывался стон, но в целом парень держался молодцом. По моим прикидкам на операцию ушло чуть больше получаса. Да, больше парню и выдержать было бы тяжело. Теперь бы его выходить, сделана только половина дела. Это была моя первая аппендектомия в новой ипостаси, даже в Рязани, в лучших условиях, мне не приходилось ее выполнять. Мы устало уселись по обе стороны кровати, помолчали.

– Юрий, ты великий лекарь. Я нигде даже не слышал, чтобы выполняли такое!

Я усмехнулся, как приперло, так и Юрием назвал. Ночью мы вдвоем не сомкнули глаз, я посматривал – не кровит ли повязка. Вагиф промакивал пот со лба Мустафы. Намучившись, парень забылся беспокойным сном. С первыми криками муэдзина в комнату быстрым шагом вошел визирь. Свита, как я успел заметить, осталась за дверью. Кинув взгляд на спящего сына, визирь спросил:

– Что, будет жить? Ему лучше? Я вижу он спит.

– Да, мы убрали гной из его живота, теперь его жизнь в руках Аллаха, – ответил я и показал на удаленный аппендикс.

– Если что-то надо, только скажите страже у дверей, а сейчас поешьте, вам нужны силы.

По хлопку ладоней в комнату вошли слуги, внося подносы с едой.

– Мальчику пока ничего не давать, даже пить, только когда я разрешу!

Визирь кивнул:

– Слуги будут делать только то, что скажешь.

Мы поели, и подносы унесли. Мы с Вагифом договорились меняться через некоторое время, он был уже достаточно опытен, чтобы почувствовать внезапное ухудшение. Что проку было сидеть вдвоем, если нам придется сидеть у кровати Мустафы не одни сутки. Без отдыха наших сил более чем на два-три дня не хватит. Не мудрствуя лукаво я улегся на пол, на ковер, и тут же заснул – сказались усталость и нервное напряжение. Поспать удалось часа четыре – разбудил Вагиф, я испуганно вскинулся – думал, с оперированным чего стряслось. Подошел к Мустафе – дыхание было ровным, лоб на ощупь обычной температуры, шов не кровил, парень спокойно спал – сказывалось влияние опиума. У Вагифа слипались глаза, и стоило мне указать ему на ковер, как он тут же упал и уснул. Так, по очереди меняя друг друга, мы провели трое суток. Парень явно выкарабкивался – меньше стал спать, просил кушать, потихоньку спину стали поднимать на высокие подушки в полусидячее положение. На четвертый день на лице появилась улыбка, и мы осторожно посадили его в постели. Мустафа попросил книгу, и, по нашей просьбе, ему принесли какую-то книгу на арабском. Вообще парень был спокойным, хлопот капризами не доставлял. Несколько раз на дню заходил сам визирь – вечером сидел дольше, утром несколько минут. Видно было, что улучшающееся состояние сына успокаивало отцовскую душу, на его властном лице, когда он разговаривал с сыном, мелькала улыбка.

Через пару дней я осмотрел рану и, признав состояние удовлетворительным, снял швы.

Еще медленно – сказывалась слабость – парень ходил по комнате. Я решил продлить наблюдение еще на два-три дня. Дела быстро шли на поправку, и к пятнице, дню отдыха мусульман, мы с удовлетворением доложили визирю, который успел проведать сына, что мальчик здоров, в нашем наблюдении не нуждается. Визирь слегка склонил голову и спросил Вагифа:

– Что желаешь за труды?

Вагиф ничтоже сумняшеся попросил дом. Визирь благосклонно кивнул и повернул голову ко мне.

– А ты, урус?

– Свободы!

– А разве ты не свободен? Я не вижу на твоей шее ошейник, на ухе не висит серьга раба, ты свободно ходишь по Казани, с тобой рады сыграть в индийскую игру самые видные вельможи, одет ты почти как Вагиф. Что же тебе надо?

– Достойный визирь, даже если птичка сидит в золотой клетке и ест отборное зерно, это не заменит свободу. Я спас жизнь твоему сыну, и у меня тоже есть семья в Рязани, кто позаботится о моем сыне?

Упоминание о сыне подействовало. Видно было, что отпускать меня ему решительно не хотелось, но не сдержать данного слова – уронить честь.

– Хорошо, урус! Вот тебе золотой дирхем, мой перстень послужит тебе пропуском, я тебе дам тамгу, чтобы стража не задержала, отправляйся к себе домой.

Я низко поклонился и как мог поблагодарил визиря, тот усмехнулся и вышел. Ко мне подскочил Вагиф и стал уговаривать остаться:

– Ты же видишь, как к тебе относится визирь, я тебе отдам старый дом, мы вместе будем врачевать.

Я отказался и, попрощавшись с Вагифом, пошел к пристани. Сумка с инструментами была при мне, в кармане звенела ранее заработанная мелочь, а больше никакого имущества у меня не было, ни с кем здесь я близко не сошелся – чужой город, другое вероисповедание, – и прощаться мне было не с кем.

У причалов стояло несколько судов, в двух из них я опознал русские ладьи. Подошел поближе – на палубе бегали русские люди, перетаскивая в трюм бочки и тюки.

– Кто владелец или кормчий?

С кормы спустился мужчина с покрасневшим, продубленным солнцем и водою лицом.

– Почто кричишь, басурманин?

– Да русский я, русский. На судне домой хочу попасть.

– А одежда почто татарская?

– В плену я был, вот одежда ихняя, ты не волнуйся, деньги за провоз у меня есть.

– Да нет, паря, мы вниз по Итилю идем, к Астрахани, не по пути тебе, вон, вишь, ушкуй стоит, вот он вверх идет, к Москве-городу, у них спросись.

Я подошел к ушкую, навстречу по сходням быстро сбежал купеческого вида щуплый чернявый мужичок.

– Чья ладья, мил человек?

– Моя, чего надобно?

– Да вот не возьмешь ли на Русь, вон с той ладьи сказывали, до Москвы идете.

– Завтра отплываем, а сколько вас, да велик ли груз?

– Один я, все вещи со мной.

– Татарин, что ли?

– Русский, одежда только татарская.

– Ежели с харчами, то возьму золотой, и во время авралов помогать будешь.

Купец помял в кулаке бородку:

– А не беглый? Мимо татарских застав проплывать будем, живо скрутят.

– Нет, у меня и тамга есть.

– Ну коли так, приходи поутру, к отплытию.

– Дозволь на судне переночевать, год в плену был, русского языка не слышал.

– Что ж, деньги вперед, и проходи.

Я достал из кармана – кошелем не обзавелся, хранить было нечего – золотой и отдал купцу. Тот попробовал его на зуб и кивнул:

– Пойдем, покажу твое место.

Я подхватил сумку и пошел на судно. Ушкуй был невелик, метров пятнадцать в длину, пузат, под верхней палубой был трюм. Люки были открыты, трюм проветривался, груза было немного, расторговались, видно, удачно.

Сумку с инструментами я положил от воды подальше, в трюм, мне же дали место на палубе, под куском парусины. Мне показалось, что даже воздух на палубе пах как-то по-особенному, родной, что ли? Я улегся на палубу и задремал. Так спокойно на душе давненько не было. Если все пойдет хорошо, через две недели обниму Настеньку, отосплюсь на мягкой перине, в баньку схожу, сальца поем. Соскучился я по салу с черным хлебом.

Солнце пригревало не по-весеннему тепло, и я заснул. Вечером меня растолкал купец:

– Эй, хороший человек, ужин готов, кушать будешь ли?

Я с готовностью поднялся, представился:

– Юрий, лекарь из Рязани.

– Петр, торговый человек, из Пскова.

Мы подошли к мачте, у сложенного паруса сидела вокруг котла с варевом команда из двенадцати человек. Все ожидали хозяина, каждый держал в руке свою ложку. Вот незадача, ложки-то у меня не было. Плов татары ели руками, кумыс или похлебку пили из пиал, выручил купец, дав новую деревянную ложку:

– Я тут запас их держу, не все попутчики с ложками бывают, а для странствующего – это первое дело!

С этими словами, перекрестившись, запустил свою ложку в котел, за ним по очереди остальные. Это был кулеш с мясом и салом, с ржаным хлебом. Наелся я от души. Запили ужин сытом, а не надоевшим кумысом. Сытый, довольный я улегся спать. Утром проснулся от беготни команды и скрипа уключин. Под веслами ушкуй отходил от пристани, тихо журчала за бортом вода, все дальше и дальше удалялись мы от Казани. Мимо нас тянулись берега, покрытые свежей зеленой травой. На лугах паслись стада овец и коней. Прощай, Татария! Команда поставила парус, и попутный ветер увеличил ход. Весла уложили вдоль бортов, команда занялась своими делами, от очага, выложенного на месте железа, потянуло дымком и запахом варева. На небе не было ни тучки, я наслаждался покоем и бездельем. По большому счету это была большая удача – не многим удавалось вернуться из плена домой. Я стал у борта, облокотившись на поручни, и бездумно глядел на воду и проплывающие берега. Безмятежность поселилась в моей душе.

Позвали на поздний завтрак – каша и вареная рыба. После еды потянуло в сон, сопротивляться я не стал. Встав отдохнувшим, я подошел к купцу, что стоял на корме, рядом с кормчим.

– Петр, не найдется ли кусок сала, заплачу отдельно.

Петр засмеялся:

– Все русские из Казанского али Крымского ханства об одном просят. Есть немного, но для тебя не жалко.

Я с такой жадностью вцепился зубами в кусок, что уже не мог оторваться, пока не доел.

– Ну, спасибо, Петр, уважил!

– А как ты в плену оказался?

Торопиться было некуда, и я рассказал о дороге из Москвы в Рязань, о разбойниках. При упоминании пузатого владельца ладьи купец и кормчий переглянулись:

– Э, так вот чем он промышляет. Были, были у нас нехорошие мысли. Давно ведь по Итилю да Оке плаваем с товаром, иногда встречаемся, только не видели никогда, как он товар на пристани грузит. Надоть в Тайный приказ обсказать – пусть с пристрастием поспрошают. Думал, людей в рабство в Татарву али крымчакам, так и концы в воду.

Дальнейшее мое повествование выслушали с интересом. К концу рассказа недалеко от нас стояло полкоманды, прислушиваясь к разговору. И то – газет, радио нет, любая новость в охотку.

– Ничего, – похлопал меня по плечу купец. – Теперя домой возвертаешься, дома-то есть кто, ждут?

– Должны, коли худого ничего не случилось, сам понимаешь, год дома не был.

Поужинав, улеглись спать. На ночь ушкуй подгоняли к берегу, разводили костер и выставляли охрану. Меня пока никто к работам не привлекал. На третий день пути впереди, прямо на берегу показался небольшой бревенчатый дом, рядом причал и лодки. Река во всю ширину была перекрыта цепью.

– Застава татарская. Сейчас шарить начнут. Эй, убрать парус.

Команда забегала, парус сначала захлопал, обвис и упал на палубу. Ход замедлился, и, почти уткнувшись носом в цепь, мы бросили якорь. Не спеша, вразвалку в лодку сели трое вооруженных татар и погребли в сторону ушкуя. По веревочной лестнице взобрались на палубу, по-хозяйски прошлись по ушкую. На плохом русском, упершись в меня пальцем спросили:

– Кито такой э?

Я ответил на хорошем татарском:

– Еду на родину, вот перстень и тамга визиря казанского.

Лица татар вытянулись от удивления. Молча прочитали тамгу, посмотрели перстень, также молча отошли. Пронесло, с облегчением подумал я. О чем-то переговорив с купцом, татары сели в лодку и отбыли. Через какое-то время цепь ослабла, провиснув ниже днища корабля, и мы вновь подняли парус. Все, теперь я уже на родной земле. Здравствуй, Русь, как я по тебе соскучился! Ей-богу, был бы не на ушкуе, поцеловал бы родную землицу. Проплыв около версты, на левом берегу появился такой же домик с лодками, правда, цепи не было.

– О, – указал Петр на берег, – теперича русская стража да мытари. Сейчас к нам подплывут.

И точно – из домика, что-то дожевывая, выскочили двое ратников в кольчугах и при мечах и с ними один в синем кафтане – мытарь.

Мы снова спустили паруса, бросили якорь. Лодочка подплыла, и люди по веревочному трапу влезли на борт. Мытарь сразу полез в трюм, что-то записывая на листок, посчитав, подошел к купцу.

Дружинники сразу направились ко мне, видно, мое татарское одеяние не внушало доверия.

– Кто таков будешь?

– Русский я, из татарского плена возвращаюсь, вот пришлось татарскую одежду надеть, своя истрепалась.

Дружинники хмыкнули, переглянулись.

– А плывешь куда?

– Домой, в Рязань, семья у меня там.

– А давно ли у басурман в неволе?

– Год минул.

Один из стражников спросил:

– А кто в Рязани воевода?

– Онисим Пафнутьевич.

– Как звать митрополита рязанского?

– Отец Кирилл.

Решив, что проверку я прошел, от меня отошли. Снова вдоль бортов потянулись берега, почти сплошь заросшие густым лесом. Изредка на берегу появлялись люди – вероятно, местные охотники.

День тянулся за днем, движение против течения было небыстрым, хорошо, если дул попутный ветерок, а то команда садилась на весла.

Вечером недалеко от впадения Суры в Волгу подул ветер, небо потемнело, начало погромыхивать и хлынул дождь. Команда спустила парус и на веслах подошла к берегу.

Дождь становился все сильней, переходя в проливной ливень. Быстро стемнело. Часть команды спустилась на берег, устроив из парусины вроде шатра для укрытия от дождя, часть, несшая службу, оставалась на ушкуе. До этого спокойная Волга покрылась барашками волн, ушкуй раскачивался как ванька-встанька. Видимость упала до нескольких метров. Кормчий с ушкуя позвал несколько человек для откачки воды, трюм заливало. Парусина уже промокла сама и от дождя не защищала, костер потух. Люди промокли и озябли. Якорь держал плохо, ушкуй разворачивало по течению. Вдруг кто-то из команды закричал:

– Берегись!

С верховьев Волги по реке неслось что-то темное и громадное. Только приблизившись, я смог рассмотреть, что это был плот. Сделать что-либо никто не успел. Раздался оглушительный треск, крики людей, и от нашего судна осталась лишь носовая часть со свисающими от снастей веревками. Средней части и кормы не было. Остававшиеся на берегу несколько человек кинулись помогать тонувшим, да где там. Через несколько минут на поверхности воды никого не осталось, спасся лишь один человек, которому удалось ухватиться за брошенную веревку. Подавленные, мокрые и голодные смотрели мы на останки корабля. Из оцепенения вывел крик купца:

– Спасайте, что осталось.

Уцелевшие люди кинулись к носовой части корабля, спасая уцелевшие мешки с крупой и товарами. С облегчением я увидел в углу развороченного трюма свою сумку с инструментами. Дружно вытащив на берег уцелевшие вещи, без сил упали на мокрый берег, постепенно сбились в кучу, согревая друг друга телами и пытаясь прикрыться протекающей парусиной. К утру дождь стих, ветер улегся, над нами было синее небо. По воде плыли бревна, вырванные с корнем кусты, перевернутая лодка, очевидно выше по течению ночью тоже бушевала буря. Мы подсчитали запасы – мешок крупы и мешок сушеного мяса, больше из съестного ничего. Было еще несколько тюков из товаров купца. Я подошел к купцу, вид у него был унылый.

– Ты хоть знаешь, где мы находимся?

– Недалеко отсюда Сура в Волгу впадать должна. Эти земли или вотяков, или мордвы. Ежели напасть захотят – туго нам придется. Ханство Казанское недалеко, как бы в полон не попасть.

Видя уныние всегда бодрого купца – да и как не унывать – людей осталось немного, корабль и почти весь товар погибли – я подошел к команде.

– Есть ли у кого оружие?

Почти у всех на поясах были ножи, и нашелся один топор, которым на берегу рубили дрова для костра. Негусто! С таким оружием против сабель или копий почти безоружен и беззащитен.

Мы уселись в кружок, стали думать, как выбраться. Вариантов было несколько – идти по берегу до ближайшего селения – а там как бог даст, второй – сидеть на берегу, дожидаться попутного судна. Спорили до хрипоты, все-таки решили остаться, дожидаясь оказии. За полдня по реке никто не проплыл, видно, натворила буря бед, кто-то оставался у тихой пристани, кто-то пережидал у берега, когда проплывут бревна и другой мусор. Стоит не заметить полузатопленное дерево, и в борту мигом появится пробоина. А как я успел заметить, плавали местные плохо.

Солнце начало пригревать, после беспокойной ночи тянуло в сон. Купец выставил караульного, остальные уснули. Пробуждение было бурным – шум, крики.

Едва разлепив глаза, я увидел летящий в лицо кулак и успел отвернуть голову. На меня навалился здоровый мужик в драном армяке на голое тело, заросший волосами, из щербатого рта отвратительно воняло. Мы сцепились в схватке. Вокруг боролись за свою жизнь мои товарищи, помочь было некому. Кое-как извернувшись, ударил коленом в пах, когда звереватого вида мужик слегка ослабил хватку, выхватил поясной нож и вонзил между ребрер. Уж где уязвимые места, я знал хорошо. Выбравшись из-под мертвого тела, быстро огляделся. На купца навалились двое, я подскочил и ударил ножом в спину – не до церемоний, своих надо выручать, со вторым справился купец. Шум схватки стих. Я обернулся – на утоптанном берегу лежали тела остатков нашей команды и нападавших.

Из живых остались только я и купец.

Приди я на помощь чуть попозже, и его не было бы в живых. Видно, разбойники решили поживиться, рассчитывая на легкую добычу. Нам повезло, что организованы и вооружены они были плохо. Все чужие трупы были в дрянном одеянии, с кривыми ножами.

– Похоже, из ближайшей деревни на промысел пришли, посмотри на ножи – вотякские.

– Убегать отсюда надо, купец, может, это не все, искать этих начнут, нам хана будет, вдвоем не отбиться.

Купец кивнул. Мы собрали ножи, я взял свою сумку, купец нагреб в чью-то рубашку гречневой крупы из мешка, и мы пошли вдоль берега, стараясь побыстрей удалиться от побоища. Конечно, не по-христиански – бросать непогребенные тела своих товарищей, но присоединяться к ним не хотелось. Мы отошли на несколько километров вверх и решили передохнуть. Углубились в лес, чтобы нас не было видно с реки, и рухнули в траву.

– Слушай, купец, а далеко ли до ближайшего русского города?

– До Нижнего верст двести будет, по пути селения есть – Макарьево, Мыски, но до них тоже далеко, да еще если лесом, а не по дороге.

– На дорогу выходить опасно – двое нас только, одежда рваная, в крови, как бы за татей не приняли, запросто на ближайшем дереве вздернуть могут.

Посовещавшись, решили идти вдоль реки, но не по берегу, а по лесу, параллельно реке, углубясь в лес так, чтобы было видно воду.

Движение наше замедлилось, тропинок не было, приходилось пробираться через кустарники, поваленные деревья, обходить бочажины с водой.

Часов через шесть такого движения мы без сил упали на траву. Отдохнув немного, решили развести костер и поесть. Ночью разводить костер было бы рискованно – видно далеко.

Разведя небольшой костерок из сухих валежин, чтобы было меньше дыма, повесили котелок, сварили гречневую кашу. Получилось невкусно – не было соли, масла, сала, но выбирать было не из чего, поели и так. В животе появилась приятная сытость, сил как будто прибавилось. До вечера мы успели еще прошагать часа три. Стемнело. Мы нашли небольшую поляну, поросшую по периметру густым кустарником, и устроились на ночлег. Охрану решили не выставлять, если спать по очереди, ходоки на следующий день из нас будут неважные. Выспались, несмотря на обилие комаров от близкой реки, отлично. Решили сразу и кашу сварить, в животе нести легче, чем на спине. Поели и решили идти, пока не выбьемся из сил. Надо было как можно дальше уносить ноги. Мимо нас посредине реки вниз по течению прошло судно. Мы даже показываться не стали. После полудня вдалеке показалась медленно идущая вверх, в нужную нам сторону, какая-то посудина с парусом. Мы выбрали место на берегу поудобнее, на небольшом изгибе и вглядывались в судно. Кого нам Бог послал – помощь или несчастье? Судно, к нашей неописуемой радости, оказалось русским, мы опознали его по одежде команды и парусу. У татар одежда была других цветов, а на носу судна имелись косые паруса. Когда судно подошло поближе, мы вскочили, стали размахивать руками, громко кричать. Нас заметили, парус упал, и с судна в привязанную к корме лодку опустились двое людей. Судно стояло на якоре, на борту я разглядел двух лучников, державших в руках луки с наложенными стрелами.

Лодка подплыла к берегу, с нее раздался возглас:

– Петр, что ли?

Купец от радости аж подпрыгнул:

– Я, я.

Он пристально вглядывался в людей на лодке, пытаясь узнать знакомца.

Лодка уткнулась носом в прибрежный песок, знакомец Петра снял шлем с бармицей:

– Ваня! – узнал купец. – Ты как здесь оказался?

– Да вот нанялся в охрану к псковскому купцу Варламу, домой идем. А вы как здесь оказались?

– В бурю попали, плотом судно разбило, большая часть команды утопла, оставшихся разбойники побили, ниже по течению.

– Видели, видели мы и плот, и мертвяков на берегу. От плота еле уборонились, хорошо, что поставили судно почти в заводи, а оно, вишь, как с вами-то. Людей с вашего ушкуя схоронили на берегу, негоже бросать на прокорм птицам да зверью. Кое-кто из наших знакомцев своих опознал, все гадали-рядили, какому судну не повезло. А это с тобой кто?

– С Казани, пленник бывший, домой добирается, да вишь, судно у меня затонуло.

– Ну, садитесь, что на берегу стоять.

Мы уселись в лодку и подплыли к судну. Оно было побольше, чем у Петра, и команда была многочисленнее. Нас за руки буквально выдернули из лодки на палубу. Команда собралась рядом с нами, некоторые узнали купца, раздались приветствия. Раздвинув команду, к нам подошел владелец судна.

Поздоровались, купца Петра тот тоже знал, допросов никто не учинял, но мы пересказали случившееся с нами. Нас провели на нос судна, дали по куску хлеба с салом.

– Варева горячего пока нет, попозже накормим.

Мы улеглись отдыхать, за бортом журчала вода, ветер надувал парус, на душе было спокойно. Все-таки я был среди своих.

Без приключений добрались до Нижнего, где судно встало под разгрузку. Из трюма бесконечной чередой грузчики носили тюки, катали бочки. Петр пошел узнать, долгая ли будет стоянка.

– Надо бы торг найти, одежду новую купить, вид у нас непотребный.

– Купить надо бы, да денег нет, – я показал на оторванный карман.

– В долг у хозяина деньги возьмем. Ты в Рязани отдашь, я – в Пскове.

Узнав, что ладья простоит дня два-три, мы отправились на ярмарку. Торговая слава ярмарки была столь велика, что я даже в своем времени был о ней наслышан.

Перед нами предстало необъятное море шатров, палаток, торговых рядов, лавок, повозок, с которых торговали приезжие, каких товаров из дальних стран и местных только не было. Глаза разбегались. Наверно, за несколько дней не обойти. Мы нашли ряды, где продавали одежду. Выбирали по скудным деньгам – взяли по рубашке и штанам, коротким сапожкам. По крайней мере, теперь ничем не отличались от горожан, мы весь день ходили по ярмарке – купец приглядывался к товару, спрашивая цены, я просто глазел. Конечно, хотелось бы привезти своим подарки, да и то хорошо, что живым вырвался из плена.

Проголодавшись и устав, вернулись на судно. Разгрузка его закончилась, трюмы опустели. Поужинав, легли на палубе, поделились впечатлениями о ярмарке и уснули. На следующий день я решил сам походить по Нижнему, посмотреть город. Был он по сравнению с Рязанью огромен. На высоком берегу реки стоял Кремль, от его стен далеко было видно окрест. Смотреть оказалось и не на что, такие же дома, узкие улицы. Единственное место притяжения для местных и гостей – ярмарка. Следующий день просидел на судне, приводя в порядок инструмент – что от ржавчины почистил, что наточил. Утром мы отплыли, на берегу сплошь стояли причалы, сараи для товаров и суда всех размеров из многих стран. Мы двигались медленно, под веслами, от бортов долетали обрывки разговоров на разных языках – псковский или новгородский узнаваемый говорок, жесткая немецкая речь, напевная малороссийская, медленная шведская. Медленно уходил назад великий город, уже и пригородов не стало видно. Кормчий поймал попутный ветерок, команда подняла паруса и облегченно вздохнула. Гнать под веслами груженый корабль не самое легкое дело. На ночевку остановились спать у приголов Павлова под оком городской стражи.

Появившийся мытник ушел ни с чем, торговать здесь мы не собирались. Так же спокойно на следующий день мы переночевали у причалов Мурома. На высоком берегу высились здоровенные колокольни местных церквей. Здесь на берегу мы развели костерок и сытно поужинали. Укладываясь спать, Петр сказал:

– Ну, теперь до Касимова только деревни будут, а до него дня четыре еще плыть, коли ветер попутный будет.

Слова Петра про Касимов разбудили в душе воспоминания – Игнат Лукич, нападение татар, Анастасия. Сон отошел, я крутился на жестком ложе, скорее бы добраться до дома.

Эти четыре дня до Касимова были тягостными, каждый день тянулся как резиновый. Чем ближе мы были, тем больше возрастало мое нетерпение, я возвращался туда, где появился в этом мире. Наконец судно причалило к пристани Касимова на ночевку. Я, предупредив Петра, бросился в город. В первую очередь прибежал в бывший двор Анастасии. Там жили новые хозяева, которые о прежней владелице ничего не знали. Я направился на постоялый двор Игната Лукича. Вот и знакомый забор. Ноги сами ускорили ход, и я почти вбежал в трактир. За стойкой, на своем обычном месте стоял Игнат Лукич. Увидев меня, он охнул и стал мелко креститься:

– Чур меня, чур!

– Ты что, Игнат Лукич, это же я, Кожин, лекарь!

– Так сказывали, тебя в прошлом годе на коломенской дороге разбойники убили, и Прохора тоже. Лошадь с возком нашли, тело Прохора нашли, тебя, правда, везде искали, но никаких следов. Решили – может, в чащу раненый заполз, да там и концы отдал! Где ты был? Садись, рассказывай!

Мы уселись за стол, шустрый служка по знаку хозяина принес вина, закуски.

– Подожди, Лукич. Про моих слышал чего-нибудь, я год никаких известий не имею, в плену у татар был.

– Вон оно как! Анастасия живет в Рязани, там же, в твоем доме, более не знаю ничего, потому как в Рязани сам за этот год не был. Мои сродственники из Рязани ко мне приезжали, сказывали. Тебя там помнят, жалеют. Ну, о себе расскажи.

Я относительно коротко рассказал историю, как съездил в Москву, получил наказ государя и на обратном пути в Рязань попал в плен, как провел этот год, как мне удалось освободиться.

Игнат Лукич слушал со вниманием, периодически восклицая:

– Вон оно как, ну а ты?

Или:

– Я всегда говорил – интересный ты парень, много чего знаешь, видишь – твое умение тебя из плена возвернуло, редко кому из Татарвы удается освободиться. Лично я таких не знаю, давай за твое счастливое освобождение выпьем.

Мы осушили по кубку, закусили. Вокруг нас собрались свободные от работы холопы, зашедшие в трактир мужики. Многие меня узнавали, а тем, кто не слышал моего рассказа, емго пересказывали другие. На моих глазах появлялись новые подробности, которых я и сам не знал. Многие хотели со мной обняться и выпить. Я успел сказать Игнату Лукичу, что утром должен быть на ладье, что стоит у городского причала. Он успокоил:

– Отдыхай спокойно, заслужил, все сделаем.

Утром я очнулся на плывущем корабле, время близилось к полудню. Голова гудела. Я даже не сразу понял, где я и как здесь оказался. Петр со смехом рассказал, что утром подъехала повозка, два холопа перетащили меня на корабль, а краснолицый мужик, хозяин вероятно, поставил со мной рядом узел с продуктами. Я мысленно попросил прощение у Игната Лукича, что не попрощался. Оглянулся вокруг:

– А где же узел?

Петр рассмеялся:

– Да уж я приложился – курочку жареную с командой поделил, тебе вот часть пирогов оставил. Судя по всему тебя хорошо напоили и накормили.

Я попросил:

– Не дай умереть – рассолу!

– Дык, где же я тебе на корабле рассолу возьму?

Петр хитро улыбнулся:

– Вроде в узелке корчага какая-то была.

Он достал и, вынув пробку, понюхал:

– Пиво!

Я протянул руку, но Петр приложился к корчажке сам:

– Хорошее пиво, – и протянул мне.

В несколько глотков я осушил корчагу, в голове прояснилось. Все-таки молодец Игнат Лукич, даже пиво предусмотрел. Мне стало стыдно, что я вчера поспешно убежал в город, не взяв с собой Петра. Ладно, в следующий раз буду предусмотрительней.

Несколько дней прошли быстро, я уже был слегка успокоен новостями от Игната Лукича, однако все это были устаревшие новости. Наконец, стали узнаваться отдельные места, да, вот и лесопилка, что я во Власьеве соорудил. Мне казалось, что судно идет так медленно, что быстрее было бежать бегом. За изгибом реки стали видны крыши сахарного заводика, интересно, как там управляется Тимофей.

Ладно, разберемся по приезде. Вдали показались пригороды Рязани, тянущиеся вдоль городского берега бревенчатые причалы. Добрался!

Глава 12

Поговорив с хозяином, что вернусь утром с долгом за одежду, и прихватив с собой Петра, направился в город. Стражники у городских ворот онемели, увидев меня живым и здоровым.

– Лекарь, ты ли это? Где столько времени пропадал?

– В плену был, сейчас домой тороплюсь, извините, служивые.

Служивые заулыбались и стали оживленно переговариваться. То-то будет разговоров в городе. Мы шли по городу, редкие встречные знакомые удивленно приветствовали, пытались поговорить. С одной стороны, было приятно, что меня здесь помнили, но ноги несли домой, хотелось быстрее добраться до родного гнезда, обнять дорогих моему сердцу людей.

Наконец знакомый переулок. Меня ждала маленькая приятная неожиданность – часть улицы, перед домом и метров по семьдесят в стороны от него, была вымощена дубовыми плахами. Цивилизация, однако. На последних метрах я не выдержал и побежал бегом. Ворота оказались заперты, и я забарабанил кулаком. Через некоторое время раздались неспешные шаги, и незнакомый мужской голос спросил:

– Кого черти носят?

– Быстро открывай, хозяин вернулся!

Застучали засовы, калитка приоткрылась, и со двора выглянул незнакомый мне слуга. Я оттолкнул его и бросился к крыльцу. В это время дверь в дом открылась, и на шум вышла Настя, одета была по-домашнему, в простом сарафане, внешне не изменилась совсем. Увидев меня, охнула и с криком кинулась на шею. Я крепко обнял любимую и впился в ее губы. Через некоторое время, оторвавшись, перевел дыхание:

– Петр, заходи, гостем будешь.

Приказав холопу затворить двери и идти топить баню, мы отправились в дом.

Сели за стол, челядь кинулась собирать ужин. Со второго этажа спустился Мишенька и кинулся ко мне, за минувший год мальчик заметно подрос.

– Рассказывай, где ты был, ведь уезжал ненадолго? Когда приехали ратники и на возке привезли убитого Прохора, я никак не могла поверить, что с тобой плохое случилось. Сердце мне подсказывало, что жив.

Я начал по порядку рассказывать, как ездил в Москву, видел государя-царя, получил важное государственное дело, купил дом в Москве, а на обратном пути напали разбойники, Прохора убили, а я был пленен и продан в рабство татарам в Казанское ханство.

– Да как же ты оттуда выбрался, как выжил?

Почувствовав, что разговоры не кончатся до утра, я попросил покушать и вымыться. Конечно, хорошо бы сначала в баню, но натопить ее дело было не быстрым.

Настя покраснела, вскочила, побежала на кухню, я услышал, как она начала торопить кухарок. Слуги из подвала несли вино, холодное пиво, соления, копчености. Я видел, что в доме все идет налаженным чередом, мои труды не пошли крахом. Вскоре весь стол был покрыт блюдами с мясом, птицей, разносолами, рыбой и выпивкой. На вино мы не налегали, памятуя о бане, а за еду принялись рьяно. И то – какая на корабле пища?

Насытившись и вдоволь наговорившись, мы отправились с Петром в баню, вдоволь нахлестались вениками, попарились, смыли с себя дорожную пыль и грязь. Вышли в предбанник, там уже лежало чистое белье на обоих и стоял жбан свежего пива. Попили пива, попотели, снова по-быстрому обмылись и пошли одеваться. Какое это было блаженство – быть после долгого отсутствия дома, где знаком каждый гвоздь, где тебя никто не будет заставлять делать противное твоему существу. Наконец меня окружают любящие и любимые люди. Зайдя в дом, мы снова уселись за стол и встали, когда желудок уже запросил пощады, показав Петру его комнату, прошли в спальню. Едва войдя, Настя скинула сарафан и рубашку и нагой обняла меня:

– Как я по тебе соскучилась, любимый мой!

Кое-как раздевшись и бросив одежду на пол, мы рухнули в постель.

Утром проснулись рано, надо было покормить Петра и проводить до судна. Не мешкая, покушали, извещенные с вечера кухарки приготовили корзину со снедью, и мы пошли к реке. Корабельные давно уж проснулись и, ожидая нас, кушали, собравшись у костра. Поздоровавшись, я отдал долг за одежду и перевоз хозяину, мы с Петром крепко обнялись на прощание:

– Будешь во Пскове заходи, как меня найти, я тебе обсказал.

– А ты, коли мимо Рязани проплывать будешь, тоже заходи, где дом, уже знаешь. А через какое-то время я переберусь в Москву, если ничего не изменится.

Мы похлопали друг друга по спинам, и Петр взбежал по сходням на борт. Судно медленно отвалило от причала. Гребцы взялись за весла, и ладья вышла на стремнину. Хлопнул, разворачиваясь, парус, и ладья, набирая ход, стала удаляться. До свидания, Петр, – я долго махал рукой на прощание.

Ну что же, пора возвращаться домой и засучивать рукава. Работы накопилось много, как за этот год шли дела на моих предприятиях и в банке, как взлелеянный мною госпиталь? Князя также надо посетить, одно дело важнее другого. Сначала я отправился на княжеский двор, известное дело – начальство должно узнавать новости из первых рук, а не в виде сплетен. Иначе может и обидеться. Стражники немало подивились моему появлению, но пропустили не чинясь, указав, где находится Афанасий. Для начала я решил поговорить с ним. Встретились на заднем дворе, где Афанасий что-то обсуждал с ключником. Радостно обнялись, похлопывая друг друга по плечам.

– Доложили мне уже стражники от городских ворот, что живой воротился, ждал тебя сегодня. Ну, рассказывай.

Мы прошли в его комнату, где я коротко рассказал о своих приключениях.

Лицо его нахмурилось:

– Да, уже не раз слышал я о разбоях на этой дороге, видно, у коломенского воеводы руки не доходят.

Я попросил свидания с князем.

– Так нет его, в Москву царь-государь призвал, ден через двадцать только должон возвернуться.

Ну что же, подождем, тем более у меня есть чем заняться. Пока я плыл на корабле, в голове созрел план – мне страшно хотелось выжечь огнем, стереть с лица земли эту разбойничью шайку, что бесчинствовала в коломенских лесах.

Я посвятил в эти планы Афанасия.

– А чем я могу помочь? Землица та не рязанская, нету над ней власти князя.

– Нет, Афанасий, мне бы людишек, кто оружием хорошо владеет.

– А сколько надо?

– Пешими человек десять да две ладьи с воинами, на каждой тоже по десять.

– Многовато, с воеводой поговори, десяток он сможет выделить, только платить им будешь сам.

Мы прошли к воеводе – Онисиму Пафнутьевичу, изложили ему план. Он поскреб в затылке:

– Могу в отпуск десяток хороших воинов отпустить, а что уж они в отпуске делать будут, это их дело.

Он хитро посмотрел на меня.

– За деньгами дело не станет, – заверил я. – Не одного меня душегубы поймали да в плен басурманам продали, скольких животов лишили, хочу наказать негодяев.

Воевода остро блеснул глазами из-под кустистых бровей:

– Ежели бы ты на потеху какую людей просил, так и разговора бы не было, вижу, дело доброе затеял – землю русскую от разбойников да душегубов очистить, поэтому помогаю, чем могу. Однако князевым повелением отправить его дружину не могу, для отпора врагу она, а не для татей. Сам меня пойми.

Все втроем мы отправились в воинскую избу – некое подобие казармы. Воевода отдал распоряжение, и перед зданием выстроилось около полусотни воинов. Воевода пояснил:

– Кто хочет пойти с лекарем, не в службу, а за деньги, однако придется мечом помахать и не каждому случится назад вернуться.

В строю послышался сдержанный разговор. Откликнулось десятка полтора. Воевода выбрал десяток, подозвал их ко мне. Я сказал, чтоб были готовы и подобрали себе крестьянскую одежду, поедем на крестьянских подводах, не раскрывая себя, вроде как на приманку выманивать будем. Дело оставалось за судами. Я помнил, что напали пешие, но где-то недалеко было разбойничье судно с толстяком-капитаном, где мы и оказались, и хотел перекрыть все пути отступления наверняка. Наказав быть готовыми и ждать моего сигнала, я обратился к воеводе:

– Есть ли у тебя умелый воин и хороший учитель, я хочу брать уроки фехтования – воином мне уже не стать, но в заварушке хотелось бы уметь себя защищать и продать жизнь подороже.

– Как не быть, – прогудел воевода.

Мы зашли в маленькую каморку, прилепившуюся к воинской избе. Там сидел и чинил прохудившиеся штаны уже седой сухонький мужичок.

– Вот, Сидор, умелец на все руки – и мечом в обеих руках, и копьем мастер, и луком не хуже татар владеет. В походы по причине старых ран уже не ходит, но воин знатный.

Внешне мужичок такого впечатления не производил, но договорились ежедневно проводить упражнения с оружием, тем более цена обучения оказалась приемлемой. Заодно воевода подсказал, где мне можно договориться насчет судов. Решив часть вопросов, я направился домой, где пообедал, немного отдохнул и уже на возке с новым кучером Потапом отправился по делам. Первым делом в госпиталь. Здание ничуть не изменилось, из дверей с радостными криками выбежали мои ученики и помощники. Все за прошедший год подросли и возмужали, у юношей – Петра и Михаила – подросли куцые бородки, девушка – Маша – похорошела и округлилась.

– Как вы тут без меня? Справляетесь?

– Делаем, что можем, каждый день болящих принимаем, однако опыта не хватает, времени научиться мало было.

Я посмотрел несколько больных, дал наставления о дальнейшем лечении.

– С завтрашнего дня буду навещать, сложных или непонятных больных оставляйте, будем лечить вместе.

Я обнял своих помощников, поблагодарил, что нашел госпиталь в полном порядке, и вскочил на возок. Следующей целью было посещение банка.

Интересно, как там вложенные деньги?

У дома, нашими стараниями превращенного в банк, стояли несколько купцов, что-то горячо обсуждавших.

Увидя меня, они замолчали и переглянулись, затем поприветствовали. Я миновал двух дюжих привратников у дверей и вошел в здание, сразу пройдя в комнату управляющего – Никиты Иванова. Тот оторвал голову от стопки бумаг, узнал, вскочил из-за стола и кинулся обнимать.

– Да, наслышан я уже от людей о твоем возвращении, никогда не верил, что ты сгинул, как раз сейчас подсчитываю твой барыш, ведь банк процветает, пользуется уважением и доверием. По моим прикидкам, твоя доля с вложенного капитала около пятидесяти тысяч рублей.

Да, прикинул я, неплохо, на один вложенный рубль за год получил четыре. Выгодное дело.

– Хорошо, я заеду завтра, подготовьте расходы и доходы. Хотелось бы посмотреть!

– Вот и славненько, сразу обсудим еще несколько выгодных дел.

На том мы сердечно распрощались. Я заехал на торг. Мое развлекательное заведение действовало исправно, деньги еженедельно сдавались по счету Анастасии, на эти деньги они безбедно и жили без меня целый год. За делами я не заметил, как начало темнеть. Устало сев в возок, бросил кучеру:

– Домой!

Вечером не спеша поужинал, поиграл с Мишей и, сев в кресло, затеял обстоятельный разговор с Настей.

– Дела в городе идут неплохо, на каруселях, в банке и госпитале порядок, дома деньги есть. На днях хочу съездить в деревню, давно во Власьеве не был, надо проверить лесопилку и поглядеть, как идут дела на сахарном заводике, я его еще не видел в действии. – Настя согласно кивала головой. – Вопрос не в этом, что ты скажешь, если мы переедем в Москву? Здешний дом и все имущество придется продать.

– Ой, не знаю, любимый мой. Что сделаешь, то и ладно будет. Я, как нитка за иголкой, за тобой. Тебе решать.

– Отдохну немного, осмотрюсь, да думаю в Москву съездить, долг за дом отдать надо. Плату за работу сторожу да управляющему отдать, к митрополиту Филарету в Кремль сходить: не передумал ли, может, другого кого нашел?

– Не ездил бы ты, Юра. Не дай бог, по дороге опять беда какая случится. Или, если уж так надо, найми ладью, по воде поди спокойнее будет.

– Хорошо, милая, я подумаю.

Говорить, что я решил посчитаться с разбойниками, я не стал. На следующий день, одевшись подобающе, я поехал в храм, надо было посетить митрополита рязанского отца Кирилла. Застал я его в добром здравии, несколько уставшего после заутреннего богослужения. Осеняя себя крестом, низко поклонился. Я помнил, что в разговоре патриарх Филарет опирался на мнение рязанского митрополита.

– Рад видеть тебя живым и в здравии, сын мой! Уже не раз патриарх наш святейший справлялся в грамотках о тебе: почему в Москву не едешь, государеву волю не исполняешь. Отписал я, что пропал после разбойничьего налета по дороге. Бог дал – вернулся!

Я вкратце пересказал свои приключения с пленением и высвобождением. Митрополит слушал заинтересованно, в конце сказал:

– Пошлю с оказией патриарху письмецо, обскажу, почему заминка получилась, об ответе извещу. Наверное, после плена отдохнуть не помешает?

На прощание я положил на стол изрядный кожаный мешочек с серебром – на строительство собора.

С легким сердцем отправился в госпиталь. Помощники подготовили несколько пациентов, вместе с ними обследовали, одному была сделана несложная операция. Я предупредил ребят, что отлучусь на несколько дней. На другой день, встав пораньше и положив приготовленный с вечера узелок с провизией, с кучером Потапом поехал навестить свою деревеньку Власьево. Дорога петляла между речкой и полями и была уже известна. Кучера приходилось направлять, он ехал сюда в первый раз. Подъехав, я прямо не узнал деревеньки, лесопилка расширилась, на окраине стояли новые большие здания сахарного заводика, на перекрестке дорог желтел новыми бревенчатыми стенами постоялый двор с трактиром.

– Хм, неплохо развернулись мужики.

Для начала зашел в трактир, у стойки стоял зять старосты деревни, узнав меня, он низко поклонился:

– Здрав будь, хозяин, давно вас видно не было, в народе говорят – в плену у разбойников были?

– Был, теперь вернулся, угости с дороги.

Трактирщик метнулся в подсобку и вынес корец с пивом. Я приложился – а хорошее пиво, пожалуй, не уступит многим современным сортам.

– К завтрему отчет сделай, – распорядился я и пошел к возку. Интересно было посмотреть на собственное производство.

Управляющий, бывший разорившийся купец Тимофей, встречал у ворот, видно, кто-то из работников успел разглядеть возок. За прошедший год Тимофей раздобрел, животик выпирал над поясом. Во взгляде чувствовалась уверенность.

– Здрав будь, Юрий Григорьевич! Рад видеть тебя, наслышан о твоей беде. Посмотри, какой заводик получился, все работает, качество хорошее, на складах ничего не лежит, купцы оптом забирают.

Сопровожденный управляющим, я прошел по заводику, непорядка не обнаружил, на складе сиротливо лежало несколько сахарных голов.

– Все уже распродано, запасов свеклы нет, ждем нового урожая, я уже договорился о поставках с крестьянами, о прошлом годе не рассчитали, маловато взяли, да и крестьяне в основном рожь да пшеницу растят, только на этот год много посеяно.

Да, это была моя промашка – о заводике подумал, а о сырье – нет.

– Пойдем, Юрий Григорьевич, отчет дам, о прибыли расскажу.

Мы обстоятельно поговорили, и под конец разговора Тимофей достал из стола несколько увесистых мешочков серебра:

– Из прибыли я только людям за работу платил да за закупку свеклы.

Все записи были в полном порядке, как и заводик. Толкового я нашел управляющего, другой бы за год без пригляду или проворовался, или привел завод к краху неумелым руководством. Я поблагодарил Тимофея, отсыпал ему серебра из мешка в качестве премии, чему тот был рад.

– Не тянет свое дело открыть? – спросил я.

– И хочется, и к заводику прикипел – пока строил, людей подбирал, мастера привез, семью сюда перевез да домик отстроил – сердцем прикипел.

Ответ – честный и прямой – мне понравился. Я подумал: если уеду в Москву, будет на кого оставить предприятие, а если дать войти в долю – за дело можно было быть спокойным. Я постепенно начинал готовить свои дела к переезду в Москву.

Заехал на лесопилку – дела шли полным ходом, высились горы опилок, лежали штабеля свежих досок, хлопотали работники. Ко мне с приветствиями подбежал артельный. Хоть я и видел, что дела шли хорошо, прошелся по лесопилке, поинтересовался, как идет сбыт.

– Исправно отправляли в Рязань, в лавку.

– Послушай, артельный, ты ведь знаком с рыбаками из Мыскина?

– Да, господин.

– Как мне договориться, нанять две посудины побольше да ребят, чтобы оружием владели – охотников, дружинников бывших, ополченцев?

– Так, в Мыскино ехать надо, обговаривать.

– А поедешь ли завтра со мной?

– Почто не поехать?

С утра, умостившись на возке, мы отправились в неведомое мне пока Мыскино. Ехали часа два, и, подъехав, я понял, почему деревня так называется. Ока в этом месте делала изгиб, и на мысу стояла рыбацкая деревня.

Почти весь берег был завешан сетями, на берегу лежали лодки, у деревянных причалов было несколько посудин покрупнее. Мы проехали к самому большому дому, где жил староста. По дороге почти у каждого дома мы видели сушащуюся рыбу, с задов дворов вился дымок и доносился запах копченой рыбы. Вся деревня ловила рыбу, сушила ее, вялила, коптила. Прямо не деревня, а один сплошной рыбный цех. Староста, завидев подъехавший возок, сам поспешил открыть калитку:

– Чего изволят господа, рыбки?

Чтобы завязать разговор, взял копченой рыбки – уж больно вкусно пахло. Артельный отошел со старостой в сторону, о чем-то поговорил, затем оба подошли.

– Я бы хотел нанять две ладьи – или ушкуя, или на худой конец большие лодки с командой, лучше, если команда будет уметь управляться с оружием.

Староста хмыкнул и спросил:

– Когда, на какой срок и сколько будешь платить?

Моя просьба его явно не удивила.

Мы договорились о сроках, я дал задаток и еще раз напомнил, что подъеду за день до срока посмотреть суда и людей.

– Не беспокойтесь, господин хороший.

Оставшаяся часть дня прошла в разговорах со старостой Власьева, инспекции полей, просмотре записей о податях в княжескую казну и прочих малоприятных заботах. Вернувшись на следующий день в Рязань, я заехал к знакомому кузнецу, заказал кольчугу, желательно ее было сделать короткой и с рукавами только до локтей. В будущем я думал носить ее скрытно, под рубашкой. Конечно, такая кольчуга – вроде жилета, от меча или сабли при рубящем ударе может и не спасти, но при косом или ударе ножом – вполне. Каждый день в поте лица после обеда я занимался фехтованием саблей, стрельбой из арбалета – из лука было значительно сложнее, обучался владению копьем и кистенем.

Сидор, учитель мой из дружины, сначала посмеивался, блажь, мол, в голову ударила, но по мере того как я втягивался, взялся за дело всерьез. Прошедши схватку с разбойниками, я остро почувствовал свою беспомощность на поле брани, даже разбойники владели холодным оружием лучше меня. Хватит, решил я, если я хочу выжить, надо принимать условия игры, становиться таким же, как все. Идеи гуманизма и всепрощенчества здесь явно не в почете. Сидор владел оружием отменно, но моя реакция была не хуже, а физической силой я смолоду был не обделен. Все чаще и чаще после уроков учитель в поту усаживался на завалинке у дома и говорил:

– Надо было смолоду начинать воинскому делу учиться, давно бы уже воеводой был, есть в тебе талант.

– Во мне талант людей лечить, а не калечить или убивать, а воинское умение мне нужно, дабы в плен не попасть да своей семье при случае жизнь сохранить.

В один из дней я решил сходить на торг – мелькнула в голове одна мысль. Я походил по лавкам оружейников, выбрал себе неплохую саблю в ножнах, длинный прямой кинжал и наконец нашел то, что искал, – кремневый пистолет. Был он, конечно, грубоватый. Я спросил у торговца, есть ли у него порох, пыжи, свинец на пули, продавец оживился, долго лазил под прилавком и вытащил два мешочка – с порохом и свинцом.

– А есть ли у тебя еще пистолет?

– Есть, есть, господин, – он протянул еще один почти такой же, но несколько потертый.

Я пощелкал курками обоих пистолетов. Искру замок высекал исправно.

– Беру оба!

Торговец обрадовался и вручил в качестве подарка пулелейку и мерку для пороха. Вечером уже уставший от дел и фехтования я занимался изготовлением пуль, налил из свинца более сотни пуль и решил завтра выехать из города, опробовать приобретение. Положил в возок чурбачок, который хотел использовать в качестве мишени.

С утра, прихватив пистолеты, пули и порох, я отъехал на возке подальше от города, нашел в лесу большую поляну, поставил чурбачок стоя. Зарядил оба пистолета, прицелился, выстрелил. Меня окутало дымом, отдача была мягче, чем при стрельбе из современных пистолетов. Подошел к чурбаку – сбоку была видна свежая царапина от пули. Так, прицелился из второго пистолета, выстрелил. Когда рассеялся дым, чурбачок лежал, а подойдя к нему, я обнаружил пулю в центре. Теперь я не ставил чурбан, а решил стрелять по спилу – он меньше по размеру. Перезарядив, выстрелил снова. Есть, оба попадания пусть и не в центре, но попали в круг диаметром с локоть. Для гладкоствольного кремневого пистолета с двадцати шагов даже неплохо. Теперь я отошел еще шагов на десять, снова выстрелил, но на этот раз уже не так удачно. Все, понял я, максимум стрельбы – двадцать шагов. Поскольку перезаряжать долго и мешкотно, стрелять надо с близкого расстояния, наверняка. Времени на перезарядку в схватке просто не будет.

Домой я вернулся довольный приобретением, хотя и отдал за пистолеты с припасами большие деньги, все-таки они были большой радостью. Мушкеты у стражников редко, но встречались, пистолетами, знать, не обзаводились. Чтобы ускорить заряжание, я не поленился и дома развесил порох, завернув его в пергаментную, тонкую бумагу, сложил в мешочек, получилось на пятьдесят выстрелов.

Хорошо бы еще что-то вроде гранаты. Лежа в постели, я размышлял, как это можно сделать, и после долгих размышлений что-то стало прорисовываться. Я снова пошел к кузнецу, попросив три-четыре отрезка вроде водопроводной трубы, купил их и снова отправился на торг к уже знакомой лавке.

Увидев меня, оружейник забеспокоился:

– Что-то случилось, товар не понравился?

– Нет, товар я твой опробовал, понравился, нет ли у тебя еще пороха?

– Есть, остался один мешочек, к каждому пистолету я на всякий случай по мешочку брал. А что, неужели уже использовал?

– Нет, просто в запас беру.

– Так ты заходи, если что надо будет, ты в городе второй, кто пистолеты взял, не понимает пока народ огненного боя, боится.

Дома я набил трубки порохом, скатал из бумаги что-то вроде полых карандашей, вставил одним концом в металлические трубки с порохом. Получилось вроде бомбочки.

Осторожно сплющил конец трубки. Ну вот, готово, ждать следующего дня не стал, сел в возок и выехал из города. Доехал до ближайшего леса, нашел яму от упавшей с корнями ели и зажег запальную трубку. Засек по часам время и бросил самодельную бомбу в яму. Через восемь секунд грохнуло, осколки с визгом полетели вверх, уши заложило. Впечатление произвело даже на меня, на неподготовленного – эффект будет сильней.

Я мысленно прикинул – для похода на разбойников все готово, пора собирать людей. Приехав домой, я отправил кучера к дружинникам, сам отправился на торг нанимать лошадей с повозками. Быстро договорился с возничими, заплатил аванс. Подойдя к дому, увидел стоящего у ворот старшего из дружины – Игоря:

– Будьте готовы выступать завтра утром, повозки с возничими будут ждать с утра на торгу, всем одеться, как крестьянам, оружие завернуть в тряпицы, чтобы не бросалось в глаза. Вот аванс вам, – я выдал старшему по десять рублей на одного дружинника.

Игорь кивнул и исчез. Я сел в возок и отправился к Сидору – на последнее мое занятие. Мы вдоволь, до седьмого пота поупражнялись, сели отдохнуть. Я решил приступить к серьезному разговору.

– Сидор, ты хороший воин, но давай смотреть правде в глаза – для походов ты уже староват, да и здоровье твое подпорчено ранениями, как дальше жить собираешься?

Сидор пожал плечами:

– Семьи у меня нет, не сложилось за воинской службой – походы, ранения. Родных у меня тоже нет, уйти некуда. Из воинской избы не гонят, кормят, тем и живу.

– Сидор, я хочу предложить тебе работать у меня.

Воин усмехнулся:

– На воротах охранником быть?

– Нет, охранником, но не на воротах. Хочу предложить тебе быть старшим охранником моего дома и меня самого. Требуется одно – честность и твое согласие. Комнату в доме своем выделю, кормиться будешь с нами, жалованье выделю, об этом поговорим. В помощь себе можешь сам выбрать двух-трех воинов, пусть и бывших, но за них должен сам отвечать. К порядку тебе не привыкать, воинскую службу нес, знаешь.

– Говоришь будто сладко, я за время наших занятий к тебе присмотрелся, с людьми поговорил, кто с тобой дела имел, никто плохого не сказал. Советоваться мне не с кем, а если голову сложу – плакать по мне некому. Согласен!

Мы ударили по рукам:

– А теперь об оплате – будешь получать, как в дружине князя десятник, устраивает тебя?

– Вполне.

– Хорошо, подбирай людей, подойдешь ко мне домой. Правда, несколько дней меня не будет.

Я поднялся уходить, но Сидор, взяв меня за локоть, удержал.

– Слышал я от воинов, завтра собираешься под Коломну?

Я кивнул.

– Возьми меня с собой, пригожусь, и я косточки разомну, и ты меня в деле увидишь.

Я недолго подумал:

– На судно пойдешь ватажкой водить?

– Пойду!

– Подходи завтра к торгу, оттуда тронемся, оденься попроще, чтобы не было видно, что ты воин, оружие возьми по своему разумению, но заверни в тряпицу, раньше времени себя показывать не хочу.

Я отсчитал ему десять рублей серебром – сумма по тем временам приличная, так же как и остальным воинам дружины. Я думаю, в схватке лишних рук не будет. Мы расстались довольные друг другом. Вечером дома предстоял разговор с Анастасией, объяснением я тяготился. Поужинали, я попросил Настю остаться в трапезной, коротко объяснил, не вдаваясь в детали, куда и зачем отправлюсь. Как у всех женщин, были слезы, причитания:

– Ты меня не любишь, зачем уезжаешь, смерти своей ищешь?

Как мог, я ее успокоил, сказал, что это мой долг, не со слизняком же она живет.

Утром встал пораньше, позавтракал. Взял с собой изрядный мешочек серебра – людей кормить-поить надо, да и как приманка серебришко нужно. Подозревал я, что в постоялом дворе перед Коломной не все чисто, ишь как из засады на купцов выскочили, ровно знали. Ничего, отольются кошке мышкины слезы. Конечно, не будь у меня достаточно денег, я не смог бы организовать эту экспедицию, а один не справился бы. Нового кучера Потапа брать с собой не стал, не вояка, а лишний труп мне ни к чему. Приехал на возке на торг, там уже ждали переодетые дружинники, возчики с телегами и Сидор, взявший с собой еще и своего товарища. У товарища лицо и видимые части рук были в шрамах, видно, не в одной сече побывал.

– Вот, хочу взять с собой Ивана, дозволишь ли?

– Мы же договорились, Сидор, что людей подбираешь сам, сам же за них и в ответе.

Я отсчитал Ивану деньги, заплатить всем, кто участвует в походе решил одинаково, все будут рисковать в равной мере. Сидор рядом со мной, дружинники по двое в каждую телегу, и наш поход начался. Для начала мы поехали в рыбацкую деревню Мыскино, надо было посмотреть, кого там собрал староста, от судов и судовой команды зависело многое, я не хотел упустить живоглота из-за малейшей оплошности. Обоз наш растянулся, ехали медленно, глотая пыль. Первыми в деревню въехал наш возок, я направился к уже знакомому дому старосты.

Мы поздоровались, и я сразу решил взять быка за рога:

– Готовы ли суда и люди?

– Да, пойдемте, покажу.

У берега стояли два судна – ушкуй и большая лодка с мачтой под парус. Мы подошли поближе, староста залихватски свистнул, и с бортов посыпалась команда весьма разбойничьего вида. В общей сложности было около тридцати человек. Вооружены были разнообразно – ножами, саблями, кто-то мечом, были и двое лучников. Огнестрельного оружия, как и ожидалось, не было ни у кого.

– Староста, раздал ли ты аванс?

В ответ раздались нестройные вскрики команды:

– Да, получили. А что делать надо?

– Что делать надо, объясню попозже.

Я не хотел раскрывать задачи похода заранее, кто знает, какие у них языки и какие связи среди разбойников. Я старался быть чертовски осторожным, от этого мог зависеть успех.

Посовещавшись с Сидором, я громко сказал:

– На каждое судно сядет мой человек, кормчему подчиняется команда, кормчий подчиняется моему человеку.

Мои слова не очень понравились, но желание хорошо заработать оказалось сильнее. Сидор сел на ушкуй, Иван на лодку. Мы договорились встретиться у деревеньки Белоомут. В этом месте дорога и река сближались, не надо было делать лишний крюк, да и до Коломны был всего день пути, что по дороге, что по воде. На том и расстались. Ко мне на облучок возка сел один из дружинников – все же ехать мягче, да и где видано, чтобы купец ехал без возницы, может вызвать подозрения. До Белоомута ехали два дня, в придорожные трактиры не заезжали, вернее, заезжал я с возничим, покупал пиво, вареных кур, жареное мясо. На ночлег останавливались в лесу. По возможности я старался избежать людных мест. Наконец приехали в нужную нам деревеньку, въехали на берег. Суда стояли недалеко. Я подъехал, ко мне спустились оба кормчих, Сидор и Иван, подошел старший от дружинников Игорь. Я объяснил задачу – одно судно становится выше по течению, другое – ниже Коломны. Задерживаем любое судно, которое попытается удрать, имея на борту толстого краснорожего хозяина. Я постарался описать судно и хозяина подробней. Один из кормчих хмыкнул:

– Похоже, я знаю, о ком речь, не любят его на реке, мутный господин.

– Стоять будете неделю, караулить и днем и ночью, если ничего не произойдет, через неделю собираемся на этом месте. Если случится встретить этого разбойника, попытайтесь задержать, но помните, что вас на судне будут ждать не леденцы, а вооруженные люди. Будьте настороже.

Отпустив людей с судов, я обратился к Игорю.

– Ваша задача самая главная. Перед Коломной оставляете всех возничих на постоялом дворе, деньги я дам, оружие с собой не брать, сложить в одну телегу и загнать в лес, с телегой оставить пятерых воинов. Вы, каждый по одному на телеге, под видом возничих сопровождаете меня, вроде как мы едем обозом из Москвы. Я изображаю богатого купца, что удачно расторговался в столице. Вина не пить, кушать можете, смотрите во все глаза – кто куда пойдет, чем будет интересоваться. Незаметно расскажите мне, как только я пойму, что рыбка проглотила червячка, мы выезжаем на дорогу, на опушке присоединяется повозка с оружием. Если мы заранее положим оружие в телеги, нас могут обыскать, пока мы будем в трактире, и вся затея сорвется. Разбойники осторожны, поэтому и действуют давно.

Воины переглянулись:

– Лекарь, да тебе воеводой надо было быть, все продумал заранее, а мы уж сомневались, что под топоры да кистени подставишь.

– И еще хочу добавить – как схватка пойдет, постарайтесь в первую очередь луками татей побить, пока они близко не подойдут, да не пугайтесь – я им тут подарочки приготовил – громыхать сильно будет, поэтому в начале боя вперед не высовываться, своих побить может, а вы мне живые и здоровые нужны.

После того как я дал подробные указания, мы поехали далее. Вот показалась вдали Коломна, проехали знакомый лесок с поляной, где шла год назад смертельная схватка. Сердце защемило – здесь погиб Прохор, малознакомые купцы, здесь я был схвачен в плен. Думается мне, и логово шайки недалеко, иначе как осуществлялась связь между трактиром и разбойниками. На выезде из леса мы загнали одну телегу в густые кусты, сгрузили на нее все оружие и оставили пятерых воинов.

Я предупредил – громко не разговаривать, костров не разводить, выставить дозорного.

Здесь уже воины заулыбались:

– Не учи, мы эти премудрости и сами знаем, не раз в засаде сидели.

Мы двинулись дальше.

Вот и знакомый постоялый двор. Служка распахнул ворота, и мы ввели лошадей с подводами во двор, подскочившие холопы стали распрягать лошадей и привязывать к коновязи. Дружной группой мы прошли внутрь, уселись за стол.

– Хозяин! Выпивки и покушать!

К нам подбежал половой, принес пива и кружки, тут же подошел хозяин:

– Что кушать будем?

Я заказал жареных кур, мяса, каши, уху. Через какое-то время принесли заказанное, и мы приступили к еде. Ели дружинники быстро, блюда со стола сметались как ураганом. Пиво тоже выпили быстро, и, позвав хозяина, я заказал вина. Кувшин с дрянным винишком был подан, разлит по кружкам. Все смочили губы и потихоньку выплеснули под стол. Периодически я замечал внимательные взгляды воинов, которые незаметно оглядывали посетителей и работников. Пока ничего подозрительного видно не было. Когда я рассчитывался, изображая слегка пьяного, якобы нерасчетливо открыл кошель и часть серебра просыпал на стол. Глаза хозяина алчно блеснули. Никак клюнул. Мы отправились наверх, на второй этаж, спать в отведенных комнатах. Ко мне подошел один их дружинников, прошептал:

– Я выходил во двор по нужде, видел, как обыскивают наши повозки.

Я кивнул. События начали разворачиваться, хозяин явно нечист, связан с разбойниками. Выспались спокойно. Утром, позавтракав легко – кто же перед схваткой набивает живот, при ранениях брюшной полости это чревато, мы медленно двинулись по дороге к лесу. Отдохнувшие лошадки бодро тянули пустые повозки. Въехали в лес, из кустов вышел переодетый дружинник, махнул рукой. На дорогу выехала повозка с оружием. Молча, в полной тишине каждый разобрал свое оружие, уложили в повозки под руки, прикрыв тряпицами. Я засунул заряженные пистолеты за пояс, уложил рядом с собой самодельные бомбочки, под ноги положил саблю и нож.

Лица воинов стали сосредоточены, улыбок и болтовни не было. Мы тронулись. Первой ехала повозка, стоявшая ранее в лесу, затем я на возке с дружинником на облучке, за мной еще пять телег с небольшими промежутками. Мы решили не растягиваться, чтобы в случае возникновения столкновения быть ближе друг к другу. Сердце гулко стучало, губы пересохли. Сидевший на передней телеге, полуобернувшись, сделал знак, видно, что-то углядел, разбойники здесь. Для меня все повторялось – такой же летний день, такой же обоз из крестьянских телег, да только я уже не такой и готов к сшибке.

Подъехали к поляне, и из лесу вышли разбойники, я обернулся – трое стояли на дороге сзади, четверо спереди. Ага, дорогу перекрыли. Сбоку, от леса не спеша, с ухмылками вышло еще человек двадцать, одетых разномастно, как в плохом театре, и столь же разномастно вооруженных. Думали, напали на легкую добычу, вышли покуражиться, обломится вам на этот раз, господа разбойнички. Не раздумывая долго, я поджег фитили у бомбочек и одну за другой метнул за спины разбойников, кто-то из них захохотал:

– Камнями отбиваться захотел купец.

Воины, соскочив с телег, наложили на тетиву стрелы – фьюить, пятеро упали со стрелами в груди, и в это время одна за другой грохнули мои самоделки. Несколько человек упали замертво, некоторые, уронив оружие, пытались зажать обильно кровящие раны. Настроение у разбойников резко изменилось, закричав, они бросились на штурм. Отбросив луки, воины вытащили мечи и сабли, щитов, правда, не было, и схватка началась. Первыми решительными действиями мы выбили больше десятка, тати явно не ожидали подобного начала, были в растерянности, но понукаемые здоровенным детиной с огромной дубиной на плече принялись окружать обоз. Увернувшись от набегавшего разбойника, я ударил его саблей по ногам, краем глаза успев заметить, что он упал. Я пробивался к атаману шайки, отбивая удары сабель слева и справа, все-таки уроки, взятые мною у Сидора, не пропали даром. Дико закричал атаман, ватажка расступилась, и прямо на меня с поднятой дубиной ринулась почти медвежья туша. Отбить дубину сабелькой нечего было и пытаться, я выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил ему в живот. Грохот на мгновение прервал схватку, все замерли. Детина в недоумении смотрел на живот, откуда фонтанчиком била кровь, снова взмахнул дубиной, сделал шаг ко мне навстречу и упал. Я выхватил второй пистолет и выстрелил в лицо соседнего разбойника. На таком расстоянии двадцатиграммовая свинцовая пуля просто снесла ему полбашки. Разбойники шарахнулись в стороны, но одному я успел вонзить саблю в спину, игнорируя правила поединков. Разбойник упал. Я резко обернулся – поле боя было усеяно телами разбойников, кто-то еще шевелится и стонет. Воины поработали славно, сказывался опыт и организованность. Все были целы, но у двух была кровь на рубашках. Ладно, после боя разберемся. Видя, что уже добивают еще сопротивляющихся, я закричал – пленных оставьте! Шум схватки затих. Разгоряченные боем, раскрасневшиеся, ко мне подошли дружинники, толкая перед собой слегка раненного в руку разбойника:

– Не убивай, господин! – взмолился он.

– Где ваш корабль?

Он сразу понял:

– Недалеко, там на берегу две ивы есть, над водой свисают, там он.

– А где пленных держали?

– Все покажу, они в лесу, в землянке. Двое наших сторожат.

Я обвел взглядом поляну, воины отошли от связанного пленника и стали добивать раненых разбойников. Я их не осуждал, если бы кто и выжил, были бы посадником коломенским посажены на кол или повешены, так зачем их беречь. Мы обошли поляну, собрали оружие, свалили на телегу. Пока я перебинтовал легкие ранения воинов, остальные затащили в кусты тела убитых. Насчитали их двадцать семь человек, один пленный. Неплохо! С нашей стороны потерь не было. Но гнездо требовалось уничтожить, разорить дотла. Один из воинов по моему указанию распряг лошадь и поскакал в сторону нашего ушкуя, лодку, что стояла выше по течению, я пока решил не трогать. Штурмовать корабль разбойников – глупо, неизвестно, сколько на судне разбойников. Я пнул пленного:

– Сколько человек на судне осталось?

– Вместе с хозяином двенадцать.

Да, нужна подмога. Пока суть да дело, решили взглянуть на разбойничью тюрьму. Пустили пленного вперед, привязав его длинной веревкой, чтобы не убежал. Один из воинов, что был легко ранен, остался сторожить лошадей, телеги и разбойничий трофейный арсенал, а мы двинулись в путь. Через двадцать минут быстрого хода пленный остановился:

– Вот под теми деревьями. Двое сторожат, луков нет, только мечи и ножи.

Двое воинов разошлись в стороны, мы решили напасть внезапно с разных сторон, чтобы душегубы не поубивали пленных. Медленно подобрались поближе, заткнули разбойнику рот кляпом и привязали к дереву. Я и Игорь поползли к землянке, замерли метрах в пятнадцати. Наконец, закуковала кукушка:

– Сигнал! – шепнул Игорь, и мы, вскочив, бросились вперед.

Я держал в правой руке саблю, в левой – заряженный пистолет. Нашего вмешательства не потребовалось – оба разбойника с перерезанными глотками лежали у костерка. Мы сбили хилый замок, из распахнувшейся двери пахнуло затхлым воздухом и нечистотами.

– Выходи, честной народ, кто живой!

Из землянки, щурясь от яркого солнечного света, начали выходить пленники – всего шесть мужчин и две женщины. Все в изодранных одеждах, побитые. Думаю, досталось беднягам. Они, увидев вооруженных людей, испуганно сбились в кучку. Как мог, я их успокоил, показал на убитых разбойников:

– Все, кончились ваши мучения, вы свободны.

Слезы радости текли по их грязным лицам. Все они оказались из самой Коломны, ехали из Москвы, мужчины – купцы, женщины – их родственницы. Узнав, что они коломенские, решил их пока не отпускать, пусть будут свидетелями. Мы довели их до наших лошадей, усадили на телеги. Дружинник остался с ними для охраны. Мы, стараясь двигаться скрытно, направились к берегу Оки. Идти было недалеко, около трех километров. Еще не дойдя до берега, встретили моего гонца на лошади.

– Ушкуй уже на подходе, ветра нет, идут под веслами. Пока никого подозрительного не встречали, – доложил дружинник.

Мы расположились на берегу, за кустами, откуда прекрасно проглядывалась река, и стали ждать. Приблизительно через полчаса показался наш ушкуй. Вся команда сидела на веслах, голые и мокрые от пота спины гребцов размеренно, по команде кормчего, сгибались и разгибались. Я выскочил из-за куста и замахал руками. Меня заметили, и судно изменило курс, ткнувшись носом в берег. Гребцы дружно переводили дыхание, на нос вышли кормчий и Сидор.

– Разбойники спрятали судно чуть выше по течению, на правом берегу, со слов пленного – там стоят две ивы.

Кормчий кивнул:

– Знаю это место.

– Так вот, посудина ихняя там. Подойдите и встаньте так, чтобы было видно разбойников, как только мы завяжем бой, немедля на помощь, иначе удерут.

Сидор не удержался:

– А как прошел бой в лесу – что-то я не всех наших вижу.

– Отлично прошло, взяли одного пленного, через него узнали про разбойничью ладью и место стоянки, остальных разбойников порешили, наши целы все, двое ранены легко.

Сидор удовлетворенно кивнул. Судно отчалило и уже медленно, давая нам время, пошло вверх. Я не стал тратить время, возвращаясь к лошадям. В схватке они не помогут, но демаскировать нас – запросто. Мы выстроились цепочкой, головным встал Игорь, и, отойдя от берега метров пятьдесят, пошли вверх по течению, соблюдая тишину и осторожность. Через полчаса осторожного хода Игорь присел и махнул рукой, все легли, а я подполз к нему.

– Вон они!

Схоронясь под развесистыми ветками ивы, уткнувшись носом в берег, стоял разбойничий корабль. Это был он, я узнал его, ошибки быть не могло. Мы отползли назад и стали шепотом совещаться, как сподручнее напасть. В это время со стороны корабля послышались голоса и на берег сошли два человека. Одним был толстый хозяин, его я бы узнал по голосу и роже даже ночью, второй был незнаком. Они отошли в нашу сторону, мы напряглись, боясь, что нас заметят. Хозяин недовольно выговаривал разбойнику:

– Иди, поторопи этих оболтусов, опять на радостях вино хлещут да деньги делят, дармоеды. Пусть пленных гонят сюда быстрей и из землянки, и из сегодняшнего обоза.

Решив, что такого удобного случая не подвернется, я встал и выстрелил из пистолетов сначала в хозяина, затем в разбойника.

Оба упали. Хотя все это произошло внезапно и без предварительного разговора, воины не стали мешкать и рванули на судно. Я подбежал к лежащим. Разбойник был убит, пуля попала прямо в сердце, а вот хозяин оказался хитрей, под рубашкой у него была кольчуга хорошего плетения. По всей видимости, тяжелый удар пулей свалил его, сломав несколько ребер, и оглушил. Крови на теле не было, разбойник шумно дышал. Я перевернул его на спину, разрезал ремень на его брюках, им же стянул сзади его руки. На корабле тем временем стоял шум драки, слышались вопли и шум ударов, звон сабель. Как мог быстрее я перезарядил пистолеты и взбежал по трапу на палубу. Разбойников было больше, растерявшись вначале от неожиданного нападения, теперь они почти стройной шеренгой стояли поперек палубы и теснили к носу воинов. На палубе валялись два трупа разбойников, я с ходу выстрелил с обеих пистолетов. Одно попадание было удачным – в голову, второе в плечо. Однако замешательство среди разбойников мое появление вызвало. Сунув пистолеты за пояс, выхватил саблю и кинулся на подмогу. Мельком я бросил взгляд на гладь реки. Наш ушкуй был уже недалеко, быстро приближаясь под частыми гребками весел. Разбойники на судне, видя, что нас немного, яростно атаковали, пытаясь обойти с двух сторон. Пока им это не удавалось. Мы отбивались как могли, сабли крутились как диски, не давая подойти, плохо было, что не было щитов. Наконец на перила фальшборта упали веревки с кошками и на корму, в тыл пиратам, посыпалась наша подмога. Размахивая саблями и топорами, орава нанятых мной людей с ходу врубилась в плотный строй разбойников, рубя их в спины. Не ожидавшие такого разбойники дрогнули и стали быстро нести потери. Кто-то, не выдержав рубки, бросал оружие и прыгал в воду, пытаясь вплавь достичь спасительного берега. Но я не знал кормчего с нашего ушкуя. Он немного отошел от пиратского судна, и теперь двое лучников, стоя на носу, отстреливали пытающихся спастись татей. Через несколько минут сражение было закончено. Палуба была залита кровью, там и здесь валялись убитые, стонали раненые. Без сожаления раненые разбойники были добиты и выброшены за борт. К моему огорчению, были потери и у нас. Один дружинник был убит, один тяжело ранен, из команды рыбацкого ушкуя убиты трое, трое ранено. Пока дружинники вязали веревкой пленных, я оказывал помощь раненым. Один из воинов, осматривавших судно в поисках спрятавшихся разбойников, открыл трюм и на свет божий вывел четырех русских девушек, подготовленных разбойниками к продаже. Все они были пленены в окрестностях Коломны. На судно приволокли главаря шайки – толстяка в красной рубашке. Он уже отошел от шока, злобно сверкал глазами и матерился. Причем так, что позавидовал бы любой боцман. Мы собрались на маленький совет, решено было давить разбойничью гадину до конца. Ратники пригнали телеги с лошадьми, бывших пленных мы пересадили на разбойничье судно и, оставив охрану и раненых, направились на постоялый двор. Теперь мы не маскировались, оружие лежало в телегах, и, едва въехав в ворота постоялого двора, мои люди рассыпались по двору, блокируя все входы и лазейки, вместе с пятью воинами я вошел в трактир. Хозяин постоялого двора, почуяв неладное, попытался юркнуть в заднюю дверь, но через мгновение влетел назад, держась за окровавленный рот. Из двери, потирая кулак, вышел Игорь.

– Все здесь, один попытался удрать, так мы его зарубили.

Мы обыскали весь постоялый двор, нашли ларец с деньгами и драгоценностями, пленных связали и отправились к судну. Один из воинов поскакал выше по течению предупредить людей с лодки, что все закончилось благополучно, можно присоединяться к нам. Все устали, хотелось есть, доехав до судна, развели костер и, пошарив в трюме, из найденных запасов стали готовить кулеш. Пока часть людей и женщины готовили, снова собрались на совет. Что делать с пленными и освобожденными? Мнений было много, все-таки решили с утра всей гурьбой, с пленными и освобожденными направиться к городскому наместнику, в Коломну. Поужинали и, выставив охрану, легли спать.

Глава 13

Встав с утра и позавтракав, оставив при судах немногочисленную охрану и раненых, посадили на телеги освобожденных пленников и направились в Коломну.

Разбойники, со связанными руками, веревками на шее, цепочкой брели за подводами.

С двух сторон шагали дружинники и судовые рати. Колонна получилась изрядная – около десятка освобожденных нами из плена, полтора десятка разбойников и около трех десятков моих людей. Встречные удивленно на нас смотрели, кое-кто узнавал знакомых, пытались поговорить. Все попытки разговоров нами пресекались. Мы подошли к городским воротам и у стражников узнали, как пройти к наместнику. Узнав, в чем дело, старший из них выделил стражника в провожатые. Подошли к дому, долго я пытался объяснить дворецкому по какому делу. Наконец терпение мое лопнуло, и я стал громко кричать:

– Суда и справедливости!

На шум выглянул дородный господин:

– Почто шумим, что надобно?

Я, поклонившись, коротко пояснил, что моими людьми пойманы разбойники и душегубы. Прошу я справедливого суда.

Почмокав губами и оглядев моих людей и примкнувшую к нам по дороге толпу, наместник кивнул:

– Хорошо, идите к площади перед Тайным приказом.

Мы развернулись, и тот же стражник повел нас на площадь.

Мы встали полукругом, в центре – повозки с освобожденными пленниками. Перед ними связанные разбойники. Ждали долго, больше часа. На площадь, прослышав о предстоящем суде, собирался народ – кому-то зрелище, кого-то привело любопытство.

Наконец, на площадь въехала богато украшенная открытая повозка, вышли два одетые в богатые одежды господина, у дородного на шее висела толстая цепь с бляхой – это и был наместник.

Важно усевшись на услужливо внесенное кресло, господин кивнул:

– В чем дело, кто кого обидел, кто обвинитель?

Я вышел и, встав перед креслом, поклонился.

– Я, Юрий Кожин, лекарь из Рязани, обвиняю вот этого человека, – показал рукой на толстяка, – вместе с его людьми в разбое и продаже свободных людей в рабство татарам.

– Обвинение серьезное, кто может подтвердить?

Я сделал знак, воины вытолкнули вперед людей из землянки.

– Я коломенский купец Акиндеев Григорий, меня в Коломне знают, был ограблен и незаконно посажен в поруб вот этим человеком, – он указал на толстяка. То же подтвердили и другие, в том числе девицы из трюма разбойничьего корабля.

Я достал шкатулку, поднес к креслу наместника:

– Это золото и украшения мы нашли на постоялом дворе сообщника.

Наместник вытащил несколько украшений, стал их разглядывать. Вдруг в толпе раздался женский вскрик, вышла женщина и, подойдя поближе, вглядываясь в нательный крест на цепочке, сказала:

– Это нательный крест моего мужа, он уж месяца три как отплыл на ладье по торговым делам.

В толпе раздались негодующие крики:

– Лишить живота всех разбойников.

Наместник посовещался со своим спутником, коротко кивнул:

– Главаря на кол, остальных повесить, золото и ценности в городскую казну, ушкуй, так и быть, за труды отдаю рязанскому лекарю.

Толпа восторженно закричала. Пленных схватили стражники, поволокли за городские стены, толпа их сопровождала, казнь хотели посмотреть многие. Нам это было неинтересно, на кровь и смерть за последние сутки мы насмотрелись, поэтому пошли к судам.

Надо было отплывать домой.

Я отобрал часть людей с рыбацких кораблей на бывший разбойничий ушкуй, воинов на повозках отправил посуху, встретиться договорились у городских стен Рязани. Сам я занял каюту бывшего главаря. Жажда мести угасала, я исполнил то, о чем мечтал последний год. Сколько оказалось поломано судеб, пролито крови и вдовьих слез из-за этого мерзавца. Вниз по течению да еще с попутным ветром доплыли быстро, пристали у городской пристани. Еще в дороге, лежа на жесткой койке, я раздумывал, что мне делать с судном. Можно оставить себе для личных нужд, можно продать, выручив приличные деньги, можно сдать купцам в аренду. К окончательному решению пока не пришел, решил обдумать на досуге. Подозвав кормчих, Сидора и его друга Ивана, раздал причитающееся им серебро. Недовольных не было. На прощание я спросил рыбаков:

– Не хочет ли кто перейти ко мне на судно служить?

После разговора с командами ко мне подошли несколько человек и кормчий с ушкуя.

– Вот этого парня, – он показал, – возьми кормчим, барин. Парень толковый, из нашей деревни, на воде, считай, вырос. Оку и Волгу знает хорошо, командовать, правда, не приходилось, так это дело наживное.

Я договорился с ними об оплате и попросил, чтобы кто-то остался охранять судно. Потом другие сменят. Забрав сумку с инструментами, саблю и пистолеты, я в компании Сидора и Ивана пошел к городским воротам. Наняли повозку и, набросав туда все вещи и оружие, направились к моему дому.

Радости встречающих – Анастасии и Миши – не было предела. Слезы счастья лились рекой. От радости плачут, от горя плачут – сырой женщины народ. Я представил новых слуг – Сидора и Ивана, показал им их комнату. Наскоро перекусил, ожидая бани, а после решил закатить пир. Теперь я точно знал, что вернулся и раздал долги.

Пир растянулся надолго, далеко за полночь, ели и пили от пуза, я считал, что я и моя семья, а также мои товарищи и слуги заслужили передышку.

Следующий день прошел в хлопотах – встречал дружинников на подводах, организовывал похороны погибших. Обязанности сколь неприятные, столь и необходимые.

Со всеми участвовавшими рассчитался сполна. День прошел в суете. Утром другого дня примчавшийся гонец позвал к князю. За мое отсутствие в коломенских землях князь прибыл из Москвы, был удивлен моим возвращением и желал услышать новости из первых уст. У княжеских дверей встретил Афанасий:

– Ты что, успел повоевать в коломенской земле? Об этом вся дружина говорит!

– Да, отомстил своему обидчику, очистил русскую землю от нечисти.

Меня провели в большую комнату, на кресле восседал князь, и присутствовало ближнее окружение.

– Рад тебя видеть, лекарь, живым и здоровым!

– И тебе доброго здоровья и долгих лет, княже!

– Садись, расскажи нам, где пропадал так долго, как вернуться удалось.

Я коротко рассказал о пленении, рабстве у татар, моем освобождении. История всеми была выслушана с вниманием.

Князь хлопнул в ладоши:

– Вина всем.

Слуги поднесли кубок с прекрасным вином, я поднял его за князя. Ответным тостом князь выпил за меня.

– А что же ты не все рассказал?

– Все, как есть все, князь, мне нечего утаивать.

– Дружина говорит, пока меня не было, ты маленькую войну учинил?

Я смутился:

– Нет, князь, собрал людей, отомстил разбойнику да землю русскую почистил!

Пришлось рассказывать о моем походе на Коломну. Князь выслушал, одобрительно кивая.

– Экий ты, лекарь, неугомонный. Молодец, за честь свою вступился, сил и денег не жалея, всем бы так, жить было бы спокойно. Сейчас всех прошу в трапезную, пир по случаю возвращения моего из Москвы, важные новости имею.

Мы перешли в трапезную, где уже были накрыты столы. Немного выпив и хорошо закусив, князь прервал застолье.

– Великий князь и царь земли русской Михаил Федорович собирал всех князей, дабы поход учинить на Смоленск, что находится под гнетом поляков, католиков богопротивных. Я выставляю часть дружины, другая часть останется для обороны города. Прошу господ именитых выставить на свои средства ополчение, кто сколько сможет. Лекарь вам всем хороший пример подал. Сколько в Смоленске и землях исконно русских под поляком спину гнут! Пора пришла народ русский и земли под руку царя вернуть.

В трапезной воцарилась тишина, все переваривали услышанное, слишком уж новость была значительная.

Наконец, кто-то очнулся от ступора:

– А когда собираться для похода?

– Времени еще много, собираемся в середине сентября!

Да, новость, конечно, интересная. Судя по тому, как князь на меня поглядывал, я понял, что он рассчитывает на меня как на лекаря с госпиталем и одновременно хочет, чтобы я снарядил на свои деньги ополченцев. На такие расходы я не рассчитывал, одно дело – снарядить людей на десять дней, другое – осада города, это может длиться месяцами, если не год. А с другой стороны – никто не обязывал содержать все войско, можно нанять и пять, и десять человек. Даже пир шел как-то вяло, все были погружены в раздумья. Потихоньку расходились. Если царь собирает княжеские дружины и ополчение, это всерьез и надолго. Придя домой и хорошенько все обдумав, я решил съездить в Москву, до сборов на Смоленск времени хватало. Нашел Сидора, озадачил его найти на судно человек десять, знакомых с парусами, лучше из рыбаков или купеческих судовых команд, а также десяток человек для военных действий. Сидор не удивился, только спросил:

– Куда и на какое время?

– На судне в Москву и назад, думаю недели на три-четыре. Пешие – в ополчение на осаду Смоленска, сроков не знаю, по велению царя. Возьми еще с собой в Москву пару надежных людей в охрану моего московского дома, Ивана оставь здесь, в доме, сам поедешь со мной.

Сидор ушел, я же пошел к Анастасии, на второй этаж.

Любимая кинулась на шею:

– Соскучилась по тебе!

Я поцеловал Настеньку и сел на кровать:

– Настя, у меня к тебе разговор – я собираюсь в Москву, надо поговорить с людьми патриарха, мне ведь государево поручение давали, год меня не было, многое могло измениться, надо узнать что да как, долг за дом отдать, дом посмотреть, как служивые там, может, без оплаты разбежались, а дом разорили лихие московские людишки. Путешествовать думаю на корабле, так легче и спокойнее. Поедешь ли со мной?

– Конечно, любимый, с тобой хоть куда, засиделась я дома, в Москве никогда не была, давно мечтала город большой посмотреть, тем более дом у нас теперь там, обживать надо.

– Тогда из челяди подбери заботливую няню для Миши, его с собой брать не будем, маловат пока для дальних вояжей. Да начинай собирать свои вещи, много не бери, только необходимое, что надо, в Москве купим, деньги у нас есть.

– А когда выезжать будем?

– Да как команду на корабль соберем, так и можем отправляться, дней пять в запасе, я думаю, есть.

На следующий день я объехал все свои предприятия, заехал в банк, в госпиталь. Отдал необходимые распоряжения, собрал выручку. Деньги понадобятся и в дороге, и в Москве. В госпитале поговорил с помощниками – была необходимость в поход на Смоленск взять двух помощников поопытнее. Поговорив со всей троицей, решил взять обоих парней. Машу оставить в Рязани, все-таки девушке в полевых условиях труднее. Наказал Петру и Михаилу готовить запас шелковых нитей и конского волоса для шитья ран, хлебного вина, опиумной настойки, холстов для перевязки и лубков для переломов костей. Все указания были выслушаны с вниманием. Я не ошибся в подборе учеников, медицину все трое любили, знания впитывали, как губка воду, и с каждым месяцем опыт их рос. Единственно, маловато было практики по массовой обработке раненых.

К исходу третьего дня ко мне в комнату вошел Сидор и доложил, что команда судна укомплектована, очень удачно подвернулся случай – недалеко от Рязани напоролся на плывущее бревно ушкуй местного торговца, судно с товаром, получив пробоину, пошло ко дну, часть спасшейся команды осталась без работы. Теперь все на месте, ждут меня. Я с Сидором сел в возок и поехал на пристань, команда времени не теряла, отмыла и отскоблила корабль, заменила часть такелажа. Я с Сидором взошел на судно, команда нестройной шеренгой стояла у мачты. Загорелые, обветренные лица, грубые, мозолистые руки – труженики водных просторов. Поздоровавшись, поговорил с командой. Более половины были с утонувшего купеческого судна, хорошо знали друг друга, меньшая часть была из рыбацкой деревни, я узнал несколько лиц из тех, что были со мной в коломенском походе.

– Удачлив ты, барин, решили с тобой счастье попытать, – нестройным хором ответили мужики.

– Ну что же, давайте попробуем, как судно на ходу, как команда управляться с ним будет.

Мы отошли от причала, пошли вверх по течению на веслах. Судно шло споро, по курсу не рыскало, молодой кормчий отдавал толковые команды. Подняли парус, убрав сушить весла. Скорость возросла, перед форштевнем вскипала вода. Сделали несколько маневров, судно хорошо слушалось руля. Мы вернулись и подошли к причалу. Я пригласил в свою крохотную каюту на корме кормчего Истому и Сидора.

– Ну, каковы мнения о судне?

Оба замечаний не имели. Я сказал кормчему, чтобы был готов к отплытию в Москву, надо завезти на судно продукты, свежую воду, несколько матрасов – лежать с женой на деревянных досках рундука я не хотел. Приблизительно прикинув стоимость, вручил Истоме деньги на необходимое и по рублю авансом для команды:

– И еще вопрос, други мои! На ушкуе есть сабли, но нет более мощного оружия, что думаете, если небольшую пушечку на носу поставить?

Оба переглянулись – и Сидор, и Истома огненного боя боялись и никогда не стреляли, однако признаваться в этом не хотели.

Ладно, решил я, займусь этим сам. Проехал по кузницам – пушек, даже небольших, не было, купил несколько мушкетов, все лучше, чем ничего, на торгу приобрел несколько мешочков пороха и свинца для пуль.

Решив, что за спрос в нос не бьют, заехал к воеводе, объяснил ситуацию. Он долго пыхтел, жевал губами.

– Ладно, пошли в цейхгауз, были у нас несколько бронзовых тюфяков. Для обороны крепости они маловаты, думали перелить, да все руки не доходили.

Мы зашли в цейхгауз – длинное здание, в котором хранилось оружие для дружины: мечи, сабли, копья, щиты, кольчуги, байданы, бердыши, шлемы. Вдоль стен стояли длинные стеллажи с различным оружием, все было в ухоженном состоянии, смазано. В дальнем углу сиротливо стояли три небольших бронзовых тюфяка на колодах. Были они в пыли и паутине, похоже, к ним давно никто не притрагивался. Я наклонился, сунул руку в один ствол, другой, третий. Два ствола были сильно поцарапаны внутри, запальные отверстия порядком выгорели, третий производил более благоприятное впечатление.

– Сколько просишь за него, воевода?

Тот махнул рукой:

– Так забирай, они почитай годков десять так стоят, все равно на переплавку в Тулу собирались отправлять.

Я решил ковать железо пока горячо, подмигнул Сидору, и тот исчез. Пока я благодарил воеводу и все-таки сунул ему в карман серебришка, Сидор вернулся с двумя здоровенными бугаями, тюфяк благополучно погрузили на возок, который просел на все четыре рессоры, и мы отправились к кораблю.

Около него наблюдалась суета, по наклонному трапу бегала команда с узлами, тюками и бочками на спинах. На причале у судна стояли три еще не разгруженные телеги. Мигом собрались у моего возка, и под дружное «эй, ухнем» тюфяк перегрузили на судно, взгромоздив на носу. Я попросил кормчего прикрыть пушечку холстиной, дабы людей не смешить, торговое же судно. Теперь путешествие было обеспечено со всех сторон.

Наконец, настал день отплытия. Мы заранее перевезли несколько узлов с одеждой в каюту, которая напоминала теперь городской шифоньер. Место оставалось только на койке. Ладно, самое ценное и Настя будут в каюте, а я и с экипажем на палубе побуду, не впервой. Мы попрощались с Мишей и домочадцами, сели в возок и поехали на пристань. Ушкуй стоял готовый к отплытию. По сходням перебрались на корабль, помахав на прощание остающимся. Долго стояли у борта, наблюдая, как медленно скрывается вдали Рязань. Вот уже и не видно золотых верхушек церквей. Слева и справа открывались прекрасные виды, воздух был чист, от воды веяло прохладой, погода была просто чудесной. Я проводил Настю в каюту переодеться, судно шло под парусом, и пока команда была свободной, решил поучить людей обращению с мушкетами. Поскольку мушкетов было только семь, я отобрал желающих, коих нашлось достаточно. Медленно я показал, как засыпать порох, загонять пыж, опускать в ствол пулю и плотно забивать пыж, не забыть подсыпать на полку к затравочному отверстию немного пороха, как прицеливаться и, задержав дыхание, нажимать на спуск. Хитрого ничего не было, освоили все премудрости быстро, теперь я решил перейти к стрельбе холостыми зарядами. Первый матрос взял мушкет, неловко прицелился в воображаемого противника – выстрел!

И сразу звук падения. Когда развеялся дым, я увидел валявшийся на палубе мушкет и стрелка, который стоял, зажмурив глаза и заткнув руками уши. Товарищи с испугом глядели на него. Ничего, лиха беда начало. Мушкет – это ружье с раструбом на конце ствола, из него хорошо стрелять картечью. На близком расстоянии выстрел одного мушкета способен проложить маленькую просеку в рядах нападающих, а уж семь мушкетов – это сила. Конечно, по дальности и точности выстрела эта тяжеленная штуковина уступала луку, но чтобы точно стрелять из него, требовалось учиться сызмальства. К тому же я точно знал, что за ружьем и порохом будущее. На стоянке у берега, когда мы остановились на обед, пока готовилась уха, я распорядился поставить мишень в виде старого камзола, наброшенного на куст. Теперь стреляли пулями. После первых выстрелов страх у стрелков почти прошел и появился некоторый азарт. В конце я предложил приз – серебряный рубль – тому, кто точно попадет в заплатку на камзоле. Попал молодой парень, которому я и вручил рубль. Товарищи лишь завистливо хлопали по плечам.

К вечеру мы выбрали красивое место для ночлега недалеко от Белоомута. Развели на берегу костер, сварили каши и пожарили свежей рыбки на прутиках. Аппетит у всех был отменный. Выставив часовых, улеглись спать.

На следующий день я решил набрать и обучить команду канониров стрельбе из пушки. Кто знает, с чем придется столкнуться. Лучше заранее обучить, чем потом кусать локти. Снова я подробно рассказал, как обращаться с тюфяком. После вчерашних мушкетных занятий обучение шло быстрее, ведь тюфяк был фактически большим однозарядным ружьем. Зарядив тюфяк, мы присмотрели мишень – одинокий куст на берегу – и произвели выстрел. Недолет! Ядро упало в воду, не долетев до берега. Я объяснил ошибку, снова зарядили – выстрел! Перелет. Классическая вилка! Снова объяснение и заряжание, но куст уже был позади, и выстрелить не пришлось. Довольные канониры остались у пушки, а я пошел в каюту, негоже надолго бросать жену. Настя сидела в углу каюты на рундуке и что-то разглядывала. Я засмеялся:

– Что ты там увидела?

Настя поманила меня пальцем:

– Сам посмотри.

Вгляделся, мне показалось, что между досками что-то блестит. Вытащив из ножен нож, я попытался расширить щель или приподнять доску. После некоторой возни мне удалось зацепить край доски и отогнуть. Ба, на рундук посыпались золотые дирхемы. Сдвинув доску в сторону, я смог открыть весь тайник. Был он невелик, почти квадратный, размером с большую кастрюлю, но весь забит золотыми монетами, перстнями. Серебра почти не было. Вот это ешкин кот! Подумав немного, я хлопнул себя по лбу!

Тупица, недотепа! Конечно, когда мы истребляли коломенскую шайку, нашли на постоялом дворе шкатулку с ценностями и сочли, что это все. Шкатулку с содержимым реквизировал коломенский наместник, но я и подумать не мог, что главарь прячет еще один тайник, скорее всего свой личный. Мы с Настей наскоро пересчитали деньги – оказалось больше двухсот золотых да еще и золото в изделиях. Я прикинул, что в этом тайничке больше, чем я заработал со своими предприятиями. Порадовавшись неожиданной удаче, мы решили все сложить назад и поставить доску на место до поры до времени. С собой брать в город рискованно, я еще не знаю, цел ли мой новый дом, а на судне все-таки вооруженная охрана. Я предупредил Настю:

– Никому, даже самым близким, ни слова. За эти деньги у многих возникнет желание перерезать нам глотки. Это наш запас на черный день, страховая касса.

Вдали показались холмы Москвы, городские постройки. Медленно, под веслами мы шли по Москве-реке, ища удобную пристань.

Причаливаться у торговых сходней не хотелось, груза для торговли, мы не брали. Наконец нашли удобное место, причалили. К нам подошел мужичок в синем кафтане, вежливо сказал, что пристань купца Еремеева и, если мы хотим, можем стоять здесь, но заплатив. Спорить мы не стали, тем более что цена была необременительная. На берег сошли впятером – я, Настя, Сидор с двумя воинами, нанятыми в охрану. У берега стояли пролетки с ямщиками, мы уселись в две из них и, назвав адрес, поехали. Я и Настя с интересом разглядывали московские улицы, и если я больше смотрел на дома, то Настя разглядывала наряды местных барышень, то и дело толкая меня в бок локтем: «Посмотри, какое миленькое платьице!»

Доехали относительно быстро, все-таки дом был почти в центре и от реки оказался недалеко. Я рассчитался с ямщиком и задержал его вопросом: «Далеко ли от этого дома пристань?» Получил подробные объяснения. Местность ямщик знал неплохо, решение в голову пришло быстро.

– Любезный, я буду здесь около двух-трех недель, не сочтешь ли за труд все это время обслуживать нас?

Ямщик с удовольствием согласился, мы договорились об оплате, каждый день с утра до вечера он должен стоять у дома. За мной оставалась кормежка в обед его и лошади.

Сидор постучал в ворота, я с нарастающим нетерпением ждал, что с моими сторожем и дворецким. Не получая от меня известий и жалованья в течение года, они могли и покинуть меня, и в принципе их никто бы не осудил. Послышались шаги, и калитка открылась, на мое счастье, это был дворецкий. Он узнал меня, пригласил в дом. Мы прошли, неся с собой небольшие баулы, основной груз остался на ушкуе. Я подошел к домику прислуги, извинился перед сторожем и дворецким, объяснив свою задержку татарским пленом, поблагодарил за верность и сдержанное слово и щедро расплатился за прошедший год, добавив премиальные.

Дом оказался в полном порядке, даже пыль везде протерта, правда, кое-где покосился забор, но я был не в претензии – ни работников, ни денег у обоих не было. Дом сохранили и сами не сбежали, за то спасибо. Я обратился к дворецкому с просьбой:

– Мы приехали недели на две-три, затем уедем по велению царя в поход на Смоленск. Хотелось бы найти кухарку и пару плотников поправить забор, можно ли решить вопрос?

Дворецкий хорошо знал, где живет бывшая дворовая челядь, и через час привел кухарку с помощницей и двух мастеровых с плотницкими инструментами в ящичках. Плотникам я показал, что и как исправить, а кухарку и помощницу решил оставить насовсем, а не на пару недель. Все равно домом в дальнейшем придется пользоваться, а жалованье не так уж и велико. Тем более на охрану дома остаются два нанятых Сидором человека, и в общей сложности кормить ежедневно надо было уже шестерых, не считая меня с Настей. Дав дворецкому денег, я отправил их на базар, надо было запасаться провизией, в доме не было ни крошки съестного. Настя хлопотала в доме, раскладывая из баулов вещи. Пока троица ходила на базар, мы с охранниками обошли дом и двор, наметив для плотников дополнительный объем работы. Весело стучали топоры, летела стружка. Вернулись с базара дворецкий с кухаркой, и скоро от кухни потянуло жареным и чем-то вкусным. Все уже к тому времени проголодались и, когда пригласили пообедать, собрались за столом быстро. Приготовлено оказалось вкусно, я порадовался, что кухарка попалась знающая и опытная.

С утра, позавтракав и сев в наемную пролетку, я направился к немецкому послу Карлу. Занимал деньги на покупку дома на несколько недель, а отдавать приходится через год.

Я подъехал к знакомому зданию и постучал в ворота, меня, узнав, впустили. Карл в домашнем платье сидел за столом и завтракал. Я поздоровался.

– Что случилось, лекарь Юрий? Почему тебя так долго не было?

Пришлось уже в который раз пересказывать историю своего пленения и освобождения. По ходу рассказа Карл вскакивал, ходил по комнате, огорченно хлопал себя по бедрам руками, то есть слушал очень эмоционально. Закончив, я сказал:

– И вот я живой и здоровый перед тобой, Карл.

– Как я рад, что тебе удалось вырваться из лап этих диких татар.

Я принес извинения за задержку денег, было понятно, что это произошло не по моей вине. Однако лицо Карла сделалось скучным, он вытащил счеты и пощелкал костяшками.

Итог – процентов набежало больше, чем дол-га.

Спорить я не стал, однако подивился немецкой расчетливости и пунктуальности, расплатился. Все-таки он меня в свое время, при покупке дома, выручил.

Я поинтересовался его здоровьем:

– О, твоими руками и талантом чувствую себя хорошо, спасибо.

Поговорив на отвлеченные темы, мы расстались. Я направился в Кремль.

С трудом нашел доверенного человека патриарха. Он меня вспомнил, сказал, что на днях получил грамотку от митрополита рязанского Кирилла, в которой он описывал мои похождения и возвращение. Также в грамотке описывалось, что я отправлялся в поход на Коломну. «Еще есть сообщение от наместника коломенского, что ты поймал, частью убив, а частью пленив, шайку разбойников. Это правда?» – спросил доверенный.

– Да, святой отец, правда.

Он одобрительно покачал головой:

– А что сейчас делать намерен?

– Князь рязанский по велению государя собирает дружину и ополчение воевать Смоленск, собираюсь присоединиться с госпиталем, врачевать увечных.

– Богоугодное дело! Отправляйся с благословением, – он меня перекрестил, – а по возвращении решай дела в Рязани и переезжай сюда, в Москву.

– Добре. – Я поклонился и вышел.

Собственно, все дела в Москве оказались улажены за один день. Время было далеко за полдень, я направился домой. На следующий день решили с Настей посетить торг, все-таки столица обязывала. Необходимо было одеться по моде. Надо сказать, в своей одежде в Рязани я выглядел нарядно, но в Москве, в приличных домах или при посещении Кремля, я выглядел провинциалом. А, как известно, встречают по одежке. Долго ходили по рядам, выбрали Анастасии несколько платьев европейского покроя, платки, соболью шубу, сапожки и туфли. Дело оказалось утомительным, известное дело – женщину одеть непросто, а имея деньги – непросто вдвойне. Полдня потратили и кошель серебра, чтобы еле погрузить ее обновы в пролетку. Я устал, но Настя выглядела довольной и счастливой. Себе я на торгу заказал у мастера-портного камзол по европейской моде, кафтан. Остальное купил. Еще несколько дней было потрачено в хлопотах по обустройству дома и двора. Один из дней я посвятил осмотру Москвы. Мы с Настей сели в пролетку и не спеша проехали по центру Москвы. Названия улиц звучали музыкой – Староколоменский переулок, Арбат, Татарская улица, Сивцев Вражек, проезд Соломенной Сторожки, Крестьянская застава и многие другие, заставляли сердце учащенно биться. Я видел дома и улицы, по которым будут ходить через четыреста лет мои современники. Осознание этого возбуждало и наполняло душу некой возвышенностью и торжественностью.

Так вдруг защемило сердце. Никому в этом мире я не мог открыться, даже жене, меня бы просто сочли умалишенным.

К вечеру уставшие и полные новых впечатлений мы вернулись домой. За трапезой – то ли поздним обедом, то ли ранним ужином – Настя почти беспрерывно говорила, какие наряды носят местные модницы. Что ж, во все века женщины одинаковы! Пока я благоговейно осматривал здания и постройки – чего стоил собор Василия Блаженного или постройки Кремля, она разглядывала наряды. Мне кажется, в ее жизни это было самым большим впечатлением. Подошел день отплытия. Мы попрощались с остающимися, я отдал деньги на содержание дома и жалованье на год вперед дворецкому. Теперь в его порядочности, чести и верности я не сомневался. На пролетке, забрав лишь малую часть вещей, мы отправились к судну. За время моего нахождения в новом доме Сидор несколько раз посещал корабль, заботясь о порядке и охране, и пополнил запасы провизии. Заскучавшие члены команды споро сели на весла, посудина развернулась, и мы отправились в обратный путь, нагруженные новыми впечатлениями. Истома уже вполне обжился в роли кормчего, грозно покрикивая на зазевавшегося ватажника. Дорога домой превратилась в несколько дней отдыха. Порядок на корабле поддерживался и без моего вмешательства, плыть было спокойно и безопасно, и я полностью отдался отдыху. Давно мы с Настей совместно не отдыхали. Но все хорошее когда-нибудь кончается. Вот вдали показались постройки и городские стены Рязани, и через несколько часов борт ушкуя стукнулся о городской причал.

Радость домочадцев, а особенно Мишеньки, была искренней, очень радовался парнишка привезенным игрушкам: в Москве я купил игрушечного коня из дерева, богато расписанного красками, и деревянный игрушечный меч, теперь по дому разносились почти индейские крики, от которых все мы вздрагивали. Остальным холопам я привез кому бусы, кому рубашку, обделенных не осталось.

Памятуя о предстоящем походе, первым делом я посетил госпиталь, где проверил подготовку. Многое было уже готово, осталось заказать у столяров деревянные ящики для бережного сохранения и перевозки на лошадях инструментов и припасов.

Для себя же я решился еще на одну придумку. Памятуя о дальности и точности стрельбы из нарезного оружия, я отправился сначала на торг, к оружейникам. Многие слышали о винтовальных ружьях, но никто в руках не держал, а в наличии тем более ни у кого не было. Пришлось идти на поклон к местным кузнецам-умельцам. Двое отказались сразу – больно мудрено! С третьим удалось договориться хотя бы попробовать. Почти каждый день я ходил в кузницу, наблюдая за ходом работ, что-то подсказывая. Я хотел получить ружье вроде литтихского штуцера, с двумя большими нарезами, правда, они требовали специальных пуль с двумя выступами, но вылить их из свинца не представляло больших сложностей. Наконец, испортив кучу заготовок, мастер изготовил ствол, сразу же я начертил прицел из мушки и целика, ведь гладкоствольные ружья наводились по стволу, так как дальность стрельбы из них была невелика.

Наконец ложа, замок были изготовлены и соединены со стволом. Ружьецо получилось ладным, но тяжеловатым. Расплатившись и забрав ружье, поехал домой. Дома, вдвоем с Сидором, мы занялись почти детским делом – лепили из глины, правда, лепили не детские свистульки, хотя я не удержался и сделал одну для развлечения Миши, а формы для пуль. Из запасов свинца отлили в формы несколько десятков пуль и на возке вы-ехали за город опробовать новинку. Далеко не отъезжали, уж очень велико было нетерпение. Сидор на возке отъехал шагов за сто и поставил в качестве мишени деревянный чурбачок. Я положил ствол на ветку дерева, тщательно прицелился, выстрелил. По тому, что чурбачок даже не пошевелился, и по взметнувшейся справа пыли я понял, что не попал, да и Сидор издалека лишь разводил руками. Я поправил целик, зарядил ружье, снова прицелился, выстрелил. На этот раз пуля задела чурбачок, отщепив щепку опять же справа. Снова я поправил целик, зарядил и выстрелил. Чурбак кувыркнулся и упал. Сидор осмотрел попадание и крикнул:

– Точно в середину.

Мишень перенесли еще дальше, теперь она стояла метрах в ста.

Я прицелился, выстрелил. Чурбак снова упал, было и так понятно, что попал. Сидор поднял чурбак, и я снова повторил выстрел. Опять точное попадание. Мы снова поставили мишень дальше, и я стал стрелять. Мне хотелось уяснить, на каком расстоянии я могу поразить цель, по размерам сопоставимую с поясной.

Выходило так, что смело можно было стрелять метров на двести пятьдесят – триста, дальше уже был большой разброс попаданий, все-таки кустарное производство ствола и домашнее изготовление пуль сказывалось.

Домой я ехал, радуясь как мальчишка: в рязанской дружине и ополчении винтовальных, или по-современному нарезных, ружей не было ни у кого. Гладкоствольные лишь у каждого десятого, да и то точно стреляли лишь метров на восемьдесят-сто. В перестрелке я получал преимущество, цена которого – жизнь.

Глядя на меня и результаты стрельбы, Сидор, вначале относившийся к затее с недоверием, попросил и для себя такое же ружье. Заехав к оружейнику, я заказал еще пару таких же и прикупил запас пороха и свинца. На следующий день Сидор отправился подбирать десяток надежных, знакомых с ратным делом людей в мое ополчение, а дома двое холопов отливали из свинца запас пуль для похода, думаю, в походе это будет обременительно.

Потихоньку, но целеустремленно я готовился к походу. Слишком может оказаться большой цена забывчивости. Пришлось идти к тележнику заказывать повозку наподобие тех, что были в начале двадцатого века на фронтах Первой мировой, – длинную, с дугами сверху для брезента. Задний борт я заказал откидным – легче грузить раненых или грузы, кузнецы сделали рессоры. Во всем, где это было можно, я старался сделать жизнь свою и окружавших меня близких людей более комфортной.

Сидор прикупил лошадей, и мы забрали уже готовую госпитальную повозку, сразу же доставив ее во двор госпиталя, пусть знакомятся и обживают.

Потихоньку Сидор подобрал команду ополченцев из бывших дружинников, охотников, просто лихих и азартных людей. В один из дней я собрал всех на госпитальном дворе. Вооружение было разномастным: у кого копье и щит, у кого сабля, кто-то с одним луком и пустым тулом для стрел. М-да, поговорив с людьми, выяснил, кто чем хорошо владеет, вручил Сидору деньги и отправил на торг к оружейникам, пусть хорошо вооружит команду, мой десяток должен быть вооружен и одет не хуже княжеского. Покончив с вооружением, принялись за одежду, купив одинаковые лазоревого цвета кафтаны и шапки.

Немного подумав, решил прикупить телегу и лошадь, не нести же людям на себе все вооружение в походе и провиант. Поскольку лошадей уже набиралось три, пришлось покупать ячмень, трава, слава богу, была под ногами. Заранее Сидор как старший над ополчением позаботился о провианте – несколько мешков разных круп, сало соленое и копченое, соль, вяленое мясо, мука и зелень – лук, репа.

Наконец, настало время общего сбора. Все ополчение выстроилось на площади перед Кремлем – стояли люди с полным вооружением, лошади с повозками, груженными припасами. Князь с воеводой гарцевали перед строем на лошадях, напротив строя ополченцев стояли несколько десятников и сотников из дружины. После внешнего осмотра князь, проехав перед строем, похвалил меня и моих людей за справную одежду и добротное оружие. После распоряжения князя каждый из десятников пошел проверять припасы, сложенные на повозках. И опять я не ударил в грязь лицом. В итоге оказалось, что снаряжены к походу мои люди лучше всех. Оставалось еще одно дело. Князь назначил общий сбор дружины и ополчения и выступление в поход через три дня. Я взял возок и возничего, подъехал к судну. Надо было перепрятать обнаруженный клад. Сложив деньги и драгоценности в две сумки, я доехал до дома. Поразмыслив заранее, решил закопать найденное в подвале дома. Добавив своего золота, сложил все в сундучок и выкопал яму в углу подвала. Позвал Анастасию, показал ей место хранения клада, объяснив, что деньги на самый крайний случай – все-таки в военный поход ухожу, не на прогулку, могу и не вернуться. До поры до времени деньги не отрывать, пользоваться теми, что в доме, а также доходами с каруселей, госпиталя, лесопилки и сахарного завода. Анастасия всплакнула, я как мог ее утешал, почти каждый второй мужчина уходил в поход, и не все вернутся. Войны, даже самые маленькие и победоносные, не обходятся без жертв.

Настал день сборов, погрузил свое оружие, провиант и одежду в возок. Сидор сел на облучок, и мы поехали на городскую площадь. Дружинники были уже там, стояли неровным строем, со всех прилегающих улиц и переулков подходили ополченцы, подъезжали телеги. Народу набиралось много – дружинников более тысячи и ополченцев приблизительно столько же. Площадь становилась тесновата. Появился князь в походном одеянии, рядом с ним воевода и знаменосец. На утреннем ветерке трепыхался ало-голубой княжеский стяг. Вот подошел митрополит Кирилл с прислуживающими монахами. После молебна нас перекрестили и окропили святой водой.

Воевода привстал на стременах и отдал команду двигаться колонной. Первыми двинулись дружинники, за ними нестройной колонной ополченцы. Во главе своих людей ехали в возках их предводители – купцы, ремесленники и другие горожане. Кто-то смог набрать трех, кто-то десять человек, лишь один боярин Федор Прокопьев ополчил три десятка. Многие были сам-один.

Пыль, поднятая множеством ног, висела над колонной плотным облаком, садясь на провожающих, на воинов, повозки, забивая ноздри и легкие. Люди откашливались и отплевывались, мечтая о том, чтобы скорее выйти на просторы, о боковом ветерке, дабы пыль уносилась в сторону. За день прошли верст двадцать – двадцать пять и остановились на широком лугу. Лошадей отвели в сторону, повозки составили в виде буквы П, внутри пространства развели костерок и сварили кулеш, поужинали. Все оружие и припасы были в повозках, поэтому шли налегке и быстро, даже кольчуги лежали на повозках, только личное оружие – сабли, мечи – висели на поясах. На второй и третий день миновали Плахино и Серебряные Пруды, вышли к Веневу. Там к нам присоединились веневские ополченцы и курские ратники, вместе двинулись на Тулу. На опушке горели множество костров, стояли палатки, паслись лошади. Кто-то прибыл раньше нас. Мы расположились на отдых. Через некоторое время по нашему лагерю пронеслась новость – будем стоять три дня, ожидая запаздывавших. С каждым днем подходили новые группы ополченцев, сотни княжеских дружинников из близлежащих городов и княжеств. Наконец получена команда – наутро выступаем. Снова лесные дороги, пыль. Хорошо, что не было дождей, иначе дороги стали бы просто непроходимыми. За все время, что мы шли, мощеные дороги не попадались. Мелкие речушки мы переходили вброд, более крупные – по существующим мостам или на заранее согнанных к месту переправы лодках. На лодки грузили людей, лошади плыли в поводу. Лишь подводы грузили на неуклюжие паромы. Миновали Алексин, в Калуге присоединились новые люди, и колонна войск растянулась на многие версты. Вот позади Юхнов, Угра, Ельня. Впереди заблестела широкая полоса воды – Днепр. Переправа войск заняла весь день. За это время почти все искупались в теплой не по-осеннему воде. Смыли дорожную грязь, отдохнули. После переправы впереди основной массы войск и по бокам двигались разъезды, все поразобрали с повозок кольчуги и оружие. Мы уже двигались по смоленской земле. Прошли несколько деревень, при нашем прибывании жители разбегались. Уже несколько лет они жили под поляками. Русским везде приходилось несладко, с юга постоянные притязания турок, с востока – татары, с запада – поляки и Литва, с севера – шведы. И каждый старался урвать кусок земли побольше. Из людей старались выжать все, чувствуя, что долго на захваченных землях не продержаться.

К исходу дня показался Смоленск. Пока мы не встречали польских разъездов, видимо, враг был уже извещен и заперся в городе. Перед городом войска разделились, вероятно согласно плану, и начали окружать город. Остановились от городских стен метров за триста, разбили лагерь. Рязанцы стояли вместе, не перемешиваясь с воинами других городов. Конные разъезды постоянно перемещались между лагерем и городом, не давая врагу выслать лазутчиков или внезапно напасть. Поужинав, легли спать.

Утром проснулись от дымков костров. Дежурные уже кашеварили, мы сбегали к реке, ополоснулись и поели каши с салом, запив сытом. Часов около десяти на стенах города появились лучники и стали обстреливать наши конные разъезды, ранив коня. Разъезды подтянулись ближе к нашему лагерю, вне досягаемости вражеских стрел. К полудню ждать на одном месте надоело, я выбрал место на опушке, в тылу наших войск, и вместе с помощниками и своими ополченцами разбил шатер под госпиталь. Поставив рядом свои повозки, приготовили инструменты, холстины для перевязок.

Раненых пока не было, и я решил подойти поближе к городским стенам, захватив с собой свое ружье и взяв для компании Сидора.

Нас заметили, до стен оставалось метров сто пятьдесят, лучники весело что-то кричали на польском и по очереди пускали стрелы. Пока стрелы падали перед нами и не причиняли вреда, но и быть овцою, посланной на заклание, я не хотел. Мы с Сидором переглянулись и почти одновременно стянули с плеч ружья. Для устойчивости улеглись на землю, поляки заулюлюкали, думая, что мы испугались. Ладно, будет вам веселье. Мы прицелились и поочередно спустили курки. Двое поляков, получив по пуле, попадали со стен. Никто из них не ожидал столь точных и дальних выстрелов. Сзади раздался восторженный рев наших воинов. Наши выстрелы привлекли внимание, и теперь за нами наблюдали с обеих сторон.

Между башнями показался высокий поляк в красной шапке. Натянув лук, он пустил стрелу, которая воткнулась в землю буквально перед моим носом. Я тщательно прицелился и выстрелил. Поляк исчез за стеной, то ли был убит, то ли ранен. Веселье стихло. Трое убитых на таком расстоянии внушали уважение. Мы спокойно встали и отошли к своим. Незнакомые люди хлопали нас по плечам:

– С почином! Молодцы! Утерли нос проклятым панам!

Ближе к вечеру ко мне в шатер зашел воевода.

– Как это у тебя получается? Так далеко ружье не стреляет, может, опять чего удумал. Князь видел выстрел, очень подивился попаданию. Лук ведь дальше стреляет.

– У меня ружье не с гладким стволом и круглой пулей, а особым способом сделанное.

Я достал ружье и пули и продемонстрировал. Воевода с удивлением заглядывал в ствол, осматривал пули.

– И где ты только диковины такие берешь?

– Кузнец-оружейник в Рязани сделал по моему рисунку.

– Что дают такие пули?

– Главное – даже и не пули, а ствол с нарезами в нем, при стрельбе из такого ружья пуля крутится как волчок и летит далеко и точно. Сами сегодня видели результаты стрельбы. К тому же здесь стоит прицел, – я показал нехитрое устройство, – он помогает точно прицелиться. Такие же прицелы можно поставить на пушки.

– В походе сделать сие невозможно будет, по возращении в Рязань покажешь нашим кузнецам.

Ночь прошла спокойно. Утром, с восходом солнца, войско привело себя в порядок и построилось на поле. По обеим сторонам и в центре построения стояли пушки. Они и открыли огонь по воротам и башням, пытаясь сделать проломы для дальнейшего штурма.

Стены стояли прочно, а вот ворота покрылись трещинами, от них летели щепки. Ответ поляков не заставил себя ждать: из бойниц крепости открыли огонь тяжелые крепостные орудия. Они были в выгодном положении: если наши воины стояли в открытом поле, то поляков защищали стены, к тому же неприятельские пушки стояли выше наших и стреляли дальше, со стен обзор был хороший.

В стане рязанцев появились первые раненые и убитые, я занял свое место в госпитале. Началась работа – обрабатывал раны, ампутировал раздробленные ядрами кисти и ноги. Шум на поле боя возрос – наши с криками пошли на штурм, пытались пробиться через поврежденные ворота, забросить веревки с кошками на стены.

С потерями для нас штурм был отбит. Со стен поляки выкрикивали обидные слова и делали неприличные жесты. Весь конец дня и часть ночи мы с помощниками трудились не покладая рук. Насколько я знал со слов легкораненых, такие же неудачные попытки штурмовать город были предприняты и другими отрядами – туляков, калужан, москвичей. Кроме потерь, вылазка ничего не дала, слабых мест в обороне нащупать не удалось. В течение недели приступов не повторяли, зализывая раны. В Рязань отправили несколько подвод с ранеными. Делать было нечего, и чтобы досадить противнику, я брал ружье и выходил поближе к крепости. За день своеобразной охоты удавалось «снять» со стен двух, трех, а то и четырех поляков.

Каждое мое попадание встречалось восторженными криками рязанцев и бессильными выстрелами из луков со смоленских стен. Наконец, полякам это надоело, и за мной устроили охоту. Выйдя в поле, я удачно улегся и, поймав удобный момент, сделал выстрел, увеличив личный счет еще на одного. Вдруг в ответ раздался пушечный выстрел, и через мгновение второй, с другого бастиона. Хотя выстрелы оказались неточны. Ядра взрыли землю в десятках метрах от меня, я понял, что моя однообразная тактика меня подвела, почти каждый раз я выбирал одну и ту же позицию. Если бы пушкари стали стрелять не ядрами, а картечью, не сносить бы мне головы. Решив не искушать судьбу, я быстро покинул позицию. Впредь будет наука, надо каждый раз менять место выстрела и при этом маскироваться под местность. Понятия о маскировке у обеих сторон не было никакого. Ратные люди были одеты в яркие одежды, носили шапки вызывающих цветов – красного например, и на фоне окружающей местности сразу бросались в глаза. Надо было браться за ум. Побродив среди тыловых повозок, я выпросил кусок сети, из кусков старых тряпок – зеленой, коричневой, серой, черной – вырезал ножом необходимых размеров кусочки и взялся пришивать к сетке. Вокруг собрались любопытные ополченцы, интересовались, для чего мне понадобилась столь странная сетка и какую такую рыбу я собрался ловить в Днепре. Каждый высказывал свое мнение, я же молча работал, что лишь разжигало любопытство. Закончив работу, я попросил всех отойти на десять шагов и отвернуться на несколько мгновений. В это время я бросился на землю и укрылся сеткой. Когда любопытные повернулись, раздались их растерянные голоса:

– А лекарь где? Неуж один убег рыболовить?

Сначала они переминались, затем стали бродить по площадке. Когда один наступил мне на руку, я вскрикнул и сдернул с себя сеть:

– Вот какую рыбу я собрался ловить.

Каждый подходил и сконфуженно щупал сеть, все стояли недалеко, и никто не мог понять, куда я внезапно подевался. Конечно, сказался эффект новизны, но если с десяти шагов меня не рассмотрели, то что говорить о крепости. Теперь единственное, что могло меня выдать, это был дым от выстрела.

На следующий день я сменил позицию и выбрался на нее рано утром, не так как всегда, выбрав небольшое углубление, накрылся сетью. Поляки вели себя спокойно, ни о чем не подозревая. Вот на стене появилось несколько человек, один из них явно какой-то чин, в желтом жупане и голубой шапке. Вокруг него вертелись чины поменьше. Я тщательно прицелился, выстрелил. Дымок ветром отнесло в сторону, и я прекрасно увидел следы выстрела – шляхтич был поражен в грудь. Поляки как взбесились. Не видя меня под сетью, они беспорядочно обстреливали из луков и нескольких пушек открытое пространство. Не глухие ведь, узнавали звук выстрела моего ружья, он и в самом деле несколько отличался от других, был более резким, что ли. Похоже, я достал не маленького чина, поляки бесновались долго, и когда они успокоились и перестали стрелять, я снова подловил на мушку неосторожно высунувшегося жолнежа. Тот кулем упал со стены в ров. Посчитав день успешным, собрал сеть и пришел к себе.

– Кого-то успешно подстрелил, лекарь, – сказал Сидор. – Видел я, как злились поляки, – боялся, не зацепят ли тебя.

– Как видишь, обошлось.

Несколько дней наши не предпринимали активных действий, но затем выставили все имеющиеся пушки и стали методично обстреливать крепость, метясь в ворота. К средине дня от ворот остались несколько досок, висящих на верхней перекладине. Но когда пешие ратники кинулись на приступ, крепость ожила и стала яростно огрызаться пушками и ливнем стрел. Пока в госпиталь не успели поступить раненые, я как мог помогал своим. Выдвинувшись поближе, я отстреливал лучников и вообще любого неосторожно выставившего свою голову. К сожалению, приступ был снова отбит с потерями для нас. Думаю, что и поляки понесли потери, но за крепкими стенами обороняться легче, и, если есть припасы и продукты, отсиживаться за мощными стенами можно долго.

Почти месяц, то штурмуя по несколько раз в день, то бездельничая, мы просидели на одном месте. Все перезнакомились и периодически, чтобы не углядело начальство, пили пиво или бражку, купленные в ближайшей деревне. С каждым днем становилось прохладнее, осень вступала в свои права, и по ночам приходилось укрываться. Мне в шатре было неплохо, но надо было думать, скоро зарядят дожди, и ни о какой осаде тогда и речи быть не может, хорошо бы унести ноги по раскисшим дорогам. Такая мысль посещала не меня одного, начальство, видно, думало о том же.

В один из дней нам объявили сбор. Перед строем выехал воевода, рассказал, как правильно и храбро мы воевали, но прибыл гонец, передавший, что, пользуясь отсутствием дружин, на южные рубежи стали нападать крымские татары. Оставив для осады Смоленска несколько московских полков, мы уходим на свои земли. Новость приняли с радостью. Выход объявили на послезавтра. Дружно стали собирать имущество и вещи. Увидев, что госпиталь почти собран и уложен в ящики, осталось только погрузить на телегу, я в последний раз решил сходить с ружьем и послать полякам последний подарок. Я никогда не любил поляков – панов и шляхтичей – храбрых, удалых, но одновременно чванливых и заносчивых. Часто, не имея кроме громкого титула и имени гроша за душой, они тем не менее ставили себя вровень со своим королем. Выбрав позицию за валуном, накинул свою самодельную сеть и стал ждать. Вот между зубцами башен показались двое панов, внимательно разглядывавших, что это русские суетятся. По-моему, мишень была хороша, и я не упустил случая, влепил пулю в голову тому, что был повыше и одет, на мой взгляд, побогаче. Выстрел достиг цели, но в ответ на выстрел по выдавшему меня дыму поляки обрушили целую тучу стрел и несколько картечных выстрелов из пушки. Если бы не валун, прикрывший меня, не быть бы мне живым. После, когда обстрел стих, я увидел на валуне несколько крупных выщербинок от картечи. Обошлось, завтра уже я буду далеко от крепости. Конечно, сознание того, что поход выдался неудачным, мы не вернули город под крыло царя русского, огорчало.

Тронулись в обратную дорогу, те же деревни и реки, только как в ленте, пущенной в обратную сторону. Вот ушло в сторону калужское ополчение, отделились туляки. Колонна значительно уменьшилась и поредела. Дорога домой показалась короче, прошли мы ее быстрее, тем более подгоняла мысль о набегах татар.

Были в Рязанском княжестве татарские деревни, но это были оседлые татары, присягнувшие русскому царю, целовавшие на том саблю в присутствии муллы. Защищали свою землю при набегах они не хуже русских, участвуя и в совместных боях и походах. В основном их использовали в качестве легкой кавалерии и в разъездных дозорах.

Добравшись до рязанских земель, дружина прямиком направилась в Рязань, бояре же со своими оружными холопами кинулись по родным вотчинам, проверяя, не было ли набегов татарских, уцелели ли деревни. Я направился со своими ополченцами в жалованную мне деревеньку Власьево. Слава богу, все было цело, татары здесь не появлялись. Заодно осмотрел лесопилку, сахарный заводик и собрал дань для князя, вернее, дань уже лежала у старосты – в виде меда, репы, капусты, мехов. Крестьяне все это погрузили в телеги и присоединились к нашему обозу. В это неспокойное время охрана из ополченцев была кстати. В Рязани мы расстались: оброк на крестьянских телегах направился к княжескому двору, а ополченцы – к моему дому. В кладовой Сидор принял от них оружие, заставив перед этим вычистить и смазать, я поблагодарил за службу и расплатился. Двое из ополченцев изъявили желание служить у меня дальше. Я посмотрел на Сидора, тот кивнул:

– Можно, неплохие ребята.

Постепенно я обрастал предприятиями, людьми, даже корабль появился. В доме теперь было четыре охранника и Сидор, подворье охранялось круглосуточно, и за свой дом я теперь был спокоен. Конечно, это были лишние рты и затраты, но я хотел спокойствия для домашних. Ночами в Рязани все-таки пошаливали, утром находили горожан с пробитой головой или зарезанных и, конечно, без денег и ценностей.

В городе был Тайный приказ, но делами он занимался государственными, по-современному – политическими, – измены, предательство. В голове моей давно вынашивалась мысль о полиции или чем-то подобном.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, я отправился к городскому голове. Должность эта была выборная, на нее уважаемые люди города выбирали достойного мужа. Шел я к голове в первый раз, раньше как-то не было необходимости. Дом городского головы, или управа как ее здесь называли, был недалеко от торга. Я подъехал на возке, вбежал по ступеням. В приемной сидел писарь, обложившись бумагами, и гусиным пером чесал нос:

– Можно ли поговорить с городским головой?

– Он занят, подождите.

Я хмыкнул, времена меняются, а нравы те же.

Наконец открылась дверь и вышел дородный господин в жилетке и брюках черного цвета.

Ему бы черный пиджак и галстук, ничем бы не отличался от чиновников моего времени.

Я встал с лавки, попросил уделить время для разговора. Мы зашли в скучно обставленную комнату, мне указали на стул. Присевши, я коротко изложил суть своей просьбы – организовать нечто вроде ополчения для борьбы с ворами и разбойниками. Городской голова постучал пальцами по столу:

– Дело, может, и хорошее, да нужно одобрение городского совета и деньги.

Ешкин кот, ему бы еще пару телефонов на стол и вместо писаря длинноногую секретаршу. Я поблагодарил и извинился за оторванное время. Видно, бюрократия родилась не при советской власти, а значительно раньше. Действовать сам я не мог, меня могли обвинить в самоуправстве или самосуде. Я сел в возок и задумался. Скоро я уеду в Москву, надо ли мне начинать новое хлопотное и, наверняка, затратное дело. С другой стороны – сидеть просто так было скучно. По натуре я был человек деятельный, активный. Да и для города дело было полезным. Решил съездить на княжеский двор, посоветоваться с Афанасием. Этот серый кардинал хорошо знал все городские новости и местную политику. Афанасий был во дворце, и я ему выложил про свою задумку и посещение городского головы. Слушавший сначала внимательно, тот при упоминании слов головы, откровенно засмеялся.

– Голова ничего решать не хочет, перевыборы скоро, он знает, что его не выберут, не приглянулся, вот и не хочет ничего делать. Чего ж сразу ко мне не подошел?

– Так ведь думал, что эти дела городские власти решают, чего же сразу к князю идти?

– Ладно, лекарь, иди пока. Я поговорю с нужными людьми, зайди дня через три.

Дел хватало и в госпитале, здесь долечивались раненные в смоленском походе, кого удалось привезти живым. Тяжелыми я занимался сам, показывая и объясняя все своим помощникам, с выздоравливающими или легкоранеными они справлялись сами. Во время недолгих минут отдыха я размышлял, кого оставить вместо себя управляющим моими предприятиями.

Продавать пока дом, сахарный заводик, ярмарку с аттракционами, лесопилку не хотелось. К тому же надо было определиться с кораблем и с долей в банке. Продать все это можно было быстро, желающих купить прибыльное производство хватит. Но что мне делать, если в Москве дела не заладятся или придется возвращаться?

Поскольку мое решение коснется не только меня и членов моей семьи, но и сотни поверивших мне людей, выбор надо было тщательно обдумать.

Я прикидывал, кого я достаточно хорошо знаю, кто потянет дело и не обманет. Тщательно взвешивал каждую кандидатуру. Сидор – воин хороший, человек надежный, но всю жизнь сидел на княжеском жалованье, в торговле и производстве ничего не смыслит, дело может развалить. Никита Иванов – управляющий банком – человек, конечно, надежный и опытный в коммерции, но, наверняка, руки до такой мелочи, как лесопилка, не дойдут, опять дело пострадает. Мне представлялось, что в Москве, на новом месте деньги я зарабатывать смогу не сразу – пока лечебницу построю или куплю. Надо, чтобы в Рязани производства работали, доход давали. Пожалуй, оставался Тимофей, управляющий сахарным заводом во Власьеве. Хватку свою проявил в новом деле, честность доказал, с производством знаком. Осталось ввести в курс дела по лавке, что торговала досками, и аттракционам. Причем у него есть дом в Рязани, жить может и во Власьеве, и в Рязани. Да, пожалуй, стоит остановить свой выбор на Тимофее. Лучшей кандидатуры у меня не было. Сделав мысленный выбор, я успокоился и пошел к Анастасии.

– Приближается время, когда надо будет отъезжать в Москву. Решай сама, кого из челяди возьмешь с собой, что из вещей. Я думаю, что через неделю надо будет трогаться в путь, скоро дожди, дороги развезет, правда, можно путешествовать на корабле.

Тем временем, легок на помине, в Рязань по делам появился Тимофей. Я пригласил его в свой кабинет и предложил новую должность – управлять всеми моими делами в Рязани в связи с моим предстоящим отъездом в Москву.

Тимофей мялся, боясь принимать решение, и я его понимал, все-таки его трудами построен сахарный заводик, вложено немало трудов и сил, он прикипел к нему и знал каждую доску. И сейчас придется все передавать другому человеку. Конечно, приезжать и контролировать он будет, но это уже другое. Попросил дать на раздумье три дня, если он найдет себе хорошую замену, то вопрос должен бы решиться.

В госпитале я собрал своих помощников, объяснил, что уезжаю в Москву исполнять государево дело – открывать аптекарскую школу, если есть желающие, пусть скажут. После некоторого молчания и раздумья согласились два человека – Михаил и Маша. Остальные решили остаться в Рязани. Понять их можно – налаженное и любимое дело, круг пациентов, уважение в народе.

Тем более госпиталь закрываться не собирался. Дав ребятам, что собирались со мной, неделю отдыха до отъезда на сборы и наказав быть на судне, я осмотрел несколько больных и отбыл домой. И самому надо собираться.

Дома царила суета, Анастасия отбирала вещи, укладывала их в сундуки и узлы, затем снова доставала, перебирала вновь. Я понял, что буду только мешать. Что мне собирать – сумку с инструментами, сменную одежду да оружие, что я успел здесь приобрести, – пистолеты да винтовальное оружие.

Решил съездить на судно. Здесь тоже кипела работа – грузился провиант, менялись по необходимости снасти, штопались паруса. Судно приводилось в порядок, команда была занята работой. Кормчий хорошо знал свое дело, кого-либо подгонять или указывать на упущение не приходилось.

Не успел я подъехать к дому, как меня окликнули. У калитки стоял монах.

– Митрополит Кирилл по срочной надобности к себе зовет.

Я усадил монаха в возок, и мы поехали к святому отцу.

Войдя и перекрестившись, я подошел к митрополиту. Протянув руку для поцелуя и перекрестив, отец Кирилл сразу перешел к делу.

– Знаю, что готовишься к отъезду. Да матушка Евдокия, жена моя, занедужила, скрутило ее, разогнуться не может, полечил бы?

В голосе митрополита появились просящие нотки.

Я согласился, и обрадованный отец Кирилл дал мне в провожатого монаха. На стук в калитку открыла служанка, охая и причитая, повела в светлицу матушки. Скрючившись на постели, лежала на боку матушка Евдокия. Я попытался повернуть ее на спину для осмотра, однако из-за сильных болей это не удалось. Так, пальпация позвоночника болезненна, положительные симптомы Лассега. Матушка – женщина совсем еще не старая, лет тридцати пяти, можно попробовать сделать мануальную терапию. Я не ожидал, что у митрополита окажется жена много моложе его.

Сначала я легким массажем разогрел спину, затем более сильными движениями размял мышцы. Матушка кряхтела и охала, но терпела. Переложив ее с мягкой постели на жесткую лавку начал заниматься костоправством. Матушка периодически сильно вскрикивала, а из приоткрывшихся дверей выглядывали испуганные служанки. Закончив сеанс мануальной терапии, устало присел на стул, переводя дух. Матушка зашевелилась на лавке:

– А ведь видит бог, полегчало, распрямиться могу и не болит так.

– К вам я приду завтра, снова повторим сеанс, надо сделать хотя бы пять процедур. И еще настоятельно рекомендую несколько раз в день висеть на руках. Позвоночнику станет легче, и тяжести сейчас поднимать нельзя.

Довольная матушка медленно поднялась с лавки, как будто снова ожидая приступа жестокой боли, но боли не было:

– Спасибо, Юрий Григорьевич, на ноги поставил, молитву за тебя святому Пантелеймону прочитаю, не зря в городе бают про твое искусство. Надо же, два дня мучилась как, а нет чтобы сразу обратиться.

Я раскланялся и отбыл. Каждый день я посещал больную, после третьего посещения матушка встретила меня на пороге уже сама, ходила хоть и слегка скособочившись, но уверенно. После сеанса мануальной терапии и осмотра посоветовал ей прикладывать на позвоночник ржаное тесто. В благодарность она вынесла мне из соседней комнаты маленькую старинную икону в простом серебряном окладе – святого Пантелеймона – покровителя больных и врачей. Я перекрестился, поцеловал икону и поблагодарил матушку.

Вот и наступил день отъезда. С утра несколькими рейсами возка я отправил челядь с их и моими личными вещами на судно. Дом как-то вмиг опустел, оставалось лишь несколько человек, неприкаянно бродивших по дому. Наконец и мы были готовы. Уселась вся моя семья – Анастасия и Мишенька. Потап взгромоздился на облучок, и мы поехали к пристани. Судно уже было готово к отплытию, ждали только нас. Я провел семью в крохотную каюту, холопы снесли вещи. Я спустился на пристань и напомнил Потапу, что через две недели жду его с возком в Москве. Если и в Рязани пешком ходить несподручно, то в Москве и подавно, тем более московские колымаги были без рессор, а к комфорту привыкаешь быстро. Взбежав по трапу на судно, бросил прощальный взгляд на Рязань, поклонился городу. Здесь я стал богат, пользовался авторитетом, а как-то встретит Москва?

Настя с сыном стояли на палубе, и на глазах жены выступили слезы. Я обнял ее и крикнул кормчему:

– Отчаливай!

С кнехтов сброшены канаты, судно потихоньку отваливает от причала, наконец, следует команда:

– На весла!

Ушкуй выходит на стремнину, ход становится тяжелым, сказываются груз и встречное течение. Но вот, поймав ветер, поставили паруса, и, увеличив ход, так что вода зашипела под форштевнем, мы стали удаляться от города. Пожитки челяди побросали в трюм, все толпились на палубе, облокотившись на борта, любовались окрестностями. Очень немногие из простолюдинов могли позволить себе путешествие, в основном только мужчины, собираясь в ратный или торговый поход или в поисках работы. Женщины были дома, многие дальше чем на несколько верст от Рязани за всю свою жизнь не удалялись. Теперь с жадным любопытством разглядывали берега, прибрежные деревни, обмениваясь впечатлениями. Поскольку на борту были женщины и ребенок, всухомятку есть не стали, около четырех часов пополудни пристали к берегу в красивой бухте, развели костер, приготовили супчик с мясом, достали еще домашние пирожки и расстегаи.

Известно, на природе и черный хлеб кушается с аппетитом. Все приготовленное съели быстро, застучали ложками по дну котла. Дав время помыть посуду, женщинам сбегать в кусты, подняли трап и двинулись дальше. На вторую стоянку встали в устье маленькой речушки, пока женщины готовили, мужчины отошли к речушке и, раздевшись донага, искупались.

Хотя лето уже прошло, день был теплый и вода согрелась, а работа на судне заставляла иногда попотеть. Спать укладывались кто где, одни на палубе, другие на берегу, подстелив дерюжки, а некоторые, разбившись на парочки, вообще ушли в кусты.

Я решил спать на палубе, Настя с Мишей легли в тесной каюте. Только постелил коврик и кинул подушку, как ко мне подошел кормчий Истома. Тихим голосом сказал:

– Хозяин, похоже, за нами следят!

Сон как рукой сняло.

– С чего ты взял?

– Да лодочка за нами в отдалении плывет.

– Так и что с того? Река общая, по ней может плавать любой.

– Я обратил внимание, что, как мы пристали обедать, и они пристали, мы двинулись, и они за нами, мы встали на ночевку, и их не видно, не обгоняют.

– А чего раньше не сказал?

– Убедиться хотел.

– А сколько в лодке человек?

– Далеко, видно плохо. У них парус небольшой стоит, но, похоже, человека три.

Я попросил его найти Сидора и прислать ко мне. Оказалось, Сидор отдыхал на берегу, недалеко от судна. Когда он подошел, я попросил Истому повторить еще раз то, что он видел, и свои подозрения.

Выслушав внимательно, Сидор кивнул головой:

– Чего-то подобного я ожидал, пол-Рязани знает о переезде твоем в Москву, наверняка, самые ценные вещи и деньги каждый бы взял с собой. Разбойники думают так же, одна загвоздка – лодочка мала и человек в ней трое, для серьезного нападения маловато. У нас на судне десять человек команды, и нас четверо мужчин, троим нас не одолеть, хотя… Как бы у них еще какой посудины с татями не было, эти вроде как следят, а основные силы где-то прячутся.

Что ж, в логике старому воину не откажешь.

– Оповести потихоньку мужиков, выставь часовых со стороны берега. Истома, за тобой охрана судна, чтобы люди не расслаблялись, несли вахту. Женщин пока не оповещать, пусть ведут себя как обычно, а то как бы чего не заподозрили.

Двое мужчин из челяди были выставлены метрах в ста от костра, выше и ниже по течению вдоль берега, на судне Истома поставил своих людей на носу и корме наблюдать за рекой. Я зарядил ружья и штуцер, пушка была заряжена еще ранее. Всю ночь я не сомкнул глаз, прислушиваясь к каждому звуку, видимости не было никакой, полная темнота. Для защиты плохо, да и для нападения тоже – нельзя различить, где свой, где чужой. Ночью никто не напал, все, кроме дозорных, спали крепким сном, лишь в воде поигрывала рыба. Под утро и я вздремнул, все-таки сказались бессонная ночь и напряжение. Лишь Сидор бодрствовал, периодически проверяя часовых и меняя их на отдохнувших. Рассвело. Над водой полз низкий туман, стало прохладно. Я поежился, одет был легковато. Стали просыпаться женщины. Мужики на берегу развели костер, кухарки стали готовить завтрак. Мы с Сидором и Истомой отошли в сторонку.

– Что делать будем?

Сидор высказался первым:

– Я думаю, что недалеко от следующей стоянки, в обед, за поворотом, когда ушкуй не будет виден с лодки, вы высадите меня на берег, поближе к кустам, я спрячусь, и когда лодка будет проплывать мимо, посмотрю, что за люди, сколько их, какое имеют оружие. На стоянке я догоню вас по берегу.

– Ну что ж, пожалуй, это лучшее предложение на сегодняшний момент. Попытаемся хоть что-то узнать о предполагаемом противнике.

Покушали, женщины убрали посуду, все взошли на борт, и, выбрав кормовой якорь, отвязав канат от дерева, мы отчалили. Дул слабый ветерок, но его хватало, чтобы надуть парус и не идти под веслами. Торопиться мне было необязательно, а выматывать силы команды на веслах не хотелось, вдруг придется принять бой?

То Сидор, то Истома, то я, стараясь делать это незаметно, оглядывались назад, стараясь увидеть преследователей. Лодка была, она двигалась за нами, довольно далеко, чтобы не навлечь подозрение, и в то же время не отставала. Мы уже довольно далеко уплыли от места прежней стоянки, прошло часов шесть. Солнце стояло в зените. Собравшись на корме в прежнем составе – Сидор, Истома и я, – стали приглядывать удобное место для высадки Сидора. Кольчугу и тяжелое оружие он решил не брать – только нож и кистень, иначе и плавать, и бегать будет затруднительно. Вот впереди показался плавный левый поворот, на берегу стояли кусты и несколько ив, почти касающихся своими ветвями воды. То, что надо, на короткое время мы скроемся из глаз соглядатаев, в качестве лишней страховки Сидора прикроет борт ушкуя. Сидор проскочил ближе к носу, Истома прижал судно ближе к берегу, я и не заметил, как Сидор спрыгнул в воду и ужом проскочил до берега, только голова в кустах мелькнула. Женщины и холопы, похоже, ничего и не заметили, от левого борта наблюдали за кстати появившимися купальщиками.

Мы прошли выше по течению около трех-четырех километров, выбрали удобное место для стоянки и уткнулись носом в берег. Матросы резво спрыгнули в воду и закрепили канат на большом пеньке на берегу. Скинули сходни, и на берег потянулась вереница челяди. Анастасия и Миша сошли вместе с ними. Поскольку Сидора с нами не было, я распорядился насчет дозора, выслав холопов вверх и вниз по течению метров за сто, сам отошел от берега, забравшись на небольшой холм, обозревал место стоянки. Подобраться незамеченным и попытаться напасть было затруднительно. Женщины, подняв визг и шум, начали готовить на костерке пищу, бегали в кустики, сбросив обувку, заходили по колени в воду, умывались. Полная идиллия, кабы душу не точила тревога. Сели кушать, из большого котла разлили кашу с мясом по большим чашкам, одну – самую полную – я распорядился оставить дозорным. Вот уже и еда съедена, все развалились на траве, стараясь насладиться последними погожими осенними деньками.

Сидора что-то долго не было, я уже начал тревожиться, озираясь по сторонам. Наконец из кустов вынырнула седая голова старого воина. Одежда его была еще влажноватой, но запыхавшимся он не казался. Сразу подошел ко мне. Вручив ему миску с кашей и ложку, мы отошли в сторону и сели.

– Значит так, в лодке действительно трое людей, доспехов на них нет, но на дне лодки лежат лук и мечи. Я залез на ветку ивы, сверху было хорошо видно. Идут не торопясь, но за кораблем следят, над водой звуки хорошо расходятся, я услышал обрывок разговора – ушкуй, завтра, ватажка. Короче, отдельные слова. Понять из разговора ничего не смог.

– Ладно, хоть какая-то ясность.

Сидор жадно доел, облизал ложку.

– Ну, давай в путь.

Женщины поднялись на ушкуй, мужики отвязали причальный конец, втянули сходни, мы медленно развернулись и, ловя парусом ветер, направились вверх по течению. До вечера никаких событий не произошло, выбрав красивый участок берега, причалили на ночевку. Пока плыли, в голове созрел некий план. Если разбойники планируют напасть завтра, надо освободиться от пассажиров, дабы избежать ненужных жертв. С другой стороны, сделать незаметно – то есть высадить десяток женщин – тоже непросто, тем более где их оставить? Разбойники могут взять их в плен и продать в рабство. Я решил посоветоваться с Истомой и Сидором. Сидя на корме, подальше от любопытных глаз, мы прикидывали разные варианты. Сошлись на том, чтобы под утро со стоянки увести под покровом темноты в лес женщин, самим сняться в утренних сумерках с якоря. Если бандиты наблюдают издалека, то смотрят за самим судном, посчитать в темноте, сколько человек село на ушкуй, – невозможно.

Для охраны женщин выделили двух вооруженных людей, за ними вернемся после боя. Жалко, близко деревень нет, хоть бы в доме укрылись. Может, деревни где-то близко и были, но Истома хорошо знал реку, а не берег. На том и порешили. Я собрал женщин вокруг себя, коротко объяснил им ситуацию:

– Ожидается нападение разбойников, корабль маленький, кают нет, укрыться негде, возможны убитые, надо переждать на берегу.

Кто-то из женщин попытался заголосить, но ей тут же заткнули рот. Настю с Мишей я тоже снял с судна, все-таки тонкие стены каюты не бог весть какая защита, не ровен час. На прощание я вручил ей один из своих пистолетов. Пользоваться, то есть стрелять, она умела, но не заряжать, на крайний случай один выстрел есть, а перезарядить она по-всякому не успеет.

Женщины потихоньку уходили за кусты, теряясь в темноте через несколько шагов, с ними для охраны ушли двое из команды ушкуя, взяв с собой сабли и два мушкета. Я приказал сидеть тихо, разговаривать шепотом, костров не разводить, кушать всухомятку. Если до вечера мы не вернемся, самим выбираться на дорогу.

Уже достаточно рассвело, мы отчалили и на веслах пошли на стремнину.

Видимость была хорошей, но ветра не было. Плохо, гребцы на веслах могут устать еще до начала схватки. Я не погонял людей, мы еле двигались, через каждые полчаса гребцы менялись. Вдали за нами так же передвигалась лодка преследователей.

Навстречу нам показалось судно. Все насторожились. Свободные от вахты взяли оружие и укрылись за бортом. К счастью, это оказалась купеческая ладья, проплывая недалеко, нас оттуда поприветствовали, помахали руками. Мы ответили тем же. Ситуация держала нас в напряжении. Мы не знали, где и когда произойдет нападение, да и произойдет ли? Может быть, мы перестраховались, высадив женщин на берег? Из-за поворота показалось еще одно судно, я внимательно посмотрел на него, но ничего подозрительного не заметил. Не успел отвернуться, как меня локтем в бок толкнул Истома:

– Похоже, они.

– Почему так решил?

– Посмотри на осадку судна. От Москвы с грузом идут, сидят низко, а это?

Да, ладья сидела высоко, и хотя это еще не повод для подозрений, я велел всем быть наготове. Мы сближались, вот осталось сто метров, на ладье резко спустили парус, она стала терять ход, медленно уваливаясь в нашу сторону. На палубе блеснуло оружие в руках прячущихся людей. Они! По моей команде мои холопы и люди из команды приготовили мушкеты, все-таки моя выучка не пропала даром.

– Стрелять по моей команде, целиться по ногам, на груди могут быть кольчуги али какая другая броня.

Сам я решил перебежать на нос, к тюфяку. Невелика пушечка, но помощь может оказать неоценимую.

Обычно на речных судах купцы пушки в эти времена не ставили, это было уделом военных морских кораблей. Суда сближались, по нам стали стрелять из луков, я решил – пора! Поджег запал у тюфяка, навел стволом, поправляя прицел. Над чужим бортом появились головы разбойников, готовящихся к абордажу. Тут грянул выстрел тюфяка. У нескольких человек голов не оказалось, несколько человек были ранены и, страшно крича, попадали на палубу, обливаясь кровью. Услышав мой выстрел из тюфяка, холопы тут же выстрелили залпом из мушкетов картечью. Должен сказать, что залп картечью с близкого расстояния ужасен. Из каждого ствола вылетают от двенадцати до восемнадцати свинцовых горошин, эдак миллиметров восьми-девяти в диаметре. Учитывая, что стволов у нас было шесть, опустошение в стане противника было велико. Противник слегка опешил, но дело свое знал, на палубу и борта нашего ушкуя полетели кошки с веревками, команда тут же принялась рубить веревки, не давая стянуть корабли. Неизвестно ведь, сколько людей осталось на ладье, по опыту ясно, что нападают всегда в численном преимуществе, нашу команду скорее всего пересчитали еще при посадке в Рязани или соглядатай с лодочки на стоянке. Несколько кошек все-таки им удалось зацепить, и теперь на борт нашего ушкуя стали перепрыгивать разбойники самого устрашающего вида с саблями наголо. Я выхватил из-за пояса оба пистолета и с двух рук, почти не целясь, цель-то вот она, рядом, всадил двум разбойникам по пуле в живот, доспехов на них не было. Мои люди, тоже не мешкая, вступили в схватку, причем заранее многие, у которых были кольчуги или другая броня, их надели по моему настоянию.

Сеча стояла жестокая, мы защищали свою жизнь отчаянно, рубясь не во славу, а за голову. Тут и там раздавались яростные крики, звон оружия. Я саблей отразил нападение верзилы с мечом, при этом пожалев, что не было щита, легка сабелька против тяжелого меча, от нескольких ударов удалось увернуться, и, подловив момент, резанул саблей по руке с мечом. Кровь ударила фонтаном, меч выпал, и я всадил саблю в живот чуть не по эфес. Не пропали все-таки уроки фехтования с Сидором. Кстати, старый воин успешно оборонялся от двоих разбойников, у его ног уже валялся один убитый. Подскочив ему на помощь, я сзади срубил голову одному разбойнику, второго прикончил сам Сидор. Не имея времени передохнуть, мы кинулись на помощь нашим людям, которых теснили к мачте. Мы удачно оказались сзади и, перепрыгивая через лужи крови и убитых, с ходу врубились в ряды сражающихся, убив сразу двоих. Своему я вонзил саблю под левую лопатку. Сидор просто снес саблей голову. Мы принялись рубить налево и направо, стараясь нанести глубокие резаные раны по рукам и ногам. Истечет кровью и ослабеет, все равно уже будет не боец. Теперь нападавшие стали действовать осторожнее, нас теперь было десять на десять. Мои попытки достать ближайшего противника раз за разом кончались неудачно, ему удавалось успешно обороняться. Сидор свалил своего противника, пришел на помощь. Воспользовавшись временной передышкой, я рванулся к кормовой каюте, там лежал заряженный штуцер, оберегая его, на палубу его не выносил. Заскочив, схватил ружье в руки и, не успев толком выскочить назад, увидел перед собой оскаленное в страшной усмешке чужое лицо и занесенную для удара саблю. Я успел подставить под удар ружье, сабля, звякнув, отскочила, и мне удалось прикладом впечатать нос разбойника глубоко в его лицо. Кровь хлынула ручьем. Выхватив нож, всадил его в грудь и для верности повернул его в ране. Ситуация на судне менялась в нашу пользу. Моя команда теснила к носу уцелевшую кучку разбойников, краем глаза уловил движение сбоку от себя на чужой ладье, там стоял лучник и накладывал на лук стрелу. Ни секунды не раздумывая, всадил ему пулю в грудь. Пока мне не угрожала непосредственная опасность, бросился в каюту и перезарядил штуцер.

Пригодились мои самодельные подобия патронов из скрученной бумаги, в которой уже лежали отмеренный порох и пуля. Мне оставалось только шомполом туго забить и подсыпать на полку свежего пороха. Снова выскочил на палубу, бой еще продолжался, но с явным нашим перевесом. На разбойничьем судне какой-то тип, в синей рубашке, пытался обрубить веревки, предвидя уже неизбежный конец. Я прицелился и выстрелил в голову, получив страшный удар свинцовой пулей с такого расстояния, голова просто раскололась. Я снова перезарядил винторез. Схватка затихала, на чужом судне никакого движения видно не было. Я огляделся вокруг. Недалеко от нас быстро приближалась к месту схватки лодка преследователей, что шла за нами от самой Рязани. На лодке стоял парус и быстро работали две пары весел. Видно, ребятки спешили, чтобы успеть к дележу добычи. Теперь уже не опоздаете. Я поймал на мушку переднего гребца и спустил курок. Было видно, как удар тяжелой пули в спину опрокинул его лицом вперед. Не мешкая, я стал перезаряжать штуцер. Шум схватки сзади затих. Лодочка тем временем завиляла, там спустили парус, пытаясь разглядеть, что же происходит на наших судах. Вот и ладненько, парус спустили, видимость улучшилась, стала видна вся лодка. Я прицелился в рулевого, по всей видимости, он был главный, и выстрелил прямо в сердце. Разбойник упал спиной в воду. Видя такой оборот, третий оставшийся в живых попытался на веслах развернуть лодку. Однако для одного она оказалась тяжеловата и получалось это не очень ловко и быстро, как раз мне хватило времени перезарядиться. Я крикнул:

– Плыви сюда, оставлю в живых.

Но глупец только быстрее заработал веслами. Ну что же, посмотрим, кто быстрее – он или пуля. Остановив прицел на плече, я нажал на курок. Было видно, как пуля вырвала здоровый клок одежды на правом плече, это место обильно окрасилось кровью. Весла без движения свисали в воду, но лодку течением все равно уносило от нас. Я обернулся. Бой был закончен, добивали раненых разбойников:

– Истома, кто еще имеет силы вплавь догнать лодку и хотя бы причалить к берегу, нам нужен пленный, причем живой!

Истома пожал плечами. Вид у всех был потрепанный, тела в брызгах крови – то ли своей, то ли чужой. Вперед вышел молодой паренек из судовой команды:

– Позволь, барин, я попробую.

Скинул кольчугу и сапоги, взял в рот нож и бросился в воду. Я с заряженным штуцером следил, как будут развиваться события, готовый вмешаться в любой момент. Истома отдал распоряжение осмотреть чужое судно и сбросить с него якорь, так как нас понемногу сносило. Несколько матросов и моих холопов, держа оружие наготове, перебрались на разбойничью ладью, сняв с убитых оружие, их выкинули за борт. Не может заслуживать разбойник, посягающий на чужие жизни и добро, христианского погребения. Кроме оружия и небольшой горсти серебряных монет, на судне ничего не оказалось. Тем временем парень из команды вплавь догнал лодку, которую тихо несло по течению вниз, гребец лежал в лодке, весла бессильно чертили воду. Вот он забрался в лодку, наклонился над раненым, помахал нам рукой и сел за весла. Лодка развернулась и стала приближаться. Мы поймали брошенный нам конец, спустили веревку и, обвязав раненого разбойника, втянули его на ушкуй. Как я и думал, правое плечо раздроблено, было приличное кровотечение. Чтобы тать не умер раньше времени, я его перебинтовал и влил ему в рот глоток спиртовой настойки. Через какое-то время щеки его порозовели, дыхание сделалось ровнее. Обступившие матросы плеснули на него ведро воды. Раненый вздрогнул и открыл глаза. Я обратился к обступившим меня людям:

– Кто-нибудь знает его?

Нет, никто не знал. Мутные глаза раненого стали проясняться.

– Ты меня слышишь?

– Да, – тихо прошептал в ответ.

– Чьи люди напали на нас?

– Пахома.

– Чей он человек, кто вас послал?

– Из Рязани, – дальше речь его стала неразборчивой, и раненый потерял сознание.

Большой ясности допрос не внес, но хоть стало понятно, откуда исходила угроза. Стало быть, нападение не случайное, нас именно стерегли и в удобный момент попытались ограбить. Кабы не тюфяк да мушкеты, лежать бы нам всем на дне.

– Так, прибраться на палубах, смыть кровь, убрать все следы побоища. Истома, оставь на разбойничьей ладье пару человек для охраны, причаль ладью к берегу, пусть ждут нас. После приборки идем вниз, надо женщин забирать.

Передохнувшая команда кинулась прибираться, пока кровь не запеклась, смывая ее водой из ведер. Я взялся заряжать тюфяк, пистолеты и ружья. Оружие надо держать заряженным. Не хотелось думать, что кто-то еще попытается напасть, но береженого Бог бережет, небереженого караул стережет, как в поговорке.

Через час приборка закончилась, мы причалили к берегу, привязали разбойничью ладью, развели костер и покушали. После сечи у всех проснулся аппетит.

После еды все без исключения рыли могилы, и мы похоронили четырех своих убитых. Конечно, священника для отпевания не было, но Сидор прочитал молитву, по всей видимости, старому воину приходилось делать это не раз.

Совершив печальный обряд, погрузились на ушкуй и пошли вниз по реке, парус туго натянулся на ветру, ушкуй ходко бежал посередине реки. Вот Истома закрутил головой, явно выискивая место, где причалить. Я подошел к нему.

– Где-то недалеко уж, присматриваюсь, где приставать будем.

Место старой нашей стоянки узнали почти одновременно, хотя дело происходило ночью. Причалили. Я взял с собой Сидора и двух людей с корабля. Вооружившись мушкетами и взяв сабли, пошли искать женщин. Большого труда это не составляло, женщины ломились через кусты, оставляя за собой вытоптанную траву и сломленные ветки. Дошли до леса, от опушки стали окликать своих. Навстречу вышел один из моих людей, оставшихся на охрану, радостно кинулся навстречу:

– Слава богу, живы! Мы уж тут истомились в неизвестности. Ну что там, было нападение?

– Было, отбили удачно, правда, четверых потеряли. А как тут у вас?

– Нормально, женщины отдыхают.

– Ну, веди.

Мы вышли на небольшую поляну. На хруст валежника выскочил второй охранник, но, увидев нас, успокоился. Женщины кинулись навстречу, Настя бросилась на грудь и, обняв за шею, начала горячо целовать, Мишенька вертелся рядом.

– Я так волновалась, любимый мой! Сердце прямо из груди выскакивало. Все ли целы?

– Четверых потеряли, пиратов побили всех, один только в плен попал.

– Ну, слава богу, мы тут все за вас молились, дошли, видно, наши молитвы до Бога.

– Хорошо, собирайтесь, пошли на судно, наверное, проголодались.

Нестройной толпою отправились на корабль. Довольные благополучным исходом женщины весело галдели, пытаясь у моих спутников выведать подробности нападения. Мои усталые попутчики лишь односложно отвечали. На судне бодрствовали лишь двое вахтенных, остальные крепко спали. Сказывалась передряга. С приходом женщин поднялась кутерьма, потухший было костер снова разгорелся. В лесу огня не разводили, питались скудно и всухомятку, теперь всем хотелось покушать горяченького. Обед прошел дружно и быстро. Тянуть с отплытием не стали, все засиделись, погрузившись, снова двинулись к Москве.

К вечеру только добрались до места стоянки разбойничьей ладьи. Раненый, к моему удивлению, был жив, ну и ладненько, выживет – сдам его в Разбойный приказ в Москве, будет свидетель и обвиняемый. Переночевали спокойно, но часовых я выставил больше, чем всегда.

С утра, снова собравшись втроем – Истома, Сидор и я, стали думать, что делать с ладьей. Можно было взять ее на буксир, но ладья больше ушкуя, ход сильно замедлится. Людей на два судна у нас не хватало. Приняли половинчатое решение – на ладью дать четырех человек, при попутном ветре пусть идут за нами под парусами, если ветра не будет, стоять будут оба судна, на весла сажать просто некого. На том и порешили. Поели, все женщины взошли на ушкуй, косо поглядывая на ладью.

Мы отошли на веслах от берега, за канат вытянув ладью на стремнину, дул легкий попутный ветер, паруса вяло надувались, и черепашьим ходом мы продолжили путь.

Лучше пусть так двигаться, все с каждым часом ближе к конечной цели. Оставшаяся часть пути прошла без неприятных происшествий, за три дня добрались до Москвы, подошли к знакомому причалу. Помогли пристать ладье. К судам подъехали на телегах мужики:

– Товар есть ли какой, купец, возить будем?

– Не купец я, товара нет, но возить будем.

– А сколько телег надобно?

– Да десяток телег по две-три ходки.

Мужики одобрительно закивали, один пешком побежал за подмогой. Женщины сошли на причал, забрав свои личные вещи, уселись на подводы. Я назвал адрес, и мы отправились в мой московский дом.

По приезде Анастасия показала прислуге их комнаты, кухарка с помощницей засуетились у плиты. Надо было кормить резко возросшее число обитателей дома. Я еще раз вернулся на суда, взяв с собой Сидора. Из трюма достали связанного пленного. Рана не кровила, пленный хоть был в сознании.

– Кто тебя послал?

Тать презрительно скривился, ничего не ответив. Мы погрузили его на телегу, уселись сами.

– В Разбойный приказ.

Возчик удивленно посмотрел на связанного пленного, сплюнул:

– Повесили бы его, да и все дела.

Ехать было недалеко. Разбойный приказ располагался в одной из башен Кремля. У дверей стояли двое охранников, загородивших мне дорогу:

– Кто таков, по какому делу?

– Лекарь Кожин, имею государево поручение, позови дьяка.

Один из охранников ушел внутрь башни и вернулся с дьяком, одетым в простую рубашку и штаны, страшноватого лицом.

– Кто звал?

Я шагнул вперед:

– Лекарь Кожин из Рязани, по государеву делу буду жить в Москве, с холопами и имуществом на корабле перебирался в Москву, напали разбойники, удалось отбиться, одного взяли в плен, по государеву указу привез его вам, в Разбойный приказ. Говорить, шельма, ничего не хочет.

– У нас не заговорит, запоет!

Кивнул на пленного:

– Этого в подвал.

Охранники резво подскочили к пленному, не церемонясь стащили его с телеги и поволокли в башню.

Дьяк пригласил:

– Зайди, лекарь, записать надо.

Мы зашли в маленькую комнатушку, в углу стоял стол, за которым сидел писарь, тоже, надо сказать, обличьем звероватым. По лицу сюда отбирают, что ли, их?

Я более подробно рассказал о нападении, слушали со вниманием, писарь быстро строчил на бумаге. В конце меня попросили перечислить свидетелей, в коих я перечислил всю команду, и дать свой московский адрес. Ну, прямо как менты.

После завершения официальной части дьяк пошел провожать, обещал известить о ходе дознания. А прощаясь, сказал:

– Добил бы сразу, нам работы меньше было бы.

– Узнать хочу, кто за ними стоит, не сами они напали – кто-то им подсказал, узнать хочу, кто главный!

Я развязал кошель и сыпанул ему в руку горсть серебра. Дьяк благосклонно кивнул:

– Узнаем, не сумневайся, все как есть узнаем, подойди дня через три.

Три дня пролетели в хлопотах. Обустройство на новом месте, налаживание быта. Приехал мой возок с Потапом, не надо было искать чужие повозки.

На следующий день я поехал в Кремль к монаху Гавриилу выяснить, нашлось ли здание для Аптекарского приказа. Монах встретил, как всегда, с отстраненным выражением лица, мы поздоровались.

– Здание подобрано. Поехали смотреть.

Сели в мой возок и поехали. Потап дороги не знал, Гавриил показывал.

Честно сказать, я Москву не знал, ни сегодняшнюю, ни тем более средневековую. Поворот следовал за поворотом, иногда вдали проблескивала то ли Москва-река, то ли Яуза.

Наконец подъехали к дому. Улица оказалась узенькой, зато мощенной дубовыми плахами, и была в пятнадцати минутах от центра. За высоким забором стояло двухэтажное длинное каменное строение с узкими высокими окнами. Здание окружала большая площадка с редкими деревьями.

– Здание принадлежало Коммерц-коллегии, сейчас она в другом месте, митрополит решил отдать его под Аптекарский приказ. Набирай людей, благоустраивайся.

– Да на какие же средства мне нанимать людей? Его же охранять, топить надо, кроме холопов нужны учителя – на первых порах я буду сам учить, да помощников своих, уже обученных, из Рязани привез.

– Завтра по распоряжению митрополита из монастырских крестьян выделят десять человек для обслуги – ну охранять там, топить зимой печи, кашеварить. По медицинской части ты занимайся сам, ты лекарь, тебе лучше знать – кого брать. Насчет оплаты – составь расходную ведомость, принеси мне для утверждения митрополитом. Как будешь готов, извести меня, осмотрю, начнем людишек грамотных для обучения подбирать.

Домой я ехал несколько подавленный масштабностью задачи – в одном лице мне придется быть администратором, учителем и врачом. Не тяжела ли окажется ноша, справлюсь ли? Не для себя или митрополита, даже не для царя стараюсь – ради народного блага, да только оценит ли кто?

По пути домой решил заехать в Разбойный приказ, все равно почти по пути. Охрана у дверей была другая, я попросил вызвать дьяка. На этот раз пришлось обождать с полчаса. Дьяк, едва выйдя, махнул мне рукой и скрылся за дверью. Я прошел в знакомую комнатушку, сел на предложенный стул.

– Дознание закончилось, пленный твой – вор и тать. Подлежит лишению живота, а вот самое интересное – грабили они корабли давно, год почитай. Мы о ватажке разбойной сей слышали, да руки не доходили – далековато, так что спасибо тебе, лекарь Кожин, за помощь!

– Подожди! Мне все равно – лишите вы его жизни или на каторгу сошлете, скажи, кто на меня навел, никогда не поверю, что у них случайно вышло. Лодочка мне покоя не дает.

Дьяк хитро ухмыльнулся:

– Юрий Григорьевич, я справки о тебе навел кое-какие. Человек митрополита – Гавриил – о тебе и твоих воинских подвигах в Рязани да походе на Смоленск рассказывал, так что я не удивился, что ты с малой командой разбойников посек, а вот я тебя удивлю. Знаком ли тебе купец Никифоров?

Я начал перебирать в памяти фамилии, пока наконец смутно стал вспоминать купеческую посиделку у меня дома, когда я собирался открывать сахарный заводик и банк. Да, похоже, такую фамилию я там и слышал. Об этом я и сказал дьяку:

– Встречались мельком.

– Видно, понравились ему твое добро да хватка хозяйственная, решил не упустить момент. Да ты не беспокойся, за ним в Рязань уже гонец отправлен, схватят разбойника, да в кандалы, сюда доставят, здесь мы и побеседуем.

Дьяк захохотал. Вот уж не ожидал, знакомы мало, худого ему не сделал, а поди ж ты, какую подлость чуть не сотворил.

– А с судном разбойничьим что делать? Оно у причала рядом с моим ушкуем стоит, я за причал плачу.

– Оно подлежит в доход государевой казны, на торги пойдет. А хочешь – ты плати деньги, твоим будет.

Я попросил на раздумье несколько дней, поинтересовавшись сначала ценой. В голове мелькнуло – Москва больше Рязани, если сюда возить доски, неплохой доход получится, только надо приобрести лавку недалеко от пристани. Приехав домой, поделился мыслями с Настей.

– Ежели все сам делать будешь – надорвешься, тебе с аптекарской школой забот хватит, подбери рачительного человека в управляющие.

Совет, конечно, разумный, да только где взять такого?! Москва – город и по тем временам большой, да людей не знаю. Решил посоветоваться с дворецким. Домом он управлял неплохо, может, знает кого. Оказалось, знает, у прежней владелицы был расторопный парень, хваткий в хозяйственных делах, да хозяйка замуж вышла, парень оказался вроде как не удел. Обещал завтра разузнать.

Усталый, поужинав, лег в кровать, сон не шел, в голове кружились мысли, с чего начать работу Аптекарской школы, с тем уже под утро уснул. Утром отправился на возке к зданию Аптекарской школы и остолбенел. Во дворе стояло около десятка крестьян и десятка полтора молодых монахов в рясах, подвязанных веревками. Я подошел, представился. Оказалось, это первые ученики. Пройдя с холопами в здание, я определил им комнаты на житье на первом этаже левого крыла, монахам – правое крыло здания. Выбрал самого статного из крестьян, назначив старшим и дав денег, отправил вместе с двумя монахами на торг, надо было обустраиваться – комнаты были пустые, на первое время надо было купить хотя бы матрасы и подушки, кухонную утварь. Один из крестьян добровольно вызвался готовить, о чем мы все потом не пожалели, готовил вкусно и разнообразно, был у человека к поварскому делу талант. Я распределил обязанности – кто охраняет здание, кто топит и убирает. Четырех, знакомых с плотницким делом, направил купить досок и гвоздей, делать кровати, стулья, столы. Потап на моем возке привез моих помощников из дома. Мы вместе прошли по второму этажу, определив, где что будет, – надо было предусмотреть класс для учебы, перевязочную, нечто вроде операционной, аптеку и многое чего другое.

Одного из монахов я отправил к отцу Гавриилу с настоятельной просьбой отобрать в монастырях грамотного травника для обучения послушников.

Привезли на телегах доски, весело застучали топоры, дело по обустройству начало сдвигаться с мертвой точки.

Теперь главное – накормить людей. Котлы, кастрюли привезли с торга, на телеге я отправил кашевара за продуктами, дав в помощь пару холопов. Деньги уходили как вода. И хотя я попытался составить расходную ведомость, получалось у меня неважно, ну, не бухгалтер я. Свой кошелек был уже почти пуст, хорошо, дома деньги были. Надо обустраиваться, начинать прием больных, хоть деньги будут. Усталый я с помощниками вернулся домой. На следующий день круговерть продолжилась. Третьим днем к нам пришел Гавриил, походил по комнатам, посмотрел, увиденным остался доволен и передал пару увесистых мешочков серебра с наказом отчитаться письменно.

Практически я только ночевал дома, с утра до вечера был в Аптекарской школе, проводил занятия, принимал пациентов вместе с учащимися, налаживал быт и работу школы. Несколько человек пришлось отсеять из-за явной неспособности к обучению – туповаты оказались. Одно дело – зазубрить Библию, другое – осмысленно применить знания на больных.

Дворецкий привел ко мне будущего помощника – управляющего, мы поговорили, парень оказался цепким, разворотливым. Для начала договорились о зарплате, если дело пойдет хорошо, я пообещал процент с прибыли, чтобы была заинтересованность. Сразу же пришлось купить разбойничье судно, дав взятку в Разбойном приказе, оно обошлось не так и дорого. На пристани пока арендовал склад, помощник, его звали Захар, набрал команду и отправился в Рязань на мою лесопилку с моим письмом.

В школе прилежание было разным, если многим изучение трав и траволечение давалось хорошо, то, скажем, изучение анатомии плохо.

Почти ежедневно нам привозили свиные или бараньи туши, мы изучали устройство сердца, легких, почек и других органов. Мясо шло на кухню. Слухи о школе расходились по округе, помаленьку рос ручеек болящих с ближайшей округи. Я в присутствии учеников проводил несложные процедуры или операции, вскрывал гнойники, учил накладывать лубки при переломах, делал обработку ран и наложение швов.

С каждой неделей мои помощники еще по Рязани – Маша и Петр – входили во вкус преподавательской работы, иногда я не видел их по целому дню, но на какие-то сложные или объемные вмешательства они приходили или ассистировали.

Монахи привыкли к распорядку быстро – сказывалась жизнь в монастыре, дисциплина была неплохой. После утренней молитвы завтрак, затем занятия, обеденная молитва, обед, совместный прием больных – я показывал и объяснял, вечером ужин.

Собственно, и у них, и у меня свободного времени не было. Встал вопрос о практике на трупах. Резать свинью – это одно, а заниматься оперативной деятельностью на человеке – другое. Сосуды и органы расположены не так, необходимо точно знать, где что находится, иначе можно допустить непоправимую ошибку.

После долгих раздумий я снова поехал в Разбойный приказ к знакомому дьяку. Похохотав, он пригласил меня в знакомую комнатушку:

– Никак опять какого татя поймал? У нас хлеб отбираешь? Что случилось на этот раз?

– Да пока ничего, слава богу, не случилось.

– А пошто ко мне пожаловал?

– Ты уже знаешь про Аптекарскую школу?

Дьяк кивнул.

– Для обучения нужны трупы, изучать анатомию, делать учебные операции.

Глаза дьяка округлились.

– Что-то раньше я о таком не слышал, не напасть ли какую учинить думаешь?

– Разве я похож на умалишенного? А то, что никто ранее этим не занимался, так и школы ранее не было.

Дьяк задумался. Я попытался дожать:

– У вас казни бывают?

Дьяк кивнул.

– А мертвые тела куда деваете?

– Так во рву закапываем.

– А теперь к нам в школу привозить станете, а потом мы сами похороним останки.

Дьяк надолго задумался, забарабанил пальцами по столу. Наконец заговорил:

– Вишь ли, какое дело, они ведь на казни тоже не совсем целые попадают, после пыток без одежи на них смотреть страшновато.

– Не все ведь изувеченные, наверное, кто-то и сам, без пыток, на допросе рассказывает.

– Так работа наша такая, ежели царь али другой князь, боярин не увидят следов, подумают – ленимся работать.

В логике ему отказать было нельзя. Умен мужик, даром что звероват обличьем. Наконец мы договорились, хлопнули по рукам. Через неделю к нам привезли на подводе закрытый дерюжкой труп. Монахи скоро перетащили его в отведенную для этого комнату на первом этаже, вход в нее был отдельный, сзади. Вокруг стола собрались ученики.

Сделав широкий разрез от подбородка до лона, я начал на трупе показывать расположение и устройство органов, доступ к ним при операциях. Поскольку труп при казни был обезглавлен, крови было мало. После трехчасового занятия утомленные монахи разошлись. Двух дежурных на телеге я отправил закопать тело. К сожалению, холодильников у нас не было.

Довольный и усталый вернулся домой. Не спеша поужинал в семейном кругу. Решил на следующий день отправиться в Иноземный указ, пора было известить о своем нахождении в Москве, со школой вроде бы все утряслось, первоначальный период неустроенности и неорганизованности, период становления, самый трудный, прошел.

Пора было подумать и о себе. До сих пор больных мы принимали бесплатно или за скромные пожертвования. Да и понятно – не будешь обучать школяров на богатеньких Буратино, тем более и о семье подумать надо.

День с утра начался не так, как я планировал. После заутренней молитвы ко мне подошел незнакомый монах, сказал, что от отца Гавриила, тот просит немедля к нему прибыть. Ну что ж, требует, значит будем. Я сел в возок, посадил рядом монаха, и мы поехали в Кремль. Сопровождающий проводил меня в комнату отца Гавриила и оставил. Около получаса пришлось ждать. Но вот в коридоре послышались шаги нескольких человек, и в комнату вошли митрополит Филарет, отец Гавриил и незнакомый мне монах преклонных лет. Я поздоровался и поклонился, поцеловал протянутую руку. С ходу митрополит меня огорошил:

– Ты что же, непотребством в школе занимаешься?

Я оторопел:

– Ничего неподобающего в школе не происходит.

– Вчера ко мне один из твоих учеников приходил – мертвые тела режешь, срамно это! Душа, даже если это душа разбойника, обеспокоена быть не может, тело должно быть погребено.

– Святой отец, во всех лекарских школах так делается – Италии, Франции, Германии. Нельзя научить лечить человека, не узнав его устройства, не набив руку на мертвых.

Митрополит в гневе поднял руку:

– Молчи, нечестивец, ты заблуждаешься и упорствуешь в своем грехе. Чему ты можешь научить монахов, что я доверил тебе в обучение? С сего часа я отлучаю тебя от школы, никакой ереси там больше не будет. Отныне школу будет возглавлять отец Феодосий, передать ему отчет о потраченных средствах. Тебя же я лицезреть рядом больше не хочу, прощай!

Круто развернулся и вышел.

Отец Гавриил с отцом Феодосием вежливо помолчали, позволяя мне переварить услышанное. При вызове я мог ожидать чего угодно – кто-то из высокопоставленных дворян заболел, какие-либо перемены в работе школы назрели или еще что-то. Но вот так! Эх, темное средневековье, делаешь, что в силах человеческих, пытаешься за уши тянуть к свету учения, и тут на тебе. Ладно, хорошо хоть, за грех великий мой башку не отрубили или в Разбойный приказ не отдали, к знакомому дьяку на исповедь. Я немного отошел от шока. Хорошо, поехали, святые отцы, в школу, дела сдавать. Монахи сели на сиденье, я пристроился рядом с Потапом на облучке, и мы поехали в школу, прошли в мой кабинет, я достал бумагу с расходами, пересчитал оставшееся серебро, вручил Гавриилу. Пошли по комнатам, я показывал сделанное, отец Феодосий отмечал на бумаге. Зайдя в класс, где шли занятия, я вежливо прервал их, попрощался с учениками, которые сначала застыли в молчаливом изумлении, а затем обрушили на меня град вопросов – почему, зачем, куда от нас, мы к вам привыкли и прочее.

Я указал на дверь моим неизменным помощникам – Петру и Маше, и, не попрощавшись со святыми отцами, мы вышли из здания, сели в возок.

Толкнув в спину Потапа, я бросил коротко: «Домой». Возок мягко тронулся, я сидел в прострации. Оба помощника начали меня теребить вопросами – почему столь резко оборвалось начатое хорошее дело, кто в этом виноват, ну и, конечно, – самый главный – что делать. Как мог я им объяснил, что кроме меня не виноват никто, хотя особой вины за собой не чувствую, дело во вскрытии вчера трупа, об этом стало известно из доноса учащегося митрополиту, меня сочли чуть ли не еретиком, хорошо – на костре не сожгли. Все угнетенно замолчали. Даже мои помощники понимали, что с Филаретова распоряжения мы начали великое дело – обучение врачеванию на Руси. До нас никто этим целенаправленно и на государственном уровне не занимался. Обида глодала душу. Приехав домой, я заперся с помощниками в своем кабинете, и под жаркие споры о наших дальнейших действиях мы изрядно напились. Обеспокоенная Анастасия стучала в дверь, прося то открыть, то объяснить, в чем дело, раньше ведь такого не случалось. Проснувшись поутру с больной головой и выпив заботливо поднесенного холодного рассола, я чуть поправился и внятно объяснил Настеньке, что меня и моих помощников от дела отстранили, мол, мы чуть не еретики и нечестивцы.

Настенька моей обиды не разделяла, радостно захлопала в ладоши:

– Вот и хорошо, с этой государевой службой тебя совсем не бывает дома, все дела и дела. Вспомни, когда мы в последний раз занимались любовью?

Я честно попытался вспомнить, а действительно когда? Настя наставила на меня палец:

– Вот! А в Рязани времени на меня и ласку хватало. Там ты мне и вещи покупал, подарки, баловал и ласкал, а сейчас дома и денег-то серьезных нет. Ты давно заглядывал в шкатулку? Все личные деньги спустил на школу, будто она твоя, а тебя в благодарность просто выкинули.

В принципе все ее слова были правдой. Но во всем этом был привкус горечи. Делать и думать ничего не хотелось, у меня отняли дело, в которое я вложил сердце и душу. Что ж, наука будет не связываться впредь с государством. Весь день я провалялся в кровати, есть не хотелось. Сам себе поставил диагноз – депрессия.

Плюнул на все и решил несколько дней отдохнуть. Привел себя в порядок, посчитал оставшиеся денежки – м-да, маловато будет. Посадив Настю и Мишеньку в возок, отправился просто покататься по улицам. Живя в Москве уже два месяца, я знал только две дороги – в Кремль или в школу. Надо было хотя бы ближайшие окрестности осмотреть. И конечно, все дороги ведут в Рим, так и мы попали на торг, не спеша выбрали Мише новую рубашку и на сладость – халву, что продавал то ли персидский, то ли азиатский купец, Настеньке – новые сапожки. Довольные домочадцы радостно болтали в возке на обратном пути, а меня занимали мысли: «Что делать?»

Открывать новые дела в Москве или возвращаться в Рязань?

В Рязани я пользовался уважением и у князя, и у простолюдина, жил зажиточно. Здесь же первое начатое серьезное дело потерпело крах. А в конце-то концов, почему первое проигранное мною дело должно меня сломать? Мужик я или так, погулять вышел? То, что я буду вести прием пациентов дома, сомнений не вызывало, да и помощников моих займет, будут в тонусе, но одной медициной не обойдешься, огромный дом и многочисленные слуги требовали денег на содержание, стало быть, надо открывать еще какой-то бизнес, поправивший бы мои несколько пошатнувшиеся финансовые дела. По приезде домой мы с компанией помощников и Сидором весело провели время за обедом, но потом я заперся в кабинете, объяснив Насте, что мне надо кое-что тщательно обдумать.

Хрен вам всем, я не сломаюсь. Назло выплыву, лишь бы митрополит не был злопамятным и не вставлял палки в колеса. Да и пути отхода у меня всегда были – Рязань.

Неплохо, что остался дом и все свои прибыльные дела я не продал. Что можно начать в Москве с нуля, не имея много денег?

Можно попробовать, как и в Рязани, комнату кривых зеркал и качели-карусели, можно попробовать начать выпуск протезов – никто и нигде в мире пока их не делал, если не было руки, пустой рукав заправляли за пояс, если не было ноги, носили деревяшку. Ходить было неудобно, но выбора у людей не было.

Можно было попробовать наладить выпуск косметики, ну, может, косметики – это громко сказано, но женщины из косметических средств знали только три – хну, что продавалась персидскими купцами, румяна для щек и сурьму – красить брови. Тоже непаханое поле. После некоторых раздумий я решил начать все три дела сразу. Прикинул по деньгам и присвистнул. Сам собой вырисовывался один выход – ехать в Рязань, там же заказать кривые зеркала и забрать деньги с предприятий, что наработали за два месяца моего отсутствия. На обратном пути загрузить еще и доски, поскольку путешествовать в Рязань я решил на ушкуе. Второе судно, бывшая разбойничья ладья, возило доски постоянно. Так, решение принято, теперь надо действовать. Не откладывая дела в долгий ящик, я взял Сидора и отправился к причалу. Ушкуй стоял на месте, кормчий был на судне, команда где-то бродила по городу, стараясь познать грязь столичной жизни. Мы взошли на судно, поздоровались с Истомой:

– Готово ли судно, есть ли припасы?

– Судно готово к отплытию, но команда соберется только к вечеру, обленились шалопаи.

– Завтра утречком отплываем в Рязань, всем быть готовыми. Если что-то надо прикупить, возьми деньги.

Мы поехали домой, я известил Настю о решении съездить в Рязань, взять денег и заказать у стекольщика зеркала, объяснив, что хочу сразу взяться за доходные дела. Сначала она тоже запросилась со мной, но я убедил ее, что дорога опасна, да и домом управлять кто-то должен.

Собираться особенно было нечего, почистить да зарядить ружья и пистолеты. Охрана в доме оставалась надежная, во главе с Иваном. Сидор сопровождал меня в поездке. Небольшой узел со сменной одеждой уложен, краткие наставления остающимся, и я был готов.

Утром после обильного завтрака – когда еще мне удастся поесть домашних разносолов – мы отправились на судно. Верно сказано, что безделье разлагает. Половина команды ходила как сонные мухи, с опухшими с похмелья рожами. Ну ничего, в пути устроим пару занятий, дурь выветрится. Плавно отошли от причала, я оперся на борт и глядел на проплывающий мимо город. Вот потянулись пригороды и посады, впереди открывались чистая вода и луга. Я проверил свой тюфяк, заряжен ли, подсыпал на палку порох, накрыл дерюжкой. Лучше, спокойней на душе, когда тюфяк в полной готовности, ружья лежали в каюте заряженные, пистолеты я держал за поясом. Сабли и ружья команды тоже лежали на корме, рядом с кормчим. Путь в Москву кое-чему научил. На носу теперь постоянно находился вахтенный, внимательно оглядывающий проплывающие суда и берег. Я наслаждался покоем, сидя на скамеечке на корме. После бешеного и рваного московского ритма работы отдохнуть не помешает. Однако ближе к вечеру стало прохладно, с воды тянуло сыростью. Конец осени, скоро зима. Надо бы быстро обернуться, пока лед на реке не встал. На телегах зеркала еще не довезти, побьются, если телеги еще проедут по осенним слякотным дорогам.

В Рязань прибыли без приключений. Я разрешил команде по очереди сходить на берег, навестить близких, но через неделю все должны быть на судне. Оставшимся на корабле приводить судно в порядок.

Пешком пошли домой, возок остался в Москве. Прохожие здоровались, останавливались поговорить. К дому добрались нескоро, бросили вещи, поужинали. Я осмотрел дом – он был в полном порядке, слуги свое дело знали, да управляющий рачительный. С утра отправил одного из холопов нанять возчика с телегой или лучше с возком, объехать надо было много мест, пешком бы ушло много времени. Первым делом отправился к стекольщику заказать кривые зеркала. Поскольку работа была уже знакомой, обещал через неделю заказ исполнить. После отправился на аттракционы. Мне в Москве был нужен человек с опытом, чтобы самому не лезть в каждую мелочь. Поскольку на аттракционах работали четверо, один мужичок согласился поехать со мной в Москву. На сборы и улаживание дел у него оставалась неделя. Забрав деньги, я поехал в банк, где был радостно встречен управляющим. Дела шли хорошо, но потребовалось обговорить текущие вопросы. Получил и здесь проценты со вложенных денег, отправился в госпиталь. Дела здесь шли ни шатко ни валко. Да это и понятно – опыта у двух оставшихся помощников маловато, оперировать вообще некому, однако выручка кое-какая была. Когда к вечеру я добрался домой, мешочек серебра был полон. На следующий день мы с Сидором выехали во Власьево.

Надо было посетить лесопилку и сахарный завод. Управляющий и здесь не подвел – все исправно работало, приносило прибыль. Староста деревни свез князю налог, и здесь моя совесть была чиста. На лесопилке я распорядился не менее половины леса отправить судами в Москву, поскольку оборот в столице больше и цены выше, также приготовить мне для ушкуя пакет досок, чтобы не идти назад пустым. За зиму надо было делать второй станок, увеличивать производство. С одним станком на два рынка сбыта мы бы не справились. На сахарном заводе управляющий предложил часть продукции отпускать в виде леденцов – петушки или другие зверушки на палочке, с чем я согласился, в ответ предложив выпускать конфеты, делать фруктовую начинку, благо фруктов и ягод вокруг завались, делать карамельные конфеты и попробовать сбыт в Рязани. Если пойдет хорошо, отправить партию ко мне в Москву на судне, возившем лес. Мы обговорили все дела, и я уехал в Рязань. Вечером пересчитал деньги. С учетом оплаты за зеркала оставалась неплохая сумма, с умом можно было браться за организацию новых предприятий. Лезть в подвал за золотым запасом не пришлось.

Следующие несколько дней я провел с пользой, посещая знакомых купцов, налаживая деловые связи, выискивая интересные предложения. Неделя пролетела в заботах. Зеркала были готовы, и их со всем тщанием и бережением привезли замотанными в холсты и перегрузили в трюм. Туда же погрузили доски. Люди были готовы, и я не стал оттягивать отплытие, по ночам уже было холодно, листья на деревьях облетели, впереди была зима, и надо было торопиться в Москву.

Наконец, все было уложено, увязано, деньги лежали в каюте, и без провожающих мы тихо отчалили от рязанского причала.

Глава 14

Мой деловой вояж в Рязань закончился вполне благополучно: разбойников не встретили, хотя были готовы, снег не выпал, и лед на реке не встал. Вот и знакомая московская пристань. Не был дома всего полмесяца, а уже соскучился. Отдав необходимые распоряжения, посадил на повозки людей и направился домой. Дом – это всегда хорошо, это тыл, это место, куда хочется вернуться после странствий, место, где тебе всегда рады и ждут. Вот миновали Солянку, показался Петроверигский переулок, мой дом. Радостно я кинулся в дом, предоставив надежному Сидору разместить людей. Навстречу выбежали сияющая Настя и Миша, радостные объятия, смех, веселая кутерьма. Так, обнявшись, и вошли в дом. Я преподнес Мише в подарок и на пробу леденцы на палочке и карамель. Было интересно посмотреть, понравится ли продукция. Миша пришел в восторг и помчался во двор поделиться с детворой. Настя тоже попробовала и одобрила. Надо на сахарном заводике разворачиваться всерьез. Если леденцы наиболее предприимчивые начали делать, то по карамели конкурентов пока нет. Пообедали, за обедом не спеша я пересказал Насте рязанские новости, довольно скудные.

На следующий день, не откладывая дела в долгий ящик, я поехал к дьяку из Разбойного приказа – Федору, мне просто не с кем было посоветоваться, взяв с собой разведенный до кондиции водки спирт. В его комнатушке выпили, что пришлось кстати из-за промозглой погоды, в башне вообще было всегда прохладно. Ссыпав в широкую ладонь дьяка изрядно серебра, я попросил совета – к кому можно обратиться за разрешением для аттракционов, землица свободная нужна. Дьяк, лицо которого покраснело после выпитого, долго не думал.

– Есть у меня дьяк знакомый в городской управе, именем Прокопий, подойди к нему, передашь от меня поклон, он все сделает. Человек ты не жадный, думаю, сладитесь.

Потом помялся, но все-таки спросил:

– А где ты, лекарь, хлебное вино взял? Никогда такого не пивал, в какой корчме прикупил?

– Сам делаю, Федор, ежели понравилось в следующий раз поболее привезу.

Я быстро нашел нужного мне человека, мы сели на возок, объехали места, где можно было поставить аттракционы, выбрали понравившееся место. Я отдал деньги и получил разрешение строиться. Бюрократия была сведена к минимуму, вернее, ее совсем не знали. Пустырь был не очень далеко от центра, на Воронцовом поле. Когда-то и здесь были деревянные дома, да только периодически случавшиеся пожары с такой же периодичностью их уничтожали. Привез помощника, показал место для строительства аттракционов, собрал людей с ушкуя, организовал подводы для перевозки бревен и досок, стройка началась. Сам же решил пока заняться протезной мастерской. Раньше я к протезам отношения не имел, но, обдумав, решил, что для начала мне нужен столяр по деревянным деталям; сапожник для изготовления обуви на протез, он же будет шить и подгонять кожаный футляр для культи ноги или руки, и, пожалуй, нужен кузнец для изготовления металлических деталей – осей, пружин и другого. Для начала надо было найти помещение под мастерскую, решил дом не покупать, арендовать на первое время. Домик такой нашелся неподалеку от моего, в Подсосенском переулке. Несколько дней ушло на поиск столяра, сапожника и кузнеца. Вернее, люди находились быстро, но, узнав, чем им придется заниматься, отказывались. Я высмотрел инвалида без ноги на круглой деревяшке вместо протеза, поговорил с ним, пообещав сделать протез бесплатно, надо же отработать процесс изготовления. На бумаге я предварительно накидал эскиз. Вроде бы должно было получиться. Провозились для первого раза достаточно долго – около двух недель, но протез ноги получился легким и удобным. Теперь можно было заняться клиентурой. Я отправил помощников по сапожным мастерским, наверняка инвалиды заказывали себе обувь у мастеров, покупать на торгу пару башмаков вряд ли бы кто стал. Таким путем собрали больше сотни адресов. Раскручивая дело, сам взял около десятка адресов, располагавшихся на центральных улицах, решив, что бедным дома в этих районах не по карману.

К моему удивлению, большинство отказались, дело было новое, вероятно, люди не хотели рисковать, двое вообще не стали разговаривать. Лишь в одном месте меня встретили благожелательно – у боярина Лисьина. В осаде Смоленска он потерял ногу ниже колена, случай для протезирования удачный. Ходить на простой деревяшке не привык, да и не хотел, возраст боярина был самый активный – где-то около тридцати, если судить по внешнему цветущему виду. Мы сговорились, что-то обо мне он уже слышал, видимо, это и склонило чашу весов в мою пользу. На следующий день он на возке подъехал к мастерской, мы тщательно его осмотрели и обмерили. Я набросал эскиз протеза с подпружиненной стопой, чтобы походка была более естественной. За несколько дней мы вчерне изготовили протез и пригласили на примерку. Ложе протеза было сделано из мягкой дорогой кожи, нигде не жало, сидело очень хорошо. По правой, здоровой ноге сняли мерку для изготовления пары башмаков. Через неделю встретились с боярином снова, уже предложили примерить готовое изделие, обутое в один башмак. Пристегнув протез и обув второй башмак на здоровую ногу, боярин сначала неловко прошелся по комнате, я подал ему палку:

– Пока походи с палочкой, когда привыкнешь, палочка будет не нужна. Бегать, может, и не будешь, но ходить будешь, как и ранее. Не всякий со стороны поймет, что нога не своя.

Боярин чуть не прослезился:

– Я всегда был на коне, то пеши государю служил, а после ранения сижу в четырех стенах. Два холопа по двору таскают. Надоело, к протезу привыкну, лежать не привык. Тело движения требует. Спасибо тебе, лекарь.

Щедро расплатившись, неловко опираясь с непривычки на палочку, он вышел и сел в поджидавший его возок. Его холопы от удивления раскрыли рты и застыли.

Даже один протез почти окупил вложенные мною в мастерскую средства. Теперь надо было снова искать клиентов. Думаю, после двух-трех десятков удачно сделанных работ клиенты сами будут нас искать. Круг значимых и богатых людей не велик, слух пройдет быстро, сами инвалиды будут служить хорошей рекламой. Взяв еще десяток адресов, я отправился по ним. Ситуация повторилась почти в точности. Удалось уговорить только одного человека, однако какого – князя Нарышкина, потерявшего ногу около четырех лет назад в битве с поляками. По мере приобретения опыта изготовление протезов продвигалось быстрее. Мне приходилось лишь делать эскизы, подгоняя размеры под индивидуальные особенности клиента. Через неделю после вручения и опробования протеза князю приехал первый клиент, который нашел нас сам. А затем пошло-поехало, почти каждый день кто-то приходил, а большинство приезжали в своих повозках за протезами. Дело пошло на лад. Стройка аттракционов заканчивалась, практически помещения были готовы. Осталось установить кривые зеркала и поставить карусель, качели уже стояли. К ним сбегалась окрестная детвора. Пока я разрешал им пользоваться качелями бесплатно – и детворе радость, и реклама.

Два дня ушло на сборку карусели, набрали разноцветных красок, расписали как можно ярче, чтобы бросалось в глаза. Здесь вообще любили все яркое, причем мужчины не меньше, чем женщины. Рубашки мужиков по яркости красок могли поспорить с цветами радуги – синие, желтые, красные. Унылые черные, серые, коричневые цвета были только на крестьянах, да и то на полевых работах, или грузчиках в порту. На карусели поставили деревянных лошадок и лодочки, ставить, как в Рязани, креслица я не стал, детям так должно быть интереснее. Для более взрослых поставили так называемые гигантские шаги. То, что можно было сделать в этих условиях, без применения электричества, было сделано. Для удалых молодцов была поставлена штуковина, виденная как-то мною в луна-парке, – надо было деревянной кувалдой бить по круглой наковальне, взлетевший груз показывал силу удара. На открытие привез карамельки в качестве призов и леденцы на палочках, на ярмарке нашел группу скоморохов, довольно громко играющих на гуслях, жалейках и еще каких-то незнакомых мне духовых инструментах. Больше шуму, больше народу будет. В один из погожих уже зимних дней заранее нанятые мной мальчишки из катавшихся на карусели и качелях пробежали по людным местам, крича:

– Невиданное зрелище, сказочное развлечение на Воронцовом поле! Подарки детям даром! Удалые молодцы могут померяться силой!

Получившие по алтыну мальчишки орали как резаные, но эффект был.

Народ стал подходить, скоморохи надували щеки, извлекаемая из труб и жалеек музыка была какой-то ужасной какофонией, но людям нравилось. Из комнаты кривых зеркал раздавались взрывы хохота, дети выбегали оттуда сияющие, их почтенные матери вытирали с глаз слезы, их покрасневшие лица были довольны. Всем при входе, у кассы, выдавались карамельки и леденцы. И чада, и их родители были почти счастливы. Раззадорившись, молодцы сбрасывали полушубки и кафтаны, били кувалдой по силомеру, похваляясь силушкой. Но главный приз силомера – живой петух – был еще не разыгран. Ближе к вечеру народу собралось довольно много, те, кто уже побывал внутри, взахлеб делились впечатлениями со знакомыми, только еще подошедшими. В общем, картина была почти как в Рязани, но, учитывая выросшее количество развлечений, более многолюдная. Тут и там раздавались взрывы хохота, подвыпившие пытались что-то петь.

Я зашел в кассу, выручка была велика, для первого дня очень неплохо. Слухи по городу расходятся быстро, в последующие дни посетителей должно прибавиться. Но место должно быть и безопасным. На следующий день я привел двоих охранников из дома, чтобы соблюдался порядок, дурная слава была заведению ни к чему.

Должен сказать, что в первый день были в основном простолюдины, ремесленники, а во второй на пустыре было тесно от возков, телег, пролеток, повозок богатых людей, прослышавших от своей челяди о новых развлечениях. Я был рад удаче, всяко могло получиться, а если все пойдет, как сегодня, я за пару недель верну вложенные деньги. Зарплаты здесь нет, что заработал, на то и живи, каждый крутился как мог. Аттракционы быстро обрастали предприимчивыми людьми – ходили лоточники, предлагали пирожки, квас, сбитень, жареное мясо. Место начало пользоваться популярностью. Ну что ж, пора браться за новое дело. Была в мое время поговорка – не класть все яйца в одну корзину. Для начала я на торгу набрал натуральных красителей и воска. Закрывшись в своем кабинете, долго экспериментировал, добавляя то масла, то различные животные жиры, расплавлял все это в различных соотношениях и разливал в формочки. Где-то к концу второй недели стало получаться что-то приличное. Будущая губная помада держала форму столбика, хорошо красила губы, от тепла не стекала и не таяла. Конечно, ей далеко еще было до идеала или хотя бы до современных губных помад, но это была первая. Рынок предлагал женщинам хну для окраски волос, сурьму для чернения бровей, кое-кто пользовался самодельными румянами. Записав ингредиенты и технологию, я взялся за составление рецепта теней и румян, причем как сухих, так и на жировой основе. Здесь дело продвигалось быстрее, например, на пудру ушло всего четыре дня – я просто в разных пропорциях мешал мел, крахмал, красители. Столько же времени ушло на румяна и тени. Поскольку, по моим прикидкам, помещение могло быть и небольшим, решил сделать на заднем дворе пристройку к домику обслуги. Пристройка была деревянная, из двух маленьких комнатушек – одна комната для приготовления, одна как склад сырья и готовой продукции. Не мудрствуя лукаво купил несколько медных ступок для хорошей растирки материала румян и теней. Для сбивания жировой основы губной помады холопы сделали нечто вроде деревянной маслобойки, что применяют в деревнях. Купить составляющие никакого труда не представляло. Осталось нанять и обучить персонал, однако вылезла проблема, сначала показавшаяся почти неразрешимой, – упаковка. Пластмассы и литья не было, ну не фасовать же в чугунину. Решил посоветоваться с Захаром, моим управляющим в Москве, в основном помогающим в продаже досок. К моему удивлению, думал он недолго. Внимательно расспросив, на что должны быть похожи изделия и для чего они нужны, решил вопрос просто:

– Найми столяра и сделай станок, будете делать из липы.

– Грубовато будет! – решил я.

– А пойдемте к знакомому, посмотрите.

Мы уселись в возок и, потрясясь полчаса на разбитых московских улицах, подъехали к дому мастерового. Зашли в мастерскую, поздоровались. В комнате царил приятный запах дерева, в углу стоял небольшой токарный станок по дереву. Мастер работал на нем. Бросив работу и обтерев тряпицей руки, подошел к нам, степенно поклонился. Во всех его движениях чувствовалась обстоятельность и уверенность.

Захар сказал:

– Вот барина своего привел, хочет испытать, сделаешь ли на станке своем занятную вещицу.

Я как мог понятнее на заранее припасенном листе бумаги сделал рисунок, мастер некоторое время вглядывался, затем подошел к кусочкам бревен, лежавшим у станка. Зажал один чурбачок в станок и ногой принялся крутить привод. Из-под резца полезла свежая стружка. Через полчаса на моей ладони лежала легкая деревянная туба, аккуратно сделанная, приятно пахнущая липой. Я снял верхний цилиндрик. Выдвигать сам столбик с губной помадой придется вручную, можно, конечно, и резьбу сделать, но такая упаковка уже будет обходиться значительно дороже.

– Сколько будет стоить сия штуковина, если я закажу для начала десять десятков, причем все должны быть одинакового размера?

Столяр покрутил усы, огладил бороду, похмыкал, наконец сказал:

– Да полушку за штуку возьму.

Такая цена меня устраивала, я отсчитал задаток, условившись, что после изготовления всю партию он доставит ко мне домой, где я дам окончательный расчет. Напоследок дав адрес, мы, раскланявшись, ушли, я захватил тубу с собой. Мне теперь надо было подогнать форму для отливки стержней с губной помадой под деревянный чехол. Среди дворовой челяди я кинул клич, ищу двух женщин для нетяжелой работы. К вечеру у меня уже был выбор из нескольких женщин разного возраста.

Я каждую попросил смешать ингредиенты, расплавить на печи, размешать и вылить в формы. У двух молодых женщин это получилось ловко, аккуратно и быстро. Их я и оставил на работу. В голове мелькнула мысль:

– А кто рисует хорошо?

Из небольшой группы непрошедших вышла совсем юная девушка, почти подросток, густо покраснев, тихим голосом сказала:

– Я умею краски растирать, ложки да доски расписывать. Когда с тятенькой в деревне жила, ему помогала.

– А показать сможешь?

Оказалось, дома не было нужных кисточек и красок. Дав ей несколько монет, наказал купить с утра на торгу и прийти сюда, раскрасить на свое усмотрение вот эту штуку – я показал ей тубу под помаду. В конце концов, женщины любят красивое, пусть и туба будет не просто деревянная, а раскрашенная. Все красивее, быстрее купят.

Осталось на торгу арендовать лавку и устроить рекламу. С лавкой-то вопрос решился быстро, мои мастерицы сделали первую сотню губных помад, десятка два теней, по столько же румян и пудры. Вопрос в том, что губы не красил никто, пойдет ли необычный товар?

Я предложил Анастасии покрасить неяркой помадой губы, сам внимательно наблюдал, вспоминал обычаи и привычки женщин моего времени, давал советы, наконец, не выдержал и попробовал подкрасить ее сам. Когда мне показалось, что губы готовы, нанес легкие синеватые тени и румяна. Ей-богу, если бы не одежда, лицо вполне смотрелось. В таком виде я решил для начала объехать знакомых купцов и семьи царских слуг, с некоторыми из которых успел свести знакомство. Эффект был интересный: мужчины лишь украдкой поглядывали на Настю – не нарваться бы на недовольство мужа – долго лицезреть лицо замужней женщины считалось неприличным и даже оскорбительным; зато женщины откровенно не сводили глаз. Заранее проинструктированная Настя на все попытки женщин узнать, где взяла и сколько стоит, отвечала, что привез муж из дальних стран, там это модно, все красавицы красятся именно так. Ну а кто из женщин не считает себя в душе красавицей? При прощании женщины бросали завистливые взгляды на Настеньку.

Мы объехали около двадцати адресов за три дня, изрядно утомились, почти в каждом доме хлебосольно угощали, наливали вина. К вечеру я здорово набирался, еле доходил до кровати, но полный желания открыть новое дело с утра продолжал посещения. Наконец Настенька взмолилась:

– Любимый мой, хватит уже, я на яства смотреть не могу, чувствую, что толстею, ты же меня любить не будешь!

Я ласково ее обнял, поцеловал в щечку – губки-то были накрашены – и повел к возку.

Все-таки нам удалось продержаться еще один день, на завтра решили устроить отдых. Не тут-то было, у палки всегда два конца. По всей видимости, женщин одолел зуд – надо бы и им прикупить помаду, да побыстрее. К нам в гости поодиночке и на экипажах ехали всем семейством, во главе чинно шествовали купцы и почтенные мужи, сзади вышагивало женское воинство – жены, дочери, племянницы. Челядь только успевала менять на столе угощения. А я думал отдохнуть! Во время кратких перерывов в застолье ко мне вроде невзначай подходили мужи и, оглянувшись, заговорщически шептали:

– Ну нам-то по знакомству продашь чего?

Я для приличия мялся, затем из дальней комнаты выносил помаду, пудру, тени, румяна. Довольные приобретением на деньги не скупились, кидали мешочки с серебром. Настенька наставляла женщин, как этим всем пользоваться. Недостатка во внимательных слушателях не было. Довольные покупатели раскланивались и с пожеланиями всего и прочая, и прочая уезжали. Неделю я крутился как белка в колесе, Настя мне активно помогала. С одной стороны, ей хотелось мне помочь заработать, с другой – новые знакомства среди женщин, где она была центром внимания. И вдруг как гром среди ясного неба – губная помада кончилась, оказалось, я виноват сам – когда рассчитался за первую партию деревянных футляров, на радостях забыл договориться о следующих. Пришлось ехать к столяру, договариваться уже о регулярной поставке. Кто мог предположить, что первая сотня разойдется за неделю. Доход был просто фантастический. Вложив в бизнес около двадцати рублей, я получил около пятисот. Конечно, если вычесть стоимость футляров, сырья, оплату работников, выходило меньше, но все равно ни одно мое дело не давало столь фантастической прибыли. Пора было расширяться. Поскольку платил работницам я не скупясь, новых женщин удалось набрать почти моментально. Каждая из тружениц косметического фронта привела своих подруг, некоторые проблемы были только с художницей. Расписывала она классно, каждый футляр был расписан в хохломском стиле и, поскольку работа была ручной, был неповторим.

Ей я платил больше, чем другим вместе взятым. Когда я передавал помаду в красочном футляре покупательницам, я видел, как они нежно и бережно брали футляр в руки, любовно его осматривали. Найти вторую художницу оказалось трудновато, но удалось. На предложение Насти купить недалеко дом под этот промысел я отказался. Наверняка, по мере распространения товара в народ найдутся желающие узнать секреты, появятся конкуренты. В том, что они со временем появятся, я не сомневался, но хотелось бы оттянуть это время. За две недели мы удвоили объемы, но и этого оказалось мало. Женщины встречались на улице, каждая демонстрировала на губах помаду, и всем хотелось купить такую же. Я начал немного менять красители, чтобы разные партии помады были разного цвета: бледно-розового, красного, ярко-красного, бордового. Все шло нарасхват – помада, тени, пудра, румяна. Я снова увеличил штат вдвое и часть товара выставил на продажу на торг. Что там творилось, трясущийся от пережитого продавец примчался пешком и, отдышавшись, сказал, что чуть не разнесли лавку, товар распродали за несколько часов, а желающих было намного больше. Увеличивать выпуск не хотелось, рынок насытится, цена упадет, решил некоторое время выпускать в прежних объемах.

В один из дней ко мне на повозке заехал Федор – дьяк Разбойного приказа. Зашел и поклонился, мы поздоровались за руки, я пригласил присесть.

Поговорив для приличия о погоде и предложив гостю корец сбитня, я спросил, что за нужда его привела. Федор замялся:

– Да уж больно хлебное вино у тебя хорошее, обещал подвезти, да, видать, про обещание запамятовал. Не продашь ли?

Я хлопнул себя по лбу! И правда забыл. А человек больно полезный. Я собственноручно налил гостю полный ковш холодной водки, челядь мигом принесла закуску. Федор несколькими крупными глотками осушил ковш и перевернул, показывая, что пуст.

– Благодарствую! Еще просьбица есть – не дашь ли губной помады, женка моя совсем извела – все ходят с помадой, а я как старуха! Уважь!

Я вручил ему стеклянную бутыль так понравившейся ему водки и полный набор выпускаемой мной косметики. Когда Федор попытался достать из кошеля деньги, я схватил его за руку:

– Пусть это будет мой подарок, не побрезгуй взять и не обижайся. Не по злобе забыл, закрутился в делах.

Федор довольно закивал и расплылся в улыбке, попросил проводить до калитки. Когда вышли, он вмиг посерьезнел:

– И у стен есть уши. Не забывай платить налоги – десятину в государеву казну, и церкви десятину.

Видно, при воспоминании митрополита Филарета на мое лицо наползла тень, уж больно встречаться не хотелось. Федор понял, сказал:

– А кто заставляет лично ему десятину платить – выбери храм поближе.

А ведь и верно, подумал я.

Федор, оглянувшись, продолжил:

– Слышал я, не идут дела в Аптекарской школе, новый наставник только по Библии учеников учит, ропщут ученики, врачеванием и не пахнет, митрополит в курсе, я думаю – сожалеет о скором решении, когда во гневе его принял.

Довольные друг другом, мы расстались, я настоятельно просил его заезжать, пообещав угостить чем-то особым.

Надо сказать, начавшись по-деловому, наше знакомство со временем переросло в нечто большее. Дружбой назвать это было нельзя, скорее, близким знакомством, Федор был в курсе всех тайн двора и государства, от его ведомства не укрывались слухи и происшествия. Не выдавая государевых секретов, часто он давал очень ценные советы по бизнесу или обстановке в городе, сводил с полезными людьми. В благодарность все новые косметические средства он получал бесплатно и в числе первых, про водку я вообще молчу, по-моему, он крепко на нее запал.

В один из приездов, когда мы крепко выпили, он сказал:

– Слушай, Юрий, вот ты человек хваткий, оборотистый, много разных промыслов открыл, а что же про хлебное вино забыл? Ведь как ты его делаешь, в Москве не сыскать. Открой заводик, озолотишься!

Ба, да как же я сам не додумался!

Государеву монополию введет только Петр Первый, да и то очень нескоро. А у меня и сахарный заводик есть, надо только место, тару и работников. Вот тебе и Федор, не зря водку кушал. Дубина стоеросовая, и сырье есть, и умение, чуть такой куш не упустил! Ночью спал плохо, в голове крутились мысли об обустройстве водочного заводика.

Утречком, едва позавтракав, поехал к дьяку в городскую управу. Отозвал в сторону, попросил дать адреса домов на продажу, желательно каменных. Я памятовал, что пожары в Москве случались регулярно, а поскольку спиртовое производство и так довольно огнеопасное, рисковать зря не хотел. Дом, а вернее, два на одном участке нашлись только на следующий день. Один домик небольшой, одноэтажный, второй в глубине большого участка, здоровенный двухэтажный, несколько мрачноватого вида, с маленькими оконцами, довольно крепкий. Моментально пришло решение – маленький дом отдать под медицинский прием Маше и Петру, да и сам периодически буду заниматься лечением, чтобы практика была, а в большом налажу производство. За дом была запрошена сумма – триста пятьдесят рублей, и я понял, почему его долго не могли продать, хотя и располагался он на Якиманке, недалеко от Отводного канала. Дома я выгреб всю наличность, деньги удалось наскрести, и я стал владельцем. Что мне понравилось, дом был рядом с водой, почти у Москвы-реки. Надо присмотреть по весне причал. После покупки я поднял на ноги всех – Машу с Петром и плотником отправил на возке обустраивать новое помещение под госпиталь, Сидору с Иваном дал задание набрать надежных людей в охрану вновь приобретенного здания, Захар получил поручение набрать рабочих и желательно надежного, серьезного человека на кресло управляющего заводиком. Человек нашелся мгновенно, это был родной брат Захара – Прокопий.

Я получил от Захара наилучшие рекомендации и, поверив, поехал с Прокопием и Захаром осматривать новое здание.

Во дворе я вкратце объяснил технологию изготовления и что для этого надо было приобрести.

Прокопий корявыми буквами записывал – деревянные чаны, змеевики, стеклянные бутылки, сургуч. Стеклянные бутылки поставили его в тупик.

Поскольку я брал на себя сахар и изготовление самогонных аппаратов и фильтров, то решил – пусть проявит инициативу, посмотрим, насколько находчив Прокопий. Бутылок-то требовалось много – для начала сотни, а если дело пойдет, а оно должно пойти, то тысячи. Сам я поехал в Кузнечную слободу на берегу Яузы. Обойти пришлось несколько мастеров, пока один не согласился сделать по эскизу аппарат. Но значительно меньших размеров, чем мне хотелось. Пришлось уговорить сделать четыре, чтобы производительность осталась высокой. Одновременно кузнец взялся сделать корпуса для фильтров и трубопроводы.

От кузнеца я поехал к своему ушкую. Тот сиротливо стоял у причала, лишь вахтенный уныло кутался в полушубок. Хотя судно стояло во льду, я платил людям деньги, чтобы исправно неслась охрана. Из кормовой и единственной каюты показался Истома.

– Когда лед сойдет?

– Да кто ж его знает, что с погодой будет, я думаю, не раньше чем через месяц.

Вот ешкин кот.

– А что барин хотел?

– В Рязань надо!

– Так на санях поезжай.

– Обратно хочу груз сахара взять, а много ли на санях увезешь?

Истома лишь пожал плечами. Нанять обоз санный, что ли? Или не дергаться, подождать с месяц. Я решил подождать, наказав Истоме, что как только лед сойдет и можно будет плыть, известить меня. Сам активно занялся производством. Нанятые рабочие пробивали стены под трубопроводы, устанавливали чаны для браги, делали водяные охладители для змеевиков.

Наконец объявился Прокопий с радостным известием, удалось договориться насчет большой партии стеклянных бутылей, которые привезут через месяц, уж больно заказ велик. В городе и окрестностях был скуплен весь сургуч для пробок, склад был им полон. Дело оставалось за сахаром.

Незаметно настала масленица, с гуляньями, блинами, кулачными боями, призами на верхушке обледеневших столбов. Три дня я с семьей отдыхал, причем и все мои работники тоже. Каждому на праздник я выделил подарки – кому деньги, кому натурой – водкой, косметикой, – кому что хотелось. Ко мне в гости домой приехал Федор, посидели, попили водки, хорошо закусили, поговорили про жизнь в Первопрестольной. Несколько новостей меня заинтересовали, в том числе и о болезни митрополита Филарета, его лечат травники, даже пригласили лекаря из Швеции, пока толку нет. Ну-ну, новость для меня неплохая. Может, поймет, что своих лекарей учить надо, и не по Библии.

Потеплело в этом году рано, лед вскрылся, пошел по течению вниз. Экипаж вернулся на ушкуй, готовя его к плаванию. Заменяли такелаж, завозились продукты. Как только река очистилась, я отправился в Рязань. Водочное производство было готово, нужен был только сахар. Еще решил прихватить карамель, сбыт должен быть хорошим. Поездка ничем особенным не отличалась, посетил все свои предприятия, три дня по раскисшим дорогам возили на ушкуй сахар и карамель, загрузились так, что он значительно просел. Обратно против течения и с тяжелым грузом шли медленно, аж неделю против обычных трех дней. Как только причалили к новому причалу, который я заранее присмотрел, работа закипела. Нанятые возчики без перерыва возили на завод сахар, а карамель пока ко мне домой.

После окончания разгрузки поехал на завод и, подсчитав потребное количество, высыпал сахар в большие чаны. Рядом со мной все время находились мастер и управляющий, для освоения процесса. Через неделю, когда сырье забродило, рабочие ведрами стали заливать его в самогонные аппараты. Змеевики охлаждались водой, готовый самогон – на вкус градусов семидесяти – пропускался через фильтр с древесным углем и снова перегонялся. На выпуске вновь пропускался через фильтры. Ей-богу, на выходе получался довольно чистый вкус, ничем не напоминающий местную сивуху. В отдельном чане рабочий разбавлял все это водой. После остывания будущей водки я добавил для вкуса немного соли и сахара. Продукт получился первостатейный. Все участвующие в процессе опробовали и довольно кивали головой. Разлили в бутылки, закупорили сургучом, пробок здесь еще не придумали. Загрузив первую подводу, отвезли в арендованную лавку, где уже продавалась карамель. Конечно, дело новое, хмельное продавалось в основном в розлив в трактирах, себе в дома народ покупал в бочках, кувшинах. Пиво и мед варили сами. На радостях поехал к Федору, привез к лавке, широким жестом показал – выбирай. Федор взял скромно – бутылок десять, положил в повозку, пояснил – дьяков угощу, понравится – будут покупатели. Вдогонку повозке я успел крикнуть:

– Только холодную пейте, вкус лучше.

Дьяк только махнул рукой. К концу следующего дня я наведался в лавку, до этого целый день крутился на заводике, улаживая массу возникающих на ровном месте проблем – то дров для самогонных аппаратов заготовили мало, то возник вопрос о частоте смены древесного угля в фильтрах, наконец, вопрос об этикетках. Если товар пойдет, конкуренты будут тут как тут. Типографий еще не было, надо было как-то выкручиваться. Во-первых я решил на сургучной пробке, пока она была горячей, выдавливать букву «К» от первой буквы моей фамилии, а во-вторых, из свинца вылил штамп «Московская» и посадил нанятую работницу резать бумагу, штамповать краской и приклеивать на бутылки. Бумажки были небольшие, краска только зеленая, но это были первые этикетки. Эх, сюда бы красочную полиграфию, каждую этикетку вручную не распишешь, для массового производства нужно большое количество. Хотя я пригласил художницу и попросил сделать несколько красочных этикеток с видом Кремля и названием «Московская». Приклеил на несколько бутылок – их получилось полтора десятка, оставил у себя дома – ежели придется пойти в гости, будет хороший подарок, неизбитый. Случай вскорости представился. Меня как лекаря пригласили к князю Шаховскому. Я оделся поприличнее, благо выбор одежды благодаря заботам Настеньки был довольно велик, и велел запрячь возок. Хотя и пешком-то было идти минут несколько, но положение обязывало. Взял сумку с инструментами, положил туда же бутылку водки. По приезде сразу отдал дворецкому со строгим наказом положить в подвал на лед.

– Так вода в бутыли замерзнет!

– Выполни все в точности!

Наказал я и отправился на второй этаж в сопровождении холопа в опочивальню князя. Поскольку болезнь была несложной, дал рекомендации. Как здесь было заведено, меня пригласили отобедать. Когда князь и его семейство уселись за стол с дымящимися закусками и князь предложил выпить вина, я в ответ предложил опробовать мою водку. Лакей принес мою уже охлажденную бутылку, все с интересом вертели ее в руках, разглядывая этикетку. Я позволил себе кашлянуть, обращая на себя внимание:

– Сударыня, святейший князь, позволю себе заметить, что пить ее надо холодной.

Водка тотчас была разлита по золотым рюмкам и выпита. Князь довольно крякнул и закусил, княжна поперхнулась, не ожидала столь крепкого напитка – по моим подсчетам, было градусов сорок – сорок пять, точнее сказать было нельзя, спиртометров еще не было. Князь довольно потер руки:

– Хороша, повторим?

Мы с князем повторили, княжна воздержалась.

– Хороша, для мужей хлебное вино, где такую взял?

Я скромно ответил:

– Так на своем заводике делаю, новинка, вы, можно сказать, первый опробовали.

– Хочу такую же, куда холопа послать?

Я объяснил, расстались мы довольные. На следующий день к полудню примчался приказчик из лавки:

– Барин, водка нужна! Был холоп от Шаховского, почти все скупил, да эти, обличьем звероватые, из Разбойного приказа, – приказчик перекрестился, – все остатки выгребли, кричали – что так мало осталось.

Я послал холопа с запиской – срочно отвезти в лавку подводу с водкой. Надо было еще заказать деревянные ящики под бутылки – мелькнуло в голове, не продумали вопрос. Возить удобнее, и покупателям, кто много берет, сподручнее. Не откладывая дела в долгий ящик, взял столяра из холопов, отвез на завод, объяснил, что надо делать. Для подарков с водкой заказал несколько ящиков, изящностью смахивавших на шкатулки. Водку с этикеткой, да в таком ящичке и царю преподнести не стыдно, только вот как к нему пробиться? Все задуманное вроде заработало – велся прием больных моими помощниками, водочный завод давал хорошую водку, протезная мастерская приобретала широкую известность в узких кругах, доски и карамель из Рязани продавались ходко, косметику расхватывали, как горячие пирожки, аттракционы вовсю веселили народ. Деньги шли, вложенное уже окупалось и давало стабильный доход. Я ощутил некоторую успокоенность – за завтрашний день беспокоиться не приходилось, с голоду не помрем, в отрепье ходить не будем. Два момента только были как занозы – крах моей работы в Аптекарской школе и отсутствие благородного звания. Даже если ты удачливый и богатый купец или расторопный предприниматель, на социальной лестнице стоять тебе ниже самого захудалого и нищего боярина, я уже не говорю про дворянство. Место лекаря на одной ступеньке с купечеством, может быть, чуть ниже. Конечно, ремесленники, крестьяне, холопы стояли еще ниже, но не брать же их в пример. Возможности дворянства были значительно большими, чем у купцов, им можно было вращаться в кругах, приближенных к власти, или быть самой властью. А кто я был для дворян – нужный человек, даже уважаемый за ум, разворотливость и практическую хватку, но по большому счету обслуга. Чтобы получить дворянское звание, надо было или получить его по наследству, что явно не для меня, или жениться на девице благородных кровей, что тоже малореально – во-первых, я люблю Настю, а во-вторых, какой же отец в здравом уме отдаст свою дочь за человека без роду-племени-звания? Оставался еще один путь – получить звание царским указом, так это опять за особые заслуги.

Ладно, решил пока не заморачиваться и отложить на потом.

В один из весенних дней, когда уже ярко светило и почти по-летнему пригревало солнышко, ко мне приехал Федор. Мы славно посидели, выпили водочки, и Федор высказал желание сходить совместно поохотиться. Идея мне понравилась, и дороги уже просохли, на возке можно было добраться в любое место. Встретились утром у моего дома, я взял для компании Сидора, заранее собрал оружие, все-таки неплохо попрактиковаться в стрельбе, уже с полгода не стрелял, а по нынешней жизни навык терять нельзя. Поехали по знакомым Федору местам, он на своем возке ехал впереди, к сожалению, Подмосковье я знал плохо. Ехали почти полдня, как я смог сориентироваться, в сторону Мурома. Леса уже стояли матерые, густые, темные. Заехали в деревеньку, остановились в избе дальнего родича Федора. Немного выпили, поговорили за жизнь. Спать улеглись рано, вставать надо было на заре, на утку. Пешком отправились на ближнее озеро, подобрались к камышам. Подул ветерок, по воде поплыла рябь, зашелестели листья на деревьях, было прохладно. Из-за камыша взлетели несколько уток, мы быстро вскинули ружья, раздались выстрелы. Несколько уток упало. В это время вспугнутый выстрелами из кустов выскочил заяц и бросился наутек. Отбежав метров на сто, остановился, сел столбиком и начал озираться. Я потихоньку вытащил из кучи сумок свое винтовальное ружье, Федор лишь рукой махнул:

– Далеко!

Я прицелился и выстрелил. Заяц подпрыгнул и упал, засучив лапами. Пока Сидор ходил за зайцем, Федор восхищенно осматривал ружье, цокал языком:

– Где ты взял такое?

– Сделали в Рязани по моему заказу, нарезы в стволе сам придумал.

Конечно, сам я их не придумывал, вспомнил из более позднего времени, да ведь не расскажешь никому, что я из другого времени пришелец, сочтут за юродивого.

Федор попросил разрешения пострелять. Я показал, как заряжать ружье, особенно пулю – она была с выступами под нарезы, и при заряжании требовалась определенная сноровка. Затем пришлось объяснить Федору про мушку и целик, их он тоже видел впервые. Немало подивившись, он прицелился по пню, стоявшему метрах в пятидесяти. Выстрел! От пня полетели щепки. Федор вошел в азарт, про охоту уже все забыли, начали стрелять по очереди из штуцера, выбирая все более дальние цели. Наконец, на трехстах метрах все промазали, кроме меня, и потихоньку пыл угас, не любят мужики проигрывать.

– Да, хорошее ружьецо, – любовно оглядывая ствол, промолвил Федор, – в первый раз такое вижу, а точность-то какая! Чтобы раньше из ружья на такую дальность стрелять, это не всякий из лука дострельнет. А не продашь ли?

Я отрицательно покачал головой. Не желая отступать, Федор закинул новую удочку:

– А не возьмешься ли открыть производство таких ружей, многие дворяне или воины себе бы такие приобрели.

Я обещал подумать.

– А что тут думать, коли одно такое ружье есть, значит, и другие сделать можно, – резонно рассудил Федор.

– А сколько же можно выручить за такое ружьецо? – лениво поинтересовался я.

Федор почесал затылок:

– Думаю, что дворяне да бояре и полсотни рубликов отсыпать могут. Сам знаешь, охота пуще неволи, а князья наши охоту страсть как любят.

За такие деньги можно было подумать и всерьез. Интерес к охоте пропал, мы подобрали убитых уток и отправились в деревню. На обратном пути я уже думал, как можно организовать производство, пусть даже и небольшое. Трудности представляло изготовление нарезного ствола. Уровень развития техники был низок, станки были очень примитивные, стали некачественные. Но попробовать определенно надо было. Решил начать с пистолетов, стволы у них были короче, нарезы делать легче. По приезде в Москву засел за бумагу, вырисовывались после длительных раздумий несколько вариантов. Я поехал по кузнецам, показывая готовый ствол своего штуцера, никто не хотел браться, пока не нашел молодого парня, готового рискнуть. Правда, он говорил, что я буду оплачивать его даже пусть и неудачные пробы, я согласился.

Заехав через неделю, увидел несколько готовых стволов, правда, качество их было пока неважным. После некоторых споров решили делать ствол в виде трубки, нарезать нарезы, а только потом заваривать конец, у которого будет стоять колесцовый замок. Попробовали, получилось лучше. Наверное, только после двух десятков испорченных заготовок получилось что-то приличное. Я щедро расплатился, заказав еще несколько штук. Теперь надо было найти оружейника. Ствол ведь главная, но не единственная деталь. Надо было делать рукоять, ставить замок, я решил сразу ставить мушку и прицел, чтобы было удобно пользоваться. К каждому пистолету так же надо было сделать прибор шомпол, емкости для хранения пуль, пыжей, пороха и футляр для хранения. Поскольку крестьяне покупать пистолет не будут, то богатым надо все сделать в лучшем виде. Сложно оказалось найти хорошего оружейника, они в Москве были, но после осмотра их образцов я уходил. На поиски ушла неделя, пока я не нашел переехавшего из Тулы мастера, показанный им пистолет меня впечатлил. Аккуратно сделанные и вороненые до синевы металлические детали, идеально подогнанные деревянные детали рукояти. Украшений на нем не было, но это не играло роли, можно было нанять искусного гравировщика из ювелиров и довести до ума. Сговорились мы быстро, клиентов у него было пока немного, новый человек в городе, понятно. Я передал ему пяток стволов, мастер внимательно их осмотрел, поцокал языком.

– Я такие видел один раз, иноземцы на ремонт привозили, сам не стрелял, но, говорят, бой у них отменный.

– Если хорошо сделаешь, будут еще заказы и много.

Через неделю я снова заехал к мастеру-оружейнику, звали его Григорий. Один из пистолетов был готов. Рукоять из бука была отшлифована, на боковых сторонах сделана мелкая насечка, все металлические части были сделаны с любовью, это всегда можно понять, глядя на изделие любого мастера – кузнеца, оружейника, гончара. Я, расплатившись, забрал пистолет и отвез его столяру, чтобы сделали футляр по размеру, обклеили внутри бархатом. Через два дня, получив футляр с принадлежностями и пистолетом, решил его опробовать. Взяв Сидора, порох и пули выбрались в глухое место, нашли пенек и начали стрелять.

Кучность была великолепной по сравнению с гладкоствольными пистолетами, точность отличная, но чуть ниже линии прицеливания. Я напильником аккуратно подпилил мушку, сделали еще несколько выстрелов. Отлично, то, что надо. Сидор также выстрелил раза три-четыре и восхищенно покачал головой:

– Эх, нам бы такое оружие, когда татар воевали!

Приехав домой, пистолеты почистили и смазали. К слову сказать, отдача при стрельбе дымным порохом была мягкая, стрелять было комфортно, однако и копоти с нагаром было много, после каждой стрельбы надо было тщательно оружие чистить. С утра, проехав по производствам, направился снова к князю Шаховскому, захватив с собой футляр с пистолетом. Встретили меня приветливо, проводили в трапезную, князь вышел в красном домашнем халате и тапочках, с рюмкой водки в руке. Мы раскланялись, и князь поинтересовался, глядя на футляр:

– Что, новенькой водкой решили побаловать?

– Нет, князь, привез вам для показа свое новое изделие – пистолет, да и не абы какой, с отменным боем и великолепной точностью и дальностью.

Князь заинтересовался, поставил пустую уже рюмку на стол, взял футляр, положивши на стол, открыл. Бережно взял в руки, стал осматривать:

– Ну что же, все детали сделаны достойно, но простоват, чем же он лучше других? Я сейчас вам покажу свои пистолеты.

Князь позвонил в колокольчик и явившемуся слуге приказал принести пистолеты. Было доставлено три футляра, внутри на бархате лежали три великолепной отделки пистолета, с инкрустацией по дереву и серебряной всечкой на металлических деталях. Я повертел оружие в руках. Помимо отличной отделки они хорошо сидели в руке, баланс был выдержан. Я посмотрел на клейма – один из Бирмингема в Англии, один французский, один голландский.

– Князь, а давайте их испытаем стрельбой?

Князь без большого желания согласился. Действительно, наш пистолет был хорошо сделан, но не имел богатых украшений и выглядел как рабочий костюм по сравнению с фраком. Вышли в сад, холоп поставил мишени, отнеся их метров за десять – дистанция для гладкоствольного пистолета уже изрядная. Холоп зарядил все три пистолета, я зарядил свой. Князь стрелял первым, осмотрели пробоины. Стрелком князь был неплохим, все пробоины были в деревянном щите, но вот кучности не было. После того как мы отметили угольком его попадания, трижды выстрелил я. При осмотре князь несколько удивился. Все пули в центр. Я попросил отнести мишени на двадцать метров. Стрельбу повторили, теперь княжеские пули легли далеко от центра, но в мишень попали, мои легли кучно и почти все в центр. Князь досадовал, но уже заинтересовался. Мишени отодвинули еще на десять метров, дистанция вполне достойная даже для современных пистолетов, вроде «глока» или «беретты». Снова стреляли, и князь попал в мишень только один раз, я снова три, и попадания ближе к центру. Похмыкав, князь попросил пострелять из моего пистолета. Три выстрела и три отличных попадания, стрелком князь был лучшим, чем я. Мишень отнесли на пятьдесят метров, что было заведомо трудным заданием. Князь снова выстрелил три раза. К моему удивлению, все три пули попали в мишень, правда, разброс очень большой. Увидев результаты стрельбы поближе, князь восхищенно воскликнул:

– Да, это лучший пистолет из всех, что я держал в руках! Каков бой! Чертовски хорош! Я его беру, какая твоя цена?

Я назвал цену – пятьдесят рублей серебром. Князь послал слугу за деньгами, пока он бегал в дом, Шаховской сказал:

– Я хочу еще пару таких же, на призовой стрельбе, какие мы иногда устраиваем среди своих, равных мне просто не будет! Отличный пистолет! – князь любовно погладил ствол.

Слуга принес кошель, князь отсчитал деньги, поблагодарил за отличную работу.

Я направился к кузнецу, затем оружейнику. Заплатил аванс и попросил активизировать работу, посторонние заказы не брать – работой обеспечу. Оплата достойная и сразу! Оба были довольны – у каждого не было громкого имени, никто бы не мог сделать нарезное оружие сам и выгодно его продать. А я обзавелся новым производством. Должен сказать, что два следующих пистолета я оставил себе, жизнь была беспокойной, мне приходилось ездить в Рязань, да и другие места, а дороги были очень беспокойны и опасны.

Незаметно подошел июль, и с неожиданным удивлением я вспомнил, что у меня через три дня день рождение. За три года, проведенные мной в этом времени, я вспомнил об этом в первый раз. Дома я отмечал эти события с друзьями, а тут это не было принято, как-то скромно праздновали именины, да и то не все. Поскольку деньги позволяли, решил отметить широко. Встал вопрос: «А что празднуют?» Гости обязательно зададут. Подумал, а что же сказать? Удачную сделку обмываю? Что-то уж слишком с размахом, рождение ребенка – так нет, свадьбы тоже нет. Вот вопрос-то. Решил вопрос держать в тайне, сказал только Анастасии. Она аж всплеснула руками:

– А как ты запомнил, когда родился?

– Маменька сказала.

Кого приглашать – князя или послов? Могут не прийти – скажут уровень не тот. Ремесленников? Уже не мой статус. Решил остановиться на Федоре из Разбойного приказа да двух-трех знакомых купцах и семье.

Собрались все дружно, сели за стол, ломившийся от закусок – были и рыбка заливная и белуга под соусом, заячьи почки, нежные фазаны в румяной корочке, супчик с перепелами, свинина жареная и вареная, говяжьи языки, мясо и рыба копченые, пироги и пирожки – сладкие, с картошкой, грибами, рыбой и мясом, по моему рецепту кухарка приготовила подобие салата оливье – благо овощи свежие, сметана домашняя. Короче, закусить было, а уж выпить! К своему дню рождению я подготовился, был, конечно, и сбитень, и мед хмельной, и пиво, но украшением стола стали водки с моего заводика – и простая, и настоянная на лимоне, бруснике, кедровых орешках, мяте – всего двадцать сортов, все из подвала, где лежали на льду, а теперь покрылись каплями влаги. Гости уселись, глаза у мужчин разбежались по выпивке, каждому хотелось попробовать все, все водки для них были внове, в продажу я выпускал обычную, белую, для себя же постарался. Выпили по первой, какой был эффект! Федор, уже вкусивший беленькой, от настоек был в восторге.

– Как ты мог скрывать от друга такие напитки! – кричал он, попробовав уже три-четыре сорта.

Зная, что маленькими рюмками он не пьет, я боялся, что все сорта он не опробует. Дамы налегали на салат, здесь их делали очень примитивно – огурцы, помидоры и сметана или растительное масло. Я тоже налегал на салат, вспомнился сразу Новый год – салат, апельсины, пахнет елкой. Когда гости изрядно выпили и закусили, мужчины вышли на воздух передохнуть. Тут я еще решил их удивить – за углом дома стоял заказанный заранее мангал, где уже тлели угли. На приготовленных шампурах уже было нанизано вымоченное в вине мясо. Собственноручно, под приглядом гостей я пожарил шашлыки, периодически сбрызгивая их уксусом. Когда запах стал таким, что и у сытых гостей потекли слюни, я позвал холопов, всем раздали тарелки, позвали женщин, и все начали пробовать еще одно новое блюдо – шашлыки.

Лишь один из гостей, купец Никифор, сознался, что пробовал нечто подобное в Персии. Поскольку на тарелках лежал крупно порезанный кольцами лук и помидоры, впечатление гости получили сильное. А чарочки с новыми сортами водки заставили гостей забыть о приличиях. Супруги купцов и Федора расспрашивали, как приготовить салат, мужчины, видевшие сами, как готовится шашлык, выспрашивали тонкости, в чем и как долго замачивается мясо. Наелись и напились от пуза, разошлись вопреки местным обычаям довольно поздно, довольные друг другом. На прощание я каждому мужчине вручил по бутылке водки. Никифор даже прослезился и полез обниматься. В общем, жизнь удалась. Настеньке наше застолье понравилось: с одной стороны, развлечение в жизни, с другой – познакомилась с супругами гостей, поговорила о своем, о женском. Едва добравшись до кровати, я кое-как скинул одежду и обувь на пол и мгновенно уснул.

Утром проснулся поздно, после вчерашнего мог себе позволить, что странно, голова после выпитого не болела, чувствовал себя превосходно. Так необычно я никогда не отмечал свой день рождения. С каждым прожитым здесь годом воспоминания о прежней жизни тускнели, вытесняясь более яркими впечатлениями здешней. Иногда я задавал себе вопрос: «Была бы возможность выбора – в каком бы времени остался?» Если в первые месяцы своего пребывания я бы, не раздумывая, выбрал прежнюю жизнь, то теперь, наверное, решил бы остаться. Где бы я мог в прежней жизни полетать на воздушном змее или побывать в плену, вкусить адреналин разбойничьего нападения? Если для женщины спокойная, размеренная жизнь, может быть, и была образцом мечтания, то мужчин в глубине души всегда тянуло на приключения.

Но однажды и моя относительно спокойная московская жизнь нарушилась. В погожий августовский день у ворот остановилась карета, из которой вылез в нарядной одежде мой старый знакомец – французский посол Филипп. Поскольку я был дома, то, завидев экипаж, поспешил по дорожке навстречу. Мы на радостях обнялись, и я проводил его в дом. Усадил за стол, холопы принесли закуску, и я угостил его своей лучшей водкой на травах. Посол выпил, довольно крякнул, стал торопливо закусывать:

– Я думал, что понимаю толк в выпивке, выпил не одну бочку вина, но твоя водка, Юрий, это что-то особенное!

Мы поговорили о московской жизни, о том о сем. Я уже привык, что на Руси главный разговор припасался на потом.

Наконец француз собрался с мыслями, я почувствовал, что сейчас начнется главный разговор, ради которого он и приехал.

– Ко мне вчера приехал гонец из Франции, привез письмо от короля. Как-то, будучи на приеме в Версале, я обмолвился, что в Москве есть хороший лекарь, который меня вылечил. Сын короля заболел, мальчик чахнет на глазах, ни французские, ни итальянские медики не могут помочь. Король просит приехать и приложить все возможные усилия, дабы спасти наследника. Дорога за счет Франции, поскольку, если будет ваше согласие, сопровождать буду я на посольской карете, так получится быстрее ехать, если лечение будет успешным, король обещает сто ливров золотом. Если можно, ответ я хотел бы получить до вечера.

Я задумался. Предприятия мои работают и без меня, везде стоят крепкие управляющие, срочных дел нет. Поехать заманчиво, Францию поглядеть, увидеть короля, парнишку по мере возможности подлечить, да и деньги солидные.

После некоторого раздумья я согласился, выговорив, что возьму багаж и оружие, для которых посол должен выделить повозку. Возражений это не вызвало, посол обещал заехать за мной утром, с тем и отбыл, довольный, что переговоры прошли удачно.

Теперь мне следовало поторопиться. Я подошел к Настеньке, ласково ее обнял:

– Что-то случилось?

– Я должен по делам съездить во Францию, заболел единственный наследник французского короля, уезжаю утром, надо собираться.

Как все женщины, Настя всплеснула руками, заохала, пытаясь отговорить, но если решение уже принято, менять его не след.

Мы подобрали одежду в дорогу и парадную, для приема у короля. Я отобрал оружие, решил взять два нарезных пистолета и штуцер, а также гладкоствольный мушкет, взяв для него достаточно картечи. Сумку с инструментом, спиртом, перевязочными материалами. Вызвав Сидора, обстоятельно с ним поговорил, дав указания. Объехал с ним все мои производства. Все было в порядке. Наконец решил, какие деньги с собой брать, взял кошелек серебра и кошелек с золотыми талерами, я подумал, что золото, оно везде золото, и хоть у меня нет ливров или дублонов, всегда можно найти менялу. Ночь перед отъездом прошла бурно, Настенька, как никогда, была ласковой перед долгой разлукой – ведь я рассчитывал вернуться месяца через три. Почти невыспавшийся, с тяжелой головой утром я быстро позавтракал, подхватив вещи, вышел к подъехавшей карете. Бодрый Филипп высунулся в окно кареты, весело поприветствовал меня.

Карета была большой, на рессорах. Сзади стояла повозка с вещами посла, куда и я погрузил свои вещи, оставив при себе сумку с медицинскими инструментами и заткнув за пояс оба пистолета. Любая предосторожность в дороге лишней не будет. Нас сопровождало четверо конных французов при оружии. Помахав рукой моим домочадцам, вышедшим меня проводить, мы тронулись в дальний путь. Улицы были по-утреннему полупустыми, и из Москвы мы выехали быстро. Филипп болтал без умолку, держа в руке бутылку французского вина и периодически из нее отхлебывая. Убаюканный покачиваниями кареты и бессонной ночью я быстро уснул. Меня бесцеремонно растолкал Филипп:

– Просыпайся, Юрий, обед проспишь!

Мы стояли у придорожного трактира. Медленно, с полным уважением к трапезе Филипп насытился, мне же есть не хотелось, только пива попил, и мы снова тронулись. Так прошло около недели, наконец проехали пограничные заставы и въехали на территорию княжества Литовского. Кажется, не изменилось ничего, такая же природа, все разговаривают по-русски, но отношения между людьми показались другими. Плотно пообедав в трактире на перекрестке дорог, мы снова тронулись в путь. Филипп завел разговор:

– Не лучше ли будет пересесть на побережье, скажем, в Нарве на какое-либо судно, идущее во Францию, путешествовать будет не так утомительно, как на лошадях, более комфортно передвигаться в уютной каюте.

Мне в общем-то было все равно, однако из рассказов купцов, ходивших по торговым делам по Балтике, я знал, что морской разбой процветает. Прибрежные пираты грабят всех, невзирая на страну, вероисповедание, частное судно или государственное. Не трогали важные суда, те могли постоять за себя, и еще неизвестно, кто в такой разборке будет жертвой. Шансы попасть в передрягу на суше и на море были приблизительно одинаковы, о чем я и сказал Филиппу. Тот долго размышлял, периодически отпивая из бутылки с красным вином и не забывая подливать мне в кружку. Наконец, придя к решению, заявил, что мы дальнейшее путешествие проделаем морем, это будет быстрее и комфортнее. Я не возражал. Подъехали к побережью, с одной стороны реки, впадавшей в море, стояла литовская крепость Нарва, с другой стороны грозно щетинилась пушками русская крепость Ивангород. В порту француз нашел судно, отплывающее к вечеру в Испанию, с заходом во французский порт Гавр. Филипп договорился с капитаном, нам уступили две каюты на огромном торговом корабле. Охрану с пустой каретой Филипп отправил обратно в Москву, перегрузив предварительно на судно наши вещи. Я разложил в каюте свои вещи и, пока была возможность, решил лечь поспать, по службе в армии я понял один главный закон – если есть возможность досыта поспать и поесть, надо пользоваться возможностью. Проснулся я уже утром, бодрый, отдохнувший от долгой езды в карете, судно качало, выйдя на палубу вокруг парусника я увидел только воду. «Святая Магдалина» еще вечером покинула порт, и теперь мы были далеко в море.

Дул легкий попутный ветер, шипела под форштевнем вода, были поставлены все паруса. Торговое судно, на котором мы плыли, сидело низко, видно, нагружено было хорошо, и поэтому даже под всеми парусами ход был невелик. Я обошел по палубе все судно, осматриваясь на всякий случай и стараясь запомнить, где что находится. На носу стояла маленькая пушечка, я внимательно ее осмотрел, меня что-то тревожило, было какое-то малообъяснимое чувство тревоги. На палубу вышел и Филипп. Мы поздоровались, и посол пригласил меня в каюту позавтракать. Вино я пить не стал, дав себе слово во время морского перехода быть трезвым. Мы часок поболтали и отправились исследовать судно дальше. По-моему, это была каракка. Филипп не знал, а у матросов спросить не получалось. Команда была разношерстной по национальному составу – немцы, французы, голландцы. А я знал кроме русского разговорный татарский и немного английский, да и тот, наверное, мало кто смог бы понять, все-таки за четыре века и язык меняется. На судне кроме трюмов было еще несколько палуб, где были жилые помещения команды, камбуз – кухня по-сухопутному, шкиперская и другие, мне не совсем понятные помещения. С третьей палубы меня невежливо попросили, как потом перевел Филипп, чуть не приняли за шпиона. Я встал на палубе и, опершись на перила, с удовольствием вдыхал теплый морской воздух. Слева вдали показалась полоска земли, матросы на судне забегали живей, подошедший Филипп, стоя с бутылкой вина в руке, пояснил – пролив, узкое место, часто бывают нападения пиратов, ведь крупным судам маневрировать здесь трудновато. Я спустился в каюту, зарядил мушкет и штуцер, пистолеты были заряжены давно, еще в начале поездки. Выйдя на палубу, я увидел невдалеке небольшую, по морским, конечно, меркам, шхуну. Она держала курс наперерез курсу «Святой Магдалины». Похоже, худшие прогнозы начинали сбываться. Вместе с Филиппом мы подошли к капитану, он стоял на корме, рядом с рулевым и боцманом. Они о чем-то тревожно переговаривались, показывая пальцами на приближавшуюся шхуну. Из перевода Филиппа я понял, что это пираты. Судя по быстрому сближению кораблей, я понял, что нам не уйти, ход торгового судна был невелик, а шхуна шла под полными парусами очень резво. На носу два матроса возились у единственной небольшой пушечки, разворачивая ее в сторону шхуны, вот грянул выстрел, но ядро шлепнулось, подняв кучу брызг, довольно далеко от пиратов. Не мешкая более, я бросился в свою каюту, за пояс затолкал пистолеты, на оба плеча повесил ружья и в руки взял по мешочку с порохом и пулями. Поднявшись на палубу, перебежал ближе к носу судна, оттуда обзор был лучше. На приближавшейся шхуне уже были видны толпившиеся на палубе люди, в руках у них были сабли, видно, готовились к абордажу. Я улегся на палубу, прицелился в толпу и спустил курок. Сзади раздался смех, обернувшись, я увидел боцмана. Он показывал на меня пальцем и что-то быстро говорил, Филипп перевел – он говорит, чтобы отбиться, нужны несколько больших пушек и хорошая команда, а не этот сброд, ружьем ничего не сделать. Ну-ну, посмотрим. Быстро перезарядившись, я снова выстрелил из штуцера в людей на шхуне, с удовлетворением отметив упавшего. Со всей возможной скоростью я стал перезаряжать штуцер и вел прицельную стрельбу. Толпа готовившихся к штурму пиратов после каждого моего выстрела уменьшалась на человека, поняв, что моя стрельба приносит значительный урон, пираты стали укрываться за надстройками, выстрелив несколько раз из мушкетов в нашу сторону, не причинив впрочем никакого вреда, ведь между нами было около двухсот метров, кабельтов по-морскому. Матросы у пушки успели выстрелить еще пару раз, но с нулевым результатом. Пока я имел преимущество в дальности и точности и старался его использовать. Боцман перестал хохотать, видя результативность стрельбы, и теперь глядел с интересом. До сближения на мушкетный выстрел – около пятидесяти метров, еще было время, и оно не пропало для меня даром, еще троих разбойников я успел ранить или убить. Команда нашего судна под руководством капитана готовилась к отпору, в руках матросов поблескивали короткие сабли и пистолеты. Ухватив под руку боцмана, я кинулся к носовой пушке, где бестолково суетились горе-канониры. Я уже понял, в чем их ошибка, – они не брали упреждение. Отодвинув матросов в сторону, я стал наводить пушечку сам, знаком указал на матроса с горящим фитилем, он поднес его к затравочному отверстию. Ба-бах! Я смотрел на приближавшуюся шхуну, пытаясь увидеть результат. Отличное попадание, прямо под основание мачты. Мачта накренилась и с грохотом упала, повиснув на винтах. Ход шхуны сразу упал, и ее стало разворачивать к нам левым боком, правый бок под весом упавшей мачты опустился, так что нам стала видна даже небольшая часть подводного борта. Такого случая упускать было нельзя. Вместе с матросами я лихорадочно стал перезаряжать пушку. Надо полагать, пираты очухаются быстро, перерубят ванты, и мачта упадет за борт. Ход у них, конечно, будет уже не тот, но корабль выпрямится на киле. Наконец пушка готова к выстрелу. Я тщательно прицелился и всадил ядро прямехонько ниже ватерлинии, которая возвышалась над водой не меньше метра. Схватил мушкет и выстрелил по палубе картечью, стараясь внести побольше сумятицы. Не до топоров им будет под огнем. Знаками пояснил матросам, что надо перезарядить пушку, а сам стал перезаряжать мушкет. Боцман, видя, что исход боя может повернуться в нашу пользу, активно помогал. Вот пушка уже готова, да и мушкет тоже. Снова прицеливаясь, стреляю из пушки, проделав в деревянном борту еще одну дыру. В это время пираты перерубили ванты и тросы и сбросили сломанную мачту за борт, шхуна выпрямилась, и через пробоины от моих ядер в судно хлынула вода. Поскольку палуба была теперь хорошо видна, я выбрал цель и выстрелил из мушкета картечью, скосив сразу нескольких пиратов. Команда с нашего судна тоже не сидела сложа руки и раздался нестройный залп. К сожалению, мушкеты и ружья у них были заряжены пулями, а не картечью, да и стрелки они были неважные, однако несколько пиратов, обливаясь кровью, упали. По-моему, их команда уже была не рада встрече с нами. Убитых уже много, через пробитые борта хлещет вода, а между судами еще метров семьдесят. На абордаж еще рано, а шхуна может набраться воды и затонуть раньше, чем подойдет к нам. Видно, команда решила не тратить время на латание пробоин и все-таки захватить наш корабль. В бортовых отверстиях появились несколько пар весел. Но что могут сделать несколько пар весел на тяжелом судне, которое с каждой минутой оседало все глубже. Со шхуны летели разноязычные проклятия, раздавались выстрелы. Поскольку на нашей «Святой Магдалине» стоял носовой косой парус на бушприте, чтобы судно сохранило управляемость, мы медленно, метр за метром удалялись от пиратского корабля. На шхуне, видя бесплодность попыток захватить наше судно или даже сблизиться с ним, команда запаниковала, пираты стали бросаться за борт, пытаясь подплыть к нам вплавь. Матросы с торгового судна выстрелами отгоняли их, другие пираты пытались спуститься в шлюпку, до этого болтавшуюся за кормой. Было уже понятно, что шхуна обречена и скоро затонет, а все мы будем свидетелями катастрофы. Но жалости или сочувствия я не испытывал, жестокое время – жестокие нравы. Или мы их утопим, или они нас взяли бы в плен, и какова была бы наша судьба, одному богу известно. Нас могли продать в арабские порты на галеры, а могли и сразу убить, чтобы не оставлять свидетелей, но в любом варианте участи нашей нельзя было бы позавидовать. Несколько пиратов ухватились за концы веревок, свисавших с корабля для различных целей, и теперь только сам дьявол мог бы отцепить их руки. Капитан распорядился втянуть их на судно, связать и допросить. Будут врать или молчать – отправить на корм рыбам, скажут все – бросить связанными в трюм, чтобы разобраться на берегу – кто предводитель, чье судно, из какой страны. Отношения на Балтике в это время были странными, враждовали почти все прибрежные страны, и занимались морским разбоем все кому не лень, даже страны Ганзейского союза иногда не брезговали поживиться легкой добычей, если она им была по зубам. В данном случае повезло нам. Мы отошли от гибнувшей шхуны метров на пятьдесят-семьдесят и наблюдали за агонией корабля. Почти все члены команды пиратской шхуны покинули ее, прихватив кто обломок мачты, кто успев взобраться на переполненную шлюпку, которая спешно, на двух парах весел пыталась покинуть место трагедии. Сама шхуна набрала воды, нос ее уже зарывался в воду, и волны перехлестывали через палубу, вот она начала накреняться. Крен достиг градусов пятидесяти, с треском сломалась вторая мачта, судно накренилось еще больше и вдруг, резко перевернувшись и показав заросшее водорослями брюхо, пошло ко дну, пустив целую кучу воздушных пузырей из трюма. Мы молча смотрели на гибель корабля, и почти каждый мысленно представил, что, одержи пираты верх, то же могло произойти и с нами. Пираты на перегруженной шлюпке уже успели уйти кабельтова на два. Догонять и топить их мы не стали, если на шлюпке нет пресной воды или компаса, бог их приберет, или кто-то, польстившись на легкую добычу, возьмет их в плен на продажу в качестве рабов или на весла на галеры. Участь их в любом случае незавидна, но судьбу свою они выбрали сами. Столкновение благополучно разрешилось в нашу пользу, и я уселся чистить свои ружья. Со стороны кормы приближалась целая делегация – капитан, боцман, и рядом семенил пьяненький Филипп. Вероятно, решив, что настает наш последний час, он решил выпить все свое превосходное вино, чтобы оно не досталось врагу. Остановившись передо мной, капитан произнес прочувствованную речь. Я ни черта не понял, поскольку говорил он на голландском, пьяный Филипп, заплетаясь языком, пытался с пятого на десятое перевести. Насколько я понял, капитан благодарил за участие в обороне от пиратов, был безмерно благодарен за спасенный корабль и груз и спрашивает, сколько я хочу получить и в какой валюте – он может заплатить соверенами, талерами, гульденами или ливрами.

Еще во время благодарственной речи я встал и отложил в сторону ружья. Попросив Филиппа перевести, ответил, что денег не возьму, поскольку защищал и свою жизнь тоже, но господин капитан должен учесть опыт и заняться выучкой команды и усилить вооружение корабля. Капитан выслушал, покивал головой и, повторив несколько раз: «Гут, гут», отстегнул с пояса шпагу, преподнес ее мне в подарок, пригласив в свою каюту отметить чаркой доброго вина наше благополучное спасение. Стоявший рядом боцман, которого звали Барух, виновато улыбаясь, попросил извинения, за то что не верил в мои силы при нападении пиратов. Извинения были приняты, мы с капитаном отправились в каюту, а поскольку Филипп уже еле держался на ногах, боцман повел его в каюту, заодно прихватив, по моей просьбе, и мои уже вычищенные ружья. Капитанская каюта была велика, если не сказать – огромна, занимала кормовую часть палубы. Увешанна коврами в восточном стиле, на стенах изящные канделябры, у окон – именно окон, а не иллюминаторов – стоял великолепной работы резной стол, одну часть поверхности которого занимали навигационные приборы – линейка и свернутые в рулон карты, а другую половину украшали бутылки с винами и закуски. Капитан благосклонно пододвинул мне кресло, я положил рядом с собой подаренную шпагу и сел. Взяв в руки бутылки с вином, я изучил этикетки, причем не только с целью узнать название и год сбора урожая. Мне было интересно, как оформляют здесь бутылки, этикетки, чем закрывают горлышки. Я повертел все бутылки, удовлетворив свое любопытство, и поймал на себе внимательный взгляд капитана. Поскольку я долго изучал бутылки, он, вероятно, подумал, что я гурман и тонкий знаток вин, и его уважение ко мне только возросло. Капитан выбрал бутылку по своему вкусу и повернул этикеткой ко мне. Поскольку я не пробовал ничего из увиденного, я кивнул головой, и капитан разлил вино по чаркам. Мы чокнулись, и я с наслаждением выпил превосходного вина. Поскольку утром я толком не позавтракал, а во время боя аппетит только вырос, уговаривать себя закусить не пришлось. Мы общались на какой-то тарабарской смеси русских, английских и французских слов, больше объясняясь жестами. После третьей чарки взаимопонимание стало полным, и мы хорошо поговорили. Капитан втолковывал мне, что не ожидал увидеть в московите столь умелого стрелка, канонира и смелого и решительного человека и теперь я могу всегда рассчитывать на его дружбу. Я скромно заметил, что просто ружья у меня отличные. «Я, я, зер гут», – он тоже обратил внимание на столь дальний и точный бой моих ружей и тут же поинтересовался, чье оно – голландское, испанское или английское. Услышав, что русское и произвожу их я сам, очень удивился, поинтересовался ценой. В конце концов мы договорились встретиться после окончания моей поездки к французскому королю. Он выяснит рынок сбыта, сейчас почти везде идут баталии и хорошее оружие нужно везде, и цену. Можно сделать хороший «гешефт», он поднял большой палец. Мы хлопнули по рукам и, выпив еще по одной чарке, расстались довольные друг другом.

Глава 15

Через неделю мы медленно входили в порт Гавра. Капитан на пирсе вежливо с нами раскланялся, матросы по его распоряжению в знак особого уважения снесли наши вещи с судна. Филипп нанял закрытый экипаж, и мы двинулись в Париж. Париж – увидеть и умереть, но это не про Париж Средневековья. Никакой Эйфелевой башни – этого символа Парижа наших дней. Улицы, правда, мощенные камнем, но по ним текут нечистоты, некоторые улицы столь узки, что даже один экипаж чуть не задевал стены. Дома везде каменные, в несколько этажей, и солнце заглядывает на них лишь в полдень. Между этажами противоположных зданий натянуты веревки с сохнувшим бельем, на мостовой толпы не очень хорошо одетых людей. И это Париж? Да в Москве нарядно одетых людей в несколько раз больше! Поскольку Филипп старался быстрее выполнить поручение короля, мы сразу же направились в Лувр, тогдашнюю резиденцию короля Людовика XIII.

Дворец и снаружи, и внутри был великолепен. Нас сначала не захотели пропускать, но вызванный начальник дворцовой стражи сразу узнал Филиппа, и, когда тот предъявил письмо короля, нас сразу провели к монарху. Мне запомнились длинные переходы со стоящими у дверей гвардейцами, почему-то вспомнился д’Артаньян – а ведь он мог быть где-то здесь. Сопровождающий остановил нас в большой, богато украшенной комнате. Я подошел к стене и стал рассматривать гобелен. Филипп нервно шагал по комнате. Вдруг открылась боковая дверь, которую я раньше не заметил, и вышел король. Если бы не Филипп, который бросился перед ним на колени и не поцеловал протянутую руку, я и не понял бы, что передо мной король. Небольшого роста, с одутловатым лицом, украшенным тонкими усиками, в каком-то нелепом головном уборе, домашнем халате, впрочем, расшитым золотым шитьем, туфлях с серебряными пряжками, он не производил впечатление венценосной особы, под чьим влиянием и управлением находилась половина цивилизованного мира. Филипп что-то быстро заговорил по-французски, указывая на меня. Я также опустился на одно колено, склонив голову. Наконец король Людовик XIII милостиво разрешил встать и стал внимательно меня рассматривать. По всей видимости, впечатление, которое производил он на окружающих и подданных, его не интересовало, ведь он – король.

– Это о тебе рассказывал нашей особе посол? Ты и есть знаменитый лекарь из Московии?

Я кивнул. Капризным голосом он продолжил:

– Ты должен вылечить моего сына, моего единственного законного наследника, чтобы не прервалась династия.

Я кивнул, а что мне оставалось? Король направился к потайной дверце, за ним Филипп, я пристроился в хвост процессии. Темными, плохо освещенными узкими переходами мы прошли по дворцу, периодически король, приникая к отверстиям в стене, осматривал комнаты семьи и свиты, затем мы неспешно следовали дальше.

Наконец, мы остановились, король открыл скрытую дверцу, и мы вошли в освещенную множеством свечей большую комнату. На стенах висели гобелены, шаги скрадывал толстенный ковер, высокие окна были закрыты шитыми золотом вишневого цвета тяжелыми шторами. Посреди комнаты стояла здоровенная кровать под балдахином. Спальня наследника, догадался я. Возле кровати стояла сиделка, увидев короля, она присела в реверансе и отошла в сторону. Мы подошли вплотную к кровати, и я увидел наследника. Узкое бледное лицо юноши лет пятнадцати-шестнадцати было нездорового землистого оттенка, кожа рук была в расчесах. На нас он не обратил никакого внимания. Король о чем-то с ним коротко переговорил и, благосклонно кивнув, удалился. Я присел на кровать и принялся осматривать больного. Для меня он не был сыном короля, единственным наследником, будущим властителем страны, а просто больным подростком. Пульс частил, но был хорошего наполнения, при ощупывании живота в его левой половине явно прощупывалось какое-то образование. После долгих расспросов с помощью Филиппа диагноз начал вырисовываться – было похоже на заболевание почек – то ли опухоль, то ли гидронефроз. Больше точно в этих условиях сказать было нельзя. В том, что нужна операция, сомнений не было. Вопрос: «Когда и сможет ли кто-нибудь ассистировать?» Я попросил Филиппа выйти. В ярко освещенном коридоре я обрисовал ситуацию – нужна операция и нужен помощник, не боявшийся вида крови, может быть, кто-то из местных медиков. Насчет медиков Филипп пообещал узнать завтра, а теперь потянул меня за руку в сторону королевской спальни. Без соизволения короля ни один из медиков не мог делать какие-либо манипуляции. У дверей спальни стояли со шпагами два гвардейца. Филипп остановился и спросил по-русски, хорошо ли я взвесил свое решение. Если исход будет благополучным, я буду осыпан почестями, это понятно, но вот если наследник умрет, еще неизвестно, как сложится моя, да и его судьба, уцелеют ли наши головы на плечах. Я задумался. Наркоз, можно сказать, хреновый – только настойка опия, помощника найду ли? Кровь перелить нельзя, поскольку невозможно определить группу крови, освещение слабое, набор инструментов скудный. Любой трезвомыслящий человек отказался бы, но если не делать ничего, парень умрет, это как пить дать, а для чего я проделал такой долгий путь? Я решился, кивнул на дверь – пошли. Король сидел на стульчике перед маленьким инкрустированным столиком и раскладывал пасьянс. Мы вошли и замерли, лишь Филипп кашлянул, привлекая внимание. Через несколько долгих минут король повернул голову. Я набрал воздуха в легкие:

– Наследника надо оперировать, исход заранее предсказать не могу – может быть и самый плохой, но если не делать ничего, через несколько месяцев у Франции не будет наследника короля.

Выдохнув все на одном дыхании, я попросил Филиппа перевести как можно точнее. Он испуганно поглядел на меня и дрожащим голосом перевел. Король встал, подошел поближе и заглянул мне в глаза. Противостояние взглядов продолжалось долго. Наконец он отвернулся и сказал:

– А ты, лекарь московский, смелый человек. Таких слов мне не говорил никто. Ты или глуп, или очень искусен в своем ремесле. Мне надо подумать, о решении узнаете в свое время.

Мы склонились в поклоне и вышли. Филипп платочком вытер вспотевший лоб. Мне кажется, что он уже успел пожалеть о своем длинном языке – сидел бы сейчас в Москве, пил вино и какая ему разница, кто будет следующим королем? Филипп провел меня в отведенные нам покои, куда тотчас явился слуга узнать, не угодно ли чего господам. Господам было угодно в туалет и подкрепиться. Ели мы уже давно, и я успел проголодаться. После туалета мы вымыли руки в тазу с теплой водой, где плавали лепестки роз, и сели за обеденный стол. Нам принесли жаркое, фрукты и, конечно же, вино. Наевшись, мы улеглись спать. Утро вечера мудренее. Выспались отменно на пуховых перинах, спали долго, солнце не пробивалось через плотные шторы. Когда встал, Филипп дернул за витой шнурок, вошли слуги в зеленых ливреях, принесли тазы с водой, кушанья на подносах. Я хотел после завтрака побродить по дворцу, но Филипп отсоветовал. Если все пройдет успешно, он пообещал лично показать самое интересное, например рыцарский зал или галерею портретов, тронный зал. А теперь нам надо ждать решение короля. Ну что же, ждать так ждать. Я отодвинул штору и огляделся. Каменные стены дворца украшали башенки, окна всех этажей были стрельчатыми, часть из них с мозаикой. На мощенной камнем площади перед дворцом стояли кареты приехавшей знати. У входа во дворец как раз происходила смена караула, я засмотрелся и не услышал, как в комнату вошел слуга. Нас приглашали к королю. На этот раз нас принимали в большом зале. Король восседал на троне в шитых золотом богатых одеждах, голову украшала изящная золотая диадема с лилией. Вдоль стен стояло несколько вельмож в бархатных камзолах и рубашках с кружевами. По сравнению с ними мы выглядели почти оборванцами, случайно попавшими во дворец. Все внимание присутствующих было обращено на нас, и я себя чувствовал не очень уютно. Нас подвели поближе, и мы склонились в поклоне. После приветствий и восхваления короля Людовика Филиппом – я-то молчал, не зная языка, – король взмахнул рукой, прерывая мед и патоку посольских речей. В зале установилась мертвая тишина.

– Хорошо ли ты подумал, московит?

Я сказал «Да!» и отвесил поклон. Конечно, я не знал правил французского двора и действовал интуитивно. Король побарабанил пальцами по ручкам кресла и указал на кучку из трех-четырех человек у стены.

– Это лучшие медики Франции, будет полезно обсудить с ними здоровье наследника, после обеда я хочу видеть вас всех здесь снова.

Мы откланялись и вышли. Теперь предстояла трудная задача – разговор с малообразованными коллегами. Нас завели в небольшую комнату, где из мебели были только несколько мягких кресел да ковер на полу. Мы уселись. Разговор начал тощий, носастый медик в синем бархатном камзоле. Филипп присутствовал в качестве переводчика.

– Здесь собрались лучшие медики Франции, мы не пришли к единому мнению в отношении диагноза, хотя наблюдаем наследника давно, около трех месяцев. Каково же ваше мнение, коллега?

Хотя слова были вежливы по сути и сказаны вроде уважительно, где-то глубоко сквозила издевка. Как же, приехал бородатый московит из страны на краю света, где по их понятиям на улицах бродят медведи, и пытается научать или на крайний случай действовать на равных среди уважаемых медиков. На лицах остальных видна была смесь интереса, пренебрежения и собственного превосходства.

– Я думаю, что у наследника гидронедроз или опухоль левой почки, он нуждается в операции по ее удалению и уважаемые коллеги должны были бы сделать ее уже давно. Настаиваю на операции, думаю, что без активных мер наследник обречен.

В этом месте все дружно закивали головами:

– Да, да, мы видим, как он угасает.

– Я предлагаю кому-либо из вас, уважаемые коллеги, помочь мне при операции.

Все переглянулись, горячо стали говорить между собой. Мне оставалось лишь вертеть головой и поглядывать на Филиппа. Он молчал, прислушиваясь к разговору. Наконец носатый француз высказал общее мнение:

– Операцию делать опасно, риск очень велик, а поскольку мы не знаем уровня вашего искусства врачевания, то и ассистировать не можем. Все в руках Господа нашего.

Присутствующие перекрестились, дружно вышли. Вышли и мы с Филиппом. В коридоре он мне прошептал:

– Они не столько решали вопрос о диагнозе или операции, сколько обсуждали, что с ними будет при неудачном исходе и слышал ли кто-нибудь из присутствующих про тебя раньше. Поскольку таковых не оказалось, все решили отказаться.

Так, разговор не в мою пользу, даже при операции помочь никто не согласился. Я обратился к Филиппу:

– Есть ли у тебя в Париже доверенный человек?

Филипп кивнул.

– Пусть найдет врача не из знаменитых, я думаю мэтры от медицины не рискнут своей головой и положением, но врач этот должен уметь оперировать, пусть даже несложные операции. Мне просто нужен помощник, у меня всего две руки, и я один не смогу.

Филипп задумался, затем сказал:

– Пожалуй, я знаю такого, надо поговорить с ним. В случае успеха ему гарантированы слава и новая клиентура. В случае провала, если не лишится головы, – просто прежнее прозябание.

Мы стояли в коридоре, поодаль от нас стояли местные медицинские светила, открылась дверь, и всех пригласили войти. С противоположной стороны зала открылась дверь и вошел король, сопровождаемый двумя вельможами. Поддерживаемый под ручки взошел на трон, уселся, кивнул. Вперед вышел носатый француз. Я толкнул Филиппа локтем в бок:

– Переводи!

– Мы обсудили состояние здоровья наследника французской короны и решили, что риск операции велик, мы не склонны столь рисковать здоровьем и жизнью вашего сына, тем более если операцию будет делать неизвестный нам медик.

– Вы предлагаете лечить его прежними методами? Лучше ему не стало, – вскликнул король.

Носатый француз и все остальные мэтры потупились.

– Московит! Ты по-прежнему придерживаешься своего мнения и готов решиться на операцию?

– Да, Ваше Величество, – я сделал шаг вперед.

– Хорошо, у меня нет выбора, но помни, в твоих руках не только жизнь наследника, но и твоя!

Маленькие глазки короля на миг злобно блеснули.

– Сколько времени тебе надо?

– Два дня на подготовку и чтобы найти помощника.

Король привстал на троне:

– А что же наши лучшие парижские медики и помочь отказываются?

Я пожал плечами. Король вскочил, в ярости стукнул по подлокотнику кулаком:

– Вон отсюда, мерзкие бездельники, только деньги можете тянуть из моей казны!

Группа медиков торопливо покинула зал. Король указал на одного из своих вельмож:

– Он будет отвечать за помощь в операции, можете у него просить, что вам надо, да поможет вам господь!

Король осенил себя крестным знамением и вышел. Оставшиеся склонились в поклоне.

– Что необходимо?

Я перечислил – небольшую комнату без мебели, высокий стол, много светильников, горячую воду.

– Все будет исполнено!

Мы с Филиппом вышли в коридор и прошли в отведенную нам комнату.

– Филипп, давай сейчас же поедем к твоему знакомому врачу, мне надо с ним поговорить.

Филипп кивнул, и мы вышли из дворца. У подъезда стояла карета с кучером и двумя лакеями сзади. Мы уселись и тронулись в путь. Ехали довольно долго, сначала тряслись по мостовой, затем по грязным, немощеным улицам. Чем дальше мы ехали от центра, тем более грязными и запущенными были улицы. Наконец, буквально на самой окраине, на берегу Сены, мы остановились у неказистого домика. На стук дверь отворил молодой человек лет двадцати пяти – тридцати, с курчавыми темными волосами, бородкой-эспаньолкой, румяными щеками и веселым блеском умных глаз. С первого взгляда был виден любимец женщин, любитель выпить и, похоже, пройдоха. В комнате, можно сказать бедной, в углу на старом столе громоздились стеклянные колбы, с какими-то бутылками вина, рядом стояла тарелка с сыром.

– Не разделят ли господа со мной скудную трапезу? – гостеприимно предложил хозяин.

Мы отказались. Тогда нам предложили старые скрипучие стулья. Филипп решил сразу приступить к делу, объяснив, что наследник болен, требуется операция, из Московии был приглашен медик, которому требуется помочь при операции, – Филипп показал на меня. Молодой француз усмехнулся:

– Да я уже догадался, что он московит, одежда выдает. Если я соглашусь, сколько мне заплатят?

Еще раньше я решил, что заплачу не более десяти золотых. Сумма очень приличная, но если учесть, что можно и голову потерять… Все плюсы и минусы я растолковывал ему через Филиппа. Француз протянул мне для рукопожатия руку и представился: «Амбруаз».

Я пожал крепко руку и в ответ назвался: «Юрий». Однако оставался еще один важный момент: как будет держаться Амбруаз во время операции, имеет ли он хоть какое-то представление об анатомии?

Я решил откровенно ему сказать о своих сомнениях. Амбруаз расхохотался:

– Конечно, я сам ждал от уважаемых господ подобного вопроса. В чем будет заключаться проверка?

– Есть ли возможность, я имею в виду помещение и труп, для того чтобы опробовать операцию?

Помещение было в задней части дома, а труп пообещал доставить вскорости Филипп, из числа казненных в Бастилии. Решили не мешкать, время поджимало, Филипп уехал на карете, я стал рассматривать инструменты Амбруаза. Конечно, они сильно уступали моим, даже стареньким, но я ожидал худшего. Мы как могли изъяснялись жестами и отдельными словами. Слава богу, почти во всем мире и тогда, и сейчас в ходу у медиков все термины на греческом и латыни. Помощник мой на латыни изъяснялся даже лучше меня, имел понятие о стерилизации инструментов, я даже успел коротко проэкзаменовать его по анатомии, каким-то вопросам хирургии, в частности остановке кровотечений.

Я пояснил, что пользуюсь шелковыми нитями и конским волосом, Амбруаз показал нити из высушенных бараньих кишок, чем немало меня удивил – в будущем это будет называться кетгутом, правда, значительно лучше обработанным и простерилизованным. Вообще Амбруаз оказался понятливым и более подготовленным, чем я ожидал. Похоже, дело с ним делать можно. Теперь оставалось попробовать его в деле. За разговорами мы не заметили, как пролетели три часа, и у дома остановилась карета с Филиппом, за которой ехала повозка, накрытая дерюгой. Мы подошли, Амбруаз откинул дерюгу, и мы увидели обезглавленный труп молодого мужчины. То, что надо. Филипп отвернулся, его стало тошнить. Знаком я показал лакеям на облучке, что труп надо принести в дом, что и было без тени сомнения сделано. У меня мелькнуло подозрение, что подобными делами они занимались не впервой, вынося из дворца или домов знати трупы, про которые не всем следовало знать, – например отравленных ядами. Мы вдвоем с Амбруазом положили труп на стол, разложили рядом инструменты и начали операцию. Делал я ее нарочно медленно, показывая и объясняя каждое движение. Амбруаз внимательно смотрел, иногда переспрашивая или уточняя. Конечно, я не знал, с какой проблемой столкнусь у наследника в ходе настоящей операции, но тренировка вышла неплохая. Когда я наложил последние швы на кожу и вымыл руки, Амбруаз попросил, чтобы он повторил ход операции на другой почке, а я лишь помогал или подсказывал, если он что-то будет делать неверно. Я согласился, было интересно посмотреть, насколько он усвоил урок. К моему немалому удивлению ученик и помощник почти все проделал верно, единственно забыв перевязать отсекаемый мочеточник. Для первого раза очень даже неплохо. Душа моя несколько успокоилась, помощника я нашел. Вымыв руки и продезинфицировав их спиртом, который был в доме, обговорив, когда и куда придет Амбруаз, взяв с собой на всякий случай и свои личные инструменты, мы расстались. На прощание я отсыпал ему в качестве аванса серебра, видно, что жилось ему небогато, и хотя бы хорошо поесть перед трудным делом Амбруазу следовало.

Наступило утро дня операции. Я еще раз осмотрел пациента, чтобы утвердиться в своем решении, сообщив, что сегодня будет трудный день для нас обоих. Дал небольшую дозу опиумной настойки, надо было проверить, как он ее перенесет. С выделенным вельможей осмотрел комнату для операции, указав, где поставить тазы с горячей водой и застелить чистой простыней стол. На отдельном столе, где уже лежали чистые и проглаженные холстины для перевязки, разложил свой инструмент, предварительно простерилизовав его в тазу с горящим спиртом. Оперировал я уже не раз, но сейчас волновался больше обычного – не каждый день приходилось оперировать наследного сына короля Франции, ставки были слишком высоки. За дверью раздался шум, в комнату вошел вельможа, выделенный королем для помощи:

– В дворец рвется какой-то человек, утверждает, что его пригласил московит и он нужен для операции. Правда ли это – надо его пропустить, или он лжет, и его следует бить кнутами?

Я спохватился, вероятно, Филипп не предупредил охрану или вельможу:

– Да, да, конечно, пропустить!

Я буквально потащил вельможу за собой к выходу. У ворот дворца стоял с сумкой инструментов Амбруаз и громко что-то доказывал гвардейцам. Увидев меня, он стал показывать на меня рукой, что-то объясняя. Гвардейцы стояли с каменными лицами, положив руки на эфесы шпаг. Вельможа отдал распоряжение, и Амбруаза пропустили. Еще что-то возмущенно говоря, он шел по коридорам дворца, беспрерывно крутя головой и осматриваясь. Бедняга до этого скорее всего не был даже в богатых домах знати, а тут дворец всесильного французского короля. Но Амбруаз не тушевался, даже когда встречные богато одетые вельможи с удивлением и презрением его оглядывали.

Дошли до комнаты, предназначенной для операции. У выхода уже стояли четверо гвардейцев, но нас пропустили беспрепятственно. В комнате остались только я, Амбруаз и присевший в углу в качестве переводчика Филипп. Мы, не сговариваясь, дружно перекрестились, и выглянувший в коридор Филипп распорядился доставить наследника. Через несколько минут гвардейцы на одеяле внесли больного, и мы переложили его на стол. Наследник после опиума уже был в заторможенном состоянии, и я снова дал ему выпить настойки. Пока лекарство не подействовало, мы начали мыть руки, сначала в горячей воде, затем обтирая их спиртом. Амбруаз в точности повторял все мои действия. Я подошел к наследнику и несколько раз уколол его скальпелем, реакции не было, можно было начинать. Амбруаз встал с другой стороны стола, наследник во избежание проблем был привязан к столу. Я глубоко вздохнул и, взяв скальпель, сделал широкий разрез кожи, Амбруаз почти тотчас начал перевязывать кровоточащие сосуды. «Молодец», – отметил я про себя. Вот пересечены поясничные и часть мышц брюшной стенки. Снова тщательно перевязываем сосуды, нам только кровотечения не хватает. Добрались до почки. Мама моя, да это просто мешок с гноем, слава богу, опухоли не оказалось. Тщательно перевязываем артерии и вены, для верности их прошивая, с великой осторожностью достаю почку, не приведи господи, если прорвется и гной попадет в брюшную полость. Антибиотиков нет, парня тогда точно не вытянем, лучше будет тут же, у стола сделать себе харакири. Мне ведь никто не обещал, что в случае неудачи просто отрубят голову, я, думаю, могут и помучить. Проревизировав операционное поле, спокойно ушил мышцы и кожу, обтерев все тряпицей со спиртом и перебинтовав, взялся за пульс. Частит, наполнение слабенькое, но не хуже, чем я мог ожидать. Вымыли руки и вытерли пот со лба. По крайней мере важный этап позади – я не промахнулся с диагнозом, операция прошла успешно, теперь бы выходить больного. Мы осторожно сняли наследника со стола, переложили на одеяло. Вошедшие гвардейцы посмотрели на нас с испугом – и стол, и наши фартуки были обильно в крови, в тазу лежала удаленная почка. Перенесли наследника в его кровать, выгнали из комнаты всех, даже Филиппа, перенесли весь инструмент и перевязочные материалы в комнату наследника. Теперь нам предстояло жить некоторое время здесь, и пускать лишних людей сюда не следовало. Больной после операции слаб, не дай бог кто из посетителей принесет инфекцию, все наши труды пойдут насмарку.

Потянулись часы, дни и недели утомительного труда – перевязки, лечебные отвары из трав, приходилось быть и сиделкой, и медсестрой в одном лице. Несмотря на стоны и слабые возражения больного, переворачивали его в постели, чтобы избежать пролежней, массажировали и обтирали спиртом тело. Лишь единожды впустили в комнату короля и то не подпустили близко к кровати, дав посмотреть на сына издали, надо же было успокоить сердце отца. Дней через десять состояние пациента окрепло, мы стали его подсаживать в постели, опирая на подушки, через неделю он встал, и мы, поддерживая его под руки, провели по комнате. Голова еще кружилась, шел покачиваясь, но температуры не было, сознание ясное, послеоперационная рана затянулась, повязки сняли, как и швы. Можно было заняться реабилитацией. Я начал нагружать наследника физическими упражнениями, король и королева посещали принца каждый день, находя его состояние все более и более улучшившимся. Король смотрел на нас все более благожелательно. Наконец настал день, когда после осмотра наследника объявил, что более в наших услугах он не нуждается. Вошедшему вельможе мы сказали, что хотим искупаться, поесть и отоспаться.

Нас отвели в комнату размером с половину футбольного поля, где стояли большие деревянные чаны с горячей водой. Мы разделись, сбросив грязную и пропотевшую одежду, и с наслаждением погрузились в воду. Напряжение последних дней отпустило, и я, расслабившись в горячей воде, чуть не уснул. Хорошо, служанки не дали. Набросав в воду благовоний, они губками стали отмывать каждый сантиметр тела. Я не привык к такому обхождению и на первых порах пытался взять губку в свои руки, но потом, видя, что мои соратники расслабляются по полной программе, решил отдаться удовольствию. Нас обмыли, сменив несколько раз воду, натерли тело какими-то благовониями, обтерли простынями. Каждому вынесли новую одежду, видно, из запасов короля. Мне помогли одеться в непривычную одежду – кружевные панталоны, белая рубашка с жабо, короткая курточка. Я посмотрел на себя в зеркало, коих здесь висело по стенам множество, и еле узнал себя – прямо шевалье, не хватает шляпы, шпаги и ботфортов. Не могу сказать, что я себе не понравился в новой одежде, но, например, чулки меня как-то смущали. Ладно, в конце концов здесь все одеты так, не буду бросаться в глаза. Вельможа проводил нас в трапезную, где мы сытно покушали, и поскольку глаза слипались, отвели в прежнюю комнату спать. Спали, наверное, около суток. По крайней мере, когда я проснулся, солнце стояло так же высоко. В дверь тихонько постучали, и заглянул наш вельможа:

– Наконец-то проснулись, король хочет вас лицезреть, но в знак особого благоволения велел не беспокоить, пока вы не проснетесь.

Я растолкал Амбруаза, Филипп проснулся раньше. Мы быстренько посетили туалет и отправились к королю. Он принял нас в небольшой комнате в мавританском стиле, восседая в мягком кресле, вокруг стояла свита. Король Людовик начал говорить, Филипп переводил. Сначала король выразил нам свою благодарность за спасение сына и предложил остаться во дворце в качестве личных королевских медиков, поскольку прежние впали в немилость. В ответном слове я как мог более вежливо отказался от предложения, приврав для солидности, что практикую царскую семью в Москве. Король это принял как должное и даже выразил удовлетворение моей верностью московитскому царю Михаилу Федоровичу. Король повернулся к вельможе, кивнул, и тот передал солидный кошель мне и кошель поменьше Амбруазу. Амбруаз не растерялся и толкнул меня в бок. Я кашлянул:

– Ваше величество, в Париже тоже есть хороший медик, которого я знаю лично и готов за него поручиться. Вы можете его лицезреть перед собой, он вполне достоин лечить королевскую семью.

Король внимательно посмотрел на покрасневшего вдруг Амбруаза, помолчал и кивнул:

– Завтра зайдешь к шевалье де Бюсси, он примет тебя на королевскую службу.

Дальше король взял из услужливых рук перстень с драгоценным камнем и вручил его Филиппу, что-то при этом говоря. Филипп был доволен и в ответ произнес короткую речь, встав при этом на одно колено. Позже Филипп сказал, что в награду кроме перстня короля получил повышение по службе и в Москву больше не вернется. В конце аудиенции король объявил, что по случаю выздоровления наследника завтра состоится пир, король приглашает всех, особенно просит быть московитского медика. Мы раскланялись и вышли из зала. И Филипп, и Амбруаз кинулись мне на шею. Филипп благодарил за повышение по службе, Амбруаз был доволен деньгами и высоким местом королевского медика. Поскольку деньги Амбруазу вручил король, я развязал свой кошель и начал отсчитывать десять золотых ливров, которые обещал Амбруазу перед операцией, тот, узнав, что я хочу вручить ему еще денег, от них отказался, объяснив, что и так получил хорошее место с высоким жалованьем благодаря мне и что с удовольствием бы поучился медицинской практике. Он видел многих парижских, итальянских и испанских врачей, брал у них уроки, но такую технику операции видит впервые.

На следующий день ко мне пришел вельможа и знаком попросил следовать за ним. Филипп уже уехал в свою парижскую квартиру. Меня завели в огромную комнату с зеркалами, слуги доставали различную парадную одежду и примеряли. Возились часа два, но одели с головы до ног. На голове красовалась шляпа с плюмажем, рубашка с жабо, темно-синего цвета камзол, настоящие ботфорты из мягкой кожи, перевязь для шпаги. Вельможа объяснил, что все это теперь мое, возвращать не надо. Ту одежду, что я снял перед примеркой, отнесли в мою комнату, там же я обнаружил выстиранную и отглаженную свою московскую одежду. Вестимо, порядок здесь был. Весь день я ничего не ел, попросить было не у кого, да и языка я не знал, но когда вечером за мной пришли, чтобы проводить на пир короля, я об этом не пожалел. Длинные столы ломились от яств, виночерпии стояли у открытых бочек и бочонков с винами. В зале уже было полно сногсшибательно одетых дам в длинных платьях с глубокими декольте, с килограммами золота в ушах, на шее и в виде брошек и заколок, их сопровождали не менее великолепно одетые кавалеры. Здесь собралась вся знать Парижа. Поскольку знакомых у меня не было, я неприкаянно бродил по залу, разглядывая картины и ловя на себе заинтересованные взгляды дам. Я не знал, чем вызвал их интерес – моей привлекательностью как мужчины или как московитского лекаря, излечившего наследника. Вот вошел распорядитель вечера, стукнул украшенной палкой об пол, все смолкли. В это время ко мне протолкался Филипп в новой одежде, я обрадовался, что хоть кто-то сможет мне объяснить разворачивающееся действо.

– Сейчас выйдут король и королевская семья, – зашептал Филипп.

Он успевал оглядываться по сторонам, раскланиваться со знакомыми и вообще чувствовал себя как рыба в воде. Распорядитель стукнул об пол три раза, пропели фанфары, и в зал чинно вошел король в длинной мантии, которую несли четыре пажа, за ним шествовала королева, мой бывший пациент и несколько девочек, вероятно дочерей. Король и его семья уселись за отдельный стол, гостей пригласили садиться. Мы с Филиппом уселись рядом, он с удовольствием давал пояснения, не переставая наливать себе и мне вина. Слуги подносили и подносили разные закуски и горячие блюда. Я решил хорошо подкрепиться, но пить поменьше, все-таки вряд ли мне удастся посетить дворец еще раз. Филипп увлеченно болтал с соседкой, напротив меня сидела дама лет тридцати, великолепная брюнетка в декольтированном платье и с изящными украшениями. Я часто ловил на себе ее взгляд, мой взор натыкался на ее полуобнаженные груди, пухлые губки часто раздвигались в улыбке, открывая белоснежные зубы.

– Будь поосторожнее, это графиня де Бриззак, ее муж чрезвычайно ревнив и к тому же искусно фехтует, если вызовет на дуэль, ты вряд ли имеешь шанс.

Когда все слегка насытились и выпили, распорядитель пира стукнул об пол палкой с набалдашником и громко объявил о танцах, распахнулись двери в соседний огромный зал, довольно ярко освещенный множеством свечей в канделябрах, практически без мебели, за исключением банкеток вдоль стены. Гости дружно потянулись туда, пошли и мы. Поскольку танцевать, да еще и всякие старинные менуэты, я не умел, встал в сторонке, подперев стену, и с любопытством глядел на танцующих. Кто-то слегка дотронулся до моего рукава. Рядом стояла графиня, блестя черными глазами, губки были полуоткрыты в улыбке. Она что-то говорила, показывая на танцующих. Вероятно, интересовалась, почему не танцую. Я развел руками – вот елки-палки, ни говорить, ни танцевать, когда рядом такая красавица. Никогда я не чувствовал себя таким необразованным дубиной. Графиня поняла, что я не понимаю ее языка и куда-то исчезла. Мне осталось только вздохнуть. Но не тут-то было. Через некоторое время графиня появилась снова, на этот раз рядом с ней была какая-то девица. Графиня стала говорить, а девица переводила на русский. Правда, с русским у нее были проблемы, но понять было можно. Мы познакомились:

– Юрий, лекарь из Московии, – я склонил голову.

– Можно просто Лили. Я рада познакомиться со знаменитым медиком из Московии. Почему вы не танцуете?

– Мадам, у вас другие танцы, чем у меня на Родине.

– Я могу вас научить, кстати, у меня болит сердце, не могли бы вы заняться мною?

Она взяла мою руку и положила ее на грудь. Сердце билось учащенно, но ровно, как секундомер. Кожа на груди была атласной, мягкой и бархатистой на ощупь. Вино и возбуждение бросились в голову, я почувствовал, что краснею, как школьник. От графини не укрылось мое смущение, она явно чувствовала, что нравится мне.

– Я не могу задерживаться более, на нас уже обращают внимание, ждите, – сказала она и исчезла вместе с девицей.

Я еще постоял в зале, поглядел на танцующих. Музыка средневековой Франции мне явно не нравилась, сейчас ну хотя бы Джо Дассен. Постепенно часть танцующих уступала место свежим парам, перемещаясь в обеденный зал. Я тоже отправился туда же, обнаружив на соседнем кресле изрядно пьяненького Филиппа. Кушанья были превосходными, часто менялись. Иногда я толком не успевал насытиться понравившимся блюдом, как слуги убирали тарелку и ставили другую с новым блюдом. Через некоторое время я ощутил, что больше пробовать уже нельзя, желудок полон. Большинство из присутствующих были здорово навеселе, король покинул зал, и публика веселилась на полную катушку. Я решил выйти на балкон, благо двери были недалеко, и только успел шагнуть в прохладную темноту, как ко мне подошла девица, что была с графиней.

– Куда вы запропастились, я не могла улучить момент и подойти к вам. Идите за мной, карета ждет.

Она выскользнула из зала, за ней, держась метрах в десяти, следовал я. Запоздало мелькнуло – надо было предупредить Филиппа, где я. Девица хорошо знала дворец, без запинки поворачивая влево и вправо по запутанным коридорам. Мы вышли у бокового выхода, где уже ждала карета, распахнулась дверца, девица подтолкнула меня в спину, только я успел поставить на пол кареты вторую ногу, как карета тронулась. От неожиданности я упал на сиденье, меня тотчас же обняли нежные женские руки. В полной темноте я все же ощутил запах Лили – от нее пахло ванилью, розовой водой и еще чем-то волнующим. Карету мягко покачивало, я невпопад целовал то губы, то плечи, то грудь графини. Она лишь тихо посмеивалась. Вот карета остановилась в саду, мы быстро прошли по дорожке, графиня постучала условным стуком в дверцу, и мы вошли. Открывшая нам служанка не проронила ни слова, лишь заперла дверь. Графиня за руку вела меня по еле-еле освещенным коридорам, пока не втолкнула в комнату. Наверное, это была ее спальня. В углу одиноко горела свечка, пахло чем-то совсем уж женским, у стены стояла огромная – размером с комнату в моей квартире – кровать под балдахином. Графиня ловко развязала многочисленные шнурки на платье и выскользнула из него. Я провозился несколько дольше со своей новой одеждой. Графиня уже лежала в кровати, протягивая руку. Я не заставил себя ждать. Тело ее было восхитительно. В полумраке свечки я гладил тонкий стан, широкие бедра, упругую грудь. Лили откинулась на подушку, тихонько постанывала. Терпеть уже не было сил, я лег на нее и вошел во влажное горячее лоно. Все закончилось быстро, женщины у меня не было давно. Лежа рядом, я продолжал ласкать ее руками, покрывая тело поцелуями. Тело ее изгибалось от желания, она хрипло дышала, я почувствовал себя достаточно отдохнувшим для нового любовного подвига и возлег на красавицу. Сам я был роста не маленького, и мой маленький дружок был не так уж и мал, к тому же я читал Камасутру и изучал сексологию. Вечер получился очень бурным, я имел ее в разных позах и чувствовал, как она обмякает после каждого оргазма, чтобы через короткое время продолжить.

Такие любовные подвиги я был способен совершать только в молодости. Наконец, мои силы иссякли, я без чувств рухнул на перину. Тело было покрыто потом, легкие работали как кузнечные меха. Когда я немного отдохнул, графиня знаками сказала, что надо одеваться. Дрожащими руками я стал натягивать одежду, стал на подгибающихся ногах. Славный удался романчик, не каждый день удается переспать с красавицей графиней.

Обратно мы вышли прежним путем, и я уселся в карету. Не спрашивая, кучер отвез меня снова во дворец, где наиболее стойкие еще продолжали танцы и выпивали. Не найдя Филиппа, я с трудом нашел свою комнату и рухнул в постель не раздеваясь, стянув лишь сапоги. Счастливый, если бы я знал, какие приключения ждут меня впереди…

Бомбардир

Глава 1

Поднявшись утром, решил собираться. Дело сделано, языка не знаю – пора и честь знать. Собрал невеликие свои пожитки.

Но напоследок хотелось встретиться с Филиппом. Попрощаться, конечно, ну и забрать вещи, которых в комнате я не находил – например, не было штуцера, мушкета, подаренной шпаги, одежды. Очень кстати, легок на помине, вошел Филипп в черном деловом сюртуке. Прямо с порога он воскликнул:

– Я так и знал, что ты будешь собираться в дорогу! Куда ты вчера исчез? Я искал тебя весь вечер.

– С дамой был. Помнишь ли ты прекрасную графиню, что сидела напротив меня?

Филипп весело захохотал:

– А я уж думал, ты не попробуешь ни одной француженки! Собирай вещи, едем ко мне, весь твой багаж у меня дома. Можешь отдохнуть у меня, куда тебе торопиться?

Но я хотел уехать до осенних штормов и распутицы: август кончался – неизвестно, как встретит Русь, какой погодой. Мы поехали на карете домой к Филиппу. По дороге я разглядывал дома, улицы и площади. Но после дворца они не произвели на меня большого впечатления.

По французским меркам дом Филиппа был неплох – в два этажа, из пиленого камня, с дубовыми дверями. Сзади, за домом, был небольшой садик. В комнате в целости и сохранности лежала моя сумка с одеждой, в кожаных чехлах хранились ружья. Мы посидели, выпили вина, к которому я уже начал привыкать. Филипп вызвал слугу и отправил его с каким-то поручением.

– Каким путем ты будешь добираться назад?

– Думаю так же, как и сюда: морем до Ивангорода, если получится – с русскими купцами до Новгорода, а там – как повезет.

– Охрану бы нанял! Сто золотых ливров – сумма большая, можно купить морской корабль или имение во Франции. Разбой на дорогах процветает, если прознают про деньги – беда!

– Так пара охранников не убережет, случись серьезная передряга.

– Должен сказать тебе по секрету, со дня на день может начаться война с Испанией. Войска уже идут к югу, на море стычки уже происходят, как бы не попасть на море в неприятности: захватят судно в плен или еще хуже – утопят, может, лучше сушей? С немцами отношения хорошие, доедешь до какого-либо немецкого порта – Киля или Данцига, а там, на Балтике, испанцев нет, да и с немцами они не воюют.

Я задумался. Верно говорит. Пожалуй, я так и сделаю: по суше через Германию до немецких портов, а дальше морем.

Я поблагодарил Филиппа за совет, мы выпили еще прекрасного бургундского. На улице застучали подковы, послышался шум колес подъехавшего экипажа.

– Это за тобой. Я послал слугу нанять для тебя экипаж, но еще не знал, куда ты поедешь, какой дорогой, так что с кучером пойдем договариваться вместе.

Мы вышли. У дома стояла большая карета, запряженная парой лошадей, кучер ждал возле нее. Это был толстый, солидный дядька с длинными усами; красные щеки и нос с прожилками выдавали любителя выпить. Филипп стал договариваться, и конечной целью определили Любек – один из оживленных портов Ганзейского союза, там часто бывали русские корабли. Филипп, бурно жестикулируя, начал сговариваться о цене. Наконец он подошел ко мне, спросил, есть ли у меня еще какие-либо деньги, кроме золотых ливров короля. Я поинтересовался:

– А какие нужны? – У меня были с собой из Москвы.

– Я договорился за два серебряных гульдена, один нужно отдать сейчас авансом.

Я отвернулся от кучера, развязал поясной кошель, высыпал на ладонь горсть серебряных монет. Филипп выбрал одну и вручил ее кучеру. Слуга тем временем снес к экипажу мои вещи. Кучер взобрался на облучок и поинтересовался, будет ли охрана. Получив отрицательный ответ, неодобрительно покрутил головой, вытащил из-под облучка здоровенный короткоствольный мушкетон… елки-палки, да это была чуть ли не маленькая пушка! Довольный произведенным впечатлением, кучер сунул оружие назад и что-то проговорил по-французски. Филипп перевел:

– Заднее окно кареты опускается, и, если господин имеет ружье, – тут он покосился на ружейные чехлы, – то может стрелять через окно.

Ну что же, хорошо, что предупредил. Пока слуга затаскивал в экипаж вещи, коих было немного, мы дружески обнялись с Филиппом, похлопывая друг друга по спинам. Прошедшие приключения и дальняя дорога нас сблизили, и было бы неплохо, если бы Филипп вернулся в Москву, но увы… Филипп даже всплакнул, утерев глаза кружевным платочком.

Я сел в экипаж и мы тронулись. Какое-то время в заднее окошко я видел его силуэт, махавший мне рукой.

Сначала я разглядывал проплывавшие мимо дома, потом пошли окраины, и я решил заняться оружием. Достал из чехлов, почистил и зарядил штуцер и мушкет, затем оба пистолета. Шпага лежала в ножнах. Я вытащил ее, полюбовался блеском отличной стали и со вздохом убрал назад. Пользоваться ею я не умел, так же как, и другим холодным оружием – научился немного махать саблей, но в поединке с опытным фехтовальщиком мне долго не продержаться.

Укачиваемый в подрессоренной карете, на мягких сиденьях, обитых кожей, я вскоре задремал. Проснулся от того, что остановились у постоялого двора. Кучер знаками показал, что надо бы покормить лошадей и поесть самим. Я вошел в таверну. Зала была пустынна – или время не обеденное, или место не бойкое. Подошедшему хозяину я жестами объяснил, что хочу курицу и вино. Все это быстро принесли, и мы с кучером разделили трапезу, а поскольку из кухни восхитительно пахло пирогами, взял с собой в дорогу парочку пирогов со сладкой начинкой и бутыль вина. Кучер покосился на бутылку, сел на облучок, и мы снова тронулись.

Дороги были грунтовые, пыль летела из-под колес, и, хотя боковой ветер был несильный, она набивалась в карету, садилась на волосы и одежду. Пожалуй, кучеру на свежем воздухе сейчас приходилось лучше. После того как миновали несколько деревень и небольшой городок, какое-то седьмое чувство заставило меня насторожиться. Я обернулся и посмотрел в заднее окошечко кареты.

Нас догоняли четыре всадника, а наши лошади уже подустали – вряд ли мы оторвемся на ходу. Я расчехлил ружье и, когда в клубах пыли появился просвет, опустил откидное окно, высунул ствол, прицелился и выстрелил. Один всадник упал, но остальные пришпорили коней и стали приближаться. Я слышал, как кучер подгонял усталых лошадей, пытаясь уйти с лесной дороги, карета подскакивала на корнях деревьев и ухабах. Времени перезарядить ружье не было, и я взял мушкет.

Теперь главное – не выстрелить раньше срока. Мушкет заряжен картечью – максимум пятьдесят метров для хорошего выстрела.

Всадники, не встретив огня, быстро приближались. Я прицелился, выстрелил, и один из них упал с лошади, а второй безжизненно свесился с седла. Оставался еще один. Видно, сильно обозленный потерей товарищей, он не отставал, неминуемо приближаясь. Я высунул в окно пистолет, прицелился и выстрелил, но в это время карету сильно качнуло, и я увидел, что пуля срезала лишь несколько веток в стороне. Не беда, есть еще один пистолет. Я отбросил на сиденье разряженный и взял готовый к стрельбе. Лицо догонявшего было скрыто под полумаской, в правой руке он сжимал шпагу, за поясом виднелась рукоять пистолета.

Наши кони устали, стали хрипеть. Кучер что-то прокричал по-французски – понять бы еще что! Я понимал лишь, что еще минута-две такой скачки – и лошади встанут. Эх, сейчас бы мушкет… но он уже разряжен, а кучер сейчас был занят лошадьми и пока не мог мне помочь…

Вот до преследователя осталось не более десяти метров, и я прицелился ему в грудь. Даже если у него под одеждой кольчуга или панцирь, удар будет такой силы, что его просто вышибет из седла. Я выстрелил, но мерзавец в последний миг резко наклонился, опершись на стремя.

Баланс сил теперь стал непредсказуем. У разбойника заряженный пистолет и шпага, а у меня – только шпага, которой я не умею владеть. Ну что же, выбора не было! Я вытащил шпагу из ножен, и в это время слева послышался звон стекла. Разбойник уже скакал рядом и выбил окно ногой. Я прижался к стене кареты, чтобы меня не было видно и, как только рука разбойника ухватилась за край облучка – вероятно, он хотел сразить кучера, – резким выпадом всадил шпагу ему в плечо. Он вскрикнул от боли и неожиданности и выронил свою шпагу, но не растерялся и левой рукой выхватил из-за пояса пистолет. Правая рука его повисла как плеть, по рукаву обильно струилась кровь. Он выпустил поводья, и его лошадь поскакала рядом с каретой. Я попытался уколоть его шпагой, но он увернулся. Стрелять в меня ему было несподручно, для этого необходимо было повернуться всем корпусом, а раненая рука сковывала движения.

Кучер, видно, понял, что дела идут не очень хорошо: я давно не стрелял. Он вытащил из-под сиденья мушкетон, обернулся влево и, держа мушкетон правой рукой, выстрелил. Разбойника качнуло в седле: вероятно, все-таки зацепило. В ответ он почти мгновенно выстрелил в кучера. Несколько секунд ничего не происходило, затем лошади замедлили ход, и карета остановилась. Я пинком открыл правую дверцу и, схватив шпагу, выскочил. Лошади стояли в пене, тяжело поводя боками, кучер, обмякнув, сидел на облучке, прислонившись спиной к стенке кареты и свесив голову.

Сзади раздался шорох. Я мгновенно обернулся и увидел противника: молодой человек крепкого телосложения, по правой руке стекает кровь, на левой виднеется несколько кровавых пятнышек от дроби мушкетона, из которого стрелял кучер. Лицо его было искажено от ярости и боли, и настроен он был решительно.

Как врач я понимал, что долго ему не продержаться, – скажется кровопотеря, вон лицо уже бледноватое, – но разбойник шагнул вперед и взмахнул шпагой. Реакция у меня была неплохая: я успел присесть, и клинок просвистел у меня над головой. Похоже, левой рукой он владел неплохо, учитывая то, что в ней застряло несколько дробинок. Я решил его измотать, перебежав по другую сторону кареты, разбойник последовал за мной, но не так резво.

Ага, похоже, я выбрал правильную тактику: надо погонять его, пока он не растеряет все свои силы от кровопотери! Я не давал ему приблизитсья на расстояние удара шпагой, держа дистанцию метров пять, постоянно перемещаясь за деревья, карету, валуны. Разбойник на глазах слабел, его уже пошатывало, но его решимость не убывала. Он понимал, что если он не убьет меня, то я убью его.

Наконец судьба дала мне удачный момент: француз запнулся о корень дерева и потерял равновесие. Я, не колеблясь ни минуты, подскочил к нему и всадил ему шпагу в левый бок. Застонав, он упал, но какой живучий оказался, из положения лежа попытался уколоть меня своей шпагой в живот. Мне удалось отскочить и, зайдя с другого бока, я ударил его шпагой прямо в сердце. Посучив ногами, разбойник затих. Я устало сел на пенек, переводя дыхание, посидев несколько минут, поднялся, обтер об одежду убитого шпагу и вложил в ножны. Залез в карету и трясущимися от пережитой схватки руками перезарядил все свое оружие, заткнув пистолеты за пояс. Кто его знает, не появится ли на дороге кто-либо еще, например дружки убитых разбойников: оставаться безоружным мне не хотелось. Теперь надо было выяснить, что с кучером – жив ли он, а если ранен, то насколько тяжело.

Когда я забрался на облучок и начал нащупывать пульс, кучер застонал. Жив, курилка! Я как мог осторожно спустил его на землю, стянул кафтан и осмотрел. Пуля разбойника раздробила ему плечевую кость, рука безжизненно болталась, неестественно изогнувшись выше локтевого сустава. Я бросился в карету, достал сумку с инструментами, первым делом влил ему в рот настойку опия – иначе болевой шок может его погубить, – затем сходил в лес и наломал веток, чтобы наложить шину. Разрезав рукав рубашки, несколько расширил рану, извлек расплющенную свинцовую пулю и крупные обломки кости, наложив веточки по размеру, как мог репозировал[1] обломки кости, наложил импровизированную шину. Затем с большим трудом затащил кучера в карету и уложил его на сиденье. Щеки его еще были бледными, но пульс уже вполне приличный для тяжелораненого.

Теперь надо было заняться убитым. Я обшарил карманы, в которых нашел пару золотых монет, припрятал их, чтобы затем отдать кучеру на лечение – ведь какое-то время он не сможет работать. Осмотрев шпагу разбойника, нашел, что она довольно хорошего качества, и, обтерев, сунул в ножны, отстегнутые с пояса убитого. Пистолет был старый, уже тронутый ржавчиной, интереса для меня не представлял, но поскольку железо было довольно дорого, я все равно сунул его вместе с мушкетоном кучера под сиденье облучка. Осмотрел место схватки, если бы не убитый, то ничего бы и не говорило о поединке. Убитого решил не хоронить и не брать в карету. Найдут разбойники – похоронят, найдут волки или шакалы – кроме черепа ничего не останется, увидят честные люди – порадуются, что одним мерзавцем стало меньше. Маску с его лица я не снял, а честный человек лицо не укрывает.

Сев на облучок, я взял вожжи, и немного отдохнувшие лошади медленно поплелись по дороге. Через пару километров показалась деревня с небольшой церквушкой. Туда я и направил лошадей, остановив их на небольшой площади. Вокруг меня собралась небольшая толпа местных жителей. Я спрыгнул с облучка, отворил дверцу кареты, жестом подозвал двух местных, похоже крестьян. Они с опаской заглянули внутрь, увидели кучера с пятнами крови и о чем-то заговорили с остальными. Раненый застонал, и я жестами показал, что его надо бы отнести в дом. Кучера вынесли и положили на землю, подстелив какую-то дерюжку.

К нам подошел из церкви кюре или пастор – кто его разберет – в сутане с белым воротничком, бегло осмотрел кучера, что-то проговорил. Двое местных бросились вглубь деревни, а раненого, взяв дерюжку за концы, перенесли в ближайший дом.

Я стоял на площади рядом с каретой в одиночестве и решал, что же мне делать. Мои размышления прервал появившийся жандарм. Здоровенный детина в форме, с саблей на боку, утирая грязным платком вспотевший лоб, спросил меня о чем-то по-французски. Я ничего не понимал и лишь, указав на себя пальцем, несколько раз повторил:

– Руссо, Московия.

Жандарм сходил за священником, и тот попытался поговорить со мной на польском. Отдельные слова я улавливал, медленно, чтобы он меня понял, я рассказал, что московит, приезжал в Париж по просьбе короля. Возвращаясь назад, подвергся нападению разбойников, один из которых убит и лежит в лесу недалеко отсюда. В доказательство я вытащил свои подорожные бумаги и предъявил. Жандарм с интересом их посмотрел, но, по-моему, ничего не понял, так как читать не умел. Однако, как и всякого служивого, важные бумаги с сургучными печатями его успокоили. Он ушел, и через несколько минут уже проскакал мимо меня верхом, направляясь по дороге в лес, где произошла стычка.

Я опять остался один. Немного потоптавшись, сел в карету, ожидая, чем это все кончится. Где-то через час опять появился жандарм. Возле него собрались местные жители, вышел кюре. Жандарм рассказал, что в лесу лежит убитый известный разбойник, которого давно разыскивают за многочисленные преступления. Кюре подтвердил его рассказ, объяснив, что раненый пришел в сознание и смог рассказать о нападении. От толпы отделились несколько человек и повели лошадей и карету во двор дома, где лежал раненый. Туда же пошел и я. Как мог, я постарался поговорить со священником, стараясь объяснить ему, что мне надо ехать дальше. Он лишь мотал головой, показывая жестами, что надо поспать. И в самом деле, я за всеми этими событиями не заметил, что солнце уже садится и скоро стемнеет. Мне постелили в доме, и я перетащил сумку с деньгами и оружием к себе в комнату. Вскоре ко мне вошла хозяйка и пригласила с собой. За столом сидела многочисленная семья хозяина дома. Меня тоже усадили за стол, и я разделил с ними скудную трапезу.

Утром я пошел к священнику – только с ним я мог хоть как-то изъясняться. Он повторял только одно: «Ждать». Ну что же, будем ждать. Пока нечего было делать, я навестил раненого. Состояние его улучшилось, он был в сознании, но бледен. Здоровой правой рукой он пожал мне руку, что-то проговорив. Я достал серебряный гульден и, хотя кучер пытался протестовать, вложил ему в руку. Мне показалось, что он его заслужил.

С улицы донесся стук копыт и шум колес. Я вышел и увидел небольшую карету, запряженную одной лошадью. Из церкви вышел священник и объяснил, что дальше меня повезет эта карета – лучшего транспорта в ближайшем городке не нашлось. Оказалось, вечером он отправил своего прихожанина в соседний городок, чтобы найти мне новое средство передвижения. Я с чувством пожал ему руку, поняв теперь, что означало его «ждать».

Перегрузив вещи в карету, мы тронулись в путь. Молодой кучер во все горло распевал песни, ничуть не заботясь, нравится ли это мне. Без приключений мы добрались до Любека. Кучер подъехал к порту, выгрузил мои вещи, и я расплатился.

Я отнес вещи на припортовый постоялый двор и снял там комнату, заодно хорошо пообедал. Теперь надо было искать корабль в нужную сторону. Двинулся на пристань, пытаясь по очертаниям кораблей узнать русский.

Вот что-то похожее на большой морской ушкуй, с кормовой надстройкой. Подойдя, я окликнул матроса. Тот действительно оказался русским. К сожалению, они пришли только вчера, дня два-три уйдет на разгрузку, затем уйдут грузиться в другой порт. Но с другой стороны пирса стоит русский купец. Вчера они грузились, сегодня, наверное, будут отходить.

Поблагодарив за помощь, я пошел к указанному судну. И в самом деле, у пирса стояла пузатая торговая шхуна новгородского купца, который согласился взять меня с собой до Новгорода за три серебряных рубля, если без харча, и за пять со столованием.

Деньги ему я отсчитал сразу, попросив для переноса вещей двух матросов. За пять серебряных новгородок вещи были перенесены на корабль в отведенную мне маленькую каюту‚ и, перекрестившись, купец приказал отчаливать.

Мы медленно, на одном носовом парусе, выбрались из гавани и оказались в открытом море. Были подняты все паруса, и шхуна бодро устремилась на восток.

Я постоял немного на палубе, но утомленный долгой ездой в карете, решил пойти в каюту отдохнуть. Проснулся от стука в дверь: меня приглашали к ужину. На палубе сидела вся команда. Посередине стоял котел с кулешом, лежал нарезанный хлеб. Мы поели, затем купец меня стал расспрашивать – кто я и откуда, какие где цены. Поскольку цен на товары я не знал, слегка раздосадованный купец отставил меня в покое. На судне были спущены все паруса, лишь горел светильник на мачте и на носу ходил вахтенный. Команда улеглась спать, и я последовал их примеру.

Утро оказалось не таким радостным. Проснувшись, я услышал торопливую беготню матросов на палубе, возбужденные разговоры. Быстро оделся и выскочил из каюты. Невдалеке от нас, в паре кабельтовых, покачивался на волнах громадный военный корабль с несколькими рядами пушечных портов на борту. На его корме реял шведский флаг.

Наш капитан вглядывался в судно, пытаясь понять, какого черта им от нас надо. Когда он уходил из Новгорода, Швеция с Россией не воевала, на пиратское судно наша пузатая торговая шхуна никак не походила, но ведь и просто так военный корабль тут стоять не будет. Отбиться от него двумя скромными пушечками нечего и думать. У него с одного борта я успел насчитать шестьдесят портов. Залпа половины из больших пушек на такой короткой дистанции хватит, чтобы от шхуны остались мелкие щепки.

Оставалось ждать. От фрегата отвалила шлюпка и направилась к нам. Несколько матросов гребли, было видно двух офицеров в белой униформе. Шлюпка подошла, стукнулась о борт. Купец распорядился сбросить веревочный трап. На борт взобрались два морских офицера в шляпах с перьями, в высоких ботфортах. Поправив одежду, на русском спросили:

– Кто капитан, каков груз, откуда и куда следуете?

Купец вышел вперед.

– Следуем из Любека в Новгород, груз – железо в криницах и железные изделия.

– Мы должны досмотреть судно. По сообщению шведских властей, вы перевозили в Любек товары, не заплатив пошлины!

Купец начал возмущаться, пытаясь что-то доказать, но его никто не слушал. Один из офицеров дунул в свисток, болтавшийся у него на шее, и на шхуну полезли матросы со шлюпки. Один встал у руля, двое других согнали команду на нос судна, офицер помахал шляпой фрегату. Матросы распустили паруса, и мы двинулись за фрегатом в кильватере. К вечеру, когда мы уже продрогли на ветру, показался шведский берег. Фрегат подошел к пирсу, мы встали следом. На борт были брошены сходни, взошла команда портовой охраны, и нас согнали на берег, не позволив взять даже личные вещи.

Под конвоем из четырех вооруженных солдат нас отвели в портовую тюрьму, располагавшуюся неподалеку, и заперли в одной общей камере. Все устало повалились на грязную сопревшую солому. В углу пищали и возились крысы; хотелось пить и есть. Свет еле проникал через маленькое зарешеченное оконце, солнце уже садилось, и с каждой минутой в камере становилось темнее.

Я обратился к купцу:

– Слышь, Гриша, за что нас? Как долго мы будем здесь сидеть?

– Вины за собой я не знаю, а сколько будем сидеть – одному Богу известно. Придется ждать суда – раньше нас не отпустят. Хорошо еще, если судно и товар не конфискуют: завсегда свеи русских купцов обижали.

Я переварил услышанное и решил спать, в моем положении ничего более не оставалось.

Утром купца увели, затем поодиночке стали вызывать членов команды. Меня вызвали в последнюю очередь. В маленькой комнате за столом сидели в камзолах двое важных господ. В руках у них я увидел свои подорожные документы:

– Кто вы, с какой целью находитесь на судне?

– Я лекарь из Московии, мое имя Кожин, на судне нахожусь пассажиром, направляюсь из Франции домой, в Москву. Мне хотелось бы знать, на каком основании я задержан? Документы мои в порядке, к судну я никакого отношения не имею.

Шведы о чем-то переговорили на своем языке.

– Будете находиться вместе с командой на общих правах до решения суда.

– А в чем моя вина?

Но слушать меня никто не стал. Надзиратель грубо толкнул в плечо и отвел в камеру. И это у них, блин, правосудие?

Вся команда уже была в камере, не хватало лишь купца, владельца судна и капитана в одном лице. Его под руки притащили позже, был он избит. Как мог, я попытался оказать помощь. Еды снова не давали, но принесли в большом кувшине воды, все напились, я смочил купцу повязки.

– Гриша, что они хотели?

Купец, застонав, повернулся на бок.

– Хотят, чтобы я признал свою вину в том, что якобы беспошлинно возил воск и меха в Ганзейский союз.

Ага, прямо тридцать седьмой год какой-то – под палками можно признать все что угодно!

– А если заставят признаться?

– Судно и груз конфискуют в королевскую казну, команду отправят на галеры или на каторгу.

Такой оборот меня не устраивал. Надо было что-то придумывать. Осмотрев решетку на оконце и стены, понял, что кроме как через дверь не выбраться.

Я придвинулся к купцу ближе.

– Гриша, а суд может нас признать невиновными и отпустить?

Купец долго молчал – я даже подумал было, что он не услышал вопроса, – но наконец произнес:

– Это вряд ли.

Такой ответ еще более укрепил меня в решении, что отсюда надо бежать.

– Гриша, бежать надо!

Купец лишь усмехнулся разбитыми губами:

– А как?

– Да на нашем же судне!

– До судна еще добраться надо, а там охрана. Да даже если уйдем из порта, фрегат догонит – он значительно быстроходнее.

Я надолго задумался. Да, препятствий много, но каторжный труд на серебряных копях короля Густава меня не прельщал. Я зашептал Григорию в ухо:

– Кто из твоих ребят может держать язык за зубами и силушкой не обижен?

Купец даже не задумался.

– Федор Карасев и Онуфрий Оглобля.

– Позови их к нам!

Я боялся посвятить в свой план всю команду: вдруг шведы попытать маленько вздумают – не всякий язык удержать сумеет. Пока нас не развели по разным камерам или не заковали в кандалы или не сотворили еще что-нибудь такое же мерзопакостное, нужно было действовать.

Я объяснил Федору и Онуфрию задачу и начал стучать в дверь. Долго ничего не происходило, затем в коридоре послышались шаги, и в двери открылось окошечко. Надзиратель что-то спросил на шведском. Я бойко затараторил на русском, показывая рукой вглубь камеры.

Сработает ли моя уловка? Окошко закрылось, загромыхали ключи, дверь в камеру приоткрылась и высунулась рука с масляным светильником. Федор тут же ухватился за руку и резко втащил стражника внутрь. Тот и пикнуть не успел, как Онуфрий тряпкой заткнул ему рот. К сожалению, никакого оружия у него при себе не было – лишь связка ключей.

Я стащил с него форменную одежду и надел поверх своей. Поскольку стражник был ростом высок, как и все шведы, форма пришлась мне впору. Было неприятно натягивать на себя чужую, пахнущую чем-то кислым одежду, но выбора не было.

Шведа связали и бросили в углу.

– Кто-нибудь говорит по-местному? – обратился я к команде.

Один из матросов сказал, что немного умеет.

– Выясни у него, где и сколько охраны в тюрьме.

Матрос залопотал по-шведски (кляп изо рта у надзирателя мы вытаскивать побоялись – тот с перепугу мог закричать). Стражник на пальцах показал – двое. Не так уж и плохо. Времени терять было нельзя: если все пойдет как надо, побег обнаружат утром, когда придет смена.

Я вышел в коридор и направился к выходу, за мной тихо крались Федор и Онуфрий, остальные сидели в камере. Подошли к караульному помещению. Оно слабо освещалось масляной плошкой, на столе стоял кувшин с вином, двое стражников в расслабленных позах сидели на лавках. Дисциплина здесь явно хромала. Я опустил голову, стараясь, чтобы свет не падал на лицо – может, на мгновение это собьет стражников с толку.

Где находится оружие, я не знал – плохо, если под рукой у тюремщиков. Обернувшись, сделал знак Федору и Онуфрию быть наготове, не спеша открыл дверь, позвякивая связкой ключей. Один из стражей поднял голову и, пока он не успел меня разглядеть, я обрушил кулак с зажатыми в нем ключами ему на голову. Мои сокамерники, ворвавшиеся следом за мной, быстро скрутили второго. Связав им руки и ноги поясными ремнями, мы заткнули им рты одеждой и, не церемонясь, отволокли в камеру.

Моряки с нетерпением ожидали нас. Я приказал не шуметь и тихо идти к выходу. Дверь в нашу бывшую камеру на всякий случай запер. С ключами в руке пошел к выходу, где уже стояли все наши.

В караулке мы нашли две алебарды и три короткие сабли, больше похожие на абордажные, – да, невелик арсенал, но это лучше, чем голые руки. Хорошо, что нас разместили в припортовой тюрьме – охрана здесь слабая, да и до судна добираться недалеко. Было бы хуже, если бы нас заперли в городской тюрьме – там охрана была бы серьезней, и попробуй-ка найти дорогу в ночном городе!

Мы медленно продвигались среди портовых построек и складов, стараясь не шуметь и не привлекать внимание. Вот и наше судно; у сходней маячит охранник, и неизвестно, сколько их на шхуне, и есть ли они еще. До стоящего у пирса фрегата метров семьдесят – шуметь нельзя, тревога поднимется мгновенно. Даже если на фрегате часть команды на берегу, оставшихся с лихвой хватит, чтобы порубить нас в капусту.

Поскольку я был в чужой форме, решил идти туда сам. Сунул в рукав нож, Федору поручил незаметно подобраться к охраннику сбоку и в нужный момент отвлечь его внимание: бросить камень в воду или кашлянуть. Онуфрий должен был идти передо мной. Со стороны это могло выглядеть так, будто я сопровождаю задержанного: все бы хорошо, но вряд ли арестованных водят по ночам. Расчет был только на некоторую растерянность охранника, хотя бы минутную.

Вся оставшаяся часть команды шхуны спряталась в тени портового склада.

Ну, пора! Федор уже минут двадцать как уполз и должен быть на месте. Мы с Онуфрием вышли из-за пакгауза и, не торопясь, направились к нашей шхуне. Когда до охранника осталось несколько метров, он что-то спросил. Я сделал вид, что закашлялся, но по-прежнему шагал вперед. Охраннику мое молчание явно не понравилось. Он начал шарить по поясу, явно пытаясь вытащить из ножен палаш. В это время очень кстати дал себя знать Федор – в воду рядом со шхуной свалился какой-то крупный предмет. Охранник инстинктивно обернулся на шум, я рванулся вперед и всадил ему нож прямо в сердце, одновременно зажимая рот рукой. Подскочивший Онуфрий подхватил его за ноги, и мы живо затолкали убитого в щель между бочками, стоявшими на пирсе.

Уже втроем, вместе с Федором, который взял палаш убитого в руку, мы осторожно поднялись на нашу шхуну. Поскольку матросы знали корабль лучше меня, они пошли первыми. Даже в темноте они хорошо ориентировались в закоулках шхуны. Мы быстро обшарили весь корабль – пусто, никого. Я распорядился, чтобы Онуфрий тихонько привел на судно всю команду. Сам прошел в свою каюту – все вещи, оружие, даже деньги были на месте, вероятно до решения суда. Я осмотрел свои пистолеты – они оказались заряжены – и сунул их за пояс.

На палубе послышалось шарканье подошв, тихое чертыхание – пришла команда. Распорядившись, чтобы люди зашли в трюм и не высовывались, мы уединились с купцом Григорием, Федором и Онуфрием в небольшой капитанской каюте. Поскольку план побега исходил от меня, и пока все шло как надо, я невольно стал лидером, и команда, даже сам купец, мне безоговорочно подчинялась. Я решил держать совет – что можно предпринять, чтобы задержать фрегат в порту. Нам надо выиграть хотя бы сутки.

Поскольку я человек сугубо сухопутный, мне необходимо было выслушать мнение моряков. Еще сидя в тюрьме, я наметил три варианта, как задержать фрегат. Первый – взорвать крюйт-камеру, где хранится порох для орудий. Но для этого надо было проникнуть на фрегат, что уже непросто – к тому же у артиллерийских погребов наверняка стоит вооруженная охрана. Этот план отбросили сразу. Вторым вариантом было привязать под водой канатом перо руля к кнехту на пирсе. На мой взгляд, вариант был хорош, но моряки его отвергли – фрегат, как и любое парусное судно, отходит от стенки медленно, инерция судна мала, руль вряд ли сломается – балка очень толстая, к тому же из дуба. Канат просто перерубят, это вызовет задержку всего на несколько минут. Такой вариант тоже не прошел.

У меня оставалась последняя надежда – я предложил набрать пороха в бочку, на плаву подвести ее под руль и взорвать. Порох для двух маленьких пушечек был, бочки на причале – тоже, дело оставалось за запалом. Не так-то просто его поджечь, находясь в воде – спичек или зажигалок ведь не было. Вдруг мелькнула мысль – а пистолет? Ведь его замок при выстреле высекает сноп искр. Если пистолеты разрядить, высыпав из ствола порох, и просто щелкнуть курком, как бы вхолостую, можно поджечь запал.

Все это я изложил своим товарищам по несчастью. После некоторого молчания и раздумья план был признан реальным. Я взялся разряжать пистолеты, решив один оставить себе, второй отдать другому человеку. Федор отказался сразу – плавать не умел. Онуфрий молча кивнул головой. Купец и Федор ушли за бочкой с порохом.

Теперь надо было сделать запалы, на всякий случай два – не ровен час, один намокнет в воде. Я скатал трубочки из бумаги, туго набил их порохом, который высыпал из пистолетных стволов. Получилось что-то вроде китайских шутих.

Мы с Онуфрием обговорили, что и кто делает, я показал, что надо сделать, если я по каким-либо причинам не смогу поджечь фитиль. Федор с Григорием принесли бочонок с порохом, мы аккуратно проковыряли небольшую дырочку с торца, заткнув ее деревянной пробкой. Запалы замотали в кусочки кожи, положили себе на головы и натянули шапки – хоть какая-то защита от воды. За пояс сунули по пистолету и обмотались веревками. Федор с Григорием подтащили к борту бочку, мы с Онуфрием по веревочному трапу тихонько опустились в воду, чтобы не было всплеска, и нам на веревке опустили бочку.

Вода сразу обожгла холодом – кажется, тепло из тела ушло мгновенно. Мы с Онуфрием, подталкивая бочку с порохом, поплыли к фрегату.

Освещение на пирсе было очень слабым, кое-где горели факелы, да у трапа стояли часовые, рядом с которыми горел огонь. Корма фрегата оставалась в темноте – то, что нам нужно! Молча подплыли, кое-как отмотали веревки с поясов и принайтовали бочку к перу руля с кормовой стороны. Бочка оказалась наполовину в воде – если повезет, взрыв может не только оторвать руль, но и повредить обшивку на корме. Это было бы сверх программы – тогда шведам будет не до погони, придется спасать свой фрегат.

Мы сняли шапки и, стуча зубами от холода, достали запалы, воткнули в отверстие бочки. Когда я делал запалы для самодельных бомбочек при коломенской схватке, горели они около восьми секунд, сейчас запалы были в два раза длиннее, но сколько они будут гореть – неизвестно. Если секунд пятнадцать-двадцать, то доплыть до своей шхуны мы не успеем – нас просто оглушит взрывом и выбросит на берег, как рыбу.

Я прошептал Онуфрию:

– Как только подожжем фитили, выбираемся на пирс – и бегом к шхуне!

Онуфрий не понял:

– А часовые? Панику же поднимут!

– Да и черт с ними, все равно взрыв будет и паники хватит и без нас.

Мы вытащили пистолеты и, поднеся замки к запалам, спустили курки.

У Онуфрия это получилось удачней, его запал сразу задымил, а мне пришлось щелкнуть курком еще раз. Вот и мой запал задымился, мы как можно быстрей доплыли до пирса и по деревянным перекладинам, как по лестнице, взобрались на пирс. Дружно, как спортсмены на старте, рванули к шхуне – только пятки застучали по доскам.

Часовые не сразу поняли, в чем дело, начали кричать по-шведски что-то угрожающее. Мы, не обращая внимания на крики, летели к своему судну. Трап наши уже убрали, команда сидела на веслах, ожидая нашего возвращения. С разбегу, оттолкнувшись от причала, мы прыгнули, зацепившись руками за борта. Нас моментально подхватили чьи-то сильные руки и втянули на палубу. Капитан крикнул:

– Взяли!

Весла правого борта дружно оттолкнулись от причала, мы стали отходить от причальной стенки. Сердце в груди после сумасшедшего бега оглушительно стучало, с одежды текли потоки воды.

Никого не надо было подгонять – гребцы работали как на гонках, с каждым мгновением и взмахом весел удаляя нас от причала. По причалу в нашу сторону бежал часовой, на ходу срывая с плеча мушкет.

И в это время раздался взрыв. Под кормой фрегата гулко ухнуло, поднялся столб воды, корабль подбросило, и он ударился кормой о причал.

Факелы потухли, и в кромешной темноте было слышно, как вода с ревом врывается в утробу судна. Слышались крики раненых, поднялась паника. Теперь можно было не бояться преследования. Правда, во время взрыва нас тоже хорошо тряхнуло, положив на левый борт, однако шхуна быстро выпрямилась, и купец распорядился поднять паруса.

С суши дул ветер, и мы быстро удалялись от негостеприимного берега, радуясь удачному побегу. На причале зажглись факелы, были видны бегающие люди. В нашу сторону из береговой крепости раздалось несколько пушечных выстрелов, но нас укрывала темнота.

Я отправился в свою каюту, надо было переодеться в сухую одежду. Когда я вышел из каюты, купец открывал на палубе бочонок с вином, рядом стояла вся команда, лишь один рулевой с тоской поглядывал в нашу сторону. Выбили дно бочонка, здоровенным ковшом зачерпнули вина, что купец вез в Новгород на продажу, и протянули мне.

– Пей, лекарь! Сегодня ты герой и освободитель – славься!

Ко мне поближе из круга команды вытолкнули Федора и Онуфрия.

– Налить им по полной за освобождение!

Далее ковш с вином обошел всю команду. Люди были возбуждены, радость свободы била им в головы, заставляя терять осторожность.

Я подошел к купцу.

– Выдели человек пять из команды, пусть не пьют. Впереди полночи хода в шведских водах – если нас поймают, повесят на реях как врагов.

Купец лишь отмахнулся.

Тогда я взял под руки Федора и Онуфрия, отвел их к борту.

– Ребята, не пейте больше, трезвый – один рулевой, мы в чужих водах, случится чего – все сгибнем!

Мужики переглянулись. И выпить с товарищами им явно хотелось, и меня слушать жизнь заставила: ведь пока все, что я делал, было правильным.

– Хорошо, пить больше не будем, пока в свои воды не войдем.

Остаток ночи прошел относительно спокойно – относительно, потому что почти вся команда напилась. Раздавались пьяные песни, шум. Федор с Онуфрием стояли один на носу, другой – на корме, вглядываясь в ночное море. Поскольку купец был тоже пьян, шхуной управлял один только рулевой. Куда мы плыли, я понятия не имел, поскольку не обладал штурманскими навыками.

Небо начало сереть, стали видны белые барашки волн, низкие хмурые тучи. Ко мне подбежал Федор.

– На горизонте за кормой паруса, как бы не за нами погоня!

Команда лежала на палубе пьяная в дым. Что же делать? Я не знал, где мы находимся, далеко ли до наших берегов, есть ли подводные рифы и отмели, и еще неизвестно, то ли случайный попутчик сзади, то ли погоня.

– Вот что, Федор, бери Онуфрия и будите купца. Что хотите делайте, но приведите его в порядок.

Хлопцы убежали исполнять, а я пошел на корму, посмотреть, что там за паруса. Паруса действительно виднелись, причем уже не на горизонте, а ближе, так что можно было разглядеть, что мачты две. Но вот что это за судно и чье, понять пока было нельзя.

Я пошел к купцу. Федор с Онуфрием терли ему уши, били по щекам, но тот лишь мычал что-то нечленораздельное и мотал головой.

– Вот что, парни, обвяжите его веревкой и бросайте с корабля – глядишь, в воде быстрее очухается.

Федор с Онуфрием переглянулись, но перечить не стали. Нашли веревку, коих на корабле было множество, обвязали ею купца вокруг груди несколько раз и, стянув с Григория сапоги, бросили его за борт. Мы встали у борта и смотрели – не хватало еще, чтобы он там захлебнулся.

Однако, как старый морской волк, почуяв, что он в воде, Григорий стал молотить по воде руками и вертеть головой, пытаясь понять, где он и что с ним. Поскольку вода была холодной, минут через пять-десять пришел в чувство, стал кричать, чтобы его вытащили, а мерзавцев, что бросили его в воду, он сам утопит.

Не обращая внимания на крики и ругательства, я выждал еще минут десять и, когда купец уже посинел от холода и стал клацать зубами, приказал его вытащить. Потоки воды стекали на палубу с дрожащего от холода Григория, я распорядился его переодеть в сухое и привести ко мне на корму. Сам побежал к рулевому, посмотрел на приближающиеся паруса. Что-то больно ходко идет, не похоже на торговца, те медлительны, поскольку всегда нагружены. Так резво могут ходить только военные суда или разбойники. Ни то, ни другое ничего хорошего нам не сулили.

Наконец на корме появился Григорий – вид его был ужасен – отечное лицо с разбитыми шведами губами, мутные глаза, изо рта убойный запах перегара. Сразу, с ходу он начал громко ругаться, крича, что ему испортили празднование освобождения, а теперь у него болит голова. Я решил не церемониться и‚ схватив его за голову, повернул к парусам:

– Шведов видишь?

Лицо его вмиг посерело. Шведы – верная смерть на виселице, мы ведь их фрегат повредили, а может, и утопили. Взгляд купца стал осмысленным – видно, дошло, что дела нешуточные. Он обернулся к рулевому:

– Каким курсом и сколько времени идем?

Тот ответил:

– Да часов шесть, – и назвал курс.

Купец свесился с борта. Я грешным делом подумал, что его мутит после выпивки, но он лишь долго вглядывался в воду и затем наконец сказал:

– Вода мутная, река близко.

Бросил Федору:

– Поднимайте с Онуфрием команду, ноги уносить надо.

Вот, прости господи, артист – сам команду спаивал, а сегодня попробуй их подними! Удалось растолкать трех человек, но большого проку в том не было: покачиваясь, они с бессмысленными взглядами бродили по палубе, держась за борта, ванты, мачту.

Купец встал на корме и стал отдавать распоряжения, а я пошел посмотреть пушки. Их было две – на носу и на корме. Калибр невелик, от пиратов было бы подспорье, но если нас догоняет военный корабль, делать с этими недомерками нечего. Я проверил – заряжены ли пушки, подтащил поближе банник, ядра, бочонок с порохом.

Вдруг корабль резко повернул влево, парус захлопал на ветру.

– Ты что делаешь? – подбежал я к Григорию.

– Здесь недалеко островки есть, туда надо, если судно военное, да о двух мачтах, стало быть, осадка большая, поостережется близко подходить – на мель может сесть, а мы меж островов покрутимся – глядишь, и сорвемся с крючка.

Ну что ж, купцу виднее, плавал здесь часто, должен знать особенности – отмели, течения, острова. Я с беспокойством обернулся – судно еще более приблизилось и, хотя было далеко, уже можно было понять, что оно военное. Теперь все решало время: или они нас догонят и потопят, или мы успеем дойти до островов. После нашего поворота преследователи повторили наш маневр – стало быть, эти по нашу душу.

На шхуне Григория стояли все паруса, ветер был попутный, но все равно мы двигались слишком медленно, чтобы сохранить дистанцию. По моим прикидкам, часа через два-три нас догонят. Вдали, несколько правее курса показалась земля, все-таки хоть и пьян был Григорий, ошибся самую малость. Я начал с Федором и Онуфрием по очереди будить матросов: мы лили на них забортную холодную воду, выкручивали уши, пытались поставить на ноги. Наши попытки привели к небольшому успеху – еще два зомби бродили по палубе. А ведь когда мы подойдем к островам, придется маневрировать, а то и идти под веслами, нужна команда. Но выбирать не приходилось, кажется, Григорий и сам каялся, что напоил на радостях команду. Я видел, какие опасливые взгляды он бросал через плечо, стоя у штурвала. Преследующее судно медленно, но неуклонно приближалось, до него оставалось мили три-четыре. Ветер неожиданно стих, паруса бессильно повисли, до островов было всего каких-то триста-четыреста метров.

Купец заметался по корме, ища выход. Преследователь тоже встал, затем медленно повернулся к нам боком. Судно было небольшим, о двух мачтах, по борту в один ряд шли орудийные порты, я насчитал их двенадцать, вот они открылись, две пушки выстрелили, корабль окутался дымом. Расстояние было слишком велико, я спокойно стоял у борта и смотрел. Ядра со звучным шлепком упали с недолетом примерно триста метров. Или капитан слишком зол на нас, или решил продемонстрировать силу и решимость.

Часа два мы стояли неподвижно – ветра не было, а чтобы двигаться под веслами, людей недостаточно. Судно же противника – по-моему, это была бригантина, но я в этом слабо разбирался – вообще не было приспособлено к движению под веслами.

На бригантине стало заметно какое-то шевеление, и мы увидели, как спускают две шлюпки, в которые по трапам устремились вооруженные матросы. Видимо, решили – поскольку судно наше небольшое и торговое, людей на нем мало, вооружения наверняка нет – захватить его абордажем со шлюпок.

Шлюпки отвалили от бригантины и направились в нашу сторону. На корме бригантины проблескивало стеклышко – вероятно, капитан осматривал предстоящее поле боя в подзорную трубу. Я подошел к Григорию.

– Кто у вас в команде канонир?

Григорий лишь махнул рукой.

– Пьяные они все, толку не будет.

Подошел к Федору с Онуфрием.

– Ребята, кто-нибудь с пушкой обращаться умеет?

– Видели, а сами не пробовали.

Опять придется все делать самому! Взяв с собой обоих, я повел их к носовой пушечке.

– Сейчас я выстрелю. Как буду заряжать, смотрите внимательно. Один будет у носового орудия, другой у кормового. Ваше дело заряжать, стрелять я буду сам, тут навык нужен.

Оба согласно закивали. Подождав, когда шлюпки подойдут поближе, я прицелился, поднес к затравочному отверстию фитиль. Ба-бах! Пушка окуталась дымом. Недолет! Я медленно, показывая пример моим сотоварищам, прочистил ствол, насыпал пороха, забил пыж, затолкал ядро.

– Все ли понятно?

Оба согласно закивали. Я поправил прицел, бросил Онуфрию:

– Зажигай!

Снова грянул выстрел. Почти хорошо, ядро упало рядом со шлюпкой, здорово ее качнув. Мы с Федором бросились к кормовой пушке. Навожу, выстрел!

Пока Федор начал перезаряжать, я поспешил на нос. Онуфрий уже зарядил орудие и ждал меня. Я взглянул на цель. На месте была только одна шлюпка, от второй остались только щепки и плавали крупные обломки, рядом в воде барахтались матросы.

После выстрела, окутанный пороховым дымом, я не посмотрел на результат попадания, поскольку побежал на нос. Вторая шлюпка подбирала матросов, медленно кружась на месте гибели первой шлюпки. Это хорошо – в стоячую или медленно движущуюся цель попасть легче.

Я старательно навел пушечку, поджег порох в запальном отверстии. Выстрел! Онуфрий бросился заряжать, а я задержался, чтобы оценить точность попадания. Ядро ударило в нос шлюпки, оторвав несколько досок. По-моему, им теперь будет не до нас.

Точно! Шлюпка развернулась и, бросив барахтающихся в воде товарищей, рванула к судну. Ход ее был тяжел – видимо, в шлюпку поступала вода. Не доплыв до бригантины метров сто, она накренилась и медленно перевернулась, рядом были видны матросы, которые плыли к судну. Так, отлично! Мы не потеряли ни одного человека, тогда как противник лишился двух шлюпок и около десятка членов команды.

Выглянуло солнце, ярко заблестела вода. Купец схватил в руки астролябию, пытаясь определить наше местоположение.

– Да, далековато еще до родных берегов, – пробормотал он.

На палубе начали шевелиться матросы – видно, грохот пушек все-таки заставил их пробудиться.

Мы простояли еще около часа, когда я увидел, что с бригантины спускают еще две шлюпки. Неужели капитан такой дуболом и снова пошлет шлюпки на наш захват?

Но зря я так подумал о капитане – обе шлюпки встали впереди бригантины, завели буксирные концы и стали грести. Бригантина медленно двинулась в нашу сторону. Чертов швед, я разгадал его замысел! Стоит подтащить бригантину к нам поближе метров на двести, как более мощные орудия шведов спокойно нас расстреляют, пустив ко дну, а мы ничего не сможем противопоставить – мал калибр наших пушечек, дальнобойность не та.

Я побежал к Григорию, хотел пояснить опасность ситуации, но тот меня оборвал:

– Сам уже понял!

Посовещавшись с Григорием, решили бить врага его же оружием. Спустили одну из двух имеющихся у нас шлюпок, куда сели те, кто мог грести, взяв судно на буксир, стали тянуть его к островам.

Людей на шлюпке набралось всего восемь человек, но и противнику не легче – их судно значительно больше и тяжелее, матросы быстро выдохнутся.

Пот тек с нас ручьями, похмелье быстро оставляло тяжело работающих матросов. Грести в полную силу на шлюпке, буксируя шхуну, – нелегкая работа. Мы медленно приближались к проливу между двух островов, намереваясь встать именно там, чтобы оставить за собой свободу маневра.

Фу, наконец-то дотянули! Я оглянулся назад – бригантина медленно тащилась за нами, сильно отстав. Теперь надо было подождать, с какой стороны острова покажется их судно.

Вода у островов была мутная, купец бросил за борт грузило с веревкой, на которой узлами были отмечены сажени. Вытащив, довольно ухмыльнулся:

– Под днищем у нас всего сажень, здесь бригантина уже вряд ли пройдет. Скорее всего, встанет перед островами, станет палить из пушек, а наше дело – шлюпкой утащить шхуну в сторону, прикрываясь островом‚ как щитом.

Вот в проливе показались шлюпки, буксирующие за собой бригантину. С носа судна свесился матрос, промерял глубину, вот он дал отмашку, на шлюпках перестали грести, гребцы в изнеможении побросали весла. Были видны их мокрые от пота голые спины. С бригантины прокричали, шлюпки пошли к корме. Так, сообразил я, сейчас будут разворачивать бригантину боком, чтобы открыть огонь.

– Григорий! Уводить за остров шхуну надо быстрее!

Но тот уже распоряжался. Гребцы, немного отдохнувшие во время остановки, налегли на весла‚ и мы отошли метров на двести, вплотную прижавшись к острову, килем почти касаясь дна. Громыхнули пушки бригантины, ядра пошлепались довольно далеко от нас. Капитан стрелял вслепую, но кто знает, что он выкинет дальше? Капитан оказался настойчивым, через некоторое время из-за острова показалась шлюпка. Увидев нас, они сразу остановились и стали семафорить на бригантину. Оказались они вне досягаемости наших пушечек.

Раздался залп пушек бригантины. Ядра легли далеко, но значительно ближе, чем в первый раз. Так дело не пойдет. Я быстро сбегал в каюту за своим штуцером (бил он раза в полтора-два дальше наших пушечек), зарядил, оперся стволом на борт. Не догадываясь о подвохе, один из матросов встал в шлюпке в полный рост – тут я его и снял первым же выстрелом. Команда на судне восторженно взревела.

Перезарядился, стал выжидать. Вот еще один матрос поднялся, лежа в шлюпке семафорить не будешь. Выстрел – готов! В шлюпке притаились. Если первый выстрел можно было считать случайностью, то второй привел их в замешательство. Пушки бригантины громыхнули еще раз. Ядра легли рядом, а одно зацепило борт – аж щепки полетели. Григорий побежал на нос, но гребцы в шлюпке, и сами увидев, к чему привела стрельба с бригантины, налегли на весла, пытаясь увести нас от обстрела. Напоследок, пока шлюпка противника была еще видна, я выстрелил по неосторожно высунувшемуся матросу. Но вот шхуна отошла с прежнего места, чтобы нас обстрелять – теперь ей уже вряд ли хватило бы дальнобойности, да и шлюпке противника выскочить я бы не дал.

– Григорий, может, шлюпкой протянем шхуну вокруг острова, зайдем к ним с кормы, попробуем обстрелять из пушек. Ежели повезет, повредим руль или мачту, иначе они от нас не отцепятся.

– Давай попробуем. Сам вижу, что другого выхода нет, тем более что все пьяницы уже на ногах.

Увлеченный стрельбой, я и не обратил внимания, что на палубе больше нет валяющихся пьяных тел.

Шлюпка подошла к нашему борту, гребцы поменялись. Нас, прижимая, потащили вокруг острова. Поскольку островок был невелик, за час-полтора удалось его обогнуть.

Мы увидели, что возле бригантины со стороны кормы стоят две шлюпки врага, пытаясь оттянуть ее назад. То ли капитан бригантины почуял опасность, то ли придумал новую пакость. Мы заходили со стороны кормы, где пушек у противника не было. Мушкетного огня я пока не опасался: штуцеры у них вряд ли были, а мушкет хорош для близкого боя. На бригантине нас уже увидели: команда забегала, капитан кричал на шлюпки, пытаясь развернуть судно бортом к нам, чтобы можно было открыть огонь.

Я бросился на нос шхуны и как можно быстрее стал стрелять из штуцера по гребцам в шлюпке, убил несколько матросов. Оставшиеся в живых залегли в шлюпки, не высовывая носа, хотя капитан с бригантины посылал им громогласные проклятия. Я тщательно прицелился по капитану, выстрелил, успел увидеть, как он схватился за руку, и его тут же оттащили от борта.

Мы уже приблизились на расстояние залпа. Медлить я не стал: вдруг им удастся довернуть корабль – тогда нам крышка. Одного залпа из двенадцати орудий хватит, чтобы пустить нас на дно. Прицелился, выстрелил из пушки. Маленький недолет, но изменить прицел нельзя, и так уже на пределе дальности. Кричу гребцам в шлюпку:

– Подтяните еще чуть-чуть!

Шхуна медленно двинулась вперед. Мы с Онуфрием поспешно перезаряжали пушку, кормовой воспользоваться нельзя, оставалось действовать быстро. Прицелились, выстрел. Ядро‚ прошелестев‚ шлепнулась в воду рядом с вражеской шлюпкой, опрокинув ее; опять перезаряжаем, тщательно прицеливаюсь. В парус бригантины стрелять бесполезно – ядра наши слишком малы, чтобы проделать серьезную дыру, надо попасть в руль или в мачту. Утопить не сможем, но лишим хода, а нам больше и не надо: дождемся ветра – и поминай, как звали.

Выстрел – на этот раз удачно, прямо в баллер руля, аж щепки полетели. Снова перезаряжаемся, выстрел. Мимо. Мачта – слишком тонкая цель. Еще раз повторяем, опять мимо, но поскольку ядро уже было на излете, прошло низко над палубой, сметая на своем пути людей и ломая оснастку. Еще раз стреляю и на этот раз удачно, хотя я целил в одну мачту, но переломилась другая, ведь стояли они друг за другом. Мачта сначала накренилась, затем с шумом упала в воду, обрывая ванты. Команда шхуны завопила от радости, а на бригантине раздались яростные вопли.

Вот теперь мы тоже их обездвижили на какое-то время, им даже ветер не поможет. Но сбрасывать со счетов бригантину не стоит – парус цел и пушки наверняка заряжены, стоит нам немного отойти от их кормы в сторону, как нам могут влепить ядра в борт.

Я еще пару раз выстрелил из пушки по палубе бригантины, пытаясь доставить им побольше повреждений, потом улегся на носу со штуцером. Поскольку невооруженным глазом с такого расстояния можно было отличить по одежде простого матроса от офицера, я решил немного проредить офицерские ряды, утихомирив и загнав команду в трюм. Ишь, разбегались по палубе – пытаются под командой офицеров что-то исправить.

Выстрелил четыре раза, ранив или убив троих – один раз промахнулся. Суета на палубе стихла. Так-то лучше будет.

Я обратился к Григорию:

– Смотри, чтобы нас течением не снесло в сторону, как раз попадем под пушки бригантины. Пусть гребцы в шлюпке не спят. Поднимется ветер – поднимем паруса и отойдем подальше, но точно за кормой бригантины.

Григорий согласился. Вообще, с момента захвата нас шведским фрегатом Григорий как-то сник и переложил всю инициативу по нашему вызволению на меня. Конечно, мне было бы проще быть под началом опытного, активного капитана, чем брать все на себя: я же не морской волк, многих морских дел не знаю. Но что получилось, то получилось.

Ближе к вечеру поднялся легкий ветерок, на шлюпке встрепенулись, развернули нас кормой к бригантине, мы взяли шлюпку на буксир и подняли паруса. На прощание я угостил ядром из кормового орудия застывшую бригантину, угодив в кормовую надстройку, аж щепки полетели.

Мы еле-еле плелись под слегка надутым парусом и, лишь отойдя на значительное расстояние от бригантины, подняли шлюпку с гребцами на борт. К ночи ветер окреп, паруса надулись, мачты скрипели от напряжения, вода шипела под форштевнем, ход наш стал замечательно хорош. Мы резво шли к себе домой.

Глава 2

Дальнейший путь прошел спокойно, лишь на рубежной заставе служивые поупирались: не было судовых документов и у меня – подорожной, все осталось у шведов. Когда мы объяснили десятнику, как попали в такую ситуацию, да подкрепили слова маленькой толикой серебра, нас пропустили.

Ну, здравствуй, Россия!

По Неве, через Ладожское озеро, по Волхову дошли до Господина Великого Новгорода. Здесь наши пути с Григорием разошлись, денег он с меня за перевоз не взял, сам поклонился в ноги:

– Кабы не ты, Юрий Григорьевич, быть бы нам в полоне у свеев, да судно с товаром бы отобрали, благодарю от всего сердца. Увидишь где меня али судно мое, знай – всегда найдешь помощь, должник я твой отныне.

Мы обнялись. Федор и Онуфрий снесли мои вещи на причал. Григорий самолично обошел суда у новгородского причала – не возьмет ли кто попутчика до Москвы. Такое суденышко нашлось, и вещи мои скоро перенесли на него. Кораблик был невелик – чисто речная посудина, намного меньше шхуны Григория, каюты там не было. Вещи сложили в трюм, я расположился на палубе под натянутым холстом.

Переволоком до Волги – и вот она, Москва. Мы вошли в столицу с севера, меня высадили‚ и на извозчике я добрался до своего уже такого родного Петроверигского переулка, вот и знакомые ворота. Выгрузив вещи‚ я ворвался во двор. Ко мне навстречу уже шел Иван – один из охранников команды Сидора. Он поклонился, подхватил вещи и сопроводил меня до дома. Распахнулась дверь, из дома выбежала Анастасия, повисла на шее, начала целовать. На шум из дома выскочил Мишенька, тоже бросился меня обнимать. Паренек изрядно подрос, пока меня не было. Радостно обнимаясь, прошли в дом. Забегала челядь, на кухне загремела посуда. Настя убежала на кухню отдать распоряжения, а я пошел во двор, распорядился истопить баньку. Самое милое дело – помыться с дороги в баньке с душистым квасом. Однако протопится она нескоро, часа через три. В это время можно и перекусить. Подъехал на возке Сидор, бросился обнимать – он объезжал мои предприятия, проверял.

– Все в порядке, хозяин, все работает, можешь не волноваться.

Слава богу, одной тревогой на душе меньше. Потихоньку вокруг меня собирались мои работники, поздравляли с приездом. Поскольку подарков я никому не привез, щедро раздал серебро – пусть каждый себе купит подарок по вкусу. Настенька с крыльца позвала отобедать, мы с Сидором поднялись в дом, уселись за стол, поесть толком и не дали – расскажи, как съездилось, что видал. Как мог подробнее я рассказал о Франции, описал короля, его дворец, лечение наследника… Все слушали, открыв рты, засыпая меня вопросами. О пленении шведами и побеге из тюрьмы я благоразумно умолчал.

Все-таки пообедать удалось, хотя обед значительно растянулся, к тому времени согрелась банька, позвали мыться. Пошли вдвоем с Сидором, он знатно веничком обхаживает. В баньке было хорошо натоплено, я начал потеть уже в предбаннике. В парной Сидор плеснул на раскаленные камни кваску: зашипело, и нас обдало раскаленным парком с хлебным духом. Я расположился на полке, Сидор начал потихоньку водить дубовым веничком надо мной, слегка пошлепывая по спине, затем полил водичкой, прошелся банной рукавичкой. Веник бил все сильнее и сильнее, пока я не взмолился:

– Хватит, Сидор! Шведы не погубили, так ты жизни лишишь!

Сидор окатил меня водой, и мы вышли передохнуть.

– Ну, хозяин, что там у тебя со шведами случилось, я же понял за столом, что ты не все рассказал.

Я знал, что через Сидора ничего лишнего никто не узнает, пересказал ему всю нашу эпопею с пленением, побегом из тюрьмы и боем с преследователями. Сидор внимательно выслушал, одобрил все мои действия:

– Я же говорил, тебе надо воеводой быть, а ты в лекари подался.

По этому поводу надо пивка попить, с ледника принесли жбан. Мы выпили холодного свежего пива и снова пошли париться. Теперь я поохаживал Сидора веником, но он оказался крепче и все приговаривал:

– Поддай жару, бей сильнее!

Наконец мы устали. Тела стали красными, от щек можно было прикуривать. Снова посидели в предбаннике, остыли, попили пива. Неожиданно я захмелел – видно, сказалась дорожная усталость, а дома накатило расслабление. Где бы я ни был, как бы хорошо меня ни встречали, но дома лучше всего – даже воздух другой. В спальне с Анастасией я спокойно полежал, пока она пересказывала все домашние новости, а затем мы занялись камасутрой.

Проснулся я уже почти в полдень. Челядь и домашние ходили на цыпочках, разговаривали шепотом. Хорошо дома – только тот, кто уезжал надолго, может это оценить! Перекусил вдвоем с Анастасией, она не сводила с меня восторженно сияющих глаз, все время болтала о мелких домашних делах. После обеда решил посетить на возке с Потапом все мои заведения.

На удивление, все шло налаженным ходом, моего вмешательства не требовалось. На следующий день решил с Настенькой и Мишенькой выехать в город, развеяться, посетить торг, прикупить подарки. Долго мы ходили по торгу, я выбрал Настеньке дорогое платье по французской моде, что видел в Париже. Настя сначала отговаривала от дорогой покупки, но по ее глазам и зарумянившимся щекам я догадался, что подарок пришелся ей по вкусу.

Мише выбрали у оружейника небольшой нож в богато украшенных ножнах. Здесь это не оружие, а приспособление – отрезать ломоть мяса на столе, какие-то другие мелкие надобности; для серьезных дел ножи в ходу были другие – с толстым обухом, длинным лезвием, мощной рукояткой, в простых и прочных ножнах. Миша всю обратную дорогу радостно вертел нож в руках.

Вечером после ужина я отправился в свой кабинет. Надо было поразмышлять, куда пристроить деньги, полученные от французского короля. Сумма в сто золотых ливров была солидной, и вложить ее требовалось с умом. Никто из домашних мне не мешал. Даже Настя не заходила в кабинет: она знала, что если я там сижу, трогать и отвлекать меня не надо – я занят серьезным делом. Мысли были – купить готовое или построить свое серьезное производство. Вопрос, какое… Мебельное – так здесь делают мебель из деревянного массива сами, с привозной мебелью из Италии или из Франции мне не потягаться; корабельную – так я в кораблях и их строительстве ничего не понимаю, может попробовать железообработку? Станков хороших нет, те‚ что есть – немецкие да английские – примитивны и дороги. Я долго перебирал в уме различные производства, но никак не мог найти верное решение. Решил съездить к Федору, дьяку разбойного приказа, может он что присоветует. Собрался, сел в возок и поехал, наслаждаясь теплыми еще осенними деньками.

Федор оказался на месте, стража без вопросов пропустила, меня уже хорошо знали. Дьяк был слегка пьян и весел.

– Заходи, гость дорогой! Давно я тебя не видел, слышал, ты во Францию путешествовал, с королем встречался?

– Было дело, Федя, из-за того и к тебе приехал, вопрос один обдумать надо.

Я вытащил из сумки бутылку водки, поставил на стол. Федор пить не стал, хотя водке обрадовался, припрятал бутылку.

– Расскажи для начала, как съездил?

Я вкратце пересказал свою французскую поездку, не забыл упомянуть шведский плен и побег.

Федор почмокал губами:

– То, что убег-то, хорошо – иначе и следов от тебя не осталось бы, но плохо, что подорожная осталась у них. Как бы жалоб от свеев не было… Так об чем помозговать хотел?

– Хочу я, Федя, дело какое серьезное наладить – готовое ли прикупить, свое ли открыть, не присоветуешь ли чего хорошего?

Федор не думал ни секунды.

– Есть хорошее дело – мы сейчас этим занимаемся. В трактире на Моховой по пьяному делу убили заводчика Деревянкина, у него хорошее дело – ткацкая фабрика. Осталась вдова с детьми, фабрику продавать, наверное, будет. Посети, поговори – может, что у вас и сладится.

– Федор, я же никогда тканями не занимался, понятия не имею, как это делается, да и сбывать как?

– О-хо-хо, вроде ты и мужик хваткий, да видно, не во всем. Оставишь старого управляющего на первых порах, сам в дело вникнешь постепенно, а со сбытом… Государь новую одежду для войска закупать будет, так ты подсуетись – узнай, какая ткань будет нужна, цвет, а ежели и пошить возьмешься – так совсем хорошо будет.

Я посидел, переваривая услышанное, обдумывал со всех сторон. А что, пожалуй, стоит попробовать!

– Где живет вдова?

– Если ты на возке, давай покажу.

Ехать было далековато – на другой конец Москвы. На мощеной улице стояли крепкие дома: видно было, что жили там небедные люди. На стук в ворота вышел угрюмый дядька, пробурчал, что хозяина нет и не будет.

– Да мы к вдове.

Холоп отступил в сторону, и мы прошли в дом. Убитая горем хозяйка усадила нас на лавку, поднесла по ковшу пива по обычаю. Разговор начал Федор:

– Злодейство мы в разбойном приказе ведем, убивца сыщем, но сейчас приехали по другому делу: не хочешь ли фабрику ткацкую уважаемому человеку продать, сама-то вряд ли сможешь с нею управиться.

– Сама не знаю, что делать, можно и продать.

Мы съездили, осмотрели фабрику. Стояла она довольно далеко от центра, но недалеко от Москвы-реки. Здание было бревенчатым, крепким, довольно длинным, внутри рядами стояли ткацкие станки, где женщины вручную ткали какие-то ткани. Сопровождал и показывал фабрику управляющий – дородный мужик серьезного вида.

На складе я задержался‚ он был почти полон.

– Как сбываете ткань?

– Да хозяин распорядился – грузить на суда, и приказчики сдавали купцам в городах.

Ага, все-таки какая-то сбытовая сеть есть! Уже лучше! В целом фабричка мне понравилась, вокруг здания приличный участок земли, была возможность расширить производство или поставить швейную фабрику. Начали договариваться о цене – она оказалась невелика, и мы решили оформлять сделку.

Так я стал владельцем ткацкой фабрики. Сразу договорился с управляющим, что все пока остается по-прежнему, фабрика работает, корабли готовые сукна возят на продажу. Сам тем временем окольными путями стал выяснять, какие ткани нужны для войска: если будет государев заказ, то это выгодно – ткань и красители однотипные, объем большой, сбыт гарантированный. Наконец нашел нужного человека, что за небольшую мзду ознакомил меня с будущими обновами для войска. Решив не откладывать дело, я сообщил управляющему ткацкой фабрики, чтобы часть производства перевели на выпуск нужной ткани необходимого цвета. Одновременно на территории фабрики, наняв плотников и привезя лес, начал строить новое большое здание для пошива одежды. Загвоздка стала в пуговицах, не мудрствуя лукаво и вспомнив историю, решил соорудить еще одно небольшое здание, где бы лили пуговицы из олова. Имея формы из такого металла, можно было в день изготовить десятки, если не сотни, одинаковых пуговиц, что и надо было для войска. Теперь оставалось самое сложное – добиться, чтобы заказ дали именно мне. Предварительно пересчитал, сколько ткани и мундиров из нее может изготовить моя фабрика. Получалось не очень много – порядка двадцати готовых мундиров в день. Я не знал только одного – на сколько человек надо было шить. Ну что же, и это узнать можно.

По всей видимости, государь, глядя на служивых людей других стран, решил и свое войско приодеть по образцу Европы. В одинаковые кафтаны, шапки и штаны были одеты лишь стрельцы да охрана Кремля – гвардия, можно сказать. Остальное войско в бою тоже было одето почти одинаково: кольчуги, шлемы, штаны и сапоги, а вот в мирной жизни княжеские дружины ходили в разномастной одежде.

Долго, несколько недель, я подбирался к нужному мне человеку, боярину Морозову, опять же Федор из разбойного приказа помог, свел. Я привез образец красной ткани и показал один специально сшитый кафтан. Все у меня забрали, решив сообщить свое мнение позже. Через месяц я получил большой заказ и с ним большие деньги.

По Москве уже с месяц ходили разговоры, что с юга к Москве с двадцатитысячным войском подошел гетман Сагайдачный, который встал лагерем в полутора десятках верст от столицы. На помощь ему в сентябре подошел королевич Владислав, который со своим воинством с ходу занял Тушино. С каждым днем обстановка в городе становилась все напряженнее. Тревожные ожидания носились в воздухе, вселяя в души смятение. Я долго раздумывал, отправить или нет свою семью в Рязань. Кто его знает, как повернутся события в Москве – войско слабо, казна пуста. Договорятся ли патриарх или государь с королевичем и гетманом? На всякий случай я распорядился сделать солидные запасы продовольствия – соли, муки, копченого и вяленого мяса, сала. Сам я занялся укреплением дома – поскольку забор был уже недавно заменен, поставил на участке две бревенчатые вышки. Обшил железом изнутри входные двери. На окна кузнец изготовил красивые и прочные решетки. Сидор прикупил на торгу пару бочонков пороха, свинца, несколько мушкетов для челяди. Я все не мог решить – отправить Настю с Мишей и женщинами в Рязань или оставить в Москве. В Рязани вроде по разговорам спокойнее, но путь может оказаться опасным, оставаться в Москве – вдруг казаки и поляки прорвутся в город? Наверняка будут грабежи и резня. Князья, дворяне, богатые купцы потихоньку вывозили свои семьи, в основном в сторону Мурома, Владимира, Костромы.

По моему распоряжению Сидор отобрал в свою команду еще десять человек, все бывшие воины из различных княжеских дружин, ушедшие кто по ранениям, кто по возрасту. Лишними ребята не будут – отпадет потребность в обороне дома, будут заниматься охраной ткацкой фабрики, водочного заводика. Теперь каждый день дом охраняли четыре человека, не считая Сидора и Ивана. Двое были на вышках, один – у парадных‚ один – у задних ворот. Все хорошо вооружены – сабли, мушкеты, на всех кольчуги. Бывшие воины службу знали, всегда трезвые и настороже.

Напряжение нарастало. На торгу скупались в первую очередь продукты, цены росли. Мне казалось, что даже в воздухе висело какое-то предчувствие тревоги, грозы. И вот вечером первого октября по городу пронесся колокольный звон, на улице зашумели. Ко мне примчался один из караульщиков:

– По улице люди бегают, в основном бегут к центру, с южной стороны города. Никак, поляки на приступ пошли, приготовиться надо.

Я вооружил челядь, Сидор расставил людей по заранее намеченным местам, усилив тем самым уже имеющуюся охрану. Мои ружья и пистолеты были заряжены. Семье и слугам я приказал подняться на второй этаж дома, к окнам не подходить, света не зажигать. Сидор и я заняли места на первом этаже, в случае угрозы нападения мы могли быстро подобраться к любой точке, а в случае прорыва на нашу территорию собрать всю охрану и челядь в доме и держать оборону. Дом каменный, поджечь его будет непросто.

Шум на улице вроде как стих; проскакало несколько всадников, и снова наступила тишина. Переулок мой хоть и недалеко от центра, но к северной стороне, да и расположен так, что найти не всегда с первого раза можно. Со стороны Кремля продолжал раздаваться набат – это бил колокол на колокольне Ивана Великого. Видно, и в самом деле противник пошел на приступ. Кое-где стали видны отсветы пожаров. Я решил послать Ивана на разведку – сидеть в неведении было тяжело. Вооружившись саблей, ножом и парой пистолетов, он легко перемахнул через забор и исчез в ночи. Какие-то новости принесет?

Вокруг дома и в переулке пока было спокойно. В середине ночи в начале переулка раздался шум, крики, звон железа. По переулку текла темная масса, кто это, разобрать было невозможно. Вот в ворота начали сначала стучать, затем ломиться, выломав калитку, во двор ворвалась группа вооруженных людей. В темноте было неясно – поляки ли это, казаки Сагайдачного или просто грабители. В отсветах факелов, которые они держали в руках, поблескивало оружие. Ну что же, добро пожаловать, непрошеные гости.

Толпа ринулась к дому, вдруг земля под ними разверзлась и первые две нестройные шеренги провалились в яму с кольями, послышались крики боли, стоны раненнх. Неплохо потрудились мои холопы под руководством Сидора, вырыв глубокую – метра три-четыре – яму и установив в ней заостренные колья. Сверху уложили тонкие палки, замаскировали серой тканью, присыпали пылью. С близкого расстояния ее можно было бы различить‚ только если знать о ней заранее. Всем домашним я показал ловушку и настоятельно рекомендовал пользоваться только задними воротами. Толпа нападавших замерла в смятении, затем раздались крики ярости и гнева, люди ринулись в обход ямы. Слева и справа они обтекали яму, и никто не попытался помочь свалившимся.

Раздался сильный взрыв, взметнулось пламя. Это сработала моя ловушка-сюрприз по чеченскому образцу: сделав две самодельные бомбочки, привязал их к деревьям, между ними на небольшой высоте натянул проволоку. Группа пытавшихся обойти яму почти вся была уничтожена.

Мы не стали ждать, когда нападавшие прорвутся к дому, и из трех мушкетов, заряженных картечью, дружным залпом ударили в темную массу. Все заволокло пороховым дымом, из темноты раздавались крики боли и отчаяния. Перезаряжая мушкеты, мы вслушивались, не происходит ли чего подозрительного вокруг дома. Тишина. Взяв в руки по пистолету, мы с Сидором покинули дом. Везде валялись трупы убитых и слышалось хриплое дыхание раненых. По моему распоряжению из дома вышли холопы с факелами; оказалось, напали на дом поляки, все в синей униформе, все при саблях, у некоторых мушкеты. Хотели по-быстрому ограбить дом, да не получилось. Посчитали: убитых – двадцать два человека, раненых немного – семеро. Холопы без всякой жалости их дорезали, побросав тела в яму с кольями – все равно потом землей засыпать.

В углу участка послышался шорох и раздался знакомый голос:

– Не стреляйте, это я, Иван.

Оказалось, он добрался до центра города, поговорил со стражниками, обежал прилегающие к нашему переулку улицы. Поляки с казаками прорвались до стен Белого города, штурмовали Арбатские ворота, но неудачно, понесли большие потери, разбежались по городу, грабя и убивая. Основная масса отступавших ринулась на юг Москвы, видимо, старались добраться до рек – все-таки естественные преграды оборонять легче.

Небо начало сереть. Я позвал плотников – надо было восстановить разбитую калитку. Остальные холопы засыпали землей яму, которая до половины была заполнена трупами. Сам тем временем прошелся по участку, снял одну растяжку и выкопал одну из заложенных бомб – не дай бог кто из челяди нечаянно наступит. Смерти своих работников я не хотел, лучше ближе к вечеру закопать бомбу снова.

Сидор снова направил в разведку одного из охранников, надо было узнать, что происходит в городе, к чему готовиться – к бегству, к обороне? Пока разведчик не вернулся, мы решили перекусить и вздремнуть, ночь-то прошла беспокойная и неизвестно, как оно все будет далее, лучше быть отдохнувшими. Удалось поспать часа три: вернулся разведчик, и меня разбудили.

Хлопец радостно доложил:

– Супротивник разбит, наши гнали его аж до Пахры, многих поубивали, многих в полон взяли. У Арбатских ворот мертвыми все завалено, земли не видно. В городе много домов пограблено, кое-где дома сожгли. Жители на улицу носа не кажут, одни собаки бегают.

Так, известия обнадеживающие. Пока все спокойно, решили сварить обед, всех покормить горяченьким, на улицу пока не соваться: как всегда, при всякой заварушке изо всех щелей всякая мерзость выползает – местные воры да бандиты. Городской страже и стрельцам пока не до разбойников – вылавливали небольшие группы поляков и казаков, попрятавшихся в захваченных домах. То здесь, то там раздавались одиночные выстрелы – выражаясь современным языком, шла «зачистка». Попадать под горячую руку стрельцам не стоило: стрельнут с перепугу или обознавшись, и кому что докажешь? К вечеру я предупредил холопов и семью не ходить по участку, совместно с охранником поставил еще две растяжки с бомбами – одну у ворот, другую ближе к дому, снова закопали на дорожке мину. Оружие было заряжено, часть охранников легла отдыхать, другая бодрствовала. Сидор расставил людей на опасных направлениях с наказом – слушать! И при подозрительном шуме сразу сообщить, при этом пробираться к дому осторожно.

Сгустилась темнота. Мы сидели в неосвещенных комнатах, пытаясь что-либо разглядеть через окна. Однако ночь прошла спокойно. Поутру заявились городские стражники – узнать, нет ли пленных и велики ли наши потери, – соседи сообщили, что вчерашней ночью рядом с нашим домом была стрельба и взрывы. Мы рассказали, как все было, показали засыпанную яму с телами, стражники удовлетворились нашими объяснениями и со своей стороны сообщили, что в городе уже все спокойно, поляки и казаки убиты и рассеяны, банды разбойников частично схвачены, остальные разбежались. По городу можно передвигаться спокойно.

Напряжение схлынуло, я поснимал растяжки и выкопал бомбу, холопы занялись ежедневной работой. Мы же с Сидором сели в возок, правда, на всякий случай вооружившись, и поехали проверить мои предприятия. Особенно меня беспокоил водочный заводик: все-таки спирт – вещество пожароопасное, да и для любых мужиков привлекательное, хоть для поляков, хоть для разбойников. К моему удивлению, водочный заводик был целехонек – и охрана на месте. Бог миловал.

Направились на ткацкую фабрику. Здесь дела обстояли похуже – одного из охранников позапрошлой ночью убили казаки Сагайдачного, второму удалось убежать. Ткацкие станки и помещения были в неприкосновенности, но склад оказался почти пуст – что-то утащили казаки, чем-то, вероятно, поживились жители близлежащих домов. Но и то хорошо, что здание не сожгли да станки целые. Управляющий неприкаянно бродил по пустому цеху – работницы пока боялись выходить на работу. Ладно, что свершилось, то свершилось, убыток имеется, но я был готов и к худшему.

По приезду домой Сидор распорядился направить на ткацкую фабрику двоих охранников. Мои помощники по медицинскому делу трудились не покладая рук – после нападения было много раненых и покалеченных. По некоторым улицам захватчики прошлись ураганом, сжигая дома и грабя жителей. Сопротивляющихся убивали на месте, да и кто мог им оказать серьезное сопротивление – только в богатых усадьбах, где было много мужиков, да сам хозяин уделял время, внимание и деньги на охрану. Некоторые улицы вообще стояли нетронутые, особенно в северной части города.

Почти каждый день встречались похоронные процессии, хоронили защитников и горожан, трупы захватчиков же сваливали во рвы, закапывали где попало – на пустырях, в выгребных ямах. Город потихоньку приходил в себя, очищался. На месте пожарищ стучали топоры плотников, народ заново отстраивался – осень на дворе, впереди зима, и всем хотелось встретить ее под крышей.

Минувшее нападение выявило недостатки не только в обороне города, но и в защите моего дома. Забор был неплох, но низок: хорошо, что поляки ринулись через ворота и попали в охотничью яму, а будь это казаки, могли бы лезть через забор в разных местах, и остановить их было бы сложнее. Поэтому я решил поставить железный кованый забор высотой в четыре метра. Сломать такую ограду или перелезть через нее будет затруднительно. Конечно, так в Москве в те времена было не принято: заборы стояли глухие бревенчатые или каменные. Я заказал кузнецу металлические кованые решетки по своим эскизам, а каменщики тем временем делали фундамент и ставили каменные столбы. Хотелось, чтобы это было и прочно, и красиво. Сразу за будущим забором решил посадить акацию и терновник – еще один колючий, но «живой» забор. Заднюю часть двора хотел обнести высоким каменным забором взамен деревянного. На углах крыши дома по моему указанию каменщики надстроили четыре небольших башенки с узкими бойницами, из которых можно было держать под прицелом большую часть двора. Конечно, все это можно было сделать и раньше, но кто мог подумать, что враг может прорваться сюда, в центр Москвы? Дом мой крепостью все-таки не стал, но малые мои перестройки пошли на пользу в плане защищенности. Теперь я знал, что нападение двух-трех десятков человек мы выдержим. На душе стало несколько спокойнее. В принципе, не помешала бы парочка небольших пушечек – да где их здесь взять? Разве что в Тулу съездить!

Пока хлопотал с защитой дома, теплые дни закончились, началось ненастье, почти каждый день лил дождь, по утрам в низинах стелились туманы, на улице было зябко. Хорошо в это время сидеть в теплом доме, в кругу домочадцев. Но видно не судьба. В один из слякотных вечеров в кабинет вошел охранник и сказал, что у ворот стоит возок, весь в грязи, в нем купец, просит его принять. Можно ли впустить?

– Зови!

Через несколько минут в дом вошел, отряхиваясь от дождевых капель, дородный купец в шерстяном плаще с меховой поддевкой, в добротных сапогах, низко поклонился, осведомился – правильно он попал к лекарю Кожину? Я подтвердил, что он попал по адресу, слуги приняли шапку и плащ, и мы прошли в трапезную. Нам принесли горячего чая, баранки, немудреную закуску и водки. На Руси серьезный разговор никогда не начинался сразу, требовалось поговорить на темы здоровья родни, о погоде, о видах на урожай и только потом переходили к главному. Купец представился – Алтуфий Демидов, купец первой гильдии из Нижнего. Мы уселись в кресла вокруг стола, в камине уютно трещали дрова, распространяя тепло. Выпили водки за знакомство: я видел, что гость замерз и стопочка ему не повредит. Купец выпил, крякнул, закусил солеными огурцами и одобрил:

– Хорошо хлебное вино, это где же в Москве такое творят?

Я скромничать не стал, пояснил, что это водка с моего заводика.

– Хороша!

Разлили по второй, купец с видимым удовольствием выпил, закусил и начал пить чай. Лицо его после водки и горячего чая покраснело, он перестал зябко потирать руки. Видно, начал согреваться. Дав ему время попить чаю и обвыкнуться, я спросил, что привело уважаемого гостя ко мне в столь поздний час. Купец посерьезнел.

– Старший сын у меня серьезно занедужил, Никита, седмицы две тому шел на корабле с товаром, разбойники напали, от супротивника обереглись, да из ружья в ногу пулей попали. Местные лекари лечили, все без толку. Жар его снедает, в беспамятство впадать стал, как бы Богу душу не отдал. Жалко сына, толковый он у меня, не как младший – тому бы только с девками гулять. Сильно беспокоюсь я за него, молодой еще – двадцать две весны всего, женил недавно, да вишь какая незадача… Я как увидел, что с ногой, кинулся по лекарям. Все говорят – антонов огонь, помрет парень, хорошо, купец знакомый из Москвы у меня в гостях случился – о тебе рассказал. Помоги, век Бога за тебя все мое семейство молить будет, да и сам деньгами не обижу.

Купец выжидающе глянул на меня; в глазах его застыли тревога и боль за родного человека. Судя по описанию, случай и в самом деле серьезный.

– А как же мы добираться будем? На возке долго, сам по дорогам ехал – видел, что дождь натворил?

– Да так же, как и сюда – повозка не моя, знакомый купец помог, мы на ней только до Клязьмы, там у меня большая лодка, на ней быстрее будет до Нижнего добраться, чем по Оке, чуть не вдвое короче. Только, если согласен, не медли, доставить тебя быстро – моя задача, вылечи только!

Ну что же, надо помочь, не всякий из Нижнего осенней распутицей поедет даже из-за сына. Я поднялся наверх, объяснил Насте, что уезжаю в Нижний Новгород к больному, собрал сумку с инструментами, сунул туда две бутылки водки, оделся потеплее, за пояс воткнул, прикрыв плащом, два пистолета, поцеловал жену и Мишеньку.

В столовой уже стоял одетый по-дорожному Сидор.

– Мне с тобой ехать али здесь оставаться?

Я вопросительно поглядел на купца. Он отрицательно покачал головой:

– Места нет ни в повозке, ни в лодке, а дорога тяжелая. Люди у меня надежные, и туда и назад доставят в целости, не беспокойся.

Я отдал Сидору последние указания, и мы вышли. Пока купец был у меня, лошади успели отдохнуть, к тому же сметливый Иван распорядился их покормить. Мы уселись в тесный возок и тронулись. Возок хоть и был крытый, но кое-где протекал и от холода не спасал вовсе. Часа через два я почувствовал, что замерзаю, достал из сумки водку, отхлебнул сам и дал глотнуть попутчику. Купец хорошо приложился к бутылке, довольно покряхтел.

– А хороша у тебя водка! Ежели все с сыном в порядке будет, то я дело с тобой налажу. Мои корабли в Москву часто ходят, товар возят, обратно и водку будут брать.

Полбутылки он выпил точно, причем без закуски. Правда, ведь и досталось ему больше, чем мне. Я из теплого дома вышел, сухой и сытый, а он не отдохнул и получаса, не обсох: когда выходили из дома, я обратил внимание, что за Алтуфием тянутся мокрые следы. После выпитого стало несколько теплее; возок трясло и раскачивало, лошади месили грязь копытами. Еще часа через два мы остановились. Купец выглянул наружу.

– Приехали, выходи, лекарь.

На берегу реки, у одинокой избушки, стояла лодка с небольшой мачтой. Людей вокруг видно не было, но стоило нам выйти, как на голос купца из домишки высыпала дюжина здоровых мужиков. Все дружно поклонились купцу, один подхватил мою сумку, и мы устремились к лодке. Было темно, только луна, временами выглядывая из-за туч, скудно освещала местность. Гребцы скоро расселись, разобрав весла, купец сел на корме за рулевого, мне дали место на носу. Лодка отошла от берега, и гребцы погнали ее вниз по реке. Клязьма здесь была довольно широкой, и лодка быстро шла прямо посередине реки.

Как купец в темноте угадывал повороты, ухитряясь задавать гребцам темп, для меня осталось загадкой. Должен сказать, что ни до, ни после я не видел, чтобы лодку гнали с такой скоростью. Спины гребцов мощно сгибались и разгибались, даже под одеждой можно было угадать бугры мышц, от разогретых тел поднимался легкий парок.

Незаметно я задремал и очнулся лишь тогда, когда ход лодки изменился: оказывается, подул попутный ветер и подняли парус. Гребцы, сложив весла на борта, отдыхали, утирая пот. Рассвело. Один из гребцов – видимо, старший – вытащил сумку и передал всем по куску хлеба с салом. Мы подкрепились, а я еще и отхлебнул водки из бутылки. Мужикам было жарко от работы, а мне зябко в неподвижности. Места, чтобы размять руки и ноги, просто не было. Я и так был удивлен, когда увидел, сколько гребцов на лодке: под веслами мы шли, как под парусами с хорошим попутным ветром. Передохнув, мужики снова взялись за весла, правда, пока ветер надувал парус, сильно не напрягались.

Мы шли без остановок уже десять часов. По берегам слева и справа мелькали маленькие деревушки, купец иногда что-то говорил старшему гребцу. Наконец остановились у маленького деревенского причала, где болталась еще пара лодок. Все дружно сошли на берег, купец подвел меня к костерку, над которым дымился котел с уже готовым кулешом, вкусно пахло горячим варевом. Нам дали по полной миске, и мы уселись на лежащее рядом бревно. Гребцы ушли в деревню, откуда вскоре явилась другая группа. Когда мы доели, свежие гребцы уселись в лодку, и гонка продолжилась.

Я мысленно подивился хватке и организованности купца. Так четко все организовал – горячий обед, гребцов, как будто имел сотовый телефон. Для средневековой Руси такая четкость и организованность была диковиной, и мне у него не грех было поучиться.

После горячего обеда разморило. Я закутался потеплее и задремал. Когда стало смеркаться, мы снова вышли на берег рядом с деревенькой. Снова ужин у костра, смена гребцов – и мы опять погнали. Купец все время сидел на руле – железный он, что ли? Я из дома вышел отдохнувший, в лодке уже вздремнул, а он все время бодрствует да еще и работает. Таким образом, меняя гребцов и успевая только поесть и сбегать в кусты по нужде, мы за двое суток добрались до Нижнего. По-моему, для водного пути это был рекорд.

На городской пристани нас уже ждал экипаж, и не успели мы расположиться, как кучер погнал с места в карьер. Через полчаса мы уже были у дома купца. Территория усадьбы была невелика, так как находилась она недалеко от центра, но сам дом оказался огромен – из камня, в два этажа, с колоннами у парадного входа. Не мешкая, мы прошли в одну из комнат. В просторной, устланной персидскими коврами горнице на широкой кровати лежал молодой человек. Стоял густой запах гноя. Похоже, дела плохи. Я поздоровался – в комнате были несколько домочадцев – и попросил всех, кроме Алтуфия, выйти. Откинув одеяло, увидел фиолетово-багровую ногу. Из раны чуть выше голеностопного сустава сочилась сукровица с гноем. Икра была распухшей, при надавливании на нее из раны потек желто-зеленый гной. В лучшем случае – флегмона, при абсцессе был бы ограниченный очаг, здесь же четких границ гнойника не определялось. На ощупь парень был горячим, сознание спутанное. Я повернулся к Алтуфию.

– Надо резать, выпускать гной, смотреть, что натворила пуля и не задета ли кость. Тянуть нельзя: все надо было сделать раньше, после ранения. Если во время операции увижу, что начала гнить кость, попробую часть кости убрать, а если и это не поможет, не исключено, что придется ампутировать ногу, иначе твой сын может умереть. Мужик ты сильный, поэтому рассказываю все как есть. Какой исход будет, не знаю, я ведь не Господь Бог. Согласен ли ты? Решай, но недолго, надо оперировать срочно!

Я замолчал. Купец походил по комнате, бросал на сына короткие взгляды, повернулся ко мне.

– А если я больше заплачу, сохранишь ли ты ему ногу?

– Мил человек, да сейчас пока речь идет не о деньгах, а о том, будет твой сын жив или нет! Отрежу ли я ему ногу или нет, будет видно во время операции. А может, придется делать и не одну операцию!

Купец сокрушенно покачал головой.

– Ладно, про тебя говорили – чудеса творишь, ты больше меня в своем ремесле понимаешь, полагаюсь на тебя‚ жизнь и здоровье сына вручаю твоим заботам.

– Хорошо, готовьте горячую воду, высокий стол – вроде того, за которым обедаешь, и помощник мне нужен.

Купец окликнул домашних:

– Готовьте стол, кладите туда его, и чтобы была горячая вода.

В комнату холопы живо притащили тяжелый дубовый стол, застелили его простыней и перенесли на него постанывающего Никиту. Я дал ему выпить настойку опия, а сам стал раскладывать и готовить инструменты, мыть руки.

– А кто будет помогать?

– Да я и буду, – ответил купец.

– А плохо тебе не будет, сын ведь?

– Хуже видали, – коротко ответил он.

Серьезный, крепкий мужик.

Я обработал ногу спиртом, протер спиртом руки. Никита уже лежал в отключке, да и много ли ему в его состоянии надо было? Сделал широкий разрез, длиной почти во всю икру, оттуда хлынул желто-зеленый гной, подставил тазик и сделал еще несколько параллельных глубоких разрезов. Крови почти не было, только обильно тек гной. Один диагноз подтвердился – флегмона. Промыв раны разведенным спиртом, добрался до пулевого ранения. Пулю еще до меня ухитрились вытащить местные лекари. Кость была задета, на нижней трети малоберцовой кости еле держался отколотый пулей фрагмент, из-под которого тоже вытекал гной. Костный обломок я удалил, все хорошенько промыл и засыпал все операционные раны сушеным мхом: за неимением антибиотиков и это средство хорошо. Раны зашивать не стал – гной должен выйти наружу. Вымыли руки, перенесли парня на кровать, убрали стол и тазик с гноем. Я вымыл инструменты, протер их спиртом. Купец с нетерпением смотрел на меня.

– Ну, что скажешь?

– Пока ничего, будем смотреть, наблюдать. Поставь еще одну кровать в его комнате, я буду жить здесь, рядом с ним, хотя бы первые дни.

Алтуфий молча кивнул, отдал распоряжения холопам, а меня пригласил в трапезную.

Дело было сделано, можно было и поесть. Стол уже был накрыт, горячие блюда аппетитно дымились. Я вытащил свою последнюю бутылку водки, купец, как хозяин, разлил. Молча чокнулись и выпили. Ели почти в полной тишине: видно, купец переживал за здоровье сына, однако на его аппетите это никак не сказалось. Немного передохнув, пошли в баню, после дороги и работы это в самый раз. Конечно, хорошо бы сделать наоборот – сначала в баню, потом поесть, затем работать, но в данном случае больной не мог ждать.

После бани посидели, разморенные, в предбаннике, попили квасу. Когда вернулись в дом, ко мне подошла жена купца, и я сразу обратил внимание, что она тоже нездорова: глаза навыкате, на шее – увеличенная щитовидная железа, сама худовата.

– Как мой Никитушка?

– Постараюсь сделать все, что могу, но пока ничего определенного не скажу.

Мне не хотелось зря обнадеживать этих, по-видимому, хороших и работящих людей. Я поднялся в комнату Никиты: он уже отошел от действия опия. Дыхание было шумное, лицо потное и бледное. Проверив пульс, я осмотрел рану. Эх, сюда бы антибиотиков да антисептиков!

Пока пациент не требовал моего вмешательства, решил лечь отдохнуть. Скорее всего, ночь будет беспокойная. И в самом деле, к ночи температура поднялась, но отек на ноге уже исчез, гноя было мало.

Я делал уксусные обтирания и менял повязки. В коридоре у дверей постоянно дежурил холоп, подносивший по моей просьбе то уксус, то горячую воду и убиравший грязные перевязочные материалы. В трудах прошло три дня, рана стала очищаться, появились грануляции – первый признак того, что пошло выздоровление. Температура спала, и вскоре парень впервые попросил поесть. Кормила его по моему разрешению молодая жена, красивая, полнотелая девица, про таких на Руси говорят – «кровь с молоком».

Мы немного поговорили, в основном я и Ефросинья – так звали жену Никиты. Сам Никита был еще слаб.

Дня через два температура вечером вдруг подскочила, и мне пришлось сделать один глубокий разрез, чтобы выпустить гной из мышечного кармана. После этого пациент уже твердо пошел на поправку, и я несколько успокоился. Никите становилось все легче, ел он уже сам, сидя в кровати, жена не сводила с него глаз. Я подошел к Алтуфию.

– Раз уж я здесь, давай посмотрю твою жену, у нее болезнь, которую я постараюсь вылечить.

Купец покачал головой:

– Я уж ее к разным лекарям возил – никто помочь не мог. Как замуж брал – такая красавица была, все в руках горело! Рукодельница, одним словом. А сейчас ослабла, сердце болит. Если поможешь – век не забуду! С сыном-то вроде налаживается?

– Да, с сыном все будет хорошо, я думаю, через неделю я буду не нужен.

– А с женой – правда‚ можешь помочь?

– Давай для начала я ее посмотрю.

Мы с купцом прошли в комнату Марии, жены купца. Она лежала на кровати, голова – на куче подушек. Поздоровавшись, я присел рядом.

– Вот, лекарь тебя осмотреть хочет, вроде берется вылечить, – сказал купец.

– Спасибо тебе, лекарь, за сына, в церкви за тебя молиться буду, а если еще и меня на ноги поставишь – вся семья до конца века в долгу у тебя будет.

Я начал осматривать Марию, расспрашивал ее о симптомах. Да, похоже на зоб, я даже прощупал узел в правой доле.

– Резать надо, матушка!

– А без этого никак нельзя? Травки, может, какие попить?

Вмешался купец, до этого молча наблюдавший за осмотром.

– Мария, ты уже и травки пила, и порошки, что лекари давали. Юрий дело предлагает, ты видишь, что он сына спас, может, и тебе поможет, не отказывайся. Мы за помощью сколько уже ездили, да только толку нет. Человек сам твою болячку увидел, неужто счастливый случай упускать будем?

Мария лишь кивнула в ответ:

– Все правда, да боязно только.

Мы уговорились, что завтра и будем делать операцию. Использовали тот же стол, женщину уложили, но помогала одна из холопок, купец был занят. Я успешно нашел и удалил два узла – большой и поменьше – и зашил рану. Пациентку переложили на кровать.

Спал я теперь в отдельной комнате, питался с семьей вместе за одним столом. Времени на осмотр больных уходило теперь не так много. Никита поправлялся, каждый день были сдвиги в лучшую сторону. Он уже ходил по комнате, правда нога была в повязке, но гной не сочился, температуры не было. С Марией тоже все шло на поправку: послеоперационная рана затянулась первичным натяжением, рубец ровный, хоть пока и красный. Она стыдливо укрывала его шалью. Буквально на третий день прекратились приступы сердцебиения, начала исчезать слабость, щеки порозовели. К концу недели стало заметно, что больная чувствует себя лучше, а через две недели, как раз к моему отъезду, уже явно набирала вес. После осмотра обоих пациентов я подошел к Алтуфию.

– Все, я сделал что смог – и сын, и жена твои здоровы, я свои обещания сдержал.

– Спасибо, лекарь! Завтра в честь выздоровления дорогих моему сердцу людей будет пир, а потом и в дорожку можно будет собираться.

На следующий день вся дворня бегала как заведенная, в зале расставляли посуду, на заднем дворе холопы разделывали туши, из кухни доносились такие запахи, что только слюни успевай сглатывать. Около трех часов дня ко мне зашел холоп, пригласил «откушать, чем Бог послал». Я огладил руками свое повседневное платье – парадного-то не взял – и поспешил за холопом.

Войдя в распахнутые двери, чуть не остолбенел. В красивом зале, устланном большим дорогим ковром, стояли два ряда длинных столов, обильно заставленных различными яствами. Здесь было все, о чем только можно мечтать: начиная от красной рыбы и красной и черной икры в ведерках до – я видел их здесь в первый раз – апельсинов. В мое время, конечно, апельсины лежали на любом рынке, но здесь… Постарался купец! Вокруг столов стояло множество людей, человек двести, не меньше. Одеты были празднично и ярко, на женщинах золота, как в небольшом ювелирном магазине. Ко мне подошел Алтуфий, пожал руку и громогласно объявил:

– Юрий Кожин, лекарь каких свет не видел, спаситель моего сына и жены. Сегодня, друзья, пир в его честь и славу, а также в честь избавления жены и чада моего от хвори!

Ко мне стали подходить солидные купцы с женами, Алтуфий лично их мне представлял. Сначала я пытался запомнить, но потом все имена перемешались в голове. Когда представление закончилось, всех пригласили к столу. Первую чарку выпили за выздоровление Никиты, вторую – за Марию, третью – за меня, лекаря Юрия, пожелав долгих лет и всего, всего, всего. По знаку Алтуфия из дверей вышли два холопа, с подносами, накрытыми платками.

Алтуфий встал, разговоры за столом сразу смолкли.

– Гости дорогие, я не зря ездил в Москву, чуть гребцов не загнал, привез отменного лекаря, который поднял на ноги моих любимых людей – сына и жену. – Купец низко поклонился мне. – Подарил он дорогим мне людям здоровье и жизнь, а в мое сердце вселил радость, хочу его крепко обнять и поцеловать. – Здесь он крепко меня обнял и троекратно, по-русски, расцеловал. – И в знак уважения прошу принять от меня маленькую благодарность.

Купец подозвал холопов – они встали рядом – и картинно сдернул с одного подноса платок. Поднос был завален серебряными монетами.

– Это за сына, Юрий!

Подошел ко второму подносу и сдернул с него платок – там лежали золотые монеты.

– Это – за любимую жену!

Гости в зале приглушенно ахнули. Купец победно оглядел зал – как, мол, впечатление? Да, это конечно, в русском стиле – размах, широта души. Я приблизительно прикинул: получается больше, чем мне дал французский король за лечение своего наследника, о чем не преминул всем сообщить. Раздались восторженные возгласы, купец самодовольно улыбался – знай, мол, наших!

Дальше пир продолжался своим чередом. Гости уже изрядно набрались, но пьяным никто не был – пить на Руси умели. Ко мне периодически подходили купцы, заверяя в дружеском расположении, одновременно предлагая посетить и их дома на предмет полечить домочадцев.

В разгар пира мужики решили выйти во двор, освежиться. Как всегда, во все времена, зашел разговор о лошадях, затем об оружии, кто стреляет лучше, кто более удачливый охотник. Разгорелся спор, позвали холопа, который принес пару пистолетов и у забора поставил мишень. Спорщики стреляли по очереди, но не попали, скорее всего, выпито было много. Все дружно стали говорить, что мишень для пистолетов далековато.

Черт меня дернул сказать, что попаду оба раза из двух пистолетов! Я сходил в свою комнату, принес оба пистолета. Пока ходил, круг зрителей увеличился, из дома, привлеченные голосами спорщиков и зрителей, подошли еще люди. Ну, назвался груздем – полезай в кузов. Я прицелился, задержал дыхание, выстрелил, немедля вытащил из-за пояса второй пистолет и выстрелил снова.

Холоп принес фанеру, и все дружно уставились на нее, потом – с изумлением – на меня, тогда уже я, слегка растолкав купцов, взглянул на мишень. Обе пробоины были почти в центре, на дюйм друг от друга. Неплохие результаты даже для трезвого, а пьяному, видно, сам Бог помогает.

Купцы попросили посмотреть оружие. Крутили-вертели, но, поскольку никто не заглянул в ствол, то ничего необычного не нашли и решили, что все дело в моем мастерстве стрельбы. Восхищенные, хлопали меня по плечам, предлагали пойти еще выпить, отметить отличную стрельбу. Потом все дружно отправились продолжать застолье.

Когда уже стемнело, появился оркестр: балалайки, гусли, рожки. Народ начал плясать, а поскольку я не большой любитель танцев под балалайку, то отправился спать.

Выспался под завязку, умылся, есть не хотелось. Пора было думать об обратной дороге.

– Юрий, а ты что же не выполняешь обещание? – На пороге комнаты стоял Алтуфий.

Я изумился:

– Какое обещание?

– Да ты вчера обещал при знакомстве с гостями полечить кое-кого. Вон у ворот уж часа два возок стоит, тебя дожидается!

Час от часу не легче! Раз обещал, придется выполнять. Собрался сам, собрал инструменты, поехал по купцам. Кучер сам знал, куда везти, – вероятно, ему Алтуфий сказал.

В каждом доме встречали с почетом, везде старались по русскому обычаю угостить вином: откажешься – обида, приходилось пить. К вечеру, уже сильно пьяный, я добрался до купеческого дома. Как прошел в свою комнату, помню смутно.

Проснувшись утром, увидел в углу комнаты кучу вещей – шуба меховая, вроде как бобровая, несколько меховых шапок, несколько кошелей с серебром. Я пошел к Алтуфию.

– Это что у меня в комнате, откуда взялось?

Алтуфий принялся громко хохотать, хлопая себя по ляжкам.

– Да ты и в самом деле ничего не помнишь? Слаб ты пить! Лекарь хороший, а вот пить слаб! Это же тебе за работу дали, товарищи мои, торговые люди, да благодарность передавали, спрашивали – когда в Москве будут, можно ли зайти к тебе, полечиться али кого из родни привезти?

– Можно, конечно, работа у меня такая.

– Хотел сразу по водочке с тобой поговорить. У нас хлебное вино в Нижнем тоже творят, да с твоей водкой не сравнишь. Давай сразу большую партию куплю, скажи только, когда приказчика прислать да почем штоф стоит?

Мы обговорили все условия сделки и ударили по рукам. Теперь надо было решать вопрос с обратной дорогой. Можно было договориться с купцами, везущими товар на своих кораблях в Москву, но с кучей денег не хотелось рисковать. Я обратился к Алтуфию.

– Да гости сколько хочешь! Ты еще не всех объехал, кто хотел полечиться, а когда скажешь, что домой пора, тем же путем назад доставлю. Я ведь обещал, и слов назад своих не беру.

– Да уже надо мне назад. Больные у меня там есть.

Алтуфий развел руками.

– Надо так надо. Когда обратно думаешь?

– Завтра с утра. Сегодня еще кое-кого объеду, обещал.

Сев в возок, снова поехал по купцам. Осматривал их самих, их жен, детей и ближнюю родню. К вечеру, усталый и выпивший, снова заявился домой. Я понимал, что каждый купец хочет быть хлебосольным хозяином, но так и спиться можно. С утра холопы быстро перетаскали в возок мое имущество; две сумки с монетами и сумку с инструментами я нес сам.

У возка попрощался с Алтуфием и его семейством, которое дружно вышло меня проводить. Когда я начал отъезжать, все дружно поклонились в пояс.

Жалко мне в этот миг стало Россию – таких людей в войны да революции с перестройками потеряли, соль и цвет земли русской! Трудолюбивые, хваткие, жадные до дела, но не дураки отдохнуть и выпить. Все умели, но всему свое время.

Обратно я добирался точно так же. Сменялись гребцы, оставалась лишь лодка да я со своим грузом. До Москвы добрались быстро, за два с половиной дня.

Когда я зашел в дом, Настя, развернув мои сумки, ахнула:

– Да ты из Франции меньше привез! Вот тебе и Нижний Новгород!

Я приказал истопить баньку, перекусил, помылся и завалился спать. Устаешь все-таки в дороге, да и погода была мерзкая: холодно и сыро, совсем не для путешествий. Дома отогревался и отсыпался два дня, затем объехал свои предприятия.

На водочном заводике уже вовсю кипела работа над заказом Алтуфия, надо было сделать за неделю три тысячи бутылок, по срокам вроде успевали. Через неделю прибыл приказчик от Алтуфия, водку к тому времени приготовили. Приказчик расплатился, рабочие начали грузить ящики на подводы. Со слов приказчика, купец будет в Москве через месяц, если водка хорошо будет продаваться, сделает еще заказ. Ну что же, оптом сбывать лучше – меньше головной боли.

А вообще-то стоит подумать о расширении водочного заводика, уже сейчас он работает почти на пределе возможностей, если большие заказы из Нижнего будут регулярными, нам придется ограничить в поставках Москву, а мне бы этого не хотелось. Я поговорил со своим управляющим, спросил, что надо для расширения производства. Помещений хватало, требовалось оборудование и бутылки.

Глава 3

Вот и выпал первый снег. На улице стало светло и чисто – так, что от света резало глаза. Изо рта при дыхании вырывался пар, под ногами похрустывал ледок. Наступила зима. В это время стихали войны, снижалась торговая и деловая активность. На телеге уже не проедешь, на санях еще рано – снега мало, а под снегом земля еще не промерзла. Вот в такую пору, когда бы только на теплой печи лежать, к моим воротам подъехал, проваливаясь в снег и грязь, экипаж, запряженный четверкой лоснящихся лошадей в дорогих попонах. Из кареты, пыхтя и отдуваясь, вылез толстый вельможа. Покрой камзола выдавал иноземца, на плечи была накинута соболья шуба – это уж московская погода заставила. Вельможа важно прошествовал к дому, холоп проводил его ко мне в комнату, помог снять шубу. Посетитель расшаркался, уселся в предложенное кресло и на ломаном русском языке начал разговор:

– Я имею честь представлять короля Англии, Шотландии и Ирландии Якова. По слухам, доносящимся до наших ушей от послов, а также от французского двора, вы, Юрий Кожин, очень искусный лекарь. Король Яков вот уже около полугода болен, его осматривали лучшие медики Англии, Испании и Франции, но назначенное лечение не помогает. Король специально прислал меня в Московию за вами.

Да, была охота в такую погоду ехать в Англию… Ближний свет!

Вельможа терпеливо ожидал ответа, на его лице не отражалось никаких эмоций. Я решил отказаться – деньги после посещения Нижнего Новгорода у меня были, а поездка в Англию – это ведь не на один месяц.

– Вы знаете, я сейчас занят, у меня много больных, бросить которых я не могу.

– Да это же король! Это не простой смертный, он не может ждать!

– Его лечат лучшие английские врачи, – возразил я, – а я тоже не Господь Бог!

Вельможа помрачнел лицом.

– На Балтике нас ждет специально посланный военный корабль. Я просто не могу вернуться один, без лекаря! Меня ждут крупные неприятности.

– Хорошо. Сколько заплатит король за лечение?

– Я думаю, что пятьдесят золотых – это серьезная сумма…

– Пятьдесят? Да ваш король скупердяй! Король французский Людовик за лечение сына заплатил вдвое больше. За лечение короля я прошу двести, и не меньше, причем половину сразу, авансом.

Вельможа задумался.

– Я должен посовещаться с послом, – сухо сказал он и с тем и отбыл.

Они что, думают, что если он король английский, я задаром должен тащиться за тридевять земель через неспокойное в это время года Балтийское море, отрываясь от семьи на пару месяцев? Да нижегородский купец Алтуфий больше дал, а не король, однако! Жадноваты короли – сделал я вывод.

Прошло два дня, на третий у ворот появился знакомый экипаж. Из него, сопровождаемый слугой, вышел английский вельможа и проследовал в дом. Поздоровавшись и усевшись, вельможа важно кивнул слуге, тот сделал шаг от двери, вытащил кожаный мешочек и положил на стол. Зазвенели монеты.

– Попрошу пересчитать в моем присутствии и написать расписку.

Я пересчитал и написал расписку. Вельможа перечитал ее и спрятал за обшлаг рукава.

– Когда вы будете готовы к выезду?

– Завтра с утра жду вас.

– Хорошо!

Собрал инструменты, дорожное платье, поговорил с Анастасией и дал распоряжение Сидору, который оставался за главного в мое отсутствие.

Честно говоря, ехать не очень хотелось: томила какая-то неясная тревога. Ночь прошла беспокойно, с бурными ласками Анастасии, как всегда перед моими долгими отлучками.

Утром подъехал возок, уже не на колесах, а на полозьях. Я, провожаемый домочадцами‚ вышел, Сидор нес сумку с инструментами и баул с вещами. Попрощавшись, сел в крытый возок, поехали.

Дорога на санях была более комфортабельной, чем на колесах, но вельможа всю дорогу ехал и стонал, ругаясь по-английски, видно проклиная всю Россию с ее дорогами, морозами и снегом. До Ревеля добирались долго, дней десять, за это время вельможа со своим нытьем мне ужасно надоел: дорога и еда в придорожных трактирах его не устраивали, он мечтал быстрее добраться до цивилизованной Англии. Однако вот и Ревель, порт, английский военный корабль – бриг, если я не путаю.

Когда мы с вельможей по трапу поднялись на борт, команда построилась, а капитан‚ вытащив шпагу, салютовал нам, из чего я сделал вывод, что вельможа чинов не маленьких. Нас развели по каютам‚ и судно тут же устремилось в путь.

Почти все время штормило, туманы часто окутывали горизонт‚ и матросы до изнеможения скалывали образующийся на палубе и многочисленных веревках лед. Через неделю пути впереди показалась земля, команда забегала шустрее, приводя потрепанный переходом корабль в пристойное состояние. Я же почти все время просидел в каюте, на палубе ветрено, холодно, на нижние палубы меня вежливо, но твердо не пустили, видимо, опасались, что я могу высмотреть какой-либо военный секрет.

Сбросив основные паруса, на одном лишь носовом корабль медленно входил в устье Темзы. В приветственном салюте громыхнули пушки корабля и береговых батарей с крепости. Мы пришвартовались, подогнали карету‚ и я с вельможей отправились в королевский замок. На улице был туман, но я во все глаза рассматривал окрестности. Вот и Биг Бен, его я узнал сразу.

Мы въехали во дворец и почти сразу же прошли в покои короля. Камердинер доложил о нас, и двери спальни открылись. Вельможа церемонно поклонился, сделал несколько шагов и поклонился снова. Я повторил его движения – со своим уставом в чужой монастырь не ходят. В огромной спальне на кровати под балдахином возлежал мой пациент – мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, бледное лицо с усиками, синеватые мешки под глазами. Король о чем-то заговорил с сопровождавшим меня вельможей. Отдельные слова я мог понять, все-таки учил язык в школе и институте, но смысл всей речи от меня ускользал. Появился переводчик, сказал, что мне дозволяется говорить с королем, но это великая честь и я должен быть краток. Расспросив короля Якова о жалобах, я попросил раздеться и осмотрел его. Диагноз был ясен: аденома простаты, надо оперировать. Вот почему английские врачи не смогли помочь: травы в данном случае не помогут, в лучшем случае несколько облегчат состояние. Все это я попросил точнее и подробнее перевести королю. Тот со вниманием выслушал, задал кучу вопросов – сложно ли это, больно ли, какие у меня гарантии и так далее. Я отвечал как можно правдивее – операция тяжелая, шанс на выздоровление есть, гарантий дать никаких не могу‚ я не Господь Бог. Монарх надолго задумался, как всякому человеку ему не хотелось ложиться под нож‚ и он старался поторговаться:

– Говорят, ты искусный лекарь, надо обойтись без операции, я еще не слишком стар.

Со всем возможным почтением я постарался объяснить, что без операции не обойтись, с каждым месяцем состояние будет ухудшаться и в дальнейшем даже операция может не помочь. Король взял время на раздумье, меня отвели в отведенную мне комнату и покормили. Обед‚ прямо скажем‚ не королевский – жареный цыпленок, тушеные овощи и кислое красное вино. Ладно, пока король будет думать, лягу спать.

Ночью ко мне прибежал взволнованный слуга, что-то говоря по-английски. Я и без переводчика понял, что не ужинать зовут, взял инструменты и пошел за слугой. Король в ночной рубашке и колпаке стоял над горшком, тщетно пытаясь помочиться. Спальню оглашали стоны и крики. Слабый, однако, народец эти английские короли. Я бужом вывел мочу, король сразу успокоился и улегся спать, потоптавшись, я пошел в свою комнату и последовал его примеру.

Утром меня не тревожили, я всласть выспался на хорошей перине. Встав, умылся, сходил в туалет. Слуги, видя, что я уже проснулся‚ принесли овсяную кашу с изюмом и вино, от которого у меня еще вчера была изжога. Черт побери, кормежка у французов мне понравилась значительно больше, про вино я вообще промолчу! Интересно, а что пьют англичане? И вдруг в памяти мелькнуло – эль! Вот что надо попросить у слуг, а не это вино. Но до эля дело не дошло, проснувшись, король потребовал лекаря. Дозрел, видно, за ночь. Переводчик монотонно бубнил:

– Его величество обдумало ваше предложение и изволяет высочайшее согласие, но обязательно присутствие английского хирурга.

Я не возражал, и операцию решили провести на следующий день. В этот же день я отлеживался в постели, к спиртному не притрагивался, мысленно проигрывая ход операции. С утра заявился приятного вида старичок в мантии, переводчик представил его как королевского хирурга Патрика. Через переводчика я попытался выяснить уровень подготовки англичанина – делал ли он подобные операции, оказалось – нет, но рад будет посмотреть. Лучше бы помощь оказал, чем учиться, да еще на короле. Но выбирать не приходилось. Я вкратце пересказал ход операции, мы пришли в медицинскую комнату, оказывается‚ во дворце была такая – с примитивным операционным столом, скудным набором инструментов. Под руки привели короля, мы вдвоем с Патриком уложили его на стол, я напоил августейшего настойкой опия, вместе с англичанином вымыли руки. Все свои действия я пояснял подробно, пока возражений или вопросов не было. Обработав живот высокопоставленного пациента спиртом, приступили к операции. Патрик внимательно смотрел, причем даже оказывал маленькую помощь, промокая кровь салфетками или держа крючки для расширения раны. Послойно разрезав кожу, мышцы, стенки мочевого пузыря, я добрался до простаты. Этот доступ к аденоме называется в медицине чрезпузырным. Вылущил узел простаты, все аккуратно зашил. На операцию ушло около полутора часов, закончилось все благополучно. Король постанывал, но пульс и дыхание были удовлетворительными. Наложили повязку‚ и по знаку Патрика четверо дюжих гвардейцев‚ осторожно переложив короля на ковер, унесли в королевскую опочивальню. Мы с Патриком вымыли руки, затем он набил трубку табаком и предложил мне. Давненько я не курил, даже запаха табака давно не ощущал. На Руси табак еще не был распространен, церковь относилась к курению резко отрицательно, предавая анафеме.

Усевшись, мы закурили по трубочке. Табак оказался хорош – легкий, ароматный, с привкусом то ли дуба, то ли еще какого-то дерева. Сделав затяжку, я удивился, затем одобрил:

– Very good!

Эти слова даже при моем скудном словарном запасе я знал. Лицо Патрика расплылось в самодовольной улыбке:

– Вест-Индия! – Он поднял указательный палец.

Я очень давно не курил, с непривычки слегка закружилась голова. Патрик достал бутылку, разлил спиртное по рюмкам. Мы выпили – это оказалось отменное виски. Я одобрительно поднял большой палец. Патрик захохотал и хлопнул меня по плечу. Затем через переводчика я ответил на его многочисленные вопросы: и чем протирал живот‚ и как вылущивал узел. Разговор продолжался долго, часа два; когда я попытался сообщить, что не помешает проведать пациента, Патрик удивился:

– А зачем? У его постели будут бессменно дежурить два врача, при ухудшении состояния вас немедленно известят, единственная просьба – не уходить из дворца, дабы вас можно было быстро найти. Такие руки, как у вас‚ – Патрик завистливо покосился на мои руки‚ – надо беречь, они стоят значительно дороже золота.

Он не предполагал, что в далекой Московии могут быть хирурги такого уровня. И как член Британского общества хирургов, просит разрешения подробно описать ход операции на собрании. Я великодушно разрешил‚ чувствуя усталость, причем больше сказывалось нервное напряжение: все-таки король, владыка половины мира (если считать колонии), так что любая ошибка могла мне дорого обойтись.

Утром, не надеясь на английских коллег‚ пошел взглянуть на пациента. Король постанывал, капризничая‚ но на то он и монарх; повязка была почти сухой. Я пощупал лоб, все-таки небольшая температура имелась. Дав некоторые указания двум врачам в зеленых камзолах и потребовав себе переводчика, я отправился побродить по дворцу: не каждый же день приходится бывать в гостях у английского короля. К тому же дворец французского короля Людовика мне так и не удалось осмотреть. Меня проводили в картинную галерею, где были портреты всех родственников короля, осмотрел доспехи и оружие, причем кое-что смог надеть на себя – так, ради интереса. Затем отправился обедать. Меня обслужили быстро, вежливо, но как-то безразлично. У всех слуг каменные, ничего не выражающие лица. То ли вышколены во дворце, то ли все англичане такие.

Уныло прошла неделя, король начал вставать, легко самостоятельно мочиться. По-моему, он обо мне и не вспоминал. Дня через три совместно с Патриком в присутствии переводчика я осмотрел короля Якова, признал его состояние удовлетворительным, в моих услугах он больше не нуждался. Патрик был со мной согласен. Я напомнил королю, что хорошо бы со мной рассчитаться‚ и попрощался. Часа через два в мою комнату вошел королевский казначей, скривясь, отсчитал золотые и попросил расписку, которую я незамедлительно ему выдал. Да, порядок в Англии был, это не французский двор, уж я-то мог сравнить. Следом после ухода казначея вошел вельможа, что сопровождал меня по пути в Англию, объяснил, что во дворе ждет экипаж, который отвезет меня в порт; корабль готов, капитан предупрежден‚ и меня доставят в любой порт на побережье Балтики. Мы раскланялись, я собрал свои немудреные пожитки и сумку с инструментами и вышел. Сопровожденный слугой, который нес сумки, сел в экипаж и направился в порт, по дороге снова разглядывал улицы, дома, мосты; тумана в этот день не было.

У пристани стоял прежний бриг, вахтенный матрос позвал дежурного офицера, тот узнал меня‚ и я поднялся на борт. Меня поместили в ту же каюту, бриг поднял паруса и вышел в море. Ветер был небольшой и ход был невелик. Но постепенно земля скрывалась из виду. Я стоял на палубе, наблюдая, как матросы четко и быстро выполняют команды.

Вдали показались паруса трех кораблей, они шли встречным курсом, быстро сближаясь. Капитан со старшим офицером долго смотрели в подзорные трубы, взволнованно переговариваясь. Засвистела боцманская дудка, матросы резво забегали, заскрипели люки орудийных портов. Похоже, корабли были неприятельские. Я подошел к старшему офицеру и указал рукой на корабли, он коротко бросил:

– Испания!

Вот дела, не хватало встрять в морской бой! Тем более что противостояние одного корабля трем неприятельским навевало нехорошие предчувствия. Я просто стоял и глазел, как испанцы обходят нас слева и справа. Слева по ходу надвигались два судна, по размеру вроде нашего – кажется‚ каравеллы, а справа тяжеловесной тушей подходил огромный галеон. Порты всех орудий открыты, было уже видно, как на палубе суетятся матросы. Если сейчас грохнут, нам капут! С галеона засемафорили флажками, на английском бриге спустили паруса‚ и мы остановились. Вокруг капитана собрались офицеры, матросы с боцманом стояли у мачт, все ждали дальнейшего развития событий. От галеона отвалила шлюпка, стала приближаться к нам. Сам галеон – здоровенное судно с тремя рядами орудийных портов по борту – находился не более чем в кабельтове. Было видно, как испанский капитан стоит на корме и наблюдает за нами в подзорную трубу.

Шлюпка подошла, с брига сбросили веревочный трап‚ и испанцы полезли на корабль. Первым на палубу поднялся молодой испанский офицер в расшитом золотом синем мундире, за ним посыпались матросы, вооруженные короткими абордажными саблями, но сопротивляться никто и не думал. Офицер подошел к англичанам, протянул руку‚ и капитан отдал ему свою шпагу. Испанец повернулся к галеону и помахал шпагой в ножнах. Как я понял, мы попали в плен. Мои нехорошие предчувствия, еще там, в Москве, меня не обманули. Похоже‚ и деньги плакали‚ и сам теперь в испанском плену окажусь. И дернуло же меня связаться с англичанами!

От галеона отвалила еще одна шлюпка, на палубу взобралась новая партия испанцев. Офицеров разоружили, отвели в кормовую каюту; меня, после непродолжительного диалога капитана и испанского офицера‚ поместили к ним же. Матросов заперли в трюме. И у трюма, и у кают с офицерами поставили вооруженных часовых. По судну чувствовалось, что оно делает поворот; испанцы подняли паруса – и в окружении трех испанских судов английский бриг направился на юг, в Испанию.

Английские офицеры вели себя спокойно, достали из шкафчика виски или бренди, уселись на пол и, неспешно переговариваясь‚ занялись поглощением алкоголя. Было такое ощущение, что они не больно-то переживали по поводу плена. Для военного любой страны это позор, сдача вместе с судном без боя – позор вдвойне. Конечно, война в Европе идет давно и воюющие страны от нее подустали, но не до такой же степени! Может быть, выдержка у англичан отменная? Скорее всего после окончания военных действий их обменяют на испанских пленных или выкупит английская казна. Я же сам по себе, обо мне английский король беспокоиться не станет. Может, по прибытии на место требовать интернирования? Россия сейчас ни с одной страной Европы не воюет, а с Испанией не воевала никогда, капитан судна должен подтвердить, что меня доставили из России и везли обратно, ни в каких военных действиях я участия не принимал. Другой вопрос – поверят ли пленному англичанину испанцы, а если и поверят, захотят ли отпустить? О жестокости испанцев разговоров было полно, слухи докатывались и до России. Могут посадить гребцом на галеры, век тогда не освободишься, тем более ростом и силой я не обижен.

За размышлениями я не заметил, как наступили сумерки. Изредка, небольшими группами нас выводили в туалет, дали питьевой воды. Офицеры улеглись в каюте на пол и дружно захрапели. Ко мне же сон не шел, я крутился на жестких досках пола и строил планы своего освобождения. Ничего разумного в голову не приходило – ну не бросаться же с корабля в открытое море! С тем под утро и уснул.

Нас в каюте никто не беспокоил, только в полдень принесли питьевой воды и сухарей. К вечеру по палубе раздался топот ног матросов, захлопали опускаемые паруса. Один из офицеров стоял у кормового окна, сказал, что узнает эти берега – мы приближаемся к Картахене, одному из портов Испании. Мимо проплыли обросшие мхом валуны портовой крепости, из амбразур торчали внушительные чугунные стволы крепостных пушек. Корабль мягко стукнулся о причал, пришвартовались.

Часа через два открылась дверь‚ и нас поодиночке стали выводить из каюты. Стоящие у входа матросы накидывали веревочные петли на шею, связывали руки. Мы образовали цепочку связанных между собой людей. Спереди и сзади встали матросы из охранения, на плече у каждого висел мушкет, в руке – обнаженная абордажная сабля. По трапу нас согнали на причал, где уже находились связанные матросы‚ и погнали в город. Среди матросов и офицеров раздавались возгласы «Картахена»: видно, кто-то из них ранее посещал этот порт и город, но мало кто тогда знал, что придется вернуться в ином качестве.

Мы поднимались в гору; не доходя до города, свернули на боковую дорогу‚ через километр уткнулись в ворота крепости. Команда судна была слишком велика, чтобы поместить ее в городскую тюрьму‚ и нас решили заточить в крепости. Ворота со скрипом распахнулись, нас провели по территории. Пока мы медленно переставляли ноги, я старался рассмотреть‚ где что находится: вдали крепостная стена с пушками, почти в центре – трехэтажное каменное здание‚ вероятно, здесь располагаются комендант крепости и различные службы. У небольшого домика толпятся солдаты, в руках у них миски с похлебкой – тоже понятно, что кухня. Крепость была окружена только тремя стенами, с четвертой стороны – гора с довольно крутыми склонами. В горе – небольшая дверь под охраной часового. Надо запомнить на всякий случай – скорее всего склад, вот только какой‚ артиллерийский или продовольственный? Больше толком ничего рассмотреть не удалось.

Нас затолкали в подвал, предварительно сняв веревки, да и зачем они были нужны? Под самым потолком находились маленькие оконца с толстыми решетками, единственную железную дверь остались снаружи охранять двое часовых. Причем наша импровизированная тюрьма внутри крепости, где полно солдат, шансов сбежать отсюда тоже нет, оставалось ждать удобного случая. В подвале было прохладно и сыро, на полу валялась слежавшаяся солома, в углу пищали крысы, с потолка капало. С непривычки заснуть здесь было тяжело, но сморенный усталостью, я нашел себе местечко, лег и погрузился в глубокий сон.

Утром вызвали капитана и принесли воды с сухарями. Во время дележки сухарей я заметил у некоторых матросов ножи. Нас не обыскали на судне, крепостные вояки понадеялись на моряков: не видно в руках сабель и шпаг, а на плечах – мушкетов, да и ладно. Вернулся капитан; переговорив с офицерами‚ подошел ко мне. Насколько я смог понять‚ из всей команды заинтересовались мной. Как бы интерес этот не вышел боком, испанцы – большие любители жестоких пыток. Не успел я обдумать слова капитана, как пришли за мной, определили безошибочно, ведь я единственный был в гражданской одежде, офицеры и матросы английского брига носили форму.

Меня повели в трехэтажное здание в центре крепости. Я как можно незаметнее попытался передвинуть оставшийся у меня пистолет подальше, чтобы он был хорошо прикрыт полой камзола. В большой комнате на первом этаже за столом сидели два синьора. Один был уже стар и сед, но строен и подвижен, в расшитом золотом камзоле и широкополой шляпе, второй – значительно моложе и упитанней, тоже в военной форме. Испанцы начали разговор на английском, но я поспешно сказал: «Ноу» и развел руками; продолжили на испанском, немецком, но я лишь разводил руками и повторял: «Русо, Московия». Наконец седой сделал знак‚ и меня снова увели в подвал.

До вечера меня никто не беспокоил, но уже утром снова препроводили в комендатуру. Все те же лица, но прибавился еще один мужчина, неподвижно сидящий в углу на стуле. Одет был скромно, если не сказать бедно, причем в гражданскую одежду. «Переводчика отыскали», – догадался я. И точно, испанец спросил, кто я такой и как попал на английский военный корабль, переводчик говорил с акцентом, но понять его было можно. Я объяснил, что я лекарь из Московии, звать меня Юрий Кожин, по приглашению английского короля был в Англии, чтобы лечить короля Якова. После того, как переводчик перевел, седой расхохотался.

– Неужели в Англии перевелись хорошие врачи, что из далекой Московии, где люди ходят в шкурах зверей, надо было приглашать лекаря? Чем ты можешь подтвердить свои слова?

Я‚ недолго думая‚ сообщил:

– На английском корабле в сумке мои медицинские инструменты и награда за лечение – сто золотых монет. Пусть ваши люди проверят.

При упоминании о золотых монетах глаза обоих испанцев жадно блеснули. Больше меня ни о чем не спрашивали и снова отправили в подвал. Я старался идти медленно, чтобы хоть немного подышать свежим воздухом; в подвале воздух был влажным, спертым, вонючим из-за скученности и отсутствия туалета.

На следующий день меня снова повели к коменданту. На этот раз, кроме троих уже известных мне лиц присутствовал еще один, судя по подобострастному поведению испанских офицеров – довольно важная шишка. На его лице застыла гримаса презрения к окружающему миру, глазки злобно посверкивали. На столе лежала моя сумка с медицинскими инструментами, было видно, что в ней копались.

– Мы проверили твои слова, московит, в сумке действительно лекарские инструменты, но сумку ты мог взять с собой для того, чтобы укрыть тайные дела, признавайся!

– Мне не в чем признаваться, я только лечил короля!

– Мы подозреваем, что ты являешься тайным посланником московитского царя Михаила, посещал Англию, чтобы сговориться о союзе Московии и Англии в совместной войне против Испании.

– Нет, я не тайный посланник, все что я умею, это лечить, причем очень хорошо, если вы можете проверить, то я лечил сына французского короля Людовика.

Испанцы переглянулись.

– Проверка займет слишком много времени, за лекарем не будут посылать военный корабль во время войны, здесь кроется какая-то тайна. Скажи, зачем ты был в Англии, какие грамоты передал королю Якову, или послание было только на словах? О чем сговариваются московитский царь Михаил и английский король?

Я лишь пожал плечами в ответ. Такого развития события я не предполагал, могли бы спросить о состоянии здоровья короля или задать еще какие-либо вопросы, но заподозрить во мне лазутчика?..

Хотя и в самом деле некоторые основания для подозрений были. Почему за гражданским лицом отправили военный корабль в далекую страну, когда корабли нужны на войне? Стало быть‚ лицо надо доставить в целости, пушки хранят секреты лучше, чем сундуки. Опять же при мне было значительное количество золотых монет. Поди угадай за что – за лекарскую ли работу или на подкуп нужных лиц? Определенно, испанцы имеют основания для подозрений.

Испанцы посовещались, незнакомый мне тип со зловещей улыбкой пообещал завтра привести палача, ведь «испанские сапоги» разговорят любого. Меня снова увели в подвал. Похоже, завтра за меня возьмутся всерьез, что им и в самом деле стоит пригласить для неразговорчивого московита палача? Сказать я все равно ничего не смогу, так как не знаю, о чем речь, испанцы это воспримут как упорство и стойкость и будут пытать еще сильнее. В конце концов за несколько дней сделают из меня калеку. Видно, настал момент для решительных действий.

Я подошел к одному из матросов, знаками показал, что хочу его нож, тот достал клинок из ножен, повертел его передо мной и потер большим пальцем об указательный. Жест‚ понятный всем. Я снял с пальца золотое кольцо и протянул его, взамен получил нож с ножнами и сунул его за пояс. Теперь у меня был пистолет с одним зарядом и нож. Лучше умереть, чем попасть в руки палача!

Ночь прошла беспокойно, я мысленно проигрывал различные варианты, но все они были утопическими. Уж воевать испанцы умели‚ и я не думаю, что в крепости солдаты были неумехи. Ладно, ввяжемся в бой, а там будет видно. Как говорится, «бог не выдаст, свинья не съест».

Утром я проснулся бодрым, несмотря на то, что спал мало, тело было готово к схватке‚ адреналин – в крови. Как и оказалось, меня снова повели на допрос. Я старался идти медленно, исподтишка оглядывая крепость. До ворот далековато, но от горы в сторону стен и ворот был уклон, для моего плана то, что надо.

На этот раз рядом с переводчиком я увидел палача – одноглазый, с повязкой на пустой глазнице, со шрамом через всю щеку, в кожаном переднике, он только своим видом наводил страх. Сопровождающий меня солдат вышел. Вся троица сидела за столом, развалясь в креслах. Я решил использовать фактор неожиданности – выхватил пистолет и выстрелил в главного, что сидел с надменным лицом и обещал вчера пытать. От неожиданности все оцепенели, я выхватил нож и метнул его в коменданта. Нож попал очень удачно, я боялся, поскольку давно не тренировался, что он ударит ручкой или плашмя. Но нож вошел хорошо, чуть выше левой ключицы, в шею, почти по самую рукоять. Не давая опомниться, я подскочил к оседающему в кресле коменданту, выхватил из ножен его шпагу и резанул по горлу второго офицера. Захрипев, он повалился лицом на стол. В это время приоткрылась дверь, и зашел солдат; с недоумением он уставился на побоище. Не давая ему времени вытащить саблю или снять с плеча мушкет, я перепрыгнул через стол и всадил шпагу ему в живот. Резко побледнев, он упал на пол. Но я недооценил палача. Пока я занимался офицерами, он схватил какие-то железные щипцы и ударил меня. Краем глаза я успел заметить какой-то предмет, летящий мне в голову‚ и успел отклониться. Чудом железяка пролетела мимо головы и больно ударила по плечу. Второй раз атаковать меня у него не получилось: я ударил шпагой его в шею, провернув для верности. Единственный его глаз, до того пылавший злобой, помутнел, подернулся пеленой; палач упал, засучив ногами.

Бледный переводчик, не ожидавший такого поворота событий, вжался в угол. Он трясся от страха, глаза от ужаса вылезли из орбит. От греха подальше я связал его и заткнул кляпом рот. Затем раздел убитого солдата, кое-как натянул на себя его форму. Если камзол еще налез, то штаны трещали по швам, сапоги оставил свои. На голову водрузил форменную шляпу, опоясался солдатским поясом, на котором висели подсумки с порохом и пулями, подвесил к поясу солдатскую саблю в ножнах, она для меня была привычнее шпаги, взял в руки мушкет и выглянул в окно. В крепости пока было все спокойно. Поскольку звук пистолетного выстрела приглушили толстенные стены, тревоги в стане противника не наблюдалось.

Я колебался: попытаться освободить матросов с английского брига или выбираться самому? Были бы русские, я бы не сомневался, но ведь может получиться, что я прорвусь с боем ко входу в подвал, и без шума эта затея не обойдется, поднимется тревога, а команда брига может и не поддержать меня, по-моему, они уж очень легко сдались испанцам. Не получится ли так, что я останусь один на один с разъяренными испанцами? Это как сесть голой задницей в развороченный улей диких пчел. Нет, рисковать попусту не стоит, я не настолько уверен в патриотизме англичан. Еще был вариант – сразу идти к воротам, но пропуска у меня нет, пароля не знаю, солдатам незнакомо мое лицо, а наверняка в крепости они неплохо знают друг друга. Тоже неудачный вариант. Оставался еще один, к которому я склонялся, еще лежа ночью в подвале.

Я снова выглянул в окно: вдали, на плацу, маршировали солдаты, у кухни толкались несколько испанцев. Мой план касался входа в пещеру, где стоял часовой. Если это артиллерийские погреба, возможно, все сложится, как задумано, если же это вещевой или провиантский склад – я пропал.

Я вышел из комендатуры и спокойным шагом направился к двери в пещеру. Пока на меня никто не обращал внимания – ну идет себе солдат по крепости, что здесь необычного? Сердце мое колотилось, казалось, на меня обращены все взгляды, хотелось припустить бегом и приходилось сдерживать себя, раскрываться раньше времени не стоило. Я подходил к часовому ближе и ближе, наконец, когда нас разделяло метров двадцать, он забеспокоился, лица из-за низко надвинутой шляпы он разглядеть не мог, но что-то ему не понравилось – мундир ли сидел не так, или еще что-либо его встревожило, но он рявкнул что-то по-испански и снял с плеча мушкет. Я продолжал идти прежним шагом. Часовой приложил к плечу мушкет, но я был настороже и, когда грянул выстрел, упал на землю. Пуля просвистела высоко надо мной. Зато я не промахнулся: из положения лежа в стоящего человека с двадцати шагов попадет даже начинающий стрелок. Я в несколько прыжков подскочил к двери и прикладом мушкета стал сбивать замок.

Выстрел и удары мушкета привлекли внимание. От марширующих на плацу солдат отделился сержант – или кто у них там в испанской армии главный среди рядового состава – и быстрым шагом направился ко мне. Вероятно, издали он принял нашу перестрелку за пьяную разборку двух солдат. Проклятый замок не поддавался, я засунул ствол мушкета за дужку и, действуя им, как рычагом, сломал наконец замок и распахнул дверь. В лицо дохнуло прохладой и – мне на радость – пушечной смазкой. Артиллерийский склад! Сержант что-то кричал, вынимая на бегу из ножен шпагу. Ага, дождались! Я бросил мушкет с погнутым от моего усердия стволом, подобрал мушкет убитого часового, заскочил в пещеру и задвинул засов. Дверь была внушительной, толщиной сантиметров пять, дубовая и обита бронзовыми полосами. Какое-то время у меня оставалось, такую дверь сломать непросто. В пещеру откуда-то сверху, через узкое отверстие проникал скудный свет, царил полумрак, ну конечно, испанцы должны были позаботиться о естественном освещении, не со свечками же им ходить среди бочек с порохом! Я подождал, пока глаза привыкли к полумраку, и, когда стал различать окружающие меня предметы, двинулся по пещере. Она имела несколько ответвлений, правда были они короткими, метров по пятьдесят. Я беспокоился, нет ли второго входа, иначе мне придется туго. Но галереи были плотно заставлены бочками с порохом, в пирамидах стояли мушкеты, в другой галерее хранилось холодное оружие – шпаги, сабли, боевые топоры, алебарды.

За полчаса я успел обойти все помещения. Устроено все было солидно, такая пещера – самое лучшее укрытие для любого склада: ни стены не разобрать‚ ни подкоп не сделать, да и крыша никогда не протечет. Жаль только, что на этом складе не было продовольствия, есть и пить хотелось сильно, пустой желудок бурчал.

И вот со стороны двери раздались крики и удары, затем грянуло несколько выстрелов. Полетели щепки, появилось несколько пробоин. Однако раздался сердитый голос сержанта – наверное, до него дошло, что стрелять в пороховой погреб чревато взрывом. Я не спеша зарядил трофейный и несколько мушкетов со склада, выбрал со стеллажа хороший нож толедской стали отличной выделки в кожаных ножнах и сунул его за пояс. Снял с себя мундир испанского солдата, оставшись в гражданской одежде. Осторожно подкрался к двери и заглянул в одно из пулевых отверстий. У двери находилось несколько испанских солдат. С десяток солдат вместе с сержантом стояли у комендатуры и яростно спорили, размахивая руками. Ага, ну это понятно, похоже, офицеров в крепости не осталось и решения теперь придется принимать сержанту.

За дверью послышались шаги, я заглянул в дырку – перед дверью стояли сержант и переводчик. Этот уже рассказал страшилки про меня, теперь испанцы знают, кто их противник.

– Выходи добровольно, мы тебя не тронем, пусть судит королевский суд!

– И что, ваш суд меня отпустит?

– Это не наше дело, все равно долго не усидишь, там нечего есть!

– А мне здесь нравится больше, чем в вашем вонючем подвале.

В ответ раздались ругательства, переводчик не переводил, но было понятно и так.

Часа через два у двери послышался шум, я приготовил несколько мушкетов, взвел курки и положил на ящик возле себя. Раздался стук топоров: испанцы пытались прорубить двери. Я схватил мушкет, выпалил в дверь, отбросил его и схватил второй, выстрелил, снова отбросил и схватил третий, пальнул еще раз. За дверью застонали, наверняка я кого-то ранил. Стук топоров прекратился, к двери теперь боялись подходить близко.

Я не спеша перезарядил мушкеты, положил их на ящик и пошел обследовать галереи пещеры более обстоятельно. Глаза уже привыкли к полумраку‚ так что детали я различал более отчетливо. Нашел несколько небольших бочонков с порохом, килограммов по двадцать каждый, остальные были значительно больше – килограммов по пятьдесят-шестьдесят и ворочать их было тяжело. Нашел и некое подобие бикфордова шнура – «кишка» из ткани, набитая крупнозернистым порохом. Я отрезал кусок в десять сантиметров, отошел от пороха подальше и поджег. Пока огонь горел, я считал, успел досчитать до пяти, пока кусок не сгорел. Теперь приблизительно я знал, какой длины шнур мне нужен. В дне всех бочонков проковырял ножом дырки, отрезал огнепроводный шнур и закрепил его на дне бочек. Итак‚ шесть просто замечательных бомбочек! Пора браться за большую бочку. Я подкатил ее к остальным, провертел дырку и воткнул небольшой фитиль, рассчитанный секунд на пять-семь. Подобрал на полке пару пистолетов и, прочистил, зарядил, сунул себе за пояс, перезаряжать их потом будет некогда, придется бросить. Взял с полки незаряженный пистолет, коих здесь еще лежало много, и пощелкал курком, попробовал еще несколько и выбрал тот, который давал хороший сноп искр. Будет у меня вместо зажигалки.

Я тихонько подкрался к двери и приник глазом к отверстию от пули. Метрах в десяти стояли трое вооруженных солдат, все остальные толкались у кухни. Правильно, зачем всей толпой охранять одного московита, который к тому же и заперся! Надоест сидеть впроголодь – сам выйдет. Я решил подождать, пока наступят ранние сумерки. Солдаты наверняка хорошо знают окрестности, а мне ночью будет проще спрятаться.

Прошло часов пять-шесть, часов у меня с собой не было, они остались с вещами на бриге. Мне было чем заняться, прощаться так прощаться, я придумал еще один подарок испанцам, на этот раз большой. Ишь, попытать меня решили, будете долго помнить русского пленника! Собрал в центре, на небольшой площадке, куда сходились все галереи‚ несколько больших бочек пороха, к каждой пристроил по длинному куску огнепроводного шнура и связал их в центре в единый пучок, чтобы можно было поджечь все одновременно. Начало смеркаться, тени сначала стали длинными, затем стали расплываться и исчезли. Пора! Я собрался с духом, заглянул еще раз в пулевые дырки в двери. Неподалеку стояли два солдата, остальные бродили по крепости, кто-то пил вино из бутылок, кто играл в кости, собравшись в кружок. Все расслаблены, не у всех имеется оружие.

Я поджег большие бочки в центре, подбежал к маленьким у входа, поджег и их, резко распахнул дверь и выстрелил из обоих пистолетов в часовых. Один за другим я выкатывал маленькие бочонки с горевшими фитилями и толкал их от пещеры. Поскольку уклон был от горы в сторону стен крепости, все шесть бочонков дружно раскатились по внутреннему двору. Сначала никто ничего не понял, но вот солдаты узрели дымящиеся фитили в знакомых пороховых бочонках и в панике бросились врассыпную. Солдаты сталкивались друг с другом, кричали и указывали на катящиеся бочонки. Прямо броуновское движение! Причем бочонки наталкивались на камешки, их траектория постоянно и непредсказуемо менялась. И вдруг, неожиданно даже для меня грохнул первый взрыв, взметнулось пламя, полетели куски земли, камней, части человеческих тел, облако дыма затянуло место взрыва, не давая мне вдоволь полюбоваться на творение своих рук. Второй взрыв, третий! Паника наступила просто мировая! Один из бочонков ударился в стену комендатуры и, пошипев шнуром, взорвался, снеся при этом половину дома. Еще один докатился до стены и взорвался там, изрядно повредив стену и сбросив вниз одно из орудий. Последний грохнул почти на плацу, разметав несколько солдат.

Пора, время поджимало, я буквально спиной чувствовал, как горят фитили в центре галереи. Подтолкнув большую бочку к выходу, я зажег фитиль и стал толкать бочку в сторону ворот. Катилась она сама легко, приходилось лишь подправлять направление. Завидев меня, бегущего за бочкой с горящим и дымящим фитилем, стража у ворот разбежалась. Я видел, что фитиля осталось на несколько секунд. Подправив в последний раз направление катящейся бочки, я упал на землю и прикрыл голову руками, зажимая уши. Грохнуло значительно сильнее, чем от первых бочонков, меня сильно подбросило и приложило о твердую землю. В ушах звенело, я на какое-то время оглох. Зато ворот и стоящих рядом башен не было, лишь дымились обломки. Я вскочил и бросился в пролом, всем нутром ощущая, что сейчас рванет арсенал. Вдогонку за мной все-таки бросились несколько наиболее упертых солдат. Видно‚ гибель сослуживцев их сильно разозлила.

Выскочив из крепости‚ я помчался по дороге, но не успев отбежать и ста метров‚ услышал за спиной чудовищной силы рев; обернувшись, увидел, как часть горы приподнялась, откуда, как из жерла вулкана‚ выплескивалось пламя, вылетали огненные головешки. Воздушной волной меня сбило с ног, мои преследователи просто кувыркались по дороге. Головешки попадали на деревянные крыши зданий. Настоящий рукотворный ад! Не теряя времени, я вскочил и бросился бежать. Меня преследовали лишь пять или шесть солдат, хуже всего было то, что в руках они держали мушкеты, а у меня за поясом был лишь один заряженный пистолет и нож. Раздалось несколько выстрелов, но пули просвистели мимо, однако если меня догонят, я не смогу с ножом обороняться от нескольких опытных солдат.

Я начал спотыкаться о камни на дороге, сказывалась усталость, нервное напряжение и голод. Бежать становилось все тяжелее, пот заливал глаза. Справа мелькнула гладь моря, дорога в этом месте делала изгиб, вплотную приблизившись к обрыву; подбежав, я посмотрел вниз. В темноте трудно было определить высоту, я не знал, глубоко ли у берега, но особого выхода не было, я разбежался и прыгнул вниз.

После мгновений полета я шумно упал в воду, к счастью, не ударившись о камни, коих здесь было много. Вынырнув на поверхность, я поплыл к берегу, он оказался недалеко, буквально в десяти метрах. Под кручей оказался узенький участок каменистой суши, покрытый скользкими водорослями. Забившись туда, я притих. Сверху раздавались возбужденные голоса преследователей. В темноте они меня не видели, скорее всего гадали – разбился я или нет. Солдаты некоторое время потоптались на месте, но удобных мест для спуска не было, а лезть в темноте по крутому склону охотников не нашлось, и испанцы вскоре ушли. Надо было уходить и мне, по возможности поскорее. Такой грохот и пламя пожара наверняка видели в городе‚ так что подмога не заставит себя ждать. Стоило испанцам послать несколько лодок или мелких суденышек, как меня можно будет брать чуть не голыми руками.

Порох в пистолете намок и толку теперь от него нет, потому что нет сухого пороха, но выкидывать его было жалко. Спотыкаясь о камни в темноте, оскальзываясь на водорослях, я двинулся дальше от крепости и города. Надо было до рассвета уйти как можно дальше, если поймают, думаю‚ жестокой казни не избежать. Все-таки на моей совести разрушенная крепость и десятки, если не сотни убитых солдат короля Филиппа. Сейчас никто не поверит, что я лекарь.

Я брел всю ночь, уже скрылись из виду огоньки города и пожарище в крепости. Небо становилось серым, задул легкий ветерок, я замерз в мокрой одежде. Хоть в Испании и зима, но температура градусов десять тепла, и если бы не мокрая одежда, было бы совсем неплохо. В расщелине, укрытой кустами, я разделся, выжал одежду и прилег отдохнуть. Сил бежать или даже идти уже не было. Каменистая земля за ночь совсем остыла, лежать неподвижно – зуб на зуб не попадал от холода. Все-таки сморенный усталостью я уснул.

Проснулся, когда уже было светло, и стал думать, что делать дальше. Нет сомнений, что испанцы разошлют гонцов во все города и поселки вокруг Картахены‚ так что идти по дорогам было равно самоубийству. Пробираться по берегу – долго и тяжело. К тому же я решил двигаться на север, во Францию, а по суше, передо мной встали ли бы Пиренеи, почти непроходимые зимой. Оставался только водный путь. Итак, самое разумное – идти по берегу до первой рыбацкой деревушки, украсть там лодку и на веслах, а если повезет – и под парусом, двигаться на север.

Я поднялся – вперед! Сегодня идти было несколько легче: во-первых, при свете дня были видны камни, во-вторых, одежда подсохла и не липла к телу. Часа через полтора-два, когда солнце уже почти стояло в зените, показалась маленькая рыбацкая деревушка; на берегу сушились сети, лежали лодки, несколько рыбаков смолили дно лодки, рядом бегали дети. Я залег в кустах недалеко от деревни и решил дожидаться удобного момента. В обеденное время рыбаки и дети разошлись по домам – сиеста. Согнувшись, я подбежал к лодкам. Вот незадача – лодки были, но весла отсутствовали, рыбаки уносили их с собой.

Я отправился по берегу дальше. Отойдя несколько километров, увидел невдалеке от берега рыбацкую лодку. Была она невелика, но с небольшой мачтой – стало быть, имелся и парус. Видны были два рыбака, они стояли в лодке спиной к берегу и вытаскивали сети. Пожалуй, момент подходящий. Стараясь не шуметь, я вошел в холодную воду и поплыл. Сапоги мешали, но и сбросить их я не решился, если бы я был босиком, недалеко бы мне удалось убежать по береговым камням.

Стараясь не делать шумных гребков, я подплыл к лодке, взялся за борт и рывком забрался в лодку. Та качнулась от моего веса, и рыбаки обернулись. Один рыбак был молодым парнишкой лет пятнадцати, второй – стар, сед и сух, однако лицом они были похожи, скорее всего внук и дед. Внук выхватил из-за пояса нож и двинулся ко мне, я вытащил из-за пояса пистолет и направил на него. Видя такой оборот дела, дед что-то приказал внуку‚ и тот остановился. Я жестом показал парню, чтобы он выбросил нож за борт, что он с видимой неохотой и сделал. Знали бы они, что порох сырой, поэтому выстрелить из пистолета невозможно. Человек, вылезший из воды, просто не может сохранить оружие действующим. Я указал пистолетом на сети – выбирайте, мол, и дальше. Пока сети не выбраны, хода у лодки нет.

Испанцы, тихо переговариваясь, выбирали сети. Я сидел на носу лодки и не спускал с них глаз. Старик казался более мирным, но кто знает, есть ли у него еще нож и не всадит ли он его мне в спину при удобном случае? Когда сети были выбраны, я показал стволом пистолета на север и сказал: «Франция, Марсель». Может быть, ближе были и другие французские города, но я их просто не помнил. Дед покачал головой и быстро заговорил по-испански. Ничего не поняв, я отрицательно замотал головой. Дед показал три пальца и руками сделал движение, что он гребет веслами. Ага, плыть до Марселя три дня. Далековато эта чертова Картахена! Я показал рыбакам на весла, они переглянулись и в свою очередь указали на мачту, я кивнул, подросток поднял за шкоты небольшой косой парус, дед сел на корму к рулевому веслу, лодка устремилась на север, постепенно удаляясь от берега.

По крайней мере, солдат теперь можно было не бояться, но появлялась опасность нарваться на испанский корабль. В Средиземном море кто только не плавал: и французы, и испанцы, и турки, и итальянцы, и все они не прочь обобрать более слабого. Я вертел головой, пытаясь высмотреть, не видно ли где парусов. Пока было спокойно, море чистое. Часа через два дед показал на селение на берегу – издалека оно казалось небольшим – и произнес:

– Валенсия.

Мы держались вдали от берега, но в пределах видимости земли. У порта вертелось несколько мелких суденышек, но они были далеко и опасности для меня не представляли. Так мы плыли до вечера, и передо мной вставал вопрос – что делать с рыбаками ночью? Их двое, а спать надо. Решил их на ночь связать.

Я выбрал пустынный берег и указал на него, мы пристали. Я жестами объяснил, что надо подкрепиться; рыбаки собрали по берегу плавник, развели костер и пожарили на прутиках рыбу. Все с жадностью поели. Я связал поочередно обоих, для верности повернул их спинами друг к другу и еще раз связал, благо веревок на лодке было достаточно. Теперь можно было и самому отдохнуть. Ночь прошла спокойно; впрочем, я периодически просыпался и поглядывал за рыбаками. С утра еще раз поели жареной рыбы, днем вряд ли бы удалось подкрепиться, напились воды из маленького ручья и снова отправились в путь. День прошел без происшествий, вечером старик показал на редкие огоньки на берегу и сообщил:

– Барселона!

Насколько я помнил карту, это последний крупный город Испании на берегу, дальше – Пиренеи и побережье Франции. Мы снова пристали к берегу, развели костер, пожарили рыбы. Без соли есть было невкусно, но выбирать не приходилось. Затем все повторилось: связанные рыбаки, мой сон с перерывами, утренний костер, жареная рыба, лодка.

В конце дня старик завертел головой, тыкая пальцем в берег. Что он говорит, я не понял, тогда дед жестом показал: «Там горы». Вглядевшись, я и сам увидел скалистые выступы, терявшиеся в дымке. Пиренеи! Франция была близка, я не рассчитывал на теплый прием с оркестром, но и казнить меня, как собирались в Испании, не должны. Тем более Франция с Испанией в данный момент воевали, а я вроде как даже помог, разрушив береговую крепость Картахены.

Я показал старому испанцу на берег, он кивнул. Пристать пока было некуда – настоящие каменные стены, поэтому мы медленно продвигались вдоль берега. До Марселя или еще какого-нибудь порта далеко, на море нас могут перехватить турки или итальянцы, я не хотел рисковать и решил дальше двигаться пешком. Наконец скалы закончились, местность стала ровнее, появились кусты, найдя песчаную отмель, старик уткнул нос лодки в берег, и я спрыгнул. Мне было жаль этих людей, но заплатить за три дня работы и потерянный улов мне было нечем; помахав на прощание рукой, я двинулся вглубь берега, надеясь наткнуться на дорогу. Лодка же сразу отчалила и пустилась в обратный путь.

Начинало темнеть, я нашел место поудобнее, на небольшой полянке в чаще кустов и устроился на ночлег. Ночью выспался спокойно, утром умылся, напился свежей воды из ручья и отправился дальше от моря. Шел и размышлял – как мне добираться домой?

Документов нет, денег нет, вещей нет, оружия – кроме ножа – нет. После купания в морской воде и ночевок на земле одежда моя выглядела, как у французского клошара, что спят под мостами в Париже. Ба, Париж! Мне надо добраться до города, там есть по крайней мере двое знакомых – Амбруаз и Филипп. Один сейчас королевский врач, другой – в посольстве. Только как их найти, я даже названий улиц не знаю, придется полагаться на свою хорошую зрительную память.

Впереди показалась тропинка, я свернул направо, справедливо полагая, что мне на север. Через несколько километров тропа вывела меня к небольшой деревушке, расположившейся между холмами. Страшно хотелось есть, стыдно и неудобно, но придется попрошайничать. Я выбрал один из домов на окраине, постучал, на стук вышла пожилая женщина. Я знаками попросил кушать, она с жалостью посмотрела на меня и мою одежду, скрылась в доме и вынесла кусок хлеба и сыр. Не отходя от дома я с жадностью набросился на еду, женщина смотрела на меня и вздыхала. Еда очень быстро закончилась, я поблагодарил женщину и спросил:

– Париж?

Она указала дорогу. После еды с удвоенной энергией я принялся шагать дальше.

«Ничего, – приободрял я себя, – из плена освободился, и теперь Париж – лишь вопрос времени». Так я прошел часов шесть, почти без остановок. Устав, прилег отдохнуть в тени деревьев. По моим прикидкам, мне удалось преодолеть километров двадцать, до вечера еще можно десяток. Не очень быстро получается, но это лучше, чем сидеть у испанцев в подвале.

Издалека виднелась колокольня. Заходить в город я не стал, устроился на ночлег невдалеке, на опушке леса, решив с утра просить милостыню на паперти у церкви, ужасно хотелось есть – что для здорового мужика кусочек хлеба и сыра на весь день! Как только рассвело, умылся водой из ручья, затем отправился в город, по колокольне нашел церковь и встал рядом, бросив перед собой замызганную шляпу, больше похожую на помятый блин. В церковь потянулись прихожане, с некоторым удивлением смотрели на незнакомца – невелик городок, почти все знали друг друга в лицо, но милостыню в шляпу бросали – в основном медяки. Я дождался конца мессы (выходящие еще надавали медяков), сгреб монеты в карман и пошел искать трактир. Заказал скромный завтрак‚ ткнув пальцем в блюда на прилавке. Дали тушеные овощи с чем-то вроде гуляша и небольшой кувшин красного вина. Подкрепившись, пошел искать дорогу.

Встречный на мой вопрос: «Париж?» скептически оглядел меня и показал пальцем направление, тогда я осмелел и, ткнув пальцем в землю‚ спросил по-английски:

– Таун?

Как ни странно, он меня понял и ответил:

– Перпиньян.

Такого города я не знал, но что это меняло?

Я шел по дороге, иногда меня обгоняли кареты, обдавая пылью из-под колес. В голове мелькнула мысль – а если прицепиться сзади к экипажу, пока он будет где-нибудь стоять? После полудня показался перекресток, около него несколько домиков, в одном из которых была придорожная харчевня. Звеня медяками в кармане, я зашел и на последние гроши купил жареной рыбы с картофелем и стакан вина. Вышел из трактира, сел на лавочку и стал ждать попутного транспорта. Наконец остановилась карета, из которой вышли два господина. Видимо проголодавшись, они направились в трактир. Я подошел к карете и остановился неподалеку, разглядывая, куда ловчее можно пристроиться. Примерно через час господа вышли, сели в карету, кучер щелкнул кнутом и экипаж тронулся. Не теряя времени, я вскочил на вещи, привязанные сзади кареты. Место не самое лучшее, из-под колес все время летела пыль, хотелось чихать, но это лучше, чем идти пешком, а главное – значительно результативнее. Меня никто не заметил и к вечеру я благополучно доехал зайцем до Нарбонна. Городок хоть и был невелик, но больше Перпиньяна. Были хорошо видны верхушки нескольких церквей. Я решил с утра обойти их все, а пока удалился в небольшой лесок и улегся спать.

Утром осмотрел себя и ужаснулся – одежда вся была серой от пыли. Найдя ручеек, я снял одежду, тщательно выбил ее о ствол дерева, затем вымылся в ручейке сам и почувствовал себя как-то увереннее и бодрее. Памятуя опыт попрошайничества, направился к ближайшей церкви, ориентируясь по колокольне. Люди здесь набожные, церковь посещают, и через некоторое время в шляпе появились деньги. В основном мелкие медяки, но я рад был и этому. Найдя трактир, я позавтракал, ведь после вчерашнего обеда я ничего не ел. Сразу решил пойти к другим церквям, но меня ждало разочарование – утренние службы закончились, и прихожан не было. Вечера я ждать не стал и, узнав дорогу, стал ждать на выезде у постоялого двора. Как назло, экипажей не было; я жестами упросил взять меня проезжавшего мимо крестьянина.

Мы медленно ехали по дороге, повозку трясло. Француз пытался сначала со мной поговорить, чтобы ехать было не так скучно, но я лишь разводил руками – как все-таки плохо не знать языки! Мы доехали до какого-то перекрестка, там возница свернул в сторону, а я пошел дальше пешком. Постоялого двора или трактира здесь не было и глупо было рассчитывать, что кто-то остановится. Шел долго, до самого вечера и, только когда начало темнеть, увидел огоньки небольшого городка, как затем оказалось – Безье.

Выспавшись в придорожных кустах, утром я поторопился к единственной церквушке, боясь опоздать к утренней мессе. Я становился опытным попрошайкой, вот ведь причуды жизни – дома есть деньги, а я побираюсь в чужой стране! Простояв часа три, собрал скудное подаяние и отправился искать трактир. Плотно позавтракал-пообедал на все деньги и стал ждать попутного транспорта. На сей раз он не заставил себя ждать. У трактира остановился экипаж, оттуда выскочили два молодых человека и довольно быстро вышли, неся в руках бутылки с вином. Не теряя времени, я вскочил на задок уже поехавшей кареты и без приключений добрался до Мийо.

Ночевка в лесу‚ сбор подаяния у церкви… худо-бедно, но пока я был сыт и продвигался к Парижу. У большого придорожного трактира стояли несколько экипажей. Вот из трактира вышла молодая девушка в дорожном платье, сопровождаемая пожилой женщиной – то ли матушкой, то ли родственницей. Чинно сели в карету, и я успел вскочить на сундучки позади кареты. Запряженный парой лошадей экипаж ехал довольно быстро, дорога начала медленно подниматься в гору. Лошади сбавили ход, трясти на каменистой почве стало сильнее, через пару часов зад запросил передышки, но я вцепился в веревки, перевязавшие багаж‚ и терпел.

Вдруг карета резко остановилась, от неожиданности я чуть не упал. Впереди раздались крики, кучер щелкнул кнутом. Я спрыгнул с кареты и кинулся в придорожные кусты, там согнулся и пробрался вперед, пытаясь разглядеть происходящее. На дороге стояло трое молодых оборванцев лет двадцати с ножами в руках, путь экипажу перегораживало упавшее, а скорее всего специально поваленное дерево. Разбойники пытались сбросить кучера с козел, один держал под уздцы лошадей. Кучер, как мог, отбивался кнутом от нападавших. Я решил сначала не вмешиваться, я не полицейский или жандарм, сам нахожусь во Франции незаконно, документов нет никаких. Ограбят господ и исчезнут, подожду. Но события развивались более трагично. Разбойник, державший под уздцы лошадей‚ сообразил, что они сами никуда не поедут, так как дорогу перегораживает дерево, обежал их и воткнул в спину кучера нож. Убитый кучер медленно сполз с облучка. Разбойники кинулись к карете и‚ распахнув дверцу, выволокли испуганных женщин из кареты. Пока один срывал с женщин кольца, серьги и цепочки, двое других обшарили карету и стали отвязывать багаж. Девушка вдруг закатила разбойнику пощечину и кинулась к одному из сундучков. Разбойник догнал ее и ударом повалил на землю, затем принялся задирать платье. Пожилая женщина кинулась на разбойника. Тут уже решил вмешаться и я. Одно дело грабеж, другое дело – убийство. После кучера наверняка настанет очередь и женщин. Решив, что пока насильник борется с женщинами и не сразу поймет, что произошло, я выхватил нож, подобрался за кустами поближе и, внезапно появившись из кустов‚ без промедления всадил нож в живот одному из разбойников. Пока тот с удивлением таращился на кровавую дыру в животе, я успел полоснуть по бицепсу правой руки второго. По руке его обильно заструилась кровь, нож выпал из руки. Этих уже можно было не опасаться и я кинулся на помощь женщинам. Бандит оказался молодым, но опытным. Заслышав крики товарищей, он бросил женщин и кинулся ко мне, сжимая в руке огромный нож. На ноже еще были следы крови несчастного кучера. Разбойник медленно надвигался на меня, плотоядно щерясь щербатым ртом. Взмах справа – я уклонился, одновременно пытаясь достать его своим ножом. Мимо! Взмах ножом слева я отразил своим клинком. Мы несколько минут нападали друг на друга и отражали атаки. Мне повезло больше – разбойник споткнулся о тело убитого мной бандита, вскинул руки, пытаясь удержать равновесие‚ и этот момент я не упустил, всадив ему нож в грудь по самую рукоятку. Разбойник рухнул, изо рта его бежала струйка крови. Женщины стояли, прижавшись друг к другу, в страхе наблюдая за нашим поединком. Вероятно, они приняли меня за одного из бандитов, чего-то не поделившего с бывшими друзьями. Иначе чем можно объяснить мое появление на пустынной дороге, да и одежда моя была немногим лучше, чем у разбойников. К тому же благородные господа носят шпаги, а я сражался ножом, так же как и бандиты. Им было чего бояться, ведь я один расправился с тремя. Приблизившись, я поклонился, представился:

– Юрий! – И презрительно скривившись, плюнул в сторону убитых бандитов.

Я направился к кучеру, но он не подавал признаков жизни. Женщины собирали вещи из раскрытых сундучков. Я видел в одном из сундучков небольшие кожаные мешочки – наверное серебро. Пожилая женщина перехватила мой взгляд и испуганно захлопнула сундучок. Чтобы не смущать женщин‚ я пошел посмотреть, что за дерево лежит на дороге и можно ли его убрать. Пожалуй, мне одному не справиться. Я нашел под козлами веревку, привязал к дереву и дышлу. Заставив лошадей двигаться задом, удалось освободить достаточно места для проезда. Тело кучера совместными усилиями положили поверх вещей сзади кареты, накрыв его какой-то холстиной и привязав. Женщины сели в карету, а я – на облучок, щелкнул кнутом. Лошади и без моего вмешательства потащили карету по дороге, я не пытался их погонять, дороги я не знал.

Ехали долго, дорога петляла по небольшим горам и холмам и только к вечеру мы добрались до городка Омон-обрак. Здесь я остановился у придорожного трактира, дальше предоставив действовать женщинам. Не заходя в трактир, они ушли, вернулись… с жандармом! Долго что-то объясняли ему, показывая то на тело убитого кучера, то на меня. Жандарм подошел ко мне, заговорил, но я только разводил руками и повторял:

– Московия. Московия. Московия…

Тот махнул рукой и отошел, вернулся с двумя крепкими мужиками, убитого кучера сняли с кареты и переложили на подъехавшую телегу. Вокруг стали собираться любопытные. Дамы, видимо не желая повышенного внимания, уселись в карету, показав мне на облучок. Я уселся и тронул вожжи, мы поехали. Так я стал кучером.

Спустя часа четыре, ближе к вечеру мы въехали в маленький городишко и остановились на постоялом дворе. Лошадей распрягли и дали овса, дамы обедали в трапезной, меня покормили в комнатушке для слуг. Ну и ладно, зато наелся хорошо за чужой счет. Спать улегся в карете, на мягком сиденье, укрывшись дерюжкой, которую нашел под облучком.

Утром слуги покормили и запрягли лошадей, я позавтракал и стал дожидаться дам. Они подошли ко мне, стали благодарить. Я, конечно, ничего не понял, но по тону было понятно и так. Девушка представилась:

– Роз-Мари.

Пожилая кивнула головой:

– Аделаида.

Девушка показала на лошадей, затем на меня:

– Клермон-Ферран.

Городок был на пути в Париж, и я согласно кивнул головой. Дамы уселись в карету, я взобрался на облучок. Ехали до обеда, остановившись всего один раз пообедать в придорожной харчевне. Кстати, там мне удалось разжиться пригоршней пороха у пьяненького солдата, обменяв его на стакан вина. Я перезарядил свой пистолет, который пожалел выбросить и таскал с собой, поскольку порох в нем подмок. Теперь я чувствовал себя увереннее.

Вечером остановились на постой в деревушке, не в лесу же ночевать! Так, без приключений доехали до Клермон-Феррана, причем с каждым днем доверие ко мне со стороны дам возрастало, я же был доволен тем, что не попрошайничаю и продвигаюсь к своей цели. Правда, до Парижа было еще далековато, километров шестьсот-семьсот, точной карты у меня не было, а французы измеряли расстояние кто в милях, кто в лье.

В Клермон-Ферране мне велено было остановиться у богатого дома, окруженного красивым садом. Наконец-то я отдохнул в человеческих условиях, на кровати, целую ночь, хорошо позавтракал и зашел к дамам попрощаться. Обе на прощанье чуть не всплакнули и дали несколько серебряных монет. По крайней мере несколько дней можно было не просить милостыню!

Найдя дорогу на Париж, я стал дожидаться попутного экипажа. Из трактира вышел солидный господин, и я уселся позади его кареты.

Проехали около часа, когда соскочило с оси заднее левое колесо. У кучера и его хозяина ничего не получалось, сил двоих человек не хватало поднять зад кареты. Я стоял неподалеку, отряхивая пыль и наблюдая за происходящим. Господин жестом подозвал меня, мы попробовали приподнять карету снова. Получилось, но надеть колесо было уже некому. Немного подумав, я стал собирать камни возле дороги, затем сложил их под осью и пошел в лес, выбрал упавшее деревце, ножом обрубил ветки и вернулся к карете. Положив деревце на камни и действуя им как рычагом, приподнял карету. Кучер ловко надел колесо на ось и вставил чеку. Господин сел в карету, я подбежал к нему и стал умолять взять меня с собой, показывая на облучок. Кажется, он меня правильно понял, потому что кивнул головой. Я взобрался на сиденье рядом с кучером‚ и мы тронулись. Хорошо ехать сидя, а не скрючившись на багажной полке, глотая пыль. Так, с двумя ночевками я доехал до Буржа. Чувствовалось приближение столицы – движение по дорогам становилось более оживленным, появились богато украшенные кареты, более изысканно одетые люди, а моя одежда день ото дня становилась все хуже. Выглядел я непрезентабельно.

Так, где-то подъехав позади кареты, где пешком я все-таки добрался до Парижа. Теперь вставал вопрос: как и где найти Филиппа или Амбруаза. Поскольку название улицы, где жил Филипп, я не помнил, решил идти ко дворцу короля. Добрел туда лишь после обеда. Долго стоял у главных ворот, пока на меня не обратили внимания охранявшие дворец гвардейцы, ко мне подошел старший и знаками показал, чтобы я ушел. Я спросил:

– Амбруаз? Медикус?

Но гвардеец лишь глянул презрительно и отошел прочь. Расстроенный, я побрел к другим воротам, чтобы не мозолить глаза. Здесь мне повезло больше – из ворот выходила молоденькая женщина, по виду горничная. Я умоляюще сложил руки:

– Медикус? Амбруаз?

И указал на дворец. Женщина посмотрела на мой костюм, немного поколебалась, но все-таки развернулась назад и исчезла в боковой двери. Прошло полчаса, наконец из дверей появилась она и Амбруаз. Я его еле узнал – он растолстел, был богато одет и выглядел солидным господином, королевское жалованье ему явно шло на пользу. Амбруаз вышел за ворота, горничная указала ему на меня и ушла. Амбруаз недоуменно уставился на меня – узнать, конечно, меня было мудрено: отросшие немытые волосы и борода, поношенное и грязное платье. Но вот в лице его проступило удивление:

– Юрий?

– Да, то есть си.

Я протянул руку для пожатия. Амбруаз радостно ее пожал, оглядел меня критически.

– Момент!

И исчез во дворце. После долгого ожидания ко мне подкатила карета, из окна выглядывал Амбруаз, рядом сидел уже знакомый по дворцу переводчик. Дверца распахнулась, и я оказался в карете. Экипаж мягко тронулся. Видно было, что Амбруазу не терпится поговорить со мной:

– Что с тобой случилось? Почему ты в таком виде?

– Это долгая и невеселая история, Амбруаз, – ответил я.

– Ничего, время у меня есть, мне хотелось бы послушать, я чувствую, что у тебя было много приключений, мне очень любопытно, рассказывай!

Я начал с того момента, когда ко мне домой приехал посланец английского короля и мы отправились в Лондон.

– О! – перебил меня Амбруаз. – До меня доходили слухи, что какой-то московит оперировал короля Якова, я так и решил, что это был ты, и не ошибся! Извини, Юрий, продолжай!

И я стал рассказывать об операции Якову. Амбруаз постоянно меня перебивал, уточняя детали. За разговором мне показалось, что мы приехали очень быстро. Вышли у богатого двухэтажного каменного особняка.

– Амбруаз, – удивился я. – У тебя же был другой дом?

– А теперь этот и еще много слуг.

Перед нами гостеприимно распахнулись двери. Мы отправились сразу в трапезную, где по распоряжению Амбруаза слуги стали накрывать на стол. Придворный медик требовал продолжения рассказа и мне пришлось, глотая слюни, рассказывать об обратном плавании на английском бриге, плене, взрыве крепости и побеге. Глаза Амбруаза возбужденно блестели, он слушал, затаив дыхание. Когда я дошел до попрошайничества и езды позади экипажей, он хлопнул себе по коленям:

– Как это мне знакомо, я сам прошел через такие же испытания. Что же я тебя мучаю – садись к столу!

Я не заставил себя ждать и буквально набросился на еду. Амбруаз же еле успевал подливать вино себе, не забывая и мой бокал.

– Теперь мыться и подбирать одежду!

Слуги отвели меня в комнату, где стоял деревянный чан с горячей водой, я залез туда, и слуги стали тереть меня мочалками из морских водорослей. Вода быстро стала грязной. Меня вытащили из чана, поставили в тазик и сверху обмыли чистой водой. Да, хреноватая у французов баня, никакого сравнения с русской, откуда выходишь чистым не только телом, но и душой!

Меня закутали в простыню и отвели к Амбруазу. Долго он стоял перед огромным шкафом, давая мне на примерку свои вещи. Наконец я смог сносно одеться и обуться и почувствовал себя человеком. Чистый, сытый, в чистой одежде – как немного надо, чтобы на короткое время почувствовать себя счастливым.

Я присел на стул и почувствовал, как сами собой начали закрываться глаза.

– Э, да ты засыпаешь!

Амбруаз позвонил в колокольчик, вошедший слуга отвел меня в спальню. Еле раздевшись, я рухнул в кровать и уснул. Мне показалось, что спал я недолго, но уж очень захотелось в туалет.

На шум вышел Амбруаз. Вместе с переводчиком они по-прежнему пьянствовали за столом. Увидев меня, оба захохотали. Я удивился:

– В чем дело?

– Да мы поспорили, сколько ты будешь спать!

Мне тоже стало интересно:

– Ну и сколько же я спал?

– Ночь, день и ночь!

Вот это да! После побега из испанского плена я впервые был сыт, вымыт, спал в безопасности, не беспокоясь, что нападут разбойники или дикие звери. Зато теперь чувствовал себя прекрасно.

Я обратился к Амбруазу:

– Не мог бы ты ссудить меня небольшим количеством денег, я хотел бы добраться до дома. При первой же оказии я верну долг.

Амбруаз снова захохотал:

– А почему бы тебе не отдохнуть здесь несколько дней или недель? С твоими руками ты бы мог сам заработать на обратную дорогу… и не только.

– У меня нет с собой инструментов, нет пациентов, меня никто не знает, нет помещения. Это нереально!

– Положись на меня, коллега! Инструменты, помещение, пациенты – мои, руки и голова – твои. Заодно я поассистирую и поучусь, а ты заработаешь.

Я немного поразмышлял… Ну что же, предложение не лишено здравого смысла.

– Я согласен!

– Хорошо, сегодня отдыхай, завтра возьмемся за работу, я не сомневался в твоем согласии, поэтому уже подготовил пациентов – придворные и просто богатые люди. А теперь надо привести себя в порядок, одевайся, мы едем к цирюльнику.

Мы съездили к цирюльнику, где меня подстригли, привели в порядок бороду и усы.

На следующий день я проснулся рано, умылся, вместе с Амбруазом мы позавтракали и отправились в дом, который француз снимал под лечебницу. Одна за другой подъезжали кареты с господами и дамами, Амбруаз вкратце рассказывал о заболевании, я осматривал и назначал лечение или предлагал прооперировать. Оперировать совместно решили завтра, таких пациентов набралось шестеро.

На следующий день мы оба стояли за столом, накрытым простыней и превращенном в операционный. Француз многое почерпнул у меня – набор инструментов был неплох, в качестве обезболивающего применялась настойка опия, для стерилизации использовались спирт и огонь. Операции были не очень сложные, но к последней я уже подустал. Сказывались мои приключения.

Дома мы обсудили дальнейший план ведения прооперированных пациентов. Так мы работали десять дней: операции, вечером – обсуждение больных. Амбруаз внимательно все слушал, записывая на листке бумаги.

– Тебя сам Бог послал мне в учителя, Юрий!

Через две недели я почувствовал себя достаточно окрепшим и отдохнувшим, заговорил с Амбруазом об отъезде. Француз слегка огорчился, но поскольку нрава был веселого и легкого, согласился со мной, притащил из комнаты увесистый мешок с деньгами, позвенел ими:

– Здесь пятьдесят золотых луидоров, твой гонорар. Тебе его с лихвой хватит на дорогу и на подарки семье.

Сказал про подарки он кстати.

– Амбруаз, покажи мне лавки, я из Франции еще ничего не привозил.

– С удовольствием!

Слуги запрягли карету, и мы поехали, город и все торговые заведения Амбруаз знал хорошо. Анастасии я купил платье по французской моде и благовония – так здесь называлось нечто похожее на духи, Мише – хороший плащ с серебряной застежкой на плече, себе взял пару пистолетов, запас пороха и пуль, без оружия я чувствовал себя неуютно, а также кое-какую одежду на смену. Для вещей у кожевенника купил отличный баул из мягкой, хорошо выделанной кожи.

Вечером Амбруаз устроил пир в мою честь, пили и гуляли до позднего вечера, в общем время провели весело. Испанские приключения казались уже чем-то далеким, смутным.

Глава 4

Утром по распоряжению Амбруаза слуги подогнали к дому нанятый экипаж, мы позавтракали, попутно решая вопрос – ехать ли мне через Руан в Гавр или через Амьен в Кале. Амбруаз рекомендовал Кале:

– Сейчас идет война. Гавр намного южнее, не исключено, что там могут быть испанцы, мне кажется, что ты не хотел бы снова попасть в их лапы. Кале значительно севернее, шансов наткнуться на испанцев меньше.

Я тоже склонился к такому доводу. Слуги вынесли мою единственную вещь – баул с подарками, где было и мое платье. Пистолеты я зарядил и сунул за пояс – в дороге всякое может случиться. Амбруаз вышел меня проводить, мы обнялись. Судьба уже второй раз сводит нас вместе, может быть и не в последний.

Карета запрыгала по булыжным мостовым, заскрипела колесами по мостам. Положа руку на сердце, Франция мне понравилась больше, чем Англия или тем более Испания. Второй раз я покидал эту страну с приятными воспоминаниями. Покорные англичане или агрессивные испанцы мне не понравились. Я поглядывал по сторонам из окон кареты, любуясь пейзажами. Конечно, зимний ландшафт не столь хорош, как летом, но и зима во Франции – как в России осень, снега нет и в помине. Правда, памятуя о российской зиме, купил себе теплый кафтан, ничего более теплого, вроде тулупчика или шубы здесь просто не продавалось.

Мы остановились на обед в придорожном трактире и тут же пустились снова в путь. Я торопился домой, все-таки меня не было три месяца, считай, пока вернусь – в России весна будет. Через пять дней мы добрались до Кале. Я расплатился с кучером, взял свой баул и отправился искать корабль. Сухопутным путем ехать было еще рискованнее – германские княжества воевали с соседями, да и как во время всякой войны активизировались разбойники всех мастей, на дорогах было неспокойно.

Я обошел почти все суда, в нужную мне сторону никто не собирался ни сейчас, ни в ближайшее время. Начало темнеть‚ и мне пришлось искать постоялый двор. Нашел недалеко от порта недорогое заведение, переночевал и с утра снова продолжил поиски. Удача улыбнулась на третий день – судно шло в Выборг. Владелец, он же капитан‚ был голландец – высокий детина с огненно-рыжей шкиперской бородкой, в высоких сапогах с отворотами. За место с питанием я заплатил два гульдена. Меня отвели в крохотную одноместную каюту на второй палубе. Судно было большим‚ двухмачтовым, с многочисленной командой. Отплывали мы в обед, но поскольку идти мне было некуда, я остался на судне. После полудня по палубе забегали матросы, зазвучали команды. Судно на веслах медленно отошло от причала и‚ распустив носовой парус, лавируя меж другими судами‚ стало выходить в открытое море. Я стоял на палубе, ветер шевелил волосы, норовя забраться под одежду, хоть и теплая в Европе зима, все-таки прохладно.

Я спустился в каюту; одно название – каюта‚ а так – хороший шкаф размерами больше. Разделся и лег на койку, едва не упираясь в переборки ногами и головой. Вечером пробила рында‚ что означало: пора ужинать. Небольшая столовая была под верхней палубой, сюда собрались немногочисленные пассажиры, судно в основном возило грузы. Поужинав в разноязычной компании, я отправился спать, больше на корабле было делать нечего. Следующие два дня слонялся по верхней палубе, попутно разглядывая судно. Довольно большое, крепкое, с большими парусами‚ оно производило впечатление надежности, добротности. Команда, как я успел заметить, была вышколена, распоряжения капитана бросалась исполнять тотчас же. Я предполагал, что плавание не доставит мне хлопот. Мы огибали побережье Дании, прошли пролив Скагеррак, вот и пролив Каттегат. Море здесь сужалось, слева были видны берега Швеции – не к ночи будь помянуты, слева – Дании. Начало смеркаться, поднимался ветер. Паруса были подняты и мы полным ходом шли по проливу. А вот далее можно было идти несколькими путями, это я еще в мой первый поход во Францию изучил – налево через пролив Эресунн или направо через Малый, или Большой Бельт. Я стоял на палубе и наблюдал – корабль повернул к Большому Бельту. Вероятно, этот пролив капитану нравился больше. Когда выглянула луна, мы подошли ближе к берегу, в удобную бухту и бросили якорь. Я понимал капитана – идти по проливу ночью – полное сумасшествие. Поскольку ничего интересного не было, отправился отдыхать в свою каюту.

Утро началось с железного грохота – выбирали якорную цепь. Солнца видно не было, тучи висели низко, обещая дождь, дул несильный, но холодный ветер. Судно разворачивалось в бухте, ударили в рынду, созывая пассажиров на завтрак. Не спеша позавтракали яичницей с ветчиной и стаканом белого вина. Затем я вышел на палубу.

Пролив был неширок, слева и справа виднелись датские берега, кое-где из воды выглядывали камни. Ветер постепенно усиливался, срывая с верхушек волн крупные брызги воды, которые долетали до палубы, попадая на лицо. Стоять на палубе становилось холодно и неприятно, я спустился в каюту. Корабль качало сильнее и сильнее, вместе с бортовой качкой появилась и носовая. Судно иногда зарывалось носом в воду, тяжело выныривая и сбрасывая с себя тонны воды. Неожиданно раздался сильный удар в район носа, затем крики матросов. Я вышел из каюты и пошел узнать, что случилось. Оказывается‚ ветром нас отжало к правому берегу пролива и ударило о камень. Паруса с обеих мачт уже были спущены, остался лишь косой носовой, чтобы корабль не потерял управляемость.

На море было страшно смотреть – свинцовые волны вздымались высоко, норовя перехлестнуть палубы, ветер валил с ног, шум стоял ужасный. До берега было около километра, но подойти было невозможно – каменные гряды тут и там выступали из воды. Корабль медленно продвигался вперед‚ сильно кренясь на правый борт. Я решил приготовиться к худшему – пошел в каюту, оделся потеплее, из оружия сунул за пояс только нож, памятуя о промокшем порохе в пистолете – да и вес лишний, если придется плыть. Постоял, раздумывая‚ и привязал к поясу кошель с деньгами. Лишний груз‚ конечно, нежелателен, окажись в воде, будет тянуть ко дну, но и оставаться без денег мне очень не хотелось. Слишком уж свежи в памяти воспоминания о безденежном путешествии по Франции, когда, чтобы не умереть с голоду приходилось просить подаяние, идти пешком или зайцем ехать сзади кареты. Черт с ними, остальными вещами, это дело наживное!

Я вышел на палубу. Ветер усиливался, переходя в сильный шторм. Судно почти незаметно оседало на нос, видно пробоина была невелика или матросы успели частично ее заделать, уменьшив поступление забортной воды. Пока ситуация была управляемой, всем руководил капитан‚ стоявший на мостике. Я спустился на нижнюю палубу. Никто из команды не обратил на меня внимания, все были заняты делом. Несколько матросов работали на водяном насосе, откачивая воду, еще группа суетилась у пробоины: матросы наложили на нее деревянный щит и теперь подпирали деревянными распорками. Воды в трюме было по колено, но когда я по второй палубе шел к себе в каюту, по коридору бежали крысы. Как тут не вспомнить пословицу о том, что крысы бегут с тонущего корабля!

Я решил не сидеть в каюте, а находиться на палубе, пусть там сыро, холодно и ветрено, зато я в курсе ситуации и корабль в случае чего покинуть можно быстрее. Решив так, я направился к трапу, желая подняться наверх, и в это время сильный удар свалил меня с ног. Было слышно, как внизу, в трюме с шумом льется вода. Из кают выбегали встревоженные пассажиры.

Корабль правым бортом сидел на камнях, раскачиваясь под ветром. Капитан отдавал распоряжение собравшимся возле него матросам. По-моему, самое время подумать о себе. Я стал оглядываться по сторонам, пытаясь найти какую-нибудь деревянную штуковину, за которую можно было бы уцепиться, если корабль начнет тонуть. Тучи низко висели над бушующим морем‚ было темно, как ранним вечером, хотя по времени не более полудня.

Нос медленно погружался в воду; видя, что конец судна неминуем, капитан распорядился спустить на воду единственную большую шлюпку, посадив туда пассажиров. За кормой на буксире была еще одна небольшая шлюпка, но штормом ее оторвало. Пассажиры спускались по веревочному трапу в раскачивающуюся шлюпку, рискуя или быть раздавленными между корпусом корабля и шлюпкой‚ или сорваться с трапа. Часть команды уселась на весла‚ и шлюпка направилась к берегу. Я не стал бороться за место в переполненной шлюпке, решив дождаться ее возвращения. Но вернуться шлюпке было не суждено, отойдя на половину расстояния до берега‚ она была захлестнута волной и опрокинулась. Рядом со шлюпкой некоторое время виднелись головы, потом они исчезли.

Увидев гибель шлюпки, команда стала искать себе средства спасения. Ножом я срезал несколько веревок, обмотав их у пояса. Матросы рубили мачты; корабль все больше кренился‚ и они могли сломаться сами, покалечив и убив находившихся на палубе. Дождавшись, когда мачты упадут, я взял из рук одного из матросов топор и стал рубить какую-то надстройку, пытаясь выдрать одну из стен. Я не стал дожидаться, когда корабль уйдет под воду, столкнул в море стену-плот и прыгнул в воду сам. От холода сразу перехватило дыхание, я вцепился в плот и до половины взобрался на него, пытаясь грести ногами и удалиться от судна. Правда‚ ветер помогал мне, волны гнали плот к берегу‚ и через час-полтора, мокрый и продрогший, но живой, я оказался на пологом берегу.

Поднявшись на ноги, устремил взгляд на море. Судна не было видно, лишь ветер и волны гнали к берегу какие-то обломки. Кое-где мелькали головы моряков, пытавшихся спастись, но вот исчезли и они. Я оглядел берег, людей нигде видно не было, похоже, что спасся я один. Сев на землю, вылил из сапог воду, с трудом выжал одежду. Теперь надо решать‚ куда идти. В принципе было все равно – влево или вправо, но вроде еще находясь на борту гибнувшего судна, я видел несколько домиков. Я направился в их сторону, ощупывая мешочек с деньгами. Он был на месте, как и нож за поясом. Шел долго, спотыкаясь и падая на неровной почве. Наконец вдали показалась та самая деревенька.

Поскольку постоялый двор в таком маленьком населенном пункте вряд ли будет, решил попроситься на ночлег в один из домов. Выбрал дом покрепче и поновее, постучал в ворота. На стук вышел опрятно одетый мужчина. Как мог‚ я объяснил жестами, вставляя иногда английские слова, какие знал, что корабль, на котором я плыл, утонул, наткнувшись на камни, мне нужна еда и ночлег. Как ни странно, он меня понял, может быть, кораблекрушения случаются в этих местах не очень редко? Его работники (или родственники) завели меня в дом, раздели, накинули на плечи одеяло‚ повесили мою одежду сушиться перед круглой печью. На стол передо мной поставили кувшин красного крепкого вина и горячую кашу. После сытной трапезы я улегся на топчан в углу, недалеко от печки; было тепло и меня быстро сморило. Несмотря на жесткий топчан, выспался хорошо и проснулся бодрым. Надел высохшую одежду, зашедший в комнату хозяин дал мне позавтракать, я нашел в кошеле мелкую серебряную монету и расплатился.

Куда теперь идти? Я не представлял, где я нахожусь, и какой город расположен поблизости, лучше бы конечно это был порт, где можно было найти судно, мне еще предстояло переплыть всю Балтику‚ неспокойную в это время года.

Ветер на улице стих, но темные тучи висели низко, грозя пролиться дождем. Хозяин вышел меня проводить за ворота и показал рукой, куда мне надо идти. Сапоги еще были влажноваты и неприятно холодили ноги.

Часа через полтора я вышел к небольшому городку, остановив первого же попавшегося мужчину, поинтересовался, куда я попал. Тот произнес:

– Свеннборг.

Я попытался вспомнить‚ где такой расположен‚ и не смог. Мужчина прутиком на земле нарисовал окружность и ткнул в нижнюю его часть.

– Свеннборг.

Так это что – остров? Я изобразил прутиком вокруг окружности волны, мужчина закивал:

– Я-я.

Час от часу не легче. Да где этот остров расположен? Ниже острова я пририсовал побережье Германии и ткнул прутиком:

– Киль?

Мужчина кивнул, я ткнул восточнее:

– Любек?

Мужчина снова кивнул. Вот теперь была какая-то ясность. Я показал руками, как будто гребу веслами. Незнакомец махнул, вероятно, в сторону порта, куда я и направился.

Порт – это было громко сказано. Небольшой деревянный причал, несколько лодок разных размеров, часть из них с мачтами. У лодок возились рыбаки, несли в лодку сети. Я подошел, показал на себя, на лодку и произнес:

– Киль.

Почти никто не согласился, лишь один показал на небольшую лодку. Подойдя к ней, я увидел пожилого мужчину с натруженными руками.

– Киль? – спросил я.

Он посмотрел на меня и показал на пальцах два. Я кивнул. Мужчина указал на лодку. Когда я сел‚ он жестом изобразил багаж. Я лишь махнул рукой. Отчалили. На небольшой мачте он поставил парус, и мы направились дальше от острова, практически в открытое море. Я заволновался, хотя и не показывал вида. Уж больно мала лодочка для таких походов! Но с нами ничего не случилось и часов через шесть-семь показалась земля. Проплыв немного вдоль берега, рыбак указал на показавшиеся дома:

– Киль.

Слава богу, хоть сюда добрался без приключений! Расплатился, рыбак высадил меня на окраине порта и тут же повернул назад, вероятно, хотел вернуться домой до темноты. Я обошел все стоящие у причалов суда, русских среди них не было, а суда других стран плыли мне не по пути. Мне посоветовали добираться до Любека, крупного торгового порта. Поскольку подходящего морского транспорта не было, решил нанять карету. У въезда в порт стояло несколько экипажей, запряженных одной или двумя лошадьми. Я договорился с кучером небольшой кареты – много ли мне одному места надо? – а лошадь будет бежать резвее, и отправился в Любек. Добрался туда без приключений за три дня.

Город оказался относительно велик, по узким улицам сновали прохожие, тянулись телеги с товарами. В порту было полно судов разного размера и принадлежности. Я начал обходить причалы, присматривая русские суда, со своими плыть лучше – язык один, привычки знакомые и понятные. Счастье-то какое: я увидел знакомые очертания русской ладьи. С владельцем судна договорился быстро – купец уже заканчивал погрузку, готовясь выйти в обратный путь завтра с утра. Мне отвели место в крохотной каюте в носовой надстройке. Я отдал купцу аванс и отправился посмотреть город и сделать необходимые покупки, ведь все мои подарки и оружие утонули при кораблекрушении. Снова купил Анастасии платье, теперь уже немецкое, более строгого покроя, Мише – нарядный кафтан и отличный нож золингеновской стали, себе – пару пистолетов, порох, пули и часы. Я уже привык к часам, и без них мне было неудобно. Также обновил себе гардероб – после морских купаний и сушки на печке одежда выглядела ужасно. Случайно забрел в аптеку, где, к своему удивлению, увидел и тут же купил два ртутных термометра, правда со шкалой Реомюра и несколько различных инструментов взамен утраченных в Испании.

Что ж, день прошел с пользой. К вечеру я вернулся на судно и улегся спать. Утром проснулся от качки. Как оказалось, мы уже несколько часов как покинули Любек и находились в открытом море. Купец лишь посмеялся:

– Здоров же ты спать, барин, завтрак проспал, теперь жди до обеда.

Я прошелся по судну – было оно чистым и ухоженным, хозяин любил аккуратность. От нечего делать разговорился с купцом, похвалил его судно, в разговоре случайно упомянул, что ранее уже плавал по Балтике и даже попадал в плен к шведам, вместе с купеческим судном.

– А не Григорий ли купец – владелец той шхуны?

– Да, Григорием его звали. Так наверняка это о тебе он во всех трактирах рассказывает, как вернули свою шхуну, попутно взорвав шведский фрегат, да воевали у острова недалече от Борнхольма? Ловок ты, парень! Я думал, врет все Гришка, выпить больно любит, да и команда подобралась – ни одной бочки не пропустят!

– Да, если бы он не напоил команду, когда из плена вырвались, то у острова нам драться бы не пришлось, уйти успели бы, да Бог помог.

Я перекрестился, купец тоже.

– Россия ни с кем вроде не воюет, плаваем свободно, без опаски, больше свои разбойники досаждают, как с грузом идем, – а по осадке судна сразу видно, так спать вполуха и вполглаза приходится, уже сколько раз отбивались. Хорошо, команду подобрал из своих, из псковских, все мужики серьезные, вином не балуют, плачу хорошо.

Долго мы еще разговаривали о производстве, торговых делах, пока не настало обеденное время.

Так, несуетно и спокойно, проходил день за днем. Через неделю мы уже входили в устье Невы. Поведение команды изменилось, они часто оглядывали проплывающие суда, осматривали берег. У купца за поясом появилась пара пистолетов, я тоже последовал его примеру. Однако и на речном отрезке пути никто нас не побеспокоил, и до Пскова мы добрались благополучно. Корабль встал под разгрузку, я расплатился с купцом и сошел на берег. Поразмышляв некоторое время, снова решил искать подходящее судно до Москвы. В Россию пришла весна, снег почти весь растаял, если в городе дороги грязные, то между городами и вовсе не проехать. В порту подходящих судов не было, пришлось идти на постоялый двор.

Три дня подряд ходил я на причал, когда наконец удача мне улыбнулась. Небольшая ладья к вечеру должна была отплывать в Москву. Реки уже очистились ото льда, кое-где широко разлившись. Купец на ладье торопился, едва разгрузившись, команда споро отшвартовалась, и мы отправились в путь. На носу сидел впередсмотрящий, предупреждая о плывущих бревнах и прочих опасностях. Мы шли под парусом; едва ветер слабел, матросы садились за весла. К берегу пристали, когда уже совсем стемнело и на воде ничего разглядеть было нельзя. Плыть по весенней реке ночью опасно, стоило наткнуться на бревно или корягу и суденышко могло пойти ко дну вместе с товаром. При погрузке я видел, как легко грузчики таскали тюки с грузом, трюм был полон, а осадка ладьи почти не изменилась. Скорее всего в тюках была пушнина. Груз сколь легкий, столь и опасный – в смысле привлекательный для разбойников, это не воск в бочках или железные изделия. Такой груз можно на любой лодке на берег быстро свезти и спрятать. Хотя купец ни словом не обмолвился о грузе, я проверил пистолеты и нож.

Первая ночевка прошла спокойно, на берегу развели костер, сварили кашу гречневую с мясом и салом. Все дружно поели из одного котелка, улеглись спать. Остался лишь один дежурный на берегу у костерка. На следующий день, едва успев позавтракать, команда погнала ладью дальше. Мне приходилось лишь радоваться, что не тянемся потихоньку, скоро настанет конец моего затянувшегося путешествия. Купец хорошо знал фарватер, вовремя поворачивал суденышко. В некоторых местах река разлилась метров на сто-сто пятьдесят, затопив прибрежные кусты и деревья, лишь кое-где из грязной воды торчали голые ветки. Гнали без обеда, перекусывая на ходу хлебом с салом да сушеной рыбой. Лишь в сумерках выбрали холмистый берег, где было посуше, и пристали. На костерке сварили кулеш с салом, быстро поужинали и улеглись спать на ладье, на берегу все-таки было влажновато. Лишь у костра, подстелив дерюжку, сидел вахтенный. Ближе к утру, когда сон был особенно крепок, я проснулся от какого-то всплеска. Рыба играет, что ли? Да какая сейчас в такой разлив рыба? Я насторожился, посмотрел на вахтенного. В скудном свете костерка он дремал сидя, уронив голову на грудь. Снова небольшой всплеск, чуть выше нас по течению. Я подполз к купцу, тихонько толкнул его, и лишь он стал просыпаться, зажал ему рот.

– Тихо! Плещется чуть выше нас, как бы не тати.

Он кивнул и ползком, чтобы не было видно за низким бортом, начал будить команду; всего на ладье было восемь человек, я девятый. Вот на берегу мелькнула тень, к вахтенному подскочил человек и с ходу всадил нож в сердце, я и крикнуть, предупредить не успел. Кто же на вахте спит? Поделом! Тень кинулась к ладье, тянуть я не стал и выстрелил почти в упор, уверенный в попадании. Рядом с ладьей взвыли голоса, о борт стукнулась лодка и на палубу посыпались разбойники. Слава богу, команда уже не спала и была наготове. Завязалась схватка. Разбойников было меньше – человек пять, но вооружены они были лучше: сабли, кистени и дубины. Я зажал в левой руке нож, в правой – пистолет, пытаясь различить своих и чужих. Вдруг из общей свалки тел на меня бросился здоровенный бугай с дубиной в руке, грязный армяк был одет на голое тело. Повоевать я ему не дал, сходу всадил в грудь пулю из пистолета. Здоровяк шлепнулся на палубу у моих ног. Схватка к тому времени стихла, нападение было отбито. Купец зажег факел. По палубе валялись убитые разбойники и двое из команды. Еще один матрос зажимал здоровой рукой раненую левую руку. При свете факела я сделал перевязку, оторвав подол его же рубахи. Обыскав разбойников и забрав оружие, тела их столкнули в воду, палубу из ведер окатили водой, смыв кровь. Убитых матросов завернули в дерюгу и положили в трюм.

Ко мне подошел купец, пожал руку:

– От всего сердца спасибо, выручил, разбудил вовремя, иначе все бы уже в воде убитыми плавали, да стрелял ловко, двоих живота лишил! Я ведь не первый раз меха вожу, приметили. Заказ уж больно выгодный попался, купец османский в Москве большую партию берет, гонял вот судно, докупить надо было. Бог помог, не иначе, тебя на судно вовремя послал. – Он перекрестился.

Мы без аппетита поели кашу и продолжили путь. К вечеру у деревянной пристани Великого Новгорода с трудом нашли место для швартовки. Все переночевали на судне, в каюте было довольно прохладно, но уходить с ладьи на постоялый двор было рискованно, купец мог уйти спозаранку. Рано утром, когда еще толком не рассеялся туман, мы уже отплыли. Через Ильмень по Мсте добрались до Вышнего Волочка. Огромны и величавы все-таки русские озера, полноводны и глубоки, в непогоду волны не уступают морским. Горе кораблю, попавшему на озерах в шторм! Уж сколько жертв забрали Ладожское или Онежское озера, один только Бог знает. Зато в спокойную погоду тихая гладь расстилается, сколько глазу видно.

Через день миновали Торжок, затем Тверь. Долго петляли по малым рекам и озерам, пару раз ладью, даром что небольшая, перетаскивали волоком.

Вот наконец и Москва, издали виднелись колокольни церквей, блестели под солнцем островерхие шатры храмов. Хоть я и не москвич, но в душе росло приятное чувство возвращения домой. Долгим оказался мой путь и временами очень опасным, одни испанские приключения чего стоили, я голодал и мерз во Франции… но вот чуть-чуть осталось. Купец тоже старался добраться до вечера, ветер дул слабый и купец усадил команду на весла. Поскольку у нас один был ранен, двое убито, оставались свободные весла, я сел грести, все быстрее дома буду, да и ожидание в безделье очень утомляет.

Показались знакомые берега.

– Хозяин, высади, мне до дома рукой подать! – не выдержал я.

Купец посмотрел внимательно:

– Ребята, суши весла, парус опустить!

Мы пристали к левому берегу, к деревянной набережной. Я стал рассчитываться с купцом по договору, но тот денег не взял:

– Спасибо, что с разбойниками помог, в пояс тебе мы все должны кланяться, а ты – деньги. Спасибо и здрав будь, барин, может свидимся еще.

– И вам удачи!

Я схватил свой небольшой багаж, сиганул через борт на берег. Ноги сами несли меня домой – Солянка, Большой Спасоглинский, Маросейка, а вот и мой Петроверигский переулок, узкий и кривой, но такой узнаваемый и дорогой сердцу! Последние метры я не выдержал и побежал. Редкие прохожие удивленно оборачивались. Вот и ворота. Я заколотил кулаками, за забором немедля откликнулись:

– Ну, чего надоть? Днем ходить по делу надо, хозяина нет дома.

У меня от волнения перехватило горло, я продолжал барабанить, пока за забором не раздалось:

– Вот я ужо палкой сейчас тебя огрею, глухой, что ли.

Калитка приоткрылась, и выглянул один из охранников Ивана. Хоть и темно уже было, меня он признал сразу. Ни слова не говоря, я распахнул калитку шире и пробежал мимо удивленного охранника по дорожке к дому. Дверь была заперта, но я стал колотить кулаком, не боясь потревожить всех обитателей. На стук дверь открыла повариха, видимо была к двери ближе всех. Я ураганом ворвался внутрь, бросил в прихожей баул с вещами и помчался по ступенькам вверх. Из комнаты, потревоженная стуком, уже выходила Настя, в простом домашнем платье и с вязанием в руках. Увидев меня, уронила рукоделие и бросилась на шею. Куда она меня только не целовала – в губы, нос, глаза, повторяя:

– Вернулся живой, радость ты моя!

На шум и радостные возгласы из своей комнаты выбежал подросший Мишенька и бросился мне на шею. Короче, через несколько минут от вечернего покоя не осталось и следа. Кухарки гремели на кухне сковородками и стучали горшками, в горницу заглядывала челядь, радостно улыбаясь и поздравляя с возвращением. Я еле успевал отвечать. Прибежал Сидор и стиснул меня в своих объятиях. Я видел искреннюю радость на их лицах. Наконец Анастасия спохватилась:

– Ты же кушать хочешь, где кухарки?

Те дружно ответили:

– Все уже готово, стол накрыт.

Мы с Настей, Мишей и Сидором уселись за стол. Столько съесть было просто невозможно, а выпить и подавно. Когда я утолил первый голод, пошли расспросы. Как всегда, отвечал я коротко. В конце концов глаза стали слипаться, я приказал завтра с утра топить баню, а теперь всем отправляться спать. Усталость была столь велика, что едва коснувшись головой подушки, я мгновенно уснул, даже не дотронувшись до Настеньки. Утром проснулся бодрым, солнце стояло уже чуть не в зените. Позавтракал с домашними, вручил Насте и Мишеньке подарки, во вчерашней суете не до того было. Банька уже истопилась; челядь принесла в предбанник свежее пиво, сушеную рыбу, соленых баранок. Сидор поддал жару, плеснув на камни квасом. Воздух стал ощутимо густым, терпко пахнущим хлебом. Ополоснувшись горячей водой, я улегся на лавку, и Сидор неспешно стал охаживать меня вениками – то дубовым, то березовым. Ополоснулись, вышли в предбанник. Усевшись чинно на лавку, отпили пива и стали грызть рыбу. Через некоторое время Сидор бросил:

– Ну рассказывай, барин, что приключилось, чую я, не все просто, уехал с багажом, а сейчас даже сумки с инструментами не вижу.

Я не спеша, с подробностями стал рассказывать об Англии, путешествии на бриге. Когда я дошел до пленения испанцами, Сидор даже удивился:

– И ни одного выстрела не сделали?

Непонятно было это для старого воина. Далее я в подробностях поведал, как удалось освободиться от испанцев, почти развалив береговую крепость Картахены. Глаза старого воина горели, видно вспоминая опыт своих боев, он сопереживал мне. Не забыл я упомянуть и свое попрошайничество, как ни стыдно было, и поездки на задках карет, и ночевки в лесу.

– Да, досталось тебе, барин! Но я горжусь, что ты один столько испанцев в их католический ад отправил. Клянусь, даже мне в молодости, когда я был силен и проворен, не удалось бы такого. Я думаю, что воин из тебя получился не хуже лекаря!

Далее мы говорили о делах – все мои производства работали, корабли после зимы пошли в Рязань в первый рейс за досками, остатков на складе нет совсем. Деньги и отчеты у Анастасии.

Я внимательно выслушал, поблагодарил Сидора за присмотр за домом и производствами, дал десять рублей – сумма по тем временам неплохая – на подарок и за усердие. Похвала Сидору пришлась по сердцу, аж щеки зарделись, как у девицы.

– Сегодня буду отдыхать, устал очень, завтра с утра готовь возок, поедем на промыслы, заодно к Федору в Разбойный приказ заедем, водочки привезем, московские новости узнаем. А как дороги подсохнут, надо и в Рязань съездить, посмотреть, как дела идут.

Выйдя из бани, прошли в трапезную, не спеша плотно пообедали. После обеда я поспал пару часов и проснулся готовым к подвигам, в основном по мужской части. Очень кстати в спальню заглянула Настенька. Вчера я позорно уснул после долгой и утомительной дороги, но сегодня был готов реабилитироваться. Я усадил Настю на кровать, покрывая поцелуями. Медленно раздел, нежно поглаживая груди‚ и началась безудержная скачка, сопровождаемая лишь сладострастными стонами. Оба мы изголодались друг по другу и сейчас наверстывали упущенное. Простынь сбилась в сторону, а мне хоть снова в баню.

Глава 5

Прошел год. Дальше Рязани я никуда не уезжал, пациентов хватало и дома. С каждым месяцем число их росло, из Нижнего Новгорода через Алтуфия Демидова многие купцы и знатные люди с домочадцами у меня перебывали. Кроме амбулаторного приема, пришлось для серьезных больных, которым требовалась операция, строить небольшую больницу, где можно было бы выходить после оперативных вмешательств, не на постоялых дворах же их лечить? Сама жизнь заставляла делать определенные шаги. Для каждого пациента была отдельная палата, мною были набраны и обучены сиделки, что грамотно могли ухаживать за пациентами. Это ведь целая наука – выходить больного, попробуйте-ка самое простое – сменить простыню у лежачего больного, не поднимая его с постели. Периодически ко мне поступали предложения от монархов или других высокопоставленных господ из других стран, которые я вежливо, но твердо отклонял. Печальный опыт с пленением испанцами кое-чему научил, не помогла защита английского брига. А поскольку в Европе почти все страны периодически воевали друг с другом, то войны почти не прекращались. К сожалению, и Россия тоже воевала частенько, то шведы, чаще поляки пытались урвать кусок русской землицы, татары почти постоянно делали набеги, угоняя в плен людей, скот, не претендуя, однако, на землю. Вот и в нынешний год крымские татары, поощряемые османской Портой, постоянно делали набеги, доходя с юга до Белгорода и Воронежа. Боярское ополчение в большей части было на южных рубежах, на границах Дикого поля, но сил было явно недостаточно, слишком уж татары были мобильны. Все всадники татарские вели за собой в поводу двух коней, постоянно пересаживаясь на свежих, делали за день до ста верст, вытаптывая и убивая все живое вокруг. Обозов у них не было. Стоило русским ратям перекрыть татарам путь, как они рассыпались мелкими отрядами по степи, осыпая противника кучей стрел, чтобы затем собраться вновь и ударить уже в другом месте. Такая тактика изматывала противника, татары легко обходили крепости, а лошади их были неприхотливы, обходясь даже зимой подножным кормом. В случае преследования татар, если те имели пленных и скот, пленные безжалостно вырезались и татары, бросив захваченное добро, уходили налегке и врассыпную. Вот такие добрые соседи были на Руси.

Малоподвижное, в основном пешее русское войско делало ставку на крепости, это был тактически неверный шаг. Наконец в чью-то светлую голову пришла мысль привлечь казаков – запорожских, астраханских, а также оседлых татар, присягнувших на сабле и Коране русскому царю. В один из июньских дней меня посетил монах, передавший приглашение к патриарху Филарету. Явно зачем-то понадобился, несколько лет мы не встречались и я особой нужды во встречах не испытывал‚ помня обиду за изгнание из аптекарской школы, создав которую‚ душу вложил свою и деньги.

Поехал в Кремль, к Филарету меня, однако, не пустили, проводив к одному из его помощников. Меня встретил сурового вида монах с седой окладистой бородой. Поздоровавшись и перекрестившись на образа, сел на предложенный стул. Начал монах издалека:

– Слышал ли ты, лекарь, что на южных рубежах татары крымские войну постоянную набегами ведут?

Я кивнул, кто ж не слышал‚ когда моя протезная мастерская переполнена заказами. Монах продолжал:

– На помощь нашим ребятам мы послали лекарей из аптекарской школы, однако опыта и знаний у них маловато, очень уж много раненых и увечных. Самое обидное – от ран много умирает. Надо бы поехать, помочь воинству русскому.

Я напомнил, что из аптекарской школы, в которую я вложил много и своих денег, меня Филарет же и выгнал, а хорошо учить учеников без меня не получилось.

Монах поджал губы:

– Господь прощать обиды велит, а гордыня – страшный грех!

– Не о гордыне речь, если ехать на южные рубежи, надо с собой помощников брать, инструменты, материал для повязок, лекарства, продовольствие. Кто оплатит мне это, у меня семья и дом, который я содержать должен. Уезжать придется на все лето, раньше осени татары к своим не вернутся, в Москве пациенты тоже есть, как мне больных бросить?

Такая постановка вопроса монаху не понравилась. А мне что – бросать налаженное дело, больных людей, которым тоже нужна моя помощь и за здорово живешь ехать на юг? Поездка предвещала отлучку из дома месяца на три, ведь известно, что в осеннюю слякоть и зимой татары не воюют, в грязи много на лошади не поскачешь. В итоге я отказался, но монах настойчиво рекомендовал несколько дней подумать. Дома я поделился с Настенькой сделанным мне предложением. Она поддержала меня в решении не ездить – дома дел полно. Я решил посоветоваться с дьяком Федором из Разбойного приказа. Выслушав меня, предварительно выпивший пол-литра водки, Федор изрек:

– Ехать надо!

Я оторопел:

– Это почему же?

– По возвращению получишь выгодный государев заказ на мануфактуру, да и о себе тебе пора бы напомнить. После твоей отставки из аптекарской школы в Кремле тебя подзабыли, проси жалованье за участие и езжай.

Приехав домой и всесторонне все обдумав, я решил согласиться. Через несколько дней, снова пришел посыльный с вызовом к митрополиту. Опять меня принял тот же монах.

– Ну что, надумал ехать?

– Поскольку я должен буду нести ущерб, согласен ехать, если казна заплатит.

– И сколько же ты хочешь?

– Так же, как и приписным боярам – за службу в походе им казна деньги платит.

Монах походил по комнате, согласно кивнул и что-то написал на листке бумаги, присыпав толченым песком.

– Когда выехать сможешь?

– Через два дня.

– Хорошо, поспешай, вот письмо, передашь в Воронеже боярину Костину, он командует там обороной.

Ну что же, назвался груздем – полезай в кузов. Приехав домой, дал указания Сидору собираться в поход – подготовить лошадей, госпитальную повозку, оружие с запасом пороха и пуль. Брал я с собой одного из своих помощников – Петра, приехавшего со мной из Рязани. За прошлый год после возвращения из Англии я обзавелся новым инструментом, сделанным московскими умельцами. Был он хоть и хуже моего, но работать им можно было. Наконец все уложено, в повозку сел Петр и один из охранников команды Ивана, мы с Сидором поехали в возке.

Долго мы тряслись по пыльным российским дорогам, пока через две недели не прибыли в Воронеж. Я представился боярину, передал письмо. Мне отвели место на окраине, где мы и расположились. Места, надо сказать здесь красивые: сосны, песок, крепость стоит у слияния Дона и Воронежа, воздух чистый. Только любоваться этими красотами нам не пришлось. Не успели мы расположиться и обустроиться, к нам повезли раненых, коих здесь было много с прошлых стычек. Пришлось чистить раны, ампутировать руки и ноги, делать перевязки. Так трудились неделю, разгребли завалы и в дальнейшем уже работали только со свежими ранениями. Все-таки на Руси сроду не заботилось государство о служивых людях. Пока ты цел и в строю, тебя кормят-поят, ночлег найдут, а как ранило – выкарабкивайся сам. Медиками в ополчении и регулярном войске и не пахло. Приходилось выкручиваться, ведь раненым надо было не только оказать помощь, но и кормить, дать крышу над головой.

Эти три месяца пережил, как кошмарный сон – работа, кровь, бинты, накапливающаяся усталость. Иногда, когда раненых не было, брал с собой Сидора, нарезные штуцера и забирался на крепостные стены, высматривая неосторожно приблизившихся к крепости конных татар. Была у них такая мода – проскакать вдоль стен, пуская зажженные стрелы в крепость. Но после нескольких удачных моих выстрелов, когда на виду обеих сторон убитый всадник летел на землю, попытки покрасоваться прекратились. Ближе к осени татары стали на приличном расстоянии от крепости сколачивать из бревен непонятное сооружение. Воины из крепости стали гадать, что бы это могло быть? Любопытство довольно скоро было удовлетворено, десяток лошадей, понукаемых татарами, подтащили сооружение ближе, и стали они метать камни по крепостным стенам, воротам, да и просто за крепостные стены. Стало быть‚ у татар появился человек с инженерными познаниями. Несколько попыток крепостных пушкарей кончились ничем: то ли расстояние было далековато, то ли пушкари были такие. Когда мне через несколько дней надоели татарские поползновения, я пошел к кузнецу и попросил сделать несколько пар ядер, сковав их между собой металлической цепью длиной около метра. Я просто вовремя вспомнил, что такие скованные цепью ядра, их называли книппелями, довольно удачно применялись артиллеристами на кораблях, они разрушали парусную оснастку судов. Сходил на крепостную стену и договорился с пушкарями, выпросив разрешение пострелять самому. Выслушав меня, те лишь рукой махнули:

– Без толку это, далековато.

Спорить я не стал, и сам ранее не применял подобного и не знал, что получится в результате. На повозке перевезли книппели, я сначала зарядил пушку обычным ядром, хотелось хотя бы пристрелять. Оглушительно бабахнула пушка, ядро легло в стороне и с недолетом, взметнув облако земли. Поднять ствол выше не позволял лафет, наводка по вертикали была ограничена, в основном пушку на лафете поворачивали по горизонтали. Я не поленился, сходил к плотникам, и мне вытесали два деревянных клина. По моей просьбе пушкари приподняли передний конец лафета, и я подложил клин. Вокруг меня уже начал собираться ратный народ – как же, бесплатное развлечение. Пушку зарядили еще раз, выстрелили. На этот раз ядро немного отклонилось влево, но дальность была в самый раз. Татары встревожились, раньше ядра не ложились так близко. Теперь я зарядил пушку книппелями, затолкав поверх пороха сначала одно ядро, затем уложил кольцом цепь и сверху еще ядро.

– А не разорвет ствол? – забеспокоились пушкари.

Как мог я их успокоил, но они благоразумно отошли подальше. Я поднес фитиль к затравочному отверстию и сам немного успел отбежать. Ба-бах! На этот раз книппель попал в цель, от баллисты полетели щепки, татары бросились врассыпную. Подбежали пушкари, помогли зарядить еще один книппель, внимательно наблюдая, что и как я делаю. Еще один выстрел. Снова летят щепки, и сооружение заваливается на бок. Гордый собой, я пожимал протянутые руки и принимал поздравления. После этого случая авторитет мой у пушкарей значительно вырос, одно дело – лечить, даже очень хорошо, другое дело – на войне показать, на что ты способен. Мужик ты или нет.

Время тянулось медленно: сон, лечение раненых, изредка охота с крепостных стен на татар. Ближе к осени набеги татарские становились реже и реже, и наконец передовые дозоры доложили, что татары уходят на юг. Посланные из крепости конные разъезды противника не обнаружили. Начал собираться в обратный путь и я. Сидор с Петром собирали вещи в повозку, когда ко мне подскакал гонец:

– К воеводе, срочно!

Я сел в свой возок и направился к воеводе. Что за срочность такая, ведь боевых действий уже неделю не было? В комнате, кроме воеводы сидел пропыленный, уставший человек. Воевода зачитал письмо, показал на гонца:

– За тобой приехали, патриарх Филарет сильно заболел, немедля просит в Москву вернуться, я воинов в охрану дам.

Я вернулся к своим, забрал необходимые инструменты – неизвестно еще, что может понадобиться в Москве, распорядился собрать вещи и отправляться домой. Сидор на возке довез меня до хором воеводы, где на конях уже ждали три ратника, в поводу они держали двух оседланных лошадей. Не успел я доложить о готовности, как в комнату быстрым шагом вошел гонец, без лишних слов взял меня за руку и мы поспешили на улицу.

Неприятно засосало под ложечкой – ездить верхом я не любил, а теперь мне предстояло скакать до Москвы. Не успел я усесться, как всадники махнули плетками, и лошади с места рванули в карьер. Испуганные прохожие шарахались в стороны, дома мелькали, как в калейдоскопе. Мы покинули город и направились по пыльной дороге на север, в Москву, периодически сбавляя ход, чтобы лошади отдохнули, мы гнали до вечера. Добравшись до ямской станции, гонец показал бумагу с сургучной печатью и потребовал к утру пять свежих лошадей. После ужина мы сразу легли спать. С утра снова началась бешеная скачка. В обед поменяли лошадей на ямской станции и гнали уже до вечера. Не знаю, кто больше уставал от скачки, лошади или я. На станции я просто упал на кровать, отказавшись от ужина. Задница болела от жесткого седла, ноги натерло, внутренности отбиты. Утешало, что почти половину пути мы преодолели.

Бешеная скачка продолжалась еще три дня. К ночи, на исходе пятых суток мы подъехали к Москве, гонец сразу направился к Кремлю. По предъявлении бумаги с сургучной печатью нас везде пропускали беспрепятственно. Остановились лишь перед дверью покоев патриарха. Слуги смели с меня дорожную пыль, она покрывала всю мою одежду – даже ее цвет угадывался с трудом, – волосы, лицо. Но времени на баню и смену одежды не было.

Меня провели в опочивальню патриарха. В углу светилась лампадка у образов, я перекрестился и подошел к ложу. Патриарх был без сознания, хрипло дышал. Лицо было перекошено, левая щека при дыхании парусила. Диагноз был ясен – старца разбил паралич, плен и повышенное давление плюс постоянные нервные нагрузки дали о себе знать. Я вышел в коридор, вместе со мной вышли находившиеся у постели служители церкви. На их вопрос четко ответил, что помочь не могу, жить ему осталось день-два, не более. Старцы горестно покачали головами и начали креститься. Один обернулся, служка передал ему небольшой кожаный мешочек, который он вручил мне:

– Помолись о душе патриарха Филарета, держи язык за зубами, если не хочешь потерять голову.

Я перекрестился и, поклонившись, вышел из дворца. Как врач, я понимал, что дни или даже часы его сочтены. Да, он не поддержал меня в моих начинаниях в аптекарской школе, но я осознавал, что этот человек много сделал для Руси‚ и с его смертью еще неизвестно, куда повернет страну Михаил Федорович – небогатый умом, нерешительный, не имеющий большой поддержки среди дворянства. Из истории я помнил, что править нынешнему царю еще четырнадцать лет, и будут Русь сотрясать разные катаклизмы вроде соляных бунтов‚ однако род Романовых не прервется, после смерти Михаила Федоровича на трон будет помазан сын его Алексей.

Никем не остановленный, я шел по ночному городу, уставший, голодный, пропыленный, с горечью в душе от увиденного мной умирающего патриарха. Вот и мой переулок, мой дом. Я не стал стучать, окликнул сторожа, мне открыли калитку и дверь в доме. Разделся в коридоре, чтобы не выпачкать своей одеждой постель, умылся из тазика, повелел с утра топить баню. Анастасия не спала. Я успокоил ее, объяснив, что вызывали в Кремль, одежда сильно пропылилась и я оставил ее в коридоре, а возок и госпитальная повозка приедут позже. Лег спать, обняв Анастасию, но уснуть не мог, перед глазами стоял образ умирающего Филарета, ведь я помнил его энергичным, бодрым, решительным, да и не стар он был – где-то около шестидесяти. Под утро уснул, казалось, что и спал недолго – и проснулся от заунывного колокольного звона. Настя перекрестилась:

– Не случилось ли чего худого?

Я не мог сказать ей о вчерашнем, пошел мыться в баню. Вдоволь попарился, смыл дорожную грязь. Только вышел, бежит ко мне один из охранников:

– Горе, барин, патриарх преставился, утром в церкви батюшка сказал, за Филарета молились.

Вот и смерть за патриархом пришла, я не ошибся в предсказании, и было это первого октября одна тысяча шестьсот тридцать третьего года.

На третий день по православной традиции состоялись похороны. Я на них не пошел, не настолько я был близок или уважал патриарха. Может быть, митрополиты на соборе изберут более просвещенного патриарха? Хотя это сомнительно. Решив узнать московские новости, взял с собой водки, сел в одну из повозок, так как Сидор еще не вернулся, и направился к Федору в Разбойный приказ. Тот оказался на месте. Лицо его выражало скорбь:

– Горе-то какое, патриарх преставился! – Он перекрестился, глянул с ожиданием на мою сумку – не звякнет ли стекло?

Томить его я не стал, поставил на стол бутылку водки, Федор достал из шкафчика хлеб, сало, нарезал их ломтями. Мы выпили за упокой души Филарета, разговорились. Сначала о московских новостях, но ничего существенного, кроме похорон патриарха не произошло, затем разговор перекинулся на вяло текущую войну с Польшей, которая длилась без малого уже год, вдруг проскочила интересная фраза – Федор упомянул голландца Виниуса, которому царь в конце прошлого года разрешил построить под Тулой железоделательный и пушечный завод. Война требовала людей и пушек, на заводе собирались лить чугунные пушки и ядра. Новость интересная. Недалеко от Тулы Курск с его залежами железной руды. Очень перспективное место застолбил этот Виниус. Правда, надо признать, что я по своим возможностям такой завод не потянул бы, денег маловато. Почему-то вспомнилось о Демидове из Нижнего Новгорода. Надо на досуге обдумать эту мысль. Мы еще поговорили, Федор пересказал все сплетни об именитых людях, когда речь зашла о погоде, я понял, что пора уходить. Оставив на прощанье еще бутылку водки, удалился.

Дома меня ждал приятный сюрприз – вернулись из Воронежа Сидор на возке и Петр на госпитальной повозке. Дорога была спокойной, я распорядился натопить баньку. Самое первое дело – помыться с дороги, совсем по-другому себя чувствуешь, как будто состарившуюся кожу сбросил. Пока банька топилась, Сидора с Петром покормили, вещи перенесли в дом. Я же отправился в кабинет, домашние меня не тревожили, знали – если заперся в кабинете, то обдумываю серьезное дело. В мое время все знали, что на Урале есть железо, другие руды, в том числе медь, серебро, драгоценные камни. Надо бы уговорить Демидова построить на Урале заводик, те же пушки лить, из бронзы – колокола, да многое можно придумать, встает только вопрос: как объяснить, где залегают руды и откуда я узнал, уверенность должна на чем-то основываться. Не поверит Демидов одним словам, предприятие потребует серьезных вложений. А мой интерес – войти в долю. Сибирь за Уралом уже России принадлежит, однако ехать за Урал придется через татарские земли, рискованно. Хотя можно попробовать через башкирские земли, тамошние жители давно на верность царю присягнули и ведут себя мирно. А если южнее – там казаки, по Оренбуржью можно обогнуть Урал с юга. Дорога, конечно, длиннее, зато безопаснее. В общем, при размышлении определялись варианты. Надо было ехать в Нижний, разговаривать с Алтуфием Демидовым.

На следующий день я поговорил с Сидором, как себя чувствует после дороги, то да се… Сидор сразу понял, что намечается новое путешествие. Сказал, что готов:

– Старому воину дома сидеть непотребно, когда я на коне, чувствую себя молодым.

Через пару дней я назначил отъезд. Путешествовать решил верхом, если по воде – так у меня не было таких людей, как у Демидова, чтобы, как на ямских станциях, гребцов менять; если на возке ехать – так уже октябрь, случись дожди – увязнешь в грязи, остаются только лошади. Сидор подобрал в сопровождение двух опытных охранников, прикупил хороших лошадей.

В середине октября мы тронулись в путь. Пока дорога была сухой, ехать было хорошо, двигались не спеша, не так, как гнали из Воронежа в Москву с гонцом к Филарету. Заночевали в Шатуре на постоялом дворе. Так, не спеша проехали Муром и Павлово. Места здесь красивые – леса, речки, воздух свежий, птицы поют. Вот и Нижний Новгород. Я вспоминал дорогу к дому Демидова – все-таки меня везли ночью, к тому же единственный раз, а Нижний – город большой, но не зря говорят – язык до Киева доведет, нашли. Алтуфий был дома, моему приезду удивился и обрадовался. Лошадей отвели под навес, задали им овса. Мы уселись в трапезной, как водится начали разговор издалека: погода, урожай. Дошли до деловых вопросов – все-таки у нас общее дело – купец закупал оптом водку и возил в Нижний. Вернее не он, а его приказчики. Я решил не тянуть кота за хвост – человек Демидов деловой, время ценить умел.

– Знаешь ли ты, Алтуфий, что голландец Виниус по разрешению царя строит под Тулой железоделательный и пушечный завод?

– Да, слышал, – кивнул купец.

– Под Курском богатые запасы железных руд, сырьем он обеспечен надолго, возить недалеко, царева казна всю продукцию скупать будет – очень уж пушки нужны, – забросил я крючок.

– Жирный кусок отхватил голландец, и главное – задарма, только на строительство завода потратился. – Алтуфий задумался на минутку, затем его осенило. – А что ты мне все это рассказываешь? Или предложить чего хочешь?

– Есть на Урале богатые залежи меди и железа, камни драгоценные – малахит, изумруды. Хочу предложить тебе объединить несколько купцов, а может, и сам один потянешь, и построить на Урале заводики. Пока ведь никто не знает, что там земля богата, надо опередить других.

– А ты, Кожин, откуда знаешь? Ежели ты знаешь, то и другие знать могут.

– Не обижайся, Алтуфий, сказать не могу, но точно знаю, что другие не в курсе.

Купец надолго задумался, лишь барабанил пальцами по столу, затем хлопнул ладонью по столешнице:

– Вопрос серьезный, большие деньги нужны, да и риск немалый – не только деньгами рискуем, через татар пробираться придется, как бы людишек не погубить.

– Татар обойти можно или через Уфу башкирскую или через казаков, южнее Урала.

– Да, ты никак там бывал? – удивился Демидов.

Я усмехнулся.

– Ладно, давайте за стол, предложение интересное, но все обмозговать надо, такие дела в одночасье не решают, пока никому ни слова.

Холопы накрыли стол, все не спеша поели, Алтуфий был задумчив, на вопросы отвечал невпопад, было видно, что голова его была всецело занята моим предложением. После обеда он поинтересовался, могу ли я задержаться на пару дней, надо поговорить с другими купцами. Я согласился. На следующий день вместе с Сидором мы походили по городу, хоть я и был здесь, когда лечил сына и жену Демидова, но город не осматривал. Побывали на пристани – здесь было полно разных судов, торговые люди спешили завести товары в преддверии зимы, пока лед не накрыл реку. Кое-какие небольшие суденышки уже были на берегу, вокруг них суетились люди – смолили бока, очищали от водорослей днище. Побывали на торгу, я купил своим домашним несколько подарков.

С утра следующего дня Алтуфий после завтрака предупредил, чтобы я не отлучался, соберутся серьезные купцы, говорить будет он, мое дело – пока слушать; если о чем будут спрашивать – отвечать, что знаю, но конкретного места не называть, вдруг откажутся, секрет тогда сохранить не удастся. К полудню стали подъезжать купцы, все в добротных возках, одеты по здешней моде – в шубах, шапках, хотя на улице было пока не холодно. Каждый хотел показать достаток. Прибыло шесть человек, все собрались в трапезной. Я скромно уселся подальше от Алтуфия. После незначительных разговоров о ценах, товарах, Демидов перешел к главному – знают ли о Виниусе и его заводе под Тулой; все закивали. А не хотят ли уважаемые гости сами поучаствовать финансами в таком же деле, есть земля, где есть медная и железная руда, можно поставить меднолитейный и железоделательный заводы, самим торговать с казной, а не давать наживаться прочим голландцам. Купцы молчали, переваривая услышанное. Затем начали спрашивать: богаты ли руды, откуда сведения, далеко ли от Нижнего и еще куча других, но дельных вопросов. Чувствовалось, что люди собрались бывалые, зря рисковать не хотят, но и выгодное дело упустить боятся, все взвешивают тщательно, не спеша. Интересовались – во сколько обойдется строительство, будут ли государевы заказы, ведь казна берет помногу. Демидов отвечал коротко и четко, многие вопросы он уже предвидел и давал взвешенные ответы. Купцы попросили пару дней на раздумья, Демидов в свою очередь попросил пока весь разговор держать в тайне. После делового разговора слуги вынесли закуски, вино, все слегка выпили и закусили, купцы явно обдумывали предложение, ели без аппетита. Ну как дело прогорит – большими деньгами рискуют, а откажешься – вдруг дело начнет процветать, локти от досады кусать будешь. В молчании разъехались.

Пара дней пролетела в заботах, я осмотрел жену и сына Алтуфия, нашел их здоровье вполне сносным. И вот купцы собрались снова. Демидову задали кучу вопросов, все сугубо практические. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. После долгого разговора пришли к решению – послать на разведку ватажку, во главе поставить меня, поскольку предложение от меня исходило, расходы на экспедицию разделить поровну, отправиться зимой, по санному пути, как встанут реки. С тем и разъехались.

– Ну что, Юрий, заварил кашу – сам и расхлебывай. Подбери людей, лошадей, прикупи припасов, в начале зимы жду тебя к себе, от меня тоже несколько человек будет, надежных дам, не беспокойся. Денег дадим, дабы нужды не было.

Условились, что я возьму не более десятка слуг, столько же и Демидов даст. Поужинали, Алтуфий, приняв решение, повеселел, за столом балагурил.

Поутру, позавтракав, откланялись и отправились домой, в Москву. Осень стояла сухая, но по утрам на траве уже лежал иней, изо рта валил парок. До Москвы добрались без происшествий.

Отлежавшись денек после верховой езды, пригласил к себе Сидора.

– Мне придется ехать на Урал этой зимой, надо приготовить трое-четверо саней, запас продуктов, оружие. Кроме меня отправляется еще девять человек – для охраны, небольшой работы, кого можешь предложить из надежных ребят?

Сидор думал недолго:

– Я сам с тобой поеду, Павла возьмем, он в лошадях хорошо понимает, подковать, сбрую починить. Еще Григория, вояка хороший и плотник неплохой.

Мы долго обсуждали все кандидатуры, остановились на группе из девяти человек, включая меня. Десятым я хотел взять человека, разбирающегося в руде – чтобы с толком можно было искать медь и железо, короче – рудознатца. Неделю мы с Сидором опрашивали всех знакомых, купцов, мастеровых, пока не повезло – оружейник Григорий присоветовал пожилого уже мужичка, разбирающегося в разных там пиритах, колчеданах. Мне удалось с ним встретиться и уговорить поехать со мной, куда – я не сказал, но предупредил – что не менее чем на три-четыре месяца. Дорога и питание за мой счет, безопасность тоже гарантирую, авансом вручил десять серебряных рублей. Правда, я оговорил условия: находит руду – получает премиальные, не находит – только жалованье. Пафнутий – так звали рудознатца, был вынужден согласиться, это было справедливо.

Зима не торопилась, осень стояла сухая, даже дождей было мало. Я уже начал подумывать – а не тронуться ли нам на телегах, сменив их на сани в Нижнем. Но Господь услышал наши молитвы, стало быстро холодать и однажды утром я увидел на улице снег. Он лег толстым, пушистым ковром, слепил глаза, покрывал дороги, дома, деревья. Мы с Сидором решили подождать несколько дней, вдруг будет оттепель и снег растает, это было бы хуже всего: выехать и застрять в дороге из-за отсутствия санного пути. Но каждый день добавлял и добавлял толщину снежного покрова. Посовещавшись, решили выезжать. Предупредили Пафнутия, чтобы был готов завтра утром к поездке. С вечера уложили в сани вещи, продукты. Стоял легкий морозец, градусов пять-семь, почти полное безветрие, дым из труб поднимался вверх. Утром проснулся рано, как со мной бывало перед дальней дорогой, меж тем Сидор уже ходил по двору, одетый в теплый овчинный тулуп, опоясанный широким поясом, в валенках и лисьем малахае. Да и остальные путешественники, что выходили из домика прислуги, выглядели почти так же. Я быстро позавтракал, попрощался с Настенькой и Мишей, вышел во двор. Все были готовы, ждали лишь моей команды. Сидор на санях поехал за Пафнутием, я еще раз осмотрел своих людей – у всех ли есть теплые рукавицы, валенки, поинтересовался, все ли захватили оружие. Затем уселись в сани и медленно выехали со двора.

Мы петляли по московским улицам, затем выехали на Муромский тракт, где и уговорились встретиться с Сидором; отъехав версты две-три остановились на пригорке, с которого было видно дорогу. Вот и Сидор! В санях с узлом личных вещей сидел Пафнутий, облокотившись на мешки с овсом для лошадей. Вместе с подъехавшими получился целый обоз из пяти саней. В четыре мы с грузом не помещались, на каждых санях было по два человека и груз – оружие, продовольствие для себя и лошадок. Овес пока решили не трогать, кормить сеном на постоялых дворах; неизвестно, удастся ли нам добыть сено или овес в Приуралье. Татары и башкиры сено не запасают, стогов не ставят, их лошади сами зимой и летом прокорм добывают, выдалбливая копытами из-под снега.

Лошади легко тянули сани по уже накатанной колее. В первых санях ехал Григорий, дорогу до Нижнего он знал хорошо, оружие лежало у нас под рукой, да и напасть на десяток человек целая толпа нужна, вот когда подъедем ближе к татарам или башкирам, то ухо надо держать востро. За десять дней доехали до Нижнего, завели лошадей во двор, поставили под навес. Холопы Алтуфия дело знали – сами стали распрягать, а хозяин вышел на крыльцо встречать гостей. Мы поздоровались, обнялись, прошли в дом.

– О людях твоих позаботятся, садись, откушаем, чем бог послал, да о делах поговорим.

После обеда, сдобренного кубком вина, мы прошли в кабинет. Первым разговор начал хозяин.

– Мои люди тоже готовы, есть хорошие охотники, рыбак, кузнец – лошадей перековать, да и руду посмотреть, коли повезет найти. У десятника – Дмитрий его зовут – деньги на экспедицию, как мы и договаривались. Над моими людьми старший он, но подчиняется тебе, он знает, что выполнять все твои распоряжения он должен, как мои. Лошади, сани, теплая одежда, провизия, оружие – все готово, теперь дело за тобой, коли удачлив и Господь на твоей стороне, хорошее дело выгореть может. Теперь давай сразу обсудим – какой твой интерес, что ты хочешь?

– О прибылях можно будет говорить, когда найдем железо и медь, тогда и деньги вкладывать придется. А хочу иметь доход согласно вложенной доле плюс пять процентов за идею и разведку.

Демидов тут же ответил:

– Два процента, если дело пойдет, и это большие деньги будут.

Мы ударили по рукам. С выездом тянуть не стали, утром и выехали. Демидовские люди также сидели по двое на санях, все остальное место занимала поклажа.

Поскольку дороги в Нижнем и его окрестностях они знали лучше, то и ехали впереди. Перед выездом Демидов лично познакомил меня со своими людьми, наказав им слушать и подчиняться мне беспрекословно, а также беречь и охранять. Напоследок всех перекрестил, прочитал короткую молитву.

Ехалось хорошо – стоял легкий морозец, снегу выпало уже много, но санный след накатан. Лошади бежали резво, без понуканий. По сторонам дороги тянулись густые, темные леса – ели, осины, сосны, дубы. Путь свернул на лед Волги, зимой лучше ехать по реке – дорога выходила ровная и заплутать нельзя, опять же лихие люди из кустов внезапно не выскочат. Правда, первым саням в обозе ехать рискованно – можно и в полынью угодить, приходилось быть настороже.

Ночевали на берегу, разведя костры. Пару раз удавалось переночевать на постоялых дворах – поспали в постелях, лошади отдохнули в конюшнях. Проехали Васильсурск, Алатырь. Далее я начал совещаться с Дмитрием. В Москве мне удалось заранее купить карты, но были они неточны, изобиловали ошибками, но давали хоть какое-то представление о местности, особенно незнакомой. Нам не хотелось заезжать на территорию Казанского ханства, татары хоть уже были под властью русского царя, но пограбить и поживиться всегда не прочь. Наш обоз просто бесследно мог исчезнуть. Решили обходить земли татарские южнее, предстояло решить – идти через землю башкир, эти были хоть и воинственным народом, но присягнули русскому царю раньше татар и договор соблюдали, или через земли яицких казаков – так безопаснее, однако путь почти в два раза длиннее, пришлось бы огибать Уральский хребет с юга. Посовещавшись, решили все-таки рискнуть и двигаться через земли башкир, если повезет, месяц пути сэкономим. Наметили ехать через Симбирск на Уфу, а далее – Урал.

Леса постепенно исчезли, вокруг простирались степи, занесенные снегом. В каждом крупном селении по пути мы выспрашивали дорогу, где свернуть, замерзли ли реки, шалят ли разбойники, спокойны ли башкиры. Через месяц после выезда из Нижнего, сокращая, где можно, путь, добрались до Уфы. Зимой двигаться было сподручнее по льду замерзших рек, минуя многие селения и плохие дороги. Пока путь наш проходил без неприятных происшествий. Мои и демидовские люди за время похода перезнакомились, а кое-кто и подружился, цель была одна и трудности похода делились пополам.

В Уфе на постоялом дворе отдыхали сутки, отогревались в тепле, покупали продукты на дальнейший путь, расспрашивали подробную дорогу, я на бумаге делал для себя заметки. Дальше Уральского хребта карт не было, приходилось полагаться на расспросы бывалых людей. Правда, за Уралом земля тоже была российской, даже имелись небольшие города вроде Тобольска, основанные казаками Ермака и других первопроходцев. Погода благоприятствовала, пурги не было, вот только мороз день ото дня крепчал, по ощущениям было слегка за двадцать градусов, но одежда была теплой, на лошадей накинули попоны.

Дорога постепенно начала подниматься, вокруг появились холмы и на четвертый день отъезда из Уфы увидели Уральские горы. Санный путь закончился у небольшой деревни, дальше были только следы верховых лошадей. По рассказам башкир можно было проехать и на санях, но было это труднее и надо было знать дорогу. Пришлось нанимать проводника, чтобы провел через горы, хоть и невысоки они, не чета Кавказским, но все-таки препятствие серьезное.

Нанятый башкир на маленькой мохнатой лошаденке трусил впереди, мы неотступно следовали за ним. Лошадям пришлось труднее, шедшей впереди пришлось прокладывать путь и мы каждые полчаса меняли головные сани, переставляя их в конец, чтобы лошади чуть отдохнули. Дорога все время поднималась, петляя между огромными валунами, мы шли по распадку. На склонах росли вековые, в два-три обхвата деревья. Обоз подтянулся, все ехали плотно. Место для разбойников удобное, но вряд ли они будут нас ждать зимой, когда никто в этих местах не ездит. Иногда удавалось подстрелить оленя или тетерева, тогда ели свежее мясо, поджаренное на костре. Тушу разделывали на морозе, мясо застывало быстро, его везли с собой, зима и в этом давала преимущество – продукты долго не портились. На ночь выставляли вооруженных охранников, обычно двух, опасаясь не столько лихих людей, сколько зверья. По ночам выли недалеко волки, а в одну из ночей росомаха погрызла на санях мороженое мясо.

Через несколько дней, когда мы уже были в сердце Уральских гор, задул сильный ветер, из-за низких черных туч падал сильный снег, началась пурга. И хотя мы с утра прошли всего несколько верст, пришлось останавливаться, разбивать лагерь. У нас было два небольших шатра, быстро их поставили на относительно ровной площадке, укрывая от сильного ветра за утесом. Лошади сбились в кучу, прижимаясь к шатрам. Мы развели костер, сварили кулеш и разбрелись по шатрам. На улице остался лишь один охранник, которого я скоро снял. Лошади привязаны, пурга такая, что все равно ничего не видно, хоть и день на улице, наткнуться на нас можно лишь случайно.

Пурга бушевала двое суток, буквально не давая высунуть нос за мягкую войлочную дверь. Мы выходили лишь проведать да покормить лошадей, сами ели всухомятку, на улице костер не разведешь, в небольшом шатре – тоже. В татарских юртах вверху был дымоход, в шатре же его не было, разведи мы внутри костер – и дым выгнал бы нас наружу.

Наконец утром проснулись от тишины, ветер стих, было солнечно. На улице от свежевыпавшего снега слепило глаза. Проводник тут же снял кору с дерева, прорезал в ней две узкие щелочки для глаз и надел на голову:

– Батьки, делай такой же, ослепнешь!

Все пошли срезать и делать себе такие же солнцезащитные очки. Развели костер, сварили горяченького – кашу гречневую с мясом, да натопили в котелке снега – лошадям попить. Вокруг стоянки намело сугробов выше пояса. Лошади проваливались в снег по брюхо, еле таща сани, мы шли рядом. Лишь проводник на своей мохнатой лошадке медленно пробивался по снегу, распевая свои песни. Мороз немного отпустил, после бури было градусов десять.

За день мы с трудом преодолели верст десять, вечером все падали от усталости. Шатры ставить не стали, накормили лошадей, поели сами и улеглись в санях, укрывшись овчинами. Второй день после бури как две капли воды походил на предыдущий. Лишь на третий день путь явно пошел под уклон, да снега в этих местах намело поменьше. Наст стал жесткий, идти и людям и лошадям легче. Проводник повеселел: еще два дня – и Урал позади. Дальше ехали в санях, пока не спустились к маленькой деревушке, где и решили заночевать. Конечно, никакого постоялого двора в ней не было, уговорили крестьян пустить на ночлег в дома, не мешало и отогреться, поспать без тулупов и валенок. С проводником Дмитрий расплатился и тот не стал ночевать, повернув свою лошадку назад. По моим прикидкам, мы были на Среднем Урале, на следующий день надо было подняться севернее и разбивать базовый лагерь. Поговорили с местными – крестьян здесь оказалось немного, большинство жило богатой охотой, собиранием орехов, ягод, грибов, рыбной ловлей. Меха охотники продавали заезжим купцам летней порой или выменивали на муку, крупы, соль, тем и жили. Дома ставили просторные, пятистенки, леса вокруг – любого. Никаких бояр, князей – осваивай земельку, не ленись. И переселялись сюда из России люди в основном предприимчивые, работящие, другие не выживут.

Мы с Дмитрием порасспрашивали – где какие селения, какие реки, как проехать, не шалят ли в окрестностях разбойники и есть ли какой местный народец. На все вопросы получили обстоятельные ответы. Утром, позавтракав, снова двинулись вперед, прокладывая санный путь по льду небольшой речушки, тянувшейся на север. За день прошли верст тридцать, не останавливаясь на обед. К вечеру выбрали удобную площадку в небольшом распадке по левому берегу и решили разбивать лагерь здесь. Для начала поставили шатры, быстро срубили для лошадей коновязь, вокруг шатров поставили в круг сани. Завтрашний день решили посвятить обустройству – сделать легкий навес из веток и жердей для лошадей – в первую очередь забота о них, новых купить здесь просто невозможно.

С утра всем хватило работы – сделали навес для лошадей, навес для кухни, где можно было бы развести костер, уберечь его от ветра и снега. Плотники смастерили стол и пару лавок, чтобы есть не на земле. Лишь разбивая лагерь, мы осознали, что забыли взять лыжи. Снега намело много, когда мы ехали по льду реки, лошади с санями шли легко, но на берегах ходить пешком было затруднительно, снег доходил чуть не до пояса. Решили отправить одного человека в селение, где ночевали предыдущую ночь – может удастся купить несколько пар охотничьих лыж. Поехал один из охотников, назад вернулся на следующий день к вечеру, привезя три пары лыж и пару оленьих шкур на подбивку лыж камусом. Теперь можно было обследовать окрестности лагеря. Всех свободных людей я посадил плести из прутьев снегоступы – нечто вроде плоской сетки, надев ее на ноги, можно было идти по глубокому снегу. Скорость, конечно, не такая, как на лыжах, но хотя бы недалеко от лагеря отойти можно.

Забравшись после обеда в шатер, я на листе бумаги обозначил Уральский хребет, реку, наш лагерь. По мере обследования местности надо будет наносить обследованные участки, реки, ручьи, болота. Если мы найдем что-нибудь стоящее, по нашим следам пойдут уже строители и мастеровые люди, им будет легче сориентироваться.

На следующий день оба рудознатца в сопровождении охотников направились в горы, взяв с собой молотки, зубила, мешки для образцов. Вернулись уже в темноте, следующий день ушел на изучение образцов, их разбили молотками, несколько кусочков пытались расплавить на костре, но из этого ничего путного не получилось. По требованию обоих рудознатцев надо было сделать из камней нечто вроде горна. Камней натаскали быстро, накопали на берегу глины, долго отогревали ее на костре, сложили небольшой очаг, из шкуры оленя сшили некое подобие кузнечного меха, чтобы можно было поддувать воздух. Теперь надо было искать каменный уголь или самим из бревен пережигать древесный. Да разве найдешь под снегом каменный уголь, даже если он здесь есть? Решили пока пережигать бревна, чем и занялись три человека. Наконец и горн и уголь сделаны, начали плавить образцы – пусто! Первый блин вышел комом.

Мы продолжали поиски, рудознатцы каждый день уходили все дальше и дальше по разным направлениям. И вот в одной из плавок в маленьком тигельке выплавилась медь. В месте находки минерала сделали еще сколы породы‚ и везде, во всех плавках – медь. Похоже, месторождение богатое. Я отметил его на своей самодельной карте, на участке выложили из камней маленькую пирамидку и на всякий случай на сколе выбили зубилом приметный знак – треугольник. Теперь место можно было найти даже без проводника, ориентируясь по карте.

Поскольку район от базового лагеря верст на тридцать был уже изучен, решили сниматься и перебазироваться севернее. Жалко было бросать с такими усилиями сделанный горн, навесы, но не повезешь же это с собой? Перекрестившись, отправились в путь по льду реки. Ехали три дня, не встретив никаких селений. Выбрали к вечеру удобную площадку, где скала нависала в виде уступа, снега там намело поменьше, поставили шатры. Уже имея опыт обживания предыдущего лагеря, дело пошло быстрей – часть людей занималась обустройством быта: коновязь, навес для лошадей, навес для кухни, стол, другие – изготовлением древесного угля и устройством горна. Только затем рудознатцы отправились на поиск руды. Охотники пошли в тайгу, было нужно свежее мясо, у нас из продуктов оставались крупы и соль, мука. Вернулись почти одновременно – охотники на жердине принесли убитую косулю, рудознатцы загадочно улыбались и весь следующий день плавили образцы. После плавок зашли ко мне в шатер, выложили два блестящих кусочка.

– Что это?

– Железо, барин, много железа, богатая залежь, да с полезными примесями, от которых железо только лучше становится – ржа не берет, куется лучше, не то что железо из болотных криц.

Я на карте нанес обозначение. На следующий день пошли, выбили на скале памятный знак и сложили пирамидку из камней. Больше за десять дней поисков не нашли ничего, передвинулись лагерем еще севернее, где наткнулись на охотничью заимку. Проживал здесь с семьей охотник, нам удалось подробно расспросить его о местности, реках, охоте. Давно не общавшийся с новыми людьми, он охотно делился знаниями. Лагерь расположили рядом с его избушкой, для приготовления пищи пользовались его печью. Охотник продал нам еще пару лыж, подбитые камусом, широкие и короткие, они легко бежали по любому снегу – свежему или слежавшемуся.

Постепенно мы обследовали местность вокруг лагеря; теперь все делали быстрее, сил уходило меньше. На четвертой нашей стоянке были найдены изумруды. Когда Пафнутий дрожащими руками протянул мне здоровенный камень, я ничего не понял. Лишь когда он заскорузлым пальцем ткнул в нечто серое, которое затем поскреб ножом, и серое превратилось в зеленое, до меня дошло:

– Неужели изумруд?

– Да, барин, да, почти во всех скалах – изумруды – маленькие, большие, но хорошего качества. Людей сюда надо. Очень богатое месторождение! – Пафнутий аж подпрыгивал от возбуждения.

– Так, тихо, веди себя спокойно, никому не рассказывай, завтра пойдем вдвоем, покажешь.

Я положил образец в мешок, куда складывал и остальные находки – железо, медь; Демидову надо было предъявить вещественные доказательства. Место, где были найдены изумруды, на карте я обозначил звездочкой, ничего не писал – вдруг карта потеряется, никто не должен был понять мои обозначения. Для того чтобы получить большие объемы железа или меди, надо строить заводы, вложить кучу денег, а для добычи изумрудов нужны люди с кайлом и зубилом. Вложения минимальные, отдача максимальная. Поразмышляв, утром взял с собой Дмитрия и втроем с Пафнутием, отправились к изумрудам. Рудознатец вывел точно и быстро, стоило ему молотком сколоть несколько непримечательных камней, как мы увидели драгоценные камни. Были пока они невзрачны, но стоит их огранить и отшлифовать, цены будут большой. Посовещавшись, решили никого не посвящать в находку – слаб человек, по пьяному делу может и проболтаться. Памятный знак тоже решили сделать хитро, отмерили шагами около версты и выбили на скале треугольник. В этом месте ничего не было, но если недобрый человек украдет карту, ничего у него не выйдет. Пирамидку решили не сооружать – мало ли как дальше сложится обратная дорога.

Две последующих стоянки не дали ничего. Днем морозец уже ослабевал, снег просел и хотя еще не было явных предвестников, чувствовалось, что зима идет к концу. Надо было ехать назад. Если не успеем – застрянем надолго. Стоит вскрыться рекам – на санях не выберемся, по берегу не пройти даже верхом – скалы, болота, которые и сейчас не везде замерзли. Да и люди уже устали: работа, однообразное питание – каша и мясо, а также холод – выматывали. Хотелось помыться – возможностей-то не было, максимум – протирали снегом лицо, хотелось съесть соленый огурчик или похрустеть квашеной капустой, моченым яблоком. Да и дело мы сделали неплохо, не стыдно за вложенные деньги. Может быть, летом найти можно было и поболее, да передвигаться сложнее и гнус донимал бы.

В один из дней охотники пришли с добычей и привели с собой человека, местного охотника, который промышлял в лесу белок. С его слов выходило, что обратно можно было вернуться другой дорогой – по реке Чусовой, по озерам до Перми, а дальше по Каме до Волги. Он сам не раз ходил этим путем, даже прутиком на снегу подробно нарисовал маршрут, который я незамедлительно перенес на бумагу. Прощаясь, гость попросил продать соли, мы ему соль подарили за ценные для нас сведения. Утром следующего дня собрали вещи, сложили шатры, поклажа значительно уменьшилась: продукты подходили к концу, лишь добавился небольшой, но тяжелый мешок с образцами породы. Застоявшиеся лошадки бодро потянули сани по льду. За день прошли верст тридцать, остановились на ночевку рядом с небольшой деревушкой Ревда. Поспали в тепле, похлебали щей – каши уже надоели за три месяца – и, расспросив местных, утром ступили на лед Чусовой. Посредине, почти по фарватеру тянулся санный след, совсем славно, даже дорогу торить не надо. В полдень санный путь почти исчез, с наезженного пути то влево, то вправо тянулись следы одиноких саней, к охотничьим заимкам, хуторам. Хоть весна была близка и днем ярко светило солнце, по ночам мороз опускался градусов до тридцати, оседая сосульками на усах и бороде, бровях, щипал нос. Мы смазывали лицо жиром, которым поделились с нами в Ревде.

Прошла неделя почти беспрерывного движения, мы останавливались только на ночевку, ели утром и вечером. В один из дней за поворотом показались дома, стоявшие на высоком берегу. Городок был окружен бревенчатым забором, у ворот маячила стража, с удивлением глядя на нас:

– Вы откуда будете?

– Из-за Урала домой, в Нижний.

– На продажу везете чего?

– Нет торговать ничем не будем, нет товаров.

Стражники бегло осмотрели сани и пропустили нас в город Чусовой. С трудом мы нашли постоялый двор, был он почти пуст, хозяин обрадовался большому числу постояльцев, холопы забегали, во дворе зарезали поросенка, из подвалов тащили капусту, огурцы, моченые яблоки, репу – все то, чего нам так не хватало в походе. Впервые за три месяца люди попробовали хмельного – кто пива, кто вина. Мы чувствовали, как возвращаемся к цивилизации.

– Хозяин, а не истопишь ли баньку?

– Можно, только обождать придется часика три.

Нас это устраивало, после обеда все разбрелись по комнатам, сбросили надоевшие тулупы и валенки. В комнатах было натоплено, после долгих дней на природе казалось, что даже жарко. Я успел даже вздремнуть, когда прибежал хозяйский мальчишка.

– Баня готова, можно мыться.

Все дружно засобирались, но банька оказалась маловата, пришлось разделиться. Оставшиеся с завистью глядели на ушедших. Очередь дошла и до нас. Все с яростью терлись мочалками, смывая многомесячную грязь, охаживали друг друга вениками. Вроде и незамысловатое дело, но сколько удовольствия! Из бани вышли покрасневшие, распаренные, чистые, хозяин уже приготовил холодного пива – выпили небольшую бочку.

Я распорядился:

– Завтра всем отдыхать, приводить в порядок одежду, сбрую на лошадях, выезжаем послезавтра.

Вся команда дружно завалилась спать. А наступивший день не принес особых затей – все отъедались, с ленцой, не спеша чинили упряжь, подшивали кожей валенки. Легли рано.

Рано утром, позавтракав, отправились в путь. От Чусового до Перми уже вел накатанный санный путь, периодически встречались встречные на санях, это не за Уралом, где мы сутками и неделями не видели людей. Через неделю были в Перми. Городок был невелик, значительно меньше, чем я ожидал. Деревянные дома теснились по берегу Камы, улицы узкие, огорожен высоким бревенчатым забором. Стражники у ворот не удосужили нас своим вниманием. Искать постоялый двор не пришлось, сразу за воротами, на площади виднелись три вывески. Мы выбрали тот, в котором дом был побольше, все-таки всех разместить надо. Поели и легли отдыхать. Наутро, в трапезной я разговорился с местными купцами о кратчайшем и безопасном пути до Нижнего. Через татарские земли ехать никто не советовал. Было два варианта – через Ижевск, Кильнезь, Йошкар-Олу, Санчурск или севернее – через Верещагино, Глазов, Яр, Хлынов, Котельнич, Шахунью. Второй путь был длиннее, но безопасней. Я схематично набросал на листке бумаги оба варианта. Пошел посоветоваться с Дмитрием и Сидором. Северным путем получалось дальше на пятьсот верст, это чуть не три недели пути. Решили двигаться через Ижевск—Йошкар-Олу. Поджимало время: все-таки март на дворе, на солнечных местах снег уже начал таять, а мы в тулупах, валенках и на санях. Как бы не застрять надолго, пока не схлынет ледоход и не просохнут лесные дороги. Не стали ждать завтрашнего дня, выехали в полдень. Ехали по реке, уже кое-где поблескивали лужи, но лед пока был прочным.

Глава 6

Лошадки мерно бежали по Каме, от Перми было уже три дня пути. По расспросам на постоялых дворах на дорогах было спокойно, лед держал хорошо, но кое-где у берегов появились полыньи. Мы максимально разгрузили первые сани: в них ехал только один седок на случай, если попадется присыпанная снегом полынья. Эти сани шли впереди основной группы, метров за сто, чтобы не погубить весь обоз. Они-то, эти сани в авангарде, нас и выручили.

Сначала навстречу нам проскакал верховой, что-то неразборчиво крича на ходу, затем сани стали торопливо разворачиваться и помчались к нам. Один из людей Алтуфия, сидевший в них‚ что-то кричал – да разве услышишь что! Я, Сидор и Дмитрий, сидевшие на одних санях, встревожились, дали команду остановиться, приготовить на всякий случай оружие. Из саней с лошадьми составили полукруг, в руках у всех были заряженные мушкеты, кое у кого – луки со стрелами.

Из-за поворота выскочило несколько конных татар. Их можно было различить издалека по коренастым лошадкам, копьям с бунчуками и лисьим малахаям.

Я успел сказать Сидору:

– Стрелять из мушкетов только когда приблизятся, сразу залпом. У кого луки – начинайте!

Мужики защелкали тетивами, я прицелился из штуцера, выстрелил и удачно свалил одного из татар, вырвавшегося вперед, не мешкая, стал перезаряжаться. Наши головные сани приближались, ездок нахлестывал лошадь, но татары опережали их. Засвистели стрелы, одна из них попала ездовому в спину, и он опрокинулся назад. Неуправляемая лошадь пронеслась мимо нас, едва не зацепив крайнего. Зато открылся хороший обзор, лучники защелкали луками быстрее.

У татар росли потери, но и у нас они появились: татары не оставались в долгу, засыпая стрелами. Из доспехов на нас были лишь тулупы, серьезной брони с собой не брали, кое у кого были легкие кольчуги, но они лежали в санях, а из тулупа – какая защита, только движения сковывает!

Когда татары подскакали метров на семьдесят, Сидор закричал:

– Пали, ребята!

Раздался нестройный залп, послышались крики людей, конское ржание. Большая часть татар была убита или ранена, оставшиеся повернули назад, лучники пытались достать их стрелами. Сидор закричал:

– Быстрее перезаряжайте, это может быть только передовой отряд!

И точно – из-за поворота выезжала новая группа татар, значительно больше прежней, человек семьдесят. Туговато нам придется…

Лучники бросились собирать татарские стрелы, чтобы пополнить запас. Сани поставили в круг, чтобы татары не ударили нам в спину. Потери были невелики – убежавшая лошадь с убитым возничим, убитая лошадь и двое легкораненых у нас. Пока не было нападения – татары совещались у нас на виду, – я успел перевязать раненых.

Видя численное превосходство противника, Сидор объявил:

– Когда татары подберутся ближе, сначала стреляют люди Дмитрия и сразу перезаряжают, затем по моей команде – мои товарищи, иначе выстрелив все разом, останемся безоружными.

Татары, завизжав, кинулись в атаку. Конная лава быстро накатывалась. Мужики быстро стреляли, татары отвечали тем же. Я успел прицелиться в татарина, одетого побогаче, – вероятно, сотника – и влепил ему пулю в грудь. Отбросил на сани штуцер (перезарядить явно не успевал) и схватил в руки мушкет.

Вот уже различимы лица, оскаленные морды лошадей. Раздается жиденький залп, пущенный людьми Дмитрия, и все заволакивает дымом. Когда дым слегка рассеивается, татары уже совсем близко, метров в двадцати. Сидор кричит:

– Пали!

Опять залп, проложивший в рядах татар просеку. Однако задние ряды напирали – да они нас одной массой задавят! Я вовремя вспомнил, что знаю татарский, закричал:

– Отходим, урусы сзади!

Среди татар поднялась паника, передние стали разворачивать коней, задние ряды еще не успели сообразить, образовалась давка. Сидор со своим старым дружком, тоже бывшим воином, не упустили момент, запрыгнули на крупы лошадей и стали ножами резать шеи, бить в спины.

Наконец татары разобрались, отхлынули и остановились у поворота реки.

Пока было время отдышаться, все без команды бросились перезаряжать оружие. Зарядив мушкет и штуцер, я повернулся к своим – надо было разобраться с потерями. Убитых двое; трое раненых лежат на санях. Я взял перевязочные материалы, с Сидором вместе оказывал помощь. Он снимал с раненых одежду или, не церемонясь, разрезал ее ножом, а я наскоро перевязывал, пытаясь остановить кровотечение.

Люди Дмитрия оттаскивали в сторону и добивали раненых татар. Всего с татарской стороны было убито и ранено, а затем добито нами шестнадцать человек. Хорошо, что у татар нет огнестрельного оружия, иначе наши потери были бы больше.

Татары толпились у поворота реки, изредка пуская стрелы в нашу сторону. Эх, сейчас бы щиты – да кто их в дорогу-то брал, уж больно тяжелы и места много занимают! Опасаться, что они обойдут по берегу, не стоило – снега еще много, но нападать явно еще будут.

Я поудобнее пристроил за поясом пару пистолетов, Сидор тоже – в пылу боя мы так ими и не воспользовались. Вдруг он повернулся ко мне:

– А что ты им по-татарски кричал, ты что, язык их знаешь?

Я рассмеялся:

– Изучил, когда в плену у татар был. А кричал, что отступать надо – русские в тылу, вот они и повернули.

– Молодец, здорово придумал! Как раз момент нехороший был, сильно навалились, думал – не отобьемся.

Все засмеялись, одобряя мою хитрость. У убитых татар мы пособирали сабли, стрелы – нехристи явно собирались повторить атаку. Обрубив постромки, мы поставили несколько саней боком на лед: все какое-никакое укрытие, хоть от стрел спасет.

Строй конных татар снова начал разгоняться в нашу сторону, посыпались стрелы. Мы присели, укрывшись за санями, лучники одну за другой выпускали стрелы по нападавшим. Я успел выстрелить один раз, но, как и в прошлый, удачно: татарин вылетел из седла и попал под копыта лошадей. Я взял в руки мушкет с картечью и стал выжидать.

Мы повторили тот же трюк: сначала залп одной половины, через некоторое время – другой половины нашей команды. Это не остановило татар, хотя убитые и раненые у них были: я сам видел падающих.

Когда сшибка стала неизбежной – между нами было уже метров десять, – я вскинул обе руки с пистолетами и разрядил оба в противника. Затем бросил разряженные пистолеты на лед и схватил трофейную саблю. В этот миг надо мной мелькнули копыта и брюхо татарской лошади, которая перепрыгивала сани, и я всадил ей в брюхо саблю. Лошадь по инерции пролетела несколько метров, упав на бок, придавила всадника. Кончиком сабли я дотянулся и чиркнул его по горлу.

Рядом, слева и справа бились мои товарищи – к сожалению‚ уже не все. На меня налетел конный татарин, перепрыгивать сани он не стал, рубился, повернув лошадь боком. Он был в выгодном положении: сидя на лошади оказался таким образом выше меня и удары соответственно наносил сверху. Сначала я только отбивался, но улучил момент и рубанул его по ноге, почти перерубив ее ниже колена. Татарин стал заваливаться на меня, и я нанизал его на саблю. Пока я вытаскивал саблю из упавшего тела, на меня налетел еще один, я чувствовал, что не успеваю, но выручил Сидор: выхватив пистолет из-за пояса, почти в упор выстрелил в голову нападавшего. Наконец татары отхлынули.

Еще четверо наших было убито и двое ранено. Как мог, я перевязал раненых, мои товарищи добили раненых татар и поснимали с них оружие, забрав стрелы.

Татарские сабли нас выручили: мушкеты и пистолеты уже были разряжены – не с ножами же на врагов кидаться! Укрываясь за санями и лошадьми, перезарядили оружие, положив рядом с собой по паре трофейных сабель. Татары выбрали новую тактику: от основной массы – а осталось их около тридцати пяти-сорока человек – отделились две группы человек по пять и стали обходить нас справа и слева, почти беспрерывно обстреливая из луков. Двое наших охотников, хорошо владевших луками, отвечали. Не остался в стороне и я – раз за разом стрелял из штуцера, целясь в грудь или живот. По убитым я видел, что брони на татарах не было – стало быть, можно стрелять не только в голову. Мы с обоими лучниками вначале уничтожили правую группу, затем развернулись влево, но и татары, видя, что произошло с другими, тут же возвратились к своим.

Опять стоят – не иначе, еще одну пакость учинить думают! Наше положение тоже было шатким: укрыться можно только за санями, но от хорошей стрелы это хлипкая защита, брони на нас нет, а начнет темнеть – татары могут под покровом темноты подобраться и кинуться. Из ружья или лука в темноте прицельно не выстрелишь, для рукопашной же схватки их слишком много, нам не устоять.

Татары ждать не стали – начали стрелять по саням стрелами с горящей паклей. Одни сани загорелись сразу: дерево сухое, да и сено помогло, что на них лежало. Выкурить нас захотели! А ведь верно – если лишить нас этой защиты, то затем можно всех расстрелять стрелами, обойдясь без рукопашного боя. Наши лучники и я отвечали огнем из штуцера, не давая татарам приближаться. Остальные по мере возможности выдергивали из саней горящие стрелы и отбрасывали на лед.

Мы были в напряжении, ожидая новой атаки, но, к нашему удивлению и радости, татары вдруг развернулись и исчезли за поворотом. Мы переглянулись – новая уловка или все-таки ушли? Хорошо бы второе…

Сидор с товарищем вызвались сходить в разведку. Осторожно, вдоль берега, подобрались к повороту… и развели руки в недоумении – татар не было. Мы поставили сани, связали постромки, запрягли лошадей и уложили выпавший груз. Раненые находились в санях, замыкавших обоз, для убитых тоже выделили сани: надо при первой же возможности похоронить их по-человечески.

Когда подъехали к повороту, стала понятна причина бегства татар – на месте их стоянки лед стал покрываться трещинами. Испугавшись, что лед может провалиться, татары ушли. У них другого пути и не было, кроме как вниз по Каме. Впереди преграждали дорогу мы, на берегу – рыхлый снег, по которому верховому не разогнаться. Не получился у них набег: добычи не взяли, а пол-отряда потеряли.

Смеркалось. Мы выбрали место на берегу, развели костры, отогрев землю, выкопали могилы и похоронили своих павших товарищей. Поужинали всухомятку – салом с черствым хлебом – и легли спать, выставив двух часовых.

Теперь придется ехать осторожно: неподалеку земли татар, вотяков, мордвы. Больших набегов зимой татары не устраивали, но малые отряды шастали по приграничным землям, выискивая легкую добычу.

Я еще раз осмотрел раненых. Тяжелых среди них не было, однако какое-то время придется обходиться без их помощи. Семь раненых на восемь здоровых – расклад не очень хороший. Утешало лишь то, что через десять-пятнадцать дней все они будут в строю, уж до Нижнего все оклемаются.

Переночевали спокойно, нападений не было, караульные после стычки были настороже, но все измотанные и уставшие. Сидор менял их каждые два часа: людям надо было отдохнуть, еще неизвестно, что ждет завтра.

Утром на костре сварили суп, обильно сдобрив его салом: раненым нужно было усиленное питание, да и здоровым оно не повредит. Быстрый осмотр повязок – и мы тронулись. Памятуя вчерашний день, вперед выслали сани с двумя ездоками, один из которых был хорошим лучником. Эти сани двигались метров за двести впереди нас, но в пределах видимости. Так проехали часа два-три, и в душу постепенно начала закрадываться тревога – почему нет встречных? Еще вчера попадались купцы, крестьяне, ремесленники, едущие в город по делам, а сегодня – никого. Я поделился своей тревогой с Сидором. Тот мрачно усмехнулся:

– Да я и сам заметил, тебя беспокоить не хотел. Как бы татары впереди засаду не устроили… Разумно будет разведку вперед пустить.

– Конечно, разумно! Только кого?

– У нас осталось восемь здоровых мужиков, из них двое – на передних санях, в авангарде. Если еще пару послать вперед, раненых защитить некому будет.

– Хорошо, – решил я. – Останавливаемся на берегу, разведем костерок, раненых покормить можно, бери любого из твоих, сходи сам, посмотри, что впереди делается.

Мы выбрали на берегу площадку, на которой лежал здоровенный валун, составили сани в полукруг. Валун не закрывал нас со стороны реки, но от стрел вполне мог укрыть. Сидор с напарником ушел вперед. Сани, шедшие в авангарде, так и оставили впереди – если Сидору придется убегать, то помогут.

Томительно потянулось время. Успели сварить кашу с сушеным мясом, поели сами и оставили разведчикам. Часа через четыре все вернулись. Сидор был заметно возбужден.

– Ниже по течению, верст семь отсюда, татары на берегу лагерь разбили, похоже вчерашние. Нам не пройти, думать что-то надо.

Сели думать втроем – Дмитрий, Сидор и я. Напасть на татар, чтобы освободить дорогу – невозможно, людей нет; возвращаться в Пермь – много времени потеряем, как бы на всю весну не застрять… После споров решили уходить с реки, двигаясь на запад. Пробиваться по снегу, конечно, тяжело, но ведь попадется когда-нибудь на пути небольшая река или проторенный санный след. Так и стали углубляться в редкий лесок. Валун и тут пригодился – укрыл санный след от любопытных взоров со стороны реки: чтобы обнаружить след, надо было обойти валун. Нам приходилось считаться с тем, что татары, безрезультатно прождав нас в засаде, отправят дозор узнать, где мы. Наверняка нас можно было принять за торговцев, едущих из Перми: должны быть деньги за проданный товар, на санях ведь нет груза, да и злые они из-за понесенных ими потерь, наверняка поквитаться хотят. По моим прикидкам, отошли мы от Перми верст за сто. Выйдем ли теперь на Глазов или придется по тайге плутать?

Продвигались медленно, по очереди впереди на лыжах шел один из охотников, выбирая для саней удобный путь. Раненых трясло на незаметных под снегом корнях деревьев, замерзших кочках и камнях. Так прошло три дня, здорово вымотались, к вечеру падали от усталости, но все-таки удалось выйти к небольшой реке, как затем узнали – Чепце. Лед был ровный и пока прочный. Еще три дня пути – и мы увидели на левом берегу небольшой город. А вот и сани с крестьянином…

– Что за город?

– Глазов.

– А как до Хлынова добраться?

– Да вот по Чепце и езжайте, она вас к Хлынову и приведет. Далее по Вятке до Котельнича, ежели на Казань надо, то по реке и спускайтесь, коли в Нижний – от Котельнича по дороге направо, на Шахунью.

Мы поблагодарили и заехали в город. Надо было перевязать в тепле раненых, меня беспокоил один наш товарищ – как бы не пришлось делать операцию, похоже, рана гноиться начала. Заняли постоялый двор, до нашего приезда он был почти пуст – не сезон. Это летом, когда торговым людям удобнее и безопаснее на ладьях и ушкуях плавать, постоялый двор полон. А нынче только если иногородний торговец заедет перекусить после торга, а то и заночует.

Хозяин был рад, затопил баньку, холопы бегали со двора на кухню, резали кур, варили суп, жарили мясо. После бани и еды все дружно улеглись спать, вымотавшись от постоянных караулов и тяжелой дороги. С утра, после горячей пищи, я не спеша осмотрел раненых, перевязал. Одного, охотника Петра, все-таки пришлось оперировать: рана загноилась, отекла, хорошо, обошлось без гангрены.

Решили остаться на пару дней – сами отдохнем, да и раненые подлечатся. Они постепенно возвращались в строй, пока бледные и слабые после ранений. Требовал помощи и ухода только прооперированный, да и тот, если не будет осложнений, дней через десять встанет на ноги.

Отдых пролетел быстро; снова зазвенела капель, снег стал рыхлым и просел. Как-то лед себя поведет, выдержит ли лошадь с санями? Успеть бы до ледохода Котельнич миновать – до него дорога как раз по реке идет.

Успели! Не останавливались на постоялых дворах, ехали днем и в сумерках, ели всухомятку и, лишь когда лошади уставали настолько, что отказывались идти, вставали на ночевку.

Вот и Котельнич. Вятка здесь поворачивала к югу, а нам надо было на запад. Больших рек впереди не было, теперь будем ехать по дороге.

Я дал день отдыха. Измучились все – и люди‚ и лошади. Даже наш балагур и песенник Василий примолк. Утешало то, что большая и трудная часть пути пройдена, впереди – прямая дорога до Нижнего, и от ледохода мы не зависим. Правда, путь еще долог, но за три недели мы должны его одолеть по снегу, не меняя сани на телеги. А от Нижнего можно и на каком-нибудь судне, если река ото льда очистится.

Отоспавшись и отъевшись, двинулись дальше. Санный путь был хорошо укатан, видно пользовались им часто. Навстречу часто попадались сани и розвальни местных крестьян и торговцев. Вокруг дороги стоял вековой лес, в основном еловый, темный и хмурый – отойди от дороги двадцать метров – и заблудишься.

Без приключений мы добрались до Нижнего. Отощали, правда, да лица от постоянного пребывания на морозе потемнели, местами шелушились, губы обветрились. Лошади с трудом тянули сани последние версты – на санном пути грязи уже было больше, чем снега, мы шли по обочине, проламывая наст. Но дошли, к вечеру ввалились на демидовский двор, всполошив холопов.

Хозяин выбежал встречать, оглядел нас.

– Что, не все вернулись?

Я коротко бросил:

– Татары.

Алтуфий аж зубами скрипнул.

– Ладно, проходите, сейчас всех покормят – и спать. Вижу – вымотаны, устали. О лошадях и поклаже есть кому позаботиться, завтра с утра – баня и поговорим, а сейчас отдыхать, вижу – с ног валитесь.

В молчании поели – даже говорить сил не было, и разошлись по комнатам. Едва раздевшись, я упал на кровать и забылся глубоким сном. Утром меня еле растолкали к завтраку. Поев, мы с Дмитрием прошли за Алтуфием в кабинет. Холоп тащил за нами тяжеленный мешок с образцами породы.

Говорил в основном я, изредка Дмитрий что-то уточнял. По карте я показал путь за Урал, пояснил каждый знак – где нашли железо, где медь, а где изумруды. Дмитрий доставал образцы, к концу рассказа завалив довольно большой стол камнями. Я пояснил, что знаки рудных мест обозначены на карте, на скалах выбиты треугольники и рядом сложены каменные пирамидки. Лишь залежи изумрудов не соответствуют знакам и находятся южнее для сохранения тайны. Демидов молчал, лишь одобрительно кивая головой.

По карте я показал обратный путь, посоветовав по суше добраться до Котельнича или Хлынова, а затем пересесть на небольшие суда.

Демидов слушал внимательно, когда я дошел до схватки с татарами, стал ругаться:

– Ну обнаглели, русскому человеку нигде спокойного житья от этих нехристей нет!

Я показал, где похоронены пятеро наших погибших товарищей, на карте я тоже отметил это место.

– Хорошо, отдыхайте, лед на реке уже пошел, водой пока вернуться в Москву не получится, на санях тоже, телеги не пройдут – дороги не просохли, теперь две седмицы будете моими гостями, а я пока разберусь с образцами руды да карту перерисую – есть у меня такой человек.

За разговорами время прошло незаметно, когда вышли из демидовского кабинета, был уже полдень. Все люди из нашей команды уже помылись, пошли с Дмитрием в баню и мы, пока не остыла. После бани и обеда завалились спать и проспали до утра. С души упал груз ответственности за порученное дело, за людей, за безопасность… и спалось безмятежно.

Дня через три-четыре Алтуфий пригласил меня к себе, вернул карту, с которой уже сделал копию, а также высыпал на стол несколько зеленых камешков. В свете солнечных лучей они заиграли, бросая на стены зеленые отблески.

– Узнаешь?

– Неужели это изумруды из породы? И когда только обработать успели?

Демидов довольно улыбнулся:

– Есть у меня ювелир хороший, к нему руду отвез, ее раздробили, камни обработали, ювелир оценил камни как очень хорошие, не хуже, чем возят из Хорезма или Самарканда, стоят дорого, все затраты окупят.

Демидов разделил камни поровну и одну кучку придвинул ко мне.

– Еще ювелир сказал, что такой богатой породы ему еще не встречалось – в каждом куске руды по одному, а то и два самоцвета. Так что, я думаю, надо разрабатывать. С медной и железной рудой тоже неплохо, но чтобы эти руды разрабатывать, еще одну экспедицию надо посылать, летом. Если железоделательный завод или меднолитейный ставить, уголь нужен. Отсюда его возить далеко, а зимой найти невозможно, так что летом Дмитрия пошлю – пусть уголь ищет, если найдет – завод ставить будем, не все голландцам отдавать. По изумрудам думаю к лету людей посылать – обстроиться да уже и породу добывать, а обрабатывать камни здесь будем. Весь товар внутри России продавать не будем – цены упадут, посему думаю – в другие страны понемногу отправлять надобно. Согласен ли?

Как я мог не согласиться: план довольно продуманный, Алтуфий времени здесь тоже даром не терял. Купец продолжил:

– Какую долю внесешь за изумрудный прииск?

– А во сколько обойдется строительство прииска, добыча, людей нанимать надо, туда продукты, инструменты завозить, обратно – необработанные камни, охрану нанимать надо, как на прииске, так и в дороге?

Алтуфий задумался:

– Думаю, тысячи по две серебряных рублей для начала надо, учитывая, что идея твоя и разведка твоя – отминусуем пять процентов, итого с тебя сорок пять процентов или тысячу восемьсот рублей, тогда мы с тобой будем в равных долях. А вот железоделательный или меднолитейный заводы не потянем своим капиталом, надо будет деньги привлекать – купцы вложиться в серьезное дело могут, если увидят, что не пустышка. Им своими глазами посмотреть надо будет.

В итоге договорились, что в начале лета привожу деньги на долю. Займется всем Дмитрий – и поиском угля, и работой на прииске, сейчас будут подбирать людей, организовывать транспорт, закупать материалы. Ударили по рукам, закрепив договор.

Поскольку свободного времени было много, я походил по ювелирным лавкам – здесь они назывались златокузницами, – оценил необработанные изумруды. Цены впечатляли, прииск должен давать просто баснословные прибыли.

По просьбе Алтуфия начал медицинский прием знатных людей – купечества, дворян с их домочадцами. Обо мне в Нижнем были наслышаны благодаря прежнему моему приезду, поэтому в пациентах недостатка не было, загрузился работой с утра и до ночи, изрядно пополнив денежные запасы. Сидору дал задание присмотреть судно, что шло в Москву – ледоход скоро кончится, трястись на телеге не хотелось, по воде спокойнее и комфортней.

Неделя в работе пролетела незаметно, и я успел сделать несколько несложных операций, восстановив навыки. В субботу ко мне подошел Сидор с известием, что судно готово, купец возьмет на борт, сегодня надо грузить вещи, завтра утром отплытие. Я наказал известить людей и перевезти вещи. Зашел к Алтуфию, сказал, что завтра отплываем, попрощались, выпили водочки.

Утро выдалось прохладное, подмораживало, лужи подернулись тонким ледком. На телегах демидовские холопы довезли нас до причала, вещи уже были на судне, и погрузка прошла организованно и быстро. Я и Сидор были размещены в маленькой каюте, остальные шесть человек – в общей каюте для экипажа. Судно, большая ладья, было грузовое: свободных помещений для пассажиров практически не было. Разобрав свои вещи, я проверил пистолеты, заткнул их за пояс, то же сделал и Сидор. Ружья были заряжены, но лежали в чехлах.

Вот раздалась команда, судно слегка качнулось, отходя от причала, и на веслах стало выходить на фарватер. Распустили паруса, и Нижний стал удаляться.

Мы стояли на палубе, делать было нечего, деревья без листвы на берегу навевали скуку. Изредка навстречу проплывали небольшие льдины, но попадались и плывущие бревна, деревья, смытые половодьем, и тогда впередсмотрящий громко кричал:

– Берегись слева!

Кормчий отворачивал неуклюжую посудину.

Шли против течения, ветер был попутный, но не сильный. Местами река сильно разлилась, затопив низины, так, что только верхушки деревьев торчали. И как кормчий находит верный путь?

За день продвинулись неплохо, ночевали, причалив к высокому берегу. Земля на берегу была влажной, вязкой, ступив на нее, чуть не увяз в грязи. Правильно мы сделали, что выбрали судно, а не телеги и весеннюю распутицу.

Я часто я беседовал с Пафнутием, нашим рудознатцем, обсуждали наши находки, говорили о перспективах. В один из дней он заявил, что каменный уголь в тех местах есть, но находится чуть севернее будущего прииска. Я удивился:

– Как ты можешь знать, мы только проезжали там на санях, земля под снегом, ты даже в ней не ковырялся.

Пафнутий чуть улыбнулся:

– Приметы есть.

В уме я сразу прикинул – точно железоделательный завод ставить надо, а уголь по реке на судах возить, недалеко это место, по карте смотрел. Выпили по кружке вина, поговорили о разном, вдруг Пафнутий выдал:

– Там и золото должно быть.

Я чуть не поперхнулся:

– С чего ты взял, на Урале ведь ничего не говорил, да и в скалах руды золотой не нашли, хоть специально и не искали.

– Глаз у меня наметан, есть там золото, не сказать, чтобы много, но разработка хорошей будет.

– Покажи на карте‚ – попросил я.

– Не понимаю я по бумагам, – отмахнулся Пафнутий, – а скажу так. На север от медной руды версты три будет, там еще дерево приметное растет – сосна, ствол у нее раздваивается, как рогатка у мальчишек.

Я отметил на карте значок в виде рогатки.

– Богатое место. – Пафнутий вздохнул. – Жаль, силы уже не те, да зрение ослабло. Кабы летом пошарить, много что найти можно.

– Бог даст, пошарим еще по Уралу, Пафнутий! Только прошу – никому ни слова.

– Нешто мы не понимаем!

Я отсчитал Пафнутию денег сверх оговариваемой суммы за каждое месторождение, как мы и договаривались.

– Понадобишься летом, снова к тебе приду, судами поплывем, дорога разведана, да и безопасней будет.

– Да уж, как татары напали – думал, конец пришел. Молодых-то в плен взяли бы – продать можно, а меня, старика, на месте бы и зарубили. Да Бог смертушку отвел – видно, не срок еще.

Мы вышли на палубу. Грязная мутная вода несла мусор, клочки прошлогодней травы, кусты, даже деревья, смытые половодьем. Навстречу попадались редкие пока суденышки торговых людей, отважившихся выйти в весеннее половодье.

Хоть плавание было и беспокойным для команды, добрались до Москвы благополучно. Пафнутий пошел к себе, а мы, наняв две подводы, отправились домой. Нас встретили радостные домочадцы. Я одарил всех небольшими подарочками, купленными в Нижнем, а Анастасии, оставшись наедине, показал небольшую кучку необработанных изумрудов. Камни не впечатляли: серовато-зеленые, какие-то тускло-пыльные они не играли светом, встретится такой на дорожке – никто и не поднимет, отшвырнет ногой.

Отдохнув, отмывшись, отоспавшись пару дней, я начал искать ювелира. Помня, что в основном ювелиры – евреи, пошел в синагогу. Ребе встретил меня настороженно; внешне он выглядел как типичный славянин. Синагога была небольшой, далековато от центра и не казалась богатой. Подозрительность ребе растаяла после того, как я сунул ему несколько серебряных монет. Я поинтересовался – не знает ли уважаемый ребе искусного ювелира для серьезной работы. Тот насторожился – я понял, что для себя он решает вопрос – стоит ли говорить? Может цели у меня нечистые, ограбить хочу.

– Ребе, если вы волнуетесь за ювелира, пусть он придет ко мне домой. – И я назвал адрес.

На том мы и расстались. Через день в ворота постучали, и один из охранников доложил, что меня спрашивает какой-то еврей.

– Проводи! – велел я и приготовил камни.

В комнату вошел типичный еврей, каким я себе его и представлял – маленького роста, толстенький, с пейсами и ермолкой. На кончике красного носа висела капля, и он постоянно шмыгал носом. Я предложил присесть, гость поставил рядом с собой небольшой сундучок и, кряхтя, уселся.

– Ребе передал мне вашу просьбу зайти для работы, это так?

Гость при разговоре сильно картавил, и интонации были, как на одесском Привозе. Я чуть не расхохотался.

– Меня звать Юрий Кожин, я лекарь и промышленник, а кто вы?

Гость привстал со стула:

– Абрам, можно просто Абрам, мою фамилию постоянно забывают или путают, я думаю для дела надо иметь мозги и руки, а не звучную фамилию, так что вы мне можете сказать о серьезной работе?

Я выложил на сукно стола несколько камешков. Еврей не спеша поставил на стол сундучок, достал оттуда лупу и долго осматривал камни, пытался их скрести ножом, царапать. Затем снова уселся.

– Вы хотите их обработать? Или огранить и сделать им достойную оправу?

– Пока я решил их огранить и один из камней, самый крупный, вставить в золотую оправу. Хочу вот такое украшение.

Я набросал эскиз кулона и указал приблизительный размер. Ювелир назвал цену за работу. Немало, но я согласился. Мне надо было посмотреть качество работы и завязать деловые отношения.

– Аванс попрошу вперед – десять рублей, через месяц работа будет готова, я сам доставлю изделия. Если вы согласны, один нескромный вопрос – откуда эти камни?

– А что вас настораживает, Абрам?

– Нет, нет, я нисколько не сомневаюсь в вашей честности – что касается платежеспособности, это я уже успел узнать. Вы хороший лекарь и лечили королевских особ во Франции и Англии, владеете водочным и лесопильным заводиками и некоторыми другими доходными местами. Просто камни – высокого качества, я давно работаю ювелиром, знаю все рудники, по камню всегда можно узнать – откуда он. Это месторождение новое, и смею уверить, камни – лучшие из того, что я встречал. Может быть мне будет позволено встретиться с человеком, который их вам продал?

– Абрам, пока я не могу полностью удовлетворить ваше любопытство, но скажу – вы угадали, рудник новый, камни там отличные… и мне хотелось услышать вашу оценку. В дальнейшем, если сотрудничество будет успешным – вы узнаете больше и работы у вас будет очень много.

Я отсчитал аванс, ювелир сложил камни в маленькую коробочку и положил в свой сундучок, вежливо откланялся и ушел. Отдал я ювелиру не все камни – несколько штук оставил.

«Вот жук, – подумал я, – сразу понял, что камни с нового месторождения. Наверняка теперь будет пытаться выяснить с какого? Для ювелира вопрос существенный: если камней много, цена на изумруды может упасть, если камни с нового рудника высокого качества, то ему надо быстро избавиться от других изумрудов. А ведь камни – товар не для всех и не на каждый день – очень уж специфический, купец и покупатель еще должны найти друг друга».

В хлопотах месяц пролетел почти незаметно, теплым майским днем ювелир пришел снова. С чувством собственного достоинства уселся на стул, достал из сундучка маленькую коробочку. Самый крупный был искусно огранен, оправлен в золото. Хорошая работа! Когда я вертел кулон перед собой, от камня отражались солнечные лучики и разбегались по стенам. Довольный произведенным впечатлением от его трудов, ювелир вкрадчиво предложил:

– К такому кулону и цепочка нужна соответствующая… у меня есть несколько. На всякий случай я их захватил с собой. – Абрам достал из сундучка несколько золотых цепочек, по очереди стал прикладывать к кулону. Одной из цепочек, двойного плетения, тонкой работы, я заинтересовался.

– Беру!

– Это подарок‚ – неожиданно заявил Абрам.

Я оторопел, но ювелир продолжил:

– Поразмышляв, я понял, что эти изумруды не единственные, будут еще, может быть много, почему бы нам не договориться? Вы мне камни, с меня – огранка, если хотите, я могу и продать за процент, у меня есть солидные партнеры в Амстердаме, Брюгге, Париже, Лондоне, они по достоинству оценят камни.

Умен еврей, очень умен, все успел просчитать, не исключено, собрал сведения среди челяди, что хозяин куда-то уезжал. Я взял в руки ограненные изумруды, лупу и внимательно осмотрел. Камни были просто изумительны, ювелир знал свое дело. Достав мешочек с деньгами, я рассчитался за работу. Мастер с поклоном взял деньги, но уходить не спешил, ожидая ответа. Разбойников и грабителей среди евреев отродясь не было, поэтому я решил немного пооткровенничать:

– Есть новое месторождение, ты не ошибся, Абрам, камни ты сам видел – хорошие, добыча будет осенью, сначала обустроить рудник надо, в него деньги вложить, так что дело это небыстрое. Я не против предложить тебе свою долю камней, о цене и количестве поговорим позже, когда камни будут у меня – негоже делить шкуру неубитого медведя. Только уговор – никто не должен пока знать, что появился новый рудник, где он – я и сам тебе пока не скажу, со временем узнаешь.

Еврей даже руками замахал:

– Что вы, господин, я и сам хотел о сохранении тайны просить – у меня же нет такой охраны, как у вас, но к осени придется об этом думать.

Ювелир опять поклонился и ушел. Я же направился искать Настеньку, нашел ее в нашей спальне за рукоделием. Подошел, поцеловал, надел на шею кулон и подвел к зеркалу. Женщина ахнула:

– Красота какая, это мне?

– Тебе, тебе, это один из камней, которые тебе не приглянулись, а теперь посмотри на другие.

Я вынул из кармана другие изумруды; держал их на ладони‚ и камни переливались, бросая отблески на стены и наши лица. Настя зачарованно глядела на изумруды, не в силах отвести взгляд.

– Чудо какое, диво дивное, все время бы любовалась, можно мне?

Она взяла с ладони изумруд, посмотрела его на свет, поразглядывала, протянула назад и, крепко обняв меня, поцеловала.

– Спасибо за подарок.

Она весь вечер вертелась перед зеркалом, меняя наряды, подбирая в тон камню. Должен сказать, что смотрелся кулон с изумрудом по-королевски. Я думаю, что если бы он висел на шее царственной особы, не затерялся бы в окружении других драгоценностей. Настя заговорила о посещении знакомых: ясно, похвастать захотела, что с нее взять – женщина. Но в этом был и смысл – посмотреть, как отнесутся к камню купцы и другие именитые люди. Придется устроить пир, повод придумать недолго. Не откладывая дело в долгий ящик объехал лично хороших знакомых, не забыв и Федора из Разбойного приказа.

В субботу, в назначенный час стали собираться гости, пролетками и возками был заставлен весь просторный двор. Слуги метались от кухни к трапезной, в подвал за припасами, на задний двор, где рубили кур и разделывали поросенка.

Каждый пир у меня был чем-то памятен: то водкой, то салатом, то шашлыками, поэтому гости ехали с удовольствием. Должен сказать, что еда в это время на Руси была сытной, но незатейливой: мясо вареное, жареное, копченое, но без изысков, овощи в лучшем случае просто резали на части, иногда смешивали в виде незатейливого салата. И на этот раз я не разочаровал гостей в их ожиданиях: стол был заставлен яствами, ломился от горячих и холодных закусок‚ было и несколько сортов новой водки, в том числе и на зернах кофе, что я недавно случайно купил на торгу. К этому застолью я приготовил три новых блюда – «селедку под шубой», мясной рулет с грибами и торт. Делал эти кушанья, конечно, не я, но кухарки под моим руководством. Настя тоже ела все это впервые. Блюда пошли на ура. Под водочку горячий рулет и охлажденная селедка были съедены моментально, но слуги уже несли другой мясной рулет – с орехами. Все думали, что новые блюда – придумка хозяйки или кухарки, отпускали Насте похвалы, заодно внимательно рассматривая ее кулон. Я специально поставил столы так, чтобы лучи майского солнышка падали на Анастасию, заставляя изумруд играть. Гости были в восторге от водки и новых блюд, а женщины – от украшения Анастасии. Я видел, как они украдкой что-то шептали на ухо своим мужьям.

После небольшого отдыха дошла очередь и до торта. Я вспомнил бабушкину стряпню и рассказал кухарке, как сделать «наполеон», правда пришлось побегать по торгу, разыскивая ваниль, заодно купил и специи к мясным блюдам. Торт удался на славу: не зря перед пиром кухарка потренировалась, сделав два маленьких торта. Каждому налили чай, новомодное тогда питье, и предложили по куску торта. Некоторое время за столом молчали, шумно отхлебывая горячий чай и поедая торт, но потом компания шумно заговорила, особенно женщины – им всегда нравилось сладкое. Большой гурман – купец Пантелей тут же стал мне предлагать большие деньги за чудо-кухарку.

– Ей-богу‚ у меня кухарка хуже‚ – пьяненько твердил он, – а ведь мой дом всегда славился вкусной едой и обильным столом.

Расстались к вечеру, довольные друг другом. Как я и предполагал, буквально на следующий день каждая пара по отдельности стали приезжать на пролетках, приглашая в ответ посетить их дом, попутно невзначай интересуясь, где был куплен столь дивный кулон. Нескольким уважаемым купцам к неописуемой радости их жен я продал изумруды, теперь я знал им цену. Абрам ввел меня в курс, так же я порекомендовал его для изготовления украшений. Право слово, я становился известен в купеческих кругах и среди чиновного люда. Свои траты на экспедицию за Урал я окупил десятикратно. Надо было браться за разработку месторождения всерьез.

Самое слабое и уязвимое место добычи – транспортировка изумрудов в Нижний и Москву. Если на самом прииске людей будет много – и рабочих и охраны, то на небольшой корабль армию не посадишь, а большое судно по тамошним рекам не пройдет. Поразмышляв, решил, что пока есть время‚ надо купить или соорудить особое судно, приспособленное для перевозки ценного груза. С Сидором и кормчим Истомой стали объезжать верфи – сначала в Москве, затем добрались до Твери и Новгорода. Заказы брали с условием изготовления через полгода, а то и более. Меня это не устраивало, придется покупать готовое судно и переделывать. Случай вскоре подвернулся: знакомый купец решил продать одно из своих судов.

Мы отправились осматривать посудину. Ушкуй был невелик, особенно трюм – собственно из-за этого купец его и продавал, собираясь приобрести судно побольше. Меня размеры устраивали, зато на веслах можно идти быстро, коли ветра не будет, да и управлять им на небольших реках сподручней. Истома облазил и тщательно осмотрел судно снаружи и изнутри, гнилого дерева не нашел. Купец клялся, что судну всего три года, за судном смотрели, изъянов нет. Мы договорились о цене и ударили по рукам. Так судно стало моим. Я попросил Истому набрать команду, по возможности среди знакомых, чтобы не было среди них вороватых или пьяниц, найти кормчего, который бы знал реки и мог держать команду в узде, а пока судно отправили на верфи. Там я договорился очистить у него дно и обшить днище листами меди. Корабельщики охнули:

– Дорого, господин, сделать можем, конечно, да уж листовую медь и гвозди медные сам ищи.

И медь, и гвозди я за пару дней нашел и привез. Пока корабелы занимались днищем, мы с Сидором осмотрели судно с целью изменить кое-что в конструкции: разбойники и татары не дремлют, вероятность встречи высока, причем мне хотелось, чтобы вооружение не бросалось в глаза, было почти незаметно, поэтому решили закрыть верхнюю часть бортов железными листами. Причем сначала, когда выбирали железо, попробовали стрелять в него из лука, затем я выстрелил из пистолета. Стрела и свинцовая пуля оставляли легкие вмятины, но лист не пробивали. То, что нужно, перетяжелять кораблик тоже не хотелось! Когда установили листы, я распорядился покрасить их в коричневый цвет, маскируя под дерево. Теперь надо было купить пушки и поставить на корабль, вырезав в бортах порты. Затея оказалась непростой: я специально ездил в Пушечный приказ, но там развели руками – все пушки куплены казной только для войска и посоветовали искать трофейные, негодные к службе или заказывать самому. Придется ехать в Тулу.

Я решил опробовать новое судно, заодно выяснить‚ как управляется с ним новая команда‚ годится ли кормчий. Хоть он был старым знакомым Истомы, но поглядеть в деле не помешает.

Отбывать решили завтра. Грузить товар или брать пассажиров не надо, так что отплыли сразу же, как только мы взошли на борт. Плыть решили по Оке, затем подняться по Упе до Тулы.

Путешествие оказалось недолгим – два дня, кораблик был резв, хорошо слушался руля и кормчий знал все отмели. Молодец Истома, не подвел! Слаженности в команде пока не было, ну это дело наживное, с практикой придет.

Заводы, где делали пушки, были небольшие, заказы исполнить брались, но сроки оказались уж очень велики, однако выбирать не приходилось, и я сделал заказ на шесть небольших пушек. На всякий случай решил пообщаться с заводскими мастерами, подпоив их взятой с собой водкой. Оказалось, на складах есть несколько трофейных пушек, отбитых у поляков, Пушечный приказ их забраковал – калибр маловат, отправили на переплавку. Водка открывает любые замки, и меня провели на склад. В углу лежало несколько небольших бронзовых пушечек, ствол‚ конечно‚ коротковат, да и калибр подкачал, скорее не пушечки, а кулеврины. Договорился их купить по цене бронзы. На первое время сгодятся, пока будут лить новые пушки по моему заказу; можно обслугу подобрать, обучить стрельбе.

Обратный путь длился несколько дольше, плыть пришлось против течения, ветер был слаб и команда села на весла. Ход и на веслах был хорош. Причалили вечером на верфи, установили пушки на станки; я указал мастерам, где делать порты, какие должны быть для них крышки. Пока ехали домой, договорились с Сидором, чтобы он подобрал обслугу из расчета три человека на пушку, тогда перезаряжать можно будет быстро.

На следующий день я занялся покупкой пороха, свинцовых ядер и картечи. Никому из моих людей поручить это было нельзя, так как только я понимал толк в пушках и стрельбе. Через несколько дней, когда обслуга была подобрана, начал обучать людей. Кораблик вывели за город, на берегу поставили мишени, использовав для этих целей чурбачки из бревен. При попадании они падали и было видно‚ удачен выстрел или нет. Пороха для учебы я не жалел, сначала стреляли со стоящего судна, затем на ходу под парусами. Через месяц ежедневных упражнений до седьмого пота канониры научились сносно стрелять. К этому времени уже были готовы пушки в Туле, мы установили их на судно, а польские перевезли на хранение ко мне домой: хлеба не просят, как бы на прииск отправлять не пришлось. Изумруды – заманчивая добыча для лихих людей.

К осени пришло известие от Демидова: явился ко мне приказчик, что продавал товары в Москве. Алтуфий сообщал, что найден каменный уголь неподалеку от залежей медной руды, набираются люди для работы, а на организацию изумрудного прииска уже отправлены рабочие и строители. Демидов просил быть готовым осенью отправиться и заехать по дороге к нему, в Нижний. Я поблагодарил и обещал быть.

Половина августа и сентябрь пролетели быстро – я лечил людей, дабы не утратить навыки, занимался своими производствами. Конечно, везде были надежные, проверенные люди, но при них производство работало, не развиваясь, а надо было осваивать новую продукцию, захватывать новые рынки сбыта. Перед отъездом я посетил Абрама; ювелир был дома, с задней части двора доносился перестук топоров.

– Вот, мастерскую расширяю. – Абрам развел руками. – Готовлюсь к наплыву работы.

– За этим и пришел, отбываю на днях, через месяца два вернусь с товаром, деньги готовь.

Мы обо всем договорились, и я уехал домой.

Настя приняла мой отъезд как должное, стала собирать вещи, на всякий случай на всю команду закупили тулупы, сложив их в пустом трюме. Чтобы ушкуй не шел пустым, в трюм также загрузили мешки с мукой, крупами, взяли топоры, пилы и гвозди. Дерева в тайге хватает, а гвоздь – поди найди. В отдельном отсеке трюма, самом сухом, сложили порох, ядра, картечь, туда же поставил пару польских пушек. Все это пригодится на прииске.

В последних числах сентября отплыли. Теперь нам было легче: на корабле – это не пешком или на лошадях, запас еды и оружие есть, есть пункт назначения, есть цель. В Нижнем сделали остановку, вдвоем с Сидором поехали к Алтуфию. Еще весной он послал экспедицию за Урал, там нашли богатое месторождение каменного угля, и теперь Демидов организовал новое производство: железоделательный и меднолитейный заводы. Изумрудный рудник уже работал, в начале лета ушли под началом Дмитрия люди, построили несколько домов, добывают камень. Купец просил осмотреть, что да как, пособить советом али делом, продуктов по возможности подбросить, на обратном пути забрать необработанные камни.

– Охрана есть ли? Судно надежное?

Я успокоил Алтуфия:

– Судно и команду все лето готовили, даже пушки приобрел.

Разговором Демидов остался доволен, пожелал доброго пути и до судна проводил на своей пролетке. Походил разочарованно вокруг судна:

– Мало уж больно, да пушек не видать.

Мы поднялись на ушкуй, я показал пушки, стволы которых были скрыты портами, как на военных морских судах, объяснил, что днище обито медью, люди обучены.

Алтуфий повеселел:

– Вижу, не зря время провел.

Перекрестил на прощание, мы обнялись. Пора!

Решили плыть по Волге до Камы, подниматься вверх до Чусовой. Разбойников и татар мы теперь не боялись, да и заблудиться на реке нельзя, это не на лошадях по зимнему лесу шастать. Вниз по течению, да под парусом двигались быстро, на Каме скорость упала, все против течения и ветер не очень способствовал: то слабый‚ то встречный. Однако и Пермь миновали не останавливаясь. По Чусовой двигались медленно: кормчий реки не знал, можно было на мель сесть. Хорошую службу сослужило то, что корабль невелик, осадка неглубокая, всего метр с небольшим, до прииска добрались, лишь пару раз чиркнув дном по отмелям. Можно сказать, удачно дошли.

Место у прииска было не узнать: стояло несколько жилых домов и два длинных производственных здания. Рабочие долбили скалу, на тачках возили руду, затем несколько дюжих молотобойцев молотами разбивали на мелкие куски. Двое обученных рудознатцем мужиков отбирали из породы самоцветы и отдавали на хранение Дмитрию. Внешне камни казались невзрачными, поэтому рабочие и не знали, что они добывают.

Я в сопровождении Дмитрия прошел по домам, сходил на сам прииск. В скальном теле горы уже была выдолблена приличных размеров пещера. Увиденным остался доволен, по местным меркам все устроено неплохо. Мои матросы и канониры выгрузили провизию: муку, крупы, соль. Мясо они и сами добудут – тайга рядом.

– Не балует ли кто, спокойно ли?

– Пока все тихо, несколько раз охотники приходили, меняли шкуры и мясо на соль и перец. Разбойников не видели, ружья у нас есть.

Я предложил оставить пару пушек, но Дмитрий отказался:

– Никто огненного боя не знает, как бы самих не поубивало. Пороха возьму, теперь только по весне, как лед сойдет, корабль присылайте, каменья забрать. А сейчас вот вся моя добыча. – Дима указал на мешок в углу избы.

Добыча прииска и впрямь пока была невелика – я взвесил рукой мешок – килограмма три, может чуть больше. Но я уже знал цену каждого камня. Рано утром мы отплыли, на улице уже было прохладно, не приведи господи, морозы ударят, реки покроются льдом, нам на корабле не пройти. Уже по утрам трава была белой от утренних морозцев.

Чусовую прошли быстро, шли по течению вниз, ветерок крепкий в спину дул, оба паруса были туго натянуты. Команда расслабилась, глядела по сторонам. Лишь кормчий да впередсмотрящий работали. Спустились до Перми, здесь решили заночевать, да прикупить маленько продуктов, свои-то трюмы мы на прииске очистили, мешки с провизией, почитай, все отдали, до весны на прииск ничего не завезешь, нам проще, почти в любом городишке есть торг и продукты купить можно. Переночевав, сходили на торг, купили мешок муки, мешок гречки, да сразу отчалили.

Кораблик весело бежал по течению. Приближалась место, где нам встретились татары, я узнавал холмы слева, вот знакомый поворот реки. Нахлынули воспоминания и нехорошие предчувствия, засосало под ложечкой. Я позвал Сидора:

– Узнаешь?..

Сидор молча кивнул.

– Готовьтесь к бою, пушки осмотреть, зарядить, порты пока не открывать, свободным от вахты по палубе не болтаться.

Сидор ушел исполнять. Вокруг пушек засуетилась команда канониров – хоть какое-то развлечение, устали люди от безделья. Только закончили с пушками, я распорядился осмотреть и подготовить мушкеты. Сам тоже воткнул за пояс пару пистолетов, приготовил штуцер и мушкет. Береженого Бог бережет, а не береженого караул стережет.

Только прошли поворот, как вот они голубчики, нарисовались. Татары на лошадях, человек восемь-десять, гарцевали на берегу. Завидев нас, заулюлюкали, бросились ближе к воде, начали осыпать судно стрелами. Ладно, побаловались и хватит. Я скомандовал:

– Открыть порты! – И почти следом: – Огонь!

Пушки почти разом грохнули, все затянуло дымом, когда он рассеялся, сражение было закончено. На берегу бились в агонии кони, раздавались крики, ржание. Опустив паруса, судно подошло к берегу; часть вооруженной команды добила раненых татар, собрала оружие‚ и‚ не мешкая, мы двинулись дальше. Канониры перезарядили пушки левого борта, пушки правого еще не стреляли. Хорош кораблик, прямо линкор самодельный. «Двенадцать апостолов», «Король Ваза», «Тирпиц» в одном лице. Куча убитых татар, а с моей стороны нет даже раненых. Здорово защитили железные борта. Однако надо было поторопиться. Обычно татары высылают впереди основного войска небольшой дозор, его мы и побили. Если основная шайка слышала грохот пушек, то успеют подготовиться или удерут. Мне бы не хотелось ни того, ни другого. Чем больше нехристей здесь и сейчас положим, тем спокойнее будет плавать потом. Каждый татарин уходил из юрты в набег на русскую землю грабить, убивать, насиловать, брать в плен. А когда вернутся с пустыми руками далеко не все, горячие головы поостынут. Не ходи татарин на Русь, здесь живет твоя смерть!

Через несколько верст, когда потянулись незнакомые места, мы увидели татар. Стояли они лагерем на берегу, разбили несколько юрт, чувствовали себя спокойно, на кострах жарилась баранина. Да и чего опасаться – вперед ушел дозор, ниже по течению земля татарская, оттуда нападение не последует, зато наша позиция была очень хороша, берег пологий, далеко от берега татарам не отойти – холмы с крутыми склонами. Завидев нас, нехристи радостно завизжали, вскочили на лошадей, бросились к воде, осыпая нас стрелами, которые со зловещим шелестом вонзались в деревянные части корабля. Выждав, когда их соберется побольше, мы мигом опустили паруса, залпом левого борта накрыли татар, на веслах развернули судно и грохнули пушками правого борта. Этот разворот со стрельбой поочередно обоими бортами мы многократно отрабатывали. Пока развеивался пороховой дым, канониры в поте лица перезаряжали пушки, сразу с самого начала я приказал развесить порох и картечь и уложить навески в мешочки, перезаряжение значительно ускорилось. Если другие пушкари черпали порох из бочки специальным совком-шуфлой, затем забивался пыж, и поверх него насыпалась картечь, причем на глаз, поэтому точность выстрела от выстрела к выстрелу была разной. При моих же усовершенствованиях точность три-пять минут, а не двадцать, как у других.

Пушки дружно грохнули, и матросы веслами снова развернули кораблик. Еще один залп!

Я успел прокричать:

– Ядрами заряжайте!

Лагерь от воды был метрах в двухстах, картечью же не достать, далековато, для ядер в самый раз. Мы крутились на месте, изрыгая ядра, стрелял то левый, то правый борт. В лагере же все перемешалось, юрты завалились, поднимался дымок – видно загорелось что-то, татары, пешие и конные носились по лагерю, пока не организовались и снова ринулись на нас, на этот раз не плотной толпой, а развернутой цепью. Стрелы сыпались на кораблик как град, не причиняя вреда. Залп картечью левым бортом, разворот, залп правым. Я не терял времени, пока пушкари перезаряжались, а из штуцера выбивал начальников – у каждого сотника или десятника в стремени стояло копье с бунчуком, у простых воинов его не было. Три выстрела – трех командиров не стало, упали под копыта с простреленными головами. Для мушкетов было далеко, а для штуцера в самый раз. Весь берег был усеян трупами татар и лошадей. Сколько их там было – полсотни, сотня? Татары отхлынули, собравшись у лагеря, у берега вертелась на конях лишь два татарина – то ли разведка, то ли сторожа. Из пушки по ним стрелять не будешь – мелковата цель. Но одного, тщательно прицелившись, я убил, вогнав пулю в грудь. Второй, видя бесславную смерть товарища, умчался в лагерь.

Я не дал татарам отдыха – удумают какую-либо пакость, пушки стреляли почти непрерывно. Нервы у татар не выдержали – потери несли постоянно, бросив пожитки, рванули вниз по течению. Надо не дать им уйти: стоит им удалиться от реки метров на двести, из пушек не достать, а на земле нам не устоять – коней нет, людей мало. Мы распустили паруса, команда села на весла, еще и течение помогало. Корабль шел почти вровень с лошадьми, лишь немного отставая. Но и лошади уставали, ветер же дул в паруса с прежней силой. Я подгадал удобный момент, когда холм заставил татар прижаться ближе к реке, залпом ударили орудия борта, в темпе стали перезаряжать. Картечь снесла коней и людей в хвосте отряда. Эх, скорости бы нам еще прибавить, да невозможно. Будем преследовать, когда-нибудь лошади выдохнутся.

Через полчаса гонки гребцы стали уставать, ход несколько замедлился, но и лошади выдохлись. Как только отставшие равнялись с кораблем, следовал залп картечью. Татарский отряд потихоньку редел. В сердце моем, так же как и у моих товарищей, горел огонь ненависти к татарам – сколько людей русских было убито и угнано в плен, где сгинули бесследно! Вот и сейчас – русская это земля, что на ней вооруженному отряду делать? Ясно, грабить пошли. Добивать их надо, чтобы до ханства своего не добрались, если успеют своих предупредить, может быть худо, у татар тоже корабли есть. Правда с нашим доморощенным линкором им по боевой мощи не сравниться, но придется прорываться.

Внезапно татары отвернули от реки. Черт, неудача! Но при осмотре в подзорную трубу все оказалось не так плохо: выхода из этой подковы‚ образованной холмами‚ не было, только вернуться назад, а здесь мы! Встали на якорь, носом к берегу, пушки каждого борта держали под прицелом берег. Вверх по течению они пойти вряд ли рискнут, скорее всего будут ждать вечера, чтобы под покровом темноты прорываться на свои земли. Надо было думать, как помешать. Я подозвал Сидора. Судили, рядили, но ничего толкового в голову не приходило. Меж тем дело шло к вечеру, еще часа три-четыре и будет темно, под покровом темноты татары точно прорвутся, по берегу вниз, что толку стрелять в темноте, только зря переводить порох и картечь, татары это тоже понимали и сидели в котловине тихо, сил набирались для броска. В сердцах я‚ захватив штуцер‚ взобрался на мачту и стал отстреливать татар. Расстояние было слишком велико, но по толпе стрелять можно. Правда, сделав несколько выстрелов, занятие это бросил, никто не упал, видно пули не долетали. Но с мачты я увидел другое: ниже по течению холмы подходили к берегу совсем близко, от силы метров сто, стоило спуститься на версту, как мы плотно закрывали бы огнем этот проход. Я соскользнул с мачты, велел сняться с якоря и спуститься по течению. Встали у намеченного мною места на якорь. Все орудия с правого борта перетащили на левый. Посоветовался с Сидором и отправил к холмам одного из воинов с заданием: когда пойдут татары, дать сигнал зажженной свечой. Он ушел, мы поужинали всухомятку и улеглись спать, выставив часовых. Около полуночи меня разбудил Сидор.

– Вряд ли татары сейчас пойдут, сначала пошлют разведчика, посмотреть, где мы, а только потом пойдут сами, полагаю, что уже под утро, когда стража устанет, да спать сильнее всего хочется.

В его словах был резон. Людей я будить не стал, лишь проверил часовых. Часа в три ночи часовых поменяли на свежих, причем я предупредил: слушать внимательно, при подозрительных звуках – сразу докладывать. Сам уселся рядом с железным бортом, тоже вслушивался, но кроме журчания воды у корпуса ушкуя не слышал ничего. Часов около четырех-пяти ко мне подполз один из часовых.

– Слышу шум.

Я приподнялся на локте: действительно‚ кто-то шумел, вероятно, татары обмотали копыта лошадей тряпками и ехали тихо, не пуская лошадей галопом. Видно, разведчик узрел, где стояло наше судно, теперь тати потихоньку хотели проскочить место стоянки. Все, как Сидор сказал.

Я распорядился разбудить всех, причем по-тихому, и смотреть на склон‚ когда моргнет огонек свечи. Канонирам быть у пушек с фитилями наготове. Неясный шум перемещался, вот… почти напротив нас. Я забеспокоился – не уснул ли наш воин, а может, его татарский разведчик обнаружил да и прирезал? Нет, на склоне вспыхнул маленький огонек, моргнул трижды и погас.

– Огонь! – закричал я.

Пушки залпом грохнули, и корабль ощутимо качнуло. Все-таки огонь залпом из шести пушек с одного борта – рискованно, отдача очень сильная. Канониры бросились перезаряжать пушки, а с берега неслись крики и стоны раненых, визг и ржание лошадей. Только перезарядили, я снова крикнул:

– Огонь!

Еще залп, все заволокло дымом. Я прокричал:

– А теперь из мушкетов, ребята!

Команда схватила мушкеты и стала палить в темноту, ориентируясь по звукам. После того как все выстрелили, стали перезаряжать пушки, матросы занялись мушкетами. В темноте заряжали долго, но факела зажечь опасались, будем видны как на ладони. С берега доносились хрипы и стоны. Решили ждать рассвета, тем более небо за холмами уже начало светлеть. Через час стало достаточно светло, чтобы увидеть точную картину. Берег вдали, ближе к холмам был завален людскими и конскими трупами. Живых не было.

Большая часть команды высадилась на берег, только у пушек остались несколько канониров. Подошли ближе к побоищу; увидя нас, из-за большого камня на холме спустился наш товарищ. Убитых и раненых было много, наверное, около сотни. Раненых тут же добили саблями и ножами, действуя по принципу – труп врага хорошо пахнет. Жаль только, что не было известно – успел кто-нибудь прорваться или нет. Вернулись на ушкуй и решили сплавляться вниз, держа берег под контролем. Пока матросы поднимали паруса, канониры вернули пушки на правый борт. Судно заскользило вниз. Часа через два навстречу нам попалась купеческая ладья, шедшая в Пермь. Мои люди успели, пока суда расходились спросить:

– Не попадались ли татары на лошадях по левому берегу?

– Нет, никого не видели, а в чем дело?

– Да татар мы маленько пощипали, интересуемся – не ушел ли кто?

– Бог вам в помощь! – раздалось с проходящей ладьи.

Кабы не мы, вряд ли ладья ушла невредимой мимо татарского лагеря. На душе стало спокойней, команда расслабилась. Теперь можно к берегу приставать, костер развести, люди два дня горячего не ели. Сварили кулеш с вяленым мясом, поели да тронулись в путь. Встречных опрашивали – не видали ли татар, – все открещивались:

– Не видели и вам того же желаем.

Спустились до слияния Камы и Вятки. Решили встать у излучины, переночевать. Если кто из татар и ушел, этого места не минует. Выставили часовых, поужинали и улеглись спать. Никого из конных татар не видели, а дальше уже начиналась земля Казанского ханства. Хорошо бы Казань проскочить без приключений, а идти придется против течения, ход будет невелик. А вообще в дальнейшем придется от Камы до Вятки устраивать волок, в верховьях обе реки тянутся параллельно друг другу, или держать суда отдельно на Вятке и Каме, а остальной путь проделывать на лошадях. Конечно, это более хлопотно, чем одним судном плыть от прииска по Чусовой, Каме и по Волге до Нижнего, да больно уж проблем с татарами много, беспокойный народец – все сабелькой помахать хочет.

От слияния Вятки с Камой до слияния Камы с Волгой дошли за сутки, реки здесь были полноводные, на средине реки течение быстрое, отмелей нет, шли ходко, делая в час по пять-шесть морских узлов. Повернули направо, пошли по Волге вверх, через сутки показалась Казань. Пока шли по татарской земле, к берегу не приставали, опасались нападения. То я, то Сидор подменяли кормчего, держа кораблик посреди фарватера. По Волге у Казани болтались два небольших татарских суденышка, завидев нас, одно их них приблизилось, на плохом русском один из татар закричал:

– Эй, урус, что твоя здесь делает, если товар продажа везешь, пошлина давай, таньга давай.

Я достал из кармана перстень, что получил в свое время в Казани от визиря‚ и когда татарская посудина стукнулась бортом о наш ушкуй, показал ее татарину, на чистом татарском сказав:

– Узнаешь ли ты перстень великого визиря?

Пожалуй, от моих слов эффекта было не меньше, чем от перстня. Татары замахали руками:

– Свободен, плыви куда хочешь, мы не держим, да продлятся годы великого визиря, пусть стада его будут тучны и женщины плодовиты.

Я ответил:

– Воистину так.

И мы, оттолкнувшись веслами от татарского судна, медленно стали подниматься под парусами вверх. Стены и пригороды Казани проплывали мимо. Команда утирала вспотевшие от напряжения лбы, но молодцы, не растерялись, канониры были у пушек, держа в руках тлеющие фитили. Если бы что-то пошло не так, татары получили бы залп из трех пушек.

Сидор подошел:

– Здорово ты на татарском с ними объяснялся, а то бы в трюм полезли – товары досматривать.

Я снял с пальца перстень, показал его Сидору, тот, повертя в руках, разглядывая арабскую вязь букв, вздохнул и отдал назад.

Дальнейший путь до Нижнего прошел спокойно. Демидов встретил радостно, команду распорядился накормить да спать уложить, а мы направились в его кабинет. Сначала я рассказал, что видел на прииске, похвалил за усердие Дмитрия – все же его человек был, рассказал о бое с татарами. Наконец дошло дело и до каменьев. Я высыпал изумруды на стол, и мы стали их делить, раскладывая попарно, по размерам – маленький с маленьким, большой с большим. Когда все камни были разделены на две кучки, Алтуфий пересчитал свою половину, отсчитал несколько штук и подвинул мне:

– Твои пять процентов, как и договаривались.

Я тоже пересчитал свои камни – их оказалось двести шестнадцать штук. Неплохо! Уложив камни в кожаный мешок, я с Алтуфием спустился в трапезную, где вместе с его семьей поужинал. Всех я знал – жену, сыновей, невесток – поэтому ужин прошел в непринужденной атмосфере. Утром я распрощался с компаньоном и хлебосольным хозяином, условившись, что по весне, когда сойдет лед, снова отправлюсь на прииск. Со своей стороны Алтуфий заверил, что тоже подготовит судно с запасами провизии для рабочих.

Зима уже была не за горами, по утрам подмораживало, иногда срывался снежок, мы торопились, как бы лед на реке не встал, но добрались благополучно. На второй же день я на возке под охраной Сидора и двух его воинов поехал к ювелиру. Абрам, увидев меня, весь расплылся в приторной улыбке:

– Заждался, заждался, барин!

Радостно потирая руки и шмыгая носом, провел в комнату. Что меня удивило – там горела керосиновая лампа – грубовато сделанная, но лампа, а не свечи. Сразу же, с порога я кивнул на нее:

– Где взял?

Абрам захихикал.

– Удивительная вещица, мои соплеменники от голландцев привезли, горит долго и ярко, одно только плохо – земляное масло заливать надо, да на торгу его продают.

– Привези мне десяток таких, из оплаты вычти.

Мы сели за стол, я вывалил на стол необработанные камни.

– Я хочу, как договаривались – половину ты покупаешь – куда денешь – хоть в Голландию, хоть в Швецию – твое дело, остальную половину огранишь и вернешь мне, все равно потом тебе же их и в оправу ставить, мои знакомые купцы просили.

– Да, да, любезный, приходили люди. Делал я прекрасные броши, кулоны, подвески.

Ювелир говорил, а сам не отводил глаз от камней. Мы пересчитали камни, договорились о сроках и оплате, мастер должен был мне кучу денег… так что мы расстались, довольные друг другом. Настеньке подарков из похода не привез, пообещав чуть попозже. Памятуя о кулоне с изумрудом, она не докучала. Я с головой окунулся в дела: везде требовался хозяйский пригляд.

Незаметно в делах и заботах пролетел месяц. Настала настоящая зима со снегом, морозами, снежными городками и кулачными боями. Получив от Абрама половину всей партии ограненных изумрудов, а также почти полный мешок золотых монет, правда, самых разных стран: испанские дублоны, французские луидоры, голландские гульдены. Абрам развел руками – так со мной рассчитались за изумруды. Привередничать я не стал: золото и есть золото, как его не назови. Заодно заказал из крупных изумрудов серьги. Абрам закивал:

– Сделаю, сделаю, все будет в лучшем виде. А когда теперь будут камни?

– Только весной, но много, готовь потихоньку деньги.

Через несколько недель я получил уже готовые серьги. Абрам открыл деревянную коробочку, и оттуда засияло, запереливалось зеленым солнышком чудо рукотворное – такой тонкой работы я еще не видел. Я ахнул. Абрам остался доволен произведенным впечатлением, потирая руки, хлюпал носом и приговаривал:

– Какая красота, дивная работа, себе бы оставил, но откуда у бедного еврея деньги?

Я захохотал:

– Не прибедняйся, Абрам, только мешок золота отдал!

– Не мое, компаньоны за камни отдали.

– Вот прохиндей!

Абрам попросил задержаться и, сходив в соседнюю комнату, вынес четыре лампы.

– Бедный еврей помнит о вашей просьбе, барин. Вот, сколько смогли привезти мои приказчики, если понравятся – еще привезут.

Я поблагодарил, расплатился и уехал. По пути завернул на торговую площадь и прикупил земляного масла. Сунул палец, понюхал – да это же сырая нефть, правда здесь ее использовали в лечебных целях: натирали больные суставы, наносили на кожу при чесотке или проказе. В голове мелькнуло – вот бы наладить переработку нефти! А что: чеченцы же делают «самовары», гонят бензин, почему бы и мне не попробовать? Но не сейчас, я отложил обдумывание на потом.

Темнеет зимой рано, приехав домой, я залил в лампу нефть и зажег фитиль. Лампа чадила и попахивала бензином, но свет давала более яркий, чем свечи. Я подвесил лампу в трапезной. Научил домашних, как ею пользоваться, а затем вручил Настеньке серьги с изумрудами. Она сразу побежала к зеркалу, надела украшение и долго стояла, потрясенная их красотой. Подошедшие полюбопытствовать дворовые женщины ахали. Вместе с кулоном серьги смотрелись одним гарнитуром, камни были одного оттенка, одинаковой огранки. По цене они равнялись стоимости нашего дома. Визгу и поцелуев было много. Ночь прошла бурно, Настя благодарила по-своему, по-женски.

Утро началось со стука в нашу спальню. На пороге стоял один из охранников:

– Хозяин, у ворот царские воины, тебя видеть хотят.

– Передай – сейчас буду.

Я быстро оделся и, ополоснув лицо, направился к воротам. Там гарцевали на лошадях три воина из личной охраны. В голове мелькнуло: «Если бы арестовать пришли, ворвались, да и люди были бы из Разбойного приказа».

Один из воинов спрыгнул с седла, поздоровался:

– Лекарь Кожин ты будешь?

– Да, я.

– Царь к себе призывает, немедля.

– Сейчас возок запрягут, подождите.

– Поспешай, мы подождем.

Я распорядился запрягать свой возок, сам стал быстро переодеваться – все-таки к царю иду. Накинув на плечи шубу, уселся в возок‚ и мы поехали. Воины поскакали передо мной.

В голове метались мысли:

«Зачем понадобился? Вроде ничего такого не натворил, за что бы царь вызвать мог, налоги плачу исправно, не занедужил ли?»

Подъехали к Кремлю; воины, не задерживаясь, миновали ворота и спешились. Дальше мы пошли пешком: ездить по Кремлю на лошадях было нельзя, это была царская привилегия.

Во дворце меня вели по переходам, поворот за поворотом; мы проходили залы, спускались и поднимались. С непривычки можно было и заплутать. Подвели к резным дверям в широком коридоре, сбоку стояли два воина с саблями у пояса и бердышами в руке. Велели обождать, и я машинально принялся разглядывать расписанный потолок. Дверь открылась, и меня пригласили. В небольшой комнате было несколько человек в шитых золотом одеждах, царя я угадал только потому, что он единственный сидел в кресле. Я согнулся в поклоне, поприветствовал.

– Это ты Кожин, лекарь?

– Я, государь.

– Наслышан, наслышан. Годков несколько тому князь рязанский о тебе сказывал, в обороне от татар зело хитростью басурман изводил. Да вот английский и французский короли через послов меня благодарили за умение твое. А испанский король Филипп почему-то недоволен, пишет‚ крепость в Картахене ты порушил, людишек многих побил. Ну да мы за то не в обиде, большой приязни у меня с Филиппом нет. – Царь захихикал и придворные заулыбались. – Посол шведский вчерась прибыл с нижайшей просьбой. Король шведский Карл занедужил, просят приехать тебя, лекарь. Слухи о твоем умении лекарском уже по всем дворам королевским ходят. Поедешь ли?

Я поклонился:

– Государь, не гневайся, у меня и здесь работы полно, да еще и шведы, боюсь, не забыли, как я корабль ихний повредил, из плена сбегая.

Царь и приближенные громко засмеялись.

– Наш пострел везде поспел – а когда ж ты лечить-то успеваешь – то шведам пакость учинишь, то в Гишпанском государстве разорение, то вот татары жалуются на тебя. Инда ладно, не в обиде за то, честь и жизнь свою защищал, прощаю, но нынче Швеция нам союзник супротив Польши и османов, помочь надобно и лестно, вестимо – умом и рукоделием своим почитай все государи гордятся, а как занедужили – русского лекаря им давай! Цени сие! Ладно, ступай с Богом, шведы разор учинять не будут, в том посол поклялся. Но ехать надо. С Богом!

Царь, приближенные и я перекрестились, я поклонился и вышел. За дверями меня догнал один из вельмож, взял под руку и повел по коридорам. Вошел в одну из дверей, я – следом. На лавке сидели два мужа в иноземной одежде. Да и хоть в русские рубахи их обряди, все равно будет видно – иноземцы. Бороды эспаньолкой, а не лопатой, волосы на голове стрижены в кружок, даже выражение на лице высокомерное, но не нашенское. Я поклонился, шведы вскочили, оба высокие, худощавые. Отвесили поклоны, подметя шляпами пол. Вельможа представил меня:

– Лекарь Кожин, по царскому велению и просьбе короля шведского Карла Густава доставлен.

Шведы еще раз поклонились, теперь уже мне, я склонил голову. Шведы говорили по-русски, правда с акцентом, иногда коверкая слова, но понять их можно было. По их словам, монарх заболел уже полгода назад, ему становится хуже, местные лекари помочь не могут, иноземные – арабы, фрязы, бриты – не берутся. Приехали челом бить, просить помощи. Сказать, что за болезнь, они не могли, а может и не хотели, вдруг откажусь.

– Ладно, – решил я, – съездить посмотреть можно, надо решить два вопроса. Во-первых, как добираться: зима, санями долго.

Но этот вопрос уже был решен – санями до Либавы, а там судно ждет.

Второй вопрос – оплата. Здесь тоже проблем не возникло – посол и его сопровождающий заверили, что оплата будет по результату, но не хуже, чем в других королевских дворах. Уговорились выезжать завтра с утра, послы с охраной будут меня сопровождать, дороги не спокойные – объяснил посол, а ему дорога собственная голова – если по какой-либо причине меня не довезут. С тем мы и раскланялись.

Дома меня ждала встревоженная Настя:

– Случилось чего? Спозаранку в Кремль, к царю вызвали, я уж испугалась, не случилось ли чего?

Я как мог ее успокоил, объяснил, что по велению царскому надо ехать в Швецию, короля ихнего лечить.

– Не ездил бы ты, Юра, вон, еле ноги из плена ихнего унес, ну как припомнят.

Ага, знала бы она еще и про шведские корабли, которые я слегка попортил. Ладно, собираться надо.

Утром к шведскому посольству меня отвез Сидор на возке, перегрузили вещи в шведскую карету, поставленную на полозья. Я обнял на прощание. Посольский поезд был велик – три кареты на полозьях, дюжина простых саней, шведские кавалеристы – человек десять. Обоз растянулся на квартал. Было морозно, снег поскрипывал под полозьями, на деревьях лежал толстый слой снега – декабрь вступил в свои права. Оба посла ехали в своей карете, я ехал в карете один, смотрел на заснеженные русские просторы, спал да скучал. Относились ко мне с подчеркнутым уважением, за стол садили с послами, на постоялых дворах каждый посол, как и я, спали в отдельных комнатах. Вот и Либава, порт. У берега был лед, но само море еще не замерзло, а может, оно в этих местах льдом и не покрывается, я не знал, в конце концов я не моряк. Подъехали всем обозом к судну, начали грузиться. Что-то в облике посудины мне показалось знакомым… Ба, да это же наш преследователь, что пытался нас догнать и утопить у островка, когда мы с купцом Григорием утекли из шведского плена! Сердце екнуло – вдруг узнают, кто им на хвост соли насыпал. А вообще-то скорее всего знают, документы путевые у шведов остались, другой вопрос – капитан был Григорий, судно его… при чем здесь лекарь? Я успокоился, вещи мои были перенесены в каюту, как только погрузились послы, корабль отчалил.

Быстро темнело, но штурман хорошо знал дело и мы шли под всеми парусами. Свинцовые волны били в обшивку с левого борта, брызги летели над палубой, осаждаясь и замерзая на вантах, поручнях, мачтах. Вечером за мной пришел посыльный, пригласил на ужин. Меня проводили в капитанскую каюту на корме, за столом уже сидел капитан – в шведской военной форме черного цвета, с бородой, лет сорока, лицо властное, умное. Я вошел, кивнул головой, пожелал всем доброго здоровья. Все с любопытством уставились на меня. Обстановку разрядил посол, указал стул напротив капитана. Обслуживающие нас вестовые принесли еду – жареное мясо, вареную рыбу, соленые огурцы, квашеную капусту, вино. В тишине поели, послы откланялись и ушли. Я тоже не собирался задерживаться и только встал, чтобы уйти, как капитан попросил задержаться.

«Ну вот, началось».

И точно – капитан спросил:

– Не вы ли Юрий Кожин, лекарь?

Я кивнул:

– Вы попадали в плен на купеческой ладье и удачно сбежали?

Я кивнул, что говорить – он и так много знает.

– Вы достойный противник, Кожин, не только лекарь. Я собирал все сведения – сначала о купце, а когда выяснилось, что побегом руководили вы, то и о вас. От меня никто не уходил, судно быстроходное, команда обучена, вооружение мощное. Как вам это удалось? Все офицеры корабля с интересом выслушают ваш рассказ, зла мы не держим – вы оказались хитрее, знать, не всегда были лекарем, есть и воинская сноровка, в бою не всегда побеждает сильнейший – вы тому пример.

Ну что же, хотят знать – можно и рассказать – дело прошлое, с корабля меня вряд ли выкинут. Я начал с того, как мы с ладьи взяли бочки с порохом, вплавь привязали их у пера руля на шведском фрегате и взорвали. Офицеры, которые внимательно слушали, тут же задали вопрос:

– А как в воде удалось поджечь фитиль?

Я достал из-за пояса пистолет.

– Мы брали с собой разряженные пистолеты, поджигали фитиль искрами от замка.

Офицеры шумно заговорили друг с другом на шведском. Далее в разговор вступил капитан:

– А как удалось отмерить длину фитиля?

– Я сделал фитили из бумаги, набил их плотно порохом, один фитиль зажег и засек время.

Далее мы долго разговаривали, офицеров в основном интересовали технические подробности, в ходе самого боя они участвовали.

Их интересовало – почему мое оружие так далеко и точно стреляет, – по моему разрешению вестовой принес из моей каюты штуцер. Когда я расчехлил его, офицеры внимательно стали его рассматривать, отмечая новинки – прицел, нарезной ствол.

– И как далека и точна стрельба из него?

– Можно попасть в голову на тысячу шагов.

– О! Гут, зер гут!

Офицеры попросили подержать оружие, долго его рассматривали, наконец капитан усадил офицеров, я зачехлил штуцер.

– А как удалось так ловко нас подловить?

Я рассказал, что во время боя надо думать, мысленно ставя себя в положение противника, стараясь предугадать его шаги и действия с тем, чтобы опередить их. Капитан достал из шкафчика бутылку, разлил по кубкам вино, провозгласил тост за достойного уважения противника, у которого он лично многому научился. Офицеры встали, каждый старался чокнуться лично, выпили, я тоже не отказался.

– Кожин, – обратился ко мне капитан, – я с удовольствием зачислю вас офицером на свой корабль, не хотите ли подумать?

Я отказался, сославшись на то, что я лекарь, а не воин, и мне больше нравится лечить, а не убивать.

– Судя по тому, что вас сопровождают послы и вы будете лечить нашего короля, это неплохо получается. Я, как капитан и офицер моего корабля, с удовольствием сделаю все, чтобы вояж доставил удовольствие.

Мы раскланялись, и я отправился в свою каюту, время уже было позднее. Выпитое вино приятно согревало тело, и я быстро уснул.

Поутру оставили по левому борту остров Готланд, в это время мы с офицерами пили вино. Послы, позавтракав, быстро покинули капитанскую каюту. Насколько я понял, военные моряки и послы не очень любили друг друга. Ближе к полудню в каюту постучал капитан, пригласил на верхнюю палубу, попросив потеплее одеться. Я вышел и направился к капитану, он стоял по правому борту с подзорной трубой в руке.

– Узнаете?

Вдали, справа от нас проплывал небольшой остров, сначала я даже не понял – почему я его должен узнать, но воспользовавшись протянутой мне подзорной трубой‚ узнал остров, где мы воевали со шведом. Да, вот и мыс, пролив. Выглядел он зимой немного не так, поэтому мне не удалось его узнать с первого взгляда. В душу нахлынули воспоминания – о побеге, купце Григории, славных ребятах Федоре Карасеве и Онуфрии Оглобле. Однако капитан скучать не дал, мы прошли в его каюту, где выпили на брудершафт, потом каждый сказал по тосту, в общем все переросло в хорошую выпивку, но на ногах все стояли твердо – на службе все-таки.

В полдень следующего дня подходили к Стокгольму, медленно тянулись по шхерам, пока впереди не вырос город. Я попрощался с капитаном и офицерами, расстались мы добрыми знакомыми, а ведь не так давно обменивались ядрами и могли убить друг друга. На причале нас уже ждали кареты.

В пригороде столицы располагался старинный замок с башенками и узкими окнами-бойницами. Меня отвели в комнату, где я оставил сумки с инструментами и вещами, и один из послов повел меня по замку. Я вертел головой – было интересно, замок производил более суровое впечатление, чем у французского или английского королей. Толстые дубовые двери, закопченные от факелов стены и потолок, почти во всех комнатах – развешанное по стенам оружие – и не сабельки, шпаги или рапиры, как у Людовика, а огромные секиры, мечи, копья. Ясно – наследники викингов.

Мы вошли в огромный зал, на полу громадный ковер, на стенах – гобелены. В зале стоит длинный стол и лавки вдоль него. Все из мореного дуба, тяжеловесное, отполировано сотнями и тысячами рук и задниц в кожаных штанах. Зал был пуст, мы прождали около получаса, когда открылась боковая дверь и мы вошли в комнату – вероятно, кабинет короля. Две стены занимали полки с книгами‚ по этим временам – редкость и богатство, на двух других – висело оружие: как простое, побывавшее в битвах, судя по зазубренным лезвиям, так и богато украшенное, изящное – наверное, дары или трофеи. Почти в центре комнаты, в кресле за столом сидел король в простой одежде: суконный камзол без особых украшений, кожаные сапоги, на голове – шапочка. Высок, как все шведы, русоволос, с серыми глазами и взглядом исподлобья. Мы склонились в поклоне, когда я выпрямился, король внимательно меня разглядывал. Посол что-то долго говорил по-шведски. Король его прервал:

– Сможешь ли ты помочь мне?

Посол послушно переводил.

– Извините, ваше величество, сначала я должен вас осмотреть.

– Да что тут смотреть! – Король снял с головы шапочку.

Еперный театр! На голове красовалась здоровенная опухоль размером с мужской кулак. Багрового цвета, изъеденная язвами, сукровицей и дурно пахнущая. Я спросил согласия, приблизился, начал осматривать и ощупывать. Рак кожи, без сомнения. Дал ли он уже метастазы – неясно, да и выяснить не представлялось возможным. Конечно, я прощупал все доступные лимфоузлы – заушные, надключные – вроде бы нет, но кто поручится, что метастазов нет в легких или других органах? И как оперировать – опухоль убрать можно, но учитывая, что придется вместе с опухолью убрать и соседние участки кожи‚ получится большой кожный дефект, чем его и как закрыть? А я не онколог и не пластический хирург.

Я стоял и смотрел на опухоль, проигрывая в голове десятки вариантов. Мое молчание расценили как сомнение. Посол стал говорить, что по мнению самых известных врачей, которые осматривали Карла Густава, опухоль неизлечима, никто не взялся, но по письмам Людовика и Якова, сей лекарь творит чудеса и делает невозможное. Я прервал словоблудие посла, уселся напротив короля на стул и уставился на опухоль на голове, прикидывая и так и сяк. Постепенно начал вырисовываться один вариант, правда‚ надо было обмозговать его более тщательно и обговорить его с королем. Я посмотрел королю прямо в лицо – во время моего осмотра он не проронил ни слова – и увидел в его глазах надежду. Надежду на меня, надежду жить. Если я вначале колебался, то теперь решился.

– У меня, так же, как и у вас, государь, есть один только вариант, не самый быстрый, но хочу надеяться, что правильный. От вас потребуется согласие, терпение и вера в меня. Кое-что в лечении покажется странным, в течение двух недель после операции вас никто не должен видеть, кроме меня. Устраивают ли вас, государь, такие условия? Если да, я попробую сделать все, что могу, в этом ручаюсь.

Посол перевел мои слова и тут же обратился ко мне:

– Как смеешь ты ставить условия государю, как у тебя…

Король поднял руку, и посол заткнулся на полуслове. Карл Густав ответил коротко:

– Я согласен на все, что ты сказал, только поясни – почему меня никто не должен видеть?

– Я все продумаю до конца, до мелочей, потом объясню, сейчас я не готов.

– Хорошо, к тебе будет приставлен слуга‚ в твоем распоряжении – любая еда и одежда, захочешь женщину – только скажи, но думай быстрей, я устал болеть и ждать.

Я поклонился и, сопровождаемый послом, вышел. В комнате я улегся на кровать, мне всегда лучше думалось лежа, в тишине. В институте нам показывали в травматологии, когда закрывают дефекты кожи лоскутом на «ножке». Это когда к дефекту подводят – ну скажем руку, от нее не до конца отрезают кусок кожи, желательно с сосудистыми и нервным пучком и подсаживают на дефект. Когда новый лоскут приживется, питающую его кожицу отсекают. Проблема в том, что королю придется дней десять после операции ходить, есть, спать с прибинтованной к голове рукой. Еще вопрос – как приживется на новом, не очень здоровом месте кожный лоскут. Я никогда не занимался подобными операциями, не знаю всех тонкостей, так – общее представление, специалисты же в мое время учились этим тонкостям годами. Как я иногда жалел, что не подался в пластические хирурги! Подтягивать лицо, делать упругие грудки и попки, никаких срочных операций по размозжению почки после аварий или раздробленного таза с разрывом мочевого пузыря… Опять же – уважение и почет, да и денежки немалые. Ладно, размечтался – будет и кофе и какао с чаем в постель. Если все обойдется. Я видел близко четырех монархов, правивших большими государствами, повелевавшими судьбами миллионов подданных, но впервые увидел человеческие глаза, в которых боль и надежда. Это меня задело.

Я позвонил в колокольчик, слуга возник сразу, как будто стоял за дверью.

– Чего изволит господин? – Надо же, на чистом русском.

– Перо и бумагу, бумаги много.

Слуга поклонился и исчез. Через несколько минут заявился с пером, чернильницей и стопкой отличной, явно китайской работы бумаги. Я начал прорисовывать ход операции, отводил свою руку вверх и на себе в зеркало смотрел, откуда лучше взять кожный лоскут и какие сосуды надо сохранить. Голову придется наклонять, лоскут взять с левой руки – вдруг правой надо будет что-то подписать или еще какая надобность возникнет. С каждым исчерканным листом бумаги уверенность моя крепла – может, должно получиться. Выглядит, конечно, со стороны диковато, как-то еще король к этому отнесется, если бы я в животе у него ковырялся – другое дело. Вдруг сочтут колдуном или еще кем? Вроде шведы – протестанты, но инквизиция была совсем недавно.

После почти суток размышлений я решился на разговор с королем. Позвав слугу, я велел отвести меня к королю. Слуга довел меня до покоев, где меня остановил какой-то вельможа. Я объяснил, что хочу говорить с королем, от удивления глаза у вельможи выпучились, что у вареного рака:

– Вам назначена аудиенция?

– Нет, но я прошу доложить обо мне.

Тот нехотя направился за дверь и почти тут же выскочил назад; угодливо улыбаясь, пригласил в комнату. Король сидел в кресле, почти в той же одежде, только шапочка была другая. Я медленно объяснил, что хочу сделать, почему надо брать лоскут живой кожи с руки, показал рисунки. Карл Густав внимательно слушал, задал несколько вопросов, затем хлопнул по столу ладонью:

– Я согласен, не слышал ранее о таком, но ты первый, кто предложил реальную помощь отдаю тело свое тебе… и да поможет нам Бог. Когда?

Я сказал, что мне надо подготовится:

– Думаю, через день.

– Даю тебе вельможу, он честен, проверен, моим именем можешь брать любую комнату, изменить ее по твоему вкусу, он поможет.

Король позвонил в колокольчик, что-то сказал слуге‚ и мы, откланявшись, вышли. Через несколько минут ко мне явился придворный, вероятно бывший вояка: выправка, твердый взгляд, на лице – старый шрам. Мы с ним пошли по комнатам дворца, выбирая нужную. Мне хотелось две или три смежных комнаты с двумя входами. В одной из них сделать операционную, другая будет палатой для короля. Нашли, по моему мнению, будущую операционную, очистили от мебели и ковров, оставили лишь длинный стол. Устраивало окно – выходило на восток, все светлее будет, да еще я озадачил вельможу: надо хотя бы пару керосиновых ламп, освещение требуется хорошее, да список написал – хлебное вино, перевязочные материалы и много что еще.

Слуги во дворце бегали как заведенные. День прошел в хлопотах. Вечером я лег спать пораньше, надо было отдохнуть и собраться с мыслями. На рисунке-то все получалось, а на деле может быть не все так гладко, один из сосудистых пучков может лежать в стороне, не там, где у всех, и во время операции придется менять весь план. Сон был беспокойный, я часто просыпался, проснулся не очень отдохнувшим. Позвал слугу, умылся, немного поел, прошел в операционную. Для меня и Карла эти стены на пару недель станут временной тюрьмой. Осмотрел, приготовил инструменты: бросил в медный таз, налил местного самогона, поджег. Лучше всего стерилизует пламя.

Появился Карл Густав, бледный, но держится хорошо, тоже ночь наверняка прошла не в сладких снах. Я дал ему настойку опия, уложил на стол. Был он по пояс обнажен, тело худощавое, жилистый, на таких обычно раны заживают хорошо. Через полчаса колол иглой – чувствительность еще сохранялась, дал выпить настойки еще и стал обрабатывать голову: сбрил волосы, обработал самогоном. Карл лежал спокойно: сильно заторможен. На всякий случай привязал его к столу простынями. Помолился, вздохнул и взялся за скальпель. Все, отступать уже поздно. Сделал первый разрез, обойдя вкруговую опухоль, она вместе с кожей легко отделилась от кости, по весу – грамм семьсот будет, бросил ее в тазик. Рана кровила, начал перевязывать сосуды. На голове довольно обильное кровоснабжение и раны кровоточат сильно, но есть и положительная сторона – заживают быстро. Так, с головой на время покончено, на темени – огромная скальпированная рана, такой дефект не ликвидируешь, стянув края. Отвел руку в сторону, вытер обильно самогоном – дрянь на вкус редкостная – и сделал почти круговой разрез, осторожно подсек кожу с подкожной клетчаткой, сохраняя артерию и вены, рану на руке ушил, поднял руку, подтянул ее к голове и сшил лоскут на руке с кожей головы. Теперь у меня получилась странная, в природе не встречавшаяся конструкция – рука пришита к голове. Вот почему я просил, чтобы короля никто не видел. Обработав швы самогоном, перевязал. Король вел себя спокойно.

Я осторожно поднял его со стола и дотащил до кровати, он пытался помочь мне, перебирал ногами. Слава богу, уложил – и венценосный пациент отрубился. Мне кажется, он даже не сообразил, что одна операция уже позади. Теперь будем ждать, когда сосуды кожи головы и руки срастутся. Я убрал операционную – ведь нам здесь жить, выкинул узел с окровавленными простынями и опухолью за дверь, попросил принести еды. Карл в отключке, ему сейчас сон – благо, но мне, как всегда после операции хотелось есть. Глянул на часы – всего-то три часа прошло, а по ощущениям чуть не вечер.

Слуги принесли поднос с едой и вином, я отобрал поднос на пороге, не впустив их в комнату, мне только здесь инфекции не хватало! Сел за бывший операционный стол, который стал снова обеденным, и с аппетитом поел. Теперь и отдохнуть можно. С чувством выполненного долга я завалился на соседнюю кровать. Хорошо! Спать вот пока нельзя, надо поглядывать за пациентом – очнувшись, может начать двигать левой рукой, а ему этого никак нельзя. Шовчик свежий, тонкие шелковые нитки могут прорезать кожу… и шов разойдется.

Я лежал и поглядывал на короля, теперь мне и ему следовало запастись терпением. Оставшийся день и ночь прошли на удивление спокойно. Утром мы поели, Карл Густав орудовал за столом правой рукой, отсутствием аппетита он не страдал, я осмотрел рану, перевязал, Он пытался со мной поговорить, но я не знал европейских языков и он раздосадованно замолчал. Потом он тихонько начал петь шведские песни, когда он замолчал – стал петь я русские. Так, за пением и день прошел.

Наверное, его следует чем-то занять… Когда завтра придут слуги с едой, надо заказать им книги – пусть читает. Я так и поступил: Карл читал, а я скучал. Раны затягивались быстро, первичным натяжением. После пятого дня я стал тренировать сосуды с лоскута. Зажимом пережимал на несколько минут «ножку» с сосудами, идущими от руки. Испытывая кислородное голодание, в кожу головы из окружающих тканей будут быстро прорастать свои капилляры, за ними – артерии и вены. Быстро – это конечно относительно.

За две недели я достаточно потренировал лоскут, несколько раз в день пережимая «ножку». Осмотрев в очередной раз, решил, что завтра отделю руку от головы. Так и получилось: я уложил короля на стол, напоив опием, обработал кожу самогоном, пересек питающую «ножку», ушил раны, перевязал руку и голову. Теперь король мог свободно двигать обеими руками.

Прошла еще неделя, я снял повязки. Швы на голове и руке зажили. Правда, на голове получилась лысина, ведь на голову я пересадил кожу с руки, а лысину можно и париком прикрыть; в Европе их почти все монархи и дворяне носят – мода, видишь ли, или шапочку надеть, да и так ходить можно – ну лысый мужик, что с того! Подвел пациента к зеркалу – он недоверчиво щупал голову, осматривая ее с разных сторон. Затем громко крикнул по-шведски, и в комнату влетел испуганный слуга. Все дни, что мы провели вместе, король в основном молчал, впрочем, как и я. Иногда мы пели.

Слуга с удивлением уставился на голову короля, но Карл что-то ему сказал, и тот исчез. Через какое-то время привели вельможу, который раньше переводил. Тот тоже с удивлением уставился на лысину короля. Опухоли не было. Король спросил:

– Я здоров?

– Да, ваше величество! – Я поклонился.

Король подошел, крепко меня обнял и пожал руку.

– Завтра будет пир, меня давно не видел двор, надо показаться… Пир в честь моего выздоровления, я приглашаю тебя, Кожин! Сколько месяцев я мучился, прятал под шапочкой эту гниль, доверялся каким-то проходимцам! Когда мне порекомендовали тебя – усомнился. Теперь знаю – если придется занедужить, – на тебя вся надежда. А не хочешь ли королевским лекарем стать? Деньгами не обижу, дом дам, судно дам – семью перевезти, а хочешь – новую женщину найдем.

Я поклонился:

– Прости, король, Родина милее, там дом родной. Случится чего – присылай гонца! Что в моих силах – сделаю, но не держи зла, не могу!

Карл Густав кивнул:

– Да, другого ответа я не ожидал, даже поврежденные корабли прощаю!

Король вышел. Ну что же, еще одно хорошее дело сделано, может и прибавится союзник у России, хотя из истории я знал, что впереди битва под Полтавой и не все гладко будет меж нашими странами.

Глава 7

После полудня ко мне пришел слуга, пригласил пройти с ним. В одной из комнат на длинных полках лежали и висели камзолы, рубашки, стояла всевозможная обувь. Ага, меня решили приодеть перед балом, вещей парадных, для пира или бала я не брал, чай, на работу ехал. После долгой возни одели по европейской моде – зеленый камзол, кружевная рубашка, башмаки. Я посмотрел в зеркало – выгляжу неплохо, не хуже местных дворян, хотя украшений на мне нет. Здесь каждый уважающий себя вельможа носил толстенные золотые цепи, массивные перстни. Это как у новых русских «Мерседес» или «БМВ» – символ достатка и успеха в жизни. Не хватало в костюме лишь перевязи через плечо со шпагой, да на пирах являться с оружием запрещено: известно, пьяному со шпагой или мечом в руке любое слово может показаться обидным – а коли кровь прольется – кровная обида, смывается кровью родичей. Ближе к вечеру в большой зал начали собираться гости – подъезжали на колясках, выходили сверкающие драгоценностями дамы в шубах, их сопровождали кавалеры, одетые не менее ярко, я бы даже сказал – крикливо.

Народу набилось в зал много, в отличие от французов – здесь же, в зале стояли длинные столы с кушаньями, вином. Стол был скромнее, попроще: то ли казна скуднее, то ли уж французы больше гурманы, то ли какие-то местные традиции. Полно было рыбы – разной и в любом виде – копченая, вяленая, соленая, жареная, вареная. Конечно, Швеция – морская держава. Лосось и семга, форель и белуга – на любой вкус. Все были знакомы друг с другом, постоянно организовывались и распадались группы беседующих, раздавался женский смех. Я же не знал языка, у меня не было знакомых, чувствовал себя чужим на этом празднике.

Распахнулись двери, вошел король. Если бы я его не знал близко, можно было ошибиться, на голове – корона чистого золота, старинной работы, с самоцветами, алый плащ и темно-синий камзол, башмаки с серебряными пряжками, выглядит прекрасно. По-моему, после операции он слегка поправился, а щеки уж точно порозовели, исчез землисто-серый цвет лица.

Карл Густав громогласно поздоровался, приветствующие склонились в поклоне. Король сделал жест, приглашающий к столу, и все стали чинно рассаживаться, похоже, каждый знал свое место. Я замешкался, ко мне подошел слуга и повел к столу в торце, через весь стол напротив уселся на кресле король. Поднялись вельможи, долго говорили здравицы за государя, стоя выпили, я присоединился. Все набросились на закуски, я не отставал. Далее тосты следовали один за другим, я только пригубливал кубок, а то можно быстро набраться и пропустить что-нибудь интересное. Далее начались танцы, музыка была еще та – оркестр играл что-то заунывное, затем повеселее, но мелодии как-то не ухватывалась, нет, не по мне шведская музыка. Я послонялся по замку, разглядывая портреты; читать, как и говорить по-шведски, я не умел.

Задержался у развешенного по стенам оружия. Одна из секир была настолько велика, что я просто представить себе не мог, как ею можно махать в бою, на парадную не похожа – лезвия зазубрены, ручка отполирована, причем руками в местах естественного хвата. Сзади неслышно подошел слуга:

– Это секира Гуннара, он жил три поколения назад, никто в бою не мог его победить, его драккар избороздил все моря.

– Хм, неплохо, были воины раньше.

Поскольку я был сыт и слегка пьян, решил на пиру не задерживаться, пошел в свою комнату, отдыхать. Не любитель я шумных долгих застолий и танцев, тем более не в кругу близких друзей.

Выспался хорошо, хотя временами доносились громкая музыка и шум танцующих. После завтрака и утреннего туалета вошел слуга, пригласил к королю. Нехорошо заставлять ждать его величество – или высочество – я всегда путался в этих титулах. Меня завели в уже знакомую комнату. Король сидел в кресле, рядом несколько придворных вельмож. Слуга стоял за мной и переводил. Король сначала поблагодарил за избавление от опухоли, пожелал мне самому долгих лет и здоровья, затем спросил – сколько мне заплатить за мое искусство. Я пожал плечами: мы заранее не уговаривались, сколько король сочтет нужным заплатить, столько и будет. Король позвонил в колокольчик – вошли два здоровенных бугая в кожаной одежде, внесли красивейшую здоровенную чашу не меньше двух ведер вместимости, чаша была из серебра, на ней вырезаны охотничьи сюжеты из червонного золота и глаза у зверей из самоцветов. Причем чаша была не пустой, доверху – золотые монеты. Не хило, одному мне, может, и не поднять. Я поклонился Карлу, сказал прочувствованную речь, пожелал здоровья и удачи на долгие годы. Король внимательно выслушал, кивнул. На прощание сказал:

– Эти два воина, что держат чашу, очень умелые в воинском деле, они будут сопровождать тебя до Москвы, охранять тебя и золото, корабль уже ждет в порту.

А с другой стороны – таких операций, как сделал я, никто не делал, и еще лет триста делать не будет. Жалко, что никто из коллег не видел – хотя бы тот же Амбруаз – был бы фурор в медицинском мире. Сам же, без позволения короля я рассказывать никому не могу – и не только из-за врачебной тайны, это уже тайна государственная, за такие сведения можно и башки лишиться, а мне она пока дорога.

Карета быстро доставила нас в порт, я нес свои вещи, шведы – сундук с золотом. На причале я попробовал приподнять один край и ахнул – да тут килограммов восемьдесят, ну отбросить вес сундука – все равно солидно. Бугаи лишь усмехнулись на мою попытку. Погрузились на судно, послов на этот раз со мной не было, их каюту заняли бугаи с золотом. Выходили они в пути только по одному, один не покидал каюты – вышколены, однако, хорошо, ни с кем из экипажа не общались, да и экипаж их по-моему побаивался, вероятно были наслышаны. Я с удовольствием проводил время с капитаном, пил вино, разговаривал на разные темы. Три дня в море пролетели как один день, если бы еще и погода была хорошей. Пристали в Ревеле, я тепло попрощался с капитаном и офицерами. Мы сошли на берег.

Пока бугаи с сундуком стояли на пирсе, я нашел кибитку – вроде крытых саней, возчик согласился доставить нас в Псков. До города добрались без приключений, вид у бугаев был такой, что окружающие с ними боялись даже заговаривать. В Пскове я начал искать сани или возок до Москвы. На корабле было невозможно – лед на реках. А вот поди ж ты, город по местным меркам большой, но никто не соглашался, дороги занесены снегом, разбойники пошаливают. Удалось уговорить одного деда с санями-розвальнями, посулив два серебряных рубля – большие деньги. На моем коште также была кормежка лошади и деда. Выехали уже в полдень, утра ждать не стали, надоело жить на постоялом дворе. Дед приготовил медвежьи шкуры, мы укрылись, было тепло. Снег хрустел под копытами, повизгивал под полозьями.

Верст пятьдесят дорога была наезженной, потом постепенно становилась уже, и мы выехали на лед. Лошадка неспешно бежала, отмеряя версту за верстой, начало смеркаться, придется часа через два съезжать с реки, искать постоялый двор. Из-за долгого сидения ноги затекали, и мы по очереди соскакивали с саней и бежали следом. Оба бугая могли бежать долго, часами, ничуть не запыхавшись, только лица краснели. В один из дней, когда один бугай бежал сзади, приотстав метров на десять, впереди нас выросла маленькая ватажка – человек десять, с дубинами, несколько человек поигрывали сабельками. Лошадь сразу схватили за уздцы.

Бегущий сзади среагировал быстрее того, что сидел на санях; в руках у него появились ножи, и он стал кидать их с такой скоростью, что я не видел летящих лезвий. Нападавших не спасли даже старенькие тулупы, ножи пробивали их, словно фанеру. Второй бугай вскочил слева по ходу движения, жестом приказав мне лежать. Дедок на передке сидел ни жив ни мертв. Бугай вытащил из-за спины короткий меч и, прыгнув к разбойникам, тут же перерезал глотки двоим, которые держали сабли. Не успели те упасть, захлебываясь кровью, он выхватил из их рук их же оружие и бешено завращал. Сабли в обеих руках вертелись, как пропеллеры, сливаясь в два прозрачных диска: вжик, вжик – и двое упали без голов. Причем все это происходило настолько стремительно, что никто из татей не успел ничего сообразить. Вот только что стояло десять ухмыляющихся рож, моргнули глазом – и только двое живых осталось, один кинулся бежать – и упал с ножом в спине, второй застыл столбом, но ненадолго – бугай срубил ему голову. Оба деловито подошли к убитым, выдернули из тел свои ножи, вытерли кровь об одежду убитых и вернулись в сани. Даже не запыхались. Если бы сам не видел – не поверил – секунды – и десять разбойников мертвы. Понятно, что они не воины, умения нет, но такую скорость смертоубийства я видел впервые.

Дед от страха икал и сидел соляным столбом. Бугай легко тронул его за плечо, показав – поехали. Дед дернул вожжи, мы снова тронулись в путь. Бугаи молчали, лица их не выражали никаких эмоций – страха, удовольствия от победы – ничего, просто сделали маленькую работенку. Я собственно тоже испугаться не успел, но не успел и штуцер вытащить, а пистолеты были за поясом под тулупом. Чтобы их вытащить, надо было встать с саней, развязать кушак, только тогда достать. Специально засунул, чтобы порох не отсырел, да замки не замерзли. Времени вот только у меня в запасе не оказалось. И что интересно – с виду у бугаев и оружия видно не было, – где они его прячут – в рукавах, что ли? Я понял, что король не хвастал, когда сказал, что воины умелые. Не хотел бы я быть их врагом. Больше происшествий не было, на постоялом дворе дел помалкивал об увиденном, но ехать ему явно стало спокойнее. Правда, к бугаям он близко не подходил, в глазах плескался страх, передо мной гнулся в три погибели, считая их моими слугами.

Но вот вдали показались дымы, начали попадаться попутные и встречные сани, дорога была усеяна конским навозом. Москва! В городе я показывал дорогу, вот и мой Петроверигский переулок, дом. Бугаи легко сняли с саней сундук, следом за мной внесли его в дом, поклонились и вышли. Я бросился за ними:

– Покушайте, отдохните хоть ночь, завтра назад!

Но бугаи отмахнулись, уселись в сани. Я заплатил деду обещанные деньги и еще столько же – за обратную дорогу. Бугаи довольно улыбнулись, кивнули на прощание – и сани тронулись. Интересные мужики, я стоял на дороге и вспоминал, вот только слышал ли я их голоса? Или они немые? Да нет, вроде между собой иногда переговаривались.

Вернувшись в дом, застал растерянных домочадцев – хозяин и муж вернулся, тут же убежал и стоит на дороге. Я обнял Настю, Мишу – большой уж стал, пора к делу пристраивать, поздоровался с Сидором. Вдвоем, пыхтя, еле притащили сундук из коридора в ближайшую комнату – это оказалась трапезная. Челядь с интересом уставилась на сундук, но я их спровадил, не тот случай. Остались Настя, Миша и Сидор. Открыл сундук – и все ахнули. В чаше тускло светилось золото. Я запустил руку и устроил водопад из монет. Знаком показал Сидору, мы взялись за чашу и поставили на стол. Настя заохала, стала ходить вокруг стола, разглядывая чашу со всех сторон. Работа была изящной, по серебру вчеканено золото, причем с большим вкусом. Картины очень реально изображали сцены охоты, было их всего четыре. Охотники, как можно было догадаться, были викинги – бородатые, с прямыми мечами и рогатинами. По ободку тянулась непонятная надпись, похоже на древние руны. Чем больше мы рассматривали чашу, тем больше открывалось деталей. Только более-менее рассмотрев чашу, я понял, насколько велика ее цена. Думаю, что она стоила дороже золота, что было в ней.

Золото ссыпали в кожаные мешки и унесли в мой кабинет, поразмыслив – чашу тоже. Накрыли стол, мы в том же составе уселись, все не спеша ели, мы с Сидором выпили водочки. Я рассказывал, как добирался, какой дворец у шведского короля, Настя интересовалась – чем и как кормили, Сидор – какое оружие видел. Когда я рассказал о стычке с разбойниками, Сидор лишь уважительно покрутил головой – познакомиться да поучиться бы у таких воинов. В общем, рассказы растянулись на весь вечер, единственное, о чем я умолчал – о самом заболевании короля, но к этому в доме привыкли. Когда мы с Настей удалились в свою спальню, она спросила:

– Юра, а что мы будем делать с такой кучей золота! Не дай бог, проведает кто, беды не оберешься.

– Да кто проведает – шведы уехали, возничий и не знал, что в сундуке, Сидор, ты и я молчать будем, думаю, и Мишу особо предупреждать не надо, он парень умный.

– Боязно мне как-то, любимый. Придумай, дело какое заведи али еще что.

Я пообещал подумать. И в самом деле – я стал реально богат, не так, как, скажем, граф Строганов, но многих купцов обошел, а может и дворян. Крепко надо подумать, с этой мыслью я и уснул.

От души выспался, проснулся около полудня, уже истопили баньку, сходил с Сидором, хорошо попарился, позавтракали, а вернее пообедали, и я удалился в кабинет. Стоял один вопрос – куда вложить этакую прорву денег – прииск изумрудный и так уже работает, прибыль приносит, водочное производство расширять не потребует капитальных вложений, заняться нефтью – буровое оборудование нужно, да и кому в эти времена нужен бензин или керосин – сбыта не будет. Ешкин кот, на ум не приходило ничего путного. Стал перебирать в голове – а что ценилось современниками? Картины старых художников. Только где их взять в Москве сейчас, пожалуй в Голландии, Испании, Италии, Франции – например фламандская живопись. Так, уже неплохо. Что еще? Иконы! Вот куда еще можно вложить деньги попробовать, тем более собирать иконы здесь и сейчас будет выглядеть богоугодным делом. Попробую. Наметив эти варианты, поехал к ювелиру Абраму, может, что и присоветует. Абрам встретил, как всегда – широкой улыбкой. Он потирал руки, шмыгал носом и всем своим видом выражал желание услужить. Проводил меня в кабинет, усадил в кресло, сам присел на стул, придвинулся к столу.

– Неужели еще одну партию камешков привезли, так вроде еще не весна?

– Нет, Абрам, посоветоваться приехал. Ты смышлен, у тебя много родичей и единоверцев по всему свету, подскажи – можно ли купить картины художников – из Франции, Италии, Испании?

Абрам изумленно глядел на меня:

– А что, таки они имеют хорошую цену?

– Не думаю, просто хочу купить, все равно твои приказчики будут в Амстердаме, Париже, может и еще где, пусть узнают.

Абрам долго думал:

– А фамилии у них есть?

– Записывай.

Абрам приготовил перо, чернильницу и бумагу, я стал диктовать. Конечно, я не помнил, кто из них когда жил, я не искусствовед, просто перечислял фамилии, которые были на слуху, те, что помнил после посещения Эрмитажа: Рафаэль, Ван Гог, Леонардо да Винчи, Дюрер. Я назвал десятка полтора-два фамилий. Абрам усердно скрипел пером.

– И что, на этом можно сделать деньги?

– Абрам, а я похож на сумасшедшего?

Он посмотрел на меня:

– Пожалуй, нет.

Посидел, повздыхал, поглядел на меня:

– А может и мне что-то купить?

– Решай сам, картины в цене будут расти, это хорошее вложение капитала, но не быстрое.

Алчный блеск в глазах Абрама померк.

– Ладно, я попробую узнать, но раньше я не слышал, чтобы кто-то на Руси картинки покупал.

Мы раскланялись. Да, я утвердился в решении собирать картины, иконы, книги. Это вложения на века и оценить смогут только потомки, даже не Миша или его дети. Смогут ли только сохранить? Третьяков родится значительно позже.

После некоторых размышлений направился в ближайший храм. Поставил свечи, помолился у иконы святого Пантелеймона – покровителя врачей и болящих, щедро одарил священника серебром.

– Батюшка, хочу приобрести несколько хороших икон домой, как это можно сделать?

– Сын мой, сходи в иконописную мастерскую, закажи иконописцам.

– А может, есть небольшие иконы, которые для церкви маловаты, а для дома будут в самый раз, я сделаю для храма хорошее пожертвование.

– Подожди, сын мой.

Священник ушел в боковую дверь. Долго не было его – около получаса. Затем он вышел, неся в руках небольшую, размером с книгу, икону.

– Вот, святой Георгий.

Я перекрестился, поцеловал икону и приложился к руке батюшки.

– Спасибо!

Достал кожаный кошель с серебром и отдал батюшке, он пробормотал слова молитвы и перекрестил меня. На прощание я спросил:

– А где хорошая иконописная мастерская?

– Езжай в Сергиев Посад, там хорошие мастера.

Ну что же, и на том спасибо.

Дома я разглядел икону – на доске, без оклада, но работа явно старая, краски хоть и яркие, но уже в мелких трещинках. Я взял лупу, осмотрел – подписи иконописца нигде не было. Ладно, начало положено, я повесил икону в своем кабинете.

Пасмурным зимним днем, когда начало смеркаться, в кабинет постучал Сидор, доложил, что у ворот толпятся татары – все конные, одеты богато, хотят меня видеть.

– Проводи главного в мой кабинет, сам из кабинета не уходи, будь при оружии – но чтобы его видно не было – нож, кистень. Неизвестно, зачем они приехали, татар-то мы с тобой обижали иногда, когда они нападали.

Сидор ушел, я сунул заряженный пистолет в стол – басурмане, с них станется. В коридоре послышались шаги, Сидор постучал и проводил в комнату невысокого молодого татарина. Был он в лисьей шапке, расшитом зимнем халате, поверх которого была накинута на плечи бобровая шуба, на ногах красные сафьяновые сапоги. Из-за края шубы выглядывала рукоять сабли, усыпанная самоцветами. Богатенький татарин, небось – мурза. Я встал, предложил гостю сесть, Сидор принял шубу. Татарин начал разговор на неважном русском, но я сразу перешел на татарский, тот не показал вида, но по глазам я видел – удивлен. После расспросов – живы ли мои родственники, здоровы ли дети и жена – соблюдая восточный этикет, татарин перешел к главному. Сам он сын мурзы из ногайских татар, отец его – мурза большого кочевья – заболел, местные шаманы вылечить не могут, будучи в Казани по делам, ему сказали обо мне. Пришел просить – надо отца лечить, у них давно, уже во втором колене – замирение с русским царем, саблю ему на верность целовали. Если отец умрет, волнения могут быть, есть люди, что склоняют пойти под османов. Вся надежда на меня.

– А где отец?

– Здесь в Москве, на татарском подворье.

– Везите его сюда, надо смотреть больного.

Татарин сорвался с места, едва накинув шубу, сев на лошадь, пустил ее в галоп. Сопровождающие бросились следом. Через час—полтора к дому подкатили сани, где на коврах лежал больной. Татары на ковре перенесли его в дом, занесли в трапезную, уложили на широкую скамью. Все, кроме сына, вышли. Я порасспросил мурзу о жалобах, прощупал живот. Мурза был худ, через живот можно было прощупать даже позвоночник. Похоже, язва желудка, надо оперировать, но мурза слаб. Подлечить бы его, подкормить – получится ли, как только мурза кушал, его рвало, причем даже с кровью, вероятно, язва была старой, уже было стенозирование привратника, говоря по-русски – рубцы стягивали выход из желудка. Операция сложная, тяжелая, как для больного, так и для врача. Не хотелось мне браться за это дело, ох не хотелось.

Я сел и задумался. Молодой татарин, видя мои сомнения, стал обещать хороший бакшиш.

– Золото, серебро, хороших коней, только лечи.

Я объяснил татарину, что надо разрезать живот, это сложно и больно, отец его слаб, может не выдержать операции. Мои слова охладили его пыл, он тоже задумался. Старик в разговоре не участвовал, лишь стонал.

– Если отца не лечить, он умрет?

– Да!

– Значит, лечить надо, вдруг получится.

– Хорошо, привозите его завтра с утра. – Я назвал адрес госпиталя, где работали мои помощники.

Все-таки ребята значительно поднаторели в искусстве врачевания, помощь будет при операции, да и выхаживать после операции легче, не на одного нагрузка будет. Татары подхватили мурзу, так же на ковре унесли его и уложили в сани.

Сидор повернулся ко мне:

– Не брался бы ты, Юрий. Я не знаю медицины, не лекарь, но вижу – тяжелый больной, не дай бог – умрет, не выдержит – видишь, он уже ходить не может. Татары тогда мстить будут – злопамятный народец.

Я и сам не горел желанием ввязываться в эту авантюру, да еще и Сидор подливал масла в огонь. Нет, уж решил так решил. Мурзе, кроме меня, точно никто не поможет, да и данное слово я привык держать. С утречка отправился в госпиталь. Мои помощники были уже там, скоро привезли и мурзу. Татары перетащили его в комнату, один остался: то ли для охраны, то ли прислуживать, то ли за нами наблюдать. Я ему строго сказал:

– Сиди, помогать мурзе можешь – воды подать, горшок вынести, только нам не мешай.

Татарин уселся в углу на пол, на скрещенные ноги и замер. Мы обсудили с помощниками состояние мурзы, решили сначала его подкормить – бульоны, отвары трав, жидкие каши, протертые супы. Пусть хотя бы с неделю окрепнет, потом будем думать об операции. Здесь таких я еще не делал, надо инструмент приготовить, восстановить в памяти ход операции.

Всю неделю мы выхаживали мурзу, он немного окреп, стал сам сидеть в постели. После осмотра я решил оперировать, ассистировать будет Петр, мой давний, еще из Рязани помощник, он уже набрался опыта, сам делал небольшие операции.

С небольшой дозы опия старик впал в прострацию, мы начали операцию. Когда добрались до желудка, нашли застарелую язву, выходной отдел желудка был деформирован, стянут рубцами, на ощупь не пропускал даже мизинец – вот откуда рвота, похудание. Пришлось менять план операции – не язву ушивать, а делать резекцию двух третей желудка. Далее операция прошла гладко.

Выходил старик из-под действия опия медленно, организм был очень слаб. Один из нас постоянно дежурил возле него, не считая сиделки и молчаливого татарина в углу. Сын мурзы посещал отца каждый день, но пока мы его в палату не пускали. На удивление, мурза стал поправляться быстро, через неделю вставал, через две уже ходил, прижимая руки к животу. Затем стал набирать вес, лицо его стало разглаживаться‚ и я увидел, что он и не старик еще – лет сорок пять, просто болезнь довела. Через месяц мурза уже был бодр, весел, жалоб не проявлял, запросился домой. Во всех прогулках его по двору сопровождал татарин, что сидел в углу палаты. Беспокойства мурза не доставлял, рана затянулась, швы давно сняли, пора прощаться. Когда сын его пришел ко мне, я сказал, что отца можно забирать, он выздоровел, но придется себя ограничивать – соблюдать диету: не есть жареного мяса, острых приправ. Через год показаться снова.

Татарин встал, низко мне поклонился, поблагодарил, очень витиевато выразился, что он теперь мне как брат, и если меня кто-нибудь обидит – он всегда придет на помощь. В конце зашел разговор об оплате. Я назвал сумму и еще попросил найти мне иконы.

– Это деревянные картинки с распятым Богом? – удивился татарин. – Наверное, вы человек набожный, хоп якши, я постараюсь.

Заплатив деньги, забрал отца, усадив его на лошадь, и отбыл. Не было его долго, уже и весна прошла. В первых числах июня в доме моем снова появился сын мурзы, за ним татарин с мешком за плечами. Сидор проводил их ко мне в кабинет. Зайдя, молодой татарин поклонился, пожелал мне и моей семье долгих лет и прочее. Когда запас красноречия иссяк, он обернулся, слуга скинул с плеч мешок, развязал… Я ахнул – весь мешок был набит старинными иконами – даже византийской работы. Правда, обращались татары с иконами довольно небрежно – свалили, как дрова, в кучу, даже не удосужились поберечь от царапин, хоть бы каждую тряпицей обернули. Наверное, грабили народ, церкви, а когда и монастыри – столь старые и ценные иконы явно оттуда. Среди татар все мусульмане, иконы им ни к чему, скорее всего на всякий случай собирали и с целью ободрать серебряный или золотой оклад. Я поблагодарил татарина, и мы расстались, слово он свое сдержал.

Я достал лупу и стал разглядывать иконы. Были они в довольно плачевном состоянии – поцарапаны, краска кое-где стертая, видно, татары их не берегли – валялись где-нибудь в сарае, зачем им картинки чуждого им бога. Было видно, что с некоторых икон сняты оклады – доски здесь были другого цвета. Две иконы вызвали у меня интерес: краски хоть и потрескались от времени, но были яркие, манера письма своеобразная. Надо бы съездить к иконописцам – может, скажут, чья это работа, по почерку письма часто можно узнать автора. В один из дней, когда не было особых дел, я на возке, вместе с Сидором поехал в иконописную мастерскую при монастыре в Сергиевом Посаде, захватив с собой несколько икон – реставрацию провести, узнать кто мастер.

В мастерской собралось несколько монахов в измазанных красками передниках, с интересом разглядывали иконы. Насчет нескольких – потертых и поцарапанных – я сразу договорился о реставрации и заплатил за работу. А вот две иконы, что вызвали у меня интерес, монахи долго крутили, переговаривались, затем старший сказал:

– Вот эта икона работы Дионисия.

Я мысленно ахнул.

– …а другая похожа на иконопись Андрея Рублева или его учеников.

Он начал перечислять признаки – краски, поворот головы и тому подобное. Состояние икон было хорошим и я их забрал, бережно закутав в тряпицы каждую. Монахи уважительно со мной попрощались, перекрестились, старший напоследок сказал:

– Мало кто понимает толк в хороших иконах. Наверное, вы набожный человек и Господь одарил вас такими сокровищами.

Я перекрестился, поблагодарил монаха, сунул ему в руку несколько серебряных рублей:

– На краски для иконописцев, святой труд, богоугодный.

Приехав домой, повесил иконы в углу. На видном месте, такими иконами только в музеях любоваться. Хороший подарок сделал мурза, значительно дороже, чем деньги.

В середине июня на возке приехал Абрам, сопровождаемый слугой. Как всегда, долго хлюпал отвислым носом, уселся в кресло, дал знак слуге. Тот вытащил из мешка и положил на стол несколько картин в рамках. Я подошел и стал разглядывать – да это же целое сокровище! Ян Ван Эйк, Рафаэль, Альбрехт Дюрер, Рубенс Питер Пауль, Диего Веласкес… Всего пять картин, но какие! Любой музей в мое время зубами бы ухватился.

Я с лупой стал осматривать подписи. Слава богу, подделывать здесь еще не научились, художники подписывали свои произведения. Несмотря на легкий шок, я старался казаться безучастным, не выражать бурной радости.

Абрам забеспокоился:

– Что-то не так?

– Нет, нет, все так. И сколько стоит?

– Дорого, барин. Вот эта картина – он указал на Дюрера – десять талеров. Рафаэль – двадцать талеров, Веласкес – пять, Эйк – пять, Рубенс – пять… разумеется, золотых талеров.

Я молча смотрел на картины – сорок пять талеров, пусть даже и золотых за бесценные сокровища?

Абрам воспринял мое молчание неправильно:

– Конечно, дороговато, но перевозка, и поиски картин тоже стоят денег.

– Хорошо, хорошо, я беру, только у меня нет золотых талеров, могу дать золотые дукаты, цехины или луидоры.

Абрам заулыбался:

– Это не проблема, пересчитаем.

Мы быстро договорились, я отсчитал луидоры, и довольный сделкой Абрам уехал. На прощание мы договорились, что в следующую поездку его приказчиков он снова привезет картины.

– Тяжело было искать в первый раз, теперь мой приказчик – это мой племянник Мойша, – уже знает, где и как найти, знает цены.

Для того чтобы простимулировать Мойшу, я дал серебришка. Вдоволь полюбовавшись картинами, повесил их на стене кабинета. То, что в мое время будет стоить десятки и сотни тысяч долларов, я купил за пригоршню золота. Я сидел и любовался картинами выдающихся мастеров. Правда у меня было преимущество перед аборигенами – я знал, чье имя пройдет через века, а они нет.

Для сбережения состояния, которое теперь было значительным, я заказал кузнецам металлический ящик с двойными стенами, пространство между которыми засыпал песком. В подвале вдвоем с Сидором выкопали яму, ящик снаружи облили кипящей смолой для защиты от сырости и с трудом поместили в яму. Еле отдышались, работу делали вдвоем. Сидор своей беспорочной службой в течение многих лет доказал свою преданность и умение хранить тайны. Вдвоем так же сносили в подвал мешочки с золотом, серебро осталось в кабинете для каждодневных расходов. Настеньке я показал место зарытого ящика с наказом – беречь, тратить только в лихую годину, объяснил, сколь велика ценность картин, что их нельзя протирать мокрой тряпкой.

Настя поглядела на картины:

– Красивые парсуны.

М-да, чувствуется отсутствие музеев и культурного воспитания. С большим интересом она смотрела на иконы – это было ей ближе и понятней.

В середине августа приехал за очередной партией водки приказчик от Алтуфия, передал просьбу Демидовскую – готовить корабль и людей – вывозить камни с изумрудного прииска. Долго готовить не пришлось – только прикупить запасы продовольствия: мешки с крупами, солью, приправами. Мясо местные охотники поставляли на прииск исправно. Отплытие я назначил на конец августа, как раз успеем обернуться до ледостава.

В хлопотах настал день вояжа. Как всегда попрощался с домашними, Сидор был готов к путешествию, он сопровождал меня. Погода способствовала, были теплые летние деньки. Кораблик, подгоняемый течением и ветром, быстро скользил по реке. Усевшись на палубе, я наблюдал за берегами. Крестьяне готовились к уборке урожая, кое-где поля уже были убраны. Быстро сплавились до Нижнего, Алтуфий встретил как родного, мы обнялись, уселись за стол. Разговорились про дела. Алтуфий слышал, что я ездил в Швецию, лечить короля, стал расспрашивать о местных порядках. К сожалению, ничем помочь я ему не мог – цен на местные товары не знал. Случайно он обмолвился – а куда я вложил деньги.

– Иконы старинные да картины иноземных художников покупаю, – сказал я.

– Парсуны? – изумился Алтуфий. – Зачем?

– Со временем ценность большую приобретут, хорошее вложение денег.

Демидов задумался:

– Пока картины вдвое в цене вырастут, я пять раз товар перепродам, деньги сам-десять верну.

В этот вечер к вопросу о картинах не возвращались, говорили о делах прииска – что еще сделать надо, да и медный прииск пора разворачивать. Купец готовил свой корабль, подыскивал людей, по весне всерьез собирался заняться промышленным производством. Предложил на паях вложить деньги, прибыль – пополам. Я обещал подумать. На следующий день, когда уже прощались, купец неожиданно спросил:

– А каких художников ты покупаешь?

Я назвал имена. Сложив губы трубочкой, Алтуфий старательно записал на бумаге. Видно, все-таки зацепилась у него где-то мысль о картинах. Отплыли часов в девять, дул хороший ветер и кораблик час за часом быстро спускался вниз по Волге. На ночевку остановились у пологого правого берега, развели костер, сварили ушицы, знатно поужинали и улеглись спать кто где. Часть на корабле, часть команды на берегу некоторое время травили байки, спели несколько песен и наконец угомонились. Я лег на палубе кораблика, долго слушал песни команды, смотрел в ночное, звездное небо. Вон Большая Медведица, Полярная звезда, еще угадал несколько известных созвездий. Потихоньку сморил сон. В середине ночи проснулся от шума драки, лязга железа. Пистолеты были за поясом, как всегда в походах, я вскочил. В свете догорающего костра увидел чужих людей, дерущихся с матросами команды. Я вскричал:

– Тревога, нападение! Сидор за мной!

И бросился по сходням на берег. Недалеко от берега наткнулся на чужого мужика, пытавшегося пырнуть ножом рулевого. С ходу всадил ему пулю в брюхо и рванул вперед. За мной уже бежал Сидор с саблей в руке. Вот двое чужаков с дубинами теснят одного из канониров, кажется Артемия. Я выстрелил в грудь разбойника, а Сидор ловко полоснул второго саблей поперек живота. В это время сзади раздалось какое-то кхеканье… и от сильного удара по голове я лишился чувств.

…Проснулся с сильной головной болью, чуть приоткрыл глаза и тут же зажмурил от рези. Солнце уже стояло высоко. В висках сильно стучало, тошнило. Все симптомы сотрясения мозга, правда, я хорошо помнил события текущей ночи. Интересно, чем окончилась схватка, где Сидор, что с кораблем? Я медленно разлепил веки. Надо мной был ровный, белый потолок.

Я скосил глаза: тумбочка, на ней телевизор, какой телевизор, на дворе семнадцатый век!? Сплю, что ли? Или от удара галлюцинации? Я медленно, борясь с тошнотой, сел. Окружающее было более чем реально – это моя квартира в будущем, нет, в настоящем. Тьфу, сейчас разберемся. На будильнике почти полдень, на улице слышны голоса людей, шум проезжающих машин. Та-а-а-к! Это что же, опять домой вернулся? Это же сколько лет меня не было? Я включил телевизор – шли новости. Диктор сказал:

– Завтра, семнадцатого марта две тысячи шестого года тысячи горожан пойдут на выборы мэра.

Дальше я слушать не стал. Это что же получается – там я пробыл почти пятнадцать лет, а здесь – третий день отпуска? Ничего себе, еперный театр! Я оглядел себя в зеркало – да нет, выгляжу хорошо, на свои тридцать с хвостиком, даже седых волос нет. А какие тридцать, мне сейчас должно быть изрядно больше сорока, и где моя борода? Крестик вот на цепочке висит, я оглядел себя: трусов не было, стоял в чем мать родила. Может, приснилось мне все это? Так уж больно все реально. Я потрогал голову – на затылке была изрядная шишка – кто-то же меня ударил на ночевке? Я быстро посмотрел на ногу: вот и шрам от татарской стрелы, когда летал при обороне Рязани. Голова просто раскалывалась, сердце резко бухало в груди. Не сошел ли я часом с ума? В мыслях еще там, на берегу у корабля, а сам здесь – в квартире. Я прошлепал на кухню, открыл холодильник, вытащил бутылку запотевшего пива, хорошо отхлебнул. Пиво настоящее, холодильник тоже. Да что же это делается? Кто мне все объяснит. Раздался звонок телефона. Я снял трубку – мой коллега и приятель, Женька Тинаев.

– Как дела?

– Нормально! – Не рассказывать же ему о татарах, корабле, лечении шведского короля.

– Как отпуск протекает? Или еще не успел в полной мере насладиться? Что делаешь?

– Пиво пью.

– Самое дело для отпуска. Не хочешь на природу выехать, на шашлычок, дамы будут.

– Нет, не сегодня, голова болит.

– Ха-ха-ха, вчера пить надо меньше было.

Мы попрощались, я положил трубку. Вот расскажи я ему, что меня разбойник по голове дубиной ударил. Что же делать-то? Это со мной на самом деле было или бред?

Я решил прогуляться, зайти в магазин – в холодильнике пусто. Пока спускался по лестнице, встретил соседей, они вежливо поздоровались и прошли мимо. Неужели я не изменился? Вышел на улицу и меня оглушил звук проезжающих машин, громкий смех проходящих мимо молоденьких девушек. Я стоял и таращился на улицу – узнавая и не узнавая. Я дотащился до магазина, купил колбасы, батон ржаного хлеба и пива, побрел домой. Да что же это со мной? Воспоминания были так реальны, а Настенька стояла перед глазами как живая. Дома я перекусил и стал думать. В конце концов отпуск только начался, поеду-ка я в Москву, найду Петроверигский переулок, конечно, многое там изменилось, но излучина реки, может быть какие-то каменные дома остались? Решено. Я полазил по карманам и заначкам, взял паспорт, бросил в небольшую сумку белье и бритву и помчался на вокзал.

Аэропорта в нашем городишке не было, пришлось ехать поездом. С трудом купил билет на проходящий поезд – лето, отпуска, сезон – и уже через час трясся на верхней полке.

Чем ближе поезд подъезжал к столице, тем больше меня охватывало нетерпение. Я пытался себя урезонить – что ты там хочешь увидеть – встретить Настеньку? Так уже три века прошло. А может меня гнало желание увидеть бывший дом? Убедиться, что все, что со мной произошло, было в реальности?

Не успел поезд остановиться, как я спрыгнул на перрон Курского вокзала, нанял такси и назвал цель:

– Петроверигский переулок.

Пока ехали, смотрел в окно и ничего не узнавал – новые и не очень дома, огни реклам, по тротуарам идут модно одетые люди, по дорогам – половина иномарок. Да полно, Юра, что ты хочешь найти. Таксист миновал поворот – и вот он, Петроверигский переулок. Я попросил остановить машину, расплатился, пошел пешком. Сердце сильно билось, сумка казалась тяжелой. Переулок изгибался, я зашел за поворот – вот он, мой старый дом. Я сразу его узнал – башенки снесли, заменили забор, но дом был тот. Подошел поближе – стекла выбиты, кое-где и рам нет, двери забиты крест-накрест досками. Наверное, дом на слом или капитальный ремонт, жильцов выселили – как же, центр Москвы, лакомый кусок земли. Я медленно подошел к зданию.

Здесь уже никто давно не жил, везде мусор, вокруг дома все заросло травой. Откуда-то издалека долетает шум большого города, а здесь тихо. Отодрал доски, вошел внутрь. Дом уже несколько раз внутри перестраивали, учинив коммунальную квартиру – длинный коридор, небольшие комнаты, в конце коридора – туалет и умывальник. Я бесцельно бродил по комнатам, вот здесь была наша спальня, там – мой кабинет. И ничего, ни одной даже самой маленькой вещи из того времени. А что ты ожидал? Музей имени Юрия Кожина? Значит, все-таки я здесь жил, я узнал дом, конечно, он обветшал, состарился, но это был мой дом, я его покупал, я узнавал даже трещины на некоторых камнях кладки. Было, было это со мной. Воспоминания нахлынули с новой силой, без чувств я опустился на пустой винный ящик и просидел долгое время в прострации. Наконец очнулся от воспоминаний и пошел к выходу. Меня остановила неожиданная мысль – я зарывал ящик с золотыми монетами. Воспользовалась ли им Настя? Или, может быть, нашли новые жильцы? Я спустился в подвал, было здесь темно и душно, пахло мышами и кошачьей мочой. Нашел в углу металлический прут и стал тыкать им в землю. Земля была слежавшейся, плотной, но я не оставлял попыток. Где-то здесь был этот чертов металлический ящик, мы Сидором не зарывали его глубоко – примерно с полметра. Вдруг железяка во что-то уперлась, я ткнул рядом – опять не идет, мне показалось, что металл звякнул о металл. Я вышел из подвала и отправился искать хозяйственный магазин, но вскоре наткнулся на охотничий. Тоже сойдет. Купил лопату типа саперной, мощный фонарь на светодиодах, раскладной нож и рюкзак. Уложил свои покупки в рюкзак и вернулся. Зажег фонарь и стал копать. Лопатка была маленькой и убогой – такой только окапывать палатку или костер, но вот она ударилась во что-то железное. Я расширил раскоп…

Да, это мой металлический ящик, изрядно подгнивший от сырости и времени, следов смолы уже видно не было, разложилась за три века. Трясущимися руками я откинул крышку. Все лежало, как я и укладывал – только кожаные мешочки заплесневели и расползались под руками. Но золото не изменилось – так же тускло светились в свете фонаря луидоры, цехины, квадрупли. Я сел на кучу земли и заплакал. Мне не осталось ничего – Насти, Миши, Сидора, только эта куча золота. Почему Настя его не забрала, как она жила без меня, что случилось? И как мой клад «на черный день» остался цел? Теперь я вряд ли узнаю ответ.

Посидел, успокоился. Руками я все не унесу. Я набил в карманы золото, закрыл ящик и засыпал землей. Чтобы свежий раскоп не выделялся, присыпал его мусором. Если нанять такси, будут вопросы, друзей в Москве у меня нет. А клад забрать надо, в конце концов это мои деньги, я их заработал, иногда рискуя жизнью. Надо обдумать в покое. Я пошел пешком, поглядывая на вывески – надо найти хотя бы постоялый двор – тьфу, гостиницу, уже вечереет. А зачем мне в гостиницу? Подошел к старушкам, мило поговорил и за триста рублей устроился на ночлег в отдельной комнате.

Есть не хотелось, я улегся на кровать, мне всегда нравилось размышлять в тишине и покое. После некоторых размышлений я нашел, как мне казалось, верное решение и уснул. С утра поехал в скупку драгоценных металлов при ювелирном магазине, оценщик покрутил головой, но принял несколько монет.

– Раритетные монеты, вам бы такие коллекционерам сдать, больше получите, мы ведь по весу золота берем.

Заговорщицки оглянувшись по сторонам, он назвал пятачок, где собираются любители старины, истории и коллекционеры. Идти было недалеко и я направился туда, потолкавшись среди мужиков, я предложил монету благообразному мужчине. Тот осмотрел ее через лупу:

– Надо же, как хорошо сохранилась!

Молча отсчитал деньги.

– Еще есть?

– Есть, сто шестьдесят семь штук.

От удивления у него чуть не отвалилась челюсть.

– Что, клад нашел?

Я ухмыльнулся в ответ.

– Хорошо, поехали ко мне, здесь у меня нет таких денег.

Мы проехали на метро к нему домой, он тщательно осмотрел каждую монету, боясь подделки. Я сидел спокойно, какие подделки были в мое время? Мужичок ушел в другую комнату, долго шелестел бумагами, вышел со здоровенной пачкой денег в руке – пересчитывайте. Я пересчитал и попросил пакет, не нести же деньги в руках.

– У меня еще есть, можно зайти через месяц-другой?

У коллекционера радостно заблестели глаза:

– Да, можно, только вы сами понимаете, надо нашу сделку сохранить в тайне, не дай бог узнает милиция или еще хуже – криминал, беды не оберешься.

– Да, конечно, я понимаю.

Я подхватил целлофановый пакет с деньгами и отправился на авторынок. Походил по рядам машин, подобрал неброскую «шестерку»-пятилетку. Кузов кое-где поцарапан, есть мелкие вмятинки, но двигатель хороший, не дымит, работает тихо и устойчиво. Съездили с продавцом к нотариусу, оформили доверенность, я отдал деньги и стал автовладельцем. Я специально оформлял по доверенности, чтобы на машине были московские номера – в глаза не бросается.

В туристическом магазине купил четыре хорошие дорожные сумки. Заехал в кафе, плотно позавтракал, заодно и пообедал, неизвестно – придется ли ужинать.

Немного отдохнул в машине, заехал в автосервис и поставил на педали и коробку передач хорошие механические блокираторы. На тольяттинской «классике» уехать можно было и без ключей, машина для честных людей. Пока занимался делами, настал вечер… то, что мне надо. Я подъехал в Петроверигский переулок, поставил машину чуть поодаль от моего бывшего дома, прихватил рюкзак с лопатой и фонарем, дорожные сумки уложил одну в одну и пошел в дом. Мусор раскидал быстро, рыхлая после вчерашних раскопок земля тоже поддавалась легко, добрался до ящика, пересыпая в дорожные сумки золото, нашел еще маленький сверток из холста, а в нем несколько обработанных изумрудов – еще Абрам делал. Что-то я про них и забыл. Поочередно перенес сумки в багажник, машина заметно просела: килограммов восемьдесят было точно, да не бумажек, а благородного металла. На сегодня все. Я устал от нервного напряжения, московской сумятицы, выехал за кольцевую автодорогу, загнал машину в кусты, откинул сиденье и улегся спать. Разбудило меня солнышко, что пробивалось через лобовое стекло и светило прямо в глаза.

Что ж, пора вставать. Я вылез из машины, умылся из бутылки с минеральной водой, причесался, как мог, разгладил руками помятую за ночь одежду. Поехал в город, нашел на окраине небольшое кафе, сытно поел и стал искать адресное бюро. Раньше на каждом углу стояли справочные киоски, но после перестройки почти все куда-то исчезли. С трудом нашел один киоск. Попросил дать адреса Кожиных, в первую очередь – тех, кто проживал в Петроверигском переулке. Киоскерша подозрительно уставилась на меня, и я протянул свой паспорт:

– Видите: я – Кожин, приехал к родне, они жили в Петроверигском переулке, а жильцов выселили – наверное, дом пошел под слом или капитальный ремонт.

Мое вранье ее успокоило, она стала звонить, высунулась в окошко:

– Гражданин, Кожиных в Москве семнадцать семей, вам что – все выбирать? Это дорого будет!

– Да, давайте все адреса, я заплачу.

Через несколько минут я стоял с листками бумаги, где были адреса. Я снова обратился к киоскерше:

– Как лучше проехать, чтобы мне по пути было?

Сунул в окошечко сто рублей, и мне подробно объяснили, в какой очередности, куда и как ехать. Да, учитывая, что москвичи ездят нагло, агрессивно и пробки не редкость, придется убить много времени. Один адрес оказался недалеко, я позвонил, с волнением ожидал, кто выйдет. Вышла бабуля лет семидесяти, объяснила, что никогда не жила в Петроверигском переулке, а вся ее родня живет в этом доме больше ста лет. Я вежливо откланялся. Во втором доме меня встретили не ласково – зачем, что, почему и в конце хамовато попросили убраться. Еще два адреса ничего не дали. Я стал сомневаться – а чего я ищу – ни Миши, ни Насти нет в живых – триста лет прошло, их потомков найти – непростая задача. Может быть, у Миши были дочки, вышли замуж, сменили фамилии… А с другой стороны – что я теряю? И я продолжал попытки. Но на пятом адресе – когда открылась дверь и вышедшая девочка-подросток спросила, что мне надо, – я увидел в лице что-то от Насти – похожий овал лица, такие же глаза, волосы. От волнения перехватило горло.

Девочка заметила, что мне нехорошо:

– Давайте я водички дам.

Я кивнул. В это время из комнаты женский голос спросил:

– Аленушка, кто пришел?

Дверь из комнаты открылась, вышла пожилая женщина, но в открытую дверь я увидел на стене картину Дюрера, ту, что я покупал у Абрама за десять талеров. По щекам моим потекли слезы, ноги ослабли, и я медленно сполз по стене на пол. Нашел, я нашел!

Глава 8

Обе женщины склонились надо мной.

– Вам плохо? Аленушка, давай проводим гостя в комнату.

Мне помогли подняться и завели в квартиру, в комнату, где на стене висела картина. Девочка-подросток принесла стакан воды, я выпил и слегка успокоился.

Анна Никитична, так звали пожилую женщину, спросила:

– Вы искали Кожиных? Мы Кожины, а вы к кому?

– Скажите, а вы жили в доме на Петроверигском?

– Да, там жил мой папа, но потом стали расселять коммуналки, и нам дали квартиру здесь, на Ленинском проспекте. А в чем, собственно, дело?

– Долго объяснять. Если коротко – я вам дальний родственник. Тот дом на Петроверигском весь, целиком, ваш! Неужели не сохранилось никаких документов?

Анна Никитична покачала головой.

– Нет. Мне мой папа никогда не говорил об этом, правда, в те годы и говорить-то об этом было опасно.

– А жив ли ваш батюшка?

Анна Никитична перекрестилась.

– Бог прибрал вот уж десять лет как. А что вас интересует? Да и откуда вы? Сколько живу, папа мне не говорил о родственниках.

Я представился:

– Кожин Юрий Григорьевич.

Достал из пиджака паспорт и отдал хозяйке. Обе женщины с любопытством просмотрели его, заглянули на страницу с пропиской.

– И что вы хотите от нас?

– Конечно, с вашей точки зрения это будет выглядеть нелепо и смешно. Но мне хотелось бы выяснить, насколько это возможно, судьбу ваших предков. – Помолчав, я добавил: – И моих родственников.

– Давайте попьем чаю, – предложила Анна Никитична.

Меня проводили на кухню, стали собирать на стол.

– К сожалению, я мало что знаю о дедушке и бабушке. От отца в детстве слышала, что они были из дворян. Во время революции большевики их расстреляли. Да и рассказывал он это не мне, а моей маме. Я случайно подслушала. Больше, пожалуй, я ничего вам сообщить не могу. А почему вы интересуетесь?

Я помялся.

– Видите ли, Анна Никитична, рассказ мой долгий, и поверить в него сложно. Попробую объяснить, но только прошу не принимать меня за сумасшедшего.

В сжатой форме я пересказал свои приключения. Но даже этот короткий рассказ занял около двух часов. Чайник опустел – за время рассказа я прихлебывал из чашки и доливал вновь. Женщины сидели ошарашенные, затем стали переглядываться. Похоже, они сейчас вызовут неотложку – психиатрическую бригаду или милицию, а то и тех и других сразу. Пора было убеждать фактами.

– У вас на стене висит картина Дюрера. Я ее покупал и знаю хорошо. На обратной стороне в верхнем левом углу должно быть пятно от краски белого цвета, по форме немного напоминающее овал.

Аленушка выпорхнула из комнаты, вернулась с картиной, ее перевернули, и точно – в указанном месте пятно было. Я вытащил из кармана несколько золотых монет – цехины, дублоны, реалы – и выложил их на стол.

– Посмотрите, это такие же деньги, на которые я покупал картину.

Женщины повертели деньги в руках. Про клад я пока благоразумно молчал.

– А не передавал ли вам, Анна Никитична, отец или дедушка кулон с изумрудом или серьги с изумрудами, они из одного комплекта.

Анна Никитична кивнула внучке, и та принесла из комнаты шкатулку. Дрожащими от волнения руками она открыла ее, и я увидел кулон с изумрудом, подаренный мной Настеньке. Защемило сердце, в памяти сразу всплыли наши счастливые дни.

– Вот только кулон остался, мама говорила, что были и серьги, но в войну, чтобы не умереть от голода, она их обменяла на рынке на мешок муки.

Спросив разрешения, я взял в руки кулон. Поглаживая изумруд, вспоминал, как по-детски радовалась Настя моему подарку.

– Это мой подарок любимой женщине, вероятно, вашей прапрапрабабушке.

Женщины с изумлением, страхом и недоверием смотрели на меня. Я вытащил из кармана маленький мешочек с изумрудами, развязал, и на руку мне легли такие же изумруды, как и в кулоне. Один в один совпадали цвет, огранка. Конечно, поверить в такое было вне человеческого разума.

За окнами стало совсем уже темно. Я извинился за продолжительный визит и попросил разрешения посетить их завтра. Когда я уже уходил, Анна Никитична попыталась вернуть мне те золотые монеты, которые лежали на столе. Я отказался:

– Пусть они будут вам моим подарком за возможность снова увидеть кулон и картину. Оставьте их себе на память.

Ночевал я снова в машине, бросать ее на всю ночь с полным багажником золота я не решился. Лежа на разложенном сиденье, я вспоминал кулон, Настеньку, картины, что висели у меня в доме на стене. Где теперь это все, что сталось с Настенькой и Мишей? Незаметно я уснул.

Утром все повторилось – умывание из бутылки, завтрак в кафе. Но теперь у меня был план. Заехав в магазин, купил большой шоколадный торт и коробку конфет, в магазине компьютерной техники шикарный ноутбук для Аленки и заявился в гости к своим новоприобретенным родственникам. Надо сказать, что меня так рано не ждали – москвичи вообще-то встают поздненько. Если у нас, на юге, в восемь утра уже вовсю кипит работа, то москвичи в это время только встают.

Анна Никитична хлопотала на кухне, а Аленка, по случаю каникул, еще спала. Моему приходу были рады, а когда разбуженная Аленка в пижаме вышла на кухню и увидела конфеты и торт, глаза ее радостно округлились. Решив удивить по полной программе, я подарил и ноутбук. Девочка от радости завизжала и бросилась с подарком в свою комнату. Когда первые проявления восторга улеглись, сели пить чай.

– А где же родители Алены?

Настроение у женщин сразу упало, я это почувствовал.

– Сирота она, родители погибли в автокатастрофе, со мной она живет.

Да, я еще вчера обратил внимание, что в квартире чистенько, везде порядок, но бедновато. В комнате старый, еще ламповый цветной «Рубин», мебель, видавшая лучшие годы. Оно и понятно – что можно купить на одну пенсию?

Допив чай, встал, кивнул Аленке:

– Собирайся, сейчас у нас будет деловая поездка.

Алена посмотрела на бабушку, та помялась, но кивнула, и Аленка убежала переодеваться. Через пять минут мы уже ехали в машине. Слава богу, далеко ехать не пришлось, на Ленинском проспекте были все необходимые нам магазины. Для начала мы зашли в магазин одежды, и я одел и обул Аленку во все новое, затем приоделся сам, поскольку в своей одежде, да еще после ночевок в машине и раскопок в подвале выглядел не многим лучше бомжа. Зайдя в соседний магазин мебели, выбрал отменный кожаный диван цвета какао, оплатил доставку. А напоследок в телемагазине я купил плазменную панель с тридцатисемидюймовым экраном. У Аленки глаза сделались квадратными.

– Это все нам?

– Нет, это я себе в машину поставлю!

Довольные мы вернулись домой. У подъезда уже стоял мебельный фургон, и грузчики выгружали диван. Когда его с матерком грузчики затащили в квартиру, Анна Никитична от удивления села на табурет на кухне и только хлопала глазами. Я приплатил грузчикам и они утащили старый диван и старый телевизор. Вдвоем с Аленкой мы достали из упаковки и водрузили на тумбочку новый «sharp». Аленка тут же уселась на новый диван и стала щелкать пультом:

– Бабушка, иди скорее, посмотри, как показывает!

Анна Никитична подошла, осторожно присела на диван, погладила его рукой, стала осматриваться. Диван и плазменный телевизор преобразили комнату. Диван пах хорошей, дорогой кожей. Панель телевизора переливалась сочными цветами радуги.

– Зачем вы это купили? Это же очень дорого, я не смогу отдать деньги.

– Это мой вам подарок. Пользуйтесь на здоровье!

Анна Никитична от избытка чувств всплакнула.

– Бабушка, а можно я Нинке позвоню, пусть на мой ноутбук полюбуется, в школе расскажет – все обзавидуются!

– Подожди, егоза. Время уже обеденное, гость у нас, покушать надо.

И верно, уже четыре часа дня. Обедать в самый раз. А, гулять так гулять!

– Аленка собирайся, снова сходим в магазин.

Мы поехали в ближайший супермаркет. Накупили всякой вкуснятины, вроде черной и красной икры, балыка из семги, трех сортов сыра, хорошей копченой колбасы, маслин, ну а мне – пива.

Когда мы, пыхтя, затащили два здоровенных пакета домой, Анна Никитична долго охала и обнюхивала продукты.

– Это же сколько деньжищ все стоит? Небось, не одну мою пенсию.

Я засмеялся:

– У вас теперь появился богатый дядюшка, не на одну пенсию жить будете.

Анна Никитична недоверчиво качала головой, а Аленка захлопала в ладоши и принялась скакать по дивану.

Наконец, уселись за стол. Не спеша отведали деликатесов и, пока ели, беседовали с Анной Никитичной. Аленка бегала в свою комнату и каждый раз появлялась в новой одежде.

– Слава богу, хоть душа болеть не будет, в чем дите в школу отправить. Спасибо, Юрий Григорьевич, даже не знаю, чем смогу вас отблагодарить.

Я спохватился – обувь мы забыли купить, да и Анне Никитичне ничего из одежды не приобрели. Вытащил из кармана увесистую пачку рублей и положил на стол.

– Купите, что вам надо.

Анна Никитична стала отталкивать деньги, но вмешалась Аленка:

– Бабушка, у нас теперь дядюшка появился, чем я хуже других, мне тоже в обновках походить хочется.

Похоже, этот аргумент доконал Анну Никитичну, внучку она любила.

Вечером я стал собираться, но на ночь меня не отпустили. Я перетаскал сумки с золотом из багажника в квартиру и с легким сердцем улегся спать. Уложили меня на новом диване.

Спал долго и безмятежно – все-таки это не сиденье в машине. Утром, после завтрака стал думать – куда деть золото, не ехать же мне с ним домой – точнее до первого поста ГАИ. После некоторых раздумий решил абонировать ячейки в хранилище банка. Интересно, сколько ячеек мне надо снять, чтобы поместить все золото? Вариант, правда, не очень надежный – сколько банков банкротится. Решил не класть все яйца в одну корзину, а раскидать по сумке с золотом в разные банки. Возня с золотом заняла два дня, все четыре сумки лежали в подвалах разных банков, а у меня в кармане четыре ключа от ячеек. Правда, я сыпанул пригоршню монет в свою легкую сумку, на расходы. Пока занимался золотом, возникла еще одна мысль.

– Анна Никитична, а как вы отнесетесь к тому, что я еще поживу у вас с недельку?

– Да живите сколько хотите.

С утра я направился в институт Склифосовского, договорился с коллегами поприсутствовать на операциях, посмотреть технику и ход операций – в основном в травматологическом и хирургическом отделениях. Я хорошо помнил свой вояж в Средневековье, как мне не хватало знаний по смежным специальностям. Чем был хорош Склиф, так это тем, что «скорые» возят пациентов со всей Москвы, и можно было увидеть сразу же разные патологии: ранения, травмы, острые заболевания живота. Пожалуй, единственное, чего здесь не было, так это пластической хирургии. Каждый день я ходил в Склиф как на работу. Не скажу, что меня встречали приветливо, но «зеленые» рубли открывали любые двери. Меня интересовала только работа в операционных. Одну неделю я уделил пластической хирургии в частной клинике, мне не нужны были тонкости, я не собирался делать красивые носы и подтягивать подбородки, а также роскошные бюсты. Мне просто надо было понять принцип этой работы, ведь ранее я не сталкивался с ней никогда.

В один из дней я задумался – а зачем мне это надо? Неужели в глубине души я не терял надежды возвратиться обратно в ставший для меня родным семнадцатый век, к Настеньке, Мише, Сидору? Я спрашивал себя и не находил ответа. Тогда к чему это рвение, хождение в операционные, долгие беседы с коллегами?

Незаметно, в хлопотах и учении прошел отпуск, осталось три дня. Пора и честь знать, загостился я в нынешней Москве – совсем чужой для меня теперь, а как она мне нравилась прежняя… да уж не вернуть. На прощание устроил своей вновь приобретенной родне праздничный ужин, оставил свой адрес и телефон и, клятвенно пообещав регулярно звонить, рано утром поехал домой. Только рассвело, воздух чист и свеж, машин на дороге мало и чем дальше от Москвы, тем еще меньше. Проскочил Домодедово, вот и Кашира позади. Потянулись унылые поля Тульской области; почти на каждом посту ГАИ машину останавливали, иногда заглядывали в багажник – ну не любят москвичей в провинции. Я мысленно себе поаплодировал за то, что положил золото в банковские ячейки, хорош бы я был сейчас на посту ГАИ с полными сумками золота, да и вряд ли бы его конфисковали официально – алчность гаишников перешла уже все границы, так же как и их продажность.

К концу дня, с небольшими остановками на заправку и еду в придорожных кафе, удалось добраться до Ростова-на-Дону. Пора было останавливаться на ночлег. Был у меня в Ростове давний знакомый – Жора Багдыков, тоже доктор, однако искать в потемках малознакомого города, и довольно немаленького к тому же, Двадцать третью линию в армянской слободе я не рискнул и заночевал в мотеле. Утром, после завтрака, бодро рванул по трассе, пока она была пустой. Часа через два ее заполнят дальнобойщики на чадящих «КамАЗах», скорость упадет. Километр за километром оставался позади и, наконец, я въехал в родной город. Оставил машину на платной стоянке, зашел в магазин и, набив сумку продуктами, пошел домой. Хотелось только одного – спать. Все-таки полторы тысячи километров за рулем за неполные два дня утомляют. Забросив продукты в холодильник, упал на диван и забылся глубоким сном. Проснулся часа через три, не спеша пожарил свиные отбивные с картошкой, обильно сдобрил пивом. Нет, разучились варить пиво большие компании. Рекламы много, а вкус не тот. То ли дело сваренный холопами в своем доме – плотный, слегка тягучий, пощипывающий язык прохладный напиток. К месту я вспомнил и о рыбке – и не о желтых сушеных полосатиках или анчоусах, а о расстегаях с рыбой или копченом угре. Дежурное блюдо почти на любом постоялом дворе. Ладно, что бередить душу воспоминаниями, надо заняться хозяйственными делами – поутюжить рубашки и брюки, просмотреть деловые бумаги, все-таки завтра с утра на работу. А может бросить к чертовой матери работу – нервотрепки больно много, а платят мало – а я ведь на сегодняшний день очень богат. Мысль, конечно, интересная. А главное – вовремя пришла.

Я уселся на диван и задумался. Если уволиться, чем тогда заниматься буду? Можно попутешествовать немного, но обычно туристам в Лондоне или Париже показывают старину – замки, старинное оружие, доспехи, немцы угощают пивом по старинным рецептам. Я же все это видел, пользовался этим. А в музеях строгие смотрительницы будут шептать с придыханием: «Руками не трогать, это же восемнадцатый век!» Хм, нет, мне этого не надо. Уж лучше работать, все-таки какой-то интерес в жизни, в медицину я пошел по призванию, нравилась мне профессия, да и получалось. А на подработки и совместительство можно было начхать. Решив так, я включил телевизор и открыл бутылку пива. С экрана мордатый депутат бодро вещал о своем неустанном радении о благе народа, правительство с фанфарами в голосе радовалось снижению инфляции и росту стабилизационного фонда. Тьфу, пустобрехи. Вас бы в Средневековье, где за каждое сказанное слово надо отвечать делом и честью. Наверное, так не рвались бы в слуги народа. Немного попереключав каналы, выключил эту тягомотину и лег спать.

Больница ничуть не изменилась за время моего отпуска – те же обшарпанные стены, так же сердито ворчали санитарки, ходячие больные кучковались на скамейках в парке – покурить, обсудить свои болезни и врачей. Мое родное урологическое отделение тоже ничуть не изменилось, да и что может измениться за месяц отпуска? В углу ординаторской, за письменным столом готовил истории болезни к утренней планерке мой коллега Владимир Матвеевич, он отдежурил ночь и мечтал поскорее сдать дежурство и смыться отсыпаться. Судя по стопке историй болезни и синим кругам под глазами, ночь выдалась не из легких. Как всегда только в восемь появился заведующий, в белом халате и высоченном колпаке. Поздоровавшись со всеми, кивнул отдельно мне.

– Вышел? Хорошо, а то я совсем зашился. Забирай истории пациентов из своих палат, пусть тебе их Владимир Матвеевич передаст.

Минут за двадцать мой коллега вкратце пересказал мне болезни уже моих пациентов, и мы попрощались. Я пошел на обход. Экстренного ничего не было, в плановом порядке надо было оперировать двоих. Я подошел к заведующему и мы согласовали время операций. Заведующий решил меня подстраховать, как-никак месяц не стоял за операционным столом – это как у летчиков вывозные полеты с инструктором. На следующий день я оперировал, заведующий стоял рядом, ассистировал, присматривал за ходом операции. После второй операции, снимая окровавленный халат, он бросил мне:

– Зайди ко мне в кабинет.

Переодевшись, зашел к начальству, тот милостиво разрешил закурить, что бывало с ним крайне редко. Обычно это свидетельствовало о предстоящей выволочке или о чем-то необычном. Я уселся в кресло, с удовольствием затянулся сигаретой. Никаких проколов я за собой не чувствовал и поэтому был спокоен.

Виктор Сергеевич побарабанил пальцами по столешнице, молчание затягивалось. Наконец, заведующий заговорил:

– Кожин, ты где отпуск провел?

– В Москве, у родственников.

– Да? Вроде ты раньше о родственниках в Москве не упоминал.

– Если и не упоминал, то это не значит, что их нет. А в чем дело?

– Юрий Григорьевич, тут какая-то закавыка. Обычно, после длительного перерыва навыки несколько теряются, а ты с таким мастерством и блеском провел обе операции, что я просто диву даюсь. Вот и подумал, может в отпуске ты где-то в хорошей клинике стажировался? Может‚ перебежать в другую больницу хочешь? Так, по-моему, тебе и у нас неплохо. Просто раньше ты никогда так не оперировал, техника стала другой, подход – тоже, и все это за месяц отпуска. Так могут оперировать хирурги с очень большим стажем и талантом.

Я скромно потупился – что есть, то есть. Не рассказывать же ему, что когда я был в отпуске, то полтора десятка лет набивал руку и набирался опыта, в том числе оперируя королей, а затем в отпуске еще и в институте Склифосовского. Не поймет, подумает, что под него копаю. А зачем мне начальственная должность? Умение и навык у меня уже есть, деньги теперь тоже, а отвечать за чьи-то грехи не хочется. В отделении ведь всякое бывает, то медсестра назначения не все выполнит, то у благополучного больного, которого собирался на днях выписывать домой, начинается серьезное осложнение, которого и быть не должно. Нет, не мое это, не лежит душа.

– Ладно, иди работай.

Однако после этого разговора я стал замечать, что наш зав ко мне присматривается: то зайдет в операционную, то, совсем случайно, в перевязочную, да и истории болезни моих пациентов стал проверять чаще, чем у других врачей.

Я же сделался большим любителем искусств и истории, стал посещать книжные магазины в поисках исторических книг, покупал диски с историческими фильмами, ходил на художественные выставки. Было интересно узнать что-то новое, одновременно сравнить со своим личным опытом и ощущениями. Кое в чем наши уважаемые историки заблуждались, основывая свои выводы на основании археологических раскопок. Иногда, когда я читал о Средневековье, мне остро хотелось вернуться туда. Там мужчины отвечали за свои слова, там защита Родины – честь, а не постылая обязанность. Конечно, судьба мне улыбнулась как никому другому, я увидел свою Родину, какой она была триста лет назад, и мог сравнить с современностью, и не во всем сравнения были в пользу современности. Наверное, единственное, чего мне там не хватало, это картошка, ну может еще сигареты. Если мозги и руки имелись, можно было жить и там.

День шел за днем, я много оперировал, результаты были достаточно хорошими, пациенты старались попасть в мои палаты. Но, как водится в интеллигентной среде, у заведующего проснулась ревность. Я без титанических усилий выполнял объемные и сложные операции, осложнений было мало. По возможности я старался не обращать на это внимания, но морально было неприятно.

В один из вечеров, поставив машину на стоянку, я не спеша направился домой. Смеркалось, кое-где на улицах зажглись фонари. Кусты на аллее желтели листьями – осень скоро. Воздух был бодрящим – еще не холодно, но чувствовалось приближение осени. Дышалось легко и потихоньку рабочее напряжение отпускало. Вдруг за кустами слева послышалась какая-то возня, сдавленный писк – не молодежь ли устроила любовные игрища? Я усмехнулся и продолжил путь, но раздался сдавленный женский писк: «Помогите!», сразу оборвавшийся. Похоже, это не любовные игрища. Я ломанулся сквозь кусты. На маленькой полянке небольшой мужичок неопределенного возраста копался в дамской сумочке. Часть предметов: косметичка, телефон, носовой платок – валялись на траве. Второй соучастник, молодой парень с красной рожей, удерживал молодую женщину. Одной рукой завернул ей руку за спину, а второй зажимал рот. Шансов вырваться у красотки не было. С ходу выяснив ситуацию, я не стал задавать пустых вопросов. Ситуация понятна и так, и сразу врезал ногой в лицо грабителю, что потрошил сумочку. Заверещав, он схватился за лицо. Второй детина бросил женщину и, вытащив нож, двинулся на меня.

– Что, козел вонючий, по рогам получить захотел? Сейчас я тебя попишу – мать родная не узнает.

Рожа при этом была у него довольно наглая. Кого другого бы испугал. Жаль, что даже ножа у меня не было. А сейчас бы и сабелька не помешала. Времени думать не было, сорвав с плеча сумку, я метнул ее в лицо бугаю, тот на секунду отвлекся, отмахиваясь от нее рукой. Этот шанс я не упустил и, ударив ногой под колено, тут же отскочил. Бугай не ожидал и упал, впрочем, из положения лежа, попытался достать меня ножом. Как же, буду я ждать! Пока он не успел встать, я от души врезал ему ногой по мошонке. Бугай взвыл и схватился за причинное место, бросив нож. Мне удалось схватить его. Женщина в оцепенении стояла и смотрела, нет, чтобы уносить ноги, да видно за сумочку переживала – может ключи или документы там нужны были.

Сзади раздался шорох. Второй! Я о нем на время забыл. Резко обернулся, но к голове уже летел увесистый сук. Бах! Из глаз посыпались искры, сознание померкло.

…Очнулся я, надо думать, не скоро. Рука под туловищем затекла и пальцы кололо как иголками. Перед лицом – вытоптанная трава. Тошнило. Черт! Опять по голове! Что за невезуха, это же мой рабочий инструмент. Медленно встал на четвереньки. Осмотрелся. Ни грабителей, ни женщины рядом не было. Сил встать не было тоже. Постояв так немного, собрался с силами и встал. Подташнивало, в глазах двоилось. Видно хорошо приложил, от души. Осмотрелся вокруг – где-то здесь должна быть моя сумка, черная такая, с плечевым ремнем. Побродив по полянке, пошарил по кустам. Сумки не было.

Наверное, женщина успела сбежать, а грабители прихватили мою сумку. Ладно, хоть не забили ногами или не зарезали. А может, женщина закричала, спугнула? Место хоть и не оживленное, но и не ночь еще, люди ходят. Надо двигать домой. Запасные ключи от моей квартиры есть у соседа Петровича. Жаль только, что в сумке и бумажник с правами был. Черт с ними, с деньгами, но восстанавливать водительское удостоверение такая морока!

Меня слегка покачивало, но соображал я уже четко. Продравшись сквозь кусты, направился по аллее к дому. Пройдя несколько минут, вдруг осознал – что-то не так. Не слышно шума проезжающих машин, а дорога-то рядом, не видно света фонарей, меж тем когда я шел по аллее, фонари уже горели. Нехорошо засосало под ложечкой. Ешкин кот! Неужели опять куда-то влип? И за что судьба так на меня ополчилась?

Я продрался сквозь кусты на другую сторону аллеи. Вот оно – домов не было, а вдалеке стояла небольшая деревенька – пять-шесть бревенчатых домов. Я засмеялся – снова угораздило. Интересно, какой нынче год и куда я попал, какая хоть область. Судя по домам – Россия.

Слабость и некоторая неуверенность походки остались, но я направился к домам. Есть дома – есть люди и дорога от деревни. У крайнего дома стоял мужичок в лаптях. Это меня уже не удивило.

– День добрый! – поздоровался я.

Мужичок опасливо на меня покосился, слегка поклонился.

– Здрав будь, барин.

– Как деревенька называется?

– Мышонково.

– А до города далече?

– По этой дороге верст пятнадцать.

– А как город называется?

Мужичок удивленно на меня вытаращился.

– Так Алексин.

Ага, уже что-то знакомое. Это в Тульской губернии. Не хотелось спрашивать, да надо – удивлю мужичка еще раз.

– А год какой?

– От Рождества Христова одна тысяча шестьсот девяносто третий!

Тут пришла пора удивляться мне.

Мама моя, нет, чтобы в знакомое место или хотя бы время, так нет, забросило на шестьдесят лет позднее. Какой уж тут Сидор, да и Настеньки в лучшем случае лет как тридцать нет. Одна надежда все-таки осталась – Миша уже вырос и если не сгинул где, то сейчас почти уже старик. Вот это завернуло!

Я направился по дороге, мужик вслед крикнул:

– Барин, лицо умой, лоб в крови!

Я машинально дотронулся до лба и тут же отдернул руку – больно. Свежей крови не было, а засохшая короста была, да и шишка хорошая. Сильно врезал мерзавец, чтоб ему пусто было.

Через пару километров наткнулся на небольшую речушку с деревянным хлипким мостом – телегу с лошадью должен выдержать. Но машина уже вряд ли бы проехала. Прямо с мостков, благо они были низко, зачерпнул воды, обмыл лицо, напился. Да и поесть бы неплохо, только нечего да и в карманах пусто. Ладно, у меня теперь была цель – добраться до Москвы, найти свой дом в Петроверигском переулке, встретиться с Мишей, если он жив и вспомнит меня – полдела сделано. Правда, сказать легко – добраться, а как добраться – денег нет, поезда не ходят, дилижансов, как во Франции, нет. Если пешком, то это полторы сотни верст или искать попутное судно, наниматься кем-нибудь за харчи и работу.

Решил идти по дороге, или на реку наткнусь, или в город приду. Часа через четыре хорошего хода, когда я уже слегка взмок, впереди заблестела речная гладь. Река, насколько я помнил – Ока. Вышел на берег, присел перевести дух. По реке проплывало суденышко, небольшое, с прямым парусом. В какую сторону Москва? Никаких ориентиров не было. Я постарался припомнить, встал спиной к солнцу – стало быть, Москва на север. Ну точно, мне надо ловить попутное судно с правого берега, по течению реки. Выше по течению показался кораблик, нам по пути. Я стал размахивать руками, кричать – без толку. Может быть, не слышали, а может, не захотели приставать к берегу. Одет-то я по здешним меркам незамысловато – богатого кафтана нет, на голове шапки или тафьи нет, лицо бритое, а без бороды, какой ты уважаемый человек, так, шпынь ненадобный. Борода-то хоть отрастет, а вот с одеждой пока проблема. Решено – потихоньку двинулся вниз по течению реки. Если повезет, наткнусь на стоянку какого-нибудь судна, должны же они останавливаться на ночевку. Правда, до вечера, похоже, еще часа два-три. Я посмотрел на часы – шесть вечера. Но еще не факт, что ход моих часов совпадает с местным временем. По тому, как солнце склонялось к горизонту, похоже, время совпадало. Вдоль берега, метрах в пятидесяти, тянулась тропинка, вот по ней я и шел, чего по траве идти. Когда солнце уже стало садиться, увидел небольшую гавань и следы костров на берегу. Точно – место стоянки судов, уходить отсюда не след, кто-нибудь пристанет.

Попив воды из реки и смыв с лица дорожную пыль, уселся на пенек, буду ждать. Время тянулось медленно, но часа через два из-за пологого поворота показалась купеческая шхуна – с пузатыми бортами, низкой осадкой. Шхуна явно приближалась к берегу, мягко ткнулась в него носом.

– Эй, на берегу, держи конец!

Стоявший на мосту матрос кинул мне причальный канат, который я споро намотал на пенек, на котором сидел раньше. Со шхуны сбросили трап, сбежало несколько человек, начали собирать дрова для костра. Быстро темнело. Когда костер уже весело трещал дровами, освещая поляну, по трапу важно сошел купец, дородный, толстый, с окладистой бородой, одетый в шелковую рубашку под распахнутым кафтаном – сразу видно хозяин, солидный человек. Купец подошел к костру, кто-то услужливо подстелил коврик. Купец, пыхтя, уселся. Я подошел к купцу, поздоровался, поинтересовался – не в Москву ли путь держит.

Купец окинул меня неприязненным взглядом:

– А ежели и в Москву, тебе-то что?

– Да, вот, хочу в попутчики напроситься.

– Сам-то кто будешь? Немец?

– Почему немец? – слегка обиделся я.

– Одежа у тебя не нашенская, европейского покроя, да лицо голое, кто же ты после этого есть?

– Лекарь я, а что до одежды, так и в самом деле пришлось в дальних странах пожить.

– Деньги-то за провоз найдутся?

– Извини, почтенный, денег нет. Могу матросом отработать или в охране помочь.

Купец захохотал.

– Да какой из тебя охранщик, у тебя и оружия-то никакого нет. Да и в руках саблю али лук держать умеешь ли?

Тут уж засмеялась команда.

– Хорошо, пусть кто-нибудь против меня на кулаках выйдет. Уложу его – берешь меня, не смогу одолеть – видно не судьба.

Купец немного подумал, кивнул.

– Федор, выйди супротив.

Со шхуны спустился здоровенный бугай. Под тонкой рубашкой переливались бугры мышц, на звероватом лице бродила ухмылка. Если не повезет и кулачищем угодит в лоб – о дальнейшей дороге можно не беспокоиться. Одна надежда – опыт в драках и навыки современного боя. Бугай подошел поближе, немного пригнулся и вдруг молнией метнулся ко мне, выкинув вперед здоровенный кулак. Мое счастье, успел уклониться и подставить ногу. Бугай растянулся на земле и, пока сконфуженно поднимался, вокруг нас собралась вся команда шхуны. Федор поднялся, отблески костра бросали красноватый отблеск на выпученные глаза. Мужик, видно, не привык обороняться, прицеливаться к противнику, просто дал в глаз или в лоб и вся драка. Прошедшее падение ничему его не научило, подумал – случайность. Матрос снова кинулся на меня, я уклонился от удара, хотя кулак слегка задел мое плечо, и с разворота врезал ребром ладони по шее.

Федор упал ничком. Бой закончился. Команда ждала развлечения на ночевке, а тут два удара и конец боя. Люди разочарованно расходились, лишь один сердобольный попытался помочь Федору встать.

– Ну что же, уговор дороже денег, садись к костру, уже и похлебка готова, повечеряем да спать. Работать будешь со всеми, спать на палубе. Будешь отлынивать, выкинем с борта. Понял?

Я кивнул. Это все же лучше, чем идти пешком. Один и без оружия я буду легкой добычей лихих людишек. Правда, взять у меня нечего, так ведь они не знают. Обшарят теплый труп – а карманы пусты. Нет уж, я лучше на кораблике. Похлебали каши с мясом из одного котла, запили сытом, улеглись спать. Купец поставил двух людей на охрану. Утром быстро поели почти всухомятку – вареные яйца, зачерствевшие пироги – и тронулись в путь. Бизнес задержки не любит.

С утра был небольшой ветерок, парус легко нес по течению наше суденышко. Я поглядывал на берега, иногда узнавая знакомые места: излучину, деревеньку на берегу. Работы пока не было, и я молил Бога, чтобы ветер не стих. Идти на веслах – нелегкая задача. Корабельные мужики к такой работе привычны, а иметь руки с кровавыми мозолями на ладонях мне не хотелось. Сзади тихо подошел купец.

– Откуда будешь, из каких краев?

– Из Рязани, да только давно перебрался с семейством в Москву.

– А здесь как оказался?

– Судьба занесла, из дальних стран возвращался, да корабль наш на днепровских порогах утюгом затонул, еле спастись удалось. Спасались, кто как может, потому ни денег, ни одежды справной на мне нет, – на голубом глазу врал я. Нехорошо, конечно, врать, но не могу же я рассказать правду.

– А в Москве-то чем занимаешься? – не отставал купец.

– Лекарь я. Людям в болезнях помогаю, да дело небольшое у меня было, не знаю – все ли в порядке сейчас – не один год дома меня не было.

– Да, – вздохнул купец, – вона оно как. А я поначалу тебя чуть за бродягу не принял, токмо одежда чистая да не драная.

– Так откуда одеже хорошей взяться? Так‚ знакомец один отдал.

Купец постоял рядом, порассказывал разные истории о кораблекрушениях, да и ушел к себе. Солнце стало высоко и уже пригревало, под форштевнем журчала вода. Хорошо! Вдали, по левому берегу, показался одинокий всадник, несколько минут скакал параллельно реке, однако к нам не приближался. Матросы на судне забегали, из каюты вышел купец.

– Опять казак, прости, Господи. Совсем Мазепа людишек своих распустил, хуже разбойников. Оружием владеют хорошо, да наглые все на конях, подчистую обирают. Никакой управы на них нет.

Матросы, пригнувшись, спрятались за левым бортом, лишь рулевой стоял на корме, правда, к нему подскочил один из матросов и прикрыл небольшим щитом.

– А что вы так всполошились? Всадник-то один.

– Да наверняка разведчик, ниже по течению жди засады. Есть там одно неудобное местечко, река сужается и делает правый поворот, нас течением немного сносит к левому берегу, наверное, там ждать будут.

– А ружья у вас есть?

– Так ты с фузеей обращаться умеешь?

– Приходилось.

– Вот и ладненько. Сейчас прикажу – принесут. Держу на всякий случай, да мыслю толку от нее не много, раз пальнет, а потом перезаряжать долго.

– Надо было купить несколько ружей, пока один стреляет, другой перезаряжает.

– Верно сказал, да только где я сейчас другие ружья возьму?

По распоряжению купца один матрос принес фузею. Состояние ее внушало опасение, на стволе мелкими точками ржавчина, кремень в замке болтается.

– Давно хоть из нее стреляли?

Купец почесал в затылке.

– Да не упомню что-то.

Матрос отдал мне мешочек с пулями и рожок с порохом.

– Коли умеешь, заряжай, вместе от ворога борониться будем.

Не тратя время даром, я прочистил ствол, подтянул кремень, высыпал порох, забил пыж, потом пулю и сверху снова пыж. На полку подсыпал порох. Купец внимательно смотрел.

– Да, ловко ты управляешься, опыт есть.

Приблизились к повороту. Шхуну течением стало прибивать к левому берегу. Казаков первым увидел я. В кустах они прятались, да пики их выдали, торчали из-за кустов ровными палками. Толкнув купца в бок, я показал на кусты – вон они!

– Почем знаешь?

– Смотри над кустами, где ты видел такие ровные ветки?

Купец крикнул команде:

– Берегись! Федор, Ануфрий, ну-ка по кустам из луков стрельните!

Тотчас раздались щелчки тетив‚ и две стрелы вонзились в кусты. Раздалось конское ржание и чей-то вскрик. Ага, зацепили кого-то. Поняв, что раскрыты, казаки на лошадях, ломая кусты, рванулись по плоской отмели к нам, стреляя на ходу из луков. Огнестрельного оружия видно не было, у всех луки, сабли, пики. Палуба шхуны и борта оказались густо утыканы стрелами. Один из наших, постанывая, пытался вытащить из руки стрелу. Нападавших было человек пятнадцать. Присев на колено, укрывшись бортом, я положил ствол тяжеленькой фузеи на борт, выцелил самого близкого и спустил курок. Грохнуло изрядно, борт заволокло дымом. Не мешкая, стал перезаряжать, все равно другого оружия у меня не было.

Крики приближались, лошади казаков уже чуть не по брюхо зашли в воду. Нападающие почти непрерывно осыпали нас стрелами. Хорошо, что рулевой был толковый, почти улегся на рулевое весло, пытаясь отвести шхуну от берега подальше. Лодки или чего-нибудь плавучего у казаков не было, а вплавь – поди, заберись на шхуну. Ружье к выстрелу было готово, я слегка высунул голову над бортом, выбрал еще одну цель – всадника в ярком кафтане – и спустил курок. На таком маленьком расстоянии – метров семьдесят – я даже услышал шлепок свинцовой пули о тело. На берегу уже валялись с пяток распростертых тел.

Шхуна медленно удалялась от места схватки. Казаки еще немного преследовали нас по берегу, осыпая со злости стрелами, но быстро отвернули в сторону, где через некоторое время появился дым. Не иначе как на деревеньку напали, жгут да грабят. Река впереди была пустынной, ни лодки, ни корабля. То ли успели попрятаться, то ли назад повернули. Летом по Оке движение было оживленным‚ зимой река замерзает, весной и осенью по дорогам не проехать – телеги в грязи вязнут. Летом только купцу и возить товар – хочешь по реке, хочешь по дорогам на повозках.

Навстречу из-за пологого поворота выплыл ушкуй. Паруса опущены, ветер встречный, идет под веслами, видны только голые спины гребцов.

– Эй, на ушкуе, слушай сюда!

Купец подошел к борту. На ушкуе бросили грести, нас течением поднесло к ним.

– Впереди, в верстах пяти казаки балуют, на нас напали, уходите к вашему левому берегу да оружие приготовьте.

– Спасибо! Бог вам в помощь!

Ушкуй резко ушел со стремнины к берегу, теперь, пожалуй, и из лука до них казакам не достать.

Я тем временем занялся ранеными – их оказалось двое – один в руку, другому стрелой разорвало кожу и мышцы на спине. Чистые тряпицы на судне были, специально берегли для подобных случаев. Перевязал, по-хорошему рану на спине шить надо, да только где взять иглы и шовный материал? Как в мое время – нигде не купишь, ни аптек, ни больниц.

Когда начало смеркаться, пристали к берегу. Пора было и костер развести, чтобы поесть горяченького. Хоть и на веслах сегодня не сидели, однако устали все. Пока мы наломали веток да развели костер, уже стемнело. В котелке булькало варево, распространяя вокруг аппетитный запах. Ко мне подошел купец.

– Неплохо стреляешь, сам видел, двоих ты с коней снял, да четверых мои холопы положили. Всегда бы так, глядишь – разбойничать перестали.

– А что же царь-то батюшка? Неуж не знает?

– Да знает, только силенок маловато, да и заправляет всеми делами не он, а Софья. Стрельцы в Москве сидят да по рубежам. А здесь гетман Мазепа козни строит, то купцов грабит, то с ляхами али со шведами за нашими спинами сговаривается. Совсем простому народу худо. В чужеземных странах как народ живет?

– Да всяко живет, а в основном не лучше нашего.

Котелок с варевом был готов. Все дружно и молча работали ложками, потом так же молча разошлись спать. Мне выпало дежурить в первую половину ночи. Я отошел немного в сторону и сел у кустов. Глаза привыкли к темноте‚ и при слабом свете луны я хорошо видел местность. Сидеть у костра опасно, подкрадись враг – и мы как на ладони. Но не будешь же поучать купца! Он мне чужой, да и слушать не станет, обидится вдруг, да и со шхуны ссадит. Но ночь прошла спокойно, меня сменили, я поднялся на шхуну и улегся на палубу. Веки сомкнулись мгновенно, и я провалился в сон.

К вечеру после скучного дня мы уже были в Коломне, по Москве-реке поднялись до Москвы. Остановились, правда, не дойдя до нее несколько верст, поскольку у купца в пригородах были склады. Ладно, и на том спасибо. Мы по-дружески расстались.

Я пошел пешком, путь предстоял долгий – насколько я помнил, до моего дома от места моей высадки идти надо было часов шесть.

Ничего, в пути хотя бы продумаю, как мне быть дальше. Смешно заявиться к человеку, который старше тебя на сорок лет‚ и сказать, что он мой сын. В лучшем случае высекут кнутом на конюшне.

Пока шел по кривым переулкам предместья, придумал некоторый план. По утрам кухарки ходят на торг для закупки провизии. Надо как-то познакомиться и вызнать – кто сейчас хозяин и вообще обстановку в доме. По-моему, план реальный. Только где переночевать? Денег на постоялый двор нет. Решение нашлось быстро – на берегу Москвы-реки сидели у костра рыбаки. Пока было светло – чинили сети, латали лодки. Подошел, поздоровался, разговорились. Когда подоспела уха, меня покормили. Спать рыбаки укладывались в небольшом дощатом сарайчике здесь же, на берегу. Мне тоже дали местечко. Рыбой в сарайчике пахло очень сильно, но это лучше, чем спать на голой земле. Поутру обмыл лицо речной водой и поспешил к своему старому дому – кухарки ведь рано идут за покупками. Успел еле-еле, не было даже времени рассмотреть свой бывший дом. Из задней калитки вышла женщина с корзиной и направилась в сторону торга. Я поспешил за ней.

По торгу я ходить не стал, зачем лишний раз на глаза попадаться, ждал на улице, все равно мимо не пройдет. Вот наконец кухарка вышла. Я пошел следом, стал догонять. Из корзины торчали пучки зелени, свешивал голову гусь. Нагнав кухарку быстрым шагом, я якобы поскользнулся, ударив сбоку корзину. Та покатилась по земле, посыпались покупки. «Ах, барин, ну какой же вы неуклюжий!» Кухарка бросилась поднимать рассыпанные покупки. Я несколько раз извинился, помог собрать пучок редиски и еще какую-то зелень. Наконец все было уложено в корзину‚ и кухарка пошла к дому. Мне удалось пристроиться рядом.

– А скажи, красавица, ты давно здесь живешь?

– Да с рождения.

– Не знаешь ли дом Кожина в Петроверигском переулке?

Кухарка от неожиданности остановилась, более внимательно меня оглядела. Да, конечно, вид непрезентабельный, одежда помята, запашок рыбный чувствуется, бороды нет, так, щетина трехдневная. Видно‚ я ей не глянулся.

– А какое у вас дело к барину?

– А вот дело я обскажу самому барину. Кто сейчас хозяин? Не Михаил ли?

Кухарка вздохнула.

– Стар уж Михаил, еле ноги таскает, сидит себе в кабинете, делами-то заведует его старшенький – Юрой зовут.

«Ба, да не в мою ли честь?»

– А с головой у старого-то барина хорошо? У меня ведь к нему дело.

– Хворает часто, да забывать кое-что стал, однако сыновья – их двое у него – слушают отца. Эвон наследство какое – заводы водочные, каменный завод, где камень белый для домов пилят, да много чего еще.

– А мать его где же, Анастасия?

– Барин, да умерла уже, почитай, годков как двадцать тому. Муж ее где-то в плавании сгинул. Говорят, разбойники на судно напали, он и погиб, да вот что еще странно, тела не нашли. Старый слуга, на что уж убивался, все тело искал, да так и не нашли. Хозяйка старая все ждала, замуж не выходила. Сама-то я не видела, да от матери знаю, мы в этом доме уже третьим поколением служим.

Она вдруг резко остановилась.

– А пошто расспрашиваешь меня? Не тать, поганое дело замышляешь?

– Что ты, спаси тебя Господь! – Я перекрестился. – Родственник я их дальний, из Рязани.

Кухарка успокоилась.

– Да, в Рязани у них и дом был, а остался ли кто из родных, не ведаю. Вот мы и пришли, мы с черного хода, холопы. Хочешь – доложу о вас, боярин, коли родня.

– Конечно, хочу, вот только помоги платье привести в порядок, попачкался я немного.

После того как совместными усилиями мы уже на заднем дворе слегка почистили брюки, рубашку и пиджак, кухарка ушла, бросив напоследок: «Стой здесь, сейчас доложу, а уж примет или нет – не мне решать».

Не было ее долго, с полчаса. Небось, сначала на кухню продукты занесла да подругам новость о родственнике пересказала. Наконец из-за угла дома показался молодой хозяин, я понял, что старший сын. Лицом похож на Михаила, а фигурой – не знаю, я ведь Мишу взрослым не видел.

– Кто меня спрашивает?

Я поклонился слегка, чай‚ не старик буду, да и посмотреть – все вокруг мое, только доказать нельзя будет. Есть в доме купчая на дом на мое имя, только, сколько уж лет прошло, меня уже и быть не должно – а вот есть я, стою на земле.

– Родственник я ваш, Кожин Юрий, из Рязани, с барином Михаилом потолковать хочу.

Молодой хозяин скептически меня осмотрел, хмыкнул, но ничего не сказал, махнул рукой и пошел к парадному входу. Зайдя в дом, показал на людскую.

– Подожди здесь. – И пошел наверх.

Я знал расположение дома, знал, где был мой кабинет. Воспоминания нахлынули с новой силой. В этом доме я отбивал нападение поляков, здесь я провел счастливые годы с Настенькой и Мишей. А теперь и Насти нет, да и Михаил старик. Узнает ли? Сердце в груди глухо бухало, во рту пересохло. На лестнице раздались шаги, сверху спустился сын Михаила.

– Пойдемте, барин ждет.

Иду по знакомой лестнице, поворот, коридор, знакомая дверь в коридор. Все по-прежнему. Захожу в кабинет, в углу за столом сидит седой старик, лет семидесяти пяти, точнее сказать сложно.

Я громко поздоровался. Старик вздрогнул.

– Подойди поближе, человек! Голос знакомый, да признать не могу.

Я подошел, старик долго вглядывался, затем откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. К нему подскочил сын:

– Что, плохо?

– Нет, сын. Усади гостя, дай с дороги сбитня. Угостил ли ты его?

– Нет, – растерялся сын.

– Распорядись, пока мы поговорим.

Я пока оглядел комнату – почти все осталось неизменным – те же картины на стенах, стол, шкаф с книгами. Михаил открыл глаза, требовательно сказал:

– Рассказывай. Ты мне очень напоминаешь одного человека. Но этого быть не может, потому как минуло уже много лет.

Я вздохнул, придется правдоподобно врать. В случившееся со мной на самом деле никто не поверит. Сожгут на костре как оборотня… и дело с концом. Можно иначе – на дыбу и кнутом, кнутом, пока правду не скажет. Оба варианта меня не прельщали.

– Долгий разговор будет, брат Михаил!

– Ничего, у меня время есть, если расскажешь что интересного – награжу, а ежели попусту время отнимать будешь – сразу уйди, стар я стал, устаю быстро.

– Хорошо, – решил я рассказать придуманную версию. – Мы с тобой, Михаил, братья. Когда отец с Сидором на судне поплыли, на них разбойники напали, сеча изрядная вышла.

Михаил кивнул:

– Про то ведаю. Сидор после того случая в Москву вернулся, все рассказал. Троих убитых привез, вот только одного тела среди них не было.

– Да, – кивнул я. – Отца по голове сильно ударили, упал он в воду и течением его вниз снесло, выгреб кое-как да и к берегу. Полежал маленько, вниз по течению шла купеческая шхуна, его и подобрали.

Старик мелко-мелко затряс головой.

– Так вот почему Сидор тело найти не мог. Говори же, говори дальше, я весь в нетерпении.

– Плохо то, что отец потерял память – не помнил как его звать, чем занимается, какого рода-племени, даже где живет, и то забыл.

– Да-да, я слышал, бывает такое.

– До осени простым матросом ходил отец на шхуне. Как лед на реке встал, прибился к женщине одной, сестре матроса со шхуны, стали жить, потом я появился. Так и плавал, купцу на судне помогал, да случай занес его через много лет в Рязань. Увидел он дом свой старый в Рязани и вспомнил, как звать его, что лекарь он по занятию, да фамилией Кожин. Да случилась на зиму лихоманка, заболел отец тяжело, перед смертью меня позвал, рассказал как есть все, что была у него любимая жена и сын Михаил, правда приемный. Сильно горевал, что к жене не вернулся, да вишь – память отшибло. Просил волю его исполнить – найти вас в Москве, обсказать все, да прощенья попросить.

По щекам старика текли слезы, он сидел с закрытыми глазами. Потом рукою вытер слезы:

– А мы его здесь искали, мама перед смертью просила – если узнаешь, где похоронен, на могилку съезди, поклонись от меня. Да только стар я уже, не доехать. Что еще передавал ли?

Я решил – если врать, то уже до конца.

– Отец завещал мне деньги, что были в управление банком в Рязани отданы. Бумаги на то – в подвале его дома в Москве, в Петроверигском переулке. Где в подвале – он мне про то подробно обсказал.

Михаил покивал головой.

– Сейчас покушаем, долго мучались мы, мама и я, о судьбе отца, а тут Господь сподобил, на своих последних днях все узнал. Дай обниму тебя, брат!

Мы обнялись. Мне давно хотелось его обнять и утешить, но я не знал, как он к этому отнесется, примет ли он меня, поверит ли в мой рассказ.

Я поглядел на картины.

– Отец мне про них рассказывал, да просил поинтересоваться – целы ли серьги и кулон с изумрудами.

– Целы, целы, память ведь это, мать их берегла, просила моей дочери подарить, а если сыновья – то старшей невестке. Не говорил ли еще чего?

– Да сразу я и не упомню, не один год минул.

– Чем кормишься?

– Лекарь я, как и отец. Как память вернулась, он меня многому научить сумел, все кусок хлеба в руках.

– Что-то ты одет тогда непотребно, непохож на удачливого и богатого.

– Разбойники обчистили до нитки, спасибо Господу, в живых остался.

– Ладно, стол накрыт, небось, давно. Не след дорогого гостя и брата с пустым животом держать, пойдем, отведаем, что холопы приготовили.

Мы спустились в трапезную на первом этаже. Кое-что здесь изменилось, но было узнаваемо. Из других комнат вышли молодой хозяин с женой, чинно уселись.

– Великий день сегодня у нас. Знакомьтесь – твой дядя Кожин Юрий, – старик повернулся к сыну, – и он тоже Юрий, тезка твой, жена его Анфиса, тяжела нынче, наследника ждем. Поднимем бокалы за встречу, сподобил Господь!

После обеда и долгих разговоров молодой хозяин и я спустились в подвал. По старой памяти я сразу сунул руку за балку в левом дальнем углу и вытащил запыленную бутылку. Мы поднялись наверх, в трапезную. Осторожно вытащили пробку и вытряхнули из бутылки пергамент. Я мысленно себя похвалил, что не завернул документ в кожу или холстину, за семьдесят лет уже сгнил бы давно. А так – пожелтел только. Я осторожно развернул документ – текст четко сохранился, да и сургучная печать на месте. Из-за правого плеча заглядывал в пергамент Юра.

– Вопрос только в том, сохранился ли этот банк.

– Кто знает, ехать надо.

Поднявшись в кабинет Михаила, я попросил небольшой помощи – одежду местную, оружие, немного денег на дорогу.

– О чем говоришь, брат мой! Все дадим. Когда в путь собираешься?

– Думаю завтра с утра.

Михаил позвонил в колокольчик, прибежал холоп.

– Проводи барина, пусть оружие выберет, одежду подбери. Потом ко мне приведешь.

Холоп проводил в комнаты первого этажа. Сначала мы подобрали одежду – пару рубашек, синюю и красную, штаны, кафтан, сапоги, картуз, ремень широкий, потом зашли в оружейку. Ба, здесь изрядно прибавилось железа! Я долго выбирал себе подходящую сталь, выбрал удобный нож в простом чехле, саблю и конечно же нарезной пистолет, вернее сказать – пару. Пощелкал курками, замки работали исправно. Холоп молча протянул мешочек с пулями и рожок с порохом. Я с вожделением посмотрел на штуцера в пирамиде, но посчитал штуцер вещью обременительной – тяжел, да и не на войну собираюсь. Воткнул пистолеты за пояс и поднялся к Михаилу.

– Вылитый отец! Одевался так же, да и оружие такое же носил. Похож.

Он обошел вокруг меня, осмотрел, похоже, остался доволен. Открыл ящик стола, достал небольшой мешочек.

– Серебро на дорогу. Завтра с утра наше суденышко в Рязань бежит, на лесопилку. Холоп утром проводит на пристань, предупредит капитана. Сейчас отдыхай, брат.

Я поблагодарил и вышел. Пока есть возможность, надо отсыпаться и отъедаться.

Утром, еще не забрезжил рассвет, меня растолкал холоп:

– Пора, барин.

Быстренько умылся, перекусил молоком со вчерашними пирогами. Дом еще спал, было тихо. Ночными переулками мы прошли по Москве к пристани. Вся команда была уже на борту, лишь у сходней стоял капитан. Холоп подошел, поговорил с ним, капитан кивнул, махнул мне рукой. Ну что ж, пора отплывать.

Плавание прошло без приключений, через три дня я уже был в Рязани, ветер дул попутный, да еще и вниз по течению плыли. Город изменился, то ли пожар у них тут был, то ли просто времени много прошло. Поплутав по городу, нашел постоялый двор. Заказав обед в номер, перекусил, заодно узнал, где банк. Оказалось, почти на старом месте. Оставив небольшую котомку и саблю в номере, отправился в банк.

Глава 9

Поплутав по незнакомым уже улицам, добрался до здания банка. У входа стоял здоровенный бугай при сабле, вероятно охранник. На меня он не обратил никакого внимания, и я свободно прошел внутрь. С момента, когда я был здесь в последний раз, число служащих увеличилось – за столами сидели в основном зрелые мужи, сосредоточенно скрипевшие гусиными перьями по бумаге, еще был слышен шелест бумаг. Я спросил – где управляющий? Один из тружеников пера и бумаги показал на дверь в конце комнаты. Постучавшись, я вошел. За столом сидел толстый, очень толстый мужичок, про которого в народе говорят «себя шире», и сосредоточенно шевелил губами, закатив глаза. Считал, надо думать. Я громко поздоровался, мужичок вздрогнул.

– Вы кто такой?

– А здороваться с клиентами вас не учили?

– Здравствуйте, а вы разве наш клиент? Что-то я вас не помню.

– Еще мой дед (тут я слукавил) положил деньги и учредил этот банк.

Мужичок аж подскочил на стуле.

– А бумаги есть ли?

Я достал из кафтана пергамент, сунул его под нос управляющему. Прочитал он его быстро, надо отдать должное. На лице обозначилась слащавая улыбка.

– Садитесь, слушаю вас, какая необходимость привела вас к нам?

– Деньги хочу забрать. Все, с процентами.

Управляющий позвонил в колокольчик. На пороге возник труженик пера и бумаги.

– Посмотри по регистрам и записям долговой книги – Кожин Юрий – сколько числится и проценты.

Труженик исчез. Прошло полчаса, управляющий начал нервничать, снова позвонил в колокольчик. Труженик появился снова: «Считаем, господин». Прошло еще около часа, пока на стол управляющему положили бумагу. Тот прочитал и узенькие, заплывшие жиром глазки округлились. Он побарабанил пальцами по столу.

– С процентами много выходит. У нас сейчас столько и не будет.

– Хорошо, давайте, сколько есть, на остальное расписку пишите – позже заберу.

Я встал, подошел к столу и взял бумагу. Да сумма изрядная по нынешним временам – больше двадцати тысяч. Наскребли около семи. Я выходил из банка с небольшим мешком денег и распиской. Медяками я не брал, в основном серебро и немного золотых. Так, и куда мне теперь с таким грузом? Не кошелек, чай, весу поболее пуда будет.

– Эй, служивый, – обратился я к бугаю, – повозку или экипаж не сыщешь ли?

Я кинул ему серебряный рубль. Бугай схватил на лету, немного отошел от банка и свистнул. Из переулка выкатились дрожки. Сел, отъехали, кучер повернулся узнать – куда ехать?

– Кого-нибудь из ювелиров-златокузнецов знаешь?

– Как не знать, барин, вмиг доставлю.

Остановились у каменного дома, что уже говорило о статусе владельца. После знакомства с ювелиром я сразу взял быка за рога – хочу купить бриллианты и другие какие камни. Ювелир молча кивнул, вышел и вернулся с небольшой шкатулкой – на черном бархате сиротливо лежали три камешка. Я их внимательно осмотрел, да толку – понимал я в них не много. Сторговались, я отсчитал из мешка деньги, убыло немного.

– А еще есть ли?

– У меня нет, в городе еще у одного ювелира могут быть несколько камней. Я дам слугу, он покажет дорогу.

Второй ювелир смог продать десять бриллиантов, не очень крупных, но чистой воды. Расплачивался серебром, приберегая золото. Мешок изрядно уменьшился, но все же был тяжел.

– Давай на пристань, – распорядился я кучеру.

У причала стояли несколько ушкуев, одна шхуна и десяток парусных лодок. Я хотел арендовать одно из судов, чтобы быстрее добраться до Москвы. С такими деньгами рисковать не очень хотелось. Удалось с трудом договориться с владельцем одного из ушкуев, он заканчивал разгрузку. Договорились выйти утром, я оставил задаток и поехал на постоялый двор. После ужина я наказал хозяину разбудить с рассветом, приготовить в дорогу пирогов и вареную курицу, а также повозку.

Утром, только встало солнце, я уже был на причале. Хозяин судна ждал у сходней и, как только я взбежал на судно, мы отчалили. Во избежание сомнений я сразу отсчитал хозяину все деньги. Мне выделили крохотную каюту на корме, где была узенькая койка и больше поместиться просто ничего не могло. Слава богу, путешествие не должно быть продолжительным, перекантуюсь. Пустое судно резво бежало под парусами, я стоял у борта, разглядывая и кое-где узнавая знакомые мне места. В голове теснились мысли – а что теперь? Открывать ли в Москве лечебницу или удариться в бизнес. Вроде как и то и другое получалось у меня здесь неплохо. Судя по годам, скоро Петр I войдет во власть, выстроит город на Неве. Ему нужны будут грамотные люди. Только как приблизиться к нему? Ведь не карьеру хочу сделать, родине помочь, себя нужным ощутить. Так и не решив, пошел спать.

Спал до ужина, когда хозяин пригласил покушать. Ушкуй уже стоял у берега. На поляне горел костер, что-то булькало в котле. Поужинали, выпивать я не стал, а хозяин и не настаивал. Спать улегся в каюте, из-за духоты оставив дверь открытой. Долго ворочался и уже начел дремать, когда до меня донеслись тихие голоса. Разговаривали двое, где-то в районе мачты. В разговоре прозвучали несколько слов, которые меня насторожили: «всех… сразу хозяина… сказал – мешок может… соглашайся». Эге, затевается что-то недоброе. В темноте, на ощупь я проверил оба пистолета, положил на койку саблю, вытащив ее из ножен, проверил, как выходит из ножен нож. Один только неясный момент – капитан с ними или нет? Вся команда решила поразбойничать или наиболее отпетые решили устроить бунт? Потихоньку найти капитана и рассказать ему? А если он в сговоре? Хотя нет, непохоже. Если капитан в сговоре с командой, кто не давал им напасть на меня днем. И как сообщить хозяину судна, я даже не знаю на берегу он или на судне. Если ходить искать, неведомые мне противники насторожатся, наверняка кто-то из команды приглядывает. Будь что будет, решил ждать. Хорошо хоть выспался, сон сморить не должен.

Еле слышное шлепанье босых ног. Я встал за узкую дверь, в обеих руках по пистолету. Шаги замерли перед дверью, тихий шепот и в проеме двери возникли два силуэта. Один метнул длинный нож в койку, если бы я там лежал, мне бы не сдобровать. Я тут же выстрелил из обоих пистолетов по разбойникам. Оба свалились на палубу. Бросив пистолеты на койку, я схватил саблю и выскочил из каюты. На берегу слышалась возня, в свете догорающего костра мелькали тела и тени, слышались звуки ударов. На палубе корабля никого не было. Бросился по сходням на берег. Кто-то кого-то бил, мелькали ножи. Кого из них бить, кто разбойник, а кто остался верен хозяину? За день пути я даже всех лиц не разглядел. Ага, вон в стороне двое нападают на одного. У всех в руках ножи. По-моему, похож на хозяина. Надо выручать. Я подскочил сзади и рубанул саблей по руке, нож упал и, обливаясь кровью, матрос упал. Второй замешкался – и капитан ткнул его в живот ножом.

– Спасибо, вовремя подоспел. А кто стрелял на судне?

– Двое напали, – коротко пояснил я.

Капитан закричал:

– Федор, Лука, Никита, все сюда!

К нам пробивались двое. Три бездыханных тела лежали на поляне. Ну вот, вроде теперь понятно, кто за кого. Мы бросились на помощь команде, капитан бросился в самую гущу схватки, я прикрывал ему спину. Пару раз пришлось здорово помахать саблей, что против нее ножи, даже длинные. Дело было сделано. Капитан обошел оставшихся. В живых осталось трое человек команды, трое были убиты и двое раненых бунтарей сидели, зажимая раны руками.

– У, душегубцы, давно я к вам приглядывался, носом чуял – неладное что-то. Случай подвернулся – пассажир наш двух самых скверных застрелил. Не он, уже к Богу наши души отлетели бы. – Он повернулся ко мне: – С этими что делать будем?

– А посаднику в ближайшем городе сдай, коли рук марать не хочешь и грех на душу брать.

– Быть посему, связать татей!

Разбойников связали, бросили в трюм. Тела убитых завернули в парусину и привязав по камню, бросили в воду. Отдышались, выпили за упокой.

– Трудновато с судном управляться будет, людей мало, хорошо если ветер попутный будет, а то на весла сажать некого. Плохо, что кормчего убили, реку знал хорошо. Бог даст – дойдем.

До утра уже не спали, прибирали судно, окатили палубу водой от крови, приготовили немудреный завтрак. Как только первые лучи осветили воду, оттолкнулись от берега. За рулевое весло встал сам капитан. По мере своих знаний я помогал матросам – закрепить парус, перевязать шкоты. Когда выдалось свободное время, подошел на корму к капитану, встал рядом.

– Видно, Бог тебя послал, помог от душегубов уберечься, спасибо. Меня Тимофеем звать.

– Юрий Кожин, из Москвы.

– Да и мы недалече живем. Истринские мы.

– Что же у тебя, Тимофей, команда такая, без малого жизни не лишили, да корабль не отобрали.

– Шкипер набирал, убили его. Самому надо было, да на шкипера понадеялся. Дел-то на берегу много – груз найти, загрузиться, доставить вовремя на судно продукты, паруса, смолу, веревки, за всем не уследишь.

– А судно-то чье?

– Брата моего, от лихоманки позапрошлым годом умер. По наследству – женка его владелица, а управляюсь я, его семью кормлю и сам кормлюсь.

– Предложение у меня к тебе, Тимофей. Не хочешь ли ты мне служить вместе с судном и командой? Команду сам подберешь, пока в Москве стоять будем. Платить буду не меньше, чем до этого зарабатывал, а плавать будешь – куда я скажу. Тебе выгодно – груз самому искать не надо, зимой, когда лед на реках встанет – корабль чинить, к весне готовить будешь, а жалованье все равно идти будет. Подумай.

– А чего думать, согласен я, иногда бегаешь, бегаешь по купцам – ну нету грузов, хоть и сезон. А команде деньги вовремя дай, семьи две опять же кормить надо. Так что не сомневайся, служить на совесть буду, не подведу. Ты, я вижу, человек серьезный, вон как укорот разбойникам дал, да не только за себя постоял, мне и команде помог, хотя мог и на судне отсидеться.

Мы скрепили наш договор рукопожатием. Не сглазить бы. Деньги есть, судно есть, теперь бы и дело найти да своим жильем обзавестись. Хотя и мой дом в Петроверигском, да формально прав на него не имею. К вечеру дошли до Коломны. Мы с капитаном сошли на берег, пошли искать посадника, все же разбойников сдать надо, да про убитых рассказать. Посадник, хотя и дома был, а не на службе в городской управе, нас принял, выслушал, стражу позвал – разбойников в городскую тюрьму перевезти велел. Когда обоих вытащили из трюма – один уже еле дышал, наверное к утру отойдет, а второй хотя и бледен был, держался неплохо. Жить по чести не хотел, теперь в петле палача или на плахе жизнь закончит. Сам выбрал свой путь, никто не толкал.

С утра пошли на суд. На ушкуе для охраны остался только один вахтенный. Суд был при городской управе, судил посадник. Выслушал нас, заслушал разбойника, второй так и умер в тюрьме, не дождавшись суда. Может, оно для него и лучше. При стольких свидетелях отрицать свою вину было бесполезно. Приговорили к повешению, что и было немедля исполнено. Правильно, что за казенный счет ублюдка кормить. Мы поклонились посаднику за справедливый суд и стали спускаться по ступеням.

В это время прямо ко входу лихо подкатила четверка коней с экипажем. Сзади гарцевала охрана – четверо конных. Лакей соскочил с задка кареты, раскрыл дверцу, откинул подножку. Из кареты задом вперед вылез упитанный господин в добротном камзоле, в белых чулках, при шляпе, но без оружия. Ни шпаги, ни сабли я при нем не увидел. Господин медленно и важно стал подниматься по лестнице, а навстречу из дверей управы выскочил посадник, согнулся в поклоне. Видимо, отвлекся важный чин, не поберегся, соскочила нога со ступеньки, да и грохнулся. Посадник тут же подскочил, пытаясь помочь встать. Но господин лишь ругался, в основном по-немецки. Наконец, совместными усилиями ему удалось встать, однако идти, да что там идти, даже опереться на одну из ног он не смог.

«Вывих или перелом лодыжки».

Господина внесли в управу его дюжие охранники. Когда я попытался пройти следом, меня остановили.

– Я лекарь, хочу посмотреть, что с господином.

Старший охраны бросил:

– Стой здесь. Сейчас узнаю у господина Лефорта.

Меня как водой окатило. Не Франц ли Лефорт, швейцарец, будущий советчик Петра? У охранника я спросил:

– Не Франц ли господин?

Охранник кивнул. Старший вышел и позвал меня внутрь. Лефорт лежал на диване, обе ноги со снятыми туфлями покоились на подушке, на лице было страдальческое выражение.

Я поклонился.

– Юрий Кожин, лекарь. Не дозволите ли осмотреть вашу ногу, сударь?

– Та, та, нога болеть, надо лечить.

Я осторожно стащил с ноги чулок. Нога в голеностопе уже распухла, наливалась красно-синюшным. Осторожно прощупал – да, вывих. Попросил старшего из охраны придержать ногу, резко дернул и повернул стопу. Со щелчком стопа встала на место. Пациент заорал от боли. Старший сделал угрожающую рожу и двинулся ко мне.

– Быстро давай холстину, туго перетянуть ногу надо.

Старший в растерянности остановился. Франц перестал орать, боль уходила.

– Что стоишь, делай, как сказали.

Охранник крутил головой, да где в служебной комнате посадника найдешь холстину. Франц прошипел:

– Снимай рубаху, рви исподнее, режь!

Охранник мгновенно разделся, под верхней шелковой рубахой была нижняя, более плотная. Ее-то мы и порезали на длинные полосы. Я туго подбинтовал сустав. Франц уже лежал спокойно.

– Молодец, абге мохт, я уже здоров?

– Надо три-четыре дня не ходить, ногу поберечь, нужен покой, лежать в постели.

– Дел много, как же лежать?

Я решил пугнуть:

– А то можно остаться хромым.

– Ист гуд. Ладно, послушаем лекаря. Дай ему денег.

Охранник сунул мне серебром рубль.

– Откуда будешь?

– Московей я, здесь проездом, разбойники нас пытались ограбить, людишек побили.

– Да, да, да. Просто беда с разбойниками.

Надо не упускать случай.

– Дня через три-четыре надо снять повязку и осмотреть ногу.

– Подойдешь в Москве в Немецкую слободу, мой дом тебе всякий покажет.

– Хорошо, господин.

Я слегка, на европейский манер, поклонился. Чертовски плохо, не знаю немецкого языка. Татарскому в плену научился, в своем времени английский учил, а вот немецкий?! Во время Петра многие его сподвижники говорили на немецком или голландском.

Мы с Тимофеем вышли из управы, поднялись на судно – и так уже целый день потеряли, правда, с пользой для меня. Франц Лефорт – это не купец или ювелир, я знал, что очень скоро он наберет вес, после Петра будет вторым человеком в государстве, в большом уважении у Петра.

К вечеру следующего дня пристали уже в Москве, на моей, вернее уже Михаила, пристани.

– Здесь будет место твоего причала. Без моего разрешения не отплывать. Держи пока деньги – расплатись с командой, набери новых людей, только отбирай потщательнее. Продукты заготовь, оснастку, где веревки гнилые – поменяй. Несколько дней я тебя беспокоить не буду. Если нужда какая возникнет – я пока в доме Кожиных, в Петроверигском переулке жить буду, а там видно будет.

Мы по-дружески расстались. Идти было недалеко, да и повозок поблизости не было, пошел пешком. Ополовиненный мешок с деньгами не сильно обременял, дошел быстро, даже не запыхался. Прислуга узнала, впустила. Я сразу прошел на второй этаж, в кабинет Михаила. Поздоровавшись, уселся в кресло. Достал из мешка деньги, отсчитал и вернул Михаилу.

– Спасибо, брат, выручил, но долг платежом красен, возвращаю, а вот саблю и пистолеты пока оставлю, они мне жизнь спасли.

Я коротко пересказал матросский бунт, упомянул о знакомстве с Лефортом, о том, что арендовал судно с командой. Теперь я попросил Михаила подыскать мне жилье. Тот замахал руками.

– Что ты, что ты, совсем меня обидеть хочешь? Живи, сколько надо, ты меня нисколько не стесняешь, да и мне интереснее, поговорить можно с кем-то, не с холопами же.

– Все так, Михаил, да только не монах я, вдруг женщину захочется, да и своих слуг нанять хочу, им тоже где-то спать надо. По возможности, буду сам часто заходить, да вас в гости ждать буду, но все-таки свой дом хочу заиметь.

– Ну чего же, вольному воля. Я поговорю с сыном, он найдет чего-нибудь подходящее.

– Только не очень большой, денег у меня не так много, да и дела своего пока нет.

В заботах пролетели два дня, пора было наведаться к Лефорту. Я выпросил у Михаила пролетку и поехал в Немецкую слободу. На месте спросил дом Лефорта, мне его тут же указали. У дома стоял уже знакомый экипаж и та же охрана. Меня узнали, провели в дом. Войдя в комнату, поклонился Лефорту, тот меня узнал, улыбнулся скупо:

– Здравствуй, лекарь. Бог дал тебе хорошие руки, нога почти не болит, по дому хожу уже хорошо.

– Посмотреть ногу надо, повязку снять.

– Некогда мне сейчас, уезжаю. Вот что, поедем со мной, место в карете есть, на ходу и посмотрим. Обратно тебя отвезут.

Ну что же, так оно, может, и лучше. Два охранника, поддерживая, а по ступенькам и вообще на руках, вынесли своего господина, усадили в карету, следом на сиденье напротив уселся и я. Дверцу прикрыли и карета тронулась. Я стянул туфлю и чулок пациента, осмотрел ногу. Суставчик был иссиня-желтый, но отек ноги спал, так, легкая припухлость. Пропальпировал кости – переломов все-таки нет. Пожалеешь, что нет рентгена. Помог надеть чулок и туфлю.

– Надо поделать компрессы вот с этими травами неделю, затем попарить несколько дней ногу.

Франц слушал внимательно, а бумагу с названиями трав спрятал за обшлаг левого рукава. Еще по первому моему переносу сюда я усвоил, что чужестранцы более тщательно заботятся о своем здоровье, чего не скажешь о нашей нации – не болит и ладно, а если болит – выпей водки и пройдет. Нескоро, ох нескоро мы будем европейцами. За неспешным разговором выехали за город. У каких-то рвов бегали солдаты в одинаковых синих мундирах. Я попытался вспомнить: то ли преображенцы, то ли семеновцы. А может, их и вообще еще нет, просто потешные полки Петра.

Францу помогли выйти из кареты, к нему подбежал долговязый подросток, азартно обнял Франца. Тот поморщился.

– Фу, что у русских за манера сразу обниматься, Петр!

Я мысленно ахнул – так это Петр, будущий вершитель судеб России, реформатор и одновременно палач стрелецкий, просветитель и алкоголик! В нем было столько намешано, что сразу не определить, чего больше – плохого и хорошего. Но однозначно одно – сделать ему предстояло многое.

– А это кто с тобой, Лефорт? Почему не знаю?

– Лекарь это мой, друг Петенька.

Я скромно вышел из-за спины охранника. Петр окинул меня внимательным взглядом выпуклых, даже слегка каких-то выпученных глаз.

– Лекарь? Это хорошо, нам нужны будут лекари, воевать будем.

– Не только лекарь, Петр Алексеевич, пушкарь еще.

– Да? – заинтересовался Петр. – А морское дело ведаешь ли?

– Нет, Петр Алексеевич.

– Пойдем со мной, братец, – схватил меня за рукав Петр и потащил к солдатам.

Впереди в капонире стояло несколько пушек и мортира. Раздался глухой звук выстрела, мортира окуталась дымом. Все задрали головы, следя за полетом ядра. Оно упало не очень далеко, не долетев до цели – вкопанного столба – метров сто.

– Почему так стреляют? Знаешь?

– Мортира чугунная, заряд слабый.

– Откуда знаешь?

– У чугунной мортиры звук выстрела глухой, а у бронзовой – звонкий, после выстрела, как колокол звенит. В чугунную мортиру много пороха класть нельзя, разорвет, бронза более податлива, заряда больше сыпать можно, пожалуй, ядро и долетит.

Петр удивленно уставился на меня.

– А ведь и правда, ты даже к капониру не подходил, а расслышал, как есть. Где огненному бою учился?

– Приходилось, ваша светлость, и в плену побывать, у магометан посмотрел и на море канониром был, жизнь заставила.

– А можешь ли моих бомбардиров научить?

– Научить могу, ваша светлость, да только мортиры бы бронзовые, да порох хороший.

Петр от удовольствия хлопнул меня по плечу.

– Вот это по-нашенски! С завтрева зачисляю тебя бомбардиром к преображенцам. Вот их командир, знакомьтесь.

Ко мне подвели сухощавого офицера, к сожалению, в тех званиях и регалиях я разбирался слабо.

– Поставь мужа сего, фамилией Кожин, бомбардиром в первую роту со всеми причитающимися видами довольствия. Пусть канониров учит, как стрелять потребно.

М-да, такого исхода и такой службы я не ожидал. К Петру приблизился Лефорт, глядя на меня‚ что-то зашептал на ухо. Тот отмахнулся:

– Ладно, ладно, пусть пушкарей обучит, коли сам зело понимает, а потом посмотрим. – И мне: – Завтра с утра в полк, а сейчас свободен.

Ну и день, не успел в Москву вернуться, а заделался бомбардиром в Преображенский полк. Только тут начало доходить – а ведь при Петре служили двадцать пять лет. Или он такой указ позднее издал. Вляпался, как кур в ощип. Юра, ну тебе оно надо? Убежать из Москвы? Рано или поздно могут сыскать, уже не так много времени осталось до создания Петром Преображенского, читай Сыскного, приказа. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест. Попробуем, жизнь покажет.

Вернувшись в Москву, рассказал о службе Михаилу.

– Ну вот, не успели пообщаться – тебе на службу. Чего уж было так торопиться, за эти деньги, что Петр на жалованье отпускает, можно и лучше дело найти.

И в самом деле можно, я сам был слегка растерян, дернуло меня познания в пушкарском деле проявить. По лекарской части проявлять себя надо. Я заказал через Михаила кое-какие инструменты. Надо ведь обрастать инструментарием. Поинтересовался, ищут ли мне жилье.

– Ох, не скорое это дело. Не так много в первопрестольной каменных домов, да еще и на продажу, но сын будет искать.

С утра заявился в Кожухово, в полк. Предстал перед ясными очами командира. Меня записали в послужной лист, затем командир кликнул вестового и меня провели в цейхгауз – подбирать мундир. Повозился немного, но портной подогнал по размеру, а вот сапоги пришлись впору. Посмотрел на себя в мутноватое от времени зеркало – ха, прямо бравый вояка. Вот уж не мыслил себя на воинской службе. Вестовой отвел меня к моей бомбардирской роте, по-современному – к батарее. Личный состав выстроился – около сотни бородатых лиц, многие уже в возрасте, кое у кого мундиры уже пообстирались, руки заскорузли – с пушками работать тяжело, да и грязно.

«Пойди, отмой после стрельбы орудие и пороховой нагар с рук. Это ведь не современный бездымный порох».

– Я ваш командир, буду учить вас стрелять из пушки и мортиры. Сейчас всем разойтись к своим орудиям.

Солдаты разбежались по своим местам. Я подошел к первому орудию – это была чугунная пушка.

– Кто командир орудия?

Канониры начали растерянно переглядываться.

– Заряжай!

Солдаты начали бестолково суетиться. Так, ясно.

– Всем стоять!

Солдаты замерли. Я выбрал солдата со смышленым лицом.

– Ты будешь командиром орудия!

– Слушаюсь, ваше высокобродь!

– Ты будешь командовать расчетом орудия. Встаньте все в ряд.

Солдаты встали.

– Ты будешь наводчиком, наводить орудие на цель, понял?

– Понял, дело знакомое.

– Ты будешь банником чистить ствол после выстрела. Ты, – ткнул пальцем, – засыпать шуфлой порох в ствол, сколько скажет командир. Вы двое, подносить ядра к пушке и закатывать в ствол.

Короче, я определил все номера расчета. Каждому указал конкретную работу и так же обошел все орудия.

– Командиры орудий, ко мне!

Подбежали все четверо. Я объяснил, что выстрел надо производить по моей команде.

Целый день солдаты учились заряжать орудия, я пытался довести это непростое действие до автоматизма, проверяя по часам с секундной стрелкой. И затем еще три дня. Когда получаться стало неплохо, неожиданно поменял номера расчетов, тот, кто подносил ядра, стал орудовать банником, кто засыпал порох, стал таскать ядра. Скорость заряжания снова упала. В перерыве ко мне подошли командиры орудий. Помявшись, решились на вопрос.

– Ваше высокобродь, зачем номера расчетов менять? Только вроде приловчились и снова начинать?

– А сами не додумались? Представьте, идет бой. В капонир с пушкой угодило ядро, один номер погиб, другой ранен. Что же, пушка должна перестать стрелять? А кто пехоту поддерживать будет? Ваши товарищи в голом поле на неприятеля со штыком бегут, а тут и пушки замолчали. Нравится вам это?

– Поняли, господин офицер, премного извиняемся.

После перерыва дело пошло веселее, видно, командиры объяснили, зачем я сделал перестановку. К вечеру, полуголые, снявшие от гари и физической работы мундиры и рубашки солдаты еле переставляли ноги.

С утра начал объяснять командирам, как увеличивать или уменьшать дальность стрельбы. Если у мортир угол возвышения ствола всегда одинаков – сорок пять градусов и дальность можно менять только изменением количества пороха, то у пушки лафет другой – можно менять и угол возвышения ствола. Для наглядности зарядили пушку нормальным зарядом и выстрелили. Ядро, пролетев метров триста-триста пятьдесят, взрыло землю. Теперь заряд слегка увеличили, ядро улетело заметно дальше. Дело в том, что нельзя все время увеличивать вес пороха, ствол не выдержит, его разорвет, можно увеличить угол наклона ствола.

Поскольку на лафете никаких приспособлений не было, величину наклона меняли, подкладывая деревянные клинья под колеса или станину. Мы подложили клинья, пушка задрала ствол. Зарядили обычным зарядом и выстрелили, ядро пролетело столько же, сколько и при усиленном заряде.

– Все поняли?

Канониры закивали. Следующим делом изменяли сектор обстрела. Вот только как объяснить солдатам, на сколько градусов повернуть орудие влево или вправо, если никто из них писать не умеет. Наконец до меня дошло – на полпальца влево или на два пальца вправо – так по моей команде они поворачивали станину орудия. Дело стало получаться. Гонял я их до седьмого пота, памятуя поговорку Суворова – тяжело в учении, легко в бою. Может быть, мой труд сбережет эти солдатские жизни?

Вечером ко мне подошел командир полка.

– Как идут дела?

– Учимся пока, стараются ребята.

– Что-то уж больно мягко ты к ним относишься, не видел, чтобы ты их бил или через строй прогонял.

– Повода не было, коли солдат неправильно что-то делает, стало быть командир не научил.

Командир только покачал головой и собрался уйти.

– Подождите, Иван Савельевич! Просьба у меня к вам, нельзя ли шелка хорошего купить, аршин десять?

У командира от удивления челюсть отпала.

– Это зачем еще? Никак рубахи пошить решил?

– Нет, я в Париже видел, что порох не шуфлой в ствол пушечный кидают, а заранее в мешочки шелковые отмеряют – перезаряжать быстрее получается.

Командир сначала задумался, затем махнул рукой – а зачем нам быстро?

Я так растерялся, что не сразу нашелся с ответом. Ну и черт с ними, если сам командир полка не понимает? Вызвал фельдфебеля – нечто вроде старшины или прапорщика в современной армии, я дал денег, наказал с утра сходить в лавку негоцианта и купить самого тонкого шелка на все деньги. Немного оторопев, тот спросил:

– А цвет?

– Любой, лучше белый, – захохотал я.

На следующий день, как только фельдфебель привез шелк, все солдаты превратились в портных. Один резал шелк по размеру, другие иголками, вручную, сшивали мешочки. Потом все стали развешивать порох, ссыпая в мешочки. Когда все было готово, я спросил:

– Кто догадался, для чего мешочки с порохом?

Ответом было молчание.

– Хорошо, захватите пару мешочков и идите все к орудию.

Я приказал сделать два выстрела подряд старым способом, когда порох засыпали в ствол специальными совочками с длинной ручкой – шуфлой. Затем, еще два выстрела подряд, но уже с готовыми шелковыми мешочками. Результат последнего примера удивил всех.

– Занятно, вашбродь, – подошли ко мне командиры, – но зачем?

– Чем быстрее вы сможете стрелять, тем больше врагов будет убито, тем целее сами будете и пехотинцев сбережете.

Такие ежедневные занятия я продолжал полгода. За это время видел Петра только издали один раз. И стоило из-за этого идти в пушкари, так и медицину можно забыть. Я ждал подходящего случая, и он не замедлил появиться.

Одним ранним летним утром, командир полка собрал командиров.

– Государь Петр Алексеевич высочайше изволил здесь, в Кожухово, устроить учебную баталию, посмотреть хочет поелику солдаты его в ратном деле преуспели. Кроме нашего полка будут семеновцы. Надо не ударить в грязь лицом. Командовать учениями будет генерал Гордон. Мундиры почистить, пушки надраить, солдат по лицу не бить, дабы синяков видно не было. Выполнять!

У меня по батарее синяков и так не было, вот форму поизносившуюся починить да почистить не помешает.

Через три дня в полк прибыл большой обоз людей, пролеток, экипажей. Повылазили оттуда разнаряженные генералы и прочая придворная свита. Разукрашены орденами, мундиры шиты золотом, развеваются перья на шляпах. Ей-богу, куда им воевать, хорошего бы снайпера у противника, полчаса – и конец войне. Невольно я обратил внимание – Петр не любил ездить верхом – или в возке или пешком. Командовал Гордон. Петр забрался со свитой на холм, наблюдал оттуда. После постановки задачи Гордоном, командиры рот и батарей разбежались по своим местам. Пехотинцы выстроились в три шеренги и пошли на приступ неприятеля. Гордо развевалось полковое знамя, били барабаны. Со стороны – цирк да и только. Нам дали отмашку‚ и все три батареи начали стрельбу. Наша батарея показала, что полгода не зря хлеб жевала. Стреляли очень быстро, точно, чего нельзя сказать о других батареях. С холма, где был Петр, подскакал офицер.

– Кто командир роты?

Я ответил:

– Кожин.

– Сколько орудий на батарее?

– Две пушки, две мортиры.

Офицер ускакал, а мы продолжили стрельбу. Я смотрел на цели, командовал орудиями. Вдруг сзади рявкнул голос командира полка: «Смирно!».

Все застыли, я обернулся. В трех шагах от меня стоял Петр и с ним свита.

– Больно быстро и хорошо стреляешь! Кто таков?

– Кожин, государь. Если припомните, лекарь я, Лефорта лечил.

– Да, да, припоминаю. А правда ли, что на батарее четыре орудия, не верит никто, говорят – не меньше восьми должно быть, уж больно стрельба изрядная.

– Правда, государь.

Петр обошел позиции бомбардирской роты.

– И правда, четыре всего. Молодец!

Он порывисто меня обнял, стиснул в объятиях. Я чуть не задохнулся.

– Как удалось?

Я подошел к ближайшему орудию, показал шелковый мешочек для пороха. Объяснил для чего, коротко рассказал о тренировках.

– Молодец! Выпей со мной чарку вина.

Из-за спины вынырнул ординарец, налил из бутылки вино в два здоровенных кубка.

«Упаду», – мелькнуло в голове. Но выпить надо. Кубок из рук царя – что медаль. Петр первым осушил кубок и требовательно на меня глянул. Я последовал его примеру, выпил и перевернул кубок, показывая, что он пуст.

– Вот это по-нашему, – захохотал Петр, в свите захихикали.

– Где шелк взял?

– Купил.

– А деньги откуда?

– На свои.

Петр грозно посмотрел на командира полка.

– Почему мне не сказал, такими мешочками только турки пользуются, нам еще перенимать надо, а у тебя командир роты умней тебя оказался. – Повернулся ко мне: – Проси, что хочешь! Порадовал ты меня сегодня. Нам бы таких гренадеров и бомбардиров побольше‚ Турции башку быстро бы скрутили.

– Дозволь госпиталь открыть в Москве, дабы лечить раненых, больных и увечных. Здание мне надо да немного денег на инструменты.

Петр задумался.

– Не время пока сейчас, на Азов скоро походом пойдем. Назначаю тебя командиром всех пушкарей в полку, обучи все бомбардирские роты, как свою. Повоюем Азов, а там можно и вернуться к разговору о госпитале. У самого такие думки были. Деньги на картузы для пороха в полковой казне возьми, дозволяю. Ну а для себя что хочешь?

– Отпуск на три дня.

– Дозволяю! Ты сегодня меня порадовал, а Гордон – так в удивлении просто, нигде в Европе так не стреляют, может только османы.

С утра, после доклада командиру полка, я уехал в Москву, была настоятельная необходимость – Михаил с сыном подобрали каменный дом для меня. Надо было осмотреть и, если понравится, составить купчую. Дом был недалеко от моего старого жилья, небольшой участок земли, каменное строение в один этаж и шесть комнат – меня дом устроил, и мы со старым хозяином поехали составлять купчую. Теперь в управах появились для оформления таких сделок специальные люди-стряпчие. В заботах прошел день. Вечером, как водится на Руси, обмыли покупку. Я попросил Михаила еще об одной услуге – нанять мне прислугу – сторожа, кухарку, кучера. Сын его, Юрий, пообещал уже завтра решить вопрос.

На следующий день я направился в Немецкую слободу, поспрашивал на постоялых дворах, где лекари живут. Обойдя несколько человек, изрядно поторговавшись и облегчив кошелек, купил я кое-какие медицинские инструменты – скальпели, ножницы, зажимы. Были они, правда, странноваты – с вензелями и прочими украшениями, но работать ими было можно. На торге купил сундучок и выбеленный холст – для перевязок. Теперь у меня был хотя бы походный медицинский инструментарий. Попросил у Михаила небольшой бочонок спирта для стерилизации инструментов. С этим проблем не было. Навестил Тимофея – судно стояло у причала, матросы лениво валялись на палубе. Непорядок, получая зарплату, люди должны работать, лень развращает. Оплатил некоторые расходы по ремонту судна, выдал капитану жалованье для команды. Поскольку я вчера договорился с Михаилом, временно судно будет работать на него, зарабатывая деньги на свое и мое содержание.

Денег у Петра в армии платили немного – командир роты получал двадцать пять золотых рублей. Надо отдать должное – платили вовремя и только золотом или серебром. Медью в армии не платили. Медные монеты были в ходу только у гражданских. Решив накопившиеся дела, убыл в полк.

Пришлось заново начинать работать с новыми людьми и батареями. Своих командиров орудий по одному дал в другие батареи, для наглядного примера. По мере обучения и другие батареи подтягивались до уровня моей старой. Незаметно летело время, в полку стали часто появляться офицеры с донесениями, проверяющие. Чувствовалось приближение какого-то события. Однажды утром командиров рот собрал командир полка. Полковник был краток – выступаем на Азов. Завтра придут подводы, артиллеристам грузиться на подводы, все забирать с собой – порох, ядра, пушки, обмундирование. Пехотинцы идут пешком. Собираемся под Воронежем, идем тремя колоннами. Приказ ясен? Выполнять.

Как обычно, в лагере началась суета. Укладывались вещи. Разбирались пушки. Когда на следующий день пришел обоз, грузили оружие и припасы на телеги. Много ли погрузишь на подводу? На одной телеге ствол от пушки. На другой лафет. Только артиллерийский обоз растянулся на версту. Лишь к обеду смогли выйти из лагеря. Во главе колонны, верхом на лошади, трусил я, рядом фельдфебель – он хорошо знал дорогу на Воронеж. Замыкающим ехал командир второй батареи, дабы подгонять отставших, рядом с ним, для связи, также верхом – вестовой. Пыль от множества ног, копыт, колес стояла невообразимая. Вечером обоз въехал в небольшую деревушку.

– Привал! – обернувшись к колонне, крикнул я.

Солдаты брели к единственному колодцу: напиться, умыться.

Когда солдаты из головной части уже кашеварили, хвостовая часть въезжала в деревню. Офицера из замыкающих я еле узнал из-за пыли. Пыль лежала на лице, на мундире, на лошади. Спрыгнув с лошади, тот долго отряхивался.

– Эдак пока до Воронежа доедем, не отмоемся вовек.

– Что делать, служба!

Офицеры собрались у костра, кашу с салом уже сварил вестовой. Спали кто где смог найти место. Обочина вдоль дорог, все свободные места были заняты спящими людьми, лишь выставленное мной охранение маячило и переговаривалось поодаль.

До Воронежа двигались около двух недель. Когда засверкала речная гладь, навстречу нам примчался верхом вестовой.

– Преображенцы?

– Да.

– Бомбардиры?

– Да.

– Петр приказал еще две версты вперед и на берегу реки разбивать лагерь, ждать погрузки на суда.

Ну что же, судами передвигаться легче, и так у меня человек десять ехали на подводах с потертыми в кровь ногами. Я проскакал вперед, выбрал удобное место для лагеря с песчаным пологим спуском к реке, дабы грузиться было удобнее, чай, мы не пехота, тяжелые пушки, ядра затаскивать надо. Подождал, пока подтянется обоз, построил солдат. Измученные лица, пыльные мундиры.

– Гвардейцы! Сейчас здесь разобьем лагерь, будем ждать погрузки на корабли. Еще раз напоминаю – воду пить только кипяченую, руки перед едой мыть, не будете заботиться, забудете – сляжете с животами. Только обузой будете! Все поняли? Разойдись! Командиры – ко мне!

Я дал указания командирам, где ставить шатры, условился об охране лагеря. Хотя вокруг неприятеля нет, однако же воинская дисциплина обязывает. Сам успел умыться и поехал верхом искать штаб – Петра или Лефорта или кого-нибудь из генералов. Впереди показался воинский лагерь – я аж позавидовал – река, сосновый бор, воздух чистейший. На мое счастье, здесь был мой полковник. Он и рассказал, что уже готова флотилия судов, поджидают отставшие и припозднившиеся части. На днях будем грузиться и по реке спускаться в низовья Дона.

– Много ли больных и умерших в ротах?

– Да человек десять на подводах с потертыми ногами.

– Всего-то? В других ротах по десять-пятнадцать человек в деревнях пооставляли, у кого кровавый понос, у кого лихорадка. Повезло тебе. Ладно, отправляйся к себе, приводите себя в порядок, думаю, Петр может приехать проверить. Большие надежды у него на пушки.

Когда вернулся к себе в лагерь, увидел раскинутые шатры, поднимался дым от костров, кашевары помешивали варево в котлах, солдаты мылись в реке, стирали пыльное и потное обмундирование. Война, поход – это грязь, пот, труд, кровь. Мало в ней героического. Генералы гордятся славными викториями, но кто считал, сколько безымянных могил осталось на полях сражений?

За несколько дней солдаты отошли от перехода, расправились плечи от тяжелых ранцев и ружей, отдохнули натруженные ноги. Кое-где уже раздавались шутки и смех. По лагерю шастали вездесущие торговцы, продавали все что угодно, от иголок до водки. Я собрал командиров, предупредил – смотрите за торговцами, ежели водкой торговать будут. Отобрать и вылить на землю. Вино дозволял.

Через пару дней из бора показались всадники – передовое охранение, следом ехала открытая пролетка, в которой издалека была видна фигура Петра.

– Стройся!

Солдаты бросились одеваться, становиться в строй. Когда возок с Петром подъехал, все уже построились побатарейно.

Петр окинул войско радостным взглядом.

– Орлы! Молодцы, гвардейцы!

Грянуло дружное солдатское «Ура!».

Осмотром лагеря, а также моими потерями при переходе государь остался доволен.

– Подойдут суда, грузитесь. Дальше будет действовать капитан на каждом судне, перед Азовом выгрузитесь.

Когда подошли корабли и мы погрузились, суда опустились ниже, собрались в большую флотилию и двинулись вниз по реке. Сила шла большая, почти от берега до берега, на протяжении нескольких верст почти не было видно воды – шли шхуны, галеры, ушкуи и вообще все, что могло плавать. Солдаты наслаждались отдыхом, разбившись на кучки, играли в кости, травили веселые байки. Я тоже смотрел на берега – чем дальше от Воронежа, тем положе берега, глазу зацепиться не за что – степь. Несколько раз, довольно близко от низовий, к нам подскакивали разъезды на низких степных лошадях – то ли татары, то ли ногайцы – поди разбери. Стоя поодаль, рассматривали корабли, но не обстреливали, исчезали так же внезапно, как и появлялись. По-моему, турки уже были в курсе, что по реке сплавляется русское воинство и, наверное, приготовятся нас встретить – разумеется, не хлебом-солью.

Доплыли до Азова, остановились, не доходя верст пять, выгрузились, на удивление, спокойно, турки не тревожили набегами, видно, уверовали в толщину своих крепостных стен. А стены были в самом деле внушительные – высокие, мрачно-серые, в сторону степи выходили двое ворот, крепость окружал глубокий ров. С другой стороны крепость выходила к морю. Там маячили турецкие суда с зелеными вымпелами на флагштоках. Нам туда соваться не стоило – у Петра речная флотилия, на море такие суда неустойчивы на волне, да и вооружение на суденышках не серьезное. Нам же они крови могут попортить много – в низовьях Дон довольно глубок, позволяет заходить морским судам на несколько миль, а то и десятков миль вверх. Такого маневра турок я и опасался, но все обошлось. Войска встали лагерем на виду у неприятеля, каждая часть отдельно – были здесь казаки, стрельцы, ополчение, из регулярных войск – оба-два Петровских полка – Семеновский и Преображенский. Несколько дней ничего не происходило – наши лазутчики подбирались к крепости, турки лениво постреливали, крича со стен что-то обидное. Наконец, Петр решился на штурм. Из истории я знал, что первый поход Петра на Азов был неудачным, крепость взять не удалось, понеся тяжелые потери, поэтому особо не надрывался, не лез вперед, не подставлял попусту своих солдат. Начали атаку стрельцы, волнами накатывались они на крепость, после ожесточенного пушечного огня турок откатывались назад, бросая на поле боя раненых и убитых. Помощи раненым почти никто, кроме своих товарищей, не оказывал. Зря Петр пренебрегал медициной – многих раненых можно было спасти, многократно сократив потери. Да разве государи считают солдатские души?

Кое-как, под покровом ночи, удалось завалить хворостом и прочим хламом крепостной ров. Турки регулярно пытались поджечь хворост, поливая его сверху горящей смолой, а иногда делая вылазки. Однажды казаки чуть не ворвались в крепость, но турки успели закрыть ворота, бросив своих солдат на истребление. Но и это было случайной удачей. Сделать что-либо со стенами не представлялось возможным. Орудия наши были слишком маломощны, дальность невелика, стены разрушить они не могли. У пехоты не было никаких средств, чтобы взобраться на высокую стену. Грамотных инженеров-саперов, чтобы сделать подкоп и взорвать стену – не было тоже. С каждой неделей солдат от болезней умирало больше, чем от ранений. Армия топталась на месте. Петр приходил в бешенство, сменял командиров, но толку не было.

Чтобы взять крепость, нужна была обученная армия, а не стрельцы, что привыкли жить в Москве на всем готовом и ничего не делать, и мощная артиллерия. Хорошей саперной поддержки тоже не было – нельзя было ни таран хороший соорудить, ни осадные башни построить. К тому же турки, осмелев от долгого и бестолкового топтания русских у крепости, стали делать по ночам набеги. Из ворот вырвалась толпа всадников, рубила все и вся и так же стремглав уносилась обратно. Стрелять в темноте из пушек невозможно – не знали, куда целиться. Пешему солдату противостоять конному можно только в строю, а какой строй и организованный отпор ночью. Стрельцы разбегались, кто куда, слыша топот копыт и крики «Алла!»

Каждый день поутру считали убитых и раненых, несколько человек попали в плен. Вокруг лагеря армии кружились конные крымские татары, ногайцы – постреливали из луков, периодически вырезали дозоры. Петр уже и сам начинал понимать всю безысходность и беспомощность осады. Война – дело серьезное, готовиться к ней надо основательно – учить и вооружать армию, готовить запасы пороха, ядер, продуктов. Петр по молодости решил взять крепость нахрапом. Через несколько месяцев бестолковой осады Петр собрал генералов, долго заседал, наконец, решили осаду снимать и уходить. Путь-дорога не близкая, наступит осень со своими дождями, тяжко вернуться будет. Многие из свежепостроенных Петром в Воронеже судов затонули – строили наспех, из сырого дерева, опыта постройки было мало. Да и нельзя было построить качественно столько кораблей. Ведь было построено около восьмидесяти разных судов, а бригада корабелов в лучшем случае два корабля за год строила. Вот и получилось что получилось. Хотя часть армии погибла в сражениях, часть умерла от болезней, мест все равно не хватало. Генералы решили часть войск, в первую очередь больных, раненых отправить судами по реке – задействовали все, что могло плавать – галеры, струги, лодки, шхуны. Люди сидели в душных трюмах, лежали на палубах, но все понимали, что идти пешком еще тяжелее.

Я со своими артиллеристами отступал к Коломне, пушки были снова погружены на подводы, канониры шли за ними. Почти все были целы, за исключением десятка больных. Уныло обоз двигался на север, под стать было и настроение – три месяца осады кроме потерь ни к чему не привели. Да еще я опасался нападения турок или их сподручных – татар. Это на позициях артиллеристы сильны: пушки защитят. А в походе – пушки разобраны, лежат на подводах. У солдат из оружия – артиллерийские тесаки – что-то вроде коротких мечей. Сабли только у офицеров. Случись напасть конным татарам – защищаться нечем будет. От моих опасений командиры отмахивались. Но именно так все и произошло.

Глава 10

Мы уже отошли верст на сто, подойдя к слиянию Дона и Северного Донца, когда из прибрежной рощицы вымахало сотни две конных татар.

– Подводы в круг! – скомандовал я.

Но пока крестьяне в телегах начали разворачивать коней, татары уже успели подскакать вплотную. Началась самая настоящая мясорубка. Конными были только три моих офицера и я. Так мы и приняли бой. На меня налетели сразу трое. Саблей-то я владел неплохо, но щита не было, никакой кольчуги тоже. Кольчуг не было и у татар. Но были щиты. Одного, видимо, самого горячего и молодого, мне удалось свалить сразу. Уклонившись от его удара, я, не мешкая, вонзил саблю в его левую подмышку. Татарин упал на шею коня. Спереди и с правого бока уже опасно сверкали клинками двое других. Видимо, смерть первого их ужасно разозлила. Я вертелся как угорь, отбивая атаки со всех сторон. Смотреть, что с моими солдатами, времени просто не было. Наконец удалось извернуться и рубануть по руке одному из татар. Сабля его выпала из руки, он стегнул лошадь здоровой левой и отвалил в сторону. Теперь полегче будет – один на один. Давно я не сражался саблей, да еще верхом, подуставать стал.

Плохо, что рядом с собой я не видел своих офицеров – убиты ли, может, просто бой отошел в сторону.

Татарин завизжал и снова кинулся в атаку, – удар, еще удар – я успешно отбивался. Вдруг шею сдавило и, ничего не успев сообразить, я вывалился из седла и грохнулся о землю. Меня тут же поволокло по земле. Сабли в руке уже не было, скорее всего обронил при ранении. Я попытался перевернуться на спину, чтобы не биться лицом о землю‚ и мне это удалось. Схватившись обеими руками за волосяной аркан, попытался ослабить хватку. Не тут-то было. Единственное, мне чуть удалось ослабить хватку аркана, чтобы не задохнуться. Сколько продолжалась гонка, сказать не могу, мне каждое мгновение казалось вечностью. Наконец лошадь остановилась, аркан ослаб, ко мне подбежали два татарина, не дав подняться, связали руки и ноги. Перебросили позади татарской лошади и мы снова поскакали. Кровь прилила к изодранному лицу, рядом мелькали неподкованные копыта татарской лошаденки. Судя по топоту копыт, вся татарская орава скакала рядом. То ли отбились наши, то ли татары насытились кровью и нахватались трофеев, но теперь они уходили от русской армии дальше и дальше в степь. Здесь была их земля, они знали каждый овраг и каждую дорогу. Черт, опять не повезло, опять в плен к мусульманам!

Пока меня немилосердно трясло на лошадке, я обдумывал, что делать. Убежать пока невозможно, язык татарский знаю – это хорошо, но надо это скрывать – может, сболтнут при мне что-то интересное и важное. Самое главное – остаться сейчас в живых. С этих станется – приведут к своему баю, да устроят потеху – шкуру с живого спустят или еще чего учинят, в этом они мастера. К вечеру подъехали к реке, коней напоили и двинулись дальше. Судя по тому, что скачка стала тише, до их лагеря или стойбища было недалеко. Остановились. Меня, как куль, сбросили с лошади, хорошо хоть падать было невысоко. Обступившие меня татары рассмеялись.

– Урус, готовься умереть!

Из богатого шатра выскочил один из татар, подбежал к нам. Бек требует пленника к себе! Тупым концом копья меня погнали к шатру, развязав ноги, но оставив связанными руки. Саднила от аркана шея. Я осторожно озирался по сторонам. Ба, моя лошадка полковая, к седлу сзади приторочен небольшой сундучок с медицинским инструментарием. В голове сразу созрел план. Меня втолкнули в шатер. Со света показалось темно. Сопровождающий пнул меня по ногам так, что я упал на колени.

– Ползи к беку, неверный! Моли Аллаха о пощаде.

Я на коленях пополз к центру шатра. У противоположной от входа стены сидел вислоусый молодой, лет тридцати пяти, татарин. Одет в шитый золотом халат, у ног распростерлась служанка или невольница. Рядом с обнаженной саблей стоял воин. Татары заговорили между собой. Что-то в языке их было не так. Я понимал почти все, но что-то не так. Может это и не татары?

– Ты кто такой? – молвил небрежно бек.

– Лекарь.

– Если обманываешь, твою голову насадят на кол.

– Зачем мне обманывать? У твоего шатра стоит моя лошадь, рядом твой воин, что взял меня в плен. У седла мой сундучок с лекарскими инструментами. Пусть воины принесут, можно сразу же убедиться.

Бек махнул рукой. Сопровождавший меня воин выбежал и вскорости вернулся, неся мой сундучок. Воин откинул крышку сундучка и поднес сундучок ближе к беку. Тот брезгливо поковырялся – там лежали холстины для перевязок, скальпели, зажимы, щипцы для доставания пуль из ран и прочие нужные инструменты. По-татарски спросил у воина:

– Это его лошадь и сундучок?

– Да, повелитель. – Воин склонился в поклоне.

– Милостив Аллах, хорошо, что ты лекарь, а не воин. А почему саблей от моих нукеров отбивался?

– Жить хотел, великий бек. – Тут я подлил елея в голос.

– Неудачно царь Петр в поход сходил, крепость ему не взять никогда. У османов большие пушки, крепкие стены и много кораблей. У Петра этого ничего нет. Мы, ногайцы (так вот откуда некоторые странности с языком!), всегда османам помогали. Вы, урусы, только вышли из Воронежа, а турки уже знали. Правда, думали, царь Петр Крымское ханство воевать хочет. Будешь пока при мне в лагере, моих нукеров лечить. Забирай сундук и иди, занимайся делом.

Я склонился и попятился к выходу.

Бек бросил по-татарски:

– Развяжите ему руки, но приглядывайте за ним. Попробует бежать – отрубите голову. Завтра выступаем.

Мне разрезали путы на руках, я долго тер затекшие запястья. Воин вытащил из шатра мой сундучок, порылся в нем, но, не найдя ничего для себя ценного – бросил мне. Я спросил его:

– Где раненые?

Меня подвели к раненым – их было трое, все лежали на голой земле. Грязные, окровавленные тряпицы закрывали раны. Ранения были свежими, видно от недавней стычки. Так, осмотрим первого – сабельный удар правой руки – да это же мой недавний враг, я его и приложил. Промыл рану водкой, раненый аж заскрипел зубами. Зашил, перевязал.

– Надо полежать, крови много потерял.

Ногаец покрутил головой, не понял по-русски. Стоящий рядом перевел. Второй – ранение в живот, судя по ширине раны – от тесака. Кровь по ране черная, по всей видимости, удар задел печень. Я поднял голову – этот не жилец, часа два ему осталось. Воин, что наблюдал за мной, кивнул, подошел, вытащил из-за голенища сапога нож и всадил его в сердце раненому. Я и охнуть не успел. Сурово! А по сути врачебной помощи нет, в дальнем походе тяжелораненые – обуза. Но уж больно как-то просто, если не жилец – нож в сердце. У русских как-то помилосерднее. Третий ранен был в бедро – то ли удар саблей, то ли палашом, крови немного, но вокруг раны припухлость, скорее всего, образовался карман, в котором скопилась кровь. Надавил на края раны, выдавил из кармана скопившуюся кровь, скорее даже сгустки. Промыл рану водкой и ушил. Перевязал, сам сполоснул водкой руки. За мной все время ходил один воин, то ли приглядывал, чтобы я не навредил, то ли оценивал качество моей работы. Скальпель, как режущий предмет, у меня не отобрали. Но ведь с ним воевать не будешь. Стемнело, нукеры улеглись на войлочных подстилках лошадей, я на голой земле. Утром воины развели костры, сварили из баранины шулюм. Поели, сыто отрыгивая, вытирали руки о засаленные халаты. Меня, естественно, не покормили, смотрели как на нужную вещь, не более. Я набрался наглости, подошел к ведру с водой, напился. Неизвестно, как долго будет продвигаться отряд.

Воины сели на лошадей и все разом сорвались с места. Мне, вместе с другими пленными, пришлось укладывать шатер, собирать котлы, увязывать ковры и кошмы, укладывать на несколько повозок. С нами осталось несколько молодых воинов во главе со старым одноглазым ногайцем. Воины ехали верхом, мы правили повозками. Хорошо хоть не пешком. Ехали без остановок часов до четырех. Остановились напоить и накормить коней. Нам никто не дал и черствой корки хлеба. О лошадях заботились лучше, чем о пленниках. Конечно, пленников можно захватить – сразу и много, а лошадь пока вырастет в табуне. Русских лошадей мусульмане не любили – мохнатая татарская сама зимой корм из-под снега добывает, подковывать не надо, кругом красота, поэтому своих лошадей старались беречь. Пленных русских лошадей использовали как тягловую силу – запрягая в повозки, а при голоде съедали в первую очередь. Что я уяснил из первого плена – нельзя красть ничего, даже кусок хлеба, враз руку отрубят, а уж если целого пленника не берегут, то однорукого и подавно.

Ногайцы поели вареной конины с лепешками и поднялись в седла. Пленники довольствовались речной водой. Шли четыре дня, переходя вброд мелкие реки, в основном дорога пролегала по степи. Как без карты и компаса, указателей и дорог ориентировались степняки – уму не понятно, но мы всегда выходили точно к стойбищу или колодцу в степи. Наконец, впереди показались стены крепости. Я снова возвращался к Азову. Пока ехали вдоль стен, во все глаза разглядывал повреждения. Их оказалось не так много, да и те спешно заделывались многочисленными рабами. Нас завели в город, я вертел головой, стараясь запомнить расположение пушек, камнеметных машин. Толку с этого было не много – ни нашим сообщить, ни схему зарисовать. На ночь всех затолкали в сарай, где уже находились такие же, как и мы, пленные. Мелькали грязные и порванные разноцветные мундиры – стрельцы. Пару синих мундиров преображенцев, зеленый мундир семеновца. Я сразу стал пробиваться к своим.

– Здравствуйте, други!

Оба солдата глянули на меня и, хотя они были пехотинцами, сразу узнали, подвинулись, дали место рядом с собой. Разговорились, невезунчики попали в плен уже давно, почти в самом начале осады Азова. Ничего нового мне сказать не смогли, сами хотели услышать, что да как. Я рассказал, что Петр с войском ушел к Воронежу, выручить теперь нас некому. Друзья повесили головы.

– А теперь вы расскажите, как жизнь в плену.

– Да какая жизнь? На работу гоняют каждый день, камни таскаем стены восстанавливать, рвы чистим. Кормят плохо, один раз в день, правда воды дают, сколько хочешь. За провинности бьют, а со вчерашнего дня купцам с кораблей продавать в рабство стали. Еще неизвестно, где хуже – здесь или в империи Османской. Али на галеры попадешь, там больше года никто не выживает. Хорошо тем, у кого мастерство в руках есть – кузнецы, шорники, медники, ювелиры, – за тех хорошую цену дают и на галеры их не посылают. Могут и крымские татары купить, в Бахчисарай. Магометане, как узнали, что Петр с войском ушел, так торговцы людьми как пчелы на мед слетелись. Известное дело – где война, там пленные. Кого в рабы, кого за выкуп.

В общем-то, я ничего другого и не предполагал.

– Ладно, братцы, давайте спать, не так кушать хотеться будет.

С утра привычный ритм жизни пленников нарушился – нам дали похлебку, воды, попить и умыться, что уже было редкостью. Среди пленников пошел шепоток – не иначе на рынок рабов всех погонят. Всех построили, спереди, сзади и боков встали по два турецких солдата в красных фесках, с обнаженными саблями в руках. Нас повели в сторону морского побережья. На площади было по-восточному шумно – галдели торговцы, оглушали криками разносчики шербета, воды, лепешек, азартно, до хрипоты спорили о цене покупатели, только рабы удрученно молчали. Нас завели на помост, приказали скинуть мундиры, раздев до пояса. Мы остались в штанах и сапогах. Тут же подбежали два турка, начали тыкать пальцами, ощупывать мышцы, заглядывать в рот. Ну как при покупке лошадей, ей-богу. На мне что-то споткнулись, хозяин-ногаец не хотел уступать так дешево. Насколько я понял из разговора, меня хотели купить для каменоломни – по росту и физическому развитию я их устраивал. Ногаец кричал, что я лекарь и цена должна быть выше, по крайней мере, в пять раз. Эти двое купили лишь несколько человек и отошли. Сразу же подошел седой – то ли татарин, то ли ногаец. Турки и адыги выглядели не так. Это я уже уяснил.

– Кто тут говорил, что лекарь есть?

Ногаец услужливо подскочил – его грязный палец ткнул меня в грудь.

– Вот он, он лекарь, хорошо лечил раненых нукеров нашего бека, у него и инструмент есть. – Он пнул ногой мой сундучок.

Седой внимательно меня осмотрел.

– Что делать можешь? – на плохом русском спросил он.

– Все, больных лечить, раны шить.

Оба отошли чуть в сторону и начали торговаться. Сошлись на четырех дирхемах серебром. Купцы хлопнули по рукам, показали рукой на мой сундучок. Я надел мундир, схватил сундучок, крикнул своим:

– Удачи, ребята! – И зашагал за седым.

Идти было недалеко – до причала. Здесь было пришвартовано судно средних размеров с парусным вооружением. Я зашел на палубу за своим хозяином. Откинулся люк‚ и меня втолкнули в трюм. Сверху стояло несколько решеток, света хватало, но было душновато. Пленников было человек пятьдесят, в основном бывшие воины Петрова войска, но были и несколько гражданских. Судно простояло до утра. В люк на всех бросили несколько лепешек и спустили пару ведер воды. Не всем хватило напиться, утром судно вышло в море, на палубе зашлепали босые ноги матросов, раздались команды, захлопали паруса. В основном мы слышали, а не видели. В левую скулу стала бить волна, корабль закачался. Куда идем, сколько идти будем? Неизвестность томила. После полудня корабль изменил курс, похоже, повернул к югу. Среди гражданских, видно, кто-то из моряков или просто бывалый человек, сказал – в Черное море повернули, в Керчь или Кафу. Наступила ночь, мы также шли, никуда не сворачивая. В трюме снова разговоры – нет, не Керчь, не Кафа. Или в Османскую империю, или в Крымское ханство. Ждали утра. Утречком солнце било точно в корму – нас везут в Крымское ханство.

К полудню судно бросило якорь в бухте, на берегу которой теснилась деревушка. Невольников согнали на берег, охраняли всего двое, вооруженные пиками и саблями татар. Но куда отсюда бежать? Почти все невольники полезли в темную морскую воду – смыть пот, пыль, от всех изрядно попахивало. Татары не препятствовали. Примерно через час нас построили. Связали одной длинной веревкой и колонной по два повели в горы. Чем дальше от моря, тем выше становились холмы. По рядам невольников пронеслось – в Бахчисарай! К концу дня колонна измученных долгим переходом невольников втягивалась в ворота Бахчисарая. Город, освещенный заходящим солнцем, был красив – мощные стены, на верхушках башенки, в самом городе высокие минареты, золотом отливают полумесяцы. Здания с узорчатыми арочными окнами и дверными проемами. Но, как и везде на Востоке – глухие заборы, вонючие канавы.

Невольников разделили на три части. Нас, оставшихся, завели во двор трехэтажного дома из туфа, замкнули в сарае. Через несколько минут занесли кувшин с водой, лепешки и тазик с абрикосами. Люди с жадностью набросились на воду и еду. Весь день крошки во рту не было. Да и до плавания жили впроголодь. Спали после перехода беспробудно, гудели ноги. На следующий день дали лепешек, воды, сушеных фруктов. Затем по одному стали заводить в кузницу, на шею каждому склепывали металлический ошейник, на нем арабской вязью было выгравировано имя хозяина. Читать никто из нас по-арабски не мог.

Когда закончился перестук молотков кузнеца, всех построили, вышел седой татарин, уже в богатых одеждах, рядом с ним – полуголый негр огромного роста. Мышцы под атласной кожей шоколадного цвета так и бугрились, в руке негр держал кнут из бычьей кожи. Похоже, надсмотрщик над рабами. На ломаном русском седой распределил невольников по работам. В заключение сказал:

– Над вами всеми начальник – Мбата. – Он указал на негра. – Все его распоряжения выполнять! За непослушание – битье кнутом у столба. Кушать два раза в день – утром и вечером. Спать в сарае. Я – хозяин, мое имя Сайрулла. Только я буду решать, кого из вас казнить, кого миловать. Работать только на совесть! Сегодня отдыхайте. Завтра всем на работу.

Утром всех подняли рано, как только на минаретах запели муэдзины. Вода была без ограничений, удалось вымыть лицо и руки, каждому дали по лепешке, горстке вареного риса и сухофрукты. Для завтрака прилично, но я помнил, что обеда не будет. К сараю подходили слуги, уводили невольников на работы. Я остался в одиночестве. Через какое-то время ко мне подошел Мбата. Концом кнута указал на дом.

– Хозяин, иди, ждать не любит.

И по-русски, и по-татарски говорил неважно, но, с его точки зрения, выбился в люди, не упахивается с утра до вечера. Я пошел в дом.

В дверях ждал слуга – мальчик-татарчонок. Он проводил меня к Сайрулле. Хозяин сидел за низким столиком, скрестив ноги, перед ним стояла пиала с чаем.

– Как звать тебя, раб?

– Юрием.

– Расскажи, где жил, что лечить умеешь.

Чтобы нам было легче понимать друг друга, я отвечал на татарском:

– Жил в Москве, лечил от болезней, ранений и травм. В основном занимался хирургией, если вам, хозяин, известно это слово.

Сайрулла, конечно, был очень удивлен моим татарским.

– Кто и где учил тебя по-нашему говорить?

– Приходилось в жизни часто общаться с больными, в том числе и с татарами, правда, все они были из Казанского ханства.

– То-то я слышу, отличается язык, но все же это лучше, чем русский. Это хорошо. Что такое хирургия, я знаю. Был в Италии, Франции, видел, что могут тамошние лекари.

Далее он начал спрашивать меня о травах, симптоматике различных болезней, методах лечения. Кое-что его удивило, с чем-то был не согласен, но в целом разговором был удовлетворен.

– Не думал, что в дикой Руси есть лекари такого уровня. Удивлен! Я думал‚ ты лишь кровь при ударах отворять можешь да лихорадку лечить. Посмотрим, каков в деле. Инструменты все с собой?

Я пожал плечами – если не растерялись в походе и пленении, то должны быть.

Сайрулла хлопнул в ладоши. На пороге возник татарчонок.

– Принеси сундук русского.

Из принесенного сундука Сайрулла доставал мои инструменты, разглядывал, называл по-татарски, объяснял назначение. Ошибся только один раз. Затем провел меня в соседнюю комнату, начал доставать свои инструменты, я объяснял. Ошибся два раза, непривычно было разбираться с завитушками и украшениями. В мое время инструменты гладкие, с минимумом выступов и впадин для легкой стерилизации, да и специальная сталь дорога. После импровизированного экзамена Сайрулла остался доволен.

– У меня сейчас дела, можешь идти, завтра без напоминаний ты должен быть здесь.

Я прошел в свой угол в сарае, с удовольствием улегся и расправил ноги. Полдня пришлось простоять, тогда как Сайрулла сидел. Вдруг в сарай вошел Мбата. Черный был зол и искал‚ на кого бы излить свою злость.

– Твой почему не работать? Кнута хочешь?

– Хозяин разрешил.

– Врешь собака!

– Иди спроси.

Мбата зло посверкал глазами, щелкнул кнутом по пыльному полу и ушел. По-моему, мы взаимно друг другу не понравились, как бы не нажить себе врага…

После ночи и завтрака я уже стоял в коридоре дома. Сайруллы пока не было. На лестнице раздались шаги, разговор. Поднимались двое – татарин в зеленой чалме и мой хозяин. Зашли в комнату, Сайрулла махнул мне:

– Зайди, сядь в угол, смотри и слушай.

После расспроса о жалобах Сайрулла приступил к осмотру. Насколько я понял по жалобам, речь шла о хронической сердечной недостаточности, пожалуй с явлениями декомпенсации – одышка, отеки на ногах. Сайрулла ограничился прослушиванием пульса, осмотрел отекшие ноги. Хоть бы печенку прощупал. Назначив кое-какие травы, Сайрулла проводил гостя до калитки, выказав таким образом уважение к гостю.

– Ну что можешь сказать?

– У больного не в порядке с сердцем.

Сайрулла кивнул.

– Надо было осмотреть печень и посчитать пульс, для этого есть часы, хотя бы песочные.

– А печень зачем смотреть? Мулла не страдает от разливов желчи.

Как мог, я объяснил, для чего это надо и как влияет плохая работа сердца на печень.

– Что бы ты назначил?

– Настойки или отвары наперстянки.

– Слышал и читал труды досточтимых мной греческих медиков, там есть упоминание об этом. Но я никогда не пользовался. Вот тебе несколько монет, – он кинул мне три медных фельса, – завтра сходи на базар, купи это растение.

Купить так купить. После завтрака я вышел за ворота усадьбы и, спрашивая дорогу, дошел до базара. С трудом отыскал у одного травника наперстянку шерстистую, принес сухой пучок. Сайрулла внимательно изучил траву, помял в пальцах, понюхал, расспросил, как пользоваться. Через несколько дней, когда мулла пришел снова, он продал ему за приличные деньги пузырек с отваром. Вот жулик! Потратил два медных фельса, а продал за четыре серебряных дирхема, объяснив, что ему лекарство привезли из самой Греции. Коли так пойдет, он меня окупит за несколько приемов пациентов.

День тянулся за днем, я сидел в углу, изображая раба на посылках, а Сайрулла беззастенчиво использовал мои знания и опыт, чтобы делать деньги. Прямо бизнесмен какой-то. Надо отдать ему должное – кормить меня стали лучше, в углу сарая бросили старый матрас. Да и у него я учился кое-чему тоже – например, Сайрулла использовал в своей практике яд гадюк, что водились в Крыму во множестве, а также укусы пчел, для чего держал пасеку. Я этим как-то не заморачивался раньше, причем и эффект был, особенно при радикулитах. Добавив к этому еще и несколько приемов мануальной терапии, а также вытяжение позвоночника в воде, он заработал неплохую славу. Естественно, научил его приемам и подводному вытяжению его я. Доверие его ко мне росло. Как-то я спросил у старого раба:

– Почему меня без сопровождения выпускают в город?

Тот усмехнулся:

– Все ворота города охраняются, с ошейником на шее тебя не выпустят из города.

– А если мне удастся спуститься по стене?

– И куда ты пойдешь? – спросил он. – Море далеко, по всем дорогам конные разъезды рыщут, поймают – вернут хозяину за вознаграждение, а Сайрулла прикажет Мбате‚ и тебя забьют до смерти кнутом у столба. Мбата – большой умелец пользоваться кнутом – может бить долго, но не убивать. Может с одного удара позвоночник переломать, да еще очень точно бьет, как-то на спор метров с пяти одним ударом муху на стене убил.

Так, это надо иметь в виду. Тем более зависть или ненависть его ко мне возрастала, хотя прямых стычек не было. По всей видимости, он ревновал хозяина ко мне, ведь я потихоньку становился выше его – кормежка лучше, на тяжелой работе не работаю, в город выхожу, с хозяином каждый день какие-то вопросы обсуждаю. Как бы не учинил какую-нибудь пакость черный мерзавец.

Месяца через три пришлось с ним вступить в открытую схватку. Выводя рабов, он щелкнул бичом по земле, якобы неаккуратно, задев кончиком по моей ноге. Зная, что он виртуоз по владению кнутом, я в это не поверил. Нагло уставившись на меня, он поигрывал бичом, как бы предлагая кинуться на него, тогда бы он проявил себя в полную силу. Первым кинуться на меня он остерегался, не меня, хозяина. Меня он еще не знал. Я постоял, разглядывая на щиколотке след от удара бича, но конфликтовать не стал, ушел в сарай. Зачем на виду у рабов трогать надсмотрщика? Мне свидетели не нужны, а коли Мбата вышел на тропу войны, он ее получит. Я старался не оставаться с ним один на один, обходя стороной, пусть позабудется его удар. Но и оставлять безнаказанным я его не буду.

В один из вечеров, когда рабы уже были в сарае и ужинали, я вышел во двор за водой. Мбата выходил из дома хозяина. Я подошел к бадье, зачерпнул воды. Мбата проходил мимо. Я резко обернулся и четырьмя пальцами руки – как в карате – заехал ему по гортани. Мбата осел, закашлялся, схватившись за горло, бич выпал из руки. Вторым ударом я врезал по бифуркации сонной артерии. Мбата отключился, упал без сознания. Я воровато осмотрелся – никто меня не видел. Рабы жадно ели в сарае, а что хозяевам делать вечером во дворе. И я нанес третий удар – в межреберье по верхушке сердца. Сильный удар убьет, не сильный – покалечит. Ранее такими ударами я не пользовался, чисто теоретически, из старинных рукописей я знал, что этот удар любили самураи и палачи в Орде. Убивать Мбату было нельзя, подозрение быстро падет на меня, учинит Сайрулла дознание. Но и позволить ему заговорить – тоже, сразу укажет на меня.

С кувшином в руке я зашел в сарай, жадно припал к горлышку. Пусть все видят – ходил человек за водой. Тем более после стычки во рту и в самом деле было сухо. Все улеглись спать, русских невольников у Сайруллы было много – если не половина, но ни с кем близко я не сошелся. Делиться ни с кем я не стал – а ну как сдадут. В середине ночи, когда я уже крепко спал, поднялась суматоха. Пришлось проснуться.

Рабы взволнованно переговаривались – наверное, нашли Мбату. Ну и черт с ним, скольких рабов он забил кнутом по воле хозяина, по делам и наказание. Я повернулся на бок и попытался уснуть. Не тут-то было – меня бесцеремонно растолкали. Открыв глаза, я увидел слугу-татарчонка.

– Хозяин зовет.

Поднявшись и продрав глаза, вошел в дом. В просторной прихожей на полу лежал Мбата. Я его не сразу узнал. Кожа стала пепельно-серой, даже в несильном свете светильников. Около него стоял Сайрулла.

– Что-то с Мбатой случилось. Ночью слуга вышел по нужде и нашел его лежащим. Я его осмотрел, но понять ничего не могу – синяков, ран, ссадин нет, на драку не похоже, раньше был здоров, как бык, а сейчас лежит, сказать ничего не может.

Я подошел ближе, Мбата глядел на меня полуоткрытыми глазами, узнав, он начал шептать:

– Лекарь, лекарь.

– Ага, – понял Сайрулла, – лекарь ему нужен. – Кивнул слугам. – Отнесите в его каморку, попробуй полечить.

Мбату отнесли в его каморку в хозяйственной постройке, где хранились рабочие инструменты. Слуги ушли, я уселся на топчан, посчитал пульс – ого, сорок пять-сорок шесть в минуту. У такого здоровяка должно быть семьдесят пять-семьдесят восемь. Хороший получился удар.

Мбата полуоткрыл глаза, повел ими в стороны, узнал свое жилье.

– Мбата, ты узнаешь меня?

В глазах его мелькнул ужас, он едва заметно кивнул.

– Не трогал бы ты меня, был бы жив и здоров. Лечить я тебя не буду. Сам потихоньку сдохнешь, хозяину ты такой не нужен, как бы он с тебя сам шкуру не снял, зачем ему лишний рот? Здоровым и сильным ты уже никогда не будешь, – это я уже давил на психику.

Как кнутом стегать беззащитных рабов – так он герой, пусть полежит, прочувствует ситуацию. Я посидел для порядка часик-другой. Чего торопиться – хозяин уже спит, ни одного окна не светится, только во дворе горит факел. Конечно, завтра же хозяин поставит нового надсмотрщика, свято место пусто не бывает, но, может быть, хоть не такого паскудного.

Пока сидел у топчана Мбаты, в голову лезли мысли о моей дальнейшей судьбе. Жить то здесь я смогу, но быть рабом?! Освободиться выкупом вряд ли получится, что-то за прошедшие полгода я не слышал, чтобы Петр выкупил или обменял кого-то из пленных. Ну, обменивать, положим, некого – турки отсиживались в крепости, у нашей армии было лишь несколько пленников, а с выкупом – забыл Петр, наверное, о нас, горемычных. Значит, надо выбираться самому. Сбежать из дома я смогу, даже из крепости – надо лишь место подобрать и веревку прикупить – со стены спуститься. А как избавиться от металлического ошейника, где взять деньги, куда идти? Если остановит татарский разъезд – отбиваться оружия нет, да и один пеший против нескольких конных не устоит. Море – далековато оно, до него добраться надо, и корабли сплошь османские или Крымского ханства. Никто меня не возьмет на борт, а скорее всего вернут Сайрулле или продадут в новое рабство. По воздуху? Где купить, на что купить шелка, как сшить воздушный шар? Тоже нереально. Все-таки надо искать выход. Под лежачий камень вода не течет. Я поднялся и пошел к себе в сарай – утро вечера мудренее.

Утром я с некоторой опаской шел к Сайрулле, но никакого беспокойства в доме не было. Ну, заболел раб – так и хозяин заболеть может. Нужный, конечно, раб, но и другие на его место найдутся. Нашелся – старый, кривой и злобный татарин Ахмед. Рабом он не был, на шее ошейника не было, но перед Сайруллой сгибался в три погибели. Раньше в доме я его не видел. Как выяснилось в дальнейшем – дальний и очень бедный родственник Сайруллы, которого тот вытащил из аула, когда возникла нужда. Был он недалек, хитер и злобен, но меня не трогал.

После случая с Мбатой внезапно я стал много оперировать. До этого хозяин как-то не пытался брать хирургических больных – так, по мелочи – гнойник вскрыть, небольшую рану ушить. Но где-то через месяц после моей разборки с Мбатой ночью прибежал слуга-татарчонок:

– Вставай, хозяин зовет.

Пришлось по-армейски быстро одеться и поспешить к хозяину. Тот с удрученным видом стоял возле лежащей на постели женщины.

– Моя любимая младшая жена заболела, думаю серьезно. Помогай.

Я вымыл руки, осмотрел пациентку. Понятно, внематочная беременность с разрывом маточной трубы.

– Срочно оперировать, иначе умрет.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Давайте побольше света – светильники, зеркала. Еще чистые простыни, мои инструменты, хлебное вино, настойку опия.

Сайрулла при упоминании о хлебном вине аж передернулся, как истый мусульманин. Но выбирать не приходилось, тем более вино не пить.

Я обрабатывал водкой операционное поле, дал выпить пациентке опиумную настойку. Пока она не начала действовать, как мог, объяснил Сайрулле, что я буду делать при операции и в чем он будет мне ассистировать. Видимо, его роль не очень ему нравилась, но деваться было некуда. Сделал широкий надлобковый разрез, стал ушивать сосуды, добрался до брюшной полости. Кровищи полно. Эх, электроотсос бы сюда, придется сушить салфетками. Когда подсушили полость, стала видна кровоточащая маточная труба. Пережал ее с обеих сторон зажимами. Показал Сайрулле‚ в чем причины и как выглядит это наяву. Вид у Сайруллы был бледноватый, но ничего, держался, хоть крючки держал. Плохо, что свет скудный, а из опия наркоз неважный, как хирурги говорят – живот дует, то есть мышцы не расслабляются. Подвел под трубу шелковые нити, перевязал, отсек разрыв трубы. По возможности осушил салфеткой полость от крови и послойно ушил. Перевязал и присел в изнеможении.

Все-таки оперировать такие серьезные вещи при плохом освещении, дрянном инструменте, почти никаком наркозе и отсутствии лекарств – это что-то. Вымотался. Вымыл руки, наказал служанке следить за повязкой и пошел в свой сарай.

С утра никто меня не будил, когда ушли невольники на работу я даже не слышал. Время было где-то к полудню. Умылся, пожевал вареного риса с фруктами и лепешкой и пошел к пациентке. Состояние было неважным, но стабильным. Конечно, кровопотеря велика и наркоз неважный – все-таки болевой шок имел место быть. Пульс частит – около сотни, на лбу испарина. Но держится девочка, держится. Давай, у тебя еще вся жизнь впереди! Осмотрел и сменил повязку, чуть подмокло, но терпимо. В день по нескольку раз я навещал больную. Сайрулла ко мне не подходил, сам принимал пациентов. Через неделю Гюльнара – так звали жену Сайруллы, уже сидела, еще через неделю была почти здорова. Мой авторитет в глазах Сайруллы вырос безмерно.

– А не пора ли нам брать хирургических больных? Никто с тобой не может сравниться во всем Бахчисарае, да что там Бахчисарае, ни в ханстве, ни в Высокой Порте не сможет делать то, что сделал ты.

– Брать больных можно, но надо сделать комнату, где оперировать, с хорошим светом и инструментами, моих не хватает.

– Скажи, что надо, и мне привезут лучшие инструменты из Порты, Генуи, Парижа.

Я продиктовал и даже нарисовал ему, что мне было необходимо. Писать по-татарски или по-арабски я не умел.

Сайрулла заказал знакомым купцам инструменты, а сам стал готовить по моим указаниям комнату. Сделали подобие операционного стола, отдельно столик для инструментов. Чтобы не удивлять продавцов на рынке поисками хлебного вина, сделали с помощью раба-кузнеца самогонный аппарат‚ и теперь один из рабов постоянно занимался изготовлением самогона – замачивал зерно, добавлял сахар, перегонял, сливал в бутыли. Зато теперь я не зависел от нехватки спирта. Самогон был хорош, градусов семьдесят, горел синим пламенем. Правда, пах противно, да и пился так же. За хлопотами пролетело два месяца, купцы доставили Сайрулле заказанный мной инструмент, операционная была готова.

Первый плановый больной с грыжей был уже готов, тянуть не стали, прооперировали сразу. Первый блин не вышел комом. Вообще, удивительное дело – в средние века, на морях, все заживало как на собаках. А разобраться – антибиотиков нет, стерильных условий для операции нет, какое там кварцевание операционной или палат… Мы обходились проглаживанием простыней для операционной раскаленным утюгом и обработкой рук и операционного поля самогоном. И очень редко получали осложнения в виде нагноений. Здоровы были люди, кто рождался хилым – умирал в детстве, остальные, если и умирали, в основном от ранений и травм или острых заболеваний – вроде аппендицита или той же внематочной беременности. Сравнение здоровья людей разных времен было не в пользу современности. Даже зрение до почтенного возраста было приличным, да и то сказать – телевизоров не было, книги читали только редкие мудрецы или ученые, газет не было. Глаза портить было нечем.

Дальше уже у Сайруллы шло по накатанной дороге, он выискивал больных – но это на первых порах, со временем они искали его уже сами, слухи быстро расходятся, тем более по современным меркам город не так уж и велик, я полагаю около ста тысяч.

После осмотра я оперировал. Сайрулла лишь считал деньги да обеспечивал техническую сторону. За сложные операции я не брался – выхаживать серьезных послеоперационных больных – непросто и хлопотно. Хозяин мой настолько увлекся амбулаторным приемом и отбором больных, что оперировал я один, привлекая Сайруллу в редких случаях для ассистирования.

В один из осенних дней на осмотр пришел венецианский мореплаватель, купец и владелец корабля – Винченцо Сальгори. У него был застарелый часто кровящий геморрой. Лечился почти во всех портах, куда заходило его судно, но без толку. От кого-то прослышал обо мне и решил приехать. Корабль его с товаром стоял в Судаке, до Бахчисарая он добирался с попутным караваном. Я взялся за его лечение, прооперировал через несколько дней. Поскольку он нуждался в перевязках, Сайрулла ежедневно отпускал меня на постоялый двор, где временно расположился Винченцо. Поскольку пациент платил хорошо, причем золотыми солидами, то никаких препятствий не было. В один из дней, закончив перевязку и помыв руки, я присел передохнуть в комнате пациента. Винченцо завел разговор:

– Ты очень хороший хирург! Откуда ты?

– Русский я, из Москвы, с войском Петровым ходил на Азов, попал в плен, сейчас в невольниках у Сайруллы.

– Не надоело тебе быть рабом?

Я грустно посмотрел на Винченцо, хмыкнул.

– С твоими руками в просвещенной Европе ты бы мог прославить свое имя и неплохо заработать.

– Как мне вырваться отсюда, если на шее ошейник, из города не выпускают, денег на дорогу нет.

– В благодарность за твое лечение я помогу тебе, только продумаю план. Если хочешь, живи в моем родном городе – Венеции, я дам денег на открытие своего дела, правда, в рост, проценты невелики. Впрочем, пока об этом говорить рано. В принципе ты согласен?

– Согласен, я сам давно искал способ удрать отсюда. Если все получится, вы внакладе не останетесь.

– Хорошо, я пока обдумаю план, мои слуги помогут подготовиться, ведь нужны лошади, проводник. Вы знаете европейские языки?

– Английский.

– Хорошо, при проводнике нам не надо говорить по-татарски. Это может вызвать ненужные подозрения. Как долго мне нужны еще перевязки?

– Около недели.

– Значит, время еще есть.

Мы пожали друг другу руки и расстались. Я шел к дому хозяина и размышлял, как Винченцо осуществит план. На болтуна он не похож, на альтруиста – тоже. Явно рассчитывает организовать мне в Венеции дело, вложить деньги и получать прибыль. В принципе, так и должно быть, он же торговый человек, у него прибыль в крови сидит. Но не получится ли так, что он перепродаст меня кому-то другому, в ту же Порту. Выбора у меня в любом случае не было, без помощи извне быть мне в рабах у Сайруллы до смерти. Придется положиться на порядочность венецианца.

Каждый день я посещал пациента, пока он не сказал – план готов. Поскольку после операции сидеть, а, самое главное, ехать верхом трудновато, нашли экипаж, мне придется спрятаться под сиденьями и так выехать их города. При первой же возможности снять ошейник, молоток и зубило уже приготовлены, одежда готова тоже. Его люди пока не в курсе, чтобы никто не проболтался, но венецианец заверил меня, что все они будут держать язык за зубами. Проблема только в проводнике, если что-нибудь заподозрит – всем нам не сдобровать. В принципе план хорош и у меня возникло подозрение, что венецианец не в первый раз проворачивает не совсем законные дела. Побег решили устроить завтра, как только я приду на постоялый двор.

Ночью спалось плохо, вечером я заранее положил в сундучок с инструментарием нож, который незаметно выкрал на кухне. Случись непредвиденное, может выручить, не скальпелем же мне махать. Вот денег у меня не было совсем, да и одежда вся та, которая на мне. Не скажу, что она ветхая, но сразу по одежде во мне было видно раба. И еще этот чертов ошейник!

С утра, плотно позавтракав, я захватил свой сундучок и отправился на постоялый двор. Карета уже стояла во дворе, недалеко были слуги купца у оседланных лошадей. Дверца кареты была открыта, Винченцо встал так, чтобы прикрыть меня от чужих взглядов. Я шмыгнул в карету, откинул сиденье и еле втиснулся в узкий и короткий ящик. Следом на сиденье уселся Винченцо, что-то прокричал по-итальянски‚ и мы тронулись. Тесно, темно, изо всех углов поднималась пыль. Я боялся чихнуть и руками зажимал себе нос. Остановились, открылась дверца, вероятно карету досматривали. Короткий разговор по-татарски, звякнула монета – ага, позолотил стражникам руку. Карета снова тронулась. Ура, первое из многих препятствий позади. Удалось выбраться из города. Отъехав от города на несколько верст, Винченцо встал с сиденья, откинул его и я еле выбрался из потайного ящика. Вероятно, ящик служил для личных вещей пассажиров, но никак не для перевозки людей, тем более с моим немаленьким ростом. Мне еле удалось расправить затекшие руки и ноги, после массажа в конечностях закололо, я почувствовал, что чувствительность возвращается.

Винченцо помог мне переодеться в приобретенные для меня вещи – узкие лиловые штаны, башмаки из грубой кожи, куртку темно-зеленого цвета с медными пуговицами, рубашку из синего шелка. На голову одел берет по венецианской моде. Выглядел я не хуже слуг Винченцо, по крайней мере, внешне. Говорить по-итальянски я не мог, но самое главное – ошейник! Любая татарская застава вмиг заподозрит неладное. Я не выходил на коротких остановках, поел всухомятку и запил вином. К вечеру заехали в рощицу, остановились. Винченцо подозвал слугу, переговорил с ним по-итальянски. Проводника с еще одним слугой отправил вперед. Один из подопечных купца залез в карету, а Винченцо прогуливался неподалеку. Ошейник мой положили на край доски, которую я держал руками. Зубилом и молотком с нескольких ударов удалось сбить заклепку, а сам ошейник разогнуть. Я тут же забросил его далеко в кусты. Винченцо неодобрительно помахал головой, подозвал слуг и все вместе стали искать ошейник. Найдя, вырезали дерн, подкопали землю и, положив ошейник туда, аккуратно уложили на место.

– Ты не осторожен‚ мой друг! На ошейнике выгравировано имя хозяина. Если его случайно найдут, будет ясен путь, куда делся беглец. Сопоставить мой путь и твой ошейник недолго. А поскольку я давно торгую с Крымским ханством и Османской империей, то и отношения портить мне не хочется. Втихомолку учинить пакость нехристям – можно, но если узнают, что я помог бежать рабу, конец моей торговле здесь, а то и штраф. Тем более, мы еще не на корабле.

Да, надо признать, что я поступил опрометчиво. Я уселся в карету, намазал шею специальным составом, который изготовил сам для быстрого заживления царапин и потертостей, что оставил ошейник.

Ехали до глубокой ночи, остановились в ауле, нашелся здесь и захудалый постоялый двор. Мы с Винченцо сразу прошли в комнату, ужин слуги принесли туда. После ужина я сделал перевязку купцу, все-таки после операции ему надо было полежать в постели, а не трястись в карете. Утром взяли с собой в дорогу сыра, лепешек, вареную курицу и сразу в путь. Чем быстрее мы погрузимся на судно, тем безопаснее. Ехали почти без остановок и к вечеру показались здания и стены Судака, за ними серело море. Подуло ветром с привкусом йода и соли, а не пыли, как в Бахчисарае. Стража у ворот удовольствовалась тремя медными фельсами и без осмотра пропустила в город. Винченцо тут же рассчитался с проводником и татарин на своей низкорослой лошадке тут же повернул обратно.

Город купец и его слуги знали и безошибочно доехали по узким улицам к порту. Корабль, довольно большое по тем меркам судно, похожий на каравеллу, стоял у причала. Прибывшие на нем товары уже были проданы местным купцам. Только Винченцо со слугами и мной поднялся на борт, как сходни были сброшены, и мы вышли в море. Конечно, разумнее было выйти в море с утра, все мореплавание торговых судов проходило в основном в виду берега, но лучше было уйти от дотошных татар подальше. Винченцо, его помощник и я уединились в каюте, где с удовольствием пили вино и ели фрукты. Какое ни с чем не сравнимое удовольствие я испытывал, чувствуя себя свободным, не надо бежать по первому зову к Сайрулле, есть не что хочется, а что дают.

В конце концов, получать деньги за любимую работу тоже должен я, а не хозяин. Проклятая Порта! Ну, ничего, будет и на нашей улице праздник. С непривычки я сильно захмелел, и помощник отвел меня в крохотную каюту, где я с удовольствием упал на мягкую кровать и уснул. Проснулся утром от криков матросов и топота ног по палубе, пару раз хлопнул перекладываемый парус. Явно что-то происходило. Я выскочил на палубу. На корме, возле рулевого стоял Винченцо и смотрел вдаль в подзорную трубу. Сколько я не всматривался, море казалось чистым.

– По какому поводу паника?

– Нас догоняют две галеры, идут быстро, кто они – сказать пока не могу, флагов не видно. Могут быть турки, могут марокканские пираты, могут корсиканцы. Одни не лучше других. Любые могут ограбить, отобрать товар, а то и судно. Команду иногда заковывают и сажают на весла, а если будут сопротивляться, то и потопят.

– И что решил ты?

– Надо будет уходить на всех парусах. Но у нас торговое судно, с военным или пиратским судном мы тягаться не можем. Надежда есть, здесь часто встречаются венецианские, итальянские, греческие суда. Мы с ними в дружеском договоре, помогут. Сами вряд ли отобьемся, у нас всего четыре пушки, команда не выдержит абордажного боя.

– Где пушки?

– Лекарь, позволь на судне распоряжаться мне… или ты знаком с огненным боем?

– Знаком, дозволь осмотреть пушки.

Винченцо подозвал матроса, что-то сказал по-итальянски, и мы стали спускаться на нижнюю палубу. По обоим бортам стояло по две пушки, калибр небольшой, видно, что ими никто давно не занимался, только что паутиной не заросли. Ядра лежали недалеко, в деревянных ящиках. Матрос, не спеша, достал откуда-то банник и фитиль. Еще более долго искал порох. Да, торговцы они, может, и не плохие, но вояки из них, как из меня балерина. Не торопясь, я оглядел пушку, матрос с любопытством наблюдал. Я знаком попросил помочь зарядить. Одну пушку зарядили ядром, вторую крупной картечью, с другого борта сделали так же. Поднялся на корму. Теперь суда можно было видеть и невооруженным глазом. Были они далеко, но шли не только под парусом, видны были мелькающие весла, вспенивающие воду. Догоняют, не уйти.

– Винченцо, кто у вас канонир?

– Боцман умеет стрелять из пушки, ему помогают несколько матросов. Постоянных пушкарей у меня нет, судно торговое.

Хреновато, если нет практики, будем только переводить порох почем зря.

– Может еще и обойдется, Юрий.

Вот в этом я сильно сомневался. Пару часов нас догоняют галеры, чтобы поздороваться? О своих сомнениях я сказал купцу.

– Недалеко Варна, неизвестно только, что будет раньше – нас догонят или мы приблизимся к порту. Поскольку это земли Османской империи, на море постоянно патрулируют турецкие военные суда. Купцов стараются не дать в обиду, иначе нарушится вся торговля. Я оглядывался назад. К моему огорчению, галеры приближались.

Венецианец вгляделся в подзорную трубу:

– Это марокканские пираты. Они понимают только силу, никаких откупов. Команда, приготовиться к бою!

Команда, впрочем, и так была готова. Матросам раздали абордажные сабли, кое-кто заряжал мушкеты. Вид у команды был унылый. На каждой галере человек по семьдесят отпетых пиратов, имеющих большой опыт и практику абордажа. На купеческом судне – человек шестьдесят и опыта маловато. В далекой дымке по правому борту показалась Варна. Далеко, очень далеко, до пиратов значительно ближе – кабельтова три уже. Видно, как на палубе теснятся пираты в разномастной одежде, сверкая лезвиями сабель. Да, стычки не избежать. Я спустился к пушкам. Надо отбиваться. Предварительно договорился с Винченцо, что как только пираты приблизятся метров на сто, резко повернуть судно бортом к галерам.

Через пушечный порт было видно, что галеры охватывают нас с двух сторон, но одна чуть отстает. Ближе, ближе! Уже слышны воинственные крики и отчетливо виден зеленый флаг на мачте. Пора, что же ты ждешь, венецианец. Но нет, судно стало поворачивать, притом резко. Я махнул рукой боцману, мы припали к прицелам. Боцман выстрелил первым, качка ли тому виной или поспешил, но ядро прошло высоковато, порвав оснастку.

Мне выстрел удался лучше. Ба-бах!

Борт окутался дымом. Картечью удалось изрядно проредить пиратские ряды.

Матросы кинулись перезаряжать орудия, а мы с боцманом бросились к другому борту. Очень вовремя. До второй пиратской галеры было всего метров восемьдесят. Два выстрела почти в упор! Ядро боцмана ударило в корму, снеся рулевое весло и убив рулевого. Галера сразу вильнула. Я целился в толпу на палубе и попал очень удачно. С галеры неслись крики раненых, клочьями свисали уже свернутые паруса. Снова бросились к другому борту, а матросы побежали перезаряжать наши пушки. Борт галеры был рядом, пираты уже палили из пистолетов, были видны разинутые в крике рты. Получите! Залп пришелся в центр палубы. Ядро, а затем картечь вызвали мясорубку. Нетронутыми оказались лишь корма и нос, но и там теснилось достаточно много пиратов.

Пожалуй, успеем еще стрельнуть с другого борта. Помогли матросам завершить заряжание и, почти не целясь, снова ударили залпом. Да и что тут целиться, до галеры метров двадцать, с нее в нашу сторону уже летели веревки с абордажными крючьями.

Все, стрелять из пушек нельзя, долго будем заряжать, пора на палубу, там теперь мое место. Я взлетел по трапу. У мачты лежала кучка оружия. Глаз сразу узрел секиру. Вот, оно самое. Я заткнул за пояс подвернувшийся нож, двумя руками взял секиру. Хорошо!

Длинное лезвие, толстая, удобная в обхвате ручка. Чуть-чуть бы подлинней, цены бы не было. Попробуй отбей секиру сабелькой. Матросы рубили веревки с крючьями, но с вантов галер на палубу уже сыпались пираты. Близко удалось подойти только одной галере, вторая без рулевого весла никак не могла присоединиться. И славно, удара с двух бортов нам бы уже не выдержать. На корме уже слышался звон сабель и крики. На палубу в моем районе сразу соскочили два пирата. Одному, не мешкая, я сразу снес голову, второго свалил выстрелом из мушкета матрос. Суда сблизились вплотную, и на палубу хлынул поток пиратов. Теперь уже каждый дрался сам за себя, часто – в окружении двух-трех противников. Против меня дрались сразу трое с абордажными саблями, устрашающего вида, с косынками на голове.

Не принимая навязанного сабельного боя, я широко размахивал секирой, не давая приблизиться на длину сабли. Есть! Отсек разбойнику справа руку выше локтя. Этот уже не в счет. Двое кинулись с разных сторон, времени для замаха секирой не было. Я просто ткнул острым концом лезвия левого в живот, а правого – обратным ходом секиры тупым концом древка в лицо. Левый упал, а правый продолжал тупо размахивать саблей.

Я взмахнул секирой, пират с развороченной грудью упал. Повернувшись в сторону, я увидел, как на боцмана наседают двое пиратов. Не мешкая, с ходу секирой чуть не развалил надвое одного урода, ударив поперек спины, второго удачно зарезал боцман.

Мы встали спиной к спине и продолжали обороняться. Нос судна уже был захвачен пиратами, на палубе еще кипел бой, на корме, похоже, обстановка складывалась в нашу пользу. Мы с боцманом прошлись по палубе; он прикрывал мой тыл, я же вращал над головой секиру. Сверкающее лезвие не давало приблизиться врагам, я же отсекал попадающие в жуткую мясорубку ноги, руки, головы – все, куда попадала секира. Я уже весь был в крови, слава богу – чужой, рукоятка стала скользкой от крови, но я был готов сражаться за свободу до конца. Постепенно мы добрались до кормы. Здесь яростно сражались за свои жизни Винченцо, его помощник и один из матросов.

Взбежав по лестнице, я снизу вверх вонзил здоровенному пирату в подбородок острие секиры, едва выдернув из падающего пирата секиру, широким замахом снес голову другому. Двух оставшихся прикончили купец со товарищами. Я посмотрел на палубу – там еще вовсю кипел бой. Надо помогать.

Обернувшись к купцу, увидел, как они обреченно смотрели на правый борт. Господи, я же совсем в горячке боя забыл о второй галере. Если на палубу хлынет вторая волна пиратов, нам не устоять. На палубе наших осталось не больше десятка, нас на корме четверо – все уже устали. Кое-кто ранен, но держится на ногах. Но галера вела себя странно: стоя буквально рядом, в десяти-пятнадцати метрах, она рыскала по курсу, и было впечатление, что пираты не горят желанием высадиться на палубу нашей посудины. В чем дело?

Я осмотрел море и толкнул локтем Винченцо. Вот она, причина. К нам на всех парусах спешило турецкое боевое судно.

Было оно еще далековато, милях в двух, но шло ходко. На корме развевался зеленый османский флаг, пушечные порты открыты.

Вероятно, корабль патрулировал побережье в районе Кариб, и наша пушечная стрельба привлекла их внимание. На галере поняли, что ситуация меняется с точностью до наоборот, теперь их могут захватить. Раздался свисток. На галере опустились весла, и она стала удаляться от нас. Вперед, на палубу, надо добивать оставшихся пиратов. С удвоенной энергией мы бросились вниз по лестнице, сходу врубились в дерущихся. Хоть это и не по-рыцарски, я всадил лезвие секиры сзади пирату, проделав в спине огромную дыру. Второй пират успел извернуться и саданул меня наотмашь саблей. На древке секиры, которой я чудом успел прикрыться, осталась глубокая зарубка. Ударить второй раз я уже не дал, лезвием секиры чирканул по шее – ударил фонтан крови, пират закатил глаза и рухнул на палубу, и без этого залитую кровью и скользкую. Мои товарищи тоже времени даром не теряли. Через несколько минут на палубе остались только убитые и раненые пираты, которых добивали матросы. Оглянулся – галера от правого борта ушла, в ее сторону направлялся турецкий фрегат. Подошел к левому борту – несколько пиратов на галере рубили веревки с абордажными крючками, что стягивали наши суда. Надо им помешать. Я подозвал Винченцо, тот понял без слов:

– За мной!

Все вместе мы ринулись на галеру, сделать это было очень легко, ее палуба была ниже нашей на полтора метра. Пираты, завидя нас, бросились на корму, пытаясь организовать оборону. Не тут-то было, секирой я эту оборону проломил, убив одного и ранив двоих.

Трое оставшихся просто бросили оружие и сдались. Не мудрствуя лукаво, их просто бросили в море: доплывут до берега – их счастье, нет – не повезло.

Снизу, из-под палубы раздавались крики. Я заглянул туда – Матерь Божья! На скамейках сидели прикованные цепями рабы, у всех во рту торчали деревянные кляпы, лишь нескольким удалось освободиться от них. Винченцо заглянул тоже и в испуге отшатнулся. Изможденные лица, исполосованные кнутом голые спины, а какая вонь! Прикованные цепями к лавкам гребцы испражнялись на днище судна, запах был еще тот. Я вдруг понял, что подобная судьба могла не обойти и меня. Я подскочил к лавкам. Гребцы в ужасе отшатнулись. Ну конечно, весь с головы до ног залитый кровью, в руке секира, взгляд бешеный.

– Спокойно, пираты убиты. Кто-нибудь понимает по-русски или по-татарски?

– Да, да, господин, – раздалось в нескольких местах.

– Сейчас я вас освобожу. Пока сидеть в трюме тихо, на палубу не выходить, рядом турецкий фрегат. Если не хотите снова попасть на галеры – слушать и выполнять, что я скажу; будете свободны. Сейчас переведите все, что я сказал, своим товарищам.

Я несколько раз ударил секирой по цепям, освобождая пленников. Затем поднялся на палубу галеры.

Вдалеке, милях в трех, шел бой. Турецкий фрегат окутывался клубами порохового дыма, затем доносился глухой звук пушечного залпа. Похоже, второй галере приходил конец. Мы перешли на свое судно. Зрелище, представшее перед нашими глазами, ужасало. Повсюду убитые матросы и пираты, палуба залита кровью, свисали перерубленные ванты. Я осмотрел оставшихся – вместе со мной шесть человек. Мы просто не сможем управляться с судном, для постановки и уборки парусов надо, по крайней мере человек пятнадцать, плюс на руле кто-то должен стоять. На лице Винченцо читались похожие мысли.

– Сам Господь Бог послал тебя ко мне – от болячки избавил. Здесь, на корабле секирой махал, как норманн, из пушек стрелял исправно – боцман уже рассказал. Кто ты есть, Юрий? Лекарь или воин?

– Винченцо, это я тебе спасибо сказать должен, что из плена освободил, долг платежом красен – так говорят на Руси, вот и я помог. Что делать будем – людей осталось мало.

– Ума не приложу, – вздохнул купец.

– У нас есть два варианта: поскольку галера наш военный трофей, можно невольников взять на корабль. Помогут с парусами до Венеции. Или пусть галера под веслами идет и тянет нас на буксире.

Винченцо задумался:

– А если рабы поднимут бунт, сами захватят наш корабль и товары?

– Оружия им давать, конечно, нельзя, но в обмен на свободу они будут делать все, что мы скажем. До Варны недалеко, дойдем и на буксире, там галеру можно продать – тебе же новый экипаж нанимать надо. Поговорим с невольниками, кто-то домой пойдет, а кто-то может и на судах остаться.

– Хорошо, у тебя получается с ними говорить, иди!

Я спустился на галеру.

– Всем слушать. Мы с купеческого корабля. Все пираты галеры убиты. К сожалению, и у нас в команде осталось мало людей. Сейчас все поднимайтесь на наше судно. Надо убрать убитых и смыть кровь. Затем все переходите снова на галеру, от нас будет рулевой и капитан. На буксире наш корабль вы ведете в Варну – вон он город, – я показал рукой. – Там галеру, как военный трофей, продаем. Кто из вас хочет, может остаться на нашем судне и влиться в экипаж как свободный человек, получать за работу деньги. Кто не хочет – может из Варны оправляться домой сам. Кто знает языки – переводите соседям.

В трюме заговорили. Немудрено – здесь, в гребцах были и белые, и негры, и два узкоглазых: то ли вьетнамца, то ли еще кто. После недолгих переговоров от невольников выступил крепкий мужчина лет сорока. Как только он заговорил, все смолкли; видимо, он пользовался авторитетом.

– Мы согласны с вашим предложением. Большинство идут к вам в команду. Многих в своих странах не ждут, да и страны сейчас под османами. Сами до дома вряд ли доберутся.

– Быть посему. Сейчас приберите у себя на палубе, и человек двадцать – на наше судно. Заодно можете попить и поесть. Старший над вами будет – я указал пальцем на говорившего со мной.

– Ираклий, – подсказал тот.

Невольники стали выходить на палубу, морщась от солнца. Ираклий не дал прохлаждаться, отсчитал двадцать человек, они стали сбрасывать в море трупы пиратов и отмывать палубу от крови. Я тоже перелез на купеческое судно.

– Убитых пиратов можете выкинуть за борт, коли новая одежда подойдет и не выпачкана кровью, оставьте себе, а то в порту всех распугаете.

Мы собрали своих убитых. Невольники с галеры нам помогали, завернули их в холстины и привязали к ногам пушечные ядра.

Помолились и спустили в воду. Во все века и во всех странах так хоронили моряков. Безымянная братская могила – любой океан и любое море.

Очистив палубу от трупов, стали отмывать от крови. Боцман сам, где мог, заменял или связывал такелажи. Судно постепенно приобретало благопристойный вид. После авральной приборки все галерники перешли к нам. Мы дали им вволю напиться и покушать. С Ираклием решили, что к ним на судно перейду я и наш рулевой, тянем на буксире судно в Варну. Винченцо с остальными остается на своем судне, здесь тоже кто-то должен стоять на руле. Обрубили веревки с абордажными крючьями, галерники перешли к себе, мы спустились тоже.

Постепенно течение стало разделять наши суда, между бортами уже три, затем пять метров. Ираклий скомандовал:

– Весла на воду!

Осторожно, дабы не сломать весла о наше судно, мы продвинулись вперед. Закрепили сброшенный нам канат.

Поскольку Варна виднелась вдалеке, и штурман был не нужен, двинулись к порту. Ираклий взял в рот свисток, по его свистку гребцы дружно опускали весла в воду. На каждом весле сидело по три человека. Сначала галера стояла на месте, тяжеловат был для нее наш груз, но постепенно купеческое судно сдвинулось с места и, набирая ход, поплыли в Варну.

В порт входили уже в сумерках, но лучше в порту, чем оставаться в открытом море. Если задует ветер, мы будем почти неуправляемы. Не хватало нам еще сесть на камни; медленно подобрались к причалу, отшвартовались. Через несколько минут на пирсе появился турецкий чиновник в синем мундире и красной феске в сопровождении двух солдат.

С каравеллы спустился Винченцо, поклонился подошедшим.

– Просим укрытия, на нас напали марокканские пираты, ваше военное судно помогло нам отбиться от пиратов. К сожалению, наш экипаж неполон – многие полегли в схватке. Нам необходим небольшой ремонт.

– Продавать что-нибудь будете?

– Только галеру как военный трофей!

Глаза турка жадно сверкнули.

– Платите портовый сбор.

Винченцо отсчитал деньги. Турок отвел его в сторону, вероятно опасаясь своих же солдат, и о чем-то горячо стал спорить с венецианцем.

Затем турок развернулся и ушел.

– Что он от тебя хотел?

– Чтобы я продал галеру ему. Но уж больно цена смехотворно мала.

– Продай, неужели мы здесь будем терять время на продаже этой посудины. Экипаж укомплектуем галерниками, быстро починимся – повреждения невелики, да и в дорогу.

Винченцо задумчиво покивал головой.

– Надо подумать, с утра все за ремонт, сейчас отдыхать.

Галерники перебрались на палубу и через несколько минут уснули. Последовал их примеру и я, уж очень утомительный день был, впечатлений полно.

С утра пришел тот же турок, но уже без эскорта солдат. Снова переговоры с купцом; наконец, они ударили по рукам и разошлись.

– Что, продал?

– Да, сегодня турок добавил в цене, завтра принесет деньги. Занимайтесь ремонтом.

Боцман раздавал из шкиперской бухты веревки, матросы показывали, что и как делать. Галерники все делали споро, компенсируя неумение старанием. Каждый хотел побыстрее убраться из порта.

Хоть город Варна и болгарский, но власть в городе турецкая, давно уже Болгария под турецким владычеством. К вечеру ремонт почти закончили, все без сил повалились отдыхать. Хорошо, что погода благоприятствовала, было солнечно, тепло, сухо.

Утром, как только команда позавтракала, пришел турок с двумя слугами. В каюте капитана пересчитали деньги, составили купчую, и турок ушел. Мы тотчас бросили швартовы и вышли из гавани. В бухте лавировали на одном переднем косом парусе, у команды не было опыта, выйдя в открытое море, поставили все паруса.

Винченцо потренировал команду, пару раз убирая и ставя паруса вновь. К вечеру на траверзе справа оставили Бургас. Пройдя еще пару часов, бросили недалеко от берега якорь. Штурмана у нас не было, и рисковать венецианец не стал. Еще через пару дней подошли к бывшему Константинополю, ныне захваченному турками и переименованному в Стамбул. Впереди был пролив Босфор. Ночь стояли на якоре, турки перегораживали пролив здоровенной железной цепью, а на берегах с обеих сторон стояли крепости с мощными пушками. Никто бесконтрольно не мог пройти пролив. Утречком на лодке подплыл турецкий чиновник в неизменной красной феске.

После приветствия старому знакомому купцу:

– Хороша ли была торговля? – Винченцо уплатил сбор за проход пролива.

Массивная цепь опустилась на дно пролива, и мы вошли в пролив. С обеих сторон тянулись улицы Стамбула, блестели купола Айя-Софии.

Команда столпилась у берегов и разглядывала город – бывший Царьград, бывший Константинополь, нынешний Стамбул. Кто с восторгом, кто с любопытством, кто с ненавистью. Много турки причинили зла и Европе, и России, и Кавказу. Не было у соседей повода любить Османскую империю. За пару дней прошли Мраморное море, повернули на север, в Адриатику. Винченцо повеселел. Хотя пираты водились и здесь, но все-таки встречались реже; близок был его родной город. Cлева проплывали покрытые мхами холмы Италии.

Еще несколько дней – и мы швартуемся в Венеции. Серые дома затейливой постройки, вместо улиц – каналы, по которым снуют узкие лодки.

– Каналы не везде, только в береговой части города, сам увидишь.

Оставив судно на помощника, мы сошли на берег. Винченцо нашел гондольера, и мы не спеша поплыли по улицам. Странные ощущения: по улице – и на лодке. Над тобой нависают дома, сушится на веревках белье.

– Ну вот я и дома! – вскричал купец.

Мы причалили к крыльцу или, если будет угодно – к маленькой пристани, перебрались из гондолы на ступеньки. Винченцо яростно заколотил в дверь:

– Хозяин приехал, встречайте!

Двери распахнулись, слуги стали кланяться и перетащили из гондолы наш багаж. Собственно из моего багажа был только один потрепанный сундучок с медицинскими инструментами.

После обильного застолья и возлияний меня отвели в отведенную комнату. Взглянув в окно, я еще раз подивился речной глади вместо улицы и рухнул в постель.

Пару дней я ничего не делал, пока Винченцо занимался товарами и кораблем. На третий день Винченцо заявил:

– Я нашел для тебя подходящий дом – ты сможешь там жить и вести прием больных. Дом сдается в аренду, я уже внес залог. Поедем смотреть.

Дом располагался не на канале, а на суше, на обычной улице, если это устраивало больше. В два этажа, узкий, высокий, под черепичной красной крышей. Дом был с мебелью и даже с двумя слугами. Хозяин их оставил приглядывать за домом, сам отправился по делам в Индию.

Известное дело – только дорога туда занимала три месяца. Дом мне понравился, я распорядился освободить одну из комнат первого этажа, там я планировал сделать что-то вроде операционной, все остальное меня устраивало. Винченцо оставил мешочек с дукатами на первое время и, пообещав заглянуть завтра, уехал. Один из слуг сносно мог говорить по-английски. Он и привел меня к знакомому плотнику, где я заказал операционный стол, деревянный, конечно. Затем я посетил торговую площадь, купил опиум, в аптеке – спирт. Причем аптекарь удивился, что я взял так много – целых пять литров.

Через несколько дней приемно-операционная была готова. Тянуть время было не в моих интересах. Надо было отдавать долг Винченцо, да и жить на что-то надо. Знакомых у меня не было, а вот загвоздка одна была – язык! Я не знал итальянского. Правда, Винченцо прислал мне своего слугу-полиглота, который говорил почти на всех европейских языках. В институте я учил латинский, который лежит в основе итальянского, но все равно это языки разные – как русский и украинский, скажем. Понять с пятое на десятое можно, но в разговоре с больным с пятого на десятое не пойдет, ведь самое важное иногда – грамотно расспросить человека, и самым важным может оказаться и второе, и пятое, и девятое. Я занимался разговорным итальянским каждый день, выходил на улицы, слушал речь, для меня это было жизненно важно.

Глава 11

Три недели я как проклятый изучал разговорный итальянский, понимая, что без языка не будет работы. Даже думать я заставлял себя на итальянском. Сначала было чрезвычайно тяжело, затем полегче. Со слугами в доме я старался говорить только по-итальянски, лишь иногда вставляя английское словечко и требуя его перевода. Конечно, за такой срок я не стал говорить хорошо, понимал уже все, но говорил с угадываемым чужеземным акцентом, приблизительно как кавказец, приехавший с юга торговать на Дорогомиловском рынке в Москве. Пока Винченцо не уехал по своим делам – а все корабельные походы длятся долго, – я попросил его ввести меня в круг купцов, рекламируя как знаменитого врача.

– Не врача, – поправил Винченцо. – В Европе давно, уже лет сто, когда говорят про хирурга, то это те, кто оперирует, а врач лечит мазями, пилюлями, сушеными тараканами и прочим. Так как тебя представлять?

– Тогда хирургом. Я думаю, что врачей в Венеции полно, хирургов мало, а моего уровня нет и вовсе.

– Договорились. И еще – повесь красочную вывеску, чтобы каждый, кто умеет читать – а это в основном люди дворянских фамилий или богатые, – проезжая мимо твоего дома, запоминали, что здесь живет хирург. Когда понадобится – сразу вспомнят.

И верно, из моего века я помнил, что реклама – двигатель торговли. Начал спрашивать слуг – где мне найти художника, нарисовать вывеску. С трудом, через знакомых, меня познакомили с живописцем. Жил он в подвале, жил бедновато, судя по обстановке. Сам был одет живописно, но одежда явно просила замены. Я представился:

– Кожин, хирург, пришел просить вас нарисовать мне вывеску.

– Рембрандт Хармс ван Рейн, свободный живописец из Голландии.

Я онемел. Передо мной стоял один из величайших художников Средневековья, его картины выставлялись в лучших и знатнейших музеях и галереях мира; картины – изредка попадавшие на аукционы, стоили миллионы – жил в подвале, жил в нищете. Как несправедлива жизнь!

– Так чего вы хотели?

– Написать вывеску, любезный.

Я рассказал, что должно быть изображено на вывеске, какая надпись.

– Да, понятно, синьор. К завтрашнему вечеру будет готово, и я сам принесу ее вам. Скажите адрес.

Я назвал адрес. Художник помялся:

– Вывеска будет стоить один эскудо, деньги я хочу получить авансом. Надо купить краску.

В углу я заметил холст, накрытый тряпкой.

– А что там?

– Там две мои картины, одна уже закончена, вторая пока в работе.

– Можно посмотреть?

Художник откинул тряпицу. В темном подвале как будто засияло солнце. Это была одна из самых знаменитых картин художника – «Портрет Титуса», в типичных для Рембрандта золотисто-красных тонах. Рядом стоял незаконченный натюрморт.

– Сколько стоит портрет?

– Зачем он вам, синьор? Мне его заказали, но не выкупили, теперь вот пылится в мастерской. Натюрморты еще как-то покупают, вот и пишу. А вы и вправду желаете купить? Я недорого отдам эту картину – всего три золотых дуката.

Я развязал кошелек, отсчитал пять золотых монет – три за портрет, два авансом за натюрморт.

– Устроит?

– Да, синьор. – Художник заулыбался. – Теперь я смогу рассчитаться с долгами и вернуться на родину, в Голландию.

Мы скрепили сделку рукопожатием; я снял портрет, сунул его под мышку. Рембрандт семенил рядом.

– …знаю одного хорошего краснодеревщика, он делает хорошие рамы, не прислать ли его синьору?

Я вышел на улицу, взглянул на портрет при солнечном свете – и подпись Рембрандта на месте. Художник клятвенно заверил, что как только закончит натюрморт, сам доставит его по известному ему уже адресу.

Придя домой, достал бутылку вина, налил в стаканчик и стал любоваться приобретением. Очень, очень ценное приобретение, великолепная картина. Да это просто редкая удача – купить картину великого голландца! Ходят богатые снобы и не знают, мимо чего прошли. Повезло, несказанно повезло! Я допил бутылку, аккуратно пристроил портрет на стене. Теперь, просыпаясь, я буду первым делом видеть шедевр.

Сказать Винченцо, что ли? Оценит ли? Это не купил-перевез-продал. Быстрого обогащения не получится. Искусство не всегда сиюмоментно, иногда величие гения способны оценить только потомки, иногда далекие.

Ни завтра к вечеру, ни послезавтра вывески не было. Подождав еще день, пошел в мастерскую к художнику сам. Незаконченный натюрморт так и стол в углу, вывески в ближайших углах не наблюдалось тоже. Художник, не обращая внимания на мой приход, сосредоточенно писал на холсте.

– Стойте так! Чуть левее голову.

Постояв так с полчаса, я подошел к художнику. Ешкин кот! На холсте был я собственной персоной. Лицо – точная копия, одежда, правда, не моя – богаче, с жабо и синим камзолом. Художник меня явно приукрасил. Фона пока не было. Но за этим дело, я думаю, не станет.

– Вот! – Художник гордо посмотрел на меня. – Скоро портрет будет готов. Еще пара дней…

– Господин Рембрандт, я заказывал вывеску!

– Да что вывеска – успеем, давно не встречал такую фактуру, как я мог не написать? Синьор, наберитесь терпения.

Ну что с ним поделаешь? С великими не поспоришь. Подождем, тем более, у меня никогда не было портрета, а уж кисти известного художника – и подавно.

«Ладно, – идя домой, размышлял я. – Пусть будет портрет, а вывеска – ну днем раньше, днем позже».

Работа над портретом затянулась на пару месяцев. Хорошо, что я понял, что вывески мне от Рембрандта не видать, и подстраховался у другого художника, порекомендованного местным аптекарем. Тот не заморачивался, что сказано, то и сделал, точно в срок.

Винченцо сдержал слово – вывел меня в свет. На состоявшуюся вечеринку захватил и меня. Купцы порешили свои торговые дела и приступили к делу более приятному – танцам, вину. В зале на балкончике играл небольшой оркестр, синьоры приглашали синьорит. Я не танцевал, присматривался, как это делали другие. Мой приятель Винценцо не пропускал ни одного танца и подошел ко мне раскрасневшийся.

– Чего стоишь, не танцуешь?

– Не умею танцевать ваши танцы. Пока посмотрю.

– Присматривайся, но не очень долго, посмотри, какие дамы, и, по-моему, некоторых ты не оставил равнодушными.

Конечно, почти все итальянцы брюнеты, да и мелковаты телосложением. Не заметить блондина ростом метр восемьдесят было трудновато. Одет я был по итальянской моде, выбрит, в отличие от русских купцов или мастеровых. До Петра на Руси чужеземцев и узнавали по выбритому лицу. Иногда я замечал на себе любопытные женские взгляды.

К одной из женщин, что сидела за столиком, я подошел сам, вежливо поклонился, спросил разрешения присесть. И подошел не из-за мужских желаний, а просто увидел на руке липому. Дама искусно прикрывала липому то веером, то другой рукой, но глаза врача не обманешь.

– Синьорита, прошу меня извинить, я могу помочь вам избавиться от этой штуковины. – Я указал на липому.

Дама покраснела и убрала руку со стола:

– Нет-нет, со мной все в порядке.

Ну что же, зачем быть нахальным, было бы предложено. Однако через пару дней дамочка заявилась ко мне, хотя адреса я не давал. Смущаясь и краснея, она поздоровалась и попросила извинить ее за легкомысленный отказ. Так-то лучше.

После осмотра я предложил вырезать липому прямо сейчас. Дама что-то лепетала о том, что она боится, но я пообещал постараться сделать не больно, предложил для храбрости стакан вина, предварительно накапав туда настойки опия. Когда прошло полчаса, достаточных для действия лекарства, я сделал небольшой разрез, вылущил липому из ложа, аккуратно зашил рану конским волосом, забинтовал.

Я не зря бегал в Москве учиться к пластическим хирургам. Такой шовчик после заживления будет почти незаметным. Наказав даме завтра и несколько последующих дней ходить на перевязки и не мочить повязку, я проводил ее до выхода, где ждала коляска.

Несколько дней дама аккуратно посещала меня для перевязок. Через неделю я снял швы. Шовчик был просто загляденье – аккуратный, пока красный, но я пообещал даме, что через пару месяцев он станет незаметным.

Дама расплатилась, бурно проявила свой итальянский темперамент водопадом комплиментов. Первый пациент есть! Начало в Венеции положено.

Через несколько дней появился второй – торговец кожами с сильным порезом руки, – соскочил нож, он вспомнил меня по вывеске. Потихоньку я набирал пациентов. Но работа была невелика по объему и довольно рутинная.

Однажды я гулял по центру города, впереди остановилась коляска; поддерживаемая слугой, из нее вышла молодая синьора. Лицо ее было бы красиво, если бы его не портил нос – довольно некрасивый, да еще и с бородавкой на кончике. Я стал мысленно прикидывать ход операции, когда меня толкнул слуга:

– Чего пялишься на госпожу? Хочешь неприятностей от дожа?

– При чем здесь дож?

– Невежа, это одна из дочерей дожа.

Ах, вот оно что! Стоило крепко подумать, прежде чем предлагать свои услуги. В случае удачи – понятно, но в противном случае – галеры будут еще не самым тяжким наказанием.

Я решил рискнуть. Дождавшись, когда синьорита выйдет из магазина, я приблизился, вежливо поклонился, взмахнув шляпой.

– Осмелюсь побеспокоить ваше высочество, я хирург и могу попробовать исправить ваш нос.

– Кто вы такой? Я вас не знаю.

Я еще раз взмахнул шляпой:

– Кожин, Юрий Кожин, хирург из Московии.

– Не слышала о таком, оставь адрес моему слуге, я подумаю.

Поклонившись, я отошел. Слуга толкнул локтем и прошипел:

– Ты хорошо подумал, деревенщина?

Через день к моему дому подкатил экипаж. Слуги проводили ко мне знатного господина. Во взгляде и поведении чувствовалась властность, привычка повелевать. Одет во все черное, на шее массивная золотая цепь, пальцы унизаны перстнями.

– Я управляющий дворцом дожа, любимая дочь властителя сказала отцу, что на улице к ней подошел хирург и предложил свои услуги. Правда ли это?

– Правда, я не отказываюсь от своих слов.

– Знаешь ли ты, что дож приглашал лучших медиков еще несколько лет назад, даже привозил из Франции и Англии, никто даже не взялся.

– Не знаю, но я берусь.

– Тебя одолела гордыня, как ты можешь обещать несчастной девочке то, за что не взялись самые знаменитые медики?

– В конце концов хуже, чем есть, не будет, а я рискую многим.

– Нет, не многим, ты просто рискуешь своей головой. После услышанного ты все-таки хочешь рискнуть?

– Я не переменил своего решения.

– Хорошо, я передам твои слова дожу. Кто может засвидетельствовать твое мастерство?

Я перечислил несколько человек, в первую очередь Винченцо.

– Да, я знаю синьора Винченцо, это достойный человек.

Прошло два дня. Ближе к вечеру к дому подъехала карета, и уже знакомый управляющий дворцом дожа Джузеппе Витарди вошел в дом.

– Вас приглашает к себе дож. Пожалуйста, оденьтесь поприличней, и прошу в карету.

Он окинул скептическим взглядом мое жилье и вышел. Быстро, по-армейски я переоделся в свое лучшее платье – выбор-то был невелик – и сел в карету. Ехали недолго, буквально несколько минут, въехали во двор, но не с парадного входа. Джузеппе долго вел меня по запутанным коридорам. Наконец мы зашли в небольшой зал.

Очень, очень богатый. По стенам висели картины – в основном портреты предков дожа. Шитые золотом тяжелые шторы прикрывали окна, создавая в зале полумрак. Потолок расписан фресками на библейские темы. Мраморный пол укрыт толстенным, явно мусульманской работы ковром. У дальней стены, за столом из палисандра сидел уже пожилой, сухощавый и почти седой дож. Внимательный взгляд карих глаз тщательно осмотрел меня, я склонился в поклоне.

– Ты дерзкий человек, хирург. Мне сказали, что ты из Московии. Это правда?

– Да, ваше величество.

– У тебя была такая обширная практика, что ты готов взяться исправить ошибку природы у моей любимой дочери?

– Да, ваше величество.

– Я рискую лицом дочери, ты в случае неуспеха рискуешь всем, ты это понимаешь?

– Да, ваше величество, я ставлю ее нос против своей головы.

Дож склонил голову в раздумье, затем дернул за шнурок звонка. В зал зашла дочь.

– Посмотри еще раз. Может, ты переменишь свое мнение?

Я приблизился и впился взглядом в лицо. Так, сделаю разрез так и так, бородавку уберу вместе с небольшим лоскутом кожи, кости носа придется сломать и создать новую форму. Сложно, но вполне вероятно.

– Да, ваше величество, я берусь, с одним условием.

– Ты очень дерзок, чужеземец; ставить условия дожу – это верх наглости.

– Я исправлю нос, но до тех пор, пока он не заживет, вы не сможете увидеть свою дочь, она будет находиться в моем доме.

Дож подумал, кивнул головой:

– Ну тогда и у меня будет условие – пока дочь не выздоровеет, ты не выйдешь из дома, у дверей будет охрана, пищу и питье вам будут привозить из дворца, никто не должен знать или видеть дочь.

Я поклонился:

– Согласен, когда приступаем?

Тут вмешалась девушка:

– Завтра, я хочу быстрей!

Решили начать завтра. Провожая меня, Джузеппе бросил:

– Твой итальянский ужасен, чужеземец, благодари дожа, что он очень любит свою младшую дочь, иначе он тебя бы не слушал. Немногие из венецианцев могут лицезреть дожа, ты же удостоился аудиенции.

На следующий день в неприметной карете привезли пациентку. Зайдя внутрь, у дверей стали два стража с длинными мечами у пояса и мушкетами на плече. Мои слуги со страхом смотрели на них. Джузеппе пояснил:

– Ваши слуги могут беспрепятственно заходить и выходить. Вас же, синьор, не выпустят ни под каким предлогом, а чужих не пустят в дом. Сменять вовремя стражей, кормить их – моя прямая забота, у вас же должна болеть голова только об одном – прекрасной Джульетте.

Хм, Джульетта. Это навевало определенные ассоциации с трагедиями Шекспира, да и страсти, похоже, начнут разгораться нешуточные.

Я еще раз осмотрел Джульетту, как мог, успокоил девушку, при этом категорически потребовал выполнять все мои требования и до моего разрешения не смотреться в зеркало.

– А как же я буду расчесываться?

– На ощупь, милая синьорита, а впрочем, несколько дней вам будет не до расчески.

Я еще раз проверил инструменты, материалы. Случись чего-то не хватит, ассистентов нет. Положил перед собой листок бумаги, где заранее наметил линии разрезов, налил Джульетте стакан вина с опием. Когда увидел, что опий уже начал действовать, помог взобраться на стол. Подкрашенным спиртом нанес линии разрезов, перекрестился и, глубоко вздохнув – как-то само вырвалось, приступил к операции. Джульетта терпеливо молчала. Я резал, ломал щипцами нос, долотом удалял излишки на носовых костях, аккуратно все ушил, затолкав в нос ватные тампоны для придания носу правильной формы. Дышать теперь Джульетте придется только ртом. Неудобно, конечно, придется дней десять потерпеть. Наконец наложил повязки, помог встать со стола и почти перенес в соседнюю комнату.

Она постанывала от боли, и мне пришлось дать еще вина с опием. Уложив девушку в постель, я попросил не трогать повязку руками.

Вымыл руки, посмотрел на часы и удивился – прошло шесть часов. Так вот почему так хочется есть! За дверями слышалась какая-то возня. Я вышел. Посредине зала стоял стол, уставленный жареной и вареной дичью, фруктами, вином. Здесь же был Джузеппе.

– Как прошло? – бросился он ко мне.

– Я сделал все, что мог, теперь надо ждать.

Я подошел к столу и, не обращая внимания на вопросы, стал жадно есть. Нервное напряжение схлынуло, и организм требовал своего.

Джузеппе, видя мое молчание, уселся рядом и тоже принялся есть.

– Я так переживал, ведь Джульетта выросла на моих глазах, а сейчас она уже невеста. За нее сватался герцог Фламандский.

– Ну и слава Богу! – Я перекрестился. – Я думаю, герцогу будет приятно увидеть похорошевшую невесту.

– Так он ее и не видел.

Я поперхнулся.

«Дурак, браки венценосных особ заключаются между дворами, а не по любви».

Расположившись в соседней комнате, я часто подходил к пациентке, щупал пульс, если раны начинали болеть, давал опия. На третий день впервые снял повязки. Лицо было как сплошной синяк, отечное, нос распух. Если бы ее сейчас увидел отец, не стал бы ждать окончания выздоровления, меня казнили бы сразу. Вот почему я поставил перед дожем такие условия.

Я обильно смазал послеоперационные раны лечебными мазями, которые приготовил сам, снова забинтовал. Голова девушки походила на большой белый шар, открытыми были только глаза и рот. Мы много с ней общались, я внимательно слушал ее речь – ведь при дворе учили наряду с правильными манерами и правильному языку. Она же с интересом слушала о моих путешествиях по чужим странам, о пленении, о России. Я мог рассказывать часами и она, как только я замолкал перевести дух, просила:

– Расскажи еще.

И я рассказывал. Здоровье девушки было уже неплохим, отек спадал, синева перешла в желтизну. Скорее всего, через неделю можно будет повязки снять совсем.

– Что же ты не просишь расческу, – пошутил как-то я.

– Я же не знала, что вся голова будет в повязках.

Наконец настал день, когда я окончательно снял повязки. Накладывать мазь еще надо, но кожа уже свободна от повязок и заживает быстрее. Швы я уже снял. Тем не менее, как ни просила Джульетта зеркало, ей навстречу я не шел, пока ее вид мог ее шокировать.

Джузеппе тоже не видел Джульетту, однако мог через дверь слышать ее голос, и это его успокаивало.

Вероятно, ему приходилось докладывать дожу, что дочка жива. Но вот как она выглядит – он не знал. В один из дней у дверей раздался шум, стражники с кем-то препирались. Я подошел ко входу. Оказалось, это пришел Рембрандт, принес мой портрет и требовал увидеть меня. Пришлось говорить с ним на пороге. Охрана четко выполняла указание – никого не впускать внутрь и не выпускать меня. Я осмотрел портрет, остался доволен, расплатился с художником, мы раскланялись, я извинился, что из-за некоторых обстоятельств не могу пригласить его в дом, но в ближайшее время навещу его в мастерской.

Еще через неделю лицо Джульетты приняло обычный цвет, отеки исчезли, лишь было едва заметно два небольших розовых шрамика. Я дал девушке зеркало, она с нетерпением выхватила его у меня из рук.

– О! Мама мия! Белиссимо! Это лучшее, что я себе могла представить! Спасибо, синьор Юрий! – Она бросилась мне на шею, поцеловала в щеку. На глазах ее появились слезы. – Теперь я выгляжу великолепно, даже лучше старших сестер; маэстро, вы просто волшебник! Без смущения я смогу танцевать на балах. Поедемте скорее к отцу, он порадуется и достойно вознаградит вас!

– Хорошо, но с одним маленьким условием.

– Опять эти условия!

– Просто мы наденем легкую накидку и сделаем дожу маленький сюрприз.

– Да, это будет просто замечательно!

Я достал заранее купленную кисею и набросил на ее прекрасную головку. В общих чертах лицо проглядывало, но разглядеть детали не позволяла кисея. Мы вышли из комнаты. В прихожую входил Джузеппе, сзади следовали двое слуг с корзинками, полными снеди.

– Джузеппе, я здорова и красива. Мы едем домой, к отцу!

Джузеппе попробовал откинуть кисею, но Джульетта с удовольствием приняла условия игры и отшатнулась.

– Вы увидите меня во дворце! Быстро едем, мне так не терпится увидеть моего дорогого отца!

Мы вышли из дома, уселись в карету, заняв все места. Джузеппе, садясь в карету, крикнул охранникам и слугам:

– Идите во дворец!

Мы поехали, Джульетта с нетерпением выглядывала в окно кареты; я мог понять ее внутреннее состояние. Заехали на этот раз с парадного входа. Впереди шла Джульетта, за ней Джузеппе, сзади еле поспевал я.

– Джульетта, потише, совсем загонишь старика Джузеппе!

Подошли к парадному залу. Дож принимал какую-то делегацию, но дочь ворвалась с девичьей непосредственностью в зал и остановилась.

Все и дож тоже с недоумением уставились на нее. Джульетта подошла к отцу и театральным жестом, как это умеют только женщины, сдернула кисею.

От неожиданности и удивления дож даже привстал с кресла, затем оправился и попросил всех выйти. Я тоже собрался выйти, но дож окрикнул:

– Хирург, останься! – Вероятно, он забыл, как меня звать.

Мы остались втроем в зале. Дож оглядывал лицо дочери с разных сторон. Джульетта стояла пунцовая от удовольствия. Наконец отец углядел два розовых рубчика.

– А это?

– Через два-три месяца вы их не увидите, прошло слишком мало времени.

– Да, немало удивлен. Неужели в Московии такие искусные хирурги? Знаешь, не там я искал помощи, доверился досужим разговорам. Чем обязан?

Я решил не скромничать:

– Пятьсот золотых дукатов, операция редкая, в мире никто, кроме меня, не делает таких.

– Хм, это же почти… – Он не договорил.

Дочка обиженно надула губки:

– Ты обещал отдать любые деньги, никто не брался. Сейчас, когда я здорова и прекрасна, ты торгуешься.

– Нет, нет, дорогая, ты меня неправильно поняла.

Он дернул шнурок звонка, сразу же вошел Джузеппе: он выходил вместе со всеми и стоял за дверью. Приблизившись, он удивленно уставился на Джульетту.

– Синьора, неужели это ваше лицо? Да вы просто красавица!

– Я теперь такой буду всегда!

Джульетта крутанулась на каблуке и, гордо неся голову, вышла из зала.

– Отсчитай господину… э…

– Кожину, – подсказал Джузеппе.

– Да, да, Кожину, – пятьсот золотых дукатов.

Он повернулся ко мне.

– Деньги деньгами, но я хочу вас поблагодарить за дочь. Как любящий отец, я в восторге от вашей работы. Я думаю, вы не покинете мой город быстро, вероятно, недостатка в больных у вас не будет.

Дож слегка склонил голову; я понял, что аудиенция окончена, поклонился и вышел.

Джузеппе поспешил за мной.

– Синьор, синьор, вы сделали невозможное. Наша девочка просто стала сказочной красавицей. Никто не верил, что возможно такое чудо! Вы исправили ошибку природы.

– Джузеппе, я выполнил свой долг, а теперь хочу получить свои денежки.

– Да, да, извините, я в полном восторге.

Джузеппе довел меня до маленькой комнаты, извинившись, подошел к незаметной двери в стене, нашел потайную пружину и вошел. Слышалось бряцанье мешочков, звон монет. Наконец он вышел, неся в руке увесистый мешочек:

– Пересчитывайте.

Я взвесил в руке – килограмма два. Развязал мешочек – золотые дукаты. Ладно, чего их пересчитывать – одной больше, одной меньше.

– Я вам всецело доверяю.

– Синьор Кожин, пойдемте, я провожу вас и дам карету. Ходить по улицам с такими деньгами не стоит, а лучше положить их в банк или отдать ростовщику под проценты.

– Благодарю вас за совет, синьор, и за карету. Я всенепременно воспользуюсь вашим советом.

Я прекрасно добрался до дома, выпил стаканчик кьянти, отсчитал часть денег и направился в порт. Винченцо я нашел там, у корабля. Команда заканчивала погрузку и, вероятно, уже завтра корабль выйдет в море.

Мы дружески обнялись, венецианец провел меня в каюту на корме. По пути я осматривал корабль, но нигде не увидел следов разрушения.

– Мы уже все давно отремонтировали, даже сходили в рейс, только недалеко.

Винченцо усадил меня за стол, выставил бутылку вина, фруктов. Пригубили по стаканчику, и я спросил:

– Каков мой долг?

Винченцо удивился:

– А что, ты уже достаточно заработал?

Я рассказал ему о дочке дожа. Винченцо аж поперхнулся вином.

– Это ты про Джульетту говоришь?

Я кивнул.

– Да, к ней привозили лучших врачей, и никто не взялся. Ошибка природы. Вся Венеция насмехалась над ее лицом.

– А теперь вся Венеция будет восхищаться ее лицом. Поверь, Винченцо, она теперь красавица.

Венецианец поспешил наполнить бокалы вином, мы выпили, я еще пребывал в радостном возбуждении.

– Так сколько, Винченцо?

Тот наморщил лоб:

– Так, аренда, слуги, на первое время, – он загибал пальцы. – С тебя пятьдесят дукатов золотом, и только из-за уважения к тебе.

Я отсчитал ему деньги.

– Мы в расчете?

– Конечно, теперь ты мне ничего не должен. А может, возьмешь в долю?

– Если только ты купишь мне солидный дом в центре.

Купец задумался.

– Такие дела быстро не решаются. Покупка не грошовая, надо поискать, подумать.

– Вот вернешься из рейса – подумай, поищи.

Когда мы уже изрядно выпили, опустошив третью бутылку, купец наклонился ко мне:

– Поверь твоему другу, завтра у тебя не будет отбоя от пациентов.

– С чего ты взял?

– Венеция не такой большой город, как Рим или Неаполь. К вечеру твое имя будут склонять во всех домах, близких ко двору, а завтра ты будешь выбирать больных по своему вкусу, поверь, я знаю венецианцев.

Затем оглянулся по сторонам, хотя в каюте никого не было:

– Ты не только умелый хирург, ты очень хитрый и дальновидный!

Он захихикал и пьяно погрозил пальцем.

– Почему? – спросил я.

– Это очень хитрый ход: теперь, даже если ты зарежешь до смерти любого своего больного, тебя никто пальцем не тронет.

Плохо то, что я жил в Венеции и не знал ее законов. В России я ориентировался, но здесь… Да и деньги я зарабатывал не ради богатства, деньги во все времена дают свободу выбора. Применительно к данным обстоятельствам – это возможность купить дом, нанять слуг, купить место на корабле или сам корабль.

Кто сказал «корабль»? А может, и в самом деле купить корабль и, обогнув Европу, приплыть в Россию к Петру? Да вот не запряжет ли он меня снова бомбардиром к преображенцам? Если бы существовал в то время воинский устав, было бы боевое охранение, не попал бы я в плен к крымским татарам. Не случись счастливой оказии в виде Винченцо, сгнил бы со временем в Бахчисарае или у турок на галерах. И чего мне взбрели такие мысли на пьяную голову?

Винченцо укладывал меня спать у себя в каюте, но я с пьяным упорством вырывался, хотел идти домой. В конце концов, мой итальянский друг поддался, определил мне в провожатые двух матросов с наказом доставить прямо в дом, а не до порога.

Утром раскалывалась голова, хотелось поспать и понежиться в постели, но вошедший слуга известил:

– Вас дожидаются больные, на прием.

– Какие больные, я никому не назначал!

Выглянул из окна своей спальни. С высоты второго этажа был виден целый ряд карет. Неужели ко мне? Я с трудом вспомнил вчерашний вечер. Неужели Винченцо был прав?

Надо признать – венецианцев он знал куда лучше меня. Так, быстро умыться холодной водой, кофе с булочкой – здесь это было уже в порядке вещей. Оделся подобающим образом, спустился вниз. Ешкин кот! Большая приемная была полна народа – синьоры и синьориты, богато и очень богато одеты, кто-то ухитрился приехать пораньше и оккупировал диванчик, кому-то слуги вынесли стулья, припоздавшие стояли. Я слегка поклонился и поздоровался. Голоса смолкли, и все уставились на меня.

– Синьоры, прошу по очереди в приемную, больше прошу не занимать очередь. – Подскочившему слуге бросил: – Если кто еще придет, проси перенести визит на завтра.

Кто-то, прослышав о чудесном преображении лица Джульетты, хотел исправить физические недостатки, другой жаловался на болезни, дамы через одну хотели столь же красивое лицо, как и у Джульетты. Кому реально мог помочь – назначил день операции, кто уверовал в сверхъестественное – отправил ни с чем домой.

Были и интересные случаи, где требовалось применить все мои знания, опыт и умение, даже на грани возможного. Итак, на послезавтра назначил операцию женщине – подтянуть лицо. Для себя я решил – день веду прием, другой день – операционный. На следующий день скопище карет стало еще больше, причем клиенты были знатнее, пытались зайти не по очереди, а по богатству и знатности. Вольности эти я сразу пресек:

– После смерти к архангелу Петру тоже по знатности проходить будете, синьоры?

Господа сначала оторопели, затем стушевались, и в дальнейшем скандалов в приемной не было.

Лицо пациентки, пятидесятилетней графини подтянул удачно, хотя делал такую операцию в первый раз. Так же, как и в случае с Джульеттой, оставил ее у себя – да и куда ее можно было выпустить – с синим лицом и почти полностью замотанной бинтами головой? Правда, еду ей не привозили, своего Джузеппе у нее не было, тут уж я запряг своих слуг.

Через пару недель синева сошла, я снял швы, наложил свои мази и еще через неделю позволил графине посмотреть в зеркало. Внешне она помолодела лет на десять-пятнадцать.

Результат понравился, женщина крутилась у зеркала полчаса, оглядывая себя с разных сторон. Затем вдруг огорошила:

– А еще такую же операцию сделать можно? Я была бы не прочь помолодеть еще лет на десять.

– Пожалуйста, синьорита, вас и так слуги с трудом узнают. Следующую операцию, если вы не передумаете, можно будет сделать не раньше, чем через год.

Графиня надула губки, расплатилась и уехала в подъехавшей коляске. Вот и пойми после этого женщин.

Старому торговцу, с которым меня познакомил Винченцо, я исправлял ногу. После перелома ниже колена срослось неправильно, пациент хромал, припадая на укороченную ногу. Увеличенный сапожником каблук не помогал. Пришлось сломать ногу снова по месту старого перелома и, поскольку аппарата Илизарова у меня не было, растягивать ногу грузом. Ничего, срослось, ходил потом, как в молодости, даже не хромая.

Так, в труде и заботах текли мои дни. Обыденность жизни была нарушена одной ненастной ночью. В двери раздался стук, причем стучали сильно. Слуга, чертыхаясь и запахивая наспех одетый халат, пошел открывать. В прихожую буквально ворвались два синьора в черных плащах, с них потоком лилась вода. С собой на плаще они несли мужчину. Был он худощав, бледен, на животе его расплывалось кровавое пятно.

– Хирург, ради святой Магдалины, быстрее! Наш господин умирает.

Я оделся, когда еще раздался стук, привычка, знаете ли. К врачу по ночам не ходят из-за мелочей, терпят до утра. Коли пришли – беда стряслась. Подойдя к раненому, которого поздние визитеры уложили на пол, задрал камзол и кружевную рубашку. М-да, явно, судя по ране, – удар шпагой, явно в селезенку. Если не прооперировать – умрет в ближайший час.

– Так, синьоры, берите вашего друга и несите в эту комнату. – Я прошел вперед, распахивая дверь.

Незнакомцы уложили раненого на стол.

– Быстро снимайте с него одежду, нужна срочная операция.

Незнакомцы буквально сорвали с раненого одежду. В это время я влил в рот пострадавшему вина с опиумом. Времени ждать, пока подействует наркотик, не было.

– Подойдите ближе! Один – держит раненого за руки, второй пусть возьмет в обе руки по светильнику и освещает живот раненого.

Я сделал разрез. Как мог быстро наложил зажимы на кожные сосуды, – времени перевязывать уже не было, – рассек мышцы, осторожненько развел края раны, из живота выливалась кровь. Кровотечение массивное. Я расширил рану, ощупал селезенку – черт, чуть не пополам разрезана. Наложил зажим. Шить в кровавом месиве невозможно. Стал осушать рану салфетками, бросая их в тазик. Кучка салфеток росла с угрожающей быстротой. Все, брюшная полость более-менее сухая. Я провел ревизию – ничего, кроме селезенки не задето. Надо удалять селезенку и быстро зашивать. Пациент может загнуться в любой момент или от болевого шока, или от массивной кровопотери. Наложив на сосуды селезенки двойные лигатуры, я пересек сосудистый пучок, рассек связки и вытащил селезенку… теперь в таз!

Оба незнакомца с ужасом смотрели на меня, один был сильно бледен, на лбу крупные капли пота – как бы в обморок не упал. Но обошлось, крепкие ребята, многие, даже здоровенные мужики при виде крови и кишок запросто теряют сознание, в лучшем случае их вывернет наизнанку. Знаем, проходили, дважды знакомые просились на операции – посмотреть. И оба раза тихо сползали по стенке. И смех и грех. Наложил швы, незнакомцы сняли пациента со стола и перенесли на кровать. Мужчина был жив, но плох, дыхание прерывистое, бледен, сознание смутное.

Без переливания крови – не жилец. А где взять кровь да определить группу и резус? Будем полагаться на судьбу. Незнакомцы, расстелив влажные плащи на пол, улеглись рядом с койкой.

– Эй, синьоры, вы чего? Идите по домам. Все, что можно, я сделал, за ним теперь нужен уход.

– Вот мы и займемся уходом.

Я пожал плечами – пусть ухаживают. Однако мне не понравилось, что они при оружии – у обоих шпаги и кинжалы за поясом. Отобрать? Могут и не отдать.

Ладно, черт с ними, на грабителей они не похожи, да и не будут грабители ранить своего товарища, чтобы проникнуть в дом.

Рано утром я пошел проведать пациента. Он был жив, и на первый взгляд ему было лучше. Нет, бледность была и сознание не приходило, но дыхание было ровным, пульс частил, но для пережившего кровопотерю и операцию был вполне, вполне. Я напоил раненого из глиняного поильника, он смог сделать несколько глотков.

В углу, на стуле сидел один из незнакомцев, второго не было.

– А где?.. – Я обвел комнату глазами.

– За провизией пошел, скоро вернется.

Ну что ж, так оно и лучше, я же не обязан кормить и создавать комфортные условия сопровождавшим.

– А как звать раненого?

Незнакомец стушевался, что-то пробубнил под нос. Ладно, не хотят говорить – не надо. Но дело явно нечистое.

– Деньги за операцию есть?

– Найдутся, если не будете задавать лишних вопросов.

Нет так нет. Я жил здесь по принципу – меньше знаешь, дольше живешь.

Два дня больной боролся за жизнь, на третий день пришел в себя, знаками показал на свое пересохшее горло. Я даже среагировать не успел, незнакомец в черном подскочил первым и, налив вино в поильник, стал бережно поить раненого. Слава Богу, кризис, похоже, миновал.

С каждым днем пациент стал набирать силу, через неделю он уже сидел в постели, но от слабости его качало в стороны. На следующий день я застал его идущим по комнате, но с обеих сторон его поддерживали незнакомцы в черном. Еще дня через три он ходил уже сам, без поддержки. Я уже подумывал деньков через несколько с ним расстаться – швы я уже снял, как прекрасным осенним утром ко мне вбежал слуга:

– Люди в черном исчезли!

– Что значит исчезли?

– Я встал утром, смотрю – дверь не закрыта на засов, дверь в комнату открыта нараспашку, на постели – записка и вот. – Он протянул мне замшевый мешочек.

Что-то больно мешочек не велик, да и не брякает в нем ничего. Не слуга ли присвоил?

– А записка где?

– Сей же час принесу.

Вот олух, мешочек принес, а записку нет. Ну да, для неграмотного кошелек куда ценнее какой-то бумажки. Топоча ногами, слуга принес записку. Насколько я смог понять со своим плохим знанием итальянского, меня благодарили за лечение синьора, желали процветания, а в качестве оплаты с извинениями просили принять перстень с руки пациента.

Я развязал мешочек, на ладонь выпал мужской перстень из хорошего золота. На печатке был искусно сделан лев, вернее, его морда, вместо глаз – два бриллианта! Ну что же, стоит, наверное, дороже, чем мои затраты. Я надел перстень на палец, он был немного великоват.

Я сунул перстень в карман, не ровен час – потеряю, и как-то подзабыл о нем на несколько дней. За работой – а ее скопилось много, пока я занимался неизвестным пациентом – пролетело несколько дней. Выйдя вечерком прогуляться, подышать воздухом после целого дня работы в помещении, я проходил мимо лавки ювелира и внезапно свернул в лавку. Надо уменьшить размер, под мой палец.

Ювелир увидел перстень, повертел его в руках.

– Так что хочет синьор?

– Уменьшить под мой палец.

– Подождите немного, я недолго.

Он постучал малюсеньким молоточком, наладив перстень на какой-то валик, дал мне примерить. Вот теперь в самый раз.

– А сколько может стоить такой перстень?

– Извините, как давно у вас этот перстень?

– Несколько дней.

– Вы не знаете его историю?

– Увы, нет.

– Этот перстень – неаполитанской королевской фамилии. Стоить может около, – тут ювелир замялся, – около трехсот золотых дукатов.

Ого, в мои руки попало ценное приобретение.

– Вам его подарили, синьор?

– Да, за работу.

– Не снимайте его в Неаполе – может выручить, но не афишируйте в других областях Италии, не все любят неаполитанцев.

Я рассчитался с ювелиром, поблагодарил за совет. Еще при осмотре мужчины со слугами в черном я заподозрил, что это не уличная драка или пьяная разборка; судя по одежде, привычке повелевать, пациент явно не из торговцев. Ну и Бог с ним, что о нем вспоминать.

Тем более у меня предстояло любовное свидание. Надо сказать, что за полгода, проведенных в Венеции, женщин у меня почти не было, если не считать случайной встречи с одной из служанок, с которой я познакомился в лавке по продаже тканей. А я ведь был далеко не стар, и ничто человеческое мне не чуждо. Вот как раз сегодня шел домой к одной моей бывшей пациентке. Знойная итальянка сама набивалась на встречу, причем была замужем, но муж по торговым делам часто и надолго уезжал. От безделья бесится, ей бы на работу, в Россию, на нищенскую зарплату бюджетника. Ладно, не будем о грустном. Какой бы подарок выбрать?

Вот чем была забита моя голова. Цветами здесь не торгуют, идти с бутылкой вина смешно, у каждого итальянца в подвале целый склад бутылок с вином на любой вкус, конфет в лавчонках нет. Вот маленькая, но одновременно большая проблема.

Ломал, ломал себе голову – ну ничего путного, ни одной мысли. Неудобно, некомфортно современному человеку в чужом времени, чужой стране – не зная привычек коренных жителей. Да и бог с ними, с привычками – простят в конце концов, спишется на чужеземное происхождение. Не мудрствуя более, купил изящной работы браслет из золота, сунул в карман. Вот и нужный мне дом.

Только я протянул руку к бронзовому молоточку, чтобы позвонить, как дверь открылась сама, и женская ручка втащила меня внутрь.

Громыхнул засов. Служанка взяла меня за руку и потянула с лестницы на второй этаж:

– Госпожа там!

Поднявшись, подивился убранству дома – смеси итальянской, восточной и африканской культур. Жаль, подробно и тщательно рассмотреть не удалось. Распахнулась дверь, вышла Анна, в черном шелковом платье с ослепительными серьгами в ушах. Сама – блеск! Продолговатое лицо, пышные черные волосы струятся до пояса, неплохая грудь, тонкий стан, великолепные бедра и круглая, соблазнительная попка. Подойдя, я поклонился, поцеловал ручку.

– Фу, как чужой!

Она обвила меня руками и впилась губами в мои губы, чуть прикусывая и лаская язычком. Начало обещающее.

Анна увлекла меня в спальню. Хорошая спальня, размером с ангар. У громадной кровати стоял столик с фруктами и вином. Я несколько пришел в себя от столь бурной встречи, вытащил из кармана браслет и с поклоном подарил его Анне. Полюбовавшись несколько мгновений на браслетик, Анна нацепила его на руку и посмотрела на себя в зеркало. Подойдя сзади, я обнял ее и нежно стал целовать в ушки, шепча все ласковые слова, которые знал и выспросил перед этим у слуг. Все-таки мой итальянский был обиходным и в какой-то мере медицинским.

– Ты так смешно говоришь, но у тебя приятный акцент. Продолжай.

От шейки я перешел на ключицы, и поскольку бретельки от платья мешали, спустил их вниз.

Освобожденное платье с шелестом упало на пол. Лифчиков и трусиков дамы еще не носили, и Анна оказалась в моих объятиях обнаженной. Я развернул ее к себе и жарким поцелуем закусил ей губы. Не отрываясь, Анна стала расстегивать на мне одежду, швыряя ее на пол. Оказавшись голыми, мы упали на кровать. Я поглаживал ее груди, наблюдая, как твердеют соски, ласкал языком ложбинку между грудей. Анна постанывала, закрыв глаза. Я спускался все ниже и ниже, покрывая поцелуями живот и бедра. Анна не выдержала, развела ноги и, рукой нащупав моего готового взорваться дружка, сама направила в горячее и влажное лоно.

О!.. Я начал двигаться медленно, потихоньку проникая все глубже и глубже, Анну это завело. Наверное, привыкла к горячим итальянским парням. Движения все убыстрялись, дыхание становилось частым, мы пришли к финишу одновременно, но я тихо кайфуя, а Анна с протяжным, громким криком. Я даже слегка испугался – что подумают служанки! Анна, убирая со вспотевшего лба волосы, успокоила.

– Служанка одна, она будет молчать, сюда не войдет. Неужели ты испугался? Давай выпьем вина.

Неплохо, дама в постели, вино, еще «Мальборо» не хватает для полного счастья.

Мы, смеясь, выпили по бокалу красного вина, полежали в постели. Я рассказывал современные анекдоты, переиначив их на понятные ей термины. Кому в постели понравится умелый любовник, но зануда. Женщинам всегда нравились мужчины удалые, смелые и с чувством юмора.

Далее Анна взяла инициативу в свои руки.

– Cейчас я доставлю тебе редкую ласку! – Итальянка начала целовать мне грудь, опускаясь все ниже и ниже. Дружок мой уже отдохнул, и головка его покачивалась – а кого здесь еще порадовать? Анна накрыла его умелым поцелуем. О! Класс! Давненько не пробовал таких ласк, почитай три века, соскучился. Анна была большой мастерицей, язычок нежно обходил головку, доставляя восхитительное наслаждение. Не могу, не могу сдержаться!

Вытерев губы салфеткой, Анна, глядя на меня снизу веселыми глазами, спросила:

– Умеют так женщины из твоей страны?

Я не стал ее разочаровывать – женщины этого не любят.

– Милая, ты доставила мне внеземное наслаждение, но и я тебя не разочарую.

Я немного перекусил фруктами, запил вином. Сейчас не отказался бы и от хорошей отбивной с картофелем-фри, почему-то я после любовных игр любил набить брюхо. Я еще порассказывал разные смешные и увлекательные истории. Анна, слушая, то хохотала до слез, то, открыв рот, внимала про разные чудеса.

– И ты это все сам видел?

– Конечно, милая.

Когда я почувствовал в себе желание, снова стал ласкать Анну. Начал с пальцев ног – у женщин довольно чувствительное место, кстати, мужчины почему-то почти всегда игнорируют их. Затем перешел к ласкам бедер, дойдя до лона.

Когда Анна уже изнывала от желания, постанывала, закусив нижнюю губку, я перевернул ее на живот и, схватив с прикроватного столика флакон с каким-то масляным благовонием, вылил ей между ягодичками. Анна часто и глубоко дышала. Медленно, очень медленно я вошел в нее сзади. Анна сначала испугалась, а потом стала медленно сама надвигаться на дружка. Вот уже весь я в ней. Одна фрикция, другая, палец на клиторе. Анна уже не стонет от томления, она кричит от удовольствия в полный голос. Мне не дадут соврать, третий раз быстрым не бывает. Анна то конвульсивно дергалась и обмякала, то начинала активно помогать. Наконец и я приплыл.

Мне показалось, я неплохо провел показательное выступление. Анна в изнеможении лежала, раскинув свои великолепные волосы по подушке.

Наконец, к ней вернулись силы, она промочила горло вином.

– Я думала, умею все. Ты меня удивил, ты был великолепен. Где ты этому научился, говорят подобное практикуют греки.

– Милая, это долго рассказывать, я думаю, у нас впереди будет не одна ночь, мы сможем доставить друг другу еще много удовольствия.

Смотреть на нее было приятно – щечки разрумянились, глазки блестели, соски задорно торчали на роскошной груди. Венера!

Однако пора было и честь знать. Я стал одеваться, Анна пыталась воспротивиться:

– Еще только вечер, побудь со мной до утра.

– Милая, завтра утром придут больные люди, у меня должна быть свежая голова.

Мы расцеловались, и я клятвенно пообещал навещать Анну. Честно говоря, можно было и остаться, но грешен – люблю спать один, вольно раскинувшись на кровати. Тем более не люблю спать в кровати с замужней женщиной. А приведись – муж нагрянет? Зачем мне дуэль с непредсказуемым исходом?

История имела занятный финал. Мы периодически миловались с Анной, когда месяца через два она прибежала, расстроенная, ко мне домой.

– Муж приехал, а эта мерзавка Фиорина грозит все ему рассказать.

– Успокойся, милая, кто такая эта Фиорина?

– Да служанка же моя! Что встречала и провожала тебя у дверей.

– Ну пока же не рассказала. Наверное, она хочет деньжат?

– Нет, ты представляешь, эта мерзавка сказала, что будет держать язык на замке, если я устрою ей свидание с тобой!

Я думал недолго:

– Так в чем дело, пусть сегодня вечером придет ко мне домой!

– А я?

– К тебе вернулся твой супруг, ходить к тебе я не могу, да и если ты будешь надолго отлучаться из дома, муж может что-нибудь заподозрить.

– Да, милый, ты прав.

Эх, было видно, что Анне страсть как не хочется уступать служанке, но страх быть раскрытой преобладал.

Вечером ко мне пришла Фиорина. Вполне симпатичная особа лет тридцати. Видно, страстные крики и стоны хозяйки возбудили в служанке женский интерес. Ну что же, пока хозяйка занята, я не прочь заняться с ее симпатичной служанкой. Закрыв за собой дверь спальни и раздевая Фиорину, я прикрыл ей рот пальцем:

– Только тихо! Слуги внизу могут услышать.

Глава 12

Слава моя как искусного хирурга росла и крепла. Ни один день не обходился без многочисленного приема. Мелочью вроде панариция на пальце я старался не заниматься, серьезной работы было выше крыши.

В один из дней на прием пришла молодая девушка, краснея и стесняясь, она поведала о своей беде – грудь маленькая. Я попросил ее раздеться. М-да, маленькая – не то слово. Девушка была почти плоской – соски были, а груди нет. Попка, кстати, довольно упитанная.

У меня мелькнула мысль – коли до силикона еще далеко, попробовать пересадить ей под молочные железы жир с ее же собственной попы. Никакого отторжения не будет, ткани-то собственные. Только вот как получится? Я в двух словах объяснил девушке – что хочу сделать. Не раздумывая, она согласилась. Дочь крупного торговца, она не могла одеть декольтированного платья по здешней моде. Да и закрытое платье не скрывало дефекта.

Операцию назначил на завтра. Пациентка появилась вовремя. Напоив опием и уложив на операционный стол, обработал спиртом чуть не все тело – ведь мне придется делать четыре разреза. Поскольку ассистентов не было, решил начать с одной стороны. Сделав лампасный разрез по левой ягодице, выкроил приличный кусок жировой ткани, ушил. Сделав боковой разрез на грудной клетке, поместил кусок жира под ткани молочной железы. Не очень большая грудь получилась – на второй номер, но это лучше, чем сейчас. То же самое проделал и с правой стороной. Немного затянул по времени, девушка уже начала постанывать от боли.

– Все, милая, потерпи немного, я скоро заканчиваю, осталось два шовчика.

Наложил тугую повязку поперек груди, перенес пациентку на кровать. Не знаешь, как и положить – спереди больно и сзади больно. Дал напиться воды.

– Отдыхай, девочка, все будет хорошо.

Вечером ко мне пожаловал Винченцо. Вытащил из карманов пару бутылок французского вина:

– Пробуй, думаю, ты не пил такого.

Ну что же, я не против. Вино в самом деле оказалось превосходным. Разговорились, купец рассказал подробности плавания, сел на свой любимый конек – где какие товары и цены, какую маржу можно получить. Говорить об этом он мог часами, особенно подшофе. Я слушал вполуха, и вдруг меня что-то в его словах насторожило:

– Извини, Винченцо, повтори, что ты сказал.

– Ну так вот, в Европе прошли слухи, что русский царь Петр взял все-таки месяц назад Азов, разгромил османов, теперь Азов московский, с Османской империей подписан мир.

Сразу вспомнилась Россия, особенно зимой – морозец, снег хрустит под ногами, пар изо рта, горки, кидание снежками.

Благодать, не то что здесь – лето, лето, затем дожди и зима прошла. Так внезапно защемило сердце – и что я здесь делаю, в благословенной Венеции? Моя родина там. В конце концов, не обязательно служить в армии, дело для моих рук всегда найдется и на мирной службе.

Да, пришла пора возвращаться, денег я уже подкопил, можно и корабль купить, а можно пассажиром на каком-либо судне вокруг Европы до России добраться. Все равно мне через Босфор путь заказан. Северо-западный берег весь под османами, южный тоже, на западном – ногаи, верные холопы турок, Крым – отдельный разговор. Короче, с юга до Москвы добраться сложно.

А Винченцо говорил и говорил. Задумавшись, я снова пропустил важные слова.

– Прости, Винченцо, мысли о родине отвлекли, все-таки царь Петр – это моя родина и мой царь.

– Да, да, я понимаю, Юрий. Так я говорю – почти по всей Европе война, то Англия с Испанией, то Франция с Италией. Не поймешь – что делать?

М-да, и здесь дорога не будет сладкой. Может, лучше по суше? Так треть Европы под турками, германцы тоже, небось, с соседями воюют. Наверное, самый надежный путь – морем. А Винченцо все говорил и говорил:

– Ну, так что, Юрий, ты будешь покупать этот дом?

Опять прослушал, неудобно перед венецианцем:

– Нет, Винченцо, пока с домом подожду.

Мы допили вино, распрощались, я пошел проведал пациентку. Девушка спала. Погруженный в мысли о России я тоже лег, но сон не шел. Черт, разбередил душу этот венецианец.

Не уснув, прокрутился в постели почти до утра. Утром встал с постели невыспавшийся, но с четким ощущением – надо возвращаться на родину. Не мое это все. И природа в Италии замечательная, и климат мягкий – я даже теплых вещей не приобрел, люди неплохие – открытые, эмоциональные, веселые, но не мое. Чужой язык, не до конца понятые привычки – чего стоит только эта активная жестикуляция руками при разговоре – как будто глухонемые разговаривают или два поддатых мужика собираются подраться.

Решено, долечу тех, кто уже прооперирован, или кого назначил на операции, бросать дело на середине – несолидно, тем более люди уже обнадежены. А там и собираться надо; если затянуть месяца на два, на море начнутся штормы, похолодает. Мне ведь на север плыть придется, надо учитывать изменение погоды, это не теплая Италия.

Каждый день я кого-то оперировал. За серьезные операции не брался, опасаясь застрять надолго в случае осложнений. Время неслось, не успел оглянуться – две недели пролетели.

Собирать вещи – так особенно и нет ничего. Обе картины Рембрандта, деньги, небольшой узел с одеждой. Вот кого мне надо было посетить, так это оружейника. Живя в благословенном краю, я совсем отвык от ношения оружия и даже его не приобрел после плена.

Слуги привели меня в лавку оружейника. Чего там только не было – щиты любых форм и размеров, мечи короткие, длинные, с прямым и волнистым лезвиями, шпаги, сабли, алебарды, копья, дротики, луки и стрелы, ножи и кинжалы. Что интересно – все оружие только холодное.

Оружейник стал нахваливать свой товар. Но на лесть я не падок, на рекламу – тоже.

– Мне нужна шпага толедской работы и сабля дамасской стали, и пара хороших ножей – один маленький, второй – кинжал.

Торговец не ожидал от меня столь неожиданного заказа. Выложил ножи и кинжалы на прилавок. Глаз сразу выхватил граненый стилет – лезвие синевато поблескивало, удобная рифленая рукоять из черного эбенового дерева, простые ножны. Отлично.

– Теперь шпагу!

Оружейник сгреб ножи, отнес в угол, оттуда же достал две шпаги. Я достал клинок из ножен – вдоль лезвия шел узкий дол. Поближе к обушку, вдоль обуха тянулась надпись: «Толедо, для армии короля». Я согнул шпагу – пружинит хорошо, с тонким пением шпага распрямилась. Отлично, в бою после удара такая не переломится. Гарда хорошо защищает руку, рукоять обмотана шнуром, такая лежит в ладони как приклеенная, не скользит в потных или окровавленных руках. Беру. Второй клинок я и смотреть не стал.

– Сабель дамасской стали нет. Могу предложить вам, синьор, отличную бриганту миланских мастеров.

Я отказался – тяжело и неудобно, к тому же я не профессиональный воин, которому без защиты не обойтись.

– А как насчет пистолетов?

– Извините, синьор, у меня только холодное оружие, этим новомодным огненным боем не занимаюсь, но подскажу, где вы можете найти себе пистолеты.

Он подробно объяснил, где находится лавка другого оружейника. Расплатившись, я подвесил шпагу к поясу, кинжал заткнул за пояс. Через полчаса неспешной ходьбы стоял у лавки другого оружейника. Вдоль стен стояла пирамида с ружьями и мушкетами, на противоположной стене висели кремневые пистолеты – итальянской, немецкой, восточной работы – уж турецкий ни с какими другими не спутаешь. Хозяин вышел из-за прилавка, слегка поклонился.

– Чего желает синьор?

– Хочу пару пистолетов, если есть, то лучше винтовальные.

– Чужеземец хорошо разбирается в пистолетах.

Оружейник наклонился и достал из-под прилавка нечто вроде деревянного атташе-кейса. На черном бархате лежали два совершенно одинаковых пистолета. Что-то знакомое.

Я взял один в руки, повертел. Да, такие же делал в Москве по моему заказу оружейник. Я заглянул в ствол – вот и нарезы такие же. Вот где мы встретились!

– Беру! К ним еще английского пороха, пыжи и пули, лучше в дорожном наборе.

– Как скажет синьор.

Сумму за покупки я выложил приличную, но теперь можно будет путешествовать с большей уверенностью. В России, например, выходя без оружия, я чувствовал себя почти голым, очень неуютно.

Прошла еще неделя, я заканчивал недоделанное, сокращая прием больных, одновременно собирался в дорогу – купил теплый плащ, шляпы из плотного сукна, короткие сапожки из свиной кожи, дорожный кофр.

Уже уложив вещи, пошел поговорить с Винченцо, одновременно узнать, какие корабли в ближайшие дни идут на север – во Францию или в Англию. А если повезет, то и Германию или Литву, что было бы совсем хорошо. Хорошо посидели с купцом. Выпив, Винченцо прослезился:

– Не уезжал бы ты, Юрий. В городе тебя узнали, о тебе даже дож знает, люди любят, дело свое наладил, зарабатываешь, чего тебе еще надо?

– Эх, как тебе объяснить, приятель. На родину тянет, по снегу походить, поговорить по-русски. Родина у человека одна, даже птицу в свое гнездо тянет, что о человеке говорить. Опять же родня у меня там.

– Да, это якорь. А по мне – где жить приятно, там и жить надо.

– Ну ты же не живешь в Турции.

– Сказал тоже, они же не христиане, как можно?

– Вот ты сам и ответил.

Венецианец обещал завтра же узнать в порту – нет ли оказии для меня и сразу сообщить. В обед на следующий день прибежал взмыленный матрос от Винченцо:

– Синьор, есть подходящее судно для вас, идет в Португалию, скоро отплывают, Винченцо просил поторопиться.

– Хорошо, вот тебе пара монет, – я дал матросу пару оболов, – помоги донести багаж.

Я простился со слугами, подхватил плащ и шпагу и поспешил за матросом, который взвалил мой кофр себе на спину и быстрым шагом шел в порт.

У причала меня ждал Винченцо:

– Пойдем, познакомлю с капитаном. Они уже собирались отплывать, да я попросил повременить, тебя ждут.

Мы подошли к пузатой каракке, перед ней по пирсу прогуливался такой же пузатенький капитан, с рыжей шкиперской бородкой и веснушчатым лицом.

Увидев Винченцо, он подошел, снял шляпу:

– О’Брайен к вашим услугам.

– Так вы ирландец, сэр? – спросил я на английском.

– Да, а как вы угадали?

– Что же тут сложного – рыжие с такой фамилией, по-моему, встречаются только там.

– Верно! У вас чутье! – И громко захохотал. Похоже, весельчак.

Мы договорились, что мне выделят каюту и будут кормить – в этом месте капитан развел руками:

– Деликатесов не обещаю, судно торговое, но с голоду не умрете, тем более, мы будем заходить в некоторые города, сдать груз, взять груз, так что свежая вода и продукты будут. Вам куда надо, сэр? Мне ваш друг и мой давний знакомец говорил, что в Московию?

– Да, это так, чем ближе к северу вы меня отвезете, тем лучше.

– К сожалению, не дальше Амстердама, сэр, там я разгружаюсь и иду в Англию.

Мы договорились об оплате, я обнял в последний раз Винченцо – он даже всплакнул, и вслед за капитаном поднялся на борт судна. Кофр мой уже стоял на палубе.

Сходни тут же убрали, по палубе забегали матросы, как всегда бывает при отходе, и под одним парусом мы медленно отвалили от причальной стенки.

Я стоял у борта и махал рукой Винченцо. Добрый итальянец, он вытащил меня из плена, ссудил денег для открытия дела и вообще принял участие в моей судьбе.

Удастся ли когда-нибудь свидеться?

Ко мне подошел матрос. Взяв кофр, попросил следовать за ним. Каракка была огромна – метров семьдесят в длину, верхняя палуба возвышалась над уровнем моря на высоте третьего этажа.

Устойчива, однако скоростью не блещет, ее главное достоинство – вместимость, трюмы просто безразмерны. Моя каюта была на первой палубе, у кормы. Невелика по размеру, два на два метра с узеньким оконцем – но со стеклом, тогда это было редкостью. Койка, под койкой – рундучок для вещей, вешалка у входа – вот и вся скромная обстановка. Ладно, мне здесь не жить, всего-то недели две-три. Перебьемся, это не в плену в сарае на соломе. Сняв плащ, шпагу, уложив в рундучок кофр, я вышел на палубу.

Красотища! Лазурный цвет моря, зеленые горы, синее небо, волны плещут о борт. Несильный ветер надувал паруса, каракка неспешно шла вдоль берега, милях в полутора-двух от него. Полюбовавшись красотами, обошел судно. У меня это уже вошло в привычку. Как говорится в пословице: «Береженого Бог бережет, не береженого – караул стережет». Жизнь научила относиться к своей безопасности всерьез. На палубе специального вооружения я не нашел, спустился вниз. По бортам с обеих сторон стояли по две небольшие пушечки.

Странно, очень странно, на таком большом судне должно стоять два десятка. Торговая каракка – судно очень заманчивое для пиратов всех мастей, к тому же тихоходное, команда невелика, защищать некому. У матросов торговых судов ни абордажной практики, ни боевых навыков нет, может только случайно у отдельных членов команды были в прошлом темные делишки. Сам капитан, по словам Винченцо, человек солидный, в авантюры не лезет, но уже нахождение на самом таком судне чревато неприятностями. Лучше было бы плыть на небольшой быстроходной шхуне, да где ее взять. Оставалось надеяться на благоразумие капитана. Далеко в открытое море он не выходил, жался ближе к берегам, надеясь в случае опасности уйти под защиту любого ближайшего городка. Но до него еще добраться успеть надо. Это здесь, в Ионическом или Тирренском море относительно спокойно, а в Средиземном море, когда Африка рядом и мусульманские шебеки или галеры так и рыскают поодиночке и стаями в поисках наживы? Для себя я решил держать пистолеты заряженными, шпагу и кинжал далеко не убирать. Как говорится: «Хочешь мира – готовься к войне». Меня не раз спасала такая осторожность. Еще немного полазив по палубам и коридорам корабля, дабы не плутать в нужный момент, я вышел на палубу. В этот момент меня пригласил на обед капитан, прислав матроса.

Обедали в кормовой каюте. Вместе со мной и капитаном за столом сидели старший помощник и штурман, он же, как я понял – стивидор. Подавали жареные отбивные с тушеной капустой. Обильно вино и фрукты. Полная смесь кухонь – что-то немецкое, что-то итало-французское.

Наверное, морякам это свойственно. После обеда моряки достали трубки и затянулись душистым табаком. Я поинтересовался – почему пушек мало, и не боится ли сэр капитан пиратов.

– Сейчас мы идем в виду берегов и при опасности сразу уйдем к любому городу, поглядите – городки все недалеко друг от друга, сразу можно увидеть два-три. После Неаполя, как разгрузимся, должен быть караван судов на Испанию или Португалию, примкнем к ним.

Ну негоже, не мне учить старых морских волков. Они знают местность, моря, им ведомы излюбленные приемы пиратов. Раз плавают долго – стало быть, должны быть опытны, неопытных и неосторожных уже крабы на дне давно съели.

К вечеру второго дня прошли Мессинский пролив, огибая итальянский «сапог». По левому борту виднелась Сицилия. Плавание проходило без происшествий, и я наслаждался отдыхом. Но ночью судно стояло на якоре. Тирренское море изобиловало островками и мелями.

К вечеру следующего дня пришли в Неаполь. Уже смеркалось. На берегу бухты уютно светились огоньки. Надо выспаться. Пока разгружается судно, можно побродить по городу; в моем времени люди за турпоездки деньги платят, так почему мне не посмотреть местные красоты. После утреннего завтрака я поинтересовался у О’Брайена, как долго простоит судно.

– Дня три, сэр. Надо разгрузиться, взять новый груз. Можете осмотреть город, отдохнуть, рекомендую на ночь возвращаться ночевать на судно. В Неаполе, впрочем, как и в Марселе, по вечерам неспокойно, хорошо если только побьют и отберут кошелек. Местные развлекаются, да и моряков с судов после выпитого на приключения тянет.

– Спасибо за совет, сэр!

Я откланялся, спустился в каюту, нацепил шпагу, сунул за пояс один пистолет – не на войну все же иду, подумал-подумал и нацепил на палец перстень со львом, что получил в качестве гонорара. Недалеко от порта почти все улицы через дом были забегаловками, оттуда уже с утра доносились веселые крики, песни на самых разных языках. И то – вся бухта была забита торговыми, рыбацкими и военными кораблями.

Заработав деньги в море, на суше моряки спускали деньги на выпивку и шлюх, причем как будто соревнуясь – кто скорее окажется с пустым кошельком.

На улицах к прохожим приставали дешевые, потасканные шлюхи, полупьяненькие, часто с синяками на лице.

Бесцельно побродил по улицам. Наткнувшись на общественные бани – зашел, снял отдельный кабинет, в ванне с удовольствием полежал, затем двое прислужников губками натерли спину.

Обтершись полотенцем, отказался от умащивания благовониями. Хорошо, а еще бы лучше в русскую баньку, с паром, с веником, да выскочить потом в снег, попить пива с вареными раками в мужской компании, поговорить про жизнь, потравить анекдоты. Хуже ходить с женщинами – визгу, писку много, вечные капризы с надуванием губок.

Ничего, еще несколько недель, а может и месяцев, как раз к зиме и попаду в Россию.

После бани, даже такой скучной, захочешь перекусить, попить пива или хорошего вина. Выбрал трактир поприличней, зашел, присмотрел удобный столик поближе к окну и подальше от входа. Заказал жареную курицу с овощами, вина. Здесь в трактирах не варили супов или борщей, но хорошо делали мясные и рыбные блюда. Всегда с овощами и специями, а вина стоили не дороже русского пива.

Не спеша покушал, прихлебывая очень неплохое вино. Привлек разговор за соседним столиком – даже не тем, что говорили тихо, а тем, что по-русски. Я невольно прислушался – одна служанка дома… по-быстрому… на судно. Похоже, земляки затевали какую-то пакость. Одеты почти по-европейски, кабы не сапоги. Местные в основном в туфлях. В сапогах или военные или верховые.

Из интереса я решил проследить за парочкой. Доев, они вышли и, стуча сапогами по каменной мостовой, направились по улице.

Расплатившись, я выскочил на улицу. Никакого понятия о конспирации у земляков не было. Посчитав, что по-русски здесь никто не понимает, они особенно и не таились. Пропустив их вперед метров за сто, я спокойно шел.

Попетляв по городу, парочка свернула за угол. Я свернул тоже и никого не обнаружил. Вот следопыт, двух шпыней проследить не смог. Прошел еще вперед, покрутился – никого. Вероятно, зашли в дом. Ну и черт с ними, не больно то и надо было. Погуляв еще по городу, посетил несколько лавочек, но не обнаружил ничего интересного и отправился на корабль, уже начинало садиться солнце.

И вдруг я увидел эту же парочку земляков в компании еще с двумя такими же, судя по одежде. Да и рожи их, обросшие бородами, потемневшие и задубевшие от солнца и морского ветра, не внушали доверия, а скорее пугали уже редких прохожих.

Я свернул за ними, стараясь идти тихо. Напрасные хлопоты, теперь уже четверка.

Шли не оглядываясь, довольно громко болтая и хохоча во все горло. Но вот вся четверка как-то подобралась, замолчала. Я вжался в какую-то подворотню. Очень вовремя. Земляки стали оглядываться по сторонам, явно опасаясь. Никого не увидев, поочередно перемахнули через забор. Выждав несколько минут, последовал за ними и я. Во дворе был ухоженный садик с аллеями и фонтанчиком. Я спрятался за кусты. Где земляки, не понятно. Садившееся солнце отбрасывало от деревьев длинные тени, и в некоторых местах было уже сумеречно. Плохо видно. Из дома раздался женский вскрик. Ждать не стоит. Я ворвался в дверь, благо она была не закрыта.

Двое разбойников держали за руки пожилую служанку, еще один держал у нее перед глазами нож. Другого видно не было – скорее всего, рылся в сундуках или шкафах. Пока вся разбойничья троица на мгновение замешкалась от неожиданности, я прыгнул вперед и вонзил шпагу в грудь тому, кто держал нож. Молча разбойник рухнул на пол. Двое, державших женщину, отпрянули в сторону, выхватывая кривые матросские ножи.

– Панфил, обходи этого урода справа!

Ага, я же не должен понимать русского. Так и сделаем вид, что не понимаем.

Я слегка повернулся влево, краем глаза следя за остающимися справа. Матросский нож – штука практичная: и веревки резать, и дерево строгать, а будет необходимость – и людям глотки.

Я сделал полшага назад, не давая зайти с тыла. Уловив движение справа, тут же перевел туда шпагу – и разбойник, что кинулся на меня, сам же на нее и напоролся, шпага вошла чуть не на всю длину, почти по эфес в живот. Выронив нож с выражением удивления на лице, он схватился обеими руками за лезвие шпаги, пытаясь вырвать из раны. Я бросил рукоять шпаги, выхватил кинжал и мгновенно обернулся. Второй разбойник не дремал и выбросил руку с ножом вперед, метя мне в спину. Наши клинки столкнулись. Я саданул его кулаком левой руки в глаз. Его мотнуло в сторону, я резанул кинжалом по руке, поздно вспомнив, что у меня стилет. Им хорошо колоть, но трехгранное лезвие по определению не может резать.

Противник заорал:

– Тимоха, быстрей сюда, этот гад Панфила убил!

Если сейчас прибежит второй, будет тяжко. Времени вытащить шпагу из убитого нет, против двоих с ножами стилет – не самое выгодное оружие. Придется применить пистолет. Я вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и, не вскидывая – что тут целиться – между нами от силы три метра – выстрелил ему в грудь. Ба-бах! Шумно, мне бы этого не хотелось.

А где служанка? В пылу драки я не заметил, куда она исчезла. Сверху, со второго этажа послышались быстрые шаги, наверху, на балюстраде появился Тимоха. За спиной болтался узел, карманы оттопыривались, знать, уже что-то нашел в чужом доме.

Увидев трех своих убитых, взревел зверем и прямо с балюстрады сиганул вниз. Пока он поднимался и выхватывал нож, я отбросил разряженный пистолет и, уперев ногу в брюхо убитому Панфилу, выдернул шпагу. Против шпаги нож – не оружие, все-таки лезвие у шпаги семьдесят сантиметров.

Тимоха выглядел разъяренным, как же, трое подельников убиты, а его вот-вот лишат законной прибыли.

– Ну сейчас я тебя урою, проклятый итальяшка!

– Посмотрим, кто кого уроет, шпынь!

От моего русского разбойник слегка растерялся.

– Что ж ты земляков режешь, или в охране?

– Какой ты мне земляк, разбойник, место твое на виселице!

Тимоха кинулся на меня, но я не расслаблялся ни на миг, коротко успел полоснуть по руке – хорошо полоснуть, до кости, но вскользь.

Обратным ходом шпаги – по груди. Шпага рассекла одежду и кожу. Грудь окрасилась кровью, но рана была неглубокой, от таких не умирают.

Тимоха здоровой рукой зажал раненую, исподлобья глядел на меня:

– Добивай, пользуйся положением!

– Ты кто такой и откуда?

– Матросы мы, с купца литовского!

– Ага, вот значит как, – перешел я на русский говор, совсем забыв, что большая часть населения княжества Литовского говорит по-русски.

Больше ничего я спросить и сделать не успел. Распахнулась дверь, влетели городские стражники. Четверо держали алебарды, на груди кирасы, на голове шлемы, пятый, старший держит в руке шпагу.

Из-за его спины выглядывала испуганная служанка.

– Всем оружие на пол!

М-да, против четырех алебард и шпаги делать нечего – или башку смахнут, или руку отрубят. Меня не устраивали оба варианта, я разжал пальцы, и шпага звякнула об пол. Стражники подскочили, веревками связали руки обоим, подобрали наше оружие, скомандовали:

– Пошли!

Служанка показывала пальцем на Тимоху.

– Он тут главарь, по дому шарил, а этот, – показала она на меня, – с ними чего-то не поделил, подрались, произошло смертоубийство.

– Разберемся, суд на это есть.

Меня, связанного вместе с Тимохой, повели по улице. Уже осведомленные о происшедшем жители выбегали на дорогу, плевались, обзывали непотребными словами, пытались ударить или пнуть.

Стражники лениво их отгоняли, но только для проформы, мне перепало несколько хороших ударов. Поделом тебе, дураку, супермен хренов. Не делай добра, не получишь зла – как в русской поговорке. Неизвестно, сколько сидеть в их тюрьме, когда суд. За это время О’Брайен погрузится и, не дождавшись, уйдет. Черт с ними, с вещами и деньгами, уплывут в неизвестность две картины Рембрандта, что лежали скрученные трубочкой в кофре. Потеря невосполнима.

Ха, да что я о картинах. Еще неизвестно, как посмотрит на все это дело суд. Служанка показывает на меня, как на подельника, да еще три трупа и раненый, который постарается свалить на меня всю вину. А с разбойниками нигде – ни в Европе, ни в Турции, ни в России – не церемонятся. Суд обычно недолог, приговор – повешение – исполняется сразу. Правильно, однако – чего в тюрьме за городской счет кормить. Как же мне доказать свою невиновность?

Через полчаса нас подвели к городской тюрьме, замку, я бы сказал. Высокие толстенные стены, узкие окна-бойницы, забранные толстыми ржавыми решетками, перед стенами ров с водой и опускной мост.

Тимоха как будто прочитал мои мысли:

– Отсюда хрен сбежишь!

Нас обоих провели по коридорам, развязали, гремя ключами, открыли дверь и втолкнули в камеру. Копия шведской, только окна нет.

На полу утоптанная старая солома, никаких лежаков или табуреток, куча народа, в основном бомжеватого вида и запах – от немытых тел, от параши в углу. Воздух спертый. Нас встретили безразлично, мы нашли место в углу, уселись на пол. Тимоха засмеялся.

– Ты чего?

– Ну вот и чего ты нам помешал? Жил бы себе спокойно, а теперь три моих товарища убиты, я ранен, и мы оба в тюрьме. Кому от этого лучше?

Надо признаться, резал он по-живому. Я и сам поймал себя на этой мысли. Ладно, утро вечера мудренее, надо отдохнуть, хоть и на полу. Наворочавшись, я уснул.

Утреннее пробуждение было не самым радостным. Проскрежетал ключ в замке, двери распахнулись.

С порога тюремщик указал пальцем на троих старожилов камеры:

– Ты, ты и ты – на выход.

После их ухода я спросил у соседа:

– Куда их?

– На суд, ежели не вернутся – вздернули.

Через час забрали еще двоих сидельцев.

Время тянулось медленно, хотелось пить, но ни еды, ни питья не приносили.

Приблизительно в обед пришли за нами.

Меня и Тимоху привели в зал, поставили перед судьей. Сзади стояло двое стражников. В самом зале для присутствующих стояли длинные деревянные скамейки. Я увидел служанку из дома. Настроение упало – не зная сути дела, она будет рассказывать о произошедших событиях со своей точки зрения. И еще вопрос – кому поверит судья – ей или мне. Тем более никакого адвоката я здесь не увидел, а лицо судьи не предвещало мне, так же как и Тимохе, ничего хорошего.

– Кто вы такой, назовите свое имя.

– Юрий Кожин, хирург из Венеции.

– Как вы попали в дом синьора Бертолуччи?

Я правдиво рассказал, как сошел на берег, в корчме услышал разговор и далее по порядку. Затем допросили Тимоху. Этот мерзавец, чуя, что добром суд не кончится, врал напропалую, назвав меня организатором и главарем, которому они все вынуждены были подчиняться под страхом смерти.

В заключение служанка рассказала, что видела сама – я ворвался в дом, убил троих. Надо сказать – расписала она меня в самых худших красках, не забыв упомянуть о кровожадном блеске в глазах, дьявольском смехе и прочей бесовщине. Я чувствовал, что настроение публики не в мою пользу. Надо что-то срочно предпринимать, если судья сейчас вынесет приговор, обжаловать его я не смогу – меня, как вора, повесят.

– Синьор судья, мои слова может подтвердить уважаемый в Неаполе человек.

– Да? И кто же он? Такой же разбойник?

В зале засмеялись. Похоже, дело шло к роковой развязке.

Я снял с пальца перстень, подошел к столу судьи и показал:

– Знаком ли вам, ваша светлость, этот перстень?

Судья бросил взгляд на перстень и замер.

– Откуда у тебя это?

– Подарок от высокого господина.

– Так ты хочешь, чтобы он свидетельствовал за тебя?

– Я просто прошу известить его и передать ему эту вещицу.

Судья думал недолго.

– Судебное заседание откладывается до выяснения всех обстоятельств.

Нас отвели в камеру, чему сокамерники удивились.

– Вас что, на галеры определили?

– Нет, пока суд отложили.

– Такого никогда не было!

Я пожал плечами и уселся в угол. Удавить, что ли, Тимоху? Этот гад сознательно меня топит. А если его смерть в камере расценят как еще одно подтверждение моей кровожадности? Нет, не стоит марать руки. Подожду, чем закончится суд.

До завтрашнего дня ждать не пришлось. Двери ржаво заскрипели, тюремщик ткнул в меня пальцем:

– Выходи!

Тимоха тоже встал, но тюремщик его осадил:

– Сидеть! Не то получишь палкой по хребту.

Тимоха обреченно уселся.

Меня завели в зал суда. Удивительно – судья стоял, угодливо согнувшись в полупоклоне. На его месте, развалясь, сидел в вольготной позе синьор. Я бы его не узнал, коли не два незнакомца в черном. Синьор сидел в бирюзовом камзоле, широкополой шляпе с пером, на груди красовалась массивная цепь с какой-то бляхой – то ли вензель в круге, то ли еще что, я не разобрал. Незнакомец встал, подошел ко мне.

– Спаситель мой! Рад приветствовать тебя на моей земле. Забудьте про это маленькое недоразумение. Судья слегка заблуждался, но я его поправил. Прошу извинить его. Пойдемте со мной, мой друг! Здесь, в моем городе, я смогу подобающим мне образом принять вас, чтобы Неаполь остался в вашей памяти как благословенный и благодарный город. – Незнакомец повернулся к судье: – Разбойника повесить, против него достаточно показаний моего друга. Отобранное у моего друга оружие привезти ко мне домой в замок немедленно.

Мы вышли, судья согнулся в прощальном поклоне. У ворот тюрьмы стоял поистине королевский экипаж, запряженный четверкой коней. На дверцах кареты красовался красочный вензель, такой же, как на цепочке у незнакомца. Люди в черном распахнули дверцу, опустили ступеньки.

Мы уселись в карету, сопровождающие вскочили на лошадей, и кавалькада тронулась. Краем глаза я видел, что когда мы проезжали по улице, горожане снимали шляпы, дамы приседали в полупоклоне. Видно, не простая птица этот незнакомец.

Словно угадав мои мысли, мужчина улыбнулся:

– Пришла пора познакомиться. Я знаю, как вас звать, синьор Кожин. Я сын неаполитанского короля, отец мой уже стар и не встает с постели. К сожалению, у королевства много врагов, которые хотят прибрать территории благословенной Неаполитанской земли к своим рукам. Венецию с тайной мыслью я посещал по поручению моего отца и монарха, да продлятся годы его. Теперь вы все знаете, мое инкогнито раскрыто, для вас я отныне князь неаполитанский Доминико Аркеле.

– Кто же вас ранил тогда?

– Мои враги и враги Неаполя. Мне так тогда и не удалось встретиться с дожем Энрико, хотя придворные дожа договорились о встрече. К моей зависти, у дожа, как и у Генуи, сильный флот, конечно уже не такой, каким он был в битве при Кьодже. – Доминико откинулся на спинку сиденья, достал из кармана перстень, что передавал мне еще в Венеции и протянул: – Перстень носите на пальце, он вас выручил в трудную минуту. Теперь совесть моя чиста: вы спасли мою жизнь, я отплатил тем же.

Мы выехали в старинный замок, слуги распахнули двери. Доминико отдал распоряжение, подозвал одного из людей в черном.

– Он вас проводит, доверьтесь ему, после тюрьмы необходимо отмыться и переодеться.

В зале с мраморным полом стояло несколько деревянных ванн, напоминающих здоровенные тазы. Я разделся, с наслаждением залез в чан. Слуги начали активно тереть мочалками. Когда вода стала грязной, меня попросили перебраться в ванну с чистой водой. Интересная помывка! К концу моего мытья вошел слуга, мне дали почти новую чистую одежду, подали мой же пояс со шпагой, стилетом и пистолетом – успел-таки доставить судья!

После помывки цирюльник усадил на скамью и выбрил. Теперь бы поесть, и я бы чувствовал себя уже сносно. После всех процедур – чистый, выбритый, в чистой одежде я был проведен в трапезную – огромный зал персон на двести, где были только я и Доминико.

Стол ломился от яств – рыба вареная и копченая морская, мясо жареное, овощи и фрукты, вина самые разнообразные.

После того как мы насытились, причем мне пришлось сдерживаться, чтобы не начать хватать мясо или рыбу руками и не запихивать жадно в рот – за время, проведенное в заточении, меня, как и других пленников, не кормили и не поили. Почувствовав тяжесть в желудке, я притормозил с едой, отдав должное винам.

После ужина Доминико вышел на громадный балкон, последовал за ним и я.

– Я бы хотел, уважаемый синьор Юрий, чтобы вы остались в Неаполе. Город мой больше Венеции, у вас умная голова и прекрасные руки, такие хирурги нужны в любом городе. Я дам вам в аренду поместье, слуг – вам не придется ни в чем нуждаться. Что вы на это скажете?

Внутренне я даже не колебался. Стоило уезжать из Венеции, где уже были налажены связи, был круг пациентов, чтобы все снова начинать на другом месте. Сердце мое все равно оставалось в России.

Я поклонился Доминико, приложил руку к сердцу:

– Сердце мое и душа принадлежат России, царь Петр сейчас ведет войну с Османской империей и шведами: не обижайтесь. князь, я патриот России и хочу в трудное время быть на родине.

Князь молча пожал мне руку, похлопал по плечу.

– Что ж, мне искренне жаль, но и удерживать я вас не могу. Благодарю за мое спасение. Слуги проводят вас на корабль. Но помните, если на родине не сложится, вы всегда можете рассчитывать на мое гостеприимство.

Князь хлопнул в ладоши, вошел человек в черном.

– Проводите дорогого гостя на корабль!

Слуга молча поклонился.

На прощание я сказал:

– Царь Петр очень умен, буквально через несколько лет вы услышите о славных победах русского оружия, карта Европы будет перекроена, а Османская империя ослабнет. Лучше иметь его союзником, князь! Честь имею!

Я поклонился и выпил за случай.

В карете мы добрались до порта, слуга подвез меня почти к кораблю. Поднявшись по сходням, я встретил на палубе О’Брайена.

– Чертовски вовремя, сэр. Завтра или послезавтра выходит большой караван судов, мы заканчиваем погрузки и идем с ними. А что с вашей одеждой, по-моему, вы уходили в другой? Не случилось ли дурного?

– Спасибо за беспокойство, капитан, все сложилось удачно.

– Ужин уже прошел, но у кока, может быть, что-нибудь осталось.

– Спасибо, я сыт, просто устал, пойду отдыхать.

Вежливо раскланявшись, мы расстались. Едва добравшись до каюты, я успел снять пояс с оружием, плащ и сапоги и рухнул в постель. События последних дней меня изрядно утомили.

На следующий день проснулся, когда солнце уже заглядывало в узенькое окно, – да никак уже полдень? Я вышел на палубу.

– Добрый день, сэр, – ухмылялся в рыжую бороду О’Брайен. – Здоровы же вы спать! Утром матрос не мог вас добудиться к завтраку. Наверное, все дни и ночи уделили прекрасным синьоритам?

– И вину тоже!

Зачем рассказывать все мои приключения? О’Брайен захохотал.

– Скоро отходим. На соседних судах уже сходни убирают. Мы идем в середине, поэтому отчалим часа через два.

Я умылся и поплелся на камбуз. Кроме яичницы и фруктов, ничего другого мне предложить не могли. Сойдет!

После позднего завтрака я стоял у борта и глядел на портовую суету. В голове мелькнуло – повесили ли Тимоху? Тьфу, мерзопакостный человечишка! А ведь где-то в караване будет и его судно. Я оглядел стоящие у пирсов и медленно выходящие из бухты суда, но не мог углядеть флагов – далековато.

С кормы донеслись команды капитана, матросы сбросили причальные концы, подняли носовой парус. Медленно, очень медленно пузатая каракка стала удаляться от причала.

Ну вот, еще один отрезок жизни позади. Как-то сложится дорога? Предстояло обойти морем всю Европу, добраться реками до Руси – Петербурга-то еще не было, но будет, скоро будет!

Пушечный наряд

Глава 1

Три недели я как проклятый изучал разговорный итальянский, понимая, что без языка не будет работы. Даже думать я заставлял себя на итальянском. Сначала было чрезвычайно тяжело, затем полегче. Со слугами в доме я старался говорить только по-итальянски, лишь иногда вставляя английское словечко и требуя его перевода. Конечно, за такой срок я не стал говорить хорошо, понимал уже все, но говорил с угадываемым чужеземным акцентом, приблизительно как кавказец, приехавший с юга торговать на Дорогомиловском рынке в Москве. Пока Винченцо не уехал по своим делам – а все корабельные походы длятся долго, я попросил его ввести меня в круг купцов, рекламируя как знаменитого врача.

– Не врача, – поправил Винченцо. – В Европе давно, уже лет сто, когда говорят про хирурга – то это те, кто оперирует, а врач лечит мазями, пилюлями, сушеными тараканами и прочим. Так как тебя представлять?

– Тогда хирургом. Я думаю, что врачей в Венеции полно, хирургов мало, а моего уровня нет и вовсе.

– Договорились. И еще – повесь красочную вывеску, чтобы каждый, кто умеет читать, – а это, в основном, люди дворянских фамилий или богатые, проезжая мимо твоего дома запоминал, что здесь живет хирург. Когда понадобится – сразу вспомнят.

И верно, из моего века я помнил, что реклама – двигатель торговли. Начал спрашивать слуг – где мне найти художника, нарисовать вывеску. С трудом, через знакомых, меня познакомили с живописцем. Жил он в подвале, жил бедновато, судя по обстановке. Сам был одет живописно, но одежда явно просила замены. Я представился:

– Кожин, хирург, пришел просить вас нарисовать мне вывеску.

– Рембрандт Харменс ван Рейн, свободный живописец из Голландии.

Я осмелел. Передо мной стоял один из величайших художников средневековья, его картины выставлялись в лучших и знатнейших музеях и галереях мира; картины, изредка попадавшие на аукционы Пола Кристи, стоили миллионы, а художник жил в подвале, в нищете. Как несправедлива жизнь!

– Так чего вы хотели?

– Написать вывеску, любезный.

Я рассказал, что должно быть изображено на вывеске, какая надпись.

– Да, понятно, синьор. К завтрашнему вечеру будет готово, и я сам принесу ее к вам. Скажите адрес.

Я назвал адрес. Художник помялся:

– Вывеска будет стоить один эскудо, деньги я хочу получить авансом. Надо купить краски.

В углу я заметил холст, накрытый тряпкой.

– А что там?

– Там две мои картины, одна уже закончена, вторая пока в работе.

– Можно посмотреть?

Художник откинул тряпицу. В темном подвале как будто засияло солнце. Это была одна из самых знаменитых картин художника – «Портрет Титуса», в типичных для Рембрандта золотисто-красных тонах.

Рядом стоял незаконченный натюрморт.

– Сколько стоит портрет?

– Зачем он вам, синьор? Мне его заказали, но не выкупили, теперь вот пылится в мастерской. Натюрморты еще как-то покупают, вот и пишу. А вы и вправду желаете купить? Я недорого отдам эту картину – всего три золотых дуката.

Я развязал кошелек, отсчитал пять золотых монет – три за портрет, две авансом за натюрморт.

– Устроит?

– Да, синьор. – Художник заулыбался. – Теперь я смогу рассчитаться с долгами и вернуться на родину, в Голландию.

Мы скрепили сделку рукопожатием; я снял портрет, сунул его под мышку. Рембрандт семенил рядом.

– Я знаю одного хорошего краснодеревщика, он делает хорошие рамы, не прислать ли его синьору?

Хм, ждать предложения. Я вышел на улицу, взглянул на портрет при солнечном свете – и подпись Рембрандта на месте. Художник клятвенно заверил, что как только закончит натюрморт, сам доставит его по известному ему уже адресу.

Придя домой, достал бутылку вина, налил в стаканчик и стал любоваться приобретением. Очень, очень ценное приобретение, великолепная картина.

Да это просто редкая удача – купить картину великого голландца. Ходят богатые снобы и не знают, мимо чего прошли. Повезло, несказанно повезло! Я допил бутылку, аккуратно пристроил портрет на стене. Теперь, просыпаясь, я буду первым делом видеть шедевр.

Сказать Винченцо, что ли? Оценит ли? Это не купил – перевез – продал. Быстрого обогащения не получится. Искусство не всегда сиюмоментно, иногда величие гения способны оценить только потомки, иногда далекие.

Ни завтра к вечеру, ни послезавтра вывески не было. Подождав еще день, пошел в мастерскую к художнику сам. Незаконченный натюрморт так и стол в углу, вывески в ближайших углах не наблюдалось тоже. Художник, не обращая внимания на мой приход, сосредоточенно писал на холсте.

– Cтойте так! Чуть левее голову.

Постояв так с полчаса, я подошел к художнику – ешкин кот! На холсте был я собственной персоной. Лицо – точная копия, одежда правда не моя – богаче, с жабо и синим камзолом. Художник меня явно приукрасил. Фона пока не было. Но за этим дело, я думаю, не станет.

– Вот! – Художник гордо посмотрел на меня. – Cкоро портрет будет готов. Еще пара дней, и готово.

– Господин Рембрандт, я заказывал вывеску!

– Да что вывеска, успеем, давно не встречал такую фактуру, как я мог не написать? Синьор, наберитесь терпения.

Ну что с ним поделаешь? С великими не поспоришь. Подождем, тем более у меня никогда не было портрета, а уж кисти известного художника – и подавно. Ладно, идя домой, размышлял я. Пусть будет портрет, а вывеска – ну днем раньше, днем позже.

Работа над картиной затянулась на пару месяцев. Хорошо, что я понял, что вывески мне от Рембрандта не видать и подстраховался у другого художника, порекомендованного местным аптекарем. Тот не заморачивался, что сказано – то и сделал, точно в срок.

Винченцо сдержал слово – вывел меня в свет. На состоявшуюся вечеринку захватил и меня. Купцы порешили свои торговые дела и приступили к делу более приятному – танцам, вину. В зале на балкончике играл небольшой оркестр, синьоры приглашали синьорит. Я не танцевал, присматривался, как это делали другие. Мой приятель Винченцо не пропускал ни одного танца и подошел ко мне раскрасневшийся.

– Чего стоишь, не танцуешь?

– Не умею танцевать ваши танцы. Пока посмотрю.

– Присматривайся, но не очень долго, посмотри, какие дамы, и, по-моему, некоторых ты не оставил равнодушными.

Конечно, почти все итальянцы брюнеты, да и мелковаты телосложением. Не заметить блондина ростом метр восемьдесят было трудновато. Одет я был по итальянской моде, выбрит, в отличие от русских купцов или мастеровых. До Петра на Руси чужеземцев и узнавали по выбритому лицу. Иногда я замечал на себе любопытные женские взгляды.

К одной из женщин, что сидела за столиком, я подошел сам, вежливо поклонился, спросил разрешения присесть. И подошел не из-за мужских желаний, а просто увидел на руке липому. Дама искусно прикрывала липому то веером, то другой рукой, но глаза врача не обманешь.

– Синьорита, прошу меня извинить, я могу помочь вам избавиться от этой штуковины. – Я указал на липому.

Дама покраснела и убрала руку со стола:

– Нет-нет, со мной все в порядке.

Ну что же, зачем быть нахальным, было бы предложено. Однако через пару дней дамочка заявилась ко мне, хотя адреса я не давал. Смущаясь и краснея, она поздоровалась и попросила извинить ее за легкомысленный отказ. Так-то лучше.

После осмотра я предложил вырезать липому, прямо сейчас. Дама что-то лепетала о том, что она боится, но я пообещал постараться сделать не больно, предложил для храбрости стакан вина, предварительно накапав туда настойки опия. Когда прошло полчаса, достаточных для действия лекарства, я сделал небольшой разрез, вылущил липому из ложа, аккуратно зашил рану конским волосом, забинтовал.

Я не зря бегал в Москве учиться к пластическим хирургам. Такой шовчик после заживления будет почти незаметным. Наказав даме завтра и несколько последующих дней ходить на перевязки и не мочить повязку, я проводил ее до выхода, где ждала коляска.

Несколько дней дама аккуратно посещала меня для перевязок. Через неделю я снял швы. Шовчик был просто загляденье – аккуратный, пока красный, но я пообещал даме, что через пару месяцев он станет незаметным.

Дама расплатилась, бурно проявила свой итальянский темперамент водопадом комплиментов. Первый пациент есть! Начало в Венеции положено. Через несколько дней появился второй – торговец кожами с сильным порезом руки – соскочил нож, он вспомнил меня по вывеске. Потихоньку я набирал пациентов. Но работа была невелика по объему и довольно рутинная. Однажды я гулял по центру города, впереди остановилась коляска; поддерживаемая слугой, из нее вышла молодая синьора. Лицо ее было бы красиво, если бы его не портил нос – довольно некрасивый, да еще и с бородавкой на кончике. Я стал мысленно прикидывать ход операции, когда меня толкнул слуга:

– Чего пялишься на госпожу? Хочешь неприятностей от дожа?

– При чем здесь дож?

– Невежа, это одна из дочерей дожа.

Ах, вот оно что. Стоило крепко подумать, прежде чем предлагать свои услуги.

В случае удачи – ну, это понятно, но в противном случае – галеры будут еще не самым тяжким наказанием. Я решил рискнуть. Дождавшись, когда синьорита выйдет из магазина, я приблизился, вежливо поклонился, взмахнув шляпой.

– Осмелюсь побеспокоить ваше высочество, я хирург и могу попробовать исправить ваш нос.

– Кто вы такой? Я вас не знаю.

Я еще раз взмахнул шляпой:

– Кожин, Юрий Кожин, хирург из Московии.

– Не слышала о таком, оставь адрес моему слуге, я подумаю.

Поклонившись, я отошел. Слуга толкнул локтем и прошипел:

– Ты хорошо подумал, деревенщина?

Через день к моему дому подкатил экипаж. Слуги проводили ко мне знатного господина. Во взгляде и поведении чувствовалась властность, привычка повелевать. Одет во все черное, на шее массивная золотая цепь, пальцы унизаны перстнями.

– Я управляющий дворцом дожа, любимая дочь властителя сказала отцу, что на улице к ней подошел хирург и предложил свои услуги. Правда ли это?

– Правда, я не отказываюсь от своих слов.

– Знаешь ли ты, что дож приглашал лучших медиков еще несколько лет назад, даже привозил из Франции и Англии, никто не взялся.

– Не знаю, но я берусь.

– Тебя одолела гордыня, как ты можешь обещать несчастной девочке то, за что не взялись самые знаменитые медики?

– В конце концов, хуже, чем есть, не будет, а я рискую многим.

– Нет, не многим, ты просто рискуешь своей головой. После услышанного ты все-таки хочешь рискнуть?

– Я не переменил своего решения.

– Хорошо, я передам твои слова дожу. Кто может засвидетельствовать твое мастерство?

Я перечислил несколько человек, в первую очередь Винченцо.

– Да, я знаю синьора Винченцо, это достойный человек.

Прошло два дня. Ближе к вечеру к дому подъехала карета, и уже знакомый управляющий дворцом дожа Джузеппе Витарди вошел в дом.

– Вас приглашает к себе дож. Пожалуйста, оденьтесь поприличней, и прошу в карету.

Он окинул скептическим взглядом мое жилье и вышел. Быстро, по-армейски, я переоделся в свое лучшее платье – выбор-то был невелик – и сел в карету. Ехали недолго, буквально несколько минут, въехали во двор, но не с парадного входа. Джузеппе долго вел меня по запутанным коридорам. Наконец, мы зашли в небольшой зал.

Очень, очень богатый. По стенам висели картины – в основном портреты предков дожа. Шитые золотом тяжелые шторы прикрывали окна, создавая в зале полумрак. Потолок расписан фресками на библейские темы. Мраморный пол укрыт толстенным, явно мусульманской работы ковром. У дальней стены, за столом из палисандра сидел уже пожилой, сухощавый и почти седой дож. Внимательный взгляд карих глаз тщательно осмотрел меня, я склонился в поклоне.

– Ты дерзкий человек, хирург. Мне сказали, что ты из Московии. Это правда?

– Да, Ваше Величество.

– У тебя была такая обширная практика, что ты готов взяться исправить ошибку природы у моей любимой дочери?

– Да, Ваше Величество.

– Я рискую лицом дочери, ты в случае неуспеха рискуешь всем, ты это понимаешь?

– Да, Ваше Величество, я ставлю ее нос против своей головы.

Дож склонил голову в раздумье, затем дернул за шнурок звонка. В зал зашла дочь.

– Посмотри еще раз. Может, ты переменишь свое мнение?

Я приблизился и впился взглядом в лицо.

Так, сделаю разрез так и так, бородавку уберу вместе с небольшим лоскутом кожи, кости носа придется сломать и создать новую форму. Сложно, но вполне вероятно.

– Да, Ваше Величество, я берусь, с одним условием.

– Ты очень дерзок, чужеземец, ставить условия дожу – это верх наглости.

– Я исправлю нос, но до тех пор, пока он не заживет, вы не сможете увидеть свою дочь, она будет находиться в моем доме.

Дож подумал, кивнул головой:

– Ну тогда и у меня будет условие – пока дочь не выздоровеет, ты не выйдешь из дома, у дверей будет охрана, пищу и питье вам будут привозить из дворца, никто не должен ничего знать или видеть дочь.

Я поклонился:

– Согласен, когда приступаем?

Тут вмешалась дочь:

– Завтра, я хочу быстрей!

Решили начать завтра. Провожая меня, Джузеппе бросил:

– Твой итальянский ужасен, чужеземец, благодари дожа, что он очень любит свою младшую дочь, иначе он тебя бы не слушал. Немногие из венецианцев могут лицезреть дожа, ты же удостоился аудиенции.

На следующий день в неприметной карете привезли пациентку. Зайдя внутрь, у дверей стали два стража с длинными мечами у пояса и мушкетами на плече. Мои слуги со страхом смотрели на них. Джузеппе пояснил:

– Ваши слуги могут беспрепятственно заходить и выходить. Вас же, синьор, не выпустят ни под каким предлогом, а чужих не пустят в дом. Сменять вовремя стражей, кормить их – моя прямая забота, у вас же должна болеть голова только об одном – прекрасной Джульетте.

Хм, Джульетта. Это навевало определенные ассоциации с трагедиями Шекспира, да и страсти, похоже, начнут разгораться нешуточные.

Я еще раз осмотрел Джульетту, как мог, успокоил девушку, при этом категорически потребовал выполнять все мои требования и до моего разрешения не смотреться в зеркало.

– А как же я буду расчесываться?

– На ощупь, милая синьорита, а впрочем, несколько дней вам будет не до расчески.

Я еще раз проверил инструменты, материалы. Случись – чего-то не хватит, ассистентов нет. Положил перед собой листок бумаги, где заранее наметил линии разрезов, налил Джульетте стакан вина с опием. Когда увидел, что опий уже начал действовать, помог взобраться на стол. Подкрашенным спиртом нанес линии разрезов, перекрестился и, глубоко вздохнув, – как-то само вырвалось, приступил к операции. Джульетта терпеливо молчала. Я резал, ломал щипцами нос, долотом удалял излишки на носовых костях, аккуратно все ушил, затолкав в нос ватные тампоны для придания правильной формы. Дышать теперь Джульетте придется только ртом. Неудобно, конечно, придется дней десять потерпеть. Наконец наложил повязку, помог Джульетте встать со стола и почти перенес ее в соседнюю комнату. Девушка постанывала от боли, и мне пришлось дать ей еще вина с опием. Уложив ее в постель, я попросил не трогать повязку руками.

Вымыл руки, посмотрел на часы и удивился – прошло шесть часов. Так вот почему так хочется есть. За дверями слышалась какая-то возня. Я вышел. Посредине зала стоял стол, уставленный жареной и вареной убоиной, фруктами, вином. Здесь же был Джузеппе.

– Как прошло? – бросился он ко мне.

– Я сделал все, что мог, теперь надо ждать.

Я подошел к столу и, не обращая внимания на вопросы, стал жадно есть. Нервное напряжение схлынуло, и организм требовал своего.

Джузеппе, видя мое молчание, уселся рядом и тоже принялся есть.

– Я так переживал, ведь Джульетта выросла на моих глазах, а сейчас она уже невеста. За нее сватался герцог Фламандский.

– Ну и слава Богу! – Я перекрестился. – Я думаю, герцогу будет приятно увидеть похорошевшую невесту.

– Так он ее и не видел.

Я поперхнулся. Дурак, браки венценосных особ заключаются между дворами, а не по любви.

Расположившись в соседней комнате, я часто подходил к пациентке, щупал пульс, если раны начинали болеть, давал опия. На третий день впервые снял повязки. Лицо было как сплошной синяк, отечное, нос распух. Если бы ее сейчас увидел отец, не стал бы ждать окончания выздоровления, меня казнили бы сразу. Вот почему я поставил перед дожем такие условия.

Я обильно смазал послеоперационные раны лечебными мазями, которые приготовил сам, снова забинтовал. Голова девушки походила на большой белый шар, открытыми были только глаза и рот. Мы много с ней общались, я внимательно слушал ее речь – ведь во дворе учили наряду с правильными манерами и правильному языку. Она же с интересом слушала о моих путешествиях по чужим странам, о пленении, о России. Я мог рассказывать часами и она, как только я замолкал, чтобы перевести дух, просила рассказать еще.

И я рассказывал. Здоровье девушки было уже неплохим, отек спадал, синева перешла в желтизну. Скорее всего, через неделю можно будет повязки снять совсем.

– Что же ты не просишь расческу, – пошутил как-то я.

– Я же не знала, что вся голова будет в повязках.

Наконец настал день, когда я окончательно снял повязки. Накладывать мази еще надо, но кожа уже свободна от повязок и заживает быстрее. Швы я уже снял. Тем не менее, как ни просила Джульетта зеркало, я ей навстречу не шел, пока ее вид мог ее шокировать.

Джузеппе тоже не видел Джульетту, однако мог через дверь слышать ее голос, и это его успокаивало.

Вероятно, ему приходилось докладывать дожу, что дочка жива. Но вот как она выглядит – он не знал. В один из дней у дверей раздался шум, стражники с кем-то препирались. Я подошел ко входу. Оказалось, это пришел Рембрандт, принес мой портрет и требовал увидеть меня. Пришлось говорить с ним на пороге. Охрана четко выполняла указание – никого не впускать внутрь и не выпускать меня. Я осмотрел портрет, остался доволен, расплатился с художником, мы раскланялись. Я извинился, что из-за некоторых обстоятельств не могу пригласить его в дом, но в ближайшее время навещу его в мастерской.

Еще через неделю лицо Джульетты приняло обычный цвет, отеки исчезли, лишь было едва заметно два небольших розовых шрамика. Я дал Джульетте зеркало, она с нетерпением выхватила у меня из рук.

– О! Мама мия! Белиссимо! Это лучшее, что я себе могла представить! Спасибо, синьор Юрий! – Она бросилась мне на шею, поцеловала в щеку. На глазах ее появились слезы. – Теперь я выгляжу великолепно, даже лучше старших сестер; маэстро, вы просто волшебник! Без смущения я смогу танцевать на балах. Поедемте скорее к отцу, он порадуется и достойно вознаградит вас!

– Хорошо, но с одним маленьким условием.

– Опять эти условия!

– Мы наденем легкую накидку и сделаем дожу маленький сюрприз.

– Да, это будет просто замечательно.

Я достал заранее купленную кисею и набросил на ее прекрасную головку. В общих чертах лицо проглядывало, но разглядеть детали не позволяла кисея. Мы вышли из комнаты. В прихожую входил Джузеппе, сзади следовали двое слуг с корзинками, полными снеди.

– Джузеппе, я здорова и красива. Мы едем домой, к отцу!

Джузеппе попробовал откинуть кисею, но Джульетта с удовольствием приняла условия игры и отшатнулась.

– Вы увидите меня во дворце! Быстро едем, мне так не терпится увидеть моего дорогого отца!

Мы вышли из дома, уселись в карету, заняв все места. Джузеппе, садясь в карету, крикнул охранникам и слугам:

– Идите во дворец!

Мы поехали, Джульетта в нетерпением выглядывала в окно кареты; я мог понять ее внутреннее состояние. Заехали на этот раз с парадного входа. Впереди шла Джульетта, за ней Джузеппе, сзади еле поспевал я.

– Джульетта, потише, совсем загонишь старика Джузеппе!

Подошли к парадному залу. Дож принимал какую-то делегацию, но Джульетта ворвалась с девичьей непосредственностью в зал и остановилась.

Все, и дож тоже, с недоумением уставились на нее. Джульетта подошла к отцу и театральным жестом, как это умеют только женщины, сдернула кисею.

От неожиданности и удивления дож даже привстал с кресла, затем оправился и попросил всех выйти. Я тоже собрался выйти, но дож окрикнул:

– Хирург, останься! – Вероятно, он забыл, как меня звать.

Мы остались втроем в зале. Дож оглядывал лицо дочери с разных сторон. Джульетта стояла пунцовая от удовольствия. Наконец дож углядел два розовых рубчика.

– А это?

– Через два-три месяца вы их не увидите, прошло слишком мало времени.

– Да, я немало удивлен. Неужели в Московии такие искусные хирурги? Знаешь, не там я искал помощи, доверился досужим разговорам. Чем обязан?

Я решил не скромничать:

– Пятьсот золотых дукатов, операция редкая, в мире никто, кроме меня не делает таких.

– Хм, это же почти… – Он не договорил.

Дочка обиженно надула губки:

– Ты обещал отдать любые деньги, никто не брался. Сейчас, когда я здорова и прекрасна, ты торгуешься.

– Нет, нет, дорогая, ты меня неправильно поняла.

Он дернул шнурок звонка, сразу же вошел Джузеппе: он выходил вместе со всеми и стоял за дверью. Приблизившись, он удивленно уставился на Джульетту.

– Синьора, неужели это ваше лицо? Да вы просто красавица!

– Я теперь такой буду всегда!

Джульетта крутанулась на каблуке и, гордо неся голову, вышла из зала.

– Отсчитай господину …э…

– Кожину, – подсказал Джузеппе.

– Да, да, Кожину, – пятьсот золотых дукатов.

Он повернулся ко мне.

– Деньги деньгами, но я хочу вас поблагодарить за дочь. Как любящий отец, я в восторге от вашей работы. Я думаю, вы не покинете мой город быстро, вероятно, недостатка в больных у вас не будет.

Дож слегка склонил голову; я понял, что аудиенция окончена, поклонился и вышел.

Джузеппе поспешил за мной.

– Синьор, синьор, вы сделали невозможное. Наша девочка просто стала сказочной красавицей. Никто не верил, что возможно такое чудо! Вы исправили ошибку природы.

– Джузеппе, я выполнил свой долг, а теперь хочу получить свои денежки.

– Да, да, извините, я в полном восторге.

Джузеппе довел меня до маленькой комнаты, извинившись, подошел к незаметной двери в стене, нашел потайную пружину и вошел. Слышалось бряцанье мешочков, звон монет. Наконец он вышел, неся в руке увесистый мешочек:

– Пересчитывайте.

Я взвесил в руке – килограмма два.

Развязал мешочек – золотые дукаты.

Ладно, чего их пересчитывать – одной больше, одной меньше.

– Я вам всецело доверяю.

– Синьор Кожин, пойдемте, я провожу вас и дам карету. Ходить по улицам с такими деньгами не стоит, а лучше положить их в банк или отдать ростовщику под проценты.

– Благодарю вас за совет, синьор, и за карету. Я всенепременно воспользуюсь вашим советом.

Я прекрасно добрался до дома, выпил стаканчик кьянти, отсчитал часть денег и направился в порт. Винченцо я нашел там, у корабля. Команда заканчивала погрузку и, вероятно, уже завтра корабль выйдет в море.

Мы дружески обнялись, венецианец провел меня в каюту на корме. По пути я осматривал корабль, но нигде не увидел следов разрушения.

– Мы уже все давно отремонтировали, даже сходили в рейс, только недалеко.

Винченцо усадил меня за стол, выставил бутылку вина, фруктов. Пригубили по стаканчику, и я спросил:

– Каков мой долг?

Винченцо удивился:

– А что, ты уже достаточно заработал?

Я рассказал ему о дочке дожа. Винченцо аж поперхнулся вином.

– Это ты про Джульетту говоришь?

Я кивнул.

– Да, к ней привозили лучших врачей, и никто не взялся. Ошибка природы. Вся Венеция насмехалась над ее лицом.

– А теперь вся Венеция будет восхищаться ее лицом. Поверь, Винченцо, она теперь красавица.

Венецианец поспешил наполнить бокалы вином, мы выпили, я еще пребывал в радостном возбуждении.

– Так сколько, Винченцо?

Тот наморщил лоб:

– Так, аренда, слуги, на первое время. – Он загибал пальцы. – С тебя пятьдесят дукатов золотом, и только из-за уважения к тебе.

Я отсчитал ему деньги.

– Мы в расчете?

– Конечно, теперь ты мне ничего не должен. А может, возьмешь в долю?

– Если только ты купишь мне солидный дом в центре.

Купец задумался.

– Такие дела быстро не решаются. Покупка не грошовая, надо поискать, подумать.

– Вот вернешься из рейса – подумай, поищи.

Когда мы уже изрядно выпили, опустошив третью бутылку, купец наклонился ко мне:

– Поверь твоему другу, завтра у тебя не будет отбоя от пациентов.

– С чего ты взял?

– Венеция не такой большой город, как Рим или Неаполь. К вечеру твое имя будут склонять во всех домах, близких ко двору, а завтра ты будешь выбирать больных по своему вкусу, поверь, я знаю венецианцев.

Затем оглянулся по сторонам, хотя в каюте никого не было:

– Ты не только умелый хирург, ты очень хитрый и дальновидный!

Он захихикал и пьяно погрозил пальцем.

– Почему? – спросил я.

– Это очень хитрый ход: теперь, даже если ты зарежешь до смерти любого своего больного, тебя никто пальцем не тронет.

Плохо то, что я жил в Венеции и не знал ее законов. В России я ориентировался, но здесь… Да и деньги я зарабатывал не ради богатства, деньги во все времена дают свободу выбора. Применительно к данным обстоятельствам – это возможность купить дом, нанять слуг, купить место на корабле или сам корабль.

Кто сказал «корабль»? А может и в самом деле купить корабль и, обогнув Европу, приплыть в Россию к Петру? Да вот не запряжет ли он меня снова бомбардиром к преображенцам? Если бы существовал в то время воинский устав, было бы боевое охранение, не попал бы я в плен к крымским татарам. Не случись счастливой оказии в виде Винченцо, сгнил бы со временем в Бахчисарае или у турок на галерах. Ичего мне взбрели такие мысли на пьяную голову? Винченцо укладывал меня спать у себя в каюте, но я с пьяным упорством вырывался, хотел идти домой. В конце концов, Винченцо сдался, определил мне в провожатые двоих матросов с наказом доставить прямо в дом, а не до порога.

Утром раскалывалась голова, хотелось поспать и понежиться в постели, но вошедший слуга известил:

– Вас дожидаются больные, на прием.

Какие больные, я никому не назначал! Выглянул из окна своей спальни. С высоты второго этажа был виден целый ряд карет. Неужели ко мне? Я с трудом вспомнил вчерашний вечер. Неужели Винченцо был прав?

Надо признать – венецианцев он знал куда лучше меня. Так, быстро умыться холодной водой, кофе с булочкой – здесь это было уже в порядке вещей. Оделся подобающим образом, спустился вниз – ешкин кот! Большая приемная была полна народа – синьоры и синьориты, богато и очень богато одеты, кто-то ухитрился приехать пораньше и оккупировал диванчик, кому-то слуги вынесли стулья, припоздавшие стояли. Я слегка поклонился и поздоровался. Голоса смолкли, и все уставились на меня.

– Синьоры, прошу по очереди в приемную, больше прошу не занимать очередь.

Подскочившему слуге бросил:

– Если кто еще придет, проси перенести визит на завтра.

Кто-то, прослышав о чудесном преображении лица Джульетты, хотел исправить физические недостатки, другой жаловался на болезни, дамы через одну хотели столь же красивое лицо, как у Джульетты. Кому реально мог помочь – назначил день операции, того, кто уверовал в сверхестественное, – отправил ни с чем домой.

Были и интересные случаи, где требовалось применить все мои знания, опыт и умение, даже на грани возможного. Итак, на послезавтра назначил операцию женщине – подтянуть лицо. Для себя я решил – день веду прием, другой день – операционный. На следующий день скопище карет стало еще больше, причем клиенты были знатнее, пытались зайти не по очереди, а по богатству и знатности. Вольности эти я сразу пресек:

– После смерти к архангелу Петру тоже по знатности проходить будете, синьоры?

Господа сначала оторопели, затем стушевались, и в дальнейшем скандалов в приемной не было.

Лицо пациентке, пятидесятилетней графине, подтянул удачно, хотя делал такую операцию в первый раз. Так же, как и в случае с Джульеттой, оставил ее у себя – да и куда ее можно было выпустить – с синим лицом и почти полностью замотанной бинтами головой? Правда, еду ей не привозили, своего Джузеппе у нее не было, тут уж я запряг своих слуг.

Через пару недель синева сошла, я снял швы, наложил свои мази и еще через неделю позволил графине посмотреть в зеркало. Внешне она помолодела лет на десять – пятнадцать.

Результат понравился, женщина крутилась у зеркала полчаса, оглядывая себя с разных сторон. Затем вдруг огорошила:

– А еще такую же операцию сделать можно? Я была бы не прочь помолодеть еще лет на десять.

– Пожалуйста, синьорита, вас и так слуги с трудом узнают. Следующую операцию, если вы не передумаете, можно будет сделать не раньше, чем через год.

Графиня надула губки, расплатилась и уехала в подъехавшей коляске. Вот и пойми после этого женщин.

Старому торговцу, с которым меня познакомил Винченцо, я исправлял ногу.

После перелома ниже колена срослось неправильно, пациент хромал, припадая на укороченную ногу. Увеличенный сапожником каблук не помогал. Пришлось сломать ногу снова по месту старого перелома и, поскольку аппарата Илизарова у меня не было, растягивать ногу грузом. Ничего, срослось, ходил потом, как в молодости, даже не хромая.

Так, в труде и заботах текли мои дни. Обыденность жизни была нарушена одной ненастной ночью. В двери раздался стук, причем стучали сильно. Слуга, чертыхаясь и запахивая наспех одетый халат, пошел открывать. В прихожую буквально ворвались два синьора в черных плащах, с них потоком лилась вода. С собой на плаще они несли мужчину. Был он худощав, бледен, на животе его расплывалось кровавое пятно.

– Хирург, ради святой Магдалины, быстрее! Наш господин умирает.

Я оделся, когда еще раздался стук, привычка, знаете ли. К врачу по ночам не ходят из-за мелочей, терпят до утра. Коли пришли – беда стряслась. Подошедши к раненому, которого поздние визитеры уложили на пол, задрал камзол и кружевную рубашку. М-да, судя по ране, удар шпагой, явно в селезенку. Если не прооперировать – умрет в ближайший час.

– Так, синьоры, берите вашего друга и несите в эту комнату. – Я прошел вперед, распахивая дверь.

Незнакомцы уложили раненого на стол.

– Быстро снимайте с него одежду, нужна срочная операция.

Незнакомцы буквально сорвали с раненого одежду. В это время я влил в рот пострадавшему вина с опиумом. Времени ждать, пока подействует наркотик, не было.

– Подойдите ближе! Один – держит раненого за руки, второй пусть возьмет в обе руки по светильнику и освещает живот раненого.

Я сделал разрез. Как мог быстро наложил зажимы на кожные сосуды, – времени перевязывать уже не было, – рассек мышцы, осторожненько развел края раны, из живота выливалась кровь. Кровотечение массивное. Я расширил рану, ощупал селезенку – черт, чуть не пополам разрезана. Наложил зажим. Шить в кровавом месиве невозможно. Стал осушать рану салфетками, бросая их в тазик. Кучка солфеток росла с угрожающей быстротой. Все, брюшная полость более-менее сухая. Я провел ревизию – ничего, кроме селезенки не задето. Надо удалять селезенку и быстро зашивать. Пациент может загнуться в любой момент или от болевого шока или от массивной кровопотери. Наложив на сосуды селезенки двойные лигатуры, я пересек сосудистый пучок, рассек связки и вытащил селезенку, бросив в таз.

Оба незнакомца с ужасом смотрели на меня, один был сильно бледен, на лбу крупные капли пота – как бы в обморок не упал. Но обошлось, крепкие ребята, многие, даже здоровенные мужики при виде крови и кишок запросто теряют сознание, в лучшем случае их вывернет наизнанку. Знаем, проходили, дважды знакомые просились на операции – посмотреть. И оба раза тихо сползали по стенке. И смех и грех. Наложил швы, незнакомцы сняли пациента со стола и перенесли на кровать. Мужчина был жив, но плох, дыхание прерывистое, бледен, сознание смутное.

Без переливания крови – не жилец.

А где взять кровь да определить группу и резус? Будем полагаться на судьбу. Незнакомцы, расстелив влажные плащи на пол, улеглись рядом с койкой.

– Эй, синьоры, вы чего? Идите по домам. Все, что можно, я сделал, за ним теперь нужен уход.

– Вот мы и займемся уходом.

Я пожал плечами – пусть ухаживают. Однако мне не понравилось, что они при оружии – у обоих шпаги и кинжалы за поясом. Отобрать? – Могут и не отдать.

Ладно, черт с ними, на грабителей они не похожи, да и не будут грабители ранить своего товарища, чтобы проникнуть в дом.

Рано утром я пошел проведать пациента. Он был жив, и на первый взгляд ему было лучше. Нет, бледность была и сознание не приходило, но дыхание было ровным, пульс частил, но для пережившего кровопотерю и операцию был вполне, вполне. Я напоил раненого из глиняного поильника, он смог сделать несколько глотков.

В углу, на стуле сидел один из незнакомцев, второго не было.

– А где?.. – Я обвел комнату глазами.

– За провизией пошел, скоро вернется.

Ну что ж, так оно и лучше, я же не обязан кормить и создавать комфортные условия сопровождавшим.

– А как звать раненого?

Незнакомец стушевался, что-то пробубнил под нос. Ладно, не хотят говорить – не надо. Но дело явно нечистое.

– Деньги за операцию есть?

– Найдутся, если не будете задавать лишних вопросов.

Нет так нет. Я жил здесь по принципу – меньше знаешь, дольше живешь.

Два дня больной боролся за жизнь, на третий день пришел в себя, знаками показал на свое пересохшее горло. Я даже среагировать не успел, незнакомец в черном подскочил первым и, налив вино в поильник, стал бережно поить раненого. Слава Богу, кризис, похоже, миновал.

С каждым днем пациент стал набирать силу, через неделю он уже сидел в постели, но от слабости его качало в стороны. На следующий день я застал его идущим по комнате, но с обеих сторон его поддерживали незнакомцы в черном. Еше дня через три он ходил уже сам, без поддержки. Я уже подумывал деньков через несколько с ним расстаться – швы я уже снял, как прекрасным осенним утром ко мне вбежал слуга: – Люди в черном исчезли!

– Что значит исчезли?

– Я встал утром, смотрю – дверь не закрыта на засов, дверь в комнату открыта нараспашку, на постели – записка и вот, – он протянул мне замшевый мешочек.

Что-то больно мешочек не велик, да и не брякает в нем ничего. Не слуга ли присвоил?

– А записка где?

– Сей же час принесу.

Вот олух, мешочек принес, а записку нет. Ну да, для неграмотного кошелек куда ценнее какой-то бумажки. Топоча ногами, слуга принес записку. Насколько я смог понять со своим плохим знанием итальянского, меня благодарили за лечение синьора, желали процветания, а в качестве оплаты с извинениями просили принять перстень с руки пациента.

Я развязал мешочек, на ладонь выпал мужской перстень из хорошего золота. На печатке был искусно сделан лев, вернее, его морда, вместо глаз – два бриллианта! Ну что же, стоит, наверное, дороже, чем мои затраты. Я надел перстень на палец, он был немного великоват.

Я сунул перстень в карман, не ровен час – потеряю, и как-то подзабыл о нем на несколько дней. За работой – а ее скопилось много, пока я занимался неизвестным пациентом, – пролетело несколько дней. Выйдя вечерком прогуляться, подышать воздухом после целого дня работы в помещении, я проходил мимо лавки ювелира и внезапно свернул в лавку. Надо уменьшить размер, под мой палец. Ювелир увидел перстень, повертел его в руках.

– Так что хочет синьор?

– Уменьшить под мой палец.

– Подождите немного, я недолго.

Он постучал малюсеньким молоточком, наладив перстень на какой-то валик, дал мне примерить. Вот теперь в самый раз.

– А сколько может стоить такой перстень?

– Извините, как давно у вас этот перстень?

– Несколько дней.

– Вы не знаете его историю?

– Увы, нет.

– Этот перстень – Неаполитанского королевства, я видел несколько раз такие, носят их члены королевской фамилии. Стоить может около, – тут ювелир замялся, – около трехсот золотых дукатов.

Ого, в мои руки попало ценное приобретение.

– Вам его подарили, синьор?

– Да, за работу.

– Не снимайте его в Неаполе – может выручить, но не афишируйте в других областях Италии, не все любят неаполитанцев.

Я рассчитался с ювелиром, поблагодарил за совет. Еще при осмотре мужчины со слугами в черном я заподозрил, что это не уличная драка или пьяная разборка; судя по одежде, привычке повелевать пациент явно не из торговцев. Ну и Бог с ним, что о нем вспоминать.

Тем более у меня предстояло любовное свидание. Надо сказать, что за полгода, проведенных в Венеции, женщин у меня почти не было, если не считать случайной встречи с одной из служанок, с которой я познакомился в лавке по продаже тканей. А я ведь был далеко не стар, и ничто человеческое мне не чуждо. Вот как раз сегодня шел домой к одной моей бывшей пациентке. Знойная итальянка сама набивалась на встречу, причем была замужем, но муж по торговым делам часто и надолго уезжал. От безделья бесится, ей бы на работу, в Россию, на нищенскую зарплату бюджетника. Ладно, не будем о грустном. Какой бы подарок выбрать?

Вот чем была забита моя голова. Цветами здесь не торгуют, идти с бутылкой вина смешно, у каждого итальянца в подвале целый склад бутылок с вином на любой вкус, конфет в лавчонках нет. Вот маленькая, но одновременно большая проблема.

Ломал, ломал себе голову – ну ничего путного, ни одной мысли. Неудобно, некомфортно современному человеку в чужом времени, чужой стране – не зная привычек коренных жителей. Да и Бог с ними, с привычками – простят в конце концов, спишется на чужеземное происхождение. Не мудрствуя более, купил изящной работы браслет из золота, сунул в карман. Вот и нужный мне дом.

Только я протянул руку к бронзовому молоточку, чтобы позвонить, как дверь открылась сама, и женская ручка втащила меня внутрь.

Громыхнул засов. Служанка взяла меня за руку и потянула с лестницы на второй этаж:

– Госпожа там!

Поднявшись, подивился убранству дома – смеси итальянской, восточной и африканской культур. Жаль, подробно и тщательно рассмотреть не удалось. Распахнулась дверь, вышла Анна, в черном шелковом платье с ослепительными серьгами в ушах. Сама – блеск! Продолговатое лицо, пышные черные волосы струятся до пояса, неплохая грудь, тонкий стан, великолепные бедра и круглая, соблазнительная попка. Подойдя, я поклонился, поцеловал ручку.

– Фу, как чужой!

Она обвила меня руками и впилась губами в мои губы, чуть прикусывая и лаская язычком. Начало обещающее.

Анна увлекла меня в спальню. Хорошая спальня, размером с ангар. У громадной кровати стоял столик с фруктами и вином. Я несколько пришел в себя от столь бурной встречи, вытащил из кармана браслет и с поклоном подарил его Анне. Полюбовавшись несколько мгновений на браслетик, Анна нацепила его на руку и посмотрела на себя в зеркало. Подойдя сзади, я обнял ее и нежно стал целовать в ушки, шепча все ласковые слова, которые знал и выспросил перед этим у слуг. Все-таки мой итальянский был обиходным и в какой-то мере медицинским.

– Ты так смешно говоришь, но у тебя приятный акцент. Продолжай.

От шейки я перешел на ключицы, и поскольку бретельки от платья мешали, спустил их вниз.

Освобожденное платье с шелестом упало на пол. Лифчиков и трусиков дамы еще не носили, и Анна оказалась в моих объятиях обнаженной. Я развернул ее к себе и жарким поцелуем закусил ей губы. Не отрываясь, Анна стала расстегивать на мне одежду, швыряя ее на пол. Оказавшись голыми, мы упали на кровать. Я поглаживал ее груди, наблюдая, как твердеют соски, ласкал языком ложбинку между грудей. Анна постанывала, закрыв глаза. Я спускался все ниже и ниже, покрывая поцелуями живот и бедра. Анна не выдержала, развела ноги и, рукой нащупав моего готового взорваться дружка, сама направила в горячее и влажное лоно.

О!.. Мой стон слился с ее. Я начал двигаться медленно, потихоньку проникая все глубже и глубже, Анну это завело. Наверное, привыкла к горячим итальянским парням. Движения все убыстрялись, дыхание становилось частым, мы пришли к финишу одновременно, но я тихо кайфуя, а Анна с протяжным, громким криком. Я даже слегка испугался – что подумают служанки! Анна, убирая со вспотевшего лба волосы, успокоила.

– Служанка одна, она будет молчать, сюда не войдет. Неужели ты испугался? Давай выпьем вина.

Неплохо, дама в постели, вино, еще «Мальборо» не хватает для полного счастья.

Мы, смеясь, выпили по бокалу красного вина, полежали в постели. Я рассказывал современные анекдоты, переиначив их на понятные ей термины. Кому в постели понравится умелый любовник, но зануда. Женщинам всегда нравились мужчины удалые, смелые и с чувством юмора.

Далее Анна взяла инициативу в свои руки:

– Cейчас я доставлю тебе редкую ласку!

Итальянка начала целовать мне грудь, опускаясь все ниже и ниже. Дружок мой уже отдохнул, и головка его покачивалась – а кого здесь еще порадовать? Анна накрыла его умелым поцелуем. О! Класс! Давненько не пробовал таких ласк, почитай три века, соскучился. Анна была большой мастерицей, язычок нежно обходил головку, доставляя восхитительное наслаждение. Не могу, не могу сдержаться! Вытерев губы салфеткой, Анна, глядя на меня снизу веселыми глазами, спросила:

– Умеют так женщины из твоей страны?

Я не стал ее разочаровывать – женщины этого не любят.

– Милая, ты доставила мне внеземное наслаждение, но и я тебя не разочарую.

Я немного перекусил фруктами, запил вином. Сейчас не отказался бы и от хорошей отбивной с картофелем фри, почему-то я после любовных игр любил набить брюхо. Я еще порассказывал разные смешные и увлекательные истории. Анна, слушая, то хохотала до слез, то, открыв рот, внимала про разные чудеса.

– И ты это все сам видел?

– Конечно, милая.

Когда я почувствовал в себе желание, снова стал ласкать Анну. Начал с пальцев ног – у женщин довольно чувствительное место, кстати, мужчины почему-то почти всегда игнорируют их. Затем перешел к ласкам бедер, дойдя до лона.

Когда Анна уже изнывала от желания, постанывала, закусив нижнюю губку, я перевернул ее на живот и, схватив с прикроватного столика флакон с каким-то масляным благовонием, вылил ей между ягодичками. Анна часто и глубоко дышала. Медленно, очень медленно я вошел в нее сзади. Анна сначала испугалась, а потом стала медленно сама надвигаться на дружка. Вот уже весь я в ней. Одна фрикция, другая, палец на клиторе. Анна уже не стонет от томления, она кричит от удовольствия в полный голос. Мне не дадут соврать, третий раз быстрым не бывает. Анна то конвульсивно дергалась и обмякала, то начинала активно помогать. Наконец и я приплыл.

Мне показалось, я неплохо провел показательное выступление. Анна в изнеможении лежала, раскинув свои великолепные волосы по подушке.

Наконец, к ней вернулись силы, она промочила горло вином.

– Я думала, умею все. Ты меня удивил, ты был великолепен. Где ты этому научился, говорят подобное практикуют греки.

– Милая, это долго рассказывать, я думаю, у нас впереди будет не одна ночь, мы сможем доставить друг другу еще много удовольствия.

Смотреть на нее было приятно – щечки разрумянились, глазки блестели, соски задорно торчали на роскошной груди. Венера!

Однако, пора было и честь знать. Я стал одеваться, Анна пыталась воспротивиться – еще только вечер, побудь со мной до утра.

– Милая, завтра утром придут больные люди, у меня должна быть свежая голова.

Мы расцеловались, и я клятвенно пообещал навещать Анну. Честно говоря, можно было и остаться, но грешен – люблю спать один, вольно раскинувшись на кровати. Тем более не люблю спать в кровати с замужней женщиной. А приведись – муж нагрянет? Зачем мне дуэль с непредсказуемым исходом?

История имела занятный финал. Мы периодически миловались с Анной, когда месяца через два она прибежала, расстроенная, ко мне домой.

– Муж приехал, а это мерзавка Фиорина грозит все ему рассказать.

– Успокойся, милая, кто такая эта Фиорина?

– Да служанка же моя! Что встречала и провожала тебя у дверей.

– Ну пока же не рассказала. Наверное, она хочет деньжат?

– Нет, ты представляешь, эта мерзавка сказала, что будет держать язык на замке, если я устрою ей свидание с тобой!

Я думал недолго.

– Так в чем дело, пусть сегодня вечером придет ко мне домой!

– А я?

– К тебе вернулся твой супруг, ходить к тебе я не могу, да и если ты будешь надолго отлучаться из дома, муж может что-нибудь заподозрить.

– Да, милый, ты прав.

Эх, было видно, что Анне страсть как не хочется уступать служанке, но страх быть раскрытой преобладал.

Вечером ко мне пришла Фиорина. Вполне симпатичная особа лет тридцати. Видно, страстные крики и стоны хозяйки возбудили в служанке женский интерес. Ну что же, пока хозяйка занята, я не прочь заняться с ее симпатичной служанкой. Закрыв за собой дверь спальни и раздевая Фиорину, я прикрыл ей рот пальцем:

– Только тихо! Слуги внизу могут услышать.

Глава 2

Слава моя как искусного хирурга росла и крепла. Ни один день не обходился без многочисленного приема. Мелочью, вроде панариция на пальце, я старался не заниматься, серьезной работы было выше крыши.

В один из дней на прием пришла молодая девушка, краснея и стесняясь, она поведала о своей беде – грудь маленькая. Я попросил ее раздеться. М-да, маленькая – не то слово. Девушка была почти плоской – соски были, а груди не было. Попка была, наоборот, довольно упитанная.

У меня мелькнула мысль – коли до силикона еще далеко, попробовать пересадить ей под молочные железы жир с ее же собственной попы. Никакого отторжения не будет, ткани-то собственные. Только вот как получится? Я в двух словах объяснил девушке – что хочу сделать. Не раздумывая, она согласилась. Дочь крупного торговца, она не могла надеть декольтированного платья по здешней моде. Да и закрытое платье не скрывало дефекта.

Операцию назначил на завтра. Пациентка появилась вовремя. Напоив опием и уложив на операционный стол, обработал спиртом чуть не все тело – ведь мне придется делать четыре разреза. Поскольку ассистентов не было, решил начать с одной стороны. Сделав лампасный разрез по левой ягодице, выкроил приличный кусок жировой ткани, ушил. Сделав боковой разрез на грудной клетке, поместил кусок жира под ткани молочной железы. Не очень большая грудь получилась – на второй номер, но это лучше, чем сейчас. То же самое проделал и с правой стороной. Немного затянул по времени, девушка уже начала постанывать от боли.

– Все, милая, потерпи немного, я скоро заканчиваю, осталось два шовчика.

Наложил тугую повязку поперек груди, перенес пациентку на кровать. Не знаешь, как и положить – спереди больно и сзади больно. Дал напиться воды.

– Отдыхай, девочка, все будет хорошо.

Вечером ко мне пожаловал Винченцо. Вытащил из карманов пару бутылок французского вина:

– Пробуй, думаю, ты не пил такого.

Ну что же, я не против. Вино в самом деле оказалось превосходным. Разговорились, купец рассказал подробности плавания, сел на своего любимого конька – где какие товары и цены, какую маржу можно получить. Говорить об этом он мог часами, особенно подшофе. Я слушал вполуха, и вдруг меня что-то в его словах наксторожило:

– Извини, Винченцо, повтори, что ты сказал.

– Ну так вот, в Европе прошли слухи, что русский царь Петр взял все-таки месяц назад Азов, разгромил османов, теперь Азов московский, с Османской империей подписан мир.

Сразу вспомнилась Россия, особенно зимой – морозец, снег хрустит под ногами, пар изо рта, горки, кидание снежками.

Благодать, не то что здесь – лето, лето, затем дожди и зима прошла. Так внезапно защемило сердце – и что я здесь делаю, в благословенной Венеции? Моя Родина там. В конце концов, не обязательно служить в армии, дело для моих рук всегда найдется и на мирной службе.

Да, пришла пора возвращаться, денег я уже подкопил, можно и корабль купить, а можно пассажиром на каком-либо судне вокруг Европы до России добраться. Все равно мне через Босфор путь заказан. Северо-западный берег весь под османами, южный тоже, на западном – ногаи, верные холопы турок, Крым – отдельный разговор. Короче, с юга до Москвы добраться сложно.

А Винченцо говорил и говорил. Задумавшись, я снова пропустил важные слова.

– Прости, Винченцо, мысли о Родине отвлекли, все-таки царь Петр – это моя родина и мой царь.

– Да, да, я понимаю, Юрий. Так я говорю – почти по всей Европе война, то Англия с Испанией, то Франция с Италией. Не поймешь – что делать?

М-да, и здесь дорога не будет сладкой. Может, лучше по суше? Так треть Европы под турками, германцы тоже, небось, с соседями воюют. Наверное, самый надежный путь – морем. А Винченцо все говорил и говорил:

– Ну, так что Юрий, ты будешь покупать этот дом?

Опять прослушал, неудобно перед венецианцем:

– Нет, Винченцо, пока с домом подожду.

Мы допили вино, распрощались, я пошел проведал пациентку. Девушка спала. Погруженный в мысли о России я тоже лег, но сон не шел. Черт, разбередил душу этот венецианец.

Не уснув, прокрутился в постели почти до утра. Утром встал с постели невыспавшийся, но с четким ощущением – надо возвращаться на родину. Не мое это все. И природа в Италии замечательная, и климат мягкий – я даже теплых вещей не приобрел, люди неплохие – открытые, эмоциональные, веселые, но не мое. Чужой язык, не до конца понятые привычки – чего стоит только эта активная жестикуляция руками при разговоре – как будто глухонемые разговаривают, или два поддатых мужика собираются подраться.

Решено, долечу тех, кто уже прооперирован или кого назначил на операции, бросать дело на середине – несолидно, тем более люди уже обнадежены. А там и собираться надо; если затянуть месяца на два, на море начнутся штормы, похолодает. Мне ведь на север плыть придется, надо учитывать изменение погоды, это не теплая Италия.

Каждый день я кого-то оперировал. За серьезные операции не брался, опасаясь застрять надолго в случае осложнений. Время неслось, не успел оглянуться – две недели пролетели.

Собирать вещи – так особенно и нет ничего. Обе картины Рембрандта, деньги, небольшой узел с одеждой. Вот кого мне надо было посетить, так это оружейника. Живя в благословенном краю, я совсем отвык от ношения оружия и даже его не приобрел после плена.

Слуги привели меня в лавку оружейника. Чего там только не было – щиты любых форм и размеров, мечи короткие, длинные, с прямым и волнистым лезвиями, шпаги, сабли, алебарды, копья, дротики, луки и стрелы, ножи и кинжалы. Что интересно – все оружие только холодное.

Оружейник стал нахваливать свой товар. Но на лесть я не падок, на рекламу – тоже.

– Мне нужна шпага толедской работы и сабля дамасской стали, и пара хороших ножей – один маленький, второй – кинжал.

Торговец не ожидал от меня столь неожиданного заказа. Выложил ножи и кинжалы на прилавок. Глаз сразу выхватил граненый стилет – лезвие синевато поблескивало, удобная рифленая рукоять из черного эбенового дерева, простые ножны. Отлично.

– Теперь шпагу!

Оружейник сгреб ножи, отнес в угол, оттуда же принес две шпаги. Я достал клинок из ножен – вдоль лезвия шел узкий дол. Поближе к обушку, вдоль обуха тянулась надпись – Толедо, для армии короля. Я согнул шпагу – пружинит хорошо, с тонким пением шпага распрямилась. Отлично, в бою после удара такая не переломится. Гарда хорошо защищает руку, рукоять обмотана шнуром, такая лежит в ладони как приклеенная, не скользит в потных или окровавленных руках. Беру. Второй клинок я и смотреть не стал.

– Сабель дамасской стали нет. Могу предложить вам, синьор, отличную бриганту миланских мастеров.

Я отказался – тяжело и неудобно, к тому же я не профессиональный воин, которому без защиты не обойтись.

– А как насчет пистолетов?

– Извините, синьор, у меня только холодное оружие, этим новомодным огненным боем не занимаюсь, но подскажу, где вы можете найти себе пистолеты.

Он подробно объяснил, где находится лавка другого оружейника. Расплатившись, я подвесил шпагу к поясу, кинжал заткнул за пояс. Через полчаса неспешной ходьбы стоял у лавки другого оружейника. Вдоль стен стояла пирамида с ружьями и мушкетами, на противоположной стене висели кремневые пистолеты – итальянской, немецкой, восточной работы – уж турецкий ни с какими другими не спутаешь. Хозяин вышел из-за прилавка, слегка поклонился.

– Чего желает синьор?

– Хочу пару пистолетов, если есть, то лучше винтовальные.

– Чужеземец хорошо разбирается в пистолетах.

Оружейник наклонился и достал из-под прилавка нечто вроде деревянного атташе-кейса. На черном бархате лежали два совершенно одинаковых пистолета. Что-то знакомое.

Я взял один в руки, повертел. Да, такие же делал в Москве по моему заказу оружейник. Я заглянул в ствол – вот и нарезы такие же. Вот где мы встретились!

– Беру! К ним еще английского пороха, пыжи и пули, лучше в дорожном наборе.

– Как скажет синьор.

Сумму за покупки я выложил приличную, но теперь можно будет путешествовать с большей уверенностью. В России, например, выходя без оружия, я чувствовал себя почти голым, очень неуютно.

Прошла еще неделя, я заканчивал недоделанное, сокращая прием больных, одновременно собирался в дорогу – купил теплый плащ, шляпы из плотного сукна, короткие сапожки из свиной кожи, дорожный кофр.

Уже уложив вещи, пошел поговорить с Винченцо, одновременно узнать, какие корабли в ближайшие дни идут на север – во Францию или в Англию, а если повезет, то и Германию или Литву, что было бы совсем хорошо. Хорошо посидели с купцом. Выпив, Винченцо прослезился:

– Не уезжал бы ты, Юрий. В городе тебя узнали, о тебе даже дож знает, люди любят, дело свое наладил, зарабатываешь, чего тебе еще надо?

– Эх, как тебе объяснить, приятель. На Родину тянет, по снегу походить, поговорить по-русски. Родина у человека одна, даже птицу в свое гнездо тянет, что о человеке говорить. Опять же, родня у меня там.

– Да, это якорь. А по мне – где жить приятно, там и жить надо.

– Ну ты же не живешь в Турции.

– Сказал тоже, они же не христиане, как можно?

– Вот ты сам и ответил.

Венецианец обещал завтра же узнать в порту – нет ли оказии для меня и сразу сообщить. В обед на следующий день прибежал взмыленный матрос от Винченцо.

– Синьор, есть подходящее судно для вас, идет в Португалию, скоро отплывают, Винченцо просил поторопиться.

– Хорошо, вот тебе пара монет. – Я дал матросу пару оболов. – Помоги донести багаж.

Я простился со слугами, подхватил плащ и шпагу и поспешил за матросом, который взвалил мой кофр себе на спину и быстрым шагом шел в порт.

У причала меня ждал Винченцо:

– Пойдем, познакомлю с капитаном. Они уже собирались отплывать, да я попросил повременить, тебя ждут.

Мы подошли к пузатой каракке, перед ней по пирсу прогуливался такой же пузатенький капитан, с рыжей шкиперской бородкой и веснушчатым лицом.

Увидев Винченцо, он подошел, снял шляпу:

– О’Брайен к вашим услугам.

– Так вы ирландец, сэр? – спросил я на английском.

– Да, а как вы угадали?

– Что же тут сложного – рыжие с такой фамилией, по моему, встречаются только там.

– Верно! У вас чутье! – И громко захохотал. Похоже, весельчак.

Мы договорились, что мне выделят каюту и будут кормить – в этом месте капитан развел руками:

– Деликатесов не обещаю, судно торговое, но с голоду не умрете, тем более мы будем заходить в некоторые города, сдать груз, взять груз, так что свежая вода и продукты будут. Вам куда надо, сэр? Мне ваш друг и мой давний знакомец говорил, что в Московию?

– Да, это так, чем ближе к северу вы меня отвезете, тем лучше.

– К сожалению, не дальше Амстердама, сэр, там я разгружаюсь и иду в Англию.

Мы договорились об оплате, я обнял в последний раз Винченцо – он даже всплакнул, и вслед за капитаном поднялся на борт судна. Кофр мой уже стоял на палубе.

Сходни тут же убрали, по палубе забегали матросы, как всегда бывает при отходе, и под одним парусом мы медленно отвалили от причальной стенки.

Я стоял у борта и махал рукой Винченцо. Добрый итальянец, он вытащил меня из плена, ссудил денег для открытия дела и вообще принял участие в моей судьбе.

Удастся ли когда-нибудь свидеться?

Ко мне подошел матрос. Взяв кофр, попросил следовать за ним. Каракка была огромна – метров семьдесят в длину, верхняя палуба возвышалась над уровнем моря на высоте третьего этажа.

Устойчива, однако скоростью не блещет, ее главное достоинство – вместимость, трюмы просто безразмерны. Моя каюта была на первой палубе, у кормы. Невелика по размеру, два на два метра с узеньким оконцем – но со стеклом, тогда это было редкостью. Койка, под койкой – рундучок для вещей, вешалка у входа – вот и вся скромная обстановка. Ладно, мне здесь не жить, всего-то недели две-три. Перебьемся, это не в плену в сарае на соломе. Сняв плащ, шпагу, уложив в рундучок кофр, я вышел на палубу.

Красотища! Лазурный цвет моря, зеленые горы, синее небо, волны плещут о борт. Несильный ветер надувал паруса, каракка неспешно шла вдоль берега, милях в полутора-двух от него. Полюбовавшись красотами, обошел судно. У меня это уже вошло в привычку. Как говорится в пословице: «Береженого Бог бережет, небереженого – караул стережет». Жизнь научила относиться к своей безопасности всерьез. На палубе специального вооружения я не нашел, спустился вниз. По бортам с обеих сторон стояли по две небольшие пушечки.

Странно, очень странно, на таком большом судне должно стоять два десятка. Торговая каракка – судно очень заманчивое для пиратов всех мастей, к тому же тихоходное, команда невелика, защищать некому. У матросов торговых судов ни абордажной практики, ни боевых навыков нет, может только случайно у отдельных членов команды были в прошлом темные делишки. Сам капитан, по словам Винченцо, человек солидный, в авантюры не лезет, но уже нахождение на самом таком судне чревато неприятностями. Лучше было бы плыть на небольшой быстроходной шхуне, да где ее взять. Оставалось надеяться на благоразумие капитана. Далеко в открытое море он не выходил, жался ближе к берегам, надеясь в случае опасности уйти под защиту любого ближайшего городка. Но до него еще добраться успеть надо. Это здесь, в Ионическом или Тирренском море относительно спокойно, а в Средиземном море, когда Африка рядом и мусульманские шебеки или галеры так и рыскают поодиночке и стаями в поисках наживы? Для себя я решил держать пистолеты заряженными, шпагу и кинжал далеко не убирать. Как говорится: «Хочешь мира – готовься к войне». Меня не раз спасала такая осторожность. Еще немного полазив по палубам и коридорам корабля, дабы не плутать в нужный момент, я вышел на палубу. В этот момент меня пригласил на обед капитан, прислав матроса.

Обедали в кормовой каюте. Вместе со мной и капитаном за столом сидели старший помощник и штурман, он же, как я понял – стивидор. Подавали жареные отбивные с тушеной капустой. Обильно вино и фрукты. Полная смесь кухонь – что-то немецкое, что-то итало-французское.

Наверное, морякам это свойственно. После обеда моряки достали трубки и затянулись душистым табаком. Я поинтересовался – почему пушек мало, и не боится ли сэр капитан пиратов.

– Сейчас мы идем в виду берегов и при опасности сразу уйдем к любому городу, поглядите – городки все недалеко друг от друга, сразу можно увидеть два-три. После Неаполя, как разгрузимся, должен быть караван судов на Испанию или Португалию, примкнем к ним.

Ну негоже мне учить старых морских волков. Они знают местность, моря, им ведомы излюбленные приемы пиратов. Раз плавают долго – стало быть, должны быть опытны, неопытных и неосторожных уже крабы на дне давно съели.

К вечеру второго дня прошли Мессинский пролив, огибая итальянский сапог. По левому борту виднелась Сицилия. Плавание проходило без происшествий, и я наслаждался отдыхом. Но ночью судно стояло на якоре. Тирренское море изобиловало островками и мелями. К вечеру следующего дня пришли в Неаполь. Уже смеркалось. На берегу бухты уютно светились огоньки. Надо выспаться. Пока разгружается судно, можно побродить по городу; в моем времени люди за турпоездки деньги платят, так почему мне не посмотреть местные красоты. После утреннего завтрака я поинтересовался у О’Брайена, как долго простоит судно.

– Дня три, сэр. Надо разгрузиться, взять новый груз. Можете осмотреть город, отдохнуть, рекомендую на ночь возвращаться ночевать на судно. В Неаполе, впрочем как и в Марселе, по вечерам неспокойно, хорошо, если только побьют и отберут кошелек. Местные развлекаются, да и моряков с судов после выпитого на приключения тянет.

– Спасибо за совет, сэр!

Я откланялся, спустился в каюту, нацепил шпагу, сунул за пояс один пистолет – не на войну все же иду, подумал-подумал и нацепил на палец перстень со львом, что получил в качестве гонорара. Недалеко от порта почти все улицы через дом были забегаловками, оттуда уже с утра доносились веселые крики, песни на самых разных языках. И то – вся бухта была забита торговыми, рыбацкими и военными кораблями.

Заработав деньги в море, на суше моряки спускали деньги на выпивку и шлюх, причем как будто соревнуясь – кто скорее окажется с пустым кошельком.

На улицах к прохожим приставали дешевые, потасканные шлюхи, полупьяненькие, часто с синяками на лице.

Бесцельно побродил по улицам. Наткнувшись на общественные бани – зашел, снял отдельный кабинет, в ванне с удовольствием полежал, затем двое прислужников губками натерли спину.

Обтершись полотенцем, отказался от умащивания благовониями. Хорошо, а еще бы лучше в русскую баньку, с паром, с веником, да выскочить потом в снег, попить пива с вареными раками в мужской компании, поговорить про жизнь, потравить анекдоты. Хуже ходить с женщинами – визгу, писку много, вечные капризы с надуванием губок.

Ничего, еще несколько недель, а может и месяцев, как раз к зиме и попаду в Россию.

После бани, даже такой скучной, захочешь перекусить, попить пива или хорошего вина. Выбрал трактир поприличней, зашел, присмотрел удобный столик поближе к окну и подальше от входа. Заказал жареную курицу с овощами, вина. Здесь в трактирах не варили супов или борщей, но хорошо делали мясные и рыбные блюда. Всегда с овощами и специями, а вина стоили не дороже русского пива.

Не спеша покушал, прихлебывая очень неплохое вино. Привлек разговор за соседним столиком – даже не тем, что говорили тихо, а тем, что по-русски. Я невольно прислушался – одна служанка дома… по-быстрому… на судно. Похоже, земляки затевали какую-то пакость. Одеты почти по-европейски, кабы не сапоги. Местные в основном в туфлях. В сапогах или военные или верховые.

Из интереса я решил проследить за парочкой. Доев, они вышли и, стуча сапогами по каменной мостовой, направились по улице.

Расплатившись, я выскочил на улицу. Никакого понятия о конспирации у земляков не было. Посчитав, что по-русски здесь никто не понимает, они особенно и не таились. Пропустив их вперед метров за сто, я спокойно шел.

Попетляв по городу, парочка свернула за угол. Я свернул тоже и никого не обнаружил. Вот следопыт, двух шпыней проследить не смог. Прошел еще вперед, покрутился – никого. Вероятно, зашли в дом. Ну и черт с ними, не больно-то и надо было. Погуляв еще по городу, посетил несколько лавочек, но не обнаружил ничего интересного и отправился на корабль, уже начинало садиться солнце.

И вдруг я увидел эту же парочку земляков в компании еще с двумя такими же, судя по одежде. Да и рожи их, обросшие бородами, потемневшие и задубевшие от солнца и морского ветра, не внушали доверия, а, скорее, пугали уже редких прохожих.

Я свернул за ними, стараясь идти тихо. Напрасные хлопоты, теперь уже четверка.

Шли не оглядываясь, довольно громко болтая и хохоча во все горло. Но вот вся четверка как-то подобралась, замолчала. Я вжался в какую-то подворотню. Очень вовремя. Земляки стали оглядываться по сторонам, явно опасаясь. Никого не увидев, поочередно перемахнули через забор. Выждав несколько минут, последовал за ними и я. Во дворе был ухоженный садик с аллеями и фонтанчиком. Я спрятался за кусты. Где земляки, непонятно. Садившееся солнце отбрасывало от деревьев длинные тени, и в некоторых местах было уже сумеречно. Плохо видно. Из дома раздался женский вскрик. Ждать не стоит. Я ворвался в дверь, благо она была не закрыта.

Двое разбойников держали за руки пожилую служанку, еще один держал у нее перед глазами нож. Последнего видно не было – скорее всего, рылся в сундуках или шкафах. Пока вся разбойничья троица на мгновение замешкалась от неожиданности, я прыгнул вперед и вонзил шпагу в грудь тому, кто держал нож. Разбойник без звука рухнул на пол. Двое державших женщину отпрянули в сторону, выхватывая кривые матросские ножи.

– Панфил, обходи этого урода справа, – сказал один по-русски.

Ага, я же не должен понимать русского. Так и сделаем вид, что не понимаем.

Я слегка повернулся влево, краем глаза следя за остающимися справа. Матросский нож штука практичная – и веревки резать, и дерево строгать, а будет необходимость – и людям глотки.

Я сделал полшага назад, не давая зайти с тыла. Уловив движение справа, тут же перевел туда шпагу и разбойник, что кинулся на меня, сам же на нее и напоролся, шпага вошла чуть не на всю длину, почти по эфес в живот. Выронив нож с выражением удивления на лице, он схватился обеими руками за лезвие шпаги, пытаясь вырвать из раны. Я бросил рукоять шпаги, выхватил кинжал и мгновенно обернулся. Второй разбойник не дремал и выбросил руку с ножом вперед, метя мне в спину. Наши клинки столкнулись. Я саданул его кулаком левой руки в глаз. Его мотнуло в сторону, я резанул кинжалом по руке, поздно вспомнив, что у меня стилет. Им хорошо колоть, но трехгранное лезвие по определению не может резать. Противник заорал:

– Тимоха, быстрей сюда, этот гад Панфила убил!

Если сейчас прибежит второй, будет тяжко. Времени вытащить шпагу из убитого нет, против двоих с ножами стилет – не самое выгодное оружие. Придется применить пистолет. Я вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и, не вскидывая, – что тут целиться – между нами от силы три метра, – выстрелил ему в грудь. Ба-бах! Шумно, мне бы этого не хотелось.

А где служанка? В пылу драки я не заметил, куда она исчезла. Сверху, со второго этажа послышались быстрые шаги, наверху, на балюстраде появился Тимоха. За спиной болтался узел, карманы оттопыривались, знать уж что-то нашел в чужом доме.

Увидев трех своих убитых, взревел зверем и прямо с балюстрады сиганул вниз. Пока он поднимался и выхватывал нож, я отбросил разряженный пистолет и, уперев ногу в брюхо убитому Панфилу, выдернул шпагу. Против шпаги нож – не оружие, все-таки лезвие у шпаги семьдесят сантиметров. Тимоха выглядел разъяренным, как же, трое подельников убиты, а его вот-вот лишат законной прибыли.

– Ну, сейчас я тебя урою, проклятый итальяшка!

– Посмотрим, кто кого уроет, шпынь!

От моего русского разбойник слегка растерялся.

– Что ж ты земляков режешь, или в охране?

– Какой ты мне земляк, разбойник, место твое на виселице!

Тимоха кинулся на меня, но я не расслаблялся ни на миг, коротко успел полоснуть по руке – хорошо полоснуть, до кости, но вскользь.

Обратным ходом шпаги – по груди. Шпага рассекла одежду и кожу. Грудь окрасилась кровью, но рана была неглубокой, от таких не умирают.

Тимоха здоровой рукой зажал раненую, исподлобья глядел на меня:

– Добивай, пользуйся положением!

– Ты кто такой и откуда?

– Матросы мы, с купца литовского!

Ага, вот значит как, – перешел я на русский говор, совсем забыв, что большая часть населения княжества Литовского говорит по-русски.

Больше ничего я спросить и сделать не успел. Распахнулась дверь, влетели городские стражники. Четверо держали алебарды, на груди кирасы, на голове шлемы, пятый, старший, держит в руке шпагу.

Из-за его спины выглядывала испуганная служанка.

– Всем оружие на пол!

М-да, против четырех алебард и шпаги делать нечего, или башку смахнут или руку отрубят. Меня не устраивали оба варианта, я разжал пальцы, и шпага звякнула об пол. Стражники подскочили, веревками связали руки обоим, подобрали наше оружие, скомандовали:

– Пошли!

Служанка показывала пальцем на Тимоху.

– Он тут главарь, по дому шарил, а этот, – показала она на меня, – с ними чего-то не поделил, подрались, произошло смертоубийство.

– Разберемся, суд на это есть.

Меня, связанного вместе с Тимохой, повели по улице. Уже осведомленные о происшедшем жители выбегали на дорогу, плевались, обзывали непотребными словами, пытались ударить или пнуть.

Стражники лениво их отгоняли, но только для проформы, мне перепало несколько хороших ударов. Поделом тебе, дураку, супермен хренов. Не делай добра, не получишь зла – как в русской поговорке. Неизвестно, сколько сидеть в их тюрьме, когда суд. За это время О’Брайен погрузится и, не дождавшись, уйдет. Черт с ними, с вещами и деньгами, уплывут в неизвестность две картины Рембрандта, что лежали скрученные трубочкой в кофре. Потеря невосполнима. Ха, да что я о картинах. Еще неизвестно, как посмотрит на все это дело суд. Служанка показывает на меня, как на подельника, да еще три трупа и раненый, который постарается свалить на меня всю вину. А с разбойниками нигде – ни в Европе, ни в Турции, ни в России – не церемонятся. Суд обычно недолог, приговор – повешение – исполняется сразу. Правильно, однако – чего в тюрьме за городской счет кормить. Как же мне доказать свою невиновность?

Через полчаса нас подвели к городской тюрьме, замку, я бы сказал. Высокие толстенные стены, узкие окна-бойницы, забранные толстыми ржавыми решетками, перед стенами ров с водой и опускной мост.

Тимоха как будто прочитал мои мысли:

– Отсюда хрен сбежишь!

Нас обоих провели по коридорам, развязали, гремя ключами, открыли дверь и втолкнули в камеру. Копия шведской, только окна нет.

На полу утоптанная старая солома, никаких лежаков или табуреток, куча народа, в основном бомжеватого вида и запах – от немытых тел, от параши в углу. Воздух спертый. Нас встретили безразлично, мы нашли место в углу, уселись на пол. Тимоха засмеялся.

– Ты чего?

– Ну вот и чего ты нам помешал? Жил бы себе спокойно, а теперь три моих товарища убиты, я ранен, и мы оба в тюрьме. Кому от этого лучше?

Надо признаться, резал он по-живому. Я и сам поймал себя на этой мысли. Ладно, утро вечера мудренее, надо отдохнуть, хоть и на полу. Наворочавшись, я уснул. Утреннее пробуждение было не самым радостным. Проскрежетал ключ в замке, двери распахнулись.

С порога тюремщик указал пальцем на троих старожилов камеры:

– Ты, ты и ты – на выход.

После их ухода я спросил у соседа – куда их?

– На суд, ежели не вернутся – вздернули.

Через час забрали еще двоих сидельцев.

Время тянулось медленно, хотелось пить, но ни еды, ни питья не приносили.

Приблизительно в обед пришли за нами.

Меня и Тимоху привели в зал, поставили перед судьей. Сзади стояло двое стражников. В самом зале для присутствующих стояли длинные деревянные скамейки. Я увидел служанку из дома. Настроение упало – не зная сути дела, она будет рассказывать о происшедших событиях со своей точки зрения. И еще вопрос – кому поверит судья – ей или мне. Тем более никакого адвоката я здесь не увидел, а лицо судьи не предвещало мне, так же как Тимохе, ничего хорошего.

– Кто вы такой, назовите свое имя.

– Юрий Кожин, хирург из Венеции.

– Как вы попали в дом синьора Бертолуччи?

Я правдиво рассказал, как сошел на берег, в корчме услышал разговор и далее по порядку. Затем допросили Тимоху. Этот мерзавец, чуя, что добром суд не кончится, врал напропалую, назвав меня организатором и главарем, которому они все вынуждены были подчиняться под страхом смерти.

В заключение служанка рассказала, что видела сама – я ворвался в дом, убил троих. Надо сказать – расписала она меня в самых худших красках, не забыв упомянуть о кровожадном блеске в глазах, дьявольском смехе и прочей бесовщине. Я чувствовал, что настроение публики не в мою пользу. Надо что-то срочно предпринимать, если судья сейчас вынесет приговор, обжаловать его я не смогу – меня как вора повесят.

– Синьор судья, мои слова может подтвердить уважаемый в Неаполе человек.

– Да? И кто же он? Такой же разбойник? – В зале засмеялись. Похоже, дело шло к роковой развязке.

Я снял с пальца перстень, подошел к столу судьи и показал:

– Знаком ли вам, ваша светлость, этот перстень?

Судья бросил взгляд на перстень и замер.

– Откуда у тебя это?

– Подарок от высокого господина.

– Так ты хочешь, чтобы он свидетельствовал за тебя?

– Я просто прошу известить его и передать ему эту вещицу.

Судья думал недолго.

– Судебное заседание откладывается до выяснения всех обстоятельств.

Нас отвели в камеру, чему сокамерники удивились.

– Вас что, на галеры определили?

– Нет, пока суд отложили.

– Такого никогда не было!

Я пожал плечами и уселся в угол. Удавить, что ли, Тимоху? Этот гад сознательно меня топит. А если его смерть в камере расценят как еще одно подтверждение моей кровожадности? Нет, не стоит марать руки. Подожду, чем закончится суд.

До завтрашнего дня ждать не пришлось. Двери ржаво заскрипели, тюремщик ткнул в меня пальцем:

– Выходи!

Тимоха тоже встал, но тюремщик его осадил:

– Сидеть! Не то получишь палкой по хребту.

Тимоха обреченно уселся.

Меня завели в зал суда.

Удивительно – судья стоял, угодливо согнувшись в полупоклоне. На его месте, развалясь, сидел в вольготной позе синьор. Я бы его не узнал, коли не два незнакомца в черном. Синьор сидел в бирюзовом камзоле, широкополой шляпе с пером, на груди красовалась массивная цепь с какой-то бляхой – то ли вензель в круге, то ли еще что, я не разобрал. Незнакомец встал, подошел ко мне.

– Спаситель мой! Рад приветствовать тебя на моей земле. Забудьте про это маленькое недоразумение. Судья слегка заблуждался, но я его поправил. Прошу извинить его. Пойдемте со мной, мой друг! Здесь, в моем городе, я смогу подобающим образом принять вас, чтобы Неаполь остался в вашей памяти как благословенный и благодарный город.

Незнакомец повернулся к судье:

– Разбойника повесить, против него достаточно показаний моего друга. Отобранное у моего друга оружие привезти ко мне домой в замок немедленно.

Мы вышли, судья согнулся в прощальном поклоне. У ворот тюрьмы стоял поистине королевский экипаж, запряженный четверкой коней. На дверцах кареты красовался красочный вензель, такой же, как и на цепочке у незнакомца. Люди в черном распахнули дверцу, опустили ступеньки.

Мы уселись в карету, сопровождающие вскочили на лошадей, и кавалькада тронулась. Краем глаза я видел, что, когда мы проезжали по улице, горожане снимали шляпы, дамы приседали в полупоклоне. Видно не простая птица этот незнакомец.

Словно угадав мои мысли, незнакомец улыбнулся:

– Пришла пора познакомиться. Я знаю, как вас звать, синьор Кожин. Я королевич Неаполитанский, отец мой уже стар и не встает с постели. К сожалению, у королевства много врагов, которые хотят прибрать территории благословенной Неаполитанской земли к своим рукам. Венецию с тайной миссией я посещал по поручению моего отца и монарха, да продлятся годы его. Теперь вы все знаете, мое инкогнито раскрыто, для вас я отныне князь Неаполитанский Доминико Аркеле.

– Кто же вас ранил тогда?

– Мои враги и враги Неаполя. Мне так тогда и не удалось встретиться с дожем Энрико, хотя придворные дожа договорились о встрече. К моей зависти, у дожа, как и у Генуи, сильный флот, конечно уже не такой, каким он был в битве при Кьодже.

Доминико откинулся на спинку сиденья, достал из кармана перстень, что передавал мне еще в Венеции и протянул:

– Перстень носите на пальце, он вас выручил в трудную минуту. Теперь честь моя чиста – вы спасли мою жизнь, я отплатил тем же.

Мы выехали в старинный замок, слуги распахнули двери. Доминико отдал распоряжение, подозвал одного из людей в черном:

– Он вас проводит, доверьтесь ему, после тюрьмы необходимо отмыться и переодеться.

В зале с мраморным полом стояло несколько деревянных ванн, напоминающих здоровенные тазы. Я разделся, с наслаждением залез в чан. Слуги начали активно тереть мочалками. Когда вода стала грязной, меня попросили перебраться в ванну с чистой водой. Интересная помывка! К концу моего мытья вошел слуга, мне дали почти новую чистую одежду, подали мой же пояс со шпагой, стилетом и пистолетом – успел-таки доставить судья!

После помывки цирюльник усадил на скамью и выбрил. Теперь бы поесть, и я бы чувствовал себя уже сносно. После всех процедур – чистый, выбритый, в чистой одежде я был проведен в трапезную – огромный зал персон на двести, где были только я и Доминико.

Стол ломился от яств – рыба вареная и копченая морская, мясо жареное, овощи и фрукты, вина самые разнообразные.

После того как мы насытились, причем мне пришлось сдерживаться, чтобы не начать хватать мясо или рыбу руками и не запихивать жадно в рот, – за время, проведенное в заточении, меня, как и других пленников, не кормили и не поили. Почувствовав тяжесть в желудке, я притормозил с едой, отдав должное винам.

После ужина Доминико вышел на громадный балкон, последовал за ним и я.

– Я бы хотел, уважаемый синьор Юрий, чтобы вы остались в Неаполе. Город мой больше Венеции, у вас умная голова и прекрасные руки, такие хирурги нужны в любом городе. Я дам вам в аренду поместье, слуг – вам не придется ни в чем нуждаться. Что вы на это скажете?

Внутренне я даже не колебался. Стоило уезжать из Венеции, где уже были налажены связи, был круг пациентов, чтобы все снова начинать на другом месте. Сердце мое все равно оставалось в России.

Я поклонился Доминико, приложил руку к сердцу:

– Сердце мое и душа принадлежат России, царь Петр сейчас ведет войну с Османской империей и шведами: не обижайтесь, князь, я патриот России и хочу в трудное время быть на родине.

Князь молча пожал мне руку, похлопал по плечу.

– Что ж, мне искренне жаль, но и удерживать я вас не могу. Благодарю за мое спасение. Слуги проводят вас на корабль. Но помните, если на родине не сложится, вы всегда можете рассчитывать на мое гостеприимство.

Князь хлопнул в ладоши, вошел человек в черном.

– Проводите дорогого гостя на корабль!

Слуга молча поклонился.

На прощание я сказал:

– Царь Петр очень умен, буквально через несколько лет вы услышите о славных победах русского оружия, карта Европы будет перекроена, а Османская империя ослабнет. Лучше иметь его союзником, князь! Честь имею!

Я поклонился и вышел.

В карете мы добрались до порта, слуга подвез меня почти к кораблю. Поднявшись по сходням, я встретил на палубе О’Брайена.

– Чертовски вовремя, сэр. Завтра или послезавтра выходит большой караван судов, мы заканчиваем погрузки и идем с ними. А что с вашей одеждой, по-моему, вы уходили в другой? Не случилось ли дурного?

– Спасибо за беспокойство, капитан, все сложилось удачно.

– Ужин уже прошел, но у кока, может быть, что-нибудь осталось.

– Спасибо, я сыт, просто устал, пойду отдыхать.

Вежливо раскланявшись, мы расстались. Едва добравшись до каюты, я успел снять пояс с оружием, плащ и сапоги и рухнул в постель.

События последних дней меня изрядно утомили.

На следующий день проснулся, когда солнце уже заглядывало в узенькое окно, – да никак уже полдень? Я вышел на палубу.

– Добрый день, сэр, – это ухмылялся в рыжую бороду О’Брайен. – Здоровы же вы спать. Утром матрос не мог вас добудиться к завтраку. Наверное, все дни и ночи уделили прекрасным синьоритам?

– И вину тоже!

Зачем рассказывать все мои приключения?

О’Брайен захохотал.

– Скоро отходим. На соседних судах уже сходни убирают. Мы идем в середине, поэтому отчалим часа через два.

Я умылся и поплелся на камбуз. Кроме яичницы и фруктов ничего другого мне предложить не могли. Сойдет!

После позднего завтрака я стоял у борта и глядел на портовую суету. В голове мелькнуло – повесили ли Тимоху? Тьфу, мерзопакостный человечишко. А ведь где-то в караване будет и его судно.

Я оглядел стоящие у пирсов и медленно выходящие из бухты суда, но не мог углядеть флагов, далековато.

С кормы донеслись команды капитана, матросы сбросили причальные концы, подняли носовой парус. Медленно, очень медленно пузатая каракка стала удаляться от причала.

Ну вот, еще один отрезок жизни позади. Как-то сложится дорога? Предстояло обойти морем всю Европу, добраться реками до Руси, Петербурга-то еще не было, но будет, скоро будет!

Глава 3

Медленно уплывали вдаль, скрываясь в синей дымке, берега Италии. Журчала у бортов синяя вода Тирренского моря. Облокотившись на борт, я смотрел, как уходящие суда выстроились в походный ордер – колонной по два судна. Увлекшись, я начал считать – один, два… Насчитал восемнадцать кораблей. Внушительно. В кильватер нам пристроился военный парусник. Неплохо, есть хотя бы охрана. Правда, О’Брайен умерил мою радость, сказав, что это испанский корабль, и идет он только до Испании, но все равно, защита от пиратов в Средиземном море – тут пиратов полно, особенно из мусульманских стран.

Два дня я наслаждался отдыхом, ветер был попутный, солнце светило вовсю. Полная безмятежность. К вечеру О’Брайен за ужином сказал:

– Как бы бури не было, со стороны Африки тучи на горизонте, далеко пока, но и скорость у каравана невелика. Ноют мои кости, ночью поднимается ветер, утром жди шторма.

Я принял его слова во внимание. Спустившись в каюту, к поясу подвязал кошель с деньгами, побросал в кофр все вещи. Долго размышлял – цеплять ли к поясу шпагу. Если шторм окажется серьезным и придется спасаться вплавь – шпага будет мешать плыть, да и весит с ножнами килограмма два. Решил – не цеплять. Во время шторма нападать никто не станет – пираты сами будут искать укрытия. А пронесет шторм – шпагу и нацепить недолго. Пока не качает, надо поспать. Старая армейская привычка – если делать нечего – ложись спать, время пройдет быстрее.

Проснулся в полной темноте, на палубе раздавались крики, сильно качало.

Выбрался из постели, хорошо – лег одетым, и поднялся на палубу. Здесь творился ад. Луну закрыло тучами, видимости никакой, хлопал порванный парус – не успели, видимо, вовремя зарифить.

Порывистый ветер временами сильно бил в левую скулу судна, окатывая нас водопадом соленой воды. Мокрые матросы пытались убрать остатки парусов, покрепче принайтовать развязавшийся груз. На корме О’Брайен помогал рулевому удержать рвущийся из рук штурвал. Фонарь, непрерывно болтавшийся над ними, грозил потухнуть. Увидев меня, О’Брайен закричал:

– Следите за фонарем, чтобы не потух! Где-то сзади болтается португальская шхуна. Как бы она нас не протаранила.

Да, оказывается у каравана судов тоже есть отрицательные стороны. Я вцепился в поручни кормовой надстройки, увидел рядом болтающуюся надстройку и обвязал себя поперек пояса. Если ударит крутая волна, может смыть за борт. Спасательных кругов и прожекторов нет, помочь вряд ли получится.

Волны усиливались, временами нас почти клало на правый борт, и тогда было слышно, как в трюмах громыхают ящики.

Меня никогда не укачивало, но теперь слегка подташнивало. Во время одного из шквалов рулевого оторвало от штурвала и швырнуло на меня. Еле успев отреагировать, я ухватил его одной рукой, второй намертво вцепившись в перила. Удар волны был страшен, откуда-то донесся треск ломаемого дерева: «Уж не обшивка ли?» – мелькнуло в голове. Когда судно вернулось на киль, матрос перебежал к штурвалу, там находился О’Брайен. Он вцепился в штурвал, всегда немного красноватое лицо стало багровым от натуги. Еще один удар волны, кто-то из матросов сорвался с мачты и с криком исчез в бушующих волнах. Какого черта беречь фонарь? Даже если сзади его и увидят, просто не смогут ничего предпринять. Я промок и замерз, решил спуститься в каюту.

Перебежками между ударами волн я спустился на вторую палубу, хватаясь за стены, добрался до двери каюты.

Стекло в оконце было выбито, по полу плескалась вода. Но, по крайней мере, ударами волн не сносит и не поливает со всех сторон. Ветер не стихал, если ранее налетал шквалами, то теперь дул почти постоянно. Судно полулежало на правом борту, почти не выпрямляясь. Хотя до бури мы были довольно далеко от берега, нас сносило к многочисленным греческим островкам.

Я мысленно вознес молитву Богу, чтобы он помог, не разбил судно о скалы и не утопил. Коли уж Ты перенес меня сюда, в это время и место, не дай погибнуть!

Шторм продолжался почти до утра. Первые лучи осветили море – оно еще волновалось, но шторм ушел дальше, к континенту. Ни одного судна по сторонам видно не было.

Не могли же все погибнуть, скорее всего, раскидало по сторонам, а кому-то и не повезло. На палубе царил погром; свисали веревки, хлопали разодранные паруса, особенно досталось фок-мачте – там почти все паруса пришли в негодность. Матросы во главе со шкипером осматривали повреждения, они были велики. Обшивка на носу дала течь, и судно медленно набирало воду. О’Брайен вздохнул – придется добираться до ближайшей суши, наскоро заделывать повреждения и плестись для хорошего ремонта в ближайший порт. Мы повернули на север, к французским берегам.

Не пройдя и мили, наткнулись на обломки судна, за которые держались несколько моряков. Лодку нашу, что была привязана за кормой, штормом оторвало и унесло. Мы спустили паруса, бросали спасшимся веревки, вытаскивая уцелевших в кораблекрушении. Как потом выяснилось – это моряки с военного испанского судна, что шло в хвосте колонны. Они поведали, что на их глазах утонула португальская шхуна, а напоследок их швырнуло и мачтой с затонувшей шхуны пробило борт. Выкачка воды не помогла, и каравелла пошла ко дну. Стало быть, нам еще повезло. Спасшихся напоили горячим вином, дали одеяла согреться. Испанцы сбежались в кучу и стали переговариваться, наверное, радовались спасению. Проходя мимо них, О’Брайен вдруг остановился, прислушался, стал говорить на испанском. Оказывается, капитан наш полиглот. Хождение по чужим портам и странам заставило выучить азы языков. Поцокав языком, отошел.

– Что случилось, капитан?

– Перед бурей испанцы видели на востоке несколько судов, вымпелов разглядеть не удалось, но это могли быть и османы, и пираты. Надо держать ухо востро, быстро подлатаем повреждения – и в порт. С таким парусами и течью в носу мы далеко не уйдем.

Через полчаса вдалеке и справа по борту показался небольшой остров. Медленно, боясь сесть на мель, мы буквально подкрались к островку, киль зашуршал по песку. Скинули шторм-трап, осмотрели обшивку. Шкипер повеселел – повреждения не так велики, за несколько часов удастся подлатать.

Часть команды принялась заменять порванные снасти и менять парус. В работе приняли участие все – и я, и спасенные испанцы. Они тоже осознавали, что чем раньше мы уйдем в порт, тем больше шансов сохранить жизнь.

Стучали топоры и молотки, под команды боцмана матросы дружно тянули наверх новый парус. Я помогал менять шкоты и фалы. Лишь глубоким вечером удалось привести судно в мореходное состояние. Конечно, не все повреждения исправлены, но до порта дойдем. О’Брайен решил ночью в море не выходить, море у французских берегов кишело мелкими островками с отмелями и подводными скалами. Было решено рано поутру выйти в море. Теперь судно было одиноко, и нам надо было смотреть в оба.

Я спал в своей каюте мертвецким сном после шторма и авральной работы и проснулся лишь когда матрос толкнул меня в бок:

– Просыпайтесь, сэр, капитан просит подняться к нему, у нас неприятности.

Продрав глаза, даже не умывшись, я быстро оделся и взбежал на корму. Одного взгляда хватило, чтобы оценить ситуацию. Невдалеке, кабельтовых в трех, покачивались два небольших парусных суденышка – турецкие шебеки. И, хоть не видно было флагов, тип судна О’Брайен определил сразу. Суда тоже были потрепаны прошедшим штормом, у одного паруса висели клочьями, у другого на борту был виден парусиновый пластырь – завели на пробоину. Все равно опасность была реальная. Шебеки кроме парусного вооружения могли ходить и на веслах. Узкие и верткие, быстроходные, они имели человек семьдесят команды. Судов два, стало быть, и противников в два раза больше. А у нас, даже со спасенными испанцами, едва набиралось полсотни. И пусть шебеки потрепаны, у их капитанов может мелькнуть мысль захватить нашу каракку – как приз за пережитый шторм.

– А чего они выжидают? – спросил я капитана.

– Это меня и тревожит, не приведи Господи, если ожидают отставших во время шторма других пиратов.

Что османы, что пираты грабили всех европейцев, команды брали в плен с последующим выкупом родственниками. Участь тех, кто не мог заплатить, была незавидной – или гребцом на галеры, или в каменоломни.

Мы собрались на корме, гадая, что предпримут пираты. Из опыта мы знали, что на шебеках слабое пушечное вооружение – обычно одна пушка, даже пушечка на носу. Пираты сильны абордажем, их цель – не уничтожение судна с товаром и экипажем, а захват.

Пиратские шебеки стояли, стояли и мы. Я лихорадочно искал выход. Да, судно и товары не мои, но в случае захвата судна я разделю судьбу экипажа. Ничего хорошего от турок или арабов ждать не приходилось, это я уже знал по своему опыту. Испанцы тоже не надеялись на хорошее – с турками у них постоянно были войны и стычки, пленных обычно не брали. Как турки, так и испанцы были жестоки, коварны и мстительны.

– Капитан, – сказал я, – если мы будем стоять, то дождемся подхода подкрепления к пиратам. Надо прорываться!

– Как, у нас же не военное судно, людей мало, всего четыре пушки, да и то десятифунтовые.

– У меня есть план. Слева от нас стоит шебека с рваными парусами, стало быть, ход у нее только на веслах, если они не сломаны во время бури. Надо подготовиться – раздать людям оружие, перетащить две пушки с левого борта на правый. Мы отходим от острова, направляемся между шебеками, когда будем близко, поворачиваем влево и тараним шебеку с рваными парусами, одновременно стреляем картечью из всех четырех пушек по другой шебеке. Дальше – уповать на удачу. Я думаю, после тарана на шебеке будет не до абордажа, а на второй будут потери, и мы сравняемся по численности. Даже если они бросятся на абордаж, силы будут равны и шансы выжить вполне реальны.

Капитан задумался:

– Опыта военных действий у меня нет, во всем полагаюсь на вас, сэр. Винченцо очень вас хвалил. Сказал, что не знает, лучший вы лекарь или лучший воин. Командуйте!

– Сначала перетаскиваем пушки. Вы, капитан, прикажите раздать команде оружие. Кто у вас стреляет из пушки?

– Боцман и его ребята.

– Я их забираю, также и испанцев.

Мы спустились на вторую палубу, дружно ухватившись, перетащили обе пушки с левого борта на правый, закрепив канатами. Если забыть про канаты, пушка при отдаче резко рванет назад, может покалечить канониров. Установили, боцман и его ребята бросились заряжать. Ко мне подошел один из испанцев. На плохом английском он сказал, что они не моряки, а морская пехота. Будет лучше, если им дадут оружие и они будут сражаться на палубе при абордаже.

Я кивнул и махнул рукой. Испанцы побежали на верхнюю палубу. Там уже команда поднимала паруса. Подбежав к капитану, я договорился, что, как только он подойдет к месту поворота для тарана, даст сигнал боцманской дудкой или колоколом, тогда мы сразу стреляем, и он делает поворот. Я повторил это несколько раз, чтобы он запомнил и не перепутал в горячке боя. Если он начнет поворот без сигнала, наш залп придется мимо цели. Времени перезарядить не останется, нам придется худо.

Я снова сбежал вниз, сунул за пояс заряженный пистолет и стилет, проверил, как выходит шпага из ножен и побежал к пушкам. Корабль, покачиваясь, разворачивался.

Ну, пусть Бог пошлет удачу, нам всем она очень нужна! Каракка развернулась, поставили все паруса и, набирая ход, судно пошло к шебекам. Там заметили наши движения, засвистели дудки, забегала команда.

В лучах всходившего солнца поблескивало оружие. Мы сблизились, каракка шла точно между пиратскими судами. Там решили, что мы хотим прорваться между шебеками, что-то завопили, грохнула носовая пушчонка левой шебеки, ядро упало недалеко от нас. По второму разу они уж всяко выстрелить не успеют. Боцман, я и еще двое матросов склонились у пушек, наводя прицел; по горизонтали еще рано, по вертикали – в самый раз. Еще ближе, еще! Мной овладевал азарт боя. Ну, похоже, больше в плен я не попаду, лучше быть убитым, унеся с собой в могилу нескольких нехристей.

Пора! Сверху раздалась трель боцманской дудки, я поднес фитиль к пушке, то же сделали и мои товарищи.

Ба-бах, ба-бах, ба-бах!

Пушечный залп картечи из четырех стволов почти смел с палубы шебеки пиратов. Везде валялись раненые и убитые, к большому сожалению, живые были тоже.

– Наверх, все наверх! – вскричал я и устремился к трапу. В это время судно наше начало резко поворачивать, затем последовал сильный удар. Мы повалились на палубу.

Бог мой, обшивка на носу и так была слаба, а тут такой удар и снова в левую скулу. Как бы раньше времени не пойти ко дну. Сверху послышались вопли пиратов «Алла!» и ругань матросов каракки. Я выскочил на палубу, здесь уже кипел бой. Десятка два пиратов залезли на палубу, с ними яростно сражались испанцы, ловко орудуя непривычными для них короткими морскими саблями. С левого борта пытались влезть пираты с протараненного судна. Я подбежал к борту и выглянул – шебека тонула, нос ее был почти оторван, и она быстро погружалась. Нескольким пиратам с нее удалось забросить абордажные крючья на нашу посудину, и теперь они цеплялись за веревки, зная, что это уже не борьба за добычу, а борьба за их жизни. С упорством обреченных они лезли на борт, матросы рубили им руки и головы и, похоже, с этой стороны угрозы уже не было.

А вот с правого борта пиратов прибывало, около испанцев уже валялось несколько пиратских тел, но и один испанец лежал убитым.

– Вперед! – по-русски заорал я, выхватил шпагу и бросился в атаку, за мной бежали люди боцманской команды. С ходу мы ударили в тыл пиратам, двоих я заколол почти сразу, в здоровенного пирата с топором выстрелил из пистолета с левой руки. Почувствовав помощь, испанцы вовсю замахали саблями.

Минута, и палуба возле нас очистилась. Я повернулся назад, переводя дух.

Нет, рано мы решили, что очистили палубу. К кормовой надстройке пробивались еще два десятка. Пока их сдерживали узкие проходы, но и защитников там было мало.

Я заткнул разряженный пистолет за пояс, схватил левой рукой кинжал, взмахнул шпагой:

– За мной, бей гадов! – Опять по-русски, но меня поняли.

Топоча, как стадо слонов, мы ринулись на пиратов. Мною овладело боевое бешенство, я стал как берсерк у норманнов. Реакции стали быстрыми, мышцы налились силой. Я колол шпагой, где доставал стилетом – колол им, парировал удары и наносил сам. Кругом слышались крики, звон оружия, стоны раненых и хрипы умирающих. На палубе было скользко от крови, пот застилал глаза. Передо мной стоял сухощавый, жилистый пират в безрукавке на голое тело, голова повязана косынкой. Мускулы не играли, как у здоровяков, были как веревки. Опасный противник, такие очень быстры в движениях, выносливы и неплохие бойцы. Он не размахивал саблей, опустил ее кончиком вниз и смотрел на мои ноги. Очень опасен! Перед атакой противник всегда меняет положение ног, перенося вес на атакующую ногу. Я сделал одно обманное движение, другое – противник не двигался, переводя дыхание. Кажется – вот удобный момент, я ринулся в атаку, рассчитывая на длину шпаги, и позорно поскользнулся на скользкой палубе. Уже падая, увидел, как турок взмахнул саблей, и из положения лежа полоснул по ногам. Турок стал заваливаться на меня и, что меня удивило, – с окровавленным черепом. Я откатился вбок, выставив стилет. Турок напоролся на него, но это было уже излишним, он был мертв, когда падал.

За убитым стоял испанец и вытирал о рукав саблю.

– Грасиес, амиго, – выскочило откуда-то из потаенных уголков мозга. Вот ведь головоломка – я никогда не знал испанского!

Он протянул мне руку, я поднялся. На палубе были только убитые турки и наши матросы – кто жив, кто ранен, а кто и убит. Рядом стояла притянутая веревками шебека. На ней копошились двое-трое человек. Уйдут ведь, обрубят веревки, поднимут паруса – судно ведь небольшое, и будут вдалеке ждать подмоги. Нет уж! Я указал шпагой на шебеку и прыгнул на ее палубу. За мной сиганули трое испанцев. За несколько минут мы перебили оставшихся пиратов. Заглянули в трюм – он был пуст, видно, никого еще не успели ограбить. В углу сиротливо стояли несколько бочек. Я подошел – порох! То, что надо. Я выбил ногой дно у одного бочонка, начал отходить к выходу из трюма, не жалея сыпал зерненный хороший турецкий порох на пол трюма, потом на лестницу, на палубу. Испанцы уже перебрались на каракку и, подав руки, втащили меня на корабль. Мы перерубили веревки, и течение стало разносить суда. Я сбегал на вторую палубу, схватил тлеющий фитиль и, размахнувшись, закинул его на палубу шебеки.

– Ставьте быстрее паруса! – закричал я.

Но матросы и без команды уже вовсю лазали по реям. Наше судно отходило от обреченной шебеки. Удивительно, но на ней ничего не происходило, не было видно ни дыма, ни огня – и вдруг!! Шебека как будто раздулась и подпрыгнула на волнах, изо всех щелей вырвалось пламя, и посудина разлетелась на куски. Обломки досок долетели даже до нас. Все смотрели на гибель пиратского судна.

С кормы кричал О’Брайен:

– Чего устроили цирк, быстро все на паруса, уходить быстрее надо, в носовой части снова течь.

Его окрик вернул нас на грешную землю. Мы – то есть я и за мной испанцы – помчались на нос. Вода лилась в разошедшуюся обшивку. Пока у прорех хлопотал шкипер с матросами, мы стали качать ручки насоса, сменяясь через каждые пять минут. К сожалению, мощности насоса не хватало, а может и наших усилий, и вода медленно прибывала.

Что наступит раньше – появится суша или мы затонем? Вот незадача – утопить две шебеки, перебить пиратов и утонуть самим. Такой конец меня не устраивал.

Я побежал к О’Брайену – времени просто ходить не было.

– Как тут у вас?

– Пока порта не видно, берег вон виднеется вдали, но что-то я не определюсь пока, где мы. Как на носу?

– Течет, и сильно. Надо что-то срочно придумывать!

– Что? Ветер слабый, ход маленький.

– Давай срочно всю команду, кроме рулевого, в трюм, самые тяжелые грузы перетащим к корме, нос хоть немного поднимется, я думаю, этого хватит, чтобы вода не лилась рекой.

– Хорошо. – О’Брайен приказал рулевому держать прежний курс.

Оскальзываясь на окровавленной палубе, мы помчались к трюму. На ходу капитан, громовым голосом изрыгая проклятия, собирал матросов. Нас собралось в трюме человек двадцать, стали перетаскивать ящики и перекатывать бочки ближе к корме, выбирая потяжелей. Через полчаса адовой работы днище постепенно наклонилось назад. Прибежал шкипер – поступление воды уменьшилось; насосы справляются, но воды набралось много.

Приказав продолжать работу, О’Брайен кинулся на верхнюю палубу, я за ним. Выглянули за борт. Разошедшаяся обшивка была на виду, чуть выше уровня воды. Еще бы поднять нос сантиметров на тридцать, да уже, пожалуй, некуда. Теперь остается ждать. Дав запаренным матросам пять минут перекурить, О’Брайен заставил их смыть с палубы кровь – скользко, а по палубе бегать сейчас надо. Матросы, не церемонясь, выкинули за борт убитых пиратов, предварительно поснимав с них оружие и обчистив карманы. Наших убитых сложили у трюма в рядок. Я насчитал двенадцать тел. Много, но могло быть значительно больше.

О’Брайен, набив трубку, присел рядом.

– Как думаешь, дойдем?

– Должны. Большое спасибо за помощь, кабы не вы, сэр, не устоять бы нам. Сам я не отважился бы на таран, да и команда одна не устояла. Вы, сэр, были как ураган, да и испанцы себя неплохо показали.

– Верно, один из них спас мне жизнь.

– Я видел, только далеко был, помочь не успевал.

Мы еще посидели несколько минут, отходя после боя и аврала с течью.

– Давно у меня таких рейсов не было – ураган, потом пираты, теперь течь. Приду домой, пойду в костел, свечи святой Марии поставлю.

Мы перекрестились, О’Брайен удивился – как-то ты не так крестишься.

– Я православный христианин.

– А… – По-моему, он ничего не понял, пошел на кормовую надстройку и взялся за подзорную трубу. Долго изучал берега, затем изумленно вскинул брови.

Я подошел:

– И где мы?

– Убей меня гром, по-моему, это Мальорка.

– Что это?

– Остров испанский, здесь только один порт. – И приказал рулевому: – Левее на три градуса. Порт, как и остров, испанский, недавно принадлежал Португалии, вон, уже виднеются домишки.

Он передал мне подзорную трубу. Я поднес ее к глазам – какие-то домики есть.

– Это порт Пальма, дерьмовенький городишко, но выбора нет. Сам я был здесь лет двадцать назад, но думаю, ничего не изменилось.

Мы медленно подходили к острову. Начали попадаться рыбацкие лодки, рыбаки с удивлением показывали на нас пальцами. И впрямь – где увидишь торговую каракку с задранным носом? Так мы, гордо задрав нос, и вошли в бухту, боком подобрались к причалу, бросили причальные концы.

Испанцы с каракки радостно что-то кричали своим соплеменникам, потом подошли к нам:

– Мы благодарим вас, сеньор капитан, за спасение и доставку в Испанию. Здесь мы уже, считай, дома, прощайте.

Дружной стайкой они сбежали по сходням, растворились в набежавшей толпе.

На сегодня О’Брайен велел всем отдыхать – все вымотались и устали, работать будем завтра с утра. Я отсыпался в каюте, предварительно все-таки зарядив пистолет и положив его под подушку. После побудки и завтрака к нам приехал начальник порта, поинтересовался – по какой надобности мы прибыли и имеем ли что на продажу. Поскольку мне разговор был неинтересен, я вышел на палубу осмотреть в свете дня порт и город.

Начальник порта, изрядно поддатый, вскорости вышел, его проводил до трапа О’Брайен.

Вскоре к каракке подошли мастеровые, каракку на буксире двумя лодками подвели к покатому берегу и, подкладывая бревна под киль, лебедками наполовину корпуса вытащили наружу. Испанцы, наравне с англичанами и голландцами – великие кораблестроители. Чего стоила Непобедимая Армада, к сожалению, разбитая англичанами полторы сотни лет назад. Крепкие, быстроходные, надежные суда строили испанцы. Сейчас они тоже дружно взялись за ремонт. Старую обшивку аккуратно сняли, обнажив рангоут; к сожалению, он тоже нуждался в ремонте. Похоже, мы здесь застрянем недели на две-три. Посмотрев на полуразобранное судно, я присел в унынии. Может, перебраться на континент и продолжать путь пешком? Нет попутчиков, да и наездник из меня неважный, к тому же один в поле не воин. Мы на судне удачно отбились, потому что была команда и цель. Ежели на дороге нападет шайка, еще не факт, что отобьюсь без потерь. Поприкидывав варианты, решил остаться до конца ремонта и продолжить плавание с О’Брайеном. В конце концов, он умелый и опытный капитан, а что в Россию попаду на три недели позже – так мне не к сроку. Когда буду, тогда буду.

Я бродил по острову, слушал испанские песни, смотрел зажигательное фламенко, пил испанское вино – сильно отличается от итальянского. Испанское более насыщенное, в нем играет кровь конкистадоров, а итальянское более нежное, с богатым ароматом, очень хорошо как десертное. Мне кажется, я потихоньку начал разбираться в винах. Вот с женщинами не флиртовал, опасаясь горячих испанцев, только на этом острове мне не хватало головной боли. Хотя испанки так привлекательны и темпераментны.

Наконец, к исходу третьей недели ремонт был закончен, свежую обшивку просмолили. Еще раньше заменили негодный такелаж.

На другой день набирали в цистерну свежую питьевую воду, грузили солонину, муку и многое другое, нужное для плавания. Не теряя времени, вышли в море, не становясь на ночь на якорь. К вечеру следующего дня пристали к пристани Картахены. Три раза ха-ха. Воистину, неисповедимы пути Господни. Помнится, лет семьдесят назад я здесь здорово побушевал, разрушив крепость. Поскольку в этом испанском городе О’Брайен выгружал часть груза, пару дней свободных у меня было. Я решил прогуляться, посмотреть для интереса дело рук своих.

Память услужливо вспомнила путь, я поднимался по извилистой дороге в гору, останавливаясь в памятных местах – вот здесь я прыгнул вниз, а сверху стреляли вдогонку испанцы, прошел дальше – стали видны ворота. Крепость восстановили.

Я удивился – по-моему, там оставалась неразрушенной только одна стена. После взрыва порохового склада в крепости мало что сохранилось. Из крепости вышел испанский солдат. Извинившись, я остановил его. Кое-как объяснившись на чудовищной смеси итальянского, английского и нескольких испанских слов, я пояснил, что был здесь много лет назад, крепость была разрушена.

– Да, – подтвердил испанец, – взорвался пороховой склад, уцелела только одна стена, но поскольку крепость занимает удобное положение, прикрывая своими орудиями порт и город, ее восстановили, закончили лет десять—пятнадцать назад, больно большой объем работы пришлось выполнить.

К воротам я не совался, еще сочтут за лазутчика, так – поглядел метров с двухсот. Спускался я гордый собой. Бежал из плена, разрушив почти всю крепость, – это чего-то стоило. Походил по городишку, выпил в таверне вина – очень дешевого и очень вкусного. Подумал – и купил с собой еще пару бутылок. Взял бы больше, да нести не в чем. В каждой местности были свои сорта винограда и свое вино, вкус различался сильно.

На следующий день, отоспавшись, побродил по лавкам, прикупил свежего пороха – дымный порох во влажной среде быстро отсыревает, дает осечки; по случаю в оружейной лавке купил три метательных ножа. Никогда раньше не пробовал метать, но попробовать стоит, необходимая вещь. Пообедал в таверне – жаркое с редким пока еще картофелем, наелся дешевых апельсинов, запив малагой.

Не спеша пошел в порт. Недалеко от нашего судна стоял старый бревенчатый сарай; судя по запаху, в нем когда-то хранились просмоленные канаты – запах пеньки и смолы трудно с чем-то спутать. Место удобное, и я попробовал метать ножи. Сначала получалось отвратительно, они никак не хотели втыкаться в бревна лезвием, попадали то ручкой, то боком, а уж о том, чтобы попасть в круг, и речи быть не могло. Я был обескуражен, не такое простое оказалось умение – метать ножи. Видя, как я мучаюсь, ко мне подошел матрос с чужого судна, стоявшего рядом с нашим. Объяснил, что замах я делаю не так, нож держать надо за лезвие, а не за ручку. Взвесив в руке нож, пробормотал: «Хорошо сбалансирован. – Размахнулся и кинул. Нож со звоном воткнулся в центр круга. – Хм, здорово!» Я попробовал снова, стало получаться. Уже темнело, я решил продолжить свои упражнения завтра. Но назавтра утром мы уже отчалили.

Чтобы не отлеживать бока я спустился в трюм, заранее подобранным на пирсе кусочком известняка начертил круг и стал метать ножи. Пробовал правой рукой, левой, с замахом из-за плеча, снизу – исподтишка, с разворота и с прямой стойки.

Кидал ножи до изнеможения, пришел только на ужин. Завтра, послезавтра все повторилось. К концу тренировок все броски заканчивались попаданием лезвия в круг диаметром около метра. Вроде и неплохо, но я был недоволен. Где вы видели человека метрового диаметра? Еще два дня я рисовал ростовую мишень ну очень худого человека, и кидал, кидал, кидал. Броски ножа даже начали сниться во сне.

Между тем мы уже входили в Гибралтарский пролив, слева в дымке виднелся африканский берег, справа – европейский. Капитан вооружил команду – нападения здесь случались часто. Но все прошло благополучно, судно повернуло к северу, и мы вошли в Кадисский залив. Вот здесь везение временно от нас отвернулось.

Для начала ослаб, а затем и стих ветер. Паруса бессильно обвисли, каракка остановилась. Вот же, ешкин кот, на горизонте уже виден испанский порт и город Кадис. А мы стоим. Стояли день, два, три! Команда озверела, играли в карты и кости, спали, стали вспыхивать перебранки. Я зашел к капитану. Перед ним выстроились несколько бутылок вина, к сожалению, уже пустых.

– Где ты пропадаешь, Юрий, сколько можно спать?

– Да не сплю я, ты видел, что с командой?

– А что такое?

– От безделья матросы скоро драки учинять будут, займи команду делом – ну там, грузы в трюме перетащить, такелаж обновить, палубу отдраить.

О’Брайен тупо уставился в стол, видно, выпил все-таки много.

– Да, верно. – И как гаркнет: – Боцман!

Я аж присел от неожиданности – голос у капитана был зычный, слегка охрипший, способный мертвеца поднять из могилы. В открытую дверь показался боцман.

– Звали, капитан?

– Почему палуба не отдраена, такелаж не весь поменяли, за что я матросам деньги плачу?

Боцман исчез, и через мгновение раздалась трель боцманской дудки, забегали босыми ногами по палубе матросы.

– М-да, Юрий, пожалуй, лень расслабляет команду, здесь ты прав. Выпьешь?

Я взял бутылку – херес. Отчего и не выпить?

На следующий день поднялся ветерок, слабый, но ровный. Мы подняли все паруса и с черепашьей скоростью потащились к Кадису. Каких-то десять миль шли полдня, с большим облегчением пристали. Команда занялась погрузкой-выгрузкой, а я, по обыкновению, отправился на берег.

Здесь и местность была другая: низкий заболоченный берег, город в устье реки, небольшие дома. В трактирчике опробовал местного порту. Очень, очень неплохо, совсем не то, что продают в наших магазинах под видом портвейна, – им же только тараканов травить.

Немного погуляв и не найдя ничего интересного, решил вернуться на корабль. Рядом с нашим кораблем стоял португальский. На корме свисал с флагштока зелено-красный флаг. Грузчики в трюм таскали мешки, ящики, закатывали по доскам бочки. Я случайно обратил внимание – у одного на шее было видно красное пятно. Я насторожился, остановился и стал внимательно наблюдать за ним. Когда грузчик выходил из трюма, на плече увидел еще одно. Бегом я влетел на палубу каракки, подбежал к О’Брайену.

– Капитан, быстро уходим!

– Что случилось, почему такая спешка? Мы не закончили погрузку, вон, на причале еще шесть ящиков.

– О’Брайен, сейчас я видел, как грузится вон тот португалец. У одного из грузчиков оспа!

Лицо капитана изменилось. В Европе часто бушевали эпидемии оспы, от которой вымирали селения. Чтобы не допустить ее распространения, губернаторы и бургомистры шли на жесткие, даже жестокие меры. Селения окружались солдатами, дома и трупы сжигались.

По свистку боцмана команда в авральном режиме затащила на палубу шесть остающихся ящиков и, не опустив даже в трюм, бросилась сбрасывать швартовы и поднимать сходни. О’Брайен был испуган даже больше, чем при встрече с пиратами. Стоит на корабле заболеть хоть одному – вымрет вся команда, а судно не пустят ни в один порт. Мигом подняли все паруса и вышли в море.

– Юрий, ты не ошибся, может, паника поднята зря? У меня нет сомнения в твоей порядочности, но не поторопился ли ты?

– Нет, капитан, через несколько дней ты сам услышишь плохие новости и будешь молчать, что заходил в Кадис.

Жизнь в дальнейшем подтвердила мои опасения. Когда мы стояли в Лиссабоне, команды с других кораблей донесли весть, что в Кадис никого не пускают. На рейде стоят военные корабли, и никто не может зайти в порт или выйти из него, а половина жителей уже мертвы.

Услышав такую новость, капитан сначала меня расцеловал, а потом мы с ним напились до чертиков, естественно, за его счет.

Выйдя из Кадиса, мы нигде не останавливались до самого Лиссабона, даже не набирали питьевую воду. На последних днях пути матросы стали роптать – вода несвежая, да и той вдосталь не дают. В Лиссабон пришли с сухими цистернами и пересохшими глотками. Нет воды – и сварить пищу не на чем, да и солонина в рот не лезет.

Ошвартовались, и О’Брайен на радостях избавления от «черной смерти» разрешил команде отдыхать три дня. Матросы ринулись в припортовые кабаки промочить горло. На судне осталось только несколько человек вахтенных, что с завистью глядели в спины уходящих на берег.

Я последовал примеру матросов, отошел от порта подальше, где трактирчики поприличнее. Заказал мадеры, жареного каплуна с картофелем, фруктов. Поскольку португальского не знал, объяснялся на смеси английского с итальянским. Когда я уже насытился и выпил, принесли фрукты. Давненько я такого не встречал – ананас, нарезанный кольцами, мандарины, здоровенная кисть винограда. Немного передохнув, я отдал должное фруктам.

Такого обильного и вкусного стола я в Европе еще не видел. Славно посидел, да и счет был невелик. Поистине, Португалия мне начинала нравиться. Дали брюху повеселиться, пора и честь знать.

Я направился на корабль, с интересом поглядывая по сторонам. Недалеко от порта, проходя мимо таверны, я чуть не споткнулся о вылетевшее из дверей тело. Хотел переступить, пригляделся – да это же матрос с нашей каракки. Я одним махом заскочил на ступеньки и ногой открыл дверь, рука лежала на шпаге. С ходу определить, что здесь творилось, было невозможно: мелькали кулаки и ноги, летали табуретки, билась посуда, валялись столы с остатками еды. Одеты все приблизительно одинаково, кто кого бьет – непонятно. Я вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил в потолок. После оглушительного грохота наступила тишина. Я прошел в середину зала, ткнул пальцем в грудь одного из матросов каракки:

– Внятно и четко – кто, кого и за что?

Тот прошепелявил непонятное разбитыми в кровь губами. Сбоку услужливо подскочил владелец таверны:

– Выпили ребята, что-то не поделили с французами, вот – поглядите – посуду побили, ущерб какой?! – Он принял меня за офицера с каракки.

– Так, всем людям О’Брайена – бегом на судно. Кто не может идти – несите, здесь никого не бросать. – Я обернулся к хозяину: – Что они должны?

Тот долго загибал пальцы:

– Тарелки, кружки, за вино, жареные отбивные…

Я прервал:

– Сколько?

Глазки трактирщика забегали:

– Два золотых эскудо.

Я достал из кошелька один золотой и бросил хозяину. Тот поймал на лету и, что-то бурча, удалился. Видно, шельма, как и все трактирщики.

Я вышел на улицу, наши матросы сбитою толпой шли к порту. Навстречу мне спешил альгвасил – аналог полицейского, с двумя помощниками. Вовремя убрались! Не хватало за драку угодить в местную кутузку. Спокойно подошел к судну. Перед матросами расхаживал О’Брайен. Разбитые носы и губы, порванная одежда и синяки не могли его не насторожить.

– Вот он, он заплатил и выгнал нас из таверны, он может подтвердить.

О’Брайен повернулся ко мне:

– Все уплачено? Иначе судно могут не выпустить из гавани, да еще и штраф наложат.

– Я все уладил, сэр.

– Отлично! Все на борт, бездельники. От вас только и жди пакостей. Больше никому в город не ходить, коли вести себя не умеете.

Мы вместе с ним поднялись на палубу.

– Сколько я вам должен?

– Один золотой, сэр.

О’Брайен расплатился.

– Ну, хоть мои накостыляли лягушатникам?

– Фифти-фифти, сэр!

– И за это еще один золотой? Дармоеды, даже не могли побить французов!

До конца погрузки больше ни один матрос не сошел на берег, кроме меня. И снова в море, слава Богу, без происшествий. Заходили в Матозиньюш, несколько дней простояли в Виго, пришли в Ла-Корунью. Здесь О’Брайен решил очистить от ракушек и водорослей обросшее за время плавания в теплых морях днище, оно тормозило ход.

Судно в порту вытащили на берег, положили на бок и занялись нудной очисткой подводной части корабля. Каракка выглядела, как выброшенный на берег кит. Предстояло пару недель вынужденного безделья. Я решил посетить местных врачей.

Расспросив коренных жителей, выяснил, что в Ла-Корунье практикует только один хирург; всяких травников, заговаривателей зубов, повитух я в расчет не брал. Найдя нужный дом, постучал.

Меня без расспросов впустили. В приемной за столом сидел вальяжный господин лет сорока, худощавый, загорелый, с шикарными усами, кончики которых были закручены вверх, и узенькой бородкой-эспаньолкой. На пальцах сверкали бриллиантами перстни. Похоже, практика у доктора была обширной.

Поздоровавшись, доктор сказал:

– На что жалуетесь?

– Я ни на что не жалуюсь, коллега.

Брови испанца вскинулись.

– Не имею чести знать, я не видел вас раньше в городе.

– Я не местный, хирург из России, наше судно пару недель будет доковаться, днище, видите ли, обросло. Решил зайти, познакомиться, может быть, взаимно поделиться опытом.

Сначала при моих словах о России у доктора стало недоуменное лицо – где, мол, это такое – Россия, а при словах «поделиться опытом» стало снисходительно-пренебрежительным.

«Ну как же, – явно думал он, – из далекой России приезжает неизвестно кто – поделиться опытом. Наверное, не знает ничего, захотел в Испании понахватать верхушек». – Все это явно читалось на лице доктора. Не хватает вам выдержки, коллега. Если по вашему лицу пациент может прочитать свой диагноз или прогноз, то надо учиться владеть эмоциями. Да, бывают пациенты, при взгляде на болячку которых хочется умыть руки и убежать из кабинета. Но ты – врач, и должен помогать больному, он ведь не выбирал свою болячку, а если ты любишь свою профессию и давал клятву Гиппократа, просто обязан приложить все силы, отбросив эмоции. Всего этого я, конечно, не сказал, иначе никакого контакта бы не получилось.

Пока пациентов не было, разговорились о методах лечения больных. По ходу разговора его снисходительность постепенно испарилась, он больше спрашивал, чем отвечал. И еще одна маленькая деталь – несколько его фраз меня удивили – такими же словами я наставлял семьдесят лет назад в Париже Амбруаза, молодого хирурга Божьей милостью.

– Скажите, коллега, вы не учились в Париже у мсье Амбруаза?

Испанец сильно удивился.

– Сеньор, вы знали Амбруаза?

– Да, приходилось.

– Это мой учитель, он преподавал хирургию в Парижском университете.

– Постойте, он же был королевским лекарем, пользовал двор.

– Да, да, так оно и было, и преподавал нам в Сорбонне. О, какая радостная встреча, просто удача – встретить ученика великого Амбруаза здесь, в Ла-Корунье, Богом забытом городке. Непременно мы должны отметить это событие, пойдемте.

Испанец взял меня за руку и потащил во дворик. Там стояла резная каменная беседка, увитая виноградом, и мраморный столик. Рядом журчал фонтанчик.

Слуга вынес вино в кувшине и фрукты. Испанец сам разлил вино по стаканам – признак уважения к гостю, сказал витиеватый тост, но из-за плохого знания языка я лишь понял – за медицину!

Кто был бы против? Вино было превосходным, так я, пожалуй, и от водки отвыкну, в винах я уже научился разбираться. Испанец выпил, встал, протянул руку:

– Мигель Родригес Сарагосса!

О как! Я тоже встал:

– Юрий Григорий Кожин. – «Григорьевич» для иностранцев – уж очень неудобоваримо. Познакомились.

Продолжили разговор о медицине. Насколько я понял, уровень знаний Мигеля так и остался таким, как учил Амбруаз. Но хоть имелись понятия о стерильности, обработке инструментов и рук.

Когда кувшинчик опустел, мы стали чуть ли не друзьями. Общие интересы сближают. Договорились завтра вместе оперировать больного. Мигель давно назначил операцию, но все оттягивал. Когда-то давно в живот пациента ударила стрела, в пылу боя древко обломили, перевязали, со временем все зажило; но по прошествии нескольких лет живот стал беспокоить, рана периодически открывалась, оттуда сочился гной. Да, похоже, дело серьезное.

Я возвращался на судно веселым, слегка пьяным и в хорошем настроении. Руки уже чесались в предвкушении работы у операционного стола, да еще и с коллегой.

Не доходя до порта, услышал крики, стоны. На улице стояла карета, рядом богато одетая сеньорита хлестала плетью служанку – молоденькую мулатку лет двадцати, вероятно, рабыню. На козлах сидел кучер, с любопытством и каким-то наслаждением разглядывающий экзекуцию.

Я схватил даму за руку – жалко просто стало девчонку, очень некстати вспомнились свои месяцы в плену. Дама гневно сверкнула глазами, позвала на помощь кучера. Тот соскочил с облучка, сжал здоровенные кулачищи. Ждать от него удара я не стал и с ходу завесил ногой по мошонке. Кучер сначала застыл с открытым ртом, потом согнулся и, жалобно подвывая, засучил ногами.

Дама от испуга завизжала и запрыгнула в карету. Захлопнув дверцу, закричала: «Поезжай!»

Ага, как же – кучер прижал руки к причинному месту и даже встать не мог. Дама сначала стала кричать на меня:

– Как вы смеете, кто вы такой? – Видя, что кучер не встает и уехать быстро не получится, стихла, прошипев через окно кареты: – Все из-за тебя, паршивка, вот дома я тебя проучу!

Я подошел к карете, дама юркнула внутрь.

– Продайте мне рабыню!

Я даже не подумал – куда ее мне деть. На судне плыть еще неизвестно сколько, но не бросать же девчонку, эта мегера может и насмерть забить. То ли мой вид ее испугал, то ли пример с кучером убедил, что спорить со мной – себе дороже, но дама вдруг согласилась:

– Десять золотых реалов!

Она высунула в окно обе руки и растопырила пальцы. Я залез в кошелек и отсчитал десять монет. Цена, конечно, была высока, выше реальной стоимости раза в два, но спорить на дороге и в этой ситуации не стоило. Дама взяла деньги, бросила кучеру:

– Едем!

Тот с трудом поднялся, злобно на меня посмотрел, но ничего предпринимать не стал и взобрался на облучок. Взял в руки хлыст и оглянулся на меня, как бы раздумывая – может, хлестануть? Я развел полы плаща, показав рукоять пистолета. Кучер тут же отвернулся и хлестанул коней. Карета умчалась.

Так, и что же мне делать с приобретением? Мулатка стояла рядом. Смугловатое смазливое личико, черные блестящие волосы слегка вились по плечам. Небольшая грудь, чуть полноватые ноги. Старенькое платье не скрывало багровых рубцов на плечах и спине. Я вздохнул, чего теперь?

Ладно, я махнул рукой и двинулся в порт. Девица пошла за мной. Ба, да она босая! Не дело. Зашли в лавку, я указал приказчику на босые ноги девушки, тот подобрал туфли. Расплатившись, пришли на корабль.

У О’Брайена чуть челюсть не отвалилась, когда он увидел меня с девицей.

– Сэр решил повеселиться?

– Да вот купил по случаю.

– Я не потерплю женщину на своем корабле, она принесет нам несчастье.

– О’Брайен, она моя служанка и будет там, где я!

Я достал из кошелька пять золотых монет и сунул в руки оторопевшему капитану. Тот посопел, но останавливать меня не стал. Так мы вдвоем и прошествовали в мою каюту.

Здесь возникла еще одна проблема – каюта маленькая и кровать одна, причем узкая.

– Сиди здесь! – Я показал на кровать. Сам пошел к боцману.

– Мне нужен матрас.

Боцман удивился:

– У вас же в каюте есть?

– У меня появился слуга.

Боцман удивился еще больше:

– А зачем он вам, сэр? Наш повар кормит, а что еще на корабле делать слуге?

– Ботинки чистить! – рявкнул я.

Боцман пожал плечами – у богатых свои причуды – и, бренча ключами, стал открывать небольшую дверцу на юте; вытащил оттуда матрас, набитый сухими водорослями. Я дал ему мелкую серебряную монету, и он донес его до моей каюты.

Войдя, я уселся, показал пальцем на себя:

– Юрий! – И ткнул пальцем в девушку.

– Норма, – ответила она.

Довольно интересное имя, по-моему, итальянское. Ни по-английски, ни по-итальянски она не понимала, по-русски я и не пробовал – откуда мулатке его знать? Что дальше с ней делать? Об этом, покупая ее у злобной испанки, я не думал.

Первый благородный порыв обернулся головной болью. Для начала осмотрю спину. Я жестом показал на платье. Девушка стащила его и улеглась на кровать, разведя ноги. Видимо, думала, что я купил ее для мужских утех. Я покачал головой, поднял с кровати и повернул к себе спиной. Вот подлюка испанка. Смуглая кожа была исполосована старыми и свежими рубцами. Девушку регулярно избивали плеткой.

Я указал на платье – одевайся, мол. Девица оказалась сообразительной – моментально оделась.

Время уже было вечернее, я указал на ее матрас на полу, девица послушно улеглась. Ну и слава Богу, хоть как-то понимает меня.

Утром я позавтракал, сходил к коку и взял тарелку риса с мясом для служанки. Пока я брился и приводил себя в порядок, она поела. С корабля вышли вместе. Надо было идти к Мигелю, сегодня предстояла операция.

По пути мы зашли в пару лавчонок, и мне пришлось купить своей служанке несколько платьев, юбку, кофту и теплый плащ. Все покупки я связал узлом, вручил Норме и показал рукой – домой, на корабль. Она кивнула и направилась к порту.

Я шел к Мигелю и ругал себя – зачем мне служанка, дернуло меня купить себе проблему. Не денег жалко – куда ее девать и что она будет делать? А может, отправить ее на родину? Так где ее родина? Я даже объясниться с ней не могу, как с глухонемой, жестами.

Как только я подошел к дому Мигеля, сам хозяин выбежал навстречу, обнял меня и долго тряс руку.

– Заходите, Юрий, все уже готово, ждем вас!

– Подождите меня немного, я обработаю свои инструменты.

Я достал из-за пазухи сверток с инструментами, бросил их в кипящую воду, затем вымыл руки и обработал местной водкой. Мигель старательно выполнил то же самое. Подошли к столу. Пациент уже лежал, погруженный в наркотический сон. Я прощупал живот – в правой паховой области пальпировался какой-то плотный конгломерат. Приступим!

Сделал разрез. Мигель быстро и старательно перевязывал кровоточащие сосуды. Добрались до брюшной полости.

Вот оно – кончик стрелы оброс соединительной тканью, местами образование было изъязвлено, гноилось. Просто удивительно, как не случилось перитонита, по всем канонам медицины пациент уже давно должен был умереть.

Мы аккуратно убрали образование, рассекая спайки. Ушили мышцы и кожу, перевязали. Мигель смотрел, как я все выполняю, во все глаза. Когда мы мыли руки, испанец сказал:

– Юрий, а ты превзошел учителя!

Я в эйфории от удачно проведенной операции чуть не поправил ученика, ведь это Амбруаз мой ученик, а не наоборот. Хорошо, быстро опомнился. После операции приняли еще двоих пациентов, я дал испанцу советы, как лучше лечить. Говорили на латыни, врачи всего мира худо-бедно могут на ней изъясняться. Где не хватало латинских слов, в ход шли английские или итальянские, иногда жесты. И мы прекрасно понимали друг друга. Наступило время сиесты. Мы снова вышли во дворик. На этот раз Мигель постарался – жареная рыба, мясо на ребрышках, жареный каплун, гора фруктов – ананасы, апельсины, виноград и – о чудо! Арбуз! Мы не спеша насыщались, запивая каждое блюдо разными сортами вин, в которых Мигель был большой специалист. Сиеста удалась. Слегка покачиваясь от выпитого, я отправился в обратный путь.

Но день еще не кончился, а с ним и приключения.

На месте вчерашнего столкновения с испанкой и кучером стояли несколько молодых мужчин. Что-то мне не понравился их вид, явно агрессивный. Драться сейчас мне вовсе не хотелось, настроение было слишком хорошим. Я перешел на другую сторону улицы, сзади заржали, раздались шаги. С поперечного переулка вышел вчерашний кучер с приятелем. Вот оно что, не случайные это прохожие. Надо не дать противнику напасть первым, главное оружие обороны – нападение. Я вытащил из-за пояса метательные ножи и метнул в кучера и приятеля. Уже оборачиваясь назад, увидел, что попал, куда хотел – в руки. Убивать мне вовсе не хотелось, могут быть заморочки с местным правосудием. Вопли раненых только подстегнули молодчиков сзади. Один из них вытащил нож и бросился первым.

Пистолет я выхватил быстрее и выстрелил в колено. Ба-бах! Удачно, нож выпал из рук, нападавший схватился за колено и упал, громко завывая. Заткнув разряженный пистолет за пояс, я выхватил шпагу – ну не может солидный идальго ходить в Испании без шпаги. Трое оставшихся целыми благоразумно остановились. У двоих в руках ножи, третий сжимал кастет. Ну, что же вы остановились, сеньоры? Я указал шпагой на ножи. Троица заколебалась, но стоило мне сделать шаг вперед, послушно бросила оружие.

Теперь надо выпутываться.

– Кто вы и что от меня хотите?

Английский им не понятен, молчат.

Спросил то же на итальянском. Один понял и на плохом с акцентом языке ответил:

– Нас нанял вон тот человек. – Он показал на кучера.

Я обернулся глянуть – придерживая приятеля, кучер поворачивал за угол, бросая на меня опасливые взгляды.

– Надеюсь, у сеньоров нет ко мне претензий?

– О нет, нет, почтенный кабальеро! Мы ошиблись!

Я вложил шпагу в ножны, наступил ногой на ножи и сломал лезвия. Так спокойней.

Повернулся и пошел к гавани. Чертов кучер, унес в руке нож, да второй у приятеля. Надо будет подкупить снова, да с запасом. Неплохая все-таки вещь – метательный нож.

Подходя к кораблю, я услышал отборную брань нашего капитана. Подойдя, понял причину. Моя служанка, желая угодить мне, постирала мои вещи и развесила по такелажу. У бортов стояли матросы и покатывались со смеху. Капитан с красным от гнева лицом пытался сорвать вещи, а Норма ему активно мешала. Глядя на них, я тоже не мог удержаться от смеха. Увидев меня, капитан подскочил и заорал хриплым голосом:

– Скажи своей служанке, чтобы сняла тряпки, у меня солидное судно, а не передвижной балаган. Она не понимает ни одного приличного языка. На кой черт вы ее купили, сэр?!

Во время разговора служанка забежала за меня и выглядывала на рассерженного О’Брайена.

Я показал пальцем на свои вещи – сними. Как ни странно, служанка послушалась, взяла деревянную лохань и сняла уже почти сухое белье. Конечно, постирать не мешало, за три месяца плавания вещи выглядели не лучшим образом, но вешать исподнее на такелаж – это слишком. Я посмеялся и пошел в каюту. По дороге вспомнил, что забыл сказать коку накормить Норму. Завернул в камбуз, но кок меня успокоил:

– Ваша служанка сама сегодня сварила обед на всю команду и, знаете, сэр, команде понравилась ее стряпня.

Я удивился. Оказывается, я купил не обузу, а хозяйственную девчушку, а и ладно.

Каждый день я ходил к Мигелю, мы активно оперировали, каждый день одного-двух человек, за кувшином вина обсуждали медицинские случаи и способы лечения. За две недели мы сблизились, даже жалко было думать о предстоящем расставании.

Я купил в оружейной лавке еще двенадцать метательных ножей из отличной толедской стали, выбирая с толком, уже зная, на что обратить внимание. Теперь по вечерам я успешно тренировался в метании ножей, перемежая свои занятия с обучением Нормы английскому языку. Надо хоть как-то общаться со служанкой. Постепенно я выяснил, что родом она с Азорских островов, маленькой девочкой вместе со всей семьей попала в рабство к испанцам, где всю семью разлучили. Хозяйка попалась злая, часто била, а иногда на потеху и в наказание отдавала своим слугам. Выяснив историю ее небольшой, но трудной жизни, я проникся сочувствием.

Подошло время, когда О’Брайен заявил, что судно готово. Завтра он берет продукты и воду, и мы продолжаем плавание. Я в последний раз посетил Мигеля, посидел с ним за богатым столом, попрощался. Перед уходом он дал мне в руки рекомендательное письмо.

– Зачем оно мне, амиго Мигель?

– Сейчас в Сорбонне медицину преподает Жильбер Пако, лучший ученик Амбруаза; если придется быть в Париже, не сочтите за труд посетить его. Мы вместе учились у Амбруаза, и он будет рад оказать вам помощь и услышать обо мне.

– Хорошо, Мигель, но я не собираюсь в Париж.

– Неисповедимы пути Господни, Юрий. Удачи тебе, и пусть святая Мария не оставляет тебя.

Он перекрестил меня на прощание и обнял. И пока я шел по улице, махал шляпой.

Наутро мы вышли в море. Наставала осень, было уже не так жарко, дул ветер и не всегда теплый. Синие воды становились серыми, день укорачивался. В прохладе я чувствовал себя бодрей, а Норма начала кутаться в одежды. За неделю мы дошли до Бильбао, где взяли груз и набрали воду, далее капитан решил уйти от берега, срезав путь по Бискайскому заливу. Еще через неделю мы входили во французский Брест. Становилось прохладнее, днем температура не поднималась выше двадцати градусов, а ночью опускалась градусов до десяти. В одну из таких ночей я почувствовал рядом с собой тело. Служанка, то ли замерзнув, то ли решив соблазнить, пришла ко мне в постель. Ну что же, я не монах, но насиловать бедную девушку мне не хотелось, уподобляясь слугам злой испанки. До этой ночи я с ней не спал, пользуясь положением господина.

Но коли сама, чего же отказываться? После этого случая делали мы это регулярно.

По-моему, ей это понравилось.

В Бресте стояли недолго, и я чуть было не угодил во французскую армию, причем не добровольцем. Оказалось, в армии французского короля не хватало солдат, по велению монарха армия устраивала облавы, кого схватили, того и в рекруты.

Действовать силовыми методами было никак нельзя, пришлось убегать через незнакомые подворотни, плутая по улицам, перепрыгивая через заборы. Наконец топот догоняющих солдат стих вдали. Я постоял, отдышался и, крадучись, вернулся на корабль. Ну его к лешему, этот Брест вместе с французским королем. Не хватало еще мне, русскому по рождению и духу, участвовать в войне французов. Они тут вечно чего-то выясняют с соседями – то с испанцами, то с итальянцами, а уж с англичанами – так это вообще вековые дрязги.

Отсижусь на корабле. Чего мне в городе делать – только если французского вина попить. А так – служанка рядом, она же любовница. Средства передвижения есть, деньги есть. Нет, служить меня не тянет.

Так и просидел на каракке все дни, изредка давая Норме деньги и посылая в город – купить вина, фруктов и еще что по мелочи.

Слава Богу, пришел день, и мы отплыли. Вот ведь порядки у французов – и на берег не сойдешь, не рискуя свободой. Норма уже сносно понимала английский, но говорила плохо, не хватало практики общения. Правда, способности у нее были, она уже знала много итальянских и русских слов, иногда вырывающихся у меня. К матросам она особенно не выходила, после одного случая.

Как-то раз я услышал визг Нормы. Я выскочил из каюты. Пара матросов зажала в углу служанку, один залез под юбку, другой тискал груди. Норма отбивалась как могла и визжала, явно привлекая внимание. Я с ходу пнул одного по заднице, другому заехал по почкам. Освобожденная Норма начала пинать нахалов ногами. Матросы пристыжено ретировались. Я учил ее английскому, немного начал учить русскому.

В свободное время в трюме учился метать ножи. Очень уж мне понравилось их применение – бесшумно, эффективно.

Ветер был не очень сильный, но через неделю показался мыс Аг по правому борту, вошли в пролив Ла-Манш. Слева вдалеке, в туманной дымке виднелись берега Англии, по правому борту – французские. О’Брайен довольно потирал руки:

– Скоро прибудем на место, плыть еще пару недель, да и места все хорошо и давно знакомые.

Миль за пять от Гавра начали раздаваться раскаты вроде как далекого грома. Я повертел головой – на небе ни тучки. О’Брайен забеспокоился:

– Стреляют, пушки стреляют, где-то бой идет. Не иначе как французы с англичанами отношения выясняют, как бы и нам не досталось.

– Так мы же торговое судно.

– Кто там разбираться будет, возьмут как трофей.

О’Брайен поднялся на корму, переложил руль, каракка послушно повернула ближе к берегу. Капитан решил прижаться к земле и переждать морской бой. Осторожность и терпение – немаловажные качества для купца, а для судовладельца иногда – решающие. Спустили паруса, остановились милях в двух от берега. Гром пушек стих. Выждав еще некоторое время, О’Брайен рискнул – поднять паруса. Мы направились к Гавру – главной военно-морской базе Франции в то время. На горизонте показался корабль, вернее – сначала паруса. О’Брайен схватил подзорную трубу – что там за флаг? Заулыбался – француз! Корабли сблизились, с военного корабля раздался пушечный выстрел, ядро шлепнулось вдалеке по нашему курсу.

Приказ – лечь в дрейф. На каракке спустили паруса. С корвета к нам направилась шлюпка, и по шторм-трапу поднялся офицер и несколько матросов. Подойдя к капитану, офицер представился и попросил следовать в Гавр – приказ адмирала. Англия сейчас с Францией в недружественных отношениях, Франция не допустит торговые суда в английские порты во избежание поставок оружия или военных товаров.

– Помилуй Бог! – О’Брайен всплеснул руками. – Какие военные товары? У меня в трюмах испанское вино, пряности с Востока, португальские апельсины, стеклянные изделия лучших итальянских мастеров!

Офицер был краток – в порту Гавра судно досмотрят, если ничего предосудительного обнаружено не будет – можете следовать дальше.

Мы снова подняли паруса и направились в Гавр. Собственно, мы и сами туда направлялись, но теперь мористее в конвое следовал корвет. С одной стороны – охрана, с другой – вроде как под арестом. Офицер с моряками оставался на каракке. К вечеру подошли к гавани, ошвартовались у причала. Офицер сошел, оставив часовых. На следующий день осмотр трюмов не принес ничего нового – оружия и военных товаров не нашли, мы могли следовать дальше. До конечного пункта О’Брайену было уже недалеко – Голландия рядом, в нескольких днях хода, а что потом буду делать я? Впереди осень со штормами, затем зима. Не пересидеть ли это время в Париже? Решено, собираю вещи, затем – попрощаться и расплатиться с О’Брайеном.

Тот немало удивился, но раз клиент решил – это его дело. На прощание выпили бутылку вина – за удачу, и я сошел на берег. Из вещей был только кофр, да Норма несла узелок со своими вещами. Можно было по Сене добраться речным судном, но местные посоветовали дилижансом – чуть дороже, но в два раза быстрее. Насидевшись на судне полгода, я решил добираться дилижансом, транспортом для меня новым.

Глава 4

На городской площади стояла длинная карета довольно странного вида, с дверцей в заднем торце, с огромными колесами и решетчатым ограждением на крыше для вещей. Запряжена она была четверкой здоровых лошадей. На облучке восседало два человека – кучер и, видимо, его помощник.

– Два места до Парижа!

– Луидор, мсье, и занимайте места, скоро отправляемся.

Я с помощью помощника кучера взгромоздил кофр на крышу, и мы с Нормой взошли по ступенькам в дилижанс. По бортам два ряда мягких сидений, окна полуприкрыты занавесками. Нашли пару свободных мест рядышком и уселись. Пустовало одно место у дверцы. Остальные места занимали два солидных господина в сюртуках и шляпах, субтильный молодой человек в пенсне, молодая барышня и сопровождающие ее то ли мать, то ли прислуга. Я поприветствовал попутчиков, приподняв шляпу. Пассажиры натянуто заулыбались в ответ. Снаружи послышался шум, на крышу что-то с грохотом закинули, и в дилижанс не вошел, а ворвался молодой офицер. Правой рукой он прижимал к себе саквояж, а левой – придерживал саблю. От него изрядно попахивало вином, он громогласно всех поприветствовал, упал на сиденье и почти тут же захрапел. Дилижанс тронулся. Шел на удивление мягко, еще при посадке я обратил внимание на рессоры. Пыль нещадно забивалась через неплотности дверцы. Да, это не итальянские мощеные дороги – наследие Римской империи. Если пойдет дождь, мы завязнем по самые ступицы колес. Поздним вечером въехали в Руан, дилижанс заехал во двор придорожной гостиницы, и пассажиры разбрелись по номерам. Мы с Нормой не стали торопиться и, отряхнув с одежды пыль и умывшись, поужинали.

Компанию нам составил субтильный молодой человек в пенсне – Пьер, как он представился.

Насытившись, прошли в номер и благополучно проспали до утра. Утром наш глубокий сон был самым грубым образом прерван. Кучер ходил по коридору, рукояткой кнута колотил в двери и кричал:

– Пассажиры, скоро отправляемся, поторопитесь.

Пришлось быстро собираться и, ополоснув лицо, стремглав завтракать. Хозяин, видимо, привык к ранним побудкам пассажиров проезжающих дилижансов: наготове были уже омлет, ветчина, жареная курица и вдоволь вина. Только перекусили, как кучер взгромоздился на облучок:

– Садитесь, время не ждет, к вечеру мы должны быть в Эвре. Заспанные пассажиры начали досыпать на мягких сиденьях. Я и сам придремал, мне на плечо положила головку Норма. Офицерик за завтраком опустошил кувшинчик вина и снова храпел, голова его болталась, как тряпичная.

Внезапно дилижанс встал, снаружи послышались громкие голоса, затем грохнул выстрел. Ого, у нас, кажется, неприятности. И я, и офицерик одновременно схватились за ручку дверцы, но первым выскочил он и тут же схлопотал пулю в грудь. По-моему, он не успел ничего понять. А ведь поторопись я – и пуля могла оказаться моею. Я выпрыгнул в дверь и тут же отскочил в сторону. Предосторожность оказалась не лишней, рядом со мной просвистел кистень. Выхватив шпагу, я рубанул нападавшего по шее. Обливаясь кровью, он упал на тело офицерика. Обернувшись, я увидел, что один нападающий держит под уздцы лошадей, двое стоят у облучка, с которого свисает тело убитого кучера. Его помощник стоит с растерянным видом, подняв руки.

Сзади послышался шорох, выхватывая из-за пояса пистолет, я обернулся. Ко мне из-за колеса дилижанса бросился еще один разбойник. Я выстрелил ему в живот. С расстояния двух метров промахнуться было невозможно. Бандиты у облучка, увидев, что я еще жив, а их приятель – уже нет, бросились ко мне. К моей удаче в руке одного я увидел разряженный пистолет, в другой руке – нож. Второй вооружен был посерьезней – он размахивал саблей. Шпага слишком легка, чтобы мне можно было продержаться долго. Эх, жалко, что под рукой нет метательных ножей, они в кофре на крыше кареты. Пока разбойники были рядом, они только мешали друг другу. Моя шпага описывала смертельные полукружья, не давая им подойти. Тот, что с саблей, тоже не мог воспользоваться преимуществом оружия – слева мешал размахнуться бок дилижанса, справа – его товарищ.

Наконец, они сообразили – сказался опыт, – и начали расходиться, беря меня в клещи. Если зайдут из-за спины, дело будет худо. Хорошо, что за спину заходил разбойник с ножом. Я резко прыгнул в сторону, махнув клинком наотмашь. Поперек груди его разошлась одежда, грудь обильно окрасилась кровью, но рана оказалась поверхностной, разбойник лишь ругался, но на ногах стоял уверенно, не подходя близко, выжидал удобного момента. Тот, что с саблей, кинулся на меня, размахивая ею перед собой и делая массу ненужных движений. Эге, дружок, сабля-то у тебя есть, но нет фехтовальной школы. Привык нападать на безоружных путников, и сейчас пытался убить меня, полагаясь только на силу и саблю. Попробуем пофехтовать. Я нанес удар спереди, разбойник легко его отбил, серия ударов слева и справа. Не могу достать, даже с учетом, что разбойник не силен в фехтовании; тяжелая сабля имеет преимущество.

Я провел еще одну серию ударов, отогнав разбойника, резко обернулся – второй подкрался уже близко и готов был ударить ножом в спину. Он бросился на меня, я рефлекторно выставил шпагу перед собой, и он сам напоролся на нее. Лезвие почти по самую гарду вошло в живот, и противник, побледнев, стал медленно падать. Вырвав шпагу из его живота, повернулся. Очень вовремя! Тот, что с саблей, бежал ко мне, лицо его мне не понравилось – уж очень зверское выражение, – решил прикончить, видя конец своих товарищей. Мне стоило большого труда отбивать удары сабли, один из его ударов все-таки достиг цели. На левом предплечье рукав набух кровью, боли я пока не чувствовал. Удар, еще удар, искры сыпались, а вот еще одного сильного удара моя шпага не выдержала, и с жалобным звоном сломалась в рукоятке. Я стоял с рукояткой в руке, на мгновенье растерявшись – пистолет разряжен, шпага сломана, ножей с собой нет. Оставалось только позорно убегать или с честью умереть.

Противник злорадно оскалился и сделал шаг вперед. Вдруг лицо его исказилось, и он начал заваливаться навзничь. За ним стоял помощник кучера, держа в руке окровавленный нож. Вовремя, очень вовремя, когда я уже не чаял остаться в живых. Подскочив к разбойнику, я вырвал саблю из его рук и, размахнувшись, отрубил голову. Горячка боя уходила, мышцы ног сделались ватными, я уселся на землю. Голова слегка кружилась, в ушах слышался звон.

Я посмотрел на свою руку – рукав обильно пропитался кровью, она капала на землю. Из дилижанса, видя, что бой окончен, боязливо озираясь, выходили пассажиры. Я слабо махнул рукой, завидев Норму. Она подбежала и принялась причитать.

– Из кофра наверху кареты дай чистые холстины, там есть.

Норма, как кошка, взлетела на крышу, распотрошила кофр, нашла перевязочные материалы. Помогла освободиться от верхней одежды. Я осмотрел рану – глубокий линейный порез, почти до кости, но кость не задета, крупные сосуды целы. С помощью Нормы я перевязал себя и, опираясь на руку Нормы здоровой рукой, встал.

Пассажиры кудахтали около убитого офицера, барышня закатывала глаза и, судя по виду, собиралась грохнуться в обморок.

– Барышня, сядьте в карету, вам здесь не место. Мсье, помогите кучеру освободить дорогу, трупы разбойников свалите в канаву. Наших убитых – на крышу дилижанса, в ближайшей деревне их надо похоронить по-христиански.

Субтильный и с ним двое солидных господ бросились выполнять поручение. Сволочи, отсиделись за чужой спиной. Если бы каждый из мужчин хотя бы владел пистолетом или шпагой, мне бы не пришлось тут скакать, как таракану на горячей сковородке. Собрали убитых, пыхтя, уложили их на крышу. Норма снова упаковала кофр. Помощник кучера, а теперь уже, собственно, кучер, сел на облучок, и карета тронулась.

Мили через три попалась деревенька. Мы нашли скромную церковь, отнесли убитых, могильщик за десять су выкопал могилы. После похорон все молча заняли свои места, и дилижанс снова отправился в путь.

Переночевали в мрачном настроении в какой-то деревушке, и к вечеру были близ Версаля. Конечно, никто не пошел ко дворцу короля – в дилижансе не было особ, приближенных ко двору, остановились в гостинице. До Парижа оставалось каких-то тридцать миль.

К вечеру следующего дня мы уже въезжали в столицу. Дилижанс остановился у почтовой станции, пассажиры, разобрав свои вещи, разошлись. Я дал серебряную монету кучеру, тот отвез нас в приличную гостиницу и затащил кофр в комнату. Рана моя болела, слава Богу, не кровила и не гноилась, я каждый день делал перевязки. Решил несколько дней отлежаться в гостинице, мне только для полного счастья не хватало получить заражение крови или еще какую-либо гадость. Норма ухаживала за мной – все-таки я был еще слаб после потери крови – приносила еду и вино, умывала, даже сходила в лавку и купила новый сюртук. Старый был порезан и весь в крови.

Через неделю я отошел от ранения, начал вставать и немного ходить, хотя слабость была. Еще через несколько дней я оправился и почти сразу, в сопровождении Нормы, пошел искать оружейную лавку. Без оружия я был, как голый среди одетых, с другой стороны – шпага или сабля говорят о статусе мужчины. Если оружия нет – как правило, слуга. Солидный свободный господин – обязательно с оружием. Конечно, это касалось не всех – король тоже ходил без оружия, но все же. Я обошел несколько лавок, пока не нашел то, что мне надо, – шпагу толедской стали, отлично сбалансированную и прекрасно сидящую в руке. Стоила она в два раза дороже, чем я купил в Италии, но хорошая вещь стоит денег. Может быть, сабля была бы и лучше, но она тяжела для ежедневного ношения, и лучше ее применять в конном бою, а не пешему. В гостинице я разузнал, где находится Сорбонна. На следующий день я планировал сходить туда, коли уж у меня было рекомендательное письмо Мигеля.

После завтрака, побрившись и надев новый сюртук, я подвесил к поясу шпагу, положил в карман рекомендательное письмо и направился в Сорбонну. И хотя я шел не устраиваться на работу, а проведать ученика моего учителя, все равно немного волновался.

Каменное здание Сорбонны выглядело мрачновато. Спрашивая у студентов, я нашел медицинский факультет. Открыв дверь, я вошел в коридор. Сюда выходило несколько дверей. Из одной вышел солидный господин. Приподняв в приветствии шляпу, я осведомился, где можно найти мсье Жильбера Пако.

– Я Пако, – буркнул господин. – Что у вас ко мне за дело? Я принимаю с утра.

– Меня просили передать письмо, я проездом был в Испании, в городе Ла-Корунья, где Мигель Родригес Сарагосса и написал это письмо.

Я вытащил из кармана письмо и подал господину. Не читая, он сунул его в карман. Наверное, Мигель переоценил свои дружеские чувства к Жильберу Пако. Я откланялся и отправился восвояси. И стоило из-за письма так волноваться. Я быстрым шагом прошел коридор и вышел на ступеньки. Задержался на секунду, раздумывая, куда направиться. Сзади раздался шум; расталкивая студентов, выбежал мсье Пако и стал озираться. Я спускался по ступенькам вниз.

– Погодите, мсье! Погодите!

Не думая, что это относится ко мне, я спустился и направился к гостинице. На мое плечо хлопнулась чья-то ладонь:

– Извините, мсье. Вы слишком быстро идете. – Рядом со мной стоял Пако. – Извините, ради Бога, я был занят своими мыслями и не сразу понял, о каком Мигеле идет речь. Вы не вернетесь на факультет?

– А зачем? Письмо вы получили, больше никаких обещаний я никому не давал.

– Но в письме Мигель пишет, что вы знали Амбруаза. Это правда?

– Да, и что из этого следует?

– Мне просто необходимо с вами поговорить, это не займет много времени.

– Ну, хорошо.

Мы вернулись на факультет. Жильбер отпер дверь, и мы вошли в его кабинет. Первое, что бросилось в глаза, – портрет Амбруаза. Конечно, писали портрет в зрелые годы моего ученика, когда он достиг определенных высот. На меня смотрело постаревшее лет на тридцать лицо, но я его прекрасно узнал. На портрете он был в мундире чиновника, с многочисленными орденами, исполненный чувства достоинства. Но я его помнил другим – любителем выпить, без гроша в кармане, схватывающим на лету знания. «Здравствуй, Амбруаз, вот и снова встретились».

– Вы хорошо знали учителя? – спросил Пако.

– Учителя? Это был мой ученик!

– Позвольте, вы что-то путаете, ведь Амбруаз умер в почтенном возрасте, окруженный любовью семьи и обожанием немногочисленных учеников. Вас в его окружении я что-то не припомню, да и по возрасту мы почти сверстники, прошу меня великодушно извинить за напоминание.

– Я действительно ничего не путаю, меня звать Юрий Кожин, если вы – ученик и соратник Амбруаза, вы должны знать это имя.

– Да, да, да, учитель часто упоминал этого замечательного человека, кажется, он был… – Жильбер по-актерски затянул паузу.

– …из Московии, – окончил я фразу.

Тут уж Жильбер совсем растерялся, вскочил с кресла, забегал по кабинету.

– Этого решительно не может быть! Сколько же вам лет, мсье?

Я решил слукавить:

– Больше ста.

Глаза Жильбера чуть не вылезли из орбит.

– Позвольте, я врач и могу оценить приблизительный возраст пациента. Никак не могу поверить вашим словам.

– Я бы и сам не поверил, дорогой Жильбер, но это так. Я изобрел замечательный эликсир, он не дает бессмертия, но продлевает жизнь.

Говорить ему про перенос во времени и пространстве я не стал, точно сочтет умалишенным.

– Если это в самом деле так, то это – величайшее открытие! Я хочу взглянуть на эликсир или хотя бы узнать его состав.

– Уважаемый мсье Пако! Если эликсир – великое открытие, то его состав не открывают незнакомым людям, поставьте себя на мое место.

Пако вскочил и забегал по кабинету.

– Да, да, мсье, вы правы. Давайте поработаем вместе, я думаю, что мы сможем пооперировать пациентов, вы продемонстрируете свою технику. А знаете что, я могу поговорить с ректором, и вы сможете читать лекции медикусам.

– Нет, нет, если у вас есть такое желание, я могу прочесть несколько лекций, не более. Я же не работать сюда приехал, тем более не отошел от ранения.

– Что, ранение, куда? Насколько оно тяжелое?

– Ранение в руку, саблей, но я потерял много крови и не восстановился до конца. Думаю, что оперировать не смогу еще дней десять, ощущаю вялость в руке и нет силы в пальцах.

– Извините, я не знал, выглядите вы здоровым. Надо же – сто лет! Вы не шутите надо мной?

– Если хотите, мсье, я могу рассказать подробности моего знакомства с Амбруазом и ход той операции.

– Нет, нет, я не сомневаюсь в ваших словах, но сто лет?!

Жильбер закатил глаза и упал в кресло.

Дальше пошел уже чисто медицинский разговор – чем обезболиваете, как обеззараживаете, чем шьете?

Разговор затянулся надолго, наконец Жильбер спохватился.

– Вы, наверное, голодны. Ах, я совсем заболтался, даже не угостил гостя, а раненому надо кушать!

Я прервал Жильбера:

– Это вы меня извините, мне пора, с вашего позволения, увидимся завтра.

– Да, да, с нетерпением буду ожидать.

Жильбер вскочил с кресла, обежал стол и долго тряс руку. В гостиницу я вернулся с хорошим настроением, мы с Нормой плотно поужинали, запив бургундским.

Наутро, часов в десять, я уже подходил к Сорбонне. Тут и там проходили студиозусы, – чувствовалось учебное заведение, слышалась разноязыкая речь. Эх, когда у нас на Руси будет то же самое, одна надежда на Петра.

На кафедре никого не было, по крайней мере, мне так показалось, – открыл одну дверь – пусто, другая заперта, за третьей – снова никого. Да во сколько же здесь начинаются занятия? За дальней дверью послышались голоса; я подошел, тихонько приоткрыл дверь. У секционного мраморного стола стоял в клеенчатом фартуке Жильбер. На столе лежал труп, во внутренностях которого Жильбер ковырялся инструментами. Вокруг стола стояли студенты. Они внимательно наблюдали за учителем. Я прикрыл дверь и подошел. Жильбер объяснял занятие на латинском. Это универсальный медицинский язык, вроде эсперанто. Постояв незамеченным, я присматривался. Насколько я понял, тема была – удаление селезенки при ранениях. Густо пахло формалином. О, этот запах, его помнят всю жизнь все врачи. Пару небольших ошибок я обнаружил, постарался тактичней их объяснить. И студенты, и Жильбер со вниманием их выслушали. Жильбер меня представил – хирург из Московии – Юрий Кожин. О моем возрасте и о наших отношениях с Амбруазом он благоразумно умолчал. Жильбер, пользуясь моментом, попросил показать на трупе какую-либо операцию. Что я знал лучше всего? Конечно, урологию. Я решил показать удаление почки, попросив двух студентов поассистировать. Так будет лучше – в случае ошибок их можно поправить, не ущемляя достоинства их учителя – Жильбера. Я делал и одновременно рассказывал. Через полчаса учебная операция была завершена. Студенты зааплодировали.

– Не велико умение – сделать операцию на трупе! – подняв руки и прервав аплодисменты, сказал я. – Труп молчит, у него не идет кровь, ему не больно. С живым человеком значительно сложнее – надо перевязывать сосуды, смотреть – нет ли болевого шока; если есть признаки – добавить обезболивающих, а самое главное – выходить после операции, не дав развиться осложнениям. В этом состоит искусство врачевания.

Я еще с полчаса рассказывал о хирургии, о диагностике разных заболеваний. Иногда меня не понимали, и мне приходилось разжевывать прописные истины, известные с первых курсов современным студентам.

Я прервал себя сам:

– Простите великодушно, мой маленький экскурс в хирургию затянулся, с позволения вашего учителя продолжим в другое время.

Студенты разошлись, горячо что-то обсуждая, а Жильбер схватил меня за руку, буквально потащил в свой кабинет.

– Уважаемый Юрий! Сегодня я на практике убедился в ваших знаниях. И хотя временами вы выражались не очень понятно, все было очень интересно. Может быть, завтра продолжим? Тему выбирайте сами.

– Предлагаю вам подобрать больного с не очень серьезным заболеванием, а прооперировать вместе. Это будет очень хорошим занятием для будущих медиков.

– Да, да, я согласен!

На следующий день, придя в Сорбонну, я осмотрел пациента. На его ноге – ниже колена – красовалась приличных размеров опухоль. Не онколог я, да где его здесь найти. Придется ампутировать ногу ниже колена, а после некоторых раздумий я решил взять чуть выше и вычленить по коленному суставу, протезировать в дальнейшем будет легче.

Операция прошла успешно, без осложнений. Каждое свое действие я объяснял, а ассистировали двое студентов постарше. Тогда еще не было разделения на курсы; каждый преподаватель набирал группу и вел от начала до окончания. С моей точки зрения, это было неправильно, я попытался объяснить всю нелепость Жильберу, однако тот, к моему удивлению, стал отстаивать существующий порядок. Ну что ж, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Я посещал занятия почти каждый день, читал лекции, делал операции, причем подбирал пациентов раз от раза сложнее и интереснее. Жильбер от удовольствия лишь потирал руки.

Через месяц я все-таки решил поменять существующий порядок. Я же не в Сорбонне работаю, надо и на хлеб зарабатывать, деньги пока были, но и зима вся впереди, на дорогу опять же расходы. Нашел в аренду первый этаж дома, куда и переехал из гостиницы. Надо начинать собственное дело, инструменты были, Жильбер обещал поставлять пациентов. Ему и так было неловко – месяц я работал, делал сложные операции, но жалование не получал. Пациенты не заставили себя ждать.

Буквально на следующий день заявился солидный господин, лицо его было обезображено страшными ожоговыми рубцами. Господин невнятно поздоровался, объяснив, что его ко мне направил мсье Пако. Лицо, вернее его левую сторону, обожгло на пожаре два года назад. И хотя у мсье солидное состояние, никто, даже за большие деньги, не берется привести его в порядок.

– Поймите, – горячился он, – со мной не хотят общаться партнеры, мое лицо их пугает, я не могу выйти в свет, а мне необходимо налаживать контакты – невозможно переложить все переговоры на помощника, дело страдает.

Я внимательно осмотрел лицо. Сложновато, особенно в этих условиях, делать пластику. Я посидел, раздумывая и прикидывая, откуда взять кожу для пересадки лица. Пациент понял мои размышления неправильно.

– Мсье Юрий, мне рекомендовал вас светило Сорбонны. По его словам, только вы способны на такую операцию, называйте сумму, и какой бы серьезной она ни оказалась, я готов вам заплатить даже авансом.

– Ну что же, пожалуй, я возьмусь. Подготовка потребует несколько недель, оставьте адрес, когда я буду готов, я вас извещу.

Обрадованный пациент чуть не кинулся меня обнимать.

Мне пришлось посетить Жильбера, договориться с ним. Речь шла о трупах. Я решил взять кожу для лица с ягодиц. Надо было потренироваться точно выкроить лоскут и так же точно вшить его на место. Кожа для лица – это не кусок ткани; если где-то растянуть участок, пытаясь прикрыть недостающие сантиметр-два, то на этом участке не будет естественных морщин, затруднена мимика, лицо будет выглядеть безжизненной маской. К тому же у меня не было перфоратора, я просил Жильбера узнать адреса лучших кузнецов, чтобы мне смогли изготовить инструмент. Пако удивился:

– Зачем вам кузнецы? Что такое вы решили изготовить, для чего?

Я коротко объяснил суть проблемы:

– Можно воспользоваться целым куском кожи, но тогда на месте ее изъятия тоже останется обширный дефект, а можно взять небольшой кусок, но с помощью перфоратора наделать в куске пересаживаемой кожи множество мелких насечек, тогда кусочки без проблем можно растянуть в два раза.

– Конечно, выглядит такая перфорированная кожа как шкура у леопарда, но это не надолго. Под пересаженным куском вырастает своя, новая кожа; сначала тоненькая, розовая, затем утолщается и приобретает обычный вид. Старая пересаженная кожа отмирает, ее задача – прикрыть от инфекции дефект кожи и дать жизнь новой коже. Запутано, но правильно по сути.

Жильбер задал кучу вопросов, начиная с того, этично ли брать на лицо кожу с ягодиц и заканчивая – можно ли посмотреть или еще лучше – поучаствовать. О таких операциях Жильбер даже не слышал.

Через пару дней меня свели с кузнецом-оружейником, мастерство которого очень высоко ценили. Как мог, я объяснил, что хочу сделать, набросал на бумаге эскиз. Мастер крутил рисунок, задавал вопросы, затем сказал:

– Я сделаю сначала из олова – мягкий, податливый и легкий в обработке материал; если вас устроит – буду делать из стали.

Мы ударили по рукам.

В последующие дни я тренировался на трупах, ведь в реальной жизни, на живых людях, операции такого рода я не делал никогда. Вообще-то для меня самого это было интересно. Я заранее приготовил и замочил в спирте волосы из конского хвоста для качественных швов, чтобы края были почти незаметны, и множество мелких приспособлений, подготовил и заточил нужный инструмент.

Через два дня я посетил кузнеца. Это было почти то, что надо. Выслушав мои замечания, кузнец заверил, что в металле он сделает все так, как мне надо, а лезвия перфоратора будут из лучшей испанской стали, или, если хотите, из лучшей английской – шеффилдской.

Мне было все равно, лишь бы лезвия были бритвенной остроты. Через несколько дней, оплатив работу, я получил перфоратор, тут же проверил на принесенном с собой куске свиной кожи. Инструмент работал отлично, умели же делать в старину на совесть, не то что нынешние пластмассовые поделки. Ну что ж, инструменты готовы, технику на трупах я отработал, пора вызывать пациента. Я спросил у прохожих, оказалось, это недалеко; прогулявшись пешком пару кварталов, нашел дом. Богатый дом, не каждый может себе позволить дубовые двери, окованные медными полосами. После долгих препирательств слуги позвали хозяина.

Тот спустился, прикрывая шарфом левую половину лица. Увидев меня, извинился за слуг, пригласил в комнату, угостил великолепным вином.

– Как я понимаю, ваш визит обусловлен предстоящей операцией?

– Да, мсье. Улаживайте дела с бизнесом и семьей, обсудим день операции, после нее месяц вас никто не будет видеть, если только жена сможет посещать.

– Я готов на любой день, дела привел в порядок, старший сын приглядит.

– Ну тогда, если нет возражений, приступим завтра.

– Завтра я весь в вашем распоряжении.

Вернувшись на квартиру, поужинал и лег пораньше спать, голова завтра должна быть ясной, к тому же, если что пойдет не так, неизвестно – удастся ли поспать.

Пациент явился ни свет ни заря; я толком и подготовиться не успел, да и Жильбер еще не пришел, мы договаривались к девяти часам. Чтобы человек был в курсе, я коротко, не вдаваясь в подробности, объяснил суть того, что с ним будут делать. Услышав о пересадке кожи с ягодицы на лицо, пациент посмурнел лицом, но, подумавши, махнул рукой:

– Хуже, чем сейчас, уже не будет!

До прихода Жильбера я напоил пациента – а звали его Николя Д’Эстен, оказывается, дворянин, – настойкой опия и уложил на стол. Как только появился Жильбер, мы вымыли и обработали спиртом руки и приступили.

Я аккуратно разметил и вырезал из ягодицы лоскут, убрал подкожный жир и шелком зашил рану. Уложив на стерильную салфетку кусок кожи, дважды прошелся перфоратором. Теперь аккуратно, небольшим и острым скальпелем вырезал кожу со шрамами на лице, постаравшись обойти веки. Разложили перфорированную кожу, где надо – ножницами отсекли лишнее. Вроде неплохо. Тоненькими иглами с конским волосом стянули края лоскутов.

Осмотрел еще раз. Все! Пока идет неплохо. Забинтовали. Пациент уже постанывал от боли, накапали настойки опия еще – зачем страдать человеку, а наркоманом от нескольких раз не станет. Что интересно – опия, гашиша здесь полно, на базарах торгуют открыто, но наркоманов нет. Применяется врачами и шаманами, иногда берут арабы.

Перетащили пациента на кровать. Теперь пусть отдыхает. Мы помыли руки и сели перекусить. До операции я так и не успел. Ну какой же завтрак во Франции без вина? Тем более и время уже было обеденное. Жильбер весь еще был поглощен увиденным, постоянно переспрашивал – зачем так, а не иначе, почему конский волос, а не шелк, как на ягодице. После обстоятельного разговора, уговорив пару кувшинов вина, Жильбер пришел к выводу – вроде и просто, но знать надо много.

– Таких операций я еще не видел, даже никогда не слышал. Неужели на Руси столь сильная медицинская школа? Юрий, вы меня удивляете, я восхищен вашими знаниями. При первой же возможности постараюсь побывать в Москве. Рядом с вами я чувствую себя школяром.

– Перестаньте заниматься самоуничижением, Жильбер. Вы неплохо помогали, а после нескольких подобных операций и сами сможете их делать. Главное – не забывать о мелочах, от них много зависит.

– Юрий, меня гложет одна мысль – неужели вы когда-либо уедете, не передав мне своих знаний, а главное – эликсира долголетия. Если вам действительно столько лет, это открывает большие возможности перед людьми.

– Бросьте, Жильбер. Эликсир – слишком дорогой и сложный состав, чтобы им могли пользоваться все.

– И все же, все же, как оказывается мало я знаю. Я думал, что все самое новое я знаю и применяю, я почивал на лаврах, вдруг появляетесь вы, и я понимаю, что не знаю и малой толики того, что знаете и умеете вы.

– Так устроен мир, Жильбер, не расстраивайтесь, я еще не собираюсь уезжать.

Мы расстались. Начались дни постоянных перевязок. Я ходил по базарам, покупал травы, делал настойки и отвары. Николя безропотно их глотал. Пару раз приходила проведывать жена, но кроме забинтованного лица ничего не смогла увидеть.

Через три недели настал день, когда я окончательно снял повязки. Я заранее приготовил большое зеркало и подвел к нему пациента. Он долго с удивлением вглядывался. Рубцов, так обезображивающих лицо, не было. Потом заплакал. Я не стал докучать своим присутствием и вышел.

Через несколько минут плач стих, а затем раздался смех, переходящий в хохот. Никак у Николя крыша поехала, только этого мне и не хватало. Я заглянул в комнату пациента. Он бочком сидел на кровати и улыбался.

– С вами все в порядке? – спросил я.

– Да, да, все хорошо.

– А почему вы смеялись?

– Вы представьте себе – меня будут целовать, не зная, что фактически это зад. – И снова залился смехом.

По-моему, ему все-таки надо дать валерианы. Николя так долго страдал от своей внешности, потом перенес болезненную операцию, и долгие недели провел в напряжении – удастся ли операция, каким будет лицо. Теперь, когда лицо оказалось лучше его ожиданий, нервы немного сдали. Напоил валерианой; переволновавшийся Николя уснул, обняв зеркало. Я полюбовался своей работой – не каждый день, даже в хороших современных клиниках, случаются такие удачи.

Сколько раз убеждался, что не отравленные химией организмы людей средневековья удивительно быстро восстанавливаются, да и люди терпеливее. Через пару дней я с умилением наблюдал, как жена Николя оглаживает ладошкой покрасневшее лицо мужа.

Эх, еще бы лидазу подключить да физиолечение, да где их взять? На прощание вместо запрошенных мной трехсот луидоров благодарный Николя отсчитал пятьсот, горячо меня обнял и расцеловал. Через месяц он заехал на проверку – шрамики на лице еще были красными, слегка выделялись, но я заверил пациента, что через год они будут почти не видны. Сам того не зная, Николя сослужил мне хорошую рекламу, – видевшие его ранее люди приходили со своими проблемами, и работой я себя обеспечил.

В один из ненастных осенних дней, когда моросил мелкий дождь и не хотелось выходить из дома, ко мне прибежал посыльный.

– Мсье Жильбер срочно просит явиться в клинику.

Выбирать не приходилось, пришлось одеваться и мокнуть под дождем. Своим извозчиком и выездом я не обзавелся, решив не тратить деньги зря: до весны оставалось уже немного, а там и отъезд не за горами.

На кафедре оказалось неожиданно много народа. Я нашел Жильбера, и он завел меня в комнату. На столе лежал окровавленный мужчина – Жильбер кивнул на него – герцог Анжуйский, Филипп. Было совершено покушение кинжалом в грудь и живот. На мой взгляд – потеряно много крови, не жилец. Я осмотрел пациента – мужчина был бледен, пульс частит, из раны в груди пузырится кровь – наверняка задето легкое.

Попробовать можно, но где взять кровь для переливания? Вернее, доноров найти можно, но нет реактивов для определения группы крови и резус-фактора.

– Все, Жильбер, говорить времени нет. Если не оперировать – он покойник, попробовать можно, но гарантий нет.

Жильбер испугался: случись нехорошее – Людовик запросто казнит, он и за меньшие прегрешения бросает в Бастилию или отрубает голову. А здесь – ведь герцог его племянник. Лицо Жильбера стало таким же бледным, как и у раненого герцога.

– Что же делать, что же делать? – Он заламывал в отчаянии руки и бегал по комнате.

– Жильбер, возьмите себя в руки, готовьтесь к операции.

Мы помыли руки, студенты стащили с раненого одежду. Быстро осмотрев раны, я решил начать с живота. Рану в грудной клетке пока заткнул тампоном, чтобы не подсасывался воздух. Была не была, у раненого просто нет шансов выжить, без помощи он умрет в ближайшие пару часов.

Вскрыли брюшную полость – полно крови, жалко, нет электроотсоса, придется сушить тампонами. Полностью осушить не удалось, но хотя бы ранение нашли – сильно кровила брыжеечная артерия. Ушили, нашли ранение желудка. Ушили, по-быстрому зашили живот.

Хотя все старались делать быстро, время летело. Вскрыли грудную полость, в плевре тоже полно крови, нашли кровоточащий сосуд, ушили, перевязали.

Наложили швы на кожу. Вроде все. Раненый хрипло и часто дышал, пульс частит, слабого наполнения. Тяжелый! Очень тяжелый больной. Сейчас бы ему капельницу, кровь перелить, растворы всякие. Я аж зубами заскрипел от злости и бессилия.

Теперь от нас ничего не зависело, только от организма пациента. Хватит сил – выкарабкается, нет – мы сделали, что смогли.

Почти сутки мы не отходили от раненого, состояние оставалось тяжелым, бинты чуть подмокали, но это нормально. К исходу вторых суток герцог пришел в себя, мутным взглядом обвел глазами потолок, нас. Прошептал: «Где я?» – Жильбер сразу же ответил:

– В больнице Сорбонны. Вы были ранены, мсье, нам пришлось вас оперировать.

– Пить!

Я поднес к губам тряпицу, смоченную водой. Раненый жадно высосал воду.

– Еще!

– Нельзя вам пока.

– Мои люди здесь?

– Да, стоят в коридоре.

– Позовите!

– Вы слабы. Вам пока не надо много говорить.

– Это очень важно.

Я вышел в коридор: у дверей стояли трое людей герцога, за прошедшие двое суток они уже примелькались.

– Его высочество просит кого-либо зайти.

К двери направились сразу двое, но я остановил:

– Герцог очень слаб, только один и очень ненадолго.

Вошедший склонился к герцогу, они пошептались, и слуга вышел.

– Как скоро я встану?

– Это будет зависеть от вашего состояния, но я боюсь, не скоро, милорд. Ранения были тяжелы, вы потеряли много крови и чудом остались живы. Вам нельзя сейчас разговаривать, спите, набирайтесь сил.

– Это было покушение, я опасаюсь за свою жизнь. – И, откинувшись на подушку, уснул.

Последующие дни прошли в хлопотах – перевязки, лечебные мази. Приходилось поворачивать герцога и немного присаживать в постели для профилактики пролежней. Состояние его было стабильным, и за жизнь уже не приходилось опасаться.

Я боялся пневмонии или нагноений, но, слава Богу, обошлось. Но герцог явно чего-то боялся – как только открывалась дверь, он вздрагивал и поворачивался – кто пришел, хотя в коридоре постоянно, и днем и ночью, дежурили его люди.

– Мне надо быстрее подняться и исчезнуть из Парижа, думаю, враги уже знают, где я.

– Ваше высочество, вам пока нельзя путешествовать, даже в карете. Потерпите хотя бы еще неделю, лучше – дней десять.

Ему пришлось согласиться, он и сам чувствовал, что слаб, даже стоять без посторонней помощи не мог. Мои круглосуточные бдения кончились. Теперь, по мере улучшения здоровья герцога, мы с Жильбером дежурили по очереди, да и то днем. Ничто не предвещало беды.

Дождливой ненастной ночью я проснулся от ощущения тревоги. Что-то было не так.

Я нащупал лежавший на туалетном столике пистолет, взвел курок. Шпага лежала рядом, и я вытащил ее из ножен. Все тихо. Неужели почудилось? Я постоял несколько минут и уже собирался лечь спать, как в соседней комнате, где спала Норма, послышалась возня и женский вскрик. Я схватил оружие и пинком ноги открыл дверь. У постели Нормы мелькнули тени. Я выстрелил в одну из них, и человек рухнул на пол.

Ко мне метнулись еще две тени, одетые в черную одежду. Я еле успел отбить удар шпагой. В комнатах было темно, но у меня было преимущество – я знал расположение комнат и мебели.

Я сделал шаг назад, встав в дверном проеме – так никто не сможет зайти сзади или сбоку, к тому же нападавшие не смогут напасть вдвоем одновременно – проем узок, а сражаться одновременно с обоими – чревато. Звенели шпаги, глаза после сна относительно неплохо видели, на каждый выпад я успевал подставить блок и сделать укол сам. Однако противник попался опытный – шпага в его руках так и порхала. Надо как-то выходить из положения. Мозг лихорадочно работал – пока я не ухватился за мелькнувшую мысль. Пистолет разряжен, но кто мешает им воспользоваться, как кистенем. Выбрав удачный момент, когда противник кинулся в атаку, я со всей силы запустил пистолетом ему в голову, как камнем. Кидать было неудобно левой рукой, а я все-таки правша. Но попал удачно – противник вскрикнул и инстинктивно схватился за лицо. Я этого и ждал и тотчас воткнул ему шпагу в горло, для верности повернув. В грудь бить боялся – вдруг кольчуга или панцирь, а кидать больше нечего. Враг медленно осел на пол. Второй кинулся на меня. Конечно, пока мы обменивались ударами, он отдыхал, а я уже был в поту. Мне снова повезло, нога противника попала на руку убитого врага, и он поскользнулся, на миг потеряв равновесие и вскинув левую руку в попытке устоять. Я не дал ему шанса, вонзив шпагу в подмышку. Даже если на нем был панцирь, подмышки он не защищает, в бою никто руки не поднимает. Захрипев, ночной разбойник упал. Он еще дышал, и я нанес удар шпагой в сердце. Здесь не в ходу милосердие, хочешь остаться в живых – не оставляй за спиной недобитого врага.

Я чиркнул кресалом, зажег свечу. На полу спальни, где почивала Норма, валялись три одетых в черное трупа. Судя по их виду – совсем не разбойники: чистая одежда из дорогого сукна, на пальцах – массивные золотые перстни. На шее – цепи. Добротные сапоги и добротное дорогое оружие. Такие не полезут за деньгами, здесь кроется что-то другое. Всю обстановку в комнате я охватил одним взглядом. Чего же Норма молчит? В два прыжка я подскочил к кровати. Да, ей уже никто не поможет. Из груди торчал кинжал, и на меня глядели мертвые глаза. Я слишком много видел мертвых, чтобы ошибаться. Может, произошла какая-то ошибка? У меня здесь просто не было врагов, еще не успел нажить. Хотя, герцог! Вот! Вот разгадка. Или мне хотели отомстить за выздоровление герцога или хотели моими руками его убрать.

Норма спутала карты. В темноте убийцы перепутали кровати, а может быть, ее не хотели оставлять в живых, как свидетеля, но что-то нарушило их планы, и Норма успела закричать, тем спася меня от смерти. Я тихонько отогнул штору и посмотрел на улицу. У дверей дома стоял закрытый фиакр. Не теряя времени, я достал из тумбочки второй пистолет, он был заряжен, в правую руку шпагу – и рванулся к выходу. Мне хотелось знать – кто они такие и каким боком здесь я? Тихонько открыл дверь. У фиакра стоял человек в черном. Одним прыжком я подскочил к нему и стволом пистолета уперся в живот:

– Брось оружие!

На мостовую со звоном упала шпага.

– Иди за мной, крикнешь или дернешься – ты труп. Понял?

Он кивнул. Я медленно отошел к двери и зашел, человек в черном – за мной. Я завел его в комнату. Вид троих убитых товарищей не добавил ему решительности. Я указал ему на убитую Норму:

– Это моя жена, заметь – любимая. Отвечай быстро – кто и за что хочет меня убить?

Незнакомец помедлил с ответом. Лезвием шпаги я слегка провел по его горлу, из тонкого разреза потекла струйка крови. Я надавил на шпагу:

– Ну, молчать будешь?

– Герцог!

Ага, это я уже и сам понял.

– Кто заказал покушение на Филиппа?

Незнакомец опять замолчал. Кончиком шпаги я нанес рану на щеке.

– Людовик.

До меня не сразу дошло.

– Какой Людовик?

– Людовик Четырнадцатый, король Франции.

– Почему я?

– Ты помог Филиппу остаться в живых.

– Кто эти люди? – Я шпагой указал на убитых.

– Шевалье из приближенных ко двору.

– А Жильбер?

Незнакомец отвел взгляд. Так, похоже и Жильберу грозит опасность.

– Когда?

– Мы должны были после тебя, не ожидали, что лекаришко так владеет шпагой. Вот он – лучший дуэлянт во Франции – кивком головы он указал на убитого.

Кровь вскипела в жилах, я резанул лезвием по шее и ночной непрошеный гость упал на пол, захлебываясь собственной кровью.

Так, надо быстро думать. Убийц будут ждать – ну, скажем, до утра. Я взглянул на часы – три часа. Значит, у меня есть часа четыре в запасе. Надо как можно быстрее сваливать из столь гостеприимного города.

Собственно, собрать вещи – дело нескольких минут, фиакр у дверей. Норму только похоронить не успеваю, но, думаю, Жильбер распорядится. Да и увидев мясорубку у меня дома, поймет, в чем дело, сам поостережется. Я зажег еще свечи, покидал в кофр вещи, зарядил пистолет, засунул оба за пояс. Обтерев шпагу, вложил в ножны. Оделся по-походному, вышел, не запирая дверь, – зачем уж теперь? Забросил кофр внутрь фиакра и взобрался на облучок. Черт, я плохо знаю город, как бы не заблудиться. Ладно, найдем, где наша не пропадала! Я дернул вожжами, лошадь тронула.

Немало поплутав, я все-таки нашел городские ворота и беспрепятственно выехал. Стража выглянула было из сторожки, но, увидев на дверцах фиакра три лилии – опознавательный знак королевского двора, даже не подошла.

Оказавшись за городом, я доехал до моста через Сену и остановился. Что теперь делать? Ехать в порт – рискованно. Найдя тела, поднимут тревогу, верховые гонцы быстро известят портовые власти, и ни одно судно без досмотра не выйдет в море.

Сухопутные границы пересечь легче – конечно, не по дорогам; там, на границе, тоже заставы. Но, наверное, можно договориться с контрабандистами. Эти знают все тропки и тайные проходы, за деньги проведут. Я немножко пожалел, что не снял в спешке с убитых цепи и перстни. Наличных, учитывая дальний путь и спешку, было не очень много. Пока меня не хватились, можно продолжить путь в фиакре, но к обеду надо его бросить – больно заметен со своими лилиями на бортах. Лишняя подсказка для преследующих.

Я нещадно погонял лошадь, зная, что скоро ее брошу. К обеду въехал в городишко Крей, где у торговой площади и бросил фиакр. Мне подумалось, что долго он здесь не простоит. Мне посчастливилось нанять извозчика до недалекого городишки Компьеня, и к вечеру я уже оказался в нем. Теперь следовало уходить с этой дороги – был прямой путь на Лилль и дальше – в Бельгию. Пусть думают те, кто идет по следу, что я направляюсь на север. Переночевав в гостинице, вышел утром к причалам и, наняв лодку, по Эне решил спуститься вниз, в район Реймса. Рыбак на лодке поставил парус, ветер и течение помогали, и через два дня мы по каналу добрались до Реймса. Я несколько раз в пути проговорился, что мне надо в Нанси, в случае, если рыбака найдут, – он укажет этот путь. Теперь надо решать, куда двигаться дальше – на север, через Шарлевиль в Бельгию, на северо-восток, в княжество Люксембург, или на восток, в германские земли. Люксембург – княжество нейтральное, но очень уж мало, отыскать там меня несложно, да и выхода к морю нет. Германия – сейчас воюет с соседями, можно не пробраться в Россию, да и под случайную раздачу попасть вероятно. Наверное, лучше в Бельгию – есть выход к морю; в конце концов, через сухопутную границу можно перебраться в Голландию. На этот период – одна из самых сильных морских держав, наравне с Англией, судоходство и торговля развиты, не составит труда найти попутное судно. Все, решено, надо перебираться в Бельгию. От Реймса можно добраться до Льежа или Намюра водными путями, по Маасу, но можно и лошадью.

Я нашел маленькую придорожную гостиницу, переночевал. Оставив вещи в гостинице, с утра отправился по злачным местам. Никого в городе я не знал, а где я мог найти тех, кто, не боясь закона, сможет провести через границу. Мне бы не хотелось попасть в руки пограничной стражи. Я обходил таверну за таверной, но никто подходящий не попадался на глаза. В голове мелькнуло – Антверпен изначально являлся центром огранки алмазов, и не всегда они вывозились из страны официально. Стоит пощупать ювелиров. По вывеске нашел ювелира, зашел в мастерскую. За прилавком стоял еврей, выпущенные из-под кипы пейсы не вызывали сомнения. Я решил брать быка за рога.

– Не желает ли мсье хорошо заработать?

Хозяин завертел головой, как будто рядом мог быть еще кто-то.

– Вы мне?

– Да!

– Сколько заработать?

– Вы даже не спросили, за что?

– Мне кажется, что вы не будете предлагать мне захватить Бастилию, я не прав?

– Правы. Полагаю, что у вас найдется знакомый контрабандист?

– Сколь тяжел груз и сколько платите?

– Кофр и я. Цену назовите сами.

– Куда?

– Шарлеруа, Намюр или Льеж, не играет роли.

– Десять золотых, пять из них авансом.

– Согласен.

– Ждите у лавки через час.

Я вышел и пошел в гостиницу. И что меня сразу не осенило? Еврей все понимал с полуслова. Если не обманет, будет замечательно. Я сытно позавтракал, вещи – один кофр – были давно готовы. Через час я стоял у мастерской ювелира. Оглядев меня, тот попросил пять золотых авансом.

Я отсчитал, ювелир стукнул кулаком в стенку, из внутренних дверей вышел ажан – французский полицейский. Я невольно схватился за шпагу. Ювелир замахал руками:

– Нет, нет, не надо, вы просили решить проблему, этот человек ее решит, а во что он одет – дело второстепенное. Ну что же, в его словах есть истина. Мундир прикроет в случае непредвиденных событий. Ажан махнул рукой, провел меня через мастерскую во внутренний двор. Там стояла двуколка. Мы уселись, и усач спросил:

– Где груз?

– В гостинице.

Мы заехали за кофром и не спеша поехали из города. После пяти часов неспешной езды впереди блеснула река. «Маас», – флегматично промолвил страж порядка. За все время поездки я не услышал от него ни слова. Подъехали к реке, ажан спустился по берегу, коротко свистнул два раза. На другой стороне реки показался человек, вывел из зарослей камыша небольшую лодку и направился на ней к нам. Ажан уложил мой кофр в лодку и оттолкнул ее от берега.

– В Намюр? – спросил лодочник.

Я кивнул. По всей видимости, здесь был отлаженный коридор. Сморенный долгим путем на двуколке, я слегка вздремнул, а когда открыл глаза, уже смеркалось. Лодочник сидел на корме и правил веслом, лодку несло по течению. Лодочник прижал палец к губам, я кивнул. Вероятно, граница была рядом. Как он угадывал в сгущающейся темноте путь среди изгибов реки, для меня осталось тайной.

Через полчаса лодочник облегченно вздохнул:

– Уже Бельгия, сейчас переночуем, и завтра к вечеру мсье будет в Намюре.

Мы пристали к берегу, лодочник затащил лодку в кусты. Мы поднялись на берег, лодочник завел меня в дощатый сарай – видимо, он и стоял здесь для таких целей. Света зажигать лодочник не стал, в свете луны смутно виднелись контуры стола и трех лавок. Легли спать. Лодочник скоро захрапел, а я не сомкнул глаз, сжимая в руке пистолет. Кто его знает, ни лодочника, ни ювелира раньше не видел, уснешь – а тебе удавку на шею или нож в сердце. С пустым кофром через границу тайком не ходят. Могут позариться, подумав, что переправляю ценный груз. Для меня картины и в самом деле были бесценным грузом. Но нет, ночь прошла спокойно, под утро я и сам забылся в сладкой дреме. Проснулся от толчка. Рядом стоял лодочник и тряс меня за руку. Я вскинулся:

– А? Что?

Лодочник зажал мне рот.

– Тихо, рядом ходит кто-то, оружие есть?

Я вытащил из-под полы пистолет. В руке у лодочника блестел нож. Он осторожно выглянул в приоткрытую дверь и засмеялся:

– Тьфу, напугал, енот там бродит, объедки подбирает. Все хорошо, давайте завтракать, путь длинный.

Лодочник достал из своего узелка хлеб, жареную рыбу, яблоки. Видя, что у меня ничего нет, поделился. Мигом мы съели скудный завтрак и пошли к лодке.

Там я уселся на носу, лениво оглядывая проплывающие берега и деревушки. Напряжение последних дней отступило, из Франции выбрался благополучно, а как там Жильбер? Тех убийц я убрал, но король-то остался, вдруг решит подчистить всех, кому что-либо известно о покушении. Жалко будет мужика – голова на месте, быстро способен обучаться; трусоват, правда – так он и не воином служит, ему саблей махать не надо.

Лодочник мирно двигал веслами, течение ему помогало. В обед пристали к берегу у какой-то деревушки, лодочник принес хлеб, вареную курицу и вино – видимо, не в первый раз здесь бывал, уж очень быстро обернулся. Мы неплохо поели и двинулись дальше. К вечеру вдали показались огни городка.

– Все, считай добрались! Здесь уже нет пограничной стражи, и если сами не привлечете внимание, то никому вы не нужны. Мсье еще должен половину золотых, да за еду.

Я отсчитал деньги, контрабандист честно выполнил свою работу.

– Подскажи, как мне половчее добраться до каких-либо портов в Голландии?

– Лучше всего прямо по реке плыть до Дордрехта, затем на север по суше миль тридцать, и все порты – Гаага, Лейден, Амстердам, Ден-Хелдер и еще куча более мелких к вашим услугам, мсье.

– А не предложишь ли кого знакомого?

Лодочник почесал давно немытую голову.

– Нет, на лодке очень далеко, нужно речное судно, проще в Намюре в порту найти, ниже Намюра и до самого моря суда ходят очень часто; правда, сейчас не лето, но три-четыре посудины уж всяко идут.

Я поблагодарил за подсказку и сошел недалеко от порта. В сам порт контрабандист соваться не рискнул. Ладно, тут идти пятнадцать минут, кофр только тащить неудобно, да шпага била по ногам, чай – не асфальт.

Поскольку был вечер, решил не заморачивать себе голову, зашел в первую попавшуюся гостиницу, хорошо поужинал свининой на вертеле с мозельским и завалился спать, все-таки предыдущая ночь была почти бессонной.

Утром, успев только побриться и позавтракав, пошел в порт – благо идти было недалеко. Одно судно идет вверх по течению, другое – вниз, но углевоз, вся палуба в тонкой черной пыли, ввек не отмоешься.

Так и просидел весь день, подбегая к судам. Вот уж не везет! Трактирщик забегаловки, где я сидел, коротая время за кувшином пива, подошел к столу:

– Мсье, вы куда-то торопитесь?

– Пожалуй, да. Мне надо в любой голландский порт.

– Если не погнушаетесь, то скоро пойдет дилижанс на Антверпен, а там совсем недалеко до портов, тем более в Антверпене сходятся все дороги и канал.

– Ну что ж, я согласен.

Трактирщик указал на сидящего в углу господина:

– Ваш кучер, договаривайтесь.

С виду бы никогда не подумал, что это извозчик. В черном сюртуке, в цилиндре, осанистый – прямо лакей царской кареты, не меньше. Мы быстро сговорились, и я поторопился за кофром. Памятуя свои прежние приключения на сухопутных дорогах, зарядил оба пистолета, засунув их подальше за ремень, неизменная шпага висела на поясе, в рукав затолкал пару метательных ножей.

Конечно, густонаселенная Бельгия – это не Франция, но все же, все же. Я подошел вовремя, часть пассажиров уже сидела, оставались задние места. Я засунул кофр на крышу, кучер перетянул вещи веревкой.

Я уселся и слегка задремал, что-то вымотали меня последние дни. В Россию, домой хочу, где все говорят по-русски. Правда, и дома сейчас там нет, и жены нет, даже любимой женщины нет. Можно и здесь неплохо обосноваться, но я же не Березовский и иже с ним. И так мое путешествие из Крыма затянулось.

Кто-то сел сзади, захлопнулась дверца; приоткрыв глаза, я глянул на часы. Четыре часа пополудни.

До вечера еще далеко, успеем до Брюсселя доехать. Дилижанс легко шел по дороге, и я незаметно уснул. Очнулся я от грохота, на меня падали какие-то люди; крик, пыль. Сидящие сзади попытались выбить дверцу, раздалось несколько выстрелов, сквозь фанерную дверцу, выбивая щепки, полетели пули. На мне кто-то лежал, и я телом чувствовал, как тяжелые пули ударяли в пассажира, лежавшего на мне. Ни хрена себе, прокатился в дилижансе. Выстрелы прекратились, я с трудом столкнул с себя убитого и вытащил свои пистолеты. О шпаге пока нечего было и думать, пассажиры лежали один на другом, тщетно пытаясь выбраться. Снаружи кто-то сапогом выбил дверцу, и в салон заглянула усатая толстая физиономия. Не медля ни секунды, я пустил ему пулю в лоб и выскочил наружу, упал и перекатился. Сбоку раздался еще один выстрел, но мимо. Я из положения лежа вскинул пистолет. Ба-бах! Одним разбойником меньше. Из дилижанса никто пока не выбирался, но спереди бежали двое. Я не стал разбираться, выхватил из рукава метательный нож и всадил переднему в грудь. Рубашка на нем была расстегнута, и я видел, что защиты нет. Второй, видя неудачу товарищей, прыгнул в кусты. Черт с ним, не бегать же догонять.

– Выходите, дамы и господа, кто цел, разбойников нет.

В дилижансе зашевелились. Я побежал вперед. Вот в чем дело. Поперек дороги, привязанная к двум деревьям, была натянута веревка. Или кучер ее не заметил, либо ее подняли в последний момент. Сам кучер лежал, ноги его были придавлены дилижансом. Попросив вышедших пассажиров помочь, мы приподняли довольно тяжелую карету и вытащили кучера. Был он в пыли, в ссадинах, но ноги были целы, прихрамывал лишь. С ним вдвоем мы подошли к лошадям. Одна сломала ногу и билась в постромках, пришлось пристрелить бедное животное, чтобы не мучилось.

Кучер обошел перевернутый дилижанс, покачал головой, пассажиры собирали рассыпавшиеся при падении чемоданы и узлы. Нашел и я свой кофр, при падении он не пострадал. Я заглянул внутрь салона – двое убитых, что сели последними, и причина нападения – в ногах у одного лежал мешок из грубой холщовой ткани, на котором было написано – «Банк Маастрихта».

Черт бы побрал этих банкиров. Из-за их мешка я чуть жизни не лишился. Я со злости пнул; мешок звякнул. Кучер подошел ко мне:

– Сроду нападений не было, спокойная дорога, видно, мешок с деньгами кто-то узрел. Как я вижу, господин, вы тут самый представительный, вон, разбойников побили. Надо дилижанс поднять, на трех лошадях мы все равно ехать сможем, правда, не так быстро.

После некоторых раздумий я разрубил у одного из деревьев веревку, перекинул ее через толстый сук, привязал к поручням на крыше. Мужчины дружно взялись за веревку, и общими усилиями дилижанс был поставлен на колеса. Еще с полчаса кучер разбирался с постромками, перепрягая лошадей.

Наконец, все было готово, трупы убитых положили наверх, рядом с вещами. Я уселся у выбитой дверцы, положив рядом мешок с деньгами. Тронулись. Временами я ловил на себе испуганные взгляды мужчин и восхищенные – женщин. Уже без приключений добрались до Брюсселя, по темным улицам доехали до гостиницы. Кучер ушел улаживать дела, и вскоре прибыли полицейские. Меня допросили, но поскольку свидетелей было уйма – весь дилижанс, ко мне больше не приставали.

Утречком меня разбудил кучер.

– Господин, не гневайтесь, лошадь я уже купил, что с деньгами делать будем?

– С какими деньгами? – спросонок я не сразу сообразил, о каких деньгах идет речь.

– А мешок?

– Да разве полицейские его не забрали?

– Нет, конечно, я его трактирщику на хранение отдавал, пока лошадь покупать бегал.

Ну что ж, назвался груздем – полезай в кузов.

Я, кряхтя, встал – ушиб где-то вчера бок, оделся в чистую одежду – вчерашнюю можно было выкинуть, ополоснул лицо, и мы поехали. Кучер уже выспросил на торгу адрес банка, и мы доехали быстро.

Сонный охранник не пустил, объяснив, что еще никого нет. Ладно, подождем. Я выгрузил оказавшийся тяжелым мешок к дверям банка и уселся на него. Кучер, немного посидев, решил не терять времени и ехать к каретных дел мастеру менять дверцу.

Долго сидел, около часа. Наконец к банку подъехала карета, из нее вышел важный господин. Охранник выскочил из дверей, согнувшись в поклоне. Не иначе, как управляющий. Я поднялся с мешка, пнул его ногой:

– Забирайте деньги!

Глаза у управляющего полезли на лоб.

– Кто вы такой и как к вам попал мешок?

Пришлось пересказать о происшествии. Пока я рассказывал, господин важно прошествовал к кабинету. Сзади меня, кряхтя, охранник тащил мешок монет. Дослушав, управляющий подошел к мешку, осмотрел его, остался доволен – мешок не открывали.

– Да, ваши охранники погибли, честно исполнив свой долг, а я туда не заглядывал; как почтенный джентльмен, решил доставить по адресу.

– Мы очень рады, что честное имя банка не оказалось замаранным в грязной истории.

Мне предложили чаю. Пока дилижанса не было, чего же не попить? Через полчаса к управляющему подошел клерк, что-то зашептал в ухо, поглядывая на меня. Так, интересно, о чем разговор? Управляющий повернулся ко мне:

– Все именно так, как вы и рассказали, мой человек справлялся в полиции. Мы вам очень благодарны и готовы открыть счет в нашем банке, если вы того пожелаете.

В голове мелькнула мысль.

– А хранилища у вас есть?

Управляющий улыбнулся:

– Вы хотите поместить к нам свои ценности?

– Да, хочу! Как только за мной подъедет дилижанс, я сдам на хранение дорогие для меня вещи. Во сколько это мне обойдется?

– Для вас – как особого клиента – ни во сколько.

– И вы дадите мне расписку?

Банкир снова заулыбался:

– Конечно. Наш банк существует уже почти пятьдесят лет. Будьте уверены, происшедшее с деньгами в дилижансе – досадное недоразумение.

Вскоре подъехал дилижанс. Я взгромоздился наверх, вытащил из кофра картины, перевязанные в холстину.

– Вы хотите поместить это?

У банкира от удивления поднялась бровь.

– Да, и советую беречь. Пройдет немного лет, и вы сами оцените мою предусмотрительность.

Мне написали расписку, банкир приложил свою печатку с перстня и торжественно вручил мне.

С легким сердцем я уселся в дилижанс, и мы поехали к гостинице. Пассажиры уже давно заждались.

Длительный путь до Антверпена прошел спокойно. Переночевав, нашел попутный дилижанс, добрался до Гааги. И это будущая столица объединенной Европы? Жалкий захолустный городок размером не больше российского Ряжска или Светлограда. Порт – и то не велик, однако судов восемь в нем стояли, под разными флагами.

Поискав глазами свой, российский флаг, я разочарованно вздохнул. Не было в бухте наших судов; то ли зима тому виной, то ли стечение обстоятельств. Это здесь зима мягкая и теплая, в России в это время еще и снежок идет, и морозы трещать могут, хотя днем на завалинках снег уже проседает и с крыш капает.

Немного постоял, подумав, и решил перебраться в другой порт, тут их по берегу – как у собаки блох, морская держава все-таки Голландия. На небольшом одномачтовом паруснике добрался до Амстердама. Бухта была забита различными кораблями – каравеллы, бриги, бригантины, каракки, галеры, шхуны под флагами самых разных стран. О, то, что надо. Правда, уже смеркалось, и ходить по причалам не время, надо искать гостиницу и трактир и с утра начинать поиски попутного судна.

Недалеко от порта – а чего зря ноги бить, – я нашел затрапезную гостиницу с трактиром. Оставив вещи в номере, спустился поужинать. Не знаю, как в гостинице, но трактир был полон моряков. В военных формах разных стран, в цивильном платье с торговых кораблей они занимали почти все столики, дым от трубок стоял коромыслом, стучали по столам глиняные и стеклянные кружки.

Я нашел столик, заказал поесть и вина, не собираясь долго задерживаться. Когда я заканчивал жареную курицу, ко мне подсел почтенного вида пожилой моряк во флотской курточке.

– Куда направляется уважаемый господин?

– Если Бог пошлет попутное судно, то в Россию.

– Так здесь, в Амстердаме, сейчас московитская делегация, поищите их корабль, может, возьмут.

– А где стоит их судно?

– Если не запамятовал, у дальней стенки. Говорят, и царь ихний, герр Питер, тоже приехал.

Вот как, это новость! Неужели Петр приехал корабельному искусству учиться?

Что-то я подзабыл историю, или это – первый его визит в Европу, а плотничать он будет позже?

Я сидел, задумавшись. Может, не искать судно, а искать в Амстердаме Петра? Как он меня примет после плена и вспомнит ли? Одни сплошные вопросы. Морячок, что подсел ко мне, принял мою задумчивость за грусть.

– Эй, хозяин, дайте нам кувшин вина, а то гость загрустил.

Хозяин подскочил, угодливо смахнул полотенцем крошки со стола и поставил кувшин с вином. Что ж, промочим горло, поговорим с морячком, может быть, еще какие интересные новости узнаю.

Вино оказалось приятным, но с каким-то привкусом, а может – показалось. После пары стаканчиков меня сильно развезло – кружилась голова, веки смыкались.

Что за вино такое? Морячок услужливо подставил плечо и помог подняться в гостиницу, на второй этаж. Дальше – темнота. Очнулся я на корабле, вокруг было темно; вероятно, я был в каюте или трюме, но то, что на корабле, не вызывало сомнений – по борту плескалась вода, судно раскачивало. Голова болела, и во рту было сухо, как с похмелья. Я начал припоминать вчерашний вечер – да, сидел в трактире, пил с морячком. Но как я здесь оказался? Что-то я не припоминаю, что договорился о попутном судне, да и вещи не помню, чтобы носил. Чертовщина какая-то. Сверху открылся люк, по трапу спустился мой вчерашний знакомый.

– Очнулся?

– Где я?

– На каперском судне «Святая Мария»!

– А что я здесь делаю, я не помню, как сюда попал?

– Пить меньше надо. Ты вчера подписал бумагу, обязуясь прослужить на судне один сезон.

Вот уж чего точно не помню, наверное, подмешали в вино какую-то гадость. Слышал я о таких проделках: спаивают, доставляют на корабль, и поди в открытом море, попробуй качать права. Вот это влип!

– Вставай, сейчас опохмелиться дам. Я боцман этого судна. Ты что умеешь делать?

– Канонир я.

– Во, то, что надо. Саблями махать желающих много, а с пушками обращаться – не каждый может. Вставай, вставай, надо тебя капитану представить, да главному канониру.

Я встал, меня сильно качало. Дать бы в зубы этому боцману. Я нащупал свой пояс – ни шпаги, ни пистолетов не было, кошеля с деньгами – тоже. Сволочь!

Кое-как, с помощью боцмана, поднялся на палубу. Судно оказалось небольшим двухмачтовым бригом, грязным до неприличия. На палубе валялись объедки еды, пустые бутылки, обрывки веревок, грязь покрывала доски палубы так, что и досок кое-где видно не было. Боцман подвел меня к двери в кормовой каюте – капитанской. Постучавшись, мы вошли. За столом, уставленным полными и пустыми бутылками, сидел капитан – заросшее волосами чудовище – волосы вылезали из-под рубашки, волосатыми были кисти рук, длинные патлы выбивались из-под морской фуражки, огромная борода прикрывала половину лица. Волосы пучками даже лезли из ноздрей и ушей. Неандерталец какой-то! Сбоку стола сидели еще двое офицеров, выглядевших более презентабельно.

Боцман ткнул меня кулаком в бок, я слегка поклонился.

– Кто таков?

– Канонир Юрий Кожин, – отчеканил я.

– Куда попал, знаешь?

– Боцман объяснил.

– Бежать с корабля некуда, будешь выполнять команды – получишь свою долю добычи, будешь отлынивать – пропущу под килем или отправлю по доске. Не зря меня зовут Кровавая Борода. Уяснил?

– Уяснил.

– Иди, знакомься с командой, боцман покажет.

Мы вышли. В голове неотступно стучала мысль – бежать! Но куда и как? Мы в открытом море, суши не видно, вплавь не доберусь, да и вода холодная. Придется сделать вид, что смирился, до первой возможности. Я не пират и не капер, это не мое, тем более с таким капитаном. Урод какой-то. Боцман подвел меня к орудиям на носу, по два с каждой стороны. Пушки были укрыты от брызг холстиной, выглядывали лишь бронзовые лафеты. Рядом с пушками сидели матросы – да нет, матросами их и назвать нельзя – какие-то оборванцы. В драной одежде, небритые, давно немытые и оттого чудовищно пахнувшие. При виде боцмана они приподнялись.

– Вот, нового канонира привел, будешь с ними жить, есть, воевать. Звать его – Юрий.

Боцман повернулся и ушел. Босяки скептически меня оглядели.

– Что за имя у тебя странное, откуда будешь?

– Русский, из России.

– Это где-то на севере, один мой приятель туда плавал, там очень холодно. Знаешь пушки?

– Знаю, в армии царя Петра был канониром.

– Ну вот и посмотрим, как ты стрелять умеешь, когда добычу брать будем.

Судя по их виду, богатой добычей здесь и не пахло, или, может, все в кабаках спускали?

Кубрик на всех был один и не велик, спали в нем только, когда шел дождь или было очень холодно. К тому же в кубрике было полно клопов, тараканов и прочей нечисти, а уж крысы так и сновали.

Тьфу, помойка какая-то. Грязных судов я не видел, европейцы, мать иху.

Дня два болтались в Северном море, потом капитану взбрело в голову податься поближе к Шотландским островам, где пролегали морские торговые пути. Правда, и шансов нарваться на неприятности тоже было больше – в виде кораблей охраны.

По вечерам, лежа на палубе, я слушал байки матросов об удачливости и храбрости их капитана. Верилось мне в это слабо. На четвертый день плавания, у острова Фэр-Айл, мы заметили на горизонте паруса. «Приготовиться!» – зарычал капитан. По палубе засновали пираты, позванивало оружие. Пушкари оружия не имели; мы расчехлили орудия, подсыпали свежего пороха к запальным трубкам. Паруса быстро приближались; чтобы не спугнуть вероятную добычу, капитан отвел судно за остров и там выжидал. Как только чужое судно показалось из-за острова, мы подняли все паруса и ринулись на добычу. Нас сразу заметили, но уйти уже не могли. Это было большое трехмачтовое судно под португальским флагом. Невооруженным взглядом видно, как там готовились к отражению атаки – на головах блестели шлемы, матросы размахивали саблями, вот откидных орудийных портов видно не было. На верхней палубе были видны лишь несколько маломощных пушечек. Мы сближались, вот кабельтов, дружно грянули пушечки португальца. Их маленькие ядра не причинили каперам никакого вреда. В ответ, по команде капитана, мы выстрелили картечью. С палубы португальца послышались крики боли, народа поубавилось. Корабли сблизились, и пираты стали забрасывать кошки; удар бортами – и пираты посыпались на палубу португальца.

Звон сабель, крики ярости и боли, ругань, пистолетная и мушкетная пальба. Канониры похватали лежавшие у мачты абордажные сабли и кинулись помогать товарищам.

– Давай за нами, а то ничего не достанется.

Я схватил саблю, потоптался и повернул назад. Открыв люк в трюм, я спустился на пару ступенек трапа и, выбрав укромное место, воткнул саблю в балку шпангоута. Заметить ее сразу нельзя было, но я запомнил место. Зачем я это сделал, сразу и не скажу, но мне подумалось, что надо иметь оружие под рукой. Выбравшись, я подобрал из кучи еще одну саблю и кинулся на палубу португальца. Совсем не участвовать в бою было нельзя, могут и поплавать пустить с ядром на шее. Когда я перепрыгивал, поцарапал щеку и слегка вымазался кровью. К моменту, когда я уже стоял на палубе португальца, все было почти кончено. Лишь в двух местах – на корме и около трюма было горстка сопротивляющихся. Я присоединился и, яростно крича, стал размахивать саблей, но португальцев прикончили и без меня. Все, бой закончен. Я слонялся по палубе, когда пираты начали потрошить карманы убитых, стаскивали с пальцев перстни, снимая или срывая золотые цепочки. Боцман с несколькими матросами спустился в трюм, откуда вскорости вылез довольный: медь, мануфактура – знатная добыча. Посовещавшись, пираты решили не перегружать груз, просто сняли португальский флаг, убитых побросали в море. Часть команды осталась на бывшем португальце, часть вернулась на каперское судно. Оба корабля пошли на восток, следуя в кильватере, недалеко друг от друга. Капитан подозвал боцмана и о чем-то с ним разговаривал, поглядывая в мою сторону. Боцман махнул мне рукой, подзывая.

– Вот, господин капитан, я сам видел его в бою, даже рану на щеке успел получить, так что кровью уже повязан.

– Так-то оно так, но все же лучше, как в порт придем, пусть в трюме посидит.

На следующий день мы пришли в маленький порт и городишко Харлинген. Меня заперли в трюме, выводя ночью оправиться, воду и еду давали днем через люк.

Простояли два дня; вероятно, капитан за это время успел продать трофей вместе с грузом. Ночью вышли в море, отошли недалеко от берега и бросили якорь. Команда выкатила из трюма бочки с ромом и вином и всю ночь беспробудно пила. Меня выпустили из трюма, и я присоединился к пирующим. Хоть наелся вволю и выпил пару кружек вина.

Под утро матросы захмелели и попадали, кто где стоял. Палуба была усыпана спящими, бодрствовала лишь вахта. Я начал озираться, раздумывая, а не отвязать ли мне лодку, что болталась за кормой? Берег был виден, ходу на веслах – часа два. Сзади, в поясницу, уткнулось что-то острое. Я повернул голову.

– И не думай, я за тобой наблюдаю, – рядом со мной стоял боцман. Вроде и пил он со всеми наравне, а вот стоит рядом и не качается, голос трезвый.

Ладно, сорвалось сейчас – получится потом, все равно подвернется удобный случай, я в это верю.

Прошло дней десять, за это время мы еще взяли на абордаж пару небольших судов и под конец еле удрали от испанского галеона. В бою против него нас бы ничего не спасло, только с одного борта я насчитал шестьдесят четыре пушечных порта. Нас выручила скорость. Галеон был здоров, тяжел, и ход его был меньше нашего легкого брига. После удачного бегства наш каперский корабль пару дней отстаивался в небольшом порту, заодно капитан распорядился набрать свежей воды, сухарей и солонины.

Мартовским днем мы снова вышли на промысел. Солнце светило по-весеннему ярко, море было спокойным, дул легкий ветерок.

Из-за мыса показались паруса, и почти тут же капитан хрипло проорал:

– К бою, канальи!

Я уже привычно расчехлил орудие, зажег фитиль, ждал команды. Суда сближались, наш противник уваливался правее, стараясь выйти в открытое море; вот он повернулся бортом, и я увидел родной российский флаг. Свои! Как же мне по своим стрелять? Я начал прикидывать варианты, хотелось и нашим помочь и самому живым остаться. В это время капитан заорал: «Огонь!»

Я вынес упреждение вперед судна и поднес фитиль к запальному отверстию. Грянули выстрелы. Каперский корабль окутался дымом, но я успел увидеть, как мое ядро легло впереди курса русской шхуны. Ядра остальных пушек особого вреда не нанесли. В ответ с русского судна также прогремел залп. На палубе завопили раненые. Вот! В голове мелькнула мысль. Главный канонир проорал: «Заряжай картечью!» Зарядили, выстрелили. Я снова сознательно промахнулся. В ответ русские влепили картечью довольно точно. Рядом со мной попадали раненые пиратские канониры. На одной из мачт вдрызг разорвало паруса, и ход сразу упал.

У соседнего орудия крутился только один человек, и быстро зарядить у него не получалось. Я подбежал, помог зарядить картечью, попросил помочь зарядить мою пушку, поскольку русская картечь выбила пушкарей. Не заподозрив подвоха, пират засыпал порох. Но зарядил я не картечь, а бомбу. Пока пират возился с лафетом, я подобрал валявшуюся недалеко от убитого саблю и вонзил ему в спину. Тот беззвучно упал. Этой же саблей я перерубил канаты, что удерживают пушку при отдаче от выстрела, натужившись, развернул одно, за ним другое орудие в сторону кормы. Зажег фитиль своей пушки и шустро отскочил в сторону. Выстрел! Не сдерживаемая канатами, пушка рванулась назад и, проломив фальшборт, упала в воду. Но какой был эффект от бомбы! Я направлял пушку на кормовую надстройку, взрывом бомбы надстройку почти снесло. Ни рулевого со штурвалом, ни капитана больше не было. Да и ахнуло так, что звенело в ушах. Со второй палубы выбежали наверх пираты, поглядеть, что случилось. Подождав пару минут, когда их соберется побольше, я подбежал ко второй пушке и зажег трубку. Снова грохот, палубу заволокло дымом. Выстрел с десяти метров картечью был ужасен. На палубе валялись изорванные в клочья тела пиратов, кое-кто еще стонал. Схватив саблю, я подскочил к месту побоища. Тех, кто был ранен несильно, я добил, пока они не отошли от шока. За спиной раздался шорох, я мгновенно обернулся и отпрыгнул в сторону. Это меня спасло, из люка выглядывал боцман, держа в руке дымящийся пистолет. Выстрела я почему-то не услышал – то ли в горячке боя, то ли уши еще не отошли от взрыва бомбы.

Не давая ему вылезти, я подскочил и взмахом сабли снес ему голову. Захлопнув люк, я задвинул засов.

Не дай Бог снизу вылезет еще кто-нибудь из уцелевших. Ну что же, пора покинуть пиратский корабль. Нет, они мне задолжали. Я пробежал к развалинам капитанской каюты. Обшарил то, что осталось из мебели, под кроватью нашел сундучок. Маленький, с виду он был довольно тяжел. Я с трудом перетащил его в лодку. Кажется, ничего не забыл. Нет, надо на прощание устроить салют.

Я помчался к крюйт-камере, где хранился порох, выбил пробку из бочонка с порохом и, пятясь, посыпал им дорожку. Из трюма разносились удары и крики уцелевших пиратов. Небось, крышку люка пытаются сорвать. Надо поторопиться, у них есть боевые топоры, дерево рубить ими несподручно, но можно. Я бросил бочонок, чиркнул кремнем; огонек, шипя, весело потрескивая, побежал по дорожке.

Теперь и мне надо быстро делать ноги. Я по веревке скользнул в лодку, саблей обрубил последнюю связь с кораблем и веслом оттолкнулся от судна.

Сев на весла, как мог быстрее стал отплывать подальше. Но не успел проплыть и ста метров – приблизительно, половину до русского судна, как сзади рвануло. Поскольку я греб спиной к русским, то картина взрыва была перед глазами.

Сначала из-под палубы вырвался столб пламени, судно вспухло изнутри, и во все стороны с грохотом полетели обломки. Меня на лодке изрядно подбросило, рядом начали падать доски, реи, непонятно еще какой мусор. Жалкие остатки пиратского корабля пошли на дно. Я оглянулся, русское судно уже было недалеко. Слава Богу, оттуда не стреляли. Подплыл к борту; судно сидело низко, видимо было хорошо нагружено.

– Чего тебе, басурманин?

– Да какой я басурманин! Свой я, русский.

– А чего на пиратском судне был?

– В плену, родимые, вас увидел да судно и взорвал.

– Как звать-величать тебя?

– Кожин, Юрий Кожин, бомбардир первой роты Преображенского полка.

На корабле пошушукались.

– Ну, лезь сюда.

С корабля сбросили шторм-трап. Я крикнул:

– И веревку сбросьте!»

Сбросили веревку, на парусных судах этого добра хватало. Я отвязал сундучок, сверху потянули, и сундучок оказался на палубе. По трапу я шустро взобрался наверх. У борта стоял капитан и его помощник, несколько в отдалении – матросы. Всем было интересно узнать, как мне удалось взорвать пиратский корабль и, оставшись в живых, сбежать.

Я представился – главный бомбардир Преображенского полка Юрий Кожин. В Азовском походе Его Величества Петра Первого был пленен турками, бежал, добираюсь домой. Силою и обманом попал на пиратский корабль, прослужил две недели, завидев родной флаг, из пушки бомбою снес кормовую надстройку и взорвал крюйт-камеру.

Капитан покачал головой.

– То, как разлетелась надстройка, мы видели. Поскольку в это время сами не стреляли, зело удивились, решив – несчастный случай, взорвалось у них что-то. А потом лодка отплыла и – взрыв. Неплохо землякам подсобил. Вишь, гружены зело, осадка большая, ход малый. Помог, помог землякам, о чем царю-батюшке будет доложено. Да ты и сам скоро его увидишь, здесь он, в Голландии, учится корабельному делу. А что за сундучок сей?

– Трофей боевой, на саблю взятый. У меня же отобрали оружие, деньги, расписку банка.

– Давай посмотрим.

Капитан подозвал матроса, тот живо топориком сломал замок и поддел крышку. Сверху лежала моя банковская расписка на сданные для хранения картины, а под ней – золотые монеты, перстни, колье и прочие золотые изделия.

– Неплохой трофей! Не беспокойся, боевой трофей – дело неприкосновенное, нешто мы не понимаем, настрадался в плену, знаем, как православным нелегко у басурман. Иди, отдыхай, место и матрац тебе отведут. Сундучок покамест у меня в каюте храниться будет.

Мне отвели место на нижней палубе, дали матрац; я без сил упал и заснул. Я на родине, пусть это и не земля, но русское судно. Я вернулся!

Глава 5

К исходу дня мы заходили в порт Амстердама. В бухте также было полно кораблей, среди них было и судно с российским флагом. Мы пришвартовались к нему, перекинули сходни.

Навстречу вышел капитан.

– Доставили груз?

– Так точно.

– Благополучно? А то Петр Алексеевич справлялся уже.

– Недалеко отсель судно каперское напало, с Божьей помощью отбились, вот человек помог, пиратов взорвал, говорит – бомбардир Преображенского полка, из плена бежал.

– А вот мы доложим Петру Алексеевичу, посмотрим, какой он бомбардир.

Меня проводили по сходням на другой корабль, подвели к каюте.

Капитан постучал и вошел. Через несколько минут вышел Петр I, за ним капитан и несколько офицеров.

– Который?

Капитан указал на меня.

Петр подошел, вгляделся.

– Что-то не признаю.

Да и как меня было узнать, в рваной одежде, похудевшего, с ссадинами на лице.

– Кожин я, Ваше Величество.

Петр поморщился:

– Называй меня герр Питер. – Постоял, вспоминая. – Ты бомбардиром был, в первой роте, на учениях всем нос утер, в первый поход на Азов ходил, так?

Я облегченно вздохнул:

– Так, герр Питер.

Петр сам обрадовался тому, что вспомнил.

– Ты мне еще советовал пушки бронзовые делать, а не чугунные.

– Истинно так, государь.

– Рассказывай, как в плен попал, как освободился.

Я коротко пересказал историю пленения, работу в Крымском ханстве, побег, долгую дорогу домой. Пока я рассказывал, Петр то хмурился, то хохотал.

– Изрядно тебе досталось. Сколько же тебя дома не было?

– Без малого два года.

– Молодец! – Петр хлопнул меня по плечу. – Давай выпьем за твое счастливое возвращение. – Он обернулся назад, прислуга уже наливала вино в здоровенные кубки. Петр чокнулся со мной, пожелав многие лета, и выпил. Пришлось последовать его примеру, хотя одолеть литровую емкость махом было непросто.

– Жалую тебя ста рублями и отдыхом от службы на два года. После плена завсегда давали отдых, дабы поправиться. Да, а что там с кораблем, мне докладывали, ты пиратское судно взорвал?

– Да, государь.

Я в красках пересказал последнее мое приключение. Вокруг незаметно собралось кольцо из благодарных слушателей. И все внимательно слушали, а капитан подобравшего меня судна кивал, подтверждая сказанное. Когда я окончил рассказ, Петр воскликнул:

– Герой! Повеселил ты нас сегодня, в сердце моем гордость за сынов Отечества, не посрамивших русский флаг. Еще вина герою!

И отказаться нельзя – кубок из рук царя сродни награде, но и второй кубок на пустой желудок – изрядно. Меня и так покачивало. Но пришлось выпить. Голова пошла кругом, палуба вставала дыбом. Я успел услышать: «Отведите героя на судно, пусть проспится, с попутным судном доставить домой». Потом я отключился.

Очнулся я в маленькой каюте, корабль покачивало. Слышалось шуршание воды за бортом. Я куда-то плыл. После выпитого побаливала голова. Я огляделся. Рядом с койкой стоял сундучок с пиратского корабля и сверху – небольшой мешочек. Я развязал завязку и заглянул – российские рубли. Ну да, Петр пожаловал мне сто рублей. Надо же, не забыли положить. Встал, вышел в коридор, поднялся на палубу. На корме, рядом с рулевым, стоял незнакомый офицер.

Судно под всеми парусами шло в открытом море, вдалеке, по правому борту, едва проглядывался берег.

– Где я, куда плывем?

Офицер рассмеялся:

– Что герой, не помнишь? – Я покачал головой. – На судне «Орел». Идем домой, в Россию. По личному указанию государя велено доставить с оказией домой. Отлеживайся, отдыхай, слышал я вчера про твои приключения.

Я кивнул, обошел корабль – это был трехмачтовый бриг. Снова подошел к офицеру:

– Покушать бы мне, выпить-то дали, а я уже третий день во рту крошки не держал.

Офицер свистнул в дудку, прибежал матрос.

– Вели на камбузе покормить человека, вишь, в плену отощал. Да проведи к шкиперу, переодеть надобно, а то выглядит как оборванец.

Я пообедал щами, кашей с черным хлебом, запил квасом. Хорошо! Сразу Родина вспомнилась. У шкипера с трудом подобрали на меня одежду, – высоковат оказался.

Выглядел как заправский матрос, но брюки были несколько коротковаты. Ничего, добраться бы до дома, там оденусь, отъемся. Слава Богу, есть деньги на первое время, да и сундучок пиратский.

Пройдя через Кильский канал, относительно быстро подошли к Килю, зашли в порт – надо было набрать свежей воды. Я вышел в город – хотелось поесть свежего мяса, а не солонины, хлеба, а не сухарей. Посидев в трактире, покушав и вволю попив пива, походил по городу. Наткнулся на оружейную лавку и немедля зашел. После взрыва пиратского корабля у меня не осталось своего оружия. Вдумчиво и тщательно выбирая, я остановился на немецкой шпаге из отличной золингеновской стали, паре пистолетов и английском кинжале – длинном, широком, с двумя долами. Оружие подбирал безо всяких украшений – как-то оно у меня долго не держалось. Вернувшись на корабль, помахал шпагой на палубе, сделал несколько выпадов, привыкая к новой шпаге и балансу. Шпага была такая, как мне нравилась – с жестким узким клинком. В моде сейчас, особенно в Испании и Франции, были клинки гибкие, несколько более эффективные в бою, но требующие своеобразных приемов владения оружием. К тому же жесткая шпага хоть как-то может противостоять сабле, а с гибкой – в общем, проблемы.

В России шпага пока не была в почете, от мечей перешли к саблям, в конном бою они очень хороши, но при пешей схватке шпага удобней – легче, можно и колоть и резать, а сабля, в основном, рубящее оружие.

Позанимавшись до пота, прошел отдохнуть в каюту, проигнорировав скудный обед на военном корабле. От нечего делать решил порыться в сундучке – надо было все-таки оценить мой военный трофей. Так, сверху лежали серебряные и золотые монеты, ниже – золотые колечки, перстни, броши, драгоценные камни в различных оправах. Я высыпал содержимое на постель, лучики солнца падали на камни, и они радужно переливались. А вот это уже интересно – из сундучка выпали бумаги, некоторые листы от влаги или времени пожелтели. Я стал их просматривать – долговая расписка – пирату был должен двести эскудо некий сеньор Моралес.

Я порвал записку, ничего теперь Моралес пирату не должен. Еще лист – купчая на покупку дома в Гааге – дом, значит, купил пиратский капитан. Эту бумагу тоже в мусор. Посмотрим дальше – тоже интересно – банковский вексель на анонимное лицо. Я его сунул в карман вместе со своей распиской. Следующая бумага оказалась банковской распиской на две тысячи гульденов в банке Амстердама на имя капитана. Бумагу я тоже порвал. Теперь банк никогда и никому их не отдаст. Я, не зная подписи капитана, тоже их получить не смог бы. Осталась последняя бумага.

Развернул – карта. Но вот что интересно – карта не Северного моря, где пиратствовал капитан, а Антильских островов. Я внимательно рассмотрел карту – была она старой, потертой на сгибах, в одном месте я нашел маленький крестик карандашом. Что бы это могло быть? На обороте – еле видные карандашные следы. Интересно! Я вышел из каюты и направился к штурману, выпросил у него лупу и стал изучать следы карандаша. На бумагу записывал те цифры, что видны были четко.

Так, имеем долготу и широту, правда, одна цифра очень нечетко – то ли восьмерка, то ли шестерка, а может, и тройка. Ерунда какая-то! А если ерунда, зачем капитан хранил ее в сундучке? Этот головорез не хранил бы с драгоценностями старую карту. Понятно, что хорошая карта – большая ценность, но она бы лежала на полке вместе с другими картами, а эта – отдельно в сундучке. Неужели клад какой-то припрятал? Интересно! Ладно, займемся этим попозже. Я пересчитал деньги, приблизительно прикинул стоимость драгоценных камней. Хм, да я, выходит, богат!

Следующей нашей остановкой стал Любек – самый большой и богатый порт немецкой земли. Капитан сказал, что простоим несколько дней – по велению Петра прикупить кое-каких товаров. Любек – центр Ганзейского союза и, пожалуй, все товары здесь были в достатке. На торгу и в лавках не было ничего такого, чего не возили бы вездесущие купцы – от русских мехов до китайской рисовой бумаги или ананасов из Америки. Я решил не тратить время попусту и приобрести хорошие медицинские инструменты. Долго я ходил по лавкам, пока в приобретенный новомодный саквояж не легли выбранные мною скальпели, зажимы, иглы, шелковые нити, даже ранорасширитель. Под конец случайно приобрел пару градусников – в России их еще не было. На выходе с торговой площади наткнулся на лавку часовщика и после долгого торга приобрел замечательные швейцарские часы, главное – с секундомером.

Придя на корабль, я разложил на койке инструменты и мысленно повторил ход нескольких операций. По-моему, все инструменты были в наличии. Ну, теперь и в России я не пропаду. Деньги, вещи – могут украсть, и я снова нищ, а знания не потеряешь, если только не пропьешь. Мне это пока не грозило.

На судно погрузили товары, и мы снова подняли паруса. Дальше шли без остановки до Иван-города. Здесь капитан объявил, что стоянка долгая и ежели я пожелаю, могу сойти на берег и добираться сам. Я пожелал. Надоело болтаться в море, чувствуя себя ограниченным – куда выйдешь за пределы корабля. И так – неделями.

Я, конечно, тренировался со шпагой и метанием ножей, в коем искусстве достиг больших успехов, но все-таки было скучно, да и еда уныло однообразная. Матросам-то ладно, на службе государевой, но мне, при моих деньгах есть кашу с солониной?

В Иван-городе быстро и удачно сел на палубное судно до Пскова и через пару дней прибыл на место. Первым делом снял гостиницу и отправился на торг. Хотелось одеться в русские одежды, ведь до сих пор я был одет в коротенькое матросское платье. Можно было, конечно, в Любеке или Киле и одежду купить, да только торговали там европейской одеждой по моде – коротенькие штанишки до колен, чулки, жилеты и короткие курточки. В России я бы выглядел как белая ворона. Известное дело – к чужеземцам какое доверие?

Рыночная площадь Пскова поражала богатством выбора и красками. Вот чего мне не хватало в чужеземной одежде, все там было скромно, цвета на мужчинах белые, серые, черные. То ли дело на Псковщине. Рубахи синие, красные, желтые, да материал – хоть ситец, хоть шелк. Я быстро подобрал себе пару штанов, три рубашки, камзол, плащ и что-то вроде шапочки. Ходить с непокрытой головой было неуважительно, в первую очередь – к себе. Только крестьяне на пашне ходили без головных уборов. Придя на постоялый двор, попросил хозяина затопить баньку. Тот отнекивался поначалу, но пригоршня мелких медных монет решила в мою пользу. Часа через три банька была готова, и хозяин позвал меня мыться, дав дворовую девку для помощи. Войдя в предбанник, я разделся, девка быстро скинула сарафан и рубашонку и шмыгнула в парную. Когда я вошел, она плесканула ковшик кваса на раскаленные камни. Густой хлебный пар окутал меня. Должен сказать, что на Руси в банях мужчины и женщины мылись вместе, не видя в том ничего зазорного. Натопить печь требовало уйму времени и дров, поэтому, пока баня была разогретой, ею старались воспользоваться все. Я окатил себя теплой водой и улегся на полку. Девка принялась охаживать меня веником. Хорошо-то как, я уж пару лет, что не был на родине, не мылся в бане. Так, обмывался, конечно, но баня – это не просто смывание грязи. Девка натерла меня мочалкой со щелоком и обмыла водой. Я вышел в предбанник, девка протянула кувшин с прохладным пивом. Не спеша продегустировал – прекрасно, как ангел босыми пятками по телу прошелся! Немного передохнув, зашли в парную снова. Весь ритуал повторился. Выйдя в предбанник, я оделся в новые одежды, чтобы не выглядеть казенным человеком. Хозяин аж руками всплеснул, увидев меня:

– Вот сейчас сразу видно – боярин, не меньше. А поначалу я думал – немец. Да странный такой – по-нашему говорит справно, одежда казенная, морская, да вишь, лицо бритое, так государь повелит всем мужеска пола бороды брить али налог с бороды платить. Ужинать будешь ли?

– Обязательно! – Я сделал заказ, не спеша поел жареной курицы с овощами, карасей в сметане, вязигу с горошком, запив квасом с блинами и икрой.

Еле одолев заказанное, поднялся в номер, запер дверь и рухнул на постель. Давно мне не было так хорошо – чистый, сытый, а главное – на родине, где и воздух кажется другим, не то, что в Европе. К тому же в Европе и мылись редко, и попахивало от некоторых джентльменов и мсье очень уж отвратительно. Если дамы хотя бы освежались розовой водой, то мужчины – за редким исключением, – гигиене внимания не уделяли.

Какая там чистка зубов? А теперь, вишь ты, «Немытая Россия»! Да вы сами сначала мойтесь регулярно, ведь есть с кого брать пример – с греков или италийцев. Так размышлял я, незаметно погружаясь в объятия Морфея.

Утром, за завтраком хозяин обмолвился о купеческом большом обозе, что выходит завтра в Тверь. Я навострил уши.

– Хозяин, поподробнее об обозе можно?

– А ты поговори с купцами – вон они у окна сидят.

Я подошел, поздоровался, извинился, что прерываю трапезу. Мне в разнобой ответили, пригласили присесть.

– В чем нужда, человече?

– Хозяин обмолвился, в Тверь направляетесь?

– Истинно так.

– С собой не возьмете ли попутчиком?

Купцы меня оглядели.

– Кто будешь?

– Кожин Юрий, лекарь из Москвы.

– Ну что же, место на подводе есть, можно и взять, только медленно обоз идет, не сподручней на корабле, по воде будет?

– Не хочу по воде, устал уже от моря.

Купцы понимающе засмеялись.

– Завтра утречком раненько будь готов, половину денег вперед. Оружием каким владеешь?

Я похлопал по шпаге.

– Лишние руки не помешают, коли случатся разбойники.

Я откланялся и пошел в свою комнату.

Рано утром, едва позавтракав, побросал в повозку сундучок, обернутый холстиной, и саквояж с инструментами. В кармане лежали метательные ножи, за поясом – оба пистолета, на поясе – шпага.

Подъехали к городским воротам, где уже собрались подводы других купцов, и выехали из города. Обоз был действительно большой – подвод пятьдесят, растянулся на четверть версты. Голова обоза уже скрылась в осиннике, а хвост терялся в облаках пыли.

Тряско на телеге, я периодически соскакивал с нее и шел рядом пешком. Купец делал то же самое. Разговорились, купец рассказал слухи о том, что шведы обнаглели, нападают на городки, дома жгут, людишек в полон забирают, хотят оттяпать земельку у псковичей и новгородцев. Я слушал вполуха, мы все-таки ехали в Тверь, удаляясь от шведов.

К вечеру остановились на ночевку в какой-то деревне, проехав за день верст тридцать.

Поужинал вместе с купцами в придорожной харчевне, улегся в телегу на сено. Хорошо, свистела в кустах какая-то пичужка, недалеко журчал ручей, навевал сон. Поднялись чуть свет и после легкого завтрака тронулись в путь. За неделю добрались до Парфино. Уже на подъезде к городку на лошади проскакал навстречу крестьянин. «Шведы близко!» – крикнул он. Наше полусонное царство мгновенно проснулось и принялось стегать лошадей, чтобы успеть укрыться за городскими стенами. Хотя от деревянных стен защита слабая. Если у врага пушки, долго не продержатся. Да и без пушек можно – поджечь стрелами стены и ждать, когда прогорят. Городишко был совсем невелик – наберется ли пять тысяч?

Обоз втянулся в городские ворота, заполнив всю городскую площадь. Ворота сразу же были закрыты. На обеих надвратных башенках и двух башнях на углах стен виднелись воины – в шлемах, при оружии.

У здания на площади крутилось около двух десятков пеших воинов – вероятно, городской управы. На крыльцо вышел в броне статный здоровенный мужик, как потом оказалось – и городской посадник, и воевода. К нему подошел купец, что с согласия остальных возглавлял обоз.

– Что слышно про свеев?

– Да вот прискакал мужичок, говорит, Воробьино захватили, однако дымов не видно – или не жгут, чтобы себя не обнаружить, али чего удумали. Я уж двоих лазутчиков верхами послал – пусть поглядят – как да что. Ежели сюда придут – плохо будет, у меня воинов всего два десятка, да и те либо калеченные, либо старые. – Купец потеребил бороду.

– А нам что делать?

– Разгружайте подводы, распрягайте коней – лабаз вон пустой стоит. Телеги супротив ворот ставьте, коли ворота порушат, все ж задержатся. В Псков гонца конного я послал за подмогой.

Купцы и возничие засуетились, разгружая подводы. Хочешь не хочешь, обороняться надо сообща. Уйти на обозе невозможно – скорость мала, лучше отсидеться за стенами, хоть и бревенчатыми. Разгрузив, сгрудили подводы у ворот, оставив лишь узкий боковой проход.

Караулы на башнях и горожане, вызвавшиеся подозорничать на стенах, не спали. А я завалился в сено на телеге и отлично выспался. Чего себя изводить бессонницей – силы будут нужны днем. Шведы ночью не воюют – это уж давно известно. Солнце осветило верхушки башен и стен. Я встал, умылся, пошел искать – где покушать. На удивление в корчме было многолюдно. Кое-кто, перебрав вчера перевару, валялся на полу. Купцы сидели на лавках с помятыми лицами, не иначе, ночью бдели, потихоньку цедили из кружек пиво, заедая солеными баранками, переговаривались.

Несколько купцов высказали мысль, что неплохо бы и уехать: дескать, будут шведы или нет – неизвестно, так и просидим в этом Парфино. Купцы из осторожных стояли на том, что надо пересидеть за крепостными стенами: а ну как в пути ворог налетит, как от него за телегами оборонишься.

Спор решил зычный голос от надвратной башни: «Шведы!» Все повскакивали с мест и побежали к городским стенам, поддался массовому забегу и я. Поднявшись по лестнице, осторожно высунул голову. Вдалеке, метрах в трехстах, гарцевали всадники. Выезжая из леса, растекались влево и вправо, окружая городишко. По моим прикидам, выходило – сотни полторы. Можно и продержаться до прихода подкрепления из Пскова. Вопрос только в том – все они здесь, или это только головной отряд или разведка? Для разведки, вроде, многовато, обычно – не больше десятка.

К воротам направился всадник на черном жеребце, в руках он держал белый флаг.

– Переговорщик едет! – пронеслось по стенам.

На башню, не спеша, поднялся воевода.

Всадник подскакал почти вплотную.

– Сдавайтесь все, лучше быть в плену, чем убитыми. Эта земля будет нашей.

Воевода аж крякнул от такой наглости, высунулся по пояс и прокричал в ответ:

– Я Пафнутий Корзун, воевода и посадничий этого города. Земля и город всегда были русскими, никогда им не быть шведскими, стоять будем до конца, так и передай своему начальнику. Больше разговоров не будет, это весь мой сказ.

Всадник пожал плечами, развернулся и с ходу пустил коня в галоп.

Я перебрался по переходу на стене к башне, подошел к воеводе.

– А пушки в городке есть?

Воевода обрадовался:

– Никак, огненный бой знаешь? Пошли, я покажу.

Обогнув башню, подвел меня к небольшой пушечке на вертлюге – кулевриной называется.

– Во, гляди какая!

М-да, этой пушечкой навоюешь.

– А другие еще есть?

– Нетути, откуда им здесь взяться? И огненного зелья маловато будет. Он окликнул одного из воинов: – Геронтий, принеси из воинской избы зелье, ну то, что в бочонке.

Пока воин нес порох, я осмотрел пушечку. Состояние было средней паршивости, в стволе только что тараканы не завелись. Воевода собрал еще двух воинов, приказав нести заряд. Они, кряхтя, и притащили – здоровенный мешок камешков.

Я думал, хоть картечь в городишке найдется. Ладно, будем выкручиваться тем, что есть.

– Ну а мушкеты, ружья, мултуки есть?

Воевода почесал в затылке.

– Есть у меня дома один мушкет, да не стрелял никогда. Какой из меня воевода – городом времени управиться бы хватило, да и воины у меня – считай, стража городская.

– Хорошо, несите сюда мушкет.

Я решил остаться на башне – здесь повыше и видно дальше, опять же – стрелять сподручнее. Я прочистил пушку, насыпал в ствол пороха, забил пыж, бросил в ствол пару пригоршней камней. Постоял, прикинул и сыпанул еще одну горсть. Осмотрел принесенный мушкет – он был новым, но сроду не чистившимся, не смазывавшимся. Пока было время, привел его в порядок, зарядил картечью – мешочек картечи и рожок мелкого ружейного пороха воевода тоже отыскал. Проверил свои пистолеты. Ну что, господа шведы, я готов. А там – а ля гер, ком а ля гер – на войне как на войне.

Ждать долго не пришлось, шведы в конном строю бросились в атаку. Мне стало смешно – они что, на конях хотят стены штурмовать? Или попугать решили? Со стен полетели стрелы, несколько шведов упали с лошадей. Подпустив метров на восемьдесят, я вертлюгом довернул кулеврину в самую гущу и поджег фитиль. Пушечка хоть и была маленькой, грохнула хорошо, аж уши заложило. Попал удачно, среди нападавших появилась целая просека. Не ожидавшие пушечного огня, шведы замешкались, но еще успели проскакать с десяток метров. Я схватил мушкет, прицелился в ближайшую парочку и выстрелил. Шведов снесло с лошадей. Справа и слева от меня нападавших осыпали стрелами. Первая атака наскоком не получилась. Шведы и сами это поняли. Поворачивали лошадей и уносились к лесу.

На поле боя я насчитал пятнадцать неподвижных тел, среди них бились раненые лошади. Вот кого мне было жалко. Пока атака захлебнулась, я стал перезаряжать кулеврину и мушкет. Появился воевода Корзун, он обходил стены. Подойдя ко мне, похлопал по плечу:

– Молодец, справно дело знаешь! Пушкарь?

– Да, воевода, знаю маленько.

Воевода засмеялся:

– Ты говори, что надо. Что в силах, подсобим. Зря я раньше пушки не уважал, считал – баловство, а тут поди ж ты. Эх, кабы таких с десяточек, вовек ворогам города не взять.

– Раньше, Пафнутий, думать надо было, не только пушки и припасы надобны, людей обучить надо.

– Боятся, не хотят учиться огненному бою. В Пскове по недосмотру пушка взорвалась, четверых поубивало, пыл-то у наших и угас.

– А много ли потерь?

– Нет, одного убило – высунулся уж сильно из-за стены, да двое раненных легко, бабы перевязали.

– Смотри, воевода, шведы больше в лоб кидаться не будут, какую-нибудь пакость учинят. Как будто услышав мои слова, из лесу выехал десяток, встали ровной линией и давай палить из мушкетов.

И чего толку из такой стрельбы, только порох переводить – пули на излете шлепались в стены, оставляя небольшие вмятины в бревнах. Что-то здесь не так. Я по стене побежал к дальней башне. Воевода встретился буквально через двадцать шагов, усмехаясь, смотрел на стрельбу шведов.

– Пойдем-ка, Пафнутий, посмотрим с тыла, эту комедию они не зря перед нами ломают – кабы не отвлекали от задней стены.

Воевода нахмурился, приказав еще пятерым воинам идти за ним, двинулся за мной. Еще не дойдя, мы услышали частую стрельбу и крики обороняющихся.

Вовремя подоспели – воины встали за укрытые стены и стали из луков посылать стрелу за стрелой в нападавших. Жалко, пушечку не перетащить. Я выбрал цель, приложился к мушкету. Выстрел. Еще двое уже не полезут на стены. Подбирая убитых, шведы откатились к леску.

Воевода повернулся ко мне.

– А как ты догадался, что они здесь полезут?

– Сам подумай – десяток человек стреляют, видя, что без толку, не двигаются вперед. Явно отвлекают. От чего? От обходного маневра. Думай, Пафнутий, воинское дело – не только мечом махать или из лука стрелять, а допреж думать.

Воевода нахмурился, не понравились ему мои слова. В конце концов я не новый доллар, чтобы всем нравиться. Не подоспей мы вовремя, еще неизвестно – забрались бы шведы на стену? Потеряем стену, прорвутся в город, не устоять – бой сразу разобьется на множество мелких стычек, а поскольку боеспособных горожан меньше, чем шведов, нетрудно предвидеть исход. Все это я попытался внушить Пафнутию.

– Ладно, сам понимаю, что стены надо держать. Что обиделся – извини, впредь наука будет. Давненько нас никто не беспокоил, вот жирком и обросли. Я предлагаю тебе, Юрий, оборону ворот возглавить, чую – воин ты сметливый да умелый. А я за тылами присмотрю, не беспокойся, здесь не прорвутся. Ежели что – гонца посылай, любого из горожан. С тобой Игнат Косой пойдет, он город и стены хорошо знает, в случае чего у него спросишь. По рукам?

Я вынужден был согласиться. Трудно командовать людьми, не зная, кто на что способен, не зная города, слабых мест городских стен.

Вернулся к воротам. Местные женщины уже развели костры и варили похлебку для воинов. Пока одна смена дежурила на стенах, другая по-быстрому пообедала. Я тоже вспомнил, что с утра ничего не ел.

Подсел к мужикам. Мне вручили миску и ложку, и я, обжигаясь и дуя на ложку, стал есть вкуснющую пшенку с мясом. Мяса и масла хозяйки не пожалели. Если город возьмут, врагам меньше достанется, устоит – дело наживное, заработают снова. Рядом со мной сидели во второй смене обедающих почти все из псковского обоза. Один из купцов пробасил:

– А говорил, что лекарь, вона как с пушкой да самопалом обращаешься, как кухарка с картошкой, видно, опыт богатый.

– Истинно – лекарь. Сначала калечу, потом лечу.

Мужики засмеялись:

– Это не ты нам за подводу платить должен, а мы тебе за оборону от ворога.

– Рано о деньгах говорить, православные, ворог сильный, его еще одолеть надобно.

Мужики согласились и разбрелись по своим местам. Пока было тихо, даже движения на опушке не было, или обедают, как мы, или новую каверзу придумывают. Часа через два выскочили из леса человек десять верхами, да стали с галопа стрелять по стенам стрелами с горящей паклей. Да после недавних дождей не горели бревна, а где и начинало заниматься пламя, защитники быстро гасили. Не удался шведам день.

За суетой как-то незаметно наступили сумерки. Я оставил на стене дозорными троих ополченцев, строго наказав не спать, остальных отправил отдыхать. Утомленные, воины не уходили далеко: кто лег на телеге, кто побрел домой. Даже спящие не снимали кольчуг или броней, оружие лежало под рукой. Шведы, небось, тоже притомились, не железные, отдыхать будут.

А вот главарь их думать будет, как взять маленький, но упорный городишко.

И мне подумать не грех. Я улегся в амбаре, прикинул – что бы я сделал на месте шведа.

Стены не поджечь – они пробовали, остается или длительная осада, на что шведы на чужой земле вряд ли решатся – силы не те, или штурм ворот. Так, скорее всего, и будет. Надо вставать, устроить шведам сюрприз. Не хотелось вставать, да надо.

Я нашел воеводу:

– Пойдем к кузнецам.

– Чего у кузнецов ночью делать.

– Пойдем, воевода, завтра шведы ворота штурмовать будут. Надо к кузнецам – пусть сделают, что скажу. Меня они не послушают – я для них чужой, а ты как-никак посадник.

Корзун важно кивнул головой.

Мы обошли четыре кузни, я объяснил, что надо. Вернулись к воротам, я поднял людей из купеческого обоза, рассказал, что делать. Поворчали, но начали работать – жить всем хотелось. К утру сюрприз был готов – между стенами башен было натянуто несколько рядов проволоки, сантиметрах в пятидесяти от земли. Все пространство за воротами, уже на территории площади, метров на двадцать – двадцать пять было утыкано вбитыми железными кольями. Я подумал, что ворота будут выбивать тараном, а затем в освободившийся проход ринутся конные, тут нам проволока да колья и помогут – лошади покалечат ноги, массированного конного удара не получится, а в пешем бою и наши воины кое на что способны.

Заранее выбрал позицию у амбара, вкопали там хороший такой чурбачок. Я оборудовал запасную позицию для пушечки, к сожалению, у нее не было колесного лафета. Уже под утро улеглись спать. Я наказал дежурным не будить утомленных людей, пока у шведов будет тихо. Они же воюют, как работают, – сначала завтрак, потом воевать. А с пустым брюхом воевать лучше, в случае ранения в живот больше шансов выжить. Около десяти часов утра ко мне примчался посыльный:

– Шведы зашевелились, сейчас на приступ пойдут.

– Поднимай людей, всем на стены.

И сам, попив лишь колодезной воды, взобрался на башню. Рядом появился воевода – не утерпел.

Сначала кинулись к стенам конные – наши вяло постреливали из луков, приберегая стрелы.

Напор усилился; конные расступились, и я увидел то, что ожидал. Толпа шведов тащила здоровенное бревно – не иначе всю ночь пилили дерево. Дав им возможность подбежать поближе, я выстрелил из пушки. Очень удачно выстрелил – шведы попадали, бревно упало. Тут уж воины и ополченцы не подвели.

Туча стрел полетела в захватчиков, для многих шведов этот день оказался последним. Враги развернулись и пешком, а кто и на лошадях позорно бежали. Недалеко от ворот лежал молоденький швед, раненный в ногу, делая попытки уползти в сторону леса. Тут уж воевода не утерпел: позвав двух воинов, ринулся взять раненого в плен. Дело неплохое – планы узнать, численность. Воины подбежали к раненому, схватили под руки, потащили к воротам, воевода стоял на страже. Все благополучно забежали в приоткрытые ворота. Загрохотали тяжелые дубовые запоры. Тут же, у ворот и устроили первый допрос.

– Сколько вас?

– Сейчас не знаю, когда пришли – полтораста было.

– Чего хотите?

– Городок взять.

Ну, это и так понятно.

– Еще шведы где?

– Один отряд ушел на Угловку, другой – поболее – около трех сотен воинов – на Старую Руссу.

Вот оно как, кое-что прояснилось. Долго нам ждать подмоги, ежели дождемся. Весь уезд осажден захватчиками.

– Пушки есть?

– Нет, мы все верхом, мушкеты только. Командир наш – Дирк – говорил, что в городе народа немного, с ходу возьмем, а потери – большие. Мы уже не одну деревню на меч взяли, и без потерь.

Я осмотрел его ногу – каменным дробом ему разбило коленный сустав. Наложил шину из двух палок, примотал. Жить будет, но с негнущейся ногой, отвоевался. Сердобольные женщины увели его.

Подойдя к воеводе, спросил:

– Что думаешь, Пафнутий?

– Похоже, помощи долго ждать, если она будет.

– И я так же думаю, только людям не говори: духом падут, а дух в любой схватке – главное.

– Я уж и сам так решил, хотел тебя предупредить, да опередил ты меня.

– Думаю, шведы на приступ скоро пойдут, мы у них как кость в горле. Пока город не возьмут, к Вышнему Волочку или Твери не пройдут.

– Надо гонца в Тверь послать, псковские сейчас и другие города оборонить должны, и сам Псков оставить без воинов нельзя: не дай бог, эти отряды – лишь малая часть войска шведского, а основные силы в лесах сидят, ждут, когда войско из Пскова уйдет. Давно свеи зубы на Псковщину точат, да и Новгородом не побрезгуют, только им не по зубам, велик больно.

– Пафнутий, как шведы на приступ пойдут, держать стены и ворота до последнего. Как ворвутся через ворота, всех защитников – сюда. Дальше кольев и телег не пройдут, лошади попадают, вот тогда бейте, рубите, колите. Упавшие не дадут другим в город прорваться. Только мне оставьте место – как ворвутся, разочек из пушки успею пальнуть, а уж как выстрелю – со всех сторон бить проклятых.

Мы отдохнули, кто хотел – перекусил, поел, почистил оружие. Люди сидели мрачные, видно как-то просочились слухи, что подмога не скоро будет.

Шведы собрались с силами, бросились в атаку. Подскакав метров на сто, стали стрелять из мушкетов картечью по верху стены, буквально не давая поднять головы. У нас появились раненые и убитые. Часть шведов спешилась и, подхватив брошенное бревно, устремилась к воротам. Удар! Ворота затрещали, но выдержали. Я прицелился в конных, что гарцевали чуть левее, и выстрелил из пушки, не очень удачно – для каменного дроба далековато – только двое упали.

Позвав на помощь ополченца, потащил кулеврину на площадь, к врытому чурбаку. Установил, зарядил, бегом помчался на стену, воеводов мушкет был там. Все сразу унести невозможно, кулеврина килограммов семьдесят, да мушкет около восьми, а еще порох и прочие причиндалы. Услышал шведский залп и высунулся со стены. Пока они перезаряжаются, выстрелил из мушкета картечью. Успел увидеть, как один упал замертво, второй схватился за развороченную картечью руку – уже не воин. Едва пригнулся, как с противным чавкающим звуком в бревно надо мной впились картечины.

Пора уходить, тем более – ворота трещали, сыпались щепки. Я схватил мушкет, остатки пороха – не больше пары выстрелов из пушки, картечь для мушкета и торопливо спустился со стены. Добежал до пушки, успел зарядить мушкет, запалил фитиль, и тут ворота рухнули. Сначала вбежали пешие шведы, что ломали ворота бревном и, пока они были между стен надвратных башен, я выстрелил из пушки. Увернуться или укрыться им было негде, полегли почти все. По их трупам влетели конные и, не успев ничего понять, стали падать, попав на проволоку. Сбоку подбежавшие воины и ополченцы били топорами, кололи копьями, рубили саблями. Попробуйте отбиться, будучи придавленными упавшей лошадью. Тем более при падении всадники были травмированы, пусть и не все.

Через несколько минут с нападавшими было покончено. Ополченцы в азарте боя ринулись было за ворота, но Пафнутий взревел громовым голосом:

– Назад!

Услышали, повернули. Выскочили бы сейчас на ровное поле, где один конный пятерых пеших одолеет, там бы и нашли свою погибель. Грязные, в своей и чужой крови, радостно переговариваясь, ополченцы вернулись. Пафнутий развел их по сторонам от ворот, отругал за предпринятую вылазку, ополченцы весело отшучивались в ответ.

– Коли в руках зуд – подождите, сейчас опять свалка будет, – ругался Пафнутий.

Точно, как в воду глядел. Через разбитые ворота проникла группа всадников; перебираясь через трупы лошадей и людей, вырвалась на площадь. Не тут-то было.

Для чего мы колья вбивали?.. Началась свалка еще большая, чем у ворот. Падали кони, падали люди. Колья протыкали людей почти насквозь. Ополченцы времени даром не теряли. Упавших тут же добивали, не давая подняться.

Лишь в одном месте образовалась группа дерущихся. Было видно, как падал то один, то другой ополченец. Я кинулся туда. Двое шведов, встав спиной к спине, ловко управлялись шпагами. Лезвия кружились и сверкали, как ножи гигантской мясорубки. Я выхватил оба свои пистолета, прицелился, выстрелил в грудь одному и в спину другому. Озверевшие ополченцы добили топорами упавших. Заткнув пистолеты за пояс, я выхватил шпагу, но делать ей уже было нечего.

На площади лежали одни убитые. Раненых просто не было, если кто и был, ополченцы хладнокровно добили. Я подошел к выбитым воротам. Далеко в поле, у леса, маячили конные. Пусть. Сегодня их много погибло, любителей чужой земли.

Ко мне подошел воевода:

– Кожин, скажи на милость, – как у тебя получается все угадывать? Не видел бы тебя в бою – подумал, что враг.

– Пафнутий, надо думать; поставь себя на место их начальника, как бы ты штурмовал крепость?

Воевода задумался, потом высказался:

– Вроде так же. Только вот про колья и проволоку я бы все равно не сообразил. Видно ты человек ушлый, в военном деле опытный, а купцы говорят – лекарь! Правду бают?

– Правду, Пафнутий. А теперь я и пушкарь, а доведется – и за мушкет возьмусь али за шпагу.

Воевода скептически осмотрел мою шпагу.

– Таким ножиком супротив сабли ни за что битву не выиграть.

Я не стал спорить. Сабля хороша в конном бою – наносить режущие удары, в пешем бою шпага лучше – легче, не так быстро устаешь. Сабля два килограмма, шпага – один, умножь на момент инерции.

– Что делать будем, Кожин?

– А ты чего думаешь, Пафнутий?

– Плотников собрать и ворота восстанавливать, пока светло. Полагаю, сегодня они не полезут, раны будут зализывать.

– Правильно мыслишь, допреж только убитых вытащить из города – все провоняют, да не дай Бог эпидемии от падали прихватим – чуму или оспу.

Пафнутий напуганно перекрестился:

– Свят, свят.

– Кликни мужиков, пусть трупы вытащат, у стены сложат. Думается мне, шведы ночью их заберут. А лошадей за веревку да вытащить подальше.

– Так и сделаю.

Уже через полчаса мы очистили площадь от трупов. Плотники тащили к воротам толстенные плахи, и скоро застучали топоры, завизжали пилы. Оковать железом ворота, конечно, не успеют, так и старые, окованные с двух сторон, тарана тоже не сдюжили. Ратники собрались на стене – поглядывать за шведами – нельзя расслабляться.

Через некоторое время начало смеркаться. К нам с белым флагом подъехал конный. Мы с воеводой свесились со стены.

– Эй, русские! Наш командир спрашивает – можно ли забрать убитых?

Пафнутий кивнул – забирайте, мешать не будем, только уговор – никто чтобы с оружием не подходил, враз из пушки стрелять будем.

Гонец кивнул, понял и ускакал.

Почти сразу из леса выехали две подводы – явно российские, взятые как трофей. При них было человек восемь. Как мы ни смотрели – сабель, мушкетов видно не было.

С опаской поглядывая в нашу сторону, стали грузить убитых. Наши ратники держали оружие наготове – вдруг выхватят со дна телег припрятанное оружие? До ворот и пятидесяти метров не будет, да и ворот-то не было. Обломки старых были сняты, лежали на площади. Все обошлось, но в пару телег убитые не вошли.

– Эй, посадник!

Пафнутий выглянул из-за стены.

– Чего орешь?

– Нам бы еще раз приехать, не можем сразу всех забрать.

– Забирайте.

– Темно уже будет, как бы ваши с испугу нас не постреляли.

– Идите с факелами, тогда нам видно будет.

С тем шведы и уехали.

Через час из леса показалась странная процессия – две лошади с повозками и люди с факелами.

Плотники наши ворота уже навесили, возились с запором. Старый сломался пополам, а где сразу возьмешь мореного дуба? Cделали временный из сосны. На несколько дней сойдет, а потом и дуб найдется. На второй ходке шведы забрали всех и двинулись назад. Пафнутий потрепал себя за бороду:

– Сегодня ночью хоронить будут. Ну и славно, отдохнем.

– Нет, Пафнутий. Дадим им время, пусть похоронят, потом выпьют за упокой души – пусть летят в свою Валхаллу. А мы ближе к утру на них и нападем, прямо в лесу, пока они не ожидают. Наверняка думают, что мы отсиживаться за стенами будем.

– Люди устали, да и где охотников за головами сыщем?

– Добровольцев кликнем. Их там не больше пятидесяти – шестидесяти осталось. Наберем сотню, окружим да и перебьем, пока не очухались.

– Не наберем сотню. Нас всего три сотни вместе с твоими обозными.

– Пошли на площадь, спросим.

На площади было многолюдно. Кто помогал плотникам, кто чистил оружие и точил саблю, кто сидел у костра с котлом над ним.

Мы встали в центре. Постепенно люди собрались вокруг нас.

Воевода шагнул вперед, обернулся ко мне, поднял руку:

– Все знают этого человека? – Площадь одобрительно загудела. – Он слово имеет сказать.

Я откашлялся.

– Шведы укрылись в лесу, своих хоронят. Мыслю так – дать время им похоронить и справить тризну, под утро окружить и перебить. Нужна сотня желающих, никого не принуждаем, решайте сами.

Народ молчал, переваривая услышанное. Тишина, даже разговоров не слышно. Растолкав толпу, ко мне подошел купец из обозных:

– Я с тобой!

Из толпы раздалось:

– Вечно ты, Панфил, первым быть хочешь!

Ко мне подошли еще несколько человек из обозных. И все. Для меня это был шок. Я стоял в растерянности, не зная, что предпринять.

Вдруг толпу растолкала женщина лет сорока. Она подошла ко мне и, обратясь к толпе, сказала:

– Возьми меня с собой на шведов, коли мужики в Парфино повывелись. Это же надо! – Она по-женски всплеснула руками. – Чужие люди, – женщина указала на меня и добровольцев из обозных, – хотят уничтожить врага, который пришел разорить наш город и взять нас всех – стариков, женщин, детей в полон, в рабство, а местные не хотят воевать. Стыдно сказать – в Парфино мужики перевелись! – Она плюнула на землю и отвернулась.

Из толпы вышел мужик из местных:

– Дарья, зачем стыдишь, выходить никто не подумал, потому как все пойдем, правильно, мужики?

– Нет, нельзя оставлять город без защиты, мне только сотня нужна, выберу сам.

Целый час я выбирал добровольцев, спрашивая – хорошо ли владеет саблей или копьем, есть ли щит, некоторых просил продемонстрировать навыки. Когда сотня была набрана, из задних рядов вышел здоровенный кузнец в прожженном фартуке:

– Позволь и мне с вами, я на восточной стене был, даже повоевать не успел, чего дома скажу?

На плече у него лежала здоровенная секира. Я посмотрел на мышцы, на секиру – хорош боец. С секирой легче совладать, не нужны такие навыки работы с оружием, как с саблей или шпагой. Я кивнул головой – подойдешь, становись в мой отряд.

Почти все были местные, я выслал вперед лазутчиков из охотников. Они знали все тропы и смогут выведать, где лагерь, и незаметно нас к нему провести.

Мы вышли за ворота, вдоль стены дошли до небольшого оврага, где и затаились.

Ждали долго. Наконец появились лазутчики.

– Там шведы костры огромные развели, своих убитых жгут, есть два дозора, можно обойти.

Я разделил отряд на две части, подробно проинструктировал – что делать, и с одним из охотников они ушли в лес, в обход.

Я отправился со вторым охотником, надо было взглянуть на предстоящее поле боя.

– Здесь дозор стоит, вон у тех деревьев, – прошептал охотник.

Я пригляделся: в свете луны проблескивал металл – то ли мушкет, то ли пуговицы.

Так же шепотом я сказал:

– Лежи здесь, ни звука. Я тебя потом позову. – Ужом подполз к дозорному. Швед вышел из-за дерева, постоял, оглядываясь. Я выждал, вдруг второй рядом. Нет, часовой один. Вытащив из рукава метательный нож, привстал и со всей силы метнул в грудь дозорному. Не издав ни звука, швед рухнул в траву. Я подполз, убедился, что дозорный мертв, вытащил из груди нож. Обтерев лезвие о мундир убитого, сунул нож на прежнее место. Ко мне тихо подполз охотник.

– Ловко ты его, я видел. Ножом?

– Да, ножом. Веди к лагерю шведов.

Мы беззвучными тенями скользнули мимо деревьев, вот и лагерь. Догорали дрова в кострах, вокруг них сидели, ходили, выпивали шведы. Посчитать их в темноте было невозможно, по прикидам, с полста будет.

С другой стороны лагеря раздался крик какой-то ночной птицы.

– Наши уже с той стороны.

– Почем знаешь?

– Ночью эта птица не кричит, стало быть – наши.

– Хорошо, веди сюда отряд, только предупреди – тихо.

Охотник исчез. Минут через двадцать сзади зашуршало, это пробирались мои добровольцы. Спасибо, что не кашляли и не разговаривали, если бы шведы не были пьяны, их можно было бы услышать.

– Ползком подбираемся к лагерю, тихо начинаем бойню. Пока очухаются и поймут, не один швед отправится на встречу со своим Одином. Вперед!

Мы поползли, при ходьбе любой мог наступить на сучок, отблеск костра мог упасть на оружие и выдать нас.

Мы подползли уже близко, шведы дошли до кондиции – разве что песни не пели.

Я достал метательные ножи, некоторые из добровольцев – луки. Засвистели стрелы, начали падать враги. Я подобрал ближнюю цель и метнул нож, человек рухнул на землю, благо из темноты на фоне горящих костров цели были видны хорошо.

Но вот кто-то из шведов наткнулся на убитого. Принять его за пьяного было затруднительно – из спины торчала стрела.

– Аларм! Тревога!

Шведы взялись за оружие.

– Вперед! – завопил я. Скрываться уже не было смысла. И так мы в тишине успели с десяток положить.

Но сгруппироваться шведы не успели, с тыла напал другой наш отряд.

Бой перерос в разрозненные стычки. Каждый дрался в одиночку. Я помогал то одному – выстрелил в противника из пистолета, то другому – проткнул шведа шпагой. В целом перевес был на нашей стороне, и шведы это поняли. Некоторые бросали оружие и поднимали руки, другие пытались вырваться из окружения и укрыться в спасительной темноте окружающего леса. Мои товарищи остервенели – кололи, рубили, резали – шведы наших ведь не щадили в деревнях. У нас была одна мысль – уничтожить всех!

Бой уже заканчивался, только в одном месте, у палатки, рядом с костром, схватка продолжалась – звенело оружие, раздавались крики. Я подбежал. Здоровенный швед в кирасе, но без шлема размахивал двуручным мечом. У его ног уже лежали двое городских добровольцев. Трое оставшихся имели немного шансов – шведский меч был на полметра длиннее, что давало его хозяину преимущество. К тому же швед вертел тяжеленный меч, как пушинку, временами меч был как вращающийся диск.

К такому соваться со шпагой – смертельно опасно. Я и не стал, вытащил метательный нож, примерился и всадил его шведу в бедро. Брючина окрасилась кровью, но швед по-прежнему яростно отбивался от противников. Я вытащил второй нож. Бить в корпус невозможно – грудь и живот прикрыты кирасой, руки тоже в движении, в шею в темноте можно промахнуться, а нож оставался один. Выбрав момент, я метнул второй нож, вложив в бросок всю силу. Нож вонзился по самую рукоять в правое плечо. Швед на мгновение остановился, перебросил меч в левую руку и продолжал размахивать им дальше. Терминатор хренов, да когда же он ослабнет от потери крови. Рядом со мной уже стояли несколько наших, один метнул сулицу, но она лишь чиркнула по кирасе и отлетела в сторону. Один из охотников подобрал рядом с палаткой арбалет, воротом натянул тетиву, наложил болт, зашел сзади и с трех метров всадил шведу в спину. Каленый болт с легкостью пробил защиту, из кирасы торчало только кургузое оперение. Швед зашатался и упал. Я подошел, на его губах пузырилась кровь, он пытался что-то сказать, но веретено жизни остановилось, и силы кончились.

– Силен, черт! – сказал охотник. Подойдя, пнул труп.

Я вдруг взорвался:

– Он один пятерых держал, вон, двое наших у его ног лежат, кабы не твой выстрел, и эти трое тоже были бы убиты. Да, он наш противник и должен быть убит, но глумиться над трупом мерзко, мы не должны пятнать честь свою подобным непотребством.

Я подошел к поверженному шведу, вытащил из бедра и плеча свои ножи, вложил ему в руку его меч-бастард.

– Положите его в погребальный костер, подложите дров, пусть душа его летит к Одину. Он враг, но храбрый и умелый, пусть будет там, – я показал пальцем в небо, – со своими.

Начало светать. Я распорядился уложить на повозки наших раненых и убитых, собрать военные трофеи. То, что добыто в бою с мечом, – трофей, на который по Правде не мог посягнуть даже князь.

Навьюченные сумками, мешками, оружием, мы молча возвращались в город. Да, мы уничтожили остатки отряда, только в лесу я насчитал шестьдесят два трупа, но и с нашей стороны было девять убито и столько же ранено.

Завидев нас, стражники распахнули ворота, навстречу высыпали воины и горожане.

– Как? С победою вас?

– С победою!

– А что ж такие невеселые?

Я показал на подводы. Бабы в толпе завыли, заплакали. Навстречу вышел воевода. Обнял меня, расцеловал.

– Как есть, все князю отпишу, без людей вашего обоза и без тебя нам бы не устоять. От всего города спасибо! Тут для вас всех наготовили, вина из своих подвалов я распорядился пару бочек выкатить. Гуляйте, робяты!

«Робяты» ждать и упрашивать себя не стали, с аппетитом принялись за еду. Выпив и поев, разбредались кто куда, падали и засыпали – сказывалось ночное бдение и бой, да и предыдущие дни были не лучше. Я зашел в амбар, упал на тюки с купеческим товаром и тут же уснул. Мне показалось, что я и проспал немного, но меня уже трясли за плечо. Рядом стоял гонец, а в раскрытые двери амбара ярко светило солнышко. Я взглянул на часы – одиннадцать! Заспался я что-то. У дверей толкались купцы, увидев меня, засмеялись. Один поднес зеркальце – мама моя. Весь в засохшей крови, на пузе, локтях и коленях – засохшие зеленые пятна от травы, одежда кое-где порвана. Надо помыться и сменить одежду. Подошла одна из женщин, потащила за руку. Оказывается, нам уже и баньки согрели. Я помылся, оделся в чистое, старую одежду просто выкинул – никакой починке она уже не подлежала. Вернулся к амбару. Купцы уже грузили подводы.

– Юрий, с нами поедешь ли до Твери, али себе жёнку новую здесь завел?

– Еду, еду, дайте вещи собрать.

– А чего их собирать, мы уже все сами на телеги уложили. Садись, трогаться в путь-дорогу пора, и так уже три дня потеряли.

Обоз тронулся, я шел рядом с телегой. За три дня этот маленький российский городишко стал чуть ли не родным.

У ворот стояла стража, нам распахнули створки, воины поклонились, отдавая дань уважения. Ко мне подошел Пафнутий, обнял, прошептал в ухо:

– Оставайся, поставлю воеводой. Вижу – воюешь, как воин, мыслишь, как воевода. Мне и с посадничими делами управиться бы.

– Нет, Пафнутий, спасибо. В Москве мой дом, туда мне надо, два года дома не был.

– Тогда прощай, будешь мимо проезжать – завсегда рады будем увидеть, не чужой ты теперь нам.

Снова дорога, пыль. Миновали Угловку, Вышний Волочок. Под рукой на телегах лежало оружие, однако до Твери добрались благополучно. На ночь я снял комнату на постоялом дворе. Хорошо во Франции или Бельгии – уже дилижансы ходят. Здесь же приходится искать оказию самому. Быстрее, но не спокойнее из Твери до Москвы добраться сушей. С утра, приведя себя в порядок и позавтракав, отправился на торг. Надо было одежду прикупить вместо испорченной в Парфино. К тому же торг – это место, где обмениваются городскими новостями, где нанимается рабочая сила, узнают о попутном транспорте.

Купил сиреневую рубашку, штаны, короткие сапожки, будет во что переодеться. Походил, поспрашивал людей. Оказалось – через день идет обоз в Москву: свели с купцом, который собирает обоз. Поодиночке никто не ездил, грабили нещадно, хорошо, если жизни не лишали.

Оставшееся до выхода время ел да спал. Что-то устал я за последнюю неделю – борьба со шведами и тряская дорога вызывали желание поспать на пуховой перине. Но надо собраться, еще добираться до Москвы.

Долго ехали, без происшествий, но долго. То колесо у телеги отвалится, то заедут к кузнецу поменять подковы у лошадей. Мелкие причины накатывались, как снежный ком, и в итоге только через три недели я увидел вдалеке колокольню Ивана Великого. Сначала потянулись маленькие деревни, затем пригороды с множеством мастерских, затем и сам город. Совсем не такой, каким он стал сейчас. На улицах грязь, навоз, кучи мусора. Но вот народ московский, как и сейчас, был шустр, пронырлив и не дурак выпить.

Недалеко от стрелки Москвы-реки и Яузы я расстался с обозом. Кряхтя и чертыхаясь, я кое-как дотащил свой сундучок к дому на Петроверигском переулке. Вот и мой бывший дом.

Что-то не слышно веселых детских голосов. На стук в калитку вышел слуга, узнал меня и пропустил во двор.

– Ты чего такой унылый?

– Так старый хозяин, Михаил, помер, вчера схоронили, с чего радоваться?

Меня как ножом в сердце ударили. Я выронил сундук, в ушах звенело. Единственная нить, связывающая меня с прошлым, оборвалась. Я снова остался один.

Глава 6

Я расположился в доме, в старой комнате, где ночевал при Михаиле. Пару суток отъедался и отсыпался. Затем в голову полезли мысли – что делать дальше? Открывать свое дело в Москве и заниматься врачеванием? Деньги у меня были – и в этом времени и в моем двадцать первом веке, вопрос смерти от голода и нужды сейчас не стоял. Нахожусь в заслуженном долгосрочном отпуске, коим после плена наградил меня Петр.

Сидеть просто так – не в моих правилах, мне нравилась активная жизнь. В душе занозой сидела мысль о старой карте, найденной в сундучке у пиратского капитана. Ведь не зря же он хранил ее вместе с драгоценностями, стало быть, она тоже представляла ценность. Но что было спрятано на острове? Может быть, клад? Никто, кроме пиратского капитана, не ответит на этот вопрос, капитан же мертв. Поразмышляв в тишине и покое, решил узнать, какую тайну хранит карта.

Для этого надо найти надежное судно, ни в коем случае не наемное, подобрать экипаж, обучить, ненадежных отсеять – и вперед! А допрежь надежно спрятать драгоценности из сундучка. В подвале дома – неосмотрительно – у хозяина и слуг возникнут вопросы – а что это там роет землю в подвале дальний родственник Михаила? Прятать еще в каком-либо доме – также неосмотрительно. В Москве случались частые пожары, временами уничтожавшие до половины города, а впереди еще было нашествие Наполеона, революции, Первая и Вторая мировые войны, массовая застройка Москвы при Хрущеве. Нет, надо выбрать место далеко за пределами нынешней Москвы, памятуя, что со временем город сильно разрастется, поглотив ближние и дальние деревни. Я перебрал содержимое сундучка – монеты сложил в отдельный мешочек, перстни, кубки, колье, браслеты – обратно в сундучок. Обернул сундучок несколькими слоями холстины и перевязал веревкой. Наняв ушкуй, отошел от Москвы до слияния Москвы-реки с Окой. По моему распоряжению паруса убрали, и мы по течению медленно сплавлялись вниз.

На высоком берегу мелькнул большой камень.

– К берегу! – скомандовал я.

Нос ушкуя мягко ткнулся в берег. Я сошел и пошел наверх. Обойдя камень, нашел удобное место, вернулся на ушкуй, взял обернутый сундучок. На облюбованном месте выкопал узкую и глубокую яму, опустив сундучок, засыпал землей и прикрыл дерном.

Даже стоя рядом, было невозможно определить место упокоения сундучка.

Вернулся в Москву, засел за бумаги. У меня давно зрела мысль – сделать для себя морское судно, более удобное, защищенное и быстроходное, чем существующее. Набросал эскизы. Теперь надо было воплотить все это в жизнь. Где в России были приличные верфи? Псков, Новгород, Архангельск. До Петербурга еще время не дошло.

Снова надо в дорогу, а голому собираться – только подпоясаться. На следующий день на нанятом тарантасе я выехал в Новгород. С собою было только оружие, одежда на смену, деньги да рулон эскизов. В Новгороде обходил одну верфь за другой. Но, посмотрев мои эскизы, все отказывались. Я уже отчаялся, когда в корчме ко мне подошел мастеровой лет тридцати.

– Здрав буди, барин. Не ты ли ищешь корабелов замысловатый корабль строить?

– Я, присаживайся.

Мужик снял шапку и сел.

Подозвав полового, я заказал пива, мяса и рыбных пирогов. Не спеша мастеровой поел, поблагодарил.

– Показывай, барин, картинки.

Я развернул эскизы на столе.

– Так, это вроде как таран, слышал я – на римских галерах такие были, верно?

– Верно!

– Длинноват, в порту, скажем, европейском, развернуться трудновато будет. Надо сделать короче, сажени три всего. А сзади что?

– Это гребное колесо.

– Кто же его крутить будет?

– Это самое главное. На корабле будут две невысокие мачты, но стоять на них будут не паруса, а ветровые колеса, как на мельницах, причем под ветром не надо будет, как на парусных судах, идти галсами. Лопасти сами будут поворачиваться по ветру.

– Мудрено, но попробовать можно. А размеры корпуса какие?

– Двадцать саженей длина, четыре – ширина.

– Корпус по размеру, как у всех. А доски встык?

– Да, хочу их в надводной части железом обшить.

– Тяжеловато будет, почти вся грузоподъемность на железо уйдет. Коли пушки поставить, да провизию с водой на переход, то и груза можно будет взять немного, думаю, пудов двести-триста всего.

– Мне этого хватит, я не грузы возить собираюсь.

– Ну, что ж, хозяин – барин. Меня зовут Терентий. Моя верфь самая дальняя, недавно от отца выделился, только начинаю.

– Осилишь ли, коли опыта мало?

– Да я, почитай, сызмальства отцу помогал, каких только корабликов не строил. За полгода и твой чудо-корабль сделаем, нового много, уложиться бы. Доски хорошие брать будем, али не на долгую жизнь кораблику?

– Брать доски хорошие, корпус делать на совесть. Железо позже подвезу, когда уж и корпус будет.

– Договорились. Насчет задатка как? Мне материалы получать, рабочим оплата опять же.

Мы договорились о деньгах, я отсчитал из кошелька деньги, причем кошелек очень ощутимо полегчал. Из корчмы я уходил с легким сердцем. Мне почему-то верилось, что корабль будет сделан.

Вернувшись в Москву, передохнул пару дней; по моему заказу в кузнице сделали несколько листов железа со стороной метр, но разной толщины – один, полтора, два, два с половиной и три миллиметра. Двое нанятых рабочих погрузили на подводу, и я отправился в Преображенский полк.

Там оказалось много новых людей, но нашлись и старые знакомцы, в основном – офицеры. Много времени ушло на воспоминания да краткий рассказ о побеге из плена.

– А что у тебя за телега стоит? – спохватился кто-то из офицеров.

– Да вот решил попробовать, на каком расстоянии ядро железо пробьет?

– Ну тогда завтра давай, чего попусту казенный порох жечь, завтра будет обучение, попробуем, чего же не помочь сослуживцу. А теперь пошли в избу вино пить.

Преображенцы, как и все птенцы Петра, в питие были безудержны, меры не знали. И к полночи все лежали под лавками. Впрочем, это не помешало утром заниматься делами; вероятно, с той поры офицерское безудержное пьянство и прописалось на Руси. И что меня поражало – пили вусмерть; утром, умывшись и побрившись, выглядели, как огурчики, выдавал лишь выхлоп.

Расставили железные пластины, начали стрелять ядрами метров со ста пятидесяти – наиболее часто встречающаяся дистанция морского боя. Листы в миллиметр и полтора были пробиты сразу, два миллиметра – в большей части случаев, но с трудом, края отверстия были замяты, два с половиной – выстояли, хотя и вмятины были изрядные, три миллиметра – попадания выдержали с меньшими деформациями.

Эксперимент принес пользу, я теперь знал, что обшивать судно надо листами в два с половиной миллиметра. Конечно, три было бы надежней, но вес, вес!

Поблагодарив офицеров, вручил на прощание по золотому, с тем и отбыл.

Далее мой путь пролегал в Тулу, на оружейные заводы. Здесь я легко купил нарезные штуцеры, их уже производили, хоть и не в массовом количестве. А вот с пушками была проблема. Все заводы работали только на армию, Петр бросил на вооружение все ресурсы – и людские, и материальные. После долгих поисков все-таки удалось найти небольшой заводик фабриканта, который согласился сделать для меня пушки. Трудность была еще и в том, что все пушки я хотел сделать нарезными. Конечно, при дульном заряжании времени уходит немного больше, но точность и дальность стрельбы возрастают вдвое – преимущество немаловажное. Заплатив аванс и оговорив сроки, я уехал в Москву.

Предстояло набрать и обучить экипаж. Найти одного надежного и умного моряка можно, двадцать человек – уже затруднительно.

Пришлось объехать почти все города, где имелись порты. По рассказам бывалых людей отбирал в каждом городе одного, иногда – двух человек, редко удавалось найти трех. Соблазнял высоким жалованьем, в два раза большим, чем у прежнего хозяина.

Через три месяца костяк экипажа был набран, все собрались в Новгороде.

Корпус вчерне был готов, будущий экипаж лазил по кораблю, изучая устройство. Через месяц прибыли изготовленные пушки. Выбрав за городом пустырь, я проводил практические занятия, пороха на стрельбы из пушек и мушкетов не жалел, даже соорудил подвижную мишень. Двое из экипажа на длинной веревке тащили сооруженное из досок небольшое, плоское подобие корпуса, а пушкари тренировались в точности стрельбы. Конечно, на море все будет сложнее – добавится качка, ответная стрельба вероятного противника – воды Антильских островов никогда не отличались мирным нравом, вспомнить хотя бы пиратскую вольницу флибустьеров вроде Моргана или Дрейка.

В дождливые дни экипаж тренировался в сабельном бою. Единственное, кого не хватало пока в экипаже, – это толкового штурмана. Если командовать судном я мог, то проложить курс по карте и определить свое положение по солнцу или звездам – пока не мог. Можно было и поучиться, но времени и желания не было. Помог его величество случай.

Сидя один раз за ужином в корчме, я обратил внимание на бледного мужчину за столом. Он держался за живот, на лбу – крупные капли пота. Похоже, острый живот. Я подошел, поздоровавшись, спросил:

– Вам плохо?

– Живот второй день болит, я уж и ревень пил, и к бабке ходил заговаривать – не помогает.

– Позвольте, я вас осмотрю, я лекарь.

Мы поднялись ко мне в комнату. После осмотра стало ясно – острый аппендицит. Оперировать надо срочно. Пациент был настолько измотан болью, что без раздумья согласился – это бывает не часто. С саквояжем, где были медицинские инструменты, я не расставался.

Операция прошла успешно, пациент выздоровел, а я приобрел в лице Георгия штурмана и впоследствии – верного друга.

Тем временем привезли листы железа, и команда помогала обшивать листами надводную часть корабля. После завершения обшивки, дабы листы не бросались в глаза, их покрасили охрой. Издалека теперь нельзя было определить – деревянный корпус или обшит железом. Еще через три месяца судно было готово, и его по бревнам, густо смазанным салом, спустили на воду. Сбежалась посмотреть на диковинный корабль вся верфь. Многие плевались – гадкий утенок, утверждали, что он перевернется при волне, и много других нелестных слов. Даже Терентий – корабельщик, что строил со своей бригадой судно, усомнился. Решили подождать ветра, чтобы испытать мореходность, управляемость, быстроходность.

Дня через два подул небольшой устойчивый ветер. Команда уже была на судне, обживая кубрики. Трюм, памятуя о невысокой грузоподъемности, сделали небольшим, зато экипаж получил – неслыханное дело в те времена – кубрики, каждый кубрик вмещал четырех человек. Для офицеров кубрики были отдельные.

Рулевой встал за штурвал. По команде боцмана матросы отпустили рычаги тормозов обоих ветряков, лопасти стали раскручиваться, гребное колесо провернулось и с каждым мгновением стало вращаться все быстрее и быстрее. Из-под плиц лопастей летели брызги, судно медленно двинулось. Мы отошли от причала верфи, пошли вперед. Даже при небольшом ветре кораблик довольно шустро набрал ход. Попробовали повороты влево и вправо, получалось даже лучше, чем на парусном судне, ведь перо руля стояло за гребным колесом и было в струе воды. Может быть, гребной винт был лучше, но проблемы с изготовлением винта и герметичностью гребного вала меня вовремя остановили.

На фарватере реки развернулись. Отлично! Боцман потирал руки. На обычном паруснике пришлось бы подтягивать шкоты и паруса. Матросы бы сейчас уже были в поту, стирая руки о такелаж. А у нас красота, повернул штурвал – и все, даже рычаги управления трогать не надо было, винты повернулись сами, ловя ветер, как на детских игрушках или ветровых генераторах, коими утыкана современная Дания или Нидерланды. Корабль прекрасно слушался руля и даже мог тормозить – небывалая вещь для парусника.

Стоило нам, потянув за рычаги, остановить лопасти, как остановилось гребное колесо и стало играть роль тормоза, этакого плавучего якоря. Такого эффекта я и сам не ожидал. Правда, выявилась и моя промашка. Вода из-под гребного колеса струей летела в привязанную сзади шлюпку и к моменту, когда мы причалили к верфи, она была полна воды. Выход нашелся сразу – сделать шлюп-балки и подвесить шлюпку на них. Всех дел на два дня. В целом и я, и экипаж остались судном довольны – мне понравилась маневренность, экипажу – малые усилия при управлении. Фактически для непосредственного управления был нужен рулевой и по одному матросу на каждый рычаг у лопастей. Сущее ничто по сравнению с парусником. Пока корабельщики доделывали выявленные недостатки, мы с боцманом закупали продукты, вернее боцман закупал по списку, матросы укладывали на подводы, я расплачивался. Кошелек катастрофически пустел.

Но вот и пришел день, когда судно готово к походу. Решили попрактиковаться на Ладожском озере, здесь и бури бывают, и волны, как на море. Выдержит на озере – будем выходить в Балтику.

Вечером в корчме, после пары кувшинов вина, штурман наклонился к моему уху, пьяно прошептал:

– Капитан, мы что, пиратствовать будем?

Я удивился:

– С чего ты так решил?

– Борта железом обшиты, пушки новые, трюм маленький – значит, не грузы возить, ежели пассажиров – кают нет.

Я расхохотался.

– Нет, друг Георгий. Мы выполним другую задачу. И пушки, и железо на бортах нужны, чтобы самим не стать легкой добычей пиратов. Грабить никого не собираюсь, нападать ни на кого не будем, ну а если сами на нас нападут – дадим достойный отпор.

Штурман облегченно откинулся на спинку:

– Ну вот, говорил я им – не похож на душегуба наш капитан, да только сомневается экипаж. Юрий, надо тебе поговорить с людьми, некоторые опасаются с тобою в море идти, говорят – не хотим души святотатством исчернить, не по Христу это, заповеди соблюдать надо. И корабль освятить надо, а то священник на корабле не был, имени у корабля опять же нету.

– Да, верно, Георгий, мое упущение. А какое ты имя предложишь?

Пьяненький штурман ляпнул:

– Ветродуй!

Я засмеялся:

– Почему ветродуй?

– Да на верфях все наше судно так называют, кличка уж прилепилась.

Ну что же, пусть будет ветродуй.

С утра после заутрени я подошел к священнику и, сдобрив свою просьбу звонкой монетой, попросил освятить мой корабль. Мы отправились к причалу вместе. Священник окропил святой водой корабль, окропил и освятил команду. Лица людей несколько смягчились, просветлели. Затем с небольшим словом выступил я, заверил, что ни о каком пиратстве речи не идет, будем заниматься богоугодными делами. Раздал жалованье и распустил команду до утра, на судне остались вахтенные и я. Идти мне было некуда.

Матросы мигом разбежались – кто к семьям, а кто и в кабак. Я не стал их неволить, выйдем в море – будет не до кабаков.

С утра все были на корабле, ни один не сбежал, стало быть, освящение корабля и моя речь не прошли даром. По Волхову потихоньку вышли в Ладогу, несколько дней ходили без цели в разных направлениях, тренируя команду в управлении судном, провели пару стрельб из пушек с хорошим результатом. Подводя итоги, можно сказать, что корабль и команда к походу готовы. Ведь мало обучить команду, надо их сплотить совместной работой, тогда она действительно станет командой. Вышли в Финский залив, направились в Балтику.

В прошлом году мне до чертиков надоело море и корабли, а вот поди ж ты, по своей воле снова в море выхожу. Странно устроен человек. К исходу суток дошли до Иван-города, набрали свежей пресной воды, докупили шведского пороха, – качество его было отменное, сразу посадил команду развешивать порох и помещать в шелковые мешочки. К такому виду заряжания команда уже привыкла и не удивлялась. Выбрались в саму Балтику. На встречных судах, кои проходили недалеко, немало дивились на наш корабль – парусов нет, на мачтах пропеллеры, как на мельницах, а идет ходко.

В порту Ростока, пока мы стояли у причала, ко мне почти непрерывно делегациями и поодиночке подходили капитаны с просьбой объяснить – что за диковина такая и чем она лучше парусов. Устав от такого назойливого внимания, я переложил объяснения на боцмана, чему тот был рад, с гордостью показывая диковину. Что интересно, никто не обратил внимания на обшитые железом борта. Решив дела по пополнению запасов воды и продуктов, вышли в Северное море и, оставив по левому борту Оркнейские острова и Британию, вырвались на просторы Атлантики. Теперь суши не будет долго, и вся наша надежда на крепкое судно и удачу штурмана. От его верного глаза и чутья зависело много.

Потянулись унылые дни ничегонеделания. Изредка попадались встречные суда, причем мы видели их паруса издалека, а они замечали нас тогда, когда отвернуть или убежать было поздно. Когда мы сближались, на бортах и мачтах стояли и висели гроздья матросов, иногда доносились удивленные возгласы.

Погода благоприятствовала, и через месяц вдали показались очертания земли. Если наш штурман не ошибся с навигацией, то это должны были быть Малые Антильские острова. Недалеко от земли навстречу попалось судно. Я взял рупор, сделанный из жести и крикнул погромче:

– Что это за земля?

То ли мой громогласный голос их испугал, то ли диковинный вид судна, но встречное судно, подняв все паруса, стремглав скрылось из глаз.

Ладно, сами дойдем и узнаем.

Немного левее нашего курса показались строения, рулевой по моему приказу довернул штурвал туда. Бросили якорь в бухте, на шлюпке добрались до берега. Меня сопровождали четверо матросов со штуцерами, и на корме – боцман. Оказалось, это остров Барбадос, а город – Бриджтаун, английская колония. Портовый чиновник, любезно раскланявшись, пообещал снабдить нас пресной водой – танки наши были почти пусты, а также фруктами, которые росли здесь в изобилии – кокосы, бананы, папайя.

Получив задаток, чиновник осведомился – а из какой страны такое странное судно и столь необычный флаг.

– Россия!

– Русия? – наморщил лоб чиновник. – Где это?

– За Швецией!

– Что-то слышал.

Но по лицу было понятно – ни о какой России чиновник никогда не слышал.

– С какой целью прибыли на остров?

– Торговые дела, но не у вас, торговать ничем не будем.

Чиновник поскучнел лицом – торговые сборы отпадали.

На следующий день работы хватило всем – мы сливали из бочек, что подвозили туземцы на лодках, воду в оба носовых танка. Напоследок на двух больших лодках привезли фрукты. Матросы нюхали бананы, резали ножами, как огурцы, пробовали есть с кожурой. Мне пришлось собрать экипаж, показать, как чистят и едят бананы, как колется кокос и что следует сначала выпить кокосовое молочко, а затем есть мякоть. Матросы набросились на угощение, каши и солонина уже надоели.

На следующий день мы двинулись с Барбадоса на Мартинику. Слева виднелся остров Сент-Люсия, по-моему, он принадлежал тогда Испании. Через пару часов хода ко мне подошел боцман Григорий, он был самый глазастый и наблюдательный.

– Капитан, сзади, от самого Барбадоса за нами идет судно.

– Может быть, случайный попутчик?

– Все может быть, надо за ним поглядывать.

К вечеру второго дня показались огоньки Фор-де-Франс. Это уже французская Мартиника. Старая карта пиратского капитана указывала именно эти координаты. Небольшой островок, около восьмидесяти километров в длину и тридцати в ширину, имел один маленький городишко в качестве столицы губернаторства.

Встал вопрос – заходить в порт или не стоит? После некоторых раздумий решил зайти. Надо дать экипажу хотя бы несколько дней отдыха, узнать, какая здесь обстановка.

Встали в бухте, недалеко от берега. На ночь в порт я уже не поехал, вряд ли кого найдешь из чиновников.

С утра, одевшись поприличнее, в сопровождении вооруженных матросов и боцмана отправился к губернатору. Его резиденция была недалеко от порта, дорогу за мелкую монетку показал мальчишка. У дверей стояли слуги. На английском я объяснил, что желаю видеть мсье губернатора. Слуга исчез; появившись вновь, пригласил следовать за ним. Боцмана не пустили. В небольшом зале за столом сидел худощавый француз в мундире.

Увидев меня, он встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и поприветствовал меня, к моему сожалению, на французском. Извинившись за незнание языка, я отвечал на английском. Губернатор – кавалер де Кресси, как он представился, на английском тоже говорил достаточно хорошо, и мы обошлись без переводчика. Уселись, губернатор предложил местного рома. Пришлось попробовать – редкостная дрянь. В ответ я вытащил из саквояжа бутылку водки и бутылку французского вина. Увидев вино, француз оживился:

– О, привет с родной земли, даже недалеко от моих родных мест.

Разговор начался с ничего не значащих общих фраз – как погода по пути, как дошли, не было ли нападения каперов или пиратов, есть ли в чем нужда. Выяснив у меня принадлежность судна, де Кресси спросил о цели захода на Мартинику. Объяснение я придумал заранее, мотивировав желанием осмотреться, прикупить тростниковые плантации, наладить совместную, выгодную обеим сторонам торговлю и – увы, найти могилу брата, который был похоронен лет двадцать назад. Так завещал мой отец, а его завещание для меня свято. Губернатор поверил или сделал вид, даже предложил проводника – а по моим понятиям – соглядатая, чтобы он помог провести по всем уголкам острова. Я вежливо отказался, сказав, что пока решил попробовать поискать силами команды, а уж если не получится, обратиться за помощью к его сиятельству губернатору. С тем и откланялся.

К моему приезду на судне уже был портовый чиновник, покупать мы ничего не стали, портовый сбор не платили, торговать нечем. Чиновник не поленился слазить в трюм, но, не найдя товаров для торговли, удалился. После некоторых раздумий решил посвятить в свои планы штурмана. Все равно в навигации я слаб.

Вызвал, усадил в своей каюте, налил вина.

– Георгий, прошу наш разговор держать в тайне. Вот какое дело. От пиратского капитана в прошлом году, как военный трофей, попала мне карта, на ней указаны координаты. Чего, пока не знаю, но хранилась карта вместе с драгоценностями. Смекаешь?

– Никак клад?

– Не знаю, Георгий, не знаю, сам ни в чем не уверен. Надо определиться по карте точнее, затем начнем поиски.

Я достал старую карту, развернул и показал штурману. Тот положил свою, начал сравнивать.

– Вообще-то есть расхождения, новая карта более точна, но все равно, по обеим картам получается точка в нескольких десятках саженей от берега. Что там может быть?

Я сам пожал плечами. Решили сниматься с якоря и идти ближе к точке на карте, для этого пришлось обогнуть остров с запада.

Бросили якорь недалеко от берега, в небольшой бухте. Пышно растущие деревья почти скрывали наш кораблик. На наше счастье в море стекал ручей. Кто знает, что такое ручей со свежей пресной водой, тот поймет.

В первые два дня мы лазили по берегу со штурманом, но никакой зацепки не находили. Я уже стал предполагать, что если клад и был, то его давно выкопали сообщники капитана. Снова возникал вопрос – а зачем капитан хранил карту? Не такой это человек, чтобы хранить ненужные бумаги.

Следующую неделю я организовал на поиски экипаж. Растянувшись цепью, через каждые два-три метра, мы прочесывали густые заросли кустарников и деревьев. Я не знал, что искать, просил обращать внимания на любые мелочи вроде крестов, камней необычной формы, стрелок на камнях и сразу докладывать мне. Пусто! Неделю мы утюжили берег, чуть не руками просеяли песок. Я был разочарован. Построить корабль, преодолеть неблизкую дорогу – и ничего.

Для проформы решил со штурманом пройти еще раз. Команда отдыхала на корабле, боцман с несколькими матросами занимался мелким ремонтом. За полдня обошли все, но ведь команда и так за неделю тщательно осмотрела местность вокруг.

– Ну что, Георгий, осмотрено все, толку нет, – сказал я, привалясь к дереву и доставая фляжку с вином.

– Почти все.

– Как почти?

– Ну мы же все время обследовали сушу, но не осматривали берег!

Нет, ну какой же я все-таки остолоп.

Мы сходили к берегу, взяли шлюпку и не спеша, метр за метром, стали обследовать сам берег. Если за склонившимися кустами ничего не было видно, я сползал со шлюпки и шпагой раздвигал кусты. Лезть голыми руками опасался, здесь были змеи, причем небольшого размера серые и зеленые твари висели на ветках кустов и деревьев, поджидая добычу. Увидеть их при ходьбе и тем более при продвижении сквозь кусты было почти невозможно. Мы проверили берег метров за двести влево, не найдя ничего, повернули вправо. С корабля за нами лениво наблюдал вахтенный.

Прошли метров пятьдесят; я раздвинул кусты и вдруг увидел небольшое черное отверстие, вроде узкого грота.

Я сунул туда голову – темно. Надо брать на судне светильник или факел. Заинтригованный Георгий почему-то шепотом спросил:

– Ну что там?

– Не знаю, вроде грота, темно, необходим факел или светильник.

Георгий подплыл к судну, ему дали пару незажженных факелов, и он вернулся. Я несколько раз чиркнул кремнем, зажег один факел и полез в грот. Узкий ход петлял, встать во весь рост было нельзя, можно было идти только согнувшись. Под ногами, до колена плескалась морская вода. Во время прилива грот почти весь затапливался, на стенах его были видны следы воды. Грот делал крутой изгиб влево, я повернул – полно паутины. Я взмахнул шпагой, щелкнула тетива, и передо мной просвистела стрела, ударившись в стену.

Ни черта себе – ловушка! Надо быть осторожнее. Прежде чем наступить на пол, я подсвечивал факелом, внимательно оглядывая стены, но больше ничего подозрительного не находил. Грот был, похоже, естественного происхождения, пробитый водой. Метров через двадцать после поворота грот расширился до размеров небольшого зала.

Свет факела с трудом достигал потолка и стен. Пол был сухой. Я осмотрелся – помещение было пустым. Черт побери, или нас опередили или …

Я пробрался назад. Георгий, сгорая от нетерпения, спросил:

– Что там?

– Пошли со мной. Я ничего не нашел, но есть одна мысль.

Теперь уже вдвоем мы проделали весь путь. Там, где стояла ловушка в виде настороженного лука, я показал сломанную стрелу. До этого беспечный Георгий стал глядеть под ноги и на стены.

Я привел его в зал. Георгий осмотрелся, разочарованно вздохнул – зал был пуст, но на потолке были следы копоти. Стало быть, и до нас здесь находились люди.

– Давай для очистки совести простучим стены. В карте были координаты, просто мы искали на суше, не догадавшись обследовать берег.

Мы стали рукоятками – я шпаги, а Георгий – ножа простукивать стены. У дальней стены звук был другой, как будто за стеной была пустота.

Надо матросов с кувалдами, жалко, ломов не брали. Пока мы ходили да простукивали, факелы потихоньку стали гаснуть. В потемках, при еле тлеющем одном факеле, мы выбрались из грота.

Георгий подплыл к судну, взял человек пять матросов. К сожалению, в хозяйстве боцмана нашлось лишь две кувалды, – мой недосмотр, не предполагал я, что придется долбить стену. У каждого из матросов было по паре факелов, но боцман предупредил, что больше нет, надо делать новые. Георгий отправил боцмана с парой матросов пилить деревья и делать новые факелы. Согнувшись в три погибели – вода поднялась, матросы зашли в грот. Сразу стало светло и тесно. Я указал место, где надо долбить. Сменяя друг друга, матросы рьяно взялись за дело – засиделись на корабле.

Сначала стена поддавалась плохо – летела каменная крошка, кувалды выбивали лишь маленькие кратеры в камне. Но вот от одного сильного удара вывалился камень. Теперь я был твердо убежден, что стена искусственная, были даже видны следы раствора. За многие годы, а может быть, и десятилетия, кладка превратилась в монолит. Но в природе нет ничего такого, что было человеком построено и человеком же не может быть разрушено.

Через час активной, утомительной работы в стене появилась дыра, способная пропустить человека. Усадив матросов отдыхать, я взял факел и осторожно пролез внутрь. Прежде чем сделать шаг, я взмахивал шпагой – не натянута ли веревочка от ловушки, ногой осторожно ощупывал пол, и лишь затем переносил на ногу вес тела. Комнатушка за стеной была невелика, у дальней стены стояли запыленные, все в паутине, четыре металлических, тронутых ржавчиной сундука.

Рядом лежали два скелета в истлевшей одежде. В голове мелькнуло – свидетелей убрали.

Я подошел к одному из сундуков, шпагой поддел крышку и на всякий случай отскочил в сторону. Ничего не произошло. Я вернулся, приблизил факел. Ешкин кот! Сундук почти до верха был набит золотыми и серебряными монетами. Я зачерпнул пригоршню – самой молодой монете было двести лет. Вот почему кладка была такой прочной. По очереди я открыл остальные сундуки – везде монеты, кубки, чаши, перстни, браслеты, цепочки и камни в различных оправах. Да здесь не на один миллион! Причем не деревянных, а зеленых – да какой миллион, в одном сундуке больше будет. Я захлопнул крышки, попробовал приподнять за ручку один сундук. С таким же успехом я мог бы попробовать поднять бетонную плиту. Факел догорал, надо возвращаться, тем более на берегу должно было темнеть.

Мы дружно вернулись в шлюпку, причем уже более чем по пояс в воде, начался прилив. На шхуне с Георгием заперлись в каюте, поставили кувшин вина и фруктов. Не спеша попивая из стаканов вино и заедая бананами, мы обдумывали – как доставить на борт находку.

Было два варианта – либо обвязать сундуки веревками и, подсунув жерди, вытащить, либо перегрузить содержимое сундуков в узлы и перетаскивать так. В первом случае быстрее, но неудобнее – грот невелик. Однако же в грот сундуки затащили, стало быть, и вытащить их можно, да и матросы не увидят, что в сундуках. Грабежа или бунта на судне я не боялся, но по приходу домой языки после корчмы могут развязаться, и всегда найдутся желающие экспроприировать содержимое сундуков. Да и окружение Петра тоже могло подстроить козни и официально пополнить государственную казну или свои карманы ценностями, что лежали сейчас в сундуках. Интересно, чей это клад. Неужели Моргана – самого кровожадного и удачливого капитана периода расцвета пиратского братства? Не исключено, отнюдь. Чего, впрочем, гадать, все равно на сундуках нет меток хозяина.

Решили с Георгием сделать так: с утра матросы нарежут холстину, чтобы в дальнейшем из нее сделать узел; я в комнате, где сундуки, буду насыпать, а Георгий будет складывать узлы с ценностями в трюме. Матросы будут лишь переносить груз, не ведая, что носят. Поэтому, пролом расширять не будем, пусть сундуки остаются на месте. Так с утра и сделали.

Я насыпал в полотно ценности, подбирая по весу килограммов на тридцать, и увязал холстину, превращая ее в плотно набитый узел. Матросы ждали своей очереди у пролома, куда я подносил готовую поклажу. Часа через три я выбился из сил, только осилив один сундук.

Положение усугублялось отсутствием вентиляции – факел чадил, люди дышали с трудом, кислорода не хватало. Все, пора сделать перерыв на обед. Кок уже его приготовил.

Все с аппетитом поели, и я дал полчаса отдыха. После обеда мы с Георгием решили поменяться местами. Теперь он паковал ценности, а я складывал их в трюм.

К вечеру осилили еще два сундука, выбившись из сил. Я молил Бога об одном – чтобы не было шторма. Тогда придется отойти от берега, встать на якорь, а тропические штормы здесь бывают очень сильны, и сколько будет длиться шторм – никому не ведомо. Работы надо было заканчивать как можно быстрее.

Утром, как только команда позавтракала, принялись за работу. Не успели завершить, как к пролому подошел боцман.

– Капитан, погода портится, тучи на горизонте, уходить от острова надо, иначе быть беде.

– Да, Григорий, скоро уходим, уже заканчиваю.

Покачиваясь от нехватки воздуха, я осмотрел сундуки – все четыре огромных сундука были пусты, даже монетки не осталось.

– Уходим, – скомандовал я, и матросы с облегчением устремились к выходу. Перегруженная людьми и узлами с ценностями, шлюпка едва не черпала бортами воду. Осторожно, дабы не утопить шлюпку, выгрузили узлы, затем по шторм-трапу поднялись сами и, наконец, подняли на шлюп-балки шлюпку.

Я был переполнен эмоциями – не зря я поверил в карту, сорвал такой куш!

– Выбираем якорь!

Матросы начали крутить брашпиль, выбирая якорь. Хлынул дождь, небо было затянуто облаками. Вовремя, очень вовремя нам удалось закончить погрузку. Волнение и ветер усиливались.

Нами – Георгием и мною – было принято решение обойти остров и укрыться в какой-либо бухте.

Оставляя с левого борта остров, мы пошли на север. Ветер крепчал, и кораблик наш ощутимо раскачивался. Оставив справа большой остров Гваделупа, обогнули Мартинику с севера. Прикрытые островом, мы сразу почувствовали себя лучше; ветер немного стих, волны уже не были столь пугающе высоки. Миль через пять нашли небольшую уютную бухту, бросили якоря – и носовой, и кормовой, лопасти закрепили. Но качало все равно изрядно. Не хотел бы я сейчас оказаться в открытом океане. Я приказал приготовить праздничный ужин, и по случаю окончания работ выкатил из запасов небольшую бочку с вином, что купил еще в Ростоке. Каждому досталось по литру вина, спаивать экипаж я не хотел, понимая, чем может закончиться пьянка на корабле. Вахтенные остались на своих местах, остальные разошлись по каютам. Дождь и ветер продолжались два дня, затем постепенно прекратились, но еще сутки нас сильно болтало, море было неспокойным, волны по три-четыре метра раскачивали «Ветродуй», как куклу-неваляшку. Наконец выглянуло солнышко. Команда исправляла небольшие повреждения, нанесенные штормом.

Вдруг ко мне подбежал боцман Григорий.

– Капитан, смотрите!

Я оглянулся. Из-за мыса выдвигались два парусника. Почему-то сразу подумалось – это по нашу душу, это не случайность.

– С якорей сниматься, боевая готовность!

Матросы живо подняли якоря и бросились заряжать пушки. Я спустился в каюту, сунул оба пистолета за пояс и нацепил шпагу. Подсыпал на полку штуцера свежего пороха и вышел на палубу. До чужих кораблей было около мили.

– Всем приготовить штуцера! Боцману раздать сабли и пистолеты.

Канониры застыли у заряженных орудий. Мы сближались. Я специально не стал удирать, несколько обостряя ситуацию. Если они по нашу душу, то я хотел навязать бой по моим правилам. Коли капитаны местные, они знают все мели и рифы, коих здесь хватало, и они сразу попытаются поставить меня в заведомо невыгодное положение. И точно, приближаясь, они уходили мористее, стараясь прижать меня к берегу. Не на того напали, я к этому готовился. Я решил не только утопить обоих, но и взять пленных – мне нужны языки, причем, желательно, высокопоставленные – нападение было не простым, а явно по чьей-то указке. Интересно, кто навел? Знал ли наводящий о карте?

Я направил судно между двумя противниками. На них были видны люди, поблескивало оружие. Для стрельбы из их пушек было далековато, для нас – в самый раз.

– Левый борт, целься, пали!

Корабль содрогнулся от залпа и окутался дымом. Сейчас я понял еще одно преимущество ветряков – дым сразу отнесло назад.

– Правый борт, целься, залпом пли! – Я глядел в подзорную трубу. Попадания были очень хороши, в бортах противников зияли дыры. Нервы у врагов не выдержали, и они ответили почти одновременным залпом. Далеко!

Ядра шлепнулись в воду, не долетев полкабельтова. Пока пушки разряжены, надо таранить. Я скомандовал:

– Круто влево! – И на всем ходу ринулся на левое судно. Оно было меньше правого, и от тарана ему достанется больше. Рулевому скомандовал: – Целься в центр корпуса.

На противнике сначала не поняли наш маневр, вся команда высыпала на палубу, размахивая абордажными саблями. Мы шли почти на встречных курсах. Не доходя, сделали дугу, я скомандовал:

– Залп левым бортом.

Все четыре пушки почти в упор ударили картечью. Опустошение было велико, хорошую картечь сделали туляки. Рулевой уже крутил штурвал. Удар! Почти вся моя команда попадала на палубу. Очень сильный удар, треск, звук ломающегося такелажа и шум воды.

– Назад!

Матросы вскочили и крутили рычаги реверсов. Плицы на гребном колесе сначала нехотя, потом все быстрее и быстрее начали вращаться назад. Вражеский корабль начал отдаляться. Когда таран вышел из пробоины, туда бурным потоком хлынула вода.

Этот корабль нам уже не противник, теперь у вражеского экипажа одна общая проблема – спасти свои жизни. Я обернулся. Ко мне на всех парусах шел второй корабль. Он был значительно крупнее первого, и я насчитал только с одного борта восемнадцать орудий.

– Заряжай книппелями! – крикнул я.

– Уже! – закричал боцман.

– Тогда цельтесь, и по готовности – огонь.

Поочередно рявкнули четыре пушки.

Когда я делал заказ в Туле, мне сразу кроме ядер изготовили еще и разрывные бомбы, а также книппели. Это – как две половинки ядра, скованные цепью. При вылете из ствола половинки расходятся и, скрепленные цепью, с жутким шумом и воем, летят к цели. Применяют их для стрельбы по парусам, мачтам и такелажу. Если при попадании в борт ущерба не нанесут, то для парусов – это смерть. На противнике паруса мгновенно изорвались в клочья, передняя мачта с косым парусом упала. Корабль потерял ход. Капитан противника с радостью бы развернулся ко мне бортом для залпа, но если нет парусов и хода, то и развернуться нельзя. Подойдя на прицельную дистанцию и не подставляя борта, я скомандовал вести огонь их носовой пушки, которая единственная стояла не на лафете, а на вертлюге, причем бить в одну точку – в форштевень. Выстрел, куча свободных матросов очень быстро перезарядила орудие, еще выстрел, еще и еще. Около десятка попаданий почти в одну точку сделали свое дело – в носу образовались несколько почти сливающихся между собой пробоин. Морская вода не заставила себя ждать. Мой корабль стоял в двухстах метрах. Мы ничего не делали, только наблюдали. Через полчаса нос стал заметно проседать, видимо, воды набралось уже много. С кормы корабля отошла набитая людьми шлюпка.

– Двум орудиям картечью по шлюпке – огонь!

Изрешеченная шлюпка завиляла и остановилась. Никто не сделал попытки выпрыгнуть с нее и спастись. Мы снова стояли неподвижно. На противнике пошли на хитрость – вывесили белый флаг. Именно этого я и ждал. Но когда мы подошли поближе, обходя их сбоку, последовал залп всех пушек правого борта. Часть ядер прошла мимо, часть попала в корпус. Удар был силен, корабль качнуло. Я свесился за борт и оглядел корпус. В железе было восемь или девять вмятин, но не было ни одной пробоины. Мы остановились, я приказал сделать три залпа подряд картечью, целясь по орудийной палубе.

После третьего залпа крики раненых стихли, никакого шевеления у пушек в подзорную трубу я не наблюдал.

– Заряжай бомбами! Огонь по мостику и верхней палубе, два залпа!

Корабль дважды окутался дымом. Когда он рассеялся, я увидел, что противник горит. Просмоленные доски горели чадным пламенем, и потушить их у тонущего судна возможности не было. Из-за корабля показалась еще одна шлюпка, полная людей. На ней размахивали белым флагом.

– Ишь, проняло!

Я направил корабль навстречу шлюпке, пройдя метров семьдесят, остановился. У носовой пушки стояли двое матросов, целясь в приближающуюся шлюпку. Среди пассажиров шлюпки выделялись двое офицеров в позолоченных мундирах и шляпах с перьями. Вот вас-то мне и надо, голубчики.

– Офицеры – на борт, остальным сидеть в шлюпке. Если есть оружие, выкинуть за борт.

По шторм-трапу поднялись два лощеных офицера, с высокомерным выражением на лице остановились передо мной, протянули свои шпаги. По обычаям это являло официальную сдачу в плен.

– Какое судно?

– Фрегат «Санта». По какому праву вы потопили два французских судна, находясь в территориальных водах Франции?

– Я нахожусь здесь с любезного разрешения губернатора, мсье де Кресси. А вот по какому праву вы напали на меня? Мы никого не трогали, пережидали шторм в бухте. Это пиратское нападение, и я вправе поступить с вами, как и с остальным экипажем – по законам морского устава, – то есть повесить на рее.

Офицеры побледнели:

– Вы не имеете права так с нами поступить, мы пленные, мы выкинули белый флаг.

– А затем обстреляли нас из пушек. Это подлость, господа.

Офицеры замялись.

– Мы так поступили по приказу губернатора, он велел утопить ваш корабль, не оставляя никого в живых.

– Вот как? – Я задумался. Коварный губернатор сначала милостиво разрешил посетить остров, открыть торговлю, затем послал за нами для слежки небольшое суденышко, о котором мне докладывал боцман. А когда узнал, где мы стоим, послал суда французского короля, чтобы нас утопить. Подонок какой!

Вероятно, он был наслышан о том, что на островах пираты прятали свои клады, и нас определил как кладоискателей. Чего уж проще – дать нам время на поиски, затем взять на абордаж, и денежки его. В крайнем случае, утопить на мелководье, где ныряльщики смогут затем поднять ценности. Рабов на плантациях хватало. Стоит поучить губернатора.

– Ладно, я не буду брать грех на душу, отпускаю вас, садитесь в шлюпку, остров рядом. Дня через четыре-пять доберетесь до города, зато живые, в отличие от ваших товарищей.

Офицеры спустились в шлюпку. В это время огонь на горящем и тонущем французском судне добрался до крюйт-камеры. Раздался оглушительный взрыв, корабль переломился пополам и почти сразу же затонул. Шлюпку сильно качнуло, перепуганные матросы схватились за борта. Даже до нас долетели горящие обломки судна, и я послал матросов осмотреть палубу – не занялось бы и у нас пламя.

Мы подошли ближе к берегу, сопровождая шлюпку. Дождавшись, когда люди выйдут на берег и отойдут от шлюпки, я приказал уничтожить ее. Двумя выстрелами шлюпка была разбита. Пусть идут пешком. При счастливом стечении обстоятельств они на шлюпке могли быстро достичь Фор-де-Франса и предупредить губернатора, а так у нас гарантировано было несколько дней в запасе.

Мы развернулись и направились к югу острова. Когда вдали показался город, приблизились к берегу. Нашли маленькую бухточку, уткнулись носом в берег. Надо быть как можно незаметнее. Я приказал всем отдыхать, но с утра быть готовыми к выходу, огня не разводить, стараться ничем себя не выдавать.

Переоделся в старую матросскую одежду черного цвета, грязью вымазал лицо. Георгия оставил за старшего, наказав завтра утром подобрать меня на берегу у города. Взял пистолеты, метательные ножи, шпагу оставил – может греметь на коленях, выдаст в ненужный момент. Еще во время захода в порт я присмотрелся – где стоит крепость, что защищает своими пушками город со стороны моря. Крепость была старой постройки – никак не меньше двух веков, камни обросли травой и кустарником, и я полагал, что смогу забраться по стене. Пока крепость стоит и пушки в исправности, подойти к городку смертельно опасно. Пушки хоть и гладкоствольные, но в крепостях они всегда крупных калибров. Одного-двух попаданий хватит, чтобы отправить нас на дно.

Я шел по лесу, не выпуская берег из виду, иначе в начинающихся сумерках мог и заблудиться. Нашел тропку, по ней шагалось лучше и быстрее. Не доходя до города совсем немного, свернул с тропы и выбрался на берег. Крепость на берегу, и мне не следовало углубляться. Впереди показалась огромная темная масса – крепость! Теперь надо все делать осторожно, и главное – тихо.

Медленно я начал забираться на стену, пробуя руками и ногами прочность опоры. Сорваться в темноте вниз, на скалы – пара пустяков.

Вот и края стены. Я замер и прислушался. Метрах в десяти справа раздавался звук шагов, металлическое позвякивание – часовой. Стараясь не издать ни звука, спустился со стены на внутреннюю дорожку, вжался в угол. Хоть и темно, но часовой может увидеть, его глаза, как и мои, адаптировались к темноте. Часовой приближался. Я сжал метательный нож в руке, приготовясь к броску.

– Пьер, это ты? – раздалось сзади.

– Я, проклятый гасконец. Почему ты об этом спрашиваешь? Опять дрых на посту, да я тебя разбудил?

– Ах, оставь, Пьер, кому нужна эта служба. Уже лет пятьдесят никто на городок не нападал, пушки паутиной покрылись.

– Не твоего ума дело, каналья. Сейчас придет сержант со сменой, приведи себя в порядок, скоро придем в караулку, и можно будет вздремнуть.

– Скорей бы.

Часовые разошлись. Чуть не влип. Первого-то я услышал, а второй вздремнул на посту, и я мог получить удар штыком в спину. Меня пробил холодный пот, скоро смена караула. Я ужом взобрался на стену и лег на ее торце. Снизу меня увидеть нельзя, если только не лезть сюда специально.

Показался свет факела, и послышался звук шагов. К нам приближалось трое – сержант и с ним двое часовых на смену. Немного постояв и перебросившись парой шуток, старые часовые и сержант ушли. Надо выждать хотя бы час, когда притупится внимание, сейчас уже два часа ночи, а перед утром особенно хочется спать. От нагретой стены несло теплом, меня самого стало клонить в сон. Я ущипнул себя. Не хватало во сне захрапеть или, что еще хуже, – повернуться на бок и упасть со стены. Время тянулось медленно.

Наконец, решив, что часовые притомились, я сполз со стены. Звуки шагов справа были ближе, и я начал красться вправо. Вот передо мной появилась тень, потянуло запахом табака. Размахнувшись, я всадил нож ему в спину, метнулся к часовому и тихо опустил обмякшее тело. Повернулся назад, тихонько пошел навстречу второму часовому. Не дойдя до него пяток метров, услышал:

– Это ты, Франсуа? Опять куришь дьявольское зелье? Вот я скажу сержанту.

Ничего ты не скажешь сержанту. Я со всей силы метнул в него нож, угодив в сердце, бросился к нему и успел подхватить падающее тело, иначе звук упавшего часового и его мушкета мог насторожить других часовых, если они были.

Крадучись и прижимаясь к стене, чтобы не было тени, я спустился со стены вниз по ступеням. Ага, вот и пушки. Я сунул руку в ствол, пальцы наткнулись на круглое ядро. Очень хорошо.

Я достал из-за пазухи приготовленные камешки и щедро затолкал их в ствол, подтолкнув под ядро. В спешке при боевой тревоге никто не полезет в ствол, просто подсыпят свежего пороха к затравочному отверстию и по команде офицера поднесут к пушке фитиль. И вместо выстрела получат взрыв. Как ахнет! Ствол разорвет, канониров поубивает. Хорошо, если будут стрелять залпом, эффект будет значительно сильнее. Я забил камни в стволы всех двенадцати пушек, тихонько вернулся на стену. Мгновение подумал и, подобрав тела убитых часовых, перевалил их через стену. Далеко внизу послышался мягкий звук удара. Туда же отправил и их мушкеты. Пусть сержант будет в недоумении – куда девались часовые – может, в самоволку ушли вино пить или по девкам. Я заметил, что дисциплина у них тут была не на высоте.

Спускался я значительно дольше, и, когда ступил на землю, перевел дух. Нет, альпинизм и скалолазание не для меня.

Отойдя от крепости, я припустил бегом, уже начинало светать. Мне надо было убраться подальше, чтобы никто ничего не заподозрил. Будет вам подарочек, лягушатники.

Корабль уже был в условленном месте. Шлюпка стояла у берега, и не успел я запрыгнуть в нее, боцман уже оттолкнулся веслом ото дна, выталкивая шлюпку на чистую воду. Оказавшись на судне, я смыл грязь с лица и рук и переоделся. – Ну что, други мои, устроим французам шумное пробуждение? Форта с его пушками можно не бояться, у причала стоит лишь торговое судно, вооружения на нем нет. Разнесем дом губернатора, и с чувством глубокого удовлетворения можем отплывать домой.

Матросы чуть не гаркнули «ура», да я вовремя заметил разинутые рты и приложил палец к губам. Рано себя еще раскрывать. Мы вышли в море. Пушки уже были заряжены, левый борт – ядрами, правый – разрывными бомбами.

Вошли в гавань; на форте развевался королевский флаг, в подзорную трубу я четко видел лилии. Якорь не бросали, встали посреди бухты. Я указал цель, да она и так была хорошо видна – губернаторский дом – самый высокий, с красной черепичной крышей.

Сначала стреляли пушки левого борта – ядрами. После первого же залпа корабль развернулся, и грохнули пушки правого борта. Развернулись снова, перезарядились.

Я посмотрел в подзорную трубу – дом заволокло пылью и дымом, ничего видно не было. Ладно, мы не спешим, подождем немного, пыль усядется – будет видно, куда стрелять. Я перевел подзорную трубу на форт. Наши выстрелы не остались незамеченными – были видны фигурки французов, мечущихся у орудий, и даже фигурка офицера, поднявшего руку.

Я помахал ему рукой; пижонство, конечно. Офицер резко опустил руку вниз. Вместо ожидаемого залпа раздалась череда взрывов, форт заволокло дымом. Теперь им будет не до нас, да и нам как-то спокойнее.

Сзади подошел Георгий:

– Капитан, что вы сделали с фортом?

– Забил стволы камнями, а орудия уже были заряжены ядрами. При выстреле камни не дали вылететь ядрам, пушки взорвались, артиллеристов поубивало. Все просто.

– Да как просто, капитан – надо было залезть по стене, ночью, забить стволы пушек и спуститься вниз.

– Именно так, дорогой Георгий, только вы еще забыли часовых.

– И что вы с ними сделали?

– Сбросил со стены.

Георгий, не зная, то ли шучу я, то ли говорю правду, отошел от меня с удивленным лицом. Меж тем пыль осела и стала видна скособоченная крыша губернаторского дома.

– Левый борт, целься, залпом пли!

Не дожидаясь результатов залпа, развернули судно и грохнули всеми пушками правого борта. В городе поднялась паника – стоит в бухте чужой корабль, безнаказанно стреляет по городу, а форт, взорвавшись, молчит. Не война ли? По улицам бегали люди, тащили узлы. Никак из города бежать вздумали?

Но я не собирался причинять зло невиновным жителям. В губернаторских кознях они не виноваты. Сделав еще залп бомбами по развалинам дома, мы развернулись и, обогнув остров, направились в Атлантику.

Настроение было великолепным – карта не обманула, содержимое сундуков у нас в трюме, коварный губернатор наказан, матросы здоровы, корабль надежен, погода хорошая – что еще человеку надо?

Я спустился в каюту, выпил винца, и мне неожиданно взгрустнулось: ну привалила человеку, то есть мне, удача – срубил деньжат. Но для чего и кого? Где дом, любимая женщина, ради которой совершаются подвиги или зарабатываются деньги, где дети, в конце концов – кому я оставлю богатство? Или оно так и будет лежать в тайниках или банках, грея лишь душу владельца? Нет ответа. «Ветродуй» резал волну, несся к родным берегам.

Глава 7

Незаметно для себя я уснул за столом. Вероятно, сказалась бессонная ночь, выброс адреналина во время боя, общее нервное напряжение. Разбудил меня вошедший в каюту Георгий:

– Мы нагоняем испанский галеон, что будем делать?

– А что мы должны делать? Мы же не пираты, пусть себе плывет.

– Но они-то этого не знают. Когда мы приблизились, они пушечные порты пооткрывали, а у них с каждого борта не меньше семидесяти орудий.

– Повесь флаги с приветствиями и обходи. Ежели боишься, отойди от него в сторону.

– Я, пожалуй, так и сделаю.

Я вышел на палубу. Кабельтовых в трех-четырех по левому борту плыл параллельным курсом здоровенный – ну прямо современный «Титаник» – галеон. На кормовом флагштоке развевался испанский флаг. Я посмотрел в подзорную трубу. На капитанском мостике стояла группа офицеров, двое из них также в трубы разглядывали нас. А как же – диковина – парусов нет, какие-то винты на мачтах, а идет быстрее галеона. Я думаю, всерьез, как противника, они нас не расценивали, уж слишком разные у нас весовые категории – по вооружению, грузоподъемности, скорости. Я помахал в приветствии рукой. Испанец на корме в ответ – тоже. Порты закрылись, угроза явно миновала. К исходу дня паруса галеона растаяли далеко за кормой.

На ночь в дрейф не ложились; пока был ветер и волнения не было, надо было идти вперед. Первую половину ночи руководил судном боцман, вторую половину – «собачью вахту» – я. Георгий правил балом днем.

День протекал за днем, солнце сменялось дождем, иногда побалтывало, и мы уменьшали ход, но все время не отклонялись от курса и приближались к дому.

Мы не дошли и сотни миль до Фарерских островов, как навстречу нам показалось судно.

Подойдя поближе, я рассмотрел, что это военный фрегат, на корме болтался французский флаг. «Неужели так быстро узнали о Фор-де-Франсе?» – мелькнула мысль. Да нет, мы шли хорошим ходом, и нас просто никто не мог опередить.

Сблизившись, на фрегате выкинули флаги – остановиться, приготовить судно к досмотру. Ну, а вот это лишнее, никому досматривать корабль я не дам. Ежели бы я вез рабов, то плыл на запад, да и флаг у меня российский. Какого черта от меня надо этим лягушатникам? Чего-то я не слышал, чтобы мы воевали с французами; это, вам, господа, не восемьсот двенадцатый год, а посему – зарядить орудия левого борта книппелями, правого – бомбами.

Между нами было около двух кабельтовых. Французу стрелять далековато, а нам уже можно.

– По противнику – левый борт – целься, по готовности – огонь!

Загромыхали вразнобой пушки. Француз такого явно не ожидал, как же – пушек у него впятеро больше с одного борта, чем у меня на всем корабле. Вроде как шавка, что лает на слона. Паруса у француза, тем не менее, повисли клочьями. Мы развернулись, легли на параллельный курс и еще раз всем бортом угостили француза бомбами. От кормовой надстройки только щепки полетели. От злости или досады противник громыхнул залпом, да только слабо им оказалось, все ядра пошлепались в воду, значительно не долетев. Моим матросам не надо было приказывать – пока стрелял правый борт, левый уже перезарядился.

Вражеский корабль потерял ход, и теперь его под ударами волн разворачивало. Над палубой поднимался дымок. Это замечательно, сейчас им будет не до нас.

Мы подошли немного поближе, после залпа орудия надо было зарядить, и минут пять-десять у нас еще было. Развернув судно вправо, я скомандовал:

– Огонь по верхней палубе, залпом пли!

Пушки дружно громыхнули, выстрел был очень удачным: ветерок сносил пороховой дым в сторону, и попадания в подзорную трубу были видны великолепно. По-моему, мы выбили из французов спесь. Ради смеха я приказал боцману:

– Повесь флаги – «застопорить ход, приготовить судно к досмотру». – А сам смотрел в подзорную трубу. К моему удивлению, французы вывесили на корме белый флаг, закрыли пушечные порты. Вот это фокус! Что делать? Посылать людей на шлюпке – рискованно, уж очень у меня команда мала, нам просто не по силам дать отпор: завяжись рукопашная схватка, на фрегате только морской пехоты сотни три, да матросов немногим меньше. Тут как бы самому не влипнуть. Рисковать золотом не хотелось.

Я дал команду, мы развернулись и отправились на восток. Поучили немного французов, не всегда сила оказывается права. Как говаривал герой фильма «Брат» – не в силе правда, и я с ним был согласен. Пока французы поменяют в море паруса да залатают пробоины, как раз подойдет испанский галеон, что мы оставили позади. А уж как любят на море испанцы французов – знают все. И, по-моему, французам достанется на орехи. Но этот случай заставил меня насторожиться. В самой Атлантике корсаров и прочей нечисти почти нет, а вот недалеко от берегов можно было ожидать еще не одной неприятной встречи.

Может быть, пока не поздно, повернуть на север и, обогнув Скандинавию, идти в Архангельск? Я решил посоветоваться с Георгием. Он отмел мои раздумья сразу.

– Побойся Бога, Юрий. Пока придем в Архангельск, в России осень будет. Дороги развезет. Чтобы увезти груз, тебе надо будет не менее четырех телег на один сундук, считай, уже двенадцать телег, к тому же сам на чем-то ехать должен. Охрана опять же нужна – это люди и подводы. Сможет ли такой обоз пробиться по осенней слякоти?

Выслушав, пришлось признать его правоту. Аргументы были уж очень убедительные.

– Да, ты прав, Георгий, об этом я сразу не подумал. Мне хотелось просто выбрать безопасную дорогу домой.

– А мы и прежним путем пройдем. Судно хорошее, плавание и баталии только укрепили экипаж. К тому же команда в тебя верит, ты приносишь удачу. Все, что ты задумываешь, исполняется. Так бывает не часто. Люди верят тебе, Юрий, и после рейса хотят продолжать службу у тебя – после отдыха, разумеется.

– Я уже думаю об этом и хотел бы просить тебя, Георгий, тоже остаться. Дело, я думаю, найдется.

– С удовольствием. Помогу тебе знаниями, опытом и всем, чем могу.

Мы скрепили сказанное рукопожатием.

Было, было у меня в голове еще одно приключение, вояж, если угодно. Но пока о нем и думать рано, до дома бы добраться.

Итак, решено, идем через Балтику. Опасно, флот у шведов сильный, а Швеция не в ладах с Россией, воевать хочет. От союзников – Польши да Германии – толку немного. Георгий пошел прокладывать курс на Балтику, а я задумался – что делать с ценностями? Можно зарыть клад, как я это сделал с сундуком пиратского капитана, а можно положить в какой-либо банк, западный – это точно. В России банков еще нет, и появятся не скоро. Если в банк, то какой страны? Лучше бы в швейцарский, но пока нет такой страны – Швейцария.

Остаются английские, французские, голландские. Но в периоды Наполеона и Гитлера эти страны были в оккупации. Уцелеют ли деньги? Я решил часть денег положить в английский банк, а другую половину закопать в землю в России. Нельзя класть все яйца в одну корзину, это уже давно известная истина.

Я вышел на палубу, подошел к Георгию:

– Прокладывай курс на Великобританию, идем туда.

Тот лишь удивился, но не сказал ни слова, снова склонился над картой. Наверное, лучше иметь дело с банками в Лондоне, но вспомнив про бомбежки гитлеровскими ракетами ФАУ-1 и ФАУ-2 Лондона, решил выбрать другой город. Ближе всех был старинный город Эдинбург.

– Георгий, курс на Эдинбург!

Георгий проложил курс и дал рулевому указания. Мы повернули вправо.

…Вдалеке справа по борту медленно проплыл Абердин, мы вошли в залив Ферт-оф-Форт и бросили якорь в гавани Эдинбурга.

На шлюпке я добрался до города, вместе с Георгием отправились на поиски банка, и наши усилия увенчались успехом. Остановленный нами кэб подтвердил, что банк в городе есть, и согласился отвезти нас туда. Здание банка производило солидное впечатление – в стиле викторианской эпохи – мрачноватое, в три этажа, со швейцаром у входа. Внутри сновали клерки. Я на английском спросил управляющего, и меня любезно проводили. Из-за стола встал одетый в сюртук английский джентльмен в полном смысле слова.

Предложив сесть, угостил сигарами и чаем. Поговорив по английской привычке о погоде, я перешел к главному.

– Я бы хотел положить в ваш банк ценности.

– Вы клиент нашего банка?

– Пока нет, но хочу им стать.

– Похвально. О какой сумме и в какой валюте идет речь?

– Монеты, золотые монеты, сумму пока назвать не могу, я бы хотел, чтобы вы приняли по весу.

– Хорошо, банк не имеет возражений. Давайте монеты.

– У меня золото не с собой, надо доставить. Не подскажете, где можно нанять фургон для перевозки?

Лицо управляющего банком вытянулось. Но он быстро взял себя в руки.

– Если речь идет о значительной сумме, банк бесплатно выделит вам фургон и, если надо, – охрану.

– Нет, охрана не нужна. С вашего любезного согласия мы воспользуемся фургоном.

Управляющий позвонил в колокольчик, вошел служащий, которому управляющий прошептал в ухо распоряжение. Через несколько минут фургон был у подъезда, и мы вышли.

Прибыли к судну. Узлы с монетами уже были готовы и лежали в отдельной кучке, матросы быстро перенесли их в фургон. По моему распоряжению четверо вооруженных до зубов – штуцера, сабли, пистолеты – матросов сопровождали фургон. Мы с Георгием не спеша шли следом.

Подойдя к банку, двоих матросов поставил на охрану входа, двое помогали банковским клеркам перетаскивать деньги. Долго длилась процедура взвешивания: маленькие, но точные весы не годились, пришлось использовать большие, напольные. Педантичные англичане замучились, пока весь груз не был взвешен и посчитан. Управляющий был ошарашен. Таких больших сумм никто за историю банка не сдавал. С радости он не знал, куда нас и посадить.

Наконец, мне была выдана бумага с сургучными печатями, и я был вписан в несколько книг. Засунув бумагу в карман, провожаемые чуть ли не всем персоналом банка, мы с Георгием отправились на судно.

Был уже вечер, и я решил дать команде на сутки отдых, все-таки переход был длительным. Хотелось покушать свежего мяса и вообще немного набраться свежих впечатлений.

Я выдал – к большой радости команды – жалованье за месяц плюс добавил по три золотых каждому призовых. Свободные от вахты ринулись в город по злачным местам – кто в поисках женщин, кто – выпивки.

Мы с Георгием решили посетить местный паб. Нашли недалеко от порта выглядевшее приличным заведение, заняли столик, заказали шикарный ужин и несколько кружек эля. Не спеша вкушая, я решил завести разговор о деньгах.

– Георгий, если бы не ты с мыслью обследовать сам берег, не видать бы мне клада, как своих ушей. Какую долю ты хочешь?

Георгий ответил быстро:

– Корабль, команда, карта и идея твои, Юрий. Тебе и решать. Дашь – хорошо, не дашь – я и так получаю приличное жалованье.

– Коли так, выделяю тебе пять процентов от найденного. Как выйдем в море, на глазок пересчитаем, отложишь себе. Теперь ты богатый, даже очень, человек. Что собираешься делать с деньгами?

– Еще не думал. Семье отвезу.

– Это понятно, но ты же не будешь лежать все время на постели и есть блины с икрой?

Георгий почесал в затылке.

– Честно скажу, не думал.

– Есть у меня еще одна задумка. Как придем домой, передохнем с месяц, пойдешь ли со мной? Можно будет еще заработать, но можно остаться и ни с чем.

– Денег у меня на жизнь уже хватит, благодаря тебе. А кто же откажется от приключений. Я пока не знаю, что ты придумал, но согласен. Человек ты, Юрий, здравомыслящий и, что важно, – удачливый, можешь на меня рассчитывать.

Мы скрепили договоренность рукопожатием и вечер провели весело, наблюдая за танцующим народом, не спеша вкушая блюда. Честно говоря, эль мне не понравился. И что находят в нем англичане?

День стояли в порту: как я и обещал, дал матросам отдых. Лишь неугомонный боцман договорился с портовым начальством, и нам подвезли свежую воду и продуктов. Будет у команды сегодня ужин из свежатины. Рыба и солонина уже приелись.

За день несколько капитанов стоящих в гавани судов подходили поинтересоваться – что за судно такое, где паруса? Я любезно показывал и объяснял, сам попутно расспрашивая – как обстановка на Балтике, кто с кем воюет, не шалят ли разбойники? Со слов опытных морских волков – обстановка была спокойной, но с плаванием надо было поторопиться, надвигались осенние шторма.

Следующим утром мы вышли из Эдинбурга. Отдохнувшая команда весело скалила зубы, слушая о похождениях матросов. Некоторые лица были украшены синяками и ссадинами, видно, в кабаках успели почесать кулаки. Прошли проливы, вышли в Балтику. На траверзе Киля к нам подошло судно, на корме болтался флаг Ганзейского союза. Нам дали команду остановиться.

– Русские, что везем?

– Ничего, пустые идем.

– Медь, железо не везем?

– Нет, сказали уже – пустые.

– Трюм хотим осмотреть.

Ладно, пусть смотрят. Узлы скромной кучкой лежали в углу трюма, не привлекая внимания, а товаров на продажу у нас не было.

С брига Ганзы отошла шлюпка, по штормтрапу поднялись трое моряков. После взаимного обмена приветствиями боцман открыл мои трюмы, и я вместе с офицером брига спустился туда. Трюм был невелик, просматривался от трапа.

Офицер обвел взглядом трюм, ничего не сказал, поднялся наверх.

– Есть ли у вас еще трюмы?

– Нет. Боцман, проведи по палубе, пусть убедятся.

Прогулявшись по судну и ничего для себя полезного не найдя, офицеры спустились в шлюпку, и она отчалила. Мы продолжили путь. Рядом стоящий Георгий спросил:

– С чего бы Ганза решила нас осмотреть? Странно это, они обычно грузовые суда досматривают, чтобы без пошлины никто не провез меха, воск, медь и железо. Наше судно слишком мало для грузов. Странно.

Я уже выкинул этот случай из головы, посоветовал Георгию сделать то же самое. Ну, досмотрели, со стороны Ганзейского союза – нередкая вещь, ничего необычного. Этот разговор мне вспомнился на следующий день, когда наперерез нам вышел военный фрегат, несущий на кормовом флагштоке флаг Голландии и вымпел Ганзы. Видно все-таки не понравилось что-то офицеру досматривавшего нас ганзейского судна. На мачте взвился вымпел – остановиться! Подтверждая сигнал, грохнула пушка. По ходу судна, не долетев сотню метров, шлепнулось ядро. Как вы мне все надоели – пираты, французы, Ганзейский союз.

– Право руля! – скомандовал я. – Канониры к стрельбе ядрами левым бортом – готовсь, правый борт – книппелями!

Сделав резкий поворот вправо, мы оказались за кормой ганзейца.

– Целиться по баллеру руля! По готовности – огонь!

Загромыхали пушки, от кормы ганзейца полетели щепки, корабль завилял.

Я смотрел в подзорную трубу: попадания были, но вот перебили мы баллер или угодили в рулевые тросы – непонятно. Не подставляясь под бортовой огонь, сделали крутой поворот влево, описали полукруг.

– Огонь правым бортом по парусам!

Грохнули пушки, с визгом полетели книппеля. Паруса изодрались в клочья, такелаж порвался. Судно потеряло ход и встало. Неплохо для начала – у противника нет хода, и судно не слушается руля, но больших повреждений нет. Паруса можно заменить вместе с такелажем в море, но вот руль – только в доке, так что судно нам уже не противник.

Подбежал боцман – что заряжать будем?

– Да ничего, пусть болтаются в море, кто хочет – или добьет, или в плен возьмет. Разворачивайся и уходим.

Мы удалялись от кормы. Судно Ганзы хоть и без хода, но пушки целы, не хватало вдогонку получить ядра в корпус. Отойдя на полмили, повернули на восток. Через неделю показался Финский залив. Почти пришли. Надо заходить в Иван-город, вода и продовольствие на исходе: это не двадцатый или двадцать первый век, холодильников нет, много не возьмешь. А одними сухарями питаться уже надоело.

Пришвартовались в порту, дал матросам день на отдых, потом заберем воду. Устал экипаж, почти полгода болтаемся в море. Мы с Георгием отправились в трактир. Заказали обильный ужин, не спеша потрапезничали, стали обсуждать дальнейший путь. Мне надо было в Москву. Пока Петербург не построен, Москва столица, да и родня у меня там. Кораблик мой для моря невелик, но везде ли пройдет по рекам? Судили-рядили с Георгием, решили узнать в порту у купцов – велика ли вода, не было ли засухи, каким путем лучше пройти?

На следующий день, пока боцман занимался водой и продовольствием, а матросы отдыхали, мы с Георгием обошли все корабли у причалов, выбирая российские, что шли по рекам; подробно расспрашивали о водных путях – где мели, где пороги, как лучше пройти. Почти везде получали обстоятельные ответы: помочь собрату – дело святое, может случиться, что на обратном пути сами расспрашивать будут.

Совместными усилиями путь был намечен, и через два дня мы уже вышли из Иван-города. Где по воде, где волоком по суше с помощью бурлаков, протискиваясь по реке, цепляясь мачтами за деревья, почти смыкающиеся над узостью, но мы пробрались в Москву на моем судне. Ошвартовались, где всегда я ставил свои суда – недалеко от стрелки Яузы и Москвы-реки.

Поскольку родственников у матросов в Москве не было – почти все они были из Пскова, Новгорода, Твери и других городов – то все они остались на судне. Георгий остался за старшего. Я же, наняв извозчика, поехал на Петроверигский переулок, в мой дом, ставший уже почти чужим после смерти Михаила. Приняли меня неплохо, накормили, отвели комнату для отдыха. Но родственной близости я не чувствовал и, отъевшись и отоспавшись за два дня, пошел на корабль. Половина команды сошла на берег, благо, жалованье позволяло. Вторая половина под руководством боцмана занималась мелким ремонтом и наведением порядка: драили палубу, красили железо на блиндированных бортах. Повезло мне с боцманом, хозяйственный мужик.

Я с Георгием зашел в каюту. Он доложил, что на судне все было в порядке и в принципе, коли набрать продовольствие, воду и порох, можно снова отправляться в путь.

– Вот что, Георгий! Мне надо время, подготовиться к новому походу. У тебя есть пара недель, забирай свои ценности – можешь для охраны взять двух самых толковых матросов – и езжай домой. Успеешь за пару недель в Новгород обернуться?

– За две могу не успеть: неделя туда, неделя обратно, так и дома я побыть немного должен, а то уж и дети меня позабудут – какой обликом у них отец.

– Хорошо, договорились. Иди ищи коней или корабль попутный, время пошло.

Георгий убежал, вернулся через два часа, собрал пару узлов с ценностями, что мы отложили ранее. Взяв уже готовых сопровождать его с вооружением матросов, зашел попрощаться и уехал на подводе, на прощание помахав рукой команде.

Я сидел в каюте, прикидывал, что нам нужно из инструментов, одежды, какие припасы нужны. А задумка у меня была – сходить на Урал, посмотреть, что с изумрудными копями, кои разведывал я для совместного использования с купцом Демидовым. Рудознатцев мне теперь не надо, места залегания известны, там даже знаки на скалах оставлены и, хотя карты у меня не было, почти все места я хорошо помнил. Коли выбраны уже копи – так тому и быть; ежели нет, можно набрать изрядно изумрудов. Здесь и сейчас они в цене, а сидеть на печке не по мне, душа просила движения, приключений. Я вызвал боцмана.

– Надо собираться в новый поход, однако идем не в моря – на Урал. Дело к зиме, вот, приготовил я список – полушубки, валенки, рукавицы – это одежда, да инструменты по списку – ломы, молотки, кайла, ведра. К тому же продуктов набрать. Вот тебе деньги. – Я протянул мешочек с серебром. – Займись с утра. Бери матросов человека три, нанимай подводы и по списку все покупай. Ежели упустил я чего – спросишь. А порохом, картечью и прочим припасом для штуцеров и пушек я займусь сам.

Боцман долго читал список, шевеля губами, кивнул и ушел. Половину забот с меня снял, надо бы жалования добавить. Ладно, посмотрю, как справится с поручением. Я же на следующий день отправился на лошадях в Тулу, в России лучший порох пока изготавливали здесь. Времени искать шведский или немецкий не было – в основном он продавался за границей. За три дня я успел в Туле купить несколько бочонков артиллерийского пороха и бочонок пороха для штуцеров и пистолетов, каждое его зерно было меньше по размерам. Также купил картечи, ядер и свинцовых пуль общим весом почти в двести пудов. Купленное уложили в подводы, образовавшийся обоз из шести подвод медленно тронулся в обратный путь, и только через неделю мы въехали в Москву.

Вся команда в поте лица разгружала телеги, в первую очередь порох – не дай Бог, кто-то закурит рядом. Каждое ядро носили вдвоем на носилках. Закончили почти ночью и без сил повалились на палубу. Я не пошел в дом к Михаилу, улегся спать в своей каюте. Утром меня разбудил боцман с докладом о работе. Приобрел и сложил в трюм почти все из списка, купил бы все, да деньги кончились. Я дал еще мешочек серебра, сразу выплатил команде жалованье, не забыв добавить боцману за хлопоты. Я знал, что жена умерла у него несколько лет назад, все хлопоты по семье лежали на старшем сыне, и боцман был рад каждой копейке. По местным меркам я и так платил команде очень прилично, по приходу в Москву никто даже не заикнулся об уходе, но и работу спрашивал строго. Да, гонял команду, особенно первоначально, до седьмого пота, так не по дури, а чтобы обучить стрельбе из пушек и штуцеров, обращению с судном.

Все это пригодилось в походе, люди осознавали и не роптали. Мало-помалу через неделю после моего возвращения из Тулы все припасы были куплены, корабль был почти готов. Я отпустил в краткосрочный отпуск половину команды, в первую очередь тех, у кого недалеко были семьи. Пока особенно делать было нечего, с оставшейся командой решил сплавать к месту, где был спрятан сундучок пиратского капитана и закопать оставшиеся ценности, отложив себе на жизнь.

Поутру, только начало вставать солнце, как мы втянули сходни, бросили швартов и вниз по реке, подгоняемые попутным ветерком, поплыли. После обеда уже были на месте, еще с воды я узнал облюбованный мною раньше камень. Нос судна ткнулся в берег, сбросили сходни, один из матросов привязал кораблик к дереву, а я поднялся на кручу. Ничего подозрительного не обнаружил, дерн был цел, травка зеленела. Закапывать туда же не стоит, решил я, и, отойдя от камня в другую сторону пять шагов, воткнул палку. Спустившись вниз, взял лопаты и прихватил боцмана. Вдвоем мы выкопали яму подходящих размеров, сообща перенесли ценный груз из трюма. Запыхались таскать тяжесть в гору, но посвящать еще кого-то в место хранения ценностей я опасался. Слаб человек, не сам соблазнится, так по пьяной голове проболтается.

Опустили узлы, закидали землей, уложили дерн. Я придирчиво осмотрел место – ничего не указывало на то, что здесь что-то лежит или недавно копали, только трава примята – да через пару дней поднимется, тогда и вовсе ничего не заподозришь.

Отдохнув на взгорке и полюбовавшись видами лесов и реки, спустились к кораблю. Матросы на костре уже приготовили знатный ужин, наловив рыбы и сделав уху. Часть рыбы пожарили целиком на прутиках. Был даже большой кувшин пива. Перекрестившись и прочитав скороговоркой «Отче наш», сели ужинать. Аппетит нагуляли отменный и вскоре уже стучали ложками по дну котелка.

Наевшись, улеглись спать. Плыть ночью против течения да еще без штурмана не хотелось. Фарватера я не знал, хотя проплывал эти места не раз. К вечеру следующего дня вернулись в Москву к своему причалу. Нас радостно встретили два вернувшихся матроса и Георгий. Все были рады увидеть свой корабль. Оказывается, они вернулись вчера вечером; не найдя судна, решили, что мы перегнали судно к другому причалу, и весь сегодняшний день бегали по берегам, высматривали корабль. У Георгия, грешным делом, мелькнула мысль, что мы ушли в новый поход без них.

– Ну что ты, Георгий, как можно. Куда я без штурмана, к тому же мы с тобой добрые приятели, а между порядочными людьми такого не случается.

Мы хорошо посидели в каюте за кувшином вина и жареным поросенком, что купили в ближайшем трактире. Матросы обгладывали кости второго поросенка, хотя у них он был изрядно больше. Георгий рассказал о семье, о детях, куда решил определить свои деньги. Не мудрствуя лукаво, купил себе хороший дом и верфь. Пока на верфи распоряжался его младший брат, но Георгий со временем планировал осесть дома и заниматься постройкой кораблей сам.

Поскольку к выходу корабль был готов и команда на месте, решили отплывать. Впереди осень – дожди, слякоть, дороги могут стать непроезжими. Насколько я помнил дорогу, до самого конца пути на корабле не пробиться. Помолясь, отчалили.

Снова потянулись знакомые берега. Ввечеру пристали к суше, на костре приготовили немудрящий ужин и легли спать. Утром пришлось немного задержаться, пока кашевары приготовят на костре кулеш, ведь в следующий раз горяченького придется покушать только вечером.

Но мы с Георгием времени не теряли, я разложил на столе купленные правдами и неправдами карты. Мы стали обсуждать маршрут.

До Перми никаких проблем не намечалось: Ока, Волга и Кама полноводны, и наш корабль пройдет везде. А дальше – будем смотреть по погоде и рекам. Коли настанет зима и реки покроются льдом, придется оставлять в Перми или Чусовом корабль, оставив несколько матросов для охраны – пушки ведь с собой не повезешь. Самим дальше по замерзшей реке ехать на санях. Если повезет, и реки не встанут, можно нанять пару речных баркасов, но здесь есть минус – все равно по реке мы не дойдем до изумрудных копей, а достанем ли за Уралом лошадей – вопрос.

Решили после некоторых споров выяснить на месте. Через несколько дней прошли Рязань. Вспомнилось, как я оборонял город, лечил людей. Нахлынули воспоминания: здесь я начал заниматься делом, открыл сахарный завод и много чего другого. Неожиданно мелькнула мысль – а ведь князь в свое время наградил меня в окрестностях Рязани деревенькой; до боярина вот только я не дорос – в Москву уехал. Цел ли заводик, жива ли та деревенька? В Рязани я прожил счастливые годы в любви с Настенькой, наверное, лучшие годы своей жизни. Смахнув набежавшую слезу, я прошел в свою каюту, упал на койку.

Тяжело, очень тяжело вспоминать потери.

Это как в древней восточной притче – падишаху волшебник обещал бессмертие. «Зачем мне оно, – спросил падишах, – видеть, как умирают твои друзья и жены, за ними уходят дети?» И отказался.

Наверное, он был прав. У меня ситуация даже хуже – я не знаю, вернусь ли я в свой двадцать первый век, или мне суждено остаться здесь, доживая свои годы. В своем первом появлении за три с лишним века до моего рождения я вел более активную жизнь, чем сейчас. Моложе был, что ли? Или любовь так повлияла?

Через сутки оставили по правому борту Касимов – место моего появления в средние века. Тут я впервые увидел в лицо врага и убил его. Отсюда началось мое восхождение.

И больно вспоминать и сладко. Сделав короткую остановку в Муроме, через несколько дней пришли в Нижний Новгород. Решили с Георгием встать на пару дней, сходить на знаменитую ярмарку. Когда-то у меня здесь был хороший знакомый – купец Демидов, с которым я вел совместные дела, да все это уже кануло в лету. Целый день мы бродили по ярмарке, разглядывая диковинные товары. Я купил часы – с секундомером, карманные. В том, что это не китайская подделка, можно было не сомневаться, не додумались еще до воровства торговых знаков. Случайно забрели в ряд, где продавали лечебные травы, тут же знахари заговаривали желающим зубы. Я уже было развернулся уходить, как Георгий потянул меня за руку. Под пологом сидел старый седой дед, вокруг него стояли несколько человек.

– Пойдем, Юрий, говорят дед судьбу предсказывает.

– И ты в это веришь?

– Верю – не верю, тебе что – алтына жалко?

И впрямь. Мы подошли, дед весело делал предсказания – у кого корова удачно отелится, кому счастье привалит – золотую монету вскорости найдет, девкам суженого-ряженого обещал. Так, обычная балаганная трепотня.

Когда очередь дошла до нас, дедок взял за руку Георгия:

– Будешь жить долго и счастливо.

Взявшись за мою руку, дед вдруг как-то смешался, отдернул руку, брякнул:

– Нйжить!

– Это как? – удивился я.

– Ты здесь не родился и не здесь умрешь.

– Объясни!

Но дед схватил свою котомку и, крестясь на ходу, быстро исчез в толпе.

– Чего-то чудно дед наговорил. Ну ладно, про меня все понятно, но тебе-то, Юрий, околесицу нес, хорошо хоть деньги отдать не успели.

А я шел к кораблю и поражался. Никто и никогда не говорил мне, что я нйжить, то есть человек не этого мира. Дед как-то вмиг просек, одно хорошо: по его предсказанию – и не здесь мне умереть, наверное – вернусь к себе. Меня это как-то успокоило, почему – не знаю.

К вечеру на корабль собралась вся команда, которая тоже была на ярмарке. Матросы хвастались перед товарищами своими покупками – кто рубашку купил, кто нож новый, кто сапоги, кто подарки семье – ткани, сережки.

Ну что же, переночевав, снова двинулись в путь. Почему-то из головы не выходила фраза деда-предсказателя, впилась в мозг, как заноза. Если я не здесь умру, значит, мне снова предстоит вернуться в свое время? Надо было не стоять, догнать деда, дать денег, пусть объяснил бы, коли он такой ясновидящий, когда судьба или Господь Бог вернут меня обратно. Как-то неуютно чувствовать себя временщиком, вроде как в гостях, но с неизвестной датой отъезда.

Через несколько дней, не останавливаясь, прошли Чебоксары. Заканчивались земли черемисов и мордвы, начинались татарские. Хоть и под рукой русского царя теперь татары, да ухо надо держать востро – пошаливают, никак вольницу свою не забудут. До Казани на ночевки не останавливались, пришвартовались у городских причалов. Тут же подошел старый татарин в зеленой чалме – ясак надо. Я с ним заговорил по-татарски, старик даже не удивился, видимо и не такое видал за прожитые годы. Заплатив пошлину за причал, вместе с Григорием направились в город, наказав команде сидеть на корабле. Спиртное в местных харчевнях не продают, продажных женщин – ну, по крайней мере, в открытую – нет, попасть в рабство – проще простого. Поэтому и команде в мусульманском городе делать нечего. А вот базар местный хорош, по-восточному шумлив, цветаст, полон экзотических товаров. Например, в отличие от Руси, здесь полно разных сортов риса, называемого в Московии сарацинским зерном; дорогие шелка, китайская бумага отличной выделки, украшения ювелирные на любой вкус, но все своеобразное, восточное.

Тут же готовят плов – ароматный, с бараниной, кизилом и еще Бог знает чем. Ну а про холодное оружие я вообще молчу – турецкие ятаганы, арабские сабли дамасской стали, хорезмские ножи, я даже видел японскую катану. Сколько в лавках защиты – шлемы, кольчуги, поножи и поручи, щиты, бахтерцы и прочее отливающее синевой железо. Признаюсь, не удержался, купил арабскую саблю из Дамаска с узорчатым сероватым клинком и ножнами, обтянутыми кожей змеи, а также японский меч – катану. Не знаю насчет его качеств, но в современном мне мире катана ценилась высоко. Лезвие его отливало холодной синевой, ножны простые, гарды почти нет, рукоять из какого-то плотного дерева, но в руке сидит удобно и не скользит. И саблю и катану засунул за пояс, выглядел наверное смешно, да мне бы до корабля дойти. Единственное, что не понравилось – огнестрельное оружие. Ружья с куцым прикладом, пистолеты с неудобной рукояткой с шаром на конце. Украшены богато, но ствол без нарезов, замки допотопные. Нет, не для меня.

Зашли в чайхану, поели вкусных, с жару лепешек со шербетом, плова, попробовали хмельного кумыса. Пора и на корабль. На обратном пути прошли через базар, купили команде спелых фиников целую сумку, пусть вместо семечек поедят, многие ведь не видели и не слышали о финиках. Спохватившись, наняли мальчишку с целой кипой свежих лепешек – все лучше, чем сухари – он за два теньге и принес их на корабль. Ужин получался восточный – лепешки и финики. Команде понравилось, а мне определенно напомнил крымский плен.

Ни свет ни заря снялись со швартовов, впереди еще дальняя дорога. К вечеру прошли стрелку Волги и Камы, повернув на Каму. Теперь придется все время идти против течения, ход убавился. На ночь пристали к берегу. Матросы поймали огромного сома, пожарили на костре громадными кусками. Сом отдавал тиной, но когда весь день в брюхе пусто, пошел на «ура». Тем более я весь день активно упражнялся с купленным оружием и пришел к выводу, что меч-катана очень хорош в пешем бою, а вот сабелькой лучше махать в конном бою. В катану я прямо влюбился – немного тяжелее шпаги, но очень удобен, остр, как бритва, можно наносить колющие и рубящие удары, в отличие от русского меча, коим можно только рубить.

Через день миновали слияние Камы с Вяткой, чуть не потерпев крушение. На излучине с Вятки под всеми парусами, да еще и по течению на хорошем ходу выскочил торговый пузатый ушкуй, его сносило прямо на нас. Георгий вовремя заметил опасность, отвернул штурвал в сторону, но все равно мы слегка соприкоснулись бортами. Нашему железу хоть бы что, а с борта ушкуя полетели щепки и крепкий мат с вятским говорком. Балбесы, смотреть надо, прямо езда по встречной полосе получается.

Ввечеру остановились у какого-то русского селения, жители сбежались к нам, предлагая на продажу копченую рыбу. Выбор богатейший – холодного и горячего копчения, виды рыбы любые – щука, сом, налим, судак, еще что-то незнакомое. Набрали пудов двадцать, для команды не так и много – как консервы рыбные будут в походе. Здоровенную копченую белорыбицу съели тут же, вместо ужина, к тому же жители продали свежеиспеченного хлеба. Жалко, пива не было: такую царскую рыбу – и с хлебом.

Через неделю прошли Пермь – в то время небольшой городишко. Ощутимо холодало, приходилось кутаться в теплые плащи. Но поскольку льда еще не было, двигались дальше.

Вот и излучина Чусовой. Мы повернули с Камы на Чусовую, в низовьях она была достаточно широкой и глубокой, чтобы пропустить наш корабль. Однажды утром меня поднял с постели крик вахтенного – лед! Вся команда повыскакивала из кубриков. На поверхности реки блестел лед. Кажется, путешествию на корабле приходит конец. Лед еще тонок, судно легко пойдет по реке, но с каждым днем лед будет прочнее. До городка Чусового оставалось совсем уж немного, надо пробиваться, не бросать же нашего «Ветродуя» здесь, на реке. Удалось, буквально заскочили в последний вагон уходящего поезда.

Вечером, ломая тонкий ледок, пришвартовались у причала городской пристани. Ночью повалил снег и ударил мороз, и на следующий день уже плотный лед сковал реку. Вахтенный выскочил на лед, топал ногами и приплясывал, лед держал. Пожалуй, через неделю лед окрепнет настолько, что сможет выдержать лошадь с санями. Надо готовить судно к зимовке, самим покупать лошадей и сани и далее к месту – обозом. Против природы не попрешь.

С утра, узнав, где торг, пошли с боцманом, но к нашему удивлению, площадь была пуста. Как объяснили жители, каждый день торг бывает только летом, а зимой – только по субботам. Мы переглянулись – а какой сегодня день? Оказалось, среда, надо ждать несколько дней.

За три дня вынужденных выходных решили подготовить судно – плотно закрыли порты, зачехлили пушки, обкололи лед и сняли гребное колесо, чтобы весенний ледоход не поломал лопасти – все-таки колесо деревянное. Сняли с мачт ветряки. Теперь судно обездвижено, но может спокойно перенести зимовку. Городские причалы были в небольшой бухточке, большого движения льда не будет, судно не раздавит.

Дождались дня торгов, долго выбирали лошадей. Ладно бы одну-две, нам надо было двадцать.

Каждая лошадь могла везти на санях килограммов триста, надо в санях было увезти продукты для людей, оружие, инструменты, сено и зерно для лошадей. Пока мы с боцманом, как знатоком лошадей, выбирали животных, двое матросов из крестьян выбирали сани. После долгого отбора еле набрали восемнадцать лошадей, запрягли их в пустые сани. На следующий день, уложив вещи и продовольствие, тронулись в путь.

Пока я не был уверен в прочности льда, и мы ехали по земле. Снег лежал ровным слоем, укрывал землю на пол-локтя. Через неделю продолбили прорубь, половили рыбу, прикинули толщину льда. Выдержит.

Мы съехали на лед: двигаться стало удобнее, на гладком льду не трясло, да и дорогу выбирать не надо, езжай по замерзшему руслу реки. Через две недели без происшествий прошли Урал и повернули на полночь, на Север.

Я узнавал некоторые места, а кое-где встречал наши бывшие стоянки – то полуразвалившуюся печь, то покосившуюся избушку. Да, время ничего не щадит и не красит. Во время поисковой экспедиции я помечал на карте и на скалах места залегания изумрудов, но в двух местах специально внес ошибки – то есть на сколе выбит треугольник, но изумруды левее знака на двести метров. Так были обозначены самые богатые жилы.

Это было сделано мною специально: если в команде будет болтун или ушлый человек, решивший начать разработку самостоятельно, то даже карта не поможет. Остальные жилы были выработаны: рядом со знаками я находил пещеры, вырубленные в скалах, старую крепь.

Видимо, Демидов воспользовался моими изысканиями, но мне было интересно – почему не выбрал самые хорошие залежи? Или запамятовал, что я ему сказал, или намеренно не сообщил о них своим мастерам, или приберегал напоследок? Сейчас я об этом могу только догадываться. Никакими обязательствами я уже не связан, дело мы начинали вместе, вместе вкладывали деньги, а к этому времени Демидов давно уже мертв, он и тогда был значительно старше меня, так что совесть моя чиста.

У места выхода жилы я распорядился обустраивать бивуак. Надо было рубить лес, ставить избу, конюшню, класть печь. И люди и лошади устали от долгого перехода, требовался отдых – поспать в тепле раздетыми, поесть горячего. Все отправились в лес, благо и идти далеко не надо, лошадями перетаскивали бревна. Остаток дня ушел на заготовку материала, и только со следующего дня начали ставить избу и прилегающую к ней конюшню. Делали без изысков – без окон: для тепла, в виде длинного барака. Для быстроты возводили на мерзлой земле, лишь убрав снег; – по весне начнет таять, избу может и перекосить, да только дольше оставаться я и не собирался. Через два дня закончили с жильем и принялись делать конюшню. Два матроса во главе с боцманом клали в избе печь. В избе было холодно, но, по крайней мере, не дуло, и сверху не сыпал снег. К обеду следующего дня конюшня была готова, мы завели туда лошадей и перетащили все сено и зерно. Теперь можно и зимовать. Пару дней печь топить нельзя, она должна высохнуть, иначе вся пойдет трещинами, будет дымить, можно и угореть. Еду пока готовили на костре. Для сна поставили двухэтажные нары, это экономило место.

После завтрака я произнес речь.

– Друзья мои и соратники. Рядом с избой находится прииск с изумрудами. Когда-то давно я вместе с рудознатцем нашел это место, сейчас я хочу его разработать. Кто желает работать на прииске – получит половину найденных изумрудов. Кто не хочет – будет нести вахту: заготавливать дрова для печи, ходить на охоту – добывать мясо, и нести охрану. Кто хочет поработать?

Взметнулся лес рук.

– Кто не хочет?

Не поднялось ни одной руки.

– Нет, други мои, так не пойдет. Кто-то должен охотиться: работать кайлом тяжело, без свежего мяса нам не выжить; кто-то должен заготавливать дрова, а повар – варить еду. Кроме того, нельзя забывать о наших четырех матросах, оставшихся с судном в Чусовом. Предлагаю такой вариант. Выбирайте сами лучшего охотника – пусть занимается охотой, повара – пусть кашеварит. Все добытые камни будем пока складывать в общий котел, а по весне мы честно разделим между всеми найденные камни. Принуждать никого и неволить не буду. Вы сами сейчас решайте, впереди три-четыре месяца тяжелого труда – и вы все – богатые люди, дальше жить будете уже сами, я вам не указ.

Раздался бас одного из матросов:

– С деньгами чего не жить, работать мы готовы, ты только капитан покажи, что делать надо, как они выглядят, эти каменья?

– Выбирайте повара и охотника, потом пойдем к скале.

После недолгих споров выбрали самого меткого стрелка, а также матроса Глеба, который частенько кашеварил на стоянках судна. Получалось у него неплохо.

– Все, ребята! По местам стоять, отдать швартовы, разбирайте инструменты и вперед за мной.

Люди разобрали ломы, лопаты, кайла и цепочкой двинулись за мной. Я очистил от снега кусок скалы и кайлом с молотком по очереди начал откалывать куски. Все с интересом наблюдали. Через полчаса, когда от меня уже валил пар, повезло. В одном из сколов блеснул тусклый серо-зеленый камень.

– Вот он, ребята!

Я поднял камень над головой. Обступившая меня команда передавала камень из рук в руки, разглядывая и цокая языками.

– Невзрачный какой!

– Его обработать еще надобно, для этого ювелиры есть. Необработанный выглядит скромно и стоит значительно дешевле ограненного. Но тут уж вам решать – продать необработанным или отдать ювелиру в огранку и платить за его работу деньги.

Всех заинтересовало, сколько можно получить за найденный камень.

– Если продать необработанным, можно купить лошадь, а ежели огранить – избу-пятистенку.

По команде пробежал ропот.

– Давай капитан, показывай, где кому стоять, чтобы без обиды.

Я расставил людей по местам, сам присел передохнуть. Разбивали скалу до обеда. Поскольку горячего сегодня в обед не будет, перекусили всухомятку сухарями и солониной, как на корабле в походе.

– Ничего, ребята, вечером уж, наверное, похлебаем чего горячего: Глеб с Егором сварят горячего супчика для кулеша, лишь бы на охоте повезло. Места здесь для охоты неплохие, зверь непуганый.

– А когда ты был здесь, капитан?

– Три года назад.

Не мог же я им сказать, что уже семьдесят лет прошло – жизнь трех поколений.

Поев, отдохнули с полчаса и снова за работу. Я и сам долбил, показывая пример. Работали до вечера, даже пришлось в приказном порядке прекращать работу: уже темнело, и можно было не увидеть самоцвета в породе.

Усталые, но довольные вернулись в избу. Еще на подходе почувствовали запах горячей мясной пищи, аж слюна потекла. Ввалились гурьбой в избу. Нас встретили улыбающиеся Глеб и Егор. Егору повезло, удалось подстрелить косулю, мяса будет на пару дней.

Умывшись растопленным снегом, сели за стол, и котел с наваристой похлебкой опустел за считанные минуты. Каждому досталось по крупному куску отварного мяса на косточке. Наелись до отвала после нескольких дней еды всухомятку. Когда Глеб убрал посуду, я вытащил заранее приготовленный мешочек.

– Ну, работники, выкладывайте добычу!

Каждый клал то, что добыл сегодня.

Кому-то повезло, добыл два, а то и три самоцвета, а кому и нет, сегодня удача сопутствовала не всем.

– С почином вас!

Команда одобрительно загудела. Я завязал мешочек и положил под свои нары.

Еще три-четыре дня, и при хорошей огранке поход окупится. Утром проснулись от запаха горячей каши – Глеб постарался и сварил пшенную кашу с мясом. Хорошо подкрепившись, отправились к скале.

Никого не надо было подгонять, никто не отлынивал от работы, все остервенело рубили камень. Даже поддувающий ветерок не был помехой. Конечно, только начало декабря, но вот будет январь с его трескучими морозами под сорок градусов – тогда уже вряд ли поработаешь.

Сегодняшний день был удачливый, добыли восемнадцать камней, из них один очень крупный. Так, без выходных, мы вгрызались в камень. Быт устоялся, не хватало бани. Через месяц Глеб предложил:

– Мужики, давайте сделаем выходной и срубим маленькую баньку, можно и по очереди помыться, уж тело чесаться начинает, так обовшивеем все.

Команда разделилась – половина хотела работать, другая половина, почесывая свалявшиеся волосы, стояла за баню. Все дружно уставились на меня.

– Все, други мои. Завтра к скале не идем, делаем баню и моемся. Русские же люди, а то уже в избу не войти от запаха.

Полдня рубили деревья и таскали хлысты застоявшимися уже лошадьми к избе.

К вечеру банька уже была готова и внутри пахла сосной. Заранее на печке натопили снега, и первая партия пошла мыться: банька была невелика и от силы вместила десять человек. Распаренные после баньки мужики голышом кидались в снег, кричали и баловались, как дети.

– Сейчас хорошо бы пивка! – весело отдуваясь, сказал один из уже помывшихся.

– Размечтался, а бабу не хочешь?

Матросы дружно засмеялись. Женщин никто давно не видел. Потом помылась вторая очередь и я тоже. Какое же это блаженство – помыться в бане, когда два месяца не снимал одежды на морозе, работал физически и не мог смыть пот. Такое ощущение, что снял грязную кожу, как змея после линьки. Никто теперь не жалел, что потеряли день на постройку бани.

Неделя летела за неделей, уже наполнили второй мешочек; правда и мешочки были невелики, так и не картошка же в мешочках.

Настал день, когда под яркими лучами солнца с крыши закапала капель. После завтрака я объявил:

– Все, ребята, пора сворачиваться – можем до ледохода не успеть. Сегодня последний рабочий день, завтра сборы и уходим.

Встретили сообщение по-разному. Кто-то хотел еще поработать, но наиболее здравомыслящие поддержали меня. Хоть сани будут значительно легче – почти не осталось продовольствия, да и инструменты можно оставить, не пригодятся, а весу в них много, но и путь не близкий. А за Уралом может быть теплее. День выдался удачный – люди приноровились, набили руку, появился опыт. К вечеру более тридцати неплохих камней пополнили мешочек. Жила была еще далека от выработки, здесь бы добывать да добывать. Но что поделаешь – обстоятельства. Следующим днем мы вывели застоявшихся лошадей, запрягли их в сани, сложили остаток продуктов, оружие. Несколько саней оказались пустыми, и Георгий дал совет – бросить сани и ехать верхом. Без седел это было не совсем удобно, но мы нашли выход – бросили на спины лошадей шкуры добытых животных.

Почти у каждого из нас были трофейные шкуры – косули, зайцев, даже две медвежьих. Спать на них было мягче и теплей, а теперь и в качестве седел пригодились. Бодро тронулись в путь. Двигались быстро, снег к весне просел, стал более плотным, лед на реке был толстым, но отливал синевой. Надо поторапливаться. Ехали с восхода и до темноты, позволяя себе лишь небольшой отдых. Люди-то могли днем отоспаться в санях, а лошадям приходилось тяжело.

Вышли на Чусовую, здесь было полегче, но у берегов уже проступала вода. С каждым днем становилось теплее, кое-где на льду появились полыньи. Я распорядился увеличить дистанцию между лошадьми: если первые сани угодят в промоину, то другие успеют остановиться или объехать.

Передние сани на всякий случай разгрузили, возница был в легком кожушке и без оружия, чтобы, случись неприятность, успеть выбраться. На льду стали встречаться санные следы и лошадиные катышки – явные призраки того, что жилье уже недалеко. Остановились на ночь на ночевку, всегда делали это на берегу.

Наша предосторожность оказалась не лишней. Этой ночью раздался сильный треск, даже грохот, и утром мы увидели, что река вскрылась, лед покрылся трещинами. Ехать по реке стало невозможно. На земле снег еще был, но дорогу то и дело преграждали упавшие деревья, ямы, овраги. Приходилось искать обходные пути, тратя драгоценное время. Каждый день работал против нас.

После некоторого размышления я решил днем отдыхать, а ехать ночью, когда снег подмерзал. Впереди, сменяясь, шел человек с фонарем, выбирая дорогу. Но все равно наступило время, когда снег подтаял настолько, что лошади выбивались из сил, не в состоянии тянуть сани по грязи. Посовещавшись, сани решили бросить и ехать верхом. Остатки продуктов распределили по лошадям, оружие было у каждого. Мешочки с самоцветами были у меня и у Георгия. Так стало двигаться лучше, и мы за день прошли вдвое больше, чем на санях.

Хуже было другое – кончался корм для лошадей. Сена не было уже дня три, зерна оставалось очень мало. Если лошадей кормить плохо, то какая с них езда. На наше счастье встретили крестьянина на лошади, тот собрался в город Чусовой. Пообещали заплатить серебром, и он привел нас в свою деревеньку, что лежала верстах в трех в стороне. Там заночевали, поели горяченького, накормили от пуза лошадей и прикупили им корма в дорогу. Немного уже и оставалось до Чусового – верст пятьдесят. По такой дороге – три-четыре дня пути, но и силы были уже не те, мы выдохлись. Надо было бы выйти на недельку пораньше, но кто знал погоду? На дорогу ушло четыре дня, вечером мы въехали в город.

Сразу направились к пристани, к кораблю. С судном все было в порядке, остававшиеся матросы встретили нас радостно, соскучились.

Оставили на корабле двух вахтенных, заняли почти весь постоялый двор, заполнив все комнаты и забив конюшню. Нежились в тепле, отъедались. Матросы впервые за много месяцев напились пива.

Я наказал хозяину на следующий день натопить баньку. Пока команда мылась, боцман с матросами повел лошадей на продажу, как раз был торговый день.

Выглядели лошадки после похода изнуренными, но продать удалось всех. Одной заботой меньше. Из оставшихся денег я выплатил часть жалованья, а на последние золотые купил продовольствия. Надо тянуть до Казани, в Чусовом ювелиров нет, никто самоцветы не купит. Вот Казань – другое дело. Любят восточные люди камни – изумруды, яхонты, рубины. И цены там неплохие, жалко только – камни не обработаны, да ничего, продадим несколько и подкупим еды, а сейчас шиковать не придется.

По реке вовсю шел лед. Боцман с командой ходили на судно, приводя его в порядок, работы было еще дня на три – ставить ветровики, гребное колесо, кое-где поменять такелаж, заменить кое-что из дерева.

Дни летели, наполненные работой, через пять дней судно было готово к плаванию, река очистилась ото льда, но бурные воды несли упавшие деревья, мусор. Решено было подождать еще несколько дней, пока по реке пронесет всю дрянь. Если в борт ударит бревном, пробоина гарантирована.

Быстро теплело, снег кое-где еще лежал, низины затопило водой, дороги стали непроезжими, как для повозок, так и для конных. Ко мне подошел вахтенный:

– Капитан, там тебя спрашивают.

– Кто?

– Священник какой-то.

Я удивился. Знакомых священников у меня в Чусовом не было. Вышел из каюты, в ней было промозгло, как и во всех каютах после стоянки. На причале стоял седовласый священник в простой рясе и с большим серебряным крестом на груди. Я поздоровался, осенил себя крестом и поклонился.

– Чем могу служить, святой отец?

Священник осенил меня крестом.

– Не поможешь ли моему горю, добрый человек?

– Чем же?

– Сына у меня в прошлом годе татары в плен захватили, вот деньги собрал на выкуп, хочу в Казань добраться, найти и выкупить.

– А от меня что хочешь, отче?

– Вы же через Казань пойдете, возьмите меня с собой.

– Что ж не помочь православному в беде, прошу на судно, отче. Только не обессудьте, поиздержались в походе, без разносолов придется обойтись.

Священник перекрестился:

– О чем ты, добрый человек, не за разносолами шел, сына из неволи выручать надо.

Мы взошли по трапу на судно. Я кликнул боцмана:

– Вот, пассажир у нас до Казани, посели в каюте, поставь на довольствие.

– Пусть у меня живет, у меня и койка свободная есть.

– Ну вот и договорились. Только вот что, отец: переодеться бы надо, в Казани в таком одеянии вам сделать ничего не удастся, басурмане не любят неверных. Боцман, у нас найдется во что переодеть святого отца?

– Поищем, думаю найдем.

Они ушли в каюту. Когда снова появились, я узнал священника только по большому кресту, так изменила его мирская одежда.

– Отец, пока вы у меня на судне, крест можете не прятать, но в Казани придется его снять или убрать под одежду, чтобы не дразнить фанатиков.

– Крест я не сниму, но прислушиваясь к твоим словам, сын мой, уберу под одежду. Приходилось бывать у басурман?

– Аж два раза в плену подолгу был, даже язык их выучил.

– Как же удалось освободиться?

– Долгая история, потом расскажу, коли интересно будет. Как звать вас, отче?

– Отец Никифор.

– А в Казани знаете где искать, кто похитил сына?

– Подсказали прихожане – у кого узнать можно, тем и утешаюсь.

– Язык татарский знаете ли?

Священник покачал головой. М-да, придется ему помочь.

– Долго ли еще стоять будем?

– Как только вода чуть сойдет, да бревна, сучья и прочий мусор проплывет с верховьев, – думаю, еще пару дней.

– Тогда схожу в местный храм, помолюсь, да с местным настоятелем посоветуюсь. Я ведь не местный, мой храм верстах в семидесяти отсюда.

– Да как же вы добрались, отец Никифор?

– Пешком, сын мой, дороги развезло, не проехать подводой.

Мы попрощались. Вечером, пока не смерклось, я собрал на палубе всю команду.

– Други мои! Мы идем в обратный путь. Поход был удачным, на прииске нам повезло, и удалось добыть толику самоцветных камней. Думаю, пришла пора по чести разделить добытое.

Одобрительный гул был мне ответом.

Я вынес из каюты оба мешочка с каменьями, высыпал на стол. Матросы, как завороженные, уставились на камни. Они не производили никакого впечатления – серые, тусклые, какие-то пыльные.

– Как я и обещал, половину мне, другую половину – поровну среди всех, включая охранявших судно. Так? – Из окруживших меня людей раздались недружные выкрики согласия. Началась дележка. Я выбирал из общей кучи два одинаковых камня, один клал в свой мешок, другой на край стола. Когда добыча была поделена пополам, я увязал свой мешочек, разделил оставшуюся часть по числу членов команды.

– Вот теперь делите сами, выбирайте двоих, кому вы доверяете.

Матросы решили доверить боцману и Глебу, нашему кашевару на прииске. Глеб отвернулся от стола, боцман рукой показывал на кучку камней, а Глеб выкрикивал имя члена экипажа. Названный подходил, забирал свою долю. Все было по-честному. Кто-то прятал камни в карман, кто-то завязывал в узелок, кто-то отходил к борту и тер камни о сукно рукава. Каждому досталось по десять-двенадцать камней, в зависимости от размера. Я стоял у борта, наблюдая за дележкой. Ко мне подошли сразу несколько человек.

– Капитан, ты человек опытный, скажи, за одну долю что купить можно?

– Если продать необработанные, то деревню, вместе со всей живностью, коли обработать – то можно дом каменный в городе, да еще немного на жизнь останется.

Народ ахнул; хоть и подошло немного, но остальные держали ушки на макушке и ловили каждое слово. Никто раньше не держал в руках изумрудов и не знал им цены. Каждый из них, по местным меркам, теперь был богатым человеком.

Сразу же на палубе возникло несколько групп, бурно обсуждавших, куда они вложат такие деньжищи, как будут жить дальше. Свалившееся на них богатство оглушило, вызвало в душах смятение и радость. Я улыбался, наблюдая за ними, – ну дети, право слово. По опыту я знал, что повезет удачно вложить деньги не более половине команды. Другая половина – кто пропьет, кого обманут жулики и проходимцы, кого ограбят, у кого жены размотают состояние. Но сейчас, имея в кармане серьезные суммы, все радостно обсуждали будущее. От команды отделился боцман, поклонился в пояс и сказал:

– От всей команды большая благодарность тебе, капитан. Кабы не твоя удачливость – видно Бог тебе благоволит – жить бы нам всем на жалованье. Вишь, в сердце твоем благородство и жалость к простым людям живут, от всего народа поклон тебе, Юрий, и долгие лета.

Я тоже поклонился команде и молвил:

– Кабы не вы, одному мне не смочь добраться сюда и каменья из скалы добыть, так что самоцветы ваши по праву, спасибо вам, люди. Ежели обидел чем – простите.

Глава 8

Уровень воды в реке немного спал, и мы решили отправляться в путь. Убрали швартовы и втянули трап. Судно медленно отошло от стены причала. Отец Никифор стоял рядом с рулевым: оказывается, он уже не раз сплавлялся по Чусовой и хорошо знал реку, да и, будучи в прежней мирской жизни кузнецом, не раз плавал по реке.

Влекомые быстрым течением и небольшим ветерком, мы за три дня достигли Перми. Делать нам здесь было нечего, и, не останавливаясь, проследовали дальше.

Десять дней бурные вешние воды Камы несли нас до Сарапула. Решили заночевать в городе, поесть горяченького; солонина и сухари уже в рот не лезли. За ночевку, баньку и еду я выскреб из кошеля последнее серебро. Денег больше не было, из ценностей остались только самоцветы. Еще десять дней, и мы пристали к пристани Казани. Не теряя времени, отец Никифор отправился в город, по моему совету оставив на корабле серебро для выкупа. Я же, взяв с собой несколько камней, пошел искать ювелиров.

Лавок ювелирных здесь было множество. Но поскольку я не соглашался отдать изумруд за бесценок, покупали в каждой лавке по одному-два мелких камня. В одной из лавок мне подсказали адрес ювелира-араба, очень любившего самоцветные камни. Добравшись до лавки Ибн-Сауда, я без разговоров выложил три оставшихся у меня камня на прилавок.

Торговались долго; пришли к соглашению, и араб достал небольшой мешочек арабских золотых динаров. Золото было неплохого качества, не в пример турецкому.

Вернувшись на корабль, я вызвал боцмана и, вручив ему несколько золотых монет, наказал завтра с утра закупить продовольствия – у нас оно уже подходило к концу, и до Нижнего Новгорода, не говоря о Рязани или Москве, кушать было бы нечего.

Вечером вернулся расстроенный отец Никифор. Ему удалось через посредников связаться с похитителями сына, но денег на выкуп не хватало. Я без колебаний добавил недостающее серебро: я знал, что такое мусульманский плен. Никифор на радостях чуть не кинулся целовать мне руки. Утром, забрав деньги, он ушел к посредникам, а я снова пошел к ювелирам: были нужны деньги, на самоцветы в небольших городках еды не купишь; там нет ювелиров, и никто не сможет оценить их стоимость. Вчерашний араб встретил с распростертыми объятиями.

Видимо, Ибн-Сауд уже оценил чистоту камней или перепродал их с немалой выгодой другим ювелирам. Я выложил ему еще четыре камня из своей доли добычи. Камни были большие, и мы снова торговались – без торга ни один восточный базар или торговец не обходятся, по-моему, они получают в том удовлетворение. На этот раз кошель с золотыми динарами был полновеснее.

Довольный сделкой, я шел к кораблю и не видел, как от самой лавки ювелира за мной шел неприметный человек в сером плаще. Едва взойдя по трапу, я услышал радостные возгласы, какой-то шум. Впереди, на носу, собралась чуть не вся команда. Подошел к ним и я. Завидев меня, матросы расступились, и я увидел счастливого отца Никифора, обнимающего худого паренька в рваных обносках. Выкупил все-таки сына.

– Боцман! – рявкнул я. – Почему отрок до сих пор не переодет и не накормлен? – Боцман кинулся за одеждой, а Глеб, не дожидаясь команды, рванул за едой.

Я решил: помогать – так помогать. Хоть и не по пути, но до Воткинска надо их доставить, это чуть не половина пути в обратную сторону по Каме. Отец Никифор порывался уйти пешком, да куда ему в чужой стороне, без денег и с отощавшим пленником?

Утром отчалили, и через день с Волги снова повернули на Каму. Команда не роптала, понимая ситуацию.

Снова потянулись знакомые, только недавно пройденные берега. Миновали Елабугу. На одной из стоянок ко мне подошел Егор:

– Капитан, за нами вдалеке следует лодка, в ней двое.

Я отнесся к предостережению серьезно – на ночь выставлял вооруженные караулы. Но шли дни, никто на нас не нападал, тревога постепенно улеглась.

Миновали Воткинск – правда, он стоял не на Каме, но недалеко; и прошли еще вперед, высадив наших неожиданных пассажиров в Осе, на левом берегу Камы. Какой-никакой городишко, не в чистом поле высаживаем. До Перми недалеко, а ежели по суше напрямик через Кунгур, то и Чусовой близко. На прощание дали отцу Никифору провизии – сухарей, солонины, муки; я добавил серебра, наказав не бить ноги, а нанять подводу – дороги уже подсохли.

Оба поклонились в пояс, отец Никифор обещал молиться в своем храме за здравие нашей команды и за меня отдельно. Перекрестив на прощание и прошептав слова молитвы, они сошли на берег и долго махали нам руками.

Судно развернулось, благо Кама широкая, и мы пустились назад. Не ожидавшая нашего разворота лодка с двумя преследователями оказалась неожиданно близко. Теперь они пытались уйти от нас.

– Боцман, полный вперед, надо догнать лодку, людей взять живыми; я их допрошу – надо же знать, чего они от нас хотят. Дело нечистое.

Мы догоняли лодку. Там нас заметили: парус был на лодочке поднят, гребцы сели на весла.

– Капитан, могут уйти – скоро речушка будет, нам туда не войти, а они могут ускользнуть.

– Хорошо, готовьте носовую пушку.

– Уж готова давно.

Я сам встал за пушку, повел вертлюгом, поймал лодку в прицел, вынес упреждение, выстрел. Ядро легло перед носом лодки, чуть не опрокинув ее волной. Гребцы заработали веслами еще быстрее, хотя, казалось, что быстрее уже некуда. Впереди показалась протока.

– Уйдут, капитан!

– Не уйдут, перезаряжайте!

Пушку перезарядили и, как только лодка стала сворачивать в протоку, повернувшись к нам боком, я всадил в лодку ядро. Полетели щепки, обломки досок. Гребцы упали в воду. Один начал работать руками, пытаясь выгрести к берегу, второй неподвижно плыл по течению.

– Готов. Взять того живым!

Судно ткнулось носом в берег, и матросы рванули на сушу. Через несколько минут мокрого, дрожащего гребца притащили к судну. Я спрыгнул с борта на берег. Так и есть – татарин.

– Чего ты следил за нами?

– Моя твой не понимает.

Я перешел на татарский, повторив вопрос.

– Мы честные торговцы, шли в Пермь для торговли.

– А зачем от нас убегали, как мы развернулись?

Татарин молчал, отвернувшись. Я вытащил нож:

– Сейчас на части резать буду, вы русских не жалеете, чего мне тебя жалеть? Скажешь?

Молчит, только плюнул в ответ. Расскажет, надо только время.

Не угрожая, я приблизился к нему и резким взмахом ножа отсек ухо. Татарин завизжал от боли, схватился за рану и, размазывая по лицу кровь, мелко-мелко закивал:

– Все, все расскажу, не убивай!

– Говори, правду расскажешь – живым останешься.

– Меня послал следить за кораблем Ибн-Сауд.

– Знаю такого, дальше.

– Если человек с корабля пойдет на прииски – проследить, если повернет на Русь, постараться побыстрей сообщить Ибн-Сауду.

– Да как же ты это сделаешь, лодка не быстрее корабля.

– Почтовые голуби, господин.

Вот оно, в чем дело. Хитрозадый араб решил узнать, где прииски, ведь на Руси изумруды добывали издавна. Не удастся узнать, где прииски, – попытаться ограбить, для этого и нужны почтовые голуби. Пока мы доберемся до Казани, голуби давно уже будут там, а с ними – и засада с разбойниками.

Я приставил нож к горлу соглядатая:

– Говори, какая засада и где?

– Я не знаю, господин, не убивайте меня. Слышал лишь, что говорили о корабле, а где и когда – не знаю. Пощадите меня, господин, ведь я вам не сделал ничего плохого, а вы убили моего брата – он был со мной в этой проклятой лодке.

– Ладно, живи, червяк.

Татарин на четвереньках шустро пополз в сторону, потом вскочил на ноги и, часто оглядываясь, бросился бежать.

Команда стала спрашивать – что сказал татарин. Я вкратце пересказал, не забыв сообщить о голубях.

– Кто-нибудь видел, как с лодки взлетают голуби?

Оказалось – никто, но это еще не факт, они могли выпустить их, когда мы не видели. Эх, не спросил я у татарина, упустил из вида. Может, не поздно догнать? Да где там, найди в лесу татарина, тот, может, уже в какой-то норе сидит, выжидая, когда мы уйдем.

– Так, мужики. Если голубей выпустить не успели, уйдем спокойно, а ежели голуби уже в Казани – надо быть готовыми к засаде, придется маленько пострелять.

– Мы готовы, капитан.

Мы забрались на борт, отчалили от берега. Жалко, бомб нет, одни ядра и картечь, что я купил в Туле. Вместе с матросами я обошел пушки, самолично проверив каждую. До Казани оставалось три дня пути, уже пройден Сарапул. На ночь к берегу не приставали, бросили якорь посредине реки и зажгли светильники – не ровен час, купец какой, поспешая, своим суденышком нас долбанет. Но двое вахтенных бдительно следили за водой и берегом. Пока все шло хорошо. Провизия и вода были, команда готова.

Так просто нас не возьмешь. Люди отчаянно будут защищать свои жизни и самоцветы. Каждый из команды хотел остаться живым и богатым.

Настала последняя ночевка перед переходом до Казани.

Перед утром часа в четыре меня разбудил вахтенный:

– Капитан, капитан, проснись!

– А, что такое?

Вахтенный приложил палец к губам – тихо, мол.

– Выпь кричит.

– Ну и что?

– Выпь на болотах да озерах водится, какая на Каме выпь?

Да, действительно странно.

– Буди потихоньку команду, пусть к пушкам становятся, сабли и штуцера берут с собой.

Вахтенный исчез. Я быстро оделся, сунул за пояс пистолеты и катану, вышел на палубу, прислушался. Тихо. Хорошо бы и дальше так, но нет, у берега плеснуло: может, рыба, а может, и веслом неосторожно.

От берега отделилась темная тень. Лодка, точно лодка, и большая. Наклонившись, чтобы не увидели, я бросился к пушке. Ага, тут уже сидят двое канониров.

– Цель видите? – прошептал я.

– Цель-то видим, да прицела не видим.

– Черт!

У соседних пушек тоже уже сидели на корточках матросы – быстро поднялись, молодцы ребята.

– Как поближе подойдут, огонь!

– Будет исполнено, капитан.

Лодка уже близко, пора. Я закричал:

– Огонь! – Чего уж теперь таиться.

Пушки недружно громыхнули. Три ядра упали рядом, но четвертое угодило в лодку. Послышались крики и стоны, лодку стало разворачивать по течению.

– Картечью заряжай! – скомандовал я.

Надо было сразу, к первому выстрелу о картечи думать, а не теперь: кто же ночью ядрами по маленькой цели стреляет, это же не линкор «Миссури».

– Капитан, слева лодка!

Я бросился к левому борту. Где она? О борт корабля глухо ударило – вот где лодка, пушки уже бесполезны. На палубу упали кошки, зацепились за планшир. Над бортом показались разбойники. Я выхватил катану и с ходу снес ближнему голову, обратным замахом отрубил второму руку. Замечательный меч – катана! Легко рубит, острый, даже кость перерубаешь без усилий.

Рядом слышались удары железа об железо, шла рубка, разбойники уже залезли на палубу. Я перегнулся через борт – посмотреть, сколько человек в лодке, и тут же получил сильный удар в плечо арбалетной стрелой. Голова закружилась, я почувствовал резкую слабость и упал в воду. Сознание померкло.

…Очнулся я в своей комнате, солнечный свет заливал мою хрущевку. На полу и тумбочке лежал слой пыли. Болело левое плечо.

Никак опять вернулся? Какое же сегодня число? Стараясь не потревожить бок, медленно встал с дивана и включил телевизор. На ТВЦ, в правом верхнем углу горело – восемнадцатое августа, тринадцать сорок, температура плюс 27. Ха, там я прожил три года, а здесь прошло два дня. Впрочем, и за два дня прогулов могут уволить с работы. Я поковылял в ванную, к зеркалу.

М-да, хорошо влепили из арбалета, шрам багровый переходит с плеча на грудь. Только я что‑то не помню, чтобы меня кто-то вытаскивал из воды и лечил. Ладно, что теперь делать-то. Я проковылял к холодильнику. Нашел остатки колбасы и банку с пивом. Хлеб в хлебнице уже зачерствел, но на судне я и сухари за милую душу трескал. Не барин. Не идти же сейчас в магазин!

Раздался телефонный звонок, я снял трубку. Звонил из больницы мой приятель Женька.

– Ну ты куда пропал?

– Да ездил вчера в одно место, с лестницы упал, руку поднять не могу.

– А что на работу не позвонил? Шеф уже бесится, говорит – не объявишься – уволит.

– Да и черт с ним, я и сам уволюсь!

– Не горячись, куда ты в маленьком городишке еще устроишься со своей специальностью. Давай, я к тебе подъеду, посмотрю, может, больничный оформим.

– Приезжай, только хлеба купи, и еще чего-нибудь съестного. У меня холодильник пустой, а кушать хочется.

– Да ты всегда пожрать готов, для меня не новость. До встречи.

Женька приехал через час, на кухонный стол поставил пакет со съестным, осмотрел мой багровый шрам.

– Эка тебя зацепило. Холод прикладывал?

– А то! И все равно болит, зараза, рукой владеть не могу.

– Похоже, переломов нет, но давай со мной съездим – я на машине, рентген сделаем.

Я собрался, поехали на рентген.

Рентгенолог долго крутил снимок:

– Есть трещина одного ребра, больше ничего. Делай тугое бинтование груди и покой, батенька, покой.

Травматолог выписал больничный, теперь десять дней отдыхать.

Я пришел домой, залез в пакет с едой – так, посмотрим, чем Женька друга кормить собрался. Хлеб, колбаса, мороженые котлеты из «Магнита», пиво и сыр. Пару дней проживу. Еще бы картошечки пожарить, соскучился я по ней. Я залез на балкон, достал из ящика картошку, пожарил котлеты и картошку и все умял под пиво. Посмотрел телевизор – рост благосостояния народа, монетизация льгот… – тьфу на вас, пустобрехи. Промывание мозгов и лакировка действительности.

Как-то там мои ребята с «Ветродуя»? От татар они точно отобьются: одна лодка, получив ядро, ушла по течению вниз, со второй на палубу вылезли человек семь-восемь, да еще кто-то из лодки из арбалета выстрелил – всего не больше десятка, а у меня на судне два десятка подготовленных мужиков, с вооружением, которым они умели владеть. Точно отобьются.

Изумрудов жалко, столько сил ушло, денег вложил кучу, не мылся, кайлом махал как узник НКВД в колымских лагерях. Ладно, что с воза упало, то пропало. Надо думать – что делать дальше, не мечтать же все время на диване, от скуки офонареешь. Я по натуре человек активный, мне дело нужно. Денег ведь куча, я богатый человек, можно ни черта ни делать, ездить по курортам. Это идея!

Для начала надо посетить закопанный мною клад, если цел. Можно открыть свое дело – клинику например. Буду делом заниматься, начальников надо мной не будет, сам людей отберу толковых. Так, ехать далековато, за десять дней больничного могу и не обернуться – да и флаг им в руки, уволюсь потом.

Я собрал вещи в дорожную сумку, вызвал такси и поехал на вокзал.

Билетов на поезда не было – август! На своей машине ехать затруднительно – рука побаливает. Да, придется поездку отложить дней на десять: рука подживет, уволюсь. Тогда пойду на пляж. Не положено – нарушение режима, но я пойду – все равно увольняться.

Переодевшись в плавки, взял с собой защитные очки и отправился на городской пляж. Был он ввиду рабочего дня полупустынен. Я быстренько окунулся и лег загорать.

На средину городского озера выплыла моторка со спасателями, и в мегафон стали вещать – за буйки не заплывать, пьяными в воду не лезть. Меня осенило – вот что мне надо! Моторную лодку – и до места добраться можно, и клад вывезти, минуя дороги с алчной ГИБДД.

Не раздумывая долго, я пошел домой, взял сумку с вещами, пошел к пригородным поездам. От нашего городка можно было добраться до Волгограда или Астрахани, мне ведь нужно было на Волгу.

Ночь промучился на жесткой скамейке: поезд не ехал, а полз, останавливаясь у каждого столба. Утром уже был в Астрахани. Лучше бы в Волгоград, да не было поездов.

Сразу направился на реку. Пошел по рыбакам – не продаст ли кто моторку. Почти сразу мне повезло – услышав разговор, ко мне подошел дед.

– Моторку купить хочешь?

– Да.

– Пойдем, мою посмотришь.

На берегу, наполовину вытащенная из воды, лежала казанка; дед, кряхтя, вытащил из сарайчика мотор. Вдвоем мы водрузили его на транец.

– Зверюга мотор, японский, «ямаха» называется.

Мы сели в лодку. Мотор завелся с пол-оборота, и мы сделали круг по Волге. Лодка не текла, мотор работал без перебоев. А что все не новое, так мне все равно, лишь бы задачу выполнить.

– Ты не рыбку ли половить захотел? – спросил дед.

– Ее родимую.

– Ховайся от рыбнадзора, они сейчас лютуют – о! Я потому и лодку продаю, стар уже стал бегать от охраны, да и рыбы мало стало. Понравилась лодка?

– Неплоха. Заплатки на бортах есть, но мотор неплохой.

– Две тысячи прошу.

– Это в евро или долларах?

– Долларах, дорогие японские моторы, не взыщи.

Я молча отсчитал деньги, забрал у деда канистры с бензином и банку с маслом – ему они теперь ни к чему, забросил сумку в лодку.

– Теперь давайте расписку и от руки составим купчую. – Дед оторопел. – А как же, остановят меня, скажут – украл, поди докажи.

– Не писал я никогда, не умею.

– Ладно, я напишу, вы подпишете. Кто его знает, может и не нужна будет бумага, да только жизнь научила меня подстраховываться.

Деда по паспорту звали Иннокентий Петрович.

– Послушайте, а магазинчик – водички там взять, съестного чего – тут недалеко есть?

– Как не быть, метров сто отсюда.

– Сумку мою не постережете? Обмыть покупку надо.

– Посижу, чего же не присмотреть, мне теперь торопиться некуда.

Я сбегал в магазин, купил несколько больших бутылок минералки, хлеба, консервов. У бабушек возле магазина – помидоров и огурцов. Не забыл себе пива, а деду – водки. Нагруженный двумя здоровенными пакетами и обливаясь потом – жаркое, однако, в Астрахани лето, доплелся до сарайчика.

Я выпил одну рюмочку горилки, что была у запасливого деда в сарае, и попрощался с бывшим хозяином. Тот похлопал лодку по борту:

– Береги ее, хоть и не новая, однако – послужит. Я за ней как за женщиной ухаживал.

Оттолкнувшись от берега, я запрыгнул в лодку, развернулся и пошел на север.

По берегам тянулись астраханские унылые степи. Волга разливалась то широко, то делилась на множество протоков. По какому плыть – неизвестно. В конце концов, стал выбирать любой, лишь бы пошире, все они потом сливались, образуя широкое русло.

Вечером переночевал на берегу, заодно вспомнив, что надо было прикупить хотя бы туристический коврик – жестковато на голой землице. За два дня резвого хода – не обманул дед с мотором – я добрался до Волгограда. Оставив лодку на пристани маломерных судов под охраной, отправился налегке в город, нанял такси, закупил полный багажник провизии, коврик и надувной матрас, туристический примус «Шмель» и еще кое-что по мелочи. Обернулся часа за три; вернувшись, перегрузил все в моторку, забив передний отсек почти полностью. Слава Богу, он закрывался, и дождь и брызги в него не проникали.

Не давая себе передыха, вышел на реку, и снова – путь на север. Рука еще двигалась неважно, и плечо болело, но моторкой можно управлять и одной рукой, да и движение по Волге не такое оживленное, как по трассе, двигаться можно. Еще через два дня я был уже в Саратове, отдыхая только ночью; утром завтракал, вечером совмещал обед и ужин. Через неделю оставил по правому борту Казань, а еще через пять дней – Нижний Новгород.

Я прилично загорел, окреп, плечо уже не беспокоило, и в руке появилась сила. Отсутствием аппетита я не страдал и чувствовал себя довольно неплохо.

По Оке пошел влево, потянулись знакомые берега. Конечно, за триста лет они изменились – появились новые города, старые расстроились, но изгибы и общие очертания остались. Впереди показалось слияние Оки и Москвы-реки. Где-то здесь должен быть камень. Я сбросил ход и стал обследовать левый берег. Вот он! Я чуть не закричал от радости. Ткнулся носом лодки в берег, вытащив цепь, привязал лодку за высокий пенек и, взяв лопату, отправился к камню. Что-то он вроде повыше был, или в землю врос за прошедшее время? А может, я ошибся, и камень не тот? Я огляделся, нет – место то же, вон характерный изгиб реки, форма камня та же.

Оглянулся, никого не было, лишь на берегу у воды, довольно далеко от моторки, загорала девушка. Ну, она мне не мешает.

Отсчитав пять шагов, срезал дерн и начал копать. Через полчаса работы лопата наткнулась на твердое. Обкопал пошире и вытащил сундучок. Он почти сгнил, но содержимое осталось в целости, да и что будет золоту даже в земле. Я перебрал предметы, уложил в приготовленную сумку.

На первое время хватит, еще и сбыть надо, в музей с этим не сунешься, бедные нынче музеи, да и вопросов задавать много будут. В милицию идти – вроде как клад нашел и прошу оплатить половину найденного – еще хуже. Докажи сначала, что не украл, а потом два года жди возмещения. Да и кто даст гарантию, что сумку не отнимут, а самого не отходят дубинками и не вывезут за город? Милиция нынче хуже бандитов, от бандитов хоть отбиваться можно – кирпичом, ножом, руками, а на стороне милиции – закон, сопротивляться нельзя, могут и стрельнуть. Нет, надо в Москву, к менялам, коллекционерам. Тем более один знакомый нумизмат у меня там был.

Весело напевая какой-то дурацкий мотивчик, я спустился к лодке. Ладно, раз уж я здесь, можно покушать и искупаться. Я посмотрел в сторону, где загорала девушка. Лицо прикрыто соломенной шляпкой, лежит на полотенце неподвижно, никак уснула, обгорит ведь. Я пошел к ней. Девушка загорала топлесс, узкие трусики-стринги почти ничего не прикрывали. Фигура богини. Спелые груди с крупными сосками, узкая талия, широкие бедра. Я залюбовался. Девушка, видимо, что-то почувствовала, приподняла шляпку, взглянула на меня, ойкнула и закрыла груди ладошками.

– Вы кто такой?

– Юрий, мимо плыл, да вот увидел Афродиту и решил спасти от солнечного ожога.

Девушка посмотрела на свою покрасневшую кожу, вытянула из-под себя полотенце и обернулась им. Надела шляпку и встала. Небольшого росточка, симпатичная брюнетка, без всякой косметики, что нынче редкость. Вообще-то деревенские не ходят купаться в косметике. Может, она и не деревенская, с чего ты это взял, Юрий, может, человек на каникулы приехал, лето все-таки.

– Девушка, не составите мне компанию? Я перекусить решил, скучно одному.

Девушка фыркнула и отвернулась. Ясно, на фига ей сорокалетний мужик, этой пичужке лет двадцать пять от силы. Для нее я – пожилой человек, мне тоже в юности так казалось. Со временем это пройдет. Я пожал плечами – было бы предложено, и пошел к моторке. Развел примус, разогрел тушенку, привязав бутылку пива за веревочку, опустил в воду. Хоть и теплая вода, а все же холоднее, чем на воздухе. Сам решил ополоснуться. Заплыл далеко, почти на средину реки, полежал на спине, глядя на проплывающие облака, и поплыл назад.

Течением меня снесло, и пришлось снова проходить мимо девушки. Она уже оделась в легкий халатик. Я проследовал мимо: ну не хочет человек – чего же навязываться? Сам таких не люблю.

Сел на нос лодки, потом открыл банку с тушенкой, нарезал хлеба, вытащил за веревку пиво. Эх, хорошо! Жаль, бутылка последняя. Надо покушать. Проходившая мимо девушка взглянула на пиво и непроизвольно сглотнула слюну: жарко, пить хочется.

– Девушка, присоединяйтесь, я не маньяк, на маленьких детей не кидаюсь. Вот поем сейчас и уплыву, не буду вам мешать.

Я достал пластиковый стакан, налил пива и протянул. Девушка поколебалась, но стакан взяла и присела на берег, с наслаждением потягивая пиво.

– Как звать-величать вас, красавица?

– Наталья.

Уже хорошо, познакомились.

– Вы здесь на каникулах? К дедушке-бабушке отдохнуть от гранита науки приехали?

– Неужели я похожа на студентку? Я здесь работаю учительницей, у меня действительно каникулы.

– По распределению в деревню попали?

Вот идиот, распределения после института или академии уже лет пятнадцать как нет, пенек замшелый.

– Нет, сама поехала, здесь жилье обещали, не то, что в городе. Я в городе выросла, здесь скучно и молодежи почти нет.

– А что ж на каникулы к маме-папе не поехали?

– Нет у меня мамы-папы, с бабушкой жила, да померла она недавно. – Девушка взгрустнула.

Дернуло же меня за язык родителей ее упомянуть. Надо срочно переводить разговор на другие темы.

– Есть ли в деревне магазин, а то я в дороге поиздержался, еды да питья прикупить надо.

– Магазин-то есть, да ассортимент скудный; тут недалеко городок, лучше там прикупиться, километров через пять выше по реке.

– Не проводишь ли?

Оценивающий взгляд исподлобья.

– Да не украду и не сделаю ничего плохого.

Девушка решилась, уселась в лодку на сиденье. Я положил примус, допил пиво из бутылки и уселся за штурвал.

– Показывай, красавица!

Щечки ее от комплимента слегка порозовели – ну кто из женщин не любит слов признания красоты.

Я завел двигатель, мы рванули вверх. Через пятнадцать минут быстрого хода мы уже причаливали к местной пристани – да какая это пристань – несколько бревен, сверху настил из досок. Не забыть бы про бензин. Я примотал лодку цепью к бревнам, позвал крутящихся рядом мальчишек, попросил постеречь лодку – чего доброго, найдутся людишки, подвесной мотор снять недолго, и с Натальей отправился в город. Мы прошлись по магазинам. Я набрал кучу пакетов с провизией и питьем, подогнал такси и побросал в багажник. Подъехав, перегрузил сумки в лодку, взял канистры и на этом же такси отправился на заправку. По дороге мы болтали о всякой всячине, я рассказывал анекдоты: лучшее средство втереться женщине в доверие – юмор. Залив канистры, вернулись. Я расплатился с таксистом и мальчишками, залил бензин в бак. Подал девушке руку, и мы двинулись в обратный путь.

– А вы кем работаете, Юрий?

И что меня дернуло за язык?

– Историком, изучаю средние века. – Мы вернулись туда, где купалась девушка и я пил пиво. Надо прощаться, а не хочется.

– Наташа, а не махнуть ли нам вместе в Москву?

Глаза девушки округлились от удивления.

– Нет, что вы, у меня в Москве и нет никого.

– А вы были в Москве когда-нибудь?

– Нет, я липецкая.

– Ну так что же вам мешает; сейчас каникулы, время у вас есть, малые дети по лавкам не сидят, транспорт к вашим услугам.

– Я вас боюсь.

Вот те на, хвоста и копыт нет, чего меня бояться; или добропорядочная девушка так и должна поступать? Я не отступал.

– Наташа, я до вас и пальцем не дотронусь, а Москву посмотреть – просто необходимо, школярам своим потом расскажете.

Девушка заколебалась.

– Берите паспорт и самое необходимое, все остальные расходы я беру на себя.

– И долго мы там будем?

– К первому сентября обещаю доставить на это же место!

– Хорошо, – нерешительно сказала Наталья, – я схожу домой, переоденусь, документы возьму.

Девушка ушла. Ожидая ее, я переложил продукты в носовой отсек лодки, называемый у моряков форпиком, узел с ценностями задвинул подальше.

Пока делать было нечего, приготовил скромный ужин. Где-то часа через полтора появилась Наталья, одетая в платьице, чуть подкрашенная, с сумкой через плечо. Я помог снять сумку и уложил в отсек, от брызг подальше. Мы дружно перекусили и уселись в лодку. Я шутливо заорал:

– Поднять паруса, отдать швартовы, полный вперед! – Мы легко отчалили от берега и рванули вперед.

Однако часа через два начало темнеть, и пришлось выбирать стоянку для ночевки. Слегка перекусили – природа возбуждает аппетит. Я надул для девушки резиновый матрас, сам лег на туристический коврик, мне не привыкать.

Улеглись спать. Я отрубился сразу, руководствуясь правилом: солдат спит – служба идет. Часа через два меня разбудила Наташа:

– Там, в кустах, кто-то шевелится, мне страшно и холодно.

– Так бери матрас и двигайся ко мне, вместе теплее.

Наталья подвинула матрас, я ее обнял, и мы уснули. Никаких фривольностей я не допускал – Наташа мне нравилась. Было в ней что-то чистое, детское даже.

Утром я развел примус, подготовил завтрак. Мы перекусили и только собрались укладывать вещи в лодку, как из кустов вышли два парня. Они мне сразу не понравились – бегающие глаза, нагловатые улыбки.

– Слышь, чувак, увянь отсюда, а телку можешь оставить.

Лучшая оборона – это нападение. Я швырнул свернутый трубкой коврик в лицо говорившего. Он инстинктивно прикрыл лицо руками, и я от души врезал ему ногой по причинному месту. Хам согнулся и тонко завыл. Не останавливаясь, я ребром ладони ударил второго в кадык. Дружок хама упал и захрипел.

– Что ты делаешь, ты же их убить мог.

– Туда им и дорога; эта падаль только пить, жрать и гадить может.

Я обшарил их карманы; как я и ожидал – складные ножи-бабочки. Швырнул от греха подальше их в воду. Спокойно собрал вещи, уложил в лодку, и мы отправились в путь. Я рассчитывал уже к вечеру добраться до первопрестольной. Всю дорогу я рассказывал Наталье о проплывающих городках, причем настолько красочно, что Наталья слушала меня, как завороженная.

Путь пролетел быстро, начало смеркаться, и впереди показались огни большого города. Я не стал ночевать на берегу, нашел какой-то яхт-клуб, заплатил за стоянку и, забрав узел с ценностями и дорожную сумку, пошел вызывать по телефону такси.

В город въехали с комфортом, добрались до гостиницы; я снял два соседних одноместных номера: мне не хотелось напрягать девушку.

Перекусили утром в гостиничном бистро, отправились по городу. Мне как можно быстрее надо было избавиться от золотых изделий – таскать тяжело, опасно, да и узел выглядит непрезентабельно. К тому же и оставить нигде нельзя. В укромном уголке я вытащил золотую чашу, узел пристроил в автоматической камере хранения.

Рискованно, но выбора не было. Наняв такси, поехал к нумизмату. Дома его не оказалось, как сказала словоохотливая соседка: «На море уехал, отдыхать». Вот незадача.

Я поехал на знакомый уже пятачок, потолкался среди коллекционеров. Удалось выйти на серьезного деловара. Показав ему в укромном уголке чашу, сразу получил валюту, и немало. Договорились встретиться вечером, адресок он чиркнул на бумажке. А пока я поехал развлекать девушку, а то Наталья уже заскучала в машине. Случайно – просто повезло – в переходе метро, у Красной площади купили билеты в Оружейную палату. Я и сам там был давно, а Наталья – никогда. Разинув рты, осматривали экспозицию. Экскурсовод быстро-быстро рассказывал об экспонате и тащил к другому, проводя мимо интересных вещей.

Через час экскурсия кончилась, пролетев как один миг. Я подошел к экскурсоводу:

– А нельзя ли нам двоим осмотреть выставку, мы заплатим как за группу, и вам в руки.

– Сейчас другую группу поведет другой экскурсовод. Мы можем, чтобы им не мешать, идти на один зал сзади. Вас устроит?

– Да, конечно, мы вам очень благодарны.

Я сунул в карман экскурсоводу пятьсот долларов, и мы отправились по залам вновь. Теперь мы сами выбирали, что смотреть. Впечатления переполняли. Когда и эта экскурсия закончилась, сияющая Наталья не закрывала рот, щебетала о своих впечатлениях от увиденного. Вот бы еще Алмазный фонд показать, но сегодня он был открыт только для иностранцев.

Мы поехали на бывшую ВДНХ, там экспонировалась выставка художественного стекла. От этой выставки впечатлений было не меньше, чем от драгоценностей.

Устали, ноги уже гудели, да и есть было охота. Зашли в ресторан. С голодухи я заказал разной еды, но без выпивки, памятуя о деловой встрече.

Через пару часов я проводил Наталью в гостиницу отдыхать, а сам на такси поехал на вокзал, надо было забирать узел.

Деловар не обманул, приехал вовремя. Поднялись в квартиру, маленькую однокомнатную хрущевку с обшарпанной мебелью. Виз-а-ви извинился – ну не везти же незнакомого в свою квартиру.

– Показывай, что принес?

Положив узел на стол, я развернул. Москвич ахнул, стал перебирать драгоценности. Я спохватился, выбрал цепочку тонкой работы и браслет с самоцветами, сунул в карман. Надо же Наталье подарок сделать, лучшие друзья девушек – драгоценности.

Деловар решил забрать все, я не торговался – не тот случай. Сели считать. Пальцы деловара так и бегали по кнопкам калькулятора. Он охнул:

– У меня с собой нет таких денег, я не ожидал. Ты что, музей ограбил?

– Нет, золото чистое, я клад нашел.

– Другое дело. Давай завтра в это же время, здесь же. Сейчас получи, сколько есть, часть рыжья я заберу, завтра принесешь остальное. Еще есть?

– Немного золотых монет, но это в другой раз.

Я свернул резко похудевший узел, уложил доллары в пакет. Деловар оказался столь любезен, что подвез меня к стоянке такси. К гостинице я его не повел – мало ли? И я, и он осторожничали. Время было позднее, но не спать же мы приехали?

Постучавшись в номер Наташи, вошел. Наталья лежала на кровати и смотрела телевизор.

– Собирайся, красавица, в твои годы зажигать надо, а не лежать на диване.

– Уже двенадцать ночи, все закрыто, куда мы поедем.

– Милая, развлечения в Москве только начинаются.

Наталья быстро собралась, и мы поехали в танцклуб. Мне здесь не понравилось, как и Наташе. Накурено, обдолбанные подростки, музыка грохочет так, что и себя не слышно. Нет, здесь нам неуютно.

Мы нашли небольшой ресторанчик – приглушенный свет, тихая музыка, чистый кондиционированный воздух – и отлично провели время.

Прогулялись пешком, благо до гостиницы было недалеко. Прощаясь у дверей ее номера, я достал из кармана старинный браслет с самоцветами и подарил Наташе. Конечно, золото немного потускнело, но самоцветы переливались всеми цветами радуги.

Наташа удивилась:

– Оно настоящее?

– Конечно, ведь ты держишь его в руках.

– Нет, я не то хотела сказать – оно золотое?

– Да!

– И камни настоящие?

– Да.

– И сколько оно стоит?

– Тысяч пятьдесят; я не оценивал, работа старинная, ей лет триста.

– Мне на такой браслет год работать надо.

Я засмеялся.

– Ты чего? – обиделась девушка.

– Оно стоит пятьдесят тысяч, но не рублей, долларов.

Наташа округлила глаза:

– Правда?

– А разве я тебя в чем-нибудь обманывал?

Девушка слегка покраснела, замялась, потом выпалила:

– Юра, ты не вор?

От удивления я чуть не упал:

– С чего ты взяла?

– Мы сегодня были в Оружейной палате, и ты мог…

– Ну что ты, Наташа, как тебе в голову такое могло прийти. Ты же видела – все витрины под стеклом, везде видеокамеры, сигнализация. Я же не фокусник.

– Все равно я не могу принять такой дорогой браслет. Это выглядит, как будто ты меня покупаешь!

Я пожал плечами, взял у нее браслет и размахнулся. Наталья вцепилась в руку:

– Что ты делаешь, сумасшедший?

– Выкинуть хочу, чтобы ты не думала, что я тебя покупаю.

Наталья забрала браслет, нацепила на руку, оценила работу и игру света.

– Очень хорош, у меня никогда не было золотых вещей: мы скромно жили. Это правда, мне?

Я повернулся, сделал пару шагов, отпер свою дверь. Нет, женщины иногда производят странное впечатление. Как-то один священник спросил:

– Ты Библию читал?

– Да, конечно!

– Ты знаешь, из чего Бог создал женщину?

– Из ребра Адама!

– Вот! А в ребрах мозги есть?

С тех пор я относился к женщинам с пониманием – ну создал их Бог такими, не могу же я критиковать Творца?

Утром, когда мы сидели за завтраком в кафе, Наталья не столько ела и пила, сколько любовалась браслетом. Он действительно привлекал внимание изяществом работы и самоцветами. Скажите мне, когда вы видели на дамах браслет или серьги с самоцветами – я не имею в виду пластмассовые или стеклянные стразы. То-то!

Покушали. Я небрежно вытащил из кармана золотую цепочку с ажурным плетением и застегнул у девушки на шее.

– Подойди к зеркалу, полюбуйся.

Дважды повторять было не надо.

Я вышел в холл, Наталья уже крутилась у зеркала. Вот теперь неплохо, цепочка как-то зрительно удлинила шею, разного вида плетение завораживало игрой света. Опять что-то резало глаз. Балбес! Такие ценности никак не гармонировали с простым платьицем и босоножками девушки.

Вышли на улицу, я поймал такси. Гулять, так гулять!

– Шеф, отвези, где можно прилично одеться.

Водитель кивнул. Через полчаса мы стояли в магазине. Здесь не было китайского и турецкого ширпотреба, одежда была неброской, скромной даже, но это для непосвященного провинциального глаза. Опытные продавцы, заметив браслет и цепочку, гурьбой окружили Наталью, предлагая ей то юбку, то платье, а к ним подходящие по цвету туфельки. Прямо сцена из «Красотки».

– Нравится?

– Очень!

– Берем все!

Я отвалил солидную сумму в американских рублях. Предупредительный швейцар подогнал ко входу такси и, получив щедрые чаевые, благодарно поклонился.

Мы вернулись в гостиницу. Я нес пакеты, а Наталья вприпрыжку бежала впереди, так уж ей хотелось примерить обновки. Зашли ко мне в номер. Наталья в нетерпении принялась распаковывать пакеты; отвернувшись от меня, стянула свое платьице и надела новое, нацепив и босоножки. Повернулась ко мне, вильнув бедрами. Богиня! Мне удалось в деревенской глуши, на пляже, найти бриллиант – в этом я был абсолютно уверен.

Наталья подошла к зеркалу и застыла в изумлении:

– Неужели это я, Юрий?

Я в восхищении ходил рядом, поцокивая языком. Прическа и легкий макияж – вот что нужно, Клаудиа Шиффер рядом не стояла.

Наталья покрутилась у зеркала, полюбовалась собой, сняла платье и надела другое. Это было вечернее, изящно подчеркивающее достоинства фигуры. Блеск! Я был рад не меньше девушки.

Потом в ход пошли юбка и кофта. В каждом наряде было что-то свое, каждый по-новому заставлял взглянуть на Наташу.

– Давай демонстрируй белье!

Немного смутившись, Наталья скинула верхнюю одежду, поколебавшись, свое белье, оставшись, в чем мать родила. Да не надо ей нарядов, в таком виде она просто ослепительно хороша. Новые, в тон красному платью трусики и лифчик, убедили меня в этой мысли.

– Надевай кофту и юбку, пойдем.

– Я устала.

– Нет, нам надо в парикмахерскую.

Такси доставило нас в салон красоты, где мастер принялся колдовать нал волосами Наташи. После мастер по макияжу занялся лицом. Увидев преображенную Наташу, я чуть не упал. Красавица! Девушка и сама почувствовала себя увереннее, как мне показалось. Изменилась даже походка и взгляд. О, как хороша!

– Наталья, мы едем в гости!

– В гости? Ты же говорил, что в Москве у тебя нет родных.

– Дальние есть, надо проведать. Правда, я был недавно, но все равно навестить хочу, тебя показать, вон ты какая красивая.

Наталья слегка покраснела от удовольствия и бросила взгляд в зеркало.

Поймав на улице машину, мы уселись, и я назвал адрес на Ленинском проспекте. Поднялись на этаж, с бьющимся сердцем я нажал кнопку звонка. Вдруг мне все это причудилось. Нет, дверь распахнулась, и кудрявое существо с визгом кинулось мне на шею.

– Дядя Юра приехал!

Увидев со мной девушку, Аленка отпустила мою шею и шмыгнула в комнату. Из кухни, вытирая руки, спешила Анна Никитична.

– Ой, Юрочка, здравствуй, проходи. Да с тобой гостья, проходите.

Мы прошли в комнату, уселись на кожаный диван. Наталья с любопытством оглядывалась.

– Сейчас, сейчас чайку приготовлю, с дороги небось проголодались.

– Да нет, мы сыты, но чайку попьем. Аленка, иди сюда, куда же ты запропастилась?

Из своей комнаты вышла переодевшаяся Аленушка, присела с нами. Из кухни с подносом спешила Анна Никитична.

Попили чаю, поболтали о насущных делах. Аленка пошла с Натальей в ванную. Анна Никитична наклонилась ко мне:

– Девушка твоя?

– Невеста.

– Очень хороша, женись, я в людях толк понимаю, она хорошей женой будет. Хоть и одета богато, душа у нее хорошая, не обижай ее.

– Как с деньгами, Анна Никитична?

– Да есть еще, я ведь экономная.

Я вытащил из кармана деньги, и рубли, и доллары, положил на тумбочку.

– Вот еще. Буду свадьбу делать – приглашу.

– Спасибо тебе, Юрочка.

Вернулись девушки. Я встал, прощаясь.

– Дела у меня, Анна Никитична. Был рад увидеть, несколько дней буду в Москве, зайду.

Повернулся к Аленке:

– Веди себя хорошо, слушай бабушку, не урони честь семьи Кожиных.

Аленка кивнула.

Мы вышли. Наталья сказала:

– Хорошая семья, добрая. Аленка про тебя столько наболтала – что ты ей ноутбук купил, телевизор и диван. Это правда?

– Правда. Сейчас я отвезу тебя в гостиницу, отдохни. У меня дела.

Повторная встреча с деловаром прошла успешно. Если в первую встречу он нервничал, то сейчас был спокоен. Я отдал ему ценности, он мне – деньги. Пересчитав, я сунул их в пакет. Деловар протянул мне бумажку с номером сотового:

– Если что появится – звони.

Мы расстались, и я поехал в гостиницу. Наталья снова крутилась у зеркала, примеряя обновки. Бедная девочка, проходив юность в ситцевых платьях, она не могла нарадоваться покупкам.

– Сегодня никуда не идем, закажем ужин в номер, со свечами и шампанским.

Я не мог объяснить Наталье, что оставить такую сумму денег в номере нельзя, а идти в ресторан с двумя пакетами денег – даже и не смешно. Тем более Наталья о деньгах не догадывалась. После звонка в ресторан официант прикатил тележку с блюдами, фруктами и шампанским. К вечеру я проголодался и набросился на еду, как отощавший волк. Наталья лишь немного поклевала, пригубила шампанского. От выпитого она слегка порозовела и была чудо как хороша.

– Жалко, – грустно промолвила она.

Я чуть не поперхнулся.

– Чего жалко?

– Скоро первое сентября, мне надо в школу, сказка заканчивается.

– Почему заканчивается? Я не собираюсь с тобой расставаться. Выходи за меня замуж.

Наташа вскочила со стула:

– Этим не шутят.

– А я не шучу.

Девушка совсем растерялась.

– Я же тебя неделю знаю.

– Так и я тоже.

– Я боюсь.

– Меня?

– Нет. Ты соришь деньгами, даришь мне дорогие подарки, историки столько не зарабатывают. Ты бандит?

Я захохотал. Вот уж нашла бандита. Ну не мог я ей всего рассказать, не поверила бы. За бандита замуж не хочет, за сумасшедшего – тем более не пойдет. Ладно, не хочет – ее дело. Я и не такие крепости брал, приеду потом в ее деревню, все равно моя будет.

Я поцеловал ее в щечку, проводил в номер. Действительно, сказка кончается, всему хорошему когда-то приходит конец. Отложу себе немного денег на расходы, остальное завтра положу в банк, нечего таскаться по Москве с кучей денег.

Я лег в постель, но что-то не спалось. Девочка не давала спать… Стар я для нее, просто богатый папик. Прямо сказать постеснялась, а я, старый дурень, раскатал губы. Прилепи прищепку на губы и спи.

Незаметно я уснул. Ночью меня разбудил тихий стук в дверь. Официанты или горничные так не стучат. Я закутался в простыню, открыл дверь. На пороге стояла Наташа, в простом халатике, без украшений и босиком. Я пригласил войти. Наталья прошла в комнату, сняла халат – под ним ничего не было – и юркнула под одеяло. Я улегся рядом. Тело девушки было горячим, атласным на ощупь, ее била дрожь.

– Так ты надумала выйти за меня замуж?

– Не знаю, мне подумать надо.

Я стал ласкать ее тело. Девушка начала шумно дышать, соски ее напряглись, затвердели. Но как только рука дошла до лона, девушка сжала ноги.

– У тебя не было мужчин? – удивился я. – Двадцать пять лет, институт закончила, я даже не предполагал…

– Без любви не хочу.

– А меня ты любишь?

– Еще не разобралась.

Вот и пойми этих женщин.

Я лег сверху, ногами раздвинул ее ноги, мягко стал входить, головка ощущала преграду. Наталья напряглась, но я небольшим толчком уже вошел. Остановиться не было сил. Потом я лежал на спине, Наталья ушла в ванную. Придя, надела халатик и направилась к двери.

– Ты куда, подожди.

– Юра, ты уже получил, что хотел, я тебе ничего не должна?

– Глупая, ты мне и так ничего не была должна. Иди ко мне.

Мы пролежали до утра, разговаривали на разные темы, но исподволь я подводил ее к вопросу о замужестве.

– Ты был женат?

– Был, в разводе.

– А дети у тебя есть?

– Нет, не сподобил Господь.

Она долго молчала.

– А у нас будут?

– Обязательно.

Под утро я уснул. Пробуждение было не таким радостным, как ночь. Когда я вышел из ванны, увидел на столе подаренный ей браслет и цепочку. Я кинулся в номер Наташи, но он был пуст – ни сумки, ни пакетов с платьями – ничего. Дежурный администратор сказал, что девушка съехала рано утром. Меня как оглушило – куда, зачем?

Я дернулся было догнать – но куда она поехала – на железнодорожный вокзал, на автовокзал – какой? Потом махнул рукой – она сама выбрала свою судьбу. Как говорят философы – если ты опоздал на автобус – это не твой автобус. И все-таки было обидно, саднило в душе. Почему, ведь я же ничего плохого не сделал. Наверное, стар для нее, это только в зеркале отражается высокий мужик со шрамами, а ей на танцульки, небось, хочется. Придется пережить, и не то в жизни приходилось.

Я поднялся в номер, взял пакеты с деньгами, отвез их в банк. Хоть одной головной болью меньше. Собрал вещи и поехал в яхт-клуб. Жалко было бросать моторку. Расплатился за стоянку, запустил двигатель и развернулся вниз по течению. Отплыву до какого-нибудь райцентра, продам, хоть задешево, желающему, да дальше двинусь поездом. Надо возвращаться домой. Не мой город Москва – суетный, деловой, насквозь фальшивый, равнодушный к людям. В провинции люди куда добрее, участливей, совестливей. Сил моих хватило до Спасска-Рязанского. Увидев стоянку моторных лодок, не торгуясь, продал, сунув деньги в карман, отправился автобусом до Ельца. Это уже на моей железнодорожной ветке.

Без проблем купил билет в купе-СВ, благо двухместное купе было пустое, и завалился спать.

Женька позаботился о продлении больничного, я спокойно вышел на работу, и работал, работал до исступления, мне хотелось хотя бы в работе забыться.

Прошло полгода, недоумение и горечь расставания стали притупляться. В один прекрасный январский день рано утром, в пять утра раздался звонок в дверь. «Кого еще в такую рань принесло?» – подумал я.

Сегодня выходной, имею право отоспаться. Я распахнул дверь и только открыл рот, чтобы выразить все, что я думаю о раннем посетителе, как увидел Наталью.

– Заходи, – только и смог промолвить я, – столь велико было мое удивление.

Сняв с нее пальтишко, проводил в комнату. Сев, Наталья обвела глазами мое жилище.

– Женщины здесь и впрямь не живут.

– А ты сомневалась? Я никогда не вру, только когда обольщаю девственниц. Как ты меня нашла, у тебя же не было моего адреса?

Наталья лукаво улыбнулась:

– В паспорте твоем посмотрела, и штамп о разводе тоже видела.

– Долго же ты собиралась.

– Каникулы сейчас, думала я.

– Полгода? – удивился я.

– Ты собираешься гостью кормить, поить, на печь уложить? Я же с дороги, устала.

Я спохватился, действительно – как-то негостеприимно вышло. Чем может угостить холостяк? Пожарил яичницу, сварил сосиски; хлеб был, к сожалению, подчерствевший. Я смотрел, как она с аппетитом уплетает немудреную еду.

Узелок завязался круче, чем я думал. Поев, Наталья вымыла посуду, отправилась в ванную мыться.

– Дай полотенце, Юра.

Черт, и про полотенце забыл. Что-то спросонья голова плохо соображает, а может, растерялся? Я с удовольствием смотрел, как моется Наталья, сушит волосы. Но вот одеться я ей не дал, потащил в кровать, впрочем, Наталья и не сопротивлялась. Почти до вечера мы были в постели; правда, пришлось сбегать в магазин: холодильник был пуст, а постельные упражнения развивают аппетит.

Наташа приехала на неделю, почти на все зимние каникулы. Взяв на работе отгулы, я возил ее на своей машине по городу и окрестностям, показывая достопримечательности.

Дни пролетали быстро. Настал день отъезда. Мы договорились, что она после окончания учебного года уволится и приедет ко мне, распишемся, свадьбу сделаем – все, как у людей. Я обязательно хотел расписаться: случай или судьба кидали меня во времени и пространстве, и я хотел, чтобы был официальный наследник моих, без ложной скромности, богатств.

Наталье я о своем финансовом состоянии не говорил, рано пока.

Прошло еще полгода, получил телеграмму: «Выезжаю, встречай тчк Люблю тчк Наташа».

Я подъехал на вокзал, поезд немного опоздал. Подойдя к вагону, я помог взять вещи девушки. К слову, их оказалось немного – два потертых чемодана и дорожная сумка. Приехали домой. Я распахнул дверь – заходи, хозяйка!

Со свадьбой решили не тянуть, подали заявление в загс. Зашли в церковь, наметили день венчания – с этим были согласны оба.

Из родственников были приглашены из Москвы Анна Никитична с Аленкой и мои немногочисленные друзья. Звать абы кого не хотелось, а родственников у меня, также как и у Наташи, не было.

Свадьбу гуляли в лучшем ресторане города, играл живой ансамбль, веселили гостей нанятые скоморохи. В качестве свадебного подарка я решил устроить свадебное путешествие. В солидной турфирме приобрел путевки на морской круиз на теплоходе. Выход планировался из Санкт-Петербурга с заходом в Амстердам, остановкой в Гавре и трехдневной экскурсией в Париж, далее заход в Лиссабон, десять дней на Мальорке, три дня в Неаполе, два – в Афинах, и прибытие в Новороссийск. Тур был на месяц, нас это устраивало, тем более турфирма брала на себя хлопоты по оформлению загранпаспортов.

В назначенный день получили путевки, загранпаспорта с визами, и на следующее утро уже летели самолетом в Питер. Вещей почти не брали, я отговорил Наташу тащить с собой сумки, обещая купить все необходимое или понравившееся за границей.

Белоснежная громада круизного лайнера была видна еще на подъезде к порту. После проверки путевки нас проводили в роскошную двухместную каюту. Я не поскупился и выбрал «люкс». В каюте был холодильник с напитками, душ, а самое главное – огромная роскошная кровать – то, что требуется в путешествии с очаровательной девушкой.

Приняли на борт пассажиров, в ночь вышли в море. Мы с Наташей обошли весь корабль – танцзал, крытый и открытый бассейн, рестораны, магазинчики – да всего и не перечислишь. Я наметанным взглядом высматривал места расположения спасательных шлюпок. Не то, чтобы я боялся, но привык беспокоиться о своей безопасности сам. После посещения ресторанчика, слегка навеселе, пошли спать. Ах, как прекрасно было в каюте! Под мерную дрожь корпуса судна от работающих двигателей, шум рассекаемой форштевнем воды, свежий морской воздух мы неистово занимались любовью. Наташа как будто хотела взять реванш за годы целомудрия, была неутомима, ей хотелось еще и еще, хотя мы поперепробовали всю Кама-сутру. И еще – прекрасное ощущение заслуженного отдыха, сознание того, что утром не зазвонит будильник и не придется нехотя вставать и тащиться на работу. Что еще надо человеку для счастья? И я был счастлив в эти дни.

Однажды утром, уже перед стоянкой в Амстердаме, Наташа поинтересовалась, откуда же у меня деньги. Она случайно узнала в ресторане у такой же путешественницы стоимость тура и впала в транс. Теперь ее снедало извечное женское любопытство. Ну что же, наверное, пришла пора рассказать о моих приключениях, источнике моего богатства.

– Ты действительно хочешь услышать?

– Конечно, милый!

– Это долгая история. Если хватит терпения, я расскажу, но это не на один час.

– Все равно делать нечего, вокруг вода, я слушаю.

И я вкратце рассказал обо всех моих приключениях, переносе в другое время, оставленных деньгах, о вкладах в банках Москвы и Эдинбурга, о картинах, о золоте пиратов, зарытом у большого камня, недалеко от слияния Оки и Москвы-реки. Я начертил ей схему, где искать золото, дал номера и пароли счетов – все, все, все. Рассказ мой длился до вечера, прерванный один раз на обед и часто останавливаемый потоком вопросов от Наташи. Она слушала, как маленький ребенок, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. На губах ее периодически блуждала улыбка.

– Это те шрамы, что ты получил в схватках? – Она погладила меня по многочисленным рубцам. – Боже, сколько тебе пришлось пережить, увидеть интересного. – Вдруг она захохотала, да так, что упала на кровать.

– Что ты услышала смешного?

– Я вспомнила, как подозревала тебя и в воровстве, и в бандитизме. Потом подумала, что ты биржевой игрок, затем решила, что ты – сын какого-нибудь олигарха. Вот дура! Почему ты сразу не сказал?

– А ты бы поверила? Тогда ты еще недостаточно меня знала, сочла бы за сумасшедшего и уехала. Впрочем, ты бы уехала и так. Но теперь, на законном основании, ты богата, хочешь – работай для интереса, хочешь – развлекайся. Завтра мы придем в Амстердам, можно сходить посмотреть, цел ли банк.

После целого дня серьезных разговоров я устал. Наталья как-то по-новому стала смотреть на меня, более уважительно, что ли. Мы весело провели в Амстердаме время, ходили по старому городу, обошли кучу магазинов, купили кое-что из одежды. Я отговорил Наташу покупать драгоценности, у самих сундуки ломятся – как потом пересекать таможню? Глаза у нее при виде всего того великолепия, что продавалось, разбегались. Да и у любой другой женщины, не избалованной предыдущей жизнью, было бы то же самое. Я ее за это не осуждал, просто было интересно наблюдать со стороны.

Через несколько дней были в Гавре, и я удивился, как изменился порт и город. Комфортабельными автобусами нас отвезли в Париж. Мы пешком обошли центр, я показывал ей то, что запомнил и узнал – Сорбонну, дом, где когда-то жил с рабыней, и многое другое. Наташа была в восторге и вечером забрасывала меня вопросами, пока я не засыпал. Париж ей очень понравился, не в последнюю очередь благодаря моим рассказам.

Экскурсии экскурсиями, но в несколько модных магазинов мы все-таки зашли. Это неизбывное стремление женщины одеть что-то новое. На корабле, уже в Гавре, туристки хвастались друг перед другом нарядами. Но мы мало общались с соотечественниками, нам было хорошо и уютно вместе, вдвоем. Да, честно говоря, и общаться было не с кем. Надутые, напыщенные чиновники, проматывающие наворованные деньги, держались особняком. Новые русские, лишь недавно снявшие малиновые пиджаки и растопыривающие татуированные пальцы, были нам неинтересны. К сожалению, у порядочных людей нет столько денег, чтобы оплатить такой круиз.

Вскорости зашли в Лиссабон, он не оставил ярких впечатлений. Но после Лиссабона произошел ряд событий: во-первых, за ужином меня обрадовала Наташенька, сказав, что у нее задержка. Может – путешествие сказалось, а может… Она с выжиданием посмотрела на меня – как я отреагирую. Я обрадовался – мне хотелось иметь своего ребенка, все равно, кто это будет – мальчик или девочка.

Как врач, я сразу запретил ей выпивать, находиться в прокуренных залах ресторанов. Теперь тебе надо дышать свежим морским воздухом, девочка моя. И никаких капризов, я хочу иметь здорового наследника, заметь – богатого наследника.

После секса на радостях мы уснули в объятиях друг друга; проснулся я от каких-то хлопков. Больно уж похожи на выстрелы, но кому из команды пришло в голову палить столь ранним утром. Щелкнуло в динамике судовой связи, и голос на английском произнес:

– Дамы и господа! Просим оставаться на своих местах и сохранять спокойствие! Вас приветствуют басские повстанцы. Вы все являетесь заложниками, мы не хотим причинять вам вреда и требуем от правительства Испании освободить наших товарищей, томящихся в испанских застенках. Спасибо за внимание!

Двигатели застопорились, круизный красавец медленно потерял ход и замер в водах Кадисского залива. Снова вдалеке виднелись испанские берега. Что делать? Звонить по сотовому в испанскую полицию? Номера не знаю, да думаю, что террористы сами по рации сообщат свои требования, иначе – кто об этих требованиях узнает? Спокойно сидеть на месте? Вдруг Испания не выполнит требования, и эти уроды начнут расстреливать заложников или еще хуже – взорвут корабль? Уж коли они проникли на корабль и стреляли, то приготовились основательно. Походя такие акты не совершаются, это не пьяные хулиганы. Надо пойти посмотреть, жалко – оружия никакого нет.

Я сказал Наташе, что хочу выйти, узнать обстановку, сидеть взаперти выше моих сил, но она вцепилась в мою руку:

– Никуда не пущу, я боюсь за тебя.

Я мягко освободился:

– Тебе вредно нервничать, закрой за мной дверь. Когда вернусь – стукну три раза двойным стуком. – Я постучал по столешнице. – Ты откроешь.

Выскользнув в коридор, я неслышно ступал по ковровым дорожкам. Пока было тихо, пассажиры сидели по своим каютам.

Глава 9

Я пробежался по коридору. Не найдя ничего, достойного внимания, спустился этажом ниже и чуть не наткнулся на террориста. В том, что это был он, сомневаться не приходилось – одет в черную рубашку и брюки, через плечо перекинут ремень автомата, на поясном ремне пристегнуты подсумки, в руке держит небольшую рацию. Я увидел его со спины и успел отпрянуть за угол. Надо быть осторожнее, еще не выяснено – чего они стреляли, может быть, по строптивым? Или по команде, что защищала корабль, находясь на рабочих местах. Я прислушался. Баск говорил по рации непонятно на каком языке. Я как можно тише пробежал по коридору, ища что-либо подходящее в качестве оружия. Есть! В коридоре висел пожарный щит с огнетушителем и чем-то вроде маленького багра – железяка с загнутым концом, похожа на крючок, довольно увесистая. Вернулся назад.

Баск стоял так же, крутя головой по сторонам. Я подкрался и с размаху всадил железный крюк ему в тело. Террорист захрипел и упал. Я заглянул за поворот – никого. Затащил убитого в переход, снял автомат и ремень с подсумками. Автомат неплох – немецкий МР-5, фирмы Хеклер и Кох. Снял рацию и сунул в карман. Открыл дверь на палубу и огляделся – никого.

Вытолкнул убитого за борт. Пока хватятся, пока начнут искать, время пройдет. Им ни к чему знать, что у меня автомат.

Интересно, сколько их? Пленного бы взять, да боюсь – шума будет много. Спустился еще на палубу ниже. Никого в коридоре не было. Я повернул по коридору и пошел вперед. Правая рука лежала на ручке автомата, палец на спусковом крючке. Стрелять было просто нельзя, поднимется тревога, но если выбирать не придется, я хочу нажать на крючок первым. Жалко, что у убитого не было ножа. За поворотом коридора послышались шаги и голоса. Я подергал ручки дверей, одна оказалась открытой.

Я нырнул туда и осторожно прикрыл дверь. Помещение оказалось какой-то подсобкой, вероятно для горничных – ведра, швабры, флаконы с какой-то химией. Иллюминатора нет, тесно, но как укрытие – сойдет.

Приложил ухо к двери. Шаги и разговор стихли. Нажав на ручку, тихонько открываю дверь, выглядываю в коридор – пусто. Перебежками, от угла до угла поднялся на две палубы вверх. Сверху доносился какой-то шум, вроде похоже на мотор. Я нашел ближайший иллюминатор в переходе и высунулся. Над нами барражировал полицейский вертолет, стало быть, полиция уже в курсе захвата. Можно умывать руки и дожидаться освобождения. Не мое дело в свадебном путешествии участвовать в разборках между испанцами и басками. Осторожно пробрался к своей каюте, постучал условным стуком. Дверь немедленно открылась, и я заскочил, снова защелкнув замок. Наталья, увидев на мне автомат и подсумки с магазинами, охнула.

– Ты опять во что-то влез? А если тебя убьют?

– Будешь богатой вдовой, – пошутил я.

Наташа надула губки и отвернулась. От греха подальше я сунул автомат и подсумки с рацией под кровать. Не дай Бог – зайдет посторонний, дабы не увидел.

– Ну что там? – спросила Наташа.

– Видел троих, один утонул; рядом с нами полицейский вертолет – значит, о нас знают, должны принять меры к освобождению.

– Подожди, ты сказал – один утонул, это как?

– Ну, с моей помощью.

– Ты его убил?

– Да, он пришел за нашими жизнями и должен быть готов к тому, что потеряет свою.

– Господи, какой кошмар! Юра, я тебя умоляю, не выходи из каюты. Сам говоришь – полиция знает, нас освободят, они специалисты в своем деле, зачем тебе рисковать?

– Ты предлагаешь мне отсиживаться под женской юбкой?

Наталья замолчала, не зная, что сказать.

Я подошел к иллюминатору. В небе уже кружили два вертолета. Наталья подошла и встала рядом.

– Вот, видишь, полиция и без твоей помощи разберется.

В это время один из вертолетов неосторожно приблизился, видимо, пытаясь рассмотреть, что происходит на палубе. Сначала с палубы раздались автоматные очереди, причем, судя по звуку – из нескольких стволов, затем хлопок, и к вертолету с длинным следом пошла стрела – «Стингер» или гранатомет, я не понял. Раздался взрыв, и вертолет, разваливаясь на части, упал в море.

– Видела? Если полагаться только на полицию, мы можем здесь сидеть месяц.

Наталья была подавлена случившимся.

– Успокойся, сядь в кресло, включи телевизор.

Я щелкнул пультом, пошарив по каналам. Нашел новостную программу на итальянском.

Диктор, захлебываясь от возбуждения, рассказывал о захвате судна, транслировались кадры взрыва и падения полицейского вертолета. Оперативно сработали, вероятно, второй вертолет был из службы новостей какого-то телеканала, и снятые кадры сразу пошли в эфир по многим каналам. По крайней мере, я хорошо понимал итальянский, по другим каналам показывали то же самое.

Но вот уже понять было невозможно. У побережья Испании ловились, в основном, испанские каналы да французские, было несколько португальских и множество африканских – марокканских, алжирских, но арабского я не знал вовсе.

– Так, надо организовать покушать, уже полдня прошло, а кормить нас не собираются. Пойду в буфет, может, найду чего пожевать.

Я выскользнул из каюты, Наталья заперла дверь. Я направился уже знакомой дорогой к буфету.

Тишина, в коридоре никого, из-за дверей лишь слышались телевизионные новости. Все сидели у телевизоров – у кого они были в каютах.

Дошел до обеденного зала, где мы всегда кушали. За буфетной стойкой было пусто, официанток в зале тоже не было, зато почти в центре зала, развалясь на стуле и положив автомат на стол, сидел баск. Увидев меня, он вскочил, начал показывать на дверь.

– Век, век!

Он что, меня за немца принял? Я начал говорить по-английски, он не понял. Перешел на итальянский, его он знал, но плоховато. Я объяснил, что хочу есть. У меня жена в каюте. Он махнул рукой на стойку – бери. Я взял бутылку минеральной воды, несколько бутербродов из холодильника, а на прощание прихватил бутылку пива: «Грасиес, сеньор!» – И спокойно вышел. У меня всегда после передряг просыпается аппетит.

Наталья лишь попила и съела один бутерброд, а я уничтожил все, запив пивом. Хорошо! Еще бы террористы убрались, как из страшного сна, и все было бы прекрасно. Так до вечера мы и просидели в каюте, коротая время за просмотром новостей и разговорами. Я даже пару часиков вздремнул; была у меня одна мысль, ночью я хотел выйти на разведку.

Не могут баски быть железными, нервы не стальные, устанут, спать захотят, ошибки делать станут, внимание рассеется. Взять бы языка, да жалко – один я, успею ли допросить? А вдруг крикнет, поднимет тревогу – туго тогда мне придется. Неужели и экипаж сидит спокойно, – русский ведь экипаж, не верится, что не найдется крутого парня, да только где его искать, куда заперли команду?

Дальше своего отсека и ресторанов и развлекательных заведений я не ходил, а команда имела каюты на нижних палубах, ближе к корме. Как-то надо туда пройти.

Наступил вечер. Быстро, как это бывает на юге, стемнело.

– Наташа, я выйду, прогуляюсь, запри за мной дверь.

– Юра, не ходи, умоляю тебя!

– Наташа, я мужчина, и на этом основании буду пытаться освободиться. Думаю, я не один такой, надо найти кого-то из команды.

– Ладно, уж если ты такой упрямый. Только прошу – береги себя.

Я поцеловал ее и юркнул за дверь. Прошел по коридору, прислушался – за одной из дверей раздавались страстные стоны. Я улыбнулся – здесь явно не теряли времени даром. Надо проведать баска в ресторане, не заскучал ли?

Не скрываясь, я прошел в зал ресторана, баск сидел там же. Я помахал рукой, на итальянском пожелав доброго вечера. Он мне помахал, как знакомому.

Я подошел к бару, взял пару бутылок пива и по-наглому уселся за один стол с террористом. Открыл обе бутылки, одну протянул ему, с другой отхлебнул сам. Баск немного поколебался и взял бутылку. Надо усыпить его бдительность, вести себя доброжелательно. Для завязки разговора я стал спрашивать его о родине, почему они воюют с правительством Испании. Баск сначала отвечал нехотя, но потом разговорился, настороженность его прошла. Для него я – мирный пассажир, которому хочется почесать язык. Пусть думает.

За разговором обе бутылки пива опустели, и я сходил в бар еще за парочкой. Подойдя, открыл бутылки и протянул ему одну. Не ожидая подвоха, он взял бутылку и только поднес ее к губам, запрокинув голову, как я резко ударил его в висок. Баск обмяк, сполз со стула. Не теряя времени, я выдернул у него из брюк поясной ремень, перевернул на живот и связал руки. Молнией метнулся к бару, схватил полотенце и затолкал ему в рот: очнуться и заорать он мог в любой момент. Обшарил его. На мое счастье, в кармане куртки оказалась граната, а в подмышечной кобуре – пистолет «Глюк» с глушителем. То, что надо.

Из открытой бутылки я начал лить пиво ему на лицо. Надо же привести его в чувство. Баск открыл глаза, тупо осмотрелся, вертя головой. Увидев меня, замычал и задергал ногами. Я пнул его ногой в пах – что с ним церемониться, пусть прочувствует, кто хозяин положения.

– Веди себя тихо, и мне не придется тебя убивать, понял?

Баск кивнул.

– Сколько вас? – Ну, тут я оплошал – руки связаны, во рту кляп. – Десять? Двенадцать?

Баск закивал. Понятно, двенадцать. Одного я уже вывел в расход, стало быть – одиннадцать.

– Куда заперли экипаж? По каютам? В машинное отделение? Внизу – в столовой для экипажа?

Кивнул.

– Где ваш командир?

Глазами баск показал вверх.

– На капитанском мостике?

Кивнул.

– Сколько с ним человек?

Кивнул три раза – ага, трое.

Основное я узнал, теперь пленный будет мешать. Схватив его за голову, резко крутанул, до хруста шейных позвонков.

Тело дернулось и обмякло. Так, еще один в минус, теперь надо сбросить его за борт. Не надо раньше времени поднимать тревогу. Одно дело – труп, другое дело – не могут найти, может, человек в туалет пошел.

Развязав руки трупу, я опоясался ремнем, нацепил подсумки, стащил с трупа наплечную кобуру и сунул туда пистолет, забросил за плечи автомат. Подтащил труп к двери, оглядел зал. Все было в порядке, никаких следов борьбы, никаких потерянных предметов. Открыв дверь, выглянул на палубу – никого. Вытащив труп, перевалил его за ограждение и через секунду услышал всплеск, как мне показалось – слишком громкий. Плохо, что судно стоит. Если нет течения, труп так и будет болтаться у борта, и, стоит любому террористу выглянуть за борт, – убитый будет обнаружен.

Я выглянул за борт посмотреть, не сносит ли течение улику, и у борта увидел большое темное пятно, немного отблескивающее. Это еще что такое? Тихо звякнуло железо, недалеко от меня на планшир легла кошка. Капроновый трос от нее натянулся, задергался. Да никак по тросу кто-то снизу лезет – ну не труп же? Меня озарило – боевые пловцы, вот кто это может быть. Ладно бы итальянцы, они в таких делах собаку съели, первыми в Европе начали готовить подводных диверсантов, гибель в Севастополе крейсера «Крым» – их рук дело. Но испанцы?

На борт тихо взобрался человек в прорезиненном костюме аквалангиста. Увидев меня, рванул из ножен на блузе нож. Я приложил палец к губам – тихо, мол. Аквалангист замер, так и не вытащив нож. По-английски я прошептал:

– Полиция, помощь?

Он кивнул, подергал за веревку, через пару минут на палубу вылез еще один. Как мог, я объяснил ситуацию – террористов было двенадцать, сейчас десять.

Оба усмехнулись:

– Да, один чуть в нашу лодку не попал. Думали – пассажир убитый, но на палубе было тихо, баски себя так не ведут. Где остальные?

– Главарь и с ним еще трое – на капитанском мостике, наверху. Остальные – кто где, я еще не успел узнать.

– Иди к себе в каюту, сейчас еще будут наши люди, как бы в темноте тебя за баска не приняли и не убили. Скоро вырубим свет, будет темно, у тебя несколько минут.

Ага, заварушка намечается, надо убираться к себе. Не ровен час, подстрелят по ошибке те или другие.

Я поспешил к себе. Наталья мгновенно открыла дверь, как будто стояла у стены, а может, так оно и было.

– Ну что там?

Я снял с себя оружие и амуницию, лишь пистолет с глушителем заткнул за пояс сзади и сунул запасной магазин в карман.

– На борту испанская спецгруппа, я их сам видел. Насколько я понял, сейчас вырубят свет и будут мочить террористов. Надо сидеть в каюте, а то как бы не попасть под раздачу.

Через несколько минут свет погас. Было темно, но где-то сверху послышалась перестрелка. Вероятно что-то у полиции пошло не так. Я видел, что у аквалангистов оружие с глушителями. Если слышна стрельба, то басков застать врасплох не удалось. С полчаса по кораблю в разных местах раздавались выстрелы, затем они стихли, и зажегся свет. Непонятно – чья взяла?

Ходить по ночному кораблю мне не хотелось, сгоряча сначала выстрелят, а потом будут спрашивать – кто? Мы улеглись на кровать. Надо поспать до рассвета, ждать уж недолго – времени четыре часа.

С рассветом я направился к злополучному буфету, для начала надо было подкрепиться и принести покушать Наташе. Набрал еды, в основном консервированной – бутербродов уже не было, минеральной воды и принес все это к себе в каюту. Нести было чертовски неудобно – никакого пакета у меня с собой не было, в буфете тем более. Открыл банки ножом, и мы с Натальей утолили голод.

Полежал на кровати, обдумывая план. К мостику соваться не следовало, обычному туристу там делать нечего; стало быть, надо пройтись по судну. Особенно поближе к машине, где каюты экипажа. Решено! Оружия решил не брать, только примотал скотчем ножны с ножом к голени. Пиджак не надевал, в рукопашной, коли случится, – мешать будет, да и баскам без пиджака сразу видно – я безоружен.

По коридору шел свободно – никого не было, спустился на нижнюю палубу, встретив лишь испуганного туриста, так же, как и я тащившего из буфета провизию. Война войной, а брюхо кушать хочет. Почему-то баски не позаботились о том, чтобы кормить заложников. Побоялись собрать нас вместе? А теперь, после ночного вояжа спецназа, сил у них явно поуменьшилось, контролировать судно будет сложнее.

Не встретив охраны, я дошел до нижней палубы, осторожно выглянул из перехода в коридор – так и есть, торчит мужчинка с автоматом. Встал удачно – впереди него длинный коридор, он может контролировать все двери, но любого приближающегося близко не подпустит. Надо тихонько отходить, что-то придумывать – как к кому подойти, а тем временем обследовать корабль дальше. Сколько их осталось и где они? Одного я уже видел.

Поднялся на самый верх, осторожно выглянул из переднего окна танцевального зала. На верхней палубе, на носу лежали убитые спецназовцы, я их опознал по гидрокостюмам. Шесть трупов – я не знаю, сколько их всего взобралось прошедшей ночью на корабль, я видел только двоих. Баски оказались проворнее, спецназу пришлось хуже: они не знали, где стоят террористы, не знали устройства судна – всех его закоулков, коридоров и переходов. Как ни странно, убитых басков я нигде не видел, а такого быть не должно, не только же баски стреляли.

К мостику я подбираться поостерегся, после ночного боя в любом приближающемся баски из «ЭТА» могут увидеть врага. Мне бы помощника побоевитей, да знающего корабль. На пассажиров надежды нет, путевки стоят дорого, на судне лишь торгаши да успевшие урвать при приватизации. Как делать деньги, они знают, но рисковать своими драгоценными жизнями не захотят, да и умения у них нет, тут опыт и сноровка нужны.

Я вышел из танцзала, очень неуютное помещение – пустое, спрятаться негде. Шел по коридорам и дергал за ручки – надо же проверить каюты. О-па! В одной из дальних кают наткнулся на убитых басков; террористы их сюда сложили, подальше от посторонних глаз, выставив на обозрение лишь убитых спецназовцев. Было их четверо, двоих я минусовал раньше – стало быть, остается еще шесть человек, не худших шесть боевиков. Кто был похуже – вон, в каюте лежат, скоро на жаре смердеть начнут. Шестеро на одного – многовато. Надо искать помощника.

Я спустился на один уровень, подошел к своей каюте, постучал. Наталья мгновенно открыла. Я чмокнул ее в щечку, успокоил. Залез под кровать, достал пистолет с глушителем – то, что мне сейчас надо, вщелкнул магазин, дозарядил в запасной еще патронов, сунул за ремень брюк. Надо идти, без помощи изнутри снаружи корабль не взять, а если и возьмут штурмом, будут жертвы. Я не хотел быть в их числе, стало быть – надо действовать.

Я вышел из каюты и по коридорам и переходам пошел на нижние палубы. У самой нижней, где были члены экипажа, взял в левую руку нож, а в правую – пистолет. Осторожно выглянул из-за угла – баск стоял боком ко мне, и на нем был бронежилет.

Черт, как я в первый раз не разглядел, может, надел позже. У пистолета с глушителем пробивное действие пули и так ослаблено, точность ниже обычного пистолета, а тут еще и бронежилет. Надо стрелять точно в голову, метров с пяти-семи для точности, выстрелить в случае промаха второй раз баск может и не дать: у него автомат в руках, срежет очередью, и все.

Я перевел дыхание, вытер ладонь о брюки, сделал шаг вперед из-за угла и вскинул пистолет. Краем глаза баск уловил движение и мгновенно повернулся. Я уже держал в прицеле его голову и нажал на спуск. Раздался легкий хлопок, лязг затвора, и звон вылетевшей гильзы. Баск завалился на спину. Я подскочил к нему в два прыжка: контрольного выстрела не требовалось, в переносице была здоровая дыра, из которой толчками текла темная кровь. Готов, три в минусе.

Я открыл дверь – в небольшой каюте сидели четыре моряка в форменных рубашках. Увидев меня с пистолетом, все вскочили. Я прижал палец к губам и прикрыл дверь.

– Мужики, тихо, я свой. Вы кто такие?

– Механики из машинного.

– Нижние палубы хорошо знаете?

– Знаем, а что?

– Ну, то, что судно захвачено террористами, вы знаете, их было двенадцать человек. Прошедшей ночью спецназ испанский пытался басков уничтожить, но погиб. Террористов было убито четверо, я убрал троих, арифметика простая – осталось пятеро. Проблема в том, что эти уроды могли заложить адскую машину где-то в трюм или другое помещение по нижней палубе ниже ватерлинии, чтобы в случае чего наверняка потопить корабль. Предлагаю обшарить все помещения внизу корабля: вы корабль знаете, вам и карты в руки, а я посторожу. Кто со мной?

Двое молча встали, один отвел глаза, а последний сказал:

– У меня дети дома, трое, кто их кормить будет, если что?

– Если баски взорвут корабль, все равно кормить будет некому. У меня на судне жена беременная.

Я открыл дверь, собираясь выйти. Один из моряков придержал меня за рукав.

– Здесь рядом каюта боцманской команды, все укромные места они знают лучше нас; втроем мы будем лазить весь день, больно судно велико. Надо и их привлечь.

Я кивнул – разумно.

– Веди, показывай.

Выйдя в коридор, снял с убитого оружие и патроны – теперь они и нам пригодятся. Через две каюты от нас моряк открыл дверь.

В большом кубрике было около десятка моряков, сильно накурено. Я вкратце пересказал все, что знал, и попросил осмотреть корабль. Согласились все, а один попросил оружие – в армии служил в разведбате.

Я с удовольствием отдал автомат с запасными магазинами. Мы разделились на две группы – одна со мной двинулась к носу, другая, с бывшим разведчиком – к корме, сообщения в случае нужды решили передавать с посыльными. Методично, но по возможности быстро осматривали помещения, даже те, что были ниже жилых кают. Взрывчатки на борт баски много взять не могли, по моим прикидкам – килограммов пятьдесят-семьдесят, ведь им пришлось нести еще и оружие. Стало быть, они могли сделать одну-две закладки с динамитом или еще чем-то. В современных взрывчатых веществах я был не силен и не предполагал, сколько надо взрывчатки, чтобы пустить на дно такой корабль, как наш.

Через час, когда я уже был готов увериться, что взрывчатки нет, один моряк из боцманской команды подозвал меня:

– Тут ящик странный, мы такой не грузили, пока не открывали, посмотрите.

Посмотреть-то я готов, да только ни черта в этом не понимаю. Ладно, где наша не пропадала. Я подошел к дальнему углу – там стоял зеленый ящик с надписями на испанском.

Попросив посветить фонариком, я ножом поддел крышку и в образовавшуюся сантиметровую щель вгляделся. Никаких проводов или контактов видно не было, и я смело откинул крышку. Ящик был полон пачками пластида. В середине ящика была уложена коробочка и мигал красный индикатор. Ясно – взрыватель. Можно попробовать его вытащить, да не дай Бог снизу какой-нибудь сюрприз. Мы стали по одному осторожно вытаскивать пластид, высматривая, не идут ли где проводки. Через полчаса стало ясно, что сюрпризов нет.

Я вытащил взрыватель. Устройства его я не знал, но на пластмассовом корпусе была только одна клавиша – off и on. Скорее всего – срабатывает по радиосигналу. Как обезвредить его, ни я, ни члены команды не знали.

– А давайте все это скинем в море, только не в ящике, а потихоньку, по одной упаковочке?

Ну что же, какой-то выход. Я взял взрыватель, остальные натолкали взрывчатку в карманы и за пазуху и дружной вереницей направились на один уровень вверх.

Впереди шел я, внимательно оглядывая и прослушивая переходы. На наше счастье, никого из террористов не встретили, а то было бы худо. Моряки топали, как стадо слонов на водопое, и слышно их было издалека, да и тащил каждый не по одному килограмму взрывчатки – одно роковое попадание пули при перестрелке…

Вышли к иллюминатору, открыли и по одному стали бросать взрывчатку, последним я бросил детонатор. Все благополучно пошло ко дну.

– Мы это где взяли, в каком месте?

– В середине корабля. Если бы ахнуло, дыра была бы огромная, нам на плаву долго бы не удержаться.

– Мужики, дальше искать надо: чует мое сердце, не последний сюрприз.

Мы снова пошли вниз. Навстречу нам попался посыльный от команды, что ушла в сторону кормы.

– В машинном отделении два ящика нашли, меня послали доложить, ящики не трогали.

– Молодцы, веди!

Все вместе переходами пошли в машинное отделение. Здесь находились все из боцманской команды и механики, что были здесь заперты. Меня подвели к ящикам. Снова один матрос светил фонариком, я ножом поддевал крышку. Ситуация точно такая же. Мы собрали взрывчатку и взрыватели и выкинули все в море.

– Молодцы, две закладки уже убрали. Я не знаю, сколько они положили, надо искать дальше.

Ободренные результатом, матросы двинулись искать дальше, но к нашей радости больше взрывчатки нигде не было. Собрались в машинном отделении. На повестке дня был один, извечный для России во все времена вопрос – что делать? Поскольку команда без командира – неуправляемая толпа, я решил взять инициативу в свои руки.

– Кто видел капитана или старпома?

Оказалось – никто. Двоих я определил потихоньку запрятать труп, он так и валялся в коридоре.

– У кого есть дельные предложения, высказывайте.

Почти все сошлись во мнении, что надо прорываться в радиорубку и сообщить испанцам, что корабль разминирован. Дальше пусть решают сами.

– То, что вы предлагаете, хорошо, но наверняка у радиорубки охрана, да и кто гарантирует, что рацию не повредили баски? Специально, чтобы никто не смог ничего сообщить.

Команда задумалась.

– Кто реально хорошо владеет оружием?

Нашелся один человек. Надо было еще одного, у меня в каюте под кроватью лежали два автомата; одному, без посторонней помощи, мне не справиться.

– Вроде как Михаил из буфетчиков в армии снайпером был, его надо спросить.

– А где он?

– Так в каюте запертый сидит, как и мы сидели.

– Давайте его сюда!

Через некоторое время передо мной стоял сухощавый молодой матрос.

– Стрелять умеешь?

– В армии призы брал. Вот. – Он протянул руку, снял часы – на обороте была благодарственная надпись за отличную стрельбу.

– Со мной пойдешь? Не в кино сниматься, можно и под пули попасть.

Парень молча кивнул. Набиралось трое – один из разведбата, уже с трофейным автоматом, и двое добровольцев, пока безоружных. Конечно, что взять с матросов: они во флоте служили торпедистами, радистами, механиками, рулевыми – автомат только во время присяги да на параде в руках держали.

– Так, мужики, мы сейчас идем ко мне: там берем автоматы – и к капитанскому мостику, будем действовать по обстановке. Нас уже четверо, их пять человек – силы почти равны. От вашей точности в стрельбе, решительности и мужества зависят жизни ваших же товарищей и пассажиров. Рисковать не призываю, будьте осторожны. Будет достаточно того, что мы просто запрем террористов на капитанском мостике, не дадим выйти. Если они – все пятеро – там, то пассажиры в безопасности. Вы, – я повернулся к остающимся, – как только начнем стрельбу – к радиорубке, мы посмотрим: если там есть охрана – мы ее уберем, и связывайтесь с испанцами. Мы все-таки не спецназ, пусть поработают сами со своими басками, это их внутреннее дело. Если что у нас пойдет не так, заприте дверь изнутри, запускайте двигатели – и к берегу. Даже если сядете на мель. Это для пассажиров и команды спасение. Боцман, как старший, отберите – кто пойдет в радиорубку – надо несколько человек: радист или кто умеет работать на рации, и человек, знающий испанский – есть такие?

Тишина. Ну да, ленив русский человек. В старину купцы на судах часто знали немецкий, голландский, шведский – смотря куда ходили с товаром.

– Ну, английский кто знает? – Отозвалось человек пять, уже лучше. – Будьте готовы, я думаю, около часа у вас есть.

Мы вчетвером вышли в коридор, за нами задраили дверь.

– Так, познакомимся, мужики, не на свадьбу идем. Меня звать Юрий.

– Николай, – отозвался бывший разведчик.

– Михаил, – что был снайпером.

– Дмитрий, – назвался последний.

– Хорошо; я иду первым, за мной Михаил и Дима, Николай – замыкающий, у него автомат. Как обращаться, знаешь?

Я показал, как снимать предохранитель, переводить огонь с одиночного на автоматический. Магазин отщелкнуть он уже успел сам, осмотрел патроны и засунул магазин в горловину автомата.

– Пошли. Если что – стреляю первым, у меня глушитель – не надо раскрывать карты раньше времени. При стрельбе все сразу падают вниз, а то всех одной очередью срежут. Ясно?

Кивнули. Глаза серьезные, не в игрушки играть пошли. Каждый осознал, что смерть – она рядом, может оказаться за знакомым поворотом.

Дошли до моей каюты. Я постучал, и, как только Наташа открыла, мы дружно заскочили. Наташа сначала даже слегка испугалась.

Я достал из-под кровати автоматы и подсумки с магазинами, дал их Мише и Диме. Парни прицепили подсумки на свои широкие флотские ремни, повесили на грудь оружие.

– Милая, мы ненадолго, отдыхай!

Мы выскользнули за дверь, шли в том же порядке – впереди я, за мною Михаил и Дмитрий, замыкал Николай. Я уже обратил внимание – выучка у него осталась – знать, учили хорошо: он не столько смотрел вперед, полагаясь на меня, сколько пятился, прикрывая тыл. Молодец кореш, что-то мне подсказывало, что и в бою на него можно положиться.

– Так, мужики, двигаем к радиорубке, подсказывайте, я не знаю дороги.

Идущий за мной Михаил шепотом стал подсказывать – направо, по лестнице вверх, прямо, налево, по лестнице вверх, затем зашипел:

– Стой, скоро радиорубка – пять метров вперед, поворот налево, и по левому борту вторая дверь; первая дверь – каюта радистов.

Я поднял руку – все остановились. На цыпочках я подошел к углу, заглянул – пусто.

Должен быть охранник, радиорубка очень важна для захвативших судно. Как же так, неужели все на капитанском мостике? Я обернулся назад, мои бойцы подошли.

– В коридоре никого нет.

– Может, рубка пустая?

– Сейчас проверим, – и не успел я схватить его за руку, как к двери радиорубки подскочил Дмитрий, стукнул в дверь.

– Эй, радисты, есть кто живой?

Изнутри раздалась очередь, от двери полетели щепки, и Дмитрий осел на пол.

Дурак! Чего его понесло туда? Сам погиб, тревогу поднял – грохот выстрелов в закрытых помещениях слышен сильно. Ну ладно, хватило глупости постучать, так встал бы сбоку от двери.

Как теперь выкурить баска из радиорубки?

– Где переход к капитанскому мостику?

Михаил показал рукой.

– Иди туда, если будут пытаться войти на помощь – бей на поражение: чуть припозднишься, будет как с ним. – Я кивнул на убитого.

– Понял уже, – буркнул бывший снайпер и пошел в конец коридора.

– Коля, дельные мысли есть?

– Два варианта: зайти в соседнюю каюту, где радисты живут – там переборки тонкие – покрошить его из автомата, и другой – зайти с палубы: там, в рубке, окна большие, а не иллюминаторы – бросить гранату.

Я стоял, обдумывая. Оба варианта хороши тем, что баска можно убить, но оба варианта меня не устраивали – гарантированно уничтожится радиоаппаратура. Что при стрельбе через стену, что при взрыве гранаты. А выковыривать его из радиорубки надо: если мы пойдем на штурм или хотя бы на блокировку мостика, в тылу, за спинами, будет вооруженный террорист – можно ждать внезапного удара в спину; да и с подельниками своими он по рации связаться сможет – подмогу вызвать или дезинформацию в открытый эфир слить с расчетом, что услышит полиция. Думай, Юра, думай. Как назло, ничего умного в голову не приходило. Наконец, в мозгу забрезжила мысль.

– Коля, давай попробуем вот что. Надо приготовить промасленных тряпок, у порога двери взорвем гранату: дверь или с петель сорвет, или дыру в двери проделает; забросим в дыру зажженные тряпки. Они не столько гореть будут, сколько чадить; у него же противогаза нет, выскочит.

– Годится!

Николай убежал в машинное отделение за ветошью; вскоре вернулся, неся в руках промасленные тряпки.

– Делаем так: ты, Коля, укрываешься за углом, я подкладываю под дверь гранату. Пока горит запал – это секунды три-четыре – успеваю нырнуть за угол. После взрыва ты поджигаешь тряпки и забрасываешь в проем или дыру – тут уж как получится; только не показывайся, а то изрешетит.

Так и сделали. Я тихонько, чтобы не было слышно, подкрался к двери, выдернул чеку, уложил гранату вплотную к порогу и рванул за угол. Только успел заскочить, раздался взрыв и тут же очереди из радиорубки. Жив, гаденыш!

Николай чиркнул зажигалкой, постоял немного, давая заняться тряпкам и, когда уже повалил дым, сделал два прыжка и забросил в дыру двери горящие тряпки. Несколько мгновений ничего не происходило, затем из каюты начал валить черный, удушливый дым.

– Коля! – спохватился я, – быстро на палубу, к окну, он туда рванет – знает, что его в коридоре ждут.

Выматерившись, Николай бросился на палубу, и почти сразу раздалась стрельба. Я осторожно высунул голову. Из окна радиорубки свисал головою вниз убитый террорист, Николай стоял рядом и озирался. Увидев меня, махнул рукой. Я подошел.

– В рубке дыма полно, ничего не видно. Был бы кто живой еще – кашлял бы, а так – ничего не слышно. Надо тряпки убирать, спалим радиорубку.

Мы побежали к двери. Николай на ходу сорвал со стены в коридоре огнетушитель и, пинком сбив с петель остатки двери, ударил струей по горящим тряпкам.

Вовремя мы, уже начал тлеть ковер в рубке. Пламя погасло, но дышать в рубке было нельзя – полно дыма. Кашляя и протирая слезившиеся глаза, мы выбрались из каюты и вздрогнули – перед нами стоял Михаил.

– Чего случилось, ребята? Взрыв ухнул, потом стрельба, и дым валит. Я уж за вас испугался.

– Все в порядке, гаденыша замочили, выкуривать пришлось. Иди на место, не у тебя одного уши и глаза есть, кабы подмога не пришла.

Михаил убежал в конец коридора, и почти сразу там послышалась стрельба.

– Николай, обходи по палубе слева, я – по правому борту.

Открыв дверь, я осмотрелся; держа пистолет на изготовку, двинулся к капитанскому мостику. Выстрелы не прекращались. Выглянул за поворот: со стороны капитанского мостика стреляли два автомата, им отвечали Михаил и подоспевший Николай. Надо бы взобраться на крышу, откуда и обзор лучше, и выстрелить точнее можно.

Оглядевшись, увидел метрах в пятидесяти сзади трап, ведущий на крышу. Бегом кинулся к нему, взобрался и ползком – к мостику. Ага, вот они, голубчики.

На фоне белоснежной окраски головы басков выделялись отчетливо. Я перевел дух, тщательно прицелился и плавно спустил курок. Пистолет дернулся, голова в проеме исчезла. Похоже, еще один готов. Взять штурмом мостик не получится. Нас всего трое, сколько басков осталось – неизвестно, к тому же у них бронежилеты, и сидят они в укрытии. Гранатами бы закидать, да где их взять.

Я лежал на крыше и лихорадочно размышлял, что предпринять. Снизу, с левого борта раздался голос:

– Юра, ты живой?

– Живой!

– А то тихо что-то.

Словно в насмешку из окон мостика высунулись стволы автоматов и зазвучали очереди. Я распластался на крыше – не хотелось, чтобы голову продырявили. Надо убираться с крыши, здесь даже укрыться негде. Пятясь задом, добрался до трапа и сполз на палубу; юркнул в дверь и наткнулся на Николая.

– Это ты в голову автоматчика снял?

– Я.

– То-то я выстрела не слышал, на тебя подумал, у тебя же пистолет с глушителем.

– Как там Михаил?

– Кончился Михаил, в голову его. Я автомат его взял, патронов мало осталось, всего неполный магазин, держи.

Я взял оружие: все лучше, чем пистолет.

– Что делать будем? Мостик не взять, патронов мало, гранат нет.

– Интересно, связались наши с испанцами? Коля, ты лучше на корабле ориентируешься, сходи осторожно, узнай. Я коридор постерегу.

Через полчаса Николай вернулся с незнакомым мне моряком.

– Радист наш, – толкнул того в бок, – говори.

– С испанцами связались, те обещали пару лодок со спецназом выслать, подойдут с кормы где-то через полтора часа, по возможности просили не давать выйти террористам с мостика. Особо благодарили за обезвреженную взрывчатку: они боялись идти на штурм, опасаясь взрыва и потопления судна.

– Хорошо, связь держите непрерывно; будут сообщения – держите в курсе.

Я не был их капитаном и не мог приказывать, только просить. Но, понимая и учитывая ситуацию, люди подчинялись беспрекословно. Давно замечено – в трудной ситуации люди подчиняются сильному, тому, кто первый возьмется за спасение. Тем тоже неизвестно – живы ли капитан со старпомом или нет. Если живы – на мостике или баски держат их где-то взаперти? Лучше бы их не было на мостике. Во время штурма спецназ церемониться не будет, будут стрелять во все живое, обидно будет погибнуть по-глупому.

Мы с Николаем залегли по обоим бортам, держа под прицелом окна и двери мостика. Там, за окнами иногда мелькали тени, было какое-то движение. Похоже, пленный, которого я убил вторым, меня слегка обманул: если исходить из его слов и моих подсчетов, басков должно было остаться двое, но нас поливали минимум из четырех стволов. Одного я ухлопал, стало быть, их осталось трое, а может, и четверо – главарь мог лично не стрелять, а руководить да приглядывать за окружающей обстановкой.

Изредка террористы постреливали одиночными выстрелами из окон и тут же прятались. Сорвалось у них, сорвалось! Никакого выигрыша от своего захвата, кроме трупов, они не получили. Я не знаю, какие требования они предъявляли, но пока только трупы. Жалко, что и наших хлопцев побили, и испанцев. Нет бы между собой разбираться, так для международного скандала то вокзал взорвут, то на чужое судно полезут. Ладно, ручки ваши шаловливые уже укоротили, основная часть террористической группы лежат холодными в каюте или рыб кормят, да и те, что остались, понимают, что им уже не уйти. Стало быть, драться будут до конца, упорно.

Через какое-то время ко мне подполз матрос из команды:

– С кормы испанцы высаживаются, мы им концы сбросили. Боцман послал предупредить, чтобы вы друг друга не постреляли. Сейчас боцман их приведет.

И точно, в коридоре раздалось покашливание боцмана – еще раз предупредить хочет, чтобы не получить шальную пулю. За ним гуськом тянулись одетые в черное испанцы – человек двенадцать в касках, бронежилетах, увешанные оружием – ну прямо на войну пошли ребята. Вас бы сюда пораньше, суток на двое.

Ко мне подошел их старший. На хорошем английском попросил изложить обстановку. Я тут же известил боцмана – сходить на палубу левого борта и предупредить Николая – тот пока о появлении испанцев не знал, могла произойти трагедия. Только когда боцман ушел, я стал объяснять испанцу ситуацию. Остальные члены группы молча слушали. Я не забыл упомянуть, где лежат убитые испанцы и где баски.

– Господин… э… турист имеет воинскую подготовку?

Я кивнул – не рассказывать же им все. Испанец уважительно посмотрел на меня и отдал честь.

Испанцы пошли к дверям, залегли. Из короткоствольного ружья с толстенным стволом пальнули гранатой с газом через разбитое окно мостика, затем кинули туда пару светошумовых гранат. Ослепительная вспышка, сдвоенный грохот. Из окон повалил белесый дым. Внутри кашляли и ругались по‑испански, затем через окна стали выбрасывать оружие; через пару минут от удара изнутри открылась дверь, и стали выходить баски – один, второй… и все. Как все, их должно быть минимум трое.

Группа рванула внутрь, натянув перед этим противогазы. Я тоже хотел войти, но меня остановил спецназовец. Ладно, развеется дым, уйдет газ – тогда обязательно войду – надо посмотреть, сколько же их было и сколько там убитых, узнать, где капитан.

Я отошел от мостика, прошел по палубе чуть подальше; здесь воздух был свежее, не тянуло дымом и не разъедало глаза. А что я здесь стою? Можно уже и в каюту спуститься. Наталья, небось, заждалась, да и подхарчиться не помешает, у меня после передряг всегда аппетит просыпается.

Я спустился вниз, постучал. Дверь открылась, и на шею мне бросилась Наташа:

– Живой! Как я рада!

– А что со мной сделается? Можно уже выходить, с басками покончено. Испанцы двоих оставшихся в плен взяли, чтобы было кого допрашивать да суд показательный устроить.

Мы вдвоем пошли в ресторан – туда, где всегда обедали. Народ уже валил в зал, насидевшись два дня голодными. К сожалению, есть было нечего: повара и официанты два дня тоже сидели взаперти, и ничего приготовлено не было. Пришлось довольствоваться соком и бутербродами с ветчиной.

Немного подкрепились и решили подышать свежим воздухом. Я-то за эти два дня чем только не дышал, но беременной Наталье нужен был свежий воздух.

Мы вышли на палубу, медленно прогуливаясь, наблюдая, как к теплоходу со всех сторон направляются катера и небольшие кораблики. Не иначе, полицейское начальство, прокуратура и вездесущие журналисты – пофотографировать и взять интервью, пока новости горячие. Надо бы и мне проведать капитанский мостик. Вспомнив, что рядом с мостиком еще лежат убитые, я предложил Наташе присесть в шезлонг, пока я ненадолго отлучусь.

– Недолго, милый. Я соскучилась по тебе и переволновалась.

– Я мигом – туда и назад.

Я поспешил по трапу вверх, ближе к мостику. В охране стояли испанские спецназовцы. Узнав меня, пропустили внутрь. Народу на мостике было уже полно – спецназ, какое-то испанское начальство. К моему сожалению, увидел убитых наших ребят – судя по форме, капитана, старпома и рулевого. Тут же лежали убитые баски – ну, этого, с дырой в голове, похоже, я замочил, а двое других – работа спецназа. Один из начальников увидел меня, что-то спросил на испанском. Я лишь пожал плечами – не знал языка. Меня взяли под белы рученьки и выпроводили с мостика – нечего здесь разным-всяким туристам делать, лишь мешаются под ногами. А и в самом деле – я ведь лицо неофициальное, чего мне здесь толкаться, когда меня любимая женщина ждет.

Я отошел от мостика и успел сделать несколько шагов. Краем глаза, на крыше вверху я успел заметить какую-то тень; рефлексы сработали: раньше чем я смог понять, что там движется, тело метнулось в сторону, и тут же по месту, где я только что был, застучали пули. Спецназовец замешкался, и это стоило ему жизни. В падении я выхватил пистолет, что еще торчал у меня сзади за поясом, и дважды выстрелил по корпусу террориста. На стрельбу выскочили испанцы с капитанского мостика, стволом я указал наверх. Двое людей в черном с автоматами помчались к трапу, ведущему наверх. Остальные укрылись за мостиком, теперь из разбитых окон торчали стволы их пистолетов.

Рука, держащая пистолет, стала липкой; я с удивлением обнаружил, что ранен – правда, легко, в правое предплечье. Надо же, в горячке и не заметил. Надо бы обработаться, хоть забинтовать.

Я двинулся по палубе правого борта, прижимаясь к стенке. Из-за угла перехода вышла Наталья и, увидев мою окровавленную руку, охнула и помчалась ко мне.

– Стой! Осторожно!

Да разве послушается любящая женщина каких-то окриков – она их, по-моему, и не услышала. Я рванулся навстречу – надо успеть втолкнуть ее в любую дверь, лишь бы убрать с открытой палубы. Сверху снова мелькнула тень – черт, я же стрелял по корпусу, а на басках – бронежилеты. Цел, урод.

Я выстрелил сквозь крышу, даже если пуля не пробьет железо, внимание баска привлеку. Баск клюнул, показался ствол автомата, за ним голова. Пистолет уже смотрел вверх стволом и я чуть довел его и нажал на спуск. Выстрел, затвор откатился назад и застрял на затворной задержке. Патрон был последним. С крыши капала кровь. Убит или ранен? Подхватив Наташу, втолкнул ее в первую же дверь. Теперь испанцы пусть разбираются сами, а мы будем отдыхать, после перевязки, разумеется. Мы же туристы!

Канонир

ГЛАВА I

Мы с Наташей наслаждались отдыхом на круизном судне. Светило ласковое солнце, невдалеке проплывали гористые берега, покрытые сочной зеленью лесов, в борт ласково била изумрудная вода Средиземного моря. Рана на руке ещё побаливала, но это не мешало нам сходить на берег в местах стоянок. Три дня мы стояли в Неаполе и пешком исходили старую, центральную часть города. Великолепные, старинной постройки здания в мавританском стиле заставляли надолго останавливаться, чтобы вдоволь насладиться зрелищем. Наталья без устали щёлкала новеньким цифровым фотоаппаратом, то и дело восхищённо вскрикивая:

— Ты только посмотри на эту статую!

Вечером, порядком уставшие, мы возвращались в порт.

На одной из припортовых улиц расположился «блошиный» рынок. Продавали всё — от старых кофемолок до поношенных плащей. Взгляд скользил по выставленным на продажу вещам, и я удивлялся — где

и сколько времени могли они храниться — ну вот та, например, шарманка с обшарпанным корпусом. Ей же не меньше ста лет! Или вот это зелёное платье, в котором могла ходить дама ещё в начале двадцатого века.

Стоп! Что-то зацепило взгляд, я обернулся. Старый антиквар продавал столь же старые вещи. Взгляд мой упал на старинное зеркало в бронзовой раме. Рама была в завитушках, хорошего литья, немного позеленевшая от времени. Я уже прошёл было мимо, но что-то кольнуло в душе. Такое же зеркало висело у меня раньше — в далёком средневековье, в него смотрелся я сам по утрам и разглядывали свои обновлённые лица после операций пациенты.

Я вернулся, поторговался немного для приличия и купил зеркало. Тяжёлое оно было — просто ужас, и пока я дотащил его до корабля, вспотел.

Наташа удивлялась и морщила носик:

— И зачем нам такая тяжесть? К тому же старое!

А для меня оно было как свидание с прошлым. Ведь не всегда мы ценим вещи только за их практичность, а храним старый фотоаппарат как память о деде или отцовскую зажигалку. Это не объяснить словами.

На трапе встретились отдыхающие из «новых русских». Дама брезгливо оглядела мою покупку, а господин в белоснежном костюме вдруг заинтересовался:

— Старина?

Я кивнул.

— И хорошо продаётся?

Но я уже не ответил — шел по коридору к нашей каюте.

Утром мы уже плыли в Афины, где за два дня стоянки успели осмотреть лишь малую часть достопримечательностей древнего города.

А вскоре круизный лайнер ошвартовался у пирса в Новороссийске. После тёплого солнца и вежливо-предупредительного обслуживания в Европе сильный пыльный ветер в Новороссийске и хамоватый таксист сразу спустили нас с небес на грешную землю.

Мы поужинали в гостиничном ресторане и быстро ушли к себе в номер.

Музыка в ресторане громыхала так, что разговаривать за столиком было решительно невозможно. И почему музыканты считают, что оглушительно громко — это хорошо? После европейских ресторанов и кафе с негромкой, ненавязчивой музыкой наши заведения казались просто вертепом.

Наталья полночи щебетала в номере о том, как ей понравился круиз. Для бедной учительницы и поездка в Москву казалась путешествием, что уж говорить о заморском вояже?

А далее жизнь покатилась по накатанной колее — дом, работа, редкие вылазки в выходные дни на лоно природы — пожарить шашлыков с друзьями, просто подышать свежим воздухом.

Наталья работала в школе, хотя я и отговаривал её как мог. На мой взгляд, в школе могли работать энтузиасты, потому как за такую зарплату работают или фанаты своего дела или мазохисты. Ну не ценит наше государство людей умственного труда, pi всё тут. Хотя от учителя, как, впрочем, и от родителей, зависит — будет ли ребёнок любить книги — источник знаний во все века, или ему отобьют интерес к учёбе. Лихие девяностые, когда авторитет образования упал, и когда жуликоватые и хитрые проныры могли делать состояния из воздуха, не обременяя себя заботами об образовании, уже канули в лету.

Я тоже работал, однако только на полставки — денег хватало. Свободное время посвящал самообразованию и усовершенствованию. Уж очень меня заинтересовали возможности гипноза. Ранее, занятый операционной работой, я не интересовался данным направлением. В соседнем городе практиковал довольно опытный и сильный специалист, и я периодически ездил туда, осваивая этот необычный способ лечения. Гипноз — не тот, конечно, что показывают в цирке или на других шоу — штука интересная. С его помощью можно эффективнее лечить многие заболевания — например, язву желудка. А уж про то, что им можно обезболивать пациента, и даже дистанционно, после сеансов Кашпировского знает каждый.

Приобретенное в Неаполе зеркало я повесил в прихожей. Приходя с работы, оглаживал рукою бронзовую раму, часто вспоминая средние века, когда приходилось зарабатывать на жизнь не только скальпелем, но и саблей. А уж как доводилось палить из пушек! Нынешняя жизнь казалась просто пресной.

Однажды, вернувшись с работы, я перекусил и решил посмотреть, что там за знаки или руны на бронзовой раме зеркала. Давно собирался это сделать, только руки не доходили — то времени не было, то лень одолевала. Я взял тряпку, нашёл на кухне упаковку с чистящим порошком, что купила для хозяйства Наташа, и не спеша стал оттирать старую бронзу.

Знаки начали проступать более отчётливо, причём были они только вверху рамы. И что это за алфавит такой? На латынь не похож — уж её-то я знал, изучая в своё время в медицинском институте, так же, как и греческий. Ведь оба эти языка для медиков — как международный эсперанто. На арабскую вязь тоже не похоже. Древние языки вроде финикийского или санскрита я отбросил сразу: тогда ещё не умели делать стеклянные зеркала, модницы пользовались в качестве зеркала полированной бронзой.

Я сфотографировал знаки, распечатал изображение на цветном принтере. Долго разглядывал, переворачивал с ног на голову, но ничего путного на ум не приходило. Надо идти в библиотеку или, что быстрее приведёт к результату, ехать в лингвистический университет.

И чем больше я размышлял, тем яснее мне становилось, что в библиотеке я убью уйму времени и могу не разобраться, на каком языке написано. И что мне вдруг втемяшилось в голову переводить текст? Это был именно текст — пусть и небольшой, в два коротких предложения. Слава богу, не иероглифы, японские или китайские.

На следующий день, после работы я запрыгнул в машину и направился в университет. Побродив по коридорам, нашёл на одной из дверей табличку «Профессор Марков И. В.», постучался. Получив разрешение войти, открыл дверь.

За столом сидел классического вида, как их иногда показывают в старых советских фильмах, профессор. Далеко за шестьдесят, лысоватый, с аккуратно подстриженной бородкой в стиле норвежских шкиперов, на носу — узкие очки в стиле «лектор», явно — импортная оптика, судя по слегка фиолетовому отблеску линз.

— Присаживайтесь, чем могу быть полезен? На наших студентов вы не похожи.

— Да я и не студент, я врач, моя фамилия Кожин.

Профессор поднял глаза к потолку, пытаясь вспомнить, потом сказал:

— Ваша фамилия мне ни о чём не говорит. Так какое у вас ко мне дело?

Я вытащил из кармана цветной отпечаток принтера. Профессор взял в руки, внимательно всмотрелся.

— Где вы это взяли?

— Купил в Неаполе старинное зеркало в бронзовой раме. На ней и нашёл эти буквы. Интересуюсь стариной, вот решил проконсультироваться.

— Занятно, занятно. Вот только непонятно с языком. Видите ли, я свободно владею восемью языками и почти с ходу, даже не зная языка, могу определить хотя бы, на каком языке говорит человек. С алфавитом сложнее. С таким начертанием букв я не сталкивался. А сколько зеркалу лет?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю, но думаю — около трёхсот, может и меньше — само зеркало стеклянное, а рама бронзовая.

— Так, уже понятно, что ему не тысяча лет — тогда не делали стеклянных зеркал. Вы не могли бы оставить мне этот снимок? Я бы хотел проконсультироваться с другими специалистами. Если вас не затруднит, подъезжайте через недельку.

Профессор протянул мне свою визитку, и мы раскланялись.

За работой и рутинными заботами я как-то и подзабыл о посещении университета, а, вспомнив, заявился через две недели после встречи с экспертом. Профессор сразу мета вспомнил, обрадованно пожал руку.

— Ну что же вы, голубчик, так задержались?

— Дела, профессор, вы уж меня простите великодушно.

— Садитесь. Задали вы нам загадку. Пришлось связываться по телефону с моим старым знакомым лингвистом из университета Патриса Лумумбы и по электронной почте посылать ему этот текст. Вам интересно, на каком языке это написано?

У меня от волнения перехватило дыхание.

— Да, конечно, иначе бы я к вам не пришёл.

— На уйгурском, причём древнем уйгурском. Большая редкость. Вы хоть представляете, кто на нём писал?

— Догадываюсь. Коли язык уйгурский, то и писали на нём уйгуры.

— Отлично, в логике вам не откажешь, — улыбнулся профессор. — Так вот, у татаро-монголов не было своей письменности, да и читать и писать ханы не умели. А держали при себе в качестве писцов уйгуров. Это было тем более полезно, что никто, кроме малочисленной народности уйгуров, этого языка не знал, стало быть — попади пайцза или письмо в чужие руки, так и прочитать бы не смогли.

— Хм, круто. Ну а в тексте-то что написано?

— Да нечто непонятное — вроде «судьба решит, кому пройти». Это, конечно, вольный перевод, может и не совсем точно — там пара букв не вполне разборчивыми оказались, кроме того, с тех далёких времён смысл некоторых слов изменился.

— Спасибо большое. И больше ничего?

Профессор развёл руками.

— А в связи с чем такой интерес?

— Хобби у меня такое — изучаю историю.

— Похвально. Человек, не знающий прошлого, не имеет будущего. Желаю вам успехов, молодой человек.

Я вышел из университета, остановился на ступеньках в раздумье. Какая-то фраза странная. Ладно, что есть, то есть. Интересно, кому принадлежало это зеркало и сколько владельцев у него сменилось? А впрочем, какое мне до этого дело?

Я отправился домой, в одиночестве пообедал — Наталья задерживалась на работе.

Подошёл к зеркалу, постоял, вглядываясь в буквы, провёл по ним рукой. Непонятная надпись. А может быть — дело в двух полуразличимых буквах, оттого и перевод получился искажённым? Я разглядывал в зеркале своё лицо, дотронулся до стекла рукой и не ощутил привычной поверхности. Пальцы просто прошли сквозь стекло. Было нелепо видеть, как рука заканчивается у стекла.

Я вытащил кисть руки, оглядел её. Нет, с рукой всё в порядке. Вновь погрузил кисть в зеркало, прислушался к своим ощущениям — ничего необычного. Что за чертовщина? Может, у меня крыша потихонечку съезжает? Я сунул руку в зеркало по локоть. Ничего не изменилось. Просунул голову — темно. Мне стало интересно, и я прошёл сквозь зеркало весь, целиком.

И оказался на улице…

Стоял такой же сентябрьский день, ветерок слегка шевелил листья деревьев, светило солнце. Я обернулся — зеркала не было. Чтобы убедиться, не обманывают ли меня мои глаза, поводил перед собой руками. Нет, передо мной ничего не было, руки не натыкались ни на какие предметы. А должно было быть зеркало — ведь я только что прошёл сквозь него! А всё моё неуёмное любопытство. Какая сила заставила меня пройти через зеркало? Никто ведь не тянул насильно, жил бы себе да жил.

Надо определиться, где я оказался, да двигаться к дому.

Вокруг — никого. Я похлопал себя по карманам — сотового телефона не было. Ну да, ведь я выложил его на тумбочку. Даже ключей в карманах нет. И что самое смешное, а может быть, и нелепое — на ногах тапочки. В рубашке, брюках и домашних тапочках! Прямо-таки бомж, только одежда чистая, и выбрит.

Куда идти? За спиной — реденький лесок, передо мной поле, заросшее травой. Нигде не видно дороги или линии электропередач. Пойду наудачу вдоль опушки: ходят ведь люди в лес, ездят на машинах, чай — не в Сибири, в непроходимой бескрайней тайге.

Решив так, я неспешным шагом направился вперёд по опушке леса.

Через час ходьбы я начал ощущать некоторое беспокойство — никаких признаков жилья или дорог не было. А жил я в густонаселённой местности, где через пятнадцать минут хода по-любому наткнёшься на дорогу, линию электропередач или телефонную линию, ферму или село.

Странновато как-то… И вдруг меня обдало холодом — неужели снова перенос во времени? Нет, только не это, не хочу! Едва наладилась семейная жизнь, женщину любимую встретил, деньги завелись. И на тебе! Почему я? Хотя надо признать, что деньги у меня завелись благодаря переносу во времени, на свою зарплату врача я не поехал бы в морской круиз.

Такая злость и отчаяние накатили, что волком завыл бы. И чего меня потянуло к зеркалу? А всё моё неумеренное любопытство и страсть к приключениям. Экспериментатор хренов, любитель древностей, познал значение уйгурской вязи на раме зеркала? — сокрушался я.

Поразмыслив немного о такой своей судьбе, о своём новом положении, я успокоился. Обратно ничего не вернёшь.

Я пошарил по карманам. Из оружия — ничего, даже перочинного ножа нет, лишь несколько монеток позвякивало, и носовой платок. Гол как сокол. Интересно, в какое время попал? Если далеко от своего, то и одежда будет выглядеть странновато. Не голый, конечно, но… Да ещё и тапочки без задника, типа «ни шагу назад». Идти в них ещё можно, бежать — очень затруднительно, а уж ручеёк вброд перейти…

Солнце стояло за спиной и перемещалось влево. Стало быть — иду на север. Хорошо хоть не в Арктике оказался, среди льдов и снега. Ха-ха-ха, да ещё и в тапочках. Дались мне эти тапочки!

Что-то я подустал, да и перекусить было бы неплохо.

Я присел у дерева, опершись спиной на ствол. Куда идти? Где люди, где жильё? Какое время на дворе? Не знаючи всего этого, можно крупно вляпаться.

По местности и растительности похоже, что я — где-то в средней полосе России, ближе к югу, на уровне нынешнего Липецка или Ростова. Меня прошиб холодный пот. Если попал лет на пятьсот назад, как уже бывало со мной, то сейчас здесь — Дикое поле — земли татар. Вот уж будет им радость — приобрести без лишних усилий себе раба. Или на потеху голову срубить, для татар это — развлечение.

Ну да хватит о татарах, помяни чёрта — и он тут как тут. Надо идти дальше, солнце уже перевалило за полдень, и тень моя стала удлиняться.

Шагать пришлось долго, я было уже начал сомневаться в правильности выбранного направления. Но Русь лежала на севере, и мне — туда.

Часа через четыре попалась небольшая вспаханная делянка, и я обрадовался. Значит — недалеко люди, и не татары — они сроду огородничеством не занимались, ели мясо и то, что можно собрать, не прикладывая особого труда — травы, коренья, фрукты с деревьев.

Теперь я шёл и крутил головой по сторонам, (боясь пропустить избы или людей, ведь жильё может оказаться далеко в стороне.

На моё счастье прямо но курсу вдалеке показалась изба. Через полчаса, запыхавшийся, я уже подходил к ней. И тут меня постигло разочарование — изба оказалась пустой, даже можно сказать — брошенной. Дверь сорвана и валяется рядом, на крыльце — толстый слой пыли и никаких следов пребывания людей. Рядом с избой — сарайчик, но никакого звука живности — не кудахчут куры, не гогочут гуси, не хрюкают свиньи.

Я осторожно зашёл в избу. Хозяева явно покинули его не по своей воле. Стол и лавка перевёрнуты, матрац — на полу, сундук открыт и пуст. В холодной печи нет даже сковородок или чугунков. И, к моему разочарованию, нигде никаких следов цивилизации в виде проводов, розеток, лампочек. Даже завалящей керосиновой лампы нет.

Я обшарил весь дом и не нашёл ничего съестного и никакого оружия — хотя бы и плохонького ножа.

Зато во дворе был колодец. Я достал ведро воды и напился. Если уж не поем, то хотя бы напьюсь.

Что делать дальше? Идти вперёд или ночевать здесь? Под крышей ночевать комфортнее, а если дождь пойдёт — укрытие. Но! Изба видна издалека, и коли хозяева её в спешке покинули или их заставили её бросить, то какая гарантия, что кто- либо не нагрянет вновь?

Рассудив так, я решил переночевать в сарайчике. Укрытие от ветра и дождя есть, а если нагрянут непрошеные гости, то сначала они ринутся в избу, и у меня будет время незаметно скрыться.

После переноса во времени все мои старые, наработанные опытом прежней жизни навыки вернулись. Я стал осторожен, но, к сожалению, был безоружен. Любой свободный человек в то время имел право иметь оружие, и я этим правом пользовался. Не носили оружие только рабы и женщины. И поэтому я чувствовал себя без оружия беззащитным, и мне было довольно некомфортно.

Однако ночь прошла спокойно. Я перетащил из избы в сарайчик матрас и довольно неплохо выспался. Утром достал из колодца воды, напился и умылся. Неплохо бы теперь и поесть, да в ближайших окрестностях не видно точек общепита, хотя бы в виде харчевни при постоялом дворе или трактира. А если бы и были — карманы пусты, платить нечем.

И мало того что денег нет — так и работы нет, как и жилья. Если учитывать, что fie знаю, где я, и какой сейчас год, то получается… Полный кошмар получается.

Я тронулся в путь, навстречу неизвестности. Эх, хорошо бы хоть бутерброд — с хорошим куском колбасы, а лучше — два. И сам засмеялся.

Вокруг простиралась покрытая небольшими холмами степь, и лишь кое-где — небольшие рощицы деревьев. Везде трава, местами уже пожелтевшая. Одно радовало — попадались ручейки, позволявшие хотя бы утолить жажду.

Скоро полдень. Я стал с беспокойством поглядывать на тапочки. Дешёвый, но и не надёжный китайский или турецкий ширпотреб не внушал доверия, а оказаться на жёсткой траве босым — просто катастрофа. Ступни-то изнежены городским асфальтом и удобной обувью.

Впереди показалась роща. «Дойду до неё и отдохну в тени», — решил я. Не скажу, что было жарко, но спину припекало.

Я бодро дошагал до деревьев и развалился в высокой траве, устремив взор в синее безоблачное небо. Незаметно подкралась дремота.

Неожиданно справа зашуршала трава, и не успел я открыть глаза, как меня толкнули в бок. Не сильно, но чувствительно. Метрах в трёх-четырёх стояли два воина в полном боевом облачении — кольчугах, со щитами. Один из них тупым концом копья толкал меня в бок.

— Вставай, немчура!

Русские! Повезло. Я поднялся.

— Это почему я немчура?

Ратники переглянулись, засмеялись.

— А ты на русском такую одёжу видел? То-то!

— Русский я — вот крест.

Я вытащил из-под рубашки нательный крестик, показал.

— Гляди-ка, не врёт. Ты как сюда попал?

— Пешком.

— Это понятно, что пешком — коня-то мы не видим. Откуда идёшь?

Вот придурок — не учёл я, что вопросы возникнут, думал лишь о том, как к жилью выйти.

— Из Киева, — брякнул я первое, что пришло в голову.

— Далече Киев-то — неужели пешком? Да и на казака ты не похож, у них губы, да и штаны широченные.

— Я и вправду не казак — лекарь я, а пешком иду, потому как возок мой и коней татары отобрали, а может и ногайцы — поди, их различи. Сам еле спасся. В дне пути отсюда на полдень переночевал в брошенной избе.

Ратники переглянулись:

— Не врёт, изба там, брошенная о прошлом годе, и вправду есть. Повезло тебе, что от татар живым ушёл. А одёжа чего такая?

— Из дальних краёв еду, одет по тамошним обычаям.

— Бона как. А мы уж тебя за немчуру приняли. Куда путь держишь?

— В Москву. — Оба ратника скривились, как по команде, и я тут же решил поправиться — недолюбливают Москву в провинции. — Сам-то я из Твери.

— А, другое дело. Мы-то рязанские, на заставе вот стоим.

Всё стало на свои места. Рязань, Тверь, Псков, Новгород долго были самостоятельными княжествами. Когда же Москва силою подмяла их под себя, смирились князья — против силы не попрёшь, но и любовью Москва и москвичи не пользовались. А после той резни, что учинили в Великом Новгороде опричники Ивана Грозного, называемые в народе «кромешниками», их и вовсе возненавидели.

— Земляки, год-то какой сейчас на Руси?

— От Рождества Христова или от сотворения мира? — деловито поинтересовался один из воинов.

Второй же удивился:

— Это ты сколько же на родимой землице не был, что летосчисление забыл?

Первый пошевелил губами и изрёк:

— Одна тысяча пятьсот семьдесят первый год.

Я мысленно присвистнул: «Ни фига себе!» Знакомцев никого уже нет, а на троне деспот и тиран Иван IV Васильевич, прозванный в народе «Грозным». Человек с параноидальными изменениями личности, вспышек гнева которого боялись даже приближённые.

Я помялся:

— Мужики, у вас пожевать найдётся чего?

— Как не быть! Много не дадим — самим до утра в дозоре стоять, однако же и с голоду помереть не позволим.

Воины достали из сумок и отломили кусок хлеба, пару сваренных вкрутую яиц, и отрезали кусок копчёного сала.

Я вцепился зубами в еду; набив рот, кивнул, благодаря. Съел быстро, хотя меня никто не торопил. Оба воина с любопытством и жалостью глядели на меня. Один из них отцепил от пояса баклажку, протянул мне:

— Запей.

Я с удовольствием хлебнул тёплого кваса — всё же не вода.

— Спасибо, хлопцы. Надо идти.

— Тебе лучше вон до того леса, а там — правее, на дорогу и выйдешь, всё сподручнее, чем по полю.

Пройдя до леса, я обернулся и помахал рукой ратникам. Оба смотрели мне вслед. Эх, ребята, знали бы вы, какие испытания у вас впереди…

Дорога за лесом и впрямь была — узкая, грунтовая, малонаезженная. Да и кто тут ездить будет, па краю Дикого поля? Ратники одни при смене караула. Далековато меня занесло во времени, да и в пространстве тоже. Нет, чтобы где-нибудь ближе к центру — в Туле, скажем. И тут же улыбнулся своим мыслям: «А в Крымском ханстве не хочешь оказаться? Рабом у мурзы? То-то!»

Я бодро шагал по дороге. Всё-таки идти сытым веселее. Когда два дня не ел, все мысли — только о еде.

Шагать пришлось долго, почти до вечера. Встречающиеся ручьи помогали мне утолить жажду. Вода была вкусная, не испорченная цивилизацией — иногда в глубине ручья даже мелькали маленькие рыбёшки. Жалко — снастей нет для ловли. А впрочем — зачем мне снасти, если и котелка для ухи нет, так же как и спичек или огнива — костёр развести. Одним словом — кругом облом.

Когда солнце уже начало садиться, показались избы какой-то деревни. Наконец-то я добрался до людей. Уж если одно село есть, будут и другие, началась обжитая земля. Это не т, что в Диком поле — степь да овраги. Кочевники не живут в домах — они ставят шатры или юрты, перенося их с места на место и передвигаясь за стадом. Два-три дня, выщипало стадо траву — перегоняют его на новое место и переносят юрту. Причём они не просто идут по степи, куда глаза глядят — обязательно рядом ручей или река быть должны. Стадо не напоишь из лужи.

По мере приближения к деревне меня начало охватывать чувство беспокойства и неуверенности. Одет не по местным обычаям, денег нет. Чем буду расплачиваться за постой и еду? Оказывать благотворительность не было принято — каждый должен был зарабатывать себе на пропитание сам. Конечно, пройдёт время, я обзаведусь жильём — будет и одежда, и пища. Но сейчас-то как мне быть?

С ночлегом удалось договориться в самой бедной избе. Место отвели на лавке. Жестковато без матраца, но лучше, чем на улице, на земле.

Утром, войдя в моё бедственное положение — хотя я ничего и не просил, мне дали краюху хлеба, а, посмотрев на мои израненные и кровоточащие ноги, глава семьи без лишних слов протянул мне свои старые лапти и тряпки для онучей.

Поблагодарив сердобольных хозяев, я вышел и двинулся но дороге, откусывая от свежей горбушки. Вот ведь интересно — в самой нищей избе хозяева и спать пустили, и хлеба дали, а в избах побогаче я получил от ворот поворот.

Чем дальше я уходил от Дикого поля, тем больше деревень и сёл встречалось на пути. На исходе четвёртого дня я вошёл в Рязань.

Что делать, где найти приют? Есть хотелось до головокружения. Воровать я не умел, да и моральные принципы не позволяли.

Немного подумав, я отправился к пристани. Днём там кипела работа, лишь немного стихая на ночь.

У причалов стояло несколько судов, на одном из них шла погрузка. С берега амбалы таскали на борт тюки и бочки.

Я попробовал договориться с амбалами, но лишние руки не требовались. Уныло поплёлся я в сторону. Там, в темноте, горел костерок, а вокруг сидели мужики.

Подойдя, я поздоровался и сел невдалеке. Не прогнали — уже хорошо.

Мужики неспешно разговаривали про жизнь, один из них помешивал в котле уху. Это была именно уха — запах не позволил мне ошибиться.

Вскоре уха сварилась; попробовав ложкой на вкус, мужик сыпанул соли из мешочка и скомандовал:

— Готово, подставляйте миски.

Окружающие живо подставили миски, у кого какие были — глиняные, оловянные. Мне тоже махнули рукой, подзывая. Но миски или другой посуды у меня не было. Мне вручили глиняную миску со слегка отколотым краем и щедро налили варева. Вот только ложки не нашлось — пришлось потихоньку пить жижку через край, а уж в конце брать куски рыбы руками. Не боярин, чай, обошёлся. Зато в животе сыто заурчало, кровь живее забегала по жилам. Хорошо-то как!

Спали здесь же, вокруг костра.

Утром мужики разошлись по своим делам, я же поплёлся на торг — вдруг кому понадобится рабочая сила?

Вокруг сновали торговцы сбитнем, пирогами и пряженцами. Запах стоял от них такой, что потекли слюни.

За полдня праздного шатания я никому не понадобился. И вдруг, проходя уже который раз мимо торговцев, я увидел продавца бумаги. Чёрт возьми, почему эта мысль пришла мне в голову только сейчас?

Я подошёл к торговцу.

— Почём лист бумаги?

— Два листа — полушка. Брать будешь ли?

— А чернила?

— Полушка.

Продавец скептически меня осмотрел — видимо, как покупатель я не внушал надежды. Быстрым шагом я направился в угол, где торговали живой птицей, подобрал несколько гусиных перьев и, попросив у торговца нож, зачинил их Встав недалеко от входа, я стал громко кричать:

— Услуги писаря! Пишу подати, письма, челобитные, жалобы!

Вскоре ко мне подошёл мужичок, по одежде — ремесленник.

— Неужто грамоте учён?

— А то как же.

— Письмецо мне надо написать.

— Две полушки.

— Однако! — Мужичок почесал в голове. Потом махнул рукой: — Согласен.

— Сначала деньги давай.

Мужик вытащил из кошеля медные деньги.

— Обожди здесь, я мигом.

Не успел мужик запротестовать, как я ввинтился в толпу и, подойдя к торговцу бумагой, купил два листа бумаги и чернила. Были чернила в глиняном маленьком горшочке, заткнутом деревянной пробкой, и — что мне понравилось — горлышко горшочка было перевязано бечёвкой, держа за которую, было удобно его нести.

Я вернулся к мужику. Вокруг него уже стояли любопытные, и мужик возмущался:

— Отдал деньги, а он в толпу — шмыг, только его и видели.

Вокруг засмеялись:

— Не будь простофилей!

— Ты не про меня ли рассказываешь? — тронул я мужика за плечо.

— Ага, явился, я уж думал — убёг с деньгами-то!

— Так за бумагой же ходил.

— Ну тогда пиши.

Я пристроился за дощатым прилавком.

— Чего писать-то?

— «Любезная Авдотья! С нижайшим поклоном к тебе…»

Я писал быстро — всё-таки сказывалось институтское образование. Мужик смотрел на меня, открыв рот. Мешало то, что приходилось часто обмакивать перо в горшочек с чернилами.

Я закончил письмо, перечитал его мужику.

— Вот спасибочки, теперь весточку жене передам — знакомца встретил, на лодье в родимые места идёт.

За полдня я написал ещё два письма и челобитную. Денег хватило, чтобы сытно покушать. «Не всё так уж и плохо», — решил я, укладываясь спать на голую землю у костра на берегу.

А на следующий день мне повезло ещё больше. Не успел я прокричать, что пишу всем желающим, как ко мне подошёл богато одетый купец. Вот уж не подумал бы, что он неграмотный. Но вопрос купца меня удивил.

— А языки другие знаешь ли?

— Какие интересуют? — деловито осведомился я.

— Аглицкий.

— Учён, могу.

— Гляди-ка, — изумился купец. — А откель?

— Довелось в этой самой Англии побывать. Ты дело пытаешь или просто любопытствуешь?

— Дело, дело, — заторопился купец. — У меня компаньон в самом Лондоне, весточку послать надо о делах, да языка не знаю. Напишешь? — Я важно кивнул. Купец оглянулся, понизил голос: — Не хочу, чтобы услышал кто. У меня лавка недалеко, давай туда пройдём?

— Две полушки задатка.

Купец вытащил из кошеля и отдал мне деньги. Я сбегал за бумагой — чернила у меня уже были.

Купец с достоинством проследовал в свою лавку, прошёл в заднюю комнату, служившую подсобкой. Слава богу, здесь стоял стол, и можно было писать почти с удобствами.

Купец диктовал медленно, взвешивая каждое слово и цифру, что было мне на руку — приходилось вспоминать подзабытые слова. Когда послание было закончено, я перечитал его заказчику. Купец удовлетворённо кивнул головой: «Всё так!» Он отсчитал уговорённые деньги — а взял я с него по тройной таксе — всё же не на кириллице писал.

Довольный, я пошёл на торг, и за день мне удалось написать ещё шесть прошений.

А утром следующего дня, когда я пришёл за бумагой, её продавец предложил:

— Что ты всё время за листками бегаешь? Садись рядом, за прилавком место есть. И у тебя место постоянное будет, и мне прибыток.

Я прикинул — и впрямь удачно. Уселся рядом и стал громогласно рекламировать свою услугу.

И дело пошло. Бумаготорговец продавал бумагу, я писал. Услуга оказалась востребованной, писал я быстро и грамотно, и вскоре уже не просиживал штаны, а работал с утра до вечера — пока можно было ещё различить буквы.

На заработанные деньги удалось купить рубашку и штаны, какие носили все горожане, и уже внешне я не отличался от рязанцев. Мне бы ещё жильём обзавестись, а то так и приходилось спать на берегу. На моё счастье, не было дождей, но я остро осознавал, что задует ветер или пойдёт дождь — и выглядеть я буду, как мокрая курица, а там и до простуды недалеко.

На еду я уже зарабатывал, и понемногу — по одной-две полушки — откладывал, собираясь снять для проживания какой-нибудь угол.

Жильё нашлось скоро и неожиданно.

В конце одного из моих трудовых дней ко мне подошла старушка. Некоторое время она стояла поодаль, не решаясь приблизиться, затем всё-таки осмелилась.

— Милок, не напишешь ли челобитную?

— Напишу — чего же не написать. Две полушки всего.

— Так денег нетути.

— Бабушка, бумага денег стоит.

— Нет у меня денег, беда просто.

Смилостивился я над бабкой — выслушал и написал челобитную. Прочёл про себя — всё ли складно? Да и вручил бабке. Старуха долго кланялась и благодарила.

— Бабуля, ты ведь давно здесь живёшь?

— Как родилась, так и живу здесь.

— Не знаешь, где угол можно снять?

— У меня и можно. Тебе, что ли?

— Мне, бабушка.

— Вот и хорошо. Приходи, как освободишься, — третья улица от торга, угловой дом, Авдотьей меня кличут.

— Договорились, жди вскоре.

Как только начало смеркаться, и торг опустел, так я и пошёл к бабке Авдотье.

Домишко был невелик и явно требовал ремонта, но, несмотря на нужду, Авдотья, расчувствованная тем, что я не взял денег, отвела мне комнату и за первый месяц постоя отказалась от оплаты. Здорово, у меня сейчас каждая копейка на счету.

Всё-таки крыша над головой — это здорово: не страшен ветер и дождь, чувствуешь себя человеком, а не нищим бродягой.

Утром я купил себе поясной нож и ложку. Без ножа никак нельзя: перо заточить, хлеб нарезать — да мало ли найдётся применений? Через несколько дней удалось и миску оловянную купить. Теперь не так остро чувствовалась моя ущербность — хоть покушать было из чего. Я всё время испытывал стыд, когда хлебал уху у костра через край выщербленной миски, не имея даже ложки.

Следующий день протекал спокойно. Ко мне выстроилась небольшая очередь из трёх человек. Мне удалось их быстро обслужить, и я решил пройтись по торгу. Надо было присмотреть себе сапоги — короткие, из тонкой кожи. Осень не за горами, тем более что мне удалось скопить немного денег.

Вдруг по продавцам и покупателям пробежал какой-то шумок, толпа слегка раздалась, и по образовавшемуся проходу важно, с презрением поглядывая на окружающих, прошествовали двое невзрачного вида мужичков. Одеты они были в чёрные подрясники, и их можно было бы принять за монахов, если бы не отсутствие клобуков на голове. На поясах у них висели сабли.

— Опричники! — прошелестело по толпе.

Ну да, сейчас они — в силе, только я твёрдо помнил, что существовать опричнине оставалось месяц-два. Это грабить, убивать и измываться над жителями они были мастера.

Однако, как только государь призвал их отбить татарское нападение Девлет-Гирея на Москву, поскольку царское войско было занято вой- пой с ливонцами, опричники объявили себя «в нетях», сказались больными. Тогда разгневанный царь приказал казнить князей Вяземского и Грязного, а также воеводу Алексея Басманова, царского любимца, обвинив их в измене, а опричнину разогнал.

Однако же разоблачение «царёвых слуг», уничтожение ненавистной опричнины, семь лет терзавшей Русь, впереди… А пока же страшное время убийств и грабежа не миновало, и были они в большой силе.

Свирепствовали и лютовали опричники хуже татар — творя со своим народом немыслимые зверства, могли убить любого человека, объявив его изменником. Обезглавливали, вешали, жгли на кострах, сдирали с людей кожу, замораживали на снегу, травили псами, сажали на кол.

Среди народа по всей Руси ходили ужасные рассказы про расправы о прошлом годе в Новгороде, когда царедворцы оговорили перед царём новгородцев, и опричники тысячами убивали людей, включая грудных младенцев, кидали в прорубь Волхова. Даже за выпивку опричники могли бить кнутом до полусмерти, а затем утопить в проруби. Особенно они любили издеваться над людьми именитыми и богатыми. Опричники, казня боярина или князя, вырезали его дворовых слуг, крестьян же забирали к себе на собственные земли. Народ — от холопов до князей — опричников ненавидел и боялся, называя их «кромешниками».

Вот такие два ублюдка и шагали неторопливо по торгу. Чего им здесь было надо — неизвестно, но все, на кого падал их цепкий взгляд, боязливо отводили глаза или торопились затесаться в толпу.

Опричники просто упивались властью и вседозволенностью.

Взгляд одного из них упал на красивую молодую девушку у прилавка с женскими украшениями. Рядом с ней стоял уже немолодой мужчина купеческого вида.

— О, гляди, Тимоха, какая краля.

Мутноватый взгляд Тимохи сфокусировался на

девице, губы расплылись в плотоядной усмешке.

— Никак — изменщица, держи её.

Оба опричника схватили девушку за руки. От неожиданности девица взвизгнула и пнула одного из опричников ногой по голени.

— Ах, ты так с государевыми слугами?!

Тимоха выхватил из-за голенища сапога плеть

и стал охаживать девушку по плечам, рукам, стройному стану. Толпа отпрянула в стороны, страшась продолжения. Купец даже не попробовал заступиться за дочь. Глазами, круглыми от ужаса происходящего и собственного бессилия, он лишь смотрел на избиение.

Я не выдержал, в два прыжка подскочил к этим гоблинам и с размаху врезал опричнику с плёткой в ухо. Он отлетел в сторону, упал на землю, ударившись головой о столб лотка. Второй кромешник, до этого с удовольствием наблюдавший за избиением девушки, на мгновение растерялся, затем выхватил саблю и медленно двинулся на меня. Он полагал, что меня должно парализовать от страха.

— Ах ты, урод, я тебя сейчас на куски порублю!

Ага буду я ждать. Я выхватил поясной нож, жалко' — маловат он, обеденный всё-таки — и метнул в опричника. Отвыкший от сопротивления и боевых схваток, кромешник даже не успел уклониться. Лезвие глубоко — по самую рукоять — вошло ему в глаз. Опричник кулем свалился на утоптанную землю. Пришедший в себя от падения и удара головой второй кромешник с удивлением смотрел на поверженного напарника. Он вскочил на ноги, рукой попытался схватиться за рукоять сабли, но то ли от испуга, то ли вследствие удара головой всё время промахивался и хватал пустое место.

Я не стал ждать, когда он наконец ухватится за саблю, прыгнул на него и нанёс сильный удар ногой в живот. Стремительно вскочив на ноги, я схватил оседающего опричника за голову и резко рванул в сторону. Раздался хруст шейных позвонков, кромешник обмякшей куклой упал на землю. Толпа вокруг замерла в шоке. Тишина была полнейшая, даже было слышно, как жужжат большие зелёные мухи у мясного ряда.

Я подошёл к убитому, вытащил из глазницы свой нож, обтёр о его одежду. Толпа перевела дыхание и быстро рассосалась. У прилавка осталась девушка с отцом, я и двое убитых мною кромешников. В голове запоздало мелькнуло: «Влип!» Не успел появиться в городе, как лишил жизни двух государевых слуг, хотя они и уроды. Как пить Дать, теперь мастера из Тайного приказа искать меня начнут со всем рвением — не пьянчугу в драке убили.

— Шли бы вы домой, ни к чему вам здесь задерживаться, — сказал я.

Девушка разрыдалась, запоздало оценив грозившую ей опасность. Отец обнял её за плечи и повёл с торга. А мне что делать? Сидеть на торгу писарем уже не получится, слишком много видаков. Денег скопил мало, чтобы пересидеть какое-то время в избе Авдотьи. Из города рвануть? Опять же денег нет. Пешком далеко не уйду, на коня денег нет, для того, чтобы устроиться пассажиром на судно, тоже деньги нужны. Да и не каждый день попутное судно у причалов Рязани останавливается. Впрочем — «попутное», если знаешь конечный пункт. А мне сейчас всё равно, в какую сторону плыть, лишь бы убраться поскорее из города. Вот ведь угораздило меня!

Я стоял на торгу и раздумывал, что делать, а вокруг меня была пустота. Были ещё люди на торгу, но, завидев меня и двух лежащих на земле опричников, со страхом обходили стороной.

Вдруг из толпы покупателей вышел ремесленник, подошёл ко мне, снял свою шапку, вытащил из кошеля серебряный рубль, поднял его над головой, показывая окружающим, бросил рубль в шапку и положил её на прилавок. И всё это — молча. Потом подошёл к убитым опричникам, плюнул и пошёл прочь. И почти сразу подошёл другой, тоже! бросил в шапку деньги, пнул мёртвого опричника ногой и ушёл.

Потянулась вереница людей, бросавших в шапку деньги. Никто не говорил мне ни слова, опасаясь, что найдутся «доброхоты» и донесут. Клали деньги в шапку, выказывая мне своё отношение к происшедшему.

Я немного растерялся. Честно говоря, я не ожидал именно такой реакции, видно — допекли народ «государевы слуги». Всё, нельзя больше стоять, так можно и стражников городских дождаться.

Я поклонился толпе, взял шапку и, выйдя с торга, пошёл к пристани.

Увы, кораблей у причалов не было. Чего-то подобного я ожидал. Гружёные суда уходят утром. На разгрузку стараются прибыть к вечеру — ведь ночью торговые судна не плавают, опасаясь наскочить на отмель или встретиться с бревном-топляком. Стоит, правда, лодка в самом конце деревянного причала. Надо попытать удачу.

Я уже подходил к лодке, когда сзади раздались крики. Обернувшись, я увидел, как из городских ворот выбегают люди в чёрном. Ага, дошла весть об убийстве опричников на торгу до остальных кромешников. Жаждут мщения, а то бы не размахивали так яростно саблями да кинжалами.

Я подбежал к лодке и запрыгнул в неё. У небольшой мачты возился рыбак.

— Земляк, увези меня отсюда!

— Какого чёрта… — И в этот миг рыбак увидел приближающуюся ватагу кромешников. В порыве ярости они не будут разбираться, кто виноват — зарубят обоих.

Рыбак сообразил быстро и, схватив весло, оттолкнулся от причала. Вставив вёсла в уключины, он уселся и быстро стал грести, выгребая на стремнину реки. Выбежавшие на причал кромешники лишь потрясали в бессильной злобе оружием и яростно, витиевато матерились. Фу, ушёл.

Лодка, умело управляемая рыбаком, быстро выбралась на середину реки. Рыбак уложил вёсла вдоль бортов и натянул небольшой косой парус. Лодка, подгоняемая течением и ветром, стала быстро удаляться от города. Сидевший на корме рыбак спросил:

— Чем ты их так достал?

— На торгу двух таких же уродов убил, мстить прибежали.

— Да ну?! — восхитился рыбак. — За что же ты их?

— К девке приставали, а отец, так же как и все остальные, лишь смотрел, вот и пришлось вмешаться.

Рыбак покачал головой:

— Не осуждай, сейчас каждый за свою жизнь боится — лишь бы его не тронули, у всех семьи. Сам знаешь — кромешники никого не щадят — ни женщин, ни детей. Слыхал, чего натворили о прошлом годе в Великом Новгороде? Детей малых в прорубь бросали! То-то!

Помолчал немного.

— Тебе куда?

— Сам теперь не знаю. Подальше от Рязани надо — желательно в другой город какой-нибудь, там легче от кромешников спрятаться. В Москву бы хорошо.

— И не думай; ты чего — не слыхал, что чума в Москве?

Пришёл мой черёд удивляться.

— И давно?

— С весны. Мрут семьями и целыми улицами. Мало того что год выдался неурожайный — то засуха, то град, так ещё и эта напасть. Заставы на дорогах, из Москвы никого не выпускают, а кто выходит — будь это холоп или боярин, лишают жизни и сжигают по велению царя на костре вместе с товарами и лошадьми.

Я аж присвистнул. Вот это новости. Мне повезло, что я застрял на месяц в Рязани, а не пошёл дальше.

Рыбак понизил голос почти до шёпота, хотя вокруг не было ни одной живой души:

— Государь в монастырь уйти хочет — бродят такие слухи.

— Bona как, — я сделал вид, что удивился, хотя знал из истории, что Иван Грозный дважды покидал трон — то отдавая его татарину, то молясь в Александровской слободе. Иноземцы, впрочем, на фокус такой не купились и продолжали с грамотами от своих правителей ездить к Ивану Грозному.

— Деньги-то хоть есть?

— Есть немного, — тряхнул я шапкой.

— Так где тебя высадить — всё же не корабль у меня, до моря не повезу.

— Какой следующий город?

— Касимов — но он наполовину татарский.

— А ещё дальше?

— Известно — Муром.

— Вези туда.

— Далековато — три дня ходу. Два рубля будет стоить серебром.

Я отсчитал из шапки два рубля и сразу отдал

рыбаку, чтобы убедить его в своей платежеспособности.

Плыли мы до позднего вечера, и когда уже на небе высыпали яркие звёзды и стали не видны берега, рыбак опустил парус и на вёслах медленно подошёл к левому берегу.

— На правом берегу — земли черемисов, — пояснил он мне.

Мы развели костёр, рыбак достал из лодки несколько пойманных ещё утром, до моего внезапного появления, рыбин и сварил уху. Плохо, что не было соли, но пришлось с этим смириться. Есть обоим хотелось сильно; у меня — так маковой росинки с утра во рту не было.

Мы съели варёных рыбин, запили бульоном. В животе разлилось приятное тепло, веки потяжелели, и я улёгся возле костра спать.

Проснулся от утреннего холода. Над рекой стоял туман, тянуло влагой. Я потянулся, зевнул и сел. Ни лодки, ни рыбака не было. Твою мать, сволочь! Мало того что бросил неизвестно где, так и все деньги, что были мною неосмотрительно оставлены в лодке, увёз — шапку с ними я положил под сиденье.

Ну что же, всё придётся начинать сначала. Жрать охота, денег нет, жилья нет, работы нет, оружия нет — подвёл я итог. Зато есть голова и руки, сам жив-здоров.

Я умылся речной водой и направился вдоль берега по течению вниз. В одном повезло — рыбак оставил меня на левом, русском берегу. Вот скотина! И два рубля взял, чтобы до Мурома довезти, и оставшиеся деньги увёз, чтоб тебе ими подавиться!

Вскоре показалась небольшая деревушка о трёх избах. Я прошёл мимо. Без еды пока идти можно, работы здесь не найду — чего тогда время терять?

Я шёл и шёл и остановился передохнуть лишь в полдень. Часов у меня не было, но и без них было понятно — солнце стоит над головой, тени нет.

Присев у дерева, я перевёл дух и через полчаса двинулся дальше. Вскоре вышел на грунтовую дорогу. ч то шла вдоль берега. Шагать стало легче.

Сзади меня послышался стук копыт и тарахтение колёс. Меня догонял небольшой обоз в четыре

телеги.

— Мужики, не подвезёте?

— У хозяина спроси — на последней телеге он.

Я дождался на обочине, когда со мной поравняется последняя телега, и повторил свой вопрос.

— Груза много, лошадям тяжело. Иди с Богом.

— А далеко ли до Мурома?

— Вёрст двести.

Ничего себе вояж намечается. На неделю пешего хода.

Обоз ушёл вперёд, я же подождал, когда осядет поднятая пыль, и пошёл следом.

А часа через два наткнулся на этот же обоз, но уже разграбленный. Лошадей, как и груза на телегах, не было. Вокруг брошенных телег валялись трупы убитых обозников. Можно сказать, мне повезло. Ехал бы с ними — вполне имел бы шанс лежать сейчас на земле с головой, разбитой дубиной.

Измученные голодом, эпидемией чумы, грабежом кромешников и отсутствием хозяев, кои в большинстве своём были боярами и призваны были государем на Ливонскую войну, крестьяне бросали свои скудные земли и шли — кто в разбойники, кто на другие земли в поисках лучшей доли. Почему-то в разбойники — большинство.

Проехать по дорогам без охраны — как сыграть в русскую рулетку. По реке было безопаснее, но это — пока корабль плывёт, а коли встал на ночёвку — жди беды.

Я осмотрел убитых и телеги. Ничего для себя интересного, только под одним из трупов нашёл нож. Неплохой нож, не короткий, что для еды, а боевой — длинный, с развитой гардой. Я смял с пояса хозяина ножны, нацепил на себя, вложил нож в ножны. Теперь у меня два ножа. Саблю бы ещё да пистолет, да где их взять? К разбойникам, что ли, примкнуть? Нет, не для меня сидеть в лесу, поджидая жертв.

Я двинулся дальше — до Мурома далеко, надо поторапливаться.

К вечеру ноги уже гудели от ходьбы, и, завидев деревушку, я направился туда. Может, хоть кусок хлеба выпрошу.

Деревушка оказалась заброшенной. Избы зияли пустыми глазницами окон. Переночую здесь — хоть крыша над головой будет.

Пока не стемнело, я пошарил на огородах. Мне повезло — нашёл несколько морковин и пару крепеньких жёлтых репин, а ещё — несколько стручков бобов. Обмыв всё колодезной водой, я быстро съел немудрящий ужин. Спать улёгся в избе, на лавке под окном. Спал я крепко, но только тогда, когда чувствовал себя в безопасности — дома, например. В брошенной избе спал вполуха и проснулся от непонятного шума.

Источник шума находился в соседней избе. Надо выяснить — может, зверь дикий забрёл, может — бедолага вроде меня. Не дай бог — разбойники, тогда или нападать первым надо, или уносить ноги. Всё зависит от того, сколько их.

Я вышел во двор и двинулся вдоль стены. Ничего не слышно. Показалось спросонья? И только я собирался вернуться в избу, как услышал в соседней избе тихий разговор. Понятно было одно — там мужчина, и он явно не один.

Я перелез через низкий забор и подкрался к окнам соседней избы. Поскольку они тоже были без окон, слышно было великолепно — мне даже не пришлось напрягать слух.

— Пусть здесь лежит.

— А ну как Рябой узнает?

— Сам не проболтаешься — не узнает.

— Боюсь я. У Рябого и за меньшую провинность нож в брюхо получить можно.

— Тьфу, типун тебе на язык. Быстро закрывай крышку и ходу отсюда. Не дай бог, Рябой хватится — а нас на месте нет. За крысятничество точно жизни лишить может.

Хлопнула крышка подвального люка.

Я отполз за угол и затаился, взяв в руки нож. Если меня обнаружат, нападу первым.

Из избы вышли двое в тёмных одеждах и быстро скрылись.

Что делать? Лезть в избу? А что я там увижу без света? Да и неизвестные вернуться могут. Нет уж, возвращусь в свою избу — посплю до утра, а потом всё-таки посмотрю, чего гам они прячут от Рябого.

К своему удивлению, уснул я быстро — сказывалась пешая дорога. Вскочил с лавки, как только через окно пробился первый солнечный луч. Прислушался — тишина.

Я пробрался в соседнюю избу. Олухи! На полу лежал толстый слой пыли, и только отпечатки сапог цепочкой тянулись к люку подвала. Никакого поиска не надо — всё на виду.

Я отбросил крышку люка и спустился по деревянной лестнице вниз. Естественного света было недостаточно, но через пару минут глаза привыкли к сумраку. На полке лежал мешок и продолговатый свёрток в холстине. Я выбросил наверх, на пол мешок и свёрток, вылез сам и тихо прикрыл люк.

Интересно, что они тут прятали? В первую очередь развернул холстину и ахнул. Передо мной, на пыльном полу, в богато украшенных ножнах лежала сабля, и в таких же ножнах — стилет. Я взялся за рукоять сабли, осторожно выдвинул из ножен. Лезвие тускло переливалось, и по нему вилась узорчатая се точка. Дамасская сталь! На Руси таких не куют. Дорогая вещица.

Я стал разглядывать стилет. Это тонкий и узкий нож о четырёх гранях, резать им невозможно — только колоть. С успехом применяется там, где у противника жёсткие — вроде лат — доспехи. Вот в щели между железными пластинами и наносится роковой удар таким стилетом. Оружие добивания или наёмного убийцы. Сталь тоже хороша. Хоть я стилеты никогда и не любил, возьму его с собой. Повезло где-то крупно разбойникам, коли владельца его ограбили или убили и смогли разжиться таким ценным оружием. Простолюдину — даже купцу средней руки — такие приобретения не по карману.

А что же в мешке? Я развязал грязную верёвку и вывалил содержимое на пол. Звякнув, из мешка выпапи и покатились по полу серебряные кубки, лафитники, височные кольца. Неплохо разбойники живут, коли у вожака своего из-под носа ухитрились украсть эти богатства.

«Беру всё», — решил я. Вот так бывает порой — не было ни гроша, да вдруг алтын. Повезло необыкновенно, только если бы в мешке вместо серебра были сало и хлеб, я бы обрадовался больше. К добру, оказавшемуся в моих руках по воле случая, я относился по-философски, осознавая, что за ним — чьи-то трагедии, чьи-то жизни.

Я забросил мешок на плечо и пошёл по дороге. Шёл быстро, если грабители хватятся — быть неприятностям. Шёл и размышлял о Рязани. В лицо меня, конечно, видели многие, только кто я, как звать меня и откуда — не знал никто. Искать опричники меня, конечно, будут, но как далеко они зайдут в своих поисках — одному провидению известно. Ладно, не буду заморачиваться — буду решать проблемы по мере их поступления.

В полдень, когда за плечами уже осталось вёрст десять, я вышел к селу. В самый раз передохнуть и покушать.

Я сбросил на опушке леса мешок, ножом отрезал от ендовы два кусочка серебра. Денег у меня нет — буду рассчитываться серебром. Не доставать же мне содержимое мешка в трактире — внимательных и алчных глаз много, найдутся охотники и до чужого добра.

А вот и постоялый двор. Во дворе — ни одной лошади, и трапезная пуста. Жаль, а я хотел набиться кому-нибудь в попутчики — не всё же одному ноги бить.

Обслужили меня быстро ввиду пустой трапезной. Сдуру и с голодухи я заказал слишком много и, едва осилив половину, отодвинул миски. Не спеша попил пива. Появившийся в трапезной нищий с вожделением поглядывал на еду.

— Садись, поешь, — пригласил я.

Дважды повторять не потребовалось. Нищий подсел на лавку и накинулся на еду. Хозяин смотрел неодобрительно.

Когда пришло время рассчитываться, я протянул трактирщику кусочек серебра. Тот взвесил его на ладони, кивнул.

— Слышь, хозяин! Нельзя ли у вас в селе лошадь купить?

— Торг только по субботам — сельцо небольшое. Хочешь — сними комнату. Через день и торги будут.

Я отказался. За два дня я уйду далеко, да, может, и по дороге повезёт. Купил копчёного мяса и хлеба, положил в мешок — будет, чем перекусить вечером.

Вышел из сельца и пошёл по единственной дороге.

Ближе к вечеру, когда до заката оставалось часа два, я услышал впереди крики, звон оружия. Не татары ли балуют? Или разбойники грабят обоз? Вмешиваться не больно хотелось — помнил я, чем закончилась моя стычка с опричниками в Рязани. Однако, когда закричали «Помогите!», я не выдержал. Положил свой мешок подальше от дороги, под приметной елочкой, выхватил саблю и побежал по дороге на шум.

Обстановку оценил с одного взгляда. Точно, грабили обоз. Один из разбойников деловито шарил под холстиной на телеге, двое лежали убитыми, с виду и не поймёшь — обозники или разбойники. Ещё двое душегубов наседали на обозника. Тот спиной прижался к дереву и с отчаянием обречённого оборонялся топором.

На звук моих ног разбойник, что шерстил телегу, поднял голову, но сделать ничего не успел — я па ходу вонзил саблю ему в грудь и побежал дальше. Двое других разбойников были так увлечены схваткой, что меня не видели. Я взмахнул саблей и снёс одному голову. Второй повернулся в мою сторону, на мгновение отвлёкся, и обозник не упустил шанса — вогнал топор татю в грудину, аж рёбра захрустели. Разбойник обмяк, выпустил из рук саблю и упал. Обозник без сил осел на землю. Он едва переводил дыхание.

— Сна… си… бо, — выдавил он хрипло, отдышался, продолжил: — Думал, смертная минуточка подошла, да верно есть Бог на свете. — Он поднялся, протянул руку: — Фёдор.

— Юра, — я пожал ему руку.

— Веневитины мы, из Мурома. Обозом шли в три телеги, да вишь — напарникам моим не повезло. Вовремя ты подоспел. Свечку за тебя в церкви поставлю.

Мы пошли к телегам. Один из разбойников был ранен и ещё дышал. Я добил его без жалости. Двое обозников не подавали признаков жизни. Лошади и груз были целы.

Обозник достал с телеги лопату.

Схоронить сродственников надоть, не след их на дороге бросать. До Мурома не довезу — жарко.

— Может, на телегу погрузить и после схоронить? Не приведи Господи — опять эти заявятся.

— Четверо их было, татей-то. Напали неожиданно. Ваську сразу убили. И получилось, что их — по двое на каждого. Не успел никто из них убечь.

Обозник отошёл от дороги и начал рыть яму. Когда он устал, за лопату взялся я. За час могила была готова. Мы обернули павших холстинами, обозник прочёл краткую молитву, и мы засыпали могилу.

Я прошёл к трупам разбойников, собрал оружие, уложил на телегу.

— До Мурома возьмёшь ли?

— А то! Сам хотел тебя просить об этом. Смотрю — ратному делу ты обучен, вона какая сабля у тебя — из дорогих, да и владеешь ты ею мастерски. Вжик — и голова с плеч.

— Тогда обожди немного, мешок у меня там остался.

Я помчался по дороге назад, нашёл свой мешок, положил на телегу, поводья второй лошади привязали к первой телеге, на которую сел Фёдор. Я же уселся на третью телегу. Тронулись. На выпирающих из земли корнях деревьев трясло здорово, зато ноги отдыхали.

Через час начало темнеть, Фёдор свернул на полянку. Мы собрали хворост, запалили костёр. Фёдор повесил над костром котёл, согрел воду, развёл в ней мёд. Достал из мешка сало, хлеб, огурцы, флягу с вином.

— Помянём сродственников моих.

Мы молча выпили, поели. Запили сладкой водою. Вино развязало язык.

— Купец я, с роднёю ходили в Москву, кожами бычьими торговали. Обратно сукна фряжеского набрали, да беда случилась… Как я жёнам их объясню?

— Охрану чего же не взяли?

— А па какие-такие шиши? Сам только подниматься начал. О прошлом годе ушкуй с товаром в бурю утонул, из всей команды, почитай, я один и спасся. Решил — обозом товар возить, и здесь чуть жизни не лишился. И так уж город захирел — то засуха, неурожай, то пожары. Кромешники опять же головы поднять не дают, скольких бояр да купцов знатных живота лишили. Лютуют хуже татар. Не поверишь — половина народа по деревням разбежалась, животы спасая. Ты-то чего в Муром?

— В Ярославле жил, — соврал я. — Тоже голод, тоже кромешники.

— А на эту дорогу как попал? Из Ярославля дорога там, — он махнул рукой на север.

— На судне плыл, да не повезло — бросили меня попутчики на стоянке. Проснулся утром — ни корабля, ни людей. А с кораблём все вещи мои, деньги уплыли.

— Да… Нельзя верить народу. Спать давай ложиться.

Мы улеглись.

ГЛАВА II

На третий день мы подъехали к большой деревне.

— Якиманская слобода, — указал на неё рукой Фёдор. — Муром совсем рядом, скоро дома будем. У тебя есть ли где остановиться?

— Откуда, Федя? Родни в городе нет, из знакомых — только ты.

— Тогда у меня живи, место найдётся.

Мы въехали в город, заплатив городской страже мыто.

Попетляв по узким улицам, мы выбрались на набережную. С высокого берега была видна Ока — довольно широкая, с судёнышками на ней и лесом на правом берегу.

Фёдор показал влево, на деревянный храм:

— Церковь Козьмы и Дамиана, меня здесь венчали.

Проехав ещё немного, мы повернули влево.

— Вот и моя улица, четвёртый дом с угла — мой!

Мы подъехали к дому, и Фёдор ручкой кнута

постучал в ворота. Из дома выбежала женщина, бросилась открывать ворота и, едва телеги въехали во двор, кинулась Фёдору на шею.

— Вернулся наконец, совсем заждалась.

— Марфа, ты уж при людях-то пообожди с ласками.

Марфа отпрянула от Фёдора.

— А родственники где — деверь да племяш?

— Сгинули, разбойники напали и живота лишили. Вот человек, отбиться помог да родню схоронить, значит.

У Марфы выступили слёзы.

— Ну хватит, хватит мокреть разводить.

Из дома выбежали дети, бросились обнимать Фёдора.

Мы распрягли лошадей, завели в конюшню. Хозяйство у Фёдора было справное. Дом большой, бревенчатый, пятистенка, правда — одноэтажный. Двор вымощен дубовыми плашками. Конюшня на пять лошадей, навес для телег. Видимо, Фёдор знавал и лучшие времена.

Я взял свой мешок, и Фёдор под ручку, оказывая уважение к гостю, провёл в дом. А на пороге меня встречала приодетая Марфа с корцом сбитня. Я выпил, перевернул корец и возвратил хозяйке.

В комнате я перекрестился на образа в красном углу, уселся на скамье. Прислуги в доме не было, но Марфа и сама очень скоро накрыла стол. Мы выпили за встречу, помянули погибшую родню купца.

Фёдор отвёл меня в небольшую комнатушку.

— Располагайся, сколь хочешь, столько и живи. Долг за мной неоплатный, хоть немного возверну.

Я не возражал, после сытного обеда в доме купца я чувствовал себя в безопасности и быстро ус- пул. Проспал аж до утра.

За завтраком купец поинтересовался:

— А на жизнь чем зарабатываешь? Сабля у тебя, смотрю, знатная, дорогая — не в охранники ли нанимаешься?

— Да нет, Фёдор, лекарь я. Но могу и в охранники, когда денег нет.

— Гляди-ка. А чего же лекарю у нас в Муроме делать? В городе почитай народу — хорошо, если треть осталась.

— Работа по лекарской части найдётся всегда. Только вот инструментов у меня сейчас нету.

— А, ну да — ты говорил, что тебя на стоянке бросили, с вещами уплыли. Так то не беда — кузнецы у нас знатные, любую железяку выкуют — любо- дорого посмотреть.

— Да не любую, Фёдор. Очень тонкая работа нужна.

— И такой мастер есть у нас. Город у нас славный, ремесленников рукастых полно. Ты наши муромские калачи пробовал?

— Не успел ещё.

— О! чудо как хороши, таких нигде нету. Даже к государеву столу возим. Собирайся, на торг пойдём — я тебя калачами угощу да с кузнецом знатным познакомлю, что инструменты любые сделать может.

Голому чего собираться — только подпоясаться. Тем более на торгу мне надо было купить сапоги.

С них и начали. Фёдор подвёл меня к сапожнику, я подобрал сапоги по ноге. Сапожник оказался старым знакомцем Фёдора, бросил коротко, когда я рассчитался:

— Носить тебе, парень, эти сапоги — не переносить. Подошва из бычьей кожи, дратва сученая, а верх юфтевый. Нога потеть не будет.

Затем Фёдор купил в лавке калачей. Мы съели пх тут же, запив квасом. Калачи и в самом деле оказались превосходными — ароматные, мягкие. Каждый калач со своим вкусом, видимо — приправы в тесто добавляли особые. Такие, попробовав раз, не забудешь.

— Доволен ли ты калачами? Не едал таких нигде, я точно говорю.

Я согласился.

— Ну, теперь — к кузнецу.

Лавка, даже скорее лавка с мастерской, оказалась в самом углу торга. Кузнец был седой, лохматый донельзя, а глаза блестели молодо.

Я объяснил и даже нарисовал писалом на вощёной дощечке, что мне требовалось.

— Мудрёно, однако сделаем. Через три дня приходи.

С торга мы ушли довольные. Меня беспокоило только то, какого качества инструменты будут. Ну, скажем, скальпель мне изготавливали и раньше — не такая уж мудрёная работа. А вот зажимы и иглы кривые — это сложно.

К моему удивлению и радости, инструменты и в самом деле оказались неплохи. Иглы с режущими кромками по всей длине, ушко с прорезью для быстрой заправки нити. Иглодержатели фиксировали иглы без проворотов и проскальзываний. Даже отполированы инструменты были на совесть.

— Это уж внук мой, Алексей, старался, ножное точило приспособил, только вместо камня — кожу бычью поставил.

Кузнец полюбовался ещё раз на инструменты, обернул их тряпицей и отдал мне.

Теперь мне нужны были нитки, которые я без труда приобрёл.

— Из-за Стены, синдские, — пояснил торговец. — Самый лучший шёлк.

Ну а уж опий для обезболивания я нашёл без проблем — торговали им в нескольких лавках наряду с другими товарами.

Теперь у меня было всё необходимое для операций, за исключением, пожалуй, кетгута. Шёлком шить хорошо, но есть у него один недостаток — он не рассасывается после операции. Для наружных швов — то, что надо: зажила рана — подрезал один кончик узла и вытащил нить. А внутри тела желателен кетгут. Это тоже нити для швов, изготавливаются из бараньих кишок, обладают замечательным свойством — через десять-пятнадцать дней после операции, в зависимости от толщины, нити рассасываются без следа. За это время ткани, края которых были стянуты кетгутом, срастаются.

Вздохнул я тяжело, да делать нечего. Надо исходить из того, что есть.

В своей комнате я положил шелковые нити в хлебное вино — так здесь называли самогон — для стерилизации. К приёму пациентов я был теперь готов, вот только самих пациентов пока ещё не было… Уж и Фёдор среди купцов возносил моё мастерство, и я на торг захаживал, предлагая свои услуги лавочникам. Никого!

Прошло две недели вынужденного ничегонеделания. Однажды вечером Фёдор пришёл домой пьяненьким. Сидя за столом, он делился городскими новостями и в конце гордо заявил, что договорился с несколькими купцами на паях нанять судно и совершить торговую поездку к османам.

Я удивился:

— Что тебя туда потянуло? Ты и языка-то их не знаешь.

— Наш товар, из Руси, хорошо берут. Раньше наши купцы по Днепру плавали, только вот как война началась с Литвою, мимо Хортицы Киевской не проплывёшь. А торговля у них на базарах ихних знатная. Всё продать и купить можно. Коли удачно продашься да назад товар редкий привезёшь, так сам-три, как не более, обернёшься.

Речи о предполагаемом барыше так и лились из уст захмелевшего Фёдора.

В голове моей мелькнула мысль, которую я тут и высказал купцу:

— Фёдор, а не возьмёшь ли меня с собою?

Фёдор удивился:

— Так у тебя же товара нету!

— Я ведь и не торговец — возьмите охранником. Всё равно нанимать будете. Лишним на судне не окажусь. А пока на земле турецкой торговать будете, я лечением займусь. Всё заработок будет.

Фёдор почесал затылок.

— Я бы и не против, только надо с пайщиками моими обсудить. Время ещё есть — через седмицу выходить надумали, чтобы к зиме, значит, обернуться.

— Вот и поговори.

Через два дня Фёдор передал мне согласие других купцов. Поскольку места на корабле было немного, и они старались взять побольше товара, каждого человека отбирали тщательно.

Быстро пролетело время до отъезда, и вот уже я стою на палубе большого ушкуя, называемого «морским». Судно может ходить не только по большим рекам, вроде Волги или Оки, но и по морю.

В скромной кормовой каюте расположились трое купцов-пайщиков, остальная команда — на палубе под навесами.

Перед отплытием с охранников, коих было четверо, взяли клятву: «Клянешься ли ты защищать жизнь мою и добро, как свои, и даёшь ли в том слово?» Так же, как и остальные, я подтвердил слово крестным знамением.

Я стоял на палубе и смотрел на берег. Плавание долгое и опасное — не столько штормами, сколько житьём в мусульманском мире и морскими разбойниками. Пусть нас и прикрывали законы, защищающие купечество, но всё же… Кто из разбойников чтит закон?

Меня вдруг одолела такая тоска-кручина, что хоть беги с корабля. Ан нельзя — слово дал.

Матросы сбросили швартовы с дубовых кнехтов, и судно стало медленно разворачиваться на Оке. Течение подхватило корабль, команда распустила паруса, и наше путешествие началось.

Через двое суток мы ошвартовались на ночёвку в Нижнем. И — снова в путь. Я узнавал знакомые места — изгибы рек, стрелку Волги и Оки. Всё-таки когда-то я здесь плавал с Сидором. Как давно это было. На меня нахлынули воспоминания о былом…

Через несколько дней мы добрались до Казани.

Раньше дотошные татары осматривали каждое проходящее судно и взимали тамгу в пользу ханства. Теперь, после взятия Казани Иваном Грозным, пошлину не платили, но и порядка стало меньше. Во времена Казанского ханства заплатил тамгу, получил пайцзу — нечто вроде охранной грамоты на медной пластинке, и плыви спокойно дальше. Имея пайцзу, купец находился под охраной авторитета хана и силы татарских законов. Горе было нарушившим их — кара настигала практически всегда, если преступивший закон не успевал укрыться гдени- будь в Литве или у казаков.

Теперь эти устои покачнулись. Татары по-мелкому пакостили русскому государю, делая набеги на приграничные русские земли, грабили и убивали купцов. Убивали затем, чтобы не оставлять свидетелей бесчинств. Земли татарские отошли под руку русского государя и заселялись русскими боярами, попавшими в опалу. Скудные были земли татарские, к слову сказать, невозможно было поднять на них сильное хозяйство. Соседи татар — башкиры — вели себя по-иному, давно признав добровольно главенство Москвы.

Охранники на судне несли постоянное дежурство, особенно усиливая бдительность по ночам, на стоянках.

Старшим у нас был Фрол. Среднего роста, сухой и жилистый, он отменно стрелял из лука — не хуже татарина. На спор он из лука с палубы сбивал пролетающую утку. Однако же саблей владел посредственно.

Двое других охранников представляли собой огромных мордоворотов с пудовыми кулачищами. Думаю, в реальном бою они умрут первыми. В схватке кулаки мало что решают, главное — хорошая реакция и умение владеть оружием. Оба увальня были туповаты, но добродушны и исполнительны. Им бы в кузне молотом махать или амбалить на пристани, таская тяжеленные мешки.

С Фролом же мы сошлись, живя на судне под одним навесом. Сегодня как раз наша ночная смена.

Корабль стоял у берега, уткнувшись в него носом. Команда развела костёр и ужинала, стуча ложками о миски. Мы с Фролом отошли от судна метров за сто, описывая по лесу полукруг вокруг стоянки. Вдруг Фрол замер и поднял руку. Я тоже остановился и прислушался. Впереди слышался приглушённый разговор. Наших, из команды, здесь быть не могло. Стало быть — чужие.

Фрол стянул с плеча лук, наложил стрелу. Я пока не видел противника, да и какой смысл стрелять из лука в лесу, когда любая ветка может отклонить стрелу от цели?

Я медленно вытащил саблю из ножен.

Ощупывая перед собой ногами землю, чтобы не хрустнуть сухой веткой, мы двинулись вперёд. Остановились — разговаривали совсем рядом. И говорили по-татарски. Я вслушался. Ага, вот оно что — татары хотели напасть на команду и увести судно с грузом на Каму. Теперь же обсуждали — напасть сразу или разделиться на две части и атаковать с разных сторон.

Интересно — сколько их? Говорили двое, иногда вмешивался третий, но наверняка их больше — не будут трое делиться на два отряда, думаю, их — не меньше десятка.

Я тронул Фрола за плечо, показал рукой назад. Он меня понял, и мы так же тихо отошли на безопасное расстояние.

Когда голосов стало не слышно, я на ухо Фролу прошептал всё, что сумел услышать.

— Ты что, татарский знаешь?

— Знаю, в плену у них побывать пришлось.

— Пошли к кораблю, наших известить надо. — Когда мы приблизились к стоянке наполовину пути, Фрол решил остаться на берегу. — Присмотреть хочу, а получится — в спину татарве ударю. Постарайся незаметно подобраться к стоянке. Думаю — наблюдатель у них есть. Пусть команда на судно заходит и к бою готовится. Никому на берегу ночевать не оставаться. Понял?

— Понял, сделаю.

Я опустился на землю и пополз к стоянке. Не хотелось мне подставлять спину невидимому противнику — а ну как из леса стрелу пустят? Стрелять татары мастера, а у меня защиты нет — кольчугой обзавестись ещё не успел, да и не спасёт она на близкой дистанции.

Вот и стоянка. Я поднялся с земли, чуть не испугав матросов. Отозвал в сторону кормчего — крепкого бородатого мужика с дублёным лицом, по имени Акакий, и передал слова Фрола.

— Понял, — посерьёзнел кормчий.

Матросы по-одному стали подниматься на судно. «Правильно сделал Акакий, что не все скопом на корабль побежали», — подумал я.

У костра остались я и двое амбалов-охранников. Нервы были напряжены до предела, рука то и дело непроизвольно касалась рукояти сабли. Эх, пушечку бы сюда, но не было её на корабле.

В лесу хрустнула ветка, я плашмя упал на землю и перекатился. А амбалы на хруст не среагировали — лишь глаза выпучили от удивления, глядя на меня. И поплатились. Одному в спину попали сразу две стрелы, и он головой упал в костёр, второму стрела угодила в шею. Амбал захрипел, попытался выдернуть стрелу, но горлом хлынула кровь, и он упал.

Из леса выбежало около десятка татар. Костёр осветил их фигуры, и Фрол не сплоховал — щёлкнула тетива, и один из нападавших упал. За первой стрелой последовала ещё одна, и ещё один татарин упал. Татары явно замешкались. Как нападать, когда невидимый враг мечет стрелы, которые находят цель, а сам пока неуязвим? Но вскочивший предводитель заорал:

— Вперёд, с нами Аллах! — И татары кинулись к кораблю.

Я успел вскочить на ноги и выхватить саблю.

Первый же татарин схватился со мной в сабельном бою, остальные, мешая друг другу, кинулись по сходням на борт корабля.

Мой противник оказался ловок, подвижен, яростно наступал на меня, тесня к воде. Ситуация усугублялась еще и тем, что отсвет от костра сюда не долетал, нос корабля создавал препятствие, и сабля татарина была почти не видна. Так можно и пропустить удар. Когда татарин сделал очередной выпад, я бросился ему в ноги и вогнал свою саблю ему в живот снизу вверх. Татарин выронил саблю и схватился за живот. Я добил его ударом в грудь.

Как там, на корабле? Сверху, с палубы, раздавались крики, звон оружия. Надо скорее туда. Я подбежал к сходням, и здесь столкнулся с Фролом. От неожиданности мы едва не рубанули друг друга саблями.

Лук у него уже был за спиной. В ближнем бою лук не помощник, скорее — обуза.

Я первым взбежал но трапу. Спиной ко мне сражался с кем-то из команды высокий татарин в тюбетейке. У наших тюбетеек не было, и я саблей ударил татарина по шее. Ворвавшийся следом за мной Фрол зарубил второго.

У мачты бой продолжался, и мы бросились туда. Из всей группы татар остался в живых только один. Прижавшись спиной к мачте, он лихо рубился саблей, не подпуская к себе никого. Матросы, держа в руках коротковатые абордажные сабли, могли лишь сдерживать его, сами не решаясь завершить дело. И где только они нашли такие сабли? Небось, купили подешевле из трофейных.

Мы с Фролом выступили вперёд. Противник уже выдыхался, дыхание его участилось. Он и сам это понял, резко метнул в меня свою саблю, которую я с трудом отбил, и, совершив прыжок через борт, нырнул в воду. Все кинулись к борту.

Татарин вынырнул метрах в десяти от корабля и саженками поплыл к берегу. Опасный противник — на саблях дерётся умело, плавает неплохо, что вообще-то редкость для татар.

— Уйдёт! — выдохнул Фрол и стянул с плеча лук.

— Не трать стрелы, пригодятся, сейчас темно — не попадёшь.

— Тихо всем! — гаркнул Фрол и закрыл глаза. Постоял так несколько секунд, затем натянул тетиву и выстрелил. С берега донёсся вскрик и шум падения тела.

— Надо же, попал! — удивились матросы. Двое самых ретивых побежали на берег и вскоре вернулись: — Готов! Прямо в спину!

Команда с уважением смотрела на Фрола.

Стычка с татарами унесла жизни трёх наших товарищей — матроса команды и двух охранников- амбалов. Схоронили погибших утром в лесу, сочли молитву и продолжили плавание.

Дальнейший путь проходил спокойно. По обеим сторонам реки леса постепенно становились всё реже, и наконец глазу представилась одна ровная степь, кое-где изрезанная оврагами.

Через неделю корабль ткнулся носом в берег. Я удивился:

— На ночёвку ещё рано, тогда чего встали?

Фрол объяснил:

— Волок здесь, будем ждать казаков с волами.

Ждали почти сутки, а поутру я увидел абсолютно бредовую картину — по степи к нам приближалось судно. Неужели галлюцинация? Но нет, видение видел не я один, матросы громко закричали:

— Судно волокут, скоро нашей стоянке конец.

Когда корабль приблизился, я разглядел впереди него десяток волов, подгоняемых погонщиками. От берега Волги тянулись в глубь степи гладко обструганные брёвна, обильно смазанные дёгтем. Я понял: судно килем ставили на бревно и, влекомое волами, перетаскивалось из Волги в Дон или наоборот. В этом месте обе великие реки сходились наиболее близко.

Судно подтащили к берегу, отцепили волов и дружными усилиями команды и погонщиков столкнули в воду.

Затем пришла наша очередь. Судно развернули в воде, направив носом на импровизированный бревенчатый жёлоб, зацепили канат, и флегматичные волы медленно вытянули корабль на сушу. Зрелище было впечатляющее. Вся команда глазела с берега на действо. Поскольку дело близилось к вечеру, то на этом на сегодня всё и закончилось. Волов пустили пастись, а команда отдыхала.

Рано утром волов снова запрягли, и они потянули корабль в степь. Конечно, наша посудина — не «Титаник», но и на её перетаскивание ушло три

дня.

Вскоре судно закачалось на волнах Дона.

Мы плыли по течению. Ветер надувал паруса, течение реки помогало, и на третий день слева показался турецкий Азов.

Мы выбрались в мелководное и тёплое Азовское море. Солнце, теплынь, зелёные берега настраивали прямо-таки на курортный лад.

Прошли пролив, оставив слева Тамань. Место запомнилось по тучам комаров, которые на стоянке не давали спать. Зудящий рой висел над каждым человеком, и только порывы ветерка сносили в сторону этих маленьких вампиров.

К исходу следующего дня мы ошвартовались на пристани Кафы. Это уже была земля Османской империи, широко раскинувшей свои крылья над причерноморскими землями — от Балкан до Малой Азии.

Переночевав, купцы отправились на местный базар. Я тоже направился с ними. Восточные базары — это нечто неописуемое. Гвалт, крик торгующихся, жара, крики муэдзинов — всё сливалось

в какофонию. Прибавьте к этому яркие цветные одежды и экзотические товары, которых не было на Руси — и это будет лишь скромная тень от существующего в реальности.

Торговали медными кувшинами и золотыми ювелирными изделиями, невиданными мною раньше африканскими фруктами и крупами, названия которых я не знал, целебными порошками и китайским шёлком, дорогим оружием и невольниками со всех сторон света. Продолжать можно долго.

Наши купцы даже сначала растерялись: продавать товар здесь или вести дальше — в Трапезунд, Синоп или Стамбул? Почём продавать? Какие товары покупать в обратную дорогу? Слава богу, нашлись здесь и русские купцы — из Пскова и Новгорода. Зашёл нескончаемый разговор о ценах и товарах на разных рынках. Мне же это было неинтересно, и я пошёл осматривать базар.

Удивила лавка с кальянами. Когда ещё табак придёт на Русь, насаждаемый Петром Великим, а тут уже курится дымок, булькает кальян, неспешно беседуют на коврах турки в красных фесках. Турецкий язык отличается от татарского, но понять вполне можно, так же как украинец поймёт русского.

Что не понравилось — так это зазывалы у всех лавок. Они оглушительно орали, нахваливая свой товар, хватали за руки, тянули в лавки. Людишки прилипчивые, назойливые, горластые.

А что понравилось — так это оружие. Свою саблю я оставил на корабле: чужой город — чужие порядки. На Руси с саблями на торг не ходили, думаю — и здесь также.

В оружейной лавке был такой выбор холодного оружия, какого я не видел вообще. Поистине — оружие со всего света, прямо-таки музей, но в котором всё можно трогать и понравившееся купить. Не устоял я, купил метательные ножи. В своё время они меня здорово выручали. Приглядел и мушкет испанской выделки, да денег не хватило.

Утомлённый, с гудящими ногами и полный впечатлений, к вечеру вернулся я на корабль. Купцы уже были тут — сидели на палубе и спорили, обсуждая — где и почём продавать товар. Мнения разделились. Двое — в их числе и Фёдор — хотели плыть, резонно полагая, что чем дальше от Руси, тем дороже русские товары и дешевле турецкие.

Я не стал прислушиваться, а тем более вмешиваться в разговор, поел остывшей каши с сушёным мясом и улёгся под навес на носу судна — нашем с Фролом временном жилище.

— Ну, как тебе Кафа? — лениво спросил Фрол.

— Базар отменный, есть всё. Глянь-ка, какие ножи я купил, — не удержался прихвастнуть я.

Фрол приподнялся, взял в руки ножи.

— Сталь хорошая, да неудобные, рукояти маленькие, в руке держать неловко.

— Так ведь они не для ближнего боя, их метать удобно.

Я взял нож и кинул в мачту. А потом с пулемётной скоростью всадил рядом ещё три лезвия. У Фрола от удивления чуть глаза на лоб не вылезли.

— Здорово, ты где так научился?

— Пришлось постранствовать, — туманно ответил я.

С трудом вытащил клинки из бревна мачты, уложил в чехол.

До самой ночи купцы-пайщики так и не договорились и продолжили спор утром. Всё-таки решили идти в Трапезунд.

Тут же вышли в море. Шли вдоль берега — так плыть было дольше, однако это не требовало штурманских приборов и познаний, а, кроме того, в случае шторма, можно было укрыться в многочисленных бухточках.

С борта корабля отлично были видны горы, покрытые лесом небольшие горские селения, ставшие в моё время курортными городами Геленджиком, Туапсе, Сочи.

К исходу второго дня мы ошвартовались и переночевали в Сухум-кале, а следующим вечером, когда уже смеркалось, вошли в гавань Трапезунда. Город лежал на склонах гор, спускавшихся уступами к морю.

Утром после завтрака купцы дружно направились на базар, я же стал искать местных лекарей, расспрашивая прохожих. Таковых в городе было немало, но, посетив троих, я сделал вывод, что всё их умение заключалось в лечении травами. Похоже, хирургическим лечением здесь не занимался никто.

Я приуныл. Моё дело сложное — не товаром торговать. Чтобы набрать пациентов, нужно длительное время, которого у меня не было, или сделать редкую операцию известному в городе человеку, каковую мне пришлось делать в Венеции. Тогда я стал известен чуть ли не за один день, обеспечив себя надолго работой. Похоже, Трапезунд для моей хирургической практики не подходит.

Купцы заявились на корабль тоже расстроенные. Русские купцы на торге были, даже не единицы — на базаре был «русский» угол. И товаров из России было полно. Составлять землякам конкуренцию было бы неразумно — могли упасть цены. Решили плыть дальше, в Стамбул. Не откладывая, отплыли.

Море было спокойным, тёплым, дул попутный ветер.

Следующим днём мы оставили слева Синоп. В далёком будущем у этого курортного города, в Синопской бухте, турецкий флот потерпит от русской эскадры адмирала Нахимова сокрушительное поражение.

Но, однако, любая дорога когда-нибудь кончается. Вперёдсмотрящий прокричал: «Вижу золотые купола!» Все бросились к борту. И впрямь — диво. Вдали виднелись городские постройки, и над ними высились золотые купола Софийского храма, а ныне мечети Ай-София. Да и сам Стамбул не что иное, как бывший Царьград-Византия, а затем — Константинополь.

Мы вошли в бухту, тесную от многочисленных кораблей, и едва нашли место у причала.

Вскоре заявились турки из портовой администрации, взяли мыто, не отказались и от мелкой мзды. Всё, путь в город нам открыт.

Купцы степенно пошли на базар. Я тоже отправился в город. Удивляла смесь архитектуры мусульманской и христианской, оставшейся от былого Константинополя. Светлые, воздушные виллы византийских подданных соседствовали с высокими башнями минаретов.

Улицы были полны народа. Рабы тащили на спинах тюки, важно шествовали турки-сельджуки, овеваемые опахалами из перьев, что несли за ними темнокожие эфиопы. Жилистые нумидийцы, блестя обнаженными торсами, несли носилки, прикрытые кисеёй, защищавшей господина от любопытных взоров. Ремесленники везли на базар на осликах громадные узлы и мешки. Со стороны было даже удивительно — огромные тюки скрывали ослика, и казалось, что груз медленно плывёт по улице сам по себе. Бегали мальчишки-водоносы, предлагавшие воду из заплечных кумганов.

Я крутил головой по сторонам, не переставая удивляться.

Вместе с потоком людей я вышел на площадь. Здесь явно происходило непонятное действо, народ толпился вокруг какого-то сооружения. На помосте стоял турок в зелёной чалме — явно из мусульманского духовенства, заканчивающий чтение фет- вы. Я ничего не успел ещё понять, как турок отошёл в сторону, и на помост вытолкнули несколько мужчин со связанными руками.

Вышел палач с подручным — оба в красных балахонах, закрывавших голову, только для глаз были прорези. Помощник палача развязывал жертве руки и клал его левую руку па деревянную плаху. Палач саблей отрубал руку по локоть. Сабля была необычной — широкой, с длинным лезвием, вероятно специально сделанной для подобных экзекуций.

Площадь оглашалась криками жертв. Стоявшие рядом со мной жители одобрительно кивали головами.

— Что происходит? — спросил я.

Ко мне повернулся сосед слева, седобородый турок почтенного возраста. Оглядев меня, он спросил:

— Ты чужеземец?

— Да, из Московии.

— Тогда знай, что по фетве «шейх-ум-ислами» казнят воров, кравших имущество у почтенных горожан.

— Спасибо, почтенный. Кто правит страной?

— Ты не знаешь? — удивился старик. — Милостью Всевышнего Селим Второй, внук Баязета «молниеносного», побившего византов, да продлятся его годы.

— А может быть, подскажешь мне, где живёт искусный лекарь?

— Конечно, старый Ибрагим знает всё в городе. Пойдём, я тебя провожу — это недалеко.

Ибрагим бодро зашагал по улице. Я пошёл следом. Старик решил меня просветить.

— Вот при Сулеймане Великолепном порядка больше было, Селим же слаб, но великий визирь Мехмед Соколлу правит сильной рукой, да поможет ему Аллах.

Потом старик спохватился, что не след рассказывать иностранцу о правителе, и перевёл разговор на детей и внуков.

Вскоре мы остановились перед глухим и высоким забором.

— Здесь живёт самый искусный лекарь Истам- була, почтенный Джафар-оглы. Стучи в дверь, а я пойду по своим делам.

Я взялся за бронзовое кольцо двери, постучал. Когда я спросил Джафара-оглы, меня проводили

в дом. Пока я шёл, осматривал жилище. Сложенный из розового туфа дом выглядел великолепно — чувствовалась рука большого мастера. Мне показалось, что дом ранее принадлежал знатному византийцу, после захвата Константинополя турками попал к новому хозяину и переделывался в его вкусе. Например, забор — глухой и мрачный, резко контрастировал с особняком.

Меня усадили на низкую скамейку, и вскоре из внутренних покоев вышел сам хозяин, Джафар- оглы. Радушно улыбаясь и прикладывая руку к сердцу, он поприветствовал меня и, усевшись на груду подушек на ковре, деловито осведомился, какая беда привела меня к нему. Я как есть рассказал, что сам являюсь лекарем и хотел бы попрактиковать.

Джафар задумался, потом высказал резонное желание посмотреть на мои навыки.

— У меня есть больной с большой грыжей живота, может уважаемый русский гость возьмётся его оперировать?

Я согласился и утром явился к Джафару со своими инструментами. Мы договорились, что я проведу всю операцию с начала до конца. Джафар лишь будет смотреть и вмешается в случае необходимости.

Нашему общению с Джафаром, слугами и больным очень помогало знание языка. Конечно, я не знал всех тонкостей языка, и произношение тоже не всегда было правильным, но основа была одна — тюркская. Разницу в произношении я улавливал быстро и старался исправиться. Забегая вперёд, скажу, что язык вскоре я освоил очень хорошо, так что на улице по говору меня не могли отличить от турка.

Я разложил инструменты, обработал самогоном живот больного, дал ему выпить настойку опия. Когда пациент перестал чувствовать боль, я это проверил, нанося лёгкие уколы иглой в живот.

Я взял скальпель, разрезал кожу, послойно рассёк мышцы, вправил выпиравшие петли кишечника, ушил брюшину, мышцы и кожу. Операция прошла успешно, болезнь оказалась без подводных камней в виде спаек и нагноений.

Провёл я операцию за час. Слуги унесли пациента. Я ополоснул руки из рукомойника, сел.

Джафар открыл маленький горшочек с настойкой опия, понюхал.

— Здесь есть вино, Коран же запрещает его употреблять правоверным.

— Какое же это употребление? Больные его не пьют кружками для увеселения. Это всего лишь основа, в ней содержатся лекарства для обезболивания.

— Я уже понял, о чём ты говоришь. Там опий.

— Верно подмечено.

— А в целом очень, очень неплохо. Так что же ты хочешь?

— Поработать у тебя. У тебя есть больные и имя, я же хочу заработать. Ты подбираешь больных, я их оперирую, деньги пополам.

— Нет, тебе — третья часть.

У нас начался денежный спор — как же без этого с турком, но я понял, что он согласен уступить. Сошлись на сорока процентах мне, шестидесяти — ему.

— А в каких монетах будешь брать? Здесь платят серебряными акче.

— Согласен. Когда приступим?

— Какие операции ты можешь делать?

Я перечислил. Конечно, я мог больше, но скудный набор инструментов, отсутствие грамотного ассистента, почти полное отсутствие лекарств и плохое обезболивание ограничивало объём возможных операций. А с другой стороны — турки, так же как и татары, относились к смерти спокойно. Аллах дал — Аллах взял.

Я переночевал на корабле, а утром уже входил в дом Джафара. Осмотрел больного — сына богатого купца. Парню всего девятнадцать лет, был он худ, жаловался на боли в животе. После тщательного расспроса и осмотра я предположил язву желудка.

Оперировать — сложно, не оперировать — так лечить нечем, кроме трав. А у парня, похоже, уже начинается осложнение в виде рубцевания, учитывая его частые рвоты. Тяжело мне было решиться на столь серьёзную операцию. Ох, не зря при встрече глаза Джафара бегали, подбросил он мне нелёгкую задачу. Ладно, где наша не пропадала.

Я напоил парня опием, привязал его к столу. Вскрыл живот, прошил кровящие сосуды кожи и мышц. Вот и желудок. Я вскрыл его и увидел застарелую, так называемую каллёзную язву по большой кривизне. Выход один — резекция желудка, по крайней мере — одной его трети.

Я с головой ушёл в операцию, лишь время от времени добавляя парню в рот настойку опия — совсем немного, по две-три капли. Спиртовой раствор опия хорош тем, что быстро всасывается изо рта, не попадая в желудок.

Наконец операция закончилась. Парня унесли слуги, а я вытер пот со лба и вымыл руки. Подробно рассказал Джафару, что сейчас больному нельзя давать питьё и еду, и пообещал осматривать его ежедневно.

Второй сегодня была женщина с запущенной варикозной болезнью вен на ноге. Здесь уже было полегче — всё-таки не на брюхе оперировать. Закончил уже далеко за полдень.

Перед уходом я попросил у Джафара деньги.

— Давай я их тебе потом отдам, к пятнице.

— Нет, день я отработал, отдай заработанное.

С недовольным видом Джафар отсчитал пятьдесят акче. Интересно, сколько же он взял с больных? Я подозревал, что он делится не честно — не так, как мы договаривались. Ладно, начало положено, я вновь занимаюсь любимой работой и зарабатываю деньги.

— Вот что, Юрий, прошу тебя — смени одежду. Твоя уж очень бросается в глаза. Я дам тебе слугу, он поможет выбрать её на базаре.

Хм, об этом я не подумал. Вместе со слугой — смышлёным подростком, мы пошли на базар. Я купил восточную рубашку свободного покроя, ярко-синие шаровары, расшитый халат, тюбетейку и что самое смешное — туфли из кожи с загнутыми носами.

Когда я заявился в таком виде на корабль, вахтенный матрос меня не сразу признал и не хотел пускать на судно, а команда потом хихикала в кулак при встрече со мной. Зато на улицах Стамбула меня принимали за своего и не обращали на меня никакого внимания.

Каждый день я оперировал, проводя две, а то и три операции, за исключением пятницы. У мусульман это был священный день, когда всякие работы воспрещались.

Прошёл месяц, мне удалось сколотить изрядную сумму серебром. Одно беспокоило — купцы заканчивали продавать товар. Вскоре закупят местные товары, и — в обратный путь. Торговля у купцов шла бойко, и они уже мысленно прикидывали прибыль. У меня же ситуация была с точностью до наоборот. С каждым днём больных становилось больше, а с ними — и денег. Я не был ограничен в выборе, брался за всё, кроме уж совсем безнадёжных случаев.

Слава Джафара росла как на дрожжах, и он ходил, плотоядно потирая руки. За месяц, что мы стояли в Стамбуле, его состояние выросло, и я предполагаю, значительно больше моего — если уж у меня было полмешка серебра.

«Может, вложить деньги в товар да выгодно продать потом на Руси?» — мелькала мысль. Но я её отгонял — ну нет у меня торгашеской хватки, прогорю и останусь ни с чем. Нет уж, лучше вернусь с серебром. Дом свой можно будет купить в другом городе — побольше, чем Муром, например — в Пскове или Новгороде, а может, и в Твери. В Рязань мне дорога закрыта. А Москва с её Александровской слободой — самое сердце опричнины — так туда соваться и вовсе не след.

А в один из дней случилось необычное — у дома Джафара прозвучал и стих цокот копыт. Слуга пошёл открывать и вернулся, причём шёл странно — спиной вперёд, подобострастно сгибаясь в поклоне. Увидев гостя — толстого и низкого турка в феске с густыми усами, Джафар чуть не перевернул пиалу с чаем, опрометью кинулся во двор, склонился в глубоком поклоне и проводил гостя в дом. Кто это такой, я не знал, и о чём шла беседа, мне было неведомо.

Дверь вдруг резко распахнулась, и быстрою походкой вошёл Джафар. Это было что-то новенькое — обычно он ходил степенно, торопиться было не в его стиле. Почти с порога он стал ныть и заламывать руки:

— Я так и знал, что этим всё кончится, видно Всевышний отвернулся от меня, а всё ты! — Он показал пальцем в мою сторону.

— Да что случилось, объясни.

— Ты знаешь, кто посетил мой скромный дом? Сам каймакам!

— А кто это?

— Неверный, ты не слышал имени помощника великого визиря, самого досточтимого Мехмеда Соколлу?

— Нет, не слышал.

— О горе мне, работал себе спокойно, лечил больных, пусть и не таких сложных. И вдруг появляешься ты на мою голову.

— Да что случилось, Джафар?

— Нам отрубят головы, я уже чувствую на своей шее саблю палача.

— Джафар, хватит плакаться, скажи — в чём дело?

— У дочери самого великого визиря болит живот, уже второй день, и ей становится всё хуже.

Придворный лекарь помочь не смог, и утром его посадили на кол. Каймакам, наслышанный о моём умении по разговорам среди придворных, предложил визирю испытать меня. Горе мне, горе! — чуть не завыл в голос Джафар.

— Так в чём беда, Джафар? Едем!

— Ты что, не понимаешь? Если дочь визиря умрёт, нам отрубят головы!

— А если ты откажешься, тебя просто повесят. Что предпочитаешь?

Глаза Джафара округлились от ужаса, он схватился за шею, как будто почувствовал прикосновение верёвки палача у виселицы.

— Да, ты прав, надо поехать. Вдруг Аллах снизойдёт и поможет.

Джафар побежал во внутренние покои, и вскоре турецкий чиновник вышел, сопровождаемый угодливо согнутым хозяином. Когда он вернулся, в доме поднялась суета, и вскоре Джафар предстал передо мной, переодетый в нарядные одежды. На голове красная феска, шитый золотом халат, из-под халата выглядывала расшитая орнаментом рубашка, широкие шаровары едва не закрывали короткие голенища красных сафьяновых сапог с загнутыми по восточной моде носами. Я по сравнению с Джафаром выглядел как серый воробей рядом с павлином.

Мы вышли из дома. Я нёс в руке свои инструменты в кожаном мешке. Со стороны мы выглядели как хозяин и слуга.

У входа во дворец великого визиря нас остановила стража из янычар. Здоровенные бугаи, обнажённые по пояс, с саблями наголо, преградили нам путь.

— Мы по приглашению великого визиря, да продлит Аллах его годы.

Янычары продолжали стоять с непроницаемыми лицами, но из ворот вышел невзрачного вида турок в ярких одеждах, спросил о цели визита.

Джафар важно представился:

— Лекарь Джафар-оглы, по приглашению самого визиря к больной дочери.

Нас провели во двор, и не успел я как следует разглядеть красоту дворца, завели внутрь. Шли быстро, запутанными коридорами. Ей-богу, я засомневался, что в одиночку, без сопровождения слуг смогу найти дорогу назад.

Наконец слуга остановился перед высокими двустворчатыми резными дверями из чёрного эбенового дерева. Впечатляет! Слуга постучал и, дождавшись ответа, жестом пригласил войти. Сам же остался в коридоре.

Мы попали в большую прихожую, из которой вели ещё три двери. Джафар застыл, не зная, куда идти. Навстречу нам в парандже вышла служанка, подозвала.

Мы прошли и оказались в большой комнате, можно сказать — в зале. Громадный ковёр закрывал весь пол. В центре комнаты стояла большая кровать под балдахином, прикрытая со всех сторон кисеёй. Мы двинулись к кровати, но меня остановили.

— Пусть лекарь осмотрит больную, а слуга пусть подождёт здесь.

Я чуть не засмеялся и встал у дверей.

Джафар запаниковал:

— Нет, пусть он тоже подойдёт, у него инструменты.

Мне махнули рукой и дозволили подойти.

Сначала девушку осмотрел Джафар, потом я. Язык суховат, пульс частит, живот напряжён. При ощупывании живота налицо явные признаки аппендицита.

Надо оперировать, не приведи господи, прорвётся — случится перитонит, говоря простым языком — нагноение брюшины, тогда девица умрёт, а нам отрубят головы.

— Надо делать операцию, — сказал я Джафа- ру. — Тянуть нельзя — прямо сегодня, сейчас.

— Может, завтра? — Джафар потёр шею.

Я понял его уловку — не иначе сбежать из города решил, оставив меня расхлёбывать кашу.

— Нет, сегодня, прямо сейчас. Спроси визиря, даёт ли он согласие.

Джафар переговорил со служанкой, и та вышла из комнаты. Когда распахивалась дверь, я заметил вставших по бокам от двери вооружённых янычар. Похоже, уйти сейчас уже не получится.

Вскоре служанка вернулась, и нас вывели в коридор. Нас ожидал каймакам. Ему вход на женскую половину был закрыт. Мы склонились в поклоне. Помощник визиря вымолвил:

— Великий визирь даёт согласие на операцию, если она спасёт его дочь. Если дочь умрёт, вы умрёте вместе с ней. — Джафар побледнел, на лбу его выступил пот. Каймакам продолжил: — Что требуется?

Джафар молчал, оглушённый известием о возможной смерти. Тогда ответил я:

— Стол, куда бы можно было положить дочь великого визиря, тёплую воду, ткань для перевязки.

— Всё будет исполнено.

Вскоре служанки занесли в комнату всё, что я просил. Они же перенесли дочь визиря на стол.

Я дал ей настойку опия. Пока лекарство начинало действовать, я разложил инструменты, и мы с Джафаром вымыли руки. Ну что же, надо приступать.

Я мысленно счёл короткую молитву и сделал первый разрез.

У Джафара мелко дрожали пальцы, и я беспокоился за него. Операцию я выполню сам, но вдруг он грохнется в обморок? Но нет, забегая вперёд, должен отметить, что собрался-таки Джафар, даже помогал мне.

Операция прошла на удивление легко, без сучка и задоринки. Только вытаскивая из живота аппендикс, я заметил, что он на моих глазах лопнул. Какая удача! Если бы это произошло в брюшной полости, гнойный перитонит был бы обеспечен. Я с лёгким сердцем ушил ткани.

Действие опия уже заканчивалось, девушка начала постанывать от боли. Я дал ей ещё несколько капель — чего мучить человека зря? Перевязал холстинами рану, и служанки бережно перенесли её на кровать.

Мы вымыли руки. Джафар повеселел, даже до шеи не дотрагивался.

Я собирался провести при девушке сутки-двое, чтобы понаблюдать её состояние, вмешаться, если наметятся осложнения. Но нас вежливо выпроводили — нельзя мужчинам находиться на женской половине, тем более ночью.

Но и домой не отпустили — проводили в комнату, у дверей поставили стражу. Служанки тут же принесли еду — плов, бешбармак, фрукты, шербет. Я с удовольствием поел — после хорошо выполненной работы у меня всегда был отменный аппетит. А вот Джафар к еде не притронулся. Его опять начали одолевать страхи и сомнения.

— Как ты можешь есть? Ещё неизвестно, выживет ли она?

— Я в любом случае предпочту умереть сытым, чем с урчащим от голода брюхом, — ответил я с набитым шербетом ртом.

— И зачем я только с тобой связался, лечил бы потихоньку своих больных — с голоду же не умирал. Видно, шайтан в меня вселился, блеск серебра разум затмил.

— Успокойся, Джафар, ты меня ещё благодарить будешь. Всё должно закончиться нормально. И тогда великий визирь по достоинству оценит твоё умение.

О своем умении я скромно промолчал. Кто я в Стамбуле? Неизвестный никому чужеземец, тем более христианин. В Высокой Порте, как ещё называли Османскую империю, к другой вере относились терпимо. Захватывая чужие земли, турки склоняли жителей покорённых стран принять ислам. Принявший его мог достичь больших высот, пойди он на государственную службу. Всего-то и требовалось — принять ислам и знать турецкий язык.

Те же янычары — самые ревностные в службе и умелые воины «отборной тысячи» — все сплошь дети христиан, пленённые турками или отданные в виде налога и воспитанные османами как свои. Ведь на покорённых землях турки собирали дань не только деньгами, но и детьми. Особой резни и жестокости не допускали, иначе кто же будет обрабатывать землю, пасти скот и платить налоги.

Наевшись, я прилёг на мягкую перину и незаметно для себя уснул, проснувшись лишь наутро. Ё-моё, сколько же я проспал? На соседней кровати безмятежно дрых Джафар.

Я встал, умылся из рукомойника, толкнул в бок Джафара. В это время служанки внесли завтрак — ещё тёплые, аппетитно пахнущие лепёшки, фрукты, чай. Я поел, а глядя на меня, пожевал и Джафар.

А вот выйти из комнаты мне не дала стража. Я возмутился — надо было осмотреть прооперированную и сменить повязки.

На шум в коридоре подошёл старший. Узнав, в чём дело, он лично сопроводил нас к покоям дочери визиря и постучал. Выглянувшая служанка сразу же провела нас к больной. Сегодня она уже выглядела лучше: небольшая температура была, но это нормально — слишком мало времени прошло после операции. Живот был мягкий, язык влажный. Я успокоился, дал советы старшей служанке — как ухаживать, что можно есть, когда вставать.

Нас в сопровождении янычара снова проводили в отведённую нам комнату.

Скукота! Заняться совершенно нечем. И от скуки я начал рассказывать Джафару сказку «Тысяча и одна ночь». Увлёкся, вошёл в роль и стал говорить громче. Джафар слушал, открыв рот. Когда служанки принесли обед, и мы оба хорошо поели, Джафар попросил продолжить рассказ. Делать было нечего, и я продолжил.

Через некоторое время открылась дверь, и к нам в комнату вошёл визирь. То, что это был он, я понял сразу. Джафар упал на колени и лбом ткнулся в ковёр, устилающий пол. Я некоторое время помедлил, разглядывая визиря.

Был он чуть старше меня — лет сорока. Властное, холёное лицо с бородкой клинышком, унизанные перстнями пальцы. Одежда шита золотом, на боку — сабля в богато украшенных ножнах.

Я глубоко поклонился, но на колени вставать не стал.

— Поднимись, — бросил визирь Джафару.

Тот поднялся, начал возносить хвалу:

— Как я рад видеть величайшего из визирей — да продлит Аллах его годы…

Он не успел закончить — визирь брезгливо махнул рукой, и Джафар сразу заткнулся, со страхом и подобострастием глядя на него.

— Это ты, чужеземец, рассказывал сказки?

Я склонился перед визирем.

— Я пришёл взглянуть на лекарей, что лечат мою дочь, и случайно услышал твои сказки — двери были прикрыты неплотно. Оказывается, ты искусный рассказчик, и можешь неплохо зарабатывать, рассказывая на площади сказки народу.

— Господин, я зарабатываю на жизнь другим.

— Откуда ты, чужеземец?

— Из Московии.

— Ты неплохо говоришь на нашем языке. Где научился?

— В плену у татар был, поневоле выучил.

Визирь быстрым шагом подошёл ко мне, взялся за левое ухо, осмотрел.

— Ты лжёшь! Крымчаки рабам вставляют метку в ухо.

— Великий визирь, разве я сказал, что был у крымских татар? Я был пленён и два года провёл в Казани, в Казанском ханстве.

— Оно уже давно пало, и теперь собирает объедки со стола царя Ивана, прозываемого у вас Грозным. Сбежал, или выкупили?

— Нет. Хан самолично отпустил и дал перстень, как пропуск.

— И где же он?

— Не смог сохранить — слишком много событий потом произошло.

— Чем занимался в плену?

— Лекарем был, в том числе — пользовал членов семьи хана.

Визирь покачался с носка на пятку, раздумывая.

— Пойдёшь со мной.

Джафар шагнул вперёд.

— Нет, чужеземец.

Я покорно пошёл за визирем. Впереди него, с обнажёнными саблями, шли двое янычар, затем сам визирь, и я замыкал шествие.

Мы зашли в большую комнату. Янычары остались снаружи — у дверей. Визирь уселся на гору подушек, милостиво кивнул мне. Я тоже сел на толстый ковёр. Неудобно — отвык я уже сидеть, скрестив ноги. Поёрзал.

Визирь уловил моё движение, хлопнул в ладоши. Сзади беззвучно возник слуга, и с поклоном поставил мне низкую скамейку. Я с удовольствием пересел на неё.

— Я осведомлён, что операцию дочери делал ты — Джафар лишь помогал. И, как рассказали служанки, сам бы он сделать ничего не смог — даже руки дрожали. Кто научил тебя искусству врачевания?

— О великий визирь! Меня много носило по свету. Я был в Швеции, Англии, Франции, Венеции…

Я не успел продолжить, как визирь вскочил, лицо его исказила гримаса бешенства.

— Не напоминай мне о Венеции! Ты разве не слышал, что их эскадра разбила наш флот не далее как одну луну назад?!

Я вздрогнул. Откуда же я мог знать об этом? Я тогда ещё плыл на корабле в Стамбул, а здесь я как-то не интересовался военной и политической жизнью.

Визирь прошёлся по ковру, успокоился, снова уселся.

— Продолжай.

— Везде, где я только не был, учился лечить людей, был у лучших лекарей и сумел перенять у них самое передовое.

— Ты действовал, как истинный осман. Мы тоже перенимаем у покорённых народов самое лучшее. Ты бы хотел остаться здесь? Конечно, если примешь ислам.

Я похолодел. Откажусь — неизвестно, что последует за моим отказом. Соглашаться же не хочу. Я православный христианин, и веру менять не собираюсь. Одно дело — съездить в чужую страну, заработать, — даже пожить какое-то время, и совсем другое — сменить веру и покинуть родину навсегда.

Визирь усмехнулся.

— Вижу — не хочешь, такие предложения из высоких уст не поступают дважды. Мне нужен хороший лекарь в мой дворец, такой же опытный и умелый, как ты. Но неволить не могу, ты свободный человек — не раб. Даже странно, что ваш царь не прибрал тебя к своим рукам. Сила любого государства — в людях. Чем больше народа и чем искуснее в разных ремеслах люди, тем богаче и сильнее империя. А Русь слаба. Вокруг неё сильные и жадные соседи — они просто растащат Русь на части. Иван же, прозываемый Грозным, больше своего народа казнил и держит сейчас в чёрном теле, чем потерял на поле брани. — Визирь фыркнул, продолжил: — Значит, советники у него плохие. Не открою тайны, если скажу, что наш султан Селим Второй погряз в пьянстве и не вылезает из гарема, предаваясь похоти и чревоугодию. Не делай круглые глаза, как будто не слышал — об этом весь Стамбул знает, даже последний дервиш. Скажи-ка лучше — ты ведь много странствовал, должен свою страну знать — как далеко от Дона до Волги?

Я вздрогнул от неожиданного вопроса — зачем ему это?

Визирь хлопнул в ладоши, что-то тихо сказал на ухо слуге, и вскоре четверо чернокожих эфиопов внесли круглый стол, на котором лежал свиток. Визирь подошёл к столу, развернул свиток и махнул мне рукой.

Мать моя — да это же карта. И карта не Османской империи, а моей страны. Вот Крым, вот Астрахань, выше — Уфа, Казань, а в центре красуется Москва.

— Ты был в Москве, чужеземец?

— Был, жил даже — в Петроверигском переулке.

— Вот и ответь: что красивее и чище — Москва или Стамбул?

Я задумался ненадолго, потом нехотя признал, что Стамбул лучше. Хотя бы потому, что дома каменные, которым не грозят пожары, а улицы в Стамбуле не такие кривые и узкие, как в Москве.

— Однако же, великий визирь, надо признать, что Стамбул стал вашим чуть более ста лет назад, планировка и многие постройки остались ещё от Византии, с римских времён.

— Это так, спорить будет только глупец. Только где теперь Византия? И я не слышал, чтобы кто- то вспоминал Константинополь. И правит в городе не Константин Багрянородный, а султан Селим. Были наши послы в Москве. Небольшой городишко, у нас не то что центры провинций — даже города в санджаках больше. Ваши люди — даже вельможи, ходят в шкурах животных, а мы — в шелках и тканях. Нравы ваши дики, а мир не устроен.

Я склонил голову.

— Всё это так и не так, великий визирь.

— Разве наши послы солгали?

— Дело в природе. Зимой на Руси снег и такие холода, что ломаются деревья и на лету замерзают птицы. В шёлковой одежде можно продержаться живым на морозе третью или четвёртую часть очень короткого зимнего дня. Поэтому не суди мою страну строго, великий визирь.

— Ты настолько смел, чужеземец, что не боишься спорить со мной. И ты любишь свою дикую страну, я это чувствую. — Визирь склонился над картой. — Вот Волга, вот Дон. В этом месте, — визирь указал пальцем, — между ними жалкий клочок земли.

Я слегка оторопел. В моём времени именно в этом месте существует Волго-Донской канал.

— Речь идёт о канале?

Визирь внимательно на меня посмотрел.

— К тому же ты очень умён и догадлив — схватываешь с полуслова. Даже и полслова я не произнёс про канал. Прими ислам и поклянись служить Высокой Порте, и, даю слово, что я возьму тебя к себе помощником! Клянусь, ты мне всё больше нравишься. И что ты можешь сказать о канале?

— Построить можно, но на работы уйдёт не один год при условии ежедневного труда многих тысяч или даже десятков тысяч людей.

— Людей? Нет, рабов.

— Труд свободного человека эффективнее труда раба.

Я всмотрелся в карту. Так, если турки собираются сделать здесь канал, то зачем он им нужен? Вот Высокая Порта, кораблём через Чёрное море в Азов, по Дону вверх, по каналу на Волгу. Ежели вверх, то они попадают в Казань, а если вниз? Точно, там Астраханское ханство, недавно легшее под Ивана Грозного. А на другом берегу Каспийского моря — Персия, а персы — давние враги и соперники османов. Турки-мусульмане — сунниты, персы же — шииты, другая ветвь ислама. Чёрт, как складывается всё.

Я поднял глаза на визиря, затем рукой провёл путь по воде от Османов через Дон и Волгу и на Астрахань, потом — на Персию. Визирь вздрогнул.

— Ты шайтан! Я только обдумывал, а ты уже нашёл решение и ответ. Ты умён и догадлив, очень догадлив. Я даже начинаю подозревать, что ты можешь читать чужие мысли.

— Спаси и сохрани — это невозможно, великий визирь.

— Воистину так. Если бы это было возможно, твоя голова уже красовалась бы на колу.

Чёрт, надо заткнуться со своими соображениями, если мне дорога моя голова.

— Можешь даже донести о своих догадках своему царю Ивану. Он слишком слаб, армии нет, с боярами много не навоюешь. Он проглотил слишком большой кусок земли, и если справился с но- гаями, то с нами ему не совладать, даже если он будет готовиться заранее. У Ивана почти нет колёсных пушек, все пушки — в крепостях. Наши воины конные, а у русичей — лишь малая часть. Пока они пешком дойдут до Астрахани, местные девки уже успеют нарожать от наших янычар.

Во многом он прав, этот визирь, и знает про наши слабые места. Эх, энергию бы царя Ивана, да его опричников направить на благое дело, скажем — на завоевание Крыма или Кавказа…

Визирь хлопнул в ладоши, и стол с картой унесли.

— Может быть, расскажешь и мне какую-нибудь сказку?

Я немного подумал, припомнил и рассказал историю про Ходжу Насреддина. Визирь заслушался, временами, в самых захватывающих местах громко, почти до слёз, смеялся. Когда язык у меня уже устал, визирь поднялся.

— Благодарю тебя, чужеземец. Мне было интересно с тобой, но дела государственные важнее. Если Аллах поможет, свидимся. Тебя проводят.

Янычары довели меня до комнаты, где томился в одиночестве Джафар. Увидев меня, он бросился навстречу.

— Жив?

— А что мне сделается?

— Не все уходили от визиря живыми, некоторые любовались городом со стен — их головы долго висели на колах.

— Ну что ты всё о грустном, Джафар? Давай спать, я устал.

За окнами быстро стемнело, высыпали крупные яркие звёзды — такие бывают только на юге.

ГЛАВА III

Проснулись мы оттого, что распахнулись двери, и вошёл великий визирь. Как только Джафар увидел его, он вскочил с кровати и рухнул на колени. Наверное, бедняга подумал, что ночью или под утро с дочкой визиря случилась беда, и разгневанный визирь пришёл предать нас лютой казни. Однако визирь улыбнулся, показав ряд белоснежных зубов.

— Не желаешь ли проехать со мной?

Взгляд его был обращён на меня.

— А как же дочь? Я должен осмотреть её, сделать перевязку.

— Он сделает, — визирь показал рукой на Джафара. — Я был у неё — она себя чувствует лучше, утром уже вставала с постели.

Ну что же, приглашение всесильного визиря равноценно приказу. Надо ехать, хотя на пустое брюхо не очень хочется.

Мехмед как будто прочёл мои мысли.

— Там мы позавтракаем. Надеюсь, чужеземец, ты умеешь сидеть в седле?

Мы быстро шли по коридорам. Внизу, у ступенек, нас уже ждали лошади. Визирь легко вскочил на коня в богато украшенной сбруе, указал мне на мою лошадь. Я вскочил в седло. Взревела труба, и мы выехали со двора.

Впереди скакал янычар, держа знамя в левой руке. Признаюсь, я впервые увидел его вблизи — на красном полотнище жёлтая звезда и полумесяц. Мне почему-то казалось, что у мусульман знамёна зелёные.

Следом за ним скакал верховой, периодически извлекавший из своей трубы пронзительные звуки. За ними скакали десятка полтора янычар, затем мы, и замыкали кавалькаду ещё полсотни янычар. Почти парадный выезд.

Горожане, услышав вой трубы и завидев конников со знаменем, разбегались, буквально прилипая к заборам. Горе будет тому несчастному, что попадёт под копыта конницы. Завидев визиря, люди падали на колени и сгибались в поклоне.

Интересно, куда направляется визирь? Не думаю, что этот выезд связан с моей особой. Скорее всего, визирь выехал по делам государства, а меня взял для развлечения — послушать на досуге очередную сказку. А может, хочет показать мне нечто необычное, чтобы поразить моё воображение и склонить к принятию ислама? Я усмехнулся. Не такая я и важная птица, чтобы ради меня устраивать столь многолюдный выезд.

Мы скакали около часа, давно оставив Стамбул позади. С обеих сторон тянулись поля, за которыми виднелись небольшие горы.

Наконец, колонна остановилась. Визирь проехал вперёд, к голове кавалькады. К нему подбежал пеший турок в форме, поклонился, произнёс приветствие. Ох, как они все заковыристо и цветисто приветствуют начальство. Мне показалось, что если бы Мехмед не прервал его, словесный поток восхвалений мог длиться несколько часов.

Далее мы пошли пешком, впрочем — недалеко. У подножия холма стояло несколько шатров, и мы зашли в самый большой из них. Внутри я увидел огромный стол, уставленный едой.

После совершения молитвы и ритуального омовения мы приступили к трапезе. Я ел с удовольствием, ожидая, что вскоре всё прояснится. Не для того же визирь целый час сюда добирался, чтобы покушать на свежем воздухе.

Запоздалый завтрак длился недолго. Вскоре все вышли из шатра и направились к пушке. Что-то я её ранее не видел — скорее всего, прикатили, пока мы кушали. Интересная пушечка — вроде всё, как и у других пушек: на колёсном ходу, деревянный лафет, длинный ствол. Но меня заинтересовал прицел. У русских пушек он был примитивным. На казённике у наших орудий было художественное литьё, одновременно оно же являлось целиком. В турецкой же в казённик пушки была вставлена вертикально железная планка с делениями и нечто вроде диоптра. Очень интересно! Да ещё и система наводки на цель занятная — винтом снизу под казённую часть ствола, вроде маленького штурвала для его вращения.

Русские пушки по вертикали наводились деревянными клиньями, которые надо было подбивать деревянным молотком — киянкой. Не скрою — турецкая пушка выглядела более совершенной, чем наша, русская. Не за этим ли приехал Мехмед? Самому поглядеть, передо мной похвастать?

Турецкие артиллеристы или канониры, одетые в синюю униформу, довольно сноровисто зарядили пушку и застыли, ожидая команды. Визирь махнул рукой, канонир поднёс фитиль к затравочному отверстию. Грянул выстрел, ядро с гулом и каким-то шипением ушло к цели. Целыо служил большой камень на склоне холма, побеленный известью или мелом для лучшей видимости.

Всё вокруг окуталось дымом. Взгляды собравшихся обратились к камню. Неплохо для первого выстрела. Теперь канониры должны внести поправки, и второй выстрел должен быть точнее.

Артиллеристы сноровисто зарядили пушку, визирь махнул рукой, раздался выстрел. Все с интересом смотрели на склон холма. На этот раз ядро ударило на пару саженей выше, взметнув облачко пыли.

Я подошёл к визирю, попросил разрешения подойти к пушке. Мехмед кивнул, давая согласие.

Я подошёл. Сразу обратило на себя внимание то обстоятельство, что ядро было обмотано верёвкой наподобие скорлупы. До меня дошло. Качество литья, вернее — его точность, не совсем на высоте. Это была проблема стволов всех орудий во всех странах — Руси, Османской империи, Франции, Англии. Ядра тоже имели отклонения в размерах, и не были идеально круглыми, вследствие чего ядро шло по стволу с зазором, и при стрельбе попадания имели большой разброс.

Предварительная намотка верёвок на ядро позволяла как-то ядро центрировать, а кроме того, устраняло прорыв пороховых газов — пушка била дальше. Неплохо придумали османы, такого я ещё не видал ни у кого. А что с точностью пока не важно — объяснимо. При стрельбе по возвышению, например в горах, траектория полёта ядра или пули, если речь идёт о мушкете, спрямляется, им прицел надо брать под нижний край мишени, а не в центр.

Я, как мог, объяснил это канонирам, сам подправил прицел. Все застыли в ожидании команды. Заинтригованный визирь подошёл поближе, махнул рукой. Артиллерист поднёс фитиль, грянул выстрел. Все взгляды устремились к цели.

К моему вящему удовольствию, ядро ударило в камень, — даже было видно, как полетели его осколки. Турки оживились, зацокали языками.

— Якши!

Визирь подошёл ко мне.

— Хорошо стреляешь из пушки. Видно, ты не только лекарь и сказочник.

— Выпало странствовать много, великий визирь, пришлось научиться.

— Что ты такого сделал, что сразу попал в камень?

Я объяснил ему, почему так получилось, и добавил, что всё это чуть ранее пояснил и канонирам.

Визирь кивал, затем ухмыльнулся, подозвал янычара из охраны.

— Попробуешь с ним сразиться?

Я развёл руками:

— У меня же сабли нет.

Визирь взмахом руки подозвал второго янычара и приказал ему отдать мне свое оружие, визирь промолвил янычару:

— Только не убей нашего гостя!

Турки расступились, образовав широкий круг. Я несколько раз взмахнул саблей, оценивая её тяжесть и баланс. Оружие неплохое, только изгиб лезвия значительно больше, чем у русских сабель, и гарды, защищающей в бою кисть руки от скользящего удара, нет.

Янычар опустил клинок, поглядывая на меня. Визирь милостиво кивнул, начиная поединок.

Янычар с ходу бросился на меня, обрушив град ударов. Противником он оказался сильным, опытным и к тому же моложе меня лет на пятнадцать. В ближнем бою это играет роль — молодые более гибкие, и реакция у них побыстрее. Тем не менее мне удалось отразить все атаки. Я выжидал, когда мой противник немного выдохнется, собьет дыхание. Но тот молотил саблей как заведённый.

Краем глаза я увидел одобрительные взгляды визиря и других турок, поддерживающие янычара. Конечно, они сейчас видят, как янычар нападает, а русский только обороняется. Придётся вспомнить всё, чему меня учили.

Я перешёл в наступление, нанёс несколько ударов, затем — ложный финт, и, когда янычар, уходя от моего удара, повернулся ко мне боком, я нанёс удар из-за спины. Удар коварный, и он достиг цели — сабля ударила янычара плашмя, лишь слегка разрезав ткань его короткой курточки. Я остановился и воткнул саблю остриём в землю.

— Ты убит.

Лицо янычара полыхнуло румянцем.

— Это случайность.

Визирь развёл руками:

— Ты честно одержал победу, чужеземец, и мы все были свидетелями. А тебе, — он повернулся к янычару, — десять палок в наказание.

Янычар взглянул на меня с ненавистью, выдернул из земли мою саблю и направился к своим.

— Ты решился принять ислам? — обратился ко мне визирь. — Я хотел бы иметь тебя своим помощником или советником. Думаю, что ты ещё не все свои способности раскрыл передо мною, хотя не скрою — я удивлён. Янычар с детства учится воевать, а тебе удалось его одолеть. Джафар учился лечить у лучших османских лекарей, а на операции оказался у тебя в роли подмастерья. Ты очень умён и догадлив, у тебя хорошая память, язык твой и уста принадлежат сказочнику. Если царь Иван разбрасывается такими подданными, то он расточителен. — Визирь глубоко вздохнул и продолжил: — Мои визири и советники думают только о своих карманах — как бы бакшиш получить побольше, обросли гаремами и многочисленной роднёй. Каждый, кто получил хоть маленькую власть, плетёт интриги и старается по головам пролезть на более высокую должность. У тебя здесь нет родни, которая будет просить у тебя должности, поэтому ты будешь спокойно работать во имя Высокой Порты.

— Прости, великий визирь. Приятно слышать из твоих уст столь лестные слова, и не будь я русским, наверное — принял бы твоё предложение.

Визирь меня перебил:

— Ты думаешь, я осман? Я серб, принял ислам, и теперь — второе лицо в государстве. Ты можешь стать третьим, и все они, — он указал на турок, стоявших поодаль, — будут счастливы целовать носки твоих сапог.

Я молча поклонился.

Визирь скрежетнул зубами, махнул рукой. К нему подвели скакуна. Он взлетел в седло и с места рванул в галоп. Сопровождающие тоже оседлали коней и поскакали за ним. Одна моя лошадь стояла сиротливо, да замерли у пушки турки-артиллеристы.

Я перевёл дух. Разговор получился не очень приятный. Чтобы отказать великому визирю да на его земле — тут не просто смелость нужна. Что стоило ему срубить мне голову? Да и теперь — куда мне направиться — во дворец визиря или на корабль к купцам? Всё-таки надо вернуть лошадь, да и не пешком же идти в город?

Я дошёл до лошади, поднялся в седло, тронул поводья. Ехал я не спеша, и часа через полтора был в Стамбуле.

День катился к вечеру, ещё часа три — и будет темно.

Я подъехал к дворцу визиря, соскочил с коня, отдал поводья скакуна янычару, немало его удивив.

— Конь из конюшни великого визиря — возвращаю.

— Кто ты такой?

— Чужеземец.

Я повернулся и пошёл в порт. Найдя свой корабль, взошёл на борт. Купцы встретили меня восторженно.

— Где ты был, мы уж думали — несчастье случилось! Вовремя ты вернулся — мы уже товары купили для обратной дороги. Ну, коли ты сам явился, и искать тебя не надо, так завтра с утра и отплываем.

Я улёгся на свой соломенный матрас. Уснуть не мог — казалось, что в матрасе не солома, а иголки. Чем обернётся мой отказ визирю? Судно в турецком порту, и визирь властен сделать со мной всё, что захочет. Скорее бы уже выйти в море.

До утра я не сомкнул глаз, обуреваемый самыми разными мыслями. Но вот взошло солнце, команда позавтракала, и мы отдали швартовы. Корабль медленно отошёл от причала, и мы направились к выходу из бухты. Я перевёл дух — обошлось. Жаль только, что во дворце остались мои инструменты — ну да бог с ними, сделаю себе другие. Главное — я остался жив, не в плену, и у меня есть деньги, что заработал с Джафаром. Причём деньги изрядные, правда — в турецких акче, но всё равно — серебро, любой купец примет в уплату.

Раздались возгласы команды, все показывали руками назад. Я обернулся — нас догоняла небольшая галера. Дружные взмахи гребцов гнали судно прямо к нам. На выходе из бухты загромыхала цепь, преградив нам путь в открытое море. Кормчий спустил парус, ушкуй встал. Галера подошла к нашему борту.

— Кто здесь лекарь?

Я подошёл к борту: — Я.

Дальше разговор шёл на турецком.

— Прими.

Турок передал мне мой кожаный мешок с инструментами. Я обрадовался инструментам, а ещё больше тому, что меня не арестовывают и не ссаживают с корабля.

— А ещё этот мешочек. — Турок передал мне мешочек, судя по звону — с деньгами. — И лично от визиря. — Он протянул продолговатый свёрток в шёлковой ткани. — Великий визирь просил передать тебе благодарность за лечение дочери и пожелание счастливого пути.

Галера отвалила от борта. Стоявший на носу турок трижды взмахнул белым платком, и цепи громыхнули, освободив выход в море. На корабле подняли парус, и мы оказались на морских просторах. Меня обступили купцы и команда.

— О чём говорил турок, почему нас остановили?

— Великий визирь благодарил меня за лечение дочери и передал подарки.

— Покажи! — всем было интересно.

Я развязал кожаный мешочек. Здесь было золото, вернее — золотые дирхемы. Фёдор взял мешочек в руки, прикинул:

— Да здесь не меньше, чем на два фунта золота. Везёт же некоторым!

Команда завистливо вздохнула.

— А в свёртке что?

Я развернул свёрток. На шёлке лежала сабля в богато украшенных ножнах. Я готов был поклясться, что именно её я видел на поясе у великого визиря. Но может быть, я и ошибался.

Сабля пошла по рукам. Кто-то разглядывал ножны, кто-то — клинок. Рукоять сабли венчал крупный изумруд. Дорогая вещь! Пожалуй, по цене — не меньше, чем мешочек с золотом. Повезло мне, а ведь мог и голову потерять.

Мы с Фролом удалились под навес на носу ушкуя. Я разглядывал саблю визиря, и чем дольше я её разглядывал, тем больше она мне нравилась. Лёгкая, отлично сбалансированная, клинок из дамасской стали. Такой не затупится, не подведёт в трудную минуту.

— Повезло тебе, — сказал Фрол, — денег заработал, саблю визирь подарил ханского достоинства. Думается мне, что на Руси не у каждого князя такая есть.

— Не тужи, Фрол, — какие твои годы.

Я залез в мешок с серебряными акче, щедро зачерпнул пригоршню и высыпал перед Фролом, лежавшим на матрасе.

— Бери, пользуйся.

— Нет, ты трудом заработал — не могу.

— У тебя семья, а я гол как сокол. Мне и этих денег надолго хватит.

— Ну, коли так, да от чистого сердца предлагаешь — возьму. — Фрол пересчитал деньги: — Здесь сто пятьдесят монет. Дом себе куплю, у меня ведь не дом — развалина, что от отца осталась. Денег нету, чтобы подняться. А ты сыпанул больше, чем я за весь поход заработаю. Не знаешь случайно, сколько стоит эта турецкая акче?

— Понятия не имею. Спроси у купцов — они должны знать.

Фрол ушёл, и вскоре вернулся, лицо его было довольным.

— Купцы говорят, что по весу серебряный акче полтора серебряных рубля тянет. Неплохой каменный дом купить можно, да ещё и на живность останется. А может — я и скотину покупать не буду, торговлей займусь. У меня ведь шестеро детишек, и все есть хотят.

Фрол улёгся, шевеля губами и что-то подсчитывая. Я придремал — всё-таки предыдущую ночь не спал, и проснулся в Синопе, куда мы зашли на ночёвку. Команда, утомлённая переходом, уснула, я же вызвался добровольно нести вахту по охране. Уселся у борта, глядел в тёмное ночное небо с крупными звёздами. С берега дул тёплый ветерок. Нет, не моя это земля, здесь даже ветер приносит чужие запахи — незнакомых трав, степи, чего-то непонятного.

Утром корабль пошёл дальше, а я снова улёгся спать.

Следующая стоянка была в Трапезунде, где мы набирали свежую пресную воду в носовые бочки. Кормчий с тревогой посматривал на небо. Конечно — уже ранняя осень, начинается сезон штормов. Надо уходить с Чёрного моря — в Азовском море куда как спокойнее, а на Дону и вовсе благодать. Никаких штормов, и до морозов и ледостава ещё далеко.

Так и добирались, ночуя в портах Батуми, Поти. Даже берег был малонаселённым. В Кафу мы не заходили, переночевав и набрав воды в Тамани, а дальше — Темрюк, Азов. Встречное течение Дона тормозило наше возвращение, однако дул попутный ветер, а когда и он стихал, команда садилась на вёсла. Гребли все без исключения — даже купцы.

Вот и волок. Те же волы перетащили судно к Волге.

Чем ближе мы были к дому, тем более командой овладевало нетерпение. Прошли излучину

Камы, Казань. Переночевали у Свияжска — первого русского города-крепости, воздвигнутого по велению Ивана Грозного. Купцы уже начали строить планы — остановиться в Нижнем и торговать там заморскими товарами или идти в Москву. В Москву — дальше, но зато выгоднее. Про торговлю в Муроме никто и не заикался — слишком мало жителей осталось в древнем городе.

После долгих и горячих споров решили попробовать поторговать в Нижнем. Простояли три дня, однако цену за товар не давали, и купцы решили двигаться на Москву. По пути мы остановились на пару дней в Муроме, где купцы и команда сошли на берег. Поскольку у меня ни дома, ни семьи не было, я остался охранять судно — всё-таки весь трюм забит заморским товаром, нельзя оставлять добро без надзора.

Команда и купцы заявились повеселевшие, обменивались между собой городскими новостями.

Снова поплыли мимо берега, но после Мурома что-то у нас не заладилось. Ветра попутного не было или дул встречный, команда почти всё время сидела на вёслах. К вечеру выматывались настолько, что падали без сил, забываясь глубоким сном.

Мы с Фролом, как и все, работали на вёслах. На ночных стоянках дежурили по очереди дневальные. В одну из таких ночей всё и случилось.

Мы с Фролом спали глубоким сном после тяжёлой работы на вёслах. Судно стояло, пришвартованное правым боком к берегу, с борта на берег были сброшены сходни. На берегу горел костёр, вахтенный подбрасывал валежник. На судне стояла тишина, периодически прерываемая всхрапами и бормотанием.

Сквозь сон — всё-таки сказывалась привычка полностью не расслабляться — мне послышался вскрик с берега. Протерев глаза, я приподнялся над бортом. Вахтенный лежал у костра. Заснул, что ли? Я перевёл взгляд на сходни. Неужели мерещится? По сходням на борт поднимались тёмные силуэты. В руках у одной тени в лунном свете сверкнуло железо.

Я нырнул под полог, толкнул Фрола, выхватил из ножен саблю — подарок визиря, выскочил из- под полога и заорал во весь голос:

— Тревога, нападение!

И тут же разбойники бросились на спящих людей.

Мало кто смог оказать сопротивление. Лишь на корме, куда ещё не добрались тени, несколько человек успели схватиться за сабли и топоры. Сеча стояла отчаянная. Нас застали врасплох, и в первые же секунды нападения многие из команды были убиты.

Мы с Фролом яростно рубились с напавшими. Я мысленно поблагодарил Бога за то, что догадался схватить саблю визиря. Может быть, её навели по-особому, но рубила она здорово. Два раза передо мной возникали тати в кольчугах, и оба раза я легко рассекал железо и плоть.

Нападавших было много. Но мы дрались за свою жизнь, а они — за добычу.

Палуба стала скользкой от крови, и я боялся одного — поскользнуться и упасть. Подняться я не успею — прибьют.

Вначале натиск нападавших был очень силён, но по мере того, как мы с Фролом убивали противников, напор слабел. Но и шум битвы со стороны кормы стихал. По-моему, там оставался из наших уже кто-то один — в темноте не видно было.

Я исхитрился, отбивая саблей атаку разбойника, вытащить нож из ножен и бросить его в противника. Враг мой вскрикнул, остановился, и я проткнул его саблей. Фрол добивал своего врага. Теперь перед нами не было ни одного живого разбойника — только трупы.

Я бросился на корму. Здесь здоровенный бугай из чужих наседал на кормчего, с трудом отбивавшегося абордажной саблей. В пылу драки меня никто не заметил, и я ударил врага в спину, когда же он со стоном обернулся, вонзил клинок ему в грудь. Наступила тишина. Неужели всё?

Кормчий без сил опустился на палубу.

Мы с Фролом обошли корабль. Трупы разбойников сбросили за борт. Пусть их всех рыбы сожрут, мерзавцев!

Из всей команды на судне остались только мы втроём — я, Фрол и кормчий. Такого в своей жизни я ещё не видел. Не проснись я вовремя — никто бы не уцелел, а разбойникам достался бы корабль вместе с грузом и деньгами.

Осмотревшись, мы решили до утра ничего не делать, а посветлу определиться. Спать мы уже не ложились — да, собственно, до рассвета и оставалось часа два.

Я ходил по палубе, собирал оружие. Фрол с кормчим складывали у борта трупы членов нашей команды.

Как только встало солнце, мы в полной мере смогли увидеть масштабы побоища. Зрелище — не для слабонервных. Вся палуба была залита кровью, даже низ парусов забрызган.

Фрол с кормчим принялись переносить трупы на берег. Я же взялся отмывать палубу от крови. Непростое это дело — кровь уже запеклась и смывалась плохо. Я вылил не один десяток вёдер воды, пока удалось привести палубу в относительный порядок.

За это время Фрол с кормчим вырыли большую братскую могилу. Кормчий достал из трюма старый парус, что лежал там на всякий случай, мы его порезали на большие куски, обернули каждое тело и уложили в могилу. Фрол прочёл короткую молитву, и мы скорбно взялись за лопаты.

Вскоре могила была зарыта. Я сходил с топором в лес, срубил деревце, сколотил крест и воткнул его в рыхлую землю могилы. Фрол развёл костёр, сварил кулеш с мясом, кормчий принёс с судна небольшой бочонок вина, и мы помянули погибших.

Солнце уже стояло в зените, а мы всё ещё сидели у догоравшего костра, подавленные. Настроение было — хуже некуда.

— Что делать будем? — подал, наконец, голос Фрол.

Я пожал плечами — мне было всё равно.

— Думаю, в Муром вертаться надо, — высказал своё мнение кормчий. — Груз раздадим семьям купцов, обскажем, где могилка.

— А ты знаешь, у кого какой груз был? — задал резонный вопрос Фрол.

Повисла тягостная тишина.

— Вот что, — сказал я. — Нам до Москвы ближе, чем до Мурома. Давайте двигать в Москву. Сдадим товар оптом тамошним купцам, вернёмся в Муром и всё поделим поровну между семьями купцов.

— И из выручки наш заработок удержать надо, — внёс предложение кормчий.

— Принимается, — подытожил Фрол. — Только вот в чём заковыка — как мы с судном управимся, когда нас только трое осталось?

Кормчий ответил почти сразу:

— Я за рулевым веслом буду — реку знаю, как свою комнату. Поставим малый парус. С ним ход, конечно, невелик, зато вам двоим управиться можно будет, сил хватит.

На том и порешили. В итоге вместо недели мы добирались до Москвы пятнадцать дней. Когда ветер стихал, стояли у берега. Грести вдвоём было бы безумием — всё-таки ушкуй не лодка. Но тем не менее пришёл тот день, когда мы добрались до столицы и ошвартовались у причала на Москве-реке.

Кормчий отправился на торг, подыскать оптового покупателя, Фрол занялся приготовлением нехитрого ужина — у него были к этому неплохие способности. Я же лениво лежал под навесом на носу судна, размышляя о своём будущем. Вот удастся кормчему найти купца, продадим оптом весь товар — а что дальше? Фрол и кормчий могут вернуться в Муром — у них там дома и семья, в конце концов — родная земля. Они же привезут семьям купцов выручку от товаров и горестную весть о гибели мужей и отцов. А что мне делать в Муроме?

Не остаться ли мне в Москве? Ищут ли меня кромешники или уже забыли? Может быть — получить свою зарплату после продажи товара и перебраться в другой город — чем плох Новгород или Тверь? Нет-нет, Новгород отпадает — там в прошлом году полютовал Иван Грозный с Малютой Скуратовым, значительно уменьшив население казнями. Город сейчас разорён, и не скоро ещё оправится.

Пожалуй, лучше в Тверь. А чем плох Псков? Я начал вспоминать всё, что помнил об этих городах. Взвешивал всё — от количества жителей до торгового оборота. Ведь если торговля бойкая, город богат. Жителей мало, как в Муроме, — мне не прокормиться: я должен был работать для заработка и для того, чтобы не утрачивать навыки, а может быть — даже и отшлифовывать их.

В итоге я решил — Псков. Расположен он поближе к границе, иностранцы часто бывают, торговля бойкая, да и не переселял Иван Грозный бояр, как в Твери. Пустил маленько крови Пскову — не без этого, но не так, как вольному Великому Новгороду. Вот уж кому досталось — так это Новгороду, причём фактически — без повода, по подложной грамоте. Государь и обвинил новгородцев в измене. Остальное уже известно — скора и тяжела на расправу длань царёва, и месть царя ужасна.

Кормчий явился, когда уже стемнело, довольный и слегка пьяный.

— Удалось купца найти богатого, завтра с утречка приедёт на корабль — товар осмотрит, оценит. Коли по нраву придётся, всё оптом и скупит, — хвастался кормчий.

Ну, слава богу, от души отлегло. А то ведь не бросишь судно с ценным грузом — сидишь, охраняя, как пёс на привязи. Мы с Фролом спали по очереди, сторожа судно.

Кормчему дали выспаться — ему завтра вести дела с купцом, свежую голову иметь надо. Я ведь даже приблизительно не знаю, сколько стоит медный кумган или маленький горшочек с ароматным маслом. А ведь были и другие товары — скажем, пряности и специи.

Утром встали рано, сварили из запасов гречневую кашу с мясом, развели сыто. Кормчий припасов не жалел: деньги будут не сегодня, так завтра, тогда же — и в обратную дорогу. А учитывая, что из всей команды нас осталось только трое, еды было с лихвой.

Купец заявился на тарантасе, с ним, судя по одежде, приказчик. Оба спустились в трюм, сопровождаемые кормчим. Купец оценивал качество товара, прикидывал цену, а приказчик записывал всё на вощёную дощечку для дальнейшего подсчёта.

На дальний колокольный звон я вначале и внимания не обратил, но тут вдруг насторожился Фрол:

— Чего это они звонят? Служба уже закончилась. Не случилось ли чего?

— Ежели случилось — узнаем скоро.

Чего брать в голову постороннее? Наша забота — чтобы купец товар купил, да разойтись.

Но начали звонить колокола других церквей, вдали показался дым. Всё-таки что-то случилось. Не пожар ли? Тогда колокольным звоном подают тревогу, и жители бегут со своими вёдрами тушить пожар. Города, сёла и деревни — почти сплошь из деревянных домов, пристройки и конюшни — тоже, как и заборы. Не смогут потушить пожар, перекинется огонь на соседские постройки — беда, весь город может выгореть.

Через час купец с приказчиком вылезли из трюма и уселись на корме считать стоимость товара. В это время по набережной, вдоль которой стояли суда у причалов, проскакал всадник. Во всё горло он кричал:

— Татары на Москву напали, город жгут! Войска и государя в Москве нет! Спасайся, кто может!

Тут меня как обухом по голове ударили. Конечно же, как я мог забыть историю! Воспользовавшись тем, что Иван Грозный с войском ведёт войну с Ливонией, крымские татары нарушили договор и напали на столицу. И помнил ведь я, что столица, подожжённая татарами, выгорит вся. Погибнет множество жителей и много татар, занимавшихся в городе грабежом. Пожар в городе будет столь велик, что люди будут гибнуть от жара и от удушья.

Пока мы на корабле, и улицы не забиты паникующим народом, надо сматываться — сниматься со швартовых и уходить, причём — не медля ни минуты.

Купец с приказчиком, услышав слова верхового, кинулись к тарантасу и умчались, нахлёстывая коня. Писало и вощёная дощечка сиротливо валялись на палубе.

— Снимаемся со швартовых, уходим! — заорал я.

— Э, Юра, зачем торопиться? Пожар далеко, мы на воде, — до нас огонь не доберётся.

— Коли жизнь дорога, выполняй без разговоров. Моё предчувствие меня никогда не обманывало!

Не мог же я им сказать, что Москва выгорит вся — уцелеет лишь Кремль с митрополитом Кириллом, со святынями и казною, да несколько каменных зданий. Воинов, беженцев и городских жителей погибнет более ста двадцати тысяч, и вся Москва превратится в огромное пепелище, заваленное трупами. Иван Грозный после ухода татар прикажет жителям уцелевших сёл очистить город от трупов, сбросив их в реку, и от множества смердящих тел Москва-река встанет.

Хан Девлет-Гирей, со злорадством наблюдавший за гигантским пожаром с Воробьёвых гор, уйдёт к себе в Тавриду, по пути разорив русские сёла и городки и угнав полона более ста тысяч.

Царь Иван меж тем прятался на Ярославщине, пируя с приближёнными и со страхом ожидая ужасных известий о падении Москвы.

Да скажи я им такое, Фрол бы меня первый зарубил, и кормчий ему даже и мешать не стал бы.

Я немедля перерубил саблей канаты, судно стало под напором течения отходить от причала.

— Акакий, к рулю! Фрол, давай ставить парус!

В решительную минуту мои сотоварищи не стали мне перечить или спорить, хотя я не был владельцем судна или капитаном. За время плавания товарищи мои уже узнали меня и поняли, что без необходимости я не решусь на быстрые действия.

Судно пошло против течения — медленно, значительно медленнее, чем мне бы хотелось.

— Фрол, поднимай второй парус!

С непривычки мы долго возились — не хватало сил тянуть такелаж, но всё-таки удалось поднять парус наполовину. Судно пошло быстрее. Я с тревогой оглядывался назад — теперь был виден не только дым, но и высоко вздымающиеся языки пламени.

На улицах появились мчащиеся во весь опор всадники, сбивающие людей, которые пока ещё жиденьким ручейком бежали по улице. Сзади послышался гул — страшный, всё нарастающий.

— Акакий, справа пошли Котельнические переулки — я жил в Москве, знаю. Сейчас справа будет Яуза — сможешь повернуть?

— А то! Малый парус уберите только, потом опять поднимете.

Мы с Фролом опустили парус, судно послушно замедлило ход, и кормчий навалился на рулевое весло. Судно повернуло, слегка накренившись, и чуть не чиркнуло бортом о близкий берег. Не широка здесь Яуза, но у неё есть одно преимущество, в отличие от Москвы-реки. По Яузе мы выберемся из столицы на северо-восток, тогда как если бы продолжили путь по Москве-реке, выбрались бы аккурат на запад. Как раз в это время южные и западные земли под Москвой были заняты воинством крымского хана Девлет-Гирея, собравшего под своё знамя и турецких янычар, и ногайцев. Сила вражеская стояла под Москвой большая.

Мы с тревогой оборачивались назад.

Пламя уже ревело, пожирая дома, имущество, губя людей и скот. При этом южный ветер, помогавший нам идти против течения, раздувал пожар с южных окраин Москвы, перенося искры дальше в центр и создавая новые очаги пожара. Мы уже всерьёз начали опасаться — удастся ли нам выбраться из города.

Ветер нёс дым, запахи гари, горящей плоти. Если в начале пожара люди просто глазели на него, то теперь, когда огонь уже был рядом, в панике бежали по улицам. Кривые улицы и переулки не могли пропустить всех — многих сбивали с ног, затаптывали насмерть. Крик стоял жуткий, от которого стыла в жилах кровь.

Акакий перекрестился.

— Вовремя убрались, ещё чуть промедлили — паруса бы сгорели. Тогда всё, конец. А я ведь тебе, Юра, не поверил вначале.

— Акакий, ты ещё не выбрался — радоваться будем, когда Москва позади останется.

И как накаркал. Впереди показался деревянный мост, перила его уже пылали, а по мосту вовсю бежали люди. Фрол вдруг заорал:

— Мачта!

Я посмотрел на мост, на мачту. И похолодел. Похоже, верхушка мачты — на уровне моста. Если удастся пройти точно по центру, то угодим под самую высокую точку арки моста. Может быть, и повезёт пройти. Мачту можно и срубить, но тогда лишимся паруса, а команды, чтобы грести вёслами, нет. Хоть плачь.

Мы с Фролом с напряжением смотрели, как приближается мост. Акакий вцепился в рулевое весло, ювелирными движениями подправляя ход судна. Уф-ф! Мачта верхушкой своей царапнула за брёвна моста, судно дёрнулось, но прошло.

Однако на этом наши приключения, увы, не кончились. От горящих перил и настила моста сыпались искры, и парус начал тлеть. Фрол схватил ведро, зачерпнул забортную воду и стал с размаху плескать на парусину. Я последовал его примеру и стал заливать водой угольки, падающие на палубу. Это было бы даже не смешно — сгореть в огне на судне посередине реки.

После бешеной работы вёдрами занимающийся пожар удалось погасить. Палуба была залита водой, по горящих угольков не было. Парус имел несколько прожжённых дырок, намок и слегка обвис, но тем не менее исправно выполнял свою функцию — тянул ушкуй вперёд.

Потянулись пригороды, называемые посадом. Здесь рёв пламени был уже практически не слышен.

Мы почти одновременно обернулись. Над всей Москвой стояло зарево, всё было затянуто дымом. Ветер порывами кидал на нас клубы гари, принося запах горящего дерева, ткани, кожи, шерсти. Мне подумалось, что этот жуткий запах и увиденный рукотворный апокалипсис мне не забыть до конца своих дней. Потрясённые, мы смотрели на горящий город, пока лёгкий толчок в борт не заставил заняться судном.

Ушкуй левым бортом подошёл к берегу, мягко к нему притёрся. Не сговариваясь, мы с Фролом опустили паруса. Мы были уже в безопасности, до горящего города — не менее половины версты. Было жутко смотреть на пожар, в котором сейчас гибли десятки тысяч русских и ещё — чувство собственного бессилия перед грозной стихией огня. В эти минуты я ненавидел и хана Девлет-Гирея, учинившего пожар, и царя Ивана Грозного, трусливо сбежавшего от крымчака и не организовавшего оборону на дальних подступах Москвы.

А ведь ещё совсем недавно в Великом Новгороде царь с кромешниками учинил бойню, сравнимую по числу жертв с потерями от великого пожара. Невелика заслуга — воевать с собственным покорным народом, — что же ты татар не остановил? И где же прячутся твои опричники? — Слова сии чуть не сорвались с моего языка, но я стиснул зубы и промолчал. У Фрола и Акакия по чёрным от копоти лицам текли слёзы.

— Это же сколько народа безвинного сгинуло, — сказал кормчий, рухнул коленями на палубу и стал истово молиться.

Я не стал. Грехи у народа конечно же были, но главный грех лежал на Иване Грозном. Вот ему бы и молиться, замаливая своё неумение и трусость.

— Вставай, Акакий, надо дальше уходить, пока можно. Не приведи Господи, отрядик какой татарский прорвётся пограбить, а тут мы — роскошный подарок с полными трюмами добра.

— И то верно, — вставил Фрол. — Юра дело говорит.

Мы оттолкнулись вёслами от берега и поплыли дальше.

Постепенно запах гари ослабевал. Воздух становился чище, ветер приносил запахи трав. А вот река становилась уже, мелела, и вскоре мы остановились.

— Не дело вперёд идти — на мель судно посадим, втроём ни в жизнь потом не снимем. И без того развернуться обратно уже тяжело. Приставать к берегу надо, переждать.

Сказав так, Акакий бросил рулевое весло, помог спустить паруса.

Это правильно. Река узкая, с любого берега нас хороший лучник вмиг перестреляет, а паруса на мачте издалека видны.

Фрол с носа судна соскочил на берег, закрепил за дерево верёвку. Эх, жаль, что когда в спешке рубили швартовы на Москве-реке, сходни упали в воду, а вытаскивать их на борт уже не было времени.

Мы с Акакием сели на корме, поглядывая в сторону Москвы. Дым стал поменьше и не такой чёрный, но пожар ещё бушевал. Есть и говорить не хотелось — все мы были подавлены увиденным бедствием.

После долгого молчания разговор начал Фрол.

— Что дальше делать будем? Москвы нет, купца, что утром товар смотрел, не найдём. А может, его уже и в живых нет.

Наступила долгая тишина.

— Может, в Муром вернёмся? — неуверенно проговорил Акакий.

— И что ты там жрать будешь? На сухой хлебушек перец сыпать, что в трюме лежит? — обозлился Фрол.

Оба посмотрели на меня.

— Так, давайте подумаем. В Москве в ближайший год делать нечего.

Фрол и Акакий согласно кивнули. С этим утверждением после увиденного не поспоришь.

Я продолжал:

— Вниз по Москве-реке идти на Оку неразумно — там татары могут быть.

Оба слушали меня с большим вниманием.

— Новгород о прошлом годе царём разорён, торговли, считай что и нету. Что остаётся?

— Вологда, — сказал Фрол.

Акакий поморщился.

— Тверь.

— Уже лучше, но я предлагаю Псков.

— Почему? — одновременно спросили оба.

— От татар далеко, государь город разорить не успел, иноземных купцов много, по реке на нашем ушкуе до Пскова дойти можно, а там и товар продать. Ну как?

— Пустое говоришь! — махнул рукой Акакий. — Мы едва до Москвы дошли. Нас трое всего, а ты — «Псков».

— А кто сказал, что мы втроём поплывём? Народ сейчас из Москвы бежит. Многие остались без кола без двора, денег нет, ремесло сгорело, а кушать хочется. Почему людей в команду не взять? И нам польза, и они с голоду не помрут. Будем платить, как купцы платили. Продадим во Пскове товар и рассчитаемся.

— А что? Дело! — воскликнул Фрол.

Акакий долго молчал, раздумывая, потом согласился.

— Пожалуй, это лучший выход. Не бросать же ушкуй! Я на нём шесть лет отплавал. Крепкая посудина. К тому же товар больших денег стоит. Командуй, атаман!

— Это кто атаман?

— Ты! Не рубил бы швартовы — не ушли бы из Москвы, сами бы сгорели. Тебе везде удача сопутствует. Кто в Стамбуле денег заработал и потом подарок от визиря получил? Ты! Кто после Мурома па стоянке тревогу поднял и от татей судно оборонял? Опять ты! Не твоя вина, что нас трое осталось — разбойников было слишком много. А не подними ты тревогу да не рубись отчаянно — мы бы все раков на дне кормили. Кто-то же должен во главе быть? Моё дело — судном править, а ты правь нами — у тебя это получается.

Тьфу ты, опять попал, как кур в ощип. Отвечать за себя легче, чем за ватажку, пусть и малочисленную пока.

Я встал:

— Согласен, други!

ГЛАВА IV

Развернуть судно втроём нам не удалось; после нескольких бесплодных попыток мы стали вёслами отталкиваться от берега, и течение само потихоньку сносило нас к городу.

Когда река стала шире, Акакию удалось развернуть ушкуй. Теперь можно поставить парус. Мы поставили малый — с большим управляться вдвоём без должного навыка было тяжело и неудобно.

Дыма над Москвой уже не было.

Мы подошли к Москве поближе — вдали виднелись постройки предместья — и пристали к берегу. Дальше продвигаться было опасно. Кто в Москве хозяйничает — мы не знали. Может — злобные крымчаки рыщут по пепелищам, отыскивая оплавленные куски серебра и золота. В богатых домах и церквях злато-серебро было, не всё успели забрать с собою хозяева.

Как избранный атаман, я решил не рисковать судном с грузом, а наведаться в город в одиночку.

Перекусив наскоро сухарями и напившись чистой речной воды, я двинулся к городу по грунтовой малоезженой дороге, что вилась вдоль Яузы. Навстречу попадались редкие беженцы — с закопчёнными лицами, в прожженной местами одежде.

Я подошёл к небольшой группе жителей, что присели отдохнуть в тени.

— Здоровьичка всем.

В ответ — молчание и пустые безразличные взгляды. Понятно — люди были в психологическом шоке от увиденного и пережитого.

Чем ближе я подходил к Москве, тем больше встречалось мне беженцев. Кто-то шёл сам, кого-то жители несли на себе. Маленькие дети держались за юбки матерей, отцы семейств несли на себе узлы с нехитрым скарбом, что успели захватить в суматохе.

Уже недалеко от города я увидел троих степенных мужиков с топорами за поясом. По характерной манере носить топоры я опознал в них рязанцев. Так носили инструмент только они. Под тяжестью топора пояс перекашивался на одну сторону, и рязанцев называли «косопузыми».

— Из Рязани? — спросил я.

— Из неё, родимой.

— В Москву?

— Да ты чего, совсем без глаз, али не слышал ничего? — изумились мужики. — От Москвы, почитай, не осталось ничего. Эвона, сам погляди.

— Да видел я, но думал — отстраивать спешите.

— Эх, милок, не скоро ещё Москва подымется. Из Рязани пришли князю Бутурлину хоромы ставить, а тут беда такая. Назад в Рязань возвертаться никак не можно — везде басурманы проклятые рыщут — так и в полон попасть можно. Вот сидим, думу думаем — куда податься. Дома семьи ждут, а чего вертаться без денег — без них никак нельзя.

Я оглядел мужиков повнимательнее. Инструмент у них точёный, руки — лопатами, в ссадинах, стало быть — трудяги, а не лихие разбойники с большой дороги. Да и в глазах тоска. Понятно, заработать в Москву шли, а тут — огненный кошмар.

— Вот что, мужики, мне люди в команду на судно нужны. Кто-нибудь с парусами управляться может?

— Мы всё могём: дом срубить, печь класть, под парусом тоже ходили — когда помоложе были.

Мужики выжидательно уставились на меня. Я решился.

— Хорошо, идите вдоль Яузы, увидите большой ушкуй. Скажите кормчему Акакию, мол, я велел ему вас на борт взять, в команду.

Мужики дружно скинули шапки, поклонились в пояс:

— Спаси тебя Господь, любопытствуем насчёт имечка.

— Юрием меня звать.

— Ага.

Мужики надели шапки и бодро двинулись по дороге. В их походке появилась уверенность. Одно дело — сидеть на дороге без денег, без работы и без цели, и совсем другое — быть нужным. Опять же — накормят на корабле, а то котомки за плечами у мужиков совсем тощие.

Я вошёл в город, вернее — в то, что от него осталось. Впечатление жуткое — как после ядерной бомбардировки. Везде пепелища от сгоревших домов и построек, лишь торчат на пепелище печные трубы, как кресты на погосте. И повсюду — трупы людей, лошадей, собак, обугленные до неузнаваемости. Город пустынен, ни одного живого человека окрест. Похоже — ни крымчаков, ни наших воинов в городе нет. Да и что тут теперь делать? На улицах завалы — пройти можно, лишь пробираясь по мусору пожарищ и рискуя наступить невзначай на обгорелый труп, казавшийся дотоле кучкой угля. Нет, в городе мне делать нечего. Я повернул назад.

Масштабы бедствия ужасали. Вдоль дорог расположились беженцы, кое-где виднелись натянутые шатры. Тысячи людей брели к окрестным деревням, в поисках воды и пищи.

Нам бы на ушкуй ещё два-три рукастых мужика, и тогда можно смело идти дальше. Только как определить, кто рукастый и умелый, а кто нет? Многие сейчас в шоке, и отойдут через день-два.

Меня тронули за рукав. Я повернул голову. Рядом стоял довольно крепкий мужик лет сорока.

— Помоги полог натянуть.

Я пошёл за мужиком. К двум веткам дерева был привязан за верёвки парусиновый полог. Мы взялись за другие две верёвки, растянули полог, обмотали концы вокруг деревьев.

— Вот спасибочко. — Мужик постоял минуту: — Теперь вроде как дома. Только вместо старой избы новую пятистенку поставил — и всё прахом. Да дом — ладно, дело наживное — жена и детки в огне сгинули, так что и хоронить нечего, одни головёшки. Татары-то где ныне — не слыхал?

— Не знаю. Сам ходил в город — узнать, да кроме пепла и угольев — ничего. Зачем полог большой натянул, коли одинёшенёк остался?

— Какой нашёл, такой и повесил. А что мне одному велик — так вон беженцев сколько, пусть пользуются — всё какое-никакое укрытие.

Мне понравилось его высказывание.

— Чем на жизнь зарабатывал?

— Лоточник я — тем и кормился.

— Кроме торговли, что ещё можешь?

— Да всё. Дом вон своими руками сладил, печь — врать не буду — брательник клал. Злой он до каменной работы.

— На корабле плавал ли когда?

— Как не плавать? Найди торгового гостя, что на корабле не плавал. Мыслю я — нет таких.

— Пойдёшь ко мне в команду? Людей после пожара не осталось, а мне во Псков надо.

— Почему не пойти? С превеликим удовольствием. Всё равно — ни семьи, ни дома, ни денег — ничего нет. На Москву нынешнюю смотреть — одни слёзы, лучше уж в другие места податься. А сколь платить будешь?

— Как всем — полушка в день, харчи за мой счёт.

— Согласный я, меня Егором кличут.

— Тогда пошли, Егор, со мной. Кораблик наш далековато, версты две отсюда.

— Да разве это далече?

Мы пошли по дороге и вскоре добрались до Яузы. Навстречу медленно опускался по течению наш ушкуй, парусов на нём не было. На носу стоял Фрол и поглядывал на берег. Завидев меня, он махнул рукой Акакию, и ушкуй мягко ткнулся носом в песок.

С борта на берег сбросили сходни, причём сходни новые. Я удивился — мы же, из Москвы убегая, сходни бросили. Фрол похвалился:

— Мужики, что ты прислал, сиднем не сидели. Посетовали они, что на борт карабкались — неудобно, дескать, вот новые сходни и срубили.

— Молодцы рязанцы.

— А то! Это ещё кто с тобой?

— Нового человека в команду привёл, Егором звать. С нами пойдёт. Покушать осталось ли чего?

— А как же, оставили тебе — каша ещё не остыла. На двоих маловато будет, так не знали мы.

Мы с Егором по-братски разделили трапезу.

Все собрались на корме.

— Акакий! Ты в Псков дорогу знаешь?

— А то как же, ходил не единожды.

— Отлично. Кто оружием владеет?

Вновь прибывшие члены команды лишь руками развели. М-да, в случае чего рассчитывать придётся на себя и на Фрола.

Мы прочли молитву, перекрестились.

— Ну, что, Акакий! Командуй!

Мы убрали сходни, вшестером подняли большой парус и направились по Яузе вниз по течению.

Акакий стоял на своём месте у рулевого весла, мы же мрачно смотрели на сгоревший город. На стрелке Яузы и Москвы-реки повернули направо.

К вечеру удалось добраться до Волока Ламско- го, где и заночевали.

Утром команда проснулась от стука в борт.

— Эй, на судне, вас волочить, али просто ночуете здесь?

Я свесил голову с борта. На берегу стоял дюжий молодец.

— Волочить.

— Два рубля серебром, и деньги вперёд.

Я отсчитал деньги и бросил парню.

Парень сунул пальцы в рот и оглушительно свистнул. Вскоре из леса вышли ещё несколько человек, зацепили за нос судна канат и стали крутить лебёдку. Ушкуй медленно выполз на берег, точно встав на густо смазанный салом жёлоб из дерева.

Подогнали коней-тяжеловозов — крупных, с толстыми, мохнатыми ногами. Не иначе — специально отбирали для волока. Лошади медленно потянули судно.

— Эй, на судне! Чего это кораблей на волок уже третий день нету? Всё время очередь стояла, а сейчас как отрезало.

— Ты что, нешто не знаешь? — свесился с борта Фрол. — Москва давеча сгорела!

— Как сгорела?

— Татары напали — весь город сожгли, осталось одно пепелище. Людей погибло — ужасть!

Парень от удивления аж рот разинул.

— То-то ж чуяли мы — гарью тянет. Не знали мы — ты первый сказал. А царь? Царь-то где?

— Да что же он — мне докладывает?

Парень почесал затылок и побежал вперёд поделиться новостью с артельщиками.

На следующий день мы уже качались на волнах Волги. Конечно, попасть на Волгу можно было и другими путями — например, спустившись по Москве-реке до Оки, а потом, у Нижнего — на Волгу. Но это означало долгий путь, к тому же — по земле, где бесчинствовали крымчаки.

До Твери мы добрались спокойно и быстро — помогали течение и попутный ветер. В Твери встали у городской пристани на ночёвку. В городе было тихо — чинно торговали купцы, жители степенно прогуливались по улицам — как будто мы попали в другой мир.

Я спросил у мытаря на пристани — знает ли он о пожаре в Москве. Зевнув, мытарь ответствовал:

— Ну и что — пожар. Эка невидаль! В Твери тоже, бывает, дома горят, а то и целые улицы. Москва — город богатый, отстроятся.

Я так понял, что люди ещё не осознали масштабов постигшей Москву катастрофы.

Переночевав у городской пристани, мы позавтракали и уже собирались отплыть, когда на ушкуй завалилась толпа пьяных с утра кромешников. Наглые, упиваясь своей властью и безнаказанностью, опричники заявили, что им надо в Углич, на службу к государю. На слова Акакия, что мы плывём в другую сторону, они только посмеялись, а самый наглый ударил кормчего в зубы.

— Ты в ноги поклонись, не то с борта выкинем — вас и так на посудине много.

Я, стиснув зубы, придержал Фрола, схватившегося за поясной нож.

— Хорошо, в Углич — так в Углич.

И подмигнул Акакию.

Мы подняли паруса и отвалили от пирса. Пьяная компания побуянила намного, попела песни да и разбрелась по кораблю, уснув в самых неожиданных местах. Видно, пили и гуляли всю ночь — перетрудились на государевой службе. Лишь один опричник проявил ненужное любопытство — открыл трюмный люк и полез проверять — что там находится. Пьяно осклабившись, пошутил:

— Коли вино везёшь, считай, что не повезло — всё до Углича выпьем.

Когда он спустился в трюм, я захлопнул люк и задвинул запор. Да что ж мне так не везёт с этими кромешниками? Или их уж очень много на многострадальной Руси?

Я подошёл к Акакию.

— Ты что, в самом деле к Угличу путь держишь?

— Как бы не так — я уж с Волги на Тверцу повернул, только эти пьяные ироды не заметили.

Я подошёл к Фролу.

— Что делать будем с незваными гостями? Очухаются вскоре — прикажут в Углич везти.

— За борт их всех — натерпелся я ужо от них. А там — ничего не видели, не знаем.

— Я не против, только что рязанцы и Егор скажут? Не продадут ли в ближайшем городе?

— Не должны.

Мы с Фролом подошли к лежащим опричникам. Взяв за руки за ноги первого, вышвырнули его за борт. По-моему, эта пьянь даже проснуться не успела.

За первым последовал второй, третий… Акакий с удовольствием наблюдал, как очищается палуба, и поглядывал назад.

— Ни один к берегу не выплыл — все утопли, — с видимым удовольствием сообщил он.

— Не все — есть ещё один, вино в трюме ищет.

Рязанцы, доселе наблюдавшие за экзекуцией со

стороны, побежали к трюму, откинули люк и выволокли на палубу упиравшегося опричника.

— Эй, братья! Измена! — заорал он. Увидев пустынную палубу, заткнулся, глянул на нас затравленно. — Вы что с ними сделали?

— Так они освежиться после пьянки захотели — не удерживать же их.

— Я плавать не умею! — заканючил он.

— Вот и учись! — Егор врезал ему в ухо здоровенным кулачищем. Кромешник свалился на палубу. Рязанцы схватили его и бросили за борт. Опричник заорал, стал молотить по воде руками, но вскоре ушёл под воду, пустив на прощание пузырь.

— Не всё вам людей топить, как в Новгороде, — пробасил Егор.

Но вот и славно, на корабле вроде дышать легче стало. И новые члены команды не подвели, показали себя с лучшей стороны — не ошибся я, отбирая людей на корабль. Пожалуй, во избежание инцидентов, лучше ночевать у берега. В городах, у пристани, конечно, спокойней. Но так казалось до сегодняшнего дня.

Мы миновали Вышний Волочек и заночевали у берега. Пришлось по очереди дежурить, но это всё же лучше, чем терпеть издевательства опричников.

Выбрались на Мету, и по ней — до озера Ильмень. Немного поспорили — заходить ли в Великий Новгород, что стоял на его северном берегу. Решили — не стоит рисковать. Город после расправы с ним Ивана Грозного опустел, торговли нет, опричников полно. Лучше пройти мимо. Так и сделали.

По Волхову вышли в Ладогу. Громадное озеро не уступало по размерам иному морю — только вода была пресной, но волны катились по Ладоге вполне серьёзные. Ушкуй раскачивало, и у рязанцев чуть ли не приключилась морская болезнь. Слава богу, плавание по Ладожскому озеру оказалось непродолжительным, и мы вошли в Неву. Я с интересом поглядывал на пустынные берега — через полтора столетия Пётр Великий заложит и поднимет здесь город. А сейчас — низкие, местами болотистые берега, поросшие чахлым лесом.

Перед впадением Невы в Финский залив мы остановились на ночёвку, хотя до вечера ещё было далеко.

— Лучше здесь переночевать, чтобы завтра за день до Нарвы добраться. Отмелей здесь много, не приведи господь, задует ветер, тогда — пиши пропало, — сказал кормчий.

Мы устроили себе отдых. Фрол сходил с луком в лес, и вскоре принёс зайца и утку. Все оживились — давненько не ели свежей убоины. По такому случаю я не пожалел большого кувшина вина. За разговорами засиделись допоздна.

В залив вышли рано — лишь только рассвело. Шли в видимости берега, и к исходу дня вошли в реку Нарву. Справа на берегу был ливонский город Нарва, напротив его — русский Ивангород. Останавливаться мы не стали, и по реке Нарве прошли в Чудское озеро, где и заночевали. Близился конец нашего долгого путешествия. Завтра мы уже должны прибыть во Псков.

Я с удовольствием про себя отметил, что команда в пути сплотилась, даже рязанцы, которые держались вначале особняком, землячеством — и те стали дружны с остальными. Как ни крути, нас объединяла общая работа, общий котёл. И вот теперь — конец пути не за горами. Продадим товар — куда подадутся рязанцы и Егор?

Фрол с Акакием высказывали раньше намерения вернуться в Муром, но в последнее время всё больше молчали. И самое главное для меня — что делать дальше? Чем ближе Псков, тем сильнее меня беспокоила эта мысль.

Следующим днём мы пересекли Чудское озеро, через перешеек прошли Псковское озеро, показались вдали луковицы куполов псковских церквей.

Команда оживилась. Все собрались вокруг Акакия, который бывал в этих местах и сейчас рассказывал, какой богатый торг во Пскове, да какие величественные церкви. Собравшиеся слушали с открытыми ртами.

Ошвартовались мы уже в сумерках. Посоветовавшись с Акакием, я решил команду не распускать — кто его знает, как пойдут дела во Пскове?

С утра Акакий ушёл на торг искать оптового покупателя и вскоре вернулся сразу с двумя купцами. Оба полезли в трюм, долго осматривали товар, сразу делая записи на дощечки. Когда вылезли, начали сразу делить товар между собой и чуть не подрались. Каждый хотел забрать самые лакомые куски. Наконец они договорились между собой, ушли и вскоре вернулись с подводами.

Весь день команда перетаскивала товар на причал, и Акакий долго пересчитывал полученные деньги, поскольку купцы рассчитались мелкой монетой.

К вечеру трюмы нашего корабля были пусты, и все уселись у мачты. Согласно договору, я отсчитал из вырученных денег заработок рязанцам, Егору, Фролу, Акакию, и только потом — себе. Не забыл и о семьях погибших купцов.

— Есть недовольные заработком?

— Нет, всё по-честному, как и договаривались.

— Всё, мужики, я вам больше не указ — свободны. Фрол с Акакием обратной дорогой в Муром пойдут; хотите — договаривайтесь с ними на обратный путь, а сочтёт Акакий нужным, так и на постоянную работу возьмёт.

— Возьму — чего же не взять? Люди работящие, опыта набрались на судне. Опять же думаю — в Пскове прикупить товар надо, а в Твери али Рязани — продать, чтобы вхолостую до Мурома не плыть. Глядишь — и себе деньгу заработаем, и в купеческие семьи доля весомее будет.

— Верно мыслишь, кормчий. Напоследок переночую на судне, если не возражаешь, да с утра в город подамся.

— А ночуй — места много: пока товар нужный найдём, пока погрузимся, мыслю — не один день простоим.

По случаю получения денег устроили небольшой пир. Рязанцы разошлись — хотели на берег сбегать, в ближайший трактир — за дополнительной выпивкой, но Акакий сдвинул брови:

— После работы можно и отдохнуть и выпить, однако пьяниц на судне не потерплю. Завтра груз таскать придётся, а какие с вас работники будут? Да и деньги целее будут — домой больше привезёте, близких подарками порадуете.

Рязанцы виновато переглянулись и стали укладываться спать. Улёгся и я.

Не спалось. Вся команда уже храпела, только я ворочался с боку на бок. Одолевали вопросы: «С чего начать жизнь во Пскове? Где жить? Купить дом или снимать угол?» Деньги на покупку дома и безбедное житьё на год-два у меня были, но деньги имеют свойство быстро заканчиваться, сколько бы их не было.

Решил я для начала остановиться на постоялом дворе, поговорить с людьми, узнать новости. Коли и здесь лютуют кромешники, так лучше и не обрастать корнями, а искать другой город.

Последний раз переночевав на ушкуе, я утром, после завтрака попрощался с командой. Собрал свои скудные пожитки, в основном — оружие да деньги, причём собралось их изрядно — медяки за охрану судна, серебряные акче за лекарскую работу с Джафаром в Стамбуле и мешочек с золотыми дирхемами от визиря, по весу — около четырёх с лишним килограммов набралось.

Окинув с берега прощальным взглядом ушкуй, я мысленно пожелал команде удачи и направился в город.

Псков произвёл на первый взгляд вполне благоприятное впечатление — на улицах было много народа, на торгу кипела бойкая торговля, звонили колокола церквей. Сравнение с полувымершим Новгородом — явно в пользу Пскова.

Я устроился на постоялом дворе, где снял большую комнату о двух окнах, с широкой постелью. Сложив деньги и пожитки в сундук с замком, я отправился на торги — здесь быстрее всего можно было завести знакомства и узнать последние городские новости. Правил в городе умный князь Юрий Токмаков. После расправы над Великим Новгородом, когда пришёл черёд Пскова, князь так ласково и обходительно сумел принять Ивана Грозного, что город избежал массовых казней и больших грабежей. По совету князя на всех улицах города тогда стояли столы с яствами и такая неожиданная покорность умилосердила гнев царя. А после посещения кельи старца Николы Иван и вовсе покинул город, дозволив грабить только имения богатых людей и не трогать иноков и священников.

На торгу было много иноземцев: датчан, голландцев, немцев — встретились даже англичане. Купцы скупали меха, воск, пеньковые верёвки, большая часть которых шла на оснащение строящихся кораблей. Продавали же иноземцы медь в слитках и листах, железные крицы, пользовавшиеся большим спросом. Для открытия залежей железных руд под Курском и на Урале время еще не подошло, и местные умельцы добывали железо из болот — довольно скверного качества. Потому иноземное железо — шведское, немецкое — шло по высокой цене, но всё равно — раскупалось быстро.

А еще иноземцы продавали оружие, как холодное высокого качества — в частности, испанское и немецкое, так и огнестрельное. Тут выше котировались французские и английские пистолеты и мушкеты. После недолгих раздумий я приобрёл себе пистолет с запасом пороха и пуль.

Один из купцов-чужестранцев отважился даже продавать одежду европейского покроя — впрочем, без особого успеха.

Наслушавшись, сам того не желая, чужих разговоров, к концу своего похода на торг я уже знал цены на товары, последние городские и российские новости. Меня не могло не порадовать известие об уходе крымчаков в свои владения. Всех ужасали размеры разорения земель русских, а в Тавриду Дев лет-Гирей угнал более ста тысяч пленников, угрожая повторением похода при отказе царя отдать Казань и Астрахань. Жители уже знали о жутком пожаре в Москве и о том, что Иван Грозный согнал крестьян из окрестных деревень для расчистки города, а также об указе царя собрать плотников и каменщиков для восстановления города. Ходили слухи об увеличении налогов для того, чтобы обеспечить строительство Москвы, а также о войне с ливонцами.

На постоялый двор я возвращался, обдумывая услышанные новости. До моего временного пристанища оставалось всего ничего — один квартал, когда из-за высокого забора я услышал звуки ударов плёткой, мужской крик: «Изыди, сатана, чур меня, чур!» Внезапно крик оборвался, завизжала женщина.

Я уж было прошёл мимо, да любопытство заставило остановиться. На татей так не кричат — с ними дерутся.

Я подпрыгнул, ухватился руками за верхний край забора, подтянулся и забросил ногу на забор. За забором стоял двухэтажный деревянный дом — явно не из бедных. Во дворе лежал на земле мужик в окровавленной рубахе и штанах, прижимая руки к животу. Из-под пальцев сочилась кровь. Буквально в двух шагах от него дюжий опричник держал молодую женщину за руки, а второй раздирал на ней платье. Платье с треском разорвалось, обнажив груди, и кромешник тут же за них ухватился.

От удара ногой резко распахнулась дверь, вылетела брошенная подушка, и вышел ещё один кромешник, таща за волосы ещё одну женщину, судя по одежде — служанку. Меня пока ещё не видели, а я сидел верхом на заборе и колебался — что делать. И что мне так «везёт» на кромешников? Лучше бы с татарами воевали, чем в городах бесчинствовать. Спрыгнуть обратно на улицу и отправиться на постоялый двор? Или вмешаться? Если вмешаюсь, добром для кромешников это не кончится, но и мне тогда хоть из Пскова беги. Однако и спокойно смотреть на это похабство сил нет.

Тем временем двое опричников уже подмяли женщину, и один из них взгромоздился на неё. Была не была! Меня ещё в городе никто не знает, поменяю одежду — может, и сойдёт с рук.

Я спрыгнул во двор и только тут понял, какую оплошность совершил. Сабля осталась на постоялом дворе — не ходят на торг с оружием. Купленный пистолет хоть и заткнут за пояс, но не заряжен.

Кромешник, тащивший служанку за волосы, удивился, увидев, что я перепрыгнул через забор, но волосы не отпустил. Сразу видно — не воин. Опытный вояка в такой ситуации бросил бы всё лишнее, освободил себе руки и выхватил саблю. Заминка стоила ему жизни — я выхватил свой поясной нож и сильным броском вогнал ему в сердце. В два прыжка подскочил к нему и из его ножен выхватил его же саблю. Она была в крови — вероятно, ею он ударил хозяина в живот. Я взмахнул саблей и срубил голову второму опричнику. Третий опричник, что увлёкся насилием, ещё ничего не понял, лишь пыхтел и пускал слюни.

Женщина, которая до этого лишь постанывала, пронзительно завизжала, когда рядом с ней упала отрубленная голова кромешника и на неё брызнула струя крови. Лежащий на ней кромешник поднял голову, увидел меня рядом, попытался подняться, но мешали спущенные штаны. Когда он, наконец, смог встать на колени, начал слепо шарить по левому боку в поисках сабли. Тщетно — его пояс вместе с ножом и саблей лежал в стороне. Ещё не успев отдышаться, опричник забормотал в растерянности:

— Ты чего, паря? Коли сродственники это твои, так убегай, денег надо — так зайди в дом, забери, что хочешь. — Его блуждающий взгляд наткнулся на тела убитых мною опричников. — Ты что же, сука! Изменник! Ты государевых людей порешил…

В голосе его появился металл — видимо, он думал, что я струхну. Но мне надоело слушать, и я слегка провёл саблей по боковой поверхности шеи. Там, буквально под кожей, проходила сонная артерия. Ударил фонтан крови. Опричник рукой зажал рану и встал на ноги. Он ещё не понял, что уже умирает — жить ему осталось секунды, от таких ранений не выживают — никто, никакой лучший лекарь не успеет помочь.

Опричник разинул рот, набрал воздуха в лёгкие, пытаясь закричать, позвать на помощь, но силы быстро уходили. Он смог лишь что-то просипеть еле слышно, закачался и как-то мягко осел на землю. Готов — даже пульс щупать не надо. Если бы не моё вмешательство, у этих уродов всё получилось бы. Но как говаривал ещё в прошлой моей жизни один мой знакомый: «Никогда не езди быстрее, чем летит твой ангел-хранитель». Кромешники попытались проглотить слишком большой кусок и подавились.

Изнасилованная женщина на коленях поползла к раненному в живот хозяину, уж и не знаю, кем он ей приходился — мужем ли, отцом, братом? Она приподняла ему голову и закричала:

— Он жив, ещё жив!

Я сделал шаг, присел на корточки перед лежащим, взял его за руку и пощупал пульс. Есть! Есть пульс, пусть и слабого наполнения, но ритмичный.

Мужик бледноват — вероятно, есть внутреннее кровотечение — но не сильное, не катастрофическое, иначе он бы уже умер. Я прикинул — если быстро сбегаю за инструментом, а женщины занесут мужика в дом, то у него есть шанс выжить — совсем небольшой, но есть. Надо попробовать.

— Тихо! Слушайте меня, обе! Я лекарь, побегу за инструментом, попробую спасти вашего хозяина. А сейчас затащите его в дом, положите на стол. Ворота запереть, никого не пускать, с убитыми разберёмся потом. Поняли?

Женщины закивали. И только я собрался выйти, как меня окликнула служанка.

— Господин, постой!

— Чего ещё?

— У тебя рубаха в крови. Подожди — я мигом.

Служанка метнулась в дом и очень скоро вернулась, неся синюю рубаху. Молодец! Вляпался бы сейчас. Коли узрела, значит — не в шоке, способна соображать. В такой передряге даже мужики далеко не все способны сохранить трезвость ума.

Я сорвал с себя рубаху, натянул принесённую чужую, саблю бросил во дворе — не бежать же с ней по улице.

Постоялый двор был недалеко, и обернулся я быстро.

Хозяина уже перенесли в дом — он лежал на столе, рубаху с него сняли. Я дал ему настойку опия, вымыл руки. Затем обработал живот самогоном, им же обильно протёр свои руки и инструмент.

Служанка находилась недалеко, готовая выполнить все мои просьбы. Вторая женщина вышла, не в силах видеть предстоящую операцию.

Я собрался с мыслями и приступил. Разрезал кожу, ушил подкожные сосуды, рассёк мышцы, вскрыл брюшину. Твою мать! Здесь просто мешанина из порезанных кишок и крови. Похоже, я вляпался. Даже в условиях хорошо оснащённой операционной, с анестезиологом, отсосами для осушения брюшной полости, отличным освещением и инструментарием у такого пациента больше вероятности умереть, чем выжить. Однако назад хода не было. Не брошу же я его с открытым животом.

Я начал осушать рану холщовыми тряпицами. Удача! Наткнулся на кровоточащий сосуд брыжейки, перевязал. Теперь можно разобраться с кишками. Так, здесь небольшой порез — наложил матрасный шов. А тут кишка перерезана пополам. Один конец кишки ушил кисетным швом, наложил кишечный анастомоз «конец в бок», чтобы избежать в дальнейшем кишечной непроходимости. Если, конечно, у мужика будет это дальнейшее.

Я провёл ревизию операционного поля — вроде сделал всё. Намочил тряпицу вином и всё вытер. Нигде ничего не кровит. Вот теперь можно уходить из брюха. Ушил послойно брюшину, мышцы, кожу. Уф, кажется — завершил. Причём — пациент жив, а у меня от напряжения дрожат пальцы. Чуть не сказал по привычке: «Всем спасибо!»

Служанка молодец, крепкая — не упала в обморок, помогала чем могла.

Я перевязал мужика, вдвоём со служанкой мы сняли раненого со стола, перенесли на постель. Мужик стонал, но пульс ровный, частит. Так и операция не из лёгких.

Служанка полила из кувшина мне на руки, подала полотенце.

— Поить и кормить его пока нельзя, поняла?

— Поняла, господин. Как звать-то тебя, спаситель?

— Много будешь знать — скоро состаришься. Давай решать, что делать с убиенными? Вывезти бы их со двора — да в реку, и — концы в воду.

— Есть у хозяина подвода, и лошади есть. Запрягать?

— Позови для начала хозяйку.

— Не хозяйка она вовсе — дочь евонная. Хозяйка о прошлом годе от лихоманки сгорела.

— Да мне всё равно, кто она — зови!

Служанка убежала и вскоре вернулась с дочерью хозяина. Она уже успела снять разорванное платье и переоделась. Мордашка заплаканная, кожа на лице красными пятнами, глаза опухли.

— Звать-то тебя как?

— Дарья.

— Вот что, Дарья. Мы со служанкой твоей…

— Маша я.

— С Машей поедем, убитых увезём за город.

Глаза Дарьи снова наполнились слезами.

— Отца не беспокой — он жив, но ему пока плохо; есть и пить не давай. Запомнила?

Женщина кивнула.

— Да, самое главное. Если у вас обеих будет рог на замке, всё может обойтись. Ну пропали три оглоеда — поищут, да перестанут. Проболтается кто-нибудь — тогда пытки вас ждут неминучие и такие страшные, что сама смерть покажется желанной. Это обе уясните крепко-накрепко, коли жить охота.

Обе закивали головами.

Мы с Машей вышли во двор, вдвоём споро запрягли старого мерина в повозку. В конюшне были ещё две лошади.

— Это хозяйские, верховые — только его слушают.

Мы погрузили трупы на телегу, накрыли холстиной. Я оглядел двор.

— Так, Маша, у вас в доме песок есть?

— Есть — я котёл на кухне им чищу.

— Неси — надо кровь присыпать. Не приведи Господи — принесёт кого нелёгкая. Во дворе должно быть чисто — никаких следов оставлять нельзя.

Маша быстро сбегала на задний двор, принесла бадейку с песком, засыпала пятна крови.

Я снова осмотрел двор. Вроде — ничего. Балда! Тела кромешников погрузил, а сбоку, ближе к забору, сабли их лежат. Куда бы их деть? Сабли неважного качества, мне такие не нужны — в доме, что ли оставить? Нет, не стоит даже малую улику сохранять. Положу их к трупам и выкину вместе с телами. Я сунул сабли под холстину.

— Маш, вино в доме есть?

— А как же, — удивилась служанка, — почти полный погреб.

— Неси сюда кувшин побольше.

— Не время пить, господин.

— Неси!

Маша сбегала и принесла большой — литров на пять-шесть — кувшин с вином. Я вытащил пробку, понюхал. Хорошее вино, самому бы попить. Отпил глоток и сунул служанке:

— Сделай глоток.

Та упёрлась:

— Не буду, дел ещё полно по дому.

— Пей — глоток, не более. Надо, чтобы запах от нас был.

Служанка послушно отпила. Я положил кувшин на холстину, у передка телеги. Маша открыла ворота, мы выехали, и я остановился, поджидая, когда она вновь их закроет.

Начинало темнеть. Успеть бы до того, как закроют ворота, выехать из города.

Маша показывала дорогу, а я правил лошадью.

У ворот остановились. Подошёл стражник.

— Куда едем, чего везём?

Я пьяненько захихикал, дохнув на стражника винным ароматом, взял кувшин и протянул ему:

— Угостись, брат, отличное вино.

Стражник откупорил кувшин, нюхнул, воровато огляделся и сделал пару крупных глотков.

— Ух ты, вкуснотища!

— Забирай весь кувшин.

Стражник махнул рукой, разрешая проехать, а сам потрусил к караулке, стараясь держать кувшин за спиной. Я обернулся, провожая его взглядом, и похолодел. За нашей телегой тянулся след из крупных бордовых капель, отчётливо видимых в дорожной пыли.

— Держи вожжи!

Я соскочил с телеги и пошёл за нею, загребая, как будто спьяну, пыль и стараясь затоптать капли. Это была кровь, натёкшая с трупов. Недосмотрел, а ведь когда выезжали со двора — да и во дворе тоже — ничего не капало. Чуть не влипли. В телеге три убитых кромешника — это даже не смертная казнь, если попадёмся. Отдадут нас в руки опричников, а те уж придумают, как сделать, чтобы мы подольше помучились. Вспомнились деньки моего юношества, эпизоды из «Белого солнца пустыни», когда героя спросили: «Желаешь просто умереть или помучиться?»

Эти паразиты-кромешники обычных людей — не врагов даже — живьём в котлах варили, что уж про меня говорить, попадись я им в лапы. Каюсь — недосмотрел, надо было на дно телеги ещё холстину бросить. А теперь надо быстренько-быстренько убираться подальше от города.

Я вспрыгнул на телегу и хлестанул коня. От неожиданности мерин рванул, и Маша упала бы на трупы, не поддержи я её.

— Что случилось?

— Кровь с телеги капает, вот что. Хорошо, что вино взяли, стражнику глаза отвели.

— Какой догадливый, а я уж грешным делом подумала, что сам пить будешь. Ох и не люблю я пьяниц. Мой тятька от пьянки сгорел, а детей в семье было восемь душ. Вот маменька и определила нас сызмальства в прислуги, чтобы с голодухи не померли. — Маша помолчала. — Грех ведь на тебе — людей поубивал.

— Грех отмолю, тем более — это не люди. Обличьем похожи, а повадками — исчадье ада, помощники сатаны.

— А ведь и верно говоришь.

— Тем более — троих я сегодня жизни лишил, а одного — твоего хозяина — спас. Как думаешь, там, — я указал на небо, — мне зачтётся?

— Ох, не знаю, господин.

— Хозяин-то хоть хороший?

— Справный хозяин, меня никогда не обижал. На праздники завсегда подарки дарил — платочки там или пряники медовые. И от хозяйки его дурного слова не слышала. Дочка у них славная, да не повезло ей: замуж вышла, а детей Господь не дал, вот муж её и бросил. Чуть руки с горя на себя не наложила.

— Как звать хозяина? А то из-за него на душегубство пошёл, а как зовут человека и не знаю.

— Илья он, по батюшке — Тихонович, купец в третьем колене.

— Фамилия-то какая?

— Ох ты, господи, — не сказала? Черкасов.

— Давно в доме служишь?

— А что я — считала? Годков двадцать.

Мы отъехали от Пскова вёрст на пять, прежде чем я заметил удобный съезд к реке Великой. Выехали на берег, я развернул телегу задом к воде. Надо бы что-нибудь тяжёлое к телам привязать, не то всплывут.

Я поискал камни, нашёл парочку валунов, подкатил к телеге. Откинув холстину, дал Маше нож:

— Режь холстину на узкие полосы.

— Добро хозяйское без разрешения переводить не дам.

— Дура! Она всё равно в крови. Надо к телам камни привязать. Делай, что сказал.

Пока служанка споро резала холстину, я сбросил с телеги два оставшихся тела. Узкими полосами холстины привязал к каждому по булыжнику, сбросил трупы в воду. Туда же закинул и сабли опричников.

— Маша, теперь вымой телегу. Холстина осталась?

— Половина почти.

— Вот ею и вымой как следует. Назад днём поедем, посветлу следы крови видны будут, потому старайся.

Я распряг мерина — пусть попасётся. Ноги предусмотрительно спутал.

Служанка принялась за дело — мочила холст, оттирала доски подводы. Я же рукой зачерпывал влажный песок с берега и оттирал низ подводы. Плохо, что стемнело, и лишь луна давала скудный свет.

Часа через полтора-два мы закончили.

Я сбросил сапоги и рубаху, закатал брючины, за шёл по колено в воду и оттёр руки, вымыл лицо. Маша немного поколебалась, потом отошла в сторонку, сбросила платье и голышом залезла в воду. Шумно поплескалась и вылезла.

Натянув платье на мокрое тело, она уселась на облучок.

— Чего теперь делать будем?

— Утра ждать. Ночью городские ворота закрыты, в город не пустят.

— Ох ты, беда какая — одна ведь Дарьюшка с отцом.

— Бог даст — выживет. К тому же утром надо телегу осмотреть — не осталось ли где крови.

Я посмотрел на луну — время было к полуночи. До утра далеко, надо немного вздремнуть.

Я залез в телегу, улёгся во весь рост, закрыл глаза. Может, бросить всё, берегом добраться до корабля — и гори оно всё синим пламенем? И чего мне так «везёт» на кромешников? Или это я такой, что неприятности ко мне липнут? Нет, корабль отменяется: деньги остались на постоялом дворе — сумма изрядная, я из-за них в Стамбуле сколько корячился, да и на охране корабля саблей помахал.

Послышался голос служанки:

— Тебе не боязно на телеге лежать? Кровь на ней!

— Бояться живых надо, Маша, а не мёртвых. Только живой может делать тебе пакость. А коли умер человек — воздай ему по заслугам. Доброго — схорони по христианскому обычаю, а плохого… на труп плохого плюнь и кинь в канаву, как падаль.

— Жестокий ты.

— Кабы не моя жестокость, хозяин твой, Илья, умер бы уже часов шесть назад, а с вами обеими кромешники поразвлеклись бы всласть да и животы бы вспороли.

— Ох, какие страсти! Холодно что-то стало, с реки прохладой тянет.

— Не надо было на мокрое тело платье надевать — замёрзнешь.

Я закрыл глаза. Надо обдумать ситуацию.

Телега немного качнулась, рядом со мной улеглась Маша.

— Холодно, совсем озябла. Не прогонишь?

— Места, что ли, жалко? Лежи, вдвоём теплее, может — удастся вздремнуть. Чую — день завтра колготной будет.

Однако ситуацию обдумать не удалось — волновала близость женского тела. Это сколько же у меня женщины не было? Я начал вспоминать. Ё-моё, да после временного переноса сюда вроде как и не было. Что-то я совсем плохой стал, то о деньгах, то о деле пекусь.

Соблазнять или уговаривать Машу не пришлось. Я ощутил женские пальчики на своих чреслах. Естество моё восстало, я завалил Машу на спину, задрал платье и набросился на неё, как голодный тигр на мясо. Маша лишь пискнула слегка от такого напора.

Когда я отвалился от женского тела, как клоп, насосавшийся крови, Маша прошептала:

— Мне тепло стало. Ты сильный.

М-да, не учёл я того обстоятельства, что женщины всегда тянутся к сильным, способным постоять за себя мужчинам.

В общем, ночка удалась на славу, Маша оказалась темпераментной особой, и проснулись мы, когда солнце уже встало.

Умывшись, я снова осмотрел телегу, не пропустив ни одной щели, ни одной доски. По-моему, телега была такой чистой только тогда, когда её сделали.

Теперь бы и покушать, да нечего.

Я поймал и запряг мерина, и мы отправились в город.

Чем ближе подъезжали к городу, тем больше мрачных мыслей лезло мне в голову. Не хватились ли опричники пропавших подельников? Знает ли их начальство, куда, в какой дом они пошли, или это было их самодеятельностью? Жив ли ещё Илья?

Городские ворота были давно открыты, и даже обычная в это время очередь из крестьянских возов перед ними уже рассосалась.

Вот и знакомый уже дом.

Я перелез через забор, открыл ворота, завёл коня с телегой во двор. Служанка сразу побежала в дом. Я же распряг коня и завёл его в конюшню. Зашёл в дом, вымыл руки и прошёл к давешнему пациенту.

— Здрав буди, Илья!

— И те… бе… то… го… же, — просипел пересохшими губами хозяин.

Я осмотрел повязку. Терпимо — сукровица есть, но крови нет. Пульс ровный. Надо же, выдюжил мужик. Загадывать рано, как пойдёт дальше, но начало обнадёживающее.

— Дарья, дай водички отцу — два глотка, не более.

Больной с жадностью припал к носику кувшина с водой.

— Ну-ну, будет, нельзя тебе более. Всему своё время.

— Пить охота.

— Конечно, охота, понимаю, но не всё сразу. Дарья, по два глотка через два часа воду давать будешь. Если уж сильно просить будет, намочи тряпицу, дай пососать. А кормить пока нельзя.

Илья махнул рукой, вернее — хотел, получилось слабо, но я понял, наклонился.

— Чего с этими?

— Дарья, выйди.

Дождавшись, когда женщина, капризно передёрнув плечиками, вышла, я сказал:

— Всех троих я во дворе твоём порешил. Трупы со служанкою твоею вывез за город на телеге и утопил в реке. Землю во дворе песком присыпал, следов никаких нет. Ты это хотел услышать?

Илья кивнул, на лице расплылась довольная улыбка.

— Ты кто?

— Лекарь, звать Юра. В Пскове никогда не бывал. Вчера первый день как здесь — и тут на тебе!

— Спасибо! За себя и за дочь спасибо. Видел я, как её сильничали, сделать только ничего не мог.

— Не разговаривай, лежи, набирайся сил. Ежели придёт кто из знакомцев, скажи — живот прихватило. А боле никому ничего не говори.

— Сам об этом просить хотел.

— Всё, потом поговорим — я утром и вечером приходить буду, пока не выздоровеешь.

Я вышел в коридор, ещё раз обговорил с Дарьей и Машей, как ухаживать за раненым и где меня найти, если будет нужно. Дарья помялась:

— А может ну его, постоялый двор? Перебирайся к нам — дом большой, места хватит, да и нам спокойней будет. Отец слаб, а я всю ночь от страха тряслась. Хоть ворота и заперты, а двери на доме нет — вчера выбили.

А, чёрт, и в самом деле. Мельком я отметил, когда заходил, что дверь висит не на петлях, а стоит рядом, прислонённая к стене.

— Ладно, быть посему.

Я вышел из дома, отправился на торг. Нашёл там в работном закутке плотника, привёл к дому:

— Навесь двери, как положено. Вчера перебрал немного, — врал я, — да силы не рассчитал.

Плотник оглядел меня, видимо, решил, что я и в самом деле могу двери по пьяни вынести, кивнул и взялся за работу. Руки у мужика росли из правильного места, и вскоре дверь висела на петлях. Я проверил, легко ли закрывается, хорошо ли ходит по пазам дубовый запор, похвалил работу и рассчитался. Дарья попыталась вмешаться, чтобы расплатиться самой, но за спиной плотника я показал ей кулак, и она отошла.

Когда плотник ушёл, она обиженно сказала:

— Ты чего кулаки показываешь?

— Не мог же я ему сказать, что дверь сломали кромешники, пришлось врать, что был пьяным, сломал. Он меня за хозяина принял, а ты с деньгами лезешь. Впредь никогда такого не делай, что бы ты от меня не услышала, не встревай — можешь подвести.

Я направился на постоялый двор, рассчитался с хозяином, забрал свои скудные пожитки и деньги и вернулся в дом Ильи.

Завидев меня, обе женщины обрадовались. Видимо, со мной они и в самом деле чувствовали себя в безопасности.

Мне показали отведённую комнату. Небольшая, но уютная, окно её очень кстати выходило на передний двор, так что я мог видеть часть улицы и ворота.

Я снял сапоги и решил прилечь отдохнуть — предыдущая ночь выдалась почти бессонной. Сон сморил почти сразу, едва голова моя коснулась подушки.

Проснулся от стука в дверь. Пришла Маша звать к обеду. Очень кстати — с утра-то я ничего не ел, всё в каких-то заботах.

Стол был неплох, точно — Маша расстаралась. Душистый супчик на куриных потрошках, запечённая в духовке курица с гречневой кашей, гора пирожков с разнообразной начинкой, вина двух сортов… Для рядового обеда неплохо. Я ел не стесняясь — в конце концов ради этого дома я рисковал жизнью.

Дарья ела мало и больше глядела удивлённо на меня, поражаясь, как я уничтожаю съестное. Когда я допил вино и откинулся на спинку стула, Дарья попросила рассказать о себе. В принципе ничего криминального в просьбе не было, но, желая обезопасить себя, я решил конкретного ничего не говорить. Пытки и не всякий крепкий мужик выдержит, а уж женщина и подавно.

А наслышан я о жутких «прелестях» сиих немало. Стоит палачу зажать кости пальцев между деревянными палочками и сжать — расскажешь всё, хотя это ещё и не пытка, так — развлечение для мучителей. А могут и молотком дробить косточки по одной, неплохо развязывает язык стул с дыркой на сиденье, к которому привязывали пытуемого, а снизу подставляли жаровню с горячими углями.

Словом — арсенал был чрезвычайно широк, но китайцев с их изощрёнными пытками мы ещё не догнали. Посадить на кол, как издревле применялось на Руси — это как бы и примитив, вот посадить на молодой побег бамбука, который растёт быстро и прорастает в человека насквозь, от ануса до рта за трое суток — вот это уже утончённое «искусство».

Я вкратце рассказал Дарье, что на жизнь зарабатываю лечением людей, не женат, родственников не имею, жил в Москве, но после ужасного пожара был вынужден искать себе новое прибежище.

Дарья была шокирована московской трагедией, о которой слышала от соседей и знакомых, и попросила рассказать подробней. Как мог, смягчая краски, я пересказал ей о нападении татар, позорном бегстве Ивана Грозного в Ярославль, о ратном подвиге наших воинов, проделавших немалый путь до Коломны и затем, без отдыха, — до Москвы, и принявших неравный бой с ворогом. Постепенно я и сам увлёкся, стал рассказывать подробнее, в деталях, описывая свои чувства.

Мой рассказ был прерван самым неожиданным образом — грохотом разбитой глиняной миски. Это Маша, подойдя сменить блюда, заслушалась, и в ужасе от услышанных кошмаров взмахнула руками, упустив посуду. Вслед за грохотом миски раздался слабый голос из соседней комнаты, где лежал Илья:

— Можно погромче, плохо слышно.

Мама моя, я рассказывал для Дарьи, а слушали все. Вот и попробуй после этого поделиться подробностями своей жизни.

Я не стал повышать голос, просто пришёл в комнату Ильи, сел на стул и продолжил рассказ. Женщины слушали, сидя на скамье. Илья прикрыл глаза, и когда я, подумав, что он уснул, тихо поднялся, чтобы уйти, открыл их.

— А до Москвы где бывал?

То ли я рассказывал интересно и захватывающе, то ли им хотелось узнать побольше о человеке, которого они пустили в дом — не знаю. У каждого человека есть история своей жизни, не бывает людей без прошлого. И я решил рассказать им о своих приключениях в Османской империи.

Торопиться сегодня было уже некуда, и я в деталях и лицах битый час рассказывал им об османах, великом визире, его подарках. Глаза Ильи загорелись:

— Покажи саблю!

Я не поленился, сходил в свою комнату, принёс саблю — подарок визиря, вытащил из ножен и показал восхищённому хозяину. Женщины же просто ахали, разглядывая богато украшенное оружие.

— Да, повезло тебе — живой остался и с подарками вернулся, — проговорил Илья.

— Повезло, наверное — ангел-хранитель заботливый.

— В церкви-то был? Свечку за своё счастливое спасение ставил?

— Не успел ещё. Только в Москву вернулся, на следующий день — пожар, добрался до Пскова, на следующий день — кромешники.

— Сходи, у нас тут храмы чудные. И девок с собой возьми, в такие лихие времена не след им без сопровождения по улицам ходить.

— Завтра с утра и пойдём на службу. Утомил я вас. Отдыхай, Илья, выздоравливай, набирайся сил.

Не успел я зайти в свою комнату, как обе женщины заявились ко мне. Я обратил внимание на то, что, несмотря на разницу в положении, Дарья обращалась со служанкой почти как с ровней. Не часто это увидишь в купеческих домах.

— Батюшка уснул. Больно ты занятно рассказываешь — лучше любого баечника или скомороха, как будто я сама побывала в дальних краях. Ещё послушать охота.

И чего мне в голову стукнуло? Рассказал я им повесть-сказку Александра Грина «Алые паруса». Не упоминая, конечно, что этот писатель родится еще только через пятьсот лет. Обе слушали, приоткрыв рты от изумления, а в конце по щекам у обеих текли слёзы. Я не ожидал такой реакции.

— Какая любовь! — прошептала Дарья. — За неё и жизнь отдать не жалко.

— Зачем отдавать? Живи, люби, радуйся жизни.

— Хорошо тебе говорить — ты бывал везде, много знаешь, так рассказываешь — век бы слушала. А я дальше Пскова нигде и не была.

— Какие твои годы — вся жизнь ещё впереди.

Женщины ушли к себе, я же развалился на постели. Денег мне хватает, о куске хлеба на завтра можно не беспокоиться, а потом? Чем заняться, где жить? Сейчас я на положении дальнего родственника, приехавшего к столичной родне. Выздоровеет Илья — что мне делать в этом доме? Где-то через неделю он поднимется на ноги, стало быть — немного времени в запасе у меня есть, и распорядиться им я должен с умом.

Завтра схожу с женщинами в церковь, потом — на торг. Может, что и придёт в голову.

С утра, как и договаривались, мы пошли в церковь. Но ещё до выхода в город я зашёл проведать Илью. Сегодня он был уже не такой бледный, но небольшая температура осталась. Не перитонит ли начинается?

Оглядев меня, Илья позвал Машу и распорядился:

— Там ферязь у меня лежит — лёгкая, летняя, дай Юрию. Не босяк он какой — в рубахе в церковь идти.

Мне оставалось только подчиниться. К тому же идти в город с саблей нельзя — в церкви только ратники на службе могут иметь при себе мечи или сабли.

Поэтому я зарядил купленный пистолет и очень удачно прикрыл его полою ферязи, заткнув за пояс.

Мы не спеша шли в церковь, высокие колокольни которой уже виднелись за крышами домов, как сзади послышался топот копыт. Народ шарахнулся к заборам, и мимо нас на конях пронеслись кро- мешники, громко крича: «Гайда!» Ну нигде от них спасу нет. Я видел, как побледнела Дарья.

— Ну, успокойся, они уже проехали, всё хорошо.

Мы отстояли службу в церкви, поставили перед образами свечи и отправились домой. После службы и посещения храма на душе всегда становилось чисто, светло и покойно.

Мы зашли в дом. Женщины ушли переодеваться, я же снял хозяйскую ферязь и пошёл к Илье — проведать его и доложиться, что мы вернулись благополучно.

— Сядь, — попросил Илья.

Я уселся на стул.

— Поговорить с тобой хочу. Понимаю — не время, но другого может и не быть. Разные к тому причины — ранение моё, да и кромешники в любой момент могут вернуться. Возьми за себя дочь мою.

Увидев мой непроизвольный протестующий жест, он остановил меня.

— Подожди, не перебивай. Человек ты серьёзный, смелый, о таком зяте любой отец может только мечтать. От смерти лютой да позора женщин моих спас. Ныне не каждый за чужого вступится, да что «за чужого» — своих защитить не могут. Лекарь изрядный к тому же, стало быть — без куска хлеба не останешься. Жить тебе пока негде, а здесь и дом, и жена — если согласишься, конечно. — Илья помолчал некоторое время, собрался с силами и продолжил: — Знаю, знаю, небось уже поведала Машка о беде Дарыошки — что бесплодная она. Муж её бывший, чтоб ему пусто было, по всему городу растрезвонил. Только мыслится мне, что лучше тебя ей не найти, к тому же вижу — люб ты ей. С ответом не тороплю, понимаю, что шаг серьёзный. Пока на ноги не встану — с Божьей и твоей помощью — думай. А сейчас иди — слаб я, не могу долго говорить.

Я ушёл от него озадаченный и ошеломлённый. Признаюсь, такого разговора я не ожидал. Действительно, есть над чем задуматься. Дарья и в самом деле хороша. Когда кромешник разорвал на ней платье, я это видел. Нравится ли она мне? Да, но только я её почти не знаю. Для того, чтобы жить вместе, мало иметь красивое тело — нужна любовь, согласие, взаимопонимание. Пока же с моей стороны была только симпатия с некоторой долей жалости. Мать умерла, отца ранили, муж ушёл… В придачу ещё и опричники поглумились. Не везёт девке.

Венчаться с ней нельзя — церковь не разрешит ей во второй раз совершить таинство этого обряда, — купец это тоже понимает.

Нет, не пойду на торг — завалюсь в постель. Решения надо принимать серьёзные, а думалось мне всегда лучше лёжа, в тишине.

С практической точки зрения Илья предлагал неплохой вариант. Я обретал жильё и жену сразу, и похоже — неплохого тестя. Не стоит и сомневаться, что у него много знакомых среди купцов и прочей знати. Стало быть, лекарскую практику открою, и пациенты будут, а с ними — и работа, и заработок.

С другой стороны, то, что я люб его дочери — пока не факт. Я появился в острый момент — когда был серьёзно ранен её отец и кромешники насиловали Дарью. В такие мгновения любой избавитель от мучений воспринимается «подарком с небес» и становится чуть ли не божеством, которого невозможно не любить. А ну как отойдёт Дарья от шока и заявит батюшке через неделю- две, что ошиблась? Понятно, что Илья испытывает ко мне сейчас тоже тёплые чувства, но не остынут ли они вскоре?

Не скрою, симпатия к Дарье есть, но для женитьбы этого чувства маловато. Надо бы подождать, не спешить с решением и посмотреть, как будут развиваться события дальше. Сейчас я свободный человек, не пойдут дела во Пскове — могу легко сняться и переехать в другой город. А женитьба — дело серьёзное, она накладывает определённые обязательства. Муж должен содержать жену, поддерживать дом и хозяйство, если он нормальный мужик, а не недоросль. Да, поставил меня Илья в тупик своим предложением, прямо огорошил.

Во время предыдущих переносов во времени у меня, конечно, были женщины — даже женился, а Настеньку из Рязани до сих пор забыть не могу, но!.. Не на второй же день знакомства…

Время было уже далеко за полдень, но я всё-таки пошёл в город. Если я собираюсь здесь жить и дальше, то надо же познакомиться с Псковом, чтобы не плутать по незнакомому городу. Памятуя прошлый опыт, я хотел изучить улицы и переулки, выходы из города, наиболее значимые места — такие, как городская управа, церкви и храмы; расположение городской стражи, а также узнать, где находится змеиное гнездо кромешников. Ведь должно же быть у них нечто вроде штаба.

В древних городах центр — это, в первую очередь, крепость, кремль. Псковичи называли свой кремль Кромом. Серьёзное сооружение, стены каменные, толщиною не менее четырёх, а местами — и до шести метров. Стены окружают территорию центральной части города в четыре ряда, во множестве видны бойницы: нижние — для пушечного боя, верхние — для пищального. Высокие — до двадцати метров стены — соединяли тридцать семь сторожевых башен довольно мрачного вида.

На земле кремля стоял белоснежный, необыкновенной красоты Троицкий собор. Я обошёл его со всех сторон, зашёл внутрь. Отовсюду на меня смотрели суровые лики святых, иконы потемнели от старости. Собор восхищал и одновременно подавлял своим величием. Не зря боевым кличем псковичей являлось «Постоим за святую Троицу!».

Я оглядел полупустую территорию кремля. У стен стояли клети для припасов на случай осады. На башнях были видны головы дозорных. Что- то смутное, связанное со стенами, мелькнуло в памяти. А-а-а, вспомнил — крепость была пронизана системой подземных ходов, ведущих от одной башни к другой, а также — к Троицкому собору. Никто мне, естественно, этих секретов не выдавал — читал как-то в газете о том, что археологи при реставрации стен наткнулись на полузасыпанные ходы.

К крепости примыкал Довмонтов город, укреплённый каменными стенами и башнями. Это был административный центр, где располагалась городская управа и думные избы с дьяками, подьячими и прочим чиновным людом.

Я внимательно разглядывал здания, переулки, и моя экскурсия не осталась незамеченной. Ко мне подошёл стрелец.

— Чего надоть? Коли по делу — иди в приказ, а если просто поглазеть — так ступай подобру-поздо- рову.

Я не стал спорить и сразу ушёл.

Долго бродил по улицам Пскова, стараясь запомнить улицы и памятные места.

После кремля другим выдающимся местом был торг. За размеры псковичи и приезжие называли его Торжищем. Около двух тысяч лавок, навесов, амбаров, клетей являли покупателю самый широкий выбор товаров, и это — не считая отдельных рыбных и мясных рядов. А в лавках были товары редкостные, из самых дальних стран. Купить можно было всё — от китайской бумаги высокого качества до великолепной соболиной шубы, но от местных скорняков.

Пока я обходил город, устал и изрядно проголодался. Зашёл в харчевню, заказал обед. Неспешно кушая, услышал я разговор купцов за соседним столом. Жаловались они на притеснение со стороны шведов, бесцеремонно захватывающих торговые суда и отбиравших товар. А ноне — зашевелившихся у российских границ. Как бы не быть набегам.

Конечно, всё это на уровне слухов, но разговор занятный. Купцы бывают везде, всё подмечают, а иногда осведомлены не менее, чем государевы люди. Надо взять на заметку сей разговор.

Прошло несколько дней, здоровье Ильи на глазах улучшалось — уходила бледность, он уже садился в постели и ел с моего разрешения жиденький супчик. Силён мужик, далеко не каждый выкарабкается в подобной ситуации — даже в хорошей клинике и с современными лекарствами. Стало быть — судьба такая, кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Илья не возвращался к разговору о женитьбе, поскольку весь погрузился в дела. К нему каждый день приходили приказчики, с коими он подробно обсуждал торговлю, давал указания — что и по какой цене купить и продать.

Иногда я ловил на себе украдкой брошенный взгляд Дарьи, но сам не давал повода к более решительным действиям, держал себя в деловых рамках — заботился о здоровье Ильи, тем более что забот этих с каждым днём становилось меньше.

Думаю — через несколько дней мне придётся покинуть этот дом.

Почувствовали это и домочадцы, когда Илья встал на ноги и обошёл горницу. Я иногда их баловал — по вечерам, когда все дела уже были позади — рассказами о своих странствиях, пересказывал сказки и легенды. В их лице я нашёл благодарных слушателей, и посиделки наши затягивались допоздна.

Всё-таки я отыскал в городе гадючье гнездо опричников. Было оно почти в центре, на Петровской улице. За высоким забором высился двухэтажный большой дом, охраняемый двумя кромешниками, стоящими у ворот. Из дома иногда доносились душераздирающие крики пытуемых жертв, и прохожие старались как можно быстрее пройти мимо страшного дома или вообще обходили его по другой улице.

Зачем я искал гнездо опричнины, я и сам не знал. Может быть, потому, что врага надо знать в лицо? После ужасного московского пожара вследствие татарского нападения, в котором опричники уклонялись от боёв, царь охладел к своим любимцам, а вскоре дошли слухи и о казни опричной верхушки.

Псковские кромешники притихли, старались без повода не хватать людей, не устраивать прилюдных казней. Думали — пересидят опальное время, во главе появятся новые люди и вернутся счастливые и весёлые дни, когда они смогут по-прежнему бесчинствовать.

В один из дней, когда я обедал в трактире, в трапезную ввалились двое кромешников. Все столы были заняты. Опричники, оглядев зал, направились почему-то прямо ко мне, за мой стол. Может быть, я показался им самым безобидным?

— Пшёл вон!

— Это ты мне?

— Тебе что — повторить?

Опричник поигрывал плёткой. Я пнул кромешника по голени ребром сапога под столом. Удар довольно болезненный. Опричник взвыл, заматерился. Зал притих, затаился, ожидая развязки.

Я не стал ждать нападения — схватил кувшин с вином и с треском опустил его на голову второго опричника.

У него закатились глаза, и он осел на пол. Видя такой поворот событий, первый опричник выхватил из ножен саблю, но мой нож — не обеденный, маленький, а большой, боевой — уже упирался ему в живот.

— Только шевельни рукой, брюхо вспорю. Веришь?

Опричник застыл в нелепой позе — рука с саблей приподнята и висит в воздухе. Зал заинтересованно загудел.

— А теперь положи саблю на стол, забирай сослуживца и — пошёл прочь отсюда.

Опричник, скрипя зубами от злости, медленно положил саблю на стол, подхватил под руки своего товарища, уже начавшего приходить в себя, и поволок его к выходу. Люди в зале засмеялись, заулюлюкали, некоторые вслед свистели.

Опричник злобно сверкнул на меня глазами из дверей. Я понял, что вскоре он вернётся.

Хозяин трактира подошёл ко мне, поставил на стол целый кувшин с вином:

— За счёт заведения.

Я налил себе кружку, выпил, доел курицу. Пора сматываться, по моим прикидкам — минут через пятнадцать сюда вернутся униженные кромешники с многочисленной подмогой.

Заплатив за обед, я вышел.

Петляя по переулкам, я торопливо шёл по направлению к дому, иногда оборачиваясь — не идёт ли кто следом?

А назавтра по торгу бродили слухи о том, что кто-то побил кромешников, а когда они вернулись в трактир, то обидчика не нашли, поломали в заведении мебель и плётками прошлись по посетителям. «Надо затихариться на несколько дней», — решил я.

Следующий день принёс неожиданное известие. С торга — с рыбных рядов — пришла Маша и стала рассказывать главную новость: на площади глашатаи зачитали царёв указ о роспуске опричнины.

— Радость-то какая! — молвил Илья.

Я быстро собрался и побежал на Торжище — надо было самому убедиться в этом. И в самом деле — народ вокруг только и говорил, что об указе. Но вот самого глашатая я не видел и не слышал.

« А не посетить ли гадючье гнездо? Очень интересно взглянуть на него в сей скорбный для кромешников час.

Я быстрым шагом направился к пыточному дому и… опоздал. Ворота были заперты, у дома уже собралась небольшая толпа из мужиков, довольно агрессивно настроенных. Многие держали в руках топоры и дубины. Один из толпы, мужичок субтильного телосложения, вскарабкался на растущее рядом дерево и подстёгивал ненависть толпы:

— Услышал царь наши мольбы! Пришёл конец этим кровавым гадам! Пустим кровавую юшку душегубам!

Ну прямо доморощенный псковский Жириновский в период осады Белого дома.

Я подпрыгнул, зацепился руками за верх забора, подтянулся и заглянул внутрь. Напуганные скоплением простолюдинов перед воротами, по двору бегали кромешники, утратив важность и выражение вседозволенности на лицах. Теперь на их физиономиях читался страх.

Опричники недоумевали: как же так — служили царю-батюшке, находясь под его покровительством, и вдруг — удар в спину — царёв указ о роспуске. Надо самим спасаться, пока не поздно.

Только было уже поздно. Толпа с каждой минутой росла. Раздавались выкрики: «Ломай ворота!»

Кромешники побежали со двора в дом, надеясь забаррикадироваться и пересидеть нападение. Только что они будут делать дальше?

Один из пробегавших кромешников, заметив меня, выхватил саблю и хлестанул ею по забору. Я едва успел убрать пальцы и грохнулся на землю.

Мужики уже подтащили бревно и, используя его как таран, с размаху ударили в ворота. Не приспособленные для осады, те не выдержали и сорвались с петель. Толпа ворвалась во двор. Я последовал за ними, благоразумно оставаясь в конце.

Из окон раздались пищальные выстрелы. Всё заволокло дымом. Раздались крики раненых, но это только подстегнуло толпу. Яростно взревев, аки медведь, толпа стала штурмовать дверь помещения. Зачем? Есть же окна!

Я выбрал момент, когда в окне показался опричник с пищалью, готовясь выстрелить. Выхватив пистолет, я всадил ему пулю в голову, подхватил выпавшую из его рук пищаль с тлеющим фитилём, направил в окно, где уже показался другой кромешник, и нажал спуск. Не иначе, как пищаль была заряжена картечью — на груди у кромешника ряса мгновенно вспухла множеством пробоин, и всё заволокло дымом.

— Молодец! — раздались из толпы восхищённые возгласы.

— Так их и надо, они нас не жалели. Тащите бревно — сейчас дверь выбьем, ужо покрутятся они у нас, отведают того, чем нас потчевали!

В этот миг я остро пожалел об оставленной дома сабле — из оружия при мне были только пистолет и ножи. Присев под окнами, чтобы не попасть под случайный выстрел, я перезарядил пистолет. Окна высоко, не рассмотреть — что там внутри?

— Эй, пособи! — это я соседнему мужику.

Он наклонился, я забрался на его спину и заглянул в окно. В большой комнате оставалось только три опричника, лихорадочно перезаряжавшие пищали. Я тщательно прицелился и спустил курок. Один из них упал, двое бросили свои пищали и кинулись по лестнице на второй этаж.

— Ребята, комната уже пустая — лезем в окна! — заорал я.

Подпрыгнув, я уцепился за подоконник и влез в комнату. А в другие окна уже забирались штурмующие.

Я присел в углу, перезарядил пистолет; он сейчас — моя главная сила.

Мужики уже разбегались по другим комнатам первого этажа, и оттуда слышались звуки драки и крики. Вероятно, опричников быстро добили, и окровавленные мужики с бешеным огнём в глазах кинулись по лестнице на второй этаж. Сверху загромыхали выстрелы, упали убитые, и толпа отхлынула. Наступила заминка. Все растерялись, не зная, что предпринять. Никому не хотелось подставлять голую грудь под пищали.

Я вернулся в комнату, где лежали убитые опричники, нацепил на себя трофейный пояс с саблей, проверил — легко ли она выходит из ножен.

— Мужики, есть предложение!

Все повернулись ко мне.

— Ищите жердину, поднимите меня на ней к окну второго этажа — я стрельну и поработаю саблей. Думаю — они сейчас за лестницей и дверью смотрят, а сзади удара никто не ожидает. Когда начну, шумните здесь, отвлеките внимание.

Вскоре вернулся запыхавшийся мужик, притащил толстую жердину. Я уцепился за один конец, и шестеро мужиков приподняли меня к окну второго этажа. Окна были выбиты вместе с рамами, и мне не составило труда ухватиться за подоконник.

Со стороны лестницы раздавался шум, и находившиеся в комнате кромешники сосредоточили своё внимание на открытой двери, собираясь стрелять из пищали.

Я потихоньку перелез через подоконник и двумя прыжками преодолел разделявшее нас расстояние. С левой руки выстрелил в спину опричнику с пищалью, а правой заработал саблей, отрубив руку одному и ударив саблей по шее второго опричника. Ещё один успел обернуться, но помешала пищаль — не для городского боя оружие, — и выхватил длинный нож. Сабли у него не было. Э, да этот урод уже мне знаком — в трактире пытался освободить себе стол.

— Умри, собака! — заорал он и ринулся на меня.

Я успел выставить вперёд клинок, и кромешник сам на него напоролся. Причём сабля застряла между рёбер. Я попытался выдернуть её из тела, не смог и бросил. Дрянная сабля — сталь неважная, одно достоинство — вовремя под руку подвернулась.

Живых опричников в комнате не осталось.

Я высунул голову в дверь и прокричал вниз:

— Комната свободна!

И в это время из противоположной комнаты с другой стороны двери загрохотали выстрелы. Мою дверь изрешетило картечью, мне оторванной щепкой разодрало щёку. Чёрт, в пылу схватки я как-то запамятовал, что на лестничную площадку выходят двери и другой комнаты. Слава богу, жив остался.

Я бросился к убитым опричникам, подтащил их пищали к двери и улёгся, взяв в руки пищаль и прицелившись в дверь. Вот она приоткрылась, высунулся ствол, и в это время я спустил курок. Площадку заволокло дымом. Я схватил вторую пищаль и выстрелил сквозь завесу дыма туда же. Когда дым рассеялся, я увидел, что дверь распахнулась, пищаль лежит на полу, а за ней видна окровавленная голова.

Я взял в руки последнюю заряженную пищаль, выскочил на площадку, ударом ноги распахнул дверь шире и приготовился стрелять. У двери лежали двое убитых кромешников, а третий — живой — пытался вылезти в окно. Я выстрелил ему в спину, и он выпал наружу.

Отбросив разряженную пищаль, я подбежал к окну. Озверевшая толпа молотила уже убитого опричника дубинами, превращая тело в кровавое месиво. Всё, второй этаж свободен.

Я крикнул сверху:

— Я спускаюсь — тут уже все мёртвые, меня случайно не прибейте!

Держа в руке пистолет, я спустился вниз по лестнице.

Тем временем мужики обнаружили вход в подвал и теперь пытались выломать дверь. Когда же им, наконец, это удалось, и они по лестнице ломанулись вниз, грянул выстрел, и первые в толпе упали, обливаясь кровью. В подвале тоже прятались кромешники. Но разъяренную толпу было уже не остановить. Узкая лестница вниз, в подвал, не могла вместить всех, но, сбивая с ног и давя друг друга, мужики лезли вперёд. Конечно, грамотные ратники сумели бы оборонить узкий вход в подвал — для этого вполне бы хватило двоих, но опричники не были воинами. Вскоре всех их насмерть забили дубинами и зарубили топорами.

Из небольшой комнаты, похожей на канцелярию — со столом, бумагой на нём, — вели ещё две двери. Распахнув их, мужики замерли на пороге, а потом стянули шапки и стали креститься.

Я заглянул через головы. Отвратительное зрелище предстало моим глазам. На дыбе висел окровавленный человек. В правое его подреберье глубоко вонзился мясницкий крюк, всё тело было изрезано, глазницы пусты.

Ужас накрыл толпу невидимым крылом.

Самые смелые вошли во вторую дверь и тут лее выскочили. Их рвало, лица были искажены.

— Там…

Я подошёл. В здоровенном котле с ещё тёплой водой плавали два обнажённых трупа, а в углу комнаты лежала голая женщина со вспоротым животом. Мерзость какая-то, человеческий мясокомбинат. Я даже слов подходящих подобрать не мог для описания этих комнат и этого подвала, в которых именем государя творились немыслимые зверства.

Толпа кинулась по лестнице вверх. Никто не хотел находиться в подвале, весь воздух которого, казалось, был пропитан страданиями и смертью.

Я задержался — меня заинтересовала бумага на столе. Коли была бумага — значит, на ней что-то писали. Где написанное? Я пошарил в ящиках стола, потом на полках шкафа, что стоял за столом, и нашёл много листков, исписанных ровным почерком. Так, посмотрим: «Со слов Ерофея Бортника сосед мой…» Ага, не иначе — донос.

Я нашёл в комнате мешок, свалил туда все найденные бумаги — потом разберусь — и вышел из подвала.

Мужики обшарили весь дом и тащили из него всё, что представляло мало-мальскую ценность. Заводила, что перед штурмом висел на дереве и выкрикивал призывы бить кромешников, заорал:

— Пусть сгорит дом сатаны! — зажёг кремнём факел и швырнул внутрь дома.

Я не стал дожидаться, когда разгорится пожар, и поспешил со своей страшной находкой домой. Когда я пришёл, Дарья ахнула и забегала вокруг меня:

— Ты ранен? Что случилось?

— Ерунда, не обращай внимания.

Я умыл лицо и прошёл к себе в комнату. Через какое-то время, постучавшись, вошёл Илья. Он уже стал хорошо ходить, но рукой придерживал живот.

— Это правда, что есть указ государя об отмене «опричной тысячи»?

— Правда, сейчас только что сам вернулся из их гнезда — его мужики штурмовали; перебили кро- мешников, а дом сожгли.

— А чего это у тебя? — поинтересовался Илья.

— Добыча, грамотки интересные взял в доме кромешников.

— Да ну! Интересно, давай посмотрим.

— Для того и принёс.

Я вывалил из мешка бумаги на столешницу, мы уселись за стол и стали читать. Периодически Илья вскрикивал от удивления:

— Ну надо же, чего только в доносах не пишут!

Мне же по большей части достались записки о

признаниях, выбитых под пытками. Известное дело — пытки далеко не каждый вытерпит, перенесёт боль, вот и оговаривали друзей, знакомых и родственников. Были признания абсолютно дикие, вроде заговора с целью убийства государя или в измене псковских бояр с целью перейти под руку Литвы. Были и несущественные — о мелких кражах или обмане покупателей на торгу.

Неожиданно Илья стукнул кулаком по столу так, что от резкого движения бумаги разлетелись.

— Вот же нехристь! Иуда!

— Ты что, Илья?

— Оказывается, сосед мой на меня донос написал — ты почитай, почитай! А я-то думаю — с чего это кромешники в мой дом ворвались?

— Думаю, кабы не указ царский о роспуске опричнины, они бы тебя в покое не оставили.

— И я так мыслю. Надо же — никак не подумал бы. Погоди же, Тимофей, даст Бог — встану на ноги, устрою я тебе! Купчишка дрянной, умения нет никакого — только пьянствовать горазд да завидовать. На добро моё позарился, не иначе. Интересные грамотки, надо все перечитать. Как много о людях узнать можно.

— А как же, вестимо — кто много знает, тот правит миром.

Мы снова углубились в чтение, и только приход Маши, возвестившей о том, что кушать подано, прервал наше увлекательное занятие.

ГЛАВА V

Прошла ещё неделя. Илья встал крепко на ноги. По утрам, после завтрака он уходил по своим делам. Видимо, купец в красках расписал своим деловым партнёрам о моих способностях лекаря, так как вскоре в дом к семье, где я нашёл временное пристанище, потянулись страждущие исцеления. И я опять вернулся к прежней мысли — надо снимать в аренду дом или покупать свой.

Пациентов становилось больше, и мне было просто неудобно пользоваться благосклонностью Ильи.

Когда я попросил купца подыскать мне дом в аренду, Илья помрачнел.

— Чем тебе плох мой дом?

— Неудобно, *Илья. Я у тебя живу, меня кормят, обстирывают, больные сюда ходят, беспокоят домашних.

— Плохо же ты обо мне подумал, Юра. Я и дочь моя, любимица, живы остались только благодаря тебе. И дом цел — не сожгли, не отдали клеветникам благодаря тебе. Разве не ты рисковал своей головой, вывозя на телеге убитых кромешников? Я и моя семья были для тебя тогда чужими, незнакомыми людьми. Неужели я отвечу чёрной неблагодарностью? Живи, сколько хочешь — ты для меня как сын, о котором я мечтал и которого Господь мне не дал. Я уже в возрасте — мне бы дело наследнику передать, да вот нету. Девка — она девка и есть, её облапошить любой может, да и силы за ней никакой. Живи, прошу, не уходи.

И я остался. Когда так просят, грех отвергать протянутую руку, тем более вскоре события завертелись, как белка в колесе.

Одним солнечным днём Илья запряг лошадь в возок.

— Юра, не хочешь с нами просвежиться? Я по делам еду, недалече — вёрст пять. У меня коптильня там, рыбки свежекопчёной отведаем, а то я там три седмицы не был.

— Я не против — поехали, а то действительно засиделся в городе.

Я сбегал в свою комнату, опоясался поясом с саблей, сунул за него пистолет и накинул лёгкую летнюю ферязь, прекрасно скрывавшую моё оружие. Хоть и на прогулку едем, да бережёного Бог бережёт.

Когда я вышел, в возке уже сидела Дарья.

Я легко поднялся на сиденье, Илья восседал на месте кучера. Он тронул вожжи, и мы выехали со двора. Маша закрыла за нами ворота.

В пути Илья раскланивался со знакомыми, те также с достоинством снимали шапки.

Мы выехали за город. Мостовая кончилась, трясти стало меньше, возок мягко покачивался на грунтовой дороге. Дарья периодически соприкасалась со мной то плечом, то рукой, и на щеках её выступал румянец.

Природа и в самом деле была хороша — слева и справа от дороги тянулись луга, невдалеке темнел лес, а слева поблескивала река. Воздух был напоён запахом трав и луговых цветов, дыши полной грудью — не надышишься. В городе такого воздуха нет — пахнет дымом от многочисленных печей, варящимися щами, навозом от домашней живности.

Илья, полуобернувшись к нам, рассказывал о пасеке, что стояла невдалеке, и на которой он покупал ну совершенно потрясающий мёд и которым собирался нас угостить.

Мы добрались до коптильни — небольшого деревянного барака, в котором на верёвочках висела уже готовая рыба. Рядом с ним стояла сама коптильня — печь с идущим от неё по земле каменным воздуховодом. Как раз из него рабочие вытаскивали рыбку, отливающую золотистыми боками. С рыбки падали капли янтарного жира, а запах был просто умопомрачительным. Потекли слюнки, и немедленно так захотелось её отведать.

Илья уловил наше с Дашей желание, отдал распоряжение, нас усадили за неказистый стол, на который поставили миску с крупно нарезанными ломтями свежего хлеба и длинное медное блюдо с лежащими на нём крупными рыбинами.

На правах хозяина Илья великодушно предложил отведать рыбки.

— Вот вязига, вот налим холодного копчения, щурят рекомендую. А уж белорыбицу не попробовать — грех.

Я ножом располовинил белорыбицу, кусок отдал Дарье, во второй вонзился зубами сам. О! Божественно! Конечно, и вяленую, и копчёную рыбу я ел и раньше, но вот так — горяченькую, только что из коптильни, да на свежем воздухе — впервые. Вот уж уважил Илья, молодец.

Когда отлучившийся по делам Илья подошёл, почти вся рыба была съедена.

— Ого! — удивился Илья. — Неуж так оголодали на моих харчах?

— Нет, но не скушать такую рыбу — обидеть хозяина. Уж очень хороша — никогда такой не пробовал.

— А то! Посмотри, какие мастера работают. Тезка мой, Илья — мастер у ватажки. И дед его, и отец всю жизнь рыбу коптили, все секреты знают.

— Хороша рыбка, спору нет. К ней бы ещё пивка холодного.

— Ах я, старый дурень, про пиво-то и запамятовал. Ведь на кухне бочонок стоял, Маша приготовила. Взять забыл! Ну ничего, не в последний раз сюда наведываемся. Сыты? Тогда поехали назад, в город — ещё дела есть.

Мы уселись в возок и поехали назад. Выехали с узкой дорожки на широкую дорогу, ведущую в город. Отдохнувшая лошадка бодро тянула повозку.

Вдруг сзади послышался лихой посвист и топот копыт. Я обернулся — нас догоняли всадники. Из- за того, что лес подступал к дороге с обеих сторон, нельзя было определить их численность — видно было только трёх первых, скакавших впереди. Я рассмотрел на них синие мундиры и успокоился — не разбойники, те всегда одеты во что придётся.

Каково же было моё удивление, когда Илья обернулся, и я увидел его искажённое страхом лицо. Он стал нахлёстывать коня, прокричав мне:

— Шведы!

Какие шведы, откуда им здесь взяться? До города ведь всего ничего. Слухи ходили — шведы де напасть собираются, силы копят, но сегодня утром никто даже полслова не сказал. Никак — разведка или передовой дозор.

Сзади раздались выстрелы, пули просвистели над головой.

— Илья, гони в город, я их попробую задержать.

На повороте дороги, когда Илья немного придержал коня, чтобы возок не перевернулся, я соскочил с него и, не устояв на ногах, покатился кубарем. Однако повезло — ничего себе не сломал.

Я встал за дерево, вытащил пистолет, взвёл курок.

Через пару минут кавалькада всадников приблизилась. Я вскинул пистолет, поймал на мушку переднего, в синем доломане и с бляшкой на груди — не иначе как воинский начальник, вероятнее всего, десятник, и спустил курок. Громыхнул выстрел, и всадник вылетел из седла, попав под копыта скачущих следом лошадей. Два коня споткнулись и упали, рухнув на седоков. Образовалась свалка — задние всадники с ходу налетели на упавших коней и ратников, нагромоздилась куча-мала.

Я выскочил из-за дерева и вонзил саблю в бок шведу, что был ко мне вполоборота. Меня заметили, и два всадника ринулись ко мне. Только лес — не дорога, здесь деревья мешают.

Я крутанулся вокруг дерева и саблей пропорол бок шведской лошади, и, когда она стала заваливаться, ударил всадника саблей в грудь. Во время падения он был почти беззащитен, опершись руками о луку седла и пытаясь вытащить ноги из стремян, чтобы его не придавило тушей коня.

Второй швед взмахнул саблей, и скуфейку с моей головы как ветром сдуло. Смерть прошла совсем рядом — сабля срезала волосы с макушки.

Я окинул дорогу взглядом. Один швед был убит мной из пистолета, тела двух виднелись из-под крупов лошадей, ещё один всадник держался за упавшую лошадь и едва стоял на ногах. Рядом со мной лежал вместе с убитой лошадью ещё один швед, итого — половина из десятка.

Теперь стоит спасать свою жизнь — урон шведам я нанёс, возок благополучно уехал. Вот только дадут ли мне рейтары уйти?

Двое на лошадях обходили меня со стороны, тот, что чуть не снёс мне голову, надвигался сзади. Двое оставшихся не у дел повернули коней и поскакали назад. К чему бы они ретировались? Предупредить основные силы, что они обнаружены?

Я надеялся, что Илья уже в городе и поднял тревогу. Если повезёт, вскоре навстречу должна выехать дружина псковская, пусть и небольшая её часть. Или воевода, князь Василий Семёнович Серебряной, решит не рисковать и закроет ворота, собравшись обороняться в крепости?

Времени для размышлений у меня не было — надо спасаться. Жалко, что пистолет разряжен — пороха и пуль перезарядить не было, и сейчас он бесполезным грузом торчит за поясом. Оп-па! Да на поясе у меня два ножа — длинный и тяжёлый боевой и маленький — для еды и хозяйственных нужд.

Я перебросил саблю в левую руку и вытащил боевой нож. Драться им со всадником — безумие, но я и не собирался этого делать. Не удобен этот нож для метания, да придётся.

Задний рейтар был уже близко, и я решил начать с него. Метать нож с моей позиции невозможно — голова лошади наполовину закрывает всадника. Я метнулся в сторону и кинул нож в шведа, вложив в бросок всю силу. Одновременно спереди раздался пистолетный выстрел, и от дерева, за которым я стоял мгновение назад, отскочила щепка. Я упал на землю и перекатился в сторону, под укрытие ствола другого дерева. Швед взмахнул саблей, но достать ею меня, лежащего за деревом, не смог. Зато я снизу ударил саблей по ногам его коня. Бедная лошадка рухнула на передние ноги, а я ударил шведа своей саблей по шее.

Теперь у меня остался один-единственный противник. Вначале шведы не воспринимали меня всерьез, но теперь всадник вытащил пистолет и водил им, держа меня на прицеле. По всей видимости, видя бесславную гибель сослуживцев, он решил не приближаться и убить меня на расстоянии.

Я встал за дерево — ствол его почти закрывал тело, и если швед не приблизится, сразить меня пистолетным выстрелом будет затруднительно.

Одним глазом я поглядывал на шведа. Он был в замешательстве. На лице явно читалась работа мысли. Подъехать ближе — рискованно: он видел, чем это кончилось для его соратников. Издалека же — невозможно прицельно попасть из- за дерева.

Швед принял решение и спрыгнул с коня. Конь хорош на открытой местности, когда он даёт скорость, своим весом опрокидывая противника. В лесу же, среди деревьев, конь становится помехой, как слон в посудной лавке — ни разогнаться, ни развернуться быстро.

Между нами было около пяти метров. Как заставить его выстрелить, разрядить пистолет? Я сбросил с себя ферязь и резко отшвырнул её в сторону. Швед среагировал на летящую в сторону одежду, приняв её за меня, и выстрелил. Я успел заметить, как ферязь подбросило попавшей в неё пулей.

Ловок, метко стреляет! Я же буквально выпал из-за дерева в другую сторону и метнул в шведа маленький обеденный нож. Целил я ему в горло, но не попал — рука ли дрогнула, или швед успел уклониться, но в левое плечо я ему попал. Швед от неожиданности и боли вскрикнул, рукав его окрасился кровью. Я бросился на него с саблей в руке.

Швед оказался здоровым — ростом не уступал мне и был помассивнее. Надо его измотать. Нож торчит в плече, причиняя боль и отвлекая, к тому же нож явно зацепил сосудик, и кровь пропитала рукав уже до кисти.

Швед не двигался, выставив вперёд тяжёлую рейтарскую саблю, он наблюдал за мной, уступив инициативу. Известное дело — нападать рискованнее. Обороняющийся отбивает удары, тратит меньше сил, изучает тактику противника, изыскивая слабые места, чтобы нанести решающий удар.

Я крутился вокруг шведа, осыпая его градом ударов. Пока он держался достойно и уверенно, отражая все мои натиски. Долго так продолжаться не могло — швед хоть и ранен, но силён, а сабля его хоть и на немного, да длиннее моей, что даёт в ближнем бою небольшое преимущество.

Я решил схитрить. После очередной атаки, успешно отбитой шведом, я сделал вид, что оступился и покачнулся, опустив руку с оружием. Швед решил, что настал его счастливый момент, и ринулся в атаку. Я присел, пропуская его рубящий удар поверху, и ударил его саблей по бедру.

Швед по инерции проскочил мимо и развернулся. Здоровый лось! Штанина разрезана, по бедру и голени течёт кровь — отлично! Из двух ран кровь хоть и не бьёт фонтаном, но быстро выведет врага из строя.

Мне бы продержаться ещё немного. Тем более, раны, ограничивая резкость движений, не позволяли шведу делать мгновенные выпады.

Мы стояли уже метрах в двух друг от друга, и сабли наши периодически со звоном скрещивались кончиками лезвий. Ни швед, ни я не делали попыток атаковать. Каждый понимал, что последующая атака станет последней. Как фехтовальщики, мы были равны по опыту, умению, навыкам.

Швед всё-таки решился напасть. Он крутанул своей саблей, пытаясь выбить у меня оружие из руки, и сделал выпад. Я уклонился, но полностью уйти от удара не удалось. Правый бок обожгло болью, но и я нанёс скользящий удар по его груди, разрезав мундир и вспоров кожу и мышцы.

Оба сделали по шагу назад, оба взглянули на раны. У шведа кровило сильнее, и он стоял уже не очень уверенно на ногах — чувствовалась в его стойке некоторая шаткость, неуверенность.

Я выхватил из-за пояса пистолет и левой рукой запустил его в голову шведу. Он попытался саблей отбить летящий в него пистолет и приоткрылся. Я прыгнул вперёд, вонзил саблю ему в живот и, с оттягом резанув вниз, отскочил назад. Швед немного постоял, помутневшим взором уставился на вывалившиеся кишки и рухнул навзничь. Фу, вымотал он меня.

Я прошёл к груде тел на дороге. С одного из убитых снял кожаный ранец, перевернул его, высыпав на дорогу всё содержимое. Ага, вот и нарезанная на полосы холстина. Идя в боевой поход, воины — русские, шведы, немцы, литвины — брали с собой чистое бельё, холстины для перевязок, ну и личные вещи.

Я перевязал рану и почувствовал себя несколько увереннее. Подобрал ранец, обошёл всех убитых. Пистолеты, в том числе и свой, я побросал в ранец и надел его на плечи. Сабли вложил в ножны и перетянул их снятым со шведа поясом. Получилось почти вроде вязанки дров. Нашёл и вытащил из тел убитых свои ножи, обтёр их о мундиры шведов и вернул в ножны. Затем вывел на дорогу лошадь убитого шведа и поднялся в седло. Тронул каблуками сапог бока коня и поехал к Пскову. Каждое движение отдавалось болью в раненом боку.

Вдали показался Псков. К нему тянулись люди из ближних деревень и посадов. Ворота были открыты, но на стенах я увидел суетящихся ратников. Оповещены, стало быть, готовятся отразить нападение.

Сзади, где-то вдалеке послышался тяжёлый топот конницы. Судя по гулу — войско большое. Я хлестанул коня. Не хватало только, чтобы шведы настигли меня, когда до города рукой подать.

Обернувшись, я увидел, как с грунтовой дороги вырывается и растекается по лугу конная лава — сотни, а может быть, и тысячи всадников. Их стремительно приближающееся войско увидели беженцы и бросились в панике бежать к воротам.

Мне оставалось проскакать ещё метров двести- двести пятьдесят, когда со стены крепости раздался пушечный выстрел. От неожиданности я пригнулся и припал к шее коня. Мимо меня на небольшой высоте пролетело ядро. Его полёт был слышен по шипящему звуку и виден по оставляемой им дымной полосе — скорее всего, это горел фитиль.

Сзади меня раздался взрыв. Со стены понеслись крики ликования. Я обернулся — и впрямь удачно: бомба угодила в самую гущу конной лавы, и теперь там лежали на земле кони и люди, но лава продолжала катиться к городу.

Только тут до меня дошло, что я нахожусь на линии выстрела. Если дадут залп картечью, меня разорвёт в клочья. На мою удачу, канонир выстрелил бомбой, и она прошла выше меня по навесной траектории. Уйти бы в сторону? Но это удлинит путь, а времени просто нет.

Я продолжал скакать во весь опор, нещадно нахлёстывая коня. Шведский конь был упитан и тяжеловат. Такой может без особых усилий таскать на себе тяжеловооружённого всадника с поклажей, но резвости у него не было. Я обругал невинное животное: «Битюгиноземный!»

С ужасом я увидел, что ратники начали закрывать ворота. Вот закрылась одна створка, дрогнула и медленно поплыла другая.

— Эй, меня подождите!

Я замахал руками, забыв про боль в ране. Ратники на секунду придержали ворота, и я с разгона влетел в оставшуюся узкую щель. Ворота со стуком закрылись, ратники вставили в пазы дубовое обтёсанное бревно, хорошо смазанное дёгтем.

Снаружи раздались выстрелы и по толстым дубовым, окованным железом воротам застучали пули, не причинив воротам вреда.

Я перевёл дух — удалось унести ноги.

— Эй, мужик, ты ранен, у тебя кровь! — указал на мой бок ратник.

— Знаю, спасибо, что подождали с воротами.

Со стен загромыхали пушки. Взять с налёта

крепость, ворвавшись в ворота, у шведов не получилось.

Я пустил коня шагом — пусть тоже передохнёт, всё-таки я обязан этому тяжеловозу жизнью.

На улицах царила суета. К стенам спешили вооружённые псковичи, и я ехал, прижавшись к заборам, чтобы не мешать движению. С колоколен церквей звонили колокола, возвещая о нападении врага. Но весь город уже знал о приближающейся беде, да и как проспишь пушечную стрельбу?

Я подъехал к дому купца, ногой постучал в ворота. Маша открыла калитку, увидела меня, охнула, всплеснула руками и мигом распахнула ворота. Я доехал до крыльца, тяжело слез — почти свалился. Ослабел я что-то от кровопотери, да и сил на схватку потратил много — чувствовал себя как выжатый лимон. Связку сабель бросил на крыльцо.

— Маша, сними с коня седло и — в конюшню, сабли в дом занеси.

Я прошёл в дом, с трудом сбросил тяжёлый ранец с пистолетами на пол. Грохот раздался сильный. С удивлением я увидел в ранце дыру от пули, а ведь я хорошо помнил, что надевал я его на себя целым. Неужели он закрыл меня от шведского свинца?

На шум упавшего ранца вышел Илья. Увидев мой окровавленный бок — повязка пропиталась кровью, он закричал:

— Дарья! Быстро сюда, инструменты лекарские неси, вино хлебное и холстины. Юрий ранен!

Дарья выбежала из комнаты, увидела меня и побледнела.

— Быстрее неси! — прикрикнул Илья.

Сам же посадил меня на лавку, стал снимать одежду. Я заскрипел зубами.

— Режь одежду — чего её беречь, всё равно от крови теперь не отмоешь.

— И вправду — чего же это я? Растерялся, прости.

Илья вытащил из ножен свой обеденный нож, вспорол на мне рубаху, расстегнул и снял пояс с ножами и саблей, отбросил в сторону. Я взглянул на рану. Кожа рассечена, мышцы под нею — тоже, но рёбра целы, до брюшины удар не достал. Ослаб швед после ранений, не хватило силы на большее, иначе я бы так и остался в лесу.

Рана болезненная, кровит сильно, однако не смертельная.

Я вымыл руки водой из кувшина, обильно сполоснул их самогонкой, обработал ею рану. Защипало.

Решил шить наживую — когда ещё опий подействует, да и голова мне нужна ясная, не задурманенная.

Я взял иголку с ниткой, прошил мышцы, перевязал сосуды, стянул шёлком кожу. Оглядел творение своих рук. Немного кривовато получилось, грубоватый будет потом рубец, но шить самому себя неудобно, вот если бы это была нога — тогда совсем другое дело.

С помощью Ильи я перевязался, обмыл руки.

— Ну а вы-то как доехали?

— Раз дома, то добрались, успели стражу известить. Тебя ждали, беспокоились. Дарья всё места себе не находила. Говорит — надо было всем вместе в возке ехать. Я уж тоже себя корил, что бросили тебя одного в лесу, так сделанного не вернёшь. Ты выпрыгнул быстрее, чем я сообразил. Чем в лесу всё кончилось?

— Двое назад ускакали.

— А остальные?

— Вон их сабли и пистолеты, — я показал на ранец и кучу оружия. Сабли к этому моменту Маша уже внесла в комнату.

— Ты один их всех положил?

— Выходит — так.

— О господи! Пойдём, я тебя в комнату провожу. Маша, не стой столбом, постель Юрию разбери, потом покушать и попить принеси чего.

Маша сорвалась с места, помчалась по лестнице.

Я бы и сам дошёл до постели. Голова немного кружилась и была лёгкая слабость, а так — ещё ничего, держусь.

Однако Илья суетился вокруг меня, положил мою руку себе за шею и довёл до комнаты. Сам посадил на постель, стянул сапоги и штаны. Он ухаживал за мной как за ребёнком. По-моему, это доставляло ему удовольствие и какое-то удовлетворение. Мне кажется, он так хотел вернуть мне долг.

Примчалась Маша, принесла на медном подносе хлеб, курицу, миску с кашей, кувшин с пивом и штоф вина. Я сидя немного поел и лёг в постель. Глаза сами закрылись, и я уснул…

Сколько я проспал — не знаю, но когда проснулся, в комнате было по-прежнему светло. У постели сидела Дарья и гладила мою руку.

— С добрым утром!

— Как утром? Я что, проспал вчера полдня и ночь?

— Конечно. Это хорошо, сон болящему силы даёт. Вот сейчас покушаем, и надо спать дальше.

— Спать не хочу — выспался. Мне бы в отхожее место, потом и покушать можно.

Я откинул одеяло и тут же прикрылся. Я был абсолютно гол — ещё вчера Илья стянул с меня штаны и исподнее. Вот чёрт, заголился перед Дарьей. Правда, она уже не девица, но всё равно неудобно.

Дарья деликатно вышла.

Я натянул подштанники и штаны. Рубахи в комнате не было, и я пошёл в туалет так — одетый по пояс. Правда, половина торса была под повязкой.

Я взглянул на неё. Немного сукровицы, но в целом — сухая. «Не буду перевязываться, — решил я, — пусть подсохнет немного».

После туалета я умылся и добрался до комнаты. Здесь уже собрались все.

— Кушай на здоровье, мы уже сыты.

Я поел под их взглядами. Было как-то неловко.

— Ну что уставились на человека? — гаркнул Илья. — Видите — Юрий не отошёл ещё от ранения, потому и аппетит плохой. Видели бы, как он с рыбой управлялся на коптильне!

Я чуть не поперхнулся. Но тут же вспомнил, что на Руси существовал обычай — нанимая работника, его сначала кормили. Кушает много — значит работник сильный, ест мало — не брали на работу. Вот и меня чуть так же не оценили, хорошо — Илья сообразил вовремя.

Я поел, обтёр полотенцем руки.

— Мы тут рубахи тебе купили, синюю или красную оденешь?

— Да я и без рубахи пока полежу. Расскажите лучше, что там со шведами.

Илья поскучнел лицом.

— А что со шведами? Город окружили, в осаде мы ноне. Так не в первый раз. Кто против нас только не ходил — немцы, ливонцы, новгородцы, шведы вот теперь. Пошумят, покуражатся, людишек побьют, так всё равно уйдут не солоно хлебавши. Псков как стоял, так и стоять вечно будет. К государю в Москву и Великий Новгород уже гонцы посланы. На Новгород надёжи нету — обезлюдел город, а с Москвы подмога придёт. Нам бы только продержаться. Запасы в городе есть, сам в подклеть закладывал, воды в колодцах полно — выдюжим. Ну а ты-то как? Как удалось со шведами справиться? Неужто восьмерых единолично убил?

Торопиться мне было некуда, и я подробно, в деталях, поведал весь ход боя, начиная с того момента, когда кубарем покатился с возка. Мне и самому было интересно восстановить ход событий — чего не учёл, ошибся ли где? Когда закончил повествование тем, что подъехал на коне ко двору, все дружно перевели дух, заговорили.

Илья огладил усы. Он явно мною гордился, хотя мы не были родственниками, но всё же — добрыми знакомцами.

— Вот, и в моём доме теперь есть кому врагу головы посшибать! Не только юбками полы мести.

Хотел, очень хотел Илья сына, на худой конец — хорошего зятя, вот и прорывалось это у него, хоть и не замечал порою сам.

— Вот что, девки, — устал герой, отдохнуть ему надо. Это же расскажи кому — один восьмерых положил — не поверят. Я-то видел тебя в деле — верю, что можешь.

— А ты пистолеты пересчитай, да покажи тому, кто усомнится.

— И то дело, вроде как доказательство.

Илья и Маша ушли. Дарья задержалась.

— Не надо ли чего принесть? Водицы холодной али вина?

— Нет, Дарьюшка, иди отдохни. Как я понял — ты со мной ночь просидела?

Щёчки Дарьи покрылись лёгким румянцем.

— Сам Господь учит проявлять милосердие, как же без этого?

Я погладил её по руке. Дарья неожиданно прильнула ко мне, впилась в мои губы сладким поцелуем, отпрянула и, закрыв щёки ладошками, выбежала из комнаты.

Ничего себе! Да в ней кипит вулкан страстей! Темпераментная, и целуется здорово. Мне почему- то вспомнилась ночь со служанкой на телеге. Ох, повторить бы!

Я немного полежал и уснул. Проснулся для обеда и снова впал в спячку.

Утром меня разбудил гром пушек. Палили часто и густо по всему периметру. Видимо, шведы пошли на приступ.

Через час канонада прекратилась. В городе стало тихо. Если бы шведы прорвались за стены, шуму и крику было бы много.

Я умылся, спустился вниз, в трапезную. Илья с Дарьей сидели за столом, Маша прислуживала.

— О! Герой к нам пожаловал. Как здоровьичко?

— Вашими заботами да молитвами — уже лучше стало. Лежать надоело, уже всё отлежал.

— Так ты же не от лени лежишь! Заслужил! Ранен в бою с супостатами. За это от меня и от города почёт и уважение.

— Как там в городе?

— Стреляли из пушек с утра, но вроде всё обошлось.

Я поел вместе со всеми. Сил прибавилось, но после подъёма на второй этаж появилась одышка. Нет, рановато мне в город, на крепостные стены — отлежаться малость надо, сил набраться. Осада — не на один месяц, успею ещё повоевать и врачебное умение проявить.

закладывал, воды в колодцах полно — выдюжим. Ну а ты-то как? Как удалось со шведами справиться? Неужто восьмерых единолично убил?

Торопиться мне было некуда, и я подробно, в деталях, поведал весь ход боя, начиная с того момента, когда кубарем покатился с возка. Мне и самому было интересно восстановить ход событий — чего не учёл, ошибся ли где? Когда закончил повествование тем, что подъехал на коне ко двору, все дружно перевели дух, заговорили.

Илья огладил усы. Он явно мною гордился, хотя мы не были родственниками, но всё же — добрыми знакомцами.

— Вот, и в моём доме теперь есть кому врагу головы посшибать! Не только юбками полы мести.

Хотел, очень хотел Илья сына, на худой конец — хорошего зятя, вот и прорывалось это у него, хоть и не замечал порою сам.

— Вот что, девки, — устал герой, отдохнуть ему надо. Это же расскажи кому — один восьмерых положил — не поверят. Я-то видел тебя в деле — верю, что можешь.

— А ты пистолеты пересчитай, да покажи тому, кто усомнится.

— И то дело, вроде как доказательство.

Илья и Маша ушли. Дарья задержалась.

— Не надо ли чего принесть? Водицы холодной али вина?

— Нет, Дарьюшка, иди отдохни. Как я понял — ты со мной ночь просидела?

Щёчки Дарьи покрылись лёгким румянцем.

— Сам Господь учит проявлять милосердие, как же без этого?

Я погладил её по руке. Дарья неожиданно прильнула ко мне, впилась в мои губы сладким поцелуем, отпрянула и, закрыв щёки ладошками, выбежала из комнаты.

Ничего себе! Да в ней кипит вулкан страстей! Темпераментная, и целуется здорово. Мне почему- то вспомнилась ночь со служанкой на телеге. Ох, повторить бы!

Я немного полежал и уснул. Проснулся для обеда и снова впал в спячку.

Утром меня разбудил гром пушек. Палили часто и густо по всему периметру. Видимо, шведы пошли на приступ.

Через час канонада прекратилась. В городе стало тихо. Если бы шведы прорвались за стены, шуму и крику было бы много.

Я умылся, спустился вниз, в трапезную. Илья с Дарьей сидели за столом, Маша прислуживала.

— О! Герой к нам пожаловал. Как здоровьичко?

— Вашими заботами да молитвами — уже лучше стало. Лежать надоело, уже всё отлежал.

— Так ты же не от лени лежишь! Заслужил! Ранен в бою с супостатами. За это от меня и от города почёт и уважение.

— Как там в городе?

— Стреляли из пушек с утра, но вроде всё обошлось.

Я поел вместе со всеми. Сил прибавилось, но после подъёма на второй этаж появилась одышка. Нет, рановато мне в город, на крепостные стены — отлежаться малость надо, сил набраться. Осада — не на один месяц, успею ещё повоевать и врачебное умение проявить.

После обеда пушки загромыхали снова. Я лежал и прислушивался, стараясь понять, что происходит.

В ворота постучали. А вскоре в коридоре послышались голоса. Я узнал голос Ильи:

— Ранен он сам, в бок его швед саблей ударил, ему отлежаться надо.

— И ты нас пойми — воевода ранен. А про твоего постояльца чудеса рассказывают. Не к бабке же воеводу нести, рану заговаривать.

Я поднялся, открыл дверь. В коридоре стоял Илья, ухватив за руку ратника и пытаясь не пустить его в мою комнату.

— Чего шумим?

Ратник увидел повязку на моём теле и смутился.

— Да воеводу пулей ранило. Меня к тебе сотник послал, сказал — вези живого или мёртвого. И сам теперь вижу, что ты ранен.

— Ладно, где воевода?

— Где ему быть? В кремле!

— Илья, собери мои инструменты, я оденусь, поеду — посмотрю.

Ратник победно посмотрел на Илью и вышел.

Я быстро оделся, спустился вниз, взял инструменты. Ратник ждал во дворе, заигрывая с Машей, которая стреляла в воина глазками.

Ратник сел на своего коня, второго он держал в поводу. Я осторожно поднялся в седло. Бок заныл.

— Не гони только — рана болит.

Ратник рысцой потрусил впереди, держа мою сумку с инструментами. Оружия я не брал — тяжело нести, тем более — и вояка с меня сейчас неважный.

Вот и кремль. Раздавались пистолетные и мушкетные выстрелы, но пушки молчали, из чего я сделал вывод, что всё пока спокойно. Постреливают иногда, так это чтобы показать неприятелю — бдим!

Ратник подъехал к небольшому каменному зданию. Мы спешились, и меня проводили внутрь.

На полу лежал раненый воевода. Пуля попала в плечевую кость. Кровило сильно, похоже — задета какая-то артерия. А учитывая, что рука немного неестественно изогнута, не исключён и перелом кости в месте попадания пули.

— Тащите стол, воеводу — на него.

Ратники бросились выполнять моё указание.

Я меж тем дал раненому глотнуть опия. Обезболить при травме — первое дело, чтобы не развился травматический шок. Да и работать с пациентом проще, когда он не кричит от боли, и мышцы расслаблены.

Принесли стол, осторожно переложили воеводу с пола.

Я ножом разрезал рубаху, обильно обработал кожу вокруг раны самогоном. Рассёк ножом кожу вдоль пулевой раны. Вот и пуля. Свинцовый шар от удара в кость превратился в лепёшку.

Я вытащил пулю. За раневым каналом была видна размозжённая мышца и отломки плечевой кости. Я иссёк мышцу, перевязал сосуды, всё послойно ушил.

Теперь бы загипсовать всё, да где взять гипс? Времена не те.

— Тащите большие куски коры от дерева!

Мне принесли кору. Я осторожно приложил

кору к плечевой кости сзади, зафиксировав место

перелома повязкой. Не гипсовая повязка, но срастись должно. Разумеется — не завтра.

— Дайте ему разбавленного вина и уложите в постель. Завтра я наведаюсь и проверю.

— Лихо ты его! — Меня хлопнул по плечу кто- то из княжеских приближённых.

Я аж присел и скривился от боли.

— Ты чего?

Я приподнял рубаху. На повязке выступило немного крови.

— Ой, прости — не знал. Это я от радости за князя нашего. А то уж тут предлагали рану прижечь, да вовремя о тебе вспомнили.

Я наказал княжеской прислуге, как ухаживать за раненым и, пообещав завтра осмотреть воеводу, откланялся.

К дому меня сопровождал тот же ратник. Когда прощались, он сказал:

— Ты уж извини, сам ты ранен, в покое надо полежать, нешто мы не понимаем. Но и в наше положение встань — всё-таки воевода заслуженный, больше головой работает, попусту кровушку не льёт. Мы с ним ещё на Литву вместе ходили.

Мы простились, и я пошёл в дом.

Даже такая небольшая нагрузка потребовала от меня напряжения всех сил. Едва сбросив сапоги, я упал на постель. Вероятно, крови я потерял больше, чем мне показалось.

Ко мне тут же пришёл Илья и поинтересовался, что с воеводой. Узнав, что рана не смертельная, и князь будет жить, успокоился. После Ильи пришла Дарья, принесла на подносе еду.

Едва прикоснувшись к еде, я провалился в глубокий сон.

Утром проснулся бодрым, рана почти не беспокоила, оставалась лёгкая слабость. Просто удивительно, как быстро восстанавливается организм. Натуральные ли продукты тому причиной или стрессовая ситуация, но я заметил, что раненые вставали на ноги быстрее, чем в мои времена.

Я собрал сумку и на шведском коне отправился на осмотр князя.

Меня узнали в лицо, пропустили беспрепятственно. Князь уже сидел в постели, рука его была в лубке и примотана к телу.

— Ты кто таков? Почему к князю без стука? — грозно свёл брови воевода.

— Да ты что, Василий-батюшка? Лекарь же это, вчера тебе пулю из раны доставал, да на руку сломанную лубок накладывал. Нешто не признал, — сказала одна из двух женщин, что находились в комнате.

Честно говоря, я их не помнил. Я вчера и сам был не в том состоянии, чтобы запоминать всех окружающих.

— А, тогда извини, промашка вышла. Я ведь вчера почти не в себе был.

— Знаю — сам оперировал.

— Мне доложили, что ты и сам ранен. Это правда?

— Истинно так.

Князь усмехнулся:

— И где лекарь пораниться мог? В подвал пьяным упал?

— Да почти.

Разговор мне не нравился. Высоко себя князь ставит. Я встречался с людьми и более высокого звания и положения, которые вели себя просто и доступно. Для врача ведь всё равно — ремесленник ты или князь: болячки лечатся одинаково и умирают от них тоже одинаково. Хоть царь ты, хоть князь, хоть нищий — голым пришёл в этот мир, голым и уйдёшь.

У каждого на поле брани своя работа — кому из пушки палить, кому саблей махать, а кому и раненых выхаживать. Без этого никак нельзя. А в разговоре князя сквозило высокомерие.

Я перевязал рану, сухо попрощался с князем, пообещав завтра навестить снова. Так и наведывался каждый день, пока воевода не встал на ноги.

Уже когда рана подзатянулась, и князь стал выходить во двор, мимо проводили пленных шведов, захваченных при ночной вылазке. Один из них, показав пальцем на меня, что-то сказал по-шведски своему товарищу. Почему-то это заинтересовало князя. Он повернулся к толмачу:

— Вон того из полона — ко мне.

Привели пленного. Он уже и сам был не рад, что нечаянно привлёк внимание князя.

— Ты что сказал, пёс? — грозно спросил князь.

— Я только показал другу человека, из-за которого мы потеряли десяток рейтаров. Я был среди этого десятка — нас уцелело только трое.

— Вот этот? — удивился князь. — Ты ничего не путаешь?

— Нет, я его хорошо запомнил. Когда я упал с лошади, меня здорово ударило. На какое-то время я лишился чувств, а когда пришёл в себя — он бился в лесу, рядом с дорогой, с Большим Свеном. Рядом со мной лежали мои убитые товарищи. Большого Све- на в сабельном бою нельзя было одолеть — ни у кого не получалось. Я видел своими глазами, как он убил Свена. Если не верите — посмотрите: у него на правом боку есть рана, Свен его ранил. А потом он собрал у убитых пистолеты и сабли и уехал на лошади Большого Свена. Это не человек — он просто боевая машина. Не хотел бы я с ним столкнуться в бою.

Князь махнул рукой, шведа увели.

— Ну-ка, подними рубаху!

Я снял пояс, поднял рубаху. Повязку я сегодня уже не накладывал. Свежая рана была покрыта струпом и ещё багровела.

— Гляди-ка! Не обманул швед. Не добил ты его, — посожалел князь. — А коли бы он тебя в спину?

— Ранен я был, князь, сил уже не оставалось — едва успел от конницы в крепости укрыться.

Князь взял меня за локоть.

— Ты извини, неправ я был, когда про ранение твоё сказал, не подумавши-то. А где их оружие?

— Дома у меня — денег ведь стоит, чего же трофей в лесу на дороге бросать?

— А как ты в лесу-то один оказался?

— Почему же один?

И я рассказал, что ездил с Ильёй и его дочерью на коптильню и всю последующую историю.

— Надо же, — восхитился воевода. — Я и не знал, что ты воин умелый. Спас, значит, купца и дочь его?

— Получается, так.

— Тогда на дочке купца жениться обязан — ты ведь ей жизнь спас, потому по неписаным законам должен её в жёны взять. Как разобьём шведа — пригласи на свадьбу.

Князь захохотал, обнажив белые зубы.

Уходил я из кремля в смятенных чувствах. И дёрнул же чёрт шведа указать на меня пальцем. Я никому не собирался хвастать своими победами, а теперь что? Ну как князь и в самом деле вспомнит после победы — а в том, что она будет, я не сомневаюсь — о моей свадьбе? Одно дело — жениться по большой любви, по своему большому желанию, и совсем другое — по желанию князя. Ему-то что? Погулял на свадьбе, попил вина, попел песен и — хоть трава не расти.

В растрёпанных чувствах я чуть не забыл в кремле свою шведскую лошадь. Хорошо ратник спросил:

— А лошадь что же?

Я вернулся, поднялся в седло. Интересно, как звали моего трофейного битюга раньше? Нрав у него спокойный. До сих пор он у меня без клички. Как-то надо назвать. Предложу-ка я домашним конкурс на лучшую кличку для мерина.

К моему удивлению, спор об имени трофея разгорелся нешуточный. В итоге решили остановиться на Клинке. «Сивка» или ему подобные — уж очень избито. Почему всплыло это имя, я уже не скажу, но впредь мерина называли именно так.

Стоило поджить моей ране, как резко увеличился поток пациентов. Успешное лечение князя или осада города привели к такому итогу — непонятно. Но теперь с утра и до вечера, с небольшим перерывом на обед, я осматривал больных, назначал травы, делал мануальную терапию, оперировал.

Были ранения, полученные горожанами на городских стенах, — этих я принимал вне очереди и без оплаты. С больных брал по совести: с бедных — полушку, а с купца — и серебряный рубль.

Илья, глядя на мою работу, как-то сказал мне:

— Вот кем мне надо было стать, а я в купцы подался.

Эх, Илья, для этого надо долго учиться, к тому же далеко не всякий сможет возиться в крови, гное, в дерьме. А если принять во внимание, что ты вкладываешь в пациента знания и душу, но болезнь оказывается сильнее, и пациент умирает, то завидовать нечему. У каждого, даже выдающегося врача, своё кладбище пациентов.

Через месяц пришло радостное известие — подмога от государя уже близко, в одном дневном переходе. Все предвкушали скорое снятие осады.

И вот наступил этот день. Я взобрался на городскую стену. С западной стороны раздались крики, пушечные и мушкетные выстрелы. Часа через два показались отступающие в беспорядке шведы.

Пушкари Пскова открыли частый огонь по позициям неприятеля, а вскоре распахнулись сразу трое городских ворот, и на помощь наступавшим ратям Ивана Грозного выехали псковские дружины.

И дрогнули шведы, побежали, бросая палатки, пушки, повозки с имуществом.

Жители Пскова стояли на стенах крепости и радовались — подбрасывали шапки, обнимались, орали что-то невразумительное. Слава богу, конец осаде. Хотя продукты в крепости ещё были, но почти всю живность — кур, гусей, поросят уже съели.

Продлись осада ещё месяц — и подъели бы сухари, сало и крупы. Вот тогда пришлось бы совсем туго.

Рати русские уходили от города все дальше и скрылись за лесом. У пушек остались канониры и дозорные. Все прочие со стен ушли — кто домой, а кто и в кабак — праздновать освобождение. Вино лилось рекой, и к вечеру твёрдо на ногах стояли лишь дети.

Мы у себя дома тоже накрыли стол, выпили вина — но в меру. Ни я, ни Илья трезвенниками не были, но меру свою знали. За столом засиделись, спать легли поздно. И когда Маша вдруг стала меня тормошить, я не сразу понял — зачем? Посмотрел на окно — темно.

— Какого чёрта?

— Гонец к тебе, барин. Случилось чего-то. Иди сам узнай.

Я оделся, спустился вниз. У крыльца стоял ратник. Я его узнал — видел в крепости.

— Прости, что разбудил. Дело неотложное. Сотник ранен пулей в живот; не наш — великокняжеский. Вот за лекарем и послали. Сказали — вези самого наилучшего. Я с запасным конём.

— Хорошо, возьму инструменты только. Жди.

Я взял собранную заранее сумку с инструментами, самогонкой, надел ферязь — ночью было про- хладновато, постоял в нерешительности, раздумывая — брать оружие или нет? Решил, что незачем таскать тяжесть — шведы разбиты и бегут, вокруг наши войска, оружие ни к чему.

Я вышел за ворота, поднялся в седло, и мы с места сорвались в галоп. Как в темноте не свернули себе шеи — просто удивительно. Или кони в темноте хорошо видят?

Закончились улицы, мы проскочили сквозь предупредительно открытые ворота и поскакали по грунтовке.

Через полчаса скачки я прокричал ратнику:

— Далеко ещё?

— Столько же!

М-да, далековато наши шведов отогнали — мы проскакали вёрст пять, не меньше, а ещё столько же предстоит.

Дорога сузилась, по сторонам стоял лес. Ратник теперь скакал впереди, я на два корпуса — сзади.

Вдруг раздался удар, лошадь с ратником упали, и не успел я ничего сообразить или предпринять, как в грудь ударило, и я кубарем полетел с лошади. От удара и боли перехватило дыхание. Я, похоже, отключился, а когда пришёл в себя, руки мои были связаны.

Я по-прежнему лежал на земле, недалеко — моя сумка с инструментами. Что за ерунда? Кто меня связал?

Гадать пришлось недолго. Ко мне приблизились двое с факелом, осветили лицо, затем одежду.

— Он не воин, — сказал один на ломаном русском. Второй с досады сплюнул.

— Ты кто?

— Лекарь я, хирург.

— О, хирург — это хорошо!

К нам подошли ещё двое, оба в синей шведской униформе. Твою мать! Откуда здесь шведы, коли наши их отогнать уже должны?

Шведы заговорили на своём языке. Я ничего не понял — да и как понять, когда шведского сроду не знал?

'

Меня подняли, толкнули в спину. Я упёрся — сумку мою возьмите! Один — тот что говорил по- русски, нагнулся, открыл сумку, вытащил инструменты, осмотрел и сунул их назад. Сумку повесили мне на шею за ручки, так как руки мои были связаны.

— Шагай!

Я пошёл вперёд и через несколько метров увидел лежащего на дороге ратника, что приезжал за мной. Он был мёртв, голова неестественно вывернута, глаза остекленели.

— Стой!

Я остановился. Провожатый саблей срубил верёвку, что была натянута поперёк дороги. Так вот что выкинуло нас из седла. Попробуй в темноте углядеть верёвку!

Мы отошли совсем немного, меня усадили на коня, связали ноги, пропустив верёвку под брюхом лошади. Коня взял под уздцы ещё один швед, сам взгромоздился на лошадь, и вся небольшая группа поскакала по дороге.

Ехали около часа. Впереди виднелись в темноте какие-то постройки. Меня стянули с лошади, освободив ноги, завели в какой-то сарай и заперли двери.

ГЛАВА VI

Ни фига себе — сходил за хлебушком. Я в шведском плену, в каком-то сарае, и что со мной будет дальше — одному Богу известно.

Я медленно опустился на пол, поднял связанные руки и снял с себя сумку. Тяжеловатая — во время скачки шею мне сзади натёрла. Руками ощупал пространство вокруг себя, похоже — ка- кой-то хозяйственный сарайчик: дрова, старые вёдра.

Нет, надо посидеть, обмозговать положение, а то в темноте можно и глаз выколоть. В плену я уже бывал, паниковать не стоит — из любого плена можно выбраться. Меня могут обменять на их пленного, выкупить, или, на худой конец, можно сбежать, что я уже проделывал не однажды. Так что отчаиваться не стоит. Если бы хотели убить — сделали бы это сразу. Что стоило шведам прирезать меня ножом, когда я был в отключке? Стало быть — нужен я им. Наткнуться именно на лекаря они не рассчитывали — им, скорее всего, был нужен русский воин. Ну — ратника они благополучно угробили, остался я один.

Наверняка захотят узнать — что за войска подошли, численность — ну и всё такое, что обычно хотят услышать от пленных. Я, собственно, о войсках не знаю ничего, в боевых действиях участия не принимал. А потому решил лечь спать. Ночь скоро кончится, наверняка с утра, после завтрака — естественно, не моего, а шведского начальства — меня потащат на допрос.

Я улёгся на пол, свернулся в позу эмбриона и постарался заснуть.

Проснулся сам, никто меня не будил. Лучик солнца пробивался сквозь щели дощатых стен. По моим прикидкам, было уже часов десять утра. Что- то долго шведы откушивают. Или, поняв, что я лекарь, а не воин, и как «язык» интереса не представляю, решили обо мне благополучно забыть?

Я привстал, приник глазом к щели. Вокруг была видна ежедневная жизнь воинского походного лагеря. Думаю, такую же картину можно увидеть на бивуаке любой армии. Воины ели из котла, чистили оружие, штопали мундиры, точили сабли, между делом рассказывали смешные или скабрезные истории.

Прошли пятеро воинов в строю, неся на плечах мушкеты, с неизменным капралом сбоку, периодически строго покрикивающим на них. Обстановка спокойная — не скажешь, что шведы терпят поражение. Или эта часть осталась в стороне от удара, не участвуя в осаде Пскова? Эх, язык бы шведский знать, но — увы… Тоже мне — лазутчик, сижу в плену в сарае и хочу собрать сведения. Смешно. Главное — не столько добыть важные сведения, сколько передать их своим. Только какие уж тут свои — ни одного в русской одежде я не видел.

Надо попробовать сориентироваться — где я. Так, от Пскова мы скакали на северо-запад, стало быть — в сторону шведской границы. Меня пронзила мысль — а на своей ли, на русской земле я сейчас или уже на шведской? Ведь от места, где меня пленили, мы тоже ехали на северо-запад. Если так, то дело хуже, чем я думал. На своей земле может помочь сбежать или покормить, на крайний случай, кто-то из местных, а для шведов я — чужой.

Обменяют ли меня на пленного шведа? Для войска Ивана я — гражданское лицо. Выкупить — кому? Илья не знает, где я, и будет ли тратить деньги? Я же ему не родня и не зять.

В общем, куда ни кинь — всюду плохо.

Вообще-то деньги на выкуп у меня есть — лежат в моей комнате, только как о них сообщить Илье?

Послышались близкие голоса, лязгнул открываемый замок, в лицо ударил яркий свет.

— Выходи!

Я связанными руками надел на шею сумку с инструментами и вышел. Никто из шведов даже головы в мою сторону не повернул.

Меня привели к добротной бревенчатой избе, воин постучал, и когда из-за двери ответили, провёл меня внутрь.

За простым дощатым столом сидел воинский начальник. То, что он командир, было понятно — на мундире золотые аксельбанты, обшлага рукавов в золотых позументах. Швед развалился на стуле, на столе стояла бутыль с вином.

— Мне сказали, что ты лекарь. Это так?

По-русски швед говорил совсем неплохо, но

жесткий скандинавский акцент сразу выдавал носителя чужого языка.

— Истинная правда.

— Тогда почему тебя сопровождал воин?

— Меня вызвали ночью к раненому начальнику.

— К кому?

— Я не знаю — воин не сказал.

— У тебя в сумке медицинские инструменты, при тебе не было оружия, судя по тому, что тебя ночью сопровождали к раненому начальнику, лекарь ты должен быть неплохой, — сделал вывод швед. — Пока идёт война, я отпустить тебя не могу, хотя хочу заверить, что король и мы — его подданные, не воюем с населением. Наша цель — города и крепости.

Швед налил себе вина в кружку, с явным удовольствием выпил.

— Не хочешь ли послужить шведской короне, лекарь?

— И что я буду делать?

— То же, что и раньше — лечить раненых его величества.

— Как пленный, без денег? — деловито осведомился я.

Швед поморщился:

— Ты правильно понимаешь своё положение, так зачем спрашивать? Твоё место будет в обозе, я распоряжусь. Тебе предоставят еду и крышу над головой. За попытку побега — смерть, пугать не хочу, но предупреждаю.

— А если я откажусь?

— Нет, ты разумный человек, зачем тебе неприятности? Посмотри на свои руки.

Я машинально глянул на кисти — они были связаны. Швед понял свою промашку, подошёл и ножом разрезал верёвки. Кисти рук и пальцы закололо иголочками. Я с трудом повернул кисти ладонями вверх, посмотрел. Руки как руки.

— Эх, лекарь. У тебя руки чистые, под ногтями грязи нет, как у большинства других людей. Значит — ты не воин и не землепашец. Такие руки бывают и у дворян, однако одет ты не как дворянин. Руки твои говорят о том, что ремесло твоё чистое. А может, хочешь пойти на каменоломни? В Швеции много скал — работы надолго хватит. Пальцы поломаешь — у каменотёсов такие неприятности случаются.

— Меня выкупят или обменяют.

— Весьма вероятно, но случится это после войны, когда воюющие стороны подпишут мирный договор, и не раньше.

Вот чёрт! Наблюдательный, и в уме не откажешь — может убедить.

— Хорошо, я согласен поработать хирургом. — Я помолчал и добавил: — До перемирия.

— Ты думаешь, войско вашего Ивана сможет нас одолеть? — Швед засмеялся. — В войске порядка нет, передвигаются медленно, пушки в основном в крепостях стоят, воеводы нерешительные.

— А как же Псков? Разбиты ваши войска, отступают.

На лицо шведа легла лёгкая тень досады.

— Это временные неприятности. Война не может состоять из одних побед, бывают и поражения. Кстати, поражение — лучший учитель в работе над ошибками, если у воевод есть мозги. Думаю, наши страны ещё не раз будут воевать.

Швед зычно крикнул по-своему, вошёл часовой.

— Тебя проводят в обоз; связывать больше не будут, однако и без пригляда не останешься, потому будь благоразумен.

Командир минут пять что-то втолковывал часовому по-шведски. Узнать бы, о чём говорят — всё-таки речь обо мне, но увы…

Часовой толкнул меня в спину, указал на дверь. Мы шли по лагерю, и я внимательно разглядывал вражеский бивуак. Надо запомнить — что-где, для будущей работы сгодится, ну и чтобы в случае чего успешно сделать ноги.

Мы подошли к опушке леса. Здесь укрывался обоз — стояли телеги с высокими колёсами, крытые плотной тканью, вроде толстой холстины или брезента. Занятно — у наших я такого не видел. Лошадей не было, скорее всего — паслись вдалеке, чтобы не загадить территорию.

Часовой сдал меня с рук на руки коротышке в мундире, с очками на носу. Я даже удивился. И более простые лорнеты и у русских дворян иногда встречались и стоили бешеных денег, а тут — круглые очки в металлической оправе. Чудно!

Коротышка на ломаном русском спросил:

— Звать?

— Юрий.

— Хирург?

— Да.

— Есть гут. Будешь работать со мной. Слушать меня, подчиняться только мне. Моё имя — Якоб. Вот эти три фуры — наши. Что в сумке?

— Инструменты.

— Интересно. Открой.

Я поставил сумку на телегу, открыл. Якоб перебрал инструменты, некоторые осмотрел внимательно, спросил назначение. Я пояснил.

— Неплохо! Пойдём, посмотришь мои.

Якоб подвёл меня к фуре, откинул крышку одного из ящиков. Инструментов было много, выглядели они попроще моих, но качество! Качество просто отменное! Отличная сталь, полированная до зеркального блеска, соединения — без зазоров. Я покрутил в руках один из них, вздохнул. Мой вздох не остался без внимания. Якоб самодовольно засмеялся.

— Швеция — великая страна, у неё лучшие инструменты и хирурги, а армии короля Карла нет равных, — хвастливо заявил он.

Ну-ну, посмотрим, каков ты в деле.

Якоб показал, где кухня, где палатка, в которой оперируют раненых. В палатке два высоких стола, над ними — по две керосиновые(!) лампы. Здорово! В России пока всё по-лапотному.

Меня накормили, причём солдатская пища не отличалась от нашей. Каша с мясом и нечто вроде эля — слегка хмельное кисловатое пойло. Не думаю, что качество его высокое — начальству наверняка подавали лучше.

Должен заметить, что меня приятно удивила организация лагеря и быта. Взять хотя бы медиков.

У них — свои фуры, палатка и отличные инструменты. У нас — кого только нет в обозе — менялы, маркитанты, купцы, а лекари — от травников до зубодёров, а вот хирургов нет. Того специалиста, кто более всего нужен в воюющей армии — нет. И не скоро будет. Насколько я помню историю, впервые всерьёз взялся за медицинскую службу в армии Николай Пирогов — умелый организатор и великолепный хирург и анатом, положивший начало военно-полевой хирургии, спасший много жизней защитников Севастополя на Крымской войне, значительно опередивший своё время.

Пока не было раненых, я знакомился с инструментами, предоперационной подготовкой увечных — чем обезболивают, чем и как обеззараживают инструмент и рану. И вот здесь я очень удивился. Хвалёные шведские медики лишь стерилизовали инструменты над огнём, а кожу перед операцией ничем не обрабатывали. Для меня это был шок.

Я поинтересовался, а много ли нагноений бывает?

— Хватает, — нехотя признал Якоб. — И гангрена не обходит стороной. Ампутируем руку или ногу, а если на живот перекинется — раненый умирает.

Я принялся рассказывать об инфекциях, о стерилизации инструментов, обеззараживании кожи. Якоб лишь усмехнулся:

— Если чего-то нельзя увидеть, то этого не существует. Хочешь лечить так, как привык в лапотной России, — лечи, а меня учить и рассказывать небылицы не надо.

Ну и бог с тобой. Время всё поставит на свои места.

А дня через два в полевой лазарет начали поступать раненые — не один, не два — везли целыми повозками. Видимо, шли жестокие бои.

Якоб поступал по-простому: кого первого принесли, того и осматривал и лечил. Я же сделал по- другому — так, как учили в институте. Обошёл фуру, быстро осмотрел раны. Самого тяжёлого, с серьёзными ранениями, велел положить на стол в первую очередь. Дал раненому опия, разрезал и бросил на землю мундир, тщательно обтёр будущее операционное поле самогоном. Оперировал своими инструментами — я к ним привык. Закончив операцию, перевязал. Воина унесли.

Я указал на второго, затем на третьего. Дело пошло. Шведы, что привезли раненых, уже знали, что я русский, но враждебности не проявляли и слушались беспрекословно. Ледок настороженности к чужому врачу, ощущавшийся вначале, быстро таял.

Наступил полдень. Якоб бросил работу, хотя раненые ещё были, вымыл руки и сказал:

— Хватит работать, пора обедать.

— А как же раненые?

— Полдня ждали, подождут ещё. Я устал, хочу есть, надо немного перевести дух.

Хотя он оперировал за соседним столом, но мы оба поглядывали, что делает другой. Он — чтобы убедиться, что я умею делать, я же в свою очередь хотел оценить его уровень. Если я старался выполнить операцию, пытаясь сохранить руку или ногу, то Якоб обращался с ранеными более жёстко — ампутировал по суставу руку или ногу, бинтовал — следующий… Э, брат-коллега, это халтура. Раненых он обработал больше, чем я, но я не отрезал ни одной руки или ноги.

Якоб вопросительно глянул на меня и ушёл. Я же продолжал работу.

К тому моменту, когда сытый Якоб, довольно улыбаясь, вернулся, я закончил работу. Со стола после операции снимали последнего раненого.

— Ты так быстро справился? Очень хорошо. У нас есть повод выпить за твой первый рабочий день.

Мы прошли в его палатку. Якоб достал кувшин вина, кружки. Не спеша, за разговорами об операциях, мы его выпили.

— Пойду посмотрю раненых, — поднялся я.

Якоб сильно удивился:

— Чего их смотреть? Отрезанную ногу ведь не вернёшь?

— А если осложнения, у кого-нибудь кровь не останавливается?

— Значит, так угодно Господу.

Якоб перекрестился на католический манер — двумя пальцами и слева направо.

Я всё-таки пошёл и осмотрел оперированных мною раненых. Меня так учили, и я всегда так делал. Это — залог раннего обнаружения осложнений, можно сказать — позволяет увидеть нарождающуюся проблему в зародыше.

Ещё больше удивились раненые — у них так не было принято. Лежали они в деревянных избах, их покормили, как было положено в армии. Но вот санитара, чтобы принести воды, помочь раненому сходить в туалет — не было.

Я пошёл к Якобу, просить, чтобы нам выделили одного человека по уходу за ранеными.

— Да что ты такое говоришь? Здесь армия, а не госпиталь монашек-кармелиток. Может — им ещё и шлюх привезти? Даже не заикайся.

Ну и чёрт с тобой, пойду к начальству повыше.

Я направился к штабной избе. Часовой у двери преградил дорогу, русского языка он не знал, как и я шведского. Услышав мои препирательства, выглянул в окно офицер, что разговаривал со мною утром после пленения.

— В чём дело?

Я объяснил суть.

— Да, это неплохо. Я распоряжусь выделять каждый день по солдату для выполнения работы. Это всё?

— Да.

— Меня зовут Шенберг. Спокойной ночи.

А утром всё началось снова. Поговорить бы с ранеными, узнать — где сейчас идут бои, может быть — и не так далеко.

Оперировал я почти до вечера, Якоб же снова сделал обеденный перерыв. Когда я с трудом разогнул занемевшую спину, у входа раздалось осторожное покашливание.

Я обернулся. У входа в палатку стоял швед из легкораненых. Он держал в руке миску, с горкой наполненную кашей, и кувшин.

— Кушать!

Я кивнул, вымыл руки и с большим аппетитом поел. Ещё бы и хлеба, но шведы его почти не употребляли. Всё, теперь — спать, нет сил. Я добрёл до своей постели и рухнул на матрас, набитый соломой.

Мне показалось, что ночь пролетела в одно мгновение.

С утра было затишье, раненые пока не поступали, и я пошёл к реке. Надо бы и помыться, и одежонку сполоснуть. Тут же за мной пошёл швед с мушкетом. Я выстирал одежды, помылся сам. Эх, в баньку бы.

Швед стоял на берегу с безразличным видом и, когда я управился с туалетом, сопроводил меня в лагерь. А может — прибить его, переодеться в его форму и — к своим? Только где эти свои? В какую сторону идти? Наткнусь на шведский патруль, а языка не знаю — повесят без разборок. У сопровождавшего меня шведа только мушкет, даже сабли нет, стало быть — из пехоты. Нет, пока повременю.

Ещё два дня я работал как проклятый. Не знаю как, но видимо сработала солдатская «почта». Раненные в конечности просились ко мне, боясь попасть под нож к Якобу. И получалось так, что Якоб оперировал легкораненых, тогда как я — тяжёлых. Он, посвистывая, ходил на обед, я же к вечеру с трудом разгибал спину. Но воины всё подмечали и к концу работы всегда приносили мне горячую еду и пиво, часто добывали вино.

Как-то при встрече в лагере с Шенбергом он заметил, что я пользуюсь доверием и уважением раненых. Потом спросил:

— Война рано или поздно кончится. Почему бы тебе не поехать в Швецию? Ты хороший врач, я могу составить тебе в Стокгольме протекцию, ты будешь зарабатывать большие деньги, станешь богат и знаменит.

— Благодарю за лестные слова. Но я бы предпочёл поехать туда свободным человеком, а не пленным.

— Мы потеряли в боях замок Пернов, русские сейчас под Ревелем. Дипломаты суетятся, и думаю, вскоре подпишут мирный договор. Воевать можно летом, когда тепло, и дороги позволяют передвигаться обозам и пушкам. Не за горами осень с её дождями и непролазными дорогами. Выводы делай сам.

Несколько дней новых раненых не было, я отдыхал. Крытые фуры увезли последних раненых в тыл, на шведскую землю. Якоб снова пригласил меня в свою палатку, мы сидели и выпивали. После совместной работы, увидев мою операционную технику и сравнив результаты моего и своего лечения, он меня зауважал, стал относиться как к равному.

— Не думал, что на Руси есть достойные врачи. Я был уверен, что только в просвещённой Швеции, ну или Англии на худой конец, существует хирургическая школа. Вынужден признать, что я ошибался. Ты знаешь, война для хирурга — хорошая практика. Я родом из небольшого городка, дома меня ждёт жена, дети, добротный дом. У меня есть деньги, и я мог бы открыть лечебницу, где ты в полной мере смог бы проявить свои способности. Само собой, будешь получать достойные деньги, а не работать бесплатно, как здесь. Оно и понятно, ты — пленный, на войне бывает всякое, и на твоём месте вполне бы мог оказаться и я.

И тут Якоб ошарашил меня вопросом:

— А у вас в войске пленных врачей казнят?

— С чего ты взял?

— Разное говорят. Я слышал, к нашим полководцам приезжали русичи договариваться об обмене пленными.

У меня замерло сердце.

— И что? Про меня никто не спрашивал?

— Не знаю. Я ведь полковой врач, мне никто не докладывает.

Ах, как мне хотелось, чтобы и обо мне вспомнили. Но была здесь одна заковыка. Каждый ратник записан в Воинском приказе. А меня в списках псковичей не было — я же человек сугубо мирный. Хорошо, если договорятся менять всех на всех. Так бывает.

Ещё через несколько дней меня вызвали к Шенбергу.

— Собирайся, завтра состоится обмен пленными. Решили менять всех. Это с поляками мы меняем людей по счёту, а сейчас слишком много пленных.

— Благодарю за радостную новость.

— И тебе спасибо. Был бы ты подданным шведского короля — непременно отметил бы тебя в списках отличившихся.

Я откланялся. Грудь переполняла радость. Завтра обменяют — наконец-то долгожданная свобода!

Ночью не спалось, и я еле дождался утра.

Утро началось с суматохи: звучали команды на шведском, воины строились в колонны и уходили.

Прибежал запыхавшийся коротышка Якоб.

— Что случилось, куда уходит войско?

— Мы уходим, получили приказ.

— А как же я?

— Должен быть обмен пленными. Ты уже практически свободный человек, никто тебя держать не будет — иди туда, навстречу своим.

Якоб махнул рукой в направлении русских позиций.

Я взял сумку с инструментами, подошёл попрощаться с Якобом, но он уже помчался к фурам.

Ну что ж, насильно мил не будешь, я пошёл по грунтовке. Пару раз я оглянулся — никто за мной не шёл. Видно, и в самом деле — свободен.

Шагал я долго, хотелось кушать — с утра во рту маковой росинки не было.

Впереди послышался топот множества копыт. Приближалась конница. Чья она? Не угожу ли я снова в плен?

Я благоразумно сошёл с дороги и углубился в лес. Лёг на мягкую траву. Хорошо! Ноги задрал на ствол дерева — пусть отдохнут. Интересно, сколько ещё идти до Пскова?

Конница прошла, на дороге стало тихо, и я снова пошёл.

Тяжёлая сумка с инструментом оттягивала руки, но бросить её было никак невозможно. Сколько этим инструментом уже жизней спасено!

Навстречу мне из-за поворота вылетел всадник. Замечтавшись, я даже не услышал топота копыт. Я махнул рукой, и всадник осадил коня. По одежде — наш, русский.

— Далече ли до Пскова?

— Пскова? Это там! — Всадник махнул рукой перпендикулярно дороге. — Ты же на Новгород идешь!

— Спасибо.

Ни фига себе, удружил Якоб. Или по-мелко- му напакостить решил напоследок, или на местности ориентировался плохо. Это ж какой крюк я лишнего отмахал? Я плюнул и уселся на обочине. «Сам дурак, — обозвал я себя. — Можно было вчера хотя бы узнать у нескольких человек, где дорога на Псков».

Делать нечего — я пошёл назад. Коня бы сейчас, полдня — и я дома у Ильи.

Дорога была пустынна, я всё шёл и шёл. Уже хотелось не только кушать, но и пить.

Я дошёл до ручья, спустился около мостика к воде, вволю напился — аж в животе забулькало. А ведь ручей должен впадать в реку и, насколько я представлял себе карту местности, река должна была вывести меня к Пскову. Так я и сделал.

Только к вечеру вышел к месту впадения ручья в реку. Уже неплохо, теперь — по течению реки вниз. Лодку бы мне и — ноги бить не пришлось бы. Так далеко пешком я не ходил давно, и сейчас ноги гудели, требуя отдыха. Да и куда мне спешить?

Я положил сумку под голову, улёгся на землю. Завтра должен быть дома.

Незаметно навалился сон.

Разбужен я был самым диким способом. Совсем недалеко раздался душераздирающий крик. Весь в поту, с бьющимся сердцем, я проснулся. Кошмар приснился, что ли? Нет, крик, только уже более слабый, повторился. Это где-то недалеко, вниз по течению.

Я подхватил сумку, пошёл на звук.

Послышались мужские голоса. Я уложил сумку под приметное дерево, чтобы найти быстрее, крадучись, подошёл поближе.

К дереву был привязан верёвками обнажённый до пояса мужчина. Ещё двое суетились у костра, у берега покачивалась причаленная лодка.

Надо понаблюдать, что происходит. Жизнь научила осторожности — нельзя высовываться, не прояснив обстановку.

Оба мужика вытащили из костра какие-то железяки и подошли к пленнику. То, что это был именно пленник, я не сомневался. Один прижал раскалённый железный прут к животу жертвы. Раздался нечеловеческий вопль. Вот суки! Я сам только освободился из плена, и пытки связанного вызывали у меня сильные чувства жалости, протеста и желания помочь. А как? Оружия у меня никакого — нет даже ножа.

Палачи — иначе их и назвать нельзя, что-то спрашивали у пленника, но тот только кричал. Найти в лесу сук здоровенный, что ли?

И только я собрался в лес, как помог случай.

Один из истязателей пошёл к лодке, второй отошёл к костру, сунул в него железный прут и уселся, глядя на огонь. Я ползком подобрался поближе, вскочил и сильным ударом ноги в голову отправил мучителя в костёр. Мужик заорал, волосы на нём вспыхнули. От боли он вскочил, стал сбивать огонь руками. Я же выхватил из костра железный прут и нанёс им несколько сильных ударов по шее и голове мучителя. Без чувств он свалился у костра.

В темноте мелькнула тень. Второй! Как же я упустил его из виду!

Я упал на землю, это меня и спасло. Надо мной со свистом пролетело лезвие топора. Железным прутом я ударил по руке нападавшего, и топор выпал.

Я вскочил и в бешенстве стал наносить удары прутом по рукам, голове, телу. Бил с такой скоростью и силой, что вскоре мужик перестал закрываться руками, лицо его превратилось в кровавое месиво, и он рухнул на землю.

Промедли я секунду, удар топора пришёлся бы мне в спину.

Я подошёл к топору, подобрал. Какое-никакое, а — оружие. Приблизился к мужику, взялся за пульс — готов.

Что там с первым, у которого сгорели волосы? Этот был жив, дышал, но — без сознания. Пусть пока полежит, надо посмотреть — что там с пленником.

Я двинулся к связанному. Приняв меня в темноте за одного из истязателей, мужчина завыл. Такой вой человека я слышал впервые, какой-то утробный, от которого зашевелились волосы на голове.

— Успокойся, твои мучители во-о-н у костра лежат. Один уже отдал концы, второй ещё дышит, но осталось ему недолго. Никто тебя больше не тронет.

Я топором разрубил на дереве верёвки.

Обессиленный человек медленно сполз вниз, на корточки.

— Мужик, ты кто, чего они от тебя хотели?

— Андроном звать. Дай водицы, во рту пересохло.

Спустившись к лодке, я нашёл в ней деревянный ковш. Вероятно, им вычерпывали из лодки воду. Набрав полный ковш воды, я дал мужику напиться, а остальной водой осторожно омыл ему окровавленное лицо. Мужик застонал.

Твою мать! Эти мерзавцы выжгли ему глаз, тело тоже было в ожогах и порезах, я уж молчу о синяках. Выглядел мужик неважно. Он, видимо, и сам это понял, харкнул кровью.

— Подельники это мои — разбойник я. Вон тот, что уже не дышит — атаманом был, а второй — подручный его. Сокровища их я схитил, да уйти не удалось, поймали. Пытали вот, хотели узнать, где заховал. Только я им не сказал, — захихикал мужик левым уголком рта, справа губа была разбита. Говорил он немного шепелявя, скорее всего, зубы ему тоже выбили. Мужик перевёл дыхание и продолжил: — Обоз шведский мы разбили — нас два десятка было — да в схватке все и полегли: шведы вояки умелые да здоровые, да с пищалями все. Только трое нас и уцелело. Богатые трофеи взяли — ткани и рухлядь мягкую не брали — едва золото и серебро в мешках унесли. Только услышал я разговор ночью — решил меня атаман с подручным прирезать. Золота-де на двоих на всю жизнь хватит, чего на троих его делить. Вот под утро я добычу на лодку и перетаскал. Только проснулись они да по кумполу мне и дали, сюда привезли.

— Чего же они тебя пытали, коли добыча в лодке лежит?

Мужик закашлялся, снова харкнул кровью. Дыхание его стало сиплым, дышал с трудом. Состояние его на глазах ухудшалось.

— Не вся добыча в лодке, ещё есть. Тут ручей рядом, в сотне шагов. Ежели вверх подняться, шагов на сорок, бочажина по правой руке есть. Вот там я и притопил груз. Чувствую — не жилец я. Не уйти мне с этого места. Тебе сказал как на духу, потому как вскоре перед Всевышним предстану. Ты от мучений меня избавил, атамана пришил. Редкая сволочь и мерзавец, так что не грех это. И ещё…

Мужик закашлялся, горлом хлынула кровь, он упал, задёргался в агонии и испустил свой грешный дух.

Ёшкин кот, снова я попал в приключение. А впрочем, не всё так плохо. Кушать вот только нечего, зато денег полно, если Андрон не соврал.

Я спустился к лодке. В ней и в самом деле лежали мешки. Я приподнял один — тяжёлый. Развязал верёвку у горловины, запустил руку. Пальцы наткнулись на острые края чаши. Вытащил. В тусклом свете луны матово поблескивала серебряная ендова. Я ещё раз сунул руку — золотой потир. Не иначе — шведы церковь обобрали. Я кинул ценности в мешок, завязал.

Что делать? Андрона бы схоронить, только чем? Лопаты нет. Может, топором попробовать могилу выкопать, пусть и неглубокую. Я вернулся к костру, топором вырубил дёрн, им же рыхлил землю, выгребал её руками. Вскоре неглубокая могилка была готова.

Я сдёрнул с атамана кафтан, завернул в него тело Андрона, уложил в могилу, счёл короткую молитву, засыпал землёй и утрамбовал. Эти двое пусть так и валяются у догорающего костра.

Покушать бы — уж сутки брюхо пустое, а сил на пеший переход потратил много. Что теперь дальше делать? На лодке в Псков плыть? Может получиться смешно и нелепо: уехал ночью неизвестно куда, попал в плен и вернулся на лодке, полной трофейной добычи. Нет, надо злато-серебро здесь спрятать, пригодится.

Если брошу на берегу — растащат какие-нибудь хмыри да пропьют, коли в драке при дележе не порешат друг друга. А если найти тот бочажок в ручье, да и скинуть мешки туда? Пусть лежит всё вместе, а будет туго с деньгами — достану.

Я забрался в лодку, веслом оттолкнулся, сел на скамью, погрёб. Двигаться пришлось против течения, благо, что плыть было недалеко.

Вот и ручей, по ходу которого я и шёл. Я завернул туда лодку. Ручей был неширок, метров семи, с плавным течением. Поднявшись на лодке немного выше, я ткнул её носом в берег и привязал верёвкой к дереву. Ночью разве найдёшь этот бочажок? Буду ждать рассвета, с утра начну поиски. Лодку с реки не видно, случайный человек с проплывающего судна не заметит. Тем более — кроны деревьев заслоняли от постороннего взгляда.

Перед утром стало довольно прохладно, от воды тянуло сыростью, поднимался туман. Продрогший, я вылез на берег, стал приседать и прыгать, пытаясь согреться. Эх, горяченького бы — кофейку, да с булочкой. Размечтался, дурень.

Я разделся догола, вошёл в воду, неожиданно оказавшуюся теплее, чем воздух. Начал обшаривать ногами правый берег. Похоже — бочажок где-то здесь. Ноги наткнулись на мешок. Я набрал в лёгкие воздух, нырнул и поднял со дна тяжёлый мешок, зашвырнул его на берег, вылез сам. В мешке оказались золотые подсвечники, золотой оклад с иконы, серебряные ложки. Так, понятно. Завязав мешок, я снова вошёл в воду и опустил его на прежнее место.

Ногами я нашёл ещё три таких же мешка. Ничего себе, да здесь ценностей поболе, чем у иного князя.

Я прошёл по берегу, подтянул за верёвку лодку и сбросил в бочажок все мешки, что лежали в ней. Когда я поднял последний мешок, под ним увидел простенькую саблю в ножнах. Так вот почему атаман кинулся на меня с топором — сабля лежала под мешками, а времени её искать у него не было. Против сабли же у меня, безоружного, шансов уцелеть — почти никаких.

Я вытащил саблю из ножен, осмотрел. Неважной стали, кое-где тронутая налётом ржавчины. Ладно, не в лавке оружейника, сойдёт и такая. Всё- таки я не безоружный теперь, — быть неоружным в такое время хуже, чем быть голым.

Больше ничего ценного в лодке не было.

Я сел на вёсла, развернул лодку и выбрался из ручья в реку. Здесь и вёслами можно было не работать — сиди себе, подправляй иногда курс и смотри на проплывающие берега.

После полудня вдали показался Псков. Я сел на вёсла и стал грести. Вскоре я причалил у пристани и привязал лодку.

Быстрым шагом направился в город. За время моего отсутствия ничего не изменилось. Чем ближе подходил я к дому Ильи, тем сильнее ощущалось волнение. Хотя ведь не родственники они мне, а было ощущение, что после долгого пути я возвращаюсь домой.

Вот и улица, вот уже виден дом Ильи. Я непроизвольно ускорил шаг, сумка с инструментами оттягивает руку, но я уже почти бегу — сердце отчаянно колотится. Открываю калитку.

На стук оборачивается Маша, вешающая бельё на верёвку, взвизгивает, бросает белье на землю и забегает в дом. Раздаётся вопль: «Он вернулся!» И через несколько мгновений из дома выбегает простоволосая Дарья и бросается мне на шею, покрывая лицо поцелуями.

— Вернулся! Где же ты пропадал, моё сердечко измучилось совсем.

Рядом крутится Маша, норовя обнять. Из дома степенно выходит Илья, но, не выдержав, подбегает и с ходу обнимает меня. Не удержав веса обоих, я выпускаю из рук сумку, и мы все вместе падаем.

Илья незлобиво ворчит:

— Совсем девки ополоумели от радости! Накормить человека надо, в баньку сводить, так они на землю его свалили. Ну-ка — брысь отседова, непутёвые.

Дарья с Машей побежали в дом, а мы с Ильёй поднялись, отряхнулись. Илья придирчиво осмотрел меня:

— Похудел, одёжа поистрепалась. Ну — ничего, мы тебя подкормим, оденем, будешь как новенький. Пойдём в дом.

Илья подхватил мою сумку, взял меня под Руку, и мы пошли в дом.

А здесь кипела суета. Дарья и Маша бегали с кухни в трапезную, накрывали стол. Мы чинно уселись на стулья.

— Долго мучить не стану, ещё будет время наговориться. Где пропадал? Хоть весточку бы прислал.

— В плену у шведов. Оттуда весточку не пошлёшь. Как стали пленных менять, так я и вернулся.

Дарья, услышав мои слова, замерла.

— Иди, иди, видишь — оголодал парень в плену.

Дарья убежала за новым блюдом.

— Убивалась по тебе. Как ночью уехал — ни весточки: где ты, что с тобой? Убили тебя или кралю себе какую нашёл? Так вещи твои остались в комнате. Говорю ей — не таков Юрий человек, чтобы исчезнуть, не попрощавшись, стало быть — беда приключилась. Я бы на выручку примчался, только где тебя искать?

— Вот он я — чего меня искать; кормите, третий день не евши.

— Эй, девчата, герой с голоду помирает. Неуж побыстрее нельзя?

— Сейчас, скоро уже.

— Дарья, сама накрой, Маша пусть баньку затопит.

Я вымыл руки и лицо, вернулся к столу. Быстро девчата организовали угощение: курица вареная, лапша, пироги с рыбой, каша пшенная с маслом и яблоками, квас, пиво и вино на выбор.

Я понемногу стал есть, памятуя, что после воздержания много есть за один присест опасно. Пил пиво, опасаясь от вина захмелеть с голодухи. Даже после кружки пива в голове зашумело. Почувствовав сытость, я откинулся на спинку стула.

— Спасибо, Илья и девочки. Глазами бы всё съел, ан нельзя сразу. После баньки продолжим.

— Ну пока банька топится, расскажи.

Я начал с момента, когда за мной домой приехал ратник. И далее подробно — о засаде на дороге и гибели ратника, о пленении, о работе у шведов в обозе, о чудесном избавлении из плена. О притоп- ленных в ручье ценностях умолчал. Почему — и сам не знаю, просто поостерёгся до поры. Правда, о лодке упомянул, сказав, что шёл вдоль берега реки и наткнулся на неё случайно.

А потом я пошёл в баню.

Скинул в предбаннике грязную одежду, шагнул в баню. Было сумрачно, влажно и тепло. По телу побежали струйки грязи. Я взял ковшик, плеснул на камни. Жахнуло жаром, обдало паром. Хорошо-о-о!..

Открылась дверь, и вошла Маша — в одной сорочке.

— Илья послал помочь. Ложись.

Я улёгся на лавку, Маша окатила меня из ковшика, полила ладошкой из бадейки со щёлоком и принялась тереть мочалкой. Было ощущение, что вместе с грязью с меня снимают старую кожу. Маша окатила меня тёплой водой, смывая остатки грязи.

— Переворачивайся.

Я послушно перевернулся. Процедура повторилась. Снова окатила меня водой. Вышла в предбанник, вернулась с ковшиком кваса и плеснула на камни. Зашипел квас, полыхнуло жаром — так, что чуть не затрещали волосы. Маша взяла берёзовый веничек, поводила над телом, начала легонько похлопывать им по телу. Поры на коже открылись, я весь покрылся потом. Перевернула меня снова и вновь прошлась веничком. Веничек хорош — мягкий, раскидистый, духовитый. Запах берёзы смешивался с хлебным запахом кваса, и дух в бане стоял — словами не передать.

Маша окатила меня горячей водой, так, что от неожиданности я чуть не заорал.

— Всё, барин, чистый.

Маша рукой взялась за мои чресла, приподняла прилипшую к телу рубаху и уселась на меня. М-м-м! Я лежал неподвижно, Маша двигалась сама. Взорвался я быстро, к немалому Машиному неудовольствию.

Встал, ополоснулся водой.

Мы вышли в предбанник. Грязную одежду Маша унесла ранее, на лавке лежала чистая одежда — не моя, Ильи. Я обтёрся, надел чистое. Чувствовал я себя как младенец. Немного же человеку для счастья надо. Поел, помылся, побыл с женщиной, теперь бы поспать.

Однако поспать не получилось. За столом меня уже ждали. Началась неспешная беседа — как там, у шведов, какие порядки?

Наконец пришёл черёд чая. Маша внесла самовар, сахарная голова и сушки уже стояли на столе. Ну какой же русский ограничится одной чашкой? Мы откалывали щипчиками от сахарной головы по кусочку и пили чай, что называется, «вприкуску». Треск за столом от хруста сахара и баранок да сушек на зубах стоял изрядный — как будто сухие макароны ломали. Мне стало смешно.

— Вот, Юра уже заулыбался — отошёл, значит. Ну, теперь герою и отдохнуть пора. Постель уж давно готова.

Я поднялся в свою комнату, сбросил войлочные чуни, что дали мне после бани, и рухнул в постель. Отрубился сразу. И снились мне ласковые женские руки и сладостные поцелуи на губах.

Стоп, да это же не сон… Я наяву ощутил, как женские руки глядят мою кожу, волосы. Я протянул руку и ощутил тёплое женское бедро под тонкой сорочкой.

Ну Машка, чертовка, ну проказница! Не взяла своё в бане, так решила продолжить… Хоть бы выспаться дала, шалунья.

Я притянул женщину к себе, впился своими губами в её дрожащие губы, провёл другой рукою по вздымающейся от волнения груди. Да это же не Маша, у той грудь поменьше. «Дарья!» — пронеслось в голове. Я отпрянул. Дарья — а это была именно она, — обиженно прошептала:

— Не люба я тебе разве, почто отвергаешь меня — брезгуешь?

— Ты что, и в мыслях такого не было. Просто не решался, Илья же внизу, услышать может.

— И пусть услышит, лишь бы ты от себя не гнал, у сердца приголубил.

Ну что ты будешь с ними обеими делать? Не гнать же!

Я приобнял Дарью, повалил на постель. Под рубашкой у женщины ничего не было, я стащил сорочку и начал ласкать груди. И очень скоро убедился — Дарья оказалась женщиной знойной, темпераментной, но — абсолютно неумелой. Я не торопился — всё-таки Маша разрядила, да и соответствовать облику защитника и освободителя надо, не ударить в грязь лицом, вернее — чреслами.

Дарья начала постанывать, я чувствовал, что она недалеко от точки закипания, и медленно вошёл. Затем ускорил темп и остановился, стал покрывать шею и ушки поцелуями, перешёл на соски, слегка покусывая. Дарья обхватила меня руками, сжала. Я продолжал движение, и вскоре Дарья громко застонала, изогнулась и крикнула. Я застыл в изумлении.

— Дарьюшка, тихо, батюшка услышит.

— Да и пусть слышит. Так хорошо мне ни с кем не было, — шептала она, тяжело дыша. — У мужчины и женщины так всегда бывает?

— Не всегда.

— Муж у меня был, думала — люблю, а он отвернулся от меня, даже спал со мной редко, а уж ласкал ли — и не помню. Да ещё и этот, во дворе, которому ты отомстил за меня. Вот и весь мой опыт.

— Я думаю, у тебя сегодня опыта прибавилось. — Я ласково укусил её за ушко.

— Ты тать и разбойник, никогда не думала, представить себе не могла, что вот так сама к мужчине приду. А мы ещё продолжим?

— Даш, сил нету после мытарств. Глаза закрываются. Я ведь не собираюсь вас покидать, и у нас ещё впереди много сладостных ночей.

— Ладно, шкодник, спи.

Дарья нашла свою рубашку, но надевать не стала — так и ушла обнажённой, унося рубашку в руке.

Я мгновенно отрубился. Слишком много событий и впечатлений за один день и две ночи.

Встал я поздно, чуть ли не в полдень. Илья спозаранку ушёл по делам, но я и не слышал утренней суеты — женщины меня оберегали, и в доме была полная тишина.

Зато какой роскошный завтрак меня ждал по пробуждении! Накрытый стол меня изумил — и когда только Маша успела всего наготовить — ума не приложу, но завтрак был разнообразен и вкусен, как никогда.

Через час заявился Илья, и завтрак плавно перешёл в обед. Сегодня я уже пил не пиво, а вино.

— Цены на зерно растут, год выдался неурожайный, — пожаловался Илья.

Обед продолжался часа два, Илья пересказал все городские новости. Потом зевнул.

— Что-то спать охота, пойду вздремну немного. Ночью кошмары снились, — кричал вроде кто-то.

Я чуть не подавился куском пирога, взглянул на Илью. Нет, говорит на полном серьёзе, без издёвки. Интересно, он догадался или нет? Всё же неудобно как-то, я же обеих его женщин обиходил. Ладно, Маша — служанка всё же. Раньше в русских банях мужчины и женщины вообще мылись вместе и ничего срамного в этом не находили. Потереть в бане спину противоположному полу — в порядке вещей, но Дарья?

Я бросил на неё взгляд. Сидит с невинным видом, вроде как ночные крики её не касаются. Тоже мне — Мата Хари. А глазки-то блестят, явно понравились ночные похождения. Пойду-ка и я чуток посплю. Чую я, предстоящую ночь спать не придётся.

И точно, я как в воду глядел. Как только дом затих, и домочадцы отошли ко сну, тихонько отворилась дверь, и ящерицей ко мне под одеяло юркнула Даша… И так меня опустошила, что утром ушла на подгибающихся ногах, а я потом проспал до обеда.

Пожалуй, хватит так развлекаться, Илья быстро вычислит причины чёрных кругов под глазами у дочери и у меня, или Маша доложит. А может — он и сам хочет, чтобы мы побыстрее сблизились? Годы берут своё, хочется успеть увидеть внука-наследника.

Но всё же не стоит гнать лошадей, коль дорога не готова, я в этом доме — примак. Мужчина должен иметь свой дом. Деньги у меня на дом теперь были, хватило бы и тех, что лежат в моей комнате — даже с лихвой. А если учесть, что у меня притоплены в ручье сокровища, то я просто Крез.

А на следующий день Илья меня огорошил:

— Купечество схотело ватажку собрать, да на Урал-горы послать. Как думаешь, стоит ли пай вкладывать?

— А чего вам на Урале делать?

— Да вот пермяки у нас были, с Чердыни, что за Хлыновым. Бают, каменья самоцветные в тех горах есть.

— Илья, был я в тех местах. Есть каменья, только они за горами, с другой стороны хребта, а там Сибирское ханство, Кучум там правит. Как ты думаешь, понравится ли ему, если кто-то без его ведома будет самоцветы добывать? То-то. Откажись, пустое.

— Дельный совет — я уж было деньги пересчитывать стал, прикидывать хватит или не хватит. Гляди-ка, во многих землях ты побывал, а говоришь — к торговле немощен.

— Нет, Илья, не моё это.

— Тогда присоветуешь что?

— Думаю, производство надо налаживать.

— Это как?

— Ну, вот ты торгуешь; в одном месте дешевле купил, в другом дороже продал. Разница между ценой и есть твой навар, твой доход, с которого ты живёшь.

— Правда твоя, только все купцы так живут. За копейку купил, за две продал.

— Для этого ездить надо в другие земли, и знать — где какие цены.

— А как без этого? На том и стоим. И ещё удача быть должна, без неё — никак.

— Будущее не за торговлей, а за производством. Поставь фабрику — выпускай ткани, никуда ездить не будешь, головой рисковать — у тебя другие купцы товар покупать будут, коли качество хорошее обеспечишь.

— Так тканей на Торжище полно.

— Конечно, шёлк, как в Китае, ты не сделаешь — так лён можно на Вологодчине покупать.

— Зачем на Вологодчине — у нас растёт.

— Купи землю с деревней, чтобы рабочая сила была, изо льна сделай ткань — у тебя её купят.

— Не понял пока, в чём выгода.

— В дешевизне. Сделать самому на местном сырье дешевле, чем покупать за тридевять земель, да ещё и в Псков везти. Иностранцы опять же купят. Управляющего честного найди — присматривать за производством, да и стриги купоны.

— Чего стричь?

— Это я так — к слову. Конечно, вначале вложиться надо — избу большую поставить, станки ткацкие закупить, людей обучить. Но всё же окупится — это не за Урал ехать.

Илья задумался, потом взял перо, бумагу и начал считать.

— Это ты где такое видел?

— В чужих землях — во Франции, в Венеции. Не хочешь ткани делать, можешь олово лить — ну, ложки, пуговицы, миски-кружки.

— Гляди-ко, а я сам не додумался.

— Думай. Нужно будет — подскажу, как лучше сделать.

— А торговля?

— Торгуй и дальше, кто тебе запрещает? Вот только кто первый встал — того и тапки.

— А это ещё что?

— Это такие удобные мягкие чуни на ноги, подошва войлочная, верх — из ткани.

— Не видал. И что — покупать будут?

— Ты много чего ещё не видел, Илья, хоть и во многих землях бывал. Только вот дальше торга ты не ходил.

— Твоя правда. Я ведь товар приезжаю покупать, а не смотреть, как его делают.

И такие разговоры у нас теперь были каждый день за обедом. Я чувствовал, что Илья всерьёз заинтересовался моими предложениями.

— Хорошо это всё, что ты говоришь, только денег требует сразу много, а отдача — не скоро.

— Если всерьёз возьмёшься, могу занять.

У Ильи округлились глаза.

— У тебя что — такие деньги есть?

— А сколько надо?

— Не считал точно, но думаю, много — рублей сто. Серебряных, — уточнил он.

— Надо — так будут.

— Гляди-ко, что — хирургия твоя такие барыши тебе приносит?

— В обычной жизни — немного, но если не сидеть сложа руки, можно прилично заработать. Вот оперировал я как-то дочку венецианского дожа, Джульетту, так кучу золотых монет получил.

— Золотых? — охнул Илья.

— Ага, целых пятьсот дукатов.

— Не может быть, покажи.

— Нет у меня сейчас этого золота. А другое есть, и серебро тоже.

Я взял Илью под ручку, провёл в свою комнату, развязал мешок и высыпал его содержимое на постель.

Илья осмотрел каждое изделие, чуть на зуб не попробовал.

— Да, этот мешок дорогого стоит. Верю, что можешь в долг дать. А почему сам за производство не возьмёшься? Меня уговариваешь, а сам?

— Илья, если я займусь производством, кто будет лечить? Мне нравится моё дело, тебе — твоё.

— Какая разница, лишь бы деньги были.

— Э, нет, ошибаешься. Можно быть удачливым купцом, умелым строителем, но если ты не будешь любить своё ремесло, то никогда не достигнешь в нём высот. Вот подумай сам — мог ли каменщик построить Троицкий собор, что в кремле, без любви и таланта?

— Так то собор — его строителями, может, сам Господь руководил. А в долю войдешь?

— Нет уж, Илья. Купец ты знатный, а производством не занимался — опыта нет. Прогоришь ты — плакали мои денежки.

— А говоришь — склонности торговать нету. Ты поперёд меня все риски просчитываешь.

— Коли хочешь попробовать, Илья, начни с малого — создай артель человек на десять работного люда. Денег больших для начала не потребуется. Может — своими обойдёшься, а нет — так мой мешок к твоим услугам.

Мы ударили по рукам.

ГЛАВА VII

Наступила дождливая осень, небо затянуло низкими серыми тучами, из которых на землю лил и лил занудный дождик. Ещё ходили по рекам и озёрам баркасы и ушкуи. Купцы спешили наполнить торговые лабазы товаром.

Дороги уже развезло, они стали непроезжими и почти непроходимыми. Ещё две-три недели, ударят первые морозы, и тогда сообщение между городами прервётся на месяц, пока не окрепнет лёд на реках и землю не покроет снег. Тогда уж только потянутся санные обозы, оживится торговля. А сейчас — почти мёртвый сезон. Горожане сидят по домам, жизнь теплится лишь в мастерских, где кузнецы, гончары, шорники, плотники и прочий мастеровой люд продолжает трудиться так же, как и их отцы и деды.

На такой период прекращаются все и всякие военные действия. Просто невозможно их вести, когда не только пушку нельзя провезти на телеге, а и сами кони увязают по брюхо в грязи.

Вот и мы сидели в уютном доме Ильи. Сам хозяин ненадолго выбирался по своим делам, ко мне ходили пациенты. По вечерам мы устраивали долгие чаепития — под баранки да неспешную беседу. В роли главного рассказчика выступал я, повествуя о странах, где был, и о том, каковы там нравы. Вспоминал интересные истории, иногда рассказывал сказки и легенды. Слушали все с большим интересом — более благодарных слушателей я не встречал. И то — газет, радио и телевидения не было, падёт корова у соседа — на два дня разговоров.

Я всё раздумывал — что делать с ценностями, затопленными в ручье. Достать их и пустить в оборот? В конце концов решил — пусть пока лежат, вода хорошо хранит тайны. Денег на безбедное житьё хватало.

Женскими ласками я тоже не был обделён. Дарья посещала меня почти каждую ночь, а иногда я ухитрялся получить «доппаёк» и с Машей. Даже скорее она с меня — в бане или других непредвиденных местах. И так — вроде жизнь вошла в спокойную колею.

Через месяц, в конце октября, выпал первый снег, приморозило. Потянулись первые санные обозы. Ехали, правда, по подмёрзшим дорогам — реки покрылись ещё пока тонким льдом, но скоро они оденутся в толстую корку ледяного покрова, и тогда — раздолье. Лёд на реках гладкий, едешь — ровно по асфальту, пути короче, так как все города и многие сёла стоят на берегах. Одна опасность — промоины. Не углядишь вовремя — беда, лошадь с санями и грузом уйдут под воду, успеешь вовремя соскочить на лёд — твоё счастье. Поди попробуй побарахтаться в ледяной воде в тулупе и валенках!

Вот таким зимним днём, когда ярко светило солнце и от белизны снега резало в глазах, в ворота постучали. Маша пошла открывать и вернулась слегка растерянная:

— Там немец какой-то, спрашивает лекаря Юрия.

— Эка невидаль, приглашай!

Я счёл, что раз спрашивает лекаря, то, стало быть — пациент новый. Вышел в трапезную, а гость уже валенками стучит в прихожей, оббивая снег. Маша приняла у гостя шубу, и он вошёл в трапезную.

Мама моя, я обомлел! Вот это действительно гость неожиданный. Шенберг, шведский командир, у которого я находился в плену. Рука непроизвольно дёрнулась к поясу — к сабле, которую я дома не носил. Шенберг заметил моё движение, улыбнулся.

— Кажется, я в гостях — не так ли, лекарь Кожин? Здравствуй!

— Здравствуй, Шенберг, извини — имя твоё запамятовал.

— Густав, Густав Шенберг.

— Проходи, садись, Густав. Маша, угощение на стол.

Мы уселись за стол. Я смотрел на Густава, и, признаюсь честно, приятных воспоминаний он не вызывал. Не скажу, что он относился ко мне плохо, но плен — это всегда не лучшие воспоминания. Тем более — тогда, летом, Шенберг выглядел представительнее в мундире с золотым шитьём. Сейчас, в гражданском платье, он имел вид иностранца среднего уровня достатка, не более.

Чтобы заполнить вынужденную паузу, я спросил:

— Каким ветром к нам? Случайно заехал?

— Нет, специально в Псков приехал. Война окончена, подписан мир. Почему не посетить?

— Густав, не юли. Где Швеция и где Псков? Если ко мне, то по какому делу?

— Что-то я проголодался, — ушёл от ответа Шенберг.

К этому времени Маша уже собрала на стол закуски, поставила вино. Я, как хозяин, разлил вино по кружкам, поднял свою:

— За мир между Русью и Швецией!

Мы чокнулись, выпили. Швед опростал свою кружку до дна, перевернул. Традиции наши знает или замёрз в дороге? Мы налегли на закуску, выпили ещё.

Насытившись, швед отвалился на спинку стула.

— Теперь можно и о деле поговорить. Помнишь, ещё тогда, когда ты в плену был — уже перед самым освобождением, я предлагал тебе поехать в Швецию — в лечебнице поработать?

— Помню, я отказался. А как ты меня нашёл?

— Очень просто. Ты же говорил, что из Пскова. А много ли в городе лекарей твоего уровня? Мне у городских ворот сразу сказали, где тебя искать.

— Если ты снова о работе в лечебнице, то я дам прежний ответ — не согласен.

— Сейчас вопрос стоит по-другому. Заболела одна очень важная персона. Наши лучшие лекаря не берутся, и я сразу вспомнил о тебе.

— С чего ты решил, что я соглашусь?

— Я тебя уже немного знаю. Ты из тех, кто берётся за самую сложную работу. Вспомни Якоба. Когда он спал, ты обходил раненых. А кто они тебе?

Не родня, воины противника. Я ведь присматривался к тебе. Наши лекаря не такие. Думаю — ты тот, кто нам нужен.

— Чем же больна важная персона?

— Я не уполномочен говорить о болезни.

— Помилуй бог, Густав! Как же без этого соглашаться ехать в такую даль?

— Мне лишь поручили найти и пригласить тебя на любых условиях. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит. При благоприятном исходе для больного ты можешь просить любые деньги, к твоим услугам будут лучшие шведские инструменты, оказана любая помощь.

— Что-то условия уж больно соблазнительны. Не из королевской ли фамилии пациент?

Шенберг отвёл глаза:

— Я этого не говорил, ты догадался сам. Так возьмёшься?

— Какие гарантии моей личной безопасности?

— Моё слово и слово шведского короля. Если этого мало, могу остаться в этом доме заложником — до той поры, пока ты не вернёшься. Только одно условие.

— Какое же?

— При любом твоём решении — даже если при осмотре ты откажешься от операции — при дворе государя Ивана Грозного ничего знать не должны. Поручение тайное, и я надеюсь на твою порядочность. Я лично в ней не сомневаюсь, но предупредить обязан.

— Хорошо, принимается. Съезжу, посмотрю — после осмотра видно будет, что делать. Когда выезжать?

— Сейчас, немедля. Возок у городских ворот — я оставил его там, а сюда прошёл пешком, дабы не возбуждать нездорового любопытства.

Я собрал свои инструменты, бросил в мешок запасное бельё и одежду, взял немного серебра, попрощался с Дарьей и Машей — Ильи дома не было. Потом оделся, и мы с Шенбергом вышли.

Идти до городских ворот было недалеко — четверть часа. За воротами справа стоял крытый возок, запряжённый четвёркой здоровенных шведских битюгов. Таким только пушки таскать. Скорости от них не дождёшься, но выносливы, и тянуть могут груз изрядный.

Возок был довольно неприметный, абсолютно без всяких украшений, без гербов и прочей мишуры — думаю, специально для деликатных дел. Стоявший рядом с возком слуга распахнул дверцу и склонился в поклоне. Мы уселись. Двое слуг — явно переодетые гренадёры — вскочили на запятки возка, форейтор щёлкнул бичом, и битюги взяли с места.

В возке было довольно уютно, изнутри он был обит вишнёвым бархатом, подушки мягкие, не иначе — набиты конским волосом. На сиденьях — отлично выделанные медвежьи шкуры — укрыться, дабы седоки ноги не поморозили.

Некоторое время ехали молча. Шенберг довольно улыбался, иногда мурлыкал под нос. Как же — выполнил поручение, вытащил из Пскова русского лекаря. Мне же было рано радоваться — ещё неизвестно, что за работа предстоит.

На второй день, к вечеру мы проехали русское порубежье и въехали в Финляндию — провинцию Швеции. На границе нас уже ждали. Мало того —

Шенберг зашёл в избу пограничной стражи и переоделся — вышел, одетый в военную униформу с золотым шитьём.

Возок нам подали уже другой — более роскошный, на дверце были нарисованы золотом три короны — символ шведского королевства. Свежие кони хорошо взяли с места, и мы понеслись — только снежная пыль вилась за возком.

Лошадей меняли на каждой почтовой станции. Пока выпрягали старых и запрягали новых, мы наскоро кушали, и скачка продолжалась. Не знаю, как у них в Швеции, но у нас на Руси ездить ямскими лошадьми было очень дорого. Даже и богатый человек не всегда мог себе позволить такую езду, первоочередным правом пользовались лишь гонцы да важные государевы люди. Я сделал соответствующие выводы.

К исходу третьих суток мы прибыли на место. Я ожидал увидеть столицу Швеции — Стокгольм, однако прибыли мы в небольшой городишко. Скорее всего — какая-то загородная резиденция.

Лакей открыл дверцу, склонился в поклоне, и мы вышли.

Я рядом с расфранчённым Густавом выглядел, как нищий. Одежда мятая, волосы всклочены. Лица у шведов были бриты, ноги — в коротеньких штанах, поверх куцего камзола — длинные накидки из добротного сукна, подбитого мехом.

Нас проводили в большой дом, напоминающий узкими окнами крепость. Впереди шёл лакей, но, видимо, Густав и сам хорошо знал дорогу и шёл уверенно. Я еле поспевал за ним с тяжёлой сумкой инструментов.

Мы остановились перед высокими резными дверями.

Лакей вежливо постучал и, дождавшись ответа, распахнул перед нами дверь. Густав снял шляпу, я сдёрнул бобровую шапку, и мы вошли.

Сначала я никого не увидел. Зал был огромен, узкие окна полузадёрнуты тяжёлыми бархатными шторами, царил полумрак. Лишь когда Густав прошёл вперёд и поклонился, махнув у ног шляпой, я заметил кресло, а в нём — сидящего человека.

Швед был худ, высок, лысоват, с длинной узкой бородой и воинственно торчащими нафабренными усами. Одежда его выдавала явную принадлежность к королевской семье — чёрная бархатная накидка расшита золотым шитьём, из-под неё виделся зелёный камзол отличного английского сукна с золотыми пуговицами. Короткие штаны, из-под которых виднелись белые кружева. На ногах — коричневые туфли свиной кожи с золотыми пряжками. Думаю, что так одевались только самые важные персоны. Никаких мехов, как на Руси, не было.

— Ваше величество, я привёз лучшего лекаря из Руси — он перед вами.

— Я не забуду твои услуги, Густав. Где он?

Густав отступил в сторону, я сделал шаг вперёд

и поклонился. Швед впился в меня взглядом, затараторил с Густавом по-шведски. Насколько я понял, мой вид не произвёл на него впечатления. Конечно, вокруг него во дворце крутилась знать, одежда была соответствующая, и вдруг перед монаршими очами — русский, к тому же — не дворянин. Я чувствовал, что швед колеблется — допустить меня к своему царственному телу или выгнать?

Вероятно, желание выздороветь пересилило. Он слабо махнул рукой. Я подошёл, поставил сумку с инструментами на пол, железяки слабо звякнули. Монарх вскинул брови, и Густав сразу же среагировал:

— Оружия в сумке нет, я проверял.

Ах, паскуда, не доверяет — когда я отлучался, сумку мою досмотрел. А может — оно и верно. Как верноподданный короля, он должен беречь его жизнь. А в том, что это король, я уже не сомневался. Вспомнить бы только — кто? То ли Эрик, то ли Юхан?

Я попросил возможности вымыть руки, скинул с себя ферязь — полушубок с меня сняли слуги ещё в коридоре. Прислуга внесла кувшин с водой, тазик.

После тщательного мытья рук я стал расспрашивать короля о жалобах — как всегда: где болит, когда началось, куда отдают боли.

После расспросов осмотрел живот. Уверен, что это — желчекаменная болезнь. Обычно чаще ею болеют женщины, но королю позволительно — жрёт, небось, всякие деликатесы, а то, что обычно вкусно — не полезно.

— У короля камни в желчном пузыре, надо оперировать, никакими травами болезнь не вылечишь, — объявил я свой вердикт.

Густав добросовестно перевёл.

— Когда? — Король был нетерпелив.

А Густав сразу задал свой вопрос.

— Почему решил, что перед тобой король?

Я укоризненно посмотрел на Шенберга.

— Ну уж, коли ты сам догадался, то держи в секрете.

— Не впервой.

— Нам не хотелось бы, чтобы твой государь, Иван Грозный, узнал о недуге монарха. Итак, что тебе надо?

Я добросовестно перечислил: стол, простыни, полотенца, водку. При упоминании о водке Густав поднял брови, но промолчал.

— С нашей стороны будет условие — помогать и… — Густав замялся, — …присматривать за операцией будет лейб-медик его величества.

— Согласен. Когда всё будет готово?

— Через час, но думаю — тебе следует после долгой дороги отдохнуть, выспаться. Пожалуй, завтра с утра и начнём.

— Как скажешь — я здесь гость.

Меня проводили в отведённую мне комнату и внесли за мной мои вещи — сумку с инструментами, тулуп не забыли. Неплохо накормили — стол в основном был рыбным: уха, жареная, варёная, копчёная и солёная рыба разных сортов, и к ней — вина на выбор. Попробовал всё — очень недурственно кормят во дворце. Сомневаюсь, конечно, что готовил шеф-повар, но очень неплохо, вкусно.

Я разделся, лёг на мягкую перину высокой кровати. Благодать! Уснул незаметно, проснулся от деликатного стука в дверь.

— Войдите!

Вошли слуги, принесли ужин. Я вновь подкрепился копчёным лососем и гороховой похлёбкой. Вот с хлебом у них была проблема — к столу подавали пресные лепёшки, по вкусу — лаваш, только очень маленький.

До утра меня никто не беспокоил, и встал я, выспавшись впрок.

Оперировать монарха — не только честь, но и ответственность. Конечно, Швеция не осиротеет, случись непредвиденное — у короля есть взрослый сын, младший брат, но я уже вряд ли узнаю, кто взойдёт на престол. Сомнительно, что меня выпустят из дворца живым. Или казнят торжественно, либо пырнут ножом и сбросят со скалы в море — скал и фьордов тут хватает.

После умывания и посещения туалета мне принесли завтрак — яичница с ветчиной, жареная форель, копчёная оленина, вино. Я на еду не налегал — с сытым брюхом думается хуже, а голова мне сегодня понадобится.

Вскоре заявился Густав, уселся в кресло.

— Король Юхан III недавно взошёл на престол — всего четыре года тому. Открою карты — старший брат его, Эрик XIV, по причине душевной болезни смещён с престола и по решению риксдага заключён под охрану в замок. Сын Юхана, Сигиз- мунд, и младший брат монарха спят и видят, как бы самим занять престол. Если король умрёт, будет семейная свара, и лично мне бы не хотелось наниматься на службу к его младшему братцу — герцогу Финляндскому. Поэтому постарайся, сделай всё возможное и невозможное — кроме благодарности короля я с фельдмаршалом Гераном Бойе добавим тебе столько же. На карту поставлено многое, помни об этом. Ну а если не повезёт — не взыщи.

— Начало многообещающее.

— У тебя есть варианты — целых два.

— Лейб-медик готов?

— Уже томится во дворце.

— Он знает русский язык?

— И очень неплохо — он родом из Ингерманландии, что у вас на Руси называют Ижорскими землями.

Густав поднялся, я подхватил свою сумку с инструментами, мы вышли в коридор, попетляли по переходам и вошли в довольно светлую и большую комнату. Ба! Да это медицинский кабинет — по- другому не скажешь. За столом в кресле сидел довольно упитанный господин.

— Лекарь из России, Юрий Кожин, — представил меня Густав. — А это — лейб-медик Рик Классон.

Я слегка поклонился:

— Рад видеть, коллега.

Лейб-медик выскочил из-за стола, схватил мою руку и потряс в рукопожатии. По-моему, для шведа он немного горяч, экспрессивен.

Густав вышел, мы же уселись за стол и коротенько обсудили ход операции. Я достал свои инструменты, Рик показал свои. Конечно, шведские были качественнее, ноя решил оперировать своими — они привычнее.

Поддерживаемый Густавом, вошёл король, сбросил одежду, улёгся на стол. Я поднёс королю опиумную настойку. Густав перехватил мою руку, понюхал.

— Сначала глотни сам.

Я коснулся настойки языком.

— Нет, сделай глоток!

— Тогда я не смогу оперировать.

Густав заколебался, потом отпил сам. Пять минут все стояли и смотрели на него. Ничего не произошло, да и не могло произойти.

Юхан протянул руку, взял серебряную мерку с настойкой, выпил. Через некоторое время речь его стала замедленной, затем он впал в забытьё. Я уколол его кончиком скальпеля. Реакции нет.

Мы тщательно вымыли руки — я просто-таки искупался в водке, протерев обнажённые руки до плеч и приказав Рику сделать то же самое, обтёрли живот Юхана водкой. Пора приступать.

Я осенил себя крестным знамением, Рик шептал слова молитвы. Думаю, при неблагополучном исходе он рисковал не меньше меня.

Я собрался, сделал разрез кожи.

Рик больше смотрел за ходом операции, чем помогал — да и шут с ним.

Когда я нащупал камни в воспалённом желчном пузыре, от сердца отлегло. Не ошибся всё-таки я с диагнозом. Медицина — не та область, где всё предсказуемо. Это сплав знаний, искусства, интуиции и немного — удачи. Да и интуиция основывается на опыте — сыне ошибок трудных. Как говаривал один мой знакомый хирург: у каждого врача — своё кладбище.

Дальше уже было проще — прошил, перевязал, отсёк, убедился, что нигде не кровит, осушил, опять ушил. Всё. По моим прикидкам, ушло часа полтора-два.

Рик стоял и глядел на меня во все глаза.

— Я потрясён. Как просто и изящно! Но какой труд и какие знания за этим стоят!

В это время за моей спиной раздался грохот. Мы оба от неожиданности подпрыгнули, обернулись.

Это упал на пол Густав, глотнувший настойки. От нервного напряжения мы громко расхохотались. В дверь комнаты заглянул обеспокоенный слуга и тут же скрылся.

Мы вымыли окровавленные руки, перевязали пациента.

— Где будет находиться король?

— Как — где? В своей опочивальне.

— Но после операции я должен периодически его навещать, осматривать.

— Мы будем это делать вместе.

Рик выглянул за дверь, отдал распоряжения. Два вошедших здоровенного роста охранника из рейтаров вначале унесли бесчувственного Густава, потом вернулись вчетвером и с носилками. Они бережно переложили короля со стола на носилки и вышли.

— Ну, коллега, операция прошла успешно — даже лучше, чем я мог ожидать. Поверь, я видел в жизни многое и думал, что меня нельзя удивить. Оказалось — можно! Я иногда бываю у коллег в Париже, Копенгагене, Лондоне, но уверяю — весь их снобизм — жалкие потуги по сравнению с твоим мастерством. Не туда я ездил. А почему я раньше не знал, что в Московии столь высока хирургическая школа?

Я пожал плечами.

— Вы все считаете, что мы дремучи, по улицам ходят медведи и мы пьем водку из лаптей.

Рик оживился.

— Кстати, о водке. Густав доставил самую лучшую, и много. Не распить ли нам немного?

— Не откажусь.

— Вот и славно.

Мы уселись у стола, который, можно сказать, ещё не остыл от королевского тела, Рик разлил спиртное по маленьким стеклянным рюмкам. Тост подняли за успешное завершение операции, за знакомство. Тосты следовали часто, а закуски не было. Когда я почувствовал, что захмелел, решительно перевернул рюмку.

— Всё, надо немного отдохнуть — ночь будет беспокойной.

— Как хочешь, коллега.

Рик налил себе ещё рюмку, выпил. Посидел пару минут за столом и упал на него лицом. Ни фига себе — помощник! Случись сейчас что — надежды на него нет. Хоть бы меру знал и пить научился.

Я поднялся и вышел в коридор. У дверей стоял слуга. Я показал пальцем на себя, потом сложил руки у щеки, показав, что хочу отдохнуть. Слуга улыбнулся и пошёл вперёд. Я двинулся за ним. Какие же здесь запутанные коридоры! Сам бы я никогда не нашёл дорогу в отведённую мне комнату, тем более что был под хмельком.

Вздремнув пару часов, я пошёл проведать короля. В его опочивальне находился и Густав. Он сидел в кресле с потерянным видом и облизывал пересохшие губы.

Я осмотрел короля — повязка немного подмокла, но так и должно быть. На щипки монарх уже реагировал — видимо, скоро придёт в себя.

Всю ночь я каждые два-три часа бегал из своей комнаты в королевские покои. Утром монарх, измученный операцией, уснул глубоким сном.

Прилёг и я. Вероятно, здоровье у короля было неплохим, так как выкарабкивался он довольно быстро.

Через неделю я уже снял швы. Чувствовал себя Юхан неплохо, и я дал рекомендации о диете на ближайшее время.

Мы с Густавом вышли, и он потянул меня по коридору к казначею.

— Назови свою цену!

— Смотря в чём будете платить.

— Шведские золотые далеры устроят?

— Вполне. Пятьсот монет.

Густав вытаращил на меня глаза.

— Не многовато?

— А разве можно оценить жизнь короля дешевле? Если бы он умер, я лишился бы своей головы, а я ценю её значительно дороже.

Густав приказал казначею что-то по-шведски, мне отсчитали пятьсот монет и сложили их в кожаный мешочек. Я поставил свою подпись под какой- то бумагой, удостоверившись, что там фигурирует именно пятьсот далеров. В принципе, меня здесь уже ничего не держит.

— Юрий, спасибо, что откликнулся на мою просьбу и спас жизнь королю. Можешь собирать вещи, возок уже у подъезда.

— Ты забыл ещё одну вещь, Густав!

— Не может быть.

— Ты обещал доплатить ещё столько же, если всё пройдёт хорошо.

Густав немного смутился.

— У меня сейчас нет таких денег — я не ожидал, что цена окажется столь велика.

— Густав, на Руси слово дворянина и купца — гарантия. Представь, что завтра заболеет сын короля, или фельдмаршал, или ты сам. Как думаешь, я тебе поверю на слово?

Я повернулся и пошёл в свою комнату. Там собрал вещи и инструменты, вышел во двор, уселся в уже знакомый возок, и мы тронулись в обратный путь. Только Густава с нами уже не было.

Теперь ехали медленнее, коней на ямах не меняли, останавливаясь на постоялых дворах да на мызах. Возвращение домой растянулось на десять дней, страшно, до зуда в теле хотелось помыться. Гордятся шведы своей культурой, превосходством над русскими, а сами провонялись, не моются по полгода.

Но чем ближе мы подъезжали к России, тем больше мне не нравилось поведение форейтора, что правил четвёркой лошадей, и сопровождающего стража в ливрее под суконным тулупом на запятках возка. Они бросали на меня исподтишка осторожные взгляды, как бы оценивая, чего я стою как противник.

Скалистая местность перешла в равнину, осталось ехать всего день, а может — и того меньше. Я решил действовать по принципу «кто предупреждён, тот вооружён».

В возке, без посторонних глаз раскрыл сумку с инструментами. Для отпора, пожалуй, могли сгодиться скальпель да ампутационный нож. Лезвия у них поменьше, но зато узкие, без гарды. В ближнем бою они почти бесполезны, учитывая, что мой вероятный противник в толстой зимней одежде. Но не зря же я учился метать ножи. При удачном броске и попадании в глаз или кадык можно рассчитывать на успех. Я сунул оба инструмента в рукава.

Около полудня мы остановились. Сквозь мутноватое слюдяное окошко возка ничего толком разглядеть было нельзя, и я решил выйти. Скорее всего — время обеденное, остановились у постоялого двора.

Я открыл левую дверцу, шагнул от возка, зацепился валенком за полозья, споткнулся. Это меня и спасло. Мимо моей головы со свистом пронёсся тесак, но сбил только шапку, не зацепив головы. Я мгновенно вытряхнул из рукава скальпель и с силой метнул его в лицо стражу. Швед взвыл, схватился за лицо, сквозь пальцы потекла кровь.

Я резко обернулся к форейтору. Видимо, он всецело полагался на стража: как же — лекарь, оружия при себе нет — чего напрягаться? Подобного рода поворота событий он не ожидал, и теперь, путаясь в застёжках, пытался расстегнуть суконный тулуп. Скорее всего, на поясе у него было какое-то оружие.

Я вспрыгнул на облучок саней, вытряхнул из рукава ампутационный нож и приставил его к горлу ездового. Тот замер, испуганно хлопая ресницами.

— Вы чего? Какой комар вас укусил?

— Чего напали?

— Густав, — проблеял перепуганный форейтор.

Я бросил взгляд назад, за возок. Стражника

видно не было. Убит или прячется за возком?

Я расстегнул пояс на форейторе, завёл ему руки назад, стянул его же ремнём. Залез под тулуп.

Ага, пистолет и нож. Неплохо! Я заткнул пистолет себе за пояс, взял в руки нож и стал обходить возок.

Предосторожность оказалась излишней. Стражник лежал на снегу, раскинув руки. Из глаза его торчала ручка скальпеля.

Жалко бросать рабочий инструмент.

Я подошёл, выдернул скальпель и обтёр его об одежду убитого. Через открытую дверцу бросил на сиденье оба своих ножа. Всё-таки в моих руках — неплохой шведский трофейный нож. Вернулся к облучку.

Форейтор ёрзал, пытаясь ослабить петлю из ремня на руках. Завидев меня, затих. Я схватил его за ворот тулупа, сбросил на снег и подтащил, помогая пинками, к убитому.

— Видишь?!

Форейтор испуганно глядел на мёртвого стражника.

— Сейчас и с тобой будет то же самое, если не скажешь правды — сами хотели меня убить или кто- то приказал? Ну!

— Густав Шенберг — он приказал. Сказал — довезёте до границы, прикончите в глухом месте, труп забросаете снегом. У лекаря деньги есть — заберёте себе в награду. Вот мы и решились.

— Жить хочешь?

Возничий судорожно сглотнул, кивнул головой. Я бы его убил, да надо границу миновать. Видел я, когда ехал в Швецию, что там шведские ратники стояли. Возок они видели, знают, может быть, и форейтора в лицо запомнили, потому он мне и нужен.

Я схватил убитого за одежду, оттащил в сторону от дороги, забросал снегом. Почти как Густав приказал, только вместо него должен был лежать я. Вернулся, подобрал тесак, оброненный шведом. Хорош тесак — прямое лезвие, хорошая сталь, удобная рукоять. Оставлю себе — ещё, может быть, через границу прорываться придётся.

Я поднял на ноги шведа.

— Где пули и порох к пистолету?

— В возке, под сиденьем.

— Далеко ли ещё ехать до границы?

— Меньше чем полдня.

— Так, убивать я тебя пока не буду. Поможешь порубежье переехать, а там я тебя отпущу. Если вздумаешь порубежникам чего-нибудь сказать или тревогу поднять, застрелю сразу. Я по-любому уйду, но тебя убью из твоего же пистолета обязательно. Веришь?

Швед кивнул. Я развязал ему руки, отдал ремень.

— Приведи себя в нормальный вид.

Швед опоясался.

— Залазь на облучок, поехали. И помни мои слова. Перевозишь меня через порубежье, и я тебя отпускаю живым, поднимаешь тревогу — и ты труп.

— Я понял, господин, всё выполню.

— А Густаву потом скажешь, что я убил стражника в драке и убежал. Ты стрелял, но не попал. Про пленение своё не говори, а то повесят.

— Знаю, не дурак.

— Ну, трогай!

Я захлопнул дверцу. Уселся поудобнее. Оба своих ножа — скальпель и ампутационный — положил в сумку, их место там. Нож форейтора вогнал в ножны и подвесил на поясе. Тесак лежал под рукой. Не сабля, конечно — коротковат, но уж лучше, чем нож, доведись прорываться через порубежников. Не хотелось мне ввязываться в бой — стрельнут из мушкета, и увернуться не успеешь. Это у нас на Руси пищали — хорошо, если у каждого десятого, а у шведов — почти у каждого воина.

Ехали теперь быстро. Форейтор коней не жалел, щелкал бичом.

Вот и порубежье. Мы остановились, форейтор начал говорить на шведском. Чёрт, языка я не знал — о чём он болтает?

Я взвёл курок пистолета, взял тесак в руки. Однако — обошлось, возок тронулся, и мы поехали. Я перевёл дух, кажется — пронесло.

Через полчаса возок остановился, я распахнул дверь и выскочил с пистолетом в руке. Форейтор уже стоял на снегу.

— Всё, господин, порубежье за спиной, ты в России.

— Ты что — хочешь меня на дороге высадить? Вези до ближайшего постоялого двора или города, а потом можешь возвращаться.

Форейтор вздохнул, взобрался на облучок. Я залез в возок, и мы поехали. Теперь двигались медленнее — видимо, лошади выдохлись.

Часа через два возок встал, форейтор распахнул дверцу.

— Постоялый двор, приехали.

Я вылез, осмотрелся. Точно — постоялый двор, деревня рядом — именно русская деревня, а не шведская мыза.

Я вытащил свою сумку и бросил в неё тесак, едва там уместившийся.

— Всё, свободен и волен делать что хочешь — возвращайся домой или ночуй на постоялом дворе. Уж вечер вскоре.

— Нет, я домой, на порубежье заночую.

Форейтор, боясь, что я передумаю, торопливо

вскочил на облучок и хлестанул коней.

Я вошёл в трапезную, вдохнул запахи съестного, и слюнки потекли сами собой. Не ел же весь день!

— Хозяин, комнату на одного получше и покушать!

Слуга проводил меня в номер, я оставил вещи и спустился в трапезную. На столе уже исходила паром гороховая похлёбка с потрошками, стояло блюдо с пряженцами. Постояльцев было мало, и хозяин подошёл сам.

— Курицу жареную на вертеле или…

— Курицу, вина доброго — не кислятины — кувшинчик.

Вскоре половой принёс курицу и поставил на стол кувшинчик вина. Хозяин подсел за стол, налил мне в кружку вина. Я отпил — вино оказалось неплохим.

— Я вижу, возок шведский был — от соседей приехал?

— От них, — с набитым ртом ответил я.

— Не слышно там — будет ли война? А то после прошлого года только отстроиться успел.

— Думаю, будет, хозяин. Убирался бы ты отсюда подобру-поздорову, пока время есть. Снег сойдёт, земля подсохнет — жди непрошеных гостей.

Хозяин крякнул, стукнул по столу кулаком.

— Ну что ты будешь делать — кажинный год почали войной на Русь ходить. Скоро совсем разорят!

— Мой тебе совет — продавай постоялый двор, пока тихо-спокойно, и уезжай.

Хозяин в расстройстве налил себе в кружку вина из кувшина и выпил почти залпом.

— И куда податься? Из-под Нижнего сюда перебрался — там татары житья не дают, здесь — шведы. Скажи — где русскому человеку жить?

— Да, — согласился я, — куда не кинь — всюду клин. Думаю, в Вологде самое место. Ни татары, ни шведы, ни ляхи туда не добирались.

— Да? — удивился хозяин. — Надо обмозговать!

— А скажи-ка, любезный, добраться отсюда до Пскова как?

— Проще пареной репы. Каждую седмицу обоз из Архангельска с рыбой через нас проходит, по моим прикидкам — завтра должны быть. Вот и просись в попутчики.

— Раньше никак?

— В ям сходить можно — это на том конце деревни, коли деньжата водятся.

— Спасибо, поразмыслю.

— И тебе спасибо, что про Вологду сказал.

Выспался я хорошо — никто не шумел, да и чувствовал я себя на родной земле спокойно. Проснулся поздно — а куда торопиться? Обоз — если он ещё и прибудет сегодня, в путь тронется завтра.

Я лежал и размышлял. Поездка в Швецию только чисто случайно не обернулась для меня трагедией. Но всё-таки я вернулся на родную землю живой-здоровый и при деньгах.

Я вытащил из сумки кожаный мешочек, прикинул в руке — килограмма полтора, не меньше. Достал одну монету, полюбовался — раньше я никогда не видел шведских далеров. Потом спустился в трапезную, позавтракал. Хозяин на мой вопрос об обозе только руками развёл.

Я поплёлся в ям. Лошади были, цену назвали. Дороговато, правда, но не сидеть же на постоялом дворе, ожидая обоза, — и я согласился.

Пока я ходил на постоялый двор за вещами, лошадь уже была готова. Хм, за такие деньги могли бы и седло получше подобрать — всё потёртое. Но, усевшись, я понял, что был неправ. Седло было удобное, как старые тапочки.

К вечеру я уже подъезжал к Копорью. А после дело пошло веселее — у Яма пересёк по льду Лугу, оставил справа Гдов. Лошадей менял на ямах без задержки, и к исходу третьих суток въехал в Псков, оставив лошадь на станционном яме.

Пока пешком шёл домой, прикинул, во что мне обошлась поездка на ямских лошадях. Выходило — дешевле было бы купить коня. А ладно — ноне я при деньгах. Зато быстро и без забот, даже кормить не надо — на станциях позаботятся.

Вот и знакомые ворота, дом, ставший почти родным. Я каждый раз возвращался к нему, как к якорю. И в самом деле — куда мне идти? Я одинок в этом мире, у меня нет родных — даже собственного дома нет. Хотя даже у собаки должна быть своя конура.

Пока я шёл от городских ворот до дома, стемнело.

На стук в ворота из дома вышла Маша, с крыльца спросила — чего надо, и, услышав мой голос, бросилась открывать дверь. Едва я вошёл и прикрыл калитку, она бросилась мне на шею.

— Вернулся, барин! Живой-здоровый! Проходи, мы как раз трапезничать собрались — прямо вовремя.

Мы прошли в дом, зашли в трапезную. Я поставил в угол тяжёлую сумку, сбросил с плеча мешок. Из-за стола с протянутой рукой уже шёл Илья. Мы пожали друг другу руки, обнялись.

А рядом уже стояла Дарья. Тут уже объятия были погорячее, я бы и поцеловал её в губы — всё- таки соскучился, да сомневался, как это воспримет Илья.

— Ну, садись к столу — потрапезничаем, расскажешь — где бывал, что видал.

Почти в молчании все поели, потом приступили к чаепитию. Чай пока был редок на Руси, завозили его из далёкой Индии, стоил он дорого, и позволить себе его пить могли только богатые люди и знать. Пристрастились к нему купцы, отведавшие напиток в дальних торговых странствиях. В арабских странах чай был распространён наряду с кофе. Те, кто побывал в плену у крымских татар или османов, знали вкус напитка.

Зато сама церемония обставлялась пышно — в центре стола стоял медный самовар, ослепительно сверкая начищенными боками. Рядом — поднос с сахарной головой, которая была размером с футбольный мяч, щипчики для сахара, неизменные сушки или баранки — исконно русская заедка.

А уж попив чаю, приступили к неспешной беседе. Я пересказал события последних трёх недель, а в доказательство вытащил из сумки шведский тесак и мешочек с далерами. Женщины стали разглядывать невиданные ранее монеты, Илья же, только бросив взгляд, определил сразу:

— Свейский далер — вроде нашего ефимка. Серьёзная монета, золото хорошее. Это сколько же тебе отвалили? Постой, не говори — сам попробую узнать. — Илья взял мешочек с монетами в руку, помедлил немного: — Пятьсот монет! Угадал?

— Угадал! — сознался я. — А я бы не смог.

— Опыт — дело наживное, поторгуешь с моё — сам будешь угадывать не хуже. Неплохо. Сколько тебя не было?

— Три седмицы.

— Вот! А мне, чтобы такие деньжищи заработать, надо три года работать. Так что руки у тебя в прямом смысле золотые.

Илья попробовал далер на зуб, кивнул одобрительно, вернул. Женщины же крутили монеты в руках с интересом, потом с неохотой протянули мне.

— Оставьте себе — вроде как в подарок, — разрешил я, коли уж подарка не привёз. От меня не убудет.

Девчонки радостно взвизгнули. За одну такую денежку деревню небольшую с крепостными и клочком земли купить можно.

Надо сказать, что с дороги и после передряг я устал. Илья заметил, что глаза у меня уже слипаются.

— Всё, всё — разошлись, балаболки. Человеку с дороги отдохнуть надо. Иди, Юра, отдыхай.

Я взял сумку, поднялся в свою комнату. Едва раздевшись, рухнул в постель. «Помыться бы надо, да баня не готова. Теперь уж завтра», — мелькнула последняя мысль, и я уснул.

Никто меня ночью не беспокоил, чему я был рад. Встал поздно, с ощущением бодрости в мышцах. Вот теперь и в баню можно, тем более что Маша уже известила, что банька готова.

Я захватил чистое исподнее и вышел из дома. Ярко светило солнце, от блеска снега слепило глаза, стоял морозец градусов пятнадцать — бодрит.

Ильи не было — ушёл по делам, и я направился к бане, что стояла на заднем дворе. С улицы показалось, что от жара в бане дышать нечем.

Я разделся, окатил себя водой и улёгся на лавку. Надо хорошенько пропотеть, чтобы вся грязь наружу вышла.

Хлопнула дверь, и в клубах морозного воздуха появилась Дарья. Она скинула тулупчик, оказавшись в одной сорочке.

— Давай помогу помыться, а то и спинку потереть некому.

Даша окатила меня водой, щедро полила щёлоком из ковшика и принялась яростно тереть мочалкой из лыка.

— Перевернись.

Я перевернулся, и Дарья продолжила. Лицо её было довольным. Неужели это из-за золотого да- лера?

Закончив с мочалкой, она окатила меня горячей водой, так что я от неожиданности вскрикнул. Потом мы немного попарились. Даша сделала таинственное лицо.

— Хочешь — поделюсь новостью?

— Делись!

— Ноне я тяжёлая.

Я вначале не понял.

— Это как?

— Экие вы мужики недогадливые. Не праздная я — красок уже две седмицы нету.

До меня дошло.

— Беременная, что ли?

— Ага. Ты рад? Уж как я рада, словами не передать. После замужества уж думала — бесплодная. Богу свечку ставила, молилась. Видно, дошли до Господа мои молитвы.

Новость меня и обрадовала, и огорчила. Обрадовала — это понятно, а огорчила — дома своего нет, да и как отнесётся к этому известию Илья? Мы же не венчаны, и кто мне Дарья — сам не пойму. Сейчас бы сказали — в гражданском браке. А тогда называлось короче — блуд. Коли ребёнок родится, надо в святцы записывать, а значит — надо венчаться.

— А отец знает?

— Нет ишшо.

Я выскочил из бани голяком, бросился в снег. После бани снег колол покрасневшую, разгорячённую спину тысячью иголок.

Я снова влетел в баню. Дарья сидела испуганная.

— Ты чего, Юра, — не рад?

— С чего взяла?

— Чего ж тогда нагишом из бани выскочил?

— Это я от радости.

— А… а… а…

— Когда батюшке скажешь?

— Сегодня думаю.

Дарья кинулась мне на грудь, обняла. А у меня мыслями полна голова. Сексом, конечно, занялись, но осторожно — не скинула бы Даша.

Вскоре после бани и сам Илья заявился. Мы сели обедать, и после трапезы Дарья уединилась с Ильёй в комнате. Илья вышел довольный, прямо- таки сиял.

— Ну, молодец, всё просто отлично складывается. У тебя наследник будет, а у меня — внучок. То- то радости! Понянчу на старости лет, а то уж думал — не дождусь такой радости. Наш пострел везде поспел — и бабу обрюхатил, и деньжат срубил. Пойдём, надо обмыть. Не каждый день такую радость приносит.

Ох и напились мы тогда, я даже вспомнить всего не смог — так, отрывками. Под конец уже сильно пьяный Илья клялся, что всё оставит внуку.

— А ежели внучка — девочка, значит, будет, — тогда что?

— А мне всё едино — не наследник, так наследница. Может, даже ещё лучше.

Илья уснул за столом, и я вместе с Машей перетащил его в комнату, взвалил на постель. Маша принялась стаскивать с него сапоги, я же поплёлся к себе.

Дня через три, когда радость от неожиданного известия улеглась, Илья предложил:

— А не съездить ли тебе со мной в Новгород? Обоз собирается, несколько торговых людей едет. Чего помощника брать — всё равно тебе сейчас делать нечего, вот и обернёмся вместе.

Дел действительно не было, серьёзных пациентов — тоже, и я согласился. Выехали мы поутру, санный обоз собрался за городскими воротами. У Ильи было двое саней, на одних ехал он, на других — я. В санях, прикрытых рогожей, лежал товар — пушнина, льняная ткань.

Купцы громогласно приветствовали друг друга.

— Иване! Давненько не виделись, уж почитай, с Яблочного Спаса. Ездил куда?

— На ушкуе с товаром в Киевские земли.

Купцы хлопали друг друга по плечам.

— И ты здесь, Матоня! Чего везёшь-то?

— Скобяной товар.

— Э, со своим самоваром в Тулу! В Господине Великом Новгороде замки да скобы, да петли свей- ские да из Ганзы куда лучшей выделки!

— Так и дороже изрядно!

Наконец все успокоились, обоз тронулся.

Илья ехал третьим, я — за ним.

Вскоре обоз с санного пути свернул на лёд. Хорошо ехалось — лёд ровный, немного присыпанный снегом, дорога уже набита санями. Хочешь — по сторонам глазей, даже подремать немного можно. Только наслаждаться северными красотами да свежим морозным воздухом пришлось недолго. Впереди раздался треск, крики. Обоз встал.

Я соскочил с саней и пробежал вперёд. У промоины уже стояли несколько человек, сзади подбегали ещё.

— Вот, еду я за Пантелеем, вдруг — хрусть, и лошадь с санями — под воду.

— Пантелей-то где?

— Дык, с санями вместе утоп.

Я скинул тулуп и валенки.

— У кого верёвка есть? Быстро!

Мне подали верёвку. Я обернул её конец вокруг пояса, завязал узел.

— Я сейчас нырну, и как дёрну — тяните все.

— Куды, его уж течением унесло, сгинул Пантелей!

Я бросился в воду. От холода перехватило дыхание.

Я нырнул, под водой открыл глаза. Внизу, прямо под промоиной что-то темнело. Я спустился ниже. Вот сани на боку, товар вывалился. Всё! Воздуха не хватает.

Я вынырнул, сделал несколько глубоких вдохов, набрал воздуха и нырнул снова. Он же в санях был, если течением не унесло, должен быть рядом с ними.

Я начал смотреть возле саней. Руки наткнулись на мягкое — тулуп! Я стал перебирать руками, пока не наткнулся на тело человека. Но уже снова не хватало воздуха, в ушах звенело, мучительно хотелось вдохнуть. Руки окоченели, слушались плохо.

Я обхватил тело купца руками, дёрнул за верёвку. Меня поволокло вверх, я же тянул за собой пострадавшего. Фу, наконец голова показалась над водой — можно вдохнуть полной грудью.

— Тащите его на лёд!

Чьи-то руки подхватили тело купца, другие помогли выбраться на лёд мне.

Не теряя времени, я расстегнул пуговицы на тулупе у купца. Встал на одно колено, уложил тело купца вниз лицом на другое. Изо рта купца хлынула вода. Так, теперь на лёд.

Я припал своим ртом к губам купца и, зажав ему нос, стал делать искусственное дыхание. Затем приник ухом к груди. Сердце бьётся — глухо, редко, но бьётся. Шанс есть. Я продолжал вдыхать воздух в его лёгкие.

Наконец купец закашлялся, сипло втянул в себя воздух и задышал сам. Толпа вокруг ахнула и отхлынула, оставив меня с купцом посередине образовавшегося круга.

Я похлопал купца по щекам. Он открыл глаза, посмотрел отрешённым взором.

— Эй, Пантелей, живой! Дыши! Кто там — дайте сухую одежду, пока он ко льду не примёрз.

— Это мы сейчас, это мы мигом!

Народ засуетился — на купце разорвали рубаху, штаны, исподнее, обтёрли насухо — до красной кожи, одели в сухое и дали творёного вина для согрева.

Ноги у меня окоченели и даже не чувствовали холода. Илья подхватил мой тулуп и валенки, потащил за рукав к саням.

— Снимай всё!

Я разделся. Илья насухо обтёр меня и дал своё исподнее. Я оделся, достал из сумки запасную рубаху и штаны, натянул. Потом влез в валенки, накинул тулуп. Илья протянул мне кувшин с вином.

— Пей!

Я сделал несколько глотков.

— Больше пей!

Больше так больше. Я присосался к кувшину. Хмель не брал, только в желудке разлилось тепло.

— Ещё пей!

Я опростал весь кувшин. Ноги закололо, как иголками.

— Ноги чуешь?

— Чую уже.

— Это хорошо. Садись в сани, бери с собой Пан- телея — разворачиваемся назад.

— А Новгород, а торговля?

— Ты видишь — Господь знак даёт, лучше повернуть. К тому же Пантелею и тебе сейчас на тёплой печи полежать надо, пропарить косточки, чтобы лихоманка не взяла. Ты что же думаешь — раз купец, так только деньги одни на уме? Нет, Юрий, тебе отцом быть, семью содержать. Нешто я басурманин какой — зятя губить?

Илья окликнул Пантелея, который уже едва стоял на ногах от выпитого, посадил в мои сани. Там была пушнина, весу — почти никакого, и лошади тащить легче. Илья предупредил старшину обоза, что возвращается вместе с Пантелеем, и мы повернули в обратный путь.

Домой лошади бежали резво, я согрелся в тулупе и валенках, а Пантелей весь путь проспал, ува- лившись на мягкую рухлядь. Мы успели проскочить в городские ворота, которые хотели закрыть перед самым носом.

Довезли до дома незадачливого Пантелея — сдали с рук на руки домашним. То-то суматоха поднялась — лошадь с товаром утопла, убыток-то какой! И то невдомёк было домашним, что муж и глава большого семейства чудом жив остался.

А нас дома никто не ждал. Илья долго колотил ручкой кнута в ворота, пока Маша с крыльца дома не крикнула сердито:

— Нету хозяина дома! Чего стучать!

— Открывай, Маша, — то мы вернулись!

Служанка забегала, отворила ворота, и мы въехали во двор. Распрягли лошадей, завели в конюшню, задали овса. Илья с Машей принялись перетаскивать груз с саней в дом, меня же Илья прогнал.

— Иди, ложись на печку, без тебя управимся — ты и так сегодня отличился.

Я послушно побрёл в дом. Хмель за дорогу уже выветрился, познабливало. Раздевшись, взобрался на печь.

— Ты чего? — удивилась Дарья.

А у меня уже зуб на зуб не попадал — тело охватила крупная дрожь.

— 3-з-замёрз чего-то.

Дарья подошла, положила руку на лоб.

— Ой, да ты горишь весь, никак — лихоманка.

Она выскочила во двор и вернулась с Ильей и

Машей. Все столпились вокруг меня.

— Так боялся я, что он заболеет — вишь, беда какая. Ну-ка, Маша, топи баню. Попарить его надо! Ты же, Дарья, наведи горячего сбитня, да перца туда.

Девчата разбежались, а Илья присел на лавку.

— Ну, простое, казалось бы, дело — на санях в соседний город съездить, так угораздило же. И я, старый пень, не углядел. И как за ним углядишь — тулуп сорвал, из валенок выпрыгнул — и в промоину. Если уж утоп человек, то так тому и быть, стало быть — судьба, против никак идти нельзя.

Голос Ильи то затихал, то слышался отчётливо. Мне становилось худо.

Дарья принесла подогретого сбитня, напоила меня. Вроде стало полегче.

— Укрой-ка его пуховым одеялом, видишь — лихоманка колотит.

Губы мои пересохли, в висках стучали молоточки, отбивая пульс. Воспаление лёгких прихватил, что ли?

Прибежала Маша:

— Готова банька, можно вести.

Илья помог мне спуститься с печи и повёл в баню. Меня качало, как пьяного.

Он завёл меня в баню, раздел, уложил на полку. Разделся сам, плеснул квасу на раскалённые камни. Баня наполнилась духовитым паром.

Илья взял в каждую руку по венику, прошёлся ими надо мной, разгоняя воздух, слегка пошлёпал вениками по спине. Ещё поддал пару — так, что стало трудно дышать. Пот с меня лил градом. Илья окатил меня горячей водой, снова прошёлся веничком.

И так он выгонял из меня хворь чуть ли не до полуночи. Уж я взмолился:

— Илья, не могу больше, воздуха не хватает.

Илья вывел меня в предбанник, вытер насухо,

как ребёнка малого. От слабости я едва мог стоять. Накинув тулуп, он повёл меня в дом.

Общими усилиями меня взгромоздили на печь — сам бы я, пожалуй, туда и не поднялся. Лежал я на тонком ватном одеяле, прикрытый сверху пуховым одеялом. От печки шёл жар, а тело и так горело от простуды. С меня сошло не семь, а двадцать семь потов.

Незаметно я забылся сном, помню, просыпался иногда — очень пить хотелось. В комнате горела свеча, рядом сидела с рукоделием Дарья. Как только я начинал ворочаться, она подносила к моим губам корец со сбитнем или квасом. Я пил pi снова проваливался в тяжкий сон.

Ночь казалась нескончаемой.

Утро выдалось пасмурным, небо было затянуто низкими облаками, из которых сыпался мелкий снежок.

Проснулся я почти здоровым, если не считать слабости во всём теле. Дарьи в комнате уже не было.

Я слез с печи и удивился — да как же они меня сюда, наверх, сумели затолкать? Во мне сто килограммов живого веса, а лежанка на печи — на два метра от пола, и — никакой лестницы. Однако!

Я прошёл в коридор — в туалет хотелось нестерпимо, выпил я за ночь много, правда, и потел изрядно.

Вернулся назад, в комнату. Со двора ворвались звуки доморощенного оркестра — дудки, жалейки, барабана и ещё чего-то струнного — балалайки, что ли?

Я с удивлением выглянул в окно. Во дворе стояла небольшая толпа. Слюдяные окошки не позволяли разглядеть отчётливо, что же там происходит. Праздник сегодня какой-то, что ли? Так вроде не должно быть.

В комнату вбежала Маша.

— По твою душу пришли, одевайся!

Через минуту стремительно вошёл Илья.

— И не думай во двор выходить, ты ещё от лихоманки не отошёл. Сядь вон в красном углу — гости к тебе. — Илья заулыбался.

И точно — через минуту отворились двери, и с клубами морозного воздуха в комнату ввалился пьяненький и весёлый Пантелей.

— Дай я тебя обниму, брат! Спаситель ты мой!

Пантелей кинулся ко мне, обнял, потом бухнулся на колени.

— Век за тебя молитвы возносить буду. Лошадь да груз — тьфу, новые куплю. Семейство без главы, а детей сиротами не оставил — вот главное! А что пьян слегка — прости, на радостях я выпил. Ужо и в церкви побывал на заутрени, свечку во спасение поставил.

— Пантелей, обогоди немного, вишь — приболел человек после вчерашнего, отлежаться надо. Мы его в баньке попарили — да на печь.

— Банька и печь — первое дело при простуде. А мне свезло — даже и не чихнул.

— Ну будет, будет, Пантелей. Оклемается человек — милости просим!

— Не знал, что приболевши. Прощеньица просим и желаем здоровья. А это — в подарок от меня.

Пантелей полез за пазуху, достал нож в ножнах, положил на стол, поклонился в пояс и вышел. Илья пошёл провожать гостя. А я взял нож, вытащил из ножен.

Ножик оказался непростой — испанской стали, с клеймом «Toledo» на клинке. Заточка просто бритвенная. Ручка простоватая, но в руке сидит как влитая — хват удобный. Неплохой подарок.

Вбежала Маша — в последнее время ей приходилось всё делать бегом.

— Ушли, слава богу! Разбудили только! Кушать хочешь?

— Хочу, барана целиком бы съел.

— Ну, барана у нас нету, однако и голоден не останешься.

Маша начала носить кушанья из кухни в трапезную и накрывать стол, когда вернулся повеселевший Илья.

— Ну, зятёк, давай подхарчимся. Напужал ты нас ноне, думали — всерьёз занедужил. Да вишь — крепок оказался, наша косточка, русская! За то и выпьем.

Илья разлил по кружкам вино, мы выпили, закусили. Спиртное тёплой волной прокатилось по жилам и ударило в голову. Конечно, я уж не помнил, когда ел в последний раз, по-моему — позавчера. Помню — пил только — то вино, то квас, то сбитень горячий.

— Ты ешь, ешь! — Илья подкладывал мне лучшие куски.

— Дарья-то где?

— А где ж ей быть? Всю ночку с тобой просидела, как за дитём малым ухаживала, сейчас, должно, спит.

Я плотно поел; опять навалилась слабость, и я полез на печку.

— Вот-вот, сон — самое лучшее лекарство. Маше накажу, чтобы никто тебя не беспокоил, а сам в лавку пойду.

Я провалился в глубокий сон, и к вечеру проснулся окрепшим и чувствовал себя вполне здоровым.

ГЛАВА VIII

По весне, как сошёл снег и реки очистились ото льда, Илья засуетился, забегал.

— Илья, ты опять удумал чего?

— Караван собирается, зятёк, в Ганзею. И правду сказать — торговля встала почти. Помнишь, зимой на санях в Великий Новгород купцы ездили?

— Как не помнить, едва Богу душу не отдал.

— Так, считай, без толку съездили, и половину товара продать не смогли. Обезлюдел город-то после погрома, что государь со своими опричниками устроил.

— Так уж сколько времени с тех пор минуло!

— Э, народ не кролики, быстро не народятся. Да и деньги у богатых отобрали, некому покупать стало и не на что. Вот и порешили купцы ладьи морские нанять, у кого своих нету, да в Ганзу сплавать. Глядишь — удастся копейку заработать.

— Рисковое дело. Хотя на морских просторах лесов нет и разбойников тоже, но пиратов хватает.

— Плавают же люди!

— Только не все домой с прибытком возвращаются.

— Типун тебе на язык. Ты скажи лучше, пойдёшь со мной? Помощник мне надёжный нужен, кому довериться можно. Ты языки какие-нибудь знаешь?

— Татарский, так он там не нужен. Ещё итальянский, но так далеко вы не поплывёте. В Ганзе немецкий нужен, да я его не знаю.

— Не велика беда — другие тоже не знают, однако же никто без прибытка не возвращался.

— Хорошо, Илья, поеду и помогу.

— Мне только за товаром присмотреть, торговать я сам буду — у тебя-то и опыта нет.

Пару недель купец, как заведённый, отбирал и упаковывал товар. И настал день, когда мы перевезли его на большую морскую ладью. Вечером попрощались с домашними. У Дарьи уже заметно округлился животик, и ходить она стала смешно — как уточка, переваливаясь с боку на бок, почти как все беременные.

Мы переночевали на судне, и рано утром караван из четырёх ладей отвалил от причала Пскова. На корме взвился российский флаг — чёрный орёл на зелёном фоне — морской флаг России в те времена.

Псковское озеро встретило нас лёгкой рябью на воде и устойчивым попутным ветром. Было довольно свежо, и я кутался в суконный плащ, накинутый поверх ферязи. Илья же чувствовал себя комфортно в однорядке, подбитой мехом куницы.

К вечеру прошли узкий перешеек и вошли в Чудское озеро. Памятное место — здесь три века назад разгромил немецких псов-рыцарей новгородский князь Александр, при важном для Новограда уговоре на отсрочку дани Батыю. И врага на Русь не допустил, и веру православную не позволил католикам опрокинуть.

Стемнело, и мы улеглись спать под пологом. Небольшая каютка была на ладье одна, и её занимал сам хозяин судна, он же капитан. Пятеро купцов теснились на носу судна под холщовым пологом. Трюмы же были забиты псковскими товарами. Улеглись, прикрылись суконными одеялами, что выдал владелец судна.

Ночью ладья шла не останавливаясь, лишь зажгли носовые и кормовые огни — масляные светильники в слюдяных фонарях. Видимо, кормчие на ладьях хорошо знали фарватер.

Утро выдалось туманным, промозглым, все ёжились от сырости и ветра. Ладьи сбавили ход, впереди сидел вперёдсмотрящий. Но как солнце поднялось повыше, туман рассеялся. К вечеру вошли в Нарову, и вскоре справа показался Иван- город. На противоположном берегу виднелась Нарва.

Наконец мы выбрались в Финский залив, и повернули на закат. Ладьи дружно бросили якоря. Залив изобиловал отмелями, и в темноте запросто можно было сесть на мель. Рисковать судами и товарами никто не хотел.

Поужинав, команда и купцы улеглись спать. Купцам долго не спалось. Да и как тут уснуть — ещё два-три дня пути — и вот она, Ганза! Как-то сложатся там дела? И хотя каждый из купцов был тёртым калачом в своём деле, все переживали за исход плавания. Торговать на Руси и за границей — разница большая. А ещё побаивались пиратов.

В последнее время польские пираты вконец обнаглели. Получив от короля Сигизмунда каперские грамоты, они грабили всех и вся, невзирая на подданство. Королевская казна имела долю с награбленного, а морские разбойники именовались каперами и были под защитой Речи Посполитой, свободно пользуясь её портами и пропивая в тавернах трофеи.

Правда и Русь тоже стала защищать торговые пути. Неведомыми путями, явно позолотив ручку кому следует, датский авантюрист и пират Карстен Роде попал на приём к русскому государю, чудом получил государев патент на каперство и ныне с сподвижниками — Гансом Дитрехсеном и Клаусом Тоде на трёх шхунах — «Царица Анастасия», «Весёлая невеста» и «Варяжское море» — грабил и топил польских пиратов, а заодно и корабли наших недругов — шведов и прочих. Российский государь за успехи произвёл Карстена в адмиралы — видимо, каперская доля в казне была весомой. Базой каперов являлся остров Борнхольм.

О прошлом годе Карстен Роде действовал довольно лихо, утопив в одном бою сразу пятнадцать польских кораблей. Поляки притихли было, но Швеция помогла им своим флотом. Однако все попытки шведов потопить каперские суда адмирала Роде пока не увенчались успехом.

Купцы уповали на то, что нам удастся проскочить по морю без потерь.

Едва забрезжил рассвет, команды ладей выбрали канаты и подняли якоря. Подгоняемые слабым ветерком, ладьи тронулись. Но как только мы миновали Финский залив и вышли в открытое море, ветер окреп, крупные волны стали бить в правый борт. Ладьи шли полным ходом, вспенивая воду.

После полудня вперёдсмотрящий закричал:

— Вижу паруса на горизонте с севера!

Команда и купцы кинулись к правому борту. Кто

плывёт — друг или враг?

Паруса увеличивались, и часа через два уже можно было разглядеть корпуса кораблей.

Капитан сходил в каюту, вышел с подзорной трубой, навёл резкость, всмотрелся в приближающиеся корабли, помрачнел и выматерился:

— Шведы, мать их уязви!

Купцы забеспокоились. Вооружения на торговых ладьях нет, трюмы заполнены товарами, ладьи глубоко осели в воду, скорость невелика. Ни отбиться, ни уйти мы не могли.

Меж тем шведские корабли приближались и по стройным узким корпусам даже я, не моряк, мог понять, что суда не торговые. Или военные или пираты, но оба варианта для нас были одинаково плохи. Мы мрачно наблюдали, как с каждым часом неприятель приближался.

— Паруса на горизонте с запада!

Все настолько были поглощены созерцанием приближения шведских кораблей, что совершенно не глядели по сторонам. Теперь взоры стоящих на палубе устремились за нос корабля. Вдали виднелись три корабля, идущие полным ходом на нас.

«Неужели шведы окружают, чтобы добыча не ускользнула?» — мелькнуло в голове. Я прикинул — шведы и неизвестные были от нас на одинаковом расстоянии. Учитывая, что мы шли навстречу вторым, сближаясь почти встречным курсом, то с ними мы встретимся раньше, чем со шведами. Вопрос только — кто эти неизвестные? Флагов на корме не видно — заслоняют паруса.

Капитан прошёл на нос судна, вгляделся в подзорную трубу.

— Разрази меня гром, я узнаю «Весёлую невесту»!

К нам навстречу шла маленькая эскадра Карсте- на Роде. Все перевели дух. Не сказать, что он наш друг, — но хотя бы нападать не будет, а может быть, и вступит в пушечную дуэль со шведами, задержав их.

Тем временем и шведы, и эскадра каперов заметили друг друга и изменили курс. Теперь они шли друг на друга, а мы остались несколько левее, наблюдая, как сходятся два неприятеля — русские каперы и шведские военные суда.

Русскими каперов можно было назвать лишь условно — все команды на судах были иноземным сбродом, нанятым в трактирах прибрежных стран, но надо отдать им должное — сражались они отважно, дерзко, часто нападая на значительно превосходящие их силы, и что удивительно вовсе — одерживая победы. До сих пор о Карстене Роде ходили легенды — он не потерпел ни одного поражения.

Эскадры сближались, и вскоре прогремел первый пушечный залп. Это открыли огонь шведы. Их корабли окутались густым дымом. Каперы сблизились со шведами, и теперь грянул залп с их стороны. Даже издалека было видно, что каперские пушки нанесли шведам значительный урон — падали мачты, от некоторых парусов остались просто лохмотья. Но у шведов было подавляющее преимущество в кораблях: против трёх каперских — двенадцать шведских боевых, хорошо оснащённых и с вымуштрованными командами. Залпы пушек теперь следовали один за другим. Над местом сражения стоял густой дым, так что купцы удивлялись:

— Как можно стрелять, если противника не видно?

Два корабля из каперской эскадры сблизились со шведскими и пошли на абордаж. Стрельба из пушек прекратилась. Видно стало лучше, дым не мешал. Иногда ветер доносил яростные крики со стороны сражающихся. Третье каперское судно шло вдоль кильватерного строя шведских кораблей, лавируя и стреляя то одним бортом, то другим по неприятелю.

Но шведы значительно превосходили каперов в силах. Досмотреть окончание морской битвы не удалось, хотя очень хотелось. Я впервые видел морской бой со стороны — зрелище сражения очень впечатляло! Но воспользовавшись счастливой возможностью скрыться, команды наших людей спешили убраться от места боя побыстрее: были подняты все паруса, и мы уходили от схватки дальше и дальше. Сначала были видны паруса, затем только долетали звуки пушечных залпов, похожие на далёкие раскаты грома. Но вскоре и их не стало слышно.

Все расслабились, но команды не сбрасывали ход.

К нам подошёл капитан:

— Похоже, пронесло, вовремя каперы вышли навстречу шведам. Пока удача нам сопутствует. Ещё два дня — и мы будем в Ростоке, если сохранится попутный ветер.

До вечера плавание проходило мирно, встречались пузатые торговые суда разных стран, но пиратов не было.

К вечеру мы встали на якоря недалеко от какого-то островка. Ладьи стояли близко друг к другу, и знакомые матросы и купцы громко перекрикивались.

Поужинав, мы улеглись спать. Полный впечатлениями прошедшего дня, убаюканный лёгкой качкой, я быстро уснул.

Около полуночи раздался ощутимый удар в борт судна. Ладью качнуло. Все повскакивали в тревоге. Рядом с нами, борт о борт стояло чужое судно.

«Каперы!» — пронёсся приглушённый шепоток. С каперского судна раздался голос невидимого в темноте человека:

— Лекарь есть на судне?

Купцы переглянулись:

— Так это же Карстен Роде — цел, шельма!

К борту ладьи подошёл наш капитан, всмотрелся.

— И судно его — «Варяжское море»!

Мне совсем не хотелось связываться с каперами, пусть и ходившими под русским флагом, и я благоразумно промолчал. Однако купцы меня выдали.

— Есть, есть лекарь на судне. Юрий, ты где? Выйди вперёд.

Делать было нечего. Я подошёл к борту. На другом судне к борту подошёл человек, — как я потом понял, сам адмирал Роде.

— У меня на судне много раненых. Инструменты с собой?

— С собой.

— Настоятельно прошу перейти на моё судно и оказать необходимую помощь.

Голос был жёсткий. Думаю, моих возражений никто бы не принял. Да и каперы могли запросто перелезть через борт и увезти меня на свой корабль силой.

— Хорошо. Сейчас возьму инструменты.

— Прошу поторопиться.

Я подошёл к Илье.

— Илья, каперы меня к себе требуют, — да ты и сам слышал весь разговор. Если мы каким-то образом разлучимся, буду искать тебя на пристани в Ростоке.

— Храни тебя Бог! — Илья перекрестил меня.

Я нашёл сумку с инструментами, перелез через

борт ладьи. Меня тут же подхватили сильные руки и потащили вперёд. Я успел увидеть, как каперская шхуна медленно отошла от ладьи. Затем моряки «Варяжского моря» довольно грубо поволокли меня по трапу вниз, на вторую палубу.

Здесь довольно сильно пахло порохом, скудный свет масляного фонаря освещал небольшой круг, но даже и этого света хватало, чтобы увидеть масштабы разрушения. В бортах пушечной палубы зияли рваные дыры от шведских ядер, некоторые пушки были перевёрнуты, валялись обрывки верёвочных снастей, а сама палуба была липкой от крови. Шхуна была сильно потрёпана.

Меня завели в каюту. Здесь стоял стол и горели два светильника. На сундуке сидел сам адмирал — в разорванной форме с закопченным от пороховой гари лицом. Было ему около сорока, и принадлежность к мореходам выдавала шкиперская бородка.

Лицо можно было бы назвать даже приятным, если бы не глаза — какие-то бесцветные, водянистые — но пронизывающие, и взгляд очень даже неприятный. Заглянуть в них второй раз вовсе не хотелось.

— Наш медикус убит. Из экипажа в живых осталось лишь четырнадцать человек, и почти все ранены. Но кому-то же надо управлять кораблём и привести его в порт. Я не хочу, чтобы на этой чёртовой посудине все сдохли! Делай, что можешь, теперь эта каюта — твоё рабочее место. Как только прибудем в порт, ты свободен.

Деваться мне было некуда.

Двое каперов принесли первого раненого. Ему оторвало ядром руку по локоть, задело рёбра.

— Ром, вино покрепче есть?

— Ты работай — пить потом будешь, пока не заслужил.

— Мне именно для работы и надо — причём Много.

Капер удалился, и вскоре принёс две бутылки зелёного стекла с ромом.

С его помощью я положил раненого на стол, дал ему настойки опия, ополоснул руки ромом, щедро полил ромом культю у раненого.

Сначала капер смотрел на всё с интересом, но когда я достал инструменты, он выскочил из каюты. Может, так даже и лучше.

Я прооперировал раненого, сделал перевязку. Его унесли, а на его место положили второго. Едва взглянув на его живот, я понял, что он не жилец.

В открытую рану живота выпирал порезанный и размозженный кишечник, причём — вперемешку со щепками. В ране была тёмная, почти чёрная кровь. Видимо, есть разрыв печени.

Я покачал головой. Каперы быстро поняли безысходность положения моряка, а может — у них это было принято.

— Прости, Ральф!

Капер вытащил кривой абордажный нож и всадил его в сердце раненому. Затем извлёк нож из раны и не спеша обтёр об одежду только что убитого сотоварища. Вдвоём каперы подхватили тело, вынесли из каюты и через огромную дыру в борте пушечной палубы сбросили его в море.

Ни фига себе, порядки у них тут! А если и меня после завершения работы вот так же — ножом по горлу, и за борт? Ладно, прочь дурные мысли из головы, надо работать. Тем более что эти раненые моряки помогли нам уйти от шведов.

Я доставал из тел пули, куски щепок, ампутировал раздробленные руки и ноги. Устал так, что после того, как прооперировал последнего раненого, едва разогнул спину.

В изнеможении я сел на сундук. Пальцы рук подрагивали от напряжения, сами руки, как, впрочем, и одежда, были в крови. Ё-моё, запасной одеж- ды-то я не взял. Пристанем к пирсу в гавани, сойду на берег — от меня все шарахаться будут, а может, и арестуют — объясните, господин, откуда кровь на одежде?

Хлопнула дверь, и вошёл сам Карстен. Он посмотрел на меня и сказал что-то матросу, который стоял у двери. Сам присел на рундук.

— Лекарь, ты неплохо поработал. Один человек умер, но я и так видел, что он не жилец. И что меня удивило — если оперировал наш медикус, прими Господь его душу, — так тихо на судне не было.

Карстен вытащил из-за пояса небольшой кожаный мешочек и ловко швырнул его мне прямо в руки.

— Не хочешь ли перейти в мою команду? Головорезов у меня хватает, а вместо убитых новых наберу. Судно подремонтирую в порту — и снова в море.

Лицо его вдруг омрачилось. Он вытащил из отворота рукава трубку, взял её в рот и прикурил от свечи. По каюте поплыл ароматный дым. Отвык я уже от вида и запаха табака — гляди-ка, в Европе курят уже вовсю.

— Не хочешь — неволить не буду, только сам подумай: за один удачный рейд денег можешь получить больше, чем за год-два работы до седьмого пота.

— Так-то оно так, только не все эти деньги получат. Почти все раненые, которых я сегодня оперировал, к службе будут негодны. Кстати, а где два других судна — кажется, «Царица Анастасия» и «Весёлая невеста»?

— На дно пошли, — нехотя признал каперский адмирал. — Сегодня удача нам изменила — слишком много сил у шведов было. Да и командовал ими Хенрик Торн, я его вымпел на флагманском фрегате отлично видел. А он хитёр и удачлив.

Вошёл капер, принёс целый ворох одежды.

— Переодевайся, ты на мясника похож, — бросил Карстен и вышел.

Я снял свою окровавленную одежду, примерил принесённые штаны, курточку и рубаху. Переоделся. Посмотреть бы на себя в зеркало, но его в каюте не было. И то — не в дамском же я салоне, а на борту каперского, считай — пиратского судна. Надел на голову смешную шапочку — нечто среднее между беретом и пирожком. Выглядел я, наверное, смешно, но кто его знает, какая сейчас мода за границей — коротенькие штанишки носят или длинные?

Я подпоясался, сунул кошель за пояс и вышел на пушечную палубу. Команда мирно спала, и я поднялся по трапу наверх. У штурвала стояли рулевой и Карстен, сжимавший зубами трубку.

Неяркая луна едва освещала море. Чего они здесь видят? Так и на отмель или островок налететь можно — или они знают эти места как свои пять пальцев?

— Спать иди, медикус, — заметив меня, сказал каперский адмирал. — А хочешь выпить — пей, перекусить только утром можно будет.

Подышав свежим воздухом, я спустился в каюту и улёгся на сундук, благо — крышка его была плоской. Так, интересно — у Карстена из трёх кораблей остался лишь один, да и то здорово потрёпанный. Он что — вновь будет собирать эскадру или забросит каперство? А какое мне до этого дело? Надо поспать.

Вставшее солнце било прямо в лицо. Я продрал глаза. На судне слышалась возня. Я вышел из каюты. Матросы из легкораненых делали на палубе приборку — сбрасывали за борт куски досок, обрывки верёвок, замывали следы крови.

— Скоро в порт придём — надо прибраться, — буркнул Карстен. — На камбузе можно поесть.

Я отправился на камбуз, найдя его по запахам. Кок, который выглядел как бандит самого устрашающего вида, без слов навалил мне в оловянную миску овсянки, сверху припечатал куском солонины и добавил пару сухарей. Не ресторан, конечно, но утолить голод можно. Пока я ел, кок выглянул в иллюминатор и равнодушно сказал:

— Борнхольм проходим.

До меня не сразу дошло — потом сообразил, что остров Борнхольм — это же то место, где базировалась эскадра Карстена Роде. Тогда почему он идёт мимо?

— Куда мы идём?

— Копенгаген, — бросил неразговорчивый кок.

От Борнхольма до Ростока было не так уж и

далеко, от Копенгагена — чуть ли не вдвое дальше. И что теперь — идти и требовать сменить курс? Смешно! Меня запросто скинут за борт, повесив на шею вместо камня мою сумку с инструментами. Придётся плыть с ними — иного выхода не было.

От нечего делать я прошёлся по шхуне — заодно осматривал раненых. Состояние их было вполне удовлетворительным.

Шхуна мне понравилась — конечно, я делал скидку на разрушения, полученные в бою. Видел я раньше пиратские суда — грязь и вонь. Кар- стен же содержал судно в чистоте и порядке. Скорее всего, он держал на судне железную дисциплину, причём держал жёстко — на пушечной палубе я видел парочку плетей. Провинившихся моряков клали на ствол пушки, руки связывали под стволом, и по голой спине боцман или назначенный из приближённых человек наносил отведённое количество ударов. Ещё на английском флоте любили протаскивать провинившихся на верёвке под килем.

В полдень следующего дня корабль причалил к портовой стенке Копенгагена, встав подальше от центра порта. Конечно, кому охота показывать всем изрядно повреждённый в бою корабль?

Команду отпустили на берег — вместе с ней сошёл с корабля и я. Не по душе мне пиратская стезя.

В этот же день мне удалось найти попутный корабль, и к вечеру следующего дня я был в Рос- токе.

Побродив по причалам, я нашёл наши, русские ладьи. Ильи на судне, как и других купцов, не было.

— Все на торгу, — пояснил дежурный.

Я улёгся отдыхать под навесом, на своём месте. Не знаючи города, найти Илью невозможно.

Вечером купцы взошли на судно все вместе — возбуждённые, обсуждающие итоги торгов. Завидев меня, Илья обрадовался.

— Жив! Молодец, что нашёл меня. А чего на тебе за одежда такая — ты же в другой был?

— Пришлось поменять.

— Чудная — здесь не такую носят.

— Знаю, Илья, — мне выбирать не пришлось.

— Не обижайся — это я так, к слову.

Назавтра мы пошли на торг вместе, нагруженные тюками с товаром. Меха продавались бойко, торговал Илья умело, весело, зазывая горожан прибаутками, из которых немчура не поняла и половины.

Распродав товар, мы зашли в местную таверну и поели горяченького, довольно жиденького супчика. А пиво и свиные сардельки оказались хороши.

Проходя мимо кирхи, я обратил внимание на разноцветную мозаику в окнах.

— Илья, — зайдём, поглядим.

— Чего я не видал у этих схизматиков? Церковь- то не наша, не православная.

— Не молиться зову, Илья, — поглядеть на искусство стекольное.

— Ну, разве что так.

Мы вошли, направились к западной стене. Лучи солнца били в разноцветные стёкла и на полу рассыпались всеми цветами радуги. Было необыкновенно красиво.

Илья застыл, сражённый заморским дивом.

— Порадовал ты моё сердце, Юрий, сроду не видывал таких чудес.

— Илья, я ведь тебя не любоваться привёл.

— Чего тогда?

— Ты подойди поближе, приглядись.

Мы подошли, осмотрели мозаику. В свинцовый переплёт были вставлены кусочки разноцветного стекла, образуя рисунок.

— Что-то не пойму я тебя, зятёк.

— Э, Илья. Вот что тебе дома организовать надо. Переплёты делать — не проблема. Как стёкла разноцветные лить — вот вопрос.

— Эка ты задумал! А я всё думаю — чего ты меня сюда потащил?

— Делают ведь люди, и мы сможем. Ты хотел деньги в производство вложить — вот и вкладывайся. Не иди по мостовой, глядя под ноги — крути головой по сторонам.

— Не, не потянем. Мало того что стекло лить надо — так ещё и цветное. Такое только в Венеции делают, я слыхал.

Мы вышли из кирхи в глубокой задумчивости. Я размышлял — нельзя ли перекупить опытного стекольщика, предложив ему неплохое жалованье, или же попробовать самому. Возни достаточно, времени это отнимет много, но и денег можно сэкономить изрядно.

Весь следующий день, пока Илья торговал, я шнырял по Ростоку, пытаясь найти стекольную мастерскую. Тщетно — все витражи были привезены из Венеции или юга Франции. Видно — судьба, придётся всё начинать самим.

Через пару недель весь товар был распродан. Илья на все вырученные деньги закупил местных товаров для продажи на родине. Удалось это с трудом. Завидев русских купцов, немцы начали завышать цены — не зря организовали Ганзейский союз, дабы торговать с Русью самим.

И всё-таки настал день, когда наша ладья вышла в море и направилась к родным берегам.

Капитан советовался с купцами — как путь держать: ближе к польским берегам — есть опасность нарваться на польских пиратов. В прибрежных странах все уже были наслышаны о том, что шведы разбили эскадру Карстена Роде — стало быть, поляки осмелеют. Держаться севернее, подальше от ляхов — можно нарваться на шведов.

Решили не идти одним курсом, а периодически его менять. К тому же смотрящих выставили не одного, а троих, чтобы за морем смотрели. Как появится где парус — докладывать сразу, чтобы попытаться уйти или укрыться за каким-либо островком.

С трудом, общими усилиями и напряжённой работы всей команды удалось дойти до Финского залива без происшествий. Ну а уж дальше — по своей земле, вернее — воде, там полегче.

Вот вдали показались купола церквей Пскова, и к вечеру мы причалили к Псковской земле.

На берегу ожидали грузов портовые амбалы, поэтому затруднений при выгрузке товаров не было. Их сразу перегрузили на подводы, и мы отправились домой.

То-то радости было! Дарья и Маша соскучились. Я удивился, как за полтора месяца моего отсутствия вырос живот у Дарьи.

Пока все вместе сносили товар с подвод в подклеть, наступила полночь. Утомлённые, мы повалились спать.

Утречком уже поели не спеша, сходили в баньку, рассказали женщинам, что интересного видели в чужедальней стороне. Илья живописал бой каперской эскадры со шведским флотом, моё отплытие на «Варяжском море». Женщины ахали и удивлялись. Потом купец рассказал о виденной в кирхе мозаике.

— Вот, зятёк хочет мастерскую сделать по выделке стекла. Думаю — дело неподъёмное, не знаем мы всех тонкостей. Вот, к примеру, я — даже не представляю, из чего оно делается.

Мы немного поболтали ещё, когда раздался стук в ворота. Маша, как всегда, пошла открывать. Вернулась растерянная, за ней маячили двое дюжих молодцев в серых кафтанах, похоже — служивые.

— Кто будет лекарь Кожин?

Я поднялся из-за стола.

— Я. Чем обязан?

— Мы из Разбойного приказа. Велено доставить тебя к дьяку.

— В чём моя вина?

— Мы не знаем, наше дело — указания выполнять.

Я собрался и вышел из дому, сопровождаемый то ли провожатыми, то ли конвоирами.

Идти было недалеко — квартала три. Каменный дом Разбойного приказа был довольно мрачного вида — под стать учреждению.

Вины за собой я не чувствовал никакой — никого не грабил, не воровал, своим трудом зарабатывал на хлеб, но под ложечкой сосало. На Руси во все времена никто не мог чувствовать себя спокойно перед властью. Боярин или князь мог легко попасть в опалу — просто за принадлежность к роду, хоть в чём-то вызвавшему неудовольствие государя. Чего уж говорить о людях неименитых, неродовитых? В памяти народной ещё свежи были бесчинства опричников, науськиваемых деспотом Иваном Грозным. Поэтому не без некоторой душевной робости вошёл я под крышу Разбойного приказа.

Меня завели в комнату, где за столом восседал вальяжного вида дьяк в серой суконной одежде. На столешнице лежали исписанные листы бумаги. Меня усадили на стул, сзади встали двое сопровождаемых.

— Лекарь Кожин, именем Юрий?

— Он самый.

Дьяк уставился на меня сверлящим взглядом. Ха, не таких видал! Я спокойно выдержал его взгляд.

— Мы будем в гляделки играть, или мне скажут, в чём моя вина? — первым спросил я дьяка.

— Не торопись, всё обскажу. Ты в Швеции бывал?

— Бывал.

— О! — поднял палец дьяк. — Стало быть — правду писано.

— Так я и не отрицаю, что был в Швеции. Разве это преступление?

— Пока нет. А позволь узнать, зачем ездил?

— Больного лечить. За мной приехали, обещали достойно заплатить за работу — я и поехал. У меня работа такая — людей лечить. Я лекарь.

— Не учи учёных, — огрызнулся дьяк, повысив голос. — Я знаю, чем лекарь занимается. Кого же ты лечил?

— Высокопоставленного шведа.

— Кто он?

— Не знаю, мне не сказали.

— Ай-яй-яй! Не надо врать. Может, ты на дыбу захотел?

— Я не вру. Думаю, то король шведский был, Юхан. Но это — мои догадки, больно дворец роскошный да одежды богатые. Имя больного мне никто не называл.

— Деньги заплатили?

— Заплатили — шведскими дал ерами.

— И обратно из страны выпустили?

— Ну я же перед тобой сижу, стало быть — выпустили.

— Странно!

Дьяк задумался.

— Ежели бы на самом деле был король, тебя должны были убить.

— Вот и я о том же.

— Как он выглядел?

Я описал внешность королевского лейб-медика Рика. Полностью фантазировать и описывать несуществующего человека нельзя — обязательно проколешься потом. Я описал его лицо, походку, одежду, рассказал о болезни и операции.

— Сколько ты был в Швеции?

— Немного — чуть больше седмицы. Ну а ежели с дорогой — поболее.

Дьяк замер, то ли размышляя, то ли не зная, что предпринять. Понятное дело — король и его окружение не афишировали болезнь, как, впрочем, поступали в подобных случаях и остальные европейские дворы. Скорее всего, осведомителей в близких к престолу кругах у государя и его тайных служб не было, вот и пытались выведать чего-либо ценное у тех, кто мог что-то знать.

— На дыбу тебя надо. Вот повисишь на ней — всю правду расскажешь.

— Я рассказал всё, что знал. Нового ты ничего не услышишь, а какой после дыбы из меня лекарь будет, какая польза людям?

— Гляди-ка, о пользе заговорил! Не хочется на дыбу-то?

— Кто же в здравом уме на дыбу хочет?

— Правильно говоришь. Теперь правду рассказывай.

Наш разговор начинался по второму кругу. Я нутром чувствовал, что добром он не кончится. Кто я для него? Возможный источник информации, не более. В служебном рвении дьяк не остановится перед пытками, а с их помощью можно выбить любые признания. Дьяку — благоволение начальства, ну а мне после признаний дорога одна — на плаху. Хотя нет, есть ещё вариант — на виселицу. Ни того, ни другого мне почему-то не хотелось. Надо что-то срочно решать, пока действительно не попал в зловещий подвал.

А не попробовать ли гипноз? Люди жестокие, легко отправляющие других людей на пытки, часто сами трусливы, нет в них волевого стержня — лишь желание угодить сильному и подбирать крошки с барского стола. Пока не связаны руки, надо попробовать.

Я выставил указательный палец и начал им качать в стороны, как маятником. Удивлённый и заинтригованный, дьяк уставился на мой палец. Такого задержанные ещё не демонстрировали. Дьяк ожидал всего чего угодно: потока слёз, стенаний, мольбы, а тут — палец!

Я вперил свой взгляд ему в глаза, чётко и властно произнёс:

— Спать!

Глаза дьяка закрылись, голова упала на стол, стоявшие сзади двое охранников из приказа забеспокоились.

— Это что? Чего это он уснул? Ты чего?

— В угол оба! Не то в жаб превращу!

Я встал со стула, обернулся к служивым, вытаращил глаза, воздел руки. Один оказался стойким, а второй струхнул, на что я и рассчитывал. Он засеменил в угол, а его товарищ, начавший было вытаскивать из ножен саблю, стушевался.

— Стой, где стоишь, твои ноги приросли к полу, ты не можешь ими пошевелить. Ноги твои тяжелее свинца. Вот попробуй, подними ногу — у тебя это не получится! — продолжал нагнетать я ситуацию.

Служивый и в самом деле дёрнул ногой, и к моему облегчению, у него это не получилось. К слову — не все люди внушаемы, есть немногочисленная часть таких, кого гипнотизировать бесполезно. Не зря, ох не зря я занимался теоретически и упражнялся практически в гипнозе в своё время.

Служивый уставился на меня со страхом.

— Не получается, — прошептал он.

— Будешь меня слушать — останешься живым, не будешь — твои ноги навечно прирастут к полу, и их придётся просто отрубить.

Глаза служивого стали круглыми от ужаса. Он часто-часто закивал головой.

Я повернулся к первому — тому, что смиренно стоял в углу. Он видел, что произошло с сотоварищем, и сейчас был просто не в себе — бормотал:

— Только не в жабу, только не в гада ползучего…

Я подошёл поближе:

— Спать! Веки стали тяжёлыми, глаза закрылись!

Служивый закрыл глаза и заснул. Он спал стоя, немного покачиваясь. Что делать теперь? Я не связан, не в подвале, — но дальше-то что?

Подойдя к столу, я перебрал бумаги. Так — жалоба, ещё одна, допрос звонаря, допрос пьяного плотника. Ага, уже интересно: донос на меня, правда — без указания фамилии и имени. От трактирщика, где я обедал, пересекши шведскую границу.

Вот и второй донос. Я вчитался. Вот сволочь! Купец, с которым я с Ильей плавал на ладье в Росток, настрочил на меня паскудную грамоту — де в Швеции был, каперам помощь оказывал за мзду.

Я свернул оба пасквиля в трубочку, сунул за пазуху. Теперь надо отсюда убираться, но прежде нужно сделать так, чтобы служивые и дьяк ничего про меня не помнили. Я повернулся к ним:

— Слушать только меня! Только мой голос! Вы все меня никогда не видели, никогда не слышали про лекаря Кожина, никогда не приводили меня в Разбойный приказ. Я буду считать до трёх, и когда скажу «три», вы все проснётесь, будете себя чувствовать бодро и хорошо, но забудете про моё существование. Раз! В голове светлеет, ноги становятся лёгкими. Два! Сердце стучит ровно, во всём теле чувствуется лёгкость. Три! Открываем глаза: всё забыли, и кто я такой — никто не помнит!

Я перевёл дыхание.

Дьяк поднял на меня голову.

— Ты кто такой, зачем здесь?

— Жалобу хочу подать.

— Давай грамотку.

— Дык, не написал ишшо.

— Вот когда напишешь, тогда и приходи! Афанасий, проводи!

Служивый, что ранее прилип ногами к полу, схватил меня за шиворот и вытолкал за двери.

Уф! Обошлось на этот раз, сам не ожидал, что всё пройдёт как по маслу. Всё-таки гипноз — штука сильная. Неплохо было бы ещё нейролингвистическим программированием заняться в своё время. Это, говоря по-народному, когда в мозг человека можно словами заложить программу дальнейших действий — например, всем служивым Разбойного приказа поубивать друг друга. И все бы спокойно и деловито, без всякого сопротивления, перерезали сотоварищей. Под гипнозом этого сделать нельзя, у человека остаётся чувство самосохранения. К сожалению, я поздно это понял, да и времени заняться такой интересной областью медицины не было. Моя работа была — головой и руками, а тут надобно головой и языком.

Я шагал домой и обдумывал, что сказать домашним, и когда Дарья и Илья, завидев меня во дворе, кинулись с расспросами, заявил, что вышла ошибка. А наедине с Ильей показал ему облыжную грамотку купца.

— Ах ты, сволочь! Не ожидал такого от Саввы! Подлая душонка! Ещё и в долю набивался. Эдак он и на меня лжу возведёт! Я ему морду завтра же набью, пусть знает!

— Нет, Илья, так нельзя!

— Морду бить за непотребство нельзя?

— Да нет, ты меня не понял. Наказать его надо, но месть — блюдо холодное. Если ты ему морду набьёшь да о подлости его скажешь — он в Разбойный приказ побежит, возмущаться будет, что имя его известно нам стало. Я ведь грамотку эту выкрал из Разбойного приказа и хочу, чтобы там больше обо мне никто и никогда не вспомнил. Понял теперь?

— Понял. А и хитёр да умён ты, зятёк! А как же наказать его мыслишь? Не должны подлые поступки без наказания оставаться!

— Согласен. Можно разорить его, можно покалечить — даже убить! Выбирай сам по вине его.

Илья задумался, тряхнул головой.

— Нет, не на меня грамотка писана — на тебя, тебе и решать, сколь велика его вина. Примешь любое решение — я соглашусь на всё.

— Не пожалеешь? Язык за зубами держать сможешь?

Илья перекрестился:

— Вот те крест! Никто ведь из Разбойного приказа так быстро да ещё и невредимым не возвращался. И за малую вину всю спину кнутом в лохмотья превратят, а уж за такие обвинения, какие тебе предъявили, — пытки да казнь. Так что смерти твоей Савва, Иуда этот хотел. Дарья уж в голос выла, думала — в последний раз тебя видела.

— Рано хороните. Я ещё сына увидеть хочу, да вырастить его. Давай вот что обмозгуем. Дороги уже подсохли, как только Савва с обозом поедет куда, сразу мне скажи, а я уж его по пути перехвачу. Только надо, чтобы товар на телеге ценный был, чтобы он почти все свои деньги потерял.

— Сделаю. Когда он в товар вложится да с обозом соберётся — я ужо по-всякому узнаю, да обскажу. А дальше — сам решай.

На том и порешили.

Месяц от Ильи не было никаких сведений о предстоящей поездке. И всё это время я продумывал, что предпринять, чтобы наказать подлеца, и при этом не влипнуть самому, дабы даже тень подозрения не упала на меня и семью Ильи.

А с самим Саввой, когда перехвачу обоз, что делать? Можно руки-ноги переломать, — так ведь ко мне же и привезут на излечение. Он на мою жизнь покушался: по крайней мере, через пытки я бы точно прошёл, и в лучшем случае — остался бы живым, но калекой. Тогда чего я колеблюсь? Эта змея подколодная может и ещё написать — даже наверняка напишет. Посмотрит — грамотка написана, а лекарь — вот он, живой, и никто его в Разбойный приказ и не забирал. Ему-то память я не отшибал. Возьмёт да напишет ещё более гнусное послание, чтобы уж наверняка было. Значит, остаётся одно — жизни его лишить. Не хочется мараться, конечно, но ведь я не сделал ему ничего плохого. Мы даже знакомы поверхностно. Только и встречались, что в плаванье на ладье. Наверное, он из породы людей, которым плохо, когда другому хорошо. Деньгам моим позавидовал? Стало быть, решено — убить гниду. Если получится задуманное — так чёрт с ним, с его товаром. Мне всё равно — пусть хоть всё пропадёт, или назад его вернут, семье.

Теперь — как убрать? Можно по-простому. Купить арбалет и ждать по пути в засаде. Больших навыков арбалет не требует, это не лук, владеть которым — целая наука и долгие тренировки. А можно — и ядом напоить. В лесах чего только не растёт — от цикуты до белены. Нет, яд отпадает — ещё не лето, не ядовита цикута и другие растения, для такой цели их надо было ещё прошлым летом собирать. Только вот заранее такие действия спланировать нельзя. Я всё-таки лекарь, а не убийца. Хоть и приходилось убивать, так только в целях самозащиты — не моё это ремесло, претит душе.

Да, иногда только смертью можно остановить злодеяние. Я вспомнил стычку с наглыми опричниками на рязанском торге, расправы, чинимые кромешниками в Пскове, и разгром их гнезда доведёнными до отчаяния мужиками, в коем участвовал и я. Быть может, Божья кара нелюдям вершится нашими руками?

Итак, остаётся одно — арбалет. Сабля и нож отпадают сразу. У обоза охрана будет. Ежели нападу на обоз — они в сечу кинутся. Коли умелые окажутся — самого убить могут или узнать потом, если я ловчее окажусь — их убить придётся. А убивать невиновного — это уж слишком.

Однако ж и про маску на лицо надо не забыть — мало ли что? Попадётся случайный свидетель, тогда уж точно в Разбойный приказ угожу.

Решив так, я отправился на торг.

Найдя арбалет, я выстрелил прямо в лавке по доске, чтобы проверить силу тетивы. Это лук надо проверять, натягивая тетиву, чтобы узнать силу и крепость его плеч. Болт после выстрела глубоко ушёл в доску — так, что я едва его выдернул. Я купил несколько болтов, замотал всё в холстину, и в другой лавке купил ещё арбалетных болтов. Купленными вместе с арбалетом болтами я потренируюсь, а на дело пойду с болтами, купленными в другой лавке.

Все болты — впрочем, как и стрелы и луки, делают вручную оружейники. И каждый мастер сразу узнает, его это изделие или нет — по тому — какой наконечник, как посажен, оперение у болта опять же разное. Вдруг найдётся хитромудрый кто, поспрашивает после смерти Саввы — не продавал ли кто арбалет с болтами?

Не теряя времени, я выехал за город и выстрелил несколько раз в берёзовый пенёк. К моему удовольствию, стрелы попадали точно в цель с двадцати шагов. Мне больше не надо — не снайпер я, и такой дистанции хватит. Я с трудом вытащил из пенька болты и забрал с собой.

Дома из чёрной ткани сделал маску на лицо с прорезями для глаз. Натянул, посмотрелся в зеркало и чуть не захохотал — ну прямо Зорро! Шляпы только его не хватает.

Арбалет в холстине с болтами и маской я спрятал в своей комнате. Теперь оставалось только ждать и молиться, чтобы Савва не написал паскудную грамоту раньше, чем уедет. А может — и не ждать? Забраться на дерево да подстрелить его прямо во дворе? Я решил всё же подождать несколько дней и не прогадал.

Следующим днём Илья отвёл меня в сторонку и шёпотом сообщил, что Савва скупает товар оптом и намерен через три дня с обозом отправиться в Смоленск.

— Только, думаю, — ничего у тебя не выйдет, — вздохнул Илья.

— Это почему же?

— Купцов много едет: будет около тридцати телег, охрана большая — не подберёшься.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — отшутился я пословицей.

Через два дня Илья подошёл ко мне снова.

— Завтра утром выезжают по Смоленскому тракту.

— Хорошая новость, а то заждался. Надо выезжать сегодня вечером.

Я выбрал одежду потемнее, бросил в мешок арбалет с болтами и маской и выехал из города. До сумерек успел проскакать вёрст десять.

В лесу подобрал подходящую полянку с выгоревшими пятнами от костров. Невдалеке журчал ручей. Большой обоз двигается медленно, и, скорее всего, остановится именно здесь.

Я осмотрел деревья в окружающей поляну рощице. Пожалуй, вот этот дуб подойдёт — стоит не на краю поляны, высок, разлапист, в тени его веток легко остаться незамеченным. Там я завтра и обоснуюсь.

Я взял мешок с арбалетом, залез на дерево, уселся на мощный сук. Вроде неплохо, только одна из веток закрывает обзор. Я привязал мешок с арбалетом к дереву, пролез по ветке и сломал мешающую мне молодую веточку. Затем вернулся на прежнее место. Просто отлично! Полянка — как на ладони. Вот что я не предусмотрел — верёвки. Это сейчас я могу спускаться сколь угодно долго, а после выстрела надо убраться как можно скорее. Посему надо купить верёвку, и с дерева съехать по ней — сэкономлю несколько минут. Коня привяжу подальше, а место ему подыщу завтра — не ночевать же мне в лесу?

Я поднялся в седло и поехал по дороге в сторону города. Остановился до утра в первом же постоялом дворе. Переночевав, я позавтракал и поскакал по дороге на Смоленск, миновав облюбованную вчера мной полянку. На первом же торгу в большом селе купил пеньковую верёвку в пятнадцать локтей, там же — хлеба, сала и кувшин кваса. Сидеть и ожидать мне придётся, возможно, весь день, а о продуктах при выезде из дома я не подумал.

Вернувшись к облюбованному дереву, я влез на сук, привязал верёвку и попробовал спуститься по ней вниз. Получилось быстро.

Поднялся в седло, проехал рощицу, выехав с противоположной от полянки стороны. Совсем неплохо, невдалеке проходила малоезженая грунтовка. Можно быстро скрыться, и свидетелей не будет. По дороге ездили мало — пространство между колеями обильно поросло травой. Куда ведёт дорога, я пока не знал, но всё равно выведет к деревне или селу. Меня это устраивало. Пожалуй — всё, я готов. Теперь только ждать, причём возможно, долго — сейчас только полдень.

Я лёг под дерево и незаметно для себя уснул. Неплохо выспался, отвёл коня подальше от полянки и привязал к дереву. Сам же вернулся и взобрался на дуб. Было хорошо видно, как по тракту проезжали повозки с крестьянами и грузами, иногда лихо пролетали всадники.

Ближе к вечеру проезжающих стало заметно меньше. Я уже истомился в ожидании и стал строить предположения — может быть, обоз уже остановился где-то на ночёвку или вышел с опозданием.

Наконец раздался скрип колёс телег, перестук множества копыт, и на поляну втянулся большой обоз. Кроме обозных мужиков было ещё шесть верховых охранников. Поляна сразу заполнилась людьми, лошадьми, телегами. Развели костры, стали готовить ужин. Ветерок дул в мою сторону, и временами дым попадал в глаза, щекотал в носу. Лишь бы не чихнуть, не выдать себя раньше времени.

Я всматривался в лица обозников, выискивая Савву. Ага — вот он, хлопочет у костра. Потом стал ходить по бивуаку, переговариваясь с купцами. Я увидел ещё несколько знакомых лиц и мысленно сказал себе спасибо за маску, приготовленную мной заранее.

Савва поел в кругу сотоварищей и кинул потник с лошади под телегу, готовясь ко сну. Эко неудачно что-то складывается. Сейчас заляжет под телегу, как медведь в берлогу, и попробуй его подстрели. Но нет, мне неожиданно повезло. Как и каждый нормальный человек, Савва пошёл к роще облегчиться перед сном, и шёл почти ко мне.

Я взял в руки арбалет со взведённой тетивой, приложился. Савва подошёл к деревьям, остановился, почесал бороду, что-то крикнул обозникам и вошёл в рощу. Он стоял лицом ко мне и развязывал гашник.

Я прицелился и нажал на спуск. Коротко тенькнула тетива. Короткий арбалетный болт вошёл в грудь купца по самое оперение. Савва беззвучно завалился на спину. Я сунул арбалет в мешок и верёвку от мешка перебросил через плечо, натянул на лицо маску и по верёвке соскользнул вниз. Бегом, пригибаясь, я бросился к месту, где оставил коня. Вот и мой Сивка-Бурка. Отвязав повод, я взлетел в седло и пустил коня вскачь — только пыль из-под копыт полетела.

Отъехав с версту и никого не встретив, я снял и выбросил маску.

За два часа доехал до Пскова, и здесь — облом! Городские ворота закрыты. Как некстати! Ну и ладно, перебьёмся, может — оно и к лучшему.

Я пустил коня шагом и, объехав город с востока, выехал на новгородскую дорогу, где и заночевал на постоялом дворе. Никаких угрызений совести я не испытывал, собаке — собачья смерть! Спал я сном праведника, и утром аппетит был отменный.

Вскоре я миновал городские ворота с длинной вереницей крестьянских возов перед ними и постучал в ворота дома. Калитку открыл сам Илья. Увидев меня целого и здорового, облегчённо вздохнул.

— Ну как?

— Больше ничего писать не будет!

— Вот и славно.

Илья принял у меня коня, повёл в конюшню. Я прошёл в дом, сразу поднялся в свою комнату и засунул под лежанку арбалет с болтами. Если кто его и обнаружит, то это ещё не улика — во многих домах такие самострелы имеются.

Я снял с себя дорожную одежду, переоделся, спустившись вниз, прошёл на кухню и бросил снятую одежду в печь. Вроде всё проделал чисто. На душе было всё же мерзковато — я привык спасать людям жизнь, а не отбирать её, как убийца. Но в данном случае вопрос стоял ребром — или я успею убрать купца, или Савва настрочит новый донос на меня в Разбойный приказ. К моему счастью — не успел.

ГЛАВА IX

Прошло время, и ночью в комнату ко мне ворвалась встрёпанная Маша.

— Быстрее, кажется, Дарья рожает!

Сон как рукой сняло. Я надел порты, накинул рубашку с коротким рукавом, схватил сумку с инструментами и кубарем скатился по лестнице.

Дарья сидела в трапезной, держась руками за поясницу, и охала. По подмокшему подолу я понял, что воды уже отошли.

— Маша, грей воду и дай несколько полотенец.

Из своей комнаты вышел Илья.

— Сам роды принимать будешь, или за бабкой- повитухой съездить?

— Сам — сын-то мой, какая же бабка? Не доверю!

— Оно, может, и правильно, а я пойду к себе. Не отцовское это дело — смотреть, как дочь рожает.

Илья ушёл к себе в комнату.

Я уложил Дарью на стол, вымыл руки, обтёр их водкой. Осмотрел жену: раскрытие шейки — уже четыре пальца.

Дарья охала и стонала.

— Потерпи, милая, дыши глубже.

Сам же принялся готовить инструменты и перевязочные материалы. Схватки становились всё более сильными и участились. Дарья наверняка страдала, но так бывает почти у всех женщин-пер- вородков. Опий давать нельзя — ребёнок после родов может не задышать. Пусть всё идёт естественным путём. Наметятся осложнения — вмешаюсь, для того здесь и стою.

Вот показалась головка, а потом — и тельце. Я подхватил ребёнка на руки, перерезал пуповину, перевязал, обтёр её спиртом. Маша крутилась рядом, чаще мешая.

— Сын родился! — заорал я.

Из комнаты выскочил Илья с улыбкой во всё лицо.

— Дай посмотрю.

— Гляди, какой богатырь!

В моё время обязательно спросили бы про вес и рост, но не сейчас.

Я завернул ребёнка в чистую тряпицу и передал Маше:

— Не урони!

— Что ты, Юра, как можно.

Роды на этом ещё не кончились — должен был отойти послед. Дарья напряглась, и послед отделился. Я тщательно осмотрел плаценту — слава богу, цела. Ну всё, роды можно считать удавшимися.

— Маша, у нас холодное есть чего?

— Квасу хочешь?

— Нет, холод надо на живот положить, чтобы матка сократилась.

Маша отдала мне ребёнка и умчалась в ледник.

Илья переминался с ноги на ногу.

— Как сына назвал?

— Кириллом, — не раздумывая, ответил я.

Имя это я уже давно подобрал. Почему — сам

не знаю, нравилось, и всё тут.

— Пусть так. Кирилл Юрьевич, — попробовал ощутить на слух Илья. — Неплохо.

Примчалась Маша, принесла из ледника в кувшине куски льда, коим запаслись зимой. Я положил его на живот Дарье.

— Теперь лежи, отдыхай, главное дело в своей жизни ты сделала.

Я положил ребёнка в люльку, что заранее купил и подвесил к потолку Илья. Дарья счастливо улыбалась.

Через пару часов я помог перейти ей в свою комнату.

Неугомонный Илья решил обмыть рождение внука.

— Илья, может — до утра подождём, устали все.

— Вот отметим сейчас — усталость как рукой снимет.

Маша скоро убрала со стола, накрыла его скатертью — редкостью для того времени — только для особо торжественных случаев, и поставила немудрящую закуску. Илья вынес из комнаты фряжское вино — тоже для особых случаев. Сегодня был именно такой случай.

Мы вознесли благодарственную молитву Господу нашему за благополучный исход родов, затем выпили за рождение сына, за Дарью, за меня, за новоявленного дела Илью. Разошлись по комнатам под утро.

Через несколько дней Илья подошёл ко мне.

— По обычаям нашим хочу пир закатить по рождению внука моего и твоего сына. Ты как?

— Разве я против? Денег дам.

— Да разве в деньгах дело? — чуть не обиделся Илья.

И закипела подготовка к торжеству.

Поскольку Маша была занята домашними хлопотами — стирала пелёнки, помогала купать ребёнка, Илья нанял кухарок и взял на себя доставку продуктов. Я же нашёл плотников, они соорудили во дворе столы с лавками, сделали навес для защиты от солнца и дождя.

Гостей пришло много — едва меньше двух сотен, и каждый принёс подарки.

Гульбище продолжалось два дня. На третий день даже сам Илья взмолился:

— Не могу больше есть и пить — тело не принимает.

Ещё два дня отходили от праздника. Никогда раньше я не участвовал в столь массовых загулах.

Через месяц, когда Дарья окрепла после родов, Илья решил с обозом посетить Великий Новгород.

— Поедешь ли со мной, зятёк? В прошлый раз у нас не получилось — чуть не утоп ты, да сильно захворал. А ноне?

— Поеду, буду вроде охраны.

— Ну вот и славно.

Через два дня маленьким обозом из шести подвод мы с товаром двинулись в путь. Я был при сабле и пистолете, двое других купцов тоже имели по помощнику, кои несли и охранную службу. Пошаливали на дорогах.

Два дня мы ехали без проволочек и неприятностей, а третьим днём случилось вот что.

Внезапно остановилась первая телега, следом встали остальные. Поперёк дороги лежало дерево.

Я насторожился сразу же. Нет, деревья падают и сами, только не похоже, что буря была — дорога сухая, дождя не было, а если бы ветер был вчера, так ветки на дороге валялись бы.

Я вытащил из-за пояса пистолет, взвёл курок. К поваленному дереву подошли молодые ребята из купеческой охраны. Только они взялись за дерево, чтобы подвинуть с дороги, как из кустов выскочили три разбойника. Одному из охраны кистенём разбили голову, второго пырнули ножом, а третий труслив оказался — упал на колени и поднял руки.

Разбойники направились к нам.

Я обернулся назад — сзади обоза татей видно не было. Тем лучше. Я поднял пистолет, прицелился и нажал на курок. Не дожидаясь, когда рассеется дым, выхватил саблю и бросился вперёд.

Разбойник, который был покрупнее и который бил кистенём, лежал с простреленной головой. Второй кинулся на меня с ножом, но прожил недолго — упал с прорубленной грудью, а третий бросился наутёк.

Я помчался за ним. Бандит был невелик ростом, скорее всего — молод, бежал ловко, так что я никак не мог сократить дистанцию. Эх, был бы пистолет заряжен, бегать бы не пришлось. А исполь- зую-ка я его в другом качестве, всё-таки штука увесистая.

Я со всей силы метнул пистолет в спину разбойнику. Тот вскрикнул и упал. Через мгновение я уже был рядом, приставив саблю к горлу татя.

— Вставай, собака!

— Пощади, дяденька!

Больно уж голос писклявый. Я присмотрелся — ба! Да это же девка!

— Подымайся! Доведём тебя до Новгорода, там стражникам отдадим. Пусть суд решает, что с тобой делать.

Не захотел я марать руки её кровью. Но по «Правде» разбойника, пойманного при грабеже, следовало повесить у дороги в назидание другим.

— Повесят же али замордуют! Пощади, дяденька!

— А ты что хотела — чтобы я тебя калачом сладким угостил? Сама знала, на что идёшь.

— Ребёнок у меня, кормить надо, а муж о прошлом годе сгинул.

— Ты меня на жалость не бери — ты такая не одна, однако они же не ходят грабить. Вон твои подельники только что двоих молодых ребят жизни лишили, а об их семьях вы подумали?

Я выдернул у неё из пояса штанов гашник, перетянул ей сзади руки.

— Иди, да не вздумай бежать — застрелю.

Я подобрал пистолет с земли и пошёл с пленницей к обозу. Мужики из обоза уже оттащили в сторону дерево.

Один из охранников, кого ударили кистенём, оказался жив. Его только контузило да кровь текла. Я перевязал ему голову. Второй охранник был убит, и купцы решили похоронить его прямо здесь. Лето, жарко — ни домой, ни в Новгород довезти не сможем, смердеть будет.

А струсившего охранника купцы побили да пинком отправили назад в Псков, крича вслед хулу. Пленнице удивились.

— Ты кто же такая?

— Анфиса-разлучница.

— Разлучница-то почему?

— Купцов с деньгами разлучаю, вот и дали прозвище, — с вызовом ответила девка.

— Ты не гоношись — тебя повесить надобно, а ты характер свой показываешь!

— А что ты мне сделаешь?

— Вот сейчас все тебя снасильничаем, разденем да связанную в муравьиную кучу бросим — посмотрим, как запоёшь!

Девка побледнела — видимо, такое в голову ей не приходило. Она стояла смирно, только ресницами хлопала.

Мы вырыли могилу и схоронили охранника. Один из купцов счёл молитву. Уселись на телеги, тронулись в путь. Связанная разбойница бежала за первой телегой, привязанная к задку телеги верёвкой. Илья спрыгнул со своей телеги и пересел на мою. Лицо его было довольным.

— Молодец, не посрамил семью! Кабы не ты — пограбили бы обоз. Не то что эта падаль, что руки поднял да на колени перед татями упал. Ты теперь единственный в обозе, кто отпор дать может, так что — гляди в оба, на тебя все купцы надеются. Да и завидуют мне, говорят: «Тебе, Илья, зять хороший достался».

Девку мы сдали в первом же большом селе сельскому старосте. Купцы здраво рассудили — чего её кормить до Новгорода, да ещё и стеречь по ночам, чтобы не сбежала?

В Новгороде мы на удивление продали товар быстро, скупили ганзейского товара на обратный путь да соли вычегодской, и вернулись домой.

Славно было дома — Дарья расцвела, пополнела немного и ходила гордо, как пава.

Да только недолго длился покой. Я раздумывал — не посетить ли бочажок в ручье, в котором лежали ценности, отбитые у разбойников, когда вбежала Маша.

— Юрий, к тебе двое господ, видные из себя, видать — иноземцы.

— С чего взяла?

— По-русски говорят смешно и одежда чудная.

— Зови.

Я успел накинуть на себя нарядную однорядку и вышел на крыльцо, к которому подходили и впрямь два иноземца. Коротенькие, чуть ниже колен штанишки, коротенькие же курточки с прорезями на боках и шнуровкой, широкополые шляпы. Лица европейские, бород нет — только усы.

Не дойдя пару шагов до крыльца, незнакомцы сняли шляпы и отвесили замысловатый поклон. Я поклонился в ответ, пригласил гостей в дом.

Мы прошли в трапезную, уселись на лавки. Как водится, поговорили о погоде.

— Мы — посланцы от короля Сигизмунда из Речи Посполитой.

— Слушаю.

— Король занедужил да услышал от родственника — ты знаешь, о ком речь — о мастерстве и искусстве твоём в лекарском деле. Правда ли сие?

— Правда, приходилось мне в Швеции бывать.

Гости переглянулись.

— Мы бы хотели от имени короля пригласить тебя в Краков.

— Нет, господа. Я из Швеции еле ноги унёс, чуть жизни меня не лишили — больше рисковать не хочу.

Посланники попробовали уговаривать, предлагая немалые деньги и гарантии безопасности, но я был непреклонен. С тем они и ушли.

Когда иноземцы ушли, подошёл Илья.

— Чего немцы хотели?

— Да не немцы они — ляхи.

— Мне едино.

— В Краков зазывали, их короля Сигизмунда лечить.

— Чего же отказался, ведь заплатят по-королевски?

— Швецией сыт по горло, едва живым ушёл. Это такая королевская традиция — за добро злом платить. Тайну недуга, вишь, не хотели разглашать. Если и поеду куда, так только не к врагам Руси.

— Кстати — о деньгах. Не истолкуй неправильно, но семья-то растёт. Повзрослеет сынок — дом побольше нужон, попросторнее да каменный. Неровен час — пожар, в одних портках останемся.

— Не вопрос — деньги есть. Отдельно жить хочешь?

— Типун тебе на язык, не по-русски это. Родня — старые да малые вместе жить должны. Я состарюсь — вы приглядите да очи закроете, когда Бог приберёт, ты в возраст войдёшь — сын у тебя есть, накормит да обиходит. Сам же рассказывал про пожары.

— Убедил, хотя я и сам об этом подумывал. У тебя на примете есть дом?

— В том-то и дело, что нет. Самим строить надо. В Пскове каменных домов — раз-два и обчёлся. В основном бояре и живут, да и то лишь родовитые. Да и откель столько денег взять?

— О деньгах не тужись, где мастеров каменных умелых найти да камень — вот о чём голова болеть должна.

— Камня пиленого сколь хочешь привезут, хоть из-под Киева-города, хоть из-под Москвы, а мошна большая — так даже из-за морей доставят — хоть из Италии.

— Решено, ищи место удобное, о камне позаботься, коли знаешь, как найти. Деньги — моя забота.

— Неуж так богат?

Я улыбнулся. Того, что у меня при себе было, да со шведскими далерами в придачу почти хватало на дом, а если ещё ценности разбойничьи достать со дна ручья, так и вовсе хорошо получится.

О ценностях тех Илья ещё не знал, так пусть и остаётся в неведении до поры. Наверное, пришло время тайничок потрошить — нечего ему мёртвым капиталом на дне ручья лежать, илом обрастая, пусть доброму делу послужит.

Утром я оседлал коня и отправился искать ручей. Просто ехал по берегу и высматривал, когда дорогу преградит ручей или маленькая речушка. Ага, вроде здесь.

Свернул направо. Конь шёл медленно, а я не погонял. Всё-таки времени прошло много, надо вспомнить приметы. Похоже — здесь бочажок.

Я привязал коня, разделся донага и сиганул в воду. Ноги сразу ощутили бугры на дне бочажка. Так и есть — мешки. Я нырнул, благо — неглубоко, ухватился за мешок, потянул. Эх, простофиля! Пролежав в воде столько времени, мешок элементарно сгнил и теперь расползся под рукой. Чаши, кубки и прочее серебро вывалилось на дно. Чёрт, не повезло, не догадался мешки с собой взять.

Я ещё раз нырнул. Нашарил руками пару кубков и чашу, поднял и рывком выскочил на берег ручья. Обтёрся полотенцем и оделся. Поднятое со дна сунул за пазуху — одежда пузырём оттопыривалась на груди, но везти ценности было решительно не в чем.

Я добрался до города, оставил коня и чаши в конюшне и — сразу на торг. Это сколько же мешков мне надо? Я уже и не помнил, сколько тогда утопил и сколько теперь лежало на дне. Не до того было, чтобы считать. Возьму десяток, самых прочных — конопляных.

Следующим днём я поехал снова к ручью, нашарил на дне бочажка в первую очередь предметы из порванного мешка — их могло занести илом. Достал, отмыл и уложил в мешок на берегу.

Нырнув, руками ощупал, посчитал оставшиеся на дне мешки с ценностями. Прикинул: если возить по одному мешку — на неделю работы хватит. Можно грузить на коня и по два мешка — ехать недалеко, однако уже тяжеловато для лошади, да и подозрительно — откуда каждый день по два мешка? Могут осмотреть городские стражники на въезде. А где разбойники брали ценности? Наверняка у местных — не со Швеции ведь привезли. Кто- нибудь из ограбленных опознать свою вещь может, поди потом, попробуй отмыться, что не ты грабил. Можно и на виселицу угодить.

Стало быть вывод — дома всё переплавить в гривны или слитки, невзирая на художественную ценность. Конечно, придётся объясняться с Ильёй, но думаю, он поймёт и поддержит.

Может, лодкой перевезти всё сразу? А как с причала домой доставить? От лодки отойдёшь в поисках подводы — вернуться можешь к шапочному разбору. Нет уж, буду возить конём по одному мешку. Медленно, но верно.

Два дня перевозок прошли гладко, а на третий случилась занятная история. Приехал я к бочажку, привязал коня. Разделся, нырнул, нащупал мешок и двинулся было к берегу. Вдруг из кустов выезжает на коне Илья. Случайность я отбросил сразу.

— Добрый день, зятёк. Ты чего в ручье купаешься, али дома бани нету?

Я выпустил мешок из рук; поскольку он был под водой, то Илья его и не увидел. Мешок лёг на дно, а я выбрался на берег.

— Ты никак следишь за мной, Илья? Вот уж не думал, что не пользуюсь твоим доверием!

Илья смутился.

— Нет, не знаю, о чём ты подумал, но дело такое. Каждый день ты стал уезжать за город на коне. Инструментов лекарских своих не берёшь. Вот Дарье и пришло в голову, что ты зазнобу завёл, к ней ездишь. Упросила меня за тобой присмотреть, ты уж извини меня. Айв самом деле, чего ты в воде делаешь? Ты не из секты водопоклонников?

— Не слышал о такой, да вот же и крест православный на мне. Садись рядом, сейчас объясню, чего я купаюсь.

Илья слез с коня, уселся на бережку, и я поведал ему, как ушёл со шведского плена, и далее — всё по порядку. Илья изумился:

— И ты бросил в ручье такие деньжищи?

— Илья, они здесь чуть не год пролежали, и им ничего не сделалось, никто не нашёл.

— Рискованно. По мне — так деньги и ценности должны быть в деле или дома.

— Теперь пришло им время поработать на семью. Эти деньги я и имел в виду, когда решали вопрос о строительстве каменного дома.

— Кстати — о доме. Договорился я, из-под Москвы камень белый, пиленый доставят. Дорого, однако — десять камней с перевозкой в рубль станут.

— Пускай! Есть деньги. Подожди немного.

Я с берега плюхнулся в воду. Вытащил расползающийся в руках мешок, легко разодрал руками полусгнившую ткань. На землю посыпались кольца, браслеты, ожерелья. Кое-что из золота, другое — из серебра, несколько изделий были с камнями.

Илья ахнул, стал перебирать ценности:

— Ежели такое в каждом мешке — так двух мешков на дом с избытком хватит!

Лицо его было совершенно очумелым.

— Можно всю жизнь не работать, белорыбицу есть и икрой заедать.

— Илья, деньги — даже когда их много — имеют обыкновение рано или поздно кончаться. Потому надо работать. На разбойничье злато-серебро дом построим, обустроим участок, прислугу наймём.

— А сколько там мешков? — шепотом и озираясь спросил Илья.

— Ещё четыре осталось.

— Четыре?! — ахнул купец.

— Ты вот что, Илья. Дома о кладе никому не говори. И мужам зрелым деньги глаза застят и разум туманят, а уж если женщины о ценностях узнают — не удержатся, подругам-соседкам проболтаются.

— Что ты, что ты! Нешто я не понимаю?! Считай, что уже забыл. Помочь чем надо ли?

— А вот сейчас пару мешков подниму, и вместе домой вернёмся. Я ведь уже часть сокровищ домой перевёз, в конюшне под сеном храню.

— Это почему?

— Переплавить надо, да и Маша в комнатах когда убирается, увидеть может, а в конюшню она ни ногой.

— А и то верно! Ах, я старый пень, не дошло сразу. А ты и умён и изворотлив, хитёр аки змей. То хорошо — не токмо саблей владеешь и смел. Умирать спокойно могу — с тобой дочь как за каменной стеной. Ей-богу, повезло мне с зятем.

— Вот! А ты меня в низком подозревать стал, на поводу у дочери пошёл!

— Ну прости. Забудем?

— Лады. Впредь если дурное подумаешь — сам подойди и спроси. Я юлить не буду — скажу, как оно есть.

Я снова полез в воду и достал ещё два мешка. Мы вдвоём споро пересыпали содержимое в новые мешки, погрузили их на лошадей и не спеша двинулись в город.

На улицах Илья раскланивался со знакомыми.

Дома груз сняли с лошадей и спрятали под сеном в конюшне. Я немного замешкался, а когда вошёл в дом, то услышал, как Илья распекает дочь:

— Он для семьи старается, а ты сама себе в голову дурные бабьи мысли вбила и меня во стыд ввела. Выбрось дурь из головы, услышу ещё чего- нибудь подобное — не посмотрю, что у самой дитё есть, отхожу вожжами.

Завидев меня, Илья замолчал и отошёл от Дарьи. Жена сидела с пунцовым лицом. Я сделал вид, что ничего не слышал. А Илья разошёлся:

— Добытчик приехал, а на столе нет ничего! Маша, ты где?

— Иду уже, хозяин.

Мы славно пообедали. После трапезы Илья поднялся ко мне в комнату.

— Завтра снова едешь?

— Надо закончить.

— Верно. А я сегодня же закажу камня пиленого да участком займусь.

Илье удалось купить почти за гроши две завалящие хатёнки недалеко от центра. Зато земли на двух объединённых участках было много — можно и дом большой поставить, и место для двора останется.

Через месяц прибыл первый ушкуй с пиленым камнем. Илья нашёл и нанял лучших каменщиков, им в помощь — землекопов для рытья котлована. Я же на листе бумаги нарисовал двухэтажный дом, каким он мне представлялся. Видел я такой в Москве, в Сивцевом Вражке, вот и набросал эскиз по памяти.

Строительство началось и отнимало почти всё время — и моё и Ильи. Зато к осени успели завершить коробку и возвести крышу. Отделку дома оставили на весну — не будешь же этим по зиме заниматься, когда в доме нетоплено и холодно. Эх, стёкла бы найти! Да только если купить в Венеции или Франции, то больших не найти — придётся раму составлять из кусков. А и бог с ним, закажу, какие будут, за зиму привезут, хотя бы фасад будет со стеклянными окнами.

Строящийся дом и сейчас внушал почтение, многие купцы приезжали посмотреть, удивлялись. Да и бояре местные не гнушались удостоить его вниманием, видел я — вертелись на улице, разглядывали необычный особняк. Учитывая, что часть бояр была при деньгах, имея богатые уделы, я не сомневался, что по весне начнут строить и другие каменные дома.

Всем хорош деревянный дом — строить быстро, материал за городской стеной растёт, дышится в нём легко, зимой тепло держит. Да два минуса есть — горят часто, в больших домах не по одной печи стоит. Выскочит случайно уголёк — и давай полыхать. А если ветер — то и вся улица огнём займётся. И второе — гниёт помаленьку, да древоточцы-жучки свою лепту в разрушение вносят.

А пока строительство до весны остановилось, решил я небольшую печь у Ильи во дворе соорудить, да с горном. Деньги мои из запасов подходили к концу, надо было переплавить серебро да золото из утвари в мешках, что так и лежали под сеном в конюшне.

За неделю работы соорудили мне небольшой горн с мехами для поддувки воздуха. Ещё неделю я выковыривал драгоценные камни из кубков, ендов и прочих ценностей. Потом взялся плавить изделия, отливая расплавленный металл в глину. Не мудрствуя лукаво, всё лил в одну форму. Бруски серебра и золота получались одинакового размера, но отличались по весу.

А когда мы с Ильёй пошли к знакомому ювелиру продать камни, тот ахнул:

— Да столько денег за жуковинья я не наберу! Это тебе в Великий Новгород надо или лучше — в Москву. Большой цены камни.

Ювелир взял в руки один из камней.

— Вот этот, к примеру, пятьсот серебряных рублей стоит, не меньше. Не нашей огранки камень, в Амстердаме гранёный.

Вышли мы слегка удручённые. Удалось сбыть всего шесть камней.

Дома уселись за стол.

— Что делать будем, зятёк?

— В Москву поеду, вернее будет.

— Новгород ближе.

— После того, как царь Новгород разорил с опричниками, боюсь, что и там денег не будет.

Илья почесал в затылке, покряхтел.

— Ценность у жуковиньев огромная, охрана сильная нужна.

— Коли охрана большая — разбойникам подсказка.

— Рискованно без должной охраны-то.

— Очень — я понимаю. Да только обратная дорога ещё опаснее.

— Это почему же?

— Сам подумай.

Илья замолчал, потом хлопнул себя по лбу:

— Понял. Каменьев не больше пригоршни, а обратно, ежели серебром заплатят — мешок целый может получиться, золотом поменьше выйдет, но всё равно за пазуху не положишь.

— Вот, подумал — и догадался.

— Купец всё же я. А обратно с санным обозом надо добираться. Реки встали, обозы по зимнику постоянно ходят.

— Так и сделаю. Время терять не буду, завтра же и выезжаю. Ночевать и есть на постоялых дворах буду, одна забота — лишь бы конь не подвёл.

Я уложил камни в кожаный мешочек, приготовил пистолет с огневыми припасами, поточил и смазал саблю. Полушубок и шапка у меня добротные, а вот про валенки придётся забыть. Холодно в сапогах, да в валенках ноги в стремена не вденешь.

Утром я плотно поел и, провожаемый всеми домочадцами, выехал со двора.

ГЛАВА X

Воздух за городом свежий, морозный, дышится полной грудью. Застоявшаяся в конюшне лошадь ходко шла рысью — даже подгонять не надо было. Путь по льду лёгкий, езжай по санному следу — и не заблудишься. Одна забота — в промоину не угодить бы, да смотрел я вперёд зорко. Когда лошадь уставала, я пускал её шагом, отдохнёт — снова в галоп. За день отмахали вёрст тридцать пять и, когда уже начало смеркаться, я заехал на постоялый двор, что манил путников горящим масляным фонарём над воротами. Поел и — спать.

За ночь лошадь отдохнула и несла ровно, только снег из-под копыт летел. Река делала изгибы, по берегам стоял заиндевевший лес с шапками снега на ветках и, когда я вылетел из-за очередного изгиба, увидел, как грабят купеческий обоз. Вероятно, напали несколько минут назад. Нападавшие, как и обозники, были одеты в тулупы, и сразу различить, кто из них кто, было невозможно. На ближних санях стоял мужик в одной рубахе, без тулупа и отбивался палкой от двоих нападавших.

Я подскакал, с ходу ударил саблей одного, второй ощерился и кинулся на меня сам, держа перед собой длинный нож. Взмах сабли — и рука с ножом упала на снег. Разбойник взвыл, но мужик на санях крепко ударил его палкой по голове, сшиб заячий треух и огрел ещё раз.

Я направил коня дальше. Здесь у саней бились двое на топорах. Непонятно — кто разбойник? Не зарубить бы своего. Помог сам обозник.

— Барин, чего смотришь, помоги!

Я тут же рубанул нападавшего по голове. Тать упал, а обозник перевёл дух.

В схватке наступил перелом. Разбойники кинулись врассыпную — трое на левый берег, один — на правый. Я пустил лошадь вдогонку за тремя. Догнал, рубанул саблей по спине в тулупе, догнал следующего и нанёс сильный удар по плечу. Всё-таки тулуп смягчает удар. Третий, видя бесславную смерть сотоварищей, сбросил тулуп и прибавил ходу. От лошади всё равно не убежишь!

Я ударил лошадь каблуками сапог в бока, стал настигать разбойника и только приготовился к удару, как лошадь заскользила по льду и упала на бок. В последний момент я успел чудом выдернуть ноги из стремян и, несмотря на то что я упал вместе с лошадью, так она меня хотя бы не придавила.

И лошадь и я вскочили одновременно, однако разбойника уже и след простыл, только цепочка следов на снегу вела в лес. На лошади в лесу, даже летнем, преследовать беглеца рискованно, а уж в зимнем лесу и вовсе опасно — лошадь может ногу сломать. Я плюнул, поднялся в седло, подъехал к обозу.

Потери были невелики — один обозник убит, двое ранены, причём легко — тулупы выручили, спасли от ударов.

Обозники поклонились в пояс.

— Спаси тя Господи, боярин.

— Не боярин я.

— Всё едино спасибо, кабы не ты, не знаем, как и отбились бы.

— Чего везём?

— Рыбу, соль, шкуры.

— Удачной дороги!

— И тебе того же.

Я направился к Москве, размышляя о том, что слишком много развелось разбойного люда. Куда не поедешь — нападут. Совсем обнаглели. Куда государь смотрит? Организовал бы дозорную службу, пустил служивых патрулировать торговые пути, — быстро вывел бы эту нечисть. Нигде за пределами Руси купцов не трогают — даже в Казанском и Крымском ханствах. Конечно, встречаются и там лихие люди, так ловят их и нещадно казнят, и нет такого разгула грабителей, как здесь. Видно, не доходят до государя слухи о беспределе на дорогах, а, скорее всего — безразлична ему судьба людишек. Копошатся где-то там, внизу, у подножия трона подданные — ну и пусть, и поважнее дела есть. С девками поразвлечься или у очередного неугодного боярина или князя голову отрубить да себе удел да богатства прибрать.

К исходу десятого дня передо мной с высоты Воробьёвых гор открылась первопрестольная златоглавая и белокаменная. Много домов каменных появилось в Москве в последнее время. Все из пиленого известняка, потому и дома белые. Нет, есть, конечно, и деревянные — у люда победнее, но они большей частью на окраинах — в посадах Китай-города, Белого города, Земляного города да Замоскворечья. Побогаче народ в Москве живёт, чем в других княжествах. Раньше Великий Новгород богатством славился, да после погрома, учинённого кромешниками Ивана Грозного, сильно захирел, и с Москвою ныне не сравнится.

Я свободно въехал в город. Стражники у ворот даже останавливать не стали: без груза всадник едет — мыто не возьмёшь, так чего тормозить? Остановился на постоялом дворе, лошадь — в конюшню, пусть отдыхает да отъедается. Сам же комнату снял — отдельную, хоть и дороже была. После обеда сытного в постель улёгся. После десятидневной скачки тело отдыха просило, да и обдумать многое требовалось. Знакомых у меня здесь не было. Куда сунуться с камнями? Нарвёшься на жулика — мало того что обманут, так и татей навести могут. За тулуп овчинный людей убивали, а уж за камни и вовсе наизнанку вывернут.

После некоторых раздумий я решил пойти в Немецкую слободу. Так назывался в Москве небольшой участок, на котором компактно проживали чужеземцы. Наших разбойников они пуще нас боялись, и если и обрастали связями, так среди бояр или купцов — то есть среди тех, кто им в чём-то полезен был. Скупы и прижимисты чужеземцы — это верно, за каждое су или пенни торговаться будут. Не хотелось мне с ними связываться, а что делать?

Я вытащил из кожаного мешочка несколько камней, завернул их в тряпицу. Поискал в комнате место, где можно спрятать мешочек с ценностями — не везти же его с собой к незнакомцу? Осмотрел комнату — ну нет здесь ничего подходящего. Сундук, топчан, стол и колченогая лавка. Куда тут спрячешь?

Я распахнул окно, затянутое слюдой, увидел наличник резной над окном, протянул руку — а ведь, пожалуй, самое место. Туда и уложил мешочек с самоцветами.

Не откладывая дела в долгий ящик, я направился в Немецкую слободу, уточняя направление у прохожих.

Добрался — только вот к кому обратиться?

Я нашёл трактир, зашёл, заказал пива. На меня посмотрели удивлённо — по одежде, да и по говору ясно — русский, только зачем сюда забрёл — непонятно.

Мне принесли неплохое пиво — видно, привезенное в бочках из западных земель или сваренное здесь, но по их рецептам. Я выпил, расплатился. На итальянском спросил — нет ли в слободе ювелира.

Заслышав итальянскую речь, трактирщик подобрел лицом — глаза уже не обшаривали меня так подозрительно.

— Есть. Третий дом отсюда — по левой стороне.

Я поблагодарил и вышел.

Дом ювелира нашёл сразу, да войти во двор оказалось проблемой. За высоким забором лаял огромный пёс. Судя по лаю, собачка — из волкодавов.

Загромыхали засовы, и вышел слуга. Здоровенный, рыжий — наверняка шотландец или немец.

Окинув меня неприветливым взглядом, он спросил:

— К кому?

Я ответил на итальянском:

— Ювелир нужен.

Не знаю, понял ли рыжий итальянский, но он отступил в сторону и приглашающе махнул рукой.

Я вошёл во двор. На цепи рвался пёс размером с маленького телёнка, он едва не доставал до калитки. Из пасти его капала слюна, глаза злобно светились зелёным огнём. Серьёзная собака!

Мы вошли в дом. Слуга оставил меня в коридоре, а сам прошёл в комнату, но вскоре вышел и попросил снять тулуп. Он повесил его на вешалку, и, вешая, вроде бы случайно покачнулся и опёрся на меня. Руки его едва уловимо пробежались по моей одежде. В голове мелькнуло — «Вор?» Затем пришло понимание: незаметно обыскал — нет ли оружия? Не грозит ли ювелиру вооружённый разбой? Ювелир во все времена — самый лакомый кусок для криминала.

Слуга распахнул дверь, и я вошёл в кабинет. Рыжий тоже вошёл и застыл у входа.

За столом сидел невысокий, прямо-таки измождённого вида мужчина, бритый, одет по европейской моде. Он плавным жестом указал мне на стул перед столом.

Я присел, без слов вытащил тряпицу, развернул её и подвинул к ювелиру. Тот молча взял со стола лупу и стал разглядывать камни.

Тянулось время, а ювелир осматривал камни. Молчал он, молчал слуга, безмолвствовал и я. Тишина стояла почти гробовая, даже неуютно стало.

— Пятьсот рублей серебром за всё, — на неплохом русском скрипучим голосом, наконец, вынес вердикт ювелир.

— Господин, ты недооценил вот этот камень — он один стоит пятьсот рублей, — на итальянском ответил я.

— Ты знаешь итальянский?

— А разве слуга тебе не сказал? Я жил в Венеции.

Ювелир взял в руки камень, в который я ткнул пальцем, и бросил на меня быстрый взгляд. Сомневаюсь, что он мысленно для себя не оценил все камни. Скорее всего — проверял меня, знаю ли я хотя бы приблизительную стоимость камней. Эх, Европа! Закинул удочку и ждёт — клюну ли я?

— Да, пожалуй — он стоит дороже. Даю семьсот за всё.

— Тысячу за все камни, и я завтра приношу ещё.

— Камни не ворованные?

— Можешь быть спокоен. Так что насчёт цены?

— Хорошо, я возьму их у тебя, но учти — почти в убыток себе.

Ага, кто бы говорил насчёт убытка. Ни один ювелир себе в убыток скупать или продавать не будет.

Ювелир кивнул головой, слуга вышел и вскоре вернулся с кожаным мешочком.

— Пересчитывать? — спросил я.

Ювелир скривился, как будто уксуса глотнул.

— Можешь пересчитать, но я работаю честно. Ведь мы же ещё встретимся, не так ли?

— Так. Завтра тебя устроит?

— Гут!

Я поклонился и, сопровождаемый слугой, вышел. Кобель зашёлся лаем, кидаясь и брызгая слюной. Одно радовало — цепь серьёзная.

Возвращался я на постоялый двор в хорошем настроении — первая сделка прошла удачно.

В сумерках, чтобы не увидел любопытный глаз, я достал из-за наличника мешочек с каменьями, завернул в тряпицу несколько штук и вернул мешочек на место; туда же сунул и мешочек с деньгами. Пересчитывать их я и в самом деле не стал, но мешочек всё-таки развязал и серебро осмотрел. На вид и на зуб — не фальшивка. Судя по оставшемуся количеству камней, мне предстояло ещё четыре ходки.

Не спеша поужинал, отметив успех кувшином вина.

Утром я позволил себе выспался — встал поздно. А куда спешить? Если всё пойдёт так, как вчера, через четыре дня мне можно будет уезжать. Ещё бы обоз попутный попался сразу же, совсем было бы хорошо.

Позавтракав, я отправился в Немецкую слободу.

На мой стук в ворота выглянул вчерашний слуга, без единого слова впустил меня и провёл к ювелиру.

Поздоровавшись, я уселся на стул и высыпал на стол камни из тряпицы. Как и вчера, ювелир достал лупу и стал рассматривать камни. Я приготовился к долгому ожиданию. Однако сегодня что-то пошло не так.

Я почувствовал, как от ювелира прямо-таки пошла волна неприязни, страха, презрения. Определить это точно было невозможно. Знаете, как бывает? Встречаешься с незнакомым человеком, которого видишь в первый раз, и тут же возникает антипатия. Вам неприятно с ним общаться. Вот так и я почувствовал — только не антипатию, а более сильное чувство.

Я постарался не выдать возникшего подозрения, но незаметно опустил в кисть руки рукоять ножа, который предусмотрительно сунул в рукав. Оружие — вроде сабли или пистолета — брать с собой неразумно — всё равно слуга на входе отобрал бы.

Вероятно, ювелир подал слуге знак.

Я был настороже, и только поэтому успел уклониться от дубинки, коей слуга пытался ударить меня по голове. Короткая деревяшка дубинки ударила по спинке стула, сломав её. Слуга попробовал взмахнуть дубинкой ещё раз, но так и застыл с поднятой рукой. Мой нож упирался ему в шею.

— Дубинку отдай!

Слуга послушно протянул мне дубинку.

— Теперь отойди за стол — за хозяина, и не дёргайся, а то порежу обоих.

Слуга послушно зашёл за спину хозяина и застыл, как статуя.

— Что-то ты не ласково встречаешь гостя, хозяин. Я не грабить пришёл — с деловым визитом.

Ювелир сидел с потерянным видом, челюсть его отвисла. Он явно не ожидал такого поворота событий.

— Эй, хозяин! Звать-то тебя как?

— Дитрих.

— Немец?

— Зачем тебе?

— Понять хочу. Вот пришёл я к тебе с камнями, а ты напал, как последний разбойник. Знаешь, что на Руси с такими делают? Если не знаешь, скажу — вешают без суда.

Хозяин побледнел, слуга же стоял истуканом.

— Жду ответа!

— Э… э… э… Видишь ли, ты принёс в числе других и этот камень.

Ювелир пододвинул ко мне небольшой бриллиант.

— Да, — подтвердил я, — и что?

— Я сам его гранил и узнал свою работу. Было это года четыре назад. Заказал его мне русский купец для своей жены в подарок, и я ещё оправил его в перстень. И что я вижу теперь — бриллиант есть, кольца нет. Возникает вопрос — где владелец перстня? Почему он не пришёл? Приходит неизвестно кто, неизвестно откуда и хочет продать фамильную драгоценность. Откуда мне знать происхождение других камней — может, их сняли с убитых владельцев. Я не хочу иметь с тобой никаких дел — ты скользкий человек!

После столь бурного монолога лицо ювелира покраснело, он откинулся на спинку кресла и часто дышал. В принципе, на его месте я мог подумать так же.

— Хорошо, я расскажу о появлении у меня этих камней. Я лекарь из Пскова, при нападении шведов на город попал к ним в плен. Когда мне удалось бежать из плена, убив шведа, вместе с его оружием я забрал у него кожаный мешочек с камнями. Сам же я никого не грабил и не убивал. Где взял трофеи тот швед, я не знаю. Поэтому совесть моя чиста.

Ювелир и слуга переглянулись.

— Хорошо, лекарь из Пскова. Я куплю у тебя эти камни, но это твой последний визит сюда.

— Договорились.

Слуга вышел и вернулся с деньгами.

Я сунул мешочек за пазуху, убрал нож в рукав.

Слуга шёл по двору впереди, я — метра на два сзади. Кто его знает, что у него на уме?

Когда я уже был за калиткой, рыжий улыбнулся.

— Осторожен ты и опытен. И нож принёс, и себя защитить смог. Не похож ты на лекаря — уж больно ловко оружием владеешь.

— Жизнь научила. Не кидайся на людей с дубинками, когда-нибудь напорешься на нож.

Рыжий хмыкнул и закрыл калитку. Вот влип! Кто же мог подумать, что ювелир опознает камень? Теперь придётся искать другого покупателя, а это непросто. Ювелиры — не кузнецы, не на каждом углу сидят, и никто не даст гарантии, что и у другого ювелира не будет такого же рыжего слуги с дубинкой. Только сейчас, на обратном пути пришло понимание грозившей мне опасности и запоздалый страх. Ведь тюкнули бы по темечку, тело сбросили бы в отхожую яму, камни — себе, и — привет. А если бы даже и не убили, а передали городской страже — их двое, иноземцы — им быстрее поверят. Утверждали бы, что я хотел их ограбить, напал с ножом. И разбираться бы никто не стал — ведь видаков двое. Вздёрнули бы на суку как пить дать. И выходит, что я только чудом выскользнул из лап смерти.

Пару раз на обратном пути я оборачивался. Кто их знает, этих чужеземцев — пойдёт слуга следом, проследит, где живу — жди потом служивых из Разбойного приказа.

Мне вспомнился измождённый вид ювелира, и в памяти сразу всплыло: «Как злой Кагцей над златом чахнет…» А ведь верно подмечено!

Поскольку время было обеденное — откушал, оставил деньги, взял несколько камней и пошёл на торг. Я выбрал самый крупный камень и стал обходить лавки златокузнецов — так на Руси ранее назывались ювелиры. Маленький камень показывать не стоило — его просто могли купить. Большой же стоил дорого — наверняка покажут дорогу к тому, у кого есть большие деньги.

Четвёртая попытка оказалась удачной. Молодой и весёлый ювелир — наверняка подмастерье, осмотрев камень, сказал:

— Таких денег, чтобы камень сей купить, ты в лавках не найдёшь. Ступай в крайний ряд, там спросишь лавку Кривого Евстрата. С ним и поговори.

Евстрат оказался не кривым, а косым. Оба его глаза как-то странно косили, и невозможно было понять — на тебя он смотрит или в сторону.

Осмотрев камень, Евстрат бросил:

— Беру!

— Не торопись — сколько заплатишь?

— Сто рублей серебром.

— Договорились. А эти возьмёшь?

Я на ладони протянул оставшиеся камни. Ювелир посмотрел по сторонам — а может быть, мне так показалось с его косыми глазами.

— За все камни денег здесь нет. Вот тебе за тот, что договорились. Ещё камни есть?

— Есть! — Я решил рискнуть.

— Скажи, куда подъехать, и жди вечером.

— Договорились. Только если придёшь не один да с чёрными мыслями, пеняй на себя.

Я назвал ему постоялый двор.

— Жди, буду непременно.

Я завернул оставшиеся камни в тряпицу и отправился на постоялый двор. Там достал из-за наличника мешочек с камнями, зарядил пистолет, вытащил саблю из ножен и сунул в постель под одеяло. Коли ювелир придёт с нехорошими мыслями, я смогу одного застрелить из пистолета и мгновенно выхватить из-под одеяла обнажённую саблю. Некрасиво будет, если он придёт с благими намерениями, а я встречу его с пистолетом за поясом и саблей на боку.

Когда начало смеркаться, раздался стук в дверь. На пороге стоял хозяин постоялого двора.

— К тебе гости. Пускать?

— Да, я жду.

Из коридора шагнул в комнату Кривой Евстрат. Я усадил гостя на лавку, сам уселся на постель. Камни в мешочке лежали на столе.

— Вот товар — смотри, оценивай.

Евстрат вытащил лупу, осмотрел каждый камень, что-то бормоча себе под нос и царапая на клочке бумаги. Затем выпрямился.

— Беру всё за шестьсот монет. Серебром или золотом?

— Лучше золотом — меньше места занимает.

Евстрат поднялся, приоткрыл дверь. В комнату вошли два бугая. Рука моя невольно метнулась за распахнутую полу кафтана, где находился пистолет. Движение не осталось без внимания ювелира.

— Не торопись, остынь, я купец, а не тать. Меня вся Москва, а то и пол-России знает.

Амбалы внесли сундучок и застыли у дверей. Евстрат отсчитал монеты, сложил их стопками на столе.

— Пересчитай!

— Я смотрел — всё верно.

Евстрат не спеша собрал камни в мешочек и уложил в сундучок.

— Претензии есть?

— Нет.

— Я бы с удовольствием обмыл сделку, но дела. Будет ещё товар — милости прошу, дорогу знаешь.

Бугаи подхватили сундучок, открыли дверь, и все быстро удалились. Ни фига себе — чётко, быстро и с подстраховкой. Такой организации дела на Руси я ещё не видел. Вот тебе и Кривой! Мне у него ещё поучиться надо.

Я запер изнутри дверь. Дело сделано.

Пересчитав деньги, я уложил всё в кожаные мешочки. Выглядело уж больно наглядно, надо бы подыскать что-нибудь более невзрачное.

Заперев дверь на ключ, я спустился к хозяину.

— Не обидели гости-то?

— Нет.

— Я было подумал — долги выбивать пришли, больно здоровы ребятки.

— Мешок купить хочу — нет ли на продажу?

— Как не быть — найдём.

— И покушать — курицу жареную, вина, пряженцев в комнату принеси.

— Всё сделаем, гость дорогой.

Через несколько минут мальчишка-половой принёс заказанную еду и мешок. Расплатившись и дав на чай, я запер дверь. Деньги большие — надо быть осторожным. За сумму во много раз меньшую могут голову свернуть, а тут — больше двух тысяч. Деньги по нынешним временам просто огромные, не у каждого князя столько наберётся. Конечно, у князя есть земля в уделе, крепостные, дома — но монетами?

Как же теперь из Москвы выбираться? Я уложил все мешочки с монетами в принесённый мешок, приподнял от пола. Тяжеловато. Лошадь выдержит лишний груз, но одному ехать столь далеко — опасно. Когда вёз в Москву камни — их не было видно, мешок же от чужих глаз за пазухой не укроешь. Ладно, утро вечера мудренее.

Я улёгся спать, положив рядом с постелью саблю и пистолет. Свечу на ночь не гасил.

Встал я с первыми петухами — ещё затемно, памятуя, что обозы выходят из города рано утром, лишь откроют городские ворота. Плотно поев, расплатился за постой. Мальчишка-прислуга вывел оседланного коня. Я привязал мешок к луке седла, легко поднялся на коня и поспешил к выезду.

У городских ворот уже стояла вереница саней. Возчики кутались в тулупы. В нескольких санях сидели купцы или бояре, прикрытые от мороза медвежьими шкурами.

— Эй, работные, куда путь держим?

— В Торжок.

— В мою сторону, однако и недалеко — за Тверью. Мне бы попутный обоз до Великих Лук.

Я подъехал в голову колонны, к старшему обоза.

— Доброго здоровьица!

— И тебе того же. Чего хотел?

— К обозу вашему прибиться до Торжка.

— Сколько вас?

— Один я, верхом.

— Так мы медленно едем — верхами ты вдвое скорее будешь.

— Спокойнее так.

— А, — понимающе улыбнулся старший. — Оружие есть ли?

Я показал на саблю.

— Это хорошо, лишним не будет. Меня Михаилом величать.

— Юрий, из Пскова.

— В хвосте обоза езжай, там на трёх санях селяне едут, окромя топоров — оружия никакого.

— Договорились.

Обоз выехал за ворота, тянулся по узким и кривым улицам предместья. С обеих сторон тянулись небогатые, а кое-где и совсем убогие избёнки работного люда.

Наконец, выехали в чистое поле, лошади на проторенном санном пути добавили хода.

Версты через две свернули на реку. Здесь ехать было лучше — лёд гладкий, присыпан снежком, подковы не скользили.

Ехали мы до первой остановки долго, да и остановились на полчаса, не более. Задали лошадям овса, сами погрызли промёрзших сухарей. И только поздно вечером въехали в ворота постоялого двора, заполнив всю обширную территорию.

Мальчишка-слуга отвёл мою лошадь в конюшню, я же с мешком денег прошёл внутрь — в тепло, снял небольшую, но отдельную комнату, попросив, чтобы ужин принесли туда. Поев, сразу улёгся спать — за день на морозе подмёрз, проголодался и устал. Если мы будем ехать такими темпами, до Торжка доберёмся только за неделю. Домой же хотелось попасть скорее — повидать сына и Дарью, отмыться в баньке, поесть домашних щец и пирогов.

Я немного ошибся — мы добрались за шесть дней. Обозным хорошо — они уже дома, а мне ещё предстоял путь в три раза больший.

Ещё два дня прошло в ожидании обоза. Ну не было обозов в нужном направлении хоть плачь. Когда и на третий день ситуация не изменилась, я плюнул на опасность путешествия в одиночку, хлестанул коня и помчался по дороге на Великие Луки. Дорога наезженная, заблудиться нельзя — гони коня да поглядывай по сторонам.

За три дня я добрался до Великих Лук, а с обозом добирался бы дней десять. Позволил передохнуть себе и коню денёк, обогреться в тепле. От мороза щёки мои покрылись чуть ли не струпьями. Барсучьим жиром надо было их смазать, да не припас заранее, не предусмотрел. Ничего, до Пскова уже всего-то три дня пути, выдюжу.

Утром я встал рано, плотно поел — когда-то ещё удастся покушать, взнуздал и вывел лошадь. Было ещё сумрачно, но солнце уже вставало, и окрасило золотистым цветом луковки церквей.

Городские ворота открыли, и я в числе первых выехал. Отдохнувший конь нёс легко, только монеты побрякивали в мешке.

Я проверил, легко ли выходит сабля из ножен. Предосторожность не лишняя: после тепла и сразу на мороз — прихватить наледью в ножнах может, не выхватишь быстро в нужный момент.

Я успел проскакать вёрст десять, когда вылетел из-за пригорка и сразу увидел их. Прямо на дороге стояли трое верховых. Нет, не разбойники — одеты справно, да и откуда у разбойников сытые лоснящиеся кони? Возникло нехорошее ощущение, что ждут именно меня. Откуда оно возникло — даже не могу сказать.

Я осадил коня, развернулся и пустил галопом в обратную дорогу. Лучше перестраховаться — против троих шансов немного.

На пригорке обернулся — верховые пустились за мной вдогон. Точно, по мою душу. Одно плохо — конь мой проскакал уже немало, а у них лошади отдохнувшие. И как назло, постоялых дворов вблизи не было. Обычно они стояли вёрст через пятнадцать — с расчётом дневного пути обоза.

Топот сзади нарастал. Я обернулся снова. Догоняют молча, без залихватских выкриков. Лица молодые, бородатые и злые.

Я понял — без схватки не обойтись.

Я вытащил из-под тулупа угревшийся на животе пистолет, взвёл курок. Топот коней всё ближе и ближе, а мой конь стал уставать, сбавлять понемногу ход. Я просто спиной чувствовал, что преследователи уже рядом. Повернул голову — ближайший в десяти метрах, не более. Пора! Я резко обернулся, поднял пистолет и выстрелил.

Видно, от меня не ожидали отпора, иначе верховой пригнулся бы, лёг на шею коня, пытаясь укрыться от свинца. Картечины изодрали овчинный тулуп догонявшего, сорвали шапку. Преследователь упал на шею коня, тот постепенно стал отставать.

И не успел я порадоваться за успешный выстрел, как щёлкнула тетива арбалета, и в седло ударило. Рукой я нащупал на задней луке арбалетный болт, пронзивший полу тулупа и вонзившийся в дерево седла. Мне удалось раскачать его и выдернуть. Слава богу, не только я не смогу на ходу перезарядить пистолет, но и мои преследователи — натянуть арбалетную тетиву — тоже. Для этого надо остановиться, сойти на землю и специальным рычагом, прозываемым «козьей ногой», натянуть тетиву арбалета, преодолев усилие плеч арбалета, и только потом уложить болт в жёлоб. Мешкотно.

Оба преследователя стали медленно приближаться, пытаясь зайти слева и справа. Я прижался к левой стороне санного пути. Теперь справа я могу работать саблей — всё же я правша, так мне удобнее, а слева — снежная целина, не сможет догонявший меня развить по целине такую же скорость, как и я по дороге. На это я и рассчитывал — надо их бить поодиночке, накинутся парой — смерть.

Насколько я успел их разглядеть — ребята молодые, лет по тридцать. В этом возрасте сила и реакция есть, и приобретён опыт владения оружием. Другой вопрос — где был приобретён этот опыт. Коли в бою, прошедши не одну сечу и оставшись в живых — тогда противник сильней, а если кистенём бил растерявшихся крестьян в обозе — то не опыт, а наглость, помноженная на безнаказанность.

Всё покажет схватка. К сожалению, избежать её не удастся.

Конь мой уже ёкал селезёнкой — вскоре он не сможет бежать, встанет. Я сознательно чуть придержал поводья, и противник справа приблизился. Он привстал на стременах, намереваясь рубануть саблей. Только бить ему не сподручно — правой рукой налево.

Я не стал испытывать судьбу и снизу ударил его жеребца по шее, перерубив сосуды. Фонтаном ударила кровь, жеребец качнулся и осел на передние ноги. Стоявший на стременах противник кубарем покатился по дороге. Эх, добить не успею, пока он в шоке от падения и не успел собраться.

Сзади уже догонял третий, который яростно что- то кричал, но ветер относил его слова, да и уши мои были прикрыты шапкой. Преследователь всё ближе, теперь он гнал коня по правой половине дороги, поняв, что ошибся, направив коня по снежной целине.

Я повернул голову — между нами было два корпуса коня, не более. Я резко натянул поводья. Уставший мой конь встал, а преследователь не успел отреагировать и проскочил вперёд. Я постарался не упустить момент — ударил саблей. Неудачно рубанул — удар пришёлся вскользь, но тулуп я ему рассёк, и кожу — тоже, так как на белом тулупе выступили красные пятна.

Преследователь завертел головой, высматривая меня. Увидев, что я стою на месте, стал разворачиваться. С лобовой атаки хочет рубиться. Хоть он и ранен, но неопасно, ишь — зубы щерит, поквитаться хочет.

Всадник толкнул коня ногами и начал разбег. Я решил схитрить — вытащил пистолет, взял его в левую руку, в правой — сабля. Когда до врага оставалось метров пять-семь, вскинул пистолет. Я-то знал, что он разряжен, но откуда это было знать ему? Может, у меня за поясом была пара пистолетов.

Уловка сработала. Завидев пистолет, направленный в лоб — уж очень свежи были воспоминания о первом из шайки, убитом в начале погони — враг мгновенно среагировал: упал на шею коня и перенёс вес тела на левую ногу, пытаясь прикрыться корпусом коня. Я не упустил момента — второго могло и не быть, и изо всей силы рубанул его по бедру правой ноги. Противник так и не поднялся.

Кони разъехались — я повернул своего. Разбойник свешивался на левую сторону всё больше, всё сильнее и, наконец, упал. Фу! Невдалеке есть ещё один — тот, что упал с убитой лошади. Надо им заняться, а если удастся ранить или в плен захватить, да выяснить — кто навёл на меня, было бы совсем хорошо.

Конь мой едва держался на ногах, но недалеко был свежий конь, с которого упал раненый или убитый мною враг. Он стоял возле хозяина. Вышколен, значит, скорее всего — не первый год вместе.

Я слез со своего коня и направился к поверженному врагу. Он ещё дышал — даже глаза были открыты, но я видел — смерть его стояла уже рядом. Почти перерубленная правая нога висела на куске кожи, крови натекло много — целая лужа, снег под раненым пропитался красным. Этот уже не боец, да и не допросишь.

Я подошёл к его коню. Ба! Да у седла приторочен арбалет, а в чехле — болты. Вот кто в меня стрелял на скаку, да рука подвела.

Я снял арбалет, натянул тетиву, наложил болт. Сел на коня. Почуяв чужого, он упёрся — не хотел уходить от хозяина, но после пары ударов плёткой всё же подчинился.

Я направился к последнему оставшемуся в живых разбойнику, под которым убил коня. Ехать пришлось недалеко — не более трёхсот метров. Он и сам шёл по дороге ко мне, надеясь, что его товарищи довершат схватку. Увидев меня, он остановился, потом бросился с дороги в заснеженное поле. Ноги его увязали в снегу. Видимо, поняв, что ему не уйти, он свернул на дорогу и, выйдя на санный след, вытащил саблю и сбросил тулуп.

Пеший против конного — не боец. Противник мой это понимал и приготовился отдать жизнь задорого.

Не доехав до него десяток метров, я остановил коня.

— Ты кто будешь?

— Какая тебе разница, собака!

— Чего же ты меня собачишь — я тебя первый раз в жизни вижу.

— Ты людей моих убил, коня моего сгубил, теперь за моей жизнью пришёл.

Я удивился.

— Разве это я вышел за вами на охоту, разве я ждал вас на дороге? Не вали с больной головы на здоровую. Кем посланы?

— Так я тебе и сказал, пёс шелудивый!

Я не выдержал. Этот тать меня ещё и поносит. Подняв арбалет, я выстрелил ему в ногу. Противник мой вскрикнул, лицо его исказилось от боли. По штанине обильно заструилась кровь.

— Это тебе за «пса» и «собаку».

Я слез с коня, не торопясь перезарядил арбалет и подошёл к врагу поближе. Молодой, бородёнка редкая, русая. Лицо хоть и скривилось от боли, но наглое.

— Ещё раз бранные слова от тебя услышу — прострелю вторую ногу и оставлю подыхать на дороге. До ночи по-всякому замёрзнешь. Кто послал?

— А не скажу!

— Тот, кто тебя послал, сейчас в тепле сидит, вино пьёт, девок тискает. А ты стоишь на зимней дороге, кровью истекаешь и думаешь — герой! Был бы героем, коли с татарами крымскими или турками или литовцами дрался. Сдохнешь бесславно, а хозяин твой других дураков найдёт — таких же, как и ты.

— Зачем тебе имя?

— Знать хочу, кому воздать по трудам его.

— Ты что, православный?

— Я что — на еврея или татарина похож?

— Нам сказали — едет жид с большими деньгами. Убейте его — это не большой грех, и будете при деньгах. Половину на троих обещал.

— Кто?

— Поближе подойди — скажу.

И я купился. Ну явно же — обман, а купился я, как простой новик. Подошёл ближе, но не вплотную. Метра четыре между нами оставалось, когда враг левой рукой метнул в меня нож. Рука ли подвела, или ослаб он от потери крови, только нож не в грудь попал, а в левую рук — в предплечье. Я дёрнулся от неожиданной боли и спустил курок. Арбалет щёлкнул, и арбалетный болт вошёл ему в живот. Противник мой упал, пуская кровавые струйки из уголков рта. Тьфу ты — допросить толком не успел, сам ранен… Как же это я так опростоволосился?

Я отбросил ненужный арбалет и правой рукой выдернул нож из раны. Хороший нож, тяжёлый. Лезвие широкое, заточен — как бритва. Мой, правда, не хуже. Я бросил нож на землю. Надо скорее — на коня и искать своего, не ровен час — позарится кто на мешок с деньгами.

Я вернулся назад, где стоял мой конь. Он уже немного отошёл от скачки, но скакать на нём — безумие, у него от напряжения ноги дрожали. И бросить на дороге нельзя — замёрзнет. Жалко животину — он мне от татей уйти помог.

Я снял с седла и перегрузил мешок с деньгами на трофейного коня, взял поводья от моего в руку и уселся на лошадь. Надо ехать назад, в Великие Луки. Дать отдохнуть коню, рану осмотреть да перевязать. Так и сделал.

Время было послеобеденное, когда я снова въехал в город, который оставил утром. Вернулся на тот же постоялый двор, с трудом слез с коня — рукав тулупа уже набух от крови, и рука болела. Мальчишка-слуга, принимавший лошадь, сильно удивился.

— Барин, ты же уезжал на вот этой — заводной! А вернулся на коне Петрухи.

— Кто такой этот Петруха? — удивился и насторожился я.

— Дружбан хозяина. Пирует тут часто с сотоварищами.

— Ты не ошибаешься?

— Да что я — слепой? Я коня этого — Орликом его кличут — в неделю по два раза рассёдлываю.

Паренёк погладил коня по морде и повёл в стойло. Занятно! Выходит, хозяин знает этого Петруху, убитого мною несколько часов назад. Не попал ли я из огня да в полымя? Может — хозяин навёл их на меня, да у них тут самое гадючье гнездо? Я даже подумать не мог, всю дорогу перебирал — кто же на меня натравил эту свору? На Кривого Евстрата думал, на немца Дитриха, на старшего обозного Михаила, но на хозяина постоялого двора даже подозрения не пало. Гадёныш! Таких давить надо! Вот только не сейчас, надо себя в порядок привести.

Я снял с трофейного Орлика мешок, вошёл в трапезную. Стоявший за стойкой хозяин, завидев меня, остолбенел и лишился дара речи.

— Комната свободная есть ли?

Хозяин пришёл в себя и, стараясь скрыть растерянность, отвернулся, протирая полотенцем и без того чистые кружки.

— Хозяин, оглох, что ли? Разве так гостей встречают?

Хозяин успел взять себя в руки и повернулся с улыбкой на губах, однако глаза бегали. Точно, замешан он. Не знаю, каким боком, какова его роль, но замешан — точно.

— Ты же в Псков уехал, — делано удивился хозяин.

— Вернуться пришлось — еле ноги от банды унёс, — сокрушённо сказал я.

— Пронька! Проводи гостя в комнату! — заорал хозяин дурным голосом.

Вынырнувший из какого-то закутка мальчишка схватил ключ и отвёл меня в комнату. Здесь, как и везде — лавка, топчан с постелью поверх, стол да вешалка на стене. Вот и вся немудрящая обстановка.

Я дал пареньку полушку чаевых, попросил тряпиц чистых да воды. Снял тулуп. Рукав рубашки пропитался кровью, уже успевшей подсохнуть.

Паренёк принёс воду, чистые тряпицы. Обмыв рану, я перевязал её. Благо бросок был неточным, да тулуп смягчил удар. Угодил бы в шею — лежал бы сейчас в том поле я, а не он. Нечего его жалеть — он захотел моих денег, покушался на мою жизнь — а потерял свою. Всё справедливо!

Я запер изнутри дверь. Уж больно запор хлипковат, не выдержит, если снаружи плечом хорошо саданут. Я перезарядил пистолет. Выручил он меня сегодня, можно сказать — жизнь спас. Три сабли против одной — это много, да ещё и арбалет. Окружили бы, стрельнули в грудь или живот, и сабля бы не помогла. Поторопился Петруха — раньше времени выстрелил вдогон, побоялся, что деньги уйдут.

Я улёгся на постель, как был — в рубахе и портках, только сапоги стянул — пусть ноги отогреются. В комнате было тепло, и я уложил портянки на печь. Одним боком она была в моей комнате, другим — в соседнем номере, а топилась из коридора. Саблю уложил рядом, пистолет — под рукой.

Я уже проваливался в сон, когда в дверь постучали. Мальчишеский голос спросил:

— Воду убрать можно?

— Завтра уберёшь, — подосадовал я.

— Покушать принести? — снова спросил слуга.

Что-то он слишком настойчиво хочет попасть в

комнату. Я поднялся с постели, подкрался к двери и приложил ухо. В коридоре слышался шёпот. Не иначе — хозяин пожаловал, а открыть дверь хочет с помощью мальчишки-слуги.

— Не надо ничего, спать хочу — не мешай, — крикнул я.

Улёгся снова. В голове билась мысль — надо было сразу уезжать, как только мальчишка узнал коня Петрухи. Теперь у хозяина есть время людей верных собрать. А уехал бы сразу на другой постоялый двор — и переночевал бы спокойно. Однако ночь спокойной точно не будет. Через окно разве вылезти? Да неловок я с раненой рукой, а ещё и мешок с деньгами тащить надо. Не оставлять же его хозяину! Ну — сколько людей он может привезти? Двух-трёх, не больше — не полк же головорезов у него. И сделать всё постарается тихо, чтобы не побеспокоить других постояльцев. Шума он точно побоится, стало быть, моя задача, если нападут — шуметь погромче. Пистолет в самый раз будет, и стрелять надо не в хозяина — на опытного бойца он не похож, а в тех, кого он приведёт.

За окном стемнело. Я незаметно погрузился в сон, но как только у двери снова послышалась возня, проснулся сразу. Взвёл курок, поднялся с постели и залез под стол. Если ворвутся, то кинутся к постели.

С той стороны, из коридора, просунули нож и отбросили крючок.

Я поднял пистолет. Ничего не происходило.

Вдруг дверь резко распахнулась, и ворвались двое. Один прыжком преодолел расстояние до постели и ударил по ней топором. Я направил пистолет ему в спину и выстрелил. В маленькой комнате выстрел просто оглушил.

Я выкатился из-под стола и из положения лёжа ударил второго саблей по ногам. Лучше бы в грудь уколоть, но, лёжа на полу, его не достать.

Грохнулись на пол оба. Один — уже мёртвым, второй орал, как раненый медведь. Я вонзил ему саблю в грудь и провернул. Бандит дёрнулся и затих.

В коридоре захлопали двери, высыпали разбуженные постояльцы.

— Что случилось?

Я вышел в коридор.

— На меня напали. Хозяин здесь?

— Здесь я! — Из-за толпы постояльцев вышел хозяин. Что-то он бледноват. Я обратился к постояльцам:

— Позовите кто-нибудь городскую стражу.

Подхватился маленький щуплый мужичок.

— Сейчас, я мигом обернусь.

Хозяин как-то тихонько, бочком стал передвигаться по коридору к выходу. Конечно, у него могли быть свои дела, но мне это показалось подозрительным. Я решительно подошёл к нему, тряхнул за грудки.

— Постой здесь, пока стража не придёт.

— Пошто задерживаешь? Дела у меня.

— Вот стража придёт, разберётся — тогда и иди, куда хочешь.

Вскоре заявился мужичок с тремя стражниками — старшим, пожилого возраста, и двумя юнцами с едва пробивающейся растительностью на лице.

Старший, явно для того, чтобы все поняли, кто здесь главный, грозно рыкнул:

— Тихо! Что случилось?

Я вышел вперёд.

— На меня напали двое в моей комнате — проникли, откинув крючок, топором топчан изрубили, едва успел спастись.

— Эка невидаль — топчан порубили! Сам-то живой!

— Я живой, а нападавшие мной убиты.

— Разбойникам туда и дорога. Пусть хозяин вытащит их во двор, а поутру в управу привезёт.

— В том-то и дело. Я подозреваю, что хозяин в сговоре с татями. Иначе как объяснить, что они ночью проникли на постоялый двор?

Вмешался хозяин.

— Я по нужде отлучался, вот они и проскочили.

Старший прошёл в мою комнату, осмотрел постель. Матрас и топчан носили следы сильных ударов топором. Оба убитых лежали здесь же. Остро пахло порохом и кровью.

— Так это ты их из пистоля?

— Того, что с топором — из пистолета, второго — саблей.

— Ага, понятно. Ну-ка, молодцы, переверните татя, на лицо его взглянуть хочу.

Молоденькие стражники перевернули труп.

— Так это же Никишка, брат хозяйский. А говоришь — проскочили незаметно. Хозяин! Поди сюда!

Хозяин не отозвался, хотя только что был тут.

— Найдите хозяина, быстро!

Стражники бросились искать хозяина заведения и вернулись ни с чем.

— В нетях, убёг.

Старший покачал головой.

— Маху я дал, надо было сразу его вязать. Не иначе — с братцем вместе поганые дела проворачивали.

— Старший, ты уж меня прости, что вмешиваюсь. Обыскать постоялый двор надо, вдруг что интересное обнаружите.

Старший приосанился:

— Я и сам хотел. Чего стоите? Идите во двор, ищите в конюшне, подклетях, сараях!

— Чего искать-то? — Стражники растерялись.

— Необычное чего-нибудь. Мешок, запрятанный с награбленным, тайник какой!

Стражники бросились выполнять указание.

— Я свободен?

— Не держу, — буркнул старший. — Картина ясная.

— Могу я в другую комнату спать пойти, а то тут эти, — я указал на трупы.

— Конечно. Хозяина вот нету, так прислуга есть, откроют.

Комната свободная нашлась, я перенёс туда свои скромные пожитки и мешок с монетами, подпёр на всякий случай дверь и лёг спать. И так уже полночи прошло.

Встал поздно, отоспавшись за недосып ночью, и удивился царившей вокруг тишине. Обычно в такое время в доме шумно — ходят гости, в трапезной обедают, шумит прислуга на кухне. А тут — тишина!

Я вышел в коридор — никого, трапезная пустая, прислуги тоже нет. Чудеса, да и только! Как хозяин сбежал, так и вся прислуга поразбежалась. Я всполошился — а кони? Как был — без тулупа, выбежал во двор.

В углу, у конюшни, сидел мальчишка, размазывая слёзы по щекам.

— Ты чего? Хозяина жалко?

— Чего его, кровопивца, жалеть? Убёгли все, один я сижу.

— А чего со всеми не ушёл?

— Так кони твои здесь. Уйду я, коней увести из конюшни могут.

Я подивился.

— Молодец! Вот тебе рубль за хорошую службу. Запрягай! Я сейчас оденусь. Где перекусить можно?

— Чего искать? На кухне куры жареные остались, мясо копчёное, хлеб. Не пропадать же добру.

— И то правда.

Я зашёл на кухню, съел жареную курицу, ножом отмахнул половину копчёной свиной ноги, прихватил вчерашний каравай хлеба, завернул всё в найденную чистую тряпицу.

Поднялся к себе в комнату, уложил съестное в мешок с деньгами, оделся и вышел.

Оба коня уже стояли под сёдлами.

— Коней кормил?

— А как же, дяденька! Я службу знаю. Вчера сена дал, утром — овса.

— Молодец. Коли не испортишься, хороший работник из тебя вырастет.

— Когда это ещё будет! Уж больно медленно расту. Ну ладно, я к мамке побежал, а то она беспокоиться будет.

Мальчишка выбежал в открытые ворота. Я погрузил мешок на свою лошадь, а уселся на трофейного Орлика. Так будет легче обеим лошадям.

Не спеша выехал из города. Чего гнать — уж полдень. Однако постепенно лошади разошлись, хотя я их и не подгонял. Орлик был горячим, сам рвался, а поводья моего коня были привязаны к седлу Орлика — вот они и шли плотной связкой.

Без неприятностей за три дня я добрался до Пскова. Когда увидел вдали купола храмов и городские стены, вздохнул с облегчением — вот я и дома!

Через полчаса я проехал городские ворота, проскакал по своей улице. Соскочил с Орлика, рукоятью плети постучал в ворота.

Калитку открыла зарёванная Маша. Сердце сразу сжалось, в животе образовалась пустота.

— Дарья?

— Дарья?

— Нет.

— Кирилл?

— Нет.

— Да говори же ты наконец!

— Илья.

— Что с ним случилось?

— Не знаю… ю… ю…

— Как «не знаю», чего тогда ревёшь!? Объясни внятно, перестань разводить сырость!

Я завёл коней во двор, закрыл калитку.

— Уехал, седмицу как уехал на коптильню, и нету. Он всегда за один день оборачивался. А тут — семь дён! Боюсь — случилось с ним что-то нехорошее.

— А вы что сделали?

— Чего мы можем? Сидим вдвоём и ревём.

Я про себя выматерился. Думал — вернусь домой, как в тихую гавань. Обрадую Илью выгодной продажей самоцветов, вина попьём, в баньку сходим. Все мечты идиота рухнули в один миг.

Я завёл усталых коней в конюшню, расседлал, налил воды в корыто, задал овса. Прихватил скудные пожитки, мешок с деньгами и пошёл в дом. Едва успел закрыть за собой дверь, как на грудь с плачем кинулась Даша.

— Батюшка!

— Не реви, расскажи внятно.

Дарья прошла к столу, села на лавку. Вытирая рукавом слёзы и заикаясь, она объяснила, что Илья, как и обычно, уехал на рыбокоптильню. Помнил я это место, где нас угощали свежекопчёной рыбкой и где я впервые столкнулся со шведами. Поездки длились недолго — день, иногда — два, если возникали непредвиденные обстоятельства. А тут — седмицу ни слуху ни духу. Опять же с коптильни никто не приезжал. Не случилось ли чего?

— Всё?

— Вроде всё.

— На чём уехал Илья?

— На лошади.

— Это понятно, что не пешком. Верхами или в сани запряг?

— На санях.

Вот, уже кое-что.

Выезжать на поиски сегодня уже поздно — через час смеркаться начнёт, чего в темноте узреешь? Да и времени много прошло — небось, следы давно снегом могло припорошить.

— Когда снег у вас был?

— А? Что?

Лицо Дарьи опухло от слёз, от волнения она даже не поняла, что у неё спрашивают.

— Снег, говорю, когда был?

— Третьего дня вьюжило.

Плохо, что вьюжило. На сердце легла тяжесть. За прошедшее время Илья мне стал ближе, да и не чужой он — отец жены.

Неделя прошла, спешить теперь ни к чему. Сегодня вымоюсь, поем, а с утра — на поиски.

ГЛАВА XI

Я покушал домашнего, выпил винца, сходил в баню. Вернулся из бани, как всегда, взбодрившимся. Не успел зайти в дом, как Дарья подступила ко мне с упрёками.

— Почему батюшку не ищешь?

— Господь с тобой — только приехал, лошадям отдохнуть надо, да и вечер уже на дворе, темно. Как искать-то?

Дарья опять ударилась в слёзы. Понять её можно — отец неделю как пропал. Искать надо, это мой долг, но не в ночь же…

Утром я наскоро позавтракал и оседлал трофейного Орлика. Понравился он мне.

Выехал из города — дорогу на рыбокоптильню я знал, потому сразу направился туда. По пути поглядывал на обочины — нет ли там чего подозрительного? Не было, да и откуда взяться — три дня назад снег шёл. Даже если какие-то следы и были, так теперь всё снегом надёжно укрыто. А как стает, будут обнаруживать люди страшные находки в виде пропавших зимой родственников и знакомых. Боялся я в душе этого, но вовсе не исключал.

Спрашивается — в полном расцвете сил, здравом уме, не пьяница мужчина уезжает на день по делам и уже неделю как не возвращается и не даёт о себе знать.

Любовницы у него не было, а если бы и была — всё-таки вдовец, не будет он неделю у неё находиться, знак какой подаст. Нет, на Илью это не похоже. Он мужик справный, в первую очередь о семье да о деле печётся. Потому и приходили в голову чёрные мысли.

Как-то незаметно добрался я до коптильни. Узнали меня работники Ильи, в пояс кланялись да шапки ломали. На расспросы мои отвечали — был, седмицу назад как, уехал ближе к вечеру, рыбки копчёной с собой взял да выручку месячную — сплошь медяками, тяжёлая сума получилась. И посторонних с ним никого не было, один был. Выпил немного с артельным — так то почти о каждом приезде бывало. Меру знали, по чарочке — и баста. И метели тогда не было — вьюга случилась на следующий день.

— А чего случилось? — наконец задали вопрос работные.

— Илья пропал. Я в Москве был, вернулся — а тут такая новость.

— Ай-яй-яй, — покачали головой работные да и разошлись по своим местам.

Артельный угостил меня копчёной рыбой. Запах был такой, что слюнки потекли, и я не смог отказаться.

Когда с рыбой было покончено, и я вытер о полотенце руки, артельный спросил:

— Сам-то что думаешь?

— Думаю, что на деньги кто-то позарился. Наверняка из тех, кто раньше в артели работал, знал, когда и зачем Илья приезжает.

— Не должно такого быть. У нас люди серьёзные, работящие, других не держим.

— Год-два назад от вас уходил кто-нибудь?

— А ведь было! Два года назад и было. Выгнал Илья человека одного — работал спустя рукава. То рыбу недокоптит, то пересолит. Да и вином творёным баловался.

— Кто таков?

— Аристарх, в соседней деревне живёт — тут, за лесом.

— Давно его видел?

— Как выгнали, с тех пор и не видел.

— Ну, спасибо за угощение.

Мы попрощались, и я, сев на Орлика, двинулся по узкой дороге обратно в город.

А ведь если Илью убили, то это должно было произойти именно здесь, на дороге, не ближе двухсот метров от коптильни и до конца леса — чтобы криков было не слышно.

Перед городом, версты за две — голое поле. Дозорные со стен городских бдят, там злодеи напасть не решатся. По-моему, «горячо»! Где-то здесь следы искать надо. Даже несмотря на то, что снегом занесло всё. И нужно-то всего — обыскать обочины дороги с обеих сторон. Правда, версты две осмотреть — это не в кошельке монету искать.

Я остановил коня, слез с седла, привязал Орлика к берёзе. Пошёл по снежной целине, отступив от дороги метра три-четыре. Снега было — почти до верха голенища сапог, идти тяжело, и метров через триста я уже начал выдыхаться — пот по лицу струился ручьями. Жарко! Я снял шапку, остудил голову. Надо идти дальше — кроме меня это не сделает никто.

Я шёл, осматривая снежный покров и оставляя за собой борозду в снегу. Если где-то виднелся бугорок — подходил, сапогом рыл снег. То пенёк попался заснеженный, о который я ушиб ногу, то большой пучок травы.

Вот уже впереди виден просвет — скоро конец лесу. Справа, метрах в десяти, сугроб попался на глаза. Не хочется лезть в глубокий снег, но надо. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.

Я с трудом прошёл до сугроба, проваливаясь почти по пояс. Разгрёб снег руками, и похолодел от нехорошего предчувствия — ткань показалась, кусок кафтана суконного. И цвет, как у кафтана Ильи.

Я лихорадочно стал разбрасывать снег руками. Показалась окоченевшая рука. На спине — рваный прорез, вокруг него кровь застыла. Я вытащил труп из сугроба и перевернул. Илья! Лицо спокойное, знать — умер сразу, не мучался перед смертью. Э-хе-хе. Вот беда-то. Сердце сжало, как тисками, стало тяжело дышать. Как я дочке-то его скажу о горе таком? Матери нет, так теперь вот ещё и отца потеряла. Какая же сволочь его убила? Из-за чего? В мешке же одни медяки были. На серебро перевести — рубля три, не больше.

Я перевернул труп на живот — надо осмотреть его, дома мне делать этого не хотелось. На кафтане прореха сантиметров пяти. Удар ножом — скорее всего, с широким лезвием, по всем признакам — удар не столько колющий, сколько режущий. Удар единственный и смертельный, поскольку на одежде нигде я не обнаружил других повреждений и ран. Вот только почему Илья подпустил к себе убийцу, повернувшись к нему спиной? Наверное, не ожидал подлого удара. И убийца был знаком с Ильей. Не такой человек Илья, чтобы на лесной дороге повернуться спиной к незнакомцу. Стало быть, среди знакомых искать татя надо.

Я ещё раз перевернул Илью на спину. Нож в ножнах на поясе висит — не оборонялся Илья. За поясом купец всегда кошель носил с деньгами, а сейчас его нет, не иначе — убийца забрал. Запомню. В душе вскипала злоба и ненависть к ещё не найденному убийце. Найду! Всё равно найду, и ни в какой суд обращаться не буду, сам порешу. Не должен гнида со мной одним воздухом дышать, по одной земле ходить.

Я вздохнул и пошёл назад по дороге. Отвязал Орлика, подвёл его к телу Ильи. С трудом перебросил его через седло, поперёк конской спины. Орлик фыркал и косился. Я повёл лошадь в поводу в город. На городских воротах стражники остановили, заметив страшный груз.

— Ты это, чего сюда везёшь?

— Тестя убили, в семью везу — похоронить по- христиански надо.

— Кто ж его? — сочувствуя, обнажили головы и перекрестились служивые.

— Кабы знал — сам бы убил.

Стражники расступились, и я продолжил свой скорбный путь. Прохожие смотрели — кто со страхом, кто с жалостью.

Я подошёл к дому, остановился перед воротами. Рука не поднималась постучать. Одно дело — беспокоиться о пропавшем отце, не зная, где он, что с ним, и другое — увидеть труп. Если в первом случае ещё надежда есть — пусть и маленькая, то сейчас…

Всё-таки я собрался, постучал. Выбежала Маша, отворив калитку, увидела коня и тело убитого Ильи. Заголосила в голос. На крики и стенания выбежала из дома простоволосая Дарья. Завидев, как я завожу во двор коня с телом отца, побледнела и упала без сил в грязный снег двора.

Я бросил лошадь, подбежал к Дарье, поднял её на руки, занёс в дом и уложил на лавку. Сам выскочил во двор, запер ворота, подвёл коня к крыльцу, стащил тяжёлое тело Ильи и с трудом затащил его в дом. Уложил на другую лавку.

Вот кошмар-то! На одной лавке — убитый Илья, на другой — Дарья в глубоком обмороке.

Я выбежал из дома, завёл в конюшню Орлика, расседлал, задал сена. Помог мне он сегодня, славный конь. Бегом вернулся в дом. Около Дарьи хлопотала Маша, хлюпая носом.

— Воды принеси! — приказал я.

Из кувшина набрал в рот воды и прыснул в лицо жене. Она вздрогнула, пришла в себя. Я помог ей сесть, дал попить воды. Дарья уставилась на меня пустыми глазами.

— Кто его?

— Не знаю пока, буду искать.

— Нашёл где?

— Между городом и коптильней, в лесу, под снегом. С дороги и не видно. А лошади, саней и денег нет. В спину его кто-то ударил, ножом. Сразу умер, не мучился.

Дарья зарыдала взахлёб, бросилась ко мне на шею. Рядом голосила Маша.

— Так, хорош голосить. Дитя накормлено? О живых сейчас думать надо.

Маша первой взяла себя в руки, помогла подняться Дарье, и обе пошли в комнату к ребёнку. Помощники из них сейчас — никакие.

Я накинул тулуп, побежал на торг, нашёл в ремесленном ряду плотников и пригласил их домой — гроб ведь делать надо, мерку снять. И закрутилось — нанять рабочих могилу вырыть на кладбище, в церковь — отпевание заказать, женщин нанять для готовки на кухне на поминки.

В красном углу дома, перед скорбным ликом Богоматери, горела свеча, пахло ладаном. Перед образами, шепча слова молитв и вытирая непрерывно струящиеся слёзы, стояли на коленях Дарья и Маша.

Весь следующий день я метался как угорелый. На меня одного свалилось множество хлопот, связанных с погребением близкого человека. И никаких тебе похоронных бюро и катафалков.

А после отпевания и похорон — поминки. Много народу собралось, в основном купцы да соседи. Каждый считал своим долгом подойти к безутешной Дарье и выразить ей соболезнование. Много добрых слов об Илье прозвучало в этот день.

Мы чинно посидели, помянули раба Божьего Илью, — денег даже собрали, как водится по русской традиции.

И дом как-то сразу опустел. Никто не кричал с порога: «Как дела, зятёк?» Поговорить, посоветоваться, да что там — кружку вина стало выпить не с кем. Остро чувствовалась потеря. А уж как Дарья переживала! Исхудала вся, молоко пропало. Я утешал как мог, только здесь лекарь один — время.

Немного отойдя от похорон, я кинулся на поиски убийцы. В груди горел огонь отмщения, и ничем его было не погасить, кроме как справедливой местью. Кое-какие зацепки для поиска есть.

Говорил же мне артельный, что человека выгнал с коптильни Илья, а ежели учесть, что Илье нанёс смертельный удар в спину явно знакомый, то и проверить этого человечка следовало в первую очередь.

Оседлав лошадь, я отправился в деревню Крюково, что через лес от коптильни. Дорога к коптильне была тупиковой, но, не доезжая немного до артели, дорога имела ответвление вправо. Узенькая такая дорожка, малоезженная. Невелика, вероятно, деревушка.

Так и оказалось. Одна кривая улочка и четыре избы. Из труб печных дымок вьётся, стало быть, во всех домах люди есть.

Я постучал в ворота первого же двора. Вышел среднего возраста какой-то расхристанный мужик, без пояса на рубахе, с запахом вчерашнего разгула изо рта.

— Мне бы Аристарха.

— Ну вот он я. Чего надоть?

— Поговорить.

— Пошли во двор, чего на улице стоять.

Мы зашли во двор.

Не ожидал я так сразу на Аристарха наткнуться, подрастерялся слегка, но быстро взял себя в руки.

— Чего хотел? — прогундосил мужик.

— Лошадь у меня украли, видаки говорят — сюда вроде след ведёт.

— Брешут! — От негодования мужик аж глаза выпучил.

— Докажи!

— Это как же?

— Покажи конюшню.

— Чиста моя совесть, не крал я коня, не цыган какой-нибудь.

— Ну так покажи конюшню — или боишься?

— Пойдём, коли охота. Только лошадь у меня вместе с коровой стоит.

Мы подошли к хлеву, мужик отпёр дверь, открыл. В хлеву и в самом деле стояла одна лошадь, причём явно не Ильи, и корова, лениво перемалывающая во рту сено. Незадача.

Я вышел из хлева, окинул взглядом двор. Небольшая сараюшка, в которую лошадь не поставишь, навес, под которым стоят сани да телега. Всё, больше никакой постройки, где можно лошадь укрыть. Конечно, отсутствие коня и саней Ильи — ещё не алиби. Убийц могло быть и двое, и коня с санями мог забрать второй. Или Аристарх был один и продал трофей? Но пока мне зацепиться за что- либо было невозможно. И стало быть — обвинить не в чем.

— Извини, Аристарх, видно — оговорили люди.

— Бывает. Ты заходи, если что, только вино с собой неси. На трезвую голову какой разговор?

С этим всё ясно. По-моему, просто алкаш. И убить если и способен, так в пьяной драке, по куражу. А тот мерзавец специально Илью на дороге ждал, расчётливый, гад! Нет у Аристарха этих черт, не чувствовал я на нём крови. Отпала версия, как это ни жалко признать. Но и не проверить её было никак нельзя.

Домой я возвращался не спеша, обдумывая — каким образом продолжить поиски убийцы Ильи. Ну не детектив я, лекарь только. Однако и аналитического ума не лишён, и факты сопоставлять умею. За что ещё можно зацепиться? Свидетелей — по нынешнему времени «видаков» — не найти. Это не пьяная драка в трактире. В лесу свидетелей нет.

Вот! Меня пронзила мысль о важных упущенных деталях трагедии. Лошадь и сани! Куда-то же они делись? Как-то упустил я этот момент. А как их, собственно, найти? Саней полно, почитай — в каждом дворе стоят, да иногда и не одни: парадные для выездов, богато расписанные, с ковром, и хозяйственные — для перевозки грузов. И что — теперь обшаривать каждый дом? Лошадь могли продать в любую деревню, за полцены для быстроты сделки. Только идиот оставит её у себя — улика всё же.

На местную власть надежды нет. После похорон я ходил с челобитной в земскую управу да Разбойный приказ. Там дьяк только руками развёл — неделя прошла, да и снегом всё занесло. А может, пьяная драка была? Нет на власти надежды.

На торг поехать — лошадников поспрашивать? Шансов мало, но надо использовать любую возможность. Найти и покарать убийцу — мой долг. И не столько перед Дарьей, сколько перед самим собой, перед памятью об Илье. Не успокоится душа его, пока отмщён не будет.

Приехав в город, я поставил коня на конюшню и, не заходя домой, чуть ли не бегом — на торг. Был на торгу угол, где живностью торговали. Вот и отправился туда. Долго расспрашивал лошадников, описывая лошадь Ильи.

И никто не видел лошадь такую — каурую, с белой звёздочкой на лбу, бабки на передних ногах белые, вроде как в белых носках. Лошадь не старая — трёхлетка, в самом расцвете сил и в цене. Ну хоть убей — одна темнота вокруг, ни одного лучика надежды. Неужели изверг останется безнаказанным?

В расстроенных чувствах я уже было собрался покинуть торг, и… неожиданно встал. Что-то привлекло моё внимание. Обернулся, внимательно осмотрелся вокруг. Всё обыденно. Но что-то же заставило меня остановиться?

Я вернулся назад, пошёл снова по уже пройденному пути, только медленнее, и внимательно разглядывая всё — каждый предмет. Стоп! Вот что привлекло моё внимание. Сани! Такие же, как были у Ильи. Собственно, они — как у всех: санные и тележные мастера делали их почти одинаковыми, как из-под штампа. Но сани Ильи имели два небольших отличия. Деревянные полозья не железом были оббиты снизу, а медной полосой. Вот и на этих, что стояли у мясного ряда, торцы полозьев поблёскивали медью.

Я подошёл поближе. На задней стенке, с внутренней стороны, на задке саней Ильи потёк краски был. Охру он перевозил как-то, да один из горшков треснул, вот пятно и осталось.

Заглянул я в сани — задок сеном прикрыт. Я рукой отодвинул сено… и обомлел. Есть потёк краски. Его это сани!

От мясного ряда шёл высокий грузный мужик. Ещё издали он стал орать:

— Чего по чужим саням лазишь? Вот я ужо стражников сейчас кликну!

— Кошель свой обронил где-то, вот — ищу.

— Растяпа, твой кошель, небось, воры срезали. Пшёл отсель!

Я не стал связываться и благоразумно отошёл от саней. Затем подошёл к торговцам в мясном ряду, спросил:

— Кто этот тип?

— Федька-мясник, — упырь, каких мало.

— За что ж ты его так — упырём-то?

— Ему что свинью зарезать, что человека — всё едино, потому и упырь.

Всеобъемлющая характеристика. Для меня — так очень интересно. Надо проследить.

Я помчался домой, взнуздал коня. Подъехал к торгу и остановился поодаль — на другом конце площади перед, торгом. Встал поудобнее, чтобы видеть выезжающих. Правда, у торга не один выезд, но я рассудил — зачем мяснику ехать через весь торг, если эти ворота — ближе.

Долго я ждал, уж беспокоиться начал, что просмотрел, но нет — показалась пегая лошадь, запряжённая в сани. На облучке восседал Федька, а в санях — молодица, закутанная в шаль и в тулупе. Федор покрикивал на прохожих, зазевавшихся бил кнутом. Однако наглости у него — с избытком!

Я дал ему отъехать подальше и тронул коня.

Федька ехал не оглядываясь — миновал городские ворота. К моему удивлению, он поехал по дороге на коптильню и, не доезжая до неё, свернул вправо. Да ведь я был уже в той деревеньке, у Аристарха. Четыре избёнки, тупик. Дальше, за деревню, дорога не идёт.

Я отпустил сани с Федькой подальше — куда он теперь денется?

Когда сани подъезжали к деревне, я остановился на опушке. Федька проехал дом Аристарха и остановил сани у последней избы. Я увидел, как он открыл скрипучие ворота и загнал лошадь во двор. Ясно — к себе домой приехал. Напасть сейчас — нельзя, много свидетелей может быть, да и на помощь соседу прийти могут. А Федька и так здоровый бугай, ещё попробуй — справься с ним один на один.

Домой я уже возвращался в приподнятом настроении. Похоже, расследование моё сдвинулось с мёртвой точки.

А дома меня ждал неприятный сюрприз — на сей раз со стороны Дарьи, чего я никак не ожидал.

Вымыв руки, я сел за стол — пообедать хотел. Маша бродила какая-то потерянная. Но тут из комнаты вышла Даша, упёрла руки в бока, отчего стала похожа на самовар.

— Жрать приехал?!

Я оторопел — отродясь слов таких от неё не слышал.

— Супостат! Всё деньги ему нужны! Кабы ты в Москву не поехал, батюшка мой был бы жив!

— Окстись, Дарья, — я-то здесь при чём? До меня ведь он тоже на коптильню ездил. Какая моя вина?

— Змей в дом заполз, примак чёртов! Убирайся из моего дома! Голым и нищим пришёл — таким и уходи!

— Дарья, опомнись! Сын ведь у нас! Ты что, меня гонишь?

— Уходи, через твои деньги отец мой сгинул! Чтобы ноги твоей в доме моём не было!

Дарья раскраснелась, глаза рассерженно сверкали. Мать моя, какая же муха её укусила? Всё, что я ни делал для семьи, обернулось против меня. По её упрямо поджатым губам понял, что продолжать разговор бесполезно.

Я поднялся к себе наверх — забрать личные вещи и оружие. Постоял немного, захватил мешок с деньгами. Спустился в трапезную. Дарья стояла в той же позе.

Я высыпал всё из мешка на стол. Монеты соскакивали со стола, со звоном падали на пол. Я на глаз сгрёб половину в мешок. Закинул его за спину и вышел — не оборачиваясь и не прощаясь. Оседлал Орлика — это мой трофей, и оставлять его я не собирался. Да и не пешком же ходить.

Выехал со двора мрачнее тучи. Душила обида. Всё, что я ни делал, всё — на благо семьи, которая меня приняла, и вот — бесславный конец. И главное — вины за собой не чувствую. Снова я бомж, перекати-поле.

Куда теперь податься? Уехать из города? Так и сделаю, только с Федькой счёты сведу. Это уже дело чести — не могу я такие долги прощать. Хоть и христианин, а вторую щёку подставлять не собираюсь.

Я доехал до ближайшего постоялого двора, где когда-то останавливался, снял отдельную комнату. Есть не стал — не было аппетита. Упав на постель, я погрузился в размышления.

Что стряслось с Дарьей? Или нашептал кто ей лжу про меня? С чего она так взбеленилась? Сроду за ней злобности да вспыльчивости я не замечал. Не скажу, что большая любовь была, но симпатия и привязанность, особенно после рождения сына — это было. И не так Дарью жалко, как сына. Денег я оставил достаточно, чтобы они могли безбедно жить много лет — конечно, при условии разумных трат. Но деньги не заменят сыну отца. А я уже губы раскатал — наследник растёт. К тому же у Дарьи ещё и дом недостроенный имеется. Купчие на избы убогие с землицею в управе на Илью писаны были, все права на землю и дом — у наследницы. Хотя и возводился дом на мои деньги.

К чёрту — о деньгах, их и сейчас на жизнь хватит. Что делать с Федькой? Надо захватить, допросить, и коли выяснится, что виновен — покарать. Согласно постулату — зуб за зуб, око за око. Умные люди римляне были, всё современное право в фундаменте римские законы имеет.

Видел меня Федька, а это плохо. Встречусь с ним на лесной дороге — сразу неладное заподозрит. А и чёрт с ним. Виновен — убью, невиновен — больше наши пути не пересекутся. На торге разборки устраивать нельзя — людей вокруг много, а у нас разговор сокровенный должен быть, без лишних ушей. Тут только одно остаётся — делать засаду на дороге и ждать. Сколько? Не знаю, может — день, два- Сколько надо будет, столько и ждать буду. У меня теперь семьи нет, я — вольная птица. Вот разберусь с Федькой и уеду из города, где всё напоминает о семье и о знакомых, которыми уже оброс. Не смогу я здесь больше жить. С тем и уснул.

Спал я беспокойно, многажды просыпаясь. Не думал я и не подозревал, что мой уход, вернее — моё изгнание из семьи так больно меня заденет. И ладно бы, причина весомая была, а то — бабская истерика, нервы. А может — Машка нашептала напраслину?

Позавтракал я плотно, хоть и не хотелось, но — неизвестно, когда ещё покушать придётся. Слуга вывел оседланного коня.

— Покормлен?

— А то!

Я бросил ему медную полушку и выехал с постоялого двора. Было ещё рано — только-только открыли городские ворота, у которых в очереди из десятка саней уже томились крестьяне. Я тайком скользнул взглядом по лицам — Федьки среди них не было.

Тогда я пустил Орлика галопом и вскоре оказался в лесу. Доехав почти до развилки, я повернул назад, отыскивая укромное местечко для засады. Вот и подходящее местечко — на повороте.

Я завёл коня в лес и привязал к дереву. Эх, попону не взял — холодно, накрыть бы его надо. Сам подошёл поближе к дороге и, встав за пушистую ель, попробовал — легко ли выходит сабля из ножен, не примёрзла ли?

По дороге изредка проезжали сани — сначала в город, потом обратно. Федьки не было. Я уже замёрз в сапогах. Валенки бы сюда, так ведь в них не побегаешь.

Когда начало смеркаться, понял — сегодня ждать бесполезно. Я вернулся к коню, запрыгнул в седло. Орлик рванул сразу, без понуканий — согреться захотел. В пять минут мы долетели до города. И вовремя — стражники уж ворота закрывать хотели.

Орлик сам понёсся по улице и чуть не привёз меня к дому Дарьи, да я вовремя спохватился, дёрнул поводьями и повернул к постоялому двору.

Слуга принял коня, а я направился сразу в трапезную. Хотелось горяченького — супа или щей, винца, чаю или сбитня горячего. За день я здорово замёрз. Не хватало только простыть — всё дело сорву. Кашлянёшь ненароком в засаде — и всё, пиши — пропало, другое время и место выбирать придётся.

Однако обошлось. Когда следующим днём слуга вывел Орлика, я попросил у него попону, которую и получил в пользование за мзду малую. Так- то оно лучше будет. Орлик у меня теперь единственный конь. Добрый трофей мне достался — резвый, сообразительный, такого беречь надо.

Я встал в засаде на то же место. Сам оделся потеплее, на коня попону набросил — чего животину морозить. Только за ёлкой устроился, слышу — сани полозьями скрипят. Выглянул осторожно из-за ёлки — едет! Федька едет, и один. Прямо повезло мне!

Когда сани поравнялись с ёлочкой, я выскочил в два прыжка на санный путь, выхватил из-за пояса пистолет и взвёл курок.

— Стой, Федька. Вылазь из саней.

— Коли грабить решил, так у меня нет ничего, только туша свиная.

— Вылазь да не дёргайся — враз пулей башку разнесу.

Федька отпустил вожжи, соскочил с облучка и повернулся лицом ко мне.

— А, старый знакомый. Так ты не только вор — по чужим саням лазить горазд, ты ещё и грабить решил. Чем же я тебе не угодил?

— Сани мне твои не понравились — чужие у тебя сани.

— Конечно, я и спорить не буду. Купил я эти сани — чуть более седмицы тому. Это ведь не возбраняется — сани купить?

Федор вёл себя спокойно, только глаза его мне не нравились — нагловатые, с ненавистью в глубине. И ещё — было ощущение, что Федька время тянет, выбирая момент, когда можно будет напасть.

— Ты не балуй, ножик свой на сани положи и отойди — шагов на пять.

Федька скривился, распахнул тулуп, вытащил нож из ножен и, медленно положив его на сиденье облучка, отошёл. Я взял нож в левую руку. А похож нож на боевой — лезвие широкое, сам тяжёлый, ручка удобная. Таким воевать можно, не только свиней резать.

— Лошадь где?

— Так вот же она, в сани запряжена.

— Я про другую спрашиваю, что раньше в эти сани запряжена была.

— Откуда мне знать? Сани купил я, а лошадь в глаза не видел.

Фёдор откровенно ухмылялся. И у меня других улик нет, чтобы дожать его. Решил я его спровоцировать.

— У кого сани брал?

— Не знаю. На торгу купил — понравились, а продавца не знаю.

— Так и быть — езжай дальше, а за задержку прости.

Я положил его нож на облучок и пошёл в ельник, весь обратившись в слух по дороге. Скрипнул снег под Федькиными ногами. Один шаг, второй, третий… Пора! Я резко обернулся и поднял руку с пистолетом. Вовремя! Федька уже взял нож и сделал замах, чтобы метнуть его мне в спину.

Я выстрелил ему в живот и сам упал в снег. Федька нож кинуть успел, да видимо, удар пули в живот сделал своё дело — нож в сторону пошёл. Я поднялся, отряхнул от снега штанины и подошёл к саням. Федька лежал рядом, прижав руки к животу.

— Зачем стрелял, тать?

— Если бы не успел, сам лежал бы сейчас с ножом в спине. Тестя моего ты убил — вот на этой дороге, только подальше. И сани эти — его. Лошадь где?

— Не брал.

— Ой, Федька! Не ври, не бери греха на душу. От пули в живот умирать долго будешь — день, а то и два мучиться придётся. Перед смертью скажи правду — скоро ведь перед Всевышним предстанешь, там не соврёшь, и улики там не нужны. Господь — он всё видит.

— Продал я ту лошадь, в Пронино продал.

— Деньги где?

— Какие деньги — медяки одни! Разве это деньги?

— Тогда зачем Илью убил?

— Аристарх, сволочь, по пьяному делу хвастал, что с коптильни той купец денег много возит, вот я и позарился.

— Сволочь ты последняя, пёс смердящий!

Я несколько раз пнул мясника ногой, потом пошёл в лес, поискал и, с трудом найдя Федькин нож, вернулся к дороге. Увидел убийца нож в моей руке, понял, зачем я вернулся, и задёргал ногами, пытаясь отползти. Да куда он отползёт с развороченным брюхом? За ним тянулся кровавый след. Не жилец он. Добью его, добью, как и хотел — его же ножом! Я вонзил его нож, которым он убил Илью, ему же в сердце. Федька закатил глаза, дёрнулся и затих. Нож так и остался у него в груди.

Я обтёр снегом руки. Мерзко было на душе, как будто змею убил. Да, я отомстил за Илью, до конца исполнив свой долг, но всё равно привкус этой победы был горьким.

Я развернул на дороге лошадь и сани Федьки, шлёпнул её по крупу ладонью. Лошадка привычно затрусила в сторону дома. Чего ей тут стоять, мёрзнуть попусту? Дорога не бойкая, этак она может простоять здесь до вечера.

Я подошёл к Орлику, отвязал поводья, уселся в седло и выехал на дорогу.

Въехав в Псков, добрался до постоялого двора. Пусто было на душе. Долг исполнил, убийцу покарал — а что дальше? Исчезла цель, которая мною двигала в последние дни. События января были столь значимы и так разительно сказались на моей судьбе, что их требовалось осмыслить. Поездка в Москву, убийство Ильи, моё изгнание — надо называть вещи своими именами — из семьи, розыск и отмщение убийцы. Круговорот событий завертел меня, не было возможности даже передохнуть и осмыслить происходящее.

И вот теперь времени — вагон и маленькая тележка в придачу. С чего начал, к тому и пришёл. Вновь один, нет дома и семьи, даже цели какой-то в жизни — и той нет. Я был просто раздавлен.

День я отлёживался в своей комнате, переосмысливал последние события, пытаясь понять, где и в чём я совершил ошибку, что сделал не так. Понятно, что сделанного не изменишь, но разобраться в причинах моих потерь хочется. Искал ошибку и не находил. В конце концов я плюнул на всё, спустился в трапезную, заказал обильный ужин — ведь не ел вторые сутки, и изрядную выпивку. Как говорится, будет новый день — будет и новая пища. Не стоит предаваться унынию долгому, надо начать жить заново. Сейчас я бомж, но голова, руки, умение и инструменты при мне.

Ел я не спеша, попивая винцо и поглядывая по сторонам. Просто так, из интереса. По соседству в одиночестве трапезничал, судя по одежде, купец. Ел и пил он аппетитно — вероятно, здорово проголодался. Подкрепившись, он подмигнул мне.

— Чего пьёшь в одиночку? Присоединяйся, двое — уже компания.

Я, переставив на его стол миски с едой и кувшин, пересел на лавку напротив него.

— Познакомимся? Александр Калашников.

— Юрий Кожин, лекарь.

— А я сижу, голову ломаю! Не крестьянин — руки не те, не купец — одет не так, не боярин — спеси не хватает. А ты, оказывается, лекарь! Давай выпьем за знакомство?!

— Кто бы был против, только не я.

Мы чокнулись, потом повторили. Потом были ещё тосты, затем купили ещё один кувшин вина — уже побольше.

— А ты чего, лекарь, не дома? Ладно, я — купец, известное дело — волка ноги кормят, а купца — торговля. За товаром приезжал, потому и в корчме сижу — а ты?

— Из семьи ушёл, — нехотя признался я. — Примаком был.

— Это плохо. Свой дом иметь надо, чтобы не выгнал никто. А куда теперь?

— Сам не знаю, в раздумьях.

— Давай со мной, во Владимир! Мы там тебе и невесту найдём.

— Богом прошу — не надо про невесту. Сыт я уже семейной жизнью, отойти надо.

Купец хохотнул.

— Бывает. Перемелется — мука будет. Так едешь со мной?

— Еду, чего мне теперь во Пскове делать?

Мы пьяно облобызались. Расстались за полночь.

Разбудил меня стук в дверь. Я, как был в исподнем, так и открыл, только тулуп сверху накинул.

— Здоров ты спать, брат, — шагнул в комнату купец. — Забыл, о чём вчера уговаривались?

— С тобой ехать.

— Так собирайся живо. Сейчас поедим немного, и в путь.

Чего мне было собирать? Мешок с деньгами — правда, неполный, едва одна треть, сумка с бельишком, и ещё одна — с инструментарием. Одеться — одна минута, ещё две — на туалет и умыться, и вскоре мы ели кашу с мясом, запивая сытом. Поев, надели тулупы и вышли во двор.

Слуга кинулся осёдлывать мою лошадь, а купец принялся проверять, как уложен да увязан груз на санях. Конь у него был здоровый, как немецкий першерон. Скорости от такого не жди, зато любой груз тянуть легко будет.

Когда слуга привёл моего коня, купец предложил:

— Клади свои пожитки в сани. Тебе удобнее ехать будет, а мой конь даже не почувствует.

Я так и сделал. Сунул свои вещи под полог на сани и поднялся в седло. Завидев саблю на боку, купец спросил:

— Владеешь али для грозности носишь?

— Учён немного, за себя постою.

Купец вытащил из-под полога секиру, показал мне и вновь убрал.

— А мы по-дедовски, так оно надёжнее. Вдвоём- то мы уже не всяким разбойникам по зубам, как мыслишь?

— Лучше без этого обойтись.

— Твоя правда.

Калашников по дороге ехал впереди, я верхом — за ним. Узковата дорога, только когда съехали на лёд реки, я пристроился рядом.

До вечера мы наговорились всласть, перебрав многие темы — от чумы, гулявшей по Руси о прошлом годе, до торговли.

— Пока снег да дороги проезжие, думаю ещё пару ходок за товаром сделать, а ежели удача не отвернётся, ладыо куплю, — мечтательно произнёс купец.

— Зачем она тебе? Её покупают не в соседнее село сплавать. В дальние города, а то и чужие страны на ладье ходят. Каждое путешествие, почитай — по полгода. Когда же с семьёй быть?

— Зато выгодней. За море сходил — сам-три, а то и сам-пять обернуться можно. По месту же крутишься-вертишься, а получается — то с товаром прогорел, то разбойники обчистили. А три года тому назад опричники лапу на товар наложили, вообще с пустой телегой домой вернулся. Хорошо, хоть сам живой остался. Нет, ладья — замечательно. За морем товар купил, и в своём городе к пристани причалил.

— Так и в море пираты да каперы есть.

— Пушку куплю, — рассудил купец.

Эх, Александр, знал бы ты, что одной пушкой от каперов не отбиться. Видимо, не был в море никогда, не обжигался.

До полудня мы успели проехать вёрст пятнадцать, что для лошади, запряжённой в сани, довольно неплохо. Мирно тянулся наш разговор.

На берегу замёрзшей реки показалась большая деревня, и только мы с ней поравнялись, как оттуда на лёд хлынула толпа парней и молодых мужиков. Все они были изрядно выпивши, многие без верхней одежды — кровь молодая да вино грели. И прямым ходом — к нам. Видно — кулаки чесались. Нет, чтобы между собой кулачный бой устроить — стенка на стенку, так решили чужаков побить.

Я, надо признать, слегка струхнул. У них в руках никакого оружия нет — ни ножей, ни кистеней, о саблях я уж и не говорю — откуда они у деревенских. Стало быть, и против них оружие применять нельзя. Ранишь кого или убьешь — видаков полдеревни. Никакой суд — хошь княжий, хошь наместника — не оправдает.

Положение спас купец. Он шустро соскочил с саней, вытащил из-под облучка кнут. С толстой ручкой, длинным — метра четыре — хлыстом. Расставив ноги, он преградил путь приближающейся толпе. Мне стало неуютно. Я расстегнул тулуп, проверил пистолет. Оружия-то у них нет, только и кулаками можно калекой сделать али до смерти забить.

По мере того как толпа приближалась, пьяные выкрики усиливались. Александр стоял молча — спокойно, незыблемо. Толпа остановилась, вперёд выскочил шустрый подросток, и, как водится, стал поносить нас, провоцируя на драку.

Купец стоял молча, с непроницаемым лицом.

Наконец некоторым, наиболее рьяным парням, надоело ждать. И они кинулись к купцу. Александр как-то ловко взмахнул кнутом, и хлыст из бычьей кожи прошёлся по рубахам, разорвав их.

Толпа взвыла, собираясь просто затоптать нас. Купец заработал хлыстом, как голодный — ложкой. Щелчки бича следовали один за другим, удары были сильные, мощные. Такие, что если под удар попадал один человек, то его отбрасывало назад, а одежду рвало в клочья, обнажая исполосованную кожу.

Толпа сначала остановилась, затем стала медленно отступать, а потом и вовсе рванула назад. На льду реки остались треухи, варежки, клочки порванной одежды. Такого владения кнутом я ещё не видел. Один! Один бичом разогнал пьяную толпу. Я был удивлён без меры. У меня всегда профессионализм, в чём бы он не проявлялся, вызывал уважение.

— Александр, ты силён. Глянь-ко, один толпу разогнал.

— Так на кулачках мы бы вдвоём с ними не справились, не секиру же доставать.

Купец снова уселся в сани, сунув кнут под полог, и мы продолжили путь.

— Александр, а зачем тебе секира?

— Как зачем — от разбойного люда да лихих людей обороняться.

— Это понятно. Но почему именно секира, а не другое оружие? Секира тяжеловата, в бою не всякий мужик ею долго махать сможет.

— А я и не воин, в сечах не бывал. Секира мне от батюшки досталась. Мне нравится, от неё ни одна бронь не убережёт. Коли попал удар по ворогу, считай — не жилец. На том и стою.

У меня просто слов не нашлось в ответ.

Некоторое время мы ехали молча, переживая первое дорожное происшествие. Неплохой мужик купец этот, мне он нравился. И выпить может, и за себя постоять.

— Саш, а ты чего обоза попутного ждать не стал?

— Как ты меня назвал? — удивился купец.

— Сашей — ну, от Александра имя, дома обычно так называют.

— Дома меня Ксандром зовут.

— Хочешь — и я буду звать так же.

— Обоза я два дня ждал; ещё бы сидел, да ты удачно подвернулся, вот и решился я.

— Так ведь ты меня не знаешь, может я — тать.

— Не похож ты на татя. А одному ехать никак нельзя. Случись разбойники или ещё какая напасть — спину прикроешь или другую помощь окажешь. В пути русские люди помогать друг другу должны, коли веру блюдут.

— Верно мыслишь.

— А ты чего в лекари подался? От нужды?

Я удивился:

— Почему же от нужды?

— Ну вот отец мой и дед торговлей промышляли, мне ремесло передали, с нужными людьми познакомили.

— Нравится мне это дело — людей лечить, здоровье возвращать. Можно сказать — по велению сердца.

— Бона как! И что — кормит ремесло?

— А ты загляни в мой мешок, дозволяю.

Ксандр перегнулся с облучка, дотянулся до мешка, развязал и залез в него рукою. Вытащив пригоршню золотых и серебряных монет, ахнул.

— Похоже, не тем я всю жизнь занимался.

Бросил деньги в мешок, завязал его.

— Чего же с собой такие деньжищи возишь? Пустил бы в дело!

— Хотел пустить, часть уже потратил. Дом каменный в Пскове строил, да вот до конца не успел.

— Погоди-ка, недалеко от постоялого двора дом из белого пиленого камня стоит. Стены и крыша есть, но без окон. Твой?

— Мой.

— Хорошие хоромы будут. Я уже смотрел на него — красив и ладен, глаз не отвести. Я уж думал про себя — повезло человеку. А ты вон со мной из Пскова уезжаешь. Стало быть — не такой ты и везучий.

— Ага, белая полоса в жизни, потом чёрная. Тестя убили — отомстил, потом жена выгнала. Точно — неудачник.

— Не унывай, не вешай носа. Уныние — грех.

Так мы и ехали до вечера, разговорами скрашивая

дорогу. На ночь остановились на постоялом дворе.

Через три дня были в Великих Луках, а потом — Ржев, Можайск… К концу третьей седмицы мы въезжали в Москву. Ксандр сразу предупредил:

— Возьми свой мешок из саней и рот не разевай. В Москве народ шустрый — коня из-под тебя уведут, и не заметишь. Лучше бы её вообще проехать, пока не вечер.

Так и сделали, хотя это было непросто. Улицы узкие, кривые, народом запружены. Но Ксандр дорогу знал, и часа через три мы уже выезжали из городских ворот.

По Владимирскому тракту почти непрерывно тянулись сани, ехали верховые. Такой же поток шёл в Москву. Отстроилась Москва после пожаров, каменных домов много появилось, но и бревенчатых изб хватало. Новых, желтевших ошкуренными брёвнами до следующего пожара.

Мы отъехали вёрст на пять — ещё виднелись купола московских храмов, — как начало смеркаться. Вовремя подвернулся постоялый двор, где и заночевали.

Так, хоть и неспешно, но непрерывно двигаясь, к концу недели мы подъехали к Владимиру. Купец, завидев городские стены, встал во весь рост на облучке и заорал:

— Дома!

Мой Орлик от испуга аж в сторону шарахнулся, а Ксандров битюг только ушами запрядал и продолжал тянуть ровно. Наверное — дом чуял, конец дальнего пути.

Мы миновали городские ворота, где Ксандр заплатил мыто стражникам.

— Ну что, Ксандр, давай прощаться?

— Как «прощаться»? Не по-людски будет. Ко мне едем — покушаем домашнего, в баню сходим, а то я запаршивлю скоро, отоспимся. А там уж решай — что делать. Может, и я чем помогу.

Так и сделали.

Дом у Ксандра оказался хлебосольным. Жена встретила мужа радостно, меня — приветливо. Быстро собрала на стол, пока купец товары из саней в подклеть сносил. Слуга кинулся печь в бане топить, воду греть. Время провели за рассказами жене о путешествии, попутно подъедая угощение.

— Ты не налегай на еду, Юра. В баню сытым лучше не ходить. Вот помоемся, тогда и поесть от пуза можно, и выпить.

Вошёл слуга, объявил:

— Банька готова!

Я достал из своей сумы чистое исподнее, и мы отправились в баню. Банька приятно удивила: чистый предбанник, парная, моечная. Везде выскобленные до желтизны полки, чистота, запах дерева. Пахло распаренными вениками. Ксандр щедро плеснул на каменку квасом, и нас окутало облако пара, вкусно пахнущего хлебом. Я и сам люблю русскую баню, но Ксандра перещеголять было невозможно. Он лежал на самой верхней полке и кричал:

— Поддай парку!

А у меня от жара аж волосы трещали, хотя на голове войлочная шапка была.

Я сдался первым — выскочил в моечную, ополоснулся тёплой, а потом холодной водичкой, и уселся в предбаннике. А тут на столе — холодный квас и холодное же пиво в запотевших горшках, рыбка вяленая и копчёная.

Посидели, попробовали из обоих кувшинов, попотели, остыли, смыли в моечной пот — и в дом. Славно — в чистом белье, сам чистый до скрипа кожи, стол от яств ломится.

Мы ели и пили до полуночи, и ещё сидели бы, да глаза слипаться начали. Заметил Ксандр, что носом я клюю, и проводил в спаленку. Эх, благодать!

И утром никто не будил, спал до полудня. В доме тишина — дети не кричат, слуги на цыпочках ходят, жена на кухне посудой не гремит — хозяин вернулся!

Корсар

Глава I

Однако, как у Ксандра ни хорошо, а приживалкой жить не стоит, злоупотреблять расположением купца нельзя. Пора и честь знать.

Я обратился к Александру с просьбой посодействовать.

– С жильём помочь? Избу купить хочешь или на постой определяться будешь?

– Для начала – на постой.

– Найду, сегодня же и решим. Поживи, присмотрись. Понравится тебе город, глядишь – и останешься насовсем.

– Чего наперёд загадывать – время покажет.

– Верно.

Александр уехал и буквально через час заявился снова:

– Пошли жильё смотреть.

Изба оказалась неплохой, комната – просторной, дверь замыкалась. Окно выходило во двор, да оно, может, и лучше так. Приятнее на зелень огородную глядеть, чем на забор, что к улице выходит. Далековато от центра, правда. Зато дёшево: за проживание и обед – рубль в месяц. На постоялом дворе дороже выйдет. Хозяйка, бодренькая старушка Ефросинья – приветливая.

– Располагайся, барин. Мне не так скучно будет, опять же заработок.

Я отдал авансом рубль. Не приведёт меня Александр к мошеннице, человек он порядочный.

Вообще мне с людьми здесь, в средневековой России, везло. Были враги, разбойники, но их сразу видно было, никто не маскировался. Большинство всё-таки – порядочные, стержень у людей таких чувствовался, по вере и правде жили. Моральный климат другой, не то что в моё время.

Теперь главный вопрос – заработок искать, дело наладить, в нём купец мне не помощник – не тот профиль.

Для начала я решил познакомиться с самим городом, всё-таки я был в нём впервые. Старинный Владимир, бывший столицей русского княжества при многих князьях, тянулся вдоль Клязьмы и стоял на трёх холмах. Практически единственная длинная улица – Большая Московская, переходила в Дворянскую и тянулась параллельно Клязьме. Почти все церкви и монастыри располагались именно на ней. Обнесенный крепостной стеной, город имел несколько ворот, но двое из них меня просто поразили своей красотой – Золотые и Серебряные.

Я долго, почти как современный турист, ходил вокруг Золотых ворот. Золота на них не было, но три полосы меди, опоясавшие ворота, были позолочены, и под лучами солнца сияли, как золотые.

Я перекрестился на возвышавшиеся над куполами кресты надвратной церкви и пошёл по улице. Была она шире иных московских, однако большинство домов были деревянные. Множество маленьких улиц пересекали центральную и упирались своими концами в городские стены. Храмы, церкви и монастыри завораживали величием – незыблемая мощь, традиционная русская архитектура вселяли надежду на вечность седой Руси, твердыню её православной Христовой веры. Крепостные стены, выщербленные местами высоко над головой, как боевые шрамы свидетельствовали о былых жестоких штурмах города.

В общем, за полдня я обошёл почти весь город и ноги сбил изрядно. Решил покушать в трактире, познакомиться со здешней кухней. Подкрепился, выпил винца – дрянного, кисловатого. Не иначе – трактирщик водой разводит. И, сидючи за столом, услышал интересный разговор. Рядом сидели трое служивого вида, похоже – подьячие или писари городской управы.

– Дочка-то у наместника болеет, уж что только матушка её не делала – лекарей лучших звала, травников – даже, прости господи, знахарей, или колдунов.

Второй засмеялся.

– То-то наместник злой ходит. Как появится в управе, то подзатыльник даст, то переписывать грамотки заново заставит.

Дальше разговор пошёл о челобитных, и мне стало неинтересно. Похоже, работа сама шла ко мне в руки. Интересно, чем таким хворает дочь наместника? Разузнать бы. А то получится неладно – заявлюсь к наместнику, а сам сделать ничего не смогу. Мало позора будет на мою голову, так ещё из города выгонят, батогами побив.

А попрошу-ка я разузнать о недуге дочери наместника Александра. Он местный, связи есть, у него быстрее получится.

Решив так, я направился к дому купца. На моё счастье, он оказался дома.

После взаимных приветствий мы выпили по кубку вина, не в пример вину трактирщика, довольно неплохого. Потом Александр спросил:

– С чем пожаловал?

– Нужда привела.

– У тебя денег полмешка, а ты про нужду.

– Я не о деньгах. Невзначай, сам того не желая, услышал разговор в трактире – о том, что дочь наместника больна.

– Эка новость! О том полгорода знает.

– Чем больна?

– Вот уж не знаю, – развёл руками купец. – Знаю только – лекари известные её пользовали, только без толку. Высек их саморучно наместник за бестолковость, крут он у нас. Три года, как государем поставлен на город. Раньше, говорят, воеводой был, оттого и подчинения требует беспрекословного. А ещё слыхал, при кромешниках в опале он был, с семьёй в селе захудалом на северах проедался. Демьяном Акинфиевичем звать. Ты нешто к нему собрался?

– Попробую. Где его найти?

– Известно где – дома али в управе. Только не допустят к телу. Домой только близких или родню слуги пускают, а в управе сначала к писарю или столоначальнику попасть надо, потом, коли дело важное – к подьячему, затем – к дьяку. Ну а если без самого – никак, то уж только тогда…

– М-да, не проще, чем в ЖЭКе.

– Это что такое?

– Не бери в голову, пустое. Дом-то его где?

– Где ему быть – на Ивановской, там всяк покажет.

– Ну спасибо. выручил.

– Всё же идти решил?

– Наведаюсь.

– Смотри, я тебя предупреждал.

Мы тепло попрощались, и я направился к своему жилью. Хозяйка всплеснула руками.

– Да где ж ты ходишь, родимый? Уж и обед твой простыл. Договаривались же – с обедом постой.

– Извини, хозяйка. А обед я по-любому съем, кушал уж давненько.

Хозяйка усадила за стол, расторопно накрыла. Готовила она неплохо, но зелени, специй – маловато. Как-то пресно здесь готовят. Это я ещё в трапезной приметил. В супе – домашняя лапша да морковь. Ни петрушки тебе, ни укропчика, ни корешочка хрена, хотя, конечно – зима на дворе. Но сохраняли же как-то хозяйки в других местах зелень до самой весны.

Отобедав, я снял сапоги и улёгся в постель. Хорошо! От печки теплом тянет, за окном – ветер холодный свистит, в трубе завывает. Плохо в такую погоду путнику – холодно, снегом дорогу переметает, а то и вовсе заносит. Заблудишься – быть беде.

Я размышлял, как мне попасть в дом наместника. Слуги могут и вовсе сразу взашей выгнать – хозяин и не узнает, что лекарь приходил. А вот как! Я аж приподнялся в постели от осенившей меня мысли. Он же из управы как домой добирается? Коли воевода бывший, то наверняка верхом, не в санях крытых, прозываемых кибиткой. Пешком ходить – не по чину, уважения должного не будет. Только и делов, что подождать неподалеку от ворот его возвращения со службы.

Так и сделал. Дом наместника нашёл быстро – прохожие показали. Правда, один из них, приняв меня за просителя, посоветовал:

– Не ходи домой, слушать не будет. Слуги побьют да вытолкают взашей.

Я встал наискосок от ворот, по левую руку от Большой Московской. От управы дорога сюда одна, и воевода мимо не проедет.

Ждать пришлось долго, и когда уже начало сереть, в преддверии скорого наступления ночи, появился наместник. Впереди на коне скакал с факелом воин, за ним – наместник, и замыкал кавалькаду ещё один воин с факелом. Все были при саблях. Промелькнуло опасение – брошусь к воеводе, примут за лазутчика какого да снесут башку, не разбираясь.

Всадники остановились у дома, и воин с факелом плетью постучал в ворота. Самое время действовать, а то откроют ворота, въедет кавалькада – прощай день бесполезного ожидания на морозе.

Я бросился к воеводе. Второй воин насторожился, положил руку на рукоять сабли.

– Демьян Акинфиевич! Не вели казнить, вели слово молвить!

Воин сзади убрал руку с сабли, зато приготовился пустить в ход плеть.

– Кто таков будешь? Почему ко мне домой?

– Лекарь я, о горе твоём прознал, помочь хочу.

Воевода помолчал немного.

– Назовись!

– Кожин, Юрий.

– Не слыхал про такого! Не местный, что ли?

– Из Пскова.

– Вот что, сейчас поздно уже, приходи завтра, после заутрени. Я слугам накажу – пропустят. Но смотри мне, – грозно изрёк наместник, – сам вызвался помочь, сам и отвечать будешь.

– А помогу коли?

– Видно будет.

Воевода и воины въехали в открывшиеся ворота, а я с лёгким сердцем побежал к Ефросинье. Дела делами, а коню корм задать надо.

Утром слегка перекусил, почистил как мог кафтан, надел тулуп и пошёл к дому воеводы. Конечно, лучше бы не тулуп надеть, а шубу – куда бы как представительней смотрелся, но не было у меня шубы.

Дойдя до дома воеводы, постучал в ворота. Почти тут же распахнулась калитка, выглянул здоровенный бородатый мужик в суконном кафтане, презрительно меня оглядел и процедил:

– Чего тебе, лапотник?

– Я лекарь, воевода вчера говорил – дочку посмотреть.

– Ты – лекарь? А ну-ка пшёл прочь отсюда, пока плетей не получил!

В подтверждение своих слов привратник показал плётку-семихвостку. Штука серьезная, на концах ремешков подшиты свинцовые шарики. Такая может и калекой оставить.

Я развернулся и отправился восвояси. Нет так нет, как говорится – на нет и суда нет. Перебьёмся как-нибудь.

Раздосадованный, я вернулся домой в плохом настроении. На улице холодно, идти куда-то не хотелось. Я разделся и улёгся в постель.

Около полудня в ворота постучали. Хозяйка оделась, пошла открывать. Я даже ухом не повёл. Кто ко мне прийти может? Разве только Александр?

Распахнулась дверь, в клубах морозного пара стояли хозяйка и служивый.

– Ты, что ли, лекарь будешь?

Я встал с постели.

– Я.

– Воевода прощения просит за оплошность слуги. Мне тебя сопроводить велел.

– Как же ты меня нашёл?

– Люди подсказали.

Я начал одеваться, обдумывая – какие-такие люди подсказать могли, когда кроме хозяйки и купца меня никто не знает?

Собрался быстро, и мы вышли на морозную улицу. У ворот стоял всадник, держа в руках поводья двух осёдланных лошадей. Ишь ты, как воеводу зацепило!

– В седле удержишься?

– Не впервой.

Мы с посыльным вскочили в сёдла и с места рванули в галоп. Сытые кони несли резво, и через пару минут, распугивая редких прохожих, мы уже были у дома воеводы. Посыльный распахнул калитку, пропустил во двор. Я сделал несколько шагов и застыл от изумления.

На бревне лежал обнажённый до пояса человек. Приглядевшись, я узнал привратника. Рядом стоял служивый и плёткой лупил что есть мочи по спине. На коже вспухали багровые рубцы.

– Иди-иди, не задерживайся. По заслугам привратник получает.

На мой взгляд – жестковато, а впрочем – предупреждал же меня купец, что крутоват, суров и грозен воевода.

Едва мы с провожатым зашли в сени, как подскочил слуга, принял у меня с поклоном тулуп и попросил следовать за ним. Воин остался у входа, в сенях.

Поднявшись на второй этаж, слуга постучал в дверь, дождавшись ответа, распахнул передо мной створку двери. Я вошёл и огляделся. Комната большая, полы и стены – в коврах. На кровати лежит девушка, рядом на стуле – боярыня, в домашнем сарафане без украшений. На голове – кика.

– Здравствуйте, я лекарь, звать Юрием.

Боярыня оглядела меня с ног до головы, видимо, осталась увиденным довольна, потому как улыбнулась и попросила подойти.

– Вот, кровиночка наша занедужила. Уж почитай годик. Никто вылечить не может. Мы уж и травников приглашали и лекарей. Даже батюшка наш заморского лекаря привозил за большие деньги. Только не помог никто.

Боярыня пустила слезу.

Я приступил к осмотру.

– А сколько тебе лет?

– Осьмнадцать.

Хм, выглядит она моложе. Телосложение правильное, да живот великоват, а при пальпации – внизу живота опухоль прощупывается довольно немаленьких размеров – с небольшой арбуз.

Я начал расспрашивать девушку, что её беспокоит, и возникло у меня подозрение на опухоль яичника. УЗИ бы сейчас, и все вопросы можно было бы снять.

– Замуж ей пора, да квёлая она, кто же болящую возьмёт? Сынок у нас, да вот доченька. Здоровенькой росла, а как вошла в девичью пору, так и занедужила.

Чем больше я слушал жалобы, тем больше у меня крепло убеждение, что девушка больна по-женски. В своё время я просто направил бы её к гинекологу и забыл про неё. А к кому её здесь направишь, коли с высшим медицинским образованием я, почитай, один на всю Россию. Придётся самому за гинекологию браться, тем более отступать поздно – сам вызвался.

Эх, сейчас бы книжки почитать медицинские, осветить в памяти топографическую анатомию и оперативную хирургию. Не занимался я этим разделом медицины, а после института уж сколько лет прошло. А память штука интересная – если не пользуешься знаниями, то мозг сбрасывает ненужную информацию в подсознание до поры. Это как в компьютере: убрал файл, а он в корзине, можно и назад вернуть – на «рабочий стол».

Сейчас вместо институтов академии да университеты. Преподают на более высоком уровне, чем нам, только всё равно приобретённый с годами работы опыт – «сын ошибок трудных» – не заменишь ничем. К тому же и студенты нынешние не отличаются усердием, встречался я с ними, когда они на летнюю практику приходили – зачёты за деньги сдают, по блату. Интересно, у операционного стола что такие «эскулапы» делать будут?

Ладно, это я отвлёкся, наболело.

– Вот что, матушка-боярыня. Девочке твоей операцию делать надо, внутри у неё опухоль выросла.

– Какая-такая перация? Слыхом не слыхивала. Я сейчас мужа позову – ему объяснишь, вдвоём решайте.

Боярыня ушла и вскоре вернулась, но одна.

– Пойдём со мной, трапезничает наш хозяин, там поговорите.

Я пошёл за боярыней. Трапезная была на первом этаже, рядом с кухней.

Была она обширна, судя по столам и лавкам – человек семьдесят поместится, не толкая друг друга локтями. В торце центрального стола восседал в гордом одиночестве воевода. Перед ним стояли серебряные блюда, кувшины и кубки с едою и напитками.

Боярыня села от воеводы на почётное место – по левую руку, я же остался стоять, только подошёл поближе.

– Ну, лекарь, сказывай.

– У дочки твоей опухоль в животе, надо живот резать и лишнее убирать.

– Да ты в своём уме ли? Это же больно! Слабенькая она, не выдюжит.

– Если не делать ничего, угаснет она вскорости. А коли Господь поможет, так после операции на поправку пойдёт, расцветёт, замуж выйдет, внуков вам нарожает.

Воевода отшвырнул недоеденную куриную полть, повернул голову к боярыне.

– Боязно за дочь, Евпракся.

– Ой, не знаю, что и делать, на что решиться, – заголосила боярыня.

Воевода хлопнул по столу ладонью, решительно поднялся.

– А дочь выживет?

– Душой кривить не буду – надежды невелики, но без операции – никаких.

– Обрадовал ты меня, лекарь, нечего сказать, – угрюмо насупился воевода.

Но воевода не был бы таковым, коли не умел бы принимать решений при жестоких ударах судьбы.

– Если делать, то когда?

– Завтра же и возьмусь, чего тянуть?

– И правда. Как ни тяжело, а надо попробовать. Сделаешь всё, что можешь, способен на что, выздоровеет дочь – озолочу. Умрёт – пеняй на себя, сам назвался. Что от меня нужно?

– Воды тёплой, холста белёного, мягкого поболе, и чтобы никто не мешал. Стол ещё.

– Завтра всё будет. Ещё?

– Тяжко ей будет после операции, пригляд лекарский постоянно нужен – хотя бы на неделю.

– Разумеется – комнату рядом выделю, кормить тебя будут. Ещё?

– Вроде всё.

– Не должно быть «вроде».

– Тогда всё.

– До завтра, с Богом.

Я вышел, в сенях слуга накинул на меня тулуп.

В задумчивости я брёл домой. Может, зря взялся за столь сложное дело? Конечно, по работе мне приходилось экстренно оперировать и гинекологических больных, особенно после аварий и катастроф. Но онкогинекология – совсем другая область, со своей спецификой.

Я глубоко вздохнул. К чёрту сомнения, в это время всё равно никто лучше меня не знает и не сможет помочь – это уж точно. Ситуация просто такова: не сделать – смерть, сделать – какой-то шанс есть. Единственное, что я потеряю в случае неудачи – моя собственная жизнь. Не простит мне воевода неудачи, и ладно, если просто повесит, или голову снесёт, так ещё ж и помучить может. Понятно, не сам свершит – слуг у него полно, а время сейчас жестокое. Для палача кожу с живого содрать – как в носу поковырять. А посему – надо очень стараться.

Придя домой, я съел всё, что приготовила на обед хозяйка – вернулся аппетит. К вину не прикасался – надо иметь голову трезвую и руки ловкие.

Ближе к вечеру пошёл домой к купцу – сообщить, что завтра операция. После неё – неделю у воеводы буду жить, и сомнительно, что меня в это время выпустят в город. Я, собственно, и пришёл к Александру за тем, чтобы сказать: коли не вернусь через десять дней, или раньше купец услышит про меня неладное, пусть коня моего себе заберёт, а деньги – сыну отправит во Псков, коли по пути будет.

Александр заверил меня, что всё выполнит в точности.

Немного успокоенный, я вернулся домой. Уснул быстро. Проснувшись утром, понял, что волнуюсь. Странно, шведского короля оперировал – и то такого волнения не было. Старею, что ли?

Добравшись до дома воеводы, я поздоровался с боярыней и дочкой наместника. Ёе, кстати, звали Ксенией.

Осмотрев стол, я подтянул его к окну. К моему удовольствию, в переплёты были вставлены стёкла, а не слюда. Ярко светило солнце, отражаясь от снега, и в комнате было светло.

Я попросил боярыню уйти. Та поджала губы и с неудовольствием вышла.

Ксения разделась и улеглась на стол. Крепкие столы делали раньше – не скрипнул, не шелохнулся. Знамо – из дерева сделан, не из опилок.

Я напоил Ксению настоем опия. Пока он медленно начинал действовать, вымыл руки и разложил инструменты. Пора.

Я вытянул перед собой руки – не дрожат ли пальцы? Нет, нервы в порядке. Сделал первый разрез, а потом отключился от окружающего. Прошил сосуды кожи, клетчатки. Расширил разрез. Передо мной открылась опухоль – большая, округлая, красно-сизого оттенка. Чёрт, как неловко – нет удобного доступа к ножке опухоли.

Вообще-то опухоль внушала некоторые надежды. Во-первых, подвижна, что является хорошим признаком – не проросла в окружающие органы, во-вторых – ножка есть, через которую проходят сосуды, питающие опухоль – их прошить и пересечь легче. В-третьих, опухоль овоидная, как яйцо, что чаще бывает при доброкачественных образованиях. Раковые опухоли быстро прорастают границы органа, где появились. Форма их неопределённая – во все стороны растут, как кляксы, внешне – белесоватые.

У меня по ходу операции медленно повышалось настроение. Всё – выделил опухоль, вытащил из живота, положил рядом с телом девушки. Осмотрел живот – нигде не кровит. Стало быть – пусть пока полежит так.

Я переключился на опухоль. Осмотрел её снаружи, потом рассёк ампутационным ножом и чуть не вскрикнул от радости. Внутри опухоли было сало, волосы – даже какие-то плотные фрагменты, напоминающие костные. Так это же тератома или дермоидная опухоль. Образование доброкачественное, врождённое, но расти обычно начинает с наступлением периода полового созревания, поскольку исходит из яичников.

Фу! Я испытал облегчение. Если бы это был рак, пришлось бы делать более обширную операцию – удалять лимфоузлы, а может быть, и некоторые близлежащие органы.

Кстати, даже в современных больницах технология такая же. При операции удалённую часть или орган относят к патологоанатому или гистологу на срочное исследование, и пока оно выполняется, хирурги ждут заключения. От вердикта коллег зависит – зашивать ли операционную рану или продолжать операцию.

Понятно, что никакого патологоанатома или гистолога тут не было. Но я получил огромное облегчение – всё-таки опухоль не злокачественная. Я сделал ревизию брюшной полости – нет ли кровотечения, в каком состоянии другие органы? И со спокойной совестью ушил рану. Всё!

Перевязав Ксению, я перенёс её на кровать. Сел на стул, холстиной обтёрся. В доме было тепло, но не жарко, а я – весь мокрый от пота. Ксения стала отходить от опия, застонала.

– Потерпи, девочка, будет больно, но всё плохое уже позади. Вскорости ходить станешь, с подругами на посиделках песни петь, замуж выйдешь, деточек нарожаешь, и всё у тебя будет хорошо. А сейчас крепись, больно – я понимаю, но это пройдёт.

Я вышел в коридор, желая поговорить с боярыней, да её и искать не пришлось. Слуги поставили ей стул, и она маялась в коридоре рядом со спальней дочери, превратившейся в одночасье в операционную.

– Всё, матушка, самое тяжелое и худшее позади. Удалил я болячку. Пройдёт неделя, заживёт живот, и будет дочка твоя веселее и краше, чем до болезни.

Реакция боярыни меня удивила. Она бухнулась передо мной на колени и стала целовать руки.

– Ты что, боярыня, окстись! Не ровен час – прислуга увидит.

– Да плевать мне на холопов – дочка намаялась, и я с ней. Каждый день таяла. Я уж в отчаяние впала, в церковь каждый день ходила у Бога исцеления просить. Да видно – грехов много, не внимал Господь.

– Неправа ты, матушка. Встань, будь ласкова. Услышал Господь твои молитвы, раз меня к дочери твоей привёл. Моими руками её исцелил.

– А и правда! Услышал Господь!

Боярыня снова упала на колени, стала истово креститься.

– Можно мне её увидеть?

– Дозволяю, но не долго. Тяжко сейчас ей, больно. Но слово даю – через неделю вместе с вами за одним столом трапезничать будет.

– Слава Богу! Сподобил Господь!

Мы прошли в спальню Ксении. Она была бледна, но, завидев матушку, слабо улыбнулась.

– Жива я, матушка! Лекарь обещает – здорова буду, замуж выйду, деток рожу.

– Счастье-то какое!

Боярыня заплакала.

– Всё, всё. Ксении сейчас поспать надо, отдохнуть. Чего мокреть разводить. Радоваться сейчас надо. А к вечеру куриным бульоном дочь попотчевать.

– Сейчас распоряжусь.

Боярыня взяла себя в руки, вышла из спальни.

Вышел и я. Однако где же комнатка, что мне отвели? Я прошёлся по дому и, к своему удивлению, не обнаружил ни одного слуги.

Выглянул в окно. Да они все во дворе стоят, озябли уже на морозе. Воевода слишком прямолинейно понял мою просьбу, чтобы никто не мешал, и попросту распорядился всем выйти из дома. Я засмеялся. Он что, настолько солдафон или так сильно любит дочь? А ведь при неблагоприятном для Ксении исходе угрозы воеводы были абсолютно реальны. Умри его дочь на столе, я бы не дожил и до вечера. По спине пробежал холодок.

Я вышел на крыльцо.

– Всё прошло успешно, можно вернуться в дом, и молитесь все во здравие Ксении.

Толпа слуг дружно упала на колени и стала истово креститься. Потом потянулись в дом, в тепло.

Ближе к сумеркам домой заявился воевода. В доме сразу засуетились, забегали. Через некоторое время слуга известил, что наместник меня ждёт.

Я спустился в уже знакомую трапезную. Воевода вкушал после трудового дня. На сей раз он предложил сесть.

– Что скажешь, лекарь?

– Сейчас покажу.

Я поднялся наверх, взял замотанную в холстину удалённую опухоль, спустился вниз, положил на стол и развернул тряпку. Воевода перестал есть, подошёл поближе.

– А это что?

– То, что было в животе у твоей дочери и то, что я вырезал. Как заживёт рана, она будет здорова.

Наместник изменился в лице, побледнел, похоже – ему стало дурно. Он бухнулся на стул, приказал:

– Дай вина!

Я налил в кубок вина, подал. Наместник жадно осушил кубок.

– Бедная девочка, носить в себе эту дрянь! Как она себя чувствует?

И только я открыл рот, как он поднялся:

– Не отвечай, я сам посмотрю.

Быстрыми шагами наместник направился по лестнице к комнате дочери.

Ксения не спала, на лбу её была видна испарина. Плохо ей сейчас, но ведь после операции прошло всего несколько часов. И более крепкие люди, дюжие, здоровенные мужики, расползались, как кисель, после операции. Но девочка держалась, даже улыбнулась отцу.

Я вышел. Пусть поговорят наедине.

Через несколько минут наместник вышел, вернулся в трапезную. Снова подошёл к удалённой опухоли, посмотрел с отвращением. Неожиданно для меня взял свёрток в руки, подержал, опустил на стол.

– Фунтов пять-шесть? Как думаешь?

– Похоже на то.

– И откуда эта дрянь берётся? Ты откель такой резвый здесь взялся? Что-то раньше я о тебе не слыхал.

– Из Пскова.

– Чего убёг?

– Не убёг, сам уехал. Не хочу о том.

– Твоё дело. Садись со мной, отметим.

– Не могу, за ней сейчас присмотр нужен.

– Ну один-то кубок вина разум не затуманит. Небось, не каждый день у наместника за столом сидишь.

– Твоя правда, Демьян Акинфиевич.

– Давай за Ксению! Чтобы выздоровела.

Мы выпили, наместник показал рукой на еду:

– Угощайся.

Я не заставил себя упрашивать – наелся.

Наместник выпил ещё.

– Ты где научился лекарскому делу?

Ага, так я тебе и сказал, что только через четыреста с лишним лет закончу медицинский институт. Конечно – соврал:

– В Париже, у лучших медикусов.

Наместник покачал головой.

– Умеют же – не то что наши лапотники.

Я чуть не засмеялся.

– Ладно, будет ещё время поговорить. К дочери ступай.

Я вернулся в спальню Ксении. Она уже спала. Осмотрев повязку, пощупав пульс и не найдя поводов для беспокойства, вышел в коридор. Здесь меня уже ждал слуга – проводил в соседнюю комнату, отведённую мне на время ухода за Ксенией. Спросил, что подать к столу.

Есть я уже не хотел и сразу лёг спать. Дома бы беспробудно спал до утра, но здесь внутренний будильник уже через три часа разбудил меня. Проведав больную, я опять прилёг. Ночью ещё дважды вставал и проверял состояние больной.

Так – в заботах и перевязках – прошла неделя. Муторно, обыденно. но выхаживание пациента после операции – едва ли не половина успеха.

Настал день, когда я с лёгким сердцем снял швы.

– Ну, Ксения, на том будем прощаться. Тяжёлого не поднимай, плясать можно будет через месяц – не ранее. Через недельку загляну, проведаю. Будет плохо – пусть батюшка за мной пришлёт.

– Спасибо, Юрий. Я уже хорошо себя чувствую – как раньше.

– Не забудь на свадьбу пригласить.

– Какая свадьба – у меня даже жениха нет.

– Будет, появится вскорости. Хворала ты сильно – о том все знали, а кому жена больная нужна? Ты теперь в свет выйди, в церковь сходи. Пусть все видят, что здорова ты. Вот женихи и объявятся. Девка ты красивая, подточила тебя болезнь немного – да это дело поправимое. Икру поешь да фруктов. Через недельку румянец на щеках заиграет – парни глаз не отведут.

– Да ну тебя! – Ксения засмущалась.

Я поклонился и, забрав сумку с инструментами, вышел из дома. Завидев меня, слуга кинулся открывать ворота. Так и должно быть – встречают по одёжке, провожают по уму.

Дома у Ефросиньи всё было спокойно, тихо и уютно. Поздоровавшись, я первым делом спросил:

– Как конь? Кормлен ли?

– Да знакомец твой, Ксандр, слугу присылал дважды в день, так тот поил, кормил, вычёсывал – даже на улицу выводил, чтобы не застоялся.

Молодец купец, сдержал слово, должник я его.

А вскоре пожаловал и он сам. Обнял меня, похлопал по плечам.

– Вижу, живой-здоровый. Стало быть, хорошо всё прошло.

– Как видишь. Спасибо за коня.

– На том стоим, слово же дал. Пошли в корчму какую-нибудь, посидим, отметим твоё возвращение.

– Давай, я не против. Ты местный, веди, где вкусно кормят.

Мы с купцом отправились в город, зашли в трапезную на Монастырской. Зал был большой, народа много, не поговоришь по душам. Но, едва завидев Александра, хозяин выскочил из-за стойки и поспешил навстречу с приветствиями.

– Ксандр! Как я рад тебя видеть! Ты с гостем?

– Мой хороший знакомец и лучший лекарь в городе – Юрий Кожин, – представил меня купец.

– Гостям мы завсегда рады! Пройдите в комнату, там спокойнее будет.

Мы прошли по коридору мимо кухни и зашли в небольшую уютную комнату. По нынешнему – кабинет для VIP-персон. Чистый стол со скатертью, стулья вокруг, а не лавки. Почти мгновенно появившийся половой принял заказ.

Кормили в трактире и в самом деле вкусно, а вино было просто отменным.

Мы сидели допоздна: обмыли успешную операцию и моё счастливое возвращение, потом – начало моей лекарской работы во граде Владимире, затем за дружбу, далее я уже помню смутно. А уж как до дома добрался – вообще полный провал в памяти.

Но утром Ефросинья сказала, что привёл меня Александр. Сам едва на ногах стоял, но до двери довёл. Экий молодчина!

Отоспавшись, после обеда я отправился на торг: надо было одежонки подкупить, а то уж пообносился – не амбал, чай.

А там уж разговоров да слухов полно, да и где новости узнавать, как не на торгу. Сегодня в Успенском соборе, оказывается, была вся семья наместника. Ну, то, что сам он был, да жена его – не новость. Дочка пришла – вот что интересно, про которую раньше говорили, что недужная очень, чуть ли не при смерти. А ноне на заутренней службе – жива да здорова. Удивительно сие, стало быть – раньше-то врали?

Слушал я все эти разговоры с удовольствием – всё-таки приложил свою руку к выздоровлению Ксении.

Через неделю решил посетить с визитом дом наместника.

На стук ворота открыл привратник – тот самый, который дал мне от ворот поворот и которого наказывали плетьми. Пренебрежительное выражение его лица тут же сменилось на подобострастное, даже заискивающее.

– Хозяина нет дома.

– Я к боярыне и дочке.

– Милости просим.

Привратник распахнул калитку пошире, согнулся в поклоне. Едва я ступил в сени, слуга с поклоном принял тулуп, проводил в трапезную и исчез.

Через некоторое время по лестнице застучали каблучки, и выпорхнула Ксения, а за ней вальяжно и степенно спускалась боярыня.

Ксению было не узнать! После операции прошло-то чуть меньше трёх недель, а расцвела-то девочка как, похорошела.

Я был удивлён произошедшими переменами и обрадован, что скрывать. Когда женщина болеет – видно сразу. Непокрашена, раздевается без стеснения. А как только здоровье идёт на поправку – губки красит, за причёской следит, а раздевается со смущением.

Я притворно ахнул:

– Кого я вижу? Это ли тот почти увядший цветочек, который я увидел в первый раз? Уста сахарные, бровями союзна, стан стройный! Ты ли это, Ксения?

Моя неприкрытая лесть и восхищение были девушке приятны. На щёчках выступил румянец смущения. Да и как её не понять? Подружки уж замужем, а она в постели провалялась, в то время как с женихами миловаться надо. Выпал из её жизни волнующий кусок юности, и теперь Ксения явно старалась добрать то, что упустила из-за хвори. Мои комплименты девушка впитывала как губка воду. Я бы ещё говорил, да боярыни постеснялся. Будучи в Порте, наслушался цветистых восточных речей дворцовых подхалимов и поэтов и теперь сам мог бы расточать сладкозвучный елей.

Зардевшаяся Ксения была польщена.

– Я, нравлюсь? – кокетливо спросила она, немного смущаясь в присутствии строгой матери.

– Нет слов, я просто сражён твоей красотой.

Ксения крутанулась передо мной на одном каблучке. И впрямь хороша!

– Как себя чувствуешь?

– Как никогда! Ты просто чародей, Юрий.

– Рад слышать и видеть. Ничего не беспокоит?

– Нет, нет, нет, – пропела Ксения.

Я уж и сам видел, что девчонка здорова. И первый признак этого – глаза. У здоровых людей они прямо блестят и светятся – радостью жизни и счастьем.

Осматривать девушку не стал. Такое платье служанки полчаса снимать будут. По европейской моде, на шнуровках сзади.

– На торгу говорят – в церкви тебя видели. Город в восхищении, только и разговоров.

Ксения снова зарделась.

– Ну что, Ксения, ты теперь здорова. Прощай!

Я поклонился и вышел.

Шёл по улице не спеша. А хорошо-то как – воздух морозный, чистый, немного с запахом дыма. Человека вылечил. Как Ксения изменилась! Что было месяц назад и сейчас – два разных человека. Я был доволен, не скрою. К купцу зайти, что ли? Поделиться радостью? Так уж и сам небось в курсе, ещё раньше меня новость на торгу узнал. Так ведь и выпить потянет, нет – не пойду пока. Купец мужик здоровый, на выпивку горазд, и крепче меня.

У дома стояла крытая кибитка. Неуж наместник прислал? Неплохо бы ему и расплатиться. Или на кол не посадил и посчитал, что и одного этого уже довольно для меня? В принципе, наместник – один из столпов царских, кои в каждом городе были, а я кто? Без роду, без племени – лекаришко неизвестный. Казнят – и не заметит никто моего исчезновения. Ну и чёрт с ним, чем богаче человек, тем жаднее. Забыть про него – и все дела.

Рассудив так, я открыл калитку и вошёл в дом. А здесь Александр собственной персоной, да не один – с ним ещё купчина незнакомый. Похоже, поважней да побогаче Ксандра будет – шуба соболья расстёгнута, из-под неё однорядка с жемчужными пуговицами видна, а на шее – цепь золотая, толщиной в палец.

Надоели мне что-то богатенькие, глаза бы мои их не видели. Понтов много! Однако виду не подал, поклонился, здравия всем пожелал. Привстали купцы с лавки, ответный поклон отвесили.

Начали, как водится, с погоды. Говорил в основном Ксандр. Второй же впился в меня пронизывающим взглядом, как будто оценивал, как на торгу. Наконец перешли к делу. Заговорил незнакомый купец.

– Я Малыхин Пётр, по батюшке Иванович.

– Кожин Юрий. Что за нужда привела ко мне?

– Именно что нужда. На торгу немало прослышан об исцелении чудесном Ксении, дочери наместника. Знаю – болела тяжко и тут – такое говорят… Не поверил словам, грешен, сам на заутреню пошёл, убедился – не врут люди, истинно так! Надежду во мне сие видение вселило. Духом я воспрянул.

– Пока я про беду твою не услышал – одни слова.

– А я не сказал? Жена у меня болеет. Посмотреть бы её надо, попользовать.

– Что болит?

– Нешто я лекарь? За тем и приехал. Вот Ксандр сказал – знакомец он тебе, не откажешь, мол.

– Хорошо, поехали, посмотрим жену, там и решим – смогу я помочь или бессилен.

– Да как же бессилен!? Вона – дочку наместникову с одра поднял. А у меня жена-то сама ходит, болеет только, мается, бедняжка.

В голосе купца послышалась тоска.

Мы сели в кибитку, возничий щёлкнул кнутом. Ехать было всего ничего – меньше квартала. Однако положение купца обязывало. Ну никак не можно пешком идти, разве что в церковь.

Сани парадные у купца были ничуть не меньше и не хуже, чем у наместника. И дом по простору не уступал, только, может, слуг поменьше, так вероятно – не всех видел. Богато живёт купец, с размахом.

Пётр поймал мой взгляд на его хоромы, улыбнулся самодовольно – и мы, мол, не лаптем щи хлебаем.

Навстречу нам вышла миловидная женщина лет тридцати пяти, вынесла корец с горячим сбитнем. Вначале выпил Ксандр, и слуга тут же подал купчихе полный корец.

Теперь уже выпил до дна я.

– Вот знакомься, Меланья, лекаря знатного тебе привёз. Помнишь, вчера я ходил в Успенский собор, дочку наместникову смотреть, что чудом выздоровела? А чудо руками своими сотворил вот он. Пока другие удивляются – кто смог такое? – я уже подсуетился, других тугодумов опередил.

Радость купца была прямо мальчишеской. Наверное, он и в торговом деле такой – соображает быстрее всех. Уважаю таких – пока другие репу чешут да в носу ковыряют, раздумывая, он уже успеет дело обстряпать.

– Мне бы осмотреть твою жену, Пётр.

– Да за ради бога, для того и приехали.

Жена купца повернулась и пошла в свою комнату, я последовал за ней. Внешне она не производила впечатления тяжко больной. Может, перестраховался Пётр?

Расспросив дотошно Меланью – это называлось в медицине сборами жалоб и анамнезом, я тщательно её осмотрел. Нет, не перестраховался Пётр, похоже – камень в левой почке у женщины.

– Травы пила какие-нибудь?

– Пила, что травник давал.

– Легче после лечения было?

– Ненадолго.

Я задумался. Даже маленький камень может вызвать сильные болевые приступы, да такие, что на стену от боли полезешь.

Микролиты успешно лекарствами да травами лечить можно. Большой камень если – только операция. Нет, конечно, в моё время применяли и другие методы, например – дистанционная литотрипсия. Но сейчас не о них речь, нету этих аппаратов здесь.

– Операцию делать надо, сударыня.

– Ой, боюсь я.

– Знамо дело, кому под нож ложиться охота.

– С мужем посоветуюсь.

– Твоё дело, только не у мужа болит, а у тебя, тебе и решать.

Мы вернулись в трапезную. Я коротко рассказал, как обстоят дела со здоровьем у Меланьи.

– А что думать, – сразу заявил Пётр. – Больная – вот она, лекарь здесь, деньги тут.

Он похлопал себя по кошелю на поясе.

Меланья опять взялась за своё:

– Боюсь я.

Пётр и слушать не стал:

– Решено, вот моё слово. Когда?

– Завтра, с утра. Стол приготовь, холста белёного побольше, воды тёплой. Сама пусть искупается, но париться не надо. Комнатку для меня надобно. После операции придётся мне с недельку у вас пожить, за больной понаблюдать. Положено так.

– Да хоть весь этаж занимай! – хохотнул купец.

С утра я и взялся. Гладко шла операция, а потом… Внезапно в лицо ударил фонтан крови. Одной рукой я прижал кровоточащую артерию, другой вытер лицо. Слишком долго везение продолжаться не может. Попривык я к успеху, подуспокоился, расслабился. А нельзя было! К почке дополнительный сосуд подходил, что иногда случается, вот и задел я его инструментом. Я наложил на сосуд двойную лигатуру. Кровотечение остановилось. Не страшно, потеряла крови немного – с полстакана.

Но это сигнал свыше. Полная сосредоточенность! Далее я работал чётко, удалил из лоханки коралловидный камень в полкулака размером и мысленно себя похвалил. Никакие травы в данном случае не помогли бы, только операция. Представляю, как женщина мучилась.

Пациентка пошла на поправку быстро, и через неделю я снял швы.

– Всё, милая, здорова. Только впредь водичку кипячёную пей.

Я дал ещё несколько советов, собрал сумку с инструментами, вышел в трапезную.

Пётр сидел здесь, сиял улыбкой от уха до уха.

– За жену спасибо! Не зря, значит, перехватил я тебя. У нас в городе, как прослышали о тебе, искать кинулись. А я Ксандра попросил помолчать пока, не говорить, кто ты и где живёшь, если кто спрашивать станет.

Купец поднялся со стула, поклонился в пояс. Я в ответ поклонился тоже. Это ведь ритуал такой, нарушать нельзя.

– Сколько я должен?

– Двести рублей серебром.

Сумма не просто большая, а огромная. Но думаю – от него несильно убудет.

Купец удалился в соседнюю комнату, вынес мешочек и вложил мне в руку.

– Это – за работу.

Достал мешочек поменьше, вложил мне во вторую руку:

– А это от меня, за уважение, кое ты проявил к дому моему и жене, а стало быть – и к роду моему.

Купец лично проводил меня в сени, помог надеть тулуп, поднёс сумку с инструментами до кибитки.

– Лекаря до дома довези в сохранности, – наказал вознице.

Мы обменялись прощальными словами, и я поехал к себе. Вообще-то он неплохим мужиком оказался, этот купчина. А вначале не понравился он мне – слишком богатство своё выпячивал.

Я занёс домой сумку с инструментами, деньги в мешочках, поприветствовал хозяйку и вышел во двор. Вот и мой первый заработок на новом месте. Коня надо прогулять, застоялся. Уж и не помню, когда на него садился.

Я вывел Орлика из конюшни, погладил по морде. Оседлал, раскрыл ворота, вскочил в седло и рванул галопом по улице.

Выскочил в открытые городские ворота и понёсся по заснеженным полям, легко обгоняя обозы. Давно я не сидел в седле, не чувствовал азарта скорости, не ощущал морозного ветра в лицо.

Сбросив накопившееся напряжение, часа через два я вернулся домой.

А у ворот верховой меня дожидается. Ёкнуло сердце – случилось чего? Оказалось – наместник немедля к себе призывает. Так и поехал верхом.

У ворот оба спешились, завели коней во двор. Я взбежал по ступенькам, а мне уж и дверь открывают. Скинул тулуп слуге на руки и вошёл в трапезную.

Наместник-воевода, как всегда, восседал во главе стола. По левую руку боярыня сидит, одесную – дочь Ксения.

– Садись, лекарь, выпей кубок вина во здравие дочки моей.

Почему же за здравие не выпить? Выпил, тем более – вино отменного вкуса оказалось.

– Не догадываешься, зачем позвал?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

– Посыльного во Псков я посылал. Есть у меня доверенный человек, всё исполнит быстро и аккуратно. И в самом деле говорят – был такой, да исчез внезапно. Долгов за ним нет, ни в чём предосудительном не замечен.

– Чего же внимание такое к моей особе?

– Беглого преступника в городе укрывать не хочу! Вдруг ты прохвост какой или прохиндей.

Называется – здравствуйте, я ваша тётя. Я к нему с добром, а он – сыщика во Псков.

Желание у меня появилось – подняться да уйти. Видимо, наместник это почувствовал.

– Не кипятись, сиди, я ещё не всё сказал и уйти не позволял.

И чего я с ним связался? Будет впредь мне урок! Не зря говорят: «Добрыми намерениями выстлана дорога…» – известно куда.

– Озолотить я обещал? – властно продолжил наместник.

– Не помню, – дерзко ответил я.

– Не помнишь, сколько весила эта штука – ну, которую ты удалил?

– Фунтов пять-шесть.

– Держи! – Наместник кинул мне на стол мешочек, в котором явно бренчали монеты.

Я взял его в руки – тяжеловат, фунтов пять-шесть будет. До меня только сейчас дошло, что наместник на фунт опухоли дал фунт денег.

Неплохо, даже круто. Я встал и отвесил поклон:

– Спасибо, боярин!

– То-то, знай Демьяна Акинфиевича! Требователен, но справедлив. Сделал плохо – получи плетей, удивил полезностью – заимел деньгу. Дальше-то думаешь лекарством своим на пропитание зарабатывать?

– Думаю, соизволения твоего просить хотел.

– Дозволяю! После излечения дочери как не дозволить. Руки, стало быть, у тебя умелые, да голова светлая. А и помрёт кто после операции – на всё Божья воля. Хоть их всех зарежь! – пошутил по-солдафонски наместник. – Только побьют тебя после этакого. – Наместник зычно захохотал, показав все свои зубы.

Ксения и боярыня сдержанно улыбнулись.

– Ксения говорила – в церкви ей показаться надо, женихи будут. Ты что – судьбу предсказывать можешь?

– Есть немного, – слукавил я.

– Чего же дочь мою ждёт?

– Женихи появятся, свадьбу сыграете, внуки у тебя народятся.

– Внуки – это хорошо, – заулыбался Демьян. – Когда же ждать?

– Свадьбы или внуков? – попытался уточнить я.

– Того и другого.

– Свадьбы – по осени, внуков – на следующий год.

Неожиданно воевода отослал женщин из трапезной, приблизился ко мне и наклонился к самому уху.

– Насчёт свадьбы – невелико предсказание.

Наместник оглянулся – не слышит ли кто?

– Насчёт государя скажи – сколько он на троне сидеть будет?

Я, для убедительности, закатил глаза к потолку, замер. Наместник стоял рядом, не шелохнувшись и не дыша.

– Царь умрёт семнадцатого марта одна тысяча пятьсот восемьдесят четвёртого года в Москве.

– Верно ли сие?

– Число запиши, но о чём оно – никому не сказывай. За то и головы лишиться можно. Не такие люди на плаху отправлялись.

– Разумею, разумею! – кивнул головой старый воевода. – А точно ли твоё предсказание?

– Если он раньше… – я сделал паузу, – то можешь меня на кол посадить.

– Это я так, к слову.

Наместник походил по трапезной, пробормотал:

– Десять лет ещё!

Повернулся ко мне:

– А я?

– Что – «ты»?

– Со мной что будет?

– Демьян Акинфиевич! Я тебе тайну великую открыл, а ты мне – «как я?». Не могу я сразу вот так – обо всех. Великие предсказания забирают много сил.

– А ты поешь, подкрепись!

– Нет, сегодня уже не получится.

– Как жаль! Когда же скажешь?

– Через несколько дней. К тому же мои предсказания всегда сбываются, но стоят денег.

– Непременно.

Наместник вытащил из поясного кошеля две золотые монеты, по-моему – ефимки, и сунул мне в руку.

– Вот смотрю я на тебя, Юрий, и глазам не верю. Повезло мне, сама судьба тебя ко мне привела – дочь вылечил, на ноги поставил, предсказание – очень важное, заметь! – от тебя получил. Хоть и не боярского ты звания – из простолюдинов, а полезен зело и умен – не отнять сего. Непременно заходи.

Я откланялся и вышел.

Прислуга подвела ко мне коня, заботливо укрытого попоной, отворили ворота. Несколько минут скачки – и я дома.

Повезло сегодня – денег заработал и в глазах наместника поднялся. Только прекращать с предсказаниями надо – не настолько я историю помню, ошибиться могу. Нет, конечно, дату смерти Ивана Грозного помню – потому и сказал. но с другими предсказаниями лучше не соваться. Не положения лишиться можно – головы! Или из города с позором изгонят.

Сам к наместнику не пойду – вспомнит если только да посыльного пришлёт.

Глава II

Бояре, купцы и прочий люд – ремесленники из зажиточных, потянулись ко мне. С утра во дворе дома Ефросиньи уже стояла небольшая очередь страждущих. Поскольку дома своего у меня не было, а комнатушка не приспособлена для приёма пациентов, а тем более операций, то пришлось задуматься – не снять ли где дом целиком? Да и не хотелось злоупотреблять гостеприимством доброй старушки, давшей мне временный кров, стеснять её.

Опять выручил Ксандр. После недолгих поисков он предложил посмотреть дом в центре города. Дом был добротный, кирпичный, почти в центре – рядом с соборной площадью. Владелец особняка, купец, отбывал по торговым делам и сдавал дом со слугами. Меня это устраивало, и мы ударили по рукам.

Понемногу начали появляться пациенты. Владимирцы быстро прознали про новый адрес лечебницы, и постепенно небольшая очередь недужных людей во дворе дома стала обычным явлением городской жизни. Сложных пока не было, но и это радовало – рукам нужна практика.

Вскоре заявился и лично сам наместник.

Я встретил его у порога, пригласил в комнату, которую сделал приёмной.

– Прости, Демьян Акинфиевич, угостить нечем – не живу я здесь, работаю только.

– Пустое, не угощаться приехал, – снисходительно ответил наместник, оглядывая скромное убранство лечебницы.

Я насторожился. Приезд наместника, самого высокого чиновника в городе и окрестностях – уже сам по себе факт важный. Не тот уровень, чтобы заниматься мелочами. Значит… Холодок прошёл по спине, и я живо припомнил наш последний разговор, его настойчивое желание с моей помощью узнать своё будущее. И моё неосторожное обещание приоткрыть завесу над таинством грядущего…

– Я вот что… – наместник с трудом подбирал слова. – Уж больно ты меня заинтересовал, ну – пророчествами своими. Только вот как думаешь – верны ли они?

– Время покажет.

– Ждать долго. Вдруг тебе доверюсь, да обманусь?

– Моё дело – сказать, а уж верить или не верить – тебе решать.

– Это понятно, только увериться хочу.

– Как?

– Долго я думал, как. Ты скажи, что на Руси в этом году случится? Ждать недолго, вот и посмотрим, каков из тебя прорицатель. Лекарь ты хороший, самолично уверился. А вот предсказатель… – Наместник развёл руками.

– Хорошо, будь по-твоему. Попробую.

Я поднял глаза к потолку, вдохнул добрую порцию воздуха, изображая погружение, и застыл на стуле. Наместник замер, боясь шелохнуться, чтобы не испортить предсказания. Я же лихорадочно шевелил мозгами, припоминая, что должно произойти в эти годы на Руси. Не без труда удалось припомнить три события – правда, без точных дат, только года.

Я шумно выдохнул, потряс головой, изображая тяжкую мозговую работу, и вытер рукавом пот со лба.

Наместник в нетерпении аж привстал с лавки, седые усы топорщились.

– Ну, получилось?

– Немного.

– Говори быстрее, не томи.

– Только о том молчок, сам понимаешь…

– Да понимаю я, – махнул рукой Демьян. – Говори!

– Государь женится на княжне Марии Долгорукой в этом году и сразу после свадьбы казнит её.

Наместник плюхнулся задом на лавку, прикрыл рот рукой.

– Ох ты, страсть-то какая! Почему?

– Мне то неведомо. Ты же просил только о событиях рассказать, а не о причинах.

– Ну да, ну да… Продолжай, – с нетерпением выговорил боярин.

– Государь в этом же году Постельный приказ образует.

– Скажи, как занятно! А ещё?

– О следующем годе будет новый город заложен – на реке Белой, назовут Уфой, столицею башкирам сделается. А ещё турецкий султан Селим Второй умрёт, и Порте не до крымчаков станет, наследники начнут власть делить.

– Ох ты, господи! Такие события, что и подумать страшно. Так и тянет пересказать кому-нибудь, а ещё хуже – государя известить.

– Демьян Акинфиевич, ради бога – никому, ни одной душе! Иначе – обоим несдобровать. Государь и друзей-то своих, княжеских кровей, на плаху отправлял за вину малую, а то и вовсе без оной.

– Да никому! – Наместник перекрестился. – Запомню да подожду. Коли сбудется всё – одарю серебром, да может – ещё чего интересного скажешь. Мне бы вызнать, кто из бояр в силу войдёт, на кого вовремя ставить надобно.

– Ставь на сына боярского, Бориса Годунова, не прогадаешь.

– Слыхал о таком – совсем род худой, – недоумевающе посмотрел на меня наместник.

– Я тебе сказал, Демьян, ты меня услышал; думай и решай сам.

– Погожу пока, посмотрю – сбудутся ли предсказания.

Наместник и воевода простился и вышел. За воротами его терпеливо ждала свита. Осторожен – опасается чужих ушей, хотя наверняка и в охране и в свите люди проверенные.

…В труде и заботах прошло несколько месяцев. Растаял снег, подсохли дороги. В городе проехать можно было, а вот за городом – и не думай, грязи коню будет – по брюхо.

Вот и сидели горожане – бояре, купцы, мастеровые и прочий люд – во Владимире, как в осаде. Только не враг город осадил, не выпуская за ворота, а непролазная грязь.

Пациентов у меня изрядно прибавилось. Непроезжие ли дороги тому причиной или растущая в городских кругах известность моя как умелого лекаря?

Однажды вечером домой ко мне прискакал гонец от наместника, держа в поводу оседланную лошадь.

– К наместнику, срочно! Ждут!

Голому собраться – только подпоясаться. Я взлетел в седло, и мы помчались к Демьяну.

Ворота перед нами распахнулись сразу, даже стучать не пришлось. Неужели серьёзное что-то стряслось? А я впопыхах даже сумку с инструментами не взял!

Я взбежал по знакомым ступеням – слуга в сенях поклонился, указал мне на дверь.

– Один сидит, – наклонившись ко мне, прошептал слуга. – Пьяный и в огорчении большом боярин, супится.

Оп-па, мне не хватало только попасть под раздачу. Но – вошёл, поклонился.

Демьян сидел по обыкновению во главе стола, но один.

– А, лекарь! Подходи, садись; наливай себе вина, выпьем.

Я схватил один кувшин – пуст, другой – то же самое. Неужели один за вечер выпил? В третьем кувшине вино ещё оставалось. Я плеснул себе в кубок, у Демьяна кубок был полон.

– Давай выпьем, лекарь!

– За что? – Теряясь в догадках, но зная буйный нрав правителя города, я старался выказать готовность сочувствовать боярину. Вопрос только – в чём?

– Сначала выпьем, потом скажу.

Мы выпили, я взял кусок белорыбицы, зажевал.

Наместник наклонился ко мне. Разило от него, как из винной бочки.

– А ты прав, лекарь! – выдохнул мне в лицо Демьян.

– В чём, боярин? – осторожно спросил я.

Демьян пьяно оглядел пустующую трапезную, покрутил у моего носа пальцем.

– Предсказания свои помнишь? Так вот, через месяц после них государь указом своим Постельный приказ учредил. А сегодня гонец из Москвы прибыл, есть у меня там, – наместник ткнул пальцем вверх, – знакомец добрый. Только кто он – не скажу.

Демьян пьяненько хихикнул, потом схватил меня за шиворот, наклонил к столу и прошептал в ухо:

– Женился государь на Марии Долгорукой, как ты и говорил.

Я замер.

– И знаешь, что потом случилось?

– Догадываюсь.

– Он её казнил.

Воевода отпустил мою одежду, я сел, выпрямился.

– Супружницу, законную, государыню – и казнил! Упырь!

Последнее замечание у наместника вырвалось явно необдуманно. Он боязливо метнул на меня взгляд – расслышал ли я?

– Вот и выходит, что тебе можно доверять, все предсказания сбылись. И язык за зубами держать умеешь. Давай выпьем ещё!

– Кто был бы против? Давай!

У меня отлегло от сердца. Можно – и нужно – расслабиться. А лучшего средства для этого, чем отменное вино наместника, и придумать нельзя. Да и как откажешь встревоженному не на шутку властителю города?

Мы выпили по кубку вина. Наместник потянулся за кувшином, хотел долить, да кувшин был уже пуст.

– Эй, кто там? Вина мне.

Дверь тут же открылась, вбежал слуга с кувшином вина.

– Ты что, шельма, подслушивал? – Наместник в гневе поднялся с кресла. – Да я тебя! На кол!

Слуга побледнел, чуть не выронил кувшин, но всё-таки поставил его на стол трясущимися руками и упал на колени.

– Помилуй, батюшка-хозяин, и в мыслях подслушивать не было!

Тут вмешался я.

– Демьян Акинфиевич, парень только услужить хотел, вина побыстрее принести, за что же его сразу на кол?

Демьян пьяно уставился на меня.

– Ты так думаешь?

Я махнул рукой слуге – скройся, мол. Слуга молниеносно исчез.

Я продолжил:

– Слуга не виноват, не вижу в будущем я, чтобы он предал.

Наместник сразу успокоился, плюхнулся в кресло.

– Ну коли так – верю. Пусть живёт, шельма! И мою доброту помнит! Давай выпьем! Наливай!

Я налил оба кубка, мы чокнулись. Но я сделал лишь глоток. Наместник вино пил как воду, хмелел, но я желал остаться почти трезвым, потому сделал лишь глоток. Доходили до меня слухи, что во хмелю буен воевода, мог побить, а то и на казнь послать за мнимое прегрешение. Короче, споил я воеводу, кликнул слуг:

– Устал боярин, несите в опочивальню, уложите спать.

Слуги бросились выполнять указание, радуясь уже и тому, что хозяин в невменяемом состоянии и никого не отправит на кол или на плаху.

Я вышел в сени – пора домой. Тут меня поджидал слуга, которого я спас от жуткой казни.

– Спасибо, барин, век не забуду.

Слуги подвели лошадь, и в сопровождении посыльного я отправился домой. Повезло мне, не подкачала память с княжной Долгорукой. Похоже, воевода уверовал в реальность моих видений и точность предсказаний. Хотя какой из меня предсказатель – так, вспомнил несколько фактов из истории, а повернулось вот таким образом.

Утром, едва встал – снова гонец, снова к наместнику. Вот прилип как банный лист. Делать нечего, пришлось предстать пред грозными очами боярина.

Наместник был хмур, под глазами – мешки.

Он оглядел меня, хмыкнул.

– Ты что, не пил вчера со мной?

– Упаси Господи! Мы же вместе, боярин, четыре кувшина вина выпили!

– Тогда чего выглядишь бодро, как новый пятак? Я вот видишь – болею.

– Поправься.

– Уже. Я спросить хотел: пойдёшь ко мне служить?

– Кем?

– Да какая разница? Жалованье положу хорошее, а называться можешь – кем хочешь, тем же лекарем.

– Как я догадываюсь, на самом деле тебе предсказания мои нужны.

– Угадал. Так что?

– Прости, боярин. Я вольный человек. Сам привык на жизнь зарабатывать. К тому же к лечению способности у меня.

– Этого не отнимешь.

– Хочешь – договоримся так. Ежели тебе грозить что серьёзное будет – упрежу вовремя. С несерьёзной бедой и сам справишься. Так от меня больше пользы и тебе и городу будет.

– Ох и хитёр ты!

Наместник сел в кресло, припал ртом к горшку с капустным рассолом. Обтёр губы, отдышался.

– А ежели с тобой случится что, как тогда?

– Всё – в твоей власти. Не давай в обиду, а то по крутости своей посадишь на кол и сам помрёшь по неведению!

Боярин выпучил глаза от изумления.

– Ты мне угрожаешь?

– Как ты подумать такое мог? Ты властитель городской, а я лекарь – без роду, без племени. Просто видение мне было – после моей смерти ты и часа не проживёшь.

– Вона как! А не врёшь?

– Демьян Акинфиевич, ты же сам убедился, что мои предсказания сбываются.

– Ладно, будет – пошутил неудачно. Что делать, как думаешь?

– К Годуновым при случае заехать, им уважение оказать. Как же – сам наместник Владимирский в гости пожаловал. Подарков не пожалеть, дружбу свести.

– Насчёт подарков не учи, сам разумею.

– Заезжай почаще – вскоре поднимется род Годуновых: при слабоумном Фёдоре Борис Годунов опекуном будет, фактически – правителем, а позже – и царём станет.

– Да ну! Высоковато Бориска метит!

– Он ещё никуда не метит, потому как судьбы своей не знает, и молод ещё. И узнать не должен через тебя. Пусть думает, что ты его и в худости заметил да принял, тогда и он, возвысившись, тебя не забудет.

– Ты мудр, как змей! Пожалуй, я так и сделаю. Проси, чего хочешь. Дьяков и прочего служивого люда у меня полно, но столь дельный совет впервые слышу. Ну, молодца!

Боярин повеселел, налил себе из кувшина вина, выпил.

– Сказывай, чего хочешь? Чего молчишь?

– Когда Годунов к власти придёт, и ты возвысишься, не забудь про меня. Хочу дьяком стать.

– Да ты чего, ополоумел? Ты не боярин даже, из грязи – и в дьяки?

– Демьян Акинфиевич, ты спросил, я ответил. Только подумай сам – коли меня дьяком поставишь – у тебя в приказе свой человек будет.

– Так ведь сейчас все дьяки в приказах государем ставлены.

– Когда меняется власть и приходит другой государь, меняется и круг ближних бояр, а также дьяки и прочий служивый люд. Да то не секрет, ты и сам знаешь. Попадёшь в струю с Годуновым – вверх пойдёшь. Ты ведь мужик не старый, заслуги есть, опыт. Подсуетись с Борисом, и через десять лет на самом верху, рядом с троном, в Думе боярской окажешься. Но в тайне замысел сей оставь, чтобы про интерес твой не проведал кто.

– Больно речи сладкие говоришь, а ну – как не сбудется?

– А что ты теряешь, боярин? Подарки Годунову зряшными окажутся? Невелика потеря, вверх пойдёшь – вернёшь стократ.

Я, конечно, блефовал. То, что молодой ныне сын боярский Годунов у власти будет – сначала как серый кардинал, а позже и как русский царь, это я знал точно. А вот сумеет ли наместник подружиться с Годуновыми, в доверие войти к Борису, пока он не в фаворе – это уже от самого Демьяна зависит. По крайней мере, я открыл ему карты и указал путь. Подумать только, началось всё с шутливого предсказания, а поднялось в политику, во власть, в самые верха.

Я снова и снова задавал себе вопрос: «А зачем мне самому это нужно?» Дьяком я не стану – это понятно, и к бабке-ведунье ходить не надо. И не боярин я, и особых заслуг перед государем и страной нет. Но! Если я поведу себя после «видений» своих как бескорыстный простачок, – у таких напыщенных вельмож, как наместник, это подозрение вызовет, и потому опасно. Демьяну этого не понять! По его убеждениям, если кто и оказывает кому услуги, то – только за деньги или желая в дальнейшем занять высокий, считай – хлебный пост. Пусть остаётся при своём убеждении, пока мне это на руку. Городской правитель сам корыстен, и убеждён, что все такие.

Наместник задумался, потом хлопнул рукой по столу.

– Быть посему! Подсохнут дороги, в первопрестольную поеду. Дела делать надо, да и с Годуновыми познакомиться, молодого Бориса поближе узнать. И в самом деле – кроме подарков ничем не рискую, почему бы не попробовать? Совет ты дельный да разумный дал.

Боярин раскраснелся, расправил плечи, глаза горели, грозный облик выражал желание развить бурную деятельность, которую задерживала неподвластная ему провинциальная весенняя распутица. Наверное, блюститель государевых интересов во Владимире пытался представить себя царедворцем в Кремле…

– Ты вот что – ты выпей, закуси, да между делом ещё вот что присоветуй. Да ты ешь, ешь, не стесняйся! Дочка после лечения твоего и впрямь расцвела, похорошела.

Неожиданно для меня наместник помягчел лицом и чуть не прослезился. Чувствовалось, что дочь свою он любит искренне.

– Видные люди владимирские ко мне подкатывать стали, издалека начинают, да только чую – не просто так зачастили, породниться хотят. Раньше-то, как дочь хворая была, никто и не помышлял о том, а теперь! Оно и понятно – ликом пригожа, всё при ней, отец при чинах, не беден.

– Понял я, Демьян Акинфиевич, куда клонишь, – прожевав куриную ножку, ответил я. – Лучшего хочешь выбрать?

– А то как же, своя кровиночка.

– Её спроси.

Наместник удивился:

– Это зачем ещё?

– Кто ей люб, за того и замуж отдавай. К тебе ведь не худородные ходят, стало быть – с голоду не помрёт. А жить-кручиниться ей с нелюбимым, коли насильно замуж выдашь, всю жизнь придётся. Знаю, знаю – что скажешь, – заметил я протестующий жест боярина. – Стерпится-слюбится, и нам родители невест выбирали. Спроси Ксению, может – люб ей кто? А если и тебе родители молодца по душе окажутся, то и о свадьбе разговаривать можно.

– Дерзишь мне? Испокон века так было! Не нами заведено!

– Тогда чего меня спрашиваешь?

Демьян покрутил усы – всевластный владыка человеческих судеб оставался твёрд даже в отношении счастья дочери!

– Довольно, иди. Я и так на тебя времени много убил.

– На меня? – удивился я. – Мы только о тебе, боярин, да дочке твоей и говорили.

Я вытер руки полотенцем, поклонился и вышел. Можно подумать, я сам в этот дом просителем пришёл. Одно хорошо – позавтракать успел.

Выйдя за ворота, я плюнул с досады. Ведь давал же себе зарок – не связываться с власть имущими, так нет же – вляпался. Теперь не отстанет. Как что новое в барскую голову взбредёт – будет опять меня вытребовать через гонца да выспрашивать про будущее-грядущее. А мне нравится людей лечить. Сам виноват – уж больно наместнику пришлись по нраву мои советы и предсказания.

Эх, что бы сказала моя Наташа из такого далёкого XXI века, услышав обо мне как об оракуле при владимирском наместнике? Наверное бы обмерла от страха: риск-то какой! А ведь и в самом деле – моя ошибка в прогнозах колом мне обернуться может.

Такая перспектива закончить существование в средневековой Руси меня никак не устраивала. А если взбредёт в голову ему клещами палача из меня информацию извлекать? Это сегодня он добрый, пока всё складывается, а ну как удача от меня отвернётся? Нет, пока не поздно – надо выкинуть из головы Демьяна и заниматься любимой работой.

Для поддержания формы пациенты нужны, руки забывать навыки не должны. На улицах меня стали узнавать, раскланивались при встрече. Многим я в городе уже помог, причём реально.

Незаметно для себя, за размышлениями, я дошёл до дома, где организовал амбулаторию.

И снова потянулись вереницей трудовые будни. Отработал ни шатко день, за ним второй – и так целый месяц. Наместник не вызывал, и я успокоился.

А скоро вездесущий и всё узнававший раньше меня Ксандр рассказал мне о городских новостях. Оказалось – Демьян ездил в Москву. А вернувшись, первым делом вызвал меня. Желания идти никакого не было, но гонец рядом, ждёт, не откажешься – пришлось ехать.

В доме наместника я по виду слуги сразу понял – боярин ликует! От сердца отлегло.

Я вошёл, поклонился. И в самом деле – Демьян сиял, как новая монета. Он указал на стул за столом.

– Чего не спросишь, как съездил? – торжествующим взглядом окинул меня Демьян.

– Сам расскажешь, боярин.

– Ну, то, что государевой службы касаемо, тебе без интереса. А вот с Годуновыми сошёлся. Попросил я боярина из знакомцев свести нас, домой ездил, подарками одарил, приглашал в гости во Владимир. Да и о сыне их, Борисе, прознал – занятный человек. Вот только не застал я его в усадьбе – служит ноне Борис при дворе Ивана, рындой. Три года тому женился на дочери любимца царя, самого Малюты Скуратова – Маше. Представляешь, как быстро силу при дворе набирает?

– Слава богу, значит – удачно свёл знакомство.

– Свёл. Коли всё будет, как ты сказал – далеко он пойдёт. Как думаешь, сколько у власти просидит-продержится?

– Попозже скажу – как станет опекуном у Фёдора Иоанновича, так и извещу.

– Ксению видел, ещё до отъезда беседовал по-отечески с ней, вызнал, кто люб ей. Мыслю – по осени свадьбу сыграем. Приглашаю на пир заранее, без тебя – никак. Ксения сказала – чтобы лекарь был обязательно, она тебе выздоровлением обязана. Да и – грешен я – о пророчестве твоём касаемо свадьбы ей рассказал. Всё как ты сказал, так и выходит.

Я поблагодарил за приглашение и откланялся. Демьяна я надоумил насчёт Годунова, теперь пусть сам решает, что ему дальше делать. А Ксения – молодец, рад за неё, – уже и замуж вскоре выйдет – не заметишь, как лето пролетит. А там наместнику и внука подарит.

А через несколько дней у дома, где я снимал комнату, остановился взмыленный конь. Всадник постучал в ворота:

– Эй, лекарь здесь живёт?

Ефросинья, хозяйка дома, вышла на крыльцо.

– Здесь, чего надобно?

– Лекаря надо.

Я уже услышал разговор, поднялся с лавки, вышел во двор.

– Я лекарь, кто меня спрашивает?

– Сын боярский, Андрей. Нужда к тебе привела – боярин мой, Татищев, за тобой послал. Сыну его худо совсем.

– Сейчас, только сумку с инструментами захвачу да коня оседлаю.

– Где конюшня? Я сам оседлаю, пока ты собираешься.

Сын боярский пошёл к конюшне, я же взял сумку с инструментами, оделся подобающе. Мелькнула мысль – а чего это конь у посыльного такой взмыленный? Не похоже, что Андрей из Владимира.

Я сунул за пояс пистолет на всякий случай и вышел во двор. Андрей уже подтягивал подпругу.

– Не спросил я тебя, Андрей. А где боярин-то живёт?

– А я разве не сказал? По Суздальской дороге – село Суходол.

– Весёлое название! – улыбнулся я.

– Не хуже других, – обиделся Андрей.

Мы поднялись в сёдла, выехали из города, и Андрей пришпорил лошадь. Мимо летели близкие ветви деревьев у обочины дороги, гулким барабанным грохотом ложились под копыта бревенчатые мосты.

Уже проскакали версты четыре, как Андрей вдруг осадил лошадь. Я не успел среагировать и остановился чуть поодаль.

– Андрей, ты чего?

– Ты ничего подозрительного не заметил?

– Нет, я за тобой ехал.

Андрей крутанулся на месте, развернув лошадь, и вернулся метров на двадцать. Подъехал и я. Оба спрыгнули с лошадей.

На пыльной просёлочной дороге виднелись следы ног, капли свежей крови.

Не сговариваясь, мы шагнули на обочину, раздвинули кусты. Так и есть! В кустах ничком лежал убитый возничий с рубленой раной спины. Злодейство совершилось явно только что, кровь ещё не запеклась.

– Где же его повозка? У него же кнут в руке.

– Тати угнали.

– Едем, с повозкой они далеко уйти не успеют, верхами быстро догоним, нам всё равно ехать в этом же направлении, тут свернуть некуда, а навстречу нам повозки не попадались.

Мы поднялись в сёдла и с места рванули в галоп. Моему-то Орлику это не нагрузка – застоялся в стойле. Я опасался за коня Андрея. Он сюда, во Владимир, скакал во весь опор, да и обратно – тоже, как бы не выдохся.

Мы гнали по лесной дороге, и за поворотом увидели крытый возок. За ним ехал верховой. Заслышав нас, верховой обернулся и крикнул что-то возничему. Сам же остановился на дороге, поджидая нас – причём явно не с добрыми намерениями, потому как в руке сверкнула сабля.

Повозка скрылась за поворотом.

Не доехав пяти метров до всадника, мы остановились.

– Объяснись, тать, или умрёшь, – потребовал Андрей.

– Я не тать, убирайтесь прочь, – ответил незнакомец.

Он и впрямь не походил на татя. Приличный кафтан, хороший конь, седло не из самых бедных.

Я вытащил из-за пояса пистолет, взвёл курок.

– Тогда расскажи, зачем возничего убил и что в возке?

Всадник не ответил – направил на нас коня и занёс над головой саблю. Я не собирался дожидаться удара и выстрелил незнакомцу в грудь. Всадник выронил саблю и упал с коня.

Андрей, побледнев, повернулся ко мне:

– Как думаешь, кто он? На татя и в самом деле не похож!

– Возничий убит, что в возке – неизвестно. А он посягал на нашу жизнь, причём, заметь, беспричинно. За то и убит.

Я спрыгнул с коня, снял с пояса убитого ножны, подобрал саблю, вложил её в ножны и прицепил к своему поясу. А что мне оставалось делать? Пистолет разряжен, и кроме ножа у меня и оружия другого нет.

– Андрей, давай возок догонять. Далеко уйти он не мог, надо полюбопытствовать – что там?

Я поднялся в седло, и мы помчались дальше.

Возок и в самом деле не успел уехать далеко. Вначале показались клубы пыли, а затем – и сам возок. Ездовой нахлёстывал коня, но куда ему уйти от верховых?

Андрей начал обходить возок, но ездовой, заметив рядом опасность, стал стегать его кнутом. Я же подскакал к задку и перебрался на возок. Там была небольшая полка для багажа путешествующих, которая сейчас пустовала. Очень удобная.

Я встал на неё обеими ногами, вцепился в поручень. Возок на ухабах раскачивался и трясся. Даже для того, чтобы просто удержаться на полочке, требовались большие усилия. Орлик скакал рядом.

Выбрав момент, я подпрыгнул и, подтянувшись на руках, взобрался на крышу.

Заслышав сзади шум, ездовой повернулся и занёс кнут для удара, но я успел вытащить нож и приставил к его груди. Воинственный пыл ездового сразу пропал.

– Останови лошадь, или умрёшь! – приказал я.

Кучер натянул вожжи, возок замедлил ход и остановился.

– Андрей, постереги кучера – я посмотрю, кто в возке!

Я спрыгнул с крыши, открыл дверцу возка.

Забившись от испуга в угол, там сидела прелестная молодая женщина лет двадцати, и на сиденье, напротив неё, судя по одежде – служанка. Она была уже в возрасте и явно смелее хозяйки. Только я сунул голову в возок, как она треснула меня по голове чем-то тяжёлым.

– Эй, полегче, я не тать! Похитителя вашего мы убили, а кучера пленили. Вы свободны!

Служанка вылезла из возка, подскочила к кучеру и, схватив его за рукав, стащила на землю. Тут же стала отвешивать ему пощёчину за пощёчиной – так, что у мужика голова болталась от ударов.

Я хладнокровно наблюдал за ней и не вмешивался – пусть его поучит.

Вот и мне сгоряча от неё досталось. Я потёр ушибленную голову – хорошо, что хоть крови нет! – и протянул руку сидевшей в возке женщине. Она опёрлась на неё и вышла на дорогу.

– Андрей, вяжи кучера.

– Чем?

– Пояс с него сними.

Пока Андрей занимался делом, я полюбопытствовал:

– Кто вы такие и кто ваши похитители?

– Я – боярыня Матвеева, Варвара, а это моя служанка. А кто похитители, не знаю.

– Меня зовут Юрий Кожин, лекарь – представился я. – Мы с боярским сыном, Андреем Татищевым, по срочному делу спешим в село Суходол. Чем могу помочь, боярыня?

– Должна тебя поблагодарить за освобождение. А помочь – ездовой нам теперь нужен, до усадьбы добраться.

Я подошёл к Андрею.

– Не узнал – кто такой?

– Спрашивал – молчит.

– Андрей, что с татями делают, пойманными на злодействе?

– Известно что – вешают.

– Ищи дерево, повесим злодея – и в путь. Нечего зря время терять.

Пленник, услышав скорый приговор, сразу заговорил:

– Зачем вешать? Я человек подневольный, хозяин приказал – я подчиняюсь.

– Кто твой хозяин?

– Он на коне был, должен был попытаться вас задержать.

– Нету уже в живых твоего хозяина. И тебя скоро не будет. Андрей, верёвку нашёл?

– Да где же я её возьму?

– Тогда руби ему голову, и поехали дальше, и так сколько времени потеряли.

– Пощадите, дети у меня!

– А вы, когда возничего убивали, о его детках думали?

– Всё скажу, всё, только жизни не лишайте, – заканючил кучер.

– Чёрт с тобой, в Разбойном приказе сам всё дьяку и расскажешь. Андрей, на полку для багажа его определи да привяжи покрепче, чтобы не сбёг по дороге.

Мужика посадили на полку и его же гашником привязали к поручню.

– Андрей, давай сделаем так. Ты дорогу знаешь – садись в возок, за ездового будешь. Я же за тобой поеду, а лошадь твою в поводу поведу.

– Сперва к боярину едем?

– А то куда же, ты же сам говорил – сын у него болен.

Я повернулся к терпеливо ожидавшим женщинам.

– Сударыни, садитесь в возок! Мы сейчас едем в усадьбу боярина Татищева, там передохнёте, и что-нибудь придумаем с ездовым.

Я помог женщинам подняться в возок и захлопнул дверцу. Андрей уселся на облучок, возок тронулся, я – за ним.

Проехав несколько вёрст, мы свернули с дороги и вскоре въехали в село.

Встречать нас вышел сам боярин. Был он встревожен, и, едва обменялись приветствиями, как он подхватил меня под руку и повёл в дом.

– Сыну вчера совсем худо стало, живот заболел. Думали – незрелых ягод наелся, а и сегодня не проходит. О тебе во Владимире ещё по зиме слышал, вот и послал гонца за тобой. Помогай!

Я осмотрел парнишку. Мальчик двенадцати лет, на вид крепенький. Язык обложен, суховат, к животу притронуться не даёт. Картина ясная – аппендицит, причём запущенный. По-хорошему его бы ещё вчера оперировать надо было.

Я повернулся к боярину.

– Прости, имени твоего не знаю.

– Велимир.

– Операцию сыну делать надо, Велимир.

– Это как?

– Живот разрезать, лечить.

– Больно же! – ужаснулся боярин.

– Если не сделать операцию сегодня, через два-три дня твой сын умрёт.

– Тогда делай, не медли, чего стоишь!

– Стол нужен, холста белёного прикажи слугам принести.

– Сейчас, моргнуть не успеешь, всё сделаем, – подхватился Велимир.

Боярин, забыв про степенность, выбежал.

Вскоре слуги принесли стол, холста. Мы с боярином переложили парня на стол. Я напоил его настойкой опия, а сам стал мыть руки и раскладывать инструмент.

Боярин тихо уселся в углу, с тревогой наблюдая за моими приготовлениями и засыпающим на столе сынишкой.

– Велимир, ты бы вышел, подышал свежим воздухом. Зрелище не из приятных, вдруг плохо станет.

– Не станет, я не в одной сечи был, уж довелось повидать-то раненых и увечных.

– Ну сиди, коли так желаешь, только мне не до тебя будет.

Я протёр творёным вином, или, иначе говоря – самогоном, операционное поле, им же промыл инструменты и руки.

– Ну с Богом!

Теперь для меня перестало существовать всё, кроме оперируемого больного.

Когда я добрался до аппендикса, прошил его стенки кисетным швом и отрезал, он у меня прямо в руках стал расползаться. Как вовремя успел! Ещё немного промедлили, – он бы лопнул, и тогда гнойный перитонит обеспечен. А его лечить сложно и не всегда успешно, даже в условиях хорошей клиники, а уж в этих условиях – смертельного исхода не избежать.

Я с облегчением вздохнул, отшвырнул в медный таз удалённый аппендикс, снова протёр руки и инструмент вином, сделал ревизию и наложил на слепую кишку в месте удалённого аппендикса несколько стежков. Дальше уже проще – зашить мышцы и кожу.

Я вымыл окровавленные руки водой.

Застывший в напряжённом ожидании боярин в углу оживился:

– Неуж всё?

– Удалил всё больное из живота, вот оно! – я показал на удалённый аппендикс.

Боярин с отвращением посмотрел в таз, потом с тревогой спросил:

– А чего он не просыпается, он, случаем, не помер?

– Нет, отойдёт вскоре. На постельку переложим. Пожить мне у вас несколько дней придётся, понаблюдать за парнишкой. Если всё пойдёт хорошо, через неделю встанет и ходить свободно будет.

– Дай-то Бог! – перекрестился боярин.

Тут парень застонал и приоткрыл глаза.

– О, молодец! – подбодрил я ослабевшего паренька.

Услышав мой вердикт, счастливый Велимир просиял, готовый делать всё, что потребуется дальше, чтобы поднять сына. И с радостью сообщил добрую новость Андрею, терпеливо ждавшему на улице результата лечения. Затихший на время, томившийся в неведении двор пришёл в радостное движение. Холопы сновали, передавая дальше весть об удачном лечении. Да, ради таких минут стоит не жалеть себя, мчаться сквозь препятствия, преодолевать невзгоды, зная, что только ты можешь спасти чью-то жизнь, вырвать её из лап смерти – и я сделал это!

Ну что ж, можно переносить сына на постель.

– Боярин, давай-ка его со стола уберём. Не приведи господи, повернётся да упадёт.

Мы осторожно перенесли парня в постель.

Я перевёл дух – теперь можно расслабиться, опасности больше нет. И тут вспомнил о дорожном происшествии и молодой боярыне со служанкой.

– Боярин, а что с женщинами в возке? Мы их с твоим Андреем у татей отбили.

– А чего им? Дал я своего холопа, уехали они уже. Понимаю сам – недостаточно вежливо встретил, не расспросил, обедом боярыню не угостил – да не до церемоний было, за сына переживал. Уж простят меня, думаю, зная причину спешки.

– Всё страшное уже позади, теперь от него самого зависит, как быстро поправится.

– Поправится! – уверенно пробасил боярин. – Он у меня парень крепкий.

Боярин подхватил меня под локоть:

– Пусть сын поспит, намучился он. А мы пойдём отобедаем.

Мы прошли в трапезную, где уже был накрыт стол. Взглянув на него, я пришёл в восторг: ну расстарались холопы на радостях! Выпить себе я позволил лишь стаканчик вина, но зато поел досыта. Велимир на выпивке настаивать не стал, видимо понимая, что мне нужна свежая голова.

Ночь прошла почти без сна. Парень вёл себя беспокойно, но к утру уснул. Я осмотрел его. Повязка чуть подмокла от крови, но пока всё шло гладко. Тьфу-тьфу! Не сглазить бы. Я тоже улёгся спать на лавке – после бессонной ночи требовался отдых.

Проснувшись к полудню, я осмотрел парня ещё раз. Пульс немного частил, но ритм правильный, наполнение хорошее. Похоже – парень пошёл на поправку.

Я вышел из спальни, умылся. В коридоре меня перехватил Велимир.

– Ну как сын?

– Спит. Ночь провёл беспокойно, но, похоже, на поправку пошёл. А я, кстати, очень проголодался.

– Пойдём покушаем? – предложил Велимир.

– Пойдём, – с готовностью согласился я.

И только мы сели за стол, как я вспомнил о злосчастном возничем.

– А пленный где?

– Какой пленный?

– Да на возке мы привезли, на запятках сидел, связанный.

– Никто мне вчера ничего не сказал, да и не до того было.

Ни слова не говоря, отодвинув завтрак, боярин поднялся и пошёл во двор. Я вышел за ним.

– Андрей, ты где?

Андрей вывернул из-за угла дома.

– Здесь я, боярин.

– Пленный где?

– Где ж ему быть? В холодном подвале сидит. Вчера ты занят был, и я не стал беспокоить.

– Правильно!

Боярин повернулся ко мне.

– Чего с ним делать думаешь?

– В Разбойный приказ отправить. Нам ничего толком не сказал – хотел я его повесить, да верёвки не нашлось.

– Сейчас бумагу напишу. Андрей, кликни Тимофея, пусть лошадь в повозку запрягает – татя в город везти надо. Сам поедешь за стража, мою бумагу в приказ отдашь. Коли спрашивать чего будут – ответишь, ты же сам всё видел. Понял?

– Как не понять! Сделаю, как велишь!

– Исполняй.

Мы вернулись с боярином в дом и продолжили трапезу.

Я пробыл у боярина несколько дней. За это время сын его оправился и окреп, стал вставать – правда, ходил скособочившись, придерживая рукой правый бок. И как-то, за заботами о сыне боярина, я и не придал значения тому, что Андрея-то в усадьбе всё нет! Видно, свои личные дела-заботы во Владимире задерживают, раз не спешит возвращаться. Скоро мне пришлось убедиться, что я ошибался…

В один из дней я подошёл к Велимиру, поклонился.

– Ну что, боярин, всё наладилось. Я в город возвращаюсь, заеду через несколько дней – надо швы у сына снять.

– Эй, люди! Коня седлайте лекарю!

Холопы шустро вывели из конюшни моего Орлика, накинули потник, седло, подтянули подпругу.

И тут я услышал приближающийся топот копыт. От леса к имению скакали трое всадников. Добравшись до нас, старший спросил:

– Чьё село?

– Моё, – с достоинством ответил боярин.

– Назовись.

– Ты кто такой, чтобы меня на моей земле расспрашивать?

– Подьячий Разбойного приказа Герасим Воскобойников.

– С этого и надо было начинать. Боярин я, Велимир Татищев. Что за нужда привела ко мне?

– Сказывали, лекарь из Владимира у тебя.

– Вот он.

Я выступил вперёд.

– Ты обвиняешься в убийстве злонамеренном боярина Сорокина, – грозно объявил подьячий.

– Не знаю такого, – твёрдо ответил я.

– Андрей, из боярских детей, показал, что именно ты убил его из пистолета.

– А, так то на дороге боярин был? Я его за разбойника принял. Он возничего убил, да возок с боярыней угнал.

Вмешался Татищев:

– Я сам тому свидетель – ко мне возок с боярыней приезжал, я ездового дал взамен убитого – до места им добраться. И пленного на возке привезли, коего Андрей в Разбойный приказ по моему велению отвёз. Постой, а где Андрей? Эй, кто-нибудь?! Кто Андрея видел?

Холопы только плечами пожимали.

– Не ищи его, боярин, у нас он.

– Андрей-то здесь при чём?

– Сообщник он.

– Да вы что, белены объелись? – возмутился Велимир.

– Не знаем ничего. Кожин, сдай саблю и пистолет, поедешь с нами.

Спорить я не стал – отцепил саблю, вытащил из-за пояса пистолет, протянул старшему.

Поднялся в седло Орлика. Несколько растерявшийся и обескураженный Татищев сказал на прощание:

– Ты держись, Юрий. Не верю, чтобы Андрей мой и ты злодейство учинили. Сам завтра же с утра в Разбойный приказ поеду – надо разбираться. Не допущу бесчинства без вины ни к тебе, ни к Андрею! Андрей из боярских детей. На него пятно ляжет – позор на весь мой род. Не дам фамилию облыжно пачкать!

– Трогай! – скомандовал подьячий.

Я поехал впереди – конные стражники окружили меня со всех сторон. Так мы и ехали до города.

Подъехали к Разбойному приказу. Меня сразу препроводили в подвал и заперли в одиночной камере.

Я уселся на пол. Бред какой-то! Конного на дороге я действительно застрелил и не собираюсь отрицать этого, – так ведь за дело. И кто знал, что он боярин? Бояре на дорогах бесчинствами не занимаются.

В камере узилища постепенно стемнело – скудный свет сюда попадал с улицы через крохотное, забранное решёткой оконце у самого потолка. Как я понял, наступил вечер.

Тюремщик принёс ведро воды и кружку.

– Пей, жрать нечего.

Я выпил две кружки воды кряду.

Громыхая здоровенными ключами на связке, тюремщик ушёл, унося воду.

Думать ни о чём не хотелось, что сделано, то сделано. А доведись повториться событиям снова – я ни на йоту не изменил бы совершённого.

А посему я просто улёгся на прелую солому и уснул.

Утром я был разбужен самым бесцеремонным образом. Громыхнула дверь камеры, зашли двое образин – по-другому их не назовёшь, подхватили меня под руки и поволокли по лестнице наверх. Я бы и сам смог идти, но мне просто не дали.

Меня втолкнули в комнату, впечатали на табурет и встали сзади.

Передо мной в пяти шагах стоял стол с письменными принадлежностями. За столом в кресле восседал невзрачного вида плюгавый служивый, раздувавший щёки от собственного величия и осознания важности своей персоны.

– Кто таков?

– Кожин Юрий, лекарь.

Вероятно, это был подьячий. Он старательно заскрипел пером по бумаге.

– Ты обвиняешься в злонамеренном убийстве боярина Сорокина Ильи. Что можешь сказать?

– На дороге я убил татя, который зарубил возничего и угнал возок с боярыней, назвавшейся мне Матвеевой Варварой. Мои слова может подтвердить боярский сын Андрей – мы вместе были. А ещё пленный, что вместо убитого кучера управлял возком.

– Так, значит, не отрицаешь, что боярина жизни лишил?

– Нет, убил татя.

– Приведи сорокинского холопа.

Стоявший сзади амбал вышел и скоро вернулся с пленным ездовым, которого мы хотели повесить. Едва увидев меня, мужик ткнул в меня пальцем:

– Он, он это! Убил на дороге хозяина моего, честнейшей души человека, и меня хотел повесить.

– Это правда? – строго спросил подьячий боярского холопа.

– Истинно так! – Бывший пленный перекрестился.

– Подтверждаешь? – посмотрел на меня сыскной чиновник.

– Татя за злодейство убил, а сообщника – вот его – хотел повесить, было.

– Ага, – удовлетворённо кивнул подьячий. – Уведите холопа.

Ездового вывели.

– С какой целью убил?

– Наказать за разбой – я ведь говорил уже.

– Тогда зачем сам боярина обобрал?

– Не брал я ничего!

– А сабля в ножнах? Андрей ничего не скрывал, всё как есть рассказал.

– Я её и вправду взял, но потому только, что у меня пистолет был разряжен, другого оружия не имелось, а возок отбивать надо было. Найдите боярыню Матвееву, коли мне не верите, поговорите с ней.

– Не учи, я сам знаю, что мне делать. Вина твоя и твоего сообщника видна и так. После обеда на дыбу пойдёшь, да пятки поджарим – всё сам тогда и расскажешь, зачем боярыню искать?

Я похолодел. Положение складывалось не в мою пользу, хотя я продолжал считать себя невиновным.

А если эти костоломы начнут пытать – что от меня останется? На что способен ещё буду? Попаду на дыбу – вывернут суставы, – о лекарской практике придётся забыть напрочь. Потом мне стало смешно. На дыбе сознаешься в том, чего никогда не совершал. А после неё казнят за вины многие. О какой работе ты ещё заботишься, Юра? Отсюда живым не выйти…

Я улыбнулся своей наивной вере в возможность справедливого исхода. Не тот век! Кровожадный Иван Грозный многим пример подал, как «суд» вершить – малюты скуратовы на Руси в большой силе!

Видимо, мою горькую усмешку эти изверги восприняли как вызов, и это разозлило подьячего. Он дал знак амбалам, и один из них врезал мне в ухо здоровенным кулачищем. Я, как пушинка, отлетел к стене. Из глаз сыпались искры, комната качалась, в ухе звенело. Если они начнут меня бить вдвоём, то мне и до дыбы не дожить.

Сколько раз я смотрел смерти в лицо…

Память бросила меня в первые дни в этом времени, в лето 1571-го, когда я, голодный и оборванный, на рязанском рынке загородил собой несчастную девушку от обнаглевших опричников. Я с гордостью вспомнил, как смог, безоружный, одолеть двух наглецов, в окружении застывшей от страха толпы. Мой счёт нежитям, которым я помог предстать перед Судиёй, был открыт… Тогда мой дух крепила немая солидарность отчаявшегося рязанского люда, поддержавшего меня – кто как мог.

Я не боялся смерти в открытой схватке, на людях – ни тогда, ни потом, когда судьба сводила меня с лихими людьми.

А здесь, в каменном мешке, меня ждала позорная смерть. От страха расстаться с жизнью в бесчестии всё холодело внутри. Обольют лжой перед Ксандром, Велимиром… Во мне вскипала жажда сопротивления злу, я не хотел быть перемолотым в безжалостной «мясорубке» инквизиторов Разбойного приказа, которым было с кого пример брать – о кровожадности самого царя Ивана легенды ходили…

Где мой всесильный покровитель – «око государево» – надменный Демьян Акинфиевич? Я давно внушил ему мысль, что моя смерть не останется без последствий. Для него… Или в неведении пребывает городской правитель? Как бы не стало поздно…

А дальше случилось совсем невероятное… Вот и не верь индусам, которые утверждают, что в критические минуты мысль может материализоваться…

В коридоре раздался топот ног, дверь от резкого удара распахнулась. Подьячий вскочил было, открыв рот для ругани, но лицо его вдруг приняло подобострастное выражение.

Я повернул голову и обомлел – наместник! Сам, собственной персоной!

– Что тут происходит? – прорычал наместник.

Он бесцеремонно подошёл к столу, оттолкнув в сторону побелевшего подьячего, который так и остался стоять с раскрытым ртом, уселся в его кресло, смахнув рукой бумаги на пол.

– Вот, татя задержали, убил на дороге из пистоля боярина Сорокина, у него и сообщник есть.

– Это кто тать? Вот он? – наместник ткнул в меня пальцем.

– Он, – неуверенно подтвердил подьячий. В его службе появление наместника в Разбойном приказе было впервые, и в мозгу забрезжило понимание, что он сделал что-то не так.

– Кожин, встань, расскажи – как было дело.

Я с трудом поднялся, в голове ещё шумело. Подьячий услужливо подставил табурет. Наместник кивнул. Я уселся и подробно рассказал о событиях на Суздальской дороге.

– Где боярский сын?

Подьячий махнул рукой, и амбал притащил Андрея. Я с трудом его узнал – лицо распухло от побоев, рубаха была в крови.

– Он правду говорит? Расскажи, что сам видел, – повелел наместник.

Андрей медленно, кривясь от боли в разбитых губах, коротко пересказал об обстоятельствах убийства боярина: обнаруженном трупе возницы и последующей погоне за убийцами, сопротивлении вооружённого незнакомца и моём выстреле в него, возке с боярыней Матвеевой.

– Боярыню нашли?

– Нет ещё, – проблеял испуганно подьячий.

– На кол посажу! – проревел наместник. – Плохо работаешь! Невиновного обвиняешь!

Подьячий втянул голову в плечи. Один из амбалов попытался вдоль стены подойти к двери, но наткнулся на воина из свиты наместника.

– Дьяка ко мне, немедля!

Воин кивнул и вышел.

На подьячего было жалко смотреть. Лицо бледное, весь мокрый от пота. Амбалы тоже переминались с ноги на ногу, их глаза бегали. Похоже, они начали осознавать, что переусердствовали, и над ними сгущаются тучи. Наместник – царь и Бог в городе в одном лице, от имени государя может казнить и миловать его подданных и отвечать будет только перед ним одним.

Воины втолкнули дьяка. Был он слегка пьян, слегка помят. По-моему, воины перестарались, когда тащили его сюда – вон, даже ворот у кафтана слегка надорван.

– Так-то твои люди службу несут? Невиновного человека обвиняют в злодействе! Даже видаков не спросили!

Дьяк, видимо, был не в курсе всех дел подьячего, и потому растерянно пробормотал:

– Я самолично разберусь, доложу.

– Я уже сам разобрался. Кожина и сына боярского, Андрея, освободить, вещи вернуть. Холоп боярина Сорокина, непотребства на дороге чинившего, где?

– В подвале, – едва слышно сказал подьячий.

– На дыбу его, да поджарить – пусть всё расскажет, и тогда повесить всенародно.

– А с подьячим что? – осторожно спросил дьяк.

Вероятно, наместник уже отошёл от гнева, потому как брезгливо посмотрел на замершего от ужаса подьячего и заговорил, как бы размышляя вслух.

– Медведями нешто потравить?

У подьячего глаза стали с кулак, челюсть мелко задрожала.

– Или псами цепными? – продолжил Демьян размышления вслух.

Я уже понимал, что он забавляется на свой манер. Воины из его свиты ухмылялись, но подьячий их ухмылки воспринял как зловещее предвкушение кровавой оргии. Он обмочился со страху, упал на колени и пополз к наместнику:

– Батюшка! Не казни, что хочешь за ради тебя сделаю!

Подьячий разрыдался.

Демьян поднялся с кресла и ткнул сапогом подьячего.

– У тебя что, в приказе все такие служаки? Высечь его – пятьдесят плетей – и выгнать из приказа.

Подьячий от радости кинулся целовать сапоги Демьяну.

– Чего встали? Где сумка с инструментами, оружие и лошадь лекаря? Быстро, а то сам плетей отведаешь.

Дьяк и амбалы кинулись к двери одновременно, столкнулись в дверном проёме, едва протиснулись и выбежали, топоча сапогами в коридоре.

Демьян улыбнулся.

– Боярина Татищева благодари. Он ко мне вчера заявился, шумел сильно. Мы с ним вместе не в одной сече были, как я мог его не принять? Он и рассказал о твоей беде, да поведал о возке с боярыней Матвеевой. Я ведь ни мгновения ни сомневался в том, что ты невиновен. Вот с утра – сразу сюда.

– Спасибо, Демьян Акинфиевич.

– Долг платежом красен, Юрий.

А дьяка всё не было. Не привыкший долго ждать, наместник рявкнул:

– Эй, где вы там, чего телитесь? Или воинам плётки приготовить?

В комнату вбежал запыхавшийся дьяк.

– Не изволь беспокоиться, Демьян Акинфиевич. Обе лошади готовы, вещи к сёдлам приторочены.

– Ну, веди.

Все пошли в коридор, в комнате оставался только опальный подьячий. Я специально замешкался и, когда выходил, c силой сапогом врезал ему в под дых:

– Собака!

Удар был сильным – таким можно и печень разорвать, но мне его было совсем не жаль.

Из ворот Разбойного приказа мы выехали длинной кавалькадой и направились во двор к наместнику. Я ехал на полкорпуса позади лошади Демьяна, соблюдая местные традиции.

Демьян полуобернулся ко мне:

– Пистоль – не боярское оружие, из него только стрельцы палят. А попадись ты боярину Сорокину с сабелькой, зарубил бы он тебя.

– Ой ли, Демьян Акинфиевич! Ещё неизвестно – кто кого.

Зыркнул на меня Демьян, промолчал, а когда въехали к нему во двор, да слуги приняли лошадей, в дом не поспешил.

– Ты, – он ткнул пальцем в одного из своих воинов и показал на меня. – Покажи, на что способен, только смотри – не до смерти.

Делать нечего – надо принимать вызов. Снова наместнику захотелось то ли потешиться, то ли поучить меня.

Я обнажил трофейную саблю, сделал ею несколько взмахов, привыкая к балансу и хвату чужого оружия. А неплохая сабелька была у боярина!

Демьян махнул рукой, дав сигнал к началу поединка.

Воин кинулся на меня, сабли столкнулись, издав звон. Мы закружились вокруг друг друга. Возле нас образовался круг.

Впереди стояли Демьян, Андрей, толпились воины из свиты, подошли поглазеть слуги из дома – всем было интересно наблюдать за схваткой опытного воина и лекаря с разукрашенным синяками лицом.

Воин опять напал, я снова отбил его удар.

Противник мой внезапно перебросил саблю в левую руку и прыгнул на меня. Меня спасла только моя реакция – я вовремя успел отклониться в сторону, и сабля только рассекла рукав кафтана.

Толпа зрителей взревела от восторга. Да, не простого воина выставил Демьян. Потешиться надо мной хотел, видимо. Ну, будет вам потеха!

Я выдернул из ножен нож и силой запустил его ручкой вперёд, в лоб противнику. Угодил точно, он ещё после прыжка не успел твёрдо встать на ноги.

Я упал на землю перед ним и провёл саблей по штанине с внутренней стороны бедра, вспоров её, даже кожу слегка оцарапал. Остановив саблю у чресел, спросил:

– Продолжать?

Воин оторопело смотрел вниз, на саблю между своих ног и боялся шевельнуться.

Остановив поединок, Демьян захохотал:

– Уел! Молодца! Не был бы лекарем, в свою сотню бы взял! Пошли в трапезную!

Демьян и я направились к дому. На ступенях он обернулся, сказал Андрею:

– А ты чего стоишь? Особого приглашения ждешь?

Андрей пошёл за нами, а воины стали заводить коней в конюшню, по дороге оживлённо обсуждая острые моменты поединка и похлопывая по спине незадачливого ратника.

В сенях меня с Андреем ждал большой медный таз с водой, подготовленный заботливыми дворовыми слугами, стояли девки с кусками белой ткани. С трудом мы омыли побитые лица, смывая запекшуюся кровь и грязь. Андрей морщился, но терпел, когда вода попадала на раны – надолго запомнится негостеприимный прием в приказе и смрад узилища. Я сжимал зубы, отгоняя неприятные воспоминания.

В трапезной уже сидел пьяненький Велимир Татищев. Завидев нас, он встал, покачнулся, бросился всех обнимать.

– Как я рад всех вас видеть!

Велимир подошёл к Андрею, осмотрел его разбитое лицо, покачал головой, перекрестил, прижал к груди.

Затем облобызал Демьяна:

– Не знаю даже, как и благодарить, благодетель.

– Будет, полно! Невиновных людей освободил, виновных наказал! На то государем и поставлен.

Вслед за наместником мы чинно расселись за длинным столом. А стол был славен!

Холодные закуски вроде холодца, да вяленой и копчёной рыбы, кровяной колбасы, да жаренных на вертеле кур да расстегаев с пряженцами, да кваса, пива и вина на столе стояло предостаточно. Но слуги уже несли горячее – щи, уху, молочного поросёнка, фаршированного кашей да яблоками.

Кушать хотели все, особенно мы с Андреем. Вот уж кому было хуже всех. Зубы качались, губы разбиты. Он мог только пить да щи хлебать. Попробовал мясца откушать, так от боли скривился.

Ели и пили долго, до вечера.

Выпивший Демьян кричал:

– Вот они у меня где! – И показывал сжатый кулак.

Мы поднимали тосты за наместника, за Велимира, Татищев в ответ – за меня да за Андрея, что не посрамил род боярский.

«Устали» сильно – так и позасыпали за столом.

К своему удивлению, проснулся раздетым и разутым в постели в гостевой комнате. Не иначе – слуги постарались. Голова просто раскалывалась. Утешало одно – голова болела от выпитого накануне, а не от побоев. И лучше лежать в постели, а не висеть на дыбе. Пригодился наместник, ох как пригодился!

Татищев успел добраться до Демьяна, ну а тот со своим крутым нравом попросту вытащил меня из узилища.

Я встал, поплёлся в отхожее место, умылся и прошёл в трапезную. Здесь уже сидели Велимир и Андрей. По их виду я сразу понял, что я ещё не в худшем положении. И впрямь – когда мы с Андреем приехали, Велимир уже был поддатый, а потом пили все вместе.

Слуги внесли капустный рассол и пиво. Все жадно припали к сосудам – во рту ведь всё пересохло. Не умеем мы пить на Руси – пьём не в меру, а пока не кончится горючее в ёмкостях. А наутро начинаем себя корить – зачем пил последнюю стопку? Явно ведь лишней была.

Мы хорошо поели, немного выпили на дорожку, и нас слегка развезло.

– Ну, пора и честь знать! – Татищев поклонился наместнику, тот поднялся, а за ним и мы.

Мы оделись, вышли во двор. Слуги вывели наших осёдланных лошадей. Выйдя за ворота, мы уселись в сёдла.

Андрей повернулся ко мне:

– Что, так и уедем?

– Что предлагаешь?

– Поехали в Разбойный приказ, морды амбалам намнём.

Если бы я был трезв, наверняка отказался бы. А тут кровь взыграла.

– А поедем!

Татищев попытался нас урезонить.

– Оставьте, пустое. Вас двое, снова ведь побьют.

Андрей упёрся:

– Нет, поедем!

– Ну и чёрт с вами. Сабли да ножи оставьте мне, не то смертоубийство случится. Я на улице подожду, да коней подержу. Хоть и не боярское это дело.

Мы добрались до Разбойного приказа. Дома за два остановились, сняли с себя оружие, поводья от лошадей передали Велимиру.

Андрей зашагал к приказу.

– Стой! Ты чего, голыми руками драться будешь?

Андрей встал и задумался:

– И то правда. У них кулаки, как кувалды, никакого оружия не надо. Бока до сих пор болят. Но и спускать обиду этим гадам не хочу. Может, доску из забора выломать?

– Не, доской драться неудобно. Оглоблю бы найти.

Не говоря ни слова, Андрей перемахнул через соседний забор и вскоре вышел через калитку, неся в руках оглоблю. Положив её поперёк канавы, что тянулась вдоль дороги, прыгнул на неё ногами. Оглобля хрустнула и переломилась пополам.

– Самое то! Держи!

Андрей протянул мне половину оглобли, вторую взял себе, несколько раз взмахнул ею, примериваясь, и мы двинулись к приказу.

Сзади с тревогой и любопытством, качая головой, за нами наблюдал Велимир.

Глава III

Мы с Андреем ринулись к дверям Разбойного приказа. Ударом ноги он распахнул входную дверь узилища мрачного учреждения. Стоявший за дверьми служивый с бердышом попытался выставить его вперёд, но места было мало, и Андрей с ходу огрел его оглоблей по голове. Стражник упал, а мы помчались дальше.

Вот и дверь в комнату, где были амбалы. Мы распахнули её – пусто. Зато из двери напротив вышел тощий служивый в кафтане.

– Вы что тута? К кому?

Я без слов, как копьём, ткнул его в солнечное сплетение сломанной оглоблей. Служивый согнулся, стал хватать ртом воздух. Андрей ударил его поперёк спины.

Мы распахнули ещё одну дверь – пусто. Да где же они?

Лестница, ведущая в подвал, тяжело заскрипела, и показались амбалы – сразу оба. Они что, как два сапога пара, неразлучны?

Мы кинулись к ним.

У них положение для драки было невыгодным – узкая лестница, да и мы стоим сверху. Этим преимуществом мы и воспользовались – стали бить их по головам половинками оглобли.

Ещё недавно против беззащитных жертв, да с численным преимуществом, они были куда как смелы. А сейчас только успевали принимать удары и вопили как резаные. На их крики и другие служивые могли сбежаться.

После удачного удара по плечевому суставу рука «моего» амбала повисла, как плеть, но я продолжал охаживать его оглоблей по спине и по бокам.

Андрей свалил своего быстрее и сейчас прыгал на нём, стараясь ногами попасть по болезненным местам.

– Андрей! Ты его убьёшь! Перестань! Нам только убийства и не хватало. Поучили маленько – и будет.

Но Андрей вошёл в раж, и мне пришлось схватить его за руку и тащить к выходу.

Выбежав из приказа, мы забросили оглобли подальше – и побежали к ожидавшему нас с лошадьми Велимиру.

Велимир осведомился:

– Ну как?

– Амбалов побили, и другим немного досталось.

– Не до смерти хоть?

– Не, не взяли греха на душу.

– То и хорошо. Едем.

Велимир с Андреем поскакали к городским воротам, а я – к себе домой. По пути размышлял – хорошо, что до убийства дело не дошло. Если служивые и напишут челобитную, так она к Демьяну попадёт, а он ей хода не даст. Самому же государю они жаловаться не посмеют – уровень не тот.

Как показала жизнь, и в самом деле после нашей выходки никаких действий или репрессий не последовало, хотя амбалы нас и узнали.

Через несколько дней я посетил Велимира – надо же было снять швы его сыну. Завидев меня, Велимир обрадовался:

– Ну, как ты? Не искали тебя с Андреем?

– Нет, обошлось.

Когда я снял швы и уже откланивался, Велимир спросил об оплате.

– Что ты, боярин? Ты же нас с Андреем спас. Кабы ты не успел к наместнику приехать, эти упыри калеками бы уже нас сделали. Долг платежом красен. Считай – в расчёте. Надо чего от меня будет – Андрей дорогу знает.

В трудах и заботах пролетел месяц.

И вновь в мои ворота стучит гонец от наместника. Однако на этот раз не торопит, улыбается.

– Ты чего рот растянул до ушей?

– Наместник обручение дочери намечает. Мыслю – вызывает, чтобы в гости пригласить. Только, чур – я не говорил.

– А я не слышал!

Я взнуздал коня, и мы не спеша поехали к дому наместника. Ехал я не с пустыми руками. За прошедшее время вытащил ещё кое-что из памяти о времени царствования Иоанна Васильевича. И не ошибся.

Приняв в гостиной, наместник ласково усадил меня за стол, и мы выпили по кубку хорошего вина.

– Волен пригласить тебя, лекарь, на обручение своей дочери, которое будет через две седмицы. Принимаешь приглашение?

Попробуй не прими, да и почему не повеселиться?

– Конечно – с превеликим удовольствием и благодарностью. И за кого же дочь отдаёшь?

– За сына благородного князя Пожарского именем Михаил.

– Достойная фамилия. – Я стал припоминать историю – не его ли сын Дмитрий прославит себя в Смутное время, дав отпор в Москве полякам? Очень даже интересно становится!

– А то! – прервал мои воспоминания польщённый наместник.

Мы выпили ещё по кубку вина.

Наместник оглядел гостиную – никого. Понизив голос, он сказал:

– А были ли тебе ещё какие видения?

– Были, не буду скрывать, боярин.

– Поделись, – приготовился слушать наместник.

Я подошёл к креслу наместника и наклонился к его уху, заросшему волосами.

– Перед смертью государь сына своего старшего, царевича Иоанна, в ярости посохом убьёт.

– Да что ты?! Страсти-то какие, Господи! Говори, говори! – привстал со своего места наместник.

– Престол передаст младшему сыну, Феодору, немощному телом и душой. И назначит опекунский совет в помощь сыну для правления страной. Угадай, кто тогда в силу войдёт в опекунах?

– Неуж Борис?

– Он и есть!

Наместник ударил ладонями по подлокотникам кресла.

– Не зря, значит, я с ним знакомился и дары преподносил.

– Погоди радоваться, не завтра же это произойдёт.

– Понимаю. А ещё, ещё что видишь?

– Годунов друга своего, Бельского, воеводой в Нижний Новгород сошлёт.

– Постой! Как в Нижний? Там же сейчас воеводой знакомец мой старый?

Я пожал плечами.

– Впрочем – чёрт с ним, со знакомцем. Обо мне давай.

– Ты же, боярин, наверх пойдёшь – Борису свои люди везде нужны будут, вот он о тебе и вспомнит.

– Не врёшь ли? – усомнился наместник.

Я снисходительно улыбнулся. Наместник спохватился:

– Да что же это я? Все твои предсказания сбывались. А ещё?

– Так далеко заглянуть не могу.

– Жаль!

– Так не в последний же раз видимся.

– И то правда. Давай ещё по чарочке? – предложил довольный наместник.

Мы выпили, и я откланялся.

Я возвращался домой и раздумывал – что бы такое преподнести к обручению молодым в подарок? Невеста и жених – из старинных и богатых дворянских родов, и дорогим подарком их не удивишь. Значит, надо приобрести подарок необычный, чтобы всем запомнился. Надо ехать в Москву, потому что во Владимире товар на торгу я знал – ничего выдающегося, да и гости, скорее всего, на местном торгу подарки покупать будут. Не исключено, что они будут и одинаковые. Решено – завтра же и поеду, до обручения не так далеко.

Восход солнца застал меня уже в пути. Хоть и близок Владимир от столицы, однако – туда четыре дня, назад столько же, да и в самой первопрестольной желанный подарок не скоро сыщешь.

В Москве я сразу же направился в Немецкую слободу – у изгиба Яузы-реки. Там компактно проживали иностранцы – немецкие наёмники, голландские купцы, ремесленники и дипломаты всех стран. Зайдя в пивную, я заказал хозяину пива, сел за стол и попытался завязать беседу. По случаю малочисленности посетителей хозяин разговорился. Оказалось, недавно прибыли купцы из Неаполя, привезли груз стекла необычного.

Я встрепенулся:

– А где их найти?

– Третий дом от меня одесную.

Ага, направо, значит.

Дом я нашёл быстро. На стук вышел весёлый молодой купец. Кое-как я объяснил, что мне нужен интересный подарок.

– О, гешенк! – почему-то на немецком ответил купец.

Он вынес предмет, тщательно замотанный в тряпьё, и уложил его в ивовую корзину.

– Шутиха! – Купец показал большой палец.

Вспомнив времена Петра Великого, я уж подумал, что купец предлагает мне петарду, но ошибся.

Купец размотал тряпки и поставил предмет на стол.

Передо мной стоял необычного вида кувшин красного стекла. Хоть стеклянные изделия и были на Руси диковинкой, но не дарить же на обручение стеклянный кувшин. Видя моё разочарованное лицо, купец сказал:

– Немного терпения, либэр фройнт!

Он зашёл в дом, вынес кувшин с водой, налил её в свой товар.

– Отпей.

После пива пить не хотелось, но чтобы не обижать хозяина, я взял кувшин в руки, поднёс горлышком, которое располагалось вверху стеклянной ручки к губам и сделал пару глотков. Отнял кувшин ото рта, но из него продолжала течь струя воды, хотя кувшин уже находился в вертикальном положении. Я облился водой. Хорошо ещё, что хозяин не налил в кувшин вина, а то бы я выпачкал одежду.

– Ну, понял теперь, почему шутихой кувшин называют?

– Понял. Объясни, как сделать, чтобы не облиться?

– Очень просто. Когда заканчиваешь пить, дунь в горлышко, и не обольёшься.

– Занятно. Беру. Сколько?

Мы порядились с хозяином о цене, и мне удалось сбить первоначальную стоимость чуть ли не вдвое.

Я отдал деньги, купец замотал кувшин в тряпьё, уложил в корзину и вручил мне покупку.

В тот же день я отправился в обратный путь.

А во Владимире только и разговоров было что о предстоящем обручении дочери наместника.

Через три дня наступило время празднества.

Заявился я в дом наместника рано, а там уже гостей со стороны невесты – полно.

Я попросил знакомого слугу, которого когда-то спас от неминуемой казни, припрятать корзину с моим подарком подальше, чтобы никто случайно не разбил.

– Не беспокойся, лекарь, получишь в лучшем виде.

В доме царила суматоха. Бегали слуги, пару раз прошёл, торопясь, сам наместник.

Около полудня подъехал конный поезд с женихом и самим князем Пожарским. Знатных бояр наместник встречал на самом верху крыльца.

После приветствий и пожеланий богатства и добра хозяевам бояре вошли в дом. Я с гостями терпеливо ждал во дворе.

И вот показались молодые. Юный княжич бережно вёл под руку Ксению. Я загляделся: она была чудо как хороша – стройная, грациозная, в богатом белом наряде, на лбу горела золотом диадема, височные подвески переливались изумрудными огоньками.

Жених и невеста спустились с крыльца, поклонились родителям и дому. Вся процессия неспешно пошла по улице к собору. Встречные горожане останавливались, склоняясь в приветственном поклоне.

И вот молодые подошли к ступеням величественного Успенского собора. Низко поклонились образу над входом, трижды перекрестились и вошли в притвор.

Через широко раскрытые врата я наблюдал, как из алтаря вышел священник – архиерей в нарядном одеянии, подошёл к молодым, трижды благословил их, вручил зажжённые свечи и ввёл в храм.

Мы последовали за ними. Началась литургия.

Обряд обручения длился долго. Было душно, и все притомились. А я вспомнил Дарью и сына, которых оставил в Пскове. Как он там, мой сынок, без меня? Душила горечь нахлынувших воспоминаний, горло сжало, я расстегнул ворот. Иногда они мне снились, и было обидно, что меня несправедливо выставили за дверь, как ненужную вещь. Несколько раз я даже порывался поехать во Псков – встретиться, может – отошла уже да простила? Однако гордость не давала мне исполнить задуманное.

Мои горестные воспоминания прервал хор певчих – их голоса доносились откуда-то с верхнего яруса, над головами. Я поднял голову и стал рассматривать фрески на стенах. Из рассказов я уже знал, что выполнены они давно – самим Андреем Рублёвым.

Из-под купола лился поток света, соединяясь с мягким светом лампад и сотен свечей, и вся эта световая феерия отражалась на фресках, создавая необыкновенный волнующий эффект. Запах ладана давал состояние тепла и покоя.

Богослужение подходило к концу. Архиерей взял кольца с престола за Царскими вратами, осенил молодого княжича крестным знамением и надел кольцо на палец правой руки. Наступил черёд невесты. Зардевшаяся Ксения потупила глаза и покорно внимала словам священника, сопровождаемым крестным знамением. И вот на её пальчике засверкало кольцо!

Я с интересом наблюдал за таинством обручения, не скрывая восхищения красотой и торжественностью обряда. Мне оставалось только сожалеть, что во Пскове он был нам недоступен – ни мне, ни Дарье, брошенной мужем.

Жених и невеста трижды обменялись кольцами, и вот произнесена молитва о Божием благословении – молодые обручены!

Под звон колокола мы вышли из храма.

После обряда обручения все нестройной толпой прошли в дом наместника. Во дворе уже были расставлены столы и лавки, слуги заканчивали разносить последние блюда.

Да! Наместник постарался отличиться. Из выпивки было всё – пиво и квас в бочонках, рейнское и мальвазия в кувшинах, гордо возвышались печёные лебеди, в углу на вертеле крутилась свиная туша, на длинных блюдах лежали варёные и копчёные осетры, торчали ложки из серебряных ведерок с чёрной икрой, а уж про овощи и печеное в виде пирогов я умолчу – горы снеди!

Подуставшие и проголодавшиеся гости живо заняли места за столами.

Встал Демьян Акинфиевич. Все стихли, приготовившись слушать наместника. Поглядев теплым взглядом на молодых, он по-молодецки расправил плечи, обвёл покровительственным взглядом гостей и повернулся к сидевшему рядом князю Пожарскому.

– Дорогому гостю в моём доме – первое слово!

А я во все глаза глядел на сына его, Михаила. Пройдёт несколько лет, и он станет отцом того самого Дмитрия Пожарского, который с Мининым спасёт в будущем, в Смутное время, Русь от поляков.

После поздравления князя все выпили. Встал поздравить молодых с обручением городской наместник, а уж затем поздравляли и кричали и желали «Многие лета» жениху и невесте гости, поднося подарки.

Торжество набирало обороты. Звучали здравицы и поздравления, сновали слуги, извлекая из закромов наместника всё новые и новые яства и напитки и унося пустую посуду. Рядом с женихом и невестой росла гора подарков.

Дошла очередь и до меня.

Я предварительно налил в шутиху вина. Подошёл к Михаилу и Ксении, от чистого сердца поздравил молодых, отпил из шутихи вина, дунул в горлышко и как ни в чём не бывало протянул сосуд отцу жениха. Невеста и жених, по обычаю, при обручении пить спиртное не могли.

Пригубил князь вина, оторвал губы, а вино льётся и льётся – на камзол, на стол. А гости смотрят во все глаза, не понимая причины чуда такого, все притихли. Диво-то какое! Вино само из кувшина бьёт, ровно родничок. Князь покраснел от досады. Опасаясь, что он разобьёт подарок, я почти выхватил сосуд у него из рук и дунул в горлышко. Вино течь прекратило.

Я обратился к молодым:

– Пусть и у вас вот также бьёт неиссякаемым источником здоровье, и в вашем доме ломятся от богатства закрома.

Вокруг весело засмеялись. Подвыпивший уже Демьян протянул руку:

– Дай-ка попробую.

Я протянул ему шутиху. Демьян припал к горлышку и гости затихли, ожидая что будет. Как ни старался Демьян, но вином он всё же облился. К чести его, наместник засмеялся первым, а за ним – и все гости.

– Занятную штуку подарил! Где взял?

– В Неаполе, – не моргнув глазом, схитрил я.

Гости изумились.

Торжество шло своим чередом. Пели и плясали гости, оглушительно били в бубны и дули в жалейки приглашённые скоморохи. Вино ли ударило мне в голову, а может – удаль молодецкая, только вышел я в средину двора да запел песни. Естественно, подходящие к случаю, из репертуара Зыкиной «Течёт река Волга», и другие. Не слышавшие их ранее гости были в полном восторге.

Пел и гулял народ допоздна.

У ворот толкались любопытствующие горожане. Наместник вышел и к ним, а слуги выкатили щедрый дар – бочку вина да две бочки пива – и угощали всех желающих.

Подступила ночь, но гости не расходились, по тёплому времени спали тут же – кто в доме, кто во дворе – слуги постелили набитые соломой матрасы или даже чистые половички.

С утра третьего дня шедший навстречу мне в доме наместник остановил меня и спросил:

– Ну, как тебе жених?

– Видный жених – всем на зависть. А мужем твоей дочери станет – внуком тебя порадует.

– Что необычного-то? Дети – всегда на радость, внуки – так вдвойне…

– Хотел тебе боярин о последнем видении сказать. У княжича через четыре года сын родится, Дмитрием нарекут. И он в своё время весьма известен станет. Великое будущее у внука твоего. Полководец будет знаменитый и спаситель Руси.

– От кого? – насторожился наместник.

– От ляхов.

– Иди ты?! – удивился наместник. Потом подбоченился, подкрутил усы – вроде как знай наших! – А с дочкой что?

– Всё будет прекрасно, замужество удачное – вижу. Будут у семьи тяжкие испытания, но всё кончится благополучно.

– Это я и хотел услышать. Слава Богу, отлегло от сердца. Сам понимаешь – отец я, дочь люблю и счастья ей хочу. Пойдём, лекарь, выпьем за хорошие предсказания твои.

Мы сначала выпили вдвоём, потом вышли во двор, где помятые гости уже уселись за стол. Часть гостей уехала с утра, и народу стало меньше. После «поправки здоровья» народ пустился в пляс, запел песни, завёл хороводы.

Драк не было, что порой случалось на пирах. Частично из-за высокого ранга гостей, а в основном – из-за суровых ратников, быстро разнимавших забияк и разводивших их в разные стороны, не допуская стычек. Особо буйных обливали холодной водой.

Грешен, ушёл я вечером совсем разбитым, но с чувством выполненного долга и с большим облегчением. Тяжкое испытание – три дня кряду пить и есть, практически не отходя от стола.

Я сделал в работе перерыв на пару дней, сказавшись нездоровым, чтобы отойти от трёхдневного пьянства и обжорства. Вот уж поистине – веселье на Руси есть питиё.

Только пришёл в себя и втянулся в работу, как в дом, снятый мной для приёма больных, заявился собственной персоной наместник. Охрана его вольготно расположилась во дворе. «Опять что-то случилось?» – промелькнула в голове тревожная мысль.

Поздоровавшись и перекрестившись на икону в красном углу, Демьян непринуждённо расселся на стуле.

– Живой, лекарь? А я вот чуть не неделю болел после торжества. Зато пир удался! Хорошо отгуляли, в городе о том только и разговоров.

– Да уж, на торгу только и говорят что об обручении Ксении с молодым князем, – подтвердил я.

Демьян довольно улыбнулся.

– Я чего к тебе заехал-то…

Я насторожился.

– Помнишь, ты предсказания свои поведал?

– Помню, боярин.

– И что ты дьяком какого-нибудь приказа хотел стать?

– Кто же не хочет подняться?

– О! Считай, что тебе повезло!

– Пока не чувствую.

– Боярыня Собакина на пиршестве у меня глаз на тебя положила. С супружницей моей поделилась, говорит – мужчина видный собой, весёлый – песни-то как певал да плясал – и одинокий.

– А боярыня?

– Так она уж давно вдовица. Муж её, Тимофей, уж лет десять как погиб. Мы тогда с ним в одном походе были, супротив татар. Вот в бою он голову и сложил.

– Не пойму только, в чём счастье.

– Экий ты тугодум, просто удивительно, как иногда быстр умом бываешь. Ну что тут непонятного? Ты на ней женишься – на боярыне Собакиной, и сам становишься боярином по праву владения. Угодья у неё обширные, богатые.

Я опешил.

– А какая она хоть собой?

– Обыкновенная. Да что тебе с ней – детей заводить? Ты звание боярское получаешь, тогда и я тебя продвинуть смогу. Дело верное! И двигаться вверх мы должны вместе, помогая друг другу. Но!

Демьян поднял толстый волосатый палец вверх.

– Двигаться медленно и осторожно, всё делать обдуманно, загодя мозгуя.

– Демьян Акинфиевич! За заботу спасибо, но, честно говоря, жениться мне не хочется.

– Понимаю, дело молодое, за девками ещё поволочиться охота. Так одно другому не помеха, – подмигнул Демьян.

– Да я ведь её даже не видел!

– Эка беда! Съезди, да посмотри.

– Куда?

– На кудыкину гору, – разозлился наместник. – В своём имении она живёт, в трёх вёрстах от города, село такое есть – Собакино! Неуж не слыхал?

– Слыхал, – промямлил я, соврав, чтобы ещё больше не разозлить боярина.

– Ну, я тебе сказал, ты думай! А я пошёл – некогда мне.

Демьян простился и вышел.

Ну ни фига себе попал. Только с Дарьей расстался, не отошёл ещё, а меня хотят женить, причём не особо интересуясь – нравится ли мне женщина и хочу ли я стать боярином. Ну, в том, что стать хочу, Демьян и не сомневался. Сам алчный до власти, он не допускал и мысли о том, что я могу не хотеть властвовать. Потому и тянул за собой, желая иметь поближе надёжного служивого, а в будущем – приказного или думного дьяка. И не о моём благополучии он печётся, а о верных людях на нужных местах.

Действительно, не он тугодум, а я. Может, с Ксандром посоветоваться насчёт боярыни? Кстати, давно не видел друга, всё дела…

Нет, жениться я решительно не хочу, и чёрт с ним, с боярским званием. Тем более – ехать за Демьяном в Москву впоследствии я не собирался. Не исключено, что Годунов и в самом деле потянет за собой наверх, к престолу, преданных ему лично и хорошо знакомых людей, но я участвовать в этом не собирался.

Я принял решение, и на душе стало легче.

А буквально через пару дней ко мне на приём заявилась Варвара Матвеева. Та самая, которую мы с боярским сыном Андреем отбивали от злодеев, а из-за убийства тогда боярина Сорокина я чуть не пострадал в Разбойном приказе.

Я узнал гостью, хотя и видел недолго и при обстоятельствах не самых лучших для знакомства.

Боярыня поздоровалась, а я вскочил из-за стола и усадил её на стул.

– Чем могу быть полезен?

– Да не больна я вовсе! Заехала вот поблагодарить за помощь твою на дороге. Всё ждала-ждала, когда ты мой дом посетишь! Хотя бы из вежливости, спаситель беспамятный, – ан нет, – пыталась сердиться боярыня.

Да что такое на меня в последнее время за напасть? То Демьян познакомить хочет с какой-то неведомой мне Собакиной, то вот Матвеева сама заявилась.

– Прости, боярыня. Времени не было. После твоего освобождения меня в Разбойный приказ упекли, за то, что я застрелил того разбойника, который тебя пленил, а кучера убил.

– Какой ужас! Я что-то слышала об этом.

– Еле тогда освободился. А потом больные были – видела, сколько страждущих на улице ждёт? Затем на обручении наместниковой дочки гулял. Прошу простить меня великодушно! – неумело оправдывался я.

– Прощаю. Но жду в гости.

– Всенепременно.

Я проводил взглядом уходящую боярыню. А фигурка-то хороша, всё при ней. Может, и в самом деле съездить, познакомиться поближе? Это ведь ни к чему меня не обяжет.

Вот дурак-то. Она же только что здесь была, чего же не спросил, где её имение? Я-то представился, когда возок отбил – и то, что Кожин Юрий, и то, что лекарь – всё назвал. А в городе меня каждая собака теперь знает, всяк покажет дорогу к лечебнице, вот Варвара легко и нашла. Смелая! А ведь небось Татищев знает, где она живёт – его холоп боярыню со служанкой отвозил. Решено, завтра с утра еду к Велимиру, проведаю его сына, да с боярином по чарке вина выпьем – приглашал ведь. А между делом выведаю, где Матвеевы живут.

Так я и сделал.

Встретил меня Татищев как брата и друга. Обрадовался, обнял горячо. Кликнул прислугу, накрыли стол.

Я не очень сопротивлялся. Хотелось есть, и к тому же по обычаям сотрапезник не мог стать врагом.

Боярин позвал Андрея, и мы втроём посидели часика три за столом, вспоминая наш арест и достойный отпор наглецам из Разбойного приказа.

– Юрий, может, на охоту съездим? Зайцев на угодьях развелось – полно.

– В другой раз, обещаю. Ноне я хотел бы боярыню Матвееву посетить с визитом вежливости.

– Ой, а не влюбился ли, часом?

– Ей-богу, нет. Только дороги не знаю, да кто-то из твоих холопов туда её на возке доставлял.

– Так недалеко от меня они живут, вёрст пять будет.

– Они – это кто?

– Да Варвара же и отец её – Аристархом звать. Стар он уже – Варя-то поздно родилась, долго без детей они с женой жили. Любит её отец, так что не балуй, – предупредил Велимир.

Проводить меня вызвался Андрей. Ехали не торопясь, рассказывая друг другу весёлые истории. На пригорке остановились.

– Вон их усадьба. Дальше уж ты сам.

Мы тепло попрощались, и я поехал на Орлике к усадьбе Матвеевых. Вокруг поля ухоженные, да и сама усадьба изрядно впечатляла размерами. Двор огорожен жердинами, подметён. Чувствовалась крепкая хозяйственная рука.

Едва я подъехал к воротам из жердей, которые мой Орлик легко мог перемахнуть, играючись, как из дома выбежала уже знакомая мне служанка. Ну та, что огрела меня в возке чем-то тяжёлым по голове. Узнав меня, она заулыбалась и открыла ворота.

Я спешился, ввёл коня в поводу. А из-за угла дома уже спешил холоп – принять коня.

– Доложи боярыне – лекарь Юрий Кожин.

Служанка исчезла в доме, а холоп увёл коня в конюшню.

Я подошёл к крыльцу, остановился. Хозяева меня не заставили ждать. На крыльцо вышел сухопарый старик, а за ним – Варвара с ковшом сбитня в руках. Выпив, я перевернул ковш, показывая, что он пуст, и поздоровался с поклоном.

Мы прошли в дом, в горницу, я перекрестился на образа, и все уселись на лавки.

Разговор начал старый боярин.

– Должен выразить тебе свою признательность, Юрий, за освобождение дочери. Рассказывала она мне о досадном приключении. Боярин убиенный уже давно на Вареньку заглядывался, да я от ворот поворот давал. Бражник и гуляка – вот и жизнь кончил бесславно. Похитить дочь возжелал, прямо как татарин какой. Слышал я о таком обычае – похищать невесту из родительского дома, вроде где-то на юге, в горах такая дикость есть. Богомерзко! У родителей сперва согласия испросить надо. Спасибо отцовское прими за Варю.

– И ты меня прости, боярин. Надо было бы до дома отчего её проводить тогда, да сын боярина Татищева, соседа твоего, сильно занедужил, пришлось им заниматься.

– Да слышал я уже о том, от самого Велимира. Ну что же мы, ровно не русские, за пустым столом сидим? Варенька, распорядись.

– Уже, батюшка. Как соберут, Лукерья известит.

– Вот и славно. Чем на жизнь зарабатываешь, Юрий?

– Людей лечу.

– Ага, понятно. А вот поведай мне, старику, как ты жив остался? Ведь боярин убиенный – тьфу, имени его произносить не хочу, отменно саблей владел. Как же ты его сразил?

– Из пистолета.

Я вытащил из-за пояса пистолет, продемонстрировал его и вернул на место.

– Экие новомодные штуки! Гром, серой воняет – как в аду!

– Зато уравновешивает шансы противников, думаю – за ними будущее.

– Упаси Господи! – запротестовал Аристарх.

Вошла служанка Лукерья и певучим голосом объявила, что обед готов.

Мы прошли в трапезную. Стол не ломился от яств, но сытно и вкусно покушать и выпить можно было вполне.

Не спеша мы кушали и продолжали разговор. Впрочем, говорил в основном только старик. Видимо, истосковался по интересному собеседнику, знать – не часто его посещали гости из города.

– Батюшка! Что ты всё об урожае да о погоде. Пусть Юрий расскажет что на обручении видел.

– Это у наместника? – посмотрел на дочь Аристарх.

– А то где же, на торгу только об этом и разговоров.

Как мог подробнее я рассказал о том, что видел – кто жених, кто во что был одет да кто какие подарки преподнёс.

У Вари глаза заблестели – вероятно, эта тема была ей интересна, не всё же о надоевших видах на урожай. Да и с кем ей здесь общаться?

Мы поели, я поблагодарил гостеприимных хозяев и откланялся. Нельзя затягивать первый визит, сочтут невежливым или ещё того хуже – назойливым.

На прощание, когда я уже садился в седло подведённого коня, Варя и Аристарх просили заезжать в гости запросто, без церемоний.

Я умчался в город и едва успел проскочить перед закрытием городских ворот.

Занятная семья. Старик, конечно, со своими понятиями, но человек чести. А Варвара – женщина или девица – кто его знает, по всему видно – начитанная, и характер у неё есть. Не каждая поедет разыскивать в городе малознакомого ей лекаря. Пусть даже и не специально, в этом я не сомневался. Была, скорее всего, по делам да и решила отыскать.

Дома я с головой окунулся в работу. После свадьбы некоторые из именитых гостей, видя, что наместник живо общается со мной, тоже решили не гнушаться отношений с простым лекарем, невзирая на чины и звания.

К моему удивлению, среди моих пациентов появился и татарин Ахмед. Самый настоящий – в тюбетейке, халате, шароварах. Вот только оружия у него не было. По-русски он говорил сносно, но, как и все татары, для которых русский язык не родной, не выговаривал шипящие звуки.

Оказалось, был он купцом, имел своё судно, а ко мне пришёл из-за мучающей его грыжи. После осмотра я удивился:

– Да как же ты ходишь? У тебя ведь грыжа размером с голову.

– Ай, мучаюсь, не живу, однако четырёх жён и многих детей кормить надо.

– Операцию делать надо, удалять грыжу.

– Больно, однако! И боюсь я.

– Не зарежу, не переживай.

В остальном здоровье его не вызывало опасений, и мы договорились, что пока племянник его, Есукей, с судном пойдёт в Москву торговать, он прооперируется.

С утречка я уложил его на стол, напоил опием, вскрыл грыжевой мешок, ушил мышцы грыжевого кольца, затем кожу. Сюда бы сетку лавсановую – для верности, да где же её взять.

Неделю татарин был под моим наблюдением. Когда я снял швы, то порекомендовал ему не таскать тяжести.

Татарин походил по комнате – было немного больновато, но ничего не мешало.

– Ай, какой замечательный лекарь! Всем в Казани расскажу.

– А ты собирай больных и привози сюда, будешь деньги за перевоз с них брать. Тебе выгодно – не только товар везти, но и назад их забрать – после того, как расторгуешься и новый товар купишь. Судно деньги приносить должно.

– Ай, как верно говоришь! Просто замечательно придумал!

Забегая вперёд, скажу, что Ахмед и в самом деле стал привозить из Казани пациентов – сначала двоих, потом их число стало увеличиваться. Казань – город большой, и страждущих много.

В конце концов татарин купил небольшое одномачтовое судёнышко, перегородил трюм, сделав подобие кают, и возил теперь только пациентов ко мне, отдав грузовое судно в аренду племяннику Есукею.

– Ай, как хорошо, – говорил при встрече он. – Живот не болит, деньги зарабатываю благодаря тебе. Видно, тебя мне Аллах послал, да продлит он годы твоей жизни.

А уж мне-то как хорошо – пациентов искать не надо, стабильно, партиями по восемь-десять человек возит татарин.

Трудиться теперь много приходилось, но и злата-серебра в кошеле заметно прибавлялось. Хотя татары казанские были уже под рукой Иоанна Васильевича, цену я с них брал, как с иноземцев, памятуя, сколько бед принесли набеги татар на нашу землю.

И ещё одна причина была, по которой татары охотно ехали ко мне – я знал татарский. Конечно, за годы отсутствия контактов он подзабылся, но, снова общаясь с ними, я вспомнил язык быстро. И теперь лопотал, как и прежде.

Я стал замечать: чем больше работал, тем больше возникало новой работы. Осмотр, операции, перевязки – просто какой-то бесконечный круговорот дел. Дошло до того, что все мои пациенты становились на одно лицо. Я стал опасаться – как бы их не попутать – кому что делать, хоть карточки заводи.

В свою бытность в той жизни врачи проклинали засилье бумажной работы, а тут мне уже неоднократно приходила в голову мысль – а не начать ли мне делать записи?

Приступал я к работе рано, трудился до обеда, потом – часовой перерыв, и заканчивал, когда начинало темнеть, поскольку ничего не было видно. Не работать же при свечах? Тем более что дни становились короче, и темнело с каждым днём всё раньше.

Вымотанный работой, я решил устроить себе выходной. Послеоперационных больных, требующих постоянного внимания, не было, да и Ахмед на судне придёт с новой партией болящих не раньше, чем через три дня.

Рано утром я сел на застоявшегося коня и погнал его в усадьбу Матвеевых.

Боярыня и её отец встретили меня приветливо.

– Что же ты нас забыл? – укорила меня Варвара. – Обещал бывать, а сам?

– Прости, Варенька, дел невпроворот. Вот устроил себе день отдыха – и сразу к вам.

Варю поддержал отец.

– Осень не за горами, дороги развезёт – тогда даже при желании к нам не добраться.

После небольшого обеда решили мы с Варей прогуляться. Не спеша прошли по мосткам через ручей, потом по опушке леса. Хорошо-то как в лесу! Воздух свежий, пахнет травой, листьями. Деловито летают жучки, стрекочет неугомонная сорока, в кустах поют невидимые птицы.

Уселись на берегу небольшого ручья. Поговорили о том, о сём. Я рассказал ей несколько смешных историй. Варя улыбалась, и ямочки на её щеках выглядели очень мило. Дочь боярская оказалась довольно грамотной, рассказывала, с каким удовольствием читала книги – разные, почти все рукописные в это время, и производила приятное впечатление живостью ума и своей непосредственностью.

Мы вволю наговорились. Никаких поползновений приобнять или как-то сблизиться я не делал, помня предостережение Велимира о строгих нравах отца Вари. Мне было приятно пообщаться в спокойной обстановке расслабленности и отдыха. Да и некоторая доля ответственности была – всё же боярская дочь, не холопка. Не для того я её отбивал у злодея Сорокина, чтобы вот так просто взять и изнасиловать в кустах.

– Пора! – с грустью произнесла Варя. – А то папенька беспокоиться начнёт.

Мы побрели назад к дому. В целости я сдал её с рук на руки боярину. Тот ревниво оглядел дочь и, видимо, не нашёл повода придраться.

Холоп подвёл мою лошадь, мы тепло попрощались, и к вечеру я уже был в городе.

Улёгшись в постель, я снова и снова вспоминал события прошедшего дня, силясь понять – что меня привело в дом боярина Матвеева? Нравилась ли мне Варя? Пожалуй, да. Но форсировать отношения пока не хотелось, слишком саднила душевная рана от расставания с Дарьей и сыном.

События последующих дней враз перевернули мой уже ставший привычным жизненный уклад.

С очередным рейсом пришёл татарин Ахмед. В приёмную комнату он обычно входил первым, постучавшись, говорил – сколько человек доставил и интересовался, кого из пролеченных больных можно забрать назад. Потолстел Ахмед, халат дорогой купил. Я подозревал, что с пациентов он хорошо берёт за перевоз и доставку к лекарю. И заходил он ко мне больше для поднятия своего авторитета среди соплеменников. После покорения Казани Иоанном Грозным присмирели татары, поутихли, однако же память о владычестве и силе Казанского ханства и о многочисленных русских рабах ещё была сильна.

В этот приезд после уже обычного стука в дверь Ахмед вошёл спиной вперёд и пропустил в комнату знатного мурзу. Это определялось с первого взгляда – богатая одежда, надменное лицо, презрительный взгляд раскосых глаз. Не знаю, на какой приём рассчитывал мурза, но вставать и кланяться я не собирался.

Ахмед услужливо пододвинул мурзе стул и вышел. Гость молча смотрел на меня, видимо оценивая.

– Я мурза татарский Камчи-нойон. Послан визирем. Сможешь помочь?

– Ты не сказал суть дела, мурза.

Разговор шёл на татарском – видимо, Ахмед предупредил о моём неплохом знании языка Камчи-нойона.

– Откуда ты знаешь мой язык, урус? В плену был?

– Довелось, – нехотя признал я.

Татарин бросил взгляд на моё левое ухо.

– Не вижу отметины от серьги раба.

– И не увидишь. Я был лекарем у достойного человека и лечил самого визиря, получив в благодарность перстень и свободу.

– Когда же это было?

– Очень давно, мурза, когда тебя ещё не было на свете.

– Сколько же тебе лет?

– Сколько дашь, все мои.

– Дерзишь? – вспылил мурза.

– Не забывайся! Я у себя дома, а ты в гостях у меня. Могу и обидеться.

– Прости, – отступился мурза. – Погорячился.

– Давай ближе к делу, меня люди ждут.

– А, подождут, – брезгливо махнул рукой мурза.

– Мне решать, – не удержался я.

– Так вот, – взяв себя в руки, продолжил мурза, – заболел визирь. Не знаю чем, только сходить на двор по малой нужде не может. Прислал меня, чтобы уговорить тебя ехать в Казань.

– Ни за что!

Мурза забеспокоился. Видимо, ему был дан строгий наказ – без лекаря не возвращаться. А зная крутой нрав их ханов, визирей и прочего властного люда, я не сомневался, что в случае невыполнения наказа мурза мог запросто лишиться головы.

– Мы хорошо заплатим!

– Хорошо – это сколько?

– Десять золотых.

– Дёшево визирь ценит мою и свою жизни.

– Пятьдесят! – сразу накинул мурза.

– Деньги они, может быть, и заплатят, только кто даст мне гарантию, что я с деньгами и живой вернусь назад?

– Я слово даю.

– Слово, данное правоверным неверному, недорого стоит.

Мурза задумался. Я решил прервать мысли посланника визиря.

– Пятьсот монет золотом, и ты сам останешься заложником.

– Пятьсот – это много!

– Жизнь и здоровье визиря стоят дороже. К тому же я уверен, что местные лекари уже пытались лечить визиря. Теперь у него просто нет другого выхода.

Я не желал уступать. В конце концов я не отказывал в лечении даже бедным крестьянам, у которых не было и медной полушки. Но визирь – человек не бедный, и к тому же злата-серебра награбили в своё время татары у соседей немерено, пусть теперь поделятся.

– Якши, будут деньги, – решил мурза.

– Сначала деньги, потом стулья, – некстати вспомнил я фразу из Ильфа и Петрова.

– Какие стулья?

– Ты ослышался. Давай деньги вперёд и муллу с Кораном.

– Зачем?

– Слово мне дашь на Коране, что живым вернусь.

– Я охрану тебе дам – у меня воины есть.

– Муллу и слово, причём поклянёшься на Коране, – повторил я.

– Ай, какой ты неуступчивый.

– Жизнь научила.

– Якши. Я ухожу искать муллу, но я вернусь.

Мурза поднялся и вышел. Теперь он не выглядел таким надменным.

Я начал осмотр татар, доставленных на судне Ахмедом.

После полудня мурза заявился снова. Где уж во Владимире он нашёл муллу – для меня загадка, но он его привёл – в зелёном халате, белой чалме и с Кораном в руках.

Мурза, положив руку на Коран, торжественно поклялся, что воины его будут охранять моё тело, как его самого.

– Ладно, – согласился я. – Деньги давай.

Мурза вытащил из-за пояса увесистый кошель, бросил его на стол. Я демонстративно пересчитал монеты. Мурза был красен и недовольно сопел. Но желание угодить визирю пересилило всё.

Сумма была действительно громадной. И где только мурза их взял, неуж с собой привёз? Стало быть – хитрил, начиная торг с десяти монет.

Мулла ушёл, бормоча под нос суры Корана.

– Тебя будут сопровождать два моих воина. Как пройти к визирю, они знают. Я остаюсь в городе, на постоялом дворе. Так?

– Всё верно. Когда ехать?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Буду вскоре готов.

Мурза вышел, и из окна я видел, как он что-то объяснял своим людям.

Я собрал сумку с инструментами. Долго держал пояс с саблей в руках, раздумывая. По мусульманским обычаям неверный не имеет права носить оружия, с другой стороны – Казанское ханство теперь называется Казанским царством и находится под тяжёлой дланью Иоанна Васильевича.

Решил всё же оружия не брать. Есть воины для охраны, а если что с визирем пойдёт не так, оружие не поможет.

Вздохнув, я убрал саблю в шкаф. Всё-таки привык я путешествовать с оружием – чувствуешь себя защищённым.

Выходя, я оглядел комнату. Ёлки-моталки, кошель с деньгами открыто лежит на столе, прямо как для татей положен. Я сунул кошель под шкаф. Хранилище ненадёжное, но ничего лучше я в данный момент придумать не мог.

Я вышел из дома и запер дверь. Больше меня здесь ничто не удерживало. С пациентами я определился – больных, нуждающихся в срочном лечении не было, и Ахмед взял на себя заботы по их устройству до моего возвращения из Казани.

Мурза указал пальцем на воинов.

– Они головой отвечают за тебя – должны охранять и везде сопровождать. Их долг будет исполнен по возвращению во Владимир, и да поможет тебе Аллах!

И только я повернулся к калитке, как он добавил по-русски – видимо, для того, чтобы не поняли воины.

– Хабиб, ты постарайся! Очень тебя прошу. Я не только головой рискую. Умрёт визирь – сторонники султана в Османской империи голову поднимут, опять война начаться может.

Я поднял руку, дав знать, что услышал и понял его.

Когда мы спустились к пристани, около неё одиноко стоял маленький кораблик Ахмеда.

Едва я ступил на палубу, как сбросили швартовы, и судно отчалило. На стремнине корабль развернулся, команда подняла паруса и, подгоняемые течением и ветром, мы начали плавание.

Кораблик был мал, но ход имел хороший. Мне, как гостю Ахмеда, на судне отвели самую лучшую каюту, но и она была не больше четырёх квадратных метров: узкая койка, скамейка, намертво прикрученная к палубе – и всё.

Ахмед старался угодить – сам принёс чашку действительно вкусного плова и пиалу с зелёным чаем. Давно я его не пил, уж и вкус забылся. Если чёрный ещё привозили изредка купцы из Синда, то зелёного я здесь прежде не видел.

С поклоном забрав чашку и пиалу, Ахмед поинтересовался:

– Не нужно ли чего ещё?

– Спасибо за заботу, Ахмед, ничего больше не надо. Теперь отдохну.

– Я распорядился, чтобы никто не потревожил твой сон, уважаемый.

Ахмед исчез, а я вытянулся на койке и сразу уснул. Напряжение от работы давало о себе знать, а голову я должен был иметь свежую – всё-таки предстоит серьёзное дело, и если татарский вельможа умрёт, головы лишусь не только я, но и мурза, и Ахмед, и другие. Их головы меня беспокоили меньше всего, а вот своя…

Через три дня на четвёртый судно мягко стукнулось о причал Казани.

Поблагодарив Ахмеда, который расплылся в довольной улыбке, я сошёл на берег в сопровождении двух воинов.

С интересом я смотрел на город со стороны реки. Мне ведь пришлось здесь побывать очень давно – пленником, и удалось выбраться живым. На стенах были видны проломы от штурма Казани русским войском, ныне заложенные камнем, но тем не менее ясно различимые.

Мы пошли к городу. Воины из охраны шли впереди и расталкивали толпу идущих в город людей. Крестьяне, ремесленники, мелкие лоточники безропотно уступали дорогу.

Миновав городские ворота, у которых стояли русские стражники, мы вошли в город и направились к дому визиря, вернее, ко дворцу, дом – это слишком скромно звучит для такого большого и величественного сооружения.

В Казани за интересами России бдел наместник русского царя, для пригляда – с небольшой ратью, но правили по-прежнему татары.

Воины постучали в ворота, вошедшему слуге сказали, что прибыл русский лекарь, и нас немедленно впустили. Мы остались стоять во дворе, осматривая дворец; рядом журчал фонтанчик, в бассейне которого плавали золотые рыбки. Главное здание дворца было обложено красивыми плитками, образующими затейливый орнамент.

Вскоре слуга вернулся и с поклоном пригласил меня во дворец.

Воины остались во дворе, а я пошёл за слугой, поражаясь роскоши и благолепию дворца. Полы везде были устланы коврами, так что звука шагов не было слышно.

Перед одной из дверей застыли два татарских воина в начищенных до блеска доспехах.

Слуга постучал, и, получив соизволение войти, пропустил меня внутрь, оставшись в коридоре.

В огромной комнате стояла деревянная кровать под балдахином, на которой возлежал упитанный вельможа. Стоявший рядом мальчик без устали работал опахалом из перьев.

Лицо у татарского вельможи было одутловатым, он страдальчески кривился.

– Ассалам алейкум! – поздоровался я.

Вельможа пробормотал невнятно ответное приветствие.

Я опросил его, как мог. Состояние пациента было неважным – видно было, что болезнь запущена.

После осмотра опасения мои подтвердились. Я сидел на низком пуфике и раздумывал – что мне делать? Положение было шатким: делать операцию – болезнь зашла далеко, могут сдать почки; не делать – пациент долго не протянет. В условиях современной клиники таких выходить можно – неделю на подготовку, вывести мочу катетером, поставить цистостому, лекарствами поддержать. А тут? И уйти могут просто не дать.

Я вышел в коридор и велел слуге позвать кого-либо из родственников – желательно старшего сына. С женой разговаривать бесполезно – у него их наверняка целый гарем, да и к голосу женщины кто будет прислушиваться: страна-то мусульманская.

Вскоре подошёл сын, статный черноусый татарин в богатых одеждах. Мы зашли в небольшую комнату по соседству, и я объяснил ситуацию.

– На всё воля Аллаха! – воздел руки к небу сын визиря. – Делай, что сможешь, и да поможет ему Всевышний. О мастерстве твоём мы наслышаны, и думаю, ты приложишь всё своё умение.

Я объяснил, что мне надо. Сын визиря выслушал меня, кивнул.

– Присядь, подожди, вскоре всё необходимое принесут.

Спустя недолгое время меня позвали, и в комнате визиря я увидел всё, что мне было нужно для операции – белый холст, посуду в виде маленького ведёрка, жбан с хлебным вином.

Мальчика с опахалом попросили выйти за ненадобностью, но старший сын визиря захотел остаться – посмотреть. Ну что же, это его право.

Я накапал настойки опия, дал выпить визирю. Отключился он быстро – организм совсем ослаб.

Я вымыл руки хлебным вином, обильно смочил и обтёр операционное поле. Троакаром – подобием толстенной иглы – проколол переполненный мочевой пузырь и еле увернулся от хлынувшей струи зловонной застоявшейся мочи. Ого! Да у него в пузыре чуть ли не литр был!

С помощью сына визиря я поменял промокшие простыни и обтёр тело визиря хлебным вином.

Сделал разрез, перевязал кровоточащие сосуды. Вскрыл стенку мочевого пузыря! Ба! Громадная аденома размером с яблоко! Как он только жил?

Медленно, миллиметр за миллиметром, я принялся вылущивать опухоль из капсулы. Подкравливало. Я то и дело осушал рану. Надо поторапливаться – визирь дует живот, пульс частит.

Наконец операция закончена.

В поту, с окровавленными руками я уселся на пуфик. Теперь бы сигарету – было бы в самый раз! Только где её взять?

Немного передохнув, я перевязал пациента. Сильный мужик! В его состоянии не каждый бы операцию перенёс. Значит, милостив его Аллах! Но операция – полдела, теперь его выходить надо.

Потянулись бессонные, беспокойные ночи.

На третий день у визиря поднялась температура. Случилось то, чего я опасался больше всего – уретральная лихорадка.

Вновь – через слугу – я позвал сына больного.

– Травы нужны.

– Лучшие травники Казани к твоим услугам.

И здесь, почти на ровном месте, возникла проблема. Названия трав я знал, но по латыни. Кое-как смог назвать их по-русски. Однако вызванные сыном визиря травники разводили руками – не знаем таких.

– Я хочу сам проехать по окрестностям, может – что-нибудь и соберу.

– Якши. Я дам тебе лошадь и охрану – лучших воинов из дворцовой стражи.

Через полчаса мы выехали из города. Впереди, показывая мне дорогу, мчался седоусый десятник.

– Там Арский лес, там много трав! – сказал он мне.

Ну, он местный – ему и карты в руки.

Мы добрались до леса. Я спешился и побрёл по траве, вглядываясь в растения. Вот ромашка, здесь – чабрец, тут – марена.

Я рвал лечебные травы и складывал их в мешочек. Воины окружили меня кольцом, следуя в отдалении на расстоянии пятнадцати-двадцати метров.

Вдруг раздал шум, крики. Справа от меня несколько воинов упали, сражённые стрелами. Твою мать! Попал в передрягу, а у меня и оружия никакого! Впрочем, у воинов оружие было, однако им это не помогло.

Седоусый десятник выкрикнул малопонятную команду, и оставшиеся ратники собрались вместе, выстроив стенку и прикрывшись щитами.

Из леса на них выбежала толпа полудиких татар – в драных халатах и с самым разным оружием.

– Немедленно на коня – и в город! Мы их задержим! – закричал мне десятник.

Так я и сделал. Чего татары не поделили – это их дело, и встревать в него я не собирался.

Конь мигом донёс меня до города. Удивившись моему возвращению без воинов, сын визиря спросил, в чём дело? Как мог, я объяснил ему, что на нас напали простолюдины, и несколько воинов убито.

– Да, – нехотя признал он, – уже второй год идут восстания некоторых племён. Будь на престоле сильный хан, мы бы их уже в бараний рог скрутили. Где произошло нападение?

– В Арском лесу.

– Я немедленно вышлю моим воинам подмогу.

Через несколько минут из ворот дворца вынеслась конная группа из полусотни воинов и, распугивая прохожих, понеслась к городским воротам.

Я прошёл в комнату визиря, открыл мешочки с травами. Однако скудно!

Поручив дворцовому лекарю сделать отвар, я напоил им визиря. Что же дальше? Трав-то нет, и соваться в лес опасно. Придумал!

Я вновь подошёл к сыну визиря.

– Распорядись, пусть меня отведут к травникам. Я сам отберу травы, которые мне нужны.

Тупица! Почему мне раньше это в голову не пришло?

В лавке травника висели пучки сушёных трав, среди которых я выбрал нужные. По крайней мере, на несколько дней хватит.

По моему поручению дворцовый лекарь делал отвары, а я поил больного.

Постепенно, очень медленно, но в болезни наметился перелом: температура упала, уходила слабость. И наступил день, когда визирь смог присесть в постели.

Радости родственников не было границ. В честь этого события закатили пир, правда – в узком семейном кругу. А круг этот был не мал – многочисленные жёны, дети, внуки, братья и прочий люд. По мусульманским обычаям, мужчины и женщины праздновали в разных залах.

Когда меня торжественно ввели в зал для мужчин, я изумился – да их тут человек двести. Ничего себе – «узкий» семейный круг!

Пили кумыс, ели жареную и варёную баранину с горячими лепёшками, а уж разной выпечки было – горы! Особенно мне пришлись по вкусу варённые в масле шарики из теста с мёдом.

Пир закончился внезапно. Все ушли совершать намаз.

Я же побрёл в выделенную мне комнату – по соседству со спальней визиря.

Через неделю визирь уже ходил, придерживаясь рукой за послеоперационную рану. От сердца отлегло, а ведь всё могло закончиться плачевно!

В один из дней, ближе к вечеру, в дверь выделенной мне комнаты постучали. Извинившись, что нарушает покой, вошёл слуга.

– Уважаемый лекарь, – учтиво начал он, – с тобой просит встречи известный тебе Ахмед. Визирь знает, и послал меня сообщить о своём разрешении. Ахмед – во дворе, у фонтана.

Срочных дел у меня не было, и я пошёл во двор в сопровождении одного из стражей, всюду следовавшего за мной.

В самом деле, здесь меня с нетерпением ждал знакомый татарин. Отвесив поклон, он спросил о здоровье визиря, тревожно глядя на меня. Услышав мой обнадёживающий ответ, успокоился. Видно, и Ахмед пребывал в большом напряжении, опасаясь за свою голову – ведь это он советовал мурзе обратиться к русскому лекарю.

– Как тебе понравилась Казань? – спросил Ахмед.

– Да я из дворца и не выхожу, вот только раз пришлось выехать с воинами – травы искать лечебные в лесу. Едва не погибли тогда все.

Ахмед оживился.

– Да, нехорошие люди есть ещё. А всё шайтан – много в этих местах зла было.

Мы помолчали. Вдруг Ахмед повернулся ко мне и спросил:

– А хочет Юрий услышать предание о Змеиной горе?

Мне стало интересно, и я кивнул.

Мы пошли по саду, стараясь не замечать стража за спиной.

– Нигде во всей земле нет места более прекрасного! – с восхищением воскликнул татарин. – Но старые люди говорят – так было не всегда! Когда ты был за городом, не мог не видеть высокую гору, – посмотрел он на меня.

Я припоминал: вокруг Казани много холмов, и сам древний город стоит на холме, на крутом берегу Волги. А рядом действительно высилась большая тёмная гора.

– Когда хан Газан строил крепость, народ боялся жить здесь, шибко боялся! В этих местах было много змей, настоящих драконов, толстых как брёвна! В этих горах было много крылатых драконов.

Переведя дух, Ахмед продолжил:

– Хан собрал визирей решать, как истребить змей. Решили соломы натаскать и зажечь. Но все боялись. Нашли смелого юношу. Сел он на коня и поскакал к соломе. Высек он огонь огнивом, зажёг огонь, бросил в солому. Когда солома загорелась, один большой змей, взяв в зубы свой хвост, как кольцо, подкатился к юноше и погубил его. Да, огонь огромного костра истребил змей. Но один, самый большой змей по имени Зилант улетел и поселился на горе рядом с городом.

О летающих и ползающих зловонных монстрах мне уже приходилось слышать не раз. Где правда, где вымысел – кто знает, но и на гербе Московского княжества ещё при Василии III был изображён змей, которого поражал копьём всадник. Я слышал о преданиях, в которых русские богатыри уничтожали свирепых драконов, водившихся в новгородских лесах и ужасающих людей. Может быть, эти твари, похожие на древних ящеров, и уцелели здесь? Народные предания не возникают на пустом месте.

Меж тем Ахмед, видя мой интерес, продолжал рассказ.

– С тех давних пор гору, где поселился змей, называют Джилантау – Змеиная гора. А город по имени шаха Газана – Казанью. Много лет ещё Зилант наводил ужас на людей, но и его убили смелые джигиты. А в память о могучем змее хан назвал его символом Казани.

С холма Казанского кремля, где стоял дворец визиря, были видны холмы, за вершину одного из них опускалось солнце. В вечерней прохладе щебетали птицы. Мы с Ахмедом возвращались по садовой дорожке к фонтану. Я поблагодарил татарина за рассказ об истории древней булгарской земли. Ахмеду следовало уходить. Мы попрощались, и я направился в дворцовую комнату.

После одного из осмотров я вежливо осведомился у визиря, когда могу уехать домой? Состояние визиря было вполне приличным для его возраста и после такой серьёзной операции.

– Ну что же, – оглаживая бороду, молвил визирь, – ты возродил меня к жизни, и задерживать тебя сверх твоей воли было бы неблагодарностью. Твоя работа оплачена?

– Да, ещё во Владимире мурза Камчи заплатил мне пятьсот золотых.

– Он достойный вождь улуса и будет возвышен. Но я хочу и сам сделать тебе подарок. Ты мне угодил. Мало того что лекарь ты искусный, так ещё и по-татарски говоришь.

Визирь хлопнул в ладоши и прошептал на ухо вошедшему слуге приказание.

Вскоре слуги на подносах внесли богато расшитый золотыми нитями шёлковый халат, такую же тюбетейку и мягкие красные сафьяновые ичиги.

– Дарю! Надень – я хочу посмотреть на тебя в подарке.

Пришлось мне снимать свои сапоги, натягивать ичиги, облачаться в халат, надевать тюбетейку.

– Э, непорядок! – огорчился визирь. – А где пояс?

Слуги стремглав бросились за поясом и принесли белый кушак из шерсти. Обмотали им меня в два оборота.

– Вот теперь другое дело! – заулыбался визирь. – Ты теперь выглядишь, как татарский вельможа. И никто теперь не сможет сказать, что визирь не оценивает услуги по достоинству. Благодарю тебя, и да поможет тебе Всевышний в твоём благородном деле.

Я поблагодарил визиря за подарок, попрощался с ним и вышел, как и был – в халате, красных ичигах и тюбетейке.

Те же воины, что сопровождали меня сюда, охраняли меня и на обратном пути. Мера отнюдь не лишняя, учитывая народные волнения в Казанском царстве.

Прохожие, завидев меня в богато расшитом одеянии татарского вельможи, естественно, за него и принимали и начинали кланяться ещё издалека.

Кораблик Ахмеда был у пристани. А куда ему плыть? Я-то в Казани, пассажиров нет, больных везти не к кому.

Старый корабельщик искренне обрадовался моему появлению и поинтересовался, как прошло лечение визиря. Впрочем, богатый подарок говорил сам за себя. Получив подтверждающий ответ, он вознёс молитву Аллаху.

Через неделю плавания я уже вступил на Владимирскую землю.

Глава IV

Мурза честно дождался меня в городе, а увидев, потерял невозмутимость и кинулся навстречу.

– Ну, как прошло? Жив?

– Как видишь, я живой и вернулся, стало быть – и визирь живой.

– Фу, – вырвалось у мурзы.

– Визирь меня даже подарками одарил – халатом, тюбетейкой, ичигами.

– Хорошие подарки, – цокнул языком мурза.

– Только вот бунтует у вас голытьба под Казанью. Еле ноги унёс.

– А воины мои?

– Они во дворце оставались; меня сопровождал десяток воинов визиря, только мало кто остался в живых.

– Да, – нехотя признал мурза, – волнуется народ, жёсткая рука нужна.

– Ну что, мурза, прощай! Я свою работу сделал. Визирь, кстати, обещал тебя к себе приблизить, вознаградить.

Мурза приосанился, заулыбался.

Мы пожали друг другу руки – соседям лучше дружить, чем воевать.

Первым делом я направился домой – к Ефросинье, захватив с собой мешочек с золотыми из лекарского дома и скромную котомку, в которой лежали инструменты и подарок визиря.

Увидев меня, Ефросинья всплеснула руками:

– Ой, Юрий, да куда ж ты пропал? Я уж думала – не случилось ли с тобой чего? За коня не беспокойся – кормила и поила.

– Вот спасибочки! Я был в Казани, по делам – визиря ихнего лечил.

– Ой, в Казань страшно! Нехристи там. Жизни лишить могут, али в рабство взять.

– Видишь, живой я, Ефросинья! Отдохнуть теперь хочу.

– Конечно, после трудов праведных и отдохнуть не грех. Ой, забыла совсем, старая! Тут ведь тебя спрашивали.

– Кто? Недужные?

– Да нет. И эти, конечно, были, да не о них речь.

– Наместник?

– Нет, знакомец твой, Ксандр – купец который.

– А чего ему надо было, не сказывал?

– Нет.

Я повесил подарок визиря в шкаф, разделся и улёгся на постель. Хорошо-то как! На своей земле, да в постели! Благодать!

Незаметно я уснул, видимо – сказалось напряжение прошедших дней. И проснулся не сам – разбудил меня пришедший Ксандр.

– Вставай, засоня! Ты где был?

– В Казани, по делу ездил.

– А, понятно.

– Хозяйка говорила – ты приходил без меня. Чего случилось-то?

– Пока ничего.

– Вот интересно. Когда я в городе – месяцами тебя не вижу, а стоило уехать ненадолго – прибежал и говоришь: «Ничего не случилось».

– Не случилось, но может.

– Говори, не томи.

– Я с сотоварищем в плавание собираюсь. В долю войдёшь?

Я задумался. Купеческое дело рисковое. Корабль штормом разобьёт – убытки, разбойники нападут – опять прибыли нет, а то и вообще всё потерять можешь, в том числе и свою жизнь, ну а уж если повезёт и всё сложится, да товар редкий – тогда прибыль сам-пять, а то и больше будет.

– И куда ты решил податься, Ксандр?

– Думаем в тёплые края – в Венецию, Флоренцию или Испанию.

– Эка махнул – далеко.

– Далеко, – согласился Ксандр. – Так там товар отменный да редкостный есть – зеркала, стеклянные изделия, опять же из железа замки хитрые, клинки хорошие. Рискнем, авось получится. Только капитала для такого путешествия маловато, вот за тем к тебе и пришёл.

Вспомнились мои прежние похождения в Италии и Франции, плавание на морских судах. И пусть не всё шло гладко, но тяготы подзабылись. Сладко защемило сердце, захотелось снова посетить благодатные края.

Ксандр принял моё молчание за нерешительность.

– Сам посуди – здесь уже осень не за горами, грязь, а там и реки встанут. А мы за это время в тёплых краях, где, сказывают, и зимы-то настоящей не бывает, поторгуем. А по весне – назад. Озолотимся!

– Ксандр, не дели шкуру неубитого медведя. Дай подумать.

В принципе, меня в городе ничего не держало, разве что немного Варя Матвеева – девушка приятная, но не жена всё-таки. И будет ли ещё ею – неизвестно. Я намеренно не форсировал наши с ней отношения: она боярыня, а я без роду, без племени. Учитывая старую закваску её папы, мне, скорее всего, рассчитывать не на что. А лекарскую практику можно на время и свернуть.

– Ксандр, а сколько денег надо?

– Чем больше, тем лучше. Нам же товар отсюда взять надо – не гнать же судно пустое. Там продадим и новым товаром закупимся.

– И всё-таки, какова ваша доля?

– Моя – пятьдесят рублей, компаньона – сто, и судно его.

– Хорошо, считай, что уговорил, но при одном условии – даю сто рублей серебром и плыву с вами.

– Это ты что же, нам не веришь?

– Не верил – не давал бы деньги. Был я уже в тех местах, куда вы собираетесь – в той же Венеции, язык знаю, порядки местные.

– Иди ты, – удивился Ксандр, – а чего раньше молчал?

– А ты спрашивал?

– Тогда ты вместо толмача будешь.

– Только на первых порах, дальше уж сами. А я лекарем там поработаю.

Я залез в мешок, отсчитал сто монет и отдал купцу.

– Держи деньги.

Ксандр уже раскланиваться стал, как я спросил:

– Когда отплывать думаете?

– Как товар закупим, сообщу.

– Каким путём пойдётё? Через Киев по Днепру опасно – ляхи или козаки ограбят.

– Думаем – через переволок с Волги на Дон.

– Правильно мыслите, я такого же мнения.

Пока купцы закупали товар, я «подчищал хвосты» на работе. Новых пациентов на операции не брал – долечивал уже прооперированных.

Поскольку путешествие моё предполагалось длительным, встал вопрос – куда девать коня? Продавать Орлика было жалко, свыкся я с ним. Но и оставлять в стойле у хозяйки – тоже не выход. Она его может накормить и напоить, убрать навоз, но на нём периодически надо ездить, чтобы не застоялся. Надо кому-то отдать на время. Но кому? Я перебрал в памяти знакомых. Варя? Она – женщина, верхом ездить – не для неё. Вот кому – Андрею, боярскому сыну!

Не раздумывая более, я оседлал коня и направился в Суходол, к Татищеву.

Моего появления в усадьбе никто не ожидал, но все были рады, хоть и говорят на Руси, что незваный гость хуже татарина. Поговорив с боярином и Андреем о последних новостях и о делах хозяйских, мы выпили немного, и тут я их огорошил известием о скором отъезде.

– Коня своего вам оставить хочу, пусть Андрей на нём ездит. Не навсегда – деньги на прокорм за полгода вперёд отдаю. Хороший конь, выручал меня не раз – возьмёте?

– Почему же не выручить хорошего человека? – чуть ли не в один голос ответили оба.

– Только вот что. Я бы хотел ещё съездить к Матвеевым. Нехорошо уехать, не попрощавшись, не по-людски это. А уж к вечеру у вас буду. Андрей, тебе не в тягость до города меня сопроводить?

Мы договорились, и я отсчитал деньги. Всё-таки на полгода уезжаю, конь за это время овса и сена много съест, а должником я быть не хотел.

Вот и боярская усадьба Матвеевых. Вышедший слуга открыл ворота, я спешился и завёл коня во двор.

Встречать меня вышли оба – старый боярин и дочь. Я поклонился, выпил с дороги кваса. Меня проводили в горницу и усадили на лавку.

– Чего-то давно не навещал нас, Юрий! – мягко укорил меня боярин.

– Дела не давали. В Казань плавал – визиря ихнего лечить.

Варвара округлила глаза:

– Страшно же – в самое логово к татарам!

– Как видишь, живой остался, да ещё и заработал. А приехал попрощаться, потому как уезжаю надолго, думаю – до весны. С купцами в южные страны подамся, в долю вошёл.

– Опасное дело, но если сложится всё, то с прибытком вернёшься, – высказал своё мнение старый боярин.

Варя ничего не ответила, отвернулась, но я заметил, как она украдкой смахнула слезу. Вот те раз?! Обо мне грустит?

Я не стал затягивать визит – отвесил глубокий поклон, сбежал по лестнице, вскочил на коня и вскоре уже въезжал в Суходол.

Андрей вывел мне уже оседланного коня, и поехал меня провожать.

У городских ворот мы простились, я потрепал по холке Орлика, Андрей взял у меня повод и поехал обратно в боярское имение. С грустью смотрел я вслед своему коню.

Голос стражника вернул меня к действительности.

– Господин хороший, заходить в город будем, али как? А то ворота скоро закрываем.

Не спеша шёл я по знакомым уже улицам. Через несколько дней я отплыву из города, и как-то сложатся ближайшие полгода моей жизни?

Вечером, уже улёгшись в постель, я задумался – а что же делать с деньгами? Часть их я отдал купцам, с собой возьму серебра для собственных нужд. А остальное? У меня ещё оставались деньги из Пскова, здесь заработал, мурза за лечение визиря сполна отвесил золота. Не оставлять же его в доме Ефросиньи? Не ровен час – пожар, дома-то деревянные. Плакали тогда мои денежки, добытые потом и кровью. Или зарыть их где-нибудь, что делал я уже неоднократно? «Пожалуй, займусь этим с утра», – решил я и безмятежно уснул.

Утречком я позавтракал плотно, удивив этим хозяйку – обычно я по утрам ел скромно. В комнате своей собрал почти все деньги, оставив лишь на поездку. Набралось их много – больше половины мешка, да и весу изрядно – пуда два будет. Эх, дурень! Надо было сначала денежки припрятать, а потом коня Андрею отдавать. Куда я теперь попрусь с лопатой и мешком за плечами?

Пришлось мне сначала идти к Ксандру, одалживать лошадь.

– Так у тебя же своя есть, – удивился Ксандр.

– Отдал на время поездки в хорошие руки, пока она мне без надобности.

– Бери, не жалко.

Мы с купцом прошли в денник, оседлали лошадку.

Подъехав к своему дому, я вынес мешок с деньгами, перекинул его через седло и приторочил лопату. Задумался – куда податься? Желательно, чтобы и недалеко, и место приметное, однако же малопосещаемое. На глазах у прохожих землю рыть не будешь. А окрестности я знал не очень хорошо, поскольку из города выбирался не часто.

Тем не менее я выехал из города и поехал вдоль реки. Не закапывать же драгоценности в городе! Прятать у приметного дерева – глупо, его могут спилить, может сжечь молния. В моей ситуации нужно искать более надёжные ориентиры. Незыблемы – камни и река. А если бы удалось совместить эти два ориентира, было бы совсем хорошо.

И версты через три неспешного пути попался-таки камень, торчащий острым зубом на высоком речном берегу. Думаю, у самого камня рыть не стоит, под основанием может быть скальная порода.

Я отсчитал от камня десять шагов для ровного счета, вонзил лопату в грунт и принялся за работу. Мягкий грунт поддавался легко, и через час работы образовалась узкая и глубокая – метра полтора – яма. Вот в неё я и опустил свои ценности. Передохнул немного, засыпал яму землёю, вырезал подальше от камня кусок дёрна и сверху аккуратно прикрыл схрон, чтобы свежая земля не бросалась в глаза. Отошёл на несколько шагов, обернулся – и остался доволен. Если не знать, где я только что зарыл ценности, ни за что не догадаешься. Ровный ковёр из зелёной травы-муравы будет надёжно хранить мою тайну.

Я вскочил на лошадь. Елки-палки! А лопату-то забыл! Пришлось слезть с коня, приторочить её к седлу, а уж затем – галопом в город.

Лошадь я сразу же вернул Ксандру. Покосился Ксандр на лопату со следами свежей земли, хмыкнул:

– Не иначе как монеты закопал? – ошарашил он меня.

– Как догадался?

– Большого ума не надо. Уезжаешь отсюда надолго, лошадь брал, опять-таки лопата со следами земли – не бабушку же ездил закапывать?

Да, ничего от Ксандра не скроешь, друг мой проницателен и умён.

– А если и так, то что?

– Правильно, всё лучше, чем дома хранить. Далеко положишь – близко возьмёшь!

На том и расстались.

С утра я пошёл на торг, купил себе рубаху шёлковую новую, а, посмотрев на свои сапоги, решил и их обновить. Взял короткие – чуть выше щиколотки, из мягкой кожи, с каблуком. В Европе высоких сапог не носили. По прибытии туда я собирался сменить костюм и сбрить бороду, чтобы не сильно отличаться от местных жителей. Чужеземцев везде только терпят, не испытывая большой симпатии, потому лучше не бросаться в глаза.

Пару дней я провёл в мелких хлопотах, а к вечеру заявился Ксандр.

– Груз на корабле, всё готово к отплытию. С утра, после вторых петухов ждём тебя на судне.

– Я готов. Чего мне собираться, сума с пожитками да вторая – с инструментами лекарскими.

– Вот и славно. – Ксандр попрощался и ушёл.

…Едва пропели первые петухи, меня разбудила Ефросинья.

– Вставай, касатик, пора.

Эх, как вставать не хотелось, но надо.

Я умылся холодной водичкой, взбодрился.

Взял сумы в руки, поставил обратно, подошёл к вешалке, снял халат татарский – подарок визиря, обмотался поясом и надел тюбетейку. Чего им тут висеть, пылиться?

По пустынным улицам я прошёл к городским воротам, что выходили к пристани. Тут уже толпились крестьяне с телегами, распродавшими вчера свой товар и купившими своим домочадцам подарки, и всегда необходимые для хозяйства предметы – гвозди, скобы и прочее.

– Куды прёшь, нехристь!

Меня явно приняли за татарина.

– У, идол проклятущий, шастает тут спозаранку.

Однако стражники городские меня узнали. Удивились моему одеянию, но, улыбнувшись, выпустили первым.

У причала покачивался на лёгкой зыби кораблик. Когда я подошёл к сходням, вахтенный махнул рукой:

– Проваливай!

– Ксандра позови!

Вахтенный окинул меня неприязненным взглядом, с ленцой поднялся, сходил на корму.

Вышедший Ксандр тоже признал меня не сразу.

– Попутчиков не берём!

– Ксандр, да это же я, Юрий!

– Фу ты, не признал сразу! Богатым будешь! Всё в масть, как сходим с торговлей, так и разбогатеешь. Заходи, отплывать будем.

Я взошёл по сходням на судно. Это был крупный морской ушкуй. По рекам на нём тоже можно плавать, но лишь по крупным, глубоководным. Тесновато ему на реках, и разворачивался по течению он неуклюже, мешкотно. Зато потом парус подняли и – вниз. Ветерок помогал да течение.

Ксандр подвёл меня к корме. Здесь располагалась единственная каюта.

– Заходи, знакомься, сотоварищ мой торговый и судна владелец – Кондрат, сын Зосимы, Кротов.

– Юрий Кожин, – представился я здоровяку, вставшему навстречу мне с рундука. Рукопожатие было под стать его могучей фигуре, чуть пальцы не захрустели. Ему бы кулачным бойцом быть, а не купцом.

– Располагайся, каюта одна – придётся всем вместе жить. В тесноте да не в обиде. Мы же теперь пайщики.

Кондрат оглядел меня и улыбнулся.

– Ты чего так вырядился?

– Подарок визиря татарского. Подумал – что пылиться будет зря?

Чтобы не смешить сотоварищей, я снял халат, пояс и тюбетейку, оставшись в рубахе и в штанах.

– Вот! – одобрил Ксандр. – Теперь узнаю прежнего друга моего, а то – как басурманин, так и хочется вдарить.

Я оставил сумы у рундука, и мы вышли на палубу. С палубы открывался прекрасный вид на Клязьму и её берега. Что может быть притягательней неброской красоты природы Среднерусской равнины? Склонились к воде ветви ивы, трепещут на ветру стоящие на взгорке белоствольные берёзы, буйная трава на лугах по пояс – ждёт косы крестьянина. А запах! Так только на Руси пахнет – разнотравьем и луговыми цветами.

Шли ходко – кормчий у Кондрата был опытный, и даже когда спустились сумерки, мы не пристали к берегу. Судно наше уже бороздило воды Оки, скоро покажется Нижний, и мы поплывём по полноводной Волге.

Я уже был в этих местах – после такой удачной поездки с купцом Фёдором в Турцию. Всё тогда складывалось как нельзя лучше: на рынке в Стамбуле купец выгодно продал товары и купил новые, я вёз дары визиря, признательного мне за выздоровевшую любимую дочь. Неудачи начали преследовать нас в Нижнем – с торга Фёдор вернулся разочарованным, пришлось плыть дальше, к Москве. По дороге ждала беда: за Муромом, на берегу Оки, от рук ночных разбойников погиб Фёдор и почти вся команда – случай спас лишь меня и двух матросов.

Я смотрел на пустынные берега и сердце щемило от воспоминаний. Беда преследовала нас и дальше: доплыв втроём на едва управляемом судне до Москвы, мы только чудом не попали в очередной переплёт: под столицей стояли татары, кругом – страшные последствия пожара: во множестве трупы жителей, дороги запружены тысячами беженцев, в одночасье лишившихся крова. Какой уж там торг – хорошо уже то было, что на татар тогда не наткнулись да по мелководью на гружёном судне до Пскова добрались…

На корме повесили масляный светильник в слюдяной коробке да на носу уселся вперёдсмотрящий. Мы же, поболтав перед сном, улеглись спать. В управлении судна мы участия не принимали, на вёслах не сидели – нужды не было. Что ещё делать пассажирам кроме как есть, спать и любоваться проплывающими мимо пейзажами.

Наше судно качнуло на стрелке – мы выходили на просторы Волги. Слева по курсу раскинулся на холме Нижний Новгород. Как завороженный, я смотрел на сияние куполов храмов, высившихся за высокими стенами крепости. Они играли огненными всполохами в лучах солнца. Вот справа – оживлённая пристань. Несколько судов качались под ногами грузчиков, таскающих тяжеленные мешки. В борта десятков причаленных лодчонок плескалась вода. На берегу сушились сети.

Вот и Нижний позади. Мы плыли вниз по Волге. Широка река, аж дух захватывает, от берега до берега – километр. Суда снуют вверх-вниз, как на оживлённой дороге. Тут уж рулевой смотрит не столько за тем, как на мель не сесть, а как бы с другим судном не столкнуться.

Величием русской реки восхищались и иноземцы. Ещё в древности греки называли её «Ра», что означало «щедрая», арабы величали её «Ийшль» – «река рек», татары – «Итиль». Русичи же связывали название со словом «влага». Могучая Волга, дававшая жизнь расположенным на её берегах малым деревенькам и большим городам, торжественно и неторопливо несла свои воды в далёкое Каспий-озеро. Слева уходил за горизонт пологий, весь облитый солнцем, пышный зелёный берег. Правый – возвышался кручами, поросшими лесом.

На пятые сутки миновали границу с бывшим Казанским ханством. Вскоре показалась вдали, слева по курсу, и сама Казань – центр вассального Казанского царства.

Я надел татарский, шитый золотом халат, опоясался, не забыл и про тюбетейку. Почему я это сделал? Сам не пойму – видать, интуиция подсказала, и как оказалось, – не зря.

На траверзе Казани с двух сторон к ушкую подошли лодки с татарами. И хоть царство Казанское уже было под рукой русского государя, ясак – налог с товара – татары взимали исправно.

Только мытари казанские поднялись на палубу, как я выступил вперёд и заорал гневно, естественно – на татарском.

– По какому праву задерживаете меня, друга визиря?

Увидев золотое шитьё халата и услышав повелительный голос, татары пали ниц в поклоне.

– Прости, вельможа, по виду – судно урусское, досмотреть решили.

– Вон отсюда! – топнул я ногой.

Мытари, пятясь, очень шустро спустились в лодки и отплыли. Мои сотоварищи облегчённо вздохнули.

– Да ты хитрец, Юрий! Теперь понятно, почему одеяние басурманское взял. А что ты такое им сказал, что они – бегом с судна? Погоди, а язык? Откуда язык ихний знаешь? Ты же мне не говорил?! – засыпал меня вопросами изумлённый Ксандр.

– Потом расскажу – вспоминать не очень приятно, да был в плену татарском.

Когда удалились от Казани далеко, я снял халат, повесил в каюте. Довольный Ксандр руками бережно расправил на нём складки. В глазах его плясали весёлые чертики.

– Пусть повисит до обратного пути. Глядишь – деньги сэкономим на ясаке. А я уж, грешным делом, подумал – не скоморошничать ли на чужбине решил, а оно во как повернулось.

Мы продолжали плавание, держась вблизи других попутных судов. Такая осторожность не была излишней. Но не татар следовало остерегаться: торговый путь на Волге был «курицей, несущей золотые яйца», поэтому за нападение на купцов карали смертной казнью. Пошаливали волжские разбойники. Ходили среди купцов леденящие душу истории о нападении ватаг на одиночные ушкуи. Что оставалось делать незадачливому купцу, услышав грозный клич «Сарынь на кичку!»? Или спешно идти и лежать на «кичке» – палубе на носу судна, пока разбойники не закончат свой грабёж и уберутся, или… Я надеялся, что нас минует чаша сия: у нас не было вооружения, и потому мы старались быть поближе к другим судам.

Два дня мы без происшествий спускались по Волге до волока на Дон.

На волоке козаки муторно и долго вытаскивали ушкуй на берег, связкой волов погонщики тащили его по деревянным полозьям, густо смазанным дёгтем, по степи, пока наконец не достигли Дона.

Ксандр показал рукой на канаву и насыпи земли по краям:

– Смотри как здесь турки расстарались! Пять лет назад визирь их, Магометка, с ханом крымским, Девлет-Гиреем, походом на Астрахань пошли. Флот османы у Азова оставили, а здесь канал рыть задумали, до самой Волги, чтоб, значит, туркам в Персию плавать сподручнее было. Много сюда янычары людей нагнали тогда, сказывают. Да вишь, бросили всё – дожди зарядили, ещё немного – и холода бы прихватили, а тут дружины наши собрались, отогнали. Передумали турки с крымчаками Астрахань осаждать, ушли, а наши-то – по пятам за ними. Флот, что на Азове стоял, шторм разбил – едва басурманы ноги унесли.

Я слушал Ксандра, а сам вспоминал вопросы-намёки хитрого визиря в Стамбуле, мечтавшего восстановить царство мусульманское на берегах Ахтубы. Смотрел на безразличных ко всему, размеренно жевавших траву волов, отвалы земли и пытался представить себе белоснежные суда в огромных шлюзах современного Волго-Дона – вон откуда история его начиналась, оказывается! Впрочем, мой друг Ксандр этого никогда не увидит…

Меж тем наше судно уходило от волока по Дону, вниз по течению. Справа показалось устье Северного Донца. Теперь уж и Азов близко.

Мы пополнили запасы пресной воды – впереди солёное море.

И вот уже остались позади стены древнего Азова: мы вышли в Азовское море.

Море мелкое, изобилующее отмелями, но богатое рыбой. Все, свободные от вахты, закидывали с борта удочки. Наловили леща, мелкой тюльки, попадались и судаки. Если бы сеть была, может, и осетра бы поймали. На обед у нас была прямо-таки королевская уха. Рыбы при закладке в котёл не жалели, и фактически это была вареная рыба с небольшим количеством бульона. Наелись все от пуза.

Миновали узкий пролив; справа начинался Крым. На полуострове, невидимый с моря, за Крымскими горами, располагался Бахчисарай, резиденция крымского хана – союзника и вассала Порты, известный рассадник раздоров, набегов, средоточие зла. Сколько русских пленников здесь страдали и мучились, обливались слезами, погибали от побоев и непосильного труда! Случалось, крымские варвары оттачивали на пленных умение стрелять из лука, используя мужчин в качестве живых мишеней.

Идти решили, держась берега, не подходя, впрочем, близко. Судно купеческое, вооружения нет, вздумается крымчакам нас задержать и ограбить в своих водах – и сделать ничего не сможем. Однако удача нам сопутствовала, и Крымское побережье мы миновали без неприятностей.

Кормчий начал заворачивать судно вправо, огибая полуостров. Я подошёл к Кондрату.

– Туда надо, – махнул я рукой, – путь сократим.

Зачем огибать полуостров, выходя к устью Днепра, когда можно напрямик выйти к побережью нынешней Болгарии?

– Ты что – бывал в этих краях?

– Давно.

– Ну, пусть будет по-твоему.

Кондрат отдал распоряжение, и кормчий отвернул от полуострова. Бурчал под нос, что вдоль берега безопаснее, случись шторм, но когда к исходу второго дня впереди забрезжила в туманной дымке земля, умолк.

Мы повернули влево, идя вдоль берега. Я всматривался в бескрайнюю водную гладь, уходящую за горизонт. Только справа по ходу ушкуя виднелось побережье.

Я услышал за спиной всплеск воды. Обернулся. К нам приближалась небольшая стайка дельфинов. Они легко обогнали наше судно и теперь резвились, выпрыгивая из воды и с шумом погружаясь обратно. Наша команда любовалась грациозными обитателями моря: они сопровождали нас ещё несколько часов, не приближаясь, однако, близко к ушкую. И вот их чёрные блестящие спины остались далеко за нами.

Через пару дней вдали показались купола Айя-Софии, бывшего православного храма Константинополя, а нынче – Стамбульской мечети.

Мы вошли в пролив Босфор, перегороженный толстенной железной цепью. Все столпились у левого борта, разглядывая красоты бывшего Царь-града. После уплаты пошлины цепь опустили.

Мы ненадолго пристали к берегу, чтобы пополнить наш провиант и запас пресной воды, и продолжили плаванье.

Теперь мы плыли по Мраморному морю. Даже вода морская стала другой – не серой, как в Черном море, а бирюзовой.

Солнце с каждым днём грело всё сильнее. У нас дома в это время уже в кафтанах ходили, а здесь, в этих широтах, матросы даже рубахи скинули, наслаждаясь теплом. Морской воздух был насыщен йодом, запахом водорослей.

Миновав Дарданеллы, мы вышли в Эгейское море, изобилующее маленькими островками. Около недели тащились в виду греческих берегов, пока не вышли в Ионическое море.

Кормчий опять начал уводить судно вправо – вдоль берега. Я подскочил к нему:

– Влево давай, напрямик! Прямо по курсу Итальянский сапог будет!

– Чего будет? Зачем нам сапог? – вмешался подошедший Кондрат.

– Делай что велят.

Насупившись, кормчий начал крутить штурвал влево.

Я же хорошо представлял карту этих мест, тем более что и жил в этих местах. Правда, Венеция севернее, а мы, если я не ошибся, выйдем к Бари или другому итальянскому городку, коих на побережье немало. Правда, и Италии, как единого государства, нет – вся она разбита на княжества, но язык и уклад жизни у народа один. Нет уж более Великой Римской империи. Хотя несколько столетий как существует «Священная Римская империя» немецкой нации, провозгласившей себя преемницей той Великой империи. Она включала Германию и часть Италии, кроме… Папской области с Римом!

К концу второго дня впереди, в дымке, показалась земля.

– Вот она, Италия! Так куда мы путь держать будем? Венеция – севернее, Флоренция – в глубине полуострова, это не порт. А уж до Неаполя или, скажем, Рима или Генуи – ещё плыть да плыть.

– А где торговля лучше?

– Почём мне знать? Я не купец. Пристанем в любом городишке, поговорим с торговым людом – там и ясность будет.

Нас перебил кормчий.

– На полночь тучи собираются да кости ломит. Непогода будет, я чую.

– Эка невидаль, дождя испугался, что ли? Ну – не сегодня пристанем к берегу, так завтра, – беспечно бросил Кондрат.

Я тоже не придал значения словам кормчего. Адриатическое море – не Тихий океан, к тому же сейчас лето, не зима – сезон бурь и штормов.

А через пару часов задул сильный ветер – да так, что пришлось убрать часть парусов, оставив лишь малый, чтобы судно слушалось руля.

Кормчий развернул ушкуй против ветра, который крепчал и крепчал, завывая в снастях. По морю, ещё недавно ласковому, тёплому и бирюзовому, пошли гулять крупные волны. Нас швыряло, палубу захлёстывало водой, деревянный корпус корабля стонал. Мы едва успевали вычерпывать воду. Быстро темнело, затем внезапно хлынул дождь.

Свободные от вахты матросы залезли в трюм. Оставшиеся обвязались верёвками и прикрепили их к мачтам, дабы не быть смытыми за борт. Вот тебе и тёплые благословенные края!

Нас начало перекладывать с борта на борт. Кондрата укачало, и он лежал на своём рундуке зелёный, то и дело выбегая из каюты – его тошнило. А ведь с виду – здоровый мужик. Впрочем, припоминал я, даже легендарный адмирал Нельсон страдал морской болезнью. Я и Ксандр чувствовали себя сносно.

Совсем стемнело.

Волны вздымались всё выше и выше и с грохотом били в борта. Ветер продолжал усиливаться, хотя, по моему мнению, он был настолько силён, что дальше уже некуда. Это не просто шторм – ураган. И где? Почти в луже, ведь Адриатика – даже не Средиземное или Чёрное море.

Наступила ночь, порывами хлестал дождь, не было видно ни зги.

Около полуночи раздался сильный треск и удары, донеслись крики с палубы.

Мы выскочили из каюты. Мачта была сломана. При падении она сломала ограждение или, по морскому – фальшборт, и снесла в пучину двоих матросов из команды. Лишь тросы и верёвки связывали сломанную мачту с кораблём, превращая её в таран. С каждым ударом волн обломок мачты бил в борт, грозя его пробить.

– Руби снасти! – закричал кормчий, стоявший у штурвала.

Мы, все трое, бросились к вантам и тросам. Ножами стали резать снасти. На помощь подскочил матрос с топором, стал рубить верёвки. Наконец освобождённая мачта вздыбилась в последний раз на волне, и её отнесло от нас.

Теперь корабль, потеряв мачту и небольшой, обычно используемый лишь при шторме, парус, не слушался руля.

Ушкуй бросало как щепку, и на палубе уже не оставалось никого.

Кормчий прошёл вместе с нами в каюту. Он вытер рукавом мокрое лицо, снял и кинул в угол мокрый плащ.

– Остаётся помолиться и вверить наши души Господу – больше уповать не на что.

Мы встали на колени и начали молиться на иконы, висевшие в углу каюты. Их было две: с ликами Христа и святого Пантелеимона – покровителя воинов, странников и болящих.

Первым поднялся с колен Ксандр.

– Давайте выпьем, всё не так жутко будет.

Я уже бывал на море, и не скажу, что это мне сильно нравилось. Но Ксандр и Кондрат моря до этого не видели никогда. Совершали походы за товаром, но – по рекам и озёрам. А из озёр, пожалуй, только Ладожское может бушевать, как море. А тут – такое безбрежное пространство, кое и глазом охватить невозможно.

Мы пустили по кругу кувшин с вином. Пили, да не хмелели. Тяжкие мысли и предчувствия занимали наши головы и сжимали наши сердца. Наконец, сморенные штормом и выпитым вином, мы забылись беспокойным сном. Глухие удары волн, завывание ветра, шум дождя, скрипы и стоны обшивки слились в ужасную какофонию. Даже сквозь сон я слышал этот шум.

Сколько часов нас носило по морю, никто и представить не мог. Наконец днище корабля зашуршало по грунту, раздался мягкий толчок. Наше судно село на мель.

Все в каюте пришли в себя и выбежали на палубу. Во тьме, лишь иногда разрезаемой вспышками молний, было видно, что волны бьются о берег.

– Одно утешает – корабль не разбился, и мы на берегу, все целы. Утром разберёмся, – устало изрёк Кондратий.

Мокнуть под ветром и дождём никому не хотелось, и мы вернулись в каюту. Беспокойно поворочавшись на рундуке и слегка успокоенный мыслью о том, что берег рядом, я впал в забытье. Силы оставили меня.

Проснулся от разговора, с трудом разлепив веки. Посреди каюты стоял кормчий.

– Кораблик ремонтировать надо, я уже посмотрел. Ежели лес найдём, на два дня работы всей команде.

Я выскочил на палубу. Небо всё ещё было затянуто тучами, моросил мелкий дождь. Солнце лишь угадывалось за тучами. Я покрутил головой, пытаясь определиться, где мы находимся.

Низкий песчаный берег, кое-где поросший кустиками травы. И никаких намёков на жильё. Не видно домов, не пасётся скот. Куда же нас занесло?

– Юрий, ты говорил, что бывал в этих местах. Где же мы находимся?

– Сам не пойму.

Я спрыгнул с борта на песчаную отмель и оглянулся на корабль. Борта целы, однако фальшборт с одной стороны как корова языком слизала; и мачты нет – лишь торчит её сломанный кусок, едва возвышаясь над палубой. Лианами свисает порезанный и порванный такелаж. Неужели кормчий сможет привести судно в порядок за два дня? Я засомневался, что на нём вообще ещё можно плавать.

Берег, к которому нас прибило штормом, был выше корпуса корабля. Поднявшись на него, я отошёл в сторону от судна.

Передо мной предстала унылая пустыня. Земля перемежалась поодаль с длинными полосами песка, а вдалеке вообще всё было жёлтого цвета. Так, при шторме ветер дул с севера, стало быть нас относило к югу. Может быть, это остров Сицилия? Да нет, насколько я помнил – там горы. А тут гор даже вдалеке не видно.

В душу закрались недобрые предчувствия. Неужели шторм выкинул нас на африканский берег? Ёшкин кот, да здесь одни дикие и воинственные племена. И то и другое для нас однозначно плохо. В плен возьмут или убьют. Надо убираться отсюда и поскорее.

А может – я зря паникую? Так, ещё раз.

Я встал левым боком к солнцу. Море сзади, впереди – пустыня. Да, всё правильно – Африка, земли ливийцев – племени воинственных и жестоких кочевников. И как пить дать они заявятся сюда, на берег. Часто после шторма волны на берег выносят остатки разбитых судов, бочки, сундуки, брёвна. Вот они и осматривают побережье в надежде поживиться дарами морской стихии.

Вернувшись на судно, я позвал в каюту Ксандра, Кондрата и кормчего Илью.

– Вот что, други мои. Определился я с местом…

– Славно, надо теперь к людям идти, – перебил меня Кондрат.

– Дослушай, Кондрат. Мы в Африке, скорее всего – на землях Ливии или Нумидии. Здесь живут кочевые племена. Наверняка после шторма они заявятся на берег, посмотреть – не подкинула ли им удача корабль разбитый. Может быть – они уже спешат сюда. И это очень плохо!

– Что же делать? А ты не ошибаешься?

– Думаю, нет. Надо как можно быстрее стащить корабль с отмели, пойдём на вёслах. Конечно, это долго и тяжело, но Италия на полночь от нас, – я махнул рукой на север. – Вот там, в любом порту и ремонтироваться будем.

– Так чего же мы расселись?

Все вышли из каюты.

Матросы на берегу пытались развести из сушняка, выкинутого на берег, костёр. Кормчий подскочил к ним, ногами раскидал едва начинавший разгораться костёр.

– Вы чего, ополоумели? Здесь земли кровожадного племени. Дым от костра далеко виден. Хотите непрошеных гостей? Как есть – на обед им и достанетесь. Живо к судну да за работу!

Мы достали из трюма приготовленные заранее заботливым и рачительным кормчим куски брёвен. Стали подкапывать под нос судна, подкладывать под киль брёвна.

Я подошёл к Кондрату. Владелец судна он, стало быть – он и старший здесь.

– Я от воды немного отойду – надо поглядывать за обстановкой, как бы нас врасплох не застали.

– Нет, ты мужик здоровый, здесь нужон. Пусть самый хилый из команды идёт.

Кондрат повернулся к работающей команде.

– Эй, как там тебя?! Подь сюды.

К нам подбежал вымокший снизу до пояса матрос.

– Агей я.

– Вот что, Агей. Ступай на берег, смотри, как появится кто – стремглав сюда, предупреди.

– Понял!

Агей побежал на берег. Мы же подсовывали под киль брёвна, и, действуя другими брёвнами, как рычагами, раскачивали и толкали тяжеленный ушкуй к воде. Нам ещё повезло, что судно ткнулось в берег носом, а не легло боком.

Понемногу – вершок за вершком – судно отодвигалось от берега. Сначала начала приподниматься корма, слегка покачиваясь на волнах, но нос всё ещё никак не хотел съезжать в воду.

Все уже упрели, лица покраснели от натуги. Но никто не роптал, не просил отдыха. И едва нос опустился с отмели, как с берега прибежал встревоженный Агей.

– Пыль вдалеке, кочевники!

Кондрат крикнул:

– Все на судно!

Мы полезли по верёвкам и шторм-трапу, а говоря проще – по верёвочной лестнице на палубу.

– Кормчий, всех на вёсла, надо отходить!

Команда шустро разобрала вёсла, вставила в уключины.

– И-р-раз! – скомандовал Илья.

Мы все – Кондрат, я, Ксандр, матросы – сидели за тяжелыми вёслами. Взмах, второй, третий… Ушкуй медленно отходил от берега. Волна била в корму, мешая отойти и прибивая его назад, к земле.

На высокий берег выскочил ливиец, замотанный в бурнус. Завидев нас, он обернулся назад и что-то гортанно закричал своим.

И через минуту на берегу уже сновал с десяток всадников. Ливийцы ли это были, нумидийцы, а может быть, берберы или арабы – какая разница? Видя, что мы отходим, они закричали и стали пускать стрелы из длинных луков и метать копья.

Мы пригнулись за бортами, продолжая работать вёслами. Десять метров от берега, пятнадцать, двадцать… Стрелы ещё с глухим стуком втыкались в обшивку судна и палубу, но потом, видя что им нас не достать, всадники перестали стрелять.

– Брёвна жалко – садились быстро, и брёвна, что под корабль подкладывали, бросили, – сокрушался Илья.

– Какие ещё брёвна могут быть? – удивились мы.

Но все бросили грести, приподнялись над бортом.

Всадники спешились и собирали наши брёвна с корабля. В пустыне каждое бревно – редкостная удача.

– Тьфу ты, – сплюнул с досады Илья.

– Ничего, нам бы до порта какого-нибудь добраться, а брёвна и доски купим, – обнадёжил Кондрат. Улыбнулся неожиданно. – Груз цел, корабль почти цел, команда… – он вздохнул, вспоминая погибших матросов, – могло быть и хуже. Видно помогли наши молитвы, услышал нас Господь! Юрий, показывай, куда грести?

«А чёрт его знает, куда?» – нахмурил я лоб. Сейчас главное – от негостеприимного берега подальше уйти. Плохо, что карт нет. Да и где взять на Руси карты Средиземноморья обычному купцу? Местные рыбаки и торговцы берега и пути морские и так неплохо знали, а наши же были здесь впервые – и кормчий, и команда, и купцы. Кроме меня, конечно – так я и не моряк, секстантов и прочих морских навигационных приборов не знаю. Да и что в них проку, коли карт нет. Вот и в небе звёздном – я тоже не разбирался.

Долго и упорно гребли, ориентируясь по солнцу. Видели вдалеке другие суда – шебеки, фелюги, и молились, чтобы они нас не заметили, прошли мимо. А вдруг пираты? Но заметить нас, наше увечное судно – без мачты, без парусов и с низкой осадкой было непросто.

На руках от непривычной работы появились мозоли. Я снял рубаху, разодрал её надвое и намотал на ладони. И всё равно на ссадины и лопнувшие мозоли попадала морская вода, ладони саднило.

Мы гребли до вечера. Лишь когда стемнело, Кондрат объявил отдых. Поели сухарей с остатками пресной воды, огонь разводить побоялись.

– Ну, далеко ли до Италии, как считаешь? – спросил меня Кондрат.

А откуда я знал, сколько мы уже прошли? Я даже не представлял, какова ширина Средиземного моря в этом месте.

Вся команда улеглась на палубе, и вскоре ночную тишину нарушал только густой храп. Лишь вперёдсмотрящий на носу судна пытался слипающимися глазами вглядываться в темноту – не появится ли огонёк встречного судна?

Едва рассвело, кормчий поднял всех.

– Пора, надо грести. Вдруг суда пойдут, а у нас хода нет.

Кое-как умыв лица морской водой, мы уселись за вёсла. Ладони по-прежнему саднило, кожа покрылась струпьями от лопнувших мозолей. Я снова перемотал кисти обрывками рубашки.

Первые взмахи вёсел дались с трудом. От боли в ладонях хотелось взвыть, да ещё спина ныла. Но где-то через полчаса я втянулся в работу. Над палубой слышался только голос Ильи:

– И-р-раз, и-р-раз!

Вёсла дружно входили в воду. Конечно, купеческий пузатый ушкуй – судно грузовое, а была бы галера с узким корпусом – летела бы она сейчас по волнам не хуже, чем под парусами при попутном ветре.

И только к исходу дня вдали показалась полоска земли. Духу и сил дойти до неё в сумерках не хватило, да и кормчий не настаивал.

– Побережье незнакомое – не хватало ещё днище о скалы пробить.! Лучше уж поутру, – осторожничал Илья.

От усталости многие уснули прямо на гребных банках. Я всё-таки нашёл в себе силы выбраться на палубу и рухнуть там в блаженном забытьи.

Как не хотелось просыпаться утром! Тело ломило, ладони покрылись сплошной кровоточащей коркой. Впрочем, у других матросов дела были не лучше.

Мы пожевали сухарей и снова взялись за вёсла.

Меж тем берег потихоньку приближался, в прибрежных водах сновали рыбацкие лодки.

Когда мы приблизились, рыбаки с удивлением и жалостью глядели на наш потрёпанный корабль. Видно, и в их памяти был свеж пронёсшийся ураган.

– Эй, что за земля! – крикнул я по-итальянски.

– Остров Сицилия.

Слава богу, почти добрались. Я крикнул кормчему:

– Забирай правее.

Мы медленно плыли, огибая остров. Был он горист, в отдалении высилась гора. «Ну коль это Сицилия, стало быть перед нами – вулкан Этна», – вспоминал я географию. Склоны горы покрыты лесами, ниже – плантации. Зелёные прямоугольники были далеко, но я и так знал: здесь выращивали оливы, цитрусовые, виноград.

На оконечности острова показались дома небольшого городка.

Мы вошли в гавань и пришвартовались у пирса. Матросы оживлённо переговаривались: «Конец нашим мучениям, встанем на ремонт».

Кормчий, Кондрат и я – в качестве толмача – сошли на берег. На портовых складах кормчий выбирал нужные для ремонта доски, брус. Кондрат торговался, сбивая цену, а я переводил. Вопреки моему опасению, язык вспомнился быстро. Правда, возникали заминки в некоторых словах, но я быстро находил их эквивалент на английском. По-моему, эти портовые купцы знали языки всех прибрежных стран.

Долго искали подходящую мачту, пока не купили по сходной цене. Кондрат нанял подводы и грузчиков для доставки леса на корабль.

Я же пошёл бродить по городу. Сиракузы – а мы пристали именно к этому городку – славны своим знаменитым земляком, инженером и изобретателем Архимедом. Когда-то, много веков назад, этот талантливый человек ходил по этим же мостовым. Интересно, где был его дом?

Я спросил об этом у первого встреченного мною горожанина.

– О, Архимед!? Дом его разрушен, не сохранился, но место показать могу, чужеземец.

Мы прошли через разрушенные когда-то стены прибрежной крепости и подошли к утопающей в зелени вилле.

– Вот оно, это место!

М-да, ничего не осталось. Почему-то судьба не жалует гениев. Сгореть бы в геенне огненной тому римскому легионеру, что убил при осаде Сиракуз великого мыслителя!

Я побродил по городу, на рынке купил местную одежду: коротенькие смешные штанишки, вроде бриджей, рубашку местного фасона, камзол, берет на голову, гольфы и башмаки свиной кожи. Покупок набралось на полную сумку.

Когда я вернулся на корабль, там уже вовсю кипела работа. Стучали топоры, коими пользовались и как молотками, и по прямому назначению.

Пришло время ставить мачту. Из гнезда в палубе вытащили её сломанный кусок. Кормчий распорядился опустить отломок в трюм – дерево хорошее, ещё на что-нибудь да сгодится.

Под крики «ухнем» мы подтащили будущую мачту к гнезду и начали её поднимать, обвязав канатами. Наши действия привлекли зевак – они стояли на пирсе и глазели. Когда нам с третьего раза, с матерком – а как же без него русскому? – удалось поставить мачту на место, зеваки наградили нас восторженными криками и свистом.

Пока мачту крепили клиньями да канатами, я прошёл в каюту, наточил нож до бритвенной остроты и побрился. Непривычно было смотреть в зеркало на своё отражение. Лицо загорело, только на месте бороды кожа была светлой и выделялась. Ничего, скоро и она загорит.

Я переоделся. Вошедший Ксандр ахнул:

– Юра, ты как скоморох! То татарское платье наденешь, то теперь вот итальянское нацепил. Тебя от местного теперь не отличишь. Да ещё и язык знаешь! Когда только успел?

– Жизнь заставила.

– Так ведь и меня жизнь била и крутила, а языков я не знаю, и манерам не обучен. Вон как на тебе платье италийское сидит, ровно всю жизнь ты его носил.

– Кто тебе не даёт? Купи одежду, сбрей бороду.

– И что – от этого язык знать стану? А как же я домой без бороды вернусь?

– Так это ещё не скоро будет. А то ведь на нас таращатся, как на варваров.

– А и пусть. Что я – схизматик какой – без бороды ходить?

– Если вера твоя крепка, какая разница – с бородой ты или без неё.

– Да что ты к бороде моей прицепился? – обиделся Ксандр.

Я вышел на палубу. Тут же меня схватил за руку Кондрат.

– Господин хороший, ты что у меня на судне делаешь?

– Кондрат, это же я, Юрий! Да отпусти ты руку, сломаешь же. Ты что, не узнал меня?

– Тьфу ты, прости господи! Ровно католик какой, бороду сбрил. Тебя и не узнать. Чего это ты так вырядился?

– Тебе всё равно, в каком виде торговать, я же лечением собираюсь заняться. Скажи – кто варвару здоровье и жизнь свою доверит?

Кондрат почесал в затылке.

– Твоя правда.

Три дня, пока шёл ремонт судна, я бродил по городу, пил красное вино и общался с энергично жестикулирующими, темпераментными жителями, пытаясь полностью восстановить язык. Правда, сицилийское наречие отличалось от материкового языка, на котором говорили итальянцы в Венеции или в Неаполе. Но это мне не мешало изъясняться.

Кожа моего лица на южном солнце подзагорела, и бледность на месте бывшей бороды уже не бросалась в глаза.

Общими усилиями команды судно привели в нормальное состояние, и на следующий день плавание решили продолжить.

Переночевав, мы отдали швартовы и, не удаляясь от берега, а держась милях в пяти от него, пошли на север. Мимо нас проплывали живописные берега, чистые и какие-то кукольные итальянские городки.

Я размышлял – где нам лучше остановиться? Дело в том, что недавно здесь Венеция отражала натиск османов. В итальянских городах-государствах ещё жива была память о Кипрской войне. Тогда флоту султана Селима Второго удалось захватить Кипр: хоть это было и за Грецией, итальянцев охватило уныние. Но ненадолго: объединённый испано-венецианской флот под началом Дон-Жуана Австрийского встретил флот турецкого адмирала, капудан-паши Мудзина Заде-Али в Коринфском заливе, под Лепанто. Бой был ужасен: турки потеряли больше двухсот кораблей и десятки тысяч человек. А десять тысяч христианских невольников обрели свободу. В историю гребного флота этот бой вошёл как последнее крупное морское сражение.

Селим был в отчаянии. К тому же в небе появилась комета: суеверный султан впал в оцепенение, ожидая конца дней своих. А итальянцы вздохнули свободно – торговля снова начала процветать.

К исходу третьего дня мы зашли в гавань города Римини.

– Здесь и стоять будем, – торгом займёмся, – решил Кондрат.

– А я тем временем подамся во Флоренцию, – объявил я в каюте.

– Это где же?

– От побережья в глубь страны.

– И чем же славна твоя Флоренция?

– Насколько я помню – фарфором и гобеленами.

– Что за диво?

– Вроде ковров, на стены вешают.

– По мне – так турецких ковров да персидских лучше нет.

Купцы отправились на местный рынок, я сопровождал их – как переводчик. Кондрат и Ксандр с удовольствием осматривали местные товары, щупали, расспрашивали о цене.

Решили завтра выложить на продажу свой товар. Когда шли обратно, были купцы задумчивы.

– Чего приуныли, братцы?

– Страна тёплая, боюсь – прогадаем мы с мехами, – кручинился Ксандр.

– Не беда! – нашёлся я, чем ободрить купцов. – Страна и вправду тёплая, только модницы меха не столько для тепла носят, сколько покрасоваться хотят, достаток свой явить. Только преподнести это надо суметь.

– Мы что же, торговать не умеем? – обиженно воскликнули купцы.

– В каждой стране свои особенности есть, – философски изрёк я.

Купцы согласно закивали головами: вот и отошли от грусти-кручины, с ней много не наторгуешь, а я тоже в деле.

Я решил остаться дня на два-три – помочь друзьям с языком, ведь и у меня доля в товаре была и я не мог оставаться безучастным.

Утром гружённые товаром моряки потянулись на рынок. Впереди шли купцы и я. Заплатили пошлину на входе. Купцы бурчали: «Ещё не продали ничего, а уже тратимся».

Разложили товар на прилавках. Местные шли мимо, поглядывали, но никто не интересовался. Прошёл час, потом второй.

Купцы начали беспокоиться, и я решил вмешаться в процесс.

Увидев богато одетую синьору, я выскочил из-за прилавка, перекинул через руку отлично выделанную шкурку лисы, подскочил с поклоном к оторопевшей даме, извинившись, виртуозно накинул ей лису на плечи, отошёл на шаг и, цокнув языком, заорал: «Брависсимо!» Схватив с чужого прилавка зеркало, я поднёс его даме. Синьора взглянула на своё отражение, промурлыкала что-то вроде «очень мило», поправила лису.

– Сколько?

Я повернулся к купцам. Кондрат всё понял без моего перевода и показал два пальца.

– Два флорина, синьора!

Стоявший рядом с дамой мужчина покраснел и только открыл рот, чтобы поторговаться, как дама бросила на него полный эмоций взгляд, свойственный темпераментным итальянкам. Синьор закрыл рот, вздохнул, вытащил из кармана камзола кошелёк и отсчитал два флорина. Я небрежно кинул их на прилавок Кондрату и Ксандру, вернул с извиняющейся улыбкой зеркало на чужой прилавок и поклонился синьоре.

Когда парочка ушла, я нырнул за прилавок.

– Поняли теперь?

Оба обиженно сопели, однако флорины рассматривали с удовольствием.

– Зеркало купите! Кондрат, ты чего мне два пальца показывал?

– Так энто – я думал, что два рубля, или в переводе на наши деньги.

Ни хрена себе! Два рубля серебряных приблизительно равны четвёртой части флорина. А у нас, на Руси, шкурка лисы и вовсе не больше пяти-десяти копеек стоит. «Это мы за одну шкурку получили в восемьдесят раз больше её стоимости!» – присвистнул я. Такой расклад, как только я пересчитал в уме цены, мне понравился.

– Да где ж таких баб богатых набраться? – канючил Ксандр.

– Во-во, да ещё и языка не знаем. А Юрий знай себе по-ихнему лопочет, вроде всю жизнь здесь прожил, – развёл руками Кондрат. – Юр, тебе купцом, а не лекарем надо быть.

– Мне и моё ремесло нравится. Чего встали, – добродушно рявкнул я, – торгуйте! Моё дело было – в долю войти, говорили же, что сами будете торговать.

Оба пристыженных купца повернулись к прилавку.

– И ещё совет дам. – Купцы и голов ко мне не повернули – какие гордые! – но уши навострили. – Возьмите себе зазывалу местного, из красивых парней. На него и на товар быстрее клюнут, чем на ваши бородатые рожи. И улыбайтесь – здесь не Русь! Стоите как два медведя.

У Ксандра это получилось легко и непринуждённо, но когда я увидел улыбку ощерившегося Кондрата, сказал:

– Тогда уж лучше не улыбайся, товар молча продавай.

Задержаться с купцами пришлось дольше, чем я рассчитывал. Мне пришлось быть и зазывалой и переводчиком, и обольстителем. В смысле – соблазнял женщин на покупку мехов.

Мало-помалу меха начали брать: шкурки на плечи, муфты меховые для рук. Зима в этих краях хоть и без морозов, однако промозглая из-за сырости – близость моря сказывалась. Ну а дальше – как всегда у женщин бывает. Если есть у одной и другим обязательно захочется купить подобный товар.

Настал день, когда купцы уже стали продавать сами меха и другие товары, поднахватавшись от меня несколько расхожих словечек. Неплохо продавались железные изделия, особенно замки. Матросы таскали с судна купцам новые партии товара да доводили до ума судно.

Кормчий придумывал матросам всё новые работы – устранив повреждения, он теперь улучшал устройство судна и даже задумал небольшие удобства для команды. Ох и выдумщик же!

А я решил, что дальше купцы обойдутся и без меня.

– Завтра уезжаю во Флоренцию.

– Чем тебе этот городок не нравится, товар-то раскупают? – пытались удержать меня Ксандр с Кондратом.

– Вы теперь прекрасно без меня обойдётесь. А я заработаю себе монет сам.

Купцы не больно-то и огорчились – вошли в азарт, увидев удачу.

Я собрал небогатые свои пожитки и утром пошёл с вещами к рынку. Отсюда шли возки во все города Италии по отличным, оставшимся ещё от Великой Римской империи мощёным дорогам. «Вот бы нам на Руси такие», – думал я, трясясь в карете – неровности дороги заметно амортизировала подвеска. Большая крытая карета, запряженная парой лошадей, катила во Флоренцию.

Глава V

К слову, когда я садился в карету, по любопытству своему и любознательности обратил внимание на подвеску кареты. Кузов был подвешен к осям на толстых кожаных ремнях, смягчающих удары на неровностях дороги. И сиденья были набиты сушёными морскими водорослями. Они похрустывали при тряске, но удары смягчали. Я представил сидящих рядом скучающих синьоров и хрупких синьорин в нашем русском возке, или на телеге за Владимиром, и мне стало весело. Им таких поездок не вынести!

Часа через четыре мы проехали границы Великого герцогства Тосканского. А вскоре и подъехали к городу.

Флоренция располагалась в долине реки Арно, окраины его заходили на склоны горы, обильно поросшие деревьями. Только на Руси люди богатые и властные строились в центре, а здесь их виллы были ближе к природе.

Карета остановилась на городской площади, рядом с дворцом Барджелло, в котором находились городская тюрьма и суд. Малоприятные учреждения, однако.

Я держал в руках узел с инструментами и личными вещами и раздумывал – с чего начать?

Перво-наперво, жильё надо снять – вечер близится. Не на улице же ночевать? Конечно, можно было бы переночевать и в гостинице. Маленьких и уютных здесь было немало. Но гостиницу я оставил как крайний вариант. Я же не на один день приехал, к тому же мне нужно несколько комнат или небольшой дом, поскольку я собирался там же и работать. Пока купцы распродадут свои товары да закупят местные изделия на обратный путь, три-четыре месяца у меня есть. Даже если они завершат свои дела раньше, спешить в обратный путь смысла нет – на Руси ещё зима будет, все реки скованы льдом.

Первый же встреченный мною прохожий любезно показал дорогу. Город был невелик, и почти все жители знали друг друга. Ну и конечно, были в курсе, кто сдаёт дома внаём.

Пока шли, незнакомец показывал мне город, явно гордясь достопримечательностями.

– Вон дом Микеланджело Буонарроти, дальше базилика Сан-Лоренцо, а это мост Понте-Веккью. На левом берегу, куда мы сейчас идём, форт Бельведер – главная защита города, и церкви Санта-Феличита и Сан-Маньято.

Наконец, любезный флорентинец подвёл меня к дому на окраине города. Я поблагодарил его и дал монету. Двухэтажный и каменный, он был увит плющом и стоял за каменным же забором на склоне холма.

Место мне понравилось. И с хозяином удалось договориться быстро.

– Один флорин, синьор, и месяц ты можешь наслаждаться красотами Флоренции. А посмотри дом – есть вся обстановка, а пожелаешь – так и прислуга будет, за дополнительную плату, – строчил он слова, энергично жестикулируя руками.

Я пожелал нанять кухарку.

Ночь в спальне, располагавшейся на втором этаже, я провёл великолепно. Через раскрытое окно в комнату поступал чистый прохладный воздух, мягкая постель навевала истому, и я раскинулся в блаженстве. После жесткого рундука на судне и почти постоянной качки и сырости это – божественное отдохновение для тела!

Утром я был разбужен непонятными звуками снизу, с первого этажа. Одевшись, я спустился. Ба, да это же кухарка! Завидев меня, солидная матрона в чепчике и фартуке склонилась в полупоклоне.

– С добрым утром, синьор. Я – твоя кухарка. Чего желаешь на завтрак? Могу предложить пасту с соусом и свежий сок.

Хм, прямо как в ресторане!

– Да, желаю.

Пока я умывался и приводил себя в порядок, завтрак был готов. Отвыкнув бриться, я несколько раз порезался. Надо бы пойти на базар, купить бритву – ведь я брился ножом. Заодно и город посмотрю.

После завтрака – паста оказалась неожиданно вкусней, чем я ожидал, а может, просто проголодался? – я отправился в город.

Рынок был богат товарами, что совсем неудивительно. Италия стояла почти на перекрёстке торговых путей. На восток – Греция, на запад – Испания, на северо-запад – Франция, через море на восток – Турция и Персия, на юг – Египет. Венеция, Генуя, Пиза стали центрами торговли между Европой и Востоком. Этому способствовали и крестовые походы. Шелка, гобелены, ткани, благовония и фарфор из Китая, жемчуг из Индии, оружие из Испании и Персии, одежда любых покроев, фрукты, овощи, рыба. Некоторым диковинным фруктам я и названия не знал, поскольку видел впервые.

Прошёл в угол, где торговали оружием. Глаза разбежались от его разнообразия: шпаги, сабли, мечи, алебарды, ножи любых размеров из разных стран. Выше всего ценились испанские изделия из Толедо и персидские. Я полюбовался, вздохнул и прошёл мимо. Зачем мне здесь шпага, к примеру? Я приехал лечить, а не воевать. Но какой же настоящий мужчина спокойно пройдёт мимо оружейной лавки? Впрочем, как и любая женщина не способна удержаться от соблазна полюбоваться на украшения и одежду. Вы где-нибудь видели женщину, что невозмутимо пройдёт мимо модного магазина одежды и не повернёт хотя бы головы?

В одной из оружейных лавок я нашёл то, что искал – отличную опасную бритву с костяной ручкой. Всё же лучше и чище бриться бритвой, а не мучиться с ножом.

А на выходе я увидел уличного художника, за гроши пишущего моментальные портреты прохожих углем на бумаге.

Удача сама шла в руки. Я договорился с ним о написании объявления на деревянной доске масляными красками, чтобы не смыло первым же дождём.

Ещё заранее, когда мы плыли на корабле, я решил, что попробую заняться во Флоренции пластической хирургией. Риска меньше, денег больше. Одно дело – оперировать в брюшной полости и долго выхаживать пациентов после вмешательства, и совсем другое – пластика. Знаний и труда, причём кропотливого, аккуратного – под стать ювелирному искусству – требуется не меньше, чем при полостных операциях, но и прибыток больше.

О деньгах приходилось заботиться постоянно. Не было в это время зарплат в привычном понимании. Только господин заботился о своих холопах постоянно: давал им кров и пищу. Но я не холоп, я – свободный гражданин. А коли свободен – волен делать что угодно. Свободный человек – сам себе господин: может трудиться не разгибая спины, может на печи лежать. Но кто его кормить будет?

Чего скрывать – мне хотелось иметь деньги, которые дают определённую свободу и независимость. Но я не вор, не грабитель, не мошенник. В конце концов – не воин, берущий на меч трофей. Стало быть – должен зарабатывать своими руками и головой.

Наутро на том же многолюдном базаре я увидел свой заказ: деревянная доска висела на заборе. Она вещала, что в городе проездом находится знаменитый хирург, исправляющий недостатки лица и тела. А далее – буквами помельче – мой новый адрес: «via de la Roza». Под адресом была лаконичная надпись «Carpe diem!». Я рассчитывал, что известное изречение Горация, римского поэта, означавшее «пользуйся настоящим днём, лови момент», быстрее поможет мне привлечь внимание итальянцев.

Рядом сидел на корточках уличный художник.

Я подошёл и рассчитался с ним сполна – он своё обещание выполнил. Однако же, когда я проходил сквозь толпу прохожих, то увидел, как кто-то, показывая рукой на вывеску, спрашивал:

– А что там написано?

М-да, не все, далеко не все грамотны, умеют читать и писать.

– Послушай, мастер. Если я тебе заплачу, мог бы ты сидеть здесь и читать желающим написанное?

– При условии, что буду здесь же и рисовать.

– Ради бога! – обрадовался я.

Мы тут же договорились о цене. Я был доволен началом – кажется, теперь дело пойдёт!

Я пошёл гулять по городу, любуясь зданиями. А посмотреть было на что. Меня привела в восхищение архитектура Палаццо Питти – дворца великого герцога Франческо Первого из рода Медичи – здание сколь величественное, столь же и изысканное. С интересом рассматривал я комплекс построек с островерхими часовнями святой обители – монастыря Сан-Марио, в церкви Сан-Лоренцо любовался творением Микеланджело – скульптурным оформлением гробницы Лоренцо Медичи, рассматривал конные статуи на площади Санта-Кроче, здание ратуши.

Я попал в эпоху Возрождения, или, как ещё говорят – Ренессанса! На смену грубому романскому стилю пришёл готический. Огромные готические соборы построены так, что их высокие стрельчатые своды опирались внутри собора на столбы. Такое каркасное строение позволило заполнить промежутки между столбами огромными окнами, украшенными витражами. Здание становилось лёгким, устремлённым ввысь, что подчёркивалось декоративным оформлением – скульптурой и ажурной каменной резьбой.

А когда я проходил мимо необычного здания и спросил у прохожего, что здесь располагается, его ответ удивил меня до глубины души.

– Синьор, это же галерея Уфиццы! – Он с жалостью и сочувствием посмотрел на меня, изумляясь тому, что я не знаю Уфиццы! – Там для всех желающих висят картины Алессандро Боттичелли. Он жил и творил здесь, во Флоренции!

Чувствовалось, что флорентинец горд за своего талантливого земляка. Ну как я мог пройти мимо?

Заплатив за вход, я осмотрел не очень обширную выставку, полюбовался вдоволь его картиной «Рождение Венеры».

Особенность реалистического искусства Возрождения заключалась в том, что художники изображали живую человеческую личность. На картинах находили отражение познания анатомии и перспективы.

Я вышел, потрясённый картиной, величием и мастерством художника. А ещё и тем, что в эти времена, когда и грамотен-то был один из десяти, существует картинная галерея. Руси до музеев ещё далеко!

Если мне не изменяет память, только московский меценат, купец Павел Третьяков собрал коллекцию картин, открыл для просмотра картинную галерею, а потом принёс её в дар Москве. Правда, раньше него свою Кунсткамеру собрал и выставил для обозрения любопытствующей публики Пётр Великий. Но ведь то не картины были, а диковины.

Много художников и творцов – зодчих, архитекторов, скульпторов дала миру Италия. И творения их будут украшать площади, дворцы, набережные будущей «русской Венеции» на берегах Невы – Санкт-Петербурга! Картины великих итальянских мастеров живописи будут драгоценнейшими жемчужинами частных коллекций истинных ценителей живописи в России.

Несколько дней я бездельничал, изнывая от скуки и задавая себе вопрос – может быть, я сделал что-то не так? Не привык ещё народ к рекламе, да и лекарь незнакомый. Или я город выбрал неправильно? Не промахнулся ли я? Может быть, стоило направиться в Венецию или Неаполь, где я уже бывал, или в Геную – чем хуже?

Хотя Италия сейчас раздроблена на отдельные княжества и герцогства, передвигаться по дорогам небезопасно, поскольку князья да герцоги враждуют между собой, даже Испанию в междоусобицу втянули. Мигель Сервантес, написавший про Дон-Кихота, тоже воевал в испанской армии, попал к итальянцам в плен и провёл на чужбине долгие пять лет.

Моё ничегонеделание прервала кухарка. Обычно она никогда не поднималась на второй этаж. Сделав круглые глаза, она с испугом сообщила, что ко мне пожаловал сам префект, да не один, а со стражниками – ожидает меня внизу.

Настроение моё вмиг испортилось. Чего хорошего можно ожидать от их визита? Я надел курточку от камзола, пригладил волосы и спустился вниз.

На террасе перед домом прогуливался важный синьор в чёрном бархатном камзоле с большой серебряной цепью на груди, видимо, обозначавшей положение или власть её владельца. У калитки стояли двое городских стражников с алебардами на плечах.

Подойдя к синьору, я поздоровался и поинтересовался, что господину префекту угодно?

– Это ты хирург-чужестранец?

– Да, я прибыл из Московии.

Префект сморщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить, где такая страна. Вероятно, не смог, судя по лицу.

– Ты нарушаешь закон! – твёрдо заявил он.

– Помилуй, синьор! Я здесь третий день и ещё ничего предосудительного не совершил.

– А налоги?

– Какие налоги, за что?

– Ты работаешь во Флоренции, стало быть – должен платить налоги в городскую казну.

– Я не принял ни одного человека, за что же платить?

– Одну десятину от доходов ты должен сдавать в казну, помни об этом, чужеземец. У нас во Флоренции нарушителей закона не любят, а неуплата налогов – злостное нарушение!

– Я понял, синьор префект, и всё исполню в точности.

– Это обнадёживает – мне в городе не нужны нарушители закона, – повторил он, назидательно подняв палец.

Потом приблизился ко мне вплотную и наклонился к самому уху.

– Это правда, что ты можешь исправлять недостатки на лице?

– Правда, но не все. Я же не Господь Бог.

– У моей дочки расщелина на верхней губе. Можно что-либо сделать? – спросил он, с надеждой глядя мне в глаза.

– Приводи, надо посмотреть.

– Хорошо, сегодня же, после сиесты мы приедем.

Префект со стражниками ушёл.

Какие, к чёрту, налоги? Прочитал рекламу и решил дочку пролечить. Скорее всего – без оплаты. Как в мои времена: типичный наезд облечённого властью человека на работающего, кем бы он ни был – торговцем, ремесленником или, как я, свободным целителем.

Ладно, надо посмотреть пациентку, тогда и решу.

После обеда и сиесты – так называют здесь полуденный отдых в самое жаркое время дня – префект заявился вновь – уже без стражников, но с юной девушкой, прикрывающей лицо веером. Я провёл их в свою комнату на втором этаже.

Префект уселся в кресле, теперь он не выглядел таким вальяжным.

Я попросил девушку убрать веер от лица. Покраснев и немного помедлив, она выполнила мою просьбу, бросив отчаянный взгляд на отца. Верхнюю губу обезображивал зияющий дефект, через который были видны зубы и десна. Я успокоился: дефект врождённый, устранимый.

– Помочь могу, но останется небольшой шрам, – сразу предупредил я.

– Фу-у, – выдохнул префект. – Небольшой шрам – это не так уж и страшно.

Уловив надежду, девушка залилась слезами.

– К кому мы только не обращались, – энергично жестикулируя, продолжал префект, – никто не берётся, говорят – родовое проклятие. И правда, в родне у меня были родственники с такими же дефектами. Когда приступим?

– Завтра с утра!

– Тогда до завтра.

Посетители ушли, я же принялся готовить операционную – спустился на кухню, попросил у кухарки посудину и прокипятил инструменты, подготовил стол. Проверил, как сохранились в самогоне конские волосы для швов.

Улёгшись на кушетку, я постарался мысленно провести операцию, припомнив все этапы. Я таких раньше не делал – всё-таки это по ведомству челюстно-лицевых хирургов, относящихся к стоматологии. Правда, их стали выполнять ещё и пластические хирурги, но я никогда не делал. В институте – да, учил, и на практике, будучи студентом, видел.

Утром префект привёл свою дочь и уселся в кресло.

– Синьор префект. Дочь я оставляю у себя на несколько дней, можешь за неё не беспокоиться, твоё же присутствие здесь не обязательно.

Префект помялся, но потом махнул рукой и ушёл.

Я уложил пациентку на стол, дал ей выпить настойки опия. Не скрою – волновался и сам. Потому, что делал такую операцию впервые в своей практике и потому, что это моя первая операция во Флоренции. Пройдёт удачно – префект будет мне благоволить, и пациенты у меня будут, случись что-нибудь не так – запросто сошлют на галеры или в каменоломни. Суд в средние века был скор на расправу.

Вымыв руки и обработав операционное поле самогоном, я счёл молитву и взялся за скальпель. Рассёк кожу, сшил слизистую со стороны полости рта, ушил мышцы, прошил наружные швы конским волосом. Наложил повязку; сейчас бы холод на губу. Вот чурбан! Надо у кухарки узнать.

Я стремглав кинулся по лестнице вниз.

– У нас есть лёд?

– Синьор хочет холодный напиток?

– Нет, мне нужен лёд!

– Сейчас посмотрю в подвале.

Кухарка вразвалочку ушла и вскоре вернулась с миской, полной льда.

– Отлично. Всегда заботься о том, чтобы у нас был лёд.

– Это ещё зимой с гор принесли. Где его сейчас взять?

– Купи у соседей, может быть у кого-то остался и не нужен.

– Я спрошу, синьор.

Перепрыгивая через ступеньку, я помчался наверх. Завернул лёд в полотенце и приложил к послеоперационной ране. Так отёк будет меньше. Была бы нога – шут с ней, но лицо?

Меж тем Эмилия – так звали девушку, начала отходить от опия, потом попыталась схватиться за рану, но я удержал её руку.

Вскоре действие опия ослабло, девушка открыла глаза, попыталась что-то сказать.

– Лежи и молчи, тебе сейчас нельзя говорить. Если хочешь пить – потерпи, к вечеру дам попить. А кушать нельзя два дня.

Эмилия кивнула. Я перенёс её на постель.

– Всё, девочка, самое неприятное – позади. Теперь только ждать.

Я пару раз подходил к ней. Повязка подмокла слегка, но в целом состояние вполне сносное. Лицо имеет обильное кровоснабжение и даже небольшие раны сильно кровят, но за счёт этого интенсивного снабжения кровью и заживают довольно быстро.

Вечером я аккуратно напоил её через трубочку. Сам же расслабился за кувшином кьянти. На мой вкус – кисловатое, терпкости и пряности ему не хватает.

И я и пациентка ночь провели спокойно.

Префект заявился утром, взглянул на дочь. Повязка не позволяла ему разглядеть, что же стало с лицом, но он успокоился, убедившись, что она жива.

Извиняясь за беспокойство, префект откланялся. Это мне понравилось: он становился всё вежливее, а то заявился – «ты нарушаешь закон!»

Прошёл ещё день, потом второй. Новых пациентов не было. Меня это начало беспокоить. Видно, как сниму швы с Эмилии, придётся переезжать в другой город. Промахнулся я с Флоренцией. Одни сплошные затраты пока – на аренду дома, на кухарку, художнику уличному, да и есть что-то надо. Деньги у меня пока были, но не проедаться же я сюда приехал! Хорошо ещё, что купцам не сообщил, где остановился, хотя договоренность такая была.

На третий день я снял повязку. Рана ещё отёчная, но края соединены ровно, швы держат.

– Можешь пока пить через трубочку и понемногу говорить. Завтра разрешаю пить соки, послезавтра – жидкие каши. А теперь посмотри на себя в зеркало.

Эмилия оглядела комнату, подошла к висевшему на стене в оправе зеркалу, закрыла ладошками глаза, постояла в нерешительности, потом убрала ладони и впилась глазами в своё отражение.

– Ой!

– Ничего, отёк через пару дней сойдёт, синяк исчезнет через неделю. Я сниму швы и через полгодика лишь тоненький рубец будет напоминать тебе о былой болезни.

Эмилия расчувствовалась, подбежала ко мне и обняла. Я погладил её по спине.

– Всё будет хорошо, ещё и женихи руку и сердце будут наперебой предлагать.

Эмилия отпрянула от меня, в глазах появились слёзы.

– Будут, будут, не сомневайся, у меня рука лёгкая. Как сказал, так и будет.

Она попыталась улыбнуться, но боль в ране не позволила.

– Ничего, боль пройдёт, привыкнешь к своему новому лицу, ещё и глазки молодым людям строить будешь, и веер тебе не понадобится.

Утром снова пришёл озабоченный префект. Он едва вступил в дом, как я услышал шум и громкий говор на первом этаже.

– Хочу видеть дочь! – безапелляционно заявил он.

– Пошли.

Префект обнял дочь, потом отстранил её, стал внимательно разглядывать лицо.

– А синяк?

– И синяк и отёк вскоре пройдут, – пообещал я. – Ещё три дня потерпите – сниму швы, тогда уже можно будет любоваться новым лицом Эмилии.

Префект рассыпался в благодарности.

В назначенный день я снял швы, а после обеда прибыл префект, на этот раз уже с женой.

Оба придирчиво осмотрели дочь. Рана зажила, но свежий розовый рубец ещё был виден. Я их успокоил, сказав, что нужно время. Через полгода только внимательный человек сможет заметить на лице узкую полоску от былой операции. Я и сам был доволен результатами операции. Оперировать «заячью губу» мне до этого не приходилось.

– Всё, забирайте дочь домой. – Я повернулся к Эмилии: – Через две недели покажешься ещё.

– Сколько я тебе должен? – спросил префект и полез за кошельком.

– Нисколько. Я вылечил твою дочь в знак нашего знакомства, которое, я надеюсь, будет продолжительным и взаимополезным.

Префект расплылся в улыбке.

– Я рад нашему знакомству и благодарю тебя за дочь. А про налоги забудь, пока я префект в этом городе.

Мы раскланялись. Через окно я увидел довольную кухарку, вышедшую проводить семью префекта, которую просто распирало от гордости за близость к столь полезному городу постояльцу.

Ещё два дня я мучался бездельем, пока не появилась молоденькая синьорина, попросившая удалить бородавку на подбородке – большую, поросшую волосами и производившую отталкивающее впечатление. Что я тут же с удовольствием и сделал, получив небольшие деньги. Всё-таки – это первый мой заработок здесь!

Я вновь сходил к рынку и дал денег уличному художнику, чтобы он не только писал свои портреты, но и не забывал озвучивать мою рекламу для не умеющих читать горожан.

На другой день уже после полудня пришёл молодой человек, краснеющий и заикающийся от волнения.

– Я бы просил, если это возможно, сохранить мою просьбу в тайне.

– Что ты, синьор, как можно!?

– Я долго не мог решиться, но каждый день я, проходя мимо рынка, вижу эту надпись и мучаюсь…

– Смелее, я жду, юноша.

Парень сдёрнул с головы берет.

М-да! Оба уха торчали, сильно оттопыриваясь, как у слона в приступе ярости.

– Я решу твою проблему, синьор. Приходи завтра с утра, надо будет сделать операцию. Это не больно, но придётся несколько дней поносить повязку.

– Повязка – это не страшно. В конце концов, я эти дни посижу дома. А потом – уши будут как у всех?

– Конечно!

– А то надо мной девушки смеются, никто не хочет со мной танцевать, у меня до сих пор нет любимой. Как только видят мои уши, все насмехаются, отпускают шутки.

В его голосе было столько страдания, что я поспешил успокоить и ободрить его:

– Через несколько они проглотят свои языки, юноша. У тебя хорошее телосложение, и вскоре от девушек не будет отбоя.

– Хочется верить, синьор.

Парень попрощался и ушёл. В его возрасте даже прыщ на лице кажется трагедией, а уж над таким лопоухим окружающая молодёжь, видимо, потешалась вдоволь. Юность ведь часто бывает жестока. Вот у парня и возник комплекс неполноценности.

На следующий день парень спозаранку уже сидел на порожках моего дома.

После завтрака я позвал его наверх, в мою импровизированную операционную. Дал немного опия – лишь бы приглушить боль, не выключая сознания. Всё-таки он мужчина, должен немного потерпеть. Тем более когда победа выстрадана, она и ценится выше.

Сделал за ухом разрез, рассёк хрящ, вырезал клиновидный его кусочек, затем сшил хрящ и кожу. Полюбовался – вроде получалось неплохо. Хорошо, что он себя не видит – очень смешно. Раньше хоть два уха торчали симметрично, а теперь только одно, как будто бы его за ухо таскали.

Занялся вторым ухом, повторив операцию. Парень кряхтел, сопел сквозь стиснутые зубы, но молчал. Закончив, я наложил повязку.

– Тебе нельзя мыть голову и выполнять тяжёлую работу. Через три дня покажешься вновь.

Бледный от волнения и пережитой боли, но довольный, парень ушёл.

Забегая вперёд скажу, что через три дня я сменил повязку, осмотрев рану, а через неделю снял повязку и швы.

Посмотришь на него – парень как парень. Если не знать про его бывший косметический дефект, то и придраться не к чему.

Я подвёл его к зеркалу. Юноша осмотрел себя внимательно, зачем-то потрогал уши. Уж не думает ли он, что они отвалятся? Молодой синьор захлопал от избытка чувств в ладоши.

– Ну уж теперь Петра точно пожалеет, что поспешила выбрать Антонио. Держите деньги, синьор, от всего сердца благодарю вас и желаю успехов.

Парень пятился к выходу и кланялся.

Ну что же, результатами я и сам доволен, как, впрочем, и двумя флоринами, позвякивающими в кармане моей куцей курточки.

Теперь пациенты стали появляться почти каждый день. Сказывалась людская молва. Самое тяжёлое – начать дело.

Как только были пролечены, причём успешно, первые пациенты, и народ увидел и убедился сам – на примерах знакомых, соседей, что помощь реальна, люди потянулись ко мне.

Вначале я оперировал всякую мелочь вроде бородавок да оттопыренных ушей. Затем пошли более серьёзные пациенты.

Как-то ко мне заявилась разодетая, увешанная драгоценностями синьора лет эдак тридцати пяти, заявившая, что её не устраивает её нос. Конечно, правильный нос в Италии – это «римский», с прямой спинкой. У синьоры же он был с выраженной горбинкой. Для жителей Кавказа он был бы вполне хорош, но только не в Италии!

Дама пожаловалась мне, что в высшем свете её считают метиской, а не чистокровной жительницей Флоренции. Хотя и мать её и отец никуда дальше Падуи не выезжали.

Подумав, я решил попробовать. Коли уж взялся за гуж, не говори, что не дюж. Рисковал репутацией сильно: нос тонкий, горбинка выраженная. Да и вообще дама эта была телосложения хрупкого. А права на ошибку у меня нет.

Мы договорились на завтра, причём в лазарете моём ей предстояло провести не менее десяти дней. Единственное её условие, которое я вынужден был принять – это то, что её служанка будет при ней. Она и сейчас пришла в сопровождении двух то ли слуг, то ли охранников.

Дама важно продефилировала со своей служанкой в мою комнату на следующий день к полудню, когда я, потеряв терпение и устав ждать, хотел уже уйти. Когда я посетовал на позднее появление, экспрессивная флорентийка немало удивилась:

– Разве сейчас не утро?

Наверное, привыкла спать до обеда. Я сразу же попытался поставить её на место, заявив, что успех операции во многом зависит от выполнения всех моих требований. Сеньора поджала губки, но согласилась – выбора-то не было.

Напоив опием, я уложил её на стол. Когда пациентка уже впала в бессознательное состояние, начал операцию. Поднял верхнюю губу, сделал разрез слизистой в месте перехода её на десну. Задрал губу вверх, обнажив кости носа. При таком разрезе шовчик остаётся во рту, прикрытый губой, и снаружи не виден. Осмотрев и ощупав кости носа, долотом срубил кости, образующие горбинку. Опустив кожу, аккуратно ушил разрез. Сделав две турундочки, затолкал их в каждую ноздрю для придания носу правильной формы. Вроде всё.

Я оглядел изменившееся лицо синьоры, перенёс её с помощью служанки на постель. Лёд уже был приготовлен заранее, и я приложил его к её носу, завернув в полотенце. Наказал служанке:

– Не позволяй синьоре подниматься и не давай зеркало. Неделю будет держаться синяк на лице, что может испугать твою госпожу. Поняла?

Служанка, темнокожая девушка, кивнула. Чёрные, как смоль, вьющиеся длинные волосы, быстрые движения рук и пылающие экспрессией глаза выдавали в ней энергичную итальянку. Хоть и темнокожая, но – не негритянка, просто кожа была смуглой, как у всех коренных жителей южных островов Средиземноморья. А вот с бюстом – слабовато. «Нет, определённо – до наших владимирских барышень ей далеко!» – отметил я с гордостью за славянок.

Дело сделано, и неплохо!

Я вымыл инструменты, руки и пошёл отдыхать. Напряжение во время операции было велико, особенно доставалось рукам, которые должны оставаться твёрдыми и чаще – без всякой опоры. Я уже привык оперировать без ассистентов, без электрических ламп, без аппаратуры и хорошего наркоза, без антибиотиков и переливания крови.

Полчаса отдыха на кушетке восстановили силы, а потом кухарка позвала обедать.

На удивление, дама быстро пошла на поправку, но измучила своими капризами, пока была у меня в доме. То ей еда не та, то комары по ночам досаждают, то сквозняк. Я поражался терпению, с каким служанка старалась выполнить все её прихоти.

И всё-таки он настал, этот день, когда я снял швы и дал ей зеркало. Синьора долго и тщательно изучала изменившееся лицо, пытаясь отыскать недостатки, рассматривала лицо и так, и эдак, и в фас, и в профиль. Нос был хорош, и такой, какой ей хотелось – прямой, с ровной спинкой!

– Пожалуй, у тебя и в самом деле золотые руки, Юлий. – Почему-то меня все здесь звали на местный лад – не Юрием, а Юлием.

– Я бы ещё хотела убрать морщинки вот здесь, – показала она указательным пальцем на маленькие складки – у носа, на лбу и около глаз.

– Синьора, сразу после одной операции нельзя делать вторую. Дай лицу отдохнуть хотя бы месяц, и тогда я сделаю подтяжку. Ты помолодеешь на пять лет.

– Просто замечательно! И когда можно прийти снова?

– Не раньше, чем через два месяца.

Дама надула губки.

– А ты не уедешь?

– Не собираюсь пока.

Вот заплатила синьора хорошо. При первоначальном визите, оценив её драгоценности, я назвал цену за «нос» пятьдесят флоринов, а получил – семьдесят, что несколько скрасило раздражение от её капризов.

День я наслаждался отдыхом. Пациентов не было, и я решил прогуляться по городу.

Недалеко от рынка меня тронул за руку невзрачного вида худощавый синьор.

– Извини за беспокойство, не ты ли будешь хирург из чужеземцев, практикующий на виа де ла Роза?

– Он самый.

– Рад познакомиться!

Незнакомец протянул мне руку для пожатия и представился: Кардано Джероломо, врач.

– О! Коллега! Меня звать Юрий Кожин, я из Московии.

– Наслышан.

Незнакомец заметно заикался, глаза его как-то беспокойно бегали, не фиксируясь на собеседнике. Слышал я о нём от местных – вроде как у него не всё в порядке с головой.

– Синьор, не хочешь ли попробовать мой новый метод лечения болей магнитом? Я открыл удивительные свойства этого вещества.

Слышал я уже о таком способе физиотерапии, только в моё время применяют не постоянные магниты, а электромагниты, со значительно более сильным эффектом.

– Нет, синьор, моё дело – оперировать, я не лечу травами и лекарствами, равно как и магнитами.

– Шарлатан! – неожиданно громко вскричал Джероломо и, плюнув в мою сторону, повернулся и заковылял прочь.

Я не ожидал столь бурной реакции флорентийского эскулапа. Ни фига себе у них доктора! С ним явно не всё в порядке – самому надо бы внимание на голову обратить. Я сочувственно поглядел ему вослед.

Пару дней я занимался работой, правда, не обременительной для меня – удалял родинки, бородавки, рубцы.

Я уже освоился в городе, осмотрел улицы, площади, фонтаны. С удовольствием после работы гулял по мощёным улицам Флоренции, не рискуя утонуть в грязи. У нас на Руси, как это ни обидно говорить, после дождя дороги превращались в непроходимое болото, и городские улицы невозможно было пересечь, не имея сапог.

А во Флоренции, так же как и во всей Италии, даже после ливня можно было смело гулять, не испачкав башмаков. Лепота!

Меня стали узнавать на улицах, раскланивались при встрече. Но одна такая встреча закончилась для меня неожиданно. Должен сказать, что правитель Великого герцогства Тосканского – Франческо Первый Медичи, старший сын почившего Козимо Медичи, правителем был довольно жёстким. Содержал большую и хорошо обученную наёмную армию и городскую стражу. Преступность практически извёл под корень, жестоко карая преступников. За серьёзные преступления – в каменоломни или гребцом на галёры, или – прямо на виселицу. Потому гулять, даже в ночное время, было довольно безопасно.

А вот мне не повезло – во время вечерней прогулки на меня напали.

Странное это было нападение. Навстречу мне спокойно шли два синьора. Приблизившись, они выхватили из-под полы мешок и накинули его мне на голову. Я попытался схватиться за нож, который носил на ремне под курточкой, но руки мои зажали мёртвой хваткой, не дав и шевельнуться. Послышался стук подков, меня затолкали в карету, туда же уселись и похитители.

Странно, зачем я им понадобился? Если бы хотели убить, пырнули бы сразу. А тут – похоже на похищение. «Может – выкуп хотят за меня получить? – терялся я в догадках. – Так я пока не слишком много и заработал». Мысли, одна тревожнее другой, лезли в голову.

Карета сделала несколько поворотов. Я пытался их запомнить, чтобы сориентироваться, куда меня везут.

Ехали недолго, причём коней не гнали, явно не опасаясь погони. Вскоре стук копыт стих, карета остановилась. Меня вытащили из неё, подхватили под руки, повели.

– Осторожно, ступеньки! – предупредил похититель справа.

Надо же, вежливый какой, оказывается. Однако! Вы слышали о похитителях, которых беспокоит – не ударил ли ногу или не споткнулся ли похищенный?

Меня вели по коридорам, мы поднимались по лестнице. Дом явно был большим.

Наконец мы остановились. Мешок сдёрнули с моей головы, от света я зажмурил глаза. А когда понемногу открыл – удивился. Большой зал, стены украшены фресками, висят гобелены. Между оконными проёмами в бронзовых подсвечниках горели свечи.

Я хотел повернуть голову, но тут же получил от похитителей тычок в бок.

– Стой спокойно, не крутись.

Я скосил глаза вправо. На моём похитителе – чёрный мундир с серебристыми галунами. Армия? Полиция? Но за что?

Из боковой двери стремительно вышел сухощавый синьор в тёмно-синем камзоле. Вокруг шеи – белоснежное жабо. На груди – массивная золотая цепь с подвеской. Он уселся на кресло, внимательно меня рассмотрел.

– Ты хирург Юлий?

– Да. Но по какому праву и за что меня самым бесцеремонным образом похитили на улице?

– Это досадное недоразумение.

Сидящий в кресле синьор сделал знак, мои похитители отошли назад.

– Приношу свои извинения. Мои слуги просто переусердствовали.

Ой, что-то я сомневаюсь. Кто передо мной? Синьор словно прочитал мои мысли.

– Я – великий герцог Тосканский, Франческо Медичи. Слышал обо мне?

– Слышал, – признался я.

– Для тебя есть работа. Сделаешь хорошо – щедро вознагражу, откажешься – изгоню из Флоренции.

– А если не смогу? – дерзнул спросить я.

Герцог немного растерялся, но быстро взял себя в руки, улыбнулся. Но улыбка его была какой-то змеиной. Губы растянулись, а глаза холодно поблескивали.

– Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами? К тому же, насколько мне успели доложить, ты искусен в своём ремесле и, что немаловажно, чужеземец. Пойдём со мной!

Герцог стремительно поднялся и пошёл. Что мне оставалось делать? Я двинулся за ним.

Мы прошли по коридору, и герцог вошёл в одну из комнат. Явно спальня, причём женская. На прикроватном столике с зеркалом стояли мази и благовония.

– Мария! Поздоровайся с гостем, я привёл к тебе хирурга.

За цветами, у окна, в кресле-качалке сидела с книгой в руках прелестная девушка в пышном сиреневом платье. Она окинула меня любопытным взглядом карих глаз, милостиво кивнула. «Симпатичное личико, без изъянов», – подумал я.

– Нашей семье надо, чтобы ты вылечил дочь.

– Пока я не вижу проблемы.

Герцог махнул рукой, девушка встала и направилась к нам. Вот оно! Девица прихрамывала на правую ногу.

– Прежде, чем высказаться о работе, я хотел бы осмотреть больную.

– Не буду мешать.

Девица улеглась на кровать под балдахином, подняла платье и многочисленные юбки под ним. Ага! Одна нога короче другой сантиметра на три-четыре.

– В детстве я неудачно упала и сломала ногу, – пояснила девушка. – Она срослась, но стала короче.

Задачка! Ей бы к травматологу-ортопеду. А я лишь в институте проходил травматологию, но поскольку эта область медицины меня не очень увлекала, то сдал тогда зачёт и – выбросил из головы. А гляди-ка, как повернулось.

Я сел на пуфик и стал припоминать, что можно сделать. Единственное, что приходило в голову – поставить аппарат Илизарова.

Это сложная конструкция из колец и полуколец на винтовых распорках. Через кости пропускаются спицы, которые фиксируются в полукольцах.

Перед тем, как вставить спицы, кость ломают или перепиливают. Когда начинает образовываться костная мозоль на месте перелома или распила, винтами увеличивают расстояние между кольцами. Таким образом удаётся удлинить укороченную конечность – будь это рука или нога – от трёх до пятнадцати сантиметров. Работа долгая, требующая большого времени и терпения. А ещё и неприятная для меня лично. Изначально не мог видеть сломанных костей, торчащих из раны, а уж самому ломать – только в страшном сне такое присниться может. Пожалуй, из всех областей медицины эта – самая грубая и жёсткая, но очень востребованная и необходимая. Тем не менее она мне не по душе.

Сидел я так на пуфике долго, затем поднялся и вышел в коридор.

Меня тут же взял под ручку один из похитителей – слуг герцога – и повлёк в знакомый зал.

Герцог Тоскании восседал в кресле, читая бумаги.

– И какой твой вердикт? – он оторвал глаза от документов и посмотрел на меня.

– Очень, очень сложно, но возможно. Потребуются приспособления, которых у меня с собой нет. Но даже при их наличии уйдёт не менее полугода.

– Полгода? – задумался герцог. – Пожалуй, успеваем.

– К чему? – вырвалось у меня.

– Хорошо, я объясню тебе. Но это – великая тайна. Посему ты будешь эти полгода жить у меня в палаццо. Всё равно слухи и разговоры среди придворных дойдут до твоих ушей. Герцогство Тосканское ведёт войну с Испанией. Я хотел бы иметь сильного союзника и нашёл его в лице Франции. Король Франции Генрих III, прослышав о моей дочери, хотел бы взять её в жёны. Таким образом, мы бы породнились. И вот тогда, объединёнными силами, мы ударим по нашему общему врагу – Испании!

Герцог остановился.

– Впрочем, большее тебе уже знать ни к чему.

О сложных отношениях между королевскими дворами Испании и Франции мне приходилось слышать и раньше. Камнем преткновения была Италия. Особое географическое положение этой страны способствовало бурному расцвету торговли, а с ней – и экономики.

Увы, итальянцам так и не удалось создать мощное единое государство: более воинственные испанцы, французы, австрийцы, немцы, соперничая между собою, грабили свободные города, пытаясь уничтожить свободу.

Герцогу Тосканскому поневоле приходилось искать союзников среди хищников. И сейчас, как я понял, Франческо Медичи вознамерился укрепить герцогство родственным союзом с молодым королём Генрихом III. Но вот как к этому отнесётся его мать, всесильная Екатерина Медичи? Жениться по любви короли не могли! Впрочем, Екатерина может и проявить благосклонность к этому союзу – ведь она родом из Флоренции! Увидим…

Я не прочь был помочь Франческо Медичи. Но для этого мне надо было ещё вылечить августейшую конечность!

Из раздумий меня вывел голос герцога:

– Что тебе надо для лечения?

– Доставить инструменты из моего дома, и ещё – одежду.

– Тебя проводят в твой дом на виа де ла Роза. Что ещё?

– Надо будет изготовить инструмент для лечения Марии – специальный инструмент.

– Избавь меня от этих подробностей. Эмилио!

Ко мне подошёл синьор лет сорока, одетый не менее богато, чем герцог, только без цепи и подвески.

– Отныне со всеми вопросами обращайся к нему. Все люди и всё, что есть в герцогстве, к твоим услугам. Теперь от тебя многое зависит, ты уже понял. Приезжало посольство от Генриха, на смотрины невесты. Она им понравилась, и они увезли к Генриху её портрет. Но посольство видело её в кресле, сидящую, и никто не догадался о её хромоте.

– И последнее – цена.

Герцог не удивился.

– Сколько ты хочешь за работу?

Я прикинул, сколько бы мог заработать за полгода.

– Восемьсот флоринов.

– Ты их получишь, если хорошо сделаешь дело. Ступай, у меня много забот.

Вместе с Эмилио, правой рукой герцога, мы вышли из зала.

Эмилио вопросительно посмотрел на меня.

– Для начала поехали ко мне за инструментами и вещами.

Меня в сопровождении «похитителей» вновь усадили в карету, только уже без мешка на голове. Я забрал из дома свои инструменты и вещи, не забыв взять заработанные деньги и расплатиться с кухаркой.

Через полчаса я входил в палаццо Питти. Мне уже показывали раньше дворец Медичи – издалека, только я не смог узнать его, когда меня привезли туда с мешком на голове.

– Пойдём, я покажу тебе твою комнату. – Эмилио провёл меня в комнату на первом этаже. Неплохое гнездышко!

– И ещё! Под окном и в коридоре будет стоять охрана. Не вздумай бежать! Передвигаться по дворцу можешь, куда хочешь, но за тобой постоянно будет следовать мой человек. Для твоего же спокойствия, – добавил он.

– А приспособления?

– Я помню твои слова, Юлий. Завтра с утра лучшие мастеровые Флоренции к твоим услугам.

– Тогда принеси бумагу и перо.

– Будет исполнено.

Эмилио ушёл.

Я обвёл взглядом комнату. Кресло, столик из чёрного эбенового дерева, кровать с пышной периной, литой бронзовый умывальник в углу. Душевой только что не хватает.

Сняв башмаки, я, как был в камзоле, улёгся на кровать. Мягко-то как!

Я лежал и обдумывал ход операции, пытаясь вспомнить институтский курс. Где ты, родной институт? Как нужна была бы твоя подсказка, знаменитый профессор травматологии Макаров, к которому в застойные времена приезжали лечиться американцы! И после успешного лечения, видя, среди каких обшарпанных стен работает знаменитый травматолог, предлагали отстроить на свои деньги шикарную клинику. Да только компартия вставляла палки в колёса, вменяя в вину профессору его пребывание в оккупированной фашистами зоне. А кто сдал врагу землю, бросив на произвол судьбы миллионы людей?

Незаметно я уснул. Я-то спал, а мозг мой работал, поскольку, когда я проснулся, чётко представлял себе все этапы операции. Видимо, я ещё не всё забыл из учебников и лекций профессора, вот мозг и вытащил из потаённых уголков памяти нужные сведения.

А может – сбежать, пока не поздно? Так, надо прикинуть шансы. Сколько охраны и где она – не знаю, да и оружия нет. Ну хорошо, выберусь я из дворца, а как добраться до корабля? Обнаружив побег, герцог устроит облаву, дороги перекроют, а местности я не знаю совсем. Нет, этот вариант придётся забыть.

Тогда остаётся одно – сделать никогда мною не деланную операцию, причём – сделать её хорошо. Да так хорошо, как никогда не делал. От этого зависит моя судьба и судьба Флоренции. Хоть и не мой родной город, но Италия мне нравилась, а жестокие испанцы – никогда.

Вечером вошли слуги, принесли ужин. Что тут на подносе? Я сдёрнул салфетку. Жареный цыплёнок, салат, кувшин вина и фрукты – апельсины, виноград. Я съел всё, уж больно аппетит разыгрался после всех треволнений. Жалко только, что хлеба не было – не жаловали его итальянцы. Довольствовались пшеничными лепёшками, но сейчас и их не дали, а зря.

Принесли отличную, синдской выделки, бумагу и чернильницу с пучком перьев. Я взялся чертить кольца и полукольца, шпильки и болты, спицы. Нержавейки здесь, естественно, нет, а простое железо не годится – при контакте с телом оно будет активно ржаветь.

А может, сделать аппарат из обычного железа и покрыть золотом или серебром? Не для красоты: эти металлы инертны, не дают реакции и осложнений даже при длительном контакте с телом.

Интересно, могут ли делать резьбу местные мастера, причём с такой точностью, чтобы все сопрягаемые части соединялись? Надо будет не забыть узнать у ремесленников.

На улице быстро стемнело, как бывает в южных широтах. Вроде солнце только что светило – и вот уже темно, а на небе выступили крупные яркие звёзды.

Я улёгся спать: завтра суматошный день – спать, спать…

Слуги разбудили рано, внесли завтрак. После туалета и умывания я съел всё без остатка – ещё неизвестно, как день пойдёт.

И как в воду глядел. Едва унесли поднос с посудой, как вошёл Эмилио.

– Пойдём, мастера уже ждут. Это лучшие мастера в городе. Но ни слова – для чего и кому предназначен твой механизм!

В небольшой комнате на скамьях нас уже ожидали мастера. Одеты очень неплохо – не скажешь, что ремесленники. Характер их труда выдавали руки – узловатые, жилистые, в мозолях.

– Юлий, наши мастера слушают тебя.

Как мог, я объяснил им, что мне требуется. Мастеровые разглядывали мои рисунки.

– Сложность ещё и в том, что эти изделия надо покрыть золотом или серебром, – пояснил я.

– А зачем делать из железа? Можно сделать целиком из золота! – сказал Эмилио.

– Нет, золото и серебро мягкие, гнуться будут.

Один из мастеров предложил сделать кольца из метеоритного или, другими словами, небесного железа.

– Берёшься? – сразу ухватился за идею Эмилио.

– Возьмусь.

– Кто сможет сделать резьбу на шпильках?

Меня никто не понял.

– Ну – вот эти палочки из железа, прутья, с резьбой на концах.

– Это Витторио может, пусть он и делает, – раздались голоса.

Мастер встал, молча забрал чертежи и стал тщательно их рассматривать.

– Да, – спохватился Эмилио. – А кто будет наносить позолоту? Только чтобы – не скупясь!

– Я возьмусь! – встал один из мастеров.

– Вот и славно, – обрадовался Эмилио. – Срок вам – один день.

– Мало, – заволновались и зашумели мастера. – Пока материал подберём, потом разогреть да выковать надо. А ещё тут отверстия есть, их разметить да проделать надо.

– Даю вам время до заката солнца, – жёстко заявил Эмилио. – Кто опоздает с изделием во дворец, будет грести вёслами на галерах.

Мастера молча сидели, переваривали услышанное.

– Время идёт! – напомнил Эмилио.

Мастера вскочили и, толкая друг друга, как школьники на перемене, вышли из комнаты.

– Что ещё надо?

– Белёный холст, spiritus vini, тёплая вода – и побольше.

– Запомнил. Но и у нас условие: за операцией будет наблюдать придворный лекарь – ну, мало ли чего?

– Хорошо, – нехотя согласился я. – Только издали, пусть не стоит над душой.

День шёл томительно. В комнате сидеть – надоело, а куда пойдёшь, когда из дворца не выпускают?

К вечеру пришли мастеровые. Эмилио снова собрал всех в уже знакомой мне комнате.

Каждый выкладывал своё изделие, а я проверял их соответствие рисунку, чистоту обработки – пропускал через кольца шпильки, рукой накручивал на резьбу гайки. Одна не пошла. Эмилио грозно глянул на мастера. Витторио, ничуть не смутившись, вытащил ещё одну. Эта накрутилась на резьбу легко. Я собрал всю конструкцию на столе. Все с любопытством уставились на диковинное приспособление. Сверкая позолоченными деталями, странное сооружение казалось пришельцем из других миров, да по сути таким и было.

– Это что? – решился спросить один из мастеровых.

– Линзы сюда поставлю, на звёзды смотреть буду, – нашёлся что ответить я.

Эмилио усмехнулся, молча достал из кармана увесистый мешочек с флоринами. Я же взял конструкцию и пошёл к себе в комнату. Надо попрактиковаться собирать и разбирать, чтобы потом не мучиться на живой кости.

Я крутил у себя кольца и полукольца, скручивал и наворачивал гайки. Вот ещё что – ключ гаечный сделать надо. Рукой наживить можно, но потом надо подтягивать.

Я выскочил в коридор и помчался в комнату с мастеровыми. Охранник бежал за мною следом, но не делал попыток остановить.

Вихрем ворвался я в комнату. Мастера были ещё здесь.

– Витторио, мне нужен ключ, для гаек.

Витторио усмехнулся и достал из кармана гаечный ключ.

– А я всё ждал, когда ты вернёшься, – прогудел он сквозь усы.

Эмилио сурово посмотрел на меня.

– Больше ты ничего не забыл?

– Ничего.

Я предпочёл за благо сразу ретироваться.

В своей комнате я проверил – подходит ли ключ к гайкам. Я зря сомневался, мастер действительно хорошо знал своё дело.

Немного попозже зашёл Эмилио.

– С моей стороны всё готово – спирт, холсты. Когда приступим?

– Хоть завтра. Для операции мне нужна светлая комната и устойчивый стол.

– За это не беспокойся. Уж чего-чего, а стол во дворце я найду!

– Тогда – до завтра.

– И правда – время дорого.

И вот наступило утро решающего дня.

Я плотно позавтракал. Сосредоточился, мысленно ещё раз повторил все этапы операции, возможные осложнения. Готов!

Открыв дверь, я подозвал охранника.

– Позови Эмилио и пару слуг.

Охранник исчез, не забыв запереть дверь на ключ. Быстро появился Эмилио, за ним маячили слуги.

– Показывай комнату, где будет проходить операция. Вы же, – обратился я к слугам, – берите инструменты и эти сосуды. Только осторожно, не разбить и не пролить.

В кувшинах с широким горлышком у меня лежали в спирту мои инструменты и детали от самодельного аппарата Илизарова.

А будущая операционная – хороша! Во всю стену были высокие арочные окна, через которые солнце щедро освещало комнату. Здоровенный деревянный стол стоял посредине.

– Стол придвиньте ближе к окну.

Слуги бросились выполнять распоряжение.

– Я готов, ведите Марию.

Вскоре вошла Мария в сопровождении старого и седого итальянца в смешной шапочке.

– Это придворный лекарь семьи Медичи, уважаемый синьор Агулья. Вот уже полсотни лет он пользует больных нашего рода. Он и приглядит за операцией.

Пусть так, лишь бы не мешал.

Я показал всем рукой на дверь. Закрывшаяся со стуком дверь отсекла меня от окружающего мира. Теперь вся надежда на мои руки, голову, опыт, интуицию. Помощи не будет – старый лекарь не в счёт. И выдержало бы сердце девушки.

Я счёл молитву. С Богом!

Мария была бледновата – всё-таки переживала, хоть и храбрилась.

Я ободряюще посмотрел на девушку и показал ей на стол.

Она сама разделась и улеглась на стол, на простыню. Я напоил её опием, потом взялся за пульс. Вроде опий уже начал действовать. Веки закрылись.

Я уколол кожу иглой – реакции нет. Пора начинать.

Когда я обдумывал ход операции, решил удлинить бедро, а не голень. В голени две трубчатые кости, и работать сложнее. Я же не хотел излишнего риска. Может быть, опытный травматолог-ортопед поступил бы наоборот, но не я и не сейчас.

Я перекрестился, вымыл руки и взялся за скальпель. Работал споро, перевязывая кровоточащие сосуды. Добравшись до кости, отвёл мышцы в стороны и пилкой сделал косой разрез. Такой заживает лучше прямого, и костная мозоль прочнее – площадь-то больше.

Мария постанывала, хоть и находилась под действием опия. Кости – это всегда очень больно, и нужен глубокий наркоз. Только где его взять – глубокий?

Проколов кожу и мышцы, я провёл две спицы через кость выше распила и две – ниже. Спицы перекрещивались между собой, образуя некоторое подобие креста. Теперь ушил повреждённые мною при разрезе мышцы и наложил швы на кожу. Установил аппарат Илизарова, собрав его на ноге августейшей пациентки. Представьте себе трубу, вокруг которой стоят строительные леса. Теперь нога Марии напоминала вот такое сооружение.

Придворный лекарь с всё возрастающим удивлением глядел на мои действия. Когда я стал мыть руки, он вежливо осведомился:

– И что, теперь она будет лежать в постели, пока не срастётся кость?

– Нет, уважаемый Агулья. Она будет ходить, и, если захочет – то прямо сразу после операции.

– Но ведь кость перепилена? – с ужасом в голосе спросил лекарь.

– Не торопись, коллега: очнётся после опия Мария – увидишь сам.

Лекарь недоверчиво покачал головой.

Девушка выходила из наркоза быстро – сказывалась молодость, способствовала этому и хорошая печень.

Открыв глаза, она обвела взглядом комнату.

– Тошнит.

– Потерпи, это скоро пройдёт.

– И ноге больно.

– Верю, наберись терпения – и ты будешь здорова, будешь скакать на обеих ногах, как быстроногая серна.

Мария попыталась через силу улыбнуться.

– Сесть можно?

– Только осторожно, без резких движений.

Мария присела на столе, опёрлась руками и невольно вскрикнула, увидев ногу в непонятной железной конструкции.

– Что это? – она с ужасом показала на аппарат.

– Это лечебный аппарат, с его помощью я сделаю твою ногу длиннее, и ты перестанешь хромать.

– И из-за этой штуки мне надо будет лежать в постели?

– Нет, ты можешь ходить, впрочем – не перегружая ногу.

– Страшно ведь…

– Обопрись на меня и спускайся на пол.

Мария свесила ноги со стола. Аппарат мешал, цепляясь железяками за стол. Она никак не могла решиться встать на обе ноги.

Слева от Марии встал Агулья.

– Ну же, девочка, решайся.

Лицо Марии было бледным, зрачки расширились, дышала она глубоко – от наркоза ещё толком не отошла и боится.

Наконец Марии преодолела страх и медленно спустилась со стола. Мы поддерживали её под руки.

– А нога-то не выросла! – разочарованно заявила Мария.

Я засмеялся.

– Нужно время. Всё будет хорошо, поверь мне.

Мария вдруг вспомнила о своей наготе.

– Позовите служанок, я одеться хочу.

– Платье надевать пока не стоит; надень что-нибудь лёгкое и полежи сегодня в постели. Вечером я тебя осмотрю, и если всё будет хорошо, завтра уже сможешь гулять.

– С этим на ноге?

– Увы, да.

Вошедшие служанки надели на Марию нечто вроде ночной рубашки и увели её под руки.

Агулья развёл руками.

– Если бы я не видел собственными глазами, что кость перепилена, ни за что бы не поверил, что на такой ноге можно ходить. Что за чудесный аппарат и какова суть его действия? Я хоть и лекарь, но мало что понял.

– Синьор, придумал этот аппарат замечательный лекарь из Московии, к сожалению – покойный ныне. А суть прибора проста. Если кость сломана или перепилена, как в нашем случае, ставится аппарат – всё это было наглядно видно. По мере того, как на месте перелома или перепила кости образуется костная мозоль, гайки подкручиваются, расстояние между костями медленно увеличивается, и кость, таким образом, удлиняется.

– Удивительно! Я поражён и уязвлён. Я учился у лучших врачей Европы, гордился своими знаниями и опытом и считал, что во Флоренции мне нет равных в своём искусстве. И тут приезжает хирург, о котором в Европе даже не слышали, и, походя, начинает творить невиданные чудеса. Я преклоняюсь перед твоим мастерством и знаниями, синьор, – говорю это без лести. Сегодня же отпишу об этом удивительном случае своему другу и коллеге в Геную. Может быть, мне будет позволено посидеть с кувшином вина за вечерней трапезой с тобой?

– Ради бога, синьор. Ты только скрасишь своим присутствием моё пребывание здесь.

Довольный Агулья удалился. Похоже, я приобрёл в его лице друга и коллегу.

Придя в свою комнату, я снял пропотевшие вещи и позвал охранника.

– Вещи постирать, а сам я хочу помыться.

– Будет исполнено, синьор.

Вещи забрала служанка, а ко мне в комнату внесли огромный деревянный чан и наполнили его горячей водой. А не проще ли было отвести меня в мыльню или в баню? Или дворцовая челядь получила указания меня без острой необходимости из комнаты не выпускать?

Я понежился в горячей воде, служка потёр губкой спину, подал простыню для обтирания. Потом предложил натереть меня благовониями, от чего я отказался. Не жил с благовониями – нечего и привыкать, а то понравится, привыкну ещё…

Я полежал с полчасика в постели; поднявшись, потребовал обед. По-моему, кухня во дворце работала беспрерывно, потому что горячие блюда были доставлены почти тотчас же. На двух подносах стояли фарфоровая чаша с рыбным супом, жареная рыба под соусом, салат, тёплые лепёшки – ну наконец-то дождался, – жаренная на вертеле баранья печень, сок апельсина и кувшин превосходного вина.

Не спеша, смакуя каждый кусочек, я съел всё, но вина выпил только одну чашу. Ещё неизвестно, не случится ли осложнение у Марии, и я должен иметь трезвую голову.

Обед мой затянулся, и вскоре в дверь постучали охранники.

– Агулья пришёл. Впускать?

Глава VI

Агулья вошёл в комнату, держа в руке большую плетёную корзину. Увидев стол с остатками пиршества, он огорчился.

– Я хотел угостить тебя домашней едой и прекрасным вином.

– Так в чём дело, коллега? Угощай!

Пока Агулья выставлял из корзины на стол угощение, я поставил подносы с пустой посудой на подоконник.

Коллега принёс виноград, груши, лазанью, мясо в горшочках – вроде грузинских чанахов, пасту с соусом и конечно же вино – целых три кувшина.

– Это лучшее вино урожая прошлого года! – с гордостью сказал Агулья.

– Мы сейчас проведаем Марию, а потом позволим себе немного выпить. Согласен?

– Конечно, конечно…

С важным видом Агулья вышел из комнаты, следом за ним – я. Охранник растерялся, но всё же пошёл за нами в отдалении.

Мария лежала на кровати. Состояние её не вызывало опасений. Нога, конечно, болела, но терпимо – обошлись без опия. Пожелав ей спокойной ночи, мы удалились.

Ну, теперь можно и отведать ожидавшее нас угощение.

Я отдал должное всем яствам, принесённым Агульей. Больше всего мне понравилось мясо в горшочках. Ароматное, нежное, со специями и перцем – просто класс!

– У тебя хорошая кухарка, коллега.

– Это не кухарка, жена постаралась.

– Передавай ей мою благодарность. На кухне она – мастер.

Агулья расплылся в улыбке.

– А теперь, Юлий, попробуй моё вино.

Мы разлили «напиток богов» и выпили по чарке. Превосходное вино, в моё время такое продавалось очень дорого, по сногсшибательным ценам – в элитных магазинах.

Агулья своё вино вполовину разбавил водой, что часто делали коренные итальянцы.

– Агулья, зачем вино водой портишь? У вина отличный вкус, великолепный аромат и долгое послевкусие.

– Привычка, Юлий. Я стар, меня уже не переделаешь.

Мы перешли на медицинские темы. Агулья активно расспрашивал, я отвечал. Коснулись объёма операций – что я могу делать, при каких болезнях какие разновидности применяю, какой исход. Он засыпал меня массой вопросов – так что когда наступил вечер и на небе выступили звёзды, я еле ворочал языком. Только не пойму, от разговоров или, может, от выпитого вина?

Мы расстались почти друзьями, обнимаясь на прощание.

Ночь я спал как убитый – непробудным сном.

Утром, едва продрав глаза и приведя себя в божеский вид, я первым делом направился к Марии. Оказалось – рано, охрана и служанки меня не пустили: синьора ещё изволит почивать. Ну и бог с ними!

Я вернулся к себе в комнату, заказал завтрак, опрокинул стаканчик вина, оставшегося в кувшине Агульи. Отличное, лёгкое, красное вино. Я уж от такого в России отвык – всё больше пиво да самогон, вино употреблял куда реже, да и то, преимущественно, немецкое.

В дверь постучали. Охранник сунул голову в щель и известил, что Мария проснулась.

Пройдя в спальню и поздоровавшись, я осмотрел ногу. Небольшой отёк и синяки – вполне терпимо.

– Нога болит, – капризно надула губки и захныкала девушка.

– А ты не думай о боли, отвлекись.

– А как? Книги надоели, служанок с их сплетнями слышать не хочу – всё об одном и том же. Расскажи мне о своей стране.

Я уселся в удобное кресло-качалку из ивовых прутьев.

– А что бы ты хотела услышать?

– Всё! Я в первый раз вижу человека из такой далёкой и загадочной страны. Какая она – Московия? – Её чёрные глаза горели нетерпеливым ожиданием.

И я стал рассказывать о зиме, о традициях русских людей. Долго говорил, сам увлёкшись.

– Ты любишь свою родину, Юлий, это чувствуется, – подметила Мария.

– Как же её не любить – я там родился, я русский.

– А правда, что у вас по улицам медведи бродят, и их на ярмарках показывают? А ещё – люди столь дикие, что ходят в звериных шкурах?

Я весело засмеялся. Этот расхожий миф я слышал уже не в первый раз, и он благополучно доживёт до моих дней.

– Погляди на меня, Мария! Разве я похож на дикого варвара в звериной шкуре?

Мария хихикнула:

– Пожалуй, нет. Если не знать, что ты русский, я бы сказала, что ты итальянец. Откуда ты так хорошо знаешь мой язык?

– Бывал я раньше в этих краях – в Венеции и Неаполе, вот и выучил.

– Повезло тебе – путешествовал по миру, города посмотрел.

– Какие твои годы, у тебя ещё всё впереди.

– Ага, все так говорят, а годы проходят. Расскажи лучше мне о ваших женщинах – какие они?

Я рассказал ей несколько легенд о красивой любви. На женщин это действует неотразимо.

А когда я рассказывал ей легенду о любви красавицы Марьюшки к Финисту Ясному Соколу, Мария даже прослезилась.

Она негодовала, когда услышала о кознях её злых сестёр, наговоривших на неё отцу и возмечтавших сгубить прилетавшего к ней через окно молодца-сокола, натыкав в раму острых ножей.

«Весь израненный, улетел он в дальние края, за тридевять земель, и пошла Марьюшка искать его по белу свету, износив трое башмаков железных, изломав трое посохов железных, порвав трое колпаков железных…»

Когда я поведал Марии, сколько горестей пришлось вынести Марьюшке, как ей помогали дикие звери и птицы, Баба-Яга за трудолюбие её и ласковый нрав, девушка сжала мою руку и слушала, едва дыша.

«И вот серый волк домчал её до хрустального дворца, где Финист-царь жил с царицей. Пряла Марьюшка, ткала, вышивала золотой иголочкой на серебряных пяльцах узоры для Финиста, чтобы дозволила ей царица на возлюбленного взглянуть. Забрала себе все труды её царица, зная – не добудиться ей Финиста… И заплакала Марьюшка, увидев Финиста, спавшего сном беспробудным, и упала слеза её горючая на плечо его, обожгла – очнулся он ото сна, стал целовать-обнимать горячо».

– И что, Юлий, они дальше были вместе?

– Не сразу, Мария. Сначала совет князья да купцы держали – наказать ли Финиста за измену царице? Как думаешь, Мария: которая жена настоящая – та что любит крепко, или та что продаёт и обманывает?

– Конечно – которая любит!

– Вот и князья с купцами так решили – согласились все, что жена Финиста Ясна Сокола – Марьюшка!

По лицу Марьи скользнула счастливая улыбка, она задумалась и долго молчала.

– Юлий, а он-то, он – по-настоящему Марьюшку любил? Ведь отступился же, сбежал, как козни увидел, за ваши тридевять земель. Она сама его нашла!

– О том легенда не сказывает. Понимаешь, девочка моя, – не всегда любовь обоюдной бывает, часто любит кто-то один. Но и такая любовь, которая не требует взаимности, долго терпит, не завидует, не мыслит зла, всё переносит, всего надеется, всему верит – яркой бывает и может всю жизнь согревать.

Марья вздохнула, обхватив ладонями лицо и думая о чём-то своём.

– Всё, девочка, пока хватит. Я вижу – ты устала, отдыхай, поправляйся.

– Приходи вечером, тебя интересно слушать.

– Приду обязательно.

Лечение Марии проходит успешно и скоро закончится. Это меня и радовало, и тревожило. Пока не мог объяснить себе причину тревоги. Казалось бы – я оказал важную услугу правителю Флоренции и вправе рассчитывать на его благосклонность и щедрость, да и за всё это время герцог ни разу не дал мне повода усомниться в своей порядочности, а его помощник Эмилио – так вывернется, но выполнит любую мою просьбу. И всё же… Не доверял я герцогу. В политической игре, когда на карту поставлено многое, жизнь одного чужестранца не стоит ломаного гроша. А о коварстве семейства Медичи ходили легенды.

А вдруг Франческо Медичи нарушит своё обещание отпустить меня, чтобы сохранить тайну двора? Я – в тщательно охраняемом дворце, и во всей Флоренции у меня нет никого, вот только вчера появился лекарь Агулья. Но он стар и немощен.

А ещё я помнил, чем кончилось лечение Юхана – шведского короля, как бесчестно обошёлся со мной тогда Густав Шенберг.

Я посмотрел на Марию. В её глазах светилась безмерная благодарность. Я ощущал доверие к этому милому созданию, дорожил дружбой, и чувствовал, что могу полагаться на неё – Мария не предаст! Хотя и понимал – возможности хрупкой девушки более чем скромные. Мне надо было завоевать её доверие и как-то сблизиться.

Вечером я снова осмотрел Марию и пожурил, что вижу её в постели.

– Тебе важно сейчас ходить; перетруждать ногу не надо, но и без движения нельзя.

Потом мы поболтали – я рассказал ей несколько русских сказок. Вроде она уже и не ребёнок, но слушала с интересом, приоткрыв рот.

– А знаешь, Юлий, почему на гербе нашего рода шары? – она показала рукой на висевшее на стене изображение герба.

Я покачал головой. Занятно узнать!

– Мне отец рассказывал, что шесть шаров на нём – это капли крови ужасного великана, который давным-давно угрожал Флоренции. С великаном сражался самый первый герцог из нашего рода, и победил его, как Давид Голиафа. А ещё говорят, что «Медичи» – это от слова «медик», лекарь – как ты Юлий! – с гордостью смотрела она на меня.

И такие встречи, расспросы и беседы были у нас каждый день. Я осматривал ногу, подкручивал чуть-чуть – по пол-оборота – гайки, шутил, рассказывал сказки, были, просто интересные истории. Между нами росла приязнь. В принципе, если в начале нашего знакомства я видел капризную избалованную девчонку, то по мере нашего общения наносная шелуха слетала, и я с удовольствием отмечал, что Мария – девушка живая, непосредственная, любознательная, и характер у неё лёгкий. Жаль будет, если в тяжёлой атмосфере политических дрязг и козней характер испортится. Власть портит людей, а почти неограниченная власть может привести к тирании и деспотизму. В истории таких примеров полно.

Как-то, когда мы беседовали с Марией, в комнату заглянул Агулья. Мария, озорно поглядев на меня, сказала ему:

– Вот Юлий говорит – мне ходить больше надо. А давайте пройдём по дворцу. Я расскажу ему о Питти.

И мы потихоньку пошли по коридору дворца: Агулья придерживал девушку под руку, впрочем – большой необходимости в том и не было. Я шёл рядом. А следом за нами увязался надоедливый охранник.

В глаза бросался роскошный интерьер, белая и золотистая лепнина; шёлковые обои создавали ошеломляющий фон для уникальных картин. Мария рассказывала об истории каждой картины: со стен на нас смотрели образы Рафаэлевских мадонн, – оказывается, помимо известной мне «Сикстинской мадонны», что в Риме, и здесь, в Питти, тоже были шедевры Санти Рафаэля, воспевающие женскую красоту. Мария без устали рассказывала о картинах Джорджоне. А вот когда она начала объяснять сюжеты картины Фра Бартоломео, Анжело Бронзино, я не сразу и понял, что в них восхищало юную флорентийку: какая-то нарочитая напряженность, изысканность образов… Но говорят же – о вкусах не спорят.

Дальше коридор был перекрыт: Мария объяснила – отец поручил архитектору Бартоломео Амманати расширить дворец, и там идут работы.

Агулья с тревогой поглядывал на ногу девушки – на сегодня достаточно!

День шёл за днём, неделя – за неделей. К концу третьего месяца почти непрерывного общения мы стали друзьями. И похоже, что моё заточение подходило к концу. Обе ноги сравнялись по длине, и ходила Мария ровно, уже не хромая. Конечно, аппарат при ходьбе мешал, делал походку неуклюжей, но хромоты не было.

Я решил снимать аппарат.

– Всё! – объявил я Марии. – Сейчас сниму аппарат. Ещё пару дней, чтобы поджили ранки от спиц на ноге, и ты полностью здорова.

– Я так рада, Юлий! – девушка в порыве чувств бросилась ко мне и обняла.

Я раскрутил гайки, снял кольца и полукольца, выдернул спицы, обработал ранки спиртом и наложил повязку. Потом сел на стул и скрестил руки.

– Пройдись!

Мария с лёгкостью пробежала по комнате.

– Отлично! Можешь показаться отцу!

Я прошёл в свою комнату и не спеша стал собирать вещи. Обжился я уже тут, пора и честь знать. Ещё пару дней – я свободен и, хочется надеяться, при деньгах.

На радостях я пропустил стаканчик винца.

Рассчитывал я на более долгий срок выздоровления, а получилось – три месяца. Организм ли молодой помог Марии, или нехватка опыта и знаний? Пора и к купцам – заждались, небось, без вестей от меня?

Уже вечером, когда я собирался отойти ко сну, в дверь постучал охранник.

– Дочь герцога просит её посетить.

«Неужели случилось что?» – забеспокоился я.

Я вскочил и быстрым шагом направился в комнату Марии.

– Юлий, тебе надо исчезнуть из дворца, – едва я вошёл, заявила Мария.

– Да я ведь ещё и деньги не получил!

– Жизнь свою спасай! Я слышала разговор отца с Эмилио. Ты даже не только денег не получишь – тебя собираются отравить, подсыпав яд в вино.

Я даже присел в кресло от слабости в ногах. Желудок сжался. А если они уже подсыпали какую-нибудь дрянь в вино? Да нет, вроде вкус вина был прежним, не изменился. Обычно в таких случаях пользуются мышьяком, и очень редко – цианистым калием. Оба яда имеют вкус и запах. И я их знал.

Чёрт! Как же вырваться из дворца? Молодец, девчонка, предупредила. Не обманула моих надежд. Не зря я в неё вместе со сказками столько души вложил.

Однако надо уходить. Только как это сделать? У дверей моей комнаты – круглосуточно страж, под окнами – тоже. Выход подсказала Мария.

– Иди к себе, возьми инструменты и возвращайся сюда – пусть думают, что ты помощь мне идёшь оказывать. Из моего окна уже выберешься в сад. А там – как повезёт.

Выбор небольшой, но даже малым шансом на спасение надо воспользоваться.

Я вернулся в свою комнату, взял сумку с инструментами, из кармана плаща забрал тощий кошелёк с флоринами. Известив стражника, деловым шагом направился в комнату Марии.

– Юлий, желаю удачи! Ты мне помог, и я хочу тебе помочь. Скоро сменяется караул; дождись в саду, и потом перелезь через забор. А это тебе от меня на память.

Девушка вложила мне в руку какой-то предмет, завёрнутый в платочек. Я сунул его в карман.

Выглянул в окно – темень, никого не видно. Пора! Я перегнулся через подоконник, бросил сумку на траву. Мария обняла меня, поцеловала:

– Я знаю, что в Московии у меня теперь есть друг, помни обо мне!

– Прощай, Мария, желаю тебе удачи!

Я залез на подоконник, осмотрелся. По всему фасаду, облицованному огромными блоками, под окнами располагались скульптурные украшения-горельефы – головы львов, увенчанных короной. Спрыгнул на голову льва. Огляделся – никого! Спустился на руках на землю, присел, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. После освещённой комнаты глаза ещё не адаптировались к тёмной южной ночи.

Я выждал несколько минут, подобрал свою сумку и, пригнувшись, побежал к забору, скрываясь за кустами, рядами растущими вдоль дорожки сада. Чу! Я услышал разговор впереди. Прислушался и – затаился в кустах. Мимо меня прошли двое стражников. Когда их шаги затихли, на четвереньках стал тихо-тихо пробираться за кустами дальше.

Вот и забор. Невысокий – в половину человеческого роста, каменный. Есть ли за забором – со стороны улицы – стража? Я залёг и минут десять выжидал. Никто не проходил. Надо решаться. Я подскочил к забору, в мгновение ока взлетел на его гребень и уселся. Улица пустынна. Спрыгнув вниз, я сразу перебежал на другую сторону улицы – там темнота была гуще. Стараясь не стучать каблуками, пошёл по тротуару.

Вскоре забор вокруг палаццо Медичи закончился, и я зашагал уже не таясь и убыстряя шаги. Что делать? Куда податься?

Впереди на мостовой зацокали копыта. Я нырнул в густые кусты. Мимо проехали двое конных стражей. «Куда податься», – размечтался, дурень. Сначала попробуй выберись из города. Это ещё тревога не поднялась, побег не обнаружили. Но время неумолимо идёт, и через час, максимум – два заметят моё исчезновение. Надо быстрее убираться из Флоренции – в городе много стражников, по приказу герцога они обшарят все дома и постройки. За городом такого учинить не удастся – слишком много людей привлечь надо, а у герцога руки связаны войной с Испанией. И вообще, хватит сидеть и размышлять.

Я выбрался из кустов, отряхнулся и пошёл по улице.

Впереди показалась площадь. Делать мне там нечего, буду слишком заметен. Переулками я обошёл её вокруг. Если я правильно сориентировался, эта улица выходит из города, переходя в дорогу.

Впереди замаячило что-то тёмное, послышался смех. Надо обойти, не иначе – городская стража несёт ночное дежурство.

Я нырнул в чей-то сад, мелкими шажками, боясь хрустнуть веткой, обошёл заслон. Дома и в самом деле кончились, и дальше дорога вела вниз. Точно, к побережью. Когда я сюда ехал, карета почти всё время шла на подъём.

Надо припомнить, рассказывал ли я кому-нибудь во дворце о купеческом судне, где мои сотоварищи? По-моему, нет. Да меня никто и не спрашивал, как я оказался во Флоренции. Появился хирург из России – зарабатывать своим умением, а на чём он добрался и ждут ли его товарищи, не интересовались. Как-то не принято здесь было расспрашивать о личном.

И это хорошо, что герцог Франческо Медичи ничего не знает о купеческом судне, стоящем в гавани города Римини, иначе он сразу же направил бы туда свою гвардию.

Я шёл половину ночи, и когда показался какой-то посёлок, решил до рассвета поспать в лесу. Идти ночью через посёлок опасно – я не знаю улиц, можно заблудиться или наткнуться на стражу. Днём стражники не так подозрительны, а попробуй ночью объяснить – с какой целью ты здесь шатаешься? К тому же нужен отдых – я прошёл не меньше десяти вёрст и устал. А впереди ещё день, мне нужны силы.

Отойдя от дороги на сотню метров, я бросил сумку с инструментами на землю, лёг на опавшую листву и положил голову на сумку. Проверил нож в чехле – единственное моё оружие. Однако холодно. Пришлось встать, подгрести под себя побольше листьев и закопаться в них. Свернувшись калачиком и согревшись, я уснул.

Разбудил меня цокот копыт. Было уже светло – солнце час как встало.

По дороге из Флоренции скакал небольшой отряд стражи в чёрных мундирах гвардейцев герцога – всадников десять, не меньше. «Эти уже явно по мою душу, – догадался я. – Пусть едут, я пойду по лесу вдоль дороги – так безопаснее, хоть и медленнее».

Таким образом я прошёл пару вёрст; обойдя посёлок справа, наткнулся на ручей – напился и умылся. Пошарил по карманам в поисках чего-нибудь съестного и наткнулся на предмет в платочке, что сунула мне на прощание Мария. Достал, развернул. Ёшкин кот! На платочке лежала большая золотая брошь изумительно тонкой работы. В центре её сверкал крупный бриллиант. Не иначе – фамильную драгоценность отдала, желая как-то искупить кровожадность отца.

Вдоволь налюбовавшись, я завернул брошь в платок и сунул в карман. Сейчас бы ломоть хлеба с салом, да где ж его взять?

Я продолжил путь, внимательно оглядывая лес перед собой и прислушиваясь. «Сколько мне ещё идти? И куда я выйду?» Хочешь не хочешь, а вопросы эти лезли в голову помимо моей воли. Ладно, сейчас главное – добраться до побережья, а там уже будет проще. Да и власть герцога, надеюсь, не простирается столь далеко.

Я шёл и шёл. Есть хотелось отчаянно, в животе урчало. Однако Италия – не Россия, где в лесу можно встретить дичь. Живность, конечно, встречалась в лесах герцогства, но они охранялись, чтобы простолюдины не охотились. Охота в средние века была по большей части дворянским развлечением. Мне, в принципе, начхать на запреты – но! Дичь надо жарить или варить – не есть же её сырую. Значит – разводить костёр, а это дым. Стало быть – обнаружу себя, сам укажу место, где я нахожусь. Потому – шёл вперёд, останавливаясь лишь затем, чтобы напиться из ручья.

Я перевалил за гребень холма и чуть не вскрикнул от восторга. Далеко внизу свинцом отливали морские волны. Уже видна моя конечная цель! Не попасться бы только людям герцога, когда цель так близка.

Я удвоил осторожность, и, как оказалось – не зря. Справа от меня, со стороны дороги послышались приглушённые голоса. Засада! Почти не дыша, я подобрался ближе.

Двое гвардейцев в чёрной форме сидели в засаде и негромко переговаривались.

– Как ты думаешь, Джузеппе, беглец появится здесь?

– Откуда мне знать, Винченцо?

– Славно было бы, если бы он появился. За его голову герцогом награда объявлена – двадцать флоринов.

«Немного за меня герцог обещал, – поразился я скупости тосканского властителя. – И главное – сэкономил. Мне-то он так и не заплатил! Ну что ж, моя голова за двадцать флоринов перед вами. Посмотрим, чьи головы сколько стоят!»

Я решил воспользоваться моментом. Поставил сумку с инструментами на землю, вытащил нож. Подобрался ползком – как уж – к гвардейцам, приподнялся и прыгнул на них. Одного ударил ножом в спину; резко выдернул нож и второму нанёс удар рукоятью в лоб. Гвардеец закатил глаза и обмяк.

Ножом я отсёк у убитого полу курточки, затолкал её в рот потерявшему сознание гвардейцу, потом снял с него же ремень и связал ему руки. Похлопал по щекам. Гвардеец стал приходить в себя.

– Ты Джузеппе?

Гвардеец отрицательно мотнул головой.

– Значит – Винченцо?

Утвердительный кивок.

– Если ты будешь вести себя разумно, останешься живым, понял?

Гвардеец скосил глаза на убитого товарища и кивнул. Я вытащил у него кляп изо рта.

– Где ещё патрули или засады?

– Мы на краю земли герцогства, за нами – уже не наша земля, и людей герцога там нет.

– Если соврал – язык отрежу! – пригрозил я. – Далеко ли до побережья?

– Два часа пешком.

– Лошади у вас есть?

– Нет, нас на повозке привезли.

– Когда сменять будут?

– Вечером. Ты меня не убьёшь?

– Очень бы хотелось, но я не настолько кровожадный, как ты думаешь. Раздевайся!

Гвардеец бросил на меня жалобный взгляд.

– Что ты собрался делать?

– Заберу твою одежду – а ты что подумал?

Я развязал гвардейцу руки. Он стал расстёгивать пуговицы, снял мундир и взялся за исподнее.

– Нет, бельё не надо. Ложись!

Раздетый гвардеец улёгся, и я связал ему руки снова. Подумал – и затолкал кляп обратно в рот.

– Полежи здесь. Вечером приедет смена, и тебя найдут.

Я снял с убитого пояс и для верности связал Винченцо ноги. Потом вернулся к своей сумке с инструментами, снял с себя одежду и затолкал в неё. Надел одежду Винченцо. Почему-то я постеснялся переодеваться при нём.

Штаны пришлись впору. Да это и неудивительно – коротенькие штанишки до колен и широченные в поясе держались на верёвочном гашнике и пришлись бы впору человеку любого роста и телосложения – от очень худого до весьма толстого. Рубашку же я натянул с трудом – она трещала по швам при каждом движении. Курточка оказалась попросторнее, но застёгивать её я не стал.

Вернулся к Винченцо.

Увидев меня, он задёргался – видимо, решил, что я вернулся, чтобы всё-таки убить его. Я же пришёл взять оружие. Гвардеец должен быть при оружии – это непреложно, да и мне оно может пригодиться.

Оба пистолета – Винченцо и убитого Джузеппе – я сунул за пояс, ножны со шпагой прицепил к поясному ремню, а алебарду решил не брать – к чему таскать лишнюю тяжесть? К тому же она длинная, и нести её неудобно, а в бою без навыков пользования ею – просто бесполезна.

Я вышел на дорогу и направился к побережью. Длинная шпага била по ноге, пистолеты давили на живот, пот заливал лицо, шляпа гвардейца была чуть великовата и сползала на глаза. Однако я стойко терпел все неудобства – ведь море было близко, я уже видел впереди синеющую полоску.

Я шёл час, второй, а море всё не приближалось. В какой-то маленькой деревушке при дороге зашёл в тратторию – перекусил, причём расплатился найденной в кармане куртки Винченцо мелочью.

Эх, мне бы лошадь сейчас или подводу – хоть ноги отдохнули бы. Но лошадей в деревушке не было, и пришлось продолжить путь пешком.

Я шагал по мощёной дороге, и мне вспомнились римские легионеры, шедшие по таким же дорогам, а может быть – и по этой самой. Да ещё и с грузом, и в полном вооружении. Шлём, панцирь, гладий на поясе, скутум – тяжёлый прямоугольный щит, копьё, личные вещи и колья для постройки лагеря. Килограммов под пятьдесят наберётся, если не больше. Мул, а не воин!

А у меня? И десяти кило не наберётся – совсем мелочь. Подумав так, я зашагал бодрее.

Следующие селения были побольше, и мне удалось договориться с возницей. Я сел в небольшой экипаж – вроде нашей русской пролётки – и с наслаждением вытянул гудевшие от столь длительной ходьбы ноги. Хорошо-о-о-о!

Только к вечеру я добрался до побережья. Чтобы не навести возможных преследователей на след, расплатился и слез с возка прямо на въезде в Римини. Почти бегом направился в порт.

Судов у причалов стояло много. Я перебегал от причала к причалу, высматривая знакомый силуэт нашего ушкуя. Вот уже осмотрена вся гавань. Судна нет, как провалилось! У меня ёкнуло сердце. Неужели бросили меня и ушли? А как же я? Отчаяние овладело мною. В эти часы, а может быть и сейчас уже нашли при смене караула Винченцо, который конечно же поведает, что я переоделся в форму гвардейца и направился к побережью. И если меня раньше пытались поймать, чтобы сохранить тайну дворца, то теперь ещё – и за нападение на гвардию герцога Медичи и убийство. Как ни крути, я напал первым, и Винченцо тому – живой свидетель. За такое карают в любой стране, и мне, если поймают, светит виселица.

Я немного растерялся. Что делать? Чужая страна, друзей нет, денег мало, и к тому же меня ищут как преступника. Единственный плюс – знаю язык.

Форма! Снять чёртову форму! Могут искать человека в форме гвардейца. И так на меня оборачиваются – бегаю в ней по пристани, как дурак.

Я зашёл за портовые склады и быстро переоделся. Форму обмотал вокруг камня и бросил в воду, туда же отправил и шпагу. Пистолеты после некоторых раздумий и колебаний сунул в суму.

Нет, не должны меня бросить товарищи. Я знаю Ксандра, он не таков. Наверняка оставили хотя бы сообщение – вот только где? Не в припортовой ли таверне? Пойду – узнаю, заодно и подкреплюсь.

В таверне было шумно, полно народа. В основном сидели моряки с судов, пили, галдели, смеялись, хватая за тонкие талии знойных итальянок. Слышалась разноязыкая речь – английская, арабская, французская, вот только русской не было.

Я подошёл к хозяину, что стоял за стойкой.

– Я из Московии. Не оставляли ли для меня послание?

– Как твоё имя?

– Кожин, Юрий.

– Да, что-то, кажется, было.

Хозяин порылся в ящике и протянул мне свёрнутый лист бумаги. Развернув, я прочитал: «Юрий, мы ушли в Анкону, ищи нас там. Ксандр».

Я повеселел, и у меня сразу поднялось настроение. На радостях заказал жареную рыбу, пасту с соусом и кувшинчик граппы. С трудом нашёл свободное место и жадно набросился на еду.

Когда первый голод был утолён, я приложился к чарке вина и стал прислушиваться к разговорам.

За соседним столиком подвыпившие матросы на английском говорили о завтрашнем отплытии в Пескаро. А ведь это дальше по побережью, чем Анкона.

Я не спеша доел и допил вино, дождался, когда британцы встанут и увязался за ними.

Когда они поднялись на борт своего судна, я подошёл к дневальному матросу:

– Я слышал, вы завтра отплываете в Пескаро.

– Так, сэр.

– Я бы хотел, чтобы меня взяли на судно пассажиром.

– Сейчас позову хозяина.

Спустя какое-то время ко мне по трапу спустился хозяин судна – старый, продубленный ветрами и морской солью английский капитан.

Круглое лицо с красным носом, выдававшим любителя выпить, обрамляли пышные бакенбарды.

Мы договорились, что он возьмёт меня до Анконы – это по пути. Мне даже позволили переночевать на судне, имея в виду, что оно отойдёт рано.

Мне отвели койку в полупустой каюте для пассажиров. Едва бросив под гамак сумку и сняв сапоги, я рухнул и уснул.

Разбудил меня шум, свистки боцмана, топот ног и возня на палубе.

Я встал и по трапу поднялся наверх. Судно готовилось к отплытию – уже сбросили швартовы, матросы подняли носовой косой парус, и мы медленно отошли от причала.

Когда между судном и причалом было уже метров двести или, по-морскому, один кабельтов, на причал выехали конные гвардейцы – всадников десять. Они тут же рассыпались по причалам и стали осматривать корабли.

«Прощай, великий герцог. Опоздали твои гвардейцы – я уже в море. Таким ты, значит, оказался, Франциско Медичи. Ну что ж – Бог тебе судья! И лучше нам впредь не встречаться», – думал я, провожая взглядом снующих по берегу гвардейцев. Чтобы какой-нибудь глазастый из них меня не узрел, я спустился в каюту.

Пассажиром вскоре принесли завтрак – овсяную кашу и тёмное пиво. Овсянка была отвратительной, а пиво – плотным и горчило. По крайней мере, мне оно не понравилось.

Я поднялся на палубу и стал любоваться видами берегов Италии, иногда бросая тревожные взгляды за корму. Нет ли погони? Но море было чистым, лишь рыбацкие лодки сновали взад и вперёд.

К вечеру мы уже входили в гавань Анконы. Капитан решил переночевать здесь. Я расплатился, подхватил свою сумку и сошёл на берег.

Судно купцов я приметил сразу, но пока к нему не пошёл. Вдруг капитан-англичанин увидит, что я направился к русскому кораблю. Бережёного Бог бережёт! Я всегда руководствовался этой пословицей.

Чтобы скоротать время, я забрёл в таверну, подкрепился и стал дожидаться вечера.

Когда начало темнеть, пошёл вдоль причала. Вот и купеческое судно. Вахтенный у трапа узнал меня сразу и удивился моему неожиданному появлению.

– Юрий! А мы только вчера пришли и не ожидали тебя так быстро.

– Купцы на судне?

– А где им быть? Проходи.

Обоих я нашёл в каюте. Они сидели за кувшином вина и пересчитывали монеты, лежавшие на столе.

При моём появлении они на мгновение остолбенели.

– …!?

Сощурив глаза, Кондрат недоумённо оглядывал меня – от запылённых гольфов и башмаков до небритого лица, потом вопросительно посмотрел на Ксандра, не понимая, как я здесь возник.

А я стоял и широко улыбался, радуясь, что снова с дорогими мне загорелыми бородачами.

– Ну, чертяки! Никак не ждали? Списали меня, что ли?

Первым вышел из оцепенения Ксандр. Забыв про деньги, он ринулся ко мне навстречу с широко разведёнными руками, обнял и, похлопывая по спине, снова стал оглядывать моё бледное и пыльное лицо, не веря своим глазам.

– Т-ты как здесь?

По-моему, более дурацкого вопроса он задать не мог.

– На попутном судне, с англичанами пришёл, вы же покинули порт Римини!

– Мы по-честному, ты не подумай дурного, мы, это, – в кабаке ихнем грамотку тебе оставили.

– Нашёл и кабак, и грамотку прочёл, потому и здесь.

Я уселся на рундук и продолжил своё повествование.

– Вот други, к самому герцогу Тосканскому, Франческо Медичи, насильственно попал, во дворце подневольно – безвыездно три месяца был, дочь его лечил. На одну ногу увечная она с детства была, хромала. Можно сказать, что чудо сотворил – удлинил ногу и убрал хромоту. Он, вишь, замуж её собрался выдать за короля Франции, а тут с ногой незадача. Уговорились и об оплате, а как дочку вылечил – так он убить захотел, чтобы всё в тайне осталось. И не заплатил ни гроша! Едва ноги унёс, спасибо, Мария, дочь герцогская, помогла.

– Вот ведь сука какая! – возмутились оба купца коварством герцога. Кондрат сжал кулачищи и тряхнул бородой. – Ты, значит, к ним с добром, а они тебя жизни лишить восхотели?! Вот скажи: есть справедливость на свете?

– Братья-славяне, поесть бы чего русского. Сальца солёного али кулеша.

– Эка хватился. Сало уж кончилось давно, а кулеш команда доела. Время-то уж позднее.

– Ладно, перебьюсь до утра, коль такое дело. А у вас как дела? Судя по монетам – неплохо.

– Какое там! В Римини часть мехов – что шкурками – продали. А то, что в изделиях – шубы, рукавицы – ну никак не идёт. Железо продали почти всё – замки и прочее. Вот сюда перебрались. Сегодня ходили на торг ихний, узнавали что да как. Попробуем завтра поторговать. Пойдёшь с нами?

– Опасаюсь я. Как бы герцог во все города людей своих не разослал. Мало того что я сбежал, узнав тайну, так ещё и гвардейца одного до смерти пришиб, когда на их засаду напоролся.

– О, это уже серьёзно! Тогда с корабля и носа не показывай.

Утром команда уселась в кружок у мачты; все поели кулеша, запив не привычным сытом, а итальянским вином.

Купцы отправились на торг с товарами, я же отсиживался в каюте.

Такое вынужденное безделье меня определённо не устраивало. А что оставалось делать в моей ситуации – в город-то не сунешься. Сомневаюсь, что руки герцога дотянутся до Анконы – не такая я уж и важная птица, чтобы Медичи послал во все города Италии своих лазутчиков. Хотя я понимал, что это слабое утешение, и опасность быть схваченным людьми герцога оставалась. Если меня, конечно, узнают… Бороду отрастить, что ли? Во! Надо сменить одежду на свою, русскую, отрастить бороду и в городе на итальянском без нужды не говорить. То есть сменить облик. Ещё бы загореть немного. Пока я сидел в палаццо Питти герцога, кожа успела побледнеть, и на фоне команды я выделялся бледностью лица и отсутствием бороды.

Выйдя на палубу, я бросил на неё баранью шкуру и улёгся, подставив солнцу лицо и руки. Утреннее солнце на Адриатике пригревало ласково, лицо овевал приятный свежий ветерок с моря. Лёжа на спине, я разглядывал пикирующих за очередной рыбиной чаек. Под их гвалт и придремал.

Да вот – увлёкся, загорая, перебрал. Руки-то ещё ничего, а лицо обгорело. Голову стянула резкая боль, в ушах – шум, тошнота подступала, ну, точно – солнечный удар! Сейчас бы лёд на голову, да где его здесь взять? Ладно, перетерплю, а вот нос теперь облезать будет.

Купцы ходили на торг три дня подряд, но торговля всё никак не шла.

Мы сидели в каюте, потягивали вино. Ксандр сказал:

– Надо менять место, не идёт тут торговля, хоть ты тресни!

– Давайте в Грецию махнём – тут недалеко, через море.

Я засмеялся.

– Братья-славяне! Ну это уж точно – прямо как за семь вёрст киселя хлебать! В Греции ещё жарче, чем в Италии! Кто будет там покупать ваши шубы? Ни с чем вернёмся.

Кондрат поскрёб в затылке.

– Верно! Это я ляпнул не подумавши. Может, сам чего подскажешь?

– Севернее надо идти, скажем – во Францию. Там холоднее, снег бывает, может и купит кто товар. И ещё в Англию можно податься, через пролив от Франции. А ежели немного севернее взять, то там – Исландия.

– Ты гляди, как землю знает, никакого лоцмана не надо. Может и вправду, будет нам фортуна там благоволить, – изрёк Ксандр.

Посовещавшись, мы решили плыть вокруг побережья Италии, останавливаясь в крупных городах – всё равно же по пути.

Шкипер залил в танк свежей пресной воды, подкупил съестных припасов – как для долгого похода. Я же сбегал на небольшой продуктовый рыночек рядом с гаванью. Здесь торговали свежей рыбой, зеленью и сыром.

В Италии я пристрастился к сырам, по вкусу пришлась моцарелла, да и другие сыры неплохи. На Руси твёрдых сыров ещё не было.

Меня не разбудили даже шум и суета при отплытии судна. Так приятно расслабиться и выспаться в окружении своих соотечественников, с чувством защищённости. Во дворце у герцога Тосканского, особенно в последние дни моего заточения, я всё время был как натянутая струна, ожидая неприятностей – вроде удара стилетом в бок из-за угла. Хорошо хоть Мария успела тогда меня предупредить. Тёплые воспоминания о дочери герцога согревали моё ожесточившееся сердце.

Скоро мы будем проплывать мимо земель Королевства обеих Сицилий – владений испанских Габсбургов, а дальше на нашем пути – Испания, где сейчас правит Филипп Второй, Франция, в которой властвует молодой Генрих Третий. Возможно, Ксандр с Кондратом решатся здесь остановиться для торговли.

В Испании пылают костры инквизиции. Одержимый религиозным фанатизмом, Филипп лично участвовал в расправах с попавшими под подозрение лютеранами и реформистами, утверждая исключительность католицизма.

Преследовали протестантов и во Франции. В Италии, как и в остальной Европе, уже знали о произошедшей три года назад в Париже трагедии: августовской ночью, в день святого Варфоломея, католики устроили резню гугенотов-протестантов, вошедшую затем в историю под названием «варфоломеевской ночи». Тогда было убито тридцать тысяч мужчин, женщин, стариков и детей, вся вина которых состояла лишь в ином вероисповедании. А организовала резню властная «тигрица» Екатерина Медичи – мать Генриха Третьего, только что занявшего французский трон. Опять Медичи! Мрачная тень этого рода едва не накрыла и меня во Флоренции.

И после такого варварства некоторые европейцы ещё называют русских дикарями, которые ходят в шкурах. Да, многие Ивана Грозного называют тираном и деспотом, впрочем – заслуженно, если вспомнить о его походе с опричниками на Новгород. Но чем европейские монархи лучше, и почему к ним не приклеилось прозвище тирана?

Я лежал на рундуке, судно покачивало на волнах, а я философствовал. Однако же бренное тело требовало своего, и пришлось подниматься. Команда уже поела, но мне оставили в глиняной чашке гречневой каши с мясом.

Мимо проходил шкипер.

– Представляешь, Юрий, они у себя в Италии не знают, что такое гречка! Только и едят свою пасту да пьют вино, да ещё и разбавляют его водой, ровно самогон разводят. И сала нету.

Он отошёл, неодобрительно покачивая головой. Я же, поев, нежился на солнце. У нас уже поздняя осень – холодно, сыро, дороги непроезжие, а тут – солнце, тепло. Ночью температура не меньше десяти-двенадцати градусов, днём – за двадцать. Конечно, это только по ощущениям, градусников уличных еще не придумали.

Да, благодатная здесь земля. Не то что на Руси. Выходов к тёплым морям нет, всё, что южнее нынешнего Воронежа – уже не наша земля. А наша – глина, как в Хлынове, да серая и малоплодородная, навроде Вологды. Что там успеет вырасти, когда тепло – всего-то два месяца? На огородах репа, морковь да капуста, а на полях – только рожь да лён. Потому и пили россияне пиво да творёное вино, а не виноградные напитки. Вот и масло растительное в Италии – не русское льняное да конопляное, а оливковое. Скудновата землица русская.

Зато насколько уникальны леса среднерусской полосы, тайга и тундра! В них плодоносят кедры, радуют глаз белоствольные берёзы – из бересты мужики плели лапти и ладили корзины, хвойные деревья – отличный материал для постройки стругов, ладей, ушкуев, на которых русские купцы издавна «пенили воды» рек, озёр и морей. В лесах – приволье ягодникам и грибникам, охотники промышляют лисицу, белку, соболя, в изобилии глухари, куропатки…

Осушая топкие места, русский мужик превращал их в пастбища, сенокосы, огороды. Даже земли у Полярного круга сумели освоить русские люди. На Соловецких островах трудолюбивые монахи в монастырском саду ухитрялись создавать особый микроклимат и выращивали диковинные дыни, персики, виноград, цветы, в парниках зрели огурцы, помидоры и даже арбузы.

Уникальна и ранима суровая природа Руси, и под стать ей находчивый и сметливый русский человек, сумевший освоить суровые края.

Оценивая грандиозность дел человеческих лишь по заморским пирамидам и колизеям, европейцы редко обращают внимание на достижения русского народа. Возможно, и с подачи немца Георга Гегеля. Этот философ настолько пренебрежительно относился к славянским народам, что вообще делил всё человечество «на людей и славян». При этом почти забыто, что у истоков европейской цивилизации были наши предки. Перемещаясь затем на север, они и здесь возводили многочисленные города. Это подтверждают находки археологов. Один Аркаим чего стоит!

Наш ушкуй бодро бороздил воды Адриатики, не отрываясь далеко от береговой линии Апеннин. Далеко впереди справа показалась вершина горы Корно. Значит, близко Пескара.

Через пару дней мы добрались до города. Здесь, довольно далеко от Флоренции, я на рынок отправился вместе с купцами. Да и узнать во мне хирурга с виа де ла Роза было сложно. Одежда моя русская, на лице уже отросла курчавая бородка, и оно загорело.

Совместными усилиями за два дня стоянки удалось продать всего лишь два манто богатым дамам. Да и то во многом лишь благодаря знанию итальянского языка. На том наше везение закончилось, и пришлось перебираться в Бари. А это – ещё два дня перехода.

Здесь торговля и вовсе не пошла. Следующим городом стал Таранто, расположенный в удобном одноимённом заливе. Мы обогнули мыс, напоминающий на картах «каблук» итальянского «сапога» и вошли в воды залива.

– Эх, – вздохнул кормчий Илья. – Нам бы на Руси такие заливы да гавани. А то – одни речушки, развернуться негде.

Мы тащили на рынок свои товары без особого энтузиазма. И точно – день на рынке простояли зря. Никто в сторону мехов и головы не повернул.

– Конечно, – сокрушался Кондрат, – у нас уже зима, снег лёг. А здесь – какая зима? Хоть в одной рубахе ходи – не замёрзнешь.

И сделал неожиданный вывод.

– Нищим тут хорошо, поди.

– Это почему же? – удивился Ксандр.

– Лежи целый день, об одежде беспокоиться не надо. В лесу орехи растут, оливки в изобилии. Не ленись – и сыт будешь.

– Чего ты вдруг о нищих вспомнил?

– Сами скоро нищими станем! – рявкнул раздражённо Кондрат. – На питание деньги идут, а прибыли всё нет. Промахнулись мы с походом, видать!

– Подожди, ещё не вечер, – вмешался я. – Надо бы севернее плыть, не останавливаться в малых городах. А здесь-то и людей богатых нет.

– Куда же податься мыслишь?

– Предлагаю в Неаполь. Далековато, конечно, – дней пять пути, но город большой, богатый, и Рим опять же недалеко. Если с Неаполем промахнёмся, туда идти можно. На худой конец ещё севернее Ливорно есть и Генуя.

– Что-то такое я слышал про Геную, – пробормотал Ксандр.

– Чего же?

– Да вот пытаюсь припомнить, да никак не могу.

Не откладывая дела в долгий ящик мы снялись со швартовых и поплыли вдоль берега. Вначале на юг, затем, обогнув «носок» итальянского «сапога», повернули на север. Прошли через Мессинский пролив, оставив Сицилию слева, и вошли в Тирренское море. Справа тянулся гористый берег, поросший лесом.

На четвёртый день пути задул сильный встречный ветер. Памятуя о шторме, который чуть не пустил нас на дно, мы повернули к берегу и пристали в гавани городка Салерно, не дойдя до Неаполя совсем немного.

Гавань была заполнена судами, так же как и мы, спасавшимися от ветра, грозившего перейти в шторм. Море волновалось, но гавань была защищена от стихии каменными волнорезами. Всю ночь нас качало на волнах. И это – в закрытой гавани! Представляю, что творилось бы в открытом море. А что удивляться – не лето, зимой в этих морях частенько штормит.

Днём ветер не утих, низкие тучи, казалось, цеплялись за верхушки мачт, начался несильный дождь. Команда, укрываясь от дождя, забралась в трюм. Мы вчетвером – купцы, я и кормчий сидели в каюте, попивали винцо. Было скучно, говорить ни о чём не хотелось: пока плыли в Италию, обо всём уже было переговорено.

С пирса что-то прокричали. Как знающий язык, я вышел на палубу, накинув плащ. У борта судна стоял итальянец. По одежде и не определишь, кто он – купец, ремесленник или воин. Длинный плащ скрывал одежду.

– Хозяин на судне? – прокричал на итальянском человек в плаще.

Я пригласил его пройти в каюту, указав рукой на Кондрата. Незнакомец поздоровался, но представляться не спешил.

– Русские купцы? – спросил итальянец у Кондрата.

Поняв, что никто кроме меня его не понимает, он повернулся в мою сторону. Я перевёл.

– Как есть они, а что надобно? – впился взглядом в незнакомца Кондрат.

– Товар у меня есть, не купите ли?

Итальянец глядел то на меня, то на Кондрата, ожидая ответа.

– Что за товар? Сказывай! – заинтересовался Кондрат, когда я сообщил ему о цели визита человека в плаще.

Незнакомец оглянулся и выразительно посмотрел на присутствующих.

– Чужих тут нет, говори, – успокоил я его.

– Оружие предлагаю.

Я сказал о предложении Кондрату. Он удивился:

– Почёму нам?

– Так оно трофейное, испанское, и много.

Я перевёл. Купцы переглянулись. Видимо, незнакомец решил, что мы сомневаемся в товаре, забеспокоился:

– Скажи купцам: поглядеть можно и недорого отдам.

К разговору подключился Ксандр:

– Юра, спроси – а что за оружие?

Видя интерес купцов, итальянец оживился:

– Сабли, ножи, мушкеты, кирасы, алебарды – всё, что изволите.

Кондрат раздумывал. Потом решил уточнить:

– Не ржавое?

От такого вопроса итальянец пришёл в возбуждение, начал сердито махать руками.

– Как можно?

Кондрат спокойно ждал, когда итальянец успокоится и перестанет дёргаться – дело купеческое основательности требует. Ксандр прервал паузу:

– Юра, узнай-ка у него, почему всё-таки нам предлагает? В гавани и других судов полно.

Незнакомец ответил с ходу:

– Вы издалека, шторм кончится, ветер стихнет – и вы уйдёте. Из Московии никаких слухов о сделке не дойдёт до Италии.

Купцы понимающе закивали головами. Кондрат решился:

– Мы хотим посмотреть.

Обрадованный итальянец засуетился, глаза его заблестели. Видно, он давно мечтал сбыть опасный товар. Чтобы не упустить удачу, он одной рукой дотронулся до меня, другой – показал на пирс, приглашая нас следовать за собой.

– Конечно, как же покупать товар не глядя?

Решил идти Кондрат, а я сопровождал его в качестве переводчика.

Незнакомец привёл нас на склад. Судя по тому, как воин у ворот отсалютовал ему шпагой и как по-хозяйски он себя вёл, незнакомец наш был офицером или начальником склада. Явно хотел продать часть трофеев. Для этого и выбрал русских – видимо, и цену ломить не станет.

На длинных деревянных стеллажах кучами лежали сабли, мушкеты, алебарды. В углу были свалены кирасы, шлемы, щиты.

Мы бегло осмотрели оружие. Всё не новое, на лезвиях видны зарубины, рукояти потёрты, но всё чистое и в тонком слое масла. Не иначе – за товаром следили. И то – кому продашь ржавое? На лом разве только.

Незнакомец и Кондрат начали торговаться, а я переводил, опуская отдельные выражения купца. Наконец ударили по рукам, уговорившись, что купцы отдадут деньги тогда, когда груз будет доставлен на корабль.

Мы вернулись на судно, а вскоре к нему подъехали несколько подвод.

Из-за ветра и моросящего дождя на пирсе было пустынно. Воины быстро перебросили к нам на палубу выбранное нами оружие. Матросы спускали его в трюм, а Кондрат считал. Ксандр проверял оружие на выбор, пробовал сабли на изгиб, резким взмахом рассекал воздух, вглядывался в надписи на клинках, и как будто был доволен.

Когда последняя шпага нашла место в трюме, Кондрат отсчитал монеты и отдал мешочек незнакомцу.

Довольный итальянец широко улыбался, потряхивая мешочком:

– С вами было приятно иметь дело!

Незнакомец приподнял на прощание шляпу и исчез.

– Неплохую сделку провернули, – радостно потёр руки Кондрат, – всё оружие с клеймами испанского короля, сталь хорошая, на Руси всё можно продать сам-два.

Мы обмыли удачную покупку.

Следующим днём ветер утих, вновь засияло солнце, подсохли мощёные мостовые, и уже ничего не напоминало о прошедшем ненастье.

Из гавани потянулись суда. Вышли и мы. Забрались мористее, не теряя из виду берег. Плыть ближе было опасно – полно мелей и маленьких необитаемых островков. Был даже остров побольше – Капри, который мы оставили по правому борту.

И тут случилось происшествие, нарушившее наши планы. Вперёдсмотрящий вскричал:

– Вижу прямо по курсу предмет!

Команда бросилась к бортам, пытаясь разглядеть, что там болтается вдали.

Через полчаса мы приблизились настолько, что разглядели обломок мачты и человека, судорожно цеплявшегося за неё. Сбросили ход, убрав паруса.

Четверо из команды уселись в ялик, что болтался у нас за кормой на буксире. Ялик – маленькую гребную лодку – мы держали для подобной оказии – непредвиденных случаев, которые возникают в плавании. Так велось на всех судах – доставить ли хозяина на берег, лоцмана или мытаря. Свой ялик мы потеряли во время шторма, когда нас выбросило на побережье Ливии, и в Римини мы купили новый.

Гребцы несколькими взмахами вёсел подогнали ялик к обломку мачты, затащили горемычного морехода на борт и вскоре уже притёрлись бортом к ушкую.

Потерпевший кораблекрушение бедолага был слаб, его обвязали верёвкой и подняли на судно. Человек был измучен и не мог идти сам.

Мы перенесли пострадавшего в каюту, и я его осмотрел. Травм, слава богу, не было, но длительное пребывание в прохладной воде и без пищи давали о себе знать.

Мы напоили его разбавленным и подогретым вином, сняли жалкое изорванное рубище, в кое превратилась его одежда, растёрли докрасна кожу, одели в сухое.

Постепенно лицо незнакомца порозовело, он перестал дрожать от холода, согревшись. Мы – двое купцов и кормчий, а также я, стояли рядом, горя желанием услышать рассказ о том, что произошло.

Я попытался говорить с ним на итальянском – не понимает, на английском – с трудом, подбирая слова. Он указал пальцем на себя: «Жан, Марсель».

Кое-как, на смеси английского, нескольких французских слов и языке жестов удалось понять, что судно их попало в шторм и, получив повреждения, затонуло. Ему повезло – он ухватился за обломок мачты и так продержался двое суток. Где остальные члены экипажа и что с ними, Жан не знал.

Затем, коверкая слова, Жан попросил доставить его в Марсель, пообещав хорошо заплатить.

Кондрат, взяв бороду в кулак, задумался.

– А сколько до Марселя этого хода?

Я прикинул расстояние до южного побережья Франции – получалось дней пять-шесть. Кто же может сказать точнее, если скорость нашего ушкуя зависит от ветра, надувающего парус. Нет ветра – и парус висит безвольно, лишая судно хода и маневра.

– И сколько он заплатит? – спросил меня Кондрат.

Я потёр большой и указательный пальцы. В России да и во всей Европе этот жест был распространен и понятен любому человеку.

Жан бойко затараторил на французском, из которого я ничего не понял. Спохватившись, он перешёл на сносный английский. Насколько я его понял, Жан – человек небедный, погибшее судно принадлежало ему, он понимает сомнения владельца ушкуя и готов по прибытии заплатить десять золотых луидоров.

– Слышь, Юра, что это за деньги такие?

– Ихние, навроде дублонов или флоринов.

– Вот же скупой французишка. Мы его от смерти спасли, теперь неделю до Марселя, а потом ещё и назад – это же сколько времени потеряем! Скажи ему – двадцать!

Удалось договориться на пятнадцати.

Мы отвернули от берега и взяли новый курс, забирая левее, с расчётом пройти рядом с островом Корсика.

Жан сновал по кораблю, с удовольствием ел кашу с мясом. Вот сухари наши из чёрного хлеба ему не понравились.

За несколько дней, проведённых на судне, Жан почти сдружился с командой: был весел, не чурался работы, помогая матросам при перемене галса подтягивать шкоты. В общем – освоился. И тем неожиданнее было его поведение, когда мы уже обходили остров Корсика с севера, собираясь лечь на Марсель.

С запада к нам направился небольшой – не больше нашего ушкуя по размеру – корабль. Генуя была в дружеских отношениях с Францией, и поэтому мы к появлению их корабля отнеслись спокойно. Расстояние между нами и кораблём быстро сокращалось. И вёл он себя подозрительно: явно шёл нам наперерез и, когда приблизился, стало ясно, что это военный корабль. На носу стояла маленькая пушчонка на вертлюге, на палубе сновали моряки в форменной одежде.

Приблизившись на кабельтов – меньше двухсот метров, – пушка выстрелила, и ядро шлёпнулось у нас перед носом прямо по курсу. На всех флотах это был приказ остановиться.

Кондрат пожал плечами и отдал приказ убрать парус, что матросы тотчас и выполнили.

Ушкуй начал терять ход и, пройдя немного по инерции, встал. Остановился и военный корабль.

Мы увидели, как в шлюпку спустились матросы, и она шустро направилась в нашу сторону. Гребцы работали слаженно, подчиняясь командам офицера, сидящего на корме за румпелем. Что-то мне это всё перестало нравиться, попадал я уже в подобные передряги.

Времени для принятия какого-нибудь решения было мало, но как всегда в чрезвычайных ситуациях, мозг мой работал быстро.

Я метнулся в трюм, вытащил два больших кувшина с вином, купленным для команды ещё в Бари. Кондрат сунулся было ко мне с расспросами, но я, рявкнув: «Потом!», начал лихорадочно рыться в своей суме. Я вспомнил о страшном оружии властителей Европы.

Ещё во Флоренции я выпросил у Агульи порошок цикуты – высушенного и растёртого сока ядовитого растения. Оно и в России растёт на заболоченных луговинах, по берегам рек. В полых камерах толстого, мясистого корневища цикуты, или веха, скапливается ядовитый сок. Отравление наступает быстро – в течение нескольких минут. Вначале появится горечь во рту, боль в животе, затем расстройство дыхания, бред, судороги и смерть от паралича дыхания. Конечно, я выпрашивал цикуту не для того, чтобы отравить кого-нибудь. В малых дозах в составе мазей цикуту с успехом можно использовать для лечения больных суставов. Вот о ней я и вспомнил сейчас.

Улучив момент, когда на меня никто не смотрел, я высыпал порошок в кувшины с вином. Почему мне в голову пришло именно это решение, до сих пор не пойму.

Шлюпка пристала к борту ушкуя, наши матросы сбросили верёвочный трап. На борт поднялись четверо моряков в смешных шапочках с помпоном. Замыкал делегацию офицер в треуголке. Военная форма не оставляла сомнений – французские моряки.

Офицер вышел вперёд, заговорил по-французски. Жан ринулся было к нему, но Кондрат удержал его рукой. Видя, что его не понимают, офицер с лёгкостью перешёл на итальянский.

Я вышел из каюты, перевёл Кондрату его слова.

– Кто хозяин судна?

Кондрат выступил вперёд.

– Я.

– Наш корабль королевского флота Франции патрулирует эти воды, препятствуя перевозке оружия врагам короны. Я должен досмотреть корабль.

Не успел Кондрат уразуметь слова офицера и ответить ему, как вперёд выскочил Жан. Что уж он говорил офицеру, я не понял – тараторил он быстро, да и языка я не знал, но уловил одно слово – «армада», причём Жан указал на люк трюма. Ах ты, сучонок! Лазил по кораблю и видел купленное нами на продажу оружие. Хороша благодарность, нечего сказать.

Моряки согнали команду на нос судна, офицер достал из-за поясного ремня флажок, взмахнул им. Военный корабль медленно двинулся к нам и притёрся бортом. На нашу палубу перепрыгнули несколько моряков, по приказанию офицера открыли трюм, осмотрели его и вылезли, неся в руках испанскую шпагу в доказательство наличия в трюме оружия.

Офицер нахмурил брови.

– Вы перевозите испанское оружие мятежникам. Я арестовываю вас, судьбу команды решит суд. А судно будет конфисковано. Так гласит закон.

Жан ехидно улыбнулся, бросив по-английски мне:

– Взамен моего корабля я возьму этот, ведь я же помог выявить опасный груз.

Когда я перевёл его слова купцам, Кондрат сжал кулаки и едва удержался, чтобы не врезать негодяю по морде.

– Пригрел змею на груди! Лучше бы ты утонул.

Нас перегнали на военный корабль, заперли в трюме.

Ксандр, Кондратий, кормчий Илья и я собрались в углу.

– Что делать будем? – смотрел на нас Кондрат.

– Что можно делать в трюме? Сидеть и ждать, – обречённо ответил Ксандр.

– Не торопитесь, друзья, – я подал голос.

Все повернулись ко мне. Я продолжил:

– Подождём немного, я оставил в каюте сюрприз. Пусть попробуют, не думаю, что удержатся от соблазна.

– Ты о чём? Очень уж туманно! – посмотрел на меня вопросительно Ксандр.

– Да так, потом скажу.

– Нет, ну каков Жан, продал за медный грош! – возмущался Илья.

– Не скажи! За грош! По суду он может получить себе наш ушкуй. Он же способствовал выявлению врагов, коими мы являемся для Франции.

– Да никто и не думал продавать испанское оружие в этих землях! – пожал плечами Кондрат.

– И чем докажешь?

Кондрат обескураженно замолчал, теребя бороду. Сказать в своё оправдание нечего. Испания периодически вела войны со своими соседями – Францией, Италией. Иногда мирились, заключив мирные договора. Видимо, сейчас было не мирное время, и мы попали под раздачу.

Все молчали. Тишину прервал Кондрат:

– И как долго ждать?

– Откуда мне знать? Я оставил в каюте вино, как быстро они до него доберутся? Думаю, сядут обедать и не удержатся – приложатся.

– Э, вино! Я-то думал, что ты удумал что-нибудь посерьёзнее. Да и сколько там вина? Я же видел – ты нёс два кувшина. На «французе» человек пятнадцать команды, каждому достанется по кружке.

Видно, Кондрат подумал, что команда напьётся допьяна. Он ещё не знал о цикуте. И не стал его до поры разубеждать.

О, в руках коварных людей это – страшное средство! В эти времена во всех странах Средиземноморья и властители и простолюдины – последние, правда, реже – применяли яды для устранения нежелательных лиц – принцев «голубых кровей», надоевших любовниц, мужей, конкурентов. Выбор средств был широкий – цикута, мышьяк, кантарелла, аква тофана.

Изобретательность отравителей была поистине безграничной. Например, кантарелла – излюбленное средство семейства Борджия. Яд без вкуса и запаха. Особенно преуспели в его применении Чезаре и Лукреция Борджия. Чезаре всегда носил на руке перстень с резными львиными когтями, смазанными ядом. При рукопожатии он мог слегка царапнуть ими руку нежелательного ему человека, и вскоре тот умирал. Время смерти варьировалось в зависимости от дозы – от нескольких дней до года. Последствия отравления напоминали лучевую болезнь – выпадали волосы и зубы, отслаивалась кожа, затем наступал паралич дыхания. Не менее коварна была и Лукреция. Она вручала надоевшему любовнику ключ от спальни, на котором был шип с ядом. Незадачливый любовник царапал кожу, когда отпирал замок, и вскоре умирал.

Или аква тофана. Этот яд был изобретён в Неаполе. Жена доставала маленький пузырёк и тайно выливала его содержимое в похлёбку мужу-рогоносцу. Через несколько часов после отравления мужа начинала мучить жажда, затем – боли в желудке, слабость. Отравленный ложился в постель, где и умирал через сутки от «апоплексического удара» – как тогда называли инсульт.

Или взять мышьяк…

Но – чу! Наверху послышалась суматоха, потянуло запахом съестного. Да никак французские матросы сели кушать. Мы тоже хотели, но нам никто и куска хлеба не даст. Команда втягивала носами дразнящие запахи и глотала слюни.

А через полчаса началось самое интересное. Слышались звуки рвоты, стоны, ругань и шум падения тел. Потом наступила тишина.

– Ну – вот и всё, дождались.

– Чего?

– Того, о чём я говорил. Команда «француза» мертва или лежит в беспамятстве. Пришёл наш черёд действовать.

Как открыть люк? Проём трюмного люка был прикрыт деревянной решёткой, видимо – специально для арестованных. Воздух в трюм поступает, а вылезти нельзя. Только часовых у трюма сейчас нет, потому нам никто не мешает. Привстал один из наших матросов, слышавший наш разговор.

– Когда нас в трюм загоняли, я задвижку деревянную видел. Запор – тьфу, отодвинем – и все дела.

– Тогда действуй, – распорядился Кондрат.

Мы подняли матроса на руках – ведь лестницу французы вытащили на палубу. В несколько движений ему удалось отодвинуть деревянную задвижку на решётке и откинуть её.

Мы подтолкнули его; он повис на руках и, подтянувшись, выбрался наверх. Через мгновение он спустил лестницу, и мы выбрались.

Снова свободны!

Глава VII

Палуба представляла собой ужасное зрелище. Везде в самых невообразимых позах валялись скорченные трупы французов, на досках палубы – следы блевотины. Запах – преотвратительный.

Кондрат снова принял командование на себя.

– Французов – живо за борт! – гаркнул он.

– А ежели кто ещё живой? – робко спросил кто-то из матросов.

– Всех, я сказал! И если кто-то не понял, я отправлю и его за борт – следом за ними!

Матросы принялись сбрасывать тела в море. Кондрат повернулся ко мне.

– Чем ты их?

– Яду в вино подсыпал.

Кондрат окинул меня внимательным взглядом, вроде как видел в первый раз.

– А ты страшный человек, Юра!

– А ты бы предпочёл спокойно сидеть в трюме и дожидаться суда и виселицы?

Кондрат задумался, ухватив по привычке бороду в кулак. Ушкуй и французский корабль плавно покачивались на волнах. Окинув взглядом плавающие за бортом береты незадачливых французов, купец вцепился ручищей в поручень, сверкнув глазами:

– И то истинно – не стали бы они в суде правду чинить, поверили бы поганому, что нас продал! Чуждые мы им. Вздёрнули бы торговых людей, как пить дать! Получается – и взаправду другого выхода не было. А ни за что смерть принять не хочу! – тряхнул он головой. – И всё же по мне – порубить их, сойдясь грудь на грудь. Не по-нашему это как-то, зельем. Словно крыс каких. Ну да Бог приберет их.

Кондрат широко перекрестился.

– А теперь всем мыть палубу! Долго нам нюхать эту вонь? – громко крикнул он.

Матросы нашли вёдра, черпали морскую воду и смывали следы рвоты с досок.

– Ты зачем палубу моешь? – спросил Ксандр.

– Коли уж судно у нас в руках, грех не воспользоваться, продадим. Зря что ли мы все жизнью рисковали, хоть денег заработаем.

Ну, это его право.

Когда приборка была закончена, я лично обошёл всё судно и найденные кувшины с вином и пустые тоже отправил за борт. Не понять, где мои кувшины, а где – с французским вином, и рисковать я не хотел.

Кондрат, видя мои действия, сплюнул за борт:

– Никогда больше вина в рот не возьму!

Купец распорядился перенести оружие и ценности из корабля на ушкуй, и сделать это быстро – долго стоять в море было опасно.

Матросы кинулись исполнять приказание. Подключился и Илья, надеясь пополнить свой судовой инвентарь. И вот всё закончено.

Оставив двух человек на «французе», мы перешли на своё судно и, к своему удивлению, обнаружили там в одиночестве Жана. Слегка пьяненький, он спал в нашей каюте.

Кондрат, увидев его, немало удивился, даже нагнулся, разглядывая лицо француза. Убедившись, что он безмятежно спит, взъярился и врезал ему кулаком раз, а затем – второй.

Жан растянулся на палубе и, закрыв лицо руками, крутил головой по сторонам, ничего не понимая.

– Ах ты, пёс смердящий! Мы тебя от погибели неминучей спасли, а ты на судно моё позарился. Иуда! Бог дал тебе шанс, но ты им воспользовался неблагоразумно. Второго такого случая тебе не представится.

Перевод французу не потребовался. Он таращил на нас полные ужаса глаза, пытаясь взять в толк, куда подевались его соплеменники? Страшная догадка исказила его лицо. Жан с воплем пополз к ногам Кондрата.

Купец брезгливо двинул ногой.

– Ты душу свою сгубил – алчбы чрева своего! – гремел голос купца. – Аз воздам за мерзость твою! Сгибнешь там, отколе взялся. Утопить его!

Кондрат вознёс руки на восток.

– Господи, прости грешную душу нечестивца!

Матросы схватили Жана, связали и, как он ни умолял о снисхождении, сбросили его за борт. Он камнем ушёл на дно – только пузыри пошли. Все молчали, осмысливая свершившееся возмездие.

Мы взяли «француза» на буксир и подняли паруса. Илья повернул руль. За бортом зашумела вода, и ушкуй начал разворачиваться, увлекая за собой трофейный корабль.

Шли ближе к итальянскому берегу.

– Слышь, Юра. Куда идём? – беспокоился Кондрат. – Где здесь поблизости город портовый? Надо же «француза» продать, не черта ему за кормой болтаться – еле тащимся.

Я постарался припомнить карту Италии.

– По-моему, если на полуночь править, то в Геную попадём или в Специю.

Кондрат повернулся к кормчему.

– Слышал ли? Вот и правь туда. Нам лишь бы от французов подальше убраться да судно продать.

Пока всё обходилось, и к исходу второго дня мы входили в гавань Генуи. Французский флаг с захваченного судна мы благоразумно сняли заранее.

Пока плыли, Ксандр допытывался – чего такого я в вино успел добавить, что все французы отдали Богу душу? Я пояснил, но он задал контрвопрос:

– А почему тогда Жан живым остался?

– Откуда мне знать, может, он моё вино не пил, а взял из трюма.

– Хороший у тебя яд, сильный. По кружке всего-то и выпили, а вся команда уже на небесах.

Полежал Ксандр на рундуке, поразмышлял, потом приподнялся на локте.

– Юра, а у тебя ещё яд остался?

– Никак ты кого отравить собрался?

– Да есть одна задумка.

– Лучше выбрось из головы. Я хоть дозу представляю, а ты дашь мало – помучается человек, да и отойдёт. Зато поймёт – кто смерти его хотел, и мстить станет. К тому же это Италия, а не Русь. Тут любой знахарь таким зельем приторговывает.

– И что – берут?

– Не было бы спроса – не торговали бы. Ты что, насчёт яда – всерьёз али как?

– Обмозговать надо ещё. Вот скажи мне – ты людей лечишь, дело богоугодное вершишь. А ноне полтора десятка человек на тот свет отправил – душа не мучается?

– Выбора не было, Ксандр. Если бы я так не поступил, мы бы уже на Корсике в тюрьме сидели, суда дожидаючись. Доказать бы ничего не смогли. Нашу команду на галеры отправили бы, а хозяина, как, впрочем, и нас – на эшафот. А перед виселицей помучили бы всласть. У них тут пытки, как у инквизиторов – изощрённые. И не о том ли сказано ли в Писании: «Спасай взятых на смерть…» Вот и решай сам – во благо ли я действовал?

– Да нет, это я так.

– Что, к себе примеряешь – сможешь ли недрогнувшей рукой яду недругу подсыпать?

Ксандр не ответил – он уже уснул.

Мы подходили к прибрежной полосе между Апеннинами и Генуэзским заливом, на которой широко – насколько глаз хватало – амфитеатром раскинулся старинный город-государство Генуя. Ошвартовались у дальнего пирса большой гавани. Так спокойнее, подальше от любопытных глаз.

Кондрат сразу ушёл искать покупателя на французский корабль, и через пару часов вернулся с англичанином самого что ни на есть шкиперского вида, даже скорее – ирландца. С огненно-рыжей бородой, продубленной кожей лица и маленькими заплывшими хитрющими глазками. Одет он был в синий плащ, штаны заправлены в ботфорты с отворотами. Выпивкой от него несло за версту.

– Переводи, Юра, замучился я с ним!

Кондрат, англичанин и я прошли на французский корабль. «Шкипер», как я его сразу мысленно назвал, оказался в своём деле докой. Сразу полез в трюм, осмотрел и простучал все доски и брусья набора, потом взялся за обшивку.

– Это, – «шкипер» указал на пушку на вертлюге, – лишнее, мне проблемы ни к чему.

– Пушка ему лишняя, говорит – убрать надо, – перевёл я Кондрату требование «шкипера».

– Уберём! – согласился Кондрат.

– Судно неплохое, хотя видало виды. Даю за него полсотни шиллингов.

Я перевёл условия англичанина.

– Мало! – взвился Кондрат.

Возмущение Кондрата англичанин воспринял спокойно.

– Документов у вас на него нет, стало быть, через магистрат сделку не оформить, трюм переделывать надо, кое-где снасти поменять.

Торговались долго, до хрипоты, я уж переводить устал. К своей полусотне «шкипер» согласился добавить ещё десять монет, и мы ударили по рукам.

– Передай капитану – завтра с утра буду с деньгами и экипажем, – сказал мне на прощание покупатель. – Пушку не забудьте убрать. В королевстве только военные суда могут иметь орудия.

Кондрат вернулся на ушкуй, подозвал шкипера.

– Сними с «француза» пушку и утопи её.

Услышав это распоряжение, я решительно запротестовал.

– Это зачем же – топить? В ней верных четыре пуда меди. Можно продать или к себе на ушкуй поставить.

– А кто ею пользоваться будет?

– Я умею, да и команду обучить могу.

Кондрат махнул шкиперу – снимай, на палубе у себя поставим.

– Тогда порох и припасы перенести с «француза» надо.

– Бери людей, ищите огненный припас и переносите.

Я нашёл крюйт-камеру на судне, матросы перенесли ядра, пыжи и картечь, я перекатил два бочонка с порохом.

Как-то безопаснее на корабле, когда хоть какая-то защита есть. Тирренское море или Адриатика – моря спокойные, а вот в Средиземном кишело пиратами всех мастей. Особенно отличались жестокостью пираты-сарацины из Северной Африки. Они грабили суда, совершали набеги на побережье, захватывая мирных жителей для продажи в рабство в мусульманские страны. Интересно, что на десять алжирских пиратов шесть приходились на корсиканцев! Ради денег и пиратской славы они принимали ислам и, получив свободу, выходили на кровавый промысел.

Двое из команды с плотницкими новиками установили на носу вертлюг под пушку, а сам ствол мы до поры до времени принайтовали к фальшборту и укрыли парусиной. При случае поставить ствол на вертлюг – дело двух минут, а глаза не мозолит.

Рано утром, едва встало солнце, заявился «шкипер» с кошелем денег и десятком человек экипажа. Мать моя, вот это команда. Сплошь разбойничьи рожи, за поясами у всех кривые ножи, опоясаны кушаками, все в ботфортах. Живописная команда! Наверное, «шкипер» их нашёл в портовых кабаках, не иначе. А впрочем – какое моё дело?

Кондрат получил и пересчитал деньги, ударили по рукам, и экипаж «шкипера» забрался на «француза».

Надо отдать им должное – сбросив швартовы, они лихо подняли паруса и ловко вышли из гавани. Одно слово – «морские волки».

Наша команда провожала их взглядами. Шкипер промолвил:

– Разбойные рожи! Не хотел бы я встретиться с ними в открытом море!

Видно, не только на меня одного экипаж «шкипера» произвёл неизгладимое впечатление.

– Сегодня отдыхаем, завтра идём на ихний рынок, – распорядился Кондрат. – Шкипер, проверь провиант и воду, пополни, коли надо.

Мы попили вина, обмывая удачную сделку.

У «шкипера», видимо, самого рыльце было в пушку, коли купил судно без документов. Не иначе для перевозки негров – рабов в Англию брал.

Я решил подшутить над купцами. Мы выпили по чарке. Я схватился за горло, засипел. Купцы уставились на меня круглыми от ужаса глазами.

– Вино! Не тот кувшин взяли, – и я закатил глаза.

Обоих купцов как ветром сдуло.

Я выглянул из каюты. Купцы стояли у борта и, заложив пальцы в рот, пытались освободиться от выпитого. Я засмеялся. Оба, как по команде, одновременно повернулись ко мне. Они поняли, что их жестоко разыграли и двинулись ко мне, полные решимости побить. Видя такое дело, я встал на колени.

– Простите, братцы, каюсь – пошутил.

Бить меня они не стали, только Ксандр пробурчал:

– Эх, такое застолье испортил.

Кондрат добавил:

– Ещё раз так пошутишь – будешь домой возвращаться в ялике, что за кормой на буксире. Я чуть в штаны не наложил, как увидел, что ты за горло схватился. Вдруг и в самом деле горшок с вином того – не доглядели.

Понемногу атмосфера снова потеплела, купцы широко улыбались, и я решился:

– Друзья! Вы думаете, что это был мой кураж, розыгрыш, чудачество? Кабы не так! Видя, в каком вы подавленном состоянии после происшествия у Корсики, я счёл необходимым помочь преодолеть напряжение. Но как? Успокаивать не резон: вы ж не кисейные барышни – тёртые жизнью мужики. Есть другой способ: сначала рассердить – чем больше, тем сильнее действует, а потом – рассмешить. Хотя я рисковал – вы могли запросто меня поколотить.

Я посмотрел на кулак Кондрата. Он виновато отвёл глаза.

– Вижу теперь, удалось: напряжение спало. Вот и славно!

Ксандр с Кондратом переглянулись, помолчали, обдумывая моё признание, и одобрительно закивали бородами. А я был рад тому, что купцы меня правильно поняли.

Поутру, после завтрака, я с купцами направился на рынок. Возле порта на улицах горожане приторговывали поношенным тряпьем.

Мы уже поднимались по улице, ведущей вверх к рынку, как вдруг меня что-то остановило. Я обернулся, пытаясь понять, что же меня зацепило, заставило остановиться. Вот оно!

На колченогой табуретке сидел мужчина, придерживавший рукой стоящее на земле зеркало в бронзовой раме. Я крикнул купцам, чтобы они шли, меня не ждали.

Подойдя к торговцу зеркалом, я стал присматриваться к раме. Бронза была старой, подернутой патиной. Но по периметру шла надпись! Да ведь я покупал такое же зеркало, когда плыл на теплоходе с туристическим вояжем. И надпись точно такая же – на уйгурском. А потом ещё ходил к профессору, чтобы он мне эту надпись расшифровал. То, что язык уйгурский, я теперь знал. Не то ли самое это зеркало?

Продавец смотрел на меня с любопытством. Я стал припоминать лицо того, кто продал мне зеркало в том, современном мне мире, в моё время.

Конечно, люди редко помнят лицо продавца, продавшего им какую-нибудь мелочь. Но чем больше я вглядывался в лицо этого продавца, тем больше находил в нём сходства с тем, прежним. Облик того смутно всплывал в памяти, но они были чертовски похожи. Спросить его напрямую о странном свойстве зеркала? А вдруг он не знает, да ещё и за еретика-чародея примет?

Моё необычное поведение, когда я стоял столбом перед зеркалом, вывело продавца из себя.

– Так синьор будет покупать зеркало?

– Сколько стоит? Я беру!

Я расплатился и взял в руки тяжеленное зеркало. Само оно было не так уж и велико, но бронзовая рама была толстой, литой.

Обернулся к продавцу – спросить о надписи, а его уж нет. Я покрутил головой – может, он уже затесался в толпу прохожих? Так и колченогого табурета не было. Я спросил у торговавших рядом горожан – куда делся продавец зеркала?

– Не было тут никого, не видели.

Конечно, можно было бы всё списать на мираж, на галлюцинации, но зеркало реальное, я держу его в руках!

Я пошёл обратно к кораблю. Не ходить же по городу с тяжеленным зеркалом. Завидев меня, вахтенный сбежал по трапу и помог мне затащить моё приобретение на ушкуй.

Я положил его на свой рундук в каюте и перевёл дыхание. Тяжелое, чертяка! Ладно, потом разберёмся.

Снова пошёл в город, нашёл купцов на рынке.

– Ты чего от нас отбился?

– Зеркало купил.

– Стеклянное? Или полированная бронза?

– Стеклянное.

– Надо и мне купить, жена давно просит. Говорят, самые лучшие – венецианские.

Мы за полдня продали лишь одну шубу, да и то, судя по одежде – не итальянцу.

Я на рынке стоял, погружённый в думы. Почему – Италия, и почему снова зеркало? Может быть, судьба подсказывает мне, что пора возвращаться в своё время? Иначе к чему бы этот странный продавец и то же самое – я почти в этом уверен – зеркало? Вышло моё время здесь? Что-то случилось, чего я не знаю?

Размышления мои прервал Ксандр.

– Юра, ты чего сегодня такой странный? Заболел чем? Али не выспался? А может, по бабе соскучился?

– Отстань, дай подумать.

Когда заявились на корабль – поужинали, и я стал разглядывать зеркало и раму с уйгурскими надписями. Зеркало обычное, а вот рама! Я готов был поклясться, что рама не просто похожая, а именно та же самая!

Потому как на ней в верхнем левом углу была царапина – такая же, как и на моём зеркале. Подожди, а как же переводилась та надпись?

Я сосредоточился, но вспомнить никак не мог – всё-таки здесь, в этом времени, прошли уже годы. Я попробовал просунуть руку в само зеркало, но она натыкалась на гладкое стекло. По-моему, у себя в прихожей я сначала прочитал надпись, а потом прошёл сквозь зеркало. Или не читал? Не помню…

Полночи я крутился на жёстком рундуке, слушая заливистый храп купцов. Зеркало всколыхнуло в душе прежние чувства. Остро захотелось домой, в своё время, к Наташе. Как она там, без меня? И женаты мы были недолго, да вдруг я непонятным образом исчез. Что она сейчас думает обо мне? В первое время, после переноса в средние века, я часто вспоминал её, видел во сне, но с годами, проведёнными здесь, образ её потускнел, и я даже во сне стал видеть её редко. Стихла, спряталась где-то в потаённом уголке души боль разлуки. А сегодняшняя моя покупка всё реанимировала.

Уснул я уже под утро и проснулся измученным.

На корабле вкусно пахло варевом. Команда уже сидела у котла.

Я вяло поел, можно сказать – поковырялся ложкой в миске. Глазастый Ксандр спросил:

– Ты не заболел, Юра? Вид у тебя измученный!

– Нет, просто спал плохо. Вы оба так храпели, что я уснуть не мог, – пошутил я. Но доля правды в этом была.

Купцы засобирались на рынок. От нечего делать пошёл с ними и я.

Мы поднимались от порта по узким, кривым и местами крутым улочкам. На ровных местах располагались лишь площади да величественные здания вроде университета или первого банка Италии Сент-Джорджио, основанного ещё в 1470 году.

Миновали монастырь иезуитов, навевавший жутковатые ассоциации.

Вот и площадь перед рынком. Что-то на ней народу многовато, и все столпились в одном углу.

С возвышения читал какую-то бумагу глашатай. Купцы хотели пройти мимо, а я решил послушать.

– А пусть его, чего там интересного? – сказал Ксандр в ответ на мою просьбу остановиться и послушать. Однако же я остановился.

Глашатай говорил о болезни сына дожа Генуи – единственного его наследника, и обещал щедрую награду тому, кто вылечит его. Окружающие качали головами: нет, уж сколько врачей у него перебывало – никто не помог. Видно, дожу за него в церкви молиться надо.

Мне стало любопытно. Что это за болезнь такая, которую вылечить невозможно? А вдруг получится? Меня толкало профессиональное любопытство, и – чего скрывать? – чувство некоторого превосходства, основанное на более глубоких знаниях.

Я догнал купцов и предупредил, что отправляюсь во дворец дожа. Потом вернулся к глашатаю, уже сошедшему с возвышения.

– Я врач, хочу осмотреть сына дожа.

Глашатай коротко бросил:

– Следуй за мной.

Идти было недалеко – дворец Дожей был в центре города. Перед дворцом располагался ухоженный сад с фонтанами, а перед входом стоял флагшток с флагом Генуи – красный крест на белом фоне. По обеим сторонам от входа стояли навытяжку гвардейцы в начищенных кирасах и с алебардами.

Однако мы прошли мимо входа, и, миновав фасад, завернули за угол и вошли во дворец через боковую дверь. Конечно, кто поведёт неизвестного чужеземца через парадный вход?

Меня проводили к управляющему.

– Кто ты, чужеземец, и как твоё имя?

– Юрий из Московии.

– Твоя страна далеко, а язык наш, вижу, ты знаешь – это похвально. Ты хочешь попробовать свои силы? Тогда знай: вылечишь – получишь слиток золота, а не сможешь – последуешь за своими предшественниками.

– А что же с ними случилось?

– Тебе лучше об этом не знать, чужеземец! Ты ещё не передумал?

– Рискну.

– Тогда иди за мной.

Меня провели по коридорам в большую комнату.

На огромной кровати возлежал на высоких подушках юноша лет восемнадцати. Лицо бледное, осунувшееся, какое бывает у длительно и тяжело болеющих людей. В голове мелькнуло: «Похоже, я зря сюда пришёл, парень – не жилец». Хоть и любил я свою профессию, считая её призванием, но и я не всесилен, учитывая состояние лабораторной базы, а вернее – почти полное её отсутствие, так же как инструментария и аппаратуры. Ну а фармакология вообще находилась на уровне порошка из высушенных жаб.

Но обратного хода не было.

Вначале осмотра меня удивила ночная ваза, или, проще говоря – горшок, стоящий у кровати. У молодого парня – и такое? Я не побрезговал открыть крышку – хм, а ведь его содержимое похоже на рисовый отвар, один из признаков холеры.

Я начал опрашивать уже целенаправленно.

– Живот болит?

– Да, схватывает, и ещё рвота мучает.

– Пить хочешь?

– Очень! Но никак не могу напиться!

Ну, это естественно при обезвоживании.

– Ноги ещё болят в икрах и слабость сильная, – добавил юноша.

Вроде бы все жалобы укладываются в клиническую картину холеры.

Я повернулся к управляющему.

– А во дворце у кого-нибудь ещё есть такие же признаки?

– Нет, я бы уже знал.

Опа! Что-то здесь не так. Холера не может быть у одного человека. Нет, конечно, в принципе – может, если он живёт один на острове. Но во дворце же людей полно, прислуга контактирует с больным постоянно. А поскольку холера – заболевание хоть и нередкое в тёплых странах, но инфекционное, кто-нибудь заболел бы обязательно.

– Как давно тебе стало плохо?

– Уже месяц.

Похоже, второй мой прокол. За такое время он бы уже или умер или выздоровел. Холера – заболевание острое, через несколько дней, максимум – через полторы недели исход уже ясен. А я ведь уже поторопился диагноз поставить. Был бы ты простолюдин – понятно, гигиена не на должном уровне. Все кишечные инфекции – следствие немытых рук. Но во дворце – водопровод, сам лично видел.

Постой-ка! Что-то мелькнуло в голове, какая-то зацепка. Не простолюдин – сын дожа. Как там сказал глашатай? Единственный наследник! Вот где собака зарыта! Надо подумать. Что ещё даёт такие симптомы?

Я закрыл глаза и начал припоминать. Вспоминал болезни и отбрасывал одну за другой. Было бы что-нибудь хирургическое, я бы, может быть, сообразил быстрее.

Стоп! А если наследник кому-то неугоден? Вот тугодум! А ведь мышьяк в малых дозах при постоянном его подмешивании к пище даёт похожие симптомы. Если дать сразу большую дозу – смерть через полчаса. А по чуть-чуть, но долго – и получится схожая картина заболевания, бессильные лекари и неминучая смерть. От чего смерть? Болел долго и тяжко, лекари неумелые. Никто и не заподозрит, что кто-то целенаправленно и методично старался угробить парня.

И чем больше я размышлял над этим, тем больше мне нравилась моя версия. И в симптоматику хронического отравления ложится почти идеально.

Управляющий тронул меня за плечо.

– Ты не уснул часом?

Я рявкнул:

– Не мешай! – Так, что управляющий вздрогнул от неожиданности.

– Вот что, я берусь за его лечение, но мне кое-что нужно.

– Всё, что потребуется, будет к твоим услугам.

– Поставьте рядом вторую кровать – я буду спать здесь.

Управляющий скривился, но кивнул.

– Ещё морской воды, только почище – с ведро, обычной воды столько же, толчёного берёзового угля большую чашку и толчёной серы.

– Дьявола изгонять?

– Разве я похож на иезуита? И ещё – дай слугу, только надёжного и умеющего держать рот на замке, да порасторопнее.

– Есть такой.

– Кто готовит еду?

– Для дожа и членов его семьи есть отдельная кухня.

Управляющий не был бы управляющим дворца дожа, если бы был тугодумом.

– Ты думаешь, что его?..

– Именно так, – тихо, но уверенно сказал я.

– Решительно невозможно. Прислуга во дворце проверенная, на кухне повара работают по десять лет. И даже есть человек, который пробует кушанья, прежде чем их подают на стол.

– И он здоров?

– Как бык.

– Мой тебе совет – присмотрись теперь и к нему.

Управляющий покачал головой и вышел, вернувшись вскоре с невзрачным синьором небольшого роста.

– Вот слуга, о котором ты просил. Используй его, я же пошёл отдать указания.

Управляющий ушёл.

– Как тебя звать?

– Тонино, синьор.

– Меня – Юлий, – я назвался на итальянский манер. – Пойди на рынок, купи сарацинского зерна – так называли в эти времена рис – яблок и вина.

– Синьор, всё это есть в дворцовых кладовых.

– Мне сказали, что ты расторопен и не задаёшь глупых вопросов.

Тонино кивнул и ушёл. Теперь мне оставалось только набраться терпения.

Не успел уйти Тонино, как распахнулись двери, и вошёл управляющий, а за ним слуги внесли узкую деревянную кровать, перину и подушку.

– Куда ставить?

Я показал в угол. Следом вошёл слуга, неся два бронзовых ведёрка с чистой водой. Через час прибежал запыхавшийся Тонино – принёс рис, яблоки и кувшин вина.

– Вино-то хоть приличное?

– Отменное, синьор, – уверил Тонино, знающий толк в винах.

Я навёл в серебряной чаше вина пополам с водой и напоил им сына дожа – его звали Эмилио. Надо восполнить обезвоживание организма, иначе возможно сгущение крови, тромбозы, закупорка сосудов и инфаркты внутренних органов.

Эмилио выпил жидкость с жадностью и даже удовольствием.

Часа через два доставили толчёный древесный уголь, серу и морскую воду.

Я ложкой скормил Эмилио чуть ли не половину угля, давая запивать вином с водой. Если моя догадка насчёт хронического отравления мышьяком верна, то надо вывести яд из организма и не дать попасть ему в тело вновь.

В конце процедуры Эмилио взмолился:

– Я не могу уже больше пить!

Я согласился, дал ему передохнуть с полчаса и но потом настоял, чтобы он выпил толчёной серы, опять запивая вином. Конечно, сера не унитиол – препарат, применяющийся при отравлениях тяжёлыми металлами, но сера связывает соли тяжёлых металлов в кишечнике. Конечно, не бог весть что, но лучше, чем совсем ничего.

За день я скормил Эмилио весь уголь.

Дважды слуги приносили еду на подносе, но я не давал её парню и не ел сам, приказав Тонино сварить на воде рис, причём сварить самому и не отлучаться от плиты ни на миг. Рис был тонким и длинным, как для плова, и получился неплохим. Правда, он был коричневатым, неочищенным, да оно так, может быть, и лучше. Буду кормить его сам пищей, купленной слугой на рынке. Так меньше шансов, что подсыплют яд.

Правда, есть ещё и другие способы: например, высыпать немного – щепотку всего – мышьяка над пламенем горящей свечи. Образовавшиеся ядовитые пары тоже сделают своё чёрное дело. Потому я и кровать для себя попросил поставить в комнате наследника, чтобы ночью никто не смог войти незамеченным. Придётся самому и на диете посидеть, и недоспать, но дело сделаю. Конечно, хорошо бы ещё отравителя вычислить, но это уже – дело чести управляющего.

Два дня для самочувствия Эмилио прошли без видимых изменений. Я уж в душе волноваться начал, но на третий день наступило заметное улучшение – прекратились рвота и понос, наследник сел в постели и дрожащей от слабости рукой поел сам – до этого мы его кормили.

Вскоре пришёл управляющий – видимо, Тонино успел доложить о наступившем улучшении. Управляющий выразил надежду на выздоровление и спросил – что ещё надо? Мы оговорили разные мелочи. В случае нужды мне разрешили ходить по дворцу в сопровождении Тонино, а у дверей наследника поставили круглосуточную охрану – двух гвардейцев. Обычно во дворце стража стояла только у дверей дожа.

Прошло ещё два дня. Эмилио уже мог вставать с постели и с моей или Тонино помощью делал несколько шагов. Потом, обессиленный, падал на кровать. Но и это уже был успех – до лечения он и с кровати не поднимался. Конечно, при хроническом отравлении тяжёлыми металлами, такими как мышьяк, ртуть, висмут, свинец, всегда в большей или в меньшей степени поражаются почки. Но это будет ещё не скоро, может быть – через год, через два. Моя же задача – поднять его на ноги сейчас.

Эмилио уже смотреть не мог на рис и толчёный древесный уголь, но подчинялся, не капризничал, сам чувствуя эффект от лечения. Я расширил диету за счёт фруктов. Их Тонино тоже покупал на рынке, причём я строго-настрого наказал ему не покупать продукты дважды у одного и того же продавца.

А ночью, неожиданно для меня, попался-таки отравитель! Восстанавливая ночные события, я думаю – до него дошли слухи, что здоровье наследника улучшается, и он решил устранить меня.

А дело было так. Мы с Тонино шли вечером на кухню – подогреть воду. Поскольку путь был уже мне знаком, я шёл впереди, а Тонино – следом, метрах в пяти. Коридоры освещались факелами.

Приблизившись к повороту на кухню, я увидел на стене тень человека, который стоял неподвижно. «Чего бы ему здесь делать?» – мелькнуло в голове. Если это гвардеец, была бы другая форма тени – от шлема и алебарды.

Я шагнул за поворот, упал на руки и ногой сделал подсечку. Незнакомец не ожидал таких действий, взмахнул стилетом – тонким трёхгранным кинжалом, истинным оружием уличных убийц – ведь в бою такое оружие не применялось. К тому же его удобно было прятать до поры до времени в рукаве.

Лезвие прошло над головой, а незнакомец рухнул прямо на меня, но мгновенно собрался и занёс стилет для нового удара.

Лёжа под ним, я даже защититься не мог, но удара не последовало. Подскочивший Тонино перехватил руку со стилетом, выкрутил её, и стилет зазвенел по мрамору пола.

– На помощь! – заорал Тонино.

Послышался топот ног гвардейцев. Нас окружили стражи, незнакомца подняли.

– О, так это же Антонин! Ты что здесь делаешь – в такое время, да ещё и с кинжалом?

Незнакомец хмуро молчал, глядя на меня исподлобья.

Расталкивая гвардейцев, подошёл управляющий – в халате и ночном колпаке. Увидев гвардейцев, держащих за руки Антонина, и валяющийся на полу стилет, он всё понял.

– Сколько же тебе заплатили за чёрное дело?

Антонин продолжал хранить молчание, потирая ушибленную ногу.

– Свяжите ему руки и – в подвал.

Гвардейцы сняли с Антонина ремень и перетянули ему руки. Один из них нагнулся, поднял стилет, повертел в руках и провёл пальцем по лезвию.

– Не тронь его – опасно! – вскричал я.

Но было уже поздно. Гвардеец зашатался, изо рта пошла пена. Он схватился за грудь и упал бездыханным. У меня по спине прошёл лёгкий холодок. Стоило этим стилетом нанести даже лёгкий порез, как жертва мгновенно умирала. Вот какую смерть готовил мне Антонин.

– Ведите его! – повторил управляющий. – Завтра утром я с ним сам поговорю.

– Нет, постойте. Надо обыскать его сейчас!

Управляющий кивнул, и один из гвардейцев обыскал Антонина.

– Ничего нет.

– Погоди-ка, – поднял я руку.

Я и раньше обратил внимание на перстень на пальце Антонина. Стянув перстень с пальца, я заметил, как побледнел задержанный. Что-то в перстне показалось мне странным. С виду он массивный, а весу в нём – маловато.

Я начал рассматривать перстень, крутил печатку в разные стороны, но у меня ничего не выходило. Лишь когда я случайно сдвинул печатку в сторону, открылось маленькое потайное отделение. Взгляды гвардейцев и управляющего скрестились на нём. А там лежал белый порошок.

– Яд! – выдохнул управляющий.

– Я боялся, что в подвале он снимет и выбросит важную улику.

И я протянул управляющему перстень, предварительно закрыв крышечку.

– Для дожа доказательств преступления более чем достаточно: яд в перстне, отравленный стилет, нападение на лекаря из Московии, убийство гвардейца и куча свидетелей. Я думаю, смертную казнь себе он уже заработал.

Антонин рухнул на колени:

– Не губите!

Управляющий аж взвился – схватил Антонина за волосы и повернул его голову к трупу гвардейца.

– А он хотел умирать? А наследник Эмилио разве не хочет жить? Прежде чем умереть, ты еще расскажешь, кто тебя подкупил! Ты десять лет служил во дворце – я же тебя и взял на службу.

– Я ничего не скажу! – зло промычал Антонин.

– Палачи выбьют у тебя признание! Увести мерзавца!

Гвардейцы потащили по коридору упирающегося Антонина, подгоняя его тумаками, ещё двое понесли на задний двор труп.

Мы остались втроём – я, Тонино и управляющий.

Управляющий, глядя вслед гвардейцам, растерянно развёл руками.

– Как меняются люди! Я же брал хорошего, исполнительного парня, постепенно повышая его в должности. Ведь это он после поваров пробовал блюда, прежде чем подать их дожу и его семье. Ума не приложу! Какой позор! Это и я виноват – просмотрел мерзавца!

Мы разошлись. Ночью я спал беспокойно, беспричинно просыпался в холодном поту и с гулко бьющимся сердцем. Мне казалось, что ко мне или к Эмилио крадётся убийца.

Я встал и выглянул в коридор.

Рядом с дверью бодрствовали гвардейцы. Один одобрительно мне подмигнул.

И после этой ночи Эмилио быстро пошёл на поправку. Кормил я его уже разнообразно, но продукты по-прежнему приносили с рынка.

Видя, что состояние наследника улучшается, я отпросился у управляющего – надо же и к соотечественникам сходить, узнать – как у них дела, да и им спокойнее будет. Мне великодушно разрешили.

Я шёл по переходам дворца в сопровождении гвардейцев, любуясь красотой внутренней отделки, роскошные стены и потолки расписаны художниками. Я рассматривал статуи в нишах, мельком глядел на фрески с изображением Девы Марии, картины гениев живописи – при случае попрошу Эмилио рассказать о них.

Мы покинули дворец через боковой выход, и вот – я свободен! Вышел на центральную площадь – пьяцца Де Феррари, оглянулся. Герцогский дворец из розового и белого мрамора с возвышающейся над ним знаменитой Башней Народа с развевающемся на ветру большим флагом олицетворял процветание и власть Генуэзской республики. «Эх, мой бы „Кэнон“ сюда!» – размечтался я.

Довольный, что всё пока складывается неплохо, я вприпрыжку помчался на рынок, надеясь отыскать там купцов.

Хоть и знали купцы, что я во дворце дожа, но всё-таки встретили меня с распростёртыми объятиями.

Мы поговорили с часок о торговых делах. И я был рад, что торговля худо-бедно идёт. Всё-таки Генуя – город богатый, портовый, и здесь бывают купцы со всех концов света.

Пообещав быть на корабле через недельку, я поспешил во дворец дожа: ведь меня здесь ждал Эмилио и, я надеялся – награда.

А ещё через недельку состояние здоровья Эмилио и в самом деле улучшилось настолько, что он уже свободно гулял по коридорам дворца в сопровождении двух гвардейцев – во избежание нового покушения.

В коридоре я встретился с дворцовым управляющим. Он улыбался и выглядел довольным.

– Может быть, тебе это будет интересно. Антонин рассказал всё – кто заплатил ему деньги, дал яд. Просто поразительно – это человек из влиятельной в Генуе семьи. И надо же, такое совпадение – он вчера утонул в Генуэзском заливе. Какое несчастье!

А сам при этом хитро улыбался.

– Я практически закончил лечение Эмилио. Думаю, теперь и придворный лекарь доведёт дело до конца. Я же чужеземец, и в Генуе проездом.

– Видно, тебя привела в наш город сама святая Дева Мария!

– Не иначе. Но я всё же не прочь был бы получить обещанное вознаграждение.

– Я передам его светлости синьору дожу твою просьбу. Я служу семейству Джакопо Дураццо-Гримальди уже много лет, привык к семье, а Эмилио люблю, как родного. И благодарен тебе. Позволь пожать твою руку.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Ещё два дня я наблюдал за Эмилио, и к вечеру третьего дня за мной пришёл сам управляющий.

– Тебя и Эмилио ждёт синьор Гримальди. Прошу следовать за мной.

Одет сегодня управляющий был торжественно. Новые бархатные камзол и штаны, поверх камзола – белое жабо вокруг шеи.

Меня провели в большой зал.

Войдя, я остановился, а Эмилио прошёл вперёд – к креслу, в котором сидел дож, поприветствовал и обнял отца.

Дож повернулся ко мне.

Среднего возраста, на висках – седина. На нём была пурпурная мантия, с воротником из меха, на груди золотой знак на цепи, вроде солнца – издалека было и не разглядеть. На голове – шапка-колпак в форме рога, ноги – в красных башмаках.

– Вот ты какой, московит! Мне сказали, что ты хорошо знаешь наш язык, умён и сведущ в лечении. Любопытно! Я представлял себе московитов другими.

– Варварами? – спросил я по-итальянски.

Дож сморщился:

– Может быть, не так грубо, но похоже. Кто сейчас у вас кесарь?

– Иоанн Четвертый Васильевич.

– Надо бы посольство отправить, выказать симпатию. Глядишь – и торговлю взаимовыгодную наладим.

Управляющий кашлянул.

– Ах да! Я отвлёкся. За излечение сына от тяжкой болезни я обещал награду и сдержу слово.

Дож хлопнул в ладоши.

Из боковой двери в зал вошёл дюжий гвардеец, а за ним – служанка или рабыня в лёгких, просвечивающих одеждах.

– Благодарю тебя за спасение сына. Прими обещанный слиток золота.

Гвардеец подошёл ко мне и вручил поднос, на котором тускло поблёскивал золотой слиток размером с ладонь. Я взял его в руки и поклонился дожу. Хм, а слиток не больно-то и тяжёл – меньше килограмма будет.

– И ещё – прими от меня в знак личной благодарности эту рабыню, отныне она твоя.

От удивления я чуть слиток не выронил. Зачем она мне? Лишняя головная боль. Однако отказаться от подарка дожа – значит, нанести обиду. Этого я не хотел. Кто его знает, как отреагирует дож на отказ, а я пока на его земле, и корабль друзей – в порту Генуи. Ладно, потом разберусь с живым подарком.

Я снова отвесил поклон и рассыпался в благодарности в стиле восточных купцов, с трудом подбирая соответствующие случаю итальянские выражения. Дож благосклонно выслушал, кивнул.

– Предлагаю тебе службу придворного лекаря с приличным жалованьем, а чтобы знания твои не пропали втуне, можешь занять место профессора медицины в городском университете.

От этого предложения я сразу же благоразумно отказался, сославшись на наличие семьи на родине.

– О, семья – дело богоугодное. Но если ты передумаешь, двери моего замка для тебя всегда открыты.

Я понял, что аудиенция закончена, и попятился задом к дверям; рабыня последовала за мной.

В коридоре я перевёл дух. Золото – это хорошо, но что мне делать с рабыней?

Её лицо закрывала кисея. Я откинул её. Смугловатое, миловидное личико, стройный стан, и молода – лет восемнадцать-двадцать.

– Ты кто? – спросил я по-итальянски.

– Летиция.

– Хм, имя-то французское.

– Меня купили у французского купца, он и дал мне это имя, – ответила Летиция, смягчая французским акцентом неважный итальянский.

– Ты из каких земель?

– Египет, на родине меня звали Малика.

– Летиция мне нравится больше. Ладно, чего здесь стоять, идём на корабль.

Мы с Летицией в сопровождении гвардейцев пошли к выходу из дворца. Жаль, что я так и не успел попросить Эмилио показать мне его и рассказать о картинах великих генуэзцев. Ну что делать – вернусь же я когда-нибудь в своё время? И тогда непременно приеду сюда туристом – тем интереснее будет сравнить прошедшие за века изменения.

Мы вышли на площадь. В последний раз окинув взглядом величественный дворец Дожей, я пошёл в порт, рабыня неотступно следовала за мной. Потерялась бы она в толпе, что ли? Нет, идёт как привязанная.

Купцы встретили меня восторженно.

– Ура! Юрий вернулся. А у нас новости – товар удалось распродать. Постой, это что ещё за девка на палубе?

– Подарок мне от дожа. Золото дал, как обещал, за излечение сына, и ещё вот эту девицу в придачу.

– Баба на корабле – к несчастью, – безапелляционно заявил Кондрат, – из-за неё же команда передерётся.

– Не мог же я отказать дожу, когда он дарил её мне.

– Это так, – вынужден был согласиться Кондрат. – Вот что – определи-ка её на постоялый двор пока. Каюта одна и маленькая, на палубе матросы приставать начнут. Мы всё равно на обратный путь товар закупать будем, тогда и заберём – неделя у тебя есть.

– А дальше её куда девать?

– Продай.

– Подарок же. В Генуе продам – слухи до дожа быстро дойдут.

– Вот незадача. Ладно, дай хоть золото подержать.

– Держи, за погляд денег не берут.

Кондрат взял в руки слиток, взвесил его на ладони и покачал головой.

– Недорого ценит дож здоровье и жизнь сына.

– Ты лучше вспомни, как я еле ноги унёс из Флоренции, не заработав ни гроша.

– И то – твоя правда. Давай обменяем его у менял на деньги да товар купим. По приезду расторгуемся и вернём с наваром.

– Забирай.

– О! Соединим с нашими деньгами – весь трюм забьём. Тут у них товар интересный, думаю, у нас влёт пойдёт: ленты для украшений, чулки, украшения из кораллов, мыло. Статуэтки диковинные ещё есть из мрамора, только тяжелы очень, да и боюсь – найдутся ли покупатели?

– Вина ещё в бочках возьми – товар ходовой, всё лучше, чем мрамор.

– Верно, я и сам думал.

Я вышел на палубу, сошёл на пирс и побрёл в город. Летиция покорно шла за мной.

В припортовом постоялом дворе селить её нельзя: на первых этажах – кабаки, где матросы со всех концов света пропивают жалованье. Шум, пьяные драки, и приставать точно будут. Надо искать для неё постой в городе.

Поднявшись по кривой улочке, мы нашли уютный постоялый двор. Я снял комнату с питанием, заплатив хозяину на неделю вперёд. Слуга проводил нас наверх – на второй этаж, отпер дверь.

Комнатка небольшая, но чистая и уютная: у окна – стол, справа – шкаф для одежды, кровать и пара стульев. На полу – потёртый турецкий ковёр.

Я подошёл к окну – неплохой вид. Видна гавань, залив. Я даже отыскал взглядом наш корабль. А когда повернулся, застыл в изумлении.

Летиция сбросила с себя все одежды и лежала на кровати. Ну что же, коли так всё повернулось – грех не воспользоваться ситуацией, тем более что женщины у меня не было уже давно.

Без одежды рабыня была чудо как хороша – небольшая грудь с крупными сосками, плоский живот, развитые бёдра.

Я разделся и улёгся рядом.

В любви Летиция оказалась женщиной искушённой и ненасытной. О-о-о! Мне пришлось на минутку прервать сладострастие. Я соскочил с кровати, оставив постанывающую прелестницу, чтобы поплотнее прикрыть дверь.

Думал я – устрою её на постоялый двор, тем сегодня всё и кончится, а вышел от неё уже под вечер. И пока купцы занимались закупкой товаров, я посещал рабыню каждый день. Купцы хитро насмешничали:

– Юра, чем она тебя околдовала? Посмотри на себя – ты исхудал, как мартовский кот, скоро штаны спадать будут.

На судне, несмотря на тёплую погоду, мне приходилось ходить в рубахе, чтобы не обнажать грудь с сизыми свидетельствами страсти Летиции и не давать повода зубоскалить команде.

Чем ближе подходило время отплытия, тем больше я думал о том, куда же мне деть свалившуюся на меня Летицию. Девчонка искусна в любви, и с ней я познал немало восхитительных минут, но – в Россию везти? Это – не тёплая Италия, жизнь сложнее и тяжелее, думаю – не приживётся она там, в холодном Владимире.

В один из дней, когда я отдыхал после любовной битвы, Летиция подошла к окну:

– Там, за морем – моя родина, моя земля, – грустно сказала Летиция, путая итальянские, французские и арабские слова. – О, Египет! – мечтательно выдохнула она.

– Тоскуешь по родине?

– Да, – тихо ответила она, устремив на меня такой взгляд, что и меня коснулось её спрятанное глубоко в груди отчаяние.

– А если я тебя домой завезу? Ну, до Египта не смогу, но в Османскую империю доставлю.

– Ты не шутишь, господин? – она кинулась к моим коленям и, глядя влажными от накатившихся слёз глазами, переспросила: – Господин мой! Это возможно?

– А давай прямо сейчас пойдём в порт? Может быть, найдём там твоих соплеменников?

Летиция аж подпрыгнула от радости и захлопала в ладоши. Она оделась даже быстрее, чем я, чего у женщин обычно не бывает.

Мы направились в порт.

Кораблей было много. Мы обходили все, расспрашивая у вахтенных, откуда судно.

Воистину – кто ищет, тот обрящет.

Я уже сбился со счёта, но на двенадцатом или пятнадцатом судне вахтенный, одетый по-восточному – в широкие шаровары, – на вопрос «Кто хозяин?» сказал, что египтянин.

Неужели повезло? Я сунул вахтенному серебряную монету, он сбегал на корму – в каюту и позвал хозяина.

На палубу вышел седой, сухощавый и смуглый немолодой араб в расшитом халате.

– Кто потревожил мой покой?

– Я, уважаемый, – я слегка поклонился. – Не идёте ли вы в Египет? Вахтенный сказал, что судно египетское.

– Он был прав.

– Я бы хотел, чтобы эту синьору доставили домой, на родину.

– Без денег не возьму!

– Я заплачу за перевозку и еду в пути.

– Два флорина, и можешь не беспокоиться. Старый Али ещё никого не подводил. Дитя, подойди сюда.

Летиция подошла, откинула кисею с лица.

– Ты египтянка! – воскликнул хозяин судна. – Дай-ка я посмотрю на тебя. Ты не из Александрии?

– Оттуда.

Оба перешли на арабский. Летиция, или правильнее – Малика, довольно оживлённо говорила, энергично жестикулируя.

Наговорившись, старый араб спохватился.

– Прости, господин. Я знаю родителей этой красавицы и выполню поручение. Судно уходит через два дня. Прошу не опаздывать – ждать не буду.

Я отдал старику аванс – один флорин, и мы вернулись на постоялый двор.

В комнате Малика присела на кровать и подняла на меня светящиеся радостью глаза:

– Ты представляешь, дедушка Али живёт недалеко от моих родителей.

…Эти два дня и две ночи я не уходил на судно – провёл их на постоялом дворе. Малика высосала до дна все мои силы. Правда, я и не сопротивлялся.

На утро третьего дня, ощущая слабость в ногах, я всё-таки довёл Малику до судна.

Старик Али стоял у сходней. Я отдал ему оставшийся флорин и подтолкнул Малику к трапу.

– Теперь ты свободна, езжай к родителям. И веди себя благоразумно.

– Благодарю, господин! – склонилась в поклоне бывшая рабыня.

– Прощай, с тобой было приятно провести время.

Я помахал ей на прощание рукой и с лёгким сердцем отправился на свой корабль.

Купцы уже закупили товар на обратный путь и уложили его в трюм.

– Когда отплываем?

– Да хоть сейчас! Товар в трюме, вода и провиант закуплены.

– Тогда в путь, и да поможет нам Господь!

Все перекрестились.

– Отдать швартовы!

Судно медленно отвалило от причальной стенки. Опять плавание, каким-то оно выдастся?

Глава VIII

Я спал, как сурок, иногда просыпаясь по естественным надобностям да поесть. За любовными утехами мы с Маликой толком и не ели – перекусывали фруктами.

– Юра, ты чего, как медведь? – озабоченно поинтересовался Ксандр.

– Почему «медведь»?

– В зимнюю спячку впал.

– Отдыхаю.

– А рабыня-то где? – встрял Кондрат.

– На родину отправил, должна сейчас плыть на судне где-то впереди нас. В Египет, к пирамидам.

– Это что за страна такая – Египет? Не слыхал.

– Это, брат, интересная и древняя страна. Раньше там правили фараоны, и когда они умирали, над гробом ставили каменные пирамиды в триста локтей в высоту. А рядом преогромный каменный лев лежит, с головой человеческой – охраняет их покой. Сфинксом называется.

– Сколько же труда!

– Так они до сих пор стоят, и стоять долго ещё будут – века.

– Надо же, а я и не слыхал.

– Ты много где ещё не бывал, много чего не видал. Земля – она большая.

– А в порту я ещё слыхал, что есть страна такая – Индия, так там слоны есть, коровы по улицам ходят, обезьяны по крышам прыгают, и правят той страной раджи.

– Есть такая страна, только далеко очень. Жарко там, фруктов диковинных полно.

– Повидать бы! – вздохнул Кондрат.

– Туда чуть ли не полгода плыть надо, и то – если повезёт.

– Слушай, Юра, откуда ты всё знаешь? Вот я – вроде бы не дурней тебя, а языков, как ты, не знаю. Ты про страны дальние да с диковинами знаешь, а я, купец – нет. Почему так? – не отступал Кондрат.

– Книги читай да с людьми не только о товарах и деньгах беседы веди.

Кондрат обиженно засопел и замолк. А я устроил подушку поудобнее и – снова спать.

Проснулся ближе к вечеру.

Ксандр удивился:

– Слушай, как человек может столько спать? Ты бока не отлежал?

– Ещё пожрать бы, а то в брюхе кишки воюют.

– Иди, в котле после ужина что-то осталось.

Я с аппетитом поел и от нечего делать уставился на вечерний закат. Красиво! Справа огромное красное солнце садилось – казалось, прямо в морские воды ныряет, слева проплывал тёмный берег, на котором светились редкие огоньки в домах. От заходящего солнца по воде бежала огненная дорожка и уходила в сумрак наступающей ночи.

В темени идти опасно – полно мелких островов, поэтому кормчий подвёл судно поближе к берегу. Здесь было мелко. На носу ушкуя один из матросов бросил в море грузило – глубину проверить. Илья скомандовал:

– Отдавай якорь, ребята.

Якорь ушёл в воду, увлекая канат. Острая лапа якоря зацепилась за песчаное дно, ушкуй вздрогнул и остановился.

А утром мы буквально были атакованы рыбачьими лодками. Рыбаки предлагали свежую, ещё шевелившую хвостом, только что пойманную рыбу.

От соблазна мы не устояли, тем более что рыбаки просили скромно. И на завтрак сварили уху. Рыбы не пожалели, и ложка в котле буквально стояла.

– А вкусна морская-то рыбка! Жаль, сетей не взяли, да удочек нет, – сетовали матросы.

Мы снялись с якоря. Попутный ветер дул с гор, и судно резво шло по Тирренскому морю.

Через несколько дней вошли в Мессинский пролив. Сгущались сумерки. Продвигались вперёд с осторожностью – слева и справа виднелись прибрежные скалы, где-то за ними, на склонах, светились огоньки. Илья настороженно вглядывался вперёд, выставив на корме фонарь. Я подошёл к купцам, с опаской глядя на скалы.

– А знаешь, Кондрат, почему здесь мореплаватели прежде гибли?

Кондрат повернулся с напуганным лицом. Прислушался и Ксандр.

– У древних греков миф такой есть: вон там – слева, на скалах чудовище обитало, Харибдой называлось, а справа – другое чудовище – Сцилла. Тех, кто отваживался через пролив этот морской пробираться, чудовища поглощали. Отсюда и выражение пошло: «между Сциллой и Харибдой» – ну, когда с обеих сторон тебе опасность грозит.

Кондрат многозначительно хмыкнул. Справа, на склоне, поросшем лесом, вскрикнула потревоженная чем-то птица, и целая стая, снявшись с кручи, понеслась в долину. Купцы вздрогнули.

– Чур меня, чур, cвят, свят, свят, – закрестились купцы.

Показалась лагуна, отделённая от моря песчаной косой. Там приютились несколько судёнышек.

Я озяб от сырого прохладного воздуха и полез в каюту – согреться.

Но вот и Мессинский пролив позади. Мы вышли в Средиземное море. Волны стали побольше, и били в правую скулу. Судоходство здесь было оживлённым: нас обгоняли более быстрые суда, навстречу ползли пузатые египетские зерновозы и торговые суда различных размеров и разных стран.

На этот район распространялась власть турков. Но мы знали: суда торговых людей они не трогали, и потому плыли спокойно.

Через неделю хорошего хода мы добрались до Стамбула. Полгода назад мы уже были в Босфоре. Только тогда было намного теплее. Пополнили здесь запасы пресной воды, переночевали – и снова в путь, теперь уже по Чёрному морю.

По мере того, как мы приближались к Крыму, температура опускалась. Если в Средиземном море матросы ходили по палубе без рубах, полуголые, то теперь и в рубахах было прохладно.

Мы прошли западное побережье Чёрного моря, и вскоре показался Крымский полуостров. Слева угадывались Крымские горы, скрытые пеленой тумана. Накрапывал мелкий дождь. Ветер дул порывами, раскачивая ушкуй.

А в Азовском море уже и суконные курточки натянули.

В пресной воде корабль осел, и кормчий Илья с беспокойством поглядывал за борт. Если будет буря, то и воды зачерпнуть можно – от поверхности воды до палубы было не больше полутора-двух локтей.

Однако погода стояла тихая, и мы, поднявшись по Дону, добрались до переволока. Кондрат всё переживал – будет ли работать переволок, ведь на Руси ещё весна – правда, снег уже стаял, но было грязно и холодно.

Мы прижались к левому берегу Дона, привязали швартовы к врытым в землю брёвнам.

Надо было ждать, когда погонщики с волами перетащат встречное судно. Я смотрел на серые холмы, за ними – степные просторы, Дикое поле. А ведь когда меня угораздило провалиться во времени, я оказался где-то здесь. Смешно и страшно вспоминать: я – в комнатных тапочках, один – в дикой степи. А всё моё чрезмерное любопытство к сувениру – старинному зеркалу из Неаполя. Сколько ж времени минуло? Уж три года как здесь. И снова зеркало, только уже в этом измерении. Случайность или провидение? Жизнь покажет…

Ожидание длилось долго, но к исходу второго дня далеко в степи показался корабль. Зрелище сюрреалистическое! Степь, покрытая высохшей травой, а по ней корабль плывёт. Единственное, что было странным, так это отсутствие парусов на мачте. И только когда судно приблизилось, стала видна упряжка волов, тащивших канатами тяжеленный груз.

Купцы с перетаскиваемого судна оказались свои, русские. Пока ночевали, купцы дотошно расспрашивали друг друга о событиях в Средиземноморье, ценах, товарах, пошлинах, пиратах.

А утром те же волы тащили уже наше судно. Команда шла пешком рядом – и волам легче, и нам ноги размять надо, засиделись уже на корабле.

Волга встретила нас половодьем – видимо, на севере ещё таял снег. Вода несла ветки, брёвна, какое-то тряпьё.

Мы спустили корабль на воду, привязали швартовы. День уже шёл к вечеру, ночью и плыть опасно – можно столкнуться с полупритопленным бревном и получить пробоину ниже ватерлинии. Рассказывали уже купцы, как такое бревно-топляк било в борт. Вода заполняла трюм за считанные минуты, даже довести судно до берега не удавалось – так и шло ко дну с товаром, а часто – и с командой. Попробуй выплыви в холодной весенней воде, когда Волга в половодье – до трёх километров в ширину.

Утром развернули парус, и ушкуй медленно пошёл вверх, по Волге. Матросы и купцы подошли к борту, зачерпнули волжской водицы, омыли лица. Так на Руси заведено, по возвращении на родину из стран дальних.

Ночи были уже прохладные, пришлось укрываться татарским халатом. За ночь я угрелся, и выходить из тепла не хотелось. Однако пришлось, потому как кто-то из команды истошно заорал:

– Татары!

Следом закричал Кондрат:

– Шкипер, быстро в трюм, раздай оружие, что на продажу куплено.

Я выбежал из каюты, опоясав татарский расшитый халат, схватил саблю из груды оружия, валявшегося у открытого люка трюма.

К нам приближались конники, и видно было по лошадям и одежде, что это татары.

Мы залегли за фальшбортом – известно ведь, что татары любой набег начинают со стрельбы из лука, засыпая врага массой стрел и нанося ощутимый урон ещё до столкновения.

– Илья, руби швартовы! – сдавленно крикнул Кондрат.

И в самом деле – чего хорошего можно ждать, когда корабль у берега. Ежели верёвки перерубить, судно течением отнесёт от берега, и рукопашной удастся избежать.

Кормовой швартов перерубить удалось, а к носовому не подобраться – всё на виду, и Илья не хотел рисковать.

К нашему удивлению, татары из луков не стреляли, а, подскакав, потребовали мурзу.

– Где мы вам мурзу возьмём? – прокричал Кондрат, не поднимая головы.

– Не лги, я своими глазами его видел на палубе.

– Так то не мурза.

– Пусть покажется.

Делать нечего – я поднялся из-за борта и встал в рост.

Татары молча изучали меня, мой наряд. Наконец их десятник слез с коня и подошёл к урезу воды.

– Ты одет богато, как мурза, а мне говорят – ошибка.

Я ответил по-татарски, что сразу же вызвало ропот у конных татар.

– Я русский лекарь, лечил визиря в Казани, и это – его подарок.

– Если русский, почему говоришь по-нашему чисто?

И тут я соврал.

– Я из кряшен.

Должен пояснить, что кряшены – это те же татары, только принявшие христианство. В их племенах, разбросанных по всему Казанскому царству, часто и говорили по-русски. А с победой Ивана Грозного над Казанью они и вовсе воспряли. Обычаи, привычки, быт – всё было, как у татар, но в набегах на Русь они не участвовали, так же как и не воевали со своими соседями-татарами.

Видно было – татары разочарованы. Уж не знаю, что они хотели от татарского мурзы, если бы я таковым оказался. Может, посчитали – в плену мурза, выручать надо. Немного погарцевав по берегу, они скрылись.

Мы все облегчённо вздохнули и сложили оружие назад, в трюм. Развели костёр, сварили похлёбку, поели. И, подняв паруса, направились по Волге вверх. На носу сидел вперёдсмотрящий, сменявшийся каждые два часа. Сидя на самом носу, он держал в руке длинный шест, срубленный на берегу. Когда коряга или бревно подплывали близко, он шестом отталкивал их от носа судна в сторону. А уж когда плыли несколько брёвен сразу, кричал кормчему:

– Прими вправо! – Или влево, – в зависимости от того, с какой стороны надвигалась угроза.

Ветер был средненький, встречное течение сильное, и скорость наша была невелика.

Один из сменившихся вперёдсмотрящих поделился со мной подозрениями:

– Видел вдали, за холмами, татар. По-моему, это те же, что подъезжали к нам утром. Сдаётся мне – преследуют они нас.

Я поделился услышанным с Кондратом. И ближе к вечеру мы пристали к противоположному берегу – от татар подальше. Если они и задумали какую-то пакость, значит, теперь им надо будет переправляться через Волгу, а это не так-то просто, не имея судна или, на худой конец, лодки. Поскольку земля эта была башкирская, а они – лояльны к царю, Кондрат выставил на ночь только одного вахтенного.

Поужинав, мы улеглись спать. А так как земля была ещё холодной, устроились на судне.

Уставшие за день матросы вскоре уснули крепким сном. Мне же не спалось, снедали какие-то нехорошие предчувствия. Почему татары так быстро уехали, не выпросив по своему обыкновению, даже малого подарка? И слова вперёдсмотрящего о татарах за холмами не давали покоя.

Я поднялся, спустился в трюм, на ощупь, в темноте нашёл себе испанскую шпагу в ножнах, проверил – легко ли выходит из них.

На палубе вовсю храпели уставшие за день матросы.

На берегу едва горел костёр, у которого виднелась фигура вахтенного. Всё тихо, никаких подозрительных звуков. Я успокоил себя – больно уж ты мнительным стал, Юра. Однако предчувствия меня редко обманывали, и благодаря им я до сих пор жив.

Я уселся на настил палубы, спиной опершись о доски кормовой надстройки. Сидел, впадая временами в дрёму, периодически просыпаясь и бросая взгляд на берег. Но костер по-прежнему горел, а вахтенный клевал носом.

Далеко за полночь шкипер послал смену, растолкав дюжего Матвея. Сменившийся тут же занял его место на палубе, на нагретых досках.

Скоро уже утро – над водой появился лёгкий туман. Веки смыкались, хотелось спать.

Я снова начал придрёмывать, как до моего слуха донёсся всплеск. «Крупная рыба плеснула или плывущая коряга перевернулась», – лениво подумал я. Но всплеск повторился, и сон мой как рукой сняло. Я тихо отворил дверь каюты.

– Кондрат, просыпайся, всплески на воде.

– И шут с ними. Татары на другой стороне, дай поспать.

Ну и ладно, не я хозяин судна, моё дело – предупредить.

Я уселся на прежнее место, решив провести тут время до утра.

Со стороны вахтенного, с берега, послышался лёгкий шум. Я приподнял голову, и от увиденного сон сразу пропал. Брыкающегося Матвея тащили к кустам четверо татар, затыкая рот тряпкой.

Я вскочил, заорал:

– Тревога, татары! – И бросился по сходням на берег. На бегу вытащил нож из ножен и с силой метнул его в спину татарина, уже скрывавшегося за прибрежными кустами. Раздался стон, шум падения тела.

Я не рванул сломя голову в кусты, опасаясь встречного удара саблей, а, пригнувшись, обогнул их. На ходу вытащил шпагу. Давненько не держал я в руке такого оружия. Шпага длиннее сабли, но в бою ею можно в основном колоть, а не рубить.

В кустах послышался шум, возня. Я подкрался поближе. На небольшом пятачке здоровяк Матвей боролся с тремя татарами, пытавшимися его одолеть и связать.

Я выскочил из-за кустов и вогнал шпагу до половины длины лезвия в спину татарину, оказавшемуся ближе всех ко мне. Он молча рухнул на землю, отпустив Матвея. Тот не упустил момента и с размаху врезал по лицу державшему его татарину. Раздался хруст костей, и татарин завалился на спину.

Я приставил остриё шпаги к горлу последнего из четвёрки.

– Только шевельнись, и я тебя проткну, как таракана.

Наконец прибежали матросы с судна. В руках у них были ножи и топоры. Эх, не стоило убирать испанское оружие в трюм.

Наткнувшись на нас, матросы остановились. Растолкав их, вперёд прошёл Кондрат.

– Чего случилось?

Ответил Матвей. Он вытащил изо рта кляп и сплюнул.

– Напали четверо татар, оглушили сзади по голове, в рот кляп засунули, под руки-ноги подхватили да в кусты и поволокли. Кабы лекарь не проснулся да не помог, уже утащили бы.

Кондрат сокрушённо покачал головой.

– Проморгал я, не послушал Юру.

Матросы связали татарина. Кондрат распорядился:

– Возьмите оружие в трюме, осмотрите всё вокруг, может – ещё где прячутся.

Двое матросов остались сторожить татарина, а мы с Кондратом решили допросить пленного.

Выяснилось, что татары – из тех, что уже были утром. А переправились они очень просто – на лодке, позаимствовав её у башкира-рыбака.

Мы прошли по берегу и обнаружили лодку чуть поодаль – метрах в пятидесяти ниже по течению. Плеск вёсел я и слышал ночью. И плыть татарам было удобно – горевший на берегу костёр был для них чем-то вроде маяка.

Лодчонка небольшая, четверо-то поместились, но куда они хотели грузить здорового Матвея?

– Зачем вы хотели утащить нашего матроса?

– Чтобы узнать – чего вы в трюмах везёте.

– За грабёж купцов и великий государь русский и казанский царь наказывают сурово.

– Не мне решать, я простой воин.

– Сколько осталось на том берегу?

– Семеро.

– Где они?

– За холмом, там же и лошади.

Мы с Кондратом отошли в сторону.

– Что делать будем? Трое татар убиты, теперь им терять нечего – будут мстить, и судно захватить снова попытаются – груз забрать, свидетелей убрать. Тем более что у нас есть пленный.

– Но татары этого не знают.

– Верно! Что предлагаешь, Юра?

– Я бы взял добровольцев, переправился на ту сторону на лодке и попробовал бы перебить татар, пока темно. Они там возвращения своих ждут, а тут мы нагрянем.

– Неплохо придумано. Только ты не учёл, что их семеро, и они к седлу и сабле приучены, а на лодке могут переправиться только четверо, стало быть – перевес у татар.

– Зато внезапность на нашей стороне.

– Я командой рисковать не буду, да и грузом не хочу. Однако же и наказать татар надо. Так и быть, если сам возглавишь набег, то бери трёх добровольцев. А поутру мы на корабле подойдём к тому берегу и вас заберём.

Мы вернулись на судно. Я предложил добровольцам переправиться на тот берег и проучить татар.

Первым вызвался Матвей-здоровяк, которого татары едва не утащили в плен.

– Душа горит, поквитаться хочу.

Ещё несколько матросов – из тех, у кого был зуб на татар – изъявили желание.

При свете свечи мы выбрали себе в трюме оружие. Матвей забрал себе единственный шестопер – тяжеленную булаву с продольными острыми рёбрами. Я сменил шпагу на более привычную саблю, так же поступили два матроса из добровольцев.

Мы уселись в лодку, взялись за вёсла. И пока гребли, я наставлял:

– Пристаём к берегу и цепочкой идём вглубь – за холмы. Как обнаружим татар – окружаем со всех сторон и нападаем по моему сигналу.

– А какой сигнал?

– Выпью прокричу.

– Да какая тут выпь? Она на болотах водится. Татары – не дураки.

– Какая разница? Сразу после сигнала нападаем, а что уж они там подумают – их дело. Бьёмся всерьёз, помощи до утра не будет. Убил своего противника – помоги товарищу.

Дальше плыли в тишине – ночью над водой звуки разносятся далеко. Наконец, нос лодки ткнулся в илистый берег.

Мы тихонько выбрались на берег, подтянули лодку на отмель, чтобы не унесло течением, и направились в глубь берега. Сначала почва была ровная, потом стал ощущаться подъём. Когда мы достигли гребня, то увидели справа, метрах в двухстах, костерок. «Течением снесло», – подосадовал я.

– Матвей, бери одного человека и обходи их слева. Я же со вторым – справа. Только ради бога – тихо, не спугни раньше времени, – прошептал я в ухо здоровяку.

Наши пути разошлись. Я со вторым матросом – Калистратом – снова спустился за гребень, и мы пошли по склону. Я шёл и считал шаги. Когда дошёл до трёхсот, снова поднялся на гребень. Татары совсем рядом: двадцать метров вправо и пятьдесят – вперёд.

– Ползать умеешь? – шёпотом спросил я Калистрата.

– Охотник я, это – как тетерева скрадывать.

– Тогда поползли.

Мы опустились на землю и поползли к костру. Костёр – это просто замечательно. Для нас – маяк, к тому же со света в темноту – ничего не видно, зато для нас татары – как на ладони. Лежат вокруг костра, положив головы на сёдла и подстелив потники.

Я приподнял голову, начал считать. Что за чертовщина?! Их должно быть семь, а лежащих вокруг костра – шесть. Где же ещё один? Может быть – караульный? Бродит неподалёку и ударит в спину в самый неподходящий момент. А где Матвей с напарником? Добрались ли уже до места? Вот будет конфуз, если я прокричу выпью и рванусь на татар, а они подойти не успели.

Я решил подождать.

Прошло около получаса. Где же всё-таки Матвей и где ещё один татарин? Скоро светать начнёт, надо напасть в темноте – она наш союзник.

Один из лежащих татар зашевелился, перевернулся с боку на бок и снова захрапел. А ведь коней рядом не видно. Вот недотёпа! Наверняка кони пасутся невдалеке и при них – коновод. Вот и объяснение – почему вокруг костра только шесть человек.

Мы поползли к костру, и за несколько шагов до него я вскочил, ухнул филином, забыв, как кричит выпь, выхватил саблю и в два прыжка оказался рядом со спящим. С размаху рубанул саблей по голове лежащего. Рядом со мной рубил Калистрат.

С другой стороны костра, из черноты ночи, возникла огромная фигура Матвея, который с утробным хеканьем, как будто бы дрова рубил, крушил шестопером черепа и кости татар. Только жуткий хруст слышался. Никто из татар не успел даже вскочить. В минуту всё было кончено.

– Вы чего так долго сигнал не подавали? – спросил Матвей. – Мы уж, грешным делом, подумали – не случилось ли чего.

– Тел у костра шесть, а должно быть – семь. Вот я и выжидал, гадая – где седьмой.

– Он коней пас. Лошади выдали, мы храп конский услышали. Подкрались, а татарин замотался в халат с головой и дрыхнет. Я ему голыми руками шею-то и свернул. Так что он раньше их, – Матвей кивнул головой в сторону догорающего костра, – в рай попал, с гуриями теперь пирует.

– Ну, тогда молодец, камень с души снял. Опасался я, что коновод шум услышит – на коня да за подмогой. А так получается – всё чисто сделали.

– Чисто! – ухмыльнулся Матвей. – Ты на себя посмотри – всё в крови.

– Отмоемся. Парни, соберите оружие да в чересседельных сумках пошукайте. Что найдёте – ваш трофей.

– А коней куды? – с жалостью в голосе решил справиться Калистрат.

– Да ты никак от жадности сбрендил, Калистрат. Продать их здесь некому, на корабль не погрузишь. Пускай пасутся. Уж весна – чай не погибнут с голоду.

– Эх, жалко, добро пропадает, – мужицкая натура Калистрата не могла враз согласиться с такой потерей.

– Ну, коли жалко, седлай да скачи через Дикое поле прямо до Владимира, – изрёк Матвей.

Все, кроме Калистрата, засмеялись.

– Ну что, будем корабля до утра ждать или снова в лодку и – на тот берег?

– Лучше в лодку и – к кораблю. Боюсь я мертвяков, – поёжился напарник Матвея, – я вот даже имени его не знаю.

– Живых бояться надо, всё зло от них. А мертвяков чего бояться – лежат смирно.

– А д-души неупокоенные? Вдруг в оборотней превратятся? – заикаясь от ужаса, смотрел он на застывших в неестественных позах татар.

– Хватит страшилками пугать. Берём оружие и – в лодку.

Мы забрали оружие, обшарили сумки и, не найдя ничего стоящего, вернулись к лодке. Побросали оружие на дно, и Матвей с Калистратом уселись за вёсла. Работали споро, и через полчаса увидели неровный огонёк кормового фонаря. «Наконец-то», – мы подплыли к чернеющей громаде ушкуя.

Вахтенный у костра вначале всполошился, отступил в темноту, однако, увидев как из причалившей лодки выпрыгивают четыре фигуры, увешанные оружием, и узнав своих, успокоился, подошёл.

– Ну, как прошло?

– А ты сам сядь в лодку, съезди – посмотри, – съязвил Матвей. – А то сидел у костра, темноты боялся.

Вахтенный сконфузился, но ненадолго, и пошёл за новым сушняком – поддержать осевший костёр.

Мы побросали оружие недалеко от костра и пошли к реке замывать от крови одежду; изрядно продрогнув, стали отогревать руки над пламенем костра. Постепенно команда, спавшая на ушкуе, проснулась, заслышав разговор на берегу.

Через борт свесился заспанный Кондрат.

– Всё в порядке? Наши все целы? – сжав бороду в кулак, с тревожным ожиданием спросил купец.

Услышав мой бодрый ответ, облегчённо вздохнул и перекрестился.

– Ну, слава Богу. Всем подъём!

Ёжась от утренней сырости, по трапу сбегали ушкуйники, устраиваясь на корточках у костра. Распалили костёр пожарче, сварили кулеш. Пока закипала вода, участники набега рассказывали о ночной победе над татарами. А я с восхищением смотрел на русских голиафов, наперебой, в подробностях расписывающих детали ночной вылазки и свои впечатления. И было чем гордиться. Они не побоялись рискнуть – ведь татар было куда больше, и кто знает, как всё могло обернуться. Они чувствовали себя героями на своей, русской земле, и им будет о чём поведать детям, когда вернутся домой, во Владимир.

Подошли Ксандр с Кондратом.

– Как думаешь, Юрий, что с этим делать? – Кондрат показал головой на пленника, понуро сидящего на палубе со связанными руками.

Треволнения ночи уже прошли, больше нас с берега преследовать никто из татарской ватаги не будет, только пленный в живых и остался.

– А давайте его отпустим, вишь смирный какой теперь, да и веры нашей, – предложил я.

Ксандр крикнул Илье на ушкуе – чтоб пленного к нам на берег свели.

Подвели татарина. Не ожидая ничего хорошего, он обречённо озирался по сторонам, в чёрных глазах была тоска и страх.

Ксандр показал Илье взглядом на связанные руки, и кормчий ножом перерезал верёвку.

– Ступай себе и впредь не чини дурного людям торговым, – подтолкнул его в спину Кондрат.

Татарин, ещё не веря в освобождение, топтался на месте, разминая руки, потом взвизгнул, сорвался с места и скрылся за деревьями.

Я выдохнул с облегчением. И в возмездии мера быть должна, не взяли грех на душу и это – хорошо!

А с рассветом – снова в путь, вверх по Волге. Справа и слева серели ещё не покрытые зеленью берега.

Раздалось щемящее душу радостное курлыканье. Я посмотрел вверх – над нами пролетала клином длинная стая журавлей. Вожак, рассекая крыльями воздух, вёл стаю на север. Задрав головы, ушкуйники влажными от скупых слез глазами смотрели на гордых птиц, возвращающихся, как и мы, домой с тёплого, но не родного юга.

Сквозь редкие облака ярко светило солнце. Прибрежные поселения оживали после суровой зимы: мужики чинили крыши изб, правили ограды; у реки баба, широко расставив ноги, полоскала бельё, другая тащила на коромысле вёдра с речной водой, подступившей к самым избам. С плота, качавшегося на воде, крестьяне пытались выловить баграми проплывающие мимо брёвна, удачливые вытягивали их на отмель – в хозяйстве всё найдёт применение. На берегу рыбаки деловито осматривали перевёрнутые лодчонки, горели костры, пахло смолой.

После зимнего затишья в сёла возвращалась жизнь. Ещё немного, и весна взорвётся здесь буйством цветущей черёмухи, разольётся окрест её божественный аромат, сводя с ума скрывающихся в зарослях парубков и девиц. На лугах запылают огнём маки, застрекочут кузнечики, закружат воздушные хороводы беспечные бабочки, высоко в небе разольются трелью жаворонки. Я с сочувствием вспоминал итальянцев, египтянку Малику – им неведома красота нашей русской природы!

Через несколько дней мы миновали стрелку Волги и Камы, – пожалуй, самых полноводных рек в тогдашней Руси. Вдали виднелись зелёные купола минаретов за городскими стенами Казани, крепостные постройки на склоне темнеющей в дымке горы Джилантау.

Наш ушкуй бороздил воды Волги, медленно удаляясь от Казани. Показалось устье Свияги. Река эта необычна уже тем, что почти четыреста километров течёт параллельно Волге, но не на юг, как Волга, а на север, и у Свияжска сливается с Волгой.

Я подошёл к левому борту, стараясь получше разглядеть Свияжск – город на высоком холме слева, омываемым с трёх сторон водами Свияги, Щуки и Щучьего озера, а сейчас, в половодье, и вовсе превратившемся в остров.

Вот показался город-крепость, с лесом колоколен и главок церквей за высокой стеной. Я подозвал Ксандра и Кондрата, показывая им рукой на диковинный город. Ещё бы – история его создания настолько необычна, что когда европейским монархам послы рассказывали об этом русском чуде, те просто отказывались им верить. Купцам и раньше приходилось слышать об этом городе, тем не менее они с интересом смотрели на приближающуюся крепость и на меня, ожидая моего рассказа.

– Наступила зима 1550 года. Русская рать под водительством самого Ивана Васильевича возвращалась после безуспешных попыток взять Казань или хотя бы закрепиться у непокорного города: настолько велики потери были. Войско остановилось переночевать на во-он том холме Кара-Кермен, – показал я рукой. – Хмурый государь смотрел на крутые склоны, плоскую вершину холма, реки, змейкой огибавшие холм, думая о неудачной баталии под Казанью. Чело Ивана озарила дерзкая мысль: «А не заложить ли здесь крепость мощную?» Да как выстроишь, когда казанцы нападения чинят, как свершить невозможное под носом у татар? Объятый безумной идеей, ходил он по стану, и тут его осенило: а ежели крепость не здесь строить, а в тайге далёкой, чтобы, значит, татары не ведали. Да так умело сладить, чтобы потом быстро разобрать можно было и враз, махом одним, сюда перевезти. А чтобы не прознал никто про замысел, план сей в тайне держать.

Купцы вглядывались в крепость, уже видны были грозные бойницы в стенах.

Я перешёл к самому захватывающему месту в этой истории.

– Слушайте, как дело дальше было. Собрал Иван Васильевич бояр на совет секретный летом того же года и повелел: жителям из Перевитского Торжка, что на берегу Оки возле Рязани, избы свои бросить и со скарбом идти в Угличские леса. Там, у Мышкина, во владении боярина Ушатого, вовсю уже стучали топоры – строили город-кремль с башнями, домами, церквями, и никто не знал, что стоять этому городу недолго… На следующий год город исчез: его разобрали по брёвнышку, пометили каждое и вниз по Волге отправился огромный караван с охраной сильной. Преодолев девятьсот вёрст, плоты пристали к этому холму. За двадцать дней холм очистили от леса и ещё двадцать – мастеровые люди собирали крепость из заготовок.

– Лихо! – почесал затылок Кондрат.

– Так вот – пока татары пытались сообразить, что здесь, на холме, будет, город, в сооружение которого и поверить было невозможно, вырос на их глазах! Стали казанцы войско собирать через разлившуюся весеннюю Волгу, чтобы смять Иван-город, да поздно было – Свияжская крепость поболе была, чем во Пскове и Нижнем! А на следующий год, к лету, Иван собрал здесь сто пятьдесят тысяч ратных людей и начал осаду Казани, используя Свияжск как мощную цитадель у самых стен Казани. Столица татар пала!

Кондрат задумчиво теребил бороду:

– Дык и мой знакомец сюда огненные припасы возил, – вспомнил он.

– Вона оно как было-то! – глубокомысленно изрёк Ксандр.

Знал я и другое: неблагодарные потомки разрушат церкви, разберут башни крепости, и ныне, в моём времени, лишь герб Свияжска напоминает об удивительном прошлом русской крепости из былины: на нём изображён город, плывущий на судах по Волге. Не дорожим мы историей своих предков, однако…

Ушкуй миновал Свияжск, скоро и земля нижегородская начнётся.

А вскоре уж и родная русская земелька потянулась, с лесами, полями и деревнями. Границу можно было определить на глазок: у татар полей не было, их исконное занятие – скотоводство. Отары овец и табуны лошадей требовали пастбищ. Зерно или муку для лепёшек татары предпочитали покупать или брать на меч, как трофей в походах.

Нижний прошли без остановки. Чем ближе был дом, тем сильнее нетерпение охватывало команду. Понять матросов можно – больше полугода люди не видели свои семьи, соскучились по домашнему теплу, уюту и пище. Хоть и сытно кормили на корабле, но однообразно.

Вошли в Клязьму – тут уж и вовсе места знакомые, и даже когда стемнело, кормчий ювелирно провёл судно по реке. В полночь мы ошвартовались у причала Владимира.

Гнали, гнали, а прибыли – город вот он, а ворота городские заперты. Поматерились мужики с досады да и спать улеглись.

Утром на корабле остался кормчий да вахтенный. Все разошлись по домам.

Пошёл и я к бабке Ефросинье. Встретила хозяйка меня приветливо, как родного, даже всплакнула на радостях. Я не поленился, сбегал на торг, купил разных вкусностей вроде окорока да копчёной белорыбицы, пряников печатных и мёда стоялого. Ели не спеша, под задушевный разговор. Я живописал наше путешествие. Ефросинья в ответ делилась городскими новостями.

– Ну а наместник-то как?

– А кто его знает? Он меня к себе не приглашает.

День я отдыхал, перебирая вещи, устроил постирушку. Утром следующего дня пошёл на пристань, но на судне был только вахтенный.

– О, Юрий, желаю здравствовать!

– А где все?

– Спохватился. Купцы ещё вчера после полудня весь товар из трюмов вывезли. Почитай, все амбалы портовые разгружали. Подводы наняли, весь груз уже в лабазах. Коли тебе купцы нужны, думаю – на торгу их найдёшь.

Шустрые ребята! Надо Ксандра искать, лошадь у него просить, за своим конём ехать в Суходол, к Велимиру Татищеву. Надоело пешим ходить – муторно и долго, опять же – честь и достоинство умаляет. Хоть и не купец или боярин, а всё же не шпынь ненадобный.

В городе меня после долгой отлучки узнавали, раскланивались. Я вернулся в город, на торгу нашёл Ксандра. Около пушечной лавки томился народ, живо раскупая заморский и редкий потому товар.

Ксандр, завидя меня, расплылся в улыбке.

– Не зря за море ходили, Юра. Ты погляди, как торговля идёт, любо-дорого посмотреть! Ежели так и дальше дела пойдут, через седмицу лабаз пустой будет. А ты чего хотел-то?

– Да лошадь у тебя на денёк взять.

– Дом мой знаешь где, скажи слугам, что я разрешил, и бери.

– И ещё – за счёт моей доли дай мне для подарка шпагу в красивых ножнах да для девушки чего-нибудь подходящее.

– Не успел приехать, уж девушкой обзавёлся. Когда только ухитрился?

– До отъезда ещё.

– А, тогда другое дело. Вот – возьми чулки, ленты шёлковые. Гобелен небольшой возьмёшь?

– Давай.

– А шпагу выбери сам. Вон они в углу на полке.

Я подобрал шпагу – почти новую, с изящными, украшенными бронзовыми фигурками ножнами и отличным толедским клинком. Постояв в размышлении, взял ещё две, в ножнах попроще, но сталь – также хороша.

Ксандр с улыбкой уложил всё в мешок.

Взвалив его на плечи, я направился к дому Ксандра. Здесь меня узнали и без лишних расспросов взнуздали кобылку. Я приторочил мешок с подарками к седлу и выехал из города.

Через пару часов уже подъезжал к Суходолу. Вот и усадьба Татищевых.

Во дворе сам боярин что-то указывал челяди.

Я спрыгнул с лошади, ввёл её через ворота; слуга тут же взял лошадь под уздцы и повёл в конюшню.

Увидев меня, Велимир удивился и обрадовался.

– Ой, какие гости к нам! Давненько не видел я тебя, Юрий! Как сплавали?

– Да долго рассказывать.

Мы пожали друг другу руки, обнялись.

– Пошли поснедаем, что Бог послал, там и расскажешь, как странствовал.

– Ой, я чуть задержусь!

Впопыхах я и забыл о подарках. Сбегал на конюшню, а здесь слуга и мешок успел снять и седло. Я достал обе шпаги, прошёл в дом. Здесь уже челядь суетилась, стол накрывала.

Прибежал запыхавшийся Андрей. Мы с ним обнялись, как братья. Всё-таки совместно пережитые неприятности сближают сильнее и прочнее, чем застолье.

Я преподнес обоим шпаги. Стол, само собой, был сразу забыт. Оружие для боярина – и средство ведения боя, и гордость, и игрушка. Как у нынешних мужчин машина. Оба разглядывали лезвие, делали взмахи, оценивая баланс и вес.

– А хороша!

– В Европе сейчас все с такими ходят, сабли – те редко встретишь, а мечи и вовсе не видел ни разу.

– Ай, угодил с подарком. Легка, в руке ровно бабочка порхает. Только против меча не устоит, – восторгался Велимир.

– Так против меча и сабля не всякая поможет.

Я поинтересовался здоровьем сына Велимира.

– А вот я его сейчас позову – сам увидишь!

На зов отца прибежал сынишка боярина – краснощёкий отрок, от былой хвори и следа не осталось. Справившись о его здоровье, я одарил и мальчика заморским гостинцем, припасённым для этого случая Ксандром. Отец отпустил его в детскую.

– Давайте за стол, стынет всё.

Обед плавно перетёк в ужин, и мы с трудом поднялись из-за стола ближе к полночи. За съеденным и выпитым и сказано было много. Я пересказал наши странствия, остановившись на самом интересном. Оба слушали с нескрываемым вниманием и неподдельным интересом.

– Занятно ты время провёл, Юрий! А в нашем захолустье время как будто остановилось. Никаких новостей особенных и нет, даже обидно – похвастаться нечем.

Ночь я провёл у боярина на мягкой перине, выспался великолепно.

После завтрака, памятуя о вчерашнем обеде, перешедшем в ужин, засобирался.

– Юра, оставайся, чего тебе срочного в городе делать?

Я помялся.

– Ещё у меня дела есть.

Велимир весело засмеялся:

– Знаем мы эти дела, небось к Варваре Матвеевой собрался! На своём коне поедешь?

– А как же, пусть хозяина вспомнит да разомнётся.

– Андрей ему застаиваться не давал. Кобылка твоя пусть у меня в конюшне постоит, на обратном пути заберёшь. Передавай и от нас старому боярину привет.

Через четверть часа я уже летел на Орлике по грунтовке, только пыль клубами вилась.

Вот и знакомый мостик, за ним, через поле – усадьба вдали виднеется. Сердце забилось. Чёрт, не влюбился же я! Положа руку на сердце, Варю вспоминал в Италии не часто – был поглощён лечением пациентов, отдаваясь любимому делу полностью. А вот поди ж ты, вернулся в Россию и потянуло сюда.

Пока с мостика спускался, да ехал не спеша через поле к усадьбе, меня уже приметили слуги. Сердце радостно прыгало в груди при виде чисто выметенного двора с короткими жердинами, знакомых ворот.

И вроде не видел во дворе никого, но стоило подъехать к воротам усадьбы и спешиться, как подскочил слуга, взял с конюхом коня под уздцы. Орлик послушно пошёл в конюшню, а я заорал: «Стой!» Не наступать же второй раз на те же грабли. Подарки-то были приторочены к седлу. Отвязал мешок, я хлопнул коня ладонью по крупу: «Иди уж!»

И пока шагал по двору, двери уж распахнулись, вышел отец Вари и показалась она сама. Варя передала отцу корец с медовухой, а он уже вручил его мне. Я выпил, и перевернул корец вверх дном.

Меня пригласили в дом.

И Варя и старый боярин одеты были нарядно, словно на праздник или для выхода в церковь. Я же был с дороги пропылён, да ещё этот мешок дурацкий – как побирушка выглядел, ей-богу! Однако хозяева радушно улыбались, не обращая никакого внимания на моё одеяние и не попеняли за мой вид, явив деликатность.

Войдя в горницу, я первым делом отвесил поклон и перекрестился на образа в красном углу. Затем вручил Аристарху шпагу. Понятно, что возраст у боярина уже не тот, чтобы в сече с татарами рубиться, но оружие для мужчины – фетиш в любом возрасте. И, вручая шпагу, я делал недвусмысленный намёк на его ещё твёрдую руку и ясный разум.

Глаза боярина вспыхнули от радости, он оглядел и любовно погладил эфес шпаги, ножны. Потом встал, по-молодецки развернул плечи и медленно вытащил шпагу из ножен, явно любуясь тусклым блеском лезвия. Взмахнул, свыкаясь с оружием.

– Ну как, Варя, находишь отца? Могу ещё крепко шпагу держать! – светился Аристарх. – Хороша, потрафил с подарком, Юрий, порадовал меня, старика! Это чья же такая?

– Испанской работы, из Толедо. Во Франции, Испании, Италии такими уж давно все дворяне и ещё наёмники пользуются. Сабли только у кавалеристов остались.

– А что, удобное оружие – лёгкое, вёрткое. Годков эдак десять назад её бы мне в руку… – мечтательно произнёс Аристарх. – А нынче только на пиры и брать, для виду бравого.

Боярин сел на лавку, важно поглаживая бороду.

Мы с Варей смотрели, как её отец радовался подарку. Господи, да я же ей-то самой ещё ничего не подарил!

Я полез в мешок, вытаскивая ленты, чулки, ещё что-то, что любезно положил мне Ксандр, знающий толк в женских предпочтениях, складывал всё это на лавку, потом сгрёб неуклюже в охапку и протянул девушке.

– Варя, это всё тебе, из заморских стран!

Лицо Вари вспыхнуло, глаза засияли. Она бросила на меня благодарный взгляд и, бережно прижав подарки к груди, юркнула за дверь.

Аристарх улыбнулся:

– Ишь, примерять побежала, – кивнул он головой.

Боярин придвинулся ко мне:

– Знаешь ли, давненько я её подарками не баловал. А одну сейчас в город не отпускаю, побаиваюсь после того случая. Давай-ка, садись, немного наливочки выпьем для аппетита, пока челядь обед готовит.

Мы пригубили по чарочке вишнёвой наливки. А тут и Варя вернулась. Вид довольный, улыбается. Видимо, по вкусу пришлись ей мои подарки. «И я тоже хорош, – укорил я себя, – о подарках в Италии и не подумал, дубина». Хорошо, купцы запаслись всяким товаром, которого во Владимире ещё и не достанешь.

Слуги накрыли в трапезной стол, и мы перешли туда.

Покушали мясных щей. Пока прислуга убирала грязную посуду, Варя попросила:

– Расскажи, как съездил, где бывал, что делал?

Я начал своё повествование c того, как мы плыли на ушкуе через проливы и моря, как вышли в Средиземное море, где Италия уж совсем близко была, неожиданно увлёкся, рассказал о шторме, сломанной мачте и о том, как нас выбросило на берег Северной Африки.

Когда я описывал, как мы стаскивали корабль с отмели и чуть не попали в ливийский плен, у Вари от ужаса округлились глаза. Бедная девочка! Она слишком близко к сердцу принимала все опасности, которые мы преодолели. Но когда я расписывал, в каком наряде я предстал перед купцами в Сиракузах, чтобы не отличаться от местных жителей, она звонко смеялась.

Потом остановился на моей частной лекарской практике во Флоренции, излечении Марии, дочери герцога Франческо Медичи, и на том, как она помогла мне с побегом, спасла от верной гибели, задуманной её коварным отцом. О подаренной Марией золотой броши с бриллиантом я благоразумно умолчал. И снова пережитые события я перемежал с описанием восхитительных картин художников Ренессанса в палаццо Питти, скульптурах, готическом стиле соборов.

Наконец, перешёл на злоключения в Генуе, во дворце Дожей, где лечил сына дожа, как помог выявить отравителя наследника герцога. Естественно, о подаренной мне прелестной рабыне Летиции-Малике я распространяться не стал. Не сказал и о старинном зеркале. Боярин и дочь слушали, затаив дыхание.

Когда прислуга появилась в дверях, боярин махнул рукой – скройтесь, мол, не мешайте. Я же рассказывал, описывая быт и нравы европейцев, а также моду в Италии.

Дошёл и до столкновения с татарами на берегу Волги. Варя охала, прижимая руки к губам. Было видно – сопереживала.

Наконец я закончил своё повествование и облизал пересохшие губы. Аристарх понял это по-своему, разлил вино по чаркам.

– Со счастливым возвращением!

Выпили.

– Эй, кто там? Где жаркое? Сколько можно гостя томить?

– Здесь мы, батюшка, за дверью стоим, ожидаючи.

Мы поели, выпили, снова поговорили. Боярин после рассказа явно повысил ко мне свой уровень доверия, а Варя откровенно бросала на меня влюблённые взгляды. Задурил девушке голову, старый ловелас! Конечно, сначала происшествие на лесной дороге со спасением Вари, теперь вот – описание приключений в заморских странах. Неизбалованная мужским вниманием в захолустной боярской усадьбе, Варя, похоже, просто влюбилась! Видно, я представлялся ей героем, и жизнь моя казалась ей насыщенной яркими приключениями. Бедная девочка любила явно придуманный ею самой образ. А жизнь моя – это в основном работа. Работа ради удовольствия, для удовлетворения профессионального тщеславия, в конце концов – ради денег. Я был уже зрелым мужчиной и научился отличать мишуру от сути событий и вещей.

Незаметно пролетело за разговорами время, стемнело. Поздновато было возвращаться в Суходол к Татищеву.

Аристарх предложил остаться переночевать, и предложение его я с удовольствием принял. Ну скажите, чего хорошего в темноте тащиться по малознакомой дороге да ещё в изрядном подпитии?

Слуга проводил меня в отдельную комнатку – небольшую, но уютную. Стянув сапоги и одежду, я повалился на постель и тут же уснул.

Проснулся посреди ночи от ощущения кого-то постороннего в комнате. Рывком сел в постели, протянул руку к одежде. Там, на поясе, был нож в ножнах. Но на лоб мне легла прохладная, мягкая и нежная женская ладошка. Меня жаром обдало.

– Варя? – хрипловатым со сна и от волнения голосом спросил я.

– Разве ты ждёшь ещё кого-то?

– Я никого не жду, – буркнул я.

Нехорошо в чужом доме, тем более – боярском, приставать к дочери хозяина. За такое поругание чести можно запросто приобрести ржавые кандалы на руках и ногах в каменоломнях или быть нещадно битым кнутом с вырыванием ноздрей. Собственно, не боязнь наказания меня пугала – не хотелось быть негодяем перед самим собой и Аристархом. Боярин меня ночевать оставил, а я, выходит, воспользовался моментом, чтобы совратить его дочь.

– Варя, иди к себе, – устало попросил я.

– Я хочу побыть с тобой.

– Варя, ты боярыня, а я – человек без роду без племени. Даже если нам интересно вместе, отец тебе никогда не позволит выйти за меня замуж.

Варя приникла ко мне, обняла, прошептала в ухо:

– Коли замуж нельзя, то и поласкать невозможно?

– Ласки плохо закончатся – я же мужик, не железный, могу не устоять, так что лучше не начинать.

– Я думала ты – герой. Сама ведь видела, как ты вступился за меня. А в постели – трусишь.

Вот чертовка, так сама и провоцирует близость.

Варя взяла инициативу в свои руки, прижалась теснее, прильнула к губам моим в поцелуе. А губы мягкие, чувственные. И на теле – лишь одна тонкая ночная рубашонка, через которую я своим обнажённым телом чувствовал всё – груди с набухшими сосками, живот, бёдра.

Целовалась она неумело, но страстно. Я покрыл её губы своими, стал ласкать их языком. Варя обмякла, отдаваясь новым ощущениям. Я стащил с неё ночную рубашку, огладил груди, языком стал ласкать соски. Варя содрогнулась от прошедшей по телу дрожи, задышала тяжело. Я гладил бёдра, спину, упругую попку. Сам от желания и нетерпения готов был взорваться. Но как человек опытный и по жизни трезвый в поступках, переступать последнюю грань не стал. Пальцами легко поласкал лобок с густыми курчавыми волосами, опустился ниже. Нежными, едва ощутимыми движениями стимулировал самые интимные места. Варя затрепетала в конвульсии, застонала, прикусив губу. Промежность её стала влажной. Варя расслабилась, прошептала:

– Мне было хорошо. Но ты меня не любишь!

– Почему ты так решила?

– Ты меня не взял!

– Глупышка, я же тебе уже объяснил, почему.

По щекам Вари покатились слёзы. В сумраке я видел две блестевшие дорожки. Я протянул руку к одежде, вытащил платок, вытер ей слёзы и нос.

Варя обиженно вскочила, надела ночнушку и, осторожно приоткрыв дверь, вышла.

Слава богу, пронесло. Варя получила немного развлечения и мужских ласк, а я остался чист перед Аристархом и смогу смело смотреть ему в глаза. Хотя и далось мне это воздержание нелегко – ныл низ живота.

До утра я так и не уснул, крутился в постели, измяв простыню и вспоминая восхитительное тело Вари. Чертовка, чуть до греха не довела. Созрела девка, ей уж замуж давно пора. Да рядом нет подходящих кандидатов.

Под утро я всё-таки уснул и был разбужен деликатным стуком в дверь. Я ответил, вошёл сам Аристарх.

– Силён же ты спать, Юрий. Солнце уже давно встало, завтракать пора.

Долго ли мне одеться? Я умылся и через пару минут спускался вниз.

Стол уже был накрыт. Варя вышла к завтраку хмурая, видимо – тоже остаток ночи не спала.

В каком-то тягостном молчании мы позавтракали, я поблагодарил боярина за гостеприимство и откланялся.

Слуга вывел осёдланного коня, за воротами я вскочил в седло и пустил его в галоп. На усадьбу не оглядывался.

По дороге размышлял – наверное, не стоит мне сюда ездить. Девка, похоже, не на шутку влюбилась в придуманный ею самой образ, а я земной человек, и между нами – социальная пропасть. Зачем дурить ей голову? Хотя, если признаться, я и не давал ей повода. Нравилась она мне, так что с того? Она не дворовая девка, с которой можно на сеновале побаловаться и забыть.

Я добрался до Суходола, немного поговорил с Андреем. Он сказал, что Велимир уехал в город. Я попрощался, привязал повод лошадки Ксандра к седлу Орлика и уже не спеша направился в город.

Чем ближе я подъезжал к Владимиру, тем больше мною овладевала тревога. Как-то встретит меня наместник? Я помнил историю не настолько хорошо – по крайней мере, в деталях, чтобы исключить какую-либо ошибку в своих предсказаниях. Вдруг что-то пошло не так? А хочешь не хочешь, но посетить его надо, от наместника в городе зависит многое, власть его велика, а ответ держал он только перед государем. Ладно, завтра поеду к Демьяну с визитом, сегодня хоть отосплюсь, не выспался ночью, а мне, чай, не пятнадцать лет.

Я вернул лошадку на двор Ксандра и поехал к себе.

Хозяйка Ефросинья накормила меня вкусным зелёным борщом из молодой крапивы и пряженцами с зелёным луком и яйцом, и я завалился спать.

Только уснул глубоко, как – хозяйка за плечо трясёт.

– К тебе знакомец твой, купец Ксандр.

Я чертыхнулся про себя – сегодня мне решительно не дадут выспаться. Однако гостя встречать надо.

Я энергично растёр лицо руками, обул сапоги и вышел на крыльцо.

Ксандр уже был во дворе, ждал меня. Зайти в дом самому, без приглашения хозяина, считалось наглостью. За такое, не слушая оправданий, и вышвырнуть за ворота могли, отлучив от дома.

Едва поздоровавшись, Ксандр весело закричал:

– Ты уже ото сна опух, Юра!

– Как же, дадите вы поспать!

– Ну вот, я к нему в гости, а он не рад!

– Рад! Не обращай внимания, проходи.

– А чего проходить, я за тобой пришёл!

– Случилось чего?

– В трактир приглашаем – я и Кондрат.

– Прямо сейчас?

– А то когда же! – захохотал Ксандр.

Что-то у него настроение уж больно весёлое. Хотя унылым я его и не видел.

Я вернулся домой, оделся понаряднее. Идти было недалеко – два квартала. Ксандр по дороге хвастал, что товар почти весь продан и такой удачной поездки он давно не видел.

В трактире Ксандр сразу прошёл через неприметную боковую дверь в небольшую комнату для особо уважаемых гостей. Там уже сидел Кондрат, радостно меня поприветствовавший. Стол ломился от яств.

– Заждались мы тебя, уж угощение стынет. Садись, выпьем за нашу удачную поездку.

Кондрат разлил вино в чаши, мы выпили. А винцо-то по вкусу – италийское. Кондрат вроде мои мысли прочитал:

– Ага, пару бочонков для себя оставил. Больно оно уж мне понравилось, тут такого не сыщешь.

– А мне?

– Так и быть, уступлю бочажок.

Мы налегли на закуску – запечённый целиком небольшой кабанчик источал просто восхитительные запахи, и аппетит сразу взыграл. Отдали должное мясу, выпили ещё, добрались до копчёной белорыбицы. М-м, вкуснотища!

– Ну, подхарчились немного, теперь давай о деле. Мы что тебя позвали? Хоть товар и не продан весь, но твою долю вернём прямо сейчас, а прибыль – немного опосля, когда всё продадим. Не возражаешь?

– Да нет.

– Правильно, деньги в деле крутиться должны, прибыль приносить. Сколько мы тебе должны, помнишь?

– Сто рублей серебром я давал ещё до поездки и слиток золота в Генуе – за работу у дожа.

– Истинно так! Держи серебро.

Кондрат передал мне мешочки с монетами.

– Не трудись считать, меж партнёрами обмана быть не может. Вот золото слитком я тебе не верну, коли помнишь – я его по весу на флорины менял.

– Помню, как же.

– Было в нём два фунта по весу. Столько же и возвращаем.

Кондрат протянул мне второй мешочек. Я раскрыл его – монеты самые разные – цехины, флорины, дублоны, – но все золотые.

Ксандр засмеялся:

– Можешь перевесить.

– Ладно, верю.

– Как всё продадим, посчитаем прибыль по записям нашим и поделим согласно вложенной доле. Так?

– Так.

Кондрат вздохнул:

– Оружие плохо идёт. Задарма отдавать не хочется, а настоящего ценителя нет. Или наше, дешёвое берут, или, те, кто понимает, «дамаск» спрашивает.

– Попробую помочь. Завтра наметил к наместнику с визитом отметиться – уважить боярина надо, да и знаю – ждёт он меня, вот и закину наживку – может, для ополчения или дружины своей купит.

– Ну, дай-то Бог!

Мы не спеша доели угощение и допили вино – не пропадать же оплаченному добру.

Разошлись.

Я остро пожалел, что не захватил с собой никакого оружия, не считая поясного ножа. И за куда меньшие деньги шпыни жизни одиноких прохожих, неустойчиво идущих по улице, лишали. Но обошлось.

Покачиваясь от выпитого, я добрёл до дома.

А утром помчался к Ксандру.

– К наместнику сегодня иду, подарок нужен.

Большого выбора не было, кроме как подобрать испанский клинок. Оружие – неплохой подарок для воеводы, с другой стороны – пусть посмотрит на товар, может быть, и в самом деле созреет для покупки партии.

Выбрал лучшее из того, что оставалось. Клинок отменный, да ножны простоваты. Коли для боя – то, что надо, а покрасоваться перед народом – так у наместника найдётся чем.

Я надел лучшие одежды, прицепил к поясу саблю, что приготовил в подарок, и направился по Ивановской пешком ко двору наместника. Сколько же я не был у Демьяна? Месяцев семь, не меньше. Я немного волновался, шёл медленно, искал ответы на вероятные вопросы.

Привратник меня сразу признал, а слуга в сенях сказал, что хозяин откушивать изволит.

Меня сопроводили на второй этаж, до трапезной. Слуга, постучав, вошёл, я же остался в коридоре.

– Заходи! Ждёт.

Я вошёл, отвесил поклон, перекрестился истово на образа, отцепил с пояса шпагу и, держа её на вытянутых руках, приблизился к столу. Демьян сидел, нахмурившись. Я положил шпагу в ножнах на стол.

– Будь здрав, боярин! Это мой подарок из заморских стран.

– Отчего же подарок скромный? – удивился Демьян, взглянув на ножны.

– А ты в деле его попробуй.

Демьян вышел из-за стола, взял шпагу в руки, покрутил, поджал губу:

– Ножны уж больно завалящие.

– Так не для парадов шпага, для боя. Ты попробуй, как в руке она ладна.

Наместник вытащил шпагу из ножен, оглядел клинок, сделал несколько взмахов.

– Ну что ж, вижу, и в самом деле – хороша! – согласился он. – Не знаю, как в бою, но в руке сидит плотно, легка, удобна.

Лицо его постепенно смягчилось. Он положил шпагу на стол.

– Ты где пропадал?

– В страны заморские ездил с купцами владимирскими на заработки.

– И как? Заработали?

– Немного удалось.

– Ну садись, обскажи.

Я вкратце описал свои приключения, сделав акцент на истории у ливийских берегов, на моём побеге из дворца Франческо Медичи во Флоренции. Наместник заинтересовался рассказом, а когда я закончил, засыпал вопросами. Видно, мои приключения не оставили его равнодушным. Особенно Демьяна заинтересовало желание правителя Генуи, дожа Джакопо Дураццо-Гримальди посольство к Ивану Грозному в Москву отправить, торговлю с Московией наладить.

Потом нахмурился.

– Мог бы и заранее сказать, что уезжаешь.

– Чего бы изменилось, боярин? Деньги на жизнь нужны по-всякому.

– Ладно, прощаю, инда деньги и вправду на жизнь зарабатывать надо. Однако же извещай впредь, коли надолго уехать надобность будет.

– Договорились.

Складки на хмуром челе наместника разгладились. Он вновь взял в руки шпагу.

– Говоришь – за морем теперь все такие носят?

– Все, боярин.

– Тогда ножны закажу дорогие – есть мастера такие у меня, да с нею и ходить буду, легка и удобна.

– Для воинства своего прикупи, пока у купцов есть, – подкинул я идею, помня о проблеме Ксандра и Кондрата.

– Да? И почём просят? – оживился наместник.

– Оружие разное купцы предлагают, и цена разнится. Пошли старшего из дружинников, пусть посмотрит, подберёт.

Наместник задумался, сощурив один глаз – видно прикидывал возможности городской казны, – оружие-то дорогое! Покряхтел, потом тряхнул бородой.

– А что? Скажу! Инда у кого другого подкупить всё одно придётся вскорости. Авось сговоримся.

У каждого свой расчет и выгода…

Наместник поднялся, прошёлся по комнате, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Я уже понял, что он от меня хочет, и заранее приготовился.

«Ого, да ты нетерпелив и ненасытен, батюшка!» – отметил я, сжавшись и лихорадочно роясь в памяти. Но виду не подал.

– Давно предсказаний от тебя не слыхал. Покамест ни разу ты не ошибся. Не томи, скажи – что в государстве твориться будет? – вперился в меня взглядом Демьян.

– Далеко пока заглянуть не могу, но кое-что ценное скажу, не без того. Слушай!

Наместник взял кресло, подтащил ко мне поближе, уселся и весь обратился во внимание.

– Самое для тебя главное, – начал я, – на царя временное помрачение найдёт. И отдаст он свою власть, вроде как понарошку, Симеону Бекбулатовичу, касимовскому хану, и наречёт его «великим князем всея Руси». Однако же сам власть из рук не выпустит, зорко смотреть будет, кто к Симеону на поклон поедет. А через год – сместит Симеона, да сам снова воцарится в Кремле. На уловку сию не поддавайся, поклоны бей, да царя уважай по-прежнему. Сторицей тебе то вернётся!

– Да как же это можно! Симеона – и великим князем! Мурло немытое!

И обернулся посмотреть в испуге – не услышал ли кто?

– Верно ли сие твоё предсказание? Уж больно много на кон будет поставлено, а и сама жизнь.

– Верь мне, Демьян! Пророчество моё истинно.

– Оно, может, и так, только верится с трудом. Смятён и подавлен я сим предсказанием.

– Думай что хочешь, но никому ни слова, и веди себя так, вроде ничего и не знаешь.

– Нешто я дитё неразумное? Вот уж спасибо тебе великое, вовремя вернулся! Ну а ещё, ещё что?

– Начнутся походы войска русского на Ливонию и Лифляндию.

– То и без предсказания твоего известно было, вестимо, – готовит царь войско к походу.

– О следующем годе войско возьмёт Пярну, Вендин, Пайду – крепости опорные. И к власти на польский престол взойдёт турецкий ставленник Стефан Баторий, ярый враг Руси, и будет от него зло великое.

– Ай-яй-яй! Занятно-то как! Ну а ещё что? Как с Годуновым-то, с Борисом?

– Вижу сияние венца его, но пока неотчётливо видение сие проступает. Устал я, Демьян. Уж очень много сил предсказания забирают.

– Отдохни, отдохни, чай никуда более надолго не собираешься?

– Об этом годе нет, отойти от похода ещё не успел, дела накопились.

– Вот и славно. Давай по чарочке за предсказания твои.

Демьян разлил вино по чаркам. Мы чокнулись и выпили. Рейнское винцо-то кисловатое, привык я уже к итальянскому.

– Помощь моя нужна ли? Ты говори, не стесняйся! Обязан же я тебе, вроде как за предсказания твои верные и полезные.

– Будет нужда, боярин, непременно обращусь.

– Ты это – ежели в видениях твоих про меня чего будет – сразу стрелой ко мне, хоть днём, хоть ночью.

Я раскланялся с Демьяном и вышел из дома. Фу, опять пронесло! Я каждый раз рискую головой – крут наместник на расправу. Да, видимо, хоть и не понравилась ему моя отлучка, жажда узнать предсказание оказалась сильной.

Надо и в самом деле делами заняться, всё визиты наносил после возвращения. Дело нужное, вежливость соблюсти, лицо не потерять, хоть и не дворянского звания.

Первым делом дом посетил, который снимал под амбулаторию. Всё в целости и сохранности, только пыль везде лежала толстым слоем. Так то не беда. Нанятые за пару полушек соседки за полдня пыль вытерли да полы вымыли, хоть завтра приём начинай.

И люди меня не забыли: узнавали на улицах, здоровались, интересовались – что так долго меня видно не было.

Я перевёз от купцов зеркало, купленное в Италии. Самолично гвозди вбил и повесил. Отошёл, полюбовался, поправил немного. Надпись попробовал прочитать, да не получилось. Пусть висит. Пациенты смотреться будут, я поглядывать, вспоминая другие времена.

Следующим днём я инструменты свои в порядок приводил – чистил, кипятил. Надо продолжить заниматься врачеванием, руки и голова практики требуют. Да раздумывал – не поехать ли к камню на берегу Клязьмы, не выкопать ли злато-серебро?

В это время раздался стук в дверь.

– Открыто, входи!

К своему немалому удивлению, я увидел Аристарха. На боку у боярина висела подаренная мною несколько дней назад испанская шпага. Вот уж кого не ожидал увидеть!

– Здрав буди, Юрий!

– И тебе долгих лет, боярин.

– Вот, по делам в городе был, навестить решил.

– Проходи, боярин, садись. Прости, угостить нечем – не живу я здесь, дом только снимаю для работы.

– Лечишь, значит, здесь.

– Именно так!

Аристарх встал, обошёл комнаты.

– А живёшь где?

– Недалеко отсюда, у бабки Ефросиньи комнату снимаю.

– Так у тебя что – и жилья своего нет? – удивился Аристарх.

– Не обзавёлся пока.

По-моему, старый боярин расстроился. Надо думать, что по его понятиям человек без своего жилья – личность несерьёзная, вроде как бомж сегодня. И кроме того, свой дом – показатель благосостояния, зажиточности.

Аристарх сел.

– Закрутил ты голову дочке, Юра. О том не говорит – и сам вижу. То весёлая, то плачет и всё из рук валится. Не была такою, пока тебя не встретила.

– В чём моя вина-то? Я ведь не дворянин, предложить ей руку и сердце не могу, рылом не вышел.

– Да я бы и презрел условности, девку жалко. Мне уж, может, и не долго осталось, скоро с апостолом Петром встречусь. А ну как она одна останется? Нельзя женщине одной, без плеча мужского. Вижу – люб ты ей! Сам-то что скажешь?

– И она мне люба. Только не торопи события, боярин. Мне и самому разобраться с собой надо.

– Ты не думай о проблемах денежных, у меня деньги есть. Ежели свадьбу захотите играть, я дом во Владимире куплю для молодых.

Я засмеялся.

– Боярин, если сладится всё, у меня и самого на три дома злата-серебра хватит.

Аристарх посмотрел на меня внимательно, вздохнул, раскланялся и вышел.

Глава IX

После ухода Аристарха я сидел и размышлял – как мне относиться к Варе. Варя – девушка гордая, мучиться будет, а не скажет ничего. А боярин старый – отец её – человек мудрый. Ему она конечно же ничего не говорила о чувствах ко мне, он сам всё понял и решил поговорить со мной по-мужски, пытаясь понять, как я к ней отношусь. И наверняка других дел у него в городе не было – специально приехал. А тут ещё и неприятную новость узнал – дома своего у меня нет. Мало того что я – без роду без племени, не боярского звания, так ещё и без своей крыши над головой. По всем его прикидкам выходит – пустой человек. Страшно за такого дочь единственную выдавать замуж.

Да и в самом деле – человек я не этого времени, но о том только я сам и знаю. Более того – в предыдущие разы я исчезал из средних веков и возвращался в своё время внезапно, неожиданно даже для себя самого. Может – забыть про Варю? Просто перестану ездить к ним – попереживает и смирится. Да и Аристарху моё материальное положение не понравилось. А что – рассказывать ему о деньгах, что заработал с купцами, или о кладе под камнем? Дудки! Я, может быть, и дурак, но не настолько. Со своими деньгами разберусь сам.

Сидя и размышляя таким образом, я начал мурлыкать и напевать слова из песни, исполняемой Михаилом Боярским, «Лети, моя голубка…» Помните – «ланфрен-ланфра»? Чего она пришла мне в голову в этот момент, я и сам понять не могу.

За моей спиной осторожно кашлянули.

Я резко обернулся. С виноватым видом сзади стоял Ксандр.

– Прости, Юра. Стучал я, да ответа не было. А слышу – голос твой. Да песню жалостливую поёшь про голубку.

– Садись, Ксандр. А песню по настроению пою.

– Что-то я раньше такой не слыхал.

– Ты много чего ещё не слыхал, Ксандр. Только без обиды.

– Чего обижаться? Я, пока с тобой в Италию ихнюю не сходил, не подозревал, что ты языкам учён да и земли знаешь. Грешным делом, думал: всю Русь изъездил, так теперь и полмира знаю – ан нет.

– Чего пришёл-то?

– Как «чего»? Ты про разговор наш в трактире забыл? Мы прибыль с Кондратом посчитали, решили отдать. Вдруг ты дом себе захочешь купить – не век же тебе угол чужой снимать.

Ну что ты будешь делать? Второй человек за день о доме собственном говорит. А может – это судьба подсказывает, да только я не слышу?

– Приходи завтра в тот же трактир, посидим. Сегодня дружинник от наместника был, оружие испанское смотрел. Отобрал чуть ли не половину и задаток оставил. Думаю – с твоей подачи.

– Не без этого, угадал.

Ксандр поднялся и ушёл. Может быть, мне надо было узнать у него про дом? Наверняка же знает, где и кто приличное жильё продаёт. И в самом-то деле, я во Владимир попал случайно – Ксандр уговорил, но ведь и нахожусь здесь долго, два года уже. А всё как перекати-поле – жилья своего нет, семьи нет. Получается – корни пускать не хочу, ощущаю себя на этой земле человеком временным. Объехал всю небольшую Русь – без Сибири да юга, где Дикое поле; невелико государство. Это в моё время – от Владивостока до Калининграда, или до Питера вёрст не мерено, и если на коне ехать – не месяцы – год, а то и больше уйдёт.

Сколько я пробуду на этой земле, один Бог ведает, может – навсегда остаться суждено. Друзьями обзавёлся, покровитель могущественный есть, пациенты не обходят стороной, девушка… Ну, с девушкой пока неясно. По-моему, Аристарх сильно разочаровался во мне, узнав, что дома у меня своего нет, и боярыню, случись жениться, привести некуда. Ну да это дело поправимое: деньги есть – дом купить можно. Что с Варей делать? Я-то чувствую, что она меня, дурака безродного, любит, и предложи я ей замужество, раздумывать не станет, даст согласие. А вот готов ли я? Обжёгся с Дарьей во Пскове, так год на женщин вообще не смотрел – обида душу терзала. Но ведь люди разные – может, с Варей всё сладится. Небось Аристарх мечтает о наследнике. А что? Будет мальчишка – лучшего дядьку для воспитания не найти. Дворянские порядки знает, оружием владеть научит.

Хм, чего это я о детях? Жениться ещё не успел. Свой пострелёныш во Пскове бегает, а отца нет. Надо что-то решать. Либо обзаводиться домом и жениться, либо перебираться на другое место, в другой город. Мужчина в моём возрасте должен иметь дом и семью, без этого солидности нет, вертопрах какой-то получается.

И всё-таки торопиться не буду. Дом купить можно, причём такой, чтобы внизу устроить амбулаторию для приёма пациентов, а на втором этаже жить. Прислугу найму, чтобы готовила хорошо. Для мужика что главное – вкусно поесть домашнего. Как говорил герой Леонида Броневого: «Когда доктор сыт, и больному легче». Смешно, но по сути верно подмечено.

Следующим днём я отправился в трактир, прошёл в небольшую комнату позади трапезной. Оба купца только что пришли и делали хозяину заказ на ужин.

Когда готовились кушанья, Кондрат, как старший, достал бумагу с подсчётами и стал объяснять мне, откуда какая цифра взялась, за сколько товар купили, за что удалось продать, итоговая сумма, количество денег в доле и – сколько кому причитается. К концу объяснения у меня рябило в глазах от цифр. Нет, купечество и торговля – явно не моё. На мою же долю выпало шестьдесят пять рублей. Очень неплохо!

Кондрат под наблюдением Ксандра отсчитал деньги и ссыпал их в мешочек.

– Твоё, владей!

Я сунул деньги за отворот кафтана.

Внесли жаренную на вертеле птицу, вино. Мы подняли тост за удачное плаванье. Я спросил Ксандра о подходящем для меня доме.

– Сразу и не скажу, – почесал затылок купец. – Поспрашивать надо.

На том деловая часть встречи закончилась. Мы отдали должное закускам и жаркому, допили кувшин вина и разошлись, довольные друг другом и результатами торгового дела.

Только я улёгся спать, как в ворота постучали. Кто бы в это время мог быть? На улице уже темно, с добрыми вестями в такое время не ходят.

Я оделся посмотреть: если стучат поздно вечером – точно ко мне, не к хозяйке. Стук повторился. Выйдя на крыльцо, я крикнул:

– Иду уже!

Калитку открыл, но левую руку держал на ноже.

– Лекарь тут живёт?

– Я – он самый и есть.

– Фу, наконец-то нашли! Ты прости, что ночью, да дело отлагательств не терпит.

– Заходи, расскажешь.

Во двор, а затем и в дом прошёл богато одетый муж – правда, одежда запылена изрядно. Видимо – издалека добирался и торопился, потому как даже пыль не стряхнул.

Я предложил гостю сесть. Тот уселся на единственный табурет, оглядел комнату. Видимо, убогая обстановка его разочаровала.

– Неужто здесь лекарь знаменитый живёт? – вырвалось у него.

– Не мой дом – угол снимаю. Так что случилось?

– Из Суздаля мы. Жена у меня приболела. Вот уже с месяц как. И всё хуже да хуже – живот болит. Вырос он у неё. Я уж вначале думал – понесла да по-женски что, однако бабка-повитуха смотрела – говорит, не по её части это. Я к знахарю кинулся, потом – к травнику. Все руками разводят. А вижу – тает на глазах жёнушка моя возлюбленная. Если помочь в силах – помоги за ради Христа!

– А далеко ли отсюда?

– Суздальские мы.

Я аж присвистнул.

– Ты что же, друг, на ночь-то приехал?

– Выехал утром, пока добрался да нашёл тебя… Где живёшь-то – не знал, однако язык и до Киева доведёт.

– А как обо мне узнал?

– Люди сказали. Они дурного не скажут. Слухи о твоём умении до нашего города дошли.

– Помогу я тебе в беде твоей. Однако давай вот что. Время уже позднее – ты спать ложись, а завтра с утра и выедем. Ночью только коням ноги на дороге ломать, да и голова свежая мне днём нужна.

– Я не один, и потому мы уж на постоялом дворе переночуем, прислуга да охрана – со мной.

– Тогда жду утром.

Мы попрощались.

Утром я встал пораньше, хозяйка уже яичницу пожарила, да с ветчиною. Поев, я собрал инструменты. Сам оделся да коня взнуздал. А по улице – уже стук копыт да шум.

Открыл ворота, вывел верного Орлика. Мама моя, да тут народу полно – десятка полтора всадников, не меньше. Свита прямо княжеская. А ведь не спросил я вчера фамилию ночного посетителя, да из каких будет – время позднее было. Да и меня больше больная интересовала, чем положение её мужа.

Не прост мужик, самое малое – купец первой руки, а может – и дворянин богатый. Бояре не все зажиточные были, у некоторых кроме звания боярского за душой – ни гроша.

Вчерашний посетитель слез с коня, подошёл, поздоровался уважительно. Хм, обычно богатство и знатность портят человека – ну, посмотрим…

Мы вскочили на коней. Я пристроился рядом – стремя в стремя – с посетителем, поехали. Пока пробирались по пустынным ещё улицам, мужик представился:

– Прости, впопыхах, вчера умаялся я искать тебя, не познакомились мы. Михаил Гладков, по батюшке – Сергеевич. Из купцов мы.

– Кожин, Юрий, лекарь.

– Знаю уже, подсказали добрые люди.

Выехав за город, мы пришпорили коней. Вперёд нас вырвались два молодца и скакали метрах в ста. Случись чего на дороге – упредить успеют. Грамотно охрана организована, не иначе – кто-то из бывших ратников руководит.

Мы гнали быстро, переходя с галопа на рысь и обратно, чтобы дать лошадям отдышаться. А к полудню вдали показались купола многочисленных суздальских храмов. Старый город, и храмы старые, намоленные.

С ходу проехали городские ворота – стражники лишь поприветствовали. Я смекнул про себя – известен и уважаем в городе купец, другого бы непременно остановили.

Попетляв по узким и кривым улочкам, мы подъехали к большому каменному дому. Забор вокруг дома – высокий, каменный, ворота дубовые, по периметру – медью окованы.

Подъехавшие ранее двое охранников уже и ворота распахнули.

Мы спешились, завели коней. Слуги уж было подхватили моего коня под уздцы, да я остановил их. Надо было снять суму с инструментами.

Купец зашёл на крыльцо, и вышколенная прислуга открыла двери, но я остановился, чтобы отряхнуть пыль.

– Пустое. Пошли – почистят…

В сенях мы сбросили на руки слуге кафтаны и поднялись по лестнице вверх, в жилые помещения. Купец шёл быстро – распахнул дверь спальни и жестом пригласил меня подойти к постели больной.

– Пелагея, самонаилучшего лекаря к тебе привёз!

Я поздоровался с женщиной, лежащей на постели, и попросил Михаила:

– Мне бы руки с дороги помыть.

Мы с купцом снова вышли, он сам из кувшина полил мне на руки. Вот теперь можно и больную посмотреть.

Пелагея производила странное впечатление. Лицо, руки, ноги худощавые, но живот огромный, как на последнем месяце беременности – подобен надутому воздушному шару.

– Одышка есть?

– Нет, но ходить живот мешает.

Так может быть и при асците, когда жидкость скапливается в животе, но тогда обычно отекают и ноги. Здесь же и в помине отёков нет. Сколько я её ни расспрашивал, ни осматривал, картина яснее не становилась. Самый худший вариант – атипичное течение болезни. Когда случай рядовой, как из учебника, диагноз ставить легко, и процесс лечения идёт, как правило, по накатанному пути. Но встречаются и нетипичные проявления болезней.

Мне сразу вспомнились два случая, ещё из той, моей прежней жизни.

Женщина жаловалась на боли в области печени, ультразвуковая диагностика ничего существенного не показала, а анализы крови выявили воспаление. Консилиум врачей к единому мнению не пришёл, решили понаблюдать. А вечером, на моём дежурстве, состояние пациентки резко ухудшилось. Пришлось на свой страх и риск оперировать. И что же выяснилось? Длинный аппендикс шёл от слепой кишки вверх, заканчиваясь у жёлчного пузыря. Он и давал сильные болевые ощущения в области в общем-то здоровой печени! Во время операции нагноившийся отросток лопнул при удалении в моих руках. Женщину тогда удалось спасти.

Второй случай тоже казуистический. Молодому парню в драке на дискотеке ударили в ягодицу шилом. Он явился на приём, поскольку ранка подгнаивалась. После чистки ранку заклеили пластырем и, назначив лекарства, отпустили домой. А через трое суток парня в тяжелейшем состоянии доставили в отделение с перитонитом. Оказалось, длинное жало шила прошло через отверстие в костях таза и повредило брюшину, внеся инфекцию. Срочная операция помочь уже не смогла, наступил летальный исход.

Вот и теперь, осмотрев больную, я надолго задумался. Сердце прослушал – ритм правильный, перебоев нет, одышки при ходьбе нет. Вероятнее всего – не сердце причиной. Опухоль в животе не может достичь таких гигантских размеров, больная бы раньше умерла, к тому же при опухолях в терминальной стадии пациенты истощены. Живот не плотный, бугристый, как при опухолях. Чем больше я размышлял, тем больше склонялся к мнению, что в животе – осумкованная жидкость. Единственное, что смущало – размеры. Просто гигантские. У женщины вариантов вылечиться с помощью лечения травами просто нет, надо делать операцию. О чём я со всей откровенностью и сказал купцу, отозвав его в сторонку.

– А обойтись без ножа никак нельзя? – сокрушённо спросил купец.

– Нельзя, Михаил. Больше скажу – в исходе я не уверен.

– Не уверен – не берись, – начал сердиться купец.

– Тогда погибнет жена в муках.

– Значит, ты на меня решение возлагаешь? Ты же лекарь!

Как же мне знакомы такие колебания! Дать согласие на операцию с возможным смертельным исходом – это дать шанс больному на жизнь, а не вынести приговор! И решает это близкий человек, а не лекарь. Но как же тяжёло даётся такое решение! Бывало в моей практике – просили меня подождать, надеясь на чудо, но драгоценное время таяло, как шагреневая кожа. Меж тем состояние больного на следующий день настолько ухудшилось, что мне пришлось отказать: «Всё! Не берусь – поздно!» Не дай бог никому испытать состояние, когда шанс спасения остался в прошлом!

– Решение я всегда принимаю сам. А тебя в известность ставлю. Непростое это дело.

– Было бы простое, раньше помогли бы. Её уже кто только не пользовал. Я даже из Ярославля травника знаменитого привозил – деда Матвея.

– Слышал про такого.

– Вот! А помочь, вишь, никто не смог. Пойми, я её люблю! Дети у нас. Спаси! Сделай всё что можно и нельзя, Христом-Богом прошу.

– Чего уговариваешь? Не хотел бы, не поехал. Я тебе ситуацию объясняю.

– Если ничего другого для излечения кроме ножа нет, так делай, не сиди!

– Тебя не поймёшь – то давай обойдёмся, то чего сидишь! Готовь стол прочный, холопы пусть воды согреют, холста белёного побольше, да чистого.

– Сколько аршин?

Я улыбнулся:

– Одного хватит.

Когда импровизированная операционная была готова, мы вдвоём с Михаилом осторожно перенесли Пелагею на стол.

– Ну, Михаил, теперь выйди, дальше я сам.

– Пойду перед образами молитву вознесу. Коли обойдётся всё, храму пожертвование щедрое сделаю.

Я дал Пелагее настойки опия, обтёр операционное поле самогоном. Тщательно до локтя им же вымыл руки. Запах, конечно, сивушный сильный, ну так я не пить его собрался.

Про себя счёл молитву, сосредоточился, взял в руки скальпель, сделал разрез. А дальше уже всё пошло почти на автомате – перевязка сосудов, остановка кровотечения.

Сделав разрез брюшины, я раздвинул края раны и… оторопел. Открылась гигантская киста, иначе говоря – полость, наполненная жидкостью. Да тут не меньше ведра будет! И подобраться к другим органам не даёт, чтобы их осмотреть. Вылущить целиком, не нарушая капсулы, просто невозможно – мне даже непонятно, откуда, из какого органа исходит эта дрянь.

Пришлось поступить по-варварски. Повернул Пелагею на бок, почти на живот, чиркнул скальпелем по тонкой стенке – и едва успел отодвинуться в сторону. На стол, на пол хлынула прозрачная желтоватая жидкость.

Хорошо, что не геморрагическая, без примеси крови. Если с кровью – это говорит о злокачественности процесса, значит – в брюхе рак.

Много экссудата натекло. Эх, был бы электроотсос, как в мои времена. Вроде и немудрящая штука, когда под рукой, а по-настоящему полезность оценить можно, когда нет её рядом – как сейчас.

Я осушил смятыми холстинами полость, ножницами срезал тонкие стенки спавшейся кисты. Вот теперь можно и ревизию сделать. Через разрез, насколько можно было, осмотрел брюшную полость. Киста исходила из хвоста поджелудочной железы. И как только она сама не лопнула? Одно неосторожное движение, лёгкий удар локтем в живот – и разрыв неизбежен. Видно, милостив оказался к тебе твой Бог, Пелагея!

Я залез рукой в живот, ощупал осторожно все органы, что не смог осмотреть. Всё в порядке, можно убираться из живота. По хорошему – дренаж бы поставить, только где силиконовые или, на худой конец – резиновые трубки взять? – я вздохнул и стал зашивать послойно брюшину, мышцы, кожу.

Пелагея застонала.

– Потерпи, голубушка, всё позади уже.

Наложив последний шов, я перевязал живот. Сам вымыл руки. приоткрыв дверь, крикнул:

– Михаил!

– Чего кричишь, здесь я, рядом!

От неожиданности я аж на месте подпрыгнул. Оказывается, всё это время Михаил стоял рядом с дверью.

– Ну как?

– Не хочу загадывать вперёд, но пока всё хо-рошо.

– Дай-то Бог!

– Помоги перенести на постель.

Мы перетащили постанывающую Пелагею на приготовленную слугами постель.

– А чего она мокрая такая?

– В животе жидкости много было, я выпустил.

– Ага, понятно.

Михаил открыл дверь и крикнул на весь дом:

– Эй, кто там!

Вскоре вбежали в комнату две служанки.

– Переоденьте хозяйку в сухое и приберите в комнате.

Купец повернулся ко мне:

– Пойдём, пообедаем – дело-то сделано.

– Нет, пока она от лекарства не отойдёт, я здесь побуду. Поем попозже.

– Тогда и я не буду, тебя подожду.

– Как хочешь, хозяин – барин.

– Ты ещё вот что – комнатку мне вывели рядом со спаленкой Пелагеи, чтобы я в любой час мог её осмотреть. Всё-таки операция сложная была, тяжко ей, пригляд мой нужен.

– Приготовили уже – как раз напротив будет.

– Вот и славно.

Прислуга осторожно переодела хозяйку в сухое бельё, сменила простыни, слуги вымыли полы, унесли стол.

Я сидел рядом с Пелагеей, наблюдая за её состоянием. Тут момент тонкий есть. Когда пациент от наркоза отходит, его тошнит часто, иногда может вырвать. Помочь тогда вовремя надо, чтобы рвотными массами не захлебнулся. Но нет, обошлось, видно – крепенькая Пелагея была. Отошла, очухалась от опия. Поташнивало немного – и всё.

Меня узнала, прошептала:

– Лекарь, ну как всё прошло?

– Самое страшное, Пелагея, уже позади. Поправишься – ещё бегать будешь.

– Слава тебе, Господи!

Пелагея заплакала.

– А вот плакать перестань, не разводи сырость.

– Больно.

– А как ты хотела? Палец порежешь, и то болит, а тут – живот! Теперь поспи, я ещё не раз к тебе зайду.

Я вышел в коридор. Ожидавший у двери слуга сразу повёл меня вниз, в трапезную.

Михаил нервно мерил шагами комнату. Стол был полон кушаний, но купец к еде не притрагивался.

– Ну что?

– Отошла, заговорила, жалуется, что больно.

– Должно болеть. Раз болит, стало быть – живая. Как думаешь, не помрёт?

– Теперь уже точно скажу – нет! Подожди ещё седмицу, она на ноги встанет, а через две – я здесь уже не нужен буду. И снова жена тебя радовать начнёт.

Купец оживился, дотоле хмурое его лицо разгладилось, помягчело.

– Ну дай-то Бог! Устал ты – дорога неблизкая, операция. Покушаем давай.

– Кто был бы против? Проголодался я.

– Серафима! – позвал Михаил. – Неси горячего.

Служанка внесла в трапезную наваристый суп в чугунке, разлила по чашкам. От аппетитного запаха у меня аж желудок спазмами пошёл. Купец разлил вино по чаркам.

– Ну, за здоровье моей любимой жены и за твои умелые руки, Юрий!

Мы выпили и налегли на еду. Ел Михаил быстро, аккуратно – не уронил ни крошки – и много. Я просто диву давался – куда в него столько помещается? Плотный, но не толстый, и очень подвижный.

Когда съели супчик, и от жареного гуся остались только кости, Михаил снова взялся за кувшин с вином. Я накрыл чарку рукой:

– Не обижайся, хозяин, не буду – пока не увижу, что всё идёт гладко. Мне трезвая голова нужна.

– Нешто мы не понимаем? Нельзя так нельзя. А я пригублю. Теперь надежда появилась. Веришь – нет, как супружница занедужила, всё из рук валится, все думки только о том, как помочь. Если бы я сам мог или знал, что делать, где искать спасения, уж давно бы всех на ноги поднял.

Он придвинулся, сверкнул глазами и горячо задышал:

– Когда в церковь ходил, у иконы святого Пантелеимона стоял – исцеления просил для Пелагеи, рядом паломник оказался из Владимира. Он и подсказал, а то бы угасла тихо жёнушка моя! Выходит, не зря я в церковь пришёл, дан мне Господом был путь для исцеления – через тебя.

– Стало быть, судьба, – согласился я.

– Я ещё выпью, чтобы душа отмякла. Внутри ровно заледенело всё, а теперь вроде отпускать начало. Правду про тебя бают, что ты дочь наместника вылечил да хана казанского?

– Ну не самого хана – визиря его.

– Гляди-ко, не соврали, значит, люди. Ну, раз дочку наместника самого лечить отважился, стало быть – в силе своей уверен. Другой бы испугался – головой ведь своей рисковать приходится. Слышал я о Демьяне-то – крут на расправу мужик!

– А то! Зато теперь друзьями стали. Запросто в дом его вхож. Вот и на обручении дочери его, Ксении, был.

– Надо же, повезло как!

– Кому?

– Вот дурья башка, прости господи! Тебе! С таким человеком знаться!

– А я думал – дочери его.

– И это тоже.

Купец выпил ещё. Лицо его раскраснелось, он сильно опьянел. Не думаю, что его можно кувшином вина свалить, вероятнее всего – нервное перенапряжение сказалось.

– Эй, кто-нибудь! Помогите хозяину, устал!

Вбежали слуги.

– Ох, Михаил свет Сергеевич! Сейчас мы тебя под белы рученьки – да в спаленку, спать-почивать.

Прислуга увела купца, а я пошёл в спальню к Пелагее. Пощупал пульс посмотрел повязку. Ну теперь можно и мне прилечь, устал.

Я прошёл в отведённую мне комнату, снял сапоги и, как был в одежде, улёгся на постель. Не бежать же в исподнем, если случится что.

Ночью вставал пару раз, проверял состояние Пелагеи.

Утром сделал перевязку, присыпав шов тёртым сухим мхом. Он неплохо впитывал сукровицу и обладал противовоспалительным действием.

День проходил за днём, Пелагея понемногу набиралась сил, садилась в кровати. Появился аппетит. Кожа пока ещё бледная, но ведь у неё и кровопотеря была, да и на солнышко давно не выходила.

Через неделю я снял швы. Пелагея уже сама ходила, но живот её был туго стянут длинной холстиной во избежание появления грыжи.

Купец по нескольку раз за день навещал жену, радовался, что она пошла на поправку. Потом исчезал по своим делам.

– Подзапустил я дела-то с болезнью жены, теперь поправлять надо, – объяснял он мне причину своих отлучек. – Веришь – как камень с души упал, и работа в радость стала.

А ещё через несколько дней я решил, что моя миссия в Суздале закончена. Пелагея уже свободно ходила, боли не беспокоили, и она понемногу начала заниматься домашним хозяйством. Единственное, что я ей рекомендовал – поносить ещё месяц-другой тугую повязку на животе, вроде бандажа, и не поднимать тяжестей.

За ужином я сказал Михаилу, что Пелагея в моём наблюдении больше не нуждается, и завтра утром я намерен возвращаться во Владимир. Оба – и Михаил и Пелагея – меня горячо поблагодарили.

Утром слуги вывели моего осёдланного коня. Однако проводить меня вышла только хозяйка, Михаила не было. Я был удивлён и даже обиделся слегка: денег за работу он мне не дал, да проводить не вышел.

Пелагея извинилась за мужа, пояснив, что Михаил уехал спозаранку. Ну и чёрт с ним, две недели бесплатной работы, за спасибо. А, ладно, плевать, зато Пелагея поднялась, и совесть моя чиста – я сделал всё, что было необходимо, и вижу – неплохо. Переживём, бывало и хуже – взять хотя бы ту же Флоренцию.

Показалась стена Покровского женского монастыря. Слышал – Иван Грозный использует его как место ссылки опальных женщин знатных боярских фамилий.

Ехал я по суздальской дороге не спеша – теперь-то что уж коня напрягать? Настроение было так себе – унылое, можно сказать.

Когда до Владимира оставалось совсем недалеко, я заметил знакомый поворот – к поместью Матвеевой Вари и отца её Аристарха. А заеду-ка я к ним – хоть развеюсь, может, и настроение подниму.

Я пустил коня галопом. Встречный ветер хлестал в лицо. Утренняя свежесть давала о себе знать прохладой – солнце только начало свой разбег по небосводу, но я почти не чувствовал холода. Варюха-горюха! Как мне надо было, чтобы сейчас рядом оказался человек, который меня понимает! Может быть, зря я был к ней так сдержан? Я так и не разобрался в себе: любовь это или просто жалость? «А ведь и ей нужны были поддержка, опора, надёжное плечо», – подумал я. Да вот только смог бы я ответить ей любовью, если и сам не знаю, люблю ли? Ведь как просто: прижать женщину к груди, сжать её в объятиях, наговорить ей горячих слов… А если тепла моего хватит только до утра? Получится – обманул ожидания доверившейся женщины. Как это в Писании: «Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог». Нет, торопить события нельзя, принуждать сердце негоже! Посижу с Варей и Аристархом, поговорим о жизни, ещё раз присмотрюсь к ней, к себе прислушаюсь. А там – видно будет. Решив так, я пришпорил Орлика.

И снова, как прежде, колотилось сердце, отсчитывая бешеными ударами быстро тающее расстояние до усадьбы Матвеевых.

Вот и знакомый мостик, за ним усадьба виднеется. Я пересёк поле – уже и ворота видны. Только уж что-то многолюдно во дворе. Перед воротами кони стоят, возок с парой гнедых. Довольно необычно для всегда тихого поместья. Душу мою охватило смятение.

Подъехав к воротам, я спрыгнул с коня и подошёл к кучеру, что сидел на облучке возка. Поздоровался.

– И тебе доброго здоровьичка, барин.

– Зачем народ съехался, по какому поводу торжество?

– Так сваты приехали, Варвару сватать.

Опа! Новость меня оглушила. Казалось, сердце оборвалось.

– За кого же?

– Да за боярина Карасёва.

– Что-то я не припомню такого, откуда он?

– Из Юрьевца.

– Сколько же лет ему?

– Точно не скажу, но с виду – постарше тебя будет. А ты что интересуешься – родня ихняя?

– Да нет, знакомый.

Что сегодня за день такой неудачный? То Михаил времени проводить не нашёл – уехал, почитай, не попрощавшись, денег за работу не заплатил, а тут ещё Варю сватать приехали… А впрочем, сам виноват. Коль девушка по душе, надо было мне раньше подсуетиться. «Опоздал!» – в горле застрял комок, сердце сжалось.

А ведь наверняка Аристарх руку к сватовству дочери приложил. И толчком могло быть посещение моей амбулатории и наш с ним разговор. Что он тогда узнал о моём обустройстве во Владимире? Что я снимаю угол у Ефросиньи? Да кто же в здравом уме выдаст единственную дочь за голодранца и бомжа?

Я, не прощаясь, развернул Орлика.

Коня я не подгонял, а сам он не торопился – останавливался где хотел, травку щипал и шёл дальше. Я же был погружён в мрачные размышления и удручён. Конечно, сватовство Вари – не крах для меня, но было обидно, саднило в душе. Настроение было настолько паршивое, что я проехал мимо имения Татищева. Не хотелось мне сейчас улыбаться. А может – всё же заехать да напиться в доску, в хлам? Нет, настроение не то.

К дому подъезжал уже в сумерках. Сейчас поужинаю с Ефросиньей и – спать.

Около дома маячила подозрительная фигура. От ворот ко мне качнулась серая тень. Я насторожился – неужели злоключения будут преследовать меня весь день? – и схватился за нож. Добрые люди не стоят у ворот.

– Лекарь, это ты? – услышал я незнакомый голос.

– Я. Кто это, назовись. – Неудачи сегодняшнего дня распирали меня, и я едва сдерживал раздражение, готовое прорваться наружу. Лучше в такие минуты меня не трогать. Думаю, тон, которым я ответил, сомнений не оставлял – шутить не люблю!

– Ты меня всё равно не знаешь. Давно тебя поджидаю, – в перепуганном голосе сквозила растерянность.

– А что случилось?

Я убрал руку с рукояти ножа.

– Заждались мы тебя, долго ли было из Суздаля во Владимир возвертаться?

– А ты кто такой, чтобы допрос мне учинять? Пшёл вон с дороги! Шпынь!

– Остынь, лекарь. Я холоп Михаила Гладкова. Мы тебя с полудня ждём.

– Где же сам Михаил, что-то я его не вижу.

– Пойдём со мной, провожу, – миролюбиво предложил незнакомец.

– Ты иди, а я поеду.

Что-то мне не нравился этот разговор, какой-то он неопределённый. Хотел бы ограбить – напал бы, не разговаривая. Да и грабить меня – пустое, денег я не получил, а с собой впопыхах не взял. Даже калиты поясной не имел.

Незнакомец уверенно шёл вперёд, я на коне – за ним.

Если это действительно холоп купца, то что ему здесь, в чужом городе, делать? Зачем я ему срочно потребовался, на ночь глядя? По обычным делам с утра приходят. Я терялся в догадках. Не с Пелагеей ли что стряслось? Так не зазывали бы неведомо куда, у Ефросиньи бы и поговорили, коль потребовался. Иль купец почудить решил? Так не на того нарвался!

Перед воротами, за которыми виднелся каменный двухэтажный дом, неизвестный остановился, зашёл в калитку, распахнул ворота и бодро крикнул:

– Заезжай, лекарь!

Я спешился, завёл коня. Посмотрел по сторонам, оглядывая двор. Окна дома темны, не похоже, что здесь кто-то живёт. Двор тоже пустынен и тих – не кудахчут куры, не хрюкают свиньи – живности не слышно вообще. Нет даже собачьей будки, равно как и собаки. Вдруг в черноте одного окна метнулся и тут же погас огонёк. Или показалось?

Меня охватила тревога. Неужто западня? Надо убираться отсюда, и побыстрее. Я постарался незаметно вытащить нож. Меж тем незнакомец, громыхнув затвором, закрыл ворота. Теперь на коне не выбраться, но через калитку – вполне, в крайнем случае – через забор перемахну.

Неизвестный направился ко мне. Я уже прикидывал, как половчее ударить его, как внезапно распахнулись двери дома и вспыхнули два факела, освещая ступени. Из дверей важно выступил – собственной персоной – суздальский купец Михаил. За ним вытягивали шеи скоморохи, начавшие бить в бубен, дуть в дудки, жалейки, наяривать по струнам гуслей. Шум получился оглушительным.

Купец с распростёртыми руками неспешно спускался по ступеням, а за ним толпой – скоморохи, слуги и охранники. Конечно, с ножом в руке я выглядел как дурак. Отвернувшись, я постарался незаметно сунуть нож в ножны.

Я опешил: что, у купца, здесь, во Владимире – дом? А ведь раньше он мне об этом не говорил.

Купец подошёл поближе, поздоровался и обнял меня.

– Что, не ожидал меня во Владимире увидеть? И обиделся, небось, что в Суздале не попрощался, денежку за работу не дал? Так?

– Так, – не стал увиливать я.

– Плохо же ты обо мне подумал, Юрий, но думаю – сам я в том виноват. А повертайся-ка, лекарь. Что видишь?

– Дом вижу, скоморохов да слуг твоих.

– Дом – это мой тебе подарок, в благодарность за спасение от погибели верной жены любимой.

– Нет, что ты, Михаил, это много, это чересчур.

– В самый раз. Дороже и ближе жены и детей у меня никого нет. Так что прими дом в дар от купца Михаила Гладкова и владей!

Купец полез за отворот кафтана и достал оттуда бумагу, свёрнутую рулоном.

– Держи купчую на твоё имя!

– Спасибо, не ожидал!

– И помни купца Гладкова! Кто добро мне сделал – вознаграждён щедро будет, такая у меня душа.

– А почему дом решил подарить?

– Когда искал тебя, люди сказали, что угол у Ефросиньи снимаешь. Несолидно! Руки золотые, а жилья своего нет. Как Пелагея на поправку пошла, я и отправил во Владимир приказчика своего, из расторопных, чтобы дом выбрал получше, каменный – не развалюху какую.

– Ну, спасибо, удружил. Честно говоря, я и сам давно о доме подумывал.

– По сердцу, значит, подарок! Это славно, угодил, стало быть.

– Угодил, Михаил.

– А где ты пропадал так долго? Заждались уж мы тебя.

– На обратном пути к знакомым заезжал.

– Ну да, ты же не мог знать о доме. А говорить раньше времени я не хотел, чтоб сюрприз был.

– Я из-за такого сюрприза чуть холопа твоего без малого не порешил. Привёл в незнакомый двор, живности нет, людей нет. Я уж было решил – недоброе.

– То-то я нож у тебя в руке приметил, подумал – показалось.

– Не ошибся.

– Ну что, нам в обратный путь пора, засиделись тут, тебя ожидаючи.

– Куда же вы на ночь? Дом-то пустой, никого нет. Располагайтесь.

– И правда, ехать поздно.

Купец махнул рукой. Музыка, если так можно назвать вопли дудок, жалеек и стук бубна, стихла. Приказчик сыпанул мелочь музыкантам, и те вышли со двора. И долго ещё слышались звуки инструментов уходящих по улице скоморохов.

– Михаил, я пойду к себе, устал я что-то.

– Не могу задерживать. Завтра с утречка холоп ключи занесёт.

– Не беспокойся, я сам приду. Оглядеть дом надо.

– Дело хозяйское.

Мы обнялись. Я попрощался, взял коня под уздцы и пошёл к бабке Ефросинье.

Утречком развернул купчую – всё честь по чести: моё имя и фамилия. И как это приказчик всё ухитрился устроить за неделю – и дом найти, и купчую оформить? Теперь забот мне прибавится – в дом наверняка мебель покупать или заказать надо, слуг нанимать – уж кухарку и сторожа обязательно. Да и убирать два этажа я сам не буду, значит – ещё прислуга понадобится.

Я пошёл к дому, благо – недалеко. А там уж купец во дворе меня дожидается, кони осёдланы, бьют нетерпеливо копытами.

– Доброе утро, Юрий!

– И вам всем долгих лет.

– Держи ключи и прощевай. Доведётся – рад буду встретиться с тобой за столом, за чаркой доброго вина. Ну а случится плохое – теперь знаю, где тебя искать.

– Лучше не болей, Михаил.

– Всё в руках Господа.

Холопы вывели коней за ворота, все разом поднялись в седло и с гиканьем помчались по улице. Я стоял и смотрел им вслед, пока не улеглась пыль. Видно – работящий, потому и возможности большие, а главное – широкой души человек, пусть ему всегда сопутствует удача!

Я зашёл в опустевший двор. Надо, наконец, и дом осмотреть, вчера в темноте я не успел.

Открыл ключом дверь. Пусто в доме, пыль везде. Ну, это не беда. Кухня внизу с печью, большая, рядом трапезная и гостиная. Сени обширные, лестница из сеней наверх ведёт.

На втором этаже четыре комнаты. Оконца маловаты, да слюдой в рамах затянуты. Тоже не беда, были бы деньги, можно и стекло поставить.

Я вышел во двор, оглядел хозпостройки. Конюшня добротная, четыре денника. Заглянул в баню. Банька невелика, но новая, брёвна ещё смолой пахнут. В глубине двора – сарайчики для живности.

А и неплохо всё. Мебель завезти, уборку сделать и – живи!

Этим я и занялся. Сходил к столярам, заказал шкафы, столы, стулья, лавки, кровати. В предвкушении большого заказа и солидного заработка столяр лишь довольно руки потирал.

Через Ксандра прислугу нашёл – умелую да честную, с проживанием в доме. Пришлось ещё и ездового брать, покупать ещё одну лошадь и возок. Без этого никак – чтобы такую ораву накормить, много продуктов с торга возить надо, да к тому же и выезд нужен, не всё мне верхом гарцевать.

А уж когда мебель привезли, да расставили, да прислуга отмыла всё, а из кухни вкусненьким аппетитно потянуло, вот тогда я и решил дом обмыть. Конечно, Ксандра с Кондратом надо пригласить. Долго раздумывал – не пригласить ли на новоселье наместника, да решил, что не по чину ему с купцами да лекарем дом обмывать.

Купцы пришли с подарками, деловито оглядели мои хоромы и были в восторге от моего дома. Прислуга приготовила славную трапезу. Так и веселились втроём, рассказывая друг другу занятные и весёлые истории. Деловых вопросов, не сговариваясь, не касались.

Глава X

Используя возок и ездового, я перевёз из своей бывшей уже амбулатории, под которую снимал дом, все инструменты, не забыв захватить и зеркало венецианской работы из Генуи.

Не доверяя никому, я сам повесил его у себя в спальне, на втором этаже. Смотреться буду и вспоминать о прошлой или будущей – уж не знаю, как правильно назвать – жизни.

Пациенты нашли меня и в новом доме – велик ли Владимир?

Всё вроде шло хорошо, но осталась в душе заноза – Варя. Как-то у неё сладилось после помолвки? Сыграли ли уже свадебку? Ехать самому не хотелось – кем я ей являюсь? Другом? Неудачливым кандидатом в женихи? А был ли я им? Если Варя и питала ко мне симпатию, то Аристарх после посещения моей амбулатории, думаю, изменил обо мне своё мнение, и боюсь – не в лучшую сторону. Не зря же вскоре и сватовство последовало. Скорее всего, Аристарх долго взвешивал варианты. А то, что варианты у него были, я после сватовства и не сомневался. И в самом деле – безродный и бездомный лекарь против боярина – никто! Надо бы выкинуть из памяти Варю, да не получается. Вот уж не думал, что девушка зацепит так сильно.

Размышления мои прервала служанка.

– Господин, тебя спрашивают.

– Кто?

– Дружинник у ворот – к себе зовёт.

Хм, не иначе – от наместника посыльный.

Вышел во двор. Да, я не ошибся. Уже знакомый ратник из демьяновских прохаживался у ворот.

– Здрав буде, лекарь! Дом купил себе? Давно пора! Поздравляю!

– И тебе доброго здоровья. – Я не стал переубеждать его в том, что дом этот вовсе и не покупал. – С чем приехал?

– А сам не догадываешься? Хозяин зовёт.

– Сейчас буду.

Ездовой, он же конюх, вывел осёдланного Орлика. И ехать всего ничего, но не голытьба же я, чтобы пешком идти на приём к власть предержащему? Надел лёгкий летний кафтан, рубаху новую. Пока одевался, вспоминал – что там ещё с государем могло произойти? Выходило – пока никаких грозных событий. По крайней мере, я ничего такого не вспомнил.

Через несколько минут неспешной езды я уже стучал в ворота дома наместника. Меня здесь давно знали – распахнули ворота, и я, спешившись, завёл коня.

– Хозяин ждёт, в хорошем настроении, – с удовольствием сообщил привратник.

Я взлетел по крыльцу и сразу – направо, в трапезную. И не ошибся. Демьян сидел за столом. Перед ним одиноко стоял кувшин с вином и два кубка.

– А, Юрий! Садись, выпей со мной вина.

Демьян сам разлил вино по кубкам, выказывая тем самым честь.

– У тебя, говорят, свой дом теперь есть?

– Правду говорят, и совсем недавно появился.

– Чего же на новоселье не зовёшь?

– Постеснялся. Ты, Демьян, особа начальственная, а я даже не боярин. Дистанцию блюду.

Демьян раскатисто захохотал.

– Ох, насмешил! Блюду! А сейчас я с тобой за одним столом сижу – значит, честь свою умаляю? Нет, ты должен был меня пригласить, а уж я сам решил бы – идти или не принять приглашение.

– Виноват, боярин-воевода, впредь именно так и поступлю.

– Заруби себе на носу: я хоть и государем на службу посажен и должность куда как высока, однако же с человеком незнатного звания, но достойным, всегда трапезу разделю, спляшу да скоморохов послушаю. Не всё же время делами заниматься.

– Верно говоришь, боярин, промашка вышла.

– Ладно, мыслю – не со зла ты, исправишься ещё.

Демьян внезапно наклонился ко мне и сказал прямо в ухо:

– Видения-то были какие?

Я ответил шёпотом:

– Нет ещё, надо полнолуния дождаться.

Демьян понимающе кивнул.

– Справлялся я в первопрестольной о Симеоне, государем на трон посаженном, как ты и сказывал. Все указы Симеоном пишутся как царём, а государь наш на поклон к нему, как простой боярин, ездит да в челобитных своих к Симеону тому величает себя не более как князем московским Иванцом Васильевичем. Что делается-то, опасаюсь я маскарада сего!

– Ещё год так будет, и сошлет его государь в Тверь. А вот Стефан Баторий, о котором тебе уже говорил, много бед Руси принесёт, коварным злодеем себя явит.

Наместник помолчал, обдумывая мои слова. И уже обычным голосом, не таясь, сказал:

– Я вот что тебя позвал. Был я в первопрестольной, вернулся только как три дня. Знакомец старый встретился, вместе воевали. Ноне вверх поднялся, в Поместном приказе чин большой у него. Помимо прочего сильно интересовался – нет ли у меня лекаря толкового на примете. Я тебя и рекомендовал настоятельно. Съездил бы ты в Москву, чай – недалеко.

– Чем болен твой знакомец?

– Не скажу – не знаю, умолчал он о сем. Ну так как?

– Чего не съездить, коли сам наместник просит. Только ведь я задарма не работаю.

– Я уж ему сказал про это. Думаю, ты в накладе не останешься, боярин в силе. Грамотку я тебе прямо сейчас напишу, вручишь при встрече. А найти его просто.

Наместник объяснил, как можно найти дом боярина, да имя его.

– Когда поедешь?

– Завтра с утра.

– Вот и славно. На словах передавай ему от меня привет.

Наместник крикнул:

– Эй, кто там?

В открывшиеся двери заглянул слуга.

– Перо мне и бумагу, живо!

Когда принесли письменные принадлежности, наместник уселся писать к боярину. Писал долго, старательно, высунув кончик языка, как увлёкшийся школьник. Когда перо перестало скрипеть, Демьян посыпал написанное песком, сдул и протянул мне.

Я взглянул на бумагу и едва не рассмеялся. Воевода корпел над писаниной чуть ли не полчаса, а написано было корявым почерком два предложения, причём строчки уползали вниз.

«Иван прими лекоря как угаваревались. Твой старый знакомец воевода Демьян сын Акинфия».

Ошибок было много, но я заставил себя быть серьёзным.

– Благодарю, Демьян.

– Мелочь! – Демьян небрежно махнул рукой.

Мы попрощались, причём Демьян взял с меня слово по приезду обязательно его посетить. Не знаю, чего он хотел больше – узнать, как прошло лечение его знакомца, или московские сплетни.

Я отдал домашним распоряжения, оставил кухарке деньги – слуг-то кормить надо, коли взял на службу. Собрал инструменты и, отлично выспавшись, утром выехал в Москву.

Поначалу пустынный тракт по мере приближения к столице становился всё оживлённее и шире. Спешил по делам служивый люд, тряслись на повозках крестьяне, везущие в ненасытный город провиант – из-под холстин, укрывающих груз, были видны рыбьи хвосты, свиные ноги, капуста с брюквой и репой. Мчались гонцы, степенно ехали купцы. И над всем трактом стоял шум от множества копыт, криков ямщиков, ржания лошадей, скрипа колёс. И пыль – в горле, на зубах, одежде… Все мечтали об одном – боковом ветерке, который снёс бы пыль в сторону и позволил дышать полной грудью.

На четвёртый день показались посады, а за ними – и луковки и шатры церквей. Добрался!

Следуя объяснениям Демьяна, я ехал по гулкой мостовой среди малых и больших домов, мимо деревянных и каменных церквей с кладбищами. Показались ворота Китай-города, через которые попал в центральную торговую часть столицы. У стен кремля раскинулась огромная площадь. На главном московском торге с множеством рядов лавок, навесов торговали и с возов и прямо с земли. Объехав скопление людей и повозок, поскакал по оживлённым улицам Зарядья, нашёл нужную улицу и дом внутри Китай-города. На стук в ворота выглянул слуга, оглядел лениво, но бумагу от Демьяна взял.

Я уже устал ждать ответа на солнцепёке и подумывал, не отъехать ли на постоялый двор, как калитка открылась.

– Боярин к себе просит.

Слуга распахнул одну половинку ворот, и я завёл коня на довольно тесный двор, уложенный дубовыми плашками. Уже это само по себе говорило о достатке хозяина.

Подбежал подросток, взял коня. Слуга же повёл меня в каменный дом, но не через парадное крыльцо, а через чёрный ход.

Следом за слугой я прошёл в трапезную. За столом сидел хмурый худой боярин. В руках он крутил грамотку от Демьяна.

– Здравствуй, боярин.

Хозяин дома скользнул по мне взглядом, остановившемся на серых от пыли сапогах.

– А поклон где?

– Извини, боярин, похоже – я ошибся, не в тот дом попал.

Я повернулся, прошёл мимо ошарашенного слуги, повернул налево и вышел через парадную дверь во двор.

Спустившись по ступенькам высокого крыльца, я направился к конюшне. Паренёк из конюхов ещё не успел расседлать моего коня. Я взял Орлика под уздцы и вывел из конюшни. Во дворе меня уже ждал слуга.

– У тебя что же, спина переломится боярину поклониться? Батогов захотелось? Али плетки?

– Пошёл бы ты знаешь куда? Дорогу подсказать? Ворота открой, поеду я.

Вот удружил Демьян, так удружил! Видно, не настолько боярин и болен, коли важность и спесь свою показать решил. Пусть другой кто – те же холопы его – перед ним спину гнут. Я же человек свободный, сам по себе. Перед государем поклонюсь, поскольку он помазанник Божий, да перед алтарём в храме. А боярин для меня – не господин.

Поскольку слуга ворота не собирался открывать, я решил открыть их сам. Только начал отодвигать в сторону запирающий брус, как услышал грозное рычание, довольно быстро приближающееся сзади. Я резко обернулся.

Слуга выпустил собаку, и теперь ко мне нёсся здоровенный чёрный кобель. Пёс с раскрытой оскаленной пастью и горящими жёлтыми глазами прыжками приближался ко мне.

Выхватив нож, я выждал и, когда до пса оставалось два-три метра, метнул в него тяжёлый клинок. Сверкающее лезвие вошло в глаз, пробило череп. Грозный рык перешёл в громкий визг, внезапно оборвавшийся. Даже не дёрнувшись, пёс свалился замертво.

Ну – ничего себе у них здесь манеры – людей псами травить! Не от Ивана ли Грозного опыта оргий кровавых набрались?

Слуга растерялся – он не ожидал от меня решительных действий.

Я подошёл к лежащей собаке, вытащил из тела нож, обтёр его о шерсть убитого пса и вложил в ножны. Судя по «весёлому» приёму, нож ещё может мне пригодиться.

И только я взялся за створку ворот, как от крыльца раздался голос:

– Повеселились и будет! Прохор, убери пса. Лекарь, может – поднимешься в дом?

Я обернулся. На крыльце с ухмыляющейся довольной физиономией стоял боярин. Послать его куда подальше или молча уехать? Других подходящих вариантов для себя я не видел.

– Брось дуться, лекарь! Ну, плохое у меня настроение было, прости.

В голосе боярина появились просительные нотки. «Ладно, посмотрю – что с ним, да и уеду», – решил я.

Снова ко мне подбежал подросток из конюшни, дотоле наблюдавший из-за угла за событиями, принял лошадь. Я же пошёл к крыльцу.

Боярин шёл впереди, я за ним. Похоже – боярин самодур большой.

Я снова оказался в трапезной.

Повернувшись к образам, я осенил себя крёстным знамением, поклонился. Боярин хмыкнул и уселся в кресло.

Я, не ожидая приглашения, сел на лавку.

– Своенравен ты, лекарь! Стало быть силу свою чуешь. Не зря хвалил тебя Демьян.

– Боярин, я не с псами сражаться приехал. Моё дело – здоровье людям возвращать. – И добавил: – Кто этого сам хочет.

– Ишь ты какой, колкий да шустрый.

– Мы так и будем говорить?

– Инда ладно. Тогда слушай. Много лекарей меня уже смотрели, однако от трав ихних да кровопусканий лучше не становилось.

– Ты расскажи, чем недужен, а я уж сам решу – смогу помочь или нет.

– Тогда смотри.

Боярин скинул кафтан и рубаху.

Ешкин кот! Всё тело было покрыто струпьями, кое-где сочившимися гноем.

– Зудит – спасу нет. Полночи чешусь, только когда выпью изрядно, забываюсь. Лекари говорят – проказа, вылечить, мол, нельзя.

Я подошёл поближе, тщательно оглядел обнажённый торс. Нет, это не проказа! Видел я уже прокажённых.

Это псориаз. Всё тело покрыто бляшками, при лёгком поскрёбывании с них осыпаются чешуйки. А то, что кое-где бляшки гноятся, так это от расчёсов. Грязь с рук, из-под ногтей попадает в расчёсы – вот отсюда и гной. Самое интересное – на лице и голове следов болезни нет.

– И ниже то же самое?

– Так же, – обречённо кивнул боярин.

– Очень сложная болячка у тебя. Полностью вылечить нельзя, но! Сделать так, чтобы струпья сошли и зуда не было – можно. Сразу предупреждаю – не навсегда; на полгода, может – чуть поболее.

– А потом?

– Снова лечение повторить надо.

– Давай быстрее свои травы.

– Э – нет, ты мне на месяц нужен. К тому же надо на море ехать.

– Экие заморочки. Ну так Ям же есть на Балтике, ехать недолго.

– Не подойдёт, холодно там.

– Тебе не угодишь.

– Это не мне, это твоей болячке надо.

Боярин оделся.

– Тогда что предложишь?

– На юг ехать.

– Там Дикое поле, крымчаки.

– Не нужно к крымчакам. Государь же присоединил Астраханское ханство. Там казаки сейчас: на восход – Яицкий городок, на полдень – Казачья крепость. Можно и в сторону Астрахани, только не на Волге, а к берегу моря.

– Сдалось тебе это море!

– Тебе, боярин, тебе!

– А если облегчения не получу?

– Если бы у бабки была бы борода, она была бы дедом. Ручаюсь.

Боярин задумался.

– Это же корабль нужен, охрана. Впрочем, охрана – не вопрос. Уладить можно. Вот без охраны – никак, неспокойные там места. Ногаи и татары балуют, набеги делают. Кабы не казаки, совсем бы худо было. Хотя и они тоже иногда балуют. Ладно, как найду судно – сообщу. Ты где остановился?

– Пока нигде.

– Как выберешь себе гостевой дом, так скажи прислуге, чтобы знали, где тебя искать.

Я попрощался и вышел. Взяв коня, поехал искать себе пристанище.

Постоялых дворов, а также харчевен и трактиров в округе было полно. И то сказать – в Москву приезжают сотни, а может быть – и тысячи людей ежедневно. Кто их считал?

И всем надо где-то спать, что-то есть… Вот и пользовались разворотливые люди моментом.

Только постоялые дворы были разные. В одном – обслужат быстро и еду добротную подадут, а в другом накормят так, что животом неделю маяться будешь. И хозяева разные, кое-кто с татями связан. Распустит иной купец язык после выпитого вина – на радостях от удачной продажи товара, увидит корчмарь кошель, полный денег, глядишь – и найдут утром в близлежащем ручье холодное тело незадачливого купца с проломленной головой да срезанной калитой. Потому порасспросил прохожих.

– Нет, к Ваньке рябому не ходи – вон его заведение. Вино разбавляет – кислятина одна, щи вчерашние подаёт. Коли выпьешь лишку – обсчитает. А с пьяного какой спрос?

Я нашёл-таки двор поприличнее. На него указали несколько человек.

– Никифор-кабатчик дорого берёт, конечно, но в номерах чисто, еда вкусная. А переберёшь лишку, слуги не на улицу выкинут – в комнаты отнесут и денег за это не возьмут.

Туда я и заехал. Конюшня добротная, коня моего сразу расседлали, торбу овса дали. И в трапезной – чисто и чинно. Отребья городского, что выпьют на копейку, а куражатся на рубль, и в помине не было. Оно и понятно – дорого для них.

Хозяин, приветствуя меня, самолично из-за стойки вышел. Слуга тут же подскочил, суму перемётную забрал, в комнату понёс.

– Откушать изволишь или сразу в комнату отдохнуть?

– Откушать сначала.

– В комнату подать или в трапезной откушать изволишь?

– В трапезной. Чего у тебя есть?

Хозяин начал перечислять кушанья, а я не переставал удивляться обильности меню.

– Проголодался я в пути, сообрази сам чего-нибудь.

– А запить?

– Вина. Итальянское есть какое-нибудь?

Хозяин бросил на меня внимательный взгляд, словно оценивая – какого уровня гость.

– Что предпочитаешь?

– Кьянти.

– Найду.

Тут уж я удивился. Обычно в трактирах было пиво, плохо очищенный самогон под названием «творёное вино», или перевар, наливочки, в основном – яблочные, из заморских напитков чаще всего – вино немецкое, что купцы тамошние завозили. Посредственного качества винцо. Иногда бывали и вина французские, но чтобы из Италии… Я сталкивался с таким в первый раз.

Хозяин заметил-таки моё удивление.

– Сам их люблю, вот и заказываю понемногу. Постоянные гости распробовали, теперь ещё просят.

Подбежал мальчонка-половой, поставил кувшин на стол. Хозяин самолично налил вино в глиняную кружку. Я отхлебнул. А что – неплохое вино. Ароматное, терпкое немного, хорошее послевкусие.

Хозяин смотрел на меня выжидающе. Я одобрительно кивнул головой.

– Господин хороший, ты уж прости меня – вино дорогое, и я бы хотел получить деньги вперёд.

– Сколько?

– Пять алтын.

Я молча отсчитал деньги.

Вскоре и еду принесли. Всё свежее – с пылу с жару, шкворчит – а пахнет!

Я сегодня вообще ещё не ел, а время далеко за полдень, и потому набросился на еду.

Хозяин довольно улыбнулся и отошёл.

Я наелся от пуза. Всё было очень вкусно – в меру прожаренное, с пряностями. И под занавес слуга принёс тазик, кувшин с водой и полотенце – вымыть руки. Очень неплохо! Не иначе – хозяин за морями побывал, нахватался хороших манер. В таком случае, даже если он и берёт дорого, обслуживание с таким изыском того стоит. И в зале сидят люди состоятельные – купцы, мастеровые, служилый люд. Все – в добротной одежде, золото поблескивает на шее да на пальцах. В общем, трактиром я остался доволен.

Всё, устал – пойду в комнату спать.

Проходя мимо стойки с хозяином, я не преминул остановиться и отметить хорошее обслуживание.

– Понравилось? Так приезжай чаще. Порядочным гостям мы завсегда рады.

Чего же не поблагодарить человека? Всё удобно и отлично организовано, да и еда вкусная. У меня от похвалы язык не отвалится, а человеку приятно – заметили его труды.

Сбросив сапоги и скинув кафтан, я упал в постель. Глаза сами сомкнулись, и сон пришёл мгновенно.

Спал утром чуть не до полудня. А что ещё делать? Из всех забот было – лишь сообщить боярину, где остановился.

После умывания да позднего завтрака я не спеша побрёл к дому боярина. Достучавшись, сообщил вышедшему слуге, что остановился на постоялом дворе, что на Моховой, у Никифора. Слуга хмуро кивнул, видно – пса убитого мне простить не мог. Никто не виноват – зачем надо было кобеля с цепи спускать? Хорошо ещё – сам не рыпнулся, а то лежал бы рядом с псом своим. Совсем нехорошо бы получилось – к боярину приехал, а слугу убил. По «Правде» – виру большую наложили бы.

Без большого энтузиазма я вернулся на постоялый двор. Только вот отдыхать долго мне не пришлось. Уже вечером заявился слуга:

– Боярин зовёт.

Хочешь не хочешь, пришлось идти, коль обещал.

На этот раз слуга провёл меня сразу в трапезную, и боярин вёл себя спокойнее.

– Вот что, лекарь. Корабль нашёл я – купцы астраханские назад возвращаются. С охраной стрелецкой тоже уже решено. Завтра к полдню будь у меня, отплываем.

– Как тебе будет угодно.

Вернувшись на Моховую, я договорился с Никифором, хозяином постоялого двора, чтобы за лошадью моей приглядывал – кормил да вычёсывал. Денег ему дал авансом, сразу на месяц.

– Всё будет в лучшем виде, не изволь беспокоиться, – заверил меня Никифор.

С лёгким сердцем и с тяжёлой сумой, где лежали инструменты да запасные одежды, следующим днём я уже стучался в ворота боярского дома. По большому счёту – псориаз не по моему профилю. А где в эти времена вообще можно найти врача по профилю? Кабы не Демьян с его просьбой, ни за что не взялся бы я.

На трёх возках доехали до речной пристани на Москве-реке. Слуги выгружали из возков скарб боярина и переносили на судно. На палубе уже мелькали зелёные кафтаны стрельцов.

Мы взошли на борт. Хозяин судна отвесил поклон боярину и проводил его в единственную крохотную каюту на корме. Сразу же и отчалили. Стрельцы натянули полог из холстины на носу, где и обосновались. Прислуга боярина натянула такой же полог от мачты к корме.

Я пристроился к ним. Лето, теплынь, но голову без навеса напечь может, опять же – защита от дождя.

И потянулись дни нашего плавания. Из Москвы-реки – в Оку, по ней – в Волгу. Шли ходко – вниз по течению, да ветерок попутный. Вот и прибыли в Астрахань на одиннадцатый день.

Городишко немудрящий – саманные хатки, узкие кривые улицы, по которым бродит домашняя скотина – козы, коровы. Только нам не сюда, нам – дальше…

Купцы выгрузили в Астрахани свой товар, боярин сговорился с хозяином судна, и мы спустились по одному из многочисленных протоков к морю.

Как только выплыли на морской простор, я подошёл к кормчему:

– Бери вправо и – вдоль берега.

– Это к Казачьей крепости?

– Немного не доходя, пристанем к берегу.

Здесь, в устье Терека, располагалось укреплённое поселение терских низовых казаков.

Само слово «казак» – из тюркского языка: «защитник; вольный, удалой на войне человек».

Было казачество вольное и казачество служилое.

Русские беглецы – «бездомовные, гулячие люди», отправляясь в «молодечество» на море, давно узнали дорогу к устью Терека с обильными лесными и рыболовными угодьями.

Вслед за ушкуйниками на притеречные земли устремились переселенцы из новгородских, тверских, вятских земель, спасавшиеся от государевой рати, мечом подчинявшей княжества Москве.

Сюда, в глухие малозаселённые степи, низовья Днепра, Дона, Волги, далёкого от Москвы Урала, Кубани, Кумы, Терека, в лесные дебри и неприступные предгорья в вольницу подавались безземельные холопы, кабальные люди. Они собирались ватагами, ютились на побережье, по притокам Терека, уходящим в горы, по лесным предгорьям, и промышляли «чем Бог пошлёт». Страстно любили вольные казаки свободу, были дерзки, мало дорожили своей жизнью, предпочитая смерть рабству. И этим схожи были с горцами. Не многие из них умирали в постели, в глубокой старости – большая часть головы свои оставляла на поле брани.

После покорения Иваном Грозным Казани, а затем и Астрахани открылась с Руси широкая дорога на Кавказ. Здесь сходились интересы трёх держав: двух исламских – Османской империи и Персии, и православной Руси.

Постоянная военная опасность на южных рубежах беспокоила государя, и он нашёл способ, как уменьшить угрозу. Заинтересовав вольных людей своим покровительством, государь объединил своей властью часть их – создавались казачьи опорные пункты, появилось служилое казачество. А выгоды поселения здесь огромны: течение Терека обеспечивало сообщение с Каспийским морем и Волгой. Здесь проходила караванная дорога из Персии в Москву, пролегал торговый тракт в Грузию.

Подарив служилым казакам земли эти, но не тронув их право жить по воле казацкой своей, начальных людей меж себя выбирать – атаманов и других, судить во всех делах по обычаям своим, государь поручает им защищать южное порубежье, помогает – оружием, порохом, продовольствием. И честь отважным, гордым, свободным духом служилым казакам за это большая была!

Мы причалили к берегу, не доходя до казачьего городка с полверсты.

– А почему не к самой крепости? – удивился боярин.

– Ночевать ходить можешь в крепость, но остановиться лучше здесь.

Перечить боярин не стал. Во время плавания мы с ним почти не общались.

С носа скинули сходни, а слуги и стрельцы снесли на берег скарб и продукты. Боярин условился, что через неделю корабль привезёт провизию. Вскоре кораблик отчалил и отправился обратно.

От ворот Казачьей крепости к нам, нещадно пыля, направился конный разъезд.

– Кто такие? – грозно осведомился старший.

Боярин важно ответил:

– Дьяк служилый Поместного приказа Иван Коротков.

Боярин достал из-за отворота кафтана пергамент с сургучной печатью и показал старшему. Казак взял пергамент, покрутил беспомощно, видимо – читать не умел, вгляделся в печать. С виду документ серьёзный, печать на шнуре. Казак проникся к нему почтением и уже другим голосом спросил:

– А что же не в городок к нам, почто на берегу?

– То дело тайное! – Боярин важно поднял палец.

– Ежели помощь какая нужна будет – обращайтесь.

– Остановиться где найдётся?

– Как не быть – есть хата для гостей.

– А какая почище да получше?

– Она у нас одна, – заулыбался казак.

Конный разъезд ускакал к городку.

– Ну чего стоите? Ставьте шатёр! – прикрикнул боярин.

Стрельцы и слуги кинулись исполнять приказание.

Через полчаса на берегу уже стоял довольно большой шатёр, внутри которого слуги даже ковёр раскатали.

– Ну, лекарь, что дальше делать?

– Раздевайся донага, в воду полезем.

– Ты что, меня на посмешище выставить хочешь? – побагровел Иван.

– Не хочешь, чтобы тебя видели таким – прикажи охране цепью встать подальше, а слуг пока отошли в городок, на постоялый двор.

Попыхтел боярин, да куда деваться – за тридевять земель лечиться приехал.

Стрельцы встали поодаль полукругом, отвернувшись, слуги ушли в крепость.

Боярин разделся. Видок был ещё тот. Кожа бледная, давно не видевшая солнца, и вся в струпьях.

– И что теперь?

– Пойдём в море купаться.

– А лечиться?

Я засмеялся:

– Вот и начинается твоё лечение.

Раздевшись, я вошёл с боярином в воду. Берег был песчаный, довольно мелко.

Мы зашли по горло, поплескались немного. Вода в Каспии была не такая, как в Чёрном море, а более пресная – сказывалась близость впадающей недалеко Волги. Конечно, лучше было бы лечиться на Чёрном море или на том же Каспии, но значительно южнее. Однако на Чёрном море – крымские татары в Крыму и на северном побережье, на восточном – адыги, а на Каспии буквально в полусотне вёрст начинаются владения Персии. Так что выбора не было.

Вдоволь наплескавшись, мы вышли на берег и улеглись на песок – надо обсохнуть, позагорать. Пожарились на южном солнце и – снова в воду. Эх, пивка бы ещё сюда! Снова полежали, обсохли.

– Кушать пора, проголодался я, – заявил боярин.

– Не держу. Иди в крепость, поешь и возвращайся.

Боярин оделся и ушёл, сопровождаемый стрельцами и слугами. Я остался один на берегу, в шатре. Улёгся на ковёр, погрыз сухарей и вздремнул.

Боярин вернулся часа через два сытый и довольный. И вновь – купание и лежание под солнцем.

– Я что, так и буду всё время купаться и загорать? – удивился боярин. – А лечение когда начнётся?

– Оно уже началось. Если ты думаешь, что я буду пользовать тебя мазями, ты ошибаешься.

Боярин хмыкнул недоверчиво, оделся и ушёл в крепость в сопровождении стрельцов, на ночлег. Так оно даже и лучше – спокойнее.

Утром процедура повторилась. За спинами стрельцов, вставших в отдалении полукругом, боярин сбросил одежду и зашёл в воду. Раздевшись, я последовал за ним.

После водной процедуры, когда мы грелись на южном солнышке, боярин, оглядывая своё тело, заметил:

– Интересно, я сегодня ночью не чесался и спал, как младенец в люльке.

– С каждым днём тебе будет лучше – вот увидишь.

Я решил добавить к природным процедурам ещё и гипноз. Зря, что ли, штудировал этот метод? Перед обедом, когда боярин уже оделся, я уложил его на ковёр в шатре и начал сеанс.

– Расслабься, слушай только мой голос. По рукам и ногам струится тепло, веки твои тяжелеют, закрываются.

Ну и далее – как положено.

Боярин впал в транс.

Проведя сеанс, я закончил:

– На счёт три ты открываешь глаза, будешь ощущать себя бодрым, полным сил. Раз, два, три! Просыпайся!

Боярин открыл глаза, осмотрел шатёр, как будто бы в первый раз его видел, сел и потянулся.

– Хорошо-то как, вроде даже сил прибавилось. Странно, что не помню ничего. Ты не волхвуешь, лекарь?

– Помилуй бог, боярин! Христианин я, вот! – в доказательство я расстегнул ворот рубахи и достал крест.

– Да верю, верю, и крест видел, когда купались. Ну, так я в город пошёл – пообедать.

– И я с тобой, поем горяченького.

Мы вошли в Казачий городок. Городок – это громко сказано. Село – ещё куда ни шло. Окружён городок был стеной из самана метра два высотою. Из этого материала было сделано всё – крепостная стена, хатки, крытые соломой, постоялый двор. Да и где взять другой строительный материал, если вокруг степь да море. А саман – это смесь глины песка и соломы. Часто добавляют туда и конский навоз. Всё это месится конскими ногами, и стройматериал готов. Высохнет – будет как камень, но боится воды. Хороший дождь может запросто намочить и разрушить саман, и тогда вместо хаты останется куча глины пополам с соломой.

И везде в крепости пыль – на улицах, узких и кривых, на одежде, на столе. Она была повсюду, и когда дул ветер со стороны степи, хрустела на зубах. Вода в колодцах была слегка солоноватой на вкус – сказывалась близость моря. Суровые края, хоть и юг. Зимою морозно, а летом – пекло.

И еда на постоялом дворе была солоноватой из-за воды, невкусная. Ничего, недолго терпеть. Я-то ко всему уже притерпелся, а вот боярину явно не по нраву – привык в Москве разносолами баловаться.

После обеда – снова на море: купаться и загорать. Для боярина – лечение, а мне – отдых. Давненько я не купался да не загорал, даже вспомнился свой отпуск когда-то давно, в Джубге.

Так и ходили на море, как на работу.

В один из дней боярин признался, что из-под струпьев перестал сочиться гной, ранки затягиваются. А через неделю радостный ворвался ко мне в шатёр, где я спал.

– Ты гляди, лекарь, струпья сохнут и отпадают. Неужели помогает?

– Ну, ты сам ответил на мой вопрос.

Так и шло дальше – купание, гипноз, загорание под солнцем.

Через пару недель и струпья сошли, обнажив розовую молодую кожу. Боярин нарадоваться не мог:

– Ты гляди, лекарь, кожа очистилась и не чешется. Надо в церковь сходить, свечки поставить да молитву вознести.

Вот с церковью туго – не было её в крепости. Священник был, отпевание усопших проводил на местном кладбище – я сам видел, но куполов с крестами не заметил: городишко-то был весь одноэтажный и целиком просматривался с крепостной стены.

Ещё неделя прошла в унылом однообразии. Разве что кораблик пришёл, с хозяином которого уговаривался боярин: привёз провизию – вино, рыбу, фрукты. Обрадовались все – боярин, я, стрельцы, слуги. Наелись до отвала, а то на постоялом дворе пища мало того что солоноватая, так ещё и однообразная. Каждый день одно и то же: мясо – баранина, ни кур, ни рыбы.

Хотя казалось бы, чего проще: на берегу моря городишко стоит – купи баркас или лодку да сети – и лови. Однако не нашлось предприимчивого человека. А и то – население маленькое, мужчины в основном на службе заняты, в конных дозорах. Земли много вокруг, а на все про всё одна эта крепость да Астрахань – так та далеко совсем.

Боярин почти каждый день пребывал в хорошем расположении духа – кожа очистилась, он чувствовал себя здоровым. Начал осторожно выспрашивать – а не пора ли домой, на харчи домашние, да и служба требует его присутствия в Москве. Но я был твёрд:

– Боярин, потерпи немного – ещё хотя бы седмицу. Зато потом долго будешь себя хорошо чувствовать.

Боярин нехотя соглашался, поскольку результат был налицо, вернее – на теле. Загорел боярин, поправился, хоть харчи и немудрящие были. Даже внешне помолодел, что и сам отметил, посмотревшись как-то в зеркало, каким-то чудом оказавшееся на постоялом дворе.

Да вот только всё хорошее быстро проходит.

В один роковой день показались ногаи. Со стены крепости казаки закричали в нашу сторону что-то, но из-за расстояния мы не расслышали. Потом к нам рванул конный. Не доскакав полсотни метров, он закричал: «Ногаи! Всем в крепость!» и упал, пронзённый стрелой.

В это время мы с боярином на песке лежали, обсохли уже. Мигом оделись, обулись. Боярин махнул рукой стрельцам в сторону ногаев, и мы побежали в крепость. А уж ногайцы быстро приближаются.

Стрельцы из боярской охраны собрались в линию и дали залп, вызвав сумятицу в рядах атакующих, но и сами все полегли под стрелами. Эх, не так ребята сделали. Половине из них залп нужно было сделать и перезарядить, пока вторая половина отстреливалась. Да что уж теперь об этом говорить – поздно, хлопцы погибли.

Со стен крепости казаки тоже стрельбу открыли.

Мы с боярином бежали, но до крепости оставалось ещё метров сто. Прикрывая нас, бухнула пушчонка, отпугнув ногаев. Боярин начал отставать.

– Нажми, боярин! – прохрипел я.

Со стены крепости нестройно ударил пищальный залп. Чёрт! Куда же бежать? Ворота крепости закрыты – по всем правилам так и должно быть, чтобы враг не ворвался в крепость. Однако со стен свисали верёвки. Не иначе – для нас сбросили.

Я не оглядывался: если споткнусь – много времени на подъём потеряю, а на счету каждая секунда.

Сзади слышалось натужное сипение боярина. Засиделся в Москве, не бегал давно боярин, всё больше на лошади, вероятнее даже – в возке. И хуже всего – сзади нарастал топот копыт.

Боярин вскрикнул. Оборачиваться у меня не было никакой возможности – всё решали секунды. Да и если стрелой попали, я уже ничем не помогу – сам погибну впустую.

Домчавшись до стены, я с ходу подпрыгнул, вцепился в верёвку и буквально взлетел на стену.

Обернулся – дыхание тяжёлое, еле перевожу. Тоже давно не бегал. Если бы крепость стояла на полсотни метров дальше – не успел бы добежать.

А ногаи повернули, отступают. Казаки на стенах заулюлюкали, закричали радостно.

Но где же боярин? Если его убили или ранили, он лежать должен невдалеке. Однако его не видно было нигде. Лишь в облаке пыли смутно угадывались силуэты удаляющихся всадников. И не так их и много – десятка три.

Я кинулся за помощью к атаману, на глазах которого всё произошло:

– Боярина в плен взяли, отряди конных вдогонку!

– Не могу. У меня в крепости конных и два десятка не наберётся – все в разъездах. К тому же в засаду попасть легко. Ногаи мастера пакости устраивать. Набегут малым числом и ну – отступать. Мы вдогон бросимся, а за холмиком или в овраге – их основные силы. Сколько уже наших так сгинуло, пока опыта набрались. А поперва сгоряча кидались – вот как и ты сейчас.

– А что же делать? Убить же могут!

– Не для того его в плен брали, чтобы убить! Хотели бы убить – ты бы сейчас труп перед собой видел. Выкуп хотят. Подожди несколько дней – от них кто-нибудь явится, скажет – сколько хотят. Лишь бы боярин твой язык за зубами держал. Скажет, что из Москвы – сразу цену поднимут. Знаю я их уже! Те ещё бестии! Окорот бы им дать, да силёнок мало. Это люди Саид-мирзы, он сейчас здесь верх держать пытается. Остальных мы или к миру приучили или побили крепко – раны теперь зализывают.

– А ты знаешь, где их кочевье?

– Так они дольше трёх дней на одном месте не стоят. Как отары ихние траву вокруг кочевья выщиплют, так они на новые место переходят. Однако же от речки далеко не уходят – Карамыком называется.

– Где же река-то?

– Да какая там река. Речка-мутнянка. Десять шагов в ширину, солоноватая, а песку да глины несёт – свои пальцы в воде не увидишь.

– Дай людей вылазку сделать!

– Не дам – попусту все полягут. Нет у меня столько людей, чтобы кочевье окружить. А коли в кольцо не взять, всё едино – уйдут. На коней – и ищи их потом в степи.

– Чего же делать?

– Ждать.

Казаки спустились со стены, оставив на ней лишь дозорных. Может – и прав атаман?

Я нашёл на постоялом дворе слуг боярина.

– Ногаи боярина в плен взяли!

Слуги застыли в удивлении.

– Так ведь стрельцы же в охране были.

– Побили стрельцов, всех до единого. Кто у вас за старшего?

Вперёд выступил уже знакомый мне слуга, который спускал на меня пса.

– Прохор? Если мне память не изменяет.

– Он самый.

– Деньги у боярина где?

– Не отдам! – насупился слуга.

– Мне его деньги не нужны. Но казаки сказали – ногаи за выкупом вскоре приедут, и надо знать, на что можно рассчитывать.

– Я и так знаю – восемьдесят рублей серебром.

Маловато! За простого пленного до десяти рублей просят, коли мастеровой – до двадцати. Боярин или сотник тянул до сотни, а то и более, а тут – дьяк Поместного приказа из Москвы! Местные рассказали мне уже расценки ногайские.

У меня есть немного – рублей пятнадцать. Ну и что? Всё равно мало.

Я взобрался на крепостную стену. Надо же, пока шла стычка, ногаи даже наш шатёр успели собрать и с собой увезти. И ковра не видно – ну, это понятно: скрутил ковёр в скатку – и через седло. Ценятся ковры у восточных людей. А моя сумка с инструментами? Неужели всё пропало?!

Я нашёл атамана, стал его пытать.

– А где обычно кочевья этого Саид-мирзы?

– Недалеко от реки держаться должен, это точно. А вот как далеко от нас, не скажу – не знаю. Неуж к нему пойти хочешь? Никак невозможно – самого в плен возьмут.

– А если посланника Саидова, что за выкупом придёт, в плен взять? Ведь он знает, где кочевье.

– Да как ты его возьмёшь? Вокруг – ни кустика, ни деревца. Где засаду спрятать? А если посланец воинов около крепости увидит, он и не приблизится, выберет другой день.

– Ну а если я придумаю, как посланца пленить, дашь людей?

– Зачем?

– Экий ты непонятливый! Кочевье чтоб захватить да боярина освободить.

– Я же говорил тебе – людей мало, не сможем кочевье в кольцо взять.

– Да и чёрт с ними – кого побьём, а кто и вырвется. А вот среди тех, кого в кочевье застанем, будут такие люди, за которых Саид наверняка вступится – аксакалы, мулла тот же.

– Ну-ну, дальше, – заинтересовался старший.

– Аксакалов и муллу с собой заберём – в крепость, отару сюда же пригоним. Вернуть их силой они не смогут – нет у Саид-мирзы столько людей, чтобы крепость осадить. Вот и обменяем на боярина.

– Не трогали мы раньше таких людей у ногаев.

– Мы и не тронем – я же не убивать их призываю. Они нашего боярина в плен, мы их уважаемых людей – тоже. Так и надо – на силу силой отвечать. Иначе это и дальше продолжаться будет. Поди как хорошо – украл русака, да ещё и деньги потом за него получи.

– Хм, – задумался атаман. – Похоже, по-другому московского боярина не вызволить. Надо обмозговать. Вот к вечеру вернутся наши – соберём сход на майдане, погутарим, может, что и выгорит. Ты же план готовь – как посланника в плен возьмёшь. Дело ведь непростое. Не сможешь – ничего не получится.

Я шёл от атамана и думал – вызвался сам, сам и план придумать должен. Варианты у меня были, как-то сами в голову пришли. Но помощник нужен, хотя бы один.

Вернувшись на постоялый двор, я собрал слуг боярина. Да и чего их собирать – почти все на месте. Все – это три человека, и где-то запропастился Прохор.

– Найдите его, дело важное есть.

Молодой парень вышел из комнаты и вскоре вернулся с Прохором.

– Вот что, православные. Боярин ваш в беде – в полон попал. Хочу попробовать освободить его. Помощник мне только нужен, да чтобы в штаны от страха не наделал. Есть кто желающий?

Слуги переглянулись, потупились, а потом и вовсе опустили головы. Ясно. Как харчи боярские жрать – так горазды, а головой рискнуть – сразу в кусты. Ну лучше так, чем вызовется кто, а потом в решающий момент подведёт. Придётся искать других.

Я попробовал искать добровольцев среди казаков, однако желающих не нашлось. Служивые и так были вымотаны отражением частых набегов непрошеных гостей и несением службы в дозорах.

Я вновь подошёл к атаману.

– Ну а пищаль дашь?

– Дам, только вернуть не забудь – казённое имущество.

К вечеру – в сумерках уже – в крепость вернулись дозоры. Атаман объявил неурочный сход. Казаки спешили на майдан, оживлённо на ходу обсуждая последние события, да зачем это старшой клич бросил – сбираться срочно?

Подошёл к собравшимся казакам и я.

Атаман вышел в центр, поднял руку – шум начал стихать.

– Слушайте, люди, все знают – ногай зло учинил, гостя нашего, человека от самого царя, в полон захватил?

Зашумел народ:

– Слышали, знаем!

– Да как же его смогли пленить, когда с ним стрельцы на охране были? – удивлялись казаки, только что вернувшиеся с дозора.

– Всех посекли ногайцы, – мрачно сказал атаман.

– Пора им укорот давать – совсем обнаглели, – выкрикнул чернявый казак Митяй в переднем ряду, сжав рукоять шашки, – да где их сейчас найдёшь?

Атаман показал рукой на меня.

– Вот из свиты боярина лекарь – Юрий – предлагает пленного взять, через него вызнать, где кочевье Саид-мирзы, и напасть на них.

– Кто же пленного брать будет? Так он и дался вам на ровном месте, – допытывался Митяй.

– Так вот он, Юрий, и берётся.

Вмешался седоусый, с бритой головой, казак Ждан.

– Мелочи это. Возьмёт он пленного, узнаем, где кочевье, нападём. А они уйдут – так не раз бывало уже. Ищи их потом, как ветра в поле.

Я вышел вперёд.

– Братья казаки! Наших людей убивают, уводят в плен, государь или родня выкуп платят. Разве это гоже? Предлагаю напасть на кочевье их; если бой не примут и уйдут – их дело. А мы важных людей, что в кочевье застанем: старейшин, муллу того же – в плен возьмём, да отару овец угоним к себе. Долго ли они продержатся? Сами на поклон придут. Тут их и прищучить сможем, авось, договоримся по-мирному!

– У них верблюды есть, один дюжины овец стоит, а то и поболе. Потерять верблюдов для них – урон большой, – выкрикнул молодой казак Ивашка.

– Ещё лучше – верблюдов угоним, – подхва– тил я.

Казаки снова загудели.

– Дело сурьёзное! А ну как мирза хитрость удумает какую, – сомневались и шумели терцы.

Снова вступил атаман.

– Не можно боярина московского оставить. Неуж отступимся, братцы, на тыне отсидимся? А вот возвертается он в Москву, – атаман показал на меня, – и что царю Ивану скажет? Что нам слабо было за боярина вступиться, испужались ногая? За немощь такую нашу осерчает государь – плохо, де, мы здесь, на Терке стоим.

– А коли мирза подмогу враз приведёт? – крикнул бывалый Ждан.

– Коль медлить будем, так и станется!

– Правильно атаман гутарит. Как Юрий человека от ногаев захватит, так и выступать надо! То любо! – выкрикнул Митяй.

– Любо! – подхватили казаки.

Все согласились: «Надо так надо», – и потянулись по куреням.

Жизнь казацкая была полна тревог, в любой момент они должны быть готовы к походу, и ничто не должно тому мешать, потому и немногие обзаводились семьями. Я заметил – женщин в станице было мало.

Я шёл к гостевой хате мимо ряда куреней и раздумывал о завтрашней вылазке. Вдруг среди уже привычной суеты и шума станицы мой слух резанул чистый девичий голос – то завела песню дивчина на завалинке, окружённая парнями и подругами.

Я невольно замедлил шаг, завороженный её грудным голосом. Она пела о тревоге юной казачки, провожающей своего Грицька на чужбину за «Терку бурну». Песню подхватили другие казачки, и вот уже девичье многоголосие разлилось по станице, будоража и меня до глубины души своими немудрящими словами и грустным мотивом. Там, на Владимирщине, мне подобных песен слышать не доводилось – наказывая воинам быть смелыми и отважными, казачки пели о том, что здесь, в станице, если нападут вороги, они сами будут «защищать волю и курени свои, не жалея кровушки»! Ого!

Я не спеша шёл к гостиной хате на краю станицы. Издали неслось: «…и омою твои раны чистой терскою водою…»

Каким он выдастся, завтрашний день? И все ли казаки живыми вернутся домой? Теперь это зависело и от меня. Надо отдыхать, набраться сил.

Спал я на постоялом дворе чутко. А утром, едва рассвело, пошёл осматривать местность перед воротами крепости. Как я узнал у казаков, переговорщики появлялись обычно здесь. Степь ровная, незамеченным не укроешься.

Что же придумать? Я прошёл с полверсты, поглядывая по сторонам. Далеко от крепости отходить опасно – не хватало, чтобы ещё самого в плен взяли, надо быть настороже.

На пути попался ручеёк, впадающий в Терек. Я всмотрелся в прибрежную полосу. Вытоптанная копытами коней трава перед ручьём указывала на малоезженую тропу, поворачивающую налево и уходящую вверх по течению ручья. Пожалуй, это лучшее место для засады. А что? Залягу в сам ручей – он тут в пару аршин шириной, да и буду дожидаться удобного случая.

Вернувшись в крепость, я выпросил у атамана пищаль, тщательно её осмотрел. Ведь если случится осечка, времени исправить неприятность не будет.

Поев, снова побрёл к ручью. Пищаль уложил на крутом склоне, подложив камешки. Не дай бог – вода на замок, на полку попадёт и замочит порох.

Улёгся в ручей. Вода мутная, но тёплая. Стал ждать.

Через час почувствовал, что с выбором места для засады оплошал. Вода, вначале показавшаяся тёплой, сама забирала тепло тела, и я скоро продрог. Как в таком состоянии стрелять, если тело бьёт крупная дрожь?

Я уж начал подумывать о том, чтобы плюнуть на всё да вернуться в крепость, как послышался стук копыт.

Я пригнул голову за небольшой береговой уступ. Показался всадник в татарке, бешмете и шароварах, который стремительно проскакал мимо. Я поглядел вслед. Ну точно – ногаец мчится к крепости.

Подскакав к крепостным воротам, он прокричал что-то – я не расслышал – и развернул коня.

Я пригнул голову. Стук копыт всё ближе и ближе. Пора!

Схватив пищаль, я поднялся на колени. Всадник был уже совсем рядом, в десяти метрах. Расстояние небольшое, и промахнуться в такую крупную цель, как лошадь, было невозможно. Я выстрелил.

Лошадь смогла проскакать ещё несколько метров и завалилась на бок. Всадник кубарем покатился по земле.

Выпрыгнув из ручья, я отбросил пищаль и понёсся к упавшему ногайцу. Оглушённый падением, он ещё не до конца пришёл в себя, и смог только приподняться на четвереньки. Тут я и приложил его со всей силы кулаком в ухо. Ногаец свалился на землю.

Сняв с него пояс, я завёл ему руки назад и крепко связал. Подбежав к пищали, перебросил её за спину, вернулся к ногайцу, с трудом поднял его на плечо и направился к крепости. Чёрт, тяжёл-то как! А с виду – худой и жилистый.

Когда до ворот оставалось полсотни метров, они открылись. Выбежали двое казаков, подхватили пленного и потащили его в крепость. Уф, какое облегчение!

Я доплёлся до ворот, и они тут же за мной закрылись. Молодой казак снял с моего плеча тяжёлую пищаль.

– Надо же, сам смог ногайца в плен взять! Он хоть живой?

– Должен, я в лошадь стрелял.

Пленного потащили на майдан, сняли с него саблю и кинжал. Затем развязали руки.

Вокруг собрались свободные от службы казаки – всё-таки не каждый день ногайца захватить удаётся.

Подошёл атаман, похлопал пленного по щекам.

– Слушай, атаман, а сколько он за боярина просил? – поинтересовался я.

– Сто пятьдесят рублей серебром.

– Лихо!

Пленный начал приходить в себя – приоткрыл веки, мутными глазами обвёл собравшихся, выкрикнул что-то, сел.

– Эй, как там тебя! Где кочевье Саид-мирзы?

Пленный отрицательно покачал головой.

– Не хочешь сказать, да?

– Режьте меня на части – не скажу.

– Думаешь героем к своему Всевышнему попасть? В сад с гуриями? Не бывать такому – я тебя сейчас в свиную шкуру заверну.

Глаза пленного забегали, вроде как он шкуру хотел увидеть. Для мусульманина это – позор.

– Ну так говори – где Саид пленного прячет?

– На кочевье.

– Уже хорошо. Он хоть цел?

– Ранен немного в ногу.

– Где кочевье?

Пленный замолчал и отвернулся.

– Тогда несите свиную шкуру, – распорядился атаман.

– Нет, не надо, я скажу! Кочевье – вверх по течению Карамыка. По левому его берегу, отсюда – четверть дня пути.

– Сколько там воинов?

– Вас всех перебить хватит! – зло сверкнул глазами ногаец.

– А вот это ты врёшь! – Атаман указал ногайкой. – Увести его в подпол!

Казаки подхватили пленного под руки и увели.

– Что делать будем, братья-казаки? – атаман обвёл взглядом собравшихся казаков.

– В набег! – дружно заорали казаки.

– Быть посему! Готовьтесь!

Казаки разошлись седлать коней.

Я ухватился за руку атамана.

– Дай и мне коня, я тоже с вами в набег пойду.

– Смерти ищешь? Ты хоть саблю-то в руках держал?

– Ты только коня дай!

– Ну хорошо, сам напросился. Тарас, дай ему коня.

Собрались казаки быстро. Не успел я проверить толком подпругу и подогнать под себя стремена, как прозвучала команда: «По коням!» Поднялся в седло и я.

Ворота уже открыли, и наш отряд в полсотни всадников выехал. Я держался сзади.

Казаки ехали строем по трое, а мне приходилось глотать пыль за колонной. Но они знали местность, и в этом было их преимущество.

Мы добрались до ручья, где я пленил ногайца, повернули налево и по тропе вдоль ручья поднимались вверх около двух часов. Затем по известным только казакам приметам свернули ещё раз влево. Теперь путь наш пролегал между невысокими холмами. Из разговоров казаков я понял, что впереди– ещё час-полтора скачки.

Казаки впереди оживились, стали показывать вправо руками.

Вдалеке, на одном из холмов, стояли двое конных. Дозор, не иначе! Потому и уйти успевают ногайцы из кочевья.

Поворот, ещё один – и перед нами открылась неширокая равнина. Впереди стоят рядами юрты, поднимаются дымы костров. Справа, в полуверсте пасётся стадо овец, лежат верблюды. И далеко впереди – пыльное облако. Ушли ногайцы, не догнать.

Казаки рассыпались по юртам, согнали всех оставшихся ногайцев, кроме женщин и девушек, в центр улуса. Здесь же сидел мулла в чалме, перебирая чётки и что-то бормоча под нос.

– Кто старшим остался в улусе? – оглядел притихших ногайцев атаман.

– Я, – вышел вперёд седобородый ногаец в расшитом бешмете с отворотом. Он снял татарку с кисточкой, вытер пот на голове и снова водрузил её на голову, спокойно взирая на казаков.

– Ваши люди захватили нашего человека. Особого человека – от царя Ивана! Нельзя было Саиду его в рабы брать! Где он?

– Нет здесь вашего уруса – батыр с собой увёз.

– Собирайся. Ты и он, – атаман показал нагайкой на муллу, – с нами поедете и у нас останетесь, пока Саид пленного не вернёт.

Аксакал сказал что-то мулле по-ногайски. Тот оторвался от чёток, вскинул голову, раздумывая, и ответил по-своему седобородому.

– Мулла говорит – если намазу мешать не будете, он готов стать пленником.

Атаман кивнул:

– Пусть молит Всевышнего, чтобы Саид быстрее нашего человека вернул. – И добавил: – А чтобы шутить не вздумали, мы и верблюдов заберём. Пусть ваши люди передадут это Саиду.

Подростки из кочевья запрягли осликов в повозки, седобородый ногаец с муллой уселись в них. Эти же подростки под приглядом казаков погнали верблюдов к Казачьей крепости.

Казаки разбились на две группы и сопровождали: одна группа – повозку с аксакалом и муллой, вторая – подростков и верблюдов. Должен заметить, что ни с нашей, ни с ногайской стороны потерь не было.

Казаки выставили справа от обоза дозор, слева прикрывал ручей.

Вечером – уже в сумерках – необычный обоз прибыл в крепость, заняв половину майдана. Вторую половину площади заняли пригнанные подростками верблюды. Думаю, такой шумной ночи наш городок не слышал никогда. Лишь к утру все стихли, сморенные сном.

А утром казаки из охранения подняли тревогу. Все быстро одевались, хватали оружие и стремглав неслись к крепостным стенам.

Недалеко от ворот гарцевал на коне наездник с белой тряпкой на палке. Вдали – в полуверсте – были видны всадники. Сколько их – подсчитать трудно, слишком далеко.

– Эй, урусы, Саид-мирза переговоры вести хочет.

– Мы не против, – кричали казаки. – Пусть подъедет, не тронем.

Посланец ускакал.

От ногайцев отделились двое конных и направились к крепости. Недалеко от ворот они остановились.

Впереди важно восседал на коне ногаец моего возраста – в жёлтом шёлковом халате, в войлочной шапочке на голове, с аккуратно оправленной бородкой. Ножны его кривой сабли при каждом движении поблескивали самоцветами. Чуть поодаль сидел в седле второй ногаец – в папахе и бешмете, держа в руке копьё с бунчуком у вершины – знаком власти.

Саид начал переговоры первым.

– Хочу говорить с вашим атаманом.

Казаки распахнули одну створку ворот. Вышел атаман в сопровождении двух казаков, державших руки на рукоятях сабель.

Мирза легко спрыгнул с коня.

Наступила полная тишина. Всем хотелось слышать, о чём пойдёт разговор.

– Твои люди, урус, увели муллу и старейшину моего рода – аксакала, угнали лучших верблюдов. Не пытайся отрицать, мои лазутчики видели.

– Да, увели. Но ты напал первым, взял в плен моего гостя, убил его людей.

– Я воин и воюю с мужчинами.

– Э, хитришь, Саид. У моего гостя даже оружия не было.

– Верни моих людей и верблюдов.

– Только в обмен на пленного, ковёр и шатёр!

– Вах, какой ты жадный!

– Ты ошибаешься, я щедрый. Муллу, аксакала и верблюдов меняю на одного пленника. А шатёр и ковёр вернёшь за своего воина, что у нас в плену.

Саид заскрипел зубами и хлестанул плёткой по мягкому ичигу с загнутым носком.

– Твоя взяла, урус. Делаем обмен.

– Вези пленного.

Мирза махнул рукой, бунчук у сопровождавшего его воина качнулся три раза из стороны в сторону.

От группы ногайцев отделилось трое верховых. Подъехав к крепости, они соскочили и поклонились мирзе. Один из них стащил переброшенного через круп лошади связанного боярина с мешком на голове.

– Вот твой человек, урус. Я своё обещание выполнил.

– А где шатёр и ковёр?

– Ай, шайтан! Они в кочевье!

– Тогда мы отпускаем муллу и аксакала, да верблюдов возвращаем, а вот воина твоего пока придержим.

– Якши. За ним приедут завтра.

– Считай – договорились.

Через распахнутые ворота начали выезжать ослики с повозками, потом погнали верблюдов.

Я же бросился к боярину.

– Жив, Иван?

– В ногу стрелой задело.

– Это мы сейчас, мигом посмотрим.

– Что же ты меня бросил одного? – насупился Иван.

Я не успел ответить, как вмешался стоявший недалеко атаман, слышавший наш разговор.

– Окстись, боярин, как бы он тебя вытащил? Сам видел – все твои стрельцы полегли. Ты ему благодарен должен быть, он пленного из ногайцев взял да убедил казаков набег на кочевье сделать, заложников взять – вместе с живностью, да на тебя и обменять. Иначе в земляной яме у мирзы сидел бы, выкупа дожидаючись.

Боярин выслушал внимательно, однако же на его лице так и осталось обиженное выражение.

На постоялом дворе я обработал боярину рану и перевязал ногу.

На следующий день ногайцы привезли тюк – с шатром и ковром, в обмен на пленного. Я кинулся к скарбу – слава богу, и мою сумку вернули. Расставаться с инструментами и лекарствами мне бы не хотелось. Теперь, похоже, надо убираться домой. Псориаз у боярина зажил, кожа очистилась, а вот раны затягиваются здесь плохо, гноятся. Хоть и присыпал я боярину рану толчёным сухим мхом из своих запасов, а всё равно душа неспокойна.

Жизнь крепости входила в привычное русло. Я прошёл по городку. Казаки несли службу на стенах, атаман снаряжал смену возвращающимся дозорам, на широкой улице меж хатами бегали мальчишки, им вослед гоготали гуси. И только перед одной хатой толпились люди, среди них – и слуги боярина. Я подошёл ближе. Здесь готовили в последний путь погибшего при набеге казака и стрельцов. Они лежали в деревянных гробах, в своей воинской одежде, священник читал псалтырь. В соседней хате женщины готовили кушанья для поминального стола. Я склонил голову и перекрестился.

Ближе к полудню казаки хоронили погибших на кладбище за станицей. После похорон мы вернулись в станицу – справить помин.

А через день и кораблик пришёл, как по заказу. Тот, что нас сюда привозил.

Боярин слуг своих, что отказались со мной ногайца в плен брать, немилосердно выпорол. И откуда только узнал? Я ему не говорил о сём позорном поведении его слуг.

Мы погрузились на корабль и пошли по морю до Астрахани. Здесь пришлось немного подождать: боярин, напуганный нападением ногайцев, не захотел искушать судьбу и вытребовал у астраханского наместника десяток стрельцов – для охраны.

Дальше мы плыли вверх по Волге, когда был попутный ветер, поэтому путешествие наше затянулось.

Пока плыли, рана на ноге зажила, и боярин совсем перестал прихрамывать. Со слугами своими сошёл он в Москве на пристань ровно, походка важная, лицо загорелое. Как вроде из отпуска вернулся, из той же Антальи.

Бросил мне на прощание пренебрежительно:

– Денег не даю. Я через тебя ранен был да животом в плену рисковал, скажи спасибо, что в кандалы не заковал.

Я ухмыльнулся:

– Спасибо, боярин.

Слуги его заулыбались злорадно – видно, не забыли, как за трусость свою выпороты были.

Да и чёрт с тобой, боярин, невелика потеря, переживу как-нибудь.

Я направился на постоялый двор к Никифору.

С почтением встретил меня хозяин, узнал.

– С возвращением тебя, гость дорогой. Конь твой застоялся уже.

– Сейчас разомнётся.

Я расплатился с хозяином. Денег-то давал на месяц авансом, а получилось – больше отсутствовал.

Слуга вывел уже осёдланного Орлика. Я перебросил через круп коня перемётную суму, похлопал его по морде, дал сухарь.

– Ну что, Орлик, застоялся? Поехали домой. Дома куда как лучше, чем в Москве.

Ехал не очень-то и торопясь: где рысью, а где – и шагом. Денег едва хватило на постоялые дворы да на еду мне и овёс – Орлику.

Въехав во Владимир, я вздохнул счастливо. Вот и приехал! Где бы ни странствовал, как бы в чужих краях интересно не было, а дома лучше.

Куда направиться? К себе, в новый дом, или сразу к наместнику? Ведь с его подачи я в Москву поехал, к Ивану Короткову, дьяку Поместного приказа. Поеду-ка я к наместнику, доложусь.

Демьян оказался дома, встретил приветливо, усадил.

– Ну, лекарь, рассказывай да поподробнее. Люблю я тебя слушать.

Я начал с приезда в Москву, с вручения грамотки Демьяна дьяку Короткову, рассказал и о том, как при встрече с боярином его дворовая челядь пса цепного на меня спустила, и о злоключениях наших у Казачьей крепости, и о том, как боярина из плена вызволяли.

Дослушав до конца, Демьян оживлённо потёр руки:

– Ну хорошо, что всё так славно закончилось. Надеюсь, боярин справедливо с тобой рассчитался.

То был даже не вопрос – боярин не допускал сомнений и, видимо, ожидал поток благодарностей за выгодного пациента. Перехватив мой взгляд, Демьян обескураженно притих.

– Хочешь услышать его последние слова?

Я слово в слово передал ему то, что сказал мне на прощание Иван.

– Неправда! – задохнулся от возмущения Демьян.

– Видишь – я только что с дороги, ещё дома не был, торопился тебя известить, как ты и наказывал. Можешь меня обыскать, едва ли ты найдёшь у меня даже полушку.

– Ай-яй-яй! Не узнаю Ивана! – развёл руками наместник, попытавшись возмутиться.

Впрочем, на его сочувствие я не очень-то и рассчитывал: людей, что ниже их, все господа одним аршином мерят. Позволяет им совесть так жить – их проблемы. Как в своё время сказал Бенджамин Франклин: если хочешь крепко спать, возьми с собой в постель чистую совесть. А моя совесть была спокойна – я не оставил дьяка в болезни, несмотря на его козни, и довёл лечение до конца, да и к его спасению руку приложил.

– Поеду к себе; устал с дороги, да и кушать хочется.

– Так что же ты молчишь! Я сейчас прислугу кликну, вмиг накормят, чай – не обедняю.

– Прости, Демьян, я уж лучше к себе отправлюсь – отдыхать.

– Ну как знаешь, вольному – воля. Как отдохнёшь, приходи дня через три – может, видения какие новые перескажешь.

– Непременно зайду.

Я откланялся и ушёл.

Зато дома прислуга встретила меня восторженно – хозяин вернулся! Стол накрыли быстро – скромный, правда. Никто же не ожидал сегодняшнего моего появления, да и запасы оскудели, поскольку деньги были на исходе.

Я перекусил, выдал кухарке денег на провизию. Не след людей, на тебя работающих, в суровом теле держать.

Отоспался, дом обошёл, двор и остался доволен – всё в порядке, чистота везде.

За пару дней отдохнул, подумывая посетить Ксандра. Он всегда встречал меня приветливо, делился городскими новостями, подчас полезными для меня. Надо бы и схрон с золотом под камнем у реки проверить, впрочем, это не срочно – куда теперь спешить? О досадной развязке с лечением московского дьяка Короткова я старался не вспоминать.

И тут, на фоне полного благополучия случилось странное происшествие.

Я наслаждался идиллией домашнего уюта, где было всё для блаженства и в то же время чего-то не хватало – чего-то очень важного, того, что повергало меня в необъяснимую грусть. Но чего?

Я подошёл к окну. По мостовой, стуча колесами по брёвнам, проезжали возки, всадники, проходили люди – в богатых одеждах и простолюдины.

«Куда они все идут, спешат? – раздумывал я. И тут меня обожгла мысль, ясная и горькая: – Их всех кто-то ждёт! А меня?» Вот чего нет в моём доме! Смеха женщины, которая меня любит и ждёт, её горящих счастьем глаз! Только для этого есть смысл преодолевать препятствия, лишения и невзгоды, во имя неё совершать безумные подвиги. В памяти всплыло грустное лицо Вари, спадающие локоны, горячее дыхание.

От нагрянувших воспоминаний перехватило дыхание, неудержимая сила потянула на улицу. Я спустился вниз, прошёл мимо молоденькой кухарки, кокетливо стрельнувшей глазками, распахнул двери, рванул ворот рубахи – мне было душно. Заботливые слуги недавно вымели и помыли двор – здесь было прохладно, и я полной грудью вдохнул чистый, дурманящий свежестью воздух.

И в это время – бывает же такое в жизни – на мостовой раздался цокот копыт и стук колёс подъезжающего к дому возка. Ещё не зная, кто приехал, я рванулся к воротам и вышел на улицу.

Это был возок Вари Матвеевой!

Из возка выпорхнула Варя, покраснела, увидев меня.

– Здравствуй, боярыня.

– И тебе доброго дня, Юрий. Ты что же – имя моё забыл?

– Как можно, помилуй бог!

– Что же не заезжаешь?

– Всё дела. В Суздале был, потом в Москве да Астрахани. Поверишь – в новом доме и месяца не прожил, всё в разъездах. Говорят – тебя поздравить можно?

– С чем же?

– Со сватовством, или я ошибаюсь?

Варвара вспыхнула.

– Правда. Как отец от тебя вернулся, так сразу и засватали. Разочаровал ты его.

– Да я уж понял. И то сказать – дома не было – угол снимал. Зато теперь – дом есть, хозяйки только в нём не хватает. Чего мы во дворе стоим? Пойдём в дом, посмотришь.

Варя стояла в нерешительности.

– Нет, Юра. Я засватана, и не могу в дом чужого мужчины заходить одна. Что люди скажут?

– Экая ты стала. Помнится, ты раньше смелее была.

– Потому как – любила тебя, а ты на меня внимания не обращал.

– Варенька, сама подумай – ты дочь боярская, а кто я? Отдал бы тебя батюшка твой замуж за безродного и бездомного? Потому я не мог претендовать ни на что.

– Веришь ли – кабы позвал, бросила бы всё, на крыльях бы к тебе прилетела. Как теперь с нелюбимым жить?

– Что сделано, того не вернёшь. Желаю тебе счастья. Может – и хорош муж твой окажется, ещё полюбишь.

Варя вдруг прильнула ко мне, поцеловала жарко в губы, отпрянула и села в возок.

– Домой! – бросила она кучеру, не оглядываясь.

Возок уехал, а я ещё долго глядел ему вслед. Как знать, может быть, судьбу свою упустил? Судьба ведь не часто балует подарками, да и не всегда мы понимаем её знаки. Может быть, хватать Варю надо было обеими руками да держать? Вдруг то был мой звёздный час? Обидел хорошую девушку.

Полный грустных размышлений, я поплёлся к себе. Зашёл в комнату, сбросил пояс с ножом и калитой на лавку. На душе кошки скребли. Подошёл к сундучку, достал тряпицу с сокровищами, развернул. Холодный блеск камней и золота не радовал глаз. Я поворошил безразлично драгоценности. Среди них блеснула золотая брошь с крупным бриллиантом. Да это же подарок Марии, дочери герцога Франческо Медичи из Флоренции, которую я на ноги поставил! Славная девушка! Нашла ли ты своего Финиста Ясна Сокола?

Воспоминания о Марии мне были приятны. Я бережно взял брошь и положил за пазуху – ближе к сжавшемуся сердцу.

В комнате постоял у зеркала. Что-то оно пыльноватое, или отражение потускнело – серебро с изнанки состарилось?

Я провёл ладонью по гладкому стеклу, и кисть руки внезапно прошла сквозь стекло. Неужели…

Захватило дух! С бьющимся сердцем я шагнул вперёд и… оказался в прихожей нашей хрущёвки. Передо мной висело старинное зеркало из Неаполя, которое я приобрёл во время свадебного круиза с Наталией по Средиземноморью четыре года назад. Я видел в нём своё отражение – загорелое после Каспия лицо, только почему-то моложе на несколько лет.

Внезапно меня охватило озарение: только теперь я понял, почему все мои прежние попытки вернуться из прошлого через зеркало, разделяющее времена, были без проку. И натолкнули меня на это не сложившиеся отношения с Варей. Как всё, оказывается, просто – счастье в том, чтобы тебя ждал дома любимый человек! Только это наполняет жизнь смыслом! И шёл я к этому через свои «медные трубы, огонь и воду». Только постигнув эти уроки жизни, смог пройти сквозь зеркало. Ну прямо как в Писании: «Столь многое претерпели вы – неужели без пользы?» Теперь-то я знал, что в жизни стоит ценить!

Я смотрел на причудливые завитушки древней надписи на раме, вспоминая перевод с уйгурского, о котором мне говорил профессор Марков. «Судьба решит, кто… пройдёт». Так вот чего не смог разгадать профессор в полустёртой надписи – затёрлось слово «когда»: «Судьба решит, кто когда пройдёт»! Всему своё время.

Мне стало легко и радостно.

Из кухни неслись запахи жарящегося мяса, лука, скворчало что-то на сковородке, слышалось тихое пение. Неужели я дома, в своём времени?

– Юра, это ты вернулся?

Наташа вышла из кухни и удивлённо остановилась, осматривая мой диковинный наряд.

– Ты чего так вырядился?

Я машинально скользнул руками по рубахе. Блин, пояс-то на лавке остался! «С боевым ножом…» – вспомнил я. Жаль! Впрочем, зачем он мне здесь, в этом времени? А брошь Марии? Я полез рукой за пазуху. Вот она!

Я подошёл к Наташе и приколол золотую брошь на кофточку.

– Где ты достал такую прелесть? – В её сияющих глазах прыгали чёртики.

– Это тебе… талисман, – выдавил я из себя – пересохло в горле – и крепко обнял свою Наташку.

Дома, я дома, чёрт побери! И никуда больше не собираюсь! Я был счастлив.

1

То есть вернул в нормальное положение (мед. термин).

Content

Юрий Корчевский
Пушкарь

Пушкарь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Бомбардир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Пушечный наряд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Канонир

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

Корсар

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

1